Мария Тумова

Обнаженные души

Никто не знает, каковы его силы, пока их не испробует.

И. В. Гете

С особой благодарностью Олегу Рудакову за то, что сделал издание этой книги возможным!

А также моему редактору Оксане Пошивайло за кропотливый труд. Отдельное спасибо:

Елене Сальховой,

Наталии Макаровой,

Людмиле Махнёвой,

Ольге Илайдиновой,

Ирине Николенко,

Татьяне Погосовой,

Татьяне Смирновой,

Екатерине Халапян,

Арсению Гончукову,

Юлии Семеновой,

Александру и Марии Летучевым,

Наталье Корниловой,

Любови Батаевой,

Светлане Витте,

Елене Дан-Неренгин,

Ольге Нестор,

Ольге Ким-Григорьевой,

Любови Вилянской,

Наталье Тумовой,

Александру Осипову и всем тем, кто помогал, поддерживал и верил в меня.

Спасибо, друзья!

Пролог

I

Мадрид. Март 1939 г.

Незапертая дверь скромного жилища Сесара Моралеса резко распахнулась. Четверо мужчин едва протиснулись в узкий проем и внесли на руках раненого друга.

– Сесар! – Сильвия заметила откинутую чуть набок голову, ногу в крови и кинулась к мужу, но Хорхе схватил ее за руку, удерживая от порыва.

– Он ранен. Это только ранение.

Она смотрела на белое как полотно лицо мужа и с трудом верила, что это «только ранение». Он был в беспамятстве.

– Нам надо уходить, – жестко продолжил брат, когда Сесара уложили на простую деревянную кровать.

– Куда уходить? Когда, Хорхе?! Ты с ума сошел?

– Как только Сесар встанет на ноги. У нас есть не больше двух недель. Франко вот-вот войдет в Мадрид.

– Неужели ничего нельзя сделать?..

– А ты как думаешь? Нам опасно здесь оставаться. Еще в 36-м франкисты грозили расстрелять всех, кто сражался за Народный фронт, а теперь и подавно уничтожат. Если мне еще удастся затеряться в толпе, то твоему мужу пощады не будет.

Сильвия тяжело вздохнула. Другого выхода у них действительно не было.

* * *

Уже через две недели они двигались в караване усталых изможденных путников, с котомками и мешками за плечами.

Сесар еле волок ногу, за плечами у него был не слишком тяжелый мешок с вещами, им нечего было спасать и уносить с собой. На его руку опиралась ослабевшая Сильвия. Он и сам выглядел ужасно уставшим и сильно постаревшим.

Они шли в сторону Франции как к последней надежде на пристанище. Шли в тишине среди сотен и тысяч таких же обездоленных беженцев, у которых в этом мире не осталось ничего. Не строили планов на будущее. Бежали от прошлого. Уходили со своей родной и любимой, но отнятой и побежденной земли. И знали, что пока дороги назад не было.

28 марта 1939 года войска Франко вошли в Мадрид.

* * *

Франция их не жаловала гостеприимством. В беженцах видели угрозу распространения революционных идей и не церемонились с ними. Новое пристанище скорее напоминало резервацию, где царили нищета, болезни и безысходность.

Сесар стоял, опираясь на столб, вбитый в землю, один из опорных, держащих на себе своды шатра-палатки. Через пол, застланный листами фанеры, просачивался холод. Ткань шатра была плотной, но спасала только от ветра.

Сильвия закашлялась, беспомощно кутаясь в старенький, местами прохудившийся клетчатый плед. События последнего месяца подкосили ее и внутренне, и внешне. Смуглая кожа обветрилась, на лбу пролегла глубокая морщина. Волосы спутались, глаза впали и выцвели.

Сесар смотрел на жену, и жалость сжимала его сердце. Она увядала прямо на глазах, а он был чудовищно бессилен.

– Не переживай, Сесар, – словно прочла его мысли Сильвия, – Я ничего. Мне уже лучше.

Она попробовала улыбнуться, но зашлась в безжалостном приступе кашля.

Терпение иссякло, Сесар распахнул тряпичную дверь-створку. Небо хмурилось; капал легкий дождь; поднимался северный ветер. Он поспешил к границе резервации, которая охранялась французами, словно люди, обитавшие здесь, были не жертвами судьбы, а преступниками. У проволочного забора испанец окликнул одного из солдат:

– Послушай, дай мне выйти, я прошу тебя.

– Не положено.

– Хорошо, тогда помоги мне. Раздобудь лекарств. У моей жены лихорадка. Она очень плоха. Вот деньги, – он протянул солдату несколько скомканных банкнот. – Это все, что у меня есть.

Денег действительно было немного. Беженцам запрещалось не только покидать пределы резервации, но и работать.

– Не положено, – настоятельно произнес солдат.

– Да человек ты или нет, черт возьми?! – отчаяние сквозило в его голосе, в его полных боли глазах. – Человек умирает, а ты отказываешься протянуть руку помощи! Или мои деньги чем-то отличаются от других? Или сумма ничтожно мала?

– Дело не в деньгах. Лекарств нет, достать их негде. Что я могу?

Спустя полминуты Сесар разочарованно повернулся и побрел прочь.

Шли часы. Сесар сидел на простом деревянном стуле прямо посреди резервации, в пронзительной тишине, нарушаемой свистом северного ветра и редкими отдаленными голосами. Сзади незаметно подошел мрачный Хорхе.

– Она хочет видеть тебя, – коротко сообщил он.

– Ей хуже? – с каким-то болезненным смирением спросил Сесар.

Хорхе молчал. Сесар поднялся, подтянув ноющую ногу, и направился следом за другом. Около шатра Хорхе посторонился, Сесар откинул полог и ступил внутрь.

Сильвия лежала на тонком матрасе на жесткой деревянной кровати в углу. Сесар приблизился и нежно взял ее руку в свою ладонь. Она была холодна.

– Мне кажется, я умираю… Я уверена… И я счастлива, что ты был рядом, хоть и не любил меня…

– Сильвия!

– Я не виню тебя, ты был лучшим мужем на свете.

Он посмотрел на нее с болью и нежностью.

– Если бы я мог что-то изменить…

Она слабо покачала головой и неловко улыбнулась.

– Мне не страшно умирать. То, что происходит вокруг, ужасно. Но то, что грядет, во сто крат хуже… Мне было бы страшно оказаться на твоем месте, Сесар.

Она до боли сжала его руку. Это было ее последнее рукопожатие.

II

Орийак. Сентябрь 1939 г.

Бедные кварталы Орийака резко контрастировали с блеском пышных залов и аккуратной утонченностью дорогих особняков. Здесь было жалко и грязно, а воздух буквально пропитан нищетой.

Семнадцатилетняя Соланж неуютно поежилась, будто соприкасаться с этим миром ей было неприятно даже физически. Она оглянулась, судорожно вспоминая, как бывала здесь раньше.

Наконец девушка остановилась у одного из убогих домов, дважды постучала и осталась ждать в нависшей после этого тишине. Прошло минуты две. Раздались шаги, и дверь открылась. Ее встретил Айзек. Он был чуть старше Соланж, но от радостносветлой улыбки, в которую складывались его губы, казался почти мальчишкой.

– О, Айзек! – она, чуть не плача, бросилась ему на шею.

Ее переполняли обида и разочарование, хотелось укрыться в его объятиях от серости и убогости, которые встали между ними.

Руки сомкнулись вокруг тонкой талии, зацелованные слезы спрятались в уголках губ, страсть безмолвным танцем захватила их. Они вошли в дом, и дверь, покачнувшись на петлях, затворилась.

– Я хочу записаться в солдаты, – спустя пару часов первым заговорил Айзек.

– Ты с ума сошел?!

Чуть позже, они молча бродили по осеннему парку, где было по-летнему тепло, но безлюдно. Где-то среди макушек деревьев пели птицы, а под ногами шуршали ветки и редкая опавшая листва.

– У меня нет ни работы, ни денег. Я только лишний груз на шее сестры. Ей едва хватает на жизнь, хоть она и не жалуется… Мне следовало бы перебраться в другое место, чтобы найти работу. Но теперь – война. В армии какое-никакое, а жалованье… Ну… и так я не буду больше чувствовать себя ненужным.

– Ты мне нужен.

Он улыбнулся, сжав ее руку.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я не хочу тебя терять…

– Тогда давай уедем вместе.

Оба замерли. Она в недоумении, он в предчувствии.

– Куда? – спросила она через пару мгновений.

– Не важно. Давай просто исчезнем, сбежим, затеряемся в большом городе, в большом мире, где нас никто не найдет. Париж, Бордо, Орлеан… Решайся, Соланж!

– Я готова, – сказала она, преодолев минутный страх.

Он с восторгом вновь сжал ее руку.

– Куда мы поедем? – спросила Соланж.

– Не все ли равно? – юность легкомысленна. – Париж… Поедем в столицу?

– Париж… – произнесла она задумчиво и счастливо улыбнулась.

Для кого-то начиналась война, а для них – новая жизнь.

* * *

Соланж вернулась домой взволнованная. Сердце мячиком скакало в груди. Новая жизнь… Соланж ждала и верила в эту возможность, но так страшно все бросить и все оставить позади. Она неслышно проскользнула по лестнице в спальню, бросилась на кровать и разрыдалась. Когда эмоции поутихли, будущее увиделось ей туманным, но, наверняка, прекрасным.

Оправившись от страхов и слез, Соланж принялась за сборы. Она складывала свои вещи в небольшой дорожный чемоданчик. Приходилось все доставать по несколько раз, перебирать заново и оставлять самое необходимое. Время сжималось так же стремительно, как место в чемоданчике. Завтра в полдень они с Айзеком встретятся на вокзале. Завтра она простится со старым миром и с головой окунется в новый, полный тревог и проблем, но также восторгов и счастливых надежд. Она была в этом уверена. Или старалась в это верить.

В коридоре послышались тяжелые медленные шаги отца. Соланж вздрогнула. Платья, разбросанные по постели, чемодан… Отец не должен был ни о чем догадаться. Иначе на новой жизни придется поставить крест. Недолго думая, она запихнула чемодан под кровать и тонким шерстяным пледом накрыла вещи. Раздался стук в дверь. Варенкур заглянул в комнату, не дожидаясь ответа.

– Не спишь еще? – спросил он мягко.

Она молча кивнула. Было совсем тихо. А вдруг в этот самый тихий, напряженно-спокойный вечер она видит его в последний раз?

– Дочка, – наконец начал он, присаживаясь на край кровати, – я ведь просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Ее настолько ошеломил мягкий тон отца, что она не знала, что ответить.

Именно сейчас она была к этому не готова. Сейчас было бы гораздо проще столкнуться с его суровостью и жесткостью. Даже страх разоблачения уступил место какому-то странному, неожиданному и неприятному чувству.

– Я просто стремлюсь оградить тебя от твоих же ошибок. Ты еще слишком молода.

– Отец, разве ты никогда не был молод? Разве ты никогда не любил? Разве не знаешь, что это такое?

– Я любил… твою мать. Очень-очень сильно. А потом она умерла, и у меня осталась ты, моя единственная дочь, моя самая большая драгоценность.

Он по-отечески улыбнулся ей, и она также с улыбкой отвела взгляд. В эту минуту вся тяжесть отлегла от сердца.

– Я не хочу, чтобы кто-то или что-то испортило твою жизнь.

– Он хороший, папа. Он меня по-настоящему любит.

– Будто тебя так сложно полюбить?! – он помолчал. – Каким бы хорошим он ни был, он не пара для тебя.

– Но почему, папа?

– Подумай сама, какое будущее тебя ждет рядом с ним. С какими трудностями тебе придется столкнуться.

– Мы преодолеем все трудности.

– Вот именно! Преодоление, выживание, борьба… Ну разве это для тебя? Разве ты этого достойна? Он беден, необразован. Он почти мальчишка. Куда он пойдет? Что он умеет?

– Так дай ему работу, отец! – она безнадежно всплеснула руками.

– Я не стану выкладывать фундамент твоих мытарств. Хочешь быть с ним – не жди, что я помогу ему подняться. Он такой, какой есть, и всегда таким останется. Он, может быть, и славный малый. Я не знаю, тебе виднее. Но он – никто. В этом мире ему нет достойного места. И… он еврей.

– Папа, причем здесь это? – произнесла она раздраженно.

– Притом. Притом, что я не хочу, чтобы в нашу семью вошел человек с такими корнями. Да и дело даже не во мне… Время сейчас такое. Грядет война.

– Я не хочу этого больше слушать. Это вздор, – она собралась встать, но он остановил ее.

– Нет уж, выслушай до конца. Вдобавок к нищете, тебя будут ждать еще и гонения, возможно, по всей Европе. Никто не знает, что станет с этим миром. Это твоя жизнь, Соланж, и я не хочу, чтобы из-за своего упрямства или глупости ты испортила ее.

* * *

Было без десяти двенадцать. Часы монотонно и сурово отбивали каждую секунду, как удары сердца. Время текло медленно, но неотвратимо. Стрелка упрямо и жестоко приближалась к полудню. Дыхание Соланж становилось все более неровным, к горлу подступал ком, а глаза наливались слезами.

Он был там, на вокзале. Он еще не переживал. Он еще ждал ее. Он еще не знал, что она не придет.

Пробило полдень. Соланж закрыла глаза, и слезы полились по ее щекам. Рыдания заглушили тиканье часов, наполняя тишину. Она обвиняла себя в слабости, в трусости, не зная, сможет ли когда-нибудь простить себе собственное малодушие.

А время шло, уходило. И Айзек уходил из ее жизни. Безвозвратно.

III

Лилль. Сентябрь 1939 г.

Не слишком просторная, но уютная комната, мягко-желтые обои с цветным рисунком, недорогая мебель из светлой породы дерева. В центре комнаты длинный стол, накрытый на четырех человек. Семья Парийо собралась за ужином. Отец, Франсуа, работал бухгалтером на небольшом предприятии, зарабатывал он немного, но был уважаемым человеком в своем кругу.

Репутация и семья были его главным достоянием. Жена, Мари Парийо, – образцовая домохозяйка. Когда-то в юности она была стройна и красива, теперь же утратила свое прежнее изящество, но оставалась душой семейства, которое славилось своим гостеприимством. Гордостью и смыслом жизни для супругов были два сына.

Двадцатилетний Морис, честный, открытый молодой человек с высокими принципами, был предметом восхищения для всех в этой семье, да и для всех, кто его знал. Старший Парийо видел в нем своего наследника.

Младший, Ксавье, которому не так давно исполнилось двенадцать, был чем-то похож на брата, но в чертах еще не было такой красоты, а в поступках– глубины. Он был совсем мальчишкой.

– Представляю, что бы они сказали… – весело произнесла мадам Парийо, обсуждая соседские дела.

Все дружно рассмеялись. Все, кроме Мориса. Он был серьезен, напряжен и совершенно не вслушивался в малосодержательную и беззаботную беседу. Так продолжалось достаточно долго, пока Морис вдруг не нарушил всеобщую идиллию, воспользовавшись короткой паузой.

– Я ухожу на войну, – объявил он резко и без предисловий.

Смех оборвался; вилка выскользнула из руки матери и грохнулась о тарелку.

– Что?! – полушепотом произнесла она.

Только сейчас все заметили, что Морис был задумчиво сосредоточен.

– Сегодня Франция объявила войну фашистской Германии. Я записался в действующую армию и ухожу на фронт.

Никто не мог поверить, что он только что сказал.

– Это безумие. Ты не можешь и не должен так поступать! – наконец решился высказать общую мысль Франсуа.

– Решение принято, отступать поздно. И кроме того, это мой долг.

– Да о каком долге ты говоришь? Война в Польше, а не у нас! Рисковать собственной жизнью и нашим спокойствием ради чужаков?! Это твой долг?

– Да, отец.

– Чушь! Пусть воюют поляки и немцы. Нам вообще не следовало вмешиваться.

– Фашистская зараза грозит всем. И если вы считаете, что единственно правильное решение – отсидеться в своем уютном мирке, то мне стыдно за вас! – выпалил юноша.

– Морис, как ты говоришь с отцом? – с негодованием произнесла мадам Парийо, которая никак не могла прийти в себя.

Он промолчал.

– Пусть идет, если ему наплевать на мнение родного отца.

Морис разочарованно покачал головой. Теперь молчали все. Никто так и не решился взглянуть на него. Его не понимали. И осуждали.

– Я уезжаю послезавтра, – коротко сообщил он и вышел.

* * *

Два дня пролетели как два мгновения. До отправки военного эшелона оставалась пара часов.

Морис был собран и строг, до самого последнего момента он даже не знал, пожелают ли ему счастливого пути.

Походный рюкзак уже стоял на полу в коридоре, когда к нему вышли отец и мать, сидевшие до этого в суровой тишине в гостиной.

– Я не во всем согласен с тобой, – Франсуа Парийо замолчал, а затем стремительно обнял его. – Но ты мой сын, и я люблю тебя.

– Я не прошу у вас понимания или одобрения, – сказал Морис. – Просто уважайте мое решение.

Франсуа отступил, дав матери проститься с сыном. Слезы бежали по ее щекам.

– Мы будем тебя ждать, – сказала она совсем тихо.

Он улыбнулся.

– Я знаю. Я вернусь. Обязательно.

* * *

Морис уже шел мимо сада, когда к нему подбежал брат. Ксавье запыхался и был очень взволнован. Ему столько всего хотелось с казать.

– Морис, я верю, что ты прав.

– Что ж, я рад, что ты не осуждаешь меня, – удивленно улыбнулся Морис.

– Ты что?! Ты же мой кумир!

– Ну-ну, это ты хватил, конечно, братец.

– Нет, это правда. Правда!

Лицо Мориса стало серьезным.

– Спасибо, Ксавье. Я надеюсь, нет, я уверен, что когда-нибудь, когда ты станешь старше, ты поймешь, что мне нельзя было поступить иначе.

* * *

Все изменилось в привычной жизни семьи Парийо. Часы и дни тянулись нескончаемой вереницей и проходили в напряженном ожидании вестей. Больше не имели значения простые обывательские проблемы, сплетни и соседские дела. Важно было только то, что там, далеко, на линии фронта. Только то, от чего зависела жизнь Мориса.

Они собрались тесным кругом в гостиной. При неясном свете электрической лампы отец вслух зачитывал письмо, которое пришло от Мориса:

«Наш полк, как и многие другие, расквартирован сейчас у линии Мажино, для обороны наших границ и якобы для того, чтобы оказать помощь Польше.

Но как же тяжела эта ситуация! Все это лишь пустые слова, пустые обещания. Мы шли сюда воевать. Мы шли давать отпор нашему общему врагу.

На самом же деле мы прозябаем в бездействии. Мы наблюдаем за тем, как подъезжают обозы с вооружением и подкреплением для немецких войск. Мы просто смотрим на это и молчим, как бы ни закипала при этом злость внутри нас».

Напряжение спадало с каждым его возмущенным словом. Каждая строка письма все больше и больше успокаивала. Армия бездействовала. А значит, там было не так уж страшно. Не было нависшей опасности. Не было настоящей войны.

* * *

Прошла зима. Письма Мориса, уставшего от бездействия, разочарованного, отчаянно негодующего, успокаивали домочадцев Парийо.

Все это время Франция жила в ожидании удара. И боевые действия начались. В мае 1940 года гитлеровская Германия за один день нарушила нейтралитет трех стран: Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, и через четыре дня пересекла французскую границу в районе горной системы Арденны, практически не встретив сопротивления.

Морис не хотел волновать родных и о начале боевых действий писал скупо. По его словам, особого риска не было, но и восторженности своей он скрыть не мог. Теперь, наконец-то, он мог стать частью общей борьбы, защищая то, во что верил.

После очередного скупого на фразы и богатого на эмоции письма Морис замолчал. Почти две недели тишины. Все понимали, что сейчас, когда его полк перебрасывался в район фронтовых действий, писать неудобно, да и некогда. Понимали, но все же с нетерпением ждали хоть какой-нибудь весточки.

* * *

Франсуа и Мари Парийо сидели друг напротив друга по разные стороны длинного узкого и пустого стола. В руках у мадам Парийо, безжизненно сложенных на коленях, лежала какая-то белая бумажка.

– Что-то случилось? – дрогнувшим голосом спросил Ксавье, который только что вернулся из школы.

– Морис… – опустошенно произнесла мадам Парийо, – Морис… погиб…

– Его полк попал в окружение в Бельгии, – глухо добавил Франсуа. – Там почти все погибли.

Медленно наваливалось на маленького Ксавье тяжелое осознание случившегося. Брат, которого он безумно любил, которым долгих двенадцать лет восхищался, был мертв. Родители навек несчастны. Эту невероятную суровую правду уже невозможно перечеркнуть.

Он тихо приблизился к краю стола и протянул руки к ним обоим.

– Я никогда вас не оставлю, – произнес он.

IV

Орийак. Сентябрь 1939 г.

Окна комнаты были занавешены светлыми матово-салатовыми портьерами в тон золотисто-салатовых обоев. Мебельный гарнитур из светлой ольхи. Свет выступал основным акцентом интерьера – ни одной темной или даже слишком яркой черточки. Высокие потолки и широкие окна зазывали и накапливали в комнате солнечные лучи. Редкие изящные безделушки украшали тумбочки, но их было совсем немного, ничего лишнего. Все аккуратно и изысканно. Однако создавалось впечатление безжизненности. Лишь неубранная двуспальная кровать и отражение в большом зеркале выдавали происходящее.

– Не строй из себя недотрогу, детка. Тебе это не к лицу, – вальяжно произнес молодой человек. Ему едва исполнилось двадцать шесть, у него были чисто французкие, выразительные, резко привлекательные черты лица и надменный взгляд голубых глаз.

– Все кончено, – сухо заметила красивая молодая женщина, его ровесница, судорожно застегивая мелкие, как бусины, пуговицы блузки.

– Хочешь порвать со мной? Давай! – процедил он сквозь зубы и усмехнулся. – Только помни, я слишком много знаю о тебе. И могу рассказать твои грязные маленькие секреты твоему мужу.

– Ты не посмеешь.

– Еще как посмею.

Она вздрогнула, пряча омерзительное чувство дискомфорта, застегнула верхнюю пуговицу, поправила прическу, взяла сумочку и, не оборачиваясь, выскочила из комнаты. Этот разрыв давался ей тяжелее, чем она думала.

* * *

Она вошла домой с тяжелым сердцем, чувствуя себя невыносимо уставшей. Казалось бы, она сбросила многотонный груз со своей совести, но все становилось еще сложнее.

Окинув взглядом комнату, она обнаружила на стеллаже аккуратную, сложенную вдвое и поставленную домиком записку. Приблизившись, она взяла ее и развернула.

«Дорогая Ева!

Я хотел попрощаться с тобой, но времени, увы, было слишком мало. Мне пришло срочное извещение о необходимости явиться в полк. Франция объявила Германии войну и срочно отправляет армию для помощи союзной Польше и для обороны наших границ. Я должен выехать немедленно. Сожалею лишь о том, что тебя доведется увидеть лишь по возвращении. Надеюсь, это случится скоро.

Любящий тебя Жан».

Ева машинально отложила записку, а сама опустилась в кресло, спрятав лицо в ладонях. Усталый вздох слетел с ее уст. Просто усталый. В нем не было ни страха, ни сожаления, ни отчаяния. Она думала не о внезапном отъезде мужа и уж тем более не об угрозе ее стране, которая исходила от возможного вторжения немцев. Она размышляла о другом.

Она совершила ошибку, связавшись с любимчиком фортуны Венсаном Кара. Его репутация игрока и ловеласа должна была насторожить Еву, но тогда она ни о чем не думала.

Теперь же ей пришлось столкнуться с последствиями. Она не знала, чего ждать от этого мужчины, неспособного смириться с отказом, и вовсе не была уверена в том, что он так просто ее отпустит.

* * *

Казармы действующей армии тянулись на километры. Венсан, одетый в военную форму, быстрым шагом шел мимо солдатских бараков. Его мысли были рассеянны. Думать о мире на войне было почти неуместно и сложно. Да и о войне думать практически не получалось, это была странная, «сидячая» война.

– Мсье Кара, – окликнули его по фамилии.

Венсан удивленно обернулся. Перед ним стоял мужчина лет тридцати или чуть старше, с редкими русыми волосами и небольшой залысиной на затылке. Телосложение его было плотным, но не полным, выражение лица – чрезвычайно добродушным.

– Не узнаете меня? – спросил мужчина.

Лицо его было до боли знакомым, но все попытки Венсана вспомнить его были безуспешными.

– Я Жан Ле Фонтен. Мы встречались в салоне у моей жены.

Венсан остолбенел.

– Узнали теперь? – почти с надеждой улыбнулся Жан, открыто и приветливо.

– Да, конечно, – Венсан попытался изобразить такое же радушие и тоже улыбнулся в ответ.

– Не представляете, как приятно здесь встретить неожиданно знакомое лицо, отвлечься на миг от этого безумства. Давно вы у Мажино?

– С 25 сентября.

– Что ж, вы были в Орийаке дней на десять дольше меня. Это будет одной из многочисленных тем для разговора, вы ведь не против, правда?

– Не против, конечно.

– И вы играете в карты? Верно ли я запомнил? Есть ведь такой грешок?

– Пожалуй.

– Отлично.

Жан Ле Фонтен с некоторой фамильярностью, но с несомненной теплотой похлопал его по плечу.

– Если бы вы только знали, как в длинные скучные вечера мне здесь не хватало достойного противника в картах!

* * *

– А давно вы видели Еву?

Венсан поднял на Жана удивленный взгляд, словно не понял или не расслышал вопроса.

– Мою жену. Когда вы ее в последний раз видели? Может, встречали ее в Орийаке после моего отъезда?

После окончания очередной партии они сидели за небольшим карточным столом. На улице уже давно стемнело, но Жан Ле Фонтен был так рад, если не сказать счастлив, встрече знакомого, что никак не хотел отпускать его.

– Я видел ее только в первых числах сентября… где-то на приеме. Не помню точно число.

– А… – Жан кивнул. – И как она?

– Как всегда.

– Хороша, верно?

Венсан неловко улыбнулся.

– Знаете, мсье Кара, – произнес Жан, которого тянуло на откровенность, – меня немного тяготит некоторое… одно обстоятельство. Видите ли, я всегда боялся того вопроса, что я могу ей дать. Я, конечно же, довольно состоятелен и, кроме того, у меня дворянские корни. Но вот могу ли я сделать ее счастливой… Я ведь, как вам сказать, по сути своей очень простой человек, неизысканный, не привыкший ко всяким развлечениям, салонам. Я военный… Да и к тому же не особенно хорош собой.

Венсан не верил своим ушам. Внешне он был противоположностью мсье Ле Фонтена, ему и в голову не приходило, что мужчину могут посещать подобные мысли. Кроме того, он, по всей видимости, знал Еву Ле Фонтен куда лучше ее супруга. Ему казалось, что денег и титула было вполне достаточно, чтобы купить эту роскошную женщину.

– Ну, что вы думаете? – несколько взволнованно спросил Жан. – Вы же видите нас со стороны.

Он спрашивал так прямо и так искренне, что уклониться от ответа не представлялось возможным.

– Вы хороший человек, мсье Ле Фонтен. И этого вполне достаточно, чтобы сделать счастливой любую женщину.

Картежные партии, долгие разговоры про жизнь. Это больше напоминало отпуск, а не боевые действия. Однако «сидячая» война длилась недолго.

Французы, конечно, ожидали нападения, но просчитались. Все происходило как в страшном сне. Основные силы оказались сосредоточены на территории Бельгии, окружены двумя гитлеровскими армиями, зажаты в капкан и практически уничтожены. Вскоре после этого были разгромлены и французские силы, оставшиеся у Мажино.

* * *

Улицы Орийака медленно пустели. Это происходило день ото дня, но к этому так сложно было привыкнуть. Всегда веселый и беззаботный город теперь будто осиротел. Люди прятались в ожидании чего-то страшного, скорого и почти неминуемого. Война, еще недавно казавшаяся нереальной, становилась неотвратимой и близкой.

Дома Ева осталась совсем одна. Она закрыла за собой дверь и очутилась в полной тишине. Даже соседей не было слышно. Ни единого шороха. Но она не хотела поддаваться панике, которая захлестнула остальных. Она всегда шла вперед с поднятой головой и раскрытыми глазами, с верой в себя и в свое будущее. Она считала, что всего сможет добиться, и добивалась. И сейчас она не собиралась ничего терять.

Раздался короткий стук в дверь. Не задумываясь, она направилась открывать и замерла в недоумении, увидев на пороге Венсана Кара в шинели и высоких солдатских сапогах. Недоумение сменилось негодованием.

– Зачем ты пришел? – холодно и жестко спросила она. – Думал воспользоваться ситуацией в отсутствие моего мужа? Это омерзительно.

Он встретил ее холодный взгляд, молча достал из кармана какую-то бумажку и протянул ей.

Еве стало не по себе, оттого что он был так спокоен, оттого что лицо его было каким-то суровым, а вместо ожидаемых насмешек он молчал. Она приняла документ из его рук и молча развернула его.

«Уважаемая мадам Ле Фонтен, с прискорбием сообщаем…»

Это была повестка о гибели ее мужа. Ева лишь на миг прикрыла глаза. Слез не было, как не было и желания плакать.

Он все еще стоял рядом, ожидая ее реакции.

– Неужели он не заслужил ни единой твоей слезинки?

Она резко подняла на него взгляд.

– Ты рассказал ему про нас? – внезапно спросила она вместо ответа.

– Нет, – кратко и сурово отрезал Венсан.

Ева неопределенно кивнула. Она была безмерно холодна, словно все ее чувства, все эмоции были замурованы где-то в тайниках души или как будто она разучилась чувствовать вовсе.

Режим Виши

I

Наскоро вырытые окопы обозначали новые позиции отступающей французской армии. Люди, сидевшие в этих окопах, были измучены, усталы, а главное, лишены всякой надежды.

Новый день, новый час – шаг назад. Они отступали, почти бежали под натиском молниеносного наступления. Им нечего было ждать, только новых и новых жертв, новых шагов назад.

Последние полчаса было тихо. В позициях Иностранного легиона наступила передышка. Сесар сидел в окопе, откинувшись спиной на неровную стенку из сырой земли и закрыв глаза.

Пригибаясь, спасаясь от случайных пуль, приблизился Хорхе и опустился на сырую землю рядом.

– Передышка будет недолгой, – произнес он.

Сесар открыл глаза.

– Да уж… Перед тем как нас сотрут с лица земли, – промолвил кто-то со стороны.

Сесар устало посмотрел на солдата-испанца, которого по воле судьбы тоже кинуло на эту войну. Похожие судьбы. Как у многих здесь. Как у Хорхе. Как у Сесара. Около года назад они еще были беженцами, жили в ужасных условиях. Спустя несколько месяцев после смерти Сильвии их начали привлекать к строительству. Возведенное жилье было капитальнее временных палаток и шалашей, но с лекарствами и едой ситуация никак не менялась. Чуть позже стало абсолютно очевидно, что большая европейская война не обойдет стороной и Францию. И тогда перед беженцами встал выбор: либо заключить контракт с местными фермерами, либо вступить в отряды регулярной армии. В случае отказа их ждало принудительное возвращение в Испанию.

У Сесара не было сомнений. Он вступил в Иностранный легион.

– Мы же все равно проиграем эту войну, – пессимистично продолжил солдат. – Мы ее уже проиграли…

– Мы не проиграли войну и не проиграем, если будем бороться, – возразил Сесар.

– Да ну? У фашистов сил вдвое больше. У нас же армии практически нет, командование в отчаянии. Разве есть тут хоть какой-то мизерный шанс? Разве не лучше сдаться?

– Я никогда не сдамся, – мрачно произнес Сесар, отвернувшись.

– Да? – солдат помолчал, а затем усмехнулся. – Хочешь сгинуть в этой бессмысленной борьбе?

Сесар не удостоил его взглядом.

– Уж лучше так, – сказал он совсем тихо.

* * *

Морис оказался прав. Лилль был близок к границе и слишком быстро попал под стремительный удар этой жестокой войны. Теперь все члены его семьи начинали понимать, что его заставило так неотвратимо изменить свою жизнь.

Ксавье шел по родному городу, понуро глядя на неубранные улицы, на спешивших по делам людей. Это была грустная картина разрушенного мира, мира, где царило когда-то добро и где он был когда-то счастлив.

Он шел, раскидывая камешки с мостовой под ногами, думая о Морисе, о его жизни и его смерти, благородной и нелепой одновременно. Люди умирали, как его брат, за что-то, во что верили, но их гибель не приносила победы, а становилась лишь очередной строчкой в летописи жертв.

В воздухе разразился острый резкий вой воздушной тревоги. Ксавье вздрогнул. Началась паника. Все устремились бежать: кто в сторону наскоро оборудованных убежищ, кто в сторону своих домов.

Сирена звучала долго, раздражающе, пугающе. А потом начали рваться снаряды. Ксавье мчался изо всех сил, так что стук сердца и топот собственных ног врывались в звуки молниеносно затихшего города, содрогающегося под звуками взрывов.

Стены дома уже были совсем рядом, когда очередная бомба с оглушительным ревом ударила в здание, вздымая вверх языки пламени, груды камней и осколков.

– Нет… Нет! – закричал Ксавье, валясь на землю.

Почерневшие, обуглившиеся стены, съедаемые языками огня, и оседающая пыль…

– Нет…

Он поднялся, кинулся со всех ног к дому, упал, вскочил, снова кинулся. Уже через мгновенье доски крыльца соскочили с опор и устремились вниз, едва не укрыв под собой мальчика. Но его удержали какие-то случайные прохожие.

Он, не отрываясь, смотрел на этот всепоглощающий ужас, не решаясь поверить. Слезы лились рекой. Он рвался изо всех сил, зло отбиваясь, не понимая, что руки, державшие его, спасали от гибели.

– Нет! Нет!… Сволочи! Я проклинаю вас! Я ненавижу вас! Ненавижу!

II

Яркий свет десятков электрических лампочек заливал золотом просторный банкетный зал. Все та же роскошь и красота. Казалось, что этого места и этих людей совсем не тронула война. Тот же блеск пышных приемов, сменились лишь темы для разговоров.

– Я предлагаю поднять бокалы за Анри Петена, – торжественно произнес Филипп Варенкур, – за человека, возглавившего наше правительство в такое непростое время.

Зал наполнился хрустальным звоном.

– Я не стану пить за предателя, – вдруг выпалил человек лет тридцати пяти, довольно высокий, с густыми каштановыми волосами, тоненькими аккуратными усиками и бородкой.

Взгляды моментально обратились к нему, а бокалы замерли в воздухе.

– Как вы смеете так называть этого человека, героя Первой мировой? Мсье… простите, не помню вашего имени, – с негодованием прервал тишину хозяин дома Филипп Варенкур.

– Эдмон Ловаль.

– Постойте, постойте, я, кажется, вашу фамилию слышал в связи с…

– В связи с выборами премьер-министра, – подсказал ему кто-то.

– Ах, да, – припомнил и Варенкур. – Вы один из тех немногих членов Национального собрания, которые голосовали против Петена.

Эдмон Ловаль кивнул, и узкая полуусмешка коснулась уголка его губ.

– Нас было восемьдесят, – поправил он.

В зале воцарилась тишина. Мсье Ловаль со снисходительным благородством окинул взглядом своих явных противников.

– Маршал Петен – выдающийся человек, и его действия снискали ему уважение и любовь всей нации… ну, разве что за исключением восьмидесяти депутатов Национального собрания, – насмешливо, едва ли не презрительно прервал эту неловкую паузу Варенкур.

– Когда-то заслужил, да, – парировал Ловаль. – Теперь же он призывает к коллаборационизму с немцами.

– Довольно! Я не желаю слышать это в своем доме, – непреклонно произнес Варенкур.

Все молчали. Ловаль еще раз обвел окружающих разочарованным взглядом и прошел к выходу.

Соланж проводила его устало-скучающим взором. Эти разговоры, эта политика были далеки от нее. Война окончена, по крайней мере, для этой части Франции, а остальное не имело значения. Правые, левые, Петен, оппозиция… Скучны были все эти люди, которые регулярно собирались в доме ее отца.

Ее взгляд остановился на мужчине, стоявшем чуть в стороне ото всех, опираясь о перила лестницы, ведущей наверх. Он был молод, резко привлекателен и с поверхностным безразличием наблюдал за происходящим. Лишь на мгновение его слегка надменный взгляд встретился со взглядом Соланж.

– Господа, нас прервали, – попытался замять ситуацию Варенкур. – Выпьем же!

Десятки бокалов вновь соприкоснулись с хрустальным звоном.

* * *

Ей будто не хватало воздуха в просторном зале с высокими потолками. В присутствии этих людей, пусть и стоящих далеко, было почти физически тесно.

Соланж незаметно покинула гостиную и вышла на крыльцо, куда доносились лишь слабые отзвуки голосов. Свежий воздух дохнул ей в лицо. Она улыбнулась ночной прохладе, даже не чувствуя ее пронизывающего воздействия. Здесь было хорошо.

Жизнь после войны стала странной. Ничего вокруг не изменилось, но в то же время все было другим. А может быть, дело было не в войне. Может, дело было в ней самой.

Она услышала какой-то шум и оглянулась. Соланж узнала Эдмона Ловаля, покинувшего их дом. Несколько человек в военной форме окружили его и, несмотря на попытку вырваться, схватили, заломив руки за спину.

– Немецкие прихвостни! – выкрикнул Ловаль.

Один из них резко ударил его прикладом по затылку. Эдмон вскрикнул, согнулся, а затем снова попытался высвободиться.

Тогда второй выхватил из кобуры пистолет и приставил к виску депутата.

Соланж, затаив дыхание, прильнула к стене, прячась в темноте ночи за тенью колонн крыльца. Ее сердце отчаянно стучало в страхе и недоумении.

С дулом пистолета у виска Ловаль перестал сопротивляться. Его посадили в машину, и автомобиль унесся прочь.

Соланж выдохнула. Постепенно до ее сознания доходил истинный смысл происшествия, свидетельницей которого она стала.

* * *

Светское собрание в доме Варенкура продолжалось, «политические игры» уступили место оживленным карточным.

Венсан Кара сидел за игральным столом в ожидании следующего хода, открыв свою колоду. Но карта противника легко била его. Партия была закончена сокрушительным поражением. Стопка банкнот перешла на другую сторону стола.

– Что ж, отыграюсь в другой раз, – непринужденно улыбнулся Венсан.

Он поднялся, раскланялся с оставшимися игроками и направился прочь от стола.

– Война – прибыльное дело, не так ли, мсье Кара?

Венсан резко обернулся. Перед ним стоял разодетый франт из светского общества, приятель хозяина, которого Кара видел впервые. Едва уловимая улыбка вновь коснулась краешков губ Венсана. Он прекрасно знал, на что намекал этот человек.

– Меня правильно проинформировали, что вы можете помочь? – продолжил собеседник, выпустив струйку сигаретного дыма.

– Чем смогу, постараюсь быть полезен.

– Жизнь стала несколько… ограниченной. Где сейчас можно взять достойное вино, сигары…?

– Не беспокойтесь. Это уже моя проблема. Просто напишите список ваших потребностей, и я постараюсь раздобыть все, что необходимо.

– Как вам это удается?

– Позвольте мне сохранить это в секрете, – Венсан вновь загадочно улыбнулся, развернулся и завязал беседу с хозяином дома.

* * *

Соланж взволнованно потянула отца за рукав. Он в недоумении извинился и отошел в сторону с дочерью.

– Да что с тобой, Соланж? Неужели это не может подождать?

– Не может, папа. Ты просто не представляешь, что случилось. Этот депутат, тот, что не голосовал за Петена. Его только что схватили военные и увезли куда-то.

Варенкур удостоверился, что их никто не слышит, жестко взял дочь за локоть, зашел в кабинет и затворил дверь.

– И что ты от меня хочешь?

– В смысле? – она опешила. – Папа, ты… ты разве не понимаешь, о чем я тебе говорю? Так же не может быть. Это неправильно. Это несправедливо.

– Почему? Что мы знаем о человеке, который позиционирует себя как защитника демократических свобод? В чем это выражается, а? В пустой демагогии, нападках на Петена и защите евреев?

– Папа!

– Это жизнь, Соланж. И тебе придется принять ее такой, какая она есть, – резюмировал Варенкур и вернулся к Венсану.

Окружающий мир, который раньше казался скучным и пустым, теперь вызывал раздражение. Блеск, лоск, пугающее равнодушие людей, которые жили в стране, расколотой надвое. Часть Франции попала в лапы фашистов, а Южная и Юго-Восточная части отделились, выбрав своей столицей маленький курортный городок Виши. Режим Виши официально придерживался политики нейтралитета, но фактически поддерживал Гитлера. И люди здесь вели себя так, словно не знали этого. Или намеренно закрывали глаза… Как тот ловелас, к которому размашистым шагом направился отец.

Все, чего ей сейчас хотелось, – поскорее покинуть зал и уединиться в своей комнате, но, когда она шла мимо Кара и Варенкура, резко остановилась, глядя то на одного, то на другого.

– Многие не понимают, что, разорвав отношения с Парижем и оккупированной Францией, с Бельгией, Люксембургом, мы бы только проиграли, – продолжил беседу Варенкур. – У нас нет своего побережья, и мы бы оказались в собственноручно выстроенной экономической блокаде.

– Верно, отец! Пусть люди подстраиваются под условия нового режима, спасая свой дом, семьи, друзей, что там еще?.. Свои собственные шкуры. Пусть держатся за союз с убийцами!

– Соланж!

– Да здравствует коллаборационизм, трусость, предательство и глава предателей Петен, за которого ты так ратуешь!

– Соланж, замолчи сейчас же! – крикнул Варенкур.

Филипп Варенкур был скорее напуган, чем возмущен ее неожиданной выходкой. Будучи явным сторонником Петена, он знал, что происходило с теми, кто поднимал свой голос против режима. Можно было игнорировать слова дочери, когда они разговаривали один на один. Но то, что она столь безапелляционно высказалась в присутствии постороннего, вселяло в него панику.

Он бросил резкий взгляд на гостя, но Венсан вдруг громко рассмеялся.

III

По маленькому ресторанчику сквозь заволакивающую табачную дымку разливался тусклый свет. Здесь были и французы, и немцы, которые в вишинской Франции уже не считались врагами.

За пианино сидела Ева Ле Фонтен. Наигрывая слегка меланхоличную мелодию, она, прикрыв глаза, пела приглушенным, глубинным, хоть и не очень сильным голосом. В этих звуках, в этих нотах было что-то, что заставляло заслушаться, брало за душу. Впрочем, в этом месте и в этой обстановке мало кто интересовался музыкой. Посетителей скорее занимали разговоры и выпивка. И только один человек у барной стойки, не отрываясь, слушал ее пение. Это был Венсан Кара.

– Ваши документы, – строго потребовал подошедший полицейский.

Отставив бокал в сторону, Венсан посмотрел на него с любопытством:

– А что? Есть какие-то сведения о моей неблагонадежности?

Тот молчал, ожидая, когда Венсан предъявит свои бумаги. Музыка стихла, но этого никто не заметил. И Ева впервые после его последнего визита увидела Венсана.

Кара вздохнул и спокойно протянул документы офицеру.

– Вы служили в армии, – сухо прокомментировал факт полицейский. – Воевали?

– Да, если стояние у линии Мажино можно назвать войной, – Венсан усмехнулся.

Но тот лишь окинул его суровым взглядом.

– На французской стороне?

– Я француз, – коротко ответил он.

Ева напреженно следила за их суровыми лицами.

– Вы были судимы. За что?

Очередная ухмылка пробежала по лицу Венсана, скользнув в его пристальном взгляде:

– Антисемитизм.

Офицер вдруг разразился смехом, и Венсан последовал его примеру. Напряженная обстановка мгновенно разрядилась. Полицейский вернул бумаги. А Ева неотрывно, будто пригвожденная к месту, продолжала смотреть на Венсана, не в силах поверить в то, что услышала.

* * *

Давно пробил час ночи, и в помещении медленно гасили электрические лампады. Табачная дымка рассеивалась, разговоры стихали. Посетители покидали ресторанчик, растворяясь в темноте ночных улиц.

Венсан не уходил. Он ждал до последнего, а Ева старалась делать вид, что не замечала его. На самом деле она думала, что он уйдет, но спустя полчаса стало ясно, что ожидание тщетно. Наконец, взяв сумочку, она направилась к выходу.

– Как меняется обстановка, – отчетливо и довольно громко произнес он ей вслед.

Она сжала губы, уловив насмешку в его словах, и даже не обернулась.

– Ева, постой, – он постарался остановить ее, но она отмахнулась и выскользнула на улицу.

Он с досадой последовал за ней.

– Да постой же ты!

Темень и тишина спящего города, ни единого шороха, только стук ее каблуков и торопливые шаги Венсана, мужчины, которого, как ей сейчас казалось, она толком никогда не знала… Ева запаниковала и ускорила шаг.

Догнав, Венсан резко схватил ее за руку и развернул к себе. Она гордо подняла голову и посмотрела ему в глаза, словно никакого страха не было.

– Ты ничего не хочешь спросить у меня?

– Разве что случайно ли ты здесь оказался. Хотя… боюсь, неслучайно.

– И все? И ты совсем не хочешь знать, что все это значит?

– Совсем не хочу. Венсан, оставь меня в покое. Зачем ты меня преследуешь?

– Я тебя не преследую. Я хочу предложить тебе свою помощь.

– А ты уверен, что она мне нужна? – спросила она с насмешкой. – Хочешь предложить содержать меня? Спасибо, не нуждаемся.

Она попыталась развернуться, но он сжал ее локоть, раздосадованно воскликнув:

– Ева!

Она остановилась, вздохнув.

– Думаешь, меня правда судили?

– Раньше я бы не поверила, а теперь уже ничему не удивляюсь.

– Ева, это блеф, но весьма полезный в наши непростые дни. Я могу и тебе сделать новые документы.

– Не понимаю, зачем мне это.

– Придет время, когда сведения о том, что твой муж погиб на войне с немцами, погубят тебя…

* * *

Ксавье бежал. Вся его жизнь превратилась в отчаянный бег. Можно было решить, что он бежал от немцев, неумолимо приближаясь к границе оккупированной Франции. Но это было не так.

Он не чувствовал страха перед фашистами, только ненависть к ним. И не от них он бежал. Он бежал от прошлого, дальше и дальше. От уголка счастья, ставшего приютом боли и потерь. Бежал от себя, от собственных чувств, слабостей, оставляя позади собственное безоблачное и чудовищное детство.

Он больше не плакал. Он становился жестким и твердым. В его сердце не было прощения и не было страха. Только где-то в самой глубине души он боялся одного – вновь очутиться в Лилле, где все напоминало о трагедии, боялся сломаться под гнетом воспоминаний, потому что знал, что второй раз не сможет это пережить.

* * *

Ксавье медленно шел один по полупустынной улице, не замечая ничего вокруг. Дорога довела его до Дижона, но он толком не знал, куда направлялся и где его конечная цель. Скорее всего, он инстинктивно стремился к границе двух Франций: свободной и подчиненной. Сейчас, когда еще можно было в общем хаосе легко перемещаться по стране, он пытался затеряться в угрюмой многоликой толпе, сохраняя среди чужих людей свое одиночество.

Кто-то окликнул его, но он не сразу остановился, словно не с первого раза понял, что обращались именно к нему. Подошел немецкий офицер.

– Твои документы, мальчик, – сказал тот без тени мягкости в голосе.

Взгляд Ксавье затуманился, словно пелена была призвана скрыть блеснувшую во взгляде ненависть.

– У меня их нет.

– Тебе придется пройти со мной.

– Я никуда не пойду, – упрямо заявил он.

Офицер не ожидал такой безапелляционной реакции.

– Ты знаешь, что за сопротивление властям тебя ждет наказание?

– Я никуда с вами не пойду, – упрямо и жестко повторил Ксавье.

Офицер протянул руку, намереваясь схватить мальчишку за плечо, но тот резко увернулся и побежал. Немец сделал несколько быстрых шагов в его сторону и достал из кобуры пистолет.

* * *

Война закончилась; солдаты сложили оружие. Побежденные, проигравшие… Люди теперь учились приспосабливаться к новым условиям. Те, кто мог, те, кто хотел…

Сесар все еще прихрамывал на одну ногу и справедливо опасался, что это может показаться подозрительным. У него не было ложных документов, не было работы и почти не осталось денег. Он уходил с оккупированной Франции. Но для него война не закончилась, и он клятвенно обещал себе вернуться во что бы то ни стало. Но чуть позже. И не один.

Испанец повернул за угол и замер. Подросток, еще совсем мальчишка, убегал от стоявшего на перекрестке немца, который целился ему в спину. Бежал бездумно, не заботясь о том, что шансов у него не было. Сесар кинулся в сторону офицера и успел вовремя. Как только он толкнул немца, раздался выстрел. Ксавье резко остановился и обернулся.

Мужчины схватились, повалившись на землю, борясь за оружие, которое одному из них сулило силу, а другому – смерть. Они боролись отчаянно, яростно, до тех пор, пока не прозвучал еще один оглушительный выстрел, скорее случайный, чем намеренный. После все затихло. Немец ослаб и упал, тяжело ударившись о камень. Сесар медленно высвободил пистолет и поднялся. Лужа крови расползалась из-под тела убитого офицера.

Сесар бегло глянул в сторону мальчика. Ксавье застыл, будто загипнотизированный этой сценой, взгляд его был спокойным и жестким, без тени ужаса и шока. Недетский взгляд на детском лице.

– Тебе не страшно? – спросил Сесар, пытаясь вывести мальчика из этого состояния, предполагая, что, может, не понял его реакции, может, ошибся.

– Нет, – качнул головой Ксавье.

IV

Двое сидели друг напротив друга в полутемной комнате, озаренной маленькой керосиновой лампой: мужчина, чьи виски щедро затронула седина, и мальчик, из глаз и души которого война стерла всякие следы детства. Тишина, и только ветер за окном звучно хлестал по ветвям деревьев.

Сесар отвел от своего собеседника затуманенный взор. Ему через многое пришлось пройти за последние несколько лет, но он был взрослым сильным мужчиной. А то, что довелось испытать этому мальчику, чье детство оборвалось столь стремительно и жестоко, не укладывалось у него в голове.

Ксавье сидел напротив, погрузившись памятью в прошлое, но не допуская туда свои чувства. Он только что рассказал историю своей жизни и не проронил при этом ни единой слезы.

– Я ненавижу их за все, что они у меня отняли, – до странности спокойно сказал он.

– Война – это страшно, – с болью ответил Сесар.

– Ты сражался с ними?

– Да, – он кивнул. – Я был на войне. Но для меня она началась еще раньше, в Испании. Сначала фашисты Франко изгнали меня с моей родины, потом я нашел приют во Франции, но это тоже было нелегкое время. Потом Иностранный легион…

– А куда ты идешь сейчас?

– Ухожу с оккупированной земли в вишинскую Францию… От немцев мне пощады не будет.

– А что ты будешь делать в вишинской Франции? Что потом?

– Потом… Потом я вернусь на эту войну. Не знаю как, но я найду способ это сделать.

– Ясно…

– А сам-то ты куда направляешься?

Ксавье поднялся и пожал плечами. Он шел, куда глаза глядят, стремительно удалялся от прошлого, будто опасаясь, что оно догонит его.

– Спасибо. Прощай, – он быстро двинулся в сторону двери.

– Постой, – Сесар вскочил из-за стола.

Но Ксавье и не думал останавливаться.

– Стой, – Сесар упер ладонь в дверь, когда Ксавье уже дотронулся до ручки.

Мальчишка дернул за ручку, но тяжелая ладонь Сесара не позволила двери открыться.

– Не глупи, Ксавье. Я уже один раз оказался рядом в нужный момент…

Ксавье снова пожал плечами. Любое общество казалось ему тягостным. Он чувствовал себя одиночкой.

– Доберемся вместе до безопасного места, а там видно будет.

* * *

– Теперь ты мадемуазель Ева Бежар, – Венсан небрежно бросил паспорт на край стола, а сам вернулся к записям.

Ева медленно взяла документ. Странно было встретить такую холодность. Он словно не замечал ее присутствия.

– Зачем ты это делаешь, Венсан? – спросила она.

– По старой памяти.

* * *

Они пересекли границу двух Франций ночью, миновав все кордоны и заграждения. Не останавливаясь, добрались до окрестностей Орийака. Однако их ожидания не оправдались. Они уходили от фашистов к своим, но своих здесь не было. Немецких солдат сменила полиция, а порядки были не намного мягче. И здесь приходилось прятаться.

Сесар стремился сюда, потому что слышал, что в эти края перебралась часть испанских беженцев. Сюда же в свое время направился Хорхе. Сесар надеялся встретить его, зацепиться хоть за что-то. Они неустанно обходили все поселения беженцев, расспрашивали, искали, и через неделю им повезло встретить брата Сильвии.

– Какими судьбами? – спросил Хорхе, сжимая старого друга в объятиях.

А после недолгой истории Сесара он сказал:

– Это уже не тот мир, что был прежде. Все изменилось.

Сесар сокрушенно вздохнул.

– И как же жить бывшему солдату Иностранного легиона? – с усмешкой спросил он.

– Тебе нужно вычеркнуть эту часть прошлого. А для этого необходимы новые документы.

* * *

– Это мой родственник Сесар, – представил Хорхе. – Муж погибшей сестры. Он прибыл издалека, воевал в Арденнах, а теперь ему необходимо как-то укрыться, чтобы начать новую жизнь…

– Разумеется, я понимаю, – сказал Джозеф Бенин, так звали их собеседника, который неуверенно, почти не переставая, качал головой.

Они встретились на одной из оживленных улиц Орийака.

– Я слышал, что у вас есть определенные возможности… – продолжил Хорхе и выжидающе замолчал.

– Ну, сам я вряд ли смогу что-то сделать, – ответил Бенин, – разве что использовать кое-какие связи.

Джозеф задумался, перебирая варианты.

– Есть один человек, – наконец произнес он. – Я могу свести вас с ним.

– Что за человек? – спросил Сесар.

– Очень полезный в наше время. С хорошими возможностями. Он занимается бумагами, редкими вещицами… может достать все, что угодно, почти все. Ну, вы понимаете… – он задержал свой бегающий взгляд на Сесаре. – Завтра приходите один. Я провожу вас.

* * *

Сесара поразил богатый костюм незнакомца. Он был явно из другого круга и держался с некоторой спокойной небрежностью. Человек, который знал себе цену.

Джозеф представил Сесара и отошел в сторону.

– Мое имя Венсан. Фамилия в данных обстоятельствах не имеет значения, – начал молодой человек.

Сесар кивнул, соглашаясь, и тот продолжил:

– Давайте разберемся, что вам конкретно нужно.

– Мне нужны новые документы. На новое имя, которое не будет связано ни с Иностранным легионом, ни с партией испанских коммунистов.

– Хотите перечеркнуть прошлое? Впрочем, не важно, – слабая улыбка пробежала по губам Венсана. – Все?

– Нет, еще есть мальчик-сирота. Его зовут Ксавье Парийо. Его дом сгорел после попадания бомбы, и у него не осталось никаких бумаг.

– Сколько ему?

– Почти тринадцать.

– Хорошо, – Венсан кивнул. – Бумаги будут готовы через неделю. Приходите за ними один вот по этому адресу, – он протянул Сесару небольшую бумажку.

Тот взял ее в руки.

– Прочитайте, запомните и сожгите. Как вы понимаете, я не хочу, чтобы ее нашли.

Незнакомец настолько уверенно вписался в условия нового мира… Это было странно, слишком непривычно, почти абсурдно.

Сесар внимательно прочитал адрес и, чиркнув спичкой, сжег бумажку прямо на глазах у Венсана.

– Отлично, – сказал тот удовлетворенно и направился прочь.

Он спокойно шел, удаляясь по узкой извилистой улочке, точно это была обычная встреча.

* * *

Ева вошла в комнату и обессиленная присела на диван. Она только что вернулась из бедных районов Орийака, тех самых, которые были затронуты войной сильнее, чем их фешенебельные квартиры и особняки. Здесь действительно можно было забыть о фашистах, об оккупированной столице. Там нет. Там давно поселились страх, неуверенность и отчаяние. Там царили голод и безработица – и, самое страшное, начинались гонения на евреев.

Каждый раз, попадая туда, Ева возвращалась угнетенной, почти разбитой. Она закрыла глаза, как будто это могло помочь стереть картину убогости и разрухи. Но с закрытыми глазами тот мир становился только отчетливее и врезался в душу еще больнее…

V

Прошла неделя. Сесар легко нашел адрес, который был записан на сожженной бумажке. Четырехэтажный частный дом переходил по наследству десятилетиями и сейчас принадлежал мадам Бернадет Флоран. Овдовев несколько лет назад, она по-прежнему не работала, а чтобы содержать себя и сына-подростка, сдавала комнаты квартирантам. Здесь и нашел себе новое жилище Венсан Кара.

– Человек по имени Венсан здесь живет? – спросил испанец у порога.

Флоран добродушно улыбнулась.

– Здесь. Сейчас посмотрю, дома ли он.

Она поднялась и вошла в комнату квартиранта, предварительно постучав в дверь.

– Мсье Венсан, к вам там пришел какой-то человек… Знаете ли, походит на иностранца.

– На иностранца? – Венсан усмехнулся, предугадывая по описанию Сесара. – Что ж, посмотрим.

Он вышел в холл вместе с мадам Бернадет.

– Мсье Моралес, – Венсан протянул испанцу руку, которую тот пожал в некотором недоумении, – рад, что Вы пришли. Пройдемте со мной.

Они проследовали в комнаты Венсана, Кара прошел в кабинет, опустился за письменный стол и выдвинул ящичек в поисках нужных документов. Сесар обвел комнату взглядом. Сдержанная изысканность обстановки и ухоженный вид Венсана обескураживали его. Такие люди вызывали у Сесара глубочайшее презрение.

– Как вы можете делать это?

– Что именно? – переспросил Венсан, не удостоив гостя взглядом.

– Зарабатывать на поломанных судьбах. Это… цинично.

Венсан поднял на него свои ясно-голубые глаза, взгляд его был прямым и пронзительным.

– Я просил у вас денег?

Сесар опешил.

– Я просил денег? – выжидающе повторил Венсан.

– Нет, но… Джозеф говорил…

– Значит, Джозеф ввел вас в заблуждение.

– Так я ничего вам не должен? – удивился Сесар.

– Я француз. Патриот. И я не стану брать деньги с человека, который бежит от подонков. А первое впечатление может быть обманчивым.

Он протянул испанцу два паспорта. Сесар внимательно посмотрел на него. Уж этого он никак не мог ожидать. Презрение рассеялось, но испанец пока не мог определить, что за чувство должно занять его место. Он взялся было за документы, но Венсан отдернул руку.

– Итак, что вы намерены делать?

– Вы же заверяли меня, что вас это не интересует.

– Да, но коль я не беру с вас денег… Удовлетворите мое любопытство, мсье Моралес.

– Вернуться к мирной жизни, пока идет война, я не смогу, – уклончиво ответил Сесар.

Венсан задумчиво улыбнулся и протянул ему бумаги.

– Оставьте мне свой адрес.

– Для чего?

– Не бойтесь. Не забудьте, я делал ваши паспорта. Разыскать вас в этом небольшом городе будет не так уж сложно. Не я это сделаю, так полиция Виши. Но мне это абсолютно невыгодно. Я нарушил закон. А для меня, кроме всего прочего, это действительно весьма доходный бизнес.

Сесар колебался. Значит, Джозеф все-таки верно информировал его.

Венсан невозмутимо протянул листок бумаги, будто не заметив замешательства гостя. Сесар записал адрес своего скромного пристанища и протянул бумажку этому странному человеку. Венсан прочел адрес, достал коробок спичек из ящика письменного стола, поджег бумажку и бросил догорать в пепельницу.

* * *

Свет в гостиной Варенкуров был почти погашен и тускло озарял старинные статуэтки на стеллажах, будто раскрашивая все вокруг в изысканные чернобелые тона.

Венсан прохаживался по зале. Ему нисколько не мешало почти полное отсутствие освещения. Напротив, так он чувствовал себя более комфортно.

Вошла Соланж и удивленно посмотрела на него, поборов неприятный внутренний холодок.

– Отца нет дома.

– Кто вам сказал, что я пришел к вашему отцу? – он остановился напротив, не сводя с нее пристального взгляда. – Нет, мадемуазель Варенкур, я пришел к вам.

– Ко мне? – удивилась Соланж и слегка передернула плечами.

Ни видеть, ни слышать его ей категорически не хотелось.

– Видите ли, мне запомнились ваши слова о коллаборационизме, которые так испугали вашего отца.

– Это не бросалось в глаза, – холодно заметила она, припоминая его реакцию.

Венсан улыбнулся.

– Не всегда стоит судить о внутренней сущности по поверхностному проявлению.

Она посмотрела на него и опустилась в глубокое удобное кресло.

Игра слов лишь служила подтверждением лицемерия этого прожигателя жизни. Соланж внутренне вздохнула, ожидая выслушать еще несколько подобных тирад.

– Помнится мне, вы говорили о том, что вам претит союз с нацистами. Речи были весьма пламенными, но необдуманными. Со стороны властей они могут вызвать лишь агрессию и подозрение…

– Вы пришли предостеречь меня и ждете благодарности?

Подумать только! Вот он, человек ее круга. Неужели такого спутника жизни хотел для нее отец? Она внутренне съежилась от этой мысли.

– Не думаю, что вы станете меня благодарить, – произнес он.

– Ну, отчего же? – язвительно спросила она, – Если уж не за то, что предостерегли, то, по крайней мере, за то, что не сдали властям.

Венсан склонился перед ней, упершись одной рукой о подлокотник кресла.

– А если я предложу вам от слов перейти к действиям?

У нее перехватило дух.

– Что вы имеете в виду? – едва выдавила она.

– Я имею в виду Сопротивление, – он поднялся и отошел на шаг. – И предлагаю вам вступить в его ряды.

– Вы?..

Он молча кивнул. Соланж отвела взгляд. Она была шокирована этим неожиданным, не совсем понятным предложением. Предложением от человека, которого она еще пару минут назад презирала за равнодушие.

– Вам нужно время, чтобы подумать? – спросил он. – Я понимаю. Я могу быть терпелив.

– Нет, нет, я просто…

Происходящее слишком слабо напоминало реальность.

– Я до сих пор не могу поверить в то, что вы говорите… – произнесла Соланж, несколько оправившись. – Мсье Кара, поймите, что я сейчас чувствую. Вы меня озадачили. Да и могу ли я что-либо изменить?

– Вы можете, доверьтесь мне.

* * *

Венсан собрался постучать в покосившуюся деревянную дверь, но она была приоткрыта. Он прошел в убогую комнату-кухню и едва успел оглядеться, как следом вошел обычный на вид мальчишка лет тринадцати.

– Я к Сесару Моралесу, – сказал Венсан коротко.

– Сесар! – громко позвал мальчик. – Тут к тебе пришли.

Испанец вошел в комнату.

– Мы можем поговорить? – спросил Венсан.

Сесар посмотрел на Ксавье, и тот понимающе удалился.

– Садитесь, прошу вас, – Сесар указал рукой на стул.

Он все еще не знал, как относиться к этому человеку. Слишком необычным и запутанным было все, что с ним связано.

– Мне нечего вам предложить. Если только чай.

– Ничего не нужно, – он подождал, пока Сесар опустится на место напротив. – Сесар, я ведь могу вас называть просто по имени?

– Разумеется. Тем более ваша фамилия мне даже неизвестна.

Тень улыбки скользнула по лицу Венсана.

– Вы сказали, что не можете жить мирной жизнью, пока идет война, – начал он. – Но это не ответ. А потому я повторю свой вопрос: что вы намерены делать?

– Почему я должен вам доверять?

– Я понимаю ваши опасения. Особенно в такое неспокойное время. Что ж, раскрою карты. Я также, как и вы, не могу жить мирной жизнью в условиях войны. И я не сложу оружия…

– Оружия? – переспросил Сесар.

– Да, Сесар, именно оружия. Я предлагаю вам вступить в борьбу с оккупантами и с режимом, который их поддерживает.

– Но здесь нет никакой войны.

– Открытой войны нет. Речь идет о тайном сопротивлении.

* * *

После ухода Венсана из соседней комнаты вышел Ксавье.

– Ты согласился?

– Согласился, конечно.

– Я тоже хочу бороться, – сказал Ксавье.

– Ты еще слишком мал…

– Я уже не ребенок.

Сесар замолчал, подбирая слова.

– У меня нет другой дороги. У меня вообще больше ничего нет, только ненависть, – мрачно убеждал мальчишка.

– Я знаю, Ксавье. Но…

Ксавье упрямо стиснул зубы.

Сесар вздохнул. Как спорить с этим упрямым маленьким человеком? Кроме того, он и сам знал, что мальчик в чем-то был прав.

– Ну, хорошо. Я поговорю с Венсаном, – вынужден был согласиться он. – Но ничего не обещаю. Только если он решит иметь с тобой дело.

* * *

Изумление длилось всего минуту, затем Ева отступила на шаг и впустила Кара в дом. Каждый раз, когда она считала, что вычеркнула его из своей жизни, он появлялся снова.

– Думала, этот страшный сон для меня закончился, – с досадой сказала она.

Венсан закрыл за собой дверь.

– Я не твой страшный сон, Ева, – он бесцеремонно опустился на диван в гостиной.

– Ты пытаешься вмешиваться в мою жизнь, в которой тебе уже нет места. Неужели ты думаешь, что я приму тебя после гибели мужа?

– Почему ты полагаешь, что я не способен думать ни о чем, кроме этого?

– Так ты пришел за чем-то другим? Только попрошу тебя быть кратким.

– Ева, тебе нравится то, что ты видишь вокруг себя? Может, не здесь, но там, в бедных кварталах. Ведь ты там бываешь, верно?

– Ты шутишь?

– Я пришел к тебе, потому что знаю тебя. И мне кажется, я знаю, как ты относишься к фашистам и к Вишисскому правительству.

– Они мне отвратительны, – картина разрухи и убогости вновь встала перед ее глазами, она встряхнула головой, чтобы стереть ее. – Чего ты хочешь?

– Ты можешь помочь избавиться от этого.

– Ты бредишь, Венсан? Я? Слабая и беспомощная женщина, которая вряд ли сможет защитить себя?

– Ты не слабая.

– И это говоришь ты, Венсан? Ты говоришь о деле? Ты же ни разу за всю свою жизнь пальцем о палец не ударил, – усмехнулась Ева.

– Ну, может, именно поэтому я здесь и говорю тебе об этом, – ответил он, нисколько не смутившись. – Можно тратить жизнь на разные мелочи, но наступают моменты, которые никого не могут оставить безучастным.

– То есть ты предлагаешь мне подпольную борьбу? Венсан, а ты не боишься открываться передо мной?

Он медленно поднялся с дивана.

– Ты можешь выставить меня вон. Или даже сдать властям. Давай…

* * *

Ева даже не ложилась. Она сидела на диване в гостиной, вглядываясь в непроницаемую тьму и прислушиваясь к тишине. Часы пробили три часа ночи.

Венсан был прав. Она всю жизнь жила только для себя, а сейчас, когда война пришла в ее страну, в ее город, в ее дом, все вокруг словно потеряло смысл. Наступила пустота. Четко выверенное красивое будущее, к которому она уверенно шла, рухнуло в одночасье.

Время бежало, а она молча и безучастно плелась за ним, ежедневно наблюдая, как меняется привычный мир, как жизнь простых французов постепенно превращается в ад.

А она просто смотрела, и ей становилось тошно от этого.

Едва забрезжил рассвет, а она уже стучалась в дверь дома, где жил Венсан. Дверь долго не открывали, но Ева с каким-то немым упорством продолжала колотить. Наконец послышался скрежет замка, и на пороге появилась раздраженная мадам Бернадет.

– Ты на часы-то смотришь? Приличных людей в такое время будить. Сумасшедшая!

Ева быстро устремилась вверх по лестнице. Мадам Бернадет только всплеснула руками, прошептав ей вслед:

– Бесстыжая.

Ева поднялась на третий этаж, остановилась у квартиры и громко постучала. Дверь открылась только через пару минут.

– Ева?

Она проскользнула внутрь и облокотилась спиной о дверь, которая медленно закрылась, оставляя их обоих в темноте.

– Я думала о том, что ты мне сказал, – тихо произнесла она. – Я всегда была эгоисткой, тебе это хорошо известно. Но если я сейчас сделаю вид, что ничего не происходит, это будет безнравственно. Я не уверена, что смогу себе это простить.

– Значит, ты с нами?

– Думаешь, то, что мы в своей жизни совершили, еще можно как-то искупить? – с сомнением прошептала она.

И его ответ сейчас был необыкновенно важен:

– Лучше поздно, чем никогда.

VI

Они впервые собрались вместе: четверо мужчин, две женщины и один ребенок. С недоверием и любопытством долго всматривались в черты друг друга. Этих чужих людей собрали вместе семь извилистых дорог и одна беспощадная война. Они встретились на холостяцкой квартире Венсана, там, где он когда-то тайно встречался с Евой.

Она неуютно сжалась. Ее не покидало чувство, что все эти люди врывались в ее личный мир и как будто становились свидетелями ее позора.

В голове Соланж роилось множество вопросов. Раньше она видела только Венсана, но пока не понимала даже его.

Сесар с удивлением разглядывал женщин. Для него боец Сопротивления – солдат, сильный мужчина, и увидеть здесь сразу двух женщин казалось неожиданным сюрпризом.

– Господа, я полагаю, что всем интересно узнать, кто находится рядом, – начал Венсан, – что за люди будут бороться бок о бок с вами против нашего общего врага. Меня знает каждый из вас, но знает лишь постольку, поскольку я пришел к вам и предложил вступить в ряды Сопротивления. Некоторым пока неизвестна даже моя фамилия, но больше нет причин скрывать ее. Венсан Кара – мое полное имя. Мои корни восходят к аристократическому роду. Я родился и вырос во Франции; родители умерли, когда я был еще совсем мал, и я их практически не помню. Моим воспитанием и образованием занимался мой родной дядя. Когда фашисты начали ближе подходить к границе Франции, а наши войска выстроили оборону у Мажино, он, наряду со многими другими, эмигрировал. Понятия не имею, где он сейчас, возможно, даже покинул Европу. Я отказался последовать его примеру. Это моя родина, и в такой ситуации я считаю бегство постыдным.

Он замолчал, и все молчали, чувствуя себя несколько неловко. Венсан посмотрел в сторону Сесара, как бы приглашая его продолжить.

* * *

– Мое имя – Сесар Моралес. Я родом из Испании, и для меня война началась еще в далеком 36-м. Тогда мы сражались на баррикадах, чтобы отстоять победу нашей революции. Мы бились изо всех сил, но среди нас было мало настоящих военных. Все такие же, как я – простые люди, рабочие, вынужденные взяться за оружие. А когда стало ясно, что нам не победить, мы покинули Испанию и обосновались во Франции. Здесь умерла моя жена, не выдержав тягот этой войны и изгнания. Война лишила меня и семьи, и родины. Так что я готов сражаться до последнего.

Когда он замолчал, никто не решался произнести ни слова. Наконец общую тишину прервал Хорхе:

– Это и моя история. Мое имя – Хорхе Лунес. Жена Сесара была моей сестрой. Я при всем желании не смог бы жить мирно. На беженцев здесь смотрят как на людей второго сорта. Не осталось уже ни денег, ни работы. Счастье, что удалось найти, по крайней мере, крышу над головой. Но это не жизнь, а лишь подобие жизни.

– У моего отца завод по производству механических изделий, – через минуту сказала Соланж. – Там всегда нужны рабочие руки.

– Благодарю, мадемуазель…

– Соланж Варенкур.

Теперь все взгляды обратились к ней, а она вдруг поняла, что ей нечего сказать. Как объяснить то, чего она сама не понимала? Она бросила беспомощный взгляд в сторону Венсана, словно он лучше знал, что привело ее сюда.

– Я не знаю, что рассказать о себе. Мне 18, и в моей жизни еще не было подобных испытаний. Мой отец богатый человек, и он поддерживает новый режим, – пересилив себя, сказала она. – Мне даже трудно сказать, что привело меня сюда. Я не знаю… – она замолчала.

– Венсан, ты уверен, что среди нас есть место ребенку? – спосил Джозеф Бенин, заполняя паузу.

Венсан пристально посмотрел на мальчишку.

– Здесь не требуется ничего, кроме желания и готовности идти на риск ради общей цели.

– Но он же совсем мал, – попробовал возразить Джозеф.

– Мое детство закончилось, когда началась война, – сказал Ксавье угрюмо и жестко.

– Пусть мальчик остается, – ответил Венсан.

