Эллери Квин

«ТАЙНА ГОЛЛАНДСКОЙ ТУФЛИ»

Доктору С. Эссенсону за неоценимую помощь и некоторые медицинские консультации — с благодарностью автор

Предисловие

«Тайна голландской туфли» — название разъяснится в ходе следствия — это третья новелла Квина.

Я отлично помню те времена, когда ужас и любопытство распространились по всему Нью-Йорку, как только стало известно о гибели всемогущей Абигейл Дорн — эксцентричной дамы, чья любая финансовая операция, не говоря уж о какой-либо пикантной семейной ситуации, тотчас же бурно обсуждалась на страницах газет. Это была личность, сорвавшая все цветы славы в Нью-Йорке первых двух десятилетий XX века и не мыслившая и шагу ступить без внимания прессы — хотела она того или нет.

Эллери рассказывает нам о тех щекотливых подробностях, которыми обросла смерть Абигейл — событие, втянувшее в свою орбиту многих людей, из них одни были богаты и знамениты, другие — овеяны скандальной известностью. При всем этом слава человека, разгадавшего одну из будоражащих тайн века, по заслугам досталась Эллери — блестящему консультанту Главного полицейского управления Нью-Йорка и сыну старейшего полицейского инспектора.

История изложена в высшей степени правдиво. Единственное, что вынужден был сделать автор, — изменить имена всех должностных лиц и пересмотреть некоторые детали.

В этом уголовном деле Эллери достиг высот своего интеллекта и полного расцвета таланта. Я твердо убежден, что ни одному самому тонкому уму не удалось еще распутать столь хитросплетенную интригу и так глубоко проникнуть в психологию преступника.

Желаю вам приятного времяпрепровождения с великолепной книгой!

Дж. Дж. Мак-К.

Часть первая

ИСТОРИЯ ПАРЫ ТУФЕЛЬ

Есть только два детектива, к которым я чувствовал, в своей неизбывной охоте за интересными людьми, глубокую симпатию… они преодолевали барьеры пространства и времени… Оба этих человека, будучи людьми достаточно странными, являли собой контраст яркой фантазии и приверженности факту. Один достиг славы, сидя за книгами; другой — помогая отцу, профессиональному полицейскому… Конечно же я имею в виду мистера Шерлока Холмса и мистера Эллери Квина из Нью-Йорка.

Из книги «Тридцать лет следствия» доктора Макса Пейчара

Глава 1

ОПЕРАЦИЯ

Альтер-эго инспектора Ричарда Квина находилось в постоянном противоречии с его обычной подвижностью и практической сметкой, однако частенько наводило на дидактические заметки по криминологии. Эти дидактические экскурсы по большей части были обращены к его сыну и партнеру по расследованиям, Эллери Квину, в те моменты, когда они сиживали вместе у огня камина в гостиной, и только легкая тень похожего на цыгана Джуны, который был у семейства в услужении, скользившая то и дело но комнате, нарушала идиллию.

— Первые пять минут — самые важные, — сурово наставлял сына старик, — запомни это. — То была излюбленная тема сыщика-ветерана. — Первые пять минут могут избавить тебя от кучи неприятностей, но может быть и наоборот.

Эллери, который с детства воспитывался на детективной диете, покряхтывал, посасывал трубочку и не мигая смотрел в огонь, раздумывая, так ли уж часто детектив настолько удачлив, что остался в живых, находясь на волосок от гибели.

Он мог выразить сомнение в ответных словах отцу, и старик грустно кивал и соглашался: да, не всегда Судьба бывала милостива к нему. Бывало, что он брал след, а тот оказывался давно-давно простывшим. И приходилось смиряться с несимпатичной стороной жизни.

— Эй, Джуна, подай-ка мне мой табак!

Эллери Квин был не более фаталистом, чем прагматиком или реалистом. Его компромиссы с «измами» и «ологиями» были молчаливым свидетельством его веры в силу интеллекта, который принимал множество наименований и множество вариантов по ходу мысли. И здесь он отходил от узкого профессионализма инспектора Квина. Он презирал полицейских информаторов и сам их институт; он отрицал полицейские методы расследования с их нелепыми, неуклюжими ходами, с ограниченностью и тупой организацией. «Я в этой области по меньшей мере Кант, — любил он говорить, — и я знаю: до того, что создал разум одного человека, вполне может додуматься другой…»

Именно это было его философией в простейшем выражении. И во все время расследования убийства Абигейл Дорн он был как никогда близок к разочарованию относительно разума человеческого. Возможно, впервые за все время своей интеллектуальной карьеры он чувствовал атаку сомнений. Конечно, и это он неоднократно доказывал самому себе, он был способен разгадать то, что скрывает другой ум. Конечно, он эгоист и его «…голова напичкана Декартом и Фихтом», однако по меньшей мере единожды в чудовищном лабиринте событий, окружающих смерть Дорн, он сглазил свою судьбу — эту нарушительницу спокойствия и дерзкую похитительницу личного права на уверенность в себе.

* * *

Его мысли занимало только совершенное преступление и обдумывание его причин. Сырым голубоватым утром января 192… года он шел по тихой улице — одной из восточных шестидесятых. Ветер распахивал полы тяжелого черного пальто, теребил низко надвинутую мягкую шляпу, скрывавшую холодное поблескивание пенсне. Он миновал низкоэтажные постройки квартала и задумался.

Перед ним, теперь уже четко, во весь рост, встал вопрос, до сих пор неясно мучивший его. Какое-то событие должно было произойти в период между смертью и констатацией смерти. Что же случилось? Глаза его оставались спокойными, но гладко выбритые щеки напряглись, и трость все сильнее стучала по асфальту.

Он пересек улицу и быстро прошел к главному входу самого большого здания из группы однотипных строений. Перед ним отливали красным блеском гранитные ступени гигантской лестницы. Вырезанная в камне, на огромной двери с металлическим засовом вырисовывалась надпись: «Голландский мемориальный госпиталь».

Он взбежал по ступенькам и, желая отдышаться, помедлил у одной из больших дверей. Вошел. Оглядел безмятежный, безлюдный коридор с высоким потолком. Полы из белого мрамора, стены покрыты тусклой от времени глазурью. Слева была отворена дверь, на которой белела табличка: «Комната ожидания». Прямо через вестибюль сквозь стеклянную перегородку был виден лифт, у которого сидел старик в безукоризненно белом костюме.

Плотный краснолицый человек с тяжелой челюстью, также одетый в белые пиджак и брюки, но отороченный черным колпак, вышел из кабинета и обратился к оглядывающемуся по сторонам Эллери.

— Часы посещения — от двух до трех, — ворчливо сказал он. — Мы никого не принимаем в госпитале до этого времени, мистер.

— М-да? — Эллери поглубже засунул руки в карманы. — Мне нужен доктор Минхен. И как можно быстрее.

Человек почесал челюсть:

— Доктор Минхен? У вас назначена встреча?

— Да. Мне нужно видеть его, — повторил Эллери, — и побыстрее. — Порылся в карманах и извлек серебряную монетку. — Позовите-ка его. Я очень спешу.

— Я не беру чаевых, сэр, — с явным сожалением ответил служащий. — Как доложить доктору?

Эллери поморгал глазами и опустил монетку в карман.

— Эллери Квин. Так вы не берете чаевых? Как вас зовут? Харон?

Человек выглядел озадаченным.

— Нет, сэр. Айзек Кобб, сэр. — И он указал на металлический значок на своем пиджаке.

Эллери прошел в комнату для ожидания и устроился в кресле. Комната была пуста. Он машинально наморщил переносицу. Слабый запах дезинфекционных средств щекотал чувствительную мембрану его носа. Наконечник трости нетерпеливо постукивал об пол.

Высокий, спортивного телосложения человек ворвался в комнату:

— Эллери Квин, да это ты, разрази меня гром!

Эллери стремительно поднялся; они пожали друг другу руки.

— Что тебя привело сюда? Все разнюхиваешь?

— Как обычно, Джон. Очередной случай, — пробормотал Эллери. — Честно говоря, не люблю больниц. Они наводят на меня тоску. Но мне нужна информация.

— Рад помочь. — Манера говорить у доктора была резкая; под стать ей — проницательные синие глаза и быстрая улыбка. Схватив Эллери за локоть, он повлек приятеля к двери. — Но здесь нам нельзя говорить, старик. Пойдем в кабинет. Я всегда найду время поболтать с тобой. Наверное, несколько месяцев минуло с тех пор, как мы виделись…

Они прошли несколько шагов и повернули налево, войдя в длинный, блистающий чистотой коридор с чередой закрытых дверей. Запах дезинфекции усилился.

— Ах, тени Эскулапа! — вздохнул Эллери. — Этот ужасный запах на тебя что, совсем не действует? Бьюсь об заклад, я бы задохнулся после дня, проведенного здесь.

Доктор Минхен только усмехнулся. Они прошли мимо множества дверей до конца коридора и свернули в другой.

— И ты бы привык. Уж лучше вдыхать лизол, дихлорид ртути и спиртовые пары, чем бактерии, кишащие в людском месиве… А как дела, как инспектор?

— Так себе. — Взгляд Эллери затуманился. — Дурацкий случай… у меня на руках все, кроме одной небольшой детали… И если это так, как я предполагаю…

Они вновь пересекли холл, расположенный симметрично только что оставленному. На глухой стене была одна-единственная дверь, на которой значилось: «Галерея амфитеатра». Налево была дверь, на которой висела табличка «Доктор Люциус Даннинг, старший интерн». Чуть дальше на двери — «Комната ожидания», и, наконец, третья дверь, возле которой доктор Минхен остановился с улыбкой. На двери сияла металлическая табличка: «Доктор Джон Минхен, медицинский директор».

Комната была просторной и полупустой, над всем доминировал огромный стол. Несколько стеклянных медицинских шкафчиков, сиявших металлическими инструментами, разложенными на полках, стояли вдоль стен. Четыре стула, низкий широкий книжный стеллаж, уставленный тяжелыми томами, несколько стальных картотечных ящичков довершали обстановку.

— Снимай пальто, садись и выкладывай, что тебе нужно, — сказал Минхен, бросив свое тело на крутящийся стул и заложив за голову тяжелые руки с квадратными пальцами.

— Только один вопрос, — пробормотал Эллери, бросая пальто на спинку стула и медленными шагами направляясь вдоль комнаты. Он облокотился на стол, пристально вглядываясь в лицо Минхена. — Скажи, существуют ли какие-либо условия, определяющие интервал времени, в течение которого выносится медицинский вердикт «трупное окоченение», если смерть уже наступила?

— Существуют. А отчего умер пациент?

— От огнестрельного ранения…

— Возраст?

— Около сорока пяти, полагаю.

— Патология? Я имею в виду наличие заболевания… Диабет, например?

— Об этом мне ничего не известно.

Минхен раскачивался в кресле. Эллери тоже присел, потянулся за сигаретой.

— Возьми мои, — предложил Минхен. — Слушай, что я скажу тебе, Эллери. Констатировать «трупное окоченение» — штука весьма рискованная, и обычно я предпочитаю осматривать тело лично перед вынесением такого диагноза. Я спросил насчет диабета в основном потому, что у человека старше сорока с избытком сахара в крови почти неизбежно трупное окоченение после насильственной смерти наступает уже в течение десяти минут…

— Десяти минут? Бог мой! — Эллери уставился на Минхена, и сигарета почти выпала из его тонких твердых губ. — Десять минут, — тихо повторил он про себя. — Диабет… Джон, позволь воспользоваться твоим телефоном!

— Да пожалуйста! — Минхен откинулся в кресле.

Эллери набрал номер и переговорил с двумя лицами, прежде чем соединиться с медицинской экспертизой.

— Праути? Эллери Квин… Слушай, вскрытие не показало наличие повышенного сахара в крови?.. Что? Значит, состояние хронического диабета, так? Черт побери!

Он медленно положил трубку и глубоко вздохнул. Усмехнулся. Морщины напряженного раздумья исчезли с его лица.

— Все хорошо, что плохо кончается, Джон. Ты оказал мне неоценимую услугу этим утром, Джон. Еще один звонок — и я уберусь отсюда.

Он созвонился с Главным полицейским управлением.

— Квин говорит… Отец? Это О'Рурк… Позитивно. Сломанная нога… Да. Сломана после смерти, но в течение десяти минут… Все верно! Я еду.

* * *

— Не уезжай пока, Эллери, — расчувствованно попросил Минхен. — У меня есть немного времени, а мы с тобой не виделись целую вечность.

Они оба уселись в кресла, закурили. Лицо Эллери приняло благостное, умиротворенное выражение.

— Если я тебе нужен — хоть на целый день останусь, — пошутил он. — Ты только что оказал мне неоценимую услугу: эта последняя песчинка как раз и была мне нужна. В конце концов, нужно и к себе быть чуть снисходительнее. Не изучив все тонкости медицины, я никак не мог знать, что диабет действует таким роковым образом.

— Ничего удивительного, — ответил Минхен. — По правде говоря, и я-то всего не знаю. Но именно на диабет я в первую очередь грешу, рассматривая сегодня ужасный случай — кстати, хронический диабет был диагнозом — с самым главным пациентом нашего госпиталя. Падение с верха пролета лестницы. Итог — разрыв желчного пузыря. Сейчас Дженни готовится к срочной операции.

— М-да, отвратительно. И кто же этот ваш «самый главный пациент»?

— Абби Дорн. — Лицо Минхена омрачилось. — Ей уже больше семидесяти, и, хотя она хорошо сохранилась для своего возраста, хронический диабет делает операцию весьма рискованной. Одно только компенсирующее обстоятельство облегчает дело: она в коме — а значит, анестезию можно не делать. Ее хотели госпитализировать, чтобы через месяц при благоприятных обстоятельствах сделать ей операцию по удалению ничем не грозящего хронического аппендицита. Но в данном случае Дженни не станет трогать аппендикс вовсе, чтобы не осложнить и без того рискованную ситуацию. Однако я, может быть, сгустил краски: если бы пациенткой была не миссис Дорн, Дженни счел бы случай интересным — и не больше. — Он взглянул на наручные часы. — Операция назначена на 10.45; сейчас уже почти 10.00. Не хочешь ли присутствовать при работе Дженни?

— Ну что ж…

— Дженни — просто волшебник, ты, наверное, знаешь… Лучший хирург на всем Восточном побережье. И наш главный хирург. Мы ставим его на эту операцию отчасти потому, что он лично знаком с миссис Дорн, а главное — поскольку он гений скальпеля. Почему бы тебе не остаться? Он оперирует в амфитеатре — напротив, через коридор. Дженни божится, что с пациенткой все будет в порядке, а когда он так говорит, смело можно заключать пари.

— Думаю, я останусь, — ответил Эллери. — По правде говоря, никогда не присутствовал на операции. Как ты думаешь, меня передернет от этого зрелища? Боюсь, я несколько брезглив, Джон… — Они оба рассмеялись. — Такая пациентка: миллионерша, филантроп, вдова, финансовый воротила в одном лице… где уж тут поверить в смертность плоти!

— Да, — размышлял Минхен, поудобнее вытягивая ноги под столом. — Абигейл Дорн — знаешь ли ты, что именно она основала этот госпиталь, Эллери? И идея ее, и деньги, то есть, по правде говоря, это ее детище… Мы все были шокированы этим несчастным случаем с ней. Дженни больше других. Она ведь была ему вроде родной матери… Это она послала его учиться через заведение Джона Хопкинса: в Вену, затем в Сорбонну, то есть она его сделала своими руками. И естественно, он настаивал, чтобы оперировал именно он, и естественно, что ему поручили эту работу. У него железные нервы — он хирург от бога.

— А как все это случилось? — полюбопытствовал Эллери.

— Судьба такая… Видишь ли, по понедельникам утром она всегда спускается вниз, чтобы проинспектировать благотворительный фонд — свое детище, — и тут как раз она впала, по всей видимости, в диабетическую кому. Она в это время находилась на третьем этаже, наверху лестницы. Прокатившись по пролету, приземлилась на живот… К счастью, Дженни прибежал очень быстро. Он ее сразу и осмотрел, и диагностировал даже при поверхностном осмотре, что разорван желчный пузырь: живот распух, кожные покровы повреждены. Оставалось только одно решение. Дженни был вынужден начать вливание инсулин-глюкозы… Это необходимая скорая помощь в подобных случаях…

— А чем была вызвана кома?

— Нам открылось, что это следствие небрежности со стороны компаньонки миссис Дорн — Сары Фуллер. Женщина средних лет, она с миссис Дорн уже много лет, присматривает за домом, за самой патронессой. Состояние Абби требовало инсулиновых инъекций трижды в день. Дженни всегда настаивал на том, чтобы делать их самому, хотя это в общем-то несложно: даже сам пациент в состоянии сделать себе инъекцию. Прошлой ночью Дженни задержался: был сложный случай. И как всегда, когда он сам не успевал подъехать к дому Абби, он позвонил Хильде, ее дочери. Однако той не оказалось дома, и тогда Дженни просил Фуллер напомнить Хильде, как только та появится, об инъекции инсулина. Фуллер забыла — или еще что-то. Абби обычно сама о себе не заботится. В результате вечером ей забыли ввести дозу инсулина. Хильда же долго спала утром, так и не узнав о звонке Дженни, и утром Абби вновь осталась без инъекции. К тому же плотно позавтракала. Этот завтрак и довершил черное дело. Содержание сахара в крови быстро превысило норму — и последовала неизбежная кома. Злая судьба распорядилась так, чтобы кома случилась как раз наверху лестницы. И вот результат.

— Грустно! — пробормотал Эллери. — Предполагаю, родственников уже известили? Здесь должна собраться премилая компания…

— Но только не во время операции — в операционную их не допустят. — Минхен был угрюм. — Всех проводят в комнату ожидания — вот здесь, рядом. Семью избавят от лицезрения страданий родственницы. Ну что ж! Не хочешь ли прогуляться? Мне нравится показывать свой госпиталь. Если мне позволено оценивать результат собственного труда, я бы оценил его как образцовый госпиталь.

— Согласен, Джон.

Они оставили кабинет Минхена и пошли неторопливым шагом по северному коридору. Минхен указал на дверь на галерее амфитеатра, где должна была происходить операция, а также на дверь комнаты ожидания.

— Некоторые из родственников Дорн, наверное, уже там, — предположил Минхен. — Мы не должны допускать, чтобы родственники бродили по всему госпиталю. Две дополнительные операционные расположены у нас в западном коридоре, — комментировал Джон. — Наш операционный штат — один из самых больших на востоке страны. И он всегда занят делом… А вот здесь, налево, главная операционная — амфитеатр. Она разделена на два специальных отсека: предоперационная и блок анестезии. Вот видишь, здесь есть дверь, ведущая в блок анестезии из южного коридора… В амфитеатре проводятся самые крупные операции; он также используется для демонстрационных случаев, когда проводятся занятия по повышению квалификации молодых врачей и медицинских сестер. И, конечно, наверху также есть операционные.

В госпитале воцарилась странная тишина. Иногда только пробегала какая-то фигура в белом. Казалось, шум навсегда изгнан из этих стен; двери безмолвно распахивались и закрывались на огромных смазанных петлях. Мягкий рассеянный свет гулял по интерьеру здания; кроме медицинских, сюда не допускались никакие запахи.

— Между прочим, — внезапно произнес Эллери, когда они вошли в южный коридор, — я не ошибусь, если повторю твои слова «операция будет проведена без анестезии»? Это только потому, что пациентка в коме? Я-то думал, что анестезия применяется при всех хирургических вмешательствах.

— Хороший вопрос, — отметил Минхен. — И это правда, что в большинстве случаев — практически во всех случаях применения хирургии — используется анестезия. Однако диабетики — особые пациенты. Ты знаешь — или скорее не знаешь, — что при хроническом диабете любое хирургическое вмешательство опасно. Даже незначительная операция может стать фатальной. Как раз недавно был случай: какой-то пациент прибыл с нагноением пальца. Дежурный врач принял… ну, в целом это один из непредсказуемых трагических случаев в медицине. Палец был как положено вычищен и дезинфицирован — и парня отпустили домой. А на следующее утро он был найден мертвым. Осмотр показал, что в крови переизбыток сахара. Вполне вероятно, что он сам не знал о своем диагнозе… Но я начал было говорить о том, что любая операция может стать для диабетика фатальной.

Когда операция абсолютно необходима, медицина находит пути инициации в организме восстановительного процесса: такого, который нормализует содержание сахара в крови. И для этого во время операции постоянно делаются инъекции инсулина с глюкозой, чтобы поддерживать стабильное содержание сахара. И Абби Дорн назначены вливания инсулин-глюкозы; постоянно делаются анализы крови. Такие инъекции действуют около полутора-двух часов. В целом лечение больного длится в течение месяца; слишком быстрое снижение сахара может вызвать перегрузку печени. Но в данном случае у нас нет времени соблюдать все предписания; разрыв желчного пузыря нельзя игнорировать, и с операцией рискованно тянуть даже полдня.

— Это понятно, но как насчет анестезии? — продолжал уточнять Эллери. — Анестезия сделает операцию еще более рискованной, да? Именно поэтому ты уповаешь на нечувствительность при коме?

— Именно. Анестезия не только прибавляет риска, она усложняет подготовительный период. Мы просто воспользуемся случаем, предоставленным Богом. — Минхен положил руку на ручку двери, на которой значилось «Смотровая». — Конечно, при этом анестезиолог будет во время операции находиться возле операционного стола, чтобы тотчас принять меры при внезапном выходе Абби Дорн из комы… Проходи, Эллери, я хочу показать тебе, как тут у нас все устроено.

Он распахнул дверь и поманил Эллери в кабинет. Эллери заметил, что небольшая панель на стене осветилась крошечной лампочкой, обозначавшей, что смотровая занята. Эллери замешкался на пороге.

— Красиво, а, старина? — усмехнулся Минхен.

— А это что за штуковина?

— Флюороскоп. Имеется в каждой смотровой. Конечно же, как и стол, и компактная стерилизационная установка, фармакологический шкаф, инструментальный отсек… Ты и сам можешь все видеть.

— Весь этот инструментарий, — наставительно произнес Эллери, — изобретен как насмешка человека над Создателем. Бог ты мой, неужели наших рук недостаточно? — И они дружно рассмеялись. — Послушай, я здесь и двинуться боюсь. Неужели здесь никто не разбрасывает вещи?

— Пока главным здесь Джон Квинтус Минхен, нет, — усмехнулся его собеседник. — Ну да, чистота и порядок — наш фетиш. Возьми, к примеру, материалы и фармакологию. Все хранится вот в этих шкафчиках, — и он указал рукой на большой белый шкаф в углу, — и все хорошо спрятано от глаз посетителей и пациентов. Но весь персонал — все, кому положено знать, — прекрасно знают, где что взять. Сочетание простоты и врачебной тайны.

Минхен выдвинул большой металлический ящик внизу шкафа. Эллери наклонился и воззрился на потрясающее разнообразие разложенных там в идеальном порядке перевязочных средств.

— Система, — пробормотал Эллери. — Наверное, твои подчиненные получают плохие оценки за пятна на халатах и не завязанные шнурки?

— Ты не так уж и не прав, — засмеялся Минхен. — Правилами госпиталя предписано ношение формы, которая для мужчин состоит из белых парусиновых туфель, белых брюк и пиджака, для женщин — из белого комбинезона. Особая форма предусмотрена также для обслуживающего персонала: лифтеров, уборщиков, кухонного персонала, даже священников — все они носят стандартную униформу, и одеты в нее с того момента, как ступают на территорию госпиталя, и до момента, когда они покидают ее.

— У меня уже голова кружится, — застонал Эллери. — Давай скорее выберемся отсюда.

Свернув вновь в южный коридор, они увидели высокого мужчину в коричневом пальто, со шляпой в руках, который спешил навстречу. Заметив их, он некоторое время колебался, а затем внезапно двинулся вправо, в восточный коридор и исчез из вида.

На лицо Минхена будто легла тень.

— Ну, теперь конец былому могуществу Абигейл, — пробормотал он. — Вот ее адвокат — Филип Морхаус. Хитрая бестия! Молод и хорошо подкован. И все время посвящает интересам Абигейл.

— Подозреваю, что ему уже известны последние новости, — заметил Эллери. — У него есть личный интерес к делам своей клиентки?

— Я бы сказал — личный интерес к ее хорошенькой молодой дочери, — сухо ответил Минхен. — Похоже, у них с Хильдой роман. По крайней мере, внешне все так и выглядит. А Абби, со своими старомодными сентиментальными манерами, только растроганно улыбается, глядя на них. Ну что ж! Полагаю, в это дело вмешается весь клан… Они, похоже, уже собрались. А вот и маэстро — крутится возле операционной. Приветствую, доктор!

Глава 2

ПЕРЕПОЛОХ

Человек в коричневом пальто подбежал к дверям комнаты ожидания в северном коридоре и рванул на себя дверь. Она не поддалась. За дверью не слышалось ни звука. Он догадался толкнуть дверь…

— Фил!

— Хильда! Дорогая…

Высокая молодая женщина с покрасневшими от слез глазами бросилась в его объятия. Он гладил ее по голове, приникшей к его плечу, бормоча слова утешения.

Они были одни в просторной комнате, где вдоль стен расположились длинные скамьи; на одну из скамей была небрежно брошена дорогая шуба.

Филип Морхаус нежно приподнял голову девушки, тронул ее за подбородок, заглянул в глаза.

— Ничего, Хильда, с ней все будет хорошо, — хрипловато заверил он. — Не плачь, дорогая, я… ну пожалуйста!

Она взмахнула ресницами, попыталась улыбнуться.

— Я… о, Фил, я так рада, что ты здесь… что ты сидишь здесь со мной… а то я все одна, одна… я жду, но никого нет.

— Я знаю. — Он, слегка нахмурившись, огляделся. — А где все остальные? И почему, черт возьми, они тебя оставили здесь одну?

— Не знаю… Сара, дядя Хендрик — они ушли куда-то… Она схватила его за руку, прижалась к его груди. Постояв, они подошли к скамье и сели. Хильда Дорн широко раскрытыми глазами глядела в потолок. Молодой человек пытался как-то утешить ее — но не находил слов.

Вокруг, угрюмый и молчаливый, возвышался госпиталь, приглушенно, словно улей, гудящий от усилий повседневной работы. Но сюда, в комнату, не долетало ни звука шагов, ни единого радостного голоса. Только безмолвствовали белые стены…

— О, Фил, мне так страшно, так страшно!

Глава 3

ВИЗИТЫ И ПОСЕТИТЕЛИ

В южный коридор вошел странноватый низенький человечек и направился к Минхену и Эллери. Эллери сразу же ощутил магическую силу его личности, хотя пока еще не мог разглядеть черты лица. Возможно, он производил странное впечатление оттого, что как-то неестественно держал голову, либо оттого, что явственно хромал. То, что его левая нога не в порядке, было сразу ясно: весь вес тела он переносил на правую.

Наверное, мышечный паралич, подумал Эллери, глядя, как приближается хромоногий доктор.

Тот был одет в полную униформу хирурга: белое облачение, из-под брюк выглядывали носы парусиновых белых туфель. Белый пиджак был запачкан химикатами; на одном рукаве алел длинный кровавый потек. Голову укрывал белый медицинский колпак, подвернутый по окружности; доктор на ходу снимал с лица марлевую повязку, путаясь в завязках.

— Вот вы где, Минхен! Ну, работа сделана. Перфорировали аппендикс. Перитонита удалось избежать. Грязная работенка была… Как Абигейл? Видели вы ее? Знаете содержание сахара в последнем анализе? А это кто? — Доктор говорил с быстротой пулеметной очереди, и его небольшие живые глазки непрестанно перебегали с одного лица на другое.

— Доктор Дженни, познакомьтесь: мистер Квин. Мой хороший знакомый, — поспешно представил Минхен. — Эллери Квин, писатель.

— Ну, последнее — слишком сильно сказано, — вяло опроверг Эллери. — Рад познакомиться, доктор.

— Весьма, весьма рад, взаимно, — заверил хирург. — Рад узнать друга Минхена. Ну а теперь, Джон, давайте разберемся со всем остальным. Очень беспокоюсь за Абигейл. Разрыв очень нехорош, очень. Благодарение Богу, у нее здоровое сердце. Что там с внутривенным вливанием?

— Пока все неплохо, — ответил Минхен. — Они снизили со 180 до 135, как я в последний раз слышал. Это было около десяти утра. Все должно идти по расписанию. Наверное, она в предоперационной.

— Хорошо! Времени терять нельзя.

Эллери с извиняющейся улыбкой вмешался:

— Простите мое невежество, джентльмены, но что вы подразумевали только что под каббалистическими цифрами «со 180 до 135»? Кровяное давление?

— Боже, конечно нет! — вскричал доктор Дженни. — Это количество сахара на 100 миллилитров крови. Мы постоянно его снижаем, этот показатель. Оперировать нельзя, пока он не дойдет до нормальной величины: 110, хотя бы 120. О, простите, вы же далеки от медицины, сэр.

— Я совершенно потрясен, — заметил Эллери.

Минхен кашлянул.

— Я полагаю, с нашим бумагомаранием сегодня ничего не выйдет, раз миссис Дорн так плоха? — спросил он Дженни.

Доктор Дженни потер челюсть. Взгляд его продолжал перебегать с Минхена на Эллери и обратно. Эллери почувствовал себя неуютно.

— Конечно! — Дженни внезапно обратился к Эллери, при этом положив свою маленькую руку в резиновой перчатке на плечо Минхена. — Вы ведь писатель, не так ли? Ну что ж… — Он приоткрыл в улыбке пожелтевшие от табака зубы. — Так вот знайте, что имеете дело еще с одним литератором, молодой человек. Джонни Минхен. Блестящий медик и начинающий писатель, имею честь представить. Он помогает мне с книгой, мы работаем вместе, совершенно революционное в нашем жанре сочинение. И мне удалось привлечь к нему самого блестящего соавтора. Вы что-нибудь слышали о врожденной аллергии, Квин? Да-да, не думаю, чтобы вам доводилось… Книга должна произвести фурор в медицинских кругах. Нам удалось доказать нечто, вокруг чего наши коллеги ходили много бесплодных лет…

— Послушай, Джон! — улыбнулся Эллери. — Ты никогда не говорил мне…

— Простите, — резко извинился, повернувшись на каблуках к подошедшему человеку, доктор Дженни, — что там такое, Кобб?

Служащий в традиционном белом облачении, который до того стоял поодаль, пытаясь привлечь внимание доктора Дженни, застенчиво и неловко двинулся, шаркая башмаками, по направлению ко всей компании. Он почтительно снял белый головной убор.

— Там человек хочет вас видеть, доктор Дженни, — поспешно объяснил он. — Он говорит, что ему назначено время. Простите, что побеспокоил вас, доктор…

— Он лжет! — резко бросил доктор Дженни. — Вам же было сказано: я сейчас не могу ни с кем разговаривать, Кобб. Сколько можно повторять одно и то же, Кобб? И где мисс Прайс? Вы же знаете: с подобными вопросами нужно обращаться к ней. Идите, идите. Я не могу с ним говорить. Я слишком занят.

Он повернулся спиной к служащему. И без того пунцовый цвет лица Кобба стал еще ярче. Тем не менее он не двинулся с места.

— Но я… но она… он говорит…

— Вы, очевидно, забыли, доктор, — вмешался Минхен. — Мисс Прайс целое утро перепечатывала «Врожденную аллергию», а теперь не отходит от миссис Дорн, в соответствии с вашим собственным распоряжением…

— Вздор! А впрочем, все верно, — пробормотал доктор Дженни. — Но не могу я говорить сейчас с этим человеком, Кобб, я…

На своей огромной ладони служащий молча поднял и затем подал хирургу белую карточку, вручая ее бережно, будто самый ценный документ.

Дженни взял визитку так же быстро, как он проделывал все, и быстро же пробормотал:

— Кто это? Свенсон… Свенсон… О! — Тон его моментально изменился. Живые глаза доктора затуманились, он будто примерз к месту. Приподняв полы своего халата, он спрятал карточку в карман рубашки и тем же проворным движением извлек откуда-то из-под униформы часы.

— 10.29, — пробормотал Дженни. Он положил часы обратно и разгладил полы униформы. — Все верно, Кобб! — отчетливо произнес он. — Ведите меня. Где он там?.. Увидимся позже, Джон. Прощайте, Квин.

Так же внезапно, как и появился, он быстро захромал в сопровождении Кобба, который с видимым облегчением удалился. Минхен и Эллери долго глядели ему вслед. Оба отвернулись, как только Дженни и служитель ступили на эскалатор напротив главного входа.

— Кабинет Дженни находится внизу, — уточнил Минхен, пожимая плечами. — Странный парень, верно, Эллери? Но гениальные люди часто странны, а он гениален… Пойдем ко мне. Есть еще четверть часа перед операцией.

Они свернули в западный коридор и не торопясь пошли в кабинет Минхена.

— Он напоминает какую-то птицу, — сказал задумчиво Эллери. — По-птичьи держит голову, глаза такие же быстрые и хищные, как у птицы. Интересный тип. Ему около пятидесяти, так?

— Примерно… Интересен он во многом, Эллери. — Минхен увлекся, заговорил горячо, по-мальчишески. — Он из той редкой породы людей, которые всю свою жизнь посвятили профессии. Он никогда не жалел для дела ни самого себя, ни своих денег. Не было случая, чтобы он отказался от больного на основании того, что операция не может быть оплачена. Дженни сделал десятки операций, за которые не получил ни цента, да он и не рассчитывал на оплату… Имей в виду, Эллери, ты встретил поистине великого человека.

— Но если то, что его связывает с миссис Дорн, — правда, не думаю, что у него много финансовых забот, — улыбаясь, возразил Эллери.

— Ну конечно, — с готовностью усмехнулся Минхен. — И ты верно догадался: по смерти миссис Дорн он должен получить немалое наследство. Всем об этом известно. Он ведь был для нее поистине сыном. Ну вот мы и пришли…

Они вошли в кабинет Минхена. Минхен позвонил, коротко с кем-то переговорил по телефону и остался удовлетворен разговором.

— Абби сейчас в предоперационной. Содержание сахара в крови удалось снизить до ста десяти миллиграмм — и теперь операция начнется с минуты на минуту. Я жду ее окончания с нетерпением.

Эллери поежился, подумав об операции. Минхен предпочел не заметить этого. Они закурили и некоторое время сидели в тишине, пуская дым.

Эллери первым нарушил молчание:

— Между прочим, хотел спросить о вашем соавторстве, Джон. Никогда бы не подумал, что ты ударишься в писательство. Как такое случилось?

— А, это… — Минхен засмеялся. — Большая часть работы связана с описанием реальных случаев, доказывающих теорию, которую мы с Дженни разработали совместно; согласно этой теории можно выявить предрасположенность младенцев к большинству заболеваний еще в утробе матери. Не слишком сложно для тебя?

— Потрясающе звучит, профессор, — пробормотал в ответ Эллери. — А можно ли взглянуть одним глазком на манускрипт? Я мог бы дать несколько советов по литературной обработке.

— Разрази меня гром, нет! — вспыхнул Минхен. — Сожалею, но не могу, старик, — неловко попытался оправдаться он. — Дженни меня убьет. По правде говоря, и все описания клинических случаев, и сама идея — частная собственность и пока еще тайна; Дженни дорожит ими никак не меньше, чем жизнью. Старик недавно отчислил практиканта, который просто из любопытства искал что-то у него на столе… Прости, Эллери. Есть только три человека, которые могут видеть этот «манускрипт»: Дженни, я сам и мисс Прайс, ассистентка Дженни. Она медсестра, но выполняет для нас самую рутинную — машинописную работу.

— Ну хорошо, хорошо, — усмехнулся Эллери, прикрывая глаза в знак смирения. — Я просто хотел вам помочь, старый ты пройдоха… Помнишь, наверное, известные слова: «Легко с задачей справиться, когда берутся за нее друзья совместно…» Но раз ты отвергаешь мою помощь…

И они добродушно рассмеялись.

Глава 4

ОБНАРУЖЕНИЕ

Эллери Квин, дилетант в криминологии, не любил вида крови. Сын полицейского, воспитанный на криминальных историях, привыкший с детства к информации об убийствах, к разговорам о контактах с убийцами и маньяками, он, тем не менее, с трудом переносил вид растерзанной плоти. Но его связь с грубыми умами и жестокими нравами людей, его литературные опыты по криминальной психологии — все это не поколебало его решимости сделать криминалистику своей профессией. При известии об очередном убийстве во взгляде его появлялась решимость, ум становился изощренным, однако… при виде терзаемой плоти им овладевала тошнота.

Он никогда прежде не присутствовал при хирургической операции. Хотя мертвые тела он видел в изобилии: ему приходилось периодически осматривать трупы в морге; сюда же можно приплюсовать в изобилии осмотренные обезображенные тела утопленников, выловленные из воды, и оторванные конечности и головы жертв железнодорожных происшествий; и даже найденные на улицах с огнестрельными ранениями трупы числились в его богатом опыте. Однако хладнокровное разрезание живого тела блестящей сталью хирургического инструмента, вытекающая из порванных сосудов горячая кровь — все это вызывало неодолимый, яростный протест.

Смешанное ощущение ужаса и возбуждения овладело им, когда он занял свое место на смотровой галерее амфитеатра Голландского мемориального госпиталя, устремив взгляд на бесшумно суетившихся внизу людей в хирургическом облачении. В кресле слева сидел доктор Минхен, придирчиво оценивая быстрыми синими глазами деятельность своих подчиненных… До них долетел шепот людей, наблюдавших за операцией рядом с ними. Прямо по центру галереи расположилась группа коллег в белом облачении — по виду молодые врачи и студенты-медики, собравшиеся оценить профессионализм знаменитого хирурга. Они сидели молча.

Позади Эллери и доктора Минхена устроился человек в госпитальных регалиях и с ним — хрупкая молодая женщина, которая постоянно что-то говорила спутнику на ухо. Это был доктор Люциус Даннинг, главный врач, а молодая женщина — его дочь, глава отделения социальной службы госпиталя. Доктор Даннинг был седовласым джентльменом с морщинистым лицом, с которого строго глядели карие глаза. Дочь его была хрупка, мила и некрасива, с явственным тиком одного глазного века.

Галерею отделял от операционной сплошной высокий барьер из стекла. Ряды кресел плавно спускались вниз, как в театре, и перед «зрителями» разворачивалась истинная драма. В задней стене галереи была дверь, открывавшаяся на винтовую лестницу, а та вела в северный коридор.

На лестнице послышался звук шагов, дверь распахнулась, и появился Филип Морхаус с горящим взглядом. Ни шляпы, ни коричневого пальто на нем уже не было. Высмотрев в толпе Минхена, он бегом спустился к нему и прошептал что-то на ухо.

Минхен кивнул с серьезным лицом, обернулся к Эллери:

— Познакомьтесь с Морхаусом, Эллери. Мистер Квин. — Он потряс пальцами в направлении Квина. — Квин, это поверенный миссис Дорн.

Мужчины пожали друг другу руки; Эллери машинально улыбнулся, а затем повернулся спиной к Морхаусу.

Филип Морхаус был худощав, с внимательными глазами и упрямым подбородком.

— Хильда, Фуллер, Хендрик Дорн — все собрались в комнате ожидания внизу. Можно ли им присутствовать при операции, доктор? — нервно спросил он.

Минхен покачал головой. Указал на кресло рядом с собой. Морхаус нахмурился, однако подчинился и тут же сосредоточился на передвижениях в операционной.

Старик в белом прошаркал вверх по ступеням, вглядываясь в лица на галерее, высмотрел кого-то, яростно кивнул ему и исчез. Послышался щелчок закрывшейся двери; еще некоторое время шаги старика были слышны за дверью, затем повисла тишина.

Слаженный оркестр внизу амфитеатра закончил настраиваться и замер в секундной готовности. Эллери подумал: как это схоже с тем моментом в театре, когда все замирает, публика сидит затаив дыхание, и вот-вот поднимется занавес… Под холодным бриллиантовым светом огромных медицинских светильников засветился операционный стол. Его белизна была так безжалостна… Возле него на передвижном столике громоздились бинты, гипс, склянки с лекарствами. Стеклянный кейс с блестящими и зловещими на вид медицинскими инструментами был во власти ассистента, отвечавшего за их стерилизацию. В дальнем конце операционной двое других ассистентов в белом стояли над фарфоровыми чашами умывальников и сосредоточенно мыли руки в голубоватой жидкости. Один из них величественно принял из рук сестры протянутое полотенце, вытер пальцы и опять окунул руки — на сей раз на секунду — в прозрачную бесцветную жидкость.

— Бихлорид ртути, а затем спирт, — прошептал, поясняя, Минхен Эллери.

Сразу же после этой процедуры ассистент вскинул руки, на которые сестра натянула пару перчаток, вынутых из стерилизационного ящика. Другой хирург повторил эти движения.

Внезапно левая дверь операционной открылась, и появился, хромая, доктор Дженни. Оглядев все вокруг своим птичьим взглядом, он стремительной прихрамывающей походкой подошел к рукомойнику, скинул свое облачение, и сестра отработанными быстрыми движениями надела на него стерильную хирургическую робу. В то время как он мыл руки в голубоватой жидкости, другая сестра ловко и осторожно натягивала на его седовласую голову белую шапочку.

Доктор Дженни разговаривал с персоналом, не поднимая головы.

— Пациента, — бросил он.

Две операционных сестры быстро открыли дверь в предоперационную.

— Пациента, мисс Прайс, — приказала одна.

Они исчезли обе, но появились спустя минуту, вкатив длинную белую каталку, на которой лежала неподвижная фигура, закрытая простыней. Голова пациентки откинута назад; лицо ее мертвенно-бледное, почти голубое. Простыня была обвязана вокруг шеи. Появилась и третья фигура — сестра, вошедшая из предоперационной. Она тихо встала у стены.

Пациентку подняли с каталки и переместили на операционный стол. Третья сестра тотчас же увезла каталку обратно. Она тихо закрыла дверь, исчезнув из вида. Фигура в белом заняла место у операционного стола, расположив рядом трубки и инструменты.

— Это анестезиолог, — пояснил Минхен. — Он обязан присутствовать на случай, если во время операции Абби выйдет из комы.

Двое хирургов-ассистентов с противоположных сторон приблизились к операционному столу. Простыню с пациентки сняли; она была моментально заменена стерильным покровом. Доктор Дженни, в перчатках, в свежей хирургической униформе, стоял в стороне от стола, пока сестра повязывала ему стерильную маску.

Минхен подался вперед в кресле, внимательно вглядываясь в пациентку. Взгляд его был странно-напряженным. Затем он срывающимся голосом пробормотал, обращаясь к Эллери:

— Что-то не так, Эллери, что-то не так!

— Что, неподвижность головы? — не оборачиваясь, переспросил Эллери. — Я заметил. Это диабет?..

Два хирурга склонились над операционным столом. Один поднял руку пациентки, разжал пальцы, и рука безжизненно упала. Она была твердой, негнущейся. Другой тронул пальцем глазное веко, внимательно всмотрелся… Врачи в растерянности посмотрели друг на друга.

— Доктор Дженни! — позвал один из них, выпрямляясь.

Дженни резко повернулся, замер, пораженный:

— В чем дело?

Он оттолкнул сестру, быстро, хромая, подошел. Склонился над безжизненным телом. Сорвал простыню, протянул руку к шее пациентки. Видно было, как напряглась его спина: его будто поразил удар.

Не поднимая головы, доктор Дженни проронил два слова:

— Адреналин. Искусственное дыхание.

Как по мановению волшебной палочки тут же двое ассистентов, две хирургических сестры и две операционных сестры включились в работу. Едва замер последний звук, произнесенный доктором, как в операционную внесли большой цилиндр и несколько фигур сгрудились вокруг стола. Сестра подала доктору Дженни небольшой блестящий предмет; он открыл рот пациентки и поднес предмет ко рту. Затем внимательно осмотрел его блестящую поверхность — это было зеркало. С тихим ругательством он отбросил зеркало, не оборачиваясь, взял из рук сестры шприц с адреналином. Обнажил торс пациентки и ввел препарат в тело в области сердца. Аппарат уже работал, стараясь наполнить легкие кислородом…

На галерее доктор Даннинг, его дочь, Филип Морхаус, доктор Минхен, Эллери — все привстали со своих мест и затаили дыхание. Не было слышно ни звука, за исключением шума работы аппарата.

Через пятнадцать минут — Эллери сверился с наручными часами — доктор Дженни выпрямился над телом пациентки, отыскал взглядом Минхена и яростно указал скрюченным пальцем в его сторону. Минхен сорвался со своего места и бросился к задней двери галереи. Спустя несколько секунд он появился из боковой двери операционной и подбежал к столу. Дженни отступил и молча указал на шею пациентки.

Лицо Минхена побелело… Как и Дженни, он тоже отступил и обернулся, затем пальцем поманил Эллери, который будто застыл с тех пор, как Минхен покинул его.

Эллери поднялся с места. Брови его удивленно вскинулись. Губы беззвучно выдавили одно слово, которое Минхен понял.

Доктор Минхен кивнул.

Это слово было «убийство».

Глава 5

УДУШЕНИЕ

Эллери мог более не сдерживать своего профессионального рвения: состояние тошноты и удушья, мучившее его, пока он наблюдал приготовления к издевательству над плотью, оставило его наконец. Жизнь ушла из тела миссис Дорн, хотя, когда он ворвался в операционную через дверь западного коридора, медики все еще хлопотали над безжизненным телом. Та, которую несколько минут назад готовили для жизни, теперь оказалась мертва; смерть ее была насильственной. Разгадка насильственной смерти — его работа, самая обыденная работа сына полицейского инспектора и детектива-любителя.

Минхен, помешкав, позвал:

— Доктор Дженни!

— Да?

Минхен говорил с напряжением, но убежденно:

— Квин практически является сотрудником полицейского управления. Он — сын инспектора Квина, и он уже помог в раскрытии множества сложных убийств, доктор. Возможно, он…

— О! — Дженни буравил своими маленькими глазками Эллери. — Тогда другое дело. Беритесь за дело, Квин. Все, что потребуется, в вашем распоряжении. Я занят.

Эллери тотчас же обратил свой взор на галерею. Там все, поголовно, встали. Доктор Даннинг с дочерью уже бежали по ступеням вверх, к выходу.

— Подождите. — Голос его окреп, стал кристально-чистым и разнесся по всему амфитеатру. — Вы весьма обяжете меня, если останетесь — все до одного, пожалуйста, — до приезда полиции и ее разрешения покинуть галерею.

— Чушь какая! Полиция? Но для чего? — немедленно среагировал доктор Даннинг, лицо которого побледнело от волнения и неясного страха. Дочь положила свою руку на его вздрагивающие кисти.

— Миссис Дорн была убита перед операцией, доктор. — Голос Эллери звучал спокойно.

Доктор Даннинг, лишившись речи, взял дочь за руку, и они молча пошли на свои места. Никто больше не произнес ни слова.

Эллери обернулся к Минхену, заговорил тихо, властно:

— Сделай это немедленно, Джон…

— Все, что прикажешь.

— Распорядись, чтобы каждая дверь госпиталя была немедленно закрыта и возле дверей поставлена охрана. Вызови кого-нибудь очень неглупого, кому можно было бы поручить вызнать, кто находился в здании в течение получаса до операции. Пациенты, персонал… все, кто угодно. Это крайне важно. Позвони моему отцу в управление. А также свяжись с полицейским участком и заяви о случившемся. Ты понял?

Минхен поспешил выполнять указания друга, Эллери вышел вперед, но встал в сторонке. Он пристально наблюдал за отлаженными движениями врачей, склонившимися над телом. С первого взгляда было ясно, что вернуть старуху к жизни не удастся. Основательница и попечительница госпиталя, миллионерша, инвестор бесчисленных благотворительных фондов, социальный лидер общества и просто человек, только что манипулировавший немалым числом жизней, она была беспомощна перед лицом смерти. Ей в решающую минуту никто не смог помочь.

Он спокойно спросил, остановившись перед склоненной головой доктора Дженни:

— Есть какая-нибудь надежда?

— Никакой. Все совершенно бесполезно. Она ушла от нас — была мертва еще полчаса назад. Трупное окоченение можно было констатировать, когда ее только ввезли в операционную. — Голос Дженни был бесстрастным, будто он говорил о ком-то совершенно постороннем.

— А что явилось причиной смерти?

Дженни распрямился, сорвал маску с лица. Он не ответил Эллери, вместо этого безмолвно сделал знак двум ассистентам. Те отключили и увезли аппарат искусственного дыхания. Медсестра расправила над телом простыню, чтобы прикрыть его.

Эллери поразился, когда увидел серое лицо Дженни, у того дрожали губы.

— Она… она удушена, — срывающимся голосом сказал Дженни. — Бог мой!

Он отвернулся, дрожащими пальцами достал откуда-то из-под облачения сигарету.

Эллери склонился над трупом. Шею старой женщины опоясывала тонкая кровавая линия. На столике, придвинутом к операционному, лежал обрывок обыкновенной проволоки, запятнанной кровью. На таких вешают настенные картины. Не трогая ее, Эллери заметил, что проволока по-особому перекручена в двух местах, будто ее завязывали узлом.

Кожа Абигейл Дорн была мертвенно-белой, с голубоватым оттенком, странно-опухшей. Губы сжаты, глаза закатились. Само тело, слишком напряженное, лежало в ненатуральной для естественной смерти позе…

Коридорная дверь открылась, вошел Минхен.

— Все сделано, как ты приказал, Эллери, — доложил он. — Джеймса Парадайза, нашего управляющего, я отрядил проверить всех входивших и выходивших из госпиталя; скоро он представит отчет. Он сам позвонил твоему отцу; тот уже едет. Полицейский участок тоже высылает нескольких человек…

Не успел он закончить, как на пороге амфитеатра появился человек в полицейской форме, огляделся и направился к Эллери.

— Здравствуйте, мистер Квин. Явился из участка, по вызову. Вы уже отдали распоряжения?

— Да. Постойте здесь, будьте добры.

Эллери бросил взгляд на амфитеатр. Люди на галерее не двинулись с места. Доктор Даннинг сидел погруженный в свои мысли. Дочери доктора, судя по ее виду, было плохо. В операционной доктор Дженни курил, отвернувшись к дальней стене. Медсестры и ассистенты бесцельно бродили, не зная, за что взяться.

— Давай-ка уйдем отсюда, — внезапно обратился Эллери к Мюнхену. — Куда мы можем пойти?

— Да, но я должен…

— Сообщить собравшимся родственникам миссис Дорн о случившемся? Нет. Не сейчас. У нас еще есть время. Пойдем сюда?

Они направились было к двери, но Эллери помедлил.

— Доктор Дженни…

Хирург будто нехотя обернулся, сделал шаг и остановился.

— Да? — Голос его был лишен эмоций.

— Я буду признателен, если вы останетесь здесь, доктор Я рассчитываю на разговор с вами… некоторое время спустя.

Доктор Дженни хотел, по всей видимости, что-то сказать. Однако раздумал, сжал губы и похромал обратно к стене.

Глава 6

ОПРОС

Предоперационная была правильной квадратной формы — с вклиненным отсеком, в виде куба, вблизи которого находилась дверь с надписью: «Лифт амфитеатра (только для нужд операционной)».

Из обстановки здесь были те же знакомые шкафчики, сияющие стеклом, эмалью и металлом, рукомойник, стол на колесиках и белое металлическое кресло.

Минхен остановился на минуту в дверях, чтобы распорядиться принести несколько стульев. Медсестры выполнили распоряжение; двери закрыли.

Эллери встал посреди комнаты, обозревая скудную меблировку.

— Нельзя утверждать, чтобы у нас были хоть какие-то ключи к разгадке, а, Минхен? — с унылой миной сказал он. — Это и есть, я полагаю, комната, в которой находилась миссис Дорн перед тем, как ее привезли в операционную?

— Так и есть, — мрачно подтвердил Минхен. — Ее привезли сюда в четверть одиннадцатого, я полагаю. В то время она, несомненно, была жива, если ты именно на это намекаешь.

— Старик, нам нужно решить несколько простеньких уравнений, — пробормотал Эллери. — Это кроме вопроса, была ли она жива, когда ее привезли в эту комнату. Между прочим, как ты можешь быть уверен? Она же была в коме, не так ли? Вполне вероятно, что ее умертвили еще до того, как привезли сюда.

— Дженни должен знать, — подумав, пробормотал Минхен. — Он тщательно обследовал труп.

— Давай сюда доктора Дженни.

Минхен направился к двери.

— Доктор Дженни! — позвал он тихо.

Эллери услышал звук приближающихся хромающих шагов. Дженни помедлил на пороге, затем сказал с вызовом:

— Да, сэр!

Эллери поклонился:

— Садитесь, доктор! Мы также устроимся поудобнее…

Оба сели. Только Минхен ходил туда-сюда перед дверью амфитеатра.

Эллери расправил на колене складку брюк, посмотрел на свой начищенный ботинок. И внезапно взглянул доктору прямо в глаза.

— Я полагаю, доктор, для нас обоих будет лучше начать с самого начала… Пожалуйста, изложите мне события этого утра, связанные с миссис Дорн. Мне нужны все возможные детали. Вы не станете возражать?..

Хирург фыркнул.

— Бог мой, мне что, вам здесь истории рассказывать? У меня назначения, пациенты, среди них тяжелейшие… мне нужно дело делать!

— И тем не менее, доктор, — улыбнулся Эллери, — вам должно быть известно, что в расследовании убийства нельзя медлить. Возможно, вы не читали Новый Завет: «Собери все осколки, и чтобы ничего не осталось без внимания»… Как редко ученые вспоминают слова Писания! Мне предстоит собрать все осколки. Я полагаю, у вас есть несколько из них. Итак, сэр!

Дженни пристально всматривался в ничего не выражавшую улыбку Эллери. Боковым зрением он на секунду уловил фигуру Минхена в дверях.

— Вижу, что вы меня не отпустите. Что именно вам нужно знать?

— Порядок вещей. Все, что можно.

Доктор Дженни скрестил ноги, достал сигарету твердыми, уверенными пальцами хирурга, закурил.

— В 8.15 этим утром меня вызвали, оторвав от первого обхода в хирургическом корпусе, на лестничную площадку между вторым и третьим этажом. Там я обнаружил миссис Дорн, ее только что нашли. Она упала с третьего этажа, результат — разрыв желчного пузыря. Предварительный осмотр показал, что на лестнице ее настигла типичная диабетическая кома — и вот вам потеря сознания и падение.

— Хорошо, — пробормотал Эллери. — Вы ее, конечно, сразу же увезли?

— Разумеется! — зло выпалил хирург. — В одну из отдельных палат третьего этажа, раздели и положили в постель. Разрыв был сильный; дело плохо. Требовалось немедленное хирургическое вмешательство. При этом сахарный диабет не позволял приступить к операции, пришлось снижать содержание сахара в крови… да, опасным, но очень эффективным методом: инъекциями инсулин-глюкозы. Кома, надо сказать, пришлась кстати… анестезия грозила бы большим риском… Как бы то ни было, мы снизили сахар ей в крови внутривенными инъекциями, и к тому времени, как я закончил первую срочную операцию в блоке А, наша пациентка пребывала в предоперационной.

— Вы хотите сказать, доктор, что миссис Дорн была жива, когда ее поместили в предоперационную? — быстро спросил Эллери.

— Я не хочу сказать ничего такого, — в досаде хлопнул в ладоши хирург. — И не из-за интриг, а потому, что я лично не проверял, — вот и все. Пациентка находилась в ведении доктора Лесли, пока я оперировал в блоке А. Спросите лучше у самого Лесли… Судя по состоянию тела, я могу сказать, что она была мертва не более двадцати минут, возможно, даже меньше… к тому моменту, как мы обнаружили у нее на шее удавку.

— Так… доктор Лесли, говорите? — Эллери напряженно вглядывался в пол. — Джон, старик, нельзя ли позвать доктора Лесли, если он здесь? Вы не возражаете, доктор Дженни?

— Да-да. Конечно. — Дженни небрежно махнул сухой мускулистой рукой.

Минхен отошел и быстро вернулся с другим хирургом в белом облачении, из команды доктора Дженни.

— Доктор Лесли?

— Совершенно верно: Артур Лесли. — Он кивнул Дженни, который мрачно курил в кресле. — Это что — допрос?

— Вроде того… — Эллери подался вперед. — Доктор Лесли, это вы были рядом с миссис Дорн с того момента, как доктор Дженни оставил ее, чтобы оперировать пациента, и до момента, когда ее ввезли в амфитеатр?

— Вовсе нет. — Лесли вопросительно взглянул на Минхена. — Меня подозревают в убийстве, Минхен? Нет, старик, я не был возле миссис Дорн все это время. Я оставил ее в предоперационной под присмотром мисс Прайс.

— Понимаю. Но вы были с нею все время, пока ее не привезли в предоперационную?

— Это так.

Эллери тихонько постукивал пальцем по колену.

— Вы готовы под присягой показать, доктор Лесли, что миссис Дорн была жива все время, пока вы не ушли из предоперационной?

Брови хирурга удивленно вскинулись.

— Я не знаю, насколько аргументированной будет моя клятва, но… да! Я осмотрел больную, прежде чем покинул ее. Сердце ее определенно билось. Она была жива.

— Хорошо, хорошо! Наконец-то мы приходим к каким-то выводам, — пробормотал Эллери. — Ваши показания сужают период времени и подтверждают оценку доктора Дженни. Теперь можно обозначить примерное время смерти. Это все, доктор.

Лесли улыбнулся, повернулся на каблуках.

— Простите, и последнее, доктор, — спохватился Эллери. — В какое примерно время пациентку привезли в эту комнату?

— Слишком легкий для меня вопрос. Пожалуйста: в 10.20. Ее доставили из палаты на третьем этаже к лифту… — он указал на дверь с надписью «Лифт амфитеатра», — и прямо из лифта она попала сюда. Вам известно, что лифт и предназначен только для доставки операционных больных. Чтобы сделать свой ответ еще более точным, могу сказать: мисс Прайс и мисс Клейтон сопровождали меня вниз, после чего мисс Прайс осталась наблюдать за пациенткой, а я вошел в операционную для подготовки операции. Мисс Клейтон отправилась выполнять другие обязанности. Вам известно, наверное, что мисс Прайс является ассистенткой доктора Дженни.

— Она помогала доктору Дженни и опекала миссис Дорн на протяжении нескольких лет, — вмешался в разговор Минхен.

— И это все? — спросил доктор Лесли.

— Теперь да. Не попросите ли мисс Прайс и мисс Клейтон пройти сюда?

— Хорошо! — И Лесли ушел, с облегчением насвистывая.

— Послушайте-ка, Квин, — пошевелился Дженни. — Вам я больше, вероятно, не нужен. Позвольте мне уйти.

Эллери встал, расслабил мышцы рук…

— Простите, доктор… Вы все еще нужны нам! А… войдите!

Минхен раскрыл дверь, пропуская двух молодых женщин в белой униформе.

Эллери галантно поклонился, перевел взгляд с одной на другую.

— Мисс Прайс, мисс Клейтон?

— Я Клейтон, сэр, — быстро уточнила красивая высокая девушка с нежными ямочками на щеках, — а это — мисс Прайс. Какой ужас, правда? Мы…

— Конечно, конечно. — Эллери отступил на шаг и предложил им сесть.

Дженни не тронулся с места; он гневно смотрел на свою левую ногу.

— Присядьте, пожалуйста. Я так понимаю, мисс Клейтон, что вы с мисс Прайс привезли миссис Дорн на каталке с третьего этажа, сопровождаемые доктором Лесли. Это верно?

— Да, сэр. Потом доктор Лесли ушел в операционную, а я должна была идти обратно на третий этаж. Здесь оставалась мисс Прайс, — отвечала высокая девушка.

— Все верно, мисс Прайс?

— Да, сэр. — Вторая была среднего роста брюнеткой с ясными глазами и прекрасной свежей кожей.

— Прекрасно. — Эллери просиял. — Мисс Прайс, не будете ли добры вспомнить, что происходило, пока вы оставались в этой комнате с миссис Дорн наедине?

— Я все помню ясно.

Эллери бросил быстрый взгляд на присутствующих. Дженни по-прежнему гневно смотрел вниз; судя по его лицу, размышления его были не из радостных. Минхен внимательно слушал, опершись о стену. Мисс Клейтон, будто зачарованная, наблюдала за Эллери. Мисс Прайс сидела прямо, спокойно, сложив на коленях руки.

Эллери подался вперед:

— Мисс Прайс, кто входил в комнату после ухода доктора Лесли и мисс Клейтон?

Прямой вопрос будто бы ошеломил медсестру. Она некоторое время колебалась.

— Ну… никто, кроме доктора Дженни, сэр.

— Что? — прорычал доктор Дженни. Он вскочил с такой внезапностью, что мисс Клейтон вскрикнула. — Вы, должно быть, сошли с ума, Люсиль! Вы… вы сидите здесь и говорите мне прямо в лицо, что я заходил сюда до операции?!

— Да, доктор Дженни, — с испугом подтвердила мисс Прайс, и лицо ее побледнело. — Я… я видела вас.

Хирург с недоумением смотрел на нее; его длинные руки безвольно висели. Эллери взглянул на Дженни, затем перевел взгляд на мисс Прайс, затем на Минхена… и незаметно хмыкнул. Когда он заговорил, голос его чуть заметно дрожал:

— Вы можете быть свободны, мисс Клейтон.

Красивая сестра широко открыла глаза.

— Но я…

— Пожалуйста.

Она неохотно покинула комнату, бросив многозначительный взгляд через плечо, когда Минхен закрывал за нею дверь.

— А теперь, — Эллери снял пенсне, протирая стекло, — мы должны кое-что обсудить. Мы, по-видимому, пришли к некоторому несогласию во мнениях. Вы утверждаете, доктор, что не заходили в эту комнату до операции?

— Конечно нет! Утверждаю! — вспыхнул Дженни. — Это чушь, глупейшая чушь! Вы же сами разговаривали со мной в коридоре около 10.30 утра — и это после того, как я в течение двадцати минут делал операцию, и, вне сомнений, вы видели, как в сопровождении Кобба — привратника — пошел в комнату ожидания. Как я мог одновременно находиться в этой комнате? Люсиль, вы чудовищно ошибаетесь!

— Минутку, доктор, — прервал его Эллери. — Мисс Прайс, во сколько доктор Дженни вошел в эту комнату? Не можете ли припомнить?

Пальцы медсестры нервно теребили накрахмаленный фартук.

— Ну… я точно не помню, где-то… около 10.30… может быть, несколько позже. Доктор, я…

— А вы уверены, что это был доктор Дженни, мисс Прайс?

— Ну конечно! — Она нервно рассмеялась. — Я уверена, я узнала его… подумала, что это он.

— Подумала, что это он? — Эллери быстро встал перед нею. — Вы что, не видели его лица? Если бы вы видели его лицо — вы бы знали наверняка.

— Вот именно! — вмешался Дженни. — Мы с вами достаточно долго знакомы, Люсиль. Не могу понять… — Он был не просто раздражен — он был в растерянности.

Минхен тоже выглядел совершенно озадаченным.

— Ну, вы… то есть этот человек был одет в нашу хирургическую форму… — Девушка начала запинаться. — Я могла рассмотреть только глаза из-под маски. Да он и хромал, сэр, и был одного роста с вами. Вот что я имела в виду, говоря, что подумала…

— Бог мой, кто-то подражал мне! — воскликнул пораженный Дженни, в ужасе глядя на нее. — Ничего себе — имитировать хромоту… надеть маску… Квин, кто-то… кто?!

Глава 7

ПОДМЕНА

Эллери положил руку на вздрогнувшую руку доктора Дженни.

— Не волнуйтесь, доктор. Сядьте, сядьте. Скоро мы доберемся и до этой разгадки… Ну хорошо. Войдите!

В дверь настойчиво стучали. И вот она открылась; вошел высоченный человек в цивильной одежде, с грубоватым лицом, широкоплечий, светлоглазый.

— Вели! — воскликнул Эллери. — А отец уже здесь?

Вошедший из-под густых бровей оглядел Дженни, Минхена, медсестру…

— Нет, мистер Квин. Он еще в пути. Люди из местной полиции и детективы из районного участка уже приехали. Просят разрешения войти. Я полагаю, вы не хотите… — Он со значением посмотрел на публику.

— Нет-нет, Вели, — быстро проговорил Эллери. — Подержите этих людей еще чуть-чуть там, займите их чем-нибудь. Я пока не впущу их сюда. Дайте мне знать, как только приедет отец.

— О'кей. — И гигант молча удалился, тихо закрыв за собой дверь.

Эллери вновь обратился к мисс Прайс:

— Ну так вот, мисс Прайс, теперь вам предстоит быть максимально точной и аккуратной в ваших показаниях — как если бы ваша жизнь от этого зависела. Расскажите мне, что именно здесь произошло с того момента, как доктор Лесли и мисс Клейтон оставили вас наедине с миссис Дорн, и до момента, когда ее ввезли на каталке в операционную.

Сестра облизнула губы и бросила на Дженни нервный, застенчивый взгляд: тот мрачно, как-то отчужденно смотрел на нее.

— Я… видите ли, — она делано рассмеялась, — это все так странно, но говорить нечего, мистер Квин… Доктор Лесли и мисс Клейтон ушли сразу после того, как мы привезли миссис Дорн с третьего этажа. Мне, собственно, ничего не оставалось делать. Доктор еще раз осмотрел пациентку, и все вроде бы было в порядке… Вы, конечно, знаете, что анестезию решено было не применять? — Эллери кивнул. — Это означало, что анестезиологу не было нужды присутствовать при пациентке и не было необходимости постоянно проверять ее пульс… Она находилась в коме и была готова к операции…

— Да-да, мисс Прайс, — нетерпеливо перебил ее Эллери, — мы все это уже знаем. Пожалуйста, переходите к тому человеку, который вошел к вам.

— Да, сэр, — вспыхнула сестра. — Человек — я думала, что это доктор Дженни, — вошел в предоперационную через десять — пятнадцать минут после того, как доктор Лесли и мисс Клейтон удалились. Он…

— В какую дверь он вошел? — спросил Эллери.

— В эту. — Медсестра указала на дверь, ведущую в помещение анестезиологов.

Эллери быстро обернулся к Минхену:

— Джон, кто находился в кабинете анестезии в это утро? Он использовался?

Минхен в недоумении молчал. Мисс Прайс уточнила:

— Там готовили к анестезии пациента, мистер Квин. Я полагаю, там работали мисс Оберманн и доктор Байер…

— Хорошо.

— Этот человек… он вошел хромая, одетый как хирург перед операцией, закрыл дверь…

— Быстро закрыл ее?

— Да, сэр. Он сразу же закрыл дверь за собой и подошел к каталке, на которой лежала миссис Дорн. Он склонился над ней, затем поднял голову и… как бы в задумчивости сделал движение руками, приказывая мне приготовить дезинфицирующий раствор.

— Что-что?

— Да, сэр, он не сказал ни слова — просто потер кисти рук друг о друга, будто омывая. Конечно, я немедленно поняла, чего от меня хотят. Это типичный жест доктора Дженни. Он означает, что ему нужно продезинфицировать руки… может быть, для того, чтобы окончательно осмотреть пациентку перед операцией. Поэтому я пошла вот в это стерилизационное помещение… — она указала на кубический отсек в углу предоперационной, — и приготовила бихлорид ртути и спиртовой раствор. Я…

— Как долго, как вы считаете, вы пробыли в стерилизационной? — видимо довольный результатом, спросил Эллери.

— Минуты три или около того. — Сестра явно колебалась. — Точно не помню… Я вошла обратно и поместила дезинфицирующие растворы возле умывальника. Доктор Дженни — я имею в виду, тот человек, которого я за него приняла, — быстро поднял руки…

— То есть более быстро, чем обычно? — уточнил Эллери.

— …да, я заметила это, мистер Квин, — ответила она, отвернувшись от Дженни, который, облокотясь о колено, пристально смотрел на нее. — А затем он вытер руки хирургическим полотенцем, которое я ему протянула, и подал знак, чтобы растворы убрали. Пока я несла их в стерилизационную, я заметила, как он подошел к каталке и снова наклонился над пациенткой. Когда я вернулась, он как раз распрямился, вернув простыню на место.

— Очень хорошо, мисс Прайс, — похвалил Эллери. — А теперь несколько вопросов, если позволите… Когда вы стояли возле этого человека, а он мыл руки, вы отметили, какие у него руки?

Она нахмурила брови.

— Руки… нет, ничего особенного. Видите ли, я ничего не заподозрила и все это восприняла как нечто совершенно обыденное…

— Жаль, что вы не рассмотрели его руки. Это очень важно. Мисс Прайс, скажите-ка мне: надолго ли вы выходили в стерилизационную вторично — когда относили растворы?

— Не больше чем на минуту. Я просто вылила растворы, сполоснула посуду и тут же вернулась.

— И как скоро после вашего возвращения этот человек ушел?

— Да сразу же!

— Он ушел через ту же дверь, через которую вошел, — через кабинет анестезии?

— Да, сэр.

— Так… — Эллери прошелся по комнате, постукивая в задумчивости пенсне по подбородку. — То, что вы нам рассказали, мисс Прайс, совершенно меняет дело. И то, что ваш таинственный посетитель не произнес ни слова за это время… может быть, хоть одно слово, какое-нибудь ключевое приказание?

— Вы знаете, мистер Квин… он рта не раскрыл за все это время! — Мисс Прайс выглядела изумленной своим открытием, и взгляд ее был направлен в пространство.

— Это неудивительно, — сухо сказал Эллери. — Гениально сработано… И вы ничего ему не говорили, мисс Прайс? Вы не поприветствовали его, когда он вошел?

— Нет, я не приветствовала его, сэр, но я обратилась к нему, когда готовила растворы в отсеке.

— Что именно вы ему сказали?

— Ничего важного, мистер Квин. Я достаточно хорошо знаю характер доктора Дженни: он иногда бывает нетерпелив. — На ее губах появилась улыбка. Она тут же исчезла, как только доктор Дженни хмыкнул. — Я… я предупредила его: «Еще секунду — и все готово, доктор Дженни!»

— Вы назвали его «доктор Дженни», так? — Эллери вопросительно взглянул на хирурга. — Превосходный у вас помощник, я скажу, доктор. — Дженни что-то неясно пробормотал. Эллери вновь обратился к медсестре: — Мисс Прайс, не вспомните ли еще что-нибудь? Вы совершенно точно описали нам, что случилось, пока этот человек был в комнате?

Она задумалась.

— Ну, если я правильно помню, случилось еще кое-что. Но это не важно, мистер Квин, — извиняющимся тоном произнесла она, смущенно глядя на детектива.

— Поймите, здесь очень важны детали, мисс Прайс, — улыбнулся Эллери. — Так что же случилось?

— Пока я была в первый раз в стерилизационной, я услышала, как в предоперационной открылась дверь, и мужской голос сказал после некоторого колебания: «О, простите!» — а затем дверь закрылась. По крайней мере, я слышала звук закрываемой двери.

— Какая именно дверь?

— Простите, сэр, но я не знаю. Ведь нельзя определить издалека направление звука; по крайней мере, я не смогла. И конечно, мне не было этого видно.

— Ну что ж. А узнали ли вы голос?

Ее пальцы нервно задвигались.

— Боюсь, я не смогу вам сказать, сэр. Он показался мне знакомым, но мне не было до этого дела — и я не вслушивалась. В самом деле, не знаю, кто это был.

Хирург устало встал, в отчаянии бросил взгляд на Минхена.

— Бог мой, какая чушь! — почти прорычал он. — Глупость несусветная. Джон, хотя бы ты веришь, что я не замешан в этом деле, — или нет?

Минхен нервно поправил воротничок.

— Доктор Дженни, я не могу… я не могу не верить. Но я не знаю, что и думать.

Сестра быстро поднялась, подошла к Дженни и успокаивающе положила руку ему на плечо.

— Доктор Дженни, пожалуйста… я не хочу вам причинить вреда… конечно, это были не вы… мистер Квин это понимает…

— Хорошо, хорошо! — воскликнул Эллери. — Время, время! Давайте не будем разыгрывать в такой неподходящий момент мелодраму. Пожалуйста, сядьте, сэр. И вы тоже, мисс Прайс.

Они сели и напряженно застыли.

— Не показалось ли вам что-либо необычным, странным, когда этот… назовем его «налетчик»… когда он находился в комнате?

— В то время — нет. Но конечно, теперь я понимаю, то, что он не произнес ни слова, и его требование помыть руки, и все это… теперь я вижу, что это странно.

— А что случилось после того, как «налетчик» вышел?

— Ничего. Я поняла это так, что доктор пришел осмотреть пациентку и убедиться, что все в порядке. Так что я просто сидела и ждала. Никто больше не заходил, ничего не происходило, пока персонал операционной не пришел за пациенткой и не увез ее. Я последовала в операционную за ними.

— Вы не смотрели на миссис Дорн все это время?

— Я не подходила, чтобы осмотреть ее или сосчитать пульс, если вы это имеете в виду, мистер Квин, — вздохнула сестра. — Конечно, я время от времени посматривала на нее, но я знала, что она в коме — лицо ее было очень бледно, — да и доктор осмотрел ее…

— Понимаю, — серьезно заметил Эллери.

— Во всяком случае, мне было приказано не беспокоить пациентку, пока не случится чего-либо серьезного…

— Конечно! Но еще один вопрос, мисс Прайс. Вы не заметили, на какую именно ногу опирался наш «налетчик»? Вы помните, вы сказали: он хромал?

Ее тело на кресле как-то обмякло.

— Хромал — на левую. Она была явно слабее. Он — как и доктор Дженни — опирался на правую ногу. Но впрочем…

— Да, — подтвердил Эллери, — любой, кто хотел бы ввести нас в заблуждение, был бы внимателен к этой детали. С вами — все, мисс Прайс. Вы нам очень помогли. Можете идти.

— Спасибо, — полушепотом сказала она, посмотрела на доктора Дженни, улыбнулась Минхену и вышла через дверь амфитеатра.

Наступила тишина. Минхен молча закрыл дверь. Он некоторое время потоптался на месте, кашлянул и опустился в кресло, в котором только что сидела мисс Прайс. В другом кресле Эллери, откинувшись на спинку, поигрывал пенсне. Дженни взял сигарету и раздавил ее сильными пальцами. Внезапно он вскочил.

— Послушайте, Квин, — заорал он, — дело зашло слишком далеко, не так ли?! Вам прекрасно известно, черт побери, что меня здесь не было! Это мог быть любой мерзавец, знакомый со мной и обстановкой госпиталя! Все здесь знают, на какую ногу я хромаю. Все знают, что три четверти времени на работе я одет в хирургическую униформу. Эти детали яйца выеденного не стоят! Бог мой! — И он в ярости затряс головой.

— Это вполне может оказаться покушением на вашу врачебную честь, доктор, — спокойно сказал Эллери, глядя доктору в глаза. — Но одного нельзя отрицать: этот мерзавец весьма умен.

— Я согласен отдать должное его уму, — проворчал доктор. — И мисс Прайс хороша — ведь она работала со мной несколько лет… И ее провели! А ведь он обвел вокруг пальца еще пару человек, что находились в кабинете анестезии… Но послушайте, Квин, а что вы намерены делать со мной?

На этом месте Минхен нервно пошевелился. Брови Эллери изумленно подскочили.

— Делать? Доктор, мое ремесло имеет диалектическую подкладку. Я задаю вопросы… Так что я намерен задать вопрос — и знаю, что вы ответите на него честно, — где вы были, доктор, на протяжении всего этого зловещего спектакля и что делали?

— Вы же знаете, где я был, — оскорбленно фыркнул Дженни. — Вы слышали, как меня вызвал Кобб и как я накричал на него. Вы видели, как я ушел с ним — к посетителю. Бог мой, это несерьезно, послушайте, это прямо детский сад.

— Но я совершенно серьезен этим утром, доктор… Как долго вы говорили с вашим посетителем? И где? Это все детали, которые весьма важны, доктор…

— К счастью, я взглянул на свои часы как раз в то время, когда оставил вас, — вздохнул Дженни. — Если вспомните, было 10.29. Часы у меня точные — по крайней мере, я так полагаю. Я ушел с Коббом, встретился с посетителем в комнате ожидания, прошел вместе с ним в свой кабинет, который находится через коридор как раз рядом с главным лифтом… И все, я полагаю.

— Вряд ли, доктор. Как долго вы находились в кабинете вместе с посетителем?

— До 10.40. Операция приближалась, и мне пришлось сократить встречу. Мне еще предстояло приготовиться: облачиться в свежую униформу, пройти дезинфекцию… Так что посетитель ушел — и я пошел прямо в операционную.

— Войдя в нее через дверь западного коридора, как я это видел, — пробормотал Эллери. — Проверим… вы проводили посетителя к главному входу? Вы убедились, что он вышел?

— Естественно. — Хирург вновь занервничал. — Послушайте, Квин, вы допрашиваете меня прямо как преступника! — Он вновь был в ярости. Голос его уже срывался на крик; на шее вздулись вены.

Эллери улыбнулся ему с упреком:

— Между прочим, доктор, кто был этот посетитель? Поскольку вы были со мной так откровенны во всем, вы не станете скрывать его имя?

— Я… — Ярость медленно покидала Дженни. Он побледнел. Внезапно он встал, щелкнул каблуками, облизнул губы…

Тихий упреждающий стук в дверь показался собеседникам громом небесным.

— Войдите! — крикнул Эллери.

Дверь открылась — и тощий маленький человечек в темно-сером пиджаке, с седыми волосами и серебряными усами вежливо улыбнулся присутствующим. Позади него стояла группа людей с непроницаемыми лицами.

— Привет, папа. — Эллери поспешил навстречу. Они пожали друг другу руки и радостно посмотрели в глаза. Эллери покачал головой. — Ты приехал в весьма драматический момент. Это самая запутанная история из всех, в которые мы вляпывались, сэр. Приступим!

Он отступил на шаг. Инспектор Ричард Квин сделал знак, чтобы сотрудники следовали за ним. Он быстрым, оценивающим взглядом окинул комнату, кивнул доктору Дженни и доктору Минхену и решительно вошел в комнату.

— Входите, парни, входите, — поощрил он своих ребят. — У нас тут много работы. Томас, войди и закрой за собой дверь. Эти джентльмены? А, они врачи! Хорошая профессия… Нет, Ритчи, ты ничего не обнаружишь в этой комнате. Я так полагаю, что убитая лежала здесь перед смертью? Какой ужас, что ни говори!

Он оглядывал все пронзительными маленькими глазками, ничего не упуская, и при этом беззаботно болтал.

Эллери представил ему двух врачей. Оба молча поклонились. Детективы с инспектором заняли всю комнату. Один с любопытством потрогал каталку; та прокатилась несколько дюймов по полу.

— Местные детективы? — с ухмылкой спросил Эллери.

— Ритчи привык быть в курсе всего, — улыбнулся с иронией старик. — Они делают свое дело, ты — свое… Пройдемте в этот угол, сэр, и выкладывайте все. Я полагаю, загадка будет не из легких.

— Вы правильно полагаете. — Усмешка Эллери была мрачной.

Они тихо двигались и еле слышно говорили между собой. Эллери шепотом изложил отцу суть дела. Кратко передал результаты опроса. Отец кивал. По мере рассказа лицо инспектора становилось все серьезнее. Он покачал головой.

— Дела все хуже и хуже, — заключил он. — Но такова жизнь полицейского. Каждый случай может потребовать университетских знаний. Включая университет криминалистики… Так, сначала нужно кое-что сделать.

Инспектор повернулся спиной к сотрудникам, подошел к высокому сержанту с тяжелой челюстью — Вели.

— Что там сказал док Праути, Томас? — осведомился он. — Нет, сидите, доктор Минхен, я похожу пока… Ну так что?

— Медэксперт что-то вызнал, — глубоким басом сообщил Вели. — Будет здесь с минуты на минуту.

— Хорошо. Ну так вот, джентльмены…

Он хотел было что-то сказать. Эллери обращал на него мало внимания; боковым зрением он наблюдал за доктором Дженни. Тот отошел к стене и стоял, рассматривая свои ботинки.

Было весьма заметно, что ему полегчало.

Глава 8

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ

Инспектор отечески разговаривал с Вели, который нависал над ним, почтительно слушая.

— Теперь, Томас, нужно сделать следующее, — внушал старик. — Первым делом разыскать этого Парадайза — как его?.. как его имя, доктор Минхен? — управляющего госпиталя. Нужно опросить его по поводу людей, которые входили и выходили из госпиталя этим утром. Я понимаю, что Парадайза взяли в оборот сразу же после того, как произошло убийство. Выясни то, что он в свою очередь выяснил. Второе — проверь охрану на всех входах и выходах; поставь там своих людей. Третье — пригласи сюда доктора Байера и мисс Оберманн. Приступай, Томас!

Когда Вели открывал дверь амфитеатра, все увидели, сколько в операционной полицейских. Эллери бросил быстрый взгляд на галерею и увидел, что Филип Морхаус вскочил на ноги, яростно протестуя против чего-то. Он о чем-то спорил с суровым полицейским чином. Сбоку доктор Даннинг с дочерью сидели молча, в каком-то оцепенении.

Эллери воскликнул:

— Бог ты мой, отец, а родственники!.. — Он обернулся к Минхену: — Джон, тут для тебя грязная работенка. Отправляйся-ка ты в комнату ожидания, да возьми с собой молодого Морхауса — он, видимо, попал в оборот. Да скажи Хендрику Дорну и Хильде Дорн, мисс Фуллер и кто там еще есть… Подожди, Джон.

Он тихим голосом поговорил о чем-то с инспектором. Старик кивнул и двинулся к детективу.

— Послушай, Ритчи, тебе хочется, я вижу, что-то сделать, — начал инспектор. — Пойди в комнату ожидания с доктором Минхеном и возьми на себя труд поговорить с родственниками. И держи их всех там; доктор, вам понадобится помощь. Я не удивлюсь, если начнутся обмороки и все такое; взяли бы вы нескольких медсестер в помощь. И не выпускай ни одного из них, пока я не распоряжусь, Ритчи.

Ритчи, субъект с решительным и торжественным выражением лица, что-то неясно ответил и последовал за Минхеном. Через открытую дверь было видно, как Минхен жестом приглашает Морхауса наверх и Морхаус тут же следует за ними.

Дверь закрылась. Почти в тот же момент она открылась вновь, чтобы впустить врача и медсестру в белых облачениях.

— А… доктор Байер? — воскликнул инспектор. — Входите, входите! Рад, что вы так быстро отозвались. Мы не очень оторвали вас и эту очаровательную леди от работы? Нет? Ну хорошо, хорошо!.. Доктор Байер, — решительно начал он, — вы были в кабинете анестезии, вот здесь, за дверью, этим утром?

— Конечно.

— При каких обстоятельствах?

— Я давал анестезию пациенту вместе с мисс Оберманн. Мисс Оберманн — моя постоянная ассистентка.

— Находился ли кто-то кроме вас, мисс Оберманн и вашего пациента в комнате?

— Нет.

— В какое время вы выполняли свои обязанности?

— Мы занимали эту комнату с 10.25 до 10.45. Пациенту была назначена аппендиктомия, оперирующим хирургом утвержден доктор Джонас; он несколько опоздал. Нам пришлось ожидать освобождения как операционной А, так и операционной Б. Да, мы сегодня были плотно заняты.

— Хмм. — Инспектор вежливо улыбнулся. — Доктор, кто входил в кабинет анестезии, когда вы находились там?

— Никто… то есть никто посторонний не входил, — поспешно добавил врач. — Доктор Дженни прошел через кабинет около 10.30, я бы сказал… может быть, я ошибаюсь на пару минут. Он прошел в предоперационную, около десяти минут пробыл там и вышел. Десять минут или менее.

— И вы туда же, — пробормотал доктор Дженни, бросая на Байера злобный взгляд.

— Что-что? Простите? — с запинкой переспросил Байер.

Медсестра его была изумлена.

Инспектор вышел чуть вперед и поспешно заговорил:

— Не обращайте внимания, доктор Байер. Доктор Дженни неважно себя чувствует… расстроен… и это естественно, естественно! Вам, сэр, предстоит сделать заявление под присягой о правдивости своих слов. Итак, вы утверждаете, что человек, который прошел туда и обратно через кабинет анестезии этим утром, был доктор Дженни?

Доктор колебался.

— Вы слишком прямо ставите вопрос, сэр… Нет, я в этом присягать не стану. В конце концов, — нашелся доктор Байер, — я не видел его лица! На нем была маска, колпак, хирургический костюм и все, что полагается. Он был полностью закрыт от меня.

— В самом деле. Так вы не готовы присягнуть в этом? Но секунду назад вы были вполне уверены, что это был доктор Дженни… Почему вдруг вы засомневались?

— Ну… — немного растерянно протянул Байер, — конечно, потому, что он хромал — с этой походкой мы все в госпитале хорошо знакомы…

— Так! Хромал… Продолжайте.

— И затем, подсознательно, я ожидал присутствия там доктора Дженни, поскольку знал, что следующий его пациент находится в предоперационной. Мы были так расстроены, когда узнали о миссис Дорн, вы, наверное, знаете… и поэтому я думал, что это вошел он, вот и все.

— А вы, мисс Оберманн, — быстро обернулся инспектор к сестре, — вы тоже думали, что это проходил доктор Дженни?

— Да… да, сэр, — вспыхнув, ответила медсестра. — По тем же причинам, что и доктор Байер.

— Хм-м-м, — заключил инспектор. Он обошел комнату. Дженни не мигая смотрел в пол. — Скажите, доктор, а ваш пациент видел, как доктор Дженни проходил? Он был в сознании в это время?

— Я полагаю, — отвечал врач, — что он мог видеть, как доктор… доктор Дженни вошел, поскольку еще не был закрыт и стол, на котором больной лежал, расположен напротив двери. Однако, когда доктор Дженни еще раз прошел через кабинет, пациент уже находился под наркозом. Тогда, конечно, он его не мог видеть.

— А кто этот ваш пациент?

Усмешка появилась на губах доктора Байера.

— Я полагаю, он вам хорошо известен, инспектор. Это Майкл Кадахи.

— Кто? Не может быть! Большой Майк!

От восклицаний инспектора вздрогнули все полицейские, находившиеся в комнате.

Глаза старика Квина сузились. Он резко обернулся к одному из сотрудников.

— Ты сказал мне, что Майкл Кадахи уехал в Чикаго, Риттер, — выпалил он. — Ты большой… большой фантазер! — Он вновь повернулся к доктору Байеру: — Где Большой Майк теперь? В какой палате? Я желаю видеть эту гориллу!

— Он в отдельной палате, номер 32, на третьем этаже, инспектор, — ответил врач. — Но предупреждаю: ничего хорошего из вашего визита не выйдет. Он пока ничего не соображает. Его только что вывезли из операционной. Оперировал доктор Джонас. Ваш человек говорил со мной о больном сразу после операции. Он очнется от наркоза не ранее чем через два часа.

— Джонсон! — угрюмо позвал инспектор.

Отозвался невысокий полицейский.

— Напомни мне навестить Большого Майка. Значит, он теперь под наркозом, да? Новое дело.

— Доктор Байер! — Это заговорил Эллери. — Пока вы работали в кабинете анестезии, вполне возможно, что слышали какой-либо разговор, доносившийся отсюда. Не вспомните ли? Или вы, мисс Оберманн?

Доктор и сестра некоторое время смотрели друг на друга. Затем доктор Байер поднял глаза на Эллери:

— А в самом деле! Весьма странно, но мы слышали, как мисс Прайс сказала доктору Дженни, что все будет готово через секунду, или что-то в этом роде; и мне помнится, как я обратил внимание мисс Оберманн, что наш доктор что-то не в духе сегодня, потому что даже не ответил.

— Ага! Итак, вы отметили, что не слышали ни звука от доктора Дженни во все время его визита в предоперационную? — быстро спросил Эллери.

— Совершенно верно: ни звука, — сказал Байер.

Мисс Оберманн молча кивнула в знак согласия.

— А вы помните, как дверь открылась и закрылась и чей-то голос сказал: «Простите»?

— Думаю, что нет.

— А вы, мисс Оберманн?

— Нет, сэр.

Эллери что-то прошептал на ухо инспектору. Инспектор покусал ус, кивнул, властно сделал знак солидному на вид полицейскому:

— Хессе!

Тот склонился, чтобы лучше слышать.

— Сделай немедленно. Пойди в операционную и опроси всех, заглядывал ли кто-либо в соседнюю комнату между 10.30 и 10.45. И приведи человека, давшего положительный ответ, сюда.

Хессе пошел исполнять, а инспектор отпустил врача и мисс Оберманн. Дженни мрачно наблюдал, как они уходили. Эллери о чем-то совещался с отцом, когда дверь открылась, и вошел молодой темноволосый врач-еврей. Хессе пропустил его вперед.

— Это доктор Голд, — кратко отрапортовал он.

— Да, — обратился к инспектору Голд, — я заглянул в эту дверь… — и он указал на дверь, ведущую в западный коридор, — около 10.35, вероятно. Я искал доктора Даннинга, чтобы уточнить диагноз. Конечно, мне сразу стало ясно, что там нет Даннинга, — так что я извинился и не стал входить.

Эллери подался вперед:

— Доктор Голд, насколько широко вы открывали дверь?

— Всего сантиметров на тридцать… достаточно для того, чтобы просунуть голову. А что?

— Да так, — улыбнулся Эллери. — Во всяком случае, кого вы увидели?

— Какого-то доктора — не знаю, кто это был.

— А как вы узнали, что это был не Даннинг?

— Так ведь Даннинг высок и худ, а этот человек был достаточно низенький и плотный… да и разворот плеч был совсем другой… не знаю, во всяком случае, мне стало ясно, что это не Даннинг.

Эллери с энтузиазмом протирал стекла своего пенсне.

— А как именно стоял этот незнакомый доктор? Расскажите, что вы увидели, просунув голову в дверь.

— Он стоял ко мне спиной и слегка склонясь над каталкой. Его спина заслоняла мне обзор.

— А его руки?

— Я их не видел.

— Он был один в комнате?

— Я видел только его. Конечно, на каталке был пациент; но что касается еще кого-то — не могу сказать.

— Вы сказали: «О, простите!» — не так ли?

— Да, сэр.

— А что ответил этот человек?

— Да ничего. Даже не обернулся, хотя я увидел, как плечи его дрогнули, когда я заговорил. Я закрыл дверь. Вся сцена заняла не более десяти секунд.

Эллери подошел к доктору Голду и положил руку на его плечо:

— И еще один вопрос. Мог ли этот врач быть доктором Дженни?

— О-о, вероятно, мог, — протянул Голд. — Но мог быть и совершенно другой человек. А что-то случилось, доктор? — Он повернулся к Дженни, который не ответил. — Наверное, мне можно идти, если…

Инспектор легко отпустил его, бросив полицейскому:

— Хессе, введи Кобба, привратника.

— Бог ты мой, — бесцветным голосом простонал Дженни.

Никто не отозвался.

Дверь отворилась, и вошли Хессе с Айзеком Коббом. Лицо Айзека по-прежнему было пунцовым, колпак лихо сидел на голове, и он беспрестанно оглядывался на полицейских.

Инспектор решил быть предельно кратким.

— Кобб, поправьте меня, если я выскажу что-то не соответствующее реальным событиям. Вы подошли к доктору Дженни, когда мистер Квин и доктор Минхен разговаривали с ним в коридоре. Вы сказали, что его хочет видеть какой-то человек. Поначалу он отказался от свидания, но когда вы вручили ему визитку — визитку с именем Свенсон, — он изменил свои планы и последовал за вами в комнату ожидания. Что произошло потом?

— Доктор сказал «хэлло!» этому парню. А потом они вышли вместе, повернули направо — вы знаете, там кабинет доктора Дженни, вошли туда. Они закрыли дверь, то есть доктор закрыл. Так что я вернулся на свой пост, в вестибюль, и был там все время, пока не заглянул ко мне доктор Минхен, и он сказал…

— Одну минуту, одну минуту! — поспешно перебил инспектор. — Допустим, вы не покидали пост. Предположим… — он взглянул на доктора Дженни, по-прежнему сидевшего в углу, но внезапно насторожившегося, — допустим, доктор Дженни или его посетитель вдруг решили бы пройти в операционную. Могли бы они пройти незаметно для вас?

— Наверное! — Привратник почесал голову. — Думаю, так. Я не вглядывался, куда они дальше пошли. Иногда я просто открываю дверь и глазею на улицу.

— А вы глядели на улицу этим утром?

— Конечно!

— Вы говорите, что доктор Минхен подошел и приказал вам закрыть дверь. Задолго ли до того этот посетитель — Свенсон — покинул госпиталь? Между прочим, он ведь ушел, не так ли?

— О, конечно! — Кобб широко ухмыльнулся. — Даже дал… хотел дать мне четвертной. Но я не взял — не положено. Да, этот парень вышел на улицу минут за десять или вроде того, перед тем как доктор Минхен приказал закрыть дверь.

— А кто-то еще, — продолжал Эллери, — выходил из парадной двери в промежуток времени между тем, как вышел Свенсон и как вы закрыли дверь?

— Ни души.

Эллери обратился к Дженни, который тут же устремил взгляд в пространство:

— Есть вопрос, доктор, который мы не успели разрешить. Вспоминаете? Вы хотели рассказать мне, кто был наш посетитель, но нам помешал вошедший инспектор… — Он не успел закончить, так как дверь распахнулась, и вошел Вели в сопровождении двух детективов. — Ну хорошо, — с улыбкой сказал Эллери, — мы, похоже, обречены откладывать этот вопрос. Давайте же, господа. Похоже, Вели есть что сказать.

— Что там, Томас? — спросил инспектор.

— Никто не выходил из госпиталя, начиная с 10.15, кроме посетителя доктора Дженни. Кобб сказал нам об этом Свенсоне. У нас есть список людей, входивших в здание в это время, мы проверили: они все здесь. Мы никого не выпустили, все собрались и ждут.

— Превосходно, Томас, превосходно! — Инспектор лучился восторгом. — Ну вот, Эллери, везунчик! Убийца находится в этом здании. Удача сопутствует тебе. Ему не уйти!

— Возможно, он и не желает уйти, — сухо отвечал Эллери. — Я бы не стал торжествовать раньше времени… Послушай, отец…

— Что? — Инспектор скис.

Дженни со странным любопытством посмотрел на него.

— У меня навязчивая идея, — мечтательно произнес Эллери. — Давай предположим… — он улыбнулся хирургу, — я надеюсь, во благо доктора Дженни, что воплотивший этот план хитрец — вовсе не доктор Дженни, но некто весьма опытный и хитроумный… самозванец.

— Вот теперь вы, наконец, говорите дело, — заметил Дженни злобно.

— И давайте пойдем еще дальше в нашем предположении, — раскачиваясь на каблуках и глядя в потолок, продолжил Эллери. — Предположим, что преступник после осуществления своего плана избавился от кровавых, фигурально выражаясь, одежд и спрятал их где-то… Теперь нам известно, что он не покидал здания. Обыскав помещение…

— Риттер! — рявкнул инспектор. — Ты слышал, что сказал мистер Квин? Бери Джонсона и Хессе, и начинайте обыск!

— И я искренне надеюсь, что вы найдете эту одежду, Риттер, слышите?! Хотя бы во имя успокоения доктора Дженни! — добавил Эллери.

Глава 9

СОУЧАСТИЕ

— И вновь приступим, — произнес Эллери, склонясь к доктору Дженни после того, как за тремя детективами закрылась дверь, — к тому же вопросу. Доктор… кто именно был ваш посетитель?

Инспектор Квин подошел к ним вплотную. Поступь его была мягкой, крадущейся, будто он боялся кого-то спугнуть. Эллери стоял неподвижно; по его позе и молчанию даже суровые практики, чуждые эмоциям полицейские почувствовали в этом немудрящем вопросе плохо скрытую трагедию.

Доктор Дженни ответил не сразу. Он покусал губы, нахмурившись, поразмышлял над какой-то тяжкой проблемой. Когда он заговорил, то был внешне спокоен:

— Вы, Квин, делаете из мухи слона: ко мне приходил друг…

— Друг по фамилии Свенсон.

— Именно. Он находится в финансово стесненных обстоятельствах и попросил меня о помощи.

— Очень, очень похвально! — пробормотал Эллери. — Ему нужны деньги, он просил вас одолжить… Ничего таинственного, согласен. — И он вновь улыбнулся. — Вы, конечно, одолжили ему денег?

— Да… — Хирург запнулся. — Дал ему персональный чек на пятьдесят долларов.

Эллери необидно рассмеялся:

— Да-да, доктор, конечно. Персональный чек — и такая незначительная сумма. Вы счастливец… деньги не имеют для вас веса. Между прочим, как имя вашего друга?

Он спросил легко, как будто бы это была совершенно незначительная деталь. Инспектор Квин, задержав взгляд на Дженни, покопался в кармане и извлек старую табакерку. Рука его остановилась… он ожидал ответа.

Дженни вдруг взорвался:

— Я предпочел бы не называть вам его имя!

Рука инспектора продолжила движение к крышке табакерки. Он втянул носом табак и поднялся, выступив вперед, глядя на доктора доброжелательно и с любопытством.

Эллери предвосхитил его:

— Я бы хотел знать точно, доктор… Вероятно, этот Свенсон так дорог вам… Он ваш старинный друг, очевидно?

— Нет-нет! — быстро воскликнул Дженни.

— Нет?! — Брови Эллери пошли вверх. — Тогда не совсем понятно ваше к нему трепетное отношение, доктор Дженни… — Он навис над хирургом. — Ответьте на вопрос, доктор, и я оставлю вас в покое.

— Я не понимаю, к чему вы клоните, — пробормотал Дженни, отступая.

— Тем не менее, — примирительно проговорил Эллери, — ответьте. Если этот Свенсон не приходится вам особо близким другом, то почему вы уделили ему этим утром пятнадцать минут вашего драгоценного времени, в то время как ваша благодетельница лежала без сознания и практически без помощи, ожидая участия умелых рук хирурга? Если вам нужно время для того, чтобы продумать ответ, — пожалуйста.

Он отвернулся, когда Дженни, полыхнув огнем ненависти, почти бешенства, нараставшего в глазах, холодным тоном изрек:

— Я не могу добавить ничего такого, что помогло бы вам в расследовании.

Эллери опустился в кресло, оставленное отцом, подал отцу знак рукой.

Обманчиво добродушная улыбка старика стала еще приятнее. Он мерил шагами пространство перед Дженни, который следил за ним презрительным взором маленьких глаз.

— Нет нужды говорить, доктор Дженни, — вежливо начал вновь инспектор, — что мы не можем принять вашу позицию в данном вопросе. Видите ли… — Голос инспектора стал ледяным. — Может быть, вы окажете мне честь и поведаете все как есть, без увиливаний?

Дженни молчал.

— Ну хорошо, давайте начнем… Что произошло между вами и Свенсоном в те пятнадцать минут, которые вы пробыли в кабинете вдвоем?

— Я не отвечаю не из упрямства, — вдруг переменив тактику, сказал доктор Дженни. Он, видимо, устал, поискал глазами, обо что бы опереться. — Свенсон пришел повидаться со мной, как я вам уже сказал, и взять взаймы пятьдесят долларов, которые ему были крайне нужны и которые он нигде больше одолжить не мог. Поначалу я отказал ему. Он принялся объяснять мне свои обстоятельства. Они были таковы, что я просто из человечности обязан был помочь. Я дал ему чек, мы еще немного поговорили о делах — и он ушел. Вот и все.

— Ну что ж, кратко и логично, доктор, — серьезно резюмировал инспектор. — Однако если все так невинно, как вы только что представили, то почему вы отказываетесь назвать имя этого человека, дать его адрес? Вы должны понимать, что у нас есть определенные рутинные обязанности и что сведения, которые даст ваш друг, необходимы для поддержания вашего же собственного алиби. Дайте нам недостающую информацию, и покончим с этим!

Дженни упрямо покачал взлохмаченной головой:

— Простите, инспектор… Наверное, сразу стоило бы сказать, что друг мой — жертва ужасных обстоятельств, он очень несчастен. Это чувствительная натура, тонкая, получившая хорошее воспитание. Любое вмешательство в его частную жизнь станет губительным для него. И он просто не может иметь отношения к убийству миссис Дорн. — Голос его постепенно возвысился, наконец, стал крикливым. — Бог мой, почему вы так настойчивы?

Эллери задумчиво протирал пенсне, внимательно следя за выражением лица доктора.

— Вероятно, бесполезно с моей стороны просить вас описать наружность Свенсона? — спросил инспектор. Улыбка покинула его лицо.

Дженни сжал губы.

— Ну ладно! — выпалил инспектор. — Вы понимаете, что без заявления Свенсона ваше алиби под угрозой, доктор Дженни?

— Мне нечего сказать.

— Я дам вам еще один шанс, доктор Дженни. — Голос инспектора звенел от плохо сдерживаемой ярости; губы его дрожали. — Дайте мне визитную карточку Свенсона.

Повисла неловкая тишина.

— Что? — выдавил Дженни.

— Карточку, визитку! — нетерпеливо крикнул инспектор. — Визитку с именем Свенсона, которую привратник вручил вам, пока вы разговаривали в коридоре с доктором Минхеном и мистером Квином. Где она?

Дженни поднял на инспектора измученные глаза:

— У меня ее нет.

— Где она?!

Дженни остался нем как могила.

Инспектор резко обернулся к Вели, который давно неподвижно стоял в углу:

— Обыщи его!

Хирург возмущенно выдохнул и отступил к стене, глядя на присутствующих затравленным взглядом. Эллери поднялся было в кресле, затем, в то время как гигант Вели все более зажимал маленького хирурга в углу, с безразличным видом бросил напоследок:

— Вы вручите ее мне добровольно или обыскать вас?

— Боже! — ахнул багровый от гнева Дженни. — Только прикоснитесь ко мне — и я… — Его голос клокотал от негодования.

Вели обнял Дженни своей могучей рукой, будто ребенка Хирург дрожал от отвращения и гнева, но не препятствовал. Краска отхлынула от его лица, глаза источали испепеляющую злобу…

— Пусто, — сказал Вели и отступил в свой угол.

Инспектор Квин пристально смотрел на маленького человека, и во взоре его читалось искреннее восхищение. Он заговорил, не поворачивая головы, небрежно:

— Обыщи кабинет доктора Дженни, Томас.

Вели вышел из комнаты, взяв с собой следователя.

Эллери хмурился. Он вытянулся в неудобном для его роста кресле. Поговорил тихим голосом с инспектором. Старик с сомнением качал головой.

— Доктор Дженни, — позвал тихо Эллери.

Хирург неподвижно стоял возле стены, глядя в пол. Лицо его было темным от прихлынувшей крови, дышал он неровно, тяжело.

— Доктор Дженни, я приношу извинения за происшедшее. Но что мы можем сделать?.. Мы пытаемся, пытаемся изо всех сил понять вашу позицию… Доктор, а не приходит ли вам в голову, что если Свенсон, из-за которого на вас пали подозрения, является столь же хорошим другом вам, как вы — ему, то он должен помочь вам и отвести от вас подозрения? И здесь совершенно не причем его затрудненные обстоятельства… Вы так не думаете?

— Простите… — хрипло выговорил Дженни. Голос его был едва слышен, так что Эллери пришлось склонить голову, чтобы расслышать. Решимость и непреклонность доктора куда-то делись. Он был выжат как лимон.

— Понимаю. — Эллери был предельно серьезен. — Осталось уточнить только одно. Я не вижу иного пути заставить вас говорить. Доктор Дженни, покидал ли кто-либо из вас двоих кабинет между тем, как вы вошли в него — и как вышли, попрощавшись?

— Нет. — Дженни наконец-то посмотрел в глаза Эллери.

— Благодарю.

Эллери отошел и сел. Он взял сигарету, зажег и задумчиво закурил.

Инспектор Квин коротким приказом отослал детектива. Через минуту тот вернулся с Айзеком Коббом. Привратник вошел уверенно, с сияющим красным лицом.

— Кобб, — напрямик приступил к делу инспектор, — вы говорили, что видели, как посетитель входил в госпиталь и как вышел из него. Опишите его внешность.

— Конечно, — засиял еще больше Кобб, — я никогда не забываю лиц… Да, сэр. Парень этот среднего роста, вроде как блондин, выбрит, одет во что-то темное… На нем был черный сюртук.

— Как вы считаете, Кобб, — быстро спросил Эллери, — в нем было что-то необычное или, если сказать иначе, производил он впечатление человека с достатком?.. Я имею в виду одежду.

— Нет, — решительно покачал головой привратник. — Выглядел парень с головы до ног, я бы сказал… так себе. Да. Еще ему, должно быть… лет тридцать пять или что-то в этом роде.

— Как долго вы здесь служите, Кобб? — спросил Эллери.

— Лет этак девять или десять…

— И вы когда-нибудь видели здесь этого Свенсона, Кобб?

Привратник ответил не сразу.

— Ну-у… — наконец протянул он, — кажется, он чем-то знаком… физиономия его — но я не знаю.

— М-м-м! — Инспектор Квин вновь понюхал табаку. — Кобб, какое имя у этого человека? Вы знаете! — властно и решительно добавил он, захлопывая и убирая табакерку. — Вы принесли доктору Дженни его визитку.

Тут Кобб испугался.

— Я не знаю… Не смотрел. Просто отдал визитку доктору Дженни.

— Кобб, дорогой вы мой, — лениво вставил слово Эллери, — это очень важно! И потом — вы плохо относитесь к своим обязанностям. Вы не приняли гонорар, но вы и не поинтересовались личностью постороннего. Меня это поражает!

— Вы хотите сказать, — с угрозой в голосе продолжил инспектор, — что вы шли по длинному коридору, чтобы вручить визитку доктору Дженни, и за все это время ни разу не взглянули на нее?

— Я… нет, сэр. — Кобб был явно напуган.

— Вот черт! — пробормотал инспектор, отворачиваясь. — Дурак-дураком. Идите, Кобб!

Кобб молча вышел. Сержант Вели, вошедший в кабинет во время допроса Кобба, тихо выступил на шаг вперед.

— Ну что, Томас? — Инспектор взглянул на Вели едва ли не враждебно.

Эллери бросил взгляд на доктора Дженни. Тот, казалось, был поглощен своими мыслями.

— Там ее нет.

— Ха! — Инспектор пошел к доктору Дженни. — Что вы сделали с этой визиткой? Отвечайте! — прогремел он.

— Я сжег ее, — устало ответил Дженни.

— Прекрасно! — прорычал инспектор. — Томас!

— Слушаю.

— Давай поживее. Мне нужен этот Свенсон сегодня вечером в штабе. Среднего роста, светловолосый, в темной одежде, небрежно одет. Около тридцати пяти лет, стеснен в финансах. Давай поворачивайся!

— Вели, — вздохнул Эллери. — Минуточку.

Детектив остановился на полпути к двери. Эллери обернулся к доктору Дженни:

— Доктор, не будете ли так добры показать мне чековую книжку?

Дженни конвульсивно вздрогнул; в глазах опять появился гнев. Но затем он произнес с тем же устало-обреченным видом:

— Буду.

Он извлек из кармана согнутую книжку, без слов передал ее Эллери.

Эллери быстро перевернул страницу: там был чек. Левая страница была помечена словом «наличные».

— Значит, так! — улыбнулся Эллери, отрывая страницу и возвращая книжку Дженни, который, не дрогнув ни мускулом, положил ее обратно в карман. — Вели, возьми чек. По пути зайди в Банк Нидерландов. Потом — в депозитарий. Чековый номер 1186, помечен сегодняшним числом, на наличные в пятьдесят долларов, с личного счета доктора Дженни. Получи личную подпись Свенсона по меньшей мере. И еще одно! — Голос Эллери звенел. — Осматривая кабинет доктора Дженни, не заглянул ли ты в его записную книжку на «Свенсон»?

На губах Вели появилась торжествующая улыбка.

— Конечно. И ничего. Никого — на это имя. Не записан и персональный телефон, не внесен в список телефонов, подложенный под стекло на столе доктора. Это все, мистер Эллери?

— Все.

— Послушайте. — Инспектор навис над доктором Дженни. — Нет никакой необходимости упираться. Доктор… — Голос его стал добрым, проникновенным. — И почему бы вам не сесть. — Хирург взглянул на него с удивлением. — Поскольку, — продолжил инспектор, — мы еще пробудем здесь некоторое время.

Дженни сел в кресло. Воцарилась тишина, пока не постучали в дверь западного коридора и очередной детектив не открыл ее.

Детектив Риттер ворвался в предоперационную с большим белым узлом под мышкой. Позади него, уже более спокойно, шли Джонсон и Хессе — оба широко ухмыляясь.

Инспектор Квин подался вперед. Эллери поднялся, пошел навстречу. Дженни, казалось, уснул: голова его покоилась на груди.

— Что такое? — закричал инспектор, хватая у них из рук сверток.

— Шмотки, шеф! — проорал Риттер. — Нашли мы шмотки, в которые вырядился убийца!

Инспектор развернул сверток с одеждой на каталке, на которой еще недавно лежало безжизненное тело Абигейл Дорн.

— По крайней мере, с этим уже можно работать, — сказал он, жизнерадостно взглянув на Эллери.

Эллери склонился над каталкой, тронул белые одежды длинным пальцем.

— Больше топлива — больше огня, ребята, — пробормотал он, искоса взглянув на кресло, с которого доктор Дженни уже живо приподнялся, услышав разговор и пытаясь рассмотреть улики.

— Что такое ты бормочешь? — спросил инспектор, озабоченно разглядывая одежду.

— Пепел, — загадочно сказал Эллери.

Глава 10

ОБНАРУЖЕНИЕ

Все собрались вокруг каталки, склонились к ней и наблюдали, как инспектор Квин разворачивает предметы хирургического костюма.

Доктор Дженни нетерпеливо взмахнул рукой. Он наполовину поднялся, затем вновь уселся в кресло, затем встал вновь. Кажется, любопытство все-таки взяло верх, и он начал кружить вокруг стола, всматриваясь в «улики» поверх голов детективов.

Инспектор поднял длинный белый предмет и подержал его на весу.

— Хмм. Хирургический халат, так, доктор? — Внезапно его седые брови сдвинулись, он бросил взгляд на Дженни. — Это ваше, доктор?

— Откуда я знаю? — пробормотал доктор. Тем не менее, он ввинтился между детективами и пощупал одежду.

— А подойдет ли он вам, интересно? — пробормотал Эллери и, как бы между прочим, приподняв халат, приложил его к Дженни.

Халат был доктору по самые каблуки ботинок.

— Не мой, — четко сказал Дженни. — Слишком длинен.

Одежда была скомкана, но не запачкана. Возможно, она уже была отстирана.

— Но она не новая, — сказал Эллери. — Взгляните на эти потертые манжеты.

— А метка прачечной… — Инспектор повертел в руках одежду, но на месте метки увидел только две дырочки: метка была вырвана.

Старик инспектор отбросил халат в сторону. Затем поднял небольшой предмет со свисающими по обе стороны завязками. Как и длинный халат, этот предмет был смят, но чист, однако имел ясные приметы использования. Без сомнения, он держал в руках хирургическую маску.

— Это может быть чье угодно, — вставил слово Дженни.

Следующим шел хирургический колпак: не новый, чистый, очень измятый… Эллери взял его в руки и вывернул наизнанку. Тщательно надев пенсне, он поднес колпак близко к глазам и поковырял пальцем в изгибах ткани. Пожав плечами, он положил колпак на стол. Просто и кратко пояснил:

— Убийца счастливо отделался.

— Вы имеете в виду — не оставил волос?

— Да, что-то вроде этого. Как вы метко заметили, доктор… — И Эллери подался вперед, чтобы рассмотреть четвертый предмет, который уже держал в руках инспектор Квин. Старик поднес его к свету. Это были сильно накрахмаленные белые брюки.

— Вот! Что это? — вскрикнул инспектор.

Он бросил брюки на стол, указав на брючины выше колена: по обеим пролегала широкая складка.

Эллери был, по всей видимости, доволен. Он достал из кармана серебряный карандаш и осторожно приподнял край одной из складок. Карандашом ему удалось что-то поймать. Собравшиеся наклонились и увидели несколько шовчиков, которые были сделаны когда-то, чтобы заложить складку. Швы были выполнены суровой белой нитью. На нижней стороне брюк пролегал такой же шов.

— Очевидно, складки заложены неопытным человеком, — пробормотал Эллери, — и сделаны наспех, как временная мера.

— Томас! — Инспектор быстро оглянулся.

У другого конца стола возник Вели.

— Как ты думаешь, удастся выяснить происхождение этой нитки?

— Как сказать.

— Возьми образчик.

Вели вынул перочинный нож и срезал пять сантиметров нитки на правой брючине. Он так аккуратно убрал ее в отдельный пакетик, будто это был волос с головы убийцы.

— Давайте взглянем вот на это, доктор. — Инспектор говорил без улыбки. — Нет, я не имею в виду примерять — достаточно будет, если вы просто приложите к себе…

Дженни молча взял из его рук брюки. Концы брюк достали как раз до носков его ботинок.

— Этими складками они укорачивались, — вслух размышлял Эллери, — поскольку в складку забрано около десяти сантиметров материала. Какой у вас рост, доктор?

— Пять футов пять дюймов. — Дженни бросил брюки обратно.

— Не то чтобы я на кого-то намекаю, — пожал плечами Эллери, — но владелец брюк был ростом… пять футов девять дюймов. Но… — и он холодно улыбнулся, — это вряд ли может считаться уликой. Этот костюм может быть украден из любого другого госпиталя города, у любого врача…

Тут он резко смолк, поскольку рука инспектора, разбиравшая вещи из свертка, наткнулась на пару парусиновых мужских туфель. Старик хотел было отбросить их в сторону…

— Один момент! — рванулся Эллери. Он смотрел на туфли в красноречивом молчании.

— Риттер, — позвал он.

Детектив отозвался.

— Ты прикасался к этим туфлям, прежде чем предъявить их нам?

— Нет. Просто нашел в общем свертке. Я ощущал, что внутри свертка что-то твердое.

Эллери вновь вынул из кармана серебряный карандаш. Он подцепил им кончик шнурка на правой туфле.

— Итак… — сказал он, выпрямляясь. — Наконец-то найдена улика, — прошептал он на ухо отцу.

Отец неуверенно кивнул.

На шнурке болтался обрывок скотча. Его внешняя поверхность была чистой.

— Шнурок порвался. И чтобы соединить два обрывка, кто-то слепил их клейкой лентой, — пробормотал инспектор.

— Вряд ли это может представлять интерес. — Эллери озадаченно вертел туфлю. — Лента вроде бы вполне обычная… Не в этом суть. Слишком прозрачная…

— Черт возьми! — Это вступил в дискуссию доктор Дженни. — Я не вижу здесь ничего необычного. Чисто бытовое явление. Кто-то просто наспех соединил порвавшийся шнурок. Но я вижу кое-что интересное в размере обуви! Я ношу больший размер.

— Возможно. Нет, не трогайте! — воскликнул Эллери, когда доктор протянул руку.

Хирург пожал плечами, недоуменно оглянулся. Затем отошел в дальний угол кабинета и сел, глядя перед собой невидящим взором.

Эллери отлепил край ленты, пощупал ее внутреннюю поверхность.

— Ну что ж, доктор, — сказал он, — извините за то, что пренебрегаю вашим умением и вашим профессионализмом. Однако я намерен произвести хирургическую операцию сам. Вели, дай-ка перочинный нож.

Он начал разматывать ленту; потянув за край, он с легкостью вытянул значительный кусок.

— Все еще влажная, — сказал он с торжеством. — Это же подтверждение! Ты заметил, отец… — поспешно продолжил он, делая знак Вели, чтобы тот подал конверт, — что лента была наложена поспешно? Один ее край даже не прилип к поверхности шнурка; при этом лента очень клейкая. — И он вложил кусок адгезивной ленты в конверт из лощеной бумаги; последний немедленно был отправлен в нагрудный карман сюртука.

Еще раз обойдя стол, он потянул за сморщенный конец верхней части шнурка — тот был все еще внутри туфли — и связал два фрагмента вместе. Производя это несложное действие, он умудрился сделать так, чтобы кончик шнурка свисал из последнего верхнего отверстия шнуровки.

— Не требуется знания черной магии, — улыбнулся он, оборачиваясь к инспектору, — чтобы понять, что, если оба куска связать узлом, не хватит длины шнурка, чтобы зашнуровать. Следовательно, найден выход — скрепить их клейкой лентой. И за это нам следует поблагодарить некоего неизвестного производителя шнурков.

— Но, Эллери, — выразил протест инспектор, — это забавно, да только и всего. Мне, конечно, очень интересно, но я не вижу…

— Поверьте, сэр, я совершенно в своем уме — даже, как никогда прежде, здраво мыслю. Но раз вы спрашиваете… — усмехнулся Эллери, — так и быть. Допустим, у кого-то разорвался шнурок от туфель. Допустим, это случилось как раз совершенно некстати — в самый неудобный момент. Некто также обнаруживает, что если связать шнурок узлом, то зашнуровать туфлю не представится возможным — не хватит длины. Что бы вы сделали на его месте, господа?

— О! — Инспектор покрутил седой ус. — Думаю, что я соединил бы куски шнурка чем-то… что, впрочем, и сделал убийца. Но даже в таком случае…

— Уже хорошо, — с удовлетворением констатировал Эллери, — я чувствую интерес…

Детектив Пигготт кашлянул с явным намерением привлечь общее внимание. Инспектор Квин нетерпеливо обернулся:

— Что там?

Пигготт покраснел, как школьник.

— Вы знаете, я тоже кое-что заметил, — застенчиво сообщил он. — Где, черт побери, язычки этих туфель?

Эллери издал громоподобное восклицание, что заставило Пигготта посмотреть на него с подозрением. Эллери начал протирать пенсне.

— Пигготт, вы заслуживаете значительного повышения.

— Да? Что такое? — Инспектор недовольно приглядывался к туфлям. — Вы что, насмехаетесь надо мной?

Эллери сделал значительное лицо.

— А теперь взгляни сюда, — сказал он. — Кроме порванного шнурка, эта тайна — я назвал бы этот феномен тайной пропавших язычков — является решающим моментом расследования. Где язычки? Когда я, еще раньше, осматривал туфли, я обнаружил… вот это!

Он быстро схватил туфлю и засунул палец под ее носок. Там он с усилием что-то нащупал — и вытянул наружу пропавший язычок!

— Вот он, — продемонстрировал Эллери. — И весьма важно, что язычок был плотно прижат к стельке; он был разглажен и приплюснут давлением изнутри… Выстраивается весьма интересная, хотя и небольшая теория…

Он порылся в левой туфле. Язычок ее также был загнут вперед и вовнутрь, также плотно прижат.

— Вот в чем загадка, — пробормотал инспектор Квин. — Ты уверен, Риттер, что ничего не делали с этими туфлями?

— Джонсон вам точно скажет, — серьезно отвечал Риттер.

Эллери переводил взгляд с инспектора на Риттера; затем он отвернулся от стола и пошел к двери, погруженный в свои мысли.

— С этими туфлями — поосторожнее, — задумчиво проговорил он, меряя шагами пространство. Внезапно он остановился, озаренный какой-то идеей. — Доктор Дженни!

— Да? — Хирург прикрыл глаза.

— Какой размер обуви вы носите?

Дженни инстинктивно перевел взгляд на свои туфли — совершенную копию тех, что лежали на столе.

— Угадайте, — проронил он. Внезапно он вскочил, как ванька-встанька, и прорычал, подойдя вплотную и заглядывая в глаза Эллери: — Все еще идете по следу?! Квин, вы потеряли след на этот раз. У меня размер шесть с половиной.

— Но вы видите — эти туфли шестого размера! — спокойно отвечал Эллери.

— Да, шестого, — перебил его инспектор, — но…

— Подождите! — улыбнулся Эллери. — Вы и представить себе не можете мою радость при открытии, что убийца надевал эти туфли… и моя радость, доктор, ничего не имеет общего с вашей личностью… Риттер, где вы нашли этот костюм?

— Лежал в углу телефонной будки на пересечении южного и восточного коридоров.

— Итак! — Эллери нахмурился на секунду, покусал губу. — Доктор Дженни, вы видели кусок клейкой ленты, которую я снял со шнурка. Такая лента используется в госпитале?

— Конечно. И что из этого? Такая лента используется практически в каждом медицинском учреждении города.

— Не могу сказать, что разочарован… Ожидать несовпадения было бы уж слишком… Доктор, конечно, ни один на этих предметов одежды не принадлежит вам?

— Какого черта вы хотите получить от меня ответ: «да» или «нет»? Какая разница? — Доктор в возмущении протянул руку к разбросанной одежде. — Это не кажется мне похожим на мое! Вот и все. Но чтобы быть точным, мне нужно заглянуть в свой шкаф.

— Но шапочка и маска могут быть вашими?

— Они могут быть чьими угодно! — Дженни расстегнул тугой воротничок сорочки. — Вы же видели — халат слишком длинен для меня! Что касается брюк — кто-то их подшивал, кто — определить нельзя. А туфли определенно не мои.

— Я не уверен в этом, — вставил слово инспектор. — По крайней мере, доказательств этому нет.

— Они есть, отец, — мягко возразил Эллери. — Взгляни. Он повернул обе туфли и указал на задники. Подошвы были из черной резины. Туфли были заметно поношены, и резина стерлась. На правой туфле каблук был сильно стерт на правой стороне. На левой — симметрично стерт налево. Поставив обе туфли рядом, Эллери красноречивым жестом указал на каблуки:

— Вы видите, что оба каблука стерты приблизительно на одну глубину и симметрично…

Инспектор устремил взгляд на левую, хромую ногу доктора.

— Доктор Дженни совершенно прав, — продолжил Эллери. — Это не его туфли!

Глава 11

ДОЗНАНИЕ

Приученная к порядку душа доктора Джона Минхена получала удар за ударом со времени ужасающего утра смерти Абигейл Дорн. Его детище — его госпиталь был дезорганизован. Медперсонал бесцельно бродил по коридорам, безнаказанно закуривая где попало и там же, в нарушение всех инструкций, в живом профессиональном разговоре обсуждая убийство. Женский контингент госпиталя нарушил все возможные правила: молоденькие медички хихикали на каждом углу, болтали и несли вздор, собираясь кучками, пока старшие медсестры, возмущенные столь скандальным нарушением, не водворили их обратно в палаты.

Главный этаж госпиталя был наводнен детективами и полицейскими. Угрюмый Минхен, хмурясь, пробивал себе путь через толпы, заполнившие прежде пустынные коридоры, и с трудом дошел до двери в предоперационную. Он рывком открыл дверь — и попал в объятия прокуренного детектива.

Беглым взглядом он оценил расстановку сил: побледневший Дженни против служителей правосудия; на Дженни напирал инспектор Квин с явными следами раздражения на лице; Эллери Квин, облокотясь на каталку, показывал всем что-то внутри белой парусиновой туфли. Полицейские детективы собрались вокруг, молчаливые и задумчивые.

Он кашлянул. Инспектор повернулся на каблуках и пошел через комнату. Щеки Дженни слегка порозовели; тело его обмякло в кресле.

— Ну как, Джон? — улыбнулся Эллери.

— Прости, что прерываю. — Минхен нервничал. — Но дело в комнате ожидания приняло неожиданный оборот, и я думал…

— Мисс Дорн? — быстро спросил Эллери.

— Да. Она на грани истерики. Ее хотят увезти домой. Как ты думаешь?..

Эллери и инспектор вполголоса посовещались. Инспектор выглядел встревоженным.

— Доктор Минхен, вы уверены, что молодая леди нуждается… — Он внезапно переменил направление мысли. — Кто ее ближайший родственник?

— Мистер Дорн, Хендрик Дорн. Он ее дядя — единственный брат Абигейл Дорн. Я также предлагаю, чтобы ее сопровождала женщина — возможно, мисс Фуллер…

— Компаньонка миссис Дорн? — медленно спросил Эллери. — Думаю, этого делать не следует. По крайней мере, не сейчас. Джон, скажи, мисс Дорн и мисс Даннинг — приятельницы?

— Да, хорошо знакомы.

— М-да, знакомы.

Эллери разглядывал свои ногти. Минхен пристально смотрел на него, как будто не мог понять истинной природы этой «проблемы».

Инспектор Квин нетерпеливо вмешался:

— Послушай, сын… Она не может оставаться здесь, в госпитале… Ей так плохо — бедное дитя! — ей срочно нужно домой. Отпусти ее — и продолжим.

— Хорошо. — Глубокая морщина пролегла по лбу Эллери. Он рассеянно потрепал Минхена по плечу. — Пусть мисс Даннинг сопровождает мисс Дорн и мистера Дорна. Но прежде, чем они уедут… Да. Это лучше всего. Джонсон, позовите сюда мистера Дорна и мисс Даннинг. Я не задержу их надолго. Я полагаю, Джон, с мисс Дорн рядом находится медсестра?

— Безусловно. С ней также молодой Морхаус.

— А Сара Фуллер? — спросил Эллери.

— Да, тоже.

— Джонсон! В то время как позовете сюда мистера Дорна и мисс Даннинг, отведите мисс Фуллер на галерею амфитеатра и проследите, чтобы она находилась там до тех пор, пока я ее не приглашу.

Джонсон — внешне совершенно неприметный детектив — быстро ушел.

Молодой врач в белом одеянии проскользнул в коридорную дверь и, застенчиво оглядываясь, подошел к доктору Дженни.

— Так! — прорычал инспектор. — Куда это вы идете, молодой человек?

Вели медленно навис над врачом, который испуганно покосился на него. Хирург поднялся.

— Не волнуйтесь, — усталым голосом сказал Дженни. — Что нужно, Пирсон?

— Только что позвонил доктор Хаутторн. По поводу консультации по ангине. Нужно…

Дженни хлопнул ладонью по лбу:

— Черт побери! Все забыл! Выскочило из памяти — что ты будешь делать… Послушайте, Квин, мне нужно идти. Серьезное дело. Редкий случай. Ангина по Людвигу. Ужасающий процент смертности.

Инспектор Квин взглянул на Эллери, который небрежно помахал рукой.

— Мы, конечно, не уполномочены мешать медицинскому прогрессу, доктор. Если нужно — значит, нужно. О ревуар!

Доктор Дженни был уже у двери и подталкивал к ней молодого врача. Он выждал мгновение, положил ладонь на дверную ручку, взглянул назад, странно улыбнулся прокуренными коричневыми зубами.

— Чуть душу не отдал здесь… Бог судья! Бай!

— Не так быстро, доктор Дженни. — Инспектор стоял недвижимо. — Вам не разрешается покидать город ни под каким предлогом.

— Бог ты мой! — прорычал хирург, входя обратно. — Это невозможно. У меня медицинская конференция в Чикаго на этой неделе, и я планировал завтра вылететь. Абби сама, будь жива, не захотела бы…

— Я сказал, — отчетливо повторил старик, — что вам не разрешено покидать город. Я настаиваю. Конференция или еще что там… В противном случае…

— Да бога ради! — почти завизжал хирург, с яростью хлопая дверью. Он почти выбежал из комнаты.

Вели в три шага пересек комнату, почти волоком потянув за собой детектива Риттера.

— Следуй за ним! — прорычал он. — Не выпускай его из виду, или я завью тебе хвост!

Риттер усмехнулся и поплелся в коридор, двинувшись затем в направлении убегающего Дженни.

Эллери сказал улыбаясь:

— Частота, с которой наш доктор призывает своего Создателя, как-то не стыкуется с научным агностицизмом, не так ли?

Он не успел закончить, как дверь распахнулась, и Джонсон пропустил вперед Эдит Даннинг и коротенького человечка неимоверной толщины.

Инспектор Квин поспешил навстречу:

— Мисс Даннинг? Мистер Дорн? Входите, входите! Мы не задержим вас дольше необходимого!

Эдит Даннинг, с растрепанными светлыми волосами, с покрасневшими настороженными глазами, остановилась на пороге.

— Я буду говорить кратко. Хильда в плохом состоянии, и мы должны отвезти ее домой, — произнесла она металлическим голосом.

Хендрик Дорн прошаркал внутрь комнаты. Инспектор не без изумления наблюдал за ним. Складки живота Дорна возлежали одна над другой, обладатель этого «сокровища» как-то просачивался вперед, а не шагал; желеподобная масса тела колыхалась в грузном ритме его шагов.

Луноподобный лик Дорна сиял от жира; он был покрыт крошечными розовыми пятнами; и пятна сгущались в одно ярко-розовое пятно на носу. Он был совершенно лыс, с мертвенно-бледной кожей черепа, отражавшей свет ламп.

— Да-а, — протянул он, и голос его оказался не менее поразителен, чем внешность. Он был странно высоким, хотя несколько надтреснутым. — Да, — пропищал он. — Хильда нуждается… в покое. Что за глупые расс-с-спросы? Мы ничего не знаем.

— Секундочку, только секундочку, — успокаивающе сказал инспектор. — Войдите, пожалуйста. Эту дверь нужно закрыть. Садитесь, садитесь!

Взгляд маленьких глазок Эдит Даннинг ни на мгновение не покидал лица инспектора. Машинально, как автомат, она села на стул, поставленный для нее Джонсоном, и угловато сложила худые руки. Хендрик Дорн проплыл к другому стулу и, застонав, опустился в него. Его жирные бока, оплывая, спустились с боковин сиденья.

Инспектор взял щепотку табаку и поднес к носу.

— Ну а теперь, сэр, — вежливо произнес он, — один вопрос — и вы будете распоряжаться собой как угодно… Есть ли у вас предположения: кто хотел смерти вашей сестры?

Толстяк промокнул щеки шелковым платком. Его маленькие черные глазки перебегали с лица инспектора на пол и обратно.

— Я?.. Боже! Это так ужасно для всех нас-с-с. Кто знает? Абигейл была забавная женщ-щ-щина, очень забавная женщ-щ-щина…

— Послушайте. — Инспектор пошел в атаку. — Вы должны знать что-нибудь о ее личной жизни: были у нее враги или их не было. Что-нибудь в этом роде. Можете ли вы рассказать что-нибудь следствию?

Дорн продолжал промокать лицо короткими движениями. Хитрые маленькие глазки его все время бегали. Кажется, он внутренне боролся с какой-то мыслью.

— Ну… — наконец сказал он слабым голосом, — есть кое-что… Но эт-т-то не здесь! — И он поднялся со стула. — Не здесь!

— В таком случае вам что-то известно, — мягко заключил инспектор. — Уверен, что ваше сообщение представит интерес для следствия. Избавьтесь же от этого, мистер Дорн, скажите нам. Скажите, или вы не выйдете отсюда!

Женщина, сидевшая возле толстяка, беспокойно зашевелилась:

— Ради бога, мистер, давайте скорее уйдем отсюда…

Тут ручка двери бешено дернулась, а вслед за этим дверь распахнулась. Все оглянулись: вошел Морхаус, шатаясь и поддерживая высокую женщину, которая вошла с закрытыми глазами и безвольно свисающей набок головой. С другой стороны ее поддерживала медсестра.

Лицо молодого адвоката было красным от ярости. Глаза его метали молнии. Инспектор и Эллери быстро помогли отнести женщину в предоперационную.

— Боже мой, боже! — бормотал возбужденно инспектор. — Так это и есть мисс Дорн? Мы просто…

— Да, вы просто-напросто!.. — выкрикнул Морхаус. — И как раз вовремя. Что это у вас здесь — испанская инквизиция? Я требую разрешения отвезти мисс Дорн домой!.. Преступники! Убийцы! Прочь от нее!

Он резко оттолкнул Эллери и приподнял бесчувственную девушку, чтобы уложить ее на каталку. Морхаус стоял над нею, обмахивая ей лицо рукой, но медсестра мягко отодвинула его и поднесла к ее носу пузырек. Эдит Даннинг подошла и нагнулась над Хильдой, похлопывая девушку по щекам ладонью.

— Хильда! — звала она в беспокойстве. — Хильда! Не будь дурочкой. Открой глаза!

Девушка открыла глаза, отпрянула от пузырька с нашатырем. Не понимая, посмотрела на Эдит Даннинг, затем повернула голову и увидела Морхауса.

— Ах, Фил! Она… она… — Больше девушка не могла сказать ни слова. Она захлебнулась рыданиями, протянула руки к Морхаусу, ничего не видя от слез.

Сестра, Эдит Даннинг, Эллери отступили; лицо Морхауса вдруг помягчело и разгладилось; он склонился над Хильдой, что-то быстро шепча ей на ухо.

Инспектор высморкался. Хендрик Дорн, молча взиравший со своего стула на эту сцену, содрогнулся всем телом.

— Позвольте нам и-д-т-ти, — квакнул Хендрик Дорн: — Девушка…

— Мистер Дорн, что вы хотели сказать до того? — Эллери быстро сориентировался. — Вы знаете кого-то, кто вынашивал зловещие планы? Кто мог мстить вашей сестре?

Дорн покачнулся жирным телом:

— Я не стану говорить. Моя жизнь может оказаться в опасности. Я…

— Ага! — Инспектор присоединился к Эллери. — Значит, и с вами приключилась жуткая история? Кто-то вам угрожает, мистер Дорн?

Губы Дорна затряслись.

— Я не буду говорить в эт-т-том месте. Сегодня днем — может быть. В моем доме, а теперь — нет.

Эллери с инспектором обменялись взглядами, и Эллери отошел. Инспектор доброжелательно улыбнулся Дорну и добавил:

— Хорошо. Этим днем в вашем доме… И вам лучше быть там сегодня… Томас! — Явился Вели. — Нужно бы послать кого-то вместе с мистером Дорном к нему домой. И проводить мисс Дорн и мисс Даннинг — позаботься о них.

— Я уже еду! — вдруг крикнул Морхаус, резко оборачиваясь. — И я не нуждаюсь в ваших чертовых детективах… Мисс Даннинг, держите Хильду!

— Нет, вы не едете, мистер Морхаус. — Инспектор говорил мягко и убедительно. — Вы должны подождать. Вы нам нужны.

Морхаус гневно взглянул на него; их взгляды скрестились. Адвокат оглянулся, наткнувшись на ряд хмурых лиц. Он пожал плечами, помог плачущей девушке встать, проводил ее до двери. Она держала руку в его ладони до тех пор, пока не дошла до двери. Они нежно пожали друг другу руки, девушка распрямила плечи — и Морхаус остался один.

Наступила тишина. Он обернулся.

— Ну так что… — горько произнес Морхаус, — я к вашим услугам. Чего вы от меня хотите? Не держите меня слишком долго. Пожалуйста.

* * *

Они взяли стулья, а несколько остававшихся детективов по знаку инспектора вышли из предоперационной. Вели оперся своей гигантской спиной о дверь и сложил на груди руки, оповестив:

— Мистер Морхаус!..

Инспектор уселся поудобнее, положив руки на колени. Эллери зажег сигарету и глубоко затянулся. Он, казалось, был глубоко поглощен созерцанием огонька своей сигареты.

— Мистер Морхаус! Вы, кажется, на протяжении долгого времени были адвокатом покойной?

— В течение ряда лет, — вздохнул Морхаус. — Ведение ее дел перешло мне от отца: ранее он выполнял эту работу. Почтенная леди была нашим семейным клиентом.

— В таком случае личная сторона ее жизни вам известна так же хорошо, как и юридическая?

— Весьма подробно.

— Каковы были отношения между миссис Дорн и ее братом, Хендриком? Как они ладили между собой? Расскажите мне все, что вам известно об этом человеке.

Морхаус не пытался скрывать своего отвращения.

— Вы получите весьма неприятную картину, инспектор… Конечно, вы должны понимать, что некоторые вещи, о которых я сейчас буду рассказывать… это только мое мнение… как друг семьи, я просто наблюдал и делал выводы…

— Продолжайте.

— Хендрик? Стопроцентный паразит. Никогда в жизни ничего не делал. Может быть, именно поэтому он оброс жиром столь невероятным образом… Он не только присосавшаяся пиявка, но и весьма дорогостоящая пиявка. Мне это известно, поскольку я видел некоторые счета. К тому же у него традиционный набор пороков: азартные игры, женщины и тому подобное.

— Женщины? — в полудреме изумился Эллери. — Никогда бы не поверил.

— Вы не знаете женщин, — угрюмо отвечал Морхаус. — Это был этакий бродвейский донжуан, «папочка» и содержатель стольких женщин, что и сам сосчитать не смог бы. Просто Абигейл в свое время заботилась, чтобы слухи о его выкрутасах не проникали в газеты. Вероятно, другой бы счастливо прожил на содержание, выделенное ему Абигейл, — двадцать пять тысяч в год. Другой, но не Хендрик! Он постоянно проигрывался.

— У него что, нет своей доли наследства? — спросил инспектор.

— Ни цента. Абигейл сама сколотила свое состояние, все до пенни, только своим умом. Первоначально семья была бедна; публике это неизвестно. Абигейл — финансовый гений… интересная женщина она была, Абигейл. А вот Хендрик — позор семейства.

— И что — образовались юридические проблемы? Какие-то темные махинации? Что-то нелегальное? — напрямую выспрашивал инспектор. — Мне представляется, что Хендрик должен деньги некоторым… структурам.

— Не могу сказать наверняка… — Морхаус колебался.

Инспектор улыбнулся:

— М-м-м… А каковы были отношения между братом и сестрой?

— Прохладные. Абигейл нелегко было обмануть. Она хорошо понимала, что происходит. Она скрывала похождения брата, потому что семейная честь была для нее прежде всего, и она не позволила бы, чтобы мир говорил плохо о ком-то из Дорнов. А там, где она сказала свое слово, все бывало исполнено в соответствии с ее волей.

— А какие отношения существовали между миссис Дорн и Хильдой?

— Совершенно нежные и родственные! — Морхаус сказал это без тени сомнения. — Хильда была и гордостью, и радостью для Абигейл. Хильде достаточно было сказать слово — ей ни в чем не было отказа. Но Хильда была весьма консервативна во вкусах и хорошо воспитана. Она и виду не показывает, что является богатой наследницей. Скромная, тихая… но вы ее видели. Она…

— В ее достоинствах мы не сомневаемся! — поспешно заверил инспектор. — А Хильда Дорн знает о репутации своего дяди?

— Вероятно, да. Я предполагаю, что этот вопрос для нее мучителен, и она никогда не заговаривает о дяде, даже с… — он сделал паузу, — со мной.

— Скажите, — вставил вопрос Эллери, — сколько лет юной леди?

— Хильде? Девятнадцать или двадцать.

Эллери повернул голову в сторону доктора Минхена, который сидел в дальнем углу комнаты, наблюдая и не говоря ни слова.

— Джон!

— Наступил мой черед? — вздрогнув, но с улыбкой спросил тот.

— Нет. Я просто хотел привлечь твое внимание медика к тому гинекологическому феномену, о котором вы, уповающие на фармакологию, часто болтаете. Разве не ты упомянул нынче утром, что миссис Дорн было больше семидесяти лет?

— Да, это так. Что ты имеешь в виду? Гинекология — область женских заболеваний, а у старой леди не было…

— Послушай, вероятно, беременность после определенного возраста можно считать патологией? Значит, миссис Дорн была поистине феноменальная женщина… более чем в одном смысле, если… Между прочим, что насчет мистера Дорна? Я имею в виду — последнего супруга миссис Дорн? Когда он закончил свой земной путь? Вы знаете, я не в курсе сплетен…

— Около пятнадцати лет тому назад, — ответил мистер Морхаус. — Послушайте, Квин, что вы имеете в виду…

— Дорогой мой Морхаус, — улыбнулся Эллери, — разве вам не кажется слегка странной гигантская разница в возрасте матери и дочери? Я вряд ли заслужил обвинение в грязных инсинуациях — я просто вежливо-удивленно приподнимаю брови.

Морхаус встревожился. Инспектор счел нужным вмешаться:

— Послушайте! Мы говорим не о том. Мне нужно знать все, что известно об этой Фуллер — она сейчас на галерее, ожидает… Каково было ее официальное положение в доме? Мне не совсем ясно.

— Она компаньонка Абби, прожила с ней бок о бок более четверти века. И весьма причудливый по характеру человек. Раздражительная, властная, религиозная фанатичка, я уверен, что ее ненавидели все остальные, кроме Абби, прежде всего прислуга… Что касается Сары и Абби — и не верилось, что они прожили вместе так долго. Они постоянно ссорились.

— Ссорились? — с интересом уточнил инспектор. — По поводу чего?

— Никто вам не скажет. — Морхаус пожал плечами. — Просто цапались по мелочам. По крайней мере, Абигейл часто с досадой говорила мне, что «рассчитает эту женщину, чтобы не видеть», но никогда так и не выполнила своего намерения. Полагаю, она стала для нее привычкой.

— А какова в семье прислуга?

— Обычный набор. Бристоль — дворецкий, экономка, несколько горничных — ничего интересного, если вы это имеете в виду.

— Мы, кажется, подошли к тому ужасному этапу в любом деле об убийстве, — устраиваясь поудобнее, тихо начал Эллери, — когда наступает черед вопросов о — спаси господи! — завещании… Давайте приступим, с вашей помощью, Морхаус. Давайте.

— Боюсь, — с неохотой сказал Морхаус, — все это еще скучнее, чем обычно. Ничего зловещего и таинственного. Все совершенно на виду и юридически выдержано. Никаких денег в пользу голодающих в Африке, никаких родственников, выплывших из небытия… Вся недвижимость отходит Хильде. Хендрику отписано больше, чем он того заслуживает, старому жирняге завещана львиная доля доходов. Если он не выпьет годичный запас ликеров города Нью-Йорка, ему хватит на оставшуюся жизнь. Саре завещано столько, что она не успеет этого потратить до своей смерти. У прислуги, само собой, пожизненное пособие — весьма щедрое. Госпиталь будет обеспечиваться из фонда, которого хватит на несколько лет существования. Это помимо того, что госпиталь — заведение самоокупаемое.

— Все в совершенном порядке, — заметил инспектор.

— Именно об этом я вам и говорил. — Морхаус покачался на стуле. — И давайте закончим с этим, джентльмены. Вы будете удивлены, но доктор Дженни упомянут в завещании дважды.

— Что такое? — привстал инспектор. — Что там?

— Два разных наследства. Одно — персональное. Дженни был протеже Абби со времен своей юности. А еще одно — для пополнения специального фонда, предназначенного для оплаты неких научных изысканий, которые совместно ведут Дженни и Кнайсель.

— Так-так, — потребовал инспектор, — уточните. Кто такой Кнайсель? Я впервые слышу это имя.

Доктор Минхен придвинул свой стул поближе.

— Я вам могу рассказать о нем, инспектор. Мориц Кнайсель ученый — вероятно, австриец, — работающий вместе с Дженни над весьма революционной медицинской теорией. Что-то по части металлов. У него лаборатория на одном из этажей, специально вытребованная доктором Дженни. Там они проводят ночи и дни в работе. Кнайсель — трудяга.

— В чем состоит суть этого исследования?

Минхен с явным беспокойством ответил:

— Я не думаю, что кому-то известны подробности их работы. Они хранят по этому поводу полное молчание. Лаборатория является изюминкой госпиталя. Никто никогда не входил в нее, кроме этих двух человек. Она запирается массивной металлической дверью, у нее укрепленные стены и нет окон. От внутренней двери лаборатории ключи хранятся у Кнайселя и Дженни, но, кроме ключей, нужно знать комбинацию кодов. Дженни запретил вход в лабораторию буквально всем.

— Тайна за семью печатями, — пробормотал Эллери. — Прямо Средневековье какое-то…

— Вам известно об этом что-нибудь еще? — обратился инспектор к Морхаусу.

— Ничего о самой работе — но я думаю, могу сообщить кое-что интересное. Это самая новейшая разработка…

— Простите. — Инспектор кивнул Вели: — Пошли кого-нибудь за этим Кнайселем. Нужно с ним поговорить. Усади его где-нибудь, пусть ждет, пока я не вызову…

Вели передал приказ кому-то в коридоре.

— Да, мистер Морхаус, продолжайте.

— Думаю, вам это покажется интересным, — сухо повторил Морхаус. — Видите ли, кроме того, что Абби отличалась добрым сердцем и мудрой головой, она все-таки была женщиной. То есть меняла свое мнение бессчетное количество раз. И поэтому я был не сильно удивлен, инспектор, когда две недели тому назад она сказала мне, что хочет изменить завещание.

— Бог ты мой! — застонал Эллери. — Это дело, я вижу, будет изобиловать техническими сложностями. Сначала анатомия, затем металлургия, а тут еще юриспруденция…

— Но не подумайте, что в прежнем завещании что-то было не по ее воле! Нет, она просто переменила намерение относительно размера одной доли наследства…

— Вероятно, доли Дженни?

— Да, Дженни. — Морхаус бросил на Эллери быстрый взгляд. — Не персональной его доли, а фонда научного исследования Дженни-Кнайселя. Ей хотелось, чтобы этот пункт был вычеркнут из завещания полностью. Тут не требовалась переделка всего завещания, однако вырисовались дополнительные резервы в пользу прислуги, нескольких благотворительных фондов и прочее, тем более что последний вариант завещания был составлен два года тому назад.

— И новое завещание было составлено? — Эллери так заинтересовался, что сел совершенно прямо.

— Конечно. Предварительный вариант, к сожалению не подписанный еще. Эта ее кома, а теперь убийство, — поморщился Морхаус, — помешали. Если бы я только знал, что такое может произойти! Никто из нас и не предполагал. Я планировал дать Абби на подпись новый вариант завтра. А теперь слишком поздно. Итак, остается в силе старое завещание.

— Нужно его просмотреть, — резюмировал инспектор. — Завещания вечно являются причиной убийств… Скажите, старая леди вбухала много денег в исследование?

— Вбухала и утопила — именно те самые слова, — резко ответил Морхаус. — Полагаю, все мы с вами могли бы безбедно существовать до конца дней на эти деньги… И все ради чего? Ради каких-то таинственных экспериментов.

— Вы сказали, — вставил Эллери, — что никто, кроме Дженни и Кнайселя, ничего не знает об исследовании. А миссис Дорн знала? Представляется весьма странным, при ее, как вы говорите, здравом смысле и уме, что она финансировала проект, ничего о нем не зная.

— На каждое правило есть исключение, — нравоучительно сказал Морхаус. — Дженни был слабостью Абби. Она слишком верила каждому его слову. Готов поклясться, однако, что на моей памяти Дженни ни разу не обманул ее доверия. Но конечно, она не знала о научной стороне проекта. Понимаете, это долгосрочный проект — Дженни с Кнайселем работали над ним вот уже два с половиной года.

— Вот оно как! — присвистнул Эллери. — А может быть, именно из-за растянутости работ она решила вычеркнуть этот пункт из своего завещания?

— Умное предположение, Квин. — Морхаус поднял брови. — Скорее всего. Первоначально они оба обещали закончить проект за полгода, но затянули на два года. Хотя она, как и прежде, обожала Дженни, она сказала, я цитирую ее слова: «Я прекращаю субсидировать такое сомнительное начинание. Деньги в наши дни становятся все нужнее…»

Инспектор внезапно встал.

— Благодарю, Морхаус. Не думаю, что вы потребуетесь нам далее. Идите.

Морхаус вскочил будто узник, с которого сняли оковы.

— Благодарю. Я еду к Дорнам, — бросил он через плечо. У двери он улыбнулся, как мальчишка. — И не трудитесь сообщать мне, что я должен оставаться в городе, я знаю все о законности.

Через секунду он будто испарился.

Доктор Минхен что-то пошептал Эллери, поклонился инспектору и вышел.

В коридоре раздались шаги. Вели открыл дверь и воскликнул:

— Окружной прокурор!

Инспектор мелкими шагами поспешил навстречу. Эллери поднялся, протирая пенсне… В комнату вошли трое.

* * *

Окружной прокурор Генри Сэмпсон обладал крепко сбитой, мощной фигурой; рядом с ним его заместитель Тимоти Кронин, средних лет, энергичный, с огненно-рыжими волосами, казался тощим; позади них маячил старик с сигарой, в шляпе с мягкими полями, буравивший всех хитрыми пронзительными глазами. Шляпа его была сдвинута на лоб, и прядь седых волос упала на один глаз.

Вели схватил седовласого человека за рукав и прорычал:

— А вот и ты, Пит… Куда ты? Как ты вошел?

— Опомнись, Вели. — Седовласый стряхнул с рукава кулачище Вели. — Разве не знаешь, что я нахожусь здесь как представитель американской прессы по персональному приглашению окружного прокурора? Послушай, отвяжись по-хорошему! Привет, инспектор! Что там — убийство? Эллери Квин, старый ты сукин сын! Дело, верно, горячее, раз и ты здесь… Нашли этого мерзавца?

— Спокойнее, Пит, — притормозил его Сэмпсон. — Привет, Квин. Что происходит? Я вижу, тут полная неразбериха.

Он уселся и бросил шляпу на каталку, одновременно с любопытством оглядывая комнату. Рыжеволосый человек пожал руку Эллери и инспектору. Газетчик облюбовал себе стул и опустился на него со вздохом облегчения.

— Все весьма сложно, Генри, — спокойно сообщил инспектор. — Пока никакого света в конце туннеля. Миссис Дорн была удушена в бессознательном состоянии в период подготовки к операции; по всей видимости, кто-то совершил подмену и выдал себя за оперирующего хирурга; никто пока не может идентифицировать имитатора; сейчас самый разгар расследования. М-да, трудное выдалось утро.

— Вы не сможете расследовать это дело, Квин, — заявил окружной прокурор, нахмурясь. — Кто бы ни был убийца, он избрал жертвой наиболее выдающуюся фигуру во всем Нью-Йорке. Здесь околачиваются десятки репортеров — нам понадобилась половина всего штата городской полиции, чтобы сдержать их напор и не пустить в помещение. Питер Харпер здесь — привилегированная личность, и даже — помоги мне Боже! — сам губернатор звонил полчаса назад. Можете представить себе, что он говорил. Преступление это громкое, Квин, очень громкое! Что за всем этим стоит: осознанная месть, маниакальная личность, деньги?

— Если бы я знал… Послушайте, Генри, — вздохнул инспектор, — нужно сделать официальное заявление для прессы, а нам нечего сказать. Вы, Пит, — угрюмо продолжил он, оборачиваясь к седовласому, — вы здесь с моего молчаливого согласия. Одно неосторожное слово с вашей стороны — и вам придется убраться. И не печатайте ничего такого, что не было сказано. В ином случае… Понятно?

— Я схватываю ваши слова на лету, — усмехнулся репортер.

— И еще, Генри. Ситуация развивалась так. — И старик Квин быстро вполголоса пересказал последовательность событий, открытий и осложнений, произошедших этим утром.

Когда инспектор закончил свой рассказ, он попросил бумагу и ручку и быстро, с помощью окружного прокурора, написал официальное заявление для репортеров, кружащих вокруг здания госпиталя. Были сделаны машинописные копии, которые подписал Сэмпсон; Вели послал своих людей раздать их репортерам.

Инспектор Квин подошел к двери амфитеатра и позвал кого-то по имени. Почти мгновенно на пороге возникла высокая, угловатая фигура доктора Люциуса Даннинга. Щеки врача были пунцовыми от волнения, глаза затуманены, морщины резко обозначились на худом лице.

— Итак, вы наконец решили позвать меня! — накинулся он на инспектора. Его седая голова дергалась из стороны в сторону, пока он колючим взглядом изучал всех собравшихся. — Вы полагаете, что мне нечего больше делать, как только сидеть, вроде той старой женщины или двадцатилетнего юноши, и ожидать милости быть приглашенным! Позвольте же мне сказать раз и навсегда, сэр… — он подошел вплотную к инспектору и занес над его головой свой тощий кулак, — это оскорбление вам не пройдет даром!

— Но позвольте, доктор Даннинг, — мягко и даже покорно начал инспектор, ловко поднырнув под протянутой рукой доктора и закрывая дверь.

— Успокойтесь, доктор Даннинг! — перебил их окружной прокурор Сэмпсон властным голосом. — Следствие находится в самых опытных детективных руках Нью-Йорка. Если вам нечего скрывать, то вам нечего и опасаться. К тому же, — высокомерно добавил он, — любые жалобы по ведению расследования все равно адресуются мне.

Даннинг сунул руки в карманы своего халата.

— Мне безразлично было бы, даже если бы вы оказались президентом Соединенных Штатов, — прогремел Даннинг. — Вы мешаете мне работать. У меня больной с язвой желудка, острый приступ, который требует немедленного вмешательства. Ваши люди пять раз препятствовали моему выходу из амфитеатра. Это преступление! Мне необходимо осмотреть пациента!

— Сядьте, доктор, — примирительно заговорил Эллери. — Чем дольше вы протестуете, тем дольше мы вас вынуждены задерживать. Несколько вопросов — и идите к своей язве желудка…

Даннинг заоглядывался, как загнанный дикий кот, несколько секунд поборолся сам с собой, не желая выплескивать далее своего возмущения, и наконец замолк. Он бросил свое длинное тело в кресло.

— Можете задавать мне вопросы до завтра, — оскорбленно заявил он, скрещивая руки на груди, — но вы только зря потратите время. Я ничего не знаю. Я ничем не смогу помочь.

— Ну, это как посмотреть, доктор.

— Давайте же поскорее приступим к вопросам! — перебил инспектор. — Хватит перепалок. Послушаем вашу историю, доктор. Мне нужен точный отчет о ваших действиях этим утром.

— И это все? — с горечью спросил доктор. Он быстро облизнул свои дрожащие губы. — Я приехал в госпиталь в 9.00, принимал пациентов в своем кабинете до 10.00. С 10.00 и до времени назначенной операции я оставался в кабинете, проверяя карточки пациентов. Нужно было сделать записи и назначения. Потом несколько минут я шел по северному коридору к амфитеатру, взошел на галерею, встретил там свою дочь, и…

— Пока довольно. Были ли посетители после 10.00?

— Нет. — Даннинг подумал. — Никого, кроме мисс Фуллер — компаньонки миссис Дорн. Она заглянула на несколько минут, чтобы спросить о состоянии миссис Дорн.

— Насколько хорошо, — спросил Эллери, склонясь к его креслу, — вы знали миссис Дорн, доктор?

— Не близко, — ответил Даннинг. — Конечно, поскольку я был принят в штат со дня основания госпиталя, я знаю миссис Дорн. Я введен в совет директоров вместе с доктором Дженни, доктором Минхеном и другими…

Окружной прокурор указательным пальцем строго сопроводил свое наущение:

— Давайте будем откровенны друг с другом. Вы понимаете значимость фигуры миссис Дорн и осознаете, какой скандал поднимется при известии о ее убийстве. Взять хотя бы один аспект — неизбежно потрясение фондового рынка, изменятся все котировки. Чем быстрее этот случай будет раскрыт и забыт общественностью — тем лучше… Что вы думаете об этом деле в целом?

Доктор Даннинг медленно поднялся, начал ходить взад-вперед, хрустеть пальцами. Эллери поморщился.

— Вы хотите сказать… — пробормотал он.

— Что? — Даннинг был смущен. — Нет-нет. Я ничего не знаю. Все это для меня — полнейшая тайна.

— Удивительно, как все подряд здесь ничегошеньки не знают, — прорвалось раздражение Эллери. Он наблюдал за Даннингом с нарастающей неприязнью, смешанной с любопытством. — Ну, тогда все, доктор.

Даннинг вышел из комнаты, не произнеся ни слова. Эллери вскочил на ноги, он буквально рвал и метал.

— Так мы никуда не придем! — кричал он. — Кто там еще ожидает беседы? Кнайсель, Сара Фуллер? Давайте их сюда, и покончим с этим побыстрее. Дело должно быть сделано.

Пит Харпер вытянул ноги и ухмыльнулся.

— Заголовок, — проговорил он. — Например, «Ухудшение циркуляции крови вызвало…».

— Послушай, ты, — прогремел голос Вели, — заткнись.

Эллери улыбнулся:

— Ты прав, Пит. Моя циркуляция никуда не годится… Давай, отец. Следующую жертву!

Однако следующая жертва стоила ему еще большего напряжения, терпения и колик в конечностях. Из западного коридора раздались звуки яростного препирательства, и дверь раскрылась настежь. Вошли, вернее, ввалились лейтенант Ритчи и трое странных людей, которых втолкнули полицейские.

— Что такое? — спросил инспектор, привставая. — А, узнаю, узнаю! — И его рука потянулась к табакерке. — Это Джо Гекко, Крошка Вилли и Снэппер! Ритчи, где ты их достал?

Полицейский подтолкнул пленников к центру комнаты. Джо Гекко был тощим, схожим с мертвецом мужичонкой с горящим взглядом. Снэппер был прямым антиподом ему: маленький и хорошенький, как херувим, с розовыми щечками и пухлыми влажными губками. Крошка Вилли казался самым зловещим персонажем из троих: его лысая треугольная голова была покрыта коричневой шелушащейся кожей; он был огромен и нескладен; нервно рыщущие глаза и непрекращающиеся дерганые движения настораживали: казалось, он готов на все. На вид он был туп — но было что-то пугающее даже в его тупости.

— Помпей, Юлий и Красс, — пробормотал Эллери, обращаясь к Кронину. — Или это Второй Триумвират в составе Марка Антония, Октавия и Лепида.

Инспектор, нахмурясь, обратился к троице:

— Ну, Джо, что за рэкет на этот раз? Взялись за госпитали? Где ты их нашел, Ритчи?

— Околачивались наверху — в отдельной палате 328 — Ритчи выглядел довольным самим собою.

— Так это комната Большого Майка! — ахнул инспектор. — Так вы хотели поухаживать за больным, так? Я-то думал, что все три гориллы связались с шайкой Айка Блума. Почему такая перемена? Что за грязные дела, ребята?

Трое разбойников беспокойно переглядывались. Крошка Вилли неловко кашлянул. Джо Гекко закатил глаза и раскачивался на каблуках. Розовощекий улыбающийся Снэппер ответил гнусаво:

— Освободите нас, инспектор. Вы не правы: мы ничего такого не делали. Мы просто ждали босса. Они там из него кишки вынимают — или еще что-то.

— Ну конечно! — отвечал инспектор. — А вы тем временем держали его за руку и рассказывали ему страшные истории.

— Нет, там он один, — серьезно объяснил Снэппер. — Мы стояли возле его комнаты наверху. Вы ж знаете, как оно бывает: босс лежит — а вокруг много ребят, которые его не любят…

— Ты обыскал их? — накинулся инспектор на Ритчи.

Между тем Крошка Вилли шаркал гигантскими ступнями и постепенно подвигался к двери. Гекко прошипел:

— Да брось, говорят! — и вывернул ему руку.

Полицейский закрыл дверь. Вели ухмыльнулся.

— Наконец-то с поличным, — засмеялся торжествующе старик. — Снэппер, я удивлен… Ну хорошо, Ритчи. Твоя добыча — ты и доставь их куда следует. Одну секунду. Снэппер, в какое время вы туда проникли?

Маленький гангстер промямлил:

— Мы все… утром, инспектор. Просто посмотреть…

— Говорил я тебе, Снэп! — рявкнул на него Гекко.

— Так я полагаю, вам ничего не известно об убийстве миссис Дорн в госпитале этим утром, ребята?

— О черт!

Все трое примерзли к месту. Рот Крошки Вилли начал подергиваться; казалось, как ни дико это звучит, что он вот-вот заплачет. Взгляд всех троих как магнитом притянуло к двери, а руки их делали бесцельные движения. Однако все трое молчали.

— Ну, я вижу, вижу, — безразлично сказал инспектор. — Уведи их, Ритчи.

Детектив с живостью последовал за полицейскими, ведущими упиравшихся гангстеров. Вели закрыл за ними дверь с легким разочарованием во взгляде.

— Ну что, — устало проговорил Эллери, — мы все еще ожидаем, нет сомнения, весьма утомительного общества мисс Фуллер. Она сидит там уже три часа… Ей понадобится медицинская помощь, когда допрос будет окончен, а мне понадобится что-то съестное. Отец, как насчет того, чтобы послать за сандвичами и кофе? Я зверски голоден…

Инспектор Квин покусывал усы.

— Я даже не знаю, сколько времени… Потерял счет, Генри. Как насчет ленча? Вы уже ели?

— Такая работенка всегда вызывает голод, — отозвался Питер Харпер. — Уж я-то знаю.

— Ну хорошо, Пит, — сказал инспектор. — Намек понят. Тебя тоже берем. Здесь кафешка в соседнем квартале. Вперед!

Когда Харпер ушел, Вели ввел в комнату женщину средних лет, одетую во все черное, которая держала голову столь прямо и взгляд столь пристально-напряженно, что Сэмпсон шепнул Вели, чтобы тот не спускал с нее глаз.

Эллери мельком взглянул на нее. Через открывшуюся на минуту дверь он увидел группу врачей, собравшихся вокруг операционного стола, на котором лежало тело Абигейл Дорн, покрытое простыней.

Он ступил в амфитеатр, сделав знак отцу.

Амфитеатр был тих, однако чувствовалось, что в нем витал дух беспорядка, паники. Медицинская публика бродила по залу, переговаривалась делано веселыми голосами, не обращая внимания на полицейских, которые стояли на посту. Однако во всем этом чувствовалась нотка истерии: разговор то и дело внезапно прекращался, за ним следовала болезненная тишина.

Кроме тех, кто собрался вокруг операционного стола, никто не смотрел на тело.

Эллери подошел к столу. В шлейфе шепотка медиков, сопровождавшего его появление, он сделал какое-то краткое замечание, на которое сразу несколько молодых докторов кивнуло. Он немедленно вернулся в предоперационную, тихо закрыв за собой дверь.

Сара Фуллер мрачно стояла в центре комнаты. Ее руки, тонкие, с голубыми венами, висели по бокам. Она не отрываясь смотрела на инспектора, губы ее были плотно сжаты.

Эллери подошел к отцу.

— Мисс Фуллер! — резко произнес он.

Она подняла на него свои туманные голубые глаза. В уголках ее рта появилась горькая улыбка.

— Далее, — произнесла она холодно.

Окружной прокурор выругался про себя. В этой женщине было что-то мистическое. Ее голос был тверд, холоден и надменен, как и ее лицо.

— Что вы хотите от меня, господа? — спросила она.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — с раздражением бросил инспектор. Он двинул по направлению к ней стул; она посомневалась, шмыгнула носом и села — прямая, как доска.

— Мисс Фуллер, — сразу сказал инспектор, — вы прожили бок о бок с миссис Дорн двадцать пять лет?

— В этом мае исполнится двадцать один.

— Вы с нею не ладили, так?

Эллери с удивлением отметил, что у нее — у женщины! — было заметное адамово яблоко, которое ходило в ритме речи вверх-вниз. Она холодно ответила:

— Так.

— Почему?

— Она была скряга и предательница. Алчность была ее сутью. Она была тираном. Для всего мира она была символом добродетели. Для тех, кто от нее зависел, для ее «вассалов» — она была дыханием дьявола. День за днем…

Эта замечательная в своем роде речь была произнесена ярко, выспренним тоном. Инспектор Квин и Эллери обменялись взглядами. Вели вздохнул, детективы со значением кивнули. Инспектор оставил поле боя Эллери и уселся, закинув руки за голову.

Эллери мягко улыбнулся:

— Мадам, вы, я вижу, веруете в Бога?

— Бог — мой пастырь, — подняла она на него глаза.

— Тем не менее, — ответил Эллери, — мы бы предпочли здесь менее апокалиптические ответы. Вы все время говорите правду?

— Я и есть сама Божья правда.

— Благородная позиция. Прекрасно, мисс Фуллер. Кто убил миссис Дорн?

— Когда вы, наконец, будете благоразумны?

— Едва ли такой ответ облегчит расследование. — Глаза Эллери блеснули раздражением. — Вы знаете или нет?

— Кто совершил сие деяние — нет!

— Благодарю. — Он говорил с искренним восхищением ею. — Скажите, вы ссорились с Абигейл Дорн часто, как правило?

Женщина в черном не шевельнула и бровью и не изменила выражения лица.

— Я — да.

— Отчего?

— Я уже сказала. Она была само Зло.

— Но нам все говорили, что миссис Дорн была добрая женщина. Вы же делаете из нее какую-то Горгону. Вы сказали, что она была жадная тиранка. В чем это проявлялось? В домашних делах? В крупном или в мелочах? Отвечайте четко.

— Мы не ладили с ней.

— Ответьте на вопрос.

— Мы глубоко ненавидели друг друга. — Она крепко сцепила пальцы.

— Ха! — Инспектор так и подпрыгнул на стуле. — Теперь мы поняли: выражено на языке двадцатого века. Не могли выносить даже вида друг друга, правильно? Царапались и шипели, как дикие кошки. Ну хорошо, — он поднял палец, — почему же тогда вы оставались вместе на протяжении двадцати одного года?

Его голос оживился.

— Благостность в терпении обретается… Она была одинокой королевой, я — нищенкой, ожидающей милостыни. Привычка становилась все сильнее. Мы были связаны с ней узами посильнее, чем родственные.

Эллери некоторое время смотрел на нее, подняв брови. Лицо инспектора выражало недоумение; он пожал плечами и красноречиво взглянул на окружного прокурора. Вели одними губами произнес слово «помешанная».

В тишине открылась дверь — и врачи ввезли на каталке тело Абигейл Дорн. Яростный взгляд инспектора наткнулся на предупреждающую улыбку Эллери; Эллери внимательно наблюдал за лицом Фуллер.

Эта мизансцена произвела совершенный переворот в настроении Сары Фуллер. Она встала, прижала к своей впалой груди ладонь. На ее щеках появились два ярких розовых пятна; она смотрела почти с любопытством, не отрываясь. Мертвое лицо ее хозяйки и ненавистной компаньонки было безжалостно открыто до самой шеи.

Молодой доктор указал на синее, опухшее лицо убитой:

— Простите за тяжелое зрелище. Цианоз. Это всегда так ужасно. Но вы сказали…

— Прошу вас. — Эллери махнул рукой в сторону двери, упреждая врача. Ему нужно было наблюдать за Сарой Фуллер.

Она медленно подошла к каталке, медленно осмотрела закостеневшее тело. Когда глаза ее пропутешествовали по всему телу и остановились на шее, она замерла.

— Греховная душа — да умрет! — вскрикнула она. — И да прославлена будет длань, ее покаравшая! — Голос Сары перешел на крик. — Абигейл, я предупреждала! Я говорила тебе, но ты не вняла, Абигейл! Наступило возмездие за грех сей…

Эллери насмешливо подпел ей стих из Писания. Бывшая компаньонка в ярости обернулась на звук его холодного циничного голоса; глаза ее метали молнии.

— Только идиоты насмешничают над грехом! — завизжала она. — Я увидела то, за чем пришла, — неожиданно спокойно, но весьма экзальтированно изрекла она. Казалось, женщина уже забыла свои прежние слова. Она взволнованно дышала; ее тощая грудь вздымалась. — Теперь я могу идти.

— Нет-нет, тут вы ошибаетесь. Не можете, — спохватился инспектор. — Сядьте, мисс Фуллер. Вам еще придется немного задержаться.

Казалось, она оглохла. Выражение экзальтации застыло на суровых чертах ее лица.

— Да бога ради! — орал инспектор. — Перестаньте же паясничать и снизойдите на грешную землю!

Он перебежал комнату и грубо схватил ее за руку. Тряхнул ее хилое тело. Но лица ее не оставляло неземное выражение.

— Вы не в церкви, мадам, вернитесь же!

Она позволила инспектору усадить себя, но сохранила отсутствующий вид всего своего существа. В сторону усопшей она не бросила больше ни взгляда. Эллери, который все это время внимательно наблюдал за ней, сделал знак врачам.

Поспешно, не скрывая облегчения, врачи в белых одеждах вывезли каталку и установили ее в лифте. Было слышно, как лифт спускается в помещение морга в подвале.

Инспектор вполголоса сказал Эллери:

— Сын, больше из нее ничего не вытрясешь. Она в сомнамбулическом состоянии. По-моему, уж лучше опросить на ее счет других. Как думаешь?

Эллери кинул взгляд на женщину, которая, как замороженная, сидела на стуле, пугая отсутствующим взглядом.

— Если больше ничего, — угрюмо сказал он, — то, по крайней мере, она может послужить прекрасным объектом работы для психиатра. Сделаю-ка я еще один ход и взгляну на реакцию… Мисс Фуллер!

Ее отсутствующий взгляд остановился на нем.

— Скажите, кто мог желать смерти миссис Дорн?

Она содрогнулась; взгляд ее стал осмысленным.

— Я… я не знаю.

— Где вы были этим утром?

— Сначала дома… Кто-то позвонил. Сказали, что случилось несчастье… Это кара Божья, это кара! — Лицо ее вспыхнуло; вдруг ее тон вновь стал спокойным и обыденным. — И мы с Хильдой поехали сюда. Мы ждали операции.

— И вы были все это время с миссис Дорн?

— Да. Нет.

— Так да или нет?

— Нет. Я оставила Хильду в комнате ожидания — вот там, через холл. Я нервничала. Я пошла бродить. Никто меня не останавливал. Я шла, и шла, и шла, и потом… — тут ее взгляд стал непроницаемым, — я вернулась к Хильде.

— Вы ни с кем не разговаривали?

Она медленно взглянула на него:

— Я искала, кого бы спросить. Искала врача. Доктора Дженни. Доктора Даннинга. Доктора Минхена. Я нашла только доктора Даннинга — в его кабинете. Он меня ободрил, и я пошла назад.

— Проверить! — пробормотал Эллери. Он начал ходить взад-вперед. Кажется, он что-то обдумывал. Сара Фуллер сидела в ожидании.

Когда он заговорил, в голосе его зазвучала угроза. Он обрушился на нее внезапно:

— Почему вы не передали телефонную просьбу доктора Дженни мисс Дорн, чтобы миссис Дорн была сделана инъекция инсулина?

— Я сама была больна в тот вечер, вчера. Большую часть дня я провела в постели. Когда пришло сообщение, я выслушала, но когда Хильда вернулась, я уже спала.

— А почему вы не сказали ей утром?

— Я забыла.

Эллери склонился над ней, глядя ей в глаза:

— Вы понимаете, что благодаря вашему «провалу в памяти» вы морально ответственны за смерть миссис Дорн?

— Почему… что такое?

— Если бы вы передали мисс Дорн просьбу доктора Дженни, она бы сделала миссис Дорн инъекцию инсулина, и та не впала бы утром в кому и соответственно не очутилась бы на операционном столе, оставленная беззащитной на расправу убийце. Ну так как?

Ее взгляд не изменился.

— На все Божья воля…

Эллери выпрямился, пробормотав:

— Вы так хорошо знаете Писание… Мисс Фуллер, почему миссис Дорн боялась вас?

Сара Фуллер встала, задохнулась, будто у нее кончилось дыхание. Затем улыбнулась странной улыбкой, сжала губы и вновь села на стул. В ее увядшем лице появилось что-то странное. Глаза стали ледяными.

Эллери сдался:

— Свободны!

Она поднялась, застенчиво оправила одежду и, не говоря ни слова и ни на кого не глядя, выплыла из комнаты. По знаку инспектора за нею вышел детектив Хессе. Инспектор раздраженно повернулся спиной. Эллери глубоко вздохнул.

Человек в щегольской шляпе и черном пиджаке вошел вслед за Вели в комнату. Он жевал потухшую сигару. Бросив на каталку черный врачебный чемоданчик, он встал, раскачиваясь на каблуках, с любопытством разглядывая мрачных присутствующих.

— Привет! — сказал он наконец, сплевывая на пол. — Я не заслуживаю хоть чуточку внимания? Где здесь похороны?

— О, привет, док. — Инспектор рассеянно пожал ему руку. — Эллери, поздоровайся с Праути. — Эллери кивнул. — Тело — в морге, док. Они только что спустили его в подвал.

— В таком случае я пошел, — сказал Праути. Он двинулся к двери лифта. — Эта дверь? — Праути нажал кнопку — послышался звук поднимающегося лифта. — Между прочим, инспектор, — открывая дверь, продолжал Праути, — здешний медицинский эксперт может сам все это проделать. — Он хмыкнул. — Так старушка Абби покинула нас? Ну что ж, не она первая, не она последняя. Улыбайся — все пройдет! — Он исчез в кабинке лифта, и лифт снова пополз вниз.

Сэмпсон встал и потянулся.

— А-а-а! — зевнул он, почесав затылок. — Я в совершенном тупике, Квин. — Инспектор страдальчески кивнул. — А эта старая дура — или сумасшедшая — только запутала все еще хуже… — Сэмпсон хитро взглянул на Эллери: — Что ты скажешь, сынок?

— Мало ценного. — Эллери выудил откуда-то сигарету и осторожно закурил. — Я пока вижу несколько вещей, интересных вещей. — Он усмехнулся. — В моем сознании где-то глубоко мерцает свет, но вряд ли это можно назвать решением. Вы знаете…

— Кроме нескольких очевидных фактов, — перебив его, начал окружной прокурор.

— Они совсем не очевидны, — серьезно сказал Эллери. — Эти туфли, к примеру, — вот это очевидно.

Рыжеволосый Тимоти Кронин фыркнул.

— Ну и что вы извлечете из туфель? Я так ничего здесь не вижу.

— Ну, по крайней мере, — задумчиво продолжил окружной прокурор, — тот, кто их надевал последним, был на несколько дюймов выше доктора Дженни…

— Эллери уже сказал об этом. Ну и что? — сухо заметил инспектор. — Могу вам сказать, это как искать иголку в стоге сена… Проследи за этим, Томас. И начни с госпиталя — мы можем отыскать преступника прямо на месте.

Вели обсудил детали с Джонсоном и Флинтом, — и они вышли.

— Не сразу, — сказал сержант, — но парни найдут след.

Эллери курил, глубоко затягиваясь.

— Эта женщина… — пробормотал он. — С одной стороны, религиозный фанатизм много значит. Что-то ее свело с ума. Между нею и покойной существовала весьма реальная ненависть. Мотив? Причина? — Он пожал плечами. — Да, эта женщина завораживает своей странностью.

— А доктор Дженни… — начал Сэмпсон, поглаживая челюсть. — У нас достаточно улик, Квин…

То, что сказал окружной прокурор, затерялось в шуме, учиненном возвратившимся Харпером, который нараспашку раскрыл дверь и ввалился с триумфом, держа в руках большой бумажный пакет.

— Седовласый мальчик возвращается с едой! — проорал он. — Налетайте, парни. И ты, Вели, колосс ты наш. Хотя вряд ли здесь достаточно продуктов, чтобы наполнить твой желудок… Вот кофе, ветчина, пикули, и сыр, и бог знает что еще…

Они в тишине жевали сандвичи и пили кофе. Харпер хитро наблюдал за ними и молчал. Только когда дверь лифта открылась, и появился доктор Праути, мрачный и усталый, они вновь заговорили.

— Ну так что, док? — спросил Сэмпсон и впился зубами в сандвич.

— Удушение. — Праути уронил чемодан и бесцеремонно присоединился к жующим. — Черт, — пробормотал он, издыхая, — это было легкое убийство. Одно движение вокруг шеи — и бедной старушке конец. Угасла как свечка… А этот Дженни. Он хороший хирург. — Он взглянул на инспектора. — Жаль, не успел ее прооперировать. Жестокий разрыв желчного пузыря. И диабет, как я понимаю… Медицинское заключение совершенно верное. Аутопсия почти не нужна. Напряжение мускулатуры. Видны следы внутривенных инъекций…

Он говорил и жевал. Скоро разговор стал всеобщим. Предположения сыпались одно за другим. Эллери поставил у стены стул и уставился в потолок.

Инспектор вытер рот платком.

— Ну так, — проговорил он, — остался только этот Кнайсель. Наверное, он там сидит, снаружи, возмущаясь, как и все? Как, сын?

Эллери махнул рукой в знак согласия. Но внезапно глаза его сузились, и он с силой стукнул стулом об пол.

— Есть идея! Какой я глупец, что раньше не додумался!

Слушатели недоуменно переглянулись. Эллери возбужденно вскочил на ноги.

— Давайте-ка посмотрим на этого австрийца. Этот таинственный Парацельс может оказаться интересным объектом… Я всегда интересовался алхимиками.

И он почти побежал к двери амфитеатра.

— Кнайсель! Доктор Кнайсель здесь? — прокричал он.

Глава 12

СЛЕДСТВЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Доктор Праути смел со своих колен крошки, встал, поковырял во рту пальцем, взял свой черный чемоданчик…

— Пошел, — провозгласил он. — Пока.

Он прошел через дверь, насвистывая и шаря в кармане в поисках сигары.

Эллери Квин отступил, чтобы позволить Морицу Кнайселю войти в амфитеатр.

Инспектор Квин делал умозаключения быстро и сразу; по его мнению, Кнайсель относился к «людям-козырям». Он был мал ростом, темноволос, с европейским типом лица, с ощипанной бородкой, с глубокими и мягкими, как у женщины, глазами.

При этом Мориц Кнайсель был самым неожиданным индивидуумом из тех, кого Квин встретил в деле Абигейл Дорн.

Пальцы его были запятнаны, прожжены химикатами. Кончик левого указательного пальца был порезан и кровил. Униформа его выглядела так, будто он побывал в химической атаке: она была буквально испещрена цветными пятнами и прожжена до дыр. Даже обшлага его брюк и парусиновые туфли и те были потрепаны и прожжены.

Эллери, рассматривая его из-под полуприкрытых век, прикрыл дверь и указал на стул:

— Садитесь, доктор Кнайсель.

Ученый подчинился без единого слова. Он источал ауру всецелого поглощения своими мыслями — и это приводило в замешательство. Он не замечал взглядов ни Квина, ни окружного прокурора, ни других детективов; они же сразу поняли причину его отрешенности. Он не был напуган, не был ни уклончив в ответах, ни насторожен. Он просто был глух и слеп к окружающему.

Он сидел, отгородившись от них своим собственным миром, странная хилая фигурка из фантастических, псевдонаучных фильмов.

Эллери встал напротив Кнайселя, сверля его глазами. Прошло несколько минут, и ученый, кажется, почувствовал устремленный на него взгляд: он поднял глаза.

— Простите, — сказал он по-английски, слишком правильно выговаривая слова; и сразу стало ясно, что говорит иностранец. — Вы хотите допросить меня. Я только что услышал, что миссис Дорн была удушена.

Эллери расслабился и сел рядом.

— Что так поздно, доктор? Миссис Дорн мертва уже несколько часов.

Кнайсель чуть притронулся ладонью к шее.

— Я, видите ли, здесь почти посторонний. В моей лаборатории — совершенно особый мир. Научный интерес…

— Хорошо, — сказал Эллери, положив ногу на ногу, — я всегда думал, что наука — это особая форма нигилизма… вы, похоже, не сильно взволнованы новостью, доктор…

Глаза Кнайселя выразили удивление.

— Дорогой мой! — запротестовал он. — Смерть — это вряд ли то явление, которое может вызвать у ученого много эмоций. Конечно, фатальные явления всегда поражают, но не до той степени, чтобы вызвать сантименты. В конце концов… — На губах его появилась загадочная улыбка, — мы ведь против буржуазного отношения к смерти, не так ли? «Покойся с миром» — и так далее. Я бы с большим удовольствием процитировал испанскую, возможно несколько циничную, эпиграмму: «Лишь тот достоин почитания и оплакивания, кто мертв и покоится под плитой».

Эллери был удивлен и ожидал продолжения разговора, неожиданно обретя интересного собеседника. И улыбка, и любопытство ясно читались в его глазах; брови его то и дело в изумлении поднимались.

— Поражаюсь вашей эрудиции, доктор Кнайсель, — сказал он с теплотой. — Но вам, вероятно, известно, что, когда этот таинственный возница — смерть — берет в повозку сопротивляющегося новичка, он иногда сбрасывает прежнего, чтобы уравновесить экипаж… Я, конечно, заинтересован в столь пошлом и неинтересном последствии смерти, как наследование и завещание. В первом завещании покойной не все ясно, доктор… Могу я похвалиться своей эрудицией перед вами, доктор? Вот эта цитата, как ни забавно, из датского: «Тот, кто ждет смерти ближнего, чтобы завладеть его башмаками, рискует остаться босым».

Кнайсель ответил приятным голосом:

— И из французского тоже, вероятно. Множество афоризмов совпадают в разных народностях.

Эллери засмеялся почти счастливо, с восхищением кивнул:

— Я и не знал. Придется проверить вас, доктор. Ну а теперь…

— Вы, без сомнения, желаете знать, где и как я провел это утро… — любезно продолжил Кнайсель.

— Будьте так любезны, расскажите.

— Я приехал в госпиталь в 7.00, в мой обычный час. — Кнайсель сложил руки на коленях. — Пришел в лабораторию уже переодевшись, поднявшись из подвала, где у нас находятся общие раздевалки. Лаборатория располагается на этом этаже, через коридор по диагонали из северо-западного угла амфитеатра. Но я уверен, что вам это уже известно…

— Ну конечно! — пробормотал Эллери.

— Я закрылся в лаборатории и пробыл там до тех пор, пока один из ваших помощников не позвал меня. Я сейчас же прошел в амфитеатр, в соответствии с вашим приказом, и тут только узнал, что миссис Дорн этим утром была убита.

Он сделал паузу, держась со сверхъестественным спокойствием. Однако Эллери не сводил с него глаз.

— Этим утром никто меня не тревожил, — продолжал безмятежно Кнайсель. — Иначе говоря, я был один в лаборатории с нескольких минут начала восьмого до недавнего времени. Работал не прерываясь — и без всяких свидетелей. В это утро даже доктор Дженни не появился в лаборатории, вероятно по причине смерти миссис Дорн и последовавших забот. А доктор Дженни обязательно навещает меня каждое утро… Думаю, — задумчиво заключил он, — это все.

Эллери продолжал сверлить его взглядом. Инспектор Квин, не мигая, наблюдал за ними обоими. Он вынужден был признаться себе, что, несмотря на высокое самообладание Эллери, тот никогда еще не был так несобран.

Старик начал хмуриться. Он ощутил приступ неопределенного, но явственного гнева.

Эллери улыбнулся:

— Превосходно, доктор Кнайсель. И, поскольку вам заранее известно все, что я хотел у вас спросить, возможно, вы ответите на мой следующий вопрос без вопроса как такового?

Кнайсель задумчиво погладил свою некрасивую бородку:

— Не так уж сложно, э… мистер Квин, я полагаю?.. Вы хотели бы знать о сути исследований, которые мы с доктором Дженни совместно проводим? Я прав?

— Совершенно.

— Преимущества научного опыта для ума неисчислимы, как видите, — добродушно прокомментировал Кнайсель. Глядя прямо в глаза друг другу, эти двое разговаривали как хорошие старые приятели. — Хорошо. Мы с доктором Дженни вот уже два с половиной года… ах нет, в следующую пятницу это будет уже два года и семь месяцев — работаем над применением металлических сплавов в медицине.

Эллери весьма серьезно ответил:

— Ваше научное мировоззрение, доктор, для меня недостаточно ясно — да простится мне грех сомнения… Мне хотелось бы знать гораздо больше. Я хотел бы узнать от вас о конкретной природе этого металлического сплава. И о том, сколько денег было уже вложено в эксперимент. Я хотел бы узнать о вашей личной биографии — и на каком основании вы с доктором Дженни сформировали столь прочную научную коалицию. Мне хотелось бы знать, почему миссис Дорн решила прекратить субсидирование ваших дальнейших работ… — Он на секунду замолк, насмешливо скривив рот. — Мне бы хотелось также узнать, кто убил миссис Дорн, но это, я полагаю…

— О, это вовсе не бесполезный вопрос, сэр, вовсе нет… — Кнайсель чуть улыбнулся. — Мой научный опыт учит меня тому, что все, что нужно аналитику для разрешения трудного вопроса, — это, во-первых, многообразие запутанных и непонятных явлений, имеющих отношение к вопросу; во-вторых, это терпение и еще раз терпение; в-третьих, способность объять умом и неиспорченным воображением всю целостность проблемы… Впрочем, это все не отвечает на ваши вопросы.

Итак, какова природа нашего металлического сплава? Боюсь, — деликатно сказал Кнайсель, — что я вынужден отказаться удовлетворить ваше любопытство. Во-первых, это отнюдь не поможет вам раскрыть преступление; во-вторых, это научная тайна, которая принадлежит нам с доктором Дженни… Однако одно могу сказать: когда мы закончим работу в том виде, как планируем, мы произведем сплав, который позволит забыть об использовании стали в медицине!

Окружной прокурор и его заместитель обменялись красноречивыми взглядами, затем вновь обратили глаза — уже с новым вниманием — к маленькому нелепому человечку.

Эллери хмыкнул.

— Не буду давить на вас. Если вам двоим удастся заменить сталь более дешевым и превосходящим ее по свойствам металлом — вы станете миллионерами за одну ночь.

— Именно. И в этом причина того, что лаборатория засекречена, укреплена со всех сторон замками и стенами, металлическими дверями и всем, что охраняет от воровских рук и взглядов. Я могу сказать, — не без гордости продолжал Кнайсель, — что наш окончательный продукт будет значительно легче, прочнее, пластичнее и долговечнее, чем сталь. Кроме того, столь же прочен и более дешев в изготовлении.

— Вы, случаем, не открыли философский камень? — пробормотал Эллери.

Взгляд Кнайселя стал острым.

— Разве я похож на шарлатана, мистер Квин? — напрямую спросил он. — Опять-таки, научная вера доктора Дженни в меня и мои научные достижения является гарантией серьезности наших исследований. Говорю вам, — и тут голос его окреп и возвысился, — что мы работаем над лучшим конструктивным материалом будущего! Он произведет революцию в аэронавтике! Разрешит одну из самых больших проблем астрофизики. Человек сможет завоевать не только космическое пространство, но и всю Солнечную систему. Этот сплав будет применяться везде: от изготовления булавок и ручек до строительства небоскребов… И ведь это, — закончил он, — уже почти законченная работа.

Повисла тишина. Слова ученого впечатляли и делали все нереальные события возможными.

Эллери казался впечатленным менее, чем другие.

— Я не хотел бы попасть в ту же категорию антинаучных мракобесов, которые мучили Галилео и смеялись над Пастером, однако — скажу как аналитик аналитику — я предпочел бы увидеть ваш продукт своими глазами. От слов к делу… Какова стоимость ваших исследований, доктор Кнайсель?

— Не знаю точно, хотя полагаю, что гораздо более восьмидесяти тысяч… Финансовая сторона дела — в ведении доктора Дженни.

— Наивный экспериментатор, — чуть слышно пробормотал Эллери. — Все проще. Итак, сэр, что там… хром, алюминий, уголь, молибден — все это не может столько стоить, если, конечно, вы не заказываете их вагонами. Нет, доктор, вам придется просветить меня подробнее по этому вопросу.

Кнайсель позволил себе скептическую улыбку.

— Вижу, что вы незнакомы со стоимостью химически чистых металлов. Вы могли бы упомянуть молибденит, вульфенит, шилит, молибдит и прочие руды, из которых извлекается чистый молибден. Я преподнес вам проблему с совершенно нетрадиционной точки зрения…

А что касается стоимости, то я могу быть не в курсе некоторых вещей. Я заведую самой лабораторией и оборудованием. Покупкой реактивов и приборов. Но скажите, вы имеете хоть какое-то представление о стоимости новейшей вентиляционной системы, оборудования для обогащения металлов, турбин, наконец, электролитического оборудования, катодных трубок и тому подобного?

— Примите мои извинения. Я — всего лишь законник. Так какова ваша краткая биография, доктор?

— Мюнхен в Германии, Сорбонна во Франции, Массачусетс в США. Специальная лаборатория и исследовательская работа… Три года в США, в Бюро стандартов департамента металлургии, после получения американского гражданства. Пять лет после этого в одной из крупнейших сталелитейных компаний Американского континента. И все это время вел независимые исследования, во время которых и появилась у меня та идея, над которой сейчас работаю…

— Как вы встретились с Дженни?

— Нас познакомил коллега, так… знакомый по научной работе. Я был тогда беден. Мне требовалась помощь человека, который помог бы финансами в экспериментах, а также с технической стороной дела. И кроме всего прочего, человека, которому я мог бы доверять. Доктор Дженни соответствовал всем этим требованиям. Он загорелся моей идеей. Остальное вы додумаете сами.

— Почему вдруг миссис Дорн решила прекратить субсидировать ваш проект?

На переносице Кнайселя появилась тонкая белая линия.

— Она устала. Две недели назад она вызвала нас с Дженни на беседу к себе домой. Шесть месяцев экспериментов — срок, который мы первоначально поставили, — обратились в два с лишним года. И мы все еще не завершили. Она сказала нам, что потеряла интерес к нашей работе. Она очень деликатно сообщила о своем решении, и нам нечего было возразить. Это и определило ее решение.

Мы были, конечно, обескуражены. Но какие-то деньги еще оставались. Мы решили прекратить эксперименты, только когда они совсем закончатся, а до того времени работать так, как если бы ничего не изменилось. Тем временем доктор Дженни решил каким-то образом пополнить фонды…

Внезапно в разговор вступил окружной прокурор:

— Когда она вам это сказала, она говорила, что ее адвокат вносит изменения в завещание?

— Да.

— Вам известно — было ли написано новое завещание и было ли оно подписано? — Инспектор Квин похлопал Кнайселя по колену.

Кнайсель пожал плечами:

— Я не знаю. Я только надеюсь, что нет. Ситуация значительно облегчится, если первое завещание все еще в силе.

— А разве вам неинтересно, подписано ли новое завещание? — тихо спросил Эллери. — Почему вы не спросите об этом прямо?

— Я не позволяю земным интересам пересекаться с моей работой. — Кнайсель спокойно поглаживал бородку. — Я не только металлург, но и философ в некотором смысле. Чему быть — того не миновать.

Эллери устало встал.

— Вы столь невероятно порядочны, доктор, что трудно в это поверить. — Он в задумчивости растрепал свою шевелюру и смотрел на Кнайселя сверху вниз.

— Благодарю, мистер Квин.

— И все же мне не верится, что вы настолько лишены эмоций, как это показываете. Например, — Эллери навис над Кнайселем, фамильярно опершись на спинку его стула, — я убежден, что, если к вашей груди подвесить кардиометр, доктор, он бы отметил учащенный пульс при таком заявлении: «Абигейл Дорн была убита до того, как успела подписать второе завещание…»

— Напротив, мистер Квин. — Кнайсель блеснул белыми зубами на смуглом лице. — Я вовсе не удивлен, поскольку и ваша методика, и ваша мотивировка столь очевидны… Я совершенно убежден, что инсинуации недостойны вашего интеллекта… Это все, сэр?

Эллери внезапно выпрямился.

— Вы в курсе того, что доктору Дженни причитается приличный кусок недвижимости по завещанию миссис Дорн?

— Разумеется, в курсе.

— В таком случае можете идти.

Кнайсель легко поднялся и поклонился Эллери с континентальной грацией. Отдельно и столь же грациозно он отвесил поклоны окружному прокурору, инспектору, Кронину и Вели, а затем с невозмутимым видом вышел из комнаты.

— А теперь, — вздохнул Эллери, обессиленно опускаясь в кресло, — я вынужден признать, что встретил достойного противника…

— Ерунда! — Инспектор взял понюшку табаку. — Просто классический «ботаник».

— Он — та еще загадка, — произнес Сэмпсон.

Харпер, газетчик, за все это время не произнес ни слова, сидя в своем кресле и надвинув на глаза шляпу. Но ни разу за все время опроса ученого он не перевел взгляда с его лица на другой объект.

— Ну что, старик, — сказал вдруг Харпер, — тебя можно поздравить: ты получил горячую информацию. Не возражаешь против газетной метафоры? «Горячая информация от айсберга».

— Склонен согласиться с тобой, Пит. — Эллери вытянул ноги, улыбнулся. — Ты, наверное, знаешь научный факт: восемь девятых айсберга скрыто под водой…

Глава 13

ДЕЛА СЛЕДСТВЕННЫЕ

Накачанная рука сержанта Вели покоилась на ручке двери, в то время как он препирался с неизвестным в коридоре.

Эллери Квин впал в некий ступор, поглощенный своими нелегкими мыслями. Инспектор Квин, обхватив себя руками, также размышлял о чем-то; окружной прокурор и Тимоти Кронин были поглощены дискуссией о сложности расследуемого случая.

Только Пит Харпер, положив голову на грудь, обняв ногами ножки стула, казалось, находился в совершенном покое и согласии с окружающим миром.

То была сцена-натюрморт, полная тишины, в которую весьма скоро ворвутся полицейские фотографы и судебные эксперты.

Комната наполнилась официальными лицами.

Сэмпсон и Кронин взяли со стула свои пиджаки и шляпы и встали поодаль.

Главный полицейский фотограф что-то пробормотал про «другую работу» и без получения разрешения начал фотографировать.

Они наводнили и амфитеатр, и предоперационную, и кабинет анестезии. Они ходили вдоль операционного стола; двое на лифте спускались в подвал — фотографировали труп. Бело-голубые вспышки магния и приглушенные хлопки высвечивали общий бедлам. Едкий запах магниевого порошка смешивался с острым медицинским запахом холлов и комнат, создавая тошнотворную атмосферу.

Эллери, погруженный в свои мысли, словно Прометей, возвышался на стуле среди этой неразберихи и вряд ли замечал то, что творится вокруг…

Инспектор что-то сказал полицейскому, отослав его с поручением. Почти незамедлительно тот вернулся с моложавым русоволосым человеком:

— Вот он, шеф.

— Вы — Джеймс Парадайз, управляющий госпиталем?

Человек в белой униформе кивнул. Глаза его были влажными, что придавало ему полусонный или едва ли не плачущий вид. Копчик носа был ненатурально мясистым, большие уши пылали огнем. При этом лицо управляющего не было лишено привлекательности. Он казался слишком простым, чтобы быть неискренним, и слишком испуганным, чтобы говорить неправду.

— Моя жена… — запинаясь, начал он. Он был смертельно бледен, исключая пылающие уши.

— Ну так что? — пробормотал инспектор.

— Моя жена Шарлотта… — управляющий нервно ухмыльнулся, — у нее всегда видения… Этим утром она сказала, что у нее было не только видение, но она и голос слышала. Голос сказал: «У нас будут неприятности этим утром!» Забавно, правда? Мы…

— Конечно, конечно, очень забавно. — Инспектор был раздражен. — Послушайте, Парадайз, вы нам много помогали этим утром, и вы вовсе не так тупы, как хотите казаться. Мы заняты, и мне нужны быстрые ответы на мои вопросы. Итак, ваш личный кабинет находится прямо напротив восточного коридора, верно?

— Да, сэр.

— Вы были там все утро?

— Да, сэр. Утро — самое напряженное для меня время. Я сидел за столом, пока не прибежал доктор Минхен…

— Знаю, знаю. Как я понимаю, ваше кресло и стол находятся как раз напротив двери. Ваша дверь была открыта все утро?

— Ну… наполовину.

— Вы могли… вы видели телефонную будку через свою полуоткрытую дверь?

— Нет, сэр.

— Плохо, — пробормотал инспектор. Он кусал ус. — В таком случае… в поле вашего зрения с 10.30 до 10.45 проходил какой-нибудь доктор?

Парадайз задумчиво почесал кончик мясистого носа.

— Я… я не знаю. Я был занят… — Глаза его наполнились слезами. Инспектор почувствовал замешательство. — Ведь доктора снуют то и дело по коридору…

— Ну хорошо. Не плачьте, бога ради, вы же мужчина! — Старик отвернулся. — Томас! У всех дверей выставлена охрана? Пока все в порядке? Были ли попытки вырваться из здания?

— Ничего похожего, инспектор. Парни начеку, — прогремел Вели, грозно взглянув на управляющего.

Инспектор Квин величественно кивнул Парадайзу:

— Я бы хотел, чтобы вы глядели в оба. Работайте в связке с моими людьми. Госпиталь будет под охраной, пока мы не найдем убийцу миссис Дорн. Надеюсь на полное взаимное сотрудничество — тогда я обязуюсь создать вам нормальные условия для работы. Понятно?

— Д-да, но… — Уши Парадайза запылали еще сильнее. — Я… я… никогда еще не имел дела с убийством. Сэр… в нашем госпитале… Я надеюсь, вы… ваши люди не разрушат его…

— Не опасайтесь, ничего такого не планируется. И хватит! — Инспектор не без облегчения хлопнул Парадайза по плечу и проводил к дверям. — Прощайте!

Управляющий исчез из вида.

— Я буду через секунду, Генри, — пообещал инспектор.

Сэмпсон одобрительно кивнул.

— А теперь, Томас, — продолжал старик, обращаясь к сержанту Вели, — мне нужно, чтобы охрана была поставлена везде: в амфитеатре, в предоперационной и в кабинете анестезии. Никого не впускать, абсолютно никого.

И пока вы здесь, можно проследить маршрут убийцы от кабинета анестезии по коридору либо найти кого-то, кто мог видеть его. Он, вероятно, всю дорогу хромал. И еще — мне надо, чтобы вы узнали фамилии и адреса всех, кто находился здесь: медсестер, докторов, практикантов, пришлых людей и так далее. И еще одно…

Сэмпсон быстро спросил:

— И биографии, Квин?

— Да. Слушай, Томас. Организуй агентов, чтобы выяснили личные биографии каждого, без исключения, кого мы до сих пор опрашивали. Просто для проверки. Кнайсель, Дженни, Сара Фуллер, доктора, сестры… каждого. Не докладывай мне о них, пока не встретишь чего-то необычного, настораживающего. То, что меня интересует, — это факты, которые не сходятся или не обнародованы в опросе.

— Конечно, сэр. Охрана, проход убийцы по коридору, имена и адреса, морг. Я понял, — отвечал Вели, записывая в блокнот. — Между прочим, инспектор, Большой Майк все еще под наркозом. Мы с ним не сможем поговорить еще несколько часов. Некоторые из ребят стоят на посту там, наверху.

— Хорошо! За работу, Томас.

Инспектор выбежал из двери, отдал краткие инструкции детективам и полицейским и быстро вернулся.

— Все улажено, Генри. — Он взялся за сюртук.

— Уходим? — Окружной прокурор вздохнул и натянул шляпу на уши. Харпер и Кронин двинулись к двери.

— Мы сделали свое дело. Пошли… Эллери! Проснись!

Отцовский голос донесся до Эллери сквозь туман его дум. Он поднял голову и увидел инспектора, Сэмпсона, Кронина и Харпера, готовых к уходу.

— А… весь мусор убран? — Он потянулся — морщины пропали с его лба.

— Да, пошли, Эллери. Поедем в поместье Дорнов, чтобы разобраться, — сказал старик. — Не время бездельничать, сын, слишком многое нужно сделать.

— Где мое пальто? А, слушайте, мои вещи — в кабинете доктора Минхена.

Эллери молчал, пока его спину не укрыло тяжелое черное пальто. Он сунул трость под мышку и задумчиво теребил длинными пальцами поля шляпы.

— А знаешь, — сказал он, когда за ними закрылась дверь предоперационной и спина в голубой форме подперла ее изнутри, — Абигейл Дорн вполне могла бы соперничать в стилистике своей кончины с императором Адрианом. Помнишь, какая надпись была выбита у него на надгробии? — Когда они выходили из кабинета анестезии, другой человек в голубой форме подпер дверь изнутри, заняв свой пост. — «Меня уничтожили полчища врачевателей…»

Инспектор остановился, пораженный:

— Эллери! Не думаешь ли ты…

Эллери прочертил тростью дугу и решительно треснул ею о мраморный пол.

— О! Это не обвинение, — мягко сказал он. — Это эпитафия.

Глава 14

ЛЮБОВЬ

— Фил…

— Прости, Хильда. Когда я пришел час назад из госпиталя, ты отдыхала. Бристоль так сказал, и я знал, что с тобой Эдит Даннинг и Хендрик… Я не хотел тебя тревожить. Мне нужно было уехать. Срочные дела в офисе… Но теперь я с тобой, Хильда, и — Хильда…

— Я так устала от всего этого!

— Знаю, дорогая, знаю. Хильда — как мне сказать? — Хильда, я…

— Фил. Пожалуйста.

— Я не знаю, как сказать это. Дорогая моя. Милая. Это ведь значит кое-что, правда? Ты знаешь, как я люблю тебя. Но весь мир — особенно газеты — ты знаешь, что скажут они, если ты… если мы…

— Фил! Ты что, думаешь, что дурные слухи что-то для меня значат?

— Они скажут, что я женюсь на миллионах Абби Дорн!

— Я не хочу обсуждать наш брак. Как ты мог подумать…

— Но, Хильда! Хильда! О, дорогая моя. Какой я идиот, что заставляю тебя плакать…

Глава 15

ОСЛОЖНЕНИЯ

Полицейская машина подрулила к бордюру и остановилась перед массивными стальными воротами поместья Дорнов. И особняк, и площадка перед домом занимали всю площадь между Пятой авеню и шестидесятыми улицами. Высокая каменная стена, выщербленная дождем и ветром, поросшая мхом, окружала дом и парк подобно старому гранитному плащу. Стена скрывала нижние этажи здания, затаившегося в глубине территории среди живописных куртин и лужаек.

Войдя в это поместье, можно было, отгородившись от шума города и автомобильного рева, вообразить себя в другом веке, затерявшимся среди мраморных статуй парка, разбитого возле романтического замка.

Через улицу простирался Центральный парк. Вверх по Пятой авеню видны были белый купол и простые каменные стены Музея «Метрополитен».

Инспектор Квин, окружной прокурор Сэмпсон и Эллери Квин оставили трех детективов курить в машине и неспешно поднялись по мраморным ступеням особняка.

Тощий человек в ливрее открыл им двери. Инспектор Квин отодвинул его в сторону и мгновенно очутился в просторнейшем холле.

— К мистеру Дорну, — грозно сказал он, — и не задавайте мне вопросов.

Дворецкий открыл было рот, чтобы протестовать, но не осмелился.

— Но как мне доложить?..

— Инспектор Квин, мистер Квин, окружной прокурор Сэмпсон.

— Да, сэр! Проходите, джентльмены. — И дворецкий пригласил их следовать за ним через богато меблированные комнаты с зашторенными окнами. Остановившись на секунду перед двойными дверями, он открыл их. — Если вас не затруднит, подождите здесь с этим джентльменом. — И дворецкий, отвесив поклон, пошел в обратном направлении.

— С этим джентльменом? Каким таким?.. Кто тут? А, Харпер?

Они всмотрелись через полумрак в угол, где Питер Харпер, погруженный в глубины кожаного клубного кресла, усмехался, глядя на них.

— Послушай, — потребовал инспектор, — мне показалось, ты сказал, что едешь в свою редакцию. Пытаешься украсть наш кусок информации?

— Это все причуды войны, инспектор. — Старый репортер весело помахал рукой. — Пытался увидеться тут с нашим престарелым плейбоем, но — не удалось. Так пришлось ожидать вас. Садитесь, парни.

Эллери задумчиво ходил кругами, осматривая библиотеку. На всех стенах от пола до старомодного с лепниной потолка помещались тысячи книг. Эллери почтительно пробежал глазами некоторые названия. Но почтительность разом умерла — и на лице появилась шаловливая улыбка, как только он взял в руки один том. Это был тяжелый, богато оформленный том в кожаном переплете с золотым тиснением.

— Похоже, — с усмешкой сказал он, — что я открыл еще один порок миллионеров. Чудесные книги — и без хозяев.

— Что вы имеете в виду? — с любопытством спросил Сэмпсон.

— Вольтер в прекрасном оформлении, изумительно издан, роскошно переплетен — и совершенно не прочитан. Страницы не разрезаны. Бьюсь об заклад: девяносто восемь процентов этих книг никогда не брали в руки с тех пор, как купили.

Инспектор со стоном усталости опустился в удобное кресло:

— Хотел бы я, чтобы этот старый жирный осел…

«Старый жирный осел» появился незамедлительно: широкая, хотя и нервная улыбка приклеилась к его лицу.

— Как приятно! — вскрикнул он фальцетом. — Рад видеть вас, джентльмены! Садитесь, садитесь!

Он подался вперед, и желеобразная масса перетекла в другое место.

Окружной прокурор медленно подчинился, не скрывая отвращения при взгляде на Дорна. Эллери не придал его появлению никакого значения. Он продолжал рассматривать книги.

Хендрик Дорн упал на широкий диван и обвил одну жирную руку другой. Его улыбка исчезла, как только он заприметил в углу фигуру Харпера.

— Это репортер?! — взвизгнул он. — Я не стану говорить перед репортерами!

— Успокойтесь, мистер Дорн! — пытался урезонить его Харпер. — Я здесь не как журналист, не правда ли, мистер Сэмпсон? Окружной прокурор подтвердит вам, мистер Дорн. Я просто помогаю расследованию. По-дружески, знаете ли.

— Все в порядке, Харпер говорит верно, — резко сказал Сэмпсон. — Вы можете говорить при нем так же свободно, как и при нас[1].

— Ну… — Дорн сверлил репортера взглядом. — Если он не напечатает то, что я скажу…

— Кто — я? — Харпер принял оскорбленный вид. — Вы обижаете меня…

— Вы говорили нам в госпитале о какой-то истории, — прервал его инспектор. — Вы намекали, что она очень важна, да еще и угрожает вашему существованию. Я верно вас понял? Так как же, сэр?

Дорн с надутым видом восседал на диване. Не глядя на присутствующих, он заговорил:

— Но сначала, джентльмены, пообещайте мне. — Он понизил голос до шепота. — Это — тайна! — Он быстро, по очереди, оглядел всех, как конспиратор.

Инспектор Квин закрыл глаза. Он опустил пальцы в старую коричневую табакерку — своего постоянного компаньона. Казалось, он избавился, наконец, от своего раздражения.

— Вы делаете нам предложение? — пробормотал он. — Заключаете пакт с полицией, так? Опомнитесь, мистер Дорн. — Он внезапно открыл глаза и резко сел прямо. — Вы нам рассказываете все подробности без всякого торга, и немедленно!

Дорн хитро покачал лысой головой.

— А вот и нет, — неприятнейшим фальцетом позлорадствовал он. — Вы не смеете нажимать на меня, мешье инш-пектор… Вы мне обещаете — я рассказываю. Иначе — нет.

— Я вот что вам скажу, — внезапно смягчился инспектор. — Наверное, вы опасаетесь за свою жизнь. Мистер Дорн, я уверяю вас, что, если вам нужна защита, мы вам ее предоставим.

— Вы предоставите мне полицейских? — с интересом вопросил Дорн.

— Если ваша безопасность того потребует — да.

— Ну хорошо. — Дорн подался вперед и громко и быстро зашептал: — Я весь в долгах, весь… все заложено, до трусов. Я много лет подряд занимал у него деньги. Большие суммы, огромные!

— Послушайте, послушайте! — прервал его инспектор Квин. — Это требует пояснения. Мне уже дали понять, что у вас есть небольшой, но постоянный доход.

Толстяк игнорировал ремарку небрежным жестом руки:

— Ерунда. Ничего у меня нет. Я играю в карты. Я ставлю на лошадей. Я… то, что вы называете… спортсмен. Мне не везет… фатально не везет. Итак! Этот человек — он дает мне деньги. Затем говорит: «Мне нужны мои деньги назад». А я не могу заплатить. Затем я иду, говорю ему — и он дает мне еще денег. Я имею в виду Ай-оу-ю[2]. Сколько? Боже, боже! Сто десять тысяч долларов, джентльмены!

Сэмпсон присвистнул. В глазах Харпера появился огонек. Выражение лица инспектора посерьезнело.

— Но какую гарантию вы ему можете дать? Весь мир знает, что у вас нет собственных денег.

— Гарантию? — Глаза Дорна превратились в узкие щелочки. — Лучшую в мире гарантию! — Он ухмыльнулся во всю ширину своего жирного лица. — Состояние моей сестры!

— Вы имеете в виду, — спросил Сэмпсон, — что миссис Дорн давала вам доверенности на получение этих сумм, подписывала ваши векселя?

— О нет! — Он икнул. — Но в качестве брата Абигейл Дорн я был известен как наследник. Естественно, моя сестра ничего не знала о моих долгах.

— Интересно, — пробормотал инспектор. — Хорошо устроились, мистер Дорн! Вам дают деньги под богатое наследство!

Губы Дорна обвисли. Он испугался.

— Ну ладно, ладно! — воскликнул инспектор. — И какой в вашей истории для нас смысл? Давайте выкладывайте!

— А смысл в том… — и дряблые щеки Дорна обвисли вниз, когда он наклонился к инспектору, — что годы шли, а Абигейл все не умирала, я так и не отдавал долги… и тогда он сказал, что ее нужно убить!

Он торжествовал в наступившей паузе. Инспектор и Сэмпсон переглянулись. Эллери, с раскрытой книгой в руке, воззрился на Дорна.

— Значит, это и есть то, что вы хотели нам сказать? — спросил инспектор. — А кто ваш заемщик? Банкир? Брокер?

Дорн побледнел как мел. Он внимательно оглядел своими поросячьими глазками все углы комнаты. Его испуг был натурален. Заговорил он свистящим шепотом:

— Майкл Кадахи…

— Большой Майк! — воскликнули вместе инспектор и Сэмпсон. Старик вскочил на ноги и начал сновать по толстому ковру. — Большой Майк, черт побери! И тоже в госпитале…

— Мистер Кадахи, — холодно пояснил Эллери, — имеет первоклассное алиби, отец. В то время, когда горло миссис Дорн перетянули, его положили под наркоз, и это подтвердят врач и две медсестры. — Он вновь вернулся к книжным полкам.

— Конечно, у него алиби, — внезапно хмыкнул Харпер из своего кресла. — Молодец парень! Классно задумано. Все гладко, ни сучка…

— Это дело не может быть сделано руками Кадахи, — пробормотал инспектор.

— Но это мог сделать один из трех молодчиков, которые были с ним, — живо возразил окружной прокурор.

Инспектор не проронил ни слова. Он выглядел неудовлетворенным.

— Не вижу тут связи, — пробормотал он. — Преступление слишком идеально сработано, слишком отполировано. Для такой работы не годятся ни Джо Гекко, ни Снэппер, ни Крошка Вилли.

— Да. Но их действиями могли руководить мозги Кадахи, — возразил Сэмпсон.

— Послушайте, — сказал из угла Эллери. — Не торопитесь, джентльмены. Старик Публилий Сир[3] знал, о чем говорил, когда сказал: «Мы должны тщательно взвесить то, что требует только однократного решения». Ты не должен допустить ошибки в очередности, отец.

Казалось, толстяк доволен результатом, которого он достиг разглашением своей «тайны». Хотя глазки его были практически не видны в складках жира, на лице лоснилась торжествующая улыбка.

— Сначала Кадахи сказал, что я сам должен сделать это. Но я пригрозил, что пойду в полицию, если он будет настаивать. «Что? — возмутился я. — Свою собственную родную сестру?..» Тогда он рассмеялся и сказал, что и сам сделает это. «Ты это серьезно, Майк?» — спросил я. Тогда он сказал, что это его дело. Но я должен держать рот на замке, иначе… Вы понимаете? Что мне оставалось делать? Он… он убил бы меня…

— Когда состоялся этот разговор? — спросил Квин.

— В прошлом сентябре.

— Кадахи обсуждал вопрос с тех пор?

— Нет.

— Когда вы в последний раз видели его?

— Три недели назад… Мало о чем говорили… — Дорн начал неприятно и обильно потеть; его маленькие глазки беспокойно перебегали с одного лица на другое. — Когда я этим утром увидел, что моя сестра убита, что еще я мог подумать, кроме того, что это сделал Кадахи… Понимаете? Теперь мне придется… я имею в виду, я теперь смогу выплатить мой долг. Этого он и хотел.

Сэмпсон обеспокоенно покачал головой:

— Кадахи, как очнется, разобьет ваши обвинения против него в пух и прах, мистер Дорн. У вас есть свидетели его угроз? Думаю, что нет. Я думаю, у нас нет оснований для задержания Большого Майка. Конечно, мы можем подержать в предварительном заключении трех его орлов, но до тех пор, пока не выяснится, что улик против них нет.

— Они, конечно, попытаются освободить их сегодня же, — угрюмо предположил инспектор. — Но эти ребята останутся у нас в руках. Я обещаю тебе, Генри. Однако все это не решает проблемы… Вряд ли. Снэппер — единственный из них, кто достаточно мал ростом, чтобы имитировать доктора Дженни.

— Я вам говорю все это, — взвизгнул Дорн, — только из-за моей сестры. — Лицо его потемнело. — Я требую отмщения! Убийца должен заплатить сполна. — Он сел, распрямив спину, и стал похож на разжиревшего петуха.

Харпер изобразил своими пожелтевшими от табака пальцами аплодисменты. Эллери уловил его движение и улыбнулся.

— Мне кажется, мистер Дорн, что вам не следует опасаться Кадахи и его команды.

— Вы так думаете?

— Я говорю совершенно серьезно. Вы гораздо ценнее для Кадахи живой, чем мертвый. В его интересах, чтобы вы вступили в права наследования и выплатили ему все долги.

— Полагаю, — спросил инспектор, — вы платите ему еще и проценты?

— Пятнадцать процентов… — простонал Дорн. — Вы будете молчать о моей истории? — В наступившей тишине он смахивал пот с лица. Его жирный подбородок дрожал.

— Ростовщичество… — пробормотал инспектор. — Мы сохраним в тайне вашу ситуацию, мистер Дорн. Я вам обещаю. И вы получили защиту от Кадахи.

— Благодарю, благодарю вас!

— Ну а теперь, может быть, вы расскажете нам о ваших передвижениях этим утром? — невзначай спросил инспектор.

— О моих передвижениях? — Дорн смотрел непонимающе. — Но вы, конечно… Ха! Пожалуй. Это чистая формальность, правда? По телефону мне сказали, что моя сестра упала. Звонили из госпиталя. Я еще был в постели. Хильда и Сара поехали первыми. Я приехал в госпиталь около 10.00. Я пытался отыскать доктора Дженни. Но не смог, и примерно за пять минут до операции я вошел в комнату ожидания, где сидели Хильда и молодой Морхаус. Юрист.

— Вы просто ходили по госпиталю, так? — Инспектор угрюмо кусал ус.

Эллери, подойдя поближе, стоял с улыбкой.

— Послушайте, миссис Дорн была вдовой, — вмешался он. — Как же это получается, в таком случае, что она «миссис Дорн»? Может быть, она вышла замуж за дальнего кузена, носившего такую же фамилию, как ее собственная?

— Очень просто, — отдуваясь, отвечал толстяк. — Видите ли, мистер Квин, Абигейл вышла замуж за Чарльза Ван дер Донка, но, когда он умер, взяла обратно свою девичью фамилию и добавила «миссис». Она очень гордилась нашей фамилией.

— Могу подтвердить все сказанное, — ввернул Харпер, — поскольку утром в госпитале просмотрел ее досье.

— О, я нисколечко не сомневался. — Эллери протирал пенсне. — Я просто полюбопытствовал. А как насчет ваших долгов Майклу Кадахи, мистер Дорн? Вы упомянули карты и тотализатор. А еще более волнующие игры? Я имею в виду женщин.

— Ч-что? — Лицо Дорна заблестело еще больше. — Как… вы…

— Внимание! — резко сказал Эллери. — Отвечайте на вопросы. Есть ли в вашем списке женщины, которым вы должны деньги? Заметьте: я, как джентльмен, опускаю причину вашей возможной задолженности.

Дорн облизал пухлые губы.

— Нет. Я… я все заплатил.

— Данкен зи![4]

Инспектор пристально смотрел на сына. Эллери едва заметно кивнул. Инспектор встал и, как бы между прочим, положил руку на огромную пухлую руку Дорна.

— Думаю, пока достаточно, мистер Дорн. Благодарим вас — и не волнуйтесь насчет Кадахи.

Дорн с трудом встал, промокая лицо.

— Между прочим, мы бы хотели на минутку увидеть мисс Хильду. Не пригласите ли вы ее?

— Да. Да. До свидания.

Дорн вышел из комнаты настолько быстро, насколько был способен.

Они переглянулись. Инспектор Квин позвонил в полицейское управление. Пока он переговаривался с заместителем инспектора, Эллери сказал Харперу, как бы между прочим:

— А не приходило ли тебе в голову, что наш друг Дорн, этот Колосс Родосский, несколько подтасовал свою историю?

— Наверное, — кратко ответил Харпер.

— Ты имеешь в виду, что если Кадахи будет обвинен в убийстве… то ему не придется?.. — Сэмпсон нахмурил брови.

— Именно, — пробормотал Эллери. — Этому мамонту не придется выплачивать то, что он должен. Поэтому он так торопится навести подозрения в убийстве на Кадахи…

Но тут в библиотеку, опираясь на руку Филипа Морхауса, вошла Хильда Дорн.

Опекаемая настороженным и дотошным Морхаусом, который непрерывно вертелся вокруг нее, Хильда Дорн не сразу поняла, что за прочными и безопасными стенами поместья Дорнов расцвела непримиримая вражда. Она поняла это только после перекрестных вопросов инспектора и окружного прокурора, которые принесли ей извинения за то, что более не смогли скрывать неприятные факты.

Морхаус стоял позади нее, и резкие черты его лица все более темнели от раздражения.

Абигейл Дорн и Сара Фуллер… две старые женщины, которые травили друг друга за закрытыми дверями, борясь друг с другом сами не понимая за что… Хильда ничего не знала. Неделю за неделей две женщины, семидесятилетняя вдова и старая дева, когда-то сошедшиеся по взаимной симпатии, обречены были жить бок о бок, порой даже не разговаривая от взаимной ненависти. Месяцами они общались только междометиями или местоимениями. Годами они не произносили ни единого доброго слова друг о друге. И все же — недели, месяцы и годы проходили, а Сара Фуллер оставалась в услужении у Абигейл Дорн.

— Ставился ли когда-либо вопрос о том, чтобы рассчитать мисс Фуллер?

Хильда покачала головой:

— О, мать, бывало, начинала злиться и говорила, что нужно расстаться с Сарой, но все знали, что это только слова… Я часто спрашивала у матери, отчего они с Сарой не ладят. Она… она сразу напускала на себя неприступный вид и говорила, что их вражда — это только плод моего воображения и что женщина ее положения не может поддерживать близких отношений с прислугой даже высшего ранга. Но подобные рассуждения были ей совершенно чужды… Я не знала, что и думать…

— Я все это вам говорил, — вырвалось у Морхауса. — Зачем же вы мучаете ее…

Они не обратили на его высказывание никакого внимания.

— Домашние свары, — наконец, сказала устало Хильда. — Ничего более серьезного — неужели не ясно?

Инспектор внезапно оборвал разговор. И задал положенный вопрос, что она делала утром. Хильда еще раз рассказала, что она была в комнате ожидания и что Сара куда-то отлучалась.

— Вы говорите, — настойчиво переспросил инспектор, — что Сара Фуллер оставила вас в комнате ожидания и куда-то удалилась, мистер Морхаус пришел к вам вскоре после ее ухода… Был ли он с вами все время до того момента, как отправился наблюдать за операцией?

Хильда задумчиво поджала губы.

— Да. О! Кроме минут десяти, я так думаю. Я спросила Филипа, не будет ли он так любезен найти доктора Дженни и узнать, как там мама. Сара ушла и не вернулась. Филип пришел позже, сказав, что не смог найти доктора. Правда, Фил? Я… я не совсем поняла…

Морхаус быстро вставил:

— Да. Да. Конечно.

— А в какое время, мисс Дорн, — деликатно осведомился инспектор, — мистер Морхаус вернулся?

— О, я не помню. Какое было время, Фил?

Морхаус покусал губы.

— Я бы сказал — это было около 10.40, поскольку я почти сразу отправился на галерею амфитеатра, а операция… операция должна была вот-вот начаться.

— Понимаю. — Инспектор встал. — Думаю, это все.

— Мисс Даннинг в доме, мисс Дорн? — спросил Эллери. — Я хотел бы поговорить с ней.

— Она уехала. — Хильда устало закрыла глаза; ее губы горели, — казалось, она больна. — Она так мила, что поехала сюда со мной. Но ей нужно было обратно в госпиталь. Вы, наверное, знаете: она заведует отделением социальной службы.

— Между прочим, мисс Дорн… — начал, улыбаясь, окружной прокурор. — Я уверен, что вы искренне хотите помочь полиции… Нам совершенно необходимо проверить частные бумаги миссис Дорн для того, чтобы найти возможную разгадку преступления.

Девушка кивнула; но от присутствующих не укрылось выражение ужаса, на минуту исказившее ее лицо.

— Да-да. Я только… я думаю…

— В доме нет бумаг, которые могли бы помочь вам, — зло бросил Морхаус. — Я веду всю деловую переписку миссис Дорн. Думаю, вам здесь больше нечего делать…

Морхаус склонился над Хильдой, она беспомощно посмотрела на него.

Поняв друг друга без слов, они быстро вышли из комнаты.

Позвали старого дворецкого. У него было какое-то замороженное, деревянное лицо — но яркие и живые глаза.

— Вас зовут Бристоль? — спросил отрывисто инспектор.

— Да, сэр. Гарри Бристоль.

— Вы понимаете, что должны говорить исключительно правду?

Человек моргнул:

— Да, сэр!

— Прекрасно. — Инспектор потыкал в ливрею дворецкого пальцем. — Часто ли ссорились миссис Дорн и Сара Фуллер?

— Я… хорошо, сэр.

— Да или нет?

— Хорошо… да, сэр.

— Причина ссор?

На лице дворецкого появилось выражение беспомощности.

— Я не знаю, сэр. Они всегда ссорились. Мы иногда слышали эти ссоры. Но мы никогда не знали причины. Просто… просто они не любили друг друга.

— А вы уверены, что никто из прислуги не знает, почему они ссорились?

— Нет, сэр. Мне кажется, они обе старались не ссориться в присутствии прислуги. Всегда — или в комнате миссис Дорн, или в комнате мисс Фуллер.

— Как давно вы работаете здесь?

— Двенадцать лет, сэр.

— Вы свободны.

Бристоль поклонился и с достоинством вышел из библиотеки.

Все поднялись.

— Как насчет этой Фуллер, инспектор? — спросил Харпер. — Мне кажется, ее стоит поместить в предварительное заключение.

Эллери энергично покачал головой:

— Она не убежит. Пит, я удивлен. В ее лице мы имеем дело с необычным преступником — даже если это и она. Просматривается случай редкого помешательства.

Они пошли по домам.

* * *

Эллери глубоко вдыхал холодный январский воздух. Его сопровождал Харпер. Инспектор и Сэмпсон следовали в отдалении, направляясь к Пятой авеню.

— Что ты думаешь об этом, Пит?

— Куча-мала, — усмехнулся репортер. — Не вижу никакой реальной зацепки. Хотя у всех опрошенных был шанс сделать роковой шаг — и у очень многих из них просматривается мотив преступления.

— А еще что?

— Если бы я был на месте инспектора, — продолжил Харпер, выбивая каблуками гравий дорожки, — я бы копнул поглубже и проследил линию Уолл-стрит. Дело в том, что старушка Абби погубила на своем веку немало начинающих Рокфеллеров. Может, сегодня в госпитале кем-то руководил мстительно-финансовый мотив…

— Отец далеко не новичок в этой игре, — улыбнулся Эллери. — У него тоже возникла сходная идея, Пит… Тебя, может быть, заинтересует тот факт, что я уже выбраковал некоторых подозреваемых…

— Выбраковал?! — Харпер был и удивлен, и возмущен. — Послушай, парень, дай мне перерыв, а? Расскажи лучше, как ты расцениваешь мезальянс Фуллер-Дорн?

— Здесь что-то совсем странное. — Улыбка пропала с лица Эллери, он нахмурился. — Две ведьмы будто следовали совету Наполеона: «Свое грязное белье следует стирать подальше от глаз других». Потом, это предположение неестественно, Пит.

— Ты, может быть, полагаешь, что здесь кроется семейная тайна?

— Совершенно уверен в этом. Для меня очевидно, что Фуллер скрывает какую-то постыдную тайну… и, бог ведает отчего, это волнует меня!

Все четверо сели в полицейскую машину. В поместье остались на посту три детектива. Они медленно брели от калитки к дому.

В это время Филип Морхаус вышел из передней двери, осторожно огляделся и примерз к месту, увидев три фигуры.

Он застегнул пальто до подбородка, натянул пониже шляпу и сбежал по ступеням. Пробегая мимо полицейских, он пробормотал извинения. Они внимательно поглядели ему вслед.

Морхаус, не оглядываясь, широкими шагами заспешил в направлении города.

Трое детективов расстались у портика. Один пошел вслед за Морхаусом, второй исчез в кустарнике возле стальных ворот, третий громко постучал в парадную дверь дома.

Глава 16

УМОПОМЕШАТЕЛЬСТВО

Окружной прокурор опаздывал в свой офис, поэтому требовал ехать быстрее. Харпера высадили по его просьбе в Вест-Сайде для срочного звонка по телефону. Полицейская машина взвизгивала тормозами, пробираясь через напряженное движение полуденного Нью-Йорка.

В дергающейся на ходу машине инспектор Квин мрачно подсчитывал на пальцах те вопросы, в которые он обязан вникнуть по приезде в управление… Поиски таинственного посетителя Дженни; исследование найденной хирургической униформы для того, чтобы обнаружить ее истинного владельца; кроме того, нужно было определить магазин, который продал проволоку, которой удушили миссис Дорн; исследовать в лаборатории нитки, собранные с униформы…

— …И большинство из этих манипуляций — совершенно бесполезны! — прокричал старик через шум мотора и вой сирены.

Машина остановилась у парапета Голландского мемориального госпиталя, чтобы высадить Эллери, затем сразу же набрала скорость и исчезла в направлении Даун-тауна.

Второй раз за этот день Эллери Квин поднялся по ступеням госпиталя — и во второй раз в одиночестве.

Айзек Кобб нес дежурство в вестибюле, переговариваясь с полицейским. Напротив главного лифта Эллери обнаружил доктора Минхена.

Он кинул взгляд вдоль коридора. При входе в кабинет анестезии стоял детектив, оставленный час тому назад. Полицейские сидели и в комнате ожидания. Тут же подскочили трое, тащившие тяжелое фотооборудование.

Эллери и доктор Минхен повернули за угол налево и вошли в восточный коридор. Они прошли мимо телефонной будки, в которой был найден брошенный хирургический костюм. Будка была теперь запечатана клейкой лентой. Несколькими шагами дальше по коридору они свернули в северный коридор, подошли к закрытой двери.

— Подожди, Джон. Это — внешняя дверь к лифту предоперационной, так? — насторожился Эллери.

— Да. Здесь двойная дверь, — ответил Минхен. — В лифт можно войти либо из коридора, либо через предоперационную. Коридорной дверью пользуются, когда пациент поступает через больничную палату на этом этаже.

— Прекрасно продумано, — прокомментировал Эллери. — Как и все вокруг. И, как я вижу, наш сержант опечатал здесь дверь.

Минуту спустя, когда они были в кабинете Минхена, Эллери вдруг попросил:

— Расскажи мне подробнее о взаимоотношениях Дженни с остальным штатом. Мне нужно знать, как его воспринимали люди.

— Дженни? С ним нелегко поладить; поначалу его приняли настороженно, однако скоро стали уважать, и это уважение заслужено. Его репутация хирурга неоспорима. Профессионализм — прежде всего, Эллери.

— Ты утверждаешь, — уточнил Эллери, — что у него не было врагов в госпитале?

— Враги? Вряд ли. Если только какая-то личная вражда укрылась от моего взгляда. — Минхен задумчиво поджал губы. — Правда, но если подумать, то есть в госпитале один человек, который всегда был в оппозиции к Дженни…

— Да? И кто же он?

— Она… Доктор Пеннини. Заведующая — впрочем, бывшая заведующая — родильным отделением.

— Почему «бывшая»? Сама подала в отставку или уволена?

— Ах, нет-нет. Просто в госпитале недавно была перетасовка кадров, и Пеннини была назначена главой ассистентского совета. А вместо нее, пока номинально, назначен Дженни.

— А почему?

— Это произошло не по воле самой Пеннини, — поморщился Минхен. — Просто воля покойной… видишь ли, еще одно из ее проявлений любви и уважения к Дженни.

— Понятно. — Эллери нахмурился. — Говоришь, была в оппозиции? Просто профессиональная ревность, я полагаю.

— Не просто. Ты не знаешь личности доктора Пеннини, иначе бы так не говорил. Итальянская кровь, страстный темперамент, да еще, как мне кажется, налицо определенная мстительность.

— И что из того?

— Я сказал тебе — это мстительная женщина. Вот, собственно, и все. — Минхен выглядел слегка удивленным.

Эллери церемонно, медленно зажег сигарету.

— Естественно. Глупо с моей стороны. Ты не упомянул… Я бы хотел видеть эту Пеннини, Джон.

— Конечно. — Минхен набрал номер. — Доктор Пеннини? Джон Минхен. Рад, что быстро нашел вас. Вы всегда заняты в этот час… А не можете ли прийти прямо сейчас в мой кабинет, доктор?.. Нет, ничего особо важного. Несколько вопросов к вам, познакомитесь с одним представителем… Да. Будьте добры.

Эллери разглядывал свои ногти, пока в дверь не постучали. Оба встали, Минхен крикнул:

— Войдите!

Вошла коренастая женщина в белом облачении. Взгляд приковывали ее нервные движения.

— Доктор Пеннини, позвольте мне представить вам мистера Эллери Квина. Мистер Квин помогает расследовать дело об убийстве миссис Дорн.

— Понятно. — Голос доктора был грудным, глубоким, почти мужским. Она подошла к одному из кресел и села.

Женщина оказалась примечательной внешности. Царственная осанка. Оливкового цвета кожа; над верхней губой заметный пушок. Пронзительные черные глаза. Лицо с идеально правильными чертами. Совершенно черные волосы, на которых поражала яркостью одна седая прядь, безупречно разделены на прямой пробор и зачесаны назад. Возраст определить невозможно: ей могло быть и тридцать пять, и пятьдесят.

— Я так понял, доктор, — мягко начал Эллери, — что вы прослужили в госпитале достаточно много лет.

— Совершенно верно. Позвольте сигарету. — Видно было, что Пеннини импонировал взятый Эллери тон.

Эллери предложил ей свой позолоченный портсигар, любезно подержал спичку у ее сигареты. Она глубоко затянулась и расслабилась, с любопытством разглядывая его.

— Понимаете, — продолжил Эллери, — расследуя данный случай, следствие зашло в тупик. Все выглядит совершенно необъяснимым. Я опрашиваю всех и задаю всем самые разнообразные вопросы… Как хорошо вы знали миссис Дорн?

— Как? — Черные глаза доктора блеснули. — Вы подозреваете меня в убийстве?

— Дорогой доктор…

— Послушайте, мистер Квин. — Она решительно сжала полные красные губы. — Я не знала миссис Дорн, почти не знала. И ничего не знаю об убийстве. Если вы полагаете, что я вам что-то открою, — вы напрасно тратите время. Вас удовлетворил мой ответ?

— Нет, конечно, — с сожалением сказал Эллери, и глаза его настороженно сузились. — Но я никогда не делаю заключений так стремительно. Причина, по которой я задал вам этот вопрос, следующая: если бы вы хорошо ее знали, вы бы могли назвать ее предполагаемых недоброжелателей.

— Простите. Я не могу этого сделать.

— Доктор Пеннини, давайте перестанем сооружать на своем пути преграды. Я буду совершенно откровенен. — Он закрыл глаза и откинул голову на подголовник. — Скажите, вы когда-либо… — он резко выпрямился и уперся в нее взглядом, — угрожали миссис Дорн в присутствии свидетелей?

Пеннини была так изумлена, что несколько мгновений смотрела на него, не мигая. Минхен вытянул ладонь, протестуя, и пробормотал какие-то извинения. Он досадовал на Эллери.

— Так отвечайте на вопрос: угрожали ли вы ей? — Эллери говорил нарочито резко. — Здесь, в этом именно здании?

— Совершенно невероятное предположение. — Она искренне рассмеялась, откинув голову назад. — Кто вам сказал такую глупость? Я никак не могла себе позволить угрожать старой леди. Я ее почти не знала. И никогда не делала в чьем-то присутствии замечаний о ней. Я вам ответила. Я… — И вдруг она остановилась, смутилась и кинула взгляд на доктора Минхена.

— Что?.. — переспросил Эллери. Он отбросил всякую суровость и теперь улыбался.

— Ну… видите ли… я позволяла себе критические замечания о докторе Дженни, — смущенно объяснила она. — Но это были не угрозы, и, уж конечно, они не были направлены против миссис Дорн. И не могу понять, как…

— Хорошо! — Эллери лучезарно улыбался. — Итак, против Дженни, а не против миссис Дорн. Хорошо, доктор Пеннини. А что вы имели против доктора Дженни?

— Ничего личного. Полагаю, вы уже слышали… — И она снова взглянула в сторону Минхена. Он вспыхнул и пытался уйти от ее взгляда. — Меня отстранили по желанию миссис Дорн от руководства родильным отделением. Естественно, я была обижена — и обижена до сих пор. Я полагаю, что именно доктор Дженни нашептал обо мне на ушко миссис Дорн. Конечно, в пылу обиды я говорила, наверное, гадости, а доктор Минхен и еще некоторые могли слышать это. Но какое все это имеет отношение к…

— Естественно, естественно, — с симпатией сказал Эллери. — Я понимаю вас. — Пеннини фыркнула. — А теперь, доктор, некоторые рутинные моменты… Пожалуйста, дайте мне полный отчет о ваших передвижениях по госпиталю этим утром.

— Дорогой мой, — холодно сказала она. — Вы так прямолинейны! Мне нечего скрывать. Рано утром я вовсе не могла передвигаться по госпиталю, поскольку оперировала в родильном отделении. Близнецы — трудные роды, если только вас это интересует. Кесарево сечение, но один из детей умер. Жизнь матери тоже под угрозой… Операция закончилась в восемь. Я позавтракала и пошла с традиционным обходом по родильному отделению. Вы же знаете, очевидно, — с сарказмом подчеркнула она, — что доктор Минхен не затрудняет себя обыденными делами. Его должность исключительно почетная. Я обошла около тридцати пяти пациенток и еще целую армию орущих младенцев. Большую часть утра я посвятила работе.

— Но вы не находились достаточно долго на одном месте, чтобы обеспечить себе алиби.

— Если бы я нуждалась в алиби, я бы позаботилась о том, чтобы обеспечить его, — моментально среагировала она.

— Не факт, — пробормотал Эллери. — Скажите, вы покидали здание госпиталя до полудня?

— Нет.

— Вы нам так помогли, доктор… И вы не можете дать никакого объяснения этому ужасному убийству?

— Опять-таки нет.

— Вы ответственно это заявляете?

— Если бы я могла дать объяснение — я бы вам его дала.

— Это я буду иметь в виду. — Эллери встал. — Благодарю.

Доктор Минхен, чувствуя себе неловко, встал — и все трое стояли в напряженной тишине. Затем Пеннини вышла, громко хлопнув дверью. Минхен опустился в кресло и, отклонившись назад, задумчиво покачался в нем.

— Вот это женщина, не правда ли?

— Замечательная! — согласился Эллери, закуривая. — Между прочим, Джон, не знаешь ли, здесь Эдит Даннинг? Я не разговаривал с ней утром, поскольку она повезла Хильду Дорн домой.

— Сейчас узнаем. — Минхен набрал несколько номеров, что-то спросил. — В госпитале ее сейчас нет, выехала по вызову некоторое время тому назад.

— Ну, теперь это не важно. — Эллери глубоко затянулся. — Интересная женщина… — Он выдохнул облако дыма. — Послушай, Джон, а? Еврипид был недалек от истины, когда изрек: «Ненавижу ученых женщин». И как он был близок к классическому заявлению Байрона…

— Бога ради, — простонал Минхен, — о какой из них ты говоришь — о мисс Даннинг или о Пеннини?

— Это тоже не важно. — Эллери вздохнул и взял со стула пальто.

Глава 17

МИСТИФИКАЦИЯ

Особые отношения между инспектором Квином и его сыном — скорее товарищеские, чем патернально-сыновние — никогда не были яснее, чем во время общих трапез. Час еды, будь то завтрак или обед, был часом шуток и острот, воспоминаний, живого и добродушного разговора. Трещал в камине огонь, Джуна подавал блюда и кофе; ветер завывал в каньонах длинной Западной Восемьдесят седьмой улицы; порой трещали окопные рамы. Такие семейные вечера были бережно хранимы в памяти отца и сына и явились позже достойной частью летописи Главного полицейского управления Нью-Йорка.

Однако в тот трагический январский вечер, когда Абигейл Дорн ушла к праотцам, традиция была нарушена.

Не было ни счастливого смеха, ни атмосферы мира и покоя небольшой сплоченной семьи. Эллери сидел, поглощенный думой и мрачный, сигарета дымилась над недопитой чашкой кофе. Инспектор поеживался от холода в своем большом кресле напротив камина; несмотря на три старых поношенных жакета, память о холоде прошедшего дня пробирала до костей. Джуна, всегда без слов понимавший настроение хозяев, молча убрал со стола.

Первый произведенный допрос ничего не дал. Фигура Свенсона, главного подозреваемого в деле, все еще оставалась нераскрытой и маячила вокруг будто призрак. Сержант Вели со своими клевретами не преуспели в деле его отыскания, несмотря на объявленные поиски всех возможных Свенсонов во всех возможных направлениях. В управлении царила сутолока, сходная с переполохом; инспектор заперся в собственном кабинете, сославшись на внезапную простуду. Предварительные отчеты от детективов, прочесавших лечебные учреждения города, не внесли ясности в вопрос о происхождении врачебного облачения, брошенного в телефонной будке. Справка поставщика проволоки, которой была задушена жертва, вовсе ничего не дала. Химический анализ образца ее был полным и исчерпывающим, но настолько же бессмысленным. Исследование с целью выявления финансовых соперников Абигейл Дорн не принесло полезных плодов. Бумаги покойной не изобличали никого и не давали никакого намека — в них все выглядело невинно, как в записной книжке ребенка. И будто бы чтобы еще более запутать следствие, окружной прокурор Сэмпсон позвонил сообщить сведения о двух поспешно созванных конференциях в близлежащих штатах. Все губернаторы и важные официальные лица были крайне встревожены случившимся и требовали ясного и быстрого расследования. Газетчики осаждали управление, а также госпиталь — место преступления.

При таком положении дел инспектор сидел в своем кресле в состоянии близком к истерике. Ярость душила его; ощущение беспомощности обессиливало. Эллери молчал, погруженный в думы…

Зазвонил телефон. Инспектор крикнул «возьми!», но с такой силой, что Джуна подпрыгнул.

— Это вас, папаша Квин.

Инспектор поспешил к телефону, облизывая пересохшие от волнения губы.

— Да. Кто? Томас? Ну что там… — Голос его окреп, стал настойчивым. — Так. Так. Что? О боже! Подожди у трубки. — Лицо его стало белым и напряженным. — Итак, сынок, удача показала нам задницу. Дженни улизнул от Риттера.

Эллери, пораженный, вскочил на ноги.

— Вот глупец! — пробормотал он. — Узнай подробности, отец.

— Алло! Алло! — злобно кричал инспектор в трубку. — Томас, скажи от меня Риттеру, пусть потрудится объяснить, как это случилось, или у него будут неприятности… Никаких новостей о Свенсоне? А?.. Работайте, работайте хоть всю ночь, чтобы были факты… Что?! Хорошо, молодец Хессе… Да, знаю. Он был наверху в доме, пока мы там разбирались… Хорошо, Томас. Прикажи Риттеру оставаться в отеле, где Дженни… Черт побери!

— Что там? — спросил Эллери, когда старик прошаркал обратно к креслу и протянул зябнущие руки к огню.

— Много всего… Дженни проживает в Тэрейтоне, на Медисон-авеню. Риттер выслеживал его весь день. Он околачивался возле здания, когда Дженни в половине шестого вышел, в большой спешке, сел прямо у дверей в такси и поехал на север. Риттер допустил большую оплошность… несколько минут он не мог поймать машину, да и вообще… все произошло так быстро, что он был словно парализован… А когда, наконец, поймал кеб, то засек было в потоке цель, но скоро снова потерял ее на улице… Наконец, на Сорок второй улице снова выследил их — и увидел только, как Дженни выпрыгнул из кеба, заплатил водителю и исчез в переходе… Вот так: Дженни, счастливчик, для нас потерян!

Эллери казался озадаченным.

— Намеренно нарушил данные ему инструкции? Растворился в толпе… Конечно, единственное предположение…

— Естественно! Поехал предупредить Свенсона. — Старик искренне скорбел о таком повороте событий. — Риттера закрутила толпа возле Центрального вокзала, а когда он выбрался — Дженни растворился. Риттер тут же мобилизовал полицейских, чтобы отследить людей у отходящих поездов, но бесполезно. Это как искать иголку в стоге сена.

— Ну что ж, — нахмурясь, пробормотал Эллери, — практически ясно: первое — Дженни предупредит Свенсона, и второе — Свенсон проживает где-то в пригороде.

— Здесь уже все схвачено. Томас организовал группу, работающую в этом направлении… — Тут инспектор, внезапно что-то вспомнив, сверкнул глазами. — А знаешь, что сделала эта лунатичка Фуллер?

— Сара Фуллер! — мгновенно среагировал Эллери. — Нет, а что?

— Пропала из дома Дорнов приблизительно час назад. Хессе выслеживает ее весь день. Он шел за ней по пятам — и куда же она его привела? К дому доктора Даннинга! Что ты думаешь обо всем этом?

Эллери пристально посмотрел на отца.

— Доктора Даннинга? Интересно, — медленно проговорил он. — Что-нибудь еще от Хессе?

— Ничего дельного. Но сам по себе факт… Она оставалась там в течение получаса. Выйдя от Даннингов, она взяла такси и поехала домой. Хессе еще там — работает, а о Фуллер доложил по телефону.

— Сара Фуллер и доктор Люциус Даннинг, — пробормотал Эллери. Глядя на огонь, он присел к столу и задумчиво забарабанил по нему пальцами. — Сара Фуллер и Люциус Даннинг. Вот комбинация… — Неожиданно он улыбнулся отцу. — Религиозная фанатичка, пророчица — и врач. Нелепое сочетание.

— Забавное, ты прав, — ответил инспектор. Он поплотнее закутался в халат. — Нужно будет это обдумать утром.

— Наверное, и здесь ты прав, — с чувством странного удовлетворения сказал Эллери, — если верить славянской пословице, то «утро вечера мудренее». Ну хорошо… посмотрим.

Старик ничего не ответил. Так же неожиданно, как и появилось, выражение удовлетворения и спокойствия исчезло с лица Эллери. Он быстро поднялся и пошел в спальню.

Глава 18

СГУЩЕНИЕ КРАСОК

Взрыв интереса прессы произошел на следующий после убийства день. Информация, излившаяся на страницы газет, потрясла весь мир.

Во вторник утром любое издание в Соединенных Штатах поражало яркими заголовками, раздутыми до размеров слона подробностями в передовицах, слезливыми и фальшивыми биографическими описаниями. Пресса Нью-Йорка в особенности налегала на яркость и живописность в подаче фактов, в том числе — характеризующих взлет финансовой карьеры Абигейл Дорн, признавая ее финансовую гениальность. Далее шло красочное перечисление благотворительных актов и фондов — как неоспоримой заслуги покойной, а также преподнесение деталей ее романа с давно ушедшим Чарльзом Ван дер Донком. Один газетный синдикат даже запустил наспех сработанный газетный сериал под названием «Жизнь и смерть Абигейл Дорн».

Начиная с полуденных изданий, разразились громы и молнии якобы общественного гнева. Стрелы были направлены, разумеется, против Главного полицейского управления, лично против инспектора Квина, и даже одна — сдобренная политическим ядом — против мэра города.

«Двадцать четыре драгоценных часа времени было упущено впустую, а нет еще даже и намека на разоблачение убийцы, чья кровавая рука нанесла вчера удар нашей великой современнице, жизнь которой оборвалась до обидного преждевременно. Тень ее взывает к отмщению», — писалось в одной из статей.

«Нет сомнений, что слава знаменитого сыщика и ловца криминала инспектора Квина закатилась, — пророчествовалось в другой. — Он подорвал народное доверие на одном из самых важных дел своей карьеры».

Третья газета язвительно проходилась по адресу Главного полицейского управления, «которое из года в год доказывало свою некомпетентность в порученном ему деле и способствовало падению морали нашего города, но теперь доказало это согражданам как нельзя более ясно».

Единственной газетой Нью-Йорка, которая не торжествовала и не угрожала, была, как ни странно, та, в которой нес свою репортерскую службу Пит Харпер.

Но не потребовалось ни инсинуаций, ни обвинений ядовитой городской прессы, чтобы вывести из привычной летаргии официальных представителей государства. Политические и социальные сферы были потрясены до самых основ; на чувствительном сейсмографе полицейского управления толчки этого землетрясения отразились сразу же. Значимые публичные фигуры со всех сторон забрасывали мэра телеграфными, телефонными и персональными требованиями справедливости и возмездия. Уолл-стрит, встревоженная неизбежными падениями котировок и нарастающей паникой, требовала финансовой стабильности. Федеральное правительство продемонстрировало необычайную заинтересованность в этом уголовном деле. Сенатор, в чьем штате Абигейл Дорн владела немалой собственностью, произнес в конгрессе пламенную речь.

* * *

Нью-йоркский Сити-Холл стал центром всяческих дебатов и акций.

Центральная улица гудела, как гигантский пчелиный рой. Инспектор Квин стал неуловим; сержант Вели напрямую отказал репортерам в интервью. Слухи, подпитывающие атмосферу тайн и неуверенности, сгустились над городом и непрерывно циркулировали в его атмосфере. Из уст в уста передавалось, что некий неназванный и находящийся под могущественным протекторатом финансист собственноручно задушил миссис Дорн в отместку за проигранную финансовую схватку. Явная абсурдность слухов не только не мешала их распространению, но и подстегивала нагнетание новых подробностей.

Поздним вечером во вторник у мэра в кулуарах собралась торжественная и молчаливая группа официальных лиц. Сидя за круглым конференц-столом в густом табачном дыму, собственно мэр, комиссар полиции, окружной прокурор Сэмпсон с помощниками, глава района Манхэттен и полдюжины секретарей обсуждали состояние дел. Инспектор Квин отсутствовал.

Лица находившихся в комнате были мрачны. Они обсудили случай под этим и тем углом, в то время как бешено галдящая орда репортеров осаждала двери мэрии в ожидании интервью или кратко брошенной реплики. Мэр держал в руках толстую пачку отчетов, все как один подписанные инспектором Квином, который дал точную оценку каждому факту, детали и разговору, собранным к настоящему часу. Все подозреваемые персоналии были обсуждены и расставлены в порядке возрастания важности; председатель округа Манхэттен выразил особое удовлетворение тем фактом, что обозначена причастность к убийству «ирландской руки» в лице Большого Майка — Кадахи; было высказано предположение, что таинственный заказчик убийства только использовал Майка и его подручных. И отсутствие в городе доктора Дженни, и безуспешные поиски Свенсона также стали предметом горячих и бесполезных дебатов.

Конференция казалась обреченной на провал. Не было раскрыто ничего нового; не обнаружено ни одной нити, ведущей к возможному результату. Телефонный аппарат выделенной линии связи с полицейским управлением стоял у локтя комиссара; он звенел непрерывно, то и дело докладывая о поэтапном, но полном провале раскрытия дела. Ключиков к раскрытию было немного; они отпадали один за другим.

Именно в этот критический момент личный секретарь мэра вошла с объемным запечатанным конвертом в руках и подала его комиссару полиции.

Тот вскрыл печать на конверте и быстро пробежал глазами первую из нескольких страниц машинописного текста.

— Специальный отчет инспектора Квина, — едва слышно сказал он. — Приписка: полный отчет придет позже. Посмотрим…

В комнате воцарилась тишина. Комиссар полиции начал было читать, но, внезапно обернувшись, вручил бумаги секретарю:

— Ну-ка, Джейн, почитай это вслух.

Девушка принялась читать ясным невыразительным голосом:

«ОТЧЕТ О СОСТОЯНИИ МАЙКЛА КАДАХИ

10.15 утра, вторник. В соответствии с медицинским заключением Майкл Кадахи способен дать показания под присягой в отношении случая убийства Абигейл Дорн. Допрос произведен в комнате 328 в Голландском мемориальном госпитале, где Майкл Кадахи находится после операции по удалению аппендикса. Слабость, сильные боли.

Кадахи показывает под присягой, что не имеет никакого отношения к убийству, даже не знает о его факте. Впервые допрошен для подтверждения показаний доктора Байера и Грейс Оберманн, медицинской сестры, видевшей проходившую через кабинет анестезии в направлении предоперационной фигуру в маске и хирургической униформе, утром в понедельник — он подтверждает, что находился в это утро в кабинете анестезии, где его готовили к операции аппендиктомии. Подтверждает, что человек в хирургическом облачении поспешно прошел, как было сказано выше, выйдя через южный коридор. Майкл Кадахи подтверждает показания медицинской сестры, за исключением тех моментов, которые он не мог видеть, поскольку практически сразу же ему была наложена эфирная маска, и он уснул. Идентифицировать человека не сможет. На вопрос, не хромал ли человек, отвечает, что не уверен. Факт хромоты совместно подтверждают доктор Байер и мисс Оберманн.

Произведен осторожный допрос относительно Хендрика Дорна. Дорну обеспечена полицейская защита, как было обещано в результате его признания о связи с Кадахи. Легенда для Кадахи: его (Дорна) подозрительные передвижения; намеки на слежку за ним (Дорном). Произведен обыск в личном кабинете Дорна в поместье Дорнов — обыск не дал ничего, кроме выявленной записки, намекающей по содержанию на отношения с Кадахи. Кадахи, по всей видимости, абсолютно принял эту легенду. Кадахи признал факт кредитования Дорна огромными суммами денег под 6 % с выплатой бонуса при последующем вступлении Дорна во владение имением. Кадахи откровенно бравирует, прямо заявляя, что ему незачем и нечего скрывать в отношениях с Дорном, поскольку это чисто денежные отношения, не имеющие под собой никакого криминала.

Вопрос к Майклу Кадахи. У вас никогда не возникало искушения поторопить смерть миссис Дорн, чтобы побыстрее получить долг?

Ответ Кадахи. Инспектор, разве это справедливо? Вы же знаете, я никогда не пойду на такое дело.

Под давлением признал, что поторапливал Хендрика Дорна с выплатой денег, а также выразил мнение, что тому известно гораздо больше о смерти сестры, чем он признает.

Вопрос инспектора. Как насчет Крошки Вилли, Снэппера и Джо Гекко? Давайте начистоту, Майк!

Ответ Кадахи. Вы их взяли, так, что ли? Они ничего общего с этим грязным делом не имеют, инспектор. Они сторожили меня, пока я сам не мог о себе позаботиться. Из них все равно ничего не вытрясешь — они не знают.

Вопрос инспектора. Теперь вы сами заинтересованы в добром здравии и благополучии мистера Дорна, а, Майк?

Ответ Кадахи. Он в такой же безопасности, как новорожденный у мамкиной груди. Думаете, мне охота потерять свои деньги? Будьте спокойны, инспектор!

Заключение. У Кадахи превосходное алиби. Во время совершения преступления находился под эфиром. Нет свидетельств причастности к совершению преступления Джо Гекко, Снэппера, Крошки Вилли — кроме их физического присутствия в день убийства на территории госпиталя. Никаких подвижек в данном направлении».

Секретарь осторожно положила отчет на стол и взяла другой; откашлявшись, приготовилась читать.

— Снова провал, — прорычал комиссар полиции. — А эта птица Кадахи вышел сухим из воды, как всегда. Но если за ним что есть — Квин так просто с него не слезет.

— Давайте дальше! — поторопил мэр. — Иначе мы ни к чему не придем. О чем там следующий отчет?

Секретарь прочла:

«ОТЧЕТ ПО ДОКТОРУ ЛЮЦИУСУ ДАННИНГУ

Доктор Даннинг был допрошен в своем кабинете в Голландском мемориальном госпитале, в 11.05 утра. Подозревается в тайном совещании с Сарой Фуллер в понедельник вечером у себя дома. Кажется встревоженным, однако отказывается отвечать на вопрос о причине визита Сары Фуллер и о существе разговора с ней. Аргументирует тем, что разговор носил сугубо частный характер, не связанный с преступлением.

Ни угроза ареста, ни уговоры не возымели действия. Говорит, что готов подвергнуться любым, самым унизительным мерам, но подаст жалобу на незаконный арест в случае его применения. Причин и свидетельств в пользу ареста не имеется. Неудовлетворительный и невразумительный ответ об отношениях с Сарой Фуллер. На вопрос о том, насколько хорошо он ее знает, отвечает: «Не слишком хорошо» — и отказывается от дальнейших объяснений.

Горничная Даннингов показала, что они вдвоем, закрывшись на ключ, беседовали в течение получаса.

«Последующие действия следствия: опросить всех членов и прислугу дома Даннингов — выделить для этого человека. Миссис Даннинг видела, как Сара Фуллер вошла в дом в понедельник вечером, однако предполагала, что это обычная пациентка мужа. Знает ее весьма поверхностно — со времен прежнего знакомства с покойной миссис Дорн. Эдит Даннинг в момент разговора Фуллер с Даннингом отсутствовала. Фуллер покинула дом, чтобы вернуться в поместье Дорнов, — далее см. отчет по Дорну.

Заключение. Невозможность применения иной меры, кроме судебного давления. Нет причин сомневаться в том, что разговор Фуллер-Даннинг не имеет отношения к преступлению (вызывает сомнение только его секретность). Фуллер и Даннинг — оба под наблюдением. О дальнейшем развитии событий будет доложено».

— И опять — ничего, — раздраженно пробормотал мэр. — Жаль, что опекаемое вами управление не может наработать ничего более убедительного. А что, у Квина достаточная компетенция для расследований подобного уровня?

Глава Манхэттена обернулся к нему:

— Послушайте, нельзя ожидать от старого боевого коня чудес. Да этому расследованию всего-то тридцать часов. Мне кажется, он упустил одну ниточку… я бы…

— О ком там еще? — Мэр в предупреждающем жесте вскинул руки.

— Эдит Даннинг.

Секретарь развернула отчет и начала бесстрастно читать:

«ОТЧЕТ ПО ЭДИТ ДАННИНГ

Ничего представляющего интерес для следствия. Утренние передвижения в понедельник — совершенно невинны (хотя никаких гарантий правдивости нет), она несколько раз выезжала на вызовы, вплоть до операции.

Мисс Даннинг не имеет объяснений преступления или возможного его мотива (как и ее отец, доктор Даннинг).

Она хорошо знает Хильду Дорн. Она не может объяснить холодность отношений между ее отцом и миссис Даннинг другим фактом, кроме того, что они никогда не были друг к другу расположены.

Заключение. В данном направлении для следствия ничего интересного не предвидится».

— О господи, — воскликнул мэр, — уже надоело! Кто там следующий? Читайте!

Секретарь продолжала:

«ОТЧЕТ ПО ДОКТОРУ ДЖЕННИ»

Последовала пауза, послышался шелест голосов. Все подвинулись ближе.

«Доктор Дженни возвратился домой, в Тэрейтон, в понедельник вечером, в 9.07, выйдя из такси, как докладывает детектив Риттер. Последующие показания водителя такси, Морриса Коэна (лицензия № 260954), дают информацию, что такси Дженни взял около Центрального вокзала и велел отвезти его в Тэрейтон. Дженни находился в комнатах весь оставшийся вечер. Телефонные звонки раздавались много раз, все — от друзей и профессиональных знакомых, и все касались покойной. Сам Дженни никому не звонил.

Этим утром (вторник, 11.45) Дженни — на допросе о Свенсоне. Дженни осторожен, владеет собой. Выглядит усталым и обеспокоенным. Вновь отказывается обсуждать Свенсона и его биографию.

Вопрос инспектора Квина. Доктор Дженни, вы намеренно нарушили прошлым вечером мой приказ. Я велел вам не покидать город… Что вы делали на Центральном вокзале вчера в шесть вечера?

Ответ доктора Дженни. Я не покидал город. Я поехал на вокзал, чтобы вернуть свой билет в Чикаго. Вчера я вам сказал, что должен ехать в Чикаго, но вы мне это запретили. Значит, медицинский конгресс пройдет без меня.

Вопрос. В таком случае вы сдали билет? Вы не ездили на электропоезде?

Ответ. Я вам уже сказал. Это достаточно легко проверить.

Заметка. Немедленная проверка по базе Центрального вокзала показала, что билет доктора Дженни был сдан приблизительно в тот час, который доктор назвал на допросе. По словам билетного кассира, он не может дать описание человека, сдавшего билет: лица он не запомнил. Нельзя также проверить заверение доктора Дженни, что он не покупал билета ни на какое направление.

Вопрос инспектора. Вы покинули отель в 5.30 вечера, приехали на станцию в 6.00. Однако обратно в отель вы не возвращались вплоть до 9.00. Не хотите ли вы сказать, что вам понадобилось три часа для того, чтобы сдать железнодорожный билет?

Ответ. Конечно, это заняло у меня только несколько минут. Я вышел из вокзала и пошел пешком по Пятой авеню в Центральный парк. Я был расстроен. Мне нужно было пройтись. И мне нужно было побыть одному.

Вопрос. В таком случае почему вы взяли такси вновь у Центрального вокзала, если пошли в Центральный парк?

Ответ. Я хотел дойти до отеля пешком, но слишком устал и передумал на половине пути.

Вопрос. Идя пешком, доктор, может быть, вы встретили кого-то, кто мог бы подтвердить вашу историю?

Ответ. Нет.

Вопрос Эллери Квина. Вы умный человек, доктор, ведь так?

Ответ. Согласно репутации, так.

Вопрос. Доктор Дженни, это заслуженная, без сомнения, репутация. И как же при ваших умственных способностях не сделать элементарного анализа? Вы, скажем так, безличностны в своем госпитале. Чтобы вас сымитировать, нужно было временно удалить вас из госпиталя. Итак! Джентльмен по имени Свенсон заходит к вам с визитом за пять минут до того, как начнется большая мистификация, отнимает у вас все то время, в течение которого Абигейл Дорн уйдет из этого мира, а затем высвобождает вас, когда имитатор уже улизнул из госпиталя… И вот я спрашиваю: как же вы с вашим умом не поняли этого хода?

Ответ. Это просто совпадение! И ничего больше. Говорю вам, у моего посетителя не было никаких замыслов — вообще ничего общего с этим делом!

Замечание инспектора. Дженни был предупрежден, что в случае, если он не откроет личности и местонахождения Свенсона, он будет задержан как главный свидетель. Дженни хранил молчание, хотя обнаружил внешнее беспокойство.

Заключение. Вопросов много — как и вариантов. Дженни явно лжет, говоря, что с шести до девяти вечера шатался по улицам пешком. Он, скорее всего, купил билет до станции неизвестного направления, возможно, недалеко от Нью-Йорка, куда и уезжал на несколько часов. В настоящее время следствие работает над возможной идентификацией гражданина, схожего с Дженни, который ехал бы в данный период времени в любых направлениях от Нью-Йорка. Возможно, кондуктор или пассажиры смогут дать показания. Пока ничего в данном направлении нет.

Задержание доктора Дженни без очевидных свидетельств его ложных показаний (например, без выявления конкретного поезда) ничего не даст. В любом случае, даже при идентификации поезда, арест Дженни без ареста Свенсона ничего не даст. Не исключено, что из-за упрямства Дженни мы упускаем важные детали, однако весь инцидент со Свенсоном имеет не столь большое значение для следствия, как это сейчас представляется. У нас ничего нет против Дженни, кроме права задержать его как свидетеля».

Секретарь положила отчет на стол. Мэр и комиссар полиции мрачно и безысходно смотрели друг на друга. Наконец, мэр вздохнул и пожал плечами.

— Я склонен согласиться с последним заключением инспектора, — сказал он. — Несмотря на вой, который подняли газетчики, я бы посоветовал специалистам не торопиться и не делать поспешных выводов, что лучше, чем поддаться давлению и наломать дров. Как вы думаете, Сэмпсон?

— Совершенно согласен.

— Я также последую совету Квина, — заявил комиссар полиции.

Секретарь взяла следующий листок:

«ДАЛЬНЕЙШИЙ ОТЧЕТ ПО САРЕ ФУЛЛЕР

Весьма неудовлетворительные результаты. Отказ раскрыть причины своего визита в дом Даннинга вечером в понедельник. Женщина полубезумна. Ответы темные, непонятные; постоянно перемежаются библейскими цитатами. Допрос произведен в поместье Дорнов в два часа дня, вторник.

Заключение. Ясно, что между Сарой Фуллер и доктором Даннингом существует конспиративная договоренность о сокрытии информации, относящейся к делу. Только как доказать это? И Фуллер, и Даннинг — под постоянным наблюдением».

— Невероятно! И это все наработки? — воскликнул глава Манхэттена.

— Никогда еще не сталкивался с такими упрямыми свидетелями, — заметил комиссар полиции. — Что-нибудь еще есть, Джейк?

Следующий отчет был длиннее и интереснее.

«ОТЧЕТ ПО ФИЛИПУ МОРХАУСУ

Интересное развитие событий. Контактное лицо в офисе адвоката миссис Дорн принесло сообщение от помощника окружного прокурора Рабкина, что открылся неизвестный до того факт. Один из вариантов завещания Абигейл Дорн, уже составленный Морхаусом, давал полномочия адвокату уничтожить секретные и неописанные документы, причем сразу же после смерти завещателя. Документы, обозначенные в завещании, находятся под охраной адвоката.

Опрос Морхауса, которого обнаружили с Хильдой Дорн в поздний час в поместье Дорнов. Инспектор Квин предупредил Морхауса об ответственности перед законом за уничтожение секретных документов. Ему предписано сдать их в полицию как представляющие интерес для следствия. Морхаус холодно ответил, что он уже уничтожил означенные документы.

Вопрос. Когда?

Ответ. Вчера днем. Это было первым моим долгом по смерти клиентки.

Инспектор Квин. Запрошена информация, содержавшаяся в документах. Морхаус отвечал, что их содержание ему неизвестно. Утверждает, что он следовал воле покойной вплоть до буквы, уничтожив документы, не вскрыв печати на конверте. Утверждает, что ему никогда не было известно содержание документов; что документы поступили во владение его семейной юридической фирмы много лет назад, когда еще Морхаус-старший, теперь покойный, вел дела Дорнов. Взяв на себя ответственность за юридические дела семейства, он унаследовал и высокие этические нормы своего отца и т. д. и т. п.

Встретив обвинение в том, что в данных обстоятельствах — совершение убийства — он не имел права уничтожать документы без консультаций с полицией, поскольку он уничтожил, возможно, единственные улики, Морхаус утверждал, что он выполнил свой долг и не нарушал закона».

— Нужно это, последнее, уточнить! — воскликнул Сэмпсон.

«Хильда Дорн, присутствовавшая при данном разговоре, была опрошена на предмет уничтоженных документов. Продемонстрировала полнейшее незнание их содержания и даже незнание об их существовании. При этом она вела переписку покойной в последние годы.

Заключение. Рекомендовать немедленный запрос о законности действий адвоката от имени окружного прокурора Сэмпсона. Если Морхаус превысил свои полномочия и нарушил закон — рекомендовать дальнейшее возможное пресечение. Если это невозможно, передать дело на рассмотрение Ассоциации адвокатов. Существует предположение, что утерянные документы являлись решающими для расследования преступления».

— Старику Квину обидно, что он промахнулся, это понятно, — сказал окружной прокурор уже более спокойно. — Первый раз с тех пор, как я его знаю, он проявляет такую мстительность. Наверное, его профессиональная честь ущемлена. Я не завидую бедняге Морхаусу.

Мэр устало встал.

— Думаю, на сегодня хватит, джентльмены, — сказал он. — Все, что мы можем сделать, — это надеяться на лучшее и уповать на завтра… Я удовлетворен отчетами… инспектор Квин ведет дело наилучшим образом и прилагает значительные усилия. Я завтра подпишу обращение для прессы — для успокоения этих шакалов — и уверю губернатора, что все идет как надо. — Он обернулся к главе нью-йоркской полиции: — Вы согласны со мной, господин комиссар?

Комиссар, промокая шею большим платком, кивнул с неким недоуменно-обиженным выражением и вышел. Окружной прокурор с помощниками последовали за ним в подавленном молчании.

Часть вторая

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ БЮРО

Вы видели когда-нибудь затор лесосплава на реке? Они нередко случаются на быстро текущих реках в лесистых местностях… Большие массы свежеспиленных бревен несутся вниз по реке… В воде одно из них наталкивается на сучок. Соседние трутся о него, пытаются его обойти — но не могут. Вся масса останавливается, движение стопорится… И вот накапливается гора бревен, наползающих друг на друга с визгом и скрежетом…

Но сплавщик наконец находит то бревно, которое вызвало затор, — бревно, стоящее у створа водоворота, словом, ключевое бревно. Ага! Вот оно! Зацепил, потянул, и вот бревно встало торчмя и легло как следует… и вот поток пошел, вновь пошел своим путем. Будто волшебной палочкой прикоснулся кто-то к стене из бревен, которая вмиг разрушилась и вот с бешеной скоростью вновь несется вниз по реке…

Расследование сложного преступления, дорогие мои друзья, весьма сходно с описанной сценой. Бревна — эти ключевые моменты — все ведут к верному решению. К нашему удивлению, эти упрямые ключевые моменты и факты вдруг начинают копиться, образуя стену, подобную бревенчатой.

Как только наш «сплавщик» находит «ключевое бревно» и подцепляет его багром, все факты начинают двигаться в одном направлении и стройным потоком устремляются в сторону единственно верного решения.

Из обращения доктора Густава Гётеборга к слушателям Стокгольмской полицейской академии

2 ноября 1920 г.

Глава 19

ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ

Инспектор Квин сидел за своим столом в Главном полицейском управлении в редкий спокойный час ранним утром среды. Перед ним была расстелена газета, готическим шрифтом заголовков крикливо провозглашающая арест доктора Фрэнсиса Дженни, знаменитого хирурга, по обвинению в «покушении на человеческую жизнь». Эта деликатная фраза означала, что доктору предъявлено обвинение в удушении Абигейл Дорн.

Инспектор не был удовлетворен своей работой и своими аналитическими способностями. Его яркие маленькие глазки то и дело посверкивали беспокойством; он покусывал усы, иногда выдергивая из них волоски, по мере того как читал и перечитывал статью, написанную Питером Харпером. В соседней комнате непрерывно раздавались телефонные звонки; телефон на столе старика почтительно молчал. Однако он сам сказал всем, что для посторонних его «нет».

Репортеры толпились в просторном здании полицейского управления до ночи. «Скажите, капитан, это правда, что Дженни обвинен в убийстве старой леди?» Казалось, никто в управлении ничего не знает и не желает отвечать на вопросы.

Полицейский комиссар и мэр, посвященные инспектором во вторник в разработанный им план, также отказывались выйти к прессе. При остром дефиците официальной информации большинство изданий пересказывали статью Питера Харпера. В кабинетах самого харперовского издания ответственные лица недоуменно пожимали плечами на вопросы об источнике информации.

В 9.00 поступил долгожданный телефонный звонок от доктора Дженни. Хирург потребовал, чтобы его соединили с инспектором, — но вместо него был соединен с кабинетом лейтенанта. Его информировали, что инспектор находится на конференции и его нельзя беспокоить.

Дженни разразился потоком ругательств. Его все утро, кричал он, осаждают репортеры с требованиями интервью.

— Скажите мне одну вещь, — прорычал Дженни в трубку. — Эта газетная статья правдива?

Лейтенант полиции выразил всевозможные сожаления о происшедшем, но искренне признался, что ничего не знает. Дженни вслух поклялся, что переедет в свой кабинет в госпитале и никого не станет принимать; он был так зол, что голос его дрожал от гнева. В ухе лейтенанта будто выстрел раздался — с такой силой Дженни бросил трубку.

Разговор был немедленно передан инспектору, который мрачно улыбнулся и издал приказ, согласно которому сержант Вели должен был пресекать всякие попытки репортеров прорваться в Голландский мемориальный госпиталь.

Он позвонил окружному прокурору.

— Никаких известий по Свенсону?

— Никакого даже следа его. Впрочем, пока еще рано. Как только он позвонит — я сразу дам вам знать. Мы проследим его путь.

— Мы тоже принимаем меры. — Последовала пауза, после которой инспектор заговорил более язвительно: — Генри, вы подумали над моими рекомендациями насчет мистера Морхауса?

Сэмпсон кашлянул.

— Послушайте, Квин, я пойду навстречу вам во всем, что касается работы, и вам это известно. Но опасаюсь, что с Морхаусом все придется оставить как есть.

— Так вы изменили свое мнение, Генри? — съязвил старик.

— Я всеми помыслами с вами, Квин, — отвечал Сэмпсон. — Но после того, как я чуть остыл, обдумал ситуацию со всех сторон…

— И что же произошло тогда?

— Квин, его действия совершенно в рамках закона! Ведь приложение к завещанию Абби не касалось имущественных вопросов — это частная жизнь. Что касается частных бумаг, Морхаус не обязан был ждать времени вступления завещания в силу и уничтожил, как следовало по его служебным обязательствам, опасные, с точки зрения завещательницы, документы. Это совершенно другое. Вы не сможете назвать причину, по которой документы подлежали сохранению против воли покойной, так?

— Если вы имеете в виду, что я смею утверждать, будто в этих документах содержались улики, то нет, конечно. — Голос инспектора звучал устало.

— В таком случае простите, Квин. Я не могу ничего сделать.

Как только он положил трубку, инспектор отложил газету со статьей Харпера и позвонил сержанту Вели:

— Томас, доставь ко мне эту пару туфель из Голландского госпиталя, те, что нашли в телефонной будке!

Вели почесал свою огромную голову и пошел за туфлями.

Старик поставил их на стеклянную поверхность своего стола и долго на них глядел. Нахмурясь, он обернулся к Вели:

— Что-нибудь из этих треклятых туфель извлекли, Томас?

Гигант осторожно погладил ладонью тяжелую челюсть.

— Только то, — наконец сказал он, — что некто, надевавший их, соединил концы порвавшегося шнурка скотчем.

— Да, но что из этого следует? Это за пределами моего понимания. — Инспектор сделал несчастное лицо. — Эллери ничего не говорит, Томас, мальчик мой, а ведь что-то есть в этих туфлях, достойное внимания! Оставь-ка их лучше здесь. Может, мне придет в голову какая-нибудь здравая мысль.

Вели вышел из кабинета, оставив старика, погруженного в раздумья над парой весьма невинно выглядевших парусиновых туфель.

* * *

Эллери только что выполз из постели и занимался утренним туалетом, когда позвонили в дверь и Джуна впустил высокую, гибкую фигуру доктора Джона Минхена.

— Привет! Никогда не встречаешь восход солнца?

Эллери потеснее запахнул полы халата.

— Так ведь только 9.15. Я полночи продумал над этим случаем.

Минхен опустился в кресло, сделав значительное лицо.

— По пути в госпиталь решил забежать к тебе — узнать из первых рук, правда ли все то, что пишут в газетах.

— Газетная история? О Дженни? — Эллери говорил рассеянно, разбивая яйцо. — Присоединяйся, Джон.

— Уже завтракал, благодарю. — Минхен пристально всматривался в Эллери. — Так ты ничего не знаешь? Все газеты кричат, будто доктор Дженни сегодня будет арестован по обвинению в убийстве старой леди.

— Нет, ничего не знаю! — Эллери откусил от тоста. — Современная пресса — удивительная вещь.

Минхен грустно покачал головой:

— Вижу, что сегодняшняя информация тебя еще не настигла. Но все это глупость только на первый взгляд, Эллери. Ты подумал, как это воспринял старик? Наверное, кипятится и сходит с ума. Обвинить его в убийстве его же благодетельницы! — Он выпрямился. — Скажи! Я ведь тоже «прославлюсь» на весь мир, так?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, подумай сам, — горько отвечал Минхен, — журналисты наверняка вычислят меня как соавтора Дженни по нашей совместной книге и замучат вопросами до смерти!

— А! — Эллери пил мелкими глотками кофе. — Я бы не стал так беспокоиться по этому поводу, Джон. Забудь на некоторое время о Дженни — с ним все будет в порядке. Скажи, как долго вы совместно работали над вашим опусом?

— Не так уж долго. Ты догадываешься наверняка, что написание книги — дело последнее. Главное — накопить материал. А истории болезни по этому вопросу — весьма ценный материал. Если только с Дженни что-то случится — я не получу истории болезни в свое распоряжение. И вообще, весь этот материал, будучи конфискованным, пропадет. Постороннему его ценности не понять.

Эллери облизнул губы.

— Естественно. Между прочим, Джон, если только я не сую нос в чужие дела, каковы ваши с Дженни договоренности по финансовой стороне дела? Вы на равных партнерских правах?

Минхен вспыхнул.

— Он настаивал на равных правах, хотя его вклад, конечно, много более моего… так что это не совсем справедливо с моей стороны. Дженни всегда был исключительно порядочен, Эллери.

— Рад слышать это. — Эллери поднялся и пошел в спальню. — Дай мне пять минут на то, чтобы одеться, Джон, и я выйду с тобой. Прости.

И он исчез в спальне. Минхен встал и прошелся по гостиной. Он остановился перед камином и с любопытством осмотрел пару скрещенных мечей на стене. Позади послышался какой-то звук: он обернулся и увидел Джуну.

— Привет, мальчик. Откуда, скажи мне, эти мечи?

— Папаша Квин привез их из Европы. — Джуна, гордый собой, выставил вперед тощую грудь.

— Послушай, Джон! — донесся из спальни голос Эллери. — Сколько времени ты знаешь доктора Даннинга?

— С начала работы в госпитале. А что?

— Просто любопытно… А что интересного ты можешь сказать насчет доктора Пеннини, этой современной амазонки?

— Очень мало. Неприветливая особа, Эллери. Не идет на контакт, не участвует с коллегами в дружеских посиделках. Думаю, она замужем.

— В самом деле? И чем ее муж занимается?

— Прости, но никогда не слышал о нем в разговоре.

До Минхена доносились звуки энергичных шагов Эллери по комнате. Он вновь уселся, но беспокойство не уходило.

— А с Кнайселем ты знаком? — вновь раздался голос Эллери.

— Чуть-чуть. Он — лабораторная крыса. Маньяк своего дела, проводит в лаборатории все время.

— Где они могли бы встречаться с Абби Дорн?

— Полагаю, они знакомы через Дженни. Но думаю, знакомство чисто внешнее.

— А что насчет Эдит Даннинг? Она на дружеской ноге с Гаргантюа?

— Ты имеешь в виду Хендрика Дорна? Странный вопрос, Эллери. — Минхен засмеялся. — Попробуй представить молодую и деловую девушку в лапах нашего друга Хендрика… нет, при всем напряжении фантазии — не могу!

— Значит, здесь копать нечего?

— Если ты пытаешься откопать связь между этими двумя личностями — ты просто с ума сошел.

— Ты, наверное, знаешь хорошую немецкую пословицу, — усмехнулся Эллери, появляясь в дверях полностью одетым. — Желудок — отец всех искусств… Ну, пошли.

Они пошли по верхнему Бродвею, говоря о незначительных вещах. Эллери отказался далее обсуждать случай Дорн.

— Бог мой! — вдруг остановился Эллери. — Я же хотел выкупить в книжном магазине «Венскую школу криминалистики». Забыл позвонить и сделать заказ. Сколько сейчас времени?

— Десять часов. — Минхен взглянул на наручные часы.

— Ты сейчас прямо в госпиталь, так?

— Да. И если ты не со мной — я возьму такси.

— Хорошо. Я приеду в госпиталь через полчаса, Джон. Мне потребуется пятнадцать минут на покупку. Ариведерчи!

Они расстались, и Эллери быстро пошел вверх по улице, а Минхен взял кеб. Такси повернуло за угол и скрылось.

Глава 20

КАПИТУЛЯЦИЯ

— Он здесь!

Эта весть дошла до инспектора в среду приблизительно в половине десятого утра, когда худой человек в темной одежде, пройдя пешком по Сентр-стрит, вошел в здание управления полиции. Он в нерешительности остановился и пробежал глазами номера кабинетов, вывешенные для всеобщего обозрения, не зная в точности, куда следует обратиться. Дойдя до нужного ему — 137, он поправил воротник своего темного пальто и прошел в здание.

Таинственный, неуловимый Свенсон!

Его имя зазвучало, повторенное сначала устами клерка в приемной окружного прокурора, а затем разнесенное по всем коридорам полицейского управления. Каждый детектив в полицейском ведомстве и каждый постовой в радиусе четырех кварталов отсюда услышал новость о том, что Свенсон поднялся на лифте и вошел в кабинет 137.

Это был кабинет окружного прокурора Сэмпсона.

Десять минут спустя, около десяти часов утра, Свенсон оказался в центре устремленных на него глаз. В непосредственной близости от него находились окружной прокурор и его заместитель Тимоти Кронин; несколько полицейских чинов; слабо улыбавшийся инспектор Квин, неестественно быстро откуда-то возникший; сержант Вели, неколебимо-твердый как всегда; и комиссар полиции собственной персоной, сидевший молча в некотором отдалении.

До этого момента Свенсон подал голос только раз. Он сказал густым баритоном, удивительным при его немощном теле:

— Я — Томас Свенсон.

Окружной прокурор вежливо склонил голову и предложил ему кресло.

Свенсон сидел спокойно, обозревая собравшихся. У него были тусклые голубые глаза и темные ресницы, при этом он был выраженный блондин, черты лица его правильно было бы назвать неопределенными.

Когда компания угомонилась и за стеклянной дверью кабинета замаячила фигура детектива, окружной прокурор спросил:

— Мистер Свенсон, почему вы сами пришли к нам сегодня?

— Я полагал, что вы ищете меня, — удивленно отвечал Свенсон.

— В таком случае вы, видимо, читаете газеты? — спросил Сэмпсон.

Свенсон улыбнулся:

— О, конечно… И я могу сразу же все разъяснить. Но сначала — послушайте, джентльмены, я полагаю, что вы подозреваете меня в чем-то, поскольку я скрывался, несмотря на сообщения в газетах о том, что меня разыскивают…

— Мы восхищены вашей прозорливостью, — холодно парировал Сэмпсон. — Вам предстоит многое объяснить, мистер Свенсон. Поиски вас стоили полицейским службам города немалых денег. Так какой же довод в свою пользу вы можете привести?

— Мне не в чем оправдываться, сэр. Я был в беде до этого — и с тех пор бедственное положение мое не изменилось. Но все случившееся — трагедия для меня. Видите ли, у меня были причины не обнаруживать себя до сегодняшнего дня. И потом, я и подумать не мог всерьез, что доктора Дженни обвинят в смерти миссис Дорн. Ничто в газетах даже не намекало на подобный оборот…

— И все же мы ждем от вас объяснений, — терпеливо повторил Сэмпсон, — почему вы прятались от полиции.

— Я знаю, знаю. — Свенсон уставился в пол. — Это трудно. Я появился даже не из-за того, что доктора Дженни собираются арестовать по обвинению в убийстве, которое, абсолютно очевидно, он не совершал — просто у меня были причины скрываться до сего времени. Но послушайте… он же не виновен!

— Вы были в кабинете доктора Дженни в период с 10.30 до 10.45 в понедельник утром? — спросил инспектор Квин.

— Да. То, что он сказал, — абсолютная правда, до малейшей детали. Я пришел, чтобы попросить взаймы небольшую сумму денег. Мы вместе были в его кабинете все это время — и ни один из нас не отлучался.

— Гмм. — Сэмпсон настороженно посмотрел на Свенсона. — Такая простая история, мистер Свенсон, такие недлинные показания — а вы заставили нас прочесать весь город, разыскивая вас? Положить столько сил, чтобы услышать всего несколько слов?

— От чего такого Дженни упорно защищает вас? — внезапно спросил инспектор.

Свенсон жестом беспомощности закрыл лицо руками.

— Наверное, настало время… во всем признаться. Джентльмены, это тоже недлинная история. Я — вовсе не Томас Свенсон. Я — Томас Дженни, я сын доктора Дженни!

* * *

Так была раскрыта история Томаса Дженни. Томас Дженни был приемным сыном доктора Фрэнсиса Дженни. Бездетный вдовец, Дженни вторично женился на женщине с ребенком. Когда это произошло, Томасу было всего два года. Его мать умерла восемь лет спустя.

По версии Томаса Дженни, отец хотел видеть его своим преемником — вторым Дженни, знаменитым, как он, хирургом.

Тихим и пристыженным видело его этим утром Главное полицейское управление Нью-Йорка, сбившееся с ног в поисках неуловимого беглеца. Томас Дженни рассказал, как предал отцовскую веру в него.

— В те дни удача улыбалась мне, — сбивчиво говорил Томас. — Мои успехи были для всех очевидны, я был во главе списка успевающих в академии. Однако я спился и проиграл щедро посылаемые мне отцом деньги.

Дженни-старший пережил юношеские грехи пасынка стоически. Недрогнувшей рукой он руководил его медицинской подготовкой, вел его по жизни и профессиональной стезе. По окончании Медицинской академии он добился для него места стажера в Голландском мемориальном госпитале.

— Так вот отчего Айзек Кобб сказал, что лицо этого человека ему знакомо! — пробормотал инспектор. Он слушал Томаса Дженни, озадаченно наморщив лоб.

Срок стажировки прошел, и, убедившись за долгий срок в благонравном поведении пасынка, доктор Дженни рекомендовал его в постоянный штат госпиталя на должность хирурга. Некоторое время дела шли неплохо.

Свенсон сделал паузу, облизнул губы и продолжил, отстраненно глядя куда-то поверх головы окружного прокурора.

— И тогда это случилось, — надломившимся голосом произнес Свенсон. — Ровно пять лет тому назад — как раз в это самое время года. Я сломался. Снова начал пить. Однажды утром я оперировал пациента, еще находясь под воздействием выпитого накануне. В критический момент рука моя дрогнула, скальпель вошел глубже, чем нужно… и пациент умер на операционном столе.

Никто из присутствующих не произнес ни слова. Бывший хирург, казалось, вновь проживал тот ужасный момент, когда его карьера, мечты и планы оборвались в один миг. Для него тогда настала истощающая нервы пора. Его терзал страх. У его преступления оказалось трое свидетелей, однако внутренняя этика медиков не позволила факту просочиться за пределы госпиталя. Затем доктор Дженни сам сообщил миссис Дорн о трагедии и виновности своего пасынка. Старая леди была неумолима: Томас должен был уволиться.

…Но ничто, несмотря на усилия приемного отца, невозможно было скрывать долго. Вскоре слухи дошли до медицинских кругов, и все двери в профессию закрылись перед Томасом. Не было шума, но медицинскую лицензию он потерял безвозвратно. Доктор Томас Дженни стал никем — просто Томасом Дженни, и, чтобы порвать с прошлым и защитить себя, он сменил известную фамилию на девичью фамилию матери: Свенсон.

Он переехал из Нью-Йорка в Порт-Честер, на окраине. Не без влияния и помощи отца постепенно освоил бизнес агента по недвижимости. С алкоголем было покончено. Тот ужасный случай, сказал Томас, наконец; отрезвил его. Однако было поздно… Медицинская карьера рухнула.

— О, я не виню никого, — горько продолжал он в повисшей тишине. — Старуха действовала в пределах своих прав, мой отец — тоже. У него нет ничего дороже профессии. Я полагаю, он мог бы спасти меня: миссис Дорн полностью доверяла ему. Однако он такой человек, который не поступится кодексом чести, и к тому же он осознавал: мне нужен этот жесткий урок. Или я пройду через горнило, или из меня никогда ничего не выйдет, сказал он…

Доктор Дженни никогда не упрекнул своего непутевого пасынка, несмотря на то что его честолюбивые планы не сбылись. Он благородно помогал ему в налаживании бизнеса и новой жизни. Он обещал, что, если Томас продолжит вести трезвый образ жизни, они будут поддерживать отношения такие же, как в прошлом. Молодой человек останется юридическим наследником Дженни; никакого другого наследника Дженни-старший себе не мыслил.

— Это было так благородно с его стороны, — едва слышно бормотал Свенсон, — так благородно… Он отнесся ко мне едва ли не лучше и добрее, чем к родному сыну, будь он у него…

Он замолчал. Его длинные сильные пальцы — пальцы хирурга — теребили помятые поля шляпы.

Первым заговорил Сэмпсон:

— Конечно, это кардинально меняет дело, мистер… мистер Свенсон. Я теперь понимаю, почему доктор Дженни так упорно отводил нас от вашего следа. Старый скандал…

— Да, — убитым тоном подтвердил Свенсон. — Раскрытие этого случая погубило бы пять лет моей трезвой и честной жизни, свело бы на нет мой бизнес… на меня стали бы глядеть как на хирурга, который нарушил профессиональную клятву, избежал уголовной ответственности… вряд ли кто-то стал бы доверять мне и в другом деле…

Далее Свенсон рассказал, как они с отцом оба страдали от инцидента с убийством миссис Дорн. Эти два дня были ужасны. Если бы доктор Дженни позволил полиции напасть на след Свенсона, старая история всплыла бы на поверхность. Они ужасно боялись этого.

— Но теперь, — подчеркнул Свенсон, — когда угроза нависла над моим отцом, я не могу позволить себе спасать только себя… Надеюсь, я снял теперь подозрения с доктора Дженни, джентльмены. Это было ужасное нагромождение ошибок…

Видите ли, единственной целью моего посещения отца в утро понедельника было занять ничтожную сумму. Сделка, которая должна была принести мне доход, вдруг застопорилась, и мне понадобились деньги, чтобы прожить несколько дней. Я просил двадцать пять долларов. Отец — как всегда благородный и щедрый — выписал чек на пятьдесят. Я получил их наличными, как только покинул госпиталь.

Он оглядел присутствующих. В его глазах была невысказанная мольба. Инспектор Квин мрачно всматривался в свой потрепанный временем портсигар. Комиссар полиции вышел из кабинета: ожидаемая бомба оказалась муляжем — и теперь исчезла необходимость его присутствия.

По мере того как Свенсон продолжал, его тон становился все более неуверенным.

— Вы удовлетворены, господа? — застенчиво спросил он.

Поскольку к нему нет более вопросов — он будет весьма признателен, сказал Свенсон, если эта история не попадет в печать. Он полностью зависит от них и на них полагается. Если понадобятся его показания под присягой, он будет только счастлив принести их, хотя в его интересах по возможности избежать публичности. Всегда существует вероятность, заметил Свенсон, что журналисты раскопают умерший было скандал.

— Вам не стоит волноваться на этот счет, мистер Свенсон. — Окружной прокурор слегка занервничал. — Данные вами сегодня показания, вне сомнения, вывели из-под подозрений вашего отца. При наличии столь стойкого алиби мы не можем его арестовать. Я полагаю, эти факты не достигнут ушей общественности; каково ваше мнение, Квин?

— По крайней мере, в данный момент можно это гарантировать. — Инспектор открыл портсигар. — Мистер Свенсон, виделись ли вы с доктором Дженни начиная с утра понедельника?

Бывший хирург колебался. Он поморщился, а затем с откровенным выражением решимости посмотрел на инспектора.

— Теперь нет смысла скрывать, — сказал он. — Да, виделся. Вечером в понедельник он тайно приехал в Порт-Честер. Я не хотел этого говорить, но… Он был обеспокоен тем, что я объявлен в розыск. Он советовал мне покинуть город — уехать на запад или еще что-то. Но когда он упомянул, насколько полиция настроена против него за его молчание, я не смог уехать, оставив его одного. В конце концов, ни одному из нас не удастся скрыть ничего в отношении расследуемого убийства. И бегство, думаю, было бы расценено как признание вины. Поэтому я отказался. Он уехал. А этим утром… мне нужно было рано утром приехать в город, и вот я прочел в газетах…

— Доктору Дженни известно, что вы пришли к нам с признанием? — спросил инспектор.

— О нет!

— Мистер Свенсон. — Старик пристально посмотрел на бывшего хирурга. — Можете ли вы как-то объяснить это преступление?

Свенсон покачал головой:

— Это совершенная загадка для меня. Я в любом случае плохо знал старуху. Когда она приняла горячее участие в судьбе отца, я был еще ребенком, а потом меня отправили в школу, я жил там. Но конечно, ее убил не отец. Я…

— Понимаю. Ну хорошо. — Инспектор поднял трубку одного из телефонов на столе Сэмпсона. — Теперь просто формальность, молодой человек. Мне нужно проверить ваши показания. Посидите молча. — Он набрал номер госпиталя. — Добрый день! Мне нужно поговорить с доктором Дженни.

— Простите… Оператор на связи. Будьте добры, назовите себя.

— Инспектор Квин — полицейское управление. Поспешите.

— Да, одну минутку. — В трубке послышался перезвон, затем густой мужской голос просто сказал: — Здравствуй, отец.

— Эллери! Черт побери… Где ты?.. Ты там?

— В кабинете Дженни.

— Как ты туда попал?

— Просто зашел в госпиталь некоторое время тому назад. Увидеться с Джоном Минхеном. Три минуты назад, если быть точным. Отец…

— Подожди! — приказал старик. — Дай сказать. Слушай. Есть новости. Свенсон сам пришел сегодня утром. Мы записали его показания. Обернулось все очень интересно, Эллери, детали я скажу тебе потом. Он — сын доктора Дженни…

— Что?

— Именно то, что я сказал. А где доктор Дженни? Дай мне его на минутку, сын!

На другом конце провода повисла тишина.

— Так что там?! — нетерпеливо воскликнул инспектор.

— Ты не сможешь поговорить с доктором Дженни, — медленно ответил Эллери.

— Почему? Он где? Его сейчас нет?

— Я пытался сказать, но ты прервал меня… Он здесь, очень даже здесь. — Голос Эллери был печален. — Причина в том, что… он мертв.

— МЕРТВ?

— Да, похоже, его больше нет с нами. — Несмотря на легкомысленность тона, в голосе Эллери слышалась искренняя печаль. — Сейчас 10.35… я пришел сюда в 10.30… Отец, он был убит полчаса назад!

Глава 21

УДВОЕНИЕ

Абигейл Дорн, доктор Фрэнсис Дженни… Два убийства вместо одного.

Инспектор Квин был погружен в мрачные размышления, сидя в полицейской машине, едущей по направлению к Голландскому мемориальному госпиталю… Дженни убит! Невероятно! С другой стороны, это, второе, убийство может быть раскрыто с большей степенью вероятности, что, чем черт не шутит, и приведет к раскрытию первого… Или же, возможно, эти два убийства не имеют отношения друг к другу… Однако в данном случае убийство вовсе странное — совершено в здании, переполненном полицией, и без всякого следа, какой-либо улики… Где же ключ? Вместе с инспектором к госпиталю ехали придавленный горем Свенсон и окружной прокурор Сэмпсон.

Следом двигался служебный автомобиль комиссара полиции, который был срочно извещен о случившемся. Он уже дымился от ярости и ощущения беспомощности…

Кавалькада с визгом тормозов остановилась у госпиталя, приехавшие бросились вверх по каменным ступеням. На ходу, задыхаясь, комиссар прокричал инспектору:

— И ваша, и моя работа яйца выеденного не будут стоить, если мы не раскроем это… сегодня. Сейчас же! Что за бестолковщина, Создатель!

Если после убийства Абигейл Дорн в госпитале царил траур, то сейчас его работа была полностью парализована. Вся профессиональная деятельность застыла. В коридорах не было видно ни сиделок, ни докторов. Даже Айзек Кобб, привратник, исчез со своего поста. Однако повсюду суетились синие мундиры — полицейские — и одетые в штатское сыщики.

Лифт стоял пустым. Комната ожидания была плотно закрыта. Кабинеты опечатаны; их охраняли полицейские.

Жужжащий рой детективов окружал закрытые двери кабинета доктора Дженни.

Толпа расступилась перед инспектором, комиссаром и Сэмпсоном. Замыкал шествие сержант Вели. Инспектор первым ступил в кабинет теперь уже покойного доктора Дженни. Свенсон замедлил шаг; лицо его было белым, напряженным. Вели плотно закрыл за ними двери.

В просторном кабинете, прямо на рабочем столе, распласталось тело доктора Дженни… Хирург сидел в кресле, упав грудью на стол, седая голова опустилась на скрюченную левую руку. В пальцах правой руки все еще была зажата ручка…

Эллери, Пит Харпер, доктор Минхен и Джеймс Парадайз, управляющий госпиталем, расселись по левую стену кабинета на стульях. Из них только Эллери и Харпер спокойно взирали на труп, Минхен и Парадайз ощутимо дрожали.

Доктор Сэмюэль Праути, медицинский эксперт, стоял возле стола, рядом с ним на полу его черный портфель.

Никто ни с кем не здоровался, не проронил ни слова. Им было нечего сказать, от потрясения не находилось подходящих слов. Ужас на лицах выражал сущность происходящего. Некоторые воспринимали действительность как катастрофу. Свенсон, дрожа, оперся о дверь, после одного краткого взгляда в сторону окостеневшей фигуры отца он старательно отводил от нее глаза. Инспектор, комиссар и Сэмпсон стояли плечом к плечу и глядели на немую сцену.

Кабинет был квадратным. Одна дверь, одно окно. Дверь, выходящая в южный коридор, была широкой. Налево был маленький стол для стенографистки с пишущей машинкой на нем. Большой стол покойного доктора располагался справа. Около стола стояло только кресло, а в нем тело доктора Дженни. По правую руку от стола находился плотно набитый книгами книжный шкаф.

Кроме четырех гравированных портретов усатых медицинских знаменитостей по стенам, в кабинете больше ничего не было…

— Ну что, док, каков вердикт? — резко спросил комиссар.

— Та же история, господин комиссар. — Доктор Праути достал сигару. — Удушение.

Эллери наклонился, облокотившись о колено.

— Проволокой, как и в прошлый раз?

— Да. Можете посмотреть сами.

Квин медленно подошел к столу, сопровождаемый комиссаром и Сэмпсоном. Взглянув на шею покойного, они увидели на затылке темную полосу и быстро отвели взгляд.

— Перед тем как накинуть ему на шею проволоку, убийца ударил его по голове, — добавил доктор Праути. — Каким-то тяжелым предметом — трудно определить каким. Контузия в области мозжечка.

— И еще предварительно усыпил, чтобы он не подал голоса, — пробормотал инспектор. — Как вы узнали, что он сидел за столом, когда его ударили? Если он сидел — убийца стоял сзади.

Эллери вскинул голову, но ничего не сказал.

— Вы правы, инспектор. — Праути все еще не успел зажечь сигару. — Тот, кто ударил его, стоял сзади. Когда мы его нашли — он не лежал вот так на столе, а сидел в кресле — позвольте, я покажу… — Он осторожно приподнял тело так, чтобы оно вновь оперлось о спинку кресла, при этом голова свесилась на грудь. — Вот в таком он был положении. Правда, мистер Квин? — спросил Праути.

Эллери, все еще не оправившись от шока, механически улыбнулся:

— О да, да. Именно.

— Ну вот. Теперь вы можете видеть проволоку. — Праути осторожно приподнял голову. Проволока так глубоко вошла в плоть, что след был узким, почти невидимым. Позади она была скручена концами — точно как в случае с Абигейл Дорн.

Инспектор выпрямился.

— Значит… Он сидел вот так, кто-то вошел, зашел сзади, ударил его по голове и затем удушил. Так?

— Именно. — Праути пожал плечами, взял свой портфель. — Я могу ручаться за одно — такой удар можно было нанести только сзади… Ну, я пошел. Фотографии сделаны, инспектор, и отпечатки пальцев тоже ребята взяли. Их здесь тьма, особенно на стеклянной поверхности стола, но наверняка это отпечатки пальцев Дженни и его стенографистки.

И медицинский эксперт, закусив сигару, натянул на уши шляпу и вышел.

Все молча смотрели на труп.

— Доктор Минхен, эта травма от удара на голове могла вызвать смерть?

— Нет, — с трудом, подавленно сказал Минхен. Глаза его были красны. — Праути прав. Его просто оглушили, чтобы случайно не крикнул. Он умер… он умер от удушья, инспектор, это очевидно.

Все склонились над проволокой, чтобы рассмотреть.

— Выглядит так же, как в прошлом случае, — заключил Квин. — Томас, как только удастся — проверь.

Гигант кивнул.

Тело оставалось в кресле в том же положении, как Праути оставил его пять минут назад. Комиссар, изучив лицо покойного, что-то пробормотал. На нем не отражались ни страх, ни удивление. Кожа уже начинала приобретать характерный голубоватый оттенок, но черты лица были совершенно спокойными. Глаза были закрыты.

— Вы тоже заметили, сэр? — внезапно спросил Эллери со своего стула. — Совсем не похоже на выражение лица человека, на которого внезапно напали, когда тот сидел в одиночестве.

— Именно это я и подумал, молодой человек, — жестко ответил комиссар. — Вы — сын Квина, так? Странно.

— Именно странно. — Эллери встал и прошел к столу, чтобы еще раз вглядеться в лицо Дженни. — А предмет, которым его ударили, унесли. Унес убийца… Заметили, что делал Дженни в момент нападения?

И он указал на ручку, зажатую в пальцах убитого. На столе лежал листок. Он был наполовину исписан мелким неразборчивым почерком. Дженни, по всей видимости, оборвали на середине предложения. Последнее слово заканчивалось конвульсивным росчерком пера и кляксой.

— Он работал над рукописью книги, когда ему нанесли удар, — пробормотал Эллери. — Это элементарно. Он и доктор Минхен совместно работали над интереснейшей рукописью.

— В какое время он умер? — задумчиво спросил Сэмпсон.

— Праути говорит, что, предположительно, между 10.00 и 10.05. Джон Минхен согласен с ним.

— Это нас никуда не приведет, — резко бросил вдруг инспектор. — Томас, отправь тело в морг. Не забудь предварительно тщательно обыскать. И приходи — ты мне нужен. Садитесь, комиссар. И вы, Генри… Свенсон!

Свенсон вздрогнул, посмотрел на него широко открытыми глазами.

— Я… нельзя мне уйти? — хрипло спросил он.

— Да, — мягко ответил инспектор. — Вы нам сейчас не нужны. Томас, пошлите кого-нибудь в Порт-Честер проводить мистера Свенсона.

Вели вывел Свенсона за дверь. Свенсон казался ошеломленным, напуганным — ноги не слушались его. Он вышел, даже не оглянувшись.

Эллери мерил шагами кабинет. Комиссар со вздохом сел и начал вполголоса совещаться с прокурором и инспектором. Парадайз, молча дрожа, все еще сидел у стены. Минхен не проронил ни слова — уставился взглядом в пол.

Эллери остановился напротив него, загадочно глядя.

— На что смотришь — на новый линолеум?

— Что? — Минхен облизнул сухие губы, попытался улыбнуться. — А… А как ты узнал, что он новый?

— Это очевидно, Джон. Это так?

— Да. Полы всех личных кабинетов недавно были перестелены новым линолеумом…

Эллери вновь начал ходить по кабинету.

Дверь открылась. Два студента-практиканта, явно взволнованные, с белыми лицами, вошли с носилками.

Пока они поднимали и перекладывали тело, Эллери стоял у окна, хмурился, смотрел на стол. Сузив глаза, подходил посмотреть на убитого еще раз.

Когда тело переложили на носилки, он обернулся и резко произнес — так, что все вздрогнули:

— Позади стола должно быть окно!

— Что творится в твоей голове, сын? — с изумлением спросил инспектор.

— Это так на тебя подействовало, Эллери? Здесь никогда не было окна, — засмеялся Минхен.

Эллери покачал головой:

— Архитектурная оплошность, которая не дает мне покоя… Жаль. Бедняга Дженни не знал девиза, начертанного на кольце Платона. Как же там?.. «Легче предотвратить дурную привычку, чем покончить с ней…»

Глава 22

СУММИРОВАНИЕ

Несколько часов спустя небольшая молчаливая компания сидела в кабинете покойного, наполненном серо-голубым табачным дымом. По напряженным лицам, плотно сжатым челюстям, наморщенным лбам было ясно, что все ощущают близость полного провала расследования и что убийство доктора Дженни так же необъяснимо, как и первое убийство.

Комиссар полиции ушел в полной прострации, с абсолютно серым лицом. Подавленный Харпер исчез еще за час до того, чтобы передать по телефону важные новости в свою газету. Сэмпсон, крайне озабоченный, в то же самое время оставил госпиталь, чтобы вернуться в свой кабинет для выполнения неизбежной обязанности давать интервью прессе и сделать заявление для общественности.

Сержант Вели все еще бродил по коридорам, собирая свидетельства возможных очевидцев. Смертоносная проволока после анализа была сочтена аналогичной той, которой удушили миссис Дорн. Сержант начал еще одно расследование в поисках второго источника проволоки — однако без всякого видимого успеха.

Только инспектор, Эллери, доктор Минхен и Люсиль Прайс, ассистентка убитого Дженни, остались на месте. Мисс Прайс срочно вызвали, чтобы застенографировать заявление инспектора.

В противоположность сомнамбулическому состоянию Минхена, Эллери был ошеломлен и подавлен вторым убийством. Лицо его выражало страдание, в глазах таились боль и тусклый свет несчастья. Он сидел возле окна, опустив голову…

— Готовы, мисс Прайс? — спросил инспектор.

Медсестра, сидевшая за маленьким столиком в углу с карандашом наготове, выглядела испуганной. Она была бледна, рука дрожала, глаза были устремлены на пустой лист стенографического блокнота, и она явно избегала останавливать взгляд на столе теперь уже покойного патрона.

— Тогда пишите, — начал инспектор. Он ходил перед ней туда-сюда, сдвинув брови и тесно сжав руки за спиной. — Филип Морхаус. Морхаус обнаруживает тело.

Детали. Морхаус заехал в госпиталь с кейсом с документами, чтобы поговорить с доктором Дженни относительно его доли в завещании. Прибыл в 9.50. При входе его встретил Айзек Кобб, привратник. Время подтверждено. Оператор связи соединился с кабинетом Дженни, передал послание, что Морхаус желает побеседовать с доктором. Голос, без сомнения принадлежавший Дженни — подчеркните это, мисс Прайс, — отвечал, что он очень занят, но вскоре освободится. Мистеру Морхаусу предложили подождать. Морхаус выразил недовольство и раздражение отсрочкой, что подтверждает оператор связи, но решил ждать. Кобб увидел, что он входит в комнату ожидания из вестибюля и садится на скамью… Я не слишком быстро диктую?

— Нет… нет, сэр.

— Добавьте следующее замечание, — продолжил инспектор. — Кобб не может поручиться, что Морхаус не покидал комнату ожидания в течение всего периода времени. Кобб находился в вестибюле, еще одна дверь из комнаты ожидания ведет в южный коридор, поэтому нельзя поручиться, что посетитель не выходил в южный коридор, никем не замеченный.

Продолжение. Детали. Морхаус утверждает, что просидел в комнате ожидания полчаса, приблизительно до 10.15. Затем он снова прошел к оператору связи, выйдя через вестибюльную дверь, и попросил позвонить Дженни еще раз. Оператор выполнил просьбу, но ответа не получил. Морхаус в гневе пересек южный коридор и постучал в дверь кабинета Дженни. Никто не откликнулся. Кобб, видя это, выразил протест и пошел вслед за Морхаусом. Пришел также дежурный полицейский, находившийся на посту снаружи. Морхаус спросил, видели ли они, чтобы Дженни за последние полчаса выходил из кабинета. Кобб ответил, что нет, однако он не наблюдал за дверью кабинета. Морхаус сказал, что с Дженни могло что-нибудь случиться. Кобб почесал затылок, Моран (дежурный полицейский) попробовал открыть дверь. Кобб, Морхаус, Моран вошли и увидели тело Дженни. Кобб сразу же объявил тревогу, Моран позвал на помощь детективов, находившихся в здании госпиталя. В это время доктор Минхен вошел в госпиталь. Минхен присутствовал в кабинете до приезда полиции. Несколькими минутами позже по своей воле в госпиталь вошел Эллери Квин… Записали, мисс Прайс?

— Да, сэр.

Минхен сидел скрестив ноги, озадаченно посасывая палец. В его глазах был ужас.

Инспектор бродил по кабинету, консультируясь время от времени с клочком бумаги. Он положил руку на плечо медсестре.

— Добавьте это к данным по Морхаусу. Наблюдение. У Морхауса нет абсолютного алиби на период совершения преступления. Теперь берите чистый лист бумаги и пишите про мисс Хильду Дорн.

Хильда Дорн в госпитале. Приехала в 9.30, ее видели Кобб и Моран. Цель приезда — забрать личные вещи Абигейл Дорн в комнате, которую ее мать занимала как назначенная на операцию пациентка. С мисс Дорн в комнате никого не было. Утверждает, что при виде вещей миссис Дорн она так расстроилась, что ничего не могла делать — только сидела и думала. Была найдена плачущей на кровати в 10.30 медсестрой Оберманн. Никакого фактического подтверждения тому, что мисс Дорн находилась в комнате в означенный период и никуда не выходила, нет.

Медсестра Прайс быстро писала. Кроме звука графитного карандаша, царапающего бумагу, в комнате других звуков не было — стояла мертвая тишина.

— Доктор Люциус Даннинг и Сара Фуллер. — Губы инспектора при последнем имени сжались. — Даннинг приехал в госпиталь, как всегда, рано, для исполнения своих обычных обязанностей. Это подтверждено его ассистентами. Сара Фуллер приехала в 9.15, чтобы увидеться с Даннингом, — подтверждено Мораном, Коббом, оператором связи. Они беседовали, закрывшись, в течение часа. Сара Фуллер пыталась выйти из госпиталя минуту спустя после момента, когда было обнаружено тело доктора Дженни.

Оба отказываются назвать предмет разговора. Каждый выгораживает другого — утверждают, что оба не покидали кабинета Даннинга в течение разговора. Третьего лица, которое могло бы подтвердить их алиби, не найдено. — Инспектор сделал паузу, поглядев в потолок. — По настоянию комиссара полиции Даннинг и Сара Фуллер арестованы как свидетели. Отказываются называть предмет их переговоров — оба. Оба выпущены под залог в двадцать тысяч долларов за каждого — залог уплачен адвокатской конторой Морхауса.

Эдит Даннинг, — быстро продолжал он. — Пришла на службу в социальный отдел госпиталя в девять утра. Весь означенный период находилась в госпитале. Посетила нескольких больных. Нет абсолютной уверенности в ее утверждениях. Она не берет на вызовы ассистента, поэтому никто не может подтвердить ее алиби и нет оснований исключить ее из списка подозреваемых…

Майкл Кадахи. Все еще находится в палате, выздоравливая после операции аппендицита. Охрана у палаты. Невозможность передвижения. Общение с внешним миром пресечено. Однако и это не дает гарантии, что такой опытный преступник, как Кадахи, не найдет иных способов сообщения.

Доктор Пеннини. Была занята обычной работой в родильном отделении. Посетила нескольких (двадцать) пациенток, однако никто не может подтвердить фактов ее передвижения. По словам Морана и Кобба, здания госпиталя не покидала.

Мориц Кнайсель. Все утро находился в своей лаборатории, никем не замеченный. Утверждает, что Дженни посетил лабораторию незадолго до 9.00, сообщил о грозящем ему аресте, чем был подавлен. Сказал Кнайселю, что пойдет в свой кабинет работать над книгой, что никого не желает видеть. Они кратко обсудили результаты экспериментальной работы, после чего Дженни ушел. Кнайсель — вне подозрений, однако весть об убийстве его поразила… Записали, мисс Прайс?

— Готово, инспектор Квин.

— Хорошо. Теперь еще одно. — Инспектор просканировал взглядом свои заметки и продолжил: — Хендрик Дорн. Посетил госпиталь двадцать минут десятого, для получения назначенного ему трижды в неделю ультрафиолетового облучения. Ожидал приема на пятом этаже в лаборатории лучевой терапии до 9.35, сеанс был закончен в 9.50. Лежал в отдельной палате, как назначено, после процедуры, на главном этаже до момента обнаружения тела. Нет подтверждения того, что он оставался все время в палате…

Ну, это все, мисс Прайс. Пожалуйста, перепечатайте это немедленно. Сделайте две копии и отдайте все сержанту Вели — тому большому человеку на посту. Он будет здесь до вечера.

Медсестра послушно кивнула и начала перепечатывать стенограмму.

Эллери устало взглянул на отца:

— Если ты покончил с этими пустыми отчетами, отец, то давай поедем домой. — И он посмотрел из окна вниз.

— Еще минутку, сын. Не бери в голову. Нельзя же так переживать в каждом случае. — Инспектор облокотился о стол Дженни и взял понюшку табаку. — Я не поверил, что такое возможно. — Он грустно покачал головой. — Дженни, похоже, накликал свою собственную смерть. Закрылся в кабинете, сказал мисс Прайс, что она ему не нужна этим утром, и тем самым подставил себя под удар убийцы, который вошел и вышел незамеченным. Последним его видел Кобб, который показал, что Дженни вышел из лаборатории Кнайселя и вошел в свой кабинет. Это было немногим позже девяти утра. И ни единая душа не видела его и не говорила с ним, кроме оператора связи в 9.50, который объявил о прибытии Морхауса. Врачи в один голос говорят, что Дженни был убит между 10.00 и 10.05 — так что, несомненно, в телефонную трубку в 9.50 говорил сам Дженни… Ну ладно!

— Какая путаница и неразбериха… — глядя в окно, проронил Эллери. — Хильда Дорн, Хендрик Дорн, Даннинг, Сара Фуллер, Кнайсель, Морхаус — все были здесь, и никто не был свидетелем.

Минхен пошевелился, слабо улыбнувшись.

— И единственный, кто никак не мог быть убийцей, — это Майкл Кадахи. И я. Вы уверены, что не подозреваете меня, инспектор? После того, что случилось, все возможно… О боже! — И он закрыл глаза руками.

В наступившей тишине слышен был только треск машинки.

— Ну что ж, — угрюмо сказал старик, — если вы это сделали — вы просто дух, мистер Минхен. Вы не могли быть одновременно в двух местах…

Они еще несколько минут поговорили. В голосе Минхена слышались истерические нотки.

Эллери аккуратно застегнул пальто на все пуговицы.

— Пошли, — решительно сказал он. — Пошли, пока у меня мозги не взорвались от предположений.

Глава 23

УТРОЕНИЕ???

Горе и озадаченность — вот слова, которыми можно описать состояние Эллери Квина, когда он выходил из Голландского мемориального госпиталя и когда спустя полчаса вместе с отцом входил в его кабинет в Главном полицейском управлении.

Он еще раз выразил пожелание вернуться домой и забыться на время над томиком Марселя Пруста. Инспектор не захотел прислушаться к его увещеваниям. Им нужно поехать в управление, сказал отец, и спокойно поговорить, а потом дать отчет обо всем происшедшем мэру…

Поэтому теперь они сидели втроем: Ричард и Эллери Квин, а также окружной прокурор Сэмпсон, и двое из них небрежно болтали о чем угодно, только не о двойном убийстве в госпитале.

Газеты Нью-Йорка торжествовали. Два громких убийства всего за три дня, обе жертвы — фигуры общественно значимые! Городской Холл-Парк кишел репортерами, комиссар полиции исчез из поля зрения общественности, мэр, якобы по совету своего врача, заперся у себя дома.

Все лица, имевшие хотя бы косвенное отношение к убийствам, стали объектом охоты репортеров и фотографов. Новость о явке Свенсона просочилась через двери Главного полицейского управления очень быстро, и теперь Порт-Честер, прославившись, стал наполняться жаждущими крови журналистами. Инспектор Квин применил всю свою власть, чтобы сохранить судьбу Свенсона в секрете, и пока он в этом преуспел, но момент раскрытия близился и неизбежно угрожал им. Свенсон был под усиленной охраной.

Вели задним числом отслеживал последние передвижения теперь уже покойного хирурга, найдя, правда, только несколько совершенно невинных контактов. Частная переписка и документы, найденные дома у Дженни, были прочитаны и скопированы до мельчайших подробностей. Поиски оказались, по большому счету, бесплодными — нашлось только несколько писем, подтвердивших историю Томаса Свенсона.

Итак, везде чистый лист… Никаких следов.

Старик сидел и пересказывал прокурору анекдот времен своей юности. Эллери нервно барабанил пальцами по отцовскому столу. Однако и веселье инспектора было деланым — под глазами у него залегли темные тени.

— Давайте перестанем обманывать себя, — резко сказал Эллери. — Мы похожи на испуганных детей в темноте, которые хорохорятся и смеются, чтобы не заплакать. Отец, Сэмпсон, мы в проигрыше.

Никто ему не ответил. Сэмпсон повесил голову, а старик инспектор внимательно разглядывал свои ботинки.

— Отец вынужден продолжать по долгу службы, я понимаю… Но мне осталось, по моей галльской гордости, упасть на собственный меч грудью и найти долгожданный покой.

— Ну что с тобой, Эллери? — спросил инспектор, не глядя на него. — Я никогда не слышал от тебя подобных речей. Только вчера ты говорил, что у тебя родилась мысль относительно главного подозреваемого…

— Ну да, — энергично подпел ему Сэмпсон, — по крайней мере, второе убийство, без сомнения, связано с первым. Может, ниточка и потянется… Я уверен, что-то прояснится.

— Видите ли, Сэмпсон, — вздохнул Эллери, — я не так уверен, как вы… — Он вышел из-за стола, проникновенно взглянул на них. — То, что я говорил вчера, — не отрицаю. Неясным образом у меня в уме маячит убийца Абигейл Дорн. И еще добрых полдюжины подозреваемых я могу с уверенностью отмести теперь. Но…

— Их полдюжины и не наберется, — сказал с вызовом инспектор. — Так что тебя так озаботило?

— Некоторые вещи.

— Послушай, сын, — энергично продолжил старик, — ты мучаешь себя, потому что не предотвратил это второе убийство, так? Забудь. Как ты или кто-то мог предугадать, что Дженни последует за Абби?

Эллери помахал рукой:

— Нет, дело не в этом. Я не мог предугадать смерти Дженни, как ты сказал… Сэмпсон, вы только что подчеркнули, что эти два преступления связаны. Что заставляет вас так думать?

Сэмпсон, казалось, был поражен вопросом.

— Ну… я просто полагаю, это представляется само собой разумеющимся. Два преступления так взаимосвязаны, как и две их жертвы, и место осуществления одно и то же, и методы идентичны, и все намекает на то, что…

— Это кажется каким-то проклятием, так? — Эллери склонился над ним. — Разве перечисленное — не такой же аргумент в пользу существования двух негодяев вместо одного? Итак, в определенных обстоятельствах с определенной целью убита Абигейл Дорн. Убийца номер два говорит сам себе: «Ага! Прекрасная возможность для меня убрать Дженни и навести полицию на мысль, что это сделал убийца номер один…» Соответственно мы думаем, что это сделал один и тот же преступник, находим сходство в методах и расследуем подобным же образом. Избегайте этой ошибки!

Инспектор скривился:

— Мальчик мой, не нужно осложнять и без того непростое дело! Если все так и есть… нам придется начинать все сначала.

Эллери пожал плечами:

— Имейте в виду — я не говорил, что второе преступление совершил непременно другой преступник. Я просто обозначил возможность этого. Пока что одна теория так же хороша и столь же несовершенна, как и другая.

— Но…

— Сознаюсь, что одна и та же криминальная личность — вариант более приятный, нежели два преступника. Но отметьте мои слова, — искренне добавил Эллери, — если оба преступления совершил один и тот же человек, то нам придется подумать над вариантом, почему столь умный негодяй пошел на риск дублирования одного и того же способа убийства.

— Ты имеешь в виду, — озадаченно спросил инспектор, — что было бы преимуществом для преступника избежать удушения?

— Конечно. Если бы Дженни нашли, к примеру, застреленным, или отравленным, или зарезанным — у нас бы не было повода думать, что преступление совершает один и тот же человек. Отметьте, что в последнем случае Дженни перед удушением оглушили! Почему бы не довершить это черное дело просто сильным ударом по голове? К чему эта задержка с накидыванием проволоки на шею?.. Послушай, отец, я полагаю, что преступник хотел, чтобы мы подумали, будто преступления связаны!

— Бог мой, ты прав, — пробормотал старик, пораженный догадкой сына.

— Это настолько близко к истине, — продолжал Эллери, устало опускаясь в кресло, — что, если бы я знал, почему убийца хочет, чтобы мы ему поверили, я бы разгадал всю историю… Но я все время держу в уме второе преступление. И все же, нужно поискать доказательство того, что оба преступления совершил один и тот же человек.

* * *

На инспекторском столе зазвонил телефон. Инспектор поднял трубку.

Послышался приглушенный резкий голос:

— Вас хочет видеть человек по имени Кнайсель, инспектор. Говорит, что это крайне важно.

— Кнайсель?! — Инспектор, казалось, потерял дар речи, но глаза его загорелись. — Говоришь, Кнайсель? Пропусти его, Билл!

— Какого черта нужно этому Кнайселю? — подался вперед Сэмпсон.

— Не знаю. Послушай, Генри… у меня появилась идея.

Они поглядели друг на друга с полным пониманием. Эллери ничего не спросил.

Полицейский открыл дверь. На пороге появилась тщедушная фигура Морица Кнайселя. Инспектор вскочил:

— Заходите, доктор Кнайсель. Проходите. Все в порядке, Фрэнк.

Детектив ушел. Ученый медленно прошел в кабинет. На нем было поношенное зеленое пальто с желтым вельветовым воротником. Рука, сожженная химикатами, сжимала зеленую велюровую шляпу.

— Садитесь. Что вас привело сюда?

Посетитель сел на краешек стула, положив шляпу на колено. Красивые черные глаза его Спокойно обозревали остановку кабинета — бесстрастным, автоматическим взглядом, но все впитывая и ничего не пропуская.

Внезапно он заговорил:

— Когда вы допрашивали меня, я был слишком огорчен смертью своего коллеги и друга. У меня не было возможности хорошенько все обдумать. Теперь я проанализировал факты, инспектор Квин, и откровенно заявляю вам: я боюсь за свою жизнь!

— Понимаю.

Ледяные фразы камнем падали с губ инспектора. Окружной прокурор подмигнул инспектору из-за плеча Кнайселя. Инспектор равнодушно кивнул.

— Что конкретно вы имеете в виду? Вы обнаружили в связи со смертью доктора Дженни какой-то новый факт?

— Нет, это нет. — Кнайсель поднял кисти рук и посмотрел на их пораженную кожу. — Но у меня родилась теория. Она волнует меня весь день. И по этой теории я — именно я — должен стать жертвой номер три в этой дьявольской череде убийств!

Эллери вопросительно поднял брови. В его глазах возник интерес.

— Теория, да? — пробормотал он. — Наверняка вполне мелодраматическая. — Кнайсель бросил на него взгляд. — Кнайсель, у нас как раз нехватка теорий на сегодня. Так что давайте-ка в подробностях.

— Разве неизбежность моей смерти — это мелодраматическая теория, мистер Квин? — обиженно спросил ученый. — Я начинаю менять свое первоначальное мнение о вас. Чувствую, вы осмеиваете то, что даже не в состоянии понять!.. Инспектор!

Он повернулся к Эллери спиной и обратился к его отцу:

— В целом моя теория такова. Некая четвертая партия, назовем ее X, задумала серию убийств, начиная с удушения Абигейл Дорн, продолжив удушением доктора Дженни и заканчивая удушением Морица Кнайселя.

— «Четвертая партия»? — Инспектор нахмурил брови. — Кто это?

— Я не знаю.

— В таком случае, для чего?

— А вот это другой вопрос! — Кнайсель слегка похлопал инспектора по колену. — Чтобы получить наш секретный сплав!

— А, вот оно что… — Сэмпсон выглядел разочарованным. Но с чела инспектора не сходило выражение озабоченности. И взгляд его перебегал с Эллери на Кнайселя.

— Значит, убийство, совершенное для того, чтобы завладеть секретом, который стоит миллионы. Неплохо. Вовсе не глупо… Но для чего же, скажите, в таком случае убивать миссис Дорн и доктора Дженни? Сдается мне, что, согласно вашей версии, достаточно было бы только вашего убийства.

— Недостаточно. — Ученый говорил холодно и обдуманно, казалось, он сделан из стали. — Давайте предположим, что эта гипотетическая четвертая партия скрывается где-то. И им (или ему, если мы говорим о преступнике-одиночке) чрезвычайно хочется получить результаты работы моей лаборатории. И более того — после устранения мешающих лиц он станет единственным держателем секрета. Во-первых, ему нужно убрать Абигейл Дорн. Он позволил ей жить ровно столько, сколько нужно, чтобы она обеспечила на несколько лет работы фонд субсидий на эксперименты. И, как только она заговорила о прекращении субсидирования, он убивает ее и тем самым достигает двух целей. Он обеспечивает себе финансовую поддержку даже после ее смерти, а кроме того, он убирает одну из держательниц будущего патента. Поле деятельности очищено!

— Продолжайте.

— Затем, — невозмутимо продолжал Кнайсель, — настает очередь партнера доктора Кнайселя — доктора Дженни. Как видите, я строго логичен… Злоумышленник оставляет меня напоследок, поскольку технически я — самая профессиональная составляющая работы. Полезность доктора Дженни осталась в прошлом. Итак, остается только одна персона, которая помешает ему приватизировать результаты работы, — это я. Вы следите за ходом моей мысли, господа?

— Конечно, — резко ответил инспектор. — Но я не вижу причины убивать Дженни сразу же после убийства старухи. Почему такая спешка? Для чего? И работа не окончена. Наверное, Дженни как-то способствовал бы завершению исследований…

— Так ведь мы имеем дело с личностью исключительно хитрой и предусмотрительной, — отвечал Кнайсель. — Если бы он стал ждать окончания работы, ему пришлось бы совершить еще два убийства практически одновременно. Теперь, когда Дженни нет, осталось только одно убийство, чтобы убрать все трио и завладеть секретом ценой в миллионы.

— Умно, но слабо, — пробормотал Эллери.

Кнайсель игнорировал его замечание.

— Продолжаю. Смерть миссис Дорн и доктора Дженни очистила дорогу для продолжения разработок. Средств, имеющихся в фонде, более чем достаточно. Я способен довести эксперименты до успеха — ему это известно… Теперь и вам должны быть понятны его мотивы.

— Да, — сказал Эллери, — мы понимаем мотивы.

Взгляд женственных глаз Кнайселя стал острым, однако он тут же овладел собой и пожал плечами.

— Теория хороша, доктор Кнайсель, — сказал инспектор, — однако нам нужно нечто большее, чем догадки. Имена, фамилии, люди! Уверен, что у вас есть подозреваемые.

Ученый закрыл глаза.

— Конкретно — нет. И почему вы настаиваете на конкретных показаниях от меня — я не понимаю. Вы, надеюсь, не презираете теоретические построения, инспектор? Полагаю, и сам мистер Эллери Квин работает над теориями… Эта гипотеза хорошо аргументирована, сэр. Она основана на рассмотрении фактов со всех сторон. Она…

— Она неверна, — отчетливо возразил Эллери.

Кнайсель вновь пожал плечами.

— Рассуждения ваши убоги, — прямо сказал Эллери — Они не содержат достаточного анализа вероятностей. И сдается мне… Послушайте, Кнайсель, вы что-то скрываете. Что именно?

— Вы ответите на этот вопрос так же полно, как и я, мистер Квин.

— Кто, кроме миссис Дорн, доктора Дженни и вас, знал об истинной природе ваших исследований и в особенности о ваших финансовых возможностях? Может быть, еще до смерти миссис Дорн это было кому-то известно?

— Вы вынуждаете меня стать догматиком. Я могу думать только об одном человеке, который был информирован миссис Дорн о нашей работе. Это адвокат миссис Дорн — Морхаус. Текст завещания ему был известен до мелочей.

— Глупо и невероятно, — заметил Сэмпсон.

— Нет сомнений.

— Но вам хорошо известно, — вступил в разговор инспектор, — что это мог быть кто-то из круга домашних или хороших знакомых миссис Дорн. Почему же вы указываете только на Морхауса?

— Никакой особой причины нет. — Кнайсель был раздражен. — Просто он кажется мне единственной логически верной фигурой. И я охотно соглашусь, что ошибаюсь, указав на него.

— Вы только что сказали, что миссис Дорн разговаривала о вашей работе с другими людьми. Вы уверены, что доктор Дженни ни с кем не разговаривал?

— Совершенно уверен, что не разговаривал! — выпалил Кнайсель. — Доктор Дженни был так же заинтересован в секретности работы, как и я.

— Одна маленькая мысль пришла мне тут в голову, — заметил Эллери. — Когда мы впервые допрашивали вас, вы сказали, Кнайсель, что познакомились с Дженни через одного общего знакомого, которому была известна тема ваших исследований. Мне думается, что этого джентльмена вы в расчет не приняли.

— Мистер Квин, я нигде не просчитался. — Кнайсель на секунду улыбнулся. — Этот человек не может стоять за данными двумя преступлениями по двум причинам. Первая — он умер два года тому назад, а вторая — он ничего не знал о природе моих занятий, так что не мог никому сказать.

— Исчерпывающе, — пробормотал Эллери.

— И к чему вы ведете? — спросил инспектор. — Каково ваше заключение, доктор Кнайсель?

— Моя теория предусматривает даже случайности. Этот человек после моей смерти будет распоряжаться всеми доходами, которые даст секретный сплав, во всех областях его применения. Вот куда ниточка тянется, инспектор. Так что если я внезапно умру…

Сэмпсон побарабанил пальцами по ручке кресла.

— Ну что ж, это неприятное предположение, согласен. Но в вашей теории нет ни грана доказательств.

Кнайсель холодно улыбнулся:

— Простите, сэр. Я не примеряю личину сыщика — нет, ни в коем случае. Но могу я предложить вам, инспектору Квину и мистеру Квину теорию для объяснения пока совершенно необъяснимых убийств? И есть ли у вас собственная теория расследования?

— Послушайте! — резко сказал инспектор. — Вы предполагаете выгодность для кого-то собственной смерти, то есть ставите в своей теории во главу угла СЕБЯ. Ну а что, если ваша теория неверна и убийства в Голландском мемориальном госпитале теперь прекратятся? Что тогда?

— Я охотно признаю свою ошибку ради преимущества сохранения своей научной шкуры, инспектор. Если меня не убьют — я был не прав. Если я убит — я прав… сомнительная сатисфакция. Но, так или иначе, инспектор, я требую защиты!

— О, вы ее получите. Вдвое больше против того, что просите. Нам вовсе не нужно, чтобы что-то с вами случилось, доктор Кнайсель.

— Надеюсь, вы понимаете, — вставил Эллери, — что, если даже ваша теория верна, миссис Дорн могла нашептать о вашем секрете более чем одному Морхаусу? Как по-вашему?

— Ну что ж… может быть. И что?

— Я просто следую логике, доктор. — Эллери заложил руки за голову. — Если это известно более чем еще одному человеку — этот таинственный незнакомец, назовем его мистер X, знает о доходности вашего дела. И в таком случае в защите нуждаетесь не только вы. Имеются и другие, доктор Кнайсель. Вы понимаете?

Кнайсель закусил губу.

— Да… Да! Будут и другие убийства…

— Вряд ли, — рассмеялся Эллери. — Однако один момент. Я весь в сомнениях… исследования по вашему сплаву не доведены до конца, говорите?

— Не вполне.

— Насколько близка разработка к завершению?

— Это дело нескольких недель — не более. В любом случае на этот период я в безопасности.

— Я не уверен в этом, — сухо обронил Эллери.

— Что вы имеете в виду? — повернулся к нему Кнайсель.

— Только то, что ваше исследование практически завершено. Что мешает гипотетическому убийце убить вас сейчас и завершить исследование самому? Или нанять компетентного металлурга?

— Верно. — Кнайсель, казалось, был сражен этой вероятностью. — Очень верно. Работу может довершить еще кто-нибудь. И это значит… это значит, что я не в безопасности… даже сейчас.

— Если только, — очень любезно добавил Эллери, — вы не уничтожите ваше исследование и сами следы его.

— Небольшое утешение — выбирать между работой, которой отдана жизнь, и самой жизнью.

— Хорошо известный роковой выбор…

— Но меня могут убить сегодня, прямо сегодня вечером… — Кнайсель сел прямо, застигнутый страшной мыслью врасплох.

— Не думаю, что дело обстоит так плохо, — утешил его инспектор. — И потом — вы будете под охраной. Извините. — Старик набрал какой-то внутренний номер. — Риттер! Тебе новое предписание. Ты должен взять под полную охрану доктора Морица Кнайселя с того момента, как он выйдет из моего кабинета… И еще… Оставайся с ним, Риттер, всю ночь. Нет, это не слежка — ты отныне личный телохранитель. — Он повернулся к ученому: — Все устроено.

— Очень мило с вашей стороны, инспектор. Ну, мне пора.

Кнайсель колебался, теребя в руках свою шляпу. Внезапно он встал и, не глядя на Эллери, быстро сказал:

— Всего хорошего. До свидания, господа, — и вышел из кабинета.

— Бездельник! Каков актеришка! — Лицо инспектора из бледного стало багровым. — Все нервы вымотал!

— Что вы имеете в виду, Квин? — спросил Сэмпсон.

— Так ясно как день! — воскликнул старик. — И его теория ясна в своей изворотливости. Послушайте, Генри! Разве вам не пришло в голову, что это для него поле очищено теперь, что это он — в наибольшем выигрыше от смерти Абигейл Дорн и Дженни, что это он и есть — мифическая четвертая партия, по его теории?! Другими словами, нет никакой четвертой партии — есть Мориц Кнайсель!

— Квин, разрази меня гром, а ведь вы правы!

Старик с триумфом обернулся к Эллери:

— И все эти словеса о некоем X, который убил Абби и Дженни и теперь покушается на него самого… Так ведь это чепуха полнейшая! Ты не думаешь, что я на верном пути, а, сын?

Эллери некоторое время молчал. Глаза его выражали полную усталость и изможденность.

— У меня нет ни малейших доказательств, — сказал он наконец, — для обоснования своего мнения, но полагаю, что и ты, и Кнайсель — оба вы заблуждаетесь. Не думаю, чтобы Кнайсель был на это способен, не думаю, что он и есть та четвертая — чисто гипотетическая, между прочим, — партия… Отец, если мы когда-либо и достигнем цели нашего расследования, в чем я серьезно сомневаюсь, то окажется, и попомни мои слова, что это гораздо более тонкое и ловко сработанное преступление, чем рисовал тут Кнайсель.

— Как ты можешь говорить и горячо и холодно одновременно, сын? — Старик почесал в затылке. — Теперь, после того, как ты так разочаровал меня, сказав, что Кнайсель — фигура совсем не той важности, ты наверняка должен рекомендовать мне не спускать с него глаз как с главного подозреваемого. Это будет похоже на тебя.

— Ты будешь удивлен, но именно это я и хотел сказать. — Эллери зажег сигарету. — И не пойми мое заявление неверно. Ты знаешь, что ты не далее как пять минут назад это сделал. Кнайселя нужно охранять так… как будто он махараджа из Пенджаба. Мне нужны детальные отчеты о всех личностях, которые приближаются к нему на расстояние менее десяти метров, обо всех разговорах с ним и обо всех видах деятельности этих личностей!

Глава 24

И ВНОВЬ ДОПРОСЫ

Так прошла среда, и с отчетом каждого сумеречного часа сенсационное двойное убийство в Нью-Йорке все более грозило навсегда обратиться в неразгаданное.

Расследование смерти доктора Фрэнсиса Дженни, так же как и смерти Абигейл Дорн, достигло критической стадии. В кабинетах, близких к высшим эшелонам полиции, было единогласно решено, что в течение сорока восьми последующих часов нужно принимать решительные меры.

Утром в четверг инспектор Квин проснулся после нелегкой ночи в невеселом настроении. Его мучил кашель, а глаза лихорадочно блестели — он был близок к настоящей простуде. Однако он игнорировал протесты Джуны и Эллери и, поеживаясь в своем тяжелом пальто, надетом несмотря на теплый для зимы январский день, побрел по улице по направлению к станции метро.

Эллери сидел на подоконнике и задумчиво смотрел, как удаляется отец.

Стол был завален посудой с остатками завтрака. Джуна взял чашку и сел, уставив цыганские глаза на Эллери. На лице его не дрогнул ни один мускул. У юноши был природный, звериный дар затаиваться, замирая в одной позе, не шевелясь. Эллери заговорил с ним, не поворачивая головы:

— Джуна.

Джуна бесшумно оказался у подоконника.

— Джуна, поговори со мной.

— Я — с вами, мистер Эллери? — Джуна вздрогнул.

— Да.

— Но… о чем?

— О чем угодно. Хочу слышать твой голос.

— Вы с папашей Квином волнуетесь о чем-то, — блестя жгучими черными глазами, сказал Джуна. — Сделать вам жареного цыпленка на ужин? Думаю, книга эта, что вы мне дали почитать — о Моби Дике, — просто атас!

— Просто великолепна, Джуна.

— Не как та — Горацио Элжерс и прочее. А ниггер там, как его… Кви… Кви…

— Квикег, сынок. И не говори никогда «ниггер». Негр, а не ниггер.

— Ну хорошо… Вот здорово было бы сейчас поиграть в бейсбол! Я бы поглядел, как Бейб Рут всыпал им всем. А чего вы не лечите этот кашель у папаши Квина? А я знаком с футболистами клуба. Я-то видел, как они подают друг другу сигналы…

— Послушай… — Улыбка вдруг тронула губы Эллери. Он притянул к себе Джуну и усадил его на стул. — Ты слышал вечером, как мы с папашей обсуждали убийства Дорн и Дженни?

— Да, — закивал Джуна.

— Скажи мне, что ты думаешь по этому поводу?

— Что я думаю? — Джуна широко открыл глаза.

— Да.

— Думаю, что вы их поймаете.

— В самом деле? — Пальцы Эллери нащупали тонкие, крепкие ребра Джуны. — Слушай, пора уже наращивать мускулы, а? Футбол тут будет кстати… Так ты уверен, что поймаем? Завидная уверенность! Наверное, ты понимаешь, что пока мы далеки от истины?

— Вы что, сдаваться хотите?

— Ну что ты! Конечно нет!

— Вы не должны сдаваться, мистер Эллери! — искренне, горячо воскликнул Джуна. — Моя команда играла в последнем матче — так счет был четырнадцать к нулю. И то мы не сдались. Мы их проучили, хоть и проиграли.

— Как ты думаешь, что мне делать, Джуна? Я прошу твоего совета. — В лице Эллери не было улыбки.

Джуна ответил не сразу. Он напряженно думал. После долгого молчания он отчетливо произнес:

— Яйца.

— Что?! — в изумлении переспросил Эллери.

— Я говорю: яйца. Однажды я варил яйца для папаши Квина. Я всегда осторожно варю для него — он не любит, чтобы было не так. Я переварил их, как назло. Так я выбросил их со злости и начал варить другие. И на этот раз все было как надо. — Он, явно гордый собой, посмотрел на Эллери.

— Да… Плохо на тебя действует окружающая среда, — хмыкнул Эллери. — Ты стянул у меня мой аллегорический метод, признавайся! Джуна, какая богатая идея! Великолепная мысль, в самом деле! — Он взъерошил черные волосы юноши. — Так говоришь, начать все сначала? — Он энергично встал со стула. — Клянусь всеми твоими богами, это свежая мысль!

И он исчез в спальне, а Джуна принялся убирать со стола.

* * *

— Джон, я собираюсь последовать совету Джуны и сжечь все свои построения дотла.

Они сидели в кабинете Минхена в госпитале.

— Я тебе нужен? — Усталые глаза Минхена были обведены фиолетовыми кругами. Он тяжело дышал.

— Если ты можешь уделить мне время…

— Думаю, что да.

Госпиталь этим утром принял обычный рабочий вид. Запреты и кордоны были сняты, за исключением нескольких особых мест, и деловая жизнь, а также череда рутинных смертей начали следовать своим путем, будто ничего и не случилось.

Детективы, полицейские и посторонние люди в штатском толклись всюду, однако не вмешивались в профессиональные дела медсестер, врачей и санитаров.

Эллери с Минхеном шли по восточному коридору, затем повернули в южный коридор. У двери кабинета анестезии, удобно устроившись в кресле-качалке, сидел дремлющий полицейский. Дверь была закрыта.

Он рывком вскочил на ноги, как только Эллери прикоснулся к ручке двери. Полицейский не пропустил их в кабинет, пока Эллери, припомнив приказ, не показал пропуска, подписанного инспектором Квином.

Кабинет анестезии выглядел совершенно так же, как и три дня тому назад.

У двери, ведущей в предоперационную, сидел еще один полицейский. И вновь подействовал пропуск. Полицейский, повертев его в руках, ухмыльнулся и пробормотал:

— Да, сэр. Они вошли.

Каталка, стулья, медицинский шкаф, дверь, ведущая в лифт… Ничего не изменилось. Эллери сказал:

— Видимо, здесь с тех пор никто не побывал.

— Нам нужно было взять отсюда некоторые медикаменты, — вяло заметил Минхен, — но твой отец строго-настрого приказал никого не пускать. Нас не пустили.

Эллери мрачно оглядывался. Покачал головой:

— Ты знаешь, Джон, теперь, когда первый порыв, вдохновленный словами Джуны, прошел, я уже не чувствую того воодушевления. Ничего здесь не изменилось — и не могло быть иначе.

Минхен не ответил.

Они заглянули в амфитеатр и вернулись в предоперационную. Эллери подошел к двери лифта и открыл ее. Пустой лифт… Он ступил в него и попробовал ручку двери напротив, на противоположной стороне. Она не поддалась.

— Опечатана, — пробормотал он. — Все верно — это та, что ведет в восточный коридор.

Он вернулся в предоперационную и огляделся. Возле лифта находилась дверь, ведущая в крошечный отсек стерилизации. Он заглянул внутрь. Все, казалось, оставалось здесь таким же, как и в понедельник.

— О господи, какое ребячество! — с досадой воскликнул он. — Пойдем из этого проклятого места, Джон!

Они прошли через южный коридор к главному входу.

— Послушай, — вдруг сказал Эллери. — Если это мое полное фиаско — давай довершим его. Заглянем-ка в кабинет Дженни.

Полицейский у двери пропустил их.

Здесь Эллери уселся в крутящееся кресло Дженни у массивного стола и указал Минхену на один из стульев у западной стены. Они посидели в тишине, пока Эллери цинично оглядывал комнату сквозь дым сигареты. Затем он спокойно заговорил:

— Джон, я должен сделать признание. Мне кажется, что случилось нечто, что я многие годы считал невозможным по определению. А теперь я вижу — раскрытие данного преступления исключено.

— Ты имеешь в виду, что надежды нет?

— Надежда умирает последней, как говорится… — Эллери зажег очередную сигарету и улыбнулся. — Но моя надежда определенно при смерти. Это чудовищный удар по моему самолюбию, Джон… Я бы не возражал, если бы судьба подарила мне встречу со столь изощренным преступником — обезоружившим меня противником… Я искренне восхищался бы этим недюжинным умом. Однако заметь, я сказал «недюжинным умом»… а нераскрываемое преступление — это не значит преступление, отмеченное совершенством замысла. Это не слишком совершенное преступление при ближайшем рассмотрении… Автор его замысла оставил определенные ключи к раскрытию, хотя и запутанные, но понятные при логическом анализе. Нет, эти два преступления — вовсе не само совершенство, Джон. Далеки они от этого. И остается одно из двух: либо наш умнейший противник сумел вовремя исправить свои ошибки, либо вмешалась, к его счастью, сама судьба, довершив его дело…

Эллери с яростью погасил сигарету в пепельнице.

— И нам осталось одно: тщательнейшим образом прочесать детали биографии каждого подозреваемого в поисках заветного ключика… Клянусь, должно же быть что-то спрятанное от глаз в историях этих людей! Это наш последний шанс.

Здесь Минхен вдруг оживился.

— Я могу помочь тебе в этом, — с надеждой сказал он. — Я отыскал факты, которые могли бы быть полезны…

— Да?

— Вчера вечером я работал допоздна, пытаясь завершить книгу, которую мы с Дженни писали вместе. Я пытался восстановить ход мысли Дженни, и отправной точкой было место, на котором он закончил. И тут, роясь в бумагах, я нашел интересную связь двоих людей, участвующих в этом деле… людей, которых я ранее никогда не представил бы вместе.

Эллери нахмурился.

— Ты имеешь в виду отношение к рукописи? Но я не вижу повода…

— Не к рукописи. В медицинских историях больных, которые Дженни собирал в течение двадцати лет… Эллери, видишь ли, это профессиональная тайна, и при обычных обстоятельствах я бы никогда не поведал даже тебе…

— А кого именно это касается? — резко спросил Эллери.

— Люциуса Даннинга и Сары Фуллер.

— О!

— Ты обещаешь мне, что если это не понадобится для следствия, то умрет в твоей памяти?

— Да, конечно. Продолжай, Джон, это интересно.

Минхен быстро заговорил:

— Я полагаю, тебе известно, что, какие бы медицинские случаи ни фиксировались в историях болезни, даются только одни инициалы больных. Что бы там ни понадобилось медицине в описанной патологии и ее лечении — имя и личность пациента не должны идентифицироваться.

И вот, копаясь вчера вечером в историях, которые Дженни не успел использовать для «Врожденной аллергии», я обнаружил одну — достаточно давнюю, лет около двадцати назад — со специальной пометкой — не использовать даже инициалы пациентов… чтобы никакими путями нельзя было идентифицировать их личности по описанным материалам.

Это было так необычно, что я сразу же перечитал историю, хотя не собирался этого делать. И случай, представь себе, относился к Даннингу и Фуллер. Сара Фуллер поступила в родильное отделение госпиталя на последнем сроке беременности, родила с помощью кесарева сечения… Там были и другие интересные медицинские детали, касающиеся обоих родителей ребенка. — Минхен снизил голос до полушепота. — Ребенок был незаконнорожденным. И этот ребенок — Хильда Дорн!

Эллери от неожиданности вцепился в ручки кресла. Он внимательно смотрел в лицо врачу. И на его лице постепенно появлялась улыбка, вовсе лишенная какой-либо насмешки.

— Итак, Хильда Дорн — незаконнорожденная и удочеренная… Прекрасная деталь! — Он расслабился, закурил. — Вот это действительно гром среди ясного неба! Теперь становится ясным все то, что до сих пор находилось в тумане. Не вижу пока, как это меняет ход расследования, но давай дальше, Джон… Что там было еще?

— В то время доктор Даннинг был старательным молодым практикантом, который посвящал госпиталю несколько часов в день на основе частичной оплаты. Как и где они встретились с Фуллер — мне неизвестно, но понятно, что у них был тайный роман, а жениться на ней он не мог, поскольку уже был женат. К тому же у него уже была дочь двух лет от роду — Эдит. Скорее всего, Сара была вполне привлекательна в юности… Конечно, все это не имеет отношения к медицине, все эти детали относительно родителей новорожденных вносятся в обязательном порядке только как генетическая и расчетная основа для отчетности отделения акушерства.

— Понятно. Продолжай.

— Когда интересное положение Сары прояснилось для Абби, леди была снисходительна и гуманна, как всегда. Она решила не разглашать грехов будущего доктора Даннинга и даже впоследствии приняла его в штат госпиталя. А всю щекотливую ситуацию она разрулила, удочерив ребенка.

— Я надеюсь, юридически?

— Очевидно, да. У Сары не было выбора, — для отчетности сказано, что мать согласилась на удочерение без особых уговоров. Она дала обязательство никогда не вмешиваться в воспитание ребенка. Это, в свою очередь, было нужно для создания иллюзии, будто это ребенок Абигейл.

Муж Абигейл в то время еще был жив. Они были бездетной парой. Все это держалось в совершенном секрете от всех, включая персонал госпиталя, за исключением доктора Дженни, который делал операцию и принимал роды. Власть Абигейл была здесь настолько непререкаема, что никаких слухов не последовало, а дома — тем более.

— Да, это проясняет некоторые темные места, — согласился Эллери. — Это объясняет ссоры между Абби и Сарой, которая, вне сомнений, сожалеет о своем обещании и своей сделке с Абби. Это же объясняет и защиту Сары Даннингом, который горячо утверждает невиновность Сары в деле Абигейл. Выйди эта история на поверхность, она погубит всю его жизнь: и супружескую, и социальную, и профессиональную. — Он покачал головой. — Но я все же не вижу, чем это поможет в разрешении задачи. Допустим, у Сары есть мотив для убийства Абби и также Дженни, как единственного информатора. Возможно, преступление с ее стороны можно было бы объяснить паранойей… манией преследования… Ясно, что эта женщина душевнобольная. Но при всем при этом…

Джон, мне нужно взглянуть на эту историю болезни, если можно. Там могут оказаться детали, значимость которых ускользнула от тебя…

— Теперь, когда я раскрыл карты, нет причины утаивать ее от тебя, — устало ответил Минхен.

Он встал и с отсутствующим видом пошел в тот угол, который находился позади стола Дженни.

Эллери усмехнулся, когда Минхен попытался протиснуться между его креслом и стеной в пустой угол.

— Ну и куда вы направляетесь, профессор?

— А? — Минхен рассеянно поглядел на него. Затем усмехнулся и почесал в затылке. — Каким же безмозглым я стал с тех пор, как старик был убит. Совершенно забыл — я приказал перетащить отсюда бюро Дженни с папками, как только вошел вчера сюда и увидел его мертвым…

— ЧТО?

Годы спустя Эллери любил вспоминать эту внешне невинную сцену, когда, как он говорил, ему пришлось пережить самый драматический момент в своей незаконной карьере следователя.

С учетом одного забытого инцидента, в краткий временной промежуток, последовавший после заявления Минхена, дело Дорн-Дженни обрело новый осложняющий оборот.

Минхен застыл на месте, застигнутый врасплох энергичным восклицанием Эллери. Он непонимающе смотрел на Эллери.

Эллери незамедлительно упал на пол и обозревал линолеум под столом Дженни. Через секунду он поднялся, покачивая головой и улыбаясь.

— Никакого следа на полу… и все из-за нового линолеума. Это превосходит мои возможности…

Он схватил доктора Минхена железной хваткой за руку.

— Джон, ты что наделал! Погоди минуту… Посмотри, брось эту историю болезни!

Минхен беспомощно пожал плечами и сел. Его взгляд выражал одновременно и беспомощность, и удивление. Эллери ходил туда-сюда, яростно куря.

— Ты пришел сюда на несколько минут раньше, чем я, знал, что вот-вот здесь появится полиция, и поэтому решил удалить отсюда самое для тебя ценное — истории болезни. Я правильно излагаю?

— Ну конечно. Но что такого я сделал? Не вижу, какое имеют отношение эти папки…

— Что такого? — закричал Эллери. — Ты ненароком отсрочил решение этой закавыки на двадцать четыре часа! Ты что, не понимаешь, что бюро с папками имеет отношение к преступлению? Послушай, Джон, это же и есть ключ! Без осознания этого, юный мой Шерлок, ты практически подписал смертный приговор дальнейшей работе моего отца и моему личному спокойствию…

Минхен только молча глотал воздух.

— Но…

— Никаких но, сэр. И не принимай близко к сердцу. Главное, что я обнаружил этот ключик. — Эллери наконец остановил свое бешеное движение и посмотрел на Минхена загадочно. — Я же говорил, что здесь должно быть окно, Джон…

Минхен тупо перевел взгляд в направлении указующего пальца Эллери.

На пустой стене за столом Дженни ничего не было.

Глава 25

УПРОЩЕНИЕ

— Достань мне план главного этажа, Джон.

Доктор Минхен, казалось, был унесен прочь нарастающим энтузиазмом Эллери. Из человека, поглощенного своими мрачными думами, с переменчивым настроением, язвительно-умозрительного, Эллери превратился в человека деятельного, живого, искрящегося энергией…

Управляющий Парадайз сам принес копию плана в кабинет. Он улыбнулся печальной улыбкой и вышел из пугающего его кабинета спиной вперед, как будто Эллери был особой королевской крови.

Эллери не обратил на него ни малейшего внимания. Он уже расстилал на столе план и прослеживал пальцем какой-то лабиринт. Минхен, выглядывая из-за его плеча, ничего не понимал. Врач удивлялся исключительной концентрированности этого человека на занимавшей его проблеме. Эллери находился в каком-то недоступном окружающем мире, который для него был совершенной реальностью.

После долгого ожидания Минхена Эллери распрямился; лицо его выражало удовлетворение. Он снял пенсне.

Калька плана этажа с тихим шелестом свернулась сама собой.

Эллери начал вновь ходить по кабинету, что-то обдумывая. Он зажег сигарету — и лицо его закрылось голубым облаком дыма.

— Еще один визит — только один визит. Вот так, Джон!

Эллери хлопнул Минхена по плечу.

— …Если только это возможно… Если сила привычки… — Он остановился и усмехнулся. — Если только нам помогут боги! Одна песчинка улики, только песчинка…

Он выбежал из кабинета в коридор, и Минхен, опомнившись, ринулся за ним. Эллери остановился перед кабинетом анестезии и резко обернулся.

— Быстро! Ключ от медицинского шкафчика с перевязочным материалом в предоперационной! — Он нетерпеливо перебирал пальцами.

Минхен вытащил связку ключей. Эллери выхватил предложенный ключ у него из рук и ворвался в кабинет анестезии.

По пути он поспешно выхватил из кармана блокнот и перебирал страницы, пока не нашел нужную, на которой были таинственные пометки карандашом. Они имели геометрическую форму. Он внимательно изучил их и улыбнулся. Не говоря ни слова, сунул блокнот обратно в карман, прошел мимо полицейского в предоперационную. Минхен, ничего не понимая, следовал за ним.

Эллери ринулся прямо к шкафчику. Он открыл ключом стеклянную дверцу и стоял, рассматривая ряд узких ящичков перед собой. На каждом ящичке была наклейка с подробным описанием содержимого.

Он быстро пробежал взглядом этикетки; одна его явно заинтересовала. Он выдвинул ящик и внимательно пересмотрел все имеющиеся материалы. Несколько раз он что-то вынимал из ящика и рассматривал на свет, однако оставался неудовлетворенным, пока не нашел то, что искал. Затем, пробормотав что-то про себя, встал, достал блокнот, перевернул страницу со странными пометками и внимательно сравнил записи с добытым предметом.

Улыбаясь, он сунул блокнот в карман, возвратил вещь на место. Однако, подумав, достал конверт атласной бумаги и положил свою добычу туда.

— Я полагаю, — обретя голос, сказал Минхен, — что ты завладел чем-то важным. Но для меня это полнейшая тайна. И почему ты так странно усмехаешься?

— Для меня это не открытие, Джон, — для меня это подтверждение догадки. — Эллери выглядел торжествующе. — Этот случай — совершенно особенный в моей практике. Наверное, эта улика достаточно важна, чтобы подтвердить мою сложную гипотезу, но если бы я додумался достать ее раньше — она бы мне не сослужила столь важной службы. Представь себе. Все время улика лежала у меня под носом, а я мучился разгадками, вместо того чтобы пустить ее в дело!

Глава 26

УРАВНЕНИЕ

Ранним вечером в четверг Эллери Квин входил в свой дом на Восемьдесят седьмой улице с широкой улыбкой на лице, неся под мышкой большой пакет, а в руке — тонкий бумажный рулон.

Как только Джуна услышал звон ключей за дверью, он бросился навстречу и был немного изумлен, когда увидел, как Эллери прячет от него пакет за спину.

— Мистер Эллери! Вы так быстро вернулись… Почему не звоните? Я бы открыл…

— А… — Эллери улыбнулся. — Джуна, скажи… кем бы ты хотел стать, когда повзрослеешь?

— Когда буду совсем взрослым?.. Я хочу быть детективом!

— А ты знаешь, как надо маскировать свою внешность? — строго спросил Эллери.

— Нет… нет, сэр. Но я научусь! — растерянно, а затем с воодушевлением ответил юноша.

— Ну, вот тебе кое-что, чтобы научиться. — И он сунул таинственный пакет в руки парнишки.

Он с достоинством прошел в свой кабинет, оставив позади себя потерявшего дар речи Джуну.

Две минуты спустя сияющий Джуна влетел в гостиную с криком:

— Мистер Эллери! Это — мне?! Для меня?!

Минуту назад он бережно разложил пакет на столе, затем нетерпеливо разорвал обертку, извлек из нее металлическую коробку, раскрыл ее и обнаружил внутри богатый набор самоклеящихся усов, бородок, волосяных накладок, косметических красок и прочего инвентаря.

— Для тебя, для тебя, юный друг. — Эллери отбросил пальто и шляпу, склонился над Джуной. — Для тебя, потому что ты — самый лучший детектив в нашей семье.

На лице Джуны отобразился спектр самых разных переживаний.

— Если бы не ты, — торжественно провозгласил Эллери, ласково ущипнув Джуну за щеку, — и твой наивный совет этим утром, то загадка двойного убийства не была бы отгадана.

— Вы поймали их?

— Пока нет, но обещаю тебе, весьма скоро это случится. Ну а теперь возьми, это по праву принадлежит тебе, и иди развлекись. Мне нужно подумать. Передо мной еще много вопросов и задач.

Джуна, привыкший к переменчивому настроению Кви-нов — сына и отца, — растворился в воздухе, будто джинн.

Эллери расстелил бумажный рулон на столе. Это была копия плана, врученного ему в госпитале. Сигарета выпала у него изо рта, но он не заметил этого, поскольку ушел с головой в изучение плана.

Время от времени он сверялся со своими криптограммами в блокноте. Что-то беспокоило его. Он начал расхаживать по кабинету, выкуривая сигареты одну за другой.

План лежал забытым на столе. Изборожденный морщинами лоб Эллери был влажен.

Застенчиво вошел Джуна. У него был неуверенный и в то же время хитроватый вид. На черных вьющихся волосах алел ярко-рыжий парик. С подбородка свисала узкая бородка песочного цвета под Ван Дейка. Воинственные черные усы пролегали под носом. Для завершения созданного облика он наклеил кустистые седые брови — весьма схожие с бровями старика инспектора. Щеки были ярко-красные, а черным карандашом Джуна обвел глаза.

Он молча с надеждой остановился у стола, ловя взгляд Эллери.

Эллери застыл и в изумлении поднял брови, но быстро справился с собой и изобразил серьезность и строгость. Слегка дрогнувшим голосом он спросил:

— Кто вы? Как вы сюда попали?

Глаза Джуны чуть не вылезли из орбит от восторга.

— Мистер Эллери, ну это же я!

— Что?! — Эллери отступил на шаг. — Уходите, — хриплым шепотом произнес он. — Вы дурачите меня… Джуна, это ведь не ты?

— Это я! Я! — в восторге кричал Джуна. Он сорвал с себя бороду и усы.

— Иди сюда, мерзавец! — со смехом пробормотал Эллери. — Ну и напугал!

И вот они сидят рядом в широком инспекторском кресле.

— Джуна, — торжественно сказал Эллери. — Преступление раскрыто. Найдены все решения, кроме одного. Я бы мог прямо сегодня арестовать убийцу — единственное лицо, которое могло совершить оба преступления. Это был изощренный, труднейший случай. Но осталась одна упрямая деталь… такая небольшая деталь. — Он говорил скорее сам с собой, чем с Джуной. — Как ни странно, она не мешает нам задержать преступника, однако мне хотелось бы знать все… — Голос его звучал ровно, он сидел с полузакрытыми глазами.

Джуна отошел, завороженный.

— Благодарение небесам, — продолжил Эллери. — Я все понял.

Он вскочил с кресла и ринулся в спальню. Джуна побежал за ним.

Эллери схватил телефонную трубку и набрал номер.

— Пита Харпера!.. Пит! Слушай внимательно. Не задавай вопросов. Просто слушай. Пит, если ты сделаешь то, что я тебе скажу, я обещаю тебе самую замечательную статью, еще лучше предыдущей… Ты понял? Взял карандаш и бумагу? И упаси тебя бог сказать кому-нибудь хоть слово об этом… Ни единой душе, ты понял? Публиковать не смей, пока я не дам тебе знак.

Ну вот, а теперь то, что ты должен сделать…

Вызов читателю

На этом этапе истории о голландской туфле и ее тайне, как всегда в своих романах, я обращаюсь к читателю. Я полагаю, что теперь читатель располагает всеми необходимыми фактами для раскрытия преступлений в случае Дорн-Дженни.

Полагаю, что мой читатель уже достаточно поднаторел в дидактике и неумолимой логике расследований, чтобы теперь запросто назвать убийцу Абигейл Дорн и Фрэнсиса Дженни. Я смело делаю такое предположение. Само собой разумеется, расследование — не из простых. Оно требует полета мысли и одновременно острых, вдумчивых наблюдений.

Имейте в виду, что даже без той улики, которую автор извлек из ящичка в медицинском шкафу, а также без той информации, которую он рассчитывал раздобыть с помощью репортера Харпера, уже можно прийти к решению. Хотя если вы строго следуете логике, то сможете догадаться, что это была за улика, — и с меньшей долей вероятности, что за информация нужна была автору.

Чтобы избежать любой несправедливости, я делаю следующее заявление. Я сам пришел к вероятному ответу, еще не имея данной улики и еще до того, как сумел дозвониться Харперу.

Эллери Квин

Часть третья

ОБНАРУЖЕНИЕ ДОКУМЕНТА

…Каждый, кто когда-либо имел отношение к расследованию преступлений, в преклонные годы обретает нечто вроде маниакальной склонности коллекционировать, иногда — весьма удивительные вещи… Я знал детектива, в жилых комнатах которого был просто-таки склад всяческого смертоносного оружия, а другой увлеченно собирал отпечатки пальцев… Моей собственной слабостью является коллекционирование бумаги — бумаги всех размеров, форм, цветов и предназначений, но все эти предметы собраны по принципу единства их значения для расследования уголовных случаев…

Среди моих сокровищ вы, к примеру, обнаружите бесценный клочок желтого картона — замусоленный билет на пароход, по которому я смог вычислить, что Резилос, это ставший знаменитостью убийца девятнадцати человек, направляется в Гвиану. А полусожженная пустая сигаретная пачка помогла обнаружить странного маньяка по имени Питер-Питер, ренегата английского происхождения с Мартиники… В ящиках моего стола хранятся такие неожиданные реликвии, как ломбардная расписка, страховое свидетельство двадцатилетней давности, этикетка от некоего предмета дешевой дамской одежды, обертка от сигаретного блока и — может быть, самый бесценный и самый невероятный экспонат моей коллекции — измятый клочок бумаги без единой буквы…

Когда он был впервые найден, то был так пропитан водой, что все буквы, печати и типографская краска рисунка были с него смыты… Он был таким намокшим, что нам пришлось приложить усилия, дабы не дать расползтись бумажным волокнам. И этот невинный клочок некогда плотной бумаги оказался зацепкой, на которую был пойман величайший пират XX века!

Некогда это была этикетка от виски, химический анализ волокон которой показал, что она долго просаливалась в морской воде…

Из книги Бартоломью Тина «Заповедь Сыщика»

Мельбурн, Австралия

Глава 27

ЯСНОСТЬ

«ФИЛИП МОРХАУС,

действительный член коллегии адвокатов

Инспектору Ричарду Квину

Уважаемый инспектор Квин,

обращаюсь к вам по настоятельной просьбе мистера Эллери Квина, с которым я разговаривал этим утром по телефону.

Мистер Квин сообщил мне, что ему известны некоторые подробности частной жизни моих клиентов и что эти факты не являются достоянием полиции, поскольку переданы ему доктором Джоном Минхеном из Голландского мемориального госпиталя.

Поскольку теперь эти подробности перестали быть тайной, мне нет необходимости умалчивать об известном лично мне. Я готов обнародовать те факты жизни Даннинга-Фуллер, которые остаются до сих пор неясными.

Прежде чем я приступлю к этому, позвольте мне взять на себя смелость и напомнить вам о персональном обещании, данном мне этим утром мистером Эллери Квином. Он пообещал мне, что подробности рождения и удочерения Хильды Дорн не появятся в прессе и, по возможности, также в файлах полиции.

Документы, которые согласно воле миссис Дорн должны были быть уничтожены по ее смерти, являлись, по сути, ее личными дневниками, которые она вела в период, когда происходили описываемые события; документы строжайше охранялись вплоть до ее смерти.

Мистер Квин проницательно угадал, что я превысил свои законные полномочия, когда в понедельник, вместо того чтобы уничтожить конверт, не взламывая печать на нем — как того требовала моя юридическая этика, — я вскрыл его и прочел содержимое.

Инспектор Квин, позвольте мне заметить, что я весьма долгий срок являюсь личным поверенным миссис Дорн и веду адвокатскую практику, и всегда выполнял заветы моего отца, поддерживая его безупречную репутацию. Миссис Дорн являлась не просто клиентом, но и другом моей семьи. Ее интересы для нас были святы. Если бы миссис Дорн умерла своей естественной смертью, я бы никогда не нарушил своего профессионального долга. Но убийство, а также тот факт, что я теперь обручен с мисс Дорн и собираюсь на ней жениться, с полного согласия ее приемной матери, то есть на данный момент я практически являюсь членом семьи Дорн, — все это заставило меня вскрыть конверт и прочесть документ.

Если бы я отдал его в полицию, не вскрывая, то факты личной жизни, совершенно не имеющие отношения к убийству, стали бы достоянием общественности. Поэтому я вскрыл его лично, пользуясь своей позицией скорее члена семьи, чем поверенного. Если бы что-то в документе коснулось причин убийства, я бы немедленно передал в полицию.

Однако, когда, прочтя дневник, я обнаружил в нем поразительные факты, касающиеся рождения Хильды… инспектор, будете ли вы чисто по-человечески обвинять меня в том, что я скрыл их от полиции и уничтожил дневник? Для меня общественное мнение почти ничего не значит, но подумайте, каково будет пережить такой ранимой девушке, как Хильда, информацию о том, что она является незаконнорожденной дочерью экономки своего собственного семейства?

Однако есть в связи со случившимся и еще одна тема… она может возникнуть при обращении к последнему варианту завещания покойной. Там значится, что Хильда наследует большую часть владений семьи как законная дочь Абигейл Дорн, которой она и является. Ее истинное происхождение никак не влияет на ее имущественные права. Соответственно, мое вмешательство в это дело не должно рассматриваться как мотивированное эгоистическими соображениями, что мне могли приписать.

Мистер Квин был также прав в своем предположении, что Абигейл и Сара Фуллер беспрестанно ссорились из-за тайны рождения Хильды. В дневнике утверждалось, что Сара, несомненно, жалела о когда-то заключенной сделке и что она постоянно угрожала тем, что раскроет Хильде тайну ее рождения, если ей не вернут дочь. Абигейл с течением времени привязалась к Хильде искренней материнской любовью. И только страх разоблачения их общей тайны удерживал ее от того, чтобы рассчитать постаревшую и безумную теперь компаньонку и удалить ее от дома.

После смерти миссис Дорн я конфиденциально разговаривал с Сарой Фуллер и получил от нее уверения в том, что она не раскроет тайну рождения Хильды теперь, когда ненавистная ей Абигейл мертва, и я собираюсь жениться на Хильде. Относительно доктора Даннинга волноваться не стоит — он не раскроет тайну по личным мотивам. Его карьера и репутация зависят от его молчания.

Нетрудно догадаться, что и сделал мистер Эллери Квин, что стало причиной частых и таинственных свиданий доктора Даннинга и Сары Фуллер за несколько прошедших дней. Достаточно странно, но она ничего против доктора Даннинга не имеет и не планирует. Она безумна и поэтому непредсказуема. Она поведала мне, что обсудила с отцом Хильды вопрос со всех сторон, и с застенчивой гордостью сообщила, что решила послушаться его совета дать девочке жить спокойно, делая вид, как и раньше, что она законная дочь миссис Дорн.

Еще один важнейший вопрос, приоткрытый дневником, — это участие в деле доктора Дженни. Вы можете не знать этого, но доктор Дженни был очень близким миссис Дорн человеком. У нее не было от него тайн. При всем этом доктор Дженни присутствовал при рождении Хильды, поэтому знал историю с самого начала. Похоже, Дженни занимал такую позицию, что мужчине простительно плодить отпрысков на стороне, потому что он не поменял своего отношения к Даннингу после того, как узнал о его отцовстве. Сару же он упрекал в нагнетании проблем, в том, что она испортит жизнь Хильде только из одной материнской ревности. Странно, не правда ли? Может быть, он просто ценил по достоинству профессиональные качества своего коллеги. Потом, он был человек достаточно широких взглядов.

Дженни был другом миссис Дорн в любом смысле этого слова. Он всегда защищал ее на словах, между ними не бывало недопонимания, даже намека на раздражение или недовольство действиями одного или другой.

Простите мне повторную настойчивую просьбу молчать обо всем, что вам открылось. Я прошу не для себя — только ради блага Хильды. Она мне дороже всего сущего.

Искренне, Филип Морхаус.

P. S. Буду вам благодарен, если вы сразу по прочтении уничтожите это письмо, дубликатов которого не существует».

Еще одним событием этой относительно спокойной пятницы, которую, кстати, инспектор потом неоднократно вспоминал, был телефонный звонок вечером, в половине седьмого, адресованный Эллери Квину.

Отношение Эллери к делу резко изменилось. Он теперь не курил беспрестанно, не мерил комнаты шагами, а провел пятницу дома, сидя у окна, читая или печатая на своей старенькой машинке. Инспектор Квин, который забежал домой пообедать и отдать некоторые приказания своим в управлении около полудня, заглянул через плечо сына и увидел, что сын увлеченно продолжает сочинять детективный роман — тот самый, который был им заброшен несколько недель тому назад.

Старик вздохнул — но с улыбкой, скрытой под седыми усами. Это был хороший знак. Он много месяцев не видел сына в столь умиротворенном состоянии духа. Телефонный звонок поступил после тяжелого дня, когда инспектор с усталым, изборожденным морщинами лицом вошел в свой дом. Он услышал ответы Эллери по телефону — и черты его разгладились.

Голос Эллери был до того жизнерадостным, что инспектор понял: произошло что-то знаменательное. Инспектор встал, едва дыша и прислушиваясь к разговору.

— Пит! Ты где? Великолепно! Замечательно, Пит! Коннектикут, говоришь? М-да, достаточно умно… Не важно… Молодчина! Грандиозная работа. Достал бумагу?! Береги как зеницу ока! Нет. Сделай копию и пришли мне, как только вернешься, — хоть в три часа ночи. Я жду. Все. Хорошо, поспеши.

Инспектор услышал, как Эллери со стуком положил трубку на рычаг и прокричал:

— Джуна! Все кончено! Дело раскрыто!

— Что — кончено? — спросил старик, увидев Эллери.

— Отец! — Эллери схватил отца за руку и потряс ее. — Мое расследование закончено. Пит Харпер…

— Пит Харпер, говоришь? — Инспектор вновь стал угрюм. — Если тебе нужно было достать информацию, почему ты не попросил моих ребят?

— Послушай, отец, — и Эллери насильно усадил его в кресло, — были причины — у меня не было достаточных доказательств. И мне не хотелось привлекать к этому официальные инстанции. Если бы мы не добыли этой информации, пришлось бы слишком многое объяснять… Немного терпения, отец. Все разъяснится, когда ночью приедет Питер и привезет весьма интересный документ…

— Хорошо, сын. — Инспектор очень устал. Он прилег и смежил веки. — Мне нужно отдохнуть. — Но вдруг он раскрыл свои яркие живые глаза. — Но в последние сутки ты что-то не был так радостен.

— Но я не был и успешен! — И Эллери в шуточной мольбе сложил ладони. — А сегодня — благодарение Богу! — я герой! Как говорил Дизраэли: «Успех — дитя дерзости»… я был столь дерзновенен в своем предположении, отец, что даже ты не поверил бы в успех… Но теперь я стану следовать галльскому девизу «Дерзай всегда!».

Глава 28

ОБЪЯСНЕНИЕ

Близясь к завершению описания дела, могу сказать, что напряжение всех душевных сил чрезвычайно отразилось на атмосфере дома Квинов. Воздух был напоен сложным сочетанием возбужденности, которую они не контролировали и не скрывали, и молчаливой раздражительности инспектора, подкреплявшейся торжествующей решимостью Эллери.

Эллери собрал всех старых друзей отца на тайное совещание. Его планы были покрыты мраком. И хотя он в течение ночи пятницы посвятил отца в некоторые свои предположения, оба их до поры до времени скрывали.

Ни один из них конечно же ни словом не обмолвился о появлении в половине третьего ночи на субботу у их дверей Питера Харпера. Инспектор, впрочем, дремал в своей кровати, когда Эллери, в шлепанцах и пижаме, самолично впустил Харпера, налил ему виски и положил перед ним сигареты. Затем взял у него из рук небольшой документ на хрустящей бумаге и проводил репортера до дверей — утомленного, с воспаленными глазами, но торжествующего.

В субботу днем, около двух часов, инспектор Квин и Эллери принимали двух гостей — окружного прокурора Сэмпсона и сержанта Вели. Джуна, взвинченный, с полураскрытым ртом, не мог найти себе места и бродил вокруг.

— Я чувствую, что вы что-то готовите, — сказал Сэмпсон Эллери.

— Пейте кофе, ваша честь. Мы скоро отправляемся в воображаемое путешествие — к конечному пункту нашего расследования.

— Вы имеете в виду — расследование закончено? — недоверчиво спросил Сэмпсон.

— Более или менее. — Эллери обратился к сержанту Вели: — Вы получили отчет о контактах Кнайселя в течение прошедшего дня?

— Конечно. — Гигант встал и протянул через стол лист бумаги.

Эллери пробежал его глазами.

— Прямо скажем, теперь это не имеет никакого значения.

Он опустился в кресло и мечтательно посмотрел в потолок.

— Это была чарующая погоня за мыслью преступника, — пробормотал он. — Несколько замечательных в своем роде штучек, совершенно замечательных по изобретательности. И не припомню момента, когда я был бы более доволен собою. Я имею в виду нынешнюю, финальную фазу расследования. — И он усмехнулся.

Я пока не могу дать вам окончательного ответа… Некоторые мои доводы очень сложны, я хотел бы знать, что ты, отец, или Сэмпсон, или Вели об этом думаете. Давайте вспомним первое убийство. В случае с Абигейл Дорн было два ярких эпизода, ведущие к раскрытию. С одной стороны — пара белых парусиновых туфель, с другой — пара белых хлопковых брюк.

— Ну и что из этого? — проворчал Сэмпсон. — Да, конечно, обе улики интересны, но базировать на них следствие…

— Так говорите, почти нечего извлечь из подобных улик? — Эллери совсем закрыл глаза. — Ну что ж, скажите мне сначала, что вы можете из них извлечь, а я затем наведу вас на несколько забавных выводов.

Мы нашли пару хирургических туфель. Были зафиксированы три замечательные детали, связанные с ними, — порванный шнурок, клейкая лента, которой он был соединен, язычки, которые были разглажены и заложены вовнутрь туфель.

Вроде бы объяснение лежит на поверхности. Порванный шнурок — это происшествие, починка клейкой лентой — это выход из ситуации, а заложенные вовнутрь язычки — это… что?

Сэмпсон сурово свел брови. Гигант Вели был потрясен логической связью. Инспектор о чем-то напряженно размышлял. Но никто из троих не проронил пи слова.

— Что, ответа нет? Вы не видите логической цепочки? — Эллери вздохнул. — Ну что ж… именно эти три детали впервые навели меня на мысль, что имитатор хотел приспособить пару туфель под себя. Это важнейшее для расследования открытие, а всего-то пара туфель.

— Так, значит, — хрипло спросил Вели, — вы, мистер Квин, уже тогда знали, кто убийца?

— Вели, старина, — улыбнулся Эллери, — я не знал этого ни сном, ни духом. Но могу сказать, что из отпечатков туфель и из факта подшива брюк я сделал выводы, которые позволили мне сузить круг подозреваемых до минимума. И довести отточенность мысли до такой степени, что я смог бы рассказать о преступнике очень многое. Что касается брюк, то очень информативно, что эти нитки, с помощью которых наспех подгоняли брюки по фигуре… и присутствие брюк как таковых…

— Кроме того, что первоначальный обладатель брюк, кто бы он ни был, — устало продолжил инспектор, — выше ростом, чем имитатор и их похититель, поэтому возникла необходимость подшивать брюки, — и я не вижу здесь ничего, что помогло бы следствию.

Сэмпсон яростно потушил сигарету.

— Может быть, я просто идиот, — сказал он, — но я не вижу продолжения теории.

— К несчастью, — заметил Эллери. — Но давайте продолжим. Второе убийство, когда наш потерянный теперь и обретенный так поздно друг был трагически исключен из числа живых… И здесь позвольте мне проявить некоторую категоричность. Я заметил и отметил… именно положение, в котором был найден убитый Дженни.

— Положение? — озадаченно переспросил Сэмпсон.

— Да. А еще одна улика — посмертное выражение лица Дженни. Если вы вспомните, он был убит во время работы над книгой «Врожденная аллергия». Выражение его лица было столь безмятежно, как если бы он умер во сне. Ни удивления, ни ужаса на лице. Не было предчувствия смерти. Кроме того, рана на голове и специфическое положение тела убитого — и вот перед вами вполне загадочная ситуация. И эта ситуация стала еще более интригующей, когда мы использовали вторую найденную подсказку.

— Для меня это вовсе не интригующая ситуация, — возразил Сэмпсон. Он был, похоже, в раздражении.

— Ну хорошо, сэр. — Эллери улыбнулся. — Второй ключ… Ах, второй ключ! Это когда Минхен приказал вынести из кабинета убитого бюро с папками историй болезни. А как близко я подошел бы к разгадке, если бы не чрезмерно развитое чувство собственности у Минхена… Если бы не было совершено второе преступление, убийство миссис Дорн могло бы остаться нераскрытым… Я признаю — если бы Дженни не отправили на тот свет, я был бы сегодня беспомощным. И только при обдумывании вопроса о наследовании Дженни по завещанию покойной я мысленно проследил поразительную цепочку событий, приведшую к убийству миссис Дорн.

Инспектор погрузил пальцы в свою табакерку.

— Боюсь, я в данном случае так же туп, как и друг мой Генри, — сказал он. — Каждый раз, когда ты объясняешь решение вопроса, совершенно не проясняя деталей, а говоря загадками, я ощущаю себя в положении того парня, который услышал анекдот, не понял его сути — и смеется только для того, чтобы не выглядеть идиотом… Так кстати, а в чем значение бюро с историями болезней? Ты говоришь, это так же важно, как и пара туфель, а я не вижу смысла ни в том ни в другом. Так как же бюро состыкуется с расследованием?

— Так вот, господа, здесь мы и приходим к открытию, которое я вам обещал, — хмыкнул Эллери. — Время подошло. — Он встал и оперся о стол. — Пульс мой начинает биться учащенно. Я могу пообещать вам удивительный сюрприз. Давайте-ка одевайтесь, а я позвоню в госпиталь.

Собравшиеся изумленно покачали головой, а Эллери пошел звонить. Они слышали, как он набирает номер.

— Доктор Минхен? Джон? Это Эллери Квин. Я хочу провести небольшой лабораторный эксперимент, и ты мне нужен. Да, работенка для тебя… Прекрасно! Поставь-ка на место бюро доктора Дженни. Обязательно на то самое место, все как было. Тебе ясно? Да, прямо сейчас. Я навещу сейчас тебя с небольшой, но достойной компанией. До встречи!

Глава 29

ЗАВЕРШЕНИЕ

Доктор Джон Минхен был бледен, но сгорал от любопытства. Он ожидал у дверей кабинета Дженни вместе с полицейским, молчаливой горой возвышавшимся у его плеча. В это время Эллери, инспектор Квин, окружной прокурор, сержант Вели и — сколь бы ни было невероятно — дрожащий Джуна с горящими глазами быстро вошли в Голландский мемориальный госпиталь.

Несмотря на холодноватую учтивость, с которой держался Эллери, он был самым возбужденным членом группы, не считая Джуны, на смуглой коже щек которого горели два ярких пятна, и чьи глаза поблескивали живым огнем.

Он пропустил всех вперед себя в кабинет, довольно бесцеремонно отодвинув плечом полицейского, пробормотав несколько куцых пояснений в его адрес.

Минхен, тихий, печальный, задумчиво смотрел на своего друга.

Эллери схватил его за руку:

— Джон! Мне нужна стенографистка. Кто может?.. А! Вспомнил. Сестра, ассистентка доктора Дженни… Люсиль Прайс. Пошли мне ее немедленно.

Он вошел в кабинет, а Джон Минхен поспешил выполнять просьбу.

Инспектор сидел в центре кабинета, сложив за спиной руки.

— Ну так что, господин великий режиссер? — мягко, с иронией спросил он. Однако глубоко во взгляде его гнездилась досада. — Не вижу здесь никаких изменений.

Эллери кинул взгляд за стол покойного хирурга. Теперь прямо за спинкой стула Дженни, в правом углу, стоял шкафчик-бюро из стали, с крашеными панелями.

— Вели, — неожиданно сказал Эллери, — вы единственный из нас, кто бывал в кабинете до убийства доктора Дженни. Во время предварительного допроса по поводу убийства миссис Дорн… Вы приходили обыскивать кабинет в поисках записной книжки, когда мы шли по следу Свенсона.

— Все верно, мистер Квин.

— Вы вспоминаете обстановку в кабинете?

— Разумеется, — с упреком прогремел голос гиганта. — Это моя профессия, мистер Квин. Я даже пытался открыть дверцы шкафа, чтобы найти записную книжку. Однако они были заперты. Я тогда не упомянул это — поскольку шкаф с медкартами, это видно. Они и сейчас здесь, в таком же порядке. Вот только этой книги, пожалуй, не было.

— Это естественно. — Эллери закурил. — А бюро находится в том же месте?

— Да.

— И углы стола так же близко к стене, как и сейчас?

— Это надо обдумать, мистер Квин. Я помню, стол был поставлен так близко к стене по этой стороне, что я едва смог пролезть позади него вот здесь, ближе к окну. Даже тогда там было очень тесно.

— Превосходно! Ваша наблюдательность делает вам честь, Вели. Однако тогда, не упомянув о положении, в котором находилось бюро, вы сами упустили свою славу. Однако кто знал?.. А, входи, Джон. Входите, мисс Прайс.

Доктор Минхен отступил, чтобы пропустить вперед тщательно и аккуратно одетую мисс Прайс. Как только оба они переступили порог, Эллери быстро прошел к двери и закрыл ее на защелку.

— Итак, мы начинаем, — жизнерадостно провозгласил он. Вернувшись в центр кабинета, он потер руки. — Мисс Прайс, я хотел бы, чтобы вы сели на свое законное рабочее место и сделали стенограмму нашей беседы. Прекрасно.

Медсестра уселась за маленький столик и, выдвинув ящик, извлекла оттуда блокнот и карандаш. Она приготовилась писать и выглядела совершенно безмятежной.

Эллери сделал знак отцу.

— Отец, я был бы тебе обязан, если бы ты пересел в кресло доктора Дженни. — С недоуменной улыбкой инспектор подчинился. Эллери хлопнул Вели по спине, сделав ему знак, чтобы он занял пост у дверей. — А вы, Сэмпсон, сядьте вот здесь. — Эллери подвинул стул к западной стене, и окружной прокурор пересел. — Джуна, сынок. — Юноша замер в восторженно-возбужденном ожидании. — Ты можешь остаться. Только стань около сержанта Вели, под его мощной защитой. — Джуна пружинящим движением в мгновение ока оказался точно на обозначенном месте. Он очень старался ничем не расстроить таинственный план Эллери. — Джон, сядь возле Сэмпсона. — Врач подчинился. — Ну вот мы и готовы. Сцена — перед вами. Паук ждет, фигурально выражаясь, с распростертыми объятиями свою жертву — и я не сомневаюсь, она попадет в его сети быстрее быстрого.

Эллери придвинул большой стул к восточной стене — для себя, занял командную позицию, с раздражающей тщательностью посадил на нос пенсне, затем откинулся на стуле и со вздохом протянул длинные ноги.

— Готовы, мисс Прайс?

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Мы подготовим меморандум для комиссара полиции города Нью-Йорка. Начните его с обращения «Уважаемый господин комиссар!». Успеваете?

— Да, сэр.

— Теперь подзаголовок. От инспектора Ричарда Квина касательно — подчеркните это «касательно», мисс Прайс, — дел об убийстве миссис Абигейл Дорн и доктора Фрэнсиса Дженни. Дальше — текст. Пользуясь предоставленными мне полномочиями, имею честь доложить…

В этот момент, когда в кабинете были слышны лишь ровный голос Эллери, постукивание карандаша о бумагу и напряженное дыхание аудитории, послышался резкий стук в дверь.

Эллери быстрым кивком скомандовал Вели:

— Посмотрите, кто там.

Сержант раскрыл дверь на несколько дюймов и прорычал:

— Что там?

— Доктор Минхен у вас? — спросил нерешительно мужской голос. — Доктор Даннинг просит его пройти к нему в кабинет.

Вели перевел вопросительный взгляд на Эллери. Эллери обернулся к доктору Минхену и насмешливо спросил:

— Ты хотел бы уйти, Джон? Даннингу ты, верно, позарез понадобился.

Врач приподнялся со стула; было заметно, что он колеблется.

— Как ты сам полагаешь? Я обязан остаться или уйти?

— Поступай, как считаешь нужным. Я полагаю, здесь разворачивается самое захватывающее зрелище, и лишать себя этого…

— Скажите ему, что я занят, — пробормотал Минхен. Он вновь опустился на стул.

Вели захлопнул дверь.

— Кто это был, Вели? — спросил Эллери.

— Этот парень Кобб, привратник.

— А! — Эллери вновь откинулся на спинку стула. — Ну, продолжим, мисс Прайс, с места, где нас так бесцеремонно прервали. Что я там надиктовал?

— Меморандум для комиссара полиции города Нью-Йорка. От инспектора Ричарда Квина касательно дел об убийстве миссис Абигейл Дорн и доктора Фрэнсиса Дженни. Уважаемый господин комиссар, пользуясь предоставленными мне полномочиями, имею честь доложить… — чистым, ясным голосом скороговоркой прочитала девушка.

— …что оба дела на настоящий момент успешно раскрыты. Миссис Дорн и доктор Фрэнсис Дженни были убиты одним и тем же лицом. По причинам, которые я изложу позже, в своем регулярном подробном отчете…

Снова послышался стук в дверь. Эллери вскочил на ноги, лицо его вспыхнуло.

— Господи боже мой, кто там еще?! — воскликнул он. — Вели, позаботьтесь о том, чтобы дверь была закрыта. Мне не нужны бесконечные визиты посторонних!

Вели приоткрыл дверь, высунул наружу свою огромную ручищу, сделав красноречивый жест, убрал ее и захлопнул дверь.

— Это был доктор Голд, — сказал он. — И черт с ним.

— Истинно так. — Эллери направил указующий перст на медсестру Прайс. — Продолжим… По причинам, которые я изложу позже, в своем регулярном подробном отчете, я не вхожу сейчас в детали и методы расследования. С красной строки, мисс Прайс. Убийца миссис Дорн и доктора Дженни…

Эллери сделал паузу, во время которой в кабинете не слышалось ни звука.

— Один момент. Я забыл. Здесь нужна вставка, небольшая информация о случае Фуллер — Даннинга из профессиональной практики Дженни… Мисс Прайс, найдите и передайте мне, пожалуйста, указанную историю болезни, а потом мы продолжим.

— Пожалуйста, мистер Квин.

Медсестра поднялась со своего места и, положив блокнот и карандаш, подошла к столу доктора Дженни. Пространство за креслом, на котором сидел инспектор, было узко, и она пробормотала:

— Простите, я побеспокою…

Инспектор Квин что-то пробормотал в ответ и подвинулся ближе к столу, чтобы позволить ей пройти за своей спиной, между столом и стеной. Она проскользнула за спинкой кресла, достала из кармана накрахмаленного фартучка ключик и начала открывать нижний ящик бюро.

В кабинете повисла мертвая тишина. Инспектор не повернул головы, его пальцы нервно играли стеклянным прессом для бумаг. Вели, Сэмпсон, Минхен, Джуна — все, как зачарованные, напряженно следили за спокойно-уверенными движениями девушки.

Она выпрямилась, держа в руках папку с голубой наклейкой, и, вновь ловко проскользнув мимо инспектора, вручила ее Эллери. Спокойно вернувшись к своему столу, она застыла в ожидании с карандашом в руке.

Эллери, удобно развалившись на стуле, покуривал. Его пальцы механически перебирали листки истории болезни, однако глаза уперлись взглядом в глаза отца, сидевшего за столом покойного Дженни. Между ними, несомненно, происходил какой-то безмолвный разговор. Что-то сложно передаваемое появилось во взгляде инспектора: и изумление, и понимание, и целенаправленность одновременно. И почти мгновенно оно умерло, оставив угрюмое и собранное выражение в лице старика.

Эллери улыбнулся.

— Я так понимаю, — сказал он, — что инспектор Ричард Квин сделал важное открытие. Давайте его послушаем! Отец, не хотел бы ты завершить диктовку меморандума комиссару полиции?

— Хотел бы, — спокойным, ровным тоном произнес инспектор.

Он поднялся с кресла, протиснулся в узкое пространство и, медленно перейдя кабинет, положил кулаки на пишущую машинку мисс Прайс.

— Ну что же, мисс Прайс, — сказал он, сверля ее яростным, внушающим страх взглядом. — Убийца миссис Дорн и доктора Дженни — хватай ее, Томас! — это Люсиль Прайс!

Глава 30

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

Уже вечером газеты кричали со всех полос об аресте по подозрению в двойном убийстве медсестры и ассистентки доктора Дженни Люсиль Прайс.

И при этом никаких деталей не сообщалось.

Никаких деталей никто и не мог дать. Более новостей не было.

Каждый главный редактор Нью-Йорка задавал своим репортерам по криминалистике один и тот же вопрос: «Это доподлинный факт или еще одна утка, как и арест Свенсона?»

И в каждом случае ответом было: «Не знаю».

* * *

Исключением был ответ Питера Харпера, который ворвался в кабинет своего главного и закрылся с ним там на полчаса, — и они говорили, говорили, говорили.

И когда он ушел, главный трясущимися руками сгреб толстую пачку листков на столе и начал читать. Глаза его вылезли из орбит. Он схватил телефонную трубку и принялся отдавать приказания своим подчиненным.

Что касается Харпера, то он прекрасно знал — он, и только он держал в своих руках секундомер, отсчитывающий минуты до момента X, когда запустится вся громадная машина прессы, заработают типографские станки, тиражируя рассказ о громком двойном преступлении и его раскрытии… до момента, когда Эллери Квин даст свое разрешение на публикацию всех деталей. Поэтому Харпер прыгнул в такси и помчался в направлении управления полиции.

Его краткое сотрудничество с Эллери Квином принесло поистине золотые плоды.

* * *

Окружной прокурор Сэмпсон был в осаде. После спешного совещания с Тимоти Кронином, своим заместителем, он пешком направился к управлению полиции, с трудом проскользнув неузнанным мимо жаждущих крови репортеров.

* * *

В мэрии было не протолкнуться. Мэр, запершись в своем кабинете с кучкой помощников, мерил шагами пространство, как разъяренный тигр, диктуя, отдавая команды, отвечая на телефонные звонки властей. С его красного разгоряченного лица стекали капли пота.

— Междугородний. От губернатора штата.

— Давайте! — Мэр рванул из рук секретаря трубку. — Добрый день! — Тут лицо его обрело спокойное, цивильное вашингтонское выражение, и он покачался на носках своих штиблет — движение, хорошо знакомое миллионам киноманов. — Ну что ж, следствие завершено. Да, знаю, знаю. Она раньше почти не фигурировала в деле. Редчайший случай в практике. Пять дней — каково, а? — всего пять дней на раскрытие двух самых сенсационных убийств в истории города! Детали я сообщу позже. Благодарю вас, господин губернатор!

Повисла уважительная тишина.

И вновь капли пота проступили на его лице, и вновь он, рыча, отдавал приказания и отвечал на звонки, потеряв деланое спокойное достоинство.

— Да черт вас побери! А где комиссар? Попробуйте соединиться снова! И что за всем этим стоит? Господи, да я, наверное, единственный человек в Нью-Йорке, который до сих пор не знает, что происходит!

* * *

— Да, господин мэр. Простите, не мог до вас дозвониться раньше. Очень-очень занят. Ха-ха! Нет, сейчас не могу вам дать детали. Но все в порядке, будьте уверены. Волноваться не о чем. Нет, Прайс все еще не призналась. Она просто не говорит ни слова. Играет в молчанку. Но это обычное дело — упрямство стоящего на краю пропасти. Она пока не догадывается, что мы знаем все. Делает вид, что у нее алиби. Инспектор Квин пообещал, что она расколется до вечера. Да-да… Что? Ну конечно! Интереснейший случай. В нем несколько прелестных деталей. Да! Ха-ха! До встречи.

Комиссар полиции Нью-Йорка повесил трубку и сразу устало обмяк в своем кресле, выжатый до предела.

— Что за черт, — слабым голосом сказал он ассистенту, — Квин мог бы подкинуть мне хотя бы намек на то, что там происходит.

Две минуты спустя он был уже в коридоре, промокнув лоб и решившись сам отправиться в кабинет инспектора Квина.

* * *

Кабинет инспектора Квина в тот день был самым, пожалуй, тихим местом в Нью-Йорке. Сам инспектор сидел в своем кресле, отдавая негромким голосом команды по внутренней связи и в моменты затишья диктуя стенографистке.

Эллери расположился здесь же, в кресле у окна, с аппетитом поедая яблоко. Он, казалось, пребывал в полной гармонии с миром.

Джуна сидел, сложив ноги, у ног Эллери на полу, уничтожая шоколадную плитку.

Через кабинет безостановочно тек поток детективов.

Заглянув в дверь, полицейский спросил:

— Вас хочет видеть Хильда Дорн, шеф. Пустить ее?

— Хильда Дорн? — Инспектор откинулся в кресле. — Давай, Билл. Это на несколько минут.

Детектив вернулся с Хильдой Дорн.

Девушка была одета в траур — привлекательна, хрупка, как прежде, с розовыми от волнения щеками. Трясущимися пальчиками она схватилась за рукав инспектора:

— Инспектор Квин!

Джуна вежливо поднялся с пола, вслед за ним и Эллери, не переставая жевать яблоко.

— Садитесь, мисс Дорн, — радушно пригласил инспектор. — Я рад, что вы неплохо выглядите. Наверное, оправились после волнений… Чем обязан?

— Я хотела… — Губы ее тряслись. — Я думала… — Она в смущении замолчала.

— Вы, вероятно, слышали новости? — с улыбкой предположил инспектор.

— Да-да! Я думаю… это так мерзко, — детским голоском сказала она, — и это так благородно, что вы поймали эту ужасную женщину. — Она содрогнулась всем телом. — Я едва могла поверить. Она ведь приходила к нам в дом, она лечила маму…

— Она виновна и понесет наказание, мисс Дорн. А теперь…

— Я… я не знаю, с чего начать. — Она теребила перчатки, лежащие на коленях. — Я насчет Филипа. Вы знаете — Филип Морхаус, мой жених.

— А что… Филип Морхаус, ваш жених?.. — мягко спросил инспектор.

Она широко раскрыла глаза, и они, огромные и влажные, обратились с мольбой на инспектора.

— Я была так шокирована тем… тем, как вы обращались с Филипом, инспектор Квин. Вы же знаете… он обязан был уничтожить те бумаги. И теперь, когда настоящий убийца пойман, вы не будете, наверное…

— А! Понятно. — Инспектор ласково похлопал ее по руке. — Если именно это заботит вашу прелестную головку, дорогая, то забудьте и радуйтесь жизни. Мистер Морхаус совершил… как бы это сказать… юридически верное, но помешавшее следствию действие. Я тогда был на него зол. Теперь — нет. И мы к нему претензий не имеем.

— О, благодарю вас! — Лицо девушки просияло, но не успела она шагнуть к двери, как дверь открылась вновь, и детектив по имени Билл пролетел по кабинету несколько метров, вброшенный из коридора чьей-то мощной рукой. Филип Морхаус ворвался в кабинет, ища взглядом кого-то. Увидев Хильду Дорн, он шагнул к ней, положил руку ей на плечо и в ярости взглянул на инспектора.

— Что вы тут делаете с мисс Дорн? — прорычал он. — Хильда, мне сказали, что ты здесь…

— Но, Филип! — Хильда повернулась к Филипу, и его руки сейчас же обвились вокруг ее талии. Они посмотрели друг другу в глаза — и вдруг оба улыбнулись.

Инспектор нахмурился, Эллери вздохнул, а Джуна раскрыл рот.

— Простите, если я… — Он запнулся.

— Билл, выйди! — рявкнул инспектор. — Разве ты не видишь, что о молодой леди позаботились уже?

Детектив ушел, потирая плечо.

— Ну а теперь, мисс Дорн, мистер Морхаус, хотя мы все здесь очень рады наблюдать ваше счастье, не забывайте, что это все же кабинет инспектора полиции…

* * *

Пятнадцать минут спустя кабинет инспектора являл собой уже совсем другую картину.

Стулья были сдвинуты вокруг стола, на них сидели окружной прокурор Сэмпсон, комиссар полиции и Пит Харпер. Джуна примостился на краешке стула сразу за комиссаром, он с благоговением касался его рукава, будто это был талисман.

У окна вполголоса разговаривали Эллери и доктор Минхен.

— Наверное, в госпитале настоящий бедлам, Джон?

— Да, это ужасно. Никто не знает, что делать, что говорить. Работа дезорганизована. Это надо же — Люсиль Прайс! Невероятно!

— Ах, по это обычная психологическая защита необычных преступников — маска невинности, — пробормотал Эллери. — Между прочим, как наш главный металлург Кнайсель воспринял новости?

— Как и следовало ожидать. — Минхен поморщился. — В нем ничего человеческого. Кроме того, что он не выразил радости по поводу свалившегося на него наследства для продолжения своих чертовых экспериментов, он не почувствовал никакого сожаления по поводу смерти единомышленника и сотрудника. Работает, как и работал, с утра до ночи, запершись в лаборатории. Как будто ни жалости, ни гнева для него не существует. Он холоднокровный, как… как змея.

— Неядовитая, я надеюсь? — съязвил Эллери. — Тем не менее, я полагаю, что он испытал облегчение, когда его теорийка не оправдалась. Интересно, его металлические теории столь же фантастичны или в них есть доля истины?.. Кстати, спасибо за информацию — я и не знал, что змеи относятся к холоднокровным.

— Я хотел бы сделать признание, — начал свою речь Эллери, когда все расселись и ему первому инспектор предоставил слово. — За все время, в которое я принимал участие в рассмотрении случаев из практики отца, я не встречал столь тщательно спланированного преступления, как убийство миссис Дорн.

Мне трудно решить, с чего начать… Я полагаю, недоверие прокралось в умы многих уважаемых моих слушателей… как это возможно, чтобы Люсиль Прайс, присутствие которой засвидетельствовали многие независимые свидетели, доктор Байер, медсестра Грейс Оберманн и, наконец, сомнительный персонаж по кличке Большой Майк, те самые свидетели, которые признают, что одновременно видели человека, схожего с доктором Дженни, — так как это возможно, чтобы Люсиль Прайс была двумя личностями одновременно, в одном и том же месте?

Присутствующие единогласно закивали.

— А она была именно в двух ипостасях одновременно, — продолжил Эллери, — и вы это теперь знаете. Я открою вам весь ход моего анализа этого удивительного по своему замыслу преступления.

Рассмотрим ситуацию подробнее. Люсиль Прайс — медсестра, которой поручено находиться при бесчувственном теле Абигейл Дорн в предоперационной. Одновременно она в мужском обличье изображает доктора Дженни. Свидетели как один утверждают, что в предоперационной оставались двое — врач и сестра, я имею в виду, исключая миссис Дорн. Было слышно, как сестра отвечает на вопросы, а доктора видели входящим и выходящим, а также что-то делавшим с больной. Как могло поместиться у кого-то в уме, что Люсиль Прайс была и сестрой и доктором? Однако именно эта идея родилась в уме мисс Прайс. А теперь, когда мы знаем, что произошло, мы можем указать на реального убийцу; теперь мы видим, что эти обстоятельства не только не были невозможными, но были и вполне взаимодополняющими. Так, в то время как медсестру не видели, но слышали, человека, изображающего доктора Дженни, не слышали, но видели. — Эллери отпил из стакана воды. — Но прежде, чем я вам расскажу, как именно Люсиль Прайс исполнила этот трюк, я вернусь к расследованию и опишу те дедуктивные этапы, которые привели нас к верному выводу.

Когда одежда имитатора была найдена на полу телефонной будки, это были обычные улики — нейтральные, лишенные индивидуальных черт.

Однако три предмета — брюки и пара туфель — стали исключением.

Давайте расчленим — применю анатомический термин — туфли. На одной туфле был порван шнурок, который скрепили клейкой лентой. Что все это означало? Мы принялись за работу.

Во-первых, мы предположили, что шнурок порвался во время совершения преступления. Почему?

Преступление было тщательно спланировано. У нас тьма тому свидетельств. Так, если бы шнурок порвался до этого, скажем, в то время, когда одежда была подготовлена и примерена убийцей в другом месте, то стали бы наспех соединять шнурок адгезивной лентой? Вряд ли. Это сделали потому, что счет шел на секунды, и любая отсрочка была равносильна провалу.

Естественно, возникает вопрос, почему преступник просто не связал концы шнурка, вместо того чтобы особым способом клеить их? Если бы шнурок связали концами, то длина его уменьшилась бы настолько, что зашнуровать ботинок уже не было бы возможности. Есть еще одно свидетельство того, что шнурок был отремонтирован во время совершения преступления, — лента все еще была влажной внутри, когда я осторожно отодрал ее от шнурка. Видимо, ее накладывали незадолго до этого.

Итак, есть доказательства того, что шнурок порвался во время преступления. Но когда именно? Перед убийством или после? Мой ответ — перед убийством. Почему? Потому что если бы шнурок порвался, когда туфлю уже снимали с ноги, то не было бы необходимости соединять шнурок вовсе! Время было бы еще большей драгоценностью. Да и какой толк восстанавливать шнурок, когда туфли отслужили свое? Я надеюсь, это ясно?

Все согласно закивали. Эллери закурил и присел на край инспекторского стола.

— Итак, нам известно, что шнурок порвался во время переодевания имитатора в одежду доктора, то есть до убийства. Но к чему все это? — Эллери улыбнулся, вспоминая свои мысли. — Тогда еще было неясно. Поэтому я положил этот вывод в уголок своей памяти и приступил к главному.

Я подумал, почему обычно подозревают в убийстве две разные оппозиционные группы, то есть любых их представителей, но характеризующихся качествами на различных полюсах диапазона? Поставьте по желанию, например… негры и кавказцы, курящие и некурящие. Любые, самые невероятные сочетания, но в оппозиции. Однако это все серьезно. Раз мы рассматриваем убийство в госпитале, мы, естественно, сразу предполагаем два взаимоисключающих варианта: или это совершил непрофессионал, или абсолютный профессионал. Я понимаю, что это слишком общие определения.

Позвольте мне детализировать мои термины. Под определением «абсолютный профессионал» я понимаю человека, который детально знаком с повседневной жизнью и работой госпиталя. Ну так вот. Я рассмотрел возможности моего предполагаемого профессионала в свете того факта, что необходимо соединить порванный шнурок. Я пришел к заключению, что имитатор-убийца является профессионально мыслящим человеком. Как я пришел к этому? Так, порванный шнурок является случайным происшествием, которое невозможно предусмотреть. У убийцы не могло возникнуть предположения, что шнурок порвется. Таким образом, его действия носили спонтанный и инстинктивный характер. Но он использовал скотч для починки! Я спрашиваю вас: будет ли непрофессионал носить с собой клейкую ленту? Нет. А будет ли непрофессионал искать в нужный момент ленту, чтобы срастить разорвавшийся шнурок? Нет. Именно поэтому, — Эллери постучал пальцем по столу, — я сделал вывод, что убийца знаком с такими узкопрофессиональными предметами, как медицинский скотч. Другими словами, он человек, мыслящий профессионально.

Небольшое отступление. Под эту классификацию подпадают не только сестры, доктора и практиканты, но и лица без медицинского образования, знакомые с госпитальным обиходом.

Но мои доводы не имели бы цены, если бы клейкая лента просто попалась бы на глаза имитатору в нужный момент, — продолжал Эллери, попыхивая сигаретой. — Дело в том, что еще до первого убийства в госпитале я, волею случая, имел возможность ознакомиться со строгими порядками этого заведения. Персонал знает, какого размера лента в каком ящичке лежит. Все эти вещи хранятся в специально отведенных местах определенных шкафчиков. Они не раскиданы по столам, более того — доступ к ним строго ограничен. Они просто не могут попасться на глаза постороннему. Только служащий госпиталя мог знать, где найти нужную ему ленту в нужный момент. Лента не попалась на глаза — имитатор знал, где ее взять.

Теперь я могу сделать свое обобщение более узким: итак, убийца был профессионалом, связанным с госпиталем служебными отношениями.

Однако здесь я столкнулся с трудностями. Об имитаторе было известно весьма немногое. Позвольте подытожить мои тогдашние сведения о нем, чтобы это выкристаллизовалось у вас в уме. Итак, убийца должен был быть профессионалом и профессионально мыслящим человеком. Убийца, чтобы знать, где именно найти нужную вещь, должен был работать в Голландском мемориальном госпитале, а не в медицине вообще. — Эллери зажег еще одну сигарету. — Это сузило круг, но не дало удовлетворяющих меня выводов. Исходя из этих умозаключений, я не мог исключить из круга подозреваемых таких лиц, как Эдит Даннинг, Хильда Дорн, Мориц Кнайсель, Сара Фуллер, Айзек Кобб — привратник, управляющий госпиталем Парадайз, лифтер, уборщицы госпиталя, всех тех, кто регулярно бывает в помещениях и знает расположение шкафов и медикаментов. И даже постоянных посетителей госпиталя со специальными привилегиями.

Но это еще не все. Осматривая туфли, мы встретились с таким странным явлением, как загнутые вовнутрь язычки. Чем можно было этот факт объяснить?

Туфли были использованы имитатором… ноги убийцы носили их… и эти язычки!

Вы все, несомненно, испытывали неудобство, причиняемое произвольно загибающимися вовнутрь язычками, когда надеваешь обувь… это знакомо каждому. Так как же убийца мог не испытывать его?

Ответ тут один: размер ноги убийцы был значительно меньше того размера, на который рассчитаны туфли. Но туфли и так смехотворно малого размера — размер их шесть! Вы, очевидно, знаете, что это наименьший мужской размер обуви? Вы понимаете, что это значит? Что за дегенерат мужского рода во взрослом возрасте мог носить еще меньший размер — четвертый или пятый? — чтобы не почувствовать неудобства, причиненного язычками? Такого мужского размера нет в природе!

Вывод таков. Во-первых, это мог быть ребенок (что невероятно, поскольку имитатор был нормального роста), во-вторых, мужчина-карлик (невозможно по обозначенной выше причине), в-третьих, женщина среднего роста!

Я вам еще раз говорю, господа, что именно эти туфли позволили мне сделать столь важные выводы! Итак, из факта использования адгезива я сделал вывод, что этот человек связан с госпиталем профессионально, а из факта загнутых внутрь язычков — что злоумышленник — женщина!

Итак, женщина, выглядевшая как мужчина.

Кто-то вздохнул. Сэмпсон пробормотал нечто про свидетельства очевидцев. Доктор Минхен смотрел на своего друга так, будто видел его впервые. Инспектор молчал, погруженный в размышления. Между тем Эллери продолжал:

— Да, но тут загвоздка. Каблуки туфель сношены примерно на одну и ту же величину. Если бы они принадлежали доктору Дженни, этого бы не было — мы все знаем, что доктор заметно хромал. Значит, туфли не принадлежали Дженни. При всем том это не означает, что доктор Дженни не был убийцей в первом случае, — он мог, например, подкинуть в телефонную будку чьи-то еще туфли. Он мог на момент совершения преступления обуть туфли с одинаково сношенными каблуками. И все же — это свидетельство того, что доктору Дженни просто подражали. Если, конечно, не брать в расчет того, что доктор изобразил самого себя, а затем сделал вид, что кто-то подражал ему.

Я этому не поверил с самого начала. Смотрите: если сам Дженни был тем человеком, которого мы именуем имитатор, он сделал бы всю свою кровавую работу в той самой униформе, в которую был одет. Это бы означало, что он оставил в телефонной будке одежду фальшивую — только для того, чтобы ввести следствие в заблуждение. Но зачем тогда соединенный клейкой лентой шнурок?.. А завернутые вовнутрь язычки?.. Туфли использовали, и использовали недавно, что и было доказано выше. По поводу подшитых брюк, второго важнейшего из найденных предметов одежды… Я скажу о них чуть позже… Что же касается изображения самого себя — так почему же тогда он не заявил, что Свенсон может подтвердить его алиби, они ведь были в кабинете вдвоем в момент совершения преступления. Для преступника это было бы первым действием в собственную защиту. Но доктор упрямо не выдавал Свенсона, тем самым лез в самый центр группы подозреваемых. Нет, его действия, так же как и его собственная окровавленная хирургическая одежда, сразу убедили меня в том, что он не мог изображать самого себя, чтобы затем заявить об имитации.

Что касается брюк… Почему они были подшиты? Если бы их подшивал для себя Дженни, он бы их и надел. Или он подшил их, чтобы подкинуть в будку? Но смысл этого? Он только в том, чтобы опять-таки ввести нас в заблуждение — убедить, что преступник был на два дюйма ниже его ростом? Но это совершенная чепуха, поскольку полная имитация, в том числе и роста, доктора Дженни была частью его плана. Нет, подшивка брюк была сделана потому, что они были слишком длинны для убийцы. Вне сомнения, эти брюки не превышали длины ног убийцы во время имитации облика доктора Дженни.

Эллери улыбнулся.

— Я распределил возможных подозреваемых по пунктам, на сей раз их четыре. Это могли быть, во-первых, мужчина, связанный с госпиталем; во-вторых, мужчина, не связанный с госпиталем; в-третьих, женщина, связанная с госпиталем; в-четвертых, женщина, не связанная с госпиталем. Три позиции легко исключить путем анализа. Давайте посмотрим. Имитатор не мог быть мужчиной, связанным с госпиталем. Каждый сотрудник госпиталя обязан носить на его территории белую униформу, в том числе белые брюки. Зачем же человеку надевать на себя униформу (которая ему подходит), затем бросать в телефонную будку униформу (которая ему не подходит), а затем приступать к совершению убийства? Если такой человек хотел подражать Дженни, он бы надел свою собственную униформу, а не оставлял бы в будке лишних улик. Но брюки найдены — и доказано, что их надевали. Не подлежит сомнению, что они были на убийце. Но то, что они были на убийце, говорит о том, что у него самого форменных брюк не было. Их пришлось где-то доставать. А то, что у мужчины (если это мужчина) не было форменных брюк, означает одно: он не мог быть сотрудником госпиталя. Что требуется доказать — доказано.

И второе. Это не мог быть мужчина, не связанный с госпиталем. Потому что я только что доказал на примере использования клейкой ленты, что это не мог сделать не работавший в госпитале человек.

В связи с этим вы можете задать вопрос: а как же такие подозреваемые, как Филип Морхаус или Хендрик Дорн, часто бывавшие здесь, или Кадахи и его парни? Ведь у них нет униформы.

Ответ таков: хотя и Морхаус, и Дорн, и парни Кадахи могли достать где-нибудь униформу, они недостаточно знакомы с госпиталем, чтобы знать, где взять клейкую ленту. Может быть, знал только Дорн, по тут его вес и физические возможности явно голосуют против подозрений. Имитатор, которого видели свидетели, был очень похож по физическим данным на самого Дженни, а Дженни был тощий и невысокий человек. И Филип Морхаус, и лихие парни понятия не имеют об устройстве госпиталя; сам Кадахи совершенно вне подозрений — он был в это время под анестезией. А все другие мужчины, профессионально связанные с госпиталем, отпадают, поскольку им не было смысла доставать где-то еще одни брюки. Таким образом, мы сразу выбраковываем из числа подозреваемых и Даннинга, и Дженни, и доктора Минхена, и лифтеров, и Кобба.

Итог — убийца не был мужчиной. Доказано!

Ну а женщина? Давайте рассуждать. Ей были нужны не только брюки, поскольку женский персонал носит юбки, но она должна была в совершенстве знать устройство госпиталя, а особенно — в связи с лентой — местонахождение шкафчиков с расходными материалами. Итак, она должна быть связана с госпиталем. Это единственный вариант. Образуется целая группа: Хильда Дорн, Сара Фуллер, которая, естественно, была так же хорошо знакома с госпиталем, как и сама миссис Дорн, Эдит Даннинг, работающая здесь, доктор Пеннини — акушер-гинеколог, а также весь женский персонал госпиталя. А можно ли сузить круг подозреваемых? Да!

Женщина, изображавшая доктора Дженни, вероятно, одинакового с ним роста и телосложения, а также вынуждена оставить где-то использованные брюки, поскольку сама носит юбку и должна была вернуться к работе в облике сотрудницы в женской униформе. Будучи женщиной среднего роста, она должна была укоротить слишком длинные брюки. Поскольку стопа женщины, как правило, уже и меньше, чем у мужчины, — ей пришлось заложить внутрь язычки туфель, чтобы ноги из них не выпадали. И наконец, женщина, работающая в госпитале, моментально сориентируется, где взять ленту для восстановления порвавшегося шнурка.

Итак, господа, все проверено и все доказано.

Они глядели друг на друга, сомневаясь, взвешивая только что услышанное, анализируя.

Комиссар полиции скрестил ноги и решительно приказал:

— Продолжайте. Это… это… черт подери, этому и названия-то подобрать нельзя. Продолжайте, мистер Квин.

— Второе преступление, — с места в карьер начал Эллери, задумчиво разглядывая сигаретный дым, — это совершенно другое дело. Пытаясь проанализировать его тем же методом, я ощутил, как что-то от меня ускользает. Что я был способен додумать — а это была песчинка в море, — ни к чему не приводило. Второе преступление могло быть совершено как тем же лицом, так и другим. Во-первых, невозможно было найти ответ на вопрос: если убийца — та же самая женщина из персонала госпиталя, то почему она намеренно повторила и метод, и орудие преступления? Иными словами, почему обе жертвы были задушены одинаковой проволокой? Преступник, совершающий преднамеренное убийство, обычно предусмотрителен; в интересах злоумышленницы было бы применить другое оружие, чтобы навести полицию на мысль о втором убийце. И тем самым еще более запутать следствие. И если она убила обоих, значит, она намеренно не скрывала связи своих преступлений. Отчего? Я не мог понять.

С другой стороны, если Дженни был убит вторым преступником, дубляж методов показал бы, что убийца номер два умно заметает следы, указывая на убийцу номер один как на серийного. Это прослеживается ясно.

Любое из этих рассуждений может быть верным. Кроме очевидного, намеренного повторения метода, были и другие непонятные мне факты во втором убийстве. Ни один не поддавался легкому объяснению. И я был в абсолютном неведении, пока доктор Минхен не сказал мне, что он убрал бюро из-за стола Дженни. А это открылось мне только вчера утром. Мое знание о бюро и его местоположении в кабинете доктора Дженни переменило все. Это так же значительно для объяснения второго убийства, как туфли и брюки — для объяснения первого.

Рассмотрим факты. Лицо покойного Дженни было удивительно безмятежным, оставалось, вероятно, таким, каким было перед смертью, спокойно-уверенным, то есть его ничто не удивило и ничто не ужаснуло, а ведь ужас и изумление и есть непременные предшественники насильственной смерти. Но место нанесения удара говорит о том, что убийца должен был стоять за спиной доктора Дженни! А как убийца мог зайти сзади, не вызвав подозрений в своем присутствии? Окна позади стола нет — только в окно мог бы незамеченным проникнуть убийца. Да. В комнате есть окно на северной стене, выходящее во внутренний двор, но человек, проникший оттуда, не смог бы нанести удар. Стол и кресло в кабинете образуют гипотенузу треугольника, а северная и восточная стороны кабинета — два катета. Там нет места, где мог бы спрятаться убийца. А Дженни был убит во время работы за своим столом — в этом нет сомнений. В тот момент он писал. Это показывает след от чернил в середине фразы. Итак, убийца не только проник за спину доктора Дженни, но и зашел туда с позволения самого Дженни!

М-да, загадочная ситуация, — усмехнулся Эллери. — Я был совершенно сбит с толку. Позади кресла Дженни не было укрытия, где мог бы находиться убийца. И совершенно очевидно, что положение убийцы позади кресла не вызвало у доктора ни изумления, ни протеста. Из этого следуют два важных вывода: во-первых, Дженни знал, что потенциальный убийца стоит позади него; во-вторых, это не вызвало у него ни удивления, ни страха. До того как я узнал, что там находилось бюро с историями болезни, меня это так тяготило, что я буквально заболел. Но когда Джон Минхен признался мне… я подумал: по какой причине доктор Дженни принял за должное положение этого человека у себя за спиной? Единственным объектом в углу, я знал, было бюро. И бюро каким-то образом неизбежно было связано с функциями потенциального убийцы. Логично?

— Абсолютно логично! — выкрикнул доктор Минхен.

Сэмпсон резко взглянул на него, и тот, устыдившись, притих.

— Спасибо за поддержку, Джон, — сухо сказал Эллери. — Следующий этап был неизбежен. К счастью для меня, бюро это было не простое, а специально изготовленное для Дженни, его личный шкафчик. Он являлся его единоличным владельцем. Истории болезни были необходимы для книги, которую Дженни писал в соавторстве с доктором Минхеном. Всем известно, как страстно Дженни охранял эти документы от всех, кого считал посторонними. Они были заперты на ключ; никому не дозволялось их просматривать. Никому, — Эллери подчеркнул это усилением голоса, и глаза его загорелись, — кроме трех человек.

Первый — это сам Дженни. Он отпадает по очевидным причинам. Второй — доктор Минхен, соавтор. Но Минхен не мог убить Дженни, поскольку его не было в госпитале в момент убийства. Часть того утра он провел в моей компании, а перед визитом ко мне у него не хватило бы времени для совершения убийства.

Но это не все. — Тут Эллери начал тщательно протирать стекла своего пенсне. — Незадолго до убийства миссис Дорн я случайно узнал, что есть третий человек, который может посещать кабинет и открывать шкаф с полным правом. Эта женщина была не только сотрудницей госпиталя, не только стенографисткой, но личным секретарем Дженни, и у нее был в кабинете свой собственный стол. Помогая Дженни с рукописью, она должна была иметь доступ к драгоценным документам. Ее присутствие в этом углу, куда она, несомненно, заходила несколько раз на дню, воспринималось и Дженни, и всеми сотрудниками как рабочий момент… И тут я, конечно, говорю о третьем доверенном лице — Люсиль Прайс.

— Отличная работа, — удивленным тоном сказал Сэмпсон.

Инспектор смотрел на сына с обожанием.

— Она идеально подходит на роль убийцы! — воскликнул Эллери. — Ни один человек в госпитале не мог так спокойно и уверенно встать позади доктора Дженни, пока он работал; если бы зашел другой — он вызвал бы подозрения, поскольку Дженни очень ревниво относился к своим материалам; известно, что он многим отказывал в их выдаче. Исключением были только доктор Минхен и Люсиль Прайс. Минхен исключается. Кто остается? Люсиль Прайс!

Эллери протер пенсне.

— Отсюда вывод: она — единственный возможный убийца доктора Дженни. Люсиль Прайс… Я много раз мысленно произносил ее имя. Как можно ее охарактеризовать? Она — женщина, и она сотрудник госпиталя.

Но ведь это именно те характеристики, которые подходят для убийцы Абигейл Дорн! Возможно ли, чтобы столь профессионально подготовленная и невинная с виду медсестра совершила и это убийство?

В комнате повисла мертвая тишина.

— И с этого момента вся история начала мысленно разворачиваться в моем воображении. Я запросил план главного этажа, чтобы проследить весь ее маршрут, который она, несомненно, самостоятельно спланировала для осуществления этого дерзкого преступления. Она сама вела две роли: и медсестры, и имитатора доктора Дженни. Аккуратно сопоставляя все известные уже детали преступления, я начал набрасывать расписание действий Люсиль Прайс. И вот что у меня получилось.

Эллери сунул руку в нагрудный карман и извлек потрепанный блокнот. Харпер схватил карандаш и бумагу. Эллери бегло читал:

— 10.29. Реального Дженни отзывают к посетителю.

10.30. Люсиль Прайс открывает дверь предоперационной, ведущую к лифту, входит в него, закрывает дверь в него из восточного коридора, чтобы никто не вошел в лифт, надевает мужской хирургический костюм и маску, заблаговременно припрятанные где-то в предоперационной; оставляет собственную обувь в лифте. Далее: выскальзывает в восточный коридор, поворачивает за угол в южный коридор, проходит по нему до кабинета анестезии. Все время хромает в подражание Дженни, а черты лица и прическу скрывают маска и колпак. Она проходит под видом Дженни через кабинет анестезии, и ее видят доктор Байер, мисс Оберманн и Кадахи. Она входит в предоперационную, закрывает за собой дверь.

10.34. Приближается к лежащей в коме миссис Дорн, душит ее проволокой, заранее припасенной и скрытой под одеждой; в нужное время громко говорит своим собственным голосом, обращаясь к доктору Дженни, о своей готовности через минуту так, чтобы ее слышали. Конечно, никаких растворов она не готовила и вовсе не заходила в стерилизационную. Когда доктор Голд заглядывал в комнату, он видел мисс Прайс, склонившуюся над телом на каталке, спиной к нему. Голд, естественно, подумал, что это доктор Дженни.

10.38. Она покидает предоперационную через кабинет анестезии, идет обратно через южный и восточный коридоры, проскальзывает в лифт, снимает маску и мужской костюм, переобувается, спешит на этаж и бросает эти вещи в телефонную будку снаружи лифтовой двери, а затем возвращается в предоперационную через лифт.

10.43. Она вновь в виде Люсиль Прайс в предоперационной.

Весь процесс занял не более двенадцати минут. Эллери улыбнулся и убрал свой блокнот.

— Шнурок порвался перед убийством, в лифте. Все, что ей пришлось проделать, — это вернуться в предоперационную через лифт, открыть один из шкафов, достать адгезивную ленту, отрезать кусок карманными ножницами и вернуться в лифт. Если знать, где взять ленту, эту операцию можно проделать за двадцать секунд. Я случайно увидел тот самый моток ленты, когда открыл шкафчик. Я сравнил ширину и линию отреза ленты на мотке с той, что на шнурке. Они совпали в точности. Это — доказательство, господин прокурор?

— Да.

— Мисс Прайс могла бы положить моток ленты в карман, тем самым лишив нас доказательства. Но тогда она об этом не думала. Или подумала и избежала опасной улики у себя в кармане. Вспомните, что предоперационной не пользовались с момента наложения на нее ареста. Имейте в виду, что я разгадал действия убийцы до того, как нашел эту использованную ленту. И так сказать, пара туфель и подшитые брюки сообщили мне о личности убийцы все, кроме имени; шкафчик сказал мне и имя. Теперь все.

Он оглядел присутствующих с усталой улыбкой.

Лица их выглядели озадаченно. Харпер сиял от восхищения; он сидел, напряженно выпрямив спину, на краю стула.

Сэмпсон, подумав, сказал:

— И все же чего-то не хватает… А что Кнайсель?

— О, простите. Я должен был бы объяснить, что вина Люсиль Прайс могла трактоваться только как вина исполнительницы, но за ее спиной, вполне возможно, стоял соучастник-мужчина, наделенный ярким и холодным умом. Этот ум вполне мог бы принадлежать Кнайселю. У него есть мотив: со смертью миссис Дорн и Дженни он становился единоличным владельцем и фонда, и патента. А все его теории могли быть придуманы для отвода глаз. Но…

— Соучастник? — прервал его комиссар полиции. — Так вот что стоит за арестом Свенсона.

— Что? — воскликнул окружной прокурор. — Свенсона?

— Мы спешили, Генри, — улыбнулся инспектор, — и не поставили вас вовремя в известность. Свенсон был арестован сегодня днем как соучастник преступлений Люсиль Прайс. Одну минуточку, пожалуйста.

Он позвонил в управление полиции.

— Томас, давай-ка сделай им очную ставку… Свенсону и этой Прайс… Она ничего не говорит? Ну, посмотри, что будет, если их свести вместе. — Он повесил трубку. — Мы узнаем это очень скоро.

— Но почему Свенсон? — спросил доктор Минхен. — Он не мог совершить ни того ни другого преступления. Доктор Дженни создал ему алиби в отношении первого; ты сам, Эллери, — в отношении второго.

Эллери вздохнул:

— Свенсон был с самого начала моей черной меткой. Я не мог так просто отмести свои сомнения по поводу его визита к Дженни именно в то время, когда была убита миссис Дорн. Это не простое совпадение. Вспомните: план Люсиль Прайс мог быть осуществлен только при устранении Дженни с территории преступления. Да, это было не совпадением, а планом. Свенсона, стало быть, использовали как инструмент. Оставался ли он в неведении или был соучастником ее плана? Когда Свенсон явился в участок для дачи показаний и подтвердил свое алиби, созданное ему доктором Дженни, я понял, что он соучастник преступления. Ведь именно Свенсон более всех выигрывал от смерти как миссис Дорн, так и Дженни. В случае смерти своей благодетельницы Дженни получал наследство; в случае же смерти самого Дженни деньги доставались его сыну — Свенсону. Все совпало.

Зазвонил телефон. Инспектор поднял трубку. Он слушал, и лицо его наливалось краской. Затем он бросил трубку и воскликнул:

— Свершилось! Как только им сделали очную ставку, Свенсон во всем признался! Бог мой, мы раскрыли это дело!

Харпер вскочил со стула. Его умоляющий взгляд зацепился за Эллери.

— Могу я теперь… могу ли я позвонить в редакцию?

— Думаю, что да, Пит, — улыбнулся Эллери. — Я держу свое слово.

Харпер схватил телефон.

— Запускай! — крикнул он что было силы в трубку. И это все, что он сказал. Затем он вернулся на свой стул. Лицо его сияло, как масляный блин.

Комиссар полиции молча встал и вышел.

— Знаете, — задумчиво сказал Харпер, — я все время недоумевал, как мог убийца просчитать такой изощренный план в столь неожиданных обстоятельствах, как падение миссис Дорн с лестницы. Да и, кроме того, все убийство представлялось мне бессмысленным. В конце концов, миссис Дорн вполне могла бы умереть во время операции, а это спасло бы убийцу от массы неприятностей.

— Превосходно, Пит, — отвечал Эллери. — Два превосходных сомнения. Но на них есть не менее убедительные ответы.

Миссис Дорн месяц тому назад была назначена операция аппендицита, и об этом в госпитале ходили слухи. Наверняка убийство планировалось на это время. Но если бы в предоперационной присутствовал анестезиолог, для Люсиль Прайс было бы затруднительно привести свой план в действие. Я думаю, она предполагала убить миссис Дорн после операции в ее личной палате, зайдя туда под видом доктора Дженни. Наверняка именно она бы стала выхаживать миссис Дорн после операции, пользуясь своими связями с доктором Дженни. Так что все было просчитано еще задолго: где-то припрятана одежда, разработан план отвлечения Дженни… А когда произошел несчастный случай, падение с лестницы, оставалось только чуть приспособить план к обстоятельствам. Включить в него срочный звонок Свенсону, например. И дело сделано.

Что касается предположения, что убийства можно было и не совершать, есть одно сильное возражение: и Дженни, и Минхен были уверены, что больная после операции поправится. Люсиль Прайс была очень близка к хирургу и понимала эту вероятность. А если так, то операция на аппендиксе откладывалась на неопределенное время, а с нею и выполнение плана. Нет, Пит, это падение с лестницы только подстегнуло исполнение задуманного, а отнюдь не инспирировало его.

Сэмпсон сидел молча; Эллери глядел на него с любопытством.

Наконец, Сэмпсон не выдержал:

— Но мотив Люсиль Прайс? Какая связь между нею и Свенсоном? Нет и намека… Почему она сделала для него грязную работу, тогда как в выигрыше остается только он?

Инспектор Квин взял пальто и шляпу, пробормотав извинения. Он собрался уходить: работа не ждет.

— Позволь, это тебе тоже объяснит Эллери. Это его заслуга. Джуна, веди себя хорошо…

Как только дверь за инспектором закрылась, Эллери расслабился и вытянул ноги.

— Хороший вопрос, Сэмпсон, — сказал он. — Я задавал его себе все время. Какая связь существует между этими столь далекими людьми? Свенсон мог затаить злобу на миссис Дорн за то, что она поломала его карьеру; он мог задумать убийство отца как месть или чтобы ускорить наследование: у него стесненные финансовые обстоятельства… А Люсиль Прайс, отменная медсестра и тихая женщина… Ей-то это зачем?

В наступившей тишине Эллери извлек из кармана таинственный документ, за которым он командировал Харпера, и помахал им в воздухе.

— Вот это объясняет все! Объясняет, почему Люсиль Прайс сделала грязную работу, ведь она становится наследницей по завещанию. Это приоткрывает историю нескольких лет планирования, искусного камуфляжа и изощренной жестокости. Кроме того, обнаруживает, каким образом и где Прайс достала униформу, поскольку Свенсон, бывший хирург, сохранил ее. Туфли, видимо, тоже его. Он выше, чем приемный отец, но сухощав. Оба, и он, и она, были так осторожны и умны, что не жили вместе — и никто об этом не знал. Они планировали убийство на редких, тщательно подготавливаемых встречах, поскольку общаться по телефону было рискованно. Свенсон очень умно сделал, что посетил управление полиции, раздобыв тем самым превосходное алиби на день, когда был убит Дженни.

И это объясняет, почему оба преступления были совершены одинаковым методом: если бы Свенсон был арестован за первое преступление, сам арест уже создал бы ему алиби по второму. А аналогичность преступлений должна была бы навести на мысль об одном и том же убийце.

Видимо, даже сам Дженни при жизни не знал, что его приемный сын, Томас Дженни, он же Свенсон, и Люсиль Прайс соединились…

— Да, но каким образом?

Эллери просто подвинул слушателям через стол документ, из которого Сэмпсон, доктор Минхен и Джуна могли при прочтении понять эту связь.

Харпер только молча усмехался.

Это была фотокопия брачного свидетельства.

«ТАЙНА ИСПАНСКОГО МЫСА»

Голая правда.

Гораций. Кармина. 1.24.7

Предисловие

Испанский мыс, необычная береговая формация на Северо-Атлантическом побережье и его окрестности. Мыс, отвесный скалистый выступ, размером с квадратную милю, который соединяется с материковой частью узким скалистым языком. Несмотря на то что мыс расположен всего в нескольких сотнях ярдов от широкой автотрассы и окружен общественными пляжами, он представляет собой совершенно уединенное и практически недосягаемое место. Я очень хорошо знаю это место, ибо множество раз наблюдал его с моря со своей скромной моторной лодки и не менее чем трижды любовался панорамным видом с воздуха, поскольку Испанский мыс лежит прямо по курсу главных авиалиний с севера на юг.

С моря он похож на гигантскую, выветрившуюся от времени каменную глыбу, отколовшуюся от материнской горы, грубо обрезанную по краям и брошенную в воды Атлантического побережья мокнуть основанием за тысячи миль от места своего рождения. Когда вы приближаетесь к нему — настолько близко, насколько позволяют эти дьявольски острые скалистые выступы, окружающие подножие, — он становится гранитной крепостью, жуткой в своем величии, неприступной и непреодолимой, как Гибралтар.

С моря Испанский мыс выглядит мрачным и довольно устрашающим объектом.

Но с воздуха вы получаете совершенно иное, почти поэтическое впечатление. Далеко внизу под вами причудливой формы изумруд, темно-зеленый и загадочный, оправленный в муаровую рябь морской синевы. Он густо зарос деревьями и подлеском; с высоты самолета видно лишь три объекта, на которых глаз может отдохнуть от превалирующей зелени. Первый — это маленькая белая песчаная бухта со слегка приподнятой террасой (однако остающейся ниже уровня окружающих ее скал). Второй — это само здание, длинное и в некотором смысле фантастическое жилище, гасиенда в огромной чаше, с оштукатуренными стенами, патио и черепичной испанской крышей. Однако нельзя сказать, чтобы она была уродлива, — просто чужеродна современному стилю янки, вроде той бензоколонки, что с воздуха кажется расположенной рядом с домом, а на самом деле находится не на самом Испанском мысе, а по другую сторону шоссе.

Третий объект — идущая ниже уровня леса дорога, словно нож прорезающая зелень мыса, прямая, словно индейская стрела, пущенная от шоссе к узкому скалистому перешейку, который соединяет мыс с материком и срезает расстояние от центра мыса до бухты. Эта утопленная дорога с воздуха выглядит белой, и, хотя я ни разу не ступал по ней, подозреваю, что она бетонированная — даже в ночи мерцает под луной.

Как и самым сведущим обитателям этой части побережья, мне было известно, что эта странная скалистая формация, представляющая собой результат терпеливого жевания морских челюстей в течение миллионов лет, является собственностью Уолтера Годфри. Мало кто знал больше, поскольку Годфри не преминул воспользоваться счастливой возможностью сверхбогачей жить отшельником. Я ни разу не встречал человека, который побывал бы на Испанском мысе, единственной летней резиденции Годфри, пока не произошли драматические события, разрушившие его привычную изоляцию, именно эти события и заставили моего доброго друга Эллери Квина, которого, похоже, преследует злой рок, вторгнуться в частные владения Уолтера Годфри.

Несмотря на все попытки сопротивляться этому року, Эллери постоянно либо предшествовал, либо следовал за преступлением самого жестокого характера. Один из наших общих знакомых полушутя как-то сказал мне: «Всякий раз, когда я приглашаю Квина куда-нибудь пообедать или провести уик-энд, я сдерживаю дыхание. Он притягивает к себе убийства точно так же, как охотничья собака — да простит он мне это сравнение — притягивает блох!»

Это на самом деле так. И именно такое случилось с ним и на Испанском мысе.

В загадке «раздетого человека» — как Квин сам называет ее — кроется много поразительного, необычного и явно сбивающего с толку. В реальной жизни крайне редко случается так, чтобы столь странное преступление было совершено в окружении такого потрясающего великолепия. Убийство Джона Марко, произошедшее, как потом оказалось, после ошибочного похищения, и необъяснимая нагота убитого превращали расследование дела в сплошную головоломку. Это теперь оно всего лишь история очередного успешного применения дедуктивного метода Квина — увлекательный детектив для чтения.

Как всегда, я считаю себя счастливчиком, обладающим привилегией глашатая в этой трагедии ужасных ошибок. Да простит мне мой друг, что я снова хочу усыпать цветами триумфальный путь его блестящего ума, одержавшего верх над делом, которое так долго казалось неразрешимым.

Дж. Дж. Мак-К.

Нортгемптон

Глава 1

КОЛОССАЛЬНАЯ ОШИБКА КАПИТАНА КИДДА

С какой стороны ни посмотри, это был грубейший промах. Преступники и прежде совершали ошибки, обычно в результате поспешности, небрежности или недальновидности ума, и почти всегда во вред самим себе. В конце концов они оказывались там, где меньше всего ожидали, — за стальными прутьями тюремной решетки, где могли поразмышлять над своими ошибками, а заодно и над самыми мрачными перспективами на будущее. Но это была ошибка, достойная быть занесенной в скрижали истории.

Капитан Кидд[5], названный так бог знает по какой причуде, среди прочих своих немногих достоинств не обладал, мягко говоря, особыми умственными способностями. Это была просто гора в человеческом обличье, и, словно в отместку за его физическую гиперболизацию, создатель, пребывающий, видимо, в дурном настроении, обидел его умом. С самого начала было ясно, что промах, о котором пойдет речь, не что иное, как проявление исключительной тупости капитана Кидда.

Самое печальное заключалось в том, что это была одна из тех преступных ошибок, которая, казалось, не накладывала никакой ответственности на негодяя, совершившего ее; и еще в меньшей степени на ту таинственную персону, которая дергала за веревочки эту безмозглую тушу. Все последствия, естественно, пали на голову ее жертвы.

Ответ на вопрос, почему фортуна в образе отвратительного громилы, капитана Кидда, выбрала беднягу Дэвида Каммера на роль жертвы — когда это случилось, с этим согласились все (включая и мистера Эллери Квина), — это одна из тех вселенских загадок, разгадка которой окутана тайной. Оставалось лишь кивать в немом сочувствии на истерические причитания его сестры Стеллы: «Но ведь Дэвид всегда был таким тихим мальчиком! Я помню… как-то раз, когда мы были еще детьми, цыганка гадала ему по ладони и нагадала «злую долю». О, Дэвид!»

Но это долгая и запутанная история, а то, как мистер Эллери Квин ввязался в это дело, — совсем другая история. Словно пытливый исследователь, изучающий будто бы под микроскопом phenomena curiosa[6] человеческого ума, он под конец имел причины быть благодарным судьбе за эту нелепую ошибку капитана Кидда. И когда после целой череды безумных дней все наконец выплыло наружу, Квин с необычайной ясностью увидел, какую важную услугу оказала ему эта ошибка. В известном смысле вся нить рассуждений Эллери исходила из нее. Хотя поначалу она лишь все путала.

По всей вероятности, сей досадный промах не имел бы места, если бы не отвращение Дэвида Каммера к скоплению людей, с одной стороны — это была скорее личная неприязнь, чем патологический страх, — и его привязанность к Розе, его племяннице, с другой. И первое, и второе как нельзя лучше характеризуют его. Каммер никогда не интересовался людьми: они вызывали у него лишь скуку или раздражение. И тем не менее сей отшельник был обожаем и даже любим.

К моменту описываемых событий этому высокому, сильному и моложавому мужчине было около сорока. Он слыл человеком, абсолютно убежденным в своих взглядах, не менее самоуверенным, чем Уолтер Годфри, его знаменитый зять. Большую часть года Каммер обитал в своем холостяцком гнезде в Мерри-Хилл, а летом жил вместе с семейством Годфри на Испанском мысе. Сам Уолтер Годфри, желчный циник, часто подозревал, что Каммера притягивали туда не столько родственные чувства к сестре и племяннице, сколько невероятное великолепие самого места — что вряд ли можно назвать справедливым. Однако оба имели много общего: оба были одиночками, молчунами и в каком-то смысле неординарными личностями.

Временами Каммер, надев сапоги, уходил бродить по окрестностям и исчезал на неделю, развлекаясь охотой, а то плавал на лодке Годфри или на его большом катере вдоль берега. Он давно овладел премудростями игры в гольф с девятью лунками на корте, расположенном в западной части мыса, хотя играл редко, называя гольф «игрой старичков». Его можно было уговорить сыграть пару сетов в теннис, если соперники проявляли достаточную настойчивость; но обычно Каммер занимался тем, что позволяло получать удовольствие в одиночку. Разумеется, у него был собственный доход. Он немного пописывал, в основном на тему природы.

Дэвид не был романтиком — жизнь преподнесла ему несколько жестоких уроков, как он любил говорить, — поэтому твердо придерживался реалистических взглядов. Человек, главным образом, действия, он предпочитал «смотреть фактам в лицо». Его жизнь не усложнялась проблемой секса; да и вообще, если не считать его сестру Стеллу и племянницу Розу, женщины значили для него еще меньше, чем ничего. В кругу миссис Годфри поговаривали, будто в юности Каммер пережил несчастную любовь; но никто из семейства Годфри никогда это не обсуждал, а он, разумеется, упорно хранил молчание.

Такова была жертва, Дэвид Каммер, высокий и смуглый человек атлетического телосложения, который оказался похищенным капитаном Киддом.

Роза Годфри пошла в Каммеров: у нее были резко очерченные черные брови, присущие их клану, крупный прямой нос, спокойные глаза и стройная, крепкая фигура. Поставленные рядом, она и ее мать могли сойти за сестер, а Каммер — за их старшего брата. Как и ее дядя, Роза обладала ясным рассудком, не унаследовав ничего от нервозности Стеллы: ни ее неугомонной жажды общества, ни природной ограниченности ума. Разумеется, между нею и ее дядей не было ничего такого, что можно было бы дурно истолковать. Их привязанность друг к другу основывалась на уважении к кровным узам; оба возмутились бы любым намекам на что-либо другое; кроме того, их разделяло двадцать лет разницы в возрасте. И тем не менее, когда у Розы случались неприятности, она бежала жаловаться не матери и не отцу, который втихомолку занимался исключительно самим собой и не требовал ничего другого, кроме как чтобы его оставили в покое, а Каммеру. Так повелось еще с тех пор, когда Роза носила косички. Любой другой отец возмутился бы против узурпации его моральных прав, но Уолтер Годфри был для семьи не меньшей загадкой, чем для его пугливых овец, стрижкой которых он увеличивал свое и без того непомерное состояние.

* * *

Дом был полон людей; по крайней мере, таким он казался Каммеру. Склонность его сестры Стеллы к светским развлечениям в результате вылилась, как он мрачно заметил в субботу вечером своему молчаливому зятю, в особо гнусную компанию гостей.

Сезон подходил к концу; и все лето было омрачено раздражающими своей продолжительностью визитами весьма странных личностей. Само собой, Марко тоже был здесь и на протяжении многих недель вежливо игнорировал мрачные взгляды мужской половины родственников хозяйки. Он был самой неудачной идеей Стеллы Годфри, как однажды мрачно выразился ее муж. Однако красавчик Джон Марко, у которого не нашлось бы в целом мире ни единого друга-мужчины, не принадлежал к тем, кто особо настаивал на соблюдении церемоний. Будучи однажды приглашенным, он завис здесь навсегда, как заметил Каммер: «с наглой настойчивостью краба». Марко сумел отравить лучшее время лета даже Уолтеру Годфри, который в грязном старом халате обычно спешил в свой сад камней, откровенно преданный забвению гостями, приглашенными в дом его женой. Другими отравившими лето персонами были Лаура Констебль, «толстая, буйная дама лет сорока», как, хихикнув, охарактеризовала ее Роза; Мунны, муж и жена, о которых также нельзя было сказать ничего лестного; и блондин Эрли Корт, унылый молодой человек, который неотступно наведывался на Испанский мыс по выходным, томимый любовью к Розе. И хотя их было не так уж и много, но — не считая, пожалуй, Корта, к которому он относился с презрительной симпатией, — для Каммера они составляли целый батальон.

Субботним вечером после позднего обеда Каммер увлек Розу из прохладного патио во все еще нагретый солнцем сад, спускавшийся покато вниз от громадного испанского дома. Во внутреннем дворике, вымощенном плитами, Стелла вела беседу со своими гостями; Корту, опутанному паутиной игривости миссис Мунн, оставалось лишь метать огненные взгляды в сторону дяди и племянницы. Уже начинало темнеть, и на фоне неба вырисовывался воистину божественный профиль Марко, который грациозно опирался на подлокотник кресла миссис Констебль, нарочито позируя на радость всего дамского общества. Впрочем, он всегда позировал, так что в этом не было ничего особенного. Беседа, в которой доминировал Марко, не содержала в себе ничего примечательного и велась на повышенных тонах, напоминая кудахтанье кур.

Каммер вздохнул с облегчением, когда они направились вниз по каменным ступеням.

— Боже, ну и компания! Послушай, Роза, твоя благоверная мамочка — сущее наказание. Зазывая сюда этих полоумных, она явно становится угрозой для порядочного общества. Понятия не имею, как Уолтер терпит все это. Просто какие-то вопящие бабуины! — Усмехнувшись, он взял ее руку. — Моя дорогая, ты сегодня — само очарование!

Роза была одета в нечто белое и воздушное, сбегающее за ней по камням.

— Спасибо, сэр. Это совсем просто, — ответила она, улыбаясь. — Сочетание органди с черной магией мисс Уолкер. Ты такой наивный, Дэвид, и к тому же бука. Но ты всегда все замечаешь. И намного глубже, — добавила она, перестав улыбаться, — чем остальные.

Каммер зажег свою бульдожью трубку и принялся с наслаждением попыхивать ею, глядя в небо с розоватыми отблесками заката.

— «Чем остальные»?

Роза закусила губу, и они стали спускаться вниз по ступеням лестницы. Затем в молчаливом согласии оба повернули к террасе над пляжем, пустынной в эти часы, откуда их не было видно и слышно из дома наверху. Это было маленькое уютное местечко, очаровательное в наступивших сумерках: всю площадку выстилали цветные плиты, а белые балки образовывали над головой крышу без стен. От дорожки вниз к террасе вели ступени, такие же ступени шли и от террасы вниз, к пляжу в форме полумесяца. Роза уселась в плетеное кресло под большим пляжным зонтом, сложила на груди руки и, поджав губы, устремила взгляд поверх маленького пляжа и плещущихся о песок волн. Через узкий вход в бухту далеко, на вздымающейся бескрайней синеве, можно было различить белые паруса.

Каммер наблюдал за ней молча, попыхивая трубкой.

— Что тебя беспокоит, детка?

Она вздрогнула.

— Беспокоит? Меня? С чего ты взял…

— Ты действуешь, — усмехнулся он, — так же стремительно, как и плаваешь, Роза. Боюсь, с тобой что-то не ладно. Это все из-за твоего Гамлета, Эрли…

Она фыркнула.

— Эрли! Как будто он может интересовать меня. Понятия не имею, почему мама разрешает ему таскаться в дом, когда ему вздумается. Она, должно быть, повредилась рассудком. Он все время торчит у нас, но мне до него нет дела. Ты же знаешь, мы с тобой уже все обсудили, Дэвид. О… ну, допустим, я сделала глупость в тот раз, когда мы обручились…

— В который? — мрачно спросил Каммер. — О да! В восьмой, кажется. Полагаю, прежние семь ты просто играла в куклы. Моя дорогая девочка, ты еще совсем дитя…

— Спасибо, дедуля! — язвительно парировала она.

— …как и твой мрачный обожатель. Я твердо верю в брак, основанный на духовной близости. Ради… э… блага семьи. Знаешь, Роза, ты могла бы найти кого-нибудь и похуже, чем Корт с его Weltschmerz[7].

— Хотела бы я знать где? Я не ребенок. А он… он просто невыносим. Ты только представь себе взрослого человека, лижущего туфли разряженной, раскрашенной кукле, слабому подражанию дешевой хористочке…

— Верно подмечено… — вздохнул Каммер. — Кошачья черта. Роза, дитя мое, будь благоразумной. Если кто и лижет туфли, так это миссис Мунн, а не Эрли, я уверен. Всего минуту назад он смотрел на тебя как больной теленок. Да будет тебе, Роза, ты просто прячешься.

— Не понимаю, о чем ты, — отозвалась она, глядя на море. Оно лежало под ними, теперь уже не синее, а пурпурное. Розовые отблески в небе потухли под аккомпанемент ударов прибоя.

— Мне кажется, ты все очень хорошо понимаешь, — тихо произнес Каммер. — Боюсь, ты стоишь на краю пропасти, Роза, дорогая. Уверяю тебя, это безумие. Будь это любой другой мужчина, а не Марко, я не стал бы вмешиваться. Но при сложившихся обстоятельствах…

— Марко? — Она не слишком убедительно изобразила удивление.

В циничных голубых глазах Каммера девушка прочла насмешку. Даже в сгущавшихся сумерках она разглядела эту насмешку и опустила свои, такие же голубые глаза.

— Кажется, я тебя уже однажды предупреждал, дорогая. Но я не думал, что дело дойдет до этого…

— До чего?

— Роза… — Прозвучавший в его голосе упрек заставил ее слегка покраснеть.

— Мне… мне казалось, — сдавленно начала она, — что мистер… мистер Марко ухаживал за миссис Мунн и миссис Констебль, и за… за мамой тоже! Но не за мной, Дэвид!

— Я не об этом, — заметил мрачно Каммер. — В данный момент мы обсуждаем более молодую, хотя, надеюсь, не более глупую особу. — Его глаза сузились, когда он наклонился к ней. — Говорю тебе, этот человек — никчемный авантюрист. Никакого видимого дохода. Подмоченная репутация, насколько я слышал, а я потрудился разузнать о нем кое-что. О, я понимаю тебя, его внешний шарм…

— Спасибо. Ты разве не знал, Дэвид, дорогой, — затаив дыхание, ехидно поинтересовалась Роза, — что внешне он очень сильно напоминает тебя? Возможно, это своего рода сексуальная компенсация…

— Роза, не будь вульгарной. Мне не до шуток. В этом мире для меня существуют только две женщины: твоя мать и ты. Я должен сделать тебе внушение. Говорю тебе…

Она резко поднялась, не отрывая глаз от моря.

— О, Дэвид, я не хочу обсуждать это! — Ее губы дрожали.

— Нет, хочешь, детка. — Положив трубку на стол, он повернул ее за плечи к себе так, что ее голубые глаза оказались совсем близко от его. — Я давно это видел. Если ты поступишь так, как собираешься…

— Откуда тебе известно, что я собираюсь сделать? — тихо спросила она.

— Догадываюсь. Зная грязный ход мыслей Марко…

Она схватила его за руку.

— Но, Дэвид, я ему ничего не обещала…

— Не обещала? По торжествующему блеску его глаз я предположил противное. Говорю тебе, я слышал, что этот человек…

Она гневно уронила его руку.

— Все это чушь, что ты там слышал! Джон настолько хорош собой, что все мужчины его не выносят на дух. Естественно, у такого красавца должны были быть женщины… Дэвид, пожалуйста! Я не стану больше слушать, ни единого слова.

Отпустив плечи девушки, Каммер молча посмотрел на племянницу долгим взглядом, потом повернулся, взял трубку, вытряхнул пепел и сунул ее в карман.

— Поскольку ты не менее упряма, чем я, — пробормотал он, — полагаю, я не имею права жаловаться. Ты приняла твердое решение, Роза?

— Да!

Затем оба замолчали и, повернувшись к ступеням, ведущим к террасе, слегка придвинулись друг к другу. С верхней дорожки кто-то спускался к террасе.

* * *

Это было странно. Они слышали тяжелые шаги по гравию, приглушенные хрустящие звуки, как будто кто-то неуклюже крался, словно огромный великан пытался пройти на цыпочках по битому стеклу, не обращая внимания на боль.

Почти стемнело. Каммер глянул на свои наручные часы. Было половина девятого.

Роза почувствовала, как по телу пробежали мурашки, и ее, непонятно почему, кинуло в дрожь. Она съежилась, припав к спине дяди и уставившись на темную тень на дорожке над ними.

— В чем дело? — спокойно спросил Каммер. — Роза, да ты вся дрожишь.

— Не знаю. Я бы хотела… Интересно, кто там?

— Вероятно, Джером, совершающий свой бесконечный обход. Присядь, дорогая. Мне жаль, если я заставил тебя нер…

Пустяк зачастую влечет за собой важное последствие. Казалось, все было вызвано чистой случайностью. Каммер был одет исключительно в белое; высокий мужчина, брюнет, чисто выбритый, не лишенный привлекательности… Да и темнело очень быстро, наступала одна из тех непроглядных ночей, особенно темных над этим безлунным побережьем.

Наверху ступеней террасы маячила чернильно-черная фигура — монументальная, состоящая из одних теней. Она плавно двинулась, затем неподвижно застыла, как если бы пыталась разглядеть их лица.

Хриплый бас выкрикнул:

— Тихо! Вы оба! Вы под прицелом!

И они различили в темноте что-то небольшое, кажется руку.

— Кто, черт возьми, вы такой? — спокойно поинтересовался Каммер.

— Не важно, кто я. — Громадная тень даже не шелохнулась.

Роза замерла, чувствуя рядом напрягшееся тело Каммера. Она схватила в темноте его руку и сжала ее, предостерегая, умоляя. Теплые, сильные пальцы сомкнулись поверх ее, и она бесшумно вздохнула, немного успокоенная.

— Топайте наверх, — потребовал бас, — быстро и без шума.

— Вы что, наставили на нас револьвер? — спросила Роза, удивляясь спокойствию своего голоса.

— Топайте сюда!

— Пошли, Роза, — мягко предложил Каммер, беря ее повыше локтя за обнаженную руку.

Пройдя по плитам террасы, они начали подниматься по ступеням. Бесформенная глыба слегка отступила назад. Теперь, когда неосязаемая угроза материализовалась, Розе захотелось засмеяться. Все выглядело так глупо! И где — на Испанском мысе! Вероятно, это просто чья-то дурацкая шутка. Несомненно, это Эрли! Очень даже в его духе…

Но, вместо смеха, у нее перехватило дыхание. На расстоянии вытянутой руки басивший великан превратился в реальность. Теперь она его видела, не совсем отчетливо, но достаточно, чтобы убедиться, что перед ней настоящее чудовище.

Человек — если только его можно было назвать человеком — возвышался горой, рядом с которой даже высокий Каммер выглядел пигмеем. Должно быть, в нем было не меньше шести футов девяти дюймов роста; жирный, настоящий китайский борец, непомерно раздутый Фальстаф с огромным животом и плечами Першерона. Нет, с содроганием подумала Роза, он слишком огромен и слишком толст, чтобы быть человеком. Револьвер 38-го калибра в его руке выглядел просто детской игрушкой. Одет мужчина был в нечто вроде грубой пародии на морской костюм: грязные рваные штаны, походившие на раздутые ветром паруса, черный, а может, темно-синий бушлат с тусклыми медными пуговицами и кепку с надорванным и треснутым козырьком.

И для большего ужаса верхнюю часть его физиономии покрывал платок — черный платок, вероятно бандана, доходившая ему до самых глаз. Роза едва не открыла рот от удивления: у него был только один глаз. Надо же, этот циклоп обходился всего лишь одним правым глазом! Поверх левого шла черная повязка… Внезапно Роза едва не рассмеялась. Еще тот грабитель! Как будто повязка могла бы гарантировать анонимность этому грубому животному, размером и весом с гору! Да еще одноглазому!.. Смех, да и только.

— Вы можете снять эту грязную тряпку с лица, — проговорила она, затаив дыхание. — Мы можем дать ваше описание…

— Роза, — предостерегающе произнес Каммер.

Она остановилась. Они слышали, как великан набрал в легкие воздух.

— Однако вы этого не сделаете, — прохрипел бас не совсем уверенно. — Вы этого не сделаете, дамочка. — Было что-то медлительное, неуклюжее и по-бычьи тупое в вибрации его голоса. — Вы оба, топайте по этой дорожке до поворота на автостраду; усекли? Я пойду за вами, с пушкой наготове.

— Если вы пришли нас грабить, — с презрением произнесла Роза, — то возьмите мое кольцо, браслет и покончим с этим. Я уверена, мы не…

— Нужны мне ваши побрякушки! Топайте.

— Послушайте, — спокойно начал Каммер, упершись руками в бока. — Зачем бы вы ни пришли, вам незачем втягивать в это даму. Если вам нужен я, то…

— Вы — Роза Годфри? — рявкнул великан.

— Да, — ответила Роза, снова ощутив страх.

— Это все, что мне нужно знать, — прогромыхал он в ответ, вроде как удовлетворенный. — Значит, я не ошибся. Вы и ваш ух…

Кулак Каммера утонул в брюхе великана. Роза в страхе повернулась бежать. В одно мгновение произошло несколько поразительных вещей. Несмотря на всю свою тучность, у великана под толстым слоем жира оказалось настоящее железо. Кажется, удар не произвел на него ни малейшего впечатления — он даже не охнул. Вместо этого великан сунул револьвер в карман, почти небрежно, и громадной лапищей схватил Каммера за шею, оторвав его от земли, словно мальчишку, а второй сжал плечо Розы. Роза открыла рот, чтобы закричать, но потом закрыла. Дэвид, задыхаясь, хватал ртом воздух.

Великан снисходительно пробасил:

— Никаких фокусов, усекли, вы оба? Обещаете вести себя хорошо, мистер Марко?

* * *

Роза почувствовала под ногами твердую почву; скалистые откосы, обступающие дорожку, закружились перед ее глазами: Каммер слегка шевельнулся, его лицо под загаром стало бледным, ноги дернулись, словно у повешенного.

Наконец она догадалась. Это заговор. Заговор, направленный против Марко, обожаемого всеми женщинами и ненавидимого всеми мужчинами. Бедный Дэвид! Ну конечно же его перепутали главным образом из-за одежды: сегодня вечером Марко тоже был во всем белом. Оба мужчины почти одного возраста, роста и сложения. Если этому гигантскому недоумку дали описание Марко, в темноте он легко мог спутать и принять за него Дэвида Каммера. Но откуда он знал, где их найти на этом растянутом на мили Испанском мысе? За ними никто не следил, в этом она была уверена. И кто мог сказать ему, как он будет одет? Потому что ему должны были это сказать… Тысячи разных мыслей роились в голове Розы. Она вернулась к реальности с ощущением, что прошло несколько часов.

— Отпустите его! — крикнула она. — Это не… не он! Отпустите его…

Великан высвободил ее плечо и накрыл ей рот грязной, кисло пахнувшей виски и такелажными снастями лапищей. Потом опустил Каммера на гравий и пальцами второй руки ухватил его за ворот пиджака. Каммер стал задыхаться, хватая ртом воздух.

— Топайте! — рявкнул великан, и они двинулись вперед.

Под железной ладонью Роза попыталась издать звук, один раз даже попробовала укусить ее. Но великан шлепнул ее по губам, и она сдалась, от боли на глазах выступили слезы. Они шли вперед, их захватчик между ними, одной рукой держа за ворот Каммера, а второй прикрывая рот Розы. Так они и двинулись в тишине, нарушаемой лишь шорохом гравия под их ногами, неуклюже, но довольно быстро направляясь по дороге обратно. По обеим сторонам возвышались отвесные скалы, геометрически образующие каньон.

Наконец они добрались до места, где дорожка ответвлялась налево и упиралась в широкую, уходившую вверх автостраду. В тени скалы прямо перед ответвлением стоял старый седан с потушенными фарами и уже развернутый в сторону шоссе, уводившего от Испанского мыса.

— Мисс Годфри, я сейчас уберу руку с вашего рта, — невозмутимо сообщил великан. — Но только попробуйте пикнуть, и, клянусь богом, я забью вам зубы в глотку. Вы откроете дверцу машины. Мистер Марко, когда я отпущу вас, я хочу, чтобы вы влезли в машину и сели за руль. Я сяду сзади и скажу, куда ехать. И ни звука, вы оба. А теперь делайте, как вам велено.

И он отпустил их. Каммер осторожно потрогал пальцами горло и попытался слабо улыбнуться. Роза вытерла губы изящным батистовым платочком, сверкнув в сторону дяди гневным взглядом. Но Каммер лишь тихонько покачал головой, как бы предупреждая.

— Послушайте, — в отчаянии прошептала Роза, поворачиваясь к великану, — это не Джон Марко! Это мистер Каммер, Дэвид Каммер, мой дядя. Вы схватили не того человека. О, разве вы не видите…

— Дядя, э? — хмыкнул великан, развеселившись. — Не Марко, да? Залазь, детка; мне бы не хотелось попортить тебе личико. А ты смелая!

— О, да вы просто тупой осел! — воскликнула она, однако открыла дверцу и забралась в машину.

Каммер, ссутулившись, последовал за ней; казалось, он покорился своей злой участи и, видимо, берег силы для последней схватки. По крайней мере, такое впечатление сложилось в смятенном мозгу Розы. Поерзав на переднем сиденье, она бросила на гиганта сердитый взгляд. Он открыл заднюю дверцу и занес ногу, чтобы сесть в машину.

Она вздрогнула, догадавшись, что взошла луна, потому что теперь гравиевая дорожка поблескивала в темноте, а на полосатых откосах тускло вырисовывавшейся перед Испанским мысом скалы мерцали серебряные блики. Потом увидела ступню великана в рваном черном башмаке; это была его правая нога; на подошве красовалась дыра, из которой выпирал бугор подушечки большого пальца Гаргантюа. Ступня показалась ей такой огромной, что она зажмурилась. Трудно представить, чтобы это могла быть человеческая нога… Затем башмак исчез, и гигант, с трудом втиснувшись через заднюю дверцу, рухнул на сиденье. Жалобный скрип пружин вызвал у Розы желание рассмеяться. И она со страхом обнаружила, что находится на грани истерии.

— Поехали, мистер Марко, — пробасил голос. — Ключ зажигания на месте, а по вашей желтой тачке я знаю, что вы умеете водить.

Каммер наклонился вперед, нащупал ключ зажигания и, повернув его, надавил на стартер. Мотор тихо зажужжал, и он отпустил ручной тормоз.

— Куда? — хрипло спросил он.

— От мыса вперед. Прямиком по дороге через перешеек, потом через парк прямо и на шоссе. Там повернете налево — и вперед. — В его хриплом голосе послышалось нетерпение. — Одно неверное движение, и я вышибу тебе мозги, понял? А ты не ерзай, детка.

Закрыв глаза, Роза откинулась на спинку сиденья, когда машина тронулась с места. Все происходящее казалось ей дурным сном. Скоро она проснется и посмеется над своими нелепыми страхами. Потом отыщет Дэвида и расскажет ему обо всем, и тогда они вместе посмеются… Затем она ощутила рядом со своей рукой твердую руку Каммера и поежилась. Бедный Дэвид! Как это несправедливо по отношению к нему! Какой жестокий каприз судьбы… А что до нее… По спине девушки снова побежали мурашки. Она чувствовала себя слишком слабой, чтобы рассуждать.

Когда Роза открыла глаза, они оставили позади узкую полоску парка за перешейком и сворачивали налево. Через дорогу, прямо напротив въезда на парковую дорогу, горели огни автозаправочной станции. Она разглядела белеющую фигуру старины Гарри Стеббинса, склонившегося над бензобаком машины со шлангом в руках. Добрый старина Гарри! Если бы только она осмелилась крикнуть… Но в следующий момент Роза почувствовала на своей шее горячее, несущее кислым перегаром дыхание монстра и прямо в ухо услышала его предупреждающий рык. Она отодвинулась, чувствуя подступающую тошноту.

Каммер вел машину молча, почти покорно. Однако Роза знала Дэвида. У него был острый ум, который сейчас, она была уверена, лихорадочно работал. Девушка молча молилась, чтобы он нашел выход. Но чтобы справиться с этим монстром, понадобится нечто крайне изощренное. Мускулы, даже такие, как у Каммера, ничто против его нечеловеческой силы.

Они ехали по бетонному шоссе. Движение было довольно оживленным; машины двигались в парк развлечений Уайленд, находившийся десятью милями выше по шоссе. Субботний вечер… Интересно, что делают дома все остальные, подумала Роза. Мама. Джон Марко… Неужели Дэвид прав? Насчет Джона? Не совершила ли она ужасную ошибку? Но тогда… вполне возможно, с горечью подумала она, пройдет несколько часов, прежде чем обнаружится, что они с Дэвидом пропали. Обитатели Испанского мыса всегда где-то бродят, особенно Дэвид, да и она сама, когда у нее плохое настроение…

— Поверни здесь налево, — велел великан.

Они оба вздрогнули. Видимо, что-то не так? Они едва проехали милю, после того как свернули с дороги, ведущей к Испанскому мысу. Каммер пробормотал что-то сквозь зубы, но Роза не разобрала. «Поверни налево»… Это, должно быть, частная дорога, ведущая к хижине Уоринга, в сторону общественного пляжа…

Они снова пересекли пустынный парк и вскоре съехали с дороги на открытое пространство. Пляж… Машина ехала вдоль высокой ограды, а дорога из гравиевой превратилась в песчаную. Каммер включил фары; прямо у них на пути стояло несколько обветшалых домов. Он притормозил и тихо спросил:

— Куда, циклоп?

— Тормози. Прямо у тех хибар. — Великан злорадно хихикнул на вздох Розы. — Не вздумай орать, детка! Тут никого нет. Это хоромы Уоринга, которого тут не было все лето. Так что держи ротик на замке. Вперед, Марко!

— Я не Марко, — все тем же тихим голосом произнес Каммер, однако медленно двинулся вперед.

— И ты туда же! — грозно прорычал циклоп.

Роза откинулась назад в безмолвном отчаянии. Машина подкатила к коттеджу, неосвещенному и явно пустому. Позади него находилось небольшое строение, походившее на лодочный сарай; а рядом еще одно — должно быть, гараж. Они стояли совсем близко к пляжу. Выбравшись из машины, они увидели через сверкающую под луной воду возвышающиеся черные скалы Испанского мыса, находящегося всего в нескольких сотнях ярдов от них. Но с таким же успехом они могли бы быть и за сотни миль, что толку? Скалы были отвесными, не менее пятидесяти ярдов высотой, а у их основания лежали обрушившиеся вниз острые камни, о которые яростно бился прибой. Даже отсюда, от пляжа Уоринга, к мысу не было подхода. Скала высоко возвышалась над маленькими строениями, и на всей ее отвесной стене вряд ли можно было бы зацепиться за что-либо руками.

На другой стороне, где раскинулся общественный пляж, кроме замусоренного бумагой песка ничего не было. Под луной мерцал песок.

Роза заметила, что ее дядя быстро огляделся вокруг, и, как ей показалось, с отчаянием. Великан молча стоял позади, спокойно наблюдая за ними единственным глазом. Он действовал так, словно никуда не спешил, давая им возможность изучать пустынное место сколько душе угодно. От лодочного домика к воде вело нечто вроде пандуса, и наполовину в прибое стояла маленькая, но мощная на вид прогулочная яхта. На песке валялось несколько катков, двери лодочного домика были распахнуты настежь. Очевидно, этот монстр вломился в чужие владения, вытащил яхту и приготовил ее… но для чего?

— Это яхта мистера Уоринга! — выкрикнула Роза. — Вы украли ее… вы, вы просто чудовище!

— Не советую обзываться, мадам, — грубо оборвал ее великан, как если бы и в самом деле обиделся. — Черт, я делаю что хочу. А теперь, мистер Марко…

Каммер медленно развернулся и двинулся на своего захватчика. Роза, уловив в лунном свете блеск его синих глаз, поняла, что он готов на все. Это решение было написано на его гладком, жестком лице. Оно не отражало ни малейшего признака страха, когда он выступил против громадного чудовища в морском одеянии, спокойно наблюдавшего за ним.

— Я могу дать вам денег больше, чем вам доводилось видеть… — начал Дэвид Каммер спокойным, уговаривающим тоном, медленно надвигаясь на великана.

Каммер так и не закончил фразы, а Роза так и не узнала, что он намеревался сделать. Скованная ужасом, она лишь почувствовала, что ноги стали ватными. Потому что все произошло мгновенно. Роза даже не успела моргнуть глазом, как великан взмахнул кулаком. Огромная палица из кости и мяса тупо ткнула во что-то мягкое, и следующее, что увидела девушка, было лицо Дэвида, ныряющее куда-то ниже уровня ее изумленных глаз. Потом он растянулся на песке и затих.

В ее мозгу что-то вспыхнуло, она с громким криком кинулась на монстра и вцепилась ногтями в его огромную спину. Он спокойно наклонился над лежавшим без сознания человеком, прислушиваясь к его дыханию. Почувствовав на себе ее вес, страшный гигант выпрямился и легонько тряхнул плечами, и она, всхлипнув, шлепнулась на песок. Не говоря ни слова, великан подхватил ее и понес, брыкающуюся и плачущую, к темному коттеджу.

Дверь была закрыта или заперта на засов. Подхватив Розу одной рукой, второй он саданул по дверной панели; послышался треск. Он распахнул ногой сломанную дверь и внес ее внутрь.

Последнее, что увидела Роза, прежде чем ее захватчик носком ботинка захлопнул дверь, было лицо Дэвида Каммера на песке перед яхтой, бесшумно качающейся на воде под луной.

* * *

Это была гостиная, вполне обжитая, как она с удивлением успела заметить в свете луча электрического фонарика великана. Роза не была знакома с Холлисом Уорингом и ни разу не встречалась с этим бизнесменом из Нью-Йорка, временами проводившим здесь неделю или несколько дней. Она часто видела его плавающим за мысом (как позже сказала мистеру Эллери Квину) на той самой яхте, что сейчас стояла у причала, — маленького, тщедушного, седого мужчину в полотняной кепке, всегда одного. Она смутно припомнила, что с начала лета он не приезжал в свой коттедж, во всяком случае, до того, как Джон Марко появился в желтой спортивной машине с кучей багажа, и что ее отец как-то обронил, что Уоринг уехал куда-то в Европу. Роза не знала, знаком ли ее отец с Уорингом. Здесь, на побережье, они определенно не встречались, но могли быть наслышаны друг о друге в деловых кругах; у ее отца столько…

Великан опустил ее на коврик перед камином.

— Сядьте в то кресло, — насколько мог ласково приказал он. Затем пристроил фонарь на стоявшем рядом диване таким образом, чтобы его яркий свет падал прямо на стул.

Она молча села. На маленьком столике, меньше чем в трех футах от ее локтя, стоял телефон. По внешнему виду аппарата Роза догадалась, что это местный телефон, который, возможно, не отключен. Если бы только она могла дотянуться до него, схватить трубку, позвать на помощь… Великан взял телефон и поставил его на пол подальше от нее, натянув до предела провод. Роза обмякла в кресле, наконец сдавшись.

— Что вы собираетесь делать… со мной? — хрипло прошептала она.

— Я тя не трону. Не боись, детка. Мне нужна только эта пташка — Марко. Пришлось прихватить тебя, чтобы ты не подняла шум. А уж это как пить дать. — И он довольно хохотнул. Потом вытащил из кармана виток тяжелой веревки и принялся его разматывать. — Сидите тихо, мисс Годфри. Будьте паинькой, тогда все обойдется. — И прежде чем она успела шевельнуться, с невероятной для такой туши проворством связал ей руки за спиной, прикрутив их к спинке стула.

Роза отчаянно дернулась, но лишь сильнее затянула узел. Великан наклонился и привязал ее лодыжки к ножкам стула. Она разглядела клочья седых волос, выглядывающих из-под кепки, и уродливую ложбинку на багровой шее, перечерченную старым шрамом.

— А кляп в рот? — с горькой насмешкой спросила девушка.

— Зачем? — Он хмыкнул, явно развеселившись. — Орите сколько хотите, дамочка. Вас тут никто не услышит. Далековато мы забрались, однако.

Он поднял ее вместе со стулом и отнес к другой двери. Отворив ее пинком громадного ботинка, внес ее в маленькую душную спальню, где опустил вместе со стулом рядом с кроватью.

— Вы же не оставите меня здесь? — воскликнула Роза с отчаянием. — Я… я… умру от голода, задохнусь.

— Ну-ну, все будет хорошо, — успокаивающим тоном произнес он. — Я позабочусь, чтобы вас нашли…

— Но Дэвид… мой дядя — тот человек на берегу! — Она едва не задохнулась. — Что вы собираетесь сделать с ним?

Великан направился к дверям в гостиную, топая как слон в маленькой спальне.

— Э? — прорычал он, не оборачиваясь. Его спина выразила угрозу. — Э? — повторил он и вышел.

Роза обмякла на стуле, к которому была привязана, ее сердце сжалось от боли. О, это невозможный тупица, клоун-убийца. Если она быстро выберется отсюда — его нетрудно будет найти. На всем свете он такой один; подобной пародии на человека, сердито подумала она, не может быть в двух экземплярах! И тогда — если только не будет слишком поздно — он свое получит…

Роза сидела беспомощная, словно опутанная сетями птица, изо всей силы напрягая слух. Она отчетливо слышала шаги монстра, когда он прошелся по гостиной. Потом до нее донесся еще какой-то звук — тонкий звон, кристально-чистый. Она нахмурилась и закусила губу. Это был… телефон! Да, она слышала металлические щелчки, когда монстр набирал номер на диске. О, если бы только она могла…

Девушка попыталась встать, но у нее получилось что-то вроде прыжка на корточках, стул слегка оторвался от пола. Сама не понимая как, она обнаружила, что потихоньку движется к двери, фут за футом, враскачку, гулко постукивая стулом. Но великан в соседней комнате был полностью поглощен телефонным разговором, чтобы услышать этот шум.

Роза добралась до двери и приложила к ней ухо, дрожа скорее от возбуждения, чем от напряжения, но ничего не услышала. Не мог же он уже закончить разговор! Но потом догадалась, что монстр, видимо, ждет соединения. Девушка сконцентрировала все свои силы в одном яростном желании: она должна понять, что он будет говорить и, по возможности, с кем. Затаив дыхание, она услышала через дверь громовую вибрацию его голоса.

Но первые слова не разобрала. Видимо, он кого-то спрашивал, но она не расслышала имени. Если это было имя… Перед ее глазами все кружилось, она раздраженно тряхнула головой, кусая нижнюю губу до тех пор, пока боль не прояснила сознание. А!

— …дело сделано. Да… Марко на берегу. Пришлось треснуть его как следует… Не! Не очухается. Уж ежели я вмажу, так вмажу… — Повисла тишина. Как жаль, что у нее нет крыльев, дара ясновидения или еще чего-нибудь в этом роде, подумала Роза. О, если бы только она могла услышать человека на другом конце провода! Но тут до нее снова донесся голос гиганта: — С мисс Годфри все в порядке. Привязал ее в спальне… Не, аккуратно. Нет, говорю вам. Вы лучше смотрите, чтоб она тут не заждалась… Она же вам ничего не сделала, а?.. Да, да!.. В море, а потом… Вы же… ладно, ладно, говорю вам. Не очухается. — Какое-то время Роза ничего не могла расслышать, кроме неясной вибрации хриплого голоса. Называл ли он имя этого убийцы? Ну хоть что-то. Какую-то зацепку… — Ладно. Ладно! Уже иду. Марко вас больше не побеспокоит. Только не забудьте про девчонку. А она крепкий орешек. — И Роза, ощутив холод в животе, услышала стук телефонной трубки, затем хриплый, идиотский смех добродушно настроенного великана.

Закрыв глаза, она обмякла на стуле, обессиленная. Но потом быстро раскрыла их, когда хлопнула дверь гостиной. Ушел он или вошел кто-то еще? Но было тихо, и Роза догадалась, что великан покинул коттедж. Она должна видеть… Девушка дернулась назад, открыла дверь и все тем же неуклюжим способом, враскачку, двинулась через гостиную к ближайшему окну. Фонарь великана исчез, и комната погрузилась в кромешную тьму. Роза больно ударилась рукой обо что-то, но наконец все же добралась до окна.

Теперь луна взошла высоко, белый песок перед коттеджем и спокойная поверхность моря действовали как рефлектор. Весь берег был залит мягким, серебряным светом; все вокруг было видно как на ладони.

Она забыла о боли в ушибленной руке, судорогой скрутившей ее мышцы, во рту стало сухо. Картина за окном была видна так же отчетливо, как на экране кино. Даже фигура огромного похитителя выглядела маленькой, как если бы невидимый режиссер приказал снять ее дальним планом. К тому моменту, когда Роза добралась до незашторенного окна, он стоял, наклонившись над Дэвидом Каммером, лежавшим в той же скрюченной позе, в которой она видела его в последний раз. Роза наблюдала, как гигантская фигура подняла Каммера словно пушинку, перекинула его безжизненное тело через плечо и потопала к яхте на берегу. Не церемонясь, монстр забросил Каммера на яхту, уперся громадными ножищами в пандус и оттолкнул ее от берега…

Яхта пришла в движение, набирая скорость под толчками великана, и, наконец, заскользила по воде. Какое-то время великан стоял по колено в воде, потом, ухватившись за планшир, перевалился через борт с проворностью громадной обезьяны. Через минуту-другую на яхте зажглись ходовые огни. Роза видела, как великан наклонился над палубой, поднял безжизненное тело ее дяди и понес в каюту. Затем взревел мотор, пурпурная вода вспенилась белыми барашками, и стройное судно заскользило прочь от берега.

Роза всматривалась в него, пока не стало больно глазам. Она не могла оторвать их от ходовых огней яхты — удалявшихся к югу, прочь от Испанского мыса, пока они, наконец, не исчезли, словно их поглотили волны.

Неожиданно оставшейся в темноте Розе, в разодранном и перепачканном платье, прикрученной к стулу, словно какой-то преступник, показалось, будто она сходит с ума, будто берег злонамеренно надвигается на нее, желая накрыть ее собой, а море придает ожившим волнам форму злобных, постоянно меняющихся лиц.

Когда она вновь обмякла на стуле, потеряв сознание, в ее помутненном мозгу вспыхнуло твердое убеждение, что она никогда больше не увидит Дэвида Каммера.

Глава 2

ОШИБКА ИСПРАВЛЕНА

Утро было свежим и прохладным, почти сырым. Но это была сырость соленых морских брызг, действующая бодряще на ноздри двоих мужчин. Солнце все еще не поднялось на востоке, и легкий ветер гнал с неба прочь серый ночной туман, обличая белые клочья причудливых облаков и голубизну небес.

Мистер Эллери Квин, большой любитель природы, вдохнул полной грудью свежий воздух, сидя за рулем видавшего виды «дюзенберга» с низкой посадкой, но, будучи человеком практичным, прислушался к ровному шелесту резиновых покрышек об асфальт. Позади него дорога убегала прямой линией — блестящая серо-белая лента пустынных, утренних миль.

Он глянул на своего спутника, седовласого пожилого джентльмена, чьи длинные ноги были сложены вдвое перед ним, а глубокие серые глаза, окруженные бороздками морщин, походили на старинные драгоценные камни на смятом бархате. Судье Маклину стукнуло уже семьдесят шесть, но он втягивал в себя свежий воздух, словно щенок свой первый вздох.

— Устал? — поинтересовался Эллери, стараясь перекричать рев мотора.

— Я бодрее тебя, — парировал судья. — Море, прекрасное море… Эллери, я, положительно, чувствую себя просто помолодевшим.

— После такой долгой поездки я начинаю чувствовать тяжесть прожитых лет, но этот бриз просто творит чудеса, — согласился с ним Квин. — Должно быть, мы уже совсем рядом, судья.

— Уже близко. Едем дальше, Гермес! — И пожилой джентльмен, вытянув худую шею, запел громким баритоном, успешно соперничавшим с рокотом мотора. Кажется, он пел о моряке, и Эллери усмехнулся. У старого лиса больше пороха в пороховницах, чем у некоторых молодых! Квин снова переключил внимание на дорогу и прибавил скорости.

Лето мистера Эллери нельзя было назвать непродуктивным; скорее наоборот — слишком продуктивным. Настолько продуктивным, что он провел на берегу не более нескольких выходных дней — он любил море, — вот и весь отпуск! — будучи заключенным в самую жару в Нью-Йорке, где он пытался распутать загадочное убийство (одно из самых необычных дел, когда-либо расследуемых Квином. Газеты называли его «Делом о раненом тирольце»; подробности расследования здесь не приводятся. Это одна из тех немногих загадок, насколько мне известно, которая завела Эллери в тупик; она и по сию пору остается неразрешенной. — Дж. Дж. Мак-К.), которое, говоря по правде, оказалось ему не по зубам, он после Дня труда обнаружил, что ему просто необходимо обнажить свои телеса и надолго окунуться в искрящуюся соленую воду. Кроме всего прочего, Квин явно был удручен неудачей. Одним словом, выяснив, что отец его по самые уши погряз в делах на Сентр-стрит, а все друзья отсутствуют, он собрался провести отпуск в одиночестве, но тут получил весточку от судьи Маклина.

Судья Маклин был старинным другом его отца; на самом деле он способствовал начальной карьере инспектора в полиции. Будучи одним из тех редких судей, для которых правда — это красота, а красота — это правда, лучшие годы своей богатой событиями жизни он посвятил служению правосудию, в процессе чего приобрел чувство юмора, скромное состояние и безупречную репутацию. Маклин был вдовцом и, не имея детей, взял под свое крыло юного Эллери, руководя им в выборе университета и курса обучения. Он наблюдал его в бурный период полового созревания и настоял на развитии таланта юноши к логическому установлению истины. В это время пожилой джентльмен уже был в отставке несколько лет, проводя свой досуг в путешествиях. Для Эллери он стал другом, источником бодрости и вдохновения, несмотря на огромную разницу в возрасте. Но после того как судья отошел от общественной жизни, они стали видеться редко; последняя их встреча состоялась больше года назад. Получить весточку от Солона[8], как Эллери любовно называл его, да еще так неожиданно, было для него большой радостью; особенно если учесть, что лучшего спутника для отдыха нельзя было и желать.

Судья прислал Эллери телеграмму из какого-то невообразимого местечка в Теннеси, где, по его словам, давал отдохнуть от жары своим старым костям и изучал «аборигенов». Он предложил встретиться где-нибудь на полпути и ехать дальше вместе к побережью, чтобы провести месяц у моря. Телеграмма заставила Эллери издать радостный клич, побросать вещи в чемодан, попрощаться с Джуной, отцом, оседлать верного росинанта — экзотическое нагромождение колес и всяких штуковин, бывшее некогда знаменитой гоночной машиной, и тронуться в путь. Встретившись в назначенном месте, они принялись обниматься и болтать без умолку, как женщины, озабоченные лишь одной проблемой: ждать до утра — было 2.30 ночи — или прямо сейчас ехать дальше. Решив, что случай требует героических поступков, и, невзирая на то, что оба не спали, в 4.15 они заплатили удивленному хозяину гостиницы по счету, сели в «дюзенберг» Эллери и двинулись в путь под громогласное пение судьи.

— Кстати, — поинтересовался Эллери, когда все самые важные вопросы были обсуждены, — где эта самая Аркадия? Я двигаюсь в основном направлении, но хотел бы иметь более точное представление.

— Знаешь, где Испанский мыс?

— Смутно. Я о нем только слышал.

— Так вот, — пояснил судья, — именно туда мы и направляемся. Не на сам мыс, а на забытое богом прелестное местечко недалеко от него. Где-то в десяти милях от парка Уайленд и милях в пятнадцати от Маартенса. Направо от главной автострады.

— Надеюсь, ты не в гости к кому-нибудь? — встревоженно спросил Эллери. — С твоим юношеским энтузиазмом ты запросто можешь навязать своему старому другу нежданного хозяина.

— И заодно услужить шельмецу, — хохотнул судья. — Но нет, ничего подобного. У одного моего знакомого есть небольшой летний коттедж рядом с Испанским мысом — всего в нескольких футах от моря, скромный, но довольно удобный; так вот этот коттедж в нашем полном распоряжении.

— Звучит соблазнительно.

— Подожди, пока сам не увидишь. Я снимал его в прежние годы — не был только в прошлом году, поскольку путешествовал по Норвегии, — так что я вспомнил о нем весной и написал его хозяину в Нью-Йорк. Мы, как обычно, заключили сделку, и вот я еду туда. Я снял коттедж до середины октября, так что мы с тобой еще отлично порыбачим.

— Порыбачим? — простонал Эллери. — Да ты настоящий мистер Тать! Постоянно заставляешь меня думать о сгоревшей коже и больных глазах. А я даже не захватил снастей. А что, там ловят рыбу?

— Ловят, ловят, и мы тоже будем ловить. Я сделаю из тебя настоящего рыбака. В лодочном домике у него есть великолепная яхта; это одна из главных причин, по которой мне нравится там отдыхать. Не волнуйся о снастях. Я написал моему эконому в город, так что к понедельнику у нас будет целая куча удочек, крючков и прочих рыболовных причиндалов.

— Надеюсь, — буркнул Эллери мрачно, — что поезд сойдет с рельсов.

— Типун тебе на язык! На самом деле мы едем на день раньше. Моя договоренность с Уорингом…

— С кем?

— С Холлисом Уорингом — джентльменом, которому принадлежит коттедж. Я не рассчитывал приехать туда раньше понедельника, но, думаю, все будет в порядке.

— А мы, часом, не наткнемся на него? Почему-то у меня неприятное предчувствие.

— Маловероятно. Он писал мне весной, что не собирается этим летом часто бывать там. Кажется, он хотел в августе и сентябре прокатиться по Европе.

— Ты хорошо его знаешь?

— Едва знаком. Только по переписке относительно коттеджа. Но уже три года.

— Полагаю, там есть сторож?

Судья Маклин посмотрел на Эллери и озадаченно моргнул.

— О, конечно! И почтительный дворецкий, и слуга, который будет чистить нам башмаки. Все как в самых лучших домах Парижа и Филадельфии! Мой юный Крез, куда, по-твоему, мы едем? Если мы где-нибудь в окрестностях не раздобудем женщину, нам придется самим прибираться, делать покупки и готовить. Ты же знаешь, из меня еще тот кашевар.

Эллери выглядел растерянным.

— Боюсь, мои кулинарные способности ограничиваются лишь приготовлением печенья из полуфабрикатов, крепкого кофе и — более или менее — омлета по-испански. Надеюсь, у тебя есть ключ?

— Уоринг обещал оставить его нам на месте, — спокойно ответил судья, — закопав на фут глубиной в двух шагах по диагонали от северного угла коттеджа. Этот парень не лишен чувства юмора. Мой дорогой мальчик, тут нет воров! За все время, что я провел здесь, отдаленно похожим на преступление, с которым мне довелось столкнуться, можно назвать лишь случай, когда Гарри Стеббинс, владелец бензоколонки и закусочной, запросил с меня тридцать пять центов за сандвич с ветчиной. Черт побери, сынок, там никто не запирает дверь подобным способом.

* * *

— Теперь уже близко, — с воодушевлением заметил судья, вглядевшись через лобовое стекло вдаль, как только они миновали подъем.

— Самое время! — прокричал в ответ Эллери. — А то я уже проголодался. Как насчет провианта? Только не говори мне, что твой чокнутый хозяин оставил нам целый склад консервов!

— О боже! — простонал пожилой джентльмен. — Я совершенно забыл об этом. Нам придется остановиться в Уае — это не доезжая Испанского мыса, около двух миль к северу от него… Туда! Сейчас прямо. Надеюсь, мы найдем какую-нибудь открытую лавку или магазинчик. Сейчас еще нет и семи.

Им здорово повезло — они застали уайского лавочника, разгружавшего свежие овощи перед своим заведением, и Эллери, пошатываясь, вернулся к машине, груженный стратегическим запасом провизии. Они немного поспорили о том, кому платить, разрешив спор небольшой зажигательной лекцией судьи о неписаных законах гостеприимства. Затем, погрузив провиант на заднее откидное сиденье, снова двинулись в путь. На этот раз судья запел «Поднять якоря».

Минуты через три они приблизились к Испанскому мысу. Эллери притормозил, восхищаясь маячившими вдали скалами. По непонятному капризу природы это был единственный кусок ландшафта, видимый над уровнем моря в значительной степени. Он безмятежно раскинулся в лучах восходящего солнца — спящий гигант, плоская вершина которого оставалась вне видимости, если не считать покрытых кустарниками и деревьями краев.

— Красиво, правда?! — громогласно воскликнул судья. — Вот здесь, Эл, останови машину, напротив той заправочной станции. Хочу поздороваться с моим старым другом-разбойником, Гарри Стеббинсом.

— Полагаю, эта манящая глыба камней, — буркнул Эллери, съезжая с шоссе на гравий перед сооружением, похожим на греческий портик с красным насосом перед ним, — не общественная собственность? Вряд ли. Наши миллионеры такого не допустят.

— Частная, как и все дьявольское, — засмеялся судья. — Где же Гарри? Допустят, и даже хуже. Во-первых, потому, что по суше туда можно добраться только по узкой дороге, пересекающей шоссе в этом месте. — Эллери увидел два массивных каменных пилона, которые стояли по обе стороны от въезда на уходящую в сторону и прорезающую парк дорогу. — Парк — это лишь узкая полоска, дорога огорожена с обеих сторон высокой колючей проволокой. Миновав парк, тебе придется преодолеть узкий перешеек — участок горной дороги, на которой с трудом смогут разъехаться две машины. Дорога идет ровно, а так как Испанский мыс поднимается вверх, шоссе идет уровнем ниже через весь мыс к морю. Посмотри на эти скалы! Они по всему мысу. Как насчет того, чтобы взобраться на них, а? И во-вторых, потому, что Испанский мыс принадлежит Уолтеру Годфри, — с усмешкой закончил он, как если бы само это имя служило объяснением.

— Годфри? — нахмурился Эллери. — Годфри с Уолл-стрит?

— Одному из… из многочисленных тамошних волков, — проворчал судья Маклин. — К тому же исключительных. Насколько мне известно, на этом благословенном мысе обитает несколько человеческих особей, однако его хозяин не из их числа. За все время, что я бывал здесь, моя нога ни разу не ступала на его территорию. И не потому, что я вел себя не по-соседски!

— Он не верит в сельскую добродетель?

— Только не он. На самом деле в одном из неофициальных писем, которыми мы обменивались с Уорингом, он упоминал о том же. Уоринг никогда не приближался к… к дворцу Годфри, а ведь он его сосед бог знает сколько лет!

— Может, — усмехнулся Эллери, — ты и твой хозяин недостаточно легкомысленны?

— О, это несомненно. В некоторых домах добропорядочный судья не слишком желанный гость. Видишь ли…

— Давай, давай, выкладывай, что ты там скрываешь под усами?

— Ничего я не скрываю. Я только хотел сказать, что человек вроде Годфри вряд ли мог бы ухватить фортуну за хвост на Уолл-стрит за такой короткий период, если только не позволял себе некие вольности с законом. Я ничего не знаю об этом субъекте, но достаточно хорошо знаю человеческую натуру, чтобы относиться к нему подозрительно. Из всего того, что я слышал о нем, он большой чудак. Хотя у него очень симпатичная дочь. Как-то раз она приплыла на каноэ с молодым блондином, и мы с ней подружились, пока ее кавалер хмурил брови… А, вот и Гарри, песий сын! Ты смотри — в плавках!

Судья выскочил из машины и, сияя улыбкой, бросился пожать руку раскрасневшемуся пузатому коротышке средних лет в ярко-красных плавках и резиновых шлепанцах, который только что вышел, жмурясь, из своей конторы. Он растирал толстые красные щеки махровым полотенцем.

— Судья Маклин! — удивленно воскликнул Гарри, бросая полотенце, затем, расплывшись в улыбке от уха до уха, энергично затряс судье руку. — Глазам не верю! Я таки чувствовал, что вы вздумаете нагрянуть к нам под конец лета! Где вы были прошлый сентябрь? Как поживаете, сэр?

— Потихоньку, потихоньку, Гарри. В прошлом году я был за границей. Как Энни?

Стеббинс печально потряс своей бычьей головой:

— Да все мучается со своим ишиасом.

Эллери догадался, что бедная Энни и есть счастливая миссис Стеббинс.

— Н-да, надо же, в ее-то годы! Передай Энни от меня привет. Гарри, пожми руку Эллери Квину, моему близкому другу. — Эллери послушно пожал влажную руку толстяка. — Мы собираемся провести вместе месяц в коттедже Уоринга. Кстати, Уоринг, часом, не здесь?

— Не видел его с самого начала лета.

— Смотрю, ты только что поплавал. Слушай, старый распутник, тебе не стыдно бегать по автостраде голышом, тряся своим пузом?

Стеббинс застенчиво улыбнулся:

— Ну, судья, кто меня сейчас видит? Тут все так делают, а я люблю окунуться с утречка пораньше. На общественном пляже в этот час ни души.

— Это тот пляж, что мы проехали с милю назад? — спросил Эллери.

— Да, мистер Квин. На другой стороне есть еще один — прямо у коттеджа Уоринга, куда вы направляетесь.

— Должно быть, весело кататься по вашему шоссе, — задумчиво обронил Эллери, — жарким полуднем. Вдоль шоссе разгуливают хорошенькие девушки в одних купальниках, а учитывая, какие купальники носят в нынешнем сезоне…

— Ох уж эта молодежь! — простонал судья. — Знаешь, я помню, как пару лет назад кое-кто из местных блюстителей нравов жаловался властям на полуголых купальщиков у дороги. Видишь ли, существует местное постановление, позволяющее купальщикам прогуливаться вдоль этого участка шоссе в одних купальниках. Что-нибудь изменилось, Гарри?

— Да нет, судья, — хохотнул Стеббинс. — Мы все так делаем.

— Подобные дискуссии вызваны завистью стариков. Мы не умеем плавать…

— Пора бы и научиться, — строго заметил Эллери. — Тогда мне не пришлось бы разыгрывать роль спасателя и вылавливать тебя из океана, как я это делал шесть лет назад в Майне. Полагаю, что за семьдесят лет человек должен уже научиться чувствовать себя комфортно и в другой среде, а не только на суше.

— Кстати, насчет ловли, — торопливо сменил тему разговора судья, слегка покраснев. — Клюет, Гарри?

— Еще как, судья, судя по тому, что я слышал; у меня самого, к сожалению, мало времени для рыбалки. А вы в прекрасной форме! Смотрю, запаслись провиантом. Вы же знаете, в любое время…

— Ты больше не поймаешь меня на крючок, потребовав тридцать пять центов за сандвич с ветчиной, съеденный мною в спешке, — суровым тоном выговорил ему судья. — Я никогда…

Маленький автомобиль тусклого серого цвета со свистом пронесся по шоссе, видимо куда-то спеша. На передней дверце седана мелькнула полоска позолоченных букв. Но машина пронеслась на такой скорости, что они не успели прочесть надпись. К их удивлению, резко взвизгнули тормоза, седан дал крен влево, затем рванул как стрела между двумя пилонами, обозначавшими въезд на территорию Испанского мыса, и исчез за деревьями парка.

— Это что, — спросил Эллери, — обычный способ вождения в ваших великих и славных краях, мистер Стеббинс?

Хозяин автозаправочной станции почесал затылок.

— Ну, может, не для простого люда, а для полиции.

— Полиции? — эхом повторили судья и Эллери.

— Полиции округа. — Стеббинс выглядел встревоженным. — Уже вторая в сторону Испанского мыса за последние пятнадцать минут. Видимо, там что-то случилось.

Они молча посмотрели в сторону парка, но ничего не услышали. Небо по-прежнему оставалось голубым, солнце поднялось немного выше, потеплело, и запах соленого бриза чувствовался еще сильнее.

— Полиция, хм… — задумчиво протянул судья. Его изящно очерченные ноздри слегка раздулись.

Эллери встревоженно постучал рукой.

— Ради всего святого, судья! Это когда-нибудь кончится или нет? Надеюсь, ты не собираешься вмешиваться в чьи-то личные дела?

Пожилой джентльмен вздохнул:

— Надеюсь, что нет. Однако думаю, что ты чуешь…

— Жареное, — хмуро закончил Эллери. — Ничего не поделаешь. У меня просто нюх на работу, дорогой Солон. Но уверяю тебя, на сегодня с меня предостаточно. Мои потребности в данный момент исключительно животные: поплавать, съесть яичницу и отдаться Морфею. До встречи, мистер Стеббинс.

— Да-да, — вздрогнув, откликнулся Стеббинс, который с тревогой вглядывался в сторону Испанского мыса. — Рад был встрече, мистер Квин. Вам наверняка понадобится помощница по дому, судья?

— Это верно. Ты кого-нибудь знаешь?

— Если бы моя Энни чувствовала себя получше… — посетовал Стеббинс. — Нет, сейчас мне никто не приходит на ум, судья, но я поспрашиваю. Может, Энни что узнает.

— Уверен, она для нас постарается. До скорого, Гарри! — И судья забрался в «дюзенберг».

Все выглядели подавленными: судья молчал, Стеббинс явно нервничал, а Эллери полностью сосредоточился на стартере, который обычно заводился с пол-оборота. Квин и Маклин двинулись вперед, оставив позади встревоженного владельца автозаправочной станции.

* * *

Во время короткого пути от бензоколонки до ответвляющейся влево дороги, уводящей к коттеджу Уоринга и берегу моря, оба спутника были заняты своими мыслями. Повинуясь жесту судьи, Эллери свернул налево, и они сразу же погрузились в прохладу парка.

— Как хорошо! — немного погодя восхитился Квин. — Все же тут замечательно! Несмотря на голод, жажду и усталость, я начинаю получать наслаждение.

— Э? — рассеянно отозвался судья. — О да. Тут и правда восхитительное место, Эл.

— По тебе не скажешь, — сухо заметил Эллери.

— Чепуха! — Судья решительно выпрямил свое худое тело и уставился вперед на дорогу. — Я уже чувствую себя на десять лет моложе. Езжай дальше, сынок. Сейчас мы выедем из парка и оттуда — прямо вперед.

Они вынырнули на ослепительно яркое солнце, упиваясь красотой искрящегося пляжа, голубизной воды и неба. Вдали, слева от них, возвышались скалы Испанского мыса, молчаливые и неприступные.

— Впечатляющее место, — пробормотал Эллери, снижая скорость.

— О да! Ну вот, мы и приехали, Эл. Вон та группа небольших строений впереди. Эта ограда направо предохраняет от всякого сброда; за оградой — общественный пляж. Никогда не мог понять, за каким дьяволом Уоринг построил свой коттедж так близко к пляжу. Хотя сомневаюсь, что нам тут станут особо докучать. Здешние обитатели хорошо воспитаны. — Он резко замолчал и заморгал морщинистыми веками, немного подавшись вперед и пристально всматриваясь. — Эллери, — резко бросил он, — у коттеджа Уоринга стоит машина или мне это мерещится?

— Точно машина, — ответил Эллери. — Однако у меня есть некоторые сомнения насчет того, что это машина твоего хозяина, которую он любезно оставил тебе. Бредовая затея, хотя я вижу ее собственными глазами. Странно, а?

— Вряд ли она Уоринга, — пробормотал судья Маклин. — Я уверен, что он в Европе; к тому же у него нет ничего меньше «паккарда». А эта штуковина похожа на грандиозную ошибку старины Форда. Встань за ней, сынок!

«Дюзенберг» бесшумно подкатил и остановился позади видавшей виды машины, оставленной у края дороги рядом с коттеджем. Эллери выпрыгнул на гравий и направился к машине, не сводя с нее глаз. Судья, покряхтывая, последовал за ним, его рот сжался в тонкую линию.

Они вдвоем осмотрели машину. Ничего чужеродного в ней не было. Ключ зажигания торчал на месте, несколько других висели ниже панели управления на маленькой цепочке.

— Фары до сих пор включены, — пробормотал Эллери, но в следующий момент фары мигнули и погасли. — Хм, сел аккумулятор. Вероятно, машина простояла здесь всю ночь. Ну-ну! Загадочная история. Может, воры, как ты думаешь? — Он протянул руку к передней дверце машины. Судья перехватил ее.

— Я бы не делал этого, — тихо заметил он.

— Черт побери, почему нет?

— На всякий случай. Я убежденный приверженец эффективности отпечатков пальцев.

— Пфф! Твое воображение разыгралось при виде прогазовавшей мимо полицейской машины. — Тем не менее, Эллери отказался от мысли взяться за ручку. — Ну и чего мы ждем? Давай… э… выкопаем тот самый таинственный ключик, который Уоринг закопал для тебя, и приступим к отдыху. Я устал.

Они обошли машину и медленно приблизились к коттеджу. Затем резко остановились.

Дверь стояла слегка приоткрытой, дерево вокруг дверных петель было недавно разбито. Изнутри дома веяло прохладой и тишиной.

Они настороженно переглянулись. Затем Эллери бесшумно вернулся к «дюзенбергу» и, порывшись за задним сиденьем, вернулся с тяжелым гаечным ключом. Отстранив судью, он одним прыжком достиг двери и, распахнув ее ударом ботинка, шагнул через порог с занесенным в руке гаечным ключом.

Пожилой джентльмен сжал губы и поспешил за ним.

Он нашел Эллери внутри, за сломанной дверью, разглядывающим половину окна, что выходило на фасад дома. Затем Эллери выругался, поднял гаечный ключ и бросился в спальню. Через минуту он появился снова и исчез в кухне.

— Невезуха, — тяжело дыша, бросил он, отшвырнув в сторону гаечный ключ. — Ну что там, судья?

Судья Маклин стоял на костлявых коленях на цементном полу. Стул был перевернут, и вместе со стулом на полу лежала девушка, руки и ноги которой были туго прикручены к нему веревкой. Она ударилась головой о цемент, это было очевидно, на правом виске засохла струйка крови. Девушка была без сознания.

— Так, — тихо произнес судья. — Мы вляпались в дерьмо по самые уши. Эллери, это Роза Годфри, дочь того самого барона-грабителя с Испанского мыса.

* * *

Под закрытыми глазами девушки залегли фиолетовые тени. Волосы растрепались, спадая вокруг лица черными шелковыми прядями. Она выглядела страшно измученной.

— Бедное дитя, — пробормотал судья Маклин. — Слава господу, дышит нормально. Давай освободим ее от этой чудовищной упряжи, Эллери.

С помощью перочинного ножа Эллери они развязали Розу и, подняв осторожно ее обмякшее безжизненное тело, перенесли в спальню, положили на кровать. Она тихонько застонала, когда судья отер ей лицо водой, принесенной Эллери из кухни. Рана на виске оказалась неглубокой, скорее поверхностной царапиной. Очевидно, она сидела у окна, привязанная к стулу, потом потеряла сознание, обмякла и неожиданно для самой себя опрокинула стул, упала вместе с ним и ударилась виском о твердый цемент.

— Я восхищен вкусом твоего барона-грабителя по части выбора дочерей, — пробормотал Эллери. — Очень красивая девушка. Одобряю. — И он энергично потер запястья девушки, на которых тугие веревки оставили глубокий след.

— Бедное дитя, — повторил судья, стирая кровь с ее виска.

Роза поежилась и снова застонала, ее веки вздрогнули. Эллери сходил к машине, достал аптечку и вернулся с пузырьком йода. От жжения йода она вздрогнула и широко открыла полные ужаса глаза.

— Ну-ну, дорогая, — успокоил ее судья, — вам не надо больше бояться. С вами друзья. Я судья Маклин. Помните, мы познакомились с вами два лета назад? Судья Маклин. Не напрягайтесь, детка, вам и без того досталось.

— Судья Маклин! — тяжело дыша, произнесла Роза, пытаясь сесть. Затем застонала и снова откинулась на подушки, но из ее голубых глаз исчез ужас. — О, слава богу! Они нашли… нашли Дэвида?

— Дэвида?

— Моего дядю. Дэвида Каммера! Он не… нет, не говорите мне, что он мертв… — Она зажала рот тыльной стороной ладони, не сводя с них глаз.

— Мы не знаем, моя дорогая, — ласково отозвался судья, погладив ее по другой руке. — Видите ли, мы только что приехали; а тут вы — лежите привязанная к стулу в гостиной. Пожалуйста, отдохните, мисс Годфри, а мы тем временем известим ваших родителей…

— Вы не понимаете! — воскликнула она и замолчала. — Это коттедж Уоринга?

Она выглянула в окно; лучи солнца играли на полу.

— Да, — ответил удивленный судья.

— И уже утро! Так я пробыла здесь всю ночь! Случилось нечто ужасное. — Она закусила губу и быстро глянула на Эллери. — Кто это, судья Маклин?

— Это мой молодой друг, очень близкий, — ответил судья поспешно. — Позвольте представить вам мистера Эллери Квина. Собственно говоря, он имеет репутацию известного детектива. Если случилось что-то неординарное…

— Детектива, — с горечью повторила она. — Боюсь, уже слишком поздно. — Откинувшись на подушки, Роза закрыла глаза. — Но позвольте мне рассказать вам все, что случилось, мистер Квин. Кто знает?.. — Она вздрогнула и начала историю о злобном великане.

Мужчины молча слушали, встревоженно нахмурив брови. Роза говорила четко, ничего не упуская, кроме того, о чем они говорили с дядей на террасе до появления великана. Когда она кончила, мужчины переглянулись, и Эллери, вздохнув, вышел из комнаты.

Когда он вернулся, хрупкая смуглая девушка, свесив ноги с края кровати, пыталась привести себя в порядок. Она сделала попытку разгладить свое смятое платье и пригладить волосы, но при звуке шагов Эллери вскочила на ноги.

— Ну что, мистер Квин?

— Снаружи нет ничего, что бы добавило что-то новое к вашему рассказу, мисс Годфри, — негромко ответил он, предлагая ей сигарету. Роза отказалась, и он с рассеянным видом зажег свою. Судья не курил. — Яхта исчезла, нет следов ни вашего дяди, ни его похитителя. Единственная улика — это машина, которая так и стоит у дома; но я не думаю, что она нам чем-то поможет.

— Вероятнее всего, она украдена, — предположил судья. — Он не оставил бы машину, если бы она помогла выйти на него.

— Но он… он выглядел таким идиотом! — воскликнула Роза. — Он способен на все!

— Согласен, — с грустной улыбкой кивнул Эллери, — вряд ли он блещет умом, если рассказанное вами — правда. Весьма примечательная история, мисс Годфри, почти невероятная.

— Монстр таких размеров… — Ноздри судьи снова раздулись. — Его легко опознать. И эта повязка на глазу…

— Она могла быть и фальшивой. Хотя я не вижу… Самое интересное в этом деле — телефонный звонок, сделанный этим монстром, мисс Годфри. Вы уверены, что не можете дать нам хотя бы намек на личность, которой он звонил?

— О, если бы я только могла! — тяжело дыша, воскликнула Роза, сжав кулаки.

— Хмм. Думаю, несомненно, этот звонок был местный. — Эллери прошелся по комнате, хмурясь. — Это тупое чудовище было кем-то нанято для похищения вашего мистера Джона Марко, которому, кажется, несказанно повезло во всех отношениях. При отсутствии фотографии похитителю, вероятно, просто дали приблизительное описание вашего Марко. А что, Марко всегда одевается к ужину в белое, мисс Годфри?

— О да.

— Тогда, к несчастью, ваш дядя, который, как вы говорите, похож на Марко сложением и ростом и будучи одетым также во все белое, нечаянно стал жертвой ошибки. Кстати, мисс Годфри — вы меня простите, я уверен, — у вас входило в привычку прогуливаться с мистером Марко после ужина… скажем, до террасы, которую вы описали?

Она опустила глаза.

— Да.

Эллери немного помолчал.

— Тогда вы этому тоже способствовали. Ужасная трагедия ошибок. Заявляется этот монстр, который слепо следует данным ему инструкциям и не желает верить, что ваш дядя — это не Марко, и вот вы здесь. Телефонный разговор крайне важен, поскольку это дает возможность установить того, кто нанял монстра. Ясно и то, что ему было велено отрапортовать из коттеджа. Это место — идеальная база для действий: абсолютно пустынное, к тому же в лодочном сарае есть яхта. Совершенно очевидно, что ваш великан лишь инструмент.

— Но кому он мог звонить? — задумчиво спросил судья.

Эллери пожал плечами:

— Если бы мы это знали…

Они все помолчали, думая об одном и том же: о местном телефоне и о соседстве усадьбы на Испанском мысе.

— А что, — прошептала Роза, — как вы думаете, случилось с Дэвидом?

Судья отвернулся.

— Не вижу смысла задаваться очевидным вопросом, мисс Годфри, — мягко произнес Эллери. — Согласно вашему рассказу, этот громила сказал по телефону: «Он больше не будет вас беспокоить» или что-то в этом роде. Поначалу я был склонен рассматривать это преступление как похищение. Боюсь, я просто пытаюсь щадить ваши чувства, мисс Годфри. Слова вашего похитителя оставляют мало надежды. Они прозвучали жестко, как… как окончательный приговор.

Роза подавила рыдание и опустила глаза; ее лицо стало белее мела.

— Боюсь, это так, моя дорогая, — подтвердил судья.

— Однако, — продолжил Эллери более бодрым голосом, — здесь не замешана личная неприязнь. Могло случиться все, что угодно, или еще может случиться; в любом случае это дело местной полиции. Вы знаете, мисс Годфри, она уже прибыла на Испанский мыс.

— Прибыла?

— Несколько минут назад были замечены две полицейские машины, которые въехали на территорию мыса. — Он посмотрел на свою сигарету. — В каком-то смысле наша задержка здесь могла внести определенную путаницу. Кому бы ни звонил ваш великан, этот заказчик явно намеревался позаботиться о том, чтобы освободить вас, мисс Годфри, прежде чем с вами могла случиться настоящая беда. Вы сказали, что ваш Голиаф напомнил об этом по телефону. Боюсь, теперь уже поздно. — Он покачал головой. — Но если хорошенько подумать, то, может, и нет. Не исключено, что тот, кто все это устроил, уже обнаружил, что его наемник ошибся и похитил не того человека. Возможно, он решил залечь на дно…

Квин подошел к окну, распахнул его и резким движением выбросил сигарету.

— Вам не кажется, мисс Годфри, что следует известить вашу мать о том, что вы в безопасности? Она, должно быть, страшно встревожена.

— О… мама, — пробормотала Роза, поднимая на него измученные глаза. — Я… я совсем забыла. Да. Я позвоню прямо сейчас.

Судья стал перед ней, бросив предупреждающий взгляд в сторону Эллери.

— Позвольте мистеру Квину сделать это, моя дорогая. А вам лучше снова прилечь.

Роза дала отвести себя к кровати; ее губы дрожали.

Эллери вышел в гостиную и закрыл за собой дверь спальни. Они слышали, как он набирал номер, его приглушенный голос. Но ни пожилой джентльмен, ни девушка не произнесли ни слова. Затем дверь открылась, и Эллери вернулся со странным выражением на худощавом лице.

— Дэ… Дэвид… — дрожащим голосом начала Роза.

— Нет, о вашем дяде нет никаких известий, мисс Годфри, — сообщил Эллери. — Разумеется, обнаружив, что вы и мистер Каммер пропали, ваши родители подняли тревогу. Я разговаривал с джентльменом по имени Молей… местным инспектором полиции. — Он помолчал, явно собираясь сказать что-то еще.

— Никаких известий, — повторила Роза безжизненным голосом, глядя в пол.

— Молей? — воскликнул судья. — Я знаком с ним. Хороший парень. Два года назад я имел с ним увлекательную беседу о профессиональных делах.

— Ваша мать немедленно высылает за вами машину, — продолжил Эллери, глядя на девушку так, словно он что-то взвешивал в уме. — Полицейскую машину… Кстати, кажется, один из ваших гостей повел себя очень странно, мисс Годфри. Присвоив себе одну из машин вашего отца, он несколько минут назад умчался с Испанского мыса, как если бы за ним черти гнались. Молею доложили о нем за минуту до моего звонка. Двое полицейских на мотоциклах посланы за ним вдогонку.

Она наморщила лоб, как если бы плохо слышала.

— Кто это?

— Молодой человек по имени Эрли Корт.

В ее взгляде мелькнул гнев, и судья встревожился.

— Эрли!

— Это не тот молодой человек, который был с вами в каноэ два года назад, моя дорогая? — проворчал Маклин.

— Да. Да… Эрли… это невозможно. Нет… он бы не…

— Дело все более осложняется, — заметил Эллери. Затем он резко повернулся. — Судья, случилось еще кое-что более чрезвычайное, чем бегство мистера Корта, похищение мисс Годфри и мистера Каммера.

Губы пожилого джентльмена плотно сжались.

— Ты думаешь…

— Я считаю, что мисс Годфри следует это знать. В любом случае ей станет известно об этом через несколько минут.

Девушка подняла на него растерянные глаза; она словно оцепенела.

— Чт… что?.. — Ее губы отказывались повиноваться.

Эллери открыл рот, дабы начать говорить, но снова закрыл его. Все они разом повернулись, вздрогнув. Мощная машина, судя по реву мотора, на огромной скорости неслась по направлению к коттеджу. И прежде чем они успели пошевельнуться, послышался визг тормозов, хлопанье дверцы и торопливые шаги по гравиевой дорожке.

Затем словно ураган в коттедж ворвался крепко сложенный молодой человек с растрепанными светлыми волосами и гладкой загорелой кожей. Он был в шортах. Мышцы на его ногах и руках свидетельствовали о его силе.

— Эрли! — воскликнула Роза.

Молодой человек захлопнул за собой дверь, оперся на нее полуобнаженной спиной и посмотрел на Розу, словно желая убедиться, что она цела, затем накинулся на Эллери:

— Ну, разбойник, отвечай! Что это, черт побери, такое? И где Дэвид Каммер?

— Эрли, не глупи! — одернула его Роза; ее лицо немного порозовело. — Ты разве не помнишь судью Маклина, с которым мы познакомились два года назад? А это мистер Квин, его друг. Они снимают этот коттедж и нашли меня здесь сегодня утром. Эрли! Не стой столбом! Что случилось?

Молодой человек обвел всех быстрым взглядом, и его лицо медленно залилось краской стыда до самой шеи.

— Про… прошу прощения, — пробормотал он. — Я не знал… Роза, как ты? — Он бросился к кровати, упал на колени и схватил ее за руку.

Она выдернула руку из его ладони.

— Спасибо, почти хорошо. Где ты был ночью, когда я так в тебе нуждалась, когда… когда дядя Дэвид и я были похищены этим ужасным циклопом! — И она засмеялась полуистерическим смехом.

Эллери задумчиво разглядывал Эрли.

— Что-то я не слышал шума погони, мистер Корт? Я только что разговаривал с инспектором Молеем с Испанского мыса, и он сообщил мне, что за вами послано два мотоцикла.

Молодой человек поднялся с колен, так и не выйдя из оцепенения.

— Я стряхнул их с хвоста, свернув на эту боковую дорогу… Они промчались прямо. Но Дэ…

— Откуда, — мягко спросил судья Маклин, — вы узнали, где надо искать мисс Годфри, мистер Корт?

Тот опустился на стул, закрыв лицо ладонями. Затем тряхнул головой и поднял глаза.

— Должен признать, — начал он медленно, — что это не под силу моим бедным мозгам. Несколько минут назад мне позвонили по телефону и сказали, что я найду Розу здесь, в коттедже Уоринга. Полиция уже нагрянула, но я подумал… я попытался выяснить, откуда звонили, но не смог. Потом я… я потерял голову, и вот я здесь.

Роза не спускала настороженного взгляда с лица молодого человека; казалось, она на что-то сердилась.

— Хмм… — протянул Эллери. — Говорили басом?

Корт выглядел подавленным.

— Я не знаю. Было плохо слышно. Я не смог даже разобрать, мужской это или женский голос. Это был шепот. — Он обернулся, устремив страдальческий взгляд на девушку. — Роза…

— Ну так что, — холодно произнесла она, глядя в стену, — я так и буду сидеть здесь и слушать… или кто-нибудь удосужится рассказать мне, что же случилось дома?

Не отрывая взгляда от лица Эрли Корта, Эллери проговорил:

— Звонок мистеру Корту лишь усугубляет дело. Сколько телефонных аппаратов у вас в доме, мисс Годфри?

— Несколько. По одному в каждой комнате.

— А… — протянул Эллери. — Тогда не исключено, что вам звонили изнутри дома, мистер Корт. Поскольку события прошлой ночи… определенная последовательность событий, произошедших после вашего похищения, мисс Годфри, указывает на то, что звонок, сделанный вашим похитителем, предназначался кому-то в доме вашего отца. Разумеется, это лишь предположение, но…

— Я… я не верю в это, — прошептала Роза, снова побледнев.

— …поскольку, — тихо продолжил Эллери, — ошибка вашего злодейского пирата была обнаружена его нанимателем практически сразу же…

— Сразу же? Я…

— …и исправлена, возможно, собственноручно… — Эллери нахмурился над очередной сигаретой, а Эрли Корт отвернулся. После чего Эллери добавил странным, натянутым голосом: — Джон Марко был обнаружен сидящим на вашей террасе, мисс Годфри, ранним утром… мертвым.

— Мер…

— Убитым.

Глава 3

ЗАГАДКА ОБНАЖЕННОГО ТРУПА

Инспектор Молей на поверку оказался седеющим, краснолицым, крепко сбитым ветераном с жесткой линией рта — тем самым типом бывалого охотника, исходившего все вдоль и поперек и продвинувшегося по служебной лестнице исключительно благодаря собственным кулакам, познаниям в физиогномике и в профессиональной преступности, а также отчасти природной проницательности. Такие сыщики зачастую заходят в тупик, когда преступление не укладывается в привычные рамки.

Он выслушал историю Розы и сбивчивые объяснения Эрли Корта без каких-либо комментариев, но Эллери заметил складку озабоченности на его лбу.

— Хорошо, мистер Квин, — произнес инспектор, когда судья помог Розе сесть в машину, Корт с убитым видом остался стоять позади них. — Дело выглядит крайне запутанным. Не по моему профилю, так сказать. Я… я наслышан о вас, и, разумеется, рекомендаций судьи более чем достаточно. Не хотели бы вы… так сказать, немного помочь?

Эллери вздохнул:

— Я надеялся… Мы не спали все ночь, инспектор, а что касается еды… — Он бросил вожделенный взгляд в сторону заднего сиденья «дюзенберга». — И тем не менее судья Маклин и я, мы можем… э… рискнуть произвести экспериментальное расследование. — В его голосе прозвучало что-то вроде охотничьего азарта.

Теперь на шоссе у въезда на дорогу, ведущую к Испанскому мысу, стоял патрульный; очевидно, бегство Корта заставило полицию принять меры предосторожности. Машина пронеслась мимо, и никто не проронил ни слова. Роза сидела, вся сжавшись, как если бы ждала исполнения приговора; ее глаза словно остекленели. Корт рядом с нею грыз ногти… В конце перешейка находился еще один патрульный. Два припаркованных мотоцикла отмечали участок каменной дороги, идущей низом вглубь мыса.

— Что насчет той брошенной машины?.. — негромко начал Эллери, обращаясь к инспектору Молею. В его глазах светился вопрос.

— Двое моих ребят осматривают ее сейчас, — мрачно ответил детектив. — Хотя я не питаю большой надежды в отношении отпечатков. По тому, как все гладко прошло, похоже, работал профессионал. Этот великан… — Он причмокнул губами. — Уж больно он странный. Такого легко вычислить. Сдается мне, я уже слышал о ком-то из местных, кто соответствует этому описанию. Но скоро все выяснится.

Эллери промолчал. Когда они свернули, он успел заметить дальше по дороге, которую они только что оставили, вход на террасу пляжа, где суетилось несколько человек. Затем они свернули за угол и стали подниматься по дороге к дому с остроконечной черепичной крышей, видневшейся еще издали.

По обеим сторонам дороги раскинулся пустынный сад камней с редкими растениями по краям; от них шел сладкий запах, смешанный с соленым запахом моря. Слева, склонившись над ними, трудился сгорбленный старик, чья кожа походила на цвет камней. Он был так поглощен своим занятием, что казалось, только смерть могла бы оторвать его от работы. Сад представлял собой буйство цветущих кустов, разноцветных камней и безукоризненно подстриженных кустарников. Наконец, впереди показался дом — длинное приземистое строение, выдержанное в испанском стиле. Интересно, подумал Эллери, этот старик, с головой ушедший в заботу о саде камней, часом, не сам ли Уолтер Годфри?

— Это Джером, — пояснил инспектор, угадав его мысли.

— А кто такой этот Джером?

— Безобидный старый пень из местных; сдается мне, он единственный друг старины Годфри на всем белом свете. Он вроде доброго Пятницы в робинзоновом хозяйстве Годфри: иногда водит одну из его машин, сторожит, помогает хозяину копаться в его каменном саду вечности и все такое. — Глаза инспектора Молея приобрели задумчивое выражение. — Теперь о том, что бы мне хотелось сделать. Первым делом нужно выяснить насчет ночного звонка Эрли Корту. Я не уверен, но мы можем попробовать проследить…

— Проследить звонок, сделанный не через коммутатор? — хмыкнул Эллери. — К тому же наш юный друг Корт говорит, что потерпел неудачу, пытаясь выяснить, откуда звонят.

— От того, что говорит юный Корт, — хмуро обронил инспектор, — мне не жарко и не холодно. Хотя один из моих парней уже проверил его, и, кажется, он говорит правду… Ну вот мы и приехали. Выше носик, мисс Годфри! Вы же не хотите еще больше расстроить вашу мать. Ей сегодня и так досталось.

Роза механически улыбнулась и запустила пальцы в волосы.

Во внутреннем дворе застыла небольшая группа людей. Вокруг них без устали сновали крутые на вид парни. С балкона на прибывших уставилось несколько пар испуганных глаз, видимо обитателей дома. Никто даже не перешептывался. Вокруг стояла пестрая мебель; в центре патио бил фонтан; пол был украшен разноцветными плитами. В блеске солнечных лучей вся сцена выглядела нереальной, словно изображенной на картине сумасшедшего.

Когда Роза выскочила из полицейской машины, к ней бросилась высокая смуглая женщина с красными, заплаканными глазами, прижимавшая к груди носовой платок и ничего не видящая вокруг. Обе женщины обнялись.

— Со мной все в порядке, мама, — тихо произнесла Роза. — Но… но, Дэвид, я боюсь…

— Роза, дорогая. О, слава богу…

— Успокойся, мама…

— Мы так волновались за тебя… Это был такой… такой ужасный день! Сначала ты и Дэвид, а потом Дж… мистер Марко. Дорогая, его убили!

— Мамочка, пожалуйста, держи себя в руках.

— Это просто… Все пошло кувырком. Сначала с утра пропала Питтс… я не… не знаю, где она… потом ты и Дэвид, потом мистер Марко…

— Знаю, знаю, мама. Ты уже говорила…

— Но Дэвид. Он… он?..

— Не знаю, мама. Я не знаю.

— Кто такая Питтс? — шепотом поинтересовался Эллери у инспектора Молея.

— Будь я проклят, если знаю. Погодите минуту. — Инспектор извлек из кармана записную книжку и заглянул в нее. — О! Это одна из горничных. Личная горничная миссис Годфри.

— Но миссис Годфри сказала, что она пропала.

Молей пожал плечами:

— Она, вероятно, где-то поблизости. Я не собираюсь прямо сейчас пускаться на ее поиски… Погодите, пока я справлюсь с этим. Я…

Он замолчал и принялся ждать. Взъерошенный молодой человек занял позицию у входа в патио и, кусая ногти, не спускал глаз с Розы. Затем раздраженно тряхнул головой и, переменив выражение лица, с угрюмым видом отошел в сторону.

Маленький седой толстяк, одетый в грязные брюки, шаркая, вошел через ворота и неуверенным жестом взял Розу за руку. У него была вытянутая, яйцевидная голова, очень маленькая по сравнению с толстым туловищем, что делало его похожим на Шалтай-Болтая. Подбородка у него не было вовсе, отчего длинный, пиратский нос казался еще длиннее. Маленькие, жесткие, почти змеиные глазки, совершенно бесцветные и ничего не выражавшие, смотрели не мигая… Одним словом, его можно было принять за помощника садовника или подручного повара. В его облике не было ничего, что свидетельствовало бы о власти, если не считать змеиных глаз, точно так же, как и его манера держаться не наводила на мысль о человеке, ворочавшем огромным состоянием. Уолтер Годфри взял дочь за руку, как самый обыкновенный пенсионер, и совершенно игнорировал жену.

Водитель полицейской машины уехал, и через несколько неловких минут молчания все семейство Годфри вошло в патио.

— О господи! — прошептал инспектор, щелкая пальцами.

— В чем дело? — громко поинтересовался судья Маклин, который не успел разглядеть Годфри.

— Я вычислил! Его, я хочу сказать. Подождите, пока я сделаю пару звонков… Да, да, Джой, я иду. Продолжай расспрашивать.

Инспектор Молей поспешно завернул за угол дома. Затем его голова появилась снова.

— Ступайте внутрь и подождите меня, судья. И вы тоже, мистер Квин. Я сейчас буду. — И он снова исчез.

Эллери и судья неуверенной походкой направились в патио.

— В присутствии богачей я всегда испытываю благоговейный страх, — пробормотал Эллери, — пока не вспомню Прудона.

— И что сказал твой Прудон?

— La propriete, c’est le vol[9].

Судья хмыкнул.

— После чего я начинаю чувствовать себя гораздо увереннее. Даже будучи застенчивым, могу не теряться в компании… э… воров. Следовательно, мы можем чувствовать себя как дома.

— Ты жить не можешь без софистики! А я не могу забыть, что в здешнем воздухе витает запах смерти.

— Очевидно, кое-кто из той почтенной публики тоже. Ты знаешь кого-нибудь из них?

— Ни души. — Пожилой джентльмен пожал плечами. — Судя по кислому выражению физиономии Годфри, если этот подозрительный жулик и есть Годфри, боюсь, нам тут не больно рады.

Роза устало поднялась с плетеного кресла.

— Простите, судья. Я… я немного расстроена. Мама, папа, это судья Маклин. Он предложил нам свою помощь. А это мистер Эллери Квин — детектив. Я… где он? — надломленным голосом неожиданно воскликнула она и разразилась рыданиями. Никто не понял, кого она имела в виду: Дэвида Каммера или Джона Марко.

Загорелый молодой человек вздрогнул. Он выскочил вперед и протянул руки к ней:

— Роза…

— Детектив, — пробормотал Уолтер Годфри, отряхнув свои грязные брюки. — Мне кажется, их тут целая свора. Роза, прекрати шмыгать носом! Что за манеры! Должен сказать, что этот негодяй получил по заслугам, и я надеюсь, что этот благодетель человечества, который прикончил его, останется безнаказанным. Если бы ты чаще слушала своего отца, вместо того чтобы…

— Премилый тип, — пробормотал Эллери, повернувшись к судье, когда Стелла Годфри бросила гневный взгляд на мужа и поспешила к дочери. — Полюбуйтесь на нашего юного героя. Вездесущий обожатель, явно чувствительный к слезам. Хотя не могу сказать, что в данном случае я его осуждаю. Как вы думаете, та дама, похожая на баржу, часом, не буйная миссис Констебль, о которой упоминала Роза?

Лаура Констебль, облаченная в утреннее платье ослепительно красного цвета, неподвижно восседала неподалеку. Она не видела ни двоих мужчин, ни Стеллу Годфри, сопровождавшую Розу, ни Эрли Корта, кусавшего губы, ни Уолтера Годфри, недоброжелательно взиравшего через патио на детективов. Эта женщина была невероятно толста, даже несмотря на утягивающий ее под платьем корсет; ее грудь казалась просто необъятной.

Но размеры этой женщины были ничто по сравнению с безмерностью охватившего ее ужаса. Ее безжизненное, обрюзгшее лицо, покрытое толстым слоем косметики, выражало не просто страх, а настоящую панику. Вряд ли это объяснялось присутствием целой толпы полицейских и даже близостью мертвого тела. Эллери внимательно рассматривал ее. На заплывшем жиром горле нервно пульсировала жилка, а левый глаз непроизвольно подергивался. Толстуха дышала медленно, с трудом, как если бы страдала астмой.

— Все как в плохом спектакле, — хмуро буркнул он. — Интересно, что ее так тревожит?

— Трудно сказать… А это, полагаю, сидят Мунны? — пробормотал судья Маклин. — Прелюбопытный зверинец, сынок.

Эту женщину не узнать было трудно. Ее красивое лицо не сходило со страниц газет и журналов. Будучи родом из грязной провинциальной дыры Среднего Востока, она заблестела в лучах ненадежной славы прежде, чем ей исполнилось двадцать, став победительницей многочисленных конкурсов красоты. Какое-то время она была моделью — обладая прелестным лицом, с необыкновенно белой кожей и стройной фигурой, она была на редкость фотогенична. Потом она исчезла и через некоторое время появилась в Париже в качестве жены американского миллионера. Двумя месяцами позже выгодно развелась и заключила контракт с Голливудом на съемку в фильме.

Этот эпизод ее жизни был одновременно скоротечным и бурным. Не обладая особыми талантами, она успешно прогремела в нескольких громких скандалах и, оставив Голливуд, вернулась в Нью-Йорк, почти одновременно с этим заключив другой контракт, на этот раз возникнув в схожей роли на Бродвее. И вот тут-то Сесилия Болл и в самом деле нашла себя, ибо ее скандальная слава переходила из одного ревю в другое с той космической скоростью, какая возможна лишь на Бродвее и в балканской политике. Потом она встретила Джозефа А. Мунна.

Мунн был тот еще крепкий орешек. Парень с Дальнего Запада, в тяжелые времена забивавший скот за тридцать долларов в месяц, он вступил в карательную армию Першинга[10] во время войны с Панчо Вильей, потом попал в водоворот европейского конфликта. Заслужив звание сержанта и две медали во Франции, он вернулся в Штаты героем без гроша в кармане и с тремя шрамами от шрапнели. Однако эти раны не уменьшили геркулесовой силы Мунна, что следует из его дальнейшей истории. Почти сразу же он покинул Нью-Йорк и исчез на видавшем виды лайнере. Много лет о нем не было ни слуху, ни духу. Затем, неожиданно, он вернулся в Нью-Йорк — уверенный в себе сорокалетний мужчина, смуглый как метис, с такими же курчавыми, как и в молодости, волосами и состоянием в несколько миллионов долларов. Как он их заработал, не знал никто, кроме его банкира; но слухи утверждали, будто источником его богатства послужили революция, скот и рудники Южной Америки.

Джо Мунн прибыл в Нью-Йорк, одержимый одной идеей: как можно скорее наверстать упущенное им за годы странствий, рискованных кампаний и связей с женщинами-полукровками. В том, что он наткнулся на Сесилию Болл, нет ничего странного. Их встреча произошла в модном ночном клубе, где хмельное веселье было в самом разгаре, а музыка будоражила кровь. Мунн беспрестанно пил, швыряя деньгами с бездумной легкостью махараджи. Он показался ей таким большим, таким властным и таким непохожим на других бледнолицых мужчин, к которым она привыкла, и, самое главное, был так набит деньгами, что Сесилия, само собой, нашла его просто неотразимым. На следующий день Мунн проснулся в полдень в номере отеля «Коннектикут» и обнаружил рядом с собой жеманно улыбающуюся Сесилию; на бюро лежал брачный контракт.

Другой устроил бы скандал, пригрозил самыми страшными карами или обратился бы к адвокату — в зависимости от темперамента. Но Джо Мунн лишь рассмеялся и сказал:

— Хорошо, детка, ты меня подловила; но я сам виноват, и, надеюсь, ты не из тех, кого надо долго уламывать. Однако помни лишь одно: отныне ты жена Джо Мунна.

— Как я могу это забыть, красавчик? — проворковала она, прижимаясь к нему.

— Это будет закрытая корпорация, усекла? Я не собираюсь выпытывать о твоем прошлом или о том, с кем ты тут развлекалась, — у меня и у самого прошлое с душком. Бабок у меня полно, больше, чем кто-либо мог когда-то предложить тебе. И я надеюсь, что смогу ублажить тебя. Так что смотри, никаких любовников. — И он быстро изложил ей свою точку зрения.

Сесилия немного поежилась; она и по сию пору помнила жесткий взгляд его черных глаз.

Произошло это несколько месяцев назад.

Сейчас Мунны, муж и жена, сидели рядышком в патио гасиенды Уолтера Годфри — немые как рыбы и едва дышали. Состояние Сесилии Мунн нетрудно было угадать: под слоем косметики она была смертельно бледна, ее руки сплелись на коленях тугим узлом, а огромные серо-зеленые глаза выражали страх. Ее грудь медленно вздымалась и опускалась сдерживаемыми волнами. Она явно была напугана — напугана не меньше, чем Лаура Констебль.

Мунн возвышался рядом с женой, его черные глаза под прикрытыми смуглыми веками бегали, словно крысята, ничего не упуская. Большие, мускулистые руки были спрятаны в карманы спортивного пиджака. Его лицо оставалось бесстрастным, словно лицо профессионального игрока. Где-то в глубине сознания Эллери мелькнула мысль, что загорелые мышцы этого ковбоя, скрытые свободным костюмом, напряглись, как если бы он готовился к решительному прыжку. Казалось, он что-то знал… и был готов… ко всему.

— Чего они все так боятся? — прошептал Эллери судье, когда в дверях дальнего конца патио появилась мощная фигура инспектора Молея. — Никогда не видел компании напуганной сильнее, чем эта.

Пожилой джентльмен какое-то время молчал. Потом медленно произнес:

— Меня больше интересует тот парень, которого убили. Я хотел бы взглянуть на его лицо. Интересно, он тоже был чем-то напуган?

Взгляд Эллери скользнул по неподвижной фигуре Джо Мунна.

— Я бы не удивился, — шепнул он судье.

Детектив широкими шагами поспешил к ним.

— Почти ничего нового, — доложил он тихим голосом. — Я проверил в телефонной компании. Вчера ночью они зарегистрировали звонок из коттеджа Уоринга.

— Замечательно! — воскликнул судья.

— Не так уж и замечательно. Потому что это все. Никакой возможности узнать ни кто звонил, ни кому звонили. Однако звонок был местным.

— А!

— Да, признаю, это уже кое-что. Похоже на то, что великан рапортовал кому-то сюда, в дом. Однако попробуйте это доказать. — На челюсти инспектора выступили тугие желваки. — Но теперь мне известна личность этого громадного господина.

— Похитителя?

— Я знал, что до меня это дойдет, так вот теперь я все выяснил. — Молей сунул в рот мятую итальянскую сигару. — Так слушайте… вы мне просто не поверите. Это субъект по имени капитан Кидд!

— Чепуха! — запротестовал Эллери. — Так можно дойти черт знает до чего. С повязкой на одном глазу? Ну знаете ли! Капитан Кидд? Удивительно, что у него не было козлиных копыт.

— Возможно, повязка на глазу, — сухо заметил судья, — и навела на это имя, сынок.

— Скорее размер его копыта, — усмехнулся инспектор, выпуская ядовитую струйку дыма. — Кстати, насчет копыт, мистер Квин… мисс Годфри, описывая нам его, среди прочего упомянула невероятный размер ноги похитителя. Кажется, у него самые огромные башмаки на свете. Кое-кто из тех, кто знаком с ним, называет его Буксир Энни, когда хотят достать. Помог также шрам на шее, о котором она также говорила. От пулевого ранения, я думаю.

— Настоящий гладиатор, — пробормотал Эллери.

— И еще кое-что. Никто не знает его настоящего ранга. Просто капитан Кидд. Повязка на глазу настоящая. Десять лет назад ему выбили глаз, полагаю, в какой-нибудь потасовке на берегу.

— Тогда он хорошо известен в этих краях?

— Достаточно хорошо, — мрачно подтвердил Молей. — Живет один в лачуге на обнажаемом при отливе участке берега по пути на Барам. Зарабатывает на жизнь тем, что нанимается кем-то вроде рыбака-лоцмана. У него есть маленькая грязная шлюпка или что-то вроде этого. Выпивает по нескольку кварт клопомора в день и при этом умудряется оставаться на ногах. Пользуется репутацией скандального посетителя. Отирается в здешних краях лет двадцать, но никто, кажется, ничего толком о нем не знает.

— Шлюпка, — задумчиво протянул Эллери. — Тогда за каким лешим он угнал яхту Уоринга, если только это не полный кретинизм.

— Она намного мощнее. На ней можно далеко уйти. К тому же там есть кабина. На самом деле один из моих ребят доложил, что он продал свою шлюпку не далее чем в прошлую среду. Любопытная деталь.

— Продал, — повторил судья, неожиданно помрачнев.

— Такова история. Я разослал сигнал тревоги по всему побережью. Береговая охрана предупреждена и будет начеку. Он настоящий кретин, если надеется улизнуть после всего, что натворил вчера ночью. Кто-то обошелся с ним как с сосунком. С таким каркасом, как у него, ему спрятаться не легче, чем слону в цирковой палатке. И обратите внимание! — Инспектор попыхтел сигаретой. — Он угнал машину. Ее хозяин узнал свою тачку сразу же. Она была угнана с дорожной обочины, где он оставил ее около шести вечера. Миль за пять отсюда.

— Странно, — пробормотал Эллери. — Его действия не такие уж идиотские, как может показаться на первый взгляд. Такой субъект, как ваш пиратский капитан Кидд, мог с легкостью решиться на последнее отчаянное дело и сделать ноги. Судя по тому, что он продал свою посудину — единственный способ заработать себе на жизнь, то похоже на то. — Он медленно зажег сигарету. — Теперь этот тип на быстроходной яхте, на которой, по вашим словам, может уйти далеко. И если Кидду заплатили вперед, то ему ничего не стоит выбросить тело Каммера за сотни миль от берега, где оно никогда не будет найдено, и двинуть в любом направлении, в котором вздумается. И даже если вы его поймаете, то где пресловутый и такой неуловимый «corpus delicti»?[11] Мне это кажется более чем вероятным. Он исчез, и, боюсь, навсегда. Пташка прочирикала мне, инспектор, что вы к этому придете.

— Сбежал от меня? — усмехнулся Молей. — В любом случае еще вопрос, убил ли он вчера Марко. По всему видно, он приволок Каммера к морю, думая, что это Марко. А тот тип, которому он отчитался по телефону, вероятно, к своему великому удивлению, после звонка Кидда встретил Марко, догадался, что Кидд все перепутал, схватил не того, кого надо, и той же ночью сам пришил Марко, пока Кидд увозил Каммера за множество миль отсюда.

— Не исключено, — заметил судья, — что Кидд причалил где-нибудь к берегу ночью и позвонил своему боссу еще раз. Он мог получить инструкцию вернуться назад и закончить работу.

— Возможно, но я убежден, что мы расследуем два убийства, а не одно, с двумя разными убийцами.

— Но, Молей, они должны быть связаны!

— Ну да, ну да, — заморгал инспектор. — Видите ли, Кидд должен будет причалить где-нибудь, чтобы пополнить запас горючего, тут-то мы его и схватим.

— Горючего для яхты? — Эллери пожал плечами. — Несмотря на всю свою тупость, он справился с заданием. Я сомневаюсь, что из-за такой ерунды, как заправка горючим, Кидд совершит ошибку. Возможно, у него где-нибудь в укромном месте припрятан запас топлива. Я не стану повтор…

— Хорошо, хорошо. У нас еще черт знает сколько дел. Пока я так и не удосужился осмотреть дом. Пойдемте, джентльмены. Хочу показать вам нечто поразительное.

Эллери извлек сигарету изо рта и жестко уставился на детектива.

— Поразительное?

— Это нечто. Такое вы видите не каждый день. Мистер Квин… даже вы. — В голосе Молея прозвучал скрытый сарказм. — Это должно находиться прямо по тропинке.

— Идемте, идемте, инспектор, вы нас нарочно интригуете. Поразительное — что?

— Труп.

— О! Замечательно, — усмехнулся Эллери. — Насколько я слышал, он был кем-то вроде Адониса.

— Вам надо посмотреть на него сейчас, — мрачно заявил инспектор. — Адонис по сравнению с ним был просто деревенщиной с бельмом на глазу. Готов поспорить, что не одна девица пожелала бы взглянуть на него хотя бы одним глазком, даже если он мертвее мертвой макрели. Это самое поразительное зрелище, которое мне доводилось видеть за все те двадцать лет, что я смотрю на мертвецов.

* * *

Самое поразительное заключалось в том, что на террасе за одним из столиков сидел мертвый Джон Марко, слегка съехав на стуле и продолжая держать в правой руке черную трость, почти горизонтально лежащую на плитке пола. Его темные кудри покрывала черная фетровая шляпа, немного сдвинутая набок, с плеч спадал черный театральный плащ, перехваченный металлической застежкой и стянутый у горла шнуром, под которым он был голым.

Не полуголым и не почти голым. Он был гол как в день своего рождения.

Оба мужчины разинули рот в изумлении, словно деревенщины на сельской ярмарке. Затем Эллери моргнул и посмотрел еще раз, дабы убедиться, не чудится ли ему это.

— Боже мой, — произнес он таким тоном, к какому прибегает эксперт, который с благоговением созерцает произведение искусства.

Судья Маклин смотрел молча, будучи не в состоянии что-либо сказать. Инспектор Молей стоял в стороне, с невеселой улыбкой наблюдая за их потрясенными лицами.

— Как вам такое, судья? — хрипло спросил он. — Готов побиться об заклад, что за всю вашу службу вам доводилось много раз слушать дело, когда была раздета женщина, но раздетый мужчина… Представить себе не могу, куда катится эта чертова страна.

— Не хотите ли вы сказать, — начал судья, скорчив гримасу отвращения, — что какая-то женщина…

Молей пожал могучими плечами и запыхтел сигарой.

— Чушь, — возразил Эллери, хотя не слишком уверенно. Он не мог оторвать глаз от поразительного зрелища.

Голый! Под плащом не было ни единого клочка одежды. Синевато-белый гладкий торс мерцал в лучах утреннего солнца, словно мраморная статуя, высветленная и отполированная временем; смерть оставила неизгладимый след на этой упругой коже. У Марко была худая, плоская грудь, широкие сильные плечи и тонкая талия. Округлые мышцы на длинных боках уже затвердели. На стройных и гладких, как у мальчика, ногах не было видно вен, а ступни были изящны почти по-женски.

— Красив, дьявол! — вздохнул Эллери, скользнув взглядом по лицу убитого. Это было лицо римского бога с полными губами и прямым носом, лишь с легким намеком на орлиный, — гладко выбритое лицо соблазнителя, апатичное и насмешливое, даже мертвое. На нем не было ни малейшего признака страха, о котором упоминал судья Маклин. — Его нашли в таком виде?

— Точно в таком, в каком вы его видите, мистер Квин, — подтвердил Молей, — если не считать, что плащ не был обернут вокруг плеч, как сейчас, а спадал вниз, полностью закрывая все тело. Мы отвернули полы и едва не потеряли дар речи… Черт знает что, а? Но мы не сдвинули его ни на дюйм. Убийца начитался книжек или съехал с катушек… А вот и наш окружной коронер. Привет, Блэки, давай поживее, ладно?

— Любопытно, — пробормотал судья Маклин, отодвигаясь в сторону, чтобы освободить место костлявому мужчине с усталым лицом, спускающемуся к ним по ступеням террасы. — Этот джентльмен, инспектор, он что, имел привычку разгуливать в чем мать родила или вчера вечером выдался особый случай? Кстати, я правильно понял — это произошло вчера вечером?

— Похоже на то, исходя из того, что мне пока удалось нарыть, судья. А что до его привычек, то тут остается только гадать, — с кислой миной пояснил Молей. — Если это так, то здешних дамочек должно было бросить в дрожь. Глянь, Блэки. Премиленькое зрелище для церковного хора воскресным утром, а?

У коронера отвисла челюсть.

— Почему этот парень голый? Вы его так и нашли? — Черная сумка Блэки скользнула по плитке, когда он наклонился, недоверчиво разглядывая труп.

— И в сотый раз, — устало ответил инспектор, — ответ да. Давай действуй, Блэки, ради всего святого. Тут сам черт ногу сломит, так что я хотел бы получить от тебя самый полный отчет, и как можно быстрее.

Трое мужчин отступили немного назад, наблюдая за действиями коронера. Какое-то время ни один из них не проронил ни слова.

Потом Эллери спросил, медленно выговаривая слова:

— Вы не нашли его одежду, инспектор?

Его глаза пробежались по небольшой террасе, недостаток пространства которой компенсировался цветом и атмосферой. Она словно манила отдохнуть — маленький интимный храм для ничегонеделанья. Открытая белая крыша террасы позволяла лучам солнца проникать между балками внутрь и падать на разноцветные плиты на полу полосками света и тени.

Здесь во всем чувствовалась рука и глаз искусного декоратора, воссоздавшего атмосферу моря и Испании. Тут были пляжные зонтики, расписанные испанскими цветами красных и желтых тонов, над маленькими круглыми столиками. На столиках стояли ракушки-пепельницы, оправленные в медь кожаные коробочки с сигарами и сигаретами, а также разные настольные игры. На самом верху ведущих на террасу ступеней красовались два огромных испанских кувшина для масла с цветами, а у подножия на плитах — еще два. Невероятных размеров — почти в рост человека, со сладострастно выпяченными боками, — они словно были позаимствованы из арабских сказок Шахерезады. В тени высокой скалистой стены стоял на подпорках миниатюрный испанский галеон (который, как потом выяснил Эллери, был поделен надвое и служил довольно практичным баром). Несколько великолепных цветных мраморных статуй занимали вырубленные в скалистой степе ниши, а поверху самих стен чья-то искусная рука изваяла барельефы испанских исторических фигур. На двух противоположных балках открытой крыши возвышались, словно на страже, два огромных прожектора, на бронзе и призмах которых сверкало солнце. Они смотрели прямо вперед, в пространство между образующими бухту скалами.

На круглом столике, за которым сидела обнаженная фигура покойника, лежали письменные принадлежности: причудливой формы чернильница, восхитительно инкрустированная коробка для ручек из ракушечника и изящный контейнер для писчей бумаги.

— Одежду! — нахмурился инспектор Молей. — Пока нет. Из-за этого все и кажется таким нелепым, мистер Квин. Можно, конечно, сказать, что парень спустился на этот лоскут пляжа ночью, снял с себя все и немного охладился в океане; но что, черт возьми, случилось с его вещами? И где его полотенце? Как он мог обсохнуть ночью без полотенца? Только не говорите мне, что кто-то стянул его шмотки, пока он тут плескался, как это делают ребятишки! Во всяком случае, я так думаю… пока чего-нибудь не найду.

— Полагаю, вряд ли он купался, — негромко предположил Эллери.

— Да, да. Вы совершенно правы! — На честном красном лице служаки отразилось отвращение. — В любом случае купание исключается. На нем был этот идиотский плащ, а в руке — ручка. Черт, ведь он писал письмо, когда его убили!

— А вот это, — сухо заметил Эллери, — уже кое-что. Теперь они стояли позади застывшей фигуры. Тело Марко было обращено лицом к маленькому пляжу, а широкая спина в плаще — к ступеням террасы. Казалось, он погрузился в раздумья, глядя поверх сверкающего песка и легких волн синего моря, наполнявших устье бухты. Море ушло, хотя даже сейчас Эллери мог наблюдать почти незаметное отступление воды. Тридцать футов песка оставались совершенно гладкими, без каких-либо чужеродных следов.

— Кое-что? — хмыкнул Молей. — Наверняка что-то да значит. Поглядите сами.

Эллери высунул голову поверх плеча трупа; коронер, трудившийся по другую сторону, проворчал что-то и отступил назад. Но Квин разглядел то, что имел в виду инспектор. Левая рука Марко свисала вниз рядом со столом, и прямо под ней на плите, куда насмешливо указывал окостеневший палец, лежала цветная ручка, точно такая же, как и остальные в коробке из ракушечника. На кончике пера засохли черные чернила. Лист писчей бумаги, на котором было выведено несколько строчек, — кремовый лист бумаги с гербом, тисненный красным и золотым по верху, а чуть ниже герба на узкой полоске старинными буквами было выведено «Годфри» — лежал на столе всего в нескольких дюймах от мертвого тела. Очевидно, Марко был убит в тот момент, когда писал, поскольку последние слова — явно незаконченная буква — резко обрывались, и вниз листа шла жирная черная линия, которая продолжалась по поверхности стола до самого его края. На среднем пальце левой руки Марко осталось черное чернильное пятно.

— Выглядит вполне натурально, — заметил Эллери, выпрямляясь. — Но не кажется ли вам это странным, хотя бы потому, что он писал только одной рукой?

Инспектор Молей уставился на лист, а судья нахмурился.

— А сколько, черт побери, — взорвался Молей, — нужно человеку рук, чтобы написать письмо?

— Мне кажется, я знаю, что имел в виду мистер Квин, — проговорил судья, сверкнув молодыми глазами. — Обычно мы не задумываемся над тем, что человеку требуется две руки, чтобы написать письмо, но на самом деле это так. Одну — чтобы писать письмо, вторую — чтобы придерживать лист бумаги.

— Однако Марко, — продолжил Эллери, одобрив кивком понятливость пожилого джентльмена, — в правой руке держал эбонитовую трость, судя по тому, что мы теперь видим, и одновременно писал левой рукой. Я бы сказал, что это… э… ерунда. — Потом торопливо добавил: — Исходя из поверхностного суждения. Однако этому может быть найдено объяснение.

Инспектор позволил себе быструю улыбку.

— Вы считаете это неприемлемым, мистер Квин? Не могу сказать, что вы не правы, хотя сам я так не думаю. Однако все вполне объяснимо. Возможно, трость лежала на столе рядом с Марко, пока он писал. Когда же он услышал позади себя звук, его левая рука проехалась по странице, а первая схватила трость для защиты. Но прежде, чем Марко успел что-то сделать, его прикончили. Вот и все.

— Звучит достаточно убедительно.

— Это вполне может служить объяснением, — продолжил Молей, — поскольку письмо не вызывает сомнений. Его писал Марко. И если вы думаете, что оно подложное, то забудьте об этом. Это не так.

— Вы уверены?

— Более чем. Это первое, что я проверил сегодня утром. По всему дому полно образцов его почерка — он был из тех, кто повсюду царапает свою подпись, — и письмо, которое писал вчера вечером, написано его почерком. Вот, посмотрите сами…

— Нет-нет, — поспешно возразил Эллери. — Я не собираюсь оспаривать ваше мнение, инспектор. Мне вполне довольно вашего слова, что письмо подлинное. — Затем, вздохнув, уточнил: — Он был левша?

— Да. Это я тоже проверил.

— Тогда тут и вправду нечего возразить. Согласен, это сплошная головоломка. И все же маловероятно, чтобы человек сидел на улице в чем мать родила, прикрывшись лишь театральным плащом, и писал письмо. На нем должна была быть одежда. Э… Испанский мыс довольно обширный участок Господней земли, инспектор. Вы уверены, что одежда не спрятана где-нибудь?

— Я ни в чем не уверен, мистер Квин, — откровенно признался инспектор. — Но у меня есть целая команда парней, которые ничем больше не занимались, кроме как поисками одежды Марко с самого нашего приезда сюда, однако так ничего и не нашли.

Эллери пожевал нижнюю губу.

— А как насчет тех острых камней у подножия скал, инспектор?

— Разумеется, я подумал, что кто-то мог бросить шмотки Марко со скалы в воду — там двадцать футов глубины и даже больше у основания скал. Не спрашивайте меня почему, но на камнях ничего нет. Как только у меня будет аппарат, я пошлю парней прочесать дно.

— Что именно, — требовательно спросил судья, — заставляет вас обоих придавать такую важность несуществующему наряду Марко?

Инспектор пожал плечами:

— Я полагаю, мистер Квин согласится со мной, что одежда погибшего существует. В таком случае у убийцы должна была быть чертовски важная причина, чтобы упрятать ее подальше или даже избавиться от нее.

— Или, — пробормотал Эллери, — как нескладно выразился наш друг Флуэллен: «Есть случай и причина, зачем и почему, для всего на свете». Прошу прощения, инспектор. Я уверен, вы выразились бы точнее.

Молей внимательно посмотрел на него:

— Скажем… О! Ты уже закончил, Блэки?

— Почти.

Инспектор осторожно взял листок бумаги со стола и протянул его Эллери. Судья Маклин скосил глаза через плечо Эллери — он никогда не носил очки и, хотя в семьдесят шесть лет его зрение стало сдавать, продолжал упорствовать.

Справа и ниже от герба стояла дата: «Воскресенье, 1.00 ночи». Слева четко выведено:

«Лукасу Пенфилду, эсквайру.

11-я Парк-роу

Нью-Йорк».

Далее шло само послание:

«Дорогой Люк!

На письмо нужно черт знает сколько времени, но у меня есть пара минут для себя самого, и, пока я жду, я решил написать тебе о своих делах. В последнее время я не мог писать тебе, поскольку должен был соблюдать осторожность. Ты же знаешь, в каком зверинце я нахожусь. Не хочу подогревать страсти раньше времени, пока не буду готов, а потом пусть кипят! Мне это не повредит.

Все выглядит в самом радужном свете, и теперь лишь вопрос нескольких дней, когда я смогу сорвать последний большой куш…»

И все. От буквы «ш» шла жирная линия, рассекающая кремовый лист бумаги словно ножом.

— Какой такой «последний большой куш» имела в виду эта обезьяна? — тихо пробурчал инспектор. — Если за этим ничего не стоит, мистер Квин, то тогда я родной дядя этой самой обезьяне.

— Замечательный вопрос… — начал было Эллери, но восклицание коронера заставило их столпиться вокруг него.

Поначалу Блэки разглядывал тело с озадаченным видом, как если бы в застывшей позе убитого крылось нечто такое, чего он не мог понять. Но теперь нагнулся и сдвинул шнурок петли с металлической застежки на вороте театрального плаща Марко. Плащ соскользнул с мраморных плеч, и коронер, взявшись пальцем за подбородок убитого, высоко поднял его голову.

На шее Марко обнаружилась глубокая тонкая полоса красного цвета.

— Задушен! — воскликнул судья.

— Похоже на то, — откликнулся коронер, изучая рану. — След идет вокруг шеи. Рваная рана на затылке того же происхождения; должно быть, тут затянули петлю. Судя по всему, это проволока. Но здесь ее нет. Вы нашли ее, инспектор?

— Теперь нужно искать еще и проволоку, — буркнул Молей.

— Тогда, выходит, на Марко набросились со спины? — спросил Эллери, задумчиво вертя в руках свое пенсне.

— Если вы имеете в виду тело, — с кислой миной ответил коронер, — то да. Убийца встал сзади, обвил проволоку вокруг шеи под расстегнутым воротом плаща, затянул посильнее и закрутил в узел на затылке… На это не понадобилось много времени. — Он наклонился, подхватил плащ и небрежно накинул его на плечи убитого. — Что ж, я закончил.

— Но даже в таком случае, — возразил инспектор, — нет никаких признаков борьбы. Должен же он был, по крайней мере, выгнуть спину, дернуться в сторону, ну хоть что-нибудь! Но, судя по твоим словам, наш парень даже не шелохнулся и не попытался обернуться.

— Позволь мне закончить, — парировал костлявый коронер. — Он был без сознания, когда его задушили.

— Без сознания?!

— Вот смотрите. — Коронер приподнял плащ и открыл взору черные кудри Марко. Затем ловко разделил пряди почти на самой макушке; на коже черепа просматривался синевато-багровый синяк. Затем дал плащу лечь на место. — Аккурат по темени ему нанесли удар каким-то тяжелым предметом, не настолько сильно, чтобы проломить кость, но вполне достаточно, чтобы он вырубился. После этого просунуть проволоку под воротник и удушить его было проще простого.

— Но почему тогда убийца не довел дело до конца дубиной? — проворчал судья Маклин.

Коронер подавил смешок.

— О, по множеству причин. Может, его тошнит от окровавленных трупов. Или, может, он прихватил с собой проволоку и не хотел, чтобы она осталась неиспользованной. Не знаю, но он именно так и поступил.

— Чем же он его стукнул? — задал вопрос Эллери. — Инспектор, вы что-нибудь нашли?

Молей отошел к нише в скалистой стене рядом с огромным испанским кувшином и взял в руки маленький тяжелый бюст.

— Его тюкнули Колумбом, — неторопливо пояснил Молей. — Мы нашли эту штуковину на полу у стола, и я поставил ее обратно в нишу, которая пустовала, значит, бюст, по всей видимости, взяли отсюда. На камне не остается отпечатков, так что бесполезно даже искать. Пока мы обнаружили этот бюст, нам пришлось подмести весь пол на террасе, но мы не нашли ничего, кроме пыли и песка, нанесенных сюда ветром. Чертовски чистоплотный народ эти Годфри, или это их слуги так постарались? — Он поставил бюст на место.

— И никаких следов проволоки, э?

— Мы ее не искали, но у меня есть отчет о каждом самом малюсеньком предмете, который хоть как-то обнадеживал, обнаруженном моими парнями поблизости. Но никакой проволоки нет. Видимо, убийца унес ее с собой.

— В какое время умер этот человек? — внезапно спросил Эллери.

Коронер удивленно посмотрел на него, потом, нахмурившись, глянул на Молея. Тот одобрительно кивнул, и Блэки ответил:

— Насколько я могу предположить — хотя это не всегда столь точно, как хотелось бы, — он умер между часом и половиной второго ночи. Определенно не раньше часу. Думаю, что в пределах получаса.

— Он умер от удушья?

— Я же сказал, что да, разве нет? — огрызнулся коронер. — Может, я и неотесанная деревенщина, но свое дело знаю. Он умер практически мгновенно. От удушения. Это все. На теле других следов нет. Хочешь провести вскрытие, Молей?

— Так, на всякий случай.

— Валяй, хотя не думаю, что это необходимо. Если ты с ним закончил, я кликну ребят унести тело.

— У меня все. Вы хотели еще что-то узнать, мистер Эллери?

— О, — протянул тот, — очень многое. Но боюсь, мистер коронер вряд ли нам будет полезен. И прежде чем вы уберете мертвого Аполлона… — Он резко наклонился к плитам и, взявшись рукой за лодыжку мертвеца, потянул ее к себе. Но она словно приросла к плите. Он поднял глаза.

— Окоченела, — насмешливо пояснил коронер. — Что вы хотите?

— Я хочу, — спокойно ответил Эллери, — взглянуть на его ступни.

— На ступни? Ну что ж, смотрите!

— Вы, инспектор, и вы, коронер, не поднимете ли вы его вместе со стулом… пожалуйста?

Молей и костлявый коронер, которому помогал полицейский, приподняли тело вместе со стулом. Эллери наклонил голову и принялся разглядывать голые ступни Марко.

— Все чисто, — пробормотал он. — Интересно… — Вытащив из кармана карандаш, он с трудом вставил его между двумя пальцами убитого. Потом повторил операцию со всеми пальцами обеих ступней. — Ни песчинки. Хорошо, джентльмены, благодарю вас. Я уже достаточно полюбовался на вашего бесценного мистера Марко, вернее, на его останки.

Эллери поднялся с колен, отряхнул пыль со штанин, рассеянно сунул руку в карман за сигаретой и направился по проходу между скал к бухте.

Двое мужчин опустили тело на пол, и коронер дал сигнал двоим верзилам в белых халатах, маячивших на вершине террасы, унести его.

— Итак, сынок, — произнес голос за плечами Эллери, и он, обернувшись, обнаружил судью Маклина, спокойно его разглядывающего. — Что ты об этом думаешь?

Эллери пожал плечами:

— Ничего потрясающего. Должно быть, его раздел убийца. Я подумал, что на его ступнях могли остаться следы песка, тогда было бы ясно, что Марко прогуливался по пляжу, из чего могло следовать, что разделся он сам. Но они чисты. Он явно не ходил по пляжу босым, поскольку между пальцев ног нет ни песчинки, а также в туфлях, поскольку на песке нет следов… — Неожиданно он остановился, уставившись на пляж с таким выражением, как если бы видел его впервые.

— В чем дело?

Но прежде, чем Эллери успел ответить, над их головой раздался грубоватый мужской голос. Они задрали голову и увидели локоть одетого в синюю форму полицейского.

Он стоял на краю вершины высокой скалы, выходящей на террасу и пляж со стороны дома.

— Простите, мэм, — терпеливо говорил он кому-то, — вам сюда нельзя. Вы должны вернуться домой.

Они мельком увидели лицо женщины с широко раскрытыми от ужаса глазами, которая выглянула из-за стены и впилась взглядом в беззащитное тело голого Джона Марко, уже сваленное двумя служителями в белом в некое подобие корзины. Мраморное тело было сплошь испещрено черными полосками тени, отбрасываемой балками крыши террасы, и походило на тело человека, забитого плетьми до смерти. На женском лице, глядящем на него сверху, застыло странное выражение.

Это было бледное, перекошенное от ужаса лицо миссис Констебль.

Глава 4

КОВАРНЫЕ ПРИЛИВЫ И ОТЛИВЫ

Потом женщина исчезла, и инспектор Молей задумчиво обронил:

— Интересно, что ее гложет? Она смотрела на него, как если бы никогда в жизни не видела мужчину.

— Опасный возраст, — нахмурился судья Маклин. — Она вдова?

— Почти. Насколько мне известно, у нее больной муж, который около года находится в Аризоне или где-то еще на Западе. В каком-то санатории. И, по-моему, это неудивительно. Видеть перед собой такую страхолюдину в течение пятнадцати лет, а то и дольше, никак не способствует здоровью.

— Выходит, ее муж незнаком с Годфри? — Судья Маклин задумчиво вытянул губы трубочкой. — Хотя зря задавать такой вопрос. У меня и прежде сложилось впечатление, что она сама знает их не слишком близко.

— Это так, — странно посмотрев на него, подтвердил Молей. — Из того, что я слышал, Годфри незнакомы с Констеблем. Никогда не встречались с ним, а он не бывал у них здесь, в доме. Что вы хотели сказать, мистер Квин?

Эллери, который слушал с отсутствующим видом, обернулся: двое мужчин в белом шли по гравиевой дорожке, унося тело на носилках. Негромко переговариваясь между собой, они тяжело ступали под его весом. Затем он пожал плечами и снова уселся в удобное плетеное кресло.

— А что вы знаете, — спросил он, попыхивая сигаретой, — о здешних приливах и отливах, инспектор?

— О приливах и отливах? Что вы имеете в виду?

— В данный момент ничего другого, кроме того, что спрашиваю. Специфическая информация может прояснить то, что пока туманно, если вы понимаете, о чем я.

— Не уверен, что понимаю, — с усталой улыбкой ответил инспектор. — Судья, о чем это он?

Судья Маклин хмыкнул.

— Будь я проклят, если знаю. У него есть отвратительная привычка говорить о чем-то, что, кажется, имеет смысл, но при ближайшем рассмотрении ничего не значит. Хватит тебе, Эллери, тут серьезное дело, а не пикник.

— Спасибо за напоминание. Я задал вполне невинный вопрос, — обиженно отозвался Квин. — Приливы, мой друг, приливы. В частности, приливы и отливы в этой бухте. Мне нужна информация о них, и чем более точная, тем лучше.

— О, — протянул инспектор и почесал голову. — Ладно, я помогу вам. Сам я мало в этом разбираюсь, но у меня в подразделении есть один парень, который знает здешнее побережье как пять своих пальцев. Может, он вам поможет…

— Тогда стоит послать за ним, — вздохнув, предложил Эллери.

— Сэм! — кликнул Молей. — Пришли к нам Лефти, слышишь?

— Он ищет одежду! — прокричал в ответ полицейский с дороги.

— Черт, я и забыл. Отыщите его поскорей.

— Кстати, — начал судья, — а кто нашел тело, инспектор? Я так и не понял.

— О черт! Миссис Годфри. Сэм! — прокричал он снова. — Пришли сюда миссис Годфри… одну! Видите ли, судья, мы получили сигнал в шесть тридцать утра; и через пятнадцать минут уже были здесь. С этого самого момента — сплошная головная боль. У меня не было возможности поговорить с кем-либо из здешней публики, кроме как с миссис Годфри, но она была слишком расстроена, чтобы связно излагать. Так что не мешает прояснить все прямо сейчас.

Они ждали молча, задумчиво глядя на море. Немного погодя Эллери посмотрел на свои наручные часы. Было немногим больше десяти. Потом он снова перевел взгляд на сверкающие воды бухты. Их уровень заметно повысился, и море отъело у пляжа приличный кусок.

Затем мужчины поднялись на террасу. Высокая смуглая женщина с болезненной медлительностью спускалась вниз, ее глаза покраснели, веки распухли, словно она страдала базедовой болезнью. К груди она прижимала промокший насквозь носовой платок.

— Спускайтесь к нам, — мягко пригласил инспектор. — Теперь уже ничего страшного, миссис Годфри. Всего несколько вопросов…

Она искала его, в этом они были уверены. Ее покрасневшие глаза бегали из стороны в сторону против ее желания. Женщина продолжала медленно спускаться, как если бы противилась и одновременно желала этого.

— Его нет… — неуверенным тоном начала она.

— Его уже забрали, — нахмурившись, пояснил инспектор. — Присаживайтесь.

Она обернулась в поисках стула. Потом медленно села, не спуская глаз со стула, на котором до этого сидел Джон Марко.

— Сегодня утром вы мне сказали, — начал инспектор, — что это вы обнаружили тело мистера Марко на террасе. Вы были в купальном костюме. Вы спускались к пляжу, чтобы искупаться, миссис Годфри?

— Да.

— В шесть тридцать? — осторожно спросил Эллери.

Она подняла на него удивленные глаза, как если бы только сейчас заметила его.

— Почему вы… мистер?..

— Квин.

— Да. Детектив, не так ли? — Неожиданно, закрыв лицо руками, она рассмеялась и со сдавленными рыданиями в голосе спросила: — Почему вы все не уберетесь отсюда? Почему не оставите меня в покое? Что случилось, то случилось. Он… мертв, и все. Разве вы можете вернуть его?

— А вы бы хотели, — сухо отозвался судья Молей, — чтобы мы это сделали, миссис Годфри?

— Нет! О господи, нет! — прошептала она. — Ни за что на свете. Уж лучше так. Я… я рада… — Она отняла руки от лица, в ее глазах стояли слезы. — Я не это имела в виду… — быстро поправилась она. — Я так расстроена…

— Так, значит, в шесть тридцать, — негромко напомнил Эллери, как если бы ничего не случилось.

— О! — Усталым жестом женщина прикрыла глаза от солнца. — Да, именно так. Я ранняя пташка. Никогда не могла понять женщин, которые нежатся в постели до десяти — одиннадцати часов. — Она говорила рассеянно, ее мысли явно блуждали где-то далеко. Потом в ее голосе прозвучали боль и неуверенность: — Мой брат и я…

— Да, миссис Годфри, — поспешил ей на помощь инспектор.

— Мы обычно ходили плавать вместе, — прошептала она. — Дэвид плавает… плавал…

— Плавает, миссис Годфри. Пока нам не будет известно другое.

— Дэвид и я часто ходили поплавать до семи часов. Я всегда любила море, и Дэвид тоже, разумеется; он плавает как рыба. В нашей семье лишь мы двое такие; мой муж терпеть не может воду, а Роза так и не научилась плавать. В детстве она была страшно напугана… едва не утонула и после этого наотрез отказалась учиться плавать. — Она говорила как во сне, словно какая-то скрытая сила побуждала ее давать объяснения. Неожиданно голос женщины надломился. — Сегодня утром я спустилась одна…

— К тому времени вы уже знали, что ваш брат пропал, — негромко напомнил Эллери.

— Нет, нет! Я не знала! Я постучала в дверь его спальни, но он не откликнулся. Тогда я решила, что он уже спустился к пляжу. Я… я не знала, что его не было дома всю ночь. Вчера вечером я рано… — Она помолчала, и ее взор затуманился. — Я неважно себя чувствовала, поэтому пошла спать раньше обычного. Я не знала, что Роза и Дэвид пропали. Я спустилась к террасе. Потом я… я увидела его, сидящего за столиком в плаще, спиной ко мне. Я сказала «доброе утро» или что-то вроде этого, но он не обернулся. — Ее лицо исказилось от ужаса. — Я прошла мимо него, глянула на его лицо… что-то заставило меня обернуться… — Она содрогнулась и замолчала.

— Вы дотрагивались до чего-нибудь?.. — резко спросил Эллери.

— Господи, нет! — воскликнула миссис Годфри. — Я скорее умерла бы. Как можно… — Она снова вздрогнула, все ее тело передернулось от отвращения. — Я закричала. Прибежал Джером… Джером — правая рука моего мужа по хозяйству… Кажется, я потеряла сознание. В следующий момент, когда я пришла в себя, вы, джентльмены, были уже здесь… полиция, я имею в виду.

— Хорошо, — кивнул инспектор.

Повисла долгая пауза. Миссис Годфри сидела, кусая край мокрого носового платка. Даже в горе ее упругое стройное тело выглядело молодым; невозможно было представить, что перед вами женщина, у которой взрослая дочь. Эллери внимательно изучал изгиб ее тонкой талии.

— Кстати, миссис Годфри. На вашу любовь к плаванию не влияла… э… погода?

— Я не понимаю, о чем вы? — тихо произнесла она, недоуменно глядя на него.

— Вы спускались к морю каждое утро в шесть тридцать, чтобы искупаться, и в дождь и в солнце?

— О, вы об этом. — Она покачала головой. — Да, я люблю море в дождь. Оно такое теплое… вода пощипывает кожу.

— Это замечание настоящей гедонистки, — улыбнулся Эллери. — Я понимаю, о чем вы говорите. Однако вчера ночью не было дождя, так что все это ради красного словца.

Инспектор Молей сделал странный жест, проведя рукой по губам и подбородку.

— Послушайте, миссис Годфри, нет смысла бродить вокруг, да около. Убит человек, ваш гость, а убийства не совершаются просто ради забавы. Что вы знаете обо всем этом?

— Я?

— Но ведь это вы пригласили мистера Марко, не так ли? Или ваш муж?

— Я…

— Ну и?..

Она подняла на него глаза; неожиданно они стали совершенно пустыми.

— Ну и что, инспектор?

— Ну и!.. — Молей явно начинал сердиться. — Вы же отлично понимаете, что я имею в виду. Кто с кем здесь не ладил? У кого могли быть причины прикончить Марко?

Женщина слегка приподнялась на стуле.

— Пожалуйста, инспектор. Это звучит крайне бестактно. Я не сую нос в дела моих гостей.

Молей сдержал себя и, прищурившись, посмотрел на нее:

— Разумеется, я не думаю ничего такого. Но ведь что-то должно было случиться, миссис Годфри, человека не убивают ни с того ни с сего.

— Насколько мне известно, — бесцветным голосом произнесла она, — ничего не случилось. Разумеется, я не могу знать всего.

— У вас были другие гости или посетители, кроме тех, кто находится здесь сейчас… я имею в виду за последние пару недель?

— Нет.

— Совсем никого?

— Никого.

— И никто не ссорился с Марко или с кем-либо из присутствующих?

Стелла Годфри прищурила глаза.

— Не… я хотела сказать, что я ничего такого не слышала.

— Хмм! И вы уверены, что никто не приезжал сюда, чтобы повидаться с Марко?

— Уверена, насколько может быть уверена любая хозяйка. У нас на Испанском мысе не бывает неожиданных гостей, инспектор. — Теперь она держалась надменно. — А что касается тех, кто мог бы подкрасться тайком, то Джером не пропустит мимо и мухи. Если бы кто-то и появился, я об этом знала бы.

— За все то время, что Марко находился здесь, он часто получал письма?

— Письма? — Она задумалась, едва ли не с облегчением, как показалось Эллери. — Дайте подумать, инспектор. Нечасто. Видите ли, когда почтальон доставляет почту, миссис Бурлей, моя экономка, приносит ее мне. Я сортирую, и миссис Бурлей разносит письма по комнатам… членам семьи и тем гостям, которые живут у нас в данное время. Вот откуда я… я это знаю. Мистер Марко… — ее голос дрогнул, — получил за все время своего пребывания здесь два или три письма.

— А как давно, — осторожно спросил судья Маклин, — он живет у вас, миссис Годфри?

— Все… все лето.

— А, так сказать, вечный гость! Тогда вы очень хорошо его знаете. — Глаза судьи пронизывали ее насквозь.

— Простите? — Она несколько раз поспешно моргнула. — Да, довольно хорошо. Я… я узнала его довольно близко за последние несколько месяцев. Мы познакомились в начале весны, в городе.

— А как случилось, что вы пригласили его к себе? — хрипло поинтересовался Молей.

Кисти ее рук переплелись.

— Он… он как-то заметил, что любит море, и что у него нет определенных планов на лето… Мне… нам всем он очень понравился. Он был веселым собеседником, очаровательно пел испанские песни…

— Испанские песни? — задумчиво произнес Эллери. — Тогда, может… Он был испанцем, миссис Годфри?

— Думаю, да. В каком-то поколении.

— Тогда его национальность и название вашего владения случайно совпали. Видимо, так. Вы говорили…

— Он играл в теннис как настоящий профессионал… у нас есть несколько покрытых дерном кортов на другом конце мыса, а также поле для гольфа… Он играл на пианино и был превосходным игроком в бридж. Так сказать, идеальный гость для летнего отдыха…

— Не говоря уже, — добавил Эллери, улыбаясь, — о его внешней привлекательности — ценное преимущество, когда среди гостей превалируют дамы. Да, случай и в самом деле печальный. Итак, вы пригласили этого Мистера Совершенство погостить на лето, миссис Годфри. Надеюсь, он вел себя подобающим образом?

Ее глаза гневно вспыхнули; потом она тяжело сглотнула и снова опустила их.

— О да. Вполне… Роза… моя дочь очень к нему привязалась.

— Значит, на самом деле мисс Годфри главная виновница его присутствия здесь, миссис Годфри?

— Я… я этого не говорила.

— Позвольте мне… — вкрадчиво заговорил судья. — Насколько хорошо играл мистер Марко в бридж? — Пожилой джентльмен сам слыл заядлым игроком.

Миссис Годфри подняла брови вверх.

— Я не вижу… Превосходным, как я уже говорила, судья Маклин. Лучшим среди всех нас.

— Вы обычно делали высокие ставки? — осторожно спросил судья.

— Вовсе нет. Иногда полцента, а чаще всего пять.

— В моих кругах такие ставки считались бы достаточно высокими, — улыбнулся пожилой джентльмен. — Насколько я понимаю, Марко постоянно выигрывал?

— Прошу прощения, судья! — холодно отрезала миссис Годфри, поднимаясь со стула. — Это и в самом деле звучит беспардонно. Неужели вы думаете, что я…

— Простите меня, — извинился судья невозмутимым тоном. — Но кто чаще всего из присутствующих оказывался его жертвой?

— Ваши выражения, судья, вряд ли можно счесть за хороший тон. Я несколько раз проигрывала. И миссис Мунн тоже…

— Сядьте, — резко велел ей инспектор Молей. — Так мы ни до чего не договоримся. Простите, судья, но этот случай мало походит на убийство из-за карт. Что касается писем для Марко, миссис Годфри, то у вас есть хоть какая-то идея, от кого они были?

— Да, да, письма, — оживился Эллери. — Это чрезвычайно важно.

— Думаю, тут я могу вам помочь, — ответила миссис Годфри все тем же холодным тоном и снова села. — Видите ли, когда я их сортировала, то не могла не заметить… что все письма Марко приходили от одного адресата. Все конверты были делового типа, с фирменным знаком в углу. Одним и тем же.

— Случайно, не от Лукаса ли Пенфилда, — насмешливо поинтересовался Эллери, — Одиннадцатая Парк-роу, Нью-Йорк-Сити?

Ее глаза округлились в неподдельном удивлении.

— Да, это те самые имя и адрес. Думаю, писем было три, не два. С разницей в две-три недели.

Все трое мужчин обменялись взглядами.

— Когда пришло последнее? — спросил Молей.

— Четыре или пять дней назад. На конверте под его именем значилось «адвокат».

— Адвокат! — негромко воскликнул судья Маклин. — Боже мой! Я должен был догадаться. По адресу… — Он замолчал, опустив в задумчивости веки.

— Надеюсь, теперь все? — Миссис Годфри с трудом снова поднялась. — Роза нуждается в моем внимании…

— Хорошо, — с кислой миной кивнул инспектор. — Но я докопаюсь до правды, даже если мне придется пройти сквозь огонь и воду, миссис Годфри. Я не удовлетворен вашими ответами, скажу вам откровенно. Я считаю, что вы ведете себя крайне неразумно. В конце концов, всегда выгоднее, если сказать правду вначале. Сэм! Проводи миссис Годфри к дому.

Стелла Годфри быстро окинула их лица встревоженным, вопросительным взглядом, затем поджала губы, тряхнула темной, красивой головой и в сопровождении Сэма начала подниматься по ступеням.

Они молча смотрели ей вслед, пока она не исчезла из вида.

Потом Молей буркнул:

— Она знает намного больше, чем рассказала. Господи, какой бы ангельской музыкой звучал весь этот бред, если бы все говорили правду!

— Правда, сказанная вначале, окупится в конце, — произнес Эллери задумчиво. — Как вам это мудрое изречение, судья? Оно достойно быть занесенным в скрижали. — Он усмехнулся. — Инспектор, честно говоря, это дамская слабость. Если немного поднажать в нужном месте…

* * *

— А это, — устало произнес инспектор, — Лефти. Спускайся к нам, Лефти. Познакомься с судьей Маклином и мистером Квином. Мистер Квин хотел узнать о здешних приливах и отливах. Шмотки еще не нашли?

Лефти оказался маленьким, жилистым человечком с утиной походкой. У него были рыжие волосы, красное, в веснушках лицо и такие же красные, веснушчатые руки.

— Нет еще, сэр. Сейчас ребята ищут на поле для гольфа. А траулерная команда только что прибыла… Рад познакомиться с вами, джентльмены. Что вы хотели узнать о приливах, сэр?

— Все, что можно, — пояснил Эллери. — Присаживайтесь, Лефти. Курите? Вы давно знаете эти места?

— Довольно давно, сэр. Я родился не далее как в трех милях отсюда.

— Замечательно. Насколько коварны эти приливы и отливы?

— Коварны? Не сказал бы, что они особо коварны, разве что в тех местах, где условия позволяют им немного почудить. — Он усмехнулся. — Однако нам все же удалось составить довольно точный график приливов и отливов.

— А как насчет приливов в этой бухте, Лефти?

— О. — Улыбка исчезла с его лица. — Теперь я вас понял, сэр. Тут как раз то самое место, где они ведут себя коварно. Необычное скалистое образование и узкий выход в море сбивают к черту все графики.

— Вы можете привести мне соответствующее время отливов и приливов для любого периода?

Лефти торжественно выудил из объемистого кармана потрепанный буклет.

— Само собой, сэр. Однажды мне довелось делать кое-какую работенку для геодезистов на здешнем побережье, так что я знаю об этой бухте все. Какой день?

Эллери глянул на свою сигарету и протяжно произнес:

— Вчерашняя ночь.

Полицейский полистал страницы. Судья Маклин сощурил глаза и вопросительно посмотрел на Эллери. Но тот в приятной задумчивости изучал наступающую кромку воды с ее неровными краями.

— Ага, — произнес Лефти. — Вот. Вчера утром…

— Начните-ка со вчерашней ночи, Лефти.

— Хорошо, сэр. Вчера ночью максимального уровня прилив достиг в двенадцать часов шесть минут.

— Чуть позже полуночи, — задумчиво обронил Эллери. — Затем вода начинает отступать, поэтому… Когда наступил следующий прилив?

Лефти снова усмехнулся:

— Он наступает сейчас, сэр. И достигнет максимума в двенадцать пятнадцать дня.

— А в какое время ночи был максимальный отлив?

— В шесть часов одну минуту утра, сэр.

— Понятно. Скажите мне вот что, Лефти. Насколько быстро, как правило, уходит из бухты море?

Лефти почесал рыжую голову.

— Это зависит от времени года, сэр, как и в любом другом месте. Но море уходит довольно быстро. Замер глубины лотом показывает необычное дно и нагромождение скалистых обломков. Воду здесь как будто высасывают насосом.

— Ага. Тогда между глубиной воды в прилив и отлив существует значительная разница?

— Само собой, сэр. Как видите, здесь отлогий берег, так что уровень быстро падает. Иной раз весной приливы покрывают третью ступень этой террасы, что ведет к песку. Разница в глубине может составлять девять-десять футов.

— Похоже, это довольно много.

— Относительно, сэр. Больше, чем где-либо еще на этом побережье. Но это тьфу по сравнению с приливами в Истпорте, штат Мэн. Там разница доходит до девятнадцати футов! А в заливе Фанди — до сорока пяти… побивает все рекорды, я думаю… И потом…

— Довольно, довольно; вы меня убедили. Поскольку вы оказались всеведущим, по крайней мере в вопросах, касающихся динамической океанографии, возможно, вы скажете нам, Лефти, насколько сильно был обнажен этот пляж в час минувшей ночи.

Наконец инспектор Маклин и судья Молей догадались, к чему клонил Эллери. Судья скрестил длинные ноги и стал пристально вглядываться в потихоньку подползающее море.

Надув губы, Лефти изучал бухту, затем его губы беззвучно задвигались, как если бы он что-то подсчитывал.

— Видите ли, сэр, тут многое приходится принимать во внимание, — сообщил он наконец. — Но если прикинуть как можно точнее и учесть тот факт, что в это время года максимальный прилив оставляет не покрытыми водой примерно два фута пляжа, я сказал бы, что в час ночи здесь должно было оставаться по меньшей мере восемнадцать, может, девятнадцать футов голого пляжа. Я же говорил вам, что прилив и отлив наступают здесь быстро. В полвторого утра, может быть, даже все тридцать. Воды в этой бухте выкидывают с графиком черт-те какие фокусы.

Эллери одобрительно похлопал парня по плечу.

— Превосходно! Это все, Лефти, и большое вам спасибо. Вы мне здорово все прояснили.

— Рад был помочь вам, сэр. Что-нибудь еще, шеф?

Молей с рассеянным видом отрицательно потряс головой, и детектив удалился.

— Ну и что с этого? — спросил немного погодя инспектор.

Эллери поднялся и подошел к ступеням террасы, ведущим к пляжу. Но он не стал спускаться на песок.

— Кстати, инспектор, я правильно понимаю, что сюда, на террасу, есть только два пути: с основной дорожки наверху и со стороны бухты.

— Ну да. Это легко видеть.

— Мне хотелось убедиться. Тогда…

— Хотя я и не люблю спорить, — негромко вмешался судья Маклин, — но позволь мне заметить, мой мальчик, что по обеим сторонам террасы возвышаются скалы.

— Однако они сорока футов — если не больше — в высоту, — возразил Эллери. — Неужели ты предполагаешь, что кто-то мог сигануть с вершины одной из этих скал на террасу или пляж, который еще ниже?

— Не совсем так. Но ведь существует такой предмет, как веревка, чтобы спуститься…

— Веревку не за что привязать, — резко возразил инспектор Молей. — Ни деревьев, ни валунов по обеим сторонам, по крайней мере на протяжении двухсот ярдов.

— А как насчет сообщника, — слабо запротестовал судья, — который мог держать веревку?

— Ну вот, — раздраженно буркнул Эллери, — теперь ты пустился в софистику, мой дорогой Солон. Разумеется, я думал о такой возможности. Но за каким чертом кому-то могло понадобиться выбирать этот окольный маршрут, чтобы добраться до террасы, когда есть дорожка и ступени? Ты же знаешь, они не охраняются, а ночью в тени скал тут ни черта не видно.

— Зато слышно. На гравиевой дорожке могли быть слышны шаги.

— Верно, но тот, кому вздумалось бы спускаться по веревке, был бы слышен не меньше, пока он бился и цеплялся бы о бороздчатую скалу. К тому же этот звук вызвал бы еще большее подозрение для намеченной жертвы, чем шуршание шагов на гравиевой дорожке.

— Вряд ли, если это были бы шаги капитана Кидда, — хохотнул судья. — Мой дорогой мальчик, я совершенно уверен, что ты прав. Я просто пытаюсь прояснить то, что, по моему мнению, требует прояснения. Ты сам всегда проповедуешь, что любая мелочь должна приниматься во внимание.

Эллери усмехнулся, примиренный.

— Тогда ладно. К террасе есть два подхода: дорожка вверху и бухта внизу. Мы знаем, что в час ночи Джон Марко был еще жив на этой террасе. Мы знаем это из его собственного свидетельства — он поставил время в начале письма, которое писал этому Пенфилду.

— Верно, — кивнул Молей.

— А теперь, даже принимая во внимание, что его часы могли врать, ошибка не может превышать получаса, хотя все говорит в пользу того, что она не могла быть столь велика, если вообще была. Коронер определил время смерти, которая наступила мгновенно, между часом и половиной второго. Так что мы выверили все линейно. — Он замолчал, чтобы глянуть на мирный маленький пляж внизу.

— Ну и что из этого? — хрипло спросил инспектор.

— Он явно пытается установить время появления убийцы, — пробормотал судья. — Давай действуй, Эллери!

— Но если Марко был еще жив в час ночи или около того, тогда в какое время явился сюда убийца? — продолжал размышлять вслух Эллери, одобрительно глянув в сторону судьи. — Это крайне важный вопрос. Мы бы здорово продвинулись вперед, если бы знали ответ на него. Ибо по собственному свидетельству Марко мы знаем, что первым сюда пришел он.

— Вау! — воскликнул Молей. — Не так быстро. С чего вы это взяли?

— Да вы что, он сам это подтвердил… в своем письме!

— Вы должны мне это доказать, — строптиво пробурчал Молей.

Эллери вздохнул:

— Разве он не написал, что у него есть «пара минут для себя самого»? Очевидно, что он не написал бы этого, будь он не один. Собственно говоря, Марко начал письмо с того, что кого-то ждет. Единственным аргументом против этого могло бы стать доказательство того, что письмо фальшивое. Но вы же сами сказали, что вопрос об аутентичности почерка Марко не стоит, и я готов положиться в этом на вас, поскольку это подтверждает мои доводы. Если Марко был жив в час ночи и при этом был здесь один, значит, убийца еще не пришел.

Он помолчал, потому что инспектор вздрогнул. В просвете меж скал послышался шум, и большая гребная шлюпка медленно появилась в поле их зрения. Она была набита людьми, а по обеим сторонам от нее тянулась странного вида конструкция, исчезавшая в синих глубинах моря. Траулерщики прочесывали дно у скал Испанского мыса в поисках одежды Джона Марко.

— Наш специалист по приливам и отливам, — продолжил Эллери, не отрывая глаз от шлюпки, — утверждает, что в час ночи около девятнадцати футов пляжа было обнажено. Но я только что показал вам, что в час ночи Джон Марко был еще жив.

— И что из этого? — немного погодя спросил инспектор.

— Но вы же сами видели пляж сегодня утром, инспектор! — воскликнул Эллери, выкидывая руку вперед. — Даже к тому времени, когда я и судья Маклин прибыли сюда, то есть пару часов назад, двадцать пять или тридцать футов пляжа оставались обнаженными. И вы не видели на песке никаких следов, не так ли?

— Не припоминаю, чтобы я видел хоть какие-то следы.

— Их и не было. Значит, следов на песке не было также и ночью между часом и часом тридцатью! Вода неуклонно убывала, отступая все дальше и дальше от террасы. Значит, после часу ночи вода никак не могла смыть следы, которые могли бы отпечататься на песке на протяжении восемнадцати футов от террасы вглубь моря. И дождь тоже не мог; да и ветер навряд ли сгладил бы следы в таком защищенном со всех сторон скалами месте.

— Продолжай, сынок, продолжай, — быстро проговорил судья.

— А теперь смотрите. Приди убийца Марко на террасу с пляжа внизу, он не мог бы не оставить следов на песке, поскольку, как я уже вам показал, он должен был прийти после часу — в то время, когда более восемнадцати футов пляжа не были покрыты водой. Но на песке нет следов. Значит, убийца Марко не мог прийти на террасу с берега!

Последовало долгое молчание, нарушаемое лишь голосами перекрикивающихся на лодке людей и плесканием волн о берег.

— Так вот вы к чему ведете, мистер Эллери. — Инспектор мрачно кивнул. — Но это бесспорно, мистер Квин, черт побери! Я мог бы сказать вам то же самое без всех ваших сложных расчетов. Отсюда неоспоримо следует…

— Отсюда неоспоримо следует, что, поскольку на террасу есть только два пути и пляж исключается, убийца должен был прийти по суше, по дорожке сверху. В самом деле, инспектор! Неоспоримо это следует лишь после неоспоримого доказательства, а не просто из ниоткуда. Ничего ниоткуда не следует неоспоримо, пока не будет продумано логично и все другие альтернативы неоспоримо отвергнуты. — Молей взмахнул руками. — Да, убийца Марко пришел сюда по дорожке сверху, — продолжал Эллери, — в этом не может быть сомнения. С этого и следует начинать.

— Маловато для начала, — буркнул инспектор. Потом лукаво глянул на Эллери. — Так, значит, вы думаете, что убийца пришел из дома?

Квин пожал плечами:

— Дорожка есть дорожка. Люди, проживающие в данный момент на этом Испанском шишаке, в силу естественных причин являются непосредственными подозреваемыми. Но дорожка также ведет к дороге через скалистый перешеек, а дорога через скалистый перешеек ведет к дороге через парк, а дорога через парк…

— Ведет к шоссе. Да, мне это известно, — понуро буркнул Молей. — Его мог пристукнуть кто угодно, включая меня самого. Весьма важное заключение! Давайте лучше поднимемся к дому.

* * *

Пока они медленно двигались за инспектором, что-то бормотавшим себе под нос, Эллери рассеянно полировал стекла пенсне, а судья Маклин негромко проворчал:

— Что касается этого дела, то убийца явно ушел с места преступления также по дорожке. Совершенно невозможно, чтобы он мог перескочить минимум через восемнадцать футов песка. Убив Марко, он не подходил к воде, иначе мы обнаружили бы его следы.

— О, вы об этом! Совершенно верно. Боюсь, что разочарование инспектора имеет оправдание. В моем недавнем монологе не содержится ничего оригинального. Но необходимо было все расставить по местам… — Эллери вздохнул. — Никак не могу выкинуть из головы тот факт, что Марко был совершенно голым. Это звучит в моем мозгу с назойливостью лейтмотива Вагнера. Тут кроется какая-то хитрость, судья!

— Хитрость — это то, что мы сами считаем хитростью, сынок, — провозгласил Маклин. — Не исключено, что вопрос, в сущности, прост. Хотя согласен, это трудная головоломка. С какой стати кому-то раздевать свою жертву донага?.. — Он покачал головой.

— Хм. Ему пришлось попотеть, — проворчал Эллери. — Тебе когда-нибудь доводилось раздевать спящего или находящегося в бессознательном состоянии человека? Мне — да, и можешь поверить, это не так просто, как кажется. Чего стоит только справиться с непослушными руками и ногами. Да, та еще работенка! Работенка, которой никто не стал бы заниматься, особенно в такое время, без определенной и крайне важной на то причины. Конечно, он не мог снять всю одежду, не трогая плаща. Или же снял плащ, раздел Марко, а потом снова надел на него плащ. Но на кой черт его вообще было раздевать? Или зачем было раздевать, но оставлять плащ? И вот еще что, если Марко сжимал в руке трость, пока писал, то убийце пришлось вынуть ее из его правой руки, для того чтобы раздеть. Значит, потом он вложил трость обратно в руку — бессмысленная процедура. Но должна же быть какая-то причина. Зачем? Для большего эффекта? Чтобы сбить с толку? У меня уже начинает болеть голова.

Судья Маклин вытянул губы трубочкой.

— На первый взгляд это действительно не имеет смысла, особенно раздевание; по крайней мере, здравого смысла здесь нет. Эллери, я прилагаю титанические усилия, чтобы не думать об анормальной психологии или извращении.

— Если убийца женщина… — задумчиво начал Эллери.

— Чепуха! — фыркнул пожилой джентльмен. — Ты и сам в это не веришь.

— О, неужели? — съязвил Эллери. — Я заметил, что ты сам об этом подумывал. Тут нет ничего невозможного. Ты старый церковный прихожанин и все такое, но не исключено, что мы можем иметь дело с психопаткой. И если это так, то тогда нужно искать отвергнутую любовницу, страдающую сексуальной манией…

— У тебя извращенный ум, — хмыкнул судья.

— У меня логический ум, — парировал Эллери. — И вместе с тем я должен признать, что имеется несколько фактов, которые не совсем вяжутся с теорией о психопатке, — главным образом упущения по части преступника… или преступницы, если тебе угодно. — Он вздохнул. — Кстати! Что за темная лошадка, этот его дружок Пенфилд?

— Э? — воскликнул судья, резко остановившись.

— Пенфилд, — медленно повторил Эллери. — Ты наверняка помнишь Пенфилда, Лукаса Пенфилда, адвоката, Одиннадцатая Парк-роу, Нью-Йорк-Сити? Я чуть со смеху не покатился, когда ты изображал меланхолию, сидя с «опущенными долу очами». Допустим, ты оставался верен Уиллу Коллинзу и «изливал в сладкозвучный рожок» свою «печальную душу».

— Сам ты «сладкозвучный рожок». Иногда ты просто выводишь меня из себя, — сварливо буркнул судья. — Неужели мое лицо столь красноречиво? А ведь когда-то я слыл Сфинксом. Однако я не изображал меланхолию, просто предавался внезапно нахлынувшим на меня мрачным воспоминаниям ускользающей памяти. Я вспоминал.

— Вспоминал — что?

— То, что случилось много лет назад. Десять, а то и больше. Я был довольно… э… известным специалистом по ведению экстренных дел в Судебной ассоциации. Зачастую у нас случались неприятные внутренние разборки. Я имел сомнительное удовольствие познакомиться с мистером Лукасом Пенфилдом в связи с особо дурно пахнущим дельцем. Поэтому я наслышан об этом джентльмене с его сомнительной репутацией.

— А!

— Тьфу, да и только, — сухо ругнулся судья. — Возмущенное братство адвокатов выдвинуло против него обвинение. Если, конечно, это тот самый Пенфилд… Одним словом, его собирались лишить адвокатской практики. В частности, за подбивание свидетелей по делу давать ложные показания, за дачу крупных взяток для борьбы против присяжных и еще за кое-какие, не менее неприглядные поступки.

— И чем закончилось?

— Ничем; адвокатское братство выпустило пар, но у них не нашлось против него никаких доказательств. Его защита была, как всегда, мастерской. Процедура лишения адвокатской практики Пенфилда провалилась… Я мог бы продолжать ораторствовать насчет мистера Пенфилда целый день, мой мальчик. Память становится все острее с каждым минувшим мгновением.

— Значит, Джон Марко переписывался с паршивой овцой, да? — пробормотал Эллери. — И, судя по всему, не имел ничего против его подмоченной репутации. Расскажи мне все, что ты знаешь о Пенфилде, ладно?

— О нем можно выразиться одной-единственной фразой, — хмыкнул судья Маклин, вытягивая губы в трубочку. — Люк Пенфилд — самый большой мерзавец, по которому веревка плачет.

Глава 5

ДОМ СТРАННЫХ ГОСТЕЙ

Они нашли патио опустевшим, не считая двух скучающих полицейских, и двинулись за инспектором к экзотической арке в мавританском стиле, которая привела их в маленькую сводчатую галерею, украшенную традиционными арабесками и расписной глазурованной плиткой.

— Кто бы мог, глядя на Годфри, заподозрить в нем набоба, питающего страсть ко всему восточному, — обронил Эллери. — Он явно велел архитектору налечь на мавританский аспект испанской архитектуры. Достойно Фрейда.

— Я иногда поражаюсь, — медленно произнес пожилой джентльмен, — как ты можешь спокойно спать с такими мозгами?

— И в то же время, — продолжил Эллери, останавливаясь, чтобы рассмотреть яркую плитку в красных, желтых и зеленых цветах, — хотелось бы знать, как проживание в эдакой сарацинской атмосфере, сдобренной острым испанским соусом, отражается на северном складе ума. В такой обстановке не потребуется слишком много времени, чтобы разжечь потухший огонь. Есть женщины восточного типа, вроде миссис Констебль, которая…

— Идемте, идемте, джентльмены, — раздраженно поторопил их инспектор Молей. — Нас ждет много работы.

Обитатели дома собрались в просторной испанской гостиной, которая, казалось, была полностью перенесена из гасиенды некоего средневекового дона Кастильи. Здесь были все: миссис Констебль — ее бледность сменилась слабым румянцем, а глаза вместо испуганного приняли настороженное выражение; супруги Мунн — две неулыбчивые статуи; миссис Годфри со своим истерзанным носовым платком; Роза, сидящая спиной к понурому Эрли Корту; Уолтер Годфри, по-прежнему в грязных штанах и толстый коротышка слуга, беспокойно расхаживающий по блестящей циновке.

— Мы немедленно осмотрим его комнату, — продолжил Молей, блеснув глазами. — А теперь, господа, послушайте меня. Я исполняю свой долг, и мне плевать, кто вы такие, и какие страдания испытываете, и скольким важным шишкам можете на меня пожаловаться. В нашем штате и в округе действует справедливый закон. Он касается и вас, мистер Годфри. — Толстый коротышка глянул на инспектора тусклыми глазками, продолжая расхаживать по комнате. — Я собираюсь докопаться до самой сути, и никто меня не остановит. Это ясно?

Годфри перестал расхаживать.

— Никто и не собирается тебя останавливать, — резко сказал он. — Так что кончай трепаться и давай действуй!

— Именно это я и собираюсь делать, — недобро усмехнулся Молей. — Вы будете удивлены, если я скажу вам, как тяжело иногда убедить людей, что в деле об убийстве никаких фокусов не дозволяется. Вы так возбуждены, мистер Годфри, так что, пожалуй, начнем с вас. Правда ли, что вы не имели никакого отношения к присутствию здесь Джона Марко?

Годфри бросил странный взгляд на напряженное лицо жены.

— Это миссис Годфри вам так сказала? — Казалось, он был удивлен.

— Пусть вас не тревожит, что сказала мне миссис Годфри. Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

— Да, это так.

— Вы были знакомы с Марко в обществе до того, как ваша жена пригласила его погостить к вам?

— Я мало с кем знаком из общества, инспектор, — холодно отрезал миллионер. — Думаю, миссис Годфри познакомилась с этим парнем на каком-то приеме в городе. А я был, видимо, представлен ему.

— У вас были с ним какие-то дела?

— Прошу прощения? — Годфри высокомерно напыжился.

— Вы вели с ним какие-нибудь дела? — настойчиво повторил Молей.

— Что за чушь! За все лето я не перекинулся с ним и тремя словами. Он мне не нравился, и мне плевать, если все это знают. Но поскольку я никогда не вмешиваюсь в светские дела миссис Годфри…

— Где вы были в час вчера ночью?

Змеиные глазки миллионера стали жесткими.

— В постели, спал.

— Когда вы легли спать?

— В десять тридцать.

— И оставили своих гостей веселиться? — рявкнул Молей.

— Это не мои гости, инспектор, а моей жены, — спокойно ответил Годфри, — давайте уясним это сразу. И если вы поинтересуетесь у этих особ, то узнаете, что я общался с ними настолько редко, насколько это возможно физически.

— Уолтер! — с мольбой воскликнула Стелла Годфри и сразу же прикусила губу.

Роза отвернулась, на ее утомленном лице отразилась досада. Мунны почувствовали себя неловко, и бывший аризонец что-то пробурчал под нос. Только одна миссис Констебль не переменилась в лице.

— Тогда в последний раз вы видели Джона Марко живым в десять тридцать вечера?

Годфри уставился на него:

— Да ты просто дурак.

— Что? — Инспектор разинул рот.

— Неужели ты думаешь, что если я видел Марко после десяти тридцати, то я это признаю? — Миллионер подергал свои штаны, как обыкновенный вспотевший трудяга, и изобразил что-то вроде улыбки. — Ты теряешь понапрасну время, парень.

Эллери видел, как непроизвольно сжались в кулаки ручищи инспектора, его кадык напрягся. Но он едва повернул голову в сторону и как можно спокойней спросил:

— Кто видел Марко последним? — Повисло молчание. Глаза Молея прошлись по лицам присутствующих. — Ну? — спокойно подтолкнул он их. — Не трусьте. Я всего лишь хочу проследить за передвижениями Марко до того момента, когда он был убит.

Миссис Годфри выдавила отчаянную улыбку:

— Мы… мы играли в бридж.

— Уже лучше. Кто играл и в какое время?

— Миссис Мунн и мистер Корт, — тихо ответила Стелла Годфри, — играли против миссис Констебль и мистера Марко. Мистер Мунн, моя дочь, мой брат и я тоже должны были играть, но, поскольку Роза и Дэвид не появились, мы с мистером Мунном просто наблюдали за игрой. Сразу же после ужина мы ненадолго разошлись, но затем вновь собрались в патио. Потом перешли в гостиную — в эту комнату. Игра началась около восьми, кажется, или чуть позже. А закончилась где-то в полночь. Может, без четверти двенадцать, если быть более точной. Это все, инспектор.

— И что потом?

Ее глаза сузились.

— Ну… закончилась игра, и все. Первым ушел мистер Марко. Он… он, кажется, под конец игры немного нервничал и, как только состоялся последний роббер, пожелал всем спокойной ночи и ушел наверх в свою комнату. Остальные…

— Он ушел наверх один?

— Думаю… да, один.

— Все так считают?

Все разом кивнули, не считая Уолтера Годфри, на уродливом лице которого отразилась полупрезрительная улыбка.

— Можно мне прервать вас, инспектор? — Молей вздрогнул, и Эллери, приветливо улыбаясь, обратился к собравшимся: — Миссис Годфри, вы не покидали этой комнаты с момента начала игры и до ее конца?

Она выглядела рассеянной.

— О, я так не думаю. Пожалуй, в течение вечера каждый из нас выходил из комнаты на несколько минут. Такие вещи обычно не замечаешь…

— Названные вами четверо игроков играли весь вечер? Не было никаких перемен в партнерах?

Миссис Годфри отвела голову немного в сторону.

— Я… я не припоминаю.

Застывшее красивое лицо миссис Мунн неожиданно ожило. Ее платиновые волосы светились в лучах проникавшего сквозь окна солнца.

— Я помню. Мистер Корт один раз спросил миссис Годфри — это было, должно быть, около девяти часов, — не хочет ли она сыграть вместо него. Миссис Годфри отказалась, но предложила сыграть мистеру Мунну, раз мистер Корт больше не желает играть.

— Верно, — быстро подтвердил Мунн. — Я совершенно забыл об этом, Сесилия. — Его коричневато-красное лицо казалось вырезанным из дерева. — Я сел за стол, а Корт куда-то смылся.

— О, вот как? — оживился инспектор. — Куда вы выходили, мистер Корт?

Уши молодого человека зарделись, губы гневно сжались.

— Какая вам разница? Марко по-прежнему сидел за столом, когда я выходил!

— Куда вы выходили?

— Ну… если вам надо знать, — пробормотал Корт, — я вышел поискать Розу… мисс Годфри. — Спина Розы изогнулась, и она громко фыркнула. — Я беспокоился о ней! — взорвался юноша. — Она ушла со своим дядей сразу же после ужина и не возвращалась. Я не мог понять…

— Я сама могу о себе позаботиться, — отрезала Роза, не поворачиваясь.

— Ты вчера уже позаботилась о себе! — парировал Корт с горечью. — Хорошо же у тебя получается…

— Ты тоже далеко не герой и…

— Роза, дорогая, — беспомощно взмолилась миссис Годфри.

— Как долго отсутствовал мистер Корт? — осторожно поинтересовался Эллери, но никто ему не ответил. — Как долго, миссис Мунн?

— О, довольно долго! — воскликнула бывшая актриса.

— И мистер Корт был единственным, кто покинул стол и не возвращался… довольно долго?

По какой-то необъяснимой причине все посмотрели друг на друга и отвернулись. Потом миссис Мунн снова заговорила металлическим голосом:

— Не только он. Дж… мистер Марко тоже выходил.

Наступила мертвая тишина.

— В какое время это было? — мягко спросил Эллери.

— Через несколько минут после ухода мистера Корта. — Ее тонкая белая рука застыла на волосах, и она улыбнулась нервной, кокетливой улыбкой.

— А у вас отличная память, миссис Мунн, не так ли? — громыхнул Молей.

— О да. Джо… Мистер Мунн всегда говорит мне…

— Куда именно вы ходили, мистер Корт? — резко оборвал ее Молей.

В карих глазах юноши что-то промелькнуло.

— О, я просто походил вокруг. Я звал Розу несколько раз, но никто не откликнулся.

— Вы вернулись до того, как Марко покинул игру?

— Ну…

— Прошу меня извинить, сэр, но, мне кажется, я смогу вам помочь, — донесся от дверей приятный мужской голос, и все, вздрогнув, обернулись на него. Маленький человечек, одетый в добротный черный костюм, стоял у двери в полусогнутой позе, услужливой и сдержанной одновременно. Это был неприметный карлик с тонкими ручками, совершенно гладким лицом и слегка раскосыми глазами, выдававшими его восточное происхождение. Однако говорил он на грамотном английском, а от его скромного костюма веяло духом Лондона.

Евразиец в каком-то поколении, подумал Эллери.

— Кто вы такой? — спросил инспектор.

— Тиллер, ступайте немедленно к себе! — гневно выкрикнул Уолтер Годфри, надвигаясь на карлика со сжатыми кулаками. — Кто просил вас вмешиваться? Будете говорить, когда вас спросят!

— Как скажете, мистер Годфри, — покорно произнес маленький человечек и повернулся, чтобы уйти, однако в его глазах мелькнул загадочный блеск.

— Эй! Вернитесь сюда, — потребовал инспектор. — И я буду благодарен мистеру Годфри, если он не станет вмешиваться.

— Тиллер, я вас предупреждаю… — прошипел миллионер.

Маленький человечек медлил.

— Вернитесь к нам, Тиллер, — ровным голосом потребовал инспектор.

Годфри неожиданно пожал плечами и отошел к огромному креслу с гербом в дальнем углу комнаты. Карлик приблизился неслышными шажками.

— Кто вы такой?

— Я домашний слуга, сэр.

— Мистера Годфри?

— Нет, сэр. Мистер Годфри не прибегает к услугам личного слуги. Миссис Годфри нанимает меня для удовлетворения потребностей джентльменов, гостящих на Испанском мысе.

Молей остановил на нем выжидающий взгляд:

— Хорошо. Так что вы хотели сказать?

Эрли Корт глянул на карлика, потом отвернулся, проведя по светлым волосам нервной загорелой рукой. Миссис Годфри теребила в руках носовой платок.

— Я могу рассказать вам о том, что делали мистер Корт и мистер Марко вчера ночью, — ответил коротышка. — Видите ли…

— Тиллер, — прошептала миссис Годфри, — вы уволены.

— Да, мадам.

— О нет, нет! — возразил Молей. — По крайней мере, не раньше, чем будет раскрыто убийство. Так что насчет мистера Корта и мистера Марко, Тиллер?

Слуга прочистил горло и негромко заговорил, его миндалевидные глаза остановились на скрещенных сарацинских мечах на противоположной стене.

— У меня привычка, — начал он издалека, — пойти подышать свежим воздухом после ужина, сэр. Обычно к этому времени все джентльмены обслужены, и у меня остается час-другой для самого себя. Иногда я захожу в коттедж к Джерому, выкурить трубку и поболтать…

— К садовнику?

— Совершенно верно, сэр. У мистера Джерома тут собственный коттедж. Так вот, вчера ночью, пока миссис Годфри и ее гости играли в бридж, я, как обычно, зашел к Джерому. Мы немного поболтали, и потом я потел прогуляться один. Я подумал, что могу спуститься на террасу…

— Зачем? — перебил его Молей.

Тиллер недоуменно посмотрел на него:

— Прошу прощения? О, просто так, сэр. Мне там нравится; вокруг такая тишь и благодать. Я не рассчитывал кого-либо там увидеть. Разумеется, я знаю свое место, если так можно выразиться, сэр…

— Но вы там кого-то увидели?

— Да, сэр. Мистера Корта и мистера Марко.

— Который был час?

— Кажется, чуть позже девяти, сэр.

— Они разговаривали? Вы слышали, что они говорили?

— Да, сэр. Они… э… ссорились, сэр.

— Так вы, черт побери, подслушивали! — гневно воскликнул Корт. — Шпион.

— Никак нет, сэр, — возразил Тиллер невозмутимым голосом. — Я не мог не слышать, так как вы и мистер Марко разговаривали очень громко.

— Вы должны были уйти, черт вас побери!

— Я боялся, что вы меня услышите…

— Не обращайте внимания, — вмешался Молей. — Из-за чего они ссорились, Тиллер?

— Из-за мисс Розы.

— Роза! — едва не задохнулась миссис Годфри, повернувшись к дочери, которая залилась краской.

— Хорошо, хорошо! — с нажимом произнес Корт. — Полагаю, дело вышло наружу, раз этот любитель совать нос куда не следует все растрезвонил. Я вправил мозги этому чертовому жиголо! Я сказал ему, что если он еще раз попробует прикоснуться к Розе, то я…

— То вы? — негромко повторил Молей, когда Корт замолчал.

— Кажется, — спокойно произнес Тиллер, — мистер Корт грозил побоями.

— О, — разочарованно протянул Молей. — Значит, мистер Марко досаждал мисс Годфри, Корт?

— Роза, — прошептала мисс Годфри, — ты никогда мне не говорила…

— О, вы все просто невыносимы! — воскликнула Роза, вскакивая. — А что касается тебя, хитрюга Корт, то не смей даже говорить со мной! Какое право ты имел… ссориться с Джоном… да, с Джоном… из-за меня. Он не досаждал мне! Любая вольн… все, что было между нами, было с моего согласия, можешь быть в этом уверен!

— Роза, — жалобно начал молодой человек, — это…

— Не желаю говорить с тобой! — В ее голубых глазах сверкнул гневный вызов, и она гордо вздернула голову. — Если хотите знать, вы все… да, и ты, мама!.. Джон просил меня выйти за него замуж!

— Зам… — Миссис Годфри потеряла дар речи.

— И я… я почти согласилась, — более тихим голосом добавила Роза. — Не окончательно, но…

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Миссис Констебль заерзала на стуле и впервые за все время хрипло произнесла:

— Дьявол! Хитрый, грязный, бессердечный дьявол. Я это предвидела. Как вы были слепы, миссис Годфри. Если бы у меня была дочь… Он снова прибег к своим старым, испытанным фокусам… — Неожиданно она резко замолчала, при этом ее застывшее лицо даже не дрогнуло.

Нечто вроде страха промелькнуло в глазах Розы. Миссис Годфри смотрела на нее во все глаза, прикрыв рот рукой, смотрела на эту высокую смуглую девушку, которая была ее дочерью, словно видела ее впервые.

Лицо Корта стало серым, однако он с достоинством произнес:

— Я не думаю, что мисс Годфри отдает себе отчет, во что она позволила себя вовлечь, инспектор. Я и сам могу рассказать вам, ибо в противном случае об этом расскажет Тиллер… поскольку он, кажется, торчал там достаточное время, чтобы слышать все до конца. Марко сказал мне то же самое, что сказала сейчас мисс Годфри: что он сделал ей предложение в пятницу, и что она почти приняла его, и что он настолько уверен в исходе, что все уже спланировал. Они собирались сбежать на следующей неделе и пожениться. — Он слегка вздрогнул.

— Я никогда… — пролепетала Роза, — он не должен был…

— Он также сказал, — тихо продолжил Корт, — что ему все равно, донесу ли я об этом мистеру или миссис Годфри или всему миру; они любят друг друга, и ничто не в силах остановить их. Кроме того, заявил он, Роза сделает все, что он скажет. Он также сказал, что я глупец, который путается у него под ногами, выскочка и желторотый птенец. Он еще много чего наговорил, не столь невинного. Верно, Тиллер?

— Совершенно верно, мистер Корт, — кивнул Тиллер.

— Кажется, я его здорово разозлил; не думаю, что он говорил бы со мной так откровенно и так легко вышел бы из себя, не будь он чем-то сильно взволнован. Я пришел в такое бешенство, что бросился прочь; кажется, я бы его убил, если бы остался там еще на несколько минут.

Роза неожиданно тряхнула головой и, не сказав ни слова, направилась к двери. Молей молча проводил ее взглядом.

— Сделал предложение, — с горечью выговорила миссис Констебль. — Какое благородство с его стороны. — Больше она ничего не сказала.

— Ну что ж. — Инспектор Молей распрямил плечи. — Ну и кашу вы тут заварили. Как бы там ни было, вы и Марко вернулись в гостиную.

— Не знаю насчет Марко, потому что я отправился бродить вокруг, поскольку был слишком взбешен, чтобы вернуться к игре. Я тупо продолжал искать Розу. А когда немного поостыл и вернулся обратно где-то около половины одиннадцатого, то нашел Марко как ни в чем не бывало сидящим за столом.

— Что произошло потом, Тиллер? — спросил Молей.

Тиллер деликатно прокашлялся, прикрыв рот рукой.

— Мистер Корт убежал по дорожке, как он и сказал; я слышал, как он немного позже застучал каблуками по ступеням, ведущим к дому. Мистер Марко какое-то время оставался на террасе, что-то сердито бормоча. Потом я увидел, как он — свет на террасе был включен, сэр, — поправил костюм (он был во всем белом, сэр), пригладил волосы, расслабил ворот и попытался изобразить улыбку, после чего выключил свет и покинул террасу. Мне показалось, что он направился прямо к дому, сэр.

— Точно к дому? Вы пошли за ним?

— Да, сэр.

— Вы хороший наблюдатель, Тиллер, — заметил, улыбаясь, Эллери, который не отрывал глаз от вежливого лица маленького человечка. — Превосходный отчет. Кстати, кто здесь отвечает на телефонные звонки?

— Обычно помощник дворецкого, сэр. Панель переключения находится во внутреннем холле, сэр. Мне кажется…

Молей приложил губы к уху Эллери и прошептал:

— Мой человек уже побеседовал с помощником дворецкого. И с другими постоянными слугами тоже. Никто не припомнил телефонного звонка в тот период времени, когда мог звонить Кидд. Но это ничего еще не значит; они могут лгать или не помнить.

— Или тот, кому звонили, ждал звонка, — тихо предположил Эллери, — у панели переключения… Благодарю, Тиллер.

— Не за что, сэр. Спасибо, сэр. — Тиллер быстро посмотрел на него и отвел взгляд, от которого, казалось, ничего не могло ускользнуть.

— Надеюсь, моя дорогая Стелла, — ядовито бросил Уолтер Годфри из своего кресла в углу, на котором восседал словно маленький злобный король на троне, — что ты удовлетворена творением собственных рук. — И он, поднявшись, последовал за своей дочерью из гостиной. Что он имел в виду своей напыщенной тирадой, никто — по крайней мере, миссис Годфри, которая сидела подавленная и сломленная, — не мог бы объяснить.

Детектив, которого инспектор звал Сэм, торопливо вошел из патио и что-то негромко сказал инспектору. Молей неохотно кивнул, потом сердито глянул на Эллери и судью Маклина, которые все это время чопорно стояли в углу, и вышел из комнаты.

Напряжение в гостиной мгновенно ослабло, как если бы вырубили электрический ток. Джозеф А. Мунн молча двинул правой ногой и сделал глубокий бесшумный вздох. Горгонообразное лицо миссис Констебль приняло почти человеческое выражение, ее могучие плечи содрогнулись. Миссис Мунн поднесла крохотный батистовый платочек к своим холодным глазам. Корт нетвердой походкой направился к столику и налил себе выпивки… Тиллер повернулся, чтобы уйти.

— Пожалуйста, Тиллер, — мягко обратился к нему Эллери; Тиллер остановился, и ток, словно по волшебству, снова включился. — Такого наблюдательного человека, как вы, еще поискать. Возможно, в будущем нам стоит использовать ваш талант… Леди и джентльмены, я позволю себе вторгнуться в эту нелицеприятную дискуссию. Меня зовут Квин, а джентльмен слева от меня — судья Маклин.

— Кто дал этой птичке право здесь чирикать? — рявкнул Джо Мунн неожиданно, поднимаясь во весь свой громадный рост. — Разве одного копа недостаточно?

— Я как раз собирался пояснить, — спокойно продолжил Эллери, — что инспектор Молей попросил нас принять участие в расследовании в качестве… э… консультантов. Из чего следует, что я имею право задать несколько относящихся к делу вопросов. Пожалуй, начнем с вас, мистер Мунн, поскольку вы выглядите таким нетерпеливым. В котором часу вы легли спать вчера ночью?

Мунн, прежде чем ответить, на пару секунд вперился в него холодным взглядом. Его темные глаза казались не менее твердыми, чем омываемые морем камни у подножия Испанского мыса.

— Около половины двенадцатого, — ответил он.

— Насколько я в курсе, игра закончилась без четверти двенадцать?

— Последние полчаса я не играл. Я извинился и ушел к себе.

— Понятно, — негромко произнес Эллери. — Тогда почему вы сказали, миссис Годфри, что первым оставил игру мистер Марко?

— О, я не знаю. Я не могу помнить всего… это просто невозможно…

— Вполне вас понимаю. Но необходимо давать правдивые ответы, миссис Годфри. От точности вашей памяти может зависеть очень многое… Мистер Мунн, когда вы ушли к себе наверх, мистер Марко продолжал играть в этой комнате?

— Ну да.

— Вы видели или слышали его, когда он последовал за вами?

— Он не следовал за мной… — резко отозвался Мунн.

— Ну, это в переносном смысле, — поспешно добавил Эллери. — Так слышали?

— Нет. Я же сказал вам, что сразу лег спать. Я ничего не слышал.

— А вы, миссис Мунн?

— Не понимаю, почему мы должны бесконечно отвечать на эти вопросы, Джо! — воскликнула красавица пронзительным голосом.

— Заткнись, Сесилия! — рявкнул Мунн. — Миссис Мунн поднялась наверх, как раз когда я заползал в постель, Квин. Мы спим в одной спальне.

— Понятно, — улыбнулся Эллери. — Как мне кажется, мистер Мунн, вы какое-то время были уже знакомы с Марко?

— Креститесь, если вам кажется. Но вы ошибаетесь. Я никогда не видел этого смазливого парня до тех пор, пока мы не приехали сюда. — Мунн пожал могучими плечами. — Невелика потеря, скажу я вам. У нас в Рио такой пижон недолго продержался бы среди белых парней. Это как пить дать, — продолжил он с жесткой ухмылкой. — Я сроду не водил дружбу с такими, хотя здесь пришлось… исключительно из уважения к миссис Годфри. Сесилия и я собирались убраться отсюда ко всем чертям, при первой же возможности, верно, детка?

— Придержи язык, Джо! — гневно прикрикнула на него миссис Мунн, бросая встревоженный взгляд в сторону миссис Годфри.

— Э… но конечно же вы давно знакомы с миссис Годфри?

Здоровяк снова пожал плечами:

— Нет. Я вернулся из Аргентины всего четыре или пять месяцев назад; встретил в Нью-Йорке миссис Мунн, и мы, как видите, поженились. Я там подзаработал деньжонок, а с ними нигде не пропадешь. Мне лишь известно, что мы получили приглашение погостить здесь, на Испанском мысе. Черт, оно показалось мне довольно заманчивым! Теперь меня не испугать благородным обществом, как раньше.

Рука миссис Годфри поднялась в беспомощном, испуганном жесте, как если бы она хотела остановить мистера Мунна или предупредить его об опасности. Он посмотрел на нее неожиданно прищуренными холодными глазами:

— В чем дело? Я что, ляпнул что-то, чего не следовало?

— Так вы хотите сказать, — вкрадчиво спросил Эллери, подаваясь вперед, — что вы никогда не встречались и никогда не слышали о семействе Годфри до тех пор, пока не получили приглашение погостить некоторое время в их летнем доме?

Мунн погладил свой загорелый подбородок.

— Спросите лучше об этом у миссис Годфри, — резко ответил он и сел.

— Но… — начала Стелла Годфри сдавленным голосом; ее ноздри широко раздувались, казалось, она готова была лишиться чувств. — Но… я всегда приглашаю сюда… интересных людей, мистер Квин. Мистер… мистер Мунн представлялся мне свежим лицом, о котором я читала в газетах, к тому же я… я видела миссис Мунн, когда она была еще Сесилией Болл, в нескольких бродвейских ревю…

— Это правда, — кивнула миссис Мунн, очаровательно улыбаясь. — Я выступала во многих шоу. А нас, артистов, часто приглашают в красивые места.

Судья Маклин выступил вперед и спросил:

— А вы, миссис Констебль? Вы наверняка старинный друг миссис Годфри?

Толстуха уставилась на него во все глаза, в которых заметалась паника. Миссис Годфри издала жалкий писк, как если бы умирала.

— Д-д-да, — пролепетала миссис Годфри, стуча зубами. — О, я знакома с миссис Констебль…

— Давно… — хрипло выдохнула миссис Констебль; ее необъятная грудь колыхнулась, словно широкое море.

Эллери и судья Маклин обменялись вопросительными взглядами, и в следующий момент в гостиную, топая грубыми ботинками по отполированному паркету, вошел инспектор Молей.

— Итак, — громко выдохнул он, — найти одежду Марко — гиблое дело, это проверено. Ребята прочесали дно у камней, прямо под скалами, по всему мысу. Они также обшарили каждый дюйм территории и близлежащие к шоссе и парку участки. Никаких шмоток. Никаких шмоток, и все тут. — Он покусал нижнюю губу с таким выражением, как если бы не доверял отчету своих подчиненных. — Они даже проверили два общественных пляжа — по обеим сторонам мыса. И само собой, обыскали весь участок, принадлежащий Уорингу. Так, на всякий случай. Но, кроме кучи бумаг, коробок для ленча и прочей ерунды, ничего не обнаружили. Мне это непонятно.

— Это ужасно странно, — пробормотал судья Маклин.

— Нам остается лишь одно. — Молей упрямо сжал челюсти. — Вряд ли это понравится благородным господам, но я намерен это сделать. Эти шмотки должны быть где-то здесь; откуда мне знать, что они не спрятаны в доме?

— В доме? Здесь?

— Ну да. — Молей пожал плечами. — Я послал ребят обшарить все углы. В доме есть черный ход, кое-кто из полицейских уже наверху, осматривают спальни. Мы успели проверить хибару Джерома, гараж, лодочный домик и все хозяйственные постройки. Я велел брать все, что может показаться полезным.

— Никаких других новостей? — рассеянно спросил Эллери.

— Никаких. Ни слуху, ни духу о капитане Кидде и Дэвиде Каммере; яхта просто исчезла. Катер береговой охраны прочесывает воды, вся местная полиция поднята на ноги. Я только что шуганул к чертям собачьим целую свору репортеров. Мыс просто кишит ими. Я всех прогнал. Единственная ниточка, которую я вижу, — это Пенфилд из Нью-Йорка.

— Так что вы предприняли?

— Послал одного из своих лучших парней встретиться с ним. У него есть полномочия допросить адвоката и в случае надобности привезти сюда.

— Насколько я знаю Пенфилда, вряд ли такое возможно, — усмехнулся судья Маклин. — Это скользкий тип, инспектор, к тому же хитрый, как старый лис. Ваш человек не сможет привезти его сюда, если только он сам этого не захочет. Он может безропотно прибыть сюда только в том случае, если сочтет, что это поможет ему избежать неприятностей. Все, что вы можете, — это положиться на Бога.

— Или на черта! — рявкнул Молей. — Пойдемте наверх, в комнату Марко.

* * *

— После вас, Тиллер, — улыбнулся Эллери маленькому человечку. — Полагаю, все остальные могут подождать здесь.

— Меня, сэр? — пробормотал слуга, приподнимая резкие маленькие бровки.

— Ну да.

Эллери и судья вышли из гостиной следом за Тиллером, который шел за хмурым инспектором. Позади них остались каменные лица. По примыкающему коридору они пришли к широкой лестничной клетке. Тиллер кивнул в ее сторону, поклонился инспектору и повел их наверх.

— Ну как? — осторожно поинтересовался судья, когда они начали подниматься по ступеням, медленно передвигая свинцовые ноги.

Оба разом вспомнили, что не спали всю ночь и едва держатся на ногах от усталости. Им пришлось прикладывать мучительные усилия, чтобы преодолеть ступени.

Эллери вытянул губы и прищурил слегка покрасневшие от бессонницы глаза.

— Ситуация из ряда вон выходящая, — проворчал он. — Мне кажется, все чересчур запутанно.

— Если ты имеешь в виду, каким боком это касается Муннов и миссис Констебль…

— Как они тебе?

— Как личности они мне малопонятны. Мунн — опасный тип. Этот вывод я делаю из того, что утром рассказала нам Роза, и из того, что наблюдал сейчас. Он пташка вольная, заносчив, довольно бесстрашен, кроме того, не раз сталкивался с насилием. Словом, темная лошадка. Его жена… — Тут судья вздохнул. — Боюсь, это довольно распространенный тип, но потенциальные возможности даже распространенных типов крайне непредсказуемы. Расчетливая, дешевая шлюшка, которая, несомненно, вышла за Мунна из-за его денег и его физической привлекательности. Такая вполне способна крутить шашни прямо под носом у своего благоверного… Что касается миссис Констебль… для меня она абсолютная загадка. Тут мой нюх мне отказывает…

— Неужели?

— По всему видно, что это немолодая уже женщина из верхних слоев среднего класса. Я не сомневаюсь, что у нее большая семья, все дети уже взрослые и, возможно, женатые, а она — хорошая жена и мать. Должен заметить, ей многим больше сорока, несмотря на показания Розы Годфри. Мы непременно должны потолковать с ней, мой мальчик. Она здесь так же не к месту, как…

— И тем не менее она принадлежит к тому типу американских женщин, — негромко возразил Эллери, — которых можно встретить бросающими плотоядные взгляды на стройных молодых денди в парижских кафе и на бульварах.

— Мне это и в голову не приходило, — проворчал судья. — Боже мой, ты прав. Так ты думаешь, что она и Марко…

— Это очень странный дом, — хмыкнул Эллери, — полный странных гостей. И самая странная вещь — это присутствие в нем Муннов и миссис Констебль.

— Тогда ты тоже это заметил, — тихо прошептал пожилой джентльмен. — Она лгала… они все лгали…

— Еще бы! — Эллери пожал плечами, останавливаясь, чтобы прикурить сигарету. — Очень многое объяснится, — резюмировал он, выпуская струйку дыма, — когда мы узнаем, почему миссис Годфри пригласила троих совершенно незнакомых ей людей погостить в ее летнем доме. — Они добрались до верха лестницы и очутились в просторном, мертвом коридоре. — И почему, — продолжил Эллери странным тоном, упираясь взглядом в безупречно прямую спину Тиллера впереди себя и делая большие шаги по толстому ковру, — все трое незнакомцев приняли ее приглашение без каких-либо вопросов?

Глава 6

НИКТО НЕ ГЕРОЙ

— Можешь отнести это на счет светских амбиций — по крайней мере последнее, — предположил судья.

— Может, ты прав, а может, и нет. — Эллери резко остановился. — Что такое, Тиллер?

Маленький человечек застыл перед инспектором Молеем и хлопнул себя по лбу маленькой ладонью с ухоженными пальцами.

— Что с вами, черт возьми? — прорычал инспектор. Тиллер выглядел смущенным.

— Простите, сэр, я совершенно забыл.

— Забыл? Про что вы забыли? — быстро спросил Эллери, одним шагом догоняя их и оставляя судью позади себя.

— Про записку, сэр. — Тиллер опустил вниз скрытные глазки. — Это просто выскользнуло у меня из головы. Я ужасно извиняюсь, сэр.

— Записка! — рявкнул Молей, гневно хватая Тиллера за плечо. — Что за записка? О какой записке вы говорите, черт вас побери?

— Пожалуйста, сэр, — взмолился Тиллер, скривившись от боли и стараясь вывернуться из-под тяжелой длани инспектора. — Мне больно… Я говорю о записке, которую я обнаружил вчера вечером у себя в комнате, сэр, когда вернулся после прогулки. — Он прислонился к коридорной стене, виновато глядя на троих больших мужчин перед собой.

— Вот это новость, — мягко произнес Эллери. — Тиллер, вы для нас — просто манна небесная. Что за записку вы получили? Несомненно, человек с вашими… э… навыками не мог упустить ни единой мелочи, которая могла бы заинтересовать нас.

— Вы правы, сэр, — пробормотал Тиллер. — Я заметил… э… мелочи, как вы изволили выразиться, сэр, и они меня поразили своей, если так можно сказать, странностью. — Замолчав, он облизнул тонкие губы и исподтишка глянул на судью.

— Говорите, говорите, Тиллер, — нетерпеливо подстегнул его тот. — Эта записка была адресована вам? Полагаю, в ней содержалось нечто важное или имеющее отношение к убийству, если только вы чего-то не напутали.

— Извините, но я затрудняюсь сказать, содержалось ли в ней нечто важное или имеющее отношение к убийству, сэр, — пробормотал слуга. — Записка была адресована не мне. Я упомянул о ней лишь потому, что она предназначалась… мистеру Марко.

— Марко?! — взорвался инспектор. — Тогда какого черта она оказалась в вашей комнате?

— Понятия не имею, сэр. Но я вам все расскажу, и тогда судите сами. Было где-то около половины десятого, когда я вернулся в дом — на первом этаже у меня есть свои комнаты, в крыле для прислуги, — и направился прямо туда. Я обнаружил записку, пришпиленную обыкновенной булавкой к внутреннему нагрудному карману моей белой куртки, где ее нельзя было не заметить. Поскольку, видите ли, сэр, каждый вечер около девяти тридцати я переодеваюсь в белую куртку и жду, пока джентльмены, которые гостят в доме, поднимутся наверх по какой-либо надобности, чтобы предложить им выпивку, если они пожелают. Дворецкий, само собой, исполняет эти обязанности на первом этаже. Так что, как видите…

— Здесь так заведено, Тиллер? — перебил его Эллери.

— Да, сэр. Я исполняю эти обязанности с тех пор, как поступил сюда на службу, согласно инструкции миссис Годфри.

— И всем в доме известен этот порядок?

— О да, сэр. В мои обязанности входит известить об этом всех джентльменов, как только они приезжают в дом.

— И вы никогда не надеваете белую куртку раньше девяти тридцати?

— Нет, сэр. До этого времени я хожу в черном костюме, как вы можете видеть.

— Хмм… Это интересно… ну что ж, продолжайте, Тиллер.

Тиллер поклонился.

— Ну так вот, сэр. Я, разумеется, отколол записку — она была в запечатанном конверте — и посмотрел на надпись на конверте…

— На надпись? Тиллер, да вам цены нет. Откуда вам было известно, что внутри есть записка? Надеюсь, вы не открывали конверт?

— Я ее нащупал, — ответил Тиллер, помрачнев. — Письмо было местное, судя по конверту… На нем было напечатано: «Мистеру Джону Марко. Лично. Важно. Вручить наедине. СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ». Это точные слова, сэр, я их отлично запомнил. Слова «сегодня ночью» были подчеркнуты и напечатаны заглавными буквами.

— Полагаю, вы понятия не имеете, — нахмурился судья, — в какое приблизительно время эта записка была пришпилена к карману вашей куртки, Тиллер?

— Пожалуй, имею, — не без гордости ответил этот поразительный человечек. — Нет, в самом деле, сэр. После того как миссис Годфри и ее гости поужинали — плюс-минус несколько минут, — у меня появилась возможность пойти к себе и зайти в гардеробную. Тогда я нечаянно задел белую куртку, ее полы распахнулись, сэр. Я уверен, сэр, что, если бы записка была там, я бы ее заметил.

— В какое время закончился ужин? — рявкнул Молей.

— Немногим позже семи тридцати, сэр, возможно, без двадцати пяти восемь.

— После этого вы сразу же покинули свою комнату?

— Да, сэр. И не возвращался до девяти тридцати, когда нашел эту записку.

— Тогда записку пришпилили, — медленно проговорил судья, — где-то между без четверти восемь и девятью тридцатью. Плохо, что мы не можем установить, кто в это время выходил из-за стола, за которым играли в бридж, и когда… И что потом, Тиллер? Что вы сделали?

— Я взял записку, сэр, и отправился на поиски мистера Марко. Но когда я увидел его за игрой в гостиной — он только что вернулся с террасы, как вы помните, сэр, — то вспомнил предписание на конверте и решил подождать, пока смогу вручить записку наедине. Я побродил по патио, поджидая; и наконец мистер Марко вышел подышать воздухом. Я сразу же протянул ему конверт, он прочел записку. Я видел, как изменилось его лицо, в глазах появился злорадный блеск. Потом мистер Марко прочел записку еще раз, и мне показалось, будто он выглядел слегка… — Тиллер осторожно подбирал нужное слово, — слегка озадаченным. Потом он пожал плечами, протянул мне чаевые и велел… чтобы я никому не говорил о записке. Затем снова вернулся к игре. А я пошел наверх ждать джентльменов со своим переносным баром.

— Что он сделал с запиской? — задал вопрос инспектор.

— Скомкал и сунул в карман пиджака, сэр.

— Возможно, это и объясняет его нервозность под конец игры, — негромко заметил Эллери. — Превосходно, Тиллер! Не знаю, что бы мы делали без вас.

— Спасибо, сэр. Вы так добры. Я еще нужен?

— Ненадолго, — угрюмо буркнул инспектор. — Проводите-ка нас в комнату Марко. Что-то подсказывает мне, что там есть кое-что любопытное!

* * *

Тип в штатском сидел подобрав ноги под стул, спинкой подпиравший дверь комнаты в дальнем, западном конце коридора.

— Что-нибудь новенькое, Рош? — спросил инспектор. Парень лениво сплюнул через открытое окно в коридоре и покачал головой:

— Тут спокойно, как в могиле, шеф. Все держатся стороной.

— Весьма благоразумно, — сухо заметил Молей. — Отойди в сторону, Рош. Я хочу взглянуть на будуар Марко. — И он, повернув ручку, толчком открыл дверь.

До мелочей продуманная обстановка гостиной внизу должна была подготовить их. И тем не менее они с удивлением уставились на убранство комнаты для гостей на Испанском мысе. Так могли выглядеть королевские покои. Комната, обставленная в лучших испанских традициях, хранила особый дух — дух настоящих старинных предметов, изготовленных из темного дерева и кованого железа. Гигантских размеров кровать с пологом на четырех столбиках окружал королевский балдахин, спадающий тяжелыми складками затканной золотом ткани. Столбики, кровать, секретер, стулья, бюро и столики — все было украшено богатой резьбой; огромная кованая люстра с цепями и искусно выдутыми из стекла свечами служила источником верхнего освещения. На бюро в красивых железных подсвечниках стояли две настоящих свечи, отлитые из воска в виде монстров. Выложенный камнем камин, который, судя по закопченному виду, использовали круглый год, поддерживал каминную полку из цельного куска дерева немыслимых размеров.

— Старина Годфри не ударил лицом в грязь, а? — хмыкнул Эллери, переступая порог комнаты. — И все для кого? Для явно нежеланного гостя, который, оставив свою беспутную жизнь, явился сюда, дабы раздражать хозяина. Со стороны Марко весьма опрометчиво, должен заметить. Эта великолепная обстановка, видимо, демонстрировала его привилегированное положение. Он чем-то смутно напоминает испанца, даже после смерти. Засуньте его в плотные рейтузы и камзол…

— Лучше засуньте его на шесть футов под землю, — буркнул инспектор. — Давайте не будем фантазировать, мистер Квин. Из слов Роша, который уже расспросил горничных, следует, что сегодня в эту комнату никто не заглядывал. Мы прибыли сразу же, так что у них не было такой возможности, к тому же Рош торчит на страже у дверей с шести сорока пяти. Следовательно, в комнате все должно быть так, как вчера вечером, когда Марко вернулся в нее после игры в бридж.

— Если только кто-то не пробрался сюда ночью, — обеспокоенно заметил судья. — Интересно… — Он застыл на месте, вытянув длинную шею в сторону кровати. Покрывало на ней было снято, а края простыни и украшенного монограммой одеяла отогнуты — явно горничной прошлой ночью — в ожидании гостя. Однако большая пухлая подушка так и осталась нетронутой, а на самой кровати не было вмятины от спавшего на ней тела. На одеяле были небрежно разбросаны слегка смятый белый льняной костюм, белая сорочка, серовато-белого цвета галстук-самовяз, пара нижнего белья, скомканный носовой платок и белые шелковые носки. Все это явно надевали. На полу рядом с кроватью стояла пара белых мужских ботинок из телячьей кожи. — В этот костюм был одет вчера вечером Марко, Тиллер? — спросил старый джентльмен.

Маленький слуга, тихо стоящий в дверном проеме, закрыл дверь перед носом слегка удивленного детектива Роша и приблизился к судье Маклину. Оглядев разбросанную одежду и кинув взгляд вниз на ботинки у кровати, он поднял глаза и тихо ответил:

— Да, сэр. В этой.

— Что-нибудь пропало? — спросил Молей.

— Нет, сэр. Разве что… — спокойно продолжил Тиллер, немного помолчав, — содержимое карманов. В них были часы… «Элждип» из белого золота, сэр, со светящимся циферблатом на семнадцати камнях… которых здесь нет. Пропал также бумажник и портсигар мистера Марко.

Молей глянул на него с уважением:

— Боже мой, парень! Если вам вздумается стать детективом, приходите ко мне, Тиллер. Итак, мистер Квин, что вы думаете по этому поводу?

Эллери небрежно подхватил пальцами белые штаны, тряхнул их и бросил снова на кровать.

— А что я должен думать?

— Итак, — начал судья раздраженным тоном, — мы обнаружили голого человека, а теперь его одежду, в которую он был одет в прошлую ночь; что тут можно сказать? Должен признать, тут кроется нечто сверхъестественное и непристойное. Но разрази меня гром, если он вчера не поднялся к себе в комнату, где полностью разоблачился и спустился на террасу в чем мать родила, прикрывшись одним лишь этим дурацким плащом!

— Чушь, — отчетливо обрубил инспектор. — Прощу прощения, судья. Однако за каким чертом, вы думаете, я велел своим парням пропахать носом всю территорию? Черт, если бы я так думал, я первым делом приказал бы осмотреть комнату Марко!

— Джентльмены, джентльмены, — усмехнулся Эллери, не отрывая глаз от разбросанной одежды. — Наверняка ты, дорогой Солон, не подумал о другой возможности, не менее гротескной: убийца Марко мог пришить его здесь, раздеть, потом протащить голое тело через весь битком набитый людьми дом на террасу! Нет, судья, нет! Все было так, как говорит инспектор. Объяснение намного проще, и, может быть, Тиллер, как всегда, поможет нам? А, Тиллер?

— Полагаю, что да, — ответил тот скромно, глядя на Эллери блестящими глазами.

— Ну вот, — медленно произнес Эллери. — Тиллер, всеведущий Тиллер. Я думаю, что Марко разделся, когда вернулся к себе в комнату ночью, и поспешил переодеться в другой костюм, я прав?

Худое лицо старого джентльмена обмякло.

— Я становлюсь ретроградом на старости лет. Я сам виноват. Эта нагота загнала меня в ловушку. Конечно, все так и было.

— Да, сэр, — мрачно подтвердил Тиллер. — Видите ли, сэр, у меня есть уютное местечко — что-то вроде буфетной — в западном конце коридора, где я нахожусь поздно вечером, пока джентльмены не лягут спать. Было где-то без четверти двенадцать, когда звонок — рядом с кроватью вы можете видеть кнопку, инспектор Молей, — вызвал меня в комнату мистера Марко.

— Приблизительно в то время, когда он поднялся наверх после игры, — пробормотал Молей, который, стоя у кровати, проверил карманы белого костюма, но ничего не нашел.

— Совершенно верно, сэр. Когда я вошел, мистер Марко снимал белый костюм. Его лицо горело и выражало нетерпение. Он… э… обругал меня за то, что, как он выразился, «я не мычу и не телюсь», велел налить ему виски с содовой, двойное, и подать другой костюм.

— Обругал? — хмыкнул инспектор. — Продолжайте.

— Я налил ему виски с содовой, сэр, и потом, пока он опорожнял стакан, э… разложил указанную мне одежду.

— Какую одежду? — резко спросил Эллери. — Пожалуйста, Тиллер, поменьше деликатничайте. У нас нет времени, понимаете?

— Слушаюсь, сэр. Это был, — Тиллер надул губы и нахмурил брови, — его оксфордский серый костюм, белая рубашка с пристегнутым воротничком, темно-серый галстук, свежее белье, черные шелковые носки, черные подвязки, темно-серый платочек для нагрудного кармана, черная фетровая шляпа с мягкими полями, тяжелая эбонитовая трость и длинный черный театральный плащ.

— Минуточку, Тиллер. Прежде всего, я хочу спросить про плащ. Есть ли у вас хоть какая-то идея, почему вчера вечером он надел его? Довольно старомодное одеяние, а?

— Вы правы, сэр. Но мистер Марко был немного эксцентричным. Его вкус в одежде, сэр… — Тиллер грустно покачал лоснящейся темной головкой. — Кажется, он проворчал что-то насчет прохладной ночи, что так и было, сэр, когда попросил выложить плащ вместе с другими вещами. И…

— Он собирался выйти из дома?

— Разумеется, сэр, я не могу знать наверняка, но у меня сложилось такое впечатление.

— Он имел привычку переодеваться так поздно?

— О нет, сэр! Для него это было необычно. К тому же, сэр, пока я раскладывал одежду, он пошел в ванную комнату и принял душ. Когда он вернулся, в халате и тапочках, причесанный и свежевыбритый…

— Черт, куда он намыливался среди ночи? — не выдержал инспектор Молей. — Самое время наводить красоту!

— Вы правы, сэр, — негромко поддакнул Тиллер. — Я и сам удивился. Но я почти уверен, что он собирался на свидание с дамой, сэр. Видите ли…

— С дамой?! — воскликнул судья. — С чего вы взяли?

— Догадался по выражению его лица, сэр, и по тому, как он разбушевался из-за морщинки — о, почти незаметной — на воротничке рубашки. Он всегда так вел себя, когда одевался для… э… свидания с особой дамой. На самом деле он обругал меня… э… весьма… — Кажется, на этот раз Тиллер не мог подобрать нужное слово. В его глазах мелькнуло странное выражение, которое почти сразу же исчезло.

Эллери внимательно посмотрел на него:

— Кажется, вам не слишком жаль мистера Марко, верно?

Тиллер неодобрительно улыбнулся, становясь снова отчужденным.

— Мне не следует заходить так далеко, сэр, и говорить подобные вещи, но… с этим джентльменом было нелегко. Очень нелегко. Особенно когда дело касалось его внешности, доложу я вам. Он мог по часу разглядывать свое лицо в зеркале, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, как если бы пытался разглядеть каждую пору или выяснить, как он лучше смотрится — с правой стороны или с левой. Он… э… обнюхивал себя.

— Обнюхивал себя? — воскликнул шокированный судья.

— Потрясающе, Тиллер, просто потрясающе, — заметил Эллери улыбаясь. — Не хотел бы я слышать ваши рассуждения насчет моих странных привычек. С точки зрения слуги… О, превосходно! Так вы говорите, что когда он вышел из ванной…

— Значит, женщина? — буркнул инспектор, чьи мысли, казалось, были заняты чем-то другим.

— Да, сэр. Когда он принял душ и вышел из ванной, я выкладывал содержимое его карманов: мелочь, часы и портсигар, о которых я уже упоминал, и кое-какие другие вещицы. Само собой, я собирался переложить все это в карманы темно-серого костюма. Но он набросился на меня сразу же после… э… неприятного инцидента с морщинкой на воротничке и вырвал из рук белый пиджак. Обозвал «чертовым занудой, сующимся куда не просят», если я правильно запомнил, сэр. Потом велел убираться, сердито заявив, что оденется сам.

— Значит, вот как, — начал инспектор Молей, но Эллери прервал его:

— Может, не совсем так. — Он задумчиво глянул на маленького человечка: — Вам не показалось, Тиллер, что его раздражительность была вызвана какой-то особой причиной? Может, вы нашли что-то… э… личное в его карманах?

Тиллер энергично кивнул:

— Да, сэр, записку.

— А… Вот почему он выпроводил вас из комнаты?

— Пожалуй, вы правы, сэр. — Тиллер вздохнул. — Собственно говоря, я почти в этом уверен. Потому что, подходя к двери, я заметил, как он разорвал конверт вместе с письмом и бросил обрывки в камин.

Как по команде, трое мужчин нагнулись к камину, глаза их горели от предвкушения находки. Тиллер, в почтительном ожидании, остался стоять на прежнем месте. Затем, когда они опустились на колени и принялись рыться в небольшой кучке остывшего пепла на каминной решетке, он прочистил горло, несколько раз моргнул и бесшумной походкой направился к большому платяному шкафу в дальней части комнаты. Открыв дверцу, принялся копаться внутри.

— Стоило становиться на карачки, если… — ворчливо начал Молей.

— Осторожно! — воскликнул Эллери. — Не исключено, если обрывки лишь частично обгорели, что они могут рассыпаться.

Спустя пять минут все трое, насупив брови, принялись оттирать перепачканные сажей руки. В камине ничего не было.

— Все сгорело, — проворчал инспектор. — Черт, только зря проползали…

— Погодите. — Эллери вскочил и быстро осмотрелся. — Мне не кажется, что пепел на каминной решетке — это все, что осталось от сгоревшей бумаги. Его явно недостаточно для… — Он внезапно замолчал, внимательно глядя на Тиллера. Маленький человечек спокойно закрывал дверцу платяного шкафа. — Какого черта вы лазили в шкаф, Тиллер?

— Я всего лишь проверял гардероб мистера Марко, сэр, — скромно ответил Тиллер. — Мне подумалось, что вы можете поинтересоваться, не пропало ли еще что, кроме тех вещей, которые я вам только что перечислил.

Эллери уставился на него.

— Тиллер, падите мне на грудь! — радостно воскликнул он. — Вы вполне годитесь мне в компаньоны. Так что-нибудь пропало?

— Нет, сэр, — почти с сожалением ответил Тиллер.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен. Видите ли, сэр, я знаю гардероб мистера Марко как свои пять пальцев. Если вы позволите мне заглянуть в бюро…

— Это идея. Действуйте. — И Эллери, повернувшись, провел глазами по комнате, словно что-то искал. А Тиллер, удовлетворенно улыбаясь, подошел к богато украшенному резьбой бюро и принялся открывать ящички. Инспектор Молей неторопливо приблизился к Тиллеру, наблюдая за его действиями.

Эллери и судья Маклин переглянулись и, не сказав ни слова, присоединились к осмотру. Они действовали молча, слышны были лишь звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков.

— Ничего, — наконец грустно доложил Тиллер, задвигая последний ящик бюро. — Ничего из того, чего в них не должно быть. И ничего не пропало. Простите, сэр.

— Вы говорите так, будто это ваша вина, — усмехнулся Эллери, направляясь к открытой двери ванной комнаты. — Однако есть одна идея, Тиллер. — И он исчез в ванной.

— Ни единого клочка, черт бы его побрал, — проворчал Молей. — Должно быть, этот тип был чересчур осторожен. Ну что, я думаю, это все…

Голос Эллери, неожиданно холодный, прервал его. Они осмотрелись по сторонам и увидели его, угрюмо стоящего в дверях ванной. Квин не отрывал взгляда от невозмутимого лица Тиллера.

— Тиллер, — произнес он ровным, ничего не выражающим голосом.

— Да, сэр? — Брови маленького человечка вопросительно поползли вверх.

— Вы солгали, сказав, что не читали письмо, доставленное вами мистеру Марко?

Что-то сверкнуло в глазах Тиллера, кончики его ушей медленно покраснели.

— Прошу прощения, сэр, — тихо произнес он.

Их взгляды встретились.

— Это я прошу прощения, — вздохнул Эллери, — но я должен это знать. Вы ведь не возвращались в эту комнату после того, как мистер Марко отослал вас вчера ночью?

— Нет, — ответил слуга все тем же тихим голосом.

— Вы пошли спать?

— Да, сэр. Сначала я вернулся на свое место, дабы убедиться, нет ли других вызовов. Видите ли, сэр, оставались еще мистер Корт и мистер Мунн, и я думал, что мистер Каммер. Тогда я не знал, что мистера Каммера похитили. Но других вызовов не было, поэтому я спустился на первый этаж в свою комнату и лег спать.

— Который был час, когда вы по приказу мистера Марко покинули его комнату?

— Почти полночь, сэр.

Эллери снова вздохнул и резко повернул голову в сторону инспектора Молея и судьи Маклина. Озадаченные, они оба подошли к нему.

— Кстати, Тиллер, полагаю, вы видели мистера Мунна, а позже и миссис Мунн, когда они поднимались к себе в комнату?

— Только мистера Мунна, где-то около половины двенадцатого. Миссис Мунн я не видел.

— Понятно. — Эллери отошел в сторону. — Вот, джентльмены, — рассеянно произнес он, — ваша записка.

Сначала они увидели разбросанные бритвенные принадлежности на приступке раковины: кисточку в засохшей белой пене, безопасную бритву, бутылочку с зеленым лосьоном и баночку с порошком для бритья. Но Эллери указал пальцем на записку, которая лежала на закрытом сиденье унитаза.

Она была составлена из маленьких обрывков бумаги кремового цвета — точно такой же, что находилась на столике на террасе. Большая часть смятых клочков обгорела по краям, и кое-каких явно недоставало.

Обрывки были аккуратно соединены совпадающими рваными краями кем-то, кто явно выудил их из камина.

На кафельном полу ванной у раковины в беспорядке также валялись обрывки кремовой бумаги.

— Не стоит подымать их, — предупредил Эллери. — Это клочки конверта, сильно обгоревшие. Прочтите записку.

— Это ты сложил обрывки вместе? — спросил судья.

— Я? — Эллери пожал плечами. — Я их нашел точно в таком виде.

Двое мужчин наклонились над сиденьем унитаза. Записка, напечатанная на машинке, хоть и состояла из фрагментов, оказалась на удивление понятной.

«…….ди меня на тер…………..чью

в 1………чи. Это оч……………..жна

видеть тебя…..ого. Я буду……тоже.

Пож……не подв…………………….

Роза».

— Роза! — воскликнул судья. — Это… это просто невероятно! Этого не может быть. Нет, это физически невозможно!

— Дурдом, — буркнул инспектор Молей. — Сплошной дурдом, да и только.

— Я не понимаю… Странно.

— Сплошные терзания, — сухо заметил Эллери. — По крайней мере, так, должно быть, считал Марко. Поскольку, как видите, он последовал полученным указаниям и прямиком отправился в объятия смерти.

— Ты думаешь, в этом кроется причина и следствие? — спросил судья. — Записка выманила его и привела к смерти?

— Это будет легко установить.

— Кажется, все довольно понятно, — нахмурился пожилой джентльмен. — «Жди меня на террасе в час ночи. Это очень…» да!., «очень важно. Я должна видеть тебя…» полагаю… «одного. Я буду…» дайте подумать… «одна тоже», вероятно. Остальное проще простого: «Пожалуйста, не подведи меня. Роза».

— Есть одна юная леди, — угрюмо буркнул инспектор, направляясь к двери, — с которой я хочу поговорить сию же минуту. — Потом обернулся. — Черт побери, но кто мог сложить вместе обрывки, а? Может, Тиллер? Если…

— Тиллер говорит правду. — Эллери рассеянно протер стекла пенсне. — Я в этом уверен. Кроме того, если бы обрывки сложил Тиллер, он не такой дурак, чтобы оставить их на видном месте. Он очень умный маленький джентльмен. Нет-нет, забудьте о Тиллере.

— Но с другой стороны, кто-то прокрался сюда, когда Марко отправился на свое фатальное рандеву, выбрал клочки письма из камина — слабое пламя, вероятно, потухло, а Марко, который, судя по всему, был сильно взволнован, этого даже не заметил, — отнес их в ванную, рассортировал, бросил на пол обрывки конверта, как ненужные, и тщательно составил вместе оставшиеся обрывки записки.

— Почему в ванной? — громогласно поинтересовался Молей. — Что-то тут не чисто.

Эллери пожал плечами:

— Не уверен, что это столь важно. Вероятно, чтобы ему никто не мог помешать, пока он был занят реконструкцией записки, — мера предосторожности против внезапного вторжения. — Он извлек из кармана прозрачный конверт и осторожно стряхнул в него обрывки. — Нам это понадобится, инспектор. Разумеется, я просто одолжил их на время.

— Подпись, — размышлял вслух судья, который, казалось, пребывал в великом раздумье, — также напечатана. Кажется…

Эллери направился к двери ванной.

— Тиллер, — мягко позвал он.

Маленький человечек стоял на том же самом месте, где они его оставили, в почтительном ожидании.

— Да, сэр?

Нависнув над ним, Эллери достал портсигар и, открыв его, предложил:

— Угощайтесь.

Казалось, Тиллер был шокирован.

— О нет, сэр. Я не могу.

— Не вижу, почему нет, но как хотите. — Эллери сунул сигарету в рот.

Стоя в дверном проеме, оба старших джентльмена в молчаливом недоумении наблюдали за происходящим. Неизвестно откуда Тиллер извлек спичку и, чиркнув ею, почтительно поднес огонь к кончику сигареты Эллери.

— Спасибо. Знаете, Тиллер, — продолжил Квин, с наслаждением пуская дым, — в этом деле вы оказали нам неоценимую помощь. Не представляю, что бы мы делали без вас.

— Спасибо, сэр. Справедливость должна восторжествовать.

— Верно, кстати, в доме есть пишущая машинка?

Тиллер моргнул.

— Думаю, что есть, сэр. В библиотеке.

— Только одна?

— Да, сэр. Видите ли, мистер Годфри в течение лета обычно не занимается делами; он даже не держит здесь секретаря. Машинка очень редко используется.

— Хмм… Разумеется, Тиллер, мне не нужно указывать вам на то, что имеется один-два прискорбных момента.

— Вот как, сэр?

— Да. Например, тот факт, что за исключением этого «благодетеля человечества», выражаясь словами мистера Годфри, который пришил Марко, вы, по всей вероятности, оказались последним, кто видел его живым. Это плохо. Вот если бы удача была на нашей стороне…

— Но удача, — тихо проговорил Тиллер, всплеснув маленькими ладонями, — на нашей стороне.

— Что? — Эллери резко опустил сигарету.

— Видите ли, сэр, я не был последним, кто видел мистера Марко живым — я хочу сказать, не считая, разумеется, убийцы, сэр. — Тиллер кашлянул и помолчал, потупив глазки.

— Ты злой, маленький дьяволенок! — набросился на него через комнату Молей. — Вытягивать из тебя информацию, все равно что рвать зуб. Почему ты не сказал раньше…

— Пожалуйста, инспектор, — негромко взмолился Эллери, — Тиллер и я прекрасно понимаем друг друга. Разоблачение в данном случае требует некоторой… э… деликатности. Верно, Тиллер?

Маленький человечек кашлянул снова, на этот раз его кашель выражал смущение.

— Не знаю, имею ли я право говорить, сэр. Видите ли, ситуация крайне для меня деликатная… как вы выразились…

— Говори же, черт тебя подери! — взорвался Молей.

— Я уже было собирался покинуть буфетную, сэр, после того как мистер Марко велел мне уйти из этой комнаты, — невозмутимо продолжил Тиллер, — когда услышал, как кто-то поднимается вверх по лестнице. И тут я увидел ее…

— Ее, Тиллер? — осторожно спросил Эллери. Его глаза предупреждающе стрельнули в Молея.

— Да, сэр. Я видел, как она прошла на цыпочках по коридору, сэр, к комнате мистера Марко и быстро вошла… без стука.

— Без стука? — пробормотал судья. — Тогда она — кто бы она ни была — та самая особа, которая достала обрывки из камина!

— Я так не думаю, сэр, — с сожалением покачал головой Тиллер. — Потому что мистер Марко еще не закончил переодеваться. Он не успел бы; это произошло спустя всего пару минут после того, как я покинул его комнату. Значит, он все еще был в спальне. К тому же я слышал, как они ссорились…

— Ссорились?

— О да, сэр. Еще как.

— Мне кажется, — осторожно напомнил Эллери, — буфетная в другом конце коридора, Тиллер. Вы что, подслушивали у двери Марко?

— Нет, сэр. Но они говорили очень громко. Я не мог не слышать. Потом они замолчали…

Кусая губы, Молей мерил шагами комнату, злобно поглядывая на лоснящуюся голову Тиллера, как если бы хотел отрубить ее.

— Хорошо, Тиллер, — по-товарищески улыбаясь, произнес Эллери. — Так кто же была эта таинственная ночная гостья, которая видела Марко последней?

Тиллер облизал губы и украдкой глянул на инспектора. Потом опустил уголки рта, выражая полное потрясение.

— Это было самое ужасное, сэр. Когда мистер Марко начал громко кричать, он обозвал ее — я помню каждое слово, сэр, если вы извините меня, — «проклятой сукой, вмешивающейся куда не следует»…

— Кто была она? — рявкнул Молей, не в силах больше сдерживать себя.

— Это была миссис Годфри, сэр.

Глава 7

ТРАКТАТ О МОРАЛИ, УБИЙСТВАХ И ГОРНИЧНЫХ

— Мы продвигаемся, — задумчиво проговорил Эллери Квин. — Инспектор, мы наткнулись на золотоносную жилу. И все благодаря вездесущности Тиллера.

— Что ты несешь? — раздраженно воскликнул судья Маклин. — Ведь это была миссис Годфри. Марко был груб…

— А еще говорят о невинности младенцев, — вздохнул Эллери. — Дорогой Солон, тебе следовало бы провести несколько лет в суде по гражданским делам, вместо того чтобы бездельничать на генеральных сессиях.

— Ради всего святого, — отчаянно взмолился Молей, — что у вас на уме? Мне бы не хотелось постоянно перечить вам, но, друг мой… это дело об убийстве, а не посиделки. Говорите же, говорите!

— Тиллер, — начал Эллери, блеснув глазами, — у нас имеются неопровержимые доказательства того, что вы являетесь проницательным и наблюдательным человеком. — Он бросился на кровать Марко и растянулся на ней, подложив под голову руки. — Какого типа мужчины оскорбляют женщин?

— Ну, если судить по книгам, — неуверенно начал Тиллер после недолгого покашливания, — то это такие, как Дэшил Хэммет[12], сэр.

— А! С золотым сердцем под грубой внешностью?

— Да, сэр. Богохульство, насилие…

— Давай ограничимся жизненными ситуациями как таковыми, Тиллер. Кстати, я подозреваю, что вы большой любитель детективов.

— О да, сэр! Я также читал много ваших, сэр, и…

— Хм, — быстро прервал его Эллери. — Давай не будем об этом. А в реальной жизни, Тиллер?

— Боюсь, — грустно вздохнул слуга, — что в реальной жизни золотых сердец не так уж много, сэр. А вот грубой внешности сколько угодно. Должен заметить, сэр, что существует два основных типа мужчин, ругающихся с женщинами. Это закоренелые женоненавистники и… мужья.

— Браво! — воскликнул Эллери, садясь на кровати. — Дважды браво. Ты слышал, судья? Женоненавистники и мужья. Очень хорошо, Тиллер, почти афоризм. Нет, беру свои слова обратно. Это и есть афоризм.

Судья не мог удержаться от смеха. Но инспектор Молей махнул рукой и, сердито глянув на Эллери, тяжело потопал к двери.

— Одну минутку, инспектор, — окликнул его Квин. — Это не пустой разговор. — Молей остановился и медленно обернулся. — Вы очень хорошо во всем разобрались, Тиллер. Мы мысленно философствуем с джентльменом по имени Джон Марко. Но даже простой анализ показывает, что он не подходит под эту классификацию. Из всего того, что мы знаем о покойном, он мало годился на роль хронического женоненавистника: он нежно любил женщин. И разумеется, не был мужем той особы, которую так грубо обругал вчера ночью. И тем не менее он обругал ее. Видите, к чему я веду?

— Да, сэр, — кивнул Тиллер, — но не в моем положении…

— Если вы хотите сказать, — рявкнул инспектор, — что он крутил шашни с миссис Годфри, какого черта вы не перестанете юлить и не скажете об этом простым языком?

Эллери сполз с кровати и всплеснул руками.

— Старый полицейский волк видит все насквозь! — хохотнул он. — Да, инспектор, именно это я и имел в виду. Тиллер, есть еще один тип: мужчины, которые были влюблены, и которым надоела их возлюбленная. Мужчины — газеты и поэты называют их «любовниками», — которые сыты по горло «священным огнем» и которым через какое-то время приедается их предмет обожания. Как это ни печально!

Судья Маклин нахмурился:

— Не хочешь ли ты сказать, что этот Марко и миссис Годфри…

Эллери вздохнул:

— Порочная практика высказывать предположения, но что остается делать бедной полицейской ищейке? Мой дорогой ягненок, мы не можем закрывать глаза на факты. Миссис Годфри прокралась ночью в комнату Марко. Не постучавшись. Это не просто поступок хозяйки, какие бы сильные собственнические чувства она ни питала в отношении покоев своих гостей. Вскоре после этого Марко грязно обругал ее за то, что она вмешивается не в свое дело. Это не обычная беседа между хозяйкой и гостем… Да-да, Ларошфуко был прав: «Чем больше мы любим женщину, тем ближе мы к тому, чтобы ненавидеть ее». Марко должен был однажды питать глубокую страсть к прелестной Стелле, чтобы так грубо обругать ее вчера ночью.

— Я согласен, — отрывисто буркнул Молей, — что между этими двоими должно было что-то быть. Но неужели вы думаете, что она…

— Вместе с де Сталь я считаю, что любовь — это история женской жизни, — отчетливо произнес Эллери, — и лишь эпизод — в мужской. Женщина, при определенных обстоятельствах, принимает умирание любви очень серьезно. Я могу ошибаться насчет этого случая, но…

Детектив Рош открыл дверь и не без патетики известил:

— Кажется, пора пожевать, шеф.

В дверях появилась Стелла Годфри. Они смотрели на нее с чувством вины, которое испытывает каждый, когда сталкивается с предметом, о котором только что сплетничал. Один только Тиллер благоразумно разглядывал пол.

Она привела себя в порядок: ее лицо было заново припудрено, а носовой платок свеж. Все они были истинными мужчинами, которые в очередной раз не могли не поразиться вечной загадке Евы. Перед ними стояла женщина с безупречной фигурой, все еще красивая, грациозная, величественная, богатая и по праву занимающая высокое положение в обществе. Видя ее самообладание, невозможно было себе представить ее с искаженным от страха лицом, покорно сносящую причуды сбрендившего старика или заламывающую в отчаянии тонкие, аристократические руки. Внутри ее самой, в ее внешности, в ее манере держаться была какая-то природная чистота — чистота и бесстрастность.

— Простите меня за то, что я вам помешала, джентльмены, — сдержанно начала она. — Я велела повару что-нибудь приготовить. Вы все, должно быть, голодны. Если вы пройдете за мной, миссис Бурлей…

И она могла думать о еде! Судья Маклин с трудом сглотнул и поднял голову. Эллери пробормотал что-то вроде цитаты из «Макбета» и тотчас улыбнулся.

— Миссис Годфри… — натянуто начал Молей.

— Как это мило и предупредительно с вашей стороны, — оживленно заговорил Эллери, ткнув инспектора под ребро. — На самом деле я и судья Маклин все утро испытываем дискомфорт от урчания в животе. Со вчерашнего ужина у нас не было во рту и маковой росинки.

— А вот и миссис Бурлей, моя экономка, — тихо произнесла Стелла Годфри, отступая в сторону.

— Да, мадам, — прозвучал застенчивый голос, и пожилая маленькая женщина показалась из-за спины хозяйки. — Если вы пройдете за мной в маленькую столовую, сэр и остальные джентльмены…

— С превеликим удовольствием, миссис Бурлей, с превеликим! Кстати, вам известно, что случилось?

— О да, сэр. Это ужасно.

— Действительно ужасно. Полагаю, вы нам ничем не можете помочь?

— Я, сэр? — Глаза миссис Бурлей превратились в блюдца. — О нет, сэр. Я знаю джентльменов только по виду. Откуда мне…

— Не уходите, миссис Годфри, — неожиданно велел Молей, когда высокая смуглая женщина сделала движение.

— Я и не собиралась, — отозвалась она, поднимая брови. — Я хотела сказать…

— Мне надо поговорить с вами… Нет, мистер Квин, я собираюсь действовать своими методами. Миссис Годфри…

— Полагаю, — улыбнулся Эллери, — нам придется немного отложить наш ленч, миссис Бурлей; я получил от начальства не терпящее возражений указание. Вы можете посоветовать повару поставить еду на теплую плиту. — Миссис Бурлей робко улыбнулась и удалилась. — И спасибо вам, Тиллер. Не знаю, что бы мы без вас делали.

Слуга поклонился:

— Я вам больше не нужен, сэр?

— Нет, если только вы не припрятали что-нибудь в рукаве.

— Боюсь, что нет, сэр, — почти с сожалением ответил Тиллер. Затем поклонился всем и ушел.

Смуглая женщина неожиданно замерла, только ее глаза оставались живыми. Они обежали комнату, скользнули по разбросанной на кровати мужской одежде, по ящичкам бюро, по шкафу… Инспектор Молей выразительно посмотрел на нее, и она медленно отступила назад. Он закрыл дверь, сердито глянул на Роша, подвинул стул и указал ей на него.

— Что еще? — спросила она, опускаясь на сиденье. Ее губы пересохли, и она облизнула их кончиком языка.

— Миссис Годфри, — с обидой в голосе произнес инспектор Молей, — почему вы не говорите всей правды?

— О… — Она замолчала. — Я не понимаю, о чем вы, инспектор.

— Вы отлично понимаете, о чем я! — Молей принялся ходить мимо нее туда-сюда, размахивая руками. — Неужели вы не понимаете, с чем имеете дело? Какое, черт возьми, значение имеют личные проблемы, когда вопрос идет о жизни и смерти? Это убийство, миссис Годфри… убийство! — Он остановился и, схватившись за подлокотник стула, навис над ней. — За убийство сажают на электрический стул, миссис Годфри. Убийство, у-б-и-й-с-т-в-о. Вам это ясно?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — холодно повторила она. — Вы пытаетесь запугать меня?

— Вы не хотите понимать! Вы что думаете, что людям вашего круга можно путать показания и оставаться безнаказанными?

— Я сказала вам правду, — тихо проговорила она.

— Да вы мне с три короба налгали! — рявкнул Молей. — Вы боитесь скандала. Вы боитесь, что скажет ваш муж, когда…

— Скандала? — Она запнулась; и они увидели, что вся ее выдержка медленно сходит на нет. Лицо Стеллы Годфри отразило переживаемое ею страдание.

Инспектор Молей дернул себя за ворот.

— Что вы делали в этой комнате… комнате Марко… вчера ночью, миссис Годфри?

Еще один бастион пал. Она смотрела на него в изумлении, ее лицо стало серее пепла.

— Я… — Она неожиданно закрыла лицо ладонями и зарыдала.

Эллери, сидевший на кровати Марко, бесшумно вздохнул; ему страшно хотелось есть и спать. Судья Маклин, заложив руки за спину, подошел к окну. Море было синим и прекрасным. Некоторым людям, думал он, посчастливилось наслаждаться этой красотой изо дня в день. Море, должно быть, потрясающе выглядит зимой. Волны, разбивающиеся о скалы далеко внизу, звуки шипящих водных брызг, хлещущий по щекам ветер… Его глаза сузились. Внизу появилась согнутая фигурка, плохо различимая для глаз судьи, искривленная и суетящаяся. Ею оказался Джером, ковыряющийся в своем саду вечности. Потом откуда-то сбоку материализовалась пузатая фигура Уолтера Годфри в рваной соломенной шляпе. Как он похож на толстый, грязный пион, подумал судья…

Годфри положил руку на плечо Джерома, и его резиновые губы зашевелились; Джером глянул вверх, скривил рот в улыбке и продолжил полоть сорняки. Судья Маклин почувствовал между ними сходство, молчаливое товарищество, что слегка его озадачило… Миллионер опустился на колени, желая получше разглядеть яркий цветок. Было что-то ироничное в этой сцене. Похоже на то, подумал судья, что Уолтер Годфри уделяет цветам в саду куда больше внимания, чем обитателям дома. И прямо из-под носа у него украли самый редкий его цветок.

Судья вздохнул и повернулся спиной к окну.

С инспектором Молеем произошла разительная перемена. Теперь он олицетворял собой картину отеческого сочувствия.

— Ну-ну, — сладким басом уговаривал он Стеллу Годфри, поглаживая ее по хрупкому плечу. — Я понимаю, это тяжело. Трудно признаваться в таких вещах, особенно посторонним людям. Но мистер Квин, судья Маклин и я — не просто посторонние люди; в каком-то смысле мы не совсем люди — как те священники. Кроме того, мы умеем держать рот на замке. — Он продолжал гладить ее по плечу.

Эллери кашлянул. Лицемер! — подумал он, усмехаясь про себя.

Миссис Годфри подняла голову. По напудренным щекам текли слезы, каким-то чудом появившиеся морщинки вокруг глаз и губ предательски выдавали возраст. Но ее рот оставался твердым, лицо выражало холодную отчужденность.

— Хорошо, — произнесла она бесцветным голосом, — поскольку вы все знаете, я ничего не стану отрицать. Да, я была здесь… наедине с ним… прошлой ночью.

Плечи Молея выразительно дернулись, как бы говоря: «Ну как вам моя тактика?» Эллери с грустным удивлением посмотрел на его широкую спину. Молей не видел выражения глаз женщины и твердой линии ее рта. Где-то в самых глубоких тайниках своей души Стелла Годфри нашла новые силы для обороны.

— Вот и хорошо, — обрадовался инспектор. — Это говорит о вашем здравом смысле, миссис Годфри. Вы не можете ожидать, что подобные вещи надолго останутся в секрете…

— Нет, — холодно кивнула она. — Полагаю, что нет. Это конечно же Тиллер? Он, должно быть, находился в своей буфетной. Я совсем забыла.

Ее холодный тон отрезвил Молея. Он извлек из кармана носовой платок и довольно нерешительно промокнул затылок, искоса глядя на Эллери. Эллери пожал плечами.

— Итак. Что вы делали в этой комнате? — спросил Молей.

— А это, — ответила она тем же холодным тоном, — мое дело, инспектор.

— Вы даже не постучали в дверь! — гневно воскликнул он, кажется понимая, что проиграл.

— Неужели? Какая я забывчивая.

Молей тяжело сглотнул, стараясь унять гнев.

— Вы отказываетесь отвечать мне, почему вы тайком пробрались в комнату к мужчине в полночь?

— Тайком, инспектор?

— Вы мне солгали сегодня утром, когда сказали, что легли спать рано! И что в последний раз видели Марко живым за игрой в бридж!

— Разумеется. Кто же признается в подобных вещах, инспектор? — Ее ладони так сильно сжались в кулаки, что даже костяшки пальцев побелели.

Молей снова тяжело сглотнул, сунул в рот сигару и чиркнул спичкой.

— Хорошо. Вы не хотите говорить об этом. Но вы с ним ссорились, разве нет? — Женщина молчала. — Он обругал вас грязными словами. — В ее глазах мелькнуло страдание, но она только плотнее сжала губы. — Итак, как долго это продолжалось, миссис Годфри? Как долго вы находились с ним?

— Я ушла от него без десяти час.

— Больше чем через три четверти часа, э? — рявкнул Молей и яростно запыхтел сигарой. Она молча сидела на краешке стула.

Эллери снова вздохнул.

— Э… был ли Марко одет полностью, когда вы вошли в его комнату, миссис Годфри?

На этот раз ее язык словно прилип к небу.

— Нет… я хочу сказать, не совсем.

— Что на нем было надето? Вы можете не желать обсуждать ваши личные дела, миссис Годфри, но его вчерашний наряд имеет крайне важное значение, и, разумеется, у вас нет причины утаивать эту информацию от нас. Его белый… та одежда, в которую он был одет в течение вчерашнего вечера… лежала на кровати, как и сейчас?

— Да. — Теперь Стелла Годфри принялась разглядывать костяшки своих пальцев. — Он надел… брюки, как раз перед тем, как я вошла. Темно-серые. И продолжал одеваться, пока… пока мы разговаривали. Он надел двубортный оксфордский костюм, серый по-моему, и другие подходящие по цвету аксессуары. Белую рубашку… О, я не помню!

— Вы заметили его шляпу, плащ и трость?

— Я… да. Они лежали на кровати.

— Он был полностью одет, когда вы уходили?

— Э… да. Он как раз завязал галстук и надевал плащ.

— Вы ушли вместе?

— Нет. Я… я ушла из комнаты первой, одна.

— Вы, случайно, не видели, как он выходил?

— Нет. — Ее лицо исказилось, словно от боли. — После того как я ушла в свою комнату — почти сразу же, — я услышала, как закрылась дверь. Я подумала… что он покинул комнату.

Эллери кивнул.

— И вы не открывали свою дверь, чтобы выглянуть наружу и посмотреть?

— Нет!

— Хм. Он не говорил вам, почему переоделся в другой костюм, миссис Годфри? Или куда он собирался?

— Нет! — Голос Стеллы Годфри странно зазвенел. — Он ничего не говорил. Но он был нетерпелив, как если бы торопился на свидание…

— И у вас даже не возникло желания пойти за ним, а? — рявкнул инспектор Молей.

— Говорю вам, нет! — Она внезапно поднялась. — Я… я не позволю и дальше докучать себе, джентльмены. Я сказала вам правду — насколько могла. Я была слишком… слишком расстроена, чтобы идти за ним. Я… никому не могу это сказать. Я… я сразу пошла спать и больше не видела его живым.

Трое мужчин не могли не поверить искренности и глубине переживаемых ею чувств.

— Хорошо. Пока все, — объявил инспектор.

Стелла Годфри вышла из комнаты, держа спину чрезвычайно прямо. Весь ее облик выражал облегчение.

— Из чего следует, — заметил Эллери, — что она еще не готова сломаться, инспектор. Вы выбрали неподходящее время. Эта женщина не обладает интеллектуальным оружием, но у нее крепкий позвоночник. Я пытался предупредить вас.

— Меня этим не возьмешь! — рявкнул инспектор. — Этот… — И тут он дал себе волю, гневно выплевывая все, что думал по поводу извращенности натуры, привычек, темперамента и предпочтений (вероятных) Джона Марко, с такой яростью и в таких ярких красках, что до глубины души шокировал судью Маклина и вызвал искреннее восхищение Эллери.

— О, превосходно, — с восторгом заявил Квин, когда Молей сделал паузу, чтобы передохнуть. — Бесподобный наглядный урок по владению бранной речью. А теперь, когда вы немного облегчили душу, инспектор, как насчет того, чтобы воспользоваться приглашением миссис Бурлей и удовлетворить наши животные потребности?

* * *

Во время ленча — королевского пиршества, подаваемого под присмотром хрупкой миссис Бурлей помощником дворецкого в великолепной «маленькой столовой», обставленной в сарацинском стиле, — инспектор Молей олицетворял собой полное уныние. Однако подавленное душевное состояние, не помешавшее ему с жадностью наброситься на пищу, заметно подействовало на окружавших. Он то хмурил брови, то глотал еду, то шумно вздыхал при каждом глотке кофе. Обслуживающий персонал, явно впечатленный его вздохами, тактично хранил молчание у дальнего края стола. И только Эллери и судья Маклин были полностью поглощены едой как таковой. Они страшно проголодались, а перед голодом пасует даже смерть.

— Хорошо вам обоим, — проворчал Молей, уплетая фруктовый пирог. — Вы здесь на отдыхе. И если я провалю это дело, то от вашего пирога ничего не убудет. Какого черта люди позволяют себя убивать, а?

Эллери проглотил последний кусок и, отложив в сторону салфетку, удовлетворенно откинулся назад.

— У китайцев есть верная поговорка: только королевской отрыжке под силу воздать должное эдакому пиршеству… Нет-нет, инспектор, вы ошибаетесь насчет нас. Если вы провалите это дело, то тем самым сведутся на нет все наши совместные усилия. Честно говоря, эта загадка не из самых банальных. И еще этот нудистский акцент…

— У вас есть точка зрения?

— У каждого божьего стручка есть своя точка зрения, инспектор. А на это дело можно посмотреть с разных точек зрения. Именно это меня и нервирует. К тому же у меня такое чувство, что ни одна из них не верна.

— Возьмем, к примеру, эту записку… — начал Молей.

— Я бы лучше немного вздремнул, — объявил судья, ставя на стол кофейную чашку.

— Так почему бы вам этого не сделать? — донесся от мавританской арки холодный голос.

Мужчины поспешили встать, когда в комнату вошла Роза Годфри. Она переоделась в шорты, и теперь они могли любоваться загорелой кожей ее стройных ног. Лишь синяк на виске девушки напоминал о происшедшем в коттедже Уоринга.

— Чудесная мысль, дитя мое, — сонно протянул судья. — Если бы вы могли отвезти меня обратно в коттедж на машине… Я уверен, ты не стал бы возражать, мой мальчик. Я чувствую себя немного…

— Я уже послала машину, — прервала его Роза, слегка тряхнув головой, — в ваш коттедж — в сопровождении патрульных — за вашими вещами. Да будет вам известно, что вы оба остаетесь у нас.

— Но в самом деле… — начал пожилой джентльмен.

— Воплощенная доброта! — бодро воскликнул Эллери. — Мисс Годфри, это так благородно с вашей стороны. Должен признаться, я без особого энтузиазма мечтал о яичнице-болтунье. Особенно после этой трапезы. Мой дорогой Солон, ты выглядишь совершенно измочаленным, тьфу! Мистер Молей и я продолжим дело без тебя.

— Возможно, даже лучше, — задумчиво изрек инспектор, — если в поместье кто-то останется. Неплохая идея. Идите, судья, отдыхайте.

Судья Маклин почесал подбородок и моргнул.

— А все запасы провизии в машине… Что ж, я не могу отказаться, не покривив душой.

— Конечно, не можете, — твердо заявила Роза. — Тиллер! — Маленький слуга возник словно из-под земли. — Проводи судью в голубую комнату в восточном крыле. Мистер Квин займет смежную спальню. Я уже обо всем договорилась с миссис Бурлей.

Когда судья исчез вместе с Тиллером, инспектор Молей проговорил:

— А теперь, после того как вы проявили доброту к пожилому джентльмену, мисс Годфри, не будете вы так же добры ко мне?

— Что вы имеете в виду?

— Покажите нам библиотеку вашего отца.

Через путаный лабиринт великолепных комнат она провела их к сокровищам библиотеки.

В ней царила атмосфера настоящего букинистического магазина, и у Эллери захватило дух от восхищения. Здесь, так же как и везде, повторялся испанский мотив, смешанный с превалирующим марокканским. Это была высокая комната, наполненная полумраком, как и всякая достойная уважения библиотека, с неожиданными укромными уголками и альковами, в которых можно было зарыться в подушки и обрести покой с книгой в руках.

Но в огрубевшей душе инспектора не осталось места для эстетического любования. Его жесткие, маленькие глазки первым делом обшарили все углы.

— А где пишущая машинка? — угрюмо спросил он.

Роза была поражена.

— Пишущая машинка? Я не… Где-то здесь.

Она провела их в альков, где стоял стол с пишущей машинкой, несколькими ящичками с картотекой и другими канцелярскими принадлежностями.

— Это папина «контора», если так можно выразиться. По крайней мере, здесь он занимается всякой деловой ерундой, когда живет на Испанском мысе.

— Он сам печатает на машинке?

— Очень редко. Он терпеть не может писать письма. Большинство деловых вопросов он решает здесь по телефону. У него прямая связь с Нью-Йорком.

— Но он умеет печатать?

— По-своему, да. — Роза приняла от Эллери сигарету и опустилась на кожаный диван. — Почему вы так интересуетесь моим отцом, инспектор?

— Он часто проводит здесь время? В этом алькове? — холодно продолжил задавать вопросы Молей.

— Где-то около часа в день. — Она посмотрела на него с пристальным любопытством.

— А вы когда-нибудь печатали для вашего отца?

— Я? — Она засмеялась. — Разумеется, нет, инспектор. В нашей семье — я трутень. Я ничего не умею.

Молей встал. Сунув сигару в пепельницу, он как можно небрежнее спросил:

— О, значит, вы не умеете печатать?

— Извините. Я не обязана отвечать вам. Мистер Квин, к чему все эти вопросы? Вы нашли новую улику? Что-то… — Она неожиданно выпрямилась. В ее голубых глазах мелькнул странный блеск.

Эллери развел руками:

— Этот орех принадлежит инспектору Молею, мисс Годфри. Так что он имеет право первым расколоть его.

— Извините меня, я на минутку, — сказал инспектор и вышел из библиотеки.

Роза снова откинулась на спинку дивана, затягиваясь сигаретой. Взгляду Эллери представилась ее обнаженная загорелая шея, пока она мечтательно разглядывала потолок. Он изучал ее с полуулыбкой. Эта девушка была хорошей актрисой. На первый взгляд могло показаться, будто перед вами холодная, уверенная в себе молодая женщина. Но у самого основания ее горла, словно пленница, нервно билась маленькая голубоватая жилка.

Эллери устало подошел к столу и сел на стоящий за ним шарнирный стул, ощутив разом все свои кости. Это был долгий бег с препятствиями, и он ужасно устал. И тем не менее вздохнул, снял пенсне и тщательно протер линзы, намереваясь продолжить работу. Роза искоса наблюдала за ним, не опуская головы.

— А знаете, мистер Квин, вы почти красивы, когда снимаете свое пенсне.

— Э?.. О да, поэтому я и ношу его. Чтобы отпугивать злонамеренных женщин. Жаль, что Джон Марко не пользовался чем-то подобным. — Он продолжил протирать стекла.

Роза пару секунд молчала. Когда же заговорила, ее голос звучал все так же игриво:

— Знаете, а я о вас слышала. Полагаю, большинство из нас слышали о вас. Вы не такой устрашающий, каким я вас себе представляла. Вы поймали целую армию убийц, да?

— Не могу пожаловаться. Благодаря моей крови, несомненно. Во мне есть некий химический элемент, который доводит мою кровь до точки кипения всякий раз, когда я сталкиваюсь с преступлением. Ничего фрейдистского; просто во мне сидит математик. А ведь я провалил геометрию на выпускном экзамене в школе! Это странно, потому что мне нравятся сложные задачки, особенно когда они выражены в терминах насилия. Марко представляет собой один из множителей уравнения. Этот человек положительно восхитил меня. — Он с чем-то возился на столе. Роза наблюдала за ним исподтишка; с виду это был прозрачный конверт, наполненный обрывками бумаги. — Чего только стоит, например, его вульгарная привычка гулять нагишом и позволять убивать себя. Это какая-то новая хитрость. Уверен, без высшей математики тут не обойтись.

Эллери заметил, хотя и не подал виду, как сильно изогнулось ее тело. Ее плечи вздрогнули.

— Это… это… просто ужасно, — сдавленно произнесла она.

— Нет, просто интересно. Видите ли, мы не можем позволить эмоциям вторгаться в нашу работу. Это крайне пагубно. — И он замолчал, полностью поглощенный своим занятием.

Роза видела, как Эллери вытащил из кармана странную маленькую коробочку, открыл ее, выбрал тоненькую кисточку и пузырек с сероватым порошком, посыпал обрывки бумаги, которые предварительно сложил вместе, порошком, осторожно и ловко проведя по поверхности кисточкой. Насвистывая унылую мелодию, он осторожно переворачивал каждый клочок, повторяя таинственную процедуру снова. Кажется, что-то привлекло его внимание, потому что он извлек из коробочки маленькую лупу и принялся рассматривать обрывок бумаги в ярком свете настольной лампы. Она видела, как он тряхнул головой.

— Что вы делаете? — не выдержала Роза.

— Ничего интересного. Ищу отпечатки пальцев. — Продолжая насвистывать мелодию, Эллери убрал пузырек и кисточку в коробочку, сунул ее в карман и потянулся к баночке с клеем на столе. — Ваш отец простит мне небольшую вольность, я уверен. — Он принялся шарить в ящичках стола, пока не нашел чистый лист кремовой бумаги. После чего аккуратно приклеил на него клочки бумаги, которые так пристально рассматривал.

— Это…

— Давайте подождем инспектора Молея, — неожиданно мрачно предложил Квин и, оставив лист на столе, поднялся. — А сейчас позвольте мне маленькую прихоть, мисс Годфри, и дайте подержать вашу руку.

— Подержать мою руку?! — Она выпрямилась на диване, ее глаза стали большими.

— Должен сказать, — продолжил Эллери, усаживаясь на диван рядом с ней и беря в свои ладони безвольные руки девушки, — что подобное удовольствие редко выпадает на долю детектива в процессе его… э… труда. Она у вас мягкая, загорелая и соблазнительная; я заметил, что во мне живет доктор Ватсон. А теперь вернемся к Холмсу. Расслабьтесь, пожалуйста. — Роза была слишком удивлена, чтобы убрать руку. Он наклонился над ней, держа руку ладонью вверх и пристально разглядывая мягкие подушечки ее пальцев. Затем перевернул ладонь и принялся разглядывать ногти, поглаживая при этом своими пальцами ее подушечки. — Хмм… Не до конца убедительно, но, по крайней мере, не свидетельствует о лжи.

Она слегка подалась назад, выдернув руку; в ее глазах промелькнул страх.

— Какого черта вы там бормочете, мистер Квин?

Эллери вздохнул и зажег сигарету.

— Это просто еще раз доказывает, что истинные удовольствия в жизни — провоцирующе коротки… О, не пугайтесь моей маленькой вольности, мисс Годфри. Я просто желал убедиться в вашей правдивости.

— Вы называете меня лгуньей?

— Как можно? Видите ли, физические привычки оставляют — очень часто — видимые знаки на восприимчивом человеческом теле. Доктор Бэлл открыл это Конан Дойлу, а тот любезно обучил этому Шерлока Холмса; в этом и заключался секрет большинства дедуктивных фокусов Холмса. От печатания на машинке затвердевают кончики пальцев; к тому же женщины-машинистки обычно коротко обрезают ногти. Ваши подушечки пальцев мягки, как птичья грудка, выражаясь словами поэта, а ваши ногти даже длиннее, чем того требует мода. Хотя это ничего не доказывает, так как вы не профессиональная машинистка. Но это дало мне возможность подержать вашу руку.

— Не стоило беспокоиться, — бросил инспектор, большими шагами входя в библиотеку. Он дружески кивнул Розе. — Это был старый розыгрыш еще в те времена, когда я был сосунком, мистер Квин. С юной леди все в порядке.

— Наличие совести делает всех нас трусами, — произнес Эллери, застенчиво краснея и чувствуя себя виноватым. — Но я никогда не сомневался в этом.

Роза встала с дивана, ее подбородок стал жестким.

— Неужели я под подозрением… после всего, что мне пришлось пережить?

— Моя дорогая юная леди, — усмехнулся инспектор, — все находятся под подозрением, пока они полностью себя не оправдают. Теперь вы полностью оправданы. Этой записки вы не писали.

Роза засмеялась отчаянным смехом.

— О чем это вы говорите? Какой записки?

Эллери и инспектор обменялись взглядами, затем Эллери встал и взял со стола лист бумаги, на который он наклеил клочки обгорелой записки, найденной в ванной комнате Марко. Без комментариев он передал лист Розе, которая прочла записку, озадаченно сдвинув брови. Увидев подпись, она удивленно расширила глаза:

— Я никогда не писала этого! Кто…

— Я лишь проверил ваше утверждение, — улыбка сползла с лица инспектора, — что вы не умеете печатать. Это правда, мистер Квин, она не умеет. Однако это не значит, что она не могла бы напечатать эту записку одним пальцем, но строчки для этого слишком ровные. Они напечатаны кем-то, кто хорошо печатает. Так что, принимая во внимание это и тот факт, что вы были похищены и всю ночь провели в бунгало Уоринга, связанная, вы — вне всяких подозрений.

Роза опустилась на диван.

— Никаких отпечатков, — сообщил Эллери инспектору. — Одни пятна.

— Я… я ничего не понимаю. Когда… где… я не понимаю, что это значит?

— Эта записка, — терпеливо принялся объяснять Эллери, — была послана Джону Марко вчера вечером. Вроде как от вас, как видите, и — довольно вольно интерпретирована — в ней ему назначалось свидание в час ночи на террасе. — Он обошел стол, открыл крышку пишущей машинки, вставил в нее лист кремовой бумаги Годфри и быстро застучал по клавишам.

Девушка смертельно побледнела в тусклом свете библиотеки.

— Тогда эта записка, — прошептала она, — выманила его к убийце? Я… я не могу в это поверить!

— Однако так все и было, — подтвердил инспектор Молей. — Ну как, шрифт соответствует, мистер Квин?

Эллери вытащил лист из машинки и положил его рядом с листом, на котором были наклеены обрывки записки. Молей тяжелой поступью подошел к нему, и они оба принялись сравнивать листы. Эллери напечатал те же самые слова, что и в записке.

— Тот же самый тип, — пробормотал Эллери, вытаскивая лупу и разглядывая характерные детали. — Хмм… все ясно, инспектор. Посмотрите на заглавную «Я». Обратите внимание — правая часть нижнего основания буквы плохо пробита; изношенный металл. А верхняя правая часть шляпки «т» также плохо пропечатана. На самом деле даже лента, по всей видимости, та же самая; и еще заметно размазаны основания «е» и «о». — Он передал лупу Молею, который с минуту внимательно рассматривал буквы, потом кивнул:

— Да, это та же самая машинка. Кто бы ни печатал это письмо, он сидел за этим столом.

Повисла тишина, пока Эллери закрывал машинку и убирал набор инструментов обратно в карман. Молей расхаживал из стороны в сторону, его глаза мрачно блестели. Внезапно ему что-то пришло в голову, и он покинул библиотеку без объяснения. Роза безвольно сидела на диване, пораженная. Когда Молей вернулся, весь его вид выражал триумф.

— Я только что выяснил, не выносили ли эту машинку из дома. Господи, нет! Наконец, у нас хоть что-то есть.

— Что у вас есть, — заметил Эллери, — так это конкретное доказательство того, что убийца связан с этим домом, инспектор. До сих пор им мог быть кто угодно. Поистине грандиозное открытие. Однако, думаю, это кое-что проясняет… Мисс Годфри, возможно, вы не захотите слушать некоторые теоретические выкладки.

— Напротив, захочу! — Голубые глаза Розы блеснули. — Я хочу слышать об этом деле все. В этом доме это касается каждого. Пожалуйста, говорите. Я хочу помочь, если смогу. Убийство — гадкий поступок, при любых обстоятельствах.

— Вы можете обжечь ваши пальчики, — мягко предупредил Эллери. Но ее рот лишь сжался еще плотнее. — Ну что ж, хорошо. Что мы имеем? Некий агент потенциального убийцы, которого мы назовем X, нанимается для того, чтобы похитить Джона Марко, вывезти его в море, убить и выбросить тело в воду. Этот агент, злополучный капитан Кидд, по глупости хватает Дэвида Каммера, вашего дядю, вместо Марко. Ваша роль в похищении чисто случайная, мисс Годфри; X информировал Кидда, что Марко будет вместе с вами, и вас оставляют связанной в коттедже Уоринга только затем, чтобы вы раньше времени не подняли тревогу. Перед тем как Кидд увез вашего дядю на яхте, он позвонил X — по всем показаниям, в этот самый дом. И сообщил X, что захватил Марко. Так что, казалось, план X удался.

— Продолжайте!

— Но идиотская ошибка Кидда, — медленно продолжил Эллери, — расстроила все планы X. Вскоре после того, как Кидд позвонил ему, он испытал сильнейший шок. В этом доме он нос к носу столкнулся с человеком, который, как он считал, был уже мертв и мерил морские глубины. Он мгновенно представил, что могло произойти. Простой расспрос персонала убедил его в том, что капитан Кидд похитил Каммера. Марко был по-прежнему жив. А Каммер — практически мертв, простите, мисс Годфри, и X ничего не мог с этим поделать; у него не было возможности связаться с Киддом. Однако у X по-прежнему оставался мотив для убийства Марко; совершенно очевидно, что он жаждал этого не меньше, чем когда задумывал свой план.

— Бедный, бедный Дэвид, — прошептала Роза.

— Ну и?.. — рявкнул инспектор.

— X — очень умный и неразборчивый в средствах преступник, — продолжил Эллери мрачно. — Это доказывают все его действия, если только я правильно их интерпретирую. Быстро оправившись от шока, он придумывает новый план. Ему известно, что вы, мисс Годфри, находитесь связанной в коттедже Уоринга и будете там до тех пор, пока кто-нибудь вас не освободит. Он также знает — простите меня еще раз, — что ваша записка подействует на Марко сильнее, чем любые другие принудительные требования. Поэтому пробирается тайком сюда, печатает записку, подписывает ее вашим именем и назначает Марко свидание в час ночи в изолированном месте. Затем пробирается в комнату Тиллера и пришпиливает записку к карману его куртки с точными указаниями, как ее вручить адресату.

— Почему Тиллеру? — буркнул Молей.

— Комната Тиллера на нижнем этаже, и она наиболее доступна. К тому же он предпочитает не подвергать себя риску быть увиденным входящим в комнату Марко. Это был надежный план, и он сработал. Марко пришел на свидание в час, убийца спустился к нему, оглушил его сзади ударом по голове и задушил… — Эллери замолчал, его лицо выражало крайнее раздражение.

— И раздел его, — добавил инспектор саркастически. — Это самое нелепое в его действиях! Подобная выходка заводит меня в тупик. Вот так штука!

Квин встал и с озабоченным видом принялся расхаживать по комнате. Его лоб болезненно сморщился.

— Да-да, вы правы, инспектор. Не важно, с чего мы начинаем, мы всегда возвращаемся к этому. Картина не сложится в единое целое до тех пор, пока мы не узнаем, почему он раздел Марко. Это единственный фрагмент, который отказывается аккуратно встать на свое место.

По непонятной причине Роза расплакалась, ее плечи тряслись от рыданий.

— В чем дело? — участливо поинтересовался Эллери.

— Я никогда не думала, — выдавила она между всхлипываниями, — что кто-то мог быть настолько мстительным, чтобы впутать в это и меня…

Эллери тихо засмеялся, и она так удивилась, что перестала плакать.

— Ну-ну, мисс Годфри, тут вы ошибаетесь. Это совсем не так. Должен признать, с первого взгляда все выглядит так, как если бы вас подставили — от вашего лица написали записку, которая выманила Марко на террасу, где он был убит. Но если присмотреться повнимательнее, то выходит совсем другая картина.

Роза удивленно подняла на него глаза, все еще шмыгая носом.

— Понимаете, X вовсе не собирался подставлять вас. Он знал, что у вас безупречное алиби, — вас должны были найти связанной в коттедже Уоринга, в частности, после звонка мистеру Корту, сделанного кем-то неизвестным. А что касается записки, то убийца, вероятно, надеялся, что Марко уничтожит ее. А если он это сделает, то о существовании записки с вашей подписью никому не будет известно, и вы не окажетесь втянутой в это дело. Но даже если Марко не уничтожит записку и она будет найдена, X полагал, что ваше алиби плюс тот факт, что вы не умеете печатать, а подпись подозрительно печатная, будут указывать на то, что вас подставили. На самом деле я подозреваю, что X не стал бы возражать, если бы полиция обнаружила, что вас подставили. Подобное открытие не угрожало бы его безопасности, а Марко к тому времени, когда это раскрылось, был бы уже мертв. Нет-нет, мисс Годфри, мне кажется, что X поступил с вами очень деликатно. Куда более деликатно, чем с Каммером и Марко.

Она обдумывала его слова молча, покусывая кончик носового платка.

— Видимо, вы правы, — наконец тихо признала она. Потом бросила на него странный взгляд. — Но почему вы говорите «он», мистер Квин?

— Почему я говорю «он»? — машинально повторил Эллери. — Ради удобства, полагаю.

— Ведь вам ничего не известно, мисс Годфри, а? — резко спросил Молей.

— Нет. — Она продолжала смотреть на Эллери; потом опустила глаза. — Нет, мне ничего не известно.

Квин встал и снял пенсне, чтобы потереть глаза.

— Ну что ж, — устало произнес он, — по крайней мере, мы узнали хоть что-то. Эту записку напечатал убийца Марко. А так как машинку не выносили за пределы дома, убийца напечатал ее здесь, в этом доме. Вы пригрели змею на своей груди, мисс Годфри. И это совсем не так смешно, как звучит.

Скучающий у двери детектив объявил:

— Какой-то старикашка желает поговорить с вами, инспектор. Да и Годфри мне всю плешь проел.

— Кто? Что за старикашка? — встрепенулся Молей.

— Садовник. Джером. Говорит, у него что-то важное…

— Джером? — удивленно повторил Молей, как если бы слышал это имя впервые.

* * *

Но первым в комнату вошел Уолтер Годфри, в грязных брюках и сдвинутом на затылок драном сомбреро. Его колени были испачканы землей, а под ногтями чернела грязь. Он насквозь пронзил Эллери и инспектора взглядом своих змеиных глаз, сделав вид, что удивлен при виде дочери, затем снова повернулся к двери.

— Входи, Джером. Никто тебя не укусит, — произнес он ласковым голосом — куда более ласковым, чем, как слышал Эллери, он разговаривал с дочерью и женой.

Старик переступил порог комнаты, подошвы его бесформенных башмаков оставляли на полу грязные следы. При ближайшем рассмотрении его кожа вызывала еще большее изумление, чем издалека. Сплошь испещренная мелкими морщинками, она имела странный цвет, цвет грязных камней. Руки, в которых он крутил шляпу, были огромными, покрытыми синими венами. Он походил на ожившую мумию.

— У Джерома есть, что сказать вам, инспектор, — резко бросил миллионер. — Он рассказал об этом мне, и, поскольку я не заинтересован в вашем провале, как вы понимаете, я подумал, что вам это следует знать.

— Весьма разумно с вашей стороны, — отозвался инспектор, крепко сжав губы. — И какого черта ты не обратился прямо ко мне, Джером, если у тебя есть что мне сказать?

Джером пожал костлявыми плечами:

— У меня нет привычки соваться куда не просят. Мое дело маленькое.

— Ладно. Говори.

Садовник почесал седой щетинистый подбородок.

— Я не стал бы говорить, только мистер Годфри считает, что я должон. Меня никто не спрашивал; так что я не обязан говорить, сказал я себе. Это ваше дело — задавать вопросы, ведь так? — Он неприязненно посмотрел на предвещающее бурю лицо Молея. — Я видал его на террасе.

— Кого его? — Эллери подался вперед. — И когда?

— Отвечай джентльменам, Джером, — все тем же ласковым голосом ободрил его Годфри.

— Слушаюсь, сэр, — ответил старик почтительно. — Я видал на террасе мистера Марко с этой девкой, Питтс. Они…

— С Питтс? — воскликнул инспектор. — Горничной миссис Годфри, да?

— Ну да, с ею самой. — Джером извлек синий носовой платок и прочистил нос, как бы демонстрируя свое презрение. — Задаваку Питтс. Ту еще штучку, скажу я вам. Я не больно-то удивился, когда она сказала…

— Послушай, — стараясь говорить как можно терпеливее, вмешался Эллери. — Давай все по порядку. Вчера ночью ты увидел мистера Марко и горничную Питтс на террасе. Очень хорошо. В какое время это было?

Джером почесал за мохнатым ухом.

— Не могу сказать точно до минуты, — прямодушно ответил он. — Не ношу часов. Должно быть, была полночь, может, чуток позже. Я спускался по дорожке к террасе глянуть, все ли в порядке…

— Джером у нас иногда за сторожа, — нарочито угодливо пояснил Годфри. — Не то чтобы это входило в его обязанности, но он всегда держит глаза открытыми.

— На террасе было светло от луны, — продолжил старик, — и мистер Марко сидел за столом спиной ко мне, обряженный как актер какой-то…

— Так на нем был плащ, Джером? — быстро спросил Эллери.

— Ну да, сэр. Я видал его в этом плаще и до этого. В нем он походил на этого… как его?.. Ме-хви-ст-то-фля, какого я как-то раз видал в опере… — Джером похотливо хохотнул. — А эта Питтс стояла рядом в своей униформе; я видал ее лицо, как вас сейчас. Девка была шибко расстроена. Понимаете, когда я приблизился, я услыхал вроде как шлепок. А когда увидал, что она там стоит и чуть не плачет, то сказал себе: «Ого, Джером, тут никак шуры-муры!» Я слыхал, как она объявила ему: «Вы не можете так говорить со мной, мистер Марко, я девушка честная!» Потом она, тяжело дыша, стала подыматься по ступеням, а я схоронился в тени. А мистер Марко остался сидеть, как ни в чем не бывало. Он всегда был слаб до женского полу. Один раз я видал, как он обхаживал Тесси, посудомойку. Но эта Питтс осадила его. Странно…

Роза сжала руки и выбежала из комнаты.

— Привести Питтс, — лаконично велел Молей детективу у двери.

* * *

Когда Годфри и Джером ушли — миллионер подгонял своего садовника, словно гордый пастух, — инспектор Молей взмахнул руками.

— Вот вам еще одно осложнение. Чертова горничная.

— Не обязательно осложнение. Если на чувство времени Джерома можно положиться, то наша реконструкция событий остается прежней. Коронер сказал, что Марко умер между часом и половиной второго. Эта Питтс прикидывалась скромницей с Марко в этот период времени. И Джером своими глазами видел, как она ушла.

— Что ж, скоро мы узнаем, имеет ли свидание с Питтс отношение к делу или нет. — Молей опустился в кресло и вытянул тощие ноги. — Господи, как я устал! Так можно загнать себя до смерти.

Эллери с сочувствием улыбнулся:

— И не говорите. Все, о чем я могу только думать, так это о блаженно посапывающем судье Маклине в соседней комнате. Мне нужно хоть немного поспать, не то я просто рухну замертво. — И он устало опустился на стул. — Кстати, вот записка. Ваш местный адвокат может счесть ее важной, когда дело дойдет — если дойдет — до процессуальной стадии.

Молей осторожно спрятал кремовый лист с наклеенными на него клочками записки. Они сидели, расслабившись, лицом друг к другу, ни о чем не думая. В библиотеке царила мертвая тишина, как в монастыре на землях демонов. Глаза Эллери начали слипаться.

Но он сразу же встрепенулся, заслышав звуки приближающихся шагов. Инспектор резко обернулся. Это был посланный им детектив, за которым следовала миссис Годфри.

— Что случилось, Джой? Где горничная?

— Ее не могут найти, — тяжело дыша, ответил детектив. — Миссис Годфри говорит…

Они оба вскочили на ноги.

— Так она исчезла? — пробормотал Эллери. — Кажется, я слышал, как вы говорили об этом утром вашей дочери, миссис Годфри.

— Да. — Ее смуглое лицо выглядело обеспокоенным. — На самом деле, когда я пришла звать вас на ленч, я намеревалась сказать вам о пропаже Питтс. Но из-за ваших расспросов позабыла. — Она провела тонкой рукой по лбу. — Я не думала, что это так важно…

— Вы не думали, что это так важно! — зарычал инспектор, расхаживая из стороны в сторону. — Никто ничего не считает здесь важным! Джером молчит как рыба. Вы не желаете говорить. Все… Где она? Когда вы видели ее в последний раз? Ради всего святого, вы что, проглотили язык, миссис Годфри?

— Не кричите, пожалуйста, — спокойно потребовала она. — Я вам не служанка. Если вы возьмете себя в руки, инспектор, я расскажу вам все, что знаю. Мы сегодня все так расстроены, что поначалу пропажа Питтс не произвела на меня особого впечатления. Я обычно не вижу Питтс, пока не закончу с моим утренним купанием и не иду одеваться к завтраку. Естественно, когда случается… такое… Я спросила о ней, только когда вернулась домой, после того как я… нашла тело. Никто, казалось, не знал, где она, а я была слишком расстроена, чтобы придать этому большое значение. Мне помогла другая горничная. В разное время в течение дня я вспоминала об этом…

— Где она спит? — сердито спросил Молей.

— В крыле для прислуги, на первом этаже.

— Вы заглядывали к ней? — рявкнул он на детектива.

— Разумеется, инспектор. — Парень выглядел испуганным. — Мы не думали… Но она исчезла. Забрала все свои пожитки, сумку, все. Откуда нам было знать, что…

— Если она улизнула из-под твоего носа, — зарычал инспектор, — я лично сорву с тебя полицейский значок!

— Ну-ну, инспектор, — нахмурился Эллери, — это маловероятно. Когда вы видели ее вчера в последний раз, миссис Годфри?

— Когда вернулась к себе после… после…

— После того, как вы покинули комнату Марко? Да? И?..

— Она обычно помогает мне перед сном, расчесывает волосы. Я позвонила ей. Но она долго не появлялась.

— Это не похоже на нее?

— Нет. Когда она, наконец, появилась, то пожаловалась на плохое самочувствие и попросила позволения уйти. Ее щеки горели, а глаза блестели, словно у нее была лихорадка. Разумеется, я разрешила ей сразу же уйти.

— Она навешала вам лапши на уши, — буркнул инспектор. — Который был час, когда она покинула вашу комнату?

— Не помню точно. Около часу, полагаю.

— Кстати, миссис Годфри, — осторожно произнес Эллери, — как давно эта женщина работает у вас?

— Недавно. Моя прежняя горничная неожиданно уволилась весной, и после этого ко мне нанялась Питтс.

— Полагаю, вы не знаете, куда она могла уехать? — раздраженно поинтересовался Молей. — Славный вы зверинец тут развели, понимаешь…

Здоровенный полицейский в униформе объявил от дверей:

— Лейтенант Коркоран послал меня доложить, инспектор, что из гаража пропала желтая спортивная машина с открытым верхом. Он только что проверил это в присутствии Джерома и двух шоферов.

— Желтая машина?! — удивленно воскликнула Стелла Годфри. — Но ведь это машина Джона Марко!

Молей выпучил красные от усталости глаза. Потом набросился на детектива:

— Какого черта ты стоишь тут, как чертова статуя? Давай действуй! Проследи эту машину! Должно быть, эта Питтс слиняла на ней ночью. Давай жми на всю катушку, остолоп!

Мистер Квин вздохнул.

— Кстати, миссис Годфри, вы сказали, что ваша прежняя горничная уволилась неожиданно? Как по-вашему, у нее была для этого какая-то причина?

— Да нет, — медленно ответила женщина. — Я сама этому удивилась. Она была хорошей девушкой, и я хорошо ей платила. Она не раз говорила, что очень довольна местом. А потом… потом взяла и уволилась. Без всякой на то причины.

— Может, — громыхнул Молей, — она была коммунисткой?

— Ха-ха, — рассмеялся Эллери. — Надеюсь, вы наняли Питтс через агентство, миссис Годфри?

— Нет. Ее мне порекомендовали. Я… — Миссис Годфри замолчала так резко, что даже Молей перестал мерить шагами комнату и удивленно уставился на нее.

— Так ее вам порекомендовали, — напомнил Эллери. — И кто же оказал вам эту дружескую услугу, миссис Годфри?

Она прикусила тыльную сторону ладони и наконец прошептала:

— Это очень странно. Я только что вспомнила… это был Джон Марко. Он сказал, что хорошо знает эту девушку и что она нуждается в помощи…

— Еще бы! — сухо отреагировал Эллери. — Честная девушка, а, инспектор? Хмм. Так что этот спектакль на террасе ночью разыгрывался не ради Джерома, верно?.. Итак, сэр, пока вы пытаетесь развести руками море здешних бед, должен заметить, что я просто засыпаю на ходу. Миссис Годфри, не могли бы вы снабдить меня провожатым, чтобы он проводил меня в прибежище, которое ваша дочь была так добра предложить для отдыха моим усталым костям?

Глава 8

О ГОСТЕПРИИМСТВЕ

Корабль тонул в море. Красные волны высоко вздымались, а корабль был игрушечным. На носу судна стоял колосс, совершенно голый, с вожделением взиравший на темную луну, нависшую прямо над его головой. Корабль затонул, и гигант исчез. Но в следующее мгновение его голова маленькой точкой заколыхалась на морской глади, слепо обращенная в сторону темных небес. Луна ярко светила ему в лицо: это был Джон Марко. Затем море исчезло, и Джон Марко превратился в крохотного фарфорового человечка, болтающегося в стакане воды. Он был мертвым и затвердевшим. Прозрачная жидкость поддерживала на плаву покрытое глазурью тело, колыхала курчавые волосы, то и дело ударяя его о стенки стакана, который постепенно становился непрозрачным с примесью алого цвета, походившего на…

Мистер Эллери Квин открыл в темноте глаза, чувствуя жажду.

На какое-то мгновение в его голове воцарилась головокружительная пустота. Затем память приплыла обратно, и он, сев и облизав сухие губы, принялся на ощупь искать в темноте рядом с кроватью настольную лампу.

— Нельзя сказать, чтобы мое хваленое подсознание оказало мне хоть какую-то услугу, — пробормотал он, нащупывая выключатель. Комната мгновенно ожила. В горле першило. Он нажал на кнопку у кровати, взял сигарету из лежащего рядом с кроватью портсигара и, закурив, снова лег.

Во сне он видел мужчин и женщин, моря и леса, странно оживший бюст Колумба, окровавленный виток проволоки, убегающую по волнам яхту, одноглазого монстра и… Джона Марко. Марко в театральном плаще, Марко голого, Марко в белом льняном костюме, Марко во фраке, Марко с растущим изо лба рогом, Марко, занимающегося на экране любовью с толстухой, Марко, танцующего адажио в трико, Марко, поющего в камзоле и обтягивающих рейтузах, Марко, выкрикивающего оскорбления. Но ни разу в его турбулентном сне не мелькнуло даже намека на вразумительный ответ, кто и зачем убил этого Марко. Голова раскалывалась от боли, и он не чувствовал себя отдохнувшим.

Эллери хрипло откликнулся на стук в дверь, и в комнату вплыл Тиллер с подносом, на котором стояли бутылки и стаканы. Тиллер отечески улыбался.

— Хорошо поспали, сэр? — спросил он, ставя поднос на ночной столик.

— Отвратительно. — Эллери скривил гримасу, глянув на содержимое бутылок. — Простой воды, Тиллер. Я просто умираю от жажды.

— Да, сэр, — ответил Тиллер, поднимая вверх аккуратные бровки. Он убрал поднос с выпивкой и поставил вместо него графин с водой. — Не сомневаюсь, что вы еще и проголодались, сэр, — негромко заметил он, когда Эллери опустошил третий стакан. — Я сейчас принесу вам поднос с едой.

— Бог ты мой! Который теперь час?

— Все уже давно поужинали, сэр. Миссис Годфри велела не беспокоить вас и судью Маклина. Почти десять вечера, сэр.

— Как мило со стороны миссис Годфри. Поднос, э?.. Господи, я голоден как волк. А судья еще спит?

— Думаю, что да, сэр. Он не звонил.

— «Ты спишь, Брут, а Рим по-прежнему в цепях», — процитировал Эллери грустно. — Ну что ж, сон — это самое великое благо для здоровья. Оставим пожилого джентльмена предаваться отдыху; он его заслужил. А теперь несите сюда поднос, Тиллер, мой друг, а я пока совершу омовение моего тела. Знаете, мы должны платить дань уважения Господу, обществу и самим себе.

— Вы совершенно правы, сэр, — кивнул Тиллер, моргая. — И простите мне мое замечание, сэр, но в этом доме впервые цитируют Вольтера и Бэкона, причем одновременно. — И он невозмутимо удалился, оставив удивленного Эллери.

Неподражаемый Тиллер! Эллери усмехнулся, выпрыгнул из кровати и направился в ванную.

Когда он вернулся, свежевымытый и выбритый, то нашел Тиллера сервирующим столик, накрытый кремовой салфеткой. При виде огромного блестящего подноса с накрытыми серебряными тарелками, от которых исходил восхитительный аромат дымящейся еды, Эллери поспешил облачиться в халат (пока он был в ванной, поразительный Тиллер успел распаковать его сумку и прибрать вещи) и уселся за столик, дабы утолить голод. Тиллер ловко управлял его трапезой, скромно оставаясь в тени и как бы демонстрируя, что прислуживание за столом есть еще одно из его бесчисленных достоинств.

— У… не то чтобы я был недоволен вашим безупречным обслуживанием, Тиллер, — проговорил, наконец, Эллери, ставя на стол чашку, — но разве это не входит в исконные функции дворецкого?

— Вы правы, сэр, — негромко ответил Тиллер, занятый посудой, — но дворецкий отказался.

— Отказался? Что случилось?

— Думаю, он испугался. Он старой закалки, сэр, а убийства и все такое прочее выбивают его из колеи. К тому же он оскорблен, сэр, как он выразился, «шокирующим поведением» подчиненных инспектора Молея.

— Насколько я знаю инспектора Молея, — усмехнулся Эллери, — он чихал на его отказ и не позволил бы ему умыть руки, пока все не выйдет на чистую воду. Кстати, не случилось ли чего особенного, пока я предавался глубокому сну?

— Нет, сэр. Инспектор Молей уехал, оставив нескольких своих людей. Он просил меня передать вам, сэр, что вернется утром.

— Хмм… Огромное спасибо. Ну а теперь, Тиллер, если вы унесете все это… нет-нет, я вполне способен одеться сам! Я делаю это уже много лет и по-своему. Мне уже поздно менять привычки, как и вашему дворецкому.

Когда Тиллер ушел, Эллери торопливо переоделся в свежий костюм и, негромко постучавшись, вошел в смежную комнату. Судья Маклин лежал, мирно посапывая, м ослепительно голубых покоях. Он был облачен в довольно яркую пижаму, седые волосы разметались вокруг его головы словно нимб. Эллери видел, что пожилой джентльмен вполне способен проспать весь остаток ночи, поэтому вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

* * *

Когда Регана в несвойственном ее нежному характеру порыве вырвала бороду Глостеру, он горестно воскликнул: «Я дал вам кров, а вы мне, как разбойники, за это увечите лицо». Нигде нет упоминания о том, чтобы сие увещевание пробудило раскаяние в груди дочери Лира.

Мистер Эллери Квин обнаружил, что находится в затруднительном положении, и не в первый раз за свою долгую карьеру. Уолтер Годфри очень мало походил на радушного хозяина, к тому же это был пузатый коротышка, от одного взгляда на уродливую физиономию которого могло стошнить; и тем не менее Эллери ел его хлеб и спал, так сказать, в его постели; и драть волосы, выражаясь фигурально, из бороды старины Годфри было бы поступком по меньшей мере неблагодарным, противным всем законам гостеприимства.

Короче говоря, Эллери стоял перед обычной дилеммой: подслушивать или не подслушивать. Поскольку подслушивание идет вразрез с гостеприимством, то прежде, чем действовать, детективу крайне важно определиться: в первую очередь он гость или же в первую очередь он детектив. После коротких раздумий Эллери решил, что он гость лишь из милости и в силу особых обстоятельств; следовательно, его долг перед самим собой и делом истины, которому он служил — держать глаза и уши открытыми. К тому же он подслушивал с целью пролить свет на правду; а гость, явившийся за самим Святым Граалем, сталкивается с меньшими трудностями, чем тот, кто ищет истину в этом откровенно бесстыдном мире.

Все произошло совершенно неожиданно, и он был вынужден немедленно вступить в борьбу со своей совестью. Он спустился из спальни в пустой дом; просторная гостиная выглядела нежилой; в библиотеке, куда он просунул голову, было темно, патио — пустынно. Удивляясь, куда подевались все обитатели, он направился в благоухающие сады — один под холодной луной.

«Наконец-то, — подумал он, — я один». Но так он думал, пока не достиг поворота дорожки из ракушечника и не услышал женские рыдания. Сад был густым, кусты высокими, и в их тени он оставался невидимым. Когда мужчина заговорил, Эллери догадался, что за поворотом дорожки находилась непредсказуемая чета Годфри, муж и жена.

Годфри говорил тихим голосом, в котором даже сейчас звучали хлесткие нотки:

— Стелла, я должен поговорить с тобой. Самое время все выяснить. Ты должна мне все разъяснить, не то я не знаю, что сделаю, ты поняла?

Эллери сопротивлялся совести лишь мгновение, потом напряг слух.

— О, Уолтер, — прорыдала Стелла. — Я… я так рада поговорить хоть с кем-то. Я никогда не думала, что ты…

Сейчас было самое время для признания: луна лила мягкий свет, и сады вокруг словно приглашали открыть душу.

Миллионер что-то буркнул, но на этот раз его голос прозвучал мягче обычного:

— Господи, Стелла. Я тебя не понимаю. Почему ты плачешь? Мне кажется, что ты только и делаешь, что льешь слезы — с того момента, как вышла за меня замуж. Господь свидетель, я дал тебе все, что ты хотела; и ты знаешь, что у меня никогда не было другой женщины. Это все из-за этого никчемного Марко?

Ее голос звучал приглушенно и сдавленно:

— Ты дал мне все, кроме своего внимания, Уолтер. Ты игнорировал меня. Ты был романтичнее и внимательней, когда я выходила за тебя, и ты… ты не был таким толстым, Уолтер… Женщина всегда хочет романтики.

— Романтики! — хмыкнул он. — Чушь. Ты больше не ребенок, Стелла. Оставь эту дребедень для Розы и ее слюнтяя Корта. Для нас с тобой это все позади. Для меня — точно. И для тебя, должно быть, тоже. Беда в том, что ты так и не повзрослела. Ты отдаешь себе отчет, что вполне могла бы быть уже бабушкой? — Однако в его голосе прозвучала неуверенность.

— Для меня это никогда не будет кончено! — воскликнула Стелла. — Как раз этого ты и не понимаешь. И не только это. — Ее голос стал спокойнее. — Дело не только в том, что ты перестал меня любить. Ты просто исключил меня из своей жизни. Уолтер, если бы ты уделял мне хоть десятую долю того внимания, которое уделяешь этому старому отребью Джерому… я… я была бы счастлива!

— Не говори чепухи, Стелла!

— Я не имею понятия, почему ты… Уолтер, клянусь! Ты… ты… подтолкнул меня к этому…

— К чему?

— Ко всему… этому. К этому ужасу, к Марко…

Он так долго молчал, что Эллери забеспокоился, не ушел ли он. Но потом Уолтер хрипло произнес:

— Теперь я это вижу. Какой же я был дурак. Мне следовало быть подогадливее. Ты хочешь сказать мне… Стелла, я тебя убил бы!

— Я убила бы себя сама! — прошептала она. Поднявшийся ветерок прошелестел по саду. Эллери стоял неподвижно, благодаря судьбу за то, что вовремя проснулся. Тут пахло признанием. Ведь никогда не знаешь…

— И давно это все началось? — тихо спросил миллионер.

— Уолтер, не смотри на меня так… С весны.

— Сразу после того, как ты с ним познакомилась, да? Каким же сосунком я оказался. Он не больно-то напрягался, чтобы оттяпать у старины Уолтера лакомый кусочек? Ну и сопляк же я. Слепой, как кутенок. Прямо под моим носом…

— Этого не случилось бы, если бы он… — Она задохнулась. — В тот вечер ты был так груб со мной… так холоден и безразличен. Я… он отвез меня домой. Он… он переспал со мной. Я пыталась сопротивляться… Но он ухитрился дать мне выпить из своей фляжки. И после этого… О, Уолтер. Он отвез меня к себе… Я оказалась у него… Я…

— Сколько еще было других, Стелла? — В голосе коротышки звенела сталь.

— Уолтер! Я клянусь тебе… Он был первым! И единственным. Я просто не могла больше терпеть. О, я должна была рассказать тебе… теперь, когда он…

Эллери мог ясно представить себе, как сотрясаются от рыданий ее хрупкие плечи.

Толстый коротышка, видимо, мерил шагами дорожку; под его подошвами хрустел гравий. Эллери вздрогнул; маленький Наполеон на самом деле запел!

— Ладно, Стелла, полагаю, я виноват в этом не меньше тебя. Я часто задавался вопросом, что должен чувствовать муж, когда его жена признается ему в неверности. Ты не раз об этом читала в газетах: он берет револьвер, сносит ей напрочь башку, потом стреляет в себя… — Годфри помолчал. — Но мне больно. Черт побери, мне больно, Стелла!

— Говорю тебе, — прошептала Стелла, — я никогда его не любила на самом деле. Это было всего лишь… ты понимаешь, о чем я говорю. После того как… как это произошло, я была готова убить себя, даже несмотря на то, что он… он напоил меня. Но я попала в ловушку, а он… он оказался чудовищем!

— Так вот почему ты пригласила его сюда, — буркнул Годфри. — А я, дурак, еще удивлялся. Кого ты к нам только не приглашала, но этот Марко оказался просто чудовищем. И к тому же твоим любовником!

— Нет, Уолтер! Я его не хотела. Все было кончено еще задолго до этого. Но он… он вынудил меня, заставил принять его как гостя…

Хруст по гравию прекратился.

— Ты хочешь сказать, что он явился сюда без приглашения?

— Да. О, Уолтер…

— Чудненько. — Его голос стал жестким. — Заявился без приглашения, ел мою еду, пил мое вино, занимался любовью с моей женой. Очень мило с его стороны!.. А все остальные? Эта странная парочка Мунн, эта ощипанная старая карга Констебль — откуда взялись они? Говори уж все, Стелла. Может, ты еще не поняла, но ты вляпалась в ужасное дерьмо, Стелла! Если полиции станет известно, что ты и он…

Послышался шелест женского платья, и Эллери догадался, что она бросилась в объятия мужа.

Квин поморщился. Это определенно было неприятно. Но он лишь сжал губы и стал вслушиваться еще напряженней.

— Уолтер, обними меня покрепче. Мне страшно, — прошептала она.

— Хорошо, Стелла, хорошо, хорошо, — машинально повторил Годфри уже мягче. — Я позабочусь о тебе. Но ты должна рассказать мне правду, всю правду. Как насчет остальных? Откуда они взялись?

Стелла Годфри долго молчала. В кустах раздражающе застрекотал сверчок. Потом она ответила настолько сипло, что ее слова прозвучали как выдох:

— Уолтер, я никого из них ни разу не видела до тех пор, пока они не заявились сюда.

Эллери почти физически ощутил изумление Годфри. Казалось, оно взорвало собой воздух вокруг. Годфри не мог вымолвить ни слова, пораженный.

— Стелла! — выдохнул он, наконец. — Как такое возможно? А Роза об этом знает? А Дэвид?

— Нет, — простонала она. — Нет.

— Но как они…

— Я их пригласила.

— Стелла, объясни, ради бога! Посмотри на меня. Это крайне серьезно. Как ты могла их пригласить, если ты их… — Даже теперь он еще не догадался.

— Мне их велел пригласить Марко, — ответила она подавленно.

— Он велел тебе?! Он назвал тебе их имена, адреса — просто с потолка?

— Да, Уолтер.

— Без всякого объяснения?

— Да.

— Что произошло, когда они приехали? В конце концов, не могли же они считать само собой разумеющимся, что их пригласили…

— Я не знаю. Я и в самом деле не знаю. Это было так странно… так ужасно, просто какой-то кошмар. Самой странной оказалась миссис Констебль. С самого начала она притворялась, будто мы с ней знакомы всю жизнь…

Голос Годфри снова стал трескучим.

— С самого начала? Она сразу же встретила здесь Марко?

— Да. Я подумала, что она… она упадет в обморок при виде его. И все же мне не кажется, что она об этом не знала. У меня возникла твердая уверенность, что она знала… что она настраивала себя на эту встречу… и все же не смогла скрыть потрясения. Марко держался холодно… и насмешливо. Когда я ему представила ее, он сделал вид, будто никогда раньше не встречал ее… Но она сразу же стала притворяться. Она боялась… смертельно боялась.

Боялась, мрачно подумал Эллери, того же самого, что и ты, Стелла Годфри. Ты и сейчас говоришь не всю правду. В данный момент есть что-то другое, что пугает тебя, что ты не осмеливаешься произнести…

— Эта толстая, старая карга, — задумчиво произнес миллионер. — Конечно, вполне возможно, что… А Мунны?

В ее ответе прозвучала смертельная усталость:

— Они тоже очень странные. Особенно миссис Мунн. Она… нелепая. Эта дамочка — просто дешевая, бесцеремонная выскочка, Уолтер, о каких ты не раз читал в бульварных газетенках, цепкая хористочка. Даже не подумаешь, что такая может чего-то бояться. И тем не менее с самого первого момента, как она увидела Марко, она тоже испугалась до смерти. Мы… мы все три были женщинами, которые ходили по краю пропасти с завязанными глазами. Каждая из нас боялась, боялась говорить, боялась дышать, боялась доверять другим…

— А Мунн? — резко спросил Годфри.

— Я… я совсем его не понимаю. Его невозможно понять, Уолтер. Он такой грубый и неотесанный, хотя и сильный. Никогда не поймешь, о чем думает. Но он совсем неплохо вел себя здесь, для человека такого сорта. Лез из кожи вон, чтобы войти в общество. В «общество»!

— Как он обращался с Марко?

Стелла истерически рассмеялась.

— О, Уолтер, это почти смешно — с презрением. Марко ему откровенно не нравился. Мунн просто не обращал на него внимания. Только в тот вечер, когда Марко пошел прогуляться с миссис Мунн в сад, я заметила в его глазах какой-то блеск, который заставил меня поежиться.

Повисла тишина. Какое-то время супруги молчали. Затем Годфри негромко заявил:

— Ну что, мне все ясно и неясно одновременно. Вы — три женщины, согрешившие с ним в разное время. Он вцепился в тебя, увидев двойную возможность провести лето не без удовольствия и за чужой счет. Грязный подонок! И заставил тебя пригласить остальных… Если бы я знал, если бы я только знал! Боже, как подумаю об исчезновении Розы! Он совратил бедную девочку тоже, черт бы его побрал! Как могла моя дочь…

— Уолтер, нет! — с болью воскликнула Стелла Годфри. — Он только флиртовал с ней… Я уверена, ничего такого… Только не с Розой. Не с Розой, Уолтер! Я была связана по рукам и ногам, поэтому не замечала, что происходит. Поведение Эрли должно было открыть мне глаза. Бедный мальчик просто сходил с ума…

Эллери слышал, как она резко охнула, словно от боли. Он осторожно вышел из кустов. Хрустнула ветка, но они не услышали. В свете луны супруги стояли на дорожке близко друг к другу, при этом женщина сильно возвышалась над мужчиной. Но мужчина схватил ее за запястья, а на его уродливом, властном лице застыло странное выражение.

— Я же сказал, что помогу тебе, — отчетливо проговорил он. — Но ты так и не рассказала мне все до конца. Неужели только из-за страха ты стала послушной игрушкой в руках этого чертова жиголо? Только ли из-за страха… или из-за чего-то еще? Из-за чего-то, перед чем цепенели и те две другие?

Однако существует некая высшая сила, оберегающая права поруганных хозяев. К тому же подслушивание чаще всего зависит от случая.

По дорожке кто-то шел. Шел медленно, тяжелой поступью, свидетельствующей о смертельной усталости.

Эллери мгновенно метнулся в кусты. Ему не суждено было услышать ответа Стеллы. Согнувшись под кустами и сдерживая дыхание, он вглядывался в темноту дорожки, откуда столь спешно ретировался.

Чета Годфри тоже услышала шаги. Они застыли на месте словно вкопанные.

Это оказалась миссис Констебль. Из темноты вырисовался ее силуэт — бледное привидение, облаченное в гротескно раздувающееся органди. Ее толстые обнаженные руки отливали в темноте белым мрамором, ступни с громким скрипом вдавливались в гравий, а широкое лицо выражало отрешенность сомнамбулы. Она была одна. Толстая ляжка прошлась в дюйме от головы Эллери, когда она свернула по дорожке.

Разразились взаимные удивленные восклицания, не менее фальшивые, чем щебетания заводной канарейки.

— Миссис Констебль! Где вы были?

— Добрый вечер. Я… я просто прогуливалась. Какой ужасный день…

— Да. Мы все чувствуем…

Эллери посетовал про себя на незадачливость фортуны, выбрался из кустов на дорожку и, крадучись, ушел.

Глава 9

НОЧЬ, ТАИНСТВЕННЫЙ ИСКАТЕЛЬ

Судья Маклин проснулся. Какое-то мгновение он пытался пробиться сквозь густой непроглядный туман; но наконец окончательно пришел в себя и напряг все органы чувств, понимая, что слышит и даже видит в темноте. Старое сердце, он ощутил это, вздрогнув, глухо забилось, словно поршневой клапан. Он лежал очень тихо, всем нутром чуя опасность.

В комнате кто-то был.

Краем глаза судья взглянул на окно до пола, выходящее на испанский балкон. Занавеси были лишь наполовину задвинуты, и он мог видеть усеянное звездами небо. Должно быть, уже поздно. Как поздно? Маклин непроизвольно поежился, зашуршав простынями.

Он не испытывал интереса к ночным визитерам, и еще меньше к ночным визитерам в доме, где совершено убийство. Постепенно пульс судьи снизился до нормального, как если бы ничего не случилось, и разум прогнал непрошеного визитера. Кем бы он ни был, подумал судья, его ждет большой сюрприз. Он напряг свои старые мускулы, готовясь вскочить с кровати, ибо не считал себя настолько немощным, чтобы не постоять за себя в схватке…

Дверь неожиданно щелкнула, и — теперь его глаза уже привыкли к темноте — судья точно увидел, как что-то белое метнулось из комнаты. Значит, гость покинул его.

— Фу-у, — протянул он, спуская на пол босые ноги.

Где-то совсем рядом послышался спокойный голос:

— О, значит, ты наконец-то проснулся?

Судья едва не подпрыгнул от неожиданности.

— Черт побери! Эллери?

— Собственной персоной. Полагаю, ты тоже слышал нашего друга? Нет-нет, не включай свет.

— Тогда, если это ты, — удивленно начал судья, — кто только что…

— Вышел? Никак нет. Разве физический закон не гласит, что одно и то же материальное тело не может занимать в пространстве два разных положения одновременно? Ладно, не важно; я никогда не был силен в физике. Нет, это была особа, которую я поджидал.

— Поджидал?

— Должен признаться, я не против ее вторжения в эту комнату и думаю, что это можно легко объяснить…

— Ее?

— О да, это была женщина. Разве ты не учуял запаха пудры? Извини, не могу назвать марку и что это за аромат: никогда не разбирался в подобных вещах. На самом деле она была одета во что-то длинное, летящее и белое. Я просидел тут в ожидании, может, час или даже больше.

— Тут? — Пожилой джентльмен был поражен.

— Нет, в моей комнате в основном. Но когда увидел, как она взялась за ручку этой двери, то решил проникнуть сюда через смежную дверь на случай… э… опасности. Ты выглядел таким невинным ангелочком. Она могла тебя пристукнуть, прежде чем ты проснулся бы.

— Кончай ломать дурака! — резко бросил судья, понижая голос. — Зачем кому-то могло понадобиться убивать меня? Я не знаю никого из этих людей и уж определенно никому из них ничего плохого не сделал. Должно быть, это какая-то ошибка. Она ошиблась комнатой, вот и все.

— О, несомненно! Я просто подергал тебя за усы. Хмм. Но она отступила временно. Боюсь, нам придется подождать. Твоя шумная попытка встать спугнула ее. Что ты собирался делать, — хохотнул Эллери, — прыгнуть на нее и вцепиться ей в горло, как Тарзан?

— Я не знал, что это женщина, — смущенно пробормотал судья. — Но я не собирался лежать и ждать, когда из меня сделают отбивную. Кто, черт возьми, это был?

— Провалиться мне на месте, если я знаю. Могла быть любая из них.

Судья снова лег, опершись о локоть. Он не сводил глаз с того места, где должна была быть дверь. Но мог различить лишь неподвижную фигуру Эллери.

— Ладно, — произнес наконец Маклин, — а ты не хочешь кое-что рассказать мне? Что тут происходило? Почему ты ждал? Откуда у тебя взялось подозрение? Как долго я спал? Ты самый несносный молодой…

— Вау. Не все сразу. На моих часах почти половина третьего. Должно быть, у тебя необычайно чистая совесть.

— Я и дольше спал бы, если бы не эта проклятая особа. Мои старые кости опять начинают ныть. Ну и…

— Это длинная история. — Эллери приоткрыл дверь и высунул голову в коридор, потом снова закрыл ее. — Мы пока не сдвинулись с места. Я сам проспал до десяти часов. Ты, должно быть, голоден? Тиллер принес мне самый вкусный…

— Опять Тиллер! Я не голоден. Отвечай мне, ты, прохиндей, почему ты решил, что кто-то может отправиться гулять этой ночью, и чего ты ждал?

— Я ждал, — ответил Эллери, — того, кто войдет в соседнюю комнату.

— В соседнюю? То есть в твою?

— С другой стороны. Самую последнюю с конца.

— В спальню Марко? — воскликнул пожилой джентльмен и замолчал. — Но разве она не охраняется? Я думал, что этот парень Рош…

— Ты можешь мне не поверить, но наш приятель Рош растянулся и заслуженно похрапывает на кровати Тиллера внизу…

— Но Молей съест его живьем!

— Не думаю. По крайней мере, не Роша. Видишь ли, Рош оставил комнату на другого. Э… на меня.

Судья уставился в темноту с открытым ртом.

— На тебя? Это выше моего понимания. Или это ловушка?

Эллери выглянул снова в коридор.

— Видимо, она здорово струхнула. Думаю, приняла тебя за привидение… Ну да, ловушка. Почти все они вернулись в дом до полуночи. Бедняжки! Они так устали. И тем не менее я, как бы между прочим, объявил им — всем сразу, — что нет смысла охранять комнату покойного, особенно после того, как мы тщательно ее осмотрели; я довел до их сведения, что Рош отпущен отдохнуть.

— Понятно, — пробормотал судья. — Но с чего ты взял, что кто-то попадется в твою ловушку?

— А это, — негромко объяснил Квин, — другая история… Тихо! — Судья задержал дыхание, насторожившись, а Эллери прижался губами к его уху. — Она вернулась. Ни звука. Пойду немного пошпионю. Ради бога, Солон, не испорть мне все! — И он ушел.

Занавеси на окнах бесшумно всколыхнулись, тень проскользнула на балкон и пропала. Судья снова увидел звезды, далекие и холодные.

Он поежился.

Целых пятнадцать минут его слух не улавливал ничего другого, кроме биения волн о скалы внизу и шума холодного ветра, дующего с моря в его окна. Наконец, судья Маклин бесшумно вылез из постели, обернул свое тощее, облаченное в пижаму тело шелковым покрывалом, сунул ноги в ковровые тапочки и тихонько подкрался к балконному окну. С торчащими дыбом волосами на затылке, напоминающими пучок ирокеза, и обернутыми покрывалом плечами, он походил на гротескную фигуру древнеиндейского вождя, вступившего на тропу войны. Однако нелепый вид не помешал ему осторожно, в лучших индейских традициях, выскользнуть на длинный балкон с железной решеткой и усилить позицию Эллери у окна несколькими ярдами дальше — окна бывшей спальни Марко.

Эллери распластался в неудобной позе, его глаза словно приклеились к щелочке света внизу. Венецианские жалюзи оставались опущенными не до конца — легкомысленная оплошность со стороны ночного мародера, поскольку незащищенная полоса позволяла видеть всю комнату. Заметив приближение судьи, Эллери предупреждающе кивнул и немного подвинулся.

Пожилой джентльмен спокойно развернул покрывало, присел на корточки и заглянул внутрь комнаты, почти перегнувшись через Эллери.

Огромная испанская спальня находилась в чудовищном беспорядке. Дверцы платяного шкафа были распахнуты, и вся одежда покойного валялась на полу, скомканная и местами изорванная. Дорожный сундук выволокли на середину комнаты и опорожнили. Несколько саквояжей и чемоданов были с досадой отброшены в сторону. Кровать подверглась самой безжалостной атаке: нож распорол матрасы, которые теперь валялись выпотрошенными, с торчащими наружу пружинами. Сами пружины также подверглись насилию. Драпировку балдахина сорвали напрочь. Все выдвижные ящики в комнате были выдвинуты, а их содержимое кучей вывалено на пол. Даже картины на стенах подверглись тщательному осмотру, поскольку теперь они висели криво.

Судья почувствовал, как горят его щеки. — Где эта чертова кладбищенская воровка, устроившая весь этот погром? — приглушенно спросил он. — Я бы с удовольствием придушил ее!

— Ущерб вполне поправимый, — прошептал Эллери, не отрывая глаз от щелочки света внизу. — Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Она сейчас в ванной, наверняка вершит вендетту. У нее нож. Жаль, что ты не видел, как она тут летала по стенам! Прямо как та фурия. Тихо… Наша леди идет. Красотка, да?

Судья уставился на нее во все глаза.

В дверях ванной комнаты стояла Сесилия Мунн. С ее лица словно сорвали маску. Очевидно, спокойное выражение, которое она ежедневно демонстрировала миру, служило чем-то вроде слоя косметики. Под ним скрывалось нечто совершенно иное, бесстыдно обнажившееся сейчас — грубое, неприкрытое и отвратительное, таившееся в змеевидных губах, бледной упругой коже и тигриных глазах. Одной рукой Сесилия хватала пустой воздух, второй размахивала обыкновенным ножом для резки хлеба, который, видимо, стащила из кухни. Ее халат распахнулся, полуобнажив маленькие, упругие груди.

Перед ними была резко выгравированная картина, олицетворявшая собой человеческий гнев, отчаяние и ужас. Даже светлые волосы женщины были этим заражены — они торчали во все стороны. Весь ее ощетинившийся, полный дикой ненависти вид вызвал у обоих мужчин оцепенение.

— Боже правый, — прошептал пожилой джентльмен, — это же просто животное! Я никогда не видел…

— Ее обуял страх, — тихо пояснил Эллери. — Страх. Их всех обуял страх. Должно быть, этот Марко в каком-то смысле был Макиавелли и Вельзевулом в одном флаконе. Он пригвоздил страхом…

Белокурая женщина вдруг метнулась словно кошка — прямо к выключателю. И сразу же наступила кромешная тьма.

Они лежали, застыв на месте. Только одно могло вызвать такой спонтанный рефлекс мышц — она услышала, как кто-то приближался.

Казалось, прошла целая вечность. Хотя на самом деле секундная стрелка на часах Эллери дернулась лишь несколько раз. Затем свет вспыхнул вновь. Дверь была снова закрыта, и спиной к ней стояла миссис Констебль, а ее рука все еще лежала на кнопке выключателя рядом с дверным косяком. Миссис Мунн исчезла.

Обвислая туша толстухи походила на застывшее желе. Ее всю словно раздуло изнутри: глаза, грудь и все заплывшее жиром тело выпятилось наружу. Но более всего выражали ее глаза, глядящие на изуродованную кровать, разбросанные на полу вещи и опустошенные ящички. Для Квина и судьи это было все равно, что смотреть замедленные кадры фильма. Они могли проследить каждую мысль, отражавшуюся в ее глазах и на ее измученном лице. Оно больше не казалось пустым и застывшим. Все ее тело под шелковым халатом дрожало, сотрясаясь каждой клеточкой жирной плоти. Изумление. Ужас. Догадка. Разочарование. И наконец, страх, растворивший все остальное. Миссис Констебль расплавилась от страха, словно огромная свеча, оплывшая в гору теплого жира.

Бесформенной грудой плоти осев на пол, она зарыдала так, словно ее сердце разрывалось на части. Женщина рыдала беззвучно, отчего ее горе выглядело еще более омерзительным. Они могли видеть красное нёбо ее широко открытого рта и огромные бусины слез, катившихся по ее лицу. Сидя на коленях, она раскачивалась из стороны в сторону в горестном экстазе, из-под халата торчали ее огромные голые колени.

Миссис Мунн по-кошачьи гибко вышла из-за спинки кровати и уставилась на бесформенную массу, рыдающую на полу. Звериное выражение исчезло с ее жесткого, красивого лица. Презрительный взгляд красавицы выражал едва ли не сочувствие. В руке она все еще сжимала забытый нож.

— Несчастная идиотка, — бросила Сесилия женщине на полу.

Эллери и судья слышали это отчетливо.

Миссис Констебль прекратила раскачиваться, очень медленно открыла глаза. Потом мгновенно вскочила на ноги и, запахнув на груди халат, уставилась на блондинку.

— Я… я… — Затем ее пораженный взгляд скользнул по ножу в руках миссис Мунн, и с толстых щек мгновенно сбежали остатки краски. Она попыталась заговорить, но голосовые связки подвели ее. Наконец пролепетала:

— Вы… Нож…

Миссис Мунн сначала не поняла. Но потом до нее дошло, чего испугалась толстуха, и она, улыбнувшись, швырнула нож на кровать.

— А, это, вам нечего бояться, миссис Констебль. Я про него совсем забыла.

— О, — приглушенно вырвалось из груди несчастной толстухи, ее руки принялись теребить край халата, глаза оставались полузакрытыми. — Я… должно быть, ходила… во сне.

— Вам незачем прикидываться перед крошкой Сесилией, дорогуша, — сухо произнесла миссис Мунн. — Я тоже одна из его милашек. Так, значит, он совратил и вас, да? Кто бы мог подумать?!

Толстуха облизала губы.

— Я… что вы имеете в виду?

— Мне следовало бы догадаться. Вы такая же светская дама его круга, как и я сама. Он вам тоже написал, да? — Ее жесткие глаза прошлись по уродливой, деформированной фигуре немолодой женщины все с тем же выражением презрительного сочувствия.

Миссис Констебль поплотнее закуталась в халат.

— Да, — с надрывом ответила она.

— И велел немедленно приехать сюда, я права? Немедленно? Это одно из любимых словечек моего драгоценного муженька. — Она непонятно почему вздрогнула. — Готова поспорить, что он написал вам, что вы приглашены миссис Годфри. Уверена, что-то в этом роде. Как если бы она знала вас всю жизнь, с тех самых пор, когда вы были еще девочками и носили косички… Со мной было то же самое. И вы приехали. Вау, и вы осмелились приехать! Вы побоялись отказать ему.

— Да, — прошептала миссис Констебль. — Побоялась.

Губы миссис Мунн изогнулись, глаза блеснули огнем.

— Проклятый…

— Вы… — начала было миссис Констебль и замолчала. Ее руки описали дугу вокруг. — Это все сделали вы?

— Кто же еще! — фыркнула блондинка. — Неужели вы думаете, что я могла бы это так оставить? Он достаточно заставил меня страдать, проклятый сукин сын! Я решила, что это мой единственный шанс. Коп отправился спать… — Она передернула плечами. — Но все напрасно. Их здесь нет…

— О, — прошептала толстуха. — Нет? Я думала… Но они должны быть здесь! О, невозможно даже представить, что их здесь нет. Я не могла бы жить… я сначала подумала, что вы пришли сюда и нашли их. — Неожиданно она схватила блондинку за плечи, ее глаза дико блеснули, и прохрипела: — А вы не лжете? Может, вы это скрываете? О, пожалуйста. Пожалуйста. У меня дочь — невеста. Мой сын недавно женился. Мои дети уже взрослые. Я всегда была уважаемой женщиной. Я… я не понимаю, как это случилось. Я всегда мечтала о таком, как он… Пожалуйста. Скажите мне… скажите мне, что вы нашли… скажите, скажите, пожалуйста! — Ее голос сорвался на крик.

Миссис Мунн залепила ей пощечину. Крик оборвался, и толстуха попятилась, схватившись за щеку.

— Простите, — проговорила блондинка. — Своим криком вы поднимете даже мертвых. Рядом спит старикашка… я только что по ошибке попала в его комнату… Ладно тебе, сестренка, возьми себя в руки. Мы отсюда уходим.

Миссис Констебль позволила взять себя за руку. Теперь она плакала по-настоящему.

— Но что мне теперь делать? — простонала она. — Что мне делать?

— Сидеть тихо и молчать. — Миссис Мунн пожала плечами. — Завтра здесь черт знает что будет, когда этот коп вернется и обнаружит весь этот погром. Но мы об этом ничего не знаем, понятно? Ничего. Мы всю ночь проспали как невинные младенцы.

— Но ваш муж…

— Да. Мой муж. — Глаза блондинки стали еще жестче. — Он преспокойно храпит у себя в комнате, — отрезала она. — Пойдемте, миссис Констебль. В этой комнате… нездоровая атмосфера. — Она потянулась к выключателю.

Свет потух. Через несколько секунд мужчины у окна услышали, как защелкнулась дверь.

— Представление окончено, — констатировал Эллери, не без труда поднимаясь с затекших колен. — Отправляйся поскорее обратно в постель, мой друг. Ты что, хочешь поймать пневмонию?

Судья Маклин подхватил свое одеяло и, не говоря ни слова, осторожно двинулся по узкому балкону к своему окну. Эллери последовал за ним и вошел в дверь, которую лишь слегка приоткрыл. Потом закрыл ее за собой и беспечно зажег свет.

Пожилой джентльмен сидел на краю кровати, глубоко задумавшись. Эллери зажег сигарету и с облегчением опустился в кресло.

— Итак, — негромко произнес он, не спуская глаз с судьи, — каков вердикт, ваша честь?

Судья пошевелился.

— Если ты расскажешь мне обо всем, что произошло, пока я спал, сын мой, я смогу дать более вразумительное объяснение.

— Рассказывать почти нечего. Самая главная новость — это то, что миссис Годфри во всем призналась.

— Не понимаю?

— В саду, под луной, жена призналась в неверности мужу. Детективу посчастливилось это слышать. — Эллери передернул плечами. — В этом смысле кое-что прояснилось. Я знал, что она в конце концов сломается, но не думал, что перед Годфри. Поразительный тип этот Годфри! В нем что-то есть. Принял новость с достоинством, как того требовали обстоятельства… Она также призналась в том, о чем мы уже говорили раньше, — она ни разу не встречалась ни с миссис Констебль, ни с Муннами, до того как пригласила их на Испанский мыс. Как выяснилось, это Марко заставил ее пригласить всю эту компанию.

— А-а, — протянул судья.

— И миссис Констебль и миссис Мунн — по крайней мере, миссис Констебль точно — попали в затруднительное положение, не меньше, чем она сама.

Пожилой джентльмен рассеянно кивнул:

— Да-да, понимаю…

— Однако самый интересный момент откровения был прерван внезапным появлением миссис Констебль. — Эллери вздохнул. — Не то чтобы это было так уж важно. Но мне хотелось бы услышать это из уст самой миссис Годфри.

— Хмм. Ты хочешь сказать, что она рассказала мужу не все?

— Несомненно.

— Но ты знаешь, что она собиралась сказать Годфри?

— Думаю, что да, — ответил Эллери.

Судья распрямил длинные ноги и направился в ванную. Когда он вернулся снова, его лицо было скрыто полотенцем.

— Теперь, — начал он приглушенно, — когда я собственными глазами видел эту драму в соседней комнате, мне кажется, что я тоже знаю.

— Хвастаешься? Давай сравним. Твой диагноз?

— Мне кажется, я понимаю таких женщин, как Стелла Годфри. — Судья Маклин отбросил полотенце и растянулся во всю длину кровати. — Не важно, кем мог оказаться Годфри в социологическом отношении, его жена — жертва небезызвестной болезни голубой крови, носящей название «гордость касты». По рождению она Руздал. Ты не слышал, чтобы кто-то из их рода был замешан в крупном скандале. Одна из первых фамилий в деловых кругах Манхэттена, чистая порода. Они не слишком благосклонны к торговле, современным экономическим условиям как таковым, по это истинные набобы, когда дело доходит до Рембрандтов, Ван Дейков, старых голландцев и прочих традиций. Это у нее в крови.

— К чему ты клонишь?

— Для семьи Руздал существует единственный смертный грех: попасть в лапы желтой прессы. Если уж скандала не избежать, то уладь его как можно тише. Вот в чем главная причина. Ее страх доминировал над чем-то реальным, мой мальчик. Этот негодяй, у которого имелись доказательства, загнал ее в угол. Полагаю, вся причина кроется именно в этом.

— Браво, — усмехнулся Эллери. — Шаткая диссертация по общественной психологии. И не слишком оригинальная. Заключение не всегда следует за фактами. Однако у этого негодяя имелись доказательства. Раз мы рассматриваем его как негодяя, отсюда почти неизбежно следует, что у него имелись доказательства. Я ухватился за это и избавился от необходимости плести кружева. Если исходить из того факта, что у него имелись доказательства, все становится на свои места: и гневное смущение миссис Годфри, ее упрямое нежелание говорить, и смертельный страх миссис Констебль, и настороженность миссис Мунн, ее грубые ухищрения… Когда я выяснил, что обе леди, миссис Констебль и миссис Мунн, приглашены сюда по указке — это была элементарная дедукция, — то отсюда последовал вывод, что они когда-то также пали жертвами обольщения Марко. А поскольку обе немедленно выполнили его приказание, значит, они тоже чего-то боялись. Боялись явно его доказательств. Все три боялись его доказательств.

— Разумеется, писем, — негромко обронил судья. Эллери махнул рукой:

— Не столь важно чего. Где бы ни находились эти доказательства, все три женщины считают их крайне важными. Но в этой ситуации есть кое-что более интересное. Тебе не приходило в голову, с чего это Марко захотелось, чтобы эти дамочки прибыли сюда?

— Из садистских побуждений, полагаю, — предположил судья. — Но нет. Такой тип, как Марко…

— Теперь ты и сам видишь, в какую психологическую мешанину ты впутался? — мрачно заметил Эллери. — Садизм! Нет-нет, Солон, это нечто менее утонченное, чем садизм… это шантаж.

Судья Маклин уставился на него во все глаза:

— Гром меня разрази! Я сегодня плохо соображаю. Любовные письма… шантаж. Одно следует за другим, это наверняка.

— Вот именно. И то, что он собрал всех трех женщин вместе, предполагает, что этот джентльмен был намерен… что?

— «Сорвать большой куш», о чем он писал в своем письме к Пенфилду, когда был убит!

Эллери нахмурил брови.

— Тогда это была детская игра. Женщины находились в отчаянии, все три. Марко был не из трусливого десятка, только не он, исходя из всего того, что нам удалось узнать о нем. Если он их шантажировал, то, видимо, требовал денег. Должно быть, он оказался слишком жадным; скорее всего, так и было. В результате чего возникла тупиковая ситуация, из которой его кто-то услужливо вывел, отняв его никчемную жизнь. Но доказательства — письма, где бы они ни находились, — все еще существуют. Только где они? — Эллери закурил сигарету. — Я понимаю, что эти женщины готовы воспользоваться любой возможностью, чтобы вернуть их. Они перевернули бы небо и землю, только бы найти их. Наиболее логично было бы искать письма в комнате Марко. Вот поэтому, — он вздохнул, — я предложил нашему другу Рошу удовлетворить его потребность во сне.

— Я не подумал о шантаже, — признался пожилой джентльмен, — но теперь вижу, после всего случившегося, что должны были искать эти женщины в спальне Марко. Святые Небеса! — Он неожиданно сел на постели. — Но миссис Годфри! Она определенно не должна была упустить такой возможности! Она присутствовала, когда ты сказал им, что спальня Марко останется на ночь без охраны?

— Присутствовала.

— Тогда она станет искать…

— Она уже это сделала, Оскар, — мягко прервал его Эллери. Он встал и потянулся. — Господи, как я устал! Пожалуй, мне лучше пойти поспать. И тебе следует сделать то же самое.

— Ты хочешь сказать, — воскликнул судья, — что миссис Годфри уже обыскала соседнюю комнату?

— Ровно в час ночи, мой дорогой друг. Странно — ровно через двадцать четыре часа после того, как ее выдающийся гость отдал богу душу. О, это простое совпадение. Я как раз находился на этом удобном балконе. Должен заметить, что она вела обыск более скрупулезно, чем импульсивная миссис Мунн, и оставила все, как было, на своих местах.

— Тогда она их нашла!

— Нет, — возразил Эллери, направляясь к смежной двери, — не нашла.

— Но это значит…

— Это значит, что их там не было.

Судья закусил нижнюю губу в раздражении.

— Но с чего, во имя всех чертей на свете, ты в этом так уверен?

— С того, — ответил Эллери, сладко улыбаясь и открывая дверь, — что ровно в половине первого я собственноручно обыскал спальню Марко. Нет-нет, Солон, так ты заработаешь лихорадку. Тебе надо поспать! Тебе необходимо как можно лучше отдохнуть. У меня такое чувство, что завтрашний день принесет нам божественное зрелище.

Глава 10

ДЖЕНТЛЬМЕН ИЗ НЬЮ-ЙОРКА

— Итак, мистер Квин, — рявкнул инспектор Молей на следующее утро, когда все трое сидели в его кабинете в Пойнсетте, находящемся в пятнадцати милях езды в глубь материка от Испанского мыса, — в хорошенькое дельце вы втянули вчера ночью Роша! Я получил утром его отчет по телефону. По всем правилам я должен его наказать.

— Рош не виноват, — вступился за полицейского Эллери. — За все отвечаю я, инспектор. Этот парень ничем не нарушил своих обязанностей.

— Н-да. Он мне это говорил. Но еще он сказал, что спальня Марко выглядит так, как если бы в ней побывала стая разъяренных диких кошек. Вы отвечаете и за это тоже?

— Лишь косвенно. — И Эллери рассказал все, что приключилось прошлой ночью, начиная с разговора, подслушанного им в саду между четой Годфри, и заканчивая ночным визитом трех женщин в спальню покойного.

— Хм. Чертовски интересно. Отличная работа, мистер Квин. Только почему вы не дали мне знать заранее?

— Вы не знаете этого молодого человека, — сухо обронил судья Маклин. — Он по натуре — волк-одиночка. Я бы даже сказал, что он держит рот на замке, поскольку еще не выстроил все дело согласно своей чертовой логике. Так сказать, в терминах «математической достоверности», проще говоря, вероятности.

— Как хорошо вы разгадали мои мотивы, — усмехнулся Эллери. — Что-то в этом роде, инспектор. Что вы скажете о моем рассказе?

Молей поднялся и выглянул в зарешеченное окно, выходившее на главную площадь небольшого городка.

— Я считаю, — мрачно произнес он, — что все это довольно рискованно. Не думаю, что есть сомнения насчет того, что искали эти три дамочки. Марко окрутил всех трех — трех идиоток, страстно возжелавших немножечко старомодной любви. Когда они получили от него желаемое, он взял их в оборот и заставил платить за удовольствие бешеные бабки. Наверняка они получили то, что хотели… Теперь я в этом убежден. Видите ли, я тут кое-что нарыл насчет Марко.

— Уже? — удивленно воскликнул судья. — Быстро же вы действуете, инспектор!

— О, это не составило большого труда, — не без скромности пояснил инспектор. — Я получил отчет с утренней почтой. Не составило большого труда по той причине, что о нем уже собирали сведения.

— О, — удивился Эллери. — Значит, он числился в картотеке?

Инспектор похлопал по толстому конверту на столе:

— Не совсем так. Видите ли, у меня есть приятель, который держит в Нью-Йорке частное детективное агентство. Вчера я начал думать об этом жиголо Марко. И чем дольше думал, тем больше убеждался, что его имя мне откуда-то знакомо. Не такое уж оно распространенное. Потом вспомнил откуда — мой друг детектив упоминал о нем всего полгода назад, когда я навещал его в Нью-Йорке. Одним словом, я телеграфировал ему, и, как оказалось, был прав. Он прислал мне досье на Марко спецдоставкой по авиапочте.

— Частное расследование, э?.. — задумчиво произнес судья. — Очень похоже, что это заказ какого-нибудь ревнивого муженька.

— Вы правы. Леонард — мой приятель — был нанят каким-то субъектом проследить за Марко. Видать, его женушка и этот Марко уж больно крепко сдружились. Как бы там ни было, Леонард знает свое дело. Он нарыл на Марко предостаточно, чтобы заставить этого пройдоху поджать хвост и отдать письма и фотографии, имеющие отношение к делу. Само собой, информация Леонарда не идет дальше рамок его частного расследования, поэтому я не могу вам сказать, когда и где Марко спутался с этой красоткой миссис Мунн. Но знаю, как он связался с миссис Констебль, поскольку как раз об этом и разузнал Леонард.

— Тогда его интрижка с миссис Констебль предшествовала двум другим? Хм… И как давно это было?

— Всего несколько месяцев тому назад. Но до этого у него уже имелся длинный список жертв. Леонард откопал не так уж много фактов, вы понимаете, все бывшие возлюбленные Марко держали рот на замке. Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы Марко поднял лапки перед клиентом Леонарда.

— У этого типа должна быть предыстория, — пробормотал судья Маклин. — У таких негодяев она всегда есть…

— И да, и нет. По словам Леонарда, Марко, похоже, выскочил ниоткуда лет шесть назад. Леонард считает, что он испанец, родом из хорошей семьи, но, как говорится, паршивая овца. Как бы там ни было, Марко, видимо, получил приличное образование: говорил по-испански как на родном, то и дело цитировал стихи Шейли, Китса, Байрона и всех остальных лириков…

— Наверняка Байрона, — хмыкнул Эллери. — Но я рукоплещу вам, инспектор. Кто бы мог заподозрить вас в знании любовной лирики?

— Я знаю, о чем говорю, — кивнул инспектор. — Как я уже сказал, Марко рассказывал о знаменитых и богатых людях так, как если бы ел с ними из одной тарелки, бывал вместе в Каннах, Монте-Карло и Швейцарских Альпах и все в таком духе. Он сорил деньгами, но, как мне кажется, это было напускное. Ему не потребовалось много времени, чтобы попасть в высшее общество, после чего он легко поплыл по течению. Модные курорты — Флорида, Калифорния, Бермуды. И повсюду этот негодяй оставлял след, словно испуганный скунс. Но попробуйте что-либо доказать!

— В том-то вся беда, когда шантаж основан на адюльтере, — громко высказался судья. — Готовность платить служит шантажисту гарантией, что его жертва будет хранить молчание.

— Леонард утверждает, — нахмурился инспектор, — что тут кроется что-то другое, но ему так и не удалось узнать, что именно.

— Что-то другое? — насторожился Эллери.

— Он намекал на сообщника. Но это лишь его подозрения. Вроде как Марко работал еще с кем-то. Но с кем и как, Леонард так и не выяснил.

— Боже, это может быть крайне важно! — воскликнул судья Маклин.

— Я над этим работаю. Дело осложняется тем, — добавил инспектор, — что еще он водил дружбу с каким-то жуликом.

— Э?..

— О, официально он зовется «адвокатом», — пояснил Молей.

— Пенфилд! — воскликнули разом оба мужчины.

— Еще не легче. Может, мне придется обвинить джентльмена в нечестности. Хотя я думаю, что он мошенник, поскольку убежден, что ни один честный адвокат не стал вы иметь дело с таким негодяем, как Марко. Похоже на то, что этот пройдоха ни разу не был ни в чем обвинен и ни разу не привлекался к суду и не нуждался в юрисконсульте. Зато доподлинно известно, что этот Пенфилд уладил все дела Марко с Леонардом. Марко даже не появлялся. Пенфилд сам пришел к Леонарду, они мило побеседовали, и Пенфилд пожаловался, что за его «клиентом» велась слежка, которая действовала ему на нервы, и попросил Леонарда оказать любезность и отозвать своих ищеек обратно. Тогда Леонард парировал, разглядывая свои ногти, что существуют кое-какие письма и фотографии, которые действуют на нервы его «клиенту». На что Пенфилд воскликнул: «Боже мой! Как это неприятно!» Они пожали друг другу руки, а на следующее утро Леонард получил все письма и фотографии с первой почтой, без обратного адреса отправителя, разумеется, хотя пакет был отправлен из почтового отделения на Парк-роу. Ведь вы помните адрес Пенфилда? Ловкий шельмец, э?

В течение всего монолога инспектора Эллери и судья несколько раз обменялись взглядами. А когда Молей замолчал, оба открыли рот.

— Знаю, знаю, — не дал им вымолвить и слова Молей. — Вы хотите сказать, что, возможно, Марко и не держал в доме Годфри писем этих трех женщин. И что, возможно, этот ушлый Пенфилд хранит их у себя. — Он нажал на кнопку на своем столе. — Ну что ж, мы это скоро узнаем.

— Вы хотите сказать, что Пенфилд у вас? — воскликнул судья Маклин.

— Мы не сидим сложа руки, ваша честь… А вот и Чарли. Проводи джентльменов. И помни, Чарли, никаких грубостей. Он помечен как «хрупкий».

* * *

Лукас Пенфилд, сияя улыбкой, появился в дверях. Он никак не походил на хрупкого. На самом деле этот мужчина оказался довольно толстым коротышкой с массивной, почти лысой головой, с аккуратными, коротко подстриженными седыми усиками и наивными, как у младенца, глазами. Они были по-детски большими и ангельски-чистыми — мягкие карие глаза красавца обольстителя. Его глаза весело блестели, как если бы их обладатель обдумывал про себя очередную шутку. В облике Пенфилда было нечто диккенсовское, поскольку одет он был очень старомодно: в мешковатый, изрядно поношенный костюм, ставший от времени зеленовато-оливковым, рубашку с высоким ворохом и широким галстуком с бриллиантовой булавкой в виде подковы. Честное слово, он выглядел так, будто боялся ненароком наступить на жука. Однако судья Маклин явно не воспринимал его таковым. Длинное лицо пожилого джентльмена приняло жесткое выражение, глаза стали холодными, как две голубые льдинки.

— Бог мой, неужели это судья Маклин! — воскликнул Лукас Пенфилд, приближаясь к нему с распростертыми руками. — Не ожидал встретить вас здесь! Боже мой, сколько лет, сколько зим, верно, судья? Как быстро летит время.

— Да, у него есть такая отвратительная привычка, — сухо заметил судья, игнорируя протянутую руку.

— Ха-ха! А я вижу, вы все такой же. Я всегда говорил, что с вашей отставкой суд потерял одного из своих самых великих умов.

— Сомневаюсь, смогу ли я сказать то же самое и о вас, когда вы уйдете в отставку. Если, разумеется, это случится прежде, чем вас лишат адвокатского звания.

— О, вы, как всегда, резки, судья, ха-ха! Я как-то сказал судье Кинси…

— Оставим детали, Пенфилд. Это мистер Квин, о котором вы, возможно, слышали. Советую вам не становиться на его пути. А это…

— Сам Эллери Квин! — восхищенно воскликнул лысый коротышка, обращая свои ангельские глаза на Эллери. — Боже мой! Это действительно большая честь. Ради этого стоило прокатиться. Я хорошо знаю вашего батюшку, мистер Квин. Весьма влиятельный человек на Сентр-стрит… А это вы, судья, видимо, собирались представить мне инспектора Молея, джентльмена, который выманил меня сюда и оторвал от утомительной адвокатской практики?

Перед ними стоял, раскланиваясь, сияющий маленький джентльмен с живыми, веселыми глазами невинного ребенка.

— Присаживайтесь, Пенфилд, — почти любезно пригласил Молей. — Я хочу с вами поговорить.

— Ваш человек дал мне это понять, — с готовностью отозвался Пенфилд, усаживаясь на стул. — Насколько я понимаю, это имеет отношение к моему бывшему клиенту? Мистеру Джону Марко? Какое несчастье! Я прочел об этом в нью-йоркских газетах. Видите ли…

— О, значит, Марко был вашим клиентом?

— Бог мой, это так меня огорчает, инспектор. Я полагаю… нам надо… так сказать… в узком кругу? Я могу говорить свободно?

— Разумеется, — мрачно кивнул инспектор. — Затем вас и привезли сюда, в Пойнсетт.

— Привезли меня? — Пенфилд выгнул брови дугой. — Это звучит довольно неприятно, инспектор. Насколько я понимаю, я ведь не арестован, ха-ха-ха! Потому что, уверяю вас, после того, как ваш детектив объяснил мне…

— Давайте сразу приступим к делу, — резко оборвал его Молей. — Между вами и покойным существует связь, и я хочу знать какая.

— Но я как раз хотел объяснить, — снисходительно произнес коротышка. — Ваши полицейские форсировали события! Адвокат — судья это подтвердит — слуга своих клиентов. У меня было много клиентов за мою… э… весьма интенсивную практику, инспектор; к сожалению, я не имел возможности выбирать их более осмотрительно, как мне бы этого хотелось. Так что должен с грустью признать, что Джон Марко не относился к числу… э… желаемых. Собственно говоря, он был весьма неприятной персоной. Но пожалуй, это и все, что я могу вам сказать о нем.

— О, вот как вы это рассматриваете? — громыхнул инспектор. — По какому вопросу он был вашим клиентом?

Толстые ручки Пенфилда, украшенные двумя кольца ми с бриллиантами, описали неопределенную дугу.

— По разным. Он… э… звонил мне время от времени и советовался по всякого рода деловым вопросам.

— По каким именно?

— Боюсь, — изобразил сожаление маленький человечек, — этого я вам не имею права сказать, инспектор. Долг адвоката перед клиентом, вы же понимаете… Даже смерть…

— Но его убили!

— Ему здорово не повезло, — вздохнул адвокат.

Наступила тишина, потом судья обронил:

— Я думал, что вы адвокат по криминальным вопросам. С чего это вы взялись за бизнес?

— С тех пор, как вы вышли в отставку, судья, — не без грусти произнес Пенфилд, — многое изменилось. Но человеку ведь надо как-то жить, верно? Вы себе не представляете, какая борьба идет в наши дни.

— Думаю, что с большим трудом, но представляю. Я имею в виду, в вашем случае. Вы, как мне кажется, значительно продвинулись в вопросах этики с тех пор, как мы виделись с вами в последний раз.

— Эволюция, судья, эволюция, — улыбнулся маленький человечек. — Кто я такой, чтобы оставаться неподвластным требованиям времени? Новые веяния в профессии…

— Чушь, — отрезал судья.

Эллери не отрывал взгляда от подвижной физиономии адвоката. В ней все постоянно двигалось: глаза, губы, брови, морщинистая кожа. Луч солнца, проникавший сквозь окно, отсвечивал от его лысой макушки, образовывая вокруг головы нечто вроде нимба. Уникальное существо! — подумал Эллери. И опасный противник.

— Когда вы видели Марко в последний раз? — рявкнул Молей.

Пенфилд соединил вместе кончики пальцев.

— Дайте подумать… О да! Это было в апреле, инспектор. И вот теперь он мертв. Что ж, это еще одно знамение неподкупности фортуны, не правда ли, мистер Квин? Плохой актер… и вот смерть. Как странно. Двадцать лет преступник-убийца ускользает от рук нашего правосудия, и вот в один прекрасный день он наступает на банановую кожуру и ломает себе шею. Весьма печальный комментарий к нашей судебной системе.

— По какому вопросу?

— Э?.. О, извините, инспектор. Зачем он виделся со мной в апреле? Да-да, конечно. В очередной раз посоветоваться, так сказать, по делу. Я дал ему лучший из приемлемых советов.

— Какой?

— Изменить свою жизнь, инспектор. Я всегда читал ему нотации; Марко был симпатичным парнем, несмотря на все свои слабости. Но он не желал слушать, бедняжка, а теперь вы только взгляните на него.

— С чего вы взяли, что он был плохим актером, Пенфилд? Если ваши отношения носили такой, черт побери, невинный характер?

— Интуиция, мой дорогой инспектор, — вздохнул адвокат. — Невозможно проработать в суде Нью-Йорка в течение тридцати лет без того, чтобы не развить в себе сверхъестественное шестое чувство в отношении мыслей преступника. Уверяю вас, это было не более чем…

— Так вы никогда ни к чему не придете с нашим другом Пенфилдом, — мрачно усмехнулся судья. — Он может вилять часами. Я лично наблюдал, как он это делал, инспектор. Предлагаю вам говорить по существу.

Молей глянул на Пенфилда, выдвинул ящичек из стола, нащупал в нем какой-то листок и бросил его через стол маленькому человечку:

— Прочтите это.

Мистер Лукас Пенфилд позволил себе принять удивленный вид, потом неодобрительно улыбнулся, извлек из нагрудного кармана очки в роговой оправе, водрузил их себе на копчик носа, осторожно взял лист и прошелся по нему глазами. Он читал с большим вниманием. Затем положил лист обратно на стол, снял очки и, убрав их в карман, откинулся на спинку стула.

— Ну и?.. — поинтересовался инспектор.

— Это письмо явно адресовано мне, — негромко проговорил Пенфилд. — Могу предположить, по тому, как оно резко обрывается, что закончить его помешала смерть, значит, последние мысли Марко были обо мне. Боже мой, как это трогательно, инспектор. Благодарю вас, инспектор, что вы позволили мне взглянуть на это письмо. Что я могу сказать? Оно слишком трогает, чтобы говорить. — Он и в самом деле полез в карман брюк за носовым платком и высморкался.

— Фигляр, — негромко обронил судья.

Кулак инспектора грохнул о стол; он вскочил на ноги.

— Вы так просто не отделаетесь! — прорычал он. — Мне известно, что вы и Марко переписывались все лето! Мне известно, что вы уладили по крайней мере одно дело о попытке вымогательства, когда для вас обоих запахло жареным. Мне известно…

— Сдается мне, что вам многое известно, — осторожно вставил Пенфилд. — Пролейте свет.

— Мой друг, Дэйв Леонард, из столичного агентства написал мне о вас все, ясно? Так что не думайте, что вы можете морочить мне голову, разводя тут бодягу о конфиденциальности ваших деловых отношений!

— Хм. А вы, вижу, не сидели сложа руки, — пробормотал маленький человечек, восхищенно глядя на инспектора. — Да, это правда, Марко и я переписывались этим летом. И я заходил к Леонарду — он просто симпатяга — несколько месяцев назад в связи с интересом моего клиента. Но…

— О каком «большом куше» писал Марко? — заорал Молей.

— Боже мой, инспектор, не надо так горячиться. К тому же я вряд ли могу истолковать мысли Марко. Я не знаю, что он имел в виду. Он был не в своем уме, бедный парень.

Инспектор открыл было рот, потом закрыл его, глянул на Пенфилда, наконец повернулся и гневно потопал к окну, пытаясь вернуть самообладание. Пенфилд сидел с выжидающей улыбкой на лице.

— Э… скажите мне, мистер Пенфилд, — медленно начал Эллери. Голова адвоката настороженно качнулась, но он по-прежнему улыбался. — Джон Марко оставил завещание?

Пенфилд моргнул.

— Завещание? Я ничего не знаю о завещании, мистер Квин. Я никогда не оформлял подобного документа для него. Разумеется, он мог сделать это у другого адвоката. Я не задавался этим вопросом.

— У него была какая-то собственность? Скажем, у него не осталось где-нибудь поместья?

Улыбка исчезла, и впервые учтивая вежливость покинула Пенфилда. В вопросе Эллери он учуял какую-то ловушку. Поэтому прежде, чем ответить, пристально посмотрел на него.

— Поместье? Я не знаю. Как я уже говорил, наши отношения не были… — Он замолчал, не найдя нужного слова.

— Я спрашиваю потому, — пояснил Эллери, вертя в руках пенсне, — что подумал, не мог ли он доверить вам на хранение какие-то важные бумаги? В конце концов, как вы выразились, отношения между клиентом и адвокатом в каком-то смысле священны.

— В каком-то смысле, — обронил судья.

— Важные документы? — повторил Пенфилд медленно. — Боюсь, я не совсем понимаю, мистер Квин. Вы имеете в виду долговые обязательства, биржевые бумаги и прочее такое?

Эллери ответил не сразу. Он подышал на линзы, потом в задумчивости протер их и водрузил пенсне себе на нос. Все это время Лукас Пенфилд с почтением наблюдал за его действиями. Потом Эллери как можно небрежнее спросил:

— Вы знакомы с миссис Лаурой Констебль?

— Констебль? Констебль… Не думаю, что я знаю эту даму.

— А с Джозефом А. Мунном? И миссис Мунн, бывшей Сесилией Болл, актрисой?

— О! — воскликнул Пенфилд. — Вы имеете в виду людей, которые гостят сейчас в доме Годфри? Полагаю, я слышал эти имена и прежде. Нет, не могу сказать, что имел удовольствие знать их лично, ха-ха!

— Марко не писал вам о них?

Пенфилд надул красные губки. Было ясно, что он теряется в догадках, насколько много известно Квину. Его ангельские глазки несколько раз прошлись по лицу Эллери, прежде чем он ответил:

— У меня ужасно плохая память, мистер Квин. Не могу так сразу вспомнить, писал он мне о них или нет.

— Хм. Кстати, вы не знаете, не увлекался ли Марко любительской фотографией? Сейчас это модно, и мне просто любопытно…

Адвокат моргнул, а Молей обернулся с хмурым выражением.

Но судья не спускал холодного, пристального взгляда с лица адвоката.

— О, вы так быстро меняете тему разговора, мистер Квин, — пробормотал наконец Пенфилд, криво улыбаясь. — Фотографией? Почему бы и нет? Я не знаю.

— Но он не оставлял вам никаких фотографий?

— Разумеется, нет, — поспешно ответил адвокат. — Разумеется, нет.

Эллери глянул на инспектора Молея:

— Мне кажется, инспектор, нет смысла и дальше терять время с мистером Пенфилдом. Он явно… э… не может ничем нам помочь. Очень мило с вашей стороны, что вы побеспокоили себя и приехали сюда, мистер Пенфилд.

— О, никакого беспокойства! — воскликнул адвокат. Добродушное настроение в мгновение ока вернулось к нему опять. Он вскочил со своего стула. — Что-нибудь еще, инспектор?

— Катитесь, — беспомощно буркнул тот.

В руке Пенфилда появились крохотные часики.

— Боже мой! Мне следует поторопиться, если я хочу поспеть на последний самолет из Гросли-Филд. Ну что ж, джентльмены, жаль, что не смог вам помочь. — Он пожал руку Эллери, поклонился судье, тактически игнорируя инспектора Молея, и направился к двери. — Был рад снова увидеться с вами, судья Маклин. Не сомневайтесь, я передам от вас поклон Кинси. И конечно же я буду рад сказать инспектору Квину, мистер Квин, что я видел… — Он продолжал слащаво улыбаться и кланяться даже тогда, когда дверь скрыла его ангельское личико.

— Этот человек, — мрачно заявил судья, все еще глядя на дверь, — сумел уболтать суд и помог избежать приговора по меньшей мере сотне профессиональных убийц. Он подкупал свидетелей и запугивал тех, кого не смог подкупить, преднамеренно уничтожал доказательства. Однажды ему удалось погубить карьеру молодого помощника окружного прокурора, подставив его в скандальной истории с пресловутой красоткой полусвета накануне судебного заседания об убийстве… И вы надеялись добиться от него какого-то толка!

Губы Молея беззвучно задвигались.

— Мой совет вам, инспектор, забудьте о его существовании. Для честного полицейского он слишком скользкий тип. И если Пенфилд каким-то образом связан с убийством Марко, можете быть уверены, вам никогда не обнаружить этой связи или не найти доказательств.

Инспектор Молей оставил свой кабинет, чтобы проверить, как выполняются его указания. А мистер Лукас Пенфилд, догадывался он об этом или нет, вернулся к себе в Нью-Йорк с тем, что на профессиональном жаргоне зовется «хвостом».

* * *

Возвращаясь на Испанский мыс, судья неожиданно обронил:

— Я не верю, Эллери. Этот тип слишком умен для этого.

— О чем ты говоришь? — спросил Квин, сосредоточенный на своем «дюзенберге».

Отъезд Пенфилда, казалось, каким-то образом повлиял на действия Молея и повлек за собой отсутствие каких-либо новостей. Все последующие отчеты не содержали ничего примечательного. Коронер, который производил вскрытие, не добавил ничего нового к своей первоначальной версии смерти Марко. Поступили донесения от береговой охраны и множество сообщений о «продвижении дела» от полицейских с разных участков побережья, но результат сводился к одному: украденной яхты Уоринга никто не видел, ни один человек, похожий по описаниям на диковинного капитана Кидда, не был замечен где-либо на берегу после ночи убийства, а тело Дэвида Каммера пока не выброшено на берег моря. Все это удручало, и двое друзей покинули Молея, в бессилии непрерывно дымящего трубкой.

— Я насчет того, что Пенфилд якобы обладает этими письмами, — пояснил судья.

— О, тебя это беспокоит?

— Он слишком хитер, чтобы прикасаться к таким вещам собственными прекрасными ручками, Эллери.

— Напротив, я бы сказал, что он постарался бы наложить лапу на документы как можно скорее, если бы мог.

— Нет-нет. Только не Пенфилд, он мог давать советы, указания, но не стал бы действовать лично. То, что он знает о криминальном прошлом Марко, здорово помогло бы ему в этом — он мог бы манипулировать им в своих целях.

Эллери ничего не ответил. Он остановил машину перед греческими пилонами у въезда на Испанский мыс. Толстый живот Гарри Стеббинса появился в дверях его заведения.

— Никак сам судья Маклин! И мистер Квин. — Стеббинс доверительно положил руку на дверцу «дюзенберга». — Я видел, как вы въехали, а потом выехали с Испанского мыса вчера. Какой ужас это убийство, а? Один из полицейских говорил мне…

— Да. И в самом деле ужасно, — рассеянно произнес судья.

— Думаете, они найдут убийцу? Я слышал, будто этот Марко был в чем мать родила, когда его нашли. И куда только катится этот мир, хотел бы я знать. Но я всегда говорил…

— Мы сейчас остановились на мысе, Гарри, так что тебе не нужно беспокоиться о помощнице для нас. Но все равно спасибо.

— Остановились у Годфри? — удивился Стеббинс. — Господь всемогущий! — Он уставился на них, словно на полубогов. — Ну что ж, — сказал он, вытирая масляные руки о комбинезон. — Значит, так тому и бывать. А я вчера разговаривал с Энни о женщине. Она сказала…

— Мы бы с удовольствием остались и послушали мнение миссис Стеббинс, — поспешно заговорил Эллери, — что, должно быть, очень интересно, но мы очень спешим. Мы остановились задать вам пару вопросов. До которого часа вы не закрывались в субботу ночью?

Судья глянул на него, озадаченный. Стеббинс почесал затылок.

— Так я работал в субботу всю ночь, мистер Квин. Это самая прибыльная ночь. Много машин едет из Уайленда — парка развлечений в десяти милях к югу отсюда, вы же понимаете…

— Вы хотите сказать, что вообще не закрывались?

— Ну да, сэр. Я немного поспал во второй половине дня в субботу, когда меня подменил парень из Уая… я живу тут неподалеку. Но к восьми уже вернулся и не закрывался всю ночь. Этот парень скоро будет здесь, чтобы дать мне передохнуть. Энни ждет меня с горячим, вкусным…

— Не сомневаюсь, мистер Стеббинс, обед — одно из удовольствий семейной жизни, насколько я слышал. Но скажите мне: все ли здесь знают, что заправочная станция работает всю ночь в субботу?

— Видите ли, сэр, справа на столике висит табличка. А поскольку я держу эту заправочную уже двенадцать лет, — Стеббинс хохотнул, — то думаю, что местный народ успел это запомнить.

— Хм. И вы были здесь лично в субботу ночью?

— О да. Я же вам сказал. Понимаете, я…

— Вы были снаружи в час ночи?

Пузатый Гарри выглядел озадаченным.

— В час? Ну… Трудно сказать. Собственно говоря, мистер Квин, я был очень занят всю субботнюю ночь. Я прямо растерялся. Бог знает, откуда взялось столько машин, и у всех, казалось, разом кончился бензин. Пришлось попотеть…

— Но вы были снаружи?

— Думаю, что да… Я бегал туда-сюда всю ночь. А что такое?

Эллери указал пальцем через плечо:

— Подумайте, вы, случайно, не заметили, не выезжал ли кто с Испанского мыса и не пересекал шоссе?

— О! — Стеббинс пожал плечами. — Вот в чем вопрос. Знаете, сэр, если бы это была обычная ночь, то я бы точно заметил. Свет на заправочной горит ярко и падает прямо на эти два пилона на дороге. Но ночью в субботу… — Он покачал головой. — Я до трех крутился как заведенный. Касса внутри, приходится бегать за сдачей… Так что, может, кто и выезжал, сэр.

— Но вы уверены, — негромко спросил Эллери, — что сами вы никого не видели?

Стеббинс покачал головой:

— Не могу точно сказать. Может, да, а может, нет.

Эллери вздохнул:

— Жаль. Я надеялся на что-нибудь более или менее определенное. — Он поставил ногу на тормоз, потом вновь повернулся к толстому Гарри: — Кстати, а где шоферы Годфри заправляют свои машины, Стеббинс? Здесь?

— Да, сэр. Я как раз получил чистый…

— О, хорошо. Огромное вам спасибо, Стеббинс. — Он отпустил тормоз и, взявшись за руль, повел машину по дороге между двумя каменными пилонами.

— А теперь объясни, — попросил судья, пока они ехали через парк в прохладной тени, — зачем ты задавал эти вопросы?

Эллери пожал плечами:

— Да так, чтобы кое-что уточнить. Жаль, что Стеббинс ничего не заметил. Если бы он заметил чью-то машину, то это могло бы пролить кое-какой свет. Мы вчера убедились, что убийца ушел не морем, а сушей. Как еще он мог уйти, если не по этой дороге? Если только он не бросился вниз головой со скал, то для него нет другого пути, кроме как по шоссе. Точно так же он не мог ускользнуть через парк — высокая ограда из проволоки позволит взобраться на нее разве что кошке. Будь Стеббинс уверен, что ни одна машина не выезжала отсюда, мы имели бы более или менее твердое доказательство того, что убийца укрылся… в доме.

— Не понимаю, почему ты в этом сомневаешься? — удивился пожилой джентльмен. — Для доказательства очевидного факта ты идешь самым длинным путем! Теперь мы наверняка знаем более чем достаточно, чтобы с высокой долей вероятности полагать, что это был кто-то из дома.

— Мы никогда не можем знать ничего наверняка, пока не докажем, что это так.

— Чепуха. Нельзя подчинить жизнь законам математики, — парировал судья. — Чаще всего мы знаем о вещах без фактических доказательств.

— Я жуткий скептик, — грустно произнес Эллери. — Я все подвергаю сомнению. Задаюсь вопросами даже о результате своих собственных размышлений. Мой мозг всегда занят. — Он снова вздохнул.

Судья ничего не ответил, и оба хранили молчание до тех пор, пока «дюзенберг» не подкатил к особняку.

Молодой Корт с угрюмым видом отирался у входа в патио. Позади него они увидели Розу, которая загорала в шезлонге в открытом купальном костюме. Больше никого не было.

— Привет, — неуверенно поздоровался Корт. — Есть какие-нибудь новости?

— Пока нет, — отозвался судья.

— Так что военное положение не отменяется? — Загорелое лицо Корта приняло хмурое выражение. — Это начинает действовать мне на нервы. Я человек занятой, вы это знаете. А теперь не могу вырваться с этого проклятого мыса. Эти детективы шастают повсюду, черт бы их побрал. Могу поклясться, что один из них намеревался сегодня утром пойти за мной в ванную; я видел, как горели его глаза… Вам пару минут назад звонили, Квин.

— Вот как?

Эллери выпрыгнул из машины, пожилой джентльмен последовал за ним. Подошел шофер в униформе и отогнал машину.

— Кто?

— Думаю, что это был инспектор Молей… О, миссис Бурлей, — старенькая экономка как раз проходила по балкону над ними, — это не инспектор Молей звонил недавно мистеру Квину?

— Да, сэр. Он просил позвонить ему сразу же, как вы приедете, мистер Квин.

— Минуточку! — крикнул Эллери и, пройдя через патио, исчез под мавританской аркой.

Судья медленно прошелся по цветным плитам и опустился на стул рядом с Розой, издав вздох облегчения. Молодой Корт прислонился спиной к белой стене патио, глядя на них с выражением хмурого упрямства.

— Ну и?.. — спросила Роза.

— Ничего нового, моя дорогая.

Они сидели молча, наслаждаясь солнцем. Из дверей дома показалась высокая, мощная фигура Джозефа Мунна, за которой следовал детектив. Мунн был в плавках; его массивный торс отливал бронзовым загаром. Полузакрыв глаза, судья разглядывал его. Он подумал, что никогда раньше не видел такого непроницаемого лица. Неожиданно ему на память пришло другое лицо, смутно видимое через вереницу лет. Оно не было схоже чертами, но имело точно такое же выражение. Это лицо принадлежало знаменитому преступнику, человеку, разыскиваемому во многих штатах как убийцу, насильника, грабителя и виновника еще дюжины менее тяжких преступлений. Судья наблюдал это лицо, когда прокурор округа содрал с него личину, когда был вынесен строгий вердикт и когда зачитывался смертный приговор. Как ни странно, оно ни разу не изменило выражения… Джозеф А. Мунн обладал точно таким же даром невозмутимого спокойствия. Даже в его глазах невозможно было прочесть ни единой мысли; они оставались жесткими, окруженными морщинками, оставшимися от прежней жизни, когда под жгучим солнцем он подолгу вглядывался вдаль.

— Доброе утро, судья, — любезно поздоровался Мунн. Затем кивнул остальным. — Кажется, оно и впрямь неплохое, судья. Ну и что нового?

— Почти ничего, — ответил пожилой джентльмен. — Судя по тому, как развиваются события, мистер Мунн, должен сказать, что у убийцы есть все шансы остаться ненайденным.

— Плохо. Мне этот Марко не нравился вовсе, но это не оправдание для убийцы. Живи и дай жить другим — вот мой лозунг. Там, где я долго пробыл, любые разборки решались в открытую.

— В Аргентине, э?..

— И по соседству. Это большая страна, судья. Думаю, что я туда вернусь. Никогда так не думал, но теперь мне ясно, что в этой столичной жизни нет ничего хорошего. Как только смогу уехать, возьму с собой жену. Она там будет вращаться в свете, — он засмеялся, — с vaqueros[13].

— Вы полагаете, миссис Мунн понравится такая жизнь? — сухо полюбопытствовал судья.

Смех прекратился.

— У миссис Мунн появится шанс, — отозвался он, — привыкнуть к ней. — Потом зажег сигарету и добавил: — Пришел глянуть на вас. Не принимайте все так близко к сердцу, мисс Годфри. Ни один мужчина не стоит… такой девушки, как вы… Ладно, пойду, пожалуй, поплаваю. — Мунн дружески помахал всем мускулистой рукой и направился к выходу из патио.

Солнце отливало бронзой на его торсе, Роза и судья пристально смотрели ему вслед. Он остановился, чтобы что-то сказать молодому Корту, который угрюмым стражником продолжал подпирать вход в патио, потом пожал широкими плечами и пошел дальше. Детектив последовал за ним, зевая.

— Он наводит на меня ужас, — вздрогнув, призналась Роза. — Есть в этом американском мачо что-то такое, что…

Стуча каблуками по плитам, в патио стремительно вошел Эллери. Его глаза блестели, а на худых щеках появился несвойственный ему румянец. Судья приподнялся на стуле.

— Они нашли?

— Молей звонил сообщить, что они только что получили последние сведения о Питтс.

— Питтс! — воскликнула Роза. — Они поймали ее?

— Пока ничего столь захватывающего. Она очень ловко исчезла, эта горничная вашей матери, мисс Годфри. Но они обнаружили машину, в которой она сбежала. В пятидесяти милях отсюда или около того. Неподалеку от железнодорожной станции в Маартенсе.

— Спортивную машину Марко?

— Да. Брошенную. В самой машине ничего нет, но ее местонахождение дает направление поискам. — Квин зажег сигарету и взглянул на Розу возбужденными глазами.

— Это все? — спросил судья, опускаясь обратно на стул.

— Этого достаточно, — заметил Эллери, — чтобы натолкнуть меня на поразительную мысль. Никак не относящуюся к делу, черт побери! Попомните мои слова, судья, мы столкнулись с вендеттой!

— За что?

— А вот это, — ответил Эллери, — еще нужно узнать.

Глава 11

ВЫМОГАТЕЛЬ

Однажды мистер Эллери Квин подметил:

— Преступление, как кто-то сказал, — это рак на теле общества. Это правда, но тут есть свои особенности. Поскольку, несмотря на тот факт, что рак — это неуправляемый организм, он тем не менее должен иметь собственный характер. Наука принимает это на веру, хотя исследователи еще только пытаются распознать его в своих лабораториях. И хотя это им пока не удалось, он должен существовать. То же самое обстоит и с расследованием преступления: определи характер преступления, и ты окажешься в двух шагах от окончательной истины.

Главная трудность заключается в том, размышлял Эллери, покуривая в кресле своей комнаты после довольно раннего и напряженного ленча в большой столовой в присутствии всех остальных, что характер преступления пока ускользает от него. Правда, иногда он смутно мелькал перед ним, но затем опять исчезал, дразня и танцуя.

Что-то тут было не так. Что именно, Квин не знал, но был уверен: либо он где-то ошибается сам, либо его хитростью ввели в заблуждение, что приводит к одному и тому же результату. Он все больше и больше убеждался, что убийство Джона Марко — это блестяще продуманный ход логическое завершение логически продуманного плана. Оно имело все признаки холодного, точно просчитанного и, как говорится, злого умысла. Именно это и беспокоило его. Чем логичнее был план, тем легче, казалось, он должен был бы разгадать его. Бухгалтер с легкостью разбирается в самом сложном, но правильно составленном отчете и, только когда где-то вкрадывается ошибка, может запутаться. Однако запутанный план убийства Марко оставался для него по-прежнему загадкой. Где-то явно нарушалась симметрия. Его вдруг осенило, что несвойственное ему умственное бессилие могло быть вызвано не столько предопределенной изобретательностью преступника или его Эллери, ошибкой, сколько чистой случайностью…

Случайностью, подумал он, чувствуя, как нарастает возбуждение. Это вполне могло быть ответом. Опыт подсказывал, что тщательно подготовленные планы чаще всего идут не так, как надо, чем неподготовленные; на самом деле, чем лучше подготовлен план, тем вероятнее, что он пойдет не по сценарию. Успешность плана зависит от многих факторов, на которые полагается преступник; и это тем более верно при осуществлении задуманного убийства. Стоит одному фактору не сработать, как все становится невыполнимым. Преступник может попытаться немедленно подправить план, но тут начнет действовать цепочка обстоятельств, над которой он больше не властен… Видимо, и сюда тоже вкралось какое-то несоответствие, внесшее путаницу в логику, нарушившее сбалансированность действий и застлавшее туманом глаза следователя.

Да-да, чем больше Квин об этом думал, тем яснее видел, что убийство Джона Марко сцепилось с явным невезением. Что это, черт побери, за несчастный случай? Эллери подскочил со стула и принялся расхаживать по комнате.

Он не надеялся, что работа его серых клеток над этой непостижимой загадкой даст ему немедленный результат. Однако вероятность не исключалась. Нагота Джона Марко… его полная, сбивающая с толку нагота. Наверняка должна быть какая-то помеха, которая все спутала, которая бросила вызов здравому смыслу и которая просто не могла быть частью первоначального плана убийцы; Эллери чуял нутром, что это так. И все же, что бы это значило? Что бы это могло значить?

Он мерил шагами комнату, хмурясь и кусая губы. К тому же еще ошибка капитана Кидда… Ошибка! Он думал о ней как о несчастливой случайности, и грубый промах безмозглого моряка не раз всплывал у него в уме! Дэвид Каммер непреднамеренно попал в фокус плана убийцы. Возможно, Каммер и был ключом ко всей загадке — не сам по себе, жертва ошибки, а тот факт, который он собой представлял: то, что капитан Кидд принял его за Марко. Само собой, это расстроило план. Заставило ли это убийцу действовать преждевременно? Не является ли ответ на этот вопрос просто побочной ветвью ошибки, вызванной поспешностью? Не существует ли связи между ошибкой капитана Кидда и тем фактом, что убийца раздел покойника?

Эллери вздохнул, тряхнув головой. Кое-каких фактов не хватало, или что-то мешало ему ясно видеть все имеющиеся факты. Он приказал себе перестать думать о том, что, он в этом быстро убедился, явилось самой возмутительной проблемой в расследовании преступления, с какой он только имел несчастье сталкиваться, и переключился на мысли о других вещах. Ибо ему было, над чем подумать. Он решил, что достаточно ясно представил себе, что могло бы случиться.

Когда он видел судью Маклина в последний раз, почтенный юрист, пребывая в радостном возбуждении, направлялся к другой стороне Испанского мыса, где находилась площадка для гольфа, дабы размять свои длинные ноги. Остальные обитатели находились у себя в комнатах или слонялись по дому, стараясь избегать общественных мест из опасения столкнуться с духом Марко. Детективы отирались тут же, чувствуя себя как дома. Момент, решил он, как раз подходящий. Если его невероятная догадка справедлива, то это может случиться в любой момент.

Он надел белый пиджак, бросил окурок в пепельницу и тихонько спустился вниз.

* * *

Это случилось ровно в два тридцать.

Эллери провел больше часа, терпеливо патрулируя маленькую комнатку в главном холле внизу, где находился мини-коммутатор, переключавший на различные линии и добавочные номера. Как правило, коммутатор обслуживался помощником дворецкого, который сразу же соединял звонившего с нужным ему номером. Аккуратный список на щите обозначал, кто в какой комнате проживает и добавочный номер каждой комнаты. Не оставалось ничего другого, кроме как ждать; и Эллери с неослабевающим упорством ждал неизвестного. Поскольку уже больше часа зуммер на щите молчал.

Но когда он разразился звонкой трелью, Квин в мгновение ока оказался перед щитом, прижал к голове наушники и произвел манипуляции со штепсельной вилкой основной линии.

— Да? — Он постарался, чтобы его голос прозвучал как можно услужливее. — Это резиденция мистера Уолтера Годфри. С кем вы хотите поговорить?

Он напряженно вслушивался. Голос, вибрировавший в его ушах, звучал довольно странно. Он был хриплым и приглушенным, как если бы его владелец набил себе чем-то рот или говорил через марлю. Тон был принужденным, искусственным; говоривший явно приложил усилия, чтобы не быть узнанным.

— Я хочу поговорить, — произнес голос, — с миссис Лаурой Констебль. Соедините меня с ней, пожалуйста.

Соедините! Губы Эллери сжались. Значит, говорящий знает, что в доме коммутатор. Квин был уверен, что это тот самый звонок, которого он ждал.

— Минутку, пожалуйста, — ответил он тем же услужливым тоном, нажал на рычажок под клавишей, обозначавшей комнату миссис Констебль, и позвонил. Ответа не последовало, поэтому он звонил снова и снова. Наконец на другом конце провода послышался щелчок и женский голос, хриплый, невнятный, как если бы его обладательница только что проснулась. — Вам звонят, мадам, — сообщил Эллери, сразу же соединил обе линии и, положив руки на наушники, стал лихорадочно вслушиваться.

Миссис Констебль, все еще сонная, произнесла в трубку:

— Да. Да? Это миссис Констебль. Кто это?

— Не важно, кто я, — ответил глухой голос. — Вы одна? Вы можете говорить свободно?

Дыхание толстухи громыхнуло прямо в барабанные перепонки Эллери. Сонные нотки окончательно исчезли из ее голоса.

— Да! Да! Кто…

— Послушайте! Вы меня не знаете. Вы никогда меня не видели. Когда я положу трубку, вы не станете предпринимать никаких усилий, чтобы проследить звонок. Вы также не скажете об этом полиции. Это небольшой деловой договор между вами и мной.

— Деловой договор? — удивилась миссис Констебль. — Что… что вы имеете в виду?

— Вы отлично знаете что. В данный момент я смотрю на фотографию. На ней вы и некий молодой человек, ныне покойный, вместе в постели в отеле Атлантик-Сити; и он тут вовсе не мертвый. Фотография сделана со вспышкой ночью; вы спали и ни о чем не подозревали. У меня еще есть кинопленка. На ней вы и молодой человек целуетесь и занимаетесь любовью. Она сделана прошлой осенью в Центральном парке без вашего ведома. У меня также имеются заверенные подписью показания вашей горничной о том, что она видела и слышала в вашей квартире в то время, когда ваша семья отсутствовала, — о вас и молодом человеке, который теперь мертв. Кроме того, у меня есть шесть писем, написанных вами к…

— Господи боже! — тихо воскликнула миссис Констебль. — Кто вы такой? Где вы их взяли? Ведь они были у него. Я не могу…

— Слушайте меня, — прервал ее невнятный голос. — Не важно, кто я такой и где я взял письма. Главное — они у меня в руках. Вы ведь хотите вернуть их, не так ли?

— Да, да, — прошептала миссис Констебль.

— Вы это можете сделать. За определенную плату.

Женщина так долго молчала, что Эллери забеспокоился, не случилось ли с ней чего. Но потом она ответила таким усталым, надломленным голосом, что сердце Эллери сжалось от сострадания.

— Я не могу… заплатить вам.

Шантажист молчал, как если бы здорово удивился.

— Что это значит — не можете заплатить? Если вам показалось, будто я блефую, миссис Констебль, и у меня нет этой пленки и писем…

— Я полагаю, что они у вас есть… — пробормотала толстуха. — Их здесь нет. Значит, кто-то должен был их взять…

— Можете не сомневаться! Это был я. Возможно, вы опасаетесь, что я не верну вам документы после того, как вы мне заплатите? Послушайте, миссис Констебль…

Какой-то странный шантажист, подумал Эллери мрачно. Он впервые слышал, чтобы шантажист снизошел до уговоров. Не ловушка ли это?

— Он вытащил из меня не одну тысячу, — прохрипела миссис Констебль. — Не одну тысячу долларов. Все, что у меня было. И каждый раз обещал мне… Но он не сдержал слова! Он водил меня за нос. Он вел нечестную игру…

— Со мной этого можете не опасаться, — горячо заверил приглушенный голос. — Я сдержу слово. Я лишь хочу получить свой куш, после чего больше не стану вас беспокоить. Я вас понимаю. Можете положиться на мое слово, я отдам вам все, после того как получу деньги. Просто пошлите мне пять тысяч долларов, куда я вам укажу, и вы получите все ваши письма с первой же почтой.

— Пять тысяч долларов?! — Миссис Констебль засмеялась таким зловещим смехом, что у Эллери волосы встали дыбом. — Всего лишь? У меня нет и пяти тысячи центов, он выдоил из меня все, черт бы его побрал. У меня нет денег, вы слышите? Ни цента!

— О, вот вы как? — Голос анонимного вымогателя стал жестким. — Прикидываетесь нищей! Мол, он выманил у вас все. Но ведь вы богатая женщина, миссис Констебль. Вы так просто от меня не отделаетесь. Говорю вам, мне нужно пять тысяч долларов, и вы мне их дадите, или…

— Пожалуйста, — услышал Эллери испуганный шепот.

— …или я заставлю вас пожалеть, что вы этого не сделали! Что с вашим мужем? Всего лишь два года назад он сколотил целое состояние. Разве вы не можете попросить у него денег?

— Нет! — закричала она неожиданно. — Нет! Я ни за что не стану просить у него! — Ее голос надломился. — Пожалуйста, неужели вы не понимаете? Я замужем много лет. Я… я на самом деле уже давно немолодая женщина. Он… мой муж умрет, если все узнает. Он очень болен. У меня взрослые дети. Он всегда доверял мне, и мы были счастливы вместе. Я… я лучше умру, чем признаюсь ему в этом!

— Миссис Констебль, — выдохнул шантажист едва ли не с отчаянием, — вы явно не понимаете, с чем столкнулись. Вы за это поплатитесь, говорю вам! Ваши жалобы вам не помогут. Я получу от вас эти деньги, даже если мне придется взять их у вашего мужа самому!

— Вы его не найдете. Вы не знаете, где он, — хрипло возразила миссис Констебль.

— Я пойду к вашим детям.

— Вам это не поможет. Никто из них не имеет собственных денег. Их деньги вложены.

— Хорошо, черт вас побери! — Даже сквозь глухую преграду Эллери смог распознать в голосе вымогателя закипающий гнев. — Только не говорите, что я вас не предупреждал. Я вас проучу. Вы думаете, я вас дурачу? Эти фотографии, фильм и письма окажутся у инспектора Молея, не успеете вы и глазом…

— Нет, нет, пожалуйста! — воскликнула миссис Констебль. — Не делайте этого. Говорю вам, я беспомощная женщина, у которой нет денег…

— Тогда достаньте их!

— Но я не могу, говорю вам… — в трубке послышались рыдания, — у меня нет никого, к кому бы я… О, неужели вы не понимаете? Вы не могли бы взять деньги у кого-нибудь другого? Я уже заплатила за свой позор… О, заплатила тысячу раз… заплатила слезами, кровью, всеми деньгами, что у меня были. Как вы можете быть таким бессердечным, таким… таким…

— Возможно, вы пожалеете, — выкрикнул голос, — что не наскребли этих пяти тысяч, когда все это появится на страницах газет! Вы толстая, глупая корова! — И на том конце провода хлопнули трубкой.

Пальцы Эллери лихорадочно задвигались по щитку. Он почти не слышал отчаянные рыдания миссис Констебль, когда набирал номер оператора.

— Оператор! Проследите этот звонок. Немедленно! Это полиция, из дома Годфри!

Он ждал, кусая ногти. «Тупая, толстая корова». Звонил кто-то, кто знал обо всем значительно больше, а не просто случайно заполучил скандальные фотографии и письма. Кто-то, кто был вовлечен в игру. Он чувствовал, что это так. То, что он услышал, лишь усилило его подозрения. Когда придет время, он увидит, так ли это. А пока, если бы он только мог ускорить события…

— Простите, сэр, — пропел в трубку оператор. — Звонок сделан не через коммутатор, я не могу проследить его. Извините. — И в ухо Эллери ударил щелчок.

Эллери снова сел и, нахмурившись, закурил сигарету. Так он просидел в тишине какое-то время. Потом позвонил инспектору Молею в Пойнсетт. Но дежурный ответил, что инспектора Молея нет на месте; и Эллери, попросив передать, чтобы Молей перезвонил ему, когда вернется, повесил трубку и покинул свой пост.

В большом холле ему в голову неожиданно пришла здоровая мысль; сунув сигарету в кованую пепельницу с песком, он поднялся наверх к комнате миссис Констебль и беззастенчиво приложил ухо к дверям. Ему показалось, будто он слышит сдавленное рыдание.

Он постучал. Рыдания смолкли. Затем голос миссис Констебль глухо произнес:

— Кто там?

— Можно к вам на минутку, миссис Констебль? — как можно дружелюбнее спросил Эллери.

Последовала тишина. Затем послышалось:

— Это мистер Квин?

— Да, это я.

— Нет, — все так же глухо ответил голос. — Нет, я не хочу говорить с вами, мистер Квин. Я… я не очень хорошо себя чувствую. Пожалуйста, уходите. Может, как-нибудь в другой раз.

— Но я хотел сказать вам…

— Пожалуйста, мистер Квин. Я в самом деле плохо себя чувствую.

Эллери посмотрел на дверь и пожал плечами.

— Хорошо, извините. — И он прошел дальше в свою комнату.

Там он переоделся в купальные шорты, сунул ноги в парусиновые туфли и, облачившись в махровый халат, спустился вниз к бухте. В конце концов, неплохо бы и поплавать в Атлантическом океане, угрюмо подумал Квин, кивнув стоящему на часах полицейскому на террасе, пока это проклятое дело не будет улажено. Он чувствовал уверенность, что сегодня ему больше незачем караулить у коммутатора. Этот звонок должен стать уроком… остальным. Инспектор Молей скоро с ним свяжется.

Прилив был высоким. Эллери бросил вещи на песок, прыгнул в воду и сильными гребками поплыл в море.

* * *

Он открыл глаза, почувствовав прикосновение к своему плечу. Над ним склонился инспектор Молей. Выражение красной физиономии инспектора показалось ему настолько странным, что Эллери мгновенно проснулся и резко сел на песке. Солнце стояло низко над горизонтом.

— Долго же вы, черт возьми, спите, — пробурчал инспектор.

— Который час? — Квин поежился от прохладного ветра, обдувавшего его голую грудь.

— Больше семи.

— Хм. Я долго плавал, а когда выбрался на берег, то не смог побороть искушения прилечь на этот мягкий белый песок. Что-то случилось, инспектор? Ваше лицо красноречиво свидетельствует об этом. Я просил дежурного передать вам, чтобы вы позвонили мне сразу же, как вернетесь. Но это было давно. Вы что, так и не появлялись у себя в управлении с половины третьего?

Молей плотно сжал губы и осмотрелся по сторонам. Но на террасе никого не было, не считая скучающего полицейского и голых, бледных на фоне неба скал по обеим сторонам. Он опустился на песок рядом с Эллери и сунул руку в оттопыренный карман.

— Взгляните на это. — Инспектор извлек из кармана небольшой плоский пакет.

Эллери почесал нос тыльной стороной ладони и вздохнул.

— Так быстро? — пробормотал он, забирая пакет.

— Что?

— Простите, инспектор. Я просто размышлял вслух.

Все это было завернуто в обыкновенную коричневую бумагу и перевязано простой, довольно крепкой белой бечевкой. Имя инспектора Молея и адрес его управления в Пойнсетте были выведены печатными буквами водянисто-синими чернилами, которые имели подозрительный вид. Сняв бечевку и развернув бумагу, Эллери нашел внутри тощую связку конвертов, маленькую фотографию и тонкую бобину, которая, видимо, и была кинопленкой. Он открыл один из конвертов, быстро глянул на подпись, с неприязнью скользнул взглядом по фотографии, размотал несколько сантиметров пленки и просмотрел целлулоидную полоску на свет… затем вернул все на прежнее место и отдал пакет обратно Молею.

— Ну и?.. — громыхнул инспектор, немного выждав. — Кажется, вы не слишком удивлены. Вам что, даже неинтересно?

— На счет раз — нет. На счет два — очень даже интересно. У вас есть сигарета? Я забыл свои. — Эллери кивнул, когда инспектор подносил ему спичку. — Я собирался рассказать вам об этом, инспектор, когда звонил.

— Так вы знали? — воскликнул Молей.

Как можно спокойнее Эллери передал инспектору все подробности подслушанного им телефонного разговора между миссис Констебль и таинственным абонентом. Молей слушал, задумчиво хмуря брови.

— Хм, — хмыкнул он, когда Эллери закончил свой рассказ. — Значит, эта птичка, кем бы она ни была, выполнила свою угрозу и переслала все эти доказательства мне. Но скажите мне, мистер Квин, — он посмотрел Эллери прямо в глаза, — откуда вы знали, что кто-то будет звонить?

— Я не знал, я всего лишь предполагал. Давайте отложим дискуссию о моем процессе мышления на потом; как-нибудь я расскажу вам обо всем поподробнее. А теперь лучше расскажите мне о последних новостях.

Молей покрутил пакет в огромной ручище.

— Меня не было в управлении; я пытался, так сказать, пойти по горячему следу беглянки Питтс. Меня отвезли в Маартенс. Но с нею у нас вышел полный облом, а когда я вернулся к себе, то дежурный передал мне, что звонили вы. Я как раз собирался перезвонить вам — это было примерно с час назад, — когда явился посыльный.

— Посыльный?

— Угу. Паренек лет девятнадцати. Прикатил на старом «форде», который, по его словам, он купил прошлым летом за двадцать баксов. Совсем еще сопляк. Мы проверили его, с ним все чисто.

— Откуда у него взялся этот пакет?

— Он из Маартенса. Там его хорошо все знают, живет с овдовевшей матерью. Мы сразу же связались с тамошней полицией. Рассказ парня сверили с рассказом его матери. Где-то около трех часов пополудни парнишка и его мать находились у себя дома, когда услышали глухой стук в переднюю дверь. Они вышли на улицу и обнаружили этот пакет. К нему была прикреплена записка, написанная измененным почерком, и десятидолларовая бумажка. В записке прямо говорилось, что пакет нужно немедленно доставить мне в Пойнсетт. Поэтому парнишка сел в свой старенький «форд» и отправился в путь. Им были нужны эти десять баксов.

— Но они не видели, кто подбросил пакет к их двери?

— К тому времени, как они вышли на улицу, этот тип уже исчез.

— Плохо дело. — Эллери задумчиво курил, глядя на пурпурное море.

— Но это еще не самое худшее, — пробормотал Молей, сгребая песок в пригоршню и струйками пропуская его между толстыми пальцами. — Как только я получил этот пакет и мельком взглянул на письма, я сразу же позвонил миссис Констебль…

— Что вы сделали? — Эллери словно очнулся и, вздрогнув, выронил из пальцев сигарету.

— А что еще я мог сделать? Я же не знал, что вы подслушивали и знаете всю историю. Мне была нужна информация. Когда я заговорил с ней, она ответила мне как-то странно. Я сказал ей…

— Только не говорите, — воскликнул Эллери, — что вы сказали ей о том, что получили эти письма и все остальное!

— Ну… — Инспектор выглядел жалким. — Я вроде как намекнул на это. А поскольку был занят, так как должен был держать связь с полицией Маартенса, чтобы проследить того, кто подбросил этот пакет, я попросил ее сесть в машину и приехать ко мне в управление для беседы. Я сказал одному из своих парней по телефону, чтобы он выпустил ее. После этого я все время висел на телефоне, а когда спохватился, то прошло уже больше часа. Но эта толстая мадам так и не приехала. Она давным-давно уже должна была быть у меня в управлении. Я позвонил сюда одному из своих ребят, и он сообщил, что она не покидала поместья. И вот я тут. — В его голосе слышалось отчаяние. — Я собираюсь выяснить, что, черт возьми, заставило ее передумать.

Эллери, щурясь, посмотрел на море, его глаза стали темными; затем он схватил халат, парусиновые туфли и вскочил на ноги.

— Вы все ужасно спутали, инспектор, — резко бросил он, кутаясь в халат и засовывая ноги в туфли. — Идемте скорее!

Инспектор Молей неуклюже поднялся, отряхнул с себя песок и послушно последовал за ним.

Они нашли Джерома, срезающего цветы на клумбе.

— Вы не видели миссис Констебль? — задыхаясь, спросил Эллери. Он тяжело дышал после быстрого подъема с террасы.

— Это толстую такую? — Старик покачал головой. — Не. — И, даже не взглянув на них, продолжил свое занятие.

Они направились прямо в комнату миссис Констебль. На стук Эллери никто не ответил, и он, толкнув дверь, вошел в комнату. В ней царил беспорядок: постель была разобрана и смята, халат грудой валялся на полу у двери, пепельница на ночном столике была заполнена окурками. Они молча переглянулись и вышли из комнаты.

— Куда, черт возьми, она подевалась? — громыхнул Молей, стараясь не смотреть в глаза Эллери.

— Черт возьми, кто? — спросил вкрадчивый баритон, и, обернувшись, они увидели судью Маклина, который стоял посреди коридора напротив лестничной площадки.

— Миссис Констебль! Ты ее не видел? — резко спросил Эллери.

— Разумеется, видел. А что случилось?

— Надеюсь, что ничего. Где?

Пожилой джентльмен посмотрел на них:

— На другой стороне мыса. Всего несколько минут назад. Я был там на поле для гольфа, прогуливался, знаете ли. Я видел, как она сидела на самом краю скалы, со свешенными вниз ногами, пристально глядя на море. С северной стороны. Бедняжка показалась мне ужасно одинокой. Она даже не повернула головы, как если бы не слышала меня. Все смотрела на воду. Так что я оставил ее со своими мыслями и…

Но Эллери уже мчался по коридору к лестнице.

* * *

Они торопливо поднялись вверх по крутым ступеням, высеченным в голой скале. Эллери впереди, инспектор Молей, пыхтя, за ним. Старый судья Маклин, тяжело дыша, замыкал шествие. Северная часть Испанского мыса представляла собой все ту же плоскую поверхность, но деревья и кустарники встречались здесь чаще, чем на южной стороне, а почва имела более мягкий и зеленый покров, выдававший труды человека. Когда они достигли вершины ступеней, судья Маклин показал прямо вперед. Они бросились в указанном направлении, пробираясь сквозь заросли деревьев, выскочили на открытое пространство и остановились… Здесь никого не было.

— Странно, — удивился судья. — Может, она ушла…

— Разделяемся, — быстро приказал Эллери. — Мы должны ее найти.

— Но…

— Делайте, что я говорю!

* * *

В небе появились фиолетовые прожилки; начинало смеркаться.

Они прокладывали путь поодиночке, через середину семерного сегмента мыса, гуще всего поросшего лесом. Время от времени кто-нибудь выскакивал на открытое пространство, оглядывался по сторонам и бросался обратно в лес.

Роза Годфри устало возвращалась с поля для гольфа, направляясь в сторону моря, с ее плеча свисала сумка со спортивными принадлежностями. Она устала, и ее волосы шаловливо трепал ветер.

Неожиданно она остановилась. Ей показалось, будто бы впереди, у самого края скалы, мелькнуло что-то белое. Не раздумывая, девушка повернула обратно и укрылась в соседней рощице. Ей хотелось побыть одной. Было в вечернем небе и подступающих волнах моря нечто такое, что внушало ей отвращение к человеческому обществу.

* * *

Эрли Корт прогуливался за шестой меткой для игры в гольф, блуждая взглядом по окрестностям.

* * *

Миссис Констебль сидела на поросшем травой краю скалы, свесив вниз толстые ноги. Она низко опустила голову, положив подбородок едва ли не на грудь. Ее остекленевшие глаза неотрывно смотрели на море внизу.

Немного погодя она взялась пухлыми руками за самый край и подвинулась в сторону моря, откинувшись назад. Ее зад проехался по поросшим травой камням, и она едва не соскользнула вниз. Затем она подтянула ноги наверх и поднялась во весь рост на самом краю пропасти.

Ее глаза по-прежнему не отрывались от моря.

Она смотрела на рябь морской воды, носки ее туфель на дюйм выступали за край скалы. Ветер колыхал низ ее платья. Она стояла, не двигаясь, словно статуя на фоне темного неба; и только ее платье развевалось на ветру.

* * *

Эллери Квин выскочил из лесу бог знает в который раз. Его глаза устали от напряженного вглядывания. Сердце сжималось от мрачного предчувствия, в животе залегла свинцовая тяжесть. Он ускорил шаг.

* * *

Миссис Констебль только что стояла на краю пропасти, глядя на море. И тут же ее не стало.

Трудно было сказать, что случилось. Она взмахнула руками, и из ее горла вырвался сдавленный, хриплый звук, расколовший вечерний воздух. Она исчезла бесследно, как если бы сама мать-земля поглотила ее.

В полумраке сумерек это выглядело как нечто волшебное. Волшебное и зловещее. Если бы даже солнце стремительно выкатилось снова из-за горизонта и море, мерцая, мгновенно исчезло, это и то не могло бы выглядеть более зловещим. Она исчезла как облачко дыма…

* * *

Эллери выбрался из леса и остановился.

Почти у самого края пропасти, распластавшись ничком, лежала женщина. Ее лицо уткнулось в ладони, плечи вздрагивали.

Мужчина в бриджах стоял в шаге от обрыва, упершись руками в бока. Рядом валялась сумка с клюшками для гольфа.

Позади послышался хруст, и Эллери, обернувшись, увидел вышедшего из леса инспектора Молея.

— Вы слышали это? — хрипло крикнул инспектор. — Крик…

— Слышал, — со странным вздохом ответил Эллери.

— Кто… — Увидев мужчину и женщину, инспектор нахмурился и принял набычившийся вид. — Эй! — крикнул он.

Мужчина не обернулся, а женщина не подняла головы.

— Слишком поздно? — спросил обеспокоенный голос, и судья Маклин дотронулся до плеча Эллери. — Что случилось?

— Несчастная дурочка, — негромко произнес Эллери. И, не ответив на вопрос, направился к краю скалы.

Молей не сводил глаз с лежащей женщины; это была Роза Годфри. Стоявший рядом с нею блондин оказался Эрли Кортом.

— Кто кричал?

Никто из них даже не шевельнулся.

— Где миссис Констебль? — прохрипел инспектор.

Корт неожиданно поежился и обернулся. Его лицо было серым и влажным от испарины. Он опустился на колени рядом с Розой и погладил ее по темным волосам.

— Все хорошо, Роза, — печально проговорил он. — Все хорошо.

Трое мужчин подошли к самому краю обрыва. Что-то белое мягко покачивалось в шести футах под ними. Эллери, почувствовав подступившую тошноту, наклонился вперед и высунул голову за край пропасти.

Миссис Констебль распласталась лицом вверх в пенившейся воде у подножия обрывистой скалы, на одном из острых осколков, торчащих из ее основания. Ее растрепавшиеся длинные волосы, платье и ноги колыхались. Вода вокруг стала красной от крови. Боже правый, она походила на жирную устрицу, которую сбросили с высоты, дабы расщепить о камень.

Глава 12

ВЫМОГАТЕЛЬ СТАЛКИВАЕТСЯ С ТРУДНОСТЯМИ

Привилегия умереть тихо — это все равно что кануть в забвение. Насильственная смерть мгновенно придает peu de chose[14] скандальную значимость, превращая банальное событие в нечто из ряда вон выходящее. Со смертью Лаура Констебль обрела всю ту славу, которую она с таким трудом пыталась избежать при жизни. Ее разбитое тело попало в центр внимания бесцеремонных глаз полиции и прессы. Одним коротким прыжком с поросшей травой скалы на серые камни в чернеющей воде она достигла той значимости, которая в современном мире новостей сходит за бессмертие.

Прибыли мужчины, прибыли женщины. Объективы камер уставились на ее некрасивое тело, окончательно изуродованное после падения на острие скалы. Карандаши царапали неразборчивые слова. Телефоны резко выплевывали односложные высказывания. Костлявый коронер осквернил равнодушными, давно привычными к подобной работе пальцами толстую синеватую плоть покойной. Каким-то таинственным образом исчез клочок ее платья, оторванный кем-то, чья жадность к сенсации переступила нравственные пределы дозволенного.

Среди всего этого сумасшествия инспектор Молей расхаживал молча, глядя в землю, что не давало возможности прочесть его мысли. Он позволил репортерам подойти к телу, осмотреть северную часть мыса и окровавленный камень. Его подчиненные носились как очумелые куры, начисто сбитые с толку поворотом событий. Семейство Годфри, Корт и Мунны сбились в кучу в патио, позируя в ошеломлении перед алчными фотографами и механически отвечая на вопросы. Один из подчиненных Молея отыскал городской адрес миссис Констебль и послал телеграмму ее сыну; Эллери, помня отчаянный голос убитой, посоветовал не пытаться найти ее мужа. Случилось все, и в то же время не случилось ничего. Это был просто кошмар.

Газетчики окружили Молея.

— Что за фокус, инспектор?

Молей хмыкнул.

— Кто это сделал? Может, это был Корт? Это самоубийство или убийство, шеф? Есть ли связь между этой дамочкой и Марко? Говорят, она была его любовница; это правда, инспектор? Ну же, инспектор, пролейте свет. Во всей этой свистопляске вы не сказали нам ни слова.

Когда все закончилось и последний репортер был насильно выдворен, инспектор жестом послал одного из своих подчиненных ко входу в освещенное фонарями патио, устало потер лоб и буднично спросил:

— Ну что, Корт, как все было?

Молодой человек уставился на инспектора обведенными красными кругами глазами:

— Она этого не делала! Не делала!

— Кто она и чего она не делала?

Была уже глубокая ночь, и горящие ярким светом испанские фонари, на самом деле электрические, отбрасывали длинные пятна света на плиты. Роза съежилась на стуле.

— Роза. Она не сталкивала ее. Клянусь вам, инспектор!

— Не сталкивала… — Молей уставился на него, потом разразился грубым хохотом. — Кто говорит о том, что миссис Констебль столкнули, Корт? Я хочу знать, как все было, просто для протокола. Понимаете, мне нужно написать отчет.

— Вы хотите сказать, — пробормотал молодой человек, — что не верите, что это… убийство?

— Ну-ну, не важно, во что я верю или не верю. Что произошло? Были ли вы с мисс Годфри, когда…

— Да! — воскликнул Корт горячо. — Все время. Вот почему я сказал…

— Это неправда, — усталым голосом произнесла Роза. — Прекрати это, Эрли. Ты лишь все осложняешь. Я была одна, когда это… случилось.

— Ради бога, Эрли, — воскликнул Уолтер Годфри, его уродливое лицо приняло выражение встревоженной горгульи[15], — говори правду! Это становится… становится… — Он отер пот с лица, хотя уже становилось прохладно.

Корт сглотнул.

— Когда она… Видите ли, я ее искал…

— Снова? — улыбнулся инспектор.

— Да. Я не хотел… Одним словом, кто-то — кажется, это был Мунн — сказал, что он видел, как она направилась к полю для гольфа, поэтому я тоже пошел туда. Когда я вышел из-за кустов рядом с… с этим местом, то увидел Розу.

— И что?

— Она наклонилась над краем скалы. Я ничего не понял. Я крикнул ей, но она меня даже не услышала. Потом она отшатнулась, упала на траву и зарыдала. Когда я подошел и глянул вниз через край, то увидел тело, лежащее на камнях. Вот и все.

— Ну а что видели вы, мисс Годфри? Мне это нужно, как я уже сказал, для протокола.

— Все было так, как говорит Эрли. — Она потерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на покрасневшую кожу. — В таком положении он и нашел меня. Я слышала, как он меня окликнул, но… словно окаменела. — Она передернула плечами и торопливо продолжила: — Я пришла на корт и забила несколько мячей в одиночку. Вокруг все словно умерло с тех пор… Потом я устала и решила прогуляться к скале, чтобы прилечь и просто… просто отдохнуть. Мне хотелось побыть одной. Но не успела я выйти из зарослей, как увидела… ее.

— Да-да, — подбодрил ее судья. — Это самое важное, моя дорогая. Она была одна? Что вы видели?

— Думаю, одна. Я не заметила никого… другого. Только ее. Стояла спиной ко мне, лицом к морю. Она стояла так близко к краю, что я… я испугалась. Я боялась пошевелиться, закричать или что-либо сделать. Я боялась, что стоит мне только издать звук, как она вздрогнет и потеряет равновесие. Поэтому я просто стояла и смотрела на нее. Она была похожа на… О, это все ужасно глупо и сплошная истерика!

— Нет, мисс Годфри, — мрачно произнес Эллери. — Продолжайте. Расскажите все, что вы видели и чувствовали.

Она одернула свою твидовую юбку.

— Это было так опасно! Очень! Уже темнело. Она стояла совершенно неподвижно, темный силуэт на фоне неба, и походила… походила на каменную статую! Потом я решила, что у меня, должно быть, у самой не все дома, потому что помню, как я подумала, что она и вся эта сцена словно взяты из кинофильма, как если бы все… все было заранее спланировано. Понимаете, с точки зрения света и тени. Боже, у меня просто началась истерика!

— Знаете, мисс Годфри, — добродушно произнес инспектор, — все это понятно, а как же насчет миссис Констебль? Что именно случилось с ней?

Роза сидела не шевелясь.

— Потом… Она просто исчезла. Она стояла там как статуя, как я уже сказала. Потом я увидела, как она взмахнула руками и с криком упала вниз… Исчезла. Я слышала глухой стук… О, я никогда в жизни этого не забуду! — Роза дернулась на стуле и непроизвольно ухватилась за мать.

Миссис Годфри, которая сидела неподвижно, сухо погладила ее руку.

Повисло молчание. Затем Молей спросил:

— Кто-нибудь еще видел что-нибудь? Или слышал?

— Нет, — ответил Корт. — Я хотел сказать, — пробормотал он, — что я ничего не видел.

Никто больше не проронил ни звука. Молей повернулся на каблуках и, не разжимая рта, бросил судье и Эллери:

— Пойдемте, джентльмены.

* * *

Разрозненной вереницей они поднялись наверх, каждый занятый своими мыслями. В коридоре, напротив комнаты миссис Констебль, они увидели двоих поджидающих мужчин в униформе; у их ног лежали уже знакомые, зловещего вида носилки. Криво усмехнувшись, Молей открыл дверь, и все последовали за ним.

Коронер только что вернул на место простыню. Распрямившись, он бросил сердитый взгляд на вошедших. На кровати бесформенной грудой возвышалось тело. На простыне были пятна крови.

— Ну как, Блэки? — спросил Молей.

Костлявый коронер подошел к двери и что-то бросил ожидающим снаружи. Они вошли и, опустив носилки на пол, повернулись к кровати. Эллери и судья инстинктивно отвернулись.

Когда они обернулись снова, кровать была уже пустой, тело лежало на носилках, а санитары вытирали пот с бровей. Никто не проронил ни слова, пока не унесли носилки.

— Итак, — сердито начал коронер; на его впалых щеках горели красные пятна. — Черт бы вас побрал, вы что, считаете меня волшебником? Она мертва, и все. Умерла в результате падения. Если хотите знать, сломала спину и, кроме того, слегка повредила голову и ноги. Черт! От ваших пташек меня просто тошнит.

— Что тебя так нервирует? — проворчал Молей. — Ни тебе пулевой раны, ни ножевой — ничего такого ужасного!

— Ну да!

— Это хорошо, — произнес Молей медленно, потирая руки. — Это важно. Все проще простого, джентльмены. Миссис Констебль оказалась перед лицом пропасти — со своей любовной интригой, умирающим мужем и обывательской моралью женщины среднего класса. Она не захотела обратиться к своему муженьку, дабы все тихо уладить, а у нее самой не было ни гроша. Поэтому, как только она узнала от меня, что ее письма и все остальные документы отосланы мне — черт, как нехорошо получилось! — она воспользовалась единственным выходом, который нашла для себя.

— Вы хотите сказать, что она совершила самоубийство? — спросил судья.

— Попали в яблочко, ваша честь.

— Хоть раз, — буркнул коронер, закрывая свой ужасный саквояж, — вы говорите дело. Именно так я и считаю. Нет никаких физических следов насилия.

— Вполне возможно, — согласился судья. — Эмоциональная нестабильность, весь мир рухнул у нее на глазах, критический возраст для женщины… да, да, такое вполне возможно!

— Кроме того, — со странным удовлетворением в голосе произнес Молей, — если Роза говорит правду — а она, несомненно, говорит правду, — то это не могло быть ничем иным, кроме как самоубийством.

— О, вполне могло, — возразил Эллери.

— Что?! — Молей вздрогнул.

— Если вы хотите поспорить, инспектор, то, с теоретической точки зрения, я повторяю: «Да, вполне могло быть».

— Да вы что! Вокруг нее на расстоянии пятнадцати футов не было ни души, когда она прыгнула вниз! В нее не стреляли, и на ней не обнаружено ножевой раны. Так что все ясно. Вот так-то. Написать отчет о таком деле — одно удовольствие! — Но он продолжал наблюдать за Эллери с явным сомнением.

— Удовольствия разнятся. Эта женщина упала на спину?

Коронер подхватил свой саквояж и скорчил страдальческую физиономию.

— Я что, должен отвечать этому парню? — прохныкал он, обращаясь к Молею. — Он только и делает, что задает дурацкие вопросы. Он мне не понравился с самой первой минуты, как только я его увидел.

— Да ладно тебе, Блэки, кончай умничать, — громыхнул инспектор.

— Да, сэр, — колко подтвердил коронер, — именно на спину.

— Вы не следуете естественным образом методу Сократа, — улыбнулся Эллери; затем его улыбка исчезла, и он спросил: — А перед тем, как упасть вниз, она стояла на самом краю, верно? Видимо, так. И чтобы потерять равновесие, ей нужно было совсем немного, я прав? Разумеется, прав.

— К чему ты клонишь, Эллери? — спросил судья.

— Инспектор Молей, мой дорогой Солон, по-видимому, находит самоубийство миссис Констебль очень удобным.

— Что, черт возьми, вы имеете в виду?

— Хотите возложить ответственность на нее, да?

— Послушайте…

— Ну-ну, — протянул Эллери, — я же не говорю, что она не совершала самоубийства. Я просто хотел обратить наше внимание на то, что при имеющихся обстоятельствах миссис Констебль вполне могла быть убитой.

— Как? — взорвался Молей. — Как? Вы не можете без конца вытаскивать кроликов из вашей шляпы! Вы сказали…

— Я только собирался это сказать. О, следуя примитивному методу, наверняка так, но в таких случаях все надо очень тщательно доказывать. Я утверждаю, что с теоретической точки зрения кто-то мог стоять в кустах, невидимый глазу миссис Годфри и нам, и бросить в спину миссис Констебль камень — промахнуться было бы трудно, мишень уж очень большая, если вы вспомните анатомические особенности строения этой женщины.

Они встретили это гробовым молчанием. Коронер глянул на Квина с тоской. Молей грыз ногти. Затем судья проговорил:

— Известно, что Роза не слышала никаких других звуков и не видела убийцы, но ведь она смотрела прямо на миссис Констебль. Разве она не заметила бы камня, попавшего ей в спину?

— Ну да, — оживился Молей, его мрачность мгновенно улетучилась. — Вы правы, судья! Разве она не заметила бы, мистер Квин?

— Вполне могла не заметить, — Эллери пожал плечами, — но тогда может быть лишь одно мнение. Обратите внимание, я не говорю, что так все и было. Я просто хочу вас предостеречь от опасности поспешных выводов.

— Ладно. — Молей вытер лоб огромным носовым платком. — Не думаю, что есть какие-то серьезные возражения против того, что это самоубийство. Это чистой воды демагогия, которая никуда не ведет. Кроме того, у меня в уме только что сложилась полная картина всего случившегося. И вряд ли вам удастся разнести мою теорию в пух и прах, мистер Квин.

— Теорию, которая покрывает все имеющиеся у нас факты? — уточнил Эллери, явно удивленный. — Если это правда, то мне придется принести вам свои извинения, инспектор, поскольку вы, вероятно, увидели то, что ускользнуло от меня. — В его тоне не было и тени сарказма. — Ну что ж, давайте послушаем.

— Вы считаете, что знаете, кто убил Марко? — спросил судья. — Искренне надеюсь, что это так. Вот было бы здорово, и я был бы счастлив убраться отсюда как можно скорее!

— Конечно, знаю, — отозвался инспектор Молей, извлекая из кармана помятую сигару и засовывая ее в рот. — Это миссис Констебль.

* * *

Эллери не сводил глаз с инспектора, пока они не покинули спальню, провожая коронера вниз и дальше, к его машине, после чего прошли через патио в залитый лунным светом сад. В патио не оказалось ни души. Судя по квадратным боксерским челюстям, Молей не обладал особыми интеллектуальными способностями; но из своего горького опыта Эллери знал, что никогда нельзя судить о человеке по его внешности или по поверхностному знакомству. Не исключено, что Молей уловил нечто стоящее. Эллери никак не мог избавиться от ощущения, что его собственные догадки об этом деле бесплодны; поэтому он с нетерпением ждал объяснений Молея, который, казалось, намеренно тянул резину.

Инспектор не начал говорить до тех пор, пока они не достигли тихого места под темными кронами деревьев. Он посвятил целую минуту раскуриванию сигары и созерцанию того, как легкий бриз прогнал прочь облачко едкого дыма.

— Видите ли, — начал он нарочито медленно, — после того, как наша леди наложила на себя руки, все стало ясным. Должен признать, — продолжил он с преувеличенной скромностью, — что до этого я о ней почти не думал. Но такое часто случается. Вы блуждаете в тумане, потом выжидаете, и затем — бац! — что-то щелкает, и вам все сразу становится ясно. Единственное, что нужно, так это терпение.

— Которое, как уверяют знающие люди, — вздохнул Эллери, — при частом употреблении доводит до сумасшествия! Говорите, мой друг, говорите!

Молей хохотнул.

— Марко применил к миссис Констебль свой излюбленный прием, затащил ее в постель, сломил сопротивление и стал ее любовником. Возможно, ему даже не пришлось ее долго уламывать — она была в том возрасте, когда такие смазливые красавчики, как он, грезятся во сне. Однако скоро очнулась. Как только у него оказались ее письма, фотография и пленка, он выложил карты на стол: плати денежки, моя милочка! Перепуганная до смерти, миссис Констебль заплатила. Ее сердце разрывалось от горя, но она надеялась, что, заплатив требуемую им сумму, она получит назад все доказательства ее измены и все будет забыто. Так сказать, мимолетное увлечение, которое ничем не закончилось.

— Пока что, — негромко произнес Эллери, — ничего потрясающего, хотя, скорее всего, правильно. Продолжайте.

— Но мы знаем из подслушанного сегодня разговора, — продолжил инспектор спокойно, — что ее обманули. Она заплатила и не получила доказательств. Миссис Констебль снова заплатила, и снова ничего не получила… и так продолжалось до тех пор… — он нагнулся вперед, размахивая своей сигарой, — пока у нее не осталось ничего, чем бы она могла заткнуть его ненасытный зоб. Что ей оставалось делать? Она впала в отчаяние, не могла или не хотела просить помощи у мужа, а других источников дохода у нее не было. Но Марко все еще не верил этому, поэтому она и оказалась у Годфри. Он не стал бы добиваться ее присутствия здесь, если бы не был уверен, что сможет вытащить из нее еще хоть что-то. А иначе зачем она ему?

— Вы совершенно правы, — кивнул Эллери.

— Марко подготавливал почву, чтобы сорвать последний большой куш, и почему-то решил, что будет проще, если он соберет все свои жертвы вместе. В нужное время надавит на них, получит денежки, прихватит с собой Розу, — возможно, он и не собирался на ней жениться, из того, что я о нем знаю, — и будет надолго обеспечен. Годфри дорого заплатил бы, чтобы избавиться от такого зятька и вернуть свою дочь. Но что произошло? Миссис Констебль приехала сюда, потому что он ей так велел, и потому что она не могла ничего поделать с собой. Он снова потребовал денег, она начала плакаться, что у нее ничего нет, он разозлился и пригрозил, что, если она не прекратит изворачиваться, он либо отошлет все доказательства в какую-нибудь желтую газетенку, либо ее мужу. Однако миссис Констебль говорила правду — она оказалась припертой к стене. И что же она делает?

— О, — протянул Эллери. — Понятно. — Он выглядел разочарованным. — Ну так что же она делает?

— Замышляет убить его, — с триумфом провозгласил Молей. — Вернее, замышляет заказать убийство и, если все бумаги находятся при нем, выкрасть их и уничтожить. Для этой цели находит капитана Кидда, о котором она успела узнать, пока находилась здесь, и нанимает его убить Марко, но Кидд по ошибке хватает Каммера, о чем она узнает почти сразу же и тогда срочно печатает письмо и назначает Марко свидание ночью на террасе, спускается к нему, хватает бюст Колумба и тюкает Марко по макушке, после чего душит проволокой, которую приносит с собой…

— И раздевает труп? — тихо спросил Эллери.

Молей выглядел раздраженным.

— Исключительно ради пикантности! — взорвался он. — Чтобы пустить дым нам в глаза! Это ничего не значит. А если и значит, то у нее просто поехала… ну, вы понимаете, что я хотел сказать.

Судья Маклин покачал головой:

— Мой дорогой инспектор, не могу сказать, что я согласен с вами по некоторым пунктам.

— Продолжайте, — попросил Эллери. — Инспектор еще не закончил, судья. Я хотел бы выслушать все до конца.

— У меня все сходится, — обиженно буркнул Молей. — Она решила, что получила свободу. Нет никаких следов, записка уничтожена, или если она уцелела, то указывает на Розу. А миссис Констебль отправляется на поиски своих писем и всего остального. Но ничего не находит. И тогда она уходит с мыслью поискать еще раз в следующую ночь — в последнюю ночь, когда вы застукали ее вместе с миссис Мунн и миссис Годфри. Потом ей звонит какой-то тип, у которого в руках все доказательства, и вся карусель закрутилась по новой. Миссис Констебль убила Марко напрасно. На этот раз она даже не знает, кто держит ее на крючке. Таким образом, игра заканчивается, и она совершает самоубийство. Вот и все. Самоубийство миссис Констебль есть признание ее вины.

— Так все и было, э? — хмыкнул судья Маклин.

— Так все и было.

Пожилой джентльмен покачал головой.

— Помимо того, — осторожно начал он, — что в вашей теории хватает противоречий, инспектор, разве вы не видите, что эта женщина психологически не годится на роль преступника? Она была скована страхом с самой первой секунды прибытия на Испанский мыс. Это уже немолодая женщина с буржуазным воспитанием — обыкновенная домашняя хозяйка, лишенная каких-либо пороков, ограниченная с точки зрения ее морали, привязанная к дому, мужу и детям. Инцидент с Марко явился эмоциональным взрывом, который закончился так же быстро, как и начался. Такая женщина могла бы совершить преступление только в эмоциональном порыве, когда она была доведена до предела, но она никак не могла осуществить столь изощренное убийство, да еще спланированное заранее. Она не могла мыслить трезво. Уж не говоря о том, что я сильно сомневаюсь, хватило бы у нее на это ума. — И он снова покачал красивой седой головой.

— Если вы, джентльмены, закончили пикироваться, — вмешался Квин, — то не будете ли вы так добры, инспектор, ответить на несколько моих вопросов? Вам все равно придется отвечать на них газетчикам; а эта публика за словом в карман не полезет; и вы, разумеется, не хотите, чтобы вас застали, грубо говоря, со спущенными штанами.

— Валяйте, — кивнул Молей, который больше не выглядел ни торжествующим, ни раздраженным. Он сидел, кусая ногти и наклонив голову в сторону, как если бы боялся пропустить хотя бы слово.

— Во-первых, вы сказали, — отрывисто начал Эллери, — что миссис Констебль, будучи не в состоянии заплатить Марко, задумала убить его. И для осуществления этой грязной работы, как вы считаете, наняла капитана Кидда! Но позвольте вас спросить: где она взяла деньги, чтобы заплатить Кидду?

Инспектор сидел молча, разглядывая свои ногти. Потом ответил:

— Ну, я признаю, что здесь неувязка, но, может, она просто пообещала ему заплатить после того, как он выполнит работу.

Судья улыбнулся, а Эллери покачал головой:

— И из-за неуплаты обещанных денег угодить в лапы этого циклопа? Думаю, что нет, инспектор. Уж не говоря о том, что такой негодяй, как этот Кидд, мог бы кого-то убить, не получив денег вперед. Как видите, в вашей теории есть по крайней мере одно слабое место. Во-вторых, откуда миссис Констебль знала об отношениях между Марко и Розой — настолько хорошо, чтобы быть уверенной, что сработает ее ход с запиской?

— Ну, это легко. Она следила за ним, вот и узнала.

— Но Роза, — улыбнулся Эллери, — держала их отношения в большом секрете. Так что, если вам нечего возразить мне, это ваше второе слабое место.

Молей молчал.

— Но подобные вещи… — начал он немного погодя.

— И в-третьих, — сокрушенно вздохнул Эллери, — вы так и не объяснили нам причину наготы Марко. И это самое главное упущение, инспектор.

— Черт бы побрал эту наготу Марко! — прорычал Молей, вскакивая на ноги.

Эллери пожал плечами и тоже поднялся.

— К сожалению, мы не можем так просто отделаться от этого дела, инспектор. Говорю вам, у нас не может быть удовлетворяющей нас теории, пока мы доподлинно не узнаем, почему…

— Ш-ш-ш! — тихо прошептал судья.

Они одновременно услышали это. Это был женский голос, сдавленный и слабый, но прозвучал он где-то неподалеку в саду.

* * *

Они бросились в сторону крика, стараясь бежать как можно осторожнее по густой траве. Крик не повторился. Но они уловили женское бормотание, становившееся все громче по мере их приближения. Мужчины инстинктивно притаились.

Потом заглянули сквозь живую тисовую изгородь в лесок, образованный голубыми елями. Один взгляд, и мускулы инспектора Молея напряглись, дабы рвануть через изгородь. Рука Эллери сжала руку инспектора, и тот отступил назад.

Мистер А. Джозеф Мунн, южноамериканский миллионер с лицом карточного игрока, стоял разъяренный как зверь в окружении деревьев, здоровенной ладонью зажав рот жены.

Ладонь закрывала почти все ее лицо, оставляя одни лишь обезумевшие от страха глаза. Она отчаянно сопротивлялась, пытаясь кричать, изо всех сил колотя руками по его лицу и пиная острыми каблучками его ноги. Но он обращал на ее удары и пинки не больше внимания, чем на жужжание мухи.

В этот момент Джозеф А. Мунн не походил ни на миллионера, ни на игрока в покер. Защитный слой, который он так тщательно культивировал, исчез в гневе, маска холодного спокойствия была, наконец, сорвана, обнажая бешеную ярость. Квадратная челюсть застыла в зверином оскале. Можно было видеть, как под плотно облегающим пиджаком напряглись железные бугры мускулов на плечах и бицепсах.

— Вот вам первый урок, — прошептал Эллери, — как следует обращаться с женой. Это весьма поучительно…

Судья больно ткнул его под ребра.

— Если ты заткнешь свою пасть, — прорычал Мунн, — я тебя отпущу.

Но миссис Мунн лишь удвоила усилия, попытавшись снова крикнуть. Глаза Мунна угрожающе блеснули, и он оторвал ее от земли. Голова женщины запрокинулась, она едва не задохнулась. Бормотание прекратилось.

Он швырнул ее на траву и вытер руки о пиджак, как если бы прикоснулся к чему-то грязному. Она шлепнулась на траву и почти беззвучно, взахлеб заплакала.

— А теперь послушай меня. — Мунн едва сдерживал себя, так что его слова прозвучали достаточно явственно. — Рассказывай все без утайки. Не думай, что твой змеиный язычок сумеет и на этот раз выкрутиться. — Он зло глянул на нее.

— Джо, — простонала она, — Джо, не надо. Не убивай меня…

— Это было бы слишком хорошо для тебя! Тебя следовало бы сбросить в пропасть, ты двуличная, маленькая шлюшка!

— Д-джо…

— Прекрати джокать! Выкладывай все начистоту.

— Что… я не знаю… — Она заикалась от страха, глядя на него снизу вверх, как если бы ожидала удара и пыталась защититься от него обнаженными руками.

Он неожиданно наклонился, схватил ее за подмышку и рывком бросил на скамью; женщина шлепнулась на нее с глухим стуком. Он шагнул к ней, замахнулся и трижды ударил по одной и той же щеке. Хлесткие удары прозвучали как револьверные выстрелы. Голова миссис Мунн запрокинулась, светлые волосы растрепались. Женщина была слишком испугана, чтобы кричать или сопротивляться. Она прижала руку к щеке и полными ужаса глазами уставилась на мужа, как если бы видела впервые.

Мужчины с обеих сторон Эллери возмущенно забормотали.

— Нет! — резко остановил он их, хватая за руки.

— Говори, черт бы тебя побрал, — злобно рявкнул Мунн, отступая назад и засовывая в карманы сжатые кулаки. — Когда ты стала трахаться с этим подонком?

Она застучала зубами, не в силах говорить. Затем с трудом выдавила:

— Когда… ты… уезжал в командировку… в Аризону. Сразу после… нашей свадьбы.

— Где ты с ним познакомилась?

— На вечеринке.

— Как долго ты давала ему… — Он задохнулся, потом грязно и длинно выругался.

— Две… две недели. Пока тебя не было.

Он снова хлестнул ее по лицу. Она зарылась горевшим лицом в ладони.

— В моей квартире?!

— Д-да…

Его руки в карманах пиджака напряглись. Миссис Мунн смотрела на выпирающие бугры с застывшим ужасом.

— Ты писала ему письма?

— Только одно, — прошептала она.

— Любовное?

— Да…

— И ты сменила горничную, пока меня не было?

— Да. — В ее шепоте прозвучала странная нотка, и Мунн пристально посмотрел на нее.

Глаза Эллери сузились.

Мунн отошел обратно в рощицу и принялся расхаживать большими шагами, словно посаженное на цепь животное; лицо его стало мрачнее тучи. Тяжело дыша, женщина встревоженно следила за ним. Наконец Мунн остановился.

— Ты получишь свободу, — заявил он. — Я не собираюсь тебя убивать, понятно? Но не потому, что я размяк, ясно? Здесь отирается слишком много копов, — будь это на Западе или в Рио, я свернул бы тебе шею как цыпленку.

— О, Джо! Я не хотела сделать ничего дурного…

— Не ной! Я могу и передумать. Сколько этот ублюдок вытащил из тебя?

Она отшатнулась.

— Не бей меня больше, Джо! Почти… почти все деньги, которые ты положил на мое имя.

— Я оставил тебе десять тысяч долларов на траты, пока меня не будет. Сколько он получил от тебя?

— Восемь. — Она разглядывала свои руки.

— Это он пригласил тебя на Испанский мыс?

— Д-да.

— А я-то принял все за чистую монету. Каким идиотом я был! — со злобой сказал Мунн. — Полагаю, эта дура Констебль и наша хозяйка одного поля ягоды. С чего еще этой толстой корове прощаться с жизнью? Ты так и не получила от него назад это письмо?

— Нет. Нет, Джо. Не получила. Он обманул меня. Когда мы сюда приехали, он потребовал от меня… еще денег. Он хотел пять тысяч. У… у меня их не было. Он сказал, что я должна взять их у тебя, не то он отошлет письмо и… показания горничной тебе. Я ответила, что не посмею, а он засмеялся и сказал, что у меня нет выхода. А потом… кто-то его убил.

— И хорошо сделал. Только убивать его нужно было не так. В Южной Америке они мастера по этой части. При помощи ножа там творят настоящие чудеса. Это не ты пришила его?

— Что ты, Джо. Клянусь тебе, не я. Я… я хотела этого, но я не…

— Верю, что нет. У тебя на деле кишка тонка. Я тебя не обвиняю. Черт, у тебя пороху не хватило даже на то, чтобы сказать мне правду. Ты нашла это письмо?

— Я его искала, но… — она задрожала, — его там не было.

— Тогда оно в чьих-то руках. Кто-то тебя обскакал. — Мунн нахмурился. — Вот почему эта корова Констебль сиганула со скалы. Испугалась огласки.

— Джо. Откуда ты… это узнал? — прошептала блондинка.

— Пару часов назад позвонил какой-то гад и все мне выложил. Предложил купить письмо и показания горничной. За десять кусков. Угрожал. Но я сказал, нам не о чем говорить… вот так-то. — Он медленно поднял лицо жены вверх. — Этот ублюдок не знает Джо Мунна. Ему следовало бы обратиться прямо к тебе и заставить стянуть немного деньжат. — Его пальцы с силой впились в ее лицо. — Сели, между нами все кончено.

— Да, Джо…

— Как только с этим убийством будет покончено, я дам тебе развод.

— Да, Джо…

— Я заберу обратно все цацки, которые тебе подарил… все то барахло, которое ты, черт возьми, так любила.

— Да, Джо…

— Твое обожаемое спортивное авто отправится на свалку. Я сожгу, мать твою, ту норковую шубу, которую тебе подарил и которую ты еще ни разу не надела. Сожгу все твои тряпки до единой, Сели.

— Джо!..

— Я дам тебе пинок под зад и брошу в канаву, где тебе самое место и где ты можешь до конца своей жизни продолжать… — Дальше последовала длинная тирада на смеси американского и испанского мата, заставившая наблюдавших за этим мужчин поежиться. И все это время пальцы Мунна продолжали впиваться в исхлестанные щеки жены, а горящие гневом черные глаза не отрывались от ее глаз.

Затем он замолк и осторожно оттолкнул ее лицо назад, потом развернулся на каблуках и зашагал по дорожке в сторону дома. Она сидела на скамейке, съежившись, и дрожала, словно ей было холодно. В лунном свете темные пятна от ударов на ее лице выглядели черными. Но в ее позе им почудилась странная благодарность судьбе, как если бы она несказанно поражалась тому, что осталась живой.

* * *

— Это моя ошибка, — нахмурился Эллери, когда они, крадучись, поспешили за Мунном к дому. — Мне следовало бы предвидеть этот звонок. Но так скоро! Как я мог знать? Она, должно быть, на грани отчаяния.

— Он позвонит снова, — тяжело дыша, проговорил Молей. — Мунн практически это сказал. Мунн пошлет его ко всем чертям — он не заплатит, — но, может быть, мы сможем узнать, откуда звонили. Из того, что мы знаем, он мог звонить и изнутри дома, эти добавочные номера…

— Нет, — резко возразил Эллери. — Оставьте Мунна в покое. Нет никаких причин считать, что этот звонок можно будет проследить, так же как и первый. К тому же мы можем все испортить. У нас в запасе осталась одна лишь карта, если только уже не слишком поздно. — И он ускорил шаги.

— Миссис Годфри? — спросил судья Маклин. Но Эллери уже исчез под мавританской аркой.

Глава 13

БЕСЧЕСТНЫЕ ДЕЯНИЯ ВСПЛЫВАЮТ

Квин настойчиво постучал в дверь гостиной миссис Годфри. К его великому удивлению, ее открыл сам миллионер, который вытянул уродливую сварливую физиономию и скорчил гримасу.

— Ну и?..

— Мы должны поговорить с миссис Годфри, — начал Эллери. — По очень важному делу…

— Это личные покои моей жены, — резко ответил Годфри. — Мы миримся с вами лишь до поры до времени, пока мое терпение не лопнет. Насколько я вижу, вся ваша деятельность сводится к бесконечной болтовне и беготне туда-сюда. Не может ли это «очень важное дело» подождать до утра?

— Нет, не может, — грубо возразил инспектор Молей, хотя понятия не имел, что на уме у Эллери, и протиснулся мимо миллионера в комнату.

Стелла Годфри медленно поднялась с просторного дивана. Она была одета в нечто воздушное и полупрозрачное, не скрывающее ее стройных ног. Женщина поплотнее запахнула халатик с каким-то странным выражением глаз, которое озадачило их, — нежным, мечтательным и едва ли не умиротворенным.

Годфри, в широком домашнем халате, подошел к ней, став немного впереди, словно желая ее защитить. Все трое вошедших обменялись удивленными взглядами. В доме Годфри наконец-то воцарился мир — мир и понимание, которых прежде не было. Толстый коротышка оказался еще более непредсказуемым, чем его репутация… В этот момент они не могли не вспомнить разъяренное лицо Джозефа Мунна, когда тот навис над своей женой в саду Мунн был зверем, дикарем с примитивной психологией первобытное чувство собственности слепой яростью вырвалось наружу в порыве причинить боль, избить, уничтожить, когда на эту собственность посягнули. Но Уолтер Годфри оказался цивилизованным человеком, едва ли не чутким, способным понять другого. Долгие годы его жена, пока она оставалась верной супружеской клятве, как бы не существовала для него; и вот, когда он узнал, что она, наконец, нарушила эту клятву, он признал ее существование, простил и снова воспылал к ней чувствами! Конечно, вполне возможно, что горькая участь Лауры Констебль подтолкнула его к жене; толстуха представляла собой трагическую фигуру, и ее шокирующий конец создал в доме зловещую атмосферу. Или, возможно, близость опасности и нависшая угроза неприятностей с полицией объединили их общим страхом. Как бы там ни было, чета Годфри выглядела примирившимися голубками, в то время как союз Муннов окончательно развалился.

— Миссис Констебль, — начала Стелла Годфри, и тени под ее глазами залегли еще глубже. — Они… они унесли ее?

— Да, — мрачно буркнул Молей. — Она совершила самоубийство. По крайней мере, вы должны быть благодарны, что это не очередное убийство, которое лишь осложнило бы дело.

— Как это ужасно. — Миссис Годфри передернула плечами. — Она была такой… такой одинокой.

— Мне ужасно жаль нарушать ваш покой в столь позднее время, — вступил Эллери. — Насилие рождает насилие, и, не сомневаюсь, вы сыты всеми нами по горло. И все же, миссис Годфри, мы должны выполнить свой долг; к тому же чем более действенную помощь вы нам окажете, тем скорее сможете от нас избавиться.

— Что вы имеете в виду? — нерешительно спросила она.

— Нам кажется, что пришла пора выложить карты на стол. Ваше молчание доставило нам много хлопот, но, слава богу, нам удалось узнать почти всю правду другим способом. Поверьте мне, пожалуйста, что у вас больше нет необходимости хранить молчание.

Рука женщины упала на руку ее мужа.

— Ладно, — неожиданно уступил Годфри. — Это вполне справедливо. Как много вам известно?

— Все, что касается отношений между Марко и миссис Годфри. — В голосе Эллери прозвучала нотка сочувствия.

Миссис Годфри схватилась свободной рукой за горло.

— Откуда вы…

— Мы подслушали ваше признание мистеру Годфри. Так сказать, черная неблагодарность за ваше гостеприимство, но у нас не было выбора.

Ее глаза потухли; лицо залилось краской стыда.

— Не будем обсуждать этические проблемы случившегося, — сухо обронил Годфри. — Надеюсь, это не предназначено для публичной огласки?

— Газетчикам ничего не было сказано, — заверил их Молей. — Выкладывайте, мистер Квин, что там у вас на уме?

— Разумеется, — начал Эллери, — все это строго между нами… Миссис Годфри?

— Да? — Она подняла голову и встретила его взгляд.

— Так-то лучше, — улыбнулся Эллери. — Джон Марко шантажировал вас, я прав?

Он внимательно наблюдал за четой Годфри. Но если надеялся, что миссис Годфри придет в ужас, а миллионер впадет в ярость, то был разочарован. Совершенно очевидно, что после сцены признания в саду между ними не осталось никаких тайн. В каком-то смысле он был даже рад: это гораздо упрощало дело.

— Да, — сразу же ответила она, а мистер Годфри резко добавил:

— Она все мне рассказала, Квин. В чем дело?

— Сколько раз вы платили ему, миссис Годфри?

— Пять или шесть, я не помню. Первый раз еще в городе, потом здесь.

— Значительные суммы?

— Довольно значительные.

— Не ходите вокруг да около! — гаркнул Уолтер Годфри.

— Но ваш личный счет в банке далеко еще не пуст?

— У моей жены значительное состояние, положенное на ее собственное имя! Вы будете говорить прямо, черт вас возьми? — взорвался Годфри.

— Пожалуйста, мистер Годфри, я задаю эти вопросы не из праздного любопытства, уверяю вас. Скажите, миссис Годфри, вы говорили кому-нибудь еще — кроме вашего мужа — о связи между вами и Марко и о деньгах, которые ему заплатили?

— Нет, — прошептала она.

— Минуточку, мистер Квин. — Инспектор наклонился вперед, и Эллери немного раздраженно посмотрел на него. — Миссис Годфри, я хочу, чтобы вы объяснили, зачем вы приходили в комнату Марко в ночь убийства.

— О! — слабо воскликнула она. — Я…

— Миссис Годфри все мне рассказала, — резко вмешался Годфри. — Она пришла умолять его. Он поставил перед ней ультиматум: в понедельник она должна была заплатить ему довольно крупную сумму. И вот она пришла к нему в комнату умолять его отказаться от его требований. Она боялась, что больше не сможет прикасаться к деньгам без моего на то ведома.

— Да, — прошептала женщина. — Я… я едва не стала перед ним на колени… Но он был так жесток. Потом я… я спросила его о миссис Констебль и о миссис Мунн. Он закричал, чтобы я не совалась не в свое дело. В моем собственном доме! — Ее лицо вспыхнуло. — И еще обозвал меня…

— Да-да, — поспешно прервал ее Эллери. — Этого вполне достаточно, да, инспектор? Скажите, миссис Годфри, вы уверены, что никто больше не знал о том, что Марко вымогал у вас деньги?

— Никто. Уверена, что никто…

— Извини, мама, я не могла не слышать, — раздался натянутый голос Розы, стоящей у дверей будуара матери. — Это не так, мистер Квин. Но мама вам не лжет; она просто не представляет, насколько прозрачно ее поведение для всех, кроме папы, который, как всегда, слеп.

— О, Роза! — простонала миссис Годфри, девушка тихо подошла и обняла мать.

Годфри моргнул и, что-то пробормотав, отвернулся в сторону.

— Это что еще за новости? — взорвался инспектор. — Что мы слышим! Вы хотите сказать, что знали об отношениях между Марко и вашей матерью, мисс Годфри?

— Успокойся, дорогая, — нежно посоветовала Роза рыдающей матери, потом тихо ответила: — Да. Но мне не нужно было ничего говорить. Я женщина, и у меня есть глаза. Кроме того, мама плохая актриса. С момента, как этот негодяй появился в нашем доме, я знала о ее страданиях. Конечно же, я знала, мы все знали. Я уверена, что и Дэвид знал об этом. Думаю, даже Эрли… О, мама, мама, почему ты не призналась мне?

— Но… тогда, — удивилась Стелла Годфри, — твоя связь с Марко…

— Роза! — воскликнул миллионер.

— Я должна была что-то предпринять, — прошептала Роза. — Отвлечь его внимание. Хоть как-то… Я даже не смела признаться в этом Дэвиду. Я чувствовала, что должна справиться со всем сама. О, я знаю, что была глупа и ошибалась; мне следовало рассказать все маме, отцу, чтобы все знали, кто он такой. А я, как дурочка, попыталась…

— Отважная дурочка, в любом случае, — мягко заметил судья Маклин. Его глаза ярко блестели.

— Итак! — Эллери глубоко вздохнул. — Держу пари, что это признание будет новостью для юного Корта… Но не будем стоять на месте, поскольку у нас не так много времени, как нам кажется. Миссис Годфри, после убийства Марко к вам не обращалась некая таинственная особа с предложением заплатить в очередной раз за компрометирующие вас документы, которые подтверждают вашу связь с Марко?

— Нет! — Она явно пришла в ужас от одной этой мысли и схватилась за руку Розы, как если бы та была ребенком.

— А как бы вы поступили, если бы вам предъявили подобное требование?

— Я?

— Выкладывайте! — прогремел Годфри. — Выкладывайте все. — Его маленькие змеиные глазки сверкнули. — Послушайте, Квин, вы что-то прячете в рукаве. Я за вами давно наблюдаю, и мне нравится ваш стиль работы. Вы добиваетесь от нас сотрудничества?

— Да.

— Тогда вы его получите. Стелла, успокойся, пожалуйста. Не надо терять голову. Эти люди знают о подобных вещах побольше нашего, и я уверен, что они будут действовать осторожно.

— Превосходно, — обрадовался Эллери. — Видите ли, некто завладел доказательствами связи миссис Годфри с покойным. И эта особа в любой момент может связаться с вами, миссис Годфри, и потребовать кругленькую сумму в обмен на документы. Если вы сделаете все так, как мы вам скажем, вполне возможно, что мы поймаем преступника и поставим все точки над «i» в этом запутанном деле.

— Очень хорошо, мистер Квин! Я постараюсь сделать все как надо.

— Так-то намного лучше, миссис Годфри. На нашей стороне сила и единство, о которых этот негодяй даже не подозревает…

— Вы хотите сказать, — жестко произнес Годфри, — что вымогатель и есть убийца Марко?

Эллери улыбнулся:

— Инспектор Молей считает… Ладно, не все сразу, мистер Годфри. А теперь, инспектор, если вы с вашим опытом возьметесь за дело…

* * *

К десяти часам следующего утра ожидаемый миссис Годфри звонок так и не прозвенел. Трое мужчин слонялись по дому, встревоженные и молчаливые. Особенно беспокоился Эллери. Шантажист не должен был заподозрить ловушку. Он звонил в десять тридцать утра накануне, попросив к телефону Мунна; и Мунн, явно не зная, что его подслушивают, послал шантажиста ко всем чертям. Детектив, подслушивавший по приказу Молея на коммутаторе, несмотря на предупреждение Эллери, не смог проследить звонок.

С доставкой утренних газет многое прояснилось. Заголовки страниц, посвященных местным событиям, кричали о скандальной связи Сесилии Болл Мунн с Джоном Марко. Обе газеты принадлежали одному и тому же издателю и напечатали одни и те же доказательства — письма и фотографии.

— Чего и следовало ожидать, — нахмурился Эллери, с отвращением отшвырнув газеты. — Разумеется, этот негодяй не станет повторять дважды один и тот же прием. На сей раз он отослал бумаги в газету. Меня это начинает бесить.

— И нет никакой надежды, — задумчиво произнес судья, — что все само собой утрясется. Несомненно, главный мотив вымогателя, из-за которого он отослал документы Констебль Молею, а документы Мунн — в газеты, не наказать этих дамочек, а напугать миссис Годфри. Можете не сомневаться, он скоро позвонит.

— Чем быстрее, тем лучше. Я начинаю беспокоиться. Бедный Молей! Ему не уйти живым от этих репортеров. Рош говорит, они насели на него все разом. Редакторские колонки обеих газет открыто рассуждают о вероятности того, что наконец-то «неповоротливая» полиция отыскала мотив убийства Марко. Самоубийство миссис Констебль представляется также как альтернативная теория — молчаливое признание убийцы. Инспектор явно перемудрил со своим «решением» дела. А когда Мунны оказались в центре внимания, он, не раздумывая, отдал их на растерзание прессы: женщину — на грани истерии и мужчину — взбешенного, молчаливого и опасного.

Усталый и вконец разгневанный инспектор вернулся в поместье. Не говоря ни слова, трое мужчин направились в альков с коммутатором. Не оставалось ничего другого, кроме как ждать. Все Годфри находились в будуаре хозяйки; детектив сидел с наушниками на голове, раскрытый блокнот с карандашом лежали перед ним. В главную линию связи были воткнуты добавочные штекеры, и у всех собравшихся на голове также красовались наушники.

Звонок раздался без четверти одиннадцать. При первом же звуке голоса Эллери одобрительно кивнул. Он не мог ошибиться: это был все тот же сдавленный, приглушенный голос. Он попросил к телефону миссис Годфри. Детектив спокойно соединил их, взял карандаш и приготовился писать. Эллери взмолился про себя, чтобы женщина справилась со своей ролью.

Но он мог не опасаться. Миссис Годфри сыграла роль глупой, покорной жертвы почти безупречно — в порыве энтузиазма, нахлынувшего на нее вместе с облегчением.

— Миссис Стелла Годфри? — с заметным нетерпением спросил голос.

— Да.

— Вы одна?

— Алло… Кто вы? Что вам нужно?

— Так вы одна?

— Да, кто…

— Не важно. У меня мало времени. Вы видели утреннюю «Маартенс дейли ньюс»?

— Да! Но…

— Вы прочли про Сесилию Мунн и Джона Марко?

Стелла Годфри ничего не ответила. Когда она заговорила, ее голос звучал хрипло и устало:

— Да, что вам надо?

Голос перечислил список улик, при каждой из которых Стелла Годфри жалобно стонала… Голос звонившего становился все более резким, настойчивым, почти истеричным. Это выглядело настолько странным, что судья Маклин и инспектор Молей обменялись удивленными взглядами.

— Вы хотите, чтобы я отослал эти документы в газеты?

— Нет, о нет!

— Или вашему мужу?

— Я сделаю все, если вы не…

— Так-то лучше. Теперь вы мыслите здраво. Я хочу двадцать пять тысяч долларов, миссис Годфри. Вы же богатая женщина. Вы можете заплатить эти деньги из собственного кармана. И никто не узнает.

— Но ведь я уже платила… и много раз…

— Это будет в последний раз, — пообещал голос. — Я не такой глупец, как Марко. Я веду честную игру. Вы платите деньги и с первой же почтой получаете все документы, фотографии, я не шучу.

— Я сделаю все, чтобы получить их обратно, — прорыдала миссис Годфри. — Из-за них моя жизнь… превратилась в сплошной кошмар!

— Я вам сочувствую. — Голос звучал теперь громче, увереннее. — Марко оказался мерзким подлецом, который получил по заслугам. Но я не такой, просто мне нужны деньги… Как скоро вы можете достать двадцать пять тысяч долларов?

— Сегодня! — выкрикнула она. — Я не могу заплатить вам наличными, но у меня в сейфе есть…

— О, — недовольно протянул голос. — Это плохо, миссис Годфри. Мне нужны наличные, мелкими купюрами. Я не хочу, чтобы…

— Но это почти то же самое! — Миссис Годфри заранее получила необходимые инструкции. — Это оборотное долговое обязательство. Кроме того, откуда мне взять столько денег мелкими купюрами? Это вызовет подозрение. У меня в доме полно полицейских. Я не могу даже выйти за пределы мыса.

— Тут вы, пожалуй, правы, — пробормотал голос. — Но если вы задумали подставить меня…

— И позволить полиции все узнать? Вы думаете, я сумасшедшая? Меньше всего я хочу предать это гласности. К тому же вы можете не возвращать мне документы до тех пор, пока не обналичите бумаги. О, пожалуйста… дайте мне шанс!

Звонивший замолчал, видимо взвешивая риск. Потом с нотой отчаяния произнес:

— Ладно. Пусть будет так. В любом случае я не хочу, чтобы вы приходили сами. И я не могу прийти к вам… когда у вас полно полиции. Не могли бы вы выслать мне бумаги? Вы можете это сделать так, чтобы полиция ничего не узнала?

— Уверена, что смогу. О, конечно смогу… Куда?

— Только не записывайте. Вы же не хотите, чтобы кто-то нашел вашу записку. Запомните адрес. — Голос смолк, и на какое-то мгновение дом Годфри превратился в гробницу. — Дж. П. Маркус, отдел главной доставки, центральное почтовое отделение, Маартенс. Повторите.

Миссис Годфри дрожащим голосом повиновалась.

— Правильно. Пришлите долговое обязательство по этому адресу. Возьмите простой коричневый конверт, запечатанный. Пошлите срочной почтой. Немедленно. Если вы сделаете это сразу же, то письмо должно прийти на почту Маартенса перед самым закрытием сегодня.

— Да! Да!

— И помните, если вы попробуете сыграть со мной шутку, эти бумаги окажутся у редактора «Маартенс ньюс» и вы уже не сможете помешать напечатать вашу скандальную историю на первой странице.

— Нет, я не обману…

— То-то же. Если вы сделаете, как мы договорились, то через несколько дней получите все ваши документы, как только я обналичу долговое обязательство.

Послышался щелчок, и линия смолкла. Наверху миссис Годфри бросилась в объятия мужа, чье лицо выражало несвойственную ему нежность. У коммутатора все четверо мужчин сняли наушники и переглянулись.

— Ну что ж, — хрипло произнес Молей, — кажется, все сработало, мистер Квин.

Квин какое-то время молчал, хмуря брови и похлопывая по губам дужкой пенсне. Потом сказал:

— Полагаю, нам следует привлечь на свою сторону Тиллера.

— Тиллера?

— О, это почти необходимо, если все обернется так, я ожидаю. Если же нет, то не страшно. Нам не обязательно посвящать его во все детали. Тиллер — одна из тех редких пташек, которой довольно и мелкой крошки информации.

Молей погладил подбородок.

— Ладно, балом здесь правите вы, и я лишь надеюсь, что вы знаете, что делаете. — Он отрывисто отдал приказание и поднялся наверх проконтролировать отсылку пакета.

* * *

— Меня беспокоит только одно, — признался инспектор Молей, когда они сидели на заднем сиденье большой полицейской машины, направлявшейся после полудня в Маартенс. Он глянул на аккуратную голову Тиллера в шляпе, сидевшего рядом с водителем, и инстинктивно понизил голос: — Эти фотографии, пленка, письма и что там, черт возьми, у него еще есть на миссис Г. Откуда мы знаем, что он не прячет их где-нибудь в тайнике? Мы можем схватить его, но все доказательства ускользнут между нашими пальцами.

— Вас мучает совесть? — Эллери выпустил струйку дыма. — Полагаю, инспектор, что вы уже предвкушаете поимку убийцы Марко сегодня вечером. Вполне вероятно — если его убили из-за бумаг, — что нынешний обладатель доказательств и есть убийца Марко. Только не говорите мне, что вы внезапно почувствовали сострадание к мучениям нашей хозяйки.

— Ладно, — проворчал Молей. — Ей и так досталось, а ведь она не такая уж плохая женщина, если присмотреться. Мне бы не хотелось доставлять ей лишних страданий.

— Не стоит особо опасаться, что документы могут пропасть, — вступил в разговор судья Маклин, покачав головой. — Они слишком ценны для их обладателя, чтобы он мог их где-то оставить. К тому же, если бы он знал, что это ловушка, — в чем я сильно сомневаюсь, — у него в любом случае не осталось бы надежды получить деньги. Он, видимо, впал в полное отчаяние после того, как его атаки на миссис Констебль и миссис Мунн потерпели фиаско. Нет-нет, эта угроза лишь показная. Если вы поймаете его, инспектор, то все бумаги будут при нем.

Они беспрепятственно выскользнули с Испанского мыса, по настоянию инспектора и по его приказу бдительность полиции была явно ослаблена. Мощная машина оливкового цвета следовала за ними, полная людей в штатском, но другая, точно такая же оливковая и точно такая же мощная, притаилась в засаде на шоссе за пределами Испанского мыса, на случай непредвиденных обстоятельств. Переговоры с полицией Маартенса обеспечили постоянное наблюдение за зданием главного почтамта городка. Служащие также были приведены в готовность и проинструктированы. Пакет с фальшивыми долговыми обязательствами, внешне соответствующий всем требованиям вымогателя, был отослан слугой из Уая, ближайшего городка, вместе с другой корреспонденцией. Инспектор Молей предусмотрел все.

Обе машины выгрузили своих пассажиров за несколько кварталов от здания почты. Детективы из второй машины осторожно пробрались к большому мраморному зданию и за десять минут окружили его невидимым кольцом. Инспектор Молей и его спутники тайно проникли в здание через задний вход. Тиллер, с его умными, всевидящими глазками, был поставлен в угол просторной клети общей доставки, снабженный строжайшими инструкциями.

— Как только вы увидите кого-то, кого узнаете, — предупредил в заключение Эллери, — дайте знак служащему, он сделает остальное. Или нам. Служащий будет знать в любом случае.

— Да, сэр, — ответил Тиллер. — Вы имеете в виду кого-то, кто имеет отношение к делу?

— Именно.

— И не промахнитесь, Тиллер, если вам дорога жизнь. Инспектор Молей придает большое значение этой операции. Держитесь вне поля зрения, но так, чтобы видеть лица подходящих к окошечку. При виде вас наш клиент может броситься наутек.

— Можете положиться на меня, — серьезно ответим Тиллер и занял свой пост в клети.

Молей, судья и Эллери уселись на стулья за перегородкой у двери и приклеились глазами к трем неиспользуемым отверстиям. Несколько детективов разместились в большом зале, марая что-то на столах, без конца заполняя бессмысленные бланки денежных переводов. Время от времени один из них выходил на улицу и на его место приходил сменщик с улицы. Молей наблюдал за ними придирчивым глазом, но не заметил никакой оплошности. Ловушка была расставлена, со стороны все выглядело совершенно невинно, так что не оставалось ничего другого, кроме как ждать жертву.

Они прождали час двадцать, с каждым скачком минутной стрелки на стенных часах становясь все более напряженными. Обычная работа почтового отделения шла своим ходом: люди входили и выходили, марки, денежные переводы и пакеты передавались через окошечко. Окошечко с денежными переводами было постоянно занято, длинная очередь клиентов перед ним то образовывалась, то снова рассасывалась.

Сигара Молея давно погасла и торчала у него в зубах, как коряга при отливе. Никаких разговоров не велось.

И все же, когда наступил долгожданный момент, из-за чрезмерного напряжения и настороженности они его едва не пропустили. Обман был едва ли не идеальным. Если бы не служащий и Тиллер, которым инспектор Молей выразил впоследствии сердечную благодарность, драгоценное время было бы истрачено впустую, и из-за изрядной путаницы намеченная жертва могла бы улизнуть.

Всего за десять минут до закрытия, когда в зале столпился спешащий домой деловой люд, в помещение вошел маленький смуглый мужчина и направился к окошку общей доставки. Одет он был неприметно; у него были тонкие черные усики и родинка под левым глазом на выступающей части скулы. Встав в длинную очередь, он постепенно продвигался вперед. Если и было в нем что-то приметное, так это походка: он двигался слегка покачивая бедрами, что выглядело довольно необычным. Но во всем остальном это было незаметное существо, которое слилось бы с любой толпой.

Когда стоящий перед ним мужчина отошел, он продвинулся вперед, положил маленькую смуглую руку на выступ и хриплым голосом, словно у него было простужено горло, спросил:

— Нет ли чего-нибудь для Дж. П. Маркуса?

Трое мужчин, не отрываясь от своих отверстий, увидели, как служитель поскреб за правым ухом и отвернулся. Одновременно с этим из-за угла высунулась голова Тиллера, который прошептал:

— Никакой ошибки. Просто маскировка.

Сигнал служащего и шепот Тиллера молниеносно подняли всех на ноги. Молей направился к двери, бесшумно распахнул ее и поднял правую руку вверх. Через огромные стеклянные витрины он был виден прохожим на улице.

В следующий момент служащий повернулся к окну с небольшим плоским пакетом, завернутым в коричневую бумагу, как положено со штампом и адресом на нем, написанным чернилами. Смуглый человечек схватил пакет тонкой рукой и, отойдя в сторону от окошка, полуобернулся.

Он поднял глаза, вероятно почуяв опасность шестым чувством, и обнаружил, что находится в зале, заполненном молчаливыми, пристально смотревшими на него людьми. Он был окружен непроницаемой стеной хмурых мужчин, медленно смыкавшейся вокруг него.

Странная бледность разлилась по его лицу.

— Что в пакете, мистер Маркус? — вежливо спросил инспектор Молей, положив руку на его плечо.

Коричневый пакет выскользнул из тонкой руки и упал на пол. Смуглый мужчина покачнулся и осел прямо на него. Молей мгновенно наклонился и похлопал его по нагрудному карману. По его лицу расползлась улыбка.

— Боже, он потерял сознание! — воскликнул судья Маклин.

— Не «он», сэр, — осторожно произнес Тиллер сзади. — Усы фальшивые. Так сказать, сэр, он — это она, надеюсь, инспектор сам в этом только что убедился. — Он благопристойно хохотнул, прикрыв рот рукой.

— Женщина? — удивился судья.

— Да, поводила она меня за нос, — победоносно провозгласил инспектор Молей, вставая. — Бог мой, у нее в кармане бумаги. Теперь они у нас!

— Неплохая маскировка, — негромко заметил Эллери. — Но покачивание бедер ее выдало. Это же бывшая горничная миссис Годфри, я прав, Тиллер?

— Я узнал ее по родинке, — пояснил Тиллер. — Боже мой, как легко некоторые люди склоняются к греху! Да, сэр, это Питтс.

Глава 14

НЕВЕРОЯТНЫЕ ПРИЗНАНИЯ ГОРНИЧНОЙ

В полицейском управлении в Пойнсетте впервые за последние дни царило ликование. Здание наполняли слухи, репортеры устроили ажиотаж у закрытых дверей, сотрудники управления то и дело заглядывали в кабинет Молея, где полицейский сержант обхаживал задержанную женщину, телефоны надрывались как сумасшедшие. Инспектор сидел в сторонке и листал страницы отчета, который Эллери, будучи самым спокойным в этом здании, взял на себя смелость проверить, но в нем не содержалось ничего нового; следы пропавшей яхты Холлиса Уоринга по-прежнему обнаружены не были, так же как и следы капитана Кидда, Дэвида Каммера и — Эллери усмехнулся — Питтс; не было никаких донесений и о Лукасе Пенфилде, несмотря на тщательное расследование работавших посменно детективов.

Когда некое подобие порядка было восстановлено и сержант, подняв многозначительно брови, объявил, что задержанная пришла в себя и в состоянии отвечать на вопросы, все внимание переключилось на нее.

Она сидела в большом кожаном кресле, крепко сцепив руки. Ее кожа выглядела серой и тусклой. Ее кудрявые волосы были коротко острижены, на манер мужских, но без шляпы и фальшивых усов она стала похожей на обыкновенную женщину с грустными карими глазами и мелкими, заостренными чертами лица. Ей, должно быть, было лет тридцать или чуть больше, но даже теперь в ней проглядывала хрупкая красота, хотя и слегка увядшая.

— Итак, старушка Питтс, — дружелюбно начал инспектор, — наконец-то мы тебя поймали, а? — Она ничего не ответила, продолжая глядеть в пол. — Ты же не отрицаешь, что ты Питтс, бывшая горничная миссис Годфри, а?

Полицейский стенографист сидел за столом с открытым блокнотом.

— Нет, — ответила она тем же хриплым голосом, который они слышали в почтовом отделении. — Не отрицаю.

— Вот и молодец! Ведь это ты звонила Лауре Констебль на Испанский мыс? И дважды мистеру Мунну? А сегодня утром миссис Годфри?

— Значит, вы прослушивали линию? — Она засмеялась. — Поделом мне. Да, я.

— Ты отослала бумаги Констебль ко мне с парнишкой из Маартенса?

— Да.

— И ты же отправила доказательства против миссис Мунн в газеты?

— Да.

— Шустрая девица! А теперь расскажи мне, что произошло в ночь с субботы на воскресенье? Только все без утайки.

Впервые женщина подняла печальные темные глаза и встретила его взгляд.

— А если не расскажу?

На челюстях Молея заиграли желваки.

— О, еще как расскажешь! Расскажешь, моя дорогая. Ты попалась. Ты знаешь, какое наказание ждет вымогателя в этом штате?

— Я боюсь, — вкрадчиво произнес Эллери, — что мисс Питтс в большей степени грозит наказание за убийство, инспектор.

Молей взглянул на него. Женщина провела языком по сухим губам, скользнула взглядом по лицу Эллери и снова уставилась в пол.

— Позвольте мне во всем разобраться самому, мистер Квин, — сердито буркнул Молей.

— Извините. — Эллери закурил сигарету. — Но может, мне лучше сначала пояснить мисс Питтс ситуацию, я уверен, она сама убедится, что молчать бессмысленно. И начну с того, инспектор, что в глубине души я давно был уверен: исчезнувшая горничная миссис Годфри и есть вымогатель. Эта мысль осенила меня, когда я заметил, что в деле уж слишком много удачных совпадений, связанных друг с другом. Питтс видели с Марко — Джером сказал нам об этом — незадолго до убийства Марко. Вскоре после этого кто-то тайком пробрался в комнату Марко, нашел обрывки фальшивого послания, назначавшего свидание на террасе, и составил их вместе. Совпадение? Когда миссис Годфри позвонила своей горничной сразу же после того, как вернулась к себе в комнату в субботу ночью, та долго не появлялась. А когда пришла, то пожаловалась на недомогание и выглядела возбужденной. Совпадение? И сразу же после убийства Марко эта горничная пропала. Совпадение? — Глаза женщины сверкнули. — Следы Питтс вели в Маартенс. Пакет с документами, полученный вами, инспектор, был отослан также из Маартенса. Совпадение? И вся карусель с вымогательством закрутилась после исчезновения Питтс. Совпадение? Джон Марко рекомендовал Питтс миссис Годфри, когда ее прежняя горничная, без видимых причин, неожиданно уволилась. Совпадение? Но самое важное — во всех трех случаях, включая миссис Констебль, миссис Мунн и миссис Годфри, одной из важнейших улик против несчастных женщин были… показания, подписанные горничной! — Эллери грустно улыбнулся. — Совпадение? Весьма маловероятно. Я был уверен, что Питтс и есть вымогатель.

— Думаете, вы очень хитрый, да? — Питтс скривила тонкие губы.

— Я ценю признание моих талантов, — отозвался Квин с легким поклоном, — мисс Питтс. Но, кроме того, уверен, что нащупал связь между вами и Марко. Вы сами, инспектор, говорили мне, что ваш друг Леонард из частного агентства в Нью-Йорке подозревал, что у Марко мог быть сообщник, помогавший ему расставлять сети для жертв. В каждом из трех случаев признания горничной, с готовностью дававшей показания против своей хозяйки, естественно подписанные различными именами, как раз и соответствуют концепции наличия у такого типа, как Марко, сообщницы. Представить пропавшую горничную миссис Годфри в этой роли не составило большого труда.

— Я требую адвоката, — неожиданно встрепенулась Питтс, приподнимаясь.

— Сядьте, — велел ей Молей.

— Разумеется, вы имеете полное конституционное право на защитника, мисс Питтс, — кивнул Эллери. — У вас есть кто-то особый на примете?

В ее глазах вспыхнула надежда.

— Да! Лукас Пенфилд из Нью-Йорка!

Повисла гробовая тишина. Эллери потер руки.

— Ну вот. Какие вам еще нужны доказательства, инспектор? Мисс Питтс вспомнила об адвокате Марко, бессовестном мошеннике. Еще одно совпадение?

Женщина, явно встревоженная, закусила губу.

— Я…

— Игра окончена, моя дорогая, — мягко проговорил Эллери. — Вам лучше во всем признаться.

Она продолжала кусать губы; в ее печальных глазах отразилось отчаянное раздумье.

— Я заключу с вами сделку, — заявила она наконец.

— Какую еще сделку?.. — взорвался Молей.

Эллери положил руку на грудь инспектора.

— А почему, собственно говоря, нет? Мы с успехом можем вести себя как деловые люди. По крайней мере, не будет никакого вреда, если мы выслушаем предложение.

— Послушайте, — воодушевилась Питтс. — Я попалась, и знаю это. Но все еще могу причинить вред. Вы же не хотите, чтобы вокруг имени миссис Годфри разразился скандал, верно?

— Ну? — буркнул Молей.

— Если вы будете давить на меня, я не скажу ни слова. Вы также не можете заставить меня молчать, если я не захочу! Я расскажу обо всем репортерам или моему адвокату. Вы не сможете меня остановить. Отпустите меня, и я буду молчать.

Инспектор хмуро посмотрел на нее, потом глянул на Квина, потер губы ладонью и прошелся взад-вперед по комнате.

— Ладно, — согласился он. — Я ничего не имею против Годфри, и я не хотел бы видеть их опозоренными. Но тебе я ничего не обещаю, ты слышишь? Хотя поговорю с окружным прокурором, и мы посмотрим, нельзя ли как-то смягчить наказание.

— Если вы, Питтс, выложите все без утайки, — ласково добавил Эллери.

— Хорошо, — кивнула она. Ее заостренное лицо нахмурилось. — Не знаю, как вы обо всем догадались, но это так. Я помогала Марко сначала с миссис Констебль, затем с миссис Мунн, потом с миссис Годфри. Я сделала ночью снимки со вспышкой в отеле Атлантик-Сити. Я записала их на пленку. И когда миссис Констебль и миссис Мунн приехали на Испанский мыс, они сразу же меня узнали. Думаю, они догадались, что миссис Годфри тоже попалась в ловушку, но Марко велел им держать рот на замке. Думаю, они все еще боятся говорить об этом. Теперь я вам во всем призналась. Ради бога, вызовите Люка Пенфилда!

Глаза инспектора сияли. Но он резко произнес:

— Косишь под дурочку, да? Просто выполняла задания босса, и все? А потом украла все бумаги из его комнаты и решила немного подзаработать сама? Так, да?

Лицо женщины исказилось от гнева.

— А почему бы и нет? — выкрикнула она. — Конечно, я так и поступила! Они были такими же моими, как и его! Я всегда играла роль марионетки, но я держала нити в своих руках, и, черт побери, он это отлично знал! — Питтс замолчала, чтобы набрать в легкие воздух, и вдруг истерично выкрикнула: — Марионетка, да? Черта с два марионетка! Я была его женой!

* * *

Мужчины были ошарашены. Жена Марко! Они мгновенно осознали все вероломство этого человека и с отвращением подумали о той опасности, которую избежала Роза Годфри. И в который раз почувствовали удовлетворение от того, что негодяя больше нет в живых, что это зло устранено из мира.

— Его жена, э? — хмыкнул Молей, когда достаточно пришел в себя, чтобы говорить.

— Да, жена, — со злостью повторила Питтс. — Может, теперь на меня особо и не взглянешь, но, когда я была девушкой, меня не пропускал ни один мужчина. Мы поженились четыре года назад, в Майами. Марко играл там роль жиголо при одной вдове-миллионерше, а я тоже не теряла времени зря. Мы сразу запали друг на друга. Ему понравился мой стиль работы. Настолько понравился, что я заставила его жениться на мне, и он был счастлив. Думаю, я единственная из всех женщин Марко, которая знала его лучшие стороны… С тех пор мы разыграли много спектаклей. Идея с показаниями горничной — это его идея, повторенная несколько раз. Мне она никогда не нравилась. Но нам удалось неплохо подзаработать… — Ухватившись руками за стул, Питтс уставилась в пространство. Ей не мешали говорить. — Небольшое дельце, и мы могли позволить себе передышку до тех пор, пока не заканчивались деньги. Так повторялось несколько раз. Но со смертью Марко я осталась ни с чем. Никаких средств к существованию. А ведь мне надо на что-то жить, верно? Если бы он не был таким жадным, может, и сегодня был бы жив. Но тот, кто его пришил, сделал доброе дело. Бог свидетель, я далеко не ангел, однако худшей твари на свете, чем Марко, не встречала! Я возненавидела его всем нутром. Ни одной жене не понравилось бы смотреть на то, как ее муж трахает других женщин. Марко всегда говорил, что это лишь работа, но он ловил кайф от этого, черт бы его побрал.

Молей подошел к ней и встал напротив. Она замолчала и подняла на него глаза, удивленная.

— Значит, это ты закрутила проволоку вокруг его шеи, чтобы избавиться от него и захватить себе всю добычу? — хрипло спросил инспектор.

Питтс вскочила и пронзительно выкрикнула:

— Я этого не делала! Я так и знала, что вы подумаете на меня. Этого и боялась. Разве я могу заставить тупоголовых копов понять это? — Она вцепилась в руку Эллери. — Послушайте. Мне кажется, вы поумнее его. Скажите ему, что он ошибается! Может, я и хотела… убить Марко, но не делала этого. Клянусь, это не я! Но я не могла остаться и дать себя сцапать. Если бы я забыла про деньги, то могла бы это сделать. О, я не знаю, что говорю… — Похоже, Питтс совсем потеряла рассудок.

Эллери осторожно взял ее за руки и усадил обратно. Съежившись на самом краешке кресла, она зарыдала.

— Полагаю, — успокаивающим тоном произнес Квин, — что мы можем гарантировать вам, по крайней мере, попытку доказать вашу невиновность… если вы действительно не виновны, миссис Марко.

— О, я…

— Но это еще нужно доказать. Что заставило вас пойти к нему в комнату в субботу ночью?

Питтс заговорила тем самым сдавленным глухим голосом, который они слышали по телефону:

— Я видела, как миссис Годфри вошла в комнату. Может, я немного приревновала. К тому же за последние дни у меня не было возможности поговорить с Марко с глазу на глаз, а я хотела знать, как он справился с этими тремя дурехами. Он должен был все подготовить, чтобы сорвать большой куш.

Питтс замолчала, тяжело вздохнув, и судья шепнул Эллери:

— Она явно не знала о намерении Марко сбежать с Розой. Он что же, собирался стать двоеженцем? Негодяй!

— Не думаю, — также тихо ответил Эллери. — Он не стал бы так рисковать. Брак — это не то, о чем он мечтал… Продолжайте, миссис Марко.

— Одним словом, я стала ждать, и где-то около часу ночи миссис Годфри ушла от него. — Питтс отняла руки от лица и выпрямилась, глядя прямо в глаза Эллери. — Я как раз намеревалась проскользнуть к нему в комнату, когда увидела, как он вышел. Я побоялась остановить его и заговорить, потому что нас могли увидеть. По его виду я поняла, что он куда-то собрался. Марко был полностью одет. Я не поняла… Я шмыгнула к нему в комнату, чтобы дождаться его возвращения. И тут увидела клочки бумаги в камине, выудила их оттуда. Затем скрылась с ними в ванной, чтобы меня не застукали, если кто-то войдет. Когда я прочитала эту записку, то ужасно разозлилась. Я ничего не знала о шашнях Марко с этой девицей, Розой. Ничего такого мы не планировали. Я поняла, что он решил совместить работу с удовольствием… — Ее руки сжались.

— Н-да, — протянул инспектор Молей с неожиданной теплотой. — Мы понимаем, что ты чувствовала, когда узнала о двойной игре мужа. Так, значит, ты пошла на террасу, чтобы проследить за ним, да?

— Да, — кивнула Питтс. — После того, как я попросила миссис Годфри разрешить мне уйти… я сослалась на плохое самочувствие. Хотела увидеть все собственными глазами. В доме было тихо… уже было поздно…

— Который был час?

— Когда я подошла к спуску на террасу, было минут двадцать второго. Я… — Она сглотнула. — Марко был мертв. Я это сразу поняла. Он сидел совсем неподвижно, спиной ко мне. Лунный свет отражался от его шеи; я увидела красную линию ниже волос. И не только это. Не только это. — Она вздрогнула. — Он… он был голым. Голым! — Питтс снова зарыдала.

Эллери тяжело вздохнул.

— Что вы имеете в виду? — воскликнул он. — Когда вы увидели его? Ну же! Что вы имеете в виду?

Но она продолжала, словно не слышала вопроса:

— Я спустилась на террасу и подошла к столу. Думаю, я действовала как во сне. Мне помнится, что перед ним лежал лист бумаги и рука, с зажатой в ней ручкой, свисала к полу. Но я была так испугана… Потом, неожиданно, услышала шаги. Кто-то шел по гравию. И тут до меня дошло, во что я вляпалась. Я не могла уйти незамеченной для любого, кто шел к террасе. Раздумывать было некогда. При свете луны у меня был шанс… Я сунула в его руку трость, надела ему на голову шляпу, обернула плащ вокруг и затянула на шее, чтобы не… не было видно красной полосы. — Она смотрела на них с ужасом, как если бы снова видела перед собой жуткую сцену в лунном свете. — Плащ скрыл его наготу, я была в этом уверена. Я подождала, пока шаги приблизились, и потом начала говорить… все, что только взбрело мне на ум… стараясь заставить поверить, будто он со мной заигрывает, а я оскорблена и обижена… Я знала, кто бы это ни был, он стоял и слушал. Потом я побежала вверх по ступеням… Я видела, что кто-то притаился на верхней площадке, но сделала вид, будто не заметила его. Это был Джером. Я знала, что Джером, после всего услышанного, не станет спускаться на террасу, но я не хотела терять не единого шанса. Я бросилась обратно в дом, забрала бумаги и фотографии из комнаты Марко — он прятал их в ящике платяного шкафа, — вернулась к себе в комнату, собрала свои вещи, пробралась в гараж, взяла его машину и уехала. У меня был свой запасной ключ. Разве я не могла взять его машину? Я ведь была… его женой, правда?

— Если ты не виновна, — жестко произнес Молей, — разве ты не понимала, что, смывшись с места преступления, лишь усугубляешь свое положение?

— Я должна была уехать, — повторила Питтс с отчаянием. — Я боялась, что все обнаружится. Я уехала немедленно, потому что, если бы Джером нашел Марко мертвым, он поднял бы тревогу, и у меня не осталось бы шанса покинуть поместье. Кроме того, были еще эти документы.

Молей почесал за ухом и нахмурился. Эта женщина, несомненно, говорит правду. Правда и то, что против нее есть серьезные улики, а ее история предусмотрительно записана стенографом, но… Он посмотрел на лицо Эллери, когда тот вдруг мгновенно повернулся, и очень удивился.

Эллери подскочил к женщине и, наклонившись, схватил ее за руку. Она пронзительно вскрикнула.

— Давайте как можно точнее! — возбужденно потребовал он. — Вы сказали, что, когда увидели Марко на террасе, он был совершенно голым?

— Да. — Она задрожала.

— Где была его шляпа?

— На столе. И трость тоже.

— А плащ?

— Плащ? — Глаза Питтс округлились в неподдельном изумлении. — Я не говорила, что его плащ был на столе. Или сказала? О, у меня все перепуталось…

Эллери медленно отпустил ее руку. В его серых глазах мелькнул огонек надежды.

— О, его не было на столе, — пробормотал он сдавленным голосом. — Где же он был… на полу террасы? Ну конечно же! Там он и должен был лежать, когда убийца отбросил его в сторону, чтобы раздеть жертву. — Его взгляд стал невидящим, сосредоточившимся на ее губах.

Питтс была сбита с толку.

— Нет. Плаща не было на террасе. Я… Почему вы об этом спрашиваете? О, я ничего не хотела сказать!.. Я ничего не хотела! Я вижу, вы думаете… — Ее голос снова сорвался на крик.

— Не важно, что я думаю, — вздохнул Эллери, снова хватая ее за руку. Он так сильно тряхнул ее, что она судорожно сглотнула, а ее голова запрокинулась назад. — Скажите мне, где был плащ? Как он попал на террасу?

— Прочитав записку в его комнате наверху, — ответила Питтс, ее лицо стало серее прежнего, — я не хотела рисковать и спускаться вниз с пустыми руками. Мне нужен был предлог, почему я здесь, если бы я на кого-то наткнулась. И тут я увидела плащ, лежащий на кровати, наверное, Марко забыл взять его с собой. — Ее гневный взгляд полыхнул по лицу Эллери. — Я схватила его и взяла с собой вниз, чтобы сказать, что меня послали за плащом, если бы кто-то меня остановил. Но я никого не встретила. Когда я увидела, что Марко голый, то обрадовалась, что у меня есть плащ, чтобы накрыть его…

Эллери выпустил ее руку и сделал шаг назад, приподнявшись на цыпочках. Молей, судья и стенографист смотрели на него удивленными, почти испуганными глазами. Квин словно неожиданно раздулся, стал выше и шире.

Он стоял неподвижно, уставившись поверх головы женщины на белую стену кабинета Молея. Потом его рука медленно нырнула в карман пиджака за сигаретой.

— Плащ, — медленно произнес Эллери так тихо, что они едва расслышали его слова. — Да, плащ… Исчезнувший фрагмент. — Он скомкал в пальцах сигарету, подбросил ее щелчком и, сверкнув глазами как сумасшедший, воскликнул: — Боже мой, джентльмены, я все понял!

Вызов читателю

«В попытке одолеть гору истины, — говорил Ницше, — мы никогда не карабкаемся напрасно».

И никто еще за пределами сказочного государства не взбирался на гору, так и не покинув ее подножия, из одного лишь желания оказаться на вершине. Мы живем в суровом мире. Поэтому любое достижение в нем требует усилий. Я всегда считал, что для того, чтобы как можно полнее насладиться детективом, читатель должен в какой-то мере попытаться пройти по стопам детектива. Чем более старательно будут изучены следы, тем ближе читатель подойдет к окончательной истине и тем полнее будет его наслаждение.

Уже многие годы я бросаю вызов моим читателям и прошу их найти отгадку в расследуемом мною деле при помощи пристального наблюдения, применения логики к отсеянным фактам и окончательной корреляции личного заключения. В этой практике меня поддерживают многочисленные теплые отзывы моих читателей. Тем же, кто никогда этого не делал, я искренне рекомендую попробовать. Вы можете запутаться где-нибудь и наткнуться на сучок или после долгих размышлений ни к чему не прийти; но, как следует из многолетнего опыта множества читателей, ваше усилие, успешное или же безуспешное, будет вознаграждено наивысшим удовольствием.

Технически никаких сучков нет. Все факты истории убийства Марко здесь перед вами. Можете ли вы составить их вместе и указать пальцем на единственного возможного убийцу?

Эллери Квин

Глава 15

ЗАМИНКА

Возвращение на Испанский мыс прошло в напряженной тишине. Эллери Квин сгорбился на заднем сиденье машины, с головой уйдя в свои мысли. Судья Маклин время от времени с любопытством поглядывал на его хмурое лицо; и даже Тиллер, сидевший рядом с водителем, не мог сдержаться, чтобы временами не обернуться назад. Никто не проронил ни слова, слышалось лишь завывание постоянно усиливавшегося ветра.

Эллери остался глух ко всем настойчивым вопросам Молея. Бедный инспектор сидел рядом с ним, страшно взволнованный.

— Слишком быстро, — проронил Эллери. — Простите, если я обнадежил вас, создав впечатление, будто у меня есть ключ к этому невероятно трудному делу. Рассказ Питтс о плаще Марко… дает направление мысли. И весьма определенное. Теперь я вижу, где ошибался и где план убийцы пошел не так, как надо; а в таком деле это уже больше чем половина решения. Но пока я не продумал все как следует, инспектор. Мне нужно время. Время, чтобы подумать.

Они оставили Молея в состоянии апоплексического бешенства, с измученной и совершенно сбитой с толку задержанной миссис Марко, то бишь Питтс. Формально предъявив ей обвинение в попытке вымогательства, ее поместили в окружную тюрьму. Еще имела место печальная интерлюдия, когда двое молодых людей с распухшими от слез глазами прибыли в окружной морг, чтобы забрать останки миссис Лауры Констебль. Репортеры насели на Эллери с кучей вопросов. Но среди этого столпотворения он хранил угрюмое молчание, и при первой же возможности все они слиняли из Пойнсетта.

Только когда машина свернула с шоссе у заведения Гарри Стеббинса и въехала на парковую дорогу, ведущую к Испанскому мысу, молчание было сломлено.

— Надвигается шторм, — беспокойно заметил водитель-полицейский. — Я видел, какой здесь может подняться ветер. Вы только посмотрите на небо.

Деревья в парке стонали и раскачивались от усиливавшихся порывов ветра. Оставив позади парк, они въехали на скалистый перешеек, соединяющий материковую часть с мысом, и увидели вечернее небо. Свинцово-грязного цвета, оно было покрыто огромными черными тучами, наплывающими на них со стороны горизонта. На открытом перешейке на них обрушился шквалистый ветер, и водитель изо всех сил старался не дать машине съехать с дороги.

Однако убежища, образованного скалами мыса, они достигли без происшествий.

Наклонившись вперед, Эллери тронул водителя за плечо:

— Остановите, пожалуйста, прежде чем вы подниметесь к дому.

Машина резко затормозила.

— Какого черта… — начал судья, подняв густые брови. Эллери открыл дверцу и выбрался на дорогу. На лбу его собрались складки, глаза лихорадочно блестели.

— Я скоро вернусь. Пожалуй, мне нужно проверить мои соображения… На самой сцене… — Он пожал плечами, улыбнулся на прощание и направился по дорожке, ведущей к террасе.

Небо быстро темнело. Вспышки молний освещали дорожку; сидящие в машине видели, как Эллери дошел до ступеней на террасу и начал спускаться вниз.

Судья Маклин вздохнул:

— Мы с таким же успехом можем вернуться в дом. Скоро пойдет дождь, и он быстренько прибежит за нами.

И они подъехали к дому.

* * *

Мистер Эллери Квин спустился на террасу, немного постоял на цветных плитах, затем подошел к круглому столу, за которым умер Марко, и сел. Утопленная меж отвесных скал на глубину примерно в сорок футов, терраса была надежно защищена от самых сильных порывов ветра. Эллери расслабился, откинувшись на спинку стула в своей излюбленной позе, и стал глядеть через вход в бухту на море. В пределах его зрения не было видно ни единого судна, надвигающийся шторм загнал всех в укрытия. Море в бухте бурлило, вздымая белую пену.

Перед его глазами все расплылось, когда он вгляделся вдаль и еще глубже задумался.

На террасе становилось все темнее. Наконец, подстегнутый темнотой, он вздохнул, встал, поднялся на верхнюю площадку лестницы и включил верхний свет. Зонтики раскачивались и трепетали. Он снова сел, взял лист бумаги, ручку и, обмакнув ее в чернильницу, начал писать.

* * *

Крупная капля громко ударила по зонту. Квин перестал писать и выглянул из-под зонта. Затем с задумчивым видом встал, подошел к огромному испанскому кувшину, стоящему слева на самой нижней ступени, и оглядел его со всех сторон. Немного помедлив, зашел за него, вышел и снова проделал ту же самую операцию с кувшином справа от лестницы. Наконец вернулся к столу, сел и, с раздувающимися на ветру волосами, продолжил писать.

Писал он долго. Капли становились все крупнее, свирепее и чаще. Одна из них упала на лист бумаги, лежащий перед Квином, размазав слово. Он стал писать быстрее.

Эллери закончил с первым потоком проливного дождя. Сунув листы в карман, он вскочил, выключил свет и поспешил по дорожке к каменным ступеням, ведущим к дому. К тому времени, как Квин добрался до патио, его плечи промокли насквозь.

В большом коридоре его встретил портье:

— Для вас оставлен горячий ужин, сэр. Миссис Годфри велела…

— Спасибо, — рассеянно поблагодарил Эллери и махнул рукой. Затем бросился к алькову с коммутатором, набрал номер полицейского управления и стал ждать соединения. — Инспектор Молей… А, инспектор, я так и думал, что застану вас в… Да, вполне. Собственно говоря, если вы немедленно прибудете на Испанский мыс, думаю, мы прямо сегодня вечером сможем успешно покончить с этим делом.

* * *

Гостиная освещалась мягким, мерцающим светом со вкусом расположенных светильников. По крыше патио бешено барабанил дождь. Гневные порывы ветра ломились в окна. Даже сквозь шум дождя им был слышен глухой стук прибоя, разбивающегося о скалы Испанского мыса. В такую ночь приятно ощущать себя под защитой крова, и они с благодарностью поглядывали на мерцающий в камине огонь.

— Мы здесь все, — спокойно начал Эллери, — кроме Тиллера. Я особенно настаиваю на присутствии Тиллера. Вы не возражаете, мистер Годфри? Он оказал нам неоценимую услугу в этом деле и поэтому заслуживает награды.

Уолтер Годфри пожал плечами; впервые он был одет в нечто похожее на приличный костюм, как если бы вместе с возвращением жены к нему вернулось и чувство социального положения. Он дернул за веревочку колокольчика, что-то коротко приказал дворецкому и снова опустился в кресло рядом с супругой.

Они все собрались здесь: трое Годфри, двое Муннов и Эрли Корт. Судья Маклин и инспектор Молей, слегка подавленные, сидели поодаль от остальных. Знаменательным было то, что, хотя ничего такого еще не обсуждалось, стул Молея стоял ближе всего к двери. Из всех девяти собравшихся один только юный Корт выглядел почти счастливым. Его лицо выражало едва ли не глупое удовлетворение, когда он пристроился на корточках подле колен Розы Годфри, а по мечтательному выражению голубых глаз девушки было ясно, что тень Джона Марко воодушевила обоих. Мунн курил длинную коричневую сигару, терзая ее зубами, а миссис Мунн сидела тише воды ниже травы. Стелла Годфри, спокойная, но напряженная, комкала в руках носовой платок; коротышка миллионер выглядел настороженным. Атмосфера, несомненно, была гнетущая.

— Вы звали меня, сэр? — вежливо справился от двери Тиллер.

— Входите, входите, Тиллер, — пригласил Эллери. — Присаживайтесь, сейчас не время для церемоний.

Тиллер, явно обескураженный, присел на самый краешек стула, стоящего сзади, и взглянул миллионеру в лицо, но тот не спускал с Эллери настороженных глаз.

Квин подошел к камину и сел спиной к огню так, чтобы его лицо оставалось в тени, а черная масса тела — против пламени. Свет зловеще отсвечивал на лицах собравшихся. Эллери достал листы бумаги из кармана и положил на табурет перед собой. Затем поднес спичку к сигарете и начал:

— Во многих смыслах это очень печальное дело. Несколько раз в течение сегодняшнего вечера я испытывал желание закрыть глаза на факты и уехать отсюда. Джон Марко был негодяем, каких еще свет не видывал. В его случае явно нет грани между mala mens и malus animus[16]. Несомненно, он обладал умом преступника, не стесненного какими-либо угрызениями совести. Насколько нам известно, Марко подверг опасности счастье одной женщины, задумал погубить другую, разрушил жизнь третьей и стал причиной гибели четвертой. Несомненно, его послужной список — если бы мы могли заглянуть в него — продемонстрировал бы нам много подобных случаев. Одним словом, это был злодей, который заслуживал смерти. Как вы однажды выразились, мистер Годфри, «кто бы ни убил его, он облагодетельствовал человечество». — Эллери замолчал, энергично попыхивая сигаретой.

— Тогда почему бы вам не оставить все как есть? — хрипло поинтересовался мистер Годфри. — Вы ведь явно пришли к какому-то заключению. Негодяя нужно было убить; мир без него стал гораздо лучше. Вместо того…

— Потому что, — вздохнул Эллери, — я оперирую понятиями, мистер Годфри, а не людьми. К тому же я должен заплатить долг инспектору Молею, который благосклонно позволил мне грубо вторгнуться в его сферу деятельности. Думаю, что теперь, когда все факты налицо, убийца Марко имеет все основания на сочувствие жюри. Это преднамеренное преступление, но преступление, которое — в определенном смысле — необходимо было совершить.

Я отбросил в сторону человеческий фактор и рассмотрел все дело в чисто математических терминах. А судьбу убийцы вверяю тем, кто уполномочен решать подобные вопросы.

Гнетущее напряжение охватило всех, когда Эллери взял верхний лист с табурета, пробежал по нему глазами в отблесках пламени камина и снова сел.

— Не могу выразить, насколько я был сбит с толку и озадачен до сегодняшнего вечера. Должно было быть хоть какое-то разумное объяснение всем имеющимся фактам. Я знал это, чувствовал, но не мог сложить всю картину вместе. К тому же в своих предыдущих вычислениях я допустил одну непростительную ошибку. Пока горничная Питтс — вы теперь знаете, что это миссис Марко, — не открыла мне один факт, я просто блуждал в тумане. Но когда она сказала мне, что плащ, в котором обнаружили Марко, был принесен ею уже после его смерти, другими словами, этого плаща вообще не было на месте преступления в момент убийства, я ясно увидел свет, а все остальное было лишь делом времени.

— Черт, какое отношение имеет этот плащ к убийству? — не выдержал инспектор Молей.

— Самое прямое, дорогой инспектор, как вы сейчас убедитесь. Но теперь, когда нам известно, что в момент убийства на Марко не было плаща, давайте начнем с того, что на нем было. Он был полностью одет, до последней мелочи. Мы знаем, что убийца забрал у Марко все или почти все: пиджак, брюки, ботинки, носки, белье, рубашку, галстук и содержимое карманов. Первая задача, которую необходимо было решить, состояла в следующем: «Зачем убийца раздел свою жертву и унес с собой все его вещи?» Я чувствовал, что должна быть какая-то простая, обескураживающе простая причина, побудившая его к этому поступку, который явно выглядел из ряда вон выходящим. Инстинктивно чувствовал, что решение всей проблемы зависит от ответа на данный вопрос.

Эта загадка не давала мне покоя, пока я не рассмотрел ее со всех сторон. В результате чего пришел к заключению, что существует пять причин, по которым убийца мог снять одежду со своей жертвы.

По первой, — продолжил Эллери, справившись со своими записями, — убийца мог унести одежду из-за содержимого карманов. Это могло иметь особое значение, учитывая существование неких бумаг, угрожающих покою нескольких дам, связанных с Марко. И эти бумаги — из того, что нам известно, — могли находиться при Марко. Но если это были те бумаги, за которыми явился убийца, и они лежали в кармане у Марко, то почему бы ему не взять бумаги и не оставить одежду на месте? В таком случае, если бы в одежде что-то и было, убийца опорожнил бы карманы или разорвал подкладку, дабы взять то, ради чего он явился, не снимая одежды с тела. Так что эта причина отпадает.

Однако вторая выглядела совсем тривиальной. Инспектор Молей вам скажет, что очень часто полиция вылавливает из воды или находит в лесу тело либо в поврежденной одежде, либо совсем без нее. В большинстве случаев это объясняется просто: не допустить опознания жертвы — порча или сокрытие одежды затрудняют опознание. Но в случае с Марко это явно было не так; убитый был Марко, никому не требовалось опознавать его. В этом деле не было и не могло возникнуть вопроса об идентификации тела — в одежде или без нее.

И, как раз наоборот, всегда могла быть третья возможность, что в каком-то смысле одежду Марко украли для того, чтобы не дать опознать убийцу Марко. Я вижу ваши недоуменные взгляды. Я имею в виду лишь то, что на Марко могло быть надето что-то или все, принадлежащее его убийце, и тогда обнаружение этих вещей могло бы повлечь фатальные последствия для убийцы. Но такого также не могло случиться — благодаря нашему бесценному Тиллеру, — Тиллер сложил руки и скромно потупился, хотя его маленькие ушки оставались настороженными, как у терьера, — показавшему, что вся одежда, которую он приготовил для Марко непосредственно перед тем, как тот переоделся, принадлежала лично ему. Кроме того, это единственная одежда, которая пропала из гардероба Марко. Значит, в ту ночь он был одет в нее, и она не могла принадлежать преступнику.

Все, находящиеся в гостиной, сидели так тихо, что треск смолистого полена в камине прозвучал как пистолетный выстрел, а звук барабанящего дождя пугал не меньше, чем громкие раскаты грома.

— И четвертая причина, — объявил Эллери. — Одежда могла быть испачкана кровью, и пятна крови могли представлять опасность для преступника или его планов. — Тревожный взгляд прошелся по нахмуренному лицу Молея. — Нет-нет, инспектор, это не так просто, как кажется. Если бы это была кровь Марко, то данная теория была бы неверной по двум причинам: вся одежда, унесенная убийцей, никак не могла быть испачкана кровью — носки, белье, ботинки? — и, что еще более важно, на теле жертвы вообще не было крови. Марко ударили по голове и задушили, не пролив при этом ни единой капли крови.

Но допустим — я предвижу ваш вопрос, судья, — вопрос идет о крови убийцы. Однако, если судить по расположению тела, совершенно невозможно, чтобы Марко оказал убийце сопротивление, в результате которого тот мог бы получить ранение и нечаянно забрызгать кровью одежду погибшего. И здесь снова два возражения. Первое — я повторяю, вся одежда Марко не могла быть испачканной, так зачем же снимать все? И второе — единственная причина, по которой убийца мог бы желать скрыть факт, что он был ранен, — это то, что он не хотел, чтобы полиция искала кого-то по этой примете. Но мы доподлинно знаем, что никто, вовлеченный в это дело, не пострадал физически, кроме Розы, но у нее есть безупречное алиби, которое отвергает возможность столь продуманного ухищрения. Так что теория с пятнами крови также отпадает.

Тогда остается только единственная, — негромко резюмировал Эллери после паузы, — и последняя возможность.

Дождь не унимался, и огонь в камине продолжал трещать. Все смотрели на Квина с недоумением. Всем было ясно, что никто из них — даже судья Маклин — не знает ответа. Эллери швырнул сигарету в огонь. Потом повернулся и уже открыл рот, чтобы заговорить… Но в этот момент дверь резко распахнулась, заставив инспектора мгновенно вскочить, а головы всех сидящих обернулись в тревоге. В дверях стоял Рош, детектив, с трудом переводивший дыхание; он насквозь промок. Детектив несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем смог говорить членораздельно.

— Шеф! Тут такое… я бежал от самой террасы. Они приперли к стенке капитана Кидда!

В первую секунду все были настолько оглушены, что могли лишь открыть рот.

— Что? — хрипло выдавил инспектор Молей.

— Поймали во время шторма! — выкрикнул Рош, возбужденно взмахнув рукой. — Береговая охрана только что захватила яхту Уоринга. По какой-то причине этот великан направлялся к берегу… он плыл к мысу! Похоже на то, что у него что-то стряслось…

— Капитан Кидд, — пробормотал Эллери. — Я не…

— Пошли! — выкрикнул Молей, бросаясь в двери. — Рош, давай… — Голос инспектора заглушил топот его башмаков.

Люди в комнате немного замешкались, потом, все одновременно, бросились за инспектором.

Судья Маклин остался, недоуменно глядя на Эллери.

— Что произошло, Эл?

— Не знаю. Это очень странный поворот… Нет! — И с этими непонятными словами он последовал за другими.

* * *

Возбужденные, все бросились к террасе, не обращая внимания на дождь, — мужчины и женщины, мгновенно промокшие до нитки, их взволнованные лица светились надеждой. Молей бежал впереди всех, его башмаки увязали в размытой дождем почве. И только судья Маклин оказался предусмотрительным настолько, что подумал о защите от дождя; он медленно добежал последним, уже закутанный с головы до ног в зюйдвестку, которую прихватил где-то в доме.

Полицейские в блестящих от дождя плащах опасно балансировали на белых балках открытой крыши террасы, сражаясь с шарнирным соединением двух огромных латунных прожекторов. Джером был тут же, глядя на все с невозмутимым, едва ли не королевским спокойствием. Порывистый ветер яростно рвал на людях одежду.

Отдав приказания, Молей спрыгнул на террасу. Просто удивительно, как среди всей этой суматохи никто не поскользнулся на стропилах крыши и не сломал себе шею, шмякнувшись о плиты внизу. Но наконец выключатели были найдены, и одновременно два слепяще белых луча рассекли темноту неба. В свете прожекторов черные потоки дождя казались низвергнутыми самой преисподней.

— Держите прямее, вы, недотепы! — заорал инспектор, приплясывая и размахивая руками. — Наведите фокус, черт бы вас побрал!

Блуждающие лучи резко дернулись и остановились. Затем легли горизонтально террасе, слились и скрестились друг с другом в пятнадцати футах над бурлящим морем за входом в бухту.

Люди напряглись и вытянули шею, стараясь проследить за прямыми лучами прожектора. Поначалу они не могли различить ничего, кроме потоков воды, бившихся о темное море под ними: но потом, когда луч немного сдвинулся, увидели далеко в море точку, неуклонно стремящуюся вперед.

В следующий момент они заметили третий луч прожектора со стороны моря, заплясавший вокруг темной точки.

— Береговая охрана! — пронзительно закричала миссис Годфри. — О, не упускайте его, не упускайте! — Ее кулачки гневно сжались, волосы мягкими прядями спадали на лицо.

В поле их зрения показался острый нос судна береговой охраны, надвигающийся на яхту Холлиса Уоринга.

Яхта явно терпела бедствие. Она опасно накренилась, осев слишком низко. Когда яхта приблизилась, люди на берегу смогли разглядеть крохотного человечка, раскачивающегося на палубе. Фигурка была слишком мала, чтобы можно было опознать, кто это, но по действиям человека было видно, что он в отчаянии. Потом, настолько неожиданно, что все замерли на месте и затаили дыхание, яхта резко перевернулась вверх дном и заколыхалась под мощными ударами волн, мгновенно скрывшими ее…

Все хором вскрикнули. Лучи прожектора заметались в лихорадочном поиске.

— Есть! — закричала Роза. — Он плывет!

Один из лучей выхватил на поверхности воды колышущуюся темную голову. Руки то поднимались, то исчезали в воде. Человек плыл сильными гребками, но ему приходилось бороться с бушующим морем, и он очень медленно приближался к Испанскому мысу. Судно береговой охраны увеличилось в размерах, но оно держалась поодаль, опасаясь потопить пловца. Спасательный трос извивался и блестел над водой, не достигая цели. Но теперь судно находилось так близко к скалам, что подходить еще ближе было бы опасно.

— Он доплывет! — заорал Молей. — Кто-нибудь, тащите одеяла! Его надо согреть!

Короткими рывками пловец приближался к бухте. Он слабел. Ничего нельзя было разглядеть, кроме его макушки.

Не в состоянии помочь, они могли лишь наблюдать. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем все закончилось, словно кошмарный сон. Но едва пловец приблизился ко входу в бухту, как его неожиданно засосало в водоворот, словно сардину. Разглядев можно было лишь клубок из рук и ног, когда его бросило опасно близко к скалам справа от них, после чего он с непотопляемостью пробки закачался на сравнительно безопасных водах бухты.

Полицейские никак не могли сфокусировать лучи прожектора на болтающейся, полуутопленной фигуре. Трое из них спрыгнули на террасу и устремились за инспектором к человеку, который из последних сил барахтался в воде. Затем Молей поймал пловца за шею сзади и мощным рывком потянул назад, вырывая его из бурунов и вытаскивая на берег с помощью подоспевших детективов.

Стоящие в стороне судья Маклин и Эллери не могли видеть спасенного человека. Но им были видны лица обступивших его людей, и то, что они увидели на них, заставило судью Маклина сощурить глаза — они выражали крайнее изумление, как если бы испытали глубокий шок.

Кто-то оттеснил их в сторону, неся завернутые в непромокаемую ткань одеяла, и исчез, наклонившись над спасенным. Потом миссис Годфри громко вскрикнула и бросилась вперед. Все сгрудились ближе, желая получше рассмотреть. Потом они услышали глубокий, предельно усталый голос:

— Слава богу… Я… он… держал меня взаперти — где-то возле побережья. — Голос смолк. Спасенный мучительно хватал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. — Освободился… ночью… завязалась драка… яхта потеряла управление… Я его убил… выбросил тело за борт… шторм разбил яхту…

Эллери отстранил плечом Мунна и Уолтера Годфри. Один из полицейских укутывал в одеяло дрожащего человека. Это был высокий парень, глаза которого были налиты кровью, щеки покрывала густая, грязная щетина, а сам он выглядел страшно изможденным. Его одежда — вернее, остатки белого льняного костюма — превратилась в мокрые лохмотья.

Роза и ее мать стояли перед ним на коленях, припав к нему и рыдая.

Лицо Эллери напряглось. Он наклонился и приподнял подбородок измученного человека. У него было благородное лицо, волевое и решительное, даже несмотря на всю его худобу и усталость.

— Вы — Дэвид Каммер? — спросил Квин хрипло, словно ему было трудно говорить.

Каммер судорожно сглотнул.

— Да… да… а кто вы?..

Эллери выпрямился и засунул руки в промокшие насквозь карманы.

— Я искрение сожалею, — все тем же хриплым голосом произнес он. — Это был хороший план и хорошая борьба, Дэвид Каммер. Но я вынужден обвинить вас в убийстве Джона Марко.

Глава 16

ГОЛАЯ ПРАВДА

— Самый трудный случай из всех, какие у меня когда-либо были, — буркнул мистер Эллери Квин. Сгорбившись в три погибели над рулем «дюзенберга», он глядел на убегавшую под колеса бетонную дорогу. Они направлялись на север, домой.

Судья Маклин вздохнул:

— Теперь ты знаешь, с какими проблемами зачастую сталкивается судья. Теоретически в тяжких преступлениях человеческая судьба решается присяжными. Но суд так часто… Мы еще не решили, со всей нашей хваленой цивилизацией, проблему истинной справедливости, мой мальчик.

— Но что еще я мог сделать? — воскликнул Эллери. — Я часто хвастался, что человеческий фактор в уравнении ничего для меня не значит. Но это не так, черт возьми. Это не так!

— Если бы только он не был так чертовски умен, — не без грусти заметил судья. — Каммер утверждает, что ему было хорошо известно, как Марко погубил его сестру Стеллу и как этот негодяй измывался над ней. А потом он увидел… или решил, что увидел, что творится с его племянницей Розой. Самая большая проблема с ними со всеми заключается в том, что никто из них никому не доверял. Когда Каммер задумал убить негодяя, снедаемый справедливым гневом, то почему не взял револьвер и просто не застрелил его? Никакой суд присяжных не признал бы его виновным, особенно если бы он сослался на то, что застрелил Марко во время ссоры в приступе гнева. При таких обстоятельствах…

— В этом-то и вся беда с этими умниками, — вздохнул Эллери. — Решившись на вынужденное преступление, они задумывают совершить его с такой изобретательностью, чтобы его невозможно было раскрыть. Но чем умнее преступник, тем сложнее его план и тем больше опасности, что он может пойти не так. Идеальное преступление! — Он устало покачал головой. — Идеальное преступление — это когда убивают незнакомого человека на темной улице, без свидетелей. Ничего интересного. Каждый год так называемыми полоумными убийцами совершаются тысячи подобных идеальных убийств.

Они молчали несколько миль. Скалистая громада Испанского мыса внушала им такое отвращение, что они бежали с него прочь, словно сами были преступниками. Единственное приветливое слово им было сказано Гарри Стеббинсом, когда они остановились у его бензоколонки заправить бак.

— Я знаю мистера Каммера, он хороший человек, — тихо заметил Стеббинс. — Если все, что я слышал об этом Марко, правда, то не найдется таких присяжных в нашем округе, которые вынесли бы обвинение мистеру Каммеру. Его следует отпустить прямо сейчас.

Дэвид Каммер сидел в окружной тюрьме, еще не оправившись от пережитого им во время шторма, но по-прежнему непреклонный. Для его защиты Годфри нанял самого известного на Западе адвоката. Испанский мыс смотрел сердито, погруженный в душную, угрюмую атмосферу, вызванную неожиданно обрушившейся на него дождливой погодой. Роза Годфри искала утешения в объятиях юного Корта, а ее мать — в объятиях ее отца. Только Тиллер оставался таким же — почтительным, сдержанным и невозмутимым.

* * *

— Ты мне так и не рассказал, — сухо заметил судья, когда они продолжили поездку, — как ты довел до конца свой ловкий трюк, Эллери? Или просто тебе повезло, и ты в темноте попал наугад в нужное место? — Он не сводил проницательного взгляда со своего спутника и ухмыльнулся, когда Эллери посмотрел на него.

— Ничего подобного! — сердито возразил Квин, затем улыбнулся и снова уставился на дорогу. — Я психолог!.. А потом, мои замечательные записи! — Он вздохнул. — Но со вчерашнего вечера я столько раз мысленно перечитывал их, что запомнил наизусть. На чем, черт возьми, я остановился, когда ворвался этот очумелый Рош?

— Ты пришел к заключению, что только пятая возможность, из всех тобой рассмотренных, может быть истиной.

— О да! — Эллери не отрывал глаз от дороги. — Ее суть в том, что преступник унес одежду Марко по той простой причине, что она была нужна ему как таковая. — Глаза пожилого джентльмена округлились от удивления. — Но зачем преступнику понадобилась одежда Марко? Чтобы одеться самому. Тогда становится очевидным, что на нем не было собственной одежды. Как ни парадоксально, но это так. Почему одежда понадобилась преступнику после преступления? И снова очевидное — чтобы скрыться. Одежда нужна была ему для побега.

Эллери сердито взмахнул рукой.

— Поначалу я отверг эту возможность, поскольку не мог понять, почему преступник взял всю одежду и оставил плащ. Собственно говоря, плащ был самой удобной одеждой из всех вещей Марко. Вряд ли он отказался бы от плаща — длинного и черного, — который скрыл бы целиком всю его фигуру, если одежда была нужна ему как одежда, чтобы бежать. На самом деле, подстегиваемый страхом быть застигнутым на месте преступления, он легко мог бы обойтись без большинства — если не всех — вещей, которые взял, — пиджака, рубашки, галстука, разумеется, может, даже и брюк, — и взять только плащ, прихватив разве что для приличия туфли. И тем не менее, он страшно рисковал, сняв с Марко все до последнего, но оставив при этом плащ! Мне оставалось лишь сделать вывод, что моя пятая теория также неверна, и должна существовать какая-то другая. Я долго не возвращался к этому — и очень жаль, — а блуждал в тумане. Пока миссис Марко вчера вечером не открыла мне факт, что во время преступления ни на теле Марко, ни на террасе плаща не было. И тогда я понял, что пятое объяснение — одежда как одежда для побега — должно быть единственно верным. Преступник не мог взять плащ, потому что его там не было. И тогда я сказал себе: плащ — самая важная улика в этом деле. Если бы мне не посчастливилось получить эту информацию, то это убийство могло бы остаться нераскрытым.

— Теперь мне ясно, — задумчиво протянул судья, — хотя какую связь это имело с Каммером, все еще выше моего понимания.

Эллери резко нажал на клаксон и подал гудок.

— Слушай. Я уже указывал на то, что у преступника не было собственной одежды. Тут требуется уточнение. Я спросил себя: до какой степени был раздет преступник, когда явился на место предполагаемого преступления? Нам известно, что он снял одежду с тела Марко после того, как совершил убийство. Соответственно я сделал вывод, что на нем не было ничего из того, что он снял с Марко, в противном случае он не стал бы этого брать. Отсюда следует вывод, что на нем не было ни рубашки, ни галстука, ни пиджака, ни брюк, ни ботинок, ни носков, ни даже белья. Правда, он не взял трость и шляпу Марко. Но считать, что преступник, явившись без всей той одежды, что я перечислил, был в шляпе и с тростью, разумеется, полная нелепость. Ни трость, ни шляпа ему явно не были нужны, потому-то он их и оставил. В любом случае он пришел без шляпы и без трости. Но тогда в какой одежде он мог заявиться на пляжную террасу, чтобы совершить преступление?

— Мне кажется, ты упустил возможность того, что он был хотя бы, ну, скажем, в плавках, — сухо заметил судья.

— Совершенно верно. Но я ничего не упустил. Само собой, он мог прийти в плавках, в плавках и халате или только в халате.

— Ну и…

— Я только что сказал тебе, что он забрал одежду Марко, дабы незаметно улизнуть, — устало пояснил Эллери. — Мог ли он сбежать, будучи в плавках, плавках и халате или только в халате? Конечно мог.

— Ничего не понимаю, — запротестовал судья. — Нет, если он…

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Но я проанализировал и эту ситуацию. Если бы он ушел с террасы в дом в той одежде, что я только что перечислил, — в плавках, в плавках и халате или только в халате, — то этого было бы вполне достаточно и ему не пришлось бы забирать вещи Марко. Ничего странного с точки зрения любого встречного — кто-то просто возвращается после ночного купания. Ты хотел спросить: «А что если он ушел не в дом, а куда-то дальше по шоссе?» Ответ следующий: если бы он был в плавках, или халате, или и в том и другом, спасаясь этим маршрутом, то ничего предосудительного в этом не было бы. Твой друг Гарри Стеббинс в субботу утром сказал, если ты помнишь, что местные порядки разрешают купальщикам разгуливать по участку шоссе между пляжами, по которому как раз и можно уйти с Испанского мыса, в одной пляжной одежде. Собственно говоря, когда мы его встретили, он как раз возвращался с общественного пляжа в одних плавках. Таким образом, если тут так принято разгуливать, то убийца в подобном костюме чувствовал бы себя вполне безопасно, — не важно, в какой час его бы заметили, — зная, что его никто не остановит. Но и на этот раз я сказал себе: если бы он ушел по шоссе, ему бы не понадобилась одежда Марко. Единственным возможным маршрутом — не считая дома и шоссе — оставалось море. Но разумеется, он не стал бы забирать одежду, если бы уходил морем, кроме того, на песке не осталось никаких следов, которые доказывали бы, что преступник сбежал через бухту.

— Но если твой анализ верен, — недоумевающе начал судья, — я не вижу…

— Разумеется, вывод напрашивается сам собой, разве нет? Если на преступнике первоначально были бы плавки, или плавки и халат, или только халат, ему бы не понадобилась одежда Марко, дабы скрыться. Но как я уже показал, одежда Марко как раз и была ему нужна для этой цели. Таким образом, я пришел к выводу, что на преступнике с самого начала не было ни плавок, ни халата, когда он явился на место преступления.

— Но это значит… — произнес пожилой джентльмен, пораженный.

— Именно, — спокойно кивнул Эллери. — Это значит, что с самого начала на нем ничего не было. Другими словами, когда он подкрался к Марко сзади и тюкнул его по голове, он был в чем мать родила.

Оба спутника замолчали под мощный рев «дюзенберга».

— Теперь мне понятно, — негромко произнес судья, — нагота тела Марко — это следствие наготы убийцы. Очень умно. Продолжай, мой мальчик, это просто невероятно.

Эллери моргнул. Он ужасно устал. Настоящий ад, а не отпуск! Но он упрямо продолжил:

— А если убийца пришел голым, то, естественно, возникал вопрос: откуда он явился? Это было самое простое из всего. Он явно не мог прийти голым из дома. И конечно же по шоссе. Прийти голым он мог только из моря.

Судья Маклин непроизвольно распрямил длинные ноги и с удивлением посмотрел на Эллери.

— Хм, — хмыкнул он. — Сдается мне, что из человеческой слабости мы извлекаем образец совершенства. Я не верю своим ушам. Ты доказал, что убийца должен был прийти морем, но я слышал, как не далее чем в воскресенье ты с не меньшей убедительностью доказал, что морем убийца никак не мог бы прийти!

Эллери покраснел.

— Давай, сыпь мне соль на раны! Только вчера вечером я признался, что допустил вопиющую ошибку в моих предыдущих доводах. Да, именно это я и «доказал», что будет вечным памятником моему недомыслию. Отсюда лишь следовало, что некоторые аргументы привели меня к ложным доводам. Мы всего лишь надеялись… Это мой главный промах в этом запутанном деле. Ты помнишь, что мое «доказательство» основывалось на двух убедительных доводах. Первое — Марко, начав писать глубоко личное письмо на террасе перед тем, как его убили, поставил на нем время «час ночи» и упомянул, что он находится один, из чего следовало, что убийца пришел позже часу ночи. Но около часу ночи наступил отлив, и пляж оставался не покрытым водой примерно на восемнадцать футов, и на песке не было следов. Отсюда я сделал вывод, что убийца не мог прийти морем, а пришел по суше, по дорожке. Ты не видишь ошибки в моих рассуждениях?

— Честно говоря, нет.

Эллери вздохнул:

— Это просто, хотя и мудрено. Я и сам не видел ее до тех пор, пока окончательный довод не убедил меня в ошибочности первого и не заставил все перепроверить. Ошибка в том, что мы приняли на веру слова Марко, что в час ночи он находился на террасе один! Он написал, что был один — даже если считать, что он не лгал, поскольку ему незачем было лгать, — но это не значит, что его слова правда. Он просто думал, что находится один! Оба условия — был ли он и в самом деле один или думал, что один, — привели к одному и тому же результату: к тому, что он сидел и писал личное письмо. Я глупо отверг вероятность того, что он мог ошибаться, полагая, что сидел на террасе один.

— Черт подери!

— Теперь очевидно, почему мое первое «доказательство» оказалось неверным. Если Марко только думал, что был один, когда писал письмо, то вполне вероятно, что он мог быть не один; другими словами, что первым пришел на террасу не он, а его убийца, который затаился в засаде.

— Но где?

— За одним из этих огромных испанских кувшинов, разумеется. Это самое вероятное место. Даже большой человек, видишь ли, мог полностью спрятаться за ним. Кроме того, вспомни, что Марко ударили по голове бюстом Колумба, стоявшим в нише рядом с одним из этих сказочных кувшинов. Убийца просто дотянулся до бюста, подкрался на цыпочках к склонившемуся над письмом Марко и стукнул его по голове. Затем взял виток проволоки, которую принес с собой, предварительно намотав ее вокруг шеи, колена или запястья, и задушил находившегося в бессознательном состоянии человека. Использование проволоки — в предпочтении более традиционному оружию — лишний раз подтверждает, что убийца пришел морем. Проволока не мешала ему плыть; она легкая и не боится воды, в отличие от пистолета; точно так же он отверг нож, который пришлось бы держать в зубах, что сильно затруднило бы дыхание. Разумеется, последнее не столь важно. Важно то, что такая реконструкция последовательности событий соответствует всем условиям.

— Но песок, мой мальчик! — воскликнул судья. — На нем не было следов! Как тогда он пришел…

— Ты, как всегда, забегаешь вперед, — усмехнулся Эллери. — Ибо если убийца пришел первым, то он мог прийти в любое время до часу. Ошибка также в том, что мы исходили из того, что свидание Марко было назначено на час ночи. Зачем убийце заставлять себя приходить так рано? Он мог спокойно выбрать время. — Эллери вздохнул. — Разве в записке стояло «час ночи»?

— Конечно!

— Ну-ну, не будь таким настырным. Если ты помнишь, после цифры один в напечатанной записке не хватало клочка. К несчастью, мой дорогой судья. На самом деле там должна была стоять цифра два. Она пропала вместе с недостающим клочком бумаги.

— Хм. Но с чего ты взял, что это было двенадцать?

— Должно было быть. Если бы цифра была десять или одиннадцать, Марко наверняка не засиделся бы за столом, играя в бридж, до половины двенадцатого. Он ушел бы пораньше, чтобы успеть на свидание. Тогда очевидно, что свидание было назначено на час, ближайший к одиннадцати тридцати, — то есть на двенадцать.

— Понятно, понятно, — кивнул судья. — К несчастью Каммера. Каммер прибыл на террасу чуть позже половины двенадцатого и стал ждать Марко. Полагаю, он плыл обнаженным для полной свободы и, видимо, думал, что так будет меньше всего шансов оставить улику. Но Марко, задержанный неожиданным визитом миссис Годфри, опоздал на целый час. Ты только представь себе — прождать голым ночью на морском ветру целый час!

— Для него это было еще хуже, чем ты думаешь, — сухо обронил Эллери. — Ты явно не понял главного. Из-за того, что Марко неожиданно задержался на час, Каммеру и пришлось взять его одежду! Если бы Марки пришел вовремя, то никакой улики против Каммера не осталось бы вовсе.

— Не понимаю, — нахмурился судья.

— Как ты не понимаешь, — воскликнул Эллери, — что преступник должен был рассчитывать на прилив! Если он приплыл чуть позже полуночи, когда прилив достигал максимального уровня, он мог практически шагнуть на нижнюю ступень террасы, не оставляя на песке никаких следов. Появись Марко вовремя, он убил бы его и точно так же вернулся бы морем, опять не оставляя следов. Потому что прилив был бы достаточно высоким — на убийство понадобилось не больше пары минут, — чтобы он мог прыгнуть с последней ступени террасы через узкую полоску в воду. Но ему пришлось сидеть на террасе, наблюдая, как начинается отлив; полоска песка становилась все шире и шире, а Марко по-прежнему не было. Да-да, ему здорово не повезло. Он решил остаться и выбрал сложный путь отступления, обдумав все в деталях, пока ждал. Думаю, он понимал, что ему не удастся еще раз выманить Марко в такое место, где его можно будет убить безнаказанно. Взять одежду Марко его, скорее всего, вдохновила мысль, что он одного с ним роста и размера.

Как бы там ни было, теперь я знал, что преступник пришел морем около полуночи и совершенно голым. Проживал ли этот человек последнее время в доме Годфри? Но если проживал, то зачем ему понадобилось приплывать с моря, проделывая долгий, кружной путь, когда маршрут по дорожке от дома был бы несравнимо легче?

Пожилой джентльмен поскреб подбородок.

— Зачем? Если он и в самом деле жил в доме Годфри и решил приплыть на террасу, то только затем, чтобы создать впечатление, будто убийца — пришлый и поэтому ему пришлось плыть морем. Другими словами, чтобы скрыть тот факт, что он жил в доме.

— Совершенно верно, — одобрил Эллери. — Но если он поступил так именно по этой причине, то тогда это означает, что он все заранее спланировал, не так ли?

— Если по этой, то конечно…

— Разумеется. Если бы он хотел заставить нас поверить, будто убийца приплыл морем, он должен был оставить следы на песке. Однако, наоборот, предпринял все усилия, дабы никаких следов, что он пришел с моря, не было!

— Я ничего не понимаю. Что ты имеешь в виду?

— Видишь ли, он не стал возвращаться тем же путем, каким пришел, — через песок в воду. Если бы он ушел этим маршрутом, то оставил бы на песке следы, которые явно указывали бы на это. Нет-нет, он не возражал бы против таких следов, если бы жил в это время в доме. Но что на самом деле сделал убийца? Он приложил все усилия, чтобы не оставить нам следов на песке! Потому что раздел Марко и надел на себя его одежду, и все для единственной цели: чтобы уйти маршрутом отличным от моря… Другими словами, преступник сделал все, чтобы не оставить следов на песке, желая утаить тот факт, что он пришел морем. Но любой, кто проживал в доме Годфри, не стал бы скрывать этого. Отсюда вывод: непосредственно в период убийства преступник не находился в доме Годфри. Что и требовалось доказать.

— Но это еще не все, — усмехнулся судья. — Куда ты пришел, исходя из этого?

— Видишь ли, — нахмурился Эллери, — мой вывод, что преступник не находился в доме в период совершения убийства, — просто детские игрушки. Любой, кто был в доме или около него, исключался из подозрения как возможный убийца. Это исключало мистера и миссис Годфри, миссис Констебль, Сесилию Мунн и ее бесценного муженька. А также Корта, Тиллера, Питтс, Джерома — всю эту распрекрасную компанию, за исключением Розы Годфри, Каммера и Кидда.

— Но как ты вышел на Каммера? Или ты выбрал его как наиболее вероятного? Ведь у тебя не было причин подозревать, что он остался жив, а?

— Спокойно, — протянул Эллери. — Это было доказуемо. Ибо каковы были отличительные черты преступника, следующие из феномена его преступления? Их всего шесть, и я внимательно перебрал все подряд.

Первое: он знал Марко и связи Марко очень близко. Поскольку он знал вполне достаточно об отношениях между Марко и Розой, чтобы выманить Марко на свидание фальшивой запиской, напечатанной вроде как Розой.

Второе: он знал, что миссис Годфри спускается рано утром к морю поплавать. Если бы он этого не знал, то ушел бы тем же самым путем, каким пришел, — по пляжу в бухту и потом в море, оставив следы. Ибо следующий прилив смыл бы следы, оставленные им на песке. Тот факт, что он отказался от этого маршрута, говорит о том, что он знал, что Стелла Годфри появится на пляже раньше, чем наступит прилив; следовательно, он знал, что она придет.

Третье: он знал местность настолько хорошо, чтобы быть осведомленным о приливах и отливах.

Четвертое: он был прекрасным пловцом. Поскольку он пришел морем, то должен был приплыть с лодки, находящейся на якоре на некотором расстоянии от берега, и не слишком близком, дабы не привлекать внимания. Но если он приплыл с лодки, он должен был снова вернуться в лодку после совершения преступления. Однако, как я уже говорил ранее, он был вынужден уйти другим маршрутом…

— Подожди…

— Позволь мне продолжить. Чтобы уйти по шоссе, ему потребовалась одежда, поскольку на нем не было ни плавок, ни купального халата; заведение Стеббинса прямо напротив выхода с Испанского мыса — единственного места, через которое он мог уйти из поместья по суше, — а он не хотел рисковать и выходить на этот залитый светом перекресток нагишом. Поэтому вышел на шоссе в одежде Марко и направился к одному из общественных пляжей. Все пляжи находятся приблизительно в миле от бухты, как мы уже отмечали. Так что же он сделал? Разделся на общественном пляже — совершенно пустынном в половине второго ночи, — связал одежду в узел (он не хотел рисковать, оставляя ее на берегу) и проплыл с узлом в руке обратно к лодке, как минимум, милю. Отсюда, как я сказал сам себе, следует логический вывод: убийца был превосходным пловцом.

— Тут есть просчет, — заметил судья, когда Эллери замолчал, переводя дыхание. — Ты говоришь, что он должен был вернуться в лодку. Не обязательно…

— Еще как обязательно! — возразил Эллери. — Он приплыл голым, верно? Разве он рассчитывал возвращаться сушей — голым? Нет, он собирался поплыть обратно к своей лодке. Если он планировал преступление, то позаботился о средстве передвижения, поджидавшем его. Но продолжим.

Пятое: физически он должен был походить на Марко. Почему? Чтобы одежда Марко оказалась ему впору и чтобы Стеббинс или какой-либо другой встречный, увидев его по дороге на общественный пляж, не заметил ничего несуразного в его наряде, что могло бы привлечь внимание и навлечь на него подозрения, если впоследствии их допросили бы как свидетелей. Высокий мужчина — явно схожий строением тела с Марко.

И шестое: у преступника прежде имелся доступ к дому Годфри. Это было самым важным.

— Ты имеешь в виду записку?

— Ну да. Он воспользовался машинкой Годфри, чтобы напечатать фальшивую записку. Но машинка никогда не покидала дом. Следовательно, тот, кто напечатал записку, должен был посетить дом или принадлежать домашнему кругу Годфри, чтобы иметь возможность воспользоваться машинкой. — Эллери притормозил на красный свет, затем вздохнул. — Итак, к чему я пришел? Роза Годфри, если даже предположить, что мы сомневаемся в правдивости ее истории, что девушка всю ночь провела связанной в коттедже Уоринга, могла ли она после всего быть преступницей? Роза не умеет плавать. Не умеет печатать. И если бы она замаскировалась в одежду Марко — теоретически, — то непременно взяла бы его шляпу, чтобы скрыть длинные волосы. Но шляпу Марко не взяли. Так что Роза сразу отпадает.

Кидд? Это невозможно, по той причине, что, по описаниям, это громадный детина, настолько огромный, что ни за что бы не влез в одежду Марко. И ботинки — помнишь, с каким ужасом Роза описывала его гигантские ботинки? Нет, нет. Только не Кидд.

Могли также иметь место, — с усталой улыбкой продолжил вспоминать Эллери, — непредвиденные возможности. Например, Констебль — несчастный Лаурин муж, инвалид. Но даже он исключался с точки зрения логики. Он никогда не встречал Годфри и поэтому не мог знать о любви миссис Годфри к утреннему плаванию; он никогда не бывал в доме Годфри и не мог бы напечатать письмо Розе.

И еще Уоринг, хозяин коттеджа и яхты. Почему нет? Хотя бы потому, что, по Розиному описанию, он очень маленький человек, и он никогда не был, следуя твоим собственным показаниям, Солон, внутри дома Годфри.

Оставался только Каммер. Я не знал наверняка, что он мертв, и должен был принять его во внимание тоже. Он был близок с Розой, поэтому знал о ее связи с Марко. Каммер определенно знал, что его сестра Стелла каждое утро рано купается. Если помнишь, миссис Годфри говорила нам, что он часто сопровождал ее? Он был спортсменом — любил мыс, ходил на яхте и, несомненно, должен был знать о приливах и отливах. Как Каммер плавал? Просто превосходно, со слов его сестры. Подошли бы ему вещи Марко? О да; он был с убитым одного размера — со слов Розы. И последнее, Каммер явно имел доступ к пишущей машинке Годфри, поскольку постоянно проживал в его доме. Так что Каммер — единственный, кто соответствовал всем этим условиям, и, более того, единственный, кто находился в море (исключая Кидда) в ночь убийства и мог быть преступником. Вот и все.

— Я думаю, — заметил судья после некоторого молчания, — что не надо быть семи пядей во лбу, чтобы реконструировать то, что должно было случиться, после того как ты вышел на Каммера как единственно возможного убийцу.

Эллери с силой нажал на акселератор, и мимо них со свистом пронесся грузовик.

— Разумеется, это было проще пареной репы. Если Каммер — преступник, то тогда становилось ясно, что весь инцидент с похищением был подстроен. Подстроен самим Каммером, чтобы удалиться с поля действия при таких обстоятельствах, которые вызывали бы сочувствие, и чтобы все считали, будто он не мог не только эмоционально, но и физически совершить преступление. Очень умно, слишком даже умно.

Было ясно, что он нанял для своего похищения этого негодяя Кидда, вероятно сказав монстру, что это просто розыгрыш, или же правду, заплатив черт знает какую сумму за молчание, хотя бы временное. Каммер вовлек в похищение Розу, потому что ему был нужен свидетель — надежный свидетель, который потом рассказал бы полиции, как отважно держался ее дядя, как он сопротивлялся и каким беспомощным оказался в лапах этого гориллы. К тому же немаловажно было устранить с пути Розу, чтобы она не испортила игру.

Все представление было заранее прорепетировано Каммером и Киддом, даже удар в живот Кидда и хук, лишивший Каммера «сознания». И все это ради Розы! Намек на то, что Каммер был явно перепутан с Марко — чтобы он настойчиво обращался к нему как к Марко! — был придуман с целью подготовить полицию к невиновности Каммера и к той мысли, что убийца Марко пришел откуда-то со стороны. Каммер достаточно хитер, чтобы понимать, что полиция не примет Кидда за убийцу Марко всерьез; между ними двоими не было никакой связи. Поэтому он придумал телефонный звонок Кидда «кому-то» — можешь быть уверен, он предусмотрел, чтобы Роза могла все слышать, — как если бы Кидд докладывал своему боссу; как если бы у Кидда имелся босс (отличный от самого Каммера, разумеется). Учитывая, что, пока Кидд звонил, а сам Каммер лежал на песке «без сознания», все вышло на редкость убедительно! На самом деле происходило, думаю, следующее: Кидд набрал один из номеров Годфри, подождал, пока не раздался щелчок соединения на другой стороне, означавший, что кто-то взял трубку, немедленно нажал на рычаг, разорвав связь, и затем спокойно провел одностороннюю беседу. Нет-нет, мы все попались на удочку о капитане Кидде, как ехидно и рассчитал Каммер. Он представлялся нам ни кем иным, как полным недоумком, способным лишь тупо следовать указаниям. Одним словом, актер-моряк.

— Но как смог Каммер подбросить записку? Его ведь не было в доме, когда она была…

— Найдена? Очень просто. Ее нашли не тогда, когда он ее подбросил. Он оставил ее в гардеробной Тиллера сразу же после ужина, перед тем как пригласил Розу с ним прогуляться. Он знал, что Тиллер не обнаружит записки раньше девяти тридцати — еще одна характеристика убийцы: его знание привычек Тиллера, — из чего следовал бы вывод, что она была напечатана и оставлена после «звонка» Кидда своему «боссу». Ты помнишь, что Корту в то утро, когда мы нашли в коттедже Уоринга связанную Розу, позвонил анонимный голос и сообщил, где можно найти девушку. Где бы он ни скрывался на побережье, он рискнул появиться в публичном месте ради этого звонка. Я подумал, что он скорее был готов сдаться, чем позволить упасть с головы Розы хотя бы волоску. Он хотел убедиться, что ее найдут как можно скорее.

— Мало на то похоже, если вспомнить, что Каммер подставил Розу, подписав ее именем записку.

Эллери покачал головой:

— Он знал, что у нее верное алиби: не умеет печатать и была найдена связанной в коттедже Уоринга. Он ничего не имел против, если полиция решит, что записка фальшивая; на самом деле Каммер этого хотел ради блага Розы. И не забывай, если бы Марко не был таким небрежным, то записка никогда не была бы найдена, и на Розу никто и ничего не подумал бы.

Они приближались к большому городу, и поток транспорта стал намного гуще. Какое-то время Эллери полностью сосредоточился на дороге, не давая «дюзенбергу» в кого-нибудь врезаться. Судья Маклин сидел глубоко задумавшись и поглаживая подбородок.

— Насколько ты веришь, — неожиданно спросил он, — в искренность признания Каммера?

— Э? Не понимаю, что ты имеешь в виду?

Они вползли на оживленную главную улицу.

— Знаешь, вчера вечером я все время размышлял о том, что он сказал относительно Кидда. Я имею в виду, когда он сказал, что одержал верх над ним во время шторма и сбежал, намеренно перевернув яхту, и поплыл к острову, пытаясь спастись. Он признался, что солгал насчет того, что убил Кидда в драке на яхте. Потом рассказал, что произошло на самом деле, когда они уплыли на яхте Уоринга в субботу ночью после «похищения». Как только Испанский мыс скрылся из вида, он причалил яхту в уединенном месте, заплатил Кидду и отправил его собирать вещи. Дал нам возможность узнать, что Кидд жив, и отбыл в неизвестном направлении. Но мне почему-то кажется, что это неправда.

— Ерунда. — Эллери нажал на клаксон. Его лицо передернулось, когда он высунулся из машины и в праведном гневе автомобильного маньяка выкрикнул в сторону битком набитого такси: — Куда ты прешь, черт тебя подери? — Затем усмехнулся и убрал голову обратно. — Естественно, когда я пришел к выводу, что убийца — Дэвид Каммер, я задался вопросом: «А что стало с Киддом?» Он, очевидно, был лишь инструментом. Вопрос состоял в том: знал ли он правду, или Каммер обманул его насчет фокуса-покуса с «похищением»? И я понял, что есть две вещи, свидетельствующие против crime en double[17]. Ты подозреваешь, что Каммер также убил и Кидда?

— Должен признаться, что подобные мысли приходили мне в голову.

— Нет, — возразил Эллери. — Я уверен, что это не так. Во-первых, не было никакой необходимости говорить Кидду правду. И во-вторых, Каммер не убийца, так сказать, по натуре. Он абсолютно нормальный человек, законопослушный, как и любой другой гражданин. Каммер не из тех, кто мог бы потерять голову, и не из тех, кто мог бы убить ради страсти или потому, что слишком мал шанс его разоблачения. Кидду, явному проходимцу, было очень хорошо заплачено. И даже если бы он где-либо прочитал про убийство и решил шантажировать Каммера, то не стал бы этого делать хотя бы из соображений, что у него и самого рыльце в пуху. Это дало бы защиту Каммеру от своего наемного помощника. Нет-нет, Каммер сказал правду.

Далее оба молчали, пока не покинули город и снова не оказались на открытом шоссе. Воздух был холодноват, как бы напоминая о приближении осени, и пожилой джентльмен поежился.

— В чем дело? — заботливо спросил Эллери. — Холодно?

— Не знаю, — усмехнулся судья, — то ли это реакция на убийство, то ли на ветер, но, кажется, мне действительно холодновато.

Неожиданно Эллери остановил машину. Затем выпрыгнул на землю, открыл битком набитый багажник и извлек что-то большое, мягкое и черное.

— Что это? — подозрительно спросил пожилой джентльмен. — Где ты это взял? Не думаю…

— Завернись в это, дружище, — посоветовал Эллери, садясь обратно в машину и подтыкая ткань вокруг колен судьи. — Так сказать, на память о нашем путешествии.

— Что за черт… — начал судья, удивленный, стряхивая с себя накидку.

— Вынужденный убийца ради справедливости, в обход всякой логики! — выкрикнул Квин голосом оратора, ослабляя тормоз. — Не смог побороть искушения. Честно говоря, я просто умыкнул это сегодня утром прямо из-под носа Молея.

Судья поднял вещь вверх. Это был черный плащ Марко.

Пожилой джентльмен снова поежился, глубоко вздохнул, затем смелым движением набросил плащ себе на плечи. Эллери, ухмыляясь, нажал на акселератор. И немного погодя пожилой джентльмен запел сочным баритоном бесконечный припев «Поднимайте якоря».

Послесловие

Помню, как однажды осенним вечером я сидел вместе с судьей Маклином и Эллери в одном русском ресторанчике в Ист-Сайде, беседуя под аккомпанемент балалайки и потягивая горячий чай из высокого стакана. За соседним столиком располагался громадный русский детина, согласно традиционному русскому обычаю шумно прихлебывающий чай из блюдца. Внушительная фигура этого человека естественным образом навела нас на разговор о капитане Кидде, а с него мы перешли на убийство Марко. Я уже давно наседал на Эллери, чтобы он привел в порядок свои записи и написал книгу о его приключении на Испанском мысе, и тут решил возобновить давление, пока Квин был в подходящем настроении.

— О, хорошо! — наконец согласился он. — Ты жесточайший в мире эксплуататор, Дж. Дж. К тому же я считаю, что это одно из самых интереснейших моих дел за последнее время. — Он все еще выглядел удрученным после неудачи с делом Тирольца минувшим летом.

— Если ты собираешься приукрасить это дело, — сухо заметил судья Маклин, — то я предлагаю тебе, сынок, заткнуть одну зияющую дыру.

Голова Эллери вскинулась, как у насторожившегося сеттера.

— Что ты хотел сказать, воткнув в меня эту шпильку?

— Дыру? — удивился я. — Я слышал все подробности об этом деле и не обнаружил в нем ни одной дыры.

— О, но одна там все же есть, — ухмыльнулся пожилой джентльмен. — Очень личная для меня. Ты математик, сынок! Но до тех пор, пока ты преклоняешься перед строгой логикой, ты не захочешь, чтобы твоя жизнь становилась несчастной из-за писем обожающих тебя читателей.

— Лучше не раздражай меня, — рассердился Эллери.

— Итак, — загадочно произнес судья, — ты полагаешь, что смог исключить всех с помощью этого анализа, верно?

— Разумеется!

— Но это не так.

Эллери нервно закурил сигарету.

— О, — удивился он, — неужели? Кого же я пропустил, скажи?

— Судью Маклина.

Я чуть не поперхнулся чаем, наблюдая за удивленным выражением обычно невозмутимого лица Квина. Судья подмигнул мне и принялся подпевать в такт балалайки.

— Боже мой, — буркнул Эллери с досадой. — Я явно заблуждаюсь. Хм. Дорогой Солон, как говорила старая овца молодой, когда та уходила из дому, смотри не обманись.

Пожилой джентльмен перестал подпевать.

— Хочешь сказать, что ты и меня принимал во внимание? Ах ты, щенок! Это после всего того, что я сделал для тебя!

Эллери широко улыбнулся:

— Но я знаю рецепт, согласно которому правда — это, прежде всего, красота, а красота — это правда, и к черту всех старых друзей, так? Я рассматривал твою персону исключительно с точки зрения уравнения логики. Должен признаться, что я испытал сильное облегчение, когда смог исключить тебя.

— Вот спасибо, — отозвался судья; он выглядел подавленным. — Ты об этом ни разу не упоминал.

— Ну… это не та вещь, которую приятно говорить друзьям.

— Однако на каком основании ты его исключил, Эллери? — воскликнул я. — В твоем рассказе мне явно не было ничего…

— В рассказе, может, и не было, — рассмеялся Эллери. — Но это будет искусно предано забвению в книге. Помнишь, Солон, наш разговор со Стеббинсом в то воскресное утро?

Пожилой джентльмен кивнул.

— Помнишь, что я сказал ему?

Пожилой джентльмен покачал головой.

— Я сказал ему, что ты не умеешь плавать.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Во всей истории криминальной журналистики Нью-Йорка не было написано более интересной статьи о деле Дорн, чем статья Пита Харпера. Нужно признать, что у полиции никогда не было к нему претензий по части искажения фактов. К тому же его помощь в раскрытии ряда преступлений была действенной. (Дж. Дж. Мак-К.)

2

Ай-оу-ю — англ. IOY (I owe you — я вам должен), форма долговой расписки. (Примечание переводчика)

3

Публилий Сир — римский поэт-мимограф I в. до н. э., прославившийся остроумными изречениями. (Примечание переводчика)

4

Благодарю! (нем.)

5

Кидд, Вильям (1650–1701) — капитан британского флота, ставший пиратом. Арестован в Бостоне и повешен в Лондоне. (Здесь и далее примечания переводчика)

6

Любопытный феномен (лат.).

7

Вселенская скорбь (нем.).

8

Солон (640/635–ок. 559 до н. э.) — один из так называемых «семи мудрецов», греческих мыслителей и государственных деятелей, отличавшихся практической жизненной мудростью и глубоким государственным умом.

9

Всякая собственность есть кража (фр.).

10

Першинг Джон (1860–1948) — генерал. В 1916 г. командовал войсками, которые преследовали мексиканских повстанцев во главе с Панчо Вильей.

11

Состав преступления (лат.).

12

Хэммет, Дэшил (1894–1961) — знаменитый американский писатель, автор детективов.

13

Ковбои (исп.).

14

Пустяк, безделица (фр.).

15

Горгулья — уродливая фантастическая фигура.

16

Злое намерение и злое деяние (лат.).

17

Двойное убийство (фр.).

Content

Эллери Квин

«ТАЙНА ГОЛЛАНДСКОЙ ТУФЛИ»

Предисловие

Часть первая ИСТОРИЯ ПАРЫ ТУФЕЛЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая ИСЧЕЗНОВЕНИЕ БЮРО

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Вызов читателю

Часть третья ОБНАРУЖЕНИЕ ДОКУМЕНТА

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

«ТАЙНА ИСПАНСКОГО МЫСА»

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Вызов читателю

Глава 15

Глава 16

Послесловие

ПРИМЕЧАНИЯ