Филлис Дороти Джеймс

Пристрастие к смерти

Моим дочерям Клэр и Джейн,

а также памяти их отца

Коннора Бентри Уайта

посвящается

Cерия «Ф.Д. Джеймс – королева английского детектива»

P.D. James

A TASTE FOR DEATH

Перевод с английского И.Я. Дорониной

Компьютерный дизайн К.С. Парсаданяна

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Greene and Heaton Ltd., Literary Agency и Andrew Nurnberg.

От автора

Вынуждена извиниться перед жителями Камден-Хилл-сквер за то, что взяла на себя смелость возвести на этой площади дом работы сэра Джона Соуна, нарушив тем самым симметрию ее привычного облика, а также у Лондонской епархии за то, что руками сэра Артура Бломфилда построила – вне церковных нужд – базилику с колокольней на берегу канала Гранд-Юнион[1]. Остальные места, описанные в книге, – легко узнаваемые лондонские реалии. Это особенно важно подчеркнуть, поскольку абсолютно все события и персонажи романа, живые и покойные, вымышлены.

Благодарю директора и персонал судебно-медицинской лаборатории столичной полиции[2] за великодушие, с каким они помогали мне разбираться в научных подробностях.

Книга первая

Смерть баронета

Кто-то посмотрит – и не сблюет. Со мною, к несчастью, – наоборот. А кровь и дыханье? Они, поверьте, Способны внушить пристрастие к смерти.

Альфред Эдуард Хаусмен[3]

1

Тела были обнаружены в 8.45 утра в среду, 18 сентября, мисс Эмили Уортон, шестидесятипятилетней старой девой из прихода Святого Матфея, что в лондонском районе Паддингтон, и Дарреном Уилксом, десяти лет от роду, ни к какому приходу, насколько ему известно, не принадлежащим и подобными вопросами не интересующимся. Эта несуразная пара покинула квартиру мисс Уортон в Краухерст-Гарденс незадолго до половины девятого, чтобы совершить пешую прогулку протяженностью полмили вдоль канала Гранд-Юнион до церкви Святого Матфея. Там мисс Уортон, как всегда по средам и пятницам, собиралась убрать увядшие цветы из вазы, стоявшей у подножия статуи Девы Марии, соскоблить воск и выбросить огарки свечей из медных подсвечников, стереть пыль со стульев, выставленных в приделе Богоматери всего в два ряда, – такого количества мест вполне хватало для немногочисленных прихожан, обычно посещавших в этот день утреннюю службу, – словом, приготовить все к двадцати минутам десятого, то есть к приходу отца Барнса.

Семью месяцами ранее, вот так же направляясь в церковь, чтобы исполнить эти свои обязанности, она впервые повстречалась с Дарреном. Тот в одиночестве играл – если можно назвать игрой бессмысленное швыряние пивных банок в воду – на дороге, тянущейся вдоль канала. Мисс Уортон остановилась и поздоровалась с ним. Вероятно, мальчика удивило, что его приветствовал взрослый человек, который не собирался ни делать ему замечание, ни подвергать допросу. Уставившись вначале на даму лишенным всякого выражения взглядом, в следующий миг, сам не зная почему, он вдруг увязался за ней – сначала плелся позади, потом стал описывать вокруг нее круги, как бездомный пес, и, наконец, засеменил рядом. Когда они достигли церкви Святого Матфея, мальчик последовал за ней внутрь так естественно, будто они с самого начала направлялись туда вместе.

Мисс Уортон сразу стало ясно, что он никогда прежде не бывал в церкви, но ни в тот день, ни когда-либо после она не выказала ни малейшего любопытства по поводу того, почему он пошел за ней. Ребенок с удовольствием шнырял повсюду, то вбегая в ризницу, то выбегая из нее и устремляясь в звонницу, пока дама занималась уборкой, критически наблюдал, как она расставляет шесть желтых нарциссов и веточки с листьями в вазе у ног Девы Марии, и с непосредственным детским равнодушием взирал на то, как она часто преклоняет колена, наверняка принимая эти внезапные «приседания» за очередное взрослое чудачество.

Но на следующей неделе она снова встретила его на дороге, и еще неделю спустя – тоже. После их третьего совместного визита в церковь он без приглашения сопроводил ее домой и разделил с ней трапезу, состоявшую из томатного супа и рыбных палочек. Эта трапеза наряду с ритуальными посещениями церкви скрепила странную молчаливую взаимозависимость, которая возникла между ними. К тому времени мисс Уортон со смешанным чувством благодарности и тревоги уже сознавала, что мальчик стал ей необходим. Во время их визитов к Святому Матфею он загадочным образом вмиг исчезал, как только первые прихожане начинали тонким ручейком стекаться в церковь: вот он здесь – и вот его уже нет. По окончании службы она снова находила его слоняющимся вдоль дороги; он присоединялся к ней так, словно они и не расставались. Мисс Уортон никогда не упоминала его имени в разговорах с отцом Барнсом или с кем бы то ни было из прихожан, как и он, насколько ей было известно, никогда не поминал ее в своем замкнутом детском мирке. Она и теперь знала о нем, его родителях, его жизни столь же мало, сколь и при первой встрече.

А встреча эта произошла, как уже было сказано, семью месяцами раньше, в середине февраля, холодным утром, когда живая изгородь, отделяющая прибрежную тропу от соседнего церковного владения, представляла собой спутанные заросли голых колючек; когда ветви ясеней были покрыты черными почками, еще такими тугими, что казалось невероятным, чтобы они когда-нибудь раскрылись и позеленели, а тонкие нагие ивовые плети, свисающие к воде, раскачиваясь, скашивали с ее поверхности невесомые птичьи перышки. Теперь же лето мягко перетекало в осень, и все вокруг становилось спелым и желто-коричневым. На миг закрыв глаза и загребая ногами вороха опавших листьев, мисс Уортон отчетливо ощутила поверх застойного запаха воды и сырой земли легкий пьянящий июньский аромат цветущей бузины. Именно этот летний аромат по утрам переносил ее в шропширские аллеи детства. Она страшилась прихода зимы и, проснувшись тем утром, с тревогой подумала, что уже чувствует ее дыхание в воздухе. Хотя дождя не было целую неделю, дорожку покрывала скользкая грязь, заглушавшая звук шагов. Они шли под кронами зловеще затихших деревьев. Смолкло даже металлическое верещание воробьев. Окаймлявшая канал насыпь справа от них все еще была покрыта буйной летней зеленью; в сочной траве утопали рваные автомобильные покрышки, выброшенные старые матрасы и гниющие лохмотья одежды, отяжелевшие ветви ив роняли длинные узкие листья на водную гладь, которая казалась слишком маслянистой и застойной, чтобы поглотить их.

Было без четверти девять. На подступах к церкви они вошли в низкий тоннель, куда была заключена часть канала. Даррен, которому этот отрезок пути нравился больше всего, издал радостный вопль и бросился вперед, с удовольствием провоцируя своими криками гулкое эхо и водя по кирпичной стене растопыренными, напоминавшими морские звезды ладошками. Мисс Уортон брела за скачущей фигуркой, со страхом ожидая момента, когда она вступит через арку в сырую, пахнущую рекой и пугающую своей замкнутостью темноту и услышит неестественно громкий плеск воды о камни парапета и размеренный звук капель, падающих с низкого потолка. Она ускорила шаг. Несколько минут спустя полумесяц в конце тоннеля расширился и снова вывел их на дневной свет, мальчик вернулся и, дрожа, опять зашагал рядом.

– Даррен, на улице так холодно, – сказала она, – не следовало ли тебе надеть зимнюю куртку?

Он ссутулил узкие плечики и покачал головой. Ее удивляло, как легко он бывал одет и как невосприимчив к холоду. Порой ей казалось, что ему даже нравилось жить в постоянном ознобе. Может быть, он считал немужественным кутаться в промозглое осеннее утро? А ведь ему так шла его зимняя куртка. Мисс Уортон даже испытала облегчение, когда он впервые появился в ней: куртка была ярко-синей в красную полосу, дорогой и явно новой – обнадеживающий знак, свидетельствовавший о том, что мать, которую мисс Уортон никогда не видела и о которой мальчик никогда не говорил, заботится о нем.

Итак, среда была днем дежурства – в этот день мисс Уортон меняла в церкви цветы. Вот и сейчас она несла с собой маленький букет красных роз в оберточной бумаге и еще один – из мелких белых хризантем. Стебли были мокрыми, влага пропитала ее шерстяные перчатки. Цветки оставались пока в бутонах, но один уже начал распускаться и невольно вызвал воспоминание о лете. Одновременно с этим воспоминанием вернулась и старая тревога. Даррен часто приходил на их церковные встречи с подарком – букетом цветов. По его словам, они были от его дяди Фрэнка, державшего киоск в Брикстоне. Но было ли это правдой? А в прошлую пятницу он принес ей к ужину копченую семгу, объяснив, что ее дал ему дядя Джо, у которого кафе на Килбурн-уэй. Но ломтики, такие влажные, такие нежные, были переложены вощеной бумагой, а белый лоток, на котором они лежали, очень уж напоминал те, на которые она безнадежно взирала в магазине «Маркс и Спенсер», – разве что этикетка была оторвана. Усевшись напротив, Даррен наблюдал, как она ела, но когда она попыталась угостить и его, скроил гримасу отвращения, продолжая, однако, смотреть на нее с сосредоточенным, почти сердитым, удовлетворением; так, подумалось ей, мать могла бы смотреть на выздоравливающего ребенка, поглощавшего свой первый после болезни кусок. Тем не менее она съела рыбу и, продолжая нёбом ощущать ее изысканный вкус, сочла, что было бы вопиющей неблагодарностью учинить ему допрос в такой момент. Конечно, она заметила, что мальчик делал ей подношения все чаще. Если принесет еще что-нибудь, придется с ним поговорить, решила мисс Уортон.

Внезапно Даррен издал громкий клич, бешено помчался вперед и, подпрыгнув, обеими руками ухватился за нависающий над дорогой сук, дрыгая тонкими ногами. Белые кроссовки на толстой подошве казались несообразно тяжелыми для таких костлявых ног. Парнишке были свойственны подобные приступы внезапной активности: он мог убежать вдруг вперед, спрятаться в кустах и выскочить на нее оттуда; одним махом перепрыгивал через широкие лужи; обшаривал траву в поисках пустых бутылок и жестяных банок и с отчаянной силой швырял их в воду. Мисс Уортон притворялась испуганной, когда он выпрыгивал на нее из засады, кричала, чтобы был осторожнее, когда он взбирался на дерево и, раскачиваясь на простертой над каналом ветке, касался воды ногами. Но на самом деле ей нравилось, когда он был веселым, потому что порой он впадал не то чтобы в уныние, а скорее, в какую-то летаргию. Вот и сейчас, наблюдая за тем, как он по-обезьяньи гримасничает, вцепившись руками в сук и неистово раскачиваясь на нем, глядя на обнажившуюся в зазоре между курткой и джинсами мерцающую клетку нежных детских ребер, она ощутила прилив любви, болезненный, как укол в сердце. И вместе с этой болью снова вернулась тревога. Когда он спрыгнул на землю, она спросила:

– Даррен, ты уверен, что твоя мама не возражает против того, чтобы ты помогал мне в церкви Святого Матфея?

– Не, все в порядке. Я ж говорил.

– Ты так часто приходишь ко мне. Мне-то это очень приятно, но ты точно знаешь, что мама ничего не имеет против?

– Слушайте, не парьтесь, я ж вам сказал: все в порядке.

– Но разве не было бы лучше, если бы я съездила к ней – просто познакомиться, чтобы она знала, с кем ты проводишь время?

– Она знает. А потом, ее все равно нету. Поехала навестить моего дядю Рона в Ромфорд.

Так, еще один дядя. Всех и не упомнить. И новый повод для волнений.

– А кто же за тобой присматривает, Даррен? Кто остался с тобой дома?

– Никто. Я буду ночевать у соседей, пока она не вернется. Да все в порядке.

– А как же сегодняшняя школа?

– Так я ж вам говорил: мне туда не надо. У нас каникулы, ага, каникулы! Я ж говорил!

Его голос начинал звенеть, становясь почти истерическим. Поскольку она молчала, он спрыгнул на землю, подошел к ней и сказал уже спокойнее:

– В Ноттинг-Хилле, ну, в том новом супермаркете, «Андрекс»[4] – по сорок девять монет за двойной рулон. Хотите, приволоку вам пару рулончиков?

Должно быть, он проводит немало времени в супермаркетах, делая покупки по поручению матери, подумала мисс Уортон; возможно, заходит туда по дороге домой из школы. Очень уж ловко он умеет находить, где можно купить повыгоднее, знает и сообщает ей о специальных предложениях, о более дешевых партиях товаров.

– Я постараюсь сама туда съездить, Даррен. Это действительно очень хорошая цена.

– Ага, вот и я говорю, что хорошая. Первый раз вижу, чтоб они стоили меньше пятидесяти.

На протяжении почти всего пути конечная цель оставалась в поле их зрения: парящий в небе позеленевший медный купол колокольни удивительной для здешних мест романской базилики, построенной Артуром Бломфилдом в 1870 году на берегу неторопливой городской водной артерии. Сэр Бломфилд поставил ее здесь с такой уверенностью, словно возводил на венецианском Гранд-канале. Впервые посетив церковь Святого Матфея девятью годами раньше, мисс Уортон решила, что сооружение заслуживает восхищения, поскольку это был теперь ее приходский храм, который воплощал то, что она называла преимуществами католичества. Мысли о его архитектуре она напрочь выкинула из головы вместе с ностальгией по нормандским аркам, резным запрестольным перегородкам и привычным староанглийским шпилям. Она решила, что со временем привыкнет и к этому, однако была все же слегка удивлена, увидев, что отец Барнс водит по храму группы посетителей – специалистов, интересующихся викторианской архитектурой, которые восторгаются балдахином, картинами прерафаэлитов, украшающими восемь панелей кафедры, устанавливают треноги, чтобы сфотографировать апсиду, и безо всякого духовного трепета (она-то была уверена, что даже экспертам следует понижать голос в храме) сравнивают церковь Святого Матфея с собором Торчелло, что неподалеку от Венеции, или с базиликой того же Бломфилда в оксфордском Иерихоне.

Храм возник перед ними, как всегда, с драматической внезапностью. Пройдя через турникет в ограждении канала, они свернули на гравийную дорожку, ведущую к южному крыльцу, тому, от двери которого у мисс Уортон был ключ. Дверь открывалась в проход перед малой ризницей, где она обычно вешала пальто. Оттуда имелся вход на кухню – там она мыла вазы и ставила в них свежие цветы. Подходя к крыльцу, мисс Уортон окинула взглядом небольшие цветники вдоль дорожки, которые садовники из местной паствы пытались культивировать на здешней неблагодарной почве не столько с успехом, сколько с оптимизмом.

– Взгляни, Даррен, как красиво. Первые георгины. А я не верила, что они расцветут. Нет, не рви! Они так чудесно здесь смотрятся. – Мальчик наклонился и уже было запустил руку в траву, но после ее слов выпрямился и сунул грязный кулак в карман.

– А разве они не пригодятся вам для БДМ?

– Для Богородицы Девы Марии у нас есть розы от твоего дяди!

«Нужно все-таки поговорить с ним, – в очередной раз подумала она. – Не пристало мне дарить Богородице ворованные цветы, если они действительно ворованные. А что, если это не так? Я оскорблю его подозрением, разрушу то, что сложилось между нами. Нет, не могу я его потерять. К тому же я ведь рискую сама заронить мысль о воровстве в его голову». На память пришли полузабытые выражения: «развращение невинного», «искушение грехом». «Нужно будет об этом подумать, – мысленно сказала она себе. – Но не сейчас, еще не сейчас».

Она нашарила в сумке ключ на деревянном колечке и попыталась вставить его в замочную скважину, но не смогла. Озадаченная, но пока не обеспокоенная, она взялась за дверную ручку – тяжелая дверь на массивных железных петлях открылась, она уже была отперта, и ключ торчал в замке изнутри. В коридоре было тихо и темно, дубовая дверь в малую ризницу, расположенная слева, плотно закрыта. Значит, отец Барнс, видимо, уже там. Но как странно, что он пришел раньше ее. И почему не включил свет в коридоре? Пока она нащупывала затянутой в перчатку рукой выключатель, Даррен вихрем пронесся мимо, направляясь к кованой железной решетке, отделявшей коридор от церковного нефа. Он любил по приходе просунуть через нее свои тонкие руки, дотянуться до ящика для пожертвований и подсвечника и зажечь свечу. Перед входом в церковь мисс Уортон обычно вручала ему десятипенсовик. Вот и сейчас она услышала тихое звяканье и понаблюдала, как он, воткнув свечку в гнездо, тянется к спичечному коробку, вставленному в медный держатель.

И именно тогда, в тот самый момент, она ощутила первый прилив беспокойства. Какое-то дурное предчувствие зародилось в ее подсознании; тревога и это смутное предчувствие, соединившись, породили страх. Едва уловимый запах, чужой, но пугающе знакомый; ощущение чьего-то недавнего присутствия, вероятная причина незапертой входной двери, темнота в коридоре… Внезапно она поняла, что произошло нечто ужасное, и инстинктивно крикнула:

– Даррен!

Он повернулся и, увидев ее лицо, мгновенно очутился рядом.

Мисс Уоррен сначала осторожно потянула, затем рывком распахнула дверь. Ее ослепил яркий свет: длинная флуоресцентная лампа, уродовавшая потолок, была включена, ее сияние поглощало слабый свет, проникавший из коридора. И мисс Уортон увидела самоё воплощение ужаса.

Их было двое, и она в первый же миг с полнейшей уверенностью осознала, что они мертвы. Комната была залита кровью. Двое мужчин, словно скот на бойне, лежали с перерезанными горлами в кровяных лужах. Она инстинктивно дернула Даррена и спрятала его за своей спиной, но было поздно: он уже все увидел. Мальчик не закричал, лишь издал отрывистый жалобный щенячий визг, но она почувствовала, как он дрожит, выволокла его в коридор, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Ее бил озноб, бешено колотившееся сердце, казалось, провалилось куда-то вниз и, горячее, огромное, больно билось в ребра, сотрясая ее хрупкое тело и грозя разорвать его на куски. Запах, казавшийся вначале едва уловимым и неопределенным, не более чем чужеродной примесью, витавшей в воздухе, выплеснулся в коридор миазмами смерти.

Мисс Уортон стояла, по-прежнему прислонившись спиной к двери, но ни надежная опора резного дуба, ни плотно закрытые глаза не могли стереть из памяти картину ужаса. Мысленным взором она видела неподвижные тела, освещенные ярко, словно на сцене, видела еще более отчетливо, чем в тот первый миг, когда они предстали перед ее расширенными от страха глазами. Одно тело, соскользнув с низкой узкой кровати, лежало справа от двери, незряче уставившись на нее, с открытым ртом, голова была почти отделена от туловища. Мисс Уортон видела рассеченные сосуды, слипшиеся от свернувшейся крови, как скукожившиеся трубы. Другое тело неуклюже, будто тряпичная кукла, сидело, прислоненное к дальней стене. Голова опущена на грудь, по которой растеклось огромное пятно крови, формой напоминавшее детский слюнявчик. Коричнево-синяя шерстяная шапка съехала набок, прикрыв правый глаз; левый смотрел на мисс Уортон, исполненный жуткого знания. Казалось, ничего человеческого не осталось в этих изуродованных телах, все вытекло вместе с кровью: жизнь, индивидуальность, достоинство. Они больше не были похожи на людей. И повсюду кровь. Мисс Уортон казалось, что она сама утопает в крови. Кровь стучала в ушах, булькала в горле, словно рвотная масса, пузырьками билась в ее опущенные веки. Картина смерти, которую она была не в силах прогнать, плавала перед ней в кровавом водовороте, то распадаясь, то складываясь вновь, но неизменно утопая в крови. Потом она услышала голос Даррена и почувствовала, что он тянет ее за рукав.

– Надо сваливать отсюдова, покуда легавые не заявились. Пошли! Мы ничего не видели, ничего! Нас тут не было.

Он взвизгивал от страха, вцепившись в ее руку. Его грязные ногти, острые, как зубы, сквозь тонкий твид больно впивались ей в кожу. Она осторожно разжала его пальцы и заговорила, сама удивившись спокойствию своего голоса:

– Вздор, Даррен. Разумеется, никто нас не заподозрит. А вот если мы убежим… это будет выглядеть подозрительно.

Она потащила его по коридору.

– Я останусь здесь, а ты беги за помощью. Нужно запереть дверь. Сюда никто не должен входить. Я подожду, а ты приведи отца Барнса. Знаешь, где находится дом священника? Угловая квартира в том здании на Харроу-роуд. Он знает, что делать. Он позвонит в полицию.

– Но вы не можете оставаться здесь одна. А если он еще тут, в церкви, наблюдает и ждет? Нам надо держаться вместе. Понимаете?

Властность детского голоса смутила ее.

– Нет, Даррен, это неправильно, нельзя оставлять их. Мы не можем оба уйти. Это было бы, ну… бессердечно, что ли, неправильно. Я должна остаться.

– Глупости. Вы ничего не можете сделать. Они же мертвые, окоченели уже. Вы же сами видели.

Он быстро провел ребром ладони по горлу, закатил глаза и захрипел. Звук получился до ужаса правдоподобным, словно кровь хлынула у него горлом.

– Не надо, Даррен, – закричала она, – пожалуйста, прекрати!

Он тут же принял смиренный вид, взял ее за руку и сказал уже спокойнее:

– Лучше пойдемте вместе к отцу Барнсу.

Она посмотрела на него жалобно, будто это она была ребенком.

– Ну, если ты так считаешь…

Воодушевленный, он снова почувствовал свое превосходство. Маленькое тельце даже приосанилось.

– Ага, считаю. Идемте со мной. – Мальчик был перевозбужден. Она догадывалась об этом по его срывавшемуся на дискант голосу, по блеску в глазах. Шок прошел, и стало ясно, что ребенок не слишком расстроен. Глупо с ее стороны полагать, будто она была обязана оградить его от жуткого зрелища. Приступ страха объяснялся, видимо, предстоящим приездом полиции, но и он прошел. «Воспитанный на вечно мелькающих перед глазами картинах насилия, мог ли Даррен отличить их от реальности?» – подумалось ей. Вероятно, в том, что, защищенный своей невинностью, он не в состоянии это сделать, было некое милосердие. Он обнял ее за плечи тонкой рукой и повел к выходу, а она оперлась на него, ощутив его острые кости.

Какой он добрый, подумала мисс Уортон, какой милый. Дорогое, дорогое дитя. Конечно, она поговорит с ним о цветах и о семге, но сейчас не время думать об этом, потом.

Они вышли на крыльцо. Свежий холодный воздух показался ей приятным, как морской бриз. Но когда они вместе с усилием затворили тяжелую дверь с декоративными железными петлями, она обнаружила, что не может вставить ключ в замок. У нее дрожали пальцы, как при спазме. Мальчик взял ключ и, не без труда дотянувшись до замочной скважины, вставил его. Тут-то ноги у мисс Уортон мягко подкосились, и она медленно, неуклюже, словно марионетка, осела на ступеньку. Он взглянул на нее:

– Вам плохо?

– Боюсь, я не смогу идти, Даррен. Мне скоро полегчает, но придется все же остаться здесь. А ты приведи отца Барнса. Поторопись! – Поскольку он все еще колебался, она добавила: – Убийца теперь уже не может находиться внутри. Когда мы пришли, дверь была не заперта. Он должен был уйти сразу после того, как… Он не стал бы торчать в церкви, ожидая, когда его схватят, не так ли?

Как странно, подумала она, что мой мозг способен здраво рассуждать, в то время как тело, похоже, совсем отказало.

В любом случае это было правдой: убийца не мог прятаться в церкви с ножом в руке. Разве только если его жертвы умерли совсем недавно. Но кровь не выглядела свежей… Или выглядела? У нее вдруг свело кишки. «О Боже, – взмолилась она, – не допусти этого сейчас! Я ведь ни за что не добегу до туалета, а если это случится здесь, под дверью, не перенесу позора, когда сюда явятся отец Барнс и полиция. Достаточно и того, что я валяюсь здесь, как куча старого тряпья».

– Поспеши, – сказала она. – Со мной ничего не случится. Только беги быстрее!

И мальчик побежал. Когда он скрылся из виду, мисс Уортон все еще сидела, стараясь побороть чудовищную тошноту. Она пыталась молиться, но слова странным образом путались у нее в голове. «Упокой, Господи, души праведников во имя Христа». Но может, они не были праведниками? Должна существовать молитва за упокой всех людей, всех убиенных по всему свету. Наверняка такая имеется. Нужно будет спросить у отца Барнса. Он, конечно, знает.

А потом нахлынул новый страх: куда она девала свой ключ? Она посмотрела на тот, что сжимала в руке. На нем висела тяжелая деревянная бирка, обожженная на конце, – это отец Барнс как-то оставил ключ слишком близко от газовой конфорки. Значит, это запасной ключ, тот, который хранился в доме священника и который они нашли в замке. Она отдала его Даррену, чтобы тот снова запер дверь. А где же ее собственный? Мисс Уортон принялась лихорадочно шарить в сумке, будто этот реальный ключ являлся жизненно важным ключом к разгадке тайны и его потеря грозила катастрофой. Она уже мысленно видела нескончаемую вереницу осуждающих глаз, лица полицейских, требующих от нее отчета, и усталое, удрученное лицо отца Барнса. Но скребущие по дну сумки пальцы в конце концов нащупали ключ, завалившийся за подкладку, и она достала его со вздохом облегчения. Должно быть, она автоматически убрала его, обнаружив, что дверь уже отперта. Но как странно, что она совершенно не помнила этого! Все, что случилось между их приходом и тем моментом, когда она отворила дверь малой ризницы, начисто стерлось из памяти.

Какая-то темная тень нависла над ней. Мисс Уортон подняла голову и увидела отца Барнса. Волна облегчения прокатилась по телу.

– Вы позвонили в полицию, святой отец? – спросила она.

– Еще нет. Я подумал, что мне следует сначала увидеть все собственными глазами; вдруг мальчик решил подшутить?

Значит, они прошли мимо нее, вошли в церковь, побывали в той жуткой комнате, а она, скрючившись на крыльце, даже не заметила их. Раздражение, как тошнота, подступило к горлу. Ей захотелось крикнуть: «Ну, теперь увидели?!» Раньше ей казалось, что стоит ему прийти – и все уладится. Ну не то чтобы уладится, но обретет хоть какой-то смысл. Где-то существуют нужные слова, и он их скажет. Но теперь, глядя на него, она понимала, что он не принес никакого успокоения. Она всматривалась в его лицо, некрасиво покрывшееся пятнами от утреннего холода, видела неопрятную щетину, два тонких волоска в уголках рта, почерневший след запекшейся в левой ноздре крови – видно, у него недавно было носовое кровотечение, – его все еще опухшие от сна глаза… Как глупо было полагать, что он придаст ей сил и сделает весь этот ужас по крайней мере терпимым. Он даже не знал, что делать. То же самое было когда-то с рождественским оформлением церкви. Миссис Ноукс всегда, еще со времен отца Коллинза, украшала кафедру. А потом Лилли Мор пришло в голову, что это несправедливо и что они должны оформлять кафедру и купель по очереди. Ему следовало тогда проявить твердость. Рождественская декорация всегда получалась у мисс Уортон уныло-однообразной. Сколько бы она ни думала, ничего, кроме гирлянд из остролиста и кричащих кроваво-красных цезальпиний, придумать не могла. Впрочем, не такие уж они и красные – скорее красновато-коричневые.

«Бедный отец Барнс, – подумала она; раздражение уступило место сентиментальности. – Он такой же неудачник, как и я». Она чувствовала, как дрожит стоящий рядом Даррен. Нужно, чтобы кто-нибудь отвез его домой. О Господи, как все это скажется на нем, на них обоих? Отец Барнс по-прежнему стоял возле нее, вертя в покрасневшей от холода руке ключ.

– Святой отец, – мягко сказала она, – мы должны вызвать полицию.

– Полицию. Конечно. Да, мы должны вызвать полицию. Я позвоню из дома, – согласился он, но продолжал в нерешительности топтаться на месте. И тогда мисс Уортон неожиданно спросила:

– Вы их знаете, святой отец?

– О да, да. Бродяга – это Харри Мак. Бедный Харри. Он иногда ночевал здесь, на крыльце.

Излишне было ей это сообщать. Она знала, что Харри любил ночевать на крыльце под открытым небом. В дни своего дежурства она убирала за ним крошки, бумажные пакеты, разнокалиберные бутылки, а порой кое-что и похуже. Ей следовало бы узнать его: эта шерстяная шапка, куртка… Но она не стала раздумывать над тем, почему не признала бродягу, а осторожно поинтересовалась:

– А тот, другой, святой отец? Его вы тоже узнали?

Он посмотрел на нее сверху вниз, и она увидела на его лице страх, замешательство, но более всего – своего рода изумление перед чудовищностью осложнений, которые ожидали впереди. Медленно, отведя взгляд, он произнес:

– Другой – это Пол Бероун. Сэр Пол Бероун. Он является – являлся – министром короны.

2

Покинув кабинет комиссара и вернувшись в свой собственный, коммандер[5] Адам Дэлглиш сразу же позвонил главному инспектору Джону Массингему. Абонент схватил трубку после первого же гудка, в дисциплинированно сдержанном голосе инспектора явно ощущалось нетерпение.

– Комиссар говорил с министерством внутренних дел, – сказал Дэлглиш. – Мы берем это дело, Джон. Новый отдел получит официальный статус в понедельник, так что мы опережаем события всего на каких-то шесть дней. А Пол Бероун формально все еще может считаться членом парламента от северо-восточного Хартфордшира. Он направил заявление канцлеру казначейства о сложении с себя полномочий парламентария, видимо, в субботу, но никто, судя по всему, точно не знает, откуда вести отсчет: от дня, когда заявление получено, или от дня, когда оно подписано канцлером. Так или иначе, все это носит сугубо академический характер. Мы в любом случае берем дело.

Процедурные подробности отставки парламентариев Массингема интересовали меньше всего; он спросил:

– Сэр, оперативники уверены, что тело принадлежит сэру Полу Бероуну?

– Одно из тел. Не забывай о бродяге. Да, оно принадлежит Бероуну. На месте найдены свидетельства, подтверждающие его личность, и приходский священник опознал его, он был с ним знаком – Бероун не впервые проводил ночь в ризнице церкви Святого Матфея.

– Странное место он выбрал для сна.

– Или для смерти. Ты говорил с инспектором Мискин?

С тех пор как они работали вместе, оба называли ее Кейт, но сейчас Дэлглиш предпочел оперировать званиями.

– Она сегодня выходная, но мне удалось застать ее дома, – ответил Массингем. – Я попросил Робинса собрать ее принадлежности, и мы договорились встретиться на месте. Других членов команды я тоже предупредил.

– Хорошо, Джон. Возьми «ровер», ладно? Жду тебя перед входом. Через четыре минуты.

Ему пришло в голову, что Массингем, быть может, не сильно огорчился бы, не застань он Кейт Мискин дома и не сумей связаться с ней каким бы то ни было другим способом. Новый отдел, или отряд, как его называли, был создан в СИ-1 для расследования тяжких преступлений, которые – по политическим или иным соображениям – требовали особо деликатного подхода. Дэлглишу было настолько самоочевидно, что отделу потребуется детектив-женщина, что он обратил всю свою энергию на поиски правильной кандидатуры, не задумываясь о том, насколько хорошо та впишется в команду, и отобрал двадцатисемилетнюю Кейт Мискин, ознакомившись с ее резюме, побеседовав с ней и убедившись, что она обладает теми качествами, которые он считал необходимыми. Их же он более всего ценил в детективе вообще: ум, смелость, ответственность за свои поступки и здравый смысл. Что еще она могла предъявить, предстояло увидеть со временем. Дэлглиш знал, что они с Массингемом прежде работали вместе: он был только что повышенным в звании дивизионным детективом, она – сержантом. Ходили слухи, что отношения между ними порой складывались весьма бурно. Но с тех пор Массингем научился сдерживать некоторые свои предубеждения, равно как и свой печально известный нрав. К тому же свежее, ломающее устоявшиеся традиции влияние и некоторое здоровое соперничество могли оказаться более полезными для дела, чем тайный, наподобие масонской ложи, мужской союз, который зачастую связывает команду, состоящую исключительно из офицеров-мужчин.

Дэлглиш принялся быстро, но методично очищать письменный стол, потом проверил свою «убойную сумку». Он дал Массингему четыре минуты и знал, что тот будет на месте вовремя. Сознательным усилием воли Дэлглиш уже перешел в ту реальность, где время отмерялось с предельной точностью, малейшим деталям уделялось внимание, граничащее с одержимостью, и все органы чувств – слух, обоняние, зрение – были в постоянной готовности уловить едва заметное подрагивание века или тончайший оттенок голоса. Он выезжал из этого кабинета на столько трупов, найденных в такой разной обстановке, на таких разных стадиях разложения – старых, молодых, жалких, ужасающих… Общим для них было лишь одно: все эти люди умерли насильственной смертью от чужой руки. Но нынешний случай был совершенно особым. Впервые в своей профессиональной жизни Дэлглиш знал жертву и испытывал к ней симпатию. Он сразу сказал себе, что бессмысленно рассуждать, какое отличие (если таковое вообще будет) привнесет этот факт в ход расследования. Однако теперь он не сомневался, что отличие существует.

«У него перерезано горло, – сообщил комиссар. – Вероятно, его собственной рукой. Но есть еще и второй труп, труп бродяги. Похоже, дело обещает быть неприятным по целому ряду причин».

Его реакция на эту новость оказалась отчасти предсказуемой, а отчасти более сложной и больше выбивающей из колеи, чем он мог предположить. Человек, естественно, испытывает шок при известии о неожиданной смерти любого, даже случайного, знакомого и не сразу может в нее поверить. Дэлглиш испытал бы не менее сильное потрясение, узнай он, что Бероун умер от коронаротромбоза или погиб в автокатастрофе. Но в данном случае за потрясением последовало ощущение личной причастности, возмущения, опустошенности, а потом – приступ печали, не настолько тяжелой, чтобы назвать ее горем, но гораздо более острой, чем просто сожаление. Глубина этого чувства удивила его самого, однако оказалась недостаточной, чтобы он мог сказать: «Я не могу взять это дело. Я слишком заинтересован, слишком пристрастен».

Ожидая лифт, он убедил себя, что его заинтересованность в этом деле ничуть не больше, чем была бы в любом другом. Бероун умер. Его, Дэлглиша, работа состоит в том, чтобы выяснить, как и почему. Пристрастность же имеет отношение к работе, к живым, а не к мертвым.

Едва он успел выйти через крутящуюся дверь, как «ровер» с Массингемом за рулем въехал на пандус. Садясь на переднее сиденье, Дэлглиш спросил:

– Дактилоскопист и фотограф едут?

– Да, сэр.

– А лаборанты?

– Они послали старшего биохимика. Она будет ждать нас на месте.

– Тебе удалось связаться с доктором Кинастоном?

– Нет, сэр, только с его экономкой. Доктор летал к дочери в Новую Англию. Он всегда навещает ее осенью. Его рейс ВА-214 в 19.25 уже приземлился в Хитроу, но доктор, вероятно, застрял на Западном шоссе.

– Продолжай звонить ему домой, пока не застанешь.

– Доктор Грили может приехать, сэр. У доктора Кинастона после долгого перелета будет нарушение суточного ритма.

– Мне нужен Кинастон, с нарушением суточного ритма или без оного.

– Этому трупу все только самое лучшее? – поинтересовался Массингем.

Что-то в его голосе – некий оттенок иронии или даже неуважения – вызвало у Дэлглиша раздражение. «Боже мой, – подумал он, – неужели я проявляю излишнюю чувствительность в отношении этой смерти, еще не увидев труп?» Он молча пристегнул ремень безопасности, и «ровер» плавно выехал на Бродвей – дорогу, которую менее двух недель назад он пересекал, направляясь на встречу с сэром Полом Бероуном.

Глядя прямо перед собой, лишь отчасти воспринимая мир за пределами замкнутого комфорта автомобиля, почти не замечая, как руки Массингема поглаживают руль, как почти беззвучно переключаются скорости, как мелькают огни светофоров, он сознательно позволил своим мыслям отрешиться от настоящего, от гадания о том, что ждало впереди, и стал мысленным усилием восстанавливать в памяти каждый миг той последней встречи с покойным, словно от того, насколько точно он сумеет это сделать, зависело нечто чрезвычайно важное.

3

Это случилось пятого сентября, он как раз собирался уходить со службы, чтобы отправиться в Брамсхиллский полицейский колледж, где начинал читать курс лекций для старшего командного состава, когда последовал звонок из приемной Бероуна. Его личный секретарь манеру говорить перенял у своего шефа. Сэр Пол будет весьма признателен, если коммандер Дэлглиш найдет несколько минут, чтобы повидаться с ним. Его устроило бы, если бы мистер Дэлглиш приехал прямо сейчас. Сэр Пол должен будет уехать на встречу со своими избирателями в палату[6] приблизительно через час.

Бероун нравился Дэлглишу, но условия встречи были для него неудобны. В Брамсхилле его ждали лишь после обеда, и он планировал использовать свободное время, чтобы по дороге на север Гэмпшира посетить шерборнскую церковь Святого Иоанна, а еще уинчфилдскую, пообедать в пабе близ Стратфилд-Сэй и прибыть в Брамсхилл так, чтобы успеть нанести обычный визит вежливости коменданту перед лекцией, начинавшейся в половине третьего. Ему подумалось, что он достиг уже того возраста, когда человек стремится к удовольствиям не так страстно, как в молодости, однако непомерно огорчается, если его планы срываются. В связи с созданием нового отдела в СИ-1 у него много времени ушло на утомительные и не всегда безоблачные предварительные переговоры, и теперь он с облегчением настроился на мирное созерцание в одиночестве алебастровых скульптур, витражей шестнадцатого века и внушающего благоговейный трепет убранства Уинчфилда. Впрочем, скорее всего встреча с Полом Бероуном не грозила отнять у него много времени, так что, возможно, его планы еще могли осуществиться. Он оставил дорожную сумку в кабинете, надел твидовое пальто, чтобы защититься от утреннего осеннего ветра, и отправился в министерство на метро, до станции «Сент-Джеймс».

Проходя через вертящуюся дверь, он в который раз подумал, насколько больше нравилось ему готическое великолепие старого здания Уайтхолла. Он знал, что оно бесило сотрудников, в нем было неудобно работать. В конце концов, его строили тогда, когда помещения отап-ливались угольными каминами, которые обслуживала целая армия прихлебателей, и когда горы рукописных документов, тщательно составленных легендарными министерскими чудаками, позволяли руководить событиями, контроль над которыми теперь требует трех отделов и пары младших секретарей в придачу. Это новое здание, безусловно, было шедевром в своем роде, но если архитектор ставил перед собой задачу воплотить идею сильной власти, смягченной гуманизмом, то Дэлглиш не был уверен, что он в этом преуспел. Здание больше подошло бы для международной корпорации, чем для гигантского государственного аппарата управления. Особенно недоставало Дэлглишу писанных маслом портретов, облагораживавших величественную парадную лестницу Уайтхолла. Его всегда занимало, как художники разного уровня таланта справлялись с задачей возвеличить заурядные и порой непривлекательные черты своих моделей, используя для этого чисто визуальный прием: облачая их в великолепные наряды и придавая пухлым лицам выражение сурового осознания собственной причастности к имперской власти. Хорошо хоть убрали фотопортрет принцессы-цесаревны, еще до недавнего времени украшавший главный вестибюль. Он куда больше подходил для витрины какого-нибудь парикмахерского салона в Уэст-Энде.

Его с улыбкой узнали на входе, однако тщательно проверили документ и попросили подождать сопровождающего, хотя ему не раз доводилось бывать в этом здании на разного рода совещаниях и он неплохо ориентировался в здешних коридорах власти. Теперь осталось совсем мало пожилых мужчин-сопровождающих из бывших, в последнее время стали нанимать женщин. Те «пасли» своих подопечных с приветливой материнской сноровкой, словно хотели внушить им, что помещение может выглядеть как тюрьма, но быть милосердным, как дом престарелых, и что они опекают посетителей исключительно ради их же пользы.

Наконец Дэлглиша препроводили в приемную. Парламент был еще на летних каникулах, поэтому здесь царила непривычная тишина. Одна пишущая машинка была накрыта чехлом, единственный клерк сверял какие-то документы без всякой спешки, которая обычно определяла стиль работы министерской приемной. Еще несколько недель назад атмосфера тут была совершенно иной. Дэлглиш не в первый раз подумал, что система, требующая от министров руководить своими департаментами, исполнять парламентские обязанности, а по выходным выслушивать жалобы избирателей, должно быть, рассчитана на то, чтобы важные решения принимались мужчинами и женщинами, уставшими до полного изнеможения. Она обеспечивала также их полную зависимость от вышестоящих должностных лиц. Сильные министры пока еще действовали самостоятельно; более слабые превратились в марионеток. Их это отнюдь не всегда расстраивало. Главы министерств искусно скрывали от своих кукол даже едва заметные подергивания за ниточки. Но Дэлглишу не нужен был собственный источник информации о министерских сплетнях, чтобы не сомневаться: Пол Бероун не имел ничего общего с этим вялым раболепием.

Он вышел из-за стола и протянул Дэлглишу руку, словно это было их первое знакомство. Лицо у министра было строгое, даже несколько печальное, но оно совершенно преображалось, когда он улыбался. Сейчас он улыбался.

– Простите, что попросил вас приехать, не предупредив заранее, – сказал он. – Рад, что мы успели застать вас на месте. Не то чтобы это было особенно важно, но, боюсь, может стать таковым.

Всякий раз, когда Дэлглиш видел Пола, он вспоминал портрет его предка, сэра Хьюго Бероуна, висевший в Национальной портретной галерее. Сэр Хьюго был ничем не примечателен, если не считать его страстной, хотя и бесполезной преданности королю. Его единственным заметным деянием было то, что он заказал Ван Дейку свой портрет. Но этого оказалось достаточно, чтобы обеспечить ему бессмертие, по крайней мере в истории живописи. Их фамильный замок в Гэмпшире давным-давно перешел в другие руки, состояние сильно сократилось, но удлиненное грустное лицо сэра Хьюго в обрамлении воротника из изысканных кружев продолжало взирать на посетителей галереи с надменной снисходительностью типичного джентльмена-роялиста семнадцатого века. Сходство с ним нынешнего баронета было почти неправдоподобным. То же удлиненное лицо с высокими скулами, конусом сходящее к острому подбородку, те же широко поставленные глаза с приспущенным левым веком, те же бледные руки с длинными пальцами, тот же неподвижный, но при этом чуть ироничный взгляд.

Письменный стол был почти пуст. Для заваленного работой человека это был единственный способ не сойти с ума: в каждый данный момент работать только над одним делом, полностью на нем сосредоточиться, решить его и отложить в сторону. Дело, владевшее вниманием министра в настоящий момент, скорее всего было относительно не важным, решил Дэлглиш, поскольку на столе лежало лишь короткое письмо на листке белой писчей бумаги формата кватро. Бероун вручил его Дэлглишу, тот прочел:

«Член парламента от северо-восточного Хартфордшира, несмотря на свои фашистские пристрастия, становится выдающимся либералом, когда дело доходит до прав женщин. Но женщинам, видимо, следует остерегаться; близость к этому элегантному баронету может оказаться смертельной. Тереза Нолан, ухаживавшая за его матерью и жившая в их доме, покончила с собой после аборта. И именно он знал, где следует искать тело. Обнаженный труп Дайаны Траверс, их служанки, был выловлен из воды в день рождения его жены, во время вечеринки на берегу Темзы, – вечеринки, на которой он должен был присутствовать. Один случай – частная трагедия, два – неудачное совпадение, три – похоже на промах».

– Отпечатано на пишущей машинке со сферическим роликом, – сказал Дэлглиш. – Их не так просто идентифицировать. Бумага – самая обычная, такую продают везде, она тоже мало чем поможет. У вас есть какие-нибудь соображения: кто мог это послать?

– Ни малейших. Человек моего положения привыкает к подобным оскорбительным или непристойным письмам – таково неизбежное осложнение нашей работы.

– Но это едва ли не обвинение в убийстве, – заметил Дэлглиш. – Если автора удастся вычислить, полагаю, ваш адвокат сочтет возможным возбудить судебное преследование.

– Да, наверное.

Кем бы ни был тот, кто написал это письмо, отметил про себя Дэлглиш, необразованным этого человека не назовешь. Правильная пунктуация, определенный ритм фразы… Он или она постарались организовать факты и вместить в лаконичный текст максимум относящейся к делу информации. Это сочинение, безусловно, уровнем повыше обычных грязных анонимных наветов и бредовых вымыслов, которые постоянно стекаются в министерский почтовый ящик, и тем опасно.

Возвращая письмо, он сказал:

– Это, разумеется, не оригинал, фотокопия. Господин министр, вы единственный получатель письма или вам это неизвестно?

– Оно было направлено в органы печати, по крайней мере в одну газету точно: в «Патерностер ревю». Там оно сегодня опубликовано. Я только что видел статью.

Он выдвинул ящик стола, достал газету и передал ее Дэлглишу. Восьмая страница была загнута. Газета с некоторых пор печатала серию материалов о младших членах правительства, теперь наступила очередь Бероуна. Начало статьи было ничуть не оригинальным, вполне безобидным – в нем излагались факты: коротко рассказывалось о предыдущей карьере Бероуна в качестве барристера, о его первой, неудачной, попытке баллотироваться в парламент, об успехе, одержанном им на выборах 1979 года, о его феноменальном взлете к младшему министерскому рангу, о предполагаемой близости к премьер-министерскому посту. Упоминалось о том, что он живет с матерью, леди Урсулой Бероун, и второй женой в одном из немногих сохранившихся домов, построенных сэром Джоном Соуном[7], имеет двадцатичетырехлетнюю дочь от первого брака (Сара Бероун), которая является политической активисткой левого толка и, по слухам, не поддерживает отношений с отцом. В неприятно-язвительном ключе излагались обстоятельства его второй женитьбы. Старший брат нынешнего баронета, майор сэр Хьюго Бероун, был убит в Северной Ирландии, и Пол Бероун женился на невесте брата, когда не минуло еще и пяти месяцев после автокатастрофы, в которой погибла его собственная жена. «Возможно, это естественно, что потерявшая жениха невеста и лишившийся жены муж нашли утешение друг в друге, хотя ни один человек, видевший красавицу Барбару, не взялся бы утверждать, что этот брак был всего лишь исполнением братского долга». Далее шел прогноз политического будущего Пола Бероуна, сделанный с известной проницательностью, но без малейшей доброжелательности. Однако в основном все это основывалось на кулуарных сплетнях.

Шип таился в последнем абзаце, и ошибиться насчет его происхождения было мудрено. «Он славится своей любовью к женщинам; несомненно, большинство из них находят его привлекательным. Но дамы, слишком приближающиеся к нему, оказываются на удивление несчастными. Его первая жена погибла в автомобильной катастрофе. За рулем был сам Пол Бероун. Молодая сиделка Тереза Нолан, ухаживавшая за его матерью, леди Урсулой Бероун, покончила с собой после аборта, и именно Бероун нашел ее тело. А месяц назад девушка, которая работала в его доме, Дайана Траверс, была найдена утонувшей неподалеку от того места, где проходила вечеринка по случаю дня рождения его жены, – вечеринка, на которой он тоже должен был присутствовать. Подобное невезение убийственно для политика, как дурной запах изо рта. Оно может перекочевать и в его политическую карьеру. Вероятно, именно гнилостный запах неудачи более, чем подозрение в том, что он сам не знает, чего хочет на самом деле, способен свести на нет прогноз, будто перед нами человек, вторым стоящий в очереди на пост премьер-министра консерватора».

– «Патерностер ревю» не выписывают в министерстве, – заметил Бероун. – А может быть, следовало. Если судить по этому выпуску, мы лишаем себя развлечения, а то и наставления. Я читаю его от случая к случаю в клубе, главным образом из-за литературных обозрений. Вы знаете что-нибудь об этой газете?

Мог бы спросить об этом в своем департаменте общественных связей, подумал Дэлглиш. Знаменательно, что, судя по всему, он предпочел этого не делать.

– Я знал когда-то Конрада Акройда, – ответил он. – Акройд – владелец и издатель «Патерностера». До него хозяевами газеты были его отец и дед. В те времена она печаталась в Сити. Акройд не получает прибыли от издания. Папа неплохо обеспечил его, сделав более традиционные вложения, но, полагаю, сейчас он разве что остается при своих. Время от времени он любит печатать сплетни, но его газета не какой-нибудь «Частный сыщик». Акройд не склонен к риску. Думаю, за всю историю существования газеты под его началом он ни разу не подверг себя опасности судебного преследования. Это делает ее, конечно, менее сенсационной и развлекательной, чем «Сыщик», разве что литературные и театральные обзоры в ней хороши. В них есть некая забавная извращенность. – Только «Патерностер», вспомнил он, мог охарактеризовать возвращение на сцену «Визита инспектора» Пристли как пьесу об очень надоедливой девушке, доставившей массу неприятностей уважаемому семейству, и добавил: – Факты, должно быть, изложены верно, он их обычно проверяет, но статья на удивление злобная для «Патерностера».

– О да, факты верны. – Бероун произнес это спокойно, почти печально, не сопроводив и, видимо, не собираясь сопровождать свое заявление какими бы то ни было разъяснениями.

Дэлглиш хотел было спросить: «Какие факты? Факты, изложенные в газете, или те, что содержатся в письме?» – но передумал. Пока это еще не было полицейским расследованием, а тем более делом, порученным ему. В настоящий, по крайней мере, момент инициатива должна исходить от Бероуна.

– Следствие по делу Терезы Нолан я помню, – сказал он. – А вот об этой утопленнице Дайане Траверс слышу впервые.

– О ней не писали в центральных газетах, – пояснил Бероун. – Только в местных – несколько строк о ходе расследования. И о моей жене там не упоминалось. Дайана Траверс не была приглашена на ее день рождения, но они в одно и то же время ужинали в ресторане «Черный лебедь», это в Кукхеме, на берегу реки. Власти, похоже, переняли девиз страховой компании: «Зачем делать драму из кризиса?»

Значит, что-то в прессу так или иначе все же просочилось, и Бероуну это известно. Девушка, работавшая в доме министра короны, утонула, и случилось это после ужина в ресторане, где устраивала вечеринку его жена. Независимо от того, присутствовал на вечеринке сам министр или нет, такое событие обычно получает отражение в общенациональных газетах, хотя бы в виде короткого сообщения.

– Каких действий вы от меня ожидаете, министр? – спросил Дэлглиш.

Бероун улыбнулся:

– Как ни странно, я и сам толком не знаю. Вероятно, чтобы вы держали руку на пульсе. Я не имею в виду лично вас.

Было бы смешно. Но если все перерастет в открытый скандал, полагаю, кто-то в конце концов вынужден будет этим заняться. Пока я лишь хотел ввести вас в курс дела.

Но именно этого и не сделал! Будь на месте Бероуна любой другой человек, Дэлглиш непременно указал бы ему на это, причем в весьма резкой форме. Тот факт, что он не испытывал искушения поступить подобным образом по отношению к Бероуну, показался ему занятным. «Конечно, существуют отчеты по обоим делам, и основные факты я могу узнать из официальных источников», – подумал он. Но в остальном, если дело дойдет до прямых обвинений, Бероуну все же придется раскрыть свои карты. И если такое случится, то станет ли это его, Дэлглиша, приватным делом или делом его нового отдела, будет зависеть от того, насколько громким окажется скандал, насколько основательными обвинения и в чем конкретно они будут состоять. Интересно, чего все же хочет от него Бероун – чтобы он нашел предполагаемого шантажиста или провел следствие по двойному убийству? Между тем, в той или иной форме, скандал, похоже, разразится непременно. Если письмо было послано в «Патерностер», то почти наверняка оно было отправлено и в другие газеты и журналы, в том числе, не исключено, и в общенациональные. Вероятно, там решили до поры до времени не открывать огонь, но это вовсе не значит, что письмо выброшено в корзину. Возможно, газетчики сочли разумным сначала посоветоваться со своими юристами. Так что пока самой мудрой тактикой было выжидать и наблюдать. Но от разговора с Конрадом Акройдом никакого вреда не будет. Акройд был одним из самых осведомленных лондонских сплетников. Полчаса, проведенные в элегантной и уютной гостиной его жены, обычно оказывались более продуктивными и куда более занятными, чем многочасовое корпение над официальными документами.

– Я встречаюсь с группой избирателей в палате, – сказал Бероун. – Они хотят, чтобы я показал им, где работает парламент. Если вы располагаете временем, может быть, проводите меня? – Вежливый вопрос, как обычно, подразумевал прямое распоряжение.

Но когда они вышли из здания, Бероун без всяких объяснений повернул налево и, спустившись по ступенькам, направился в Бедкейдж-уок. Значит, им предстояло идти к парламенту самым длинным путем, по краю Сент-Джеймсского парка. Интересно, подумал Дэлглиш, означает ли это, что есть вещи, которые его спутник хотел бы сообщить ему конфиденциально? Это, конечно, легче сделать вне стен кабинета. Этим девяти десяткам акров чарующей, хоть и несколько официальной красоты парка, пересеченного тропинками настолько удобно, что можно было подумать, будто они нарочно спланированы так, чтобы вести от одного центра власти к другому, наверняка доводилось слышать больше секретов, чем какому бы то ни было другому лондонскому уголку, подумалось Дэлглишу.

Но если Бероун и собирался поговорить с ним с глазу на глаз, его намерению не суждено было осуществиться. Не успели они пересечь Бедкейдж-уок, как их бодро окликнул рысью набежавший сзади Джером Мейплтон, румяный, с лоснящимся лицом, чуть запыхавшийся. Он был членом парламента от округа Южного Лондона – надежное местечко, которое он тем не менее почти никогда не покидал, словно опасаясь, что, отлучись он хотя бы на неделю, кто-нибудь обязательно покусится на его пост. Двадцать лет пребывания в парламенте не умерили его незаурядного трудового энтузиазма и трогательного, хотя и вполне уместного удивления тем, что он там на своем месте. Болтливый, сполна наделенный стадным инстинктом и непробиваемо толстокожий, он, будто намагниченный, прилеплялся к любой группе, если она оказывалась более многочисленной или влиятельной, чем та, к которой он принадлежал в данный момент. Закон и порядок составляли его основной интерес, поскольку они больше всего заботили его преуспевающих избирателей, принадлежащих к среднему классу и прячущихся за своими кодовыми замками и декоративными оконными решетками. Подстраиваясь под своих «слушателей поневоле», он сразу же пустился в разглагольствования о новом парламентском комитете, болтаясь между Бероуном и Дэлглишем, как суденышко на мелкой волне.

– Как же этот комитет называется – «Полицейская практика свободного общества: грядущее десятилетие»? Или «Полицейская практика в свободном обществе: грядущее десятилетие»? Кажется, вы потратили все первое заседание, решая, включать ли в название этот маленький предлог? Как это типично! Вы рассматриваете не только полицейскую практику, но и ее техническое обеспечение, не так ли? Не слишком ли обширную задачу вы себе поставили? Из-за этого в комитет вошло больше членов, чем принято считать эффективным, так ведь? Разве изначальная идея не сводилась к тому, чтобы еще раз взглянуть на применение научных и технических достижений в полицейской практике? Похоже, комитет расширил рамки своей компетенции.

– Трудность состоит в том, – заметил Дэлглиш, – что работу полиции трудно отделить от ее технического обеспечения, особенно когда дело касается практики.

– О, я знаю, знаю. И вполне учитываю это, мой дорогой коммандер. Взять, к примеру, это предложение отслеживать интенсивность движения на автомагистралях. Это, конечно, можно сделать. Вопрос в том, нужно ли. То же самое со слежкой. Разве можно изучать передовые научные методы в отрыве от этики их реального применения? Вот в чем вопрос-то, мой дорогой коммандер. И вы это знаете, мы все это знаем. А посему можем ли мы и дальше опираться на общепринятую доктрину, что решение вопроса о распределении ресурсов является прерогативой главного констебля?

– Надеюсь, вы не собираетесь высказать крамольную мысль, что нам следует иметь национальную полицию? – вставил Бероун. Он говорил без видимого интереса, его взгляд был устремлен вперед. Похоже, он думал: раз уж этот зануда вклинился в наш разговор, давайте подкинем ему предсказуемый сюжет и выслушаем его предсказуемое мнение.

– Нет, – охотно подхватил Мейплтон. – Но возможно, было бы лучше иметь таковую по доброй воле и осознанно, а не в явочном порядке. Де-юре, министр, а не де-факто. Что ж, вам будет чем заняться, коммандер; учитывая ваше участие в рабочей группе, скучно вам не покажется. – Он произнес это с легкой завистью. У Дэлглиша закралось подозрение, что Мейплтон сам хотел бы стать членом рабочей группы. – Полагаю, в этом и состоит привлекательность работы для такого человека, как вы, – добавил Мейплтон.

Интересно, для какого такого человека? – подумал Дэлглиш. Поэта, который больше не пишет стихи? Любовника, который техникой заменяет искреннюю привязанность? Полицейского, разочаровавшегося в полицейской службе? Вряд ли Мейплтон хотел его обидеть. Просто этот человек был столь же глух к языку, как и к людям.

– Никогда не задумывался о том, в чем состоит привлекательность моей работы, – ответил он. – Если не считать того, что она не скучная и оставляет возможность для личной жизни.

– В этой работе меньше лицемерия, чем в большинстве других, – с неожиданной горечью сказал Бероун. – От политика требуется выслушивать ложь, излагать ложь, закрывать глаза на ложь. Остается лишь надеяться, что мы в нее не поверим.

Не столько сами слова, сколько тон, каким они были произнесены, смутил Мейплтона. Но он решил отнестись к высказыванию Бероуна как к шутке и захихикал. Потом повернулся к Дэлглишу:

– Ну и каковы ваши ближайшие личные планы, коммандер? Помимо участия в рабочей группе, разумеется.

– Недельный курс лекций для старшего командного состава в Брамсхилле. Потом обратно сюда, организовывать новый отдел.

– О, вам предстоит много работы. Что будет, если я убью депутата от Западного Честерфилда как раз в тот момент, когда рабочая группа будет заседать? – Он снова засмеялся, на сей раз над собственной дерзкой шуткой.

– Надеюсь, вы поборете в себе искушение, сэр.

– Да, нужно постараться. Комитет – слишком серьезная вещь, чтобы старший полицейский чин отрывался от работы в нем. А кстати, к вопросу об убийствах. В сегодняшнем «Патерностер ревю» есть очень странный абзац о вас, Бероун. Не слишком дружественный, я бы сказал.

– Да, – коротко ответил Бероун. – Я видел.

Он ускорил шаг, так что Мейплтону, и так уже запыхавшемуся, пришлось выбирать: либо продолжать разговор, либо поспевать за своими спутниками. Когда они подошли к Казначейству, он, очевидно, решил, что приз не стоит дальнейших усилий, и, сделав прощальный жест, растворился в толпе на Парламент-сквер. Но если Бероун все еще хотел доверительно поговорить с Дэлглишем, у него на это уже не оставалось времени. На светофоре зажегся зеленый свет. Ни один пешеход, видя, что на Парламент-сквер зеленый свет горит для него, не стал бы колебаться ни секунды. Бероун удрученно взглянул на Дэлглиша, словно говоря: «Видите, даже светофор против меня», и быстро пошел через площадь. Дэлглиш смотрел, как он пересекает Бридж-стрит, отвечает на приветствие постового полицейского при входе и исчезает в Нью-Пэлис-Ярде. Встреча оказалась краткой и безрезультатной. Дэлглишу казалось, что Бероуна тайно мучает неприятность более серьезная, чем анонимные письма. Он развернулся и пошел по направлению к Скотленд-Ярду, убеждая себя в том, что если Бероун захочет поговорить с ним с глазу на глаз, то сам найдет для этого подходящее время.

Но время это так и не настало. Неделю спустя, возвращаясь из Брамсхилла, Дэлглиш включил радио в машине и услышал сообщение об уходе Бероуна в отставку с министерского поста. Подробностей было немного. Сам Бероун объяснил свое решение так: он почувствовал, что пора придать собственной жизни новый поворот. Письмо премьер-министра, опубликованное на следующий день в «Таймс», было вежливым, но кратким. Широкая британская публика, большинство представителей которой едва ли смогли назвать хотя бы трех членов кабинета нынешней или любой другой администрации, была озабочена погоней за солнцем, поскольку лето выдалось самым дождливым за несколько последних лет, и восприняла потерю младшего министра с полным равнодушием. В Лондоне парламентские сплетни, переживая скуку дурацкого летнего сезона, вяло теплились в ожидании скандала. Дэлглиш ждал вместе со всеми. Но теперь появилась вероятность того, что скандал не разразится. Отставка Бероуна продолжала оставаться загадкой.

Еще из Брамсхилла Дэлглиш затребовал отчеты о следствии по делу Терезы Нолан и Дайаны Траверс. На первый взгляд они не давали никакого повода к беспокойству. Тереза Нолан после прерывания беременности по медицинским показаниям в соответствии с заключением психиатра покончила с собой, оставив предсмертную записку деду с бабушкой, которые подтвердили, что записка написана ее рукой. Содержание записки ставило вне всяких сомнений добровольность ее ухода из жизни. А Дайана Траверс, выпив и съев лишнего, судя по всему, сама нырнула в Темзу, чтобы доплыть до своих приятелей, валявших дурака на плоскодонке посреди реки. У Дэлглиша осталось тревожное ощущение, что ни одно из дел не было столь простым, как это представлено в отчетах, однако достаточных доказательств того, что хотя бы в одном из двух случаев имело место убийство, разумеется, не нашлось. Он не знал, насколько глубоко ему позволено копать, а в свете отставки Бероуна стоит ли копать вообще, и решил пока ничего не предпринимать, предоставив Бероуну сделать первый шаг.

А теперь Бероун, спутник смерти, сам погиб то ли от собственной, то ли от чужой руки. Каким секретом он хотел поделиться во время той краткой прогулки до здания парламента, навечно останется тайной. Но если он и впрямь был убит, все секреты должны выйти наружу, о них будут рассказывать его мертвое тело, интимные подробности его жизни, его родные, его враги и друзья устами кто правдивыми, кто предательскими, кто дрожащими, кто с готовностью, а кто с неохотой. Убийство как ничто иное взламывает неприкосновенность частной жизни, а равно и многого другого. И Дэлглишу казалось насмешливой гримасой судьбы то, что именно он, человек, которому Бероун выказал готовность довериться, будет вынужден начать этот неумолимо-насильственный процесс.

4

Они почти доехали до церкви, когда он мысленно вернулся в реальное время. Массингем вел машину в непривычном для него молчании, словно чувствуя, что шеф будет благодарен ему за эту краткую тишину между «знать» и «видеть». А как ехать, ему спрашивать не требовалось. По своему обыкновению, он, прежде чем тронуться в путь, сверился с картой города. Они миновали Харроу-роуд и как раз поравнялись с комплексом зданий больницы Святой Марии, когда слева в поле зрения возникла колокольня церкви Святого Матфея. Ее поперечные каменные пояса, высокие арочные окна и медный купол напомнили Дэлглишу башенки, которые он трудолюбиво строил в детстве из кубиков: один шаткий кубик на другой, – пока все они с грохотом не рушились на пол детской. Была для него в этом здании такая же отчаянная неустойчивость, так что, глядя на него, ему даже хотелось инстинктивно пригнуться и отшатнуться в сторону.

Не произнеся ни слова, Массингем на следующем перекрестке повернул налево и стал приближаться к церкви по узкой дороге, с обеих сторон обрамленной рядами террасных домов. Все они были почти одинаковые: маленькие окошки наверху под крышей, узкие крылечки и квадратные эркеры, – но было очевидно, что здесь идет своя, особая, жизнь. Некоторые, немногие, дома еще несли на себе красноречивые свидетельства присутствия множества прошедших через них жильцов: неухоженные лужайки, отшелушившаяся краска, задернутые шторы. Но на смену этим домам уже приходили новые яркие «спичечные коробки» – мечта претендентов на социальное жилье: свежеокрашенные двери, фонари на низких столбиках, кое-где подвешенные цветочные горшки, асфальтированные пятачки для автомобиля в палисаднике перед домом. Высившееся в конце улицы огромное тело церкви с ее взмывающими ввысь почерневшими от копоти каменными стенами выглядело сколь неухоженным, столь и неуместным посреди этого бытового самодовольства.

Массивная северная дверь, не посрамившая бы и собор, была закрыта. Стоявшая рядом доска с въевшейся грязью сообщала имя и адрес приходского священника, а также расписание служб, но в остальном ничто не давало оснований предположить, что эту дверь когда-либо открывали. Они медленно проехали по узкой асфальтированной дорожке между южной стеной церкви и ограждением канала, по-прежнему не заметив никаких признаков жизни. Скорее всего слух об убийстве еще не успел распространиться. У южного входа были припаркованы лишь две машины. Одна, догадался Дэлглиш, принадлежала сержанту Робинсу, красный «метро» – Кейт Мискин. Его не удивило, что она прибыла раньше их. Не успел Массингем позвонить, как она уже открыла дверь. В проеме показалось ее красивое лицо в обрамлении светло-каштановых волос. В рубашке, слаксах и кожаной безрукавке она выглядела неофициально-элегантно, словно явилась сюда прямо с загородной прогулки.

– Вам привет от окружного инспектора, но ему пришлось вернуться в участок. У них убийство на Ройял-Оук. Он уехал, как только прибыли мы с сержантом Робинсом. Если он вам понадобится, его можно будет застать во второй половине дня. Тела здесь, сэр. Эту комнату называют малой ризницей.

Для Глина Моргана было типично ничего не трогать на месте преступления. Дэлглиш уважал Моргана как человека и сыщика, но был рад, что благодаря то ли служебным обязанностям, то ли такту, то ли тому и другому вместе он уехал. Дэлглиш испытал облегчение оттого, что не придется делать реверансы и умасливать опытного детектива, которому едва ли было приятно вторжение на его территорию коммандера из нового отдела СИ-1.

Кейт Мискин толкнула первую дверь слева и отступила в сторону, пропуская Дэлглиша и Массингема. Малая ризница была освещена ярко, как съемочная площадка. В свете флуоресцентной лампы невероятное зрелище – распростертое тело Бероуна с перерезанным горлом, запекшаяся кровь, бродяга, словно брошенная марионетка, прислоненный к стене, – в первый момент показалось нереальным и напомнило афишу фильма ужасов, слишком утрированную и натянутую, чтобы быть убедительной. Бросив на Бероуна беглый взгляд, Дэлглиш пошел по ковру к Харри Маку и присел рядом с ним на корточки.

– Свет горел, когда мисс Уортон нашла тело? – спросил он, не поворачивая головы.

– В проходе нет, сэр. А здесь, по ее словам, горел. Мальчик это подтверждает.

– Где они сейчас?

– В церкви, сэр. С ними отец Барнс.

– Джон, сходи к ним, пожалуйста. Скажи, что я поговорю с ними, как только освобожусь. И постарайся связаться с матерью мальчика. Нужно увезти его отсюда как можно скорее. Потом возвращайся сюда.

В смерти Харри выглядел таким же неприкаянным бродягой, каким был при жизни. Если бы не пятно крови на груди, можно было бы подумать, что он спит: раскинутые в стороны ноги, голова, упавшая на грудь, съехавшая на правый глаз шерстяная шапка. Дэлглиш просунул руку под его подбородок, осторожно приподнял голову и почувствовал, что она вот-вот отделится от туловища и скатится ему в ладони. Он увидел то, что ожидал увидеть: единственный глубокий разрез через все горло, скорее всего сделанный слева направо и рассекший все, от трахеи до позвоночника. Трупное окоченение уже наступило, кожа была ледяной и покрылась гусиными пупырышками – так бывает всегда, потому что после окоченения трупа выпрямляющие мышцы волосяных луковиц сокращаются. Какое бы стечение обстоятельств или потребность ни привели сюда Харри Мака, никакой тайны причина его смерти не составляла.

На нем были старые клетчатые брюки, свободно болтавшиеся и завязанные вокруг щиколоток веревками. Сверху, насколько можно было разглядеть под кровавым пятном, – полосатый вязаный пуловер, надетый поверх морской тельняшки. Вонючий клетчатый пиджак, задубевший от грязи, был расстегнут, левая пола откинута. Дэлглиш приподнял ее кончиками пальцев за самый край и увидел на ковре размазанное пятно крови сантиметра два длиной, расширяющееся с правого края. Склонившись пониже, он заметил бледное пятно примерно той же конфигурации на кармане пиджака, но ткань была слишком грязной, чтобы сказать наверняка. Однако значение пятна на ковре было достаточно ясным: капля-другая крови, должно быть, стекла из раны или с орудия убийства, перед тем как Харри упал, и размазалась, когда его тащили к стене. Но чьей крови? Если окажется, что крови Харри, это будет менее значимо для следствия. А если предположить, что это кровь Бероуна? Дэлглиш с нетерпением ждал появления эксперта-биолога, хотя и понимал, что тот не сможет дать ответ на месте. Образцы крови будут взяты у обеих жертв во время вскрытия, и результата анализа придется ждать не менее трех дней.

Дэлглиш не знал, что заставило его сначала подойти к трупу Харри Мака. Но теперь он осторожными шагами перешел по ковру к кровати и молча остановился, глядя вниз, на тело Бероуна. Даже в пятнадцатилетнем возрасте, стоя у постели умершей матери, он не ощущал позыва произнести мысленно, а тем более вслух, слово «прощай». Нельзя же разговаривать с тем, кого больше нет. Можно опошлить все, только не это, подумалось ему. Тело, застывшее в неуклюжей позе, начавшее уже – во всяком случае, его сверхчувствительный нос это уловил – источать легкий сладковато-гнилостный запах тления, тем не менее сохраняло неотъемлемое достоинство, потому что еще недавно было человеком. Но он знал – ему ли не знать! – как быстро эта иллюзорная человечность исчезнет без следа. Еще до того, как патологоанатом закончит свою работу на месте преступления – обмотает бинтами голову жертвы и наденет на ее руки пластиковые пакеты, – еще до того, как док Кинастон подступится к телу со своими скальпелями, труп превратится в вещественное доказательство, более важное, более громоздкое и гораздо труднее поддающееся сохранению, чем все прочие, и тем не менее всего лишь вещественное доказательство, снабженное биркой, задокументированное, лишенное чего бы то ни было человеческого, вызывающее только интерес, любопытство или отвращение. Но все это еще не сейчас. «Я знал этого человека, – подумал Дэлглиш, – не то чтобы хорошо, но знал. Он мне нравился. Конечно, он заслуживает большего с моей стороны, чем просто стоять и взирать на него равнодушным полицейским взглядом».

Бероун лежал головой в сторону двери под углом сорок пять градусов к кровати, упираясь в нее ногами. Левая рука откинута в сторону, правая вытянута вдоль тела. Постель была покрыта вязаным пледом, состоявшим из разноцветных квадратиков яркой шерсти. Похоже, падая, Бероун ухватился за него и наполовину стянул с кровати – скомканный край пледа прикрывал его правый бок. Открытая опасная бритва с облепленным кровавыми сгустками лезвием лежала поверх пледа, в нескольких дюймах от правой руки Бероуна. Удивительно, сколько деталей враз отпечаталось в мозгу Дэлглиша. Тонкий клинышек чего-то похожего на грязь застрял между каблуком и подошвой левой туфли; на желтовато-коричневом кашемировом свитере виднелось засохшее пятно крови; на полураскрытых губах запечатлелось нечто среднее между улыбкой и насмешкой; мертвые глаза по мере того, как он в них вглядывался, казалось, усыхали, проваливаясь все глубже в глазницы; левая рука с длинными тонкими пальцами была изящна, словно девичья; ладонь правой густо измазана кровью. Его поразило то, что во всей этой картине было нечто неправильное, и вскоре он понял, что именно: не мог Бероун одновременно сжимать в руке бритву и хвататься за плед при падении. Если он сначала выронил бритву, то почему она лежит поверх пледа и в такой нарочитой близости от его руки, будто выпала из разжавшихся пальцев? И почему ладонь так перепачкана кровью, как если бы кто-то взял и нарочно приложил ее к окровавленному горлу? Если бы Бероун сам орудовал бритвой, на руке, в которой он ее сжимал, было бы, конечно, гораздо меньше крови.

Он услышал какое-то движение у себя за спиной, обернулся и увидел, что инспектор Кейт Мискин смотрит не на труп, а на него. Она быстро отвела глаза, но он успел, к собственной неловкости, заметить ее взгляд, исполненный горестной, почти материнской, заботы, и резко сказал:

– Ну, инспектор?

– Вроде бы очевидно, сэр: убийство с последующим самоубийством, – отчеканила Кейт. – Классическая картина ран, нанесенных самому себе, – три надреза: два пробных, третий – глубокий, перерезавший трахею. Эталонный пример для учебника по судебной медицине, – добавила она.

– Увидеть очевидное нетрудно, – возразил Дэлглиш. – Но следует подумать, прежде чем поверить в очевидность. Я хочу, чтобы семью известили вы. Адрес такой: Камден-Хилл-сквер, шестьдесят два. Там жена и престарелая мать, леди Урсула Бероун, а также некто вроде домоправительницы. Подумайте, как это сделать наилучшим образом, проявите всю свою деликатность. И возьмите с собой полицейский наряд: когда новость распространится, их начнут одолевать расспросами, так что понадобится защита.

– Слушаюсь, сэр.

Она не выказала ни малейшего неудовольствия тем, что ее отсылают с места преступления, поскольку знала, что обязанность извещать родственников о смерти близкого человека является отнюдь не рутинной работой, и понимала, что выбор пал на нее не просто потому, что она была единственной женщиной в команде, а шеф считал это женским делом. Кейт умела сообщать подобные новости с тактом, осторожностью, даже с состраданием. Бог свидетель, за десять лет работы в полиции ей пришлось немало попрактиковаться в этом деле. Но в ее сострадании все же окажется доля предательства, ибо она станет наблюдать и прислушиваться даже в тот момент, когда будет произносить слова сочувствия, ведь едва заметно дрогнувшие ресницы, сжавшиеся руки, напрягшиеся мышцы лица, случайно вырвавшееся слово могут послужить знаком того, что для кого-то в доме на Камден-Хилл-сквер новость окажется вовсе не новостью.

5

Прежде чем сосредоточиться непосредственно на месте преступления, Дэлглиш всегда любил сначала бегло осмотреть окрестности, чтобы сориентироваться и, насколько возможно, представить себе обстановку, в которой совершилось убийство. Упражнение имело свою практическую ценность, но – и он это понимал – лишь относительную, оно удовлетворяло скорее психологическую потребность. Так в детстве он исследовал деревенскую церковь, сначала медленно обходя ее вокруг, благоговейно трепеща от предвкушения и возбуждения, и лишь потом открывал входную дверь и начинал планомерно приближаться к проникновению в главную тайну. Сейчас, на несколько минут, до прибытия фотографа, дактилоскописта и судмедэкспертов, место преступления осталось в его безраздельном распоряжении. Направляясь во внешний проход, он думал: интересно, улавливал ли Бероун в этом неподвижном воздухе, пропитанном легкими ароматами ладана, свечей и более густым англиканским запахом заплесневелых молитвенников, цветов и средств для чистки металла, обещание открытия, чувствовал ли, что декорации уже установлены, ощущал ли предвестие неизбежного и неотвратимого?

Ярко освещенный проход-коридор с выложенным коричневатой керамической плиткой полом и белыми стенами тянулся вдоль всей западной стены церкви. Малая ризница была первой комнатой по левую руку. Следующей, соединенной с ней внутренней дверью, была крохотная, футов десять на восемь, кухня. Далее шла узкая уборная со старомодным унитазом из расписного фарфора – сиденье красного дерева, ручка на цепочке, свисающая из бачка, приделанного под единственным окошком, расположенным у самого потолка. Последняя дверь была открыта, и за ней просматривалась высокая квадратная комната, почти наверняка расположенная под колокольней; эта комната, очевидно, служила одновременно и главной ризницей, и звонницей. С противоположной стороны проход отделяли от собственно церкви десять футов изящ-ной кованой железной решетки, через которую был виден весь неф вплоть до тускло мерцавшей пещерообразной апсиды и придела Богородицы справа. Через центральные врата решетки, украшенные сверху двумя фигурами трубящих ангелов, в церковь обычно вступали священник и хор певчих. Справа от врат к решетке был приделан запертый на висячий замок деревянный ящик. За ним на расстоянии вытянутой руки стоял ветвистый подсвечник, тоже из кованого железа, с подвешенным к нему на цепочке медным держателем для спичек и подносом, на котором лежало несколько маленьких свечек. Предположительно это было устроено для того, чтобы обеспечить возможность приходившим за какой-либо надобностью в ризницу зажечь свечу даже при закрытых вратах, ведущих в церковный неф. Судя по тому, что гнезда подсвечника были чистыми, этой возможностью редко пользовались, если пользовались вообще. В подсвечнике торчала, словно белый восковой палец, только одна свеча, да и ту никогда не зажигали. Из двух бронзовых люстр, свисавших с потолка церковного нефа, лился мягкий рассеянный свет, но по сравнению с ярко освещенным запрестольным проходом церковь выглядела тусклой и таинственной; фигуры тихо переговаривавшихся Массингема и сержанта, мисс Уортон и мальчика, терпеливо, как два карлика-горбуна, сидевших на низких стульях в уголке, который скорее всего был детским, казались такими отдаленными и бесплотными, как если бы они пребывали в ином временном измерении. Поймав взгляд Дэлглиша, Массингем направился к нему через неф.

Они вернулись в малую ризницу, и Дэлглиш, остановившись на пороге, натянул латексные перчатки. Его всегда удивляла собственная способность сосредоточить внимание исключительно на самом помещении, на мебели и предметах, в нем находящихся, даже до того, как тела упакуют и увезут, словно в своей неподвижной и молчаливой немощи трупы на время превращались в такие же артефакты, как и все остальное, – равно значимые для следствия вещественные ключи к разгадке, не более и не менее. Входя в комнату, он спиной почувствовал, что Массингем идет за ним, настороженный, тоже надевший перчатки, но неестественно для себя кроткий: он шагал за шефом неслышно, как только что принятый на работу врач-стажер, почтительно следующий за знаменитым профессором– консультантом. «Интересно, почему он ведет себя так, будто у меня личное горе и я нуждаюсь в деликатном обращении? – подумал Дэлглиш. – Это ведь всего лишь работа, такая же, как любая другая. Она обещает быть весьма трудной и без того, чтобы Джон и Кейт относились ко мне как к сверхвпечатлительному выздоравливающему».

Генри Джеймс, припомнилось ему, по поводу собственной близкой кончины выразился приблизительно следующим образом: «Итак, вот она наконец здесь, эта Важная Персона!» Если Бероун тоже думал о смерти в подобных выражениях, то он выбрал неподходящее место для встречи с важным визитером. Площадь комнаты не превышала двенадцати квадратных футов и была освещена флуоресцентной лампой, пересекавшей вдоль почти весь потолок. Дневной свет проникал сюда только через два высоко расположенных фигурных окна. Снаружи окна были затянуты защитной сеткой, напоминавшей проволочное ограждение курятника; скопившаяся на ней за многие десятилетия грязь превратила оконные панели в нечто вроде сотов из позеленевшей сажи. Мебель тоже выглядела так, будто ее годами постепенно собирали, стаскивая сюда предмет за предметом: кто-то, видимо, что-то дарил, что-то находили на свалке или выуживали из оказавшихся никому не нужными останков давно забытого благотворительного базара. Под окнами напротив входа стоял старинный дубовый письменный стол с тремя ящиками в правосторонней тумбе, на одном ящике недоставало ручки. На столе лежали простой деревянный крест и потрепанная книга записей в кожаном переплете. Трубка старомодного черного телефонного аппарата была снята с рычага и валялась рядом.

– Похоже, это он ее снял, – сказал Массингем. – Кому хочется, чтобы в момент, когда собираешься перерезать себе горло, зазвонил телефон?

– Или это сделал убийца, чтобы трупы как можно дольше не обнаружили. Если бы отцу Барнсу пришло в голову позвонить сюда и телефон бы не ответил, он, чего доброго, явился бы сам – посмотреть, не случилось ли чего с Бероуном. А если в трубке слышались гудки «занято», он бы просто решил, что Бероун весь вечер говорит по телефону.

– На трубке мог остаться отпечаток ладони, сэр.

– Вряд ли, Джон. Если это убийство, то мы имеем дело не с дураком.

Продолжая осмотр комнаты, Дэлглиш выдвинул верхний ящик – в нем лежали стопка белой писчей бумаги, дешевой, с отпечатанным типографским способом названием церкви наверху, и набор конвертов. Кроме этого, в столе не обнаружилось ничего интересного. У левой стены были аккуратно составлены штабелями разнокалиберные парусиновые и металлические стулья; вероятно, ими пользовались во время заседаний приходского церковного совета. Рядом стоял металлический шкаф с пятью выдвижными ящиками, а чуть дальше – небольшой застекленный книжный. Дэлглиш откинул крючок и, открыв дверцу, убедился, что внутри – собрание старых требников, религиозных брошюр и буклетов, рассказывающих об истории церкви Святого Матфея. Мягких кресел было всего два, по одному с каждой стороны камина: небольшое коричневое с продранной кожей и накладной лоскутной подушкой и обшарпанное, более современное, с мягким сиденьем. Один стул у левой стены был вынут из штабеля. На его спинке висело белое полотенце, на сиденье стояла коричневая холщовая сумка с расстегнутой молнией. Массингем осторожно заглянул внутрь и сказал:

– Пижама, запасные носки, полотняная салфетка, в которую завернуто полбуханки нарезанного хлеба экологически чистого производства, и кусок сыра. По виду – рокфор. Еще яблоко. Сорта «кокс», если это имеет значение.

– Вряд ли. Это все?

– Да, сэр. Никакого вина. Что бы он ни собирался здесь делать, на свидание это не похоже – во всяком случае, не с женщиной. Да и с чего бы ему, имея в своем распоряжении весь Лондон, выбирать это место? Кровать слишком узкая, никаких удобств.

– Что бы он здесь ни искал, не думаю, что это был комфорт.

Дэлглиш перешел к камину. Простая деревянная полка на ажурных железных опорах с узором в виде виноградных гроздьев на вьющихся лозах располагалась в центре правой стены. Для обогрева комнаты камином не пользовались, должно быть, уже несколько месяцев, отметил он. На каминном поддоне спереди был установлен электрический очаг в виде высоких языков пламени и искусственных углей под ними, огороженный вогнутой задней стенкой и имевший горелку с тройной спиралью. Дэлглиш осторожно сдвинул его и увидел, что на самом деле камином недавно пользовались: кто-то пытался сжечь в нем ежедневник. Тот лежал на решетке поддона открытый, странички свернулись и почернели. Несколько листков явно вырвали, чтобы сжечь их отдельно; хлопья черного пепла опали сквозь решетку и лежали на куче мусора, состоявшего из полуобгоревших спичек, угольной пыли, катышков шерсти с ковра, – все это скопилось на дне очага за долгие годы. Синяя обложка ежедневника с четко вытисненными цифрами, обозначавшими год, оказалась более стойкой к огню – слегка обгорел лишь один уголок. Тот, кто пытался сжечь ежедневник, очевидно, спешил, если только в его задачу изначально не входило уничтожить лишь отдельные страницы. Дэлглиш ничего не тронул – это была работа для Ферриса, специалиста по обследованию места преступления; тот уже нетерпеливо топтался в проходе. Хорек терпеть не мог, когда кто-нибудь, кроме него, осматривал место преступления, и Дэлглишу показалось, что он даже сквозь стену почти осязаемо ощущает его нетерпеливое желание поскорее приступить к работе. Он низко склонился, чтобы получше рассмотреть мусор под решеткой, и среди лохмотьев почерневшей бумаги заметил использованную безопасную спичку – ее несгоревшая половинка была чистой и белой, как если бы ею только что чиркнули.

– Должно быть, этой спичкой они поджигали ежедневник, – сказал Дэлглиш. – Но если так, то где коробок? Пошарь, пожалуйста, у него по карманам, Джон.

Массингем подошел к пиджаку Бероуна, висевшему на крючке, прибитом на внутренней стороне двери, и осмотрел оба наружных и внутренний кар-маны.

– Портмоне, сэр, паркеровская ручка и связка ключей. Ни зажигалки, ни спичек.

В комнате спичек тоже нигде видно не было.

С возрастающим волнением, в котором оба отдавали себе отчет, они направились к письменному столу и тщательно осмотрели пресс-папье. Оно тоже, должно быть, стояло здесь давно. На его розовой промокательной бумаге, обтрепанной по краям, вкривь и вкось, налезая друг на друга, отпечаталось множество давно выцветших клякс и следов от написанных разными чернилами слов. Неудивительно, подумал Дэлглиш: теперь большинство людей пользуются шариковыми ручками, а не чернилами. Однако, приглядевшись повнимательнее, он заметил, что кто-то писал чернильной авторучкой совсем недавно. Поверх старых отпечатков вдоль поверхности промокашки дюймов на шесть шли более свежие следы от ломаных строк, написанных черными чернилами. В том, что этот отпечаток был новым, сомневаться не приходилось. Дэлглиш подошел к пиджаку Бероуна и извлек из его кармана авторучку. Она была тонкой, элегантной, супермодной, заправлена черными чернилами. Даже если буквы, отпечатавшиеся на промокашке, разобрать не удастся, идентичность чернил лаборатория установить сможет. Но если Бероун что-то писал и промокал написанное, то где теперь эта бумага? Сам он от нее избавился? Порвал и спустил в унитаз? Сжег вместе с листками из дневника? Или кто-то другой нашел ее – вероятно, пришел специально, чтобы найти, – и то ли уничтожил, то ли унес с собой?

Наконец они с Массингемом, осторожно, чтобы не задеть тело Харри, прошли через открытую дверь справа от камина и приступили к осмотру кухни. Там имелась газовая колонка, относительно современная, укрепленная над глубокой квадратной фаянсовой мойкой, весьма замызганной. Сбоку на крючке висело чистое, хотя и мятое, полотенце. Дэлглиш стянул перчатку и потрогал его. Оно оказалось чуть влажным – не местами, а целиком, будто бы его намочили, а потом отжали и оставили на ночь сушиться. Он протянул полотенце Массингему, и тот в свою очередь, сняв перчатку, пощупал его и сказал:

– Даже если бы убийца был голым или полуголым, ему все равно пришлось бы вымыть руки. Наверное, этим он вытирался. Полотенце Бероуна – скорее всего то, которое висит на стуле. На вид оно сухое.

Он пошел проверить свое предположение, а Дэлглиш тем временем продолжил осмотр. Справа находился кухонный стол-шкаф с заляпанной чайными пятнами жаропрочной столешницей, на которой стояли большой чайник, чайник поменьше и посовременнее, два заварочных и облупленная эмалированная кружка, грязная внутри до черноты и пахшая спиртным. Открыв дверцы, он увидел разномастную посуду и два сложенных чистых посудных полотенца, оба сухие, а на нижней полке – несколько цветочных ваз, помятую плетеную корзинку, набитую тряпками для стирания пыли, и несколько банок со средствами для полировки металла и мебели. Вероятно, здесь мисс Уортон и другие женщины, помогавшие поддерживать чистоту в церкви, ставили в воду цветы, стирали тряпки и пили чай.

К трубе колонки медной цепочкой был прикреплен держатель для спичек с коробком внутри – такой же, как у подсвечника, открытый с одной стороны, чтобы менять коробок. Точно такой же имелся когда-то в комнате его отца при церкви в Норфолке. Дэлглиш не помнил, чтобы с тех пор ему доводилось видеть такие держатели где-нибудь еще. Они были неудобны в обращении – поверхность, о которую чиркали спичкой, наполовину закрывало ребро держателя. Трудно представить себе, что, вынув, коробок потом вернули на место, еще труднее – что спичку зажгли здесь и, рискуя загасить пламя, понесли в малую ризницу, чтобы поджечь ежедневник.

Массингем вернулся и сказал:

– Полотенце в соседней комнате абсолютно сухое и лишь чуть-чуть запачканное. Похоже, Бероун всего лишь вымыл руки, когда пришел. Странно, что он не оставил его здесь, – разве что не нашел, куда повесить. Но гораздо более странно, что убийца, если предположить, что убийца существует, воспользовался не им, а маленьким посудным полотенцем.

– Если он сразу не догадался прихватить большое с собой на кухню, – заметил Дэлглиш, – то едва ли захотел бы возвращаться за ним. Слишком много крови, слишком велик риск оставить следы – лучше уж воспользоваться тем, что под рукой.

Кухня была единственным помещением, в котором имелись вода и раковина; вымыть руки и посуду можно было только здесь. Над раковиной висело зеркало, намертво прикрепленное к стене, а под ним – простая стеклянная полка. На ней лежала банная сумочка с расстегнутой молнией, внутри – зубная щетка, тюбик пасты, сухая фланелька для лица и початый кусок мыла. А рядом – более интересная находка: узкий кожаный футляр с поблекшим золотым вензелем PSB. Рукой, снова затянутой в перчатку, Дэлглиш приподнял крышку и обнаружил внутри то, что и ожидал: точно такую же бритву, как та, что обличительно лежала возле правой руки Бероуна. На шелковой подкладке крышки имелась пластина с именем поставщика – П. Дж. Беллингем, – выполненным старомодным росчерком с завитушками, и адрес: Джермин-стрит. Беллингем – самый дорогой и престижный лондонский парикмахер, снабжавший также опасными бритвами клиентов, так и не освоивших современные методы бритья.

Не найдя ничего интересного в туалете, они двинулись дальше, в главную ризницу. Оказалось, что именно здесь Харри Мак собирался провести ночь. В углу было постлано нечто вроде старого армейского одеяла с обтрепанными краями, задубевшее от грязи; его зловонный дух, смешиваясь с запахом ладана, вызывал несообразное ощущение благочестия и мерзости одновременно. Рядом валялись бутылка и кусок грязной веревки, а на расстеленной газете лежали горбушка ржаного хлеба, огрызок яблока и сырные крошки. Массингем растер одну на ладони и понюхал.

– Рокфор, сэр. Вряд ли Харри сам мог позволить себе такой сыр.

Никаких свидетельств того, что Бероун тоже успел поесть, к сожалению, не было – это могло бы помочь установить приблизительное время смерти, – но он совершенно очевидно либо заманил Харри в церковь обещанием ужина, либо, что более вероятно, поделился с ним провизией прежде, чем сам собирался приступить к трапезе, поскольку Харри наверняка был голоден и не хотел ждать.

Ризница была так знакома Дэлглишу по детским воспоминаниям, что оказалось достаточно одного беглого взгляда, чтобы он мог с закрытыми глазами назвать полный перечень аксессуаров высшего церковного благочестия: пакетики с благовониями на верхней полке шкафа, ладанка и кадило, распятие и – за выцветшей красной саржевой занавеской – отделанное кружевами облачение с коротким накрахмаленным стихарем. Однако сейчас все его мысли были сосредоточены на Харри Маке. Что пробудило его от хмельного сна и заставило встать: крик, голоса ссорящихся, звук падения тела? Но мог ли он отсюда услышать что бы то ни было? Словно подслушав его мысли, Массингем произнес:

– Он мог проснуться от жажды, пойти в кухню попить воды и стать случайным свидетелем преступления. Эта эмалированная кружка скорее всего принадлежит ему. Отец Барнс должен знать. Если повезет, на ней могут найтись отпечатки. Или, возможно, он шел в уборную, потому что я сомневаюсь, что он мог что-либо услышать отсюда.

И едва ли, мысленно добавил Дэлглиш, он после этого направился в кухню помыть руки. Вероятно, Массингем прав. Харри уже расположился на ночь, а потом ему захотелось пить. Если бы не эта фатальная жажда, он мог все еще беззаботно спать.

Снаружи, в проходе, словно бегун, разминающийся перед стартом, топтался на месте Феррис.

– Пресс-папье, кружка, посудное полотенце и ежедневник очень важны, и еще в очаге есть обломок спички, которую, судя по всему, недавно зажигали. Все это нам понадобится. Но еще будет нужен весь мусор из камина и отстойник из-под раковины. Есть вероятность, что убийца умывался в кухне.

На самом деле всего этого можно было и не говорить, а уж Чарли Феррису и подавно. Он был лучшим специалистом по обследованию мест преступления в столичной полиции, и Дэлглиш, начиная новое расследование, всегда надеялся, что он окажется свободен. Прозвище Хорек идеально подходило ему, хотя его редко произносили в присутствии Чарли. Феррис был очень мал ростом, рыжеволос, с острыми чертами лица и таким сверхчувствительным обонянием, что, по слухам, унюхал самоубийцу в Эппинг-Форесте раньше, чем до того добрались дикие хищники. В свободное время он пел в одном из самых известных лондонских любительских хоров. Дэлглиш, слышавший его на концерте в полицейском клубе, не мог поверить, что столь тщедушная грудь и хрупкое тело могут исторгать из себя такой мощный, звучащий как оргáн бас. Феррис был одержим своей работой и даже придумал наиболее удобный для нее костюм: белые шорты и трикотажная рубашка, синтетическая купальная шапочка, плотно облегающая голову, чтобы предотвратить попадание волос на обследуемые объекты, латексные перчатки, тонкие, как у хирурга, и резиновые банные шлепанцы на босу ногу. Его кредо состояло в том, что не существует убийцы, который не оставил бы на месте преступления хоть каких-то следов своего присутствия. А если так, то Феррис их найдет.

В проходе послышался шум. Это прибыли фотограф и дактилоскопист. Дэлглиш узнал голоса: рокочущий – Джорджа Матьюза, клявшего пробку на Харроу-роуд, и тихий – отвечавшего ему сержанта Робинса. Кто-то рассмеялся. Они не были ни черствыми, ни особо бесчувственными, но не были они и сотрудниками похоронного бюро, коим по долгу службы предписывается демонстрировать профессиональную почтительность перед лицом смерти. Эксперт-биохимик еще не приехал. Среди наиболее выдающихся ученых судебно-медицинской лаборатории столичной полиции были женщины, и Дэлглиш, зная за собой старомодную чувствительность, в которой никогда бы им не признался, всегда радовался, если удавалось увезти обезображенные трупы до того, как появлялись эти женщины-эксперты, чтобы сфотографировать следы крови и взять все необходимые образцы. Он предоставил Массингему приветствовать новоприбывших и вводить их в курс дела. Ему же пора поговорить с отцом Барнсом. Но сначала, прежде чем мальчика увезут домой, он хотел перекинуться словом с Дарреном.

6

– Его бы давно уже здесь не было, сэр, – оправдывался сержант Робинс, – но этот чертенок нас одурачил. Сначала мы никак не могли вытянуть из него адрес, а когда он наконец его назвал, тот оказался ложным – такой улицы вообще не существует. Отправься мы туда – потеряли бы чертову кучу времени. Думаю, теперь он уже говорит правду, но для этого мне пришлось припугнуть его комиссией по делам несовершеннолетних, уполномоченным по наблюдению за малолетними правонарушителями и бог знает чем еще. Кроме того, он пытался от нас улизнуть. Хорошо, что я в последний момент успел его сцапать.

Мисс Уортон в сопровождении женщины-полицейского уже отвезли в Краухерст-Гарденс и, без сомнения, помогли ей успокоиться, выказав сочувствие и напоив чаем. Она сделала героическое усилие, чтобы взять себя в руки, но все еще тревожилась оттого, что не могла восстановить точный ход событий, случившихся между приходом в церковь и тем моментом, когда она открыла дверь в малую ризницу. Полиции важно было знать, входили ли они с Дарреном в комнату и трогали ли там что-либо. Оба страстно заверяли, что не входили. Все остальное, что она могла сообщить, особого значения не имело, поэтому Дэлглиш, наскоро выслушав, отпустил ее.

Но его раздражало, что Даррен все еще оставался с ними. Если придется опрашивать его еще раз, следовало сделать это у него дома, в присутствии родителей. Дэлглиш понимал, что его нынешняя неразговорчивость в непосредственной близости от трупов не обязательно объясняется лишь тем, что он не преодолел пока ощущения ужаса. На ребенка подчас более глубинное воздействие оказывает травма, отнюдь не самая очевидная. Странным казалось то, что мальчику так не хочется ехать домой. Обычно поездка в автомобиле, тем более полицейском, для детей являлась своего рода терапией, особенно в ситуации, когда вокруг уже начала собираться толпа благодарных зрителей, которые станут свидетелями его эффектного прохода вдоль огораживающей всю южную оконечность церкви полицейской ленты, множества полицейских машин и зловещего покойницкого фургона, припаркованного между церковной стеной и каналом. Дэлглиш подошел к машине и открыл дверцу.

– Я коммандер Дэлглиш, – сказал он. – Пора отвезти тебя домой, Даррен. Твоя мать, должно быть, волнуется. – «К тому же мальчик должен быть в школе, – мысленно добавил он, – учебный год уже начался. Но это, слава Богу, уже не моя забота».

Даррен, казавшийся совсем маленьким и ужасно сердитым, сидел, забившись в угол переднего пассажирского места. Это был странный на вид ребенок – с обаятельным лицом обезьянки, бледной кожей, сплошь усыпанной веснушками, с колосистыми, почти бес-цветными, бровями, курносый и ясноглазый. И у него, и у сержанта Робинса лимит терпения, судя по всему, был исчерпан, но при виде Дэлглиша мальчик приободрился и с детской бесцеремонностью поинтересовался:

– Это вы здесь главный начальник?

Несколько смущенный, Дэлглиш уклончиво ответил:

– Ну, можно сказать и так.

Даррен посмотрел вокруг подозрительным взглядом и сказал:

– Она этого не делала… ну, мисс Уортон. Она невиноватая.

– Конечно, мы так и не думаем, – серьезно ответил Дэлглиш. – Видишь ли, для этого нужно силенок побольше, чем у пожилой дамы или у мальчика. Вы оба вне подозрений.

– Ну тогда ладно.

– Она тебе нравится? – спросил Дэлглиш.

– Она клевая. Только имейте в виду, о ней нужно позаботиться. Она с приветом. Свихнулась чуток к старости. Я за ней тоже приглядываю.

– Думаю, она полагается на тебя. Хорошо, что вы были вместе, когда нашли трупы. Наверное, для нее это было ужасно.

– Ее прямо чуть не вывернуло наизнанку. Она, знаете, боится крови. У нее поэтому и цветного телевизора нет. Она-то плетет, что не может себе его позволить. Фигня. Она ж всю дорогу покупает цветы для БДМ.

– БДМ? – удивился неопознанной аббревиатуре Дэлглиш. В его голове замелькали марки автомобилей.

– Ну, для этой статуи в церкви. Тетенька в голубом, а перед ней – свечи. Ее называют Богородицей Девой Марией, БДМ. Она всегда ставит туда цветы и зажигает свечки. По десять пенни за штуку. Маленькие – по пять. – Он опасливо стрельнул глазами по сторонам, словно заметил, что его заманили на вражескую территорию. – А я так думаю, что она не покупает цветной телевизор, потому что не хочет видеть красную кровь, – быстро добавил он.

– Возможно, ты и прав, – согласился Дэлглиш. – Ты нам очень помог, Даррен. Так ты точно уверен, что вы не входили в комнату, ни один из вас?

– Не-а, я ж вам грил. Я все время стоял у ней за спиной. – Вопрос, однако, явно смутил его, и впервые в его речи проскользнул легкий акцент кокни. Он резко откинулся на спинку сиденья и обиженно уставился в боковое окно.

Дэлглиш вернулся в церковь и нашел Массингема.

– Я хочу, чтобы с Дарреном к нему домой поехал ты. У меня такое ощущение, что он что-то скрывает. Не исключено, что это и не важно, но будет хорошо, если ты окажешься там, когда он будет разговаривать с родителями. У тебя есть братья, ты больше смыслишь в поведении маленьких мальчиков.

– Вы хотите, чтобы я отправился прямо сейчас, сэр? – переспросил Массингем.

– Разумеется.

Дэлглиш знал, что такой приказ не понравится Массингему; тот ненавидел даже ненадолго покидать место преступления, пока не увезли труп, а сейчас ему тем более не хотелось уезжать, поскольку Кейт Мискин, вернувшаяся уже с Камден-Хилл-сквер, оставалась. Но если уж ехать, то он предпочитал ехать один, поэтому с необычной любезностью попросил полицейского шофера выйти из машины, сам сел за руль и рванул с места на скорости, которая, несомненно, обещала Даррену восхитительную поездку в награду.

Дэлглиш вышел в церковь через кованые царские врата и, повернувшись, аккуратно прикрыл их за собой. Но даже легкий щелчок в тишине прозвучал громким лязгом и продолжал раскатываться гулким эхом, пока он шел через неф. Дэлглиш не видел, но постоянно держал в голове работавшую у него за спиной профессиональную команду: софиты, камеры, инструменты и приборы, деловитая тишина, прерываемая лишь голосами, уверенными и несуетными в присутствии смерти. Но здесь, отделенный от всего остального изящными завитками кованой решетки, царил иной мир, еще не замутненный. Запах ладана стал гуще, и Дэлглиш увидел впереди окутанную золотой дымкой мозаику аспиды и величественную фигуру Христа на вершине его славы, распятого на кресте и взирающего сверху на церковный корабль запавшими глазами. В нефе зажгли еще два светильника, но церковь по-прежнему тонула в полумраке по сравнению с резким светом дуговых ламп, высвечивавших место преступления, так что ему понадобилось не меньше минуты, чтобы разглядеть отца Барнса – темную фигуру, примостившуюся с края первого ряда стульев у самой кафедры. Дэлглиш пошел к нему, отдавая себе отчет в том, как неуместно громко цокают по кафельному полу его каблуки, и гадая, кажется ли священнику этот звук таким же зловещим, как ему самому.

Отец Барнс сидел прямо, вытянувшись в струнку, уставившись на мерцающую «пещеру» аспиды, все его тело было напряжено и сковано, как тело пациента, приготовившегося к боли и настраивавшего себя на то, чтобы выдержать ее. При приближении Дэлглиша он не повернул головы. Собирался он явно в спешке: лицо невыбрито, руки, нервно сцепленные на коленях, грязны, будто он лег спать не помывшись. Длинная черная сутана, старая и заляпанная чем-то похожим на мясную подливку, придавала еще более болезненный вид его облику. Одно пятно он, видимо, безуспешно пытался замыть. Черные туфли нечищены, кожа потрескалась по бокам, мысы стерлись и стали серыми. От него шел неприятно-сладковатый дух старых вещей и ладана, перебиваемый запахом застарелого пота, и все это вызывало ощущение достойной сожаления смеси несостоятельности и страха. Как только Дэлглиш, вытянув длинные ноги, сел рядом и положил руку на спинку стула, на котором сидел отец Барнс, тело священника, как ему показалось, обмякло, страх и скованность на глазах покинули его. Дэлглиш вдруг почувствовал угрызения совести. Отец Барнс наверняка ничего не ел до первой мессы. Он, должно быть, мечтает глотнуть кофе и перекусить. Обычно в подобных случаях кто-нибудь заботится о том, чтобы напоить свидетелей чаем, но сегодня Дэлглиш не позволил пользоваться кухней даже для того, чтобы вскипятить чайник, пока осмотр места преступления не будет завершен.

– Я вас долго не задержу, – сказал он. – Всего несколько вопросов – и вы можете вернуться домой. Все это наверняка было для вас страшным шоком.

Отец Барнс, по-прежнему не глядя на него, тихо произнес:

– Шоком. Да, это был шок. Мне не следовало давать ему ключ. Сам не знаю, почему я это сделал. Это трудно объяснить. – Его голос, неожиданно низкий, с приятной хрипотцой, позволял предположить, что в этом хрупком теле больше силы, чем можно подумать; не то чтобы его речь свидетельствовала о высокой образованности, но какое-никакое образование дисциплинировало ее, хотя и не лишило окончательно легкого провинциального акцента – скорее всего уроженца Восточной Англии. Он повернулся наконец к Дэлглишу лицом и продолжил: – Они сочтут меня ответственным. Я не должен был давать ему ключ. Это моя вина.

– Вы не несете никакой ответственности, – возра-зил Дэлглиш. – И прекрасно это знаете – так же как и они. – Ох уж это вездесущее, пугающее, судящее «они». Он подумал, но не сказал вслух, что убийство само по себе вызывает возбуждение даже у тех, кто не был напрямую связан с жертвой и не имеет оснований скорбеть, и что людям свойственна снисходительность по отношению к тем, кто так или иначе поспособствовал занимательному зрелищу. Отец Барнс будет удивлен – приятно или неприятно – тем, насколько увеличится аудитория прихожан на следующем воскресном собрании. – Давайте с самого начала, – предложил Дэлглиш. – Когда вы познакомились с сэром Полом Бероуном?

– В прошлый понедельник, чуть больше недели назад. Он зашел ко мне домой около половины третьего и спросил, нельзя ли ему осмотреть церковь. Конечно, сначала он направился прямо туда, но увидел, что церковь закрыта. Мы бы охотно никогда ее не закрывали, но вы же знаете, какие нынче времена. Вандалы, грабители, взламывающие ящики для пожертвований, ворующие свечи… На северных дверях висит записка, в которой сказано, что ключ находится дома у священника.

– Полагаю, он не рассказывал вам, что делал в Паддингтоне?

– Нет, рассказал. У него друг лежит в больнице Святой Марии, и он приехал навестить его. Но больному как раз делали какую-то процедуру, посетителей к нему не пускали, у баронета образовался час свободного времени, и он вспомнил, что давно хотел осмотреть церковь Святого Матфея.

Значит, вот с чего все началось. Жизнь Бероуна, как и любого занятого человека, полностью зависела от часов. Он освободил немного времени, чтобы навестить старого друга, а это время неожиданно оказалось в его личном распоряжении. Известно, что он интересовался викторианской архитектурой. Каким бы фантастическим ни оказался лабиринт, в который завело его сугубо частное побуждение, по крайней мере его первый визит в церковь Святого Матфея нес на себе печать здравого смысла и «нормальности».

– Вы предложили сопроводить его? – спросил Дэлглиш.

– Да, предложил, но он сказал, чтобы я не беспокоился, я и не стал настаивать – подумал, что ему хочется побыть одному.

Значит, отец Барнс не лишен чуткости, отметил про себя Дэлглиш и продолжил:

– Итак, вы дали ему ключ. Какой ключ?

– Общий. От южного входа есть только три ключа. Один – у мисс Уортон, у меня в доме хранятся два остальных. На каждом кольце – два ключа: один от южного входа, другой, поменьше, – от врат запрестольной ограды. Если мистеру Кэпстику или мистеру Пулу – это наши церковные старосты – требуется ключ, они приходят ко мне. Я живу тут рядом. От главного, северного, входа существует только один ключ, я всегда держу его у себя в кабинете и никогда никому не даю, чтобы он не потерялся. Впрочем, он слишком тяжелый, чтобы носить его с собой. Я сказал сэру Полу, что внутри он найдет буклет с описанием церкви. Его составил еще отец Коллинз, и мы все никак не соберемся его обновить. Буклеты лежат вон там, на столе у северного входа, и стóят всего три пенса. – Он с трудом, как человек, страдающий артритом, повернул голову назад, словно приглашая Дэлглиша купить экземпляр. Жест был жалким и трогательным. – Думаю, он взял один, потому что два дня спустя я нашел в ящике для пожертвований пятифунтовую банкноту. Большинство посетителей оставляют лишь положенные три пенса.

– Он представился?

– Он сказал, что его зовут Пол Бероун. Боюсь, в то время это имя ничего мне не говорило. Он не уточнил, что является членом парламента и баронетом, – ничего такого. Разумеется, когда он подал в отставку, я узнал, кто он. Об этом сообщалось в газетах и по телевидению.

Наступила пауза. Дэлглиш ждал. Несколько минут спустя голос священника зазвучал снова – теперь он окреп и стал более решительным.

– Полагаю, он отсутствовал около часа, может, чуть меньше. Потом пришел, вернул ключ и сказал, что хотел бы переночевать в тот день в малой ризнице. Конечно, он не знал, что она у нас так называется, просто сказал: «В маленькой комнате с кроватью». Кровать стоит там со времен отца Коллинза, то есть с войны. Он, бывало, оставался в церкви во время воздушных налетов, чтобы тушить зажигалки на крыше. А мы не стали ее убирать. Она оказывается кстати, если кто-то неважно почувствует себя во время службы или если я захочу отдохнуть перед полуночной мессой. Места она занимает немного, это всего лишь узкая складная кровать. Да вы же ее видели.

– Видел. Он как-нибудь объяснил свое желание?

– Нет. Оно прозвучало как обыденная просьба, а мне не хотелось расспрашивать. Он был не из тех людей, которых придет в голову подвергнуть допросу. Я только спросил насчет простыней и наволочки, но он ответил, что все необходимое принесет с собой.

Он принес одну двуспальную простыню и спал, завернувшись в нее. Вниз постелил сложенное армейское одеяло, а укрывался пестрым вязаным пледом. Наволочка, надетая на то, что скорее всего было подушкой с сиденья стула, тоже предположительно принадлежала ему.

– Он сразу унес ключ с собой или приходил еще раз? – спросил Дэлглиш.

– Он зашел за ним вечером. Часов в восемь, может, чуть раньше. В руках у него была дорожная сумка. Не думаю, что он приехал на машине; во всяком случае, никакой машины видно не было. Я дал ему ключ и до утра его больше не видел.

– Расскажите мне о следующем утре.

– Я вошел, как обычно, через южную дверь. Она была заперта. Дверь в малую ризницу стояла открытой, и я увидел, что его там нет. Кровать была очень аккуратно застелена. Вообще везде царил идеальный порядок. Поверх покрывала лежали сложенные простыня и наволочка. Я выглянул через решетку. Свет не горел, но я его увидел: он сидел в этом ряду, чуть подальше. Я отправился в ризницу и облачился к мессе, потом через царские врата вышел в церковь. Увидев, что я собираюсь служить в часовне Девы Марии, он перешел в задний ряд и сел там. Он ничего не говорил. Больше в церкви никого не было. Для мисс Уортон день был неприсутственный, а мистер Кэпстик, который обычно посещает мессу в девять тридцать, заболел гриппом. Мы были только вдвоем. Обернувшись после первой молитвы, я увидел, что он стоит на коленях. Он принял причастие, потом мы вместе пошли в малую ризницу. Он вернул мне ключ, поблагодарил, взял свою сумку и ушел.

– В тот первый раз больше ничего не было?

Отец Барнс повернулся и посмотрел на Дэлглиша. В полумраке церкви его лицо казалось безжизненным. Дэлглиш видел в его взгляде смесь мольбы, решимости и боли. Было что-то, о чем он и страшился, и испытывал потребность рассказать. Дэлглиш его не торопил. Работа научила его ждать. Наконец Барнс заговорил:

– Нет, кое-что было. Когда он протянул ладони и я вложил в них облатку, мне показалось… – Он помолчал, потом продолжил: – Что у него на руках были метки, раны. Я подумал, что вижу стигматы.

Взгляд Дэлглиша был сосредоточен на кафедре. Оттуда, с картины безвестного прерафаэлита, на него равнодушно, безо всякого любопытства взирал ангел с лилией в руке; его белокурые волосы были аккуратно уложены под широким нимбом.

– На его ладонях? – переспросил Дэлглиш.

– Нет, на запястьях. На нем были рубашка и пуловер, рукава оказались чуть свободными и поднялись, когда он протягивал руки, вот тогда-то я и увидел.

– Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

– Нет, только вам.

Не меньше минуты оба молчали. За всю сыщицкую карьеру Дэлглишу не доводилось получать от свидетеля информацию столь нежелательную – другого слова он подобрать не мог – и столь шокирующую. В голове завертелись мысли: как отразится подобная новость на расследовании, если просочится в печать? Газетные заголовки, циничные спекуляции не без злорадства, толпы зевак, суеверных, легковерных и истинно верующих, осаждающих церковь в ожидании… чего? Захватывающих ощущений? Нового культа? Надежды? Доказательств? Однако неудовольствие его было глубже, чем просто раздражение из-за непрошеного осложнения в расследовании, вызванного вторжением иррационального фактора в столь прочно укорененную на этой земле работу, как поиск документально подтвержденных доказательств, способных выдержать испытание в суде. Он был потрясен, почти физически, чувством куда более сильным, которого он почти стыдился; оно представлялось ему одновременно и низким, и едва ли более рациональным, чем само событие. То, что он испытывал, можно было назвать отвращением, доходящим почти до ярости.

– Думаю, вам следует и впредь хранить молчание, – сказал он. – Это не имеет отношения к смерти сэра Пола. Об этом даже не обязательно упоминать в ваших показаниях. Если же вы испытываете потребность кому-то довериться, поговорите со своим епископом.

– Я больше никому не стану рассказывать, – просто ответил отец Барнс. – Полагаю, у меня действительно была потребность с кем-то поделиться. Ну вот я вам и рассказал.

– В церкви было темно, – продолжил Дэлглиш. – Вы сказали, что свет не включали. Вы постились. Вам это могло привидеться. Или оказаться игрой теней. К тому же вы видели эти отметины всего несколько секунд, когда он поднял руки, чтобы принять Тело Христово. Вы могли ошибиться.

«Кого я пытаюсь успокоить, – подумал он, – его или себя?»

А потом сам собой пришел вопрос, который он задал невольно, вопреки здравому смыслу:

– Как он выглядел? Иначе? В нем что-то переменилось?

Священник покачал головой и ответил с глубокой печалью:

– Вы не понимаете. Я не смог бы заметить перемену, даже если бы она в нем произошла. – Потом он словно бы очнулся и добавил решительно: – Чем бы ни было то, что я видел, длилось оно недолго. И это не так уж необычно. Подобные явления встречались и прежде. Разум воздействует на тело странными способами: глубокое потрясение, мощная иллюзия… К тому же, как вы справедливо заметили, в церкви было темно.

Значит, отец Барнс тоже не хочет верить. Пытается себя разубедить. Что ж, это лучше, сухо отметил про себя Дэлглиш, чем заметка в приходском журнале, звонок в редакцию ежедневной газеты или проповедь в следующее воскресенье о феномене стигматов и неисповедимой мудрости Провидения. Он не без удивления обнаружил, что оба они испытывают одинаковые сомнения и, возможно, одинаковое отвращение. Нужно будет как-нибудь позже поразмыслить, почему это так. Но сейчас есть заботы более неотложные. Что бы ни привело Бероуна снова в эту ризницу, рука, занесшая над ним бритву, принадлежала реальному человеку.

– Ну а что насчет прошлого вечера? Когда он попросил у вас разрешения снова прийти?

– Утром. Он позвонил в начале десятого. Я сказал, что после шести все время буду на месте, и он пришел точно в срок.

– Вы уверены, что именно в шесть, святой отец?

– О да, я как раз смотрел шестичасовые «Новости». Они только-только начались, когда в дверь позвонили.

– И опять никаких объяснений?

– Никаких. При нем была та же сумка. Думаю, он приехал на автобусе или на метро, а может, пришел пешком. Машины я не видел. Я вручил ему ключ в дверях, тот же самый. Он поблагодарил и ушел. Вчера вечером я в церковь не ходил, у меня не было там дел. Дальше я ничего не знал до той минуты, когда прибежал мальчик и сказал, что в малой ризнице лежат два трупа. Остальное вы знаете.

– Расскажите мне о Харри Маке, – попросил Дэлглиш.

Перемена темы, очевидно, обрадовала отца Барнса – о Харри Маке он готов был говорить охотно. Бедняга Харри был для церкви Святого Матфея проблемой. По никому не ведомой причине в последние четыре месяца тот пристрастился ночевать на ее южном крыльце. Обычно ложился на расстеленные газеты и укрывался старым одеялом, которое иногда оставлял на крыльце до следующей ночи, а иногда уносил с собой, свернув в скатку и привязав к животу веревкой. Когда отец Барнс находил одеяло на крыльце, он его не трогал. В конце концов, это было единственное, чем Харри мог укрыться. Но вообще-то не слишком удобно, когда церковное крыльцо используют в качестве ночлежки или склада для странных и весьма дурно пахнущих пожитков. Приходский совет даже обсуждал вопрос, не установить ли вокруг церкви ограждение с воротами, но счел, что это может быть превратно истолковано; к тому же имелись более существенные нужды, на которые следовало тратить деньги в первую очередь. У них и так были трудности с получением епархиальной квоты. Все пытались помочь Харри, но он был нелегким человеком. Его хорошо знали на Косуэй-стрит, в приюте Вейфэр, при Сент-Марилебон – прекрасное место, там он обычно получал обед и посильную медицинскую помощь, когда она ему требовалась. Он немного любил выпить и время от времени ввязывался в драки. Наша церковь обращалась в приют по поводу Харри, но там тоже не знали, что посоветовать. Они предлагали ему койку у себя в общежитии, но он не согласился. Он не переносил близости других людей. Он даже не обедал в приютской столовой, а клал то, что там давали, между двух больших ломтей хлеба, уносил с собой и съедал где-нибудь на улице. Здешнее крыльцо было местом как раз в его вкусе: укромное, выходящее на юг и скрытое от людских глаз.

– Значит, он едва ли постучал вчера вечером в дверь и попросил сэра Пола впустить его? – уточнил Дэлглиш.

– Нет, конечно. Харри никогда бы этого не сделал.

Но как-то он все же очутился внутри. Возможно, он уже устроился под своим одеялом, когда пришел Бероун и предложил ему вместо того, чтобы мерзнуть под открытым небом, пройти с ним в церковь и разделить его ужин. Но как ему удалось уговорить Харри? Дэлглиш поинтересовался мнением отца Барнса на этот счет.

– Могло быть и так, наверное, – ответил тот. – Харри, вероятно, уже лежал тут на крыльце – он обычно укладывается рано. И вчера действительно было непривычно холодно для сентября. Но все равно странно. В сэре Поле, должно быть, было нечто, что вызвало его доверие. Ни с кем другим он бы не пошел. Даже надзиратель приюта – уж на что опытный человек, привыкший обращаться с разными городскими чудаками, – ни разу не смог уговорить Харри переночевать там. Но у них, конечно, общежитие. Харри же почему-то не мог именно спать и есть вместе с другими людьми.

А здесь, мысленно продолжил Дэлглиш, в его личном распоряжении была большая ризница. Быть может, заверение в том, что его уединение не будет нарушено, а еще обещание ужина убедило Харри уйти с холода.

– Когда вы в последний раз были здесь, в церкви, святой отец? – спросил Дэлглиш. – Я имею в виду вчерашний день.

– С половины пятого до четверти шестого, служил вечерню в приделе Богородицы.

– А когда запирали дверь, были ли вы уверены, что внутри никого нет? Быть может, там кто-то прятался? Разумеется, вы не обыскивали церковь, с чего бы? Но если бы в ней кто-нибудь прятался, вы бы его заметили?

– Думаю, да. У нас, как вы видите, нет скамей с высокими спинками, только стулья. Схорониться особенно негде.

– Может, под алтарем, за главным престолом, в приделе Богородицы? Или внутри кафедры?

– Под алтарем? Какая ужасная мысль, это же кощунство. Но как он мог проникнуть в саму церковь? Когда я пришел в половине пятого, она была заперта.

– И в течение дня никто не брал ключи, даже старосты?

– Никто.

А мисс Уортон заверила полицию, что ее ключ оставался в сумке, вспомнил Дэлглиш и спросил:

– Мог ли кто-нибудь зайти во время вечерни, пока вы молились? Вы были один в приделе?

– Да. Я вошел через южную дверь, как обычно, и запер за собой и ее, и врата запрестольной ограды. Потом отпер главный вход – через него в церковь может попасть любой желающий присутствовать на службе. Моя паства знает, что я всегда отпираю главную дверь во время вечерни. А она очень тяжелая и ужасно скрипит, мы все не соберемся смазать ее. Не думаю, что я не услышал бы, если бы кто-нибудь вошел.

– Вы кому-нибудь говорили, что сэр Пол собирается ночевать здесь?

– Нет, конечно. Некому было говорить. Да я и не стал бы. Он не просил хранить его визит в тайне, он вообще ни о чем не просил. Но не думаю, что ему хотелось бы сделать это достоянием третьих лиц. О нем никто ничего не знал вплоть до сегодняшнего утра.

Далее Дэлглиш перешел к вопросам о пресс-папье и обгорелой спичке. Отец Барнс сказал, что малой ризницей пользовались в последний раз в понедельник, шестнадцатого, когда там заседал приходский церковный совет, в половине шестого, как всегда, сразу после вечерни. Сам он председательствовал, сидя за письменным столом, но пресс-папье не трогал. Он пишет шариковой ручкой, про свежие отпечатки ничего не знает, но он вообще-то не слишком наблюдателен по части подобных деталей. Что касается спички, то он уверен, что никто из членов приходского совета оставить ее не мог. Курит только Джордж Кэпстик, но курит он трубку и пользуется зажигалкой. К тому же его не было на заседании, потому что он еще не оправился от гриппа. Присутствующие еще отметили, как приятно не тонуть в клубах дыма.

– Это мелкие детали и, возможно, не имеют никакого значения, – сказал Дэлглиш, – но я буду вам весьма признателен, если вы ни с кем не станете их обсуждать. И еще мне хотелось бы, чтобы вы взглянули на промокательную бумагу и постарались вспомнить, как она выглядела в понедельник. Да, еще мы нашли очень грязную эмалированную кружку. Нам важно знать, принадлежала ли она Харри. – Заметив испуг в глазах отца Барнса, он поспешил добавить: – Нет, вам не придется возвращаться в малую ризницу. Когда фотограф закончит свою работу, мы принесем эти предметы сюда. Потом, полагаю, вы будете рады вернуться домой. Нам понадобится записать ваши показания, но это может подождать.

С минуту они сидели молча, словно то, что между ними было сказано, каждому требовалось осознать в тишине. Значит, здесь, думал Дэлглиш, кроется секрет донкихотской отставки Бероуна. Это может быть нечто более глубокое и труднообъяснимое, чем разочарование, тревоги среднего возраста, страх грозящего скандала. Но чем бы ни было то, что случилось с ним в ту первую ночь в церкви Святого Матфея, именно оно привело его на следующий день к решению круто изменить свою жизнь. Не оно ли привело его и к смерти?

Они услышали лязг отворяемых врат и встали. Инспектор Мискин шла к ним по центральному проходу. Приблизившись, она сказала:

– Фотограф прибыл, сэр.

7

Леди Урсула Бероун неподвижно сидела в своей гостиной на пятом этаже дома на Камден-Хилл-сквер и неотрывно смотрела на верхние ветви платанов, словно взору ее вдали открывался вид, недоступный другим. Собственный мозг представлялся ей переполненным сосудом, который она одна могла сохранять в равновесии. Стоило лишь чуть-чуть дернуться, повести плечом, потерять контроль над собой – и содержимое его выплеснется наружу, породив такой чудовищный хаос, что исходом его может быть только смерть. Странно, думала она, что физическая реакция на нынешний шок оказалась такой же, как тогда, когда убили Хьюго; ведь свежее горе накладывалось на другое горе, которое все еще оставалось таким же острым, как и в тот миг, когда она впервые услышала, что ее старший сын умер. Тем не менее физические симптомы были теми же: изнуряющая жажда, озноб и ощущение, что тело высохло и сморщилось, а во рту сухо и кисло. Мэтти заваривала ей крепкий черный кофе, она глотала его обжигающе горячим, не замечая, что он переслащен. Спустя некоторое время произнесла:

– Я хочу поесть. Чего-нибудь соленого. Тост с анчоусами. – И подумала при этом: «У меня причуды как у беременной – беременной горем».

Но теперь все кончено. Мэтти хотела укрыть ей плечи, но она стряхнула шаль и велела оставить ее в покое. «За пределами телесной оболочки, за пределами этой боли существует мир, – думала леди Урсула. – Я снова ухвачусь за него. Я выживу. Должна выжить. Семь лет, от силы десять – это все, что мне нужно». А пока она ждала, сберегая силы для приема множества неизбежных посетителей. Но этого, первого, пригласила она сама. Есть кое-что, что необходимо ему сказать, а времени остается немного.

Вскоре после одиннадцати она услышала звонок в дверь, потом урчание лифта и тихий щелчок закрывающейся железной решетки. Дверь в гостиную открылась, и тихо вошел Стивен Лампарт.

Ей казалось важным встретить его стоя. Но она не смогла сдержать гримасу боли, когда артритные суставы приняли на себя вес тела, и отметила, что ему видно, как дрожит ее рука, стискивающая набалдашник трости. Он вмиг очутился подле нее.

– Нет-нет, пожалуйста, не вставайте.

Уверенно подхватив под локоть, он усадил леди Урсулу обратно. Чужое прикосновение было ей неприятно, как свидетельство того, что знакомые и незнакомые, видя ее немощь, считают себя вправе обращаться с ней покровительственно, словно ее тело никому не нужный хлам, который можно перекладывать с места на место. Она хотела было оттолкнуть его властную руку, но сдержалась. Однако мышцы ее непроизвольно сжались от прикосновения, и она знала, что от него не укрылась эта инстинктивная реакция. Деликатно, с профессиональным умением усадив ее, он сам сел в кресло напротив. Их разделял низкий стол. Овал полированного красного дерева усугублял его превосходство: сила против слабости, молодость против старости, врач против зависимого пациента. Впрочем, она его пациенткой не была.

– Насколько я знаю, вы ждете операции по замене тазобедренного сустава? – сказал он. Разумеется, это Барбара ему доложила, но первым он ее имя упоминать не станет.

– Да, я стою в очереди на госпитализацию в ортопедическую больницу.

– Простите, но почему не лечь в частную клинику? Зачем терпеть лишние муки?

Замечание почти неприлично неуместное для визита соболезнования, отметила про себя леди Урсула. Или он пытается таким образом заслониться от ее горя и стоицизма, переведя разговор на профессиональную почву – единственную, на которой он чувствовал себя уверенно и мог говорить компетентно?

– Предпочитаю лечиться в системе государственной службы здравоохранения, – ответила она. – Я пользуюсь возможностями, которые обеспечивает мне мое положение, но не этой.

Он снисходительно улыбнулся – как детской шутке.

– Немного отдает мазохизмом.

– Может быть. Но я пригласила вас не для того, чтобы выслушать ваш профессиональный совет.

– Какового, будучи акушером, я все равно не смог бы вам дать. Леди Урсула, эта новость, о Поле… Это ужасно, в это невозможно поверить. Вы не вызвали своего доктора? Или кого-нибудь из друзей? Кто-то должен быть рядом с вами. Вам не следует оставаться одной в такой момент.

– Если мне понадобятся обычные успокоительные средства – кофе, алкоголь, тепло, – у меня есть Мэтти. Когда тебе восемьдесят два, те немногие люди, которых хотелось бы видеть, уже мертвы. Я пережила обоих своих сыновей. Это худшее, что может случиться с человеком. Мне придется выдержать и это. Но я не обязана об этом говорить. – Она чуть было не добавила: «А менее всего с вами». Невысказанные слова, казалось, повисли между ними. Он помолчал, словно осмысляя и признавая их справедливость, потом сказал:

– Я бы, разумеется, и сам зашел позднее, даже если бы вы не позвонили, просто не был уверен, что вам захочется увидеть кого бы то ни было так скоро. Вы получили мое письмо?

Наверное, он написал его, как только Барбара сообщила ему новость по телефону, и послал с одной из своих медсестер, а та, торопясь домой после ночного дежурства, даже не потрудилась вручить его лично – просто сунула по дороге в почтовый ящик. Он, конечно, употребил все положенные прилагательные, ему не требовался словарь, чтобы найти приличествующие событию выражения. Убийство, в конце концов, всегда есть преступление – чудовищное, ужасное, возмутительное, бесчеловечное. Но письму, как слишком поспешно выполненной светской обязанности, недоставало убедительности. К тому же Лампарту следовало знать, что подобные письма не пристало посылать напечатанными на машинке секретарем. «Впрочем, это характерно для него, – подумала леди Урсула. – Соскобли с него трудолюбиво приобретенную патину профессионального успеха, престижа, ортодоксально хороших манер – и вот оно, его истинное обличье: амбициозный, немного вульгарный, отзывчивый только тогда, когда отзывчивость оплачивается. А может быть, отчасти во мне говорит предубежденность? Предубежденность опасна. Я должна следить за собой, чтобы постараться не выдать ее, если разговор пойдет так, как я хочу. Да и едва ли справедливо критиковать письмо. Чтобы диктовать соболезнования матери человека, которому ты наставлял рога в течение последних трех лет, требуется искусство, превосходящее его ограниченный светский лексикон».

Леди Урсула не виделась со Стивеном почти три месяца и снова была поражена тем, как прекрасно он выглядит. Он и в молодости был привлекателен: высокий, обаятельно нескладный, с копной черных волос. Но теперь успех и костюм от хорошего портного сгладили угловатость фигуры, он нес свой вес с непринужденной уверенностью, а взгляд серых глаз, красотой которых он отлично умел пользоваться, постоянно был начеку. Волосы, посеребренные сединой, оставались густыми, их природную непокорность не могла окончательно усмирить даже дорогая стрижка, что добавляло ему привлекательности, намекая на неукротимую индивидуальность, не имеющую ничего общего с унылым общепринятым представлением о мужской красоте.

Перегнувшись через стол, он пристально посмотрел на нее, серые глаза потеплели от сочувствия. Ничего не стоившее ему профессиональное сострадание пробудило в ней неприязнь. Но играл он свою роль отменно. Она чуть ли не ждала, что он сейчас скажет: «Мы сделали все, что могли, все, что в человеческих силах», потом одернула себя: возможно, его сострадание и искренно. Она с трудом поборола искушение остаться при прежнем мнении о нем как о красивом и опытном соблазнителе из бульварного романа. Нет, каков бы он ни был, он не так прост. Никто не прост настолько. К тому же, следует отдать ему должное, он известен как прекрасный гинеколог, знающий свое дело и работающий на совесть.

Когда Хьюго учился в Бейллиоле[8], Стивен Лампарт был его ближайшим другом. В те времена он ей нравился, и отчасти прежняя расположенность помимо ее воли сохранилась и теперь. Леди Урсула даже не очень осознавала ее, просто чувство было неотъемлемо от воспоминаний о прогулках под солнцем в Порт-Медоу, о веселых завтраках в комнате Хьюго, о годах, исполненных надежд и обещаний. Стивен был смышленым, миловидным, честолюбивым мальчиком из мелкобуржуазной семьи, приятным, занятным, умевшим войти в ту компанию, которая ему была нужна, благодаря своему внешнему виду и остроумию, при этом он ловко скрывал даже намек на честолюбие. Хьюго, сын графской дочери и баронета, воин, отмеченный наградами, обладатель громкого имени и наследник того, что осталось от денег Бероунов, несомненно, был в этом дуэте фигурой привилегированной. Леди Урсула только сейчас впервые задумалась: не испытывал ли Стивен неприязни не только к Хьюго, но и ко всей семье и не уходило ли последовавшее предательство корнями в застарелую зависть?

– Мы должны безотлагательно обсудить две вещи, – сказала она, – потому что потом может не оказаться ни времени, ни возможности. Наверное, мне с самого начала следует сказать, что я пригласила вас вовсе не для того, чтобы уличать свою сноху в супружеской неверности. Не мне критиковать чью бы то ни было интимную жизнь.

Серые глаза насторожились.

– Как мудро с вашей стороны, – заметил он. – Не многие из нас способны на такое.

– Но мой сын убит, – продолжала она, – и полиции скоро все станет известно, если уже не стало. Мне-то известно.

– Простите, но вы уверены? Единственное, что Барбара сообщила мне, позвонив сегодня утром, – это что полиция нашла тела Пола и этого бродяги… – он сделал паузу, – с ранами на шеях.

– Их шеи были перерезаны. И у того, и у другого. И несмотря на тактичную осторожность, с какой мне эта новость была преподнесена, я догадываюсь, что орудие убийства – одна из бритв Пола. Полагаю, Пол был способен убить себя. Большинство из нас способны, если обстоятельства станут невыносимыми. Но чего он точно не смог бы сделать, так это убить того бродягу. Мой сын убит, и это означает, что существуют некие факты, которые полиция постарается раскопать.

– Какие факты, леди Урсула? – спокойно спросил Стивен.

– Например, тот факт, что вы с Барбарой любовники.

Ладони, свободно покоившиеся на коленях, сжались, потом снова расслабились, но он не отвел взгляд.

– Понимаю. Кто вам сообщил, Пол или Барбара?

– Никто. Я живу со снохой под одной крышей четыре года. И я женщина. Я могу быть инвалидом, но глаза и сообразительность мне пока не отказали.

– Как она, леди Урсула?

– Не знаю. Но советую вам самому выяснить это перед уходом. Получив известие, я видела свою сноху не более трех минут. Очевидно, она слишком расстроена, чтобы разговаривать с посетителями. А меня она, судя по всему, зачисляет в этот разряд.

– Может быть, вы не совсем справедливы? Порой чужое горе труднее вынести, чем собственное.

– Особенно если собственное не так уж глубоко.

Он наклонился вперед и тихо произнес:

– Не думаю, что мы вправе судить об этом. Возможно, чувства Барбары и не так уж глубоки, но Пол был ее мужем. Она его любила, вероятно, сильнее, чем мы с вами можем понять. Это ужасный удар для нее, как и для всех нас. Послушайте, нам обязательно говорить сейчас? Мы оба в шоке.

– Нам обязательно говорить сейчас, и времени у нас мало. Коммандер Адам Дэлглиш приедет ко мне, как только они покончат с тем, чем занимаются сейчас там, в церкви. Предположительно он захочет побеседовать и с Барбарой. Рано или поздно они доберутся и до вас. Я должна знать, что вы собираетесь им сказать.

– Этот Адам Дэлглиш, он не поэт? Странное хобби для полицейского.

– Если он такой же хороший полицейский, как поэт, то он опасный человек. Не нужно недооценивать полицию, основываясь на том, что пишут в великосветских журналах.

– Я не недооцениваю полицию, но у меня нет причин ее бояться. Я знаю, что полицейские сочетают в себе страсть настоящего мужчины к избирательному насилию с твердой приверженностью морали среднего класса, но вы же не предполагаете, что они заподозрят меня в том, что я перерезал Полу горло, потому что сплю с его женой? Они, может, и оторваны от реальности, но не настолько же.

«Вот это уже ближе к делу, вот такой ты настоящий», – подумала она, но сказала спокойно:

– Я не говорю, что они вас заподозрят. Не сомневаюсь, что вы сможете представить удовлетворительное алиби на вчерашний вечер. Однако будет меньше неприятностей, если ни вы, ни она не станете скрывать своих отношений. Я бы тоже предпочла не лгать по этому поводу. Разумеется, я не стану говорить на эту тему по собственному почину. Но не исключено, что меня спросят.

– Но почему, леди Урсула?

– Потому что коммандер Дэлглиш свяжется со специальной службой[9]. Мой сын был министром короны, хоть и недолго. Неужели вы думаете, что есть хоть что-то в частной жизни министра, особенно министра такого департамента, что было бы неизвестно людям, чья работа в том и состоит, чтобы выискивать и заносить в досье все касающееся потенциальных скандалов? Вы отдаете себе отчет, в каком мире мы живем?

Стивен встал и начал медленно расхаживать перед леди Урсулой.

– Наверное, мне следовало об этом подумать. Да, надо было подумать, учитывая ситуацию. Смерть Пола оказалась таким чудовищным шоком. Видимо, я все еще медленно соображаю.

– Тогда призываю вас начать соображать поскорее. Вы с Барбарой должны согласовать свою версию. А еще лучше – условиться говорить правду. Насколько я понимаю, вы с ней были любовниками уже тогда, когда познакомили ее с Хьюго, и продолжали поддерживать отношения после того, как Хьюго убили и она вышла замуж за Пола.

Он остановился и повернулся к ней:

– Поверьте, леди Урсула, в этом не было умысла, просто так получилось.

– Вы хотите сказать, что благородно решили воздерживаться от сексуальной связи по крайней мере на период медового месяца?

Он подошел, встал напротив и посмотрел на нее сверху вниз.

– Думаю, мне следует кое-что сказать, но, боюсь, это прозвучит не по-джентльменски.

«Теперь это слово стало бессмысленным, – подумала леди Урсула. – А в твоем случае, возможно, и всегда было. До 1914 года можно было сказать нечто подобное, и это не прозвучало бы ни смешно, ни фальшиво, но не теперь. Это слово и мир, коему оно принадлежало, исчезли навсегда, втоптаны в грязь Фландрии». Но вслух она сказала:

– Моему сыну перерезали горло. Не думаю, что в свете этой жестокости нам стоит заботиться об учтивости, ложной или истинной. Это, разумеется, касается Барбары?

– Конечно. Есть кое-что, что вам нужно понять, если вы еще не поняли. Да, мы с ней любовники, но она меня не любит. И ни в коем случае не хочет выйти за меня замуж. Я удовлетворяю ее настолько, насколько может удовлетворять женщину мужчина. Она со мной лишь потому, что я понимаю ее нужды и не имею никаких претензий. Почти не имею. Какие-то претензии есть у всех. И конечно, я люблю ее, настолько, насколько вообще способен любить кого бы то ни было. Это ей необходимо. Со мной она чувствует себя защищенной. Но она не стала бы избавляться от идеального мужа и титула, чтобы выйти за меня. Ни через развод, ни, тем более, организовав убийство. Вам придется в это поверить, если вы собираетесь продолжать жить вместе.

– По крайней мере откровенно, – заметила леди Урсула. – Вы, похоже, хорошо друг другу подходите.

Он стерпел легкое оскорбление, скрывавшееся за ее иронией, и печально согласился:

– О да, мы друг другу подходим. Подозреваю, что она и вины-то за собой никакой не чувствует. Как ни странно, даже меньше, чем я. Трудно принимать всерьез адюльтер, если не получаешь от него большого удовольствия.

– У вас очень тяжелая роль, не приносящая к тому же удовлетворения. Восхищаюсь вашим самопожертвованием.

На его лице появилась вызванная каким-то одному ему ведомым воспоминанием улыбка.

– Она такая красивая. Идеально красивая, не правда ли? Ее красота даже не зависит от того, здорова ли она, счастлива или нет, устала ли и что на ней надето. Красота всегда при ней. Вы не можете меня винить.

– Могу, – твердо возразила леди Урсула. – И виню.

Но в душе она понимала, что не совсем честна. Всю жизнь ее околдовывала красота, мужская и женская. Она ею жила. Когда в 1918 году, после гибели брата и жениха, она, дочь графа, поступила на сцену, бросив вызов традициям, что еще могла она предложить? Большого актерского таланта, с безжалостной честностью мысленно призналась она, у нее не было. От любовников ей подсознательно требовалась лишь физическая красота, а к красоте подруг она относилась сверхтерпимо, без всякой ревности. Тем более они удивились, когда в тридцать два года она вышла замуж за сэра Генри Бероуна, оценив, должно быть, его менее очевидные достоинства, и родила ему двоих сыновей. Ей не раз доводилось наблюдать, как ее сноха неподвижно стоит перед зеркалом в вестибюле. Барбара вообще не могла пройти мимо зеркала, нарциссически не задержавшись перед ним и не окинув себя спокойным задумчивым взглядом. Что она там разглядывала? Первые морщинки в уголках глаз? Их постепенно блекнущую синеву? Сухую складку на коже? Начинающую морщиться шею? Все, что свидетельствует о том, насколько преходяще это переоцениваемое людьми совершенство.

Стивен между тем продолжал мерить шагами комнату и говорил без умолку.

– Барбара любит чувствовать, что она объект внимания, особого и безраздельного. Это приходится учитывать в интимных сношениях. Она нуждается в том, чтобы мужчина желал ее. Ей даже не особенно нужно, чтобы он к ней прикасался. Если бы она заподозрила, что я приложил руку к убийству Пола, она бы меня не поблагодарила. Думаю, она бы мне этого никогда не простила. И уж точно не стала бы защищать. Извините. Я был слишком откровенен. Но думаю, это нужно было сказать.

– Да, нужно. А кого бы она стала защищать?

– Своего брата, вероятно, но только если бы это не представляло риска для нее самой. Они никогда не были особо близки.

– От нее не потребуется никакой родственной лояльности, – сухо заметила леди Урсула. – Доминик Суэйн провел весь вчерашний вечер здесь, в этом доме, с Мэтти.

– Это он или она утверждает?

– Вы обвиняете его в причастности к убийству моего сына?

– Разумеется, нет. Было бы смешно. И если Мэтти говорит, что он был с ней, не сомневаюсь, что так оно и есть. Всем известно: Мэтти – образец честности. Просто вы спросили меня, есть ли человек, которого Барбара стала бы защищать, так вот: я никого другого не вижу. – Он прекратил расхаживать взад-вперед, снова уселся напротив нее и добавил: – Насчет того, зачем вы меня вызвали. Вы сказали, что нам нужно обсудить две вещи.

– Да. Я должна быть уверена, что ребенок, которого носит Барбара, мой внук или внучка, а не ваш внебрачный.

Его плечи напряглись. Какой-то миг, не более секунды, он сидел неподвижно, уставившись на свои сцепленные руки. В мертвой тишине было слышно, как тикают настольные часы. Потом он поднял голову. Стивен был совершенно спокоен, но леди Урсула заметила, что он побледнел.

– О, в этом можете не сомневаться. Ни минуты. Три года назад я прошел стерилизацию. Для отцовства я непригоден, и у меня нет ни малейшего желания выставлять себя на посмешище, подвергаясь тестам на ДНК. Могу дать вам координаты своего хирурга, если хотите удостовериться. Это проще, чем полагаться на анализ крови после его рождения.

– Его?

– Да, это мальчик. Барбара сделала амниографию. Ваш сын хотел наследника, он его получит. А вы не знали?

Она помолчала, потом спросила:

– А это не рискованно для плода, особенно на такой ранней стадии беременности?

– С современной аппаратурой и при умелых руках – нет. А я позаботился, чтобы она попала в хорошие руки. Нет, не в мои. Я не так глуп.

– Пол успел узнать о ребенке?

– Барбара ему не сказала. Думаю, не успел. Ведь она сама только что узнала.

– О том, что беременна? Не может быть.

– Нет, о поле ребенка. Я позвонил и сообщил ей результат вчера утром. Но Пол мог догадываться, что она носит дитя. В конце концов, он, похоже, и в церковь-то эту вернулся, чтобы испросить у своего Бога дальнейших указаний.

Ее охватил гнев – настолько сильный, что несколько секунд она не могла говорить. А когда дар речи вернулся к ней, голос дрожал, как у немощной старухи. Тем не менее ее слова жалили:

– Вы никогда, даже в юности, не могли устоять против искушения смешивать вульгарность с тем, что вам казалось остроумием. Что бы ни делал мой сын в той церкви – а я не хочу притворяться, будто понимаю, что именно там случилось, – в итоге это привело его к смерти. Когда вам в следующий раз захочется продемонстрировать свое дешевое остроумие, вспомните об этом.

Он ответил тихим ледяным голосом:

– Простите. Я с самого начала считал, что было ошибкой затевать этот разговор. Мы оба слишком потрясены, чтобы рассуждать здраво. А теперь, если позволите, я спущусь к Барбаре, прежде чем на нее обрушится полиция. Барбара сейчас одна, я правильно понял?

– Насколько мне известно, да. Энтони Фаррелл скоро прибудет. Я послала за ним, как только получила известие, но он едет из Уинчестера.

– Семейный адвокат? Не сочтет ли полиция подозрительным его присутствие? Слишком похоже на необходимую предосторожность.

– Он не только семейный адвокат, но и друг семьи. Естественно, что мы обе захотели его видеть в такой момент. Но я рада, что вы повидаетесь с ней прежде, чем он приедет. Скажите ей, чтобы отвечала на вопросы Дэлглиша, но по собственной инициативе не делилась с ним информацией. Никакой информацией. У меня нет оснований полагать, что полиция излишне драматично воспримет то, что, в конце концов, является всего лишь заурядным адюльтером, но едва ли они ожидают, что она сама станет откровенничать с ними на эту тему, даже если это для них уже не секрет. Избыток откровенности выглядит не менее подозрительно, чем ее недостаток.

– Вы были вместе, когда полиция сообщила ей эту новость?

– Полиция не сообщала ей эту новость. Это сделала я. В сложившихся обстоятельствах мне показалось, что так будет лучше. Весьма компетентная женщина – офицер полиции – известила меня, потом я одна пошла к Барбаре. Она вела себя безупречно. Барбара всегда знала, когда какие чувства следует испытывать. И она недурная актриса. Могла бы ею стать. У нее была масса возможностей практиковаться. Да, еще одно! Скажите ей, чтобы не упоминала о ребенке. Это важно.

– Если вы хотите, если считаете, что так будет правильнее… Но быть может, было бы уместно упомянуть о беременности – тогда они будут с ней особенно деликатны.

– Они и так будут деликатны. Дураков в таких случаях не посылают.

Они разговаривали как союзники, ненадежно связанные участием в заговоре, в чем ни один из них, однако, ни за что бы не признался. Леди Урсула почувствовала ледяное отвращение, почти такое же физически ощутимое, как тошнота, и вместе с ним ее охватила слабость, от которой по телу прошла дрожь. Он снова моментально оказался рядом, и его рука деликатно, но решительно сжала ее запястье. Она понимала, что ей это должно быть неприятно, но в данный момент его прикосновение успокаивало. Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, и ее пульс под его пальцами начал биться ровнее.

– Леди Урсула, – сказал он, – вам в самом деле нужно было бы позвать своего доктора. Вас ведь пользует Малкольм Хэнкок, если не ошибаюсь? Позвольте мне ему позвонить.

Она тряхнула головой.

– Со мной все в порядке. Я сейчас не в состоянии выдержать встречу еще с одним человеком. Пока не приехала полиция, мне надо побыть одной. – Это было признанием собственной слабости, которого она сама от себя не ожидала, – во всяком случае, не перед ним и не в такой момент.

Лампарт направился к двери. Когда его ладонь уже легла на дверную ручку, леди Урсула произнесла:

– Еще один вопрос. Что вы знаете о Терезе Но– лан?

– То же, что и вы, полагаю, если не меньше. В Пембрук-Лодж она проработала всего один месяц, я и видел-то ее лишь мельком. А в вашем доме, ухаживая за вами, она провела более полутора. И когда пришла ко мне, уже была беременна.

– А о Дайане Траверс?

– Ничего, кроме того, что она по глупости после сытного ужина и нешуточных возлияний полезла купаться в Темзу. Как вам, должно быть, известно, мы с Барбарой покинули «Черный лебедь» до того, как Дайана утонула. – Он помолчал немного, потом мрачно добавил: – Я понимаю, о чем вы думаете, – о той нелепой статье в «Патерностер ревю». Леди Урсула, вы позволите дать вам совет? Убийство Пола, если это действительно убийство, очень простое преступление. Он кого-то впустил в церковь – то ли вора, то ли какого-то другого отщепенца, то ли психопата, – и этот кто-то убил его. Не усложняйте обстоятельств его смерти – которые, видит Бог, и без того чудовищны, – связывая их со старыми, не имеющими к ней никакого отношения трагедиями. Полиции и так будет чем поживиться.

– Обе не имеют к ней никакого отношения?

Вместо того чтобы ответить, он спросил:

– Саре уже сообщили?

– Еще нет. Я звонила ей домой сегодня утром, но никто не ответил. Вероятно, она вышла за газетой. Попробую еще, как только вы уйдете.

– Хотите, я съезжу к ней? В конце концов, она дочь Пола. Для нее это будет страшным ударом. Негоже, если она узнает о его смерти от полиции или из теленовостей.

– Не узнает. Если нужно, я съезжу сама.

– Но кто вас к ней отвезет? Разве в среду у Холлиуэлла не выходной?

– Существует такси.

Ей было неприятно, что он проявляет назойливость, втираясь в ее семью так же, как сделал это когда-то в Оксфорде. Но она снова упрекнула себя в несправедливости. По-своему он всегда был добр.

– Ей надо бы дать время подготовиться, прежде чем на нее навалится полиция, – заметил Лампарт.

Интересно, подготовиться к чему? Вежливо притвориться, что ей это небезразлично? – подумала леди Урсула, но ничего не ответила. Ей вдруг так нестерпимо захотелось избавиться от него, что она едва сдержалась, чтобы не сказать ему: «Убирайтесь», но вместо этого протянула руку. Склонившись, он взял ее в ладони и поднес к губам. Этот жест, театральный и нелепо неуместный, смутил ее, но не вызвал отвращения. После того как он ушел, она долго смотрела на свои тонкие, унизанные перстнями пальцы, на искалеченные старостью суставы, к которым – едва-едва – прикоснулись его губы. Был ли его порыв данью восхищения старухой, встретившей последнюю в своей жизни трагедию с достоинством и мужеством? Или в нем было нечто более тонкое – знак того, что, несмотря ни на что, они союзники, он понимает ее приоритеты и тоже будет их придерживаться?

8

Дэлглиш вспомнил, как некий хирург однажды сказал ему, что Майлс Кинастон обещал стать выдающимся диагностом, но отказался от общей медицины в пользу патанатомии на стадии ординатуры, потому что не мог выносить людских страданий. В голосе этого хирурга Дэлглишу послышалась тогда нотка снисходительности, словно он бесстрастно выдавал секрет слабости своего коллеги, которую более предусмотрительный человек должен был бы распознать в себе прежде, чем выбирать карьеру врача, или, уж во всяком случае, на первом курсе обучения. Вероятно, тот хирург был прав, подумал Дэлглиш. Кинастон не обманул ожиданий, но теперь его талант диагноста служит безропотным мертвецам, чьи глаза не молят о надежде, из чьей груди не вырываются стоны. Несомненно, у него есть пристрастие к смерти и он знает, что она такое. Ничто в ней не обескураживает его – ни грязь, ни запах, ни самые причудливые ее атрибуты. В отличие от большинства врачей он видел в ней не неумолимого врага, а увлекательную загадку. Каждый труп, на который он смотрел тем же пристальным взглядом, каким некогда, должно быть, смотрел на живых пациентов, являл собой очередное наглядное свидетельство, которое, будучи правильно истолковано, способно еще немного приблизить к постижению главной тайны.

Дэлглиш уважал Кинастона как ни одного другого патологоанатома, с которым ему доводилось работать. Тот приезжал немедленно, стоило только позвонить, и так же незамедлительно представлял заключение о вскрытии. Он не позволял себе грубых «трупных» шуток, которыми щеголяют некоторые из его коллег, чтобы поддерживать самооценку; с ним собравшиеся за обеденным столом могут не волноваться: они не услышат бестактных анекдотов о «ножах для разделки мяса» или куда-то запропастившихся почках. А кроме того, Кинастон всегда очень хорошо выступал в суде, некоторые даже полагали, что слишком хорошо. Дэлглиш помнил язвительное замечание адвоката подсудимого после вынесения тому обвинительного вердикта: «Кинастон становится опасно непогрешимым для присяжных. Нам не нужен еще один Спилсбери»[10].

Кинастон никогда не терял времени даром. Даже сейчас, здороваясь с Дэлглишем, он одновременно снимал пиджак и натягивал тонкие латексные перчатки на искореженные ревматизмом руки, которые выглядели неестественно белыми, почти бескровными. Его длинная аморфная фигура, да еще при шаркающей походке, казалась нескладной, даже нелепой, пока он не приступал к работе и не оказывался в своей стихии; тогда он подтягивался, становился упругим, даже грациозным, и двигался вокруг мертвого тела с кошачьей легкостью. Лицо у него было мясистое, с редеющими над высоким веснушчатым лбом темными волосами, с длинной и тонкой верхней губой, а блестящие карие глаза под тяжело нависающими набухшими веками придавали ему сардоническое выражение умного человека, одаренного чувством юмора. Сейчас он в жабьей позе присел на корточки возле трупа Бероуна, свободно свесив вперед бледные, как будто бесплотные, руки и с чрезвычайной пристальностью вглядывался в раны на его горле, не делая попытки прикоснуться к телу, – только легким движением ласково провел по затылку.

– Кто они? – спросил он.

– Первый – сэр Пол Бероун, бывший член парламента и младший министр, второй – бродяга Харри Мак.

– Выглядит как убийство с последующим самоубийством. Надрезы – как в учебнике: два поверхностных слева направо, потом один резкий, глубокий, перерезавший артерию. И бритва тут как тут, под рукой. Повторяю, на первый взгляд все очевидно. Чуточку слишком очевидно, не так ли?

– Согласен, – ответил Дэлглиш.

Кинастон осторожно, стараясь, как неопытный танцор, ступать лишь на пальцы, проследовал по ковру к Харри.

– Один разрез. Вполне достаточный. И снова слева направо. Это означает, что Бероун, если это был он, стоял у него за спиной.

– Тогда почему правый рукав Бероуна не пропитался кровью насквозь? Ладно, он существенно запачкан его собственной кровью, или кровью Харри, или кровью их обоих, но если бы он убил Харри, разве крови на рукаве не должно было быть гораздо больше?

– Если только он предварительно не закатал его и не подкрался к жертве сзади.

– И опустил его снова, перед тем как перерезать собственное горло? Малоправдоподобно.

– В лаборатории определят, чья кровь на рукаве – Харри, или Бероуна, или обоих. А между телами кровавых пятен не видно.

– Судмедэксперт просканировал ковер с помощью волоконно-оптической лампы. Возможно, что-нибудь найдут. Но есть одно различимое смазанное пятно на ковре под откинутой полой пиджака Харри и такой же зеркально расположенный след, на первый взгляд кровавый, на самом пиджаке. – Дэлглиш приподнял край полы, и оба некоторое время молча всматривались в пятно на ковре, потом Дэлглиш продолжил: – То, что пятно расположено под пиджаком, означает, что появилось оно там прежде, чем Харри упал. Коль скоро окажется, что это кровь Бероуна, значит, он умер первым, если, конечно, не ковылял через комнату к Харри уже после того, как сделал один или оба поверхностных надреза на собственной шее. Теоретически возможно, но было бы чудовищно нелепо. Если он наносил себе рану в этот самый момент, как мог Харри остановить его? А если нет, зачем было его убивать? Но с медицинской точки зрения это вероятно?

Кинастон ответил не сразу, оба понимали важность вопроса.

– После первого пореза, полагаю, да, – сказал он наконец.

– Но хватило ли бы ему сил убить Харри?

– После того как он уже надрезал себе шею? Опять же после первой поверхностной раны, думаю, этого нельзя исключить. Не забывайте, что он находился в сверхвозбужденном состоянии. Удивительно, откуда у человека в такой момент берутся силы. В конце концов, мы ведь предполагаем, что Харри пытался ему помешать покончить с собой. Едва ли в такой момент человек способен мыслить здраво. Но уверенности у меня нет. И ни у кого не может быть. Ты требуешь невозможного, Адам.

– Этого я и боялся. Но все как-то уж больно аккуратно сходится.

– Или тебе хочется верить, что сходится слишком аккуратно. Из чего ты исходишь?

– Судя по положению тела, он скорее всего сидел на краю кровати. Допустим, его убили, допустим, что убийца прошел на кухню; тогда он мог оттуда незаметно прокрасться обратно и напасть на Бероуна сзади: удар по голове, шнур на шею. Или он схватил его за волосы, оттянул голову назад и сделал глубокий разрез. А остальные два, которые должны были выглядеть как «пробные», нанес потом. Значит, нам необходимо искать какие-либо отметины под разрезами или шишку на затылке.

– Шишка есть, – сообщил Кинастон, – но она маленькая и может быть следствием удара об пол при падении. Точно мы это узнаем после вскрытия.

– Другая версия состоит в том, что убийца сначала сбил его с ног, отключил, потом пошел в кухню, разделся и вернулся, чтобы покончить с Бероуном раньше, чем тот успеет прийти в себя. Но эта версия вызывает очевидные возражения. Убийце пришлось бы очень тщательно рассчитать силу удара, и в любом случае такой удар оставил бы шишку покрупнее.

– Однако эта версия вызывает меньше возражений, чем предыдущая: если бы убийца с самого начала вошел полуголым и с бритвой в руке, Бероун оказал бы сопротивление, а следов борьбы не видно.

– Он мог не прореагировать сразу от неожиданности, – возразил Дэлглиш. – Мог ожидать возвращения посетителя из кухни именно в таком виде. Наконец, тот мог прокрасться на цыпочках по внешнему проходу и войти через основную дверь. Кстати, судя по положению тела, это предположение весьма правдоподобно.

– Значит, ты предполагаешь умысел? По-твоему, убийца знал, что под рукой у него окажется бритва?

– О да. Если Бероуна убили, то убийство было преднамеренным. Но я всего лишь теоретизирую, не имея пока фактов, – непростительный грех для профессионала. И тем не менее есть во всем этом какая-то натяжка, Майлс. Все слишком уж очевидно, слишком подогнано.

– Я сделаю предварительный осмотр, и тела можно будет увозить. Обычно первое, что я делаю на следующее утро, это составляю отчеты о вскрытии, но в больнице моего возвращения ждут не раньше понедельника, и секционная до половины четвертого будет занята. Твою команду это устроит?

– Для нас чем скорее, тем лучше.

Что-то в голосе Дэлглиша насторожило Кинастона.

– Ты его знал? – спросил он.

Это будет возникать постоянно, подумал Дэлглиш: «Ты его знал… ты эмоционально пристрастен… ты не хочешь, чтобы он оказался безумцем, самоубийцей, убийцей».

– Да, я его знал, – произнес он вслух.

– Что он тут делал?

– Ранее здесь, в этой комнате, он пережил некий религиозный квазимистический опыт. Возможно, надеялся повторить его и попросил у приходского священника разрешения провести тут ночь. Никаких объяснений не дал.

– А Харри?

– Похоже, Бероун впустил его. Может, нашел спящим на крыльце. Говорят, Харри терпеть не мог находиться в помещении вместе с другими людьми. Есть свидетельство, что он собирался спать в другой комнате – в главной ризнице.

Кинастон кивнул и вернулся к привычной рутине. Дэлглиш не стал ему мешать и вышел. Пока Кинастон не закончит, ему здесь делать нечего. Наблюдая за бесцеремонным обращением с ранами на трупе, за приготовлениями к последующей хладнокровной научной жестокости, он чувствовал себя неловко, как соглядатай. Его всегда интересовало, почему этот процесс казался ему более оскорбительным и мерзким, чем само вскрытие. Может быть, потому, что слишком мало времени проходило после наступления смерти, иногда тело еще не успевало остыть. Человек суеверный мог страшиться, что дух, испущенный столь недавно, все еще витает поблизости и может разгневаться из-за надругательства над разделенной с ним, но пока еще уязвимой плотью. Дэлглиша удивило, что он чувствовал себя утомленным. Ожидалось, что усталость придет позднее, когда он будет работать по шестнадцать часов в день, и эта рано навалившаяся тяжесть, чувство истощенности физических и интеллектуальных сил оказались для него внове. Интересно, возраст начинает сказываться или это лишнее доказательство того, что дело обещает быть необычным?

Он прошел в церковь и сел на стул напротив статуи Богородицы. Гигантский неф опустел. Отец Барнс ушел домой в сопровождении полицейского констебля, предварительно с готовностью опознав кружку: Харри часто приносил ее с собой, когда ночевал на церковном крыльце. Священник искренне хотел помочь и с промокашкой – чуть ли не до рези в глазах вглядывался в нее и в конце концов сказал, что черных отпечатков, кажется, действительно не было, когда он видел ее в понедельник, но он не уверен.

Дэлглиш наслаждался выпавшими ему минутами спокойного размышления. Запах ладана сгустился, но Дэлглишу казалось, что к нему примешивается другой, тошнотворно-зловещий. И тишина не была абсолютной. За спиной у него раздавались то шаги, то голоса, спокойные, уверенные и неторопливые – это работали профессионалы. Звуки казались очень отдаленными и в то же время были различимы, как мышиная возня за плинтусом, словно какое-то тайное темное дело творилось там. Он знал, что скоро два тела будут аккуратно упакованы в пластиковые мешки, ковер тщательно свернут, чтобы сохранить улики, особенно то важное пятно высохшей крови. Вещественные доказательства, найденные на месте преступления – бритву, хлебные и сырные крошки из большой ризницы, волокна ткани с одежды Харри и ту единственную обгоревшую спичку, – разложенные по пакетам и снабженные бирками, перенесут в полицейскую машину. Ежедневник он пока оставит у себя – тот понадобится ему, когда он поедет на Камден-Хилл-сквер.

У ног Богородицы с младенцем стоял кованый железный канделябр с тремя рядами залитых воском гнезд для свечей, из которых торчали лишь черные фитили. Дэлглиш инстинктивно нащупал в кармане десятипенсовую монету и опустил в ящик для пожертвований. Она звякнула неестественно громко. Он почти ожидал, что вот-вот рядом возникнут Кейт или Массингем, молча, но с любопытством наблюдающие за нетипичным проявлением сентиментального чудачества своего шефа. К канделябру цепочкой был приделан держатель для спичек, похожий на тот, что имелся в кухне. Дэлглиш взял маленькую свечку и, чиркнув спичкой, поднес огонь к фитильку. Казалось, тот разгорался необычайно долго. Наконец язычок пламени стал ровным и прозрачным. Адам воткнул свечку в гнездо, снова сел и уставился на огонек, который, медленно гипнотизируя, погружал его в мир воспоминаний.

9

Это случилось чуть больше года назад, но казалось, что гораздо раньше. Они оба участвовали в семинаре по судебным приговорам в одном из университетов на севере страны – Бероун официально открывал его краткой речью, Дэлглиш представлял интересы полиции – и ехали туда на поезде в одном купе первого класса. В течение часа в начале пути Бероун со своим личным секретарем работал над документами, Дэлглиш же, тщательно изучив повестку дня, принялся перечитывать «Как мы теперь живем» Троллопа. Когда последняя папка заняла свое место в кейсе, Бероун посмотрел на него, и по его взгляду стало ясно, что ему хочется поговорить. Молодой чиновник с тактом, несомненно сулящим ему высокий карьерный взлет, испросив у господина министра разрешения пообедать, если он ему в данный момент не нужен, исчез. И у Бероуна образовалось два свободных часа для вольной беседы.

Вспоминая о ней, Дэлглиш не переставал удивляться тогдашней откровенности своего спутника. Словно само по себе путешествие по железной дороге в старомодном уединенном купе, исключавшее опасность телефонной тирании и вторжения посетителей, когда время зримо проплывало за окном и не нужно было считать минуты, освободило обоих от осторожности, ставшей уже частью их жизни, тяжесть которой будто бы временно свалилась с их плеч. Оба они были людьми весьма замкнутыми, не нуждающимися ни в клубном мужском товариществе, ни в братстве по гольфу, ни в пабах, ни в тетеревиной охоте, – всех тех занятиях, которые большинство их коллег находят необходимыми для облегчения и поддержания своих перегруженных делами жизней.

Поначалу Бероун говорил взвинченно, потом все спокойнее и, наконец, – очень доверительно. От обычных светских тем – книги, последние спектакли, общие знакомые – он перешел к себе. Они сидели близко друг против друга, свободно сложив руки на коленях. Случайный пассажир, заглянув в купе, мог принять их за двух кающихся грешников в частной исповедальне, отпускающих грехи друг другу, подумал Дэлглиш. Казалось, Бероун не ждал ответной доверительности, не требовал, чтобы ему платили откровенностью за откровенность. Он говорил – Дэлглиш слушал, зная, что ни один политик не станет говорить так свободно, не будь он абсолютно уверен в скромности собеседника. Дэлглиш не мог не почувствовать себя польщенным. Он всегда уважал Бероуна, а теперь проникся к нему теплым чувством, полностью отдавая себе отчет в том, почему тот стал рассказывать о своей родне.

– Мы семья не знатная, просто старая. Мой прапрадед потерял состояние, потому что увлекся делом, к которому не имел никаких способностей, – финансами. Кто-то надоумил его, что деньги можно делать, покупая акции, когда они дешевеют, и продавая – когда дорожают. Весьма незамысловатое правило, которое потрясло его не слишком развитый ум с силой божественного откровения. С первой частью инструкции у него не возникло никаких трудностей. Проблема состояла в том, что ему ни разу не удалось выполнить вторую ее часть. У него был настоящий талант неудачника. Как и у его отца. В его случае провал был сокрушительным. Тем не менее я благодарен прапрадеду. Прежде чем потерять деньги, ему хватило ума нанять Джона Соуна для проектирования дома на Камден-Хилл-сквер. Вы ведь интересуетесь архитектурой, не так ли? Я хотел бы, чтобы вы осмотрели этот дом, когда выдастся пара свободных часов. Это минимум, который требуется. На мой взгляд, он даже интереснее, чем Музей Соуна в Линкольнз-Инн-Филдз, – думаю, этот стиль можно назвать извращенным неоклассицизмом. Мне дом весьма нравится, по крайней мере с точки зрения архитектуры. Однако не рискну оспаривать мнение, что создан он скорее для того, чтобы им восхищаться, а не жить в нем.

Дэлглиш подумал: интересно, откуда Бероуну известно о его увлечении архитектурой? Неужели он читал его стихи? Поэт может искренне не любить разговоры о своей поэзии, но мысль о том, что кто-то действительно читал его, никогда не будет ему неприятна.

И сейчас, сидя с вытянутыми ногами на стуле, слишком низком для мужчины ростом шесть футов два дюйма, вперив взгляд в язычок пламени, не колеблющийся в насыщенном запахом ладана неподвижном воздухе, он словно наяву слышал голос, звеневший от отвращения, когда Бероун объяснял ему, почему отказался от карьеры юриста.

– На редкость странные вещи оказывают влияние на то, почему и когда человек принимает подобные решения. Думаю, я убедил себя, что посылать людей в тюрьму – не то, чем бы мне хотелось заниматься до конца жизни. А всегда выступать на стороне защиты казалось слишком легким выбором. Мне никогда не удавалось притворяться, будто я действительно верю в невиновность своего клиента потому лишь, что я или мой помощник тщательно позаботились внушить ему, чтобы он ни в коем случае не признавал свою вину. Когда в третий раз видишь, как твоего подзащитного-насильника освобождают, потому что ты оказался ловчее обвинителя, теряешь вкус к подобного рода победам. Но это, пожалуй, самое простое объяснение. Думаю, ничего такого не произошло бы, не проиграй я одно важное дело, во всяком случае, для меня важное. Вы, наверное, его не помните – это дело Перси Мэтлока. Он убил любовника своей жены. Дело не было особо трудным, и мы не сомневались, что удастся переквалифицировать его в непредумышленное убийство, а это открывало массу возможностей для смягчения приговора. Но я не потрудился как следует подготовиться. Мне казалось, что в этом нет необходимости. В те времена я был весьма самонадеян. Однако дело не только в этом. В тот период я был без памяти влюблен той влюбленностью, которая представляется самым важным событием в жизни, пока она длится, зато потом оставляет в душе недоуменный вопрос: а не было ли это в некотором роде болезнью? Так или иначе, я не уделил делу должного внимания. Мэтлока признали виновным в предумышленном убийстве, и он умер в тюрьме. У него был ребенок, дочь. Приговор, вынесенный ее отцу, подорвал ту ненадежную душевную стабильность, которую ей худо-бедно удавалось поддерживать. После выхода из психиатрической клиники она связалась со мной, и я взял ее на работу. Она до сих пор служит домохозяйкой у моей матери. Не думаю, что она могла бы работать где-нибудь еще, бедная девочка. Таким образом, я живу рядом с постоянным и неотступным напоминанием о собственном безрассудстве и несостоятельности, что, поверьте, не украшает мою жизнь. Тот факт, что она искренне благодарна мне – предана, как принято говорить, – не облегчает дела.

Потом он стал рассказывать о своем брате, убитом за пять лет до того в Северной Ирландии:

– После его смерти титул перешел ко мне. Большая часть того, что я, как ожидалось, должен был ценить в жизни, досталась мне вследствие чьей-нибудь смерти.

Не «того, что я ценю», отметил про себя Дэлглиш, а «того, что я, как ожидалось, должен был ценить».

К заглушающему все остальные запахи аромату ладана начала примешиваться едкая вонь свечной гари. Поднявшись со стула, Дэлглиш оставил свечу догорать – ее бледный язычок уже чадил – и, проследовав через неф, углубился в запрестольную часть церкви.

В звоннице Феррис установил свой специальный металлический столик и аккуратно разложил на нем «трофеи», снабженные ярлычками и упакованные в пластиковые пакеты. Отступив на несколько шагов, он осматривал их с чуть озабоченным видом лоточника на церковном базаре, проверяющего, представил ли он свой товар наиболее выигрышным образом. И ведь в самом деле, горделиво выставленные напоказ и задокументированные, эти заурядные вещи обрели почти ритуальную значимость. Туфли, одна из которых с клинышком грязи, налипшим между каблуком и подошвой; замызганная кружка; промокашка с налезающими друг на друга мертвыми значками, оставленными мертвой рукой; ежедневник; остатки последней трапезы Харри Мака; закрытый бритвенный футляр и занимающая, как изюминка коллекции, центральную часть стола открытая опасная бритва с клейкими от свернувшейся крови лезвием и костяной ручкой.

– Нашли что-нибудь интересное? – спросил Дэлглиш.

– Ежедневник, сэр. – Феррис сделал движение, словно хотел достать что-то из кармана.

– Не нужно, – перебил его Дэлглиш. – Просто расскажите.

– Дело в последней странице. Похоже, он вырвал записи, касающиеся последних двух месяцев, и сжег эти странички отдельно, а потом просто бросил ежедневник сверху. Обложка лишь слегка подкоптилась. На последней странице – сводный календарь на этот и следующий годы. Она нисколько не опалена, но верхней половины недостает. Кто-то оторвал ее. Думаю, он мог использовать ее как жгут, чтобы перенести огонь от фитиля газовой колонки.

Дэлглиш поднял пакет с туфлями.

– Возможно, – согласился он, но мысленно добавил: «Хотя и маловероятно. Для убийцы, который спешит – а этот убийца спешил, – слишком ненадежный и медленный способ добыть огонь. Если он не имел при себе ни зажигалки, ни спичек, ему, разумеется, удобнее всего было взять коробок из держателя, прицепленного к колонке». Дэлглиш повертел в руках туфли и сказал: – Ручная работа. Есть причуды, от которых трудно избавиться. Мысы начищены, бока и каблуки потускнели и немного запачканы. Похоже, их пытались оттереть. Но следы грязи сохранились вот здесь по бокам и под левым каблуком. В лаборатории, возможно, обнаружат царапины.

Едва ли так выглядят туфли человека, проведшего день в Лондоне, если, конечно, он не ходил по паркам или по тропе вдоль канала. Но Бероун вряд ли мог прий-ти в церковь Святого Матфея по этой тропе; к тому же в церкви нигде нет следов того, что он чистил здесь обувь. Но это опять-таки теоретизирование в обгон фактов. Надо надеяться, что удастся выяснить, где провел Бероун свой последний день на этой земле.

В дверях появилась Кейт Мискин.

– Док Кинастон закончил свою работу, сэр, – сказала она. – Все готово, чтобы увезти тела.

10

Массингем ожидал, что Даррен живет в одном из многоэтажных жилых зданий, принадлежащих местному муниципалитету. Вместо этого, когда удалось-таки вытянуть из мальчика его настоящий адрес, оказалось, что его дом расположен на короткой и узкой Эдгвайр-роуд в окружении дешевых неопрятных кафе, которые держали преимущественно греки и выходцы из Гоа. Когда машина свернула на нее, Массингем вспомнил, что бывал здесь прежде. Именно тут они со стариной Джорджем Персивалем, когда еще оба служили «на земле» сержантами, купили как-то два отличных вегетарианских обеда навынос. Даже имена владельцев того кафе, экзотические и давно забытые, вспомнились теперь: Алу Гоби и Саг Бхаджи. С тех пор здесь мало что изменилось; это по-прежнему была улица владельцев мелких ресторанных заведений, кормивших таких же, как они сами, небогатых людей вкусно и дешево. Хотя было утро, самое тихое время суток, в воздухе уже витали ароматы карри и специй, напомнившие Массингему, что после завтрака прошло несколько часов, а пообедать в ближайшее время особой надежды нет.

На улице имелся только один паб, располагавшийся в высоком и узком викторианском здании, зажатом между китайской домовой кухней и индийским кафе в стиле тандури, – мрачно-непривлекательный, с приклеенным на окне небрежно нацарапанным меню, извещавшим на ломаном английском: «Сасиски с пурэ», «Сасиски и жаркое из капусты и кортошки с мясой», «Мяса печеная в тесте». Между пабом и кафе имелась маленькая дверь с единственным звонком и табличкой, на которой значилось только имя: «Арлин». Даррен наклонился, достал ключ, как оказалось спрятанный у него в кроссовке, встал на цыпочки и сунул его в замочную скважину. Массингем последовал за ним по узкой голой лестнице. Когда они добрались до верха, он спросил:

– Где твоя мама?

Все так же молча мальчик указал на дверь слева. Массингем деликатно постучал и, не получив ответа, открыл ее.

Шторы были задернуты, но сквозь тонкую ткань проникал тусклый свет, и Массингем увидел, что в комнате царит впечатляющий беспорядок. На кровати лежала женщина. Он подошел и, пошарив рукой, нащупал выключатель ночника. Когда выключатель щелкнул, женщина недовольно заворчала, но не шелохнулась. Она лежала на спине, на ней не было ничего, кроме короткого запахивающегося пеньюара, из которого выпросталась покрытая сетью синих прожилок грудь, расплющившаяся поверх розового шелка как медуза. Тонкая полоска помады очерчивала открытый слюнявый рот, из которого при дыхании выдувался и опадал пузырь. Женщина тихо всхрапывала, и у нее булькало в горле, словно его перегораживала пленка. Брови были выщипаны по моде тридцатых годов: тонкие нарисованные дуги изгибались высоко над линией натуральных. Они придавали лицу, даже спящему, клоунски удивленный вид; впечатление усугубляли круглые пятна румян на обеих щеках. На стуле возле кровати стояла большая открытая банка вазелина, к кромке которой прилипла муха. Спинка стула и весь пол были усеяны разбросанной одеждой, а крышка комода, который, судя по установленному на нем овальному зеркалу, служил и туалетным столиком, сплошь покрыта бутылками, грязными стаканами, баночками с гримом и пакетами бумажных салфеток. Посреди всего этого бедлама нелепо выглядела консервная банка с веточкой фрезии, обвязанной аптечной резинкой. Нежный аромат цветка заглушался запахом виски и греха.

– Это твоя мама? – спросил Массингем.

Он едва удержался, чтобы не продолжить: «И часто она бывает в таком виде?» – но вместо этого вытолкал мальчишку из комнаты и закрыл дверь. Он очень не любил расспрашивать детей об их родителях и не собирался делать это теперь. Налицо была довольно заурядная драма, но это работа комиссии по делам несовершеннолетних, не его, и чем скорее кто-нибудь из ее служащих приедет сюда, тем лучше. Его точила мысль о том, что Кейт сейчас уже наверняка вернулась на место преступления, и он испытал прилив неприязни к Дэлглишу, который вовлек его в эту неприятную историю, не имевшую отношения к делу.

– Даррен, а ты где спишь? – спросил он.

Мальчик указал на другую дверь, и Массингем легонько подтолкнул его туда.

Это была крохотная, чуть больше коробки, комната с единственным высоко прорезанным окном. Под ним стояла узкая кровать, застеленная коричневым армейским одеялом, а рядом – стул, на котором была аккуратно разложена коллекция разнообразных предметов: модель пожарной машины; стеклянный купол, в котором, стоило его потрясти, поднималась миниатюрная снежная метель; две модели гоночных автомобилей; три больших стеклянных шарика с прожилками; еще одна консервная банка, на сей раз с букетом роз – их головки на длинных стеблях без шипов уже начали никнуть. Старенький комод – единственный, помимо кровати и стула, предмет мебели – был завален неуместными в этой комнате предметами: аккуратными стопками мужских рубашек в нераспечатанных прозрачных конвертах, женским бельем, шелковыми шарфами, банками консервированного лосося, бобов, супов; было здесь по вакуумной упаковке ветчины и языка, три конструктора для сборки моделей кораблей, пара тюбиков помады, коробка игрушечных солдатиков и три флакона дешевых духов.

Массингем слишком долго прослужил в полиции, чтобы предаваться сантиментам. Некоторые правонарушения – жестокое обращение с детьми или животными, насилие над немощным стариком – могли вызвать впечатляющую вспышку его знаменитого фамильного темперамента, который не одного его предка довел до дуэли или трибунала. Но даже такие вспышки он со временем научился контролировать. Однако теперь, сердито оглядывая эту детскую комнату с ее убогим уютом и порядком, свидетельствующим о потугах на ребячью самостоятельность, видя эту жалкую банку с цветами, которые, как догадался Массингем, мальчик поставил сам, он испытал прилив бессильной ярости против пьяной шлюхи, дрыхнущей в соседней комнате.

– Ты украл все эти вещи, Даррен? – спросил он.

Даррен не ответил, лишь молча кивнул.

– Да, приятель, похоже, у тебя неприятности.

Мальчик присел на край кровати. Две слезинки скатились по его щекам, он захлюпал носом, хилая грудь судорожно задергалась. И вдруг он закричал:

– Не пойду я в ихний поганый дом, не пойду! Не пойду!

– Перестань кричать, – строго сказал Массингем, который терпеть не мог слез. Ему захотелось немедленно уйти. Господи Иисусе, ну зачем Дэлглиш втравил его в это дело? Он ему что, нянька? Раздираемый жалостью, гневом и желанием поскорее вернуться к своим прямым обязанностям, он сказал еще строже:

– Прекрати плакать!

Вероятно, было в его голосе нечто исключающее возможность неповиновения. Всхлипывания немедленно прекратились, хотя слезы продолжали бежать по щекам. Массингем смягчился.

– Разве я что-нибудь говорил о детском доме? Послушай, я позвоню в комиссию по делам несовершеннолетних. Они пришлют кого-нибудь присмотреть за тобой. Возможно, это будет женщина-полицейский, она тебе понравится.

На лице Даррена появилось выражение крайнего скептицизма, которое в других обстоятельствах позабавило бы Массингема. Мальчик поднял голову и произнес:

– А нельзя мне пойти к мисс Уортон?

Почему бы и нет, подумал Массингем. Этот маленький шельмец, кажется, привязан к ней. Два неприкаянных существа, поддерживающие друг друга.

– Не думаю, что это возможно. Жди здесь, я вернусь.

Он посмотрел на часы. Надо бы, конечно, дождаться представительницу комиссии, но она не задержится, а Дэлглиш, по крайней мере, получит ответ на свой вопрос. Массингем знал теперь, чего боялся Даррен, что скрывал. Хоть одна маленькая тайна раскрылась. Дэлглиш сможет расслабиться и продолжить расследование. А с Божьей помощью и он, Массингем, тоже.

11

Даже предшественник отца Барнса, отец Кендрик, не сумел ничего сделать с пасторским домом церкви Святого Матфея. Тот занимал угол одноименной площади – непримечательное трехэтажное жилое здание, краснокирпичный куб, тыльной стороной выходящий на Харроу-роуд. После войны Церковная комиссия в конце концов решила, что содержать огромный викторианский дом хлопотно и накладно, и продала его вместе с участком земли на условии, что двухъярусная квартира на нижнем этаже останется в бессрочном владении церкви и там будет жить приходский священник. Это была единственная в строении двухэтажная квартира, но во всем остальном она мало чем отличалась от других: маленькие окна и крохотные непропорциональные комнаты. Поначалу квартиры сдавались тщательно отбираемым арендаторам и делались попытки сохранить скромный уют: газон по периметру отделял площадь от проезжей части; за двумя розовыми клумбами тщательно ухаживали; на всех балконах имелись подвесные цветочные ящики. Но, как и у большинства подобных зданий, у этого судьба тоже оказалась изменчивой. Первая компания, которой дом был продан, обанкротилась и подверглась ликвидации, его перекупила вторая, потом третья. Арендная плата росла, ко всеобщему неудовольствию, но это все равно не покрывало расходов на содержание плохо спроектированного здания, между арендаторами и хозяевами вечно возникали конфликты. Порядок сохранялся только в церковной квартире – два ряда ее беленьких оконных рам выглядели чужеродным знаком респектабельности на фоне облупившихся стен и разваливающихся цветочных ящиков.

Первых арендаторов сменили «транзитные» горожане: непоседливая молодежь, ненадолго снимающая комнату на троих; матери-одиночки, живущие на пособие; студенты-иностранцы – мешанина рас, которая, как некий человеческий калейдоскоп, постоянно встряхиваясь, меняла узор, делавшийся все более пестрым. Те из жильцов, что посещали церковь, предпочитали отца Донована из храма Святого Антония с его настоящим церковным оркестром, карнавальными процессиями и межрасовым дружелюбием. Ни один из них ни разу не постучал в дверь отца Барнса. Бесстрастными, но приметливыми взглядами они наблюдали, как он, почти крадучись, приходил и уходил. Здесь, на площади Святого Матфея, он был таким же анахронизмом, как сама церковь, которую он представлял.

Отца Барнса сопроводил домой полицейский в штатском, не тот, который работал непосредственно с коммандером Дэлглишем, а другой, более пожилой, коренастый, широкоплечий, ободряюще-спокойный. Он говорил с мягким деревенским акцентом, которого священник не мог определить, – чувствовал только, что этот полицейский не из здешних мест. Тот сообщил ему, что служит в участке на Харроу-роуд, но лишь недавно переведен туда. Полицейский подождал, пока отец Барнс отопрет парадную дверь, потом проследовал за ним в квартиру и предложил приготовить чай – специфически английское средство от несчастий, бед и ударов судьбы. Если неряшливый вид скудно меблированного пасторского жилья и удивил его, он умело это скрыл. Ему доводилось заваривать чай в местах и похуже. После того как отец Барнс неоднократно заверил своего сопровождающего, что он в полном порядке и что миссис Макбрайд, которая ведет у него хозяйство, должна прийти в половине одиннадцатого, тот наконец согласился оставить его одного, но перед уходом вручил визитку с номером телефона.

– Коммандер Дэлглиш просил передать, что вы можете звонить по этому номеру, если вам что-нибудь понадобится. Или если вас что-то будет тревожить. Или если вы вспомните что-либо новое. Просто позвоните. Не бойтесь никого обеспокоить. А когда вам станут докучать журналисты, говорите им только самое необходимое. Никаких предположений не стройте. Это все равно бесполезно, правда ведь? Расскажите им лишь то, что было: дама из вашего прихода вместе с мальчиком нашла тела, и мальчик прибежал за вами – без крайней нужды лучше никаких имен не называть. Вы увидели, что они мертвы, и позвонили в полицию. Ничего больше говорить не надо. Это все, что вы знаете.

Предупреждение, ошеломляющее своей сверхпростотой, разверзло в сознании отца Барнса новую чудовищную бездну. Он совсем забыл о прессе. Как скоро они набегут? Не захотят ли делать снимки? Следует ли созвать чрезвычайное собрание ПЦС? Что скажет епископ? Нужно ли немедленно позвонить архидиакону и передать все в его руки? Да, так будет лучше всего. Архидиакон знает, что делать. Он умеет обращаться с прессой, с епископом, с полицией и приходским церковным советом. Но отец Барнс боялся, что даже при этом его храм все равно окажется в центре шумного внимания.

Он всегда постился перед первой мессой, и теперь, впервые за это утро, почувствовав слабость и, как ни странно, даже легкую тошноту, опустился на один из двух кухонных деревянных стульев и беспомощно уставился на визитку с четко отпечатанным семизначным номером, потом посмотрел вокруг, словно искал, куда бы понадежнее ее спрятать. Наконец, достав из кармана сутаны портмоне, сунул ее туда рядом с банковской и единственной кредитной карточками, после чего обвел взглядом кухню и увидел ее такой, какой она, должно быть, представилась тому симпатичному полицейскому, – во всей ее убогости. Невымытая тарелка, из которой он вчера вечером ел свой гамбургер с пюре и размороженным зеленым горошком; заляпанная жиром стена над допотопной газовой плитой; вязкая сальная масса, забившая просвет между плитой и посудным шкафом; несвежее, с душком, полотенце на крючке возле раковины; покосившийся на гвозде прошлогодний календарь; две открытые полки, забитые полупустыми коробками с кукурузными хлопьями, банками с окаменевшим джемом, треснутыми чашками, пакетами с моющими средствами; шаткий стол и два стула со спинками, захватанными множеством грязных рук; покоробившийся и отставший вдоль стен линолеум; сам воздух, насыщенный неуютом, отсутствием заботы, заброшенностью, нечистотой. Остальная квартира выглядела не многим лучше. Миссис Макбрайд не гордилась ею, потому что гордиться было нечем. Она не обращала внимания на ее неопрятный вид, потому что не обращал на него внимания он. Так же как и он, она скорее всего просто перестала замечать, как их жизнь медленно затягивается пеленой грязи.

После тридцати лет замужества за Томом Макбрайдом Берил Макбрайд говорила с более заметным ирландским акцентом, чем ее муж. Порой отцу Барнсу казалось, что говор этот не столько естественно перенят ею, сколько намеренно культивируется; она усвоила мюзик-холльный стереотип ирландскости то ли ради прочности брачных уз, то ли из каких-то других, менее понятных соображений. Однако отец Барнс замечал, что в те редкие моменты, когда миссис Макбрайд испытывала сильное волнение, к ней возвращался ее родной кокни. Приход нанимал ее на двенадцать часов в неделю, и в ее обязанности входило по понедельникам, средам и пятницам убирать квартиру, стирать постельное и любое другое белье, накопившееся в бельевой корзине, а также готовить и оставлять на подносе незамысловатый обед. Предполагалось, что в остальные дни недели, включая выходные, отец Барнс заботится о себе сам. Никогда не существовало письменного свода обязанностей миссис Макбрайд – считалось, что относительно времени посещений и круга обязанностей она договаривается с каждым новым пастором напрямую.

Двенадцати часов в неделю было более чем достаточно, когда настоятелем служил молодой отец Кендрик. Он был женат на матроне, являвшей собой образец пасторской жены, – толковой полногрудой женщине-физиотерапевте, легко совмещавшей почасовую работу в больнице с приходскими обязанностями и умевшей держать миссис Макбрайд в форме со строгостью, коей она, несомненно, никогда не применяла по отношению к своим пациентам. Разумеется, никто не ожидал, что отец Кендрик у них задержится. Он лишь временно заполнял паузу между долгим – двадцатипятилетним – служением отца Коллинза и назначением его постоянного преемника, буде таковой нашелся бы. Церковь Святого Матфея, как не уставал повторять архидиакон, была лишним учреждением культа в Центральном Лондоне. При двух англиканских церквах, расположенных в радиусе трех миль, возглавляемых энергичными молодыми священниками и имевших влиятельные приходские организации, серьезно конкурирующие с социальными службами, храм Святого Матфея с его малочисленной престарелой паствой являл собой неприятное напоминание об упадке авторитета государственной церкви в центральных городских районах. Но тот же архидиакон говорил: «Ваши прихожане исключительно лояльны. Жаль, что они при этом не богаты. Ваш приход истощает наши ресурсы, это совершенно очевидно. Но продать его мы не можем. Считается, что здание представляет некий архитектурный интерес. Лично я никогда этого не мог понять. Этот несуразный купол… Совсем не английский, ведь правда? У нас здесь не венецианское Лидо, что бы там ни думал архитектор». Архидиакон, который, честно говоря, никогда не видел венецианское Лидо, взрастал на территории храма в Солсбери и, с определенными допусками, с детства точно знал, как должна выглядеть церковь.

Перед тем как отбыть в свой новый городской приход (смесь рас, мужской клуб, союз матерей, молодежные землячества – достойный вызов для амбициозного священника умеренно высокой церкви[11], одним глазом косящего на митру), отец Кендрик коротко высказал свои соображения о Берил Макбрайд:

– Признаться откровенно, она меня ужасает. Я стараюсь держаться от нее подальше. Но Сьюзан, похоже, умеет с ней управляться. Вам надо бы поговорить с ней относительно ведения домашнего хозяйства. Лучше бы миссис Макбрайд восприняла от мужа не акцент, а религию. Тогда ее кулинарными талантами наслаждался бы теперь настоятель церкви Святого Антония. Я пытался намекнуть отцу Доновану, что у нас есть созревший плод, готовый упасть ему в руки, но Майкла не проведешь. Так что остается вам попытаться обратить его экономку миссис Келли в англиканство – и вы будете жить припеваючи.

Сьюзан Кендрик, ловко перекладывая газетами фарфоровый сервиз и стоя по щиколотку в стружке из упаковочных ящиков, охотно поделилась информацией, но мало утешила:

– За ней надо приглядывать. Готовит она просто, но неплохо, хотя репертуар у нее весьма ограниченный. А вот что касается домашней работы, то здесь она куда менее надежна. Вы должны с самого начала правильно себя поставить. Если вы зададите строгие правила и она будет знать, что вас не проведешь, все будет в порядке. Она работает здесь, конечно, очень давно, еще со времен отца Коллинза, ее нелегко заставить уйти. К тому же она преданный член конгрегации. По каким-то причинам церковь Святого Матфея ей подходит. Так вот, как я уже сказала, важно с самого начала правильно поставить себя. Да, и следите за своим шерри. Дело не в нечестности. Вы можете оставлять на виду все – деньги, часы, пищу. Просто она любит выпить. Лучше угощайте ее иногда сами. Так у нее будет меньше соблазна. Вряд ли вы сможете прятать спиртное под замок.

– Нет, что вы, конечно, нет! – воскликнул отец Барнс. – Я вас понял.

Но правильно поставила себя с самого начала именно миссис Макбрайд. У Барнса не было ни малейшего шанса. Он до сих пор, краснея от стыда, вспоминал то их первое, столь важное собеседование. С видом просителя он сел напротив нее в квадратной комнатке, служившей кабинетом, и увидел, как ее маленькие острые глазки, черные, как смородинки, обшаривают пустоты на полках, оставшиеся на тех местах, где прежде стояли фолианты отца Кендрика в кожаных переплетах, убогий ковер перед газовым камином, несколько эстампов, пришпиленных прямо к стене. И это еще не все, что она увидела. Она безошибочно раскусила его самого, угадала его робость, его полную несведущность в вопросах домашнего хозяйства, недостаток в нем авторитетности – как мужчины и как священника. У него даже закралось подозрение, что она разгадала иные, более интимные его тайны. Его девственность, его почти позорный страх перед ее близким, тепло дышащим, ошеломляющим женским естеством, шаткость социального статуса человека, родившегося в крохотном стандартном домике на берегу реки неподалеку от Или, где он жил со своей вдовствующей матерью, которой приходилось прибегать к отчаянным ухищрениям благородной бедности, чтобы вырастить его, что было куда более унизительно, чем откровенная нищета. Он даже представлял себе выражения, в которых миссис Макбрайд будет докладывать о нем мужу: «Он не настоящий джентльмен, не то что отец Кендрик. Это сразу видно. Да и то сказать, отец отца Кендрика как-никак был епископом, а миссис Кендрик – племянница леди Николс. А откуда этот взялся, никому не известно». Порой ему казалось, что она знает даже то, насколько мал все убывающий остаток его веры, и что именно этот основополагающий порок, а не общая его ущербность лежит в основе ее презрения к нему.

Последней книгой, которую он брал в библиотеке, был роман Барбары Пим. С завистливым недоверием он прочел это изящное ироническое повествование о деревенском приходе, где викариев развлекали, кормили и вообще всячески ублажали прихожанки. Миссис Макбрайд живо пресекла бы что-либо подобное в приходе Святого Матфея. Она и на самом деле пресекла. В первую же неделю его службы миссис Джордан навестила его и принесла домашний фруктовый пирог. Миссис Макбрайд, увидев пирог в среду на столе священника, сказала:

– Ах, это один из знаменитых пирогов Этель Джордан? Холостому священнику вроде вас, святой отец, нужно держать с ней ухо востро.

Слова повисли в воздухе, отравленные скрытым намеком, и акт простой человеческой доброты был испоганен. Пирог прямо во рту превратился в безвкусное тесто, и, откусывая кусочек, отец Барнс чувствовал себя так, будто совершает нечто непристойное.

Миссис Макбрайд явилась вовремя. При всем небрежении иными обязанностями пунктуальность была ее коньком. Он услышал, как поворачивается в замке ключ, и минуту спустя она уже была на кухне. Казалось, она вовсе не удивилась, увидев его неподвижно сидящим в плаще, словно он только что вернулся после мессы, и Барнс сразу догадался, что ей уже рассказали об убийствах. Он смотрел, как она в прихожей аккуратно снимает шарф, выпуская на волю зачесанные кверху волны неестественно черных волос, вешает пальто в шкаф, снимает с крючка на кухонной двери рабочий халат, оставляет у порога уличные туфли и сует ноги в домашние шлепанцы. Заговорила она не раньше, чем поставила на плиту чайник, чтобы, по обыкновению, сварить им обоим утренний кофе.

– Да, вот уж подарочек так подарочек для прихода, святой отец, ничего не скажешь. Два мертвеца! Билли Кроуфорд у газетного киоска рассказывал. И один из них – старик Харри Мак?

– Боюсь, что так, миссис Макбрайд. Один из них – Харри Мак.

– А другой? Или полиция еще не знает, кто он?

– Думаю, с этой информацией следует подождать, пока не уведомят ближайших родственников.

– Но вы его видели, святой отец. Видели собственными глазами. И не узнали?

– Не спрашивайте меня об этом, миссис Макбрайд. Нужно подождать, пока полиция сама объявит.

– А кому понадобилось убивать Харри? Уж точно его убили не для того, чтобы поживиться тем, что на нем, бедолаге, было надето. Это ведь не самоубийство, правда, святой отец? Ну, знаете, такое, когда несколько человек убивают себя за компанию? Или полиция считает, что это сделал Харри?

– Они еще не знают, что произошло. Не стоит строить предположения.

– Нет, я в это не верю. Харри Мак не убийца. А вот тот, другой, про которого вы молчите, про которого никак не хотите говорить, наверное, мог. Харри был несносный вороватый старый черт, сквернослов, упокой Господь его душу, но совсем безобидный. Полиция не имеет права вешать это на Харри.

– Уверен, что они и не собираются. Это мог быть кто угодно. Кто-нибудь, вломившийся в церковь, чтобы ограбить ее. Или кто-то, кого сэр Пол Бероун впустил сам. Любой. Дверь была открыта, когда мисс Уортон пришла утром.

Он отвернулся к плите, чтобы она не заметила, как он покраснел от стыда и испуга, поняв, что имя Бероуна сорвалось-таки у него с языка. А уж она-то не пропустила его мимо ушей; кто угодно, только не она. И зачем он ей сказал, что дверь была отперта? Кого он старался приободрить, ее или себя? Да какая разница! Подробности все равно скоро станут известны, и покажется странным, что он так скрытничал, – странным и подозрительным. Но почему подозрительным? Разумеется, никто, даже миссис Макбрайд, не станет подозревать его. Со знакомым чувством безнадежности и отвращения к себе отец Барнс догадался, что говорит больше, чем следовало бы, в вечном своем стремлении расположить ее к себе, перетянуть на свою сторону. Это никогда не срабатывало, не сработало и теперь. Она не подхватила разговора о Бероуне, хотя он точно знал, что имя надежно запечатлелось в ее мозгу. Сидя напротив, он отлично видел торжество в ее хитрых маленьких глазках, слышал в ее голосе нотки мерзкого смакования.

– Кровавое убийство, похоже? Да, большой подарок для прихода. Вам бы церковь-то окурить надо, святой отец.

– Окурить?

– Ну или святой водой окропить. Может, моему Тому поговорить с отцом Донованом? Он наверняка даст нам святой воды из своей церкви.

– У нас есть своя, миссис Макбрайд.

– В таких случаях, как этот, нельзя рисковать. Лучше взять у отца Донована. Так надежнее. Мой Том может принести после мессы в воскресенье. Вот вам кофе, святой отец. Я сделала двойной. Вы ведь пережили страшное потрясение. Ничего удивительного.

Кофе, как всегда, был самый дешевый, растворимый. Двойной, он казался, пожалуй, еще более противным, потому что вкус проявился сильнее. На коричневой поверхности плавали, то сливаясь, то расщепляясь, несколько кружочков полупрокисшего молока. На ободке чашки виднелся след – скорее всего от помады, – и отец Барнс тихонько, чтобы миссис Макбрайд не заметила, развернул чашку другой стороной. Он знал, что может удалиться со своим кофе в относительный покой кабинета, но ему не хватало храбрости встать. К тому же уйти до того, как обе чашки окажутся пустыми, означало обидеть ее. В первый же свой приход она сказала ему: «Мы с миссис Кендрик всегда по-дружески выпивали по чашечке кофе, прежде чем я приступала к работе». У него не было возможности проверить, правда ли это, но традиция неискренне дружеских отношений была установлена.

– Этот Пол Бероун, он, кажется, бывший депутат? Потом вроде ушел в отставку. Помнится, я что-то такое читала в «Стандард».

– Да, он был членом парламента.

– И лордом? Вы, кажется, сказали «сэр»?

– Он был баронетом, миссис Макбрайд.

– И чего ж это он тогда делал в малой ризнице? Никогда не слыхала, чтоб нашу церковь посещали баронеты.

Поздно было ссылаться на тайну следствия.

– Он ее не посещал. Просто мы были с ним знакомы. И я дал ему ключ. Он хотел побыть в церкви один, – добавил отец Барнс в тщетной надежде, что его доверительность, опасно граничащая в службе священника с интимностью, польстит ей и, возможно, умерит ее любопытство. – Ему нужно было где-то спокойно подумать, помолиться.

– В малой ризнице?! Ну и странное же место он выбрал для этого. Почему было не постоять на коленях в самой церкви? Или в приделе Богородицы перед святым образом? Вот где пристало молиться тем, кто не может дождаться воскресенья. – В ее голосе слышались нотки горестного сожаления, словно не только место, выбранное сэром Полом, но и сама его молитва были равно предосудительны.

– Вряд ли он мог бы спать в самой церкви, миссис Макбрайд.

– А почему он должен был там спать? У него что, дома своей кровати нет?

У отца Барнса снова начали дрожать руки. Кофе выплеснулся из чашки, несколько обжигающих капель упало на ладонь. Он осторожно поставил чашку на блюдце и попытался унять предательскую дрожь, так что, отвлекшись, едва не пропустил последние слова миссис Макбрайд:

– Ну, если он сам себя убил, то умер он чистым, надо отдать ему должное.

– Умер чистым? Что это значит, миссис Макбрайд?

– Разве это не он мылся, когда мы с Томом проходили мимо церкви вчера сразу после восьми часов вечера? Или вы думаете, что это был Харри Мак? Только не говорите мне, что Харри по собственной воле подошел бы к крану. А мы отчетливо слышали журчание в сливных желобах. Мы, конечно, подумали, что это вы. Том еще сказал: «Отец Барнс моется под краном в умывальне; должно быть, газ экономит в пасторском доме». И мы посмеялись.

– В котором точно часу это было, миссис Макбрайд?

– Так я ж вам говорю, святой отец, сразу после восьми. Мы шли в «Три пера». Вообще-то нам мимо церкви не по дороге, но мы заходили за Мэгги Салливан, а от нее до «Перьев» это самый короткий путь.

– Полиция должна об этом знать. Это может оказаться важной информацией. Их будут интересовать все, кто был неподалеку от церкви прошлым вечером.

– Интересовать? В каком смысле? И на что это вы намекаете, святой отец? Не хотите ли вы сказать, что Том, старуха Мэгги Салливан и я перерезали ему горло?

– Ну конечно же, нет, миссис Макбрайд. Было бы смешно. Но вы можете стать важными свидетелями. Журчание воды означает, что сэр Пол в восемь часов был еще жив.

– Кто-то был там жив в восемь часов, это уж точно. И воды он не жалел.

Ужасное предположение осенило отца Барнса, и он не задумываясь сказал вслух:

– Вы не заметили, какого цвета была вода?

– Вы думаете, я в слив заглядывала? Конечно, я не заметила, какого она была цвета. А какого она могла быть? Но текла быстро и бурлила, это точно.

Внезапно она наклонилась и приблизила к нему лицо. Ее огромные груди, так не вязавшиеся с тощим лицом и костлявыми руками, двумя полумесяцами вывалились на край стола. Чашка звякнула о блюдце. Острые маленькие глазки расширились, и она тихо проговорила, пришепетывая от восторга:

– Святой отец, вы хотите сказать, что вода должна была быть красной?

– Думаю, это не исключено, – слабым голосом подтвердил он.

– Значит, вы считаете, что он мог все еще быть там, внутри, мыл свои кровавые руки? О Господи! А что, если бы он вышел и увидел нас? Он мог бы нас убить на месте – Тома, Мэгги и меня. Вмиг перерезал бы нам глотки и побросал нас в канал, это уж как пить дать. Пресвятая Богородица!

Разговор приобретал странный оборот, становился ирреальным, полностью выходил из-под контроля. Полиция ведь предупреждала его, чтобы не болтал лишнего. И он же не собирался. А теперь миссис Макбрайд знала имена жертв, знала, кто обнаружил трупы, знала, что дверь была не заперта, знала, как они погибли, хоть он и не упоминал, что им перерезали горло. Но догадаться было нетрудно. В конце концов, нож в Лондоне куда как более распространенное оружие, чем пистолет. Она знала все это и, более того, проходила мимо места преступления в тот самый момент. Он тоже с ужасом посмотрел ей прямо в глаза поверх грязной столешницы; этот кровавый поток, струившийся по сливу, связывал их теперь, поскольку перед мысленным взором обоих представала одна и та же молчаливая фигура с занесенным над головой окровавленным ножом. И было еще кое-что, в чем он вполне отдавал себе отчет. Как бы ни было чудовищно деяние, объединившее их своей захватывающей кровавой тайной, они впервые разговаривали друг с другом. Глядевшие на него через стол глаза блестели от страха и возбуждения, переходившего почти в восторг. Зато исчезло из них столь привычное выражение высокомерия и презрения. Он даже был готов поверить, что она чувствует в нем опору. Облегчение оказалось настолько велико, что его рука в утешительном порыве невольно потянулась к ее руке. Но, устыдившись, он тут же отдернул ее.

– Святой отец, что нам делать? – спросила миссис Макбрайд. Впервые в жизни она задавала ему подобный вопрос, да к тому же еще таким доверчивым тоном.

– В полиции мне дали специальный номер. Думаю, нам нужно немедленно позвонить по нему. Они кого-нибудь пришлют – либо сюда, либо к вам домой. В конце концов, вы, Том и Мэгги – важные свидетели. А потом, когда мы это сделаем, я удалюсь в кабинет и попрошу вас меня не беспокоить. У меня до сих пор не было возможности прочесть утреннюю молитву.

– Хорошо, святой отец. – Ее голос звучал почти робко.

Было еще кое-что, что ему следовало сделать. Странно, что он не подумал об этом раньше. Безусловно, он обязан завтра или в ближайшее время навестить жену и родственников Пола Бероуна. Удивительно, насколько по-другому он чувствовал себя теперь, когда точно знал, что делать. В памяти всплыло из «Послания к римлянам»: «И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро…» Но он сразу отогнал эту мысль. Она слишком смахивала на богохульство, чтобы быть утешительной.

Книга вторая

Родня

1

Покинув церковь, Дэлглиш ненадолго заехал в Скотленд-Ярд, чтобы взять дела Терезы Нолан и Дайаны Траверс, так что на Камден-Хилл-сквер, 62, он попал только во второй половине дня. С собой он захватил Кейт, оставив Массингема присматривать за окончанием осмотра в церкви. Кейт сообщила ему, что в настоящее время в доме находятся только женщины, и он счел правильным, чтобы с ним была женщина, тем более что именно Кейт первой сообщила им о смерти сэра Пола. Он догадывался, что Массингему такое решение не понравится. Первые собеседования с родственниками чрезвычайно важны, и Массингем наверняка хотел на них присутствовать. Он относился к Кейт Мискин лояльно и честно, потому что уважал ее как детектива, – именно это от него и требовалось. Но Дэлглиш знал, что Массингем все еще отчасти тосковал о временах, когда женщины-полицейские довольствовались тем, что искали пропавших детей, беглых женщин-заключенных, перевоспитывали проституток, утешали родственников, потерявших близких, и, если уж им очень хотелось пощекотать себе нервы и принять участие в расследовании, находили себе подходящее применение, занимаясь шалостями малолетних правонарушителей. От него Дэлглиш услышал и еще один аргумент: из-за претензий женщин-полицейских на равный статус и равные возможности теперь, когда их разрешено выдвигать на переднюю линию при столкновении с бунтовщиками, подставлять под взрывы самодельных бомб, свистящие камни, а в последнее время и пули, работа их коллег-мужчин сильно осложнилась. С точки зрения Массингема, инстинкт защитника женщины, проявляющийся в момент серьезной опасности, был неискореним в мужчине, и, если бы это было не так, наш мир стал бы много хуже. Насколько понимал Дэлглиш, Массингем нехотя отдавал должное Кейт, которая не испытала позывов к рвоте при виде окровавленных трупов в церкви Святого Матфея, но нравиться она ему от этого больше не стала.

Дэлглиш знал, что в доме нет полицейского, – леди Урсула тактично, но твердо отказалась от его услуг. Кейт процитировала ее слова: «Вы ведь не предполагаете, что убийца, если он существует, обратит теперь свое внимание на остальных членов семьи? А раз так, не вижу необходимости в полицейской защите. Не сомневаюсь, что вы найдете лучшее применение своим сотрудникам, а я предпочитаю, чтобы у меня в холле никто не сидел как судебный пристав».

Она также настояла на том, что сама сообщит о случившемся снохе и экономке. Кейт, таким образом, лишилась возможности понаблюдать за чьей бы то ни было, кроме самой леди Урсулы, реакцией на смерть сэра Пола Бероуна.

Площадь Камден-Хилл покоилась в своей послеполуденной тишине словно оазис живой природы и георгианского изящества, вырастающий посреди нескончаемого скрежета и рева Холланд-Парк-авеню. Утренний туман рассеялся, и переменчивое солнце сверкало на листьях, которые лишь начинали желтеть и при отсутствии ветра тяжелыми от влаги ошметками неподвижно свисали с деревьев. Дэлглиш не помнил, когда в последний раз видел дом Бероуна. Он жил на высоком берегу Темзы на самой окраине города и в этой части Лондона бывал редко. Но дом, один из немногих образцов жилой архитектуры сэра Джона Соуна, воспроизводился в стольких книгах о знаменитых зданиях столицы, что его элегантная эксцентрика была ему знакома так, словно он постоянно ходил по здешним улицам и площадям. Традиционные георгианские дома, выстроившиеся в ряд по обе стороны от него, были такими же высокими, но неоклассический фасад, сложенный преимущественно из известняка, будучи неотделим от них, в то же время доминировал над ними и над всей площадью и выглядел почти высокомерно уникальным.

Дэлглиш с минуту смотрел на него, подняв голову, Кейт молча стояла рядом. Вдоль третьего этажа фасада располагались три очень высоких фигурных окна, изначально, как он догадывался, представлявших собой открытую лоджию, впоследствии застекленную и окаймленную низкой каменной балюстрадой. Между окнами, поднятые на несуразных консолях, выглядевших скорее готическими, нежели неоклассическими, были установлены каменные кариатиды, чьи летящие линии, усиленные типично соуновскими пилястрами по углам здания, влекли взгляд вверх, мимо квадратных окон четвертого этажа к пятому, облицованному кирпичом, и наконец к венчающей все строение каменной балюстраде с рядом лепных изогнутых раковин. Пока он стоял, созерцая дом и не решаясь нарушить его покой, вдруг наступил миг неправдоподобной тишины, в которой, казалось, стих даже отдаленный рев машин на соседней улице, и ему представилось, будто время остановилось и два образа – сияющий фасад дома и грязная, забрызганная кровью комнатенка в Паддингтоне – застыли в воздухе, а затем растаяли, окрасив камни кровавыми пятнами, а кариатиды оплавились и стекли на землю красными струями. Потом светофоры переключились на зеленый свет, автомобильный поток двинулся снова, время возобновило свой бег, дом стоял незапятнанный, бледный в своем первозданном безмолвии. У Дэлглиша не было ощущения, что за ними наблюдают, что где-то за этими стенами и окнами, посверкивающими в переменчивом солнечном свете, есть люди, ждущие его в волнении, печали, а может, и в страхе. Даже когда он позвонил в дверь, прошло не меньше двух минут, прежде чем та отворилась и он оказался лицом к лицу с женщиной – Ивлин Мэтлок, как он догадался.

На вид ближе к сорока, она была удивительно некрасива. Дэлглишу даже пришло в голову, что теперь такую редко встретишь. Маленький острый нос, вдавленный между мясистыми щеками, на которых виднелись рваные синие прожилки вен, скорее подчеркнутые, чем скрытые пудрой. Строго поджатые губы над немного скошенным подбородком, начинавшим уже обвисать и обнаруживавшим признаки своего растущего двойника. Волосы с неумело сделанным перманентом были гладко зачесаны назад на висках, но пышно, как у пуделя, курчавились над высоким лбом на эдвардианский манер. Однако когда она посторонилась, чтобы пропустить их, Дэлглиш заметил, что запястья и щиколотки у нее тонкие и изящные, и это совершенно не вязалось с крепким коренастым телом и тяжелой грудью, выглядевшей почти чувственно под блузкой с высоким воротом. Он вспомнил, что рассказывал ему о ней Пол Бероун. Это была та самая женщина, отца которой он столь неудачно защищал. Это ей он дал кров и считал, что она абсолютно ему предана. Если это и правда, то она с исключительным стоицизмом скрывала свою скорбь о нем. Офицер полиции – все равно что врач, разъезжающий по вызовам, подумалось ему. Эмоции, с которыми его встречают, не назовешь обычными. Дэлглиш привык видеть облегчение, опасение, неприязнь, даже ненависть, но сейчас, на какой-то миг, он ясно различил в ее глазах неприкрытый страх. Страх почти сразу же исчез, сменившись чем-то вроде напускного и чуточку воинственного безразличия, но он успел его заметить. Повернувшись к ним спиной, женщина сказала:

– Леди Урсула ждет вас, коммандер. Пожалуйста, следуйте за мной.

Слова были произнесены высоким, несколько натянутым голосом, со сдержанной властностью старшей медсестры, встречающей больного, от которого она не ждет ничего, кроме неприятностей. Миновав передний вестибюль, они оказались под сенью парящего в вышине купола внутреннего вестибюля и увидели слева изящную чугунную балюстраду консольной каменной лестницы, напоминавшую занавеску из черного кружева. Мисс Мэтлок открыла двойную дверь справа и, отступив, пропустила их внутрь.

– Если соблаговолите подождать здесь, я доложу леди Урсуле, что вы прибыли.

Помещение, в котором они очутились, тянулось по всей длине здания и, очевидно, служило одновременно парадной столовой и библиотекой. Оно было очень светлым. Из двух высоких арочных окон напротив двери открывался вид на прямоугольник сада, а огромная стеклянная панель в глубине выходила на каменную стену с тремя нишами. В каждой из них стояла мраморная статуя: обнаженная Венера, одной рукой стыдливо прикрывающая «венерин бугорок», другой – левый сосок; еще одна женская фигура, полузадрапированная покрывалом, с венком из цветов на голове; а между ними – Аполлон с лирой и в лавровом венке. Комнату делил на две части искусственный простенок, составленный из книжных шкафов красного дерева со стеклянными дверцами, над которым возвышалось навершие из трех полукруглых арок, украшенное резьбой в зеленых и золотистых тонах. Высокие книжные шкафы занимали все стены библиотеки, стояли между окнами, и каждый был увенчан мраморным бюстом. Фолианты, переплетенные в зеленую кожу и тисненные золотом, были одинаковы по размеру и встраивались в полки настолько точно, что создавался эффект скорее иллюзорно-перспективной живописи, чем реальной библиотеки. Между полками и в нишах над ними висели зеркала, бесконечно отражавшие пышное великолепие комнаты и создававшие перспективу повторяющихся расписных потолков, кожаных переплетов, мраморных бюстов, полированного красного дерева и стекла. Было трудно себе представить, что эту комнату используют как столовую или в каком-то ином качестве, а не исключительно для того, чтобы в восхищении созерцать романтическую одержимость архитектора пространственными сюрпризами. Овальный обеденный стол стоял у дальнего окна, но был занят макетом дома на низком постаменте, выставленном как в музее; восемь стульев с высокими спинками выстроились вдоль стен. Над мраморным камином висел портрет баронета, заказавшего проект дома. Изящная утонченность полотна из Национальной портретной галереи, претерпев метаморфозу, в этой работе обернулась более простодушной мастеровитостью, свойственной девятнадцатому веку, но над безупречно повязанным галстуком все так же безошибочно узнаваемы были фамильные высокомерные черты. Глядя на портрет, Дэлглиш произнес:

– Леди Урсула… Как там она сказала? Напомните-ка мне, Кейт.

– Она сказала: «После первой смерти других уже не существует». Прозвучало как цитата.

– Это и есть цитата, – подтвердил он без дальнейших уточнений. – Ее старший сын был убит в Северной Ирландии. Вам нравится эта комната?

– Если бы мне захотелось почитать в тишине, я бы предпочла Кенсингтонскую публичную библиотеку. Эта комната предназначена скорее для того, чтобы производить эффект, чем для практического использования, вам не кажется? Странная идея – совместить библиотеку со столовой. Но думаю, по-своему комната великолепна. Не слишком уютна, правда. Интересно, кого-нибудь когда-нибудь убивали из-за дома?

Для Кейт это была длинная речь.

– Не могу припомнить такого дела. Но это был бы более рациональный мотив, чем убийство из-за человека: меньше риск разочароваться впоследствии.

– И меньше шансов испытать предательство, сэр.

В дверях возникла мисс Мэтлок.

– Леди Урсула готова принять вас, – произнесла она официально-холодно. – Ее гостиная – на пятом этаже, но у нас есть лифт. Прошу следовать за мной.

Их можно было бы принять за супругов – соискателей на незначительные должности в домашнем хозяйстве, едва ли имеющих шанс их получить. Лифт представлял собой изящную позолоченную птичью клетку, которая в гнетущей тишине медленно вознесла их на верхний этаж. Когда клетка, дернувшись напоследок, остановилась, они очутились в узком коридоре, пол которого был покрыт ковром. Мисс Мэтлок открыла дверь прямо напротив лифта, доложила:

– Коммандер Дэлглиш и мисс Мискин прибыли, леди Урсула, – и, не дожидаясь, пока те войдут, удалилась.

Только теперь, войдя в гостиную леди Урсулы, Дэлглиш впервые ощутил, что находится в частном доме, потому что это была комната, которую хозяйка обустроила специально для себя. В двух окнах, высоких, идеально пропорциональных, разделенных рамами на двенадцать секций каждое, виднелось лишь небо в изящном обрамлении кружевного плетения верхних древесных веток, так что узкая длинная комната была полна света. Леди Урсула сидела, выпрямившись, справа от камина, спиной к окну.

К креслу была прислонена эбеновая трость с золотым набалдашником. Леди Урсула не встала, но протянула Дэлглишу руку, когда Кейт представила его. Ее рукопожатие оказалось на удивление крепким, но ощущение было таким, будто он на миг сжал в ладони собранные в сухой замшевый мешочек разрозненные кости. На Кейт хозяйка, коротко кивнув, бросила лишь беглый взгляд, который можно было истолковать как знак благодарности или одобрения, и сказала:

– Пожалуйста, садитесь. Если инспектор Мискин собирается делать записи, ей, наверное, будет удобнее устроиться у окна. А вы, коммандер, если не возражаете, садитесь напротив меня.

Ее манера речи была именно такой, какой ожидал Дэлглиш: с легким оттенком аристократической надменности, в которой говорящий зачастую даже не отдает себе отчета. Сейчас эта манера казалась несколько искусственной, словно леди Урсула старалась ничем не выдать дрожь ни в голосе, ни в мышцах и, собрав все силы, придать голосу строго рассчитанные каденции. Тем не менее это был очень красивый голос. Глядя на леди Урсулу, сидевшую напротив с безупречно прямой спиной, Дэлглиш, однако, отметил, что кресло ее было инвалидным: в подлокотнике виднелась кнопка, позволявшая поднимать сиденье, когда хозяйке требовалась помощь, чтобы встать. Это современное функциональное приспособление вносило дисгармонию в общий вид комнаты, вся остальная мебель которой принадлежала восемнадцатому веку: два кресла с вышитыми сиденьями, пембрукский стол и бюро, являвшие собой прекрасные образцы мебели той эпохи, – все было стратегически расставлено так, чтобы в случае необходимости служить цепочкой опор на болезненном пути хозяйки к двери и в то же время производить впечатление антикварного магазина, якобы небрежно набитого сокровищами. Это была комната старой женщины, и, помимо запаха воска и легкого летнего аромата сухих цветочных лепестков, наполнявших вазу на пембрукском столе, чувствительный нос Дэлглиша уловил едва заметный кисловатый дух старости. Их глаза встретились и задержались друг на друге. Ее были до сих пор прекрасны – огромные, красиво посаженные, обрамленные густыми ресницами. Некогда именно в них наверняка сосредоточивалась главная притягательная сила ее красоты, и, хотя теперь они запали и потускнели, в них по-прежнему светился незаурядный ум. Вся кожа от высоких выступающих скул до подбородка была изборождена глубокими морщинами. Словно кто-то натянул ладонями сухую тонкую кожу так, что под ней зловеще угадывались очертания черепа. Плотно прилегающие к голове непропорционально большие уши казались чужеродными наростами. В молодости она, наверное, прикрывала их волосами. Сейчас волосы были зачесаны назад и собраны в высокий тугой валик, что делало ее лишенное всякого макияжа лицо голым, – лицо человека, готового к действию. На ней были черные брюки и блуза из тонкой серой шерсти с длинными рукавами, подпоясанная ремешком и застегнутая под самое горло. Ноги, обутые в широкие черные туфли с перепонками, в своей неподвижности казались приклеенными к ковру. На столике справа от кресла лежала книга в бумажной обложке. Дэлглиш заметил, что это была «Обязательная литература» Филиппа Ларкина. Леди Урсула накрыла книгу рукой и сказала:

– Мистер Ларкин пишет: «Не подлежит сомнению, что идея стихотворения и какой-то его фрагмент или хотя бы строка приходят к автору одновременно». Вы с этим согласны, коммандер?

– Да, леди Урсула, согласен, пожалуй. Стихотворение начинается с поэзии, а не с идеи.

Он ничем не выдал своего удивления ее вопросом, потому что знал: шок, горе, травма по-разному воздействуют на людей, так что если такое странное начало облегчало ей дальнейший разговор, ему нетрудно скрыть свое нетерпение.

– Быть поэтом и библиотекарем если и необычно, то не так уж удивительно, но быть поэтом и полицейским представляется мне явлением эксцентричным, почти извращением.

– Вы считаете, что поэзия враждебна разоблачению или разоблачение – поэзии? – поинтересовался Дэлглиш.

– О, разумеется, последнее. Что, если муза настигнет… нет, это неверное слово, – если муза посетит вас в разгар расследования? Хотя, насколько я помню, коммандер, ваша муза в последние годы стала вас избегать, – заметила она и добавила с легкой иронией: – К нашему величайшему сожалению.

– Такого пока еще не случалось, – ответил он. – Вероятно, человеческий ум устроен так, что может одновременно осваивать лишь один опыт.

– А поэзия, конечно, весьма напряженный опыт?

– Один из самых напряженных.

Внезапно она ему улыбнулась, и улыбка озарила ее лицо почти интимной доверительностью, словно они были давними спарринг-партнерами.

– Вы должны меня извинить. Подвергаться допросу следователя – дело для меня новое. Если существует уместная в таких случаях форма диалога, то я ее еще не нашла. В любом случае благодарю, что не стали обременять меня выражением сочувствия. На своем веку мне довелось получать слишком много официальных соболезнований. Они всегда казались мне либо нескромными, либо неискренними.

«Интересно, – подумал Дэлглиш, – что бы она ответила, если бы я сказал: «Я знал вашего сына. Не то чтобы близко, но знал. Согласен, что вы не нуждаетесь в моих соболезнованиях, но если бы мне удалось найти нужные слова, они не были бы неискренними»?»

– Инспектор Мискин сообщила мне печальную новость с тактом и пониманием, за которые я ей благодарна. Но она, разумеется, не могла или не захотела сказать что-либо сверх того, что мой сын мертв и что на его теле имеются определенного рода раны. Как он умер, коммандер?

– У него было перерезано горло, леди Урсула. – Смягчить суровую реальность факта возможным не представлялось. Дэлглиш добавил: – С ним был бродяга Харри Мак, он умер так же.

Почему ему показалось важным упомянуть о Харри Маке, Дэлглиш и сам не знал. Бедняга Харри вопреки своим принципам и помимо воли стал публичной персоной в силу демократичности смерти – окоченевшему телу Харри уделили куда больше внимания, чем оно когда-либо получало при жизни.

– А оружие? – спросила леди Урсула.

– Окровавленная бритва – судя по всему, его собственная – лежала неподалеку от правой руки вашего сына. Предстоит провести массу судебно-медицинских экспертиз, но я предполагаю, что именно эта бритва окажется орудием убийства.

– А дверь в церковь – ну, в ризницу или где там он находился, – она была открыта?

– Мисс Уортон, которая обнаружила тела, придя туда вместе с маленьким мальчиком, говорит, что нашла ее незапертой.

– Вы рассматриваете это как самоубийство?

– Бродяга, Харри Мак, себя не убивал. По моим предварительным соображениям, ваш сын – тоже. Больше я пока ничего не могу вам сказать, следует дождаться результатов вскрытия и анализов. В настоящий момент я склонен предполагать двойное убийство.

– Понятно. Благодарю за откровенность.

– Есть вопросы, которые я вынужден вам задать, – сказал Дэлглиш. – Если вы сейчас не готовы ответить на них, я могу заехать позже, но, конечно же, очень важно, чтобы времени было потеряно как можно меньше.

– Я бы предпочла, чтобы оно вовсе не было потеряно, коммандер. Два ваших вопроса я могу предугадать. У меня нет оснований подозревать, что мой сын замышлял добровольный уход из жизни, и, насколько я знаю, у него не было врагов.

– Для политика это весьма необычно, должен сказать.

– Очевидно, у него были политические противники. Не сомневаюсь, что некоторое количество их имелось даже в его собственной партии. Но ни один из них, насколько я знаю, не является маньяком-убийцей. А террористы, как известно, предпочитают бомбы и пистолеты, а не бритвы своих жертв. Простите, коммандер, если я утверждаю очевидное, но не вероятнее ли предположить, что кто-то неизвестный – бродяга, психопат, случайный грабитель – убил и его, и этого Харри Мака?

– Это одна из версий, которые мы рассматриваем, леди Урсула, – согласился Дэлглиш и спросил: – Когда вы в последний раз видели вашего сына?

– Вчера утром, в восемь часов, когда он принес мне сюда завтрак. Он всегда так делал – безусловно, желая убедиться, что я благополучно пережила еще одну ночь.

– Говорил ли он вам тогда или прежде, что снова собирается посетить церковь Святого Матфея?

– Нет. Мы не обсуждали его планы на день, только мои, а они, полагаю, для вас едва ли представляют интерес.

– Было бы важно знать, кто в какое время находился здесь, в доме, в течение дня. Зная ваш распорядок, нам будет проще это установить.

Он не стал вдаваться в дальнейшие объяснения, а она – спрашивать.

– Моя педикюрша миссис Бимиш приехала в половине одиннадцатого. Она всегда обслуживает меня дома. С ней я пробыла около часа. Потом меня отвезли на машине в университетский женский клуб: я была приглашена на ленч с миссис Чарлз Блейни. После ленча мы отправились на Бонд-стрит, в галерею Эгню, посмотреть акварели, которые ее заинтересовали. Потом мы вместе выпили чаю в «Савое», и я подвезла миссис Блейни к ее дому в Челси, прежде чем вернуться сюда около половины шестого. Я попросила мисс Мэтлок принести мне супа в термосе и бутербродов с копченой лососиной в шесть часов. Когда она все это принесла, я сказала, чтобы меня больше не беспокоили. Ленч, выставка… все это утомило меня больше, чем я ожидала. Весь вечер я провела за чтением и вызвала мисс Мэтлок помочь мне лечь в постель незадолго до одиннадцати.

– Видели ли вы в течение дня кого-нибудь еще из домочадцев, кроме вашего сына, мисс Мэтлок и шофера?

– Я мимолетно встретилась со своей снохой, когда рано утром заглянула в библиотеку. Вы считаете, что это относится к делу, коммандер?

– До тех пор пока мы не узнаем, как умер ваш сын, нельзя сказать, что относится, а что не относится к делу. Кто-нибудь из других обитателей дома знал, что сэр Пол снова собирался посетить церковь Святого Матфея вчера вечером?

– У меня не было случая поинтересоваться, но не думаю, чтобы кто-нибудь это знал. Вы, безусловно, спросите их об этом сами. У нас очень небольшой штат прислуги. Ивлин Мэтлок, с которой вы уже встречались, – экономка. Еще есть Гордон Холлиуэлл. Он бывший сержант королевской гвардии, служил у моего старшего сына. Сам он скорее всего отрекомендовался бы как шофер и мастер на все руки. Сюда он приехал немногим более пяти лет назад, до того как был убит Хьюго, с тех пор так и живет.

– Он возил вашего сына?

– Редко. У Пола, разумеется, была министерская машина до его отставки, в иных случаях он сам садился за руль. Холлиуэлл почти каждый день возит меня и иногда мою сноху. У него квартира над гаражом. Но чтобы услышать то, что может открыть вам он, придется подождать, коммандер. Сегодня у него выходной.

– Когда он уехал, леди Урсула?

– Либо очень поздно вечером вчера, либо очень рано утром сегодня. Он обычно так поступает. Где он находится, я понятия не имею; никогда не расспрашиваю прислугу о ее частной жизни. Если новость о смерти моего сына сообщат по радио сегодня вечером – а я думаю, так и будет, – он, несомненно, вернется пораньше. Так или иначе, он всегда возвращается до одиннадцати. Кстати, я разговаривала с ним по внутреннему телефону вчера вскоре после восьми часов и потом еще раз примерно в четверть десятого. Кроме Холлиуэлла, в доме бывает еще только один человек из обслуживающего персонала – миссис Айрис Миннз, она приходит четыре раза в неделю делать общую уборку. Мисс Мэтлок может сообщить вам ее адрес.

– То, что пережил ваш сын в ризнице Святого Матфея… он говорил с вами об этом? – спросил Дэлглиш.

– Нет. Он не мог ожидать, что подобный сюжет вызовет у меня благожелательный интерес. Я перестала быть религиозным человеком после 1918 года. Сомневаюсь, что я им когда-либо вообще была. А мистицизм в особенности кажется мне таким же бессмысленным, как музыка для человека, лишенного слуха. Я допускаю, разумеется, что люди переживают некие необъяснимые состояния, но полагаю, что тому есть физические и психологические причины – переутомление, трудности среднего возраста либо потребность найти смысл существования. Мне подобные искания всегда представлялись бесплодными.

– Ваш сын тоже находил их бесплодными?

– Пока это с ним не случилось, я бы условно определила его как типичного англиканца. Подозреваю, что религиозные учреждения служили ему скорее для напоминания об основных добродетелях, для подтверждения собственной идентичности, а также давали возможность передохнуть и подумать, не опасаясь, что ему помешают. Как большинству англиканцев – представителей высшего класса, ему идея воплощения, наверное, стала бы понятнее, если бы Бог явился творениям своим в облике английского джентльмена восемнадцатого века. Но, опять же как большинство представителей его класса, он преодолел это небольшое затруднение, самостоятельно перекроив его образ под английского джентльмена восемнадцатого века. То, что он пережил – как предполагается – в той церкви, необъяснимо, и, надо отдать ему должное, он не пытался это объяснить, по крайней мере мне. Надеюсь, вы не ожидаете, что я стану это обсуждать. Сюжет нежелательный и, конечно же, не имеет никакого отношения к его смерти.

Это была длинная речь, и Дэлглиш видел, что она ее утомила. Но не может же она быть настолько наивной, подумал он; его удивило, что леди Урсула ожидала, будто он поверит в такую ее наивность.

– Когда человек круто меняет всю свою жизнь, – сказал он, – и меньше чем через неделю после этого умирает – а возможно, его убивают, – это может иметь значение, во всяком случае, для нашего расследования.

– О да, для расследования это имеет значение, не сомневаюсь. Мало что из частных подробностей жизни нашей семьи останется вне рамок вашего расследования, коммандер.

Он заметил, что в последние несколько секунд силы стали стремительно ее покидать. Тело словно уменьшилось в размерах, съежилось в огромном кресле, и шишковатые руки, покоившиеся на подлокотниках, начали мелко дрожать. Но он подавил в себе сочувствие, так же как она подавляла проявления своего горя. Оставались вопросы, которые он обязан был задать, и ему не впервые приходилось извлекать выгоду из усталости или отчаяния допрашиваемого. Наклонившись, он достал из кейса полуобгоревший ежедневник, упакованный в прозрачную защитную пленку.

– Это было исследовано на предмет поисков отпечатков пальцев, – сообщил он. – В свое время нам будет необходимо проверить, какие из них принадлежат тем людям, которые имели право прикасаться к ежедневнику: самому сэру Полу, вам, вашим домочадцам. А пока я хотел бы, чтобы вы подтвердили, что это действительно ежедневник сэра Пола. Было бы лучше, если бы вы смогли это сделать, не распаковывая его.

Она взяла у него пакет и, положив на колени, несколько секунд безмолвно и совершенно неподвижно смотрела на него – Дэлглишу показалось, что она не желает встречаться с ним глазами, – потом сказала:

– Да, это его ежедневник. Но он, разумеется, не представляет никакого интереса – всего лишь памятки о намеченных встречах. Мой сын был не из тех, кто ведет дневники.

– В таком случае странно, что он – если это был он – захотел его сжечь, – возразил Дэлглиш. – И еще одна странность: верхняя половина последней страницы была оторвана. Это страница, на которой напечатан прошлогодний календарь и календарь 1986 года. Не могли бы вы вспомнить, что еще – если было что-то еще – содержалось на этой странице, леди Урсула?

– Не припоминаю, чтобы я вообще когда-нибудь видела эту страницу.

– А можете вспомнить, когда и где вы в последний раз видели сам ежедневник?

– Боюсь, это из разряда тех мелочей, которые я не в состоянии запомнить. У вас еще есть вопросы, коммандер? Если есть, но они не срочные, нельзя ли подождать с ними до тех пор, пока вы не будете уверены, что действительно расследуете убийство?

– Мы уже уверены в этом, леди Урсула: Харри Мак, без сомнения, был убит, – напомнил Дэлглиш.

Она ничего на это не ответила, и с минуту они сидели молча лицом друг к другу. Потом она подняла на него свои огромные серые глаза, и ему показалось, что он различил в них смесь мимолетных чувств: решимости, мольбы, вызова.

– Боюсь, я отнял у вас слишком много времени и утомил вас, – извинился Дэлглиш. – Остался только один вопрос. Можете ли вы что-нибудь рассказать о двух молодых женщинах, которые умерли вскоре после того, как перестали работать в этом доме, – о Терезе Нолан и Дайане Траверс?

Если вид полуобгоревшего ежедневника глубоко потряс ее, то этот вопрос она «взяла с первой попытки», спокойно ответив:

– Очень немногое, боюсь. Не сомневаюсь, что большей частью вы и сами все это уже знаете. Тереза Нолан была тактичной, заботливой сиделкой и способной, хотя, думаю, не очень умной молодой женщиной. Ее наняли ночной сиделкой второго мая, после того как у меня случилось ущемление седалищного нерва; она оставалась здесь до четырнадцатого июня. В доме у нее имелась своя комната, но рабочими были лишь ночные часы. Полагаю, вы знаете, что отсюда она перешла в клинику для будущих матерей в Хэмпстеде. Допускаю, что забеременела она, вероятно, когда еще работала здесь, но могу вас заверить, что никто из обитателей дома не несет за это никакой ответственности. Беременность не входит в число профессиональных рисков сиделок, присматривающих за восьмидесятидвухлетней женщиной, страдающей артритом. О Дайане Траверс я знаю и того меньше. Судя по всему, она была безработной актрисой, которая на период простоя – кажется, такой эвфемизм принято употреблять в театральных кругах – решила наняться в прислуги. Она пришла в наш дом по объявлению, которое мисс Мэтлок разместила в витрине местного газетного киоска, и была принята на место уборщицы, которое у нас незадолго до того освободилось.

– Посоветовавшись с вами, леди Урсула?

– Едва ли это дело, требующее согласования со мной; она и не советовалась. Я, конечно, догадываюсь, почему вы интересуетесь обеими этими женщинами. Кое-кто из моих друзей счел своей обязанностью прислать мне вырезки из «Патерностер ревю». Меня удивляет, что полиция утруждает себя тем, что, безусловно, является не более чем дешевой и злобной журналистской уткой. Это вряд ли может иметь отношение к смерти моего сына. Если это все, коммандер, может быть, вы хотите теперь повидать мою сноху? Нет, не трудитесь звонить. Лучше я сама отведу вас вниз. И я прекрасно могу обойтись без вашей помощи.

Она нажала кнопку на подлокотнике, и сиденье медленно поползло вверх. Ей понадобился всего один миг, чтобы восстановить равновесие.

– Прежде чем вы встретитесь с моей снохой, – сказала она, – я, видимо, должна кое о чем вас предупредить. Вероятно, вам покажется, что она горюет меньше, чем следовало бы. Это потому, что она лишена воображения. Если бы тело моего сына довелось найти ей самой, она была бы глубоко потрясена и безутешна настолько, что едва ли могла бы сейчас с вами говорить. Но ей трудно представить себе то, чего не видели ее глаза. Говорю это только справедливости ради.

Дэлглиш кивнул, но ничего не сказал, отметив про себя, однако, что это была первая допущенная ею ошибка. Подтекст высказывания был ясен, но было бы мудрее с ее стороны не касаться его вовсе.

2

Он наблюдал, как она собирается с духом, чтобы сделать первый шаг, и готовится к неизбежной боли, но не сделал ни малейшей попытки помочь ей, ибо знал, что любой жест покажется ей столь же дерзким, сколь и нежелательным; Кейт, как всегда чуткая к невысказанной команде, закрыв блокнот, тоже ждала в настороженном молчании. Леди Урсула медленно двинулась к двери, поддерживая равновесие с помощью трости. Рука, опиравшаяся на золотой набалдашник, дрожала, вены вздулись на ней, словно веревки. Дэлглиш и Кейт неторопливо последовали за ней в коридор, затянутый ковровой дорожкой, а оттуда – в лифт. В его элегантном интерьере едва хватало места для троих, и рука Дэлглиша невольно касалась руки леди Урсулы. Даже сквозь твид своего рукава он ощущал ее хрупкость и нескончаемую мелкую дрожь. Он прекрасно понимал, в каком чудовищном напряжении она пребывает, и гадал, сколько еще она выдержит не срываясь и входит ли в его обязанности позаботиться о том, чтобы она сорвалась. Пока лифт медленно полз на два этажа вниз, он понял, что она знает о нем все так же хорошо, как он – о ней, и видит в нем врага.

Леди Урсула провела их в гостиную. Эту комнату Пол Бероун тоже непременно показал бы ему; на миг у Дэлглиша возникло ощущение, что рядом с ним стоит сам покойный, а не его мать. Три высоких фигурных окна, красиво задрапированные шторами, открывали вид на садовые деревья, которые выглядели нереально, как плоский тканый ковер с узором из бесконечного плетения зеленых и золотых нитей. Комната с потолком, богато украшенным росписью, в которой смешались классические и готические мотивы, не была загромождена мебелью, и в ее воздухе царила неподвижная, меланхолическая атмосфера редко посещаемого загородного дома, пропитанная запахами высушенных цветов и мебельного воска. Дэлглиш почти ожидал увидеть протянутый белый шнур, ограничивающий зону, куда туристам вход воспрещен.

Потерявшая сына мать скорее всего по собственной воле решила побеседовать с ним наедине. Вдова же позаботилась о том, чтобы в его присутствии ее утешали и защищали врач и адвокат. Леди Урсула коротко представила всех друг другу и сразу же вышла. Дэлглишу и Кэт пришлось, ступая по ковру, самим пересекать комнату, чтобы приблизиться к авансцене, выглядевшей нарочито, как живая картина. Барбара Бероун сидела в кресле с высокой спинкой справа от камина. Напротив нее, подавшись вперед на стуле, расположился адвокат Энтони Фаррелл. Рядом с ней, держа руку на ее запястье, стоял доктор. Именно он заговорил первым:

– Я сейчас покидаю вас, леди Бероун, но вечером загляну снова, часов в шесть, если вам удобно, и мы попытаемся сделать так, чтобы вы поспали этой ночью. Если я понадоблюсь вам раньше, велите мисс Мэтлок позвонить мне. Заставьте себя что-нибудь съесть за ужином, если сможете. Скажите, чтобы она приготовила вам что-нибудь легкое. Знаю, что у вас нет аппетита, но я хочу, чтобы вы постарались. Хорошо?

Она кивнула и протянула ему руку. Он на миг задержал ее в своей, перевел взгляд на Дэлглиша и, закатив глаза, пробормотал:

– Чудовищно, чудовищно! – Поскольку Дэлглиш ничего не ответил, он продолжил: – Думаю, леди Бероун в силах говорить с вами сейчас, коммандер, но, надеюсь, вы не станете ее долго мучить.

Он вел себя как какой-нибудь актер-любитель, участвующий в спектакле об убийстве: предсказуемый монолог, предсказуемо исполненный. Дэлглиша удивило то, что врач, заведомо привыкший сталкиваться с трагедиями, чувствовал себя больше не в своей тарелке, чем пациентка. Когда он дошел до двери, Дэлглиш спокойно спросил:

– Вы были лечащим врачом и сэра Пола?

– Да, но стал им лишь недавно. Сэр Пол был частным пациентом доктора Гиллеспи, умершего в прошлом году. Тогда-то сэр Пол и леди Бероун заключили договор со мной через государственную службу здравоохранения. У меня находится его медицинская карта, но он никогда не обращался ко мне за профессиональной помощью. Он был очень здоровым человеком.

Итак, смущение его разъяснилось: это был не старый, пользующийся доверием семейный врач, а перегруженный работой районный терапевт общей практики, озабоченный тем, как бы поскорей вернуться к себе в кабинет, к которому уже выстроилась очередь, или продолжить объезд больных на дому. Быть может, он и сознавал, что здешняя ситуация требует светских навыков и углубленного внимания, на которое у него нет времени, но пытался – не слишком убедительно – играть роль друга семьи в гостиной, порога которой он, вероятно, до настоящего момента ни разу не переступал. Интересно, подумал Дэлглиш, решение Пола Бероуна пользоваться услугами государственной системы здравоохранения было продиктовано соображениями политической целесообразности, убеждениями, стремлением к экономии или всеми тремя одновременно? Над камином виднелся прямоугольник невыцветших обоев. Его не полностью закрывал не слишком выдающийся семейный портрет, на месте которого, как догадался Дэлглиш, некогда висело более ценное полотно.

– Садитесь, пожалуйста, коммандер, – пригласила Барбара Бероун.

Она слабо махнула рукой в сторону дивана, стоявшего у стены. Диван был расположен неудобно и выглядел слишком шатким, но Кейт решительно направилась к нему, села и скромно достала свой блокнот. Дэлглиш подошел к одному из стульев с высокими спинками, перенес его к камину и поставил справа от Энтони Фаррелла.

– Простите, что докучаем вам в такой момент, леди Бероун, – сказал он, – однако я не сомневаюсь: вы понимаете, что это продиктовано необходимостью.

Вместо того чтобы ответить ему, Барбара Бероун, глядя вслед доктору Пигготу, брезгливо произнесла:

– Какой смешной человечек! Мы с Полом только в июне прошлого года подписали с ним договор. У него потные руки.

Она скорчила неприязненную гримасу и чопорно потерла пальцы.

– Вы в состоянии ответить на несколько вопросов? – спросил Дэлглиш.

Она посмотрела на Фаррелла, как ребенок, ожидающий подсказки, и тот профессионально ровным голосом произнес:

– Боюсь, моя дорогая Барбара, что в ходе расследования убийства обычные цивилизованные условности отступают на задний план. Промедление – роскошь, которую полиция не может себе позволить. Уверен, что коммандер постарается сделать процедуру максимально короткой, а вы будьте умницей и, насколько можете, облегчите ему задачу. – И прежде чем она успела что-либо ответить, он добавил, обращаясь к Дэлглишу: – Я присутствую здесь как друг леди Бероун и ее адвокат. Наша фирма ведет дела семьи уже в трех поколениях. Я относился к сэру Полу с глубоким личным уважением. С его кончиной я потерял друга и клиента. Отчасти еще и поэтому я здесь. Леди Бероун осталась почти в одиночестве. Ее мать и отчим живут в Калифорнии.

«Интересно, – подумал Дэлглиш, – что бы он ответил, если бы я напомнил ему, что ее свекровь находится всего двумя этажами выше. Неужели они не сознают неуместность такой откровенной демонстрации перед посторонними своего взаимного отчуждения в момент, когда семья, естественно, должна была бы искать поддержки и утешения друг в друге? Или они настолько привыкли жить под одной крышей, но совершенно врозь, что даже в столь трагической ситуации не смогли преодолеть психологический барьер, который символически воплощался в этом лифте-клетке, снующем между двумя этажами?»

Барбара Бероун перевела на Дэлглиша взгляд своих прекрасных фиолетово-синих глаз, на миг смутив его. Мимолетный проблеск любопытства в них сразу же угас, они стали почти безжизненными, словно он смотрел в цветные контактные линзы. Возможно давно привыкнув к эффекту, который производил ее взгляд, она больше не считала необходимым оживлять его каким бы то ни было иным выражением, кроме случайного интереса. Дэлглиш знал, что она красива, – откуда, он не помнил: вероятно, это знание сложилось у него в результате небрежно оброненных в разговорах о ее муже замечаний и фотографий в печати. Но это была не та красота, которая способна тронуть его душу. Ему доставило бы удовольствие незамеченным посидеть и посмотреть на нее как на картину, с бесстрастным восхищением отметить изящество изгиба надбровных дуг, чуть опущенные внешние уголки огромных глаз, совершенство линии верхней губы, тень впадины на щеке между скулой и подбородком, стройность шеи. Посмотреть, полюбоваться и без сожаления отвести взгляд. Ему это белокурое очарование казалось слишком изысканным, слишком невозмутимым, слишком традиционно-совершенным. Ему нравилась красота более индивидуальная и эксцентричная, ранимость в сочетании с умом. Он сомневался, что Барбара Бероун умна, но не собирался ее недооценивать. В работе полицейского нет ничего опаснее, чем поверхностные суждения о человеческих существах. Тем не менее в голове его мелькнула мысль: видел ли он сейчас перед собой женщину, ради которой мужчина способен убить? За всю свою профессиональную карьеру он встретил лишь трех таких женщин, и ни одну из них нельзя было назвать красавицей.

Она сидела в своем кресле с расслабленной, неподвижной элегантностью. На ней была юбка из тонкой серой шерсти в мелкую складку, бледно-голубая шелковая блузка и поверх нее серый кашемировый кардиган, свободно наброшенный на плечи. Из украшений – только пара золотых цепочек и маленькие золотые сережки-гвоздики. Чередующиеся пшенично-желтые и чуть более темные пряди волос были зачесаны назад и, стянутые черепаховой заколкой, свисали до плеч. Трудно было представить себе более благора-зумно-сдержанный, приличествующий моменту облик. Черный цвет, тем более для только-только овдовевшей женщины, выглядел бы нарочито, театрально и даже вульгарно. А это ненавязчивое сочетание серого с голубым было исключительно уместным. Кейт с горестной новостью приезжала сюда, насколько знал Дэлглиш, до того, как леди Бероун оделась. Значит, ей сказали, что ее муж мертв, что ему зверски перерезали горло, а она тем не менее не поленилась обдумать свой наряд. А почему бы и нет? Дэлглиш был слишком опытен, чтобы полагать, будто печаль ее неискренна, только потому, что имеет достойный облик. Есть женщины, чье самоуважение не позволяет им пренебрегать деталями, сколь жестоки бы ни были обстоятельства; есть и такие, для которых внимание к деталям – вопрос привычки, рутина или вызов. В мужчине подобная пунктуальность обычно считается достоинством. Почему бы тогда не одобрить ее и в женщине? Или все дело в том, что внешность уже более двадцати лет является ее главной в жизни заботой и она не желает менять свои привычки потому лишь, что кто-то полоснул ее мужа по горлу? Так или иначе, Дэлглиш не мог не обратить внимания на детали: замысловатые пряжки на туфлях по бокам, помада, тщательно наложенная на губы и подобранная в тон лаку для ногтей, легкие тени на веках. У нее руки, по крайней мере, не дрожали. Когда она заговорила, голос оказался высоким и, на его вкус, неприятным. Такой голос, подумалось ему, легко срывается на детский визг.

– Разумеется, я хотела бы помочь, – сказала она, – но не вижу, как бы я могла это сделать. Кому понадобилось убивать Пола? У него не было врагов. Его все любили. Он был очень популярен.

Банальность высказывания в сочетании с этим высоким, чуть вибрирующим голосом, должно быть, поразила ее самое своей фальшью. Наступила короткая пауза, которую счел благоразумным нарушить Фаррелл.

– Леди Бероун, конечно, глубоко потрясена, – сказал он. – Мы надеемся, коммандер, что вы сможете дать нам больше информации, чем мы пока имеем. Как можно догадаться, орудием убийства было что-то вроде ножа и рана находится на шее?

Более тактичного способа сказать, что сэру Полу перерезали горло, не мог бы найти даже самый искусный адвокат.

– И сэр Пол, и бродяга, судя по всему, были убиты одним и тем же способом, – ответил он.

– Орудие убийства нашли на месте преступления?

– Вероятное орудие убийства нашли на месте преступления. Можно предположить, что оба были зарезаны бритвой сэра Пола.

– И убийца оставил ее там, в комнате?

– Мы ее там нашли.

Осторожность, с какой выражался Дэлглиш, не ускользнула от внимания Фаррелла. Он, со своей стороны, тоже не употреблял слова «самоубийство», но оно, со всеми своими подтекстами, словно бы висело между ними.

– А дверь в церковь? Она была взломана?

– Когда мисс Уортон, церковная активистка, нашла тела сегодня утром, дверь была отперта.

– Значит, любой мог войти в церковь, и кто-то, судя по всему, действительно вошел?

– Разумеется. Как вы понимаете, расследование находится пока на самой ранней стадии. Мы ни в чем не можем быть уверены, пока не получим результаты вскрытия и выводы криминалистов.

– Конечно. Я спрашиваю лишь потому, что леди Бероун предпочитает знать факты, по крайней мере все, что уже известно. И безусловно, имеет право рассчитывать, что ее будут держать в курсе.

Дэлглиш ничего не ответил, да и нужды не было – они прекрасно поняли друг друга. Фаррелл будет вежлив, подчеркнуто вежлив, но отнюдь не дружелюбен. Своей тщательно контролируемой манерой поведения, превратившейся в настолько неотделимый элемент его профессиональной жизни, что она уже не казалась искусственной, он словно бы говорил: «Мы оба – профессионалы, имеющие каждый в своей области определенную репутацию. Мы оба знаем, о чем идет речь. Вы простите мне, надеюсь, недостаток дружелюбия, но мы ведь можем оказаться по разные стороны баррикады».

Правда состояла в том, что они уже были по разные стороны и оба отдавали себе в этом отчет. От Фаррелла будто бы исходила некая эманация, окутывающая Барбару Бероун успокоительной аурой: «Я здесь, я на вашей стороне, предоставьте все мне. Вам не о чем беспокоиться». Это послание Дэлглиш уловил со смутным ощущением мужской солидарности, близкой к заговору, из которого она была исключена. Фаррелл все делал очень умело.

Его фирма «Торрингтон, Фаррелл и Пендж» со всеми своими многочисленными филиалами пользовалась незамутненной репутацией уже более двухсот лет. Ее специалисты по уголовным делам представляли интересы некоторых наиболее изобретательных негодяев Лондона. Одни из них наслаждались жизнью в своих виллах на Ривьере, другие – на собственных яхтах. Очень немногие пребывали за решеткой. Дэлглиш вдруг представил себе тюремный фургон, мимо которого двумя днями раньше проезжал по дороге в Ярд, и вереницу чужих враждебных глаз, уставившихся сквозь оконные прорези с таким выражением, будто они ничего больше не ожидали увидеть в этой жизни. Будь эти люди способны оплатить часа два времени Фаррелла, все для них могло бы обернуться по-другому.

– Не понимаю, зачем нужно было беспокоить меня, – раздраженно сказала Барбара Бероун. – Пол даже не сообщил мне, что собирается ночевать в этой церкви. К тому же в обществе бродяги. Я хочу сказать, что все это ужасно глупо.

– Когда вы виделись с ним в последний раз? – спросил Дэлглиш.

– Вчера утром, приблизительно в четверть десятого. Он поднялся ко мне как раз перед тем, как Мэтти принесла завтрак. Пробыл недолго, с четверть часа.

– Как он выглядел, леди Бероун?

– Выглядел как всегда. Говорил мало. Он никогда много не говорил. Кажется, я рассказала ему, как собираюсь провести день.

– И как вы собирались его провести?

– Я была записана на одиннадцать часов в парикмахерский салон «Майкл и Джон» на Бонд-стрит. Потом обедала в Найтсбридже со старой школьной подругой. Потом мы с ней делали покупки в «Харви энд Николз». К чаю я возвратилась домой, но к тому времени он уже ушел. Больше я его не видела.

– А не известно ли вам, возвращался ли он домой?

– Не думаю, но в любом случае я его не видела. Переодевшись, я взяла такси и поехала в Пембрук-Лодж. Это в Хэмпстеде, там находится частная клиника моего кузена. Он врач-акушер, мистер Стивен Лампарт. Мы были вместе до полуночи, потом он привез меня домой. Мы ужинали в Кукхеме, в «Черном лебеде». Из Пембрук-Лодж уехали без двадцати восемь и отправились прямо в «Черный лебедь». То есть по дороге нигде не останавливались.

«На редкость удачно для вас», – отметил про себя Дэлглиш. Он ожидал, что рано или поздно она предъявит свое алиби, но не думал, что так скоро и в таких подробностях.

– А когда вы виделись с сэром Полом во время завтрака, он не говорил вам, как собирается провести день?

– Нет. Но разве вы не можете справиться об этом в его ежедневнике? Он держит его в кабинете, в ящике письменного стола.

– Мы обнаружили часть ежедневника в ризнице. Он обгорел. – Произнося это, Дэлглиш внимательно наблюдал за ее лицом. Синие глаза вспыхнули, насторожились, но он мог поклясться, что его сообщение было для нее новостью.

– Как странно! – воскликнула она, снова обращаясь к Фарреллу. – Зачем Полу сжигать свой ежедневник?

– Неизвестно, сам ли он это сделал, но ежедневник лежал на поддоне камина. Несколько страниц было сожжено, а от последней оторвана верхняя половина.

Фаррелл и Дэлглиш встретились взглядами, но оба промолчали.

– Вот почему мы пытаемся восстановить его передвижения каким-либо иным способом, – продолжил Дэлглиш. – Я надеялся, что вы сможете нам в этом помочь.

– Но разве это имеет какое-нибудь значение? Я хочу сказать: если кто-то вломился в церковь и убил его, каким образом расследованию может помочь то, что за несколько часов до этого он встречался с агентом по недвижимости?

– А он с ним встречался?

– Он сказал, что у него назначена встреча с ним.

– Он уточнил, с кем именно?

– Нет, а я не спрашивала. Предполагаю, что Бог посоветовал ему продать дом. Не думаю, что он подсказал и с каким агентом следует иметь дело.

Это прозвучало шокирующе неприлично. Дэлглиш уловил встревоженное замешательство Фаррелла так же явно, как если бы тот охнул от удивления. В ее высоком, чуть вздорном голосе он не различил ни горечи, ни иронии. Она напоминала сейчас озорного ребенка, дерзнувшего в присутствии взрослых сказать нечто непозволительное и удивленного собственной смелостью. Энтони Фаррелл решил, что пора вмешаться, и невозмутимо сказал:

– Что касается меня, то мы должны были увидеться с сэром Полом вчера днем. У нас с ним и двумя представителями финансового отдела нашей фирмы была назначена встреча в половине третьего – он собирался, насколько я понимаю, обсудить с нами некоторые вопросы, связанные с его решением отказаться от парламентской деятельности. Но он позвонил незадолго до десяти и перенес встречу на сегодня, на то же время. Когда он звонил, меня в конторе еще не было, но он оставил сообщение клерку. Если вам удастся доказать, что его убили, то я, естественно, соглашусь, что все подробности этого дела должны быть скрупулезно расследованы. И леди Урсула, и леди Бероун, разумеется, пожелают, чтобы это было сделано.

Пусть он и напыщенный фанфарон, но не дурак, подумал Дэлглиш. Знает или догадывается, что большинство этих вопросов преждевременны. Он готов разрешить ей на них отвечать, но может и прекратить допрос, когда посчитает нужным. Барбара Бероун обратила на него свои прекрасные глаза.

– Но здесь и обсуждать нечего, – сказала она. – Пол все оставил мне. В том числе и дом. Так он сказал сразу после нашей свадьбы. Тут все совершенно ясно. Я его вдова, и это все мое. Ну, почти все.

– Абсолютно ясно, моя дорогая, – примирительно сказал Фаррелл. – Но едва ли стоит обсуждать это сейчас.

Дэлглиш достал из портмоне копию анонимного письма и вручил леди Бероун.

– Полагаю, вы это видели, – сказал он.

Она покачала головой и передала письмо Фарреллу, который стал медленно, чтобы выгадать время, читать его с совершенно бесстрастным выражением лица. Если он и видел этот текст прежде, то, разумеется, не собирался это признавать.

– На первый взгляд, – сказал он наконец, – это злобный и, возможно, дающий основание для судебного преследования выпад против сэра Пола.

– Письмо, вероятно, не имеет отношения к его смерти, но мы обязаны, как вы понимаете, исключить такую возможность. – Дэлглиш снова повернулся к леди Бероун: – Вы уверены, что муж не показывал вам его?

– Конечно. Зачем? Пол не считал необходимым тревожить меня тем, что не имело ко мне никакого отношения и с чем я ничего не могла сделать. Разве это не обычное подметное письмо? Ну, из тех, какие политики получают постоянно.

– Вы хотите сказать, что вашему мужу и прежде доводилось получать подобные послания?

– Нет, я не знаю, не думаю, что это так. Он никогда ничего такого мне не говорил. Я хочу сказать, что любой публичный…

– Леди Бероун хочет сказать, – профессионально спокойно перебил ее Фаррелл, – что любой публичный человек, а тем более политик, должен быть готов к такого рода злобным выходкам.

– Но не таким специфическим, как эта, разумеется, – возразил Дэлглиш. – Позднее в «Патерностер ревю» была напечатана статья, основанная на этом письме. Вы ее видели, леди Бероун?

Она покачала головой, а Фаррелл сказал:

– Предполагаю, что это может иметь отношение к делу, но нужно ли нам сейчас об этом говорить?

– Конечно, нет, если леди Бероун это причиняет слишком тяжкое страдание.

Подтекст был недвусмыслен, и Фарреллу это не понравилось. Ему помогла сама клиентка, которая посмотрела на него с очаровательно смешанными во взгляде мольбой, удивлением, огорчением и сказала:

– Я не понимаю. Я сообщила коммандеру все, что знаю. Я пыталась помочь, но как я могу? Мне ничего не известно о Дайане Траверс. Домом занимается мисс Мэтлок, Мэтти. Кажется, эта девушка пришла по объявлению, и Мэтти взяла ее на работу.

– Это довольно необычно в наше время, – изобразил удивление Дэлглиш. – Нынешняя молодежь нечасто идет в прислуги.

– Мэтти сказала, что эта девушка актриса, которой нужна лишь почасовая работа – на несколько часов в неделю. Мэтти это устроило.

– Мисс Мэтлок посоветовалась с вами, прежде чем нанять девушку?

– Нет. Наверное, она поговорила с моей свекровью. Они вместе занимаются домом, а меня этим не обременяют.

– А другая умершая девушка, Тереза Нолан? К ней вы имели какое-нибудь отношение?

– Она была сиделкой моей свекрови, меня это никак не касалось. Я и не видела-то ее почти. – Леди Бероун повернулась к Энтони Фарреллу: – Я должна отвечать на все эти вопросы? Я хочу быть полезной, но как? Если у Пола были враги, то я о них ничего не знаю. Мы вообще не говорили с ним о политике и подобных вещах. – Внезапная вспышка гнева в синих глазах должна была сказать, что ни одному мужчине не пришло бы в голову обременять ее материями, столь чуждыми ее жизненной сути. – Все это слишком ужасно. Пол мертв, убит… Не могу в это поверить. Я до сих пор по-настоящему еще не осознала случившееся и не желаю об этом говорить. Хочу уйти в свою комнату и чтобы меня оставили в покое. Мне нужна Мэтти.

Слова должны были бы выражать жалобную мольбу о сострадании и понимании, но голос звучал как нытье капризного ребенка.

Фаррелл подошел к камину и дернул шнур звонка.

– Увы, один из неприятных факторов, связанных с убийством, состоит в том, что полиция вынуждена тревожить людей, пребывающих в горе, – сказал он. – Это их работа. Им нужно удостовериться, что ваш муж не сказал вам ничего такого, что могло бы дать основание предположить наличие у него врага – кого-то, кто мог знать, что в ту ночь он будет в церкви Святого Матфея, у кого был на него зуб и кому было выгодно устранить его. Скорее всего Пола убил случайный грабитель, но полиция должна исключить все остальные версии.

Если Энтони Фаррелл решил, что сможет далее вести беседу на своих условиях, то он ошибался. Но прежде чем Дэлглиш успел что-либо сказать, дверь резко распахнулась и какой-то молодой человек метнулся через всю комнату прямо к Барбаре Бероун, восклицая:

– Барби, дорогая! Мэтти позвонила мне и все рассказала. Это ужасно, невероятно. Я бы примчался раньше, но она разыскала меня только в одиннадцать часов. Дорогая, как ты? Тебе плохо?

– Это мой брат, Доминик Суэйн, – рассеянно представила его леди Бероун.

Молодой человек кивнул так, словно давал понять, что считает их присутствие неуместным, и снова повернулся к сестре:

– Но как это случилось, Барби? Кто это сделал? Ты знаешь?

Он неискренен, актерствует, подумал Дэлглиш, но тут же одернул себя: суждение, конечно же, было поспешным и, возможно, несправедливым. Один из постулатов, которому учит служба в полиции, состоит в том, что в момент шока и внезапно обрушившегося горя даже самые здравомыслящие люди могут говорить сущие банальности. Если Суэйн и переигрывал в роли преданного брата-утешителя, это не обязательно означало, что он в действительности не был преданным братом и не хотел утешить сестру. Но от Дэлглиша не укрылось то, как Барбару Бероун чуть передернуло, когда Суэйн обнял ее за плечи. Это, разумеется, могло быть незначительным проявлением шока, но возможно, подумал он, и отвращения.

Не знай он этого, никогда бы не сказал, что они брат и сестра. Правда, у Суэйна были такие же пшенично-желтые волосы, но у него, то ли от рождения, то ли искусственно, они круто завивались вокруг бледного выпуклого лба. Глаза тоже вроде бы были похожи – такие же фиолетово-синие под изогнутыми бровями. Однако на этом сходство и заканчивалось. Не было в нем классической, захватывающей дух красоты его сестры. Тем не менее и его лицо с изящными чертами не было лишено некоторого злого обаяния: полные, хорошей формы губы, маленькие, как у ребенка, уши, молочно-белые и чуть оттопыренные, словно прорезающиеся крылья. Он был невысок ростом, чуть выше пяти футов трех дюймов, но коренаст, широк в плечах, с длинными руками. Эта мощная обезьянья фигура так не вязалась с изящной головой и лицом, что при первом взгляде на него возникало ощущение некоего физического уродства.

Вызванная звонком мисс Мэтлок уже стояла на пороге. Не попрощавшись, лишь издав тихий стон, Барбара Бероун нетвердой походкой двинулась к двери. Мисс Мэтлок равнодушно посмотрела сначала на нее, потом на мужчин, после чего, обхватив за плечи, повела хозяйку в ее апартаменты. Некоторое время в комнате стояла тишина, потом Дэлглиш, повернувшись к Доминику Суэйну, спросил:

– Раз уж вы здесь, может, ответите на несколько вопросов? Вероятно, вы могли бы нам помочь. Когда вы в последний раз видели сэра Пола?

– Моего глубокоуважаемого зятя? Знаете, не могу припомнить. Уж несколько-то недель я его точно не видел. Вообще-то я весь вчерашний вечер провел здесь, в доме, но мы не встретились. Ивлин, мисс Мэтлок, не ждала его к ужину. Она сказала, что он уехал после завтрака, и никто не знал, куда он направился.

Кейт подала голос с дивана у стены:

– Когда вы приехали сюда, сэр?

Он повернулся к ней, в синих глазах засветилось приятное удивление, откровенно оценивающий взгляд словно сигнализировал интимный призыв.

– Незадолго до семи. Сосед как раз выходил из дома и видел меня, так что может подтвердить время, если это важно, хотя я не понимаю, почему это должно быть важно. Мисс Мэтлок тоже, разумеется, подтвердит. В доме я оставался приблизительно до половины одиннадцатого, потом отправился в местный паб «Радж» выпить перед сном. Там меня наверняка запомнили – я ушел одним из последних.

– И вы были здесь все время? – спросила Кейт.

– Да. Но какое это имеет отношение к смерти Пола? Разве это важно?

Едва ли он столь наивен, подумал Дэлглиш и пояснил:

– Это поможет нам проследить за вчерашними передвижениями сэра Пола. Возможно ли, что он возвращался домой, пока вы были здесь?

– Наверное, но не похоже. В течение примерно часа я принимал ванну – собственно, поэтому сюда и приехал; он мог, конечно, прийти в это время, но если бы это было так, думаю, мисс Мэтлок упомянула бы об этом. Я актер, в настоящий момент не работаю. Только хожу на пробы. Это называется простоем, бог знает почему. По мне, это больше похоже на лихорадочную активность. В мае я прожил здесь недели две, но Пол был не слишком гостеприимен, поэтому я переехал к Бруно Паккарду. Он театральный художник-декоратор. У него небольшая квартирка-мастерская на Шепердз-Буш. Но при его макетах и куче барахла там остается не так уж много места. А что самое ужасное, там нет ванны, только душ, да и тот в клозете, так что брезгливому человеку это не совсем подходит. Вот я и заглядываю сюда время от времени принять ванну и поесть.

Если речь заранее отрепетирована, подумал Дэлглиш, то все происходило с ним вчера слишком уж подозрительно вовремя. К тому же Суэйн необычно откровенен для человека, которого даже не просили рассказывать о его передвижениях и у которого нет никаких оснований предполагать, будто речь вообще идет об убийстве. Но если время его приезда подтвердится, то, похоже, Суэйн действительно чист.

– Послушайте, если у вас больше нет ко мне вопросов, я бы поднялся к Барби. Для нее это страшный удар. Мэтти даст вам адрес Бруно, если понадобится.

После того как он ушел, все какое-то время хранили молчание, потом Дэлглиш сказал:

– Интересно, что леди Бероун наследует дом. Я думал, что он является неотчуждаемым наследством.

Фаррелл отнесся к вопросу как профессионал.

– Да, ситуация необычная. Я, разумеется, уполномочен и леди Урсулой, и леди Бероун предоставить вам всю необходимую информацию. Старое имение Бероунов, то, что в Гэмпшире, было закреплено за наследниками, но они давно лишились его вместе с большей частью состояния. Этот же дом всегда переходил от одного баронета к другому по завещанию. Сэр Пол унаследовал его от своего брата, но был всегда чрезвычайно озабочен тем, как распорядиться им дальше. После женитьбы он составил новое завещание, в котором полностью отписал его жене. Никаких иных толкований завещание не допускает. У леди Урсулы есть свой капитал, но в завещании содержится небольшой завещательный отказ в ее пользу и несколько больший – в пользу единственной дочери сэра Пола, мисс Сары Бероун. Холлиуэлл и мисс Мэтлок получают по десять тысяч фунтов каждый, а картину Артура Дэвиса, если я правильно помню имя, масло, он отписал председателю местного отделения своей партии. Есть еще мелкие дары, но дом, его содержимое и достойное обеспечение отходят к его жене.

А ведь один лишь дом стоит по меньшей мере три четверти миллиона, может, гораздо больше, учитывая его расположение и уникальную архитектуру. Дэлглиш припомнил, как это часто с ним случалось, слова старого сержанта, с которым служил в начале своей карьеры: «Любовь, Похоть, Ненависть, Корысть – вот четыре столпа убийства, парень. Но главный из них – корысть».

3

Последней, с кем они беседовали в тот день на Камден-Хилл-сквер, была мисс Мэтлок. Дэлглиш попросил ее показать, где Бероун держал свой ежедневник, и она отвела их в кабинет на первом этаже. Дэлглиш знал, что с точки зрения архитектуры это была одна из самых экстравагантных комнат в доме и, быть может, наиболее типичная для стиля Соуна. Восьмигранная, все стены заставлены высокими, от пола до потолка, книжными шкафами со стеклянными дверцами. Между шкафами к куполу, увенчанному восьмигранным же фонарем из разноцветного стекла, поднимаются пилястры с каннелюрами. Упражнение, подумал Дэлглиш, на хитроумную организацию ограниченного пространства, выдающийся образец успешного воплощения особого дара архитектора. И тем не менее это все равно была комната, предназначенная скорее для того, чтобы ею восхищаться, чем жить в ней, работать или отдыхать.

Посреди кабинета прочно обосновался массивный письменный стол красного дерева. Дэлглиш и Кейт направились к нему. Мисс Мэтлок, стоя в дверях, не сводила напряженного взгляда с лица Дэлглиша, словно опасаясь, что отведи она его хоть на миг – и он набросится на нее.

– Вы можете показать, где именно всегда лежал ежедневник? – спросил он.

Она прошла вперед и без слов открыла верхний правый ящик. Сейчас в нем не было ничего, кроме двух коробок – с писчей бумагой и конвертами.

– Сэр Пол здесь работал? – спросил Дэлглиш.

– Писал письма. Парламентские бумаги он держал в своем министерском кабинете, а те, что касались его избирателей, – в кабинете на Ренхем-Грин, – ответила она и добавила: – Он любил, чтобы все было раздельно.

Раздельно, беспристрастно, под контролем, подумал Дэлглиш. У него снова возникло ощущение, что он находится в музее и что Бероун сидит в этом богато декорированном зале как сторонний наблюдатель.

– А его личные бумаги? – спросил он. – Вам известно, где он их хранил?

– Полагаю, в сейфе. Он спрятан за книгами в шкафу справа от двери.

Если Бероун действительно был убит, сейф и его содержимое придется осмотреть. Но с этим, как и со многим другим, можно повременить.

Дэлглиш направился к книжным шкафам. Разумеется, это всего лишь расхожая мудрость, будто человека можно узнать по книгам, собранным в его личной библиотеке. Библиотека Бероуна свидетельствовала о том, что беллетристике он предпочитал биографическую, историческую литературу и поэзию, и тем не менее, осматривая полки, Дэлглиш, к своему удивлению, увидел, что свою библиотеку сэр Пол подбирал по образцу библиотеки частного клуба или роскошного круизного лайнера – такого, конечно, который предоставляет возможность путешествия с целью культурного обогащения, а не развлечения ради, причем по высокой цене. Аккуратно расставленный на полках, здесь имелся предсказуемый, неоригинальный набор книг хорошо образованного, культурного англичанина, знающего, что следует читать. Но Дэлглишу и в голову бы не пришло, что свой выбор в области художественной прозы Бероун согласует с Букеровским шорт-листом. И ему снова показалось, что истинная индивидуальность этого человека ускользает от него, что даже сама комната и находящиеся в ней предметы сговорились скрыть от него сущность Пола Бероуна.

– Сколько человек имели доступ в эту комнату вчера?

Казенная безликость библиотеки, видимо, повлияла на него. Вопрос был сформулирован странно, чего даже он сам не мог не заметить, и мисс Мэтлок не преминула продемонстрировать свое презрение.

– Доступ? Кабинет находится в частном доме. Мы его не запираем. Все члены семьи и их друзья имеют то, что вы называете доступом.

– И кто конкретно входил сюда вчера?

– Точно не знаю. Предполагаю, что сэр Пол входил, раз вы нашли ежедневник при нем в церкви. Миссис Миннз должна была войти, чтобы вытереть пыль. Мистера Фрэнка Мазгрейва, партийного председателя его избирательного округа, проводили сюда, когда он пришел вскоре после полудня, но он не стал ждать. Мисс Сара Бероун заходила во второй половине дня проведать бабушку, но она, думаю, ожидала в гостиной и ушла до возвращения леди Урсулы.

– Мистеру Мазгрейву и мисс Бероун дверь открывали вы?

– Да, я открывала им дверь. Больше здесь это делать некому, – ответила она и, помолчав, добавила: – У мисс Бероун были когда-то собственные ключи от входной двери, но она не взяла их с собой, когда покидала дом.

– А когда вы в последний раз видели ежедневник?

– Не помню. Думаю, недели две назад, когда сэр Пол позвонил из министерства и попросил меня проверить время, на которое у него был назначен деловой ужин.

– А когда вы в последний раз видели сэра Пола?

– Вчера утром, без нескольких минут десять. Он зашел в кухню, чтобы собрать кое-какую еду, которую хотел взять с собой.

– Тогда, наверное, теперь нам следует пройти на кухню.

Она повела их по выложенному кафелем коридору, вниз по ступенькам, потом через обитую дверь – в заднюю часть дома. На пороге кухни остановилась, чтобы пропустить их, и, как всегда, осталась стоять у двери, сцепив пальцы на животе, – ни дать ни взять пародия на кухарку в ожидании оценки чистоты кухни. Впрочем, опасаться ей было нечего. Так же как кабинет, кухня была идеально чистой, но на удивление безликой, лишенной уюта, несмотря на то что ее трудно было бы назвать неудобной или плохо оборудованной. Посередине стоял чисто выскобленный сосновый стол с четырьмя стульями вокруг, у стены – большая старинная газовая плита, соседствующая с более современной. Было очевидно, что на кухню в последние годы не слишком тратились. Сквозь приземистое окно виднелась нижняя часть стены, отделявшей дом от гаража, устроенного в бывшей конюшне, и ноги статуй, расположенных в стенных нишах. Этот усеченный ряд изящных мраморных ступней словно подчеркивал бесцветное убожество кухни. Единственным индивидуальным штрихом в ней была красная герань в горшке, стоявшем на полке над мойкой, и рядом – второй горшок, с двумя черенками.

– Вы сказали, что сэр Пол собрал еду, чтобы взять с собой. Он сам ее собирал или вы сделали это для него?

– Сам. Он знал, где что лежит, потому что часто ждал на кухне, пока я готовила и ставила на поднос завтрак для леди Урсулы. Обычно он относил его ей сам.

– А что он взял с собой вчера?

– Полбуханки хлеба, нарезав его заранее, кусок рокфора и два яблока. – Подумав, она добавила: – Он выглядел озабоченным. Думаю, ему было все равно, что брать.

Впервые она по собственной воле выдала какую-то информацию, но когда он попытался подробнее расспросить ее о настроении Бероуна, о том, что он говорил, если вообще говорил, она, казалось, пожалела о сорвавшихся с языка доверительных словах и стала едва ли не еще более сурова. Сэр Пол сказал ей, что не будет обедать дома, больше ничего. Она не знала, что он собирается в церковь Святого Матфея, и не знала, вернется ли он к ужину.

– Значит, вы приготовили ужин как обычно и к обычному времени?

Вопрос смутил мисс Мэтлок. Она покраснела и, еще сильнее сцепив пальцы, произнесла:

– Нет. Не как обычно. Вернувшись домой, леди Урсула попросила меня принести ей термос с супом и бутерброды – копченую лососину на ржаном хлебе. Она сказала, чтобы никто ее больше не беспокоил. Я отнесла ей поднос в самом начале седьмого. А леди Бероун, как мне было известно, ужинала не дома. Я решила подождать и посмотреть, вернется ли сэр Пол. Если бы он приехал, я бы приготовила ему что-нибудь на скорую руку. У меня был суп, я могла его разогреть и поджарить омлет. Всегда можно что-нибудь быстро соорудить. – Она оправдывалась так, словно он обвинил ее в небрежении своими обязанностями.

– Наверное, было несколько бестактно с его стороны не сообщить вам, будет ли он ужинать дома, – заметил Дэлглиш.

– Сэр Пол никогда не бывал бестактным.

– Но уехать на всю ночь, не сказав ни слова, было, конечно, необычно с его стороны? Должно быть, весь дом переполошился?

– Только не я. Не мое дело, как ведут себя члены семьи. В одиннадцать часов я спросила у леди Урсулы, можно ли мне лечь спать, не задвинув засов на входной двери. Она сказала, что именно так и следует сделать: леди Бероун знала, что нужно закрывать после себя дверь на засов, когда она возвращается поздно.

Дэлглиш решил сменить тему.

– Не брал ли сэр Пол с собой спички вчера утром?

Ее удивление было очевидным и, как ему показалось, неподдельным.

– Спички? Ему не нужны спички. Сэр Пол не курит. Не курил. Я не видела у него никаких спичек.

– А если бы они ему все-таки понадобились, где он мог бы их взять?

– Здесь, сбоку от плиты. Она не зажигается автоматически. Или в верхнем шкафу – там лежит упаковка из четырех коробков. – Она открыла дверцу и показала. Бумажная упаковка была разорвана, одного коробка не хватало – предположительно того самого, который лежал сейчас рядом с плитой. Теперь мисс Мэтлок смотрела на Дэлглиша с сосредоточенным вниманием, ее глаза блестели, лицо слегка разрумянилось, словно у нее поднялась температура. Его вопросы о спичках, которые поначалу удивили, теперь явно смущали ее. Она стала более настороженной, подозрительной и гораздо более напряженной. Дэлглиш был слишком опытным сыщиком, а она слишком плохой актрисой, чтобы обмануть его. До сих пор она разговаривала с ним тоном женщины, исполняющей необходимую, хотя и неприятную обязанность. Собеседование превратилось для нее в испытание. Она мечтала, чтобы он поскорее ушел.

– А теперь мы хотели бы осмотреть вашу гостиную, если не возражаете.

– Если вы считаете это необходимым, пожалуйста. Леди Урсула сказала, что вам нужно оказывать всяческое содействие.

Дэлглиш сомневался, чтобы леди Урсула сказала нечто подобное, и, уж во всяком случае, не такими словами. Следуя за мисс Мэтлок, они с Кейт пересекли коридор и вошли в комнату напротив. Когда-то, подумал Дэлглиш, здесь было убежище дворецкого или ключницы. Так же как из кухни, здесь из окна был виден лишь внутренний двор и еще дверь в стене, ведущая в гараж. Но обстановка оказалась довольно комфортабельной: обтянутая мебельным ситцем двуспальная тахта, кресло с такой же обивкой, стол с откидной крышкой и два стула к нему, стоявшие у стены; книжный шкаф, уставленный однокалиберными томами – очевидно, из книжного клуба; мраморный камин с широкой полкой, на которой беспорядочно теснились современные, весьма сентиментальные фигурки – дамы в кринолинах, ребенок, обнимающий щенка, пастухи и пастушки, балерина… Скорее всего они принадлежали мисс Мэтлок. Картинки на стенах – эстампы в современных рамках: «Телега с сеном» Констебля и, что удивительнее, «Женщины в поле» Моне. Все это было безобидно и предсказуемо, словно кто-то сказал: «Нам требуется нанять экономку, следует обставить для нее комнату». Даже у ненужных вещей, выброшенных из других помещений дома, было бы больше индивидуальности, чем у этих безликих предметов. В который раз Дэлглиш убеждался, что дому не хватает отпечатка чьей-нибудь личности.

Они все живут на этом корабле своей отдельной жизнью, разойдясь по каютам. И только леди Урсула чувствует себя здесь дома. Остальные – не более чем арендаторы.

Он спросил мисс Мэтлок, где она была прошлым вечером.

– Здесь или на кухне, – ответила она. – Мистер Суэйн приехал поужинать и принять ванну, после этого мы играли с ним в скраббл. Он приехал без малого в семь и ушел около одиннадцати. Наш сосед, мистер Свинглхерст, заводил машину в гараж и видел, как приехал мистер Суэйн.

– Кто-нибудь еще в доме видел его, пока он был здесь?

– Нет, но где-то без двадцати девять он отвечал по телефону. Звонила миссис Харрелл, жена покойного доверенного лица сэра Пола по его избирательному округу. Она хотела поговорить с сэром Полом. Я сказала ей, что никто не знает, где он сейчас.

– А где принимал ванну мистер Суэйн?

– Наверху, в главной ванной комнате. У леди Урсулы своя ванная, и здесь, внизу, есть душевая, но мистер Суэйн хотел принять настоящую ванну.

– Значит, вы были либо здесь, либо в кухне, а мистер Суэйн – наверху, по крайней мере часть вечера. Дверь черного хода была заперта?

– Заперта и закрыта на задвижку. После чая мы всегда ее закрываем. Ключ висит здесь, на доске в шкафу.

Она открыла дверцу и показала приделанную к стене доску, на которой рядами висели ключи с ярлычками.

– Мог ли кто-нибудь выйти из дома так, что вы этого не заметили, ну, например, когда были на кухне?

– Нет. Я обычно держу дверь в коридор открытой. Я бы увидела или услышала. Через черный ход никто вчера вечером из дома не выходил. – Она, похоже, приободрилась и сказала с неожиданной решительностью: – Все эти вопросы… Что я делала? Кто здесь был? Кто мог тайком улизнуть из дома? Можно подумать, что его убили.

– Вероятно, сэр Пол действительно был убит, – спокойно подтвердил Дэлглиш.

Она в ужасе уставилась на него, потом бессильно опустилась на стул. Он видел, что она дрожит.

– Убит, – повторила она тихим голосом. – Никто ничего не говорил об убийстве. Я думала…

Кейт подошла к ней, коротко взглянула на Дэлглиша, потом положила руку на плечо мисс Мэтлок.

– Что вы думали, мисс Мэтлок? – спросил Дэлглиш.

Она подняла голову и прошептала так тихо, что Дэлглишу пришлось наклониться, чтобы услышать:

– Я думала, что он сделал это сам.

– У вас были основания так думать?

– Нет. Никаких оснований. Разумеется, нет. Откуда? Леди Бероун сказала… что-то насчет его бритвы. Но убийство!.. Я больше не хочу отвечать ни на какие вопросы, во всяком случае, не сегодня. Я плохо себя чувствую. Не желаю, чтобы меня загоняли в угол. Он мертв. Это само по себе ужасно. Но убийство! Я не могу поверить, что его убили. Я хочу остаться одна.

Глядя на нее сверху вниз, Дэлглиш подумал: шок натуральный, но отчасти она играет, и не слишком убедительно.

– Мы не имеем права загонять свидетеля в угол, мисс Мэтлок, – холодно произнес Дэлглиш, – и я не думаю, что вы сами верите, будто мы пытались это сделать. Вы нам очень помогли. Боюсь, нам придется встретиться снова и задать вам еще кое-какие вопросы, но сейчас это не обязательно. Не провожайте, мы выйдем сами.

Она встала, неуклюже, как старуха, и сказала:

– Никто сам не выходит из этого дома. Моя обязанность проводить каждого.

Из машины Дэлглиш позвонил в Ярд и сказал Массингему:

– Нам нужно повидаться с мистером Лампартом завтра как можно раньше. Хорошо было бы устроить это до встречи с премьер-министром в половине четвертого. Есть новости о Саре Бероун?

– Да, сэр. Она профессиональный фотограф, и, судя по всему, у нее сегодня весь день были съемки. Завтра во второй половине дня она опять снимает – писательницу, которая вечером уезжает в Штаты. Это весьма важно, поэтому она надеется, что съемку не придется отменять. Я сказал, что мы приедем в половине седьмого. Да, пресс-служба подгоняет. В шесть часов в выпуске новостей пройдет информация, и они хотят завтра утром первым делом провести пресс-конференцию.

– Это преждевременно. Что, черт возьми, они ожидают услышать от нас на такой ранней стадии? Джон, постарайся ее отложить.

Если он сможет доказать, что Бероуна убили, все расследование будет проходить на фоне лихорадочного интереса со стороны СМИ. Он знал, что это неизбежно, пусть даже ему это совсем не нравилось, но начинать уже сейчас не было никакого резона. Пока Кейт, ювелирно маневрируя, выводила «ровер» с тесной парковки и начинала медленно двигаться через площадь, он оглянулся на элегантный фасад дома, окна которого напоминали мертвые глазницы, и вдруг заметил, как на верхнем этаже в одном из них шевельнулась занавеска. Он не сомневался, что это леди Урсула наблюдает за их отъездом.

4

Только в двадцать минут седьмого Сара Бероун смогла дозвониться до Айвора Гаррода. Большую часть времени сразу после полудня она провела дома, но звонить из квартиры не решилась. Это было железное правило, им установленное и вытекавшее, как ей иногда казалось, из его одержимости конспирацией, – никогда ни о чем важном не говорить по личному телефону. Поэтому после ухода бабушки она бросилась менять мелочь и искать подходящий телефон-автомат. Но Айвора никогда не было на месте, а она не рискнула оставить сообщение на автоответчике – даже просто имя.

Единственным ее делом на этот день была съемка заезжей писательницы, остановившейся у друзей в Хартфордшире. Сара всегда работала с минимумом оборудования и поэтому ездила на поезде. От этой короткой фотосессии у нее в памяти мало что осталось. Она действовала как автомат, выбирая наилучший ракурс, замеряя экспозицию, наводя резкость. Кажется, все прошло довольно хорошо, дама осталась довольна, но даже в процессе работы Сара испытывала нетерпение, ей хотелось поскорее уйти, отыскать таксофон и еще раз попытаться связаться с Айвором.

Не успел поезд остановиться на станции Кингз-Кросс, как она спрыгнула на платформу и стала отчаянно озираться по сторонам в поисках стрелок, указывающих местонахождение телефонов-автоматов. Это оказались открытые кабинки-ракушки, расположенные по обеим сторонам зловонного прохода, ведущего от главного вестибюля вокзала. Все стены его были покрыты процарапанными номерами телефонов и граффити. Час «пик» набирал силу, и пришлось подождать несколько минут, пока освободится первый аппарат. Сара поспешно сорвала еще теплую от предыдущей руки трубку. И на этот раз ей повезло: он оказался в офисе и ответил сам. Она тихо всхлипнула от облегчения.

– Это Сара. Весь день пытаюсь до тебя дозвониться. Можешь говорить?

– Коротко. Ты где?

– На Кингз-Кросс. Ты слышал?

– Услышал только сейчас, в шестичасовых «Новостях». В вечерних газетах еще ничего нет.

– Айвор, мне нужно тебя видеть.

– Естественно, – мягко сказал он. – Есть проблемы, которые нам нужно обсудить, но не сегодня. Сегодня никак не могу. Полиция уже связывалась с тобой?

– Они пытались назначить встречу, но я сказала, что весь день занята и завтра освобожусь не раньше чем в половине седьмого.

– А это так и есть?

Да какая разница, подумала она и сказала:

– Днем у меня назначены две встречи.

– Едва ли этого достаточно, чтобы быть «занятой весь день». Никогда не лги полиции, если не уверена, что тебя не могут разоблачить. Им достаточно всего лишь свериться с твоим ежедневником.

– Но я не могла встретиться с ними, не поговорив с тобой. Есть кое-что, о чем они могут меня спросить. О Терезе Нолан, о Дайане. Айвор, нам необходимо увидеться.

– Увидимся. А о Терезе они спрашивать не будут. Твой отец покончил с собой, это его последняя и самая большая глупость. Вся его жизнь была сущим бедламом. Семья захочет деликатно спустить все на тормозах, а не полоскать прилюдно свое грязное белье. Кстати, а ты-то откуда узнала обо всем этом?

– От бабушки. Она позвонила, а потом, после того как ее навестила полиция, приехала на такси. Она мне мало что рассказала. Да я и не думаю, что ей известны все подробности. Но она не верит, что папа покончил с собой.

– Естественно. Предполагается, что Бероуны надевают мундиры и убивают сами. Впрочем, именно это он, судя по всему, и сделал – убил. Интересно, много ли сочувствия выказала Урсула Бероун в связи со смертью бродяги?

Какое-то слабое сомнение шевельнулось у нее в голове: разве в «Новостях» сказали, что второй жертвой был бродяга?

– Но дело не только в бабушке, – сказала она. – Полиция, коммандер Дэлглиш, кажется, тоже не думает, что папа наложил на себя руки.

Шум вокруг усилился. Узкий проход был забит людьми, которым требовалось срочно позвонить перед отъездом. Она чувствовала, как ее толкали со всех сторон. На фоне беспрерывного топота ног и сиплой, нечленораздельной «литании» вокзального диктора все громче становился людской гомон. Она склонила голову поближе к трубке и проговорила прямо в микрофон:

– Полиция не считает, что это самоубийство.

На другом конце провода наступило молчание. Учитывая царящий вокруг шум, Сара решилась повторить громче:

– Айвор, полиция не считает…

– Я тебя слышал, – перебил он. – Послушай, оставайся на месте. Я сейчас приеду. У нас будет всего полчаса, но ты права – нам надо поговорить. И не волнуйся, я буду рядом с тобой, когда они к тебе завтра приедут. Важно, чтобы ты встретилась с ними не один на один. И еще, Сара…

– Да, я слушаю.

– Весь вчерашний вечер мы провели вместе, начиная с шести часов, когда я приехал после работы. И всю ночь были вместе. Ужинали дома. Запомни хорошенько. Сосредоточься на этом прямо сейчас. И оставайся на месте. Я буду там минут через сорок.

Она положила трубку и несколько секунд простояла неподвижно, припав лбом к холодному металлу таксофона. Раздраженный женский голос вернул ее к действительности:

– Извините, но некоторые здесь опаздывают на поезд. – И Сару вытолкали из кабинки. Она с трудом пробилась к выходу из вестибюля и прислонилась к стене. Слабость и тошнота волнами накатывали на нее, и после каждого такого прилива она чувствовала себя все более несчастной, негде было присесть, уединиться, побыть в покое. Можно было пойти в кафетерий, но что, если Айвор приедет раньше? Похоже, она теряла ориентацию как в пространстве, так и во времени. Он сказал: «Оставайся на месте», и она не смела его ослушаться. Откинувшись назад, Сара закрыла глаза. Теперь ей придется ему повиноваться, полагаться на его силу, делать то, что он скажет. Никого другого у нее не было.

Он даже не выразил сожаления по поводу смерти ее отца, но он и не сожалел и не ожидал, что она станет сожалеть. Он всегда был несентиментален до грубости и называл это честностью. Интересно, что бы он сделал, если бы она сказала: «Он был моим отцом, и он мертв. Когда-то я его любила. Мне нужно его оплакать, ради самой себя. Мне нужно, чтобы кто-то меня утешил. Я растеряна, испугана. Мне нужно, чтобы ты меня обнял, сказал, что я не виновата»? Марширующие полчища текли мимо нее – фаланги людей с напряженными серыми лицами, с устремленными прямо перед собой взглядами. Они напоминали поток беженцев из города, подвергшегося нападению, или отступающую армию, пока еще подчиняющуюся дисциплине, но пребывающую на опасной грани паники. Снова закрыв глаза, Сара погрузилась в этот нескончаемый топот и вдруг оказалась на другой станции, в другой толпе. Ей было шесть лет, станция называлась Виктория. Что они там делали, она и отец? Может быть, встречали бабушку, возвращавшуюся сначала по суше, потом по морю из своего дома, стоявшего на высоком берегу Сены в Лес-Андели? На какой-то миг толпа разлучила их с отцом. Он остановился поздороваться со знакомым, а она, тут же выдернув руку, побежала посмотреть на красочный плакат с видом приморского города. Оглянувшись, она запаниковала: отца нигде не было. Она осталась одна, нескончаемый лес страшных топающих ног, из которого, казалось, не было выхода, напугал ее. Это длилось всего несколько секунд, но пережитый ею ужас оказался так силен, что даже сейчас, восемнадцать лет спустя, вспоминая об этом, она чувствовала себя такой же потерянной и ее охватывало такое же беспросветное отчаяние. Но вот уже он широким шагом идет ей навстречу, полы длинного твидового пальто развеваются на ходу, он улыбается – ее отец, ее защита, ее божество. Без слез, но все еще дрожа от ужаса и одновременно от облегчения, она подбежала к нему, кинулась в его распахнутые объятия, услышала голос: «Все хорошо, моя милая, все хорошо, все хорошо» – и ощутила, как дрожь проходит и тело успокаивается в его сильных руках.

Сара открыла глаза, сморгнула жгучие слезы и увидела, как на фоне отхлынувшей и потускневшей серо-черной массы марширующей армии разрозненные вспышки ярких цветов сложились в мимолетный узор калейдоскопа. Ей казалось, что эти топающие ноги шагают по ней, проходят сквозь нее, что она стала невидимкой, хрупкой пустой раковиной. Но вдруг толпа расступилась, и появился он: все в том же твидовом пальто он шел к ней и улыбался. Она с трудом сдержалась, чтобы не крикнуть: «Папочка, папочка!» – и не броситься ему на шею. Но галлюцинация быстро рассеялась. Это был не ее отец, а спешащий куда-то прохожий с кейсом в руке; мужчина с рассеянным интересом скользнул глазами по ее исполненному мольбы и надежды лицу, по простертым к нему рукам, потом взгляд его словно бы прошел сквозь нее, и вот уже след мужчины простыл. Сара в испуге и смущении отпрянула назад, еще сильнее вжалась в стену и приготовилась к долгому терпеливому ожиданию Айвора.

5

Было почти десять часов вечера, и они уже собирались на ночь запереть документы в сейф, когда позвонила леди Урсула. Вернулся Гордон Холлиуэлл, и она была бы признательна, если бы полиция смогла встретиться с ним прямо сейчас. Он и сам хочет поскорее поговорить с полицейскими. Завтра у них обоих очень загруженный день, так что трудно сказать, смогут ли они найти время для встречи. Дэлглиш знал, что Массингем, будь он на его месте, твердо ответил бы, что они приедут завтра утром, хотя бы для того, чтобы продемонстрировать, что полиция строит свою работу, сообразуясь с собственными потребностями, а не с нуждами леди Урсулы. Дэлглиш же, который с нетерпением ожидал момента встречи с Гордоном Холлиуэллом и никогда не испытывал потребности утвердить свой авторитет или потешить чувство собственного достоинства, сказал, что они постараются приехать как можно скорее.

Дверь открыла мисс Мэтлок. Она секунды две смотрела на них утомленным неприветливым взглядом, прежде чем отступить в сторону и пропустить в дом. Дэлглиш заметил, что кожа у нее посерела от усталости, а плечи расправлены несколько даже неестественно-горделиво. Ее длинный халат из цветастого нейлона туго обтягивал грудь и был подпоясан завязанным на два узла поясом – будто она боялась, как бы они не сорвали его.

– Я не одета для посетителей, – сказала она, сопроводив слова неловким движением, указывающим на халат. – Мы собирались лечь пораньше. Я не ожидала, что вы еще раз сегодня придете.

– Приношу свои извинения, что снова побеспокоили вас. Если вы хотите ложиться, быть может, мистер Холлиуэлл выпустит нас?

– Это не его работа. Он всего лишь шофер. Запирать дом – моя обязанность. Леди Урсула, правда, попросила его завтра отвечать на телефонные звонки, но это неуместно, неправильно. После шестичасовых «Новостей» мы не знаем ни минуты покоя. Если так будет продолжаться дальше, это убьет леди Урсулу.

Пока мисс Мэтлок вела их по коридору мимо восьмигранного кабинета, шаги по мраморному полу гулко раздавались в тишине. Второй раз за этот день они прошли через обитую дверь в заднюю часть дома и наконец, спустившись на три лестничных марша, очутились перед дверью черного хода. Дом стоял затихший в торжественном ожидании, напоминая опустевший театр. Как это часто случалось с ним в домах жертв преступлений, Дэлглиш ощутил в словно бы разреженном воздухе некое безмолвное присутствие. Мисс Мэтлок отодвинула задвижки, и они оказались на заднем дворе. Три статуи в стенных нишах были слабо освещены и как будто парили, тускло мерцая, в неподвижном воздухе. Ночь была на удивление тихой для осеннего времени, из какого-то ближнего сада веяло ароматом кипарисов, Дэлглишу на миг даже почудилось, будто он перенесся в Италию. И еще ему показалось неуместным то, что статуи освещены, – от этого красота дома обретала праздничный вид, между тем как Бероун, окоченевший, словно замороженная мясная туша, лежал в морге в своем пластиковом саване. Прежде чем последовать за мисс Мэтлок через вторую дверь, ведущую к старым конюшням, он инстинктивно протянул руку к выключателю.

Задняя часть стены была лишена каких бы то ни было украшений; останки великолепия восемнадцатого века не предназначались для глаз лакеев и кучеров, которые некогда наверняка жили при конюшнях. Мощеный двор вел к двум большим гаражам. Двойная дверь левого была открыта, и в свете длинных флуоресцентных ламп они увидели, что вход в квартиру находился на верхней площадке кованой железной лестницы, пристроенной сбоку к внутренней гаражной стене. Мисс Мэтлок показала на эту верхнюю дверь и сказала:

– Вы найдете мистера Холлиуэлла там, – после чего, словно желая объяснить причину такого пышного именования шофера, добавила: – Он служил сержантом в полку покойного сэра Хьюго, был награжден за храбрость Военной медалью[12]. Вероятно, леди Урсула вам это уже говорила. Он не заурядный шофер-слуга.

«Интересно, что могло означать это «не заурядный шофер– слуга» в наши эгалитаристские времена, отрицающие понятие «прислуга»?» – подумал Дэлглиш.

Гараж был достаточно просторным, чтобы вместить в себя «ровер» и белый «гольф». Машины были припаркованы аккуратно, так что оставалось место и для третьей. Проходя мимо «ровера» в густом запахе бензина, они заметили, что гараж использовался и в качестве мастерской. В глубине, под высоким узким окном, стоял деревянный верстак с выдвижными ящиками, над которым располагалась доска с колышками, аккуратно увешанная всевозможными инструментами. К правой стене был прислонен мужской велосипед.

Не успел Дэлглиш поставить ногу на нижнюю ступеньку, как дверь наверху открылась и в осветившемся проеме обрисовалась мужская фигура. Когда они подошли поближе, он увидел, что мужчина был и старше, и ниже, чем он ожидал, – его рост едва укладывался в требования устава, но широкие плечи и военная осанка сразу же производили впечатление сдержанной силы. Кожа у него была очень смуглой, прямые черные волосы, явно гораздо более длинные, чем во времена армейской службы, падали на лоб едва ли не до самых бровей, пересекая его, словно рельефные шрамы над глубоко посаженными глазами. Короткий нос с широкими ноздрями, решительный рот над квадратным подбородком дополняли портрет. На мужчине были отлично скроенные бежевые брюки и клетчатая шерстяная рубашка с открытым воротом. Во всем его облике не было ни тени усталости, он казался таким же бодрым, как если бы сейчас было утро. Мистер Холлиуэлл посмотрел на них проницательным, но лишенным всякого беспокойства взглядом – эти глаза видели кое-что похуже, чем пара следователей уголовного розыска, явившихся среди ночи. Отступая в сторону, чтобы дать им пройти, он сказал:

– Я как раз варю кофе. Или вы предпочитаете виски? – Его речь была почти безупречна.

Они согласились выпить кофе, и он вышел через дверь в дальней стене комнаты. Послышался шум льющейся воды, звяканье крышки о чайник. Низкие окна длинной и узкой гостиной выходили на заднюю сторону стены. Будучи хорошим архитектором, Соун сделал так, чтобы полностью защитить частную жизнь семьи: конюшни были видны только из окон верхнего этажа. Через другую, открытую, дверь в дальней стене можно было разглядеть край односпальной кровати. Викторианский камин у них за спиной, небольшой, с изящно выкованной чугунной решеткой, с резным деревянным ограждением и элегантной нишей, напомнил Дэлглишу о камине в церкви Святого Матфея. Современный электрический обогреватель был включен в розетку, расположенную рядом с камином.

Сосновый стол с четырьмя стульями вокруг занимал середину комнаты, по обе стороны камина стояли два весьма потертых кресла. В простенок между окнами был встроен верстак, над ним – доска с инструментами, поменьше, чем в гараже, и более изящная. Увлечением Холлиуэлла, очевидно, была резьба по дереву. Сейчас он работал над Ноевым ковчегом с каноническим набором животных. Детали ковчега были красиво соединены «ласточкиным хвостом», и вся великолепная конструкция подведена под составленную из узких планок крышу. Уже законченные фигурки животных – пары львов, тигров и жирафов – казались менее тщательно вырезанными, но, безусловно, были без труда узнаваемы, и в них даже играла жизнь.

Одну из стен от пола до потолка занимали книжные стеллажи. Дэлглиш подошел и с удивлением обнаружил, что Холлиуэлл являлся обладателем полного комплекта «Знаменитых судебных процессов Британии». Была в его библиотеке и еще одна книга, даже более удивительная. Дэлглиш достал ее и пролистнул: восьмое издание «Учебника по судебной медицине» Кита Симпсона. Поставив том на место, он окинул комнату взглядом и поразился рациональности царившего в нем порядка. Это было жилище человека, организовавшего свое жизненное пространство и, вероятно, жизнь так, чтобы все отвечало его потребностям. Судя по всему, он хорошо изучил собственную натуру и научился жить с ней в ладу. В отличие от кабинета Пола Бероуна это была комната мужчины, чувствующего себя здесь спокойно и уверенно.

Холлиуэлл вернулся с подносом, на котором стояли три керамические чашки, бутылка молока и бутылка виски «Беллз». Он сделал приглашающий жест рукой в сторону последней и, когда Дэлглиш и Массингем отрицательно покачали головами, влил щедрую порцию в свою чашку. Они расселись вокруг стола.

– Вижу, у вас есть полный комплект «Знаменитых судебных процессов Британии», – сказал Дэлглиш. – Должно быть, это немалая редкость?

– Это мое увлечение, – ответил Холлиуэлл. – Когда-то я мечтал стать юристом-криминалистом, но обстоятельства сложились по-другому.

Он говорил без всякой обиды, просто констатировал факт. Спрашивать, какие обстоятельства, не было нужды. Юриспруденция все еще оставалась профессией избранных. Парню из рабочего класса редко удавалось пробиться в «Судебные инны»[13].

– Мне интересно судебное следствие, а не защита, – добавил он. – Большинство убийц кажутся тупыми и заурядными, когда видишь их на скамье подсудимых. То же самое будет, безусловно, и с этим парнем, когда вы до него доберетесь. Но возможно, животное в клетке всегда менее интересно, чем то, которое бегает на воле, особенно если на его след уже напали.

– Значит, вы полагаете, что имело место убийство, – констатировал Массингем.

– Я полагаю, что коммандер и старший инспектор уголовной полиции не приехали бы сюда после десяти часов вечера обсуждать, почему сэр Пол решил перерезать себе горло.

Массингем наклонился вперед, чтобы достать бутылку молока, добавил его в чашку и, помешивая свой кофе, спросил:

– Когда вы услышали о смерти сэра Пола?

– В шестичасовых «Новостях». Я позвонил леди Урсуле и сказал, что немедленно возвращаюсь. Она ответила, что никакой спешки нет. Машина ей не понадобится, и нет ничего такого, что требовало бы моего присутствия. Она также сказала, что полиция хочет встретиться со мной, но у вас полно дел, чтобы занять себя до моего возвращения.

– Что рассказала вам леди Урсула? – спросил Массингем.

– То, что знала сама, а это не много. Сказала, что у обоих было перерезано горло и что орудием убийства послужила бритва сэра Пола.

Дэлглиш заранее попросил Массингема взять на себя инициативу в разговоре с Холлиуэллом. Такой обмен ролями зачастую смущал подозреваемого, но только не этого. Холлиуэлл был либо слишком самоуверен, либо ничуть не встревожен, чтобы реагировать на подобные уловки. У Дэлглиша сложилось впечатление, что из них двоих скорее уж Массингем чувствовал себя не в своей тарелке. Холлиуэлл, отвечавший на его вопросы с, казалось, нарочитой медлительностью, имел странную и смущающую привычку вперять взгляд своих черных глаз в спрашивающего так, словно следователем был он и именно он пытался постичь сидящую перед ним неизвестную, ускользающую личность.

Холлиуэлл подтвердил: да, ему было известно, что сэр Пол бреется опасной бритвой, но в доме об этом знали все. Не новость для него и то, что ежедневник хранился в верхнем правом ящике письменного стола и вовсе не был личным дневником. Сэр Пол мог позвонить и попросить любого, кто подойдет к телефону, проверить время назначенной деловой встречи. Ключ от ящика обычно либо торчал в замке, либо лежал в самом ящике. Иногда сэр Пол запирал ящик и уносил ключ с собой, но такое случалось редко и никому не казалось необычным. Все это были детали, которые узнаешь, когда живешь или работаешь в доме. Но Холлиуэлл не мог припомнить, когда в последний раз видел бритву или ежедневник, и ему никто не говорил, что сэр Пол вчера вечером собирался посетить церковь Святого Матфея. Не мог он и сказать, знал ли об этом кто-то другой из домочадцев, – при нем никто об этом не упоминал.

На вопрос о его собственных вчерашних передвижениях он ответил, что встал около половины седьмого, совершил получасовую пробежку в Холланд-парк, потом сварил себе на завтрак яйцо. В половине девятого пошел в дом узнать, не нужно ли чего починить для мисс Мэтлок. Она дала ему настольную лампу и электрический чайник. Потом он съездил за педикюршей леди Урсулы, миссис Бимиш, которая живет в Парсонз-Грин и больше не водит автомобиль. Она всегда обслуживает леди Урсулу в третий вторник каждого месяца. Миссис Бимиш уже за семьдесят, и леди Урсула теперь ее единственная клиентка. Миссис Бимиш закончила после одиннадцати, он отвез ее домой, вернулся за леди Урсулой и отвез ее на обед с подругой, миссис Чарлз Блейни, в Университетский женский клуб. Припарковал машину возле клуба, пообедал один в ближайшем пабе и без четверти три повез дам на выставку акварелей в галерею Эгню, а оттуда – в «Савой», где дамы пили чай. После этого они отправились домой, на Камден-Хилл-сквер, через Челси, где высадили миссис Блейни возле ее дома. Они с леди Урсулой вернулись в пять тридцать три. Он так точно запомнил время, потому что взглянул на часы в машине, – он вообще привык организовывать свою жизнь по часам. Проводив леди Урсулу в дом, поставил в гараж «ровер» и остаток вечера провел в своей квартире, пока не отбыл в деревню вскоре после десяти вечера.

– Насколько мне известно, леди Урсула дважды звонила вам по телефону в тот вечер. Можете припомнить, когда это было?

– Да. Первый раз около восьми, второй – в четверть десятого. Она хотела уточнить наше расписание на следующую неделю и напомнить, что она разрешает мне взять «ровер». Я езжу на одной из первых моделей «кортины», но сейчас машина на технической профилактике.

– Когда все машины в гараже – ваша, «ровер» и «гольф», – гараж запирается? – спросил Массингем.

– Он запирается независимо от того, все ли машины в гараже. Внешние ворота, разумеется, под охраной, так что риск угона невелик, но мальчишки из соседней школы могут перелезть через стену, просто чтобы испытать свою храбрость. В большом гараже находятся опасные инструменты, поэтому леди Урсула считает, что благоразумнее всегда держать его на замке. Сегодня вечером я не стал его запирать, потому что знал, что вы приедете.

– А вчера вечером?

– Он был заперт начиная с семнадцати сорока.

– У кого, кроме вас, есть ключи?

– По комплекту у сэра Пола и леди Бероун и запасной, который висит на доске в комнате мисс Мэтлок. Леди Урсуле ключи не нужны; когда ей нужно, вожу ее я.

– Вы провели здесь, в этой квартире, весь вчерашний вечер?

– Да, начиная с семнадцати сорока.

– Возможно ли, что кто-нибудь из домашних или чужой, со стороны, взял машину или велосипед без вашего ведома?

Холлиуэлл подумал, потом ответил:

– Не представляю себе, как это можно было бы сделать.

– Мне хотелось бы, чтобы вы ответили на этот вопрос более определенно, мистер Холлиуэлл, если можете, – спокойно вставил Дэлглиш. – Возможно такое или нет?

Холлиуэлл посмотрел на него:

– Нет, сэр, невозможно. Я бы услышал, если бы кто-нибудь отпирал гараж, – у меня острый слух.

– Следовательно, вчера начиная с семнадцати сорока и до того момента, как вскоре после десяти отправились в деревню, вы находились здесь, в квартире, один и гараж был заперт?

– Да, сэр.

– Вы всегда запираете гараж, когда находитесь в квартире?

– Если знаю, что больше не буду выходить, да. Гаражные ворота обеспечивают и мою безопасность. На входной двери квартиры у меня всего лишь замок фирмы «Йель», так что я привык запирать ворота гаража.

– И куда вы направились отсюда? – спросил Массингем.

– В деревню. В Суффолк, навестить приятельницу. Это в двух часах езды отсюда, я приехал туда около полуночи. Она вдова одного из моих товарищей, убитого на Фолклендах. У него остался сын. Мальчик не скучает по отцу, потому что родился уже после его смерти, но его мать считает, что ему полезно изредка общаться с мужчиной.

– Значит, вы поехали навестить мальчика? – уточнил Массингем. В устремленных на него черных глазах промелькнула искра, однако Холлиуэлл ответил просто:

– Нет, сэр, я поехал навестить его мать.

– Ваша личная жизнь – это ваше личное дело, но нам необходимо убедиться в том, что вы приехали в дом вашей приятельницы именно в указанное вами время. А это значит, что нам нужно знать ее адрес, – сказал Массингем.

– Вполне вероятно, сэр, но я не вижу причин, по которым я должен вам его давать. Ей и так за последние три года досталось; не хватало еще, чтобы ее беспокоила полиция. Я уехал отсюда сразу после десяти. Если сэр Пол был убит раньше, что я делал после этого времени, никого не касается. Может быть, вам известно время его смерти, а может быть, нет. Когда вы получите результаты вскрытия, все станет яснее. Вот тогда, если у меня не будет иного выхода, кроме как сообщить вам ее имя и адрес, я это сделаю. А пока подожду. Вам придется убедить меня, что это необходимо.

– Мы ее не обеспокоим, – заверил Массингем. – Ей придется ответить всего на один простой вопрос.

– Вопрос, касающийся убийства. Хватит с нее смертей. Послушайте, я уехал отсюда в начале одиннадцатого и приехал туда почти ровно в полночь. Она скажет вам то же самое. Если это важно, если я имею какое-то отношение к смерти сэра Пола, неужели вы думаете, что я не договорился с ней заранее?

– Почему вы выехали так поздно? – продолжал спрашивать Массингем. – Сегодня у вас выходной. Зачем было торчать здесь до десяти, если вам предстояло провести в дороге два часа?

– Я предпочитаю ездить, когда на шоссе спадает интенсивность движения, к тому же мне нужно было закончить кое-какие дела: починить вилку на настольной лампе и электрический чайник. Оба предмета там, на верстаке, если захотите проверить. Потом я принял ванну, переоделся, приготовил себе еду.

Если не сами слова, то интонация его речи граничила с дерзостью, однако Массингем держал себя в руках. Дэлглиш, сам заставлявший себя сохранять спокойствие, знал почему: Холлиуэлл был солдатом, отмеченным наградами, героем. Массингем вел бы себя куда менее сдержанно с любым другим человеком, к которому инстинктивно не испытывал бы такого уважения. Если Холлиуэлл убил Пола Бероуна, Крест Виктории[14] не спасет его, но Дэлглиш знал, что Массингем предпочел бы на месте обвиняемого увидеть почти любого другого подозреваемого.

– Вы женаты? – спросил Массингем.

– У меня были жена и дочь. Обе они умерли. – Он повернулся и, посмотрев прямо в лицо Дэлглишу, спросил: – А вы, сэр? Вы женаты?

Дэлглиш потянулся назад, к верстаку, взял одного из двух резных львов и, осторожно вертя его в руке, ответил:

– У меня были жена и сын. И она, и он тоже умерли.

Холлиуэлл снова повернулся к Массингему и вперил в него свои черные неулыбающиеся глаза.

– Если этот вопрос был неуместен с моей стороны, то так же неуместно с вашей интересоваться моими женой и дочерью.

– Когда речь идет об убийстве, – возразил Массингем, – не бывает неуместных вопросов. Эта дама, которую вы навещали вчера, вы с ней помолвлены?

– Нет. Она еще не готова к этому. И после того, что случилось с ее мужем, не знаю, будет ли когда-нибудь готова. Вот почему я не хочу давать вам ее адрес. Она не готова и к подобным вопросам со стороны полиции, равно как и к любым другим.

Массингем редко допускал такие ошибки и не стал осложнять дело объяснениями или извинениями, а Дэлглиш – вмешиваться. Важный рубеж – восемь часов вечера. Есть у Холлиуэлла алиби вплоть до десяти часов – значит, он чист и имеет право на тайну частной жизни. Если он старается наладить трудные отношения с потерявшей мужа ранимой женщиной, можно понять, почему он не хочет, чтобы к ней явилась полиция со своими сколь угодно тактичными, но не обязательными вопросами.

– Как давно вы здесь работаете? – спросил Дэлглиш.

– Пять лет и три месяца, сэр. Я поступил сюда, когда майор Хьюго был еще жив. После того как его убили, леди Урсула попросила меня остаться. Я остался. Жалованье меня устраивает, место – тоже, можно сказать, что и леди Урсула меня устраивает. Как, очевидно, и я ее. Мне нравится жить в Лондоне, и я еще не решил, что делать с моим пособием.

– Кто платит вам жалованье? Кто конкретно является вашим нанимателем?

– Леди Урсула. Основная моя обязанность – во-зить ее. Сэр Пол обычно сам водил машину или пользовался служебным автомобилем. Иногда я возил его и ее светлость, его молодую жену, если у них было вечернее мероприятие. Но это случалось нечасто. Они не были светской парой.

– А какой парой они были? – с напускным равнодушием спросил Массингем.

– Они не держались за руки, сидя на заднем сиденье, если это вас интересует. – Он помолчал и добавил: – Думаю, она его немного побаивалась.

– На то были основания?

– Я их не видел, но не сказал бы, что у сэра Пола был легкий характер. Не то чтобы это была счастливая пара. Если не можешь справиться с чувством вины, лучше стараться не делать того, что заставляет тебя его испытывать.

– Вины?

– Он ведь убил свою первую жену, не так ли? Да, конечно, это был несчастный случай – мокрая дорога, плохая видимость, опасный поворот… Все это выяснилось во время дознания. Но за рулем-то был он. Мне доводилось и раньше встречаться с подобными людьми. Они никогда себя до конца не прощают. Что-то вот здесь, – он постучал пальцем по груди, – заставляет их задавать себе снова и снова вопрос: было ли это на самом деле несчастным случаем?

– Нет никаких улик, свидетельствующих об обратном, к тому же он сам мог погибнуть, так же как и его жена.

– Вероятно, последнее не было для него так уж существенно. И все же он-то не погиб. А она умерла. И потом: всего пять месяцев спустя он женился снова. На невесте своего брата. Поселился в доме брата, получил его деньги и титул.

– Но не его шофера?

– Нет, меня он не получил.

– Для него имел значение титул? – вступил Дэлглиш. – Мне так не казалось.

– О, очень даже имел, сэр. Не само рыцарство, полагаю, а его древность. Тысяча шестьсот сорок второй год. Ему нравилось ощущение непрерывности, преемственности – свой кусочек в некотором роде бессмертия.

– Ну что ж, все мы так или иначе на это надеемся, – сказал Массингем. – Вам, похоже, он не слишком нравился?

– «Нравиться» – неподходящее слово для наших с ним отношений. Я возил его мать, она мне платила. Если я ему не нравился, он этого не показывал. Но думаю, я напоминал ему о том, что ему хотелось бы забыть.

– А теперь, с его смертью, все кончилось, даже титул, – заметил Массингем.

– Может быть. Время покажет. Подождем девять месяцев, чтобы удостовериться.

Это был намек на то, о чем Дэлглиш уже и сам подозревал, но он не стал педалировать тему, а вместо этого спросил:

– Когда сэр Пол оставил свой министерский пост, а потом и депутатское кресло, как отнесся к этому домашний персонал?

– Мисс Мэтлок этот вопрос не обсуждала. В этом доме не принято, чтобы прислуга, сидя на кухне и попивая чаек, сплетничала о хозяевах. Мы в хозяйские дела не лезем, для прислуги есть телевизор. А мы с миссис Миннз считали, что дело пахнет скандалом.

– Какого рода скандалом?

– Касающимся интимной жизни, полагаю. Чаще всего так бывает.

– У вас были основания так полагать?

– Никаких, если не считать того комка грязи, который швырнула в него «Патерностер ревю». У меня нет доказательств. Вы ведь спросили меня всего лишь о том, что я думал. Так вот это я и думал. Выходит, ошибался. Наверное, все было гораздо сложнее. Так ведь он простым человеком и не был.

Массингем перешел к вопросу о двух погибших женщинах. Холлиуэлл ответил:

– Терезу Нолан я почти не видел. У нее была здесь своя комната, но она либо сидела в ней большую часть времени, либо уходила из дома. Жила обособленно. Ее наняли в качестве ночной сиделки, и ее рабочий день начинался с семи вечера. В дневное время леди Урсулу обихаживала мисс Мэтлок. Тереза Нолан казалась тихой, даже робкой девушкой. Думаю, слишком даже застенчивой для сиделки. У леди Урсулы не было к ней никаких претензий, насколько мне известно. Но лучше спросить об этом ее саму.

– Вы знаете, что Тереза Нолан забеременела, пока служила в этом доме?

– Возможно, но это случилось точно не в этой квартире и вообще не в этих стенах, насколько я знаю. Нет ведь закона, предписывающего иметь интимные отношения только между семью часами вечера и семью часами утра следующего дня.

– А Дайана Траверс?

Холлиуэлл улыбнулся:

– Это была совсем другая девушка. Живая, очень яркая, я бы сказал. Ее я видел чаще, хотя она приходила сюда всего два раза в неделю – по понедельникам и пятницам. Странная работа для такой девушки, как она, должен вам сказать. И немного странное совпадение: увидеть объявление мисс Мэтлок как раз в тот момент, когда тебе понадобилась почасовая работа. Обычно подобные листки висят в витринах, пока не побуреют так, что на них ничего невозможно прочесть.

– Судя по всему, брат леди Бероун, мистер Суэйн, весь вчерашний вечер провел здесь, в доме. Вы его видели? – спросил Массингем.

– Нет.

– Он часто здесь бывает?

– Чаще, чем хотелось бы сэру Полу. Да и другим домочадцам тоже.

– В том числе и вам?

– И мне, и его сестре, как я догадываюсь. Он имеет привычку появляться здесь, чтобы принять ванну и поесть, когда ему заблагорассудится, но совершенно безобиден. Злобен, однако опасен не более, чем оса.

Слишком поверхностное суждение, отметил про себя Дэлглиш.

Вдруг все трое насторожились и прислушались. Кто-то шел через гараж. Топот ног, обутых в мягкую обувь, стремительно прокатился по лестнице, дверь резко распахнулась, и на пороге появился Доминик Суэйн. Должно быть, Холлиуэлл не защелкнул замок на двери. Любопытный недосмотр, подумал Дэлглиш, если, конечно, он в какой-то мере не ожидал подобного вторжения. Но если так, то он ничем себя не выдал, лишь на несколько секунд сосредоточил на Суэйне свой темный негостеприимный взгляд, прежде чем снова перевести его на чашку с кофе. Суэйн должен был знать, что они здесь, поскольку в дом его явно впустила мисс Мэтлок, но он весьма убедительно, надо отдать ему должное, сыграл удивление и неловкость.

– О Господи! Простите, простите! Похоже, у меня входит в дурную привычку врываться в комнату, когда полиция делает там свое дело. Что ж, оставляю вас продолжать свой допрос с пристрастием.

– Почему было не попробовать сначала постучать? – холодно спросил Холлиуэлл.

Но свой ответ Суэйн адресовал не ему, а Дэлглишу:

– Я только хотел сказать Холлиуэллу, что сестра разрешила мне завтра воспользоваться «гольфом».

Не шелохнувшись, Холлиуэлл заметил:

– Вы можете пользоваться «гольфом» без предварительного уведомления. И обычно так и делаете.

Суэйн по-прежнему смотрел только на Дэлглиша.

– Ну, тогда хорошо. Послушайте, раз уж я здесь… Может, вы еще о чем-нибудь хотите меня спросить? Если хотите, не стесняйтесь.

Массингем встал из-за стола, взял в руки резного слона и голосом, подчеркнуто лишенным всяких эмоций, произнес:

– Просто для того, чтобы еще раз подтвердить, что вы провели здесь, в доме, весь вчерашний вечер с того времени, как приехали незадолго до семи, до того момента, когда отправились в «Радж» в половине одиннадцатого?

– Правильно, инспектор. Рад, что вы запомнили.

– И за все это время вы ни разу не покидали дом шестьдесят два?

– Совершенно верно. Послушайте, я отдаю себе отчет в том, что едва ли здесь ко мне относятся как к любимому родственнику, но я не имею никакого отношения к смерти Пола. И не понимаю, почему Пол меня так не любил, разве что я напоминал ему о ком-то, о ком он предпочитал не вспоминать. Я не пью – разве если кто-нибудь заплатит за выпивку, но это случается слишком редко, так что я почти трезвенник. Работаю, когда есть стоящая работа. Признаю, я моюсь в его ванне и ем за его счет время от времени, но не вижу причины, почему это должно его возмущать – он ведь не в нужде живет, – как и то, что я играю в скраббл с бедняжкой Ивлин. Никто другой ведь до нее не снисходит. И я не перерезал Полу горло. Я совсем не кровожаден. Думаю, у меня бы и духу не хватило. Я ведь, в отличие от Холлиуэлла, не обучен ползать по скалистым ущельям с лицом, измазанным черной краской, и с ножом в зубах. Это развлечение не для меня.

Массингем поставил слона на место.

– Ну да, вы предпочитаете вечерний скраббл со своей подругой. Кто победил?

– О, Ивлин, конечно, она почти всегда выигрывает. Вчера она поставила на тройной счет слово «сапфир», умная девочка. Триста восемьдесят два очка против моих двухсот. Невероятно, как часто ей достаются «дорогие» буквы. Если бы она не была так удручающе честна, я бы подумал, что она мошенничает.

– Слово «зигзаг» стоило бы еще дороже, – сказал Массингем.

– Да, но в скраббле нет двух «з». Вижу, вы не любитель. А вы попробуйте как-нибудь, инспектор. Эта игра очень способствует тренировке мозгов. Ну, если это все, я пойду.

– Не совсем все, – остановил его Дэлглиш. – Расскажите нам о Дайане Траверс.

Несколько секунд Суэйн стоял как вкопанный, часто моргая блестящими глазами, но быстро справился с шоком, если это был шок. Дэлглиш видел, как расслабились мышцы его рук и плеч.

– А что о ней рассказывать? Она мертва.

– Это нам известно. Она утонула после вечеринки, которую вы устраивали в «Черном лебеде». Вы были там, когда она погибла. Расскажите, как все произошло.

– Нечего рассказывать. Вы ведь, наверное, читали заключение следователя. Я не понимаю, какое отношение это имеет к смерти Пола. Она не была его девушкой и вообще ничего такого.

– Мы и не предполагаем, что была.

Суэйн пожал плечами и вскинул руки в пародийном жесте благоразумной покорности.

– Ну что вы хотите знать?

– Начните, например, с того, почему вы пригласили ее в «Черный лебедь».

– Никакой особой причины не было. Можете назвать это порывом великодушия. Я знал, что моя дорогая сестра устраивает то, что она назвала ужином для узкого круга по случаю своего дня рождения. Видимо, для совсем узкого, поскольку я приглашен не был и поэтому решил организовать собственное небольшое торжество. Я приехал в тот день сюда с подарком, поздравить Барбару, и, уходя, увидел, как Дайана пылесосила вестибюль. Вот я ее и позвал. Подхватил ее у станции метро «Холланд-Парк» в половине седьмого и повез в «Черный лебедь», где уже ждала компания.

– И где вы тоже ужинали.

– Где мы тоже ужинали. Хотите знать подробное меню?

– Только в том случае, если это имеет отношение к делу. Предположим. Оттуда вы двинулись дальше?

– После ужина мы пошли на берег реки и нашли там плоскодонку, привязанную чуть выше по течению. Большинство участников вечеринки решили, что было бы забавно покуролесить на реке. А мы с Дайаной подумали, что еще забавнее покуролесить на берегу. Она была хорошо на взводе. Алкоголь, не наркотики. Потом нам показалось, что будет весело доплыть до плоскодонки и неожиданно вынырнуть рядом с ней.

– Предварительно раздевшись?

– Так мы к тому времени уже были раздеты. Простите, если я вас шокировал.

– И вы нырнули первым?

– Не нырнул, просто зашел в воду. Я никогда не ныряю в незнакомых местах. Так или иначе, я поплыл своим обычным элегантным кролем и доплыл до плоскодонки. Здесь я обернулся, чтобы посмотреть, далеко ли еще Дайана. Ни в воде, ни на берегу ее видно не было, но в том месте растут кусты – Жан-Поль, полагаю, пытается устроить что-то вроде парка, – и я решил, что она передумала и одевается где-нибудь за одним из них. Я немного обеспокоился, но не так чтобы очень. Тем не менее подумал, что лучше вернуться и проверить. К тому же вся эта затея с плаванием начала терять свою прелесть. Вода была ледяная и непроглядно темная, а приятели встретили меня без того энтузиазма, на который я рассчитывал. Поэтому я поплыл обратно к берегу. Ее там не оказалось, хотя одежда лежала на прежнем месте. Вот тогда я действительно заволновался, стал звать друзей, оставшихся в лодке, но они раскачивались в ней, хохотали и, наверное, не слышали меня. А потом они ее нашли. Весло ударилось о тело как раз в тот момент, когда оно всплыло. Девушки были в истерике. Ребятам удалось, держа ее голову над водой, подгрести к берегу, чуть не перевернув по дороге лодку. Я помог вытащить ее на сушу, и мы попытались сделать обычное искусственное дыхание – рот в рот. Кошмарное было дело. Девушки рыдали и порывались что-нибудь на нее надеть. С меня вода текла ручьями, я дрожал. Тони дышал ей в рот так, словно шар надувал. Дайана лежала с открытыми глазами, вода стекала с ее волос, а водоросли замотались вокруг шеи, как зеленый шарф… От этого казалось, что она обезглавлена. В некоем ужасном роде даже эротично. Потом одна из девушек побежала в ресторан за помощью, выскочил хозяин и взял все в свои руки. Он, видимо, знал, что делать. Но все было бесполезно. Конец Дайане. Конец веселому вечеру. Конец истории.

Послышался скрип дерева – это Холлиуэлл яростно оттолкнулся от стола и быстро ушел в кухню. Суэйн посмотрел ему вслед.

– Что его так расстроило? Мне вон пришлось смотреть на нее, и то ничего. А он-то наверняка слышал рассказы и пострашнее этого.

Ни Дэлглиш, ни Массингем ему не ответили. Холлиуэлл вернулся почти сразу же. Он принес еще полбутылки скотча и поставил на стол. Дэлглишу показалось, что он побледнел, но рука его не дрожала, когда он наливал себе еще виски. Суэйн посмотрел на бутылку так, словно удивлялся, почему ему не предложили выпить, потом снова повернулся к Дэлглишу:

– Я кое-что скажу вам насчет Дайаны Траверс. Она не была актрисой. Я выяснил это, пока мы ехали в «Черный лебедь». У нее не было карточки «Экуити»[15]. Она не училась в театральной школе. И жаргон у нее был не актерский. Ни агента у нее не было, ни ролей.

– Она сказала, какая у нее на самом деле была профессия?

– Сказала, что хочет стать писательницей и собирает материал. Но проще говорить всем, что ты актриса. Так никому не придет в голову спрашивать, почему ты ищешь временную работу. Мне это было, честно сказать, все равно. Я вез девушку на вечеринку, сожительствовать с ней я не собирался.

– А пока вы находились с ней на берегу, прежде чем поплыли к лодке, и потом, когда вернулись, чтобы поискать ее, не видели ли вы или, может быть, слышали кого-нибудь, кто мог находиться поблизости?

Синие глаза Суэйна широко раскрылись и стали поразительно похожи на глаза его сестры.

– Не думаю, – ответил он. – Мы были немного заняты, как вы понимаете. Вы имеете в виду соглядатая, кого-то, кто за нами шпионил? Мне это в голову тогда не пришло.

– Ну, пусть придет сейчас. Вы были совершенно одни?

– Должны были быть, не так ли? Я хочу сказать, кто же еще мог там быть?

– Вспомните. Не видели ли вы чего-нибудь подозрительного или, может быть, слышали?

– Мне кажется, что нет, но, с другой стороны, девушки на лодке так визжали и хохотали… А когда я вошел в воду и поплыл, я и вовсе не мог ничего ясно слышать и видеть. Мне кажется, я помню, что слышал, как Дайана плывет позади меня, но я предполагал, что так оно должно быть, поэтому вполне вероятно, что просто вообразил это себе. Но вообще-то, думаю, кто-нибудь действительно мог за нами наблюдать, из кустов например. Только я его не видел. Простите, если хотели услышать что-то другое. И простите, что я явился сюда без приглашения. Да, кстати, если понадоблюсь, буду здесь, в доме. Братское утешение для вдовы.

Он пожал плечами, изобразил улыбку, которая адресовалась скорее комнате в целом, чем кому-то из присутствующих, и вышел. Они снова услышали приглушенные шаги на лестнице, на сей раз удаляющиеся. Никто не проронил ни слова. Когда они собрались уходить, Массингем задал свой последний вопрос:

– Мы пока еще не можем точно сказать, как умерли сэр Пол и Харри Мак, но вполне вероятно, что оба были убиты. Видели ли вы или слышали здесь, в доме, или вне его что-нибудь, что могло бы указать на убийцу?

Вопрос был вполне ожидаемый, стандартный, безо всякого подвоха, они задавали его всегда и никогда особо не ожидали, что ответ прольет свет на истину.

Холлиуэлл налил себе еще виски – похоже, он собирался пьянствовать всю ночь – и, не поднимая головы, сказал:

– Я не перерезал ему горло. Если бы знал, кто это сделал, возможно, сказал бы вам.

Массингем не отступал:

– Как по-вашему, не было ли у сэра Пола врагов?

– Врагов? – Улыбка Холлиуэлла больше походила на ухмылку. Она преобразила его смуглое благообразное лицо в зловеще-сардоническую маску, вызывая в памяти слова Суэйна о человеке, ползущем по ущелью с вымазанным черной краской лицом. – Как у политика, они у него должны были быть, не так ли, сэр? – сказал он. – Но теперь все позади. Конец. Финал. Так же как майор, он теперь недоступен для их пуль.

На этом отголоске Беньяна, которого, как подозревал Дэлглиш, Холлиуэлл полупроцитировал намеренно, беседа была окончена.

Холлиуэлл проводил их до выхода через гараж и закрыл за ними тяжелые гаражные ворота. Они услышали скрежет двух задвижек. Подсветка в стенных нишах была отключена, так что мощеный двор тонул в полной темноте, если не считать тусклого света от пары фонарей, укрепленных на противоположных концах гаражной стены. В темноте аромат кипарисов, казалось, ощущался сильнее, но его перебивал другой, тошно-творный и какой-то похоронный запах – словно где-то поблизости находился мусорный бак, набитый гниющими цветами. Как только они приблизились к двери черного хода, мисс Мэтлок бесшумно выступила из тени. Длинный, ниспадающий фалдами халат делал женщину словно бы выше ростом, придавал ее облику нечто жреческое, и она даже казалась почти грациозной в своей бдительной неподвижности. Интересно, сколько времени она простояла тут, ожидая их? – подумал Дэлглиш.

Они с Массингемом молча проследовали за ней через безмолвный дом. Когда она повернула ключ в замке и отодвинула засовы на парадной двери, Массингем спросил:

– В той игре, в которую вы с мистером Суэйном играли вчера вечером, кто выиграл?

Прием был намеренно наивным, а ловушка очевидной. Но реакция мисс Мэтлок их удивила. Даже в тусклом свете вестибюля они заметили, как шея ее покрылась красными пятнами, а потом пунцовым стало все лицо.

– Я, – ответила она. – Я набрала триста восемьдесят два очка, если вам и это интересно. Мы действительно играли в скраббл, инспектор. Вы, должно быть, привыкли иметь дело с лжецами. Я не из их числа.

Тело ее было напряжено от гнева, но сцепленные руки дрожали, как у паралитика. Дэлглиш мягко сказал:

– Никто не подозревает, что это не так, мисс Мэтлок. Спасибо, что дождались нас. Доброй ночи.

Когда он открывал машину, Массингем задумчиво произнес:

– Интересно, почему столь невинный вопрос так потряс ее? В буквальном смысле.

Дэлглишу приходилось сталкиваться с такой реакцией: нелепая агрессия порой характерна для женщин робких и уязвимых. Если бы только он мог испытывать к ней больше жалости!

– Это было не слишком тонко проделано, Джон, – сказал он.

– Разумеется, сэр, я так и хотел. Она играла в скраббл? Допустим. Вопрос в том, когда.

Дэлглиш включил зажигание, отъехал от дома, нашел свободное место на Камден-Хилл-сквер и позвонил в Ярд. Голос Кейт Мискин звучал так же громко и бодро, как в первые часы расследования:

– Я нашла миссис Харрелл, сэр, и встретилась с ней. Она подтверждает, что звонила в дом на Камден-Хилл-сквер приблизительно без четверти девять и спрашивала сэра Пола. Отвечал мужчина. Он сказал: «Суэйн у аппарата». Потом, когда она объяснила, что ей нужно, он передал трубку мисс Мэтлок. А мисс Мэтлок сказала, что не знает, где находится сэр Пол, и никто другой в доме этого тоже не знает.

Странная манера отвечать по телефону, когда находишься в чужом доме, подумал о Суэйне Дэлглиш. Такое впечатление, будто он нарочно хотел обозначить свое присутствие.

– Опрос соседей что-нибудь дал? – спросил Дэлглиш.

– Пока нет, сэр, но я еще раз поговорила с Макбрайдами и Мэгги Салливан. Все трое абсолютно уверены, что слышали шум воды в церковном сливном желобе. Кто-то в самом начале девятого пользовался раковиной в умывальне. Время тоже все трое указывают одинаковое.

– А что в лаборатории?

– Я переговорила со старшим биологом. Если они получат образцы крови сразу после вскрытия, скажем, до вечера, аппарат электрофореза включат на всю ночь. Директор сказал, что в случае необходимости они будут работать и в выходные. Мы можем рассчитывать получить результат исследования пятен крови в понедельник утром.

– От эксперта-документалиста пока никаких новостей, полагаю, нет. А что с обломком спички?

– Эксперт-документалист пока не имел возможности приступить к исследованию промокательной бумаги, но она у него первая на очереди. Со спичкой – обычная проблема, сэр. Они, конечно, сделают электронное сканирование и поищут отпечатки, но едва ли смогут сказать что-нибудь, кроме того, что она сделана из обыкновенного тополя. Они не в состоянии определить, из какого конкретно коробка она взята, и обломок слишком короткий для сравнения по длине.

– Хорошо, Кейт. Будем считать, что день закончен. Идите домой. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

Выруливая с Камден-Хилл-сквер на Холланд-Парк-авеню, Дэлглиш сказал:

– У Холлиуэлла дорогие замашки. Этот комплект «Знаменитых судебных процессов Британии», должно быть, стоит около тысячи фунтов, если только он не собирал их том за томом в течение многих лет.

– Но не такие дорогие, как у Суэйна, сэр. Пиджак от Феллучини, лен с шелком, пуговицы с серебряной филигранью. Каждая стоит четыре пятьдесят.

– Поверю тебе на слово. Интересно, зачем он так ворвался? Неубедительное было представление. Может, хотел выяснить, что рассказал нам Холлиуэлл? Знаменательно, однако, что он ворвался так, словно делал это не в первый раз. Видимо, когда Холлиуэлла нет дома, он без труда может завладеть ключом или даже без ключа справиться с его йельским замком в случае необходимости.

– Сэр, вы считаете, что это важно, имеет ли он доступ в «конюшенную» квартиру?

– Думаю, да. Этот убийца хотел представить все внешне максимально правдоподобным. В книжном шкафу Холлиуэлла – симпсоновский «Учебник судебной медицины». Там в пятой главе с типичной для этого автора четкостью все описано: дана таблица различий между суицидальными ранами горла и ранами, нанесенными убийцей. Суэйн мог в любое время зайти, прочесть и запомнить. Правда, это мог сделать и любой другой обитатель дома, но в первую очередь, разумеется, сам Холлиуэлл. Кто бы ни перерезал горло Бероуну, он точно знал, к какому стремится эффекту.

– Но в таком случае разве Холлиуэлл оставил бы этого Симпсона на виду?

– Если другие знали о том, что он у него есть, исчезновение книги вызвало бы еще больше подозрений. Но Холлиуэлл ни при чем, если леди Урсула говорит правду о тех двух телефонных звонках, а я не вижу причины, по которой она стала бы обеспечивать алиби убийце собственного сына.

– Либо Холлиуэлл стал бы обеспечивать алиби Суэйну – разве что был бы вынужден. О любви здесь речь не идет – он его презирает. Кстати, мне сразу показалось, что я где-то видел Суэйна раньше, а сейчас вспомнил: он играл в спектакле театра «Конингсби» в Камден-Тауне в прошлом году. «Гараж». Они там строили на сцене настоящий гараж. В первом акте выстроили, во втором разрушили.

– По-моему, это был свадебный шатер.

– Это другая пьеса, сэр. Суэйн играл местного психопата, члена банды, которая завалила гараж. Значит, у него должна быть карточка «Экуити».

– Как он тебе понравился в качестве актера?

– Энергетика есть, тонкости нет. Впрочем, я не большой ценитель. Предпочитаю кино. На спектакль пошел только потому, что Эмма готовилась к экзамену по культурологии. Пьеса была в высшей степени символична. Гараж должен был символизировать собой то ли Британию, то ли капитализм, то ли империализм, то ли, может быть, классовую борьбу. Не уверен, что сам автор знал, что именно. Считалось, что спектакль будет иметь большой успех у критики. Никто грамотно не произнес ни единой реплики, и через неделю я не мог вспомнить ни слова из этой пьесы. Во втором акте была, правда, весьма энергичная сцена борьбы со стеной. Суэйн провел ее весьма умело. Но бить ногами в стену гаража не то же самое, что перерезать горло. Я не вижу Суэйна в роли убийцы, во всяком случае, этого убийцы.

Оба они были опытными сыщиками и знали, как важно на начальной стадии удерживать расследование в рамках рациональности, сосредоточиваться только на физических уликах и достоверных фактах. У кого из подозреваемых было средство, возможность, знание обстоятельств, физическая сила, мотив? В столь ранний период следствия непродуктивно задаваться вопросами, обладает ли данный человек достаточной жестокостью, психологией преступника, хватило ли бы ему духу и безрассудства, чтобы совершить это конкретное преступление. Тем не менее, не в силах отрешиться от впечатления, которое человек производит при первой же встрече, они почти всегда это делали.

6

В маленькой спаленке на третьем этаже дома сорок девять по Краухерст-Гарденс мисс Уортон неподвижно лежала на кровати, в темноте уставившись в потолок. В теле, прижатом к твердому матрасу, ощущался необычный жар и тяжесть, словно на него навалили свинцовую плиту. У нее не было сил даже повернуться, чтобы поискать более удобную позу. Она и не надеялась безмятежно поспать в эту ночь, но совершила все обычные вечерние процедуры в тщетной надежде, что верность маленьким успокаивающим ритуалам поможет обманом склонить организм если не ко сну, то хотя бы к покою: предписанная требником на данный день глава из Священного Писания, горячее молоко, одно печеньице для пищеварения – последняя поблажка себе за день. Ничто не сработало. Отрывок из Евангелия от святого Луки представлял собой притчу о добром пастыре, одну из ее любимых, но сегодня она читала ее с обостренным, упрямо вопрошающим сомнением. В чем, в сущности, состоял труд пастыря? В том, чтобы опекать стадо, следить за тем, чтобы овцы не разбежались, а были помечены клеймом, острижены и отправлены на бойню. Не было бы нужды в их шерсти и мясе – не было бы и работы для пастыря.

Еще долго после того, как закрыла Библию, она лежала, неподвижно вытянувшись. Ночь казалась бесконечной, мысли ее метались, пытаясь найти убежище, словно загнанное животное. Где Даррен? Как он? Есть ли кому утешить его, позаботиться о том, чтобы он не чувствовал себя несчастным? На первый взгляд та жуткая сцена не произвела на него слишком тяжкого впечатления, но когда речь идет о ребенке, никто не может сказать, что он испытывает в подобных случаях на самом деле. И это ее вина, что они оказались отрезанными друг от друга. Ей следовало проявить настойчивость и узнать, где он живет, встретиться с его матерью. Он никогда не говорил о своей матери, а когда она спрашивала, пожимал плечами и ничего не отвечал. Она же не хотела давить на него. Вероятно, можно найти мальчика через полицию. Но стоит ли обременять подобной просьбой коммандера Дэлглиша в тот момент, когда ему предстоит раскрыть два убийства?

Мысленно произнесенное слово «убийство» принесло новую тревогу. Есть что-то, что она должна вспомнить, но не может, что-то, что нужно сказать коммандеру Дэлглишу. Он говорил с ней недолго и очень деликатно, сидя рядом в детском уголке церкви на таком же маленьком стульчике, на каком сидела она, не обращая внимания, даже не замечая, насколько тот не подходит для его высокой фигуры. Она старалась держаться спокойно, быть точной, излагать только факты, но отдавала себе отчет в том, что в ее памяти есть провалы, что-то стерто из нее кошмаром той сцены. Но что это может быть? Что-то маленькое, вероятно, не важное, но он сказал, что она должна рассказать ему обо всех подробностях, какими бы незначительными они ей ни казались.

Вдруг совсем другая насущная забота вышла на передний план. Ей захотелось в туалет. Она включила ночную лампу, пошарила рукой в поисках очков и взглянула на настольные часы, тихо тикавшие на ее прикроватной тумбочке. Было всего десять минут третьего. До утра не дотерпеть. Хотя мисс Уортон имела собственную гостиную, спальню и кухню, ванную комнату она делила с жившими этажом ниже Макгратами. Канализационная система в доме была допотопной, и если придется воспользоваться туалетом среди ночи, завтра Макграты будут выражать недовольство. Можно было воспользоваться ночным горшком, но его придется выносить и все утро прислушиваться к шорохам за дверью, чтобы проскочить вниз, не встретив наглого, презрительного взгляда миссис Макграт. Однажды, неся накрытый горшок, она столкнулась на лестнице с Билли Макгратом. При воспоминании об этом у нее до сих пор начинали пылать щеки. Но ничего не поделаешь. О том, чтобы прокрасться вниз и нарушить мертвую тишину ночи рокотом бурлящей воды, низвергающейся по трубам с громовыми раскатами, не могло быть и речи.

Мисс Уортон не знала, за что Макграты так ее не любят, почему ее безобидная учтивость их раздражает. Она старалась не попадаться им на глаза, хотя сделать это было не так-то просто, поскольку у них общая парадная дверь и узкий коридор. Первый раз приведя к себе Даррена, она объяснила Макгратам его появление тем, что мать мальчика работает в церкви Святого Матфея. Ложь, вырвавшаяся в панике, вроде бы удовлетворила их, а она впоследствии решительно вычеркнула ее из своей памяти – нельзя же было каждую неделю каяться в ней на исповеди. К тому же Даррен проходил туда и обратно так стремительно, что они вряд ли успели бы его о чем-либо расспросить, а следовательно, риск разоблачения был минимален. Мальчик словно бы чувствовал, что Макграты – враги и лучше избегать их, чем вступать в противоборство. Мисс Уортон пыталась расположить к себе миссис Макграт отчаянной сверхвежливостью и даже мелкими проявлениями любезности: летом убирала от солнца в дом ее бутылки с молоком; возвращаясь с церковной рождественской ярмарки, оставляла на ее пороге банку домашнего варенья или чатни[16]. Но эти свидетельства слабости, казалось, лишь усугубляли их враждебность, и в глубине души она знала, что ничего поделать с этим нельзя. Люди, как государства, нуждаются в ком-нибудь более слабом и уязвимом, чем они сами, чтобы презирать и стращать его. Таков уж наш мир. Тихо вытащив горшок из-под кровати, скорчившись над ним и напрягая мышцы, чтобы струя получалась более тонкой и производила меньше шума, она в который уж раз подумала о том, как ей хотелось бы завести кошку. Но палисадник – двадцать квадратных ярдов заросшей нестриженой травой земли, бугристой, как вспаханное поле, окруженной зарослями выродившихся роз и растрепанных, нецветущих кустов, принадлежал нижней квартире. Макграты ни за что на свете не разрешили бы ей пользоваться им, а держать кошку днем и ночью взаперти в двух маленьких комнатках было бы жестоко.

Ребенком мисс Уортон воспитывали в страхе, а это урок, который не забывается никогда. Ее отец, наставник начальной школы, умел в классе вести себя относительно терпимо, но компенсировал эту вынужденную сдержанность тиранией в собственном доме. Жена и трое детей боялись его. Однако общий страх не сближал детей. Когда, как обычно без всякой причины, он выбирал одного из них объектом недовольства, остальные видели в стыдливых взглядах друг друга лишь временное облегчение. Они учились лгать, чтобы защитить себя от отцовского гнева, и получали побои за вранье. Они учились бояться и бывали наказаны за трусость. И тем не менее на журнальном столике возле дивана у мисс Уортон стояла фотография родителей в серебряной рамке. Она никогда не винила отца за свои прошлые или нынешние несчастья. Она хорошо усвоила урок: винить надо только себя.

Теперь она осталась совершенно одна в целом мире. Ее младший брат Джон, с которым они были очень близки, психологически более сильный, чем остальные, приспособился к жизни лучше всех. Но Джон заживо сгорел в орудийной башне бомбардировщика «Ланкастер» за день до своего девятнадцатилетия. Мисс Уортон, счастливо не ведавшая о стальном аде, в котором Джон исходил криком в последние мгновения своей жизни, мысленно приукрашивала его смерть, представляя себе, как единственная немецкая пуля находит его сердце и молодого воина с бледным лицом, все еще сжимающего в руке пистолет, бережно опускают на землю. Ее старший брат Эдмунд после войны эмигрировал в Канаду и теперь, разведенный и бездетный, работал клерком в каком-то маленьком северном городке, названия которого она так и не запомнила, поскольку писал он крайне редко.

Засунув горшок обратно под кровать, мисс Уортон надела халат и прошлепала босыми ногами через узкий коридорчик к единственному окну гостиной. В доме царила полная тишина. В свете фонарей улица сияла, как эбеново-черная река, текущая меж берегов, образованных припаркованными вплотную друг к другу машинами. Даже через закрытое окно до нее доносился приглушенный рев мчавшегося по Харроу-роуд автомобильного потока. Ночные облака нависали низко над землей, подсвеченные красными отблесками неутомимой рекламы. Иногда, глядя в эту пугающую полутьму, мисс Уортон представляла себе, будто Лондон стоит на вечно тлеющих углях и эта непризнанная преисподняя окружает ее со всех сторон. Справа на фоне бешено мигающего зарева вырисовывался силуэт церкви Святого Матфея. Обычно он ее успокаивал. Это было место, где ее знали, ценили за те небольшие услуги, которые она оказывала приходу, давали возможность занять себя, найти утешение, исповедаться, почувствовать себя дома. Но сейчас высокая узкая башня казалась чужой и торчала на фоне бурого неба как символ ужаса и смерти. Как же она сможет теперь ходить туда два раза в неделю по знакомой тропе? Раньше, если не считать коротких отрезков, проходящих под мостом, эта тропа казалась ей защищенной от опасностей городских улиц. Даже ранним утром, когда еще толком не рассвело, она ходила по ней, милосердно свободная от страха. А в последние месяцы у нее появился еще и Даррен. Но теперь Даррена нет, нет и чувства безопасности, и тропа всегда будет представляться ей скользкой от воображаемой крови. Она вернулась в постель и теперь мысленно, по крышам, перенеслась в малую ризницу. Сейчас она, конечно, пуста. Полиция увезла трупы. Черный автофургон без окон стоял наготове еще до того, как она ушла. Теперь там нет ничего, кроме бурых пятен крови на ковре. Или его тоже уже убрали? Ничего, кроме пустоты, тьмы и запаха смерти, – разве что в приделе Богородицы еще трепещет огонь в алтаре. Неужели ей придется расстаться и с этим? Неужели убийство чревато утратами и для невиновных: забирает у них людей, которых они любили, объемлет душу страхом, оставляет их покинутыми и лишенными друзей, одних под тлеющим небом?

7

Было уже больше половины двенадцатого, когда Кейт Мискин, лязгнув дверью лифта, отперла замок на двери своей квартиры. Она хотела дождаться в Ярде возвращения Дэлглиша и Массингема после их встречи с Холлиуэллом, но Дэлглиш сказал, что день окончен и до утра ни она, ни кто-либо другой ничего больше сделать не смогут. Если Дэлглиш прав и оба, Бероун и Харри Мак, убиты, то им с Массингемом придется работать по шестнадцать часов в день, а то и больше. Это ее не пугало, так бывало и раньше. Щелкнув выключателем и закрыв за собой дверь на два оборота ключа, она вдруг подумала: как странно, даже, наверное, предосудительно, что она хочет, чтобы Дэлглиш оказался прав, но тут же и простила себя, прибегнув к универсальному и удобному оправданию. Бероун и Харри Мак мертвы, ничто их не воскресит. И если сэр Пол Бероун не сам перерезал себе горло, то дело обещает быть столь же интересным, сколь и важным, причем не только лично для нее как шанс продвинуться по службе. Далеко не все приветствовали создание при департаменте СИ-1 – спецподразделения, предназначенного для расследования серьезных преступлений, требующего особой политической и общественной деликатности. Она могла бы назвать немало старших чинов, которые ничуть не пожалели бы, если бы это дело, первое для нового отряда, обернулось обычной бытовой трагедией: убийством с последующим самоубийством.

Кейт вошла в квартиру с чувством удовлетворения оттого, что она дома. В Чарлз-Шеннон-хаус она жила уже более двух лет. Покупка квартиры на тщательно просчитанных условиях ипотеки была ее первым шагом на запланированном пути продвижения вверх; со временем она мечтала перебраться в дом, перестраиваемый из пакгауза на Темзе, – с широкими окнами, выходящими на реку, огромными комнатами с декоративными стропилами под потолками, с видом на Тауэрский мост. Нынешняя же квартира – только начало. Но она наслаждалась и ею, порой едва удерживаясь, чтобы не начать бродить вдоль стен, ощупывая их и мебель, дабы лишний раз убедиться, что все это – реальность.

Квартира – продолговатая гостиная с узким чугунным балконом, тянувшимся вдоль всей стены, две небольшие спальни, кухня, ванная и отдельный туалет – располагалась на верхнем этаже викторианского дома чуть в глубине от Холланд-Парк-авеню. Дом был построен в начале 1860-х, в период бурного развития прикладного искусства, для художников и дизайнеров, чтобы обеспечить их студиями, и несколько голубых мемориальных досок на фасаде свидетельствовали о его историческом значении. Но в архитектурном отношении он интереса не представлял – строение из желтоватого лондонского кирпича, несуразно высокое и нелепое, как викторианский замок, инородное среди окружающей элегантности эпохи Регентства. Парящие стены, прорезанные многочисленными фигурными, странных пропорций, окнами и исчерченные железными пожарными лестницами, взмывали под крышу, увенчанную рядами дымоходных труб, между которыми разросся лес самых разнообразных телевизионных антенн, большей частью давно не работавших.

Это было единственное место за всю ее жизнь, о котором она думала как о доме. Будучи незаконнорожденной, она воспитывалась у бабушки по материнской линии, которой, когда она родилась, было почти шестьдесят лет. Ее мать умерла через несколько дней после родов, и Кейт знала ее только по узкому серьезному лицу девочки в первом ряду на классной фотографии – лицу, в котором она не находила ни малейшего сходства со своими волевыми чертами. Бабушка никогда не упоминала о ее отце – видимо, мать так и не открыла его имя. Кейт это давно перестало тревожить, если вообще когда-либо тревожило. Если исключить раннее детство с его неизбежными фантазиями, в которых она представляла себе, как отец ищет ее, она никогда не испытывала необходимости доискиваться своих корней. Две полузабытые строчки, на которые упал ее взгляд, когда она как-то случайно открыла книгу в школьной библиотеке, определили философию, согласно которой она намеревалась прожить всю жизнь. Что-то вроде:

Что проку, было ль это до иль после? Я сам себе теперь начало и конец…

Она решила не обставлять свою квартиру в соответствии с каким бы то ни было стилем. Пиетета перед прошлым у нее не было – напротив, всю жизнь она яростно старалась избавиться от него, скроить себе будущее, отвечающее ее собственным потребностям: порядок, надежность, успех. Поэтому месяца два она жила, имея лишь складной стол, стул и матрас на полу, пока не накопила денег, чтобы купить простую, но красивую современную мебель на свой вкус: диван и два удобных кресла, обитых натуральной кожей, обеденный стол и четыре стула из полированного вяза, книжный шкаф, полностью занявший одну стену, элегантную, профессионально оборудованную кухню со всем необходимым набором приспособлений и посуды – но ничего лишнего. Квартира была ее частным миром, куда не было доступа коллегам из полиции. Вхож сюда был лишь ее любовник, но когда Алан, нелюбопытный, не несущий никакой угрозы, со своим вечным пластиковым пакетом, набитым книгами, впервые переступил порог ее дома, даже его ненавязчивое присутствие на миг показалось ей опасным вторжением.

Она налила себе немного виски, смешала с водой и отперла дверь, ведущую на балкон. В комнату ворвался свежий и чистый воздух. Прикрыв за собой дверь, Кейт стояла со стаканом в руке, прислонившись к стене и глядя на восточную часть Лондона. Низко нависающая гряда густых облаков вобрала в себя отсвет городских огней и казалась нарисованной клеевой краской на фоне иссиня-черной ночи. Дул легкий ветерок, колыхавший ветви огромных лип вдоль Холланд-Парк-авеню и раскачивавший телевизионные антенны, которые, словно хрупкие экзотические стебли, разрослись на узорных крышах пятьюдесятью футами ниже. Дальше на юг деревья Холланд-Парк-авеню сливались в сплошную черную массу, а еще дальше, как далекий мираж, мерцала остроконечная верхушка церкви Святого Иоанна. В такие моменты одним из любимых ее удовольствий было смотреть, как верхушка начинала словно бы двигаться и иногда приближалась настолько, что казалось: протяни руку – и ощутишь шершавость камня, а иногда, как сегодня, становилась далекой и призрачной как видение. Далеко внизу справа, под высокими дуговыми лампами, строго на запад бежала улица, сальная, как поверхность загрязненной реки, несущая нескончаемый груз легковых автомобилей, грузовиков и красных автобусов. Когда-то здесь пролегала старая римская дорога, которая вела из Лондиниума на запад; постоянный шелестящий гул улицы доносился сюда, наверх, лишь как отдаленный рокот моря.

Независимо от времени года, за исключением разве что самой суровой зимней непогоды, Кейт каждый вечер выходила с ритуальным стаканом виски «Беллз» вот так постоять на балконе, посмотреть на город. «Я вроде заключенного, – думала она, – который пытается убедить себя, что город все еще на месте». Но ее маленькая квартирка не была тюрьмой – скорее материальным подтверждением свободы, доставшейся ей в тяжелой борьбе и потому ревностно оберегаемой. Она избавилась от своего социального положения, от бабушки, от неудобной грязной и шумной квартиры на седьмом этаже послевоенной жилой башни в районе Эллисон-Фэаруэзер-билдингз – этом памятнике председателю местного совета, который, как большинство его коллег, был страстно предан идее сноса кварталов малоэтажных домов и возведения на их месте двенадцатиэтажных монументов гражданской гордости и теоретической социологии. Она избавилась от криков, граффити, сломанных лифтов, запаха мочи. Она помнила первый вечер после своего бегства, восьмое июня, два года назад. Тогда она стояла там же, где теперь, и медленно выливала виски из стакана, будто совершала возлияние богам, наблюдая за моментальными вспышками жидкого пламени в просветах балконной решетки и приговаривая вслух: «Гори ты огнем, чертов председатель чертова местного совета Фэаруэзер. Да здравствует свобода!»

А теперь она действительно встала на ноги. Если на этой новой работе она добьется успеха, то все – ну почти все – будет возможно. Не было ничего удивительного в том, что Дэлглиш включил в состав нового отдела по крайней мере одну женщину. Но он не из тех, кто делает обязательные реверансы в сторону феминизма или какого бы то ни было иного модного движения. Он выбрал ее потому, что в отделе действительно требовалась женщина, и потому, что ознакомился с ее послужным списком – знал, что сможет на нее положиться и что работать она будет хорошо. Глядя сверху на Лондон, Кейт почувствовала, как мощная и сладкая, словно первый осознанный утренний вдох, волна уверенности в себе прокатилась по всему телу. В мире, простиравшемся внизу, она чувствовала себя как рыба в воде, была частью этого сырого, неспокойного конгломерата урбанизированных деревень, составлявших округ, подведомственный столичной полиции. Она воочию представила себе этот округ, простиравшийся за Ноттинг-Хилл-Гейт, за Гайд-парк и излучину реки, за башни Вестминстера и Биг-Бен, перескакивавший через маленькую аномалию, лоскуток, подчинявшийся полиции лондонского Сити и продолжавшийся дальше к восточным пригородам, вплоть до границы с эссекским полицейским округом. Она с точностью до ярда представляла себе, где проходит эта граница. Такой она мысленно видела столицу: поделенной на полицейские округа, секторы, районы и участки. А непосредственно под ней лежал Ноттинг-Хилл, эта кишащая правонарушителями, очень разнообразная по составу населения, космополитичная деревня, где она работала по окончании училища. Кейт помнила каждый тамошний звук, цвет, запах так же отчетливо, как той знойной августовской ночью восемь лет назад, когда это случилось, когда она поняла, что сделала правильный выбор и эта работа – действительно для нее.

Она дежурила в Ноттинг-Хилле в пешем патруле с напарником Терри Ридом. Стояла такая ночная жара, какой не помнили даже самые глубокие старики. Пронзительно крича, к ним подбежал какой-то возбужденный мальчишка и что-то невнятно затараторил, указывая на ближайший многоквартирный дом. Кейт снова ясно увидела ту картину: кучка испуганных соседей у подножия лестницы, лица, блестящие от пота, замызганные рубашки, прилипшие к телам, запах немытого разгоряченного человечества. А поверх общего шепота сиплый голос с верхней площадки, выкрикивающий какие-то невнятные протесты.

– У него нож, мисс, – сказал мальчик. – Джордж попытался было войти, но он пригрозил ему. Правда, Джордж?

– Ага, правда, – откликнулся Джордж – белый, маленький, похожий на загнанную ласку человечек.

– И он захватил Мейбл. Мейбл и ребенка.

– Господи Иисусе, – прошептала какая-то женщина. – У него там ребенок!

Толпа отступила, чтобы дать пройти им с Терри.

– Как его зовут? – спросила Кейт.

– Лерой.

– А фамилия?

– Прайс. Лерой Прайс.

В прихожей было темно, в самой комнате, незапертой, поскольку замок оказался выломан, еще темнее. Тусклый свет пробивался лишь через дырку в ковре, прибитом на окне. Кейт смутно различила грязный двуспальный матрас, брошенный прямо на пол, складной стол, два стула по бокам. Воняло блевотиной, потом, пролитым пивом, жаренными на постном масле рыбой и картофелем. У стены скорчилась женщина с ребенком на руках.

– Все в порядке, мистер Прайс, – ласково сказала Кейт. – Дайте мне нож. Вы ведь не собираетесь причинить им вреда. Девочка – ваша дочь. Уверена, что вы не хотите поранить ни жену, ни дочь. Я знаю, что вы испытываете, это невыносимо, вы натерпелись достаточно. Все мы натерпелись.

Она видела такое и прежде – и в бывшем своем муниципальном доме, и во время дежурств: наступает момент, когда бремя безнадежности, отверженности, прострации становится слишком тяжким и ра-зум взрывается в пароксизме яростного протеста. Этот человек действительно дошел до предела. Слишком много неоплаченных счетов, слишком много тревог, слишком много нужд, разочарований и, разумеется, алкоголя. Кейт молча подошла к нему, спокойно глядя ему в глаза, и протянула руку, чтобы взять нож. Она не осознавала собственного страха, боялась лишь, чтобы Терри не ворвался в комнату. Все смолкло вокруг, люди у подножия лестницы оцепенели, даже улица вдруг застыла в том странном миге тишины, какие порой случаются и в самых бойких кварталах Лондона. Кейт слышала лишь тихое биение собственного сердца и хриплое дыхание Прайса. Потом он внезапно, с отчаянным всхлипом уронил нож на пол и бросился к ней. Она обняла его, словно ребенка, бормоча утешения, – и все кончилось.

Кейт молча приняла на себя роль Терри в том инциденте, и он позволил ей это. Но старуха Молл Грин, никогда не упускавшая случая поприсутствовать при чем-нибудь волнующем в надежде увидеть реки крови, горящими глазами наблюдала за происходящим, стоя среди тех, кто ожидал развязки внизу, у лестницы. В следующий вторник Терри приложил ее за то, что она разносит сплетни – видимо, в порядке небольшой провокации, – но со своей самолично установленной еженедельной квотой арестов считал себя неуязвимым. Молл, руководимая то ли внезапным порывом женской солидарности, то ли резкой неприязнью к мужчинам вообще и к Терри в частности, изложила участковому сержанту свою версию событий. После чего Кейт особо ничего не сказали, однако стало совершенно ясно, что правда известна и что молчание никакого урона ей не нанесло. Сейчас ей вдруг пришло в голову: а что случилось потом с Прайсом, Мейбл и ребенком? Впервые ее кольнула мысль: как странно, что после того, как инцидент был исчерпан и рапорт составлен, она ни разу даже не вспомнила о них.

Вернувшись в комнату и закрыв балконную дверь, Кейт задернула тяжелые шторы и пошла звонить Алану. Они собирались следующим вечером вместе пойти в кино, но теперь вряд ли удастся. Строить какие бы то ни было планы до окончания расследования было бессмысленно. Он воспринял новость спокойно, как делал это всегда, когда она отменяла их свидания. Одно из достоинств, которые она в нем ценила, состояло в том, что он никогда не поднимал шума по пустякам.

– Похоже, в таком случае и ужин в следующий четверг может не состояться, – сказал он.

– Вероятно, к тому времени мы и закончим дело, но это маловероятно. Тем не менее не занимай вечер, а если что, я позвоню и отменю ужин.

– Ну, удачи тебе в расследовании. Надеюсь, усилия любви не будут тщетными.

– Что?

– Прости. Лорд Бероун – это персонаж из шекспировских «Тщетных усилий любви». Необычная и очень интересная фамилия.

– Получилась необычная и очень интересная смерть. Увидимся в четверг около восьми.

– Если ты не сочтешь необходимым отменить встречу. До свидания, Кейт.

Ей показалось, что она различила нотку иронии в его голосе, но потом она решила, что из-за усталости у нее просто разыгралось воображение. Это был первый случай, когда он пожелал ей удачи в расследовании, но вопросов, как обычно, не задавал. Он был столь же педантично сдержан в отношении ее работы, как она сама. Или ему просто неинтересно? Прежде чем он положил трубку, Кейт успела спросить:

– Этот лорд, что с ним случилось?

– Он любил женщину по имени Розалин, а она отправила его на год развлекать больных в больницах.

Не слишком вдохновляющая аналогия, с улыбкой подумала Кейт, кладя трубку. Ей было жаль четвергового ужина. Но будут еще и другие. Алан придет – стоит ей позвонить и позвать его. Он всегда так делал.

Она подозревала, что встретила Алана Скалли как раз вовремя. Ранний сексуальный опыт – смесь возбуждения, страха и отвращения, – полученный ею в бетонных подвалах многоэтажных домов или позади велосипедных навесов ее родного Северного Лондона, был обширен и хорошо подготовил ее к жизни, но не к любви. Она была умнее большинства мальчишек. Это не имело для нее значения, если они были миловидны или хоть немного сообразительны. К восемнадцати годам Кейт с удивлением и не без испуга обнаружила, что относится к мужчинам так же, как те зачастую склонны относиться к женщинам, – как к случайному интимному или светскому развлечению, слишком, впрочем, незначительному, чтобы позволять ему вторгаться в такое серьезное дело, как жизнь. Куда важнее было учиться на отлично, планировать свою карьеру, покончить с Эллисон-Фэаруэзер-билдингз. Обнаружила она также и то, что может предаваться сексуальному удовольствию, презирая источник этого удовольствия, и знала, что это не может быть честной основой для каких бы то ни было отношений. А два года назад встретила Алана. Его квартиру, располагавшуюся на узкой улочке позади Британского музея, ограбили, и именно она приехала на место преступления с криминалистами. Он сообщил ей, что работает в теологической библиотеке в Блумсбери, интересуется ранневикторианскими проповедями – ей такой выбор показался необычным – и что были украдены два тома, самые ценные. Их так и не нашли, и по его молчаливому смирению она догадалась, что он на это и не рассчитывал. Его квартира, маленькая, захламленная – скорее хранилище для книг, чем помещение для жизни, – была не похожа ни на что, виденное ею до тех пор, так же как и он сам был не похож ни на одного мужчину из числа ее знакомых. Ей пришлось навестить его еще раз, и они проболтали более часа, попивая кофе. Потом он просто, без обиняков, пригласил ее на шекспировский спектакль в Национальный театр.

Менее чем через месяц после того вечера они стали любовниками, и он разрушил одно из ее самых незыблемых дотоле убеждений, что интеллектуалов секс не интересует. Алан не только интересовался сексом, но и был в нем весьма искушен. Между ними установилась удобная, видимо устраивавшая обоих любовь-дружба; при этом каждый без зависти и обиды видел в профессии другого чужую территорию, чей язык и нравы так далеки от любой возможности понимания, что они почти никогда даже не говорили о них. Кейт знала, что его удивляет отсутствие в ней не столько религиозной веры, сколько интеллектуального любопытства к ее разнообразным и зачаровывающим проявлениям. Чувствовала она также, хотя он никогда ей этого не говорил, что он считает ее образование в сфере литературы недостаточным. Она могла, для самоутверждения, процитировать какое-нибудь сердитое стихотворение современного автора о безработной городской молодежи и угнетении черных в Южной Африке, но для него это было слабой заменой Донна, Шекспира, Китса или Элиота. Она, со своей стороны, считала его наивным, начисто лишенным умений, необходимых для выживания в городских джунглях, и удивлялась, что он проходит сквозь все опасности с таким очевидным равнодушием. Не считая кражи, которая так и осталась загадочной, ничего плохого с ним, похоже, никогда не случалось, а если случалось, то он этого просто не заметил. Ей было интересно просить его рекомендовать ей книги для чтения, и она упорно дочитывала их до конца, когда он с некоторым смущением снабжал ее ими. В настоящий момент она читала на ночь Элизабет Боуэн. Ее изумляла жизнь героинь этой писательницы, их личные доходы, очаровательные дома в Сент-Джонском лесу, горничные в форменных платьях, величественные тетушки, но больше всего – утонченность чувств. «Мало они посуду мыли, вот в чем их беда», – сказала она Алану, имея в виду как автора, так и ее героинь. Но, что удивительно, ей хотелось читать дальше.

Была почти полночь. Кейт, слишком взволнованная и усталая, чтобы испытывать голод, сочла все же необходимым съесть перед сном что-нибудь легкое – например, омлет. Но сначала включила автоответчик. И с первыми же звуками знакомого голоса вся ее эйфория закончилась, уступив место смущению, чувству вины, обиде и унынию. Это был голос социального работника ее бабушки. Записей, сделанных с двухчасовыми интервалами, оказалось три: профессиональная сдержанность постепенно сменялась огорчением, а в конце раздражением, близким к враждебности. Бабушка Кейт, уставшая от сидения взаперти в своей квартире на седьмом этаже, отправилась на почту, чтобы получить пенсию, а вернувшись, обнаружила, что окно разбито и кто-то пытался взломать дверь. Менее чем за месяц это был уже третий подобный инцидент. Миссис Мискин теперь очень боялась уходить из дома. Не могла ли бы Кейт позвонить руководителю местного отделения социальной службы, как только вернется? Если это будет после половины шестого, пусть звонит прямо бабушке. Это очень срочно.

Это всегда срочно, устало подумала Кейт. Но уже неприлично поздно для звонка. Впрочем, до утра тоже нельзя было ждать. Бабушка ни за что не заснет, пока Кейт ей не позвонит. Старушка сняла трубку после первого же гудка – видимо, сидела у телефона и ждала.

– О, наконец. Самое подходящее время для звонка. Почти полночь, черт побери. Миссис Мейсон весь день пыталась тебя поймать.

– Я знаю. У тебя все хорошо, бабуля?

– Разумеется, нет. Проклятие, конечно, у меня не все хорошо. Когда ты собираешься приехать?

– Постараюсь найти время, чтобы заглянуть завтра, но это будет нелегко. У меня расследование в разгаре.

– Лучше всего приезжай в три часа. Миссис Мейсон сказала, что заедет в три. Она непременно хочет с тобой повидаться. Запомни: в три.

– Ба, это никак не возможно.

– А как же я в таком случае поеду за покупками? Я тебе уже говорила, что не должна оставлять квартиру пустой.

– В холодильнике еды минимум еще на четыре дня.

– Я терпеть не могу эту готовую мерзость. Я тебе уже говорила.

– А ты не могла бы попросить миссис Хан? Она ведь такая отзывчивая.

– Нет, не могла бы. Она не выходит из дома – во всяком случае, без мужа – с тех пор, как здесь объявились эти темные личности из Национального фронта. Кроме того, это нечестно. Ей более чем достаточно и тех тяжестей, которые она таскает для себя. Дети снова сломали чертов лифт, да будет тебе известно.

– Ба, окно починили?

– Да, приходили и починили. – Бабушкина интонация подразумевала, что это всего лишь ничего не значащая мелочь. – Ты должна вытащить меня отсюда, – добавила она.

– Я пытаюсь, бабуля. Ты стоишь в листе ожидания на однокомнатную квартиру в одном из домов гостиничного типа для пожилых людей, с охраной.

– Не нужна мне твоя паршивая охрана. Я хочу быть со своими друзьями и родственниками. До завтра. В три часа! Постарайся прийти. Миссис Мейсон хочет тебя видеть. – И она положила трубку.

«О Господи, – подумала Кейт, – не могу я снова этим заниматься, не сейчас, не в самом начале нового расследования».

С каким-то сердитым самооправданием она стала убеждать себя, что ее нельзя назвать безответственной – она делает все, что может: купила бабушке новый холодильник с небольшой морозильной камерой и каждое воскресенье набивает его продуктами на неделю вперед, а взамен почти всегда выслушивает знакомые жалобы: «Я не могу есть эту модную гадость. Я хочу покупать продукты сама. Я хочу вырваться отсюда».

Кейт заплатила за установку телефона и научила бабушку не бояться его. Она связалась с местными властями и организовала еженедельный визит уборщицы-поденщицы. Она бы охотно сама убирала ее квартиру, если бы бабушка не была столь нетерпима к любому вмешательству. Она готова была взвалить на себя любые хлопоты, платить деньги, только бы не брать бабушку к себе в Чарлз-Шеннон-хаус. Но она знала, что именно этого упорно добивается старая дама совместно со своим социальным работником. А Кейт не могла на это пойти. Она не могла отказаться от своей свободы, от визитов Алана, от пустой комнаты, где она рисовала, от уединения и покоя в конце дня ради старой женщины с ее «багажом»: вечно работающим телевизором, беспорядком, запахом старости и неудавшейся жизни – запахом Эллисон-Фэаруэзер-билдингз, детства, прошлого… А сейчас это было невозможно более чем когда бы то ни было. Для работы над первым делом в новом отряде ей требовалось быть абсолютно свободной.

Ее вдруг захлестнули зависть и раздражение против Массингема. Даже если у него есть дюжина требовательных родственников с трудными характерами, никому не придет в голову ожидать, что он будет заниматься их проблемами. А если ей придется взять на работе отпуск, он первый укажет на то, что, когда дело по-настоящему осложняется, на женщину рассчитывать нельзя.

8

В своей спальне на третьем этаже Барбара Бероун возлежала на горе подушек, уставившись в экран телевизора, укрепленного на стене напротив кровати без балдахина. Она собиралась смотреть ночной фильм, но включила телевизор заранее, как только легла в постель; там заканчивалась какая-то политическая дискуссия – шли последние десять минут. Убрав звук настолько, что почти ничего невозможно было расслышать, она тем не менее напряженно всматривалась в говорящие рты, словно читала по губам. Ей вспомнилось, как Пол недовольно поджал губы, когда впервые увидел поднятый на шарнирном штативе телевизор, нагло огромный, испортивший стену и затмивший своими размерами две оказавшиеся по бокам от него акварели Котмена, изображавшие Нориджский собор. Она тогда ничего не сказала, а про себя рассеянно подумала: «Пусть злится, мне все равно». Теперь она могла смотреть кино по ночам, не чувствуя себя неуютно оттого, что Пол в соседней комнате, возможно, лежит неподвижно без сна и бесится, слыша приглушенные крики и стрельбу, – шумную манифестацию их собственной тайной, необъявленной войны.

Не нравилась ему и ее неряшливость – своего рода неосознанный протест против безликости дома и одержимости порядком остальных домочадцев. В свете ночной лампы Барбара невозмутимо взирала на хаос, царивший в комнате, – одежда была разбросана повсюду, где она снимала ее: яркий шелковый халат валялся в изножье кровати, серая юбка веером раскинулась на стуле, на ковре бледной тенью вырисовывались трусики, бюстгальтер свешивался на одной бретельке с туалетного столика и казался там каким-то глупым, даже неприличным аксессуаром. При всей своей идеальной форме, модном фасоне и несмотря на все свое кружевное изящество, он тем не менее напоминал сейчас какое-то медицинское приспособление. Но Мэтти утром все уберет, унесет в стирку белье, повесит жакеты и юбки в шкаф, а она будет лежать с подносом на коленях, завтракать и наблюдать. Потом встанет, примет ванну, оденется и выйдет навстречу миру, безукоризненно элегантная, как всегда.

Прежде это была комната Анны Бероун, Барбара переехала в нее после свадьбы. Пол предлагал ей обменяться спальнями, но она не считала, что должна спать в меньшей и худшей комнате, без вида на сквер, только потому, что здесь когда-то стояла кровать Анны. После того как комната перестала быть спальней Анны, она была их с Полом, а потом только ее спальней, но Барбара всегда ощущала присутствие Пола в соседней. А вот теперь она принадлежит только ей. Она вспомнила день, когда они после свадьбы впервые стояли здесь вместе, вспомнила его голос, такой официальный, что она едва узнавала его. С такой же интонацией он мог показывать дом предполагаемому покупателю.

«Ты, вероятно, предпочтешь другие картины; в малом салоне есть из чего выбрать. Анна любила акварели, и здесь для них подходящее освещение, но тебе не обязательно оставлять их».

Барбара была абсолютно равнодушна к этим картинам, которые казались ей весьма скучными, заурядными английскими пейзажами, авторов которых она, по мнению Пола, видимо, должна была знать, но она их оставила. Тем не менее, перейдя к ней, спальня сразу же приобрела печать ее личности: стала более роскошной, душистой и женственной. А со временем – захламленной, как без разбору забитая вещами антикварная лавка. Барбара ходила по дому и стаскивала к себе разную мебель и плохо сочетавшиеся друг с другом разрозненные предметы, чем-то ее очаровавшие, словно с непонятной одержимостью грабила дом, не оставляя ничего для тех самых отвергнутых, но вероломных привидений, которые в нем жили. Ваза с двумя ручками эпохи Регентства, замысловато слепленная из ракушек и наполненная пестрыми цветами; деревянная горка в стиле тюдор, украшенная позолоченной бронзой и овальными фарфоровыми медальонами, изображающими пастухов и пастушек; бюст Джона Соуна на мраморном пьедестале; коллекция табакерок восемнадцатого века, вынутых из футляра и беспорядочно валявшихся на туалетном столике… Однако привидения все равно оставались, живые привидения, «радиоголоса», которых ничто и никто, при всем желании, не был властен изгнать. Откинувшись на подушки, она мысленно перенеслась в свою детскую кровать: ей двенадцать лет, она лежит неподвижно без сна, вцепившись руками в простыню. Обрывки бесконечных ссор, лишь отчасти внятных, доносятся до нее уже несколько месяцев, постепенно складываются в единое целое, и оно, дорисованное ее воображением, навсегда запечатлевается в памяти. Сначала голос матери:

– Я думала, ты захочешь получить опеку над детьми. Ты же их отец.

– И, освободив от всякой ответственности, предоставить тебе возможность наслаждаться жизнью в Калифорнии? Ну нет, моя дорогая, это ты хотела детей, ты их и получай. Полагаю, Фрэнк не станет торговаться из-за двух приемных крошек? Что ж, они – его. Надеюсь, он их полюбит.

– Они англичане. Их место здесь.

– Что ты ему сказала? Что приедешь без иждивенцев? Немного потрепанная, но не обремененная детьми? Их место там, где их мать. Даже у суки есть материнский инстинкт. Забирай их, или я не дам развода.

– Господи милосердный, они же твои дети! Неужели тебе все равно? Неужели ты их не любишь?

– Может, я и любил бы их, если бы ты не мешала и если бы они меньше походили на тебя. А к таким, какие они есть, я, признаться честно, равнодушен. Ты жаждешь свободы, я – тоже.

– Ладно, тогда разделим их. Я возьму Барби, а ты – Дикко. Место мальчика – рядом с отцом.

– Тогда мы в затруднительном положении. Тебе лучше посоветоваться с его отцом, если ты, конечно, знаешь, который из них – его отец. В любом случае пусть забирает Дикко. Я не стану препятствовать. Если бы в этом мальчишке было хоть что-то от меня, я бы заметил. А он – карикатура.

– Боже, Дональд, ты ублюдок!

– О нет, моя дорогая. Ублюдок в этой семье не я.

«Мне не нужно было это слушать и запоминать, тогда не пришлось бы думать об этом», – мысленно упрекнула себя Барбара и нажала на пульте кнопку «звук» – озлобленные голоса ударили ей в уши, поэтому она не услышала, как открылась дверь, но вдруг увидела перед собой продолговатое пятно света, а в нем – Дикко, в халате до колен, с нимбом спутанных волос вокруг головы. Он молча наблюдал за ней некоторое время, потом босиком прошлепал к кровати. Матрасные пружины заскрипели, когда он уселся на постель напротив нее.

– Не можешь заснуть? – спросил он.

Барбара выключила телевизор, испытывая привычное чувство вины.

– Я думала о Сильвии и папе, – сказала она.

– О каком именно? У нас их столько было!

– О первом. Настоящем.

– Нашем настоящем отце? О нашем никуда не годном отце? Интересно, он уже умер? Рак был для него незаслуженной милостью. Не думай о них, думай о деньгах. Это всегда успокаивает. Думай о том, что теперь ты свободна, сама себе хозяйка. Думай о том, как тебе идет черный цвет. Тебе ведь не страшно, правда?

– Нет, конечно. Чего бояться? Дикко, возвращайся в постель.

– В его постель. Ты ведь знаешь, не так ли? Знаешь, где я сплю? В его кровати.

– Мэтти это не понравится, леди Урсуле – тоже. Почему ты не можешь спать в свободной спальне? Или не вернешься к Бруно?

– Бруно не хочет, чтобы я у него жил. Никогда не хотел. Там тесно. И мне там неудобно. Ты же хочешь, чтобы мне было удобно? И потом, я немного устал от Бруно. Мое место – здесь. Я твой брат. А этот дом теперь твой. Не очень-то ты гостеприимна, Барби. Я думал, ты будешь мне рада. Вдруг тебе захочется поговорить ночью, довериться кому-нибудь. Ну же, Барби, как ты думаешь, кто его убил?

– Откуда я знаю? Кто-то вломился, полагаю, – вор, еще какой-нибудь бродяга, кто-то, кто хотел украсть церковную утварь. Не хочу об этом говорить.

– А полицейские тоже так думают?

– Наверное. Я не знаю, что они думают.

– Тогда я тебе скажу. Они думают, что для ограбления это неподходящая церковь. Что там красть?

– Ну, есть какие-то предметы в алтаре, разве нет? Подсвечники, крест. В той церкви, где мы венчались, были.

– Я не присутствовал на твоем венчании, Барби. Ты меня не пригласила, помнишь?

– Пол хотел, чтобы церемония была тихой, Дикко. Да какое это имеет значение?

Это, вспомнила она, был еще один обман Пола. Она представляла себе грандиозную свадьбу: вот она плывет по проходу между скамьями церкви Святой Маргариты в Вестминстере – сияние белого шелка, фата словно облако, цветы, толпы народу, фотографы… Вместо этого он предложил регистрацию в мэрии, а когда она запротестовала, настоял, чтобы венчание происходило в приходской церкви и было предельно скромным, словно их бракосочетание было чем-то чуть ли не постыдным, вороватым и неприличным.

До нее донесся вкрадчивый шепот Дикко:

– Но такие предметы не держат теперь в алтаре, во всяком случае, ночью. Кресты и канделябры прячут под замок. В церквах по ночам темно и пусто – никакого серебра или золота. Ничего. Не думаешь ли ты, что именно в это время их Бог сходит со своего креста, бродит по церкви, приближается к алтарю и видит, что это всего-навсего деревянный стол, покрытый вышитой тряпкой, пришпиленной по краям?

Она поежилась под простыней.

– Не будь дураком, Дикко. Иди спать.

Он наклонился вперед. Лицо, такое похожее на ее собственное и в то же время совершенно другое, замаячило в нескольких дюймах от ее глаз, она даже могла видеть, как блестят у него над бровями капельки пота, и чувствовала винный дух, от него исходивший.

– Эта сиделка, Тереза Нолан, та, которая покончила с собой… Отцом ее ребенка был Пол?

– Разумеется, нет. Далась вам всем эта Тереза Нолан.

– Кому далась? Полицейские тебя о ней расспрашивали?

– Не помню. Кажется, их интересовало, почему она ушла. Что-то вроде этого. Не хочу я об этом думать.

Его тихий снисходительный смех прозвучал заговорщически.

– Барби, думать придется. Нельзя прожить жизнь, не думая о некоторых вещах только потому, что они кажутся неприятными или неудобными. Это был его ребенок, ведь так? Вот чем занимался твой муж, пока ты кувыркалась со своим любовником, – трахал сиделку своей матери. А другая девушка, Дайана Траверс, та, что утонула? Что она делала в этом доме?

– Ты прекрасно знаешь, что она здесь делала, – помогала Мэтти.

– Опасное, однако, выходит, занятие – работать на твоего мужа. Послушай, если кто-то действительно его убил, то человек этот очень умен и хитер. Он знал, что Пол будет в той церкви, знал, что под рукой окажется его опасная бритва, у него хватило духу пойти на такой огромный риск, и ему не внове было резать человеческую плоть. Ты знаешь кого-нибудь, кто соответствует этому описанию, Барби? Знаешь? Вам со Стивеном повезло, что у вас есть алиби, правда?

– У тебя тоже есть алиби.

– Да, и у Мэтти, и у леди Урсулы, и у Холлиуэлла. Немного подозрительно – столько железных алиби. А как насчет Сары?

– Я с ней не разговаривала.

– Будем надеяться, что у нее алиби нет, а то полиция заподозрит заговор. Когда ты позвонила мне и сказала, что он собирается выгнать тебя, я тебе пообещал, что все будет в порядке? Ну что ж, теперь все в порядке. Я сказал, чтобы ты не беспокоилась о деньгах? Теперь тебе не надо о них беспокоиться. Все твое.

– Не так уж много.

– Брось, Барби, вполне достаточно. Начать хотя бы с дома – он стоит не меньше миллиона. И Пол был застрахован, не так ли? В полисе есть пункт относительно самоубийства? Было бы некстати.

– Мистер Фаррелл сказал, что нет. Я спрашивала.

И снова этот вкрадчивый многозначительный смех – нечто среднее между хрюканьем и хихиканьем.

– Значит, ты уже разузнала насчет страховки! Ты времени даром не теряешь. Стало быть, адвокаты думают, что Пол сам себя убил?

– Адвокаты никогда ничего прямо не говорят. Мистер Фаррелл не велел мне разговаривать с полицией в его отсутствие.

– Семья предпочла бы, чтобы это оказалось убийством. Может, так оно и есть. Если бы он хотел покончить с собой, почему было не воспользоваться пистолетом? Пистолетом своего брата. Когда у человека есть пистолет, он не станет перерезать себе горло. И боеприпасы у него были, ведь правда?

– Боеприпасы?

– Патроны. Где пистолет? Все еще в сейфе?

– Нет. Я не знаю, где он.

– Что значит – ты не знаешь? Ты проверяла?

– Вчера, после того как он ушел. Я не пистолет искала, хотела посмотреть бумаги, его завещание. Открыла сейф – а пистолета там нет.

– Ты уверена?

– Разумеется, уверена. Это очень маленький сейф.

– И ты, естественно, ничего не сказала полиции. Нелегко было бы объяснить, почему тебе захотелось взглянуть на завещание мужа точнехонько за несколько часов до того, как он так своевременно умер.

– Я никому ничего не говорила. А, кстати, откуда тебе известно про пистолет?

– Боже мой, Барби, ты неподражаема! Твоему мужу перерезали горло, его пистолет пропал, а ты никому ничего не сказала.

– Думаю, он сам от него избавился. В любом случае какая разница? Он же не застрелился. Дикко, иди спать. Я устала.

– Но ты не испугалась, увидев, что пистолета нет, правда? Барби, почему ты не испугалась? Потому что знаешь, кто его взял, да? Знаешь или подозреваешь. Кто? Леди Урсула? Холлиуэлл? Сара? Твой любовник?

– Конечно же я не знаю! Дикко, оставь меня в покое. Я устала. Я не хочу больше разговаривать. Хочу спать.

В ее глазах заблестели слезы. Было нечестно с его стороны так расстраивать ее. Она страшно жалела себя – овдовевшую, одинокую, ранимую. И беременную. Леди Урсула не хотела, чтобы она пока кому бы то ни было рассказывала о ребенке, – ни полиции, ни Дикко. Но когда-нибудь он все равно узнает. Все узнают. И должны узнать – чтобы все ухаживали за ней, оберегали от волнений. Пол бы заботился о ней, но его больше нет. А она сказала ему о ребенке только вчера утром. Вчера. Не нужно думать о вчерашнем дне, ни теперь, ни после – никогда. Фильм должен был вот-вот начаться. Старый фильм Хичкока, а Хичкока она всегда любила. Нечестно со стороны Дикко явиться сюда, приставать к ней, бередить ее память.

Он улыбнулся, потрепал ее по голове, как собачку, и ушел. Она подождала, пока дверь за ним закроется, чтобы убедиться, что он не вернется, и снова включила телевизор. Экран засветился, по нему ползли титры предыдущей передачи. Как раз вовремя. Барбара уселась поудобнее в подушках и вывела звук не очень громко, так чтобы Дикко не было слышно.

9

Массингем проболтался в Ярде дольше, чем было, в сущности, необходимо, поэтому к вилле на Сент-Питербор-плейс подъехал, когда часы показывали без одной минуты полночь.

Но свет в нижнем этаже еще горел: отец не спал. Массингем постарался как можно тише повернуть ключ в замке и бесшумно открыть дверь, будто проникал в дом незаконно. Но все оказалось напрасно. Должно быть, отец ждал его и услышал, когда подъехала машина. Почти в тот же момент, как Массингем вошел в дом, дверь малой гостиной отворилась и из нее, шаркая, вышел лорд Данганнон. Слова «панталоны в тапочках» всплыли в памяти, принеся с собой знакомую душевную тяжесть: щемящую жалость, раздражение и чувство вины.

– О, вот и ты, мой дорогой мальчик, – сказал отец. – Первес как раз принес грог. Хочешь присоединиться ко мне?

Отец никогда прежде не называл его так – «мой дорогой мальчик»; слова прозвучали фальшиво, словно были заранее отрепетированы. Собственный смущенный ответ поразил Массингема такой же неискренностью:

– Нет, папа, спасибо. Я лучше поднимусь к себе. У меня был тяжелый день. Мы работаем над сложным делом. Бероун, знаешь?

– Бероун? Ну конечно. До замужества она была леди Урсулой Столлард. Они с твоей тетушкой Маргарет начали выезжать в свет в один и тот же год. Ей, должно быть, уже за восемьдесят. Этого следовало в общем-то ожидать.

– Умерла не леди Урсула, папа, а ее сын.

– Но мне казалось, что Хьюго Бероун был убит в Северной Ирландии.

– Не Хьюго, папа. Пол.

– Пол? – Отец, казалось, о чем-то поразмыслил, потом сказал: – Тогда я, конечно, должен написать леди Урсуле. Бедная женщина. Если ты уверен, что не хочешь зайти… – Его голос, который с прошлого апреля стал по-стариковски дрожать, смолк на полуслове. Но Массингем уже поднимался по лестнице. На полпути он остановился и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз: удалился ли уже отец в гостиную, к своему одиночеству, которое он скрашивал с помощью виски? Но старик неподвижно стоял на месте, глядя на сына с почти неприлично откровенной тоской. В ярком электрическом свете было отчетливо видно, что сделали последние пять месяцев с массингемовскими фамильными чертами. Мышцы словно бы сползли с костей, и кожа туго обтягивала крючковатый нос, делая его похожим на острие ножа, в то же время щеки обвисли дряблыми, покрытыми старческой гречкой мешками, как у ощипанного индюка. Огненные массингемовские кудри потускнели и стали цветом и структурой похожи на солому. «Он выглядит таким же архаичным, как персонажи рисунков Роулендсона[17], – подумал Массингем. – Старость всех нас превращает в карикатуру на самих себя. Неудивительно, что мы ее боимся».

Поднявшись на один короткий лестничный марш, он, как всегда, очутился посреди страшного кавардака своей квартиры. Это действительно становилось невыносимым. Надо съезжать отсюда, причем как можно скорее. Но как? За исключением короткого времени, проведенного в казарме, после поступления в полицию он всегда жил в отдельных комнатах родительского дома. Пока была жива мать, такой порядок его полностью устраивал. Родители, поглощенные друг другом с тех самых пор, как отец впервые женился, будучи уже сорока с лишним лет от роду, никогда его не донимали – они, наверное, даже не замечали, дома он или нет. Неудобство – впрочем, невеликое – состояло лишь в том, что входная дверь была общей. Массингем жил с комфортом, платил номинальную ренту и копил деньги, чтобы купить собственную квартиру, когда придет срок. Он даже ухитрялся втайне устраивать прямо здесь, в доме, любовные свидания и в то же время имел возможность пользоваться услугами поредевшего штата материнской прислуги, если нужно было приготовить еду, постирать одежду, прибрать в комнатах, перенести пакеты из машины.

Но после смерти матери, случившейся в апреле, все переменилось. По будням, когда палата лордов заседала, отцу еще кое-как удавалось занять себя: он брел пешком до остановки двенадцатого или восемьдесят восьмого автобуса, следующего в Вестминстер, обедал в палате, иногда дремал в зале во время вечерних дебатов. Но по выходным, а того хуже – во время парламентских каникул, он становился навязчивым, как женщина-собственница, следил, когда сын уходит и возвращается, с почти маниакальным интересом прислушивался, не поворачивается ли ключ в замке, робко, но отчаянно пытался завлечь сына к себе. Два младших брата Массингема еще учились в школе и во время каникул избегали встреч с горюющим отцом, проводя большую часть дня с друзьями. Его единственная сестра была замужем за дипломатом и жила в Риме. Еще один младший брат учился в Сандхерсте[18]. Таким образом, бремя ложилось исключительно на плечи Массингема. А теперь он знал, что даже та скудная арендная плата, которую он вносил, была нелишним вкладом, почти столь же важным для истощающихся отцовских ресурсов, как плата за ежедневное присутствие на заседаниях палаты лордов.

Вдруг устыдившись собственной черствости, он подумал: нужно было все-таки уделить ему десять минут. Десять минут смущающего обоих непонимания и легкого трепа о работе, которую его отец до сих пор считал не заслуживающей интереса. Десять минут скуки, лишь отчасти скрашенные алкоголем и грозящие перерасти в традицию долгих и тоскливых ночных посиделок.

Закрывая за собой дверь, он вспомнил Кейт Мискин, жившую всего милях в двух к западу. Сейчас она наверняка расслабляется в собственной квартире со стаканчиком спиртного – никакой ответственности, никакого чувства вины. Он испытал укол зависти и не поддающейся разумному объяснению неприязни, настолько острый, что в тот момент вполне мог убедить себя, будто во всем виновата именно она.

Книга третья

Помощь в расследовании

1

Ответ из Пембрук-Лодж был вежливым, однако недвусмысленным: мистер Лампарт будет оперировать все утро, но с радостью примет коммандера Дэлглиша, как только освободится, что случится, вероятно, около часа дня или чуть позже, в зависимости от количества пациентов. В переводе это означало, что мистер Лампарт – занятой человек, озабоченный спасением жизней и избавлением от боли, вследствие чего имеет законное право считать, что его благородная деятельность превыше низменной профессии полицейского, каким бы знаменитым тот ни был. И время встречи было выбрано с умом: едва ли Дэлглиш мог сетовать на то, что останется без обеда, если сам мистер Лампарт, чьи занятия куда более важны, очевидно, готов ради нее поголодать.

Дэлглиш взял с собой Кейт и попросил ее сесть за руль. Та без суеты скользнула на водительское сиденье и повела машину, как всегда, уверенно, в строгом соответствии с правилами – никакой нервозности, никаких внезапных скоростных рывков, свойственных иногда Массингему. Когда они поднялись на Хейверсток-Хилл и проезжали мимо Круглого пруда, Дэлглиш сказал:

– Пембрук-Лодж находится в полумиле за Спэньярдсом, въезд легко пропустить.

Она сбавила скорость, но даже при этом они лишь в самый последний момент увидели широкие, выкрашенные белой краской ворота, расположенные в глубине от дороги и скрытые за раскидистыми каштанами. Широкая подъездная аллея, посыпанная гравием, сворачивала налево, потом раздваивалась, огибая с обеих сторон безукоризненно подстриженную лужайку перед домом. На краю вересковой пустоши они увидели невысокую элегантную эдвардианскую виллу, построенную еще в те времена, когда богатый человек мог позволить себе роскошь дышать свежим воздухом и любоваться открытым простором в относительной близости от Лондона, без того чтобы местные планирующие организации и борцы за охрану природы, озабоченные посягательствами на общественную землю, строили ему козни. Когда «ровер», хрустя гравием, медленно остановился перед входом, Дэлглиш увидел, что конюшни справа от дома превращены в гаражи, а в остальном усадьба претерпела мало архитектурных изменений, по крайней мере внешне. Интересно, на сколько человек рассчитана клиника? – подумал Дэлглиш. Вероятно, не более чем на тридцать. Однако деятельность Лампарта наверняка не ограничивается только этим его частным заведением. Он, как уже выяснил Дэлглиш, состоит в штате двух крупнейших лондонских больниц, являющихся базами для практики студентов-медиков, а также, без сомнения, оперирует в других частных клиниках. Но здесь располагалась его личная и – Дэлглиш в этом не сомневался – прибыльная епархия.

Парадная дверь была открыта. Она вела в элегантный овальный вестибюль с двумя резными дверями и табличкой, приветствующей посетителей. Пройдя его, они очутились в квадратной, очень светлой приемной. Свет на лестницу с изящной балюстрадой падал из огромного витражного окна. Слева имелся резной камин из мрамора с прожилками. Над ним висела написанная маслом картина в стиле позднего Гейнсборо: молодая мать с серьезным лицом обнимает белыми руками двух дочерей, прижимающихся к ее пышной юбке из голубого шелка с кружевами. Справа стоял стол из красного полированного дерева, скорее декоративный, чем функциональный, изящный дизайн которого завершала ваза с розами; за ним сидела сестра-регистратор в белом халате. Запах дезинфекции был ощутим, но его перекрывал более сильный запах цветов, явно только что доставленных. Огромные охапки роз и гладиолусов, официальные корзины с лентами и более экстравагантные композиции флористов стояли у дверей в ожидании доставки непосредственно адресатам. Аура изнеженной женственности казалась почти угнетающей. Мужчина в таком месте не мог чувствовать себя как дома, хотя Дэлглиш подозревал, что Кейт здесь было еще более неуютно, чем ему. Он поймал ее взгляд, полный какого-то восхищенного отвращения при виде некоего особо уж причудливого поздравительного супружеского подношения: детская кроватка длиной более двух футов, вся сплошь покрытая нанизанными на проволоку головками роз, выкрашенных в голубой цвет, подушечка и одеяльце – так же «сотканные» из белых гвоздик, и все это уродство украшено огромным голубым бантом. Когда они, направляясь к регистраторше, пересекали приемную, ступая по ковру, такому толстому, что ноги в нем увязали, навстречу им попалась элегантная немолодая женщина в светло-розовом брючном костюме, судя по всему, косметолог, – она провезла тележку, уставленную разноцветными флаконами, лаками для ногтей и разного рода баночками. Дэлглишу припомнился разговор, случайно подслушанный на званом ужине несколько месяцев назад. «Ах, дорогая, это божественное место. О женщине там заботятся с момента поступления. Парикмахер, косметические маски, первоклассный повар, шампанское вместо валиума для неврастеничек. Словом – все! Вот только я не уверена, что они не перебарщивают. Когда начинаются схватки и ты понимаешь, что даже миляга Стивен ничем особо помочь не может, чувствуешь унижение и неловкость – словно над тобой надругались». Интересно, вдруг и совершенно некстати подумал Дэлглиш, умирали ли когда-нибудь пациентки Лампарта по его вине? Наверное, нет, во всяком случае, не здесь. Те, чье состояние внушает опасения, лежат в других местах. Едва заметная аура дурного вкуса витала в этом месте, однако смерти и неудачам, воплощающим дурной вкус в его предельном выражении, вход сюда был категорически воспрещен.

Регистраторша, так же как и декор помещения, была тщательно подобрана: в ее задачу входило ободрять, ни в коем случае не устрашать. Это была женщина средних лет, скорее миловидная, чем красивая, ухоженная, безупречно причесанная. Их, разумеется, ждали. Мистер Лампарт выйдет к коммандеру не позднее чем через несколько минут. Не хотят ли они пока выпить кофе? Нет? Тогда, может быть, они соблаговолят подождать в гостиной?

Дэлглиш посмотрел на часы. Он предположил, что Лампарт появится через пять минут, – идеально высчитанная задержка: достаточно долгая, чтобы дать понять, что он совершенно не волнуется, и достаточно короткая, чтобы не восстановить против себя человека, который, в конце концов, является старшим офицером Скотленд-Ярда.

Гостиная, куда их проводили, была большой, с высоким потолком, центральным эркерным окном и двумя боковыми, поменьше, выходящими на лужайку, из которых открывался вид на вересковую пустошь. Что-то от эдвардианской официальности и плюшевого уюта еще оставалось в аксминстерском ковре[19], тяжелых диванах, поставленных под прямыми углами к камину, и в самом открытом камине под резной полкой, где «жарились» синтетические угли. Стивен Лампарт устоял против искушения соединить домашний уют этой комнаты с функциональностью смотрового кабинета. Кушетка для осмотра пациенток была тактично спрятана за ширмами, нигде не было видно умывальника. В этой комнате легко на время забыть, что находишься в клинике. Лишь письменный стол красного дерева напоминал посетителю, что это также и деловое помещение.

Дэлглиш обвел взглядом картины. Над камином висел Фрит[20], и он подошел поближе, чтобы рассмотреть в деталях его мастерскую романтизацию викторианской жизни. Картина изображала лондонский железнодорожный вокзал. Герои в военных мундирах возвращаются после небольшого колониального приключения. На переднем плане – вагоны первого класса. Дамы, все в лентах и богатых накидках, со своими благообразными дочерьми в выглядывающих из-под платьев панталончиках, благообразно же приветствуют своих вернувшихся мужчин, между тем как на периферии полотна разыгрывается сцена менее сдержанной встречи простых солдат. На противоположной стене были размещены макеты декораций, рисунки и костюмы к каким-то, скорее всего шекспировским, спектаклям. Дэлглиш предположил, что среди наиболее знатных пациенток Лампарта была театральная звезда и это благодарственное подношение от нее за оказанные услуги. Приставной столик возле дивана занимали фотопортреты с посвящениями в серебряных рамках. Два, с самыми вычурными подписями, – от дальних родственников бывших европейских монархов. Остальные – от безукоризненно ухоженных мамаш, полных надежд, сентиментальных, ликующих или меланхоличных, держащих новорожденных младенцев в неумелых руках. На заднем плане безошибочно угадывалось присутствие няни. Эта материнская фаланга в комнате, которая во всем остальном была сугубо мужской, вносила в атмосферу некоторый диссонанс. По крайней мере, он не выставил напоказ свои многочисленные дипломы, подумал Дэлглиш.

Оставив Кейт далее изучать Фрита, он подошел к окну. Огромный каштан в центре лужайки все еще был густо покрыт летней листвой, зато шеренга берез, частично закрывавшая вид на пустошь, уже покрылась налетом осенней бронзы. Утренний свет просеивался сквозь небо, которое сначала было опаловым, как водянистое молоко, а теперь стало серебристым. Солнце не пробивалось сквозь слой облаков, но его тепло ощущалось, хотя дул легкий бриз. По аллее медленно прогуливались две фигуры: медсестра в белой форменной шапочке и халате и женщина с копной белокурых волос, в тяжелом меховом пальто, которое казалось слишком теплым для ранней осени.

Стивен Лампарт появился ровно через шесть минут. Он вошел без спешки, извинился за задержку и приветствовал их со сдержанной любезностью, как если бы это был просто светский визит. Если его и удивило, что Дэлглиша сопровождает женщина-детектив, то он успешно это скрыл. Но когда Дэлглиш представлял их друг другу и они обменивались рукопожатием, от него не укрылся острый оценивающий взгляд Лампарта. Ведь он, возможно, знакомился с будущей пациенткой и, основываясь на многолетнем опыте, уже при первой встрече пытался определить, не будет ли с ней хлопот.

Лампарт был дорого, но неофициально одет. Темно-серый, в едва заметную полоску костюм со светло-голубой рубашкой, без сомнения, предназначался для того, чтобы создать образ, не имеющий ничего общего с внушающим страх ортодоксальным образом знаменитого и процветающего консультанта. Этого, подумал Дэлглиш, можно принять за банкира, академика или политика. Но какова бы ни была его профессия, он в ней, безусловно, дока. Лицо, одежда, уверенный взгляд – на всем лежала безошибочно узнаваемая печать успеха.

Дэлглиш думал, что хозяин сядет за стол, чтобы иметь психологическое превосходство. Вместо этого Лампарт усадил их на низкий диван, а сам сел напротив, в кресло с прямой спинкой и чуть более высоким сиденьем. Это давало ему менее очевидное преимущество, однако низводило опрос до уровня уютной, даже интимной, беседы о некоей общей проблеме.

– Я знаю, разумеется, по какой причине вы здесь, – сказал он. – Чудовищное событие. Мне все еще трудно поверить в его реальность. Догадываюсь, что то же самое говорили вам все родственники и друзья покойного. Жестокое убийство – это то, что обычно случается только с посторонними, но ни в коем случае не с кем-то, кого ты знаешь.

– Как вы узнали об убийстве?

– Леди Бероун позвонила мне вскоре после того, как ее навестили ваши люди, и я, как только освободился, поехал к ним. Хотел предложить любую помощь, какая в моих силах, ей и леди Урсуле. Подробности мне до сих пор неизвестны. У вас уже есть хоть какая-то ясность, что именно случилось?

– У обоих перерезано горло. Мы пока не знаем, почему и кем.

– Это я понял из газет и теленовостей, но информация дается крайне ограниченная – похоже, намеренно. Насколько я понимаю, вы рассматриваете это как убийство?

– Нет никаких свидетельств того, что это был сговор о коллективном самоубийстве, – сухо ответил Дэлглиш.

– А дверь, ну та, что ведет в ризницу или где там нашли тела… Могу я спросить, была ли она открыта, или это вопрос, на который вы не должны отвечать?

– Она была не заперта.

– Что ж, это, по крайней мере, хоть как-то утешит леди Урсулу. – Он не стал прояснять смысл своего замечания, да в этом и не было нужды. Помолчав, он спросил: – Что вы хотите от меня, коммандер?

– Я бы хотел, чтобы вы нам рассказали о лорде Бероуне. Это убийство может оказаться тем, чем оно кажется на первый взгляд: он впустил кого-то, и этот кто-то – незнакомец – убил их обоих. Но если все не так просто, то нам нужно знать о нем как можно больше.

– В том числе: кому было известно, где он собирался провести вчерашний вечер и кто ненавидел его настолько, чтобы перерезать ему горло?

– В том числе все, что вы знаете и что может иметь хоть какое-то отношение к делу.

Лампарт помолчал, словно собираясь с мыслями и приводя их в порядок. На самом деле в этом не было никакой необходимости: они оба знали, что его мысли давно уже в полном порядке.

– Не думаю, что я могу существенно вам помочь. Ничто из того, что я знаю о Поле Бероуне или о чем догадываюсь, не имеет ни малейшего отношения к его смерти. Если бы вы спросили меня о его врагах, я бы сказал, что они могли у него быть – политические противники. Но думаю, что у него их было меньше, чем у любого другого члена правительства, и в любом случае они не убийцы. Мысль о том, что это преступление политическое, абсурдна. Если, конечно… – Он снова сделал паузу, Дэлглиш ждал. – Если, конечно, у кого-то на крайнем левом фланге не было личной неприязни. Но это сомнительно. Более чем сомнительно – смешно. Саре, его дочери, активно не нравились его политические взгляды, но у меня нет никаких оснований полагать, что люди, с которыми она связана, и даже ее друг– марксист, способны дойти до кровопролития.

– Что это за люди?

– О, какая-то малозначительная революционная группа, левые экстремисты. Вряд ли о них пишут в «Лейбор»[21]. Я думал, вы это уже выяснили. Разве в обязанности специальной службы не входит слежка за такими людьми? – Взгляд его был открытым и лишь отчасти вопросительным, но Дэлглиш уловил нотку презрения и неприязни в его хорошо контролируемом голосе и подумал: интересно, уловила ли ее и Кейт?

– А кто ее друг?

– О, помилуйте, коммандер, я его не обвиняю. Я вообще никого не обвиняю. – Дэлглиш молчал, ему было интересно, какой длины паузу Лампарт сочтет убедительной, прежде чем выдаст информацию. – Его зовут Айвор Гаррод. Знаменосец всех модных радикальных сборищ. Я видел его лишь однажды, на Камден-Хилл-сквер. Месяцев пять назад Сара привезла его туда на ужин – полагаю, специально, чтобы позлить отца. Это было застолье, о котором я предпочел бы не вспоминать. Но из тогдашних его высказываний можно было понять, что насилие, которое он проповедует, – это нечто гораздо более грандиозное, чем всего лишь убийство одного экс-министра-консерватора.

– Когда вы в последний раз видели сэра Пола Бероуна? – спокойно спросил Дэлглиш.

Смена темы явно смутила Лампарта, но он ответил так же спокойно:

– Месяца полтора назад. Мы были уже не так дружны, как прежде. Вообще-то я собирался позвонить ему сегодня и спросить, не поужинает ли он со мной на днях, если, конечно, обращение в религию не лишило его вкуса к хорошей еде и вину.

– Зачем вы хотели его увидеть?

– Чтобы спросить, что он намерен предпринять в отношении своей жены. Вы, конечно, знаете, что он недавно сложил с себя парламентские полномочия, а также ушел в отставку с поста младшего министра, и вы наверняка не хуже меня знаете почему. Он собирался вообще устраниться от публичной жизни. Вот я и хотел поинтересоваться, не означает ли это также и расторжение брака. В этом случае вставал вопрос о финансовом обеспечении леди Бероун, Барбары. Она моя кузина, я знаю ее с детства, поэтому заинтересован в ее судьбе.

– Насколько заинтересованы?

Лампарт через плечо взглянул в окно на блондинку, все еще терпеливо наматывавшую круги по лужайке в сопровождении медсестры. Казалось, его внимание полностью переключилось на них, но вскоре он взял себя в руки – чуть слишком очевидно – и снова повернулся к Дэлглишу:

– Простите. Насколько заинтересован? Я не собираюсь на ней жениться, если вы это имели в виду, но я за нее беспокоюсь. Последние три года я был не только ее кузеном, но и любовником. Наверное, можно сказать, что я существенно заинтересован.

– Ее муж знал о вашей любовной связи?

– Понятия не имею. Обычно мужья чувствуют подобные вещи. Мы с Полом виделись очень редко, так что никакой неловкости между нами не возникало. Мы оба – занятые люди, и теперь у нас мало общего. Кроме Барбары, разумеется. В любом случае с этической точки зрения он был не в том положении, чтобы возражать: у него тоже была любовница, как вы, не сомневаюсь, уже выяснили. Или этот ком грязи вы еще не разворошили?

– Хотел бы я знать, как вам удалось его разворошить? – сказал Дэлглиш.

– Барбара мне сказала. А она догадалась, или скорее узнала. Она наняла частного детектива года полтора назад, и тот его выследил. Чтобы быть точным, она рассказала мне о своих подозрениях, а я от ее имени связался с надежным человеком. Не думаю, что неверность мужа ее сильно расстроила. Просто она хотела точно знать. Вряд ли Барбара видела в этой женщине серьезную соперницу. По правде сказать, я подозреваю, что ей такая ситуация даже нравилась. Она ее забавляла и давала в руки, на случай необходимости, инструмент воздействия на него. Ну и, разумеется, освобождала от неприятной необходимости спать с ним, по крайней мере регулярно. Впрочем, она не запирала дверь своей спальни. Барбара любила время от времени получить доказательство того, что Пол все еще увлечен ею.

Он на удивление откровенен, отметил про себя Дэлглиш, притом без необходимости. Интересно, это с виду наивное желание признаваться в собственных интимных тайнах и тайнах других людей продиктовано сверхдоверием, самонадеянностью и тщеславием или имеет какой-то более низменный мотив? Лампарт был бы не первым убийцей, считающим, что если рассказать полиции факты, о которых она не имеет права спрашивать, то она скорее всего не станет подозревать наличие более опасных секретов.

– А он был все еще увлечен ею? – спросил Дэлглиш.

– Думаю, да. Жаль, что его здесь нет, чтобы спросить у него самого. – Он быстро и, к удивлению Дэлглиша, неуклюже встал и прошел к окну, словно его вдруг охватило беспокойство. Дэлглиш молча наблюдал за ним. Внезапно Лампарт прошагал к столу, снял трубку и набрал номер.

– Сестра, думаю, миссис Штайнер достаточно упражнений на свежем воздухе. Сегодня слишком холодное утро для неторопливых прогулок. Скажите ей, что я зайду посмотреть ее через… – он взглянул на часы, – через пятнадцать минут. Благодарю вас. – Положив трубку, он вернулся в кресло и сказал почти грубо: – Давайте перейдем прямо к делу, если не возражаете. Полагаю, вам от меня нужно некое заявление, где, с кем я был и что делал в тот момент, когда умер Пол. Если это убийство, то я не настолько наивен, чтобы обманывать себя, думая, будто не являюсь подозреваемым.

– Дело не в подозрениях. Мы обязаны задать эти вопросы всем, кто был тесно связан с сэром Полом.

Лампарт внезапно взорвался смехом – громким, хриплым и безрадостным.

– Тесно связан! Да, наверное, можно и так сказать. Должно быть, это тоже рутинная фраза. Разве не это вы обычно говорите своим жертвам? – Дэлглиш промолчал, его молчание, казалось, раздражало Лампарта. – Где я должен сделать это… ну, свое заявление? Здесь, в местном полицейском участке, или у вас, в Скотленд-Ярде?

– Можно в моем офисе, если вам удобно. Сегодня вечером вас устроит? Но можно и в местном полицейском участке – это сэкономит вам время. Однако мы были бы вам благодарны, если бы его суть вы изложили нам прямо сейчас.

– Вы наверняка обратили внимание, – сказал Лампарт, – что я не пригласил сюда своего адвоката. Не думаете ли вы, что это свидетельствует о моем трогательном доверии полиции?

– Если вам требуется адвокат – это ваше право.

– Не требуется. Он мне не нужен. Боюсь вас разочаровать, коммандер, но думаю, что у меня есть алиби. Разумеется, в том случае, если Бероун умер между семью часами вечера и полуночью. – Поскольку Дэлглиш по-прежнему молчал, Лампарт продолжил: – Я был с Барбарой все это время, о чем вам, конечно же, известно, – вы ведь, наверное, уже с ней встречались. До того, с двух до пяти, я был здесь, оперировал. Все записи имеются, операционная сестра и анестезиолог могут подтвердить. Да, конечно, я был в перчатках, халате и маске, но уверяю вас, что мои сотрудники всегда узнают мою работу, даже не видя моего лица. К тому же они его видели, перед тем как я надел маску. Говорю это на тот случай, если вам в голову придет фантастическая идея, будто я мог уговорить кого-нибудь из коллег постоять за операционным столом вместо меня.

– Идея хороша для романа, но не для реальной жизни.

– После того как я закончил, мы с Барбарой пили чай в этой самой комнате, а затем некоторое время провели в моей квартире наверху. Потом я переоделся и приблизительно без двадцати восемь мы вышли отсюда вместе. Ночной привратник видел, как мы выходили, и, вероятно, сможет подтвердить время. Мы поехали в Кукхем, в «Черный лебедь», где поужинали. На время я особого внимания не обратил, но полагаю, что мы добрались туда около половины девятого. Если это важно, то ездили мы на моем красном «порше». Столик был заказан на восемь сорок пять. Хозяин ресторана Жан-Поль Хиггинс сможет это подтвердить. Без сомнения, он подтвердит и то, что ушли мы после одиннадцати. Но я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы проявили деликатность. Не то чтобы я придавал большое значение репутации, но не могу позволить, чтобы пол-Лондона судачило о моей частной жизни. Поскольку у моих пациенток есть свои маленькие причуды – одни, например, предпочитают рожать под водой, другие – присев на ковре в гостиной, – едва ли кто-то из них мечтает, чтобы родовспоможение им оказывал человек, подозреваемый в убийстве.

– Мы будем сдержанны. Когда леди Бероун приехала сюда? Или вы заезжали за ней на Камден-Хилл-сквер?

– Нет. Я не был там уже несколько недель. Барбара приехала на такси. Она терпеть не может водить машину по Лондону. Приехала она, насколько я помню, около четырех. Наблюдала в операционной за тем, как я работаю, примерно с четверти пятого до конца. Я не говорил вам об этом?

– Она была рядом с вами все это время?

– Большую его часть. Кажется, после того, как я закончил третье кесарево сечение, она на несколько минут выходила.

– Она тоже была в халате и маске?

– Разумеется. Но какое это может иметь значение? Пол ведь, конечно же, не мог умереть раньше вечера.

– Она часто так делает? Наблюдает, как вы оперируете?

– Не то чтобы часто. Это удовольствие, – он сделал паузу и закончил, – которое она позволяет себе время от времени.

Наступила тишина. Есть вещи, подумал Дэлглиш, которые даже Стивен Лампарт с его нарочитой иронической отстраненностью и неуважением к тайнам не может заставить себя выговорить. Значит, вот как она приводит себя в состояние приятного возбуждения – получает эротическую зарядку от медицинского священнодействия. Вот что ее заводит: облачившись в халат и маску, наблюдать, как его руки кромсают тело другой женщины, как операционные медсестры двигаются вокруг него в церемониальном танце, как его серые глаза ищут взгляд ее синих поверх маски, как он снимает перчатки и протягивает руки в подобии пародийного благословения, чтобы мальчик-псаломщик снял с него облачение. Пьянящая смесь власти, тайны, безжалостности. Обряд ножа и крови. Интересно, где они потом предаются своим утехам? В его спальне? В его личной гостиной? Удивительно, что не на операционном столе. А может, и на нем тоже.

Зазвонил телефон. Пробормотав извинения, Лампарт поднял трубку. Разговор, по-видимому с коллегой, был в высшей степени циничным и почти односторонним: Лампарт в основном слушал, но не делал попытки прервать его. Дэлглиш смотрел в окно на сад, мысленно перебирая предварительные суждения. Если они выехали из Пембрук-Лодж без двадцати восемь, то, чтобы добраться до «Черного лебедя» к половине девятого, нужно было ехать быстро. Мог ли он совершить убийство по дороге? Верилось с трудом, чтобы под каким-либо предлогом он оставил ее ждать в машине. Ну и, разумеется, никакой мужчина в здравом рассудке, собираясь на столь кровавое дело, не взял бы ее с собой в церковь, даже если бы она знала или догадывалась о том, что у него на уме. Значит, ему нужно было придумать какой-то предлог – например, он должен был кого-то срочно проконсультировать или переговорить о деле. Машину необходимо было припарковать близко к церкви. Это само по себе рискованно. Красный «порше» бросается в глаза. А что потом? Он стучит в дверь. Бероун его впускает. Заранее приготовленное объяснение своего приезда. Сколько на все это ушло бы времени? Вероятно, меньше минуты. Далее – внезапный удар, чтобы сбить Бероуна с ног. Бросок за бритвой в умывальню, где он не сомневался ее найти. Там он быстро снимает пиджак, рубашку и возвращается в ризницу с бритвой в руке. Делает осторожные «пробные» надрезы и наконец располосовывает шею Бероуна до позвоночника. Студентом, а может, и позднее, он наверняка изучал и судебную медицину. Ему лучше, чем любому другому подозреваемому, известно, как имитировать самоубийство.

А потом – катастрофа. Появляется Харри, спотыкающийся, вероятно полупьяный-полусонный, но не настолько, чтобы не понять и не запомнить то, что увидел. И теперь уже нет времени на ювелирную работу, да и необходимости в ней. После всего этого он быстро моется, кладет бритву рядом с рукой Бероуна, осматривает помещение, оставляет дверь незапертой, поскольку не может унести ключ, и неторопливо возвращается к машине. Разумеется, его безопасность зависит от ее молчания. Он должен быть уверен, что она станет твердо придерживаться той линии, что они поехали прямо в «Черный лебедь». Но это простая ложь: не надо запоминать никаких хитроумных поворотов, никаких сложных подсчетов времени. Ей надо говорить лишь то, что она, в сущности, им уже и сказала: «Мы ехали без остановок. Нет, какой дорогой – не помню. Я не обращала внимания. Но мы точно не останавливались». Однако чтобы попросить ее молчать, ему необходимо было придумать убедительный предлог. «Мне нужно было увидеться с одной моей пациенткой». Тогда почему об этом не следует говорить полиции? Ведь нет ничего предосудительного в простом кратком врачебном визите. Значит, в нем должно быть нечто не совсем приличное. Либо так, либо надо было сделать вид, что он что-то неожиданно вспомнил. Например, телефонный звонок, на который он не ответил. Нет, получается слишком поспешно – почему было бы не отзвонить по прибытии в «Черный лебедь»? И все же без какой-то очевидной хитрости тут было не обойтись. Он мог даже признаться, что специально заехал в церковь, чтобы поговорить с Бероуном, но оставил его живым и невредимым. В этом случае леди Бероун обеспечивала его алиби в своих собственных интересах, так же как и в его. И даже если бы она почему-либо этого не сделала, у него оставалась эта его уже предъявленная история: «Я зашел поговорить с Бероуном о его жене. Пробыл там самое большее десять минут. Разговор был вполне дружелюбным. Я не видел никого, кроме Бероуна, и оставил его живым и невредимым».

Лампарт положил трубку и, извинившись, сказал:

– Так на чем мы остановились, коммандер? На «Черном лебеде»?

Но Дэлглиш решил изменить тактику беседы.

– Когда-то вы близко знали Пола Бероуна, пусть в последнее время и разошлись с ним. Если двое мужчин делят одну женщину, они не могут не интересоваться друг другом. – Он мог бы даже сказать: «…не быть одержимы друг другом», – но продолжил: – Вы врач. Интересно, что вы думаете о том опыте, который он пережил в ризнице Святого Матфея?

Лесть была слабо замаскирована, а Лампарт был слишком умен, чтобы этого не заметить, и тем не менее купился. Он привык к тому, что его мнением интересуются и выслушивают его почтительно. Отчасти в этом он находил смысл жизни. Поэтому пустился в рассуждения:

– Я акушер, не психиатр. Но не думаю, чтобы случай был психологически сложным. Обычная история. Это просто чуть странное проявление распространенного явления. Назовем его кризисом среднего возраста. Я не люблю выражение «мужской климакс». В любом случае оно не точно. Это две совершенно разные вещи. Думаю, Бероун оглянулся на свою жизнь, увидел, чего он достиг, вспомнил, на что надеялся, и сопоставление ему не слишком понравилось. Он попробовал себя в юриспруденции и в политике, и ни то ни другое его не удовлетворило. У него была жена, которую он вожделел, но не любил. Дочь, которая не любила его. Работа, которая лишала его всякой надежды проявить себя в некоем эффектном или вдохновенном протесте. Тогда он завел любовницу. Простейшее средство. Я не видел даму, но, судя по тому, что рассказывала Барбара, это скорее поиск уюта и родственной души на стороне, чем попытка разорвать смирительную рубашку, которую он сам на себя надел. Таким образом, ему требовался предлог, чтобы со всем этим покончить. Что же в подобном случае может быть лучше, чем объявить, будто сам Бог указал ему, что он на неверном пути? Для меня такой путь едва ли был бы подходящим. Но вы ведь не станете спорить, что это предпочтительнее нервного срыва, алкоголизма или рака?

Поскольку Дэлглиш продолжал слушать молча, Лампарт заторопился и сказал со своего рода нервной искренностью, казавшейся почти убедительной:

– Я наблюдаю такое постоянно. Мужья. Они сидят там, где сейчас сидите вы, делают вид, что пришли поговорить о своих женах, но на самом деле проблемы у них самих. Они не могут победить. Тирания успеха. Большую часть молодости они работали, чтобы подготовить себя к будущей деятельности, большую часть ранних зрелых лет добивались успеха: правильно выбранная жена, правильный дом, правильная школа для детей, правильный клуб. Ради чего? Ради того, чтобы иметь больше денег, больше комфорта, больший дом, более быстроходную машину, платить более высокие налоги. И главное, они даже не получают от всего этого особого удовольствия. А впереди еще лет двадцать такой борьбы. Это ничуть не лучше, чем, разочаровавшись, найти свою нишу и просто радоваться тому, что имеешь. Перспектива ухода на пенсию приводит их в ужас, потому что наутро ты просыпаешься никем. Ходячим мертвецом. Разве вы не видели этих жутких стариков, прочесывающих всевозможные комитеты, напрашивающихся в королевские комиссии, ищущих работу – какую угодно, лишь бы она давала им иллюзию того, что они все еще что-то значат.

– Да, я их видел, – ответил Дэлглиш.

– Господи, они же практически ползают на коленях и раболепствуют ради этого.

– Думаю, в значительной мере так оно и есть, но к нему это не имеет отношения. Он был пока всего лишь младшим министром. Его успех был впереди. Он еще находился на стадии борьбы.

– О да, знаю: последующий премьер-министр. Вы рассматривали такую вероятность всерьез? Я – нет. Не было в нем огня, во всяком случае, как в политике. Ни одного даже тлеющего уголька. – Лампарт говорил теперь с какой-то торжествующей горечью. – У меня-то все хорошо. Я из тех, кому повезло. Работа дает мне все, что требуется. А будущее меня не пугает. Когда настанет время отправляться на свалку, я сяду на свой шлюп, «Мейфлауэр», длина пятьдесят футов. Он стоит в Чичестере. Сейчас у меня на него времени не хватает, но, когда отойду от дел, снаряжу его – и только меня и видели. А вы, коммандер? У вас нет своего «Мейфлауэра»?

– «Мейфлауэра» – нет.

– Но у вас есть ваша поэзия. Я совсем забыл. – Слово «поэзия» он произнес так, словно это было оскорбление, как будто он хотел сказать: «У вас есть ваш лобзик, ваша коллекция марок, ваше вышивание». Хуже того, он произнес это так, будто знал, что вот уже четыре года как Дэлглиш не написал ни строчки и, возможно, больше никогда не напишет.

– Для человека, который в последнее время не был с ним близок, вы знаете о нем очень много.

– Он меня интересовал. В Оксфорде мы дружили с его старшим братом. Когда тот был жив, я часто бывал на Камден-Хилл-сквер и мы нередко ходили под парусом втроем. Особенно памятным было плавание в Шербур в семьдесят восьмом году. Лучше всего узнаешь человека, когда пережил вместе с ним девятибалльный шторм. В сущности, Пол спас мне жизнь. Я упал за борт, а он меня вытащил.

– Не кажется ли вам такое суждение слишком поверхностным? Это самое простое объяснение.

– Удивительно, насколько часто простое объяснение оказывается верным. Будь вы диагностом, вы бы это знали.

Дэлглиш повернулся к Кейт:

– Инспектор, у вас есть вопросы?

Лампарт не успел вовремя сдержать выражение удивления и растерянности на лице: женщина, которую он принимал не более чем за рабыню Дэлглиша, чья роль состояла, по его мнению, лишь в том, чтобы скромно делать записи и сидеть в сторонке подобно смиренному и безмолвному свидетелю, оказывается, имела право задавать ему вопросы. Он посмотрел на нее с едва заметной улыбкой, сверхвнимательно, но взгляд его сделался настороженным.

– Вы сказали, что ужинали в «Черном лебеде». Это ваше любимое место? Вы с леди Бероун часто там бываете?

– Летом довольно часто. Зимой реже. Там приятная атмосфера. Расстояние от Лондона подходящее, а теперь, когда Хиггинс сменил шеф-повара, и еда хорошая. Если бы вы спросили у меня совета относительно того, где можно приятно поужинать в спокойной обстановке, да, я порекомендовал бы вам «Черный лебедь». – Он говорил с нарочитым сарказмом и демонстрировал свое раздражение слишком очевидно. Вопрос, вполне безобидный, чтобы не сказать не имеющий прямого отношения к делу, вывел его из себя.

– И вы оба были там в тот вечер седьмого августа, когда утонула Дайана Траверс?

– Вы, разумеется, и без меня знаете, что мы там были, так что не вижу смысла в вопросе. Мы праздновали двадцать седьмой день рождения леди Бероун. Она родилась седьмого августа.

– И сопровождали ее вы, а не муж?

– Сэр Пол был занят в другом месте. Ужин в честь леди Бероун давал я. Ожидалось, что он к нам присоединится позже, но он позвонил и сказал, что не сможет приехать. Раз вы знаете, что мы там были, значит, должны знать и то, что мы уехали раньше, чем разыгралась трагедия.

– А что касается другой трагедии, сэр, случившейся с Терезой Нолан? Вы, конечно, и при ней не присутствовали?

«Осторожно, Кейт», – мысленно произнес Дэлглиш, но не стал вмешиваться – он за нее не волновался.

– Если вы имеете в виду, что я не сидел рядом с ней в Холланд-Парке, когда она выпила целый флакон снотворного и запила шерри, то нет, не присутствовал. Доведись мне быть там, я бы, конечно, ее остановил.

– Из ее предсмертной записки следует, что она убила себя из чувства вины за сделанный аборт. Абсолютно легальный аборт. Она работала у вас медсестрой. Интересно, почему ее оперировали не в Пембрук-Лодж?

– Она не просила. А если бы и попросила, я бы не стал делать операцию. Я предпочитаю не оперировать своих сотрудниц. Если имеются медицинские показания к прерыванию беременности, я направляю их к знакомому гинекологу или психиатру. Вообще я не понимаю, что общего между ее смертью или смертью Дайаны Траверс и тем делом, которое привело вас сюда. Неужели так необходимо терять время на вопросы, не имеющие к нему никакого отношения?

– Не так уж не имеющие, – сказал Дэлглиш. – Сэр Пол получил письмо, в котором содержится недвусмысленный намек на то, что он каким-то образом причастен к двум этим смертям. Все, что случилось с ним на протяжении последних недель его жизни, имеет отношение к делу. Возможно, письмо является обычной злонамеренной чушью, от которой не застрахован ни один политик, но мы обязаны исключить и эту версию.

Лампарт перевел взгляд с Кейт на Дэлглиша.

– Понятно. Простите, если вам показалось, что я не хочу помочь, но я совершенно ничего не знаю об этой девушке, Траверс, за исключением того, что она работала на Камден-Хилл-сквер в качестве почасовой прислуги и была в «Черном лебеде» тем вечером, когда мы отмечали там день рождения леди Бероун. Что касается Терезы Нолан, то она пришла к нам с Камден-Хилл-сквер, где служила сиделкой у леди Урсулы, когда та страдала от тяжелого ишиаса. Насколько я знаю, ее наняли через агентство. Когда леди Урсула перестала нуждаться в услугах ночной сиделки, она предложила походатайствовать, чтобы ее взяли сюда. У девушки был диплом акушерки, и она оказалась вполне квалифицированным работником. Забеременела же она еще тогда, когда работала на Камден-Хилл-сквер. Но я не спрашивал от кого, да, думаю, она бы и не сказала.

– Вам не приходило в голову, что это мог быть ребенок сэра Пола Бероуна?

– Да, приходило. Полагаю, это многим приходило в голову. – Он ничего не добавил к этому, и Дэлглиш не стал настаивать, а вместо этого спросил:

– Что случилось, когда она поняла, что бере-менна?

– Она пришла ко мне, сказала, что не может позволить себе иметь ребенка и хочет прервать беременность. Я отправил ее к психиатру и предоставил ему делать выводы.

– Вы полагали, что состояние девушки – я имею в виду ее психическое состояние – было таково, что она могла получить разрешение на аборт по медицинским показаниям?

– Я ее не обследовал и не обсуждал с ней этот вопрос. Подобные решения не в моей компетенции. Как уже сказал, я направил ее к коллеге-психиатру. Ей же сообщил, что она может взять оплаченный отпуск до тех пор, пока решение не будет принято окончательно. После операции она проработала здесь всего неделю. Остальное вам известно.

Он вдруг встал и начал беспокойно ходить по комнате, потом повернулся к Дэлглишу:

– Я размышлял над делом Пола Бероуна. Человек – животное и живет более-менее в ладу с собой и окружающим миром, когда он это помнит. Пусть он самое умное и опасное в мире животное, но все же животное. Философы, а также поэты все страшно усложняют. На самом деле все просто. Наши основные потребности совершенно ясны: пища, нора, тепло, секс, престиж. Именно в этом порядке. Самые счастливые люди – те, кто живет в соответствии с этими потребностями и их удовлетворяет. Бероун был не таким. Одному Богу известно, на какие недосягаемые и неосязаемые материи он считал себя имеющим право. Вероятно, на бессмертие.

– Значит, вы допускаете вероятность того, что он убил себя сам? – спросил Дэлглиш.

– У меня недостаточно свидетельств. Но скажем так: если вы в конце концов решите, что это самоубийство, то лично я не буду удивлен.

– А бродяга? Было ведь две смерти.

– Это труднее. Он ли убил Пола или Пол его? Семья, конечно, не захочет поверить в последнее. Леди Урсула никогда не согласится с таким объяснением, каким бы ни был окончательный вердикт.

– Но вы…

– О, я считаю, что если в человеке достаточно злой воли, чтобы перерезать собственное горло, он, безусловно, способен перерезать и чужое. А теперь прошу прощения у вас обоих. – Он метнул взгляд на Кейт. – Меня ждет пациентка. Я заеду в Ярд между восемью и половиной десятого и подпишу свои показания. Быть может, к тому времени, – добавил он, вставая, – мне в голову придет что-нибудь еще, что вам поможет. Но особого оптимизма не питайте. – Он постарался, чтобы последнее замечание прозвучало как угроза.

2

Мимо главных ворот машины шли почти сплошным потоком, и Кейт пришлось ждать больше минуты, чтобы встроиться в него. Интересно, как он это делает? – думала она. Вся беседа была записана в ее блокноте аккуратным оригинальным почерком, но она обладала феноменальной способностью почти буквально запоминать устную речь и могла распечатать большую часть беседы, не заглядывая в свои стенографические каракули. Однако сейчас, мысленно воспроизводя каждый вопрос и каждый ответ, все же не могла понять, в чем состоит хитроумный трюк Дэлглиша.

Он сказал очень мало, его вопросы были краткими и порой не связанными с основной линией допроса, но Лампарт – и именно в этом, видимо, состояла задача Дэлглиша – невольно сказал гораздо больше, чем хотел. Весь этот треп насчет «кризиса среднего возраста», вся эта расхожая психология, которую уместно было бы, изображая из себя мученика, излагать разве что в письме к тетушке, обеспокоенной твоим состоянием… Возможно, конечно, он и прав. Но в конце концов, разновидности мужского климакса не являются специальностью Стивена Лампарта. Его мнением поинтересовались – он его высказал. Никого не удивило, что звучанием собственного голоса он был при этом зачарован больше, чем откровенностью рассуждений о психологических проблемах беременности и абортов. Но когда дело дошло до Терезы Нолан, что они увидели? Нежелание говорить, попытку отрицать очевидное. Он не хотел даже думать о ней, не то что говорить. И это не только потому, что вопрос задала ему она, Кейт, причем задала с лишенной всякого пиетета сверхвежливостью, которая, как она точно знала, будет более оскорбительной для его тщеславия, чем грубость или открытая враждебность. Кейт надеялась, что при везении это может спровоцировать его на неосторожность, но это сработало бы только в том случае, если бы ему было нечего скрывать. Она услышала голос Дэлглиша:

– Какая трогательная история о том, как сэр Пол спас ему жизнь. Вы в нее поверили?

– Нет, сэр. Во всяком случае, не в той версии, которую он изложил. Думаю, что-то такое там действительно могло произойти. Он упал за борт, и друг втащил его обратно. Он не стал бы упоминать об этом, если бы тому не существовало никаких подтверждений. Но полагаю, на самом деле он хотел нам сказать: «Послушайте, я могу тискать его жену, но я бы никогда не убил его – он ведь спас мне жизнь». А в Гаррода он ткнул пальцем отнюдь не тонко. – Она бросила быстрый взгляд на шефа. Тот сухо улыбнулся, не скрывая неудовольствия, которое испытывал, когда кто-то из коллег употреблял в его присутствии вульгаризмы, но промолчал.

– Тонкости в нем вообще нет, – заметил он после паузы.

Внезапно Кейт накрыла волна оптимизма – безрассудного, пьянящего и опасно похожего на эйфорию. Она накатывала всегда, когда расследование шло успешно, но Кейт научилась укрощать и смирять ее. «Если все пойдет хорошо, если мы его, кем бы он ни оказался, поймаем, а мы его поймаем, тогда я на верном пути. Я действительно на верном пути». Ее душевный подъем объяснялся и более глубокими причинами, чем просто честолюбивое удовлетворение от удачно выдержанного испытания, от хорошо сделанной работы. Она в принципе была довольна собой. Каждый миг краткого противостояния с этим самоуверенным позером доставил ей истинное удовольствие. Она вспомнила первые месяцы своей службы в уголовно-следственном отделе: корпение над бумагами, поквартирные опросы, съедавшие весь день, жалкие жертвы, едва ли не еще более жалкие злодеи. Насколько же интереснее была теперешняя изощренная охота на человека; мысль о том, что им противостоит умный убийца, умеющий думать и планировать, а не какая-нибудь невежественная, незадачливая жертва обстоятельств или страстей, воодушевляла. Кейт научилась владеть лицом задолго до того, как начала работать в полиции, и сейчас аккуратно вела машину, устремив бесстрастный взгляд на дорогу. Но каким-то образом ее чувства, видимо, все же передались спутнику, потому что он спросил:

– Вы довольны собой, инспектор?

Сам по себе вопрос и официальность обращения заставили Кейт мысленно вздрогнуть, но она решила ответить честно, понимая, что выбора у нее нет. Она хорошо выполняла домашнюю работу. Ей была известна его репутация: когда коллеги говорили о нем, она очень внимательно слушала. А они говорили: «Он шельма, но честная шельма». Кейт знала, что к некоторым несовершенствам и чудачествам Дэлглиш относился терпимо. Но нечестность среди них не числилась.

– Да, сэр, – ответила она. – Мне нравится ощущение того, что мы контролируем ситуацию и движемся к определенной цели. – Потом помолчала и, сознавая, что вступает на опасную территорию (но, черт возьми, почему это должно сходить ему с рук?), добавила: – Ваш вопрос подразумевал критику, сэр?

– Нет. Никто не служит в полиции без того, чтобы получать некоторое удовольствие от обладания властью. И никто не идет в специальный отряд по расследованию убийств, если у него нет своего рода пристрастия к смерти. Опасность возникает, когда это удовольствие становится самодостаточным. В этом случае пора задуматься о другой работе.

Ей хотелось спросить: «А вы когда-нибудь задумывались о другой работе, сэр?» – но она понимала, что искушение следует побороть. Бывают старшие офицеры, которым подобный вопрос можно задать после пары стаканчиков виски в клубе высшего командного состава, но Дэлглиш к ним не принадлежал. Она помнила момент, когда сообщила Алану, что Дэлглиш взял ее в свой новый отряд. Он тогда улыбнулся и сказал: «Так не пора ли тебе попробовать читать его стихи?» – а она ответила: «Лучше я сначала попытаюсь наладить отношения с человеком, а уж потом – с его стихами». Теперь, по прошествии времени, она не могла сказать, что преуспела в этом.

– Мистер Лампарт упомянул о располосованном бритвой горле. А ведь мы не сообщали ему, как именно умер сэр Пол. Каким же образом он узнал о бритве? – поделилась Кейт своим подозрением.

– Закономерный вопрос, – согласился Дэлглиш. – Они были старыми друзьями; Лампарт – один из тех, кто мог знать, чем бреется Бероун, и догадаться, какое орудие было использовано. Интересно, что он не смог заставить себя прямо спросить нас об этом. В любом случае мы должны как можно скорее проверить время его тогдашних передвижений. Думаю, это работа для Сондерса. Пусть он сделает три ездки: в одно и то же время, на машине той же марки, в тот же день недели и, если повезет, в таких же погодных условиях. И еще нам нужно разузнать все, что возможно, о Пембрук-Лодж. Кто обладает безусловным правом собственности на дом, кто входит в состав акционеров, каков механизм работы этого бизнеса и какой репутацией он пользуется.

Кейт не могла записать его инструкции, но в этом не было необходимости.

– Слушаюсь, сэр, – сказала она.

– У него было средство, была информация и был мотив. Не думаю, что он стремился к браку с леди Бероун, однако ему, безусловно, не была нужна обедневшая любовница, которая могла начать помышлять о разводе. Но если он хотел, чтобы Бероун умер, причем умер до того, как успеет выкинуть свои деньги на какой-нибудь полупропеченный проект обеспечения жильем нищих и отверженных, ему не нужно было перерезать ему горло. Он врач и владеет более искусными методами. Этот убийца действовал не просто из соображений практической целесо-образности. В той комнате витал дух ненависти. А ненависть не так легко скрыть. В Стивене Лампарте я ее не заметил. Фанаберия, агрессивность, ревность – да. Но не ненависть.

Храбрости Кейт всегда было не занимать, хватило ее и теперь. В конце концов, он сам выбрал ее и взял в свой отряд, следовательно, можно предположить, что ее мнение ему может быть небезынтересно. Не для того же он искал себе сотрудницу, чтобы она ублажала его эго. Поэтому Кейт сказала:

– Но мне кажется, что место преступления все же больше свидетельствует о практической целесообразности, а не о ненависти, сэр. Убить так, чтобы не возбудить подозрений, нелегко даже для врача. Ведь Лампарт не был лечащим доктором сэра Пола. И если бы он смог осуществить подобный замысел, это было бы идеальное убийство. Харри Мак, вот кто помешал. Не будь этого второго преступления, разве мы не приняли бы то, что увидели, за… самоубийство?

– С обычным эвфемистическим определением: «в состоянии помрачения разума». Может быть. Если бы он не совершил двух ошибок: не унес спички и не попытался сжечь ежедневник. Это оказалось излишней предосторожностью. В некотором роде разгадка тайны полуобгорелой спички есть самое интересное в данном деле.

Неожиданно Кейт почувствовала себя с ним легко, почти на дружеской ноге. Она больше не думала о впечатлении, которое производит на него, а только о деле и вела себя так же, как если бы рядом был не он, а Массингем. Не сводя глаз с дороги, Кейт начала размышлять вслух:

– Раз убийца задумал сжечь ежедневник, он понимал, что надо взять с собой в церковь спички. Бероун не курил, следовательно, зажигалки у него не будет. Воспользоваться собственной зажигалкой, если она у него и имелась, рискованно, а в том, что спички найдутся в ризнице, он уверен не был. Когда же они там нашлись, выяснилось, что коробок находится далеко и прикреплен цепочкой, так что быстрее и легче было воспользоваться тем, который он принес с собой. Время поджимало. Таким образом, мы возвращаемся к тому, что убийцей был некто, кто знал сэра Пола, знал его привычки, знал, где он будет во вторник вечером, но не являвшийся завсегдатаем в церкви. Ежедневник он вряд ли принес, открыто держа в руке, стало быть, на нем был пиджак или плащ с большими карманами. Или он имел при себе какую-нибудь сумку, баул, хозяйственную кошелку, кейс, медицинский чемоданчик…

– Или он мог пронести ежедневник свернутым трубочкой внутри вечерней газеты, – подхватил Дэлглиш.

– Итак, он звонит. Сэр Пол его впускает. Он испрашивает разрешения пройти в умывальню. Оставляет там свою сумку, в которой лежат спички и ежедневник. Раздевается. Возможно, догола. Потом возвращается в малую ризницу… Нет, что-то здесь не так, сэр. Жертва не стала бы спокойно сидеть и дожидаться своего конца. Во всяком случае, после того, как посетитель возвратился бы из умывальни голым и с открытой бритвой в руке. Пол Бероун не был ни старым, ни больным, ни немощным. Он бы защищался. Нет, не могло все случиться таким образом.

– Сосредоточьтесь на спичках.

– Так, еще раз: убийца должен был быть голым, когда убивал. По крайней мере до пояса. Он ведь знал, что будет много крови, и не мог допустить риск запачкать одежду. Ну конечно же! Сначала он оглушает жертву. Затем идет за бритвой, раздевается, делает свое дело, возвращается в умывальню, быстро, но тщательно моется и одевается. И уже в самом конце сжигает дневник, чтобы быть уверенным, что никто не обнаружит его отпечатков на обложке. Все должно было происходить именно в таком порядке. Ну и, наконец – вероятно, просто по привычке, – он кладет спичечный коробок в карман. Это в том случае, если он привык носить с собой спички, то есть является заядлым курильщиком. Вероятно, он даже испытал шок позднее, когда, сунув руку в карман, обнаружил там коробок и понял, что его следовало оставить на месте преступления. Почему он не вернулся? Возможно, было слишком поздно. А может, он не хотел снова увидеть эту бойню.

– Либо понимал, что повторный визит увеличивает риск быть замеченным или оставить какой-нибудь след в ризнице. Однако предположим, что убийца забрал спички намеренно. Почему он мог это сделать?

– Потому что коробок, которым он воспользовался, мог навести нас на его след. Но это маловероятно. Он должен был взять самый обычный коробок, один из миллиона подобных. К тому же он не мог знать, что мы найдем эту полуобгоревшую спичку. Вероятно, он забрал коробок потому, что кто-то мог заметить его исчезновение. Возможно, он с самого начала планировал вернуть его на место. А это означает, что в церковь он отправился не из собственного дома. По логике вещей, он приехал с Камден-Хилл-сквер, где прихватил как ежедневник, так и спички. Но если так, если коробок взят из дома Бероуна, почему бы не оставить его на месте преступления? Пусть даже принадлежность коробка могли вычислить, это лишь утвердило бы всех в мысли о самоубийстве Бероуна. И тут мы возвращаемся к тому, что убийца просто совершил ошибку. Привычка подвела. Он сунул коробок в карман машинально.

– Если так, – подхватил Дэлглиш, – то, оправившись от первого шока, после того как нашел спички у себя в кармане, он не должен был бы слишком встревожиться. Он бы решил, что мы подумаем, будто Бероун воспользовался спичкой из церковного коробка или сжег коробок вместе с ежедневником. Или что он взял спичку из картонки, какие выдают в отелях или ресторанах – они маленькие, – и такая картонка сгорела бы без следа. Да, Бероун был не из тех, кто коллекционирует ресторанные спичечные упаковки, но защита в суде могла бы утверждать, что случайно такая упаковка могла у него оказаться. В сложившейся ситуации едва ли можно просить о вынесении вердикта даже на основании данных судебно-медицинской экспертизы, что уж говорить о дюймовом огарке заурядной спички.

– А как, с вашей точки зрения, все произошло, сэр?

– Вероятно, большей частью именно так, как вы описали. Если бы сэр Пол столкнулся с обнаженным и вооруженным противником, сомневаюсь, что мы бы увидели ту же самую картину преступления. Там ведь нет никаких следов борьбы. Это заставляет предположить, что его сначала оглушили. После этого убийца действовал быстро и умело, точно зная, что делать. Много времени ему не понадобилось. Минуты две на то, чтобы раздеться и взять бритву. Менее десяти секунд, чтобы убить. Значит, предварительный удар мог быть не слишком сильным. Более того, он не должен был быть сильным, чтобы не оставить на голове жертвы подозрительной гематомы. Но существует и иная вероятность. Он мог накинуть что-нибудь Бероуну на голову и повалить его. Что-нибудь мягкое – шарф, полотенце, собственную рубашку. Или заарканить его – веревкой, да даже и носовым платком.

– Но в таком случае ему пришлось бы точно рассчитать усилие, чтобы не задушить жертву. Причиной смерти ведь должна была быть резаная рана горла. К тому же шарф или платок могли оставить след на шее.

– Не обязательно. Тем более после того, как горло было располосовано. Но все это мы точнее узнаем после сегодняшнего вскрытия.

Кейт внезапно словно бы снова очутилась в малой ризнице. Она опять увидела место преступления в целом, ярко, контрастно, как на цветной фотографии, и опять смотрела на эту полуотвалившуюся голову. На сей раз картина предстала перед ней без щадящей предварительной подготовки, без возможности настроиться на то, что предстояло увидеть. Ее руки сжались на руле так, что побелели костяшки пальцев. На миг ей показалось, что нога вжалась в педаль тормоза и машина заглохла. Но машина продолжала плавно катиться по Финчли-роуд. Как странно, что мимолетное воспоминание об ужасе может оказаться более страшным, чем реальное столкновение с ним. Между тем Дэлглиш продолжал рассуждать. Видимо, Кейт пропустила несколько его фраз, потому что теперь он говорил о времени вскрытия и о том, что она, вероятно, сочтет полезным присутствовать на нем. В иных обстоятельствах такое предложение, которое она безоговорочно восприняла как приказ, порадовало бы ее, послужило бы лишним подтверждением того, что она полноправный член команды. Но сейчас, впервые, она испытала спазм отвращения, чуть ли не близость к обмороку. Разумеется, она пойдет туда. Это будет не первое для нее вскрытие. Она не боялась опозориться, потому что могла «смотреть и не блевать». В училище ей приходилось видеть, как ее однокашники мужчины теряли сознание в секционной, между тем как она стояла не дрогнув. Было очень важно наблюдать за аутопсией, если патологоанатом разрешал. Так можно было многому научиться, а она жаждала знаний. Пусть бабушка с социальной работницей ждут ее в три часа – им придется запастись терпением. В течение дня Кейт несколько раз пыталась, правда, не очень усердно, выкроить минутку, чтобы позвонить и сказать, что она не сможет приехать, но потом решила, что это не обязательно: бабушка и сама знала, что она вовремя не приедет. Кейт попытается заглянуть к ней в конце дня, если будет еще не слишком поздно. В настоящий момент для нее мертвый представлял несомненный приоритет перед живым. И все же впервые с тех пор, как она поступила в уголовно-следственную полицию, какой-то тихий предательский голос внутри стал нашептывать: «Что же такое делает с тобой эта работа?»

Она сознательно выбрала профессию офицера полиции, зная, что это дело – для нее. Но никогда, с самого начала, не питала на ее счет никаких иллюзий. Если человек нуждается в полицейском, он требует его немедленного, безоговорочного и эффективного присутствия, а если не нуждается, предпочитает забыть о его существовании. Эта профессия обязывает иногда работать с людьми, с которыми не хотелось бы встречаться, и выказывать уважение старшим по званию офицерам, к которым никакого уважения не испытываешь. Порой приходится сотрудничать с теми, кого ты презираешь, и, напротив, выступать против тех, к кому ты чаще, чем допустимо без нарушения душевного равновесия, испытываешь сочувствие, даже жалость. Кейт прекрасно знала удобный постулат: закон и порядок – норма; преступление – отклонение от нормы; работа полиции в свободном обществе может быть успешной только при взаимодействии с теми, кого она охраняет, даже в тех районах, где она априори воспринимается как враждебная сила, воплощающая стереотип репрессивного органа. Но у Кейт было два кредо: «Не сойти с ума можно лишь помня, что притворство бывает тактически необходимо, однако ты не обязана в него верить» и «Будь честна, иначе в твоей работе нет смысла. Делай свое дело так, чтобы твои коллеги мужчины были вынуждены тебя уважать, даже если рассчитывать на то, что они станут любить тебя, не приходится». И не допускай никого из них в свою личную жизнь. В мире достаточно мужчин помимо полицейских, так что не позволяй заманить себя в ловушку интимных связей с коллегами. Ты не позволила себе втянуться в ту непристойную жизнь, которая окружала тебя в Эллисон-Фэаруэзер-билдингс со всех сторон, хотя это было нелегко. Ты трезво оценила свои возможности и определила способ продвижения наверх. Ты не наживала врагов без крайней необходимости, хотя женщине трудно карабкаться в гору, не получая подножек по пути. В конце концов, в любой работе есть свои неприятные стороны. Медсестрам приходится привыкать к вони грязных бинтов, испражнений, немытых тел, к чужой боли, к запаху смерти. Ты сделала свой выбор. И сейчас у тебя, как никогда прежде, нет никаких сожалений.

3

Больница, где Майлс Кинастон работал консультантом-патологоанатомом, уже многие годы нуждалась в новой секционной, но созданию удобств для живых пациентов здесь отдавалось предпочтение перед заботой о мертвых. Кинастон ворчал, но Дэлглиш подозревал, что на самом деле ему было все равно. У него имелось необходимое оборудование, и помещение, где он трудился, было просторной и хорошо знакомой территорией, на которой он чувствовал себя уютно, как дома, в халате и тапочках. Он вовсе не хотел, чтобы его изгнали с нее в более просторное, удаленное и безликое помещение, и его время от времени раздающиеся жалобы были не более чем ритуальными заклинаниями, призванными напомнить больничному комитету о существовании отделения судебной медицины.

Но некоторая теснота в секционной все же давала о себе знать. Дэлглиш со своими сотрудниками находились здесь скорее из интереса, а не по необходимости, а вот сержант отдела вещественных доказательств, дактилоскопист, оперативник, врач, выезжавшие на место преступления – все со своими конвертами, бутылочками и пробирками, – занимали тут совершенно законное место. Секретарша Кинастона, полная женщина средних лет в твидовой двойке, энергичная и знающая свое дело, как президент Женского института[22], развалившись, сидела в углу, у ее ног стояла огромная раздутая сумка. Дэлглишу почему-то всегда казалось, что она вот-вот вытащит из нее вязанье. Кинастон, не любивший пользоваться диктофоном, время от времени поворачивался к своей секретарше и тихо, отрывистыми предложениями, которые она, судя по всему, прекрасно разбирала, диктовал ей результаты вскрытия. Он всегда работал под музыку, чаще всего барочную, иногда под Моцарта, Вивальди, Гайдна. Сегодняшнюю запись Дэлглиш сразу же узнал, потому что у него была такая же – Скрипичный концерт Телеманна в исполнении оркестра под управлением Невилла Марринера. Дэлглиш предположил, что это таинственное, глубоко меланхоличное произведение приводит Кинастона в состояние требуемого катарсиса. Наверное, это был его способ драматизировать рутинную унизительность смерти. А может, как маляры и другие ремесленники, он просто любил, чтобы звучала музыка, пока он работает.

Со смесью любопытства и раздражения Дэлглиш отметил, что Массингем и Кейт с излишней сосредоточенностью вперили взгляды в руки Кинастона, – видимо, боялись отвести глаза, чтобы ненароком не встретиться взглядом с шефом. Неужели они могли подумать, что для него этот ритуал потрошения имеет хоть что-то общее с Бероуном? В отрешенности, ставшей уже его второй натурой, его укрепляла деловитая сноровка, с какой органы извлекались из тела, осматривались, раскладывались по склянкам и снабжались ярлыками. Он чувствовал себя так же, как тогда, когда молодым стажером впервые присутствовал на вскрытии: удивление от яркой окраски завитков и дивертикулов, свисающих с обтянутых окровавленными перчатками рук патологоанатома, и почти детское изумление от того, что такая маленькая полость способна вместить такое множество самых разнообразных органов.

Потом, когда они отскребали руки в умывальне, Кинастон – по необходимости, Дэлглиш – из брезгливости, которую ему было бы трудно объяснить, Дэлглиш спросил:

– Так что там со временем смерти?

– Не вижу причин вносить изменения в вывод, сделанный на месте преступления. Самое раннее – семь часов. Скажем, между семью и девятью. Вероятно, смогу сказать с чуть большей точностью, когда будет исследовано содержимое желудка. Никаких следов борьбы. Если на Бероуна напали, то он не сделал ни малейшей попытки защититься. Никаких порезов на ладонях, вы и сами это видели. Кровь на правой ладони – с бритвы, а не из порезов.

– С бритвы или из горла? – уточнил Дэлглиш.

– Это тоже возможно. Ладонь покрыта кровью гуще, чем можно было ожидать. Но в любом случае причина смерти не вызывает никаких сомнений. Это классический тонкий разрез через щитоподъязычную связку. Рассечено все: от кожи до позвоночника. Бероун был здоровым человеком, мог бы дожить до глубокой старости, если бы кто-то не перерезал ему горло. И Харри Мак оказался в гораздо лучшей – с медицинской точки зрения – форме, чем я предполагал. Печень не совсем в порядке, но она выдержала бы еще года два надругательства над собой, прежде чем отказала бы окончательно. В лаборатории исследуют горловую ткань под микроскопом, но не думаю, что тебе это что-нибудь даст. По краям раны нет никаких очевидных странгуляционных следов. Шишка на голове Бероуна небольшая и поверхностная – вероятно, он ударился головой, когда падал.

– Или когда его оглушили.

– Или когда его оглушили, – подтвердил Кинастон. – Придется подождать заключения из лаборатории по кровяным пятнам, прежде чем ты сможешь двинуться дальше, Адам.

– И если окажется, что то пятно оставила кровь не Харри Мака, ты пока не готов утверждать, что Бероун даже с теми двумя поверхностными надрезами на коже не был в состоянии проковылять к нему через всю комнату, – не столько спросил, сколько констатировал Дэлглиш.

– Я могу сказать, что это маловероятно. Но не могу – что это невозможно. Причем речь не только о поверхностных надрезах. Помнишь тот случай, который описан у Симпсона? Самоубийца практически отрезал себе голову, но тем не менее оставался в сознании достаточно долго, так что успел еще сбросить с лестницы санитара «скорой помощи».

– Но если Бероун убил Харри, зачем было возвращаться обратно к кровати, чтобы прикончить себя?

– Привычная ассоциация: кровать, сон, смерть. Если он решил умереть в кровати, зачем менять свой план лишь из-за того, что сначала пришлось убить Харри?

– Но не было же никакой необходимости. Сомневаюсь, чтобы Харри был в состоянии помешать ему сделать последний разрез. Это же противоречит здравому смыслу.

– Или твоему представлению о Поле Бероуне, – подсказал Кинастон.

– И тому и другому. Это было двойное убийство, Майлс.

– Верю тебе, но это будет дьявольски трудно доказать, и не думаю, чтобы мой отчет сильно в этом помог. Самоубийство – самый личный и таинственный акт, необъяснимый, поскольку исполнитель главной роли уже ничего объяснить не может.

– Если, разумеется, он не оставил своих показаний. Реши Бероун покончить с собой – думаю, он непременно оставил бы записку, чтобы объясниться.

– Тот факт, что вы ее не нашли, – загадочно произнес Кинастон, – не обязательно означает, что он ее не писал.

Он достал чистую пару перчаток и натянул маску на рот и нос. В секционную уже ввозили новый труп. Дэлглиш посмотрел на часы. Массингем и Кейт могли возвращаться в Скотленд-Ярд, чтобы заняться бумажной работой, а ему предстояла еще одна встреча. После всех тягот дня Дэлглишу было необходимо немного расслабиться, даже побаловать себя. Он собирался добыть кое-какую информацию методами более приятными, нежели полицейский допрос. Еще утром он созвонился с Конрадом Акройдом и был приглашен «культурно» выпить чаю у хозяина и редактора «Патерностер ревю».

4

Конрад и Нелли Акройд жили в Сент-Джонсском лесу, в сверкающей чистотой оштукатуренной эдвардианской вилле с садом, наклонно сбегающим к каналу. Считалось, что Эдуард VII построил этот дом для одной из своих любовниц; к Нелли он перешел по наследству от ее холостого дяди. Акройд со своими книгами и пожитками переехал сюда из городской квартиры, расположенной над помещением редакции, три года назад, после женитьбы, и счастливо приспособил свою жизнь к вкусам Нелли, ценившей комфорт и домашний уют. Хотя у них и была служанка, дверь он открыл Дэлглишу сам. Его черные глаза сияли от предвкушения, как у ребенка.

– Входите, входите, – пригласил он. – Мы знаем, зачем вы приехали, мой мальчик. Это касается той маленькой статейки в моем «Ревю». Рад, что вы не сочли необходимым взять с собой напарника. Мы совершенно готовы, по вашему тактичному выражению, помочь полиции в расследовании, когда вы поймаете преступника и он будет сидеть в секретной комнатке со связанными руками, но пока я твердо вознамерился напоить чаем одного своего великовозрастного любимца, который, терзая пружины моего дивана, будет одной рукой подносить ко рту сандвичи с огурцом, а другой записывать все, что я скажу.

– Нельзя ли посерьезнее, Конрад? Речь идет об убийстве.

– Об убийстве? Ходят слухи – разумеется, это всего лишь слухи, – что Пол Бероун сам свел счеты с жизнью. Рад, что это не так. Убийство более интересное и куда менее гнетущее событие. Очень эгоистично по отношению к друзьям совершать самоубийство – слишком похоже на дурной пример. Но все это может подождать. Сначала – чай. Нелли, дорогая, – позвал он. – Адам приехал.

Следуя за Акройдом в гостиную, Дэлглиш подумал, что внешне тот не состарился ни на день с тех пор, как они познакомились. Он производил впечатление человека рыхлого, но, видимо, больше потому, что имел округлое лицо и пухлые, «сумчатые» щеки. На самом деле он был плотным, энергичным и двигался с гибкой грацией танцора. Глаза у него были маленькие, с едва заметным азиатским разрезом. Когда он улыбался, они превращались в две узкие щелочки. Самым примечательным в его лице был без конца двигавшийся небольшой, изящно очерченный рот, служивший влажным средоточием выражения всех его эмоций. Акройд поджимал губы в неодобрении, по-детски опускал уголки вниз от разочарования или отвращения, по-разному растягивал и изгибал их в улыбке. Казалось, его губы никогда не пребывают в покое и постоянно меняют форму. Даже в безмятежном состоянии он «жевал» ими, словно пробовал на вкус собственный язык.

Нелли Акройд являла собой резкий контраст мужу: она стройная – он полный; она блондинка – он брюнет; к тому же она на три дюйма выше его ростом. Свои светлые волосы она заплетала в косу, которую укладывала вокруг головы по моде двадцатых годов. Ее твидовые юбки были хорошо скроены, но всегда длиннее, чем предписывала мода, от которой они отставали на полвека; сверху – неизменный свободный кардиган. Туфли – остроносые, на шнуровке. Дэлглиш помнил одну учительницу из воскресной школы отца, которая вполне могла бы сойти за ее двойника, и когда Нелли вошла в комнату, он словно на миг перенесся в прошлое, в деревенскую церковь, где, сидя кружком на низеньких деревянных стульях, ребятишки – он в их числе – дожидались мисс Манаринг, чтобы каждому получить по очередной воскресной марке – яркой библейской картинке, которую надо было, лизнув языком, с бесконечной осторожностью приклеить на свою карточку в отведенном для данной недели месте. Ему нравилась мисс Манаринг – уже более двадцати лет как покойная, она умерла от рака и похоронена там же, на погосте той далекой норфолкской церкви, – и ему нравилась Нелли Акройд.

Брак Акройдов поверг в изумление их друзей и стал источником неуемного любопытства и домыслов для их немногочисленных врагов. Но когда бы ни доводилось Дэлглишу видеть их вместе, он убеждался в том, что они искренне счастливы друг с другом, и снова и снова восхищался бесконечным разнообразием супружеских союзов, являвших миру отношения одновременно интимные и публичные, плотно обнесенные частоколом условностей и в то же время такие анархичные. В частной жизни Акройд слыл одним из добрейших людей в Лондоне. Его жертвы обычно язвили, что он может себе это позволить: один лишь выпуск «Патерностер» обычно содержал такую дозу злобы, что иному хватило бы на целую жизнь. Обзоры новых книг и спектаклей в газете всегда были умны и занимательны, порой проницательны, нередко язвительны и представляли собой форму развлечения, которым раз в две недели наслаждались все, кроме жертв. «Патерностер» продолжала охранять анонимность своих обозревателей и тогда, когда «Таймс литерари сапплмент» отказалась от этой практики. Акройд придерживался той точки зрения, что ни один обозреватель, даже самый добросовестный и беспристрастный, не может быть абсолютно честен, если под текстом стоит его имя, и оберегал конфиденциальность своих авторов с благородным усердием редактора, знающего, что ему едва ли вчинят судебный иск. Дэлглиш подозревал, что самые злобные обзоры были написаны самим Акройдом при подстрекательстве жены, и представлял себе такую картинку: Конрад и Нелли сидят на кроватях в своих смежных спальнях и обмениваются самыми вдохновенными находками через открытую дверь.

Когда бы он ни встречался с ними, его не переставала удивлять самодостаточность их супружеского счастья, обретшая форму почти заговора. Если существовал на свете брак по расчету, то это был их брак. Она была великолепной кулинаркой – он обожал поесть. Она любила ухаживать за больными – он каждую зиму страдал бронхитом в легкой форме и обострениями синусита, которые усугубляли его обычную легкую ипохондрию и давали Нелли счастливую возможность делать ему растирания и ингаляции. Дэлглиш, человек совершенно нелюбопытный во всем, что касалось интимной жизни друзей, тем не менее время от времени задавался вопросом: были ли их брак на самом деле консуммирован? Однако склонялся к тому, что все же был. Акройд слыл ярым приверженцем законности и по крайней мере в одну из ночей медового месяца, должно быть, закрыл глаза и вспомнил об английском законодательстве. А после этой необходимой жертвы закону и теологическим требованиям они оба обратились к более важным аспектам супружества: обустройству общего дома и состоянию Конрадовых бронхиальных путей.

Дэлглиш пришел не с пустыми руками. Хозяйка дома была страстной коллекционеркой романов 1920—1930-х годов о девочках-школьницах; ее собрание ранних произведений Анджелы Брейзил особо впечатляло. Стеллажи в гостиной свидетельствовали о неистребимой ностальгии; в этих историях череда плоскогрудых героинь в школьных блузочках и туфельках – девочки неизменно носили имена Дороти или Мэдж, Марджори или Элспет – яростно махали хоккейными клюшками, разоблачали всевозможные мошенничества или активно содействовали поимке немецких шпионов. После предыдущего визита к Акройдам Дэлглиш нашел первое издание одной из подобных книг в букинистическом магазине где-то в Марилебоне. Сам факт, что он не мог теперь вспомнить точно, когда и где, свидетельствовал о том, как долго они не виделись. Дэлглиш догадывался, что чаще всего люди приходят к Акройдам, когда им, как и ему самому, что-то от них нужно – обычно информация. И теперь он снова, в который раз, задумался о странности человеческих отношений: люди могут называть себя друзьями и благополучно годами не встречаться друг с другом, а встретившись вновь, как ни в чем не бывало опять почувствовать близость, словно не было никакого перерыва и забвения. Тем не менее взаимная симпатия Дэлглиша и Акройдов была искренней. Дэлглиш тоже мог навещать их только тогда, когда ему что-то требовалось, но от этого ему было не менее приятно сидеть в элегантной гостиной Нелли Акройд и смотреть через эдвардианский зимний сад на бликующую поверхность канала. Вот и сейчас, глядя на нее, он с трудом верил, что эта испещренная мелкой рябью вода, просвечивающая сквозь алые герани и разноцветные листья плюща, свисающего из подвешенных горшков, – та же самая, что в каких-нибудь двух милях выше по течению зловеще струится по темным тоннелям и лениво тащится мимо южного входа церкви Святого Матфея.

Он вручил свое подношение с традиционным целомудренным поцелуем, которые стали, похоже, светской условностью даже между сравнительно недавними знакомыми.

– Это вам, – сказал он. – Что-то вроде «Далси в ударе».

Нелли Акройд развернула пакет и вскрикнула от радости.

– Не притворяйтесь, Адам, вы прекрасно знаете, что она называется «Далси играет по правилам». Как мило! К тому же книга в прекрасном состоянии. Где вы ее отыскали?

– Кажется, на Черч-стрит. Я рад, что такой у вас еще нет.

– Я уже несколько лет ищу ее. Ну, теперь у меня полное собрание Анджелы Брейзил периода до 1930 года. Конрад, дорогой, посмотри, что принес Адам.

– Очень благовоспитанно с вашей стороны, мой мальчик. А вот и чай.

Пожилая служанка принесла поднос и поставила его перед Нелли Акройд с почти ритуальной серьезностью. Чай был крепким. На тарелках лежали тонкие ломтики хлеба без корки, намазанные маслом, сандвичи с огурцом, домашние булочки с кремом и джемом, фруктовый пирог. Это снова напомнило Дэлглишу детство и традиционные чаепития в отцовском доме. Священнослужители и церковные активисты, сидя в обшарпанной, но уютной гостиной матери, балансируя, держали в руках широкие чашки, а он, отлично вышколенный, обносил гостей закусками. Как странно, что вид цветной тарелки с тонко нарезанным хлебом все еще способен пробудить мимолетную, но острую боль воспоминаний и ностальгию. Наблюдая, как Нелли аккуратно раскладывает приборы, он догадался, что вся их жизнь состоит из ежедневных маленьких ритуалов: ранний утренний чай, какао или молоко перед сном, аккуратно отогнутый угол одеяла, выложенная поверх него ночная рубашка или пижама. Сейчас было пятнадцать минут шестого, осенний день скоро начнет угасать, перетекая в вечер, и эта скромная, очень английская чайная церемония призвана утишить дневные бури. Порядок, рутина, привычка, навязанные беспорядочному миру. Дэлглиш не был уверен, что ему понравилось бы так жить, но в качестве гостя находил ритуал успокоительным и не испытывал никакого презрения. В конце концов, и у него были свои ухищрения, чтобы удерживать реальность в берегах.

– Эта статья в «Ревю»… Надеюсь, вы не собираетесь превратить газету в новый журнал сплетен?

– Отнюдь, мой мальчик. Но публике нравится время от времени прочесть что-нибудь пикантное. Я подумываю и вас включить в нашу новую колонку «О чем бы поговорить». Несовместимые люди ужинают вместе. Например, поэт-детектив Адам Дэлглиш и Корделия Грей – в «Мон плезир».

– Должно быть, у ваших читателей очень скучная жизнь, если их способно взволновать то, что молодая женщина и ваш покорный слуга чинно едят в ресторане утку с апельсинами.

– Красивая молодая женщина и мужчина, который более чем на двадцать лет старше ее, – это нашим читателям всегда интересно. Сулит надежду. А вы прекрасно выглядите, Адам. Новое приключение вам явно на пользу. Ладно, ладно, я имел в виду вашу работу. Вы ведь теперь начальник подразделения по расследованию особо деликатных преступлений?

– Такого не существует.

– Ну, это я просто так его назвал. В столичной полиции он, наверное, официально называется СИ-3А или как-нибудь столь же уныло. Но мы о нем знаем. Если премьер-министр и лидер социал-демократов, планируя во время тайного совместного ужина коалицию, получают дозу мышьяка, а кардинал архиепископ Вестминстерский и его светлость архиепископ Кентерберийский замечены на цыпочках покидающими место преступления, то мы вовсе не желаем, чтобы местные сыщики марали ковры своими грязными подошвами двенадцатого размера. Разве не в этом состоит идея?

– Очаровательный, хотя и маловероятный сценарий. Как насчет редактора литературного обозрения, найденного забитым до смерти, и старшего детектива, замеченного покидающим на цыпочках место преступления? Ваша статья о Поле Бероуне, Конрад… Что ее спровоцировало?

– Анонимное послание. И нечего напускать на себя страдальчески-презрительный вид. Всем известно, что ваши люди сидят в пабах и у самых омерзительных бывших заключенных покупают за деньги налогоплательщиков информацию, большая часть которой, без сомнения, имеет весьма сомнительную достоверность. Об этих субчиках я знаю все. А мне за эту информацию даже платить не пришлось. Она поступила по почте, даром.

– Кто еще ее получил, вам известно?

– Ее направили в три ежедневных издания, репортерам светской хроники. Но там решили подождать, посмотреть, как станут развиваться события, прежде чем пускать ее в дело.

– Очень осмотрительно. Вы ее, конечно, проверили?

– Естественно, я ее проверил. Точнее, Уинифред проверила.

Уинифред Форсайт номинально числилась помощницей Акройда, но трудно было назвать род связанной с газетой работы, коей она не могла бы выполнить, к тому же ходили слухи, будто именно финансовая сметка Уинифред позволяла держать издание на плаву. Ее внешность, одежда и голос викторианской гувернантки создавали устрашающий образ дамы, которая независимо ни от чего привыкла получать то, что ей требовалось. Быть может, из какого-то атавистического страха перед матриархатом мало кто мог против нее устоять, и когда Уинифред задавала вопрос, она не сомневалась, что получит на него ответ. Когда-то Дэлглиш даже мечтал заполучить ее к себе в штат.

– Она начала с того, что позвонила на Камден-Хилл-сквер и попросила Дайану Траверс. Ответила какая-то женщина, но не леди Бероун и не леди Урсула. То ли служанка, то ли экономка. Уинифред сказала, что по манере речи это не была секретарша – женщина говорила недостаточно авторитетно и компетентно. В любом случае у Бероуна никогда и не было живущей в доме секретарши. Скорее всего это была экономка. Услышав вопрос, она охнула и надолго замолчала. Потом произнесла: «Мисс Траверс здесь нет. Она ушла от нас». Уинифред спросила, не знает ли она ее нового адреса, на что та ответила: «Нет» – и поспешно положила трубку. Словом, выступила не слишком удачно. Если они хотели скрыть тот факт, что Траверс у них работала, следовало лучше натаскать эту женщину. В материалах следствия не было никакого упоминания о том, что девушка служила у Бероунов, и никто другой, судя по всему, до этого не докопался. Но похоже, наш аноним был прав – один факт, во всяком случае, оказался точен: Дайану Траверс на Камден-Хилл-сквер знали.

– Что дальше?

– Уинифред отправилась в «Черный лебедь». Должен признать, что ее легенда была не слишком убедительна. Она сказала, будто мы подумываем опубликовать статью о людях, утонувших в Темзе. Мы полагались на то, что там никто не слышал о «Патерностер ревю» и несуразность темы для нашего издания никого не удивит. Но даже при этом все были исключительно неразговорчивы. Хозяина – забыл, как его зовут, какое-то французское имя – не было, когда пришла Уинифред, но люди, с которыми она говорила, были хорошо подготовлены. В конце концов, какому хозяину ресторана хочется, чтобы за его заведением числилась смерть. Можно, конечно, ожидать смерти в середине жизни, но не посреди же ужина. Бросать несчастных живых лобстеров в кипяток – одно, человек может успокаивать себя мыслью, что они ничего не чувствуют, а вот утонувший на территории ресторана посетитель – совсем другое. Не то чтобы тамошний участок Темзы в строгом смысле слова принадлежит ресторану, но все же. Слишком близко, чтобы совсем не волноваться. С того момента как кто-то из участников их компании, промокший до нитки, прибежал в ресторан и сообщил, что девушка мертва, хозяин и весь его штат заняли оборонительную позицию и, должен сказать, ни на шаг от нее не отступили.

Дэлглиш не стал говорить, что уже изучил протоколы местной полиции, и спросил:

– А что там точно произошло? Уинифред удалось выяснить?

– Эта девушка, Дайана Траверс, приехала вместе с пятью знакомыми. Похоже, компания была в основном театральная, во всяком случае, околотеатральная. Знаменитостей среди них не было. После ужина они расшумелись и отправились на берег реки, где продолжали резвиться. В «Черном лебеде» это не приветствуется. Терпят, конечно, если вы молодой виконт с соответствующими связями, но эта публика не была ни достаточно богата, ни достаточно аристократична, ни достаточно известна для такого рода послаблений. Хозяин как раз размышлял, не послать ли кого-нибудь окоротить их, когда компания двинулась вдоль берега и более-менее вышла из зоны слышимости.

– Предполагается, что счет они к тому времени оплатили? – уточнил Дэлглиш.

– О да, в этом смысле все было в порядке.

– Кто платил?

– А вот это вас удивит. Доминик Суэйн, брат Барбары Бероун. Это была его вечеринка. Он бронировал столик, он и рассчитывался.

– У молодого человека, должно быть, куча денег, если он может оплатить стол на шестерых в «Черном лебеде». А почему он не участвовал в праздновании дня рождения сестры?

– Ну, задавать этот вопрос Уинифред сочла нецелесообразным. Однако ей пришло в голову, что, возможно, он и устроил свою вечеринку в тот же вечер на той же площадке, чтобы смутить сестру или, скорее, ее спутника.

Дэлглишу это тоже приходило в голову. Он припомнил запись в полицейском протоколе. В компании было шесть человек: Дайана Траверс, Доминик Суэйн, две студентки театрального училища, чьих имен он не запомнил, Энтони Болдуин, сценограф, и Лайза Галлоуэй, которая училась в Сити-колледже на режиссерском факультете. Ни у кого уголовного прошлого нет, да было бы и удивительно. В участке Темз-Вэлли никого не допрашивали, что тоже неудивительно: в смерти Дайаны Траверс, по крайней мере на первый взгляд, не было ничего подозрительного. Раздевшись, она нырнула в густо поросшую водорослями воду и утонула на глубине двенадцати футов самым заурядным и неэффектным образом в теплую летнюю ночь.

– Очевидно, ее спутникам хватило здравого – с точки зрения ресторанного штата – смысла не нести утопленницу через главный вход и обеденный зал, – продолжал тем временем свой рассказ Акройд. – Ближайшей, к счастью, оказалась боковая дверь, ведущая на кухню. Девушки ворвались туда, бессвязно блея: «Утонууула, утонууула!..» – а Болдуин, который, судя по всему, вел себя более благоразумно, чем остальные, пытался сделать пострадавшей искусственное дыхание рот в рот – не слишком, впрочем, успешно. Потом прибежал хозяин и сменил его, он действовал более умело и не оставлял усилий вплоть до прибытия «скорой помощи». К тому времени она была мертва уже по всем показателям. Вероятно, она была мертва и в тот момент, когда ее вытащили из воды. Но все это вы уже знаете. Только не говорите мне, что не ознакомились с полицейскими протоколами.

– Уинифред не спрашивала, был ли в тот вечер в ресторане Пол Бероун?

– Да, спросила, с максимально возможным тактом. Выяснилось, что его ожидали. Какое-то дело помешало ему присоединиться к остальным с самого начала, но он обещал приехать к кофе. А незадолго до десяти позвонил и сказал, что задерживается и приехать не сможет. Самое же интересное состоит в том, что он там был… Во всяком случае, была его машина.

– Как Уинифред это узнала?

– Я бы сказал, благодаря незаурядному уму, а еще больше – везению. Вы, наверное, знаете, как выглядит парковка «Черного лебедя»?

– Нет, я никогда там не бывал. Это удовольствие мне еще предстоит. Расскажите.

– Так вот. Хозяин терпеть не может шума подъезжающих и отъезжающих машин, за что я ничуть его не осуждаю, поэтому стоянка располагается ярдах в пятидесяти от ресторана и окружена высокими березами. Парковщиков у них нет, предположительно потому, что это слишком дорого. Посетителям приходится эти пятьдесят ярдов проделывать пешком, а если идет дождь, их высаживают у входа, после чего водитель отгоняет машину на стоянку. Таким образом, стоянка у них изолированная и, разумеется, частная. Но даже при этом швейцар постоянно приглядывает за ней, поэтому Уинифред резонно решила, что Бероун едва ли оставил бы там свой автомобиль – ведь кто-нибудь из гостей мог захотеть уйти вскоре после его звонка и наверняка узнал бы его машину. Вот Уинифред и поинтересовалась ею у окрестных жителей. Неподалеку от съезда на шоссе А-3, напротив фермерского дома, расположенного чуть в глубине от дороги, есть придорожная площадка для остановки транспорта. Там она и поспрошала.

– Под каким предлогом?

– О, она сказала, что является частным детективом и ищет украденный автомобиль. Люди расскажут вам почти все, если задавать вопросы с достаточной уверенностью. Вам это должно быть хорошо известно, дорогой Адам.

– И ей повезло, – пропустив последнюю реплику мимо ушей, продолжил его предыдущую фразу Дэлглиш.

– Действительно повезло. Мальчик четырнадцати лет делал уроки на верхнем этаже того самого фермерского дома, заметил черный «ровер», припаркованный неподалеку, и как мальчишка, разумеется, заинтересовался. Насчет марки он совершенно уверен. Машина стояла там приблизительно с десяти часов и все еще оставалась на месте, когда он ушел спать.

– Он запомнил номер?

– Нет, для этого пришлось бы выйти из дома, а ему было не настолько интересно, чтобы утруждать себя. Ему показалось любопытным, что в машине приехал только один человек. Он припарковал ее, вышел, запер и пошел пешком в сторону «Черного лебедя». Вообще-то в том, что машина остановилась в этом месте, не было ничего удивительного – автомобили там часто останавливаются, но обычно в них бывают влюбленные пары, которые никуда не выходят.

– Мальчик смог описать человека?

– В самых общих чертах, но то, что он сказал, более-менее соответствует портрету Бероуна. Мне оказалось вполне достаточно того, что это была его машина и что он, следовательно, скорее всего там был. Но, должен признать, надежные доказательства отсутствуют. Когда мальчик его заметил, было уже десять часов вечера, а фонарей там нет. Я не уверен, что Бероун был в «Черном лебеде», когда утонула Дайана Траверс, и, как вы наверняка заметили из моей статьи, предусмотрительно не написал об этом.

– Вы советовались со своими адвокатами, прежде чем напечатать статью?

– Да, советовался. Восторга они не проявили, но были вынуждены признать, что клеветнической ее назвать нельзя. В конце концов, она строго основывается на фактах. Наши сплетни всегда на них основываются.

А сплетни, подумал Дэлглиш, такой же рыночный товар, как и любой другой. Ты получаешь его только в том случае, если у тебя есть что-то взамен. Акройд, один из самых известных лондонских сплетников, пользовался репутацией человека, тщательно проверяющего точность информации и знающего ей цену. Он коллекционировал пикантные сведения так же, как другие тайно собирают шурупы и гвозди: они могут не пригодиться в текущей работе, но рано или поздно им найдется применение. Ему нравилось ощущение власти, которое давало владение информацией. Возможно, так он сводил для себя огромный аморфный город к управляемым пропорциям, к нескольким сотням людей, значимых в его мире и создающих иллюзию жизни небольшой деревни, где все хорошо знакомо и в то же время существует большое разнообразие событий, отнюдь не лишенных увлекательности. И он вовсе не был злобен по натуре – любил людей, ему нравилось доставлять удовольствие друзьям. Просто он, как паук, сидел в своем кабинете и оттуда плел сеть почти безобидных интриг. Ему было важно, чтобы хоть одна нить соединяла его со старшим офицером полиции, как другие, более крепкие нити соединяли его с парламентским лобби, театром, Харли-стрит[23], адвокатурой. Он почти наверняка платил своим источникам и Дэлглишу тоже был готов предложить небольшой бонус в виде информации. Дэлглиш решил, что пора закинуть удочку.

– Что вы знаете о Стивене Лампарте? – спро– сил он.

– Не так уж много, поскольку природа милостиво избавила меня от опыта деторождения. У двоих моих близких друзей младенцы были произведены на свет в его хэмпстедской клинике Пембрук-Лодж. Все прошло очень хорошо; наследник герцогского титула и будущий банкир благополучно «разрешились» мальчиками, которые явились долгожданным исполнением надежд после череды дочерей. Лампарт пользуется славой отличного гинеколога.

– А что у него с женщинами?

– Дорогой Адам, как вы похотливы. Профессия гинеколога чревата искушениями. Женщины бывают готовы выразить свою благодарность единственно известным некоторым из этих бедняжек способом. Но Лампарт умеет защитить себя, причем не только в интимных отношениях. Восемь лет назад было возбуждено дело о клевете – вероятно, вы его помните. Некий журналист, Микки Кейс, опрометчиво высказал предположение, что Лампарт в своей клинике делает нелегальные аборты. В те времена ситуация в этой области была несколько менее либеральной. Лампарт подал в суд и получил возмещение за моральный ущерб. Микки был раздавлен. С тех пор не возникало и намека на скандал. Чтобы защититься от клеветы, нет средства лучше, чем репутация сутяжника. Порой можно услышать, что они с Барбарой Бероун больше чем кузен с кузиной, но не думаю, что у кого-либо есть тому реальные доказательства. Они вели себя очень осмотрительно, и Барбара Бероун, разумеется, превосходно играла роль обожающей красавицы жены члена парламента, когда это требовалось, что бывало, впрочем, не очень часто. Бероун никогда не был светским львом. Небольшой ужин время от времени, скромные ежегодные обеды в избирательном округе, создание фондов и тому подобное. В остальное время ее не утруждали просьбами демонстрировать себя в этой конкретной роли сколько-нибудь часто. Главная странность Лампарта состоит в том, что он, посвятив жизнь родовспоможению, страстно не любит детей. Но в этом я с ним солидарен. До месячного возраста младенцы вполне милы. После этого единственное, что можно сказать в их пользу, – то, что рано или поздно они вырастут. А насчет продолжения рода он принял меры предосторожности – подверг себя вазэктомии.

– Как, скажите на милость, вам удалось это узнать, Конрад?!

– Мой дорогой мальчик, это вовсе не секрет. Люди этим даже хвастают. Проделав над собой эту операцию, он некоторое время носил отвратительный специальный галстук, оповещая всех о свершившемся факте. Признаю, это несколько вульгарно, но в Лампарте вообще есть вульгарная жилка. Сейчас он, правда, научился лучше скрывать ее – вульгарность, я имею в виду. Галстук покоится на дне ящика в письменном столе, наверняка вместе с другими памятными вещичками из прошлого.

Это действительно бонус, подумал Дэлглиш. Если Барбара Бероун беременна и Лампарт не является отцом ребенка, то кто? Будь это сам Бероун и знай он о будущем наследнике, неужели он убил бы себя? Присяжные скорее всего ответят на этот вопрос отрицательно. Для Дэлглиша, который никогда не верил в версию самоубийства, это особого значения не имело. Но это будет иметь огромное значение для обвинения, если он поймает убийцу и дело дойдет до суда.

– А как вы поладили с великолепной леди Урсулой? Что вы о ней думаете? Вы раньше с ней встречались? – спросил Акройд.

– Нет. Мне вообще редко доводилось водить знакомство с графскими дочерьми. По работе я тоже до сих пор ни с одной не сталкивался. А что я должен о ней думать? Это вы мне расскажите.

– Ну что в первую очередь интересует всех – во всяком случае, представителей ее поколения? Конечно же, выйти замуж за сэра Генри. Думаю, я знаю ответ, причем догадался без посторонней помощи. Вы можете сказать, что моя теория слишком очевидна, но это не умаляет ее достоинств. Она в принципе объясняет, почему так много красивых женщин выбирают столь заурядных мужчин. Дело в том, что у красивой женщины – а я говорю именно о красивых, а не о миловидных – двоякое отношение к собственной красоте. С одной стороны, она понимает, что это в ней – самое главное. Разумеется, так оно и есть. Но с другой – она ей не доверяет, поскольку не может не понимать, насколько преходяща красота. Ей приходится наблюдать собственное увядание и хочется, чтобы ее продолжали любить за какие-то другие качества, коими она обычно не обладает. Поэтому когда леди Урсула устала от всех этих назойливых молодых людей, беспрерывно домогавшихся ее и восхвалявших за красоту, она остановила свой выбор на старом добром Генри, который преданно любил ее уже много лет и наверняка продолжал бы любить до конца своей жизни, в сущности даже не замечая, что заполучил самую знаменитую английскую красавицу. Видимо, план отлично сработал. Она подарила ему двух сыновей и была ему верна – ну, более-менее. И вот она, бедняжка, осталась ни с чем. Титул ее собственного отца прекратил существование с гибелью в 1917 году ее единственного брата. А теперь и мужнин тоже. Если, конечно, леди Бероун не собирается произвести на свет наследника, что, судя по некоторым признакам, не невероятно.

– Разве утрата рыцарского звания не наименее важное событие в этой трагедии? – удивился Дэлглиш.

– Не обязательно. Титул, особенно древний, придает комфортное ощущение продолжения рода, почти личного бессмертия. Потеряй его – и начинаешь понимать, что всякая плоть – лишь прах. Я дам вам небольшой совет, мой дорогой Адам. Не нужно недооценивать леди Урсулу Бероун.

– Это мне не грозит. А с Полом Бероуном вы когда-нибудь встречались?

– Никогда. Я был знаком с его братом, но не близко. Мы встречались, когда он был уже женат на Барбаре Суэйн. Хьюго представлял собой анахронизм, он больше походил на героя Первой мировой, чем на современного солдата. Так и представляешь его себе с шашкой на бедре, постукивающим стеком по голенищу. Когда убивают таких людей, даже не удивляешься. Они для этого и рождены. Трудно вообразить их стариками – им некуда было бы себя девать в старости. Хьюго, разумеется, был любимым сыном. Он являл собой тот тип мужчины, который импонировал его матери, она сама выросла среди таких: физически красивых, безрассудно храбрых и обаятельных. Полом Бероуном я заинтересовался только тогда, когда мы готовили эту небольшую статью, но должен признать, что информацию о нем большей частью получил из вторых рук. Часть личной трагедии Пола Бероуна – правда, меньшая ее часть, которую можно рассматривать как своего рода претензию на бессмертие, – отлично описана Джейн Остен. «Его характер несколько испортился, вероятно, потому, что он, как многие представители его пола, обнаружил, что из-за некоего непостижимого влечения к красоте оказался мужем очень глупой женщины». «Гордость и предубеждение», мистер Беннет.

– «Чувства и чувствительность», мистер Палмер. Когда смотришь на Барбару Бероун, влечение не кажется таким уж непостижимым.

– «Чувства и чувствительность»? Вы уверены? Ну, в любом случае я рад, что у меня стойкий иммунитет против этой конкретной разновидности рабства и тяги к обладанию, которая, похоже, от него неотделима. Красота – это взятка, подкупающая разум и лишающая его способности критически мыслить.

Одному Богу известно, что Бероун надеялся приобрести, если не брать в расчет тяжесть вины. Вероятно, Святой Грааль.

В целом, решил Дэлглиш, визит в Сент-Джонсский лес оказался даже более продуктивным, чем можно было предположить, и остаток времени посвятил спокойному чаепитию. Нужно же было отблагодарить хозяйку хотя бы видимостью благовоспитанного поведения, к тому же у него не было особой причины торопиться. Ублаженный заботливым вниманием Нелли Акройд, он уютно устроился в чуть раскачивающемся кресле, подлокотники и подголовник которого были словно бы специально подогнаны под его фигуру, и устремил умиротворенный взгляд на водную гладь канала, просвечивающую сквозь все еще напоенный дневным светом зимний сад. Чуть позже ему с трудом удалось заставить себя встать, попрощаться и отправиться обратно в Ярд, чтобы, прихватив там Кейт Мискин, ехать интервьюировать единственную дочь Бероуна.

5

Мелвин Джонс не собирался предаваться сексу. Они встретились с Трейси на их обычном месте, у ворот, ведущих на дорожку, бегущую вдоль канала, и просто гуляли по ней. Ее стройное тело тесно прижималось к нему, рука уютно покоилась на изгибе его локтя, пока они не дошли до своего укромного уголка – пятачка притоптанной травы позади прямого мертвого остова бузины. И все случилось так, как и должно было неизбежно случиться. Быстрый, не приносящий удовлетворения спазм – и остальное точно так же, как всегда: резкий дух глинистой почвы и прелых листьев, мягкая земля под его ногами, ее жаждущее, напрягшееся под ним тело, запах ее подмышек, ее пальцы, вцепившиеся ему в волосы, шершавость древесной коры на щеке, водяные блики, вспыхивающие сквозь гущу листвы. И вот все кончено. Но депрессия, которая всегда наступала потом, на сей раз оказалась тяжелее, чем когда бы то ни было. Ему хотелось провалиться под землю и громко завыть.

– Дорогой, нам придется пойти в полицию, – прошептала она. – Мы должны рассказать, что мы видели.

– Да ерунда все это. Просто машина, припаркованная возле церкви.

– Возле входа в ризницу, то есть там, где это случилось. И в тот же самый вечер. И время мы знаем – около семи часов. Это могла быть машина убийцы.

– Вряд ли он ездит на черном «ровере», да мы к тому же и на номер не обратили внимания.

– Но мы обязаны рассказать. Если они не найдут того, кто это сделал, если он убьет еще кого-нибудь, мы никогда себе этого не простим!

Его чуть не стошнило от экстатического самодовольства, послышавшегося в ее интонации. Как же он раньше не замечал этого постоянного подвывания в ее голосе?

– Ты же сказала, что твой отец убьет нас, если узнает, что мы встречаемся, – безнадежно напомнил он. – Не соврешь же ты, что была на вечерних занятиях?

– Но, дорогой, теперь совсем другое дело. Это он поймет. И потом, мы можем помолвиться. А всем скажем, что уже помолвлены.

Ну конечно! – внезапно осенило Мелвина. Отец, этот респектабельный проповедник-любитель, не будет иметь ничего против – только бы скандала не было. Публичность, сознание собственной важности будут ему даже приятны. А им придется пожениться. Уж папочка с мамочкой, да и сама Трейси об этом позаботятся. Перед ним, словно киноролик, вдруг стала разворачиваться вся его будущая безнадежная жизнь; картинки, сменяя друг друга, уводили в неотвратимые годы, лежащие впереди. Вот он бродит по крохотному дому ее родителей – а где еще они смогут позволить себе жить в ожидании муниципальной квартиры? Первый ребенок, орущий по ночам. Ее упрекающий голос с вечным подвыванием. Медленное умирание – всего, даже желаний. Погиб человек, бывший министр, человек, которого он никогда не видел, не знал, чья жизнь никогда до этого момента не пересекалась с его жизнью. Кто-то, то ли его убийца, то ли невинный автомобилист, припарковал свой «ровер» возле церкви. Полиция поймает убийцу – если был убийца, – и тот отправится в тюрьму на пожизненное заключение, а через десять лет выйдет и снова станет свободным. А ему, Мелвину, всего двадцать один год, и его пожизненное заключение окончится только с его смертью. Что же такого он сделал, чтобы заслужить подобное наказание? Его грех так ничтожен по сравнению с убийством. Парень чуть не взревел от такой несправедливости.

– Ладно, – сказал он с унылой покорностью. – Пойдем в участок на Харроу-роуд, расскажем о машине.

6

Квартира Сары Бероун располагалась в одном из мрачного ряда одинаковых пятиэтажных домов, фасад которого, чересчур вычурный и закопченный, был футов на тридцать сдвинут в глубину от Кромвель-роуд и прикрыт изгородью из пыльных лавровых кустов и колючей, почти лишенной листвы бирючины. Рядом с коробкой домофона была прикреплена табличка с девятью кнопками. Против верхней значилось всего одно слово: «Бероун». Позвонив, они тут же толкнули дверь, и она открылась. Пройдя через вестибюль, Дэлглиш и Кейт очутились в узком холле: пол затянут линолеумом, стены выкрашены неизбывной глянцево-кремовой краской, единственный предмет мебели – столик для писем. Клетка лифта едва вмещала двух пассажиров. Задняя стена кабины почти сплошь была зеркальной, но когда лифт с грохотом медленно пополз вверх, отражение в нем их фигур, стоящих настолько близко друг к другу, что Дэлглиш ощущал сладкий запах чистоты, исходящий от ее волос, и почти слышал биение ее сердца, ничуть не помогло зрительно расширить пространство: на него начал неотвратимо надвигаться приступ клаустрофобии. Дернувшись, лифт остановился. Когда они вышли из него и Кейт повернулась, чтобы захлопнуть дверь шахты, Дэлглиш увидел, что Сара Бероун поджидает их на пороге.

Фамильное сходство было почти сверхъестественным. Она стояла в дверном проеме словно тень своего отца в женском исполнении. Те же широко расставленные серые глаза, те же набрякшие веки, тот же изящ-ный костяк и аристократичность облика, только лишенная патины мужской самоуверенности и успеха. Светлые волосы, не золотистые, как у Барбары Бероун, зато более насыщенные, почти рыжие, были уже чуть тронуты сединой и висели сухими безжизненными плетьми, обрамляя конусообразное бероуновское лицо. Дэлглиш знал, что ей двадцать с небольшим, но выглядела она гораздо старше, медового цвета кожа казалась бескровной от усталости. Девушка даже не взглянула на его удостоверение, и ему стало интересно: ей безразлично или это легкая демонстрация презрения? Кейт, когда он их познакомил, она лишь кивнула, потом, отступив в сторону, жестом указала на гостиную, расположенную в глубине холла. Там им навстречу поднялась знакомая фигура – они оказались лицом к лицу с Айвором Гарродом.

Сара Бероун представила всех друг другу, но его присутствия никак не объяснила. Впрочем, и не была обязана: ее квартира – она может приглашать кого пожелает. Это они с Кейт были обычно незваными гостями, явившимися в лучшем случае по вынужденному приглашению или молчаливому согласию; их всего лишь терпели, рады им бывали редко.

После вызывающего клаустрофобию лифта и тусклого холла они вступили в пространство света и простора. Квартира была перестроена из мансарды, и гостиная тянулась едва ли не во всю ширину дома. Северная стена была полностью стеклянной, с раздвижными дверями, выходящими на узкий балкон-балюстраду. В дальнем конце виднелась дверь, ведущая скорее всего на кухню. Двери в спальню и ванную, как предположил Дэлглиш, открывались из холла. Он приучил себя схватывать характерные особенности помещения, не подавая вида, что изучает его, поскольку это было бы сочтено хозяевами – да и им самим, окажись он на их месте, – оскорбительным со стороны чужого человека, тем более полицейского. Ему всегда казалось странным, что он, человек, болезненно чувствительный к вторжению в свою частную жизнь, выбрал профессию, заставляющую его почти ежедневно вторгаться в частную жизнь других людей. Но жизненное пространство других людей и предметы, которыми они себя окружают, непреодолимо любопытны для детектива как характеристика личности, как невольные свидетельства, выдающие ее характер, интересы, навязчивые идеи.

Эта комната, несомненно, представляла собой и гостиную, и студию. Мебели в ней было немного, но все удобно устроено. Два больших потрепанных дивана стояли у противоположных стен, над каждым – книжные полки; имелись здесь также стереосистема и бар. Перед окном – небольшой обеденный круглый стол с четырьмя стульями. Стена напротив окна была покрыта пробковой панелью с пришпиленными к ней фотографиями. Справа – виды Лондона и портреты лондонцев; в этой подборке, видимо, был заключен некий политический смысл: расфуфыренные для вечеринки в дворцовом саду пары, дефилирующие через Сент-Джеймсский парк, на фоне эстрады. Группа чернокожих в Брикстоне, возмущенно уставившаяся прямо в объектив. Королевские стипендиаты Вестминстер-скул[24], гуськом чинно стекающиеся к Аббатству[25]. Переполненная детская площадка, худенький мальчик, ухватившись за прутья, смотрит сквозь ограду тоскливым взглядом, как посаженный за решетку беспризорник. Женщина с лисьей мордочкой выбирает меха в «Харродз». Муж и жена, пенсионеры, со сложенными на коленях узловатыми руками сидят в оцепенении, словно стаффордширские статуэтки, по обе стороны электрического камина. Смысл этого политического послания, подумал Дэлглиш, слишком легковесен, однако, насколько он мог судить, с профессиональной точки зрения снимки были выполнены умело, в интересных ракурсах. Левая часть экспозиции представляла то, что, вероятно, было более прибыльным заказом: череду портретов известных писателей. Однако некая озабоченность фотографа проблемой социального неравенства давала себя знать и здесь. Мужчины, небритые, без галстуков, по моде небрежно одетые в рубашки с открытым воротом, выглядели так, словно либо только что участвовали в литературной дискуссии на Четвертом канале, либо направлялись на биржу труда 1930-х годов, между тем как женщины казались либо затравленными, либо ощетинившимися. Исключение составляла пышногрудая бабушка, прославившаяся своими детективными рассказами, – она скорбно смотрела в камеру, словно сожалела то ли о кровавом характере своего творчества, то ли о размере полученного аванса.

Сара Бероун указала им на диван справа от двери, а сама села на противоположный. Диспозиция оказалась едва ли годной для чего-либо иного, кроме как для натужного перекрикивания через всю комнату. Гаррод устроился на подлокотнике дальнего от Сары дивана, словно бы намеренно дистанцируясь от всех троих. За последний год он, казалось, сознательно ушел с политической авансцены, и теперь гораздо реже случалась возможность услышать, как он выдвигает на обсуждение идеи революционной рабочей борьбы; видимо, он сосредоточился на своей профессии социального работника общины, что бы это ни значило. Тем не менее он все еще был безошибочно узнаваем – человек, который даже в состоянии покоя держал себя так, будто отлично сознавал силу своего физического присутствия, но умел отлично ее контролировать. В обычных джинсах и белой рубашке с открытым воротом, он ухитрялся выглядеть одновременно просто и элегантно. Этот человек, подумал Дэлглиш, со своим продолговатым надменным флорентийским лицом, благородным изгибом губ, носом с горбинкой и копной темных волос, с глазами, которые ничего не упускают, вполне мог быть сошедшим с полотна героем какого-нибудь выставленного в Уффици портрета.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросил он. – Вина? Виски? Кофе?

Голос его звучал почти нарочито вежливо, но ничего сардонического либо провокационно-подобострастного в нем не было. Дэлглиш знал его мнение о столичной полиции, Гаррод довольно часто его высказывал. Но сейчас он играл очень осторожно. Они все должны быть на одной стороне, по крайней мере в настоящий момент. Дэлглиш и Кейт отказались от его предложения, и наступила короткая пауза, которую прервала Сара Бероун:

– Вы приехали в связи со смертью моего отца, конечно же? Не думаю, чтобы я могла существенно вам помочь. Я не видела его и не говорила с ним уже больше трех месяцев.

– Но вы приходили на Камден-Хилл-сквер во вторник днем, – напомнил Дэлглиш.

– Да, навестить бабушку. У меня образовался свободный час между двумя встречами, и я хотела попытаться выяснить, что происходит: уход моего отца со всех служб, слухи о сверхъестественном опыте, который он пережил в той церкви… Мне не у кого было больше спросить, не с кем поговорить. Но бабушки не оказалось дома, и я не стала ждать. Ушла около половины пятого.

– Вы заходили в отцовский кабинет?

– В кабинет? – Она искренне удивилась, потом сообразила: – Наверное, вы спрашиваете из-за его ежедневника? Бабушка сказала, что вы нашли его в церкви полуобгоревшим. Да, я заходила в кабинет, но ежедневника не видела.

– Но вы знали, где он его хранил?

– Конечно. В ящике стола. Об этом все в доме знали. А почему вы спрашиваете?

– Просто в надежде, что вы могли его видеть. Было бы очень важно знать, лежал ли он еще там в половине пятого. Мы не можем установить маршрут передвижений вашего отца после того, как он покинул офис агента по недвижимости на Кенсингтон-Хай-стрит в половине двенадцатого. Если бы вы случайно заглянули в ящик и ежедневник оказался еще там, тогда существовала бы вероятность, что сэр Пол, никем не замеченный, возвращался домой во второй половине дня.

Это была лишь одна вероятность, и Дэлглиш не обманывал себя надеждой, будто Гаррод не догадывается об остальных.

– Мы не знаем даже, что, в сущности, произошло, – только то, что Саре рассказала ее бабушка: сэр Пол и какой-то бродяга найдены с перерезанным горлом в церкви, и, вероятно, орудием послужила бритва самого сэра Пола. Мы надеялись, что вы расскажете нам больше. Вы подозреваете убийство?

– Думаю, в этом не может быть никаких сомнений, – ответил Дэлглиш. Он заметил, как две фигуры в противоположных концах комнаты почти зримо оцепенели, и спокойно добавил: – Бродяга, Харри Мак, разумеется, сам себе горло не перерезал. Его смерть не имеет сокрушительного общественного значения, но, безусловно, и его жизнь чего-то стоила, по крайней мере для него самого.

Если это не спровоцирует Гаррода, подумал Дэлглиш, то уж и не знаю, что вообще может его спровоцировать. Но Гаррод лишь спокойно сказал:

– Если вы спрашиваете, есть ли у нас алиби на момент убийства Харри Мака, то мы были здесь, вместе, с шести часов вечера вторника до девяти утра среды. Ужинали мы тоже здесь. Я купил пирог с грибами у «Маркса и Спенсера» на Кенсингтон-Хай-стрит, и мы съели его здесь. Могу доложить, какое вино мы пили, но не думаю, что это имеет отношение к делу.

Это было первым проявлением раздражения, однако голос Гаррода все еще звучал уравновешенно, а взгляд оставался прямым и безмятежным.

– Но папа! Что случилось с папой? – воскликнула Сара Бероун.

– Мы квалифицируем это как смерть при подозрительных обстоятельствах, – ответил Дэлглиш. – Большего сказать не можем, пока не получим результаты вскрытия и лабораторных анализов.

Сара неожиданно встала, перешла к окну и уставилась на взъерошенный осенью сад. Гаррод соскользнул с подлокотника, направился к бару, налил два бокала красного вина и молча отнес один ей, но она отрицательно покачала головой. Тогда он вернулся на старое место, держа в руке свой бокал, но пить не стал.

– Послушайте, коммандер, – сказал он, – это ведь не визит соболезнования, правда? И хотя то, что вас заботит судьба Харри Мака, весьма похвально, вы ведь пришли не из-за мертвого бродяги. Если бы труп Харри оказался единственным в той ризнице, им бы занимался от силы какой-нибудь сержант. Полагаю, мисс Бероун имеет право знать ответ на вопрос: опрашивают ли ее в связи с расследованием убийства или вам просто интересно знать, почему Пол Бероун вдруг решил покончить с собой. Уголовное расследование – ваша работа, не моя, но я думаю, что к настоящему времени с ним так или иначе должно быть покончено.

Интересно, был ли намеренным этот жутковатый каламбур? – подумал Дэлглиш. В любом случае Гаррод не счел нужным извиниться, зато Дэлглиш заметил, как передернуло молчаливо стоявшую у окна Сару. Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Игнорируя Гаррода, Дэлглиш обратился к ней:

– Я хотел бы сказать что-нибудь более определенное, но в настоящий момент это просто невозможно. Самоубийство пока остается вероятным. Я надеялся, что вы недавно виделись с отцом и смогли бы сказать, каким вы его нашли и не говорил ли он вам чего-нибудь, что могло иметь отношение к его смерти. Знаю, эти вопросы болезненны для вас, и мне искренне жаль, что приходится вам их задавать и вообще находиться здесь.

– Однажды он говорил со мной о самоубийстве, – сказала она, – но не в том смысле, какой вы имеете в виду.

– Это было недавно, мисс Бероун?

– О нет, мы не разговаривали с ним уже несколько лет. То есть по-настоящему не разговаривали, простое сотрясание воздуха не в счет. Нет, это случилось, когда я приехала из Кембриджа на каникулы после первого семестра. Один из моих приятелей покончил с собой, и мы с отцом говорили о его смерти и о самоубийстве как таковом. Я навсегда запомнила тот разговор. Он сказал, что есть люди, которые думают о самоубийстве как о возможности, которая всегда открыта. Но это не так. Самоубийство – конец всех возможностей. Он вспомнил Шопенгауэра: самоубийство может рассматриваться как эксперимент, как вопрос, который человек задает природе, пытаясь вынудить ее ответить. Неудачный эксперимент, ибо он влечет за собой разрушение того самого сознания, которое задает вопрос и ждет ответа. Папа сказал тогда: «Пока мы здесь, всегда остается возможность, даже уверенность в том, что все можно изменить. Единственно допустимый момент покончить с собой наступает для человека не тогда, когда жизнь делается невыносимой, а тогда, когда он предпочитает не проживать ее, даже если она обещает стать терпимой или, более того, приятной».

– Звучит как выражение предельного отчаяния.

– Да. Думаю, что именно это он мог испытывать – предельное отчаяние.

Внезапно в разговор вклинился Гаррод:

– Он мог бы процитировать и Ницше: «Мысль о самоубийстве – великое утешение: с ее помощью человек может благополучно пережить много страшных ночей».

Не обращая на него никакого внимания, Дэлглиш продолжал обращаться непосредственно к Саре Бе-роун:

– Значит, ваш отец не виделся с вами и не писал вам? Не объяснял, что случилось в той церкви, почему он оставил службу и сложил с себя депутатские полномочия?

Он почти ожидал, что она ответит: «Какое отношение это имеет к теперешнему расследованию и какое вам до этого дело?» Но вместо этого она сказала:

– О нет! Наверняка он думал, что мне это совершенно безразлично. Я узнала обо всем только тогда, когда мне позвонила его жена. Это было после того, как он отказался от министерского поста. Она, кажется, думала, что я могу оказать на него какое-то влияние. Насколько же она не понимает ни его, ни меня! Но если бы она не позвонила, мне бы пришлось узнать о его отставке из газет. – И вдруг ее словно прорвало: – Боже милостивый! Он даже взгляды свои не мог изменить как нормальный человек. Ему нужно было, чтобы на него снизошло его собственное, персональное, видение райского блаженства. Даже в отставку уйти с благородной сдержанностью не мог.

– Мне кажется, он вел себя достаточно сдержанно, – примирительно сказал Дэлглиш. – Судя по всему, он считал, что это его личное дело, которое нужно просто делать, а не обсуждать.

– Ну конечно, не мог же он выплеснуть все это на первые страницы воскресных тяжеловесов. Быть может, понимал, что этим только выставит себя на посмешище. Себя и всю семью.

– Это было бы важно? – поинтересовался Дэлглиш.

– Для меня – нет, но для бабушки – несомненно. Думаю, для нее это и сейчас важно. Ну и для его жены, разумеется. Она ведь считала, что выходит замуж за человека, которому вскоре предстоит стать премьер-министром. Ей бы не понравилось быть привязанной к чудаку, помешавшемуся на религии. Ну теперь-то она от него свободна. И он свободен от нас, от всех нас.

Она немного помолчала, потом сказала с неожиданной горячностью:

– Я не собираюсь притворяться. Все равно вам хорошо известно, что между моим отцом и мной существовало, ну, скажем, отчуждение. Это ни для кого не секрет. Мне не нравились его политические взгляды, мне не нравилось, как он относился к моей матери, мне не нравилось, как он относился ко мне. Я марксистка, это тоже не секрет. В каком-нибудь из малозначительных списков у ваших людей я наверняка числюсь. И для меня мои политические убеждения важны. А вот что его убеждения были важны для него, не думаю. Он предпочитал говорить о политике в том же стиле, в каком говорят об увиденном недавно спектакле или о последней прочитанной книге, будто это интеллектуальное развлечение, нечто, о чем можно, как он выражался, цивилизованно спорить. А один раз сказал, что одна из причин, по которой он сожалел об утрате религии, состоит в том, что люди возвысили политику до уровня религиозной веры, а это опасно. Но для меня политика именно это и есть – вера.

– Учитывая сложившиеся между вами отношения, его завещательный отказ в вашу пользу, должно быть, будет представлять для вашего сознания некую ди– лемму?

– Это тактичный способ спросить, не убила ли я своего отца из-за денег?

– Нет, мисс Бероун. Это не слишком тактичный способ узнать, как вы чувствуете себя перед лицом столь незаурядной моральной дилеммы.

– Прекрасно я себя чувствую, просто прекрасно. Что касается меня, то никакой дилеммы нет. Что бы мне ни причиталось, все пойдет на благие цели. К тому же это будет весьма скромная сумма. Двадцать тысяч, да? Чтобы изменить этот мир, нужно гораздо больше, чем двадцать тысяч фунтов.

Она решительно прошла обратно к дивану, села, и они увидели, что она плачет.

– Простите, – сквозь слезы сказала Сара. – Простите. Это смешно. Наверное, просто шок. И усталость. Я почти не спала прошлой ночью. И у меня был напряженный день, встречи, которые я не могла отменить. Да и почему, собственно, я должна была их отменять? Все равно я ничего уже не могу для него сделать.

Дэлглишу было не внове наблюдать подобное. Людское горе, слезы неотделимы от расследования убийства. Он научился не выказывать ни удивления, ни смущения. Действовать, конечно, приходилось по-разному. Чашка горячего сладкого чая, если под рукой было все, что нужно, чтобы его приготовить; стаканчик шерри, если поблизости имелась бутылка; глоток виски. Он никогда не мог заставить себя положить руку на плечо горюющему человеку, да ей это вряд ли бы и понравилось. Он почувствовал, как напряглось тело сидевшей рядом Кейт, словно она инстинктивно готовилась броситься на помощь девушке, но, посмотрев на Гаррода, увидела, что тот не шелохнулся. Все замерли в молчании. Всхлипывания скоро прекратились, Сара Бероун взяла себя в руки и снова подняла голову.

– Простите, – повторила она. – Простите. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Через минуту я буду в норме.

– Не думаю, что мы можем сообщить еще что-нибудь полезное, но если у вас есть другие вопросы, нельзя ли отложить их до другого раза? Мисс Бероун слишком расстроена, – сказал Гаррод.

– Это я вижу, – согласился Дэлглиш. – Если она хочет, чтобы мы ушли, разумеется, мы уйдем.

Однако неожиданно, посмотрев на Гаррода, Сара сказала:

– Уйди лучше ты. Я в порядке. Ты сказал то, что хотел сказать. Ночь со вторника на среду, всю ночь, ты провел здесь, со мной. Мы были вместе. А о моем отце тебе сказать нечего. Ты его не знал. Так что почему бы тебе не уйти?

Дэлглиша поразила подлинная горечь, прозвучавшая в ее голосе. Гарроду едва ли понравилась такая резкая отставка, но он был слишком сообразителен и слишком хорошо себя контролировал, чтобы возражать, – лишь взглянул на нее скорее с неким отстраненным интересом, чем с недовольством, и коротко произнес:

– Если я тебе понадоблюсь – позвони.

Дэлглиш дождался, когда он дойдет до двери, и только тогда тихо сказал:

– Одну минуту. Дайана Траверс и Тереза Нолан. Что вы о них знаете?

Гаррод замер на секунду, потом медленно развернулся и ответил:

– Только то, что обе они мертвы. Я время от времени читаю «Патерностер ревю».

– Недавняя статья о сэре Поле в «Ревю» отчасти была основана на оскорбительном анонимном письме, посланном как ему, так и в несколько газет. Вот оно.

Он достал письмо из кейса и вручил его Гарроду. Все молча ждали, пока тот его читал. Потом Гаррод с бесстрастным выражением передал письмо Саре Бероун и, обращаясь к Дэлглишу, сказал:

– Надеюсь, вы не предполагаете, что он наложил на себя руки из-за того, что кто-то послал ему злобное письмо? Со стороны политика это было бы непростительной чувствительностью, вы не находите? К тому же он был барристером. Если бы он увидел в этом письме повод для судебного преследования, он бы знал, что делать.

– Я не предполагаю, что письмо могло послужить мотивом для самоубийства, – ответил Дэлглиш. – Я хотел лишь спросить, не знаете ли вы или мисс Бероун, кто мог его написать?

Девушка лишь покачала головой, возвращая письмо, однако от Дэлглиша не укрылось, что ей не понравилось то, что оно всплыло. Она не была ни хорошей актрисой, ни умелой лгуньей.

– Признаю, я воспринял как само собой разумеющееся, что отцом ребенка Терезы Нолан был Бероун, но я не испытал потребности что-либо предпринять по этому поводу. Если бы испытал, придумал бы что-нибудь более эффективное, чем эта бездоказательная злобная стряпня. Я видел девушку всего один раз, во время того злосчастного ужина на Камден-Хилл. Леди Урсула шла на поправку, в тот вечер она впервые спустилась вниз. Бедная девушка, конечно, чувствовала себя подавленно. В соответствии с полученным воспитанием леди Урсула точно знала, где кто должен есть и, разумеется, где кому положено сидеть за столом. Сиделка Нолан, бедное дитя, ужинала не в положенном для нее месте, и ей дали это понять.

– Не намеренно, – тихо вставила Сара Бероун.

– О, я вовсе не сказал, что это было намеренно. Женщины вроде твоей бабушки способны оскорбить самим фактом своего присутствия. Намерение здесь совершенно ни при чем.

После этого, не прикоснувшись к Саре, даже не взглянув на нее, он официально, как со случайно встретившимися на вечеринке знакомыми, попрощался с Кейт и Дэлглишем и вышел, закрыв за собой дверь. Девушка изо всех сил старалась держать себя в руках, но в конце концов разрыдалась. Кейт встала, вышла через дальнюю дверь и после, как показалось Дэлглишу, более долгого, чем требовалось, отсутствия вернулась со стаканом воды. Присев рядом с Сарой, протянула его ей. Девушка жадно выпила воду.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Я веду себя глупо. Это просто потому, что все еще не могу поверить, что он умер и я больше никогда его не увижу. Наверное, в глубине души я всегда надеялась: когда-нибудь, как-нибудь между нами все наладится. Мне казалось, что у нас впереди куча времени. А теперь все они ушли – мама, папа, дядя Хьюго. О Господи, какая безнадежность!

Ему хотелось бы спросить у нее кое-что еще, но он счел, что сейчас не время. Они подождали, пока Сара успокоится, и, прежде чем уйти, спросили, уверена ли она, что с ней все хорошо. Дэлглиша неприятно кольнула неискренность собственного вопроса, его официальное лицемерие. Ей было настолько «хорошо», насколько вообще могло быть в их присутствии.

Когда они отъехали от дома, Кейт, немного помолчав, сказала:

– У нее электрическая кухня, сэр. Там, правда, есть одна упаковка спичек «Брайант и Мэй» из четырех коробков, но это все. И это еще ни о чем не свидетельствует. Они могли купить один коробок и потом выбросить его.

«Значит, она пошла за водой, проявив искреннее сочувствие, заботу, – подумал Дэлглиш, – но мысль ее все равно работала в направлении поиска улик. А кое-кто из моих коллег еще утверждает, что женщины более сентиментальны, чем мужчины».

– Мы не должны возлагать чрезмерных надежд на единственный спичечный коробок. Нет ничего проще, чем раздобыть спички, и их труднее всего идентифицировать.

– Есть еще кое-что, сэр. Я заглянула в мусорную корзину и нашла там картонную коробку из-под грибного пирога от «Маркса и Спенсера». Они действительно ели пирог, но на упаковке стоит срок годности, закончившийся за два дня до вторника. Он не мог купить этот пирог во вторник – с каких это пор «Маркс и Спенсер» торгует просроченной едой? Я не знала, следовало ли взять коробку.

– Мы пока не имеем права изымать что бы то ни было в этой квартире. Еще рано. А что касается коробки, то можно сказать, что это свидетельство скорее в их пользу. Если бы они планировали преступление, думаю, Гаррод купил бы еду во вторник утром и позаботился о том, чтобы кассирша его запомнила. И еще одно: они представили алиби на всю ночь, – а это означает, что им, вероятнее всего, неизвестно время, когда произошло убийство.

– Но разве Гаррод не слишком умен, чтобы попасть в эту ловушку?

– Он, конечно, не стал бы привязывать свое алиби точно к восьми часам вечера, но то, что он слишком уж щедро обеспечил его с шести вечера до девяти утра, позволяет предположить, что он играет наверняка, с запасом.

И это алиби, как и все другие, будет не так просто опровергнуть. Они с Кейт, разумеется, изучили всю имеющуюся информацию перед этой встречей, как делали всегда, и знали, что Гаррод жил в Блумсбери, один, в квартире с одной спальней, в большом безликом доме без привратника. Если бы он утверждал, что провел ночь в другом месте, было бы трудно найти человека, который смог бы доказать обратное. Как и все в этом деле, кого они уже успели допросить, Сара Бероун имела любовника и представила алиби. Оно могло казаться не слишком убедительным, но Дэлглиш был достаточно высокого мнения об уме Гаррода, чтобы предположить, что его алиби будет легко опровергнуть, и, уж во всяком случае, не на основании штампа о сроке годности грибного пирога.

Едва Дэлглиш успел вернуться в Ярд и войти в свой кабинет, как появился Массингем. Он всегда гордился способностью сдерживать собственные эмоции, вот и сейчас его голос звучал нарочито бесстрастно.

– Только что звонили из полицейского участка на Харроу-роуд, сэр. У них интересная информация. Минут десять назад к ним в участок явилась молодая пара, парень двадцати одного года и его девушка. Во вторник вечером они шли по тропинке, которая идет вдоль канала, – любовное свидание, надо полагать. Мимо церкви они проходили как раз незадолго до семи и видели припаркованный у южного входа большой черный «ровер».

– Номер они запомнили?

– Ну уж вы много хотите, сэр. Они даже насчет марки не совсем уверены. Но время называют точно. Девушку ждали дома к половине восьмого, и, как раз перед тем, как сойти с тропинки, они посмотрели на часы. И еще: парень, Мелвин Джонс, уверяет, что номер машины относился к категории «А». В участке считают, что он говорит правду. Бедняга кажется совсем пришибленным, но он не похож на психа, ищущего публичной известности. В участке пару попросили задержаться до моего прибытия. Любой приехавший в церковь оставил бы машину на специально отведенной стоянке. Но местные жители предпочитают парковать свои автомобили там, где они могут за ними следить. И это не такое место, где рядом есть театр или модные рестораны. Бьюсь об заклад, существует только один черный «ровер», который мог быть припаркован возле самой церкви.

– Это преждевременный вывод, Джон. Были сумерки, молодые люди спешили. Ведь они даже не уверены, что это был действительно «ровер».

– Вы меня обескураживаете, сэр. Поеду-ка я лучше туда. При моем везении наверняка обнаружу, что это был катафалк местного похоронного бюро!

7

Сара была уверена, что Айвор непременно вернется вечером. Предварительно звонить он не станет – отчасти из чрезмерной осторожности, отчасти потому, что всегда ожидал застать ее дома, если она знала, что он может прийти. Впервые с тех пор, как они стали любовниками, она боялась услышать его условный звонок в домофон: один длинный и три коротких. И почему он не может позвонить по телефону и предупредить, когда его ожидать? – подумалось ей с раздражением. Она попыталась отвлечься работой. Ее новейшим проектом был монтаж из двух черно-белых фотографий, сделанных прошлой зимой в Ричмонд-парке: голые сучья огромных дубов на фоне беспорядочно мчащихся облаков. Сара собиралась состыковать их в зеркальной проекции, чтобы сплетенные сучья казались корнями, отражающимися в воде. Но теперь, складывая снимки так и эдак, она подумала, что затея бессмысленна: дешевый вторичный эффект. В сущности, эту, как и прочие ее работы, можно назвать метафорой всей ее жизни – скудной, иллюзорной, второсортной, основанной на украденном чужом опыте, чужих идеях. Даже съемки Лондона, отлично задуманные, получились неубедительными – стереотипы, увиденные глазами Айвора, а не ее собственными. «Мне нужно научиться быть собой, как бы это ни было трудно и поздно. Я должна это сделать», – подумала она, и ей показалось странным, что потребовалось пережить смерть отца, чтобы прий-ти к столь нехитрой мысли.

К восьми часам она проголодалась и стала готовить себе омлет, тщательно пропекая его на слабом жару и соблюдая все кулинарные требования, как если бы собиралась есть его вместе с Айвором. Если он придет после того, как она начнет ужинать, то приготовит себе другой. Но вот она уже и посуду вымыла, а его все не было. Сара вышла на балкон и стала смотреть на темную громаду домов, отделенную от нее садом, – там в окнах начинали вспыхивать огни, словно сигналы из космоса. Наверное, какие-то незнакомые люди оттуда тоже всматриваются в ее окно – в широкий прямо-угольник освещенного стекла. А что, если полиция зайдет и к ним поинтересоваться, видели ли они свет в этом окне во вторник вечером? Предусмотрел ли Айвор, при всем его уме, и такую возможность?

Уставившись в темноту, Сара заставила себя думать об отце. Она точно могла вспомнить момент, после которого в их отношениях произошел надлом. Они жили тогда в Челси – только родители, она и Мэтти. Было туманное августовское утро, семь часов, она сидела одна в столовой, наливала себе первую чашку кофе, когда раздался звонок. Сара сняла трубку в холле и услышала скорбную весть в тот самый момент, когда ее отец начал спускаться по лестнице. Увидев ее лицо, он остановился, держась одной рукой за перила. Она посмотрела на него снизу.

– Это полковник, командир дяди Хьюго. Он счел необходимым позвонить лично. Папа, дядя Хьюго умер. – Их глаза встретились, время словно бы замерло на миг, и она ясно различила в отцовском взгляде смесь торжества, отчаянной надежды и уверенности, что теперь Барбара достанется ему. Все это мгновенно промелькнуло в его глазах, потом время двинулось дальше, отец взял у нее трубку, а она, ни слова не говоря, вернулась в столовую, прошла ее насквозь и через французские двери вышла в густую зелень сада, дрожа от ужаса.

После этого их отношения разладились. Все, что случилось потом – автокатастрофа, смерть ее матери, его женитьба на Барбаре всего пять месяцев спустя, – казалось лишь неизбежным следствием того мига осознания, невольного с его стороны, но принятого им как неотвратимость. И еще до свадьбы чудовищность этого общего знания сделала для них невозможным смотреть друг другу в глаза. Ему было стыдно, что она знает. Ей было стыдно знать. Когда они переехали в дом Хьюго – дом, который отторгал и отвергал их с самого первого дня, – она носила в себе это знание как тайную болезнь; ей казалось, что если бы Холлиуэлл, Мэтти или бабушка что-то заподозрили, они могли бы заразиться от нее.

На Камден-Хилл-сквер они с отцом напоминали случайно повстречавшихся в одном отеле знакомцев, владеющих общей постыдной тайной, привыкших передвигаться по коридорам украдкой, чтобы ненароком не натолкнуться друг на друга, старающихся есть в разное время, не имеющих ни минуты покоя, постоянно прислушивающихся к звуку шагов, к скрежету ключа в замочной скважине. Айвор стал ее спасением и отмщением. Она отчаянно искала причину, предлог для того, чтобы отойти от семьи, она жаждала любви, но горячее всего – мести. Айвор, с которым она познакомилась, когда тот заказывал ей цикл фотографий, дал ей все это. Еще до отцовской женитьбы она уехала из дому, заняв денег под скромное наследство, которое должна была получить по завещанию матери, чтобы внести залог за квартиру на Кромвель-роуд. Страстно предаваясь всему, чего отец не любил или что презирал, она пыталась освободиться от него. Но теперь он ушел навсегда, и ей уже никогда не стать свободной.

Один из стульев возле обеденного стола оставался выдвинутым. На него еще только вчера болезненно опустилась бабушка и жестким, односложным, как тиканье таксомоторного счетчика, языком поведала новость: «Никто не ожидает от тебя проявлений чрезмерного горя, но постарайся, когда придет полиция, а она придет, вести себя с благоразумной сдержанностью. Если ты обладаешь влиянием на своего любовника, убеди его сделать то же самое. А теперь не поможешь ли ты мне открыть дверь лифта?»

Сара, с детства знавшая, что ее рождение стало для всех разочарованием – ждали сына, – всегда немного побаивалась бабушку. К тому же у нее не было тех качеств, которыми бабушка восхищалась: ни красоты, ни ума, ни остроумия, ни даже храбрости. Она всегда чувствовала себя неловко в загроможденной мебелью гостиной на верхнем этаже Камден-Хилл, где с тех пор, как умер Хьюго, старая дама сидела почти безотлучно, как некая древняя пророчица в ожидании исполнения своего предсказания. Раньше, в детстве и потом, с Сарой всегда ходил туда отец. И именно отец был для нее главной поддержкой, когда она бросила Кембридж в конце первого курса и перешла в Лондонский политехнический изучать искусство фотографии. Интересно, насколько искренно она переживала из-за матери, когда безрассудная страсть отца к Барбаре стала очевидной? Может быть, она просто боялась той угрозы, которую это представляло для ее удобной, упорядоченной, привычной жизни, обижалась, что ослепленный страстью отец почти перестал ее замечать? Дай Бог, чтобы запоздалое осознание той застарелой ревности стало ее первым маленьким шажком на пути к самой себе.

Гаррод пришел только после одиннадцати, когда она чувствовала себя уже совсем усталой. Он не стал извиняться и тратить время на прелюдии, а, плюхнувшись на диван, сказал:

– Это было не слишком умно, ты не находишь? Идея моего присутствия состояла в том, чтобы у тебя был свидетель. А ты позволила себе остаться один на один с самым, возможно, опасным детективом Ярда и его верной приспешницей, которую он привел для того, чтобы убедить тебя, будто собирается вести себя как джентльмен.

– Не волнуйся, я не выдала им бойскаутский пароль. К тому же они нормальные люди. Инспектор Мискин была весьма добра ко мне.

– Не будь смешной. Эта девушка – фашистка.

– Айвор, как ты можешь такое говорить? Откуда ты знаешь?

– Это моя профессия – знать. Полагаю, она держала тебя за руку, приготовила тебе чашку чаю…

– Она принесла мне стакан воды.

– Что дало ей повод пошарить в кухне, не утруждая себя необходимостью получить ордер на обыск.

– Все было совсем не так! – выкрикнула Сара. – Она не такая!

– Ты понятия не имеешь, что такое полицейский – любой. Ваша, либералов из среднего класса, беда в том, что вы приучены видеть в них союзников. Вы никогда не примете правду о них. Просто не можете. Для вас они всегда некто вроде доброго дядюшки сержанта Диксона, почтительно берущего под козырек и сообщающего детям, который час. Так тебя воспитывали. «Если попадешь в беду, дорогая, если к тебе подойдет плохой дядя и станет показывать что-то нехорошее, немедленно зови полицейского!» Послушай, Дэлглиш знает о твоих политических взглядах, знает о наследстве, знает, что твой любовник – правоверный марксист, которому может захотеться наложить руку на деньги из лучших или худших побуждений. Таким образом, есть мотив и есть подозреваемый, очень подходящий, с его точки зрения, подозреваемый, именно такой, о каком мечтает его учреждение. А потому он может опуститься даже до фабрикации улик.

– Ты сам не веришь в то, что говоришь.

– Ради Христа, Сара, известны прецеденты. Не могла же ты прожить двадцать с лишним лет с закрытыми глазами. Твоя бабка предпочитает верить, что ее сын не был ни убийцей, ни самоубийцей. Ее можно понять. Однако она способна убедить полицейских действовать в соответствии с ее фантазиями. Пусть она и близка к старческому слабоумию, но такие старухи имеют колоссальное влияние. Только ей не удастся сделать из меня жертвенного барана и принести на алтарь семейной гордости Бероунов. Есть лишь один способ вести себя с полицией – не говорить им ничего, ничего! Пусть ублюдки сами потрудятся. Пусть отрабатывают свои исключительные пенсии.

– Надеюсь, если до этого дойдет, ты позволишь мне рассказать им, где я действительно была во вторник вечером?

– До чего – до этого? О чем ты говоришь?

– Если меня действительно арестуют.

– За то, что ты перерезала горло собственному отцу? Вообще-то, если подумать, это могла сделать и женщина. Чтобы полоснуть по шее острой бритвой, особой силы не требуется – только полнейшее хладнокровие. И это должна была быть женщина, которой он доверял, – только такая могла подойти к нему достаточно близко. Это же объяснило бы, почему не было никакой борьбы.

– Откуда ты знаешь, что борьбы не было, Айвор?

– Если бы была, пресса и полиция не стали бы скрывать. Это было бы одним из самых убедительных свидетельств того, что произошло отнюдь не самоубийство. Ты же знаешь, как они обычно пишут: «Сэр Пол отчаянно боролся за жизнь. В комнате царил полный беспорядок». Твой отец убил себя сам, но это вовсе не означает, что полицейские не используют его смерть, чтобы всем досаждать.

– Предположим, я решу рассказать.

– Рассказать – что? Сообщить клички одиннадцати человек, чьих адресов и даже настоящих имен ты не знаешь? Дать адрес загородного дома, где они не найдут ничего инкриминирующего? Когда полицейский офицер ступит на порог явочной квартиры, ячейка будет уже давно распущена, переформирована и переброшена в другое место. Мы не дураки. Для предателей у нас есть своя процедура.

– Какая процедура? Бросите меня в Темзу? Перережете мне горло?

Она заметила удивление в его взгляде. Показалось ей или в нем действительно промелькнуло уважение? Однако сказал он лишь:

– Не будь смешной, – а затем, поднявшись с дивана, направился к выходу.

Но ей было необходимо кое-что у него спросить. Сначала она испугалась, и страх еще не прошел, но, наверное, пора было начать проявлять хоть какую-то храбрость.

– Айвор, – окликнула она его, – где ты был во вторник вечером? Прежде ты никогда не опаздывал на собрания ячейки, всегда приходил первым. Но в тот вечер явился только в десять минут десятого.

– Я был с Корой в книжном магазине, и в метро случился затор. Я ведь тогда же все объяснил. Не был я в церкви Святого Матфея и не перерезал горло твоему отцу, если ты это подразумеваешь. И до того как полиция вынуждена будет признать, что он покончил с собой, нам лучше не встречаться. Связаться со мной можно обычным способом.

– А как же полиция? Что, если они снова придут?

– Непременно придут. Держись нашего алиби и не старайся быть умной. Не надо ничего расписывать. Мы были здесь с шести вечера всю ночь. Ели грибной пирог, выпили бутылку рислинга. Единственное, что тебе нужно, – это помнить, что мы делали вечером в воскресенье, и перенести это на вечер вторника. Не думай, что ты оказываешь большую услугу мне, – защищать тебе нужно себя самое.

И, не прикоснувшись к ней, он ушел. Значит, вот как кончается любовь, устало подумала Сара, – лязгом железной двери и скрежетом спускающегося лифта, медленно уносящего возлюбленного из ее жизни.

Книга четвертая

Уловки и желания

1

Несмотря на название, «Черный лебедь» вел свое происхождение не от прибрежного паба, а от элегантной двухэтажной виллы, построенной на рубеже веков процветающим кенсингтонским художником, мечтавшим о загородном доме, где по выходным можно было бы наслаждаться деревенской тишиной и видом на реку. После его смерти она претерпела обычные превратности частного дома, слишком сырого и неудобно расположенного, чтобы стать для кого-то постоянным жильем, и слишком большого для того, чтобы служить местом отдыха по выходным. Лет двадцать она под другим названием функционировала как ресторан, который отнюдь не процветал, пока в 1980 году его не приобрел Жан-Поль Хиггинс. Он вернул дому старое имя, перестроил обеденный зал так, чтобы из его широких окон открывалась панорама реки и дальних заливных лугов, нанял шеф-поваром француза, официантами итальянцев, швейцаром англичанина и добился первого скромного упоминания в путеводителе «Где можно хорошо поесть?». Мать Хиггинса была француженкой, и он решил, что как ресторатору ему выгодно это подчеркнуть. Служащие и посетители называли его «месье Жан-Поль», и только управляющий банком, в котором обслуживался его счет, к великому огорчению ресторатора, упорно, с какой-то безудержной радостью всегда приветствовал его как мистера Хиггинса. Они поддерживали прекрасные отношения, и тому имелась вполне понятная причина: дела у мистера Хиггинса шли превосходно. В летнее время резервировать столик на обеденное или вечернее время нужно было по меньшей мере за три дня. Осенью и зимой место становилось менее людным, но еда и прием оставались великолепными. «Черный лебедь» находился достаточно близко к Лондону, чтобы привлекать множество постоянных посетителей из города, охотно проезжавших двадцать с чем-то миль, чтобы насладиться выдающимися достоинствами «Черного лебедя»: приятной обстановкой, уединением (столики здесь были расставлены на разумном расстоянии друг от друга), тихой музыкой (живой, никаких оглушающих звукозаписей), ненавязчивым обслуживанием и превосходной кухней.

Месье Жан-Поль был маленьким темноволосым мужчиной с печальными глазами и тонкой ниточкой усиков, которые придавали ему вид типичного театрального француза; впечатление усиливала манера речи. Хиггинс лично встретил Дэлглиша и Кейт на крыльце со спокойной любезностью, словно ничего приятнее визита полиции для него быть не могло. Тем не менее Дэлглиш отметил, что, несмотря на ранний час и тишину в доме, хозяин без промедления проводил их в свой личный кабинет, находившийся в глубине помещения. Хиггинс принадлежал к тем людям, которые опытом научены: даже если полицейские приходят в штатском и не открывают дверь ногой, они все равно полицейские. От Дэлглиша не ускользнул быстрый оценивающий взгляд, который он бросил на Кейт Мискин: изначальное удивление быстро сменилось умеренным одобрением. На Кейт были бежевые габардиновые слаксы и отличного покроя строгий жакет в клетку поверх кашемирового джемпера с воротом-хомутом; волосы заплетены на затылке в короткую толстую косу. «Интересно, как представлял себе Хиггинс женщину-детектива в штатском? – подумал Дэлглиш. – Как размалеванную гарпию в черном шелковом платье и тренче?»

Хозяин предложил освежительные напитки – сначала осторожно, в общей форме, потом более конкретно. Дэлглиш и Кейт согласились выпить кофе. Молодой официант в короткой белой тужурке принес его быстро, и кофе оказался превосходным. Когда Дэлглиш сделал первый глоток, Хиггинс тихонько вздохнул с облегчением, будто гость, теперь непоправимо скомпрометированный, отчасти утратил свою власть.

– Как вы наверняка знаете, мы расследуем смерть сэра Пола Бероуна, – сказал Дэлглиш. – Вы располагаете информацией, которая способна помочь нам заполнить некоторые пробелы в событиях, ей предшествовавших.

Жан-Поль картинно воздел руки и разразился многословной речью на французский манер:

– Смерть сэра Пола! Так ужасно! Так трагично! Я спрашиваю себя: куда катится мир, если в нем возможно подобное насилие? Но чем я могу вам помочь, коммандер? Он был убит в Лондоне, не здесь, слава Богу. Если, конечно, это действительно убийство. Ходят слухи, что сэр Пол сам… Но это тоже ужасно, возможно, еще ужаснее для его жены, чем убийство.

– Он приезжал сюда регулярно?

– Не регулярно, время от времени. Он, как известно, был человек занятой.

– Но леди Бероун, как я понимаю, бывала здесь чаще, обычно со своим кузеном?

– Восхитительная дама. Она обожает декор моего обеденного зала. Но конечно, не всегда уследишь, кто с кем ужинает. Наше внимание сосредоточено на еде и обслуживании. Мы ведь не репортеры отдела светской хроники, вы же понимаете.

– Однако, полагаю, вы можете вспомнить, ужинала ли она здесь со своим кузеном мистером Стивеном Лампартом на этой неделе во вторник, то есть всего три дня назад?

– Семнадцатого? Да, так и было. Их посадили за столик в двадцать минут девятого. У меня маленький пунктик – отмечать время, когда посетителя сажают за стол. Заказ был на восемь сорок пять, но они приехали чуть раньше. Может, месье хочет проверить по книге регистраций?

Он выдвинул ящик стола и достал книгу. Ясно, что ждал визита полицейских и держал вещественное доказательство наготове. Цифры напротив фамилии Лампарт были написаны четко, и не имелось никаких следов подчистки и исправлений.

– Когда был сделан заказ? – поинтересовался Дэлглиш.

– В то же утро. В половине одиннадцатого, кажется. Простите, точнее не припомню.

– Тогда им повезло, что у вас еще оказался свободный столик?

– Для давнего уважаемого клиента столик мы всегда найдем, но, разумеется, если зарезервировать его заранее, это упрощает дело. К тому же заказ был сделан не в самый последний момент, время оставалось.

– Как выглядели мистер Лампарт и леди Бероун, когда приехали?

Темные глаза укоризненно посмотрели на Дэлглиша в молчаливом протесте против столь бестактного вопроса.

– А как они могли выглядеть, коммандер? Голодными. – Но тут же, спохватившись, как бы ответ не показался невежливым, Хиггинс добавил: – Они выглядели как обычно. Дама – по обыкновению, любезна, исключительно дружелюбна. Они были довольны, что я смог посадить их за любимый столик, в углу у окна.

– Когда они уехали?

– В одиннадцать или чуть позже. Хороший ужин не торопятся закончить.

– Полагаю, они разговаривали во время ужина?

– Да, они разговаривали, месье. В этом же все удовольствие: разделить с другом хорошую еду, хорошее вино и приятную беседу. Но вот насчет того, о чем они говорили… мы не любители подслушивать, коммандер. Мы ведь не полиция. И это уважаемые клиенты, как вы понимаете.

– В отличие от кое-кого, кто был здесь тем вечером, когда утонула Дайана Траверс. Надо думать, их вы успели запомнить?

Хиггинс не выдал своего удивления неожиданной переменой темы и, разведя руками в типично галльском жесте смирения, воскликнул:

– Увы, как не запомнить! Они были не из тех клиентов, которых обычно привлекает наше заведение. Во время ужина вели себя достаточно тихо, но после… Да, это было крайне неприятно. Я почувствовал облегчение, когда они покинули зал.

– Сэр Пол Бероун, насколько известно, не участвовал в вечеринке жены?

– Именно так. Когда они приехали, мистер Лампарт сказал, что сэр Пол обещал присоединиться к ним позже, к тому времени, когда подадут кофе. Но как вы, наверное, знаете, сэр Пол позвонил в десять часов или, может, чуть позже и сказал, что приехать не сможет.

– Кто отвечал на его звонок?

– Мой швейцар Генри. Сэр Пол хотел говорить со мной, и меня позвали к телефону.

– Вы узнали его голос?

– Как я уже говорил, он бывал здесь не слишком часто, но его голос я знал. Это был, как бы это выразиться, характерный голос, удивительно, но очень похожий на ваш, коммандер, если позволите сделать такое замечание. Клясться я бы не стал, но в тот момент у меня не было ни малейших сомнений в том, кто говорит.

– А теперь?

– Нет, коммандер, и теперь тоже.

– Эти две компании – мистера Лампарта и тех молодых людей, – они общались, здоровались друг с другом?

– Возможно, они и поздоровались по прибытии, но их столы стояли в отдалении друг от друга.

«Уж об этом ты позаботился», – подумал Дэлглиш. Если бы были хоть какие-то признаки замешательства со стороны Барбары Бероун или высокомерия со стороны ее кузена, Хиггинс заметил бы.

– А участники вечеринки, приехавшие вместе с Дайаной Траверс, вы их когда-либо прежде видели?

– Во всяком случае, никого из них я не помню, кроме мистера Доминика Суэйна. Он ужинал здесь пару раз со своей сестрой, но случилось это несколько месяцев назад. Что касается остальных, не уверен.

– Странно, не правда ли, что мистер Суэйн не был приглашен на день рождения своей сестры?

– Месье, не мое дело указывать гостям, кого им приглашать. Безусловно, были тому какие-то причины. В компании, отмечавшей день рождения, было всего четыре человека – вечеринка для очень узкого круга. Состав участников был сбалансирован.

– Но он оказался бы разбалансированным, если бы приехал сэр Пол?

– Это так, но, с другой стороны, его ожидали только к кофе, к тому же он, в конце концов, был мужем дамы – виновницы торжества.

Дэлглиш вернул его к событиям, повлекшим смерть Дайаны Траверс.

– Как уже говорил, я обрадовался, когда молодые люди покинули зал и через оранжерею направились в сад. Они взяли с собой две бутылки вина. То был не лучший кларет, но для них – достаточно хороший. Я не люблю, когда мое вино распивают из горла по кругу, как пиво. Компания громко смеялась, и я уже подумывал послать Генри или Барри разобраться с ними, но они сами двинулись вдоль берега, и вскоре их уже не было слышно. Именно там они и нашли плоскодонку. Она была привязана, можно сказать – стояла на приколе, в небольшой бухточке ярдах в восьмидесяти вверх по течению. Разумеется, они ее отвязали. Вероятно, не следовало ее там оставлять, но как я могу винить себя? Они не дети, хотя вели себя совершенно по-детски. Я не могу указывать своим клиентам, что им делать, когда они находятся за пределами моего заведения, да и в самом заведении – тоже.

Он употребил слово «винить», однако его сожаление не казалось глубоким. Трудно было представить себе менее огорченный голос. Дэлглиш подозревал, что единственное, за что Хиггинс вообще способен себя винить, – это испорченное блюдо или дурное обслуживание.

– Следующее, что я помню, – продолжал между тем Хиггинс, – это шеф-повар, стоявший в дверях и кивками подзывавший меня. Это было, как вы понимаете, необычно, я сразу понял: что-то случилось – и немедленно вышел. В кухне девица из той компании билась в истерике, выкрикивая, что Дайана умерла, утонула. Мы все бросились на берег. Ночь была темной – звезды стояли высоко в небе, луна была на ущербе. Кое-какой свет доходил лишь от автомобильной стоянки, где всегда ярко горят фонари, и еще из того крыла дома, где находится кухня и подсобные помещения. Но я прихватил с собой фонарь. Месье может себе представить, что там творилось: девицы рыдали, один из молодых людей пытался делать утопленнице искусственное дыхание, мистер Суэйн стоял рядом, с его одежды текла вода. Марсель сменил того, кто делал искусственное дыхание – у Марселя много талантов, это один из них, – но все оказалось бесполезно. Я видел, что девушка мертва. Мертвые выглядят совсем не так, как живые, месье, совсем, совсем, совсем.

– Девушка была обнажена?

– Да, как вам наверняка уже сообщили. Она разделась и вошла в воду, видимо собираясь плыть. Это было большой глупостью.

Наступила пауза – мистер Хиггинс, судя по всему, размышлял над природой человеческой глупости. Дэлглиш поставил чашку и сказал:

– Удачное совпадение, что мистер Лампарт ужинал у вас в тот вечер. Было бы, разумеется, естественно позвать его на помощь.

Черные глаза, нарочито бесстрастно посмотрели на Дэлглиша.

– Это первое, о чем я подумал, коммандер. Но оказалось слишком поздно: когда я добежал до зала, мне сказали, что мистер Лампарт со своими спутниками только что уехал. Я успел заметить «порше», выезжавший с подъездной аллеи на шоссе.

– Значит, мистер Лампарт должен был забрать машину со стоянки как раз перед тем, как вы узнали о трагедии?

– Это, безусловно, возможно. Надо полагать, друзья ждали его у выхода.

– Какой-то ранний и немного поспешный отъезд, вам не кажется?

– Что касается поспешности, ничего сказать не могу, но сидели они давно, почти с семи часов. Если бы сэр Пол к ним присоединился, они бы наверняка задержались.

– Есть кое-какие свидетельства того, что сэр Пол все же был здесь тем вечером, – сказал Дэлглиш.

– Я об этом слышал, коммандер. Какая-то женщина приходила опрашивать моих сотрудников. Время оказалось неудачным – меня здесь не было, а то я бы, конечно, принял ее сам. Уверяю вас, что никто не видел тем вечером сэра Пола. И на стоянке его автомобиля не было. То есть, возможно, он там и стоял какое-то время, но его никто не видел. А позвольте спросить, какое все это имеет отношение к смерти сэра Пола?

Дэлглиш всегда безошибочно знал, когда ему говорят неправду или только часть правды. Это было делом не столько интуиции, сколько опыта. Хиггинс лгал, и Дэлглиш решил попытать счастья:

– Но кое-кто тем не менее видел сэра Пола Бероуна в тот вечер. Кто это был?

– Месье, уверяю вас…

– Мне нужно это знать, и я намерен оставаться здесь до тех пор, пока не узнаю. Если вы хотите от нас избавиться, что является вполне естественным желанием с вашей стороны, вы очень быстро добьетесь этого, ответив на мои вопросы. Следствие пришло к выводу, что смерть наступила в результате несчастного случая. Никто, насколько мне известно, не предполагает иного. Девушка переела и перепила, запуталась в водорослях, запаниковала. Мне просто из академического интереса хочется знать – умерла она от шока или утонула. Так что вы скрываете и почему?

– Мы ничего не скрываем, коммандер, ничего. Но, как вы только что сказали, ее смерть была несчастным случаем. К чему же тогда все эти расспросы? Зачем усугублять неприятности? К тому же это совсем не точно – просто кто-то видел неясную фигуру, быстро промелькнувшую в темноте, в тени кустов; никто не может сказать точно, кто это был.

– И кто же этот кто-то? Генри?

Это была не столько удачная догадка, сколько логичное предположение. В самом ресторане Бероун почти наверняка не показывался, а швейцар стоит снаружи.

– Да, это был Генри, – признал Хиггинс, нехотя сдаваясь. Скорбный взгляд, укоризненно устремленный на Дэлглиша, словно бы говорил: «Я старался помочь, я дал вам информацию и угостил кофе, и посмотрите, куда это меня завело».

– Тогда, может быть, вы пошлете за ним? И я хотел бы поговорить с ним наедине.

Хиггинс поднял трубку, набрал всего одну цифру, соединился с центральным входом и вызвал Генри к себе в кабинет. Когда тот появился, он сказал:

– Это коммандер Дэлглиш. Пожалуйста, расскажи ему, что ты, как тебе показалось, видел в ту ночь, когда утонула девушка. – И, одарив его отчасти покаянным взглядом, пожал плечами и вышел.

Генри невозмутимо стоял, исполненный внимания. Дэлглиш отметил, что он старше, чем можно было предположить по его уверенной прямой выправке, – наверняка ближе к семидесяти, чем к шестидесяти.

– Вы бывший военный, не так ли? – спросил Дэлглиш.

– Так точно, сэр. Глостерширский полк.

– Как давно вы работаете у Хиггинса, то есть у месье Жан-Поля?

– Пять лет, сэр.

– Вы здесь и живете?

– Никак нет, сэр. Мы с женой живем в Кукхеме. Я получаю военную пенсию, но лишний заработок никогда не помешает, – добавил он, видимо желая этим личным замечанием продемонстрировать свою готовность к сотрудничеству.

И не такой уж маленький заработок, мысленно уточнил Дэлглиш. Чаевые здесь, должно быть, хорошие, и большая их часть, учитывая недружественное отношение людей к налоговому ведомству, наверняка идет мимо последнего. Генри, безусловно, дорожит своим местом.

– Мы расследуем смерть сэра Пола Бероуна, – сказал Дэлглиш, – и интересуемся всем, что случилось с ним за последние недели его жизни, каким бы неважным и не имеющим отношения к делу это ни казалось. Возможно, он был здесь вечером седьмого августа и вы его видели.

– Да, сэр, он пересекал стоянку. Один из наших гостей уезжал, и я подгонял его «роллс». Обычно мы этого не делаем, потому что мне пришлось бы слишком часто отлучаться от входной двери. Но иногда гости просят, чтобы их машину запарковали, и по приезде отдают мне ключи. Антонио, один из наших официантов, сообщил мне, что гости собираются уезжать, и я пошел за машиной. Вставляя ключ в замок зажигания, я заметил сэра Пола – он проследовал через стоянку вдоль кустов и вышел через ворота, ведущие к реке.

– Насколько вы уверены, что это действительно был сэр Пол Бероун?

– Весьма уверен, сэр. Он бывает здесь нечасто, но у меня хорошая память на лица.

– Вы знаете, на какой машине он ездит?

– На черном «ровере», полагаю. С номерным знаком категории «А». Самого номера я не могу вспомнить. – «Не можешь или не хочешь, – уточнил про себя Дэлглиш. – Просто черный «ровер» идентифицировать трудно, а вот номерной знак был бы неопровержимым доказательством».

– И на стоянке в тот вечер не было черного «ровера»?

– Во всяком случае, я его не видел, сэр. Думаю, если бы был, я бы заметил.

– Вы сказали, что он шел быстро?

– Очень быстро, сэр, целеустремленно, я бы сказал.

– Когда вы рассказали об этом месье Жан-Полю?

– На следующее утро, сэр. Он сказал, что нет необходимости сообщать об этом полиции. Сэр Пол имеет право гулять вдоль реки, если хочет. Лучше подождать, мол, как пойдет расследование. Если на теле будут найдены следы, предполагающие насильственную смерть, тогда другое дело. Тогда полиция захочет знать имена всех, кто был здесь в тот вечер. Но смерть девушки оказалась несчастным случаем. Судмедэксперт подтвердил, что юная леди сама нырнула в воду. После этого месье Жан-Поль решил, что ничего говорить не надо.

– Даже после смерти сэра Пола?

– Думаю, месье счел, что эта информация не имеет отношения к его смерти. Сэр Пол умер. Какая разница, гулял ли он вдоль реки за полтора месяца до того?

– Вы рассказывали об этом кому-нибудь еще? Кому угодно – жене, кому-то из здешнего персонала?

– Никому, сэр. Приходила дама из полиции, которая всех опрашивала; я в тот день был болен, но даже если бы присутствовал, я бы ничего ей не сказал – во всяком случае, пока месье не разрешил бы.

– И через десять минут после того, как вы видели сэра Пола на парковке, он позвонил и сообщил, что не приедет?

– Да, сэр.

– Он не сказал, откуда звонит?

– Нет, сэр. Но откуда-нибудь отсюда он звонить не мог: единственный общественный телефон в здешней округе находится у нас в холле. Есть телефонная будка в Мэплтоне, это ближайшая деревня, но я случайно знаю, что в тот вечер она не работала. Там живет моя сестра, она хотела мне позвонить и не смогла. Других автоматов здесь нет – во всяком случае, насколько мне известно. Этот звонок – настоящая загадка, сэр.

– Когда вы на следующее утро поделились своим наблюдением с месье, как вы с ним это себе объяснили: что мог делать здесь сэр Пол? Вы же наверняка это обсуждали.

Генри помолчал, потом сказал:

– Месье подумал, что сэр Пол, вероятно, приглядывает за женой.

– Шпионит за ней?

– Думаю, это не исключено, сэр.

– Гуляя при этом по берегу?

– Да, теперь, когда вы это сказали, понимаю: звучит малоправдоподобно.

– А почему ему понадобилось шпионить за женой?

– Не могу сказать, сэр. Да, думаю, месье просто пошутил. Он только и сказал: «Это не наше дело, Генри. Может, он приглядывает за ее светлостью».

– И это все, что вы можете мне сообщить?

Генри колебался, Дэлглиш его не торопил. Наконец швейцар произнес:

– Ну, вообще-то есть еще кое-что, сэр. Но это кажется таким идиотизмом, если задуматься. Автомобильная стоянка ярко освещена, сэр, но он шел быстро и старался держаться в тени. Тем не менее было нечто странное в том, как липли к нему пиджак и брюки. Мне кажется, сэр, что он… окунался в реку, вот почему я говорю, что это какой-то идиотизм. Он ведь шел не от реки, а к реке.

Генри перевел взгляд с Дэлглиша на Кейт; взгляд был таким озадаченным, словно вся несуразность ситуации только сейчас дошла до него.

– Готов поклясться, сэр, он был промокшим до нитки, но, как я уже говорил, направлялся-то он к реке, а не от реки.

Дэлглиш и Кейт приехали в «Черный лебедь» по отдельности. Она возвращалась оттуда прямо в Ярд, а он ехал на северо– восток, в Рентхем-Грин, на обед с председателем и вице-председателем партийного отделения избирательного штаба Бероуна. После этого им с Кейт предстояло встретиться в Ярде во второй половине дня, чтобы, быстро выполнив некоторые формальности, связанные с предварительным следствием, отправиться на свидание, обещавшее оказаться гораздо более интересным, – с любовницей сэра Пола Бероуна. Когда Кейт отпирала дверцу своего «метро», Дэлглиш сказал:

– Нам надо бы побеседовать с парой, которая ужинала здесь вместе с Лампартом и леди Бероун седьмого августа. Они могли бы поточнее сказать, когда именно Лампарт вышел из-за стола, отправился за машиной и как долго отсутствовал. Пожалуйста, узнайте их имена и адреса, Кейт, хорошо? Лучше у леди, чем у Лампарта. И неплохо бы побольше разведать о таинственной Дайане Траверс. Согласно полицейскому отчету о несчастном случае, она в 1963 году эмигрировала с родителями в Австралию. Родители там и остались, а она вернулась. Ни отец, ни мать не прилетали ни на следствие, ни на похороны. Полицейские из участка Темз-Вэлли с трудом нашли кого-нибудь, кто мог ее опознать. Раскопали какую-то тетку, она-то и занималась похоронами. С племянницей, правда, не виделась больше года, но нисколько не сомневалась, что это она. И еще: когда будете в доме шестьдесят два, попытайтесь разузнать еще что-нибудь о девушке у мисс Мэтлок.

– Миссис Миннз, вероятно, тоже может что-нибудь сообщить, сэр. Завтра мы первым делом встречаемся именно с ней. – Кейт помолчала и добавила: – В рассказе Хиггинса я обратила внимание на одну странность. Она как-то не вяжется с остальным.

Значит, она тоже заметила эту несуразность, удовлетворенно отметил Дэлглиш и подхватил:

– Такое впечатление, что в тот вечер все решили заняться водными видами спорта. Это почти так же странно, как рассказ Генри о Поле Бероуне в мокрой одежде, шедшем к реке, а не от нее.

Кейт по-прежнему медлила, держась за ручку дверцы. Дэлглиш посмотрел на высокую изгородь из берез, отделявшую автомобильную стоянку от реки. Погода менялась. Если раннее утро было прохладным, переменчиво облачным, то теперь, оправдывая прогноз на вторую половину дня, в небе собирались грозовые тучи, накатывающие с запада. Однако было по-прежнему тепло для начала осени, и Дэлглиш, стоявший посреди почти пустой парковки, вдруг остро ощутил запахи разогретого металла и бензина, речной воды и согретой солнцем травы. Он жадно вдохнул их, словно школьник, прогуливающий уроки, и почувствовал зов воды – с каким удовольствием, если будь у него время, он последовал бы за тенью той промокшей насквозь фигуры через ворота, к покою речного берега! Кейт, выйдя из транса, в который впала на миг, открыла дверцу и села в машину. Но похоже, ее охватило такое же настроение.

– Все это кажется таким далеким от той обшарпанной паддингтонской ризницы, – задумчиво сказала она.

Интересно, имеет ли она в виду, но не решается произнести вслух: «Мы ведь должны расследовать убийство Бероуна, а не случайную смерть девушки, с которой он, может, и знаком-то был едва-едва»?

Но теперь Дэлглиш, как никогда, был уверен, что все эти три смерти – Траверс, Нолан и Бероуна – связаны между собой. И первая цель их визита в «Черный лебедь» была достигнута. Алиби Лампарта подтвердилось. Даже имея «порше», он вряд ли мог убить Бероуна и успеть прибыть сюда к восьми сорока.

2

С электрификацией северо-восточной линии Рентхем-Грин все больше превращался в населенный пункт «пригородного пояса», несмотря на протесты старожилов, настаивавших на том, что это главный город графства, а не спальный район Лондона. Он раньше своих менее бдительных соседей распознал процесс послевоенного расхищения английского наследия застройщиками и местными властями, свое-временно избежав таким образом худших эксцессов их безбожного союза. Широкая центральная улица, ведущая свою историю с восемнадцатого века, хоть и была уже осквернена двумя современными многоэтажными зданиями, в основном оставалась нетронутой, и небольшой участок георгианских домов, фасадами обращенных к реке, по-прежнему постоянно привлекал фотографов, снимавших его для рождественских календарей, несмотря на то что требовалась известная изворотливость, чтобы в кадр не попали ни край автомобильной стоянки, ни общественные туалеты. В одном из самых маленьких домов этого участка улицы и располагался штаб отделения консервативной партии здешнего избирательного округа. На двери под портиком имелась соответствующая блестящая медная табличка. Войдя, Дэлглиш был встречен председателем Фрэнком Мазгрейвом и вице-председателем, генералом Марком Ноллинджем.

Дэлглиш, как всегда, подготовился к визиту. Он знал об этих двоих больше, чем, как подозревал, может ему понадобиться. В дружеской связке они последние двадцать лет руководили местным отделением партии. Фрэнк Мазгрейв был агентом по недвижимости и возглавлял семейный бизнес, унаследованный от отца и все еще остававшийся независимым от гигантских корпораций. Судя по количеству растяжек на домах, мимо которых проезжал Дэлглиш, следуя через близлежащие деревни и сам город, бизнес процветал. Единственное слово «МАЗГРЕЙВ» – жирные черные буквы на белом поле – приветствовало его на каждом повороте. Назойливое повторение раздражало Дэлглиша, напоминая, почти предостерегая, о конечной цели его путешествия.

Эти двое представляли собой весьма несуразную пару. На первый взгляд военным казался как раз Мазгрейв. Его сходство с покойным фельдмаршалом Монтгомери было столь очевидным, что Дэлглиш не удивился, услышав его речь – пародию на отрывистый лай грозного воина. Действительный же генерал едва доходил ему до плеча и держал свою худощавую фигуру так нарочито прямо, что казалось, будто позвонки у него срослись. Тонзура, обрамленная тонкими седыми волосами, была покрыта крапинками, как дроздовое яйцо. Когда Мазгрейв представлял их друг другу, генерал снизу посмотрел на Дэлглиша взглядом невинно-простодушным, как у ребенка, однако напряженным и озадаченным, словно перед тем он слишком долго всматривался в недосягаемый горизонт. В отличие от Мазгрейва, облаченного в официально-деловой костюм с галстуком, генерал был в старом твидовом пиджаке, скроенном по собственному причудливому заказу, с овальными замшевыми заплатками на обоих локтях. Рубашка и полковой галстук были безукоризненны. Со своим лучезарным лицом генерал производил впечатление хорошо воспитанного беззащитного мальчика. Уже на первых минутах ни к чему не обязывающего разговора стало очевидным взаимное уважение двух мужчин. Стоило заговорить генералу, как Мазгрейв переводил на Дэлглиша чуть взволнованный взгляд родителя, обеспокоенного тем, чтобы незаурядность его отпрыска не была недооценена.

Мазгрейв провел их через широкий холл и короткий коридор в комнату, расположенную в самой глубине дома; Бероун использовал ее в качестве своего кабинета.

– Мы держим его запертым с тех пор, как стало известно о смерти Бероуна, – сказал Мазгрейв. – От вас звонили, но мы еще раньше заперли его, потому что нам с генералом это показалось правильным. Не то чтобы здесь было нечто способное пролить свет. Во всяком случае, я так не думаю. Но вы, разумеется, можете посмотреть сами, прошу.

Воздух в комнате оказался спертым и пыльным, почти тошнотворным, словно кабинет был заперт несколько месяцев, а не дней. Мазгрейв зажег свет, потом прошагал к окну и решительно раздернул шторы – карнизные кольца громко заклацали. Жидкий северный свет просочился сквозь простые нейлоновые занавески, снаружи Дэлглиш увидел небольшую, огороженную стеной автомобильную стоянку. Нечасто доводилось ему бывать в комнатах, производящих столь унылое впечатление, хотя он не мог бы толком объяснить, откуда вдруг возникла эта гнетущая тяжесть. Комната была ничуть не хуже других таких же – функциональная, незагроможденная, безликая, и тем не менее Дэлглиш чувствовал, что сам воздух здесь был отравлен унынием.

– Приезжая в свой избирательный округ, сэр Пол останавливался в этом доме? – спросил он.

– Нет. Всего лишь использовал эту комнату как кабинет. А жил всегда в «Кортни армз». Мистер Пауэлл держал для него комнату. Это было дешевле и не так хлопотно, как иметь постоянную квартиру в избирательном округе. Время от времени он заводил разговор о том, чтобы я ему что-нибудь подыскал, но это так ничем и не кончалось. Не думаю, чтобы его жена этого жаждала.

– Вы часто видели леди Бероун? – как бы невзначай спросил Дэлглиш.

– Не слишком. Она свою роль исполняла, разумеется, исправно. Ежегодный праздник, публичное появление во время местных выборов и тому подобное. Всегда великолепно одетая и любезная. Но не слишком интересующаяся политикой, правда ведь, генерал?

– Леди Бероун? Нет, не слишком. Первая леди Бероун была совсем другой. Но ведь Мэнстоны уже несколько поколений занимаются политикой. Мне иногда даже приходило в голову: не пошел ли Бероун по этой стезе, чтобы доставить удовольствие жене? Не думаю, что склонность к этому занятию сохранилась у него после ее гибели.

Мазгрейв бросил на коллегу сердитый взгляд, будто тот высказал некую прежде не обнародованную ересь, которую и теперь лучше было бы не произносить вслух, и поспешно заметил:

– Да, но с тех пор много воды утекло. Печальная история. Он ведь был тогда за рулем – полагаю, вы слышали?

– Да, слышал, – ответил Дэлглиш.

Наступила короткая неловкая пауза, во время которой ему показалось, будто позолоченный образ Барбары Бероун, нераскаявшийся и вызывающий тревогу, мерцает в неподвижном воздухе.

Он начал осмотр комнаты, ощущая на себе взволнованный, исполненный надежды пристальный взгляд Мазгрейва, напоминавший взгляд наставника, наблюдающего за клерком-практикантом, проводящим свою первую инвентаризацию. В центре комнаты стоял тяжелый викторианский письменный стол с вращающимся креслом. Перед столом – два кожаных кресла поменьше. Сбоку – современный стол с тяжелой старомодной пишущей машинкой. Перед камином – два стула и кофейный столик. Единственным запоминающимся предметом мебели был некий гибрид бюро и книжного шкафа с окантованными медью застекленными дверцами, занимавший нишу справа от камина. Интересно, знают ли коллеги Бероуна истинную ценность этого бюро? – подумал Дэлглиш. В любом случае уважение к традициям не позволит им продать его. Так же как письменный стол, он составлял неотъемлемую часть обстановки, не предназначенную для извлечения быстрой выгоды. Подойдя ближе, Дэлглиш обнаружил в нем странно разношерстную коллекцию справочной литературы, местных путеводителей, биографий выдающихся политиков-тори, энциклопедий «Кто есть кто?», парламентских отчетов, документов государственной канцелярии и даже несколько классических романов с наверняка склеившимися от долгой невостребованности страницами.

На стене позади стола висела копия хорошо известного портрета маслом Уинстона Черчилля, а справа от него – цветная фотография миссис Тэтчер. Но внимание Дэлглиша сразу же привлекли не они, а картина над камином. Он мгновенно определил, что этот также написанный маслом групповой портрет семейства Харрисон принадлежит кисти Артура Дэвиса. Молодой Харрисон с высокомерно-хозяйским видом стоял, элегантно скрестив ноги, обтянутые шелковыми бриджами, возле садовой скамейки, на которой сидела его узколицая жена с ребенком на руках. Маленькая девочка скромно пристроилась рядом с корзинкой цветов на коленях, а слева стоял ее брат, сжимая в поднятой руке бечевку воздушного змея, сверкавшего в ясном небе. На заднем плане простирался тихий летний английский пейзаж: гладкий луг, озеро, господский дом вдали. Из беседы с Энтони Фарреллом Дэлглиш помнил, что Мазгрейву была завещана картина Дэвиса. Очевидно, это она и была.

– Бероун привез ее сюда с Камден-Хилл-сквер, – пояснил генерал. – Перевесил портрет Черчилля и водрузил ее на его место. Поначалу нас это несколько смутило – ведь Черчилль с незапамятных времен висел над камином.

Мазгрейв подошел, встал рядом с Дэлглишем и сказал:

– Мне будет недоставать этой картины. Никогда не устаю любоваться ею. Она была написана в Хартфордшире, всего в шестидесяти милях отсюда. Этот пейзаж еще сохранился. Тот же дуб, то же озеро… И дом. Теперь там школа. Мой дед был агентом-посредником при его продаже. В Англии больше нигде нет такого пейзажа. Мне эта картина была неизвестна до тех пор, пока Бероун не перевез ее сюда. Похоже на Гейнсборо, вы не находите? Но мне она, пожалуй, нравится даже больше, чем «Мистер и миссис Роберт Эндрю» из Национальной галереи. Женщины немного похожи друг на друга, правда? Узколицые, надменные… Не хотел бы я быть женатым на одной из них. Тем не менее картина восхитительна, восхитительна.

– А я вздохну с облегчением, когда семья пришлет за ней, – тихо вставил генерал. – Хранить ее – большая ответственность.

Значит, ни тот ни другой не знают о завещании, если только они не отменные актеры, во что верилось слабо. Дэлглиш предусмотрительно промолчал, но многое бы отдал, чтобы увидеть лицо Мазгрейва, когда тот узнает о выпавшей ему удаче. Интересно, чем был вызван порыв донкихотской щедрости, спровоцировавший подобный дар? Исключительно великодушный способ вознаграждения за политическую лояльность. И досадное осложнение в расследовании. Здравый смысл и воображение отказывались принять мысль о том, что Мазгрейв перерезал горло другу, чтобы завладеть картиной, сколь страстно бы он ни желал ее получить, тем более что, судя по всему, он понятия не имел о том, что она ему завещана. Однако при нормальном течении жизни ему было выгодно пережить Бероуна. Он был на Камден-Хилл-сквер в день его смерти. Мог взять ежедневник. Он почти наверняка знал, что Бероун пользуется опасной бритвой. Поэтому, как о всяком другом получающем выгоду от этой смерти, о нем следует тактично разузнать все. Почти наверняка усилия окажутся потраченными попусту, потребуют немало времени, осложнят основное направление расследования, и все же это необходимо сделать.

Дэлглиш понимал, что они ждут, когда он заговорит об убийстве. Он же вместо этого подошел к столу и сел в бероуновское кресло. Оно, по крайней мере, было удобным – Дэлглиш уместился в нем так, словно кресло было сконструировано специально для него. На столешнице лежал тонкий слой пыли. Дэлглиш выдвинул правый ящик и не обнаружил в нем ничего, кроме коробки писчей бумаги, упаковки конвертов и ежедневника, похожего на тот, что был найден на месте преступления. Пролистав его, Дэлглиш увидел лишь записи о назначенных встречах и памятки на каждый день работы в избирательном округе. По этим записям тоже вырисовывалась жизнь упорядоченная и разделенная на отдельные ячейки.

На улице начинался моросящий дождь, окно покрылось туманной пеленой, сквозь которую кирпичная кладка стены, огораживавшей стоянку, и яркие крыши автомобилей казались картиной, выполненной в пуантилистской манере. Какое бремя принес с собой Бероун в этот лишенный солнца гнетущий кабинет? Разочарование в своей второй службе, которой он себя посвятил? Вину перед умершей женой и неудачу во втором браке? Вину перед любовницей, чью постель он совсем недавно покинул? Вину перед своей единственной заброшенной дочерью? Перед братом, чей титул он теперь носил? Вину за то, что любимый старший сын матери был мертв, а он, младший, жив? «Большая часть того, что я, как ожидалось, должен был ценить в жизни, досталась мне благодаря смерти». А может, была и более свежая вина – Тереза Нолан, убившая себя из-за погубленного ею ребенка? Его ребенка? И чем были для него эти папки с бумагами, своим тщательным порядком словно бы насмехавшиеся над его беспорядочной жизнью, как не его «Уловкой-22», придуманной из лучших побуждений? Жалкими заплатами на жизнях несчастных жертв. Если вы даете им то, чего они страстно жаждут, открываете им сердце и ум, сочувственно выслушиваете, их приходит все больше и больше, они истощают вас эмоционально и физически, пока вы не оказываетесь неспособными дать что-либо вообще. Если же вы их отталкиваете, они уходят и не возвращаются, а вы презираете себя за негуманность.

– Как я догадываюсь, эта комната – место последней надежды?

Мазгрейв первым понял, что имел в виду Дэлглиш.

– В девяти случаях из десяти так и есть. Когда исчерпано терпение родственников, местного департамента социального обеспечения, районных властей, друзей, они приходят сюда. «Я за вас голосовал. Сделайте что-нибудь!» Некоторым депутатам это, конечно, нравится. Они находят это самой увлекательной частью своей деятельности. Это неудавшиеся социальные работники. Думаю, он был не из их числа. Что он пытался делать – порой почти с одержимостью, – так это объяснять людям границы возможностей правительства, любого правительства. Помните последние дебаты относительно исторических центров английских городов? Я сидел тогда на галерее для публики. За его иронией скрывался с трудом подавляемый гнев: «Если я правильно понял несколько смутный аргумент уважаемого депутата, правительство просят обеспечить равенство ума, таланта, здоровья, энергии и состоятельности и в то же время упразднить первородный грех с начала следующего финансового года. То, что не сумело сделать Божественное провидение, правительству ее величества предлагается сделать с помощью указа, имеющего силу закона». Палате это не очень-то понравилось. Такой юмор им не близок. – Он помолчал и добавил: – Так или иначе, просвещение избирателей относительно границ возможностей исполнительной власти – битва, обреченная на проигрыш. Никто не хочет в это верить. К тому же при демократии всегда имеется оппозиция, чтобы во всеуслышание заявить, что нет ничего невозможного.

– Он был очень добросовестным депутатом, – подхватил генерал, – но эта работа слишком дорого ему стоила; дороже, чем мы могли понять. Иногда, мне кажется, он разрывался между состраданием и раздражением.

Мазгрейв рывком выдвинул ящик канцелярского шкафа и наугад вытащил из него папку.

– Вот, например, – сказал он. – Старая дева, пятидесяти двух лет. Возраст критический, чувствует себя отвратительно. Отец умер. Мать практически прикованная к постели, требовательна, всегда всем недовольна, впадает в маразм. Мест в больнице нет, да старуха добровольно и не пошла бы туда, даже если бы оно было. Или вот это: фактически еще дети, обоим по девятнадцать. Она забеременела, они поженились. Ни те ни другие родители их брака не приветствовали. Теперь молодые живут у родственников в крохотном домике. Никакого уединения. Никакой интимной жизни – все слышно сквозь стены. Младенец визжит. Родственники упрекают: «Мы тебе говорили!» И никакой надежды на муниципальное жилье в течение еще минимум трех лет, а может, гораздо дольше. Все это типично, с этим ему приходилось иметь дело каждую субботу. Добудьте место в больнице, жилье, работу… Дайте денег, надежду, любовь… Отчасти работа депутата в этом и состоит, но, думаю, его она доводила до отчаяния. Я не хочу сказать, что он не сочувствовал тем, у кого были настоящие проблемы.

– Все эти настоящие подлинные, – вставил генерал. – Страдание подлинно всегда. – Он посмотрел в окно, за которым изморось перерастала в постоянный ровный дождь, и добавил: – Наверное, нам следовало найти для него менее унылую комнату.

– Но депутат от этого округа всегда работал именно здесь, генерал, к тому же прием ведется всего лишь раз в неделю, – мягко возразил Мазгрейв.

– Тем не менее – ответил генерал, – когда мы получим нового депутата, нужно будет подыскать ему что-нибудь получше.

Мазгрейв без всякого раздражения сдался:

– Можно переселить Джорджа. Или использовать для приема посетителей ту переднюю комнату на верхнем этаже. Но тогда пожилым людям придется подниматься пешком по лестнице. И я не вижу, куда можно было бы перевести бар.

Дэлглиш почти ожидал, что он сейчас же приступит к осуществлению плана передислокации, позабыв об остальных заботах.

– Стала ли его отставка неожиданностью? – спросил он.

– Полной, – ответил Мазгрейв. – Настоящим шоком. Шоком и предательством. Не будем говорить обиняками, генерал. Сейчас плохое время для дополнительных выборов, и он должен был это понимать.

– Едва ли это можно назвать предательством, – не согласился генерал. – Мы никогда не рассматривали наше место в парламенте как переходящее[26].

– В наше время любое место, которое обеспечивается менее чем пятнадцатью тысячами голосов, является переходящим. Он обязан был оставаться на посту вплоть до выборов.

– Он объяснил вам свои соображения? Полагаю, он встретился с вами обоими, а не просто написал прошение? – поинтересовался Дэлглиш.

И опять первым ответил Мазгрейв:

– О да, он с нами встретился. Даже отложил написание прошения лорд-канцлеру, пока не сообщил нам. Я был в отъезде – обычно я беру краткий отпуск осенью, – и он благородно ждал, пока я вернусь. Приехал сюда вечером в прошлую пятницу – в пятницу тринадцатого, выбрал денек! – и сказал, что не считает для себя правильным продолжать депутатскую деятельность, что для него настало время сменить жизненный курс. Естественно, я спросил, как именно он хочет «сменить курс». «Вы член парламента, – напомнил я ему, – а не водитель какого-нибудь чертова автобуса». Он ответил, что пока не знает, что ему еще не было указания. «Указания от кого?» – спросил я. «От Бога», – ответил он. Знаете ли, редко встретишь человека, способного сказать такое. Нет более надежного способа оборвать всякий разумный спор, чем дать такой вот ответ.

– Как он выглядел?

– О, идеально спокойным и совершенно нормальным. Слишком спокойным. Это-то и было странно. Немного мрачноватым, вам так не показалось, генерал?

– Он показался мне человеком, освободившимся от боли, от физической боли, – очень тихо ответил генерал. – Был бледен, изнурен, но совершенно умиротворен. Это состояние в человеке невозможно не распознать.

– О да, он был умиротворен. И очень упрям. Спорить было бессмысленно. Удалось лишь выяснить в конце концов, что его решение не имело никакого отношения к политике. Я спросил его напрямик: «Вы разочаровались в партии, в ее политике, в депутатской деятельности, в нас?» Он ответил: «Ничего подобного. Это никак не связано с партией. Просто я сам должен измениться». Мой вопрос его, кажется, удивил, даже позабавил как неуместный. Ну, для меня-то он не был неуместным. Мы с генералом отдали служению партии всю жизнь. Для нас это важно. Это не игра, не банальное занятие, которое можно бросить, когда надоест. Нам требовалось более удовлетворительное и, черт возьми, разумное объяснение, чем то, которое мы получили. А ему явно не хотелось говорить об этом. Как будто мы обсуждали организацию летнего праздника.

Он стал вышагивать по комнате взад-вперед, гнев его был почти осязаем.

– Боюсь, мы ничем не помогли ему, – мягко сказал генерал. – Совсем не помогли.

– Он не просил о помощи, разве вы не помните? Ни о помощи, ни о совете. За этим он отныне обращался к высшей силе. Лучше бы он никогда не переступал порога той церкви. Кстати, зачем он туда пошел, вы не знаете? – Он предъявил этот вопрос Дэлглишу как обвинение.

– Из интереса к викторианской церковной архитектуре, полагаю, – примирительно ответил Дэлглиш.

– Жаль, что его интерес не лежал в области рыбной ловли или собирания марок. Ладно, он ведь мертв, бедолага. Какой теперь смысл сожалеть?

– Вы видели ту статью в «Патерностер ревю», конечно? – спросил Дэлглиш.

Мазгрейв взял себя в руки и сказал уже спокойно:

– Я не читаю подобных изданий. Если мне требуется обзор новых книг, я просматриваю воскресные газеты. – По его тону можно было понять, что иногда он позволяет себе подобную странность. – Но кто-то ее прочел и вырезал; она имела весьма интенсивное хождение среди избирателей. Генерал считает, что она давала основания для судебного преследования.

– Я думал, что могла дать, – уточнил генерал. – И советовал ему проконсультироваться со своим адвокатом. Он обещал подумать об этом.

– Он сделал даже больше: показал ее мне, – сообщил Дэлглиш.

– И попросил вас провести расследование, да? – Мазгрейв по-прежнему говорил резким тоном.

– Не совсем. Он не имел в виду ничего конкретного.

– Вот-вот. Он вообще был крайне неконкретен в последние недели. Разумеется, когда он впервые сообщил нам, что написал прошение премьер-министру и заявление о сложении депутатских полномочий, мы вспомнили об этой статье и приготовились к скандалу. Напрасно, конечно. Тем не менее есть кое-что, о чем лучше рассказать. Теперь, когда он мертв, это не причинит ему никакого вреда. Это случилось той ночью, когда утонула девушка – Дайана Как-ее-там.

– Дайана Траверс, – подсказал Дэлглиш.

– Именно. Он объявился здесь той ночью, вернее даже, под утро, потому что было уже далеко за полночь. Я все еще находился тут – работал с кое-какими документами. У него было чем-то или кем-то расцарапано лицо. Царапины были поверхностными, но все же кровоточили, на них едва начала образовываться корка. Полагаю, это могли быть следы кошачьих когтей или он напоролся на розовый куст. Но равным образом это могли быть и женские ногти.

– Он дал какое-нибудь объяснение?

– Нет. Он не стал затрагивать эту тему, я – тоже, ни тогда, ни позднее. Бероун умел вести себя так, чтобы ему не задавали нежелательных вопросов. К той девушке это не могло иметь никакого отношения. Известно, что он не присутствовал на ужине в «Черном лебеде» тем вечером. Но после, когда мы читали эту самую статью, странность совпадения поразила меня.

Да уж, подумал Дэлглиш и спросил – только потому, что вопрос был обязательным, а не потому, что надеялся получить полезную информацию, – мог ли кто-нибудь из избирателей знать, что Бероун будет в церкви Святого Матфея в ночь своей смерти. Поймав пристально-настороженный взгляд Мазгрейва и страдальческую гримасу генерала, он добавил:

– Мы должны рассмотреть вероятность того, что это было спланированное убийство и убийца знал, где будет Бероун. Если сэр Пол говорил об этом кому-нибудь – возможно, по телефону, – то существует вероятность, что кто-то подслушал этот разговор и без всякой задней мысли поделился с кем-нибудь информацией.

– Надеюсь, вы не предполагаете, что его убил разгневанный избиратель? – съязвил Мазгрейв. – Такая версия кажется несколько натянутой.

– Но не невозможной.

– Разгневанные избиратели пишут в местную прессу, аннулируют подписку на партийную печать и угрожают в следующий раз голосовать за социал-демократов. Никак не могу поверить в политическую подоплеку. Черт побери, он ведь вообще ушел в отставку. Оказался вне игры, ни для кого не представлял никакой опасности. После того бреда, который якобы случился с ним в церкви, никто вообще не воспринимал его больше всерьез.

В монолог Мазгрейва вклинился мягкий голос генерала:

– Даже в семье никто не знал, где он будет тем вечером. А уж раз он и родным этого не сказал, было бы странно, если бы сказал кому-то из здешних.

– Откуда вам это известно, генерал? – поинтересовался Дэлглиш.

– Миссис Харрелл звонила на Камден-Хилл-сквер вскоре после половины девятого и говорила с домоправительницей, мисс Мэтлок. То есть ответил сначала какой-то молодой человек, но передал трубку мисс Мэтлок. Уилфред Харрелл был доверенным лицом Бероуна. Он умер на следующее утро, в три часа, в паддингтонской больнице Святой Марии. Рак, будь он проклят. Уилфред был предан Бероуну, и миссис Харрелл звонила потому, что он просил его прийти. Бероун сказал ей, что она может звонить в любое время и что он позаботится, чтобы его всегда могли разыскать. Это-то и показалось мне странным. Бероун знал, что Уилфред долго не протянет, и тем не менее не оставил ни телефона, ни адреса. Это на него совсем не похоже.

– Бетти Харрелл после этого позвонила мне, – подхватил Мазгрейв, – узнать, нет ли его в округе. Меня не было дома, я к тому времени еще не вернулся из Лондона, но она разговаривала с моей женой, которая, разумеется, ничем не смогла ей помочь. Неприятная история.

Дэлглиш не подал вида, что ему известно о звонке миссис Харрелл на Камден-Хилл, и спросил:

– Мисс Мэтлок не сказала, что спросит у кого-нибудь из членов семьи, не знают ли они, как связаться с сэром Полом?

– Она просто сказала, что его нет дома и никто не знает, где он. Миссис Харрелл, конечно, не посмела настаивать. Судя по всему, он ушел из дома вскоре после половины одиннадцатого и уже туда не вернулся. Я звонил перед обедом в надежде застать его, но он так и не пришел. Вам, разумеется, сказали, что я заходил к нему в тот день.

– А я пытался связаться с ним позже, – подхватил генерал, – незадолго до шести, чтобы договориться о встрече на следующий день. Думал, что нам будет полезно еще раз спокойно поговорить. Но его не оказалось дома. Трубку сняла леди Урсула; она пообещала посмотреть в его ежедневнике, какое время у него свободно, и отзвонить мне.

– Вы уверены, генерал?

– Что я говорил с леди Урсулой? О да. Обычно отвечает мисс Мэтлок, но иногда трубку снимает леди Урсула.

– Вы уверены, что она пообещала справиться в его ежедневнике о свободном времени?

– Возможно, она сказала, что узнает, когда он будет свободен, и позвонит мне. Что-то в этом роде. Естественно, я подумал, что для этого ей нужно заглянуть в ежедневник. Я сказал, чтобы она не беспокоилась. Ей ведь трудно передвигаться при ее артрите, вы же знаете.

– Она вам позвонила?

– Да, минут через десять. Сказала, что в среду утром он вроде бы не занят, но она попросит самого Бероуна позвонить мне завтра утром и согласовать время.

Завтра утром. Выходит, она знала, что сын не вернется ночью домой. И если она действительно спускалась вниз и сверялась с ежедневником, значит, в начале седьмого в день убийства Бероуна тот еще находился в ящике стола. А в шесть, согласно показаниям отца Барнса, Бероун уже пришел к нему домой. Вероятно, наконец появилась важная ниточка, ведущая на Камден-Хилл-сквер. Должно быть, это было тщательно спланированное убийство. Убийца знал, где найти ежедневник, прихватил его с собой в церковь, частично сжег, чтобы добавить правдоподобия версии о самоубийстве. И это ведет полицию в поисках убийцы прямехонько в дом Бероуна. Но не знал ли всегда сам Бероун, что там-то и зреет его смерть?

Дэлглиш вспомнил тот момент в гостиной леди Урсулы, когда он предъявил ей ежедневник. Когтистые руки, иссушенные старостью, вцепились в подлокотники. Хрупкое тело застыло в неподвижности. Значит, она знала и, несмотря на страшный удар, ум ее продолжал работать. Но разве можно найти мать, которая станет защищать убийцу своего сына? При одном условии, подумал Дэлглиш: если эта мать – леди Урсула. Впрочем, правда может оказаться менее запутанной и зловещей. Леди Урсула не могла поверить, что кто-то, кого она знала лично, способен на это конкретное преступление. Была готова допустить лишь две возможности. Либо ее сын покончил с собой, либо – что вероятнее и приемлемее – его убийство было результатом случайного непреднамеренного насилия. Заставив себя поверить в это, леди Урсула считала любой намек на вероятную связь убийцы с Камден-Хилл-сквер неуместным как потенциальный источник скандала и, что еще хуже, вредное отвлечение усилий полиции от основной работы, состоящей в поиске истинного убийцы. И все же надо будет спросить ее насчет этого телефонного звонка. Никогда в своей профессиональной деятельности Дэлглиш не боялся встреч ни со свидетелем, ни с подозреваемым. Но предстоящего разговора он бы с радостью избежал. Однако если ежедневник был в столе в шесть часов, тогда, по крайней мере, Фрэнк Мазгрейв вне подозрений. Он покинул дом на Камден-Хилл-сквер незадолго до двух. Впрочем, подозревать Мазгрейва ему и без того казалось неуместным. И тут другая мысль, столь же неуместная, пришла ему в голову: интересно, что такое Уилфред Харрелл, лежа на смертном одре, столь страстно хотел сообщить сэру Полу Бероуну? И возможно ли, что кто-то вознамерился решительно этому помешать?

Потом они втроем обедали в элегантной столовой на втором этаже с окнами на реку, которая теперь, под проливным дождем, казалась вздувшейся и бурлящей. Когда они уселись за стол, Мазгрейв сказал:

– Мой прапрадед однажды ужинал с Дизраэли за этим самым столом. И из окна им открывался примерно тот же вид.

Эти слова подтвердили догадку, ранее пришедшую на ум Дэлглишу: семья Мазгрейва всегда голосовала за тори, и именно поэтому он сам не мог себе представить иной партийной принадлежности, а вот генерал пришел к своей партийной философии в результате долгих размышлений, как к осмысленному убеждению.

Еда была весьма недурной: фаршированная лопатка ягненка, чудесно приготовленные свежие овощи и крыжовенный пирог со сливками. Видимо, сотрапезники Дэлглиша по молчаливому согласию решили не докучать ему расспросами о том, как идет следствие. Чуть раньше они попробовали задать ему несколько очевидных вопросов, но натолкнулись на вежливое молчание. Дэлглиш был склонен объяснять подобную сдержанность скорее их желанием предоставить ему возможность насладиться едой, о которой они явно похлопотали, чем нежеланием обсуждать болезненный предмет или опасением сболтнуть что-нибудь, что лучше было бы оставить при себе. Их обслуживал пожилой официант в черной куртке, с лицом восторженно-дружелюбной жабы, который разливал превосходный нирштайнер трясущимися руками, однако не пролил ни капли. Столовая была почти пустой – кроме них, в ней сидели еще две пары, да и то за отдаленными столиками. Дэлглиш подозревал, что его хозяева специально позаботились и о том, чтобы он смог пообедать в тишине. Однако оба они нашли возможность сообщить Дэлглишу свое мнение. Когда после кофе генерал вспомнил, что ему нужно позвонить, Мазгрейв перегнулся через стол и доверительно сказал:

– Генерал не верит в версию самоубийства. Поскольку сам он никогда бы не покончил с собой, то не может себе представить, что это сделал кто-то из его друзей. Еще недавно я бы и сам сказал то же самое, я имею в виду – о Бероуне. Но сейчас сомневаюсь. Безумие витает в воздухе. Ни в чем больше нельзя быть уверенным, и меньше всего – в людях. Вам кажется, что вы их знаете, представляете, как они могут себя повести. Но на самом деле вы ничего о них не знаете и не можете знать. Мы все – чужие. Например, та девушка, сиделка, которая убила себя. Если у нее был ребенок от Бероуна, то сэру Полу, должно быть, нелегко было жить с этим. Я, разумеется, не вмешиваюсь, это ваша работа, не моя, но мне дело кажется очень простым.

А на автомобильной стоянке, когда Мазгрейв, распрощавшись, отправился к своей машине, генерал сказал Дэлглишу:

– Я знаю: Фрэнк думает, что Бероун покончил с собой, но он ошибается. В этом нет никакой злонамеренности, предательства или обиды, просто он ошибается. Бероун был не из тех людей, которые кончают жизнь самоубийством.

– Я не знаю, из тех он был людей или не из тех, – ответил Дэлглиш, – но в чем я твердо уверен, так это в том, что он этого не делал.

Они молча наблюдали, как Мазгрейв, помахав им рукой на прощание, выехал через ворота и, набрав скорость, скрылся из виду. Дэлглиш как еще одну издевку судьбы отметил то, что он ездил на черном «ровере» с регистрационным номером категории «А».

Полчаса спустя Мазгрейв свернул на подъездную аллею, ведущую к его дому. Это был небольшой, но элегантный загородный особняк из красного кирпича, построенный Лютиенсом[27] и купленный отцом Мазгрейва сорок лет назад. Мазгрейв унаследовал его вместе с семейным бизнесом и гордился им так, словно это было фамильное гнездо с двухсотлетней родословной. Он относился к нему с ревностной заботой, как и ко всему, что ему принадлежало – к своей жене, своему сыну, своему бизнесу, своему автомобилю. Обычно, подъезжая к дому, он испытывал не более чем привычное удовлетворение оттого, что старик имел наметанный взгляд на недвижимость, но каждые полгода, словно повинуясь некоему неписаному закону, он останавливал машину и производил тщательную переоценку рыночной стоимости дома. Сделал он это и теперь.

Не успел Мазгрейв закрыть за собой дверь, как жена с озабоченным лицом вышла ему навстречу. Принимая у него пальто, она спросила:

– Ну, как все прошло, дорогой?

– Хорошо. Он странный человек. Не то чтобы дружелюбный, но идеально корректный. Обед ему, кажется, понравился. – Помолчав, он добавил: – Он знает, что это было убийство.

– О, Фрэнк, нет! Только не это! Что ты собираешься делать?

– То же, что и все другие, имеющие отношение к Бероуну, – стараться ограничить размеры бедствия. Бетти Харрелл звонила?

– Минут двадцать назад. Я сказала, что ты к ней заедешь.

– Да, – угрюмо согласился он. – Я должен это сделать.

Он ласково коснулся ее плеча. Ее семья не хотела, чтобы она выходила за него замуж, не считала его достойной парой для единственной дочери предыдущего лорда-наместника графства. Но он все же женился на ней, и они всегда и по сию пору были счастливы вместе. С внезапным гневом Мазгрейв подумал: он нанес уже достаточный урон, пора это прекратить. «Я не собираюсь рисковать всем, ради чего трудился, всем, чего достиг я сам и до меня мой отец, только потому, что Пол Бероун сбрендил в той ризнице».

3

Скарсдейл-Лодж представлял собой гигантский L-образный современный жилой дом, сложенный из кирпича и скорее обезображенный, чем украшенный с фасада асимметричными, далеко выступающими вперед балконами. Ко входу под парусиновым тентом вела проложенная между газонами-близнецами дорожка, вымощенная каменными плитами. В центре каждого газона располагалась небольшая клумба, составленная из посаженных спиралью вплотную друг к другу карликовых георгин, по мере приближения к вершине менявших цвет от белого к желтому; завершал композицию красный цветок, торчавший в центре, словно налитое кровью око. Подъездная аллея пролегала слева и вела за дом, к гаражам и размеченной открытой стоянке. Табличка при въезде в категорической форме предупреждала, что стоянка предназначена исключительно для гостей Скарсдейл-Лодж. Стоянка просматривалась из окон, выходящих в тыльную часть дома, и Дэлглиш, зная, как параноидально подозрительно относятся жители к незаконной парковке, догадался, что ни одна чужая машина здесь не могла остаться незамеченной. Почти наверняка Бероун считал, что безопаснее оставлять свой «ровер» на общественной стоянке у Стэнморского вокзала, и последние четверть мили оттуда шел в горку пешком – безымянный житель пригорода с заурядным кейсом, упаковкой вина и букетом цветов, вероятно купленных в магазине возле Бейкер-стрит или у вестминстерской подземки. Станция Стэнмор к тому же была ему почти по пути в его Хартфордширский округ, и он легко мог урвать часок в пятницу вечером между своей лондонской жизнью и утренним субботним приемом избирателей.

Дэлглиш и Кейт молча подошли к входной двери, оснащенной домофоном, – не слишком надежное средство защиты, но все же лучше, чем ничего, к тому же оно дает то преимущество, что консьерж не наблюдает за всеми входящими и выходящими. Кейт позвонила и четко назвала сквозь зарешеченный микрофон их имена. В ответ послышалось лишь жужжание открываемой двери. Они прошли через холл, типичный для тысяч таких же лондонских пригородных домов – пол покрыт рифленым винилом и отполирован подошвами до блеска; на стене слева – пробковая доска объявлений: администрация оповещала о дате профилактики лифта и о продлении договоров на уборку подъезда. Справа в зеленой пластмассовой кадке – гигантское сырное дерево, не подвязанное, разлапистое, пол под кадкой усыпан опавшими раздвоенными листьями. Впереди – два лифта-близнеца. В холле стояла мертвая тишина. Где-то там, наверху, люди жили своими отдельными жизнями, но здесь, в воздухе, пропахшем мастикой для полов, царило гробовое молчание, словно это был дом, населенный мертвецами. Жители, большей частью лондонцы, скорее всего снимали здесь жилье временно – молодые специалисты, только начинающие карьеру, секретарши, арендующие одну квартиру на двоих, супруги-пенсионеры, живущие абсолютно замкнуто. Никто не мог бы сказать, в какую из сорока с лишним квартир идет случайный посетитель. Если Бероун проявлял благоразумие, он выходил из лифта каждый раз на другом этаже и поднимался или спускался на нужный ему пешком, хотя риск и так был невелик – Стэнмор, несмотря на то что здесь еще не вырубили пышную растительность, уже не был деревней, так что вряд ли кто-нибудь наблюдал из-за занавесок, как он приходит и уходит. Если он купил эту квартиру для любовницы в качестве удобно безликого места для встреч, то выбор был сделан верно.

Сорок шестая квартира располагалась на верхнем этаже и была угловой. Они молча проследовали через застланный ковровой дорожкой коридор и подошли к белой двери без таблички. Когда Кейт позвонила, Дэлглиш подумал: интересно, будут ли их разглядывать через глазок, – но дверь открылась почти сразу же, будто кто-то стоял за ней, поджидая. Хозяйка отступила в сторону и жестом пригласила их войти. Когда Дэлглиш проходил мимо нее, она сказала:

– Я ждала вас – знала, что рано или поздно вы придете. По крайней мере, теперь я узнаю, что случилось, и услышу, как кто-то – пусть даже полицейский – произносит его имя.

Она была готова к их визиту, уже отплакав свое. Не совсем, разумеется, – лить слезы по любовнику ей предстояло еще долго, но чудовищная, заставляющая выть боль, рвущая сердце на части, отступила, во всяком случае, на время. Дэлглишу слишком часто приходилось наблюдать ее последствия, чтобы он мог не заметить следов: набрякшие веки, посеревшая кожа, опухшие, неестественно красные губы, чуть приоткрытые, словно от несильного удара. Было трудно догадаться, как выглядит эта женщина в нормальном состоянии, но ему показалось, что лицо у нее должно быть приятным и умным: крупный нос, высокие скулы, решительный подбородок и хорошая кожа. Каштановые волосы, сильные и прямые, были убраны назад и связаны на затылке жатой лентой. Несколько волосков прилипли ко лбу. Голос звучал надтреснуто и напряженно после недавних рыданий, но она прекрасно держала себя в руках. Дэлглиш почувствовал к ней искреннее уважение. Если критерием считать глубину горя, то вдовой была она. Входя в гостиную, он сказал:

– Простите, что вынуждены потревожить вас, когда ваша боль еще так свежа. Вам, конечно, известно, почему мы пришли. Вы в состоянии сейчас говорить о нем? Мне нужно знать его лучше, чем я знаю, чтобы чего-то добиться.

Она, похоже, поняла, что он имел в виду: личность жертвы – главный ключ к причине смерти. Бероун умер потому, что был таким, каким был, знал то, что знал, делал то, что делал, планировал то, что планировал. Убийство разрушает тайну личной жизни, с беспощадной суровостью обнажает все маленькие ухищрения покойного. Дэлглиш должен обшарить прошлое Бероуна так же тщательно, как он обыскивает шкафы и бумаги жертв. Тайна личной жизни убитого рушится первой, но и никто, близко связанный с ним, не остается в стороне. Жертва хотя бы избавлена от земных забот о достоинстве, репутации, не ведает стыда. А для живых оказаться вовлеченными в расследование убийства означает заразиться от самого процесса, который мало что в их жизнях оставит неизменным. Но по крайней мере одним достоинством – демократичностью – все это обладает, подумал Дэлглиш. Убийство остается уникальным преступлением. Пэр и нищий равны перед ним. Богатый, конечно, и здесь, как во всем остальном, имеет преимущество – может позволить себе лучшего адвоката. Но и только – в свободном обществе мало на что еще мертвец может повлиять с помощью денег.

– Выпьете кофе? – спросила она.

– С удовольствием, если вас это не слишком затруднит, – ответил Дэлглиш.

– Могу я вам помочь? – предложила Кейт.

– Это не займет много времени, – сказала хозяйка.

Кейт явно восприняла эти слова как согласие и последовала за девушкой на кухню, оставив дверь приоткрытой. Весьма характерно для нее, отметил Дэлглиш, – несентиментальный, практичный подход к людям и их насущным заботам. Без бахвальства и самонадеянности она умела смягчить самую неловкую ситуацию и ввести ее едва ли не в пределы нормы. Это было одним из ее сильных качеств. Вот и теперь, на фоне звяканья чайника и чашек, он мог слышать их голоса: казалось, они спокойно ведут беседу. По отдельным фразам он догадался, что они обсуждают достоинства электрических чайников, которыми обе пользуются. Ему вдруг показалось, что он здесь лишний – и как сыщик, и как мужчина. Без его деструктивного мужского присутствия они поладили бы лучше. Даже сама комната показалась ему недружелюбной; он почти убедил себя, что приглушенные женские голоса звучат заговорщически.

Послышался треск кофемолки. Значит, она пьет свежемолотый кофе. Ну конечно. Это же ритуал, наверняка они с любовником часто варили и пили его вместе. Дэлглиш окинул взглядом гостиную – через узкое высокое окно на фоне неба вырисовывалась дальняя панорама Лондона. Мебель свидетельствовала о весьма ортодоксальном хорошем вкусе. Диван, покрытый бежевым льняным покрывалом – без единой морщинки, идеально чистым, – выглядел дорогим и, судя по аскетизму дизайна, имел скандинавское происхождение. По обе стороны камина стояли подобранные к дивану кресла с более потертыми чехлами. Сам камин был современным, в простом обрамлении, с такой же простой полкой. Зато газовые горелки, как заметил Дэлглиш, – новейшего образца, создающие иллюзию горящих углей и живого пламени. Она могла зажигать их, как только раздастся его звонок, – мгновенный уют, мгновенное тепло. А если он не приходил, если его не отпускали дела – в палате ли, дома или в избирательном округе, – на следующее утро не было холодного пепла с его лежащей на поверхности иронической символикой.

Над диваном висел ряд превосходных акварелей – скромные английские пейзажи. В двух из них Дэлглиш узнал руку Лира и Котмена. Интересно, были ли это подношения Бероуна? Вероятно, только таким способом он умудрялся дарить ей что-нибудь ценное: они оба могли любоваться картинами, и гордость позволяла ей их принять. Стена напротив камина была от пола до потолка заставлена деревянными составными конструкциями-нишами, в которых располагались простая стереосистема, ряды аудиокассет, телевизор и книги. Он подошел поближе и, снимая с полок, перелистал некоторые из них. Если убрать книги и заменить акварели популярными репродукциями, комната вполне сошла бы за демонстрационное помещение в многоквартирной новостройке, соблазняющее потенциальных покупателей уныло-традиционным хорошим вкусом. Есть жилища, подумал он, предназначенные для того, чтобы из них сбегать, – мрачные прихожие, закованные в броню, заслон от реального мира снаружи. Есть жилища, в которые хочется возвращаться, – изолированные убежища от изнурительной работы и борьбы. Эта комната была сама по себе целым миром, обустроенным экономно и с любовью, содержащим все необходимое для жизни хозяйки; такая квартира представляла собой инвестицию не только в недвижимость. Весь капитал хозяйки был сосредоточен здесь – материальный и эмоциональный. Дэлглиш скользнул взглядом по комнатным растениям, стоявшим на подоконнике, разнообразным, ухоженным, здоровым. А почему бы им и не быть здоровыми? Она ведь всегда здесь и заботится о них.

Женщины вернулись в комнату. Мисс Уошберн вынесла поднос с кофеваркой, тремя большими белыми чашками, горячим молочником и сахарницей и поставила его на кофейный столик. Дэлглиш и Кейт уселись на диван. Мисс Уошберн разлила кофе, взяла свою чашку и с ней перешла к креслу у камина. Как и ожидал Дэлглиш, кофе был превосходным, но она к нему не притронулась.

– Диктор по телевизору сказал, что были ножевые раны, – сказала она, глядя на них через комнату. – Какие именно?

– Так сказали по телевизору?

– Разумеется, – с горечью подтвердила она. – Откуда еще я могла узнать?

Дэлглиша охватила жалость, такая неожиданная и такая глубокая, что с минуту он не решался заговорить. А вместе с жалостью поднялось и раздражение против Бероуна, испугавшее его своей остротой. Разумеется, Бероун не исключал вероятности внезапной смерти. Он был публичной фигурой и должен был знать, что это всегда предполагает риск. Неужели не нашлось никого, кому он мог доверить свой секрет? Кого-нибудь, кто сообщил бы ей новость, навестил ее, утешил хотя бы тем, что любимый думал, как смягчить ее боль? Неужели он не мог найти время в своей перегруженной делами жизни, чтобы написать письмо, которое ей передали бы в случае его внезапной смерти? Или он был настолько самонадеян, что считал себя застрахованным от всех рисков, коим подвержены менее значительные смертные: от инфаркта, автокатастрофы, бомбы ИРА? Но прилив гнева отступил, оставив по себе гнетущее отвращение к самому себе. «А разве я сам повел бы себя иначе? – подумал он. – Все мы одинаковы, даже в этом. Если Бероун носил в сердце льдинку, то и я тоже ее ношу».

– Какие именно ножевые раны? – упрямо повторила она.

Смягчить информацию не было никакой возможности.

– У него было перерезано горло. У него и у бродяги, которого нашли вместе с ним, Харри Мака. – И опять Дэлглиш сам не знал, почему ему показалось важным упомянуть теперь о Харри Маке, – так же как он упомянул о нем в разговоре с леди Урсулой. Будто бы он решил сделать все, чтобы не дать забыть Харри.

– Бритвой Пола? – уточнила она.

– Вероятно.

– Бритву нашли возле тела?

Она сказала «возле тела», не «возле тел». Ее заботило только одно из них.

– Да, возле вытянутой руки сэра Пола, – подтвердил Дэлглиш.

– А наружная дверь была не заперта?

– Нет.

– Значит, он впустил убийцу, так же как бродягу. Или это бродяга его убил?

– Нет, бродяга его не убивал. Харри оказался жертвой, не убийцей.

– Значит, это был кто-то чужой. Пол не мог никого убить, и я не верю, что он убил себя.

– Мы тоже не верим, – сказал Дэлглиш. – Мы рассматриваем это как убийство. Вот почему нам и требуется ваша помощь. Нам нужно поговорить о нем. Вы, вероятно, знали его лучше, чем кто бы то ни было.

Она ответила так тихо, что он едва разобрал:

– Думаю, да. Вернее, думала.

Она попыталась поднести чашку к губам, но не смогла удержать ее в равновесии. Дэлглиш почувствовал, как напряглась сидевшая рядом с ним Кейт, и подумал, что она, вероятно, сдерживается, чтобы не подойти, не обнять девушку за плечи. Однако она не двинулась с места, а мисс Уошберн со второй попытки удалось губами нащупать край чашки. Она шумно, как испытывающий нестерпимую жажду ребенок, отхлебнула кофе. Наблюдая за ней, Дэлглиш отлично понимал, что собирается сделать, и это даже у него самого вызывало отвращение. Она была одинока, ей было отказано в простой человеческой потребности разделить с кем-нибудь свое горе, поговорить о любимом человеке. И именно этим он собирался теперь воспользоваться. Дэлглиш иногда с горечью думал, что эксплуатация лежит в самом сердце успешного расследования, особенно когда речь идет об убийстве. Ты эксплуатируешь страх подозреваемого, его тщеславие, потребность довериться, неадекватное состояние, которое заставляет его произнести какую-нибудь жизненно важную фразу, слишком многое выдающую. Эксплуатировать горе и одиночество было лишь другой разновидностью той же техники.

– Могу я увидеть место, где это случилось? – спросила она, взглянув на Дэлглиша. – Я имею в виду, так, чтобы никто этого не заметил, без всякой суеты. Мне бы хотелось посидеть там одной, когда будут происходить похороны. Это лучше, чем торчать в церкви в заднем ряду, стараясь не выглядеть дурой.

– В настоящее время та часть церкви опечатана, но я уверен: вашу просьбу можно будет выполнить, как только мы закончим работу на месте преступления. Отец Барнс, тамошний приходский священник, пустит вас. Это совершенно обычная комната. Просто ризница, пыльная, весьма захламленная, пропахшая старыми молитвенниками и ладаном, но очень мирная. – Он подумал и добавил: – Думаю, все произошло очень быстро. Наверняка он не успел испытать никакой боли.

– Но успел испытать страх.

– А может, даже этого не успел.

– Все это так неправдоподобно – обращение, божественное откровение или что там произошло. Звучит глупо. Конечно, это неправдоподобно. Я хочу сказать, неправдоподобно, что такое могло случиться с Полом. Он был, как бы это сказать, земным. О, я вовсе не имею в виду, что его заботили только успех, деньги и престиж. Но он был прочно укоренен в этом мире, являлся плотью от плоти его. Он не был мистиком. Не был даже особо религиозен. Обычно ходил в церковь по воскресеньям и большим праздникам, но лишь потому, что любил литургию. Если бы там читали новую Библию или молитвенник, он бы туда не ходил. И еще он говорил: ему нравится, что в течение этого часа он может спокойно подумать, не опасаясь, что кто-то придет или зазвонит телефон. Как-то он сказал, что формальное соблюдение религиозных праздников укрепляет личность, напоминает о границах дозволенного в поведении, – что-то в этом роде. Он не считал веру бременем. Равно как и безверие. Вы видите в этом какой-нибудь смысл?

– Да.

– Он любил хорошую еду, вино, архитектуру, женщин. Я не имею в виду флирт. Он ценил женскую красоту. Этого я ему дать не могла. Зато давала то, чего не мог дать никто другой, – покой, честность, предельное доверие.

Странно, подумал Дэлглиш: ей важнее говорить не об убийстве, а о его религиозном опыте. Ее любовник мертв, но даже чудовищность такого конца, даже эта невозместимая утрата не может смягчить ей боль от того, предыдущего, предательства. В свое время они вернутся к теме убийства, а пока не стоит ее торопить – этим он не добьется от нее того, что ему нужно.

– Он объяснил вам, что случилось с ним в ризнице?

– Он пришел на следующий вечер, поздно, поскольку у него была встреча в палате, и задержался ненадолго. Сказал, что пережил обращение к Богу. Все. Обращение к Богу. В его устах это прозвучало как-то сухо, по-деловому. Но на самом деле это, разумеется, было не так. Потом он ушел, и я поняла, что потеряла его. Не как друга, быть может, но мне он был нужен не в качестве друга. Я потеряла его как любовника. Потеряла навсегда. Ему даже незачем было мне это говорить.

Есть женщины, подумал Дэлглиш, которые считают, что тайна, риск, измена, заговор придают любовной связи дополнительную эротическую привлекательность. Это женщины столь же независимые, сколь и их мужчины, они превыше всего дорожат личной жизнью, стремятся к бурным интимным отношениям, однако не ценой своей карьеры; для них любовная страсть и домашний уют – вещи несовместимые. Но эта – не такая. Он слово за словом вспомнил свой разговор с Хиггинсоном из специальной службы. Хиггинсон в своем идеально скроенном твидовом костюме, с безупречной выправкой, безоблачным взглядом, волевым подбородком и аккуратно подстриженными усами настолько идеально воплощал образ армейского офицера, что казался Дэлглишу окутанным аурой фальшивой респектабельности, как мошенник, изображающий почтительность на пороге загородного дома, или продавец подержанных машин, слоняющийся у станции метро «Уоррен-стрит». Даже его цинизм был так же тщательно выверен, как его акцент. Хотя акцент был неподдельным, как, впрочем, и цинизм. Худшее, что можно было сказать о Хиггинсоне, так это то, что он слишком любит свою работу.

«Обычное дело, мой дорогой Адам. Декоративная жена напоказ, преданная скромная женщина на стороне – для «пользования». Только в данном конкретном случае я не совсем уверен, для какого именно. Выбор немного странный. Вы увидите. Никаких проблем с конспирацией. Оба были исключительно осторожны. Бероун всегда ясно давал понять, что он согласен на любые необходимые меры предосторожности, но считает, что имеет право на некоторый риск в том, что касается его личной жизни. Впрочем, эта женщина никогда не доставляла никаких хлопот. Был бы удивлен, если бы она доставила их теперь. В предстоящие восемь месяцев никаких затруднительных ситуаций не предвидится».

Неужели она и в самом деле закрывала глаза на то, что ее отношения с Бероуном документируются, что каждый шаг на пути их развития отмечается с почти клиническим безразличием циничными наблюдателями, которые решили – безусловно, с соблюдением всех необходимых бюрократических процедур, – что ее можно классифицировать как безвредное отклонение и что Бероун может продолжать предаваться своему еженедельному развлечению без официального вмешательства. Конечно, она не могла так обманываться, равно как и он. В конце концов, она и сама отчасти принадлежала к бюрократии – занимала административную должность и обязана была знать, как работает система. Правда, она была еще относительно молода, но это был ее мир. Малейший признак того, что она представляет собой угрозу для его безопасности – и его бы немедленно предупредили. А он бы внял предупреждению. Вы никогда не станете государственным министром, если в достаточной мере не обладаете честолюбием, эгоизмом и жестокостью, чтобы понять, в чем состоят ваши приоритеты.

– Как вы познакомились? – спросил Дэлглиш.

– А вы как думаете? На работе. Я заведовала канцелярией в его частном офисе.

«Значит, все было так, как я и думал», – отметил Дэлглиш.

– А потом, когда вы стали любовниками, вы попросили о переводе?

– Нет, перевод мне и так предстоял. В частных офисах долго не работают.

– Вы встречались с кем-нибудь из членов его семьи?

– Он не возил меня к себе домой, если вы это имеете в виду. Не представлял своей жене или леди Урсуле: познакомьтесь, мол, это Кэрол Уошберн, моя любовница.

– Насколько часто вы встречались?

– Настолько, насколько часто ему удавалось вырваться. Иногда у него было целых полдня, иногда всего часа два. Он старался заглянуть ко мне по пути в свой избирательный округ, если ехал туда один. Бывали случаи, когда мы не виделись неделями.

– Он никогда не говорил о женитьбе? Простите, но этот вопрос может оказаться важным.

– Если вы предполагаете, что кто-то зарезал его, чтобы он не смог развестись и жениться на мне, вы попусту теряете время. Ответ на ваш вопрос, коммандер, – нет. Он никогда не заводил разговора о браке. Я тоже.

– Можете ли вы сказать, что он был счастлив?

Ее как будто не удивил на первый взгляд не имеющий отношения к делу вопрос, и ей не понадобилось много времени, чтобы обдумать ответ. Она знала его давно.

– Нет, я бы так не сказала. Того, что с ним произошло – я имею в виду не убийство, а то, что он пережил в той церкви, чем бы оно ни было, – думаю, не случилось бы, будь он доволен жизнью и если бы ему для этого хватало нашей любви. Ее вполне хватало для меня; это было все, что мне нужно, чего я хотела. Для него – нет. Я всегда это знала. Ничто не было достаточным для Пола, ничто.

– Он говорил вам, что получил анонимное письмо, касающееся Терезы Нолан и Дайаны Траверс?

– Да, говорил. Он не принял его всерьез.

– Он принял его всерьез настолько, что даже показал мне.

– Ребенок Терезы Нолан, от которого она избавилась, был не от него, если вы это подозреваете. Иначе он бы мне сказал. Послушайте, это ведь была всего-навсего анонимка. Политики получают их постоянно. Они к ним привыкли. Зачем теперь-то беспокоиться из-за нее?

– Затем, что все случившееся с ним в последние недели его жизни может оказаться важным. Вы должны это понимать.

– Какое значение могут иметь теперь скандал или клевета – его они уже не тронут. И не причинят ему боли. Ничто уже не причинит ему боли. Никогда.

– А были вещи, способные причинить ему боль? – тихо спросил Дэлглиш.

– Он тоже был человеком, не так ли? Разумеется, существовали вещи, которые его ранили.

– Какие? Неверность жены? – Она не ответила. – Мисс Уошберн, моя задача – поймать его убийцу, а не сберечь его репутацию. Эти задачи не обязательно должны быть несовместимы, и я постараюсь, чтобы они таковыми не оказались. Но какая из этих задач главная, я не скрываю. Не могли бы вы тоже быть откровенны?

– Нет! – с неожиданной жесткостью ответила она. – Я оберегала его частную жизнь – не репутацию, а частную жизнь – три года. Это дорого мне стоило. Я не жаловалась ему, не жалуюсь и теперь. Мне известны правила. Но я намерена оберегать его частную жизнь и впредь. Для него это было важно. Если я перестану это делать, то ради чего тогда все эти годы, в течение которых мы таились, не могли показаться вместе, не могли сказать: «Это мой мужчина, это моя женщина, мы любовники», когда я всегда была на втором месте после его работы, его жены, его избирателей, его матери? Его ведь все равно не вернешь.

Таков извечный вопль отчаявшихся: «Его уже не вернешь». Дэлглиш вспомнил свое второе дело – об убийстве ребенка: в квартире убийцы была найдена пачка порнографических фотографий – жертвы в непристойных позах, жалкие детские тела, над которыми надругались и выставили напоказ. В его обязанности как свежеиспеченного инспектора-детектива входило попросить мать опознать свою дочь. Женщина лишь мимоходом скользнула взглядом по снимку и уставилась перед собой, не желая узнавать, отрицая правду. Есть вещи, которые разум отказывается принять даже ради возмездия, ради торжества справедливости. «Их уже не вернешь» – таков крик отчаяния всего потерпевшего крушение, испытывающего запредельное страдание, сломленного горем мира.

Тем не менее она продолжала говорить:

– Было много такого, чего я не могла ему дать. Но я давала ему умение хранить тайну, свободу действий. Я наслышана о вас. Знаю о том деле на Болотах[28], об убийстве ученого-криминалиста. Пол мне о нем рассказывал. Это был ваш триумф, не так ли? Вы спросите: «А как же жертва?» Но что вам до жертв? Думаю, вы поймаете убийцу Пола, вы ведь всегда ловите преступника, правда? А вам когда-нибудь приходилось задумываться, какой ценой вы это делаете?

Дэлглиш заметил, как напряглась от оскорбления и неприязни Кейт. Девушка тем временем продолжала:

– На сей раз вам придется поймать преступника без моей помощи. Вам она, в сущности, и не нужна. Я не собираюсь предавать доверие Пола только ради того, чтобы вы сделали еще одну зарубку по поводу достигнутого успеха.

– Речь идет еще и об убийстве бродяги, Харри Мака, – напомнил Дэлглиш.

– Простите, но у меня не осталось чувств для Харри Мака, даже сострадания. Харри Мака я оставляю за рамками своих размышлений.

– Но я не могу оставить его за рамками моих.

– Конечно, не можете, это ваша работа. Послушайте, я не знаю ничего, что могло бы вам помочь раскрыть убийство. Если у Пола были враги, мне они неизвестны. Я рассказала вам о нас с ним. Вы и так все это знали. Но втягиваться дальше я не собираюсь и не желаю оказаться в конце концов на свидетельском месте, а также чтобы меня фотографировали по дороге в суд и снимки печатали на обложке под заголовком: «Малышка Пола Бероуна на стороне».

Она встала. Это был для них знак, что пора уходить. Когда они дошли до двери, она сказала:

– Я хочу уехать, недели на две. У меня масса неиспользованных отпускных дней. Если журналисты разнюхают обо мне, не желаю находиться здесь, когда это случится. Я этого не вынесу. Я уеду из Лондона, вообще из Англии. И вы меня не остановите.

– Не остановим, – согласился Дэлглиш. – Но мы будем здесь, когда вы вернетесь.

– А если я не вернусь? – В ее голосе слышалось усталое смирение перед неизбежным поражением. Как она сможет жить за границей, будучи столь зависимой от своей работы, от жалованья? Эта квартира, быть может, и утратила для нее свой смысл, но Лондон все равно оставался ее домом, и работа значила для нее больше, чем просто деньги. Молодая женщина не стала бы начальницей, если бы не была умна, трудолюбива и амбициозна. Но Дэлглиш ответил на ее вопрос так, словно принял его всерьез:

– Тогда я вынужден буду приехать к вам.

Уже в машине, пристегивая ремень безопасности, он сказал:

– Интересно, смогли бы вы добиться большего, если бы беседовали с ней наедине? Может быть, она говорила бы свободнее, если бы меня там не было?

– Вероятно, сэр, – не стала спорить Кейт, – но только в том случае, если бы я пообещала сохранить в тайне все, что она мне скажет, а как я могла это сделать?

Массингем, мысленно усмехнулся Дэлглиш, пообещал бы не выдавать ее секретов, а потом без малейших угрызений совести все бы рассказал. В этом заключалось одно из различий между ним и Кейт.

– Да, – сказал он, – вы этого никак не могли бы сделать.

4

Вернувшись в Скотленд-Ярд, Кейт бросилась в кабинет Массингема и нашла его там в одиночестве, зарывшимся в бумагах. Ей доставило удовольствие прервать его добросовестное, но лишенное энтузиазма изу-чение протоколов поквартирного обхода страстным отчетом о только что проведенной беседе. Она с трудом сдерживала гнев на обратном пути в Ярд, и теперь ей не терпелось с кем-нибудь схлестнуться, желательно с мужчиной.

– Этот человек – дерьмо! – выпалила она.

– Ну, не знаю. Может, ты немного преувеличиваешь?

– История стара как мир: он наслаждается успехом – она упрятана в эдакое викторианское «любовное гнездышко», чтобы удовлетворять его желания, когда у него выдастся редкий момент, который он соблаговолит потратить на нее. Можно подумать, что мы опять в девятнадцатом веке.

– Но мы не в нем. Это ее выбор. Брось, Кейт! У нее хорошая работа, собственная квартира, приличное жалованье, перспектива карьерного роста и пенсия в конце жизни. Она могла выгнать его в любой момент, стоило лишь захотеть. Он не держал ее силой.

– Физически – может быть.

– Только не начинай старую песню на новый лад: «Мужчине достается удовольствие, а девушке – позор». Во всяком случае, новейшая история свидетельствует против тебя. Ничто не мешало ей порвать с ним. Она могла предъявить ему ультиматум: «Тебе придется выбрать: либо она – либо я».

– Заранее зная, каким будет его выбор?

– Ну да, риск есть. Но ей ведь могло и повезти. У нас все же действительно не девятнадцатый век, и он не Парнелл. Развод не испортил бы ему карьеру, во всяком случае, не сильно и ненадолго.

– Но и не помог бы ей.

– Ладно. Возьмем, к примеру, твоего парня, кто он там у тебя? Если бы тебе пришлось выбирать между ним и твоей работой, неужели тебе было бы так уж легко? В следующий раз, когда захочешь кого-то осудить, спроси-ка себя, что бы ты сама предпочла.

Вопрос смутил ее. Вероятно, Массингем то ли знал, то ли догадывался об Алане. Работая в Департаменте уголовного розыска, секрет не сохранишь, а скрытность относительно личной жизни только разжигает любопытство. Но она не ожидала такой проницательности и такой откровенности с его стороны и не была уверена, что ей это нравится.

– Все равно это не заставит меня его уважать.

– А мы не обязаны его уважать. Нас никто не просит уважать его, любить или восхищаться его политическими убеждениями, его галстуками или вкусом по части женщин. Наша работа состоит в том, чтобы поймать его убийцу.

Она села напротив, внезапно ощутив усталость. Сумка соскользнула с ее плеча на пол. Кейт наблюдала, как он собирал свои бумаги. Ей нравился его кабинет, и наводило на занятные размышления отличие сдержанной мужской ауры этого помещения от комнаты отдела убийств, расположенной в конце коридора. Там атмосфера была густо мужской, как в офицерской кают-компании. Однажды она услышала, как Массингем сказал Дэлглишу с озорным ехидством, которое обижало его подчиненных и заставляло вспомнить его старую кличку Важный Джон: «Не первого класса кают-компания, сэр, вам не кажется?» Подразделение было сформировано для расследования преступлений на море, и обычно в виде благодарности ему дарили фотографию соответствующего корабля в рамке. Фотографии были развешаны аккуратными рядами вдоль стен вместе с портретами начальников полиции стран Содружества, эмблемами, полицейскими значками, приветственными адресами со множеством подписей и даже отдельными снимками, сделанными во время торжественных ужинов. В кабинете Массингема стены были украшены только цветными дагеротипами старинных крикетных матчей, которые, как она подозревала, он позаимствовал из дома. Это ностальгическое воскрешение давно канувших в прошлое летних сезонов – старомодной формы биты, игроки в цилиндрах, знакомые шпили соборов, пронзающие английское небо, затененное игровое поле, дамы в кринолинах под зонтиками – поначалу вызывало некоторый интерес у коллег, но теперь едва ли кто-нибудь вообще замечал эти снимки. Кейт считала, что выбор Массингема демонстрировал компромисс мужского конформизма и индивидуального вкуса. Едва ли он вывесил бы на всеобщее обозрение свои школьные фотографии. Не то чтобы Итон был так уж неприемлем для столичной полиции, но это была не та школа, которой здесь стоило хвастаться.

– Как идет опрос окрестных жителей?

– Как и следовало ожидать: никто ничего не видел и не слышал. Все сидели, приклеившись к телевизорам, или веселились в «Собаке и утке», или играли в бинго. Большой рыбы мы не выудили, но пескари, как обычно, попадаются. Жаль, что нельзя сразу же выбрасывать их обратно в воду. Во всяком случае, контора при деле.

– А водителей такси опрашивали?

– Без толку. Один парень помнит, что высадил средних лет джентльмена в подходящее время ярдах в сорока от церкви. Мы нашли этого пассажира – он навещал свою подругу.

– Что? Любовное гнездышко неподалеку от Харроу-роуд?

– У него были несколько специфические запросы. Помнишь Фатиму?

– Боже милостивый, она все еще работает?

– Еще как! К тому же она оказывала кое-какие услуги Чалки Уайту. Теперь и дама нами не очень довольна, и Чалки тоже.

– А пассажир?

– Этот собирается подать официальную жалобу: вторжение в частную жизнь, покушение на свободу личности – все как обычно. И еще у нас шесть чистосердечных признаний.

– Шесть? Так скоро?

– С четырьмя из этих шести мы встречались и раньше – все заведомо невменяемы. Один взял на себя убийство в знак протеста против политики тори в области иммиграции, другой – потому что Бероун якобы совратил его внучку, третий – потому что ему велел так поступить архангел Гавриил. Все они называют неверное время, все говорят, что убили ножом, а не бритвой, и ни один из них не может предъявить орудие убийства, что неудивительно. Без малейшего намека на оригинальность все трое утверждают, что выбросили его в канал.

– Ты когда-нибудь задумываешься, какой процент нашей работы оказывается действительно эффективным?

– Иногда. И что, ты полагаешь, нам следует по этому поводу предпринять?

– Для начала тратить меньше времени на пескарей.

– Брось, Кейт. Мы не можем позволить себе быть разборчивыми. Во всяком случае, только в строго ограниченных рамках. Это то же, что у врача, который не может сделать здоровым все общество, вылечить весь мир. Он бы сошел с ума, если бы попытался, поэтому лечит только то, что попадается на его пути. Иногда побеждает, иногда проигрывает.

– Но он не тратит все свое время на прижигание бородавок, между тем как рак остается нелеченным.

– Черт возьми, а что он такое, этот проклятый убийца, если не раковая опухоль? В сущности, вероятно, именно расследование убийств, а не обычных преступлений требует особой эффективности. Ты только подумай, чего стоило упрятать за решетку йоркширского потрошителя. Посчитай, во что этот убийца обошелся налогоплательщикам, пока мы его не поймали.

– Если поймали. – И Кейт впервые почувствовала искушение добавить: «И если он вообще существует».

Массингем встал из-за стола.

– Тебе нужно выпить. Я угощаю.

– Ладно, – согласилась Кейт, – спасибо. – Она подняла с пола сумку, и они отправились в столовую для старших офицеров.

5

Миссис Айрис Миннз жила в муниципальной квартире на третьем этаже многоквартирного дома неподалеку от Портобелло-роуд. Припарковаться где-нибудь поблизости в субботу, в день уличной ярмарки, было немыслимо, поэтому Массингем и Кейт оставили машину возле полицейского участка Ноттинг-Хилл-Гейт и пошли пешком. Субботняя ярмарка, как всегда, представляла собой настоящий карнавал – космополитичное, миролюбивое, хотя и шумное торжество человеческой стадности, любопытства, легковерия и жадности. Она напомнила Кейт первые дни ее патрульной службы. Кейт всегда с удовольствием ходила по запруженным людьми ярмарочным рядам, хотя редко что-либо покупала; ей была чужда распространенная одержимость всякими старинными побрякушками. И она знала, что, несмотря на атмосферу веселого товарищества, ярмарка не такое безобидное место, каким кажется на первый взгляд. Не все пачки банкнот в разных валютах, переходящие здесь из рук в руки, находят свой путь к налоговым закромам. И торговля не ограничивается безобидными старинными артефактами. Обычное количество беспечных покупателей наверняка лишится здесь своих бумажников и сумочек, прежде чем достигнет конца торговых рядов. Тем не менее не так уж много лондонских ярмарок были столь же смирными, веселыми и добродушными, как эта. И нынешним утром Кейт, по обыкновению, вошла в узкий, пронзительно гомонящий, оживленный торговый ряд в приподнятом настроении.

Айрис Миннз жила в квартире двадцать шесть, корпус два, – в доме, отделенном от главного строения и дороги широким внутренним проездом. Когда они пересекали его под взглядами нескольких пар нарочито безразличных, но очень внимательных глаз, Массингем сказал:

– Говорить буду я.

Кейт почувствовала обычный прилив возмущения, но ничего не ответила.

Встреча была назначена по телефону на половину десятого, и по тому, как стремительно распахнулась дверь, стоило лишь нажать кнопку звонка, можно было догадаться, что миссис Миннз находилась в числе тех, кто наблюдал за их прибытием из-за занавесок. Перед ними стояла невысокая женщина с ладной фигурой и почти квадратным лицом: решительный подбородок, длинный рот, искривившийся в мимолетной улыбке, скорее не приветливой, а выражавшей удовлетворение их своевременным приходом, и темные, почти черные глаза, окинувшие гостей быстрым оценивающим взглядом, как будто хозяйка хотела убедиться, что они не нанесут ей в дом грязи. Она не поленилась внимательно изучить удостоверение Массингема и только после этого, отступив в сторону, сделала приглашающий жест рукой и сказала:

– Что ж, вы вовремя. Это делает вам честь. Чай или кофе?

Массингем поспешно отказался и от того, и от другого. Первым побуждением Кейт было в пику ему сказать, что она с удовольствием выпьет кофе, но она подавила искушение. Беседа предполагалась серьезная, и не следовало рисковать успехом ради уязвленного самолюбия. От миссис Миннз, однако, не ускользнул явный антагонизм между ними. Кейт безошибочно отметила вспышку понимания в черных глазах.

Гостиная, куда их препроводили, была довольно необычной, и оставалось лишь надеяться, что удивление отразилось на лице Кейт не слишком очевидно. Получив от местных властей продолговатый ящик ярдов эдак пятнадцать на десять, с единственным окном и дверью, ведущей на балкон, слишком маленький для чего бы то ни было, кроме как для того, чтобы давать свежий воздух нескольким домашним растениям, миссис Миннз умудрилась устроить здесь маленькую викторианскую гостиную – скудно освещенную, забитую вещами, замкнутую. Обои были темно-оливковые, с рисунком из плюща и лилий, ковер – выцветший, но все еще вполне пригодный для использования вильтон[29]. Почти всю середину комнаты занимал продолговатый стол из полированного красного дерева с резными ножками и сияющей как зеркало столешницей, вокруг которого стояли четыре, тоже резных, стула с высокими спинками. Восьмиугольный столик поменьше был придвинут к стене – на нем красовался фикус в медном горшке; стена вокруг была увешана сентиментальными картинками в кленовых рамках: «Прощание моряка», «Возвращение моряка», ребенок, беспечно тянущийся к цветку через ручеек, – крылатый ангел с лицом благочестивого имбецила охраняет его от неосторожного шага. Перед окном – кованая чугунная подставка для цветов, выкрашенная в белый цвет и заполненная горшками с геранью. На внешней стороне балконной решетки – глиняные горшки с плющом и другими вьющимися растениями, чья разнообразная листва полностью закрывала перила.

Центром комнатной композиции служил телевизор с семнадцатидюймовой диагональю экрана, который казался не таким анахронизмом, каким был благодаря тому, что позади него стояли зеленые папоротники – их листья завивались вокруг экрана, как живая декоративная рамка. Оконный карниз был уставлен миниатюрными стаканчиками с африканскими фиалками – темно-алыми и розовато-лиловыми в крапинку. Кейт предположила, что это стаканчики из-под йогурта, но убедиться в этом не представлялось возможным, поскольку каждый из них был задрапирован салфеточками, вырезанными из гофрированной бумаги. На полочке с замысловатой резной «спинкой» стояли фарфоровые статуэтки – собачки самых разных размеров и пород, пятнистый олень, полдюжины кошечек в неубедительно грациозных позах, каждая на своей накрахмаленной льняной подстилочке – предположительно, чтобы не поцарапать полированное красное дерево.

Все в комнате было безукоризненно чистым, в воздухе стоял резкий запах полироля. Когда зимой тяжелые бархатные шторы задернуты, здесь, наверное, совсем нетрудно представить себя в другом веке и образе. И миссис Миннз вполне могла бы сойти за часть старинной декорации. На ней были черная юбка и белая блузка, застегнутая до самого подбородка, с приколотой под воротником брошью-камеей. Седеющие волосы спереди высоко зачесаны, на затылке собраны в маленький пучок. Глядя на миссис Миннз, Кейт подумала, что та похожа на стареющую актрису, загримированную для роли викторианской экономки. Единственное, за что ее можно было покритиковать, так это за чрезмерное увлечение помадой и тенями для век. Хозяйка села в правое кресло, указала Кейт на левое, так что Массингему оставалось лишь развернуть один из обеденных стульев. Таким образом, он очутился в неудобной позе: неловко возвышаясь над женщинами, производил впечатление незваного гостя-мужчины среди домашнего женского уюта. В тусклом осеннем свете, просачивавшемся сквозь кружевные занавески и балконную листву, его лицо под копной рыжих волос выглядело почти болезненным, веснушки на лбу напоминали выцветшие капельки крови.

– Нельзя ли закрыть дверь? – попросил он. – Я сам себя почти не слышу.

Балконная дверь была приоткрыта. Кейт встала и подошла к ней, успев заметить справа гигантский сине-белый рекламный чайник над входом в магазин «Керамика на Портобелло» и красочный плакат на стене, приглашающий на ярмарку фарфора. Уличный шум донесся до нее снизу как шуршание перекатываемой морскими волнами гальки. Как только она закрыла дверь, шум затих.

– Так бывает только по субботам, – сказала миссис Миннз. – Мы с мистером Смитом не против. Привыкли. Я всегда говорю, что это частичка жизни. – Она повернулась к Кейт: – Вы живете где-то поблизости, правда? Уверена, что я встречала вас в одном из здешних магазинов.

– Вполне вероятно, миссис Миннз. Я действительно живу недалеко отсюда.

– Ну конечно, это же деревня, не так ли? Рано или поздно здесь все друг с другом встречаются.

– Вы упомянули некоего мистера Смита, – нетерпеливо перебил Массингем.

– Он живет здесь, но вам не удастся его повидать. Да и вряд ли он мог бы вам что-нибудь сообщить. Он странствует.

– Странствует? Где?

– Откуда мне знать? Путешествует на своем велосипеде. Его семья раньше жила в деревне Хиллгейт. Во времена его деда это была настоящая глухая дыра. А теперь там просят за дом сто шестьдесят тысяч фунтов. Подозреваю, что в мистере Смите есть доля цыганской крови – здесь когда-то, после того как снесли ипподром, жила куча цыган, – поскольку он постоянно кочует. Теперь, когда Британские железные дороги разрешили бесплатно провозить велосипеды, ему стало гораздо легче это делать. Вам повезло, что его здесь нет. Он не больно жалует полицию. Слишком часто ваши парни задерживали его ни за что – он просто спал под забором. Вот что плохо в этой стране – больно уж любят у нас задерживать добропорядочных людей.

Кейт чувствовала раздражение Массингема, которому не терпелось перейти непосредственно к делу. Миссис Миннз, словно тоже это почувствовав, сказала:

– Это был для меня настоящий шок, не скрою. Леди Урсула позвонила мне в тот вечер за несколько минут до девяти и сказала, что рано или поздно вы явитесь.

– Вы впервые услышали о смерти сэра Пола, когда позвонила его мать, чтобы вас предупредить?

– Предупредить? Она звонила не для того, чтобы меня предупредить. Я не перерезала горло несчастному джентльмену и не знаю, кто мог это сделать. Конечно, мисс Мэтлок могла бы потрудиться позвонить раньше, чтобы мне не пришлось узнавать о чудовищном событии из шестичасового выпуска новостей. Я как раз размышляла, следует ли позвонить и узнать, не могу ли я быть чем-нибудь полезной, но решила, что их и так наверняка замучили телефонными звонками и лучше подождать, пока кто-нибудь сам не даст мне знать.

– И это оказалась леди Урсула, незадолго до девяти часов?

– Правильно. Было очень любезно с ее стороны. Но мы с ней всегда отлично ладили. Ее называют леди Урсула Бероун, потому что она дочь графа. А леди Бероун – всего лишь жена баронета.

– Да, нам это известно, – нетерпеливо оборвал ее Массингем.

– Ну конечно, известно, конечно. А вот миллионам людей не известно и совершенно безразлично. Тем не менее, если вы собираетесь копать на Камден-Хилл-сквер, вам следует хорошо понимать разницу.

– Как звучал ее голос, когда она звонила вам? – спросил Массингем.

– Леди Урсулы? А как вы думаете? Смеяться не смеялась, но и не плакала. Это не в ее правилах. Она была спокойна, как всегда. Правда, сообщить мне она могла не много. А что там случилось? Самоубийство?

– Мы точно не можем сказать, миссис Миннз, пока не получены результаты кое-каких исследований. Пока мы квалифицируем это как смерть при подозрительных обстоятельствах. Когда вы в последний раз видели сэра Пола?

– Во вторник, как раз перед тем, как он ушел, что-то около половины одиннадцатого. Он был в библиотеке. Я собиралась полировать письменный стол, но он сидел за ним, поэтому я сказала, что зайду позже, а он возразил: «Нет-нет, входите, миссис Миннз, я скоро ухожу».

– Что он делал?

– Я же сказала: сидел за письменным столом. Перед ним лежал его ежедневник.

– Вы уверены?! – выпалил Массингем.

– Разумеется, уверена. Он лежал перед ним открытый, и сэр Пол его просматривал.

– Как вы можете знать наверняка, что это был именно ежедневник?

– Послушайте, он лежал перед ним, повторяю, открытый, и я видела, что это его ежедневник. Страницы были помечены числами и днями недели, и на каждой что-то написано его рукой. Думаете, я не могу отличить ежедневник по виду? Потом сэр Пол его закрыл и положил в верхний правый ящик, где он всегда и хранился.

– Откуда вам известно, где он всегда хранился? – поинтересовался Массингем.

– Знаете, я проработала в этом доме девять лет. Ее светлость взяла меня на работу, еще когда баронетом был сэр Хьюго. Уж как-нибудь я знаю, где что в доме лежит.

– Что еще между вами произошло?

– Ничего особенного. Я спросила, можно ли мне взять почитать одну из его книг.

– Взять почитать его книгу? – Брови у Массингема поползли вверх от удивления.

– Именно так. Я заметила ее на нижней полке, когда протирала пыль, и мне захотелось ее прочесть. Вон она, под телевизором, если вам интересно. «Роза в сумраке» Миллисент Джентл. Я не видела ее книг уже несколько лет.

Протянув руку, она взяла томик и передала Массингему. Это была тонкая книжица в суперобложке с изображенным на ней вопиюще красивым темноволосым героем, держащим в объятиях блондинку в полуобморочном состоянии на фоне буйно разросшихся роз. Массингем пролистал книгу и сказал с оттенком удивленного презрения:

– Ни за что бы не подумал, что он читает такие книги. Наверняка ее прислал ему кто-то из его избирателей. Кстати, она подписана автором. Интересно, зачем он ее хранил?

– Зачем он ее хранил? – резко переспросила миссис Миннз. – Миллисент Джентл – прекрасная писательница. Правда, в последнее время мало пишет. Я очень люблю хорошие любовные романы. Это гораздо лучше, чем все эти кошмары с убийствами. Их я просто не могу читать. Поэтому я и спросила, можно ли мне взять этот роман; он сказал – пожалуйста.

Кейт забрала книгу у Массингема и открыла ее. На форзаце было написано: «Полу Бероуну с самыми добрыми пожеланиями от автора». Внизу стояла подпись – «Миллисент Джентл» и дата: «7 августа» – день смерти Дайаны Траверс. Но Массингем этого явно не заметил. Она закрыла книгу и сказала:

– Мы отвезем ее обратно на Камден-Хилл-сквер, если вы ее уже прочли, миссис Миннз.

– Сделайте милость. Я не собиралась ее заиграть, если вы это подумали.

– Что было после того, как он разрешил вам взять книгу? – вернул ее к делу Массингем.

– Он поинтересовался, сколько я уже работаю на Камден-Хилл-сквер. Я сказала – девять лет. Тогда он спросил: «Это были для вас хорошие годы?» Я ответила – настолько же хорошие для меня, насколько для большинства других.

– Думаю, он не это имел в виду, – усмехнулся Массингем.

– Я прекрасно понимаю, что он имел в виду. Но что он хотел от меня услышать? Я делаю свою работу, мне за это платят четыре фунта в час, что выше общепринятой ставки, и оплачивают такси до дома, если я задерживаюсь дотемна. Если бы работа меня не устраивала, я бы там не оставалась. Но чего они ожидали за свои деньги? Любви? Если он мечтал услышать от меня, что на Камден-Хилл-сквер я провела лучшие годы своей жизни, то ему пришлось бы разочароваться. Заметьте, когда была жива первая леди Бероун, все было по-другому.

– Что значит – по-другому?

– Просто по-другому. Дом тогда казался более живым. Мне нравилась первая леди Бероун. Она была очень приятной дамой. Прожила вот только недолго, бедная душа.

– Почему вы решили остаться работать в доме после ее смерти, миссис Миннз? – спросила Кейт.

Миссис Миннз перевела на нее свои блестящие маленькие глазки и ответила просто:

– Я люблю полировать мебель.

Кейт догадывалась, что Массингему неймется спросить, что думает миссис Миннз о второй леди Бероун, но он решил все же придерживаться главной линии допроса.

– А потом?

– Потом сэр Пол ушел.

– Из дома?

– Да.

– Вы это точно знаете?

– Послушайте, на нем был пиджак, он взял приготовленную заранее сумку, проследовал через холл, и я услышала, как входная дверь открылась и закрылась. Если это не он вышел, то кто же еще?

– Но своими глазами вы не видели, как он выходил?

– Я никогда не сопровождала его до двери, чтобы поцеловать на прощание. Мне нужно было делать свою работу. Но то был последний раз, когда я видела его в этой жизни, и уж точно не ожидаю встретиться с ним в будущей.

Массингем предусмотрительно не стал развивать эту тему, а спросил:

– Значит, вы уверены, что он положил ежедневник в ящик стола?

– С собой он его не взял. Послушайте, что такого особенного в этом ежедневнике? Уж не намекаете ли вы, что я его украла?

– Его не оказалось в столе, миссис Миннз, – поспешно вставила Кейт. – Разумеется, мы никого не подозреваем в краже. Ежедневник не представляет собой никакой ценности. Но он пропал, и это может оказаться важным. Видите ли, если там была запись о встрече, намеченной на следующий день, то маловероятно, что сэр Пол вышел из дома с мыслью о самоубийстве.

Смягчившись, миссис Миннз сказала:

– Нет, он не взял его с собой. Я собственными глазами видела, как он положил его обратно. А если он вернулся за ним позднее, то в это время меня в доме уже не было.

– Это, конечно, возможно, – согласился Массингем. – Когда вы ушли?

– В пять часов – это мое обычное время. Я перемыла посуду после обеда и принялась за работу, которую обычно выполняю во второй половине дня. Иногда это чистка серебра, иногда – наведение порядка в бельевом шкафу. По вторникам я вытираю пыль с книг в библиотеке. Там я пробыла с половины третьего до четырех, потом пошла к мисс Мэтлок помогать готовить чай. За это время сэр Пол точно не приходил. Я бы услышала, если бы кто-нибудь прошел через холл.

– Миссис Миннз, вы могли бы сказать, что у них был счастливый брак? – неожиданно спросила Кейт.

– Я слишком редко видела их вместе, чтобы судить. Но когда видела, они выглядели нормально. Хотя никогда не спали в одной спальне.

– Но это не так уж необычно, – вставил Массингем.

– Возможно. Но бывает разное «не спали», если вы понимаете, что я хочу сказать. Видите ли, я перестилаю постели. Вероятно, по-вашему, брак таким и должен быть, по-моему – нет.

– Да, так едва ли произведешь на свет следующего баронета, – заметил Массингем.

– Вот и я задумалась об этом несколько недель назад. Ее вырвало после завтрака, а это на нее совсем не похоже. Но шанс невелик, полагаю. Она слишком бережет фигуру. Надо сказать, что когда она в хорошем настроении, то не так уж плоха. Хотя чрезмерно слащава. «О, миссис Миннз, будьте душечкой, принесите мой халат», «Миссис Миннз, будьте ангелом, приготовьте мне ванну», «Будьте голубушкой, сделайте мне чашку чаю»… Сладкая как сахар, пока все по ней. Ну вообще-то ей в некотором роде приходится быть такой. То же и с леди Урсулой. Ей не очень нравится, что мисс Мэтлок помогает ей принимать ванну и одеваться. Я-то вижу, даже если сама Мэтлок этого не замечает. Но так оно и есть. Если ты привык, что ванна для тебя в нужный момент готова, завтрак подан в постель, вещи убраны в шкаф, приходится мириться с некоторыми неудобствами. Когда леди Урсула была девочкой, все было по-другому, разумеется: тогда слуг в упор не видели – те вжимались в стену, когда хозяева проходили мимо. Почту подавали в перчатках, чтобы не замарать ее. Считалось невероятным счастьем, если удавалось получить хорошее место. Моя бабушка была в услужении, я знаю.

– Значит, насколько вам известно, они не ссорились? – спросил Массингем.

– Пожалуй, было бы лучше, если бы ссорились. Они были слишком вежливы и официальны друг с другом. Это же какой– то неестественный брак. Нет, ссор не было – во всяком случае, до утра вторника. Да и это едва ли назовешь ссорой. Для ссоры нужны двое. Она-то визжала на весь дом, а вот его голоса я что-то не слышала.

– Когда это было, миссис Миннз?

– Когда я несла ей поднос с завтраком, в половине десятого. Я делаю это каждое утро. Леди Урсуле завтрак относил сэр Пол. Она только выпивает апельсиновый сок, съедает два тоста из экологически чистого хлеба с джемом и выпивает чашку кофе. А вот леди Бероун может целую свинью умять. Апельсиновый сок, кукурузные хлопья, омлет, тосты – все, что угодно. И никогда не поправляется ни на унцию.

– Расскажите подробнее о ссоре, миссис Миннз. Что вы слышали?

– Подходя к спальне, я услышала визг: «Ты собираешься к этой шлюхе. Как ты можешь, тем более теперь! Мы нуждаемся в тебе, мы оба в тебе нуждаемся. Я тебя не пущу!» Что-то в этом роде. А потом я услышала его голос, но он говорил очень тихо, слов я разобрать не могла. Стояла за дверью и думала: что делать? Потом поставила поднос на столик у двери – я обычно делаю так, чтобы постучать, – но мне показалось неуместным вторгаться в такой момент. С другой стороны, не могла же я стоять там как дура. Но тут дверь открылась, и вышел сэр Пол. Белый как полотно. Увидел меня и сказал: «Дайте мне поднос, миссис Миннз». Я ему его отдала. Просто чудо, что он его не уронил, так дрожали у него руки.

– Но он понес его в спальню? – спросил Массингем.

– Да, и закрыл за собой дверь. А я вернулась на кухню.

Теперь Массингем сменил направление беседы.

– Не знаете ли вы, кто-нибудь еще входил в библиотеку в тот вторник?

– Мистер Мазгрейв из его избирательного округа входил. Ждал приблизительно с половины первого до двух – надеялся, что сэр Пол приедет к обеду. Потом сдался и ушел. Часа в четыре заходила мисс Сара. Она приехала навестить бабушку. Я сказала ей, что леди Урсула не вернется к чаю, но она решила подождать. Потом ей ждать, судя по всему, надоело. Должно быть, она сама открыла дверь – я не видела, как она уходила.

Массингем начал спрашивать ее о Дайане Траверс. Кейт чувствовала, что он еще меньше, чем она, верит в версию Дэлглиша, будто смерть обеих девушек как-то связана с убийством Пола Бероуна, но послушно исполнял то, что от него требовалось. Результат оказался куда более интересным, чем оба они могли рассчитывать.

– Я как раз была в доме, когда пришла эта Дайана, – сказала миссис Миннз. – Мы только что лишились Марии. Она была испанкой, ее муж работал поваром в Сохо. Потом она забеременела третьим ребенком, и врач велел ей бросить работу. Эта Мария была очень хорошей работницей. Испанские девушки умеют делать уборку, надо отдать им должное. В общем, мисс Мэтлок поместила объявление в витрине газетного киоска в конце Лэдброук-гроув, и Дайана пришла по этому объявлению. Оно провисело там от силы час. Повезло – я не думала, что на него вообще кто-нибудь откликнется. Квалифицированным уборщицам незачем в наши дни искать работу по объявлениям в газетных киосках.

– А она была хорошей уборщицей?

– Она никогда прежде уборкой не занималась, это было видно. Но охотно училась. Разумеется, мисс Мэтлок не позволяла ей прикасаться к самому дорогому фарфору или полировать мебель в гостиной. Она занималась ванными комнатами, спальнями, чистила овощи, делала кое-какие покупки. Дайана была нормальной девушкой.

– Странный все же выбор работы для такой девушки, как она.

Миссис Миннз поняла, что имел в виду Массингем.

– Да, она действительно была образованна – это бросалось в глаза, но работа неплохо оплачивалась – четыре фунта в час, к тому же ее кормили хорошим обедом, если она в обеденное время оказывалась в доме, и никаких налогов, если, конечно, ты не настолько глупа, чтобы платить их добровольно. Дайана сказала, что она актриса, ищет работу в театре и ей нужно место, с которого она могла бы уйти тотчас, как только что-нибудь подвернется. А что такого интересного в этой Дайане Траверс?

Массингем, проигнорировав ее вопрос, спросил:

– Вы с ней были в хороших отношениях?

– Почему бы нет? Я же сказала: она была нормальной девушкой. Немного настырной, правда. Однажды я застала ее шарящей в ящике стола сэра Пола. Она не слышала меня, пока я не оказалась у нее за спиной, но ничуть не смутилась – только нахально рассмеялась. И еще все время расспрашивала о семье. Но ни из меня, ни из мисс Мэтлок много не вытянешь. В общем, вреда от нее особого не было – просто поболтать любила. Она мне скорее даже нравилась. Но если бы не обстоятельства, я бы ее к себе сюда не пустила.

– Вы хотите сказать, что она здесь жила? На Камден-Хилл-сквер нам об этом не сказали.

– А они и не знали, зачем им знать? Она собиралась купить квартиру в Риджмаунт-Гарденс, но там произошла задержка: хозяева не были готовы переехать в свое новое жилье, ну, знаете, как это бывает. Словом, ей пришлось съехать со старой квартиры и искать себе что-нибудь всего на месяц. А у меня две спальни, поэтому я сказала, что она может пожить здесь. Двадцать пять фунтов в неделю, включая хороший завтрак. Не так плохо. Не знаю, был ли бы в восторге мистер Смит, но он все равно собирался в очередное путешествие.

Значит, спален – две, подумала Кейт. А миссис Миннз сверлила своими черными глазками Массингема, запрещая ему интересоваться здешними спальными привычками, но от себя добавила:

– Моя бабушка говорила, что каждая женщина должна однажды побывать замужем, но делать из этого привычку не обязательно.

– Квартира в Риджмаунт-Гарденс? – задумчиво повторила Кейт. – Не слишком ли это дорогое удовольствие для безработной актрисы?

– Именно это и я подумала, но она сказала, что ей помогает отец. Может, правда, а может, нет. Может, отец, а может, кто другой. Как бы то ни было, жил он в Австралии – во всяком случае, так она мне сказала. Не мое это дело.

– Значит, она поселилась у вас. А когда съехала? – спросил Массингем.

– За десять дней до того, как утонула, бедняжка. Вы ведь не хотите сказать, что в ее смерти тоже есть что-то подозрительное? Я присутствовала на дознании. Казалось бы, было естественно поинтересоваться, где она работала, но никто об этом даже не упомянул. Думаете, они послали венок ей на могилу? Не тут-то было – они и слышать обо всем этом не желали.

– Чем она занималась в свободное время, когда жила здесь у вас?

– Да я ее почти и не видела. Это не мое дело. Два утра в неделю она работала на Камден-Хилл-сквер. Остальное время, по ее словам, ходила на прослушивания. Ее часто не бывало дома по ночам, но сюда она никого не водила. Хлопот с ней не было – всегда аккуратная, приличная девушка. Да я и не взяла бы ее к себе, если бы не знала, что это так. А потом, на следующий день после того, как она утонула, еще даже дознание не проводилось, суток не прошло после ее смерти, вечером явились эти двое.

– Сюда?

– Именно. Я как раз вернулась с Камден-Хилл-сквер. Думаю, они сидели в машине возле дома и ждали, когда я приду.

Сказали, что их прислали ее адвокаты забрать все вещи, которые могли здесь остаться.

– Они показали вам какие-нибудь удостоверения, документ, подтверждающий полномочия?

– Письмо от фирмы. На шикарной бумаге. И визитки у них были, поэтому я их и впустила. Но стояла в дверях и наблюдала, что они делают. Им это не понравилось, но я хотела знать, что они ищут. Я им сказала: «Здесь ничего нет, посмотрите сами. Она съехала две недели назад». Тем не менее они обшарили все уголки, даже матрас переворачивали. Ничего, конечно, не нашли. Странная история, подумала я тогда, но поскольку ничего не воспоследовало, не стала ничего и предпринимать. Зачем лишние хлопоты?

– Как вы думаете, что это были за люди?

Миссис Миннз вдруг громко хохотнула.

– Это вы мне скажите! Ну же! Это были ваши ребята. Легавые. Думаете, я не узнаю полицейского по виду?

Даже в скудном свете похожей на лес комнаты Кейт заметила вспышку интереса на лице Массингема, но он был слишком опытен, чтобы оказывать давление дальше. Вместо этого он задал несколько безобидных вопросов о домашнем укладе на Камден-Хилл-сквер и приготовился завершить беседу. Но у миссис Миннз были другие планы. Кейт почувствовала, что она хочет сообщить ей что-то конфиденциально, поэтому, поднявшись, сказала:

– Вы не возражаете, если я воспользуюсь вашим туалетом, миссис Миннз?

Она сомневалась, что ей удалось обмануть Массингема, тем не менее он вряд ли последовал бы за ними. Стоя под дверью туалета, миссис Миннз с присвистом прошептала:

– Вы заметили дату на книге?

– Да, миссис Миннз. День, когда утонула Дайана Траверс.

Острые маленькие глазки довольно сверкнули.

– Я видела, что вы заметили. А он – нет, правда?

– Не знаю. Возможно, просто не подал вида.

– Ничего он не заметил. Знаю я таких. Строят из себя, а того, что у них под носом, не замечают.

– Когда вы впервые увидели эту книгу, миссис Миннз?

– На следующий день, восьмого августа. Днем, когда он вернулся из своего избирательного округа. Должно быть, привез ее с собой.

– Значит, наверное, тогда она ее ему и подарила.

– Может, да, а может, нет. Интересно, правда? Я видела, что вы заметили. Мой вам совет: держите это при себе. Слишком много он о себе мнит, этот Массингем.

Свернув с Портобелло-роуд, они шли по Лэдброук-гроув, когда Массингем рассмеялся и наконец заговорил:

– Бог ты мой, ну и комнатка! Мне искренне жаль бедного мистера Смита. Если бы мне пришлось жить здесь, я бы тоже беспрерывно «странствовал».

– А что плохого в этой комнате или в миссис Миннз? – вспылила Кейт. – По крайней мере, у этого жилья есть индивидуальность, не то что в тех поганых зданиях, построенных какими-то бюрократами с единственной целью – напихать как можно больше жилых ячеек при минимальных бюджетных расходах. То, что ты никогда не жил в таком доме, не означает, что людям, которые в них живут, они нравятся, сэр, – добавила она со злой издевкой.

Он снова рассмеялся. Кейт, когда сердилась, всегда подчеркивала его социальный статус и служебный ранг.

– Ладно, ладно. Признаю: индивидуальность имеется. У обеих – и у нее, и у ее комнаты. Но что плохого, в самом доме? Мне показалось, он вполне приличный. Если бы местные власти предложили мне в нем квартиру, я бы согласился не задумываясь.

И ведь действительно согласился бы, подумала Кейт. Наверное, он меньше озабочен жизненными мелочами – где он ест, где живет, даже что носит, – чем она. И она с раздражением в который раз поймала себя на том, что легко впадает в его обществе в грех лицемерия. На самом деле она никогда не считала, что суть проблемы – в домах. Жильцы, не архитекторы – вот кто превращает их в трущобы. Даже Эллисон-Фэаруэзер-билдингз был бы приличным местом, если бы стоял в другом районе и был населен другими людьми.

– К тому же она оказалась весьма полезна, – продолжал между тем Массингем. – Если она говорит правду и Бероун действительно положил ежедневник обратно в стол и если нам удастся доказать, что он не возвращался домой…

– Только это будет непросто сделать, – перебила его Кейт. – Придется восстановить весь его день поминутно. А у нас пока нет даже намека на то, куда он отправился после посещения агента по недвижимости. У него был ключ – он мог войти в дом незамеченным и выйти через минуту.

– Да, но вероятнее всего, он этого не делал. В конце концов, он ведь ушел с сумкой, то есть собирался весь день провести вне дома и потом отправиться прямо в церковь. И если леди Урсула заглядывала в его ежедневник до шести часов, когда звонил генерал Ноллиндж, то мы знаем, кто должен быть нашим главным подозреваемым, не так ли? Доминик Суэйн.

Всего этого можно было и не говорить. Она поняла всю важность событий, связанных с ежедневником, тогда же, когда и он.

– Как ты думаешь, кто были те люди, устроившие обыск? Спецслужба?

– Думаю, да. Либо она работала на них и они внедрили ее на Камден-Хилл-сквер, либо она работала на кого-то или что-то гораздо более зловещее и они ее раскусили. Разумеется, они могли быть и теми, кем представились, – людьми из адвокатской конторы, искавшими какие-то бумаги, завещание например.

– Под матрасом? Это был весьма профессиональный обыск. – Если это были люди из спецотдела, подумала она, то грядут неприятности, а вслух сказала: – Ведь это они сообщили нам о том, что у Бероуна была любовница.

– Зная, что мы сами очень быстро раскопаем этот факт. Весьма для них характерно. Их идея сотрудничества напоминает правила, коими руководствуется министр, отвечая в палате на вопросы парламентариев: ответы должны быть краткими, осторожными, и нельзя сообщать ничего такого, чего бы они и так уже не знали. Господи, если она была связана со специальной службой, не миновать неприятностей.

– Между Майлсом Джилмартином и Дэлглишем?

– Между всеми.

Несколько минут они шли молча, потом Массингем сказал:

– Зачем ты забрала этот роман?

Кейт недолго боролась с искушением увильнуть от прямого ответа. Поначалу, когда значение даты в посвящении стало ей понятно, она решила промолчать и устроить собственное маленькое расследование – найти автора и посмотреть, ведет ли куда-нибудь эта ниточка. Но благоразумие взяло верх. Если окажется, что это важно, Дэлглиш обо всем узнает, и можно лишь догадываться, какой будет его реакция на подобную личную инициативу. Было бы верхом лицемерия жаловаться на отсутствие сотрудничества между департаментами, пытаясь в то же время устраивать собственное представление внутри своего подразделения.

– Надпись датирована седьмым августа, днем смерти Дайаны Траверс.

– Ну и что? Автор подписала книгу и послала по почте седьмого августа.

– Миссис Миннз видела книгу в доме на следующий день. С каких это пор лондонская почта работает так оперативно?

– Это вполне вероятно, если она послала ее первым классом.

– Гораздо вероятнее, что он встречался с Миллисент Джентл в тот день и она вручила ему книгу лично. Думаю, было бы интересно выяснить, где и почему.

– Может быть, – задумчиво произнес Массингем, глядя на Кейт. – Возможно также, что седьмого числа она подписала книгу и оставила ее для него в штабе избирательного округа. – Он улыбнулся и добавил: – Так вот о чем вы с миссис Миннз посплетничали между собой по-девичьи.

Он многозначительно улыбнулся, и по этой лукавой улыбке Кейт с раздражением поняла: он догадался о ее искушении скрыть улику, и это его позабавило.

6

Когда они сели в «ровер», чтобы ехать в Ярд, Кейт вдруг сказала:

– Не понимаю я этого – ну, религиозного обращения.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, как это квалифицировать?

– Видишь ли, ты в этом воспитан. Тебе это внушали с колыбели: молитва на ночь, школьная часовня и все такое прочее…

Сама она школьную часовню видела лишь раз в жизни, во время экскурсии в Виндзор. Та произвела на нее впечатление. Собственно, для того она и была предназначена. Кейт испытала интерес, восхищение, даже благоговение, проходя под взмывающим вверх конусообразным сводом. И все же это было здание, в котором она чувствовала себя чужой; оно говорило ей лишь об истории, привилегиях, традициях, лишний раз подтверждало, что богатые, наследуя землю, надеются получить такие же привилегии и на небе. Кто-то играл на органе, и она, сев на скамью, с удовольствием послушала музыку – кажется, то была кантата Баха, – но в этой гармонии для нее не было никакой тайны.

Уставившись на дорогу, Массингем сказал:

– Я достаточно хорошо знаком с внешними формами. Не так хорошо, как мой отец, разумеется. Для него ежедневное посещение часовни – органическая необходимость, во всяком случае, так он утверждает.

– А у меня нет даже потребности во всем этом – в религии, молитвах…

– Это вполне естественно. У огромного количества людей ее нет. Можно сказать, что ты принадлежишь к почтенному большинству. Это вопрос психологического склада. Что тебя беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит. Но это же странно. Большинство людей молятся. Для некоторых это просто привычка – они молятся, даже если не очень понимают кому. Кстати, как с этим у Дэлглиша?

– Не знаю, есть ли у него другие потребности, кроме поэзии, работы и неприкосновенности личной жизни. Причем скорее всего именно в такой последовательности.

– Ты же в отличие от меня работал с ним раньше. Тебе не кажется, что есть в этом деле что-то, что лично его затрагивает?

Он посмотрел на нее так, словно рядом сидел совершенно незнакомый человек, и задумался, насколько откровенным он может с ней быть, потом сказал:

– Да, кажется.

Кейт почувствовала, что между ними возникло нечто новое – доверие? – и рискнула продолжить:

– И что же его мучает?

– То, что случилось с Бероуном в церкви, полагаю. Дэлглиш любит, чтобы в жизни все было рационально. Странно для поэта, но так и есть. А это дело в рамки рационального не укладывается.

– Ты с ним говорил об этом? Я имею в виду – о том, что случилось в церкви?

– Нет. Попытался однажды, но в ответ получил лишь: «Реальный мир достаточно сложен, Джон. Давай оставаться в его пределах». Ну я, не будь дураком, и заткнулся.

Кейт отпустила сцепление, и «ровер» быстро, но плавно тронулся с места. Они строго соблюдали очередность в том, кому вести машину. Массингем без особого сопротивления согласился на это, но как всякий хороший водитель, не любил сидеть на пассажирском месте, а для Кейт было делом чести продемонстрировать, что она водит не хуже, чем он. Она знала, что Массингем относится к ней терпимо, может быть, даже уважает, но взаимной симпатии между ними не было. Он признавал, что в отряде нужна женщина, и тем не менее, не демонстрируя открыто своего мужского шовинизма, предпочел бы иметь напарником мужчину. Ее отношение к нему было гораздо определеннее – смесь обиды и антипатии, в основе которой лежала и более фундаментальная инстинктивная неприязнь: Кейт находила рыжеволосых мужчин физически непривлекательными. Но как бы ни складывались их отношения, дело было, разу-меется, не в антагонизме непризнанных сексуальных достоинств. Дэлглиш, конечно, прекрасно все понимал и извлекал из этого пользу, как извлекал ее из очень многих обстоятельств. Кейт испытала мгновенный прилив неприязни ко всем мужчинам вообще. «Я – отклонение от нормы, – подумала она. – Интересно, насколько бы я огорчилась – по-настоящему огорчилась, – если бы Алан меня бросил? Допустим, передо мной встал бы выбор: продвижение по службе или Алан; моя квартира или Алан». Она любила мысленно устраивать себе подобные испытания, ставить себя перед выбором, перед этическими дилеммами, которые были для нее ничуть не менее интригующими оттого, что в реальной жизни они ей не грозили.

– А ты веришь, что там, в ризнице, с Бероуном действительно произошло нечто необычное?

– Должно было произойти, как же иначе? Мужчина не отказывается от карьеры и не меняет круто всю свою жизнь просто так.

– Но случилось ли что-то в реальности? Только не спрашивай меня, что такое реальность. Я имею в виду реальность в том смысле, в каком реальны, например, эта машина, ты, я. Не был ли это самообман? Может, он был пьян или под действием наркотика? Или он действительно пережил нечто сверхъестественное?

– Маловероятно для добропорядочного действующего члена АЦ[30], каковым он, несомненно, являлся. Этого скорее можно ожидать от персонажей романов Грэма Грина.

– Ты говоришь так, будто во всем этом есть нечто отдающее дурным вкусом, эксцентричностью, даже дерзостью, – заметила она и, помолчав, спросила: – Если бы у тебя был ребенок, ты бы его крестил?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Значит, ты веришь во все это – в Бога, в Церковь, в религию.

– Я этого не говорил.

– Тогда зачем?

– В моей семье всех крестили на протяжении четырехсот лет, а то и больше. В твоей, полагаю, тоже. Непохоже, чтобы это причинило нам какой-нибудь вред. Не вижу причины, по которой я должен стать первым, кто нарушит традицию; во всяком случае, пока у меня нет определенного предубеждения против нее, – а у меня его нет.

Не это ли так ненавидела в отце Сара, подумала Кейт, – ироничную отстраненность, настолько высокомерную, что человек не дает себе труда даже задуматься над убеждениями другого?

– Значит, все дело в принадлежности к определенному классу? – спросила она.

Он рассмеялся:

– У тебя все упирается в принадлежность к определенному классу. Нет, дело в семье, в почтительности к родителям, если хочешь.

Стараясь не смотреть на него, она отчеканила:

– Я едва ли тот человек, с которым уместно говорить о почтительности к родителям. Я незаконнорожденная, если ты не знал.

– Не знал.

– Что ж, спасибо, что не стал убеждать меня, будто это совсем не важно.

– Это касается только самого человека. В данном случае – тебя. Если ты считаешь, что это важно, – значит, это важно.

Внезапно Кейт почувствовала к нему почти симпатию. Взглянув на веснушчатое лицо под копной рыжих волос, она попыталась представить его в часовне колледжа. Потом вспомнила собственную школу. В Анкрофтской единой средней, разумеется, преподавали религию. Для школы, в которой учились дети двадцати разных национальностей, это было важно и целесо-образно как средство против расистских предрассудков. Школьники очень скоро усваивали, что можно позволить себе любое непослушание, леность и тупость, если ты крепок в этой основополагающей доктрине. Ей пришло в голову, что все религии одинаковы: религия значит для тебя то, что ты хочешь, чтобы она значила. Выучить все это нетрудно – определенный набор банальностей, мифов и формул. Религия нетерпима, но предоставляет оправдание за избирательную агрессию: свою неприязнь к людям, которых ты не любишь, можно трактовать как моральную доблесть. Кейт предпочитала притворяться, будто эта с детства внушенная доктрина не имеет ничего общего с холодной яростью, которая охватывала ее, когда она сталкивалась с чем-то для нее неприемлемым – с непристойными граффити, нецензурной бранью, агрессивным отношением к азиатским семьям, страшащимся покинуть свои забаррикадированные дома. Если уж необходимо, чтобы школа прививала какие-то моральные убеждения и создавала иллюзию общности, то, на взгляд Кейт, антирасистский дух был ничем не хуже других идеалов. И что бы она ни думала о более абсурдных проявлениях религии, непохоже, чтобы та приводила человека к странным видениям в какой-то занюханной ризнице.

7

Дэлглиш решил один отправиться в субботу после полудня на встречу с Ноланами в их суррейском доме. При обычных обстоятельствах он поручил бы это Массингему и Кейт или даже сержанту-детективу с напарником, и он заметил удивление во взгляде Массингема, когда сообщил ему, что не нуждается ни в свидетеле, ни в человеке, ведущем записи. Но сама поездка могла оказаться небесполезной. Если как-то связывать убийство Бероуна с самоубийством Терезы Нолан, то все, что можно узнать о девушке, от которой в настоящее время осталась лишь фотография в полицейском архиве – бледное детское лицо под сестринским капором, – могло быть важным. Дэлглишу требовалось поместить этот смутный призрак в телесную оболочку живого человека. Но поскольку для этого приходилось потревожить ее дедушку и бабушку, пребывающих в глубоком трауре, он решил сделать это хотя бы максимально деликатно. Визит одного полицейского офицера, конечно, легче вынести, чем визит двух.

Но была и еще одна причина, по которой он хотел поехать туда один. Ему требовалось хотя бы час-другой провести в тишине и одиночестве, а это был законный предлог уехать из Лондона, из конторы, от вездесущего телефона, от Массингема и всего отдела, от невысказанной критики начальства, считавшего, что он, Дэлглиш, привносит таинственный смысл в пусть трагическое, но ничем не примечательное самоубийство и убийство, что все они попусту тратят время на охоту, обреченную оказаться безрезультатной. Ему необходимо было хоть на короткое время сбежать от беспорядка на собственном письменном столе и давления важных персон, чтобы взглянуть на дело незамутненным, непредвзятым взглядом.

День выдался теплый, но ветреный. Рваные облака тащились по лазурному небу, отбрасывая прозрачные тени на осеннее жнивье. Он ехал через Кобхем и Эффингем. Съехав с шоссе А-3, он направил свой «ягуар» в «ручеек» и опустил крышу. После Кобхема он ощутил, как в его загазованные легкие ворвался насыщенный осенний запах сосны и древесного дыма, ветер трепал волосы. Вдоль поросших травой опушек белели узкие проселочные дороги, бегущие через суррейские леса. Потом лес неожиданно кончился, и взору открылась широкая панорама южного Даунса и Суссекса. Ему захотелось, чтобы дорога под колесами сделалась прямой и пустынной, чтобы исчезли все дорожные знаки и он мог, нажав на акселератор, мчаться вечно, отрешившись от всех забот, навстречу этому душистому осеннему ветру, свистящему в ушах, чтобы тот навсегда выдул из его памяти и стер из внутреннего зрения вид крови.

Дэлглиш почти страшился окончания путешествия, но оно наступило неожиданно скоро. Миновав Шир, он обнаружил, что едет вверх по короткому склону, и, достигнув высшей точки, увидел слева от дороги окруженный дубами и серебристыми березами и отделенный от дороги нешироким садом ничем не примечательный викторианский особняк с написанным на белых воротах названием «Дом ткача». Ярдах в двадцати за ним дорога расширялась, и он плавно припарковал «ягуар» на песчаной обочине. Когда мотор заглох, тишина показалась оглушающей – не было слышно даже птичьего гомона, – и Дэлглиш с минуту сидел неподвижно, изнуренный, словно только что прошел через наложенное им самим на себя тяжкое испытание.

О своем визите он предупредил по телефону, поэтому полагал, что его ждут. Но все окна были закрыты, из трубы не шел дым, и весь дом казался тягостно затаившимся, не покинутым, но намеренно отгородившимся от внешнего мира. Сад был унылым, без малейших признаков «лохматости», свойственной всякому загородному саду. Все растения росли рядами – хризантемы, осенние ромашки, георгины, – а между ними тянулись овощные грядки. Но сорняков не наблюдалось. Два крохотных газончика по обе стороны от входа выглядели нестрижеными и заросшими. Вместо звонка на двери висел железный молоточек в форме подковы. Дэлглиш тихо стукнул им, догадываясь, что хозяева и так уже услышали звук мотора, но дверь открылась лишь спустя минуту.

– Миссис Нолан? – сказал он и протянул ей визитку, по обыкновению чувствуя себя назойливым коммивояжером. Она едва взглянула на карточку и, отступив в сторону, впустила его. На вид ей было ближе к семидесяти – мелкокостная женщина с заостренным беспокойным лицом. Глаза навыкате, такие же, как у ее внучки, смотрели на Дэлглиша с выражением, которое было слишком хорошо ему знакомо: сначала смесь настороженности и любопытства, потом облегчение и, наконец, нормальный человеческий взгляд. На ней был серо-голубой кримпленовый костюм, широкий в плечах, с плохо подшитым подолом. На лацкане воротника красовалась круглая брошь из разноцветных камней, оправленных в серебро, оттягивавшая тонкую ткань. Дэлглиш догадался, что это не было обычным субботним одеянием хозяйки – она приготовилась к его визиту. Вероятно, она была из тех женщин, которые привыкли встречать все жизненные невзгоды и трагедии при параде – посильная дань гордости и вызов перед лицом неведомого.

Квадратная гостиная с единственным окном показалась Дэлглишу типичной скорее для лондонского предместья, чем для затерянного среди лесов дома в глубокой провинции. Она была аккуратная, очень чистая, но безликая и довольно темная. Старинный камин был заменен новым, отделанным под мрамор, с деревянной полкой, и снабжен электрическим нагревателем – сейчас в нем горела лишь одна спираль. Две стены были оклеены мрачными обоями с рисунком из роз и фиалок, две другие – светлыми в синюю полосу. Тонкие неподшитые занавески висели лицевой стороной наружу, свет просачивался в комнату сквозь узор из похожих на луковицы красных роз и кружевного плетения плюща. По обе стороны камина стояли два современных кресла, посередине комнаты – квадратный стол и четыре стула. На дальней стене был подвешен на кронштейне большой телевизор. Никаких журналов и книг, кроме «Радио таймс» и «ТВ таймс», в комнате не было. Единственная картина – безвкусный офорт «Святое Сердце» над камином.

Миссис Нолан представила своего мужа. Тот сидел в правом кресле лицом к окну – огромный костлявый мужчина, который на приветствие Дэлглиша ответил лишь скованным кивком, не вставая. Лицо у него было суровым. Освещенное солнечным лучом, пробивавшимся между занавесками, оно казалось вырезанным из дуба. Пальцы левой руки, покоившейся на колене, непроизвольно выбивали бесконечную дробь.

– Могу я предложить вам чаю? – спросила миссис Нолан.

– Большое спасибо, с удовольствием, если это вас не затруднит, – ответил Дэлглиш и подумал: «Всю свою жизнь я слышу этот вопрос и отвечаю на него одними и теми же словами».

Хозяйка улыбнулась, делая вид, что довольна, и суетливо вышла. «Я произношу общепринятые фальшивые слова, а она в ответ изображает, будто я делаю ей одолжение, – подумал Дэлглиш. – Что же за работа у меня такая, если люди испытывают благодарность уже за то, что я веду себя как человеческое существо?»

Мужчины ждали в полном молчании, но чай поспел очень быстро. Значит, вот почему дверь открылась не сразу: когда он постучал, миссис Нолан первым делом бросилась ставить чайник. Усевшись за стол, они напряженно-официально ждали, пока Альберт Нолан с трудом поднимется с кресла и, ступая боком, болезненно, подойдет к своему стулу. Вынужденное усилие усугубило дрожание в руке. Не говоря ни слова, жена налила чаю и поставила перед ним чашку. Он не взял ее в руки, а наклонился и шумно отхлебнул через край. Жена даже не взглянула на него. На столе стоял наполовину нарезанный торт – ореховый с джемом, сказала она и снова улыбнулась, когда Дэлглиш согласился отведать кусочек. Торт оказался сухим и довольно безвкусным, во рту он превратился в плохо прожевываемый ком. Крохотные осколки грецкого ореха застревали в зубах, а случайные кусочки апельсиновой корки оставляли на языке кислый привкус. Дэлглиш смыл их большим глотком крепкого чая, чрезмерно сдобренного молоком. Где-то в комнате слышалось прерывистое жужжание мухи.

– Прошу прощения, что обеспокоил вас, – сказал Дэлглиш. – К тому же, боюсь, это будет для вас мучительно. Как я уже объяснил по телефону, я расследую дело о смерти сэра Пола Бероуна. Незадолго до нее он получил анонимное письмо. В нем содержался намек, будто сэр Пол мог иметь какое-то отношение к смерти вашей внучки. Вот почему я здесь.

Чашка миссис Нолан застучала о блюдце. Женщина спрятала руки под стол, как воспитанная девочка в гостях, потом взглянула на мужа и сказала:

– Тереза Нолан сама лишила себя жизни. Я думала, что вы это знаете, сэр.

– Мы это знаем. Но все, что случилось с сэром Полом в последние недели его жизни, может оказаться важным, а это анонимное письмо пришло как раз в тот промежуток времени. Нам надо выяснить, кто его послал. Видите ли, существует вероятность, что его убили.

– Убили?! – воскликнула миссис Нолан. – Это письмо было послано не из нашего дома, сэр. Господи помилуй, мы подобными вещами не занимаемся.

– Я это знаю. У нас и в мыслях не было, что это сделали вы. Но я хотел бы знать, не говорила ли вам внучка о ком-нибудь – может, о близком друге, – о ком-нибудь, кто мог бы винить сэра Пола в ее смерти.

Миссис Нолан покачала головой и ответила:

– Вы имеете в виду кого-то, кто мог его убить?

– Такую возможность мы тоже обязаны рассмотреть.

– Но кто это мог быть? Бессмыслица какая-то. У нее, кроме нас, никого не было, а мы никогда к нему и пальцем не притронулись, хотя, видит Бог, негодовали страшно.

– Негодовали на него?

Внезапно заговорил ее муж:

– Она забеременела в то время, когда работала в его доме. И он знал, где искать ее тело. Откуда он мог это знать? Скажите мне.

Голос его звучал хрипло и почти бесстрастно, но он выговаривал слова с такой силой, что содрогалось все тело.

– Сэр Пол рассказал на дознании, что однажды вечером ваша внучка поведала ему о своей любви к лесу, и подумал: если она решила свести счеты с жизнью, то могла выбрать для этого единственное во всем Лондоне место, где сохранился кусочек дикой природы, – ответил Дэлглиш.

– Мы никогда не посылали ему этого письма, сэр, – сказала миссис Нолан. – Я видела джентльмена во время дознания. Муж не пошел, но я считала, что один из нас должен там быть. Он, этот сэр Пол, говорил со мной, был искренне любезен, сказал, что глубоко сожалеет. А что еще можно сказать в подобном случае?

– Сожалеет, – фыркнул мистер Нолан. – Скажите пожалуйста!

Миссис Нолан повернулась к нему:

– Папочка, нет никаких доказательств. И он был женатым человеком. Терезе не следовало… Только не с женатым человеком.

– Какая разница, что там она сделала! Или он. Она ведь убила себя, не так ли? Сначала забеременела, потом сделала аборт, потом совершила самоубийство. Когда у тебя на совести столько грехов, какое значение имеет – одним больше, одним меньше?

– Не могли бы вы рассказать мне о ней? – деликатно попросил Дэлглиш. – Вы ведь ее воспитывали, если не ошибаюсь?

– Правильно. У нее больше никого не было. У нас единственный ребенок, ее отец. Ее мать умерла через десять дней после рождения Терезы – воспалился аппендикс, и операция прошла неудачно. Один шанс на миллион – так сказал врач.

«Я не хочу этого слышать, – подумал Дэлглиш. – Я не хочу знать про их боль». То же самое, слово в слово, сказал ему консультант-акушер, когда он пришел в последний раз взглянуть на свою мертвую жену с новорожденным младенцем, которого она словно бы баюкала на согнутой руке, – на обоих, упокоившихся в тайне небытия: «Один шанс на миллион». Как будто можно испытывать утешение, даже гордость от сознания того, что этот шанс выпал на долю именно твоей семьи, чтобы доказать произвольность статистики человеческой подверженности ошибкам природы. Жужжание мухи стало вдруг невыносимым.

– Извините, – сказал Дэлглиш и, схватив «Радио таймс», яростно хлопнул им по мухе, но промахнулся. Пришлось сделать еще два ожесточенных шлепка по оконному стеклу, прежде чем жужжание наконец прекратилось и муха исчезла, оставив лишь едва заметный грязный след на стекле.

– А что же ваш сын? – спросил Дэлглиш, возвращаясь за стол.

– Ну он же не мог ухаживать за младенцем – этого никто от него и не ожидал, – ему было всего двадцать один год. Мне кажется, больше всего на свете ему хотелось уйти из дома, от нас, даже от ребенка. Думаю, что каким-то странным образом он винил нас. Видите ли, мы не особо приветствовали его брак. Ширли, его жена, была не той девушкой, какую мы выбрали бы для него. И мы говорили ему, что ничего хорошего из этого брака не выйдет.

А когда «ничего хорошего» случилось-таки, мысленно добавил Дэлглиш, виноватыми оказались они, как будто их неодобрение, их сопротивление нависали над его женой как проклятие.

– Где он теперь? – спросил Дэлглиш.

– Мы не знаем. Кажется, уехал в Канаду, но он нам не пишет. У него хорошая специальность – он механик, разбирается в машинах. Всегда имел золотые руки. Он сказал, что ему не составит труда найти работу.

– Значит, он не знает, что его дочь умерла?

– Вряд ли он отдавал себе отчет в том, что она жила на этом свете, – вставил Альберт Нолан. – Чего ж ему беспокоиться теперь, когда ее действительно нет?

Его жена склонила голову, словно хотела, чтобы исходившая от него волна горечи прошла поверх нее, и сказала:

– Подозреваю, бедняжка Тереза всю жизнь чувствовала себя виноватой – считала, что это она убила свою маму. Чушь, конечно. А потом отец бросил ее – это тоже не прибавило уверенности в себе. Она выросла сиротой, и наверняка это ее мучило. Когда с ребенком случается что-то плохое, он всегда думает, что виноват он.

– Но ей должно было быть хорошо здесь, с вами. Она ведь любила лес, не так ли?

– Может быть. Но я думаю, что она чувствовала себя одинокой. Ей приходилось ездить в школу на автобусе, и она никогда не могла остаться ни на какие мероприятия после уроков. А здесь поблизости не было девочек ее возраста. Она любила бродить по лесу, но мы ей, во всяком случае одной, этого не разрешали. В наше время всякое может случиться, никто ни от чего не застрахован. Мы надеялись, что у нее появятся друзья, когда она стала медсестрой.

– А они появились?

– Она никогда не привозила их домой. Но, с другой стороны, что тут делать молодым людям?

– И вы не нашли в ее бумагах, среди ее вещей ничего, что хоть как-то проливает свет на то, кто мог быть отцом ее ребенка?

– А она ничего не оставила, даже своих учебников. После того как покинула Камден-Хилл-сквер, она жила в общежитии неподалеку от Оксфорд-стрит и перед смертью полностью очистила комнату – избавилась от всего. Единственное, что передали нам в полиции, – это ее письмо, часы и одежду, которая была на ней. Письмо мы выбросили – зачем его хранить? Вы можете посмотреть ее комнату, если хотите, сэр. Она жила в ней с раннего детства. Там ничего нет, только голые стены. Мы все роздали – ее книги, одежду. Нам казалось, что она бы этого хотела.

«Этого хотели вы сами», – мысленно возразил им Дэлглиш.

Миссис Нолан повела его по узкой лестнице, указала на дверь и ушла. Комната располагалась в глубине дома, маленькая, узкая, выходящая единственным затянутым кружевной занавеской окном на север. Береза росла так близко к нему, что, казалось, листья шуршат о стекло, и освещение от этого было зеленоватым, словно комната находилась под водой. Ветка вьющейся розы с поникшими листьями и единственным плотным изъеденным бутоном билась в окно. Комната, как и сказала миссис Нолан, была совершенно пуста. В неподвижном воздухе стоял легкий запах дезинфицирующего средства, будто им недавно вымыли стены и пол. Помещение напомнило ему больничную палату, из которой увезли покойника, – совершенно безликое пространство между четырьмя стенами в ожидании следующего пациента – с его тревогой, болью, надеждой. И они придадут помещению новый смысл. Они убрали даже постель. Белое покрывало было постелено на голый матрас, поверх него лежала одна подушка. Навесные книжные полки пустовали – наверняка они были слишком хилыми, чтобы выдержать значительное количество книг. Больше в комнате не осталось ничего, если не считать распятия над кроватью. Поскольку, кроме горя, вспоминать им было нечего, они лишили комнату даже следов внучкиной индивидуальности и навсегда закрыли дверь.

Глядя на голую узкую кровать, Дэлглиш вспомнил слова из предсмертного письма девушки. Он прочел его лишь дважды, когда изучал отчет о дознании, но запомнил дословно.

«Пожалуйста, простите меня. Я не могу дальше жить с такой болью. Я убила свое дитя и знаю, что никогда не увижу ни его, ни вас. Наверное, я проклята, но я больше не верю в ад. Не могу верить ни во что. Вы были ко мне добры, но я не была вам нужна, никогда. Я думала, что, когда стану медсестрой, все изменится, однако мир так и не проявил ко мне дружелюбия. Теперь я знаю, что мне незачем в нем жить. Надеюсь, не дети найдут мое тело. Простите меня».

Это не спонтанное письмо, подумал Дэлглиш. За годы службы в полиции ему довелось читать очень много предсмертных записок. Иногда они были написаны с болью и гневом, что придавало им оттенок своеобразной поэзии отчаяния. Но эта, несмотря на пафос и видимую простоту, была куда более обдуманна, себялюбивая обида тщательно скрывалась, но безошибочно угадывалась. Тереза Нолан, вероятно, была одной из тех опасно невинных молодых женщин, зачастую более опасных и менее невинных, чем кажется на первый взгляд, которые провоцируют трагедии. Она стояла на обочине его расследования как бледный призрак в сестринской униформе; о ней ничего не известно и теперь уже невозможно узнать, и все же он был убежден, что именно она являлась главной фигурой в тайне смерти Бероуна.

Дэлглиш уже не надеялся найти ничего полезного для следствия в «Доме ткача», но инстинкт сыщика заставил его выдвинуть ящик прикроватной тумбочки, и он увидел: что-то от девушки все-таки осталось – молитвенник. Он вынул и небрежно перелистал его. Маленький квадратик бумаги, вырванный из блокнота, выпал на пол. Дэлглиш поднял его. На листке было три колонки цифр и букв:

«Н.Д3 М

К. Д2 М

П. Д1 М

С-Н. М2 Д»

Внизу Ноланы все еще сидели за столом. Он показал им бумажку. Миссис Нолан сказала, что вроде бы цифры и буквы написаны рукой Терезы, но не была уверена. Ни у одного из них не возникло никаких предположений насчет того, что они могли значить. Ни один из них не выказал ни малейшего интереса. И он без труда получил согласие взять бумажку с собой.

Миссис Нолан проводила его до двери и, к его удивлению, дальше, до ворот. Когда они подошли к ним, она посмотрела на темную полосу леса и произнесла с едва сдерживаемой страстью:

– Этот дом привязан к работе Альберта. Мы должны были выехать еще три года назад, когда муж стал совсем плох, но его бывшие работодатели проявили чрезвычайную доброту и позволили нам остаться. Тем не менее мы съедем, как только местные власти подыщут нам квартиру, и я нисколько не буду жалеть. Ненавижу этот лес, ненавижу, ненавижу! Только вечно свистящий ветер, вечно сырая земля и вечный мрак, которые постоянно давят на вас, а по ночам – вой каких-то маленьких зверьков.

Потом, закрыв за ним ворота, она посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

– Почему она не сказала мне о ребенке? Я бы поняла. Я бы о ней позаботилась. Я бы и мужу сумела объяснить. Вот что обидно. Почему она мне ничего не сказала?

– Думаю, она хотела избавить вас от лишних страданий. Мы все стараемся это делать – избавлять от страданий тех, кого любим.

– Папочка так горюет. Он считает, что она проклята. Но я ее простила. Не может же Бог быть менее милосерден, чем я. Я в это верю.

– Конечно, – сказал Дэлглиш. – Мы должны в это верить.

Она стояла у ворот, глядя ему вслед. Но когда, сев в машину и пристегнув ремень безопасности, он оглянулся, оказалось, что она – каким-то непостижимым образом – исчезла. Дом снова обрел вид таинственной обособленности. «Сколько же человеческой боли приходится видеть на этой работе, – подумал Дэлглиш. – А ведь я радуюсь, что добыл полезную информацию. Господи, помоги, чтобы люди доверялись мне легко, без мучений. И что дало мне сегодняшнее прикосновение к чужой жизни? Клочок бумаги, вырванный из блокнота, с какой-то записью – буквы и цифры, которые, вероятно, даже и написаны не ею. – Он почувствовал себя так, будто заразился горем и болью Ноланов. – А что, если я скажу себе: хватит? Двадцать лет я использую людские слабости против самих этих людей, тщательно стараясь не оказаться душевно затронутым. Если я уйду в отставку, что тогда? Что бы ни открылось Бероуну там, в грязной ризнице, мне не дано увидеть это даже краем глаза». Пока «ягуар», плавно покачиваясь на ухабах, выезжал на дорогу, Дэлглиш не мог отделаться от иррациональной зависти и злости на Бероуна, так легко нашедшего выход.

8

Было воскресенье, шесть часов вечера. Кэрол Уошберн стояла на балконе, вцепившись в перила, и смотрела на панораму Северного Лондона. Когда Пол бывал у нее, им не нужно было задергивать шторы, даже ночью. Они могли вместе смотреть на город, зная, что их никто не увидит, никто не вторгнется в их уединение. Они любили постоять на балконе, ощущая тепло друг друга даже сквозь ткань одежды, чувствуя себя в полной безопасности и изолированности, и посмотреть на суетливо копошащийся в своих заботах город, чьи контуры обозначались множеством огней. Тогда она была привилегированным зрителем, а теперь – парией, тоскующей об этом далеком недостижимом рае, из которого была навсегда изгнана. Каждый вечер после его смерти она стояла здесь, наблюдая, как зажигаются огни, дом за домом, квартал за кварталом, – квадраты огней, овалы огней, свет, мерцающий сквозь занавески, за которыми люди живут своей общей или отдельной жизнью.

Воскресенье, казавшееся самым долгим из прожитых ею, медленно тащилось к концу. Днем, отчаянно ища предлог вырваться из своей клетки, она съездила в ближайший открытый супермаркет. Ей, собственно, ничего не было нужно, но она взяла тележку и, бесцельно бродя между прилавками, автоматически бросая в нее какие-то консервы, пакеты, рулоны туалетной бумаги, набила ее доверху, не замечая любопытных взглядов других покупателей. Но потом слезы вновь непроизвольно непрерывным потоком покатились у нее из глаз, капая на руки, покрывая мокрыми пятнами пакеты с кукурузными хлопьями и сморщивавшуюся от влаги туалетную бумагу. Она бросила тележку, заваленную ненужными ей товарами, пошла к оставленной на стоянке машине и поехала домой, медленно и осторожно, как начинающий водитель, которому мир вокруг кажется смазанным и сумбурным, а пешеходы дергающимися, словно марионетки на ниточках, в растворяющейся под вечным дождем реальности.

К вечеру она ощутила отчаянную потребность в человеческом общении. Это не имело ничего общего с желанием начать какую-то новую жизнь, распланировать будущее, закинуть лежавшую без применения сеть за пределы пустоты, созданной ею вокруг своей тайной жизни, и начать выуживать оттуда и подтягивать к себе других людей. Это было всего лишь непроизвольное желание оказаться рядом с живым существом, услышать чей-нибудь голос, издающий самые обычные, ничем не примечательные человеческие звуки. Она решила позвонить Эмме, с которой они вместе поступали на госслужбу и которая теперь возглавляла департамент здравоохранения и социальной защиты. До знакомства с Полом она проводила с Эммой большую часть свободного времени – они быстро перекусывали в пабе или кафе, расположенных в равноудаленных от их офисов местах, ходили в кино, иногда – в театр, даже съездили однажды на выходные в Амстердам, чтобы посетить тамошний Национальный музей. Это была необременительная и нетребовательная дружба. Кэрол знала, что Эмма никогда не поступится шансом встретиться с мужчиной ради удовольствия провести вечер с ней, и Эмма же стала первой жертвой ее одержимости тайной своей частной жизни, нежелания пожертвовать даже часом времени, которое могло быть отдано Полу. Она посмотрела на часы. Шесть сорок две. Если Эмма не уехала из города на выходные, она может быть дома.

Пришлось уточнить номер по записной книжке. Знакомые цифры выпрыгнули со странички, как ключик к когдатошней полузабытой жизни. Кэрол ни с кем не разговаривала с тех пор, как от нее ушли полицейские, и подумала: покажется ли Эмме ее голос таким же хриплым и фальшивым, каким кажется ей самой?

– Алло. Эмма? Ты не поверишь – это Кэрол, Кэрол Уошберн.

В трубке слышалась бравурная полифоническая музыка. То ли Моцарт, то ли Вивальди.

– Дорогой, приглуши музыку, – крикнула кому-то Эмма, потом, обращаясь к Кэрол, продолжила: – Боже милостивый! Как ты?

– Прекрасно. Мы сто лет не виделись. Не хочешь сходить в кино или еще куда-нибудь? Может, сегодня?

После короткой заминки снова раздался голос Эммы, нарочито безразличный – она тщательно сдерживала удивление и, может быть, даже обиду.

– Прости, мы ждем к званому ужину гостей. – Она всегда выражалась так напыщенно, даже если собиралась кормить своих гостей китайской едой навынос за кухонным столом. Это была одна из ее снобистских привычек, которые раздражали Кэрол.

– Тогда, может, на следующей неделе? – предложила она.

– Боюсь, это невозможно. Мы с Алистером уезжаем в Уилтшир, навестить его родителей. Может, как-нибудь в другой раз. Я была очень рада услышать тебя, но должна бежать – гости начнут собираться в половине восьмого. Я тебе позвоню.

Кэрол едва сдержалась, чтобы не крикнуть: «Пригласи и меня, пригласи меня! Пожалуйста, мне очень нужно куда-нибудь пойти». Трубка легла на рычаг – голос, музыка, связь с внешним миром прервались. Алистер. Ну да, конечно, она и забыла, что Эмма была помолвлена. Какой-то начальник из министерства финансов. Значит, он к ней переехал. Можно себе представить, что они сейчас говорят. «Три года ни словечка – и вдруг нате вам: не хочешь ли пойти в кино? Да еще звонит в воскресенье вечером».

Эмма не отзвонит, как обещала. У нее есть Алистер, у них общая жизнь, общие друзья. Нельзя вычеркнуть человека из жизни и ждать, что он будет любезен и на все готов только потому, что тебе снова захотелось почувствовать себя среди людей.

Ей оставалось прожить еще два трудных отпускных дня, прежде чем настанет время возвращаться на службу. Она, конечно, могла поехать домой, если бы не считала теперь домом эту свою квартиру. И едва ли стоило труда тащиться в Клактон, в квадратное, под высокой крышей, загородное бунгало, где ее вдовствующая мать живет уже двенадцать лет после смерти отца. Кэрол не была там уже год и два месяца. Вечер пятницы был священным и неприкосновенным временем; в этот вечер она могла надеяться, что Пол заедет к ней часа на два по дороге в свой избирательный округ. Воскресенье она тоже всегда берегла для него. Мать, привыкшую к небрежению с ее стороны, это, похоже, уже перестало волновать. Сестра матери жила в таком же бунгало по соседству, и две вдовы, забыв о былых распрях, устроились в своем мирке, поддерживая друг друга. Течение их ограниченных кирпичными коробочками жизней отмерялось маленькими удовольствиями: поездками в магазин, утренним кофе в любимом кафе, обменом книг в библиотеке, просмотром вечерних телевизионных программ с одновременным ужином на сервировочном столике. Кэрол почти перестала интересоваться их жизнью, тем, почему, живя у моря, они никогда к нему не ездят, о чем они между собой говорят. Она могла бы сейчас позвонить матери, и та нехотя согласилась бы ее принять, хотя была бы недовольна тем, что придется стелить вторую постель, вместе есть, что ей помешают в выходной день смотреть телевизор. Кэрол напомнила себе, что сама в течение трех последних лет приучала мать не ждать внимания с ее стороны и радовалась, что времени, предназначенному для Пола, не угрожают никакие требования из Клактона, поэтому было бы неприлично позвонить теперь и броситься домой в надежде найти там утешение, о коем она не имела права просить и коего ее мать, даже если бы знала правду, не могла ей дать.

Шесть сорок пять. Если бы сегодня была пятница, он бы уже подходил к дому, приурочив свой приезд так, чтобы в холле никто не мог его увидеть. Раздался бы один длинный звонок и два коротких – его условный сигнал. И тут действительно раздался звонок – один, долгий и настойчивый. Кэрол показалось, что следом она услышала и короткий, потом еще один, но это было лишь игрой воображения. На один чудесный миг, не более, она подумала, что он пришел, что все это было идиотской ошибкой, крикнула: «Пол, Пол, дорогой мой!» – и почти врезалась с разбегу в дверь. Потом сознание вернулось к реальности, трубка домофона чуть не выскользнула из ее вспотевшей ладони, а во рту сделалось так сухо, что ей почти послышался шелест губ, когда она прошептала:

– Кто там?

Ей ответил высокий женский голос:

– Можно мне к вам подняться? Я Барбара Бероун.

Кэрол, не задумываясь, нажала на кнопку и услышала жужжание открывающегося замка и щелчок захлопнувшейся двери. Теперь уже было поздно передумывать, но она знала, что и в любом случае у нее не было выбора. В нынешнем своем отчаянном состоянии она не отказалась бы от встречи с кем угодно. А эта встреча была неотвратима. С самого начала романа с Полом Кэрол хотелось увидеть его жену, и вот сейчас ей предстояло с ней познакомиться. Она ждала, как раньше ждала его, открыв дверь и прислушиваясь к гудению лифта, к приглушенным шагам по ковру.

Барбара Бероун шла по коридору легкой походкой, небрежно-элегантная, вся какая-то золотистая, неуловимый летучий аромат духов предшествовал ей, растворяясь в воздухе. На ней было кремовое пальто из тонкого сукна с широкими проймами и складками на груди; рукава – из какого-то более тонкого материала иной выделки. Черные кожаные туфли казались такими же мягкими, как ее черные перчатки; на плече сумка с тонким ремешком. Она была без шляпы, пшеничные волосы с бледно-золотистыми прядями закручены на затылке в длинный валик. Кэрол удивило, что она в состоянии замечать детали: ведь она обратила внимание даже на ткань рукавов и успела подумать, где та была куплена и во сколько обошлась.

Кэрол почудилось, что, войдя в квартиру, Барбара Бероун окинула ее взглядом своих синих глаз и откровенно, чуть презрительно оценила.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласила Кэрол голосом, который даже ей самой показался хриплым и неблагозвучным. – Могу я вам предложить что-нибудь выпить? Кофе, шерри, вина?

Сама она направилась к стулу Пола. Ей показалось невозможным, чтобы его жена села там, где она привыкла видеть его. Женщины оказались друг против друга, их разделяло несколько ярдов. Барбара Бероун посмотрела на ковер под ногами, словно хотела удостовериться, что он достаточно чист, прежде чем поставить сумку у ног.

– Нет, благодарю вас, – ответила она. – Я долго не задержусь. Мне нужно поскорее вернуться, должен прийти кое-кто из коллег Пола. Они хотят обсудить поминальную службу. Она состоится не раньше, чем полиция раскроет, кто его убил, но такие вещи должны быть решены заранее, если речь идет о церкви Святой Маргариты. Судя по всему, они не считают, что ему, бедолаге, положено Аббатство. Вы, разу-меется, придете? Я имею в виду – на поминальную службу. Там будет столько народу, что ваше присутствие останется незамеченным. Я хочу сказать, вам незачем испытывать неловкость передо мной.

– Да нет, я никогда не испытывала перед вами неловкости.

– Вообще это так ужасно. Не думаю, чтобы Полу понравилась вся эта суета. Но избирательный округ считает, что поминальная служба должна состояться. В конце концов, он был министром. Кремация пройдет в присутствии узкого круга. Во всяком случае, полагаю, вам не стоит туда ходить, вы согласны? Там будут только члены семьи и действительно близкие друзья.

Близкие друзья. Кэрол вдруг захотелось громко рассмеяться.

– Вы пришли именно для этого? – спросила она. – Чтобы рассказать мне об организации похорон?

– Я думала, Пол хотел бы, чтобы вы знали. Все же мы обе любили его – каждая по-своему. И обе заинтересованы в том, чтобы сберечь его репутацию.

– Вам нечему научить меня в том, что касается охраны его репутации. Как вы меня нашли?

– О, я уже много месяцев знаю, где вас искать. Мой кузен нанял частного сыщика. Это было совсем нетрудно – нужно было просто поехать вслед за Полом в пятницу вечером. Потом сыщик исключил все семейные пары в этом доме, всех старух и одиноких мужчин. Остались только вы.

Она сняла перчатки, положила их на колени и стала разглаживать тонкими пальцами с розовыми ногтями. Потом, не поднимая головы, продолжила:

– Я здесь не для того, чтобы создавать вам неприятности. В конце концов, в этой ситуации мы с вами вместе. Я здесь, чтобы помочь.

– Мы ни в какой ситуации не вместе. И никогда не были. И что вы имеете в виду, когда говорите «помочь»? Уж не предлагаете ли вы мне денег?

Барбара Бероун подняла взгляд, и Кэрол почудилась в нем тревога, как если бы ее гостья восприняла вопрос всерьез.

– Да нет. Я не думала, что вы нуждаетесь. Это Пол купил вам эту квартиру? Она довольно тесная, вы не находите? Тем не менее вполне милая, если вы предпочитаете жить в пригороде. Боюсь, он не упомянул вас в своем завещании. И это еще одна вещь, которую вам, как я полагаю, следует знать, если она вас интересует.

– Эта квартира – моя, – излишне громко даже для собственных ушей сказала Кэрол. – Депозит был внесен мною, ипотеку выплатила тоже я. Вообще-то это не ваше дело, но если у вас есть опасения на мой счет, забудьте о них. Мне ничего не нужно ни от вас, ни от кого бы то ни было, имеющего отношение к Полу. Женщинам, которые предпочитают всю жизнь быть на содержании мужчин, даже в голову не приходит, что некоторым из нас приятнее платить за себя самим.

– А у вас был выбор? – Онемев, Кэрол слушала, как высокий голос продолжал: – Надо отдать вам должное, вы всегда были очень осмотрительны. Меня это в вас восхищало. Наверное, нелегко было встречаться с ним лишь тогда, когда у него не было более важных занятий.

Забавно, что оскорбление не было намеренным. Несомненно, она умела обидеть, если хотела, но это высказывание вырвалось у нее случайно, исключительно по причине самовлюбленности, столь всепоглощающей, что она позволяла ей говорить все, что приходило в голову, – не желая ранить нарочно, но и не давая себе труда подумать, не ранят ли ее слова. «Пол, как ты мог жениться на такой женщине? – подумала Кэрол. – Как ты мог позволить так себя обмануть? Она глупа, третьеразрядна, злобна, бесчувственна и убога умом. Неужели красота так важна?»

– Если это все, за чем вы приходили, может быть, закончим нашу встречу? – сказала она. – Вы посмотрели на меня, знаете, как я выгляжу. Вы увидели квартиру. Вот это стул, на котором он всегда сидел. Это стол, за которым он обычно ел. Если хотите, могу показать кровать, на которой мы спали.

– Не нужно, я и так знаю, зачем он сюда приходил.

«О, вы не знаете! – хотелось крикнуть Кэрол. – Вы ничего о нем не знаете. Я была так счастлива, когда мы с ним лежали на этой кровати, как не была счастлива никогда и никогда уже не буду. Но он приходил не за этим». Так ей, во всяком случае, хотелось думать, так она думала. Она все еще верила, что только с ней он испытывал подлинный покой. Его сверхперегруженная делами жизнь была разделена на отдельные, не сообщающиеся секторы: Камден-Хилл-сквер, палата общин, его министерский кабинет, штаб его избирательного округа. И только в этой расположенной на высоком этаже, заурядной пригородной квартире все разрозненные элементы совмещались и он мог чувствовать себя цельным человеком, самостоятельной личностью. Входя и усаживаясь напротив нее, он ставил свой кейс на пол и улыбался ей – она это видела! – с радостью. Всегда с радостью! Он расслаблялся, выражение его лица смягчалось, лицо становилось гладким и безмятежным, как после мгновений любви. В его личной жизни были моменты, которые он, как она догадывалась, утаивал от нее, не сознательно или из недоверия, а потому, что, когда они бывали вместе, те больше не казались ему важными. Но он никогда не сдерживал себя намеренно.

Барбара Бероун любовалась своим элегантным перстнем, вытянув руку и медленно вертя ею перед глазами; огромный бриллиант, оправленный россыпью сапфиров, мерцал и вспыхивал разноцветными лучиками. Она улыбнулась каким-то своим потаенным мыслям, потом посмотрела на Кэрол и сказала:

– Есть еще кое-что, что вам следует знать: я жду ребенка.

– Это неправда! – закричала Кэрол. – Вы лжете! Этого не может быть!

Синие глаза Барбары широко распахнулись:

– Разумеется, это правда. Об этом невозможно лгать, во всяком случае, долго. Полагаю, месяца через два это станет очевидно всем.

– Это не его ребенок!

«Я визжу, кричу на нее, – мелькнуло в голове Кэрол. – Нужно успокоиться. О Господи, помоги мне не поверить в это».

Теперь Барбара Бероун откровенно смеялась.

– Ну конечно же, это его ребенок. Он всегда хотел иметь наследника, разве вы не знали? Послушайте, вам придется смириться с этим. Единственный другой мужчина, с которым я спала, бесплоден. Ему сделали вазектомию. У меня будет сын Пола.

– Он не мог так поступить. Вам не удалось бы его заставить.

– Тем не менее это так. Есть одна вещь, которую мужчину можно заставить сделать всегда. Разу-меется, если он в принципе любит женщин. Неужели вы этого еще не знаете? А вы сами не беременны, нет?

Кэрол закрыла лицо руками и прошептала:

– Нет.

– Я просто хотела убедиться, – хихикнула Барбара. – Это осложнило бы дело.

Внезапно Кэрол утратила всякий контроль над собой, в ней не осталось ничего, кроме стыда и гнева, и она закричала, как какая-нибудь мегера, слыша собственный голос словно со стороны:

– Убирайтесь! Убирайтесь вон из моего дома!

Даже в состоянии крайней ярости и глубокого горя она не могла не заметить страха, промелькнувшего в этих синих глазах, и это доставило ей удовольствие и ощущение триумфа. Значит, эта женщина не так уж неуязвима, значит, и она может испытывать страх. Но эта же мысль одновременно и опечалила ее: уязвимая Барбара Бероун была более человечна. Она как-то неуклюже, даже некрасиво, встала, наклонилась, чтобы поднять сумку, и нескладно, по-детски, заспешила на выход. Только когда Кэрол открыла дверь и отступила в сторону, чтобы пропустить ее, Барбара взглянула на нее и сказала:

– Мне жаль, что вы так это восприняли. Глупо с вашей стороны. В конце концов, я была его женой, и это я должна считать себя оскорбленной. – И она быстро пошла прочь.

– Оскорбленной?! – крикнула ей вслед Кэрол. – Ах ты Боже мой! Оскорбленной!

Она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Желудок свело судорогой. Она бросилась в ванную и, схватившись руками за краны, чтобы не упасть, склонилась над раковиной. А потом ее обуял гнев – очищающий, почти пьянящий. Ей, разрывающейся между яростью и горем, хотелось запрокинуть голову и завыть по-звериному. Она на ощупь добралась до гостиной; как слепая, нащупала рукой стул и, стараясь успокоиться, долго сидела, незрячими глазами уставившись в то место, где обычно сидел Пол. Когда ей наконец удалось взять себя в руки, она достала из сумки визитку с телефонами, по которым сотрудница Скотленд-Ярда просила ее звонить в случае необходимости.

Сегодня воскресенье, но дежурный должен быть на месте. Даже если не удастся поговорить с инспектором Мискин сейчас, она сможет оставить для нее сообщение с просьбой перезвонить. До завтра ждать нельзя. Она должна отрезать себе все пути к отступлению, немедленно.

Ответил незнакомый мужской голос. Кэрол назвалась и попросила соединить ее с инспектором Мискин.

– Это очень срочно, – добавила она. – Это касается убийства Бероуна.

Пауза продлилась всего несколько секунд, в трубке послышался голос инспектора, который Кэрол немедленно узнала, хотя до того слышала его только один раз.

– Это Кэрол Уошберн. Мне нужно с вами встретиться. Есть кое-что, что я решила вам рассказать.

– Мы приедем сейчас же.

– Только не сюда. Я не хочу, чтобы вы сюда приезжали, – больше никогда. Увидимся завтра в девять часов утра. В Холланд-парке, в английском саду, что возле оранжереи. Знаете это место?

– Да, знаю. Мы приедем.

– Я не хочу, чтобы с вами был коммандер Дэлглиш. Не желаю видеть никаких мужчин. Только вы. Ни с кем другим я говорить не стану.

Наступила короткая пауза, после которой Кейт Мискин подтвердила, не выказав ни малейшего удивления:

– В девять утра. В английском саду Холланд-парка. Я буду одна. Вы не могли бы намекнуть, о чем пойдет речь?

– Это касается смерти Терезы Нолан. До свидания.

Кэрол нажала на рычаг и прижалась лбом к холодной поверхности трубки. Она чувствовала себя опустошенной, у нее кружилась голова, сердце билось так сильно, что от его ударов, казалось, сотрясалось все тело. Что она будет чувствовать потом, как сможет жить дальше, зная, что сделала? Ей хотелось громко крикнуть: «Дорогой мой, прости, прости меня! Прости». Но она приняла решение. Пути назад не было. Ей чудилось, что в воздухе – словно фантом предательства – все еще висит летучий аромат духов Барбары Бероун и что он не выветрится из ее квартиры никогда.

Книга пятая

Резус положительный

1

От назойливости незваных посетителей и недоброжелательных глаз Майлса Джилмартина ограждало несколько постов проверки и перепроверки, которые Дэлглишу, с трудом подавлявшему раздражение и нетерпение, казались скорее изобретательной детской игрой, нежели действительно необходимыми или эффективными мерами. Он был не в настроении играть в подобные игры. Поэтому к тому времени, когда его наконец провела в кабинет Джилмартина личная секретарша, неприятно сочетавшая в себе исключительную красоту с самодовольным сознанием привилегии служить такому великому человеку, Дэлглиш уже не мог себя сдерживать. Хотя в кабинете присутствовал Билл Даксбери, он сразу же после официальных приветствий дал себе волю:

– Предполагается, что мы должны быть на одной стороне, если ваше ведомство в состоянии принимать чью-либо сторону, кроме своей собственной. Пол Бероун убит. Если я не получаю поддержки от вас – как вы себе представляете, откуда еще я могу ее получить?

– Я понимаю ваше раздражение, мы действительно не сообщили вам раньше, что Траверс у нас работала… – попытался успокоить его Джилмартин.

– Работала? Вы говорите так, словно речь идет о производственном конвейере. Вы ничего мне не сказали. Я вынужден был сам все выяснять. О, я знаю дух, царящий в вашем мире. Он напоминает мне годы учебы в начальной школе. Там тоже – свои маленькие секреты, свои пароли, церемонии посвящения. Но когда же вы наконец, черт возьми, повзрослеете? Ладно, я понимаю, иногда это до некоторой степени необходимо. Но у вас это превратилось в манию. Секретность ради секретности, бумажная волокита, шпионская бюрократия. Неудивительно, что ваша организация порождает предателей в собственной среде. Я же тем временем расследую реальное убийство, и мою работу весьма облегчило бы, если бы вы перестали играть в свои игры и вернулись к действительности.

– Уверен, что эту речь было бы не менее уместно обратить и к МИ-5, – примирительно сказал Джилмартин. – В том, что вы говорите, есть свой резон, хотя излишнего энтузиазма следует избегать так же, как и чрезмерной забюрократизованности. Но какая организация не страдает этой болезнью? В конце концов, мы имеем дело с информацией, а информация ничего не стоит, если она не подтверждена документально. Мы предоставляем налогоплательщикам товар за каждый фунт их денег.

– Вы действительно не поняли ни слова из того, что я сказал?

– О, разумеется, я все понял, Адам. Но это так на вас не похоже. Какая горячность! Вы начитались шпионских романов.

Года три назад, с тоской подумал Дэлглиш, Джилмартину могло бы прийти в голову, хотя он и не решился бы произнести это вслух: «Это все ваша поэзия». Но теперь так сказать уже нельзя.

– Вы уверены, что убийство Бероуна каким-то образом не затрагивает вас лично? – продолжал Джилмартин. – Вы ведь знали его, не так ли?

– Ради Бога, если кому-то кажется, что я веду это дело так, а не иначе потому, что лично знал жертву, я могу устраниться.

На вежливом, почти бесцветном лице Джилмартина впервые за время разговора промелькнуло нечто вроде беспокойства.

– О, я бы не стал этого делать. Во всяком случае, всего лишь из-за какого-то мелкого упущения с нашей стороны.

Кстати, я предполагаю, что Бероуна, может, и не убили. Ходят слухи, будто он покончил с собой, – ведь к тому времени он был явно не в себе. Эта его новая привычка спать в церковных ризницах… И потом, разве он не утверждал, что на него снизошло некое божественное откровение? Не прислушивался к каким-то голосам, вместо того чтобы слушать, что говорит премьер-министр? А эта странная церковь, которую он почему-то выбрал. Я бы понял, если бы это была поздняя английская готика, но романская базилика в Паддингтоне, безусловно, неподходящий выбор для доброго сна, не говоря уж о поисках собственного пути в Дамаск[31].

Дэлглиша подмывало спросить, находит ли он церковь Святой Маргариты в Вестминстере более подходящей. Джилмартин, не без самодовольства продемонстрировав по крайней мере поверхностное знание церковной архитектуры и Священного Писания, вышел из-за стола и стал расхаживать от окна к окну, будто бы только сейчас сообразив, что он – единственный из присутствующих – сидел и тем самым ставил себя в невыгодное положение, располагаясь ниже остальных. Он мог позволить себе хорошего портного и одевался с тщательной официальностью, которая, будь он менее самоуверен, позволила бы заподозрить, что он отдает себе отчет в некоторой сомнительности репутации секретной службы и не хочет усугублять эту сомнительность какой бы то ни было небрежностью в манерах или внешнем виде. Но на самом деле он одевался так – как, впрочем, делал и все остальное, – только чтобы доставить себе удовольствие. Сегодня он был элегантен в серых тонах. Поверх строгого костюма в едва заметную более темную полоску его почти бескровное лицо и прилизанные волосы, преждевременно поседевшие и зачесанные назад с высокого лба, подчеркивали как избранный им образ, так и цветовую гамму – досконально продуманная композиция в серых и серебристых оттенках, на фоне которой «галстук старой школы»[32], несмотря на его относительную строгость, выделялся как кричащее знамя демонстративного вызова.

По контрасту с Джилмартином, Билл Даксбери, коренастый, краснолицый, громогласный, напоминал фермера, более преуспевающего в сельском хозяйстве, нежели в светскости. Он стоял вполоборота к окну, словно ребенок, получивший указание держаться в стороне от взрослых и их дел. Дэлглиш заметил, что он недавно сбрил усы. Без них его лицо казалось голым и незавершенным. Одет он был в клетчатый твидовый костюм, слишком теплый для относительно мягкой осени; шлица на спине разошлась на полных, весьма напоминающих женские ягодицах. Когда Джилмартин смотрел на него, что случалось нечасто, на его лице появлялось болезненное и несколько удивленное выражение, видимо относившееся как к фигуре подчиненного, так и к делу рук его портного.

С самого начала стало ясно, что говорить будет Джилмартин. Даксбери предварительно проинформировал его, но теперь ему надлежало молчать, покуда не спросят. Дэлглишу вдруг вспомнилась вечеринка, на которой ему довелось присутствовать несколько лет назад. Он оказался тогда сидящим рядом с одной из присутствовавших женщин на оттоманке, предназначенной на троих, но вмещавшей от силы двух человек. Вечеринка происходила в георгианской гостиной дома на Айлингтонской площади, хотя ни имени хозяйки, ни повода, по которому собрались гости, он, хоть убей, вспомнить не мог. Его соседка была немного подшофе, не сильно, однако достаточно, чтобы стать игривой, веселой и откровенной. Имени ее память Дэлглиша не сохранила, да это и не важно. Они просидели рядом с полчаса, прежде чем хозяйка дома тактично развела их. Он лишь отчасти помнил, о чем шел разговор. Дама рассказывала, что они с мужем живут в пентхаусе, выходящем на улицу, где студенты любили устраивать свои демонстрации, и полиция – дама не сомневалась, что те люди были из специальной службы, – попросила разрешения расположиться в их гостиной, чтобы делать снимки из окна.

«Мы, конечно, разрешили, – продолжала она, – и они вели себя исключительно корректно, но что-то меня все же смущало, хотелось сказать им: это же британские подданные, они имеют право устраивать демонстрации, если считают нужным; а если вам необходимо их сфотографировать, почему вы не делаете это открыто, на улице? Но я не сказала. В каком-то смысле это было развлечение: приобщение к тайной операции. И не наше дело им противостоять. Они знают, что делают. А конфронтация с этими людьми никогда до добра не доводит».

Ему тогда показалось – и продолжало казаться теперь, – что ее рассказ являет собой квинтэссенцию взглядов умеренных либералов всего мира: «Они знают, что делают. Не наше дело им противостоять. Конфронтация с этими людьми никогда до добра не доводит».

– Удивляюсь, что вы и МИ-5 до сих пор не инициировали сотрудничество с КГБ, – ехидно произнес он. – С ними у вас больше общего, чем с любым «чужаком». Было бы поучительно ознакомиться, как они ведут свою бумажную работу.

Джилмартин, подняв бровь, посмотрел на Дакс-бери, словно приглашая его проявить солидарность перед лицом подобного безумия, но сказал все так же мирно:

– Что касается бумажной работы, Адам, нам было бы куда легче, если бы ваши люди вели ее добросовестнее. Когда Массингем запрашивал информацию об Айворе Гарроде, ему следовало заполнить форму.

– В четырех экземплярах, конечно.

– Да, одна копия необходима для регистрации, одна, как предполагается, – для вас. Не надо забывать и о МИ-5. Можно проверить, но я бы сказал, что четыре копии – это минимум.

– Эта девушка, Дайана Траверс, – вернул его к сути дела Дэлглиш, – неужели она была самым подходящим человеком, чтобы шпионить за государственным министром? Даже для специальной службы выбор представляется странным.

– А мы не шпионили за государственным министром – ее объектом был вовсе не Бероун. Как мы вам сообщили, когда вы интересовались его любовницей, Бероун никогда не рассматривался как неблагонадежный человек. Кстати, в этом случае, если вы заметили, заполнять специальную форму не требовалось.

– Понятно. Вы внедрили Траверс в группу, или ячейку – как там у них это называется? – Гаррода и благополучно забыли упомянуть об этом, когда мы вас о нем спросили. Вы ведь не могли не знать, что он был и остается подозреваемым.

– Это едва ли имело отношение к вашему делу. В конце концов, мы все действуем по принципу «необходимого и достаточного знания». А на Камден-Хилл-сквер мы ее не внедряли. Скромное задание Траверс не имело никакого отношения к смерти Бероуна.

– Но ее собственная смерть может иметь к ней отношение.

– В ее смерти не было ничего подозрительного. Вы ведь наверняка читали отчет о вскрытии.

– Которое, как я заметил, было произведено отнюдь не полицейским патологоанатомом, обслуживающим участок Темз-Вэлли.

– Мы предпочитаем использовать своих людей. Это очень компетентный специалист, уверяю вас. Она умерла по более-менее естественной причине. Такое могло случиться с каждым: переела, перепила и полезла в холодную воду, запуталась в водорослях, задохнулась и утонула. На теле не имелось никаких подозрительных следов, как вы, несомненно, помните из медицинского заключения. Непосредственно перед смертью она имела… половое сношение. – Перед последними словами он немного замялся. Это был единственный раз, когда Дэлглиш заметил, что он чуть смущен, как если бы понимал, что слово «любовь» здесь неуместно, а вымолвить более грубое выражение мог заставить себя с трудом.

Дэлглиш молчал. Собственная несдержанность и так уже казалась ему унизительным проявлением необдуманно-ребяческого поведения. Он ничего не достиг, разве что едва не обострил вечно тлеющее профессиональное соперничество между подразделением СИ-1, специальной службой и МИ-5, неустойчивые отношения между которыми так легко перетекают в сферу высокой политики. Джилмартин мог бы найти случай, чтобы сказать начальству: «Ради Бога, поставьте Дэлглиша на место. У него шарики за ролики заходят, когда он не получает своего леденца на палочке». Но что больше всего угнетало Дэлглиша и заставляло чувствовать отвращение к себе, так это то, что он потерял контроль над собой. Ему стало очевидно, насколько важна для него сделалась репутация невозмутимого, отстраненного человека, которого ничто не затрагивает лично. Теперь затронуло. Быть может, они и правы – не следует браться за дело, если ты лично знал жертву. Но разве можно сказать, что он знал Бероуна? Сколько времени они провели вместе, если не считать той трехчасовой поездки в поезде, десятиминутной встречи в его министерском кабинете и прерванной прогулки в Сент-Джеймсском парке? И тем не менее Дэлглиш никогда еще не испытывал такого сочувствия ни к одной жертве. Как же ему хотелось врезать Джилмартину кулаком по челюсти и увидеть, как кровь брызнет на эту безупречно накрахмаленную рубашку и школьный галстук! Лет пятнадцать назад он мог бы не сдержаться, и это стоило бы ему работы. На миг он почти пожалел об утраченной безрассудной юношеской непосредственности.

– Меня удивляет, что вы считаете Гаррода стоящим таких хлопот. Он был активистом-леваком еще в университете. Неужели нужен тайный агент, чтобы удостовериться, что он не станет голосовать за тори? Он ведь никогда не делал тайны из своих убеждений.

– Из убеждений – нет, а из деятельности – да. Его группа – нечто большее, нежели просто заурядные фрондеры из среднего класса, ищущие этически допустимый выход своей агрессии и какое-нибудь дело – предпочтительно такое, которое даст им иллюзию причастности к борьбе. О да, он стоит хлопот.

Джилмартин сделал знак Даксбери, и тот вступил в разговор:

– Это маленькая группа – ячейка, как он ее называет. В настоящее время в ней состоят четыре женщины, а всего в ней тринадцать человек. Он никогда не набирает ни больше, ни меньше. Это похоже на вызов предрассудку и, конечно, придает мистический оттенок их конспирации. Магическое число, замкнутый круг.

Дэлглиш подумал, что в этом числе есть и некая прикладная логика. Гаррод может делить своих людей на три группы по четыре человека или на две по шесть для выполнения заданий, а сам оставаться свободным координатором, признанным лидером.

– Все они из привилегированных семей среднего класса, – продолжал между тем Даксбери, – что способствует сплоченности и исключает классовую рознь. Эта публика говорит на одном языке, включающем в себя, разумеется, марксистский жаргон, и все они – весьма понятливы. Глупы – может быть, но понятливы. Потенциально группа представляет собой угрозу. Кстати, никто из них не является членом лейбористской партии. И партия вовсе не жаждет видеть их в своих рядах. Шестеро, включая Гаррода, – платные члены Революционного рабочего движения, РРД, но штаб-квартиры у него нет. По моим соображениям, РРД – это нечто вроде фронта. Однако Гаррод предпочитает устраивать собственное представление и для этого иметь собственную труппу. Думаю, он страдает манией конспирации.

– Тогда ему следовало бы поступить на службу в специальный отдел, – не преминул съязвить Дэлглиш. – А Сара Бероун – член его организации?

– Последние два года – да. Член организации и любовница Гаррода, что обеспечивает ей особый престиж в группе. В некоторых отношениях товарищи на удивление старомодны.

– А что донесла вам Траверс? Нет, постойте, попробую сам догадаться. Гаррод ввел ее в дом на Камден-Хилл-сквер. Это было нетрудно, учитывая недостаток надежной домашней прислуги. Сара Бероун предупредила их, что семья дала объявление, если не сама организовала его. Любой желающий исполнять домашнюю работу и имеющий хорошие рекомендации – а об этом наверняка позаботились – мог не сомневаться, что получит это место. Предположительно задачей его ячейки было дискредитировать определенных членов парламента.

– Одной из задач, – уточнил Джилмартин. – В основном они охотились на умеренных социалистов. Раскапывали всякую грязь – предпочтительно гомосексуальные связи, опрометчивые знакомства, полузабытые поездки в Южную Африку на спонсорские деньги, вероятное присвоение средств из партийных фондов. Затем, когда бедолага вступал в кампанию по своему переизбранию, расчетливо разбрасывали этот навоз и деликатно привлекали внимание к запаху. Дискредитация членов действующей администрации, судя по всему, была скорее нерегулярной обязанностью, нежели удовольствием. Пола Бероуна, как я предполагаю, Гаррод выбрал больше из личных, чем из политических соображений. Сара Бероун не любит не только партию своего папочки.

Значит, это Гаррод послал анонимки Акройду и в газеты. Что ж, для Дэлглиша он всегда был наиболее вероятным подозреваемым в совершении именно этой злобной выходки. Словно бы подслушав его мысли, Джилмартин продолжил:

– Сомневаюсь, удастся ли вам доказать, что именно он послал сообщение в печатные органы. Они делают это очень ловко. Член группы заходит в магазин, торгующий новыми и подержанными пишущими машинками, и начинает их пробовать. Вы знаете, как там устроено: выставлен длинный ряд прикованных цепями машинок, на которых покупатели могут упражняться сколько угодно. Шанс, что какой-то один из предполагаемых покупателей будет опознан, почти равен нулю. Мы не можем постоянно держать под наблюдением всех членов ячейки. Они не стоят столь интенсивных усилий, да и в любом случае я не знаю, какой пункт какой статьи Уголовного кодекса предусматривает наказание за подобное деяние. Информация, которую они используют, всегда точна. Если это не так, она для них бесполезна. Кстати, как вы набрели на Траверс?

– Через женщину, у которой она снимала комнату, прежде чем переехать в собственную квартиру. Женщины глубоко презирают мужские тайные сообщества и хорошо умеют их распознавать.

– Весь их женский пол – одно тайное сообщество, – заметил Джилмартин. – Мы ведь хотели, чтобы Траверс жила одна. Нужно было настоять на этом. Но я удивлен, что она разговорилась.

– Она не разговорилась. Просто ее хозяйка не поверила в версию безработной актрисы, которая может позволить себе купить квартиру. Но укрепили ее в подозрениях ваши люди, явившиеся, чтобы обыскать комнату девушки. Кстати, в чем состоял ваш истинный интерес в отношении Гаррода? Несколько дополнительных имен в ваше досье на активистов движения не в счет.

Джилмартин поджал губы.

– Там могли быть связи с ИРА.

– И были?

На миг Дэлглишу показалось, что Джилмартин откажется отвечать на этот вопрос, но тот посмотрел на Даксбери и сказал:

– Насколько нам удалось выяснить, нет. Вы полагаете, что Гаррод – тот, кого вы ищете?

– Может быть.

– Что ж, удачной охоты. – Он вдруг смутился, словно не зная, как закончить встречу, потом добавил: – Нам было полезно побеседовать с вами, Адам. Мы обратим внимание на то, что вы сказали. А вы со своей стороны не отклоняйтесь от процедуры, ладно? Скромная маленькая форма, но она имеет смысл.

Спускаясь в лифте на свой этаж, Дэлглиш чувствовал себя так, будто провел взаперти со специальной службой не какой-нибудь час, а много дней. Словно подхватил какую-то неизлечимую заразу. Он знал, что сумеет стряхнуть ее с себя довольно быстро, как это всегда и бывало. Но пока вирус все еще гулял по кровеносным сосудам, став частью той болезни духа, с которой, как он уже начинал думать, ему придется отныне жить.

Однако беседа, какой бы вздорной ни получилась, оказалась полезной: она позволила ему выбраться из дебрей, в которых он блуждал, на главную тропу расследования. Теперь ему известны автор подметного письма и его мотивы. Он узнал, что делала Дайана Траверс на Камден-Хилл-сквер, кто ее туда внедрил и почему после смерти девушки была обыскана ее комната. Погибли две молодые женщины: одна – от собственной руки, другая – вследствие несчастного случая. Теперь не осталось ничего тайного в том, как они умерли, и почти ничего в том, как они жили. Так почему же он был по-прежнему так твердо уверен, что две эти смерти не только связаны между собой, но и являются ключом к разгадке тайны убийства Пола Бероуна?

2

Вернувшись из засекреченного и самодовольного мира, располагавшегося на восемнадцатом и девятнадцатом этажах, Дэлглиш обнаружил, что коридор его собственного этажа непривычно тих. Он сунул голову в секретарскую, но стол Сьюзи был пуст, машинка зачехлена. И тут он вспомнил, что на сегодняшнее утро у Сьюзи был назначен визит к дантисту. Кейт в этот момент встречалась с Кэрол Уошберн в Холланд-Парке. Пребывая в дурном настроении, он даже не задумался о том, что может дать эта встреча. Массингем, как ему было известно, отправился в приют для бездомных на Косуэй-стрит, чтобы побеседовать с тамошним надзирателем о Харри Маке. Потом ему предстояло встретиться с двумя девушками, находившимися в лодке, когда утонула Дайана Траверс. Согласно их показаниям на проведенном тогда же допросе, ни одна из них не видела, как Дайана входила в воду. Отплывая, они вместе с остальными участниками вечеринки оставили ее с Домиником Суэйном на берегу и ничего не видели и не слышали до того страшного момента, когда лодка врезалась в ее тело. Обе признались, что были к тому времени полупьяны. Дэлглиш сомневался, что в трезвом состоянии они вспомнят что-либо более полезное, однако если вспомнят, то Массингем – самый подходящий человек, чтобы выведать это у них.

Но Массингем оставил записку. Войдя в кабинет, Дэлглиш сразу увидел листок бумаги, пришпиленный к бювару его ножом для разрезания бумаги – длинным и чрезвычайно острым кинжалом, который Джон якобы еще в детстве выиграл на ярмарке. Драматизм инсталляции стал ясен, как только Дэлглиш прочел то, что было написано на листке прямым твердым почерком Массингема. Из судебно-медицинской лаборатории по телефону сообщили результаты анализа крови. Не вытаскивая ножа, Дэлглиш молча смотрел на то, что являлось неопровержимым доказательством убийства Бероуна.

Он знал, что система PGM очень надежна, не было никакой необходимости проверять реакцию еще и на грязном ковре. Но лаборатория, должно быть, работала все выходные, несмотря на то что пока не было задержанных подозреваемых, и он был очень благодарен ее сотрудникам. На лезвии бритвы оказалась кровь обоих убитых, но это и неудивительно – анализ должен был дать лишь формальное подтверждение. Гораздо важнее то, что кровь на ковре под пиджаком Харри ему не принадлежала. На вторую половину дня у Дэлглиша была назначена еще одна встреча, которая обещала быть не менее неприятной, чем беседа с Джилмартином. Хорошо, что это важное, научно подтвержденное свидетельство пришло вовремя.

3

Холланд-Парк располагался всего в нескольких минутах ходьбы от Чарлз-Шеннон-хаус. Кейт встала в начале седьмого, к семи уже позавтракала и не могла дождаться момента, когда можно будет наконец идти. Нетерпеливо бродя по безупречно убранной квартире в поисках хоть какого-нибудь занятия, она сунула в карман пакетик с хлебными крошками для птиц и вышла на сорок пять минут раньше срока, убедив себя, что лучше погулять по парку, чем сидеть дома в духоте, гадая, действительно ли Кэрол Уошберн придет на встречу и не пожалела ли она уже о своем обещании.

Дэлглиш согласился, что договор с Кэрол надо соблюсти и что Кейт отправится к ней одна. Он не давал ей никаких указаний и советов. Другой старший офицер на его месте не отказал бы себе в удовольствии напомнить о важности ее миссии, но Дэлглиш был не таков. Она уважала его за это, но это же повышало и меру ее ответственности. Все могло зависеть от того, как она проведет встречу.

Без нескольких минут девять Кейт поднялась на террасу, нависавшую над английским садом. Когда она последний раз была в парке, клумбы были густо усеяны летним узором гераней, фуксий, гелиотропов и бегоний. Теперь настало время осенней расчистки. Половина клумб уже опустела; участки рыхлой почвы покрыты торчащими основаниями срезанных стеблей, осыпавшимися лепестками, напоминавшими пятна крови, и увядшими листьями. Ручная тележка стояла рядом как зловещий вестник зимы, готовая принять в себя новый груз умирающих цветов. Когда минутная стрелка часов совместилась с часовой, детские визги и крики, доносившиеся снизу, со школьной площадки, вмиг прекратились, наступила утренняя тишина. Сгорбленная, как ведьма, старуха с шестью разномастными собачонками на поводках прошаркала по тротуару, остановилась, сорвала несколько последних цветков лаванды и понюхала их. Одинокий любитель бега трусцой вприпрыжку скатился с лестницы и исчез в арке, ведущей в оранжерею.

И вдруг Кейт увидела Кэрол Уошберн. Почти точно в назначенный срок в дальнем конце аллеи появилась женская фигура в коротком сером жакете и такой же серой юбке; лицо почти скрывал широкий бело-голубой шарф. Но Кейт моментально узнала ее, и сердце у нее екнуло. С минуту они издали смотрели друг на друга, потом двинулись навстречу между оголенными клумбами размеренным, почти церемониальным шагом. Кейт вспомнились шпионские боевики: обмен перебежчиками где-нибудь на границе, затаившиеся наблюдатели, готовые действовать при первом раздавшемся выстреле… Когда они сошлись, Кэрол молча кивнула.

– Спасибо, что пришли, – просто сказала Кейт, развернулась, и они рядом зашагали вверх по ступенькам к выходу из сада, пересекли поросшую губчатым дерном широкую лужайку и углубились в аллею розария. Здесь свежесть утреннего воздуха еще напоминала о запахах лета. Розы, подумала Кейт, никогда не умирают. Было что-то раздражающее в цветах, не желающих смириться с тем, что их сезон окончен. Даже в декабре на кустах бывают плотные коричневеющие бутоны, которым суждено завянуть, так и не распустившись, – несколько анемичных головок, клонящихся к устланной лепестками земле. Медленно шагая мимо колючих кустов, ощущая почти касавшееся ее плечо Кэрол, Кейт подумала: «Я должна быть терпеливой. Нужно ждать, пока она заговорит первой. Она сама должна выбрать время и место».

Они подошли к статуе лорда Холланда, бесстрастно взирающего со своего пьедестала на собственный дом. По-прежнему молча пошли по мягкой лесной тропе. Здесь Кэрол остановилась и, глядя в гущу деревьев, сказала:

– Вон там он ее нашел, под той кривой березой рядом с кустом остролиста. Через неделю мы пошли туда вдвоем. Он хотел показать мне это место.

Кейт ждала. Было удивительно, что эти почти дикие заросли находились в центре большого города и что, миновав ухоженный сквер, можно было почувствовать себя словно в глухой провинции. Недаром Тереза Нолан, выросшая среди суррейских лесов, выбрала этот тихий лесной уголок, чтобы умереть. Должно быть, это было для нее как возвращение в детство: запах глинистой почвы, шершавая кора дерева, к которому она прислонилась спиной, суетливые метания птиц и белок в подлеске, мягкость земли, делающая смерть такой же естественной и дружелюбной, как погружение в сон. На миг Кейт показалось, что она прикоснулась к этой смерти, таинственным образом оказалась под деревом рядом с умирающей девушкой. Она вздрогнула. Момент сопереживания быстро прошел, но его глубина потрясла и обеспокоила ее. За первые пять лет службы она навидалась достаточно самоубийц, чтобы научиться воспринимать их отстраненно, и, надо сказать, урок этот дался ей без труда. Она всегда умела отключить эмоции и заставить себя думать: «Это мертвое тело», а не: «Эта женщина еще недавно была жива». Так почему же сейчас воображаемый труп расстроил ее больше, чем те, реально виденные? «Ну и что, – подумала она, – неужели я не могу позволить себе проявить немного жалости?» Но странно, что это случилось именно теперь. Интересно, что же такого в деле Бероуна, что даже ее заставляет менять отношение к работе?

– Когда Пол понял, что она пропала – из клиники позвонили на Камден-Хилл-сквер, чтобы спросить, не появлялась ли она там и не слышали ли они о ней чего-нибудь, – он догадался, что она может быть здесь. До того как он стал министром и его начала назойливо опекать служба безопасности, он часто ходил на работу через парк. Пересекал Кенсингтон-Черч-стрит, углублялся в Гайд-парк, потом – в Грин-парк, оттуда выходил на площадь Гайд-Парк-Корнер, и таким образом, почти всю дорогу до парламента шел по траве под деревьями. Ему было приятно идти и смотреть – и от маршрута не нужно было далеко отклоняться. И никакие опасности его на этом пути не подстерегали.

Кейт поразила внезапно прозвучавшая в ее голосе горечь, однако она промолчала. Нащупав в кармане пакет с крошками, зачерпнула пригоршню и протянула открытую ладонь вперед. Воробей, совершенно ручной, какими бывают только лондонские воробьи, уселся на кончики ее пальцев, слегка царапнув их коготками, потом Кейт почувствовала словно бы легкий укол булавкой – и птичка вспорхнула.

– Он должен был хорошо знать Терезу Нолан, – сказала она.

– Возможно. Они, бывало, разговаривали по ночам, когда леди Урсула засыпала. Она рассказывала ему о себе, о своей семье. Женщины легко ему доверялись – некоторые женщины.

Они несколько минут молчали. Но был вопрос, который Кейт не могла не задать:

– Мог ли ребенок, которого носила Тереза Нолан, быть его ребенком?

К ее облегчению, Кэрол отнеслась к вопросу спокойно, как будто даже ожидала его.

– Еще недавно я бы твердо сказала «нет», – ответила она. – Но теперь не уверена. Я всегда чувствовала, что есть вещи, о которых он мне не говорит. Сейчас я это знаю наверняка. И все же, думаю, это он бы мне рассказал. Нет, это был не его ребенок, но он винил себя в том, что произошло с Терезой. Чувствовал себя ответственным.

– Почему?

– Она пыталась увидеться с ним накануне своей смерти. Пришла к нему в министерство. Это было бестактно – такие поступки могут совершать только очень наивные люди. И худшее время трудно было найти: он как раз спешил на какую-то важную встречу. Минут пять он мог бы ей уделить, но это было бы неудобно, неосмотрительно. Когда с поста охраны ему сообщили, что его хочет видеть некая мисс Тереза Нолан по неотложному делу, он сказал, что это, видимо, одна из его избирательниц, и велел попросить ее оставить свой адрес, чтобы он мог связаться с ней позднее. Больше она не пыталась с ним встретиться. Думаю, если бы у него было время, он бы с ней повидался. Но времени уже не оставалось. На следующий день она была мертва.

Занятно, подумала Кейт, что эта информация не всплыла, когда Дэлглиш опрашивал сотрудников сэра Пола. Эти осторожные люди, следуя выучке и интуиции, защищали своего министра даже после его смерти. Они говорили о том, как быстро и умело справлялся Пол Бероун с самыми сложными проблемами, но даже вскользь не упомянули о неуместном визите докучливой молодой женщины. Впрочем, это неудивительно. Охранник, дежуривший тогда, был относительно молод. Он располагал важной информацией, но его даже не допросили. А если бы и допросили, вероятно, он не счел бы ее важной, поскольку не читал отчета о расследовании смерти Терезы Нолан и не мог бы узнать ее по фотографии. А возможно, не связал бы два события, даже если и читал.

Кэрол Уошберн стояла, глубоко засунув руки в карманы и ссутулившись так, словно из чащи повеяло первыми зимними холодами.

– Она сидела, прислонившись к стволу дерева, вон того дерева, – сказала она. – Его и сейчас-то еле видно, а в разгар лета и вовсе не заметно. Она могла сидеть там много дней.

Не так уж много, мысленно возразила Кейт, – запах скоро привлек бы смотрителей. Холланд-парк, может, и представляет собой маленький рай в сердце города, но ничем не отличается от прочих эдемских садов. В нем тоже есть хищники: четвероногие, прячущиеся в подлеске, и двуногие, бродящие по аллеям. Смерть всегда смерть. И трупы воняют, разлагаясь. Она взглянула на свою спутницу. Кэрол Уошберн все так же напряженно вглядывалась в чащу, будто силилась рассмотреть сникшую фигуру у подножия березы, потом произнесла:

– Пол сказал правду о том, что случилось, но не всю правду. У нее в кармане было два письма. Одно – адресованное дедушке с бабушкой, в котором она просила у них прощения, то самое, что огласили во время дознания. Но было и другое, адресованное Полу, на нем было написано: «Конфиденциально». И это именно то, о чем я пришла вам рассказать.

– Вы его видели? Он вам его показывал? – Кейт изо всех сил старалась не выдать голосом своего возбуждения. Неужели наконец у них в руках физическая улика?

– Нет. Оно было у него с собой, когда он пришел ко мне, но он его не показал. Только пересказал, что в нем написано. Когда Тереза Нолан работала уже в Пембрук-Лодж, ее как-то поставили на ночное дежурство. Одной из пациенток муж принес несколько бутылок шампанского, и они устроили вечеринку. Там это не возбраняется. Так или иначе, та была немного навеселе. Она праздновала долгожданное рождение мальчика после трех дочерей и все время повторяла: «Спасибо дорогому Стивену». Потом рассказала, что, если пациентка желает родить ребенка определенного пола, Лампарт на ранней стадии беременности проводит исследование околоплодной жидкости и, если плод нежелательный, делает аборт. Женщины, ненавидящие роды и не желающие рожать ребенка не того пола, знают, куда им обращаться.

– Но он сильно рисковал! Рискует, – поправилась Кейт.

– Не очень, поскольку на бумаге никаких следов не остается. И его персонал умеет держать язык за зубами. Пол заинтересовался, не фальсифицируются ли некоторые заключения о патологиях эмбрионов, чтобы оправдать законность абортов. Ведь большая часть лабораторных исследований проводится в самой клинике. Впоследствии Тереза пыталась раздобыть какие-нибудь доказательства, но это было нелегко. Когда она стала расспрашивать эту самую пациентку на следующий день, та рассмеялась и сказала, что пошутила, но было видно, что она перетрусила. В тот же день ее выписали.

Вот и объяснение записи, которую Дэлглиш нашел в молитвеннике Терезы: она собирала сведения о поле предыдущих детей пациенток клиники.

– Тереза говорила об этом с кем-нибудь в Пембрук-Лодж? – спросила Кейт.

– Она не решилась: знала, что когда-то давно некто выдвинул против Лампарта неподтвержденное обвинение и тот стер его в порошок. Всем известно, какой он сутяга. На что могла рассчитывать бедная, не имевшая влиятельных друзей молоденькая медсестра, вступая в конфронтацию с таким человеком? Кто бы ей поверил? А потом она обнаружила, что беременна, и ей уже было не до того. Как она могла обвинять его в том, что считала грехом, если собиралась совершить такой же грех сама? Но, решив умереть, она почувствовала, что обязана сделать что-нибудь, чтобы остановить Лампарта, и подумала о Поле Бероуне. Он-то не был слабым человеком, и ему нечего было бояться. Министр, человек власти. Он позаботится о том, чтобы положить этому конец.

– И он что-нибудь предпринял?

– Как он мог? Бедняжка и не подозревала, какое бремя на него взваливает. Я же сказала: она была наивна. А от наивных– то и следует ожидать самых больших неприятностей. Лампарт – любовник его жены. Если бы Пол его тронул, это выглядело бы как шантаж или, того хуже, месть. Вот почему он винил себя в ее смерти, вот почему солгал насчет того, что она его избирательница. Он не мог ей помочь, и это должно было казаться ему с моральной точки зрения куда хуже того, что делал Лампарт.

– Что же он решил?

– Он порвал письмо у меня на глазах и спустил в унитаз.

– Но он же был юристом! Неужели профессиональный инстинкт не подсказал ему, что нельзя уничтожать вещественное доказательство?

– Только не это вещественное доказательство. Он сказал: «Раз у меня не хватает храбрости использовать его, значит, я должен от него избавиться. Компромисс здесь невозможен. Либо я делаю то, о чем просит Тереза, либо уничтожаю улику». Полагаю, он думал, что тайно хранить ее унизительно, что это отдает шантажом: хранить про запас нечто, что когда-нибудь можно будет использовать против врага в случае необходимости.

– Он спрашивал у вас совета?

– Нет. Ему просто нужно было еще раз все обдумать, лучше вслух, а я была тем человеком, который мог его выслушать. Это я поняла только сейчас. К тому же он знал, что я скажу, знал, чего я всегда хотела. Я бы сказала: «Разведись с Барбарой и дай ход письму, чтобы быть уверенным, что она и ее любовник не смогут доставить тебе из-за него неприятностей. Воспользуйся случаем, чтобы обрести свободу». Не знаю, сказала ли бы я это вот так откровенно, но он не сомневался, что это то, чего я от него ждала. Прежде чем уничтожить письмо, он взял с меня слово, что я никогда никому о нем не расскажу.

– И он совсем ничего не предпринял? Вы в этом уверены?

– Думаю, он мог поговорить с Лампартом. Он сказал мне, что собирается это сделать, но мы больше к этому не возвращались. Пол намеревался поставить Лампарта в известность о том, что ему все известно, признав, что доказательств у него нет. И он изъял свои деньги из фонда Пембрук-Лодж. Сумма, полагаю, была совсем невелика, когда-то ее инвестировал в клинику еще его брат.

Они снова медленно двинулись по тропе. Предположим, Пол Бероун поговорил с Лампартом, думала Кейт. Поскольку улика – весьма сомнительная к тому же – была уничтожена, доктору особо бояться нечего. Скандал был бы для Бероуна не менее болезненным, чем для самого Лампарта. Но после откровения, снизошедшего на сэра Пола в ризнице, все могло измениться. Вероятно переродившийся, отказавшийся от карьеры Бероун счел своим моральным долгом разоблачить Лампарта независимо от того, были у него доказательства или нет. А Барбара Бероун получила бы, с одной стороны, мужа, лишившегося и работы, и перспектив и даже готовившегося продать их дом, а с другой – любовника, который мог оказаться перед лицом полной катастрофы. Кейт решила задать прямой вопрос, что в иных обстоятельствах сочла бы неразумным:

– Как вы думаете: мог Стивен Лампарт убить его – с ее молчаливого согласия или без оного?

– Нет. Он был бы последним идиотом, если бы втянул ее в нечто подобное. А спланировать такое в одиночку ей бы не хватило ни смелости, ни ума. Она из тех женщин, которые вынуждают мужчин выполнять за них грязную работу, а потом убеждают себя, будто они вообще ни при чем. Но я дала вам в руки мотив, который был у них обоих. Этого достаточно, чтобы жизнь не казалась ей медом.

– А вы именно этого хотите? – спросила Кейт.

Женщина развернулась к ней лицом и с неожиданной горячностью произнесла:

– Нет, я хочу совсем не этого. Я хочу, чтобы она мучилась, жарилась на вечном огне, жила в страхе. Хочу, чтобы она была опозорена. Хочу, чтобы ее арестовали и пожизненно заточили в тюрьму. Хочу, чтобы она умерла. Ничего этого, конечно, не будет. И самое ужасное, что себе я причиняю больше страданий, чем могу причинить ей. Раз я вам позвонила и пообещала прийти, то должна была это сделать. Но он ведь поведал мне обо всем по секрету, он мне доверился, он всегда мне доверял. А теперь ничего не осталось, не осталось ни одного воспоминания о нашей любви, которое не было бы омрачено болью и чувством вины.

Кейт увидела, что она плачет. Плачет беззвучно, не всхлипывая, но из исполненных ужаса застывших глаз слезы струились непрерывным потоком по изнуренному лицу и полуразомкнутым дрожащим губам. Было что-то пугающее в этом безмолвном горе. Нет на земле мужчины, подумала Кейт, который стоил бы таких мук. Она испытывала одновременно сочувствие, беспомощность и раздражение, которое скорее всего было вызвано легким презрением. Но сострадание взяло верх. У нее не было слов утешения, но она могла, по крайней мере, сделать нечто практическое – пригласить Кэрол к себе на чашку кофе перед тем, как они расстанутся. Она уже было открыла рот, но передумала. Эта женщина не подозреваемая. Даже если бы были основания для подозрений, у нее надежное алиби: в момент смерти сэра Пола ее не было в Лондоне – тем вечером она с кем-то встречалась. Однако предположим, что Кэрол придется давать показания в суде. В этом случае любой намек на приятельство, взаимопонимание между ними может отрицательно повлиять на отношение обвинителя. Более того, это может отрицательно сказаться на собственной карьере Кейт. Такая сентиментальная ошибка с ее стороны наверняка порадовала бы Массингема, узнай он о ней. Но вопреки всему Кейт словно со стороны услышала свои слова:

– Я живу здесь неподалеку, на той стороне улицы. Пойдемте выпьем кофе.

Войдя в квартиру, Кэрол Уошберн механически двинулась к окну и долго молча смотрела в него. Потом перешла к дивану и стала разглядывать висевшую над ним картину: три треугольника, частично перекрывавших друг друга, – бурый, ярко-зеленый и белый. Почти безразлично спросила:

– Вы любите современное искусство?

– Я люблю экспериментировать с формой и цветом и, поскольку не могу позволить себе покупать картины, пишу сама. Не думаю, что это искусство, но мне они нравятся.

– Где вы учились рисовать?

– Я просто покупаю холст и масляные краски и учусь сама. Маленькая спальня у меня – что-то вроде студии. В последнее время, впрочем, на рисование времени не хватает.

– Весьма недурно. Мне нравится структура полотна.

– Я это делаю, прижимая ткань поверх красок, пока они не высохли. Это самое легкое, труднее всего для меня – ровно класть мазки.

Она ушла в кухню молоть кофе. Кэрол последовала за ней и равнодушно наблюдала, стоя в дверях. Дождавшись, когда Кейт выключит кофемолку, вдруг спросила:

– Почему вы пошли работать в полицию?

Кейт поборола искушение ответить: «В основном по тем же причинам, по которым вы выбрали для себя государственную службу. Мне казалось, что я смогу справиться с этой работой. Я амбициозна. Хаосу предпочитаю порядок и иерархию». Потом она поняла, что Кэрол не интересуют ответы – ей важно задавать вопросы, чтобы хоть робко прикоснуться к чужой жизни.

– Не хотела сидеть в кабинете, – ответила Кейт. – Искала профессию, которая позволяла бы хорошо зарабатывать с самого начала и давала перспективу повышения. Еще, думаю, мне нравится мериться силами с мужчинами. В полицейской школе, где я училась, мужчины эту мою идею не приветствовали. А для меня это было дополнительным стимулом.

Кэрол ничего не сказала, но некоторое время внимательно смотрела на Кейт, потом вернулась в гостиную, а Кейт, возясь с кофеваркой, ставя на поднос чашки с блюдцами и тарелку с печеньем, вспомнила свой разговор с мисс Шеперд, их школьным консультантом по профориентации.

– Мы надеялись, что ты замахнешься повыше – на университет, например. У тебя ведь две отличные отметки и одна хорошая по результатам экзаменов повышенного уровня.

– Я хочу начать зарабатывать.

– Это понятно, Кейт, но ты будешь получать полную стипендию, подумай. Перебьешься.

– Я не хочу перебиваться. Я хочу иметь работу и собственное место в жизни. Университет – это три потерянных года.

– Время, потраченное на образование, никогда не бывает потерянным, Кейт.

– А я и не отказываюсь от образования. Я могу заниматься самообразованием.

– Но женщина-полицейский… Мы так надеялись, что ты изберешь нечто более, скажем, общественно значимое.

– Вы хотите сказать – более полезное?

– Скорее более связанное с основополагающими человеческими проблемами.

– Не знаю ничего более основополагающего, чем способствовать тому, чтобы люди не боялись ходить по улицам своего города.

– Видишь ли, Кейт, недавние исследования доказывают, что безопасность граждан на улицах мало зависит от работы полицейских. Почему бы тебе не взять в библиотеке брошюру «Работа полиции в городских гетто: предложения социалистов»? Но если ты сделала выбор, мы, разумеется, поможем тебе. Как ты себе представляешь свою будущую работу? В комиссии по делам несовершеннолетних?

– Нет. Я вижу себя старшим детективом. – Ей захотелось созорничать и добавить: «И первой женщиной – главным констеблем», но она понимала, что это нереально, как если бы скромная служащая женского батальона возомнила себя командующей Королевской конной гвардией. Амбиции, чтобы их смаковать, не говоря уж о том, чтобы они могли осуществиться, должны базироваться на реальности. У Кейт даже детские мечты были укоренены в реальности: вот появится ее сгинувший отец, любящий, процветающий, раскаявшийся… Но при этом она никогда не воображала, что он выйдет из «роллс-ройса». Впрочем, он так и не появился, и Кейт отдавала себе отчет в том, что никогда, в сущности, и не ждала этого.

Из гостиной не доносилось ни звука, и, войдя туда с подносом, Кейт застала Кэрол сидящей на стуле с напряженно прямой спиной и уставившейся на сцепленные руки. Как только Кейт поставила поднос на стол, Кэрол налила себе в чашку молока, обхватила ее ладонями и жадно отхлебнула, ссутулившись, как старуха.

Странно, что сейчас она выглядит более смятенной и хуже владеющей собой, чем во время их первой встречи, когда они перебросились несколькими словами у нее на кухне. Что же с тех пор произошло такого, что заставило ее обмануть доверие Бероуна и вызвало такую обиду и горечь? Узнала ли она каким-то образом, что не упомянута в его завещании? Но на это она наверняка и не рассчитывала. Может, оказалось, что это значит для нее больше, чем она могла себе представить, – окончательное подтверждение того, что она всегда существовала лишь на периферии его жизни, а после его смерти вообще перестала официально существовать? Она-то считала, что была ему необходима, что в ее скромной квартирке, куда он изредка заглядывал, сосредоточивались для него мир и покой. Может, так оно и было, по крайней мере на несколько вырванных из другой жизни часов. Но она не была ему необходима; ему никто не был необходим. Он делил людей так же, как и всю свою суперорганизованную жизнь, складывая в отдельные ячейки сознания, где они ждали, когда ему понадобятся. «А с другой стороны, – подумала Кейт, – так ли уж это отличается от того, как я поступаю с Аланом?»

Она понимала: нельзя напрямую спросить, что спровоцировало Кэрол на эту встречу, да это и не было важно для следствия. Для него существенно то, что секрет Бероуна раскрыт и что мотив Лампарта стал гораздо более определенным. Но что это дает им в действительности? Одна маленькая физическая улика стоит дюжины мотивов. Вопрос так и остался без ответа: было ли у Лампарта и Барбары Бероун достаточно времени? Кто-то – то ли Бероун, то ли его убийца – мылся в церкви Святого Матфея в восемь часов. Это подтверждают три человека, и ни у одного из них нет ни малейшего сомнения относительно времени. Значит, либо Бероун был жив в восемь часов вечера, либо его убийца все еще оставался на месте преступления. В любом случае невозможно представить себе, как бы мог Лампарт доехать до «Черного лебедя» за полчаса.

Выпив кофе, Кэрол слабо улыбнулась.

– Спасибо, – поблагодарила она. – А теперь мне пора уходить. Полагаю, вам нужно, чтобы все было изложено на бумаге?

– Да, хотелось бы получить ваше заявление. Вы можете зайти в участок на Харроу-роуд, там есть кабинет регистрации происшествий, либо приехать в Ярд.

– Я зайду на Харроу-роуд. Мне там не будут задавать еще каких-нибудь вопросов?

– Могут задать, но не думаю, что вас там надолго задержат.

Подойдя к двери, они на секунду задержались, стоя лицом друг к другу. Кейт показалось, что сейчас Кэрол сделает шаг, бросится к ней в объятия, и ее не привыкшие к тому руки, возможно, сумеют обнять и успокоить ее; вероятно, она даже найдет нужные слова. Но момент прошел, и Кейт решила, что сама мысль была смешной и дурацкой. Оставшись одна, она тут же позвонила Дэлглишу и, стараясь сдержать победные нотки в голосе, сказала:

– Она приходила, сэр. Новых физических улик нет, но мотивы подозреваемых обрели большую определенность. Думаю, вы захотите съездить в Хэмпстед.

– Откуда вы звоните? Из своей квартиры? – спросил он.

– Да, сэр.

– Я приеду через полчаса.

Но звонок в домофоне раздался раньше.

– Я припарковал машину на Лэнсдаун-роуд. Не могли бы вы спуститься прямо сейчас?

Он не спросил, можно ли ему подняться, да она этого и не ждала. Ни один старший офицер не относился с таким уважением к частной жизни своих сотрудников, как Дэлглиш. Кейт считала, что это не столько благородство, сколько забота о неприкосновенности собственной частной жизни. Спускаясь в лифте, она подумала, что чем больше она узнает о Бероуне, тем больше он напоминает ей Дэлглиша, и вдруг испытала раздражение против обоих. Там, внизу, ее ждал мужчина, который тоже вполне мог стать причиной глубокого горя для женщины, имей она неосторожность полюбить его. И Кейт похвалила себя за то, что по крайней мере успешно борется с искушением.

4

– Это неправда, – сказал Стивен Лампарт. – У Терезы Нолан были проблемы с психикой, или, если вы предпочитаете называть вещи своими именами, она была достаточно безумна, чтобы убить себя. Ничто из того, что она могла написать, перед тем как покончить с собой, нельзя считать достоверным доказательством, даже если бы вы располагали этим сомнительным письмом, которого у вас, полагаю, нет. Если бы оно у вас было, вы бы наверняка уже размахивали им у меня перед носом. То, на что вы опираетесь, всего лишь информация из третьих рук. Мы оба хорошо знаем, чего она стоит в суде или где бы то ни было.

– Вы хотите сказать, что девушка все это придумала? – уточнил Дэлглиш.

– Будем снисходительны и скажем – ошиблась. Она была одинока, подавлена, страдала комплексом вины, особенно в сексуальном отношении, и утратила связь с реальностью. В ее медицинской карте есть заключение психиатра, в котором на профессиональном языке сказано именно это. Или можно предположить, что она лгала намеренно, – она или Бероун, поэтому обеих заслуживающими доверия свидетелями назвать нельзя. И оба, так уж случилось, мертвы. Если вы пытаетесь доказать, что у меня был мотив убить кого-то из них, то это абсурдно. К тому же смахивает на диффамацию, а вам известно, как я поступаю в таких случаях.

– Так же, как поступили с тем журналистом? Офицеру полиции, расследующему дело об убийстве, не так просто заткнуть рот.

– С финансовой точки зрения – возможно. Наши суды до смешного доверчивы к полиции.

Медсестра, встретившая их в Пембрук-Лодж, сообщила, что мистер Лампарт уже закончил операцию, и, попросив подождать, проводила в комнату, смежную с операционной. Лампарт явился почти сразу же, на ходу стаскивая зеленый операционный колпак и перчатки. Комната была маленькой, сугубо функциональной – из-за двери слышались звук льющейся воды, торопливые шаги, приглушенные, но уверенные голоса, хлопотавших над не очнувшейся еще от наркоза пациенткой. Помещение не было приспособлено для конфиденциальных встреч, и Дэлглиш подумал, не намеренно ли выбрал его Лампарт, чтобы продемонстрировать некое превосходство своего профессионального статуса и напомнить полицейским, что здесь действует не только их авторитет. Хотя Лампарт предусмотрительно решил провести встречу на своей территории, Дэлглиш не сомневался, что он беседы с ним не боится. Не малейших признаков страха тот не обнаруживал. В конце концов, он достаточно долго наслаждался определенного рода властью, чтобы высокомерие стало для него привычкой. Успешно практикующий знаменитый акушер, безусловно, выработал такую уверенность в себе, какая позволяла ему спокойно принять вызов следователя столичной полиции.

– Я не убивал Бероуна, – сказал он. – Даже если бы я был способен на столь жестокое и кровавое преступление, неужели вы думаете, что я взял бы с собой его жену и заставил бы ее ждать в машине, пока буду перерезать глотку ее мужу? Что же касается вздора насчет того, что я якобы убивал здоровые эмбрионы потому лишь, что они не соответствовали полу, желанному для рожениц, то как вы намереваетесь это доказать? Все подобные операции проводятся здесь. В каждой медицинской карте имеется заключение патологоанатома. И ни в одном документе, находящемся в этом здании, невозможно найти ничего криминального. А если бы даже и было возможно, вы не получили бы к ним доступа – во всяком случае, вам пришлось бы приложить очень много усилий. Я свято чту врачебную тайну. Ну и что вы можете сделать? Начать опрашивать всех моих пациенток в надежде обманом или запугиванием вынудить их к признанию? А как вы найдете их без моей помощи? Ваши обвинения смехотворны, коммандер.

– Тем не менее Пол Бероун в них поверил. После смерти Терезы Нолан он забрал свои деньги из Пембрук-Лодж. Думаю, он говорил с вами. Не знаю, что именно он вам сказал, но могу догадаться. Раньше вы могли быть уверены, что он не предаст вашу тайну огласке, но после того, что произошло с ним в церкви, после его обращения, что бы ни подразу-мевать под этим словом, такой уверенности у вас уже быть не могло, не так ли?

«Не слишком ли рано и откровенно я открыл все свои карты?» – усомнился Дэлглиш. Но сомнение тут же прошло. Лампарт поставлен перед лицом выявленных новых обстоятельств, сколь мало вескими они бы ни казались, и имеет право на них ответить. Если они не имеют отношения к делу, то чем раньше это выяснится, тем лучше.

– Все было иначе, – сказал Лампарт. – Мы с ним так и не поговорили. Если допустить, что он поверил Терезе Нолан, то сам он оказывался в очень неприятном положении, гораздо более неприятном, чем вы можете предположить. Он страстно желал иметь наследника, но ему, разумеется, не была нужна еще одна дочь. Равно как и Барбаре, разумеется. Она была готова выносить для него ребенка, но только для того, чтобы упрочить собственное положение, и рассматривала это как часть сделки. Требовать от женщины, тем более такой, которая испытывает отвращение к родам и боится их, чтобы она девять месяцев терпела неудобства ради того, чтобы произвести на свет еще одну дочь, которую отец не будет замечать, потому что она не вызовет у него ничего, кроме разочарования и презрения, было бы слишком. Если предположить, будто то, о чем вы говорите, правда, то Бероун оказался в щекотливом положении – во всяком случае, с моральной точки зрения. Ему были отвратительны средства, но, подозреваю, конечный результат его более чем устраивал. В таких случаях мужчина всегда – во всяком случае, по моим наблюдениям – отдает себе отчет в том, что позиция его недостойна. Через восемь месяцев после свадьбы у Барбары был выкидыш – девочка. Думаете, он горевал о ней? Так что ничего удивительного, что психологически он оказался в чудовищном положении и схватился за бритву. То, что вы раскопали, коммандер, если даже это правда, добавляет лишь мотив к его самоубийству, а не к убийству.

Лампарт снял с вешалки пиджак и с вежливой улыбкой, которую можно было счесть даже оскорбительной, открыл дверь для Дэлглиша и Кейт. Препроводив их в свою личную гостиную, он указал им на два кресла у камина, а сам, сев напротив, широко расставив ноги и наклонившись вперед, почти уткнулся лицом в Дэлглиша. Дэлглиш увидел его красивое лицо как бы сквозь увеличительное стекло: микроскопические капельки пота блестели в порах, словно он все еще находился в душной операционной, мышцы шеи напряжены, под глазами – тени от усталости, белки глаз покраснели, у корней растрепавшихся надо лбом волос – чешуйки перхоти. Это было еще сравнительно молодое лицо, но признаки старения уже начинали проявляться. Дэлглиш вдруг ясно представил себе, как будет выглядеть этот человек лет эдак через тридцать: веснушчатая потускневшая кожа, дряблые мышцы, вместо выражения мужской самоуверенности на лице – старческий цинизм. Но пока его сильный голос звучал резко, и Дэлглиш физически ощущал исходящую от него волну агрессии.

– Буду откровенен с вами, коммандер, более откровенен, чем следовало бы, будь то, что вы говорите, правдой. Если бы я действительно убивал нежелательные эмбрионы, я бы не чувствовал ни малейших угрызений того, что вы, вероятно, называете совестью. Двести лет назад обезболивание родов считалось безнравственным. Менее ста лет назад контроль за рождаемостью был абсолютно незаконен. Женщина имеет право решать, вынашивать ли ей ребенка. Полагаю, она также имеет право и выбирать его пол. Нежеланный ребенок обычно становится обузой и себе, и обществу, и родителям. А двухмесячный плод – еще не человек, а всего лишь сложное сочетание тканей. Вероятно, вы и сами не верите, что ребенок обладает душой до рождения, в момент родов или сразу после них. В любом случае вы не производите впечатления человека, склонного испытывать галлюцинации и внимать голосам в церковной ризнице. У меня тоже есть свои врожденные неврозы, но этот среди них не числится. Меня всегда удивляла убежденность верующих в том, что Божьи деяния можно объяснить с научной точки зрения. Например, этот навязчивый изначальный миф об Эдемском саде. Он внушает нам стойкий предрассудок, будто мы не имеем права на знание, а если получаем таковое, то не имеем права им воспользоваться. По моему мнению, мы имеем право делать все, чтобы человеческая жизнь стала более гармоничной, безопасной и в ней было меньше боли.

Голос его сделался скрипучим, и в серых глазах промелькнул огонек чего-то похожего на фанатизм. В семнадцатом веке, подумал Дэлглиш, он был бы наемником Церкви, проповедующим ее кредо мечом».

– Предполагается, – мягко возразил Дэлглиш, – что, овладев знанием, мы не причиним вреда другим людям и не станем действовать вразрез с законом.

– Не причиним вреда другим людям? Согласен. Но, избавляя женщину от нежеланного плода, мы никому вреда не наносим. Необходимость аборта никогда нельзя доказать безоговорочно, в лучшем случае – лишь основываясь на обстоятельствах, которые сама женщина считает важными. А пол ребенка – причина не менее основательная, чем любая другая. Я больше уважаю тех христиан, которые не признают абортов в принципе, чем сторонников компромисса, претендующих на то, чтобы определять чужое право на жизнь на своих собственных условиях, и при этом желают сохранить совесть чистой. По крайней мере, первые более последовательны.

– Последователен закон, – сказал Дэлглиш. – Неоправданные аборты противозаконны.

– О, но это были бы в высшей степени оправданные аборты. Ладно, я понимаю, что вы имеете в виду. Но закону не место там, где речь идет о частной морали, касается ли это интимной жизни или иных ее аспектов.

– Где же, как не в частной морали, ему в первую очередь и действовать? – завершил разговор Дэлглиш и встал.

Лампарт с почтительно-самоуверенной улыбкой проводил их до двери. Кроме официальных любезностей, они не произнесли больше ни слова.

В машине Кейт сказала:

– Это было почти признание, сэр. Он даже не счел необходимым ничего отрицать.

– Да, но он никогда не даст письменных показаний и не предоставит ничего, что мы могли бы использовать в суде. К тому же это было признание в профессиональном злоупотреблении, а не в убийстве. И он прав: это было бы почти невозможно доказать.

– Но это дает ему двойной мотив: интимная связь с леди Бероун и тот факт, что Бероун, вероятно, считал своим долгом разоблачить его. Несмотря на все свое притворство и высокомерие, он не может не понимать, что скандал для него так же губителен, как для любого другого врача. Даже слухи нанесут непоправимый ущерб его репутации. А если слухи будут исходить от кого-то из окружения Бероуна, к ним отнесутся всерьез.

– Да, у Лампарта было все – средства, мотив, возможность, умение и самонадеянность, чтобы полагать, будто ему удастся выйти сухим из воды. Но одно он сказал верно: он не взял бы с собой в ту церковь Барбару Бероун, и я не могу представить себе, чтобы она под каким бы то ни было предлогом согласилась одна остаться ждать его в машине, припаркованной в не слишком безопасном районе Паддингтона. Ну и, как всегда, всплывает вопрос о времени. Ночной привратник видел, как они выехали из Пембрук-Лодж вместе. Хиггинс видел, как они приехали в «Черный лебедь». Если один из них или оба не лгут, Лампарт чист.

И тут же он мысленно добавил: «А также если нас не ввели в заблуждение насчет воды, лившейся по сточному желобу. И если время смерти определено предельно точно. Но если Бероун умер в самый ранний из тех сроков, которые указал доктор Кинастон – скажем, в семь часов, – что остается от алиби Лампарта? Он утверждает, будто это время провел со своей любовницей, но у него была масса возможностей покинуть Пембрук-Лодж и вернуться туда незамеченным. Однако кто-то был все же в церкви в восемь, если, конечно, кран оставили незакрученным намеренно. Но кто? Кто-то, кто приехал раньше, в семь часов, в черном «ровере»? Если Бероун умер в семь, то имеются подозреваемые и кроме Стивена Лампарта. Однако какой смысл был в том, чтобы оставить течь воду? Разумеется, можно предположить, что кран остался незакрученным случайно. Но в таком случае кто и когда закрутил его?»

5

В знак сочувствия друзья леди Урсулы присылали цветы, и ее гостиная выглядела неуместно празднично, уставленная розами на высоких стеблях без шипов, гвоздиками и ветками привозных белых лилий, выглядевших как искусственные пластмассовые артефакты, опрысканные духами. Цветы были небрежно засунуты в разнообразные вазы и расставлены по всей комнате не столько осмысленно, сколько так, чтобы просто не мешали. На столике красного дерева возле ее кресла стоял маленький хрустальный сосуд с фрезиями. Приблизившись, Дэлглиш безошибочно учуял их сладкий аромат. Леди Урсула не сделала ни малейшей попытки встать, но протянула руку, которую он пожал. Рука была холодной, сухой, и он не ощутил ответного рукопожатия. Леди Урсула, как всегда, держала спину безукоризненно прямо, на ней была запахивающаяся юбка до щиколоток и блуза из тонкой серой шерсти с высоким воротом. Из украшений – только двойная цепочка старинного золота и перстни; длинные пальцы покоились на подлокотниках, обремененные огромными переливающимися камнями так, что испещренные синими венами, обтянутые пергаментной кожей руки казались слишком хрупкими, чтобы выдерживать такую тяжесть.

Она кивком указала Дэлглишу на противоположное кресло и, когда он сел в него, а Массингем устроился на маленьком диванчике у стены, сказала:

– Сегодня утром заходил отец Барнс. Наверное, он счел своим долгом доставить мне духовное утешение. Или извиниться за то, каким образом была использована его ризница? Едва ли он мог предположить, будто я могу его за это винить. Если в его намерения входило духовное утешение, боюсь, он разочаровался во мне как в скорбящей матери. Забавный он человек. Мне он показался неумным и заурядным. Вы придерживаетесь иного мнения?

– Я бы не назвал его заурядным, – ответил Дэлглиш, – но предположить, что он мог оказать какое-то влияние на вашего сына, трудно.

– Похоже, он давным-давно оставил попытки повлиять на кого бы то ни было. Возможно, он утратил веру. Для нынешней Церкви это что-то вроде моды, не так ли? Почему же это его так огорчает? Мир кишит людьми, утратившими веру: политики перестают верить в политику, общественные деятели – в общественную деятельность, учителя – в образование, полицейские, насколько мне известно, – в полицейскую службу, а поэты – в поэзию. Таково свойство веры – время от времени она пропадает или оказывается не на своем месте. Но почему бы ему не почистить свою сутану? У него на правом рукаве следы, судя по всему, от яйца, а грудь выглядит как обслюнявленная.

– Это практически единственная его одежда, леди Урсула.

– Пусть бы купил себе другую, на смену.

– Если бы он мог себе это позволить. Он пытался замыть пятна губкой.

– В самом деле? Не очень успешно. Впрочем, вам виднее, вы натренированы замечать такие вещи.

Его не удивило, что они обсуждают церковное облачение священника, в то время как обезглавленное и выпотрошенное тело ее сына лежит в леднике морга. В отличие от отца Барнса Дэлглиш смог найти с ней общий язык еще во время их первой встречи. Она немного сменила позу и сказала:

– Но вы здесь не для того, разумеется, чтобы обсуждать духовные проблемы отца Барнса. Что вы имеете мне сказать, коммандер?

– Я здесь для того, чтобы еще раз спросить вас, леди Урсула, не видели ли вы ежедневник вашего сына в ящике стола, когда генерал Ноллиндж позвонил сюда в шесть часов вечера в прошлый вторник.

Знаменитые своей красотой глаза смотрели на него в упор.

– Вы уже дважды задавали этот вопрос. Мне, разу-меется, всегда приятно побеседовать с поэтом, который написал «Резус отрицательный», но ваши визиты становятся слишком частыми, а разговоры – слишком предсказуемыми. Мне нечего добавить к тому, что я вам уже рассказала. Подобные перепроверки представляются мне весьма оскорбительными.

– Вы отдаете себе отчет в скрытом смысле, который содержат ваши слова?

– Естественно, отдаю. У вас есть еще вопросы?

– Я бы хотел, чтобы вы подтвердили, что действительно дважды разговаривали с Холлиуэллом в вечер смерти вашего сына и что, насколько вам известно, никто не пользовался в тот вечер «ровером» до десяти часов.

– Я вам уже сказала, коммандер, что говорила с ним около восьми, а потом в четверть десятого, то есть минут за сорок пять до того, как он уехал в Суффолк, и, думаю, вы можете в этом не сомневаться: если бы кто-нибудь брал «ровер», Холлиуэлл бы это знал. Что-нибудь еще?

– Да. Мне нужно еще раз поговорить с мисс Мэтлок.

– В таком случае я предпочитаю, чтобы вы сделали это здесь, в моем присутствии. Не соблаговолите ли позвонить в колокольчик?

Он дернул шнур. Мисс Мэтлок не спешила. Но минуты через три появилась в дверях все в той же длинной серой юбке с разошедшейся плиссировкой и совершенно не сочетающейся с ней блузке.

– Сядьте, пожалуйста, Мэтти, – сказала ле– ди Урсула. – У коммандера есть к вам вопро– сы.

Женщина взяла один из стоявших у стены стульев, поставила его рядом с креслом леди Урсулы и безразлично взглянула на Дэлглиша. На этот раз она выглядела совершенно спокойной. «Видимо, начинает обретать уверенность в себе, понимая, что мы мало что можем сделать, если она будет твердо стоять на своем, – подумал Дэлглиш. – Ей кажется, что все очень просто». Он стал задавать ей вопросы насчет того вторника почти в тех же выражениях, что и в прошлый раз, а в заключение спросил:

– В том, что мистер Суэйн приехал сюда принять ванну и, возможно, поесть, разумеется, не было ничего необычного?

– Я уже говорила. Время от времени он это делал. Он ведь брат леди Бероун.

– Но сэр Пол не всегда знал о его визитах?

– Иногда знал, иногда нет. Не мое дело было сообщать ему.

– Когда это случилось в предпоследний раз, не во вторник, а до того, чем вы с ним занимались?

– Он, как обычно, принял ванну, потом я приготовила ему ужин. Он всегда ужинал здесь, если приезжал помыться, но в тот вечер есть не стал. Я приготовила ему свиную отбивную в горчичном соусе, картофельное пюре и зеленый горошек.

Более существенный ужин, чем омлет, который она сделала в вечер смерти Бероуна, отметил про себя Дэлглиш. Правда, в тот раз он поздно предупредил ее о своем приезде. А почему? Потому что сестра позвонила ему после ссоры с мужем? Потому что план убийства начинал обретать реальные очертания?

– А потом? – спросил он.

– Он съел яблочный пирог и сыр.

– Я имею в виду, чем вы занимались после ужина?

– Потом мы играли в скраббл.

– Вы с ним, похоже, большие любители этой игры.

– Мне она нравится. Он, полагаю, играет, чтобы доставить мне удовольствие. Здесь ведь со мной больше никто не играет.

– А кто выиграл в тот раз, мисс Мэтлок?

– Кажется, я. Не помню, с каким счетом, но, думаю, выиграла.

– Вы думаете, что выиграли? Это было всего десять дней назад, разве вы не можете сказать точно?

На него уставились две пары глаз: ее и леди Урсулы. Эти женщины, как он подозревал, не были естественными союзницами, но сейчас сидели рядышком, обе прямые, неподвижные, связанные единством цели, словно грудью защищали общие боевые позиции. Дэлглиш чувствовал, что терпение леди Урсулы на исходе, а в равнодушном взгляде Ивлин Мэтлок ему почудилась искорка торжества.

– Могу сказать точно – я выиграла, – сказала она.

Самый эффективный способ сфабриковать алиби: описывать события, которые действительно имели место, но в другое время. И такое алиби труднее всего разрушить, поскольку, если не считать вопроса о времени, в остальном человек говорил правду. Дэлглиш предполагал, что она лжет, но не был уверен. Он знал, что она неврастеничка, и тот факт, что сейчас ей доставляло удовольствие помериться с ним умом, было вероятно, всего лишь позерством женщины, которая редко могла позволить себе столь утонченное развлечение. Он услышал голос леди Урсулы:

– Мисс Мэтлок ответила на ваши вопросы, коммандер. Если вы собираетесь и дальше ее запугивать, боюсь, нам придется продолжить в присутствии моего адвоката.

– Это, разумеется, ваше право, леди Урсула, – холодно ответил он. – И мы здесь вовсе не для того, чтобы запугивать кого-либо из вас.

– В таком случае, Мэтти, проводите, пожалуйста, коммандера Дэлглиша и старшего инспектора Массингема.

Они ехали уже по Виктория-стрит, когда зазвонил телефон. Массингем взял трубку, послушал, потом передал ее Дэлглишу.

– Это Кейт, сэр. Я нашла предмет обожания миссис Миннз.

Кейт прекрасно владела голосом, но от Дэлглиша не укрылась нотка бурного оптимизма.

– Обнаружилось нечто интересное, сэр. Десять минут назад позвонили от «Херн и Коллингвуд» и сообщили адрес Миллисент Джентл. С того момента, когда они печатали ее в последний раз, она переехала, не сообщив им куда, поэтому понадобилось время, чтобы отыскать ее. Она живет в коттедже «Риверсайд» на Колдэм-лейн, неподалеку от Кукэма. Я справилась в картографическом управлении. Колдэм-лейн проходит почти напротив «Черного лебедя». Сэр, должно быть, она вручила книгу сэру Полу седьмого августа.

– Похоже на то. У вас есть номер ее телефона?

– Да, сэр. В издательстве не хотели давать мне ни адреса, ни телефона, пока не связались с ней сами и не получили ее разрешения.

– Тогда позвоните ей, Кейт, и попросите принять нас завтра утром как можно раньше.

Он повесил трубку.

– Нашелся след романтической романистки? – поинтересовался Массингем. – Жду не дождусь встречи с автором «Розы в сумраке». Хотите, чтобы я поехал в Кукхем, сэр?

– Нет, Джон, я поеду сам.

Перед входом в Ярд он вышел из машины, предоставив Массингему отвести ее в гараж, и после некоторого колебания решительно направился в Сент-Джеймсский парк. Контора, наверняка обуреваемая в настоящий момент внезапным всплеском иррационального оптимизма, была для него сейчас слишком тесна, ему требовалось прогуляться в одиночестве. Мерзкий выдался нынче денек: начался с того, что он не смог сдержать собственного раздражения в кабинете Джилмартина, а закончился тем, что пришлось выслушивать ложь на Камден-Хилл-сквер, не имея возможности вывести лжецов на чистую воду. Но теперь досада и разочарование свалились с плеч. Он подумал: «Завтра я точно узнаю, что случилось в «Черном лебеде» вечером седьмого августа. А когда узнаю, пойму, почему должен был умереть Пол Бероун. Быть может, я не смогу этого доказать, но знать буду».

6

Брайан Николс, недавно получивший повышение заместитель комиссара, не любил Дэлглиша и еще больше раздражался от сознания собственной несправедливости. После двадцати пяти лет службы в полиции он даже свои антипатии рассматривал с точки зрения юридической беспристрастности. Он всегда желал быть уверенным, что дело, доведенное им до суда, там не развалится, – с Дэлглишем быть в этом уверенным никогда нельзя. Николс был старше Дэлглиша по должности, но это приносило мало удовлетворения, поскольку он знал, что тот при желании мог бы легко его обойти. Равнодушие к продвижению по службе, которого Дэлглиш, впрочем, никогда не демонстрировал, было как бы немым укором ему, амбициозно озабоченному карьерой. Осуждал он и его занятия поэзией, но не по существу, а потому, что причастность к поэзии повышала престиж Дэлглиша и, таким образом, не могла считаться невинным хобби наподобие рыбалки, разведения цветов или выпиливания лобзиком. С его точки зрения, полицейскому должно хватать службы в полиции. Кроме прочего, его огорчало то, что друзей Дэлглиш выбирал за пределами корпорации, и эти его друзья не всегда соответствовали должному уровню. Если бы речь шла о младшем чине, это можно было бы счесть опасной идиосинкразией, но для старшего офицера в этом таился оттенок неблагонадежности. И в довершение всех этих отклонений Дэлглиш слишком хорошо одевался. Вот и сейчас он с непринужденной уверенностью в себе стоял, глядя в окно, в костюме из светло-коричневого твида, который носил уже года четыре. В покрое безошибочно угадывалась рука первоклассного портного – возможно, той самой фирмы, услугами которой пользовался еще его дед. Николс, обожавший покупать одежду – не столько с разборчивостью, сколько с энтузиазмом, – чувствовал в его присутствии, насколько важнее качество кроя, нежели количество костюмов. И наконец, каждый раз, встречаясь с Дэлглишем, он необъяснимым образом ощущал необходимость сбрить усы; его рука непроизвольно потянулась к верхней губе, словно он желал убедиться, что усы все еще на месте и остаются атрибутом респектабельности. Этот невольный, почти нервозный жест вызвал у него раздражение.

Оба хорошо знали, что Дэлглиш не был обязан являться в кабинет Николса на десятом этаже, что предположение, будто заместитель комиссара должен быть в курсе событий, было не чем иным, как предлогом. Новый отряд официально еще не был утвержден, убийство Бероуна произошло шесть дней назад. В будущем Дэлглиш станет докладывать о ходе расследований только непосредственно комиссару. Но пока Николс имел основание претендовать на законность своего интереса. В конце концов, именно его департамент предоставил наибольшее количество людей в команду Дэлглиша, и, пока комиссар был в отъезде на конференции, Николс мог утверждать, будто имеет право хоть коротко ознакомиться с ходом расследования. Странным образом он подсознательно желал, чтобы Дэлглиш воспротивился и тем самым дал ему повод для одного из тех внутрислужебных разбирательств, которые он умел провоцировать, когда служба недостаточно стимулировала его неуемный дух, и из которых он был мастер выходить победителем.

Пока Николс знакомился с делом, Дэлглиш смотрел из окна на восточную часть города. Ему доводилось видеть с той же высоты немало столиц, все они были разными. Когда из окна своего гостиничного номера он взирал на Манхэттен, его эффектная вздымающаяся красота всегда казалась ему опасной, даже обреченной. Перед глазами проплывали кадры из фильмов, виденных в детстве: доисторические чудовища, громоздящиеся над небоскребами, хватающие их, словно детские кубики, своими когтями и обрушивающие на землю… Гигантская атлантическая приливная волна, стирающая контуры зданий… Сияющий огнями город, охваченный тотальной войной и погружающийся в свою последнюю тьму… А Лондон, простиравшийся под низким покровом серебристо-серых облаков, казался вечным, укорененным, домашним. Эта никогда не надоедающая панорама представлялась ему художественным полотном. Иногда в ней были мягкость и непосредственность акварели; иногда, в разгар лета, когда парки покрывались зеленой листвой, она приобретала богатую текстуру масляной живописи. Сегодняшним утром она напоминала гравировку по металлу, серую, одномерную, с резкими очертаниями.

Он неохотно оторвался от окна. Закрыв папку, Николс стал ерзать в своем вращающемся кресле, стараясь сесть поудобнее, как будто хотел подчеркнуть относительную неформальность встречи. Дэлглиш подошел и сел напротив. Он сделал краткий отчет о расследовании, который Николс выслушал с нарочитой терпеливостью, глядя в потолок и продолжая вертеться в кресле.

– Хорошо, Адам, меня вы убедили, что Бероун был убит. Но убеждать придется не меня. А какие у вас есть прямые улики? Маленькое пятнышко крови под полой пиджака Харри Мака?

– И такое же на его кармане. Доказано, что это кровь Бероуна. Значит, Бероун умер первым. В этом не может быть никаких сомнений.

– В отличие от того, как она туда попала. Вы же знаете: защита оспорит это, если, конечно, дело когда-нибудь дойдет до суда. Один из ваших людей занес его туда на подошвах. Или мальчик, тот, что нашел тело. Или та старая дева – как там ее зовут? Эдит Уортон?

– Эмили Уортон. Мы осмотрели их обувь, и я уверен, что ни один из них в ризницу не входил. Но даже если бы и входил, трудно себе представить, как кто-то из них мог бы оставить пятно крови Бероуна под пиджаком Харри.

– С вашей точки зрения, это пятно – важная улика. С точки зрения семьи – тоже. Но, кроме него, у вас нет ничего доказывающего, что все это не то, чем казалось с самого начала: не убийство с последующим самоубийством. Политик – известный, успешный – пережил некое религиозное озарение, квазимистический опыт – назовите как хотите. Он бросает работу, карьеру, возможно, и семью. Затем – не спрашивайте, как и почему, – обнаруживает, что все это – химера. – Николс повторил последнее слово, как бы желая убедиться, что произносит его правильно. Интересно, где он его откопал? – подумал Дэлглиш. Николс тем временем продолжал: – Почему, кстати, Бероун снова пошел в ту церковь? Вы знаете?

– Вероятно, из-за нового осложнения, имеющего отношение к его браку. Думаю, жена сообщила ему в то утро, что беременна.

– Вот-вот. У него уже и так были сомнения. А тут он возвращается, осознает, что натворил, понимает, что у него впереди нет больше ничего, кроме унижения, что он неудачник, что он смешон, и решает покончить со всем разом там же, на месте. Пока он, готовясь к самоубийству, жжет ежедневник, появляется Харри и пытается его остановить. Результат? Два трупа вместо одного.

– В таком случае он должен был пребывать в неведении относительно того, что Харри Мак находится в помещении. А я думаю, что он это знал и сам впустил его. И это едва ли похоже на поведение человека, задумавшего покончить с собой.

– У вас нет доказательств того, что он его впустил. Во всяком случае, таких, которые способны убедить присяжных.

– Бероун поделился с Харри своим ужином: экологически чистый хлеб, сыр рокфор и яблоко. Это есть в деле. Вы ведь не думаете, что Харри Мак сам купил себе рокфор? Его появление не могло удивить Бероуна. Он находился в церкви до того, как Бероун умер, – спал в большой ризнице. Там есть вещественные доказательства его присутствия: волосы, волокна от ткани его пальто, не говоря уж об остатках еды. А в момент, когда отец Барнс запирал церковь после вечерни, его там не было.

– Он думает, что он ее запер, – возразил Николс. – Сможет ли он поклясться в суде, что повернул ключ в замочной скважине и обыскал перед тем все закоулки? И зачем бы он стал это делать? Он же не ожидал, что там прячется убийца. В церкви полно мест, где мог затаиться Харри или, если хотите, убийца. Электричество, надо думать, было выключено, и брезжил лишь религиозный свет.

Заместитель комиссара имел привычку вкраплять в свою речь странные полуцитаты[33]. Дэлглиш никогда не мог понять, осознанно он это делает или слова сами вплывают в его подсознание из некоего полузабытого резервуара школьных знаний.

– Насколько хорошо вы лично знали Бероуна? – услышал он вопрос Николса.

– Мы с ним несколько раз участвовали в заседании комитета. Вместе ездили на конференцию по практике вынесения приговоров. Однажды он пригласил меня к себе в офис. Мы беседовали в Сент-Джеймсском парке по дороге в парламент. Он мне нравился, но я не одержим им и отождествляю себя с ним не более, чем с любой другой жертвой. Это не мой личный крестовый поход. Но я категорически возражаю против того, чтобы видеть в нем жестокого убийцу человека, который умер после него.

– На основании улики, представляющей собой всего лишь маленькое пятно крови?

– Какая еще улика нам требуется?

– Чтобы подтвердить, что он был убит? Никакой. Но я уже сказал: убеждать вам придется не меня. А я не вижу, как вы сможете продвинуться дальше, если не найдете хотя бы одного неопровержимого свидетельства, связывающего одного из ваших подозреваемых с местом преступления. Причем чем скорее, тем лучше, – добавил Николс.

– Полагаю, комиссар получает жалобы?

– Обычное дело: «…два трупа, две перерезанные глотки, убийца на свободе… Почему вы не арестуете этого опасного лунатика вместо того, чтобы осматривать машины, одежду и дома добропорядочных граждан?..» Кстати, вы нашли какие-нибудь следы одежды подозреваемых на месте преступления?

Вопрос был задан с иронией, но не удивил Дэлглиша. Новый отдел, который создавался для расследования серьезных преступлений с деликатным подтекстом, уже обвиняли в откровенной неделикатности. И он знал, откуда ветер дует.

– Нет, но на это я и не рассчитывал. Убийца был обнажен или полуобнажен и имел возможность смыть с себя следы крови. Трое случайных прохожих вскоре после восьми слышали, как по сливному желобу течет вода.

– Может, Бероун мыл руки перед ужином?

– Если так, то делал он это чересчур тщательно.

– Но когда вы его нашли, руки у него были чистыми?

– Левая – да. Правая – вся в крови.

– Вот оно как.

– Полотенце Бероуна висело в ризнице на спинке стула; предполагаю, что убийца воспользовался посудным полотенцем, имевшимся в кухне. Когда я потрогал его, оно все еще было влажным, причем не местами, а целиком. И Бероун был убит одной из его собственных бритв. В футляре возле раковины лежало две – фирмы «Беллингем». Случайный человек или Харри Мак не могли знать, что они там; быть может, даже не поняли бы, что это за футляр.

– Господи, зачем ему нужен был этот «Беллингем»? Почему не пользоваться «Жилеттом» или электрической бритвой, как все нормальные люди? Ладно, значит, это был некто, знавший, что он бреется опасной бритвой, что в тот вечер он будет в церкви, и имевший доступ на Камден-Хилл-сквер, чтобы взять оттуда спички и ежедневник. Вы знаете, кто больше всего отвечает этим условиям? Сам Бероун. А все, что у вас есть противоречащего версии о самоубийстве, – это маленькое пятнышко крови.

Дэлглиш начинал думать, что «маленькое пятнышко крови» будет преследовать его до конца жизни.

– Но вы же не верите, – сказал он, – что Бероун наполовину перерезал себе горло и, истекая кровью, доковылял до Харри, чтобы убить его, а потом так же проковылял обратно, в другой конец комнаты, чтобы разыграть третий, финальный, акт трагедии – добить себя окончательно?

– Я – нет, но защита может поверить. А заключение доктора Кинастона недостаточно безоговорочное. Известны случаи, когда и на менее изобретательном материале защита достигала успеха.

– Находясь в ризнице, он что-то писал. Эксперты не могут разобрать слов, хотя предполагают, что он поставил на чем-то свою подпись. Чернила на промокашке соответствуют тем, что были в его авторучке.

– Значит, он писал предсмертную записку.

– Возможно, но тогда где она?

– Он сжег ее вместе с ежедневником. Не трудитесь, Адам, я знаю, что вы хотите сказать: маловероятно, что самоубийца сжег свое предсмертное письмо. Но такое вполне возможно. Допустим, он не был удовлетворен тем, что написал: не те слова, слишком банально – список вероятных причин можно продолжить. В конце концов, то, что произошло, говорит само за себя. И не всем самоубийцам удалось благополучно пережить ту дурную ночь[34].

Искорка приятного удивления пробежала по его лицу: видимо, он осознал невольную аллюзию, но не мог припомнить, что именно это было.

– Есть только одна вещь, которую он мог написать и сразу промокнуть промокашкой и которую другому человеку понадобилось уничтожить.

Порой Николс соображал туго, но он никогда не стеснялся сделать паузу, чтобы подумать. Сейчас он задумался. Потом сказал:

– Но для этого нужно было бы три подписи. Это интересное предположение, и оно серьезно усугубляет подозрения против по крайней мере двух из ваших подозреваемых. Но опять же – где доказательства? Мы все время возвращаемся к этому. Вы создали впечатляющую конструкцию, Адам, меня она почти убедила. Но нам требуются серьезные вещественные улики. – Он подумал и добавил: – Это можно сравнить с Церковью: величественное сооружение, возведенное на недоказуемых предположениях, имеющее свою внутреннюю логику, но веское только в том случае, если ты на веру принимаешь изначальный постулат – существование Бога.

Он был весьма доволен подобной аналогией, хотя Дэлглиш сомневался, что она принадлежала ему. Николс снова раскрыл папку, почти рассеянно перелистал последние страницы «Дела» и сказал:

– Жаль, что вам не удалось проследить маршрут передвижений Бероуна после того, как он покинул дом шестьдесят два по Камден-Хилл-сквер. Он словно растворился в воздухе.

– Не совсем. Мы знаем, что он побывал в агентстве недвижимости на Кенсингтон-Хай-стрит, встретился там с одним из своих поверенных, Симоном Фоллетт-Бриггзом, и договорился о том, что на следующий день фирма пришлет кого-нибудь для оценки стоимости дома. Опять же вряд ли можно счесть этот поступок обычным для человека, замыслившего самоубийство. Фоллетт-Бриггз утверждает, что он был абсолютно спокоен, будто давал распоряжения о продаже какой-нибудь однокомнатной квартиры в бельэтаже стоимостью сорок тысяч. Поверенный тактично выразил сожаление по поводу того, что он собирается продать дом, в котором семья жила с того момента, как он был построен. Бероун ответил, что они владели домом полтора века, настало время уступить очередь кому-нибудь другому. Он не хотел обсуждать это и приехал лишь для того, чтобы подтвердить вызов оценщика. Беседа была недолгой. Он уехал около половины двенадцатого. Куда – проследить пока не удалось. Но вероятно, что он гулял где-то в парке или у реки: на его подошвах была грязь, которую впоследствии счищали и смывали.

– Смывали? Где?

– Вот именно. Это позволяет предположить, что он возвращался домой, но там никто не признается, что видел его. Конечно, он мог войти-выйти и незаметно, но тогда едва ли он оставался в доме достаточно долго, чтобы успеть почистить обувь. А отец Барнс уверен, что Бероун пришел к нему в церковь в шесть. Остается выяснить, где он провел недостающие шесть часов.

– Вы встречались с этим Фоллетт-Бриггзом? Странные у этих ребят фамилии. Нелегко ему, наверное, с ней живется. Он должен был получить отличные комиссионные. Впрочем, может, и получит еще, если вдова все же решит продавать дом. – Дэлглиш ничего не ответил. – Фоллетт-Бриггз не упомянул, на какую сумму рассчитывал?

Он говорит так, подумал Дэлглиш, будто речь идет о продаже подержанной машины.

– Ему не хотелось этого говорить, разумеется: мол, он пока не осматривал дом, к тому же не может знать, останется ли в силе намерение Бероуна теперь. Но после того как мы на него немного нажали, пробормотал, что надеялся продать дом больше чем за миллион. Это если не считать его содержимого, конечно.

– И все это достанется вдове?

– Но у вдовы алиби. Равно как и у любовника вдовы. А также, насколько мне известно, у всех остальных подозреваемых.

Дэлглиш, забрав свою папку, направился к двери, а вслед ему несся голос заместителя комиссара:

– Хоть одна физическая улика, Адам. Вот что нам необходимо. И ради Бога, постарайтесь добыть ее до того, как мы созовем следующую пресс-конференцию.

7

В понедельник утром Сара Бероун нашла на столе в вестибюле почтовую открытку, на которой был изображен бронзовый кот с сережками в ушах из Британского музея; на обороте – послание от Айвора, написанное его убористым прямым почерком: «Безуспешно пытался тебе дозвониться. Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше. Мы можем поужинать вместе в следующий вторник?»

Значит, он по-прежнему пользуется их старым кодом. У него всегда была наготове пачка открыток с изображениями экспонатов главных лондонских музеев. Любое упоминание о телефонном звонке означало предложение встретиться, а нынешнее послание гласило, что он просит ее быть у торгующего открытками киоска в Британском музее в следующий вторник. Время зависело от дня недели. По вторникам свидания всегда назначались на три часа дня. Как и всегда в подобных случаях, предполагалось, что она найдет возможность прийти. Если нет, ей следовало позвонить ему и сказать, что она не сможет поужинать с ним. Но Айвор не допускал мысли, что Сара не отменит все свои дела, когда получит открытку. Если встреча назначалась подобным образом, считалось, что это чрезвычайно важно.

Едва ли в случае необходимости полиция, не говоря уж о секретной службе, затруднится разгадать этот код, однако, может быть, именно его простота и открытость служили некоторой защитой. В конце концов, закон не запрещает друзьям вместе побродить часок по какой-нибудь галерее, а такая встреча позволяла им разговаривать обязательным в музеях шепотом, склоняться головами к одному и тому же путеводителю, двигаться произвольно, отыскивая пустые залы.

В те первые безрассудные месяцы, когда он только-только завербовал ее в «ячейку тринадцати» и когда Сара начинала влюбляться в него, она воспринимала эти открытки как любовные послания: таясь, подходила к столу в вестибюле, быстро просматривала почту, выхватывала открытку и всматривалась в нее так, словно эти убористые буковки могли сказать то, что ей так отчаянно хотелось услышать, но чего, как она знала, он никогда не напишет и тем более не скажет. Но сейчас она впервые прочла условный текст со смесью тоски и раздражения. Записка пришла слишком поздно: ей будет нелегко добраться до Блумсбери к трем. И почему, черт возьми, он просто не позвонит? Разрывая открытку на клочки, Сара впервые подумала, что вся эта конспирация – ребячество и не что иное, как результат его маниакальной потребности все засекречивать и манипулировать людьми. Они оба выглядят просто смешно.

Айвор, как всегда, был на месте вовремя – стоял перед стендом, выбирая открытки. Она подождала, пока он расплатится, и они молча проследовали в музей вместе. Он обожал египетские древности, и первым делом они почти машинально направились в залы первого этажа, где долго стояли все так же молча, пока он разглядывал огромный гранитный торс Рамсеса II. Однажды Саре пришло в голову, что эти мертвые глаза и изящно высеченный рот в полуулыбке над торчащей вперед бородой-косичкой являют собой мощный эротический символ их любви. Сколькими обтекаемыми, зашифрованными фразами обменялись они, стоя плечом к плечу перед этой статуей и словно впервые видя ее, и каждый раз Сара подавляла в себе искушение протянуть руку и ощутить в ладони пальцы Айвора. Но сейчас вся фараонская мощь иссякла. Это был всего лишь интересный экспонат, огромный треснувший гранитный монолит – не более того.

– Говорят, Шелли вдохновлялся этими чертами, когда писал своего «Озимандию».

– Я знаю.

Пара японских туристов, удовлетворив свое любопытство, засеменила на выход. Не меняя тона, Айвор сказал:

– Полиция, похоже, теперь более уверена в том, что твоего отца убили. Наверное, они получили результаты вскрытия и лабораторные анализы. Они приходили ко мне.

Холодок страха, словно струя ледяной воды, пробежал по спине Сары.

– Зачем?

– В надежде развалить наше алиби. Им это не удалось и, разумеется, не удастся. Во всяком случае, пока они не расколют тебя. К тебе они приходили еще?

– Один раз. Не коммандер Дэлглиш, а та женщина-инспектор и молодой человек, старший инспектор Массингем. Спрашивали о Терезе Нолан и Дайане Траверс.

– И что ты им сказала?

– Что видела Терезу Нолан дважды: первый раз, когда приходила навестить бабушку, пока она болела, и второй – во время того злополучного ужина, а Дайану не видела никогда. Разве не это я должна была сказать?

– Пойдем навестим Рыжего, – вместо ответа предложил он.

Рыжий, получивший свое имя из-за цвета оставшихся на голове волос, был сохранившейся благодаря горячим пескам пустыни мумией мужчины додинастической эпохи, умершего за три тысячелетия до Рождества Христова. Айвора он всегда завораживал, и они никогда не уходили из музея, не нанеся ему этого почти ритуального визита. Вот и сейчас Сара смотрела на иссохшее тело, скрючившееся на левом боку, на трогательный набор сосудов, содержавших некогда пищу и питье, призванные насыщать его дух на долгом пути через подземный мир, на дубинку, которой ему предстояло обороняться от призрачных опасностей, пока не достигнет он своих египетских небес. Быть может, оживи сейчас этот дух и предстань его взгляду эти яркие огни, огромный зал, живая фигура мужчины двадцатого века – он бы подумал, что достиг их. Но Сара никогда не разделяла любви Айвора к этому memento mori[35]: иссушенность тела, даже его поза слишком уж явно напоминали о современных ужасах, о кадрах кинохроники, снятой в Берген-Бельцене. «Даже здесь, – подумала она, – он никогда не спрашивает, что думаю я, что чувствую, что бы мне самой хотелось посмотреть».

– Давай сходим в зал Дювина, – предложила она. – Я хочу посмотреть на фриз Парфенона.

Они медленно двинулись к выходу, не отрывая взглядов от раскрытого общего путеводителя.

– Дайана Траверс… – Сара запнулась. – Ты говорил мне, что ее внедрили на Камден-Хилл-сквер не для того, чтобы шпионить за частной жизнью моего отца. Ты говорил, вас интересует только его работа и вы хотите выяснить, что это за новый учебник тактических средств полиции. Наверное, я была наивна. Не понимаю, почему я тебе поверила? Но так ты мне говорил.

– Мне не нужно посылать члена ячейки чистить фамильное серебро Бероунов, чтобы узнать, что написано в полицейском учебнике. Но она была внедрена туда не затем, чтобы шпионить за его частной жизнью; во всяком случае, в первую очередь – не за этим. Я отправил ее туда, чтобы у нее было ощущение, будто она выполняет важное задание, будто ей доверяют. Это отвлекало ее, пока я думал, что с ней делать.

– Что ты имеешь в виду? Она была членом ячейки, ее же приняли на место Роуз, когда та вернулась в Ирландию.

– Это она думала, что является членом ячейки, а на самом деле таковым не была. Собственно, почему бы и не рассказать тебе теперь, когда она мерт– ва? Дайана Траверс была шпионкой специальной службы.

Он всегда учил ее не смотреть на него, когда они разговаривают, а продолжать изучать экспонаты, читать путеводитель или смотреть прямо перед собой. Сейчас, глядя прямо перед собой, Сара сказала:

– Почему ты нам не рассказал?

– Четверым рассказал, остальным – нет. Я никогда не рассказываю все всем.

Сара, разумеется, знала, что его членство в РРД было лишь прикрытием для «ячейки тринадцати». Но и сама ячейка, вероятно, была прикрытием для его собственной тайной деятельности. Как русская матрешка: открываешь одну куклу – и обнаруживаешь в ней другую. Значит, было только четыре человека, которым он доверял безоговорочно и с которыми советовался; она в их число не входила. «Доверял ли он мне вообще когда-либо, с самого начала?» – подумалось ей.

– Тогда, четыре года назад, когда ты впервые мне позвонил и попросил сделать снимки Брикстона, это входило в план моей вербовки? – спросила она. – Ты хотел заполучить в РРД дочь члена парламента – тори?

– Отчасти. Я знал о твоих политических пристрастиях и о том, что ты недовольна недавним вторым браком отца. Самое подходящее время, чтобы подступиться к тебе. Потом мой интерес стал, скажем, более личным.

– Но ты когда-нибудь любил меня?

Он нахмурился. Сара знала, как он ненавидел, когда затрагивали личную жизнь, область чувств.

– Ты мне нравилась, – ответил он, – и сейчас нравишься, я уважаю тебя и испытываю физическое влечение. Можешь называть это любовью, если предпочитаешь употреблять именно это слово.

– А как ты это называешь, Айвор?

– Я называю это симпатией, уважением, физическим влечением.

Они вошли в зал Дювина. Над ними воспарили вздыбившиеся кони с фриза Парфенона; мчащиеся в своих колесницах обнаженные воины в развевающихся плащах, музыканты, старейшины и девственницы, почтительно приближающиеся к восседающим на возвышении богам и богиням. Но Сара смотрела на эту красоту невидящим взором. «Мне нужно знать, мне нужно знать все, – мысленно твердила она. – Я должна посмотреть правде в глаза».

– Это ты послал то анонимное письмо отцу и в «Патерностер ревю»? Не слишком ли это мелко для тебя, народного революционера, великого борца против угнетения, пророка Нового Иерусалима, скатиться до сплетен, клеветы, до такой детской злобности? Ты думал, что делаешь?

– Хотел немного поозорничать.

– Ты это так называешь? Опорочить приличного человека – по-твоему, это озорство? И только ли моего отца? Ведь большинство твоих жертв на твоей стороне – это люди, отдавшие годы жизни лейбористскому движению, делу, которое ты, как подразумевается, поддерживаешь.

– Приличия здесь ни при чем. Это война. Приличные люди могут вести войны, но они их не выигрывают.

Через зал медленно прошла небольшая группа посетителей.

– Если берешься организовывать революционную группу, – продолжил Айвор, – даже маленькую, и твои люди вынуждены ждать настоящего дела, то ты обязан их чем-то занять, держать в форме, создавать у них иллюзию, что они делают нечто важное. Одной болтовни недостаточно. Должно быть действие. Отчасти это тренировка на будущее, отчасти – поддержание морального духа.

– Отныне все это тебе придется делать без меня, – сказала Сара.

– Это я уже понял. Понял после твоей встречи с Дэлглишем. Но я хотел бы, чтобы ты оставалась с нами, хотя бы номинально, пока не закончится расследование. Не хочу ничего сообщать остальным, пока Дэлглиш повсюду сует свой нос. Потом можешь вступить в лейбористскую партию. Там тебе будет лучше. Или в социал-демократическую. Выбирай – разницы никакой. Все равно к сорока годам ты станешь тори.

– Значит, ты все еще мне доверяешь? Иначе не стал бы говорить всего этого, понимая, что я ухожу.

– Разумеется. Я ведь тебя знаю. Ты унаследовала отцовскую гордость, а посему не захочешь, чтобы говорили, будто ты предаешь любовника в отместку за то, что он бросил тебя. И тебе не захочется, чтобы твои друзья и даже твоя бабушка узнали, что ты состояла в заговоре против собственного отца. Считай, что я полагаюсь на твои буржуазные добродетели. И не слишком при этом рискую, заметь. Ячейка будет распущена, переформирована, место встреч изменено. Теперь это в любом случае необходимо.

Вот еще один аспект революционной борьбы, подумала Сара: изучить достоинства человека и обратить их против него же.

– Что касается отца… – сказала она. – Я узнала о нем нечто, чего не сознавала, пока он был жив: он старался быть добрым. Впрочем, для тебя это, полагаю, пустой звук.

– Не совсем пустой. Я не уверен, что именно ты имеешь в виду, но думаю, он старался вести себя так, чтобы не слишком отягощать свою совесть чувством вины. Мы все стараемся. Учитывая его политическую деятельность и образ жизни, ему это было нелегко. Вероятно, в конце концов он оставил попытки.

– Я говорила не о политике. К политике я не имела никакого отношения. Знаю, ты думаешь, что к ней все имеет отношение, но возможна и другая точка зрения. Существует мир и за пределами политики.

– Надеюсь, ты будешь в нем счастлива.

Они шли теперь к выходу, и Сара, сознавая, что это было их последнее совместное посещение музея, удивилась тому, как мало это ее огорчало.

– Но Дайана Траверс… Ты сказал, что устроил ее на Камден-Хилл-сквер, пока не решишь, что с ней делать. И что ты сделал? Утопил ее?

Впервые за все это время она увидела, что он рассердился.

– Не надо разыгрывать мелодраму.

– Но тебе ее смерть оказалась на руку, не так ли?

– О да, и не только мне. Есть еще кое-кто, у кого был гораздо более веский мотив избавиться от нее, – твой отец.

Забыв о необходимости соблюдать конспирацию, Сара почти закричала:

– Папа? Но его там не было! Его ждали, но он не приехал.

– О нет, он там был. В тот вечер я следил за ним. Можешь считать это тренировкой по наружному наблюдению. Я ехал за ним всю дорогу до «Черного лебедя» и видел, как он свернул в подъездную аллею. Если решишь поговорить с Дэлглишем, который, похоже, вызывает у тебя потребность в сентиментальных девических откровениях, то я сочту необходимым довести до его сведения именно эту информацию.

– Ты этого не сделаешь, ты не сможешь. Во всяком случае, тогда тебе придется признаться, что ты и сам там был. А если речь зайдет о мотивах, то Дэлглиш наверняка сочтет, что ваши мотивы друг друга стоят. При этом ты жив, а он мертв.

– Только в отличие от твоего отца у меня есть алиби. На сей раз настоящее. Я поехал прямо в Лондон на собрание социальных работников в ратуше. Я чист. А он? Его посмертная репутация под угрозой. Мало тебе Харри Мака? Подумай об этом, если захочешь сделать анонимный звонок в специальную службу.

8

Утро вторника предвещало наилучший день для поездки за город. Солнце то выходило, то скрывалось, но грело на удивление жарко, и небо между плывущими облаками было высоким и воздушно-голубым. Дэлглиш ехал быстро и почти все время молчал. Кейт ожидала, что они отправятся прямо в коттедж «Риверсайд», но дорога шла мимо «Черного лебедя», и когда они оказались рядом, он остановил машину, подумал, потом свернул к ресторану.

– Выпьем пива, – сказал он. – Я хочу пройтись вдоль реки, посмотреть на коттедж с берега. Берег принадлежит Хиггинсу, большая его часть, во всяком случае. Так что лучше, чтобы он знал, что мы здесь.

Они оставили «ровер» на пустой, если не считать «ягуара», «БМВ» и двух «фордов», стоянке и направились ко входу. Генри приветствовал их с равнодушной вежливостью, словно не знал, следует ли ему их узнать, и в ответ на вопрос Дэлглиша сообщил, что «месье в Лондоне». В баре не было никого, кроме квартета бизнесменов, заговорщически склонившихся над своим виски. Бармен с детским лицом, в белой накрахмаленной куртке с бабочкой, подал им превосходный настоящий эль, которым «Черный лебедь» гордился, после чего начал перетирать стаканы и наводить порядок на стойке – как будто надеялся, что подобная демонстрация занятости может удержать Дэлглиша от нежелательных вопросов. «Интересно, как Генри удалось дать ему понять, кто мы?» – усмехнулся про себя Дэлглиш. Они с Кейт взяли кружки, уселись у дровяного очага и выпили эль в приятном молчании. Потом, пройдя через стоянку, вышли через ворота в кустарниковой изгороди на берег реки.

Стоял один из тех чудесных дней английской осени, которые чаще всплывают в памяти, чем выдаются в жизни. Мягкий свет по-весеннему теплого солнца делал еще более интенсивными яркие цвета травы и земли, а воздух навевал Дэлглишу сладкие воспоминания об осенней поре его детства: древесный дымок, спелые яблоки, последние снопы на полях и остро пахнущий морем ветерок. Течение подгоняемой ветром Темзы здесь было быстрым. Ветер пригибал к земле растущую у кромки воды траву и небольшими водоворотами взвихрял волны, подмывавшие берег. Под радужной зелено-голубой поверхностью воды, на которой свет играл и переливался, как на цветном стекле, волнообразно струились острые как лезвие водоросли. За купами ив на дальнем берегу мирно паслось стадо фризских коров.

Ярдах в двадцати вниз по течению виднелось бунгало на сваях, которое, как можно было догадаться, и являлось пунктом их назначения. И Дэлглиш, как тогда, в Сент-Джеймсском парке, снова почувствовал, что здесь он найдет ключик, который долго искал. Но он не спешил. Подобно ребенку, намеренно оттягивающему миг удовольствия, он радовался тому, что они приехали загодя, и наслаждался нечаянно выдавшимися минутами тишины. И вдруг он испытал прилив бурного восторга, столь неожиданный и острый, что даже задержал дыхание, словно надеялся остановить время. Такие моменты безудержной, физически ощущаемой радости выпадали ему редко и никогда – в разгар расследования убийства. Но наваждение прошло, и он услышал свой собственный вздох. Заглушая только что пережитый всплеск эмоций обыденностью, он произнес:

– Должно быть, это и есть коттедж «Риверсайд».

– Думаю, да, сэр. Принести карту?

– Нет. Скоро мы и так это выясним.

Тем не менее он медлил, желая еще хоть на минуту продлить это состояние покоя, ощутить, как ветер ласково шевелит его волосы. И был благодарен Кейт за то, что она делила с ним этот чудный момент, не давая понять, будто ее молчание есть проявление сознательной дисциплины. Да, он выбрал ее, потому что в команде была нужна женщина, и не жалел о своем выборе, который отчасти был продиктован рациональными соображениями, отчасти – интуицией. Теперь он знал: интуиция его не подвела. Было бы не совсем честно сказать, что между ними вообще не существовало физического влечения. По его опыту, оно – пусть отрицаемое или неосознанное – почти всегда возникало между более или менее привлекательными сослуживцами противоположного пола, которым приходится работать в тесном контакте. Он бы не остановил свой выбор на ней, если бы ее привлекательность вызывала у него опасения, но определенная привлекательность была налицо и не оставляла его равнодушным. Однако, несмотря на легкий оттенок сексуальности в их отношениях, ему было на удивление легко с ней работать. Она всегда интуитивно догадывалась, чего он хочет, знала, когда помолчать, не проявляла подобострастия. Он подозревал, что она яснее осознает его слабости, лучше понимает его и судит о нем более здраво, чем любой из его подчиненных-мужчин. В ней не было и намека на жестокость Массингема, но при этом она ничуть не была сентиментальна. Хотя, как он успел убедиться, женщины-полицейские вообще редко бывают сентиментальны.

Дэлглиш в последний раз взглянул на коттедж. Если бы он поддался искушению пройтись по берегу в тот свой первый визит в «Черный лебедь», то увидел бы его нелюбопытным, уничижительным взглядом, и коттедж показался бы ему жалкопретенциозным. Теперь же, когда его хрупкие стены, казалось, чуть вибрировали сквозь пелену поднимавшегося от реки легкого тумана, дом таил в себе тревожное обещание. Он был построен в тридцати ярдах от воды и окружен широкой верандой. Слева, вверх по течению, находилась маленькая пристань. Дэлглиш различил пятачок бугристой земли в желто-белую крапинку – вероятно, засеянный осенними ромашками: потуга устроить палисадник. Издали выкрашенный блестящей белой краской дом казался ухоженным. Тем не менее вид у него был как у временного жилища. Едва ли Хиггинсу доставляет удовольствие то, что он торчит посреди его луговых владений.

Пока они разглядывали коттедж, из боковой двери вышла коренастая женщина и направилась к пристани, по пятам за ней семенила собака. Женщина спустилась в лодку, наклонилась, чтобы отвязать ее, села на весла и стала методично грести, направляясь к противоположному берегу, туда, где находился «Черный лебедь». Собака дисциплинированно сидела на носу. Когда лодка приблизилась, они увидели, что это помесь пуделя с каким-то терьером: густая шерсть и любопытная доброжелательная лохматая морда. Дэлглиш и Кейт наблюдали, как женщина склонялась и выпрямлялась, работая веслами, лодка медленно преодолевала течение, сносившее ее вправо от них. Когда она наконец ткнулась в берег, они подошли, Дэлглиш поймал брошенный ему конец веревки и подтянул лодку. Оказалось, что место, куда причалила женщина, не случайно: у воды в землю был врыт стальной столбик. Дэлглиш накинул на него веревку и протянул женщине руку. Она схватила ее и, одноногая – Дэлглиш заметил ортопедический ботинок на ее левой ступне, – почти одним махом выпрыгнула на сушу. Пес выскочил вслед за ней, обнюхал брюки Дэлглиша и устало плюхнулся на землю, будто вся тяжесть переправы досталась именно ему.

– Вы, должно быть, мисс Миллисент Джентл, – сказал Дэлглиш. – Если так, то мы как раз направляемся к вам. Это мы звонили вам сегодня из Скотленд-Ярда. Познакомьтесь: инспектор Кейт Мискин, а меня зовут Адам Дэлглиш.

Лицо у женщины было круглое и сморщенное, как перележалое яблоко. Иссеченные морщинами бурые щеки походили на твердые мячики под маленькими глазками, которые, когда она ему улыбнулась, превратились в две узкие щелочки. Карие радужные оболочки блестели, как отполированные камешки. На женщине были бесформенные коричневые слаксы и линялая мужская безрукавка на теплой подкладке поверх видавшего виды джемпера. На голову была глубоко надвинута смешная вязаная шапка в зеленую и красную полосу с ушами, на кончиках которых висели хвостики из сплетенной в косички шерсти, заканчивающиеся красными бомбонами. Мисс Джентл производила впечатление садового гнома, пережившего слишком много зим. Но когда она заговорила, ее голос, низкий и звучный, показался Дэлглишу самым красивым из когда-либо слышанных женских голосов.

– Я ждала вас, конечно, коммандер Дэлглиш, но не раньше чем через полчаса. Рада приятной неожиданности. Я бы перевезла вас на тот берег, но из-за Мейкписа пришлось бы брать вас по очереди, на что ушло бы много времени. Здесь по дороге миль пять, но, может быть, вы на машине?

– Мы на машине.

– Ну разумеется, вы же офицеры полиции. Какая я глупая. Тогда буду ждать вас. Я приплыла сюда отправить письма. Мистер Хиггинс разрешает мне оставлять их в вестибюле ресторана на столе; их забирают вместе с его корреспонденцией. Иначе до ближайшего почтового ящика мне надо было бы тащиться две мили. Учитывая то, что мой дом ему как соринка в глазу, это очень любезно с его стороны. Дорогу вы найдете легко. У первого поворота налево будет указатель на Фролайт, свернете туда, переедете через горбатый мост, потом – снова налево, к ферме мистера Роланда, там тоже стоит указатель с нарисованной на нем фризской коровой, дальше увидите дорогу, ведущую к реке и моему дому. Ошибиться невозможно. Надеюсь, вы не откажетесь от чашки кофе?

– Спасибо, с удовольствием.

– Я так и думала, отчасти еще и поэтому приплыла сюда. Мистер Хиггинс любезно разрешил мне купить лишнюю пинту молока. Вы ведь приехали из-за сэра Пола Бероуна, не так ли?

– Да, мисс Джентл, из-за него.

– Когда вы позвонили, я сразу догадалась. Милый добрый человек. Ну, встретимся минут через десять.

Она быстро захромала к «Черному лебедю», пес тут же вскочил и последовал за ней, а они не торопясь пошли к стоянке. Следуя указаниям мисс Джентл, они без труда нашли дорогу, но Дэлглиш ехал медленно, понимая, что иначе они приедут раньше, и желая дать ей время вернуться домой первой и приготовиться к их визиту. Скорее всего фамилия Джентл[36] не была ее псевдонимом, хотя для романтической романистки такой псевдоним был бы весьма уместен. Дэлглиш чувствовал, как Кейт, сидя рядом, умело сдерживает нетерпение. Но десять минут спустя они все же свернули на проселок, ведущий к коттеджу.

Он тянулся через неогороженное поле, которое в худшие зимние периоды наверняка представляло собой непроходимую трясину. Вблизи дом выглядел более основательным, чем издали. Цветник, сейчас по-осеннему печально-увядший и растрепанный, обрамлял гаревую дорожку, ведущую к боковой лесенке, под которой Дэлглиш заметил накрытые брезентом жестяные банки, скорее всего с керосином. Позади дома находился огородик: чахлые вилки белокочанной и ребристые стебли брюссельской капусты, выглядывающие из земли круглые луковицы с оборванными перьями и остатки вьющихся бобов, чьи увядающие плети как тряпки свисали с прутьев, к которым были привязаны. Запах реки ощущался здесь острее, и Дэлглиш легко представил себе, как все это выглядит зимой: холодный туман, поднимающийся от воды, заболоченные поля и единственный раскисший проселок, ведущий к заброшенной сельской дороге.

Но когда мисс Джентл, улыбаясь, открыла дверь и впустила их в дом, они попали в неунывающе светлый мир. Глядя через широкие окна гостиной, можно было представить, что ты на корабле, – отсюда виднелись лишь перила веранды и речная гладь. Несмотря на неуместный здесь кованый чугунный очаг, комната представляла собой скорее обычную городскую, а не дачную гостиную. Одна стена, оклеенная несуразными обоями в розовых бутонах и малиновках, почти полностью была завешана картинами: старые акварели с сельскими пейзажами; пара гравюр с изображениями Винчестерского и Уэльсского соборов; четыре ранневикторианские картинки мод, вставленные в общую рамку; вышитый шерстью и шелком ангел, приветствующий апостолов у разверстой могилы; две весьма недурные портретные миниатюры в овальных медальонах. Дальняя стена была покрыта книгами, среди которых, как заметил Дэлглиш, были и произведения самой мисс Джентл в новеньких суперобложках. По обе стороны от очага стояли легкие кресла, а между ними – складной стол, на котором уже были приготовлены молочник и три чашки с цветочным рисунком. С помощью Кейт мисс Джентл подтащила к нему – для второго гостя – маленькое кресло-качалку. Мейкпис, встречавший их вместе с хозяйкой у двери, плюхнулся перед незажженным очагом и испустил зловонный вздох.

Кофе мисс Джентл принесла почти сразу же. Видимо, поставила чайник заранее и оставалось лишь залить кофе кипятком. Сделав глоток, Дэлглиш испытал угрызения совести: он совершенно не подумал о том, какое неудобство для одиноко живущей женщины представляют собой неожиданные посетители, и догадался, что переплыть реку ее заставила скорее необходимость купить молока, нежели отправить почту.

– Вы знаете, конечно, – мягко начал он, – что сэр Пол мертв.

– Да, знаю. Он был убит, и именно поэтому вы здесь. Как вы меня нашли?

Дэлглиш рассказал, как они наткнулись на ее книгу.

– Все, что случилось с ним в последние несколько недель жизни, для нас очень важно, – продолжил он. – Вот почему мы попросили бы вас рассказать нам в точности, что произошло здесь вечером седьмого августа. Вы его видели?

– О да, я его видела. – Она поставила чашку и поежилась, словно ей вдруг стало холодно, потом устроилась поудобнее, как будто приготовившись рассказывать сказку собравшимся у камина детям. – Я действительно прекрасно лажу с мистером Хиггинсом. Разумеется, ему хотелось бы купить коттедж и снести его, но я ему сказала, что после моей смерти он получит право первого выбора от моих душеприказчиков, – мы с ним всегда шутим на эту тему. А «Черный лебедь» очень приличное заведение с милой и спокойной клиентурой. Но в тот вечер публика там была совсем другая. Я хотела поработать, однако доносившиеся оттуда крики, визги, смех молодежи мешали. Я вышла на берег и увидела четверых человек в лодке. Они весьма опасно ее раскачивали: двое встали и пытались поменяться местами. Мало того что они шумели, так еще и вели себя глупо. Я попробовала связаться с рестораном по телефону, но не смогла дозвониться, тогда мы с Мейкписом стали переправляться на лодке. Я направилась к своему обычному месту – приближаться к ним и увещевать их было бы небезопасно, сил у меня теперь не так много, как прежде. Подплывая к берегу, я увидела еще двоих мужчин.

– Вы знали, кто они?

– Тогда – нет. К тому времени уже стемнело, а свет из парка лишь слабо просачивался сквозь кусты. Потом в одном из мужчин я узнала сэра Пола Бероуна.

– Что они делали?

– Дрались. – Мисс Джентл произнесла это слово без малейшего осуждения, Дэлглишу показалось – даже с некоторым удивлением, что он спрашивает. Можно было подумать, будто драку в темноте на берегу реки она считает вполне естественным занятием для двух джентльменов, которым больше нечего делать. – Они меня, разумеется, не заметили, – продолжила она. – Над кромкой берега торчала только моя голова. Я боялась, что Мейкпис залает, но приказала ему молчать, и он сдерживался, хотя видно было, как ему хотелось присоединиться к потасовке. Я все думала, следует ли мне самой вмешаться, но решила, что это будет неприлично и к тому же совершенно бесполезно, – мужчины явно выясняли личные отношения. То есть это выглядело совсем не так, как если бы один ни с того ни с сего напал на другого, – в этом случае, конечно, остановить драку было бы моим долгом. Второй мужчина казался гораздо ниже ростом, чем сэр Пол, что в некотором смысле ставило их в неравное положение. Но с другой стороны, он был моложе, что уравнивало их возможности. Они отлично обходились без нас с Мейкписом.

Дэлглиш не смог побороть желания взглянуть на Мейкписа, спокойно дремавшего перед очагом. Трудно было предположить, что у пса достало бы энтузиазма облаять, а тем более укусить кого-нибудь.

– Кто победил? – спросил он.

– О, сэр Пол. Он нанес удар – кажется, он называется хуком – в челюсть противнику, и этого, судя по всему, оказалось достаточно. Более молодой человек упал, тогда сэр Пол поднял его за воротник и штаны, как куклу, и бросил в воду. Раздался всплеск. «Боже милостивый, – сказала я Мейкпису, – какой необычный у нас с тобой выдался вечер!»

Дэлглиш подумал, что описание начинает смахивать на эпизод из книги мисс Джентл.

– Что было потом? – спросил он.

– Сэр Пол зашел в воду и вытащил мужчину. Он, конечно, не хотел, чтобы тот утонул. Может, не знал, умеет ли он плавать. Потом он бросил его на траву, сказал что-то, чего я не расслышала, и пошел в моем направлении. Когда он проходил мимо, я высунула голову и сказала: «Добрый вечер. Не думаю, что вы меня помните, но прошлым летом в июне мы встречались в Хартфордшире на празднике консервативной партии. Я навещала там племянницу. Меня зовут Миллисент Джентл».

– Что он сделал?

– Он подошел, присел возле моей лодки и пожал мне руку. Он был совершенно спокоен, ничуть не смущен. Вода, конечно, текла с него ручьями, и на щеке виднелась кровь – видимо, она была оцарапана. Но он владел собой так же хорошо, как там, на празднике консерваторов. «Я видела, как вы дрались, – сказала я. – Вы ведь не убили его, правда?» «Нет, я не убил его, – ответил он. – Только хотел». Потом он извинился, а я сказала, что нет нужды извиняться. Он начал дрожать – было не так тепло, чтобы стоять в мокрой одежде, – и я предложила ему обсохнуть в моем доме. «Это очень любезно с вашей стороны, – сказал он, – но сначала мне нужно переставить машину». Я поняла, разумеется, что он имеет в виду. Лучше было убрать машину, пока в «Черном лебеде» не заметили ее и не узнали, что он здесь. Политик должен проявлять осмотрительность. Я предложила ему припарковать ее где-нибудь на обочине дороги и сказала, что буду ждать его чуть выше по реке. Он, конечно, мог добраться до моего дома в объезд, но это не меньше пяти миль, а он и впрямь сильно замерз. Итак, он скрылся, а я стала ждать его. Это продолжалось недолго. Он вернулся меньше чем через пять минут.

– А что случилось с другим человеком?

– Этого я уже не видела, только знала, что с ним все будет в порядке. Видите ли, он был не один. С ним была девушка.

– Девушка? Вы уверены?

– О да, совершенно уверена. Она вышла из кустов и смотрела, как сэр Пол бросил его в воду. Ее невозможно было не заметить – она была полностью обнажена.

– Вы могли бы ее опознать?

Не дожидаясь просьбы, Кейт открыла сумку и передала ему фотографию.

– Разве это не та самая девушка, которая утонула? – спросила мисс Джентл. – Возможно, тогда на берегу была именно она, но лицо я видела не отчетливо. Как уже говорила, света было мало, а они находились ярдах в сорока от меня.

– Что она делала?

– Она смеялась. И это было очень странно. Просто заходилась от смеха. Когда сэр Пол вошел в воду, чтобы помочь мужчине, она села на траву, совершенно голая, и продолжала хохотать. Конечно, не следует смеяться над чужим несчастьем, но он действительно выглядел очень смешно. Престранная была сцена: двое мужчин, выбирающихся из воды, и голая девушка, сидящая на берегу и покатывающаяся со смеху. Смеялась она весьма заразительно – весело, во все горло. Ее смех звенел над водой и не был злобным, но, сдается мне, мог бы быть.

– А что происходило в это время на лодке с остальной компанией?

– Они двигались вниз по течению к «Черному лебедю». Возможно, им стало немного не по себе: река ночью такая черная и кажется странной, почти зловещей. Я-то теперь уже привыкла и не боюсь, но им наверняка захотелось вернуться к свету и теплу.

– Значит, когда вы начали грести вверх по течению, мужчина и девушка вместе оставались на берегу и вас они не заметили?

– Да. Там река едва заметно изгибается, и у кромки воды растут высокие камыши. Я быстро потеряла их из виду. А потом тихо сидела и ждала, пока не появился сэр Пол.

– Откуда он пришел?

– Оттуда же, откуда я приплыла, – он прошел через автомобильную стоянку.

– Мужчину с девушкой нельзя было ни слышать, ни видеть оттуда, где вы находились?

– Видеть – нет, но когда мы поплыли к другому берегу, я все еще слышала ее смех. Мне приходилось действовать очень осторожно: ведь на борту, кроме Мейкписа, был теперь пассажир и лодка низко осела.

Дэлглиш представил себе забавную картинку: утлая лодчонка, в ней два человека и бдительно застывший на носу Мейкпис. Он чуть не рассмеялся, чего не мог ожидать от себя в разгар расследования убийства, и испытал даже чувство благодарности к этой женщине.

– Как долго вы еще слышали смех девушки? – спросил он.

– Почти пока мы не достигли противоположного берега. А потом смех вдруг разом оборвался.

– В этот миг вы услышали что-нибудь – плеск воды, крик?

– Ничего. Но если она нырнула умело, особого плеска и не было бы. Впрочем, я едва ли услышала бы его за скрипом уключин.

– Что случилось потом, мисс Джентл?

– Сначала сэр Пол попросил разрешения воспользоваться телефоном, чтобы сделать местный звонок. Он не сказал, куда собирается звонить, а я, разумеется, не спрашивала. Я оставила его здесь, а сама пошла на кухню, чтобы он мог разговаривать свободно. Потом я предложила ему принять горячую ванну, включила электрическую колонку и зажгла все свои керосиновые плитки. Было не время экономить. И еще я дала ему дезинфицирующее средство – протереть ранку. Не то чтобы парень оцарапал сэра Пола серьезно, но его манера драться показалась мне какой– то не мужской. Пока сэр Пол принимал ванну, я высушила его одежду в сушилке; стиральной машины у меня нет, да она мне, в сущности, и не нужна, я ведь живу одна. Теперь, когда существуют быстросохнущие ткани, я даже простыни могу легко стирать руками. А вот без сушилки мне не обойтись. Да, я дала ему старый отцовский домашний халат, пока не высохнет его одежда. Он чисто шерстяной и исключительно теплый. Теперь таких уже не делают. Когда сэр Пол вышел в нем из ванной, я еще подумала: какой он в нем красивый. Мы уселись у камина и стали пить горячее какао, которое я сварила. Мне пришло в голову, что он, наверное, предпочел бы что-нибудь покрепче, и предложила ему вина из бузины. Он ответил, что предпочитает какао. То есть на самом деле он не сказал, что предпочитает какао, он бы с удовольствием попробовал вина, не сомневается, что оно замечательное, но в его положении лучше выпить чего-нибудь горячего. Я согласилась. Когда умираешь от холода, действительно нет ничего лучше чашки горячего какао. Я варю его на цельном молоке. А тогда как раз заказала лишнюю пинту – собиралась приготовить на ужин запеканку из цветной капусты с сыром. Удачно вышло, правда?

– Очень удачно, – согласился Дэлглиш. – Вы рассказывали все это кому-нибудь еще?

– Никому. Я бы и вам не рассказала, если бы вы не позвонили и не сказали, что он мертв.

– Он просил вас молчать?

– О нет, он бы никогда этого не сделал, не такой он был человек. К тому же он знал, что я и так никому не расскажу. Всегда ведь знаешь, на кого можно положиться, а на кого нет, правда? Если знаешь, что можешь, зачем просить? Если знаешь, что не можешь, – какой смысл просить?

– Пожалуйста, не рассказывайте никому и дальше, мисс Джентл. Это может быть важно.

Она молча кивнула. Удивляясь, почему это кажется ему существенным и зачем понадобилось немедленно это выяснить, Дэлглиш спросил:

– О чем вы с ним говорили?

– Не о драке; во всяком случае, о ней – совсем немного. Я спросила: «Наверное, это из-за женщины?» Он подтвердил.

– Из-за той обнаженной девушки, которая смеялась?

– Не думаю. Не знаю почему, но мне так не кажется. У меня такое чувство, что все гораздо сложнее. И полагаю, он не стал бы драться у нее на глазах – по крайней мере, если бы знал, что она там. Но похоже, он этого не знал. Она, видимо, спряталась в кустах, когда увидела его.

Так вот почему Бероун оказался на берегу, подумал Дэлглиш. Он приехал, чтобы поучаствовать в вечеринке, поздравить жену и любовника жены, сыграть свою роль в этой цивилизованной шараде: роль благовоспитанного мужа – традиционного персонажа любого фарса. А потом услышал журчание воды и ощутил речной запах, обещавшие несколько минут одиночества и покоя. Поколебавшись немного, прошел через ворота, миновал кусты, автомобильную стоянку и вышел на берег. Пустяк, мимолетное побуждение, но оно привело его к той кровавой драме в ризнице.

И должно быть, именно в этот момент Суэйн, стягивая рубашку через голову, вышел из кустов как воплощение всего того, что Бероун презирал в собственной жизни, в себе самом. Он потребовал, чтобы тот рассказал о связи с Терезой Нолан… Или он уже сам все знал? Может быть, это был еще один секрет, который она открыла ему в своем предсмертном письме, – имя любовника?

Мягко, но настойчиво Дэлглиш вернул мисс Джентл к своему вопросу:

– Так о чем вы все же говорили, мисс Джентл?

– Главным образом о моей работе, моих книгах. Он искренне интересовался тем, как я начала писать, откуда черпаю свои сюжеты. Конечно, у меня уже шесть лет ничего не выходит – тот род литературы, к которому я причастна, нынче не в моде. Мистер Херн, всегда такой милый, такой отзывчивый, любезно объяснил мне это. Романтическая литература стала теперь более реалистичной. Боюсь, я слишком старомодна. Но изменить себя не могу. Люди порой бывают немного безжалостны к романистам романтического толка, я знаю, но мы такие же писатели, как и все другие. Пишешь то, что тебе требуется излить на бумаге. И все же мне повезло. У меня есть здоровье, пенсия по старости, дом и Мейкпис, чтобы скрасить одиночество. И я продолжаю писать. Может быть, следующей книге повезет больше.

– Как долго пробыл у вас сэр Пол?

– О, несколько часов, почти до полуночи. И я не думаю, что это была дань вежливости. Мне кажется, ему было здесь хорошо. Мы сидели, беседовали; когда он проголодался, я сделала ему омлет. На это молока хватило, а на запеканку, конечно, нет. В какой-то момент он сказал: «Никто на всем белом свете не знает, где я сейчас, ни единая душа. И никто меня не достанет». Произнес он это так, словно я подарила ему нечто бесценное. Он сидел в том самом кресле, в котором сейчас сидите вы, и выглядел таким умиротворенным в халате моего отца, словно находился дома. Вы чем-то похожи между собой, коммандер. Я не имею в виду внешность, он был блондин, вы – брюнет, и тем не менее вы на него похожи – то, как вы сидите, ваши руки, походка, даже голос немного.

Дэлглиш поставил чашку и встал. Кейт с удивлением посмотрела на него, потом тоже поднялась и взяла сумку. Дэлглиш словно со стороны услышал, как благодарит мисс Джентл за кофе, снова настоятельно просит ее никому ничего не рассказывать, объясняет, что потребуются ее письменные показания, что он пришлет за ней полицейскую машину, которая отвезет ее в Скотленд-Ярд, если ей это удобно. Когда они дошли до двери, Кейт по какому-то наитию спросила:

– Когда он уходил от вас в тот вечер, вы видели его в последний раз?

– О нет. Я видела его в день его смерти. Я думала, вы знаете.

– Но откуда же, мисс Джентл, мы могли это знать? – мягко возразил Дэлглиш.

– Я думала, он кому-нибудь сказал, куда направляется. А это важно?

– Очень важно, мисс Джентл. Мы пытаемся восстановить маршрут его передвижений в тот день. Расскажите нам, что случилось.

– Да рассказывать-то особенно нечего. Он появился совершенно неожиданно незадолго до трех. Помню, я слушала «Женский час» на «Радио-четыре». Пришел пешком, при нем была сумка. Должно быть, прошагал все четыре мили от станции, но удивился, когда я сказала, как это далеко. Я спросила, обедал ли он, он ответил, что у него в сумке есть сыр и этого достаточно. Судя по всему, он был голоден. К счастью, я приготовила на обед тушеное мясо. Он с удовольствием ел его, потом мы пили кофе. Он был молчалив. Думаю, он пришел не для того, чтобы поговорить. После, оставив сумку у меня, отправился на прогулку. Вернулся около половины пятого, я сделала чай. У него были очень грязные туфли – этим летом прибрежные луга совсем раскисли от воды, – я дала ему ящичек с сапожными принадлежностями, и он, усевшись на крыльце, почистил их. Затем взял сумку, попрощался и ушел. Вот и все.

«Вот и все», – мысленно повторил Дэлглиш. Вот где он провел недостающие часы, вот откуда грязь на туфлях. Значит, он отправился не к любовнице, а к женщине, которую видел до того всего один раз, которая не задавала вопросов, ничего не требовала, которая однажды уже дала ему несколько запомнившихся ему часов покоя. Теперь он хотел побыть еще несколько часов там, где никто не мог бы его найти. А в Паддингтоне он, должно быть, направился прямиком в церковь Святого Матфея. Надо проверить расписание поездов и высчитать, сколько времени заняло у него все путешествие. Но независимо от того, лжет леди Урсула или нет, весьма маловероятно, что Бероун успел бы заехать домой, забрать ежедневник и уже к шести прибыть в церковь.

Обернувшись на уже закрывшуюся дверь, Кейт произнесла:

– Я знаю пожилую даму, которая на ее месте сказала бы: «Никому не нужны мои книги, я бедна, я калека, живу в сыром доме, и у меня нет никого, кроме собаки». А она говорит: «У меня есть здоровье, пенсия по старости, дом и Мейкпис, чтобы скрасить одиночество. И я продолжаю писать».

Интересно, кого она имеет в виду? – подумал Дэлглиш. Горечь, прозвучавшая в ее голосе, была для него в новинку. Потом он вспомнил, что у нее где-то есть престарелая бабушка. Впервые Кейт чуть-чуть приоткрыла полог своей частной жизни. Но прежде чем он успел хоть что-то ответить, она продолжила:

– Итак, теперь понятно, почему Хиггинс сказал, что одежда Суэйна была насквозь мокрой. В конце концов, стоял август. Если бы он плавал, раздевшись догола, а потом натянул на себя одежду, с нее бы не капала вода. Это новый мотив, сэр, – добавила она. – Двойной. Взбучка, унижение, то, что его бросили в воду, а потом вытащили из нее, как щенка, на глазах у девушки… Суэйн должен был ненавидеть Бероуна.

– О да. Суэйн должен был его ненавидеть.

Наконец-то Дэлглиш нашел мотив не просто для убийства, но именно для такого убийства: обдуманного и импульсивного одновременно, жестокого, сверхизощренного, но все же недостаточно искусного. Картина его ясно предстала теперь перед ним во всей своей низости, самонадеянности, изначальной неадекватности, но и чудовищной силе. За этим стоял незаурядный ум. Дэлглиш встречался с таким и прежде: ум убийцы, которому недостаточно просто отнять жизнь, который мстит за унижение унижением, который не может вынести сжигающей его изнутри мысли о том, что враг дышит одним с ним воздухом, который жаждет, чтобы его жертва не просто умерла, но была опозорена; это ум человека, всю жизнь ощущающего себя презираемым и неполноценным, но решившего положить этому конец. И если интуиция его не обманывала и Доминик Суэйн был тот, кого он искал, то, чтобы поймать его, придется сломить ранимую, одинокую и упрямую женщину. Его пробрала дрожь, и он поднял воротник пальто. Солнце бледнело над лугами, ветер свежел, от реки шел промозглый зловещий запах – первое дыхание зимы. До Дэлглиша донесся голос Кейт:

– Как вы думаете, сэр, нам удастся разрушить его алиби дозволенными методами?

Дэлглиш поднял голову и сел прямо:

– Мы должны постараться, инспектор. Должны постараться.

Книга шестая

Смертельные последствия

1

Когда отец Барнс передал мисс Уортон предложение Сьюзан Кендрик погостить у них денек-другой в Ноттингеме, пока не уляжется вся эта кутерьма, она приняла его охотно и с благодарностью. Было решено, что она отправится в Ноттингем сразу же после проведения дознания и что отец Барнс сам проводит ее на метро до станции «Кингз-Кросс», чтобы помочь с чемоданом и посадить на поезд. Этот план представлялся ей ответом на ее молитвы. Почти елейная почтительность, которую демонстрировали ей теперь Макграты, считавшие ее, видимо, своим выигрышем в лотерее, поскольку знакомство с ней возвышало их в глазах окружающих, ужасала ее еще больше, чем прежняя враждебность. Было большим облегчением скрыться от их ищущих глаз и бесконечных расспросов.

Дознание оказалось менее тяжким испытанием, чем она опасалась. Ее лишь коротко попросили изложить обстоятельства обнаружения трупов, потом, по просьбе полиции, слушания были отложены. Коронер обращался с мисс Уортон сурово-уважительно, и она оставалась на свидетельском месте так недолго, что даже не успела толком осознать этого, прежде чем ее отпустили. Даррена, как ни оглядывала зал, она так и не увидела. Смутно помнила, как ее представляли множеству незнакомых людей, среди которых был и светловолосый молодой человек, сказавший, что он шурин сэра Пола. Больше от семьи никого не было, зато присутствовало много мужчин в темных костюмах – по словам отца Барнса, адвокатов. Сам он, великолепный в новой сутане и скуфейке, чувствовал себя удивительно свободно. Покровительственно поддерживая ее, вел мимо фотографов, с членами прихода раскланивался с уверенностью, коей она никогда прежде в нем не замечала, и, казалось, совершенно непринужденно общался с полицией. На какой-то чудовищный миг мисс Уортон пришло в голову, что эти убийства пошли ему на пользу.

Но уже после первого дня пребывания в Ноттингеме она поняла, что визит не удался. Сьюзан Кендрик вот-вот ждала появления на свет своего первого ребенка, тем не менее энергии у нее ничуть не убавилось и каждая минута была занята либо приходскими, либо домашними заботами, либо дежурствами в физиотерапевтическом отделении местной больницы. Суета в доме священника не прекращалась ни на миг – здесь постоянно толклось множество народу, и, если не считать кабинета отца Кендрика, покоя найти было негде. Мисс Уортон без конца знакомили с людьми, чьих имен она даже не могла толком разобрать и чьи обязанности в приходе оставались для нее неизвестны. В отношении случившихся убийств хозяйка дома выражала положенное сочувствие, однако придерживалась той точки зрения, что неразумно слишком долго горевать о мертвых, каким бы ужасным ни был их конец, и что постоянно думать о пережитом – значит в лучшем случае потворствовать собственной слабости, в худшем – находиться в плену болезненной впечатлительности. Но мисс Уортон достигла той стадии, когда ей требовалось поговорить, и она почти отчаянно скучала по Даррену, не зная, где он, что с ним, все ли в порядке.

Она пыталась выразить свою радость по поводу предстоящего рождения младенца, но из-за нервозности слова звучали жеманно и слащаво, что понимала даже она сама. Перед лицом непробиваемого здравомыслия Сьюзан мисс Уортон чувствовала себя нелепой старой девой. Она хотела помочь чем-нибудь в приходе, но неспособность хозяйки найти работу, которая соответствовала бы возможностям мисс Уортон, усиливала отчуждение между ними. Гостья начала ходить по дому крадучись, как церковная мышь, которую, вероятно, и впрямь напоминала окружающим. Спустя два дня она нервно сказала, что ей пора подумать о возвращении домой, и никто не сделал ни малейшей попытки ее разубедить.

Но утром в день отъезда она, пересилив себя, поделилась со Сьюзан своей тревогой относительно Даррена, и вот тут хозяйка оказалась весьма полезной. Местной бюрократии она ничуть не боялась, знала, куда позвонить, как найти нужный номер телефона, и с любым незнакомым голосом на другом конце провода говорила уверенно, даже с некоторой заговорщической интонацией, как с человеком, равно авторитетным. Звонила она из кабинета мужа, мисс Уортон при этом сидела в кресле, расположенном так, чтобы было удобно тем, кто приходил к викарию за советом. Пока Сьюзан делала звонки, она чувствовала себя недостойной просительницей, смутно сознающей, что ей было бы легче, даже будь она незамужней матерью или малолетней преступницей (лучше и то и другое) и при этом еще чернокожей.

Позвонив куда надо, Сьюзан вынесла свой вердикт: в настоящее время мисс Уортон не сможет увидеться с Дарреном – его куратор из социальной службы считает это нецелесообразным. Мальчик предстал перед судом по делам несовершеннолетних, который вынес постановление о передаче его под надзор. Они надеются в ближайшее время выработать промежуточную программу его реабилитации, однако до тех пор полагают неблагоразумным позволять ему видеться с мисс Уортон, так как это лишь спровоцирует нежелательные воспоминания. Пока Даррен очень неохотно говорит о тех убийствах, а когда будет готов говорить о них, беседовать с ним должен квалифицированный специалист, который поможет ему справиться с психологической травмой.

Все это должно быть ему ненавистно, подумала мисс Уортон. Он всегда терпеть не мог подобного вмешательства.

В первую же ночь по возвращении домой, лежа без сна, как это часто теперь с ней случалось, мисс Уортон приняла решение. Она поедет в Скотленд-Ярд и попросит помощи у полиции. Они, конечно же, обладают определенной властью или как минимум влиянием на куратора Даррена из социальной службы. И они всегда были с ней добры и отзывчивы. Они убедят местные власти, что ей можно разрешить свидание с Дарреном. Это несколько успокоило ее растревоженную душу, и она уснула.

Наутро мисс Уортон уже не была так уверена в правильности своего решения, но менять его не стала. Она выедет после десяти, чтобы не попасть в утренний час «пик». Очень важно сразу произвести правильное впечатление, поэтому оделась она очень обдуманно. Перед выходом из дома, преклонив колена, прочла короткую молитву за успех своего предприятия, за то, чтобы найти понимание, за то, чтобы Скотленд-Ярд не оказался таким ужасным местом, каким она его себе представляла, за то, чтобы коммандер Дэлглиш или инспектор Мискин согласились поговорить с местными властями и объяснить им, что она не станет даже упоминать об убийствах в разговоре с Дарреном, если его куратор считает это вредным для него. Спустившись в метро, она поехала по кольцевой линии, но на станции «Сент-Джеймсский парк» вышла не туда, несколько минут блуждала, в конце концов вынуждена была спросить, как пройти к Скотленд-Ярду, и тут вдруг увидела на противоположной стороне знаменитый вращающийся знак перед огромным овальным зданием из стекла, хорошо знакомым по кадрам телехроники.

Вестибюль оказался на удивление не похожим на то, что она себе представляла: проходная с полицейскими в мундирах на посту, возможно, стальная решетка, даже сопровождаемая в камеры череда заключенных в наручниках… Вместо этого она увидела обычную стойку администратора, за которой сидели две молодые женщины. Повсюду сновали люди, деловые, но ничуть не страшные. Мужчины и женщины показывали пропуска и, мирно беседуя, направлялись к лифтам. Если бы не мемориальный огонь, горевший на постаменте, помещение можно было принять за обычный офис. Она спросила инспектора Мискин, решив, что в ее случае женщина проявит больше сочувствия, чем мужчина, и что едва ли стоит беспокоить коммандера Дэлглиша из-за дела, которое является важным разве что для нее самой. Нет, встречу ей не назначали, призналась она. Ей указали на ряд кресел, стоявших вдоль стены слева, и попросили подождать. Одна из девушек принялась звонить по телефону. Мисс Уортон почувствовала себя увереннее, и руки, поначалу судорожно сжимавшие сумку, постепенно расслабились. Ей даже стало интересно наблюдать за окружающими, и появилось ощущение, что она имеет полное право здесь находиться.

И вдруг рядом появилась сама Мискин. Мисс Уортон этого не ожидала, думала, что ее проводят в кабинет инспектора. «Она оберегает меня, – подумала мисс Уортон. – Если сочтет дело важным – отведет к себе. Но инспектор Мискин, судя по всему, не сочла дело важным. Когда мисс Уортон изложила его, она опустилась на соседнее кресло и некоторое время молчала. «Она разочарована, – подумала мисс Уортон. – Надеялась, что я вспомнила что-то новое и существенное об убийствах».

– Простите, но не вижу, чем бы я могла вам помочь, – сказала наконец Кейт. – Суд по делам несовершеннолетних вынес постановление, обязательное для исполнения местными властями. Теперь это их компетенция.

– Я знаю. То же самое мне сказала миссис Кендрик, но я думала, что вы можете оказать влияние. В конце концов, полиция…

– Мы не можем влиять на местные власти, по крайней мере в этой ситуации.

Слова прозвучали как окончательный приговор. Мисс Уортон взмолилась:

– Я не стану разговаривать с ним об убийствах, хотя думаю, что мальчики в некоторых отношениях более стойки, чем мы. Но я буду очень осторожна. Мне станет гораздо лучше, если я просто увижу его, хоть ненадолго; всего лишь удостоверюсь, что с ним все в порядке.

– А почему вам не разрешают свидание? Они объяснили?

– Они считают, что ему не следует вспоминать об этих убийствах, пока он не справится с психологической травмой с помощью опытного специалиста из социальной службы.

– Да, это их типичный жаргон.

Мисс Уортон поразила горечь, прозвучавшая в голосе инспектора. Она почувствовала в ней союзницу, уже было открыла рот, чтобы воззвать к ее чувствам, но передумала. Если в принципе что-то сделать возможно, инспектор Мискин и так сделает. Подумав немного, Кейт сказала:

– Я не могу дать вам его адрес, к тому же в любом случае не помню его сейчас, мне нужно посмотреть в деле. Я даже не знаю, оставили ли его дома с матерью, хотя, думаю, чтобы забрать его из дома, требуется специальное постановление об опеке. Но я помню, где находится его школа – на Боллингтон-роуд. Знаете, где это?

Мисс Уортон оживилась:

– Да-да, я знаю Боллингтон-роуд, могу туда подъехать.

– Кажется, занятия заканчиваются около половины четвертого. Вы можете погулять перед школой в это время. Если встреча произойдет случайно, они не смогут вас ни в чем обвинить.

– Спасибо вам, спасибо!

Мисс Уортон, у которой от пережитого волнения и последовавшего облегчения восприятие обострилось, догадалась, что инспектор Мискин колеблется: спросить ли ее еще раз об убийствах, – но, видимо, решила не касаться этой темы. Когда она проводила ее до выхода, мисс Уортон, повернувшись к ней лицом, сказала:

– Вы очень добры. Если я вспомню что-нибудь новое относительно убийств, что-нибудь, чего я вам еще не сообщила, я сразу же с вами свяжусь.

Еще по дороге в Скотленд-Ярд, в метро, она решила: если все получится, она побалует себя чашкой кофе в «Арми энд нейви сторз». Но визит, похоже, отнял у нее больше сил, чем она ожидала, и даже необходимость перейти запруженную транспортом Виктория-стрит обескураживала ее и повергала в уныние. Наверное, лучше отказаться от кофе и вернуться домой. Пока она колебалась, стоя на краю тротуара, кто-то встал рядом, почти касаясь ее плеча, и мужской голос, весьма приятный, произнес:

– Простите, вы не мисс Уортон? Мы встречались во время дознания по делу Бероуна. Я Доминик Суэйн, шурин сэра Пола.

Она моргнула, смутилась на миг и наконец узнала его.

– Мы мешаем прохожим, – сказал он, взял ее под руку и решительно повел на другую сторону улицы. Потом, не отпуская руки, продолжил: – Вы, верно, были в Скотленд-Ярде? Я тоже. Чувствую потребность что-нибудь выпить. Пожалуйста, составьте мне компанию. Как насчет отеля «Сент-Эрмин»?

– Вы очень любезны, но я не уверена… – промямлила мисс Уортон.

– Прошу вас. Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Вы окажете мне большую любезность.

Отказаться и впрямь было невозможно. Его голос, улыбка, крепкая рука были весьма убедительны. Он мягко, но уверенно подталкивал ее вперед, к Кэкстон-стрит. Неожиданно прямо перед ними возник отель, выглядевший солидно и гостеприимно. На фасаде по бокам красовались скульптуры геральдических животных. Было заманчиво посидеть в тишине перед обратной дорогой. Он провел ее через левую дверь в холл.

Все здесь было, как ей показалось, очень величественно: расходящаяся на две стороны лестница, ведущая на навесной балкон, сверкающие канделябры, зеркальные стены и изящно вырезанные колонны. И тем не менее она почувствовала себя здесь как дома. В этой эдвардианской элегантности было нечто ободряющее, придающее всей атмосфере респектабельный, надежный комфорт. По сине-бежевому ковру мисс Уортон проследовала за своим спутником к креслам с высокими спинками, расположенным перед камином. Когда они уселись, он спросил:

– Что будете пить? Здесь есть кофе, но, думаю, вам требуется что-нибудь покрепче. Шерри?

– Да, пожалуй, спасибо.

– Сухое?

– Не слишком, если можно.

Там, в доме викария церкви Сент-Криспен, миссис Кендрик каждый вечер за ужином ставила на стол графин с шерри. Вино всегда было светлым, сухим и, на вкус мисс Уортон, слишком резким. Но по возвращении домой ей недоставало этого вечернего ритуала – к маленьким удовольствиям легко привыкаешь. Мистер Суэйн поднял палец, тут же к ним подошел шустрый почтительный официант. Через минуту он принес шерри глубокого янтарного цвета, полусладкое, мгновенно бодрящее. На столе стояла вазочка с орешками и другая – с маленькими сухими печеньями. Как же это все было изысканно, как успокаивало. Суета и шум Виктория-стрит сразу же отдалились куда-то на много миль. Мисс Уортон откинулась на спинку кресла, поднесла бокал к губам и с робким любопытством стала разглядывать богато орнаментированный потолок, пару настенных светильников, отбрасывавших узорные тени, огромные вазы с цветами у подножия лестницы. И вдруг ей стало ясно, почему она чувствует себя здесь как дома. Обстановка, звуки, ощущение, даже склонившееся к ней улыбающееся лицо молодого человека – все это сливалось в давно забытую картину: она – в холле отеля, несомненно, этого же самого, на этом же самом месте, со своим братом, первый раз приехавшим в отпуск после получения сержантских лычек. Тут ей припомнилось, что он служил в Бассингберне, в Восточной Англии, и, значит, встречаться они должны были в отеле неподалеку от Ливерпуль-стрит, а не Виктория-стрит. Но все было так похоже. Она вспомнила, как гордилась ладностью его мундира, крылатым значком воздушного стрелка у него на груди, тремя блестящими лычками, какой важной чувствовала себя в его сопровождении, как упивалась непривычной роскошью. Брат уверенно подозвал официанта и заказал шерри для нее и пиво для себя. Ее нынешний спутник чем-то немного напоминал Джона. Так же как Джон, он был почти одного с ней роста («Мы, чарли из хвостовой части, должны быть маленькими», – шутил Джон), такой же светловолосый, с такими же синими глазами и высоким изгибом бровей, а главное – такой же добрый и обходительный, как ее брат. Ей даже казалось, что она видит эмблему воздушного стрелка на его груди.

– Наверное, вас снова расспрашивали об убийствах? – сказал он. – Они вас утомили?

– О нет, все было совсем не так.

Она объяснила ему цель своего визита и, мысленно отметив, как легко ей говорить с ним о Даррене, рассказала об их прогулках с мальчиком по тропинке вдоль реки, о посещениях церкви, о том, как необходимо ей его теперь повидать.

– Инспектор Мискин никак не может повлиять на местные власти, – сказала мисс Уортон, – но она сообщила мне, в какой школе учится Даррен. Она очень добра.

– Полицейские не бывают добрыми – только если им самим это нужно. Со мной они добрыми не были. Видите ли, они думают, будто я что-то знаю. У них есть своя теория: они считают, что это могла сделать моя сестра, она и ее любовник.

– О нет! – воскликнула мисс Уортон. – Какая чудовищная мысль. Женщина, тем более жена, не могла этого сделать! Такое женщина совершить не способна. Конечно же, они так не думают.

– Может, и нет. Может, только притворяются. Но они стараются заставить меня сказать, что она мне доверяла и, вероятно, даже призналась. Видите ли, мы с сестрой очень близки, всегда были близки. У нас с ней никого нет, кроме друг друга. Они знают, что, случись с ней какая-нибудь беда, она бы мне непременно рассказала.

– Но это ужасно для вас. Не могу поверить, что коммандер Дэлглиш действительно так считает.

– Ему нужно кого-нибудь арестовать, а жена или муж жертвы – всегда наиболее вероятные подозреваемые. Мне пришлось пережить несколько очень тяжелых часов.

Мисс Уортон к тому времени уже выпила свое шерри и теперь чудесным образом обнаружила на столе перед собой другой бокал. Она сделала глоток и подумала: бедный, бедный молодой человек. Он тоже пил – какую-то более бледную жидкость, смешанную с водой в высоком стакане. Возможно, виски. Поставив его, он перегнулся к ней через стол. Она с легким оттенком тревоги ощутила запах его дыхания – мужской, резкий, с примесью алкоголя.

– Давайте поговорим об этих убийствах, – попросил он. – Расскажите, что вы видели, на что это было похоже?

Она чувствовала его нетерпение, мощное, непреодолимое; и оно встретило отклик в ее собственной потребности излить душу. Ей тоже необходимо было поговорить. Слишком много бессонных ночей провела она, борясь со страхом, стараясь забыть, не думать о том, чему довелось стать свидетельницей. Открыть дверь в ризницу и увидеть все это в реальности было легче, чем вспоминать. Так она и сказала ему шепотом, тоже перегнувшись через стол. Она словно опять очутилась посреди той бойни и описала ему все: раны, напоминавшие дряблые, отвисшие рты; задубевший на груди от засохшей крови свитер Харри Мака; жуткий запах, теперь, в воспоминаниях, еще более резкий, чем тогда, в реальности; бледные безжизненные руки, обмякшие, как мертвые цветы…

Суэйн, слушая, еще ближе придвинул к ней голову.

– Это все, что я помню, – закончила она свой рассказ. – Ни того, что было раньше, ни того, что было потом, – только мертвые тела. И почему-то впоследствии, когда я думала о них, они всегда представлялись мне обнаженными, совершенно обнаженными. Не странно ли?

Она хихикнула и снова поднесла к губам бокал.

Суэйн вздохнул – словно этот ужасный рассказ что-то высвободил у него внутри, – откинулся на спинку кресла, тяжело дыша, как после быстрой пробежки, и спросил:

– Вы не входили в комнату, ну, в ризницу, где их нашли?

– Вот и коммандер Дэлглиш все время нас об этом спрашивал. Он даже осмотрел подошвы нашей обуви. Не сразу, а перед тем как отпустить нас. А на следующий день приехал полицейский и забрал мои туфли. Вам это не кажется странным?

– Они искали следы крови.

– О да, – печально согласилась она. – Крови там было очень много.

Он снова приблизил к ней бледное напряженное лицо. Мисс Уортон даже заметила маленький шарик слизи в уголке его левого глаза и крохотные капельки пота над верхней губой. Она отпила еще шерри – оно согревало и успокаивало ее.

– Кто бы это ни сделал, – сказал Суэйн, – это не мог быть обычный, случайный грабитель. Убийство было тщательно и блестяще спланировано. Надо искать человека умного, с незаурядным самообладанием. Вернуться в ту комнату, раздевшись, с бритвой в руке, выдержать взгляд жертвы и убить – Бог мой, для этого нужно обладать недюжинной храбростью! – Он приблизился к ней почти вплотную: – Вы должны это понимать. Вы ведь понимаете, правда?

Храбрость? – подумала она. Но храбрость – добродетель. Разве может человек быть воплощением зла и при этом храбрецом? Нужно будет спросить у отца Барнса, хотя с ним сейчас не так просто поговорить. А вот с этим молодым человеком, глядящим на нее глазами Джона, – сколько угодно.

– Пока мы с Дарреном сидели в церкви, ожидая, когда нас будут опрашивать, у меня создалось впечатление, что он что-то знает, но скрывает, что он в чем-то, быть может, чувствует себя чуточку виноватым.

– Вы сказали об этом полицейским?

– О нет, не сказала. Им бы это показалось глупостью. Ну что может скрывать маленький мальчик? И мы же все время были с ним вместе.

– Но он мог заметить что-нибудь, чего не заметили вы.

– Тогда полиция это бы тоже заметила. У меня было просто некое иррациональное ощущение. Видите ли, я довольно хорошо знаю Даррена и знаю, когда ему бывает… ну, немного стыдно. Но вероятно, в тот раз я ошиблась. Может быть, я узнаю больше, когда увижусь с ним.

– Как вы собираетесь это устроить? Подождать его возле школы?

– Наверное. Инспектор сказала, что занятия кончаются в половине четвертого.

– Но он же будет там с другими мальчиками, а вы знаете, какие они: покричат, подурачатся – и мигом по домам. Он может не захотеть отставать от приятелей. Ему может быть неловко оттого, что вы ждете его возле школы.

«А может, он будет стыдиться меня, – мысленно продолжила мисс Уортон. – Мальчики такие странные. Будет ужасно, если я увижу его, а он не захочет подойти ко мне, сделает вид, что не узнает».

– Почему бы вам не написать ему и не попросить встретиться с вами на обычном месте? – предложил ее спутник. – Он догадается, что вы имеете в виду тропинку над рекой. А я могу отнести ему вашу записку, если хотите.

– Можете? Но вы же его не знаете.

– Я передам ее через кого-нибудь из его одноклассников. Скажу, что это страшный секрет, и дам чаевые. Или попрошу кого-нибудь из ребят показать мне Даррена. Так или иначе, он получит вашу записку, обещаю. Послушайте, давайте я сам ее за вас напишу. Он ведь умеет читать?

– О да, конечно, я уверена, что он умеет читать. Он читал объявления в церкви. Он вообще очень смышленый мальчик. Его куратор сказал миссис Кендрик, что он долго не ходил в школу. Они с матерью уезжали в Ньюкасл, но, видимо, там она не нашла работы и они вернулись. В школе об этом не знали, и, боюсь, Даррену не составляло ни малейшего труда прогуливать. Это было очень плохо с его стороны. Но в том, что он умеет читать, я уверена.

Суэйн подозвал официанта, тот тут же подошел, совершенно бесшумно. Несколько минут спустя он вернулся с листком фирменной бумаги и конвертом, забрал пустой бокал мисс Уортон и поставил перед ней полный.

– Я напишу записку печатными буквами – чтобы ему было легче ее прочесть – и подпишусь вашим именем, – сказал Суэйн. – И встречу назначим после уроков, так проще: не надо выходить из дома слишком рано. Быть может, мне уже не удастся связаться с ним сегодня, но завтра я сделаю это непременно. Скажем, пятница, четыре часа дня, на тропинке вас устроит?

– Да, абсолютно устроит. И домой он сможет вернуться не слишком поздно.

Суэйн быстро написал записку, сложил ее, не показав мисс Уортон, и засунул в конверт.

– Как его фамилия? – спросил он.

– Уилкс. Даррен Уилкс. А школа находится на Боллингтон-роуд, это неподалеку от Лиссон-гроув.

Он написал имя и фамилию печатными буквами на конверте, положил его в карман пиджака и, улыбнувшись, сказал:

– Пейте свое шерри и ни о чем не тревожьтесь. Все будет в порядке. Он придет. Вы с ним увидитесь. Обещаю.

Когда они вышли из отеля на тусклый солнечный свет, мисс Уортон от благодарности и облегчения показалось, будто она плывет на волнах восторга. Она почти не помнила, как назвала ему свой адрес, как он посадил ее в такси, сунув в руку шоферу пятифунтовую банкноту, лишь видела его лицо, неестественно большое, закрывавшее все окно.

– Не волнуйтесь, – снова сказал он. – С водителем я расплатился. Он даст вам сдачу. И не забудьте: пятница, четыре часа.

Слезы благодарности брызнули из ее глаз. Она протянула ему руку, не находя слов. Потом машина тронулась, ее откинуло на спинку сиденья, и он исчез. Всю дорогу до дома она сидела, выпрямив спину и бережно прижимая к груди сумку, словно та символизировала вновь обретенное пьянящее счастье.

– Пятница, – произнесла она вслух. – Пятница, в четыре.

Как только такси скрылось из виду, Суэйн достал записку и с лишенным всякого выражения лицом перечитал ее. Потом лизнул край конверта и запечатал его. Время и место были именно теми, какие он назвал мисс Уортон. А вот день – четверг, а не пятница. И ждать Даррена на тропе будет не мисс Уортон, а он сам.

2

Через десять минут после того, как Кейт вернулась в кабинет, вошел Массингем. Они с Дэлглишем допрашивали Суэйна. Кейт старалась скрыть свое разочарование из-за того, что ее не взяли на эту первую после обнаружения важной информации встречу, говоря себе, что ее час еще придет. Если только им не удалось быстро расколоть Суэйна, допросы, тщательно выстроенные, проводящиеся с неукоснительным соблюдением всех юридических норм и полицейских инструкций, однако хитроумные, настойчивые, с применением разнообразных тактик, будут неумолимо продолжаться день за днем до того момента, когда придется либо предъявить ему обвинение, либо – по крайней мере на какое-то время – оставить его в покое. По выражению лица Массингема было ясно, что у нее остается шанс. Швырнув папку на стол, он подошел к окну – словно величественное зрелище Вестминстерских башен и излучины реки могло сгладить его раздражение.

– Ну, как все прошло? – спросила она.

– Никак. Сидит рядом со своим адвокатом, улыбается и говорит все меньше и меньше. Вернее, без конца повторяет одно и то же: «Да, мы с Бероуном встретились на берегу реки. Да, мы подрались. Он обвинял меня в соблазнении Терезы Нолан, а я его в том, что он пытается свалить на меня своего ублюдка. Он накинулся на меня как сумасшедший. Он и был сумасшедшим. Но в реку он меня не бросал. Бероун ушел прежде, чем я поплыл к лодке. И я его не убивал. Я весь вечер провел с мисс Мэтлок. Меня видели в момент прибытия на Камден-Хилл-сквер. Я отвечал на звонок миссис Харрелл в восемь сорок и неотлучно находился в доме, пока не отправился в паб. Там меня видели с десяти сорока пяти до закрытия. Если вы считаете, что это не так, – докажите».

– А кто его адвокат? Кто-нибудь из «Торрингтон, Фаррелл и Пендж»?

– Нет. Некто, не имеющий никакого отношения к Бероуну. У меня такое ощущение, что Барбара Бероун старается отмежеваться от своего сомнительного братца. Он откопал какого-то способного молодого щеголя в «Морис и Шелдон», исключительно компетентного и уже подсчитывающего свои гонорары и прочие дивиденды. Ничто так не способствует публичной славе адвоката, как скандальное дело. Его сила в том, что он на самом деле верит своему клиенту; для адвоката из такой фирмы – редкое удовольствие. Как работают его мозги – очевидно: он считает, что у Суэйна кишка тонка для подобного убийства, не верит, что у того был достаточно серьезный мотив, не понимает, как Суэйн мог улизнуть с Камден-Хилл-сквер без ведома мисс Мэтлок достаточно надолго, чтобы успеть совершить убийство и вернуться, и, разумеется, не видит причин, которые могли бы заставить ее лгать. Но главное – он ясно дает понять, что не верит, будто Бероуна убили, и в этом он далеко не одинок. Здесь они с заместителем комиссара на одной стороне.

Значит, мысленно отметила Кейт, снова придется раскалывать Ивлин Мэтлок. А она будет сидеть, покровительствуемая леди Урсулой и наставляемая семейными адвокатами, упрямая и торжествующая, с этим взглядом оскорбленной добродетели, наслаждаясь собственным добровольным мученичеством. Но почему? Из ненависти, жажды мести, славы, любви? Впервые Кейт реально осознала, что это дело, первое дело нового отряда, может окончиться без чьего бы то ни было ареста, то есть бесславным провалом. Массингем отвернулся от окна.

– У нас все еще нет ни единого вещественного доказательства, связывающего его с местом преступления. Да, у него есть мотив. Но мотив есть и у полудюжины других подозреваемых.

– Но если он убил из ненависти, ему вряд ли удастся скрыть ее даже теперь.

– О, этот сможет, и даже очень хорошо сможет. Он ведь удовлетворил свою жгучую ненависть, освободился от ее власти. Теперь этому надменному ублюдку легко сидеть и улыбаться, потому что он избавился от своего врага навечно. Он отлично владел собой, но внутренне торжествовал, как счастливый влюбленный.

– Итак: он убил Бероуна, мы это знаем, но нам нужно оспорить его алиби. А для этого – найти какое-нибудь вещественное доказательство его присутствия на месте преступления.

– О, Суэйн понимает это не хуже нас. Он уверен, что такого доказательства не существует и у нас – только косвенные улики. Если бы мы располагали чем-то существенным, то давно бы уже предъявили ему. А он твердит то, что думают и другие: Бероун соблазнил Терезу Нолан, бросил ее, а потом совершил самоубийство отчасти из-за угрызений совести, отчасти оттого, что грязь, которую вылила на него «Патерностер ревю», грозила неминуемым скандалом. Господи, Кейт, если старик все это натворил, мы окажемся в полном дерьме.

Она взглянула на него с удивлением – от него редко можно было услышать ругательства – и догадалась, что сейчас он думает о последствиях вероятной неудачи не только для нового отряда и не только о коллегах из СИ-1, причем не самого низшего ранга, которые отнюдь не огорчатся, если с этой «белой вороны» Дэлглиша собьют спесь. Он планировал свою карьеру так же тщательно, как она – свою, и последнее, чего бы он хотел, так это чтобы в его послужном списке значился шумный провал. А основания для беспокойства у него имеются, с сожалением подумала она. Сомнительно, чтобы перспектива возвращения в дивизион представлялась ему заманчивой.

– Вряд ли это тебе повредит, – постаралась успокоить его Кейт. – В любом случае в январе ты пойдешь на курсы старшего командного состава, а это еще один шаг к председательству в Ассоциации офицеров полиции Великобритании.

– Все будет не так просто, когда не станет моего отца, – произнес он, словно забыв о ее присутствии.

– Но он ведь не болен?

– Не болен, но ему за семьдесят, и с тех пор, как в прошлом апреле умерла моя мать, жизнь словно уходит из него. Я бы хотел купить квартиру, жить отдельно, но сейчас это трудно сделать.

Впервые за время их знакомства он говорил о своей семье. Его откровенность удивила ее. И тот факт, что он доверился ей, должен был означать, что в их отношениях что-то меняется. Но Кейт чувствовала, что расспрашивать его дальше было бы неосторожно с ее стороны.

– Я бы не стала терять сон и аппетит из-за титула. Ты всегда можешь отказаться от него. В любом случае полиция охотнее примирится с главным констеблем лордом Данганноном, чем с главным констеблем Кейт Мискин.

Он ухмыльнулся и уже непринужденно сказал:

– Да, ты можешь вступить в женскую вспомогательную службу ВМС, но при этом едва ли будешь рассчитывать стать Первым морским лордом[37]. Впрочем, всему свое время. Первая женщина – главный констебль… Думаю, лет через десять после того, как появится первая женщина – архиепископ Кентерберийский. Слава Богу, это случится не при моей жизни.

Она не поддалась на провокацию. Бросив на нее мимолетный взгляд, он спросил:

– В чем дело? Тебя что-то тревожит?

Неужели это так заметно, подумала она, не слишком довольная его необычной проницательностью. Если ее мысли столь легко читаются, какой смысл в том, чтобы упорно не приглашать его к себе в дом?

– Пока вы беседовали с Суэйном, приходила мисс Уортон. Она хочет видеть Даррена.

– Ну и что же ей мешает?

– Его куратор из социальной службы – очевидно, в интересах работы этой самой службы. Мисс Уортон любит мальчика и, несомненно, понимает его. Они отлично ладят. Он к ней тоже привязан. Что же удивительного, что его куратор решительно настроен не дать им встречаться?

Массингем – человек, в чьей привилегированной жизни за словами «социальная служба» не стояло ничего иного, кроме их словарного значения, – улыбнулся весело и немного снисходительно.

– Похоже, ты их и впрямь ненавидишь?

– Во всяком случае, я дала ей адрес его школы и предложила погулять возле нее и дождаться, когда он выйдет после уроков.

– И ты сомневаешься, понравится ли это работникам социальной службы?

– Я нисколько не сомневаюсь, что им, черт бы их побрал, это не понравится. Я сомневаюсь, было ли это разумно с моей стороны. Ладно, – добавила она, – пусть побродит возле школы; если повезет, они пройдутся до дома вместе. Не вижу, какой вред это может причинить.

– Думаю, никакого, – легко согласился он. – Никому и никакого. Пойдем выпьем.

Но не успели они дойти до двери, как зазвонил телефон. Массингем снял трубку, потом передал ее Кейт.

– Это тебя.

Кейт перехватила у него трубку, некоторое время молча слушала, потом отрывисто сказала:

– Хорошо. Еду.

Наблюдая за выражением ее лица, Массингем встревожился:

– Что случилось?

– Это насчет моей бабушки. На нее напали. Звонили из больницы. Хотят, чтобы я ее забрала.

– Плохо дело, – с не слишком глубоким сочувствием сказал он. – Что-нибудь серьезное? С ней все в порядке?

– Разумеется, с ней не все в порядке! Ей за восемьдесят, и на нее напали какие-то мерзавцы. Физически она не сильно пострадала, если ты об этом спрашиваешь. Но ее нельзя оставлять одну. Мне придется взять отпуск на сегодняшний день. На завтрашний, может быть, тоже, судя по их тону.

– А нельзя, чтобы ее забрал кто-нибудь другой?

– Если бы был кто-нибудь другой, они бы не звонили мне, – вспылила она, потом более спокойно пояснила: – Она меня вырастила. У нас больше никого нет.

– Тогда тебе лучше идти. Я сам скажу Дэлглишу. Жаль, что не удалось выпить. Не очень это кстати, – добавил он, глядя ей в глаза.

– Конечно! Это чертовски некстати! – с ожесточением сказала она. – Незачем мне об этом напоминать. А когда это бывает кстати?

Когда они вместе шли по коридору, она вдруг спросила:

– Что будет, если твой отец заболеет?

– Никогда об этом не думал. Наверное, моя сестра прилетит из Рима.

Ну конечно, подумала Кейт. Кто же еще? Неприязнь, которая, как ей казалось, начала было затухать, вспыхнула с новой силой. Наконец дело начинает сдвигаться с мертвой точки, а она будет вынуждена отсутствовать. Вероятно, это продлится всего дня полтора, но трудно представить себе более неподходящее для этого время. А может, потребуется и больше, гораздо больше, чем полтора дня. Когда они прощались, глядя на Массингема, сохранявшего полное самообладание, она подумала: теперь они с Дэлглишем остаются вдвоем, как в старые времена. Возможно, он действительно сожалеет, что не удалось вместе выпить. Но это единственное, о чем он сожалеет.

3

Четверг оказался одним из самых неприятных дней, когда-либо выдававшихся Дэлглишу. Они решили дать Суэйну передышку, других допросов не предвиделось, но пресс-конференция, состоявшаяся в первой половине дня, была особенно тяжелой. Пресса проявляла все большее нетерпение, не столько из– за отсутствия прогресса в деле, сколько из-за недостатка информации. Был ли сэр Пол Бероун убит или покончил с собой? Если это самоубийство, почему ни семья, ни полиция не признают этот факт? Если убийство – пора бы уже новому отряду полиции более откровенно рассказать о том, как идет поиск преступника. Как в стенах Ярда, так и за их пределами не было недостатка в язвительных комментариях по поводу того, что новый отряд для деликатных дел замечателен более своей деликатностью, нежели эффективностью. Один старший офицерский чин из СИ-1 сказал в баре Массингему: «Скверно, если это дело не будет раскрыто; оно из тех, что порождают собственную мифологию. Это еще счастье, что Бероун принадлежал к правым, а не к левым, а то кто-нибудь уже состряпал бы книжонку, чтобы доказать, что это МИ-5 перерезала ему горло».

Даже тот факт, что концы начинали сходиться с концами, каким бы положительным он ни был, не мог вывести Дэлглиша из депрессии. Массингем доложил о своем визите к миссис Харрелл. Должно быть, он сумел быть убедительным: миссис Харрелл признала, что муж за несколько часов до смерти доверил ей тайну. Существовал небольшой счет на оплату печатания плакатов, который не был учтен при подведении финансовых итогов последних всеобщих выборов. Если бы его учли, расходы партии превзошли бы установленный лимит и сделали бы избрание Бероуна недействительным. Харрелл сам покрыл разницу и решил никому ничего не говорить, но это мучило его совесть, и он хотел признаться Бероуну перед смертью. Трудно понять, какую цель он преследовал своим признанием. Миссис Харрелл не умела лгать, и Массингем доложил, что она весьма неубедительно настаивала, будто ее муж ничего не говорил Фрэнку Мазгрейву. Но это было направление, для них бесполезное, – они расследовали убийство, а не финансовые махинации, к тому же Дэлглиш был убежден, что теперь ему известно имя убийцы.

Стивен Лампарт также был свободен от подозрений в какой бы то ни было причастности к смерти Дайаны Траверс. С двумя его гостями, присутствовавшими на ужине в тот вечер, когда она утонула – модным пластическим хирургом и его молодой женой, – также встречался Массингем. Они были шапочно знакомы, и между настойчивыми предложениями выпить и приятными открытиями о наличии общих приятелей они подтвердили, что Стивен Лампарт весь вечер не отлучался из-за стола, если не считать каких-нибудь двух-трех минут, когда он ходил за своим «порше», а они с Барбарой Бероун болтали, ожидая его, на крыльце «Черного лебедя».

Тем не менее узнать эти подробности было важно, чтобы исключить из дела двух подозреваемых, равно как важно было получить доклад сержанта Робинса о том, что жена и дочь Гордона Холлиуэлла утонули во время отпуска в Корнуолле. Между делом Дэлглиш поинтересовался, не мог ли Холлиуэлл быть отцом ребенка Терезы Нолан, что никогда вероятным не казалось, но и такую возможность стоило исследовать. Все эти висячие концы были аккуратно связаны, но основная линия расследования все еще представляла собой тупик. Слова заместителя комиссара неотступно звучали в ушах Дэлглиша, раздражая, как телевизионная реклама: «Хоть одна физическая улика, Адам!»

Как ни странно, сообщение о том, что, пока он был на пресс-конференции, звонил отец Барнс и просил принять его, скорее обрадовало его. Сообщение было путаное, но не более, чем сам отец Барнс. Насколько можно было понять, священник хотел узнать, можно ли снять печать с малой ризницы и снова пользоваться ею и когда церковь получит – если получит – обратно свой ковер. А также позаботится ли полиция о том, чтобы его отдали в чистку, или он сам должен это сделать. Нужно ли ждать, пока ковер будет предъявлен суду как вещественное доказательство? Можно ли рассчитывать, что комиссия по возмещению криминальных ущербов оплатит новый ковер? Было странно, что даже такой не от мира сего человек, как отец Барнс, всерьез думает, будто статутный орган вроде комиссии по возмещению занимается поставкой ковров, но человеку, начинающему опасаться, что дело об убийстве никогда не будет доведено до суда, подобная наивная озабоченность мелочами казалась обнадеживающей, почти трогательной. И Дэлглиш, поддавшись порыву, решил сам заехать к отцу Барнсу.

В доме викария никто не открывал, и все окна были темны. По первому визиту в церковь Дэлглиш помнил, что на доске объявлений было написано: «Вечерня по четвергам, в четыре часа». Значит, отец Барнс скорее всего в церкви. Так и оказалось. Большой северный вход не был заперт, и когда Дэлглиш повернул тяжелую железную ручку и толкнул дверь, на него пахнуло благовониями и он увидел свет в приделе Богородицы и отца Барнса в саккосе и епитрахили. Паства оказалась более многочисленной, чем ожидал Дэлглиш, и до него отчетливо донеслось нестройное бормотание. Он сел в переднем ряду ближе к двери и приготовился терпеливо слушать вечерню, этот, увы, наиболее пренебрегаемый, но доставляющий эстетическое удовольствие элемент англиканской литургии. Впервые с тех пор, как он познакомился с этой церковью, она использовалась в целях, для которых была сооружена. Но ему показалось, что интерьер неуловимо изменился. В канделябре, где в прошлую среду горела лишь его одинокая свеча, теперь колыхалось два ряда язычков пламени – некоторые свечи уже догорали, другие были только что зажжены. У Дэлглиша не возникло потребности присоединить к ним свою. В их свете написанный художником-прерафаэлитом лик Мадонны в обрамлении золотистых локонов под высокой короной сиял глянцем, словно картина только что была закончена, и отдаленные голоса доносились до него как зловеще-предостерегающие раскаты.

Служба была короткой – без обращения к пастве, без пения, и уже несколько минут спустя голос отца Барнса издали, но очень отчетливо, быть может, потому, что слова были хорошо знакомы, произносил Третий коллект о ниспослании помощи против всех опасностей: «Освети тьму нашу, молим Тебя, Господи; и в милости Своей великой защити нас от всех скорбей и опасностей ночи этой во имя любви единственного Сына Твоего, Спасителя нашего Иисуса Христа».

Прихожане пробормотали свое «аминь», встали и начали расходиться. Дэлглиш тоже поднялся и двинулся вперед. Отец Барнс поспешил ему навстречу, белый саккос развевался на ходу. С их первой встречи в нем, несомненно, прибавилось уверенности, что ощущалось даже в осанке. Теперь он был чище и аккуратнее одет и словно бы чуть поправился, как если бы не такая уж нежеланная известность способствовала наращиванию мышечной массы.

– Как любезно, что вы сами пришли, коммандер. Я вернусь к вам через минуту. Мне нужно только опорожнить ящики для пожертвований. Мои церковные старосты любят, чтобы я придерживался распорядка. Не думаю, что мы там много найдем.

Он достал из брючного кармана ключ, отпер ящик, приделанный к подсвечнику обета перед статуей Непорочной Девы Марии, и начал, пересчитывая, складывать монеты в маленький кожаный мешочек.

– Больше трех фунтов мелкими монетами и шесть монет по фунту. Прежде мы никогда столько не собирали. И сборы от продажи служебников возросли после этих убийств.

Он пытался придать лицу серьезное выражение, но голос был счастливым, как у ребенка.

Дэлглиш двинулся вместе с ним вдоль нефа ко второму подсвечнику, привинченному к решетке царских врат. Мисс Уортон, закончившая раскладывать подушечки для коленопреклонения и выравнивать ряды стульев в приделе Богородицы, засеменила следом. Когда отец Барнс открыл второй ящик, она сказала:

– Не думаю, что там больше восьмидесяти пенсов. Я обычно давала Даррену десятипенсовик, чтобы он зажигал свечку, а больше этим ящиком никто не пользуется. Мальчик любил просовывать руки сквозь решетку и чиркать спичкой. Едва дотягивался. Странно, но я только сейчас вспомнила: в то ужасное утро он не успел зажечь свечку, вот она, видите, так и стоит незажженная.

Отец Барнс тем временем опустошал ящик.

– На сей раз только семь монет и пуговица – весьма необычная. Похоже, серебряная. Я поначалу подумал, что это какая-то иностранная монета, – сказал он.

Мисс Уортон склонила голову, чтобы получше рассмотреть.

– Должно быть, это Даррен. Как нехорошо с его стороны. Я теперь вспоминаю: когда мы шли по дорожке, он наклонился – я еще подумала, что он хочет сорвать цветок. Ах как нехорошо было с его стороны красть у церкви. Бедный ребенок! Вот, наверное, что отягощало его совесть. Я надеюсь его завтра увидеть и непременно поговорю с ним об этом. Может быть, стоит сейчас зажечь свечу и помолиться об успехе расследования, коммандер? У меня, кажется, есть десятипенсовик.

Она начала шарить в кармане, а Дэлглиш тихо сказал отцу Барнсу:

– Позвольте мне посмотреть на эту пуговицу, святой отец.

И вот оно наконец лежало у него на ладони – вещественное доказательство, которое он так долго искал. Он уже видел такие пуговицы раньше – на итальянском пиджаке Доминика Суэйна. Всего-навсего пуговица. Такая маленькая вещица, такая обыкновенная, но такая жизненно важная. И есть два человека, которые засвидетельствуют, где и как она была найдена. Он не отрываясь смотрел на пуговицу и испытывал не волнение или торжество, а чувство безграничной усталости и ощущение, что работа завершена.

– Когда последний раз опорожняли ящик, святой отец? – спросил он.

– В прошлый вторник, семнадцатого, если не ошибаюсь, после утренней мессы. Я должен был снова очистить его в этот вторник, но за всеми треволнениями забыл.

Значит, ящик опорожнили утром того дня, когда был убит Бероун.

– И тогда этой пуговицы в нем не было? Вы не могли ее не заметить?

– О нет, это исключено. Ее там не было.

А с момента обнаружения трупов до сегодняшнего дня все западное крыло церкви было опечатано. Теоретически, конечно, кто-нибудь из прихожан или случайный посетитель мог положить пуговицу в ящик. Но зачем? Наиболее подходящий – даже для такой шутки – ящик расположен перед статуей Богородицы. Зачем идти через весь неф? И никто не мог положить туда пуговицу по ошибке, вместо монеты. На подсвечнике нет ни одного свечного огарка. Однако все это пока лишь академические рассуждения, опроверг Дэлглиш собственные аргументы, вставая на место защиты. Существовал, безусловно, только один пиджак, от которого могла оторваться эта пуговица. Слишком уж невероятным совпадением было бы предполагать, будто кто-то связанный с церковью Святого Матфея, кроме Суэйна, мог обронить ее возле южного входа.

– Я положу ее в конверт из малой ризницы, – сказал Дэлглиш, – запечатаю и попрошу вас обоих расписаться поперек линии склейки. Теперь можно открывать ризницу, святой отец.

– Вы хотите сказать, что эта пуговица так важна? Это ключ к разгадке?

– О да, – ответил Дэлглиш. – Это и есть ключ.

– А как вы думаете, – заволновалась мисс Уортон, – хозяин пуговицы не явится сюда за ней?

– Не думаю, что он ее уже хватился. Но даже если хватился, никому не угрожает опасность, раз он знает, что пуговица в распоряжении полиции. Тем не менее я пришлю сюда человека, святой отец, который будет здесь дежурить, пока мы его не схватим.

Ни отец Барнс, ни мисс Уортон не спросили, кому принадлежит пуговица, а Дэлглиш не счел нужным им это объяснять. Он пошел к машине и позвонил оттуда Массингему.

– Наверное, лучше будет сейчас же съездить за мальчиком, – сказал тот.

– Да, немедленно. Это сейчас самое главное. Потом Суэйн. И нам понадобится пиджак. Проверь, что сказано в отчете из лаборатории. Когда мы видели Суэйна на Камден-Хилл-сквер, все пуговицы на пиджаке были на месте. Вероятно, эта – запасная. Эксперты должны были заметить, если там оставались нитки от оторванной пуговицы. И озаботься доказательствами, что пиджак был продан именно Суэйну. Узнай имя поставщика и портного, подгонявшего пиджак. Но все это, пожалуй, ждет до завтра.

– Все будет сделано, сэр.

– Еще нам понадобится дубликат пуговицы. Настоящую надо запечатать и задокументировать, но у меня нет прозрачного пакета. Ты ведь знаешь, о каком пиджаке идет речь? Но, боюсь, надеяться, что тебе удастся раздобыть такой же, было бы слишком.

– Вовсе не слишком. По-вашему, найти пиджак, который стоит три с лишним сотни фунтов стерлингов, так уж трудно? У моего кузена есть такой. Как вы считаете, – добавил он после паузы, – мисс Уортон и отцу Барнсу ничто не угрожает?

– Очевидно, Суэйн, повторяю, либо не хватился еще пуговицы, либо не знает, где ее потерял. Но на всякий случай сюда надо кого-нибудь прислать, пока мы его не поймали. Только первым делом, как можно скорее, поезжай за Дарреном. Я возвращаюсь в Ярд, потом мы с тобой поедем на Камден-Хилл-сквер.

– Слушаюсь, сэр. У нас много дел. Жаль, что Кейт выбыла из строя. У женщин – офицеров полиции вечно не вовремя случаются домашние неприятности.

– Не так уж часто, Джон, – холодно осадил его Дэлглиш, – тем более у офицеров. Встречаемся через двадцать минут.

4

С тех пор как убили отца, Сара лишь второй раз шла на Камден-Хилл-сквер, 62. Первый был утром, после того как все стало известно. Тогда за оградой толпилась небольшая кучка фоторепортеров, и Сара инстинктивно отвернулась, когда кто– то назвал ее имя. На следующий день она увидела в какой-то газете собственную фотографию: девушка, стремительно взбегающая по ступенькам, словно провинившаяся служанка, которая старается незаметно проскользнуть через неположенную дверь. Наверху заголовок: «Среди тех, кто посетил сегодня Камден-Хилл-сквер, замечена мисс Сара Бероун». Теперь площадь была совершенно пуста. Огромные вязы застыли в обреченно-вялом ожидании зимы, медленно и лениво покачивая сучьями в промозглом, насыщенном влагой воздухе. Хотя ливень закончился, вечер был темным как ночь, лишь из окон окружающих домов лился бледный свет. Там, за окнами, люди живут своей, недоступной другим, быть может, иногда даже исполненной отчаяния жизнью, подумала Сара. И тем не менее этот свет почему-то внушал надежду и нес с собой необъяснимое ощущение безопасности.

Ключа у нее не было. Когда она уходила, отец – с официальным (или так ей тогда показалось?) видом викторианского родителя, неохотно терпящего ее под своей крышей, но понимающего, что как незамужняя дочь она имеет право на его покровительство и комнату в его доме, – предложил ей оставить ключ у себя, но она отказалась. Сейчас, глядя на знаменитый фасад с элегантными фигурными окнами, она поняла, что этот дом никогда не был и никогда не будет ее домом. Интересно, действительно ли он так много значил для отца? Ей всегда казалось, что он жил в нем, однако считал своим не больше, чем она сама. Однако не завидовал ли он в детстве старшему брату, владевшему этими мертвыми, но престижными камнями? Не жаждал ли он заполучить этот дом так же, как вожделел жену своего брата? О чем он думал тогда, когда, сидя в машине рядом с матерью Сары, вдавил педаль газа на том опасном повороте? И что было в его прошлом такого, с чем в конце концов он оказался лицом к лицу в убогой ризнице церкви Святого Матфея?

Ожидая, пока Мэтти откроет дверь, Сара размышляла, как с ней поздороваться. Казалось естественным сказать: «Как поживаешь, Мэтти?» Но вопрос был бессмыслен. Когда это ей было интересно, как живет Мэтти? И какого другого ответа, кроме такой же бессмысленной формулы вежливости, можно от нее ожидать? Дверь открылась. Уставившись на Сару каким-то не свойственным ей взглядом, Мэтти произнесла свое тихое: «Добрый вечер». Что-то в ней изменилось, но не изменилось ли что-то и во всех них после того ужасного утра? Этот убегающий взгляд Сара видела однажды у только что родившей подруги: блестящий, возбужденный, высокомерный, но одновременно какой-то жалкий, словно вся сила ушла из человека.

– Как поживаешь, Мэтти? – спросила Сара.

– Спасибо, хорошо, мисс Сара. Леди Урсула и леди Бероун в столовой.

Овальный обеденный стол был завален корреспонденцией. Бабушка сидела неподвижно и прямо, спиной к окну. Перед ней лежал бювар, слева стояли коробки с почтовой бумагой и конвертами. Когда Сара подошла к ней, она складывала только что написанное письмо. Девушку всегда поражало, что бабушка неукоснительно следует правилам светского поведения, несмотря на то что всю жизнь с презрением нарушала семейные и религиозные требования, диктуемые условностями. Ее мачеха либо не получала писем соболезнования вовсе, либо предоставляла другим отвечать на них. Сейчас она сидела на другом конце стола, собираясь красить ногти – ее руки в нерешительности порхали от одного флакона лака к другому. Только не кроваво-красный, мысленно предостерегла Сара. Но нет, Барбара выбрала бледно-розовый, абсолютно безобидный, идеально уместный. Игнорируя Барбару, Сара сказала бабушке:

– Я пришла по поводу твоего письма. Поминальная служба – это исключено. Прости, но я не буду на ней присутствовать.

Леди Урсула посмотрела на нее оценивающим взглядом – словно на новую служанку, которая явилась наниматься на работу с сомнительными рекомендациями, подумала Сара – и сказала:

– Это, собственно, не моя идея – устраивать поминальную службу, но коллеги твоего отца ожидают ее, и его друзья, судя по всему, тоже. Поэтому я пойду, и надеюсь, что его вдова и дочь будут рядом со мной.

– Говорю же тебе, это исключено, – повторила Сара. – Я, разумеется, приеду на кремацию, но это частная церемония, только для членов семьи. А выставлять себя напоказ в черном траурном наряде в церкви Святой Маргариты не собираюсь.

Леди Урсула провела маркой по влажной подушечке и приклеила ее точно в верхнем правом углу конверта.

– Ты напоминаешь мне девочку, которую я знавала в детстве, дочь епископа. Она произвела скандал в епархии, наотрез отказавшись от конфирмации. Что показалось мне странным даже в тринадцать лет, так это то, что ее сомнения не имели никакого отношения к религии. Ей просто хотелось поставить в затруднительное положение отца. Это, разумеется, можно понять, особенно когда твой отец – епископ. Но почему не признаться честно?

Не нужно было приходить, мелькнуло в голове Сары. Глупо надеяться, что она поймет или хотя бы попытается понять.

– Думаю, бабушка, ты считаешь, что ей следовало подчиниться, даже если бы ее сомнения носили религиозный характер, – сказала она.

– Да, я так считаю. Доброту я ставлю выше того, что ты называешь убеждениями. В конце концов, раз вся эта церемония представляет собой чистую формальность – а ты знаешь, что таково мое мнение, – то никакого вреда не было бы, если бы руки епископа на несколько секунд прикоснулись к ее голове.

– Я не уверена, что хочу жить в мире, где доброта ставится выше убеждений, – тихо произнесла Сара.

– Не хочешь? Но такой мир был бы куда более приемлемым, чем тот, в котором мы живем, и, уж во всяком случае, более безопасным.

– Так или иначе, это формальность, в которой я не желаю участвовать никак. Его политических убеждений я не разделяла. И не разделяю. Считай это моим публичным заявлением. Я туда не пойду, и, надеюсь, все поймут почему.

– Те, кто заметит твое отсутствие, разумеется, поймут, – сухо ответила леди Урсула, – но не думаю, что оно окажет большой пропагандистский эффект. Старики будут смотреть на своих сверстников и гадать, чья очередь следующая, надеясь, что их мочевые пузыри выдержат до конца церемонии, а молодежь будет наблюдать за стариками. Но, смею сказать, немало людей все же истолкует твое отсутствие однозначно: ты ненавидела своего отца и продолжаешь свою политическую вендетту над его могилой.

– Это неправда! – почти выкрикнула девушка. – Бóльшую часть своей жизни я любила его, и продолжала бы любить, если бы он этого хотел. Ему самому была бы отвратительна эта церемония. О, там все будет устроено со вкусом – тщательно подобранные слова и музыка, приличествующая случаю одежда, нужные люди, – но все это будет посвящено не ему, не человеку, а классу, политической философии, привилегированному клубу. Ты никак не можешь взять в толк – ты и тебе подобные, – что мир, в котором вы выросли, мертв, он мертв!

– Я знаю это, дитя мое, – спокойно возразила леди Урсула. – Я присутствовала при его кончине в тысяча девятьсот четырнадцатом году.

Она взяла следующее письмо из стопки и, не глядя на Сару, продолжила:

– Я никогда не занималась политикой, но могу понять, почему бедные и глупые голосуют за марксизм или какую-нибудь его модную разновидность. Если у тебя нет надежды выбраться из рабства, то можно, по крайней мере, присоединиться к самой его действенной форме. Но должна сказать, что твой любовник не вызывает у меня одобрения: человек, наслаждавшийся привилегиями всю свою жизнь, пытается продвигать политическую систему, которая гарантирует, что никто другой не получит шанса приобщиться к тому, чем он так исключительно наслаждался. Это было бы простительно, если бы он был уродлив: подобное несчастье порождает в мужчине зависть и агрессию, – но он не уродлив. Я в состоянии понять физическое влечение, даже если и на пятьдесят лет пережила возраст, в котором его чувствуют. Но ты ведь могла спать с ним и не принося ему этого модного политического приданого.

Сара Бероун устало отвернулась, подошла к окну и стала смотреть на площадь, думая: «Моя жизнь с Айвором и ячейкой закончена, и она никогда не была честной, истинной, я никогда не была одной из них. Но и здесь я чужая. Я одинока, и мне страшно. Мне необходимо найти свое место в жизни. Не могу же я прибежать обратно к бабушке, вернуться к прежним убеждениям, к иллюзорной надежности. Тем более что бабушка по-прежнему не любит и презирает меня почти так же, как я сама себя презираю. Тем легче. Я не буду стоять рядом с ней в церкви Святой Маргариты как блудная дочь».

Сквозь эти мысли до нее донесся голос бабушки. Леди Урсула закончила писать и оперлась руками о стол.

– А теперь, раз вы обе здесь, мне нужно кое о чем вас спросить. Пистолет Хьюго вместе с патронами исчез из сейфа. Кто-нибудь из вас знает, кто его взял?

Голова Барбары Бероун была склонена над подносом с флаконами. Она лишь подняла взгляд, но ничего не ответила. Сара испуганно повернулась:

– Ты уверена, бабушка?!

Ее удивление было неподдельным.

– Значит, ты его не брала и предположительно не знаешь, кто взял, – констатировала леди Урсула.

– Разумеется, я его не брала. Когда ты обнаружила, что его нет?

– Утром в прошлую среду, незадолго до того, как пришли полицейские. Я тогда подумала, что если Пол покончил с собой, может, он оставил мне письмо среди своих бумаг. Поэтому открыла сейф. Письма там не оказалось, но пистолет пропал.

– А ты знаешь, когда он пропал? – спросила Сара.

– Я не заглядывала в сейф уже несколько месяцев. И это одна из причин, по которой я ничего не сказала полиции. Вероятно, его там нет уже давно. Это может не иметь никакого отношения к смерти Пола, и незачем привлекать их внимание к нашему дому. А потом у меня появилась еще одна причина молчать.

– Какая еще может быть у тебя причина?

– Я подумала, что убийца взял его, чтобы покончить с собой, если полиция подберется к нему слишком близко, и не считаю нужным препятствовать этому. С его стороны было бы в высшей степени разумно поступить именно так. Но теперь, полагаю, пора рассказать о пропаже полиции.

– Конечно, ты должна им все рассказать, – согласилась Сара и, подумав, добавила: – Надеюсь, Холлиуэлл не взял его себе на память? Ты же знаешь, как он был предан дяде Хьюго. Может, не хотел, чтобы пистолет попал в чужие руки?

– Весьма вероятно, – согласилась леди Урсула. – Я разделяю его опасения. Но в чьи руки?

Барбара Бероун подняла голову и произнесла своим детским голоском:

– Пол выбросил его несколько недель назад. Он сказал, что небезопасно держать его в доме.

Сара перевела взгляд на нее.

– Не очень-то безопасно и выбрасывать. Можно же было просто сдать в полицию. Но зачем? У папы было разрешение на владение им, и пистолет лежал в совершенно надежном месте.

Барбара пожала плечами:

– Не знаю, правда, но он мне сказал. И это же не имеет никакого значения, правда? Он ведь не был застрелен.

Но ей никто не успел ответить – внизу раздался звонок.

– А вот, должно быть, и полиция, – сказала леди Урсула. – Раз так, то они вернулись гораздо раньше, чем я ожидала. У меня такое ощущение, что они на пути к завершению своего следствия.

– Ты знаешь, да? – резко сказала Сара. – С самого начала знала?

– Я не знаю, и у меня нет реальных улик. Но я начинаю догадываться.

В полном молчании они слушали, как стучат по мраморному полу в вестибюле каблуки Мэтти, но она, казалось, не слышала звонка. Сара нетерпеливо сказала:

– Пойду открою. И дай Бог, чтобы это действительно была полиция, пора наконец узнать правду – всем нам.

5

Прежде всего он отправился на Шепердз-Буш, чтобы забрать пистолет. Он не мог сказать, зачем тот ему нужен, равно как и зачем он его украл из сейфа. Но на Шепердз-Буш его тоже нельзя было оставлять; пора было найти для него другой тайник. К тому же, имея при себе оружие, он испытывал пьянящее чувство обладания властью и собственной неуязвимости. А то, что пистолет раньше был собственностью Пола Бероуна, а теперь принадлежит ему, делало его не просто оружием, а превращало в талисман. Когда он держал его, целился, поглаживал ствол, к нему возвращалось ощущение торжества, испытанное в тот первый миг, который ему хотелось переживать снова и снова. Странно, как быстро проходило это ощущение; его даже иногда подмывало рассказать Барби, что он для нее сделал, рассказать прямо сейчас, не дожидаясь момента, когда признаться будет уже безопасно и благоразумно. Он так и видел, как эти синие глаза широко раскрываются от ужаса, восхищения, благодарности и, наконец, от любви.

Бруно был в студии, работал над очередной декорацией. Суэйн подумал: как же он мерзок с этой своей широченной полуобнаженной грудью, по которой среди волос мечется амулет – серебряная голова козла на цепочке, со своими толстыми пальцами, к которым крохотные кусочки картона словно бы прилипают, когда он с бесконечной осторожностью вставляет их на нужное место. Не поднимая головы, Бруно сказал:

– Я думал, ты съехал с концами.

– Я и съехал. Просто надо забрать последние вещи.

– Тогда отдай ключ.

Не говоря ни слова, Суэйн положил ключ на стол.

– Что мне говорить, если придет полиция?

– Она не придет. Они знают, что меня здесь больше нет. В любом случае я отправляюсь на неделю в Эдинбург. Можешь им так и сказать, если они явятся вынюхивать здесь.

В маленькой задней комнате, сплошь застроенной полками, которая служила одновременно спальней для гостей и кладовкой, где Бруно хранил свои старые макеты, ничто никогда не передвигалось, здесь даже не убирали. Доминик встал на кровать, чтобы дотянуться до верхней полки, пошарил под основанием макета Дансинанского замка и вытащил «смит-вессон» с патронами. Сунул его в холщовую сумку вместе с оставшимися носками и рубашками и, не попрощавшись с Бруно, вышел. Было ошибкой то, что он вообще сюда переехал. Бруно на самом деле никогда его не любил. И квартирка жалкая – удивительно, что он прожил здесь так долго. Спальня Пола на Камден-Хилл-сквер куда удобнее. Он легко сбежал по лестнице и закрыл за собой дверь, радуясь, что больше никогда ее не откроет.

На тропе, бегущей вдоль канала, он оказался слишком рано, сразу после половины четвертого, но вовсе не от нетерпения. Он знал, что мальчик придет. После встречи с мисс Уортон у него вообще возникло ощущение, будто он плывет по течению, но не как игрушка в руках судьбы, а как триумфатор на гребне удачи и эйфории. Никогда еще он не чувствовал себя таким сильным, таким уверенным, так хорошо владеющим собой. Он не сомневался, что мальчик придет, так же как не сомневался, что эта встреча окажется исключительно важной.

Даже передать Даррену записку оказалось проще, чем он ожидал. Школа представляла собой двухэтажное строение из закопченного викторианского кирпича, огороженное забором. Он слонялся неподалеку, но не непосредственно перед ним, не желая привлекать внимание небольшой кучки ожидавших своих чад матерей, и не приближался к воротам, пока не услышал первые вопли отпущенных на свободу учеников. В качестве посыльного он выбрал мальчика. Девочка могла оказаться более любопытной, более наблюдательной, она скорее стала бы расспрашивать Даррена о записке. Суэйн остановил одного из младших школьников и спросил:

– Ты знаешь Даррена Уилкса?

– Ага, вон он.

– Передай ему это, хорошо? Это от его мамы. И это очень важно.

Он вручил ребенку конверт, приложив к нему пятидесятипенсовик. Мальчик взял конверт, едва взглянув на Суэйна, поспешно выхватил монету, словно боялся, что дядя передумает, и побежал через площадку для игр туда, где мальчик постарше бил ногой мяч о стену. Суэйн проследил, пока конверт не перешел из рук в руки, после чего повернулся и быстро зашагал прочь.

Место для встречи он выбрал очень тщательно: густые заросли боярышника, растущие близко к воде, из которых тропа отлично просматривалась на большом протяжении справа и на те сорок ярдов слева, которые вели ко входу в тоннель. У него за спиной, чуть правее, в нескольких ярдах, виднелись железные ворота, перекрывавшие тропу над каналом. Беглый осмотр показал, что она вела к узкой дороге, окруженной запертыми гаражами, дворами, на воротах которых висели замки, и глухими стенами производственных помещений неизвестного назначения. Вряд ли такая дорога могла привлечь желающего прогуляться вдоль канала пасмурным осенним днем, зато для Суэйна в случае необходимости она стала бы удобным путем отступления. Впрочем, он почти не волновался. Простояв там около двадцати минут, он не увидел ни одной живой души.

Мальчик тоже пришел заранее. Без десяти четыре в поле зрения Суэйна показалась маленькая фигурка, бредущая по берегу. Ребенок выглядел неестественно аккуратным в явно новых джинсах и коричневой, с белым, куртке на молнии. Суэйн чуть отступил за ствол дерева и сквозь листву наблюдал за его приближением. Вдруг мальчик исчез, и Суэйн запаниковал, но в следующий момент увидел его снова: оказалось, тот спускался в овраг и теперь вылез из него, обхватив вытянутыми руками обод старого велосипедного колеса. Он погнал колесо по тропе, оно катилось, виляя и подпрыгивая. Суэйн вышел из своего укрытия и поймал его. Мальчик остановился как вкопанный ярдах в двенадцати, не больше, и смотрел на него настороженно, как зверек, готовый вмиг повернуться и убежать. Суэйн улыбнулся и толкнул колесо обратно. Мальчик поймал его, по-прежнему не сводя с мужчины настороженного взгляда и не отвечая на улыбку, потом со скрежетом крутанул колесо над головой и отпустил. Колесо пролетело над водой и плюхнулось в нее, раздался всплеск, который показался Суэйну таким громким, что он на миг испугался: не сбежится ли сейчас сюда народ. Но никто не появился, не послышалось ни голосов, ни топота ног.

Круги разошлись по воде и замерли. Он подошел к мальчику и непринужденно сказал:

– Громко шлепнулось. Ты много их находишь в этом овраге?

Мальчик отвел взгляд, посмотрел на воду и сказал:

– Одно-два. По-разному.

– Ты ведь Даррен Уилкс, не так ли? Мисс Уортон сказала, что я тебя здесь найду. Я тебя искал. Я инспектор специальной службы. Ты знаешь, что это такое?

Он достал портмоне со своими кредитными карточками и старым университетским удостоверением. Как хорошо, что он не сдал его после своего бесславного первого и последнего семестра. На удостоверении имелась фотография, и он на миг поднес его к глазам мальчика, не дав рассмотреть.

– А где же она сама?

Вопрос был задан нарочито небрежно, Даррен не хотел выдавать своего желания увидеть мисс Уортон, если таковое у него имелось, но прийти не поленился.

– Она не смогла прийти, – ответил Суэйн. – Просила передать, что ей очень жаль, но она неважно себя чувствует. Ты принес письмо, которое она тебе послала?

– А чего с ней такое?

– Да простудилась. Ерунда, не о чем беспокоиться. Ты принес письмо, Даррен?

– Ага.

Ребенок сунул кулачок в карман джинсов и извлек записку. Суэйн взял мятую бумажку, взглянул на нее и тщательно разорвал на мелкие клочки. Мальчик молча наблюдал, как он бросает их в воду. Клочки опустились на поверхность, как хрупкие весенние лепестки, потом медленно поплыли, стали темнеть и, наконец, исчезли из виду.

– Так надежнее, – сказал Суэйн. – Видишь ли, мне надо было убедиться, что ты действительно Даррен Уилкс. Вот почему так важно было увидеть записку. Нам надо поговорить.

– О чем?

– Об убийстве.

– Я про убийство ничего не знаю. Я уже копам все рассказал.

– Обычным полицейским – да, я знаю. Но они не совсем в курсе. Есть многое, чего они не понимают. Очень многое.

Они медленно шли рядом ко входу в тоннель. Кустарник становился все гуще, в одном месте он был таким густым, что даже с наполовину опавшей листвой надежно, как стеной, скрывал тропу. Суэйн втянул туда Даррена и сказал:

– Я собираюсь доверить тебе тайну, Даррен, потому что мне нужна твоя помощь. Видишь ли, мы в специальной службе считаем, что это было не обычное убийство. Сэра Пола убила банда, банда террористов. Ты ведь знаешь, что такое специальная служба, правда? – повторил он.

– Ага. Что-то связанное со шпионами.

– Правильно. Наша задача – ловить врагов государства. Служба называется специальной, потому что таковой и является – специальной и секретной. Ты умеешь хранить секреты?

– Ага. Я их кучу храню.

Маленькая фигурка приосанилась. Мальчик посмотрел на Суэйна, его личико напоминало мордочку умной обезьянки, на нем отразилось понимание и сознание важности момента.

– Значит, вы потому тогда здесь и были? Выслеживали его?

Шок был сродни физическому толчку в грудь, болезненному, парализующему. Но когда дар речи вернулся к Суэйну, он сам удивился, как спокойно звучал его голос:

– Почему ты думаешь, что я здесь был?

– А из-за этих чудных пуговиц у вас на пиджаке. Я нашел одну.

Сердце у Суэйна подпрыгнуло, потом на секунду замерло, превратившись в мертвый камень, который будто потянул его вниз. Но в следующий момент он снова ощутил ровный ток крови, вернувший ему тепло, жизнь и уверенность. Он теперь точно знал, зачем пришел сюда, зачем они оба пришли.

– Где, Даррен? Где ты ее нашел?

– На дорожке перед входом в церковь. Я ее поднял. Мисс Уортон думала, что я хочу сорвать цветок. Но она ничего не видела. Она дала мне десять пенсов на свечку, ну, как всегда. Она всегда давала мне десятипенсовик для БДМ.

На миг у Суэйна ум стал заходить за разум. В словах мальчика не было никакого смысла. Острое личико, болезненно зеленое в тени кустов, смотрело на него снизу вверх с некоторым презрением.

– Ну, БДМ – Богородица Дева Мария, статуя, тетенька в голубом платье. Мисс Уортон всегда давала мне десять пенсов, чтобы я бросал в ящик. А потом я зажигал свечку. Поняли? Только в тот раз я десять центов прикарманил и свечку так и не зажег – не успел, потому что она меня позвала.

– А что ты сделал с пуговицей, Даррен?

Ему пришлось сжать кулаки, чтобы подавить желание вцепиться мальчишке в горло.

– Бросил в ящик, чего же еще? Только она так и не узнала. Я ей ничего не сказал.

– И никому другому тоже не сказал?

– Так никто и не спрашивал. – Он посмотрел на Суэйна и неожиданно жалобно произнес: – Мисс Уортон рассердилась бы.

– Конечно. И полиция тоже, обычная полиция. Они бы назвали это воровством – присвоить деньги. А ты ведь знаешь, как поступают с мальчиками, которые воруют? Их забирают, Даррен. Нужен лишь предлог, чтобы поместить их в особый дом. Это ты тоже знаешь, правда? У тебя могли быть большие неприятности. Но раз ты хранишь мой секрет, я сохраню твой. Давай поклянемся на моем пистолете.

– У вас есть пистолет?!

При всей напускной детской невозмутимости мальчик не смог сдержать волнение в голосе.

– Конечно. Сотрудники специальной службы всегда вооружены.

Суэйн достал «смит-вессон» из наплечной сумки и протянул его на ладони. Ребенок завороженно уставился на оружие.

– Положи на него руку и поклянись никому не рассказывать о пуговице, обо мне и о нашей встрече.

Маленькая ручка с готовностью легла на ствол пистолета.

– Клянусь, – торжественно произнес мальчик.

Суэйн положил свою ладонь поверх ладошки Даррена. Она была маленькой, очень мягкой и словно жила самостоятельной жизнью, как зверек. Так же торжественно он произнес:

– А я клянусь никому не рассказывать о том, что произошло между нами.

Видя, какими глазами Даррен смотрит на пистолет, он спросил:

– Хочешь подержать?

– А он заряжен?

– Нет. У меня есть патроны, но сейчас он не заряжен.

Мальчишка взял пистолет и принялся целиться: сначала в канал, потом – с улыбкой – в Суэйна, потом снова в канал. Он держал его так, как, должно быть, видел в кино, когда полицейский, обхватив пистолет обеими вытянутыми руками, целится прямо перед собой.

– Правильно держишь, – похвалил Суэйн. – Пожалуй, когда подрастешь, мы, специальная служба, сможем с тобой сотрудничать.

Вдруг оба услышали шорох велосипедных колес и инстинктивно поглубже втянулись в кусты. Мужчина средних лет в полотняной кепке проехал мимо по чавкающей грязи, тяжело вертя педали и глядя только вперед, на тропу. Они стояли не шелохнувшись, едва дыша, пока он не скрылся из виду. Но его внезапное появление напомнило Суэйну, что времени мало. Скоро на тропе появятся люди, срезающие дорогу по пути домой. Нужно было быстро и тихо сделать то, за чем он пришел.

– Ты должен быть осторожен, когда играешь на берегу канала. Плавать умеешь?

Мальчик пожал плечами.

– Вас разве не учат плавать в школе?

– Ну, я не очень часто хожу в школу.

Это было уж слишком просто. Суэйн даже подавил чуть не вырвавшийся смешок. Ему захотелось повалиться на спину прямо в грязь и, глядя на небо сквозь спутанные ветви, торжествующе закричать. Он непобедим, им его не достать, его защищает удача, собственный ум и что-то, что не имеет отношения ни к тому, ни к другому, но что отныне будет частью его самого. Полиция не нашла пуговицу – если бы нашла, они бы ему ее уже предъявили и забрали бы у него пиджак с болтающимися нитками на внутренней стороне полы. Вероятно, когда пиджак осматривали, они не заметили отсутствия пуговицы. Констебль с серьезным лицом вернул его сразу же, и он носит его с тех пор не снимая, суеверно чувствуя себя без него не в своей тарелке. Добыть пуговицу будет нетрудно. Сначала он разберется с мальчишкой, потом сразу пойдет в церковь. Нет, не сразу. Нужна стамеска, чтобы вскрыть ящик. Можно взять ее на Камден-Хилл-сквер или лучше купить в ближайшем «Вулворте». Случайного покупателя среди множества других никто не заметит. К тому же он купит не только стамеску. Для отвода глаз нужно набрать много мелких предметов, тогда кассирша вряд ли запомнит стамеску. А взлом ящика для пожертвований будет выглядеть как обычный грабеж. Это случается сплошь и рядом. Вряд ли кто-нибудь даже станет заявлять в полицию, а если и заявит, почему нужно связывать это с убийством? И тут его как палкой по голове ударило: а что, если ящик уже опорожнили? Эта мысль омрачила его триумф, но ненадолго. Если так, пуговицу либо отдали в полицию, либо выбросили за ненадобностью. В полиции ее явно нет, но даже если она у кого-то и имеется, только мальчишка знает, где она была найдена. А мальчишка будет мертв – случайно утонет: еще один ребенок, неосторожно игравший у воды.

Он вышел из укрытия, мальчик – за ним. В обе стороны простиралась пустынная тропа, за ней, между замусоренными берегами, текла жирная коричневая вода, похожая на поток грязи. Суэйн поежился. На миг ему показалось, будто никто сюда не приходит потому, что некому приходить, что они с Дарреном остались последними выжившими в этом мертвом, опустевшем мире. Даже тишина была странной – его вдруг поразило то, что с момента, когда сюда пришел, он не услышал ни шороха прошмыгнувшего мимо животного, ни птичьего голоса.

Даррен отошел от него и присел на корточки у воды. Встав у него за спиной, Суэйн увидел мертвую крысу, застрявшую в сломанной ветке: тощее тельце, вытянувшееся под покрытой рябью поверхностью воды, острая морда похожа на нос лодки. Он присел рядом с Дарреном, оба молча смотрели на крысу. Мертвая крыса, подумал Суэйн, забавно похожа на человека: остекленевшие глаза, маленькие лапки, воздетые вверх, словно в последней мольбе.

– О, ты везунчик – «счастливая крыса», – сказал он и сам понял бессмысленность этой обыденной присказки. Эта крыса – больше не крыса, она не может быть ни счастливой, ни несчастной. Ее просто нет. И никакое высказывание на ее счет не имеет смысла.

Он наблюдал, как мальчик, потянув за конец ветки, начал водить крысой под водой туда-сюда. Потом подтянул ее вверх. Над крысиной головой образовались маленькие водоворотики, а над поверхностью вонючей жижи появился блестящий горб.

– Не делай этого, Даррен, – резко сказал Суэйн.

Мальчик отпустил ветку, крыса шлепнулась обратно в воду и медленно поплыла, уносимая течением.

Они пошли дальше. Вдруг сердце у Суэйна екнуло: Даррен метнулся в сторону и с пронзительным криком бросился в горловину тоннеля. На один пугающий миг Суэйну показалось, что жертва разгадала его намерения и улизнула. Он бросился следом в полутьму и снова вздохнул с облегчением. Даррен, вопя и улюлюкая, то бегал, водя рукой по стене тоннеля, то подпрыгивал, вытягивая руки вверх, тщетно пытаясь достать до потолка. От облегчения Суэйн чуть было не запрыгал вместе с ним.

Лучшего места, разумеется, было не найти. Потребуется всего минута, быть может, даже несколько секунд. Действовать надо быстро и наверняка. Ничто нельзя оставлять на волю случая. Нужно не просто столкнуть его, но наклониться и подержать его голову под водой. Мальчишка, наверное, будет сопротивляться, но все кончится быстро. Слишком уж он хилый, чтобы долго бороться. Суэйн снял пиджак и набросил его на плечи, не продевая руки в рукава, – зачем портить дорогую вещь? Край дорожки был в этом месте не земляной, а бетонный. Если нужно, он сможет опуститься на колени, не испачкав брюк в грязи.

– Даррен, – тихо позвал он.

Продолжая прыгать и вопить, мальчик не услышал его. Суэйн набрал побольше воздуха, чтобы крикнуть громче, но в этот миг маленькая фигурка сникла, сложилась пополам, упала, как листок с дерева, и затихла. Первой мыслью Суэйна было, что Даррен дурачится, но, подойдя ближе, он увидел, что мальчик потерял сознание. Он лежал, скрючившись, у самого края воды так, что его тонкая рука, сжатая в кулачок, почти касалась ее. Он был так неподвижен, что его можно было принять за мертвого, но Суэйн знал, что может отличить мертвого от живого. Присев, он пристально вгляделся в застывшее лицо. Мальчишечий влажный рот был приоткрыт, и Суэйн уловил едва заметное дыхание. В тусклом свете веснушки отчетливо проявились на побелевшей коже, как брызги золотой краски, на щеках торчало несколько разрозненных волосков. Что-то с ним не так, подумал Суэйн. Он болен. Мальчишки не падают в обморок безо всякой причины. И тут на него накатило чувство жалости, смешанной с гневом. Бедный маленький ублюдок. Его притащили в суд по делам несовершеннолетних, установили за ним надзор, а сами не могут даже толком присмотреть за ним. И того не заметили, что он болен. Подонки, мать их. Будь прокляты они все скопом.

Однако теперь, когда сделать то, что он задумал, было проще простого – стоило лишь чуть подтолкнуть тело, – почему– то это оказалось вдруг трудно. Он просунул мыс туфли под мальчика и осторожно приподнял его. Тело казалось почти невесомым. Даррен не шелохнулся. Одно движение, подумал Суэйн, один маленький толчок… Если бы он верил в Бога, он бы сказал: «Тебе не следовало так уж все облегчать. Ничто не должно быть легким». В тоннеле стояла мертвая тишина. Он слышал, как влага, конденсируясь, капает с потолка, как тихо плещет о край бетонной плиты вода в канале, слышал тикание своих электронных часов, громкое, как у часового механизма бомбы. В ноздри ударил острый кислый запах воды. Два светлых полумесяца, обозначавших вход и выход из тоннеля, показались вдруг далекими-далекими. Он представил себе, как они сужаются, превращаясь в узкие серпы, и исчезают совсем, оставляя его и едва дышащего мальчика замурованными в черном промозглом небытии.

И тогда он подумал: «Так ли уж необходимо это делать? Бероун заслужил свою смерть, а этот – нет. И он ничего не расскажет. Полиция в любом случае утратила к нему всякий интерес. А когда я заберу пуговицу, будет уже все равно, даже если он что-то и разболтает. Его слово против моего. Без пуговицы что они смогут доказать?» Он скинул пиджак с плеч и, ощутив просунутой в рукав рукой прохладу шелковой подкладки, понял, что это окончательное решение. Мальчику будет позволено жить. На миг его посетило новое ощущение власти, которое показалось еще более сладким и пьянящим, нежели то, какое он испытал, глядя на мертвое тело Бероуна. Значит, вот оно каково – сознавать себя Богом. Он властен забирать жизнь и даровать ее. И на сей раз решил быть милосердным. Он жаловал мальчику величайший дар, какой был в его власти, а мальчик даже не будет знать, что это он подарил ему жизнь. Но он все расскажет Барби. Когда-нибудь, когда это уже не будет опасно, он расскажет ей о том, как взял жизнь и как милостиво даровал ее. Он оттащил мальчика подальше от воды и услышал, как тот застонал. Дрогнули ресницы. Словно боясь встретиться с ним взглядом, Суэйн вскочил на ноги и почти побежал к выходу из тоннеля, отчаянно стараясь достичь светлого полумесяца раньше, чем тьма сомкнется над ним навечно.

6

Дверь им открыла Сара Бероун. Не говоря ни слова, она повела их через вестибюль в библиотеку-столовую. Леди Урсула сидела за обеденным столом, на котором тремя аккуратными стопками были сложены письма и документы. Листы почтовой бумаги были окаймлены черной рамкой – видимо, она пошарила в дальних ящиках, чтобы найти траурную бумагу, которая считалась модной в ее юности. Когда Дэлглиш вошел, она подняла голову, кивнула ему и тут же с помощью серебряного ножа для разрезания бумаги вскрыла очередной конверт – он услышал тихий хруст. Сара Бероун прошла к окну и, ссутулившись, стала смотреть на площадь. За промытыми дождем оконными стеклами виднелись обвисшие от влаги кроны платанов; мертвые листья, истрепанные ветром, висели среди других, еще зеленых, как коричневые пыльные тряпки. Было очень тихо. Даже гул машин с соседней улицы доносился приглушенно, как волны выдохшегося прибоя, набегающие на берег где-то в отдалении. Но в самой комнате тяжесть дня еще висела в воздухе, и рассеянная головная боль в лобовой пазухе, мучившая Дэлглиша с утра, моментально усилилась и острой колющей иглой сосредоточилась где-то в глубине за правым надбровьем.

Он никогда не ощущал в этом доме атмосферы покоя и непринужденности, но сейчас воздух просто-таки дрожал от напряжения. Только Барбара Бероун казалась невосприимчива к нему. Она тоже сидела за столом и красила ногти; маленькие блестящие флакончики и ватные шарики были расставлены и разложены перед ней на подносе. Когда он вошел, кисточка лишь на миг замерла в воздухе.

Не оборачиваясь, Сара Бероун произнесла:

– Моя бабушка озабочена – помимо всего прочего – организацией поминальной службы. Полагаю, коммандер, вы едва ли можете дать совет, что будет уместнее: «Подвизайся добрым подвигом» или «О, Господь, повелитель рода людского»?

Дэлглиш подошел к леди Урсуле и протянул ей на ладони пуговицу.

– Леди Урсула, вам доводилось видеть такие пуговицы? – спросил он.

Она кивком показала, чтобы он подошел ближе, на секунду склонила голову над его ладонью, словно хотела понюхать пуговицу, и безразлично сказала:

– Насколько помню, нет. Похоже, она от мужского пиджака, весьма дорогого. Больше ничем помочь не могу.

– А вы, мисс Бероун?

Сара отошла от окна, мельком взглянула на пуговицу и сказала:

– Нет, это не моя.

– Я не об этом спрашивал. Я хотел знать, видели ли вы эту пуговицу или похожие на нее.

– Если и видела, то не могу припомнить. Я не большая любительница одежды и всяких безделушек. Почему бы вам не спросить мою мачеху?

Барбара Бероун, держа левую руку на весу, осторожно дула на ногти. Ненакрашенным оставался только ноготь большого пальца. Рядом с четырьмя другими, розовыми, ноготками он казался мертвым уродцем. Когда Дэлглиш подошел к ней, она взяла кисточку и принялась аккуратно наносить лак. Покончив с этим, взглянула на пуговицу, быстро отвернулась и сказала:

– Она не с моей одежды. Не думаю, что и с одежды Пола. Я ее прежде не видела. А это важно?

Он понял, что она лжет, но скорее всего не из страха или чувства опасности. Просто для нее в ситуации неясности ложь была самым легким выходом, даже самым естественным, – способом потянуть время, отгородиться от неприятного, отсрочить беду. Повернувшись к леди Урсуле, Дэлглиш сказал:

– Я хотел бы поговорить также с мисс Мэтлок, это возможно?

Сара Бероун подошла к камину и дернула шнур звонка.

Когда вошла мисс Мэтлок, все три женщины семейства Бероун одновременно повернули головы в ее сторону. Она же посмотрела лишь на леди Урсулу, потом прошагала к Дэлглишу, прямо, как солдат в строю.

– Мисс Мэтлок, я задам вам вопрос, – сказал он. – Не торопитесь с ответом. Прежде подумайте, а потом скажите мне правду.

Она смотрела на него неотрывно. Это был взгляд непокорного ребенка, упрямого и злобного. Дэлглиш уж и не помнил, когда ему доводилось видеть столько ненависти во взгляде. Он снова вынул руку из кармана и на ладони протянул серебряную пуговицу.

– Вы когда-нибудь видели эту или такую же пуговицу?

Он знал, что Массингем, так же как он сам, пристально наблюдает за выражением ее лица. Произнести ложь было легко – всего одно короткое словечко. Изобразить правду – куда труднее. Она могла проконтролировать голос, могла прямо и решительно смотреть ему в глаза, но что-то в ней уже надломилось. От него не укрылся мгновенный проблеск узнавания, едва заметный испуг, тень, пробежавшая по лицу, – сдержать все это было не в ее власти. Поскольку она медлила, он сказал:

– Подойдите ближе, посмотрите внимательно. Это весьма приметная пуговица, скорее всего она оторвалась от мужского пиджака. Но на обычные пиджаки такие не пришивают. Когда вы в последний раз видели такую?

Однако теперь ее мозг заработал – Дэлглиш почти видел, как это происходит.

– Я не помню, – сказала она.

– Вы хотите сказать, что не помните, видели ли вообще такую пуговицу, или не помните, когда именно видели ее в последний раз?

– Вы меня путаете. – Она повернулась к леди Урсуле, и та сказала:

– Если вы хотите отвечать на этот вопрос в присутствии адвоката, Мэтти, это можно устроить. Я позвоню мистеру Фарреллу.

– Мне не нужен адвокат. Зачем он мне? А если бы и был нужен, я бы не выбрала Энтони Фаррелла. Он смотрит на меня так, словно я грязная.

– Тогда я советую вам ответить на вопрос коммандера Дэлглиша. Вопрос, на мой взгляд, вовсе не трудный.

– Я видела нечто подобное, – сказала мисс Мэтлок. – Но не помню где. Таких пуговиц сотни.

– Попытайтесь вспомнить. Вам кажется, что вы видели нечто подобное. Где? В этом доме?

Массингем, старательно не глядя на Дэлглиша, ждал своего часа. В его голосе были тщательно уравновешены жестокость, презрение и насмешка.

– Вы его любовница, мисс Мэтлок? – спросил он. – Поэтому вы его покрываете? Вы ведь его покрываете, я прав? Так вот как он вам платил – час в вашей постели, быстренько, между ванной и ужином? Недорого же обошлось алиби убийце.

Лучше Массингема этого никто сделать не мог. Каждое его слово было хорошо рассчитанным оскорблением. «Боже мой, – подумал Дэлглиш, – почему я всегда позволяю ему делать за меня грязную работу?»

Лицо женщины вспыхнуло. Леди Урсула рассмеялась.

– Да уж, коммандер, предположение не только оскорбительное, но и смешное. Даже гротескное.

Ивлин Мэтлок всем корпусом развернулась к ней и, сцепив руки, дрожа от возмущения, выпалила:

– Почему смешное? Почему гротескное? Вам невмоготу поверить в это, да? У вас в свое время было предостаточно любовников, это всем известно. Вы этим славились. Теперь вы старая, калечная и уродливая, никому не нужны, ни мужчине, ни женщине, и вам невыносимо думать, что кто-то может хотеть меня. Да, он был и продолжает быть моим любовником. Он любит меня. Мы любим друг друга. Он заботится обо мне. Ему хорошо известно, каково мне жить в этом доме. Я устаю, я перегружена работой, и я вас всех ненавижу. Вы ведь это знаете, что, не правда? Вы думали, что я вам благодарна. Благодарна за то, что мне позволено мыть вас, как ребенка, благодарна за то, что могу прислуживать праздной женщине, которой лень даже белье свое с пола поднять, благодарна за самую плохую комнату в этом доме, за крышу над головой, за домашний очаг, за постель, за каждый следующий обед. Это место не дом, это музей. Он мертвый. Он мертв уже много лет. А вы не способны думать ни о ком, кроме себя. Сделай это, Мэтти, принеси то, Мэтти, Мэтти, налей мне ванну, Мэтти, Мэтти… У меня есть имя. Он называет меня Ивлин. Ивлин – вот мое имя. Я вам не собака и не кошка, я не домашнее животное. – Она повернулась к Барбаре Бероун: – А вы? Я могла бы кое-что рассказать полиции об этом вашем кузене. Вы планировали заполучить сэра Пола еще тогда, когда ваш муж не был похоронен и еще была жива жена сэра Пола. Вы с ним не спали. О нет, вы слишком хитры для этого. А вы, его дочь? Было ли вам до него дело? Или до этого вашего любовника? Вы его просто использовали, чтобы насолить отцу. Никто из вас не знает, что значит любить, заботиться. – Она снова повернулась к леди Урсуле: – А теперь о папе. Предполагалось, что я должна быть по гроб жизни признательна вашему сыну за то, что он сделал. А что он такого сделал? Не смог избавить папу от тюрьмы. А тюрьма была для него пыткой. Он страдал клаустрофобией. Он не мог этого вынести. Его замучили до смерти. И кому из вас было до этого дело? Сэр Пол думал, что достаточно дать мне работу и дом – вернее, то, что вы называете домом. Он считал, что платит за свою ошибку. Он за нее не расплатился. Это я платила за все.

– Я не знала, что вы так себя здесь чувствуете, – сказала леди Урсула. – А надо было знать. Виню себя за это.

– О нет, вы себя не вините. Это лишь слова. Вы никогда себя не винили. Никогда. И ни за что. Да, я спала с ним. И буду спать. Вы мне не запретите. Это не ваше дело. Мое тело и моя душа вам не принадлежат, это вы только так думаете. Он любит меня, и я люблю его.

– Не будьте смешной, – осадила ее леди Урсула. – Он вас использовал. Чтобы иметь возможность бесплатно поесть, принять горячую ванну, чтобы кто-то стирал и гладил его одежду. А в конце концов он использовал вас для того, чтобы вы обеспечили ему алиби на момент убийства.

Барбара Бероун закончила маникюр и, с детским самодовольством обозрев плоды своего труда, ска-зала:

– А я знала, что Дикко спит с ней, он мне говорил. Разумеется, он не убивал Пола, это глупость. В тот момент он именно этим и занимался – лежал с ней в постели Пола.

Ивлин Мэтлок резко развернулась к ней и крикнула:

– Ложь! Он не мог вам рассказать! Он не должен был рассказывать.

– Тем не менее рассказал. Он думал, что меня это позабавит. Ему это казалось смешным. – Барбара Бероун посмотрела на леди Урсулу заговорщическим взглядом, словно приглашая ее разделить семейную шутку, и продолжила высоким детским голоском: – Я спросила его, как он может к ней прикасаться, а он ответил, что может спать с любой женщиной, нужно только закрыть глаза и представить себе, что ты с другой. Еще сказал, что думает в этот момент о горячей ванне и бесплатной кормежке, а вовсе не о сексе. К тому же он считал, что у нее неплохая фигура, и говорил, что ему это даже в какой-то степени приятно, надо только свет выключать. Вот чего он терпеть не мог, так это слезливо-сентиментальных разговоров и совместных ужинов.

Ивлин Мэтлок медленно опустилась на стул у стены, закрыла лицо руками, потом подняла голову, посмотрела на Дэлглиша и сказала так тихо, что ему пришлось склониться к ней, чтобы расслышать:

– Он уходил тем вечером, но сказал мне, что хочет просто поговорить с сэром Полом, выяснить, что будет с леди Бероун, и что они были мертвы, когда он туда пришел. Дверь была открыта, и они лежали мертвые. Оба. Он любил меня. Доверял мне. О Боже, лучше бы он и меня убил!

Вдруг она начала плакать – некрасивые, похожие на позывы к рвоте рыдания, казалось, разрывали ей грудь и переходили в воющее крещендо смертельной муки. Сара Бероун быстро подошла к ней и неловко прижала к себе ее голову.

– Эти звуки невыносимы, – сказала леди Урсула. – Отведи ее к ней в комнату.

Приняв полурасслышанные слова за угрозу, Ивлин Мэтлок попыталась взять себя в руки. Сара посмотрела на Дэлглиша и сказала:

– Но он, разумеется, не мог этого сделать. У него не хватило бы времени убить двух человек и еще вымыться после этого. Разве только если он ездил туда на машине или на велосипеде. Сесть в такси он бы не рискнул. Но если бы он взял велосипед, Холлиуэлл увидел бы или по крайней мере услышал.

– Холлиуэлла в тот момент не было дома, – спокойно произнесла леди Урсула. Она подняла трубку, набрала номер и сказала: – Холлиуэлл, не могли бы вы прийти сюда прямо сейчас?

Все молчали. Были слышны лишь сдавленные всхлипы мисс Мэтлок. Леди Урсула смотрела на нее хладнокровно-оценивающим взглядом, безо всякого сочувствия, даже без интереса, подумалось Дэлглишу.

Потом они услышали шаги в вестибюле, и коренастая фигура Холлиуэлла возникла в дверном проеме. На нем были джинсы и рубашка с короткими рукавами, расстегнутая на шее, он был абсолютно спокоен, взгляд черных глаз быстро скользнул с полицейских на трех женщин, потом на сгорбившуюся, всхлипывающую фигуру, которую обнимала за плечи Сара Бероун. Закрыв дверь, он невозмутимо посмотрел на леди Урсулу – безо всякой почтительности, расслабленно, устало. Ростом он был ниже двух других находившихся в комнате мужчин, но в своей спокойной самоуверенности как будто сразу занял доминирующую позицию.

– Холлиуэлл возил меня в церковь Святого Матфея в тот вечер, когда умер мой сын. Расскажите коммандеру, как было дело, Холлиуэлл.

– Все, миледи?

– Разумеется.

– Леди Урсула позвонила мне в десять минут шестого и попросила приготовить машину. Она сказала, что сама спустится в гараж и мы как можно тише выедем через задние ворота. Уже сидя в машине, она велела ехать в Паддингтон, к церкви Святого Матфея. Мне было необходимо свериться с картой, что я и сделал.

Значит, они уехали примерно за час до появления Доминика Суэйна, отметил Дэлглиш. Квартира над гаражом была пуста. Суэйн, видимо, решил, что Холлиуэлл уже отбыл на выходные.

– Когда мы подъехали к церкви, – продолжал тем временем Холлиуэлл, – леди Урсула попросила меня припарковать машину у южного входа, сзади. Ее светлость позвонила, сэр Пол открыл ей, и они вошли внутрь. Спустя приблизительно полчаса она вернулась и попросила меня присоединиться к ним. Это было около семи часов. Сэр Пол находился в церкви с еще одним человеком, бродягой. На столе лежал лист бумаги, на котором от руки было написано строк восемь. Сэр Пол сказал, что собирается подписать их, и хотел, чтобы я заверил его подпись. Потом он расписался, а я поставил свое имя ниже. То же самое сделал бродяга.

– Нам повезло, что Харри умел писать, – заметила леди Урсула. – Впрочем, он был старым человеком, а в те времена в государственных школах обучали этому искусству.

– Он был трезв? – спросил Дэлглиш.

Ответил Холлиуэлл:

– От него пахло, но он твердо держался на ногах и без труда написал свое имя. Он не был пьян настолько, чтобы не понимать, что делает.

– Вы прочли то, что было написано на бумаге?

– Нет, сэр. Это было не мое дело, и я не стал читать.

– Чем вы писали?

– Авторучкой сэра Пола. Он подписался сам, потом передал ручку мне, потом – бродяге. Когда все три подписи были поставлены, он промокнул бумагу. После этого бродяга вышел через дверь справа от камина, а мы с леди Урсулой уехали. Сэр Пол остался в ризнице. Он не провожал нас до двери. Леди Урсула сказала, что хочет прокатиться, прежде чем возвращаться домой. Мы поехали на Парламент-Хилл-Филдз, потом – в Хэмпстед-Хит. Там остановились на краю лесопарка, и ее светлость минут десять посидела в машине. После этого я отвез ее домой, мы приехали около половины десятого. Леди Урсула попросила высадить ее так, чтобы она могла войти в дом незаметно, а машину велела оставить на Камден-Хилл-сквер, что я и сделал.

Значит, никто не видел, как они уехали и вернулись, отметил Дэлглиш. Ужин она попросила принести ей наверх на подносе (суп в термосе и копченую лососину), так что никто ее не беспокоил, пока мисс Мэтлок не пришла стелить постель.

– После того как вы поставили на бумаге свою подпись, сэр Пол что-нибудь сказал? – обратился он к Холлиуэллу.

Тот посмотрел на леди Урсулу, но на сей раз не получил от нее помощи.

– Он что-нибудь сказал вам, Харри Маку или своей матери? – повторил Дэлглиш.

– Харри там уже не было. Как я уже сказал, он расписался и ушел. Он вообще, похоже, не был ни разговорчивым, ни компанейским человеком. Сэр Пол действительно сказал – ее светлости – всего три слова: «Присмотри за ним».

Дэлглиш перевел взгляд на леди Урсулу. Та сидела совершенно неподвижно, положив руки на колени и глядя сквозь зеленый гобелен в какое-то воображаемое будущее. Дэлглишу показалось, что он увидел неуловимую улыбку на ее губах. Он снова повернулся к Холлиуэллу.

– Значит, вы признаете, что солгали, когда я вас спросил, не мог ли кто-нибудь тем вечером взять машину или велосипед без вашего ведома? И солгали, сказав, что не покидали своей квартиры весь вечер?

– Да, сэр, я солгал, – спокойно ответил Холлиуэлл.

– Это я попросила его солгать, – вмешалась леди Урсула. – То, что произошло в ризнице между мной и моим сыном, не имеет отношения к его смерти, независимо от того, сам он себя убил или нет. Мне было важно, чтобы вы тратили время и усилия на поиск его убийцы, а не вмешивались в частную жизнь семьи. Когда я уходила, мой сын был жив, и я попросила Холлиуэлла никому не рассказывать о нашем визите. А он человек, привыкший подчиняться приказам.

– Некоторым приказам, миледи, – уточнил Холлиуэлл.

Издали взглянув на нее, он мрачно улыбнулся. Она ответила ему едва заметным довольным кивком. Дэлглишу показалось, что на какой-то миг эти двое забыли, что, кроме них, в комнате есть еще люди; в тот миг они пребывали в своем тайном мире, где существовали особые привязанности. Они продолжали, как и прежде, стоять вместе, плечом к плечу. И у Дэлглиша не было никаких сомнений относительно того, что их связывает. Хьюго Бероун был командиром Холлиуэлла, а она – матерью сэра Хьюго. Для нее он был готов на гораздо большее, чем ложь.

О Барбаре Бероун почти забыли, но сейчас она вскочила из-за стола и почти бросилась к Дэлглишу. Розовые ногти вцепились в его пиджак. Всю ее фальшивую утонченность и невозмутимость как ветром сдуло, перед ним стояла испуганная девочка.

– Это неправда! – кричала она. – Он не мог этого сделать! Дикко не выходил из дома. Разве вы не видите? Мэтти ревнует, потому что на самом деле он никогда ее не любил. Да это и невозможно – вы посмотрите на нее. А семья всегда его ненавидела, и его, и меня. – Она оглянулась на леди Урсулу. – Вы не хотели, чтобы Пол женился на мне. Вы всегда считали, что я недостаточно хороша для ваших бесценных сыновей, для обоих. Ну так теперь этот дом принадлежит мне, и я думаю, что вам лучше его покинуть.

– Боюсь, это не так, – спокойно возразила леди Урсула.

Она с трудом повернулась и сняла со спинки кресла висевшую на ней сумку. Все напряженно наблюдали, как ее скрюченные пальцы роются в ней. Потом она извлекла сложенный лист бумаги и сказала:

– То, что подписал там мой сын, – завещание. Вы будете достаточно, но не чрезмерно обеспечены. А дом и все остальное имущество оставлены мне в доверительное распоряжение до совершеннолетия его еще не родившегося сына. Если ребенок не выживет, все пе-рейдет ко мне.

У Барбары на глаза навернулись слезы, как у обиженного ребенка.

– Почему он это сделал?! – закричала она. – Как вы его заставили?

Но леди Урсула ответила, глядя не на нее, а на Дэлглиша, как будто это он задал вопрос.

– Я поехала туда, чтобы попробовать урезонить его, убедиться, что он знает о ребенке, уверен, что это его ребенок, спросить, каковы его намерения. Но присутствие бродяги навело меня на мысль. У меня неожиданно появилось два свидетеля. И я сказала ему: «Если она носит твоего ребенка, я хочу сделать все, чтобы он благополучно появился на свет и чтобы его будущее было гарантировано. Если ты сегодня умрешь, она унаследует все и отчимом твоего сына станет Лампарт. Ты этого хочешь?» Он молча сел за стол. Я достала из верхнего ящика лист бумаги и положила перед ним. Не говоря ни слова, он написал это завещание – всего восемь строк. Разумный годовой доход для жены, все остальное – сыну под мое доверительное управление до его совершеннолетия. Вероятно, он хотел от меня отделаться; думаю, так оно и было. Или ему было все равно, это тоже возможно. Ему казалось само собой разумеющимся, что на следующий день он оформит все должным образом. Многие из нас именно так и поступают. А может быть, он каким-то образом знал, что не переживет предстоящую ночь. Впрочем, это, конечно, смешно.

– Вы солгали, сказав, что позднее в тот вечер еще раз говорили с Холлиуэллом, – сказал Дэлглиш. – Вы не могли не понимать, что рано или поздно он окажется под подозрением. А поскольку солгал он по вашей просьбе, вы, чувствуя, что обязаны ему, решили хотя бы обеспечить ему алиби. Еще вы солгали насчет ежедневника вашего сына. Вы знали, что в шесть часов вечера он все еще находился здесь, в доме. Когда позвонил генерал, вы спускались в кабинет и доставали его из ящика стола.

– В моем возрасте память уже не так крепка, – слукавила она и с мрачным удовольствием добавила: – Думаю, прежде я никогда не лгала полиции. Людям моего круга редко приходится это делать. Но если уж мы это делаем, то, уверяю вас, с готовностью и умением, быть может, даже большими, чем другие. Впрочем, вы наверняка никогда в этом и не сомневались.

– Вы, разумеется, выжидали, чтобы увидеть, что нам удастся разузнать, и удостовериться, что мать вашего внука не является убийцей или сообщницей убийцы. Вы знали, что скрываете сверхсущественную информацию, которая могла помочь убийце вашего сына сбежать. Но это не имело для вас значения, не так ли? Лишь бы продолжился ваш род, лишь бы ваша сноха произвела на свет наследника.

– Законного наследника, – мягко поправила она его. – Это может казаться несущественным вам, коммандер, но мне уже за восемьдесят и у нас разные жизненные приоритеты. Она не интеллигентная женщина и даже не так уж хороша собой, но она будет приличной матерью. Я об этом позабочусь. С мальчиком все будет в порядке. Он выживет. Но расти, зная, что твоя мать была сообщницей собственного любовника в жестоком убийстве твоего отца, – не то наследие, с которым ребенок может справиться. И я не собиралась обрекать своего внука на подобную участь. Пол просил меня присмотреть за его сыном. Это я и делаю. Исполнить последнюю волю покойного – особый долг. А в данном случае моя воля совпадает с его.

– И это все, что вас заботит?

– Мне восемьдесят два года, коммандер. Все мужчины, которых я любила, мертвы. О чем же еще мне, скажите на милость, заботиться?

– Нам, разумеется, понадобятся ваши новые письменные показания, – сказал Дэлглиш.

– Естественно, вам всегда нужны письменные показания. Не пребываете ли вы порой в опасном заблуждении, будто все важное в жизни можно облечь в слова, записать, подписать и принять в качестве доказательства? Наверное, в этом заключается привлекательность вашей работы: все запутанное, непостижимое сводить к словам на листе бумаги, снабжать ярлыками и нумеровать. Но вы же поэт – были им, во всяком случае. Не можете же вы верить, что то, чем вы занимаетесь, ведет к истине.

– Доминик Суэйн теперь живет здесь, не так ли? – сменил тему Дэлглиш. – Кому-нибудь из присутствующих известно, где он сейчас? – Ответа не последовало. – Тогда мы оставим в доме полицейского ждать его возвращения.

И именно в этот момент зазвонил телефон. Барбара Бероун охнула и с выражением лица, весьма напоминающим страх, перевела взгляд с аппарата на Дэлглиша. Леди Урсула и Сара Бероун не обратили на звонок никакого внимания, словно ни сама комната, ни то, что в ней происходило, их уже не касалось. Массингем подошел, снял трубку, назвался, минуты две, в течение которых никто не шелохнулся, слушал, потом заговорил так тихо, что разобрать слова было невозможно, и наконец повесил трубку. Дэлглиш подошел к нему.

– Даррен вернулся домой, сэр, – шепотом сказал Массингем. – Он не желает говорить, где был, и Робинс уверен, что он что-то скрывает. Его мать еще не объявилась, и никто не знает, где она. Прочесывают пабы и клубы, в которых она обычно подвизается. Двое полицейских будут оставаться с Дарреном, пока мы не схватим Суэйна; они пытались дозвониться до социальной службы, чтобы связаться с его куратором, но безуспешно. Рабочий день окончен.

– А Суэйн?

– Пока никаких следов. Художник, у которого он жил, говорит, что он заходил сегодня на Шепердз-Буш забрать какие-то вещи и сказал, что якобы уезжает в Эдинбург.

– В Эдинбург?

– У него там друзья; вероятно, он познакомился с ними, когда ездил туда с театром на фестиваль. Робинс уже связался с Эдинбургом. Его снимут с поезда.

– Если он в него сядет.

Дэлглиш подошел к Ивлин Мэтлок. Она подняла к нему лицо, измученное горем, и он увидел в нем такое беспомощное доверие, что сердце у него перевернулось.

– Суэйн использовал вашу привязанность к нему, чтобы заставить вас лгать, – сказал он. – Это было предательство. Но что он испытывал по отношению к вам и что вы испытывали по отношению к нему, никого другого не касается. И никто, кроме вас, не может знать, как было на самом деле.

– Я была ему нужна, – пролепетала она, глядя ему в глаза и безмолвно моля понять. – У него никого больше нет. Это была любовь. Это была любовь.

Дэлглиш не ответил.

Тогда она добавила так тихо, что он с трудом разобрал:

– Уходя в тот вечер, он прихватил коробок спичек. Я бы этого и не заметила, если бы не сломался электрический чайник. Холлиуэлл взял его чинить, и я вынуждена была зажечь газовую плиту, так вот пришлось доставать новый коробок. Тот, что лежал на плите, исчез.

Она снова заплакала, но теперь почти беззвучно; слезы тихо катились по лицу, как будто плакала она от усталости и безнадежности, охвативших ее после перенесенной боли.

Но были еще вопросы, которые он должен был задать, причем именно сейчас, пока горечь отверженности и утраты не сменилась смирением.

– Когда мистер Суэйн приехал, ходил ли он один куда-нибудь в доме, кроме вашей гостиной и кухни?

– Только в туалет и в ванную.

Значит, у него была возможность зайти в кабинет.

– А когда он оттуда вернулся, у него в руках ничего не было?

– Только вечерняя газета. Он принес ее с собой.

Почему же он не оставил ее где-нибудь? Зачем было брать ее с собой в ванную, если он не собирался что-нибудь в ней спрятать: книгу, папку, личные письма? Он знал, что обычно самоубийцы перед смертью уничтожают свои бумаги; возможно, потому и решил взять с собой что-нибудь, чтобы сжечь на месте преступления. Вероятно, он случайно открыл ящик стола и нашел там ежедневник.

Дэлглиш повернулся к Саре Бероун:

– Мисс Мэтлок очень расстроена. Хорошо бы ей выпить чашку чаю. Быть может, кто-нибудь из вас позаботится об этом?

– Вы нас презираете, не правда ли? – сказала она в ответ. – Всех нас.

– Мисс Бероун, я нахожусь в этом доме как офицер полиции, ведущий расследование. У меня здесь нет иных прав и иных задач.

Когда они с Массингемом уже подходили к двери, раздался ровный высокий голос леди Урсулы:

– Прежде чем вы уйдете, коммандер, думаю, вам следует узнать, что из сейфа в кабинете пропал пистолет. Он принадлежал моему старшему сыну – «смит-вессон» восьмого калибра. Моя сноха говорит, что Пол избавился от него, но я полагаю, правильнее будет считать, что она… – Баронесса помолчала и добавила с легкой иронией: – Что она ошибается.

Дэлглиш посмотрел на Барбару Бероун.

– Ваш брат мог его взять? Он знал шифр сейфа?

– Разумеется, нет. Зачем он Дикко? Пол от пистолета избавился. Так он мне сказал. Он считал, что держать его в доме опасно. Он его выбросил. Выбросил в реку.

Леди Урсула так, словно снохи не было в комнате, возразила:

– Думаю, вы можете считать, что Доминик Суэйн знал шифр сейфа. Мой сын сменил его за три дня до смерти, а у него была привычка отмечать новую комбинацию цифр карандашом на последней странице своего ежедневника и не стирать до тех пор, пока он не был уверен, что я и он сам запомнили ее. Он обводил соответствующие цифры на имевшемся там календаре следующего года. Это как раз и была та вырванная страница, которую вы мне показывали, коммандер.

7

К тому времени, когда он купил стамеску – самую крепкую, какая нашлась в магазине, – было уже почти пять часов. Ехать в «Вулворт» времени не оставалось, но он успокоил себя тем, что это не важно, и купил стамеску в скобяной лавке возле Харроу-роуд. Продавец, может, его и запомнил, но кто станет у него спрашивать? Взлом будет выглядеть как незначительная кража. Потом он выбросит стамеску в канал. А не имея возможности сравнить следы от стамески на ящике с самой стамеской, как они смогут связать его с преступлением? Инструмент был слишком длинный для его кармана, поэтому он сунул его вместе с пистолетом в холщовую сумку. Его забавляло то, что он несет на плече заурядную хозяйственную сумку и ощущает в ней тяжесть оружия и стамески, бьющую в бок. Он не боялся, что его остановят. Кому понадобилось бы останавливать респектабельного молодого человека, спокойно возвращающегося домой в конце дня? Но эта уверенность имела и более глубокие корни. Он шел по унылым улицам, высоко подняв голову, непобедимый, и мог вслух смеяться в эти серые, глупые лица, уставившиеся либо вперед, либо в землю, как будто высматривая случайно оброненную монетку на тротуаре. Они жили, как в загоне, бесконечно бродя по его периметру, рабы рутины и условностей. Одному ему достало храбрости вырваться на волю. Он был среди них королем, свободным духом. А через несколько часов будет уже на пути в Испанию, к солнцу. И никто не сможет его остановить. У полиции нет ничего, чтобы обосновать его задержание, а теперь и до единственного вещественного доказательства, связывающего его с местом преступления, – рукой подать. У него достаточно денег, чтобы прожить в Испании два месяца, а потом он напишет Барби. Сейчас еще не настало время открыться ей, но придет день – ждать совсем недолго, – и он ей все расскажет. Потребность поделиться с кем-нибудь становилась для него наваждением. Он ведь чуть было не признался той жалкой старой деве в отеле «Сент-Эрмин». Потом ему стало прямо-таки страшно от этого нестерпимого желания рассказать – чтобы кто-нибудь восхитился его умом и храбростью. Больше всего хотелось рассказать Барби. Именно Барби имела право все узнать первой. Он поведает ей, что именно ему она обязана своими деньгами, своей свободой, своим будущим. И она сумеет быть благодарной.

День был таким пасмурным и темным, что казалось, будто уже настал вечер. Небо заволокло толстым слоем ватных облаков, воздух, такой густой, что тяжело дышать, имел металлический привкус приближавшейся грозы. Не успел он завернуть за угол и увидеть храм, как она разразилась. Небо и воздух осветились первой вспышкой молнии, и почти сразу грянул трескучий гром. Две крупные капли упали на тротуар прямо перед ним – и дождь обрушился сплошной стеной. Громко смеясь, он забежал под козырек церковного крыльца. Даже погода была на его стороне. Главная дорожка, ведущая к церкви, оказалась пуста; он выглянул из-под козырька. Террасные дома, окружавшие площадь, колыхались у него перед глазами сквозь завесу дождя. Над блестящим тротуаром всплескивали струйки, словно крохотные фонтанчики, и вода бежала по сточным канавам, завихряясь водоворотами.

Он осторожно повернул тяжелую железную ручку. Дверь оказалась не заперта, даже чуть-чуть приоткрыта, как он и ожидал. В каком-то уголке его сознания хранилось понимание того, что церкви, вместилища святости, должны быть всегда открыты для верующих. Все шло как положено, ничто не могло ему помешать. Дверь скрипнула, когда он прикрыл ее за собой и вступил в сладко пахнущую тишину.

Церковь оказалась больше, чем он ожидал, и такой холодной, что он поежился. В ней царила полная тишина, и в первую секунду он подумал, будто слышит топот лапок какого-то зверька, пока не понял, что это его собственное дыхание. Если не считать единственного подсвечника и лампады, окрашивавшей малиновым цветом пространство маленького придела, искусственного света в храме не было. Два ряда свечей, горевших перед статуей Мадонны, заколыхались от сквозняка, когда он закрывал дверь. К ветвистому канделябру был приделан запертый ящик, но он знал, что это не тот, который ему нужен. Он дотошно расспросил мальчика. Ящик, в котором покоилась пуговица, находился в западном конце церкви, перед чугунной решеткой с растительным орнаментом. Однако он не спешил. Дошел до середины нефа, встал лицом к алтарю и широко раскинул руки, как будто хотел по-хозяйски обнять эту огромную пустоту, святость, сладко пахнущий воздух. Прямо перед ним богато мерцала золотом мозаика аспиды, а подняв голову к зенитному фонарю, он увидел в полусвете ряды живописных фигур, одномерных, безобидно сентиментальных, как вырезки из детских книжек с картинками. Дождевая вода стекала с волос ему на лицо, и, ощутив ее сладкий вкус на языке, он рассмеялся. У его ног образовалась маленькая лужица. Постояв еще немного, он медленно, почти церемониально, проследовал в конец нефа, к канделябру, стоявшему перед решеткой.

На ящике висел замок, но он был малюсенький, и сам ящик оказался гораздо более эфемерным, чем он ожидал. Он всунул стамеску под крышку и надавил. В первый момент крышка не поддалась, но через несколько секунд послышался легкий треск раскалывающегося дерева, и щель расширилась. Он надавил сильнее – дужка замка вдруг отскочила с таким громким лязгом, что эхо пронеслось по церкви, как звук пистолетного выстрела. И почти сразу же ему ответил раскат грома. «Это боги аплодируют мне», – подумал он.

А в следующий момент он заметил движущуюся к нему темную тень и услышал голос, спокойный, тихий, но властный.

– Если вы ищете пуговицу, сын мой, то вы опоздали. Полиция ее уже нашла.

8

Прошлой ночью отец Барнс снова видел тот же сон, что приснился ему впервые в ночь после убийства. Сон был чудовищен, ужас объял отца Барнса в момент пробуждения, а потом, когда он вспоминал его, становилось еще страшнее. Как всякий ночной кошмар, сон оставил у него ясное ощущение, что это никакая не аберрация, а нечто твердо укорененное в подсознании и лишь усиленное чудовищными реальными событиями; припав к земле, оно только и ждет момента, чтобы наброситься на него. Сон напоминал фильм ужасов. Отец Барнс наблюдал за какой-то процессией, не участвуя в ней, а стоя на краю тротуара, один, никому не видимый. Во главе процессии, впереди креста, приплясывая и фиглярствуя, шествовал отец Донован в своей самой богатой ризе, а за ним, ручейком вытекая из церкви, – его паства: смеющиеся лица, дергающиеся тела, звон литавр. Отцу Барнсу пришел на ум Давид, прыгающий перед ковчегом Господним. А затем высоко под балдахином появились Святые Дары. Но, приблизившись, отец Барнс увидел, что это вовсе не балдахин, а вылинявший, протершийся ковер из малой ризницы церкви Святого Матфея. Когда шесты, на которых он был натянут, дергались, бахрома колыхалась, а то, что несли под балдахином, оказалось не Святыми Дарами, а телом Бероуна, красным и голым, как зарезанная свинья с зияющей раной в горле. Он проснулся с криком и, судорожно нащупав выключатель, зажег ночник. Этот кошмар возвращался к нему ночь за ночью, а в прошлое воскресенье неожиданно прекратился, и несколько ночей отец Барнс спал глубоким спокойным сном. Закрыв дверь после ухода Дэлглиша и мисс Уортон, он вдруг поймал себя на том, что молится, чтобы дурной сон не посетил его сегодня вновь.

Он взглянул на наручные часы. Было только четверть шестого, но темно, как в полночь, и стоило ему спуститься с крыльца, как начался дождь. Сначала сверкнула молния, потом раздался гром, такой оглушительный, что показалось, будто церковь содрогнулась. Ему пришло в голову, что этот неземной то ли рык, то ли взрыв – зловещий знак небес. Неудивительно, что люди пугаются, принимая его за гнев Божий. И тут же с края козырька над крыльцом стеной хлынула вода. О том, чтобы под таким ливнем бежать до дома, не могло быть и речи. Он вмиг промокнет до нитки. Если бы он не остался после ухода Дэлглиша, чтобы записать в приходную книгу скудный доход от свечных денег, то был бы уже дома. Теперь же оставалось только пережидать дождь.

Но тут он вспомнил про зонт Берта Паулсона. Берт, тенор из хора, оставил его в звоннице после воскресной мессы. Можно его позаимствовать. Он вернулся в церковь, оставив северную дверь приоткрытой, отпер алтарные врата и пошел в звонницу. Зонт был на месте. Отцу Барнсу подумалось, что следует оставить записку – Берт может прийти в воскресенье рано и заволноваться, не обнаружив своего зонта, он такой. Отец Барнс зашел в малую ризницу и, достав из стола лист бумаги, написал: «Зонт мистера Паулсона в доме викария».

Не успел он сунуть ручку обратно в карман, как услышал где-то поблизости громкий звук, похожий на хруст дерева. Он инстинктивно вышел из ризницы. За решеткой стоял светловолосый молодой человек со стамеской в руке, ящик для пожертвований был взломан.

И отец Барнс все понял. Он понял, кто это и зачем пришел. Припомнились слова Дэлглиша: «Никому не грозит опасность, раз он знает, что мы нашли пуговицу». Но на какую-то секунду, не более, он испугался, его охватил ошеломляющий, парализующий ужас, лишивший его дара речи. Потом страх прошел, правда оставив по себе озноб и слабость, но голова работала ясно. Он ощутил безграничное спокойствие, осознав, что сделать ничего нельзя и бояться нечего. На все воля Божья. Он пошел навстречу молодому человеку решительно, словно собирался приветствовать нового члена прихода, и на его лице было подобающее выражение сентиментального участия. Голос звучал твердо и спокойно:

– Если вы ищете пуговицу, сын мой, то вы опоздали. Полиция ее уже нашла.

Синие глаза полоснули его диким огнем. Дождевая вода, как слезы, струилась по лицу пришельца. Оно напоминало мордашку потерявшегося и испуганного ребенка, полуоткрытый рот безмолвно хватал воздух. А потом отец Барнс услышал рычание и, не веря своим глазам, увидел протянутые к нему дрожащие руки, сжимавшие пистолет.

– Нет, о нет, прошу вас! – невольно воскликнул он, понимая, что молит не о пощаде, потому что на пощаду надежды не было. Это был последний бессильный протест против неотвратимого. И в этот самый миг он почувствовал сильный толчок в грудь, тело его осело на пол. Звук выстрела он услышал уже после того, как упал.

По полу стала растекаться кровь. «Откуда взялась эта новая грязь? – успел подумать отец Барнс. – Теперь лишняя уборка потребуется. Мисс Уортон и ее товарки будут не в восторге». Красный ручеек, густой, как масло, расползался по стыкам плиток. Как в той телевизионной рекламе – жидкие технологии. Кто-то где-то рядом стонал. Стоны были очень громкими, душераздирающими. Надо их остановить. И тут он понял: «Это же моя кровь, я умираю». Страха не было, только чудовищная слабость, а потом – тошнота, отвратительнее которой он ничего в жизни не испытывал. Но и это прошло. Если умирают вот так, то это вовсе не трудно. Он понимал, что должен произнести нужные слова, но не мог их вспомнить, да это казалось и не важным. Последней его мыслью было: «Я должен отпустить себя на волю, просто отпустить». Потом наступило небытие.

Он не почувствовал, как остановилось кровотечение. Он не слышал, как почти час спустя тихо открылась дверь и тяжелые шаги полицейского стали приближаться к нему.

9

В тот самый момент, как Кейт вошла в отделение «Скорой помощи» и увидела бабушку, ей стало ясно, что выбора нет. Старушка сидела на стуле у стены, закутанная в красное больничное одеяло, с марлевой повязкой на лбу. Она казалась очень маленькой и испуганной, лицо было еще более серым и сморщенным, чем всегда, взгляд неотрывно устремлен на дверь. Кейт вспомнилась потерявшаяся собака, ждавшая в Ноттингемском полицейском участке отправки в баттерсийский собачий приют; она была привязана к скамейке, дрожала и с такой же невыразимой тоской не сводила взгляда с двери. Подойдя ближе, Кейт, потрясенная, впервые, пожалуй, увидела бабушку совсем другими глазами, будто они не виделись много месяцев. Ей вдруг стали внятны явные признаки угасания, коих она прежде то ли не замечала, то ли делала вид, что не замечает; жизненные силы и самоуважение словно бы неумолимо покидали это отжившее существо. Волосы, которым бабушка всегда старалась с помощью краски вернуть их изначальный рыжий цвет, облепляли обвисшими белыми, пегими и смешными оранжевыми космами провалившиеся щеки; покрытые коричневыми старческими пятнами руки были тонкими, как птичьи лапки; на ороговевших ногтях, словно капли крови, алели месячной давности остатки лака; взгляд оставался острым, но в нем уже мелькали первые признаки паранойи; от тела исходил кислый запах нестираного белья и немытой плоти.

Не прикасаясь к ней, Кейт села рядом на свободный стул и подумала: «Надо избавить ее от необходимости спрашивать, во всяком случае, сейчас, пока вопрос еще не стал критическим. Я должна, по крайней мере, оградить ее от унижения. Откуда же мне черпать собственную гордость, если не от нее?»

– Все хорошо, бабуля. Мы сейчас поедем домой. – В ее голосе не было колебаний, ибо не было выбора: она не смогла бы, взглянув в эти глаза, впервые увидев в них настоящий страх, настоящее отчаяние, сказать «нет». Кейт лишь на несколько минут покинула бабушку, чтобы переговорить со старшей медсестрой и убедиться, что к выписке все готово, потом посадила старушку, покорную, как ребенок, в машину, отвезла домой и уложила в постель. После всех предпринятых усилий и бесконечных споров, после твердо принятого решения, что они с бабушкой не могут жить под одной крышей, все оказалось вот так просто и неотвратимо.

Следующий день для обеих был суматошным. Пока Кейт ездила в местное отделение уголовной полиции, возила бабушку на ее квартиру, упаковывала там одежду и какие-то причиндалы, с которыми та наотрез отказывалась расстаться, оставляла записки соседям с объяснением происшедшего и разговаривала с социальной службой и конторой домовладельца, прошла большая часть дня. По возвращении в Чарлз-Шеннон-хаус нужно было приготовить чай и освободить ящики и шкаф для бабушкиных вещей, сложив в угол собственные принадлежности для рисования. «Одному Богу известно, когда я теперь смогу к ним снова прикоснуться», – подумала Кейт.

Было уже начало седьмого, когда она наконец освободилась, чтобы съездить в супермаркет возле Ноттинг-Хилл-Гейт запастись едой на следующие несколько дней. Она очень надеялась, что утром бабушка будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы ее можно было оставить одну и вернуться на службу. Поначалу миссис Мискин настаивала на том, чтобы поехать вместе с внучкой, и демонстрировала завидную выдержку, несмотря на треволнения дня, однако теперь выглядела безгранично усталой, и Кейт сильно опасалась, что на следующее утро она откажется отпустить ее от себя. Когда те подонки напали на нее, она ударилась головой и поранила правую руку. Слава Богу, что они удовлетворились кошельком и не выбили ей зубы, физический ущерб оказался нетяжким. В больнице бабушке сделали рентген и согласились отпустить ее при условии, что дома будет кому за ней присмотреть. Да, будет, и кому же, как не Кейт – единственной, кто остался в этой жизни у старушки.

Толкая перед собой тележку по проходам между прилавками, Кейт удивлялась тому, сколько дополнительной еды требуется из-за присутствия всего одного лишнего человека. Она обходилась без списка, поскольку делала эти закупки каждую неделю и прекрасно знала, что нужно бабушке. Складывая необходимое в тележку, Кейт так и слышала старческий требовательный и недовольный голос: имбирное печенье («не мягкое, я люблю сухое, чтобы можно было размачивать в чае»), консервированную лососину («красную, имей в виду, эту розовую гадость я есть не стану»), консервированные бобы («об них, по крайней мере, зубы не обломаешь»), концентрат заварного крема, нарезанную ветчину в вакуумных упаковках («так она лучше хранится и видишь, что покупаешь»), самый крепкий чай в пакетиках («в те помои, которые ты купила на прошлой неделе, я бы и тритона не запустила»). Но нынешним утром все было по-другому. С первой минуты по приезде в квартиру Кейт бабушка сидела молча, не жалуясь, – усталая, послушная, жалкая старуха. Даже ее обычная критика по поводу последних рисунков внучки – «не понимаю, зачем ты повесила это на стену, это же какая-то детская мазня» – звучала скорее как ритуальная тирада, как попытка изобразить обычную браваду, нежели как подлинное раздражение. Она позволила Кейт отправиться в магазин одной, но в ее выцветших глазах еще глубже обозначились страх и тревога.

– Ты ведь ненадолго, правда?

– Ненадолго, бабушка. Только в ближний супермаркет и обратно.

Однако когда Кейт уже подходила к двери, миссис Мискин окликнула ее и попыталась поднять выпавшее из рук маленькое знамя собственной гордости.

– Я не прошу содержать меня. У меня есть пенсия.

– Я знаю, бабушка. Не волнуйся.

Маневрируя тележкой в проходе между прилавками с консервированными фруктами, Кейт думала: «Мне не нужна никакая сверхъестественная религия. Что бы ни случилось с Полом Бероуном в той ризнице, это недоступно моему пониманию, как живопись – слепому. Для меня нет ничего более важного, чем моя работа. Но я не могу сделать закон основой своей личной морали. Чтобы жить в ладу с собой, требуется нечто большее».

Ей показалось, что она сделала открытие относительно себя самой, которое имеет чрезвычайное значение, и, выбирая между двумя марками консервированных бобов, она улыбнулась. Странно, однако, что это случилось во время расследования именно этого дела. Если к концу его она все еще останется в отряде, ей хотелось бы сказать Дэлглишу: «Спасибо, что дали мне возможность участвовать в этом деле, спасибо, что выбрали меня. Я кое-чему научилась не только в профессиональном, но и в личном плане». Но она тут же поняла, что это невозможно. Признание прозвучало бы слишком саморазоблачительно, слишком откровенно, потом она не смогла бы вспоминать без краски стыда о своей девчачьей восторженности. «А почему, собственно, и нет? – мысленно возразила она себе. – Это ведь чистая правда, и не понизит же он меня за это в должности. Я скажу это не для того, чтобы смутить его, или произвести на него впечатление, или с какой-либо иной задней мыслью, а только потому, что это правда и мне необходимо ему ее высказать». Кейт знала за собой эту постоянную излишнюю готовность к самообороне, от которой, вероятно, ей никогда не удастся избавиться, – не вычеркнешь ведь из памяти первые годы собственной жизни. Но один подъемный мостик, конечно же, можно позволить себе опустить, не сдавая крепости в целом. Да так ли уж важно, если и сама крепость падет?

Кейт была слишком здравомыслящим человеком, чтобы полагать, что подобное экзальтированное состояние сохранится надолго, но то, насколько быстро оно прошло, огорчило ее. Ветер завихрялся вокруг супермаркета, поднимая в воздух намокшие листья с клумб и налепляя их ей на щиколотки. Замотанный в отрепья старик, сидевший на парапете в окружении Бог знает чем набитых пластиковых пакетов, возвысив против ветра свой сварливый голос, обратился к ней с напыщенной речью. Кейт не поехала на машине, потому что припарковать ее возле супермаркета было почти нереально. Но две до отказа набитые сумки оказались тяжелее, чем она предполагала, и их вес начинал действовать ей на нервы так же угнетающе, как на мышцы рук. Хорошо, конечно, было восторгаться собственными добродетелями и размышлять об императивах долга, но реальность ситуации ошарашила ее, как физический удар, и отрезвила, наполнив ощущением несчастья, близким к отчаянию. Они с бабушкой отныне будут заперты вдвоем в замкнутом пространстве квартиры, пока старушка не умрет. Она становится слишком стара, чтобы жить отдельно, и вскоре начнет компенсировать утрату независимости, уговаривая себя, будто на самом деле вовсе к ней и не стремится. И кто же теперь сохранит за ней привилегированную очередь на однокомнатную квартиру или место в доме для престарелых, даже если она согласится туда переехать, при том, сколько гораздо более нуждающихся ждут этой очереди? А когда она станет настолько стара, что ее нельзя будет вообще оставлять одну, что тогда? Как Кейт сможет продолжать работать и одновременно ухаживать за престарелой родственницей? Она знала официальный ответ: «Разве вы не можете попросить трехмесячный отпуск по семейным обстоятельствам или найти почасовую работу?» Но три месяца превратятся в год, год, вероятно, в два, потом в три, и ее карьере придет конец. Теперь нечего надеяться на учебу в Брамсхилле и на переход в высший командный состав. Да и сможет ли она остаться в специальном отряде – ведь эта работа требует ненормированного рабочего дня и полной отдачи сил.

Дождь закончился, но с огромных платанов на Холланд-Парк-авеню ей за шиворот продолжали падать неприятно холодные капли. Вечерний час «пик» был в полном разгаре, в уши бил скрежет тормозов и рев автомобильных моторов – шум, которого обычно она почти не замечала. Когда она ждала на переходе зеленого света, какой-то микроавтобус, с бешеной скоростью промчавшийся мимо, обдал ее грязью. Она возмущенно закричала ему вслед, но голос потонул в уличном грохоте. После грозы начинался первый осенний листопад. Листья с нежными прожилками вен, медленно планируя на фоне стволов, ложились на обшарпанный тротуар. Устало проходя мимо Камден-Хилл-сквер, Кейт взглянула на дом Бероуна. Деревья сквера заслоняли его, но она легко вообразила себе тайную жизнь здания и с трудом поборола искушение перейти на другую сторону площади и посмотреть, стоит ли возле него полицейский «ровер». Ей казалось, что она оторвана от отряда не один день, а уже несколько недель.

Свернув с гудящей Холланд-Парк-авеню на свою сравнительно тихую улицу, она почувствовала облегчение. Бабушка не ответила, когда она позвонила в домофон и назвала свое имя, но жужжание открываемого замка послышалось на удивление быстро. Должно быть, старушка не отходила от двери. Затащив в лифт тяжелые сумки, Кейт нажала кнопку; один за другим поплыли вниз пустые, тихие коридоры.

Привычно повернув ключ в замке, она открыла дверь, оттащила сумки с провизией на кухню, водрузила их на стол и направилась через холл в гостиную. В квартире было как-то неестественно тихо. Неужели бабушка даже не включила телевизор? Погруженная в себя, Кейт поначалу не обратила внимания на мелкие детали, которые только теперь сложились воедино: дверь в гостиную была плотно закрыта, хотя, уходя, она оставила ее открытой; быстрый, но безмолвный отклик на ее звонок в домофон; неестественная тишина… Еще не толкнув дверь в гостиную, только положив ладонь на ручку, Кейт уже знала: что-то стряслось. А в следующий момент оказалось слишком поздно что-либо предпринимать.

Он заткнул бабушке рот кляпом и привязал ее к стулу какими-то длинными белыми тряпками – видимо, разорвал простыню. Сам он стоял у нее за спиной и ослепительно улыбался. Вместе это являло собой странную картинку из иллюстрированного журнала: контраст победной молодости и старческой дряхлости. Обеими вытянутыми вперед руками он держал пистолет, стараясь, чтобы ствол не дрожал. Интересно, мелькнуло у Кейт в голове, он действительно умеет обращаться с оружием или просто повторяет то, что видел в криминальных телесериалах? Мысли ее были странно отвлеченными. Она часто задумывалась над тем, как будет чувствовать себя под прицелом, и теперь с любопытством отметила, что реакция оказалась вполне предсказуемой: невозможность поверить, шок, страх. А потом – мгновенный выброс адреналина, и мысль заработала.

Когда их глаза встретились, он медленно опустил руки и приставил дуло к бабушкиной голове. Глаза старушки поверх кляпа, неимоверно расширившись, превратились в черные лужицы ужаса. Кейт поразила отчаянность мольбы, наполнившая эти испуганные глаза. От щемящей жалости и всепоглощающего гнева она на миг потеряла дар речи. Потом, совладав с собой, сказала:

– Выньте кляп, у нее губы кровоточат. Она уже пережила сегодня страшный шок. Вы хотите, чтобы она умерла от боли и страха?

– О, она не умрет. Эти старые суки не умирают. Они живут вечно.

– Она недостаточно сильна, а какая вам польза от мертвого заложника?

– Так у меня же останетесь вы. Женщина-полицейский куда как большая ценность.

– Вы уверены, что я у вас останусь? Неужели вы думаете, что для меня имеет значение хоть что-то, кроме нее? Послушайте, если вы заинтересованы в моем содействии, вам придется вынуть кляп у нее изо рта.

– Ага, и позволить ей завизжать как резаной свинье? Не то чтобы я когда-нибудь слышал, как визжит свинья, когда ее режут, зато прекрасно знаю, на что будут похожи ее вопли. Я сейчас очень нервничаю и не вынесу этого ора.

– Если она закричит, вы сможете снова заткнуть ей рот, разве нет? Но она не закричит. Я сама об этом позабочусь.

– Ладно. Подойдите и выньте его сами. Но помните, я держу пистолет у ее головы.

Кейт пересекла комнату, опустилась на колени и погладила бабушку по щеке.

– Я сейчас выну кляп, – сказала она. – Ты не должна кричать. Ни звука. Если закричишь, он снова запихнет его тебе в рот. Обещаешь?

Поначалу она не увидела никакой реакции – только эти исполненные дикого ужаса глаза. Но потом бабушкина голова дважды дернулась.

– Не волнуйся, бабуля, – успокоила ее Кейт. – Я с тобой. Все будет хорошо.

Окостеневшие руки с обтянутыми сухой кожей раздутыми суставами впивались в сиденье, словно срослись с деревом. Кейт положила на них свои ладони – руки были сухими, как бумага, холодными и безжизненными. Она крепче прижала к ним ладони и почувствовала, как жизнь и надежда словно бы медленно перетекают в них. Потом ласково приложила правую ладонь к бабушкиной щеке и удивилась: как это она могла находить эту сморщенную плоть отталкивающей? «Мы ведь не прикасались друг к другу уже лет пятнадцать, – вспомнила она. – А сейчас я трогаю ее, и делаю это с любовью».

Когда кляп был вынут, мужчина жестом велел Кейт отойти и сказал:

– Встаньте вон там, у стены. Быстрее.

Она сделала, как он велел. Его глаза неотступно следили за ней.

Привязанная к стулу старуха ритмично открывала и закрывала рот, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба. Тоненькая струйка кровавой слизи стекала по подбородку. Кейт, собравшись с силами, чтобы контролировать голос, хладнокровно произнесла:

– Отчего вы вдруг запаниковали? У нас ведь нет достоверных улик. Вам это должно быть известно.

– О, теперь есть.

Не отводя пистолета от головы старухи, он левой рукой отвернул полу своего пиджака.

– Потерянная пуговица. Уж от ваших экспертов не укрылись эти обрывки ниток. Жаль, что пуговицы такие приметные. Вот что значит иметь вкус к дорогой одежде. Папа всегда предупреждал, что это меня погубит.

Голос у него был высокий, резкий, глаза большие и блестящие, как у наркомана. На самом деле он не так спокоен, как хочет показать, отметила про себя Кейт. И он выпил. Быть может, ее собственного виски, пока ждал. Но это делает его только еще более опасным.

– Одна пуговица? Этого недостаточно, – сказала она. – Послушайте, я не хочу, чтобы из меня делали дуру. Кончайте свое представление. Положите пистолет, идите домой и свяжитесь со своим адвокатом.

– Думаю, теперь я уже не могу себе этого позволить. Есть же еще тот проклятый назойливый священник. Вернее, был. Он страдал пристрастием к мученичеству, бедный придурок. Надеюсь, ему понравилось.

– Вы убили его? Отца Барнса?

– Застрелил. Так что, как видите, мне терять нечего. А поскольку меня ждет не столько суперохраняемая тюрьма, сколько Бродмур[38], то, можно сказать, чем больше, тем веселее.

Это слова какого-то серийного убийцы, вспомнила Кейт. Кто же это был? Хейг?

– Как вы меня нашли? – спросила она.

– По телефонному справочнику, как же еще? Кстати, заставить старуху открыть дверь было совсем нетрудно – я просто назвался старшим инспектором Массингемом.

– Хорошо, а каковы теперь ваши планы?

– Я уезжаю. В Испанию. В гавани Чичестера стоит яхта, которой я умею управлять. «Мейфлауэр». Я на ней плавал. Если вам интересно, она принадлежит любовнику моей сестры. И вы меня туда отвезете.

– Только не сейчас. Нужно подождать, пока дороги станут более свободными. Послушайте, мне так же хочется жить, как и вам. Я не отец Барнс, у меня нет пристрастия к мученичеству. В полиции мне платят хорошо, но не настолько. Я отвезу вас в Чичестер, но только после того, как шоссе А-3 станет свободным, чтобы можно было ехать без задержек. Ради Бога, сейчас же час «пик»! А вы знаете, каково в это время выбираться из Лондона. Я не желаю застрять в пробке, чтобы все водители вокруг с интересом разглядывали приставленный к моему затылку пистолет.

– С чего бы им смотреть на вас? Полиция будет искать одинокого мужчину, а не мужчину с женой и дорогой старой бабушкой.

– Пока они вообще никого не будут искать, есть у них пуговица или нет. Они встревожатся только после того, как обнаружат труп священника и узнают, что у вас есть пистолет. С точки зрения полиции, торопиться некуда. Они ведь даже не знают, что вам уже известно о пуговице. Если мы хотим добраться до места быстро и незаметно, нам нужно свободное шоссе до Чичестера. И нет никакой необходи– мости тащить с собой мою бабушку. Она будет лишь обузой.

– Возможно, но она поедет с нами. Она мне нужна.

Конечно, она ему нужна. Его план был совершенно ясен: Кейт ведет машину, а он сидит сзади, приставив пистолет к голове старухи. А когда прибудут в гавань, Кейт придется помогать ему с яхтой, по крайней мере до тех пор, пока они не выйдут в море. Что потом? Два выстрела – и два тела за бортом? Он о чем-то раздумывал некоторое время, затем сказал:

– Ладно, подождем. Но не больше часа. Здесь есть еда?

– Вы голодны?

– Буду голоден, и нам понадобится провизия в дорогу. Все, что можно унести.

Она сообразила, что это может оказаться важным. Голод, общие нужды, разделенная трапеза, удовлетворение естественных человеческих потребностей. Один из способов установить взаимопонимание, от которого может зависеть их с бабушкой жизнь. Она стала вспоминать, чему ее учили: заложники начинают отождествлять себя со своими захватчиками. Общими врагами становятся наблюдающие снаружи невидимые агенты с их пистолетами, прослушивающими устройствами, присосавшимися к стенам, с их фальшиво увещевающими голосами. Она не собиралась отождествлять себя с ним, даже если им предстояло быть вместе, пока они не умрут с голоду, но кое-что сделать все же могла. Использовать местоимение «мы» вместо «вы». Стараться не провоцировать его, по возможности снимать напряжение и, если понадобится, готовить ему еду.

– Могу пойти посмотреть, что там есть, – предложила она. – Я не держу в доме больших запасов, но яйца, консервы, макароны найдутся, и я могу приготовить то, что собиралась: спагетти по-болонски.

– Только никаких ножей.

– Без ножа много не приготовишь. Надо же мне порезать лук и печенку. Я готовлю спагетти с рубленой печенью.

– А сегодня приготовите без нее.

Спагетти по-болонски. Острый вкус. Можно ли положить в соус что-нибудь, чтобы лишить его дееспособности? Она мысленно перебрала содержимое своей аптечки, но отвергла саму идею как абсурдную. У нее не будет возможности ее осуществить. Он ведь не дурак, будет наблюдать за ней и не съест ничего, пока еду не попробует она сама. Бабушка начала что-то тихо бормотать.

– Мне нужно с ней поговорить, – сказала Кейт.

– Ладно. Но держите руки за спиной и не делайте глупостей.

Необходимо как-нибудь завладеть его пистолетом, но пока рано. Дуло было плотно прижато к бабушкиной голове. Одно подозрительное движение со стороны Кейт – и он нажмет на спусковой крючок. Она склонила ухо к бабушкиным губам, послушала и сказала:

– Ей нужно в туалет.

– Сочувствую, но она останется там, где сидит.

– Слушайте, – вспылила Кейт, – вы хотите, чтобы весь этот час в комнате стояла невыносимая вонь? И в машине, кстати, тоже. Не знаю, как вы, а я брезглива. Дайте мне ее отвести в уборную. Какую опасность она может представлять?

Он снова задумался на минуту.

– Ладно. Отвяжите ее. Но оставьте дверь открытой. И помните: я за вами наблюдаю.

Ей понадобилось не меньше минуты, чтобы развязать неуклюжие узлы, но наконец тряпки упали, и бабушка стала заваливаться вперед, прямо ей на руки. Кейт подняла ее, удивляясь легкости хрупкого, как у птички, тела. Ласково поддерживая и шепча ей на ухо что-то ободряющее, словно ребенку, она почти понесла ее в уборную. Там, продолжая поддерживать одной рукой, другой спустила ей трусы и посадила на толчок, спиной ощущая, что он стоит, прислонившись к стене коридора менее чем в двух ярдах позади, целясь ей в голову.

– Он убьет нас, – прошептала бабушка.

– Глупости, бабуля. Конечно, он нас не убьет.

Бабушка с нескрываемой ненавистью посмотрела через плечо Кейт.

– Он пил твое виски, – прошипела она, – чертов наглец.

– Я знаю, бабуля. Это не важно. Лучше помолчи. Пока.

– Он нас застрелит, я знаю, – повторила она и вдруг добавила: – Твой отец был полицейским.

Полицейским! Кейт чуть не рассмеялась вслух. Если ей суждено было это вообще узнать, то надо же было, чтобы произошло это именно сейчас и здесь, в такой момент. По-прежнему стараясь прикрывать собой бабушку, она спросила:

– Почему ты мне раньше не сказала?

– Ты никогда не спрашивала. И смысла не было рассказывать. Он погиб еще до твоего рождения в автомобильной катастрофе – преследовал преступника. У него были жена и двое детей. Пенсии полицейского едва хватало на них, не говоря уж о тебе.

– Значит, он так и не узнал?

– Нет. А вдове его зачем было рассказывать? Она ничего не могла бы сделать. Это только добавило бы ей горя и хлопот.

– Значит, меня взвалили на твои плечи. Бедная бабуля. Пользы от меня было мало.

– Ты была нормальным ребенком, не хуже любого другого. Я никогда не считала себя праведницей в отношении тебя. Наоборот, всегда чувствовала свою вину.

– Вину?! Ты?! Почему, Господи помилуй?

– Когда она умерла – твоя мама, – я жалела, что это была не ты.

Значит, вот что крылось в основе их отчуждения. Кейт испытала острый прилив радости. Скрючившейся над унитазом, под дулом пистолета, быть может, в нескольких секундах от смерти, ей хотелось смеяться. Она обняла старушку, помогая той встать, почти положила себе на плечо и натянула ей трусы.

– Ну разумеется, ты жалела. Это же естественно и правильно. Она была твоей дочерью. Ты любила ее. Конечно, ты бы предпочла, чтобы умерла я, если уж одной из нас было суждено умереть. – Сказать: «Было бы лучше, если бы это действительно была я» – она не смогла себя заставить.

– Меня это мучило все годы, – пробормотала бабушка.

– Так пусть больше не мучит. У нас впереди еще много лет.

И тут она услышала его приближающиеся шаги и затылком ощутила его дыхание.

– Выходите оттуда и начинайте готовить еду.

Но Кейт было необходимо задать бабушке еще один вопрос. Она не задавала его более двадцати лет, ей это было даже неинтересно. Но сейчас почему-то стало важно. Не обращая на него никакого внимания, она спросила:

– Моя мать… Она радовалась моему рождению?

– Судя по всему, да. Перед смертью она произнесла: «Сладенькая моя Кейт». Так я тебя и назвала.

Значит, все было вот так просто и прекрасно.

Скрипучий голос нетерпеливо произнес:

– Я сказал, выходите. Волоките ее в кухню. Поставьте стул у двери к стене и привяжите ее. Пока вы готовите, я буду держать пистолет у ее виска.

Она снова сделала, как он велел: подобрала полоски простыни с пола в гостиной, осторожно, стараясь не сделать больно, связала бабушке руки за спиной, сделав узлы настолько слабыми, насколько было можно, не сильно рискуя, и сказала:

– Послушайте, я должна кое-что сделать. Мне нужно позвонить своему приятелю, я ждала его к восьми на ужин.

– Не важно. Пусть приходит. К тому времени нас здесь уже не будет.

– Не важно-то не важно, но, обнаружив квартиру пустой, он заподозрит неладное. Проверит машину. Потом позвонит в Ярд. Надо его нейтрализовать.

– Откуда я знаю, что вы его действительно ждете?

– Его инициалы написаны на дощечке, которая висит на стене у вас за спиной. – Она похвалила себя за то, что в заботах сегодняшнего дня не забыла позвонить Алану и отменить их встречу, но не стерла запись на дощечке. – Понимаете, нам нужно добраться до Чичестера раньше, чем кто-нибудь обнаружит наше исчезновение. Мой приятель не слишком удивится, что я отменяю ужин, – мы все равно с ним страшно поссорились, когда он был здесь в последний раз.

Подумав, он сказал:

– Хорошо. Его имя и телефон?

– Алан Скалли, он работает в теологической библиотеке Хоскинза и еще не ушел с работы. По четвергам он сидит там допоздна.

– Я позвоню из гостиной. Вы станете спиной к стене. Не подходите к телефону, пока я не скажу.

Она проследовала за ним в гостиную. Он кивком велел ей встать у стены слева от двери, сам прошел к телефону, находившемуся в нише мебельной стенки рядом с автоответчиком, стоявшим на стопке справочников. Интересно, позаботится ли он о том, чтобы не оставить отпечатков? – мелькнуло у Кейт в голове. Словно мысль передалась ему, он достал из кармана носовой платок и обернул им трубку.

– Кто ответит, сам Скалли или секретарша?

– В это время – он сам. Он сейчас один у себя в кабинете.

– Будем надеяться. И не пытайтесь ничего предпринять, иначе я убью сначала вас, потом старую ведьму. И уж она умрет не сразу, обещаю. Вы – да, но не она. Сначала я развлекусь: включу электроплиту и прижму ее ладонь к горячей конфорке. Помните об этом, если появится искушение показать свое хитроумие.

Кейт даже сейчас не верила, что он на такое способен. Он был убийцей, но не мучителем. Однако, представив себе нарисованную им картину, она вздрогнула. А вот угроза смерти была достаточно реальной. Он ведь уже убил трех человек. Что ему теперь терять? Конечно, он предпочел бы иметь живую заложницу и шофера в ее лице, а также лишнюю пару рук при выходе в море, но если придется убить, он убьет, надеясь, что успеет сбежать прежде, чем найдут их трупы.

– Ну, диктуйте.

Она назвала номер и с громко бьющимся сердцем наблюдала, как он его набирает. На другом конце провода ответили, должно быть, сразу же, потому что меньше чем через четыре секунды он протянул трубку. Она подошла, взяла ее и начала говорить громко и очень быстро, чтобы не позволить Алану ничего спросить:

– Алан? Это Кейт. Сегодняшний вечер отменяется. Послушай, я устала, у меня был чудовищный день, и мне до чертиков надоело готовить тебе каждый раз, когда мы встречаемся. Не звони мне сегодня, просто, если захочешь, приходи завтра. Может, для разнообразия ты меня куда-нибудь пригласишь? И еще, Алан, ради Бога, не забудь принести мне ту книгу, которую обещал. Шекспира, «Тщетные усилия любви». До завтра. Помни о Шекспире. – Она швырнула трубку на рычаг, поняла, что все это время не дышала, и наконец тихо выдохнула, стараясь, чтобы он не заметил этого вздоха облегчения. Интересно, прозвучала ли ее речь хоть отдаленно правдоподобно? Ей самой она казалась явно фальшивой. Смогла ли она его обмануть? Но в конце концов, он же не знал ни Алана, ни ее. Может, между ними принято так разговаривать.

– Все в порядке. Он не придет.

– Да уж, так будет лучше для него самого.

Он молча показал, чтобы она возвращалась на кухню, и там снова занял позицию рядом с бабушкой, приставив к ее голове пистолет.

– Надеюсь, у вас есть вино?

– Вам это наверняка уже известно. Вы ведь обследовали мой бар.

– Да, обследовал. Будем пить божоле. А виски и полдюжины бутылок кларета возьмем с собой. Чувствую, мне понадобиться выпить, прежде чем я пересеку Канал.

Интересно, насколько он опытный моряк, подумала Кейт. И что за яхта этот «Мейфлауэр»? Стивен Лампарт рассказывал о ней, но она не могла вспомнить, что именно. И как он может быть уверен, что она заправлена топливом и готова к плаванию? Или он уже перешагнул границы своего сомнительного здравомыслия и находится в плену фантазий, в которых даже ветер всегда дует ему в паруса?

– Ну, вы собираетесь начинать? У нас не так много времени.

Кейт знала, что все ее движения должны быть медленными, обдуманными, спокойными, – любая неосторожность может оказаться роковой.

– Сейчас я достану сковороду со шкафа, – предупредила она. – Потом мне понадобится рубленое мясо и печенка из холодильника, тюбик томатной пасты и приправы из правого шкафа. Хорошо?

– Мне не нужен урок кулинарии. И помните: никаких ножей.

Начав приготовления, она размышляла об Алане. Что он сейчас делает? Что думает? Наверное, с минуту постоял неподвижно, соображая, что случилось, потом решил, что она пьяна, впала в истерику или сошла с ума, и вернулся к своим книгам. Нет, не может быть! Он знает, что ничего подобного с ней случиться не могло, а если бы она и сошла с ума, то вела бы себя совсем иначе. Но и представить себе, что он тут же начал действовать как надо – звонить в Ярд и требовать коммандера Дэлглиша, – тоже невозможно. Скорее всего он поведет себя как-то необычно, как повела бы себя она, заставь ее каталогизировать его библиотеку. Но упоминание «Тщетных усилий любви» было безошибочным. Он поймет, что она пыталась сообщить ему нечто важное и что она действует под принуждением. Не мог он забыть их разговор о Бероуне – лорде свиты. Читает же он газеты и должен знать, как происходят подобные вещи. Алан не может не понимать, в каком мире мы живем. При нормальных обстоятельствах она никогда бы с ним не говорила в таком тоне. Он достаточно хорошо ее знает, чтобы в этом не сомневаться. Впрочем, знает ли? Они были счастливы в постели более двух лет. Ни в ее теле для него, ни в его для нее не было никаких тайн. Но с каких пор это означает, что люди хорошо знают друг друга?

Стоя спиной к стене и не отводя пистолет от бабушкиной головы, Суэйн пристально следил, как она достает из холодильника упаковку мясного фарша, упаковку печени, готовится выкладывать их на сковороду.

– Вы бывали в Калифорнии? – спросил он.

– Нет.

– Это единственное место, где можно жить. Солнце. Океан. Все сверкает. Люди не серые, не испуганные, не полуживые. Впрочем, вам бы не понравилось. Это место не в вашем вкусе.

– Почему же вы туда не вернетесь?

– Не могу себе позволить.

– Из-за стоимости билета или из-за дороговизны жизни?

– Причина в другом. Отчим платит мне за то, чтобы я держался от него подальше. Если вернусь, потеряю денежное содержание.

– А работу разве найти нельзя?

– О, тогда я могу потерять кое-что еще. Тут замешан Сёра моего приемного папочки.

– Картина? Что вы с ней сделали?

– Догадливая. Как вы узнали? Историю искусств в полицейской школе, кажется, не изучают.

– Что вы с ней сделали?

– Несколько раз проткнул ножом. Мне хотелось испортить что-нибудь, чем он дорожит. В сущности, не так уж он ею и дорожил. Ему была важна ее стоимость. Воткнуть нож в мамочку было бы не так действенно, правда?

– А что с вашей матерью?

– О, она держится за моего отчима. Приходится, потому что деньги – у него. В любом случае дети ее никогда особо не заботили, по крайней мере собственные. Барбара была для нее слишком красива, она ее не любила. Боялась, что отчим ее слишком полюбит.

– А вас?

– Меня они оба знать не желают. И никогда не желали. Никто. Ни отчим, ни тот, что был до него. Но они меня узнают. Узнают!

Выложив фарш на сковороду, Кейт начала помешивать его лопаткой. Стараясь сохранять спокойствие в голосе, словно это был самый обычный ужин, а он – самый обычный гость, она сказала:

– Сюда бы нужен лук.

– Забудьте про лук. А где ваша мать?

– Моя мать умерла, а об отце я никогда ничего не знала. Я незаконнорожденная. – Сообщив ему это, она надеялась вызвать у него хоть какие-то человеческие эмоции – любопытство, жалость, презрение, наконец. Не сострадание, конечно, но даже презрение – уже было бы что-то, какой-никакой человеческий отклик. Если она хочет, чтобы они с бабушкой выжили, ей следует установить с ним хоть какие-то отношения, отличные от страха, ненависти, вражды. Но когда он заговорил, в его голосе не было ничего, кроме равнодушной насмешки:

– Ах, так вы из этих? У них у всех клеймо на плече – ублюдки. Как я не догадался? Я вам кое-что расскажу о своем отце. Когда мне было одиннадцать лет, он заставил меня сделать анализ крови. Пришел врач, воткнул мне в руку иглу. Я не мог смотреть, как моя собственная кровь всасывается в шприц. Меня охватил дикий ужас. Он пытался доказать, что я не его сын.

– Чудовищно поступить так с ребенком, – искренне посочувствовала Кейт.

– А он и был чудовищный человек. Но я ему отомстил. А вы поэтому пошли в полицию – чтобы отомстить всем нам?

– Нет, просто чтобы зарабатывать на жизнь.

– Есть же и другие способы. Вы могли бы стать приличной проституткой. Их очень не хватает.

– Проститутки – тот тип женщин, который вам нравится?

– Нет, тот тип, который мне нравится, не так легко доступен – невинные.

– Как Тереза Нолан?

– Значит, вам и это известно? Я ее не убивал. Она сама покончила с собой.

– Потому что вы заставили ее избавиться от ребенка?

– Ну, едва ли она могла рассчитывать вырастить его, не так ли? И как она могла доказать, что это мой ребенок? Вы ведь – все вы – никогда точно не знаете, кто отец. Если Бероун с ней и не спал, то хотел. Клянусь, хотел. Иначе почему бы он бросил меня тогда в реку? Я мог бы столько для него сделать, помочь ему, если бы он мне позволил. Но он не снисходил даже до того, чтобы говорить со мной. Кем он себя возомнил? Он собирался бросить мою сестру – мою сестру! – ради своей унылой шлюхи или ради своего Бога, какая, к черту, разница? Он собирался продать дом, сделать нас бедными и презираемыми. Он унизил меня в присутствии Дайаны. Что ж, не на того напал.

Голос звучал по-прежнему тихо, но Кейт казалось, что он звенит, заполняя все помещение, заряженный гневом и торжеством.

Его можно сейчас спрашивать о чем угодно, он хочет выговориться. Им всегда это нужно. Почти между прочим, выдавливая на сковороду томатную пасту из тюбика и доставая приправы, она спросила:

– Вы знали, что он будет в ризнице. Он бы не ушел из дома, никому не сказав, где его искать, тем более что умирающий мог послать за ним в любую минуту. Вы велели мисс Мэтлок солгать нам, но она знала, где он будет, и сообщила вам.

– Он дал ей номер телефона. Я догадался, что это телефон церкви, но позвонил в справочную. Номер, который они мне дали, совпал с тем, который оставил он.

– А как вы добрались с Камден-Хилл-сквер до церкви? В такси? На машине?

– На велосипеде, на его велосипеде. Взял ключ от гаража в шкафчике у мисс Мэтлок. Холлиуэлл к тому времени уже отбыл, что бы он там ни плел полиции. Свет у него в окнах не горел, и «ровера» не было. Я не стал брать «гольф» Барби – слишком бросается в глаза. А велосипед ничуть не медленнее, к тому же я мог подождать в тени кустов, пока дорога станет свободной, а потом быстро выехать. И я не стал оставлять его у церкви снаружи, где его могли увидеть. Спросил у Пола, можно ли ввести его внутрь и оставить в проходе. Погода была великолепная, так что насчет грязных следов от шин беспокоиться не стоило. Как видите, я все предусмотрел.

– Не все. Вы взяли спички.

– Но я вернул их на место. Спички ничего не доказывают.

– Значит, он впустил вас вместе с велосипедом. Вот это мне кажется странным – то, что он вас впустил.

– Это еще более странно, чем вы думаете. Гораздо более странно. В тот момент я этого не понимал, но теперь понимаю: он знал, что я приду. Он меня ждал.

Кейт содрогнулась от почти суеверного ужаса. Ей хотелось крикнуть: «Но он не мог знать! Это невозможно!» Вместо этого она спросила:

– А Харри Мак? Вам действительно пришлось его убить?

– Разумеется. Ему не повезло, что он туда забрел. Впрочем, бедному придурку так даже лучше. Не жалейте Харри Мака. Я оказал ему любезность.

Повернувшись к нему лицом, Кейт спросила:

– А Дайана Траверс? Ее тоже вы убили?

Он косо усмехнулся и посмотрел куда-то сквозь нее, будто бы вновь переживая тайное удовольствие.

– В этом не было необходимости. Водоросли сделали это за меня. Я просто вошел в воду и наблюдал, как она тонет. Сначала белое пятно рассекало воду, потом пошло ко дну – и ничего не осталось, только жидкая чернота. Я ждал, считая секунды. Вдруг рядом со мной вынырнула рука – только рука, бледная и словно бы отделенная от тела. Вот это было жутко. Вот так. Смотрите – вот так. – Он резко выбросил вперед левую руку со скрюченными пальцами.

Кейт заметила натянутые сухожилия под молочно-белой кожей. Она молчала. Медленно расслабив пальцы, он уронил руку и сказал:

– А потом и она исчезла. Я продолжал ждать, отсчитывая секунды, но больше ничего не было, даже ряби на воде.

– И вы поплыли, оставив ее тонуть?

Его глаза не без усилия сосредоточились на ней, и она снова услышала в его голосе заряд ненависти и торжества.

– Она смеялась надо мной. Никто не смеет надо мной смеяться. И никто больше не будет.

– А что вы чувствовали потом, зная, что сделали в ризнице, помня всю эту кровавую бойню?

– Всегда нужна женщина, – не отвечая на ее вопрос, продолжил он, – и у меня под рукой она оказалась. Не такая, какую я бы выбрал сам, но приходится довольствоваться тем, что имеешь. Это тоже было очень предусмотрительно с моей стороны. Я знал, что она никогда не проговорится после того, что между нами было.

– Мисс Мэтлок. Вы использовали ее не раз и по разным поводам.

– Не больше, чем Бероуны. Они считали, что она им безгранично предана. И знаете почему? Потому что они никогда не давали себе труда задаться вопросом, что она должна думать на самом деле. Такая расторопная, такая преданная. Почти член семьи, если не считать того, что она им никогда не являлась. Она их ненавидит. Не осознает этого – пока не осознает по-настоящему, – но она их ненавидит и однажды прозреет. Как я. Эта старая сука леди Урсула… Я видел, что она с трудом сдерживается, чтобы не выдать своего отвращения, когда Ивлин к ней прикасается.

– Ивлин?

– Мэтти. У нее, знаете ли, есть имя. Это они дали ей кличку, как кошке или собаке.

– Если они годами чрезмерно загружали ее работой, почему она не ушла?

– Слишком труслива. Она немного свихнулась, а раз ты побывал в сумасшедшем доме, да еще твой папаша убийца, люди начинают относиться к тебе с подозрением. Они не уверены, что тебе можно доверить их драгоценных отпрысков или позволить хозяйничать на кухне. О, Бероуны использовали ее в хвост и в гриву. Почему только они решили, что ей доставляет удовольствие носиться с этой эгоистичной старухой и обмывать ее обвисшие груди? Господи, не дай мне Бог состариться!

– Вы состаритесь, – пообещала Кейт. – Там, куда вас отправят, о вас будут хорошо заботиться. Здоровое питание, ежедневные упражнения, сон за крепко запертой дверью. Вы доживете до глубокой старости.

Он рассмеялся:

– Но они меня не убьют, правда? Они не могут. И я снова выйду на свободу. Излеченный. Вы удивитесь, как быстро меня вылечат.

– Только не в том случае, если вы убьете офицера полиции.

– Тогда будем надеяться, что мне не придется этого делать. Когда эта штука будет готова? Я хочу поскорее уехать.

– Скоро, – пообещала Кейт. – Уже скоро.

В кухне запахло пряным соусом. Кейт достала банку с макаронами и бросила пригоршню в соус, предварительно поломав. Треск показался неестественно громким. Если Алан позвонил в полицию, подумала она, они должны быть уже здесь, готовятся, наблюдают, прослушивают. Интересно, как они все разыграют? Позвонят и начнут долгий процесс переговоров? Ворвутся внутрь? Наверное, ни то ни другое. Пока не дадут ей знать о своем присутствии, они будут слушать и наблюдать, зная, что рано или поздно он вместе с заложницами выйдет из квартиры. Тогда у них появится наиболее удобный шанс захватить его. Если, конечно, они действительно здесь. Если Алан принял меры.

– Господи, – вдруг сказал он, – какое жалкое место. Неужели вы этого не видите? Вы думаете, оно приличное. Нет, вы считаете, что оно более чем приличное. Вы даже гордитесь им, не так ли? Какой унылый, заурядный, мрачный, консервативный «хороший вкус». Шесть мерзких чашек, висящих на крючочках. Вам ведь больше не нужно, правда? Шесть человек – вполне достаточно. Больше никто не придет, потому что ему не хватит чашки. И в шкафу то же самое. Я заглянул. Я знаю. Всех предметов по шесть штук. Все целенькое. Ни щербинки. Все аккуратно расставлено. Шесть глубоких тарелок, шесть мелких, шесть десертных. Господи, мне достаточно было открыть этот шкаф, чтобы понять, что вы собой представляете. Вам никогда не хотелось прекратить считать посуду и начать жить?

– Если под жизнью вы подразумеваете насилие и хаос, то нет. Этого я достаточно насмотрелась в детстве.

Не отнимая пистолета от головы бабушки, он потянулся левой рукой назад и открыл защелку на дверце шкафа. Потом достал одну за другой мелкие тарелки и поставил их на стол.

– Они выглядят ненастоящими, правда? Кажется, что они не бьются. – Взяв одну тарелку, он грохнул ее о край стола. Тарелка разломилась точно пополам. Он взял следующую. Кейт спокойно продолжала стряпать, слушая, как бьются одна за другой тарелки. Осколки он аккуратно складывал на столе. Пирамида росла. Каждый удар напоминал пистолетный выстрел. Если полиция действительно здесь, подумала Кейт, если у них есть прослушивающие устройства, они это услышат и постараются идентифицировать звуки. Им тоже может прийти в голову, что здесь стреляют.

– Вам повезло, что снаружи нет легавых. Они бы заинтересовались, что я здесь делаю. Жаль было бы старую суку, если бы они сюда ворвались. Битые тарелки – это не грязь, вот кровь и мозги… Их на столе аккуратно не сложишь.

– Как вам это удалось? – спросила Кейт. – Как вам удалось не насторожить его? Вы ведь должны были войти в комнату полуголым, с бритвой в руке. – Она задала вопрос, чтобы польстить ему, успокоить. Чего она не ожидала, так это его ответа. Он вырвался из него так, как если бы они были любовниками и он наконец получил возможность сделать долгожданное признание:

– Вы ничего не понимаете! Он хотел умереть, чтоб ему сгнить поскорее, хотел! Он практически просил об этом. Он мог попытаться остановить меня, взмолиться, уговорить, затеять драку. Попросить о пощаде. «Нет, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста!» Все, что я хотел от него услышать, – слово «пожалуйста». Одно-единственное. Смог же священник его произнести. Но Пол Бероун, конечно, нет. Он смотрел на меня с таким презрением. А потом повернулся спиной. Говорю вам, он повернулся ко мне спиной! Когда я вошел, полуобнаженный, с бритвой в руке, мы долго стояли, глядя друг на друга. Он уже знал. Конечно, знал. Но я бы не сделал этого, если бы он не вел себя со мной так, будто я какой-то недочеловек. Я ведь пощадил мальчика. Я умею быть милосердным. Кстати, тот мальчик болен. Если вы выберетесь отсюда живой, сделайте для него что-нибудь, ради Иисуса. Или вам тоже наплевать?

Синие глаза вдруг заблестели. Он плачет, догадалась Кейт. Он действительно плачет. Суэйн плакал безмолвно, ни один мускул не дрогнул на его лице. И у нее похолодела кровь, потому что она поняла: теперь возможно все. Она не испытывала жалости к нему – лишь отстраненное любопытство – и почти не смела дышать, опасаясь, чтобы у него не дрогнула рука, чтобы пистолет, прижатый к бабушкиной голове, не выстрелил. Она видела расширившиеся глаза старушки, остекленевшие так, словно та была уже мертва, ее застывшую от ужаса фигуру. Бабушка боялась даже моргнуть под дулом, больно вдавившимся в беззащитный череп. Но Суэйн взял себя в руки. Издав то ли всхлип, то ли смешок, он сказал:

– Господи Иисусе, ну и глупый, должно быть, вид у меня был: практически голый, в одних брюках, и с бритвой. Он не мог не заметить бритву, я ведь ее не прятал. Он должен был прийти в ужас, предотвратить… Но он знал, зачем я пришел, потому что посмотрел на меня так, словно сказал: «А, это ты. Как странно, что это оказался именно ты». Как будто у меня не было выбора. Как будто я был всего лишь инструментом. Безмозглым. Но у меня был выбор. И у него тоже. Господи, он ведь мог меня остановить. Почему он этого не сделал?!

– Я не знаю, – призналась Кейт. – Не знаю, почему он вас не остановил. – И спросила: – Вы сказали, что пощадили мальчика. Какого мальчика? Вы разговаривали с Дарреном?

Он не ответил. Стоял, уставившись на нее, но не видя, пребывая в своем особом мире. Потом сказал таким холодным, таким зловещим голосом, что она едва узнала его:

– Эта просьба насчет Шекспира… «Тщетные усилия любви». Это был код, да?

На его лице появилась мрачная довольная улыбка, а Кейт подумала: «О Боже, он догадался и радуется своей сообразительности. Теперь у него есть предлог убить нас». Сердце бешено заколотилось, как зверек, кидающийся изнутри на грудную клетку. Но она сумела выговорить вполне спокойно:

– Разумеется, нет. Какой код? Что это вам в голову взбрело?

– Ваш книжный шкаф. Пока вы не пришли, я обследовал вашу квартиру и заглянул в него. Подспорьем для самосовершенствования вашу библиотеку не назовешь – обычный скучный набор, какой люди заводят, чтобы произвести впечатление. Или ваш приятель пытается вас просвещать? Тоже дело. Так или иначе, Шекспир у вас есть.

Едва разомкнув губы, ставшие вдруг сухими и распухшими, она тем не менее твердо произнесла:

– Это не код. Какой может быть код?

– Надеюсь ради вас самой, что это так. Я не собираюсь нервничать, сидя в этой дыре, и дожидаться, пока полиция найдет предлог, чтобы ворваться и убить меня. О, это была бы чистая работа. Никаких неприятных вопросов. Я знаю, как они действуют. Поскольку смертная казнь запрещена, они создают свои отряды ликвидаторов. Со мной это дело не пройдет. Так что молитесь, чтобы мы смогли благополучно уйти отсюда, пока они не явились. Бросайте свою стряпню. Мы уходим.

О Боже, подумала Кейт. Он не шутит. Лучше было ничего не делать, не звонить Алану, как можно скорее убраться из дома и надеяться, что по дороге машина разобьется. Сердце ее на миг замерло, по телу разлился ледяной холод. В комнате, во всей квартире что-то неуловимо изменилось. Что именно, она поняла в следующий момент. Нескончаемый шум машин, доносившийся с улицы хоть и приглушенно, но непрерывно, стих, по Лэдброук-роуд не двигалась ни одна. Полиция перекрыла движение. Началась операция по захвату. Он тоже вот-вот это поймет.

«Я этого не вынесу, – подумала Кейт. – При захвате он ни за что не останется живым. Никто из нас не останется. Он ведь говорил не зря. Как только осознает, что полиция здесь, как только они позвонят, он нас убьет. Я должна отобрать у него пистолет. Немедленно».

– Смотрите, все уже готово, – сказала она. – Можно есть. Это займет всего несколько минут, а то по дороге нам едва ли удастся перекусить.

Помолчав немного, он произнес ледяным голосом:

– Я хочу взглянуть на вашего Шекспира. Принесите его.

Она подцепила вилкой макаронину со сковороды, дрожащей рукой поднесла ко рту и, не оборачиваясь, повторила:

– Почти готово. Послушайте, я занята. Почему бы вам не взять его самому? Вы же знаете, где он стоит.

– Пойдите и принесите, если не хотите избавиться от этой старой кошелки.

– Ладно.

Сейчас или никогда.

Уняв дрожь в руках, она левой рукой расстегнула две верхние пуговицы на блузке, словно в кухне вдруг стало слишком жарко. Прямо перед ней на разделочной доске лежал кусок печенки, завернутый в окровавленную бумагу. Она погрузила в него пальцы, потерла и помяла, измазав руки в крови. Это было делом нескольких секунд, не более. Потом быстрым движением яростно схватила себя окровавленной рукой за горло, резко развернулась – глаза у нее были широко раскрыты, голова откинута назад – и швырнула вперед покрытый сгустками свернувшейся крови ком. В его глазах даже не успел отразиться ужас, он лишь судорожно вдохнул, словно всхлипнул, а она уже бросилась на него, и они вместе рухнули на пол. Кейт услышала, как с лязгом упал оброненный им пистолет, потом – глухой удар, когда он рикошетом отскочил от двери.

Суэйн был хорошо натренирован. Он оказался таким же отличным бойцом, как она сама, и таким же отчаянным. И он был силен, гораздо сильнее, чем она ожидала. Как-то конвульсивно дернувшись, он оказался на ней сверху, лицом к лицу, свирепый, как насильник, от его грубого дыхания у нее скребло в горле. Она всадила колено ему в пах, услышала, как он взвыл от боли, оторвала его руки от своего горла и стала шарить рукой по полу в поисках пистолета. Но в следующий момент сама закричала от боли – он вдавил большие пальцы ей в глазницы. Сцепившись, они оба отчаянно пытались дотянуться до пистолета. Но Кейт ничего не видела. Перед глазами у нее плясали звезды разноцветной боли, и оружие нащупала его правая рука.

Выстрел сотряс воздух, как мощный взрыв. Когда раздался второй взрыв – входная дверь распахнулась. Кейт смутно увидела мечущиеся контуры мужских фигур, потом они остановились, возвышаясь над ней подобно темным колоссам с вытянутыми руками, сжимавшими оружие. Кто-то помог ей встать. Раздавались крики, команды, стоны. А затем она увидела в дверях Дэлглиша, который направлялся к ней, неторопливо, целеустремленно, как в замедленной съемке, окликая ее по имени, стараясь заставить ее сосредоточить взгляд только на нем. Но она все же повернулась и посмотрела на бабушку. В провалившихся глазах все еще был запечатлен нечеловеческий страх. Волосы по-прежнему свисали разноцветными космами из-под марлевой повязки. Но больше ничего не было. Ничего. Нижняя часть лица была полностью снесена. Привязанная собственными руками Кейт к стулу разорванными простынями, она даже не могла упасть. В ту секунду, которую Кейт только и смогла выдержать это зрелище, ей показалось, что бабушка смотрит на нее с печальным, укоризненным удивлением. Кейт дико зарыдала, уткнувшись в грудь Дэлглиша, пачкая окровавленными руками его пиджак, и услышала, как он шепчет:

– Все хорошо, Кейт. Все хорошо. Все хорошо.

Но все не было хорошо. Никогда не было. И никогда не будет.

Он стоял, крепко обнимая ее за плечи, посреди шума схватки и громких мужских голосов, отдававших команды. Потом она отстранилась от него, стараясь взять себя в руки, и поверх его плеча увидела горящие, торжествующие глаза Суэйна. Он был в наручниках. Какой-то неизвестный ей офицер тащил его из комнаты, но он оборачивался, стараясь поймать именно ее взгляд, как будто, кроме нее, здесь никого больше не было. Уже на пороге он резко дернул головой в направлении бабушкиного тела и сказал:

– Ну что ж, вот вы от нее и освободились. Не хотите поблагодарить меня?

Книга седьмая

Последствия катастрофы

1

Массингем никогда не мог понять, почему у офицеров полиции принято присутствовать на похоронах жертв убийств. Пока преступление еще не раскрыто, в этом, может, и есть какой-то смысл, хотя сам он не верил в теорию, будто убийца может появиться перед публикой только ради того, чтобы насладиться зрелищем трупа своей жертвы, опускаемого в землю или сжигаемого в огне. К тому же Массингем испытывал необъяснимое отвращение к процедуре кремации – в его семье на протяжении многих поколений предпочитали знать, где покоятся кости предков, – не любил религиозную музыку в записи, литургию, лишенную благодати и смысла, а также ханжеские попытки облагородить простой акт гигиенической утилизации фальшивой значимостью.

Похороны миссис Мискин разбередили все эти его предубеждения. Еще противнее ему стало, когда наступила очередь ритуала осмотра венков – жалкой маленькой шеренги цветочных композиций, выставленных вдоль стены крематория, среди которых был и особенно вычурный образец – от их отряда. Интересно, кому поручили купить его и было ли это неискренним посланием миссис Мискин, которая его не увидит, или Кейт, которой оно не нужно? – подумал он. К счастью, церемония оказалась короткой и совпала по времени с экстравагантно-вульгарными похоронами какой-то поп-звезды, проходившими в соседнем зале, так что интерес публики и прессы к их второстепенному мероприятию был невелик.

Далее предстояло ехать на поминки в квартиру на Лэнсдаун-роуд. Ожидая Дэлглиша в машине, он надеялся, что Кейт позаботилась хотя бы о том, чтобы выпивки было достаточно, – ему позарез нужно было выпить. Настроение шефа церемония, судя по всему, тоже подпортила. По дороге в южную часть Лондона он был молчалив даже больше обычного.

– Вы читали статью отца Барнса в одном из воскресных тяжеловесов, сэр? – спросил Массингем. – Он явно претендует на то, что в церкви Святого Матфея имело место некое чудо, поскольку после первой ночи, проведенной в ризнице сэром Полом, у того на запястьях якобы появились стигматы.

Дэлглиш смотрел на дорогу прямо перед собой.

– Читал.

– Как вы думаете, это правда?

– Найдется достаточно людей, желающих поверить в это, чтобы в обозримом будущем церковь наполнялась народом. Безусловно, можно будет позволить себе купить новый ковер для малой ризницы.

– Интересно, зачем он это сделал – я имею в виду отца Барнса? Леди Урсуле это едва ли понравится. А Бероуну так и вовсе было бы отвратительно.

– Да, ему это было бы отвратительно, – согласился Дэлглиш. – Или, быть может, показалось бы забавно. Откуда нам знать? Что же касается того, зачем отец Барнс это сделал, так, видимо, даже священники не обладают иммунитетом против искушения прослыть героем.

Они ехали по Финчли-роуд, когда Массингем заговорил снова:

– Насчет Даррена, сэр. Похоже, его мамаша окончательно дала деру. Комиссия по делам несовершеннолетних подала в суд прошение о замене надзора опекой. Бедный паршивец, уж хлебнет он с лихвой от «государства всеобщего благоденствия».

– Да, я слышал, директор социальной службы нашел время позвонить мне, – ответил Дэлглиш, по-прежнему не сводя глаз с дороги. – Все еще хуже. Они считают, что у него лейкемия.

– Плохо дело.

– Но у него хорошие шансы на излечение – болезнь в ранней стадии. Его вчера отвезли на Грейт-Ормонд-стрит[39].

Массингем улыбнулся. Дэлглиш удивленно посмотрел на него.

– Что тебя так веселит, Джон?

– Ничего, сэр. Я подумал о Кейт. Вероятно, она спросит меня, всерьез ли я предполагаю, что Бог убил Бероуна и Харри, чтобы излечить Даррена от лейкемии. Ведь, в конце концов, именно Суэйн первым указал на то, что мальчишка болен.

Этого говорить не следовало, голос шефа стал ледяным.

– Это было бы несколько экстравагантным использованием человеческих ресурсов, тебе не кажется? Смотри на дорогу, Джон, ты превышаешь скорость.

– Простите, сэр.

Он ослабил педаль газа, и больше до конца поездки они не произнесли ни слова.

2

Час спустя, стараясь удержать на колене тарелку с огуречными сандвичами, Дэлглиш думал, что все поминки, на которых ему довелось присутствовать, были забавно похожи друг на друга: смесь облегчения, неловкости и ирреальности. Но эти вызвали у него более сильные эмоции и более личные воспоминания. Ему было тринадцать лет. Он с родителями приехал в норфолкский сельский дом после того, как его отец совершил погребальную службу над местным фермером-арендатором. Наблюдая, как молодая вдова в новом черном платье, которого она, по идее, не могла себе позволить, потчевала гостей домашними колбасками и сандвичами, как настойчиво предлагала ему фруктовый пирог, его любимый, как ей было известно, он впервые испытал взрослую, почти безысходную скорбь и восхитился благородством, с каким бедные и смиренные люди переживают ее. Понятие смирения никогда не приходило ему в голову в связи с Кейт Мискин, и у нее не было ничего общего с той деревенской вдовой и ее одиноким и неопределенным будущим, но когда он увидел поминальный стол – сандвичи, приготовленные перед отъездом в крематорий и закрытые фольгой, чтоб не заветрились, и фруктовый пирог, – это вызвало в нем такой же прилив жалости. Он догадался, что ей трудно было решить, что уместнее – алкоголь или чай. Она выбрала чай, и оказалась совершенно права.

Публики собралось не много, и она выглядела странно разношерстной. Пакистанец, бывший сосед миссис Мискин, со своей красавицей женой чувствовали себя здесь гораздо свободнее, чем на каком-нибудь пышном торжестве, и вели себя с изысканным достоинством. Алан Скалли, помогавший разносить чай, старался держаться в тени. Быть может, не хочет, чтобы создавалось впечатление, будто он имеет право чувствовать себя здесь отчасти хозяином, предположил Дэлглиш, но, поразмыслив, решил, что такое объяснение чересчур натянуто. На самом деле ему было в высшей степени безразлично, что подумают о нем другие. Наблюдая, как Скалли с не совсем уверенным видом раздает тарелки, Дэлглиш вспомнил тот удивительный телефонный разговор, настойчивость, с какой Скалли требовал, чтобы его соединили именно с коммандером Дэлглишем, ясность изложения фактов, поразительно спокойный голос и, наконец, проницательность выводов.

– И еще одно, коммандер. Между тем, как я снял трубку, и тем, как она заговорила, была пауза, и говорила она слишком быстро. Думаю, номер набрал кто-то другой, а потом передал трубку ей. Я подумал и пришел к единственно, с моей точки зрения, возможному выводу, который подтверждается фактами. Она действовала под принуждением.

Глядя на долговязую фигуру Скалли, добрые глаза за очками в роговой оправе, на узкое, весьма красивое лицо и длинные белокурые растрепавшиеся волосы, Дэлглиш подумал: какой неподходящий для Кейт любовник – если, конечно, он ее любовник. Но тут он поймал взгляд Скалли, устремленный на Кейт, беседовавшую с Массингемом, – оценивающий, напряженный, уязвимый в своем откровенном желании, – и понял: он ее любит. Интересно, знает ли об этом Кейт и, если знает, насколько это важно для нее?

Первым ушел Алан Скалли, незаметно, деликатно, не делая из своего ухода решительной акции. Когда пакистанцы тоже распрощались, Кейт стала переносить посуду на кухню. У всех было ощущение разрядки и обычной неловкости, наступающей в конце подобного мероприятия. Мужчины раздумывали, следует ли предложить помощь хозяйке или Кейт мечтает, чтобы они поскорее ушли. И тут она вдруг заявила, что хочет вернуться с ними в Ярд. Убедительной причины, по которой она должна была бы остаться дома, действительно не было.

Но Дэлглиша немного удивило, когда, войдя следом за ним в кабинет, она встала напротив его стола чуть ли не по стойке «смирно», будто приготовилась получить нагоняй. Он поднял голову и увидел, что лицо у нее вспыхнуло от смущения.

– Спасибо за то, что взяли меня в свой отряд, – почти угрюмо сказала она. – Я многое здесь поняла. – Интонация была такой резкой, чтобы не сказать невежливой, что он догадался, чего ей стоило произнести эти слова.

– Жизнь постоянно нас чему-то учит, – мягко ответил он. – Вот почему она зачастую бывает так сурова.

Она кивнула так, словно это она его отпускала, повернулась и все так же прямо зашагала к двери. Но на полпути обернулась и крикнула:

– Я никогда не узнаю, хотела ли я, чтобы все случилось именно так. Ее смерть. Спровоцировала ли я ее. Было ли это намеренно. Я никогда этого не узнаю. Вы слышали, что сказал Суэйн: «Не хотите меня поблагодарить?» Он все понял. Вы сами слышали. Как мне узнать?

Он сказал в ответ единственное, что было возможно в этой ситуации:

– Разумеется, вы не хотели, чтобы это случилось. Когда подумаете спокойно и разумно, вы это поймете. Вы неизбежно будете чувствовать свою частичную ответственность. Так всегда бывает, когда мы теряем человека, которого любим. Это естественное чувство вины, но оно нерационально. Вы сделали то, что считали в тот момент правильным. Никто из нас не смог бы сделать больше. Не вы убили свою бабушку. Это сделал Суэйн, она оказалась его последней жертвой.

Но когда речь идет об убийстве, последней жертвы не бывает, мысленно добавил он. Ни один человек, которого коснулась смерть Бероуна, не остался прежним – ни он сам, ни Массингем, ни отец Барнс, ни Даррен, ни даже эта несчастная старая дева мисс Уортон. Кейт прекрасно это понимает. Почему же она решила, что с ней будет по-другому? Его избитые фразы ободрения прозвучали фальшиво и слишком гладко, потому что есть нечто не подвластное его желанию кого-то успокоить. Нога Бероуна, вжимавшая педаль газа на том опасном повороте, окровавленные руки Кейт, устремленные к убийце. Есть действие и есть сознание. Но Кейт упряма, она разберется. В отличие от Бероуна она научится нести тяжесть своей личной вины так же, как Дэлглиш научился нести свою.

3

Опыт знакомства мисс Уортон с детскими лечебными учреждениями ограничивался случаем пятидесятилетней давности, когда ее положили в местную больницу, чтобы удалить миндалины. Едва ли пребывание в Грейт-Ормонд-стрит сильно отличалось от ее травматических воспоминаний о том испытании. Впечатление было такое, будто она пришла на детский утренник: палаты ярко освещены, кругом игрушки, заботливые матери, веселая кутерьма. Впечатление сохранялось до тех пор, пока она не увидела бледные лица и исхудавшие конечности ребятишек. Они больны, сказала она себе, они все больны, и некоторые из них умрут. Этого не предотвратить.

Даррен был одним из них. Он сидел в постели и сосредоточенно складывал головоломку. С чувством собственной важности он сказал:

– От той болезни, которая у меня, можно умереть. Тут мне один мальчишка сказал.

– О, Даррен, нет, нет! – громко запротестовала мисс Уортон. – Ты не умрешь!

– Я тоже так считаю. Но мог бы. Я теперь переехал к приемным родителям. Вам сказали?

– Да, Даррен, это замечательно. Я так за тебя рада. Тебе у них хорошо?

– Вообще они ничего. Дядя собирается взять меня на рыбалку, когда я отсюда выйду. Они придут ко мне попозже. И у меня теперь есть велосипед – с высоким рулем.

Его взгляд был устремлен на дверь. С тех пор как она вошла, он почти не смотрел на нее, а подойдя к его кровати, мисс Уортон заметила в его лице почти взрослое смущение и вдруг увидела себя со стороны его глазами, глазами, должно быть, всех здешних ребятишек: жалкая, довольно глупая старая женщина с неуместным подарком – африканской фиалкой в маленьком горшочке.

– Мне не хватает тебя в церкви Святого Матфея, Даррен, – сказала она.

– Да. Только, наверное, у меня теперь не будет времени туда ходить.

– Конечно, не будет. Ты ведь будешь жить в своей приемной семье, я прекрасно понимаю.

Ей хотелось добавить: «А ведь нам бывало хорошо вместе, правда?» – но она сдержалась. Это было бы слишком похоже на униженную мольбу о том, чего он, как она понимала, не может ей дать.

Она принесла ему эту фиалку, потому что цветок в горшке для больницы удобнее, чем букет. Но он почти не взглянул на него, он обозревал набитую игрушками палату, и ей стало неловко: как взрослому человеку могло прийти в голову, что это подходящий для ребенка подарок? Фиалка ему не нужна, и она сама ему не нужна. «Он меня стыдится, – пришло ей в голову. – Хочет отделаться, пока не пришел его новый дядя». Даррен едва ли заметил, как она попрощалась с ним и тихонько выскользнула за дверь, по дороге вручив фиалку одной из медсестер.

Сев в автобус, она доехала до Харроу-роуд и пешком пошла в церковь. Там у нее было полно работы. Отец Барнс, отказавшись после больницы от отпуска для восстановления здоровья, вернулся всего два дня назад, но количество служб и численность паствы возросла с тех пор, как в газете была напечатана его статья о чуде, и после сегодняшней вечерни ожидалась длинная очередь желающих причаститься. Церковь Святого Матфея уже никогда не будет такой, как прежде. «Интересно, как долго здесь будет оставаться место для меня?» – подумала мисс Уортон.

После убийства она впервые входила в церковь одна, но в своем одиночестве и страдании едва ли отдавала себе в этом отчет, пока не попыталась отпереть дверь и не обнаружила, так же как в то ужасное утро, что ключ не поворачивается. Как и тогда, дверь оказалась незапертой. С бьющимся сердцем она толкнула ее и позвала:

– Отец Барнс, вы здесь? Святой отец?

Молодая женщина в жакете и голубом шарфе на голове вышла из малой ризницы. Она была обыкновенной, приличной, совсем не страшной и, увидев побелевшее лицо мисс Уортон, сказала:

– Простите. Я вас напугала?

Мисс Уортон выдавила слабую улыбку.

– Нет-нет, что вы. Просто я не ожидала здесь никого увидеть. Вам что-то нужно? Отец Барнс придет только через полчаса.

– Нет, мне ничего не нужно, – ответила женщина. – Я была другом Пола Бероуна и просто хотела побыть одна в малой ризнице, увидеть, где это случилось, где он умер. Я уже ухожу. Отец Барнс велел вернуть ключ ему, но, может быть, можно оставить его вам, раз вы здесь?

Она протянула ключ, мисс Уортон взяла его и, стоя в нефе, смотрела вслед удалявшейся женщине. Дойдя до двери, та оглянулась и сказала:

– Он был прав. Коммандер Дэлглиш. Это просто комната, совершенно обычная комната. Там ничего нет, не на что смотреть.

С этими словами она вышла, а мисс Уортон, все еще дрожа, заперла дверь изнутри, прошла по проходу к решетке и, подняв голову, посмотрела на мерцавшую красным светом лампаду над алтарем. И это тоже – всего лишь обыкновенная лампа, подумала она, сделанная из полированной меди и красного стекла. Ее можно разобрать, вымыть и заправить обыкновенным маслом. А облатки, хранящиеся за задернутой занавеской, что они такое? Всего лишь тонкие кружочки муки и воды, упакованные в маленькие коробочки и приготовленные для того, чтобы отец Барнс доставал их оттуда и произносил над ними слова, которые должны превратить их в Тело Христово. Но ведь на самом деле они не меняются. Там, в маленьком закутке за лампадой, нет Бога. Его больше нет в этой церкви. Так же как Даррен, он ушел отсюда. Потом она вспомнила, что сказал в своей проповеди отец Коллинз, когда она впервые появилась в церкви Святого Матфея: «Если вы обнаружите, что больше не веруете, продолжайте вести себя так, будто веруете по-прежнему. Если почувствуете, что не можете молиться, продолжайте произносить слова молитвы». Мисс Уортон преклонила колена на твердом полу, держась за решетку, чтобы не упасть, и произнесла слова, которыми всегда начинала свои молитвы:

– Господи, я недостойна того, чтобы Ты взошел под мою крышу, но скажи лишь слово – и душа моя исцелится.

Примечания

1

Самый длинный канал в Великобритании; протяженность – 385 км; соединяет Лондон с Бирмингемом. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Столичная полиция – официальное название полиции Лондона, в ведение которой не входит лишь район Сити, имеющий собственную полицию.

3

Пер. с англ. Н. Эристави.

4

Фирменное название туалетной бумаги.

5

Звание в категории старших офицеров.

6

Имеется в виду палата общин.

7

Сэр Джон Соун (1753–1837) – выдающийся английский архитектор и собиратель произведений искусства, хранящихся ныне в лондонском Музее Джона Соуна.

8

Бейллиол – один из наиболее известных колледжей Оксфордского университета; основан в 1263 г. и назван по имени основателя, Джона де Бейллиола.

9

Отдел департамента уголовного розыска, осуществляющий функции политической полиции, а также охраняющий членов королевского семейства, английских и иностранных государственных деятелей.

10

Бернард Спилсбери – легендарный английский патологоанатом, чрезвычайно успешно выступавший в судах.

11

Направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму.

12

Медаль, которой рядовой и сержантский состав награждается за храбрость, проявленную в боях. Учреждена в 1916 году.

13

Четыре корпорации барристеров в Лондоне, пользующиеся исключительным правом приема в адвокатуру. Существуют с XIV в.

14

Высший военный орден, которым награждаются военнослужащие и гражданские лица за боевые заслуги. Учрежден королевой Викторией в 1856 г.

15

«Экуити» – профсоюз английских актеров.

16

Индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа к мясу.

17

Томас Роулендсон (1756–1827) – английский график, автор политических и бытовых карикатур, в гротескной манере высмеивавший нравы буржуазного общества.

18

Военное училище сухопутных войск близ деревни Сандхерст графства Беркшир.

19

Ковер с многоцветным узором, имитация персидского; такие ковры первоначально производились в Аксминстере, графство Девоншир.

20

Фрит, Уильям Пауэлл (1819–1909) – английский художник.

21

Информационный бюллетень Британского конгресса тред-юнионов, публикует материалы об английском и международном профсоюзном движении, а также на внутриполитические и международные темы.

22

Организация, объединяющая женщин из сельской местности; в ее рамках действуют различные кружки.

23

Улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов.

24

Одна из девяти старейших престижных мужских привилегированных частных средних школ в Лондоне. Основана в 1560 г.

25

Главная церковь Вестминстерского аббатства.

26

Место в британском парламенте, которое незначительным перевесом голосов переходит от одной партии к другой.

27

Лютиенс, Эдвин (1869–1944) – английский архитектор. Строил главным образом особняки и небольшие виллы в стиле, близком к палладианству.

28

Болота – низкая болотистая местность в графствах Кембриджшир, Линкольншир и Норфолк.

29

Ковер типа брюссельского.

30

Имеется в виду англиканская церковь.

31

В Дамаск из Иерусалима был послан преследователь христиан фарисей Савл, будущий апостол Павел. В пути чудесным явлением Господа он был обращен к вере Христовой и принял в Дамаске крещение.

32

Такие галстуки носят выпускники некоторых привилегированных школ в знак школьного братства.

33

Последние слова Николса представляют собой цитату из «Il Pensеroso» Джона Мильтона.

34

Имеется в виду идея Ницше, высказанная в трактате «Человеческое, слишком человеческое», о том, что мысль о самоубийстве является великим утешением, которое позволяет благополучно пережить не одну дурную ночь.

35

Помни о смерти (лат.).

36

Gentle – благородная, великодушная, нежная, ласковая (англ.).

37

Первый морской лорд в Великобритании – начальник Главного морского штаба.

38

Специальное лечебное заведение в Южной Англии, где в условиях повышенных мер безопасности содержатся как мужчины, так и женщины, совершившие тяжкие преступления.

39

Улица в Лондоне, где находится известная детская больница.

Content

Филлис Дороти Джеймс
Пристрастие к смерти

От автора

Книга первая Смерть баронета

Книга вторая Родня

Книга третья Помощь в расследовании

Книга четвертая Уловки и желания

Книга пятая Резус положительный

Книга шестая Смертельные последствия

Книга седьмая Последствия катастрофы

Примечания