– Я – Ксавье Парийо, родился и жил в Лилле до тех пор, пока не пришли немцы. Мой дом разрушился при бомбежке. Родители и старший брат погибли. У меня больше никого и ничего не осталось… И я ненавижу фашистов! – с яростью закончил Ксавье.

* * *

Осталось всего две истории.

– Ева Бежар, – произнесла молодая женщина и замолчала.

Она обвела присутствующих тусклым взглядом, легче от этого не стало. Она не могла раскрыться перед чужими ей людьми. Это было слишком глубоко и слишком лично.

– Муж Евы был французским офицером, – сказал за нее Венсан. – Он погиб в самом начале войны.

Она не продолжила.

– Джозеф Бенин, – наконец представился последний из семи. – Я еврей, и я не военный. Всю свою жизнь я торговал, продолжая дело отца и деда.

Он замолчал, но все уже было ясно без разъяснений. Прежде всего фашистский режим грозил уничтожением евреям.

– Что ж, господа, теперь мы знаем друг друга, – подытожил Венсан. – И знаем, зачем собрались здесь.

* * *

«Пламя французского сопротивления не должно погаснуть и не погаснет…» – первое радиообращение Шарля де Голля прозвучало в эфире в июне 1940 года. Прошло несколько месяцев, к его словам мало кто прислушивался даже на территории оккупированной Франции, не то что здесь. Но в тайной квартире Венсана Кара это обращение генерала слушали все, пусть и не всех его идеи заражали так же, как самого Венсана.

Голос де Голля стих, оставляя за собой еле уловимое потрескивание радиоволн в эфире.

* * *

Соланж закрылась у себя в комнате, стремясь спрятаться в одиночестве. Она сидела на постели прямо в платье, поджав ноги и устремив взгляд в никуда.

Шел 1940-й. Еще несколько месяцев назад она думала, что она, твердая, решительная и взрослая, знает, чего хочет. Но отец и собственные страхи заставили ее отказаться от будущего, в которое она верила, и от человека, которого любила.

Айзек… Она вспомнила его юношеское лицо и по-мальчишески робкий взгляд.

И только сейчас поняла, что слишком мало думала о нем в последнее время. Его образ стирался, становился туманным. Да и в чувствах не было ясности.

Соланж закрыла глаза. Она не была уверена ни в прошлом, ни в будущем, ни в настоящем. Она чувствовала, что вот-вот должно что-то произойти. Возможно, то, что изменит ее жизнь.

* * *

Среди говора и звона пивных кружек и бокалов раздавался немного низкий, глубокий голос Евы.

Пела она, уставившись в одну точку и погрузившись в собственные мысли. Когда музыка стихла, Ева подошла к стойке бара и попросила налить бокал вина. Обернувшись в зал, она обвела присутствующих взглядом.

Здесь все веселились, пили и смеялись. Немцы, французы. Какая разница… Жизнь продолжалась, но теперь она наблюдала за этой жизнью отстранение. Ей казалось, будто она сменила один мир на другой, неведомый, в котором не было ни легко, ни свободно.

VII

Они встретились, когда сумерки густо заволокли улицы, и сквозь пушистые тучи едва проглядывали бледные отблески неполной луны.

«Режим Виши – режим пособников фашистов…».

Венсан бросил несколько листовок на стол.

– Мы должны призвать людей дать отпор фашистским властям. Здесь, на территории Виши, это некому делать. Люди стараются жить так, будто ничего не происходит. А наша задача – заставить всех увидеть, что нацистское чудовище тянет свои кровавые щупальца ко всем уголкам Земли. Что их цель – не какая-то отдельная страна, не отдельный кусочек земли, а весь мир. И это только вопрос времени…

Венсан замолчал, обвел всех взглядом, удостоверяясь, что его слова и чувства совпадали с чувствами и мыслями окружающих.

– Мы должны распространить эти листовки? – предположил Джозеф.

Венсан кивнул. Он быстро развернул схематичную карту района и показал улицы, которые входили в план их первой ночи.

– Мы не можем идти вместе, но по одному тоже небезопасно. Поэтому разобьемся на пары, – он обвел всех беглым взглядом, мысленно распределяя группу. – Джозеф, бери с собой мальчика. Ты меньше привлекаешь внимание, чем Сесар. Хорхе, ты идешь с ними.

Ксавье молча подошел и взял из рук Кара увесистую стопку листовок, уложенную в холщовую сумку на длинной ручке.

Венсан бросил взгляд на Еву. Ему так захотелось пойти с ней…

– Ева, Соланж, вы идете вдвоем. Ваша двойка в минимальной зоне риска. Сесар, – он обернулся к испанцу.

Тот кивком подтвердил свою готовность отправиться вместе с Кара, хотя они рисковали больше других – элегантный молодой человек и хромой испанец-рабочий, разгуливающие по ночным улицам с подозрительной сумкой, под завязку набитой запрещенными листовками.

* * *

Джозеф, Ксавье и Хорхе шли по намеченному маршруту молча. Ксавье был угрюмо погружен в собственные мысли, а Джозеф и Хорхе просто не знали, как начать разговор с этим странным молчаливым мальчиком.

Тихо и слаженно они делали свое дело, управились быстро и не встретили никого на своем пути.

Спокойно и молча, хотя и несколько медленнее, справилась со своей задачей двойка Сесар – Венсан.

* * *

Соланж украдкой поглядывала на строгие черты красивой замкнутой женщины, на ее сжатые губы и темные, как будто непроницаемые глаза. Она не была в трауре и вроде не была печальна, но в ее облике читались тоска и безысходность.

«Ее муж был убит в самом начале войны…».

Возможно, то, что видела Соланж, было скорбью…

Они приблизились к высокому забору и, достав из сумки Евы листовки, начали расклеивать их.

«Режим Виши – это режим пособников фашистов, националистов, режим, поддерживающий террор Гитлера…» – гласили слова на агитационном листке.

Соланж снова взглянула на Еву. Ей хотелось понять, что двигало этой незнакомой женщиной, ее спутницей, захотелось расколоть ту чуждую тишину, что нависла между ними.

– Ты, должно быть, сильно ненавидишь их? Они отняли у тебя любимого человека…

Ева была удивлена этим неожиданным вопросом, нарушившим молчание. Стена не рухнула. Она будто стала еще прочнее в этот момент.

Неприятный холодок пробежал по спине Соланж. Холодок, которым веяло от этой женщины. Она напомнила Соланж ледяную статую.

* * *

Уже месяц группа Венсана все более и более уверенно вливалась в борьбу, начиная понимать, что от них было нужно. Они печатали и расклеивали по ночам листовки, срывали плакаты правительственных воззваний. Они были одной из тех малочисленных ячеек Сопротивления, которые пытались заставить людей одуматься и воспрянуть. И если на территории оккупированной Франции таких групп было немало, то здесь, во Франции Виши, их почти не было.

Хорхе и Сесар устроились работать на завод Варенкура. Ева продолжала петь в баре. Венсан, как и прежде, появлялся в свете, спекулировал и зарабатывал себе репутацию вполне беспринципного, но очень удобного человека.

Лавка Бенина балансировала на грани разорения, и он едва сводил концы с концами.

Ксавье так и не пошел в школу, хотя Сесар пытался это устроить. Как-то, проходя мимо местной школы в то время, когда закончились занятия, Ксавье остановился в стороне, разглядывая шумную разношерстную толпу мальчишек и девчонок, его ровесников. Они смеялись, задорно болтали, бегали, едва не сбивая друг друга с ног. А он стоял в стороне, угрюмо наблюдая за ними.

«Мое детство закончилось, когда началась война…».

Все эти игры, пустая болтовня, смех, казались далеким, неосязаемым и нереальным. Словно у него никогда и не было детства. Именно поэтому, когда Сесар предложил ему ходить в местную школу, Ксавье наотрез отказался.

Соланж, как и прежде, жила без особых занятий и увлечений, и это не вызывало подозрений у ее отца. Дни проходили пусто и никчемно, зато по ночам в группе она оказывалась в гуще событий. Единственное, что беспокоило ее, – люди рядом, они оставались совершенно чужими. Время шло, но ничего не менялось в лучшую сторону. Их объединяла только партизанская война.

* * *

Они вновь собрались вместе, как собирались каждое воскресенье на холостяцкой квартире Венсана. Венсан раздавал новую порцию листовок, рассказывал новости, которые приходили из Франции де Голля.

В апреле Германия захватила Грецию и Югославию. Япония оккупировала южные районы Китая и северную часть французского Индокитая…

Раздался стук в дверь. Все затихли. Венсан медленно направился к двери.

Из тумбочки в прихожей он достал пистолет, чем вызвал удивление Евы (каждый раз ей казалось, что раньше она его не знала), и ужас Соланж, которая впервые так близко видела оружие.

Сжав в правой руке рукоятку пистолета, левой он осторожно взялся за дверную ручку. Резким движением Венсан распахнул дверь, и в тот же миг в квартиру не то ворвался, не то ввалился мужчина средних лет в потрепанной, некогда дорогой одежде. Его лицо было разбито, а возле виска пролегала плохо зажившая неглубокая рана.

Соланж едва не вскрикнула, приложив ладонь ко рту. Вдобавок ко всему этот человек ей показался знакомым.

Венсан отбросил пистолет на тумбу и подскочил к нему, поддержав, ибо тот чуть не рухнул на пол.

– Эдмон!

Эдмон Ловаль! Теперь она вспомнила. Депутат Национального собрания, который не поддержал правительство Виши, отказался пить за Петена, а потом был арестован.

Кроме Соланж и Венсана, его здесь никто не знал.

Венсан, бережно поддерживая, помог ему дойти до дивана. Практически упав на мягкое кожаное сидение, Ловаль откинул голову назад.

– Эдмон, тебя отпустили? Или… – Венсан наблюдал за ним встревоженно.

– Отпустили?!… На такое великодушие эти звери неспособны, – прошипел Эдмон. – Венсан, дай мне воды.

Венсан торопливо дошел до кухни и вернулся со стаканом воды. Сделав несколько жадных глотков, Эдмон все же ответил на заданный вопрос.

– Приспешники Виши – это еще не эсэсовцы. Мне удалось вырваться, хотя я думал, что сгнию там.

Венсан в задумчивости опустился на подлокотник дивана, приняв из его рук опустевший стакан.

– Это Эдмон Ловаль. Некогда он был депутатом Национального собрания, одним из тех, кто не поддержал Анри Петена. За что и был арестован.

Эдмон словно только сейчас заметил, что они были не одни. Он обвел всех присутствующих тусклым взглядом.

– Это моя группа, – ответил Кара на его немой вопрос, – Эти люди согласились вступить в нашу общую борьбу. Позже я познакомлю тебя со всеми, а сейчас тебе стоит отдохнуть.

* * *

Прошло несколько дней. Эдмон, оставаясь у Венсана, окреп и набрался сил. Группа с тех пор не собиралась, а сам Венсан бывал здесь часто, не оставляя своего гостя без внимания.

В один из таких дней, прохладных и дождливых, Ловаль встретил его в чистом добротном костюме, который отдал ему Кара.

– Пора мне перебираться куда-нибудь, – сказал Эдмон. – Довольно отягощать тебя.

– Можешь не спешить. Ты меня не стесняешь. И, кроме того, как ты успел заметить, это даже не мой дом. Всего лишь конспиративная квартира, которую мы используем только для общих собраний. Обыкновенно здесь никто не живет.

Оба замолчали.

– Твоя группа, – наконец нарушил тишину Ловаль, подходя к теме, которая все это время беспокоила его, – эти люди… они кажутся такими разными. Ты давно их знаешь?

– Нет, – Венсан покачал головой. – Я познакомился с ними при разных обстоятельствах и в разное время.

– Ты доверяешь им?

Венсан пристально посмотрел на него.

– Странный вопрос. У меня нет причин не доверять им. У нас общие цели. У всех людей в этой стране, да и во всем мире, сейчас должна быть одна цель.

– Должна, но на деле-то это не так. Есть люди легкомысленные, а есть и вовсе циничные, способные на предательство…

– Ты же доверился мне, Эдмон. Хотя уж более ненадежного человека, по мнению света, трудно себе представить.

– Это другое. Я тебя давно знаю, Венсан. И ты мой друг.

– Допустим так. Но в моем кругу не оказалось тех, кому я мог открыться и кто пошел бы за нами. Пришлось сделать ставку на этих людей. И я действую скорее интуитивно.

VIII

Время шло, постепенно обрушивая на Джозефа тяжесть таявших чаяний. С каждым днем надежды улетучивались, глубже и глубже погружая его в трясину безысходности. Вернуть старый мир было невозможно.

Два дня назад от него ушел последний покупатель. Он отчетливо понимал, что разорен и лавку нужно закрывать. Но самым тяжким и болезненным было осознание того, что их тайная борьба ничего ему не вернет.

Джозеф сидел в своей пустой лавочке и сетовал на жизнь, на немцев и на французов, на всех, кто не испытывал таких лишений, как он. И большую часть своей желчи и неприязни он направлял в сторону Венсана Кара.

Кара мог себе позволить играть в такие игры. Он ничего не терял. Более того, практически ничем не рисковал – успешно вертелся в свете, зарабатывал на связях; днем изображал дружбу с теми, против кого восставал ночью. Он был везунчиком.

Бенин часами накручивал себя, убеждая в том, что именно этот человек виноват чуть ли не во всех его неприятностях. Виноват в том, что запудрил мозги, убедил, что у маленькой группы необученных людей был шанс побороть целый режим, в том, что отвлек его от настоящего дела, впутывая в свое чертово движение Сопротивления.

Венсан мог неустанно вещать о справедливой борьбе, но разве было справедливым то, что у одного из них было все, а у другого ничего?

* * *

«Любой, кто ОБНАРУЖИТ нарушителей порядка, выступающих с клеветой против существующего режима, распространителей провокационных листовок с антиправительственной агитацией, и СООБЩИТ известные ему сведения властям, получит ДЕНЕЖНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ в размере…».

Сесар резким рывком дернул листок со столба. Это был не первый плакат подобного содержания. И сколько бы он их ни срывал, в городе оставалось достаточно, чтобы попасться на глаза большинству его обитателей.

* * *

Было воскресенье, и Соланж по обыкновению спешила на встречу группы. Но отцу как назло именно сегодня приспичило организовать семейный обед, который сильно затянулся. Ей едва удалось вырваться из-за стола, сославшись на головную боль, и позже тайком покинуть дом. Она опаздывала и в квартиру вошла запыхавшись. Как ни странно, собрались еще не все. Впрочем, Бенина она видела по пути. Он шел куда-то, но Соланж так спешила, что не обратила на это внимания.

Эдмон Ловаль и Венсан беседовали, расположившись в креслах в гостиной. Ксавье уныло глядел в окно, а Ева, скрестив на груди руки и опустив взгляд, стояла у стены. Встреча еще не началась, ждали остальных. Из кухни, прихрамывая, вышел Сесар.

– Вы видели плакаты, которые повсюду развешивает полиция? – спокойно спросил он.

Сообщение вызвало интерес лишь у Эдмона, который слегка развернулся к нему, и у Соланж, она вообще ничего об этом не знала.

– Назначена награда за поимку тех, кто развешивает листовки по городу, – пояснил испанец.

Его никто больше не слушал. Остальные были заняты либо своими разговорами, либо своими мыслями. Наконец Венсан посмотрел на часы.

– Где же Бенин? Он обещал сегодня быть пораньше.

– Бенин? – обернулась к нему Соланж. – Я его видела.

– Где?

– Недалеко отсюда. Он шел куда-то…

Она осеклась. Сначала смутно, а затем четко поняла, что почувствовала. Стало страшно.

– Куда?

– Я не знаю… – совсем тихо ответила она, пытаясь обмануть саму себя.

Но она знала.

Нависла тишина. Венсан резко встал и, пройдя к тумбочке в прихожей, достал уже знакомый пистолет. Они смотрели на него, словно парализованные нависшей грозой.

– Сможешь… – не договорил Сесар.

Венсан обернулся в его сторону, постоял так мгновение, а затем протянул оружие рукояткой вниз. Сесар аккуратно взял пистолет и убрал его за пояс под рубашкой. Соланж в ужасе взглянула на них. Даже Ева вышла из состояния своего обычного холодного оцепенения.

– Где ты его видела? – спросил Венсан.

Она перевела дыхание.

– Я могу показать.

* * *

Прошло минут десять с тех пор, как Соланж увидела Бенина. А следовательно, стоило поспешить. Если, конечно, это еще имело смысл.

Хорхе сегодня не ждали. Они хотели идти вчетвером: Соланж, Сесар, Венсан и Ловаль. Но ни Ева, ни Ксавье не пожелали остаться. Тем более что оставаться было рискованно. Самые худшие подозрения могли оправдаться.

Соланж показывала путь и в какой-то момент остановилась у угла здания, каждый шаг давался все труднее. Мужчины шли чуть впереди, но и они вынуждены были остановиться.

В проулке, который был виден отсюда, разговаривали двое. Джозеф не успел дойти до поста и встретил полицейского на пол пути. Тот держался собранно и настороженно, а Бенин, очевидно, был взволнован, говорил быстро, дергался и указывал рукой по направлению к дому с конспиративной квартирой.

Венсан, Ловаль и Сесар быстро направились за угол. Джозеф увидел их первым и побледнел, его испугала их решимость. Заметив, как он изменился в лице, полицейский резко обернулся и потянулся за пистолетом. Но не успел. Уже через мгновение Сесар спустил курок. Соланж вскрикнула. Ксавье и Ева подошли к ней. Полицейский упал замертво.

Наступила оглушительная тишина. Медленно, но уверенно Сесар перевел дуло пистолета на Бенина. Тот побледнел еще больше.

– Простите меня, – пролепетал он жалобно. – Я сам не знаю, что делаю. Я… я запутался… я… Пощадите меня… Венсан.

Еще полдня назад он проклинал Кара, цепляясь за неприязнь к богатому удачливому молодому человеку, как за ниточку, позволяющую предать и спастись. Теперь же он молил его о пощаде и о прощении.

– Простите меня! Простите. Не убивайте, я умоляю, – подступили слезы. – Венсан, я ошибся, прости. Просто дай мне уйти. Клянусь, никто ничего от меня не узнает.

Кара дрогнул. Убить безоружного, молящего о пощаде – это было слишком. Он положил ладонь на дуло пистолета в вытянутой руке Сесара и опустил его. Впрочем, Сесар не сопротивлялся.

Ксавье рванул в сторону Бенина так быстро, что его никто и не успел бы остановить. Молниеносно подхватив обрубок трубы у стены дома, он в два шага подскочил к Бенину и яростно начал наносить удар за ударом.

Джозеф вскрикнул от неожиданной боли, постарался ухватиться рукой за трубу и отвести очередной удар, но Ксавье изо всех сил ударил его так, что распорол одежду и живот. Бенин со стоном рухнул на колени. Но и это не охладило обезумевшего мальчика.

– Остановите его! Чего же вы стоите?! – закричала Соланж.

После очередного удара из раны хлынула кровь. Даже Еву передернуло.

Венсан и Сесар вышли из состояния оцепенения и, схватив Ксавье за плечи, оттащили его. Сесар с трудом выхватил трубу из рук мальчика и отбросил в сторону. Ксавье отбивался, но Сесар был сильнее.

Оставив мальчика в крепких руках Моралеса, к которому на помощь подоспел Ловаль, Венсан медленно приблизился к Джозефу и взял его кисть в руку.

– Пульса нет, – сказал он коротко через минуту.

Еще минуту все молчали, даже Ксавье затих. Соланж покрылась мурашками, в горле встал ком, и вся она будто сжалась.

– Этого не может быть… – она отчаянно замотала головой. – Нет… – Соланж резко развернулась и устремилась прочь.

Никто не пытался ее остановить. Все были скованы ужасом. А Соланж бежала от увиденного так, будто бежала от содеянного. Ведь она была рядом и невольно чувствовала, что они все были повинны в этом убийстве. Бежала, стремительно удаляясь все дальше и дальше от того, к чему решила никогда не возвращаться.

Армия теней

I

Соланж медленно брела по грязной брусчатой дороге. Дома вокруг были обшарпаны и обвешаны листовками, частично содранными и новыми.

Город больше не казался уютным и спокойным. Все светлое растворилось в воспоминаниях.

«Нет фашизму! Нет национализму! Оккупанты, прочь!»

На глаза ей попались слова листовок, и невольный вопрос закрался в голову. Можно ли по печатным буквам узнать почерк?

К стене подбежал человек в военной форме, сорвал листовку, скомкал ее и спрятал в карман.

Старое неприятное чувство вновь проснулось в ней.

Чувство, что она была в стороне, стремясь сохранить свои руки незапятнанными.

Лгала себе, будто не могла ничего предпринять, чтобы приостановить эту сходящую лавину насилия. Соланж считала это трусостью, а трусость преступлением.

Молчать, когда все в ней говорит. Бездействовать, когда все вокруг требует действий.

Она приблизилась к стенам завода отца и остановилась. Оставалось сделать всего один шаг.

В эту минуту центральные ворота открылись, и Соланж узнала Анри, управляющего делами Варенкура. Он грубо вытолкнул кого-то.

– Пошел вон! И чтобы больше не появлялся здесь.

После чего обернулся в сторону реденькой группы людей, высыпавшей из цехов.

– Услышу что-то подобное от остальных – простым увольнением не отделаетесь! Глазом моргнуть не успеете, как окажетесь в руках СС.

Она опустила голову, вздохнув. Вполне в духе ее отца. Если до этого у нее были какие-то сомнения, то в этот момент они окончательно рассеялись.

Анри ушел, а ворота остались открытыми. Соланж медленно вошла во дворик, оглядывая толпу. Рабочие, нахмурившись, расходились по цехам. Того, кого она искала, среди них не было.

Неожиданно ее окликнул чей-то голос. Она обернулась.

– Мадемуазель Варенкур… Соланж, – Хорхе Лунес не знал, как обращаться к ней.

– Хорхе, – тронутая такой реакцией, она невольно улыбнулась.

– Вы, наверное, к отцу пришли?

– Нет, я к вам, я искала кого-то из вас… – неловко запнулась Соланж. – Как вы? Вы… вместе?

Он покачал головой, и это едва ли не успокоило Соланж. Словно теперь она могла спокойно вернуться в свой тихий дом и сказать себе: «Моя совесть чиста, я исполнила свой долг».

– Нет. Лучше вам переговорить с Сесаром.

Соланж опустила глаза, чтобы под длинными ресницами скрыть свое невольное разочарование.

– Я позову его.

Хорхе ушел, а она осталась ждать. Вот она и сделала последний решающий шаг к разверзающейся пропасти.

* * *

Сесар подошел бесшумно и остановился чуть поодаль, задумчиво глядя на нее со спины. Она как будто очнулась и обернулась. Он изменился. А может, она раньше никогда и не вглядывалась в его мужественное лицо.

– Соланж, что привело вас сюда? – спросил он с легкой тенью удивления.

– Вы можете поговорить со мной?

– У меня есть пять минут. Дольше я не могу отсутствовать на рабочем месте.

– Хватит и пяти минут.

– Как вы? – спросил он.

Но она почти перебила его:

– Нет, скажите, как вы? Как группа? Продолжаете ли вы бороться…

– Да, – ответил он после секундного молчания.

– Я хочу… я должна вернуться, – поправила она саму себя. – После того случая я не могла спать, мне каждую ночь снились кошмары. Я думала, никогда не смогу вернуться назад, потому что не смогу забыть. Думала, никогда не захочу вернуться. Но сейчас просто невозможно стоять в стороне и смотреть, как все вокруг рушится. Я должна это сделать.

Она выпалила это эмоционально и быстро. Сесар молчал.

– Группой все еще руководит Венсан?

– Группа практически распалась после того случая. Ловаль ушел. Он организует вокруг себя партизанский отряд для ведения вооруженной борьбы в лесах и в горах. Маки, может, вы слышали? Хорхе примкнул к тайным профсоюзам. Выбрал саботаж.

Сесар пристально посмотрел на нее.

– Нас осталось четверо.

Сесар, Ксавье, Ева и Венсан.

– Значит, нас будет пятеро.

* * *

Сесар без стука вошел в конспиративную квартиру, приоткрыв дверь и пропустив Соланж. Она нервно остановилась на пороге. Для нее возвращение сюда было болезненным, но необходимым, как операция, которая нужна, чтобы выжить, как бы опасна и болезненна она ни была.

– Пойдем, – тихо и с пониманием сказал Сесар.

Все трое были в сборе. Венсан что-то говорил, но, замешкавшись, замолчал, как только она переступила порог. Ее появление было неожиданным.

У Соланж не нашлось слов, чтобы объясниться. И Сесар начал первым:

– Она думает вернуться…

– Я хочу этого.

Венсан был удивлен ее решимостью.

– Только сейчас будет совсем другая борьба, совсем другой риск. Ты объяснил ей, Сесар?

Испанец промолчал.

– Теперь наша борьба вынужденно примет другие формы, более… жесткие, – он наконец подобрал слово. – Нам нужны любые руки. Но вот нужно ли это тебе?

– Да, – ответила она с непонятно откуда взявшейся уверенностью.

– Ну, хорошо. Тогда вопрос закрыт, – резюмировал Кара.

Взгляд Соланж упал на Ксавье, и она невольно содрогнулась от нахлынувших воспоминаний. Он вырос за этот год, хотя лицо его все еще оставалось мальчишеским. Немного угрюмое и спокойное лицо ребенка; невозможно было и вообразить, в каком страшном преступлении он был повинен.

* * *

Соланж любила гулять по городу. Хотя в первые дни войны она закрывалась у себя, не желая впускать разруху в свой мир. Выросшая в роскоши и красоте, она инстинктивно боялась хаоса, который царил на улицах. И только сейчас, чувствуя, что она хоть что-то делает для мира, она могла открыто смотреть вокруг. Видеть и осознавать жестокую правду практически стало ее потребностью.

И все же еврейские кварталы Соланж старалась обходить стороной. С приходом немцев обозначилась четкая грань между европейцами-полуарийцами и евреями.

В этот раз она шла мимо, вглядываясь в немые стены, за которыми шла неведомая ей жизнь.

Соланж остановилась в проулке, опираясь о холодную штукатурку ладонью, и задумалась. Это было место, лишенное всяких надежд… Неожиданно среди этих убогих домов она заметила утонченный женский силуэт. Женщина обернулась лишь на миг, и Соланж отпрянула, теряясь в тени дома. Она узнала Еву. Из соседнего дома вышла другая женщина. Следом выбежали двое детей: мальчик лет шести-семи, и девочка на пару лет старше. Ева достала из маленькой сумочки стопку банкнот и передала женщине. Та приняла деньги как благословение, с благодарностью на лице. Выражения лица Евы Соланж не видела. Они простояли и проговорили еще пару минут, а после Ева тихо ушла. Соланж еще глубже спряталась в тень, наблюдая за ее удаляющимся силуэтом.

* * *

С улицы веяло зимним холодком. В такую погоду невольно хотелось закрыть все окна и остаться дома, в тепле, греясь у каминного огня с чашкой горячего чая. Но Соланж с радостью выскользнула в морозный день.

Это было воскресенье, первое за долгие месяцы, когда они вновь соберутся вместе. В полдень все уже были на конспиративной квартире.

Венсан на пару минут отошел в другую комнату, а когда вернулся, в его руках был небольшой деревянный ящичек. Он поставил его на стол и снял крышку. Внутри вырисовывались черные корпуса пистолетов, проложенные слоями рыхлых опилок.

– Подходите же, – подбодрил их Венсан, а сам прошел в прихожую и достал из тумбочки свой пистолет.

Первым приблизился Сесар. Он взял оружие, проверил затвор и, убедившись, что все в порядке, заткнул его за пояс за спиной под курткой так, чтобы не было заметно.

Соланж вновь невольно содрогнулась, когда к коробке приблизился Ксавье.

Ева равнодушно взяла оружие и, почти не глядя на него, положила в сумочку. Она оставалась такой же странной и замкнутой. Но теперь Соланж угадывала, что под маской ее холодности крылось что-то совершенно другое.

Девушка была последней. Приблизившись, она заглянула внутрь ящика и дрожащими руками неуверенно достала пистолет. Она даже не знала, как правильно держать его в руках.

– Я не умею им пользоваться…

– Я думаю, скоро мы это исправим, – ответил Венсан.

* * *

Они приехали на «полигон» – небольшую поляну за городом, где некогда закладывался фундамент какого-то здания, но до строительства дело так и не дошло. Началась война, и здесь остались полуразрушенные, недостроенные развалины. Идеальное место для тех целей, которые преследовал Венсан.

– Я хочу, чтобы ты научил нас стрелять, – попросил он Сесара.

Тот задумчиво обвел взглядом поляну.

– Если бы у меня было что-то, чем я смогу рисовать, – наконец произнес Моралес.

– Держи, – Венсан передал ему небольшую коробочку, в которой помещался кусочек иссиня-черного угля.

Сесар одобрительно кивнул. Он прошел к обветшавшим столбам фундамента и нарисовал на каждом из них черные круги-мишени.

– Кто первый? – спросил он, когда приготовления были завершены.

Ксавье сделал шаг вперед.

– Я.

Испанец не стал возражать. Встав напротив одного из столбов, он вытянул правую руку и, слегка сощурив глаза, выпустил пулю, которая точно поразила цель.

– Теперь ты.

Ксавье достал свой пистолет и подошел к нему.

Ева облокотилась о ствол дерева с обрубленной верхушкой, равнодушно наблюдая за ними.

Венсан и Соланж остались рядом в некотором отдалении ото всех.

Они смотрели на стрельбище чуть издалека, до них доносились отрывистые звуки выстрелов, раздающихся в абсолютной гармонии лесной тишины и пения птиц.

Соланж тихо нарушила молчание:

– Раньше я думала, что страшен только фашизм. Но теперь понимаю, что не менее страшны и те его противники, которые также жестоки. Они пятнают общее дело борьбы лишней кровью.

– Та кровь не была лишней.

– Но ведь ты сам не хотел убивать. Я же видела, Венсан…

– Я не смог… Меня тоже порой пугают эти люди, – сказал он и невольно посмотрел в сторону Ксавье.

Тот стоял, вытянув руку с пистолетом, напротив мишени, а Сесар, что-то подсказывая, направлял его.

– Но их зверство – лишь ответ на зверство фашистов, их жестокость – лишь ответ на другую жестокость, их насилие – ответ на другое насилие.

Они, безусловно, страшны, но в наше время они необходимы. Их рука не дрогнет там, где может дрогнуть моя рука. Им хватит сил там, где я могу дать слабину. И пока у меня есть возможность, я сделаю все, чтобы поддержать их и помочь им.

* * *

Соланж сбросила шляпку, откинула дамскую сумочку и устало опустилась на диван. Это был очень длинный день, напряженный, тяжелый и полный впечатлений. Это был день настоящей жизни.

– Дочка, где ты была? – проходя мимо гостиной, бросил ей Филипп Варенкур.

– В лавке. Хотела посмотреть ткани для штор, но так ничего и не подобрала, – невозмутимо ответила она.

Она уже приготовилась лгать каждый день. Такова была цена ее новой жизни.

– Да уж, эта война сильно отразилась на ассортименте, – ворчливо заметил он, удаляясь.

Соланж откинула голову назад и закрыла глаза. Отец ничего не заподозрил. Она училась врать, училась стрелять, училась побеждать собственный страх. Она училась быть сильной и быть нужной.

Если бы только он мог это знать…

II

Ее низкий хрипловатый голос, проникновенно напевающий какой-то старый французский романс, разливался по душному помещению бара. Сигаретный дым и запах спиртного заполняли воздух.

Сегодня наряду с постояльцами заведения один из столиков занимали офицеры в чужой, пока малознакомой здесь военной форме, со значками вермахта на мундирах. Среди них выделялся человек с величественной осанкой и строгими арийскими чертами лица. Он с замершей ухмылкой на губах слушал своих подчиненных и поднял бокал лишь тогда, когда был произнесен тост за Гитлера. Новоявленные гости игнорировали Еву. Она с неприязнью наблюдала за ними, но никто этого так и не заметил, ее ровный голос не дрогнул ни на секунду.

* * *

Ева шла по утренней улочке, вдоль которой на работу спешил разношерстный народ. Солнце лениво прорывало лучами тучную завесу на востоке. Глаза ее и от солнечных лучей, и от людских взглядов были скрыты полями шляпки, надвинутой на лоб. Вокруг бурлила жизнь, до которой ей ровным счетом не было никакого дела. Впрочем, и окружающим до нее дела не было.

Она шла, задумавшись, помахивая сумочкой, и, казалось, единственная никуда не спешила, пока не услышала оклик за спиной. Она остановилась и обернулась. Перед ней всего в нескольких шагах стоял Ксавье Парийо.

– Ева, это от Венсана.

Он незаметно передал ей бумажку и, прежде чем она успела расспросить его о чем-либо, спешно удалился, теряясь в толпе.

Ева зашла за угол и развернула свернутый вдвое листок.

«Сегодня ночью в 12:00 будь там…».

Снизу была схема городских окраин, начерченная от руки. Место было довольно далеко, скрыто лесом, и Ева там раньше не была.

Еще ниже приписка: «Запомни карту и сожги». Уже через мгновение тоненький язычок пламени вздымался вверх, съедая маленькое послание.

* * *

Она вышла из дома пораньше. Несмотря на схему, Ева с трудом представляла, куда ей следовало направиться. Пересекая границу города, она остановилась, глядя на густой пролесок впереди: высокие, пушистые, чуть зловещие кроны сосен терялись в окружающей мгле. Она справилась с мгновенным неприятным ощущением и шагнула вперед, ступая по высокой траве.

Ева не боялась, раздвигая колючие заросли в непроходимом ночном лесу. Казалось, что чувство страха навсегда покинуло ее еще в юности или никогда не было ей присуще.

Наконец, вспоминая линии карты, она поняла, что подошла к месту встречи. Лишь узенькая полоска тонких молодых деревьев отделяла ее от широкой поляны в лесу. Было прохладно, и она невольно съежилась в своем кашемировом пальто. Сначала показалось, что никого еще не было, но через мгновение она услышала легкий шорох за спиной. Она обернулась и увидела мужской силуэт, выходящий из тени деревьев. Это был Венсан. Он посмотрел на ручные часы – 23:20.

– Я боялась опоздать, – почему-то очень тихо сказала она.

В таком месте вряд ли могли находиться другие люди.

– Зачем мы здесь?

– Через пару часов над этим местом будет пролетать самолет наших союзников. По определенному сигналу нас опознают и сбросят нам помощь.

– Какую помощь?

Он не ответил. Больше она спрашивать не стала. Все еще борясь с невольным ознобом, она отвернулась, глядя на поляну за линией деревьев.

Венсан видел, что она жмется от холода, но не решался подойти. Та стена, которой Ева отгораживалась от остальных, отталкивала и его.

Вскоре подошли Сесар и Ксавье. Венсан еще раз взглянул на часы – 23:43.

– Думаю, Соланж скоро подойдет. Не будем ждать. Нам необходимо развести три костра в форме треугольника. Это условный знак, по которому наши друзья поймут, что все чисто и можно начинать операцию.

Они собирали сухие ветки и палки и складывали в указанных Венсаном местах. Движение хоть как-то согревало Еву. Так прошло еще минут 20–25. Соланж опоздала. Она запыхалась, перенервничала и уже думала, что не найдет места встречи или подведет группу своим опозданием. Несмотря на усталость, девушка тут же наряду со всеми взялась за дело.

Набрав хворосту изрядно свыше своих сил, Соланж споткнулась о корень и едва не упала. Сесар, оказавшийся поблизости, мягко подхватил ее за локоть и помог удержать равновесие.

– Позволь, я помогу, – добродушно предложил Сесар.

Он подхватил хворост и, несмотря на хромоту, быстро разложил его у будущего кострища.

В 12:40 все было готово. Ева, Венсан и Сесар поднесли по спичке к трем горкам веток и старой листвы, и огонек взялся, потрескивая, хватаясь все больше и больше за сухой хворост.

Самолет задерживался. Наконец раздался рев воздушного мотора.

Летчик сделал над поляной круг, и взгляды, все до единого устремленные ввысь, уловили белые пятна выпущенных парашютов.

Венсан сорвался с места, устремляясь к центру поляны, остальные последовали за ним. Небольшие деревянные ящики опускались на покрытую травой землю. Венсан подбежал к одному из них, достал нож и резко срезал веревки от парашюта.

– Затушите костры, – коротко бросил он.

Ева, Соланж и Ксавье последовали его указанию.

– Что это? – спросил, обращаясь к нему, Сесар.

– Динамит.

* * *

– Я хочу, чтобы ты научил нас делать бомбы. Ты ведь умеешь?

В очередное воскресенье они вновь собрались на полигоне. Сесар посмотрел на ящик с динамитом.

– Да, умею.

Он не спрашивал, зачем это было нужно, не спрашивал, каковы были дальнейшие планы Венсана. Он просто начал демонстрировать процесс. Он научил их изготавливать заряд бомбы, правильно подсоединять провода, делать запал. Сначала все четверо внимательно слушали, затем приступили к практике. Чтобы звуки взрывов потонули в глуши густого леса, использовали небольшое количество динамита. А чтобы в случае ошибки можно было подстраховать друг друга, разбились на двойки.

Венсан и Ксавье, Соланж и Ева. Сесар внимательно наблюдал за ними. Времени на обучение было очень мало, надо было освоить все здесь и сейчас.

Когда Сесар отошел, Соланж бегло взглянула на тонкие, длинные пальцы Евы, которые безо всякой дрожи соединяли провода, на ее сосредоточенное лицо.

– Я видела тебя в еврейском квартале, – спокойно сказала Соланж.

Руки Евы дрогнули, и она встревоженно посмотрела на девушку. Соланж на миг пожалела, что сказала об этом именно сейчас. Одно неверное движение – и они все взлетели бы на воздух.

Ева опустила глаза.

– Ты пытаешься казаться хуже, чем ты есть, – все-таки продолжила Соланж. – За твоей холодностью многие не видят чувств, и я не видела. Но теперь я уверена, что ты, может, даже глубже, чем другие, переживаешь то, что происходит.

Она ждала реакции, словно проверяла, удалось ли ей сломить эту стену. Но Ева хранила молчание. Так в тишине они закончили с проводами, и Ева подожгла запал.

Они одновременно отскочили от бомбы, как раз вовремя. Громкий хлопок столбом пыли и пламени поднялся вверх. Когда все утихло, женщины посмотрели на результат своей работы. Узкий язычок голубоватого пыльного пламени странным образом отражался в темных глазах Евы.

* * *

Венсан бросил на стол слегка помятый маленький снимок человека в немецкой военной форме.

– Это Эрвин фон Беерхгоф, немецкий унтер-офицер, эсэсовец. Назначен комендантом города Орийак и его предместий.

Группа пристально вглядывалась в непроницаемое лицо на фотографии: нерезкие скулы, но при этом волевой подбородок, узкие жесткие глаза, высокий лоб. Ариец.

– Я видела этого человека, – произнесла Ева.

Все посмотрели на нее.

– В баре, в компании других офицеров, – пояснила она.

– Беерхгоф и его друзья – высокопоставленные офицеры. Они не простые солдаты вермахта. И если бы подойти к ним на довольно короткое расстояние, если бы… сблизиться с Беерхгофом…

– Сблизиться? – не вполне понимая, переспросил Сесар.

Венсан не подбирал слова, он просто медлил, отчасти предвидя реакцию, которую встретит.

– Единственный человек среди нас, который способен это сделать, – это ты, Ева, – промолвил он наконец.

Несколько минут ушло на то, чтобы смысл сказанного осел в сознании каждого. И в эти минуты каждый из них начинал понимать циничность происходящего.

– В каком смысле? – заколебался Сесар.

Венсан досадливо вздохнул. Стало окончательно ясно, что в своих подозрениях они не ошиблись.

– Венсан, ты сошел с ума? Что ты предлагаешь? – вступила Соланж.

– Все мы чем-то жертвуем, – коротко и убедительно возразил он.

– Но это же ужасно! Три года назад в войне с этими подонками погиб ее муж, а ты сейчас говоришь о том, чтобы… о том… – она даже не могла это выговорить. – У меня в голове не укладывается…

– Черт, Соланж, не будь такой идеалисткой. Я же предупреждал, что будет нелегко, но так нужно. Ева, ну скажи ей, что так нужно. Ты ведь понимаешь?

– Он прав, Соланж, – твердым низким голосом сказала Ева.

Соланж резко в недоумении обернулась. Ей вообще показалось, что это был первый раз, когда Ева заговорила с ней.

– Все мы чем-то жертвуем…

* * *

Вновь запах алкоголя и сигаретного дыма. Духота, смех и пошлые разговоры мужчин, которые ей были противны. Очередной вечер, который было так сложно выдержать.

Закончилась песня, и она посмотрела в сторону столика, занимаемого немцами.

Они кутили, не обращая внимания на окружающих. Три офицера и Беерхгоф с его вечной высокомерной ухмылкой.

Ева поборола внутреннее чувство неприязни и твердой поступью направилась к столику. Взгляд ее стал томным, а улыбка лукавой.

Достав из портсигара изящными пальцами длинную дамскую сигарету, она произнесла:

– Огоньку не найдется?

Она обращалась преимущественно к Беерхгофу, и он действительно посмотрел на нее. Но сколько же холодности было в его взгляде, отстраненности. Исчезла даже его насмешка, уступая место равнодушию. А еще было в его взгляде то, отчего Еву внутренне передернуло. Это было чувство превосходства, словно он, офицер СС, был чем-то лучше и выше Евы…

Зато один из его собеседников, толстый невысокий человечек с лысиной, но при этом пышными усами и бородкой, растянулся в улыбке.

– Для такой красотки все, что угодно.

В его глазах блистали шальные искорки. Пересиливая себя, она улыбнулась ему в ответ. На следующий день он уже провожал ее домой.

* * *

В очередное воскресное утро Ксавье и Сесар тихо сидели за столом, Соланж же не находила себе места, ходила из стороны в сторону, ломая руки. Венсан был на кухне.

Ева еще не пришла. Девушка долго сдерживала гнев, но наконец выпалила:

– Как может человек так поступать? Как можно во имя благого дела опускаться столь низко? Неужели он уже не различает, где добро, а где зло?

В эту минуту дверь распахнулась, и вошла Ева. Соланж мгновенно замолчала, а Ева сделала вид, что не заметила обращенных на нее взглядов.

Заслышав скрип входной двери, появился Венсан.

– И как? – он пристально и вполне однозначно посмотрел на Еву.

– Беерхгоф неприступен, – каким-то пустым голосом произнесла она. – Зато один из его единомышленников, некто фон Ваус, сразу схватил приманку.

Она опустилась в широкое мягкое кресло.

– Это хорошо, – задумчиво произнес Венсан, – Но в итоге все-таки нужно будет подобраться к коменданту.

– Ты не имеешь никакого права заставлять женщину делать такое!

Сесар не выдержал и угрожающе шагнул к Венсану.

– Сесар! – Соланж привстала с места, предостерегая его.

– Дальше что, Моралес? – надменно произнес Венсан. – Кого ты хочешь напугать?

– Может быть, у нас с тобой одно дело, Венсан Кара, но ты мерзавец, – прошептал Сесар. – И я не буду мириться с этим.

– А что ты сделаешь? Ударишь меня? Ударь. А потом? Уйдешь? Уходи. Кто еще уйдет? Пожалуйста, я никого не держу.

– Венсан, – вставила свое слово Соланж, – нам действительно не нравится то, что ты считаешь должным. Может, будет лучше, если группой станет руководить Сесар? Он куда больше тебя понимает в военном деле. Мы все у него учились.

– Правда? – спросил Венсан со странной серьезностью. – Вы, вероятно, думаете, что самое главное – уметь стрелять и закладывать бомбы? Почему в таком случае я, а не Сесар, руковожу группой? Да потому что у меня есть связи и есть деньги. Потому что я поддерживаю контакт с центром Сопротивления и потому что я достаю оружие. Ты можешь достать нам оружие, Сесар? Купить или получить через свои связи? – он выдержал паузу. – Не можешь… А голыми руками нам не справиться. Тут все твои навыки будут бесполезны.

Никто не мог возразить на это. Сесар был вынужден отступить.

– Что ж… считаю, инцидент исчерпан, – Венсан резко обернулся в сторону Евы. – Что-нибудь удалось узнать от этого… фон Вауса?

– Во вторник что-то планируется, но я не могу сказать, что именно, – сдержанно ответила Ева.

– Это подтверждает информацию, которая есть у меня. Поезд с боеприпасами для немцев направляется на юг, и во вторник он будет проходить Орийак.

Что ж, вот и наступил момент проверить то, чему мы научились.

* * *

Ева вернулась домой с очередной встречи с фон Ваусом. Пустая квартира. Пустые комнаты. Тишина. Может быть, одной даже лучше…

Она прошла в ванную, умыла лицо ледяной водой, повернула кран, подняла глаза и встретилась взглядом со своим отражением. Такие пустые или такие полные боли глаза…

«Все мы чем-то жертвуем…».

Она долго не могла заснуть, измученная противоречивыми чувствами. На нее буквально давили эти печальные одинокие стены. Надо было вырваться отсюда, надо было с кем-то поговорить. И, пожалуй, был только один человек, с которым она могла себе позволить быть откровенной. Она встала, быстро оделась и вышла в ночь.

Холодный воздух хлынул в лицо. Она хорошо помнила дорогу к дому, где остановился Венсан, хоть и не была там частым гостем. Ее стук вновь разбудил мадам Бернадет.

– Ну, кого там еще принесло в такой поздний час? – пробурчала женщина, накидывая теплый платок на плечи и открывая дверь.

Ева быстро зашла, не спрашивая разрешения.

– Венсан дома?

– Дома, – нехотя ответила та.

– Он один?

Мадам Бернадет окинула ее презрительным взглядом.

– С кем ему быть-то? А ты чего пришла? Не нашла, с кем ночь провести? Прошлую неделю вон с немцем гуляла, а теперь что, устал он от тебя? Постыдилась бы!

Еву больно укололи ее слова. Она и не знала, что о ее связи с фон Ваусом было так широко известно. Но, в конце концов, Орийак – маленький город, и к такому повороту следовало быть готовой.

Гордо вскинув голову, она вызывающе посмотрела на мадам Бернадет.

– А хоть бы и так, вам-то что?

– Ох! – та даже смутилась от этой откровенной наглости– Ни стыда, ни совести у тебя нет.

– Уж, какая есть.

Ева отвернулась и взбежала вверх по лестнице к комнатам Венсана. Она громко и настойчиво постучала.

* * *

В темноте Венсан накинул халат, даже не запахиваясь, и направился открывать. Он опешил, увидев Еву. Она молча переступила порог.

Венсан закрыл дверь за ее спиной и включил свет. Ева осмотрелась. В прошлый раз, когда она была здесь, было темно. Квартира была маленькой. Все было стильно, но как-то проще, по-домашнему, гораздо уютнее, чем в его холостяцком убежище.

Венсан торопливо запахнул халат.

– Чем обязан? – потирая сонные глаза, наконец спросил он.

Она пожала плечами. Ева казалась какой-то беспомощной и холодной одновременно… И бесконечно желанной, впрочем, как и всегда.

– Мне хотелось, чтобы кто-то меня выслушал, наверное.

Венсан, замешкавшись, посмотрел на нее и пригласил в небольшую кухоньку.

– Садись, – он быстро убрал немытую посуду.

Обычно ему помогала мадам Бернадет, но в этот вечер он ужинал поздно, а потому все так и осталось неубранным до утра.

– Вот Соланж вступается за меня, – заговорила Ева. – Ей кажется, что я этого стою… – она склонила голову и приложила ладонь ко лбу.

Его сердце сжалось. Повисла долгая неловкая пауза, после которой он достал из шкафа откупоренную бутылку коньяка и два стакана. Венсан налил.

– Выпей. Тебе станет легче.

Она вскинула голову, взяла стакан и пригубила коньяк с легкой, печально-потерянной улыбкой.

– Соланж упомянула моего мужа, а Жан знал, что я изменяла ему. Он это чувствовал. Он только не знал, с кем. Я не сделала его счастливым и при жизни, а после смерти совершенно позабыла о нем. Я даже не плакала.

Венсан опустил взгляд. Он и сам это помнил.

– А еще она видела меня в еврейском квартале. Она считает меня святой, потому что я помогаю еврейским детям. Но мы с тобой прекрасно знаем, что это не так. Мы знаем, что я просто замаливаю свои грехи.

III

С момента оккупации Южной Франции вся страна стала как будто плацдармом, лагерем для немецких сил.

Здесь базировались войска, здесь отдыхали солдаты перед очередным броском в Советский Союз или в Африканские колонии.

Здесь велся набор рабочих рук для немецких заводов, да и сами французские заводы переориентировались на нужды гитлеровской армии. Завод Варенкура не стал исключением и теперь производил оружие.

В короткий 10-минутный перерыв Хорхе Лунес приблизился к Сесару.

– Мы можем приостановить работу завода, – без предисловия шепотом сообщил он.

Сесар изумленно взглянул на него. Это был их хлеб.

– Закрытые принудительно профсоюзы готовят забастовку. Завод встанет ровно на один день, если все откажутся выйти на работу.

– А все откажутся?

Хорхе пожал плечами.

Они говорили вполголоса, так что их никто не мог слышать.

– Мы не знаем, но мы надеемся. Каждый будет решать за себя. Главное, все будут предупреждены.

– Когда?

– В эту среду.

* * *

Железная дорога тянулась через лес, и над маленькой овражистой речкой переходила по мосту. Именно это место Венсан избрал для удара. Точное время подхода поезда им было неизвестно. Лишь по косвенным источникам от друзей из «Свободной Франции» и по недомолвкам фон Вауса было определено, что поезд пройдет здесь либо поздним вечером, либо ночью.

К восьми вечера они начали собираться в лесу, в местечке, с которого хорошо просматривался мост. Ева, Венсан и Ксавье были первыми. Они подготовили бомбы и ожидали остальных. Вскоре подошла Соланж, которой все труднее и труднее становилось выбираться из дома, не вызывая подозрений отца. Спустя час явился Сесар, который задержался на заводе.

– Мы заложим взрывчатку с четырех сторон, – предложил Венсан.

– С двух будет достаточно, чтобы направить взрыв. Можно подойти с обоих берегов, установить бомбы и подготовить запалы: один чуть длиннее, другой – короче, чтобы взрывы последовали подряд, один за другим.

Венсан выслушал испанца внимательно, понимая, что сам он куда хуже разбирался в этом.

– Укажи места.

– Пойдемте. Нам нужно разделиться. Кто-то должен перебраться на другой берег.

– Переправа далековато, – задумчиво произнес Венсан.

Он посмотрел на часы: 21:30. Терять час, а то и больше, чтобы перебраться на другой берег реки, казалось непозволительной роскошью.

– Можно через мост, – сказал Ксавье, – прямо здесь.

Мост проходил высоко над пологими берегами. Здесь же возвышались столбы, а у самого берега возле столбов было два холмистых склона, но все равно, даже поднявшись на склон, пришлось бы преодолеть некоторое расстояние, поднимаясь вверх, а потом спускаясь вниз по опорам моста.

– Ты сможешь? – спросил Венсан, все так же задумчиво глядя на мальчика.

Ксавье кивнул. Сесар с сомнением поглядел на связку проводов и динамита. Сам он преодолеть этот путь не решился бы. Венсан проследил за его взглядом и понял.

– Я тоже пойду. Пожалуй, ты прав, Ксавье. Это возможно.

Он хотел было взвалить весь динамит себе на плечи, но Ксавье возразил:

– Я возьму часть.

Все промолчали. Венсан настороженно взглянул на мальчишку.

– Я такой же член группы, как и вы все. Я имею право рисковать наравне с остальными, – упрямо ответил на паузу Ксавье.

Сесару хотел возразить, но он знал, что уколет чувства мальчика своим снисхождением. Он уже научился понимать Ксавье.

– Каждый берет свою ношу и вперед. Мы не можем терять ни минуты, – сдался Венсан.

Соланж смотрела, как Ксавье бодро вскинул на плечи связку со взрывчаткой. В этом маленьком человеке ее пугало буквально все: и его жесткость, и его решимость.

Сесар при этом посмотрел на нее, как будто угадал, что ей в этот миг стало страшно. Эти двое были для него ближе всех, и было неприятно осознавать, что именно их разделяла несокрушимая стена.

Венсан и Ксавье отправились в путь. Ксавье этот непростой маршрут давался легче и быстрее. Может, оттого что он не был осторожен.

В его движениях было много ловкости, но не хватало аккуратности. Один раз он едва не сорвался с литых прутьев столба, заставив ужаснуться всю группу, но мальчишка все же удержался и продолжил подъем.

Уже через пятнадцать минут он, а за ним и Венсан были на мосту. Бегом они преодолели расстояние над рекой и принялись спускаться. На спуск ушло меньше времени, и в 22:00 они уже приступили к установке бомбы.

На этой стороне Ева и Соланж наблюдали за методичными действиями Сесара. Наконец он вытянул шнур запала и обернулся.

– Здесь должен остаться только один человек, чтобы запалить шнур.

Он смотрел прямо на них. И Ева даже переглянулась с Соланж, ибо он совершенно очевидно ожидал, что они спустятся. Но они не сдвинулись с места.

– Нет, этим человеком будешь не ты, – твердо сказала Соланж.

Он слегка улыбнулся.

– Почему же не я? Я лучше знаю, как обращаться с этим устройством.

– Я тоже знаю. Ты научил нас.

– Но я мужчина. И первым я должен рисковать.

– Но ты хромой!… Прости, – она даже побледнела, испугавшись, что обидела его. – Я хочу сказать, что твоя нога не позволит тебе быстро убежать. Или тебя могут заметить из поезда.

– Я прекрасно рассчитываю свои силы.

– Извини, Сесар, – вмешалась доселе молчавшая Ева, – но Соланж права. Тебе тяжело будет спуститься с холма и добежать до леса. Это должен быть кто-то из нас. И Венсан бы сказал то же самое.

– Мне плевать, что сказал бы Венсан.

Он почти в отчаянии взглянул на бледное лицо Соланж, почему-то предчувствуя, что рисковать будет именно она.

– Пожалуйста, подумай, Сесар, – мягко произнесла Соланж.

И он был вынужден сдаться. Они спустились с холма и спрятались на пригорке в тени кустов и возвышающихся ввысь крон деревьев. Соланж осталась на этой стороне моста. А с другой стороны остались Венсан и Ксавье.

Ждать пришлось ужасно долго, так что некоторых уже начало клонить в сон. На этом холодном клочке земли не спалось только Еве, которую и сейчас мучила бессонница, и Сесару, который, не отрываясь, смотрел на опоры моста, стремясь различить светлую женскую фигуру.

В 01:30 полудрему согнал далекий звук постукивающих о рельсы колес. Венсан резко поднял голову, затем переглянулся с Ксавье. Тот кивнул, и его старший товарищ, чиркнув спичкой, поднес ее к запалу.

Соланж встрепенулась. Она почувствовала, что дыхание ее стало прерывистым, а руки задрожали, когда она поджигала свой запал. Как только устрашающий огонек шустро побежал вверх по шнурку навстречу шумящим от приближения поезда рельсам, она вскочила и бросилась вниз по склону.

Сесар наблюдал за ней, судорожно сжимая в кулаках землю. Даже Еве передалось его волнение. Наконец Соланж достигла их пригорка. Поезд в этот миг уже мчался по мосту. В следующую пару секунд два мощных взрыва сотрясли землю, разрывая вагон и рельсы на части.

Сесар ухватил Соланж за руку, и она упала рядом с ним, зажимая ладонями уши.

* * *

Ночь была беспокойная. Только часам к трем им удалось добраться до дома. Уснуть смогли далеко не все. Сесар начал засыпать, когда на востоке уже забрезжил рассвет.

Он не поднялся ни в шесть утра, как обычно, ни даже в восемь. Уже ближе к девяти Ксавье, который обычно не вмешивался в его дела, робко постучал в дверь, а затем просунул свою голову в щелку.

– Разве ты не идешь сегодня на работу?

– Нет, не иду.

– Почему? – удивился Ксавье.

Сесар приподнялся и сел на постели.

– Хорхе предупредил, что, если сегодня никого не будет, то завод встанет ровно на один день и немецкое оружие в этот день не сойдет с конвейера.

– А если другие придут?

Сесар пожал плечами.

– Будем надеяться, что никто не придет.

Но страх оказался сильнее. Чтобы прокормить семьи, и из опаски навлечь на себя проблемы с гестапо, многие отказались от своих идей.

Работу саботировали всего пятнадцать человек. Следующим утром рабочих выстроили в одну линию, а саботажников, называя поименно, заставили сделать шаг вперед.

– Сесар Моралес.

Он также вышел из колонны, исподлобья глядя на управляющего, который, хоть на нем и не было немецкой формы, слишком уж напоминал всем своим видом и поведением какого-нибудь офицера СС.

– Вы все уволены. Убирайтесь отсюда к чертовой матери и радуйтесь тому, что так легко отделались.

* * *

О саботаже на заводе Соланж узнала вскоре после увольнений. Она даже чувствовала свою вину, словно в чем-то была ответственна за поступки отца. Ей было мучительно стыдно. В очередное воскресенье она обратилась к Сесару, улучив короткое мгновение, когда их больше никто не мог слышать.

– Я знаю, что случилось на заводе…

Она толком не знала, как к нему обращаться, ведь он был значительно старше нее.

– И я, и Хорхе, – мы оба уволены.

– О… мне очень жаль. Мой отец не должен был так поступать, – в растерянной беспомощности сказала она.

– Он слеп, – коротко произнес Сесар.

Соланж отвела взгляд, и невольная улыбка тронула ее черты. Ей было странно и вместе с тем приятно, что этот человек не винил Варенкура, который оставил его на улице, что прощал, списывая все грехи на слепоту. Казалось, он никого ни в чем не винил.

* * *

В квартиру Моралеса постучали. Он резко посмотрел в сторону двери, и Ксавье проследил за его взглядом. Хозяин жилья один раз уже приходил за арендной платой. Но тогда Сесар заплатил ему лишь часть и упросил повременить с остатком долга. Однако оба понимали, что ждать вечно он не станет.

Вздох облегчения вырвался из груди испанца, когда он открыл дверь и увидел Еву.

– Что-то случилось? – удивленно спросил Ксавье.

– Ничего… – вернее, она сама была в неведении. – Вчера вечером в баре ко мне приходил Венсан. Он хочет увидеться сегодня после восьми на квартире и просил меня предупредить вас.

– К чему бы? – задумчиво произнес Сесар.

Но ответа у нее не было.

В 20:30 Сесар, Ксавье, Венсан и Ева собрались в их конспиративном убежище. Сесар поглядел на настенные деревянные часы.

– Соланж, должно быть, скоро появится. Наверное, сложно вырваться из дома…

– Соланж не придет, – объявил Венсан. – Я ее сегодня не приглашал, – добавил он коротко.

– Почему? – через мгновение тишины спросил Моралес.

– То, что мы будем сегодня обсуждать, ей лучше не слышать.

– А что мы будем обсуждать? – в свою очередь спросила Ева.

– Наше очередное дело.

Возможно, Венсан планировал какой-то решительный бросок, возможно, даже что-то кровавое, то, о чем наивной Соланж знать не следовало.

– Мы должны подорвать одну из стратегических позиций фашистов в Орийаке. Это завод. Его необходимо уничтожить.

– Завод Варенкура?! – в недоумении переспросил Сесар.

– Да, завод Филиппа Варенкура.

* * *

Соланж проснулась среди ночи, разбуженная какими-то криками и шумом. Наскоро накинув платье, она вышла из комнаты и тут же поняла, что суматоха ей вовсе не приснилась. В конце коридора горел свет, слышались чьи-то взволнованные голоса. В одном из них она узнала голос Анри. Она быстро устремилась в прихожую. Филипп Варенкур был не менее удивлен видом своего управляющего, чем его дочь. Одежда Анри была черной от копоти, волосы взлохмачены, а лицо в пятнах сажи.

– Завод горит. Две пожарные машины никак потушить не могут.

– Что произошло?! Отчего? Поджог? – негодовал Варенкур.

– Даже не поджог. Взрыв. Завод взорвали. Вероятно, те самые сволочи-антифашисты.

Его трясло от пережитого. На шум сбежалась прислуга. На Соланж никто не обращал внимания. Она на цыпочках вернулась в спальню, закрыла дверь и оперлась о стену, широко раскрытыми глазами глядя в пустоту.

* * *

Едва увидев Венсана, Соланж все поняла.

– Так это ты сделал?! Это, и правда, ты?

Сейчас он ей казался холодным, циничным и жестоким.

– Это мы сделали, – поправил он ее. – Да, это правда.

– Как ты мог? Так, так… поступить со мной? Ты же покусился на имущество моего отца, ты разрушил его собственность…

– Имущество? Собственность? – Венсан усмехнулся. – Какие слова!

– Это не смешно, Венсан. Ты практически довел его до разорения, ты это понимаешь?

– А я и не смеюсь, – неожиданно жестко сказал Венсан. – Ты печешься о том, что уничтожен завод твоего отца. А тебе не приходило в голову спросить себя, на чем твой отец делал деньги?

Венсан сделал шаг вперед, в этом споре никто не хотел отступать.

– Винтовки, запалы, пистолеты! Завод обеспечивал потребности немецкой армии.

– И ты решил, что это дает тебе право уничтожить завод?

– Да, я решил, что у меня такое право есть. И даже не право, а обязанность.

– А ты не подумал обо мне?

– А я должен был думать о тебе, вместо того чтобы думать о нашем общем деле?

– Ты не понимаешь, что делаешь, Венсан, – обескураженно сказала она. – Ты не замечаешь, как в своей борьбе уподобляешься фашистам! Ты теряешь свою совесть!

Она хотела было отвернуться, чтобы уйти. Пытаясь остановить ее, возбужденно жестикулируя, Венсан взмахнул рукой.

Сесар мгновенно сделал резкий шаг и встал между ними. Соланж обернулась.

Испанец решительно и твердо смотрел на Венсана. Кара косо усмехнулся.

– Да за кого ты меня принимаешь, Сесар Моралес? – спокойным и тихим голосом спросил он. – Думаешь, я опущусь до того, чтобы поднять руку на хрупкую женщину?

Сесар отступил.

* * *

Соланж стремительно сбежала вниз и выскочила на улицу. Сесар направился следом.

– Соланж! – окликнул он.

Она на миг застыла.

– Соланж, постой.

Он сделал еще несколько шагов, но был по-прежнему далеко.

– Если ждешь благодарности, то зря, – неожиданно резко произнесла она. – Ты тоже был с ними, – внезапно в ее тоне проступили язвительные нотки. – Конечно, ты пошел на это дело без всяких сожалений. А ты чего хотел? Отомстить за то, что тебя лишили места?

Она отвернулась и побежала прочь. Он остолбенел, чувствуя укол ее несправедливых обвинений и собственную вину.

* * *

В следующий раз они встретились на полигоне. Был очередной урок стрельбы. Соланж молчала. Она и дома молчала, но там всем было не до нее.

Наступила ее очередь стрелять. Она взяла пистолет и, почти не целясь, вытянула руку.

– Не так.

Сесар подошел со спины и поддержал правой рукой ее локоть, наклоняясь к ее плечу.

– Ровнее, – его тон был пустым и официальным. Девушка закрыла глаза. На миг ей стало больно, потому что она обидела его. Раздался выстрел. Пуля застряла где-то среди крон сосен. Сесар молча опустил руку. Слезы душили Соланж, и она обернулась.

– Извини. Извини за то, что я тогда сказала тебе… Вам…

– Ничего.

– Нет, Сесар, правда, простите за то, что я была так резка. Я была неправа. Просто я… просто…

– Я все понимаю. Просто это больно.

Она опустила глаза, яркие, живые. Ей захотелось обнять его, а он тепло улыбнулся.

Соланж посмотрела в сторону, разыскивая взглядом Венсана. Он стоял поодаль, равнодушно глядя на слегка тронутые мишени, и выглядел невозмутимым и отстраненным. Временами он был циничен до жестокости. Но в глубине души она понимала, что он был прав.

IV

Ксавье Парийо нашел место помощника в мастерской по ремонту обуви, но в его обязанности входила лишь уборка помещений. Детский труд был востребован в оккупированной Франции, ведь детям платили сущие гроши.

Мальчишка сидел в комнате за длинным деревянным столом и угрюмо пересчитывал монеты. Их было ничтожно мало, не хватило бы даже на приличную еду, а уж об оплате за квартиру можно и не мечтать. Но все равно это лучше, чем ничего. Аренду можно погасить частично и вновь упросить хозяина об отсрочке.

Раскрылась дверь, и вошел Сесар. Встрепенувшись, Ксавье ссыпал монеты в ладонь, но убрать не успел.

– Откуда это?

Ксавье не ответил. Он уже узнавал этот взгляд. Это означало, что Сесар вновь искал работу и вновь безуспешно. Испанец был измучен этими бесплодными поисками. Работы не было, а увечье Сесара снижало его и без того ничтожные шансы.

– Лучше бы учиться пошел, – так и не дождавшись ответа, сказал Сесар и вышел из комнаты.

«Все-таки нужно сказать Венсану», – твердо решил для себя Ксавье.

* * *

Венсан без стука вошел в убогое жилище Сесара. – Чем обязан? – удивился Моралес.

Венсан вздохнул. Он чувствовал себя немного странно и неловко.

– Думаю, довольно трудно было бы подобрать правильные слова. А потому обойдемся без предисловий.

Он достал из кармана стопку банкнот и молча положил ее на стол. Сесар опешил.

– Что это значит?

– Сесар, мы оба знаем, что это значит.

– Пусть я беден, но я горд.

– Избавь меня от этих лекций, будь добр, – Венсан помолчал. – Я знаю, что, если бы предложил тебе работу, это было бы менее унизительно. Но у меня нет работы, у меня есть деньги. А тебе они нужны. Возьми их. Разве в вашем коммунистическом учении не говорится, что все деньги принадлежат народу?

– Не совсем так.

После очередной паузы Венсан устало продолжил:

– Пойми, Сесар, я мог бы просто отдать арендную плату хозяину квартиры, и ты бы ничего не узнал. Но я решил, что так будет честнее. И я не жду, что это изменит твое отношение ко мне. Думай на мой счет все что угодно.

Сесар медленно протянул руку к стопке денег.

– Здесь слишком много.

Венсан пожал плечами.

– Извини, но сумму я не уточнял.

Сесар был серьезен, в подобной ситуации это был удар по его гордости.

– Я обещаю, что, когда закончится война, я отдам все до последнего франка.

– Не зарекайся. Очень может быть, что после войны нечего будет отдавать. Да может статься, что и некому.

* * *

Ева вновь подошла к столику немцев, который был занят практически каждый вечер. Вновь, как и в день знакомства с фон Ваусом, попросила прикурить. И фон Ваус вновь с готовностью чиркнул спичкой. Все за столиком жадно смотрели на нее, на ее черное платье, опоясанное атласным поясом, на ее алые сжатые губы. Все, кроме Эрвина фон Беерхгофа. А она устремила взгляд своих томных глаз именно на него.

– А вы не курите?

Это было чересчур откровенно. Но он удивился лишь на мгновение, а потом лицо его вновь подернулось пеленой равнодушия.

– Нет, это вредит здоровью.

Ева окончательно поняла, что этот человек был совершенно неприступен.

V

– То ли он вообще равнодушен к женщинам, то ли у него кто-то есть.

– Жаль, – Венсан покачал головой, начиная понимать, что их план может не сработать. – Жаль, – повторил он тихо. – Ладно. А к кому у нас есть подход, кроме Вернера фон Вауса?

– Отто Тарельман…

Соланж опустила глаза при упоминании второго имени. Ей стыдно было даже присутствовать при обсуждении этого вопроса.

– В принципе, Ганс Бранденбург.

Венсан подумал.

– Вернер фон Ваус, – наконец произнес он.

– Я не совсем понимаю, кого мы выбираем, – заметил Ксавье.

– Немца из военной верхушки. Ева завлечет его в ловушку, устроенную нами, и мы устраним его.

– Но это же безумие, – наконец поняла Соланж. – Это опасно.

– Где вы встречаетесь? – уточнил Венсан, не обращая внимания на слова Соланж.

– Обычно у него. Пару раз у меня.

Все неловко помолчали.

– Хорошо. Встретитесь у него, – подытожил Венсан.

Но Соланж перебила его:

– Что же здесь хорошего? Если она пойдет к нему одна, а потом, если его… если его убьют, – она говорила «если», как будто это еще подлежало сомнению, а «убьют», будто боялась произнести «убьем», – подозрение может пасть на Еву. Это неоправданный риск!

– Я пойду на этот риск, Соланж, – мягко сказала Ева, и казалось, она впервые говорила столь мягко.

Слезы едва не навернулись на глаза Соланж. От отчаяния, что она никак не могла переубедить Еву, и от страха, что это могло погубить ее.

– Ты самая лучшая из всех нас, – растроганно сказала она.

* * *

Венсан смотрел на стройный силуэт Евы, скрытый сигарной дымкой у черного рояля.

Она заметила его.

И когда допела, прошла мимо, в надежде услышать что-то существенное. Подол ее платья коснулся его, он прищурил глаза, сделав глубокий вдох. Еще один ее шаг, и он действительно остановил ее за локоть.

– Подожди.

Она остановилась и обернулась.

– Ева, скажи, ведь ты понимаешь, что мы все сейчас живем и играем наши роли ради чего-то более важного?

– Я понимаю. К чему этот вопрос? – изумилась она.

– Ты никогда не упрекала меня… – выдавил он.

– Ты делаешь из меня проститутку. Я должна быть тебе благодарна?

Это было сказано резко, словно она долго держала это в себе. Ева высвободила свой локоть и медленно пошла прочь. Когда она подошла к столику немцев и обвила своими нежными руками толстую шею Вернера фон Вауса, Венсан отвернулся и вышел из бара.

* * *

Венсан был раздавлен. Что-то жгло его изнутри. Ревность?

Он зажмурил глаза и сжал губы, словно усилием воли пытался прогнать навязчивую картинку. И впервые почувствовал себя запутавшимся. Может быть, только сейчас он думал о себе как о человеке. И не знал, правильно ли он поступал, отдавая борьбе то, на что не имел права покушаться, и то, что было ему так бесконечно дорого.

Мадам Бернадет вышла из кухни и, заметив молодого человека сидящим на ступенях дома, всплеснула руками.

– Мсье Венсан, что ж это вы? – Флоран с теплом относилась к своему постояльцу.

Она скинула передник, бросила его на перила лестницы и подошла.

– Что ж вы мучаете себя? Да разве оно того стоит?

«Разве она того стоит?» – хотела сказать мадам Бернадет. Он растерянно посмотрел на нее.

– Да бросьте вы думать о ней, мсье Венсан. Других, что ли, мало? Вы на себя посмотрите. Вы же видный, молодой, образованный.

Его взгляд скользнул вниз по ступенькам. Мадам Бернадет присела рядом, пытаясь вразумить его.

– Вы же хороший, Венсан, а она… Забудьте вы ее. Она падшая женщина, путается с немцами да с их прихлебателями…

Она смотрела на него с материнской нежностью, а он задумчиво улыбнулся ее наивности.

– Ах, Бернадет, Бернадет…

Он обнял ее за плечи. Если бы она только знала правду, если бы могла догадаться о той роли, которую играл Венсан в жизни Евы…

* * *

В понедельник вечером Соланж появилась у бара в ожидании Евы.

– Это не место и не время для такой девушки, как ты, – спокойно, строго и как всегда холодно встретила ее Ева.

– Я хотела предложить… Ты же пойдешь в субботу к этим детям? Я хотела бы пойти с тобой.

– Не нужно, – как-то резко ответила Ева и прошла мимо.

Затем остановилась, словно не решаясь на что-то, и обернулась.

– Ты думаешь, я делаю что-то хорошее, помогая этим детям? Ты думаешь, я в своей жизни сделала хоть что-то хорошее? Хоть для кого-нибудь?

– Ева…

– Нет, – она уныло ухмыльнулась. – Никогда. Я жила только для себя. Никогда никого не любила. И никому не делала добра. Изменяла мужу, использовала его, чтобы выкарабкаться из нищеты в свет. Презирала мать и отца…

– А эти дети… Ты ведь помогаешь им…

– Помогаю?! Я даю им все, что способна дать. Деньги, да и тех немного…

– Я не совсем понимаю тебя.

– Я мать. Я их мать, Соланж! Ты мне не веришь? Ты не веришь, что мать может бросить своих детей? А я смогла… Я от них отказалась, потому что они мешали мне. Их отец был такой же оборванец, как и я, без гроша в кармане, без будущего. Я даже лица его не помню. Странно… А тогда казалось, что влюбилась… – она перевела дыхание. – Ошибки молодости надо исправлять, думала я. А эти дети казались досадной ошибкой. Вот я и отказалась… бросила их.

Ева закрыла глаза.

VI

Операция по устранению фон Вауса была назначена на вторник. Соланж и Ксавье остались на конспиративной квартире Венсана. Она налила себе чашку чая и села за край стола, невольно покосившись на мальчишку. Он был спокоен и, казалось, невозмутим. Это был первый раз, когда они остались наедине. И она надеялась, что последний. Несмотря на все время, проведенное в группе, Соланж его опасалась.

* * *

Ева встретила фон Вауса на улице возле бара. К счастью, он был один и под шофе. Хмельная улыбка не сползала с его лица.

– Одна, моя красотка?

– Теперь нет, если ты составишь мне компанию. Он обнял ее, и они, покачиваясь, направились по безлюдным ночным улочкам к дому фон Вауса. Казалось, что все идет идеально. У самого дома офицер постучал в дверь. У Евы перехватило дыхание. Значит, в доме кто-то был. Действительно открыл какой-то слуга. Неприятный сюрприз, раньше они оставались в доме вдвоем, и она наивно полагала, что так будет и в этот раз. Но отступать было некуда, у нее не было никакой возможности предупредить Сесара и Венсана об опасности.

Они поднялись наверх, и Ева рискнула:

– Ты бы не мог отозвать своего слугу? Для чего он нам?

– Ах, этот. У него вообще-то выходной, но вчера он попросился съездить куда-то к родным, поэтому вышел сегодня. Он мешает тебе, что ли?

– Третий всегда лишний.

– Ну, если так… – не удержавшись, он поцеловал ее.

Уже через пять минут фон Ваус отпустил слугу и вернулся.

* * *

Через час, когда фон Ваус начал медленно погружаться в дрему, Ева поднялась и накинула платье.

– Ты куда? – спросил он заплетающимся от усталости и алкоголя языком.

– Сейчас вернусь, – с легкой улыбкой ответила Ева.

Покинув комнату, она быстро сбежала вниз. Половина двенадцатого. Она открыла входную дверь и выглянула на улицу. Сначала ей показалось, что никого не было. Но уже через пару мгновений у порога появились Венсан и Сесар.

– Он наверху, – тихо сказала Ева, впустив их в дом.

Венсан кивнул, и они осторожно, стараясь не шуметь, начали ступать по лестнице. Ева пошла следом.

– Здесь, – почти совсем неслышно она указала на дверь.

Сесар достал пистолет. Венсан на всякий случай последовал его примеру, хотя стрелять должен был Моралес. Резким ударом ноги Венсан толкнул дверь так, что она распахнулась настежь. Сесар тут же ворвался внутрь. Дрема вмиг покинула фон Вауса. Вскочив, он сел в постели, вытаращив глаза. Но было поздно.

Он был раздет и безоружен. Перед ним стояли двое вооруженных мужчин. Он бросил недоуменный взгляд на угрюмое лицо Евы за спиной Венсана и все понял.

– Это все ты, шлюха! – с отвращением и яростью выкрикнул он.

Венсана словно током ударило. Он резко вскинул руку и спустил курок.

На этот раз Ева даже не вздрогнула, когда кровавое пятно расползлось по белоснежному белью. Столь же резко Венсан опустил руку, только взгляд отвести было сложнее.

– Надо уходить, – поторопил Сесар.

Венсан перевел дыхание и оторвался от кровавой картины своего первого убийства.

– Ева, – Сесар поторопил и ее, но она качнула головой.

– Я не могу. Меня видели.

– Что значит не можешь? Ева, нам всем нужно убираться отсюда, – приглушенным, но волевым шепотом произнес Венсан.

– Я не могу, – она говорила громче.

– Ева, если тебя здесь застигнут… – Сесару даже страшно было представить. – Пойдем, – уговаривая, он протянул ей руку.

Венсан молча и напряженно ждал, позабыв об убийстве.

– Если убегу, они подумают, что я причастна к убийству. Мне бежать нельзя. А вы уходите скорее.

Но они, остолбенев, стояли в этой небольшой чужой комнате. Венсан закрыл глаза, заставляя себя поверить в происходящее.

– Венсан, я прошу тебя, – умоляла Ева. – Ты же знаешь, что иначе нельзя.

Очнувшись, он пристально посмотрел на нее. Они прощались без слов. Было страшно признаться друг другу в том, что могло произойти.

* * *

В конспиративной квартире напряжение росло с каждой минутой. Если все прошло гладко, значит, следовало ждать возвращения Венсана, Сесара и Евы. А если…

Хлопнула дверь в прихожей. Соланж вздрогнула, Ксавье поднял голову. Они услышали неровную поступь Сесара и облегченно вздохнули. Но затем в комнату вошел Венсан.

– Ева? – сорвалось с уст Ксавье.

Венсан молча подошел к комоду, открыл нижнюю створку, достал недопитую бутылку коньяка и налил. Соланж и Ксавье ошеломленно смотрели на него. Прошла минута. Венсан так и не притронулся к коньяку.

– Ее видели, когда она заходила в дом с Ваусом…

Сесар остановился на пороге. Соланж обернулась, вопросительно и взволнованно.

– Ева отказалась уходить с нами, чтобы отвести от себя подозрение. Так она решила. И, наверное, это правильно, – он замолчал.

– Ева осталась там? – в недоумении переспросил Ксавье. – Что теперь будет?

Венсан молча запрокинул стакан и осушил его.

– Мы этого не знаем, – ответил Сесар.

Соланж отвела взгляд. Ей хотелось скрыть свои неоднозначные чувства, почему-то именно сейчас вспомнилось признание Евы. Она посмотрела на Венсана и удивилась. Он был необыкновенно бледен, скулы напряжены. Таким она его никогда не видела.

* * *

Ева бросила равнодушный взгляд в сторону убитого, вышла из комнаты и медленно спустилась вниз, на ходу расстегивая пуговицы на блузке. В холле она невозмутимо посмотрела на себя в зеркало и растрепала волосы.

Приблизившись к двери, замерла на миг, затем открыла ее и побежала. Она мчалась в сторону дома Тарельмана, стараясь запыхаться как можно больше.

– Помогите! – кричала она. – Помогите, кто-нибудь!

Кричала так громко и настойчиво, что Отто Тарельман выскочил ей навстречу.

Она кинулась ему на грудь, а он в недоумении обнял ее за плечи.

– Ева, что с вами? Что случилось?

– Вернер, он… К нам ворвались какие-то люди…

Она сжалась, потупилась и судорожно начала поправлять блузку и застегивать пуговицы.

– Я вырвалась, а он остался там, и… и я слышала выстрелы.

* * *

Они вернулись в дом фон Вауса в сопровождении двух солдат. Ева осталась внизу с солдатами, а офицер поднялся наверх.

– Он убит, – скорбно констатировал Отто, когда вернулся.

Ева бегло отвела взгляд, чтобы скрыть безразличие.

Одного из солдат тут же отправили к Беерхгофу. В ожидании Ева молча сидела в углу, прикидывая, удалось ли ей убедить Тарельмана и удастся ли убедить коменданта…

Отто жестко и напряженно шагал взад и вперед по комнате.

Наконец послышался звук подъезжающей к дому машины. Тарельман остановился, а Ева невольно обернулась к двери, которая через несколько минут открылась. В сопровождении солдат вошел Эрвин фон Беерхгоф. Взгляд его лишь на несколько секунд задержался на Еве, он направился к лестнице.

– Отто, пойдем, покажешь мне.

Ева замерла, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. От взгляда Беерхгофа по спине пробежали мурашки. Что это было? Предчувствие? Страх?

Наконец офицеры спустились. Беерхгоф коротко скомандовал:

– Прочешите весь район и расставьте кордоны, чтобы никто не мог скрыться из города.

После он снова посмотрел на Еву столь же холодно и пронзительно.

– А вы, мадмуазель Бежар, пройдемте со мной.

Он проследовал в кабинет Вернера на первом этаже.

* * *

Беерхгоф пропустил Еву вперед и нарочито громко захлопнул дверь за спиной.

– Сядьте.

С самого начала тон ей показался резким, она молча опустилась на стул возле тяжелого дубового письменного стола.

– Расскажите, как все было.

– Я уже рассказала Отто, – она намеренно называла Тарельмана по имени, надо было казаться здесь своей.

– А теперь расскажите мне.

– Мы были вдвоем с Вернером, когда неожиданно дверь его спальни распахнулась и ворвались какие-то люди…

– Вы были в одежде, а он без? – прервал ее Беерхгоф.

Этот унизительный и личный вопрос, а скорее даже тон, которым он был задан, смутил ее.

– Я накинула блузку и застегнула пуговицы, когда бежала от дома, – тихо произнесла она.

– Сколько было людей?

– Трое.

– Как они выглядели?

– Мужчины, молодые, светловолосые, лет по 18–20.

– Все на одно лицо? – язвительно спросил он.

Она вся сжалась.

– Нет, конечно. Я вас не понимаю.

Беерхгоф приблизился и, уперевшись о стол ладонью, наклонился к ней.

– Понимаете прекрасно, мадемуазель Бежар, – сказал он тихим и необычайно жестким голосом, – Вы сблизились с Вернером фон Вау сом, чтобы навести на него своих дружков из Сопротивления.

– Неправда, – не отрывая от его глаз своего взгляда, произнесла Ева, хотя он ни о чем не спрашивал.

– Или вы сами его убили.

– Нет.

Беерхгоф резко выпрямился и отошел от стола.

– В гестапо умеют развязывать языки таким, как вы.

– Я скажу им то же самое, что говорю сейчас вам, потому что это правда.

– И под пыткой?

Она вновь покрылась мурашками.

– Если только меня не заставят признать то, чего не было.

– Вы слишком дерзки, мадемуазель Бежар. И излишне самонадеянны.

На этот раз она смолчала. Она просто ждала, что он скажет и что сделает дальше. Она понимала: от нее больше ничего не зависело. Все остальное, все, что дальше произойдет, можно было назвать словом «судьба».

– Смотрите на меня!

Задумавшись, она действительно отвела взгляд, а сейчас подняла на него свои глубокие темные глаза, красивые и непроницаемые.

* * *

На востоке узкой полоской заалел рассвет. Соланж уже ушла. На конспиративной квартире остались только сам хозяин, Сесар и Ксавье.

Бутылка коньяка, стоявшая на столе напротив Венсана, медленно пустела. Сесар сходил на кухню и приготовил кофе для Ксавье, которого уже начинало клонить в сон. Он предлагал мальчику отправиться домой, но тот отказался. Они ждали неизвестно чего. То ли вестей, то ли возвращения Евы. То ли просто того момента, когда встанет солнце и наступит новый день.

Молчаливое ожидание прервал легкий стук в дверь. Венсан словно очнулся, Ксавье почувствовал, что сон как рукой сняло, Сесар встал и медленно направился к двери.

На пороге появилась Ева.

– Меня отпустили.

Венсан вскочил, обуреваемый счастьем, но так и остался стоять как вкопанный. Сделать даже шаг к ней было выше его сил.

VII

С каждой новой неделей, с каждым месяцем члены группы становились ближе друг к другу. Это было неизбежно, и это было необходимо. Чем резче становились их действия, тем крепче связи. Больше не оставалось тайн. Не вправе доверять посторонним, они всецело должны были верить друг другу.

Для простоты сообщения между собой в любое время суток все их домашние адреса были рассекречены.

Соланж взбежала вверх по лестнице к настоящей квартире Венсана и принялась барабанить в дверь. Был полдень, но он только что поднялся после вечернего приема в свете и приводил себя в порядок.

– Что-то случилось? – удивился Венсан.

– Идем скорее! То, что происходит, ужасно.

Он едва успел схватить пиджак, увлеченный за рукав нетерпеливой и сильно взволнованной Соланж.

Она тянула его на площадь, где уже собралась толпа. Затесавшись в дальние ряды, они остановились.

На площади с завязанными руками, в одних рубашках, выпущенных поверх брюк, стояли десять человек. Перед ними – шеренга немецких солдат.

Беерхгоф наблюдал за всем происходящим холодным отстраненным взглядом. Говорил Отто Тарельман:

– Эти рабочие подстрекали других к неповиновению режиму и к забастовке, запрещенной правительством. Они были уволены незамедлительно и могли остаться в живых. Но дерзкие и наглые действия сопротивленцев, поднявших руку на одного из высших представителей вермахта здесь, по-другому определили их судьбу. Любое действие, направленное против немецких армий, будет сурово караться. За одного убитого немца умрут десять французов. Каждого, кто пойдет против режима, ждет смерть.

После этого он обернулся к солдатам и скомандовал:

– Целься!

Раздался неприятный лязг десяти винтовок.

– Огонь!

Последовал не один десяток выстрелов. Содрогаясь в конвульсиях, в алеющих пятнах крови десять человек один за другим, замертво рухнули на землю.

Соланж, вздрогнув, едва сдержала крик и плотно закрыла глаза. Венсан сжал кулаки.

«Один убитый немец – десять убитых французов» – такой плакат наряду со свежими пятнами крови был оставлен на площади.

* * *

Когда они вернулись обратно на квартиру Венсана, Соланж села за стол и тихо заплакала. Венсан остановился у окна.

Так прошло минут десять абсолютной тишины. Затем Соланж, немного успокоившись, посмотрела на него.

– Они же ни в чем не виноваты, эти люди, – сказала она совсем тихо. – Простые французы.

– Это не простые люди. Это активные члены закрытых профсоюзов. Сесар рассказывал. Но не важно.

– Венсан, но они же заплатили за нас! Это нас должны были расстрелять…

– Ошибаешься, Соланж, – он отошел от окна. – Немцы хотят нас испугать, надавить на нас. Хотят доказать, что они сильнее и нам с ними не справиться.

– И что? Разве они и вправду не сильнее в десятки раз? И разве они это не доказали? – Соланж вытерла остатки слез.

– Теперь они ждут, что мы ляжем на дно. Но они ошибаются.

Она отстранение покачала головой.

– А если они еще кого-то убьют? А мы? Ты думаешь, нам постоянно будет везти?

– Мы? Мы будем страдать, терять и умирать, но бороться. Потому что, если мы отступим, если каждый из нас, из невидимых для немцев призраков, бросит оружие, то тогда для целого мира все будет кончено.

* * *

Хорхе ворвался в квартиру Сесара и Ксавье. Его давно здесь не видели, но и сейчас порадоваться гостю не пришлось.

Он пришел, потому что узнал про казненных на площади друзей и соратников и начинал опасаться за собственную жизнь.

Ксавье поставил перед ним чашку чая, вдумчиво и напряженно глядя в лицо этого близкого для своего друга человека.

– Я, может быть, неправ, что пришел сюда, что подвергаю вас опасности.

– Ты все правильно сделал, – сказал Сесар. – Тебе необходимо укрыться в надежном месте у надежных людей.

– Во всем Орийаке таких мест нет.

– Значит, не в Орийаке, – Сесар задумчиво опустился за стол напротив.

Они все молчали какое-то время.

– Ловаль, – неожиданно произнес мальчик.

Ну, конечно же, Эдмон Ловаль виделся ему единственным и верным решением. Оба мужчины посмотрели на него.

– Уйти к макисам? – произнес вслух эту новую для себя идею Сесар.

Хорхе невольно усмехнулся:

– Я ушел от вас, потому что стремился уйти от войны, а теперь…

– Теперь не приходится выбирать, – заметил Ксавье.

– Да, но ведь я даже не знаю, где найти теперь Эдмона Ловаля.

– Где-то… – произнес Ксавье задумчиво.

– Да уж, верно, что где-то, – Хорхе вновь усмехнулся горько и обреченно.

– Это можно узнать у Венсана, – сказал Сесар.

Он поднялся и на пару минут покинул комнату.

А когда вернулся, положил перед Хорхе на стол стопку банкнот.

– Откуда эти деньги? – поразился Хорхе, знавший, как нелегко приходилось им всем сейчас.

– Это деньги Венсана Кара. Бери, они тебе пригодятся, чтобы уйти.

Хорхе неуверенно взял банкноты.

* * *

Вечером мадам Бернадет принесла ужин Венсану и собрала посуду, которую он так и не привык убирать за собой.

Она была бледна, а брови ее нахмурены. Однако Венсан, совершенно погруженный в собственные мысли, не заметил этого, пока она не заговорила:

– Вы слышали, что сегодня случилось на площади, мсье Венсан? Ужас-то какой, и говорить страшно.

Венсан бросил беглый взгляд в ее сторону и только сейчас обратил внимание на ее бледное лицо.

– Я был там, – коротко сказал он.

Она всплеснула руками.

– И вы видели? Сами? Как этих несчастных… – слова ее обрывались от волнения. – Кровь, убийства, мне соседка рассказывала. Прямо, говорит, как на войне.

– Хуже, чем на войне, – согласился Венсан.

– Да уж, такое время. Неспокойное. Сейчас только сиди молча, тише воды ниже травы, а не то живо… Да уж, – повторяла она, кивая, – такое время…

Венсан посмотрел на нее чуть дольше, чуть внимательнее. А затем молча приступил к ужину.

* * *

Венсан бросил на стол листок бумаги. Ева подняла его и прочла вслух:

«Один убитый француз – десять убитых немцев».

Опустив бумажку, она посмотрела на него.

– Война, так война.

Он был мрачен. И он был зол, словно это лично ему бросили вызов.

– Мы сорвем все их плакаты и заменим на наши.

Сесар произнес, наклонив голову:

– А потом мы станем воплощать это в жизнь?

– А потом мы воплотим это в жизнь, – утвердительно и сухо повторил Венсан.

* * *

Той же ночью плакаты оккупантов были сорваны, и на их месте появились листки Сопротивления. В рядах немецкой верхушки, державшей под контролем Орийак и окрестности, это вызвало яростное бешенство. Они жаждали смирения, но добились обратного результата, словно бросили кость в горло изголодавшемуся зверю.

Группа теперь собиралась чаще чем раз в неделю, на этот раз им пришлось встретиться в субботу. Не было только Евы, ее не удалось разыскать. Соланж и Венсан догадывались о том, где она, но решили ее не беспокоить. Все остальные были в сборе. И все были взволнованны. Немцы схватили еще нескольких молодых французов. Якобы это они расклеивали на улицах листовки. На самом деле в это никто не верил. Даже немцы. По радио сообщили, что, если не явится человек либо группа людей, убившие Вернера фон Вауса, то их расстреляют.

Соланж не могла унять дрожь. Венсан в нетерпении ходил по комнате. А Сесар и Ксавье молча сидели за столом. Долго никто не решался заговорить.

– Мы не можем продолжать укрываться в тени, – беспомощно выдавила Соланж.

– Мы? – Венсан остановился напротив нее. – Ты же не предлагаешь всей группе податься в лапы оккупантов.

«Человек либо группа людей…».

Да, это мог быть и один человек.

– Те несчастные погибли из-за нас… – еле слышно произнесла Соланж, вновь возвращаясь воспоминаниями к тому дню.

– Вздор.

– Венсан, разве ты не чувствуешь, что их кровь на твоей совести, на твоих руках?

– Их кровь не на моих руках! – жестко отрезал Венсан. – И не на твоих. Это они хотят, чтобы мы так считали, чтобы мы винили себя, чтобы мы остановились.

– Пусть не тогда, но сейчас, если мы допустим, если… – она обернулась к Сесару с какой-то болью во взгляде, с какой-то мольбой. – Если ты допустишь, чтобы за тебя вновь расплатились другие.

– Ваусаубил я, а не Сесар, – еще жестче отрезал Венсан и медленно опустился за стол.

– И чего мы добьемся? – продолжил он. – Будет еще один показательный расстрел, новая кровь. Кому станет легче?

– Тем, кого не убьют напрасно, – сказал Сесар угрюмо.

Венсан откинулся на спинку стула, задумчиво глядя на Сесара и на Соланж. Ксавье потупил взор.

Неожиданно раскрылась и хлопнула дверь в прихожей. Все переглянулись, Венсан поднялся и вышел в коридор.

У входа, закинув голову назад и закрыв глаза, стояла Ева. Она была еще бледнее обычного.

– Ева? – ее вид насторожил его.

Она отстранилась от двери и, отбросив сумочку, прошла в комнату. Он вошел следом. Она будто не удивилась тому, что все в сборе.

– Ева, что…? – начал Сесар.

– Они закрыли еврейский квартал в гетто. Поставили оцепление и запретили всем евреям покидать район.

Сердце беспокойно сжалось в груди Венсана. А Соланж осторожно спросила:

– И совсем никому не дают выходить?

– Совсем никому…

* * *

Они разошлись, так и не приняв окончательного решения.

В конце концов, двух дней, которые выделили оккупанты, могло быть вполне достаточно, чтобы все хорошенько обдумать и взвесить.

– Я не хочу, чтобы ты сдавался немцам, – сказал Ксавье, когда они остались вечером дома.

Было совсем тихо. С улицы не доносилось никаких звуков. Не шумел даже ветер.

– Ты же ни в чем не виноват, – не успокаивался мальчик. – И ты не должен расплачиваться за чужое преступление.

– Здесь дело вовсе не в том, кто виноват, а кто нет.

– Как же не в этом, если только убийца должен явиться, а ты не убийца.

– Абсолютно не важно, кто из нас спустил курок, и чья пуля стала смертельной. Мы были вместе, и мы все ответственны за это убийство. Не только я, Венсан и Ева. Даже ты и Соланж. Вся группа.

– Да, но тогда почему только ты должен отвечать? Почему ты хочешь взять всю вину на себя?

– Потому что кто-то должен это сделать…

– Я не хочу, чтобы это был ты, – совсем тихо произнес Ксавье.

Он уже не спорил. Он просто не хотел, чтобы и этот человек, невольно ставший ему близким, тоже ушел из жизни.

Сесар молча обнял его за плечи.

* * *

Но им не пришлось принимать никаких решений. Уже через день на площади вновь прозвучали выстрелы, от которых вновь замер и содрогнулся весь город. Несколько человек неожиданно объявились и заявили, что они виновны в убийстве офицера. Были они простые безработные, ни в каких группировках ранее не замеченные, и притом явились сдаваться как-то несогласованно друг с другом.

У немецкого командования сил и желания разбираться с ними не было. Расстреляли всех. Лужи крови обагрили центральную площадь, и город впал в очередной молчаливый траур.

Группа, словно сговорившись заранее, поспешила на конспиративную квартиру. Это был скорее порыв. За последний год квартира стала для них домом, в большей степени чем их собственные дома и квартиры, а жизнь, которая протекала здесь, стала более реальной и настоящей.

– Мы не успели, – скорбно сказал Сесар.

– Их убили всех, – поправил его Ксавье, – и заложников тоже.

– Верно, – согласился Венсан.

– Но эти люди, они же… они же ничего такого не делали, – в недоумении произнесла Соланж. – Зачем они наговорили на себя?

Венсан продошел к ней и опустился на одно колено возле ее стула.

– Разве ты не поняла, Соланж? Они сделали это, чтобы спасти нас. Для них появился кто-то, кто дал немцам отпор. Они не знали нас в лицо, но поняли, что мы существуем. Поняли, что не все сдались, не все смирились, что не все еще кончено. И они оказались готовы отдать свои жизни, чтобы жили мы. Потому что мы делаем то, что им важно.

Он говорил приглушенным шепотом, глядя в ее блестящие от невольно подступающих слез глаза, и все слушали. Потому что всем здесь было нужно это услышать.

После этих слов Венсан резко поднялся.

– Мы должны помнить про ту ответственность, которая лежит на наших плечах. Если мы остановимся, то предадим всех, кто надеется на нас.

VIII

После очередной тренировки на полигоне Венсан разложил на столе конспиративной квартиры оружие: пистолеты, винтовки, ручные гранаты и даже несколько ножей.

– Если мы будем действовать вместе, у нас будет возможность подстраховать друг друга. Но, с другой стороны, если что-то пойдет не по плану, нас арестуют. А действуя поодиночке, сможем поразить больше целей.

– Думаю, стоит рискнуть, – сказал Сесар.

Венсан кивнул, он взял пистолет и несколько гранат.

Сесар приблизился к столу и вооружился пистолетом, гранатами и винтовкой.

Подумав, прихватил и нож. Ксавье также подошел к столу. Когда он взял со стола нож, Соланж содрогнулась. Оружие в руках этого мальчика все еще пугало ее.

Но он уже не был ребенком.

Шла весна 1943-го года, и ему давно исполнилось пятнадцать.

Пистолеты достались всем. Ева тоже взяла гранаты.

– Я думаю, вам с Соланж стоит идти вдвоем, – сказал Венсан.

Ева не возражала, Соланж тоже.

– Что ж, – Венсан во всеобщей тишине оперся ладонями о стол и обвел друзей взглядом, – удачи всем нам сегодня ночью.

* * *

Сесар заложил бомбу у сторожевой будки возле мэрии, которую занимали немецкие солдаты. Совсем немного динамита. Достаточно, чтобы яркий, нарушающий ночной покой взрыв прогремел, но никого не покалечил. Трое солдат вырвались из здания, хватаясь за ружья и озираясь.

Испанец укрылся напротив, спрятавшись среди кустов через дорогу. И как только они выбежали, он открыл огонь на поражение. Он стрелял быстро и метко, не давая врагам опомниться. Он не был жесток по природе, но сейчас он мстил. За последние расстрелы, за собственную нищету и всеобщий страх. Мстил за Сильвию, которая этого не выдержала. Сейчас он хотел только одного – уничтожить их всех. Всех, кто принес на эту землю разрушение и боль.

* * *

Венсан пробрался между деревьями и посмотрел сквозь окошечко веток на проходящих навстречу друг другу часовых, охраняющих одну из границ гетто. Через какое-то время один из них остановился и закурил. Венсан аккуратно достал из кармана гранату и выдернул чеку. Не раздумывая, он замахнулся и бросил гранату что было сил. Она со всего размаха ударилась о сетчатый забор и отлетела к ногам часового.

Сигарета моментально вылетела из его губ, и в следующую секунду прогремел взрыв.

Второй часовой находился довольно далеко, взрыв не задел его. Он всполошился, потянулся за оружием и стал звать на помощь.

Венсан выхватил пистолет и сделал несколько выстрелов. Но было темно, а по движущейся мишени стрелять тяжелее. Прибежали еще несколько солдат.

Пули закончились. И Кара кинулся со всех ног в лес. Фашисты бросились следом. Среди немецкого говора и лязга оружия он различил лай собак.

Венсан бежал, не разбирая дороги, руками раздвигая колючие заросли, которые цеплялись за его одежду. А сзади, догоняя его, посыпался град пуль…

* * *

На мосту был всего один часовой. Он медленно и монотонно прохаживался взад и вперед с винтовкой наперевес, словно машина, а не человек.

Впрочем, за человека его не считал и Ксавье Парийо. Покуривая сигарету, суженными, холодно мерцающими глазами он наблюдал за немцем из-за угла здания.

Ему понадобилось полчаса, чтобы продумать план действий. Но теперь он четко знал, что следовало делать.

Солдат ровным шагом проделал путь до его берега и развернулся, чтобы следовать обратно. Ксавье выскользнул из укрытия. Бесшумно, словно дикий хищный зверек, он в два шага очутился за спиной часового. И одной рукой схватив того за плечо, другой перерезал горло немца в одно движение. Солдат, тяжелея, издал хрипловатый стон.

Осторожно опустив немца на брусчатку моста, Ксавье поднялся и посмотрел на него тем же холодным взглядом, выплюнув недокуреную сигарету.

* * *

Резким ударом руки Ева разбила стекло в верхней части двери огромного амбара – немецкого склада. Запустив внутрь руку, она приподняла щеколду и открыла дверь. Женщины вошли, предварительно оглядевшись и убедившись, что их никто не видел.

В руках Соланж была полулитровая емкость с бензином. Откупорив ее, она начала разливать содержимое по периметру. Ева в это время соединяла запал с самодельной бомбой.

Соланж бросила канистру на пол.

Ева посмотрела в ее сторону, зажгла спичку и поднесла к фитилю, который тут же заискрился и запрыгал по полу, приближаясь к своей цели.

– Идем, – Ева поднялась, и они обе устремились к выходу.

Они были уже на расстоянии ста шагов, когда раздался взрыв и вся территория склада заалела, охваченная пламенем.

* * *

Соланж бросила беглый взгляд на Еву, которая, не отрываясь, смотрела на синевато-красное зарево огня.

– У тебя кровь!

Ева опустила глаза и только сейчас заметила, что из рассеченной дверным стеклом ладони сочилась, не останавливаясь, кровь. Она оторвала кусок подола собственного платья и наскоро перевязала руку.

– Надо уходить, – поторопила ее Соланж.

Ева не спорила. Ближе всего к складу была ее собственная квартира, и они направились туда. Ева зажгла неяркий свет в гостиной и опустилась на стул.

– Где у тебя спирт и бинты?

Ева молча указала в сторону тумбы. Достав все необходимое и принеся из кухни чашку с водой, Соланж присела на ковер возле Евы. Сдернув повязку, она едва не зажмурилась при виде крови, а Ева, казалось, ничего не чувствовала. Она отрешенно смотрела в сторону. Соланж промыла рану, протерла ее спиртом и наложила бинтовую повязку.

– Тебе не больно? – спросила она, потому что знала, как спирт должен был разъедать свежую рану.

Но Ева только покачала головой. Соланж поднялась и отнесла чашку обратно на кухню. Она остановилась в гостиной, рассматривая обои, статуэтки и книги на полочках в шкафу.

Взгляд ее остановился на портрете мужчины в штатском, стоявшем на самом верху. Это была единственная фотография Жана в гражданской одежде, которую Еве удалось отыскать.

– Твой муж? – спросила Соланж.

Ева посмотрела на нее, на снимок, затем вновь отвернулась.

– Этот брак был тем спасительным канатом, по которому я выбралась из нищеты. Влюбленный как последний дурак, преуспевающий офицер знатного происхождения и при деньгах. Вот и все, что мне тогда было нужно…. Я не хочу об этом говорить.

А потом он умер. Но это не было сильным ударом и ранило ее не больше, чем сегодняшнее стекло.

* * *

Пуля просвистела всего в нескольких сантиметрах, пробив листок у его виска. Он не останавливался.

Он бежал, не наклоняясь и не увиливая, ибо в него не целились, и попадание было бы все равно случайным.

Он перескакивал через овраги, старые ветки и пни, но сзади все ближе и ближе слышался зловещий собачий лай.

Солдаты могли его и не обнаружить, но псы, пущенные по следу, не упустили бы.

Вдруг, слева от себя, он уловил еле слышное журчание реки. Не раздумывая, Венсан резко свернул налево и, раздвигая ветки, устремился на звук воды. Было темно. Его нога быстро соскочила вниз, и даже ухватившись за какой-то сук, он не удержался и кубарем скатился прямиком к реке. С трудом поднявшись, опираясь о грязную прибрежную землю, он еще раз бросил взгляд наверх.

Затем, прямо в одежде, быстро вошел в воду и, борясь с течением, устремился к тому берегу. Плыть не пришлось, вода в узкой речке едва доходила до плеч. Наконец, весь промокший, он вышел на берег и тут же бросился к кустам, уводящим в лес.

Он успел скрыться за ветками как раз вовремя. На противоположном берегу появилось несколько солдат. Двое из них держали собак, которые вырывались и неистово лаяли. Несколько выстрелов ударило по речной глади. Затаившись, он наблюдал, как солдаты походили вдоль берега реки, а потом кто-то дал команду возвращаться назад.

* * *

Два раза стукнув в дверь, в кабинет Эрвина фон Беерхгофа ворвался Тарельман.

– Что вы себе позволяете? Разве я сказал «войдите»? – раздраженно заметил Беерхгоф.

– Прошу прощения, но дело действительно не терпит отлагательств.

– Докладывай…

– Сопротивленцы развязали настоящую войну. Сегодня было совершено нападение на охранников еврейского гетто, один из них убит разрывом гранаты. Возле мэрии напали на часовых, двое убиты, один ранен. Зарезали часового на мосту, взорвали склад с конфискованными товарами. И все это за одну ночь.

Он замолчал так же нервно и взволнованно, как начинал говорить. Беерхгоф молча откинулся на спинку своего удобного кресла задумавшись. Он был спокоен.

– Я понял, Отто. Иди, я тебя вызову.

Тарельман удалился. А Беерхгоф повернулся и устремил свой взгляд на портрет молодого бледного светловолосого мальчика-подростка, стоявший в рамке на его рабочем столе. Напоминание о доме, семье, жизни до войны… Сын, которого он не видел уже три с половиной года. Его будущее и будущее Третьего рейха, которое он отстаивал в этой войне. Болезненный мальчик, которого они с женой берегли из-за слабого здоровья и мучавшей его астмы. Мальчика, которому полгода назад исполнилось 17 и которого только-только призвали на войну, ту самую, настоящую.

Беерхгоф закрыл глаза.

* * *

Ключи от конспиративной квартиры теперь были у каждого. Первым вернулся Ксавье, еще ночью. Он прилег на диван в комнате, не раздеваясь и не зажигая свет, и уснул. Это раньше его мучили кошмары, когда прошлое было еще живо и кровь родных слишком будоражила его. Сейчас он сам проливал кровь, но это не мешало ему спать.

Через пару часов скрипнула дверь в комнату, и Ксавье заворочался.

– А, это ты, – Сесар улыбнулся, узнав в темноте черты подростка.

– Я рано пришел, решил вздремнуть, – устало ответил Ксавье на его улыбку.

– Ну, спи. Не буду мешать.

Испанец вышел, а мальчишка повернулся на другой бок. Сесар прошел на кухню и заварил крепкого чая.

Утром появились Соланж и Ева.

– Что с рукой? – обеспокоенно спросил Сесар.

– Поцарапала о стекло. Пустяки, – ответила Ева равнодушно.

– А где Ксавье и Венсан? – подавляя страх, спросила Соланж. – Никто еще не приходил?

– Ксавье спит в соседней комнате. Венсана не было.

Сесар налил им по чашке горячего чая. Соланж на эту заботу отреагировала смущенно, а Ева, казалось, даже не заметила.

Уже давно рассвело, когда вернулся Венсан. Рубашка его была грязной, какой-то истерзанно рваной и мокрой. Волосы мокрыми прядями свисали на лоб. Расстегнув несколько верхних пуговиц, он стянул ее через голову, обнажив ссадины, синяки и царапины. Он едва не хромал, как Сесар, и весь продрог до нитки.

– Пришлось уходить от погони, от собак через лес, – прохрипел Венсан, опираясь о стену, содрогаясь от приступа сухого сиплого кашля. – Не страшно. Главное, выбрался. Главное, мы все выбрались.

Он обвел присутствующих взглядом.

– А Ксавье?

– С ним все в порядке, – заверил Сесар.

Венсан кивнул и снова закашлялся, а по его спине прошел легкий озноб.

Сделав шаг, он почувствовал, как волна усталости пошатнула его.

– Погоди, тебе нужно выпить что-нибудь горячее, – заторопился Сесар.

Сегодня вся его непримиримость к Венсану отступила.

Соланж выскользнула из кухни и тихо прошла в комнату, где дремал Ксавье. Стараясь его не разбудить, она осторожно взяла шерстяной плед, отброшенный в кресло, и вернулась на кухню. Сесар тут же подхватил плед, накинув его на плечи Венсана, усадил молодого человека за стол и подвинул ему чашку свежесваренного кофе.

Тело Венсана содрогалось от дрожи, он обеими руками обхватил горячую чашку.

– Хочешь, я посмотрю твои ушибы? – неожиданно предложила Ева.

Он удивился и почему-то ответил:

– Не стоит.

* * *

Пару дней Венсан провел в постели. Мадам Бернадет неустанно заботилась о нем, приносила различные снадобья, варила бульоны, недоумевая, где же ее любимого постояльца угораздило так простудиться. Она же приносила ему новости о городской жизни. Атмосфера в Орийаке накалялась день ото дня. Город патрулировался круглосуточно. Если заберут в гестапо – пиши пропало, там ни с кем не церемонились. И началось все это с какого-то ночного происшествия, о котором толком никто ничего не знал. Знали только, что сгорел склад и что вроде бы кого-то убили.

Все это приписывалось делу рук ночных призраков, которых было то ли меньше десятка, то ли около сотни. Их никто никогда не видел. И кто-то проклинал их, а кто-то благославлял.

Венсан слушал все это молча, как слушают сказки старой няни или городские сплетни, будто он совершенно равнодушен к происходящему.

Никто из группы его не навещал. Заверив, что чуткой заботы мадам Бернадет будет более чем достаточно, он попросил соратников не приходить.

Только на третий день, когда он начал вставать, пришла Ева. Мадам Бернадет покосилась на нее, поджала губы и вышла из комнаты. Она терпеть не могла эту «опустившуюся женщину», которая, как ей показалось, и сейчас выглядела вульгарно. И что в ней нашел такой порядочный человек, как Венсан Кара?

Ева опустилась напротив него за обеденный стол.

– Ну, как ты?

Он только пожал плечами. Она пришла, чтобы рассказать ему все то, что он слышал от мадам Бернадет.

– Все это я уже знаю, – сказал он.

– Они допытываются, выискивают что-то, все начеку. Конвои останавливают подозрительных лиц, и… и… – она наконец подошла к сути, – поговаривают о высылке всех евреев в Германию, в лагеря…

– Я что-нибудь придумаю, Ева, – мягко сказал он, как будто он, и вправду, мог что-то придумать.

Она с немой благодарностью положила ладонь на его руку, поднялась и тихо вышла.

IX

Через неделю все они уже встретились на полигоне. Венсан расстелил перед группой карту. Там пунктирной линией был обозначен маршрут движений кортежа фон Беерхгофа. Узкий участок этой траектории проходил через лес.

– Здесь, – склонившись над картой, Венсан обвел участок красным карандашом.

В недостроенном, без крыши и окон, сложенном из кирпичей полуподвальном помещении на уровне фундамента было тихо, и даже шум ветвей доносился чуть приглушенно. Это место тоже стало всем им до боли родным.

Черным карандашом Венсан отметил четыре точки по краям полукруга и по две с обеих сторон пунктирной линии.

– Это позиции, которые займут четверо из нас. Сесар, ты будешь находиться здесь. Соланж, ты здесь, – говоря, он указывал кончиком карандаша на нужную точку. – Ты здесь, Ева. А здесь Ксавье.

– А ты? – спросил Сесар.

– А я буду здесь, – он нарисовал черту, перпендикулярно линии, перечеркивая ее. – Остановлю кортеж спереди. Что скажешь об этом, Сесар?

– Скажу, что на этом месте лучше быть мне. Я гораздо увереннее держу в руках оружие.

– Ну, и я справлюсь, – он отодвинулся от карты.

Сесар покачал головой, но Венсан сделал вид, что не заметил этого.

– Все это произойдет через пять дней. Мы должны быть готовы.

Венсан стоял вдалеке от развалин, глядя куда-то вдаль, на узкую, голубую полоску света между сероватыми млечными тучами и вершинами могучих деревьев. Соланж неслышно подошла к нему.

– О чем ты думаешь?

Он пожал плечами и промолчал.

– О настоящем, будущем или прошлом?

– Прошлое едва ли важно. Будущего нет совсем. А о настоящем иногда лучше не думать.

– Ты не веришь в жизнь, Венсан? Не веришь в добро?

Он слегка улыбнулся.

– Я верю в то, что вижу. Вижу ли я жизнь? Вижу ли добро? – он снова пожал плечами, опустил взгляд. – В этом мире для каждого все предопределено, и не нужны никакие вопросы, не надо ломать себе голову над тем, как жить. Все ясно. Все… однозначно.

– И что же тебе ясно? Ты думаешь, мы все погибнем?

– А ты думаешь, мы все выживем?

Несколько мгновений они простояли в тишине.

– Неужели ты совсем ничего не чувствуешь? – с горечью прошептала Соланж.

– Ни один человек не может перестать чувствовать… – он странно усмехнулся. – Ну, разве что Ева…

– Любишь ее?

Он посмотрел на нее еще более странно, сорвал веточку какого-то сорного растения и оборвал листву.

– Ты очень молода, Соланж. И очень наивна. В твоем мире все еще много того, о чем ты начиталась в сказках и красивых книжках. Любовь, добро, счастье… А в настоящем мире и в настоящее время нет места этим понятиям.

Он вздохнул и отбросил веточку, облокотился спиной о ствол дерева и опустился на корточки. Свой взгляд он направил ввысь на хмурящееся под сизыми тучами такое же голубое, как и его глаза, небо.

– Мы обречены. Мы сами обрекли себя, мы знали, на что идем. Ты не задумывалась, почему нас называют призраками? – он помолчал.

– Вот ты думаешь, что все мы обречены, что будущего нет ни у одного из нас. И ты знал это с самого начала?

– Знал.

– Ты несчастный человек, Венсан.

– Разве кто-то из нас счастлив?

* * *

Они разошлись еще засветло, до наступления комендатского часа.

Ева вошла в пустую тихую квартиру, постояла молча, ее взгляд упал на фотографию покойного мужа.

Она встретилась глазами со спокойным, невозмутимым взглядом Жана, который, казалось, ни в чем и не упрекал ее.

Отчего-то стало еще тяжелее. Подошла и медленно перевернула фотографию, чтобы не видеть больше этих глаз.

* * *

Сесар опустился за деревянный стол, мрачно пересчитывая те гроши, что у него оставались после того, как он помог Хорхе. Вошел Ксавье. Запустив руку в карман, он высыпал на стол перед старшим другом несколько монет – свою зарплату. Сесар с благодарной улыбкой посмотрел на него. Денег было мало, но дело было не в них.

Ему начинало казаться, что из парня выйдет толк.

* * *

Она тихо прошла по коридору, на миг заглянув в каминную.

Там в широком кресле, не двигаясь, сидел Филипп Варенкур.

Некогда грозный, пугающий своим авторитетом и твердостью, после взрыва на заводе он словно сломался, как подрубленный дуб.

У Соланж защемило сердце. На цыпочках она поднялась к себе.

* * *

Венсан даже не стал ужинать. Скинув ботинки и пиджак, он буквально рухнул на постель. Его организм все еще ощущал следы болезни. Все, что ему сейчас было нужно, – это укрепляющий сон.

* * *

Они встретились днем на полигоне, ровно через пять суток. Венсан пригнал раздобытую машину – военный фургон. Оружие и боеприпасы были зарыты здесь же. Началась погрузка – винтовки, гранаты, несколько пистолетов.

Когда все было уложено, Кара еще раз прямо в фургоне развернул карту, чтобы четко воспроизвести позиции в памяти каждого из них. Это был всего лишь бумажный план, но от кружков и пунктиров в нем зависело слишком много.

Наконец Венсан свернул карту и убрал в карман. Он откинулся назад на одной из скамеек, которые тянулись по обеим сторонам полутемного фургона. Свет проникал лишь в щели между полотнищами брезента. Они сидели друг напротив друга, с одной стороны двое, с другой – трое. Сосредоточенные и суровые.

– Может быть, когда-нибудь, после окончания войны, мы встретимся и вспомним обо всем этом, – неожиданно сказала Соланж.

Никто не ответил, она замолчала. И только сейчас эта тишина надавила на нее. Как будто она почувствовала, что, если кто-то из них и встретится потом, в новом времени, то лишь для того, чтобы вспомнить других, тех, кто до окончания войны не дожил.

* * *

Венсан остановил фургон, и они вышли.

– У нас еще есть около часа. Этого времени хватит, чтобы занять позиции. Помните, главное – не мешкать при отходе. Начинайте отступление по моему сигналу.

Позиция Сесара была самой ближайшей к фургону, с правой стороны дороги. От фургона ровно через лес под углом. Чуть дальше по правой стороне была позиция Евы. С левой стороны соответственно должны были располагаться Соланж и Ксавье.

Сесар похлопал мальчика по плечу.

– Удачи тебе, сынок.

Тот сжал зубы, и в глазах его блеснули всем знакомые искорки. Он кивнул и быстро направился к месту. Сейчас, чтобы преодолеть расстояние, ему нужно было перейти через широкую ухабистую дорогу и лишь чуть-чуть углубиться в лес. А при отходе, чтобы попасть к машине, ему и Соланж придется сделать крюк через лес.

* * *

Они ждали долго, прислушиваясь к шелесту листвы, к щебетанью равнодушных птиц, которые радовались любой весне, к собственному дыханию.

Наконец еле различимо послышался рев моторов. В зеленоватой дымке впереди дороги нарисовались силуэты двух автомобилей. Все члены группы как по команде натянули маски. Венсан сжал в руке гранату.

Немцы приближались неумолимо и медленно, с каждой секундой все ближе и ближе. Как приближался и тот миг, когда все должно было решиться.

Венсан выдернул чеку. Машины заходили в зону, очерченную красным овалом на карте. Выскользнув из-за деревьев, Венсан кинул гранату. Взрыв прогремел прямо у колес первого автомобиля. Обе машины встали. Преодолев секундную панику, немцы повыскакивали из машин, начался перекрестный огонь. Кара кинулся назад и подхватил винтовку.

Фашисты падали один за другим, сраженные пулями невидимого противника.

Один из солдат кинулся вперед к пригорку, и Венсан увидел его, когда тот был уже на расстоянии десяти шагов. Резко повернув в его сторону дуло винтовки, Венсан выстрелил практически в упор, свежая кровь брызнула на зеленые листья. Он быстро отвернулся.

Вдалеке послышался рев еще одной машины. Пальцы Венсана замерли на спусковом крючке. Из-за поворота выскочил военный грузовик и остановился, не доезжая до зоны огня. Вооруженные солдаты начали выскакивать из него один за другим.

* * *

Нужно было уходить. Как можно скорее. Соланж и Ксавье первыми начали покидать свои позиции. Им пришлось уходить спереди колонны, через позицию Венсана.

Ева и Сесар продолжали отстреливаться. Они были как последний заслон между немецкими солдатами и всей группой. Важнее всего оказалась позиция Сесара, даже с расстояния Евы невозможно было попасть по вновь прибывшему немецкому подкреплению. Стало ясно, что Сесар один их не остановит, но он мог хотя бы задержать, дав остальным время.

– Уходи! – бросил Сесар громко в сторону Евы.

Она неуверенно посмотрела на него. Пуля попала на пригорок рядом с ней, подняв ввысь маленький фонтанчик сухой земли.

Сесар продолжал отстреливаться. Ева, еще раз взглянув на него, попятилась назад. Спустившись с холма, она вскочила и побежала.

Внизу, у высоких кустов по пояс, под ветками соснового бора, ее ждали остальные.

Сесар выдернул чеку у одной гранаты, затем у второй. Поднявшись во весь рост, он запустил их в машину. Солдаты кинулись в стороны, прогремели взрывы, заглушая выстрелы. Автомобиль развернуло и протащило по дороге несколько метров.

Дав последнюю очередь, Сесар обернулся, чтобы тоже сбежать вниз, но в это мгновение пуля отрекошетила прямо в его больную ногу, чуть ниже колена. Винтовка вылетела из рук, он ухватился за ногу, раздираемую болью, и попытался сделать еще несколько шагов. Выжигающее тепло, словно от раскаленного железа, пронзило грудь. Боль в ноге стихла, он перестал ее ощущать. Как перестал ощущать все, что его окружало.

Сесар рухнул на землю.

X

– Нет! – отчаянно вырвалось у Ксавье.

Он бросился к Сесару. Но Венсан схватил его за плечи и отшвырнул на землю.

– Стой!

Ксавье упал на спину, глядя на него загнанными, переполненными ужасом и отчаянием глазами.

– Прикройте меня, – в следующий миг Венсан сам бросился к Сесару.

Соланж замерла, парализованная происходящим. Ева тут же схватила винтовку и начала стрелять по вырывающимся на холм фигурам немцев.

Венсан подбежал к Сесару и кинулся рядом с ним на землю. Испанец был неподвижен, рубашка залита кровью. Времени разбираться, жив он или мертв, не было. Венсан взвалил его тело на плечи и, стараясь передвигаться как можно быстрее, устремился к своим. Он правильно счел для Ксавье эту ношу чересчур тяжелой. Даже ему каждый шаг давался с трудом.

Ксавье тоже вскочил и начал стрелять по немцам, пропуская Венсана, медленно отступая назад. Ряды фашистов редели. И лес вокруг наконец замер в тишине.

Венсан сбросил неподвижного Сесара прямо на пол в фургоне и быстро сел в кабину за руль. Ева и Соланж опустились на лавки, а Ксавье около своего друга на полу. Машина тронулась. Ксавье сжал запястье Сесара, пытаясь уловить пульс, но машину так трясло на ухабах, что это было невозможно.

Они направлялись к полигону. Только там Венсан остановил машину и откинул сзади брезентовую створку.

– Пульс есть. Он жив! – радостно возвестил Ксавье.

Венсан запрыгнул в фургон и приблизился к Сесару. Ксавье отодвинулся в сторону. Венсан, встав на одно колено, наклонился к Моралесу.

– Если пуля пробила легкое, он умрет, – сообщил он едва ли не все, что ему было понятно.

Он осторожно взялся за воротник испачканной рубашки Сесара, резким движением разорвал ее на груди, обнажая глубокую рану, и быстро отвел глаза в сторону.

Соланж практически вжалась в стену в самом дальнем углу фургона и отвернулась.

Венсан собрался и просунул руку под тело Сесара, а когда достал ее, она вся была в крови.

– Пуля прошла насквозь.

– Это хорошо или плохо? – взволнованно спросил Ксавье, который, не отрываясь, с надеждой смотрел на него.

– Для нас хорошо. Нам не придется ее доставать.

Соланж едва держалась на ногах, казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Ева была напряжена, но абсолютно спокойна.

– Ева, принеси мне спирта и бинтов. Нужно перевязать рану.

Ева выскользнула из фургона и побежала к тайнику, где накануне операции были припрятаны медикаменты. Вернувшись, она помогла Венсану с перевязкой.

– А что с ногой? – спросила Ева.

Венсан совсем забыл об этом. Он бросил взгляд на изувеченную ногу. Брюки, черные, но отливающие багровым цветом, облипали ногу ниже колена, здесь же виднелось неровное, рваное отверстие от пули.

– Перевяжи ты, – устало сказал Венсан и выпрыгнул из фургона.

* * *

Венсан спустился к реке. Сорвав окровавленную рубашку, он упал на колени. Склонившись над шумящей прозрачной гладью реки, зачерпнул обеими ладонями ледяную воду, умылся и закрыл глаза. Он не мог отдышаться. Не оттого что бежал и запыхался, а оттого что нервы его, натянутые словно струны, в этот миг расслабились, больше не было сил держаться. Он вдруг почувствовал, что чудовищно устал.

Где-то через полчаса за спиной послышался шорох. Он повернулся и увидел силуэт Евы.

– Нужно что-то делать. Все тебя ждут.

Венсан вздохнул. Так не хотелось уходить сейчас и вновь погружаться в тот кошмар. Здесь было тихо, только легкий шелест листвы и спокойный бег воды по течению. И никого вокруг.

Венсан подошел к ней ближе и жадно потянулся к ее губам. Ева резко отвернула голову, так что губы Венсана коснулись ее шеи. Он обхватил ее за талию, прижимая к себе. Она стремительно расстегнула несколько пуговиц на его рубашке, а после выдернула ее из брюк и потянулась к ремню.

– Только быстро, – попросила она.

Как холодным душем окатило его от ее слов и тона, совершенно лишенного нежности. Быстрым рывком он взял ее за плечи и отстранил от себя.

– Ну же! – непонимающе смотрела на него Ева.

Венсан с досадой покачал головой.

– Мне нужно больше.

* * *

Сесар был все также неподвижен.

– Что будем делать? – спросил Ксавье.

Венсан вздохнул.

– Его нужно спрятать. В надежном месте.

– Но где? – спросил Ксавье. – У нас нельзя, хозяин слишком часто приходит.

Ему невольно вспомнились слова Хорхе: «В Орийаке таких мест нет».

Венсан посмотрел на Соланж, странно прищурив глаза.

– Дом Филиппа Варенкура.

– Что?!

– Да, Соланж. Твой отец лоялен к фашистам. У него никто не станет искать участника Сопротивления.

– Но отец не может узнать об этом. Я даже не представляю, что тогда будет.

– Он и не узнает. Я достаточно часто бывал у вас и хорошо знаком с владениями. У вас множество флигелей, до которых твой отец вряд ли доходит. Тем более сейчас, должно быть, не так много слуг.

Соланж сомневалась. Эта идея была почти безумной и невероятно сложной.

– Он прав, Соланж, – спокойно сказала Ева, – здесь ему оставаться нельзя. Он умрет.

– А на квартире? – с надеждой предположила Соланж.

Венсан пристально посмотрел на нее.

– За ним кто-то должен смотреть.

Она почти остолбенела.

– Но я же не знаю, как. Я же ничего не понимаю в медицине, а вдруг он… вдруг он… – она даже не могла это выговорить.

– Никто из нас не понимает, Соланж.

Она беспомощно посмотрела на раненого испанца.

– Ты просто должна сделать все, что в твоих силах. Большего от тебя никто не требует.

* * *

Они отвезли Сесара этой же ночью. Венсану пришлось нести его на руках до самого дальнего флигеля, который указала Соланж. Девушка торопливо кинула на кушетку пару одеял. Венсан опустил Сесара, голова его упала набок. Обменявшись последними взглядами с Соланж, Венсан молча вышел.

Она просидела у Сесара еще пару часов. Горячки не было, и она сочла это хорошим знаком. Соланж вернулась в дом и поднялась к себе.

Бесшумно прикрыв дверь спальни, она вздохнула, будто именно сейчас до конца осознала все, что произошло в этот необыкновенно долгий и тяжелый день.

– Как же мне быть теперь? – прошептала она тихо, обращаясь к невидимому собеседнику.

Но ответа не было.

* * *

Венсан, Ксавье и Ева вместе отъехали ближе к границе города. Было темно. Медленно приближалась ночь.

– Как вы доберетесь? – заботливо спросил Венсан.

– Нам будет проще, чем тебе, – ответила Ева.

Он помолчал, думая о чем-то своем.

– Девочка справится, – сказала Ева, словно прочитав его мысли.

Другого выбора фактически не было.

– У меня его все равно нельзя было оставить.

Она не стала объяснять.

Они оба это отлично понимали. В ее квартире бывали гости, которым не стоило знать о раненом испанце.

Ксавье не слушал их, он думал только о Сесаре, чья жизнь сейчас висела на волоске.

– Ладно, уходите быстрее. Постарайтесь миновать патрули. Они сегодня должны быть усилены.

– Завтра я попробую узнать, что им известно о нападении и выжил ли Беерхгоф, – сказала напоследок Ева.

– Хорошо. Завтра встретимся и поговорим. А сейчас мне нужно избавиться от машины.

* * *

Соланж осторожно приложила ладонь к его лбу. Сесар слегка дернулся, словно его коснулись каленым железом. Лоб был горячим. Она положила на него смоченное холодной водой полотенце. Прошло около получаса, и Сесар повернул голову, издав легкий стон. Похоже, начиналась лихорадка.

Шло время, но лучше Сесару не становилось. Напротив, его все больше и больше охватывала беспокойная дрожь. Каждый стон пугал Соланж, его могли услышать, но еще больше ее пугало его состояние.

– Тише, я прошу тебя, Сесар, – умоляюще шептала она, но он не мог ее слышать.

Соланж весь день провела возле его постели. К вечеру она решилась сделать перевязку раны. Она осторожно раскрыла рубашку, порванную Венсаном, и начала снимать старую повязку. Он так резко дернулся, что напугал ее.

Она отшатнулась, а Сесар приоткрыл глаза. Сквозь туманную дымку он различил светлое, слегка бледное лицо девушки.

– Соланж, – слабо выговорил он.

– Сесар, наконец-то ты очнулся!

– Что произошло? – он обвел усталым, растерянным взглядом незнакомое помещение.

– Ты был ранен, а потом мы перевезли тебя сюда.

– Сюда? – он слегка нахмурил брови.

– Это дом моего отца. Не волнуйся, здесь ты в безопасности, – стремясь развеять его опасения, добавила она.

В его взгляде скользнуло удивление.

– Мне нужно перевязать рану. Возможно, будет больно, но это необходимо.

А ей, возможно, будет страшно. Но сейчас не время бояться.

– Всем удалось уйти? – тихо спросил он.

– Да, больше никого даже не ранило.

– А Беерхгоф?

* * *

Только вечером следующего дня она смогла вырваться к остальным. Тогда же узнала и новости, которые постепенно добывали Венсан и Ева.

– Беерхгоф жив. Более того, невредим. Я видела его вчера вечером в баре. Ведет себя как ни в чем не бывало, – Ева немного помолчала. – Они нашли машину вчера днем брошенной на окраине города. Там, где ее оставил Венсан. Но к нам от машины никакие следы не ведут.

– Как Сесар? – спросил Ксавье.

– Он пришел в себя.

Ксавье вздохнул с облегчением.

– Оба ранения сильно беспокоят его. Иногда охватывают приступы лихорадки. Но я думаю, все обойдется.

– Сесара ищут, – сухо произнес Венсан, чем привлек всеобщее внимание. – Известно, что он иностранец, скорее всего, испанец или итальянец, что он хромой, что сейчас он серьезно ранен и где-то скрывается.

Все молчали. Наконец Венсан продолжил:

– После выздоровления ему нельзя оставаться в Орийаке, придется исчезнуть, залечь на дно.

XI

Она постепенно перестала бояться присутствия Сесара, ее больше не бросало в дрожь при мысли о перевязках. Соланж чувствовала, что помогает ему. А он помогал ей.

Помогал снова почувствовать жизнь в стенах этого ветшающего и опустевшего дома.

Она спешила к нему, потому что с ним могла говорить, а не скрываться в тишине спальни от тоскливой пустоты.

Она открыла дверь во флигель и вздрогнула от неожиданности.

– Зачем ты поднялся?

Сесар стоял, опираясь о невысокий деревянный комод у стены. Он бросил взгляд в ее сторону, мимолетный и ласковый.

– Не могу же я постоянно валяться в постели.

Он сделал шаг и слегка покачнулся, сильнее ухватившись за свою опору.

– Сесар!

– Ничего, ничего. Все в порядке.

Он почти уверенно сделал несколько шагов, с трудом переставляя искалеченную, неповоротливую ногу. Но за комодом, потеряв опору, нога отказалась слушаться, слегка согнувшись в колене, и он чуть не упал. Соланж подскочила и поддержала его.

– Прости, – сказал он тихо и раздосадованно, – Я доставляю слишком много хлопот.

– Вздор.

Она помогла ему добраться до постели.

– Это хорошо, что на свете есть такие люди, как ты, Соланж, – с облегчением и благодарностью сказал Сесар.

Невольный румянец бросился к ее щекам.

– Я совсем не такая.

Он задумчиво улыбнулся.

– Непонятно, почему некоторым людям хочется казаться хуже или обыкновеннее, чем они есть на самом деле.

– Ты меня не понял, – ответила она. – Просто…

Было тихо, уже почти темно, и на улице начинали потрескивать кузнечики.

– Я когда-то нехорошо поступила. Очень нехорошо, – сердце Соланж защемило от воспоминаний.

– Я не верю.

– Напрасно.

– Я не ангел, Сесар, – тихо произнесла она.

– Нет, не ангел. Просто хороший человек.

* * *

– Он почти не может ходить, хотя ему уже значительно лучше, – Соланж сидела за столом в конспиративной квартире.

Напротив нее – Ксавье и Ева, Венсан расхаживал по комнате.

– Это плохо, – сказал он, остановившись. – Я бы предпочел отправить его подальше от города, к макисам. И как можно скорее.

– У нас в доме он в безопасности, ты же сам говорил.

– Да, но выбраться из Орийака с каждым днем становится все сложнее.

Венсан, помолчав, прошел в комнату и вернулся оттуда, держа в руках пистолет.

– Зачем это? – Соланж встрепенулась.

Обычно они брали оружие только на задания или перед очередной тренировкой на полигоне.

– У вас должно быть оружие. Отдай его Сесару. На всякий случай.

* * *

Она спрятала пистолет под декоративную вазу в саду. Так попросил Сесар. А после вновь вернулась к нему. Соланж зажгла несколько свечей и поставила на стол бутылку вина и два бокала. Он удивленно посмотрел на нее. Это было непривычной роскошью, особенно сейчас.

– У меня сегодня день рождения, – смущенно улыбнулась Соланж.

Сесар пододвинулся к столу и откупорил бутылку.

– Что ж, тогда выпьем за тебя. Сколько же тебе лет?

– Уже 21.

Легкая улыбка скользнула по его лицу.

– Уже… Мне жаль, что твой 21-й день рождения тебе приходится проводить именно так.

Она качнула головой, и легкая светлая прядь упала на ее лицо. Он придвинулся, убирая локон, и рука его на миг задержалась на ее щеке, но Сесар сразу же отстранился.

Взгляды их встретились, повисла неловкая пауза.

– Почему? – тихо спросила она.

– Ты нежная прекрасная девушка. Мне кажется, дотронувшись до тебя, я задену твою наивность, твою чистоту. Я не хочу и не могу себе этого позволить. Это неправильно. Мы оба потом пожалеем.

Соланж опустила голову в ладони.

– Может, никакого потом и не будет. Может, этот день рождения станет для меня последним.

Она посмотрела на него. Странно, пронзительно, отчаянно.

– Я очень хочу жить, Сесар. Я хотела бы пережить войну, идти дальше, но я не вижу пути. Я уже не верю, что там, за горизонтом, нас что-то ждет. И мне порой так страшно. Мучительно страшно.

Он протянул руку и на мгновение сжал ее ладонь в своей.

– Как только мне станет легче, я вернусь к нашей борьбе. И все будет по-прежнему.

Вот и настал момент сказать правду.

– Ты не вернешься. По-прежнему не будет.

– Как? – Сесар был потрясен.

– Тебя разыскивают. Я не хотела говорить… Венсан считает, что тебе нужно уйти в подполье, к макисам, к Ловалю.

– Значит, мне придется вас покинуть?

– Навсегда, – она кивнула, глядя ему в глаза.

Это было больно. Отчего-то неотчетливо и странно. Будто оба теряли то, что не успели обрести.

На стене безмолвно играло отражение пламени свечей, теплой тенью отражаясь в глубине его зрачков. Хотелось, чтобы этот миг длился вечно, и казалось, что для этой вечности жизнь была слишком коротка.

Легкая, но уверенная улыбка сорвалась с губ Сесара.

– Помнишь, ты сказала, что когда-нибудь мы встретимся и вспомним о том, что было?

– Ты запомнил мои слова?

– Я поверил в них. Я хочу верить.

Слезы уже блестели в ее глазах маленькими прозрачными капельками, в которых плясали огненные язычки.

– Думаешь, у нас есть шанс?

* * *

Соланж вернулась к себе совсем поздно. Странные смешанные чувства переполняли ее. Хотелось позабыть обо всем на свете. Об этом тихом, почти одиноком доме, о сломленном отце, о войне и об опасности, которая подстерегала их на каждом шагу. Хотя она привыкла жить среди смерти, страха и крови, ей так хотелось тепла и надежды.

В гостиной горел свет. Отец молча, не меняя позы, бесцельно сидел в кресле у камина. Показалось, что он ее и не заметил. Но Варенкур неожиданно окликнул дочь. Соланж вздрогнула, словно ее позвал какой-то призрак из прошлого. Тот же голос звучал в том же доме, но столько воды утекло с тех пор. Он уже не был прежним человеком.

– Соланж, зайди ко мне на минуточку, пожалуйста.

– Папочка, я думала, ты уснул, – она тепло улыбнулась, радостно вбежала в комнату и, обвив его шею руками, поцеловала в щеку.

На душе стало легко и спокойно, как будто кто-то родной и близкий после затянувшейся болезни вновь возвращался к жизни.

– Как я мог уснуть, не дождавшись тебя сегодня? Это же твой день, дочка.

– Мне уже казалось, что ты и не вспомнишь.

– Разве я мог забыть? Поздравляю тебя, мое сокровище.

Она улыбнулась ему. Тепло, искренне, нежно.

– Мне бы так хотелось, чтобы день этот прошел для тебя иначе, – сказал он.

«А мне бы не хотелось», – внезапно подумала Соланж и засветилась от счастья.

– Но я не в силах изменить что-либо, – продолжил Варенкур, словно не заметил ее улыбки или посчитал напускной. – Ни в своей собственной жизни, ни в том мире, что нас теперь окружает.

Соланж склонила голову ему на плечо, а он продолжил:

– Франция с каждым днем все глубже погружается в какую-то трясину. На всем старом и добром давно поставлен крест.

– О, папа, если бы ты только знал, что значат для меня твои слова!

Это был лучший подарок. Ей вдруг показалось, что он способен ее понять, что можно ему открыться. Прямо здесь и сейчас выложить все, что творилось у нее на душе…

– Я понимаю тебя, Соланж, – сказал он, словно читая ее мысли. – Но при этом я никогда не соглашусь с сопротивленцами.

– Но ведь оккупанты – зло, которое необходимо уничтожить, – помрачнев, произнесла Соланж.

– Его невозможно уничтожить! Разве ты не видишь? Они победили. Они растоптали все, что могли. И спасти то, что еще осталось, можно лишь, смирившись с поражением.

– Но, папа… – какое это было разочарование!

– Да, Соланж. Тебе, наверное, хочется думать, что мир победит фашизм, но я говорю тебе, что война закончится лишь тогда, когда весь мир признает свое поражение. Весь мир и те горстки людей, что ввязались в борьбу под именем повстанцев, партизан. Ты, должно быть, хочешь видеть в них героев. Но они не герои. Они призраки, тени, которые прячутся за спинами простых обывателей. За каждой их наглой вылазкой следуют новые жертвы, за каждым протестом льется новая кровь. Они пытаются убедить людей, что все это вознаградится. Оправдается долгожданной победой. Но это не так. Это лишь агония, которая приводят к новой боли. Так кому они нужны, Соланж?

Соланж еще крепче обняла его руками за шею и усилием воли заставила себя сдержать слезу. Не важно. Несмотря ни на что, он оставался для нее самым любимым и дорогим человеком.

* * *

Через несколько дней Соланж вновь спешила домой. Трудно было понять, на встречу с кем она так торопится: с отцом или с Сесаром, но это было не главное. Главное, что дом снова стал домом, куда хотелось возвращаться.

Она шла по окольной тропинке, здесь было больше зелени, и шелест листвы убаюкивал ее мысли. Соланж много думала о разговоре с отцом, первом за долгое время и таком неоднозначном. Чувствовал ли он то же, что и она? Что бы он сказал, если бы узнал правду? Что скажет, если узнает?

Неподалеку от дома пришлось остановиться. У крыльца она увидела немецкие автомобили. В сердце закрался холодок. Она почти инстинктивно свернула со своей узкой тропы в тень деревьев, бесшумно приближаясь к воротам. Там стояли Анри и Варенкур в окружении десятка солдат и одного офицера. Сесара не было. Она еще не поняла, что происходит, но было ясно одно: с Филиппом Варенкуром разговаривали не как с хозяином дома, а как с пленным на допросе.

– Вы укрывали преступника!

– Не понимаю, о чем вы.

Варенкур отвечал тихо, поверженно, но гордо.

– Ложь! – холодным железом резали слова немецкого офицера.

Быстрым шагом приблизился еще один солдат.

– Его увезли, – коротко сообщил он.

Сомнений быть не могло. «Его» означало Сесара.

Офицер кивнул и сделал какой-то знак солдатам, стоявшим на крыльце.

– Господин офицер, а как же я? – нервозно всполошился Анри. – Вы же обещали… за информацию…

Варенкур окинул его презрительным взглядом. Он хотел сказать что-то, но, видимо, решил, что тот не стоил слов.

– Я не терплю предателей, – холодно заявил Отто Тарельман.

Соланж не успела понять значения этого взгляда, ничего не успела сделать. Все случилось слишком быстро. Офицер бегло сошел со ступенек. В этот момент несколько человек вскинули винтовки, и последовала целая череда выстрелов. Она едва не вскрикнула, но звук застрял где-то внутри, а ноги словно приросли к земле. Соланж крепко ухватилась за ствол могучего дерева, в сторону которого ее качнуло, словно хрупкую тростинку порывом сильного ветра.

Оба, Анри и Филипп Варенкур, упали замертво на холодный белесый мрамор, по которому поползли извилистые ручейки крови.

* * *

Соланж буквально ворвалась в квартиру. Венсан, Ева, Ксавье собирались расходиться. Бледная, словно смерть, с глазами, горящими то ли от слез, то ли от возбуждения, измученная за этот час больше, чем другие за целую жизнь.

– Его убили, – жестко сорвалось с ее побледневших губ.

– Кого? – встрепенулся Ксавье.

Он подумал о Сесаре. Все подумали о Сесаре.

– Они забрали Сесара и убили моего отца! – захлебываясь, кричала Соланж. – Убили за то, что он укрывал преступника, а он даже не знал… даже не знал…

Речь ее обрывалась. Как и мысли, острые, словно нож, и отрывистые. Как и чувства, бьющие по сердцу резкой и жестокой, незнакомой до этой поры болью.

– Как же я все это ненавижу! – это было сказано совсем тихо, совсем отчаянно, только слова вместо слез. – Как же я вас всех ненавижу…

День D

I

Однообразно тикали часы. Равнодушно, холодно и пусто. Окна были закрыты, и воздух, душный и тоже совершенно пустой, не шевелясь, нависал в комнате.

Соланж сидела на неаккуратно закинутой покрывалом постели, уставившись в одну точку. Секунды, отбиваемые настенными часами, напоминали удары колокола. Внутри было слишком больно.

Она не сразу уловила легкие, почти бесшумные шаги на лестнице и повернула голову лишь тогда, когда услышала слабый спокойный стук в дверь.

– Соланж, это Ева. Можно войти?

Соланж нервно вздрогнула. Ева приоткрыла дверь и ступила внутрь.

– Соланж, девочка моя… – произнесла она тихо и, присев на постель рядом, взяла ее руку в свою ладонь.

Эти слова участия разбудили в душе забившиеся в далекий уголок другие чувства, кроме пустоты: горечь, жалость, боль. Слезы навернулись на глаза и огромными редкими горошинами покатились по щекам.

– Если бы ничего этого не было… Если бы Венсан не уговорил меня тогда… мой отец был бы жив.

– Если бы немцы не пришли на нашу землю и не принесли с собой разрушение и смерть…

Соланж почти яростно отдернула руку.

– Я их ненавижу за все, что они сделали. Но мы! Чем лучше мы?! Разве мой отец, разве он погиб не по нашей вине? А те несчастные французы, которых расстреляли на площади? Разве они не из-за нас погибли?

– Думаешь, лучше сдаться и дрожать над каждым своим словом, над каждым жестом? Думаешь, так мы были бы меньше виноваты?

Соланж отвернулась. Слезы посыпались градом. Но она все еще пыталась призвать на помощь злость, чтобы как-то заглушить боль, чтобы убить другие чувства, которые причиняли страдания.

Дом, только-только вновь становившийся родным и уютным, опустел окончательно. Больше, кроме нее, здесь не осталось ни единой живой души. И самой ей теперь особняк Варенкура больше напоминал кладбище. Кладбище разбитых надежд…

– Ненавижу, ненавижу… – шептала она.

– Плачь, плачь, моя хорошая, – Ева поглаживала светлую голову Соланж.

Минут через пятнадцать рыдания Соланж потихоньку начали стихать, но вовсе не оттого, что ей становилось легче. Она приподнялась:

– Знаешь, что сказал мой отец про партизан незадолго до своей смерти? Он сказал, что они как тени, как призраки, которые прячутся за спинами других людей. Ева, это же я, как тень, стояла за спиной своего отца! Они нашли Сесара и даже не подумали, что его мог укрывать кто-то, кроме хозяина этого дома. Они убили отца за меня! Это я… я его убила, – с надрывом шептала Соланж, с мольбой заглядывая в глаза старшей подруги.

И непонятно было, о чем она молила: о понимании или о прощении.

– Соланж… – Ева не знала, что сказать.

Соланж сглотнула слезы.

– Я не знаю, как мне дальше с этим жить…

Ева нежно, по-матерински обняла девушку, пытаясь хоть как-то успокоить.

– Не бойся своих слез, Соланж. Плачь… Только время вылечит твою боль.

* * *

Венсан сидел на узкой кухне в квартире Моралеса и Парийо, в которой Ксавье остался один. Сам мальчик сидел напротив. Перед ним на столе лежала стопка денег, которую только что принес Венсан.

– Я знаю, у тебя нет денег, чтобы платить за жилье, да и вообще денег на жизнь. Тебе приходится нелегко, а тем более теперь, так что я буду помогать, чем смогу.

Ксавье равнодушно посмотрел на банкноты.

Тем более теперь…

Было больно. Даже странно, что ему могло быть больно. Он всеми силами пытался построить вокруг своего сердца плотную бетонную стену, которая не позволила бы к кому-то привязаться, кого-то полюбить и кого-то потерять…

Венсан встал и уже направился к двери, когда за его спиной прозвучал вопрос:

– Почему самые лучшие уходят первыми?

Венсан остановился. Он так и стоял спиной молча десятки секунд, слегка наклонив голову, думая над вопросом и над ответом, которого на самом деле и не ждал от него Ксавье.

– Думаю, они уходят первыми, чтобы не страдать, теряя тех, кто им дорог.

* * *

– Как она?

Венсан стоял у окна в своей квартире, не глядя в сторону Евы. А она сидела за столом, сложив перед собой руки.

– Она страдает. Что еще она может чувствовать? Ей сейчас очень больно.

– Она вернется?

– К нам? Она не уходила, Венсан. На этот раз нет. Просто она не знает, как пережить эту потерю.

– Она все еще обвиняет меня?

Ева пожала плечами.

– Не тебя, а нас всех. И прежде всего себя.

* * *

Это случилось скоро. Ей не стало легче, но она сама попросила Еву об общей встрече на конспиративной квартире.

Теперь Соланж могла приходить туда в любое время.

– Я хотела поговорить… – ее голос звучал слабо и тихо, точно она была больна. – О Сесаре.

Ксавье кинул на нее удивленный взгляд.

– Я думаю, он все еще жив.

Ошеломленная тишина последовала за этими ее словами. Венсан, стоявший до этого момента у стены, медленно приблизился и опустился за стол, не спуская с нее глаз.

– Я думаю, – продолжила Соланж, – его еще можно спасти.

– Соланж, он в руках у гестапо, – осторожно заметил Венсан.

– Мы не в Германии, не в Берлине, а во французском Орийаке. У них здесь нет таких надежных тюрем.

– Соланж… – Венсан хотел было остановить ее, но Ева мягко положила ладонь на его руку, и он замолчал.

Им всем нужно было сейчас надеяться. А больше всех именно Соланж.

– Ловаль смог сбежать, почему не сможет Сесар?

– Эдмон вырвался из лап полиции, а не солдат СС.

– Но он был один, Венсан, – решительно произнесла Соланж. – А у Сесара есть мы.

Она смотрела ему в глаза. Венсан хотел было резко ответить «нет», но внутри что-то взбунтовалось этому холодному и циничному ответу.

Он вспомнил вопрос Ксавье: «Почему самые лучшие уходят первыми?»

– Хорошо, – Венсан вынужден был сдаться. – Мы попробуем.

II

Узнать, где держали Сесара, не представлялось возможным. Не могла же Ева спросить об этом напрямую у немцев. Венсан тоже оказался бессилен. Можно было лишь строить догадки, чем они и занимались.

С каждым днем этот туманный, безумный план начинал казаться Венсану все абсурднее и абсурднее.

Он не верил. Ни в успех. Ни даже в то, что Сесар был жив. Просто чувствовал молчаливое давление со стороны Ксавье и Соланж.

Ева же была лишена страха, но если она не боялась, то и он не имел права бояться. Вот только никто из них не догадывался, что им уже начинали наступать на пятки.

Тарельман бросил на стол перед Беерхгофом сложенный лист бумаги.

– Что это? – Эрвин стянул перчатки и, отбросив их, взял бумажку в руки.

– Информация об этом человеке, испанце.

– Интересно, – Беерхгоф опустился в кресло, развернул записку. – Сесар Моралес, родом из Мадрида… воевал за Народный Фронт… накануне взятия Мадрида войсками Франко сбежал во Францию, вступил в Иностранный легион… – он отложил бумажку на стол. – Надо проверить все связи, которые у него были. Наша основная задача сейчас – выявить остальных членов ячейки и уничтожить.

* * *

– Евреев отправляют в концентрационные лагеря… всех, – Ева почти до боли сжала руки и прикрыла глаза, – даже детей.

Венсан налил стакан воды и поставил перед ней. Сам он не садился.

– Венсан, пожалуйста, ну, скажи что-нибудь. Не молчи… Ты же говорил про свои связи. Ты же утверждал, что у тебя есть определенные каналы… и что ты с немцами на короткой ноге.

– Ева… – его голос звучал слегка раздраженно, но очень мягко.

– Сядь. Посмотри мне в глаза.

Венсан остановился. Он еще минут пять стоял за ее спиной. Затем опустился напротив. А она дотянулась до него, взяла его руку в свои ладони и заговорила с ним совсем тихо:

– Венсан, ты ничего не можешь сделать, ведь так?

Он сжал ее руку нежно и крепко.

– Ева, я бы очень хотел помочь, но я не знаю, как…

Ее рука в его руке не дрогнула, а взгляд никак не изменился. Ее пальцы были холодные и бесчувственные, как и ее глаза. Она молчала. А потом вдруг отняла свою руку, быстро, но не резко встала и вышла.

* * *

Ева стала еще чаще посещать еврейский квартал, словно стремилась узнать своих детей. Не приблизиться к ним, не отдать им свою ласку и заботу. Она не умела быть матерью и не пыталась этому научиться. Было поздно. Было сложно. Было страшно.

Но узнать их ей очень хотелось. И очень не хотелось потерять.

Соланж пару раз ходила с ней. Ева не просила об этом, ее тяготило присутствие кого-то еще, но это оказалось нужно самой Соланж.

Когда евреев начали отправлять в лагеря в Германию, они провожали каждый поезд, каждый вагон. Вместе с толпой несчастных людей, деливших общее горе и проливающих одно на всех море слез.

Ни Ева, ни Соланж не плакали, но у обеих что-то сжималось внутри от чудовищности происходящего. И для обеих в этой катастрофе мира была частичка чего-то личного.

Однажды в длинной череде чужих незнакомых лиц Соланж показалось, что она увидела знакомое лицо. С каждой секундой, вглядываясь острее и ближе, Соланж убеждалась, что не ошиблась.

– Мирта! – крикнула она через толпу. – Мирта!

Среди толпы медленно идущих по улице узников она узнала сестру Айзека.

– Как Айзек? Он жив? – громко крикнула Соланж сквозь шум толпы.

Но Мирта не обернулась, так и не услышав вопроса девушки или не простив ее за сломанную жизнь брата.

* * *

– Кто такой Айзек?

Они возвращались по опустевшим улицам, продуваемым леденящим ветром, который хлестал в спину и поднимал с земли бурую пыль. Соланж шла медленно, опустив взгляд, а Ева подстраивалась под нее.

– Айзек был моим… – Соланж замолчала, ей трудно было подобрать слово.

Другом – слишком слабо и неверно.

Женихом, которого она бросила?

Любовником? Между ними едва ли был роман, только короткая связь длиною в одну ночь…

Любимым? Теперь она знала уже, что юное, пылкое, не оформившееся до конца чувство не было любовью.

– Моим прошлым, – наконец ответила она.

Ева кивнула понимающе. Ошибкой молодости…

Дальше они шли молча.

* * *

Как только Ева услышала про потасовку в еврейском квартале, не задумываясь ни на секунду, она устремилась туда.

Сердце щемило, кололо какими-то маленькими иголочками. Это было беспокойство, страх. Страх потерять что-то, чего у нее никогда не было.

Уже на подходе она различила какие-то шумы, крики, а выйдя из-за угла здания, едва не впала в оцепенение. Творилось невообразимое. Было много солдат. Стояли автобусы с решетками на окнах. Туда загоняли людей: мужчин, женщин, детей. Всех без разбора. Тех, кто сопротивлялся, жестоко били. Прикладом по голове. И тоже без разбора.

У нее перехватило дыхание, в горле встал ком. Она силилась прогнать все эти неприятные чувства, но не могла. Не получалось. Ее охватило чудовищное волнение, непонятное, неосязаемое и совершенно незнакомое.

Скрываясь за стенами домов, слыша, как собственное сердце перебивает звуки всего остального вокруг, она бросилась дальше, к дому той женщины, что приютила ее детей. И совсем не понимала, найдет ли там кого-то.

– Стой! Не уйдешь!

Чьи-то голоса, детские шаги, следом тяжелые, взрослые. Выстрел. Одинокий, короткий, молниеносный.

Кто-то упал. Голоса и шаги смолкли. Минуты вдруг разлившейся тишины показались вечностью. Вечностью страха, вечностью какого-то сурового предчувствия.

Ева медленно и тихо направилась туда, в сторону выстрела и упавшего тела.

Наконец она вышла из-за дома. И перед ней открылась просторная, плохо убранная улица. На сероватом песке дороги лежало тело ребенка, подкошенное одиночным залпом. Она подошла, наклонилась, обернула к себе мертвое личико и в ужасе отшатнулась.

Это был ее ребенок. Ее сын. Сердце остановилось в груди только на миг, чтобы потом гулко упасть, сдавливая грудь и мешая дышать от жуткого потрясения, которое даже осознать было сложно.

Она не различила шагов и услышала только металлический скрежет, звук пустоты и угрозы. Ева подняла глаза. Перед ней стоял Эрвин фон Беерхгоф.

При взгляде на убитого мальчика на одно мгновение его внутренние струны натянулись. Невольно вспомнился совершенно непохожий светленький мальчик, его сын. Но он быстро взял себя в руки и вытянул руку с пистолетом, целясь ей в грудь.

– Я так и полагал, что вы – еврейка.

Но это было все, что он успел сказать, прежде чем ее взгляд остановил его. Прямой, страшный, почти безумный.

Ее глаза заблестели от слез, горячих и соленых, от невыразимой боли, которую она сама едва ли до конца могла понять.

– Стреляй, – произнесла она глухим, почти убитым голосом. – Мне уже все равно.

Быть может, именно эти слова, этот голос и отсрочили миг, когда он собирался спустить курок. Ее отчаянная красота, ее бессильная ненависть.

Слезы потекли по ее щекам, дыхание стало прерывистым, но взгляд яростно полыхал болью и гневом.

– Стреляй, сволочь. Ты только и способен, что убивать. Ничтожество. Вы все ничтожные, жалкие трусы, способные сражаться лишь с безоружными. С женщинами, с детьми. Он угрожал тебе? Он был тебе опасен? Значит, ты и его боялся, если решился убить. Вы не люди. Вы хищные звери, свора чудовищ. Стреляй. Убей меня, чтобы заставить замолчать, чтобы не слышать правды, которая режет глаза. Мне не нужна жизнь, не нужна больше, слышишь?! Мне все равно!

Она резко, словно подкошенная, упала на землю подле трупа, рыдая. Казалось, что те слезы, которые она держала в себе всю свою жизнь, вырвались наружу.

«Мне все равно… все равно…»

Он все еще держал пистолет в вытянутой руке, но она не помнила об этом. Он не существовал для нее, как не существовало грани между жизнью и смертью. Бессмысленной смертью и жизнью, в которой было не больше смысла.

Он медленно опустил пистолет и пошел прочь.

Ill

Мадам Бернадет взволнованно вошла в просторный гостевой холл на первом этаже. Венсан давно не видел ее такой.

– Случилось что-то?

Она всплеснула руками.

– Только что встретила знакомую торговку. Она рассказала про потасовку в еврейском квартале. Говорит, евреев стали забирать для высылки, а они подняли бунт. Немецкие солдаты даже открыли стрельбу. И вроде бы убили ребенка.

– Какого ребенка? – тревожно спросил Венсан.

– Да откуда же мне знать?!

После секундного колебания Венсан выскочил из дома.

* * *

Венсан шел быстро, сосредоточенно глядя под ноги. И чем ближе подходил, тем сильнее волновался. В воздухе витало настороженное напряжение, патрули немцев встречались все чаще. А ведь он даже не мог понять, почему сразу подумал именно о ней.

* * *

– Ева! – кричал он в опустевшем еврейском квартале. – Ева!

Он ходил по узким улочкам бесконечное множество минут, пока наконец не увидел у стены ее одинокую сжавшуюся фигуру. Она сидела прямо на голой земле и выглядела чудовищно несчастной. Сомнения исчезли.

Он очень медленно подошел, опустился на корточки рядом, с беспокойством вглядываясь в ее заплаканное лицо, и нежно обнял за плечи.

Она попыталась оттолкнуть его, будто пытаясь оттолкнуть всякую помощь, всякое сострадание своему горю. Но Венсан еще крепче прижал ее к себе.

– Поплачь, тебе станет легче, – говорил он заученные слова, хотя сам не знал, правда ли, они имели смысл.

Могло ли стать легче?

– За что? Почему, Венсан? Я не понимаю, – произнесла она сквозь слезы. – Что он им сделал?

– Я не знаю.

– Почему он? Венсан, почему не я? Почему?! – она не прекращала плакать и этим продолжала пугать его, он не привык к тому, что она могла быть такой слабой.

– Не знаю, Ева, – он бережно прижимал ее к груди, чувствуя каждый удар ее сердца.

– Я должна найти Эдит, должна спасти ее, хотя бы ее… Должна.

– Пойдем домой, Ева.

Но она упрямо качала головой.

– Я должна найти мою дочь…

* * *

Беерхгоф в который раз перечитывал последнее письмо из дома, которое пришло несколько дней назад. Четким, почти каллиграфическим почерком жена жестко хлестала его голой правдой. Густав, ее маленький бедный мальчик, был тяжело ранен, а она не могла попасть к нему. Как не могла написать мужу о своих истинных чувствах, но ее опасения, ее гнев, ее боль сквозили в каждой строчке. Как они могли забрать ее больного ребенка, совсем еще юного? Что это за безумный приказ, призывающий даже несовершеннолетних, даже тех, кто по состоянию здоровья не должен и не может воевать?! Что с ним будет теперь?!

В дверь кабинета постучали. Беерхгоф в отчаянии сжал письмо в кулак.

– Там к вам какой-то человек пришел. Говорит, срочно, – сообщил солдат.

– Зови, – сухо произнес Беерхгоф, надеясь отвлечься.

Вошел Венсан.

Беерхгоф пристально посмотрел на него, словно восстанавливая в памяти этот холеный французкий образ.

– А, мсье Кара.

– Господин фон Беерхгоф, у меня к вам деликатная просьба.

Беерхгоф кивнул в направлении стула.

Венсан сел, сохраняя спокойствие. Было странно. Странно вот так просто, почти по-дружески говорить с человеком, которого всего пару месяцев назад он пытался убить.

– Одну девочку забрали для отправки в Германию… Еврейку.

Ему показалось, что брови Беерхгофа слегка нахмурились. Но отступать было поздно.

Венсан сделал глубокий вздох.

– Ее имя Эдит Михельсон. Вы комендант города. Здесь все в ваших руках. Вы могли бы… отдать мне девочку.

– Не понял?

– Эшелон отправляют только вечером. И если бы вы…

– С чего вы взяли, что я стану это делать? – перебил его Беерхгоф.

Венсан перевел дыхание.

– Третий рейх, безусловно, имеет власть и могущество. Но в любом случае для укрепления его позиций и завоеваний не помешают денежные вложения…

– Вы мне предлагаете ваши грязные деньги?

– Грязные? – переспросил Венсан.

– Бросьте, мсье Кара. Все знают, чем вы занимаетесь.

– Деньги, которые я вам предлагаю, достались мне в наследство.

– Эти деньги – плод ваших нечистых делишек. Вы делаете свой капитал на всем, на чем только возможно его сделать, не гнушаясь ничем.

– Я не понимаю… – Венсан поднялся, испытывая неприятное беспокойство.

– Вы все понимаете! И у вас хватило наглости явиться сюда…

Венсан провел рукой по волосам, остановившись у стены.

– Те деньги, которые я вам предлагал… – попробовал продолжить он.

– Мне не нужны ваши деньги! Вы не поняли? Ни мне, ни Третьему рейху.

Венсан бросил на него беглый взгляд. Такой неуязвимый. Такой непробиваемый. Ева была права.

– И Мсье Кара, вам следует довольствоваться тем, что вы все еще спокойно гуляете на свободе.

На этот раз Венсан посмотрел на него резко, взгляд остановился. Он был настолько изумлен, что этим взглядом мог выдать ненависть, но быстро взял себя в руки.

– Ваши делишки начинают мозолить глаза многим важным людям. И прошу вас, не думайте, что ваши деньги могут вас спасти.

* * *

Венсан толкнул незапертую дверь квартиры Евы. Она открылась, и он ступил в неосвещенную комнату, в которую едва-едва пробивался тусклый свет через зашторенные окна. Ева медленно поднялась с кресла, увидев его. Ее глаза с мольбой смотрели на него. Венсан покачал головой.

– Прости.

Ком застыл в горле Евы. Венсан сделал шаг к ней, но она остановила его жестом.

– Я хочу побыть одна.

Венсан вышел, осторожно затворив за собой дверь.

* * *

Эшелон отправлялся только вечером. За два часа до отправления все двери тесных вагонов были раскрыты, людей выпустили на узкую площадь под острые лучи садящегося солнца. Несколько солдат быстрым чеканным шагом шли мимо перепуганной толпы.

– Эдит Михельсон! Кто здесь Эдит Михельсон?

Девочка, вздрогнув, сделала неуверенный шаг вперед. Кормилица попыталась удержать ее за плечо, зажимая второй рукой рот. Но ее жест не остался незамеченным.

– Выйди из строя, – приказал ей солдат. – Да, ты.

Женщина неуверенно вышла вперед, придерживая за плечи девочку, ее руки начали дрожать, а влажные глаза заблестели от страха. К ней медленно приблизился Эрвин фон Беерхгоф.

– Твоя дочь? – холодно спросил он.

– Да, – пролепетала бедная женщина еле слышно.

– Лжешь!

И сильный удар по лицу в одно мгновение свалил ее с ног.

* * *

На улице стемнело, а в квартире Евы так и не зажегся свет.

Она сидела в полудреме в кресле, стараясь забыться, иногда ей даже удавалось проваливаться в бесчувственный туман, свободный от мыслей, воспоминаний. Это приносило облегчение.

Раздался стук в дверь – два тяжелых уверенных удара. А после небольшой паузы прозвучал голос:

– Ева, откройте, я знаю, что вы дома.

Голос, от которого Ева вздрогнула, и мурашки побежали по коже. Повинуясь какой-то неведомой силе, она поднялась с кресла и направилась к двери. Тихо отворила ее, хотя она не была заперта, и поздний гость смог бы сам открыть ее.

На пороге стоял Эрвин фон Беерхгоф. Как всегда невозмутимый, со стальным непроницаемым взглядом. За плечо жестко, словно клещами, он держал маленькую хрупкую девочку лет 10–11.

– Эдит!

Ева бросилась на колени, заключая растерянного ребенка в непривычные объятия, и слезы полились из ее глаз. Она не могла опомниться от внезапно свалившегося на нее горького счастья. А потом будто очнулась, медленно поднялась, выпрямилась и совершенно серьезно посмотрела ему в глаза. Без благодарности, без укора, ожидая, чего он потребует от нее взамен за свой щедрый дар.

– Я хочу, чтобы вы знали, это не я стрелял сегодня.

Ева молча приняла его информацию. Беерхгоф огляделся. Увидев открытую дверь в комнату, он снова взял девочку за плечо и подвел туда.

– Посиди тут, – и закрыл дверь.

А после приблизился к Еве, разглядывая ее красивое лицо.

– А раньше в кабаке вы на меня так не смотрели, – полушепотом заметила Ева.

Беерхгоф провел ладонью по ее волосам и щеке. Она медленно начала расстегивать пуговицы на блузке.

Он смотрел на ее тонкие пальцы, цепляющие десяток мелких пуговок одну за другой, на высокий склоненный лоб.

А потом вдруг резко схватил ее за плечи, одним движением разорвал ткань блузки и жестко толкнул на диван.

* * *

Когда Беерхгоф вернулся к себе на квартиру этой ночью, на тумбочке в прихожей его ждал очередной белый конверт с весточкой из дома. Беерхгоф взял конверт в руки, прошел в спальню, зажег свет и, не раздеваясь, лег на кровать, продолжая вертеть его в руках.

На листке бумаги, измаранном пятнами от высохших слез, тем же каллиграфическим почерком жена умоляла его сделать хоть что-то, ведь Густаву становилось все хуже и хуже, астма обострилась, раны не заживали. Но что он мог, находясь за сотни километров? В штаб командования он уже писал несколько дней назад. Ответа не было…

* * *

Ева неуверенно обнимала Эдит за плечи, девочка вся сжалась. Венсан собрал бумаги и немного вещей.

– Мой человек помогает делать пропуска для еврейских беженцев, датированные ранее, чтобы у них был шанс перебраться в Швейцарию. Он нам поможет, – заверил Венсан.

Никто не ответил.

– Пошли.

Венсан оберегающе обнял Еву за талию, направляя к двери, но она так отчужденно и черство посмотрела на него, что он машинально отнял руку.

Они ушли. Ксавье и Соланж еще сидели молча какое-то время. В этот миг она его совсем не боялась. Соланж настолько пронзительно чувствовала ужас происходящего, что всякие прошлые чувства потеряли значение.

– Они убивают все вокруг, – сказал Ксавье тихо, отвлекая ее от мыслей, возвращая в момент реальности, напоминая о своем присутствии.

– Даже не представляю, что она сейчас чувствует, – сказала Соланж.

– Она ничего не чувствует.

Соланж взглянула на него резко и укоризненно.

– Как ты можешь…

– Она бежит от чувств.

– Ты… – она не могла выговорить.

А он зажал виски ладонями, опустил голову и стал неожиданно слаб. Соланж вдруг увидела в нем ребенка, совсем еще юного парня, который столько успел выстрадать.

В эти минуты Соланж совсем забыла об убийстве, о жестокости этого чужого юноши… Чужого? А кто для нее был ближе этих людей?

– Я только теряю, теряю, теряю. Морис, папа, мама… Сесар. Больше уж некого.

– Ксавье, не надо так, все еще… образуется.

Он сжимал виски все сильнее и сильнее, словно хотел во что бы то ни стало заглушить мысли, которые душили его. А она не знала, что сказать, чтобы ободрить его.

– Сесар жив. Ксавье, я в это верю. Ты тоже должен верить.

– А я боюсь! – он вдруг вскинул на нее страшный, дикий, отчаянный взгляд. – Я боюсь поверить, а потом потерять, боюсь привязаться, а потом потерять, полюбить, а потом потерять. Ждать, чувствовать, жить, а потом терять, терять, терять. Снова и снова… Снова и снова… – его голос стих, а потом вновь зазвучал дрожащим шепотом. – Ненавижу. Я их всех ненавижу.

Горячие слезы отчаяния посыпались по щекам, обжигая его гордую жестокую ненависть, возвращая его прошлого, почти ребенка, у которого отняли детство, обычного человека, который толком не знал, что значила обычная жизнь.

– Не плачь, – нежно, совсем тихо произнесла она.

– Я не плачу, – гордо отмахнулся он и разрыдался.

Что-то растаяло в этот миг. Та стена, которая годами их разделяла, рухнула.

* * *

– Главная моя задача – незаметно доставить девочку до границы, а дальше мы все оформим так, словно она покинула страну и попала на территорию Швейцарии задолго до наложения запрета… Я проделывал это не раз.

– Надеюсь.

– Не сомневайтесь. Я же понимаю, что от успеха дела будет зависеть эта маленькая жизнь.

Венсан кивнул с благодарностью.

– Иди с этим человеком, Эдит, – тихо произнесла Ева. – Слушай его во всем.

Венсан мягко обнял девочку за плечи, подталкивая к машине. Он протянул свернутые купюры дружелюбному незнакомцу. Эдит обвела присутствующих взглядом, лишь на миг задержав его на Еве, и села в машину, которая в следующее же мгновение тронулась прочь, исчезая среди высоких кустов. Вскоре где-то вдалеке затих шумок мотора.

IV

Соланж шла по узким улочкам пошатнувшегося от войны города. Аллея кленов, по которой она когда-то гуляла с Айзеком. Другая жизнь. Она остановилась, плотно прикрыв веки… Как давно это было! Все было давно. Те люди, те мгновения. Как будто приснилось…

Соланж сделала еще несколько шагов по шуршащей от опавшей листвы мостовой. Было тихо. Небольшой порыв ветра погнал несколько листков из-под ног. И вдруг страшный шум потряс небо, пошатнув землю под ногами. Послышались крики. Все было смутно и непонятно. Люди кинулись туда, где прогремел взрыв.

Соланж почти машинально последовала за толпой. В этом районе была квартира Сесара, и там жил Ксавье.

Чем ближе она подходила, тем быстрее стучало сердце. Это было так близко. Слишком близко. Слишком… Она застыла.

Это было именно там.

Обгоревшие тлеющие полотна дверного косяка и большая вертикальная яма, как будто ход в преисподнюю. Среди черного тумана, дыма и грязи разбросаны изломанные стулья и шкафы, на полу распростерто тело человека, окруженное лужей, нет скорее целым морем, черным или темно-бордовым и безумно страшным.

Крик застрял в горле. Соланж не могла отвести глаз от этой чудовищной картины.

* * *

Она вошла, едва не шатаясь, с трудом держась на ногах.

– Они его убили, – Соланж с бессмысленным взглядом опустилась на стул. – Они его убили.

– Кто? Кого?

– Ксавье… – легким шепотом выдавила она.

– Нет… – еще тише.

Венсан опустился на стул напротив.

– Я была в городе, в бедных кварталах, когда услышала взрыв. Я пошла туда… Это было так страшно!

* * *

– Его не убили, – Венсан налил один стакан коньяка и опустился за стол.

Еще два стакана стояли на столе пустыми.

– Но я видела солдат. Их было очень много. И потом взрыв.

– Они не стали бы его убивать. Просто глупо. Один из группы. Он мог заговорить. Они смогли бы заставить его расколоться. Тем более мальчишку.

– С Ксавье им пришлось бы непросто, – жестко и как-то отстраненно произнесла Ева.

– Они любого могут заставить. Это не так сложно, поверь мне. Мало кто выдержит… Да никто не выдержит.

– Но этот взрыв, Венсан. Что-то должно его объяснять, – Соланж не могла успокоиться.

– Все просто. Вернее… Я не знаю, должен ли я это говорить… Он сам это сделал.

– Как? – слова замерли на языке. – Зачем?.. Зачем?..

– Они бы все равно его убили, но после долгих изнурительных пыток.

– Венсан! – Ева заставила его замолчать, с укоризной взглянув на него.

– Это жертвы, Соланж. Те жертвы, которые мы приносим. Ксавье, Сесар… – тихо продолжил Кара.

– Не говори так. Не смей, – она встала. – Сесар жив. Мы должны спасти его.

– Чушь все это!

– Как ты можешь?! Ты же говорил, ты же согласился. Ты сам…

– Забудь об этом.

– Ты берешь свое обещание назад? Ты и пальцем не пошевелишь, чтобы спасти его?

– Соланж, опомнись! Мы никого не будем спасать. Мы никого не можем спасти. Он давно уже мертв.

– Ложь!

– Он мертв, – жестко повторил Венсан.

– Ложь, ложь… – твердила она, пытаясь верить, что Сесар жив, и заплакала.

* * *

Соланж открыла глаза. Мутно-белый потолок, рассекаемый рассеянными бледными солнечными лучами. Устало поднявшись, она оказалась в тишине. Абсолютной. Всепоглощающей. Лишь шум ветра да скрип веток. И ни одного человеческого звука. Ни одного живого сердца рядом.

Она медленно спустилась вниз и вышла во двор. Ее как магнитом влекло туда. К тому флигелю, который хранил в себе столько воспоминаний. Слегка толкнув рукой дверцу, она ступила внутрь. Так прохладно. Так пусто…

Его здесь не было. Его больше не было. Она дотронулась до края столика, оставляя след на запыленной поверхности. Пыль. Она лежала плотным туманным слоем. Ее никто не убирал месяцами. Было некому. И незачем.

Соланж съежилась. Этот дом был словно нежилой. Это было место для одиночества. Одиночества, как у Евы. Неужели и в ее жизни было место для такой всепоглощающей пустоты?!

Ей захотелось убежать, зажмуриться, уйти от этого страшного слова, от этой страшной реальности.

Как жесток был Венсан! Или… какой жестокой была правда… Люди, которые имели для нее значение, уходили один за другим.

V

– У меня есть новая важная информация, – сказал наконец Венсан. – Это информация из центра Свободной Франции. И это новое, должно быть, последнее задание для нас, – он помолчал недолго. – Война скоро закончится.

Ева посмотрела на него удивленно и чуть нахмурившись. Соланж показалось, что сердце замерло.

– Я, может, даже смогу назвать дату, когда она закончится.

– О чем ты говоришь, Венсан? – насторожилась Ева.

Он поднялся и прошелся по комнате. Женщины следили за ним, затаив дыхание.

– Союзники планируют высадку десанта во Франции.

Ева все еще чувствовала какое-то тревожное напряжение внутри. А Соланж встрепенулась. На горизонте едва заметным светлым маячком забрезжила надежда.

– Но… – продолжил Венсан. – Если не обеспечить надежную поддержку с земли, усилия союзных армий могут пойти прахом, нужно подготовить плацдарм для высадки… Наша задача – передать сведения другим группам Сопротивления и согласовать действия. Кто-то из нас, выбравшись из Орийака, передаст эти сведения Ловалю и его отряду, чтобы они были готовы.

– В городе установлен особый режим, – в раздумье констатировала Соланж.

– Я знаю. Именно поэтому тот, кто пойдет с заданием, должен привлекать к себе как можно меньше внимания. И он должен понимать, что это серьезный риск.

– Я могу пойти, – наклонив голову и не меняясь в лице, задумчиво произнесла Ева.

Венсан кивнул. На самом деле он изначально предполагал, что это будет именно она.

* * *

После этой встречи Соланж отправилась к Еве, чтобы не оставлять ее одну. Но на самом деле это был лишь предлог. Одиночество было стезей Евы, а Соланж никак не могла к нему привыкнуть.

Соланж пристально наблюдала за Евой. Та была странной. Вся в себе. Не просто отрешенной, а погруженной в какие-то свои мысли. Очевидно, тяжелые.

– О чем ты думаешь? – спросила Соланж, чтобы нарушить монотонное тиканье больших часов.

– Ты как-то сказала, что я лучшая из всех нас, – чуть помедлив, не поднимая глаз, сказала Ева. – Это такая ложь. Я даже хуже, чем Ксавье.

– О мертвых не говорят плохо, – заметила Соланж, ее покоробила последняя фраза.

– Ты права… Он был бы хорошим человеком, если бы жил в хорошем мире. А я все равно была бы стервой.

– Ева…

Та поднялась из-за стола и простояла так с полминуты, поднеся ладонь к горячему лбу.

– Кажется, я никогда никого не любила. И никогда никому не приносила ни капли счастья. Только боль. Я всегда ненавидела грязь нищеты, и эта ненависть передавалась всем тем, кто жил в нищете. А ведь моя семья была именно такой.

Соланж потупилась и смутилась ее исповеди. А Ева мучительно вспоминала все то, что она сотворила, и то, что привело ее туда, где она была теперь.

– Бедная еврейская семья, у которой не сохранилось ничего, кроме памяти о прошлом и глупой надежды, устремленной в смутное будущее. В будущее, которого не было, в которое я никогда не верила. Но они любили меня, несмотря ни на что. А я не умела, да и не хотела отвечать на их любовь.

Ева как-то резко сорвалась, открыла какой-то ящичек и, глубоко-глубоко порывшись, достала оттуда простенький медальон на тоненькой золотой цепочке.

– Это, наверное, самая ценная вещь, которая сохранилась у моих родителей. Связь времен. Моя мать получила этот медальон от своей матери, а я от нее. Он передавался из поколения в поколение, и я должна была передать его своим детям.

Она села, сжимая тоненькую цепочку в руках.

– Я предпочла оборвать эту связь раз и навсегда. Я предпочла забыть, кто я и кто мои родители. Я их бросила. И я бросила своих детей, потому что они мешали мне. Я построила вокруг себя новую жизнь в роскоши, изобилии. Я думала, что у этой жизни прочный фундамент, а он рассыпался в щепки. Весь этот блеск – лишь мираж счастья, ради которого я все потеряла.

* * *

– Я не понимаю, что это за чертовщина! Он играет с нами как кошка с мышкой.

Венсан взволнованно, из угла в угол, мерил комнату шагами. Соланж замерла у стены, наблюдая за ним. А Ева сидела за столом, опустив голову в ладони и словно не слушая его вовсе.

– Что он знает о тебе, Ева?

Венсан даже не обращался к ней, скорее размышлял об этом, но Ева ответила:

– Он знает, что я еврейка.

Венсан остановился, а затем медленно обернулся. Ева подняла голову и невозмутимо посмотрела на него.

– Он видел меня в еврейском квартале, когда убили моего сына. Он держал меня на мушке, а потом отпустил. Тогда я ему много чего наговорила.

– Что?! И ты молчала? Ева, как ты могла скрыть все это от меня?

Она пожала плечами, словно это не имело никакого значения.

– Ева! Ты что, не понимаешь?! Ты шутишь, что ли?!

– Венсан, не кричи на нее.

– Не лезь, Соланж. Не понимаешь, во что она всех нас втянула?

– Убили моего сына. Это похоже на шутку? – спокойно спросила Ева.

– Но этот человек – враг, – чуть успокоившись, заметил Венсан. – Ты должна была сказать.

– Он молчал. А если бы захотел, мы были бы уже в лапах гестапо… И он вернул мне дочь.

Венсан перевел дыхание от невероятности всего происходящего.

– Она ведь права, Венсан, – осторожно заметила Соланж.

– Я знаю, что она права, – он опустился за стол. – Я только не знаю, чего он хочет взамен.

– Он хочет меня, Венсан.

* * *

– Где девочка? – спросил он как будто между прочим.

Они лежали в постели в квартире Евы. Ева затянулась, выпустила облачко дыма, посмотрела ему в глаза и не ответила. Он смотрел на нее внимательно, не отрываясь. Она не была похожа на еврейку, а может, он раньше представлял их по-другому. Она стала для него отдушиной. Циничная красивая женщина, которая не требовала никаких чувств.

– Зачем ты это сделал?

Он пожал плечами.

– Ты очень красивая, Ева. Странно, что я не замечал этого раньше.

– А тебе не говорили, что мы, еврейки, ведьмы и способны околдовывать, а? – с легкой змеиной насмешкой парировала Ева.

– Не шути со мной, – холодно предостерег он.

Лицо Евы вновь стало серьезным.

– Сделай мне пропуск для выезда из города, – неожиданно попросила она.

Он посмотрел на нее с молчаливым вопросом.

– Что ты обо мне знаешь? Что знают обо мне другие? Я хочу исчезнуть, пока еще возможно. В этой войне уже столько смертей. Разве не лучше, если хоть кто-то останется в живых? Пожалуйста, Эрвин, пусть это будет моя единственная просьба к тебе: одна бумажка – и, возможно, спасенная жизнь.

Он помолчал недолго.

– Сделаешь? – осторожно спросила Ева.

– Нет. Ты нужна мне здесь.

VI

Венсан включил тусклый ночник и прошел на кухню. Он вернулся с двумя чашками в руках, от которых исходил пряный аромат кофе и корицы. Ева невольно улыбнулась. Как в старые времена.

Он уловил ее улыбку и все понял. Отпил глоток, поставил чашку на стол и посмотрел на нее. Она тоже не садилась.

Несмотря на то, что пропуска не было, решили, что Ева уедет из города, попытается пройти мимо застав незамеченной. Иного выхода не было.

– Ты отправляешься через два дня. Можно было бы подождать чуть дольше, но лучше не рисковать. Неизвестно, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до Нормандии.

Ева кивнула не глядя. Она избегала не его взгляда, просто не хотела вновь столкнуться с разговорами о прошлом, в которых не видела смысла.

– Ева, тебе никогда не бывает страшно?

– А тебе?

Они встретились взглядами. Он медленно обошел стол, приблизившись к ней на расстояние одного шага.

– Бывает, – сказал он тише. – Мне страшно, что все подходит к концу. Мы ради этого жили последние годы. А теперь, когда заканчивается война, заканчивается и наше время…

– Не говори так… Разве так?

– Не знаю, – он вздохнул. – Ты вернешься? А мы будем здесь, когда ты вернешься?

Она слегка пожала плечами.

– Вот и я не знаю, – сказал он уже почти совсем шепотом. – Что с нами случилось? – он дотянулся ладонью до ее щеки.

– Не начинай, Венсан.

– Разве пять лет назад между нами была эта пропасть?

– Пять лет назад мой муж был жив.

Она сказала эту последнюю фразу достаточно холодно, сухо и сделала попытку отойти от него, но он схватил ее за плечи, вновь поворачивая к себе.

– Посмотри на меня, Ева! – воскликнул он с неподдельным отчаянием.

Она остановилась, глядя на его сильные плечи, руки, четкие, уверенно прочерченные черты лица, ясные голубые глаза…

«Что с нами случилось?» – эхом отозвалось где-то внутри. Глубоко-глубоко. Этого человека она когда-то любила. Тогда, когда она еще жила. Когда еще чувствовала…

Сердце рвалось на части, как близко она была от него и как далеко одновременно.

Он наклонил голову к ней, вдыхая дурманящий аромат ее духов.

– Ева, я…

– Не говори.

Она знала, что он хочет сказать. Эти слова, сказанные теперь, звучали бы слишком страшно, почти как прощание.

– Молчи, – шепотом добавила она, погладив его пушистые волосы рукой.

– Останься сегодня…

И губы его коснулись ее холодных губ. Она сделала шаг назад, не отвечая на поцелуй и высвобождаясь из объятий.

– Уже поздно. Мне пора.

Ева направилась к выходу. Он не стал ее провожать. Дверь в прихожей тихо хлопнула.

– Ева, я люблю тебя.

* * *

В намеченный день Ева попыталась пройти через все кордоны, ей даже удалось покинуть город и вздохнуть с облегчением, когда вдруг за ее спиной послышались торопливые шаги. Ева насторожилась.

– Стоять!

Она замерла. Винтовки наперевес. Их руки застыли близ затворов. Стало очевидно, что ее остановили вовсе не для проверки документов.

Она резко сорвалась с места.

– Стой! Не уйдешь… Держите ее, – ее остановили железной хваткой за плечи.

Она попыталась вырваться, но от этого руки солдат сжали ее плечи сильнее.

«Неужели он?»

– Вперед, – ее подтолкнули обратно в сторону комендатуры.

Молча, гордо вскинув голову, Ева подчинилась. И совсем скоро увидела Беерхгофа. Изумление блеснуло в его взгляде, это просто не могло быть подделкой. Он не знал.

– Эта женщина – не та, за кого себя выдает. Ева Бежар – не ее настоящее имя. Кроме того, мы выяснили, что она еврейка и была замужем за французским офицером. Она собиралась покинуть город, когда ее задержали.

Ева обвела окружающих взглядом, полным ненависти. Она была загнана в угол.

– Еврейка, – Эрвин звонко ударил ее по лицу. – Я лично займусь допросом!

Ее буквально втолкнули в комнату, посередине которой вытянулся прямоугольный уродливый стол из почерневшего дерева. Железная дверь с гулом закрылась. Они остались одни.

– Какого черта ты попробовала сбежать от меня?! – он со всей злостью опустил кулак на поверхность дубового стола.

Ева даже не вздрогнула.

– Я же просила пропуск, ты не дал.

Эрвин медленно обошел стол в щемящей тишине, сжимая руки в кулаки и мысленно ища выход.

– Что теперь? – смиренно спросила Ева.

– Теперь… – он вновь прошелся по комнате, затем обратно, остановился прямо перед ней. – Теперь тебя будут допрашивать другие, потом, должно быть, пытать. Так до тех пор, пока ты не скажешь всю правду. А потом убьют.

Она зажмурила глаза.

– Должен же быть какой-то выход, – прошептала она…

– Только один.

* * *

Беерхгоф подошел к двери и растворил ее, бросив ожидающий взгляд в сторону Евы. Она вышла из комнаты. Еле осязаемое прикосновение ее платья, такое мягкое, мгновенное, как все легкое и прекрасное в этом мире, как все, что не длится вечно. Он закрыл глаза. Мгновение, в которое ему хотелось оказаться в другом месте.

А потом будут пытать… а потом убьют. Выхода не было. Это конец. И они оба это знали.

Она обернулась, и он едва не отшатнулся под ее взглядом. В этих глазах неожиданно было столько жизни. Даже ее боль была живая. В них были и благодарность, и страх перед неизбежностью. Это был такой же яркий взгляд, как тот, что остановил его руку на прицеле пистолета, как теперь ему казалось, целую вечность тому назад.

Он почувствовал дрожь в руках и услышал свой бесконтрольный пульс. Она всего мгновение смотрела на него. Наконец чуть заметно кивнула, и он ответил ей глазами. Она быстро развернулась и бросилась бежать.

– Стой! Стоять! – послышалось со стороны.

– Тебе не уйти! Закройте все выходы!

Лязг металлических задвижек. Эрвин достал пистолет и медленно пошел по коридору. Наконец он увидел ее, вытянул руку. Он почти не целился. Он слишком хорошо стрелял.

Короткий оглушительный хлопок, шум шагов и тишина…

VII

Венсан бережно толкнул дверь в доме Соланж. Дверь открылась, и Венсан, едва коснувшись стены внутри помещения, ощутил на своих пальцах осадок из пыли.

– Извини, у меня тут немножко… неубрано.

Венсан кивнул с полным равнодушием.

– Что-то случилось?

Он снова кивнул. Он не мог говорить. В его лице было что-то такое, от чего защемило сердце.

– Ева… она… не вернется.

Глаза Соланж округлились, пока не от слез, от шока, но она даже не сразу поняла, о чем он говорил.

– Мне очень жаль…

Она покачнулась и сделала буквально шаг, сотрясаясь от рыданий, а он почти бросился к ней и крепко обнял.

– Ева, как же это?.. Как это может быть?..

* * *

Он с силой зажмурил глаза, сжав ладони в кулаки. Было как-то странно, больно в груди, сложно сдержать себя и не заплакать.

– Мсье Венсан, давайте-ка поужинайте, – захлопотала мадам Бернадет.

– Не надо. Благодарю, – сухо проговорил он, направляясь к лестнице.

– Вы как-то бледны. Уж не заболели ли вновь? Совсем вы себя не бережете.

– Я в порядке. А впрочем… – он на мгновение остановился, затем обернулся, – Еву убили.

– Батюшки! – она всплеснула руками.

– Мне надо побыть одному, – сказал он отрешенно.

Он был какой-то побежденный. Мадам Барнадет стало невыносимо жаль его.

Венсан захлопнул за собой дверь, оставаясь наедине с тишиной и повисшими сумерками. Один на один… А так недавно она была здесь, рядом.

«Как можно жить, если никого не любить?» – спросила его когда-то Соланж. Тогда ему казалось, что можно. Разве с тех пор прошло слишком много месяцев, недель?

Что с нами случилось?

Я люблю тебя, Ева…

– Ева… – он прошептал слово, ставшее вдруг каким-то холодным, какой была она; чужим, какой она стала; любимым, какой она была для него всегда.

Он зажмурил глаза и почти до боли сжал кулаки. Он так хотел себя победить, но не мог.

Ты вернешься?

Она не вернулась. И никогда не вернется.

Мы все погибнем…

Это была пытка. Худшая из всех, что он мог вообразить. Он не выдержал, упал на колени и беспомощно разрыдался.

* * *

Соланж не хотелось замыкаться в своих четырех стенах, смирившись с поражением. Нет, они ее не сломили. Они убили Еву, но они не победили, черт возьми.

Эрвин фон Беерхгоф в сопровождении еще нескольких офицеров, имен которых она не знала, вышли из автомобилей, направляясь к дорогому особняку в центре. Это было недалеко от их конспиративной квартиры.

Ненависть удушливой волной хлынула к сердцу. Вот они убийцы!

Она кинулась к ним, забыв обо всем на свете, о предосторожности, о конспирации. А будь у нее оружие в руках, она бы точно попыталась стрелять.

– Чудовище! Убийца! Сволочь!

Он резко обернулся. Глаза были холодными и ничего не выражали.

Из-за угла подоспел Венсан, в минуту общего замешательства схватил ее за плечи и оттянул назад.

– Пойдем, пойдем, пойдем.

Она пыталась вырваться, но в итоге сдалась. Он был сильнее. Инцидент был исчерпан, и они скрылись в дверях небольшой таверны.

– Соланж, да что ж ты делаешь? – отчаянным шепотом обратился он к ней, когда они оба присели за одинокий столик в углу.

– Они пришли на мою землю, превратив ее в руины. Они убили всех, кто мне был дорог. Ненавижу. Ненавижу… – слезы заблестели в глазах и зазвенели в голосе, ее охватила отчаянная дрожь.

– Соланж, – Венсан протянул к ней руки и взял ее ладонь в свои ладони, он смотрел на нее с состраданием, хоть ему самому было тяжко.

– Венсан, давай предпримем еще одну попытку. Давай устраним Беерхгофа.

– Соланж…

– Мы сможем, Венсан. Пожалуйста. На этот раз все получится.

– Соланж! – наконец он не выдержал и повысил голос, ее ярость, словно ножом, резала его по живому. – Ты же всегда была против лишней крови.

– А если она не лишняя? Сколько жизней сможет спасти эта смерть?

– Ты лжешь сама себе. Ты не чужие жизни сейчас хочешь спасти, а отомстить за смерть близких.

– А разве ты не хочешь, Венсан? Разве ты можешь забыть?

Венсан сдержал прерывистый вздох. Ни простить, ни забыть этого он не мог.

Но и вернуться назад и изменить что-либо тоже. Было поздно.

– В любом случае теперь не время думать об этом, – сказал он.

Соланж тягостно опустила голову, а он продолжал смотреть на нее. Вокруг были другие люди, шла другая жизнь.

А их мир замкнулся друг на друге и на одном большом общем деле на двоих, на общей печали и потерях, которые объединяли куда сильнее, чем может объединить людей общее счастье.

– Никогда не думала, что смогу пожелать кому-либо смерти, – произнесла Соланж, чуть успокоившись.

Она и сейчас отчетливо помнила свои чувства после провала покушения на Беерхгофа. Она не была даже раздосадована неудачей…

– А теперь, кажется, удушила бы его собственными руками.

* * *

– Я провожу тебя домой.

– Не надо. Я сама доберусь.

Они провели в таверне около часа. Столько времени потребовалось Соланж, чтобы прийти в себя.

Венсан мягко сжал ее руку на прощание.

– Держись, ладно?

Она кивнула. У нее не было сил, чтобы ответить на его улыбку, но внутри стало чуть теплее. Когда-то она его не принимала. Прошли месяцы, годы, и теперь они понимали друг друга без слов.

Соланж ответила на пожатие его руки, отняла свою ладонь и вышла.

Он посмотрел на наручные часы, хотя ему было совершенно наплевать, что показывали стрелки. Время будто остановилось или начало последний отсчет.

* * *

Соланж медленно брела по пустынным улочкам, мягко обволакиваемым сероватыми сумерками, в сторону особняка Варенкуров. Тихо, пустынно, все разрушено.

Ей было не страшно одной. Или она привыкла к одиночеству…

За четыре года она превратилась из юного создания в совершенно взрослого исстрадавшегося человека, прекрасно знающего, что такое страх, боль и ненависть.

Когда-то все это должно было закончиться.

– Мадемуазель Варенкур! – окликнул ее голос, показавшийся незнакомым.

Она обернулась. Это был Эрвин фон Беерхгоф. Соланж не верила своим глазам.

Она бегло огляделась. Узкая улочка среди серых однообразных домов. Они совсем одни. Причем она без оружия. Хотя даже с оружием что она, хрупкая девушка, смогла бы противопоставить сильному вооруженному мужчине?

– Что вам угодно? – едва ли не стиснув зубы, спросила она.

Чего ей стоило сдерживать себя! И всю ненависть, что била ключом.

– Зря вы обнаружили себя сегодня, кинувшись с обвинениями. В командовании пришли к выводу о связи Евы Бежар с рядами Сопротивления. И вы зачем-то раскрыли себя. Еву уже не спасти, а вы можете последовать вслед за испанцем.

– А что случилось с Моралесом?

– Ничего… – он пожал плечами. – То, что случается со всеми участниками Сопротивления. Пытки, допросы…

– А затем смерть?

Он помолчал немного.

– Он жив.

– Что?! Что вы сейчас сказали? – она схватила его за руку.

– Успокойтесь. Это едва ли что-то меняет.

– Это все меняет! – с жаром ответила она. – Неужели вы не понимаете?

– Нет. Боюсь, вы не понимаете. Сесар Моралес жив… Пока. Но никто не в силах его спасти. Власть есть у фюрера. Больше ни у кого, поверьте. Лучше бегите. Я должен был отдать это Еве, но… пусть хоть кто-то останется в живых, – он засунул руку в карман, достал пропуск и, передав ей, развернулся и побрел прочь.

* * *

Беерхгоф остался один мерить шагами улицы. Он был невозмутимо спокоен – ни злости, ни отчаяния. Сегодня с утра он получил очередной белый конверт, только теперь от кузена. Два прискорбных известия. Сын так и не оправился от ранений и умер в госпитале. Жена была задержана гестапо за антифашистские настроения. Кузен писал, что это, разумееется, недоразумение, что она в отчаянии сама не ведала, что творила… Но Беерхгоф не поверил ни единому слову этого жалкого объяснения. Жена задержана, сын мертв, его самого ожидают проверки на благонадежность. Он ощущал себя так, словно прошлое было стерто, остался только чистый белый конверт, как тот, в котором приходили письма. Прошлое умерло. И Ева умерла.

Он шел молча и бесцельно, больше некуда было спешить. Ни в одном его шаге не было смысла.

Он не заметил, как улочка перестала быть пустынной. Какой-то офицер в форме шел навстречу и приветсвенно вскинул руку.

– Да здравствует Гитлер!

Эрвин поднял на него бессмысленный взгляд. Секунд тридцать он просто молчал, глядя на офицера, а затем потянулся за револьвером.

– Да пропади он пропадом.

И коснулся холодным дулом собственного виска. Прозвучал одиночный выстрел.

* * *

Мадам Бернадет только разок стукнула о полотно деревянной двери и вошла, не дожидаясь ответа. Венсан вопросительно посмотрел на нее. Она была встревожена. Бледное, нахмуренное лицо, а в глазах какая-то нерешительность.

– Луи сказал, что видел немецких солдат, направляющихся сюда.

Венсан сидел молча. Внешне невозмутим, а внутренне потрясен услышанным. Наконец встал медленно, но решительно.

– Мсье Венсан, так вы… – так и не дождавшись ответа на незаданный вопрос, она решилась заговорить сама. – Вы один из… призраков? – совсем тихо она выговорила это последнее страшное слово.

Глаза его блеснули в ответ.

– О…

– Я должен уходить. Спасибо вам. Вы были очень добры ко мне.

– Что вы, что вы, если бы я только знала… – она едва могла подобрать слова. – Берегите себя, мсье Венсан.

Он бегло кивнул и кинулся к теплому пиджаку, висящему на спинке стула. Но затем остановился, вернулся, взял в ладони руку мадам Бернадет и поднес к губам. Флоранс прослезилась.

– Получается, вы герой, мсье Венсан.

– О нет, – ответил он с легкой улыбкой. – Мне пора. Прощайте.

Схватив пиджак, он быстро вышел за дверь, выскочил на улицу и почти молниеносно понял, что деваться было некуда. Они шли прямо на него. Порядка десяти человек. Пути к спасению не было.

– Венсан Кара?

Он не ответил.

– Вам придется пройти с нами.

* * *

Соланж спешила к Венсану, спешила рассказать про Сесара, про пропуск, про эту странную встречу. Она выходила из-за угла дома, когда перед ней открылась ужасная картина. К Венсану подошли немцы. Она замерла, чувствуя, как сердце внутри сникло, сжалось и заныло тупой испепеляющей болью. Отчаяние застучало в висках. Только не он. Только не сейчас… Слезы хлынули из глаз, в горле застыл ком. Это было невозможно.

Его подвели к автомобилю.

– Нет… – тихим шепотом слетело с ее губ.

Автомобиль тронулся, становясь все меньше и меньше, и наконец скрылся за поворотом. Маленький темный силуэт машины, лишившей ее чего-то родного и бесконечно важного в жизни.

Соланж заплакала. Она не могла больше сдерживаться. Только что она потеряла еще одного человека, которого любила. Последнего…

VIII

– Говори. Если расскажешь все, не будешь долго мучиться.

– А что же не сам Беерхгоф меня допрашивает? – обратился Венсан к тюремщику, стараясь изобразить ненавязчивую насмешку.

– Он… застрелился, – с досадой рявкнул Отто Тарельман.

Венсан похолодел.

– Ну, так что? Говорить будешь?

Венсан откинулся на спинку жесткого неудобного стула и гордо встряхнул головой.

– Мы все о тебе знаем. Ты знаешь, что тебя ждет, так ведь?

Венсан промолчал.

– Смерть… Но не сразу…

Венсан смотрел на него, не отрываясь. С презрением, но без вызова. Его пугали пытки. Он знал, что перед ним в их лапы попал Сесар Моралес. Но Сесар был физически сильнее. Рабочий, затем солдат, переживший серьезное ранение… Венсан, при атлетическом телосложении, оставался изнеженным аристократом.

– Молчите, мсье Кара? Ну что ж, мы заставим вас говорить.

* * *

На Орийак налетел щемящий ветер, не холодный, но завывающий, резкий, пронизывающий. Он будто рвал рамы с петель, свистел и свистел, срывая листву, проникая в щели стареющего дома. Было серо и пусто. И в доме, и в сердце.

В этот вечер она, казалось, выплакала все свои слезы. Душа была истерзана. Сесар был еще жив. Венсан жив. Еще…

И это было лишь мгновение. Короткое и бесценное. Она даже не знала, когда оно оборвется…

* * *

Он сидел на стуле, с руками, связанными за спиной. Он ослаб от двух часов пыток и почти потерял сознание. Подошел эсэсовец и выплеснул прямо в лицо полведра ледяной воды. Хриплый, сдавленный стон слетел с его уст.

– Говори, мразь!

Венсан снова пришел в себя и поднял глаза. Он молчал. Он должен был молчать. Столько, сколько сможет продержаться.

– Хорошо. Молчи. Все равно ты заговоришь рано или поздно.

Офицер отошел к столику, взял длинный тупой нож и обернулся. У Венсана перехватило дыхание. Он даже ненависть перестал чувствовать. Только страх.

Офицер засунул нож в открытый очаг, лезвие накалилось до красноты. Венсан вжался в спику стула.

– Ты можешь остановить это в любой момент.

Но Венсан молчал.

– Что ж…

Каленое железо коснулось груди. Венсан стиснул зубы, но хриплый душераздирающий стон вырвался изнутри.

– Хочешь молчать – молчи.

– Подождите… – вместо голоса был лишь тихий шепот.

Ему показалось, что это предел. Офицер вновь занес нож.

– Ну?

Венсан снова стиснул зубы. Еще можно было терпеть. Лезвие с шипением разъедало плоть. Мускулы Венсана натянулись, словно струны.

– Я расскажу, – произнес он еле слышно.

– Что?

– Я расскажу, – громче выдавил он, – все.

Терельман отложил нож и выжидающе уставился на измученного Венсана.

Кара перевел дух, грудь жутко жгло, волосы мокрыми прядями спадали на лоб, затекшие руки были беспомощно стянуты за спиной тугими веревками. Он был бессилен.

– Мы знаем, что ты обладаешь сведениями о планах союзников, о высадке десанта во Франции, – подтолкнул его офицер. – Остается назвать дату и место. Где и когда?

Венсан дышал прерывисто. Тело сводило от невыносимой боли. Хотелось покончить с этим как можно скорее.

– Когда? – рука офицера снова потянулась в сторону раскаленного ножа.

– 6 июня, – выдохнул Венсан.

Офицер кивнул удовлетворенно.

– Где?

Венсан слегка прищурился. Голос звучал еле слышно.

– Па де Кале.

* * *

Тихий одинокий звук крупных капель, срывающихся из щели в потолке и падающих на пол где-то в углу, – вот и все звуки, наполнявшие тишину этого сырого неприветливого места. Было прохладно, а затхлый сырой воздух мешал дышать. Совсем крошечное окошечко высоко-высоко под потолком, словно под пару кирпичиков, и то стянутое суровыми прутьями решеток.

Венсан сидел у стены прямо на полу. Звуки падающих капель заменяли удары часов, словно совпадая с бегом секундной стрелки.

Теперь он точно знал, в чьей жизни был включен финальный отсчет.

Его больше не пытали. Он больше был не нужен. Оставались считанные секунды, часы, дни. На дворе середина мая. Скоро закончится война. И жизнь тоже… закончится.

* * *

Пыль ложилась густеющим слоем. На полы, шкафчики, столы, стулья… Серый, пасмурный, холодный дом стал приютом для одиночества.

Соланж сидела в гостиной в старом деревянном кресле-качалке, в котором любил в свое время сидеть отец. Глухо стучали часы. Как когда-то давно, когда она не пошла на решающую встречу с Айзеком. Почему-то именно сейчас отчетливо вспомнился тот момент. Тот день, когда она предала человека, любившего ее. А ведь тогда она боялась только лишений, голода и нищеты. Тогда она не знала, что такое страх – страх потерь, страх разрушений, страх одиночества.

Соланж не плакала, забывшись в полудреме с открытыми глазами. Ей казалось, что суровые фамильные часы отсчитывали ее последние минуты.

Бежать… Может быть, сейчас она теряла свою единственную драгоценную возможность. Так тяжело бежать от своих, от еще живых, но уже потерявших надежду. Помочь им она не могла. Не могла даже увидеть, даже проститься. Надо было бежать, но она не могла себя заставить. Не могла, словно здесь, в опустевшем Орийаке, ее все еще что-то держало…

* * *

Сизое, пасмурное утро, окутанное туманной дымкой, не осевшей с ночи. Тонкие стволы деревьев возвышались в серое, с проблесками голубизны небо. Легкие шорохи пробивали тишину, сырой ветер сбрасывал брызги росы с редких листьев. Было еще совсем рано. Едва рассвело.

Конвойный автомобиль остановился в шуршащих листьях. Венсан посмотрел на угрюмый пейзаж за окном. Серое, серое место. Серое мгновение жизни. Самое последнее.

– Выходи, – скомандовали ему грубо.

Он вылез из машины. Не было смысла сопротивляться. Да и сил почти не было.

Его вывели на небольшую поляну с тремя одинокими тощими стволами деревьев. Там стоял еще кто-то. Венсан вздрогнул, еще издалека различая знакомые черты. Совершенно седой, измотанный, грязный старик. Когда Венсан подошел ближе, сомнения его окончательно рассеялись. Сесар Моралес.

Венсан встретил его легкой, обреченной, но приветливой улыбкой. Испанец удивленно нахмурился, но потом грустно улыбнулся в ответ. Их поставили рядом друг с другом.

– Как там? – еле слышно прошептал Сесар.

– Ксавье погиб.

Моралес тяжко вздохнул.

– Он сам это сделал, чтобы не попасть в их лапы.

– А остальные?

– Ева тоже… мертва.

Сесар на миг закрыл глаза. Сколько потерь, боли и… страха.

– А Соланж? – слегка дрогнувшим голосом спросил он.

Венсан помолчал.

– Она доведет дело группы до конца, покинет город, доберется до Ловаля с поручением из центра.

Сесар побледнел еще больше.

Венсан улыбнулся своей загадочной лукавой улыбкой.

– Она сильная, Сесар. Она справится.

Конец их неминуемо приближался. Ни тени недоверия, ни прежних противоречий между ними не было. Они жили одним делом и умирали вместе.

– Орудие, на изготовку.

Защелкали затворы. Венсан почти равнодушно посмотрел на мокрую пожелтевшую траву у ног.

– Целься.

Он обернулся и в последний раз взглянул на Сесара. Каждый думал о чем-то своем. Сесар – с волнением, Венсан – с тяжелым холодом в сердце. Они думали о женщинах, которых любили. Венсан – о погибшей Еве, с которой его ждало скорое воссоединение. Сесар – о Соланж, на долю которой выпало тяжелое испытание. Справится ли она? Выживет ли? Дойдет ли до конца?

Она сильная… Даже Венсан верил. И ему ничего не оставалось, как поверить.

Венсан смотрел прямо в темное дуло своими синими, словно небо, глазами, без страха, со смирением. В конце концов, терять ему было нечего.

– За Свободную Францию! – внятно и ясно произнес он.

Сесар глянул на него мельком, и тень гордой улыбки блеснула на его постаревшем лице.

– Огонь!

* * *

Шумно встрепенувшись, стая птиц взметнулась в сизое предрассветное небо. Соланж встала и подошла к окну.

Светло, но за пеленой туманных сизо-дымчатых облаков солнца не было видно. Сердце сжалось внутри. Все? Прервалось мгновение?

Суровая тоска въелась в сердце до пустоты. И вновь наступила тишина. Зловещая и холодная.

«Дольше оставаться нельзя», – почему-то подумала Соланж. Словно оборвалась та ниточка, что держала ее в этом городе.

IX

Она взяла только самое необходимое. Из-под декоративной вазы в саду она неуверенно достала пистолет, переданный ей когда-то Венсаном. Черное, страшное, смертельное оружие.

Соланж кинула прощальный взгляд на сероватое обветшавшее крыльцо. Все осталось в прошлом. Ничего не вернуть. Надо двигаться вперед.

* * *

На выезде из Орийака, едва пряча дрожь, Соланж протянула офицеру документ. Тот пристально посмотрел на бумажку, а затем на нее. Ее лицо было бледным.

– Этот пропуск выдал вам лично фон Беерхгоф? – наконец спросил он.

– Нет, – рассеянно произнесла Соланж. – Мне выдали в комендатуре.

Он еще раз подозрительно посмотрел на нее. Что-то случилось? Так и хотелось спросить… Но она молчала, блокируя дрожь, борясь со страхом, бледная и бессильная. Наконец он вернул бумажку и махнул рукой.

* * *

Начинался дождь. В лужах хлюпала вода, и зеленая листва тонула в мутной воде на покрытой пыльной грязью дороге.

Соланж передвигалась на попутках. Несколько километров проехала на телеге, затем была пара машин. Попутчикам она рассказывала, что едет в Нормандию к сестре – единственному выжившему близкому человеку. Все сочувствовали, (такая молоденькая и так настрадалась!), желали удачи. Никто не мог даже подумать об истинной цели ее путешествия.

На своем пути она встретила еще несколько постов. Здесь никто ничего не знал ни о заговоре Сопротивления в Орийаке, ни о застрелившемся коменданте. Пропуск принимали безоговорочно.

Часть дороги, уже в лесистой местности, пришлось идти пешком. Неровная каменистая почва, сырой пронзительный ветер в спину… Дождь усиливался. Идти становилось все тяжелее и тяжелее.

Она остановилась и помассировала уставшее колено. Огляделась и заметила под ветвями склонившихся сосен небольшое укрытие. Соланж устало добрела до укрытия и практически упала на холодную землю. Она закрыла глаза. По лицу бежала вода, мешаясь с солеными слезами. Она еще плакала, еще чувствовала.

Хлынул ливень, словно водопад разверзал небеса. Холодный ветер проникал под одежду и ходил колючими мурашками по спине и ногам.

Впереди сквозь завесу тонких колыхающихся веток видны были лишь потоки воды и тонувшие в тумане края дороги. Серое болезненное прошлое и еще менее ясное будущее.

«– Ты думаешь, мы все погибнем?

– А ты думаешь, мы все выживем»?

Они все погибли.

Ксавье, Сесар, Венсан, Ева, отец. По кусочку сердца оторвалось с каждым из них. По частичке жизни.

«Я боюсь поверить, а потом потерять, боюсь привязаться, а потом потерять, полюбить, а потом потерять».

Полные злобы и отчаяния глаза мальчика, выросшего столь стремительно и столь болезненно.

«Мы обречены. Мы сами обрекли себя, мы знали, на что мы идем. Ты не задумывалась, почему нас называют призраками?..»

Ясный, необыкновенно светлый, порой циничный взгляд. Как теперь жить, без его успокаивающей улыбки, без теплых объятий?

«Я никогда никого не любила…»

Сухие, холодные глаза исстрадавшейся женщины, ставшей для нее сестрой…

«Мне кажется, дотронувшись до тебя, я задену твою наивность, твою чистоту».

Нежные прикосновения его теплых ладоней. Он ничего не мог ей предложить… Мгновение закончилось, и Сесар навсегда ушел из ее жизни.

Они все ушли…

* * *

Дорога все время шла вверх и вверх, так что Соланж уже с трудом поднимала ноги. Это была едва различимая тропа среди каменьев, густых колючих кустов и деревьев, свивающихся по сторонам в чащу. Было уже совсем близко. Сил почти не осталось. Резко и неожиданно сзади лязгнуло оружие.

– Стой! Кто идет?

Соланж отшатнулась.

Человек с жалостью посмотрел на нее, такой хрупкой и несчастной выглядела она.

– Подожди тут.

Соланж оперлась о ствол дерева у дороги и устало закрыла глаза. Все почти закончилось.

– Мадемуазель Варенкур! – вдруг услышала она.

Соланж обернулась. Это был Хорхе Лунес. Он глядел на нее со смесью радости и волнения. Такое родное лицо, но такое ослабшее, осунувшееся.

– Как вы тут? Какими судьбами?

– Я принесла сведения для группы Ловаля. Все должны готовиться к встрече союзников.

– Скоро уже. Скоро! – с воодушевлением произнес он. – Как Сесар?

– Он погиб, – пустым голосом произнесла она. – Его убили.

– Жаль. Какой человек был… – Хорхе помрачнел. – Пойдемте, Соланж. Я вас провожу к Ловалю. Все будет хорошо.

Он нежно обнял ее за плечи и повел вперед.

* * *

Эдмон Ловаль узнал ее. Теперь он выглядел иначе, чем тогда, в Орийаке. Его пышные каштановые волосы отросли едва ли не до плеч. Бородка и усы потеряли форму. На нем был простой крестьянский костюм. Лишь осанка и блеск в глазах остались прежними.

Хорхе тихо сказал ему что-то и удалился.

– Мадемуазель…

– Соланж Варенкур, – напомнила она.

– Вас прислал Венсан?

Она устало кивнула.

– Как он?

– Он погиб. Они все погибли.

Соланж сжалась, только сейчас Эдмон заметил, что платье на ней вымокло и тело билось в лихорадочной дрожи.

– Эй, кто-нибудь! – крикнул он. – Принесите теплое одеяло и сухую одежду.

Минуты через две у маленького деревянного домика в самой гуще деревьев появился человек с теплым байковым пледом в руках.

Ловаль, отвернувшись, дождался, пока девушка переоденется, и бережно накинул плед на ее вздрагивающие плечи.

– Присядьте.

Он усадил ее рядом с собой на дощатую скамейку и махнул своим, чтобы их оставили наедине.

– Что случилось? Я слышал, комендант Орийака мертв. Ваша работа?

– Беерхгоф?.. Нет, я не знала.

Как странно…

– Значит, нет. Ладно… Зачем Венсан вас прислал?

– Союзники должны высадиться в ближайшее время на берег Франции, – произнесла она тихо.

– Когда?

– 6 июня. Вы должны быть готовы. Все отряды внутреннего Сопротивления должны встретить союзников и загнать немцев в кольцо.

Ловаль смотрел на нее сосредоточенно и серьезно.

– Они высадятся где-то в районе Ла-Манша? – предположил он.

Она качнула головой.

– Нет, в Нормандии.

* * *

6 июня 1944 года. Наступил день D, так в военных кругах именуется дата высадки десанта на захваченную территорию. Силы Сопротивления были сгруппированы вблизи района высадки, предупрежденные такими же маленькими группами, как группа Венсана Кара. Вместо наиболее вероятного места для высадки – побережья пролива Ла-Манш и Па де Кале – были выбраны преимущественно пляжи Нормандии: Омаха, Суорд, Джуно, Голд, Юта. А также несколько городов близ побережья.

Соланж двигалась вместе с отрядом макисов под командованием Эдмона Ловаля.

В последнее время она стала ко всему равнодушна.

Окружающее воспринималось словно сквозь пелену, навеянную пустотой от потерь.

Накануне высадки Ловаль подошел к ней с угрюмой улыбкой. Он заглянул в ее пустеющие, потерянные глаза с нежностью и состраданием.

– Все еще впереди, девочка. Жизнь еще не закончилась.

Но в тот миг она была слишком слаба, чтобы поверить в это.

Высадка прошла ночью. Было тихо до самого рассвета, а потом все началось. Канонада, крики.

Легкое розоватое зарево рассвета разрывали сверкающие блики взрывов. Вновь полилась человеческая кровь на измученную землю.

Соланж укрылась в одном из обозов Ловаля. У нее началась лихорадка. Призрачными бликами мелькали образы родных и потерянных людей. Ксавье, Сесар, Ева, Венсан. Никогда больше она их уже не увидит. Отец, Айзек…

Дождь все не прекращался, ветер сурово хлестал ледяными потоками о бока обоза. Крики, стоны. Совсем недалеко. Война гремела в ста шагах от нее. Случайные пули попадали в невинные стволы рвущихся под ветром деревьев. Она дрожала от холода, от неуютного чувства, так похожего на страх. Но страх ли это был? Страх чего? Потери? Боли? Терять было нечего, а боли она уже не боялась. Промозгло, пусто, дико… В этот страшный миг и жить не хотелось, и умирать не хотелось…

Эпилог

* * *

На ясном синеватом горизонте, выглядывая через арку сплетенных ветвей деревьев, медленно поднималось солнце.

Лучи просачивались, покрывая позолотой капли росы на зеленеющих листьях. Было тихо-тихо, слышался лишь щебет птиц.

Соланж стояла у широкого окна, не отрываясь, глядела на нежный золотисто-розовый рассвет. На душе было тихо. Непривычно тихо. Наступал новый день, который не предвещал ни гибели, ни слез, ни крови. А потом будет новый день. А потом еще и еще… Война закончилась.

Соланж стояла и смотрела долго-долго, пока солнце не расползлось по небу ослепительно ярким пятном. Она ни о чем не думала. Просто наслаждалась спокойствием и тишиной, к которой только предстояло привыкнуть. Она отвела назад выпавшую светлую прядь волос и обернулась на шорох за спиной. Легкая улыбка тронула самые кончики губ.

– Проснулась уже?

Девочка с ангельской улыбкой, с черными вьющимися волосами потянулась на мягком диване, хлопая густыми ресницами над карими глазами. Она была совсем-совсем темненькой, с резковатыми чертами лица и открытой искренней улыбкой. Соланж приняла Эдит как родную. Настолько этот человечек из будущего напоминал ей незабытое, врезавшееся навек в сердце прошлое.

– Хорошо спала? – ласково спросила Соланж.

Девочка кивнула.

– Можно мне у тебя остаться?

Соланж вновь улыбнулась. Могла ли она подумать об этом лет пять назад? Сама избалованная девочка, непривыкшая к невзгодам, бежавшая от ответственности… Могла ли она предположить, что сама с радостью возложит этот груз на свои плечи?

– Конечно, Эдит. Теперь мы всегда будем вместе.

– А ты мне кто? – нерешительно и как бы украдкой спросила девочка.

Соланж медленно отошла от окна и присела на край дивана.

– Это очень долгая история, и когда-нибудь я обязательно расскажу ее.

– Почему не сейчас?

– Потому что сейчас ты еще очень мала.

Эдит упрямо покачала головой.

– Неправда, я пойму.

Соланж, задумавшись, взяла маленькую ручку в свою ладонь.

– Ты помнишь свою мать? – совсем тихо произнесла она. – Еву.

– Помню… только очень-очень смутно. Я ее мало видела, – девочка зажалась.

– Знаю, Эдит. Но она любила тебя, поверь мне… Очень, – она прикрыла глаза и чуть-чуть сжала руку девочки. – Она мне была как сестра.

– Она никогда не говорила о тебе, – девочка помолчала. – И что она меня любила, тоже не говорила.

– Она просто не знала, как сказать. Подожди, – Соланж встала, подошла к шкафчику и, заглянув в него, достала из тумбочки фамильный медальон семейства Евы. – Вот, держи, – она вложила тоненькую цепочку в маленькую ладонь девочки. – Это досталось Еве от ее матери. А потом она хотела передать его тебе. Но не успела.

– А что с ней случилось?

Соланж отвела глаза и молчала.

– То же, что с Исааком?

Соланж тяжело вздохнула, придвинулась к девочке и крепко-крепко прижала ее к себе, ощутив внутри прилив тепла.

– Помни, Эдит, всю твою жизнь она как невидимый ангел будет рядом. И будет незаметно помогать тебе во всем. Понимаешь?

– Понимаю.

Эдит обвила ее шею своими маленькими ручками.

– Понимаю…

Легкая слеза скатилась и побежала по щеке Соланж. Она в этот миг почувствовала начало новой жизни, той самой, о которой все они мечтали.

Content

Мария Тумова
Обнаженные души

Пролог

I

II

III

IV

Режим Виши

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Армия теней

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

День D

I

II

Ill

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Эпилог