Юрий Шушкевич

ВЕКСЕЛЬ СУДЬБЫ

Книга вторая

Глава девятая

Наперехват и наперекор

Часть первая

Партнёр и с недавних пор соуправитель женевской адвокатской конторы “Garry Awerbach” Майкл Сименс был аккуратен, трудолюбив и немногословен. Из этих трёх черт, в достаточной степени определявших его характер, первую и третью он старался на публике подчёркивать и даже немного педалировать, а вторую - предпочитал скрывать. Майкл полагал, что открыто демонстрируемое трудолюбие принижает его значимость в качестве влиятельного и опытного юриста, бизнес которого строится пусть на нечастых, но зато чрезвычайно масштабных и, как правило, фантастически щедрых в части вознаграждения поручениях и проектах. Он хорошо знал психологию своих заказчиков, среди которых можно было встретить кого угодно, но только не трудяг и не собирателей капитала по принципу “brick to brick [“кирпичик за кирпичиком” (англ.)]”. Именно для этой публики, привыкшей полагаться на удачу, юридический советник и финансовый консультант - а Майкл, главным образом, брался за услуги соответствующего профиля - также должен был быть блестящ, успешен, удачлив или, говоря по-русски, фартов.

Майкл Сименс родился и вырос в Москве, и до двадцати трёх лет был Михаилом Львовичем Цимесским. Прежний Миша Цимесский пропал без вести в Афганистане в 1984 году, куда был мобилизован сразу же после окончания педагогического института. Во время вынужденной отлучки в расположение соседнего батальона за запасной лучевой антенной для радиостанции, катушку с которой накануне раздавил бронетранспортёр, но виноватым назначали его - история мутная и малоприятная,- он был схвачен бородачами и уведён в горы. Поскольку его исчезновение из части произошло не во время боевых действий, он отлично понимал, какая участь ожидает его как дезертира, и потому сразу же исключил для себя возможность возвращения. В отличие от многих, Мише повезло - его доставили в лагерь моджахедов, плотно опекаемых американцами, поэтому вместо пыток или обращения в ислам сразу же предложили поставить свою подпись под какой-то международной петицией и эмигрировать в Канаду.

Так Миша и поступил. Получив статус беженца со всеми причитающимися благами, он вполне мог, подобно иным своим товарищам по афганскому плену, безбедно прожигать жизнь на welfare [здесь: программа социального обеспечения (англ.)]. Однако он сразу же избрал другой путь - поступил в университет в Монреале, где за несколько лет приобрёл специальность магистра права, и затем до начала девяностых стажировался в крупных финансовых компаниях. Чтобы заслужить репутацию профессионала, все эти годы ему приходилось пахать без перерывов и выходных, однако результат не замедлил сказаться: реноме Майкла Сименса как дипломированного юриста, сведущего в вопросах торгового финансирования, биржевых операций и аудита, было безукоризненным.

В России у него оставалась только старенькая мать, которая была уверена, что её сын погиб на афганской войне. Пока на родине довлела статья за дезертирство, он боялся, что если мать прознает о его спасении, то вместо переписки или свидания пострадает от властей, а после горбачёвской амнистии решил, что весть о его “воскрешении” для старушки может стать убийственной. Поэтому он поспешил сжечь все мосты и забыть о прошлом навсегда, чтобы полностью посвятить себя новой жизни.

Как только к середине девяностых Майкл наконец-то скопил из своих заработков и бонусов первый миллион долларов, он решил из высокооплачиваемого “наёмника” сделаться предпринимателем и совладельцем юридического бизнеса. К тому времени на Западе в полной мере обозначился и продолжал набирать силу поток денег из России. И хотя Майкл принципиально не афишировал своё российской прошлое, он быстро сообразил, что знание языка и менталитета бывших соотечественников является ценным капиталом. И капитал этот был им в полной мере реализован на новом месте работы в адвокатском бюро в Женеве.

Майкл присутствовал практически на всех стартовых встречах в своём бюро, проводимых с участием Авербаха. Между ними существовала договорённость, что если Авербах загружен или не желает заниматься тем или иным клиентом, то клиент переходит к Майклу.

После известной нам беседы, на которой Алексей Гурилёв просил у Авербаха содействия в розыске царского фонда, Майкл по традиции выдержал паузу, а затем поинтересовался у Гарри, имеет ли тот какие-либо соображения по поводу “странной парочки из России”.

Авербах, не отрываясь от просмотра корреспонденции, ответил, что case is closed [здесь: проект закрыт (англ.)], поскольку согласно только что полученной из Banque Nationale le Suisse информации, фонд найден, и доступ к нему подтверждён.

Уединившись в кабинете, Майкл поймал себя на мысли, что по какой-то причине этот несостоявшийся проект чрезвычайно его интересует, а ускользнувшая возможность поработать с ним вызывает настоящее сожаление.

Пытаясь разобраться в причинах этого сожаления, Майкл перебирал в голове различные резоны, которые, возможно, он подсознательно имел в виду, рассчитывая на работу по данной теме,- однако ни один не мог объяснить его особенного к ней интереса. Экстраординарное вознаграждение - нет, ведь он не знает ни размеров “царского фонда”, ни его юридического статуса. Желание познакомиться и поработать с людьми, в жилах которых, в отличие от большинства прячущих или разыскивающих чужие деньги современных богатеев, течёт, не исключено, настоящая sang royal [королевская кровь (фр.)] - тоже не могло служить движущей причиной, ибо Майкл всегда оставался равнодушен к сословным прерогативам, полагая, что в современном мире продаётся и покупается абсолютно всё. Прекраснодушный интерес, который мог состоять в желании вернуть России часть её потерянных богатств, аналогичным образом не имел ни малейшего права на существование, поскольку эта холодная и жестокая страна, которая никогда не была ласкова ни к нему, ни к его предкам, не имела для Майкла ни малейшей ценности, за исключением разве что в качестве объекта для бизнеса и источника клиентуры.

Прозрение явилось ближе к концу дня, когда Майкл провёл две важные встречи по одному многообещающему проекту, для которого он использовал рабочее название “восточный трансфер”. Речь шла о цепочке сделок, в рамках которой предстояло легализовать и включить в законный оборот на европейском финансовом рынке многомиллиардный актив со Среднего Востока. Актив был не вполне чист, и это порождало сложности, за преодоление которых заказчики были готовы оплачивать услуги Майкла по совершенно фантастическим расценкам. Будучи по своей натуре человеком крайне острожным, Майкл ни за что бы не ввязался в подобное дело, если бы на его имя уже не был открыт аккредитив в девяносто миллионов евро, да и от самих заказчиков не исходил бы парализующий дух “предложения, от которого невозможно отказаться”.

Для успешного проведения этой грандиозной операции Майкл использовал все свои знания, связи и предпринимательский талант. За короткое время им были специально учреждены по всему миру несколько десятков компаний, через которые уже вовсю велись пароходные поставки хлопка, сахара и марганцевой руды, приобретались фьючерсы на нефть и зерно, выкупались государственные облигации и корпоративные бумаги. Параллельно он провёл работу с одним хорошо знакомым ему CEO [высшее должностное лицо (англ.)] в крупном сингапурском хедж-фонде и приятелем-канадцем, недавно назначенным главой инвестиционной корпорации в Чикаго.

Теперь торговым компаниям, всё предыдущее время демонстрировавшим стремительный рост реального оборота, надлежало обратиться за кредитами ради кратного увеличения продаж в чикагскую инвестиционную корпорацию. Перед тем же, как открыть кредит, та должна была застраховать свои риски в сингапурском хедж-фонде, в распоряжение которого “восточные деньги” поступали в виде краткосрочных рисковых бумаг. На другую их часть контрактовались биржевые товары, которые затем должны были быть перепроданы компаниям, получившим кредит.

Суть операции состояла в том, что закупленные наугад товары в конечном итоге приплывали туда, где их ждали и где они были по-настоящему нужны. При этом если рыночная цена оказывалась выше оплаченной, то законная прибыль сразу же отправлялась на швейцарские счета бенефициаров, а если рынок уходил вниз и кредит не возвращался, то хедж-фонд возмещал чикагской инвесткорпорации её потери. Иными словами, половина проблемных денег, пробежав по кругу между Сингапуром и Чикаго, изображала, что компенсирует убытки от падения ценовых котировок, в то время как остальные оседали на счетах подконтрольных перепродавцов. В конечном итоге обе части, отметившись в качестве легального дохода, вновь соединялись и переправлялись в Швейцарию.

Эта придуманная Майклом схема была выигрышна тем, что опиралась на оборот реальных commodities [биржевых товаров (англ.)] и тем самым навряд ли могла обратить на себя внимание. А уж если бы и обратила - то колоссальное разнообразие стран отгрузки и пунктов назначения, к тому же кратно увеличенное с помощью подконтрольных перепродаж, делало задачу разобраться в ней практически невыполнимой. Майкл отлично знал, что если банковские транзакции засвечиваются навсегда, то детали товарного оборота можно восстановить в полной мере лишь в течение весьма непродолжительного времени, пока ещё живо понимание тонкостей биржевых котировок и не сгорели инвойсы.

Однако схема имела один серьёзный недостаток, и этот недостаток был связан с тем, что деньги должны были поступить в Швейцарию в течение весьма короткого срока. Если бы кто-то случайно обратил внимание на однотипность этих платежей, то сохранялась возможность, изучив по горячим следам всю цепочку, найти признаки “легализации” - и немедленно обратить ожидаемый успех в грандиозное поражение. Ибо если обычное разбирательство в хитросплетениях запутанных Майклом связей между компаниями, открытыми по всему миру, могло растянуться на годы и иметь мизерные шансы на успех, то сосредоточение сумм и событий в коротком интервале давало потенциальным расследователям шанс до чего-нибудь докопаться.

Поэтому с некоторых пор главной задачей Майкла стало устроить всё таким образом, чтобы на залп “восточных денег”, заливаемых в швейцарские банки, никто бы не обратил ни малейшего внимания. Ведь хорошо известно, что нельзя создать нераскрываемый шифр, однако можно организовать дело таким образом, что заветный шифр либо не найдут, либо не распознают в нём подлинной ценности.

Майкл отлично понимал, кто именно первым может обратить внимание на “залповый трансфер”. С этим человеком, которого звали Люк Себастьян, он дружил и играл в гольф на протяжении множества лет. Люк считался резидентом британской финансовой разведки в Женеве, и на этой почве Майкл время от времени взаимодействовал с ним, делясь конфиденциальной информацией о некоторых своих сделках и клиентах. Подобная практика не вызывала у него ни малейших угрызений, поскольку Великобританию он по-настоящему любил и полагал, что именно от этой страны зависит правильный ход дел на европейском континенте. Его привлекала английская жизненная философия “консервативного индивидуализма”, и дружба с каждым настоящим её носителем - а Люк был истинный англичанин от волос и до кончиков ногтей - воспринималась как нечастая возможность удовлетворить не столько человеческую, сколько эстетическую потребность в проницательном и жёстком собеседнике, в общении с которым ты добиваешься непростого права на паритет.

Без каких-либо нравственных страданий Майкл незаметно сдал бы Люку механизм и интересантов пресловутого “восточного трансфера”, как множество раз поступал с клиентами из России или Китая,- если б не масштаб сделки и её подтекст. Грандиозность операции и ожидаемое личное вознаграждение были столь высоки, что даже при всей щедрости Люк вряд ли сумел бы привести к нему в качестве ответного жеста сопоставимого по отдаче клиента. Щедростью же Люк не отличался, поскольку подобно значительной части британцев полагал, что в большинстве случаев достаточным вознаграждением является сама возможность общения и покровительства с его стороны. Что же касалось подтекста, то здесь у Майкла имелось ясное понимание, что приводимые им в движение капиталы принадлежат отнюдь не рутинным коррупционерам или наркобаронам, а некой неведомой, но жёсткой и целенаправленной силе, которая пока не вышла из тени и лишь подготавливает себя для большой игры.

Поэтому ни разу в жизни не сомневавшийся, что дружить следует только с сильными, все последние дни Майкл напряжённо искал способы хотя бы на несколько недель отвлечь внимание Люка и его подопечных от финального этапа придуманного им хитроумного трансфера. На несколько предстоящих недель мозги англичан во что бы то ни стало должны были оказаться занятыми чем-то другим, серьёзным и многообещающим, и тогда он успеет замести следы.

Времени на подготовку прикрытия оставалось всё меньше, и в голове у Майкла постоянно крутилось около пяти относительно проработанных вариантов, как напустить на женевских “джеймсов бондов” smokescreen [дымовую завесу (англ.)] погуще и потемней. Однако окончательного решения принять никак не удавалось, поскольку каждый из вариантов мог с потрохами выдать его заинтересованность. Разумеется, идея подбросить Люку информацию о русском “царском фонде” была Майклом осмыслена в качестве шестого варианта ещё в день беседы Авербаха с молодой парочкой, однако сразу же оставлена из-за чрезмерной экстравагантности, низких шансов на успех и невозможности контроля с собственной стороны. Даже если бы счастливчики и получили доступ к дореволюционным деньгам, задачу отслеживания их дальнейших действий Люк запросто мог поручить какому-нибудь стажёру, а то и вовсе передать в Лондон для дистанционного мониторинга.

Прозрение в умную голову Майкла явилось неожиданно, словно подтверждая его сокровенное желание вместо зарабатывания денег бесконечными трудами перейти под покровительство эффектной и блестящей госпожи удачи. План был до удивления прост - продать информацию о “царском фонде” спецслужбам, только на этот раз не британским, а русским. По роду своей деятельности Майкл в достаточной степени ощущал их присутствие в главной финансовой гавани мира, догадывался об основных интересантах и даже о некоторых методах работы. В ряде своих прежних проектов с участием Люка он не без успеха пытался противостоять своим бывшим соотечественникам и даже, похоже, ему удавалось их несколько раз переигрывать. Однако на этот раз - страшно подумать!- ему предстояло с их помощью переиграть англичан.

Чтобы лучше всё обдумать, Майкл, не дожидаясь окончания рабочего дня, уединился в небольшом и тихом кафе на Гран-Рю, где за несколькими чашками кофе и апельсинового сока (спиртное Майкл давно не употреблял, полагая, что оно мешает умственной деятельности) медленно, но последовательно и, как он был убеждён, абсолютно верно принял нужные решения.

Прежде всего он доказал себе, что парочка из России действует самостоятельно и с русскими спецслужбами связана быть не может - слишком уж наивно и нехарактерно для известных Майклу типов россиян они себя вели. Более того, исходя из данного наблюдения, кто-то из них действительно вполне мог оказаться потомком какого-нибудь недобитого великокняжеского рода и иметь на царские сокровища законное право - но в планах Майкла последнее обстоятельство шло лишь делу на пользу! Потеряна связь, не осталось телефона, неизвестно, куда они отправились тратить царские миллионы (а в это самое время Алексей с Марией уже находились на территории Австрии, штурмуя тирольские перевалы) - тоже не беда, ибо целью Майкла является не розыск счастливчиков, а активизация русской резидентуры. А в том, что активизация произойдёт, он нисколько не сомневался, ибо хорошо знал, какое неоправданное и чрезмерное значение в России придают симулякрам былого величия и богатства, будь то тайные депозиты царей или “золото партии”.

Пожалуй, Майкл должен был опасаться лишь двух вещей - оказаться у русских на глубоком крючке и засветить перед англичанами свой контакт с ними. Однако для снятия этих рисков у него имелся простой и достаточно надёжный план. Дело в том, что на самой заре его швейцарской практики, в далёком девяноста шестом, деловая судьба пересекла его с одним русским “оттуда” - скромный предприниматель из Москвы, приехавший открывать номерные счета, во время неформального ужина неожиданно сообщил обескураженному Михаилу Львовичу, что его давнишний воинский проступок амнистирован, а также что на родине будут рады любому сотрудничеству и информации с его стороны. На резонное возражение ошалевшего Майкла, что всякий “контакт с родиной” по телефону или электронной почте непременно будет зафиксирован “западными коллегами” и положит его карьере конец, “предприниматель” ответил, что на этот случай имеются “особые каналы”.

И один из таких каналов был немедленно Майклу предоставлен в виде пластиковой визитки незнакомого парижского ресторанчика с устным комментарием о когда-то работавшем там знаменитом шеф-поваре по имени Паскаль Адан, чью телятину Маренго под карибским соусом обожала Эдит Пиаф. Майкл сразу же смекнул, о чём идёт речь, и потому, не желая расстраивать своего собеседника, проникновенно пообещал, что при наличии возможности “обязательно поможет стране, в которой родился”. Даже в подобном малообязывающем разговоре Майкл предпочёл не употреблять слово “родина”, поскольку искренне полагал себя ничем с ней более не связанным. В то же время обещание “когда-нибудь помочь” он озвучил без обмана, сочтя, что в каком-нибудь хитроумном деле личный канал связи с Москвой ему не помешает. И вот теперь, по прошествии шестнадцати лет, он убедился, что как всегда был прав.

Он сразу же решил, что уже завтра же, в субботу, отправится в Париж и как бы между делом посетит указанный ресторанчик. Если на комплимент о шеф-поваре никто не откликнется, то на этот случай у него имелся ещё один запасной вариант, связанный с посольством небольшой карибской страны. Даже если “явки провалены”, то посещение ресторанчика или посольства никоим образом не сможет навлечь на него подозрений. Ну а коли за шестнадцать лет всё поменялось, и с ним никто не станет на нужную тему говорить - что ж!- в таком случае придётся отвлекать внимание Люка по другой технологии. Жаль, там будет свои достаточно серьёзные риски, но зато подозрений в связях с русскими он на себя уже точно не наведёт. Так что прежде чем птица удачи вырвется на простор, придётся немного потрудиться и рискнуть!

Ещё несколько раз всё просчитав, взвесив варианты и найдя “русский” во всех отношениях наиболее приемлемым, он со спокойной душой отправился домой ночевать, а уже утром поездом TGV выехал в Париж, оповестив своё окружение, что намерен провести там выходные.

Немного побродив по центральным парижским бульварам, он спустился в метро, где как бы ненароком в тоннеле, в момент, когда перестала работать сотовая связь, отключил свой мобильный телефон. Указанный в визитке ресторанчик находился на запущенной и считающейся небезопасной парижской окраине за районом Бют-Шомон, добираться до которой Майкл предпочёл на такси. Расположившись за свободным столиком в дальнем углу, он демонстративно не стал изучать меню, а когда официантка попросила его сообщить заказ, то сказал, широко улыбаясь, что много наслышан о когда-то работавшем здесь Паскале Адане, чью телятину Маренго под карибским соусом обожала сама Эдит Пиаф.

В первый момент ему показалось, что официантка не поняла сути произнесённого и смотрит на него, словно на заезжего идиота. Однако после короткого замешательства она поблагодарила за комплимент и попросила подождать. Спустя минуту к столику явился управляющий, и Майкл снова повторил мантру про Адана и телятину Маренго.

Управляющий рассыпался в ответных любезностях и сообщил, что готов отвезти Майкла в другое место, где сможет предложить ему именно такой же рецепт телятины. Пожав плечами, Майкл ответил, что не имеет против этого предложения никаких возражений, и спустя сорок минут они вдвоём, словно старые друзья, с удовольствием обедали в загородном Доме Фурне на зелёном острове импрессионистов. Телятина Маренго, правда, оказалась невостребованной, поскольку оба гурмана оказались вегетарианцами.

Дело было сделано, и в тот же вечер Майкл вернулся домой.

*

Разумеется, информация о нашедшемся в Швейцарии “царском фонде” немедленно поступила из Парижа в Москву, где была расшифрована и принята в работу одной из отечественных специальных служб.

Начальник оперативного управления полковник Горин после уточнения необходимых параметров немедленно сообщил о поступлении особо важного донесения своему руководителю генералу Могилёву. Генерал приказал срочно подготовить расширенный доклад, отведя на выполнение этой работы всего час.

Точно в назначенное время полковник Горин явился в кабинет к генералу и лаконично изложил суть дела. Генерал Могилёв - стареющий, немного располневший, однако сохранивший статную офицерскую выправку исполин ростом под два метра с красивыми и немного грустными глазами - выслушал доклад, не задавая вопросов, после чего несколько раз внимательно прочёл подготовленную Гориным записку.

— Что полагаете по поводу источника?— поинтересовался он у полковника после небольшого раздумья.

— Ничего определённого сказать не можем. Шестнадцать лет молчал.

— Шестнадцать лет… На предмет дезинформации проверяли?

— Поручения выданы. Пока лишь подтверждается, что источник работает в финансовой сфере и, похоже, ни в чём себе не отказывает.

— А что если он с нашей помощью хочет от этих царских денежек себе отщипнуть?

— Вряд ли, товарищ генерал. Ему без нас, наверное, это было бы сделать проще.

— А молодую пару из России смотрели? Может быть, он не прочь нашими руками их нейтрализовать?

— Такое в принципе возможно, товарищ генерал, но я лично не вижу в этом особого смысла…

— Не видите… не видите? А зря не видите, Кирилл Петрович! Я на вашем месте приложил бы все усилия, чтобы отыскать какую-нибудь простую, объяснимую, человеческую причину поступка этого господина, молчавшего шестнадцать лет, да и закрыть это дело. Кстати, по его афганской биографии всё проверили?

— Так точно всё, Рудольф Викентьевич! Там всё нормально. За исключением, разумеется, того, что вызволением его из плена занимались американцы. А почему, простите, вы хотели бы это дело закрыть?

— Да потому, милый мой, что наживём мы с ним себе проблем! Не боишься?

— Честно говоря, я не думал. Мне показалось, что возвращение в нашу страну царских сокровищ было бы делом неплохим. Тем более что с нашими дореволюционными кредитами вопрос давно закрыт, и юридических препятствий для возврата денег возникнуть не должно.

— Всё правильно, я тоже подобный результат допускаю. Но прежде я хотел бы убедиться, что нас там не ждут сюрпризы.

— А чего конкретно вы опасаетесь?

— Чего конкретно? Да всего! Например, очень опасаюсь, что Российская Федерация этому… как там его - Мише Цимесскому - нужна лишь в качестве суверенного бенефициара, без доверенности которого царские деньги не станут отдавать. А он с нашей помощью правительственную доверенность получит - и ищи потом ветра в поле! Или другой вариант - “письмо счастья”, но на этот раз не из Нигерии, а из Швейцарии, только в миллион раз круче… Или ещё - в предвкушении дармовых денег мы разом напрягаемся, активизируем все свои законсервированные связи и каналы - а янки всё это счастье пишут и фотографируют. Как тебе такая возможность? Между прочим, мне почему-то кажется, что всё задумано именно для этой цели.

— Вы правы, конечно… Риски большие. Но давайте проведём предварительную работу и хотя бы выясним, каким может быть положительный результат? Ведь тогда, возможно, игра стоит свеч. Награда уж больно здесь соблазнительная…

— Награда? Награду получат другие, а вот кушать дерьмо, боюсь, предстоит нам.

— Почему, товарищ генерал?

— А потому, что тебе следует сейчас же наведаться в первый отдел и ознакомиться с секретным распоряжением по финансовой разведке, вышедшим на прошлой неделе. Так вот, официально сообщаю, что отныне все дела подобного рода мы должны передавать Фуртумову. Знаешь Фуртумова?

— Конечно знаю. Но ведь он возглавляет биржевой департамент в аппарате Правительства?

— До прошлой недели возглавлял. А теперь назначен главой какой-то малопонятной федеральной службы по финансовой безопасности в ранге круглого министра. Так что, Кирилл Петрович, готовься, будешь для Фуртумова и его банды каштаны из огня таскать!

— Потаскаем, не в первый же раз!

— А ты меня невнимательно слушаешь, Горин! Я же употребил единственное число. Но не хочу морочить тебе голову - знай, приказ о моей пенсии на днях в работу пошёл, так что раскручивать “царское дело” придётся, по-видимому, тебе одному. И имей в виду вот ещё что: твоя кандидатура пока - первая на моё место. Отсюда задача у нас с тобой единая - мне спокойно уйти, а тебе - спокойно двинуться на повышение и при этом не обосраться в испытательный срок. Иначе - век не увидишь генеральских погон!

— Я сделаю всё, чтобы…

— Горин, ты или артист, или в самом деле не догоняешь! В том-то и фокус, что ничего делать на надо! Не начинай никакой “предварительной работы”! Собирай папку - и баста. После обеда дуем с тобой к Фуртумову и всё ему официально передаём. Пусть крутится сам со своими финансовыми вундеркиндами, если взялся деньги искать. Согласен? Одной ведь стране служим, Горин, да?

— Так точно, товарищ генерал, одной! А насчёт того, что не догоняю - я же вам много раз говорил, что не люблю я и не понимаю всего этого экономического шпионажа!.. Мы были сильнейшей разведкой мира и решали умопомрачительные задачи в военной сфере, в политической, в области техники, да где угодно!- но при этом обязательно знали, где друзья, а где враги. А с этими чёртовыми финансами - ну просто какое-то болото, где каждый ищет, как бы столкнуть другого в топь и всё себе заграбастать… Вы же прекрасно знаете, что мы вытворяли раньше, а теперь? Ни на кого нельзя положиться, нас постоянно обыгрывают шулеры, люди без совести и чести, откровенные негодяи! Дали бы возможность - взорвал бы их всех, товарищ генерал!

— Пусть другие взрывают, Горин, а не мы. Понимаю я тебя… Но, с другой стороны, инстанция, похоже, сама решила снять с нас всю эту экономику с финансами. Так что, может, оно и к лучшему! Готовь бумаги для Фуртумова. А там, гляди, и вернёшься к своим старым делам. Небось по Лурдесу [советская, а позднее российская станция радиоэлектронной разведки на Кубе; была закрыта в 2002 году] всё скучаешь? Море, сигары, знойные мулатки?

— Куда уж мне! Прыти той нет.

— Ну тогда в Европу - с твоими-то испанским и французским. Поехал бы?

— Да не отказался б.

— Я тоже. Только вот боюсь, что заканчивается время, когда мы работали в основном в приличных обществах. Эх, Штирлицы в Берлине, Абели в Нью-Йорке, знаменитая шанхайская резидентура - как всё было красиво, культурно и благородно! Жаль, теперь наступают другие времена, когда угрозы исходят либо от обкуренных дикарей и самых что ни на есть отпетых негодяев, либо от вчерашних европейцев с американцами, сделавшихся бездушными роботами. А мы к этому, Горин, подготовлены не вполне. Ни толковых агентов, ни понятных правил… Нет даже былой элитарности: другие у нас теперь, товарищ Кирилл, спасители отечества! Молодёжь жалко, им всю эту кашу предстоит расхлёбывать… Ну да ладно, что это вдруг меня на лирику понесло!.. В общем, в четыре выезжаем. Документы для Фуртумова собраны?

— Подготовлю, будет исполнено!

— Вот и ладушки. Ступай тогда к себе, сделай - и отдохни.

…Как и было назначено генералом, ближе к концу дня, погрузившись в потрепанную и даже слегка битую “Ауди А8” с номерами, записанными за лесным ведомством, захватив с собою документы и корзину цветов, чтобы поздравить с новым назначением, Могилёв с Гориным отправились на приём к Геннадию Геннадьевичу Фуртумову, руководителю специального агентства, совсем недавно учреждённого для ведения финансовых вопросов особого масштаба и исключительной важности.

Секретное финансовое агентство располагалось в старинном двухэтажном особняке, находящемся в одном из самых дорогих и блестящих районов Москвы, внутри хитросплетения Чертопольских переулков.

Кабинет Фуртумова находился на втором этаже, и путь к нему лежал через настоящую анфиладу, в небольших изящных залах которой были устроены зимний сад и галерея современного искусства. Горин шепнул генералу, что часть картин он где-то уже видел - и даже, возможно, в программах “Евроньюс” или в фильмах “Би-би-си”. Генерал буркнул в ответ что-то короткое и маловразумительное, где единственной фразой, которую можно было различить, была: “Дорвался, плут”.

По пути несколько раз им встречались сотрудники нового ведомства - молодые, вышколенные и одетые в лучших модельных домах. Поскольку Горин был в форме, финансовые гении провожали его долгими и недоумевающими взглядами.

Возле входа в начальственный кабинет их встретила длинноногая секретарша, неприступная и надменная, как норна, которая тут же заявила, что руководитель занят, поскольку ему “позвонил Президент”. Пришлось пить с шоколадными трюфелями чай, за которым теперь уже генерал шепнул полковнику, что согласно его информации, Президент сейчас проводит пресс-конференцию, в ходе которой вряд ли бы счёл уместным консультироваться по телефону даже с самим Председателем Правительства.

Горин приуныл в предвкушении длительного ожидания, однако парадная дверь кабинета вдруг неожиданно распахнулась, и новоиспечённый министр собственной персоной поприветствовал гостей и пригласил войти.

Фуртумову было около пятидесяти лет, однако выглядел он молодо, эффектно и одновременно солидно. Вся его внешность, манера держаться и даже выставляемые едва ли не на показ чрезмерные открытость и заинтересованность выдавали в нём человека системы и опытного аппаратчика, чья карьера начиналась ещё в добрые советские времена, а спортивный вид и носимые с умением и вкусом одежда, обувь и очки в тонкой золотой оправе как нельзя убедительнее свидетельствовали о том, что их обладатель долгое время работал за границей.

По дороге в особняк Могилёв в общих чертах поведал полковнику о биографии засекреченного финансового министра: старт карьеры в советском внешнеторговом объединении, в неспокойные девяностые - компания с малоговорящим названием в тихой Швейцарии, через которую встающая с колен Россия оплачивала поставки детского питания и ядохимикатов, потом - Внешэкономбанк, длительные малопрестижные командировки в Чехию, Вьетнам и на Кубу, далее стажировка в Гарварде, комитет Госдумы, несколько госкорпораций, аппарат Правительства и, наконец, это нынешнее таинственное и многообещающее назначение…

С благодарностью пусть и дежурной, но произнесённой эмоционально и красиво, министр принял цветы и сам перенёс корзину с ними в дальний угол, где уже благоухали несколько десятков букетов подобного же достоинства. А завидев, что генерал намеревается разместиться в переговорной части кабинета, тотчас же предложил менее формальный вариант - белоснежные кожаные кресла, расставленные в уютном уголке вокруг приземистого столика.

— Неужели я заслужил ещё один подарок?— попытался пошутить Фуртумов, косясь на красную зашнурованную папку с секретными грифом.

Однако генерал сразу же остудил его пыл, сообщив, что дело представляется сложным и неоднозначным.

— Пусть Кирилл Петрович изложит,— заключил он и развернулся в сторону полковника.

Горин поднялся, взял папку, вышел из-за стола и держа её полураскрытой скорее для порядка, нежели для нужд доклада, лаконично и убедительно изложил суть поступившего из Парижа донесения. Затем закрыв и вернув папку на стол, словно желая показать, что факты закончились и настало время гипотез, кратко перечислил основные соображения по поводу того, как найденный в Швейцарии “царский фонд” мог бы быть возвращён в страну и какие риски способны осложнить предстоящую работу.

Фуртумов слушал сосредоточенно, ни разу не попытавшись задать вопрос или перебить докладчика встречным соображением, что за ним водилось. Могилёв для себя отметил, что глаза министра блестели, а на лице на какое-то время даже зажёгся румянец.

— Я закончил,— сказал наконец Горин.— Готов ответить на вопросы.

— М-мда,— отозвался Фуртумов.— Но вы не сказали главного - о каких суммах и о каких активах может идти речь? Вдруг в этом фонде хранятся фотографии или, скажем, компрометирующие любовные письма великих князей?

— Не думаю. Если бы в фонде находились артефакты, то не было бы никакого смысла хранить его в банке, специализирующемся на управлении капиталом,— парировал полковник.

— Логично. Ну что ж! Тема, мне кажется, интересная,— ответил Фуртумов после короткого раздумья.— Конечно, не столь актуальная сейчас, как возложенный на наше ведомство розыск и возврат беглых денег с оффшоров, но - тоже в своём роде борьба за оздоровление российских финансов. Ведь даже если мы вернём оттуда хотя бы парочку миллионов - деньги хоть и плёвые, но зато какой политический резонанс! Нет, мы определённо за эту тему берёмся! Не сожалеете, Рудольф Викентьевич, что отдаете её нам?

— Я всего лишь подчиняюсь инструкции,— ответил генерал.

— Инструкция посвящена незаконному вывозу капитала, под которым подразумевается капитал современный. Про дореволюционные активы в ней ничего не сказано,— словно специально провоцируя Могилёва на сомнение уточнил Фуртумов.— Поэтому вы спокойно могли бы внутренним распоряжением объявить дореволюционный фонд своим зарубежным спецактивом и использовать в собственной работе, мне ли вас учить, как это делается?

— Геннадий Геннадьевич, я человек подневольный и должен выполнять распоряжения инстанции.

— Ну уж, рассмешили! Вы-то - и подневольный?

— Где было по-настоящему нужно для дела - я всегда действовал по обстоятельствам и сам. Однако там, где существовала хотя бы малейшая возможность, я предпочитал и продолжаю предпочитать работать по регламенту. Всех на поворотах заносит, а разведчика - заносит сильнее во много крат.

— Завидую вам, генерал Могилёв, мудрый вы человек.

— Бросьте, Геннадий Геннадьевич! Уж кому завидовать - так это вам!

— Так я же, Рудольф Викентьевич, не про работу, а про вашу пенсию и награждение Золотой звездой! Совсем забыл сказать - указ подписан, мне как раз перед встречей с вами сообщили из Администрации Президента. Так что рад первым доложить приятную новость! И заодно решается вопрос о вашем депутатстве - как раз в Госдуме мандат освободился. Так что вы аккуратно и мудро прошагали по служебной тропе от начала и до конца, с чем вас от души поздравляю и чему завидую искренней и белой завистью!

— Благодарю вас, Геннадий Геннадьевич, за хорошую новость. Но насколько я наслышан, до конца недели я ещё на посту.

— Разведка доложила точно, всё верно. Но вы же не станете возражать, что последняя неделя - это уже не работа! Не знаю про других, но вот я точно не посмею дёргать вас по пустякам. Хотя… хотя есть один вопросик, который бы хотелось с вами уточнить.

— Пожалуйста, я готов.

— Передайте нам агента, сообщившего о царском фонде.

— Боюсь вас огорчить, Геннадий Геннадьевич, но это невозможно.

— Почему?

— Ну вы же отлично знаете! Мы свои источники не передаём.

— И даже своим?

— Даже своим.

— Напрасно. Разбалуете вы их!

— Возможно. Однако то, что есть - это принципиальная позиция. Иначе с нами никто не станет сотрудничать.

Фуртумов улыбнулся и покачал головой.

— Понимаю. Работать за идею всегда тяжелее, чем за деньги. Но коль уж взялся за гуж - не говори, что не дюж.

— А вот в этом я с вами не соглашусь, Геннадий Геннадьевич,— возразил генерал.— Не знаю, как обстоит у вас, а вот лично мне совершенно очевидно, что в самое глубокое и беспросветное рабство люди попадают как раз из-за денег. Если идея разонравилась - ну и чёрт с ней, закрой долги, замети следы - и свободен, если специально гадить не станешь. А с деньгами ведь всё по-другому. Ты можешь стать миллиардером, но если в начале пути тебе, ещё нищему, кто-то памятливый заботливо дал тысчонку, чтобы раскрутиться, или же помог со связями - то он, можно считать, тебя с потрохами прикупил. Его тысчонка и сделалась твоим миллиардом, он всегда сможет это доказать и, стало быть, объявить по гроб зависимым. И ведь его не прибьёшь, не застрелишь, чтобы освободиться,- такой, как правило, не один, за ним другие стоят, и если рыпнешься - они вспомнят всё. К сожалению, именно так сегодня устроен мир. Освободиться и уйти на волю можно только с согласия кредитора и покровителя, как при крепостном праве. Или ногами вперёд. Так что кроме свободных, но нищих пролетариев, “свободные экономические субъекты”, о которых все ныне столь пекутся, существуют разве что в учебниках, которые читает мой внук. Я закончил, извините.

И глубоко вдохнув и выдохнув, Могилёв отёр вспотевший подбородок.

— Не только в учебниках, но, выходит, и у вас в разведке “свободные экономические субъекты” существуют, Рудольф Викентьевич!— дружелюбно рассмеялся Фуртумов.— Ну, да бог с ними! Не хотите агента отдавать, и не надо. У нас своих бездельников хватает. Между прочим, и вы здесь совершенно правы,- бездельников весьма многим нам обязанных и потому вполне управляемых. Которым не надо для поучения рассказывать историю, скажем, про Рейсса или Кривицкого [Игнатий Рейсс (Порецкий) и Вальтер Кривицкий (Гинзберг) - известные советские разведчики-невозвращенцы 1930-х годов] - типа что, мол, бывает, если предашь и убежишь. Нынешние отлично понимают, что их судьба - в их счетах и обязательствах, которые высвечиваются у нас на одних экранах вместе со счетами и обязательствами наших противников.

— Не соглашусь с вами,— возразил Могилёв.

— Не согласитесь? Почему?

— Рейсса и Кривицкого - если, конечно, последний не пустил в себя пулю сам,- ликвидировали не за перебег, а за то, что им по делу Сташевского инкриминировалось соучастие в присвоении денег правительства Каталонии в годы испанской войны [Торгпред СССР Артур Сташевский (Гиршфельд) во время гражданской войны в Испании негласно считался главным представителем советской стороны и фактически распоряжался республиканскими финансами. Незадолго до своей смерти Вальтер Кривицкий писал, что Сташевскому “удалось взять в руки контроль над испанской казной”]. Очень скользкая тема… По нынешним меркам, там речь могла идти о нескольких миллиардах - и это помимо того испанского золота, которое официально перевезли в СССР. Хотя если честно - твёрдых доказательств, что деньги были именно украдены, не имелось. Убила невероятная сумма.

— То есть если бы они действительно “пильнули” испанскую казну - то их не следовало стрелять, не так ли?— с неуловимо-лукавой интонацией возразил Фуртумов.

— Мы же не знаем всех деталей,— равнодушно ответил Могилёв и зевнул.— Может, Сташевский выдал всё на следствии, и потому все они стали не нужны. Или выяснилось, что деньги уже давно там, откуда их не изъять. А может быть, извините за профессиональную мнительность, нужно было “прикрыть” совершенно других людей…

— Хм, а говорите - в финансах не разбираетесь, Рудольф Викентьевич! Всё-то, я смотрю, вы знаете! Между прочим, история с вашим “царским фондом” не напоминает ли вам историю с деньгами графа Игнатьева [граф А.А.Игнатьев - генерал царской армии, русский военный атташе в Париже, прославившийся тем, что передал СССР более 200 млн. франков золотом, хранившихся на открытых на его имя заграничных счетах. За этот поступок Игнатьев был проклят в среде белой эмиграции. После возвращения в СССР работал на руководящих военных должностях и пользовался покровительством Сталина. Автор книги мемуаров “Пятьдесят лет в строю”]?

— “Красного графа”? Пятьдесят лет в строю и ни дня в бою, как у нас шутили? С чего это вы вдруг про него вспомнили?

— Игнатьев в первую мировую являлся распорядителем счетов русского военного ведомства в Париже. Счета, как иногда водится у нас, отчего-то были открыты лично на него. Но в один прекрасный день, уже пребывая в эмиграции, он совершил невероятный поступок: взял - и перевёл эти миллионы на нужды СССР, за что получил от Сталина прощение и почёт. Может быть, за вашим “фондом” тоже стоит некто, кто желает того же?

— Прощения и почёта? И для этого держать деньги под спудом более девяноста лет?

— Ну да. Потомок какой-нибудь, например. Или, скажем, связанный с потомком олигарх?

— Очень сильно в этом сомневаюсь. Прощение и почёт сегодня приобретаются куда меньшей ценой. Хотя - почему бы и нет? Всё возможно…

— Всё возможно, вы правы… Но тогда отчего вы не стали прорабатывать подобную версию сами?

— Финансы - это не наш профиль, Геннадий Геннадьевич! Мы привыкли знать своего врага и смотреть ему в лицо. А это поле - оно, согласитесь, ваше. Здесь другая психология, другие мотивации… Так что не обессудьте - всё честно.

— Конечно, честно. Тем более что вы, не отпирайтесь, в своих мыслях уже - человек на заслуженном отдыхе. Абсолютно заслуженном… Кстати - вы не прокачивали ситуацию с преемником?

— Пока исполняющим обязанности будет он,— произнёс генерал, обращаясь к Горину.

— Очень хорошо, Кирилл…Кирилл… как же вас по батюшке?

— Кирилл Петрович.

— Очень хорошо, Кирилл Петрович. Вы сотрудник толковый и опытный. Мы знакомы совсем немного, а я уже вижу, что работать у нас с вами получится вполне. Было бы возможно, между прочим, и посодействовать вашему назначению на должность - если, конечно, вы не намерены уходить из органов.

— Нет, уходить я не намерен,— ответил полковник.

— Ну что ж! Тогда на этой оптимистической ноте позвольте завершить встречу!— сказал Фуртумов, поднимаясь из кресла и делая шаг в сторону дверей.— Коньяк на дорожку не предлагаю, поскольку ещё очень много дел. До свидания, Рудольф Викентьевич. Будем с вам работать, Кирилл Петрович. До свиданья!

Тем же путём, через галерею и зимний сад, Могилёв с Гориным вышли на улицу. Усаживаясь в машину, Горин ещё раз окинул взглядом особняк, в котором оставался трудиться его то ли его новый смежник, то ли начальник. Несмотря на то, что рабочий день давно завершился, а на улице ещё было светло, все окна особняка ярко пылали. Должно быть, гореть им до самого позднего часа, пока в Европе не закончится рабочий день. Или даже до утра, покуда на финансовой вахте - Америка.

Сам же особняк, словно белоснежный корабль, возвышаясь и доминируя над своим приземистым серым окружением, казалось, был устремлён или даже несся в какую-то непонятную, но увлекательную даль. Можно было только позавидовать уму, успешности и блеску нового министра, наделённого сказочными полномочиями, и при всём этом умудрившегося остаться лицом гражданским, то есть сохраняющим, если что, право не выполнять приказ. У полковника же подобного права не имелось.

Неожиданное ускорение ситуации с уходом на пенсию шефа и с его собственным более чем вероятным назначением на освобождающееся место куда сильнее тревожило, чем доставляло положительных эмоций. Как сложится этот новый этап службы? Пройдёт ли он ровно или, как чаще всего - на нервах, ночных авралах и с обязательным стаканом водки, чтобы заснуть? А если вдруг сменится подчинённость - сработается ли он, привыкший всю жизнь трудиться практически за одно жалование, со своими новыми коллегами из совершенно иного мира, приходящими на работу в костюмах от Brioni и туфлях от Berner?

Одно утешает - не привыкать! Жизнь всё покажет и всё расставит по местам.

Да, прав хитрозадый Могилёв - спокойнее надо на жизнь смотреть. Так, гляди, тоже до генеральской пенсии дотянешь!

*

Выслушав почти трёхчасовой рассказ Алексея и Марии об их незабываемом европейском путешествии, Борис продолжительное время, словно в глубоком нокдауне, продолжал сидеть у края стола, подпирая подбородок и вцепившись себе в щёку широко растопыренными пальцами. И лишь после того, как он убедился, что выслушанная им история завершена самым что ни на есть текущим моментом, он позволил себе немного расслабиться и произнести единственное, пожалуй, из уместных в подобной ситуации выражений:

— Ну вы… ну вы и даёте!

Алексей с лёгкой улыбкой посмотрел на него, и словно твёрдо уверенный, что все приключения позади и новых не случится, поспешил Бориса успокоить:

— Зато вот - результат!

И перевёл взгляд на крошечный кусочек намагниченной пластмассы с нанесённым на него лаконичным рисунком в строгих серых тонах.

— Даже представить невозможно, что на этой карточке - миллиарды долларов!— с восторгом добавила Мария.

— Ты говорил - пятнадцать?— уточнил Борис с каким-то странным безралично-отсутствующим выражением на лице.

— Да, пятнадцать миллиардов,— подтвердил Алексей.— И это - только малая часть. Жалкий управленческий доход, как нам сообщили.

— А основную часть вклада невозможно измерить никаким деньгами!— с пылкостью подтвердила Мария.— Страшно вообразить - там хранятся акции и закладные крупнейших банков мира, основа всего мирового богатства!

— С трудом верится!— усомнился Борис.— Если с начала прошлого века в доход набежало пятнадцать миллиардов долларов - то с учётом капитализации процентов современная стоимость вклада не может превышать…— здесь он задумался, чтобы провернуть в голове одному ему ведомый расчёт.— Ну, где-то порядка трёхсот миллиардов. В масштабах мировой экономики - не так уж и много. У России сегодня денег больше. А у Китая - больше раз эдак в пять.

— Ты почти угадал, банкир называл номинальную стоимость в триста тридцать миллиардов… Конечно, я могу ошибаться,— ответил Алексей, морща лоб,— но ведь речь здесь идёт не вполне о современных деньгах. Старые деньги не обращаются стремительно, как нынешние, а лежат, в том числе, в фундаментах банков. Банки же, работая с обесценивающимися деньгами, тем и интересны, что сами обычно не обесцениваются. Поэтому пока старые деньги пребывают мёртвым грузом в банковских капиталах, номинальный доход по ним капает весьма скромный, однако если с их помощью начать управлять финансами - будут потрясающие результаты!

— То есть те, кто управляют мировыми банками и неслыханно на этом зарабатывают, свой доход возвращают не обратно в капитал, а используют на другие цели или просто транжирят?

— Да, думаю, что именно так. Ты же ведь жил на Кипре и лучше меня должен это знать!

Мария восторженно закивала головой:

— Ты представляешь, Борька, что это такое?

— Представляю… Только ещё представляю, что нас сейчас могут слушать. Слушать и записывать через телефон! Надо немедленно поотлючать мобильники!

— Мой телефон завёрнут в фольгу и спрятан в дорожной сумке,— успокоил Алексей.

— Ну а у меня айфон украли. Завтра поеду в салон восстанавливать номер.

Услышав это, Борис буквально побледнел:

— Замечательно! Ах, как замечательно! Значит, сестричка, вторую неделю твой телефон находится в чужих руках? И кроме симки у них - все твои контакты, фото, электронные адреса и чёрт знает что ещё! Да мы уже все, наверное, под колпаком! Да, да, под колпаком, чёрт подери! Только вот знать бы, под чьим?

Алексей поспешил успокоить Бориса, сказав, что он при первой же возможности заблокировал Машину симку. А что касается их самих - то с ними тоже всё должно быть в порядке, ведь в Югославии они грамотно и быстро скрылись от наблюдения, и если бы в белградском аэропорту или в Москве нарисовался хвост, то он, лейтенант Гурилёв, в своё время прошедший спецподготовку, лёгко бы его обнаружил.

— Хвост в наше время может быть несколько другим,— позволил себе не согласиться Борис.— Но, с другой стороны, от чрезмерной подозрительности можно и с ума сойти. Думаю, нам всем стоит сейчас просто быть более осмотрительными и внимательными к мелочам. Из Москвы, конечно, лучше на время уехать. Между прочим, малаховская дача свободна. На нашей ремонт почти завершён, и там тоже можно пожить. Поэтому предлагаю: заводим себе новые телефоны, номера и живём попеременно на двух дачах. Если будет нужно - я ещё с кем-нибудь договорюсь. Твой старый номер, Маш, мы просто восстанавливаем, и телефон с ним остаётся лежать здесь в квартире, собирая пропущенные звонки, номера которых я буду тебе привозить. Лёшиной банковской карточкой советую пользоваться понемногу и всегда в разных местах, а подходя к банкоматам, прикрывать лицо - там обычно спрятаны камеры. Что ещё мы забыли?

— Что забыли, то вспомним. Я тоже не против уехать из Москвы и поработать в тишине. Нам необходимо ещё раз проследить по архивным данным всю информацию из дневника Фатова плюс новые данные, которые сообщил Шолле. Нужно во что бы то ни стало найти ключи к основному вкладу. Думаю, что только тогда наша миссия окажется выполненной.

— Да, полностью согласен,— подтвердил Борис.— Транжирить миллиарды, пожалуй, не столь интересно, как их искать. Я, например, не представляю, куда бы я направил даже сотню миллионов. В поместье в Ницце? В яхту, чтобы была круче, чем у Романа Аркадьевича? Глупости. Ведь если взглянуть непредвзято, то у меня почти всё есть. А ты, Маш, как считаешь?

— Считаю, Борь, что поскольку ты человек творческий, то ты бы нашёл, как сто миллионов потратить. Ну а насчёт большего - видимо, ты прав. Ума не приложу, куда их, в самом деле, можно было бы деть.

— А как бы та сама поступила?

— Ну ты же лучше меня знаешь - я хочу петь. Наняла бы Сашку Штурмана личным импресарио и не знала забот. Однако мы мелем чушь! Распорядитель всего этого богатства - Алексей, и только он. Ведь фатовский дневник был оставлен именно ему, а без его довоенного французского паспорта Шолле нам бы ничего не открыл.

— Да, разумеется, конечно,— согласился Борис, оборачиваясь к Алексею.— Поделись тогда, если считаешь возможным, своими планами!

— Что значит - считаю? Деньги принадлежат нашей стране, и это факт. Когда мы начинали их поиск, то твёрдо договорились, что мы вернём их народу. Однако даже я, являясь, собственно, всё ещё здесь гостем, отлично вижу, что страна пока не готова эти сокровища принять. Поэтому вместе с розыском второй части фонда нас ждёт ещё одна задача, и задача эта, боюсь, будет посложнее первой. Нужно найти способ, как всё это богатство обратить в реальную пользу.

Мария поспешила поддержать мысль Алексея:

— Борь, ты же занимаешься политикой и должен знать, какие сегодня есть теории для построения лучшего общества? Они наверняка существуют, и если выбрать из них самую лучшую и подкрепить деньгами - то всё получится!

Борис с горечью покачал головой.

— Нет таких теорий. В том-то и беда, что нет! Последняя из известных мне теорий подобного рода была у Маркса, Энгельса и Ленина.

— Ни за что не поверю!— не согласилась с братом Мария.— Если нет у нас, то должны быть за границей! Не может же так быть, что за сто лет человечество ничего не придумало хорошего?

— Придумало человечество многое, но вот хорошего - боюсь, что мы ничего хорошего не найдём. Да и вообще у меня такое впечатление складывается, что сегодня всё, что придумывается в мире, направлено не во благо человека, а против. Когда-то философы и революционеры мечтали о всестороннем развитии, о разуме, духовности - теперь же всё делается, чтобы превратить человека в машину или в винтик этой машины. Скоро чипы в головы начнут всаживать, и крышка будет человеку.

— Как же тогда быть?

— Не знаю. Но первое эмоциональное желание, которое приходит на свободный и трезвый ум,- это всё к чёртовой бабушке взорвать. Всё равно, если нам хана, то уж пусть лучше погибнем людьми, а не киборгарми с антеннами вместо ушей… Хотя вот Алексей, я вижу, со мной не соглашается. Как, Лёш, ты считаешь?

— Наш Петрович,— ответил Алексей,— если вы помните, подметил интересную особенность: в России во все поколения стремились к чему-то такому новому и неведомому, что ради него не боялись разрушать не представляющий ценности прежний мир. Или, во всяком случае, не сильно его жалели. Поэтому мне кажется, что сегодня с нами происходит примерно то же. Разница лишь в том, что если прежде понятие старого мира связывалось в наших головах только со своей страной - прощай, дескать, немытая Россия!- то сегодня оно сделалось всеобъемлющим. И если раньше мы могли тешить себя иллюзией, что где-нибудь, скажем в Европе, имеется лучшая жизнь, которую можно попытаться воссоздать у себя, то сегодня верить в подобное уже нельзя. Борис прав - человечество на полных парах несётся к одичанию, и только постоянное совершенствование машин и технологий маскирует этот процесс.

— Тогда что же делать, если будущего нет?— с волнением в голосе спросила Мария, обращаясь к брату.

— Что делать? Как предлагал незабвенный Воланд, когда-то прогуливавшийся там внизу, возле пруда,- смириться с неизбежным концом, и не дожидаясь его прихода, отправиться в лучший мир под волнующие звуки струн, в окружении лихих друзей и хмельных красавиц!

— Все, кто долго живёт на Патриарших, трогаются умом, и ты, Борис,- не исключение! Если считаешь, что я в том путешествии составлю тебе компанию, то ты ошибаешься.

— Не более тебя! Ты ведь тоже провела на Патриарших большую часть жизни. А про Алексея - даже нечего и говорить!

— Друзья, хватит ссориться!— попросил Алексей.— Чему бывать, того не миновать, но в отличие от других мы отнюдь не обречены, поскольку у нас есть интереснейшая работа. Подумайте, кто ещё может похвастать открытием, подобным нашему? Поэтому не должно оставаться сомнений, что ближайшее время скучать нам не придётся, а жизнь наша будет полнокровной, интересной и отчасти лихой. Что потом? Потом, я думаю, всё будет тоже не столь безнадёжно. Ведь в фонде, который мы ищем, находятся не деньги, а ценные бумаги, с помощью которых можно управлять всемирной финансовой системой. И если именно эта система повинна в том, что человеческая цивилизация сегодня идёт не в ту сторону - то у нас появится инструмент, чтобы это направление изменить! Почему бы не попробовать? Вполне возможно, что именно о чём-то подобном и мечтал последний русский император, когда передавал свой фонд в управление патриотически настроенным промышленникам. Поэтому я считаю, что судьба даёт нам поистине великий шанс, и мы им должны воспользоваться. Что думаете?

— Думаю, что взорвать и взорваться мы всегда успеем,— согласился Борис.— А пока суд да дело - можно и помучиться. Я согласен.

— Отчего же мучиться? Пока всё шло хорошо и даже немного весело. Думаю, надо продолжать поиски,— подтвердила свою готовность Мария.

— Так весело, что тебя чуть не сожгли, как средневековую ведьму,— буркнул под нос Борис.— Обхохочешься!

— Я сама виновата, что забыла про осторожность. А риск - он есть в любом деле. Так что же мы решим?

— Наверное, мы уже всё решили,— резюмировал Алексей.— Будем идти вперёд. Пусть в ближайшие дни Маша отдохнёт, а мы с Борисом поковыряемся в архивах и прочих источниках. Необходимо всю раздобытую информацию получше перепроверить. Ключ от второй части фонда Второва должен непременно быть в России.

— И никому ни о чём не рассказывать!— добавила Мария.— Давайте поскорее сменим тему, мне надо позвонить подруге!

*

Спустя неделю в Москву на короткую побывку из Волгограда приехал Петрович, и наши герои в полном составе вновь встретились, чтобы обсудить текущие дела.

Разумеется, режим секретности пришлось временно ослабить, чтобы рассказать Петровичу о достигнутых в Швейцарии потрясающих результатах.

Петрович же в ответ проинформировал об успешно завершённом высеве помидоров, а также о ремонте и запуске насосной станции для орошения угодий. Деньги, вырученные от продажи червонцев, были вложены с умом, и теперь к осени следовало ожидать обильного и богатого урожая.

Правда, сразу же после посевной возникли проблемы с удобрениями, химикатами от вредителей и с тракторами, которые полностью развалились и требовали немедленной замены. Голосованием было решено выделить для помидорной фермы второй транш инвестиций стоимостью в десять миллионов рублей. Объехав несколько банкоматов, Алексей по частям снял для Петровича со счёта нужную сумму. Дополнительно он снял ещё пятьсот тысяч на текущие расходы. Из этих расходов большую часть составляли деньги, которые приходилось раздавать за доступ ко всевозможным архивным материалам.

Общение по “главному делу” решили перенести подальше от цивилизации и посторонних глаз. Чтобы не привлекать внимание допотопным ЗИМом, за город отправились на маленькой машинке Бориса. В достаточно глухом месте, километрах в пятидесяти на северо-восток от столицы, Борис разыскал с помощью навигатора обихоженное озерцо с пустынным из-за буднего дня пляжем, на котором имелись две импровизированные лавки и заваленное мусором кострище. Мусор, разбросанный “нелюдями”, как выразилась Мария, собрали в мешок и отнесли к дороге, из леса натаскали сухих веток и зажгли огонь, поскольку Петрович вознамерился угостить собрание шашлыком.

Между делом Петрович посетовал, что не догадался двадцать второго июня побывать ранним утром у кремлёвской стены, и лишь из телевизионного репортажа понял, какое неожиданно важное значение придают современники этой трагической дате. Алексей, подумав о своём отсутствии в Москве в тот день, согласился и сказал, что в следующем году они непременно должны собраться к четырём утра в Александровском саду.

— Думаешь, доживём?

— Отчего ж не дожить?

— Посмотрим.

— А у тебя сомнения?

— Я же, ты знаешь, всегда сомневаюсь.

— И в нашей затее - тоже?

— Чуть-чуть. Чтобы засомневаться больше, нужно послушать твой рассказ. Начинай!

Алексей, которого предполагалось заслушать первым, поднялся в поисках наиболее удобного места для совершения доклада, в качестве которого был использован пятачок возле одиноко растущей берёзы.

— Вот что удалось выяснить,— начал он, по-профессорски поправив воротник.— Сведения о неких сокровищах Ордена Храма Соломона, то есть тамплиеров, которые якобы попали в Россию, по многим источникам подтверждаются. Осенью 1307 года французский король Филипп Красивый, даже толком не согласовав вопрос с папой Климентом V, принял решение о всеобъемлющем аресте имущества Ордена. Но богатство и влияние тамплиеров во Франции были столь велики, что на исполнение указа об аресте ушло достаточно много времени, в течение которого храмовники, скорее всего, смогли значительную часть своих сокровищ увезти из мест, в которых их могли захватить. Если просуммировать крупицы информации, разбросанные по хроникам, алхимическим трактатам и даже средневековым романам, то начнёт вырисовываться следующее. Большая часть золота Ордена была перевезена в Англию, а прочие богатства считаются разбросанными по северогерманским княжествам. Но в Англии, и это можно утверждать с уверенностью, деньги храмовников дотла сгорели, поскольку с их помощью финансировалась Столетняя война, а в германских землях на них строили потрясающие готические соборы и учреждали первые тайные общества, из недр которых в последующем вышли деятели Реформации, сполна отомстившие Риму за тамплиерские казни…

— А что же в таком случае произошло у нас?— первым задал вопрос Петрович, ранее демонстративно не выказывавший интереса к историческим изысканиям.

— Существуют отрывочные упоминания, что накануне объявленной на тамплиеров облавы архив и так называемая сокровенная казна Ордена - а в простом золоте, прошу заметить, ничего сокровенного нет - были свезены в Кале, где их перегрузили на морские суда. Оттуда ценный груз с равной вероятностью мог как дойти до Англии, так и проследовать дальше через Северное море. Там по пути много было стран - от Дании и Швеции до земель Ливонского и Тевтонского орденов. Однако как на грех правители всех этих мест являлись правоверными католиками и вряд ли могли решиться дать надёжный приют гонимым ненавистникам Рима. По северному маршруту имелась только одна страна, Риму неподконтрольная. Это Россия, а точнее - Новгородская республика. Между прочим, заметьте,- республика, то есть государство со сверхпередовым по тем временам общественным строем, а по занимаемой площади - чуть ли не крупнейшее государство средневековой Европы. Так вот, в русских летописях имеется упоминание о том, что внук Александра Невского, московский князь Юрий Данилович - поскольку князья из коренных русских княжеств по традиции приглашались новгородцами для обеспечения суда, обороны и внешних сношений - весной 1308 года встречал на Волхове некие иноземные корабли с какой-то “казной”. Что было дальше - по сохранившимся источникам неизвестно, однако если покопаться, то обнаруживаются интересные моменты. Так, непонятно с какой стати спустя три года этот самый Юрий Данилович становится обладателем весьма крупного капитала, который он не просто вкладывает в новгородскую торговлю, но и ссуживает купцам Ганзы. Причём дело это закрутилось у него столь успешно, что он даже не боится отвозить в Новгород дань, собранную для Орды в тверских землях.

— М-да, интересно,— согласился Петрович.— То есть, выходит, московский князь понимает, что не просто здорово наживётся на процентах с ганзейцев, но и в случае пропажи денег гарантированно вернёт татарам недостачу? Молодец!

— И из-за этой самой дани, кажется, он затем вступает в конфликт с тверским князем Михаилом, который заканчивается оклеветанием и казнью Михаила в Орде?— вспомнил школьный курс истории Борис.

— Очень похоже. Михаил опасался, что фокусы Юрия даром навлекут на ослабленную русскую землю гнев оккупантов. Причём самое поразительное в этой печальной истории состоит в том, что вместо благодарности за лояльность Орда отплачивает Михаилу Тверскому смертью, а хитроумный Юрий, прикарманивший ордынские деньги, становится любимчиком хана.

— Ну тогда всё более чем понятно,— ухмыльнулся Борис.— Хан был не просто в курсе, но и в доле! На голом же месте подобный бизнес ни с того ни с сего не построишь. Видимо, действительно что-то очень ценное попало в руки князю Юрию, что явилось, говоря современным языком, стартовым капиталом. А что ещё интересного ты обнаружил?

— Второй и самый, пожалуй, весомый аргумент - это сказочные богатства родного брата Юрия Даниловича, знаменитого Ивана I Калиты. Этот Иван, заметьте, уже не получает с помощью уговоров и интриг ярлык на великое княжение, а просто покупает его в Орде. Затем - ни с того и ни с сего - начинает строить каменные храмы и стены Кремля из дуба. Между прочим, морёный дуб - отнюдь не ёлка из соседнего бора. Удовольствие не из дешёвых, да и по прочности камню мало чем уступает. Более того - очень скоро Москва превращается в место, куда, словно намагниченные, устремляются деньги со всех окрестных территорий, в том числе и из Орды.

— Но ведь для возвышения Москвы имелись и другие причины,— не согласилась Мария.— Когда-то в школе нам их перечисляли - только уж не помню ни одной.

— Да, имелись. Но именно тогда, в XIV веке, все они не могли дать очевидного эффекта. Судите сами - вассальная зависимость от Орды, удалённость от торговых путей, пески да пустоши, измождённое от постоянных поборов население - с таким багажом далеко не уедешь. Однако почему-то вместо запустения, в которое, кстати, погрузились остальные русские города, значительно более древние и знатные, именно Москва пошла в гору. Внук Калиты Дмитрий Донской уже в открытую с Ордой воюет, а правнук Дмитрия Иван III прилюдно рвёт ханские грамоты и посылает войско на Угру, после “стояния” на которой, как известно, ордынское иго прекратилось навсегда.

— Неужели всё это произошло благодаря деньгам тамплиеров?— искренне возмутилась Мария.— Ведь мы всегда считали, что своим возвышением Москва обязана силе народа, а не каким-то там пришлым деньгам.

— Без сильного народа деньги ничего бы не решили,— успокоил её Алексей.— По пути из Кале тамплиеры имели десятки более близких и удобных мест, где можно было пристроить сокровенную казну, однако предпочли более полугода добираться до далёкой России.

— А что бы произошло, если б они до нас не доплыли?— поинтересовался Петрович.— Кто вместо нас стал бы тогда главным на востоке Европы и в половине Азии? Небось поляки - ведь у них и земли лучше, и море ближе. Тогда выходит - уж не тамплиеры ли похоронили древнюю польскую мечту - оттого те на нас до сих пор зубы скалят?

— Не думаю,— ответил Алексей.— Поляки - обычная европейская нация, привыкшая жить в своих исторических границах. Боюсь, что всё, что выступает у них за рамки этой модели, позаимствовано у нас, когда они колонизировали западные русские земли и смогли обогатить себя некоторыми сугубо русскими представлениями, не до конца в них разобравшись… Шансы же стать тем, чем стала Россия, имелись только у страны, которая не только непосредственно граничила с Азией, но и была в состоянии отражать и переваривать внутри себя азиатскую мощь и напор. Для этого требовалась не только огромная территория, неприхотливость и твёрдость, но и ещё - ощущение благожелательного духовного превосходства. Если бы на восток вдруг двинулись католики, то их духовное превосходство, отнюдь не благожелательное, немедленно обернулось бы агрессией и встретило сильнейшее сопротивление. Наш же “высокий дух византийства” был изначально благожелательным и оттого отторжения не вызывал. Так что русское будущее было объективно предопределено, и умные тамплиеры, видимо, чувствуя это, просто приняли верное решение.

— Однако чтобы это всё понимать, нужно много общаться,— возразила Мария, не на шутку загоревшаяся поисками истины.— Но разве в те века между нашими странами существовало хоть какое-то общение?

— Полагаю, дело здесь не в обмене информацией в привычном для нас понимании, а в особых отношениях между Русью и Францией - ведь не случайно многие греки и арабы почему-то именовали наших предков “франками”. Или вспомним боевое братство крестовых походов - известно, что в первых трёх походах в Святую Землю принимала участие русская знать, в том числе и Андрей Боголюбский. Даже если заглянуть в более близкие времена, то трудно найти более заинтересованного и искренне расположенного к России западного политика, чем, не удивляйтесь, Наполеон Бонапарт. Все войны, в которых мы с ним противостояли, были, как известно, инспирированы со стороны третьих сил. А после Тильзитского мира император Франции предлагал царю совершенно реалистичный план становления на основе наших двух стран главнейшей европейской и мировой оси. Союз президента Карно и Александра III был во многом продолжением той наполеоновской идеи, и если бы не случилось вмешательства Англии, то история XX века могла пойти по совершенно другому пути. Кстати, опять же из-за Англии, действовавшей через Герцогство Варшавское, наши наладившиеся было отношения с Наполеоном покатились под откос и закончились войной, поражение в которой стоило Франции всего её тогдашнего состояния. Поэтому говорить о том, что со стороны Франции и тамплиеров российскому государству была оказана милость, категорически нельзя. Имел место трезвый и взаимовыгодный союз, опиравшийся на общие ценности, некоторые из которых я перечислил.

— Всё это так,— резюмировала Мария,— но тем не менее выходит, что всё-таки мы им больше должны, чем они нам? Ведь деньги - более уникальная вещь, чем качества национального характера.

— Россия состоялась бы по любому,— ответил Алексей, немного поразымислив.— Но в том случае, боюсь, наши пути с Западом разошлись бы навсегда. Они и без того к четырнадцатому веку начали расходиться, и тамплиеры, просто оказавшись прозорливее малограмотных пап и королей, сделали принципиальный ход, чтобы попытаться их соединить.

— А как, по-твоему, было бы лучше для нас - вместе или порознь?

— Не знаю. Честно, не знаю…

Неожиданно Петрович поднялся и с мрачным выражением лица направился в сторону лесополосы.

— Петрович, куда это ты собрался?— крикнул ему вслед Борис.

— Пока мы ведём учёные беседы, с нами захотели переговорить местные пролетарии,— ответил Петрович, оборачиваясь.— Полагаю, что мы заняли помеченную ими территорию. Надо бы объясниться.

И с этими словами он завернул к машине.

— Мы с тобой!— крикнул Борис, вставая.

Однако Петрович сделал знак, чтобы все оставались на местах, а сам извлёк из багажника дорожную сумку и немного расстегнул застёжку-молнию, из разреза которой неожиданно выглянул воронёный ствол автомата Калашникова.

Вскинув сумку на плечо, Петрович неспешно направился навстречу компании из четырёх верзил, остановившись метрах в двенадцати от них. Те тоже замерли и переглянулись. Один из них вытащил из кармана нож, однако по сообщённому шёпотом совету другого быстро убрал его обратно.

Постояв так с минуту, Петрович опустил сумку на землю и застегнул застёжку. Старший из “пролетариев” понимающе кивнул головой, компания развернулась и ушла.

— Петрович, когда это ты успел вооружиться?— присвистнул Борис, кивая на сумку.

— Народ и партия, как известно, требуют от органов проявлять бдительность,— спокойно ответил тот.— Продолжайте, товарищи!

Алексей пожал плечами и вопрошающе взглянул на друзей.

— Кажется, я всё сказал по исторической части. Есть ли ко мне вопросы?

Борис поднял руку и церемонно встал, забавно одёргивая несуществующий галстук. Было не совсем понятно - то ли, заскучав, он решил немного покуражиться, то ли захотел выразить своё восхищение.

— У меня, товарищи, нет прямых вопросов к докладчику,— в пасторальной тишине раздался его хрипловатый голос.— Однако требуются разъяснения: что же именно тамплиеры нам привезли? Если в казне были деньги, то они должны были быстро закончиться, и спустя шесть веков во Францию пришлось отправлять музейные сундуки. Если не деньги - то чем тогда втихаря пользовались Калита, Донской и прочие наши правители? И как последнее вяжется с постулатом о якобы доверительных отношениях русских владык с верхушкой тамплиеров или их потомками? И наконец - как православное мировоззрение, бывшее в средневековой Руси абсолютно всеобъемлющим, могло уживаться с однозначно католическим характером Ордена, тем более что вскоре Орден был обвинён Римом во всех смертных грехах, включая услужение Сатане?

Выслушав вопрос, Алексей задумался. Потом большими глотками допил налитый из термоса чай и выплеснул остатки в костёр.

— Надо бы ещё дров подкинуть - иначе мясо не прожарим, в этом я убеждён. А вот что касается остальной нашей истории, то в ней, увы, не всё столь же убедительно… Поэтому изложу то, что думаю сам. Главным содержимым казны тамплиеров являлись не деньги, а какие-то сверхценные артефакты. Если золото там и было, то было его немного, и оно скоро закончилось, будучи израсходованным на строительство кремлёвских стен и подкуп ордынских ханов. На то, что в сокровище преобладала отнюдь не денежная составляющая, прямо указывает Тропецкий в фатовском дневнике.

— Так что же это могло быть? Ты сам как считаешь?

— Это могло быть нечто, найденное тамплиерами под развалинами Иерусалимского храма, разрушенного легионами Тита Флавия.

— Святая Грааль?— вскрикнула Мария.

— Исключено. Под руинами иудейского Храма могли находиться только ветхозаветные артефакты - например, Ковчег Завета, Моисеевы Скрижали или, скажем, какие-то свитки Царя Соломона. Однако предметы эти хотя и почитаются в христианстве, литургически не могут быть использованы. В чём тогда их ценность? Они могли считаться краеугольным камнем некоей новой религии - например, развитием теорий гностиков, которыми втайне интересовались правители средневековой Европы и даже понтифики. Либо это могли быть материальные предметы, обладающие ценностью во все эпохи.

— Выходит, снова золото?— печально произнёс Борис.

— Нет, только не золото, не технические средства, не живая вода и даже не философский камень.

— Но что же тогда?

— Боюсь показаться смешным или наивным, но я вижу только одно: это нечто должно было обладать способностью достоверно предсказывать человеческое будущее. А коли так - то и нести возможность это будущее моделировать или каким-то образом подправлять. Иными словами - властвовать временем.

Алексей замолчал и внимательно посмотрел на Петровича.

— Намёк понял,— ответил тот.— Начинаю жарку мяса!

Мечтательно взглянув на розовые телячьи отбивные, любовно раскладываемые Петровичем на решётке, Алексей продолжил.

— Как именно наши князья управляли временем, сами или с помощью приглашённых чернокнижников,— понятия не имею. Однако если предвидение будущего выходило делом реальным, то с его помощью, например, можно было брать кредиты у ганзейских банкиров, а затем возвращать в самые благоприятные моменты. Возможно, что уже факт наличия у московских правителей подобных сокровищ служил неплохим обеспечением русских денег. Или, грамотно ими оперируя, они могли знать наперёд, какие события будут происходить у падких на золото правителей Орды и других соседей, а потому с некоторых пор практически не ошибались в политике и всегда выигрывали ключевые битвы.

— Кстати,— немного бесцеремонно перебил Алексея Борис,— мы как-то забыли сказанное Тропецким, что в полной мере сокровища тамплиеров взял под контроль только Иван III в конце XV века, когда присоединил Новгород, и тогда же выстроил для их хранения крепость на Белом Озере. То есть, выходит, всё время до этого сундуки находились в Новгороде. Чем же тогда пользовались его предшественники - Иван Калита, Симеон Гордый, Иван Красный, Дмитрий Донской, Василий I и, кажется, Василий Тёмный?

— С этим как раз всё понятно,— успокоил Алексей.— Новгородская республика находилась под патронажем князей московских, и потому они всегда могли иметь доступ к тайникам. В условиях же ордынского ига хранить сундуки в Москве считалось небезопасным. Однако когда зависимость от Орды стала ослабевать, а Новгород, наоборот, оказался под угрозой завоевания княжеством Литовским, Иван III Великий осуществил аншлюс и перевёз сокровища в самый центр своей огромной новой страны. Действительно, от каких это врагов на глухом Белозоре потребовалось возводить крупнейший в Европе земляной вал высотою в тридцать метров, а позже - строить колоссальный Кириллов монастырь?

Алексей перевёл дух, и ещё раз отхлебнув остывший чай, продолжил говорить.

— Есть ещё одно наблюдение: после освобождения от ига Орды наши правители неожиданно охладели к наследству тамплиеров и даже постарались истребить о нём всякую память. Будто нарочно в 1480 году, то есть в момент окончательного освобождения от ига, Иван III Великий прилюдно сжигает на костре каких-то таинственных советников-чернокнижников - уж не тех ли, что знали, как управляться с тамплиерскими пергаментами? И не была ли эта казнь актом закрытия совместного с тамплиерами предприятия, которое действовало у нас все эти 170 лет, если брать с момента прибытия в Новгород таинственного груза? В котором наши князья давали беглым храмовникам приют и покровительство, те профессионально крутили через Ганзу сверхдоходные операции, а прибыль - прибыль делилась, скажем, пополам? Версия весьма вероятная, поскольку наряду с прочим она объясняет удивительную лояльность к нам в те годы Тевтонского ордена, на который тамплиеры имели сильнейшее влияние: если в XIII веке мы с тевтонцами множество раз бились насмерть, то затем, как только “предприятие” могло быть учреждено, тевтонцы про нас словно забыли, а вся их агрессия переключилась на Литву.

— Но тогда, выходит, мы тамплиеров элементарно кинули? — мрачно заметил Борис. — Нехорошо как-то…

— Скорее всего, у нас просто разошлись пути. Полагаю, что к концу XV века тамплиеры, используя предоставленный нашими князьями приют, финансово и организационно восстановились, и в какой-то момент предложили Ивану Великому принять участие в своих политических проектах. Московский же князь посчитал эти проекты сомнительными или нарушающими прежние уговоры, а потому отношения пресёк, казну - конфисковал, а прикомандированных представителей Ордена сжёг на костре. Решение чудовищное, однако вполне в духе времени - годом ранее он так же точно предал смерти послов ордынского хана.

— Тогда понятно, кому должна быть благодарна католическая Европа за то, что пожила спокойно ещё целый век! — усмехнулся Борис. — Ведь главным политическим проектом потомков тамплиеров являлась Реформация, не так ли?

— Ты прав, именно Реформация пробивала дорогу для фундаментального перехода к экономике денег, над которым тамплиеры трудились начиная с XII века. Но насчёт спокойных ста лет, подаренных патриархальной Европе Иваном III, ты не прав: их оставалось менее сорока. Тайные общества работали быстро, ибо уже в 1517 году Лютер в Виттенберге обнародовал свои знаменитые тезисы, и понеслось…

— А не напрасно ли мы вышли из игры? — усомнилась Мария. — Ведь так, выходит, всё красиво складывалось: Русь окончательно рвёт с Ордой, встаёт с колен - и сразу включается в прогрессивный европейский проект! А Иван III, выходит, со столбовой дороги свернул и запер всех нас в Азии…

— Не переживай, он всего лишь не желал играть по чужим правилам, — возразил Алексей. — Московское государство расширялось и крепло отныне столь стремительно, что в полной мере могло опираться на собственное состояние и народный дух. И от Европы мы не отрекались, и о подарке тамплиеров понемногу продолжали помнить, кому положено… В Краковском архиве есть малоизвестное письмо беглого князя Курбского королю Сигизмунду Августу, в котором говорится, что Иван Васильевич Грозный якобы посылал в Германию доверенных людей с целью выведать у тамошних чернокнижников “сокровенне тайныя харатья ино до фружских грамот чародейных”. Если речь в письме тоже о документах тамплиеров, то выходит, что к концу XVI века их ценность по-прежнему знали, однако утратили к ним ключи.

— Хм… В таком случае это обращение Грозного могло оказаться важнейшей утечкой, после которой на Западе поняли, что с сундуками тамплиеров ничего не произошло и они по-прежнему находятся у нас,— попытался развить эту мысль Борис.— Тогда, выходит, что безумная легенда, сообщённая Лжедмитрием полякам сорок лет спустя, легла во взрыхлённую почву?

— Запросто. Более того, в истории Смутного времени и польской интервенции много загадок, некоторые из которых могут быть объяснены только с помощью наших злосчастных сундуков. Иначе трудно представить, с какой это военной стати поляки целых шесть лет держали осаду находящегося в самой что ни на есть медвежьей глуши Кирилло-Белозерского монастыря, и отступили оттуда лишь в 1617 году, то есть спустя четыре года после их изгнания из Москвы и воцарения Романовых! Кстати, ещё будучи школьником я удивлялся, насколько мало написано литературы об этой шестилетней осаде. Вроде бы - замечательный подвиг, его всячески пропагандировать нужно, а на деле - какой-то заговор молчания…

— Мне кажется, нашим просто было стыдно, что пропустили поляков в такую глушь,— вставил свой комментарий Петрович, отвлёкшись от подрумянивающихся отбивных.

— А что же случилось потом?— поспешила сменить тему Мария.— Неужели Романовы тоже не смогли воспользоваться содержимым сундуков?

— Похоже, что да. Хотя уж кто-кто, а Пётр I со своей маниакальной страстью к тайным знаниям имел все задатки сделаться их исследователем и даже открыть их миру - однако на сей счёт у нас нет никаких свидетельств. Не исключено, что во время знаменитого путешествия в Европу юному царю шепнули, что лучше не будить лиха… И лишь Александр III незадолго до заключения русско-французского союза решил вопрос о сундуках в ходе тайных переговоров. Собственно, на этом всё. Свой кусок истории я изложил.

— Что ж! Тогда дело за мной,— продолжил Борис, вставая.— Но прежде чем я перейду ко второй части нашей истории - истории того, во что конкретно превратились ценности тамплиеров,- не могу не поделиться неожиданной догадкой. Мы только что вели речь о том, что архив тамплиеров хранился на Белом Озере. А ведь именно в тех местах в конце XVIII века подвизался монах Авель, который вдруг ни с того ни с сего наловчился делать удивительно точные предсказания! Выходит, что и ключи имелись, и могли наши знатоки пользоваться знаниями храмовников!

— Тем не менее отчего-то не сильно хотели,— бесстрастно возразил Алексей.— Российская империя к тому времени была совершенно самодостаточной, её народ - силён и настолько в себе уверен, что не было никаких оснований за будущее опасаться. Ведь именно страх перед будущим - и в этом не может быть никаких сомнений!- является причиной, побуждающей к потаённому предвидению.

— Всё замечательно, друзья,— не выдержал Петрович.— Но лично моё предвидение подсказывает, что ещё немного - и нам придётся уминать мясо либо остывшим, либо изжаренным до углей. Посему предлагаю перенестись из великого прошлого пусть в скромное, но зато аппетитное настоящее!

В самом деле, куски мяса над догорающими углями достигли столь замечательной степени готовности, которая в сочетании с разгулявшимся аппетитом была готова затмить даже страсть к познанию волнительных древних тайн. Откуда ни возьмись на импровизированной скатерти появились свежие огурцы с зелёным луком и редиской, горчица и обильный запас томатного сока.

— Как всё-таки прекрасно столоваться на природе!— не смогла удержаться от выражения восторга Мария.— Совершенно будничная еда преображается и становится совершенством!

— Точно так же преображается и история, когда знаешь, к чему она в своём итоге пришла,— улыбнулся в ответ Борис, поспешая умять побольше сочного антрекота.— Ибо всё, о чём мы только что говорили, без дневника Фатова и подтверждающей его правоту замечательной пластиковой штуковины, что сейчас валяется у Алексея в кармане,- не более чем экстравагантные гипотезы, которыми сегодня переполнен интернет.

— А как насчёт того, о чём собираешься рассказать ты?— ввернул Алексей.

— Ну… моя часть доклада пусть и не такая яркая, но зато в большей степени опирается на факты. Вы уж простите меня, коллега!

— Простим, если ублажишь трапезу рассказом.

— Засада! Всегда мне не везёт! Однако - на что не пойдёшь ради искусства!

С этими словами Борис изобразил печаль на челе, картинно вздохнул и, заглотнув побольше еды, с явным удовольствием приступил к своей части доклада.

Прежде всего Борис поведал о находках, сделанных в Государственном архиве, в который, в отличие от Алексея, он сумел выхлопотать допуск. Со слов Бориса, в переписке царского МИДа с русским посольством в Париже ему удалось обнаружить туманные и иносказательные упоминания о неисполненном со времён кончины Александра III обязательстве по передаче России некоего “эквивалента”, “паритета” и “вексельного удержания”. В одной из депеш, отправленных из Санкт-Петербурга в Париж, прямо говорилось, что без решения “известного перезревшего вопроса” Россия откажется заключать союзнический договор с Англией, что поставит на идее Антанты крест.

“То есть сведения Тропецкого, сообщённые Фатовым, в полной мере подтверждаются,” — заключил докладчик, и сразу же высказал предположение, что возможно именно через чиновников МИДа абсолютно секретная информация о переданных в конце концов России французских ценных бумагах, сведённых в особый фонд, могла получить пусть небольшую, но крайне нежелательную огласку.

— Что же касается личности фабриканта и банкира Николая Второва, которому царь Николай Второй доверил стать управляющим этим фондом, то здесь вообще всё ясно до степени восхищения!— продолжил Борис, утолив жажду глотком сока.— Второв был уникальным и совершенно нетипичным для своей эпохи промышленником и финансистом. Самое главное заключалось в том, что он придерживался традиционного православия и, соответственно, не принадлежал к напоминающему западное протестантство старообрядческому течению, под влиянием которого находилась большая часть наших тогдашних купцов и буржуев. Если позволите так выразиться, Второв был человеком “столыпинского духа”, то есть верил в прогресс и процветание России под царским скипетром, без потрясений и революций. Не стоит также забывать, что он был и выходцем из костромских земель - исторической вотчины Романовых,- а костромичи, как хорошо известно, ни разу династии не изменяли. К огромному сожалению, людей, подобных Второву, в России имелись считанные единицы - большая часть промышленности и финансов принадлежала безмозглой высшей аристократии, иностранцам и революционно настроенным старообрядцам. Тем не менее Второву с его единомышленниками удалось потрясающе много…

— Наверное, имелся ещё и еврейский капитал, как же без него?— поинтересовался Петрович, недавно завершивший прочтение одной из последних книг полюбившегося ему Солженицына.

— Как раз позиции еврейского капитала в России в начале XX века были достаточно слабы - хотя присутствие самих евреев в низших и средних эшелонах бизнеса сохранялось на достаточном уровне. Крупнейший из еврейских финансистов Лазарь Поляков разорился ещё в 1901 году, и с того момента государство целых семь лет поддерживало его банки, чтобы спасти вкладчиков от разорения. При этом нет оснований считать, что русский царь якобы иудеев не жаловал: в той же степени в те годы начало сокращаться и финансовое влияние иностранцев - немцев, англичан и даже наших друзей-французов. При этом никто никого не изгонял - всё происходило в результате здоровой конкуренции.

Мария была искренне удивлена.

— Звучит невероятно. Неужели такое возможно?

— Представь себе, что да. На рубеже веков, когда у нас добывалось больше половины мировой нефти, началась склока между инвестировавшими в бакинские промыслы Рокфеллером и Альфонсом Ротшильдом. Сражение за тогдашнюю российскую нефтянку вели “Standart Oil”, ротшильдовская “БНИТО” и “Royal Dutch Shell”. Удары друг по другу они наносили в основном на иностранных биржах и в арбитражах, поэтому русские власти, которые априори принято считать виноватыми во всех бедах иностранцев, повлиять на исход битвы никак не могли. Тем не менее в результате этой склоки к 1912 году практически вся нефтяная отрасль перешла ведение армянина Манташева, русского Лианозова и Эммануэля Нобеля, который ещё по совету императора Александра принял подданство России и в полной мере считал себя русским. С обрабатывающей промышленностью, которая в ту эпоху переживала техническую революцию и чьи перспективы оценивались ещё выше, должно было произойти то же самое. Центром консолидации национального капитала являлся Второв, и у него всё потрясающе получалось! Когда началась Первая мировая, именно Второву удалось создать практически с нуля современную оборонную промышленность. Его заводы затем обеспечили большевикам победу в Гражданской войне, а также сказали своё слово и спустя годы, уже во время отражения гитлеровского нашествия.

— Я никогда не слышала об этом…

— О Второве по каким-то неведомым причинам у нас всегда предпочитали не распространяться… Хотя когда-то его имя было у всех на слуху. Накануне февральской революции даже судачили, что мистер Гучков, которого Дума официально назначила ведать развитием “оборонки”, элементарно не справляется и проваливает один проект за другим, потому он по-чёрному Второву завидует и предпринимает всё для того, чтобы завалить тогдашнюю центральную власть. Кстати, тот же мистер Гучков со своим окружением вполне могли знать о фонде, которым по доверенности царя Второв управлял, и оттого вынашивать планы перехватить над ним контроль. Этим, в частности, можно объяснить и ту совершенно безумную спешку, с которой гучковская банда добивалась отречения царя Николая - вполне ведь могли рассчитывать, что Второв в отсутствие прежнего бенефициара отдаст все ключи Временному Правительству, то есть Гучкову.

— А Второв, надо полагать, ничего не отдал?— риторически поинтересовался Петрович.

— Разумеется! Более того, как настоящий патриот, он отказался от эмиграции и даже стал активно сотрудничать с Советской властью. Видимо, потому и был застрелен неизвестным в мае восемнадцатого. Эх, если хотя бы одного чекиста выделили для его охраны!

— Ну, это вопрос не ко мне,— парировал Петрович.

— А к кому же тогда могла перейти тайна фонда Второва?— спросила Мария.— Ведь он, как нам известно, не унёс всю её с собой?

— Помимо дяди своего парижского приятеля, который якобы знал про векселя, однако вряд ли располагал нужным кодом, Фатов в дневнике упоминает Гужона,— с уверенностью заявил Борис.— Месье Гужон - основатель завода “Серп и Молот”, известный жулик, проныра и к тому же гражданин Франции. Ну и, разумеется, важный участник московского клуба богачей, безусловно отлично Второва знавший. Возможно, что через него французское правительство намеревалось вернуть контроль за фондом, или же Гужон решил всё провернуть в одиночку. Но как бы там ни было, он столь же таинственно был застрелен в Крыму офицерами белогвардейской контрразведки, среди которых, как мы теперь понимаем, находился и наш будущий полный генерал Тропецкий.

— Неужели Тропецкий - полный генерал?— удивился Алексей.

— В документах Добровольческой армии и РОВСа значится именно так. Получив контроль над фондом, Тропецкий мог запросто купить полмира.

— Я, честно говоря, не допускал, что подобное возможно,— засомневался Алексей.— Ибо всё-таки, оставаясь нашими врагами, белые стремились придерживаться принципов чести.

— А при чём тут честь?— вмешался в разговор Петрович.— Если бы ты, безвестный старший лейтенант, положил свою волшебную штуковину с миллиардами на стол наркому товарищу Берии, то тоже вышел бы от него генералом. Ну а я, быть может,- полковником, поскольку всячески тебя оберегал.

— Или бы вообще не вышел,— ухмыльнулся в ответ Алексей.

— Что ж! И такое возможно!

— Как бы там ни было - без наших друзей мы бы ничего не сотворили, так что им тоже пора дырки для орденов колоть,— не поведя бровью, Алексей обернулся в сторону Бориса и Марии.— Так что лучше вернёмся к сути дела. Признаюсь, что лично мне так до конца и не понятно, что же эдакое может храниться в швейцарском банке, за что готовы спорить и бороться не только люди, но и целые государства? Насколько мог быть прав Тропецкий, когда рассуждал, что с помощью фонда Второва в разгар Второй мировой можно было заставить замолчать пушки?

— Такое вполне возможно,— ответил Борис.— В фонде Второва, как нам сегодня доподлинно известно, хранятся не деньги, а ценные бумаги. Сумма в пятнадцать миллиардов, которой Алексей может распоряжаться,- лишь верхушка айсберга, накопленный доход управляющего, не более. Главное в этой штуковине - функциональная ценность самих бумаг. Мы точно не знаем, какие именно векселя, акции и закладные там лежат, но сопоставляя отрывочные сведения от Тропецкого с современной информацией, я сумел сделать кое-какие выводы.

— Интересно.

— Будем опираться на твёрдые факты. Совсем недавно швейцарскими математиками было опубликовано занятное исследование “The network of global corporate control [“Система мирового корпоративного контроля” (англ.)]”. Я, конечно же, не математик, но работу эту изучил. Так вот, с помощью теории графов и разных других премудростей они сперва проанализировали открытые данные об акционерах более чем шестисот тысяч крупнейших мировых компаний, потом - о владельцах компаний, удерживающих в своих руках эти акции, и так далее. В конце концов они выявили пятьдесят компаний, которые сегодня распоряжаются практически всей мировой экономикой - ну а раз так, то и контролируют политику, культуру, прессу - одним словом, абсолютно всё! Данное исследование в полной мере признано наукой, его результаты, как говорится,— объективная реальность. Дальше “клуба пятидесяти” швейцарцы копать не стали, однако оставили для интересующихся несколько интересных вводных. И если этим вводным следовать, то с высокой степенью достоверности можно заключить, что сегодняшний мир контролируется очень небольшой группой банков и корпораций, зарегистрированных в Соединённых Штатах, Англии, Франции и Швейцарии.

Борис остановился, чтобы перевести дух.

— Жаль, что ты не математик,— заметил между тем Алексей.— Было бы интересно пойти дальше и выяснить, кто именно из этих пятидесяти ведёт свою родословную от французских банков, что поднялись на возвращённых из России тамплиерских сокровищах и чьи закладные были переданы в наш фонд. Фатов в дневнике утверждал, что их влияние с годами растеклось по всему миру.

— Думаю, это совершеннейшая правда. Как только сокровенная казна храмовников была возвращена во Францию, эта страна сразу же превратилась в главного мирового кредитора. Используя содержимое казны в качестве обеспечения, французские банки научились выпускать сколько угодно денег, и эти деньги не обесценивались.

— Разве такое возможно?— не поверил Петрович.

— Да, возможно. Если деньги перед тем, как выплеснуться на рынок, расходуются на строительство новых предприятий, каналов и железных дорог, на создание технических новшеств, благодаря которым в обращение поступает дополнительный объём товаров и услуг,— то им не с чего обесцениваться. Однако чтобы подобным образом можно было деньги печатать и в виде кредитов раздавать, нужно обладать абсолютным доверием. Похоже, что именно царский подарок помог французским банкам убедить всех финансистов, что они смогут расплатиться по любым своим обязательствам. Собственно, то же самое с помощью ганзейских советников проделывали, надо полагать, и русские князья. Правда, теперь масштаб стал совершенно другой.

— Всё равно не понимаю! Порченная монета всегда будет порченной монетой.

— Так то же монета, Петрович!— возразил Борис, в достаточной мере разобравшийся в финансовых тайнах и испытывающий от этого определённую гордость.— Банки же выпускают не монеты, а прежде всего всевозможные бумажные обязательства - закладные, векселя и прочее. Эти бумаги немедленно попадают на рынок и оборачиваются там, подобно обычным товарам,- стало быть, под обеспечение этого оборота можно снова печатать деньги! И такие деньги будут считаться обеспеченными и не вызовут роста цен. Рано или поздно, конечно, вся эта пирамида может и навернуться, однако если грамотно процессами управлять, понемногу увеличивая предложение товаров и услуг, пусть даже совершенно ненужных и выдуманных от начала и до конца, то телега и дальше будет ехать в гору.

— Всё равно не понимаю. А если я не хочу этих новых товаров? Если мне хлеба и водки достаточно для жизни?

— Таких принципиальных, Петрович, как ты, на планете меньшинство. Вкусами людей легко манипулировать, а спрос можно формировать искусственно. Слышал, поди, что сегодня весь мир борется с глобальным потеплением? Вот тебе пример искусственно придуманного и раздутого спроса. А если совсем станет худо - можно и в войнушку поиграть, она многое спишет.

— Безрадостная картина, как я и предполагал,— ответил Петрович, снова отворачиваясь.— Чую, что если мы богатства эти добудем, то нам придётся со всеми воевать. Так?

— Нет, не так. Однако коль скоро у России есть своя законная доля в ядре мировой финансовой системы, то не грех бы ей воспользоваться.

— Но ведь Франция со своими банками в сегодняшнем мире играет весьма скромную роль,— заметила Мария.

— Так было не всегда. На довоенной карте треть земной суши была закрашена в цвет Франции, а это в разы больше, чем территория США. В начале XX века именно французский капитал, наряду с английским, ложился в основу финансов Германии и Америки. Мало кто сегодня помнит, что проект создания единой мировой валюты, выпускаемой частными резервными банками, должен был состояться во Франции в 1910 году. И лишь по причине нежелания англичан уступить сию честь французам, а также из-за опасности войны этот проект перенесли в Америку. В американских же банках, учредивших в 1913 году Федеральный резерв, французского капитала тоже хватало. Ну а Россия рассматривалась как основное место, куда должны были хлынуть напечатанные доллары. Всё бы так и вышло, если русские промышленники и банкиры типа Второва не начали бы в те же годы впечатляюще теснить иностранцев.

— И тогда война точно сделалась для нас неизбежной,— глухо бухнул Петрович.

— Абсолютно верно, в четырнадцатом году у России совершенно не имелось причин воевать,— согласился Борис.— Думаю, что когда французы втягивали нас в свою войну с Германией, они отчасти мстили нам за то, что с помощью их векселей, которые царь буквально вырвал из рук президента Фальера, мы поломали некоторые их существенные планы…

— Это понятно,— согласно кивнул Алексей.— Но хорошо тогда бы узнать, насколько французские векселя весомы в настоящее время и что в итоге выросло из них - мощный ствол или боковые побеги? Нельзя ли обратиться к швейцарским учёным, чтобы те продолжили своё исследование? Если что, мы им заплатим.

Борис поморщился.

— Ничего не выйдет! Как только швейцарцы опубликовали свою работу, группа математиков из Индии попыталась пойти дальше и докопаться до реальных хозяев мира - однако все нужные для продолжение исследования данные на тот момент уже были надёжно закрыты.

— Жаль.

— Нисколько! Самый надёжный способ выяснить правду - в наших руках. Мы зайдём с другого конца, будем прослеживать все цепочки по первичным документам. Только бы получить к ним доступ! Кстати, одну цепочку мне, пожалуй, удалось проследить. Тропецкий в дневнике у Фатова упоминал про Лигу наций - так вот, я обнаружил, что уставной капитал учреждённого Лигой наций международного банка со штаб-квартирой в Базеле не оплачен аж на восемьдесят процентов! А банк этот, закрытый для публики, но весьма хорошо известный специалистам, сегодня играет едва ли не ключевую роль в расчётах и балансировании ведущих мировых валют! По некоторым сведениям, в его распоряжении - более десяти триллионов долларов. Как подобное может быть у банка с капиталом, который не оплачен на четыре пятых?

— Не знаю. Как?

— А так, что капитал, на самом деле, внесён и оплачен полностью, только вот имя владельца этих четырёх пятых никому не известно, поскольку его не хотят оглашать.

— Полагаешь, что оно известно нам?

Вместо ответа Борис обвёл учёное собрание, давно оставившее шашлыки, торжествующим взглядом.

Алексей грустно вздохнул.

— Положим, мы всё это найдём. Но как тогда мы сможем им воспользоваться в интересах нашего народа и нашей страны?

— Ерунда, я не вижу здесь никакой проблемы!— Борис был решителен и категоричен.— Прежде всего мы сделаем рубль сильнейшей из валют, чтобы никакая сволочь, выводя свои деньги с нашего рынка, не смогла нам нагадить, обрушив курс рубля.

— Каким образом?

— Мы всегда сумеем вернуть на рынок столько же полновесных денег, сколько с него ушло, и рубль будет стоять, как гранитный утёс.

— А что ещё?

— Ещё - ещё мы создадим новую страну! Построим новые дороги, очистим нашу землю от грязи, снесём к чёртовой бабушке наши страшные города, в которых люди заживо гниют,— сделаем так, чтобы все жили в усадьбах, заменим бездушные заводы и офисы на творческие мастерские… да мало ли что ещё? Все мы сделаемся новыми людьми, начнём свободно дышать!

— Борь, когда это ты так скорректировал свои революционные планы?— воскликнула Мария.— Всё, что ты говоришь - прекрасно, но я не верю, я совершенно не верю в то, что мы сможем построить своё счастье с помощью денег, из-за которых были развязаны две безумные мировые войны и убиты миллионы, миллионы людей! Это проклятые деньги, не верь им!

— Хорошо, не буду верить!— рассержено ответил Борис.— Но в противном случае они останутся в руках наших недоброжелателей и принесут нам ещё больше зла. Ты этого желаешь?

— Нет, Борь, ты меня неправильно понял. Эти деньги проклятые не потому… не потому… что они такие, какие они есть сейчас, а оттого, что из-за них наша страна, выходит, всегда следовала по чужому пути! Что же это получается - сокровища тамплиеров и от Орды нас спасли, и позволили Москве подняться, а потом благодаря им Россия развивала промышленность на французские кредиты?.. А затем, выходит, что французов и прочих иностранцев мы стали с их же помощью вытеснять, при этом сохраняя от них моральную зависимость… Какой-то прямо чёртов круг! Неужели наша страна, наша Россия несчастная, изначально обречена на несамостоятельность?

— Ну отчего же так, Маш,— принялся успокаивать сестру Борис.— Все страны на что-то должны опираться в своём развитии. Вот у испанцев, например, было золото индейцев. Ну и мы тоже не лыком шиты!

— Но испанцы сами добыли то золото, хотя и непростительной ценой. А тут, выходит,- мы взяли и постоянно использовали чужое? Неужели такое может быть? Я не хочу, не желаю в это верить!

— Маш, наверное, эти сокровища были не совсем чужими для нас, и наши предки для их владельцев тоже не воспринимались чужаками. Алексей же тебе объяснил, что мы считались как бы к ним близкими. А?

Алексей понял, что его снова вызывают на трибуну. С грустью взглянув на опустошённые тарелки и перевёрнутые пакеты из-под сока, он с явной неохотой поднялся и воспринял эстафету.

— Я никогда на сей счёт предметно не высказывался, поскольку наши знания в этой сфере ещё скромнее, чем в случае с сундуками храмовников. Если ты помнишь,— обратился он к Марии,— наш удивительный друг Каплицкий, когда мы обедали в ресторане, намеренно говорил о близости русских и франков, и я тогда ему возражал, поскольку мне претило намерение ублажить нас “близостью с Европой”. Этот тезис стар, как сама Европа, и используется всякий раз, когда настаёт время мягко и незаметно нас подчинить. Однако в словах Каплицкого была доля истины. У нас, похоже, действительно имелись общие славянские предки, когда-то проживавшие на южном берегу Балтийского моря. Часть их двинулась на северо-восток, их стали называть русами и от них пошёл род Рюрика, а другая - в противоположном направлении. Последние известны под именем салических франков, а местом, откуда они затем продолжили своё продвижение по Западной Европе, стала нынешняя Бельгия.

— Однако ж!- присвистнул Борис.— Неспроста, оказывается, центр Евросоюза учрежден именно в бельгийской столице!

— Франки здесь,— продолжал между тем Алексей,— не столько этнос, генетически восходящий к славянам, сколько самоназвание военной организации, что в переводе значит “свободные”. Со временем из неё вышли Меровинги, подчинившие местные галльские племена, то есть генетических предков большинства современных французов. Поэтому в X веке ни для кого не было секретом, что франки и русы - двоюродные братья. Помнили об этом и в четырнадцатом веке, вспоминают иногда и сейчас, когда нужно нашу страну за спасибо склонить к взаимности.

— Потрясающе!— воскликнула Мария.— Но Каплицкий вроде бы вёл речь о Каролингах?

— Он был неправ или же солгал намеренно. Каролинги под корень извели династию Меровингов и захватили французский престол задолго до того, как сын Рюрика из Старой Ладоги, которую некогда именовали “Старой Франкией”, двинулся покорять Киев. Оттого Каролинги и пришедшие им вослед Капетинги были не прочь породниться с нашими князьями, чтобы смыть с себя грех цареубийства. Тем более что кровь Меровингов отчего-то почиталась свящённой… Но всё это - тёмная история, и вытаскивать её на свет выгодно лишь тем, кто за болтовнёй о династиях, звёздных гороскопах и всевозможных “потаённых энергиях” элементарно желает воспользоваться благами чужих земель. К чему, собственно, и вёл с нами разговор о России незабываемый герр Каплицкий.

— Да, да,— ответила Мария, и её глаза неожиданно зажглись.— Но ты только что сказал про “святую кровь” - как я раньше об этом не подумала? Ведь Меровинги - ты же должен, должен это знать - сейчас все об этом говорят и пишут,— они ведь прямые потомки Христа!

— Христа? Каким образом такое может быть, если Меровинги ввели христианство в Франции лишь в конце V века, да и сами набожностью не отличались?

— Я потом расскажу тебе, есть много литературы на этот счёт… Мария Магдалина, апостол Иаков, Приорат Сиона - там целая история! Но Меровинги, знай, и это совершенно точно, сегодня достоверно считаются потомками Христа.

— Ну, положим, может быть и так,— Алексей недоумённо покачал головой.— Только что из этого следует?

— Из этого следует, что и наши правители, ведущие род от Рюрика,- тоже потомки Христа, ведь так?

— Понятия не имею и сильно в этом сомневаюсь. Конец Рюриковичей был жестоким и печальным. После зарезанного царевича Димитрия наиболее близкий к их роду Михаил Скопин был отравлен по приказу своего дяди Василия Шуйского в благодарность за разгром поляков. Ну а сам царь Василий, последний из Рюриковичей, был позднее взят поляками в плен и умер на чужбине. Как можно верить, что эти несчастные люди были потомками Христа?

Однако Мария не унималась:

— Но ведь затем связь была восстановлена Романовыми! Предок Романовых, я когда-то читала, прибыл в Новгород из бывшей вотчины Меровингов на севере Германии.

— Всё может быть, Маша, я не стану спорить. Неспроста оттуда, из Голштинии, Романовы затем всё время брали невест. Однако что из этого следует?

— А следует то, что сокровища нам привезли не просто так! Они должны были достаться Романовым, вот и достались им, то есть и всем нам!

— Ты забываешь, что передача векселей произошла только при последнем Романове. Да и то - он не решился воспользоваться этими богатствами сам и отдал в управление доверенному промышленнику, который также не успел их толком ввести в оборот… А вот что мы реально получили от наших западных, так сказать, родственничков - так это обязательство умирать за их интересы на кровавых полях Галиции и в прусских болотах. А чуть позже - под Москвой и Сталинградом, не так ли, Василий Петрович?

Петрович ничего не ответил, зато Мария, словно ни в чём не бывало, продолжала:

— Всё равно тебе спасибо! Ты уже ответил на мой вопрос и успокоил меня.

— За что спасибо, чем я мог тебя успокоить? Ты же продолжаешь волноваться!

— Успокоил, рассказав про Меровингов и Старую Ладогу. Я бы сама ни за что не догадалась! Теперь, благодаря твоему открытию, всё сходится, слава Богу. Значит, мы - не нахлебники, а законные владельцы. Поэтому у нас, в нашем с тобою деле, всё обязательно получится! Мы вернём наше законное сокровище, и Россия просияет!

— Я очень буду этому рад,— ответил Алексей, продолжая чувствовать себя немного ошарашенным.— Но позволь, неужели вся эта древняя затея была столь изощрённо придумана лишь для того, чтобы наша страна, как ты говоришь, однажды просияла? Кто был способен столь прицельно спланировать события на века вперёд?

— Всё дело в святой крови! Да и ты сам с Петровичем - как это так вы смогли воскреснуть из сорок второго года живыми, здоровыми и молодыми? Понимаешь? Всё ясно, всё ясно теперь!

— Маша, успокойся. Ты же знаешь, что я всё-таки атеист, хотя за церковью многое признаю… Нужно искать рациональные объяснения, иначе мы забредём невесть куда.

— Не надо ничего искать, теперь всё, всё ясно!

Алексей устало и отчасти хмуро взглянул на Марию, затем - на Бориса с Петровичем. После, немного помолчав, сообщил спокойным и ровным голосом:

— Я всё-таки не способен жить фантазиями. Поэтому из всего того, о чём мы говорили, я вижу лишь одно рациональное объяснение. Лишь одно. В сундуках действительно находилась информация о будущем. О будущем нашей страны, о будущем Франции, о будущем Америки, о которой определённо знали ещё до Колумба, - одним словом, о будущем нас всех. Я уже говорил, что тот, кто владеет такой информацией, может предугадывать события и потому - зарабатывать на каждом повороте и витке истории, включая войны и катастрофы. Однако в мистику я не верю. Просто вся эта будущая история была написана, скорее всего, для того, чтобы у будущего не имелось других вариантов. Понимаете? Грамотно составленный прогноз становится безвариантным! И потому все эти угодившие на нашу землю тамплиерские сокровища - не благо, а проклятье, поскольку мешали и продолжают, возможно, мешать нам развиваться так, как нам бы хотелось самим, как нам предопределено природой, разумом и даже - не стану здесь сильно спорить - самим Господом Богом, если, конечно, он существует. Вот, если хотите, моя точка зрения и моё credo.

Воцарилась тишина.

— Давайте продолжим дискуссию дома,— негромким голосом предложил Борис.— В сумерках здесь как-то неуютно находиться… Да и те гопники, гляди, ещё припрутся с подкреплением или с ментами, а у тебя, Петрович, в сумке - незарегистрированный боевой автомат.

— Из “Детского мира”.

— Как из детского?

— Купил утром игрушку в подарок. У чеченца Шамиля, который заведует тракторами на нашей ферме, растёт маленький пацан. Вот и решил ему привезти сюрприз - пусть поля сторожит.

— Ну ты, Петрович, даёшь! Просто артист! Но тогда, коль скоро мы безоружны, нам следует поскорее сматывать удочки.

— Думаю, что Борис прав,— согласился Алексей.— Мы и в самом деле засиделись.

— Так что же - мы отказываемся от наших планов?— с грустью произнесла Мария, укладывая остатки пиршества в мусорный мешок.

— Отчего ж? Коль скоро нам выпала эта работа, то мы её сделаем, как и любую другую. Не надо только заранее обожествлять результат и строить воздушные замки - в этом случае успеха точно не видать.

— Согласен,— подтвердил Борис.— Правда, мы увлеклись историей и кое-что забыли обсудить.

— Что именно?— поинтересовался Алексей.

— Как и где искать ключи к главной части Фонда, которые, если верить Фатову, должны находиться в России?

— Да, ты прав, мы преуспели в доказательствах реальности того, что, в общем-то, для нас и так реально, и при этом упустили главное. Банкир в Монтрё при расставании сказал, что вторые ключи были у Христиана Раковского, осуждённого за участие в правотроцкистском блоке.

— И расстрелянного, насколько я помню, осенью сорок первого в Орловской тюрьме незадолго до сдачи Орла немцам,— добавил Борис.

— Руководство страны и Сталин, должно быть, догадывались о наличии у Раковского важных сведений, потому, в отличие от большинства подсудимых на том процессе, его не расстреляли и даже не отправили в лагерь,— продолжал Алексей.— Раковский находился в Орловской тюрьме в достаточно сносных и отчасти даже комфортных условиях. Интересно, почему его не эвакуировали, а поспешили расстрелять?

— Это действительно загадка,— согласился Борис.— В данном направлении стоило бы покопать…

— Стойте, друзья!— всполошился вдруг Петрович.— Вы назвали фамилию Раковского?

— Ну да.

В глазах у Петровича вспыхнул яркий и озорной огонь.

— Но ведь гражданин Рейхан, которого мы с тобой, товарищ старший лейтенант, искали подо Ржевом, как раз и был послан в Орёл для работы с заключённым Раковским!

— Как так?— изумился Алексей.— Откуда ты об этом знаешь?

— Из разговора в штабе.

— А почему об этом не знаю я?

— Извини, лейтенант. Таков был приказ. Ты же в курсе, что в нашей службе субординация иногда выстреливает неожиданным образом.

— Невероятно. Просто невероятно!— не мог успокоиться Алексей.— И ты всё равно ничего не сказал старшему по званию?

— Не серчай, пожалуйста. Во вражеском тылу у меня было право считаться старшим майором и даже имелся соответствующий мундир.

— Друзья, о чём вы, какое это сегодня имеет значение!— Борис постарался успокоить заспоривших однополчан.

— Да такое это имеет значение, милый Борис, что мы с Петровичем двигались к этим ключам, сами того не ведая, ещё в сорок втором! Мы же искали как раз того человека, у которого были нужные ключи! Невероятно! Это просто невероятно!

Глаза Алексея светились. От его былой рациональности не осталось и следа, и человеку со стороны могло показаться, что наш герой пребывал в экзальтации от откровения, явленного свыше.

— Что ж,— вымолвил он некоторое время спустя, когда эмоции улеглись.— Теперь всё становится на места. Нам предстоит завершить то, что мы не смогли завершить в сорок втором. Нужно возвращаться под Ржев.

Все погрузились в машину, и недолго попетляв по ухабистой грунтовой колее, вскоре выбрались на асфальт. Однако восторг внезапного открытия быстро сошёл на нет, поскольку предстоящая миссия вырисовывалась туманной и практически невыполнимой. Если им не удалось найти Рейхана с его бумагами в апреле сорок второго, то насколько реален шанс обнаружить то, что от них могло остаться, семьдесят лет спустя?

Когда подъезжали к столице, сумерки неожиданно сгустились до настоящей темноты, и на землю обрушился сильный дождь. Мария сказала, что дождь - хорошая примета для начала дела. Алексей охотно с ней согласился, и всю оставшуюся дорогу заворожено наблюдал за проносившимися над головой огнями уличных фонарей, свет от которых сливался в сплошную ленту - яркую и неровную, как жизнь.

Часть вторая

Приняв дело о нашедшемся в Швейцарии “царском фонде” и распрощавшись с Могилёвым и Гориным, Геннадий Геннадьевич Фуртумов в тот же вечер собрал небольшое совещание, на котором предельно кратко изложил суть дела своим ближайшим и наиболее доверенным сотрудникам, после чего, обменявшись с ними мнениями, выдал поручения.

Следует отметить, что несмотря на то, что фуртумовской конторе не исполнилось и нескольких недель, работы у её сотрудников было не просто хоть отбавляй, но она буквально кипела, заставляя подчинённых жечь свет по ночам и вынуждая трудиться без сна и отдыха целый штат охранников, вахтёров и секретарей. И это - не говоря о связанных с ней многочисленных финансистах, экспертах, юристах-международниках, криминалистах, спецдипломатах и прочих носителей всего того множества редких и скрытых от непосвящённых глаз навыков и знаний, благодаря которым рождаются, оборачиваются и умирают, чтобы затем воскреснуть и вновь поразить весь мир, вечные как человеческий дух, жаждущий всё объять и измерить, загадочные как звёздное небо, бесконечные и бесстрастные всемирные деньги!

Глядя со стороны, ведомство Фуртумова представлялось совершенно не похожим на обыденные чиновничьи синекуры благодаря своему искусно устроенному механизму, способному в кабинетной тиши путём напряжения лучших в стране извилин и безошибочного нажатия клавиш на компьютерной клавиатуре решать задачи потрясающих сложности и масштаба.

И надо сказать, этот образ был чрезвычайно близок к истине.

Молодой и амбициозный министр имел все основания гордиться своим детищем. Его ведомство с лёгкостью находило упрятанные на краю земли капиталы и ставило на место прихвативших лишнего доморощенных банкиров и олигархов, словно нашкодивших малышей. Оно уверенно влияло на игру на мировых биржах и финансовых рынках, принуждая крупнейшие зарубежные банки признавать и уважать отечественные интересы. В кулуарах шептались, что успехи Фуртумова добавили седых волос самому Джорджу Соросу и стоили новой плеши у Бена Бернанке, а также что если его дела и впредь пойдут столь же хорошо, то уже спустя несколько лет от американского доминирования в мировых финансах не останется следов и воспоминаний. Политические деятели - все как один!- согласным хором признавали, что в ведомстве Фуртумова напрочь отсутствует коррупция, а известный футуролог из популярной газеты выказывал убеждённость, что именно Фуртумову мировое сообщество доверит эмиссию первой космической валюты во время близящихся полётов на Марс и колонизации Солнечной системы.

Всё это являлось чистой правдой или, на худой конец, правдой с совсем уж незначительными преувеличениями. Сам же Фуртумов почти не обращал внимания на сопровождающий его деятельность общественный резонанс и отдавался работе без остатка. В порядке вещей для него был контроль за двадцатью и даже тридцатью процессами одновременно плюс собственноручное разыгрывание нескольких сложнейших финансовых схем, каждая из которых была сопоставима с гроссмейстерской партией.

Тем не менее в своём предельно плотном и напряжённом графике Геннадий Геннадьевич обязательно выискивал окошко-другое, чтобы вернуться к необычной и определённо взволновавшей его теме “царских денег”. Трудно сказать, в силу каких причин возник в нём этот особенный интерес, но данное направление он выделил среди остальных хотя бы тем, что минимизировал по нему внешние контакты и занимался анализом поступающей информации самолично, лишь временами советуясь по отдельным моментам с помощником и ближайшим окружением.

Сразу же после того, как тоненькая папка о “царском фонде” опустилась на его стол, ему удалось запустить тщательную и многоплановую работу, в результате которой толщина папки начала быстро нарастать. Не прошло и двух недель, как папку реорганизовали в сложную систему электронных документов, которым присвоили исключительную степень секретности.

Вопреки традиции, Фуртумов первым же делом строжайше запретил выдавать поручения по данной тематике заграничной агентуре, приложив основные усилия к проработке вопроса с “внутренней” стороны. По его распоряжению к работе были подключены несколько видных историков и опытных архивистов, в задачу которых входил анализ всех фактов и версий, в том числе и фантастических, связанных с когда-либо перемёщавшимися на Запад частными и государственными активами России.

За прошедшие дни Геннадий Геннадьевич внимательно ознакомился с сообщениями о золотых вкладах, якобы забытых за границей Императором Петром, о вывезенных за кордон князем Меньшиковым пяти годовых бюджетах российского государства, о потерянных в Голландии страховых капиталах Демидова и о миллионах, украденных бироновским фаворитом фон Шембергом во время его непродолжительной, но яркой службы в нашей Отчизне. Все версии дальнейшей судьбы легендарных активов детально анализировались и проверялись, а специально приглашённый эксперт производил оценку процентных доходов, которые могли быть получены с этих богатств за минувшие века.

Правда, первые результаты Фуртумова не удовлетворили, и он продолжал методично и целенаправленно исследовать остальные возможные источники и обстоятельства, заставляя архивистов в который раз ворошить документы, связанные с таинственными признаниями сестры императора Николая Ольги Александровны, с “золотом Колчака” и даже с тайными зарубежными инвестициями Коммунистической партии Советского Союза.

Среди потока бумаг Фуртумов обратил внимание на записку, подготовленную одним малоизвестным молодым учёным. Историк утверждал, что у неожиданного успеха Февральской революции, труднообъяснимой недееспособности Временного правительства и той лёгкости, с которой в конце 1917 года власть перешла к дуумвирату партии большевиков и левых эсеров, возможно имеется общая причина, и эта причина состоит в борьбе за некий золотой фонд русского царя, размещённый за границей и оформленный - то ли в силу роковой ошибки, то ли из-за скромности и непротивления Государя - на некую группу лиц, представлявших “передовой промышленный и финансовый капитал”.

Несмотря на сумбурность языка и абсолютное отсутствие базы источников, Фуртумов сразу же отложил эту записку, и после перечитывал её помногу раз. Внутреннее чувство подсказывало, что истина должна находиться где-то неподалёку.

Он решил пообщаться с автором записки инкогнито, представившись редактором международного исторического альманаха. Однако историк оказался крайне суматошным и необязательным собеседником, встречи с ним постоянно срывались, и лишь после нескольких безрезультатных попыток Фуртумову удалось пересечься с молодым человеком в буфете МГУ.

Тот сразу выложил на стол внушительную пачку бумаг с распечатками, конспектами и фотокопиями документов. В них с теми или иными вариациями утверждалось, что к моменту отмены крепостного права в 1861 году Россия располагала огромными финансовыми ресурсами, но не имела внутри себя класса управленцев и технократов, способных употребить это богатство на пользу национального развития. Поэтому, в ожидании лучших времён, деньги были вывезены на Запад, где использовались как залог для привлечения инвестиций и кредитов - разумеется, вместе с соответствующими иностранными технологиями, инженерами и управляющими. И Аляску-де продали вовсе не по нужде, а из-за необходимости сконцентрироваться на решении более близких задач.

Со слов историка, в первоначальные планы царских экономистов входило осуществить национальную промышленную революцию за двадцать - максимум тридцать лет, однако из-за тотального казнокрадства и головотяпства “расставание с иностранцами” началось лишь незадолго до войны и, понятное дело, не было доведено до конца. В мировую войну, разумеется, Россию втянули прежде всего те, кто не желал, чтобы наши ссудные счета были закрыты, и Россия вместо получателя займов стала бы мировым кредитором. И эти же силы совершенно очевидным образом явились организаторами и спонсорами обеих русских революций.

В услышанных Фуртумовым утверждениях не содержалось абсолютно ничего нового, он был в курсе всех подобных теорий, и чтобы убедить себя в отсутствии у собеседника по-настоящему эксклюзивной информации, поинтересовался: не легли ли именно эти царские деньги в основу богатств Федеральной резервной системы США, которая, как совершенно очевидно, в начале XX века и представляла собой “наиболее передовой капитал”.

К изумлению финансового министра, историк произнёс твёрдое “нет”. А на просьбу пояснить подробнее - ответил, что пресловутый FED [Федеральная резервная система США (англ., разг.)] американцы создавали собственными силами, в спешке и тайно - потому что нечто подобное стало намечаться в континентальной Европе, и американцы решили сыграть на опережение, взяв, правда, на континенте крупные кредиты, которые в течение первой мировой войны были списаны или переведены в акции. По его словам, немного русских денег в группе банков-учредителей FED находилось лишь в капиталах Chase National и Equitable Trust, однако зловредный Kuhn & Loeb, объявивший русскому царю собственную войну, обманным путём провернул обмен русских бумаг на акции компании-помойки, которую вскоре обанкротил.

Было ясно, что у историка имеется нетривиальный собственный взгляд, опирающийся на малоизвестные сведения и факты. Фуртумов предложил парню сотрудничество в “написании альманаха”, вручил в конверте щедрый денежный аванс и договорился о следующей встрече.

Однако встреча не состоялась. Раздосадованный министр приказал учёного разыскать, а заодно выяснить все обстоятельства его жизни и научной работы. То, что удалось узнать, шокировало: молодой учёный являлся натуральным клиническим сумасшедшим, проводящим едва ли не по полгода в определённых клиниках. В то же время немногочисленные знакомые и коллеги в один голос твердили о его гениальности. В частности, в качестве примера указывали на имеющийся у него талант скорочтения сразу на нескольких языках, благодаря которому этот уникум перечитал едва ли не все подряд подшивки старых журналов и газет в “Ленинке”, Британской библиотеке и в Библиотеке Конгресса. Соответственно малоизвестные события, мнения, догадки, слухи, намёки, связи, личные обстоятельства и пристрастия, мотивирующие и искажающие историю,- всё это или почти всё, что хранилось в его немытой взъерошенной голове, образовывало совершенно уникальное понимание минувшей реальности.

Фуртумов был прекрасно осведомлён, что несмотря на достижения Интернета, сделавшие поиск информации делом быстрым и рутинным, огромный массив данных, содержащихся в неоцифрованных фолиантах прошедших эпох, по-прежнему продолжает оставаться грандиозным белым пятном в электронном разуме цивилизации. А осмысление этих данных - задача ещё более неподъёмная. Поэтому быстро уяснив, что попавшийся уникум своими экстраординарными способностями способен восполнить данный пробел, он позаботился, чтобы странного историка осмотрели и исследовали лучшие врачи.

Закрытый врачебный консилиум вскоре огласил редкий и труднопроизносимый диагноз, из которого следовало, что мозг учёного, хранящий фантастический объём несистематизированных данных, большую часть времени пребывает в депрессивном состоянии, однако может быть активирован с помощью особых электрических импульсов. А для того чтобы между отрывочными сведениями могли установиться связи, необходимые для анализа и умозаключений, пациенту необходимы инъекции сильнодействующих лекарств.

Сотрудники фуртумовского ведомства быстро оформили необходимые бумаги для госпитализации учёного в закрытом медицинском центре. Достаточно скоро специалисты центра научились настраивать его мозг на нужную волну и приводить в состояние исключительного творческого возбуждения. Во время таких сеансов Фуртумов лично присутствовал в больничном боксе и задавал вопросы.

Несчастный историк, введённый врачами в полубессознательное состояние, прикреплённый ремнями к койке, чтобы не могли сместиться подведённые точно к нужным участкам мозга электроды, обильно потеющий, с красным измождённым лицом и закатывающимися белками глаз, истово мечтал о покое и сне. Но каждый задаваемый ему вопрос из-за особенностей его психики и благодаря медицинским манипуляциям немедленно вызывал чудовищную боль, унять которую мог только верный ответ. Подобно раскалившемуся от сложнейших вычислений компьютеру, учёный мучился, стонал, хрипел, терял сознание и вновь пробуждался от боли, при этом притворные или наспех придуманные ответы не приносили ни малейшего облегчения. Только ответ правильный был способен обнулить боль, однако на поиск такового могли уходить долгие минуты, в течение которых никто, включая врача, контролирующего организм историка, не мог быть уверен, что перенапряжённый мозг подопытного не разлетится в клочья от геморрагического взрыва.

Понятно, что на некоторые вопросы учёный не имел возможности быстро отыскать решение, и в этом случае, чтобы сохранить ему жизнь, требовалось вводить шоковое снотворное. Всё немедленно забывалось, боль уходила, однако на восстановление требовалось до нескольких дней. Таким образом, процесс мог растянуться на неопределённое время.

Скрепя сердце, Фуртумов выдал врачам расписку, в которой брал ответственность за жизнь историка на себя, и при их пассивном участии стал лично управлять экспериментом, по своей жестокости превосходящем средневековую пытку. Он не столько ставил перед испытуемым вопросы, требующие вспоминания малоизвестных фактов, сколько конструировал парадоксальные гипотезы, для проверки или достоверного опровержения которых парню требовалось доводить свой мозг буквально до кипения. Все прозвучавшие затем ответы Фуртумов подробно записывал, чтобы после выдать по ним задания обычным исследователям и архивистам.

Вот, например, некоторые из тезисов, которые удалось записать со слов истязаемого уникума:

“Почему Николай II не депонировал сокровища от своего имени - допуская возможность свержения династии и собственную гибель, он всё-таки желал, чтобы сокровища остались служить России, а не поступили в распоряжение к его малоприятным иностранным родственникам.”

“Почему никто не знал, кому доверен императорский фонд,- результат отличной работы царской охранки по дезинформации. Немногочисленные посвящённые допускали, что ключи и шифры могут находиться у церковников, у глав единоверческих общин в Сибири, у близких Распутина, у родственников ненавидевшего деньги Льва Толстого и даже у крымских караимов”.

“Едва ли не главная причина бессилия и скорого краха Временного правительства состояла в том, что обещанные Гучковым зарубежные царские капиталы так и не были взяты под контроль”.

“Первая волна “красного террора” в существенной степени была связана с поиском колоссального закордонного вклада, оставленного царём. Пытки и расстрелы тысяч совершенно неопасных для революции представителей буржуазии и духовенства служили способом вытянуть сокровенную информацию. Однако кроме разрозненных личных капиталов на заграничных номерных счетах получить что-либо особенное не удалось”.

“Ленин полагал, что если царские вклады и существовали, то причастные к ним лица покинули страну ещё весной-летом семнадцатого года. Единственный, кто, по его мнению, что-то ещё мог сообщить, был арестованный Император, и поэтому Ленин настаивал на содержании его в максимальной безопасности”.

“В начале восемнадцатого Ленину стало доподлинно известно, что розыском царских денег за кордном активно занялся Парвус [А.Л.Парвус (Гельфанд) (1867-1924) - деятель российского и германского социал-демократического движения, теоретик марксизма, предприниматель и политический авантюрист. В 1915-1918 гг считался посредником между большевиками и германским правительством]. Вскоре Парвус начал по-настоящему досаждать Ленину просьбами разрешить ему вернуться в Россию, чтобы занять должность наркома финансов. Это стало последней каплей, которая перевела многолетнюю размолвку с Парвусом в открытую ненависть. По утверждению бывшего банкира и агента ВЧК в Финляндии Филиппова, Ленин предлагал Дзержинскому организовать устранение Парвуса, однако тот, замышляя в тот период собственную игру, просаботировал просьбу”.

“Во время церемонии похорон промышленника Второва в мае восемнадцатого, на которые явилась вся не успевшая сбежать за границу московская буржуазия, агенты ВЧК достоверно установили из подслушанных разговоров, что якобы именно Второв распоряжался крупными царскими депозитами в Швейцарии, и, скорее всего, был убит именно из-за них”.

“Незадолго до своего рокового возвращения в СССР Борис Савинков оставил свидетельства, что ключи, находившиеся у Второва, через агентуру Дзержинского могли попасть к Свердлову. Но поскольку при живом Царе никто, кроме Второва, не имел юридического права к ним прикоснуться, Свердлов, удачно воспользовавшись сложной военной обстановкой на Урале, вопреки запрету Ленина отдал распоряжение о казни Императора и его семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Казнь устроили накануне прихода белых, и при этом, спрятав тела во избежание народного почитания, нарочно пооставляли множество улик - дабы информация немедленно разошлась по миру и сняла бы все вопросы о природном бенефициаре…”

“Через Савинкова и Спиридонову о якобы нашедшихся швейцарских счетах Царя в июне восемнадцатого прознали во Франции. Отсюда профинансированное Антантой столь загадочное и малопонятное июльское восстание левых эсеров, в масштабах России заведомо обречённое на неудачу, в реальности предполагало захват одной лишь Москвы - чтобы за несколько дней разыскать нужные документы и предметно допросить на их счёт Дзержинского со Свердловым. Дзержинского эсеры арестовали, а вот Свердлова - не смогли, и он вместе с Лениным, опираясь на латышский гарнизон, подавил путч”.

“Сразу же после убийства Царя, в начале августа 1918-го, порученцы Свердлова в Швейцарии пытались от имени Советской республики снять деньги, но потерпели неудачу, поскольку не имели на руках доверенности от высшего органа власти, то есть от ВЦИК. Несмотря на то, что Свердлов являлся председателем ВЦИК, он не мог выпустить такой документ самолично, без подтверждающего постановления Совнаркома. Тогда Свердлов вместе со Дзержинским решили председателя Совнаркома Ленина устранить. Поздним вечером 30 августа со специально оборудованных позиций на заводе Михельсона по Ленину должны были стрелять до десяти отлично подготовленных бойцов, и шансов уцелеть от их пуль у вождя пролетариата не было совершенно никаких”.

“Ленина спасло совершенно невозможное и невероятное чудо - утром того же дня, 30 августа, далёкий от политики юный поэт Канегиссер, воспылавший местью за друга, накануне расстрелянного петроградской Чрезвычайкой, принял спонтанное решение убить её руководителя Моисея Урицкого. Ближайший соратник Дзержинского и безусловно такой же участник заговора, Урицкий был застрелен Канегиссером около полудня, причём субтильный юноша всадил в него из револьвера аж шесть пуль - вместо того, чтобы профессионально выстрелив пару раз, позаботиться о безопасном отходе… Спустя пять минут о смерти Урицкого уже знали в Кремле и на Лубянке, и выводы были сделаны соответствующие. Среди заговорщиков началась паника, поскольку они были уверены, что ленинцы выведали о заговоре и смогли сыграть на опережение. Боевиков с завода Михельсона немедленно отозвали, однако в суматохе совершенно позабыли связаться с жившей в подмосковном Томилино полуслепой Фанни Каплан. В запланированном убийстве Ленина ей отводилась роль фурии революционного отмщения и сакральной жертвы. Никем не предупреждённая, она припёрлась на дачном поезде в Москву и в установленный час отстрелялась по вождю, не причинив тому, впрочем, большого вреда. Чтобы потом Фанни не разболтала лишнего, люди Свердлова отбили её у чекистов и после фиктивного допроса сразу же прикончили.”

“Полностью исключая спонтанность поступка Канегиссера, Дзержинский немедленно перешёл на сторону быстро поправляющегося Ленина, слил тому секретную информацию о царском счёте, и уже в октябре восемнадцатого, получив за подписью Ленина необходимые бумаги и законную доверенность, под чужим именем выехал в Швейцарию. Эта поездка принесла советской власти несколько миллионов с частных счетов, ключи к которым удалось получить от представителей буржуазии в дни сентябрьского красного террора,- однако царские деньги остались недоступными. Разгорающаяся гражданская война вынудила ослабить их поиски”.

“Ленин, понемногу разобравшись в причинах покушения и прочих странных событиях весны и лета восемнадцатого, перестаёт Свердлову доверять и всё чаще отправляет его на фронт или в дальние поездки по хозяйственным делам. Во время одной из таких поездок в марте следующего года Свердлов загадочно умирает.”

“После смерти Свердлова что-то более или менее конкретное о царских деньгах продолжают знать только Ленин и Дзержинский. Но в конце двадцатого, когда красные взяли Крым, следователям ВЧК удалось установить, что убийство бывшего московского миллионера Юлия Гужона, случившееся в Ялте в декабре всё того же безумного восемнадцатого, также связано с царскими депозитами. Вскоре выяснилось, что командиром белогвардейского отряда, расстрелявшего Гужона, являлся полковник Гершельман, сын московского генерал-губернатора, который, разумеется, был лично знаком как со Второвым, так и с Гужоном… Дзержинский понадеялся, что напал-таки на след царских сокровищ, которыми управлял Второв,- однако вскоре след оборвался: выяснилось, что Гершельман со всем штабом были разом перебиты в бою под Асканья-Новой в феврале девятнадцатого… Чтобы выполнить приказ Ленина и хоть что-то разузнать, Дзержинский бился до последнего… в конце двадцатого он даже выпроводил из Севастополя небезызвестную Розалию Землячку, дабы через доверенных порученцев собственноручно контролировать допросы белогвардейцев в Крыму,- однако всё тщетно!”

“Начиная с 1921 года Ленин уже категорически не желал разговаривать о “царских деньгах” и строжайше запретил Дзержинскому тратиться на их розыски. Сокровища уплыли, говорил он, и попали, скорее всего, в распоряжение западных держав. Сложилась невероятная ситуация: гражданская война была с блеском выиграна, а вот планов, что делать со страной дальше, не имелось ровным счётом никаких. О метаниях и бардаке, который вскоре начался в руководстве Советской России, написаны тома и сняты фильмы… “Рабочая оппозиция”, “дискуссия о профсоюзах” и прочие фишки того времени в своей основе имели именно этот момент… Все понимали, что без денег, которые пропали со смертью Второва и гибелью Царя, никакой новой России было не построить, и оттого в стане победителей завелась страшная внутренняя склока, а буржуазный НЭП явился меньшим из возможных зол.”

“А вот Лев Троцкий - он даже если и знал о царских деньгах, то совершенно ими не интересовался, считая, что главным призом и спасением является только всемирный революционный взрыв. Собственно, большая часть революционеров рассуждали точно так же, как Троцкий, и для них сталинские планы строительства социализма в окружённой капиталистическим миром стране были сродни самоубийству. Трагедия этих людей состояла в том, что развязывание мировой революции являлось бы самоубийством ещё большего масштаба… Дзержинский, в ту пору третий человек в стране, долго не мог принять решение, к чьему стану примкнуть. Без перспективы возвращения в Россию царских миллиардов он был малоинтересен для Сталина, а продолжение союза с Троцким, кроме благородного революционного флёра, не имело решительно никаких перспектив. Дзержинский понемногу стал склоняться к поддержке Сталина, однако продолжал колебаться. В результате эти колебания стоили ему жизни - он кем-то был отравлен во время чайного перерыва на пленуме ЦК в июле двадцать шестого.”

“Считалось, что единственным выжившим в Гражданскую войну человеком, предметно владевшим тайной царского богатства, мог оставаться Савинков. Чтобы заполучить его, Дзержинский превзошёл себя, и в августе 1924 года - когда со смертью Ленина запрет на работу по “царским деньгам” был ествественным образом снят - сумел заманить Савинкова в СССР. До сих пор историки спецслужб недоумевают, с какой стати на борьбу с леворадикальным Савинковым, на дух не переносившим реальных врагов советского строя и по многим вопросам ему симпатизировавшим, были брошены такие неимоверные силы ОГПУ. Савинков сидел в камере, обставленной как императорский люкс в “Метрополе”, а еду ему привозили из ресторанов. Савинкова мурыжили то прощением, то расстрелом, но он молчал. Однако когда Савинков понял, чего именно от него хотят услышать,- то предпочёл убиться, выбросившись в лестничный пролёт…”

“Сталин, безусловно, тоже был осведомлён об этих проклятых деньгах, но первоначально не выказывал к их розыскам никакого интереса. Он либо в них не верил, либо не считал нужным на них опираться. Как известно, сначала Сталин выжал всё, что было возможно, из собственной страны, а потом ему каким-то образом удалось договориться с Рокфеллерами, чьи банки с конца двадцатых втихаря начали кредитовать советскую индустриализацию и перевооружение Красной Армии. Однако в 1933 году, когда Сталину доложили, что после передачи арбатского особняка Второва под резиденцию посла США американцы учинили в здании невообразимый ремонт, вскрывая половицы и вспарывая дранку - не иначе как в поисках банковских шифров, которые мог там спрятать прежний хозяин,- Иосиф Виссарионович был вне себе от ярости. Менжинский с Ягодой сразу же получили втык и жёсткий приказ на возобновление розысков”.

“Благодаря сведениям, добытым Ягодой и позднее подтверждённым Ежовым, Сталин был в курсе, что после гибели Савинкова какие-то ниточки к старым царским вкладам могли оставаться в руках Марии Спиридоновой и Христиана Раковского. По этой причине после очередного московского процесса им обоим на всякий случай была сохранена жизнь. Словно почётные узники, они были перевезены в Орловский централ, где условия считались щадящими и их жизни ничего не угрожало. Однако в сорок первом, накануне сдачи Орла, в образовавшейся суматохе про их особый статус то ли забыли, то ли побоялись, что именитые узники могут заговорить у фашистов, и потому расстреляли заодно с остальными политическими…”

“Смехотворность суммы в 400 миллионов долларов, которую по соглашению 1997 года Российская Федерация выплатила Франции в качестве компенсации колоссальных царских долгов, аннулированных большевиками, объясняется тем, что фактическая компенсация давно произошла. Французское государство никогда и ни за что не заставило бы своих резидентов, владеющих царскими облигациями, списать их с баланса менее чем за процент от номинальной цены, если бы не опасалось, что новая Россия вдруг когда-либо разыщет сопоставимые по ценности свои активы, которые западные банкиры втихаря пустили в оборот. Однако подобный взаимозачёт юридически возможен только с государственными деньгами, в то время как средства Царя, находившиеся под управлением частных лиц, законным образом не могли быть изъяты или конфискованы… Присутствие в мировой банковской системе активов такого рода является её ахиллесовой пятой и главнейшей из тайн…”

Чем больше признания полусумасшедшего и одновременно гениального историка уводили Фуртумова в лабиринты и тайные закоулки событий и человеческих отношений минувших лет, тем сильнее хотелось Геннадию Геннадьевичу продолжать эти сеансы-допросы. Подспудно возникло и желание использовать мозг учёного и для других расследований - однако здесь врачи сказали твёрдое “нет”, предупредив, что ещё немного - и тот испустит дух. Фуртумов отдал распоряжение о прекращении “эксперимента”, историка отправили на реабилитацию в закрытый санаторий, а оглашённые им признания разошлись для проверки по историческим центрам и архивам.

Начавшие вскоре поступать ответы подтверждали или с высокой вероятностью допускали возможность соответствующих коллизий. Министр понял, что стоит на правильном пути, и принял решение приступить к активной фазе поисков.

Немедленно в адрес руководителей соответствующих органов, служб и организаций за его подписью были разосланы секретные депеши, начинающиеся с одинаковой фразы: “Ввиду вскрытия фактов системного хищения и легализации за границей особо крупных сумм денежных средств предлагаем вам…” - и далее следовали детально расписанные запросы. Все они так или иначе информировали и вопрошали о нижеследующем:

1) предположительно в период с первой по вторую декаду июня на территории Швейцарии находились молодой мужчина и молодая женщина, являющиеся гражданами РФ;

2) обозначенные лица посещали офисы местных банков и юридических фирм под предлогом поиска денежных средств, якобы хранящихся в Швейцарии с дореволюционных времён;

3) согласно поступившей оперативной информации, обозначенные лица нашли указанные средства, что на самом деле может означать тайное открытие ими счетов, с помощью которых предполагается легализовывать (отмывать) доходы, полученные незаконным или мошенническим путём;

4) в связи с изложенным - предлагается отследить перемещение через границу и обратно всех граждан, подходящих под вышеобозначенное описание, в календарном промежутке между 1 и 30 июня;

5) по причине того, что мошенники, запутывая следы, на пути домой могли воспользоваться транзитом через сопредельные со Швейцарией государства, рекомендуется отследить прибытие любых пар, подходящих под имеющееся определение, всеми авиарейсами из Германии, Франции, Австрии и Великобритании и т.д.;

6) осуществить отслеживание и проверку на предмет участия вышеназванных граждан во всех имевших место в последнее время значительных приобретениях недвижимости, драгоценностей, ценных бумаг и т.д., а также обратить внимание на любые другие необоснованно крупные расходы (казино, яхты, спортивный бизнес и т.п.)

Справедливости ради надо признать, что образованного и утончённого Фуртумова всегда тошнило от подобных канцеляризмов. Однако здесь был особый случай - поиск в условиях неопределённости требовал, чтобы в нём был задействован предельно широкий круг организаций. А на пути к последним сквозь многочисленный аппарат даже самые изящные и красивые инструкции, сформулированные Фуртумовым лично, неизбежно трансформировались бы в малопонятные и витиеватые просьбы-пожелания, от которых едва ли был толк.

Поэтому отдельно Геннадий Геннадьевич не преминул по собственным спецканалам связаться с организацией, ведающей контролем за “цифровой жизнью” населения, дабы получить возможность проанализировать файлы с мобильными звонками и электронными письмами всех без исключения российских граждан, находившихся в Швейцарии в указанный период.

К чести руководства этой организации, в выполнении фуртумовской просьбы было отказано по причине “возможного нарушения конституционных прав широкого круга граждан, посещающих Швейцарию для решения личных и общественных задач”. В телефонном разговоре с Фуртумовым по закрытой линии её шеф высказал пожелание максимально точно сообщить, чьи именно телефоны нужно слушать, а компьютерную почту - читать.

Фуртумов находился в состоянии близком к бешенству, проклиная себя за столь неосмотрительно данное генералу Могилёву согласие всецело принять на своё ведомство работу по теме “царских сокровищ”. На совещании в узком кругу заместители Фуртумова, все как один, поставили вопрос о необходимости выходить на источник во что бы то ни стало.

“Но это же война!” — пытался возражать Фуртумов, прекрасно понимая, что перевербовка агентуры у своих коллег - дело скверное, рискованное и даже в случае успеха не сулящее оправдывавших бы его барышей.

Однако заместители настаивали именно на таком варианте. Один из них обосновывал свою позицию тем, что конкурирующее ведомство из-за ухода на пенсию генерала Могилёва и связанных с этим пертурбаций временно выбито из колеи и может подвоха не заметить. Другой заместитель обратил внимание, что закрывать “направление” нельзя, ибо о нём уже прознали “наверху”, и прекращение работы по “царской теме” вряд ли одобрят.

Фуртумов тем не менее продолжал колебаться. Конец его сомнениям положил третий заместитель, предложивший объединить розыск “источника” с работой по новому срочному и сверхважному делу - ибо только что в Швейцарии удалось засечь поступление откуда-то с Востока “невероятных денежных масс”, из-за чего все ресурсы ведомства надлежало бросить на выяснение обстоятельств и интересантов данной операции, угрожающей стабильности мировой валютной системы и как следствие - сохранности отечественных финансов.

В этих изменившихся условиях разовая перевербовка второстепенного агента вполне могла под шумок сойти с рук. Почувствовав облегчение, Фуртумов ответил согласием, и в тот же день выдал все необходимые для розыска и перевербовки указания и инструкции. Заместитель, курирующий данное направление, многозначительно пообещал, что действия его людей будут изящными, остроумными и опирающимися на реальный “субстрат”.

*

По возвращении из Парижа Майкл Сименс решил взять паузу, чтобы позволить состояться событиям, которые теперь с неизбежностью должны были произойти, формируя необходимую для реализации его хитроумного плана последовательность.

В воскресенье вечером он позвонил Авербаху и поинтересовался, не имеются ли у того к нему срочные дела. Уяснив, что дел нет, он сообщил партнёру, что намерен взять отпуск дней на десять-двенадцать и уехать отдохнуть “куда попрохладней” - либо в Альпы, либо в Скандинавию.

В понедельник он улетел в Копенгаген, чтобы провести неделю в клубной гостинице вблизи Хельсингёра. Ни разу не появившись на поле для гольфа, он истреблял время в чтении и долгих прогулках по морскому побережью, где с наслаждением дышал свежим морским воздухом, наблюдая за недалёким шведским берегом. Зундский пролив, в любое время суток и в любую погоду расчерченный силуэтами судов, огней и живущий лишь ему одному ведомыми заботами и порядком, представлялся воплощением столь же самодостаточной и независящей от желаний, намерений и действий отдельного человека всеобщей жизни, которую нельзя постичь, но у которой можно отвоевать и обиходить свой крошечный персональный уголок.

Думая о подобном уголке, тихом и комфортном, отвоёванном годами трудов и самоограничений, Майкл до горечи в душе пожалел, что ввязался в свои последние грандиозные проекты. Под прохладным и сдержанным в оттенках северным небом они стали казаться излишне суетливыми, непропорциональными и нелепыми. Он не боялся провала или иных опасностей, связанных с осуществлением его замыслов, поскольку не испытывал критической нужды в деньгах и был убеждён в собственных силах и расчётах на все сто. Однако невозможность соотнести и связать их результаты со своей подлинной внутренней потребностью, которая всё чаще устремлялась от сверкающих вершин успеха к молчаливому наслаждению, доставляемому созерцанием холодного и величественного простора, вызывала в нём смущение и оторопь.

Чтобы не позволить этим пессимистическим настроениям овладеть собою в полной мере, вторую часть отпуска Майкл провёл в Риме. Правда, Рим его тоже разочаровал: столь любимое буйство красок и небесной синевы, которым славна итальянская весна, в пыльном и жарком летнем мареве не были способны себя проявить.

Тем не менее за время отдыха удалось немного набраться сил и отчасти привести в порядок нервы, измотанные неизбежным в бизнесе многолетним напряжением. К тому же прошло достаточно времени, чтобы задуманные Майклом процессы получили актуализацию и могли начать приносить первые плоды.

Вернувшись в Женеву, он прежде всего провёл несколько встреч по линии своей главной головной боли - “восточного трансфера”. К счастью, здесь всё было в порядке: открытые для перекачки денег камуфляжные фирмы исправно работали, сотни тысяч тонн сахара, хлопка и соевых бобов по всем мореходным путям мира плыли к потребителям, а бумаги хедж-фонда были успешно эмитированы и обращались на биржевых площадках. Для приёма и легализации восточных миллиардов всё было готово, стартовый пистолет заряжен и лежал, если так можно выразиться, на рабочем столе у Майкла.

Но прежде чем дать сигнал, Майклу нужно было убедиться, что в соответствии с его замыслом вокруг швейцарской банковской системы усилилась активность “товарищей из Москвы” - дабы его друзья-англичане, всегда ревностно присматривающие за последними, оказались бы сбитыми с толку и без помех пропустили опекаемый им денежный поток, идущий, подобно солнцу, с Востока на Запад.

Чтобы выяснить, удалось ли спровоцировать русских на розыск царских денег, Майкл использовал самые разнообразные способы. Он обстоятельно и подолгу говорил по телефону и встречался с финансистами, включая тех, с кем не общался много лет, делал зондирующие запросы, постоянно посещал VIP-офисы банков, инвестиционных компаний и юридических фирм, а также завтракал, обедал и ужинал исключительно в лучших ресторанах или при отелях, где имелась возможность наблюдать за публикой - чтобы если улыбнётся удача, то выловить среди баловней судьбы нетипичные лица, характерные для тянущих лямку казённой службы бывших соотечественников. Уж что-то, а прирождённый физиогномизм Майкла позволял ему безошибочно выявлять “русских” в любом обществе и при любой обстановке, и он вполне мог быть уверен, что сумеет найти различие между заурядным жуликом, прячущим в швейцарских банках нажитые непосильным трудом доллары, от живущего на зарплату и командировочные задрипанного лубянского офицеришки, в какие бы стильные и дорогие одежды тот здесь ни рядился.

Однако шли дни, а ничего нужного и ожидаемого не происходило. Майкл начал заметно нервничать, и для того, чтобы хоть чем-то оправдать уходящее впустую время, он решил “сдать” англичанам случайно подвернувшегося средней руки олигарха из Украины, обратившегося к нему за консультацией. Майкл не просто передал Люку копии документов, по которым можно было проследить, как мошенник из Запорожья уводил и прятал восемьдесят миллионов долларов, полученных от индийского бизнесмена, но и представил дело таким образом, будто речь идёт о скрытом финансировании широкой и важной политический силы. Расчёт отчасти сработал - Люк и его команда в Женеве, Цюрихе и Лугано предметно засели за проработку незадачливого украинца. Однако одного лишь этого мизерного успеха было недостаточно. Требовалось переключить внимание англичан именно на русских, однако русские, как назло, ничем особым себя не проявляли.

Майкл даже начал задумываться - а сработала ли его наживка с царскими деньгами вообще? Ведь вполне возможно, что Россия, пухнущая от нефтедолларов, не проявит к царским депозитам того интереса, который был бы естественным и предсказуемым лет пятнадцать или двадцать тому назад. Жаль, если это так, и если его натренированный на стремительный анализ всех ходов и вариантов ум не обратил внимания на столь очевидную возможность!

Одновременно Майкл начинал допускать, что за прошедшие годы русские спецслужбы могли поменять тактику и методы работы, и поэтому, вероятно, сегодня не имеет особого смысла выискивать в женевских интерьерах гостей с угловатыми манерами и незаглаженными следами от ушанки, как представлялось ему раньше. Правда, продолжая в глубине души считать свою бывшую родину страной отсталой и неспособной к ярким импровизациям, он не вполне доверял такому предположению. Но как именно искать русских шпионов в их новом облике, ежели бы таковые появились,- Майкл также не имел понятия.

К счастью Майкла, в один из дней к Авербаху напросился гость, который в достаточной мере соответствовал нужным параметрам. Это был говорящий на русском языке смуглый и черноволосый азиат в безупречном изящном костюме, приехавший на встречу на белоснежном “Аston Martin”. На его визитной карточке был указан адрес в хлебном городе Ташкенте, а суть обращения состояла в розысках следов старинного депозита, в незапамятные времена положенного в швейцарский банк одним из бухарских эмиров. Интересным моментом для Майкла показалось то, что документы на процентную часть доходов от депозита бухарского эмира в своё время были оформлены на Министерство двора в Санкт-Петербурге - видимо, с целью обойти содержащийся в Коране запрет на ростовщичество. Теперь же восточный гость, в подтверждение своего родства с эмиром разложивший на столе целую кипу бумаг, нуждался в консультациях по розыску процентного счёта.

“Ситуация абсолютно конгруэнтна русскому сокровищу”,— сразу же решил Майкл, по достоинству оценивая изворотливость русских, придумавших столь необычный ход. В тот же вечер, набросав краткую записку о состоявшейся встрече и захватив с собой копии оставленных шикарным азиатом бумаг, Майкл встретился в кафе с Люком Себастьяном.

Люк, как всегда, был весел и остроумен, внимательно выслушал и поблагодарил за информацию, после чего они, словно досужие студенты, битый час болтали о достоинствах одной общей знакомой, решившей переселиться сюда из Канады и нуждавшейся в протекции. Майкл давно встречался с этой девушкой и был бы не прочь продолжать это делать, однако чтобы умаслить Люка, на этот раз не стал противиться опеке и участию в её судьбе со стороны англичанина.

Итак, пусть с небольшим “отставанием от графика” и слегка не по плану, но нужные ходы были сделаны, и процесс по приданию огласки “русским розыскам” двинулся вперёд. Майкл наконец-то получил возможность сосредоточиться на своём главном и приоритетном проекте. Тем более что заказчики последнего, обеспокоенные задержкой, понемногу начинали волноваться.

Однако Майкл сильно бы удивился, если узнал, что Люк совершенно не спешил отрабатывать информацию об открывшихся бухарско-петербургских богатствах, поскольку по долгу службы был вынужден сосредоточиться на срочной проверке по одному чрезвычайно важному и приоритетному поручению, поступившему от высшего руководства. Речь шла как раз о той самой мегасделке, которую готовил и опекал Майкл.

Разумеется, что как и любой бизнесмен, в своих операциях Майкл просчитывал максимально возможное число сочетаний факторов успешных и неблагоприятных, на основе комбинаций которых в дальнейшем разрабатывались удобоваримые планы действий. Но он же и знал, что обязательно будет сохраняться вероятность угодить в несколько критических ситуаций, выбираться из которых всегда крайне сложно, а иногда - невозможно вообще. Из них-то и складывался тот самый риск, осознание которого насыщает адреналином кровь финансиста, однако чьё наступление означает неминуемый провал.

Согласившись на работу с деньгами с востока, Майкл прекрасно понимал, в какой части поля возможных обстоятельств и ходов находится эта гибельная зона, страшился её и надеялся, что ему повезёт в неё не вляпаться. На крайний случай у него имелся пусть не самый привлекательный, однако вполне надёжный план - закрыть свой публичный бизнес и переместиться под крыло Люка. Майкл знал не понаслышке, сколь ценят и защищают британцы тех, кто продуктивно на них работает, и потому имел абсолютную уверенность, что любая подобного рода просьба с его стороны будет удовлетворена.

А случилось то самое труднопредсказуемое и непреодолимое в рамках обычных человеческих усилий событие, которое сразу же поставило крест на планах Майкла грандиозно заработать и уйти на покой - информация о восточной мегасделке просочилась на Запад. Майкл допускал, что в силу масштаба американцы или англичане через свою агентуру рано или поздно о ней прознают, однако до последнего был уверен, что на установление её связи с придуманными им, Майклом, транзакциями уйдут месяцы или даже годы, за которые он успеет замести следы - всё остальное его не интересовало, утечка общих сведений не была страшна. А в том, что наиболее болезненных и опасных адресных утечек в ближайшее время ни в коем случае не произойдёт, его множество раз заверяли восточные заказчики, которые сами их боялись пуще огня и авансом расправлялись со всяким в своём окружении, кто мог быть заподозрен даже в ничтожнейшей нелояльности. На одной из встреч в качестве доказательства суровости царящих в их стане нравов Майклу даже показали видео с отрезанием чьей-то головы.

Однако каким-то непостижимым образом утечки не только произошли, но то ли начались столь рано, то ли оказались столь верными и точными, что завершающие этапы швейцарского трансфера необратимо перемещались под английский “колпак”.

Майкл не был бы собой, если б не сумел почувствовать неладное на самой ранней стадии - когда из китайского и бразильского банков практически одновременно поступили сообщения о неожиданной проверке аккредитивов, которыми финансировались организованные в качестве технического прикрытия морские перевозки. Вскоре без объяснения причин стал улетать в Лондон Люк - сперва всего на день, а вскоре - на все три. Затем работающие на Майкла брокеры начали жаловаться на внимание “регуляторов” к оффшорным счетам, заметно выходящее за рутинный контроль, из-за чего под разными предлогами стали задерживаться расписанные Майклом буквально по часам платежи.

Было ясно, что операция получила огласку, а раз получила огласку - то и навернулась. В результате значительная часть денег, измеряемая десятками миллиардов, теперь рискует элементарно пропасть на заблокированных счетах. Рассуждать о гешефтах в этих условиях не имело смысла, поскольку под угрозой оказывалась уже сама жизнь.

Под наскоро выдуманным предлогом Майкл прекратил партнёрство с Авербахом, сменил машину и переехал жить из Каружа в Вернье. Затем при первой же возможности он обратился к Люку с рассказом о своих проблемах и твёрдым намерением в обмен на безопасность сдать англичанам из погибающей сделки всё, что они пожелают заполучить.

Разговор с Люком был тяжёлым и длился не один час. Чтобы максимизировать шансы на благоприятный исход, Майкл, словно на исповеди, выложил ему всё, что знал. Люк, гордый и невозмутимый, как герой Яна Флеминга, всё это время только молча слушал и записывал. И лишь в самом конце встречи, когда несчастный Майкл уже был близок к отчаянью, Люк ответил, что он “отлично понял” и теперь постарается “проблему решить”. При этом условием своего покровительства он поставил возвращение Майкла к руководству завершающей фазой его финансовой махинации.

Изумлённый этим решением, Майкл распрощался со своим благодетелем, практически не спал ночь и наутро, мучаясь от сомнений и страха, приступил к оставленной было работе.

И случилось чудо: проблемы, ранее парализовавшие волю Майкла, вдруг стали разрешаться со сказочной быстротой. Все зависнувшие платежи оказались исполненными, а от намёков на чей-то навязчивый контроль не осталось и следа. Вскоре Майкл получил возможность во время конфиденциальной встречи с представителями заказчиков передать последним необходимые для завершения сделки бумаги и ключи от номерных счетов, а спустя день на его собственных депозитах, открытых в Андорре и Лихтенштейне, засияли семизначные цифры гонорара.

Поскольку сделка завершилась под контролем тех, кто контролирует мировой порядок, можно было не опасаться за сохранность заработанного. Оставался, правда, риск “неадекватных действий” со стороны полукриминальных заказчиков сделки, если бы со временем они осознали, что именно натворил Майкл - хотя, скорее всего, осознание подобного явилось бы делом нескорым. Поэтому Майкл, решив более не искушать судьбу, занялся подготовкой к закрытию дел и эмиграции в Новую Зеландию.

На очередной встрече с Люком Майкл искренне поблагодарил того за помощь и сообщил, что готов передать ему в распоряжение любую часть полученного гонорара, поскольку “желал бы теперь отдохнуть”. И снова получил возможность убедиться в благородстве своего английского друга, который принципиально отказался что-либо от Майкла принимать.

Между тем переход провёрнутой Майклом финансовой аферы под контроль англичан поставил перед лондонским начальством Люка задачу предметно выявить, кто мог стоять за перемещением таинственных миллиардов. Разумеется, в разработку попали носители всех имён и псевдонимов, которые были сообщены Люку Майклом. К несчастью, и сам Майкл не избежал такой же участи.

Некоторое время спустя Люк был снова вызван в Лондон, где с интересом узнал о результатах отслеживания местонахождения Майкла по его мобильному телефону. Речь, разумеется, шла о не о путешествии в Данию и Италию, где всё было предсказуемо и объяснимо, а о неожиданной поездке в Париж, во время которой телефон Майкла длительное время не работал.

“Отключение айфона некритично для трекинга,— пояснил Люку курирующий “разработку” офицер британской контрразведки,— поскольку необходимый минимум данных о местонахождении владельца всё равно продолжает передаваться с аппарата на дружественный нам сервер. Смотрите, насколько нетипичным для туриста является перемещение объекта: от Лионского вокзала по 14-й линии метро он сначала едет до Пирамид, оттуда разворачивается и спускается к Берси, попутно где-то в тоннеле отключая телефон; после этого, находясь в XII округе, следует оттуда наземным транспортом, видимо на таксомоторе, в отдалённую часть города. Там объект находится некоторое время - и выезжает с одним местным типом в ресторан Фурне, причём тот тип где-то на половине пути, видимо, о чём-то подумав, тоже отключает свой мобильный телефон!”

“А удалось ли установить, что это был за тип?” — поинтересовался Люк у офицера.

“Да, номер принадлежит натурализованному выходцу из Латинской Америки. Наши французские коллеги предполагают, что он связан с русскими. Однако это - далеко не всё! Несмотря на то, что они оба поотключали все имевшиеся с собой электронные устройства, нам удалось вытащить из операторских серверов нескольких разговоров, которые велись с телефонов людей за соседними столиками. Беседа наших объектов звучит там задним фоном, однако мы сумели её очистить и восстановить. Вы скоро получите доступ к файлу, однако можете быть уверенными уже сейчас, что это был разговор двух русских шпионов”.

“И о чём же шла речь?” — поинтересовался Люк.

“Насколько я могу судить - о каких-то нашедшихся в Швейцарии деньгах русского царя и необходимости вернуть их в Россию”,— бесстрастно ответил офицер.

Итак, рассуждал про себя Люк в ожидании совещания у высокого босса, благодаря поистине фантастическим возможностям современной цифровой цивилизации одна из тайн, тщательно скрываемых его приятелем, неожиданно выплыла наружу.

“Это означает,— продолжал он выстраивать в своей голове единственно правильную версию,— что в деле о восточных миллиардах проявились столь нежелательные для нас признаки гипотетического русского контроля… С другой стороны, старина Майкл не только привёл восточные деньги под наш реальный контроль, но и вполне искренне сдал нам всех, кто стоял за его сделкой. Но в то же время разговор с “русским латиносом” в ресторане Фурне - факт, который не затрёшь. Поэтому теперь, чтобы самому не оказаться под подозрением в неосмотрительности или чего хуже,- мне следует ничего не предпринимать и дожидаться руководящих указаний!”

Руководящие указания поступили в тот же вечер в ходе закрытого совещания. Люк высказал острожное предположение, что его женевский приятель, встречаясь с русским связником по вопросу “царских денег”, мог разыгрывать карту, совершенно отличную от “восточного трансфера”. Тем более, особо подчеркнул он, Майкл Сименс поспешил поделиться информацией о странных розысках счетов бухарского эмира - очевидно, также намереваясь передать концы этого дела в Лондон.

“Но вы же не станете возражать, что ваш подопечный ведёт жизнь состоявшегося двойного агента?— возразил ему вальяжный хозяин кабинета, статус которого исключал возможность любых возражений.— А мы, как известно, приемлем продолжение работы с подобными артистами только в тех случаях, когда сами делаем их таковыми”.

“Сэр?”

“Что - сэр?”

“Сэр, вы полагаете, что Сименса нужно устранить?” — спросил у босса Люк, неподвижно глядя в сторону Ламбетского моста.

“Ну, зачем же так сразу!— ответил тот, улыбаясь.— Насколько мне известно, один из излюбленных приёмов русских называется “стратегической дезинформацией”. Вот и давайте-ка воспользуемся их любимой фишкой для того, чтобы вскрыть некоторые из их позиций. Мы же ведь не убийцы - дадим вашему подопечному шанс принести для нас пользу, а затем - пусть выпутывается сам!”

“Сэр, но у нас нет стопроцентных оснований считать, что русские знают про восточные деньги, это всего лишь рабочая гипотеза,— попытался возразить боссу Люк.— Поэтому имеется риск отпустить Сименса в их распоряжение со всей той бесценной информацией, которой он располагает”.

“Правильно думаете,— ответил босс.— Но не забывайте, что у русских есть любимая поговорка: “С паршивой овцы - хоть шерсти клок”. Так вот, давайте этот клок получим - не отпуская вашего Сименса далеко, сделаем утечку, из которой русские поймут, что их агент, сработавший по теме царских счетов, трудится и на нас. По треску веток от вашего подопечного узнаем, где прячутся охотники. От вас, Люк, я требую только одного - чтобы всё это время ваш артист не покидал Женеву и находился под неусыпным наблюдением!”

Люк утвердительно кивнул.

“По какому каналу будем информировать Москву?” — неожиданно поинтересовался один из участников совещания, с которым Люк визуально был знаком, однако имени и должности не знал.

“Обратитесь к известному вам внуку адвоката Первомайского,— пояснил руководитель.— Это один из наших старейших каналов в Москве. Хотя этот внук трудится обыкновенным журналистом, он способен доставить информацию на самый верх без публичной огласки”.

“Но сэр,— испуганно возразил порученец,— этим поступком мы с потрохами Первомайского сдадим!”

“Ничего смертельного. Третий Первомайский - работник прессы и сугубо гражданское лицо, его жизни и свободе ничто не угрожает. Всё их семейство достаточно потрудилось на нас, и за них более нет смысла держаться. Главное - русским должно быть сообщено точное имя вашего, Люк, финансиста, с неопровержимыми доказательствами того, что он намеревается увести деньги несчастного русского царя в нашу сторону. И ещё - не забудьте дать понять русским, что помимо темы царских денег источник знает несколько чувствительных моментов, связанных с участием в апрельском героиновом скандале кое-кого из их синклита. Подстрелите двух зайцев одним выстрелом, мне ли вас учить!”

Закончив говорить, босс дал знак, что совещание завершено.

“Будет исполнено, сэр,— ответил Люк, вставая.— Позвольте лишь выразить единственное сомнение: не рискуем ли мы, сдавая русским все контакты по царским деньгам? Майкл ведь хитрый человек, и на встрече со связником он мог передать лишь малую часть информации - необходимой, скажем, для получения из Москвы каких-то документов или недостающих ключей. А если русские узнают картину в целом, то не исключено, что они сумеют нас переиграть…”

“Не волнуйся, Люк,— опережая ответ начальника, с хохотом рубанул его по плечу один из офицеров.— Лично у меня нет ни малейших сомнений, что в швейцарском сейфе от былых сокровищ не осталось и следа, за исключением, разве что какого-нибудь яйца Фаберже, да и то расколотого!”

Люк понял, что обсуждение закрыто, и попрощавшись с участниками совещания, направился к выходу. Однако в пустом лифтовом холле к нему приблизился босс и прошептал на ухо:

“Тем не менее прошу вас действовать исходя из того, что в том сейфе может храниться что-то и посущественнее разбитого яйца Фаберже. Имейте также в виду, что наши коллеги из Германии интересуются аналогичной темой уже не первый год. Вопрос с “царскими сокровищами”, как ни странно, может сегодня приобрести неожиданное звучание и даже затмить миллиарды, отмытые вашим бывшим подопечным из афганского героина. Поэтому будьте внимательны и контактируйте исключительно с мной!”

Слух Люка резануло употреблённое к Майклу Сименсу определение “бывший”, однако возражать и что-либо ещё выяснять он не стал.

Ночным рейсом он вернулся в Женеву и в точности исполнил всё, что было поручено.

*

Некоторое время спустя Майкл Сименс, спокойный и полностью уверенный, что тёмные дни остались позади, собирался на встречу с двумя посредниками, принимавшими участие в “восточном трансфере”. Предмет данной встречи уже не имел к завершившемуся проекту прямого отношения и был связан с содействием в приобретении швейцарской недвижимости -бизнесмены из Болгарии и Турции за хорошие комиссионные намеревались вложить часть заработанного в покупку престижных альпийских вилл.

Встреча была условлена в ресторане на пути между Женевой и Лозанной. Категорически не привыкший опаздывать, Майкл был вынужден задержаться в офисе из-за неожиданных звонков, и как только ему удалось ответить на все вопросы, он сломя голову устремился на стоянку, где находился автомобиль. Однако случилось нечто неожиданное для культурной Швейцарии - выезд его “Мерседесу” фатально заблокировал автобус, водителя которого невозможно было разыскать. Пришлось ехать на такси.

Примерно на полпути до нужного места таксист сообщил, что из-за открывшегося впереди ремонта вынужден следовать в объезд, и сразу же свернул влево. Однако вместо того, чтобы сбросить скорость на узенькой деревенской дороге, он погнал машину недопустимо быстро, из-за чего вскоре был остановлен нарядом дорожной полиции. Общение с полицейскими сразу переросло в эмоциональную перепалку, водитель замахнулся на одного из них, в ответ на что полицейский выхватил из кобуры пистолет и изготовился стрелять. В результате этого дурацкого конфликта Майкл, с тоской взирая на часы и проклиная всё на свете, был вместе с виновником ссоры препровождён в полицейский фургон.

Но едва за ним затворилась дверь и звонко щёлкнул замок, фургон, полностью лишённый боковых окон, сорвался с места. В тот же миг полицейский, объединившись с только что выступавшим против него таксистом, вдвоём скрутили Майкла, сняли часы и извлекли из карманов всё содержимое, включая три мобильные телефона. Изъятые вещи были тотчас же сложены в блестящий контейнер, который закрыли металлической крышкой.

— Что происходит?— пытался протестовать Майкл.— Вы не имеете права!

Но на протяжении нескольких минут похитители хранили гробовое молчание.

Неожиданно фургон резко затормозил. Дверь отворилась, и в неё вошёл немолодой стройный мужчина в летних брюках и футболке-поло. Притворив дверь, он опустился на сидение напротив несчастного Майкла. Мотор снова взревел, и фургон, на приличной скорости проехав ещё минут пять или семь, остановился в каком-то слабоосвещённом месте - то ли под плотными кронами, то ли в гараже.

— Михаил Львович Цимесский?— на чистейшем русском поинтересовался незнакомец, слегка улыбнувшись.

— Ну, положим,— процедил в ответ Майкл.— Был когда-то…

— Очень приятно. Моя фамилия Горин, звание - полковник. Я называю вам свою настоящую фамилию, хотя прибыл сюда и буду уезжать по другому паспорту.

— Что вам надо от меня?— произнёс Майкл, лихорадочно пытаясь сообразить, в связи с чем ему выпала такая встреча и где именно он мог совершить прокол.

— Собственно, Михаил Львович, нам ничего от вас не надо. Та информация, которую вы из Парижа передали мне в Москву - помните?- оказалась не очень ценной, но в том вашей вины нет. Просто хотелось с вами получше познакомиться. Может быть, у вас есть какие-то пожелания, вопросы ко мне?

— Ну вы и даёте!— произнёс после небольшой паузы примирительным тоном Майкл.— Чем я заслужил такое отношение? У меня вопросов к вам точно нет, и я хотел бы, чтобы меня освободили и немедленно доставили на встречу… у меня срывается важная встреча!

— А где намечена встреча?

— Дорога от Лозанны на Шамбланд. Там есть ресторан… забыл название, но его знают все.

— Вы уверены, что действительно желаете попасть туда?— спросил Горин, внимательно посмотрев Майклу в глаза.

— Да. У меня назначены важные переговоры. Если желаете, я встречусь с вами после в любом месте.

— Вы действительно надеетесь после Шамбланда встретитесь со мной?

— Почему бы и нет? Хотя если бы вы избрали несколько иной способ для знакомства, нам было бы проще разговаривать. Давайте договоримся на вечер.

— У вас не получится встретиться со мной вечером даже при самом сильном желании.

— Отчего ж?

— Вас убьют в течение ближайшего часа.

На лбу Майкла выступили холодные градины пота. Вытерши лоб ладонью и опуская вниз негнущуюся руку, он увидел, что манжета мокра, словно её окунули в бочку с водой.

— Однако!— немного театрально воскликнул он, собравшись с силами.— Приятно, когда органы предупреждают приговорённого заранее. А зачем ждать целый час? Давайте, я готов! Ну, стреляйте же!

Майкл попытался подняться, однако замершие за его спиной подручные полковника, выряженные в таксиста и полицейского, его немедленно осадили.

— Вы напрасно на нас сердитесь, Михаил Львович. Мы не убийцы, и всего лишь хотим вам помочь.

Майкл хотел что-то произнести в ответ, но вместо ответа его лицо исказилось мучительной гримасой, а губы исторгли глухой вопрошающий стон.

— Не верите? Зря!— продолжил Горин.— Между прочим, вы совершенно свободны и можете немедленно нас покинуть.

— Каким образом?— процедил Майкл сквозь зубы.

— Например, на вашем же “Мерседесе”. Наш сотрудник уже перегнал его с женевской парковки. Единственное неудобство - ваш автомобиль оставили в нескольких километрах отсюда, поскольку в нём установлены радиомаяки. Но если попросите - мы вас немедленно к нему подвезём.

— То есть я могу идти?

— Да.

Майкл снова попытался встать - на этот раз никто его удерживал. Потянув за ручку двери, он выбрался из фургона на свежий воздух. Фургон стоял в глубине тенистой зелёной арки, образованной кронами огромных платанов. В небольшом отдалении имелся просвет, за которым просматривалась автомобильная дорога.

Распрямив спину и всё ещё не веря в обретённую свободу, Майкл обернулся к Горину и спросил.

— Но тогда зачем вы это всё устроили?

— Затем и устроили, Михаил Львович, что в ресторане вас поджидают ваши убийцы.

— ???

— Да, убийцы. У болгарина, который хочет через вас приобрести дачку в Ле-Брассю, в левой ладони давно нагрета ампула с ядом, который срабатывает спустя двадцать минут и не оставляет следов. Он назвался именем Стоян, хотя на самом деле его зовут Атанас, он наркоторговец и на его совести тысячи загубленных душ. Второй, представившийся турком, в реальности - военный преступник из Косово, проживающий по чужим документам. Недвижимость в горах его мало интересует, его задача - перерезать вам горло, если яд не подействует. Кстати - вы уже опаздываете, и они начинают волноваться. Хотите послушать их разговор?— с этими словами Горин извлёк из уха крошечный микротелефон и протянул Майклу.

Из микродинамика ясно было слышно, как Стоян-Атанас своим узнаваемым голосом что-то долго говорит албанцу на малораспространённом балканском наречии, после чего на чистейшем русском разражается отборной бранью в адрес опаздывающего “пижона”.

— Спасибо, я всё понял,— уже без надрыва произнёс Майкл, повторно оглядевшись по сторонам и вновь обращая взгляд к полковнику.— Но тогда объясните - кто меня заказал? Неужели англичане? Что плохого я сделал для них? И почему… почему именно вы спасаете меня?

— Англичане здесь почти ни при чём. Когда вы сделали для них работу, они просто слили вас, решив использовать в качестве подсадной утки. Про дальнейшее, правда, мне не очень хочется рассказывать, поскольку слили они вас не кому-нибудь, а моим, так сказать, с некоторых пор достаточно близким коллегам. Или, скажем точнее, некоторым людям в России, которые на словах выполняют работу, аналогичную нашей, но при этом руководствуются немного другими принципами.

— Не понимаю… Какими такими другими принципами?

— Теми же, что и вы, Михаил Львович. Если коротко, то некоторым успешным, но недостаточно скромным людям в Москве стало известно про ваши восточные фокусы. Прознав об этом одному им ведомыми путями, они захотели кое-что отбить у англичан, которым, как теперь очевидно, вы незадолго до этого сами с лёгким сердцем сдали своих заказчиков. Англичане же, завершив под собственным контролем эту вашу более чем сомнительную сделку и почуяв новую опасность, захотели спровоцировать моих соотечественников, заинтересовавшихся восточными капиталами, чтобы те обнаружили себя и засветили агентуру. Для этого они не нашли ничего проще, как сдать им с потрохами вас - но сдать не в качестве организатора всего этого безобразия с миллиардами, заработанными на афганском героине, поскольку это могло породить много неприятных вопросов к ним самим,- а как человека, желающего с помощью российских структур прикарманить пресловутые царские сокровища. Как известно, жадность родилась прежде многих из людей. Ну а мои коллеги, которым англичане вас скормили, интересуются царскими счетами не меньше ваших восточных художеств. О дальнейшем рассказывать?

— Нет, не надо… Всё ясно и так. Кроме, пожалуй, единственного момента: вы спасаете меня для того, чтобы я отныне работал на вашу фирму? Чтобы искал для вас эти чёртовы царские червонцы?

— Совершенно нет,— ответил Горин.— Дело в том, что в своё время ваш сигнал из Парижа поступил именно ко мне, и будь моя воля, я бы оставил его лежать под сукном - не верю я ни в какие сокровища, и всё тут! Даже если они действительно существуют - не нужны они. От них, извините, только беззаконие и геморрой. К сожалению, замылить эту “царскую” тему мне не удалось, и она ушла по инстанции к моим менее скромным коллегам.

— Но тогда выходит,— и с этими словами Майкл начал столбенеть, поражённый внезапным озарением,— тогда выходит, что всю эту операцию вы затеяли ради моего спасения?! Прослушка, агенты… За что мне такая честь?

— Бросьте, вы тут ни при чём! Хотя по-человечески вас жалко - как никак, мы с вами когда-то одной стране присягали, и предательства за вами нет. Кстати, мы подняли по вам старые афганские архивы - так вот, тот старший лейтенант, который отправил вас к душманам за лучевой антенной, был негодяй и активный участник зарождавшейся трансграничной нарокоторговли. Правда, должен признаться, сегодня этот человек занимает умопомрачительные должности… Но вы не волнуйтесь, к вам претензий никаких.

— Спасибо. Но вы всё равно не ответили - отчего ради меня столько людей и усилий?

— А вот именно этого вам знать не положено. Просто есть работа, которая идёт своим чередом, и коль скоро представилась возможность вам помочь - мы помогли. Кроме того, нас немного покоробил и даже обидел тот символизм, которым кое-кто в Москве намеревался сопроводить вашу смерть.

— Какой ещё символизм?

— Вас решили убить на том же самом месте, где в тридцать седьмом году застрелили Игнатия Рейсса. Лозанна, поворот на Шамбланд - такие совпадения просто так не случаются. Можно по разному относится к той истории, но ясно, что оппоненты захотели бросить тень на меня и моих товарищей. Пробудить, так сказать, тени произвола, которые лично мне глубоко несимпатичны и противны. И им,— тут Горин взглянул на помощников,— я думаю, что тоже.

Услыхав эти слова, помощники Горина, до сего момента хранившие гробовое молчание, едва заметно улыбнулись.

Воспользовавшись паузой, Майкл ещё раз постарался прокрутить в мозгу все мыслимые и немыслимые варианты действий и результаты своей судьбы. И как ни желал он обратного - был вынужден согласиться со всем, о чём только что поведал ему этот странный полковник, в котором неизжитый советский службизм столь необычным образом сочетался с натурой возвышенной и неожиданно утончённой.

Улыбнувшись вымученной улыбкой, Майкл протянул Горину свою руку, чтобы попрощаться.

— Спасибо вам за всё. Теперь, если возможно, я хотел бы забрать телефоны и добраться до автомобиля.

— И куда потом?— поинтересовался полковник.

— В офис, а затем - домой. Или сразу домой.

— Убедительно не советую. Гарантирую, что прибыв в Женеву, до утра вы не доживёте.

— Понимаю… Но тогда как мне быть?

— Могу предложить вам только один путь - уезжать отсюда немедленно. Готов организовать для вас паспорт и безопасный транзит. Что касается мобильных устройств, с помощью которых британские спецслужбы отследили вас в Париже,- то я бы от них избавился и даже не пытался сохранить и перезаписать любимые файлы - ведь шпионские скрипты, если к вам их прицепили, крайне сложно удалить.

— Понимаю. И куда же мне тогда?

— Можете эмигрировать в любую тихую небогатую страну с тёплым климатом, где любят селиться пенсионеры среднего достатка. Ведь кое-какие деньги, очевидно, у вас остались. Можете вернуться в Россию. Мы сделаем так, что вас в Москве никто не узнает. Кроме - если захотите - вашей старенькой мамы, которая жива, и для которой ваше воскрешение из мёртвых сделается величайшей радостью в жизни.

Майкл не стал спорить. Через несколько минут полицейский фургон уже уносил его в сторону Невшательского озера. Там, в пустынной роще, все пересели в специально поджидавший автомобиль, который к вечеру доставил Майкла на конспиративную квартиру в пригороде Базеля.

Когда бурные события этого дня улеглись, и Михаил Львович, вконец подрастерявший свой прежний неизменный лоск международного финансиста и баловня судьбы, остался на ночь один в пустынных и немного запущенных без хозяйской руки казённых апартаментах, он поймал себя на мысли, что впервые за многие десятилетия не думает о делах и деньгах, а глаза полны по-детски светлых и живых слёз.

Что же касается полковника Горина, то тот, убедившись, что организованный на следующий же день вылет горе-агента в Москву завершился успешно, лишь позавидовал новоявленному пенсионеру, чтобы в нечастые свободные минуты вновь продолжать считать годы, остающиеся до собственной отставки.

*

Как только Фуртумов понял, сколь гениально англичане его переиграли, совместив собственную операцию прикрытия восточных миллиардов с его, Фуртумова, розысками источника по царским вкладам - причём переиграли красиво и дерзко, заставив не просто поверить, что источник никуда не годится, но и сподвигнув на его ликвидацию руками балканских наркоторговцев - чему сам Фуртумов, понятное дело, противился, однако советники в один голос сумели на том настоять,- а теперь, в довершение всех бед, куда-то пропали, точно испарились, и источник, и все взаимодействовавшие с ним контактёры,- он хотел застрелиться.

К чести Геннадия Геннадьевича, это было лишь минутное помутнение, произошедшее наедине с собой. Он быстро взял себя в руки, мобилизовался и внушил себе, что никто из окружающих не только не увидит его смятения, но вскоре он всех заставит стать свидетелями его правоты, предусмотрительности и профессионального мастерства.

Действительно, разве можно было считать неудачей фиаско с поиском источника, который, скорее всего, ничегошеньки толком и не знал, если сохранялась возможность разыскать непосредственно тех, кто намеревается получить или уже получил доступ к царским капиталам? Конечно, вторая задача сложнее первой ровно во столько раз, во сколько Россия больше Швейцарии, но разве это сможет его, Фуртумова, остановить?!

Помимо уязвлённого самолюбия, была у Геннадия Геннадьевича и ещё одна неафишируемая причина для того, чтобы биться в этом вопросе не на жизнь и идти до конца: ловкий и циничный перехват англичанами “восточных денег”, о которых уже знали все, кто по долгу службы должен обо всём знать, по слухам вызвал недовольство его работой наверху, и следующего крупного провала ему, очевидно, было не пережить. Результаты же текущей работы его ведомства, связанные с вылавливанием в мутных водах мировой финансовой системы примитивно-шаблонных транзакций отечественных мошенников, взяточников и коррумпированных казнокрадов, считались чем-то повседневным и не сильно впечатляли.

Таким образом Фуртумов, не видя впереди никаких иных резонансных тем, кроме темы царских сокровищ, решил пойти ва-банк и полностью сосредоточиться на розыске тех двоих, которые могли знать правду и держать в руках ключи.

Используя личные связи, подкрепляемые увесистыми премиальными конвертами, Геннадий Геннадьевич сумел через пригретых операторов мобильной связи очертить круг соотечественников, телефоны которых в предполагаемое время находились в роуминге в Женеве и её окрестностях. Все “попавшиеся” были разбиты по группам приоритетности, с каждой из которых начали предметно работать соответствующие специалисты. Получил Фуртумов и записи видеорегистраторов аэропортов, отправлявших в начале июня рейсы в альпийскую республику, после чего его эксперты, используя наиболее совершенные компьютерные программы по распознаванию лиц, приступили к поиску “сладкой парочки”. Однако добыть значимых результатов по-прежнему не удавалось.

Продолжалась своим чередом и работа с архивами, хотя министр изрядно к ней охладел. Тем не менее первый по-настоящему значимый и обнадёживающий сигнал пришёл именно от историков: в фондах госархива были найдены свидетельства, подтверждающие, что после заключения Марии Спиридоновой и Христиана Раковского в Орловский централ Сталин несколько раз предпринимал острожные попытки их “разговорить”, и теперь требовалось разыскать тщательно засекреченные стенографические отчёты соответствующих бесед.

Фуртумов немедленно дал команду усилить архивные поиски - и вскоре получил ещё одно свидетельство из архива НКВД. Из поднятых бумаг следовало, что в начале сентября 1941 года в Орёл для общения с Раковским был командирован некто Александр Рейхан. О важности этой птицы говорил тот факт, что информация о Рейхане была объединена в особое дело, в целях секретности разделённое на несколько независимых папок. Однако опытные архивисты сумели эти папки разыскать и соединить.

Из обнаруженных документов следовало, что после взятия немцами Орла Рейхан исчез, однако точно не погиб, поскольку 4 ноября 1941 года столичное НКВД зафиксировало телефонный звонок, который он невероятным образом сумел сделать из оккупированного гитлеровцами Ржева в коммунальную квартиру в Кисловском переулке. Следующее сообщение датировалось 19 января 1942 года и в нём сообщалось, что человек, назвавший себя Рейханом, обнаружен разведгруппой 365-й стрелковой дивизии и доставлен в штаб. Имелась и копия ответной шифрорадиограммы с требованием обеспечить Рейхана всем необходимым и дожидаться самолёта для его эвакуации в тыл.

Было совершенно очевидно, что человек по фамилии Рейхан после общения со Спиридоновой и Раковским имел при себе информацию исключительной важности, иначе бы за ним не посылали самолёты за линию фронта. Какого рода информацией он мог обладать, в документах НКВД не указывалось, однако у Фуртумова, знакомого с предысторией, не могло оставаться сомнений - речь шла о царских счетах и о ключах к ним.

Из последующих документов можно было понять, что никакой самолёт Рейхана не забрал, и носитель тайны продолжал оставаться при штабе окружённой 365-й дивизии. В докладной на имя самого Лаврентия Берии, датированной 15 февраля, сообщалось, что “из-за бессудного расстрела комдива Щукина М.А. не может быть уверенности в безопасности находившегося при его штабе тов.Рейхана,” в связи с чем предлагалось “десантировать подкрепление для прикрытия тыловой группы 29-й армии во время осуществления прорыва…”

Далее шли подшивки радиотелеграмм, отправленных в марте 1942 года в адрес штаба 39-й армии, которая продолжала удерживать значительную территорию южнее Ржева, и в чьё расположение под прикрытием присланного из Подмосковья десантно-штурмового батальона через Ерзовский лес удалось прорваться остаткам разгромленной 29-й армии, в том числе и 365-й дивизии… В депешах содержалось требование разыскать среди прорвавшихся Рейхана живым или мёртвым. Но судя по подшитым к делу ответам, эти поиски успехом не увенчались.

Наконец архивисты Фуртумова обнаружили датированный апрелем 1942 года совершенно секретный приказ об отправке во вражеский тыл двух бойцов 262-й дивизии НКВД с заданием на розыск всё того же Рейхана или оставшихся от него следов. Однако никакой информации о результатах этого рейда в архивах не оказалось. Было очевидно, что чекисты назад не вернулись, и теперь если где и могли сохраняться следы и документы, способные пролить свет на результаты той загадочной миссии, так только в местных музеях да в солдатских могилах под ржевскими соснами.

Будучи осведомлённым о высокой активности в местах былых боёв всевозможных “белых” и “чёрных копателей”, Фуртумов провёл совещание с вызовом в Москву представителей регионального управления внутренних дел. Местные полицейские подробно рассказали о “бизнесе на костях”, о чёрном рынке, на который попадают постоянно извлекаемые из земли военные артефакты, и о том, как им удаётся через агентуру этот чёрный рынок отчасти контролировать. Правоохранители также поведали о возникшем в последние годы особенном интересе “покупателей” из Германии к находкам, которые извлекаются в строго определённой полосе, ограниченной Мончаловским и Ерзовским лесами. Упомянули они ещё и о странном нераскрытом убийстве в лесу одного из местных мафиозо, случившемся в апреле.

Фуртумов сделал для себя необходимые выводы - и сразу же откомандировал в Ржевский район двух секретных сотрудников. Им была поставлена задача изучения экспозиций и запасников местных краеведческих музеев на предмет обнаружения документов штаба 365-й дивизии и лично Рейхана, а также установления контроля за местной “мафией”, промышляющей незаконными раскопками.

Таким образом работа, запущенная волей и энергией Геннадия Геннадьевича, продолжила осуществляться с неослабевающим напряжением и цепкостью ко всем деталям и обстоятельствам. Хотя, если говорить честно, после того, как поиски привели на ржевские просторы, министр определённо приуныл - ведь нужные документы вполне могли быть извлечены из земли некоторое время назад, и тогда молодая парочка, вооружённая именно ими, после посещения Швейцарии всё могла получить. Хорошо, если царские деньги попали в руки неопытных молодых персон - рано или поздно они обязательно где-нибудь с ними наследят, и тогда уж он-то точно своего шанса не упустит! Однако если юная парочка из России является лишь прикрытием опытных аферистов, в том числе - почему бы и нет?- тех же немцев, неожиданно проявивших к ржевским раскопкам необъяснимое рвение? Что тогда делать, где искать? И даже страшно подумать, если эти царские деньги однажды всплывут без его, Фуртумова, участия и контроля - это конец, конец карьере и конец всему…

Геннадий Геннадьевич был уже и не рад, что ввязался в эту тягостную и малоприятную историю, которую столь искусно подсунул ему старый хитрец генерал Могилёв, гениально сыграв на его честолюбии и собственной отставке! Временами он начинал задумываться над тем, как бы тихо и незаметно всю эту затею остановить и прикрыть…

Тем не менее, продолжая отдавать указания, он, помимо прочего, распорядился “пробить” московский адрес, на телефон которого в сорок первом году из оккупированного Ржева звонил Рейхан, а также адреса чекистов, которые вели шифропереписку и участвовали в розысках сгинувшего семь десятилетий назад таинственного носителя государственной тайны.

*

В середине июля, после недели ответственной и тщательной подготовки, в тверские леса отправились Алексей, Василий Петрович и Мария. Борис оставался в Москве для подстраховки и информационного обеспечения “разведгруппы”.

Основная задача, которую наши герои перед собой поставили, была той же, что и в апреле сорок второго - поиск следов Александра Рейхана. Разумеется, по прошествии семидесяти лет можно было надеятся найти сохранившиеся документы только чудом - причём, скорее всего, не в ходе раскопок, а в местных музеях или на руках у частников. В случае, если предполагаемые документы были переданы, например, в московские военные музеи или в Центральный архив Министерства обороны, стоило разузнать про входы и выходы, чтобы в последующем выйти на их след в новых хранилищах.

Все понимали, что вероятность успеха чрезвычайно низка, однако грандиозная важность задачи оправдывала любые трудности и лишения. Было решено, что работа под Ржевом будет продолжаться сколь угодно долго - хоть до конца лета или даже несколько лет подряд.

Cложность состояла ещё и в том, что заниматься поисками гласно и открыто было нельзя: любые сколь-либо системные и масштабные поисковые работы в местах бывших боёв должны были либо санкционироваться органами власти, либо проходить под тем или иным контролем местной “мафии”. Оба варианта не годились, особенно второй - Алексей с Петровичем прекрасно помнили, как в первый же день своего невероятного воскрешения умудрились прикончить местного криминального главаря, оставив на его “Гелентвагене” отпечатки пальцев. Более того, они успели засветиться на местном рынке, ну а что самое неприятное - Алексей побывал в отделении полиции, где едва не был арестован и откуда в полном соответствии с законом жанра ему пришлось бежать.

Во время подготовки экспедиции Мария высказала мысль, что ради безопасности стоило бы нанять кого-либо со стороны - благо, денег для вознаграждения охотников было хоть отбавляй,- однако от этой идеи пришлось отказаться из-за сложности и риска утечки важной информации. К тому же никакие наёмные подручные не могли опираться на невосполнимую память прежних событий и интуицию.

Борису не составило труда выяснить, что затюканный неурядицами и кредиторами Виталик, с которым они повидались на вечеринке у Гановского, владеет в нужном районе небольшой агрофирмой с охотничьим хозяйством и с превеликим удовольствием готов обеспечить своим новым друзьям проживание и помощь. По широте душевной он был готов организовать всё бесплатно, и Борису стоило немалых усилий убедить Виталика принять деньги, столь необходимые в его бедственной финансовой ситуации.

Для того чтобы минимизировать к себе внимание, экспедиционеры решили прибыть на место в пятницу вечером вместе с потоком дачников, туристов и местных жителей, работающих в Москве и возвращающихся на выходные домой. Для поездки и передвижения по району поисков Борис за полторы тысячи долларов приобрёл на авторынке видавшие виды, но вполне исправные “Жигули”. Для обеспечения связью он купил в переходе метро несколько заведомо краденых (pardon!) телефонов с анонимными картами, которые могли работать без регистрации несколько недель.

Дорога из столицы по пятничным пробкам заняла едва ли не полдня, поэтому, добравшись поздним вечером до охотничьего домика в роскошном сосновом бору, вместо запланированного рабочего совещания решили с толком отужинать на свежем воздухе и идти спать. Утро вечера, как известно, мудренее, да и война планы покажет!

Наутро за завтраком обсудили порядок действий. Петрович настоял, чтобы Алексей, побывавший в местной полиции и даже успевший заработать обвинение в убийстве, оставался на базе до выяснения всех обстоятельств и от греха подальше. Сам же он решил отправиться на тот самый рынок, на котором они объявились почти три месяца назад в такой же точно субботний базарный день.

Алексей попытался настоять и на своём участии в вылазке, намереваясь изменить внешность с помощью новой причёски и накладных усов. Но Петрович его разубедил, напомнив, что труженики внутренних дел всегда отличались феноменальной памятью на лица и особенно на глаза, так что рисковать - себе дороже. Тем более что эффектный апрельский побег Алексея для многих местных служивых должен был стать чёрным днём, и потому любое сомнение или подозрение на встречу со своим обидчиком они будут трактовать решительно не в его пользу.

Петрович укатил в городок на велосипеде, и Алексею с Марией ничего не оставалось, как изучать окрестности охотбазы и строить планы на ближайшие дни.

Прогулка по окрестностям принесла двойственные впечатления. Тепло и свежесть солнечного утра, сочная листва и густой запах трав, восходящий с полей вместе с остатками тумана и растекающийся по веками обжитой и исхоженной земле, в представлении Алексея совершенно не сочетались с её безлюдностью и запущенностью. Упругий и звонкий воздух, доносивший до ушей самые отдалённые звуки, не сообщал ничего, чтобы могло выдать хоть какую-то жизнь среди серо-тёмных развалин разбросанных в отдалении деревень - ни выкрика, ни скрипа колодца, ни собачьего лая. За пятнадцать или двадцать минут по дороге проехали лишь две машины, да на отдалённом берегу речушки образовалась крошечная группа не то рыбаков, не то прикативших на пикник горожан.

Перемещаясь доселе по Москве или по многолюдным пригородам, Алексей подобного запустения ещё не видел и не предполагал, что эти благодатные и густонаселённые прежде места окажутся столь обезлюдившими. Он высказал мысль, что запустение должно быть, вероятно, связано с последствиями происходивших на этих самых полях ожесточённейших сражений,- но Мария сразу же его переубедила, ответив, что деревни начали вымирать значительно позже, с начала семидесятых. “Однокомнатный барак на городской окраине, в котором есть горячая вода и тёплый туалет, для людей оказался в разы предпочтительней всего этого простора и красоты!”— объяснила она. И потом, сославшись на мнение брата, добавила, что путь социального развития человека в сегодняшней России прост и прям: старики доживают свой век в деревнях, дети перебираются в областные города, пусть даже и в бараки, внуки - внуки уже штурмуют Москву, ну а правнуки, получая относительно сносное образование и разучивая языки, мечтают навсегда Россию покинуть.

— Тогда выходит, что у нас нет будущего?— спросил Алексей, помрачнев.

— Да, выходит, что нет. Хотя полным ходом идёт замещение вымирающих русских переселенцами с Востока. Приедет такой вот из Средней Азии, помашет два месяца метлой в Москве - и у него уже есть на руках деньги, чтобы купить здесь за гроши развалюху, которая по документами считается вполне законным жильём, после чего прописаться в ней и со временем сделаться новым гражданином России…

— Ну а потом? Что будет с ним потом? Его дети, наверное, тоже захотят жить в областном городке, внуки устремятся в Москву, а правнуки - за кордон. Неужели это так?

— Так, именно так…

— Да… но ведь это же глупо и нелогично! Иметь такую роскошную землю - и стремиться туда, где нет земли, нет чистого воздуха, где тебя делают ничтожным, но при этом самодовольным винтиком!.. Если это всё так, то люди, наверное, сошли с ума.

— Разумеется. Однако для большинства сумасшедшими являемся именно мы с тобой, поскольку хотим этот порядок хоть в чём-то изменить.

— Всё равно не понимаю… Страшно представить, каким количеством крови полита эта земля, вот именно эта самая земля, что сейчас у нас под ногами! Мне даже страшно заглядываться на траву и цветы, потому что я вижу, как они прорастают из человеческого праха, рассыпанного здесь повсеместно… А сколько боли и отчаянья вместило в себя это пространство, каждая его пядь, каждый объём воздуха, окружающий нас! И выходит - всё напрасно? Всё зря?

— Выходит, что да,— снова согласилась Мария, остановившись и силою надломив подвернувшуюся под руку ветку.

Алексей предпочёл не отвечать. Он выбрал на пригорке место посуше, сел на землю и закурил.

— Я всё-таки думаю,— спустя некоторое время продолжил он,— что я был прав, когда однажды говорил, что все наши беды происходят оттого, что мы не верим в свои силы и живём по программе, придуманной за нас. Имея такую землю и всё необходимое для жизни самостоятельной и прекрасной, мы веками пребываем в зависимости от посторонних и преклоняемся перед их жалкими фетишами. Но самое парадоксальное состоит в том, что то дело, которым мы занимаемся сейчас - оно нисколько не сокращает этой роковой зависимости! Если, в конце концов, мы добудем эти царские векселя и сможем с их помощью развернуть мировые банки в сторону нашей страны - мы лишь усилим эту нашу зависимость и несамостоятельность. Немного облегчим путь для тех, кто собирается отсюда бежать.

— Ты предлагаешь остановить поиски?— донеслось из-за спины.

— Нет,— ответил Алексей не оборачиваясь и выдыхая горький дым.— Коль скоро это наша работа и наш долг, то мы должны идти до конца. Сделаем дело - потом разберёмся.

— А вот что бы ты сделал, когда добьёшься победы?

— Не когда, а если,— поправил Марию Алексей.— Если добьюсь - то, прежде всего, устрою так, чтобы ты могла выступать на сцене без обязательств и унижений. Затем - затем пускай Петрович доводит до ума свою помидорную ферму. Что же для себя предпринять - не знаю. Наверное, чтобы заниматься наукой и прочим творчеством, мне придётся купить себе документы: дипломы, разные справки - но сейчас же всё продаётся! Ну а с остальным - остальное отдадим народу и государству. Придумаем, как лучше это сделать, и отдадим. Без остатка, всё! Пусть, если захотят, строят здесь новую страну. А если строить не в состоянии - то пусть на эти деньги сваливают отсюда и переселяют за границу всю Россию целиком, пусть! Денег будет много, на всех хватит! И тогда наша старая страна, эта наша прекрасная прежняя Россия, останется памятником всему тому, что здесь когда-то было и прошло навсегда. Память ведь тоже чего-то стоит! И пусть эта земля пребывает, как сегодня, чистой и неосквернённой как можно дольше. До тех пор, пока сюда не придут другие люди и не оживят её.

— И тебе не жалко?

— Нет. Ведь если всё, о чём мы говорили, всё - именно так, то и не должно быть жалко! Жалко тех, кто сложил здесь голову, и особо жаль конкретно того, кто погиб здесь вместо меня… Но память лучше не трогать, чем осквернять… А вообще-то, Маш, у меня сейчас такое ощущение, что мы, приехав в эти места, занимаемся здесь ничем иным, как прекращением истории. У меня железное предчувствие, что документы Рейхана мы обязательно найдем. А раз так - то раскроем, наконец, всю эту с потрохами тысячелетнюю тайну, из-за которой мы до сих пор самих себя не понимаем!

— Но ведь тогда может начаться и новая история?— лукаво усмехнулась Мария.

— Если ты, Маш, видишь во главе этой истории человека типа меня, то ты точно ошибаешься. Наполеона или Ленина из меня не выйдет, да и вообще кто я такой для публичной деятельности - с липовыми документами и инфернальным прошлым? Других Наполеонов я также вокруг не замечаю. Ну а раз так, если не предвидится предводителя, способного сообщить истории новой поворот, то и не будет истории вообще.

— Круто ты… Но тогда действительно нужно все поиски остановить и не рисковать. Тем более если история по любому завершится без нас?

— Но если так рассуждать, то и жить не надо,— угрюмо ответил Алексей.— Хотя мы ведём спор ни о чём! Наша персональная история пока не завершилась, и нам не дано знать, когда это произойдёт. Лично меня пятнадцать миллиардов счастливым не делают. Поэтосу остановиться и жить тем, чего мы уже достигли, было бы верхом мещанства.

— Значит, конец придёт не скоро,— произнесла в ответ Мария.

— Как в “Житии” протопопа!— улыбнулся Алексей.— Опальный Аввакум оставил замечательную запись по дороге в сибирскую ссылку - их гнали по замёрзшей реке, сквозь торосы, и его попадья, не выдержав, взмолилась: “Долго ли, отче, муку сию терпеть?” А он ей в ответ: “До самыя смерти!” И тут же слышит согласный вздох: “Добро, Петрович, ино ещё побредём”. Так же вот и мы - ино ещё побредём! Надо бы не забыть эту историю Петровичу рассказать!

— Между прочим, прекрасные и очень сильные слова! Хотя сейчас и невозможно представить, чего ради стоило так убиваться.

— Согласен, нам не понять. Однако для Аввакума не было дела более важного, чем то, что он тогда творил. У каждого человека в жизни подобное дело должно существовать. Взять хотя бы тебя, Маш: в твоём распоряжении сегодня, считай, уже всё есть - любые деньги, возможности… Запросто сделаем так, чтобы ты пела на любой сцене мира. Можно собраться и немедленно отсюда уехать. Тем не менее ты остаёшься. Ради чего?

Мария замерла - и помолчав, произнесла решительно и отчасти надменно:

— Может я и дура, но я бы хотела, чтобы в моей стране у меня было больше слушателей. Чтобы не кайфовало быдло под мерзкий шансон!.. И ещё - чтобы не разгуливали по этим прекрасным зелёным полям отморозки, что заявились к нам в прошлый раз, и Петровичу пришлось прогонять их с автоматом! Ведь это порочный круг, Алексей - они ведут себя так непотребно потому, что им приятно знать, что мы их боимся. А на самом деле - они ненавидят и боятся прежде всего себя: таких ничтожных, затюканных, обречённых и оттого готовых мстить всему миру! Вот я бы и хотела сделать наших людей немного получше… А ты как думаешь?

— Я считаю, что ты полностью права. Серьёзно. Когда в средневековой Германии обанкротились схоластика с алхимией, а современная индустрия ещё не родилась, люди придумали спасаться поэзией и музыкой. Поэтому те деньги, которые мы найдём и сможем обрушить на страну, было бы здорово употребить на пользу хотя бы одной культуры. И тогда, может быть, конец истории немного отодвинулся бы.

— Чтобы дать доиграть все симфонии Гайдна!— рассмеялась Мария.

— Безусловно. Но Гайдн слишком прост. Тогда уж лучше Брукнера!

— Молодец, Лёшка! Ино ещё побредём, так?

— Только так!

Продолжив прогулку, они возвратились на базу после обеда, и почти сразу услышали у крыльца велосипедный скрип и шаги вернувшегося Петровича.

Петрович доложил, что рекогносцировка прошла результативно: сезон фронтовых раскопок в разгаре, из-за неких “немцев”, слухи о которых множились ещё весной, на местном рынке “копанины” царит оживление и повышенный спрос, заправляет всеми этими делами, разумеется, “мафия”, а у немногочисленных легальных поисковиков, которые считаются чем-то вроде прежнего комсомола, на днях в лесу порезали палатки. Музея краеведческого в городке нет, ближайшие - в Ржеве, Нелидово и Твери, однако крайне маловероятно, что там могут сохраниться документы невоенного характера. Правда, имеются местные так называемые “жучки”, скупающие малоценные “небоевые” находки, в том числе и документы, для последующей перепродажи коллекционерам.

Таким образом, заключил Петрович, правильнее всего - выходить непосредственно на “жучков”. Для этого нужен проводник, и не может быть проводника лучше, чем одноногий инвалид Ершов, герой войны в Афганистане и местный юродивый.

Алексей сразу же вспомнил колоритного баяниста с рынка, который помог бежать из полицейского участка, и немедленно поинтересовался, как возможно с ним повидаться.

— Пока никак,— ответил Петрович, насупившись.— За ту нашу историю получили по мозгам все без исключения местные начальники. Но поскольку поймать нас не вышло, то Ершова схватили как пособника. Должен же кто-то был понести наказание!

— Как это мерзко!— не удержалась Мария.

— И что же затем произошло?— мрачным голосом спросил Алексей.

— А произошло то, что Ершова взяли не с поличным, а с чужих слов, поэтому уголовной статьи пришить ему не удалось. Но они всё равно с ним поквитались, объявив сумасшедшим.

— То есть как сумасшедшим? Для этого же должен состояться суд, а что за суд, если дело развалилось?

— У нас можно и без суда. Мне поведали на рынке, что на концерт, который ветеран закатил сразу же после своего освобождения из следственного изолятора, вызвали врачей, и те упекли его за буйство.

— И где же он теперь?

— Известно где! В местной дурке. И нам предстоит его оттуда изъять!

Отныне все усилия были употреблены на разработку операции по освобождению ветерана. Алексей с Петровичем, выехав на машине, быстро разыскали психлечебницу на глухой окраине наполовину вымершего посёлка и затем, стараясь не привлекать внимания, осмотрели и изучили все окрестности и дороги. Печальное заведение размещалось в покосившемся двухэтажном деревянном бараке жалкого вида, однако было окружено забором с колючей проволокой и имело, по-видимому, неплохую сигнализацию.

Вечер посвятили обсуждению плана вызволения. Сразу пришлось отмести варианты вооружённого налёта или похищения Ершова путём обмана медперсонала, поскольку любое полицейское преследование, спровоцированное срабатыванием сигнализации или нажатием тревожной кнопки, было чревато непоправимыми последствиями. Мария предложила было вызвать ложную тревогу, сообщив по одному из незарегистрированных телефонов о пожаре или бомбе - пациентов бы тогда вывели на улицу, откуда Ершова можно было незаметно увести,- однако сама же этот план и отозвала, засмущавшись и пожалев несчастных больных. Петрович начал было предлагать чрезвычайно сложный проект организации ложной межбольничной перевозки, для чего требовалось где-нибудь заполучить карету “Скорой помощи” или разукрасить “жигуль” под санитарный фургон,- однако вскоре махнул рукой и оставил эту затею.

Зато Алексей, в достаточной степени освоившийся в новой жизненной реальности, предложил план циничный и простой: представиться родственниками и забрать ветерана за взятку - например, для свидания с престарелой тётушкой или на свадьбу племянницы. План был принят, и на следующий день - благо это было воскресенье, когда пациентам дурки были разрешены свидания,- Петрович навестил незадачливого сидельца и во время короткой прогулки обо всём с ним договорился. Попутно незаметно передав ему мобильный телефон, настроенный на почти бесшумный звонок.

В это же время Мария, прикинувшись безутешной племянницей ветерана, сумела выяснить, кто из докторов дежурит в ночную смену, и попыталась завязать знакомство. Однако равнодушная и всех подряд презирающая худосочная старая врачиха категорически не шла на контакт и даже отказалась от пятитысячного вознаграждения.

Было ясно, что смысла повышать ставки больше нет, самая глухая и бестолковая для казённых учреждений ночь с воскресенья на понедельник неумолимо приближалась, и план вызволения Ершова, с которым было лучше не тянуть, находился под угрозой срыва.

“Ночью врачиха закроется в ординаторской и напьётся до беспамятства”,— высказал своё мнение Петрович. Если это так, то единственной помехой становился престарелый охранник, дежурящий на входе. Коль удастся охранника отвлечь, то путь ветерана к свободе будет открыт.

К новой операции пришлось готовиться на ходу. Ещё накануне в субботу наши друзья освоились на охотбазовской конюшне, предполагая во время своих поисков перемещаться по лесистому бездорожью не за рулём, а верхом. Теперь же кавалерийский рейд на дурку становился спасительной альтернативой поездке на машине - перекрытым по тревоге шоссе далеко не укатишь, а верхом по буеракам можно легко уйти от любой современной погони. Топографический план местности Петрович помнил наизусть с сорок второго года, а проблему с транспортировкой в седле безного пассажира взялся решить Алексей. Как выяснилось, ещё в тридцать пятом он получил разряд в конном клубе общества “Динамо”.

До дурки от охотбазы было километров семь. Выдвинулись в сумерках, чтобы прибыть на место, когда достаточно стемнеет. Благополучно преодолев дистанцию к назначенному часу, Петрович и Мария спешились и скрытно стали у густых зарослей в выбранной для наблюдения точке. Алексей же, осмотревшись с дальнего края раскинувшегося от дороги некошеного поля, решительно тронул поводья, пересёк поле резвой рысью - и лишь в самый последний момент, уже перед воротами лечебницы, перейдя на шаг, возник перед изумлённым привратником волнующим и завораживающим видением.

Алексей имел намерение мирно, словно заблудившийся в нестрашной июльской ночи верховой турист, о чём-нибудь спросить у сторожа, и лишь затем принимать решение, как поступать. Планировалось отвлечь старика на разговор, чтобы тем временем Петрович мог сообщить ветерану о начале побега, и уже только затем, поставив служивого перед свершившимся фактом, отобрать ключи и освобождать Ершова. Самым крайним вариантом было зажать дедуле рот и силою отворить решётку-дверь.

Однако произошло нечто непредвиденное. Завидев всадника на огромном серо-соловом коне, надвигающегося в ореоле восходящего лунного диска, охранник, едва успев сделать шаг за калитку, лишился дара речи и спустя мгновение рухнул на землю без чувств.

Алексей спешился и попытался привести его в сознание. Тем временем со стороны приоткрытой двери подъезда раздался тихий стук - это спустившийся из своей палаты Ершов подавал знак, что находится вблизи решётки.

Продолжая трясти охранника за щуплые старческие плечи, Алексей даже не заметил, как возникший рядом Петрович деловито извлёк из кармана его камуфлированной униформы увесистый ключ, с помощью которого отпёрли замок и вывели ветерана на волю. Дверь сразу же затворили, а ключ вернули. Работу по оживлению охранника, который оказался в немалом подпитии, Алексей передоверил подоспевшей Марии, а сам помог инвалиду вскарабкаться в седло и закрепить тяжёлый костыль.

Вскоре дед пришёл в сознание. Мария шёпотом успокоила его, напоила водой из фляги и засунула за воротник тельняшки двадцать или даже тридцать тысяч рублей. Сторож поднялся, фыркнул, и не издав более ни единого звука, заковылял к своей каптёрке.

Спустя минуту ни стук двенадцати копыт, ни треск сминаемых веток более не нарушали печального и сонного покоя, вновь сомкнувшегося над мрачной крышей, под которой продолжали тихо догорать чьи-то потерпевшие крушение жизни. И только неверный лунный свет, от которого холодным белым огнём разгорались зловещие остроконечные секиры колючей проволоки, мотками наброшенной поверх забора, продолжал напоминать об иллюзорности и недолговечности этой тишины.

*

Вызволенный из неволи ветеран Ершов оказался в высшей степени ценным помощником и просто отличным компаньоном. Ему было известно абсолютно всё, что делается в районе, а если что известно не было, то он всегда мог разузнать по одному ему ведомым каналам. Благодаря Ершову Алексей с Петровичем сумели побывать у нескольких авторитетных местных коллекционеров, своими глазами видели, как энтузиасты вытаскивают из болота лёгкий танк, а также изучили “криминальные новости”. Последние были не весьма утешительными: хотя апрельского беглеца, назвавшегося Алексеем Гурилёвым, полицейские не решились объявлять в официальный розыск, во всех отделениях на него имелись неформальные ориентировки, а оскорблённые стражи закона почитали за честь и долг изловить дерзкого обидчика.

Требовалось действовать максимально осторожно. К счастью, охотбаза Виталика являлась неприкосновенным островком, куда посторонние не заходили.

Как-то за ужином, который подавали в эффектной dining-избе, срубленной из светящихся янтарным золотом отполированных брёвен, с обилием дорогих украшений, бронзы, многочисленными чучелами, медвежьими шкурами и свисающими вниз рогами, Алексей поинтересовался: каким образом такой восхитительный уголок удаётся сохранять в неприкосновенности посреди окружающей разрухи и, мягко выражаясь, всеобщего правового нигилизма? Ветеран Ершов ничтоже сумняшеся объяснил, что “это место отмазано и закрышёвано” прежними хозяевами-бандитами, так что теперь, кто бы им ни владел, гости могут чувствовать себя здесь в полной безопасности. Было немного грустно свыкаться с мыслью, что немногочисленные островки порядка и покоя в стране требуют столь своеобразной протекции. Но, с другой стороны, эта охотбаза, словно средневековый феод, служила для всех удобным кровом и надёжной защитой.

К самому Ершову у правоохранительных органов официальных претензий вроде бы не имелось - подумаешь, сбежал человек из психушки, пусть врачи следят и лучше кормят!- однако и ему приходилось соблюдать конспирацию. После того как в один из дней Петрович заподозрил за машиной слежку, и Алексею стоило немалых сил от неё уйти, автомобильные выезды пришлось резко ограничить, госномер - сменить, а саму машину - залепить густым слоем грязи, несколько раз прогнав через большую жирную лужу.

Поэтому очень скоро верховые поездки превратились из варианта красиво отдохнуть в основной способ перемещения. Алексей с Петровичем поодиночке, вместе или в компании с Марией объездили практически все те места, где им полагалось работать в апреле сорок второго. Со временем ездить верхом освоился и Ершов - несмотря на отсутствие ноги ниже колена, он прекрасно держался в седле и иногда выкидывал с лошадью такие кренделя, что у Марии, привыкшей к аристократическим пассажам и пиаффе, волосы вставали дыбом. А когда ветерану заказали и оплатили изготовление сказочного заграничного протеза, тот ещё больше поверил в свои силы, расцвёл и отныне стремился исключить в своём поведении любую мысль об ущербности.

Следует отметить, что доверительность отношений, установившихся с Ершовым, была связана ещё и с тем, что ветеран совершенно спокойно признавал в Петровиче и Алексее выходцев из далёкого фронтового прошлого и даже не интересовался, как такое у них удалось. Получалось, что столь поразившая в апреле невозмутимость, с которой он выслушивал в кафе сделанное Петровичем сумбурное представление, не была результатом умопомрачения или влияния алкоголя. Алексей, всегда противившийся мистике, сделал для себя неожиданное открытие: десять-пятнадцать тысяч обывателей, ныне живущих на клочке земли, где закончили свой путь под миллион душ, не могут не иметь сродства с прошлым и не испытывать его повседневного влияния. И каждый день, пока он находился здесь, убеждал его в этом всё больше.

Так, повариха рассказывала, что к ней и к ещё одной её подруге достаточно часто по ночам заявляется немецкий солдат с закопчённым лицом и наполненной до краёв кружкой, которую он держит в полусогнутой руке; он просит напоить его и отказывается уходить, доколе эту просьбу не удовлетворят,- однако как только ему кивают на его на наполненную до края кружку, немец вливает её содержимое себе в глотку и тотчас же вспыхивает, словно факел. А егерь поведал словно о чём-то будничном и очевидном, что если задремать в засидке, то можно увидеть двух красноармейцев: один в наушниках, другой - с расстёгнутой полевой сумкой, оба медленно идут навстречу и просят, чтобы им “дали связь”. И что если указать им в сторону Седнёво, где когда-то находился штаб,- то они кивком головы выкажут благодарность и бесшумно удалятся в указанном направлении…

Благодаря знакомствам и всезнанию Ершова нашим искателям удалось не только побывать на многочисленных тайных и полутайных раскопках, но и в местах, где хранились поднятые из-под земли предметы войны. Один раз их даже завели в сарай, где молчаливые цверги с закрытыми лицами чистили и приводили в рабочее состояние огнестрельное оружие,- хотя подобного рода предметы интересовали Алексея менее всего. Нужны были документы и личные вещи, причём не только военного, но и гражданского происхождения.

Об интересе, который с прошлого сезона к ржевским раскопкам выказывают некие покупатели из Германии, здесь талдычили практически все. Несколько раз нашим друзьям удавалось инкогнито повстречаться с теми из местных, кого здесь называли “купцами”, представляющими иностранных заказчиков. Удалось выведать, что иностранцев прежде всего интересуют сохранившиеся документы - блокноты, дневники, уцелевшая штабная переписка и тому подобные вещи, причём отчего-то находимые на участках, где стояли советские части. Временами Петровичу удавалось даже проникать в схроны, где копатели держали приготовленное для демонстрации “барахлишко”, и выдавая себя за одного из “купцов”, внимательно его пересматривать.

Зримое появление конкурентов в другой раз не вызвало бы столь острой обеспокоенности, однако в голове у Алексея необъяснимая активность иностранных покупателей “копанины” сразу же соединилась с чередой странных и труднообъяснимых событий, приключившихся в Австрии. Паннонский луг, Каплицкий, демоническая рыжая Эмма, желавшая выведать пароль,- всё это могло быть не случайным недоразумением или желанием мошенников поживиться за счёт “богатеньких русских”, а частью некого более масштабного плана. Но в таком случае цель этого плана должна быть той же, что и у них - поиск доступа к счёту, где хранятся оставленные русским императором закладные всемирного богатства!

Да, так, скорее всего, и есть. Тогда в ту же канву ложится и неожиданное преследование в Хорватии, от которого они едва ушли, и несколько неприятных моментов, подмеченных Алексеем на московских улицах после возвращения из-за границы, которые запросто могли означать чьё-то негласное наблюдение за ним. Совпадений и подозрений становилось слишком много, поэтому нужно было спешить, усиливать поиски или, наоборот, чтобы не случилось непоправимого, уносить отсюда ноги.

Положение осложнялось тем, что никакой защиты, кроме госпожи удачи, у Алексея с Петровичем не имелось: наполовину фальшивые паспорта, незакрытое розыскное дело и, конечно же, отсутствие вменяемой биографии напрочь исключали любую помощь со стороны государства, в интересах которого они вели работу! При этом самым скверным было даже не ревностное желание местных полицейских Алексея изловить, а отсутствие биографии.

Ведь человек без паспорта, как известно, защищён хотя бы законами гуманизма, а вот человек без биографии - кто он?- разговаривающее ничто, оживший призрак, тень теней? Если в руках нет бумажки, которая в понятной форме подтверждала бы прошлое, то и будущего, каким бы реальным и ярким оно ни рисовалось, никто и ни за что не признает! Банкир Шолле, признавший довоенный паспорт Алексея, да ближайшие друзья - счастливое исключение; но даже если таких, как они, наберётся под хорошую команду единомышленников, то всё равно для общества он по-прежнему будет оставаться вне закона и разумения. Ибо их с Петровичем можно не просто безнаказанно убить, но и стереть о них всякую память, поскольку нельзя помнить того, чего не существовало…

Будущее для человека заведомо более значимо, чем прошлое, однако прошлое всегда оказывается сильней, ибо оно уже проходило под солнцем и, стало быть, в полной мере реально, в то время как будущее - нет. Наверное, в этом-то и заключаются основное противоречие мироздания и главная загадка бытия. Во всяком случае - загадка их с Петровичем бытия нынешнего, столь эксцентричного и невероятного, чтобы в него можно было поверить.

Постоянно думая обо всём этом, Алексей разрывался между страстным желанием денно и нощно наращивать усилия по поиску злополучных бумаг и необходимостью проявлять крайнюю осторожность. Чувство опасности, словно тяжёлая ноша, стало не на шутку тормозить и временами останавливать работу. Приходилось снова и снова изображать из себя туристов или рыбаков, без прежнего удовольствия жарить опостылевшие шашлыки и даже распевать песни заодно с хмельной компанией, прикатившей на охотбазу в выходные.

— Шлам!.. Один только шлам!— в сердцах выговаривал Петрович, когда осмотр новой порции вселявших надежду артефактов завершался очередной неудачей.

Иногда руки опускались, и сознание наполняла мысль, что шансы найти архив Рейхана спустя семьдесят лет, за которые в эту землю вошёл и просочился сквозь все её трещины и поры столп дождевой воды и талого снега высотою за пятьдесят метров, не просто близки к нулю, но нулю и равны. На одной чаше весов лежала призрачная надежда добиться успеха, на другой - усиливающаяся с каждым днём опасность, помноженная на риск лишиться всего, что удалось достичь.

Если бы на добытые пятнадцать миллиардов - как ещё в первый день поисков предложила Мария - выстроить по всей России тысячи концертных залов и сотни консерваторий, то жизнь бы уже считалась прожитой не впустую, и тогда наплевать, что кто-то может не захотеть признавать её сущность и данность… Можно потратить доллары на школы, больницы, на помощь сиротам - всё лучше, чем ложиться спать и просыпаться с мыслью о провале, аресте или о том, что доступ к добытому попадёт в руки проходимцев, коррупционеров и гангстеров. Хотя и вполне понятно, что долго пользоваться им по своему усмотрению они не смогут, поскольку жулики более высокого класса вроде Каплицкого быстро увлекут их в свой оборот и заставят играть по собственным правилам - так что и тут надо спешить, спешить…

Алексей чувствовал, что подобные же мысли бродят и в умах его друзей, поэтому отправляясь каждый день в леса, по схронам и скупкам все они, пусть и не желая того показать, ждут, что он однажды возьмёт - и отдаст наконец спасительную команду “Стоп!” А он, словно бездушный автомат, этот неведающий жалости лейтенант госбезопасности, не думая ни о последствиях, ни об альтернативах, только и знает, что гонит и гонит себя и остальных на скорую и верную погибель… Однако очередной день поисков вместе с усталостью и разочарованиями приносил и новые надежды, следуя которым Алексей придерживал и всякий раз откладывал на потом решение сворачиваться и уезжать.

Скорее всего, подобное решение виделось ему даже не позорным отступлением и дезертирством, а обрушением и гибелью всего того фантастического будущего, которое он уже успел возвести в своих мыслях и мечтах. А коли так, то добровольный выход из боя означал бы согласие на самоубийство.

Ещё одной нехорошей особенностью их работы, которая практически без перерывов шла уже три недели, являлась невозможность увидеть хоть какие-нибудь признаки, что поиски идут в верном направлении. Необходимый результат мог либо прийти, либо не прийти, промежуточные состояния исключались. В подобных условиях продолжать верить в успех становилось сродни духовному подвигу, на который, как известно, в обыденной жизни не следует делать ставку.

А тут ещё начали поступать новости просто-таки пугающие. От Ершова пришла весть, что в районе уже несколько недель негласно трудятся какие-то два “москвича” - официально приехавшие по линии Министерства культуры, однако больше похожие на людей из органов. Было известно, что они перевстречались со всем полицейским начальством, с бандитами, музейщиками и даже с городскими сумасшедшими, и ветерану стоило немалых трудов, чтобы увернуться от их навязчивого внимания.

Второе скверное известие, на этот раз из Москвы, привёз на выходных Борис: ужиная дома один, он обратил внимание, что репродукция картины Репина “Бурлаки на Волге”, которой в своё время наспех прикрыли развороченную нишу от вскрытого Алексеем тайника, висит на стене немного перекошенной. Возникло подозрение, что в квартире кто-то незаметно побывал. Приглашённый Борисом частный детектив подтвердил эти сомнения, обнаружив с помощью прибора “локализованные излучения”, но не сумев, правда, найти сами “жучки”. Алексей посоветовал Борису немедленно переселиться к кому-нибудь из друзей, однако тот, всё взвесив, решил продолжать ночевать дома и изображать привычный образ жизни, так как иначе рисковал оказаться в “крутой разработке”.

Становилось очевидным, что вести молчаливое пока что противостояние им приходится не с бандитами или иностранцами, а с собственным государством. А с государством, как известно, шутки плохи.

Нетрудно представить, в сколь тяжёлой обстановке началась для нашей экспедиции первая августовская неделя. Тревога, подавленность, близость к отчаянью - все эти слова лишь отчасти способны передать смятенное состояние их духа. Ночи стали заметно длиннее и темней, а обильная утренняя роса напоминала о скоротечности лета, которое, стартовав с беспримерных ожиданий, медленно скатывалось к рутине, лишающей надежд. Несмотря на внешнюю бодрость, силы таяли на глазах.

И вот в один из этих невесёлых вечеров, словно яркая вспышка, блеснул в руке у Петровича полиэтиленовый пакет, внутри которого угадывался ржаво-зелёный тубус от немецкого противогаза. Не обращая внимание на осыпающуюся на скатерть сухую грязь и налипшие кусочки хвои, Петрович с усилием отогнул притёртую крышку и аккуратно извлёк изнутри свёрнутую общую тетрадь в ветхом миткалевом переплёте.

Медленным движением он протянул тетрадь Алексею:

— Проверяй. Только бери осторожно, рассыпается…

Отогнув задубевший лист обложки, Алексей сразу же понял, что в руках у него - едва ли не тот самый документ, который они искали. Первыми словами, которые он прочёл, являлся кусок фразы “..из бухгалтерии Н.К.Ф.”, а далее следовал некий денежный расчёт. Вчитавшись внимательнее, он уяснил, что первая страница содержит запись командировочных, полученных в бухгалтерии Наркомфина “в день 12/IХ-41”, и предназначены эти командировочные в сумме 3526 рублей 13 копеек были для поездки не куда-нибудь, а в город Орёл, “в Облуправление НКВД”.

— Ты думаешь - оно?— осторожно спросил Алексей, всё ещё не веря в успех.

— Я помню, что гражданин, которого мы ищем уже семьдесят первый год, был командирован Наркомфином в Орёл, и именно в Орле коротал в тюрьме свои последние дни несчастный Раковский. Для чего-нибудь другого - слишком много совпадений.

Петрович поведал, что неутомимый и вездесущий ветеран нашёл выход на одну здешнюю “буржуйку”, в гараже у которой хранились предметы, украденные в прошлом году из областного музея и до сих пор не распроданные. Алексей тоже был наслышан об этой нашумевшей истории, однако даже не допускал, что музейные экспонаты могут выставляться в воровских схронах. Хотя если разобраться, то сараи “чёрных копателей” вряд ли чем будут лучше - все крадут, только по-разному!

Большая часть ночи прошла без сна: Алексей страницу за страницей осторожно пролистывал тетрадь. Мария сидела рядом, и от поднимающегося вала радости боялась заговорить и даже сильнее вдохнуть; довольные же Петрович и ветеран о чём-то еле слышно беседовали в стороне. Сомнения исключались: на столе лежал документ, оставленный тем самым человеком, следы которого они искали. Правда, страницы были сильно повреждены и местами слиплись, отчего читать залпом было нельзя, и оттого невозможно было понять, содержится ли в них заветная информация, сообщённая Раковским, и сообщил ли высокопоставленный узник что-либо вообще.

Требовалось немедленно уезжать в Москву, чтобы разделить скальпелем и просканировать все до одной страницы с целью гарантированного сохранения и расшифровки проблемных мест.

Однако сразу же встал вопрос: вдруг в схроне остаются другие важные артефакты? Чтобы заполучить тубус, Петрович отдал хозяйке всю прихваченную с собой наличность и не смог забрать многое из того, на что положил глаз - полуистлевший блокнот, колоду карт, исписанную химическим карандашом, несколько красноармейских книжек, обрывок старого журнала… Требовалось во что бы то ни стало проинспектировать хранящиеся в “блатхате” вещи и выкупить с запасом всё, что могло иметь отношение к их делу.

Заснув буквально на несколько часов перед рассветом, Алексей с Петровичем выехали, дабы не светиться в здешних окрестностях, в соседнее Нелидово, где через банкомат сняли сто тысяч рублей - предельную сумму наличных, которую согласилась выдать провинциальная сберкасса.

Когда ближе к полудню они подкатили к большому каменному дому “буржуйки” с кованной оградой и огромным крытым двором, совершенно не вязавшимися с нищетой и запущенностью остального посёлка, Алексей хмуро посетовал, что “ради хорошего дела приходится идти на поклон к воровкам”, выкупая “украденное у народа”. Петрович с ним не согласился, сказав, что “буржуйка” - отнюдь не воровка, а бывшая заместитель администрации по финансам. И никакого налёта на музей не было - просто когда зачастили покупатели, она пошла и забрала из музея то, что сочла нужным, поскольку уверена, что без её участия музей бы давно прикрылся.

“Но ведь она же в лучшем случае только администратор, а деньги на музей шли из народного бюджета!” — продолжал горячиться Алексей. Но и здесь Петрович дал понять, что пока Алексей разъезжал по заграницам, он сумел погрузиться в российскую реальность достаточно глубоко:

“Весь бюджет посёлка сидел и продолжает сидеть на налогах от водочного завода, который принадлежит её мужу. Поэтому всё, что здесь имеется, она считает своим. Можно, конечно, попытаться доказать, что деньги, полученные за водку, тоже народу принадлежат, но это уведёт нас в дебри политэкономии и сутяжничество. Поэтому лучше руководствоваться старым верным принципом - грабить награбленное!”

Разумеется, сказанное Петровичем являлось шуткой. Пограбить Изольду Донатовну Зозулю было делом непростым, если не сказать невозможным. Все подходу к особняку просматривались стеклянными зрачками видеокамер, перед входом на территорию периодически возникали молчаливые верзилы в камуфляжных костюмах, а на боковой улочке, неподалёку от въезда в хозяйский гараж, как бы ненароком стоял кем-то припаркованный полицейский автомобиль.

Петрович сообщил цель визита, им открыли и провели в маленькую гостевую комнату, где седой человек, напоминающий лакея, предложил угоститься чаем. Он объяснил, что “на пакгаузе сейчас другие товарищи; как освободятся - вас пригласят!”, и принёс в дрожащих пластмассовых стаканчиках заваренный из пакетиков чай. “Однако!— усмехнулся в душе Алексей.— Обслуживание на высшем уровне. И пакгауз тебе, и чай, как на настоящем вокзале!”

Петрович опаздывал на ещё одну встречу, которую несколько дней подряд готовил Ершов и которую, на всякий пожарный, решили не отменять. Договорившись “по готовности” созвониться, они распрощались, и Алексей остался допивать чай в одиночестве.

Минут через двадцать через гостевую со стороны “пакгауза” проследовали двое, метнув исподлобья в сторону мирно отдыхающего Алексея не вполне любезные взгляды и бесшумно затворив за собой дверь.

Тотчас же седой пенсионер, выполняющий функции лакея, провёл Алексея на приватный склад. В этом поистине огромном помещении, перекрытом сложной металлической фермой, помимо запасника из военного музея хранились разобранные театральные декорации, два пианино, несколько арф и не менее штук двенадцати аккордеонов. Имелись бюсты космонавтов и цветные портреты руководителей страны, урны для голосования, спортивные снаряды, снаряжение водолаза, костюм пожарного, сотни нераспакованных книжных пачек, а также загадочное устройство, которое при ближайшем рассмотрении оказалось двигателем для вертолёта. Под сводом были подвешены мотки с парковыми гирляндами, три многоместные байдарки и даже невероятного размера позолоченное паникадило. Было очевидно, что всё это богатство в своё время тоже приобреталось на налоги, полученные от розлива народной водки.

Пенсионер показал Алексею нужную секцию, включил свет и ушёл, объяснив, как его вызывать, если что-то приглянётся. Алексей постарался запомнить волнующий миг, когда он наконец приступает к последнему, должно быть, этапу многодневных поисков, и с головой погрузился в изучение осколков прошлого, которые никак не могут упокоиться ни в земле, ни в музейной витрине.

Между тем двое хмурых незнакомцев, с которыми Алексей только что разминулся в гостевом закутке Изольды Донатовны, оказались теми сами “москвичами из Министерства культуры”, о которых некоторое время назад предупреждал Ершов. Погрузившись в машину и вернувшись вскоре в свой офис, организованный в одном из особнячков в центре самого Ржева, “москвичи” первым же делом перекачали на большой и мощный компьютер всю видеоинформацию, которую они скрытой камерой отсняли на пакгаузе. Затем один из них отдельно выделил и увеличил несколько кадров, на которых оказалось запечатлено лицо Алексея, мирно допивающего остывший чай.

Спустя несколько минут вся эта информация была перекачена в столицу, где немедленно поступила в обработку сотрудниками фуртумовского ведомства. Видеоряд с военными артефактами отправился на компьютеры экспертов-архивистов, а фото Алексея сразу же загрузили в специальную базу данных, которая занимается распознаванием лиц.

Как мы знаем, по распоряжению Фуртумова в эту же самую систему в своё время были загружены сотни тысяч фотографий, сделанных в столичных аэропортах перед июньскими авиарейсами в Швейцарию. Помимо того, в компьютер загрузили и записи с камер наблюдения в подъездах уцелевших с довоенной поры домов, проживавшие в которых прямо или опосредовано упоминались в “деле Рейхана”. Если не считать адресов сопровождавших “дело Рейхана” чекистов или почти поголовно репрессированных родственников и знакомых Спиридоновой и Раковского, то интерес могли представлять адреса в Кисловском и на Малом Патриаршем. И вот, не далее как в конце минувшего дня, впервые за много недель глаза Геннадия Геннадьевича вспыхнули от улыбнувшейся ему удачи: компьютерный мозг с вероятностью в 98% принёс заключение, что лицо, сфотографированное камерой в столичном аэропорту, и лицо молодого человека, заснятого за беседой с консьержкой в бывшем наркомовском доме - одно и то же!

Геннадий Геннадьевич планировал в течение наступившей пятницы предметно поработать по сделанному накануне открытию и созвать совещание для выявления личности таинственного незнакомца. Однако с утра его отвлекли другие дела, а затем он уехал с банкирами из Малайзии обедать в ресторан. Возвратившись к себе в районе четырёх часов пополудни, он обнаружил, что в приёмной его дожидается с докладом секретный порученец. В папке у порученца лежала третья карточка, на которой Алексей был сфотографирован в ржевских предместьях.

Потрясённый Фуртумов хотел было прикрикнуть на порученца за то, что тот не удосужился сообщить ему эту невероятную новость по телефону,- однако вспомнив об им самим же установленном режиме наивысшей секретности, сделал всё, чтобы его лицо продолжало оставаться невозмутимым и благожелательным. Повертев в руках свежую фотографию Алексея и сопоставив её с двумя предыдущими, он демонстративно почесал за щёкой, устало вздохнул, и отодвигая папку в сторону, произнёс:

— Интересное совпадение… Однако пока оно ни о чём не говорит. Потрудитесь, пожалуйста, выяснить, можем ли мы разыскать этого человека и взять под контроль.

Порученец принял указание к исполнению и ушёл, а Фуртумов подумал, что можно было, конечно же, выдать более категоричный приказ задержать, арестовать и доставить. Однако воспитанный многолетним опытом, он предпочитал действовать осторожно и мягко. А уж в этом деле, за которым теперь пристально наблюдали не только “сверху”, но и “сбоку”- ибо негласного соперничества между спецведомствами никто не отменял,- нужно было проявлять осторожность в самой превосходной степени.

“В любом случае,— рассуждал про себя Геннадий Геннадьевич,— мы ничего не потеряем. Если сегодня - а сегодня пятница! - молодца схватят и задержат, то за выходные, гляди, он созреет, чтобы начать говорить правду. Ну если не задержат - далеко ему не уйти. Камеры, круглосуточно читающие лица на постах ГИБДД, на вокзалах и в метро, быстро приведут его к нам. Причём, может быть,- приведут с трофеями!”

На этой оптимистической ноте Фуртумов переключился на другие срочные дела, попутно не забывая о том, что вечером ему предстоит дружеский ужин с омарами-гриль в модном рублёвском заведении, где в соседнем кабинете должна будет поджидать, если помощники на накосячат, его новая тайная любовница.

Порученец тоже коротал время до окончания рабочего дня, ибо спешил к семье на дачу за Ожерельем, а в багажнике его “Форда”, которому ещё предстояло продираться сквозь многочасовые пятничные пробки, киснул замаринованный с раннего утра шашлык из отменной свиной лопатки. При этом имелась возможность уйти с работы пораньше, сославшись на поездку за документами в Министерство экономики, которые, на самом деле, он забрал оттуда накануне. Чтобы расквитаться с заданием, полученным от Фуртумова, порученцу нужно было оформлять запрос на задержание, для чего требовалось заполнить несколько формуляров и собрать визы. Если делать эту работу по старинке, на неё уйдёт несколько часов, а то, гляди, и в субботу придётся мотаться за свой счёт по дачам начальства, собирая подписи… Взвесив всё это, порученец решил отправить розыскной запрос через экспериментальную систему “Электронного правительства”, призванную оптимизировать документооборот.

Недолго думая, порученец вошёл в свой электронный кабинет и быстро набросал на имя руководителя областной полиции запрос на задержание “до особых указаний” обнаруженного в известном районе “особо опасного преступника”, прикрепив к сообщению последнее фото Алексея. А чтобы не собирать электронные визы, в соответствующее поле он вставил ссылки на нужные фамилии, от которых предусмотрительно были откреплены электронные адреса. Этой невинной хитростью, позволяющей не тратить время на формальные согласования, специалисты управления пользовались давно и регулярно.

Через считанные минуты запрос, прошедший через серверы и фильтры “Электронного правительства”, высветился на экране в областном оперативном отделе. Дежурный по отделу чрезвычайно торопился, поскольку его смена уже закончилась и внизу, под окнами, его дожидался полный друзей “уазик” с рыболовным снаряжением и ящиком водки. Но из-за того что у опаздывающего сменщика была уважительная причина, дежурный не имел права выключить компьютер.

Когда на экране высветилось сообщение о “срочном оперативном предписании”, уста дежурного исторгли стон, сопровождаемый тихим упоминанием родственников и всевозможных чертей. Выпуск и рассылка по низовым отделениям ориентировки и прочих бумаг на задержание преступника, которых требовал от дежурного бессердечный электронный ментор, разом обрушивали все мечты о трепыхающемся язе, ухе и хмельной ночи под звёздами на сеновале в обнимку с толстогрудой Юлькой из паспортного стола.

Однако как только дежурный вчитался в текст повнимательнее, то от сердца отлегло: предписание касалось не рецидивиста, а - странное дело!- “особого прекрасного послушника”. Крепко задумавшись над такой формулировкой, дежурный бегло пробежал по тексту до конца, и разглядев где-то внизу фразу “…по линии Министерства культуры”, сразу же понял, что речь идёт о чём-то сугубо мирном и культурном. Изображённый на фото симпатичный молодой человек явно не являлся уголовником. Конечно, он мог преследоваться по статье за мошенничество или неуплату алиментов, однако в подобных случаях, и дежурный знал это очень хорошо, розыскные запросы поступают на других формулярах.

Что же касается некоторой странности языка, то она, ясное дело, была объяснима всем понятной пятничной суматохой.

Дежурный был прав лишь отчасти: помимо спешащего на дачу порученца, поленившегося проверить собственное правописание, немалую часть вины за перемену смысла должен был принять на свой счёт педантичный электронный мозг. Дело в том, что выпускающий сервер принял лишнюю букву “п”, случайно сорвавшуюся с интерактивной клавиатуры перед словом “опасного”, за орфографическую ошибку, и в автоматическом режиме произвёл замену на “прекрасного”. Второй сервер задумался над отсутствием согласования между словами “особо” и “прекрасного” - и поразмыслив несколько микросекунд, сделал исправление на “особого прекрасного”. Третий же контрольный модуль “Электронного правительства”, гордящийся технологиями искусственного интеллекта и незадолго до этого обрабатывавший документы, поступившие из Патриархии, не на шутку возмутился, обнаружив в тексте слово “преступник”- в результате чего немедленно заменил его на “послушник”. Таким образом, вместо грозного проскрипционного документа в главк полиции поступил запрос на розыск то ли красавца, сбежавшего из суровых стен монастыря, то ли массовика-затейника.

Благо, в этот момент наконец объявился сменщик, и наш дежурный, кратко посвятив того в курс событий, в радостных предвкушениях укатил на рыбалку. Сменщик же, перекурив и выпив стакан растворимого кофе, сперва просмотрел через интернет новости спорта, после - программу вечерних телепередач, и лишь затем начал составлять ориентировку для поимки весёлого гастролёра.

На основе поступившей информации он набросал для отправки в районную полицию не сильно к чему обязывающее информационное письмецо, в котором содержалась вежливая просьба “установить местонахождение молодого человека, находящегося на территории области по линии Министерства культуры”.

Перечитав, он остался недоволён тем, что в письме не сообщалось никаких причин для розыска и не было учтено странное упоминание о “послушнике”.

“Так нельзя,— решил сменщик.— Скажут в районе, что я того… порчу им выходные…”

И немного подумав, решил кое-что поменять и добавить от себя в поле с метким наименованием “Цель”.

В результате получился следующий текст:

“Установить местонахождение молодого человека, работника Министерства культуры (“Даже если он и не сотрудник - фиг с ним, за это не накажут!”). Отличительные черты - прекрасная внешность (артист, поэт, музыкант), фото прилагается, характер кроткий и доброжелательный (“Даром что ли послушником назван! Но послушник ведь не монах, а лицо формально светское, так что если не упомяну про послушника, дабы никого не смущать, мне тоже ничего не будет”). Причина розыска - угроза для жизни и здоровья из-за пьянства, табакокурения или личных неурядиц (“С табакокурением я, конечно же, перегнул, однако ведь начальство требует разворачивать борьбу - так вот и случай подвернулся!”). Задерживать вежливо, после задержания обеспечить комфорт, безопасность, доложить в главк незамедлительно”.

Быстро и незаметно перекрестившись, сменщик надавил на виртуальную кнопку “Send”, и облегчённо выдохнув, отправился к открытому окну, чтобы, усевшись на подоконнике подальше от служебной аппаратуры, поболтать по телефону с дочкой начальника городской автоколонны.

Алексей же тем временем полностью завершил осмотр богатств зозулинского пакгауза, ничего нужного для дела в нём более не обнаружив. Можно было распрощаться с немного странной Изольдой Донатовной, которая, распевая незнакомые песни, дважды заглядывала на пакгауз, интересуясь ходом осмотра, и отправиться пешком по спокойной вечерней погоде в направлении охотбазы. Однако накопившаяся усталость и нежелание лишний раз появляться на людях заставляли дожидаться возвращения Петровича.

Чтобы как-то убить время, Алексей оставался на пакгаузе, отстранёно и машинально перебирая ржавые корпуса мин, расколотые портсигары, истлевшие красноармейские книжки и навсегда остановившиеся часы. Он брал в руки и клал обратно все эти вещи, которые были ему понятны и близки, как никому другому, поправляя на них полиэтиленовые пакеты, словно погребальные пелёны, с острой горечью осознавая себя то ли расхитителем чужих могил, то ли восставшим из могилы.

Когда наконец раздался звонок и Петрович сообщил, что вот-вот будет, Алексей с облегчением покинул пакгауз, постучался в дом, чтобы попрощаться с Изольдой Донатовной, и вышел на улицу. И там, не успев даже закурить, прямо под окнами вельможного дома был задержан случайно оказавшимся поблизости полицейским патрулём.

Несколько минут возле патрульной машины царила возбуждённая суматоха: Алексей протестовал и пытался выяснить, за что именно его задерживают, а полицейские, проявляя невероятную вежливость и такт, пытались объяснить, что не происходит ничего страшного, что всё делается в интересах его же безопасности и блага, что ему обеспечат комфорт, “все условия” и при первой же возможности непременно проинформируют Министерство культуры.

Упираясь и продолжая протестовать, Алексей сознательно тянул время, чтобы ожидаемый с минуту на минуту Петрович увидел его задержание и смог бы затем что-то предпринять. Поэтому как только из-за дорожного перелома показался знакомый грустный фас их замызганных верных “Жигулей”, он театрально махнул рукой и согласился сесть в полицейскую машину.

За сценой задержания своего несостоявшегося клиента из окна особняка наблюдала также Изольда Донатовна, и надо заметить, случившееся ей совершенно не понравилось.

Здесь уместно сделать небольшое отступление и рассказать, что Изольда Донатовна Зозуля была женщиной не только властной и богатой, но и в высшей степени своеобразной. От многих других разбогатевших провинциалов она отличалась тем, что очень любила родной край и категорически не допускала для себя переезжать в областной центр или в Москву, не говоря уж об эмиграции в какие-нибудь жуткие и совершенно чужие Канны. Тут всё было ей знакомо, удобно и по-домашнему мило.

При этом бьющая через край энергия, которая у состоятельных эмигрантов обычно уходит на обживание на престижном месте, на новые привычки, знакомства и кутежи, в случае Изольды Донатовны полностью устремлялась в мистицизм и поиски внутреннего просветления. Она объездила все окрестные монастыри, побывала в костёле, синагоге и даже буддийском дацане, посылала щедрые пожертвования обществам теософии и уфологии. Среди здешних медиумов и спиритуалистов Изольда Донатовна считалась главной по подготовке к встрече Конца света, назначенного, как известно по календарю майя, на конец декабря 2012 года. И как раз когда Алексей постучался в дверь, чтобы попрощаться, она досматривала очередной фильм, посвящённый этому неведомому и пугающему событию.

Задержание полицейскими человека, который только что был её гостем, совершенно не могло Изольде Донатовне понравиться. Попирались как элементарные законы гостеприимства, так и устои её личного благополучия и безопасности - мало ли что гость наговорит полицейским, и не провокация ли всё это? Поэтому Изольда Донатовна, выждав немного времени, достаточного, чтобы полицейский “уазик” доехал до отделения, позвонила начальству и потребовала объяснений.

Превосходно знающий Изольду Донатовну майор милиции сразу же стал рассыпаться в извинениях и заверил, что ничего плохого против её гостя полицейские не замышляют, а наоборот, руководствуясь депешей из столицы, всячески желают “обеспечить его безопасность от угрожающих ему опасностей”. Данную мысль майор развил прямо и без обиняков, сообщив, что из предписания он понял буквально, что у молодого человека “слишком тонкая организация, чтобы жить у нас!” Затем, дабы окончательно успокоить благодетельницу города и окрестностей, добавил, что его подчинённые в самое ближайшее время проинформируют телефонограммой Министерство культуры, и оттуда за гостем пришлют автобус или вертолёт.

“Странно, очень странно,— размышляла Изольда Донатовна.— Значит, я правильно решила, это очень непростой молодой человек… Очень непростой. Такие просто так по улицам не ходят. И если он сегодня пришёл именно ко мне, то в этом есть особый знак!”

Ещё раз пройдясь взад-вперёд по комнате, спустившись в сад и с минуту помедитировав над миниатюрной японской сакурой, она ещё раз убедилась в правоте своих мыслей, после чего, перезвонив по нужному телефону, потребовала, чтобы “молодого человека немедленно отпустили, а если ему угрожает опасность - чтобы доставили к ней”.

Очевидно, что у Изольды Донатовны имелись в запасе и более убедительные аргументы - поскольку спустя очень короткое время, улыбаясь и рассыпаясь в бесконечных извинениях, она уже принимала Алексея, привезённого на “Лексусе” главы администрации, в своей восхитительной розовой гостиной.

За всеми этими перемещениями скрытно наблюдал Петрович. Он немедленно сообщил по телефону о случившемся Марии и договорился с Ершовым, что тот по известным ему каналам раздобудет шумовых гранат, дымовых шашек и, возможно, кое-чего из “настоящего железа”. И затем пусть сразу же подтягивается сюда, чтобы провести операцию по освобождению Алексея. В тревожном ожидании Петрович обдумывал, как следует лучше организовать налёт на полицейское отделение, и тихо молился, чтобы до прибытия подкрепления Алексея не увезли бы “куда ещё”. Поэтому неожиданное возвращение Алексея в дом “буржуйки”, которое Петрович сперва принял за доставку на следственный эксперимент, после первоначального шока вселило в разведчика надежду и уверенность в успешном вызволении товарища.

По редкому и спокойному движению теней за окнами особняка можно было предположить, что Алексей мирно разговаривает или пьёт чай. Беспокоило лишь то, что не отвечал его телефон - но, видимо, в момент задержания Алексей сумел избавиться от него или заблокировать.

Однако вскоре Петровичу пришлось испытать шок настоящий и убийственный: когда окончательно стемнело и появилась надежда, что Алексей, усыпив бдительность “буржуйки”, сумеет незаметно покинуть её дом, раздался визг автомобильных тормозов, с шумом распахнулась дверь - и возле ворот особняка возник не кто иной, как памятный всем нам капитан Расторгуев, задержавший, допрашивавший и пытавшийся арестовать Алексея в далёком апреле. Со слов Ершова Петрович знал, что их тогдашний побег весьма дорого обошёлся капитану - он едва не был уволен. Можно было не сомневаться, что отныне капитан почитает за высшую честь изловить и задержать своего обидчика, и вряд ли перед чем остановиться.

Судя по тому, что Расторгуев приехал один и в расстёгнутой не по уставу форме, хотя и с пистолетом, грозно свисающим с ремня в районе ягодицы, ориентировка на задержание обидчика, лица которого он не забудет до последнего вздоха, застала его после службы. Однако это обстоятельство было и в высшей степени неприятно, поскольку означало, что капитан, затаив злобу, может попытаться разобраться с Алексеем, как говориться, без протокола и присяжных. А решительность, с которой Расторгуев без конца давил кнопку звонка на “буржуйских” воротах, данное подозрение лишь усиливала.

Помощь же всё никак не прибывала. От мыслей о крахе и собственном бессилии начало болеть сердце, а с лица скатывались крупные градины пота.

Изольда Донатовна долго не шла на звонок. Наконец её полная, стянутая пышным платьем фигура возникла на каменных ступенях крыльца.

— Что тебе, Расторгуич?

— Донатовна, сделай милость, покажи-ка мне твоего “интеллигента” из Минкультуры…

— А что ты хочешь?

— Покажи… Я всё потом объясню.

Когда калитка затворилась и они прошли в отдалённый от улицы участок сада, где имелся ещё один выход из особняка, детали дальнейшего разговора Петрович мог отныне различать с трудом, и потому решил сосредоточиться на подготовке к штурму. Увы, драгоценное время таяло, Ершова с гранатами и оружием всё не было, а из-за того что в целях конспирации все условились работать в режиме радиомолчания, невозможно было позвонить и узнать, когда поступит подмога, да и поступит ли вообще…

Хозяйке звать гостя не пришлось - заслышав голоса, Алексей сам вышел во двор через запасную дверь, очутившись прямо напротив бдительного капитана. Он остановился на середине крыльца - высокий, худой, в расстёгнутой белой сорочке, с изумлением направив в сторону ночного гостя взор своих открытых и ясных глаз.

Разумеется, они узнали друг друга.

Расторгуев даже топнул ногой и слегка подпрыгнул от радости.

— Ну-с, здравствуй, друг ситный! Какими судьбами в наших краях? За кого нынче станешь себя выдавать?

— Я ни за кого себя не выдаю,— ответил Алексей спокойным и негромким голосом.— Вы прекрасно знаете, кто я.

Изольда Донатовна испугано взглянула на обоих и с заметным испугом приготовилась к выяснению отношений между мужчинами.

— А что ж ты тогда себя не называешь? Как тебя там - старший лейтенант НКВД? Чёрт знает какой дивизии, хрен какой армии? Находимся на спецзадании с сорок второго года, так? Воскресаем, стало быть, когда надо покуролесить?

— Да, я - лейтенант Гурилёв. Дивизия 262-я, армия 39-я. Родился в шестнадцатом, здесь нахожусь с сорок второго. Только умерьте, пожалуйста, ваш пыл, ведь мёртвые тоже могут за себя постоять.

С языка упивающегося своим триумфом Расторгуева уже был готов сорваться заготовленный меткий ответ - однако в этот самый миг Изольда Донатовна схватилась за голову, охнула и издала странный полукрик-полустон. Затем она отшатнулась назад и, упёршись спиною в ствол дерева, стала протягивать в сторону Алексея руку с распростёртыми дрожащими пухлыми пальцами, усеянными перстнями, сразу же заблестевшими в лунном свете.

— Он оттуда! Я всё, я всё теперь поняла! Он - он оттуда пришёл! Воскрес и явился к нам! Я чувствовала, что так скоро будет, я этого ждала!

Сбитый с толку капитан недоумённо пожал плечами и сделал шаг назад.

Но озарившая Изольду Донатовну пронзительная мысль о том, что её странный и непохожий ни на кого из окружающих гость явился из иного мира, уже не могла просто так исчезнуть. Наоборот, появление человека из далёкого прошлого теперь объясняло и делало понятными абсолютно все события, предчувствия и предзнаменования, происходившие с ней в последние дни, и всецело соответствовало предвкушению чудес, предсказанных для последних времён.

— Gloria, Credo, Sanctus [Слава, Верую, Свят (разделы латинской мессы)]…— запричитала она громким шёпотом и не опуская протянутой руки.— Гвурот, Тшува [Могущество, Покаяние (разделы молитвы в иудаизме)]… Отринь, отринь от меня сеть ловчую!…

— Донатовна, ты что? Да ведь это же натуральный мошенник!— изумлённый капитан поспешил успокоить впечатлительную хозяйку.— Этот тип у нас весной на рынке мобилы воровал. И к тому же обвиняется по сто пятой, потому что вроде кокнул Шмальца.

— Шмальц как никто другой заслужил смерти!— торжественно изрекла Изольда Донатовна.— Тот, кто его убил, исполнил волю небес!

— Ты что, Донатовна, действительно веришь, что Шмальца сапёрной лопаткой зарубил покойник?

— Я не покойник,— с презрением взглянув на капитана, ответил Алексей и начал медленно двигаться вперёд прямо на него, в сторону приоткрытой уличной калитки.

— Не покойник?— со злостью процедил тот.— Не покойник? Ну так сейчас ты им станешь!

И с этими словами Расторгуев выхватил из кобуры пистолет, взвёл и наставил на Алексея.

Но Алексей, проигнорировав грозное предупреждение и не останавливаясь, продолжал идти вперёд. Его лицо, ярко освещённое высоко поднявшейся луной, было спокойным и бледным, а застывшие складки на одежде, отказывающиеся пошелохнуться в тугом и влажном воздухе, придавали его движению по-настоящему неземной облик.

— Расторгуич, не стреляй!— вдруг очнувшись от оцепенения, громко зашептала хозяйка.— Его же пуля не возьмёт! А он - он щас же унесёт тебя!

Услыхав последние слова, Расторгуев дрогнул, немного отступил и неожиданно обернулся на раздавшийся со стороны улицы внезапный шум и треск веток.

Была вынуждена обернуться и Изольда Донатовна. Стремясь не сводить глаз с Алексея, она хотела лишь мельком взглянуть в строну улицы - да на смогла. Тишину лунной ночи снова огласил её стон, только на этот раз уже совершенно безнадёжный, который спустя мгновение перешёл в подлинный вопль ужаса.

Возле узорных кованых ворот, на огромной величины коне шакалье-буланой масти, возвышался свирепый и страшный всадник в распахнутом стёганом ватнике и нахлобученной не по сезону папахе грязно-серого цвета, с компактным автоматом Судаева наперевес. Взор его был мрачен, мускулы изрезанного глубокими морщинами лица напряглись и застыли в невероятном напряжении. Преодолевая воцарившееся оцепление, конь сделал вперёд полшага, грудью упершись в ворота, после чего их замысловатые створки, оказавшиеся незапертыми, стали медленно отворяться.

Капитан Расторгуев попытался наваждение прогнать. Забыв про Алексея, неимоверным усилием воли он развернулся - и не в силах опустить руки со взведённым пистолётом стал отрешённо целиться во всадника. Потрясённая и сползающая на землю по стволу яблони хозяйка лишь сумела ему прошептать:

— Не стреляй, Расторгуич, умоляю, не стреляй… Он же тогда и меня унесёт!…

Но всадник, к ещё большему ужасу Изольды Донатовны оказавшийся к тому же и одноногим, с грохотом передёрнул затвор автомата и наставил воронёный смертоносный ствол прямо капитану в сердце.

— В сторону! В сторону же, я сказал!— прогремела из высоты свирепая команда.

Расторгуев немедленно разжал пальцы, и взведённый пистолет с шумом свалился на брусчатку, буквально чудом не выстрелив. Продолжая выполнять приказ, он сделал несколько шагов вбок - однако о что-то споткнулся и неуклюже загремел на землю.

В этот момент за спиной буланого всадника появился всадник второй, на пепельно-вороной лошади. Дальнейшее изумление не поддаётся описанию, ибо вторым всадником была прекрасная дама в изящной тёмно-бордовой амазонке старинного кроя и с чёрным завуаленном канотье. В левой руке, затянутой в высокую блестящую перчатку, она удерживала длинный повод, за которым угадывалась третий, на этот раз серо-соловый конь, осёдланный и ожидающий седока.

Теперь более никто не препятствовал Алексею выйти вон из заточения. Алексей, чуть заметно улыбнувшись, быстрым шагом направился к соловому коню, вскочил в седло и уже собирался принять, развернуться и скакать отсюда прочь, однако к своему изумлению заметил у ворот опустившуюся на колени хозяйку особняка.

— А мне как быть? Мне-то теперь что делать?— причитала та со слезами на глазах.

Алексей неожиданно понял, что её слёзы были искренними.

— Верни всё, что взяла из могил!— прокричал он в ответ. И в следующий же миг совместный стук копыт и поднявшееся облако пыли возвестили об отбытии невероятного эскорта.

Изольда Донатовна с лицом, распухшим от рыданий, вместе с очнувшимся полицейским капитаном отрешённо глядела, как трое неведомых всадников, не причинив вреда, неумолимо удаляются по освещённой лунным лучом дороге.

Можно было лишь различить, как перед дальним повтором, за которым улица разделялась, скатываясь одним своим рукавом в широкий сухой раздол, где уже не имелось жилья и асфальта, всадники на какой-то миг остановилась, чтобы принять кого-то четвёртого, поджидавшего в отдалении. В мгновение ока его тёмный силуэт вскочил вторым седоком на солового коня, после чего кавалькада скрылась за чёрным обрывом лощины.

Внезапно поднявшийся ночной ветер, подхватив оставленное лошадиными копытами облако дорожной пыли, бесшумно и легко перенёс его к прочерченному на асфальте лунному лучу. И спустя мгновение, словно выверив направление и определив своей целью замершие в смертельном испуге у ворот особняка две человеческие фигуры, поволок его, точно неведомое ожившее существо, прямо на них. Когда жёлто-серое пыльное облако, полупрозрачное и одновременно чёрное в своей глубине, словно бездна, практически подобралось к воротам, Изольда Донатовна отчаянно закричала и снова стала оседать на землю - только на этот раз быстро и страшно. Капитан Расторгуев, собрав остатки мужества, сумел обхватить хозяйку за плечи, чтобы удержать и спасти.

Спустя несколько мгновений, когда они оба пришли в чувства, никакого облака уже не было и в помине. Ночной полудиск скрылся за тучей, и вместо лунной дорожки на асфальт вернулись и разлились по нему кривые пятна от уличных фонарей.

— Что это было?— прервал молчание капитан, нахлобучивая подобранную с земли фуражку.

— Это конец, Расторгуич… Всадники Апокалипсиса…

— Правда, Донатовна?— переспросил капитан, на глазах белея.

Миллионерша шмыгнула носом и вытерла рукой мокрый лоб.

— Всадник на белом коне - это победитель,— медленно, словно боясь непоправимо ошибиться, принялась она вспоминать.— Хорошо, что ты его отпустил, очень хорошо… Всадник рыжий должен быть с мечом - и это было именно так! Всадник вороной - с мерой в руке… Я не знаю, я ничего не знаю! Пропали, пропали мы!

— Ну погоди же!— осадил изготовившуюся было зареветь Изольду Донатовну капитан.— А сколько всего должно быть всадников?

— Четыре, их четыре должно быть! Четвёртый всадник на коне бледном, и имя ему - смерть…

— Так ведь не было четвёртого всадника! Не было бледного коня! Не было!

Услышав эти слова, Изольда Донатовна отчаянно тряханула головой, после чего замерла вся - и перекрестилась.

— А ведь ты прав! Ты прав, Расторгуич! Ты прав! Не было четвёртого! То есть четвертый вроде бы и был, но он был пешим, и уехал с другим на белой лошади!

— То есть, что получается - пронесло?— спросил повеселевшим голосом капитан.

— Пронесло! Пронесло ведь!! Живём!!!

Капитан собрал в кулак все свои силы, чтобы не дать эмоциям выплеснуться наружу, и опустился прямо на тротуар. А Изольда Донатовна зачем-то побежала вдоль улицы, потом вдруг вернулась, весело притопнула ногой и вновь куда-то понеслась, выписывая необъяснимые круги и восьмёрки, по-молодецки временами подскакивая, словно намереваясь пуститься в пляс, что-то восторжённо наговаривая и насвистывая вполголоса из разноязыких пророчеств и молитв.

Наутро - несмотря на наступивший выходной - повинуясь срочному приказу Изольды Донатовны, на высоком береговом уступе, парящим над живописной волжской излучиной, экскаватор выкопал глубокую траншею.

Затем подъехал грузовик, и рабочие стали выгружать из кузова и опускать в траншею мешки с военными артефактами, привезёнными с пакгауза. Последний мешок положила в траншею сама хозяйка, и она же бросила туда первую горсть земли. Дождавшись, когда траншею закопают и вернут на место предусмотрительно срезанный дёрн, Изольда Донатовна просунула и вдавила в кору возвышающейся над погребением вековой сосны золотой крестик, и ещё некоторое время постояв в одиночестве, отпустив водителя, с отлёгшим сердцем отправилась домой пешком.

Тем же утром экспедиционеры спешно, но организованно покинули охотбазу. Ветеран Ершов на новеньком квадроцикле укатил на один из дальних глухих хуторов, а Мария с Петровичем автобусом добрались до Волоколамска, откуда на электричке отбыли в Москву.

Алексей же, успевший разглядеть за стеклом автомобиля, на котором приезжал злопамятный капитан, свой портрет на розыскной ориентировке, предпочёл возвращаться в столицу способом более безопасным. По пустынным просёлочным дорогам, мимо нагретых августовским солнцем колосящихся трав, минуя деревни с немногочисленными старожилами и крепко дрыхнущими после бурной “тяпницы” дачниками, предусмотрительно объезжая населённые пункты и полицейские посты, с самого раннего утра катил в сторону столицы ничем не примечательный спортсмен-велосипедист. Его глаза от яркого солнца защищали сплошные чёрные очки, а тонкие перчатки-митенки из полупрозрачного козьего шевро берегли ладони от повреждений в течение длительной дороги, в случае чего помогая не оставлять следов. Лёгкий ветерок, дующий в попутном направлении, охлаждал спину и отчасти помогал в движении.

В небольшом рюкзаке за плечами у велосипедиста лежали завёрнутые в фольгу бутерброды и несколько бутылок воды, между которыми был надёжно закреплён предмет, издалека напоминающий термос.

Однако как нам теперь хорошо известно, это был не термос, а старый бак от немецкого противогаза, в котором покоилась ветхая тетрадь, от корки до корки исписанная полуразмытыми строчками, теснящимися одна к другой в желании донести и передать свои сокровенные секреты. Лишь временами отвлекаясь на показания закреплённого поверх руля навигатора, Алексей не переставал думать об этой тетради и истово надеялся, что после расшифровки она откроет наконец семидесятилетнюю тайну, столь удивительно и безжалостно разделившую его жизнь. Ибо без знания этой тайны вторая половина жизни отныне представлялась бессмысленной, праздной и пустой.

Более чем двухсоткилометровое путешествие, растянувшееся на полный день, впервые за прошедшие месяцы позволило Алексею в достаточной мере побыть наедине с собой, обстоятельно обдумывая предстоящие планы и приводя в порядок мысли, разгулявшиеся в ожидании новых перспектив.

Уже сильно после полуночи, вконец измотанный и обмякший от долгой дороги, он из последних сил затащил запылённый велосипед в лифт московской многоэтажки на окраине Коньково, и с нескрываемым наслаждением утопил кнопку шестнадцатого этажа. Поднявшись на эту невообразимую когда-то высоту и отворив надёжно спрятанным ключом дверь своей новой конспиративной квартиры, он тщательно запер все замки и тотчас же, даже не в силах заставить себя умыться и переодеться, рухнул спать.

Коньковская квартира принадлежала дальним родственникам Бориса, которые отправились отдыхать и оттого с лёгким сердцем разрешили погостить у себя недельку-другую. Ведь отныне не просто жить, но даже изредка появляться на Патриарших для Алексея становилось делом более чем небезопасным.

Глава десятая

Искушение долгом

Часть первая

Под полуистлевшей миткалевой обложкой обретённой тетради, от корки до корки исписанной полуразмытыми теснящимися строчками, между командировочными отчётами в бухгалтерию Наркомфина и набросками нескольких служебных записок содержались записи, напоминающие то ли дневник, то ли черновик некоего автобиографического повествования. Прочтение первых же страниц не оставляло сомнений в том, что автором являлся тот самый таинственный Александр Сигизмундович Рейхан, важная птица, которой занимался штаб фронта и центральный аппарат НКВД и на розысках которого пропали - к счастью, не насовсем!- наши добрые знакомые.

Для того чтобы изучить записки Рейхана самым доскональным образом, Алексей, воспользовавшись оставленной хозяевами коньковской квартиры цифровой техникой, с максимально высоким разрешением отсканировал все страницы подряд и затем внимательно читал с большого компьютерного экрана, используя различные оптические маски, фильтры и увеличивая текст, где требовалось, до самых мельчайших деталей.

Углубившись в эту деятельность, он ощущал себя одновременно как историком, работающим с первоисточником, так и очевидцем, переживавшим осенью сорок первого схожие события и испытывавшим во многом одинаковые с автором чувства. Ведь Рейхан был не просто его ровесником, выросшим под одним с ним небом и в стенах одного города, но ещё и человеком весьма близким по образу мыслей и пониманию многих важных вещей. Алексей даже подумал, что если бы Рейхан не пошёл по линии финансовой службы, достаточно закрытой и непубличной, то у них наверняка бы имелась возможность пересечься и познакомиться если не в стенах ИФЛИ, то уж точно на какой-нибудь театральной премьере или в концерте.

Так, подолгу вглядываясь в слова, сложенные из полуистлевших букв, выписанных привычным довоенного стиля почерком, Алексей незаметно для себя прожил несколько месяцев чужой и одновременно собственной жизни.

“Нахожусь в Орле третий день. Сегодня вечер вторника, и после насыщенного событиями и впечатлениями вчерашнего дня здесь снова ничего не происходит. Сижу в номере и не знаю, получит ли какое-либо продолжение моя странная миссия, временами кажущаяся даже фантастичной, или же вместо результата я получу по шее. Или схлопочу что-нибудь похуже.

Хорошо, что покуда в гостиничном буфете есть еда, меня продолжают кормить, хотя с каждым днём мой рацион становится всё более скудным. Хорошо, что работает душ в конце коридора, и по утрам из него даже течёт тёплая вода. Хорошо, что соседние номера опустели: из одного выбыл полковой комиссар, который после обеда всякий раз напивался и начинал звать к себе, а из другого съехало высокопоставленное семейство местного розлива, в котором постоянно, даже по ночам, кто-то из детей громко плакал, а может быть, и рыдали все одновременно… Я понимаю, что идёт война, но ведь нельзя же так!.. Хотя с другой стороны - что именно я понимаю? Ведь настоящей войны-то я ещё не видел…

Итак, в сложившемся положении я обладаю единственным преимуществом - временем. Употреблю же это свободное время на то, чтобы получше зафиксировать произошедшие события и привести в порядок мысли. Постараюсь ничего не скрывать, хотя временами накатывает животный страх и очень хочется о том или о другом умолчать. Утешаюсь тем, что если я благополучно вернусь в Москву, то эта тетрадь послужит отчётом о моей командировке, ну а если нет - станет для меня индульгенцией, поскольку, как мне представляется, я делаю не просто всё, что должен делать, а всё, что могу.

3/IX-1941

Мой рабочий день в среду третьего сентября не предвещал ни малейших потрясений. Несколько дней назад я получил от начальника главка персональное задание по сверке наших довоенных расчётов с Польшей. После нападения Германии на СССР советское правительство восстановило отношения со сбежавшим в Лондон польским кабинетом, пошла речь шла о создании на нашей территории польских военных частей, и в этих условиях требовалось урегулировать остававшиеся с 1939 года открытыми финансовые вопросы. Из-за дурацкой убеждённости всех окружающих в том, что в силу моей фамилии я имею к Польше какое-то особенное отношение, мне не удалось отвертеться. Тогда я прямо сказал начальству, что из-за невозможности осуществлять корреспонденцию с оккупированной Варшавой, где все документы, надо полагать, давно сгорели, результат от этой работы будет нулевым - однако меня, разумеется, даже не стали слушать.

И вот когда бессмысленность выверки всех этих давно обнулённых мировой войной счетов должна была сделаться очевидной, и мне как крайнему надлежало получить за это пребольшой втык, неожиданно пришло избавление от разноса. Никогда не забуду, как вместо того, чтобы вызвать в кабинет, начальник главка спустился ко мне в общий зал и дрожащим от волнения громким шёпотом сообщил, что меня вызывает сам товарищ Сталин!

Признаться, я тоже вначале этому не поверил, однако когда за мной прислали машину с двумя офицерами охраны, мне по-настоящему сделалось страшно. Я даже забыл поинтересоваться, по какому вопросу мне предстоит докладывать, и не захватил с собой ровным счётом ничего, даже блокнота с вечным пером.

Я думал, что меня повезут к Кремль, однако мы поехали на улицу Кирова, где через какой-то густо заросший дворик меня провели к неприметной двери, откуда вниз вела длинная металлическая лестница, после которой долго шли по узкому бетонному коридору, тускло освещённому редкими электролампами. Затем ещё несколько спусков вниз, переходов, подъём - и я неожиданно оказываюсь в залитой ярким светом просторной приёмной, устланной ковром, с длинным рядом дубовых кресел. После прохода по пугающему подземелью эти кресла показались мне сказочно удобными.

Кроме меня в приёмной находились несколько военных. Будучи лицом сугубо штатским и не подлежащим призыву в Красную Армию, я так и не выучился разбираться в знаках различия, однако здесь было ясно, что я дожидаюсь приёма в обществе настоящих генералов. Из обрывков их разговоров, которые они вели шёпотом под громким гулом работающей в подземелье вентиляции, я понял, что тут находится сама Ставка. Мне сделалось страшно и весело одновременно. Почему я чувствовал в те минуты именно так - объяснить не могу: восторг от предстоящей встречи с Вождём сменялся опасением, что я сделаю что-то не так, однако этот страх немедленно уходил, как только я вспоминал, что вокруг идёт война. Ведь даже оставаясь в Москве, можно погибнуть от фашистской бомбы в любой момент. Поэтому покуда я здоров и цел, пока я дышу и в состоянии мыслить, я постоянно ощущаю в себе эту бодрость и весёлость.

Ждать пришлось очень долго: меня увезли из наркомата в районе пяти вечера, а приглашение пройти в кабинет Вождя прозвучало ближе к полуночи. Услыхав свою фамилию, я вскочил, как ошпаренный, и от бешенного волнения у меня неожиданно свело ногу. Так, прихрамывая и имея, наверное, выражение сильной боли на лице, я вступил в заветный кабинет.

Офицер, сопровождавший меня всё это время, остался за дверью. Я слишком поздно понял, что оказался совершенно один, и несколько минут остолбенело глядел на Иосифа Виссарионовича.

Как я сейчас отлично понимаю, причиной моего замешательства явилось то, что я бессознательно отказывался узнавать в невысоком человеке, стоящем в нескольких метрах от меня, человека совершенно иного рода - подлинного Сталина, каким весь наш народ, и я не исключение, представляли себе Вождя… Я ожидал увидеть былинного богатыря - а Сталин, на самом деле, был узкоплечий, с уставшим и нахмуренным немолодым лицом… В то же время из него исходила непонятная, но ясно осязаемая спокойная и ровная сила. Определённо, Сталин обладал сильнейшим магнетизмом, способным воздействовать на людей, которые находились с ним рядом. Ну а таких, как я, кто оказывался перед ним впервые, этот магнетизм парализовывал и менял совершенно.

Первых слов, которые Сталин произнёс в мой адрес, я не помню. Также не помню, как оказался усаженным в кресло, установленное напротив большого стола, на котором была расстелена огромная военная карта. Я не мог поверить, что присесть в кресло мне, двадцатипятилетнему столичному повесе, занимающему едва ли не следующую после машинистки должность в Управлении госдоходов Наркомфина, предложил сам Сталин - но ведь я ни за что в его присутствии сам бы не сел! А затем, так же совершенно внезапно, я обнаружил, что вместе со Сталиным в кабинете находится ещё и нарком госбезопасности Берия.

Берию, в первые же месяцы после своего назначения на эту должность распорядившегося освободить из тюрем тысячи несправедливо осуждённых, чьи речи всегда отличались точностью мысли, а внешне при своих неизменных пенсне и шляпе он был похож на университетского профессора, я чрезвычайно уважал. Хорошо помню, как на одной вечеринке двое моих приятелей завели разговор, что в руководстве СССР практически не осталось “пассионариев революции”, а я с пеной у рта доказывал, что время “пассионариев” безвозвратно миновало и сегодня нужны “интеллектуалы”. А в качестве соответствующего примера привёл двоих - Молотова и Берию.

Теперь, очутившись с Берией в одном кабинете, я начал испытывать страх оттого, что в разговоре с ним могу оказаться не на высоте, и вместо умного и обстоятельного ответа сморожу какую-нибудь глупость.

Первый вопрос, который я услышал в свой адрес, исходил как раз от Берии: какие иностранные языки я знаю? Я ответил, что владею французским и немного - немецким. Берия поинтересовался, знаю ли я польский, - я сказал, что в настоящее время, получив в наркомате поручение работать с польскими документами, я изучаю польский на ходу, а при необходимости обращаюсь к прикреплённому переводчику.

— Так вы по национальности не немец и не поляк?— вступил в разговор Сталин.

— Нет, товарищ Сталин,— ответил я, стараясь произносить слова отчётливо и избегать нервной скороговорки.— Мой отец имел польские корни, а мать - русская. С буржуазной Польшей у нас в семье не было никаких контактов, и если даже там у нас имеются какие-либо родственники, то они про нас ровным счётом ничего не знают.

Сталин внимательно посмотрел на меня и немного отстранённо, как мне показалось, произнёс:

— Это плохо, товарищ Рейхан, когда рвутся связи между родственниками, между близкими людьми. А чем занимается ваш отец?

Я замялся, решительно не зная, что отвечать. Неожиданно меня выручил Берия, сообщивший Сталину, что мой отец занимал руководящую должность в Госплане - это была последняя должность, которую он получил после возвращения из башкирской ссылки. Я с ужасом ожидал, что Берия сообщит и про последующий арест отца, однако Сталин дал понять, что удовлетворён ответом.

Но не успел я с облегчением вздохнуть, как прозвучал следующий вопрос:

— А кем была до революции ваша мама?

— Она происходила из семьи служащих,— ответил я точно теми же словами, что писал про неё во всех многочисленных анкетах. Это являлось правдой: ведь насколько мне было известно, в мамином роду не было помещиков и капиталистов: её отец, мой дед, работал управляющим доходными домами, то есть служил, а мамин брат, о судьбе которого я не ведал ничего, кроме немногочисленных и смутных слухов, до революции тоже числился на службе у хозяина, крупного московского фабриканта.

Я честно и откровенно перечислил всё то немногое, что ведал о своих близких. Каково же было моё удивление, когда Берия не просто продемонстрировал феноменальное знание едва ли не всех моих анкетных данных, но и выдал про моих родственников нечто такое, что любого могло лишить дара речи:

— Его мать, Анастасия Михайловна, до того как в 1913 году вышла замуж за приказчика Сигизмунда Рейхана, носила фамилию Кубенская, то приходилась родной сестрой Кубенскому Сергею Михайловичу. Тому самому, который попил немало крови у органов.

Услышав последние слова, произнесённые о моём дяде, я весь содрогнулся и, наверное, побелел от страха. Не знаю, что бы сделалось со мной далее, если Сталин вдруг не положил предел обуявшему меня дикому страху.

— Не спеши с выводами, Лаврентий,— произнёс он, наклоняясь, чтобы взять со стола трубку.— Может быть, это органы неправильно повели себя по отношению к товарищу Кубенскому?

Подтверждалось самое плохое. Смутные слухи, понемногу доходившие до нас о моём дяде и все как один твердившие о том, что после гражданской войны он сделался провокатором и сдал органам ЧК и НКВД многие сотни людей, обретали более чем твёрдое основание. Думать о подобном всегда было страшно, и я обычно гнал подобные мысли подальше, будучи уверенным, что моя “иностранная” фамилия и отсутствие каких-либо прямых или опосредованных связей матери с её братом надёжно оберегают меня от подозрений в близости к человеку, прослывшему провокатором и палачом.

Теперь же мне прямо об этом напоминали— и кто, кто напоминал?

Я принялся лихорадочно соображать, с чем же в таком случае могло быть связано моё внезапное приглашение на разговор к главнейшим людям страны - неужели с тем, что меня решено обвинить в недоносительстве на дядю, о котором я даже старался не думать? Но ведь такие обвинения можно предъявить в любом райотделе НКВД, зачем было тащить меня в саму Ставку?

В результате обрушившегося потрясения я оказался настолько отрешён от происходящего, что почти не стал слушать, что произнёс Берия в ответ. Теперь, по прошествии времени, я припоминаю, что в своей первой фразе нарком упомянул, что органы, по его мнению, действительно обошлись с Кубенским неправильно, из-за чего тот застрелился.

Потом - то ли для того, чтобы расставить точки над “i”, то ли с целью показать свою осведомлённость - Берия проинформировал, что мой отец, Сигизмунд Рейхан, был арестован по ошибке, а следователь, который вёл его дело, расстрелян. Однако к моменту, когда должна была произойти реабилитация, отец, к сожалению, умер в заключении из-за “общего заболевания”.

Услышанное потрясло, поскольку до сих пор у меня, равно как и у матери, оставалась надежда, что отец жив и когда-нибудь сумеет вернуться.

Если бы Берия просто сообщил мне об этом скорбном факте, я бы решил, что он как искушённый руководитель вводит меня в курс дела перед предстоящим серьёзным разговором. Однако, говоря о гибели отца, он произнёс слова “к сожалению” с таким особенным ударением и неподдельной горечью, что моё сердце дрогнуло, и в следующий момент я уже твёрдо понимал, что мои собеседники - не жрецы, взявшие меня на заклание, а едва ли не самые сердечные и близкие на тот момент люди.

За дни, прошедшие после этого ночного разговора в Ставке, я множество раз анализировал и прокручивал в голове ту ситуацию - и должен признаться, что даже теперь, всё более и более ощущая себя на заклании, я не могу найти аргументов, чтобы обвинить Сталина во время той беседы в неискренности или двуличии. Сталин выглядел опечаленным по-настоящему, и мне даже померещилось, что я видел слезу, блеснувшую на миг в уголке его глаз. Но зачем “державцу полумира”, привыкшему распоряжаться миллионами судеб, разыгрывать сцену печали перед никому не известным мальчишкой?

И хотя последующий разговор показал, что Сталин относился ко мне более чем серьёзно и возлагал на меня вполне определённые надежды, я до сих пор не могу отделаться от мысли, что в тот момент его сочувствие моему одиночеству, которое после получения из уст Берии известия о смерти отца оглушило и объяло меня целиком, было неподдельным и искренним.

Сталин неспешно раскурил трубку, и ровным голосом, переводя взгляд то на разложенную на столе карту, то на кольца табачного дыма и затем обратно, стал говорить примерно следующее.

— Мы допустили много ошибок, товарищ Рейхан. Очень много. Из-за этих ошибок мы не смогли как следует в том числе и отразить вероломное нападение Германии… Враг стоит у Киева, у Ленинграда, рвётся к Москве. В конце июля, когда ещё месяц не прошёл с момента вторжения, врагом был взят Смоленск. Захватчики во все времена рвались к Смоленску, от которого открывается прямая дорога на Москву, без единой водной преграды… Теперь нам предстоит оборонять Москву… Как вы думаете - удержим мы нашу столицу?

Последние слова Сталина обожгли меня, и я не нашёл ничего другого, как ответить, вставая:

— Обязательно удержим, товарищ Сталин! Весь народ настроен на победу. Я дважды подавал заявление, чтобы меня мобилизовали в Красную Армию, но военкомат мне отказал, ссылаясь на медицинскую статью. Помогите, пожалуйста, чтобы эти бюрократы согласились выдать мне оружие!

Я великолепно сознавал, что Сталин вызвал меня отнюдь не для того, чтобы уговорить написать заявление в военкомат в третий раз, усилив Красную Армию достаточно сомнительным бойцом,- однако другого ответа, согласитесь, в тот момент прозвучать просто не могло.

— Я тоже так думаю, что Москву мы не сдадим. Более того, я думаю, что эту войну мы завершим даже не на нашей государственной границе, а на территории противника, в самом его логове, в городе Берлине. Путь, правда, предстоит тяжёлый и непростой. А вам, товарищ Рейхан, не нужно отправляться на фронт. Я не отпустил бы вас туда даже в том случае, если бы вы являлись чемпионом страны по любому спортивному многоборью. Война, как известно, ведётся не только на фронте. Имеется другой участок, на котором ви должны нам помочь.

Произнося последние слова, Сталин явно заволновался, из-за чего в его речи усилился закавказский акцент, и “вы” он произнёс как “ви”.

Я же всем своим видом дал понять, что слушаю его с огромным вниманием.

Однако вместо того, чтобы продолжить, Сталин подал неуловимый знак, и за него говорить стал Берия.

— Ваш дядя, Сергей Михайлович Кубенской, до революции работал управляющим у фабриканта Второва. Этот фабрикант, вопреки расхожим представлениям, был честным человеком и патриотом. После революции по отношению к Советской власти он повёл себя лояльно. Известно, что когда Второва застрелили белогвардейцы, Ленин был сильно расстроен…

Здесь нарком остановился, словно желая проверить реакцию Сталина - так ли и о том ли он говорит? Не отрываясь от трубки, Сталин столь же неуловимо послал ему знак продолжать.

Берия, много знавший и безусловно хорошо подготовившийся к разговору, попытался вместить суть вопроса в несколько коротких фраз, и потому стал говорить отрывисто и немного нервно:

— Так вот, органам с самого начала было известно, что царь Николай II назначил фабриканта и банкира Второва единственным гражданским распорядителем огромного государственного вклада, открытого в Швейцарии. Из-за этого вклада Второв и был убит. Однако ключи, как выяснилось впоследствии, остались у его приказчика, то есть у вашего дяди. Теперь вы, товарищ Рейхан, должны оказать нам помощь в розыске царского сокровища, которое сегодня нужно нашей стране, как никогда.

Берия резко замолчал - и будто эти слова не были адресованы мне, стал смотреть на Сталина, в очередной раз вопрошая: “Всё правильно? Всё так?”

Я немного сбивчиво приступил к ответу - так же глядя не в лицо наркому, а куда-то вбок, на стену. Я ответил, что готов оказать любую помощь и выполнить любое задание. Однако если мой дядя застрелился, о чём мне только что сообщили,- то чем, чем именно я способен помочь? Ведь у нас в доме от дореволюционных лет совершенно не осталось ни вещей, ни документов, способных на что-либо пролить свет,- последнее я знал совершенно точно, поскольку, будучи школьником, мечтал написать роман о революции и в этой связи втихаря обшаривал шкафы и чемоданы в поисках, как мне представлялось, старых газет, книг и документов. К сожалению, мои родители уничтожили абсолютно все рудименты былого, даже фотокарточки.

Я также подумал про себя, что органы госбезопасности до момента самоубийства дяди имели, должно быть, не один миллион возможностей самим допросить его, а также получить нужные сведения от моего отца и даже от мамы - хотя, конечно же, любой допрос для неё стоил бы очередных седин и страшных болей в голове, которые всё чаще случались у неё в последние годы… Но в этот самый момент я почувствовал на себя пристальный взгляд Сталина, который, похоже, читал мои мысли.

— Никто не упрекает вас ни в чём, товарищ Рейхан,— произнёс Сталин, продолжая удерживать на мне свой гипнотический взгляд.— Мы бы давно раскрыли тайну этого царского вклада и не стали бы беспокоить вас по пустякам - но нам далеко не всё было очевидно: где искать, что искать и у кого искать. Точнее, многое как раз было известно, однако недобросовестные работники и скрытые враги не давали этим ценным сведениям нужного хода. Видимо,— здесь Сталин сделал паузу,— хотели забрать царские сокровища себе.

Я решил, что Сталин закончил говорить, и теперь отвечать предстоит мне. Не раздумывая, я собирался выпалить, что готов, разумеется, исполнить любое задание государства, однако Сталин не позволил мне раскрыть рта.

— Что ви знаете о Христиане Раковском, товарищ Рейхан?— прозвучал совершенно неожиданный вопрос.

Я немного растерялся и ответил, что Раковский, если я, конечно, его с кем-нибудь не путаю,- враг народа, который был разоблачен и понёс заслуженное наказание.

— Ви правы,— продолжил Сталин, пыхнув трубкой и на миг окутав меня облаком дыма, который быстро поднялся и исчез в отверстии вентиляционной решётки.— Раковский являлся ближайшим соратником Троцкого, поэтому мы не вправе ожидать от него ничего хорошего. С другой стороны, нам известно, что все нити, с помощью которых троцкисты, заступившие на смену белогвардейцам, начиная с середины двадцатых годов вели розыск того самого царского вклада, сегодня сходятся не к кому-нибудь, а именно к Раковскому. Поэтому, товарищ Рейхан, мы здесь посовещались - и решили командировать вас для разговора с Раковским. Как ви понимаете,— здесь Сталин снова занервничал,— предметом разговора должен быть царский вклад, а целью - получение вами паролей и другой необходимой информации, посредством которой Советское Правительство восстановило бы к этому вкладу законный доступ.

Сказать, что я был ошарашен - значит ничего не сказать!! Более того, сделанное Сталиным предложение показалось мне недобрым чёрным юмором, поскольку я был уверен, что Раковский как враг народа давно расстрелян, и встречаться с ним на том свете в мои ближайшие жизненные планы совершенно не вписывалось.

На этот раз из неловкого положения, когда я совершенно растерялся и не знал, что отвечать, меня вызволил Берия.

— С учётом былых заслуг перед государством Военная коллегия Верховного Суда сохранила Раковскому жизнь,— объяснил он.— В настоящее время Раковский содержится в Орловской тюрьме в достаточно сносных и отчасти комфортных условиях. И мы считаем, что вы, товарищ Рейхан, могли бы навестить осуждённого и выведать у него всё необходимое, чтобы получить доступ к царскому вкладу.

— Помилуйте!— не выдержал я, совершенно не обращая внимание на недопустимый в моём положении тон.— Но с какой стати Раковский откроет мне свои секреты? Если даже опытные чекисты не смогли, как я понимаю, его разговорить, то почему это сумею сделать я?

Сталин снова пыхнул трубкой и посмотрел на Берию.

— Раковский пойдёт с вами на контакт, когда узнает, что вы - племянник Кубенского,— продолжил нарком, определённо неплохо подготовившийся к разговору.— А ещё лучше - если вы убедите его, что являетесь родным сыном второвского приказчика.

— Но как? С какой стати он поверит мне?

— С такой, товарищ Рейхан, что вы внешне очень похожи на Кубенского. Фотографии, которые у нас имеются, этот факт полностью подтверждают. Вы также будете знать весьма многое из деталей его жизни и жизни его семьи. Для этого до того, как вы отправитесь в командировку в Орёл, наш особый эксперт поработает с вами. Наконец, вы будете иметь возможность немного Раковского пошантажировать, заявив, что от родственников вам уже известен секретный пароль, но во избежание разных случайностей и неожиданностей вы желали бы его перепроверить с тем паролем, который известен Раковскому.

Я не спешил с ответом, стремясь получше услышанное обдумать. Предлагавшаяся мне операция, не скрою, поражала и зажигала свой безмерной важностью для страны и вовлечённостью в неё главнейших лиц. Однако мой рассудок решительно отказывался признавать те аргументы, которыми нарком предлагал мне воспользоваться.

— Простите,— ответил я в конце концов,— я со всем согласен и готов всё исполнить наилучшим образом. Однако я не понимаю, из каких таких чувств Раковский решит мне открыться? Даже если я смогу убедить Раковского, что ненавижу советскую власть и разговариваю с врагом народа как враг народа - неужели этого будет достаточно? И разве ему не наплевать на те самые случайности и неожиданности, которые могут со мной произойти на пути в нейтральную Швейцарию через фронт и оккупированную Европу - ведь мне ему придётся говорить об этом?

Берия заулыбался:

— Представьте себе, что не наплевать. Раковскому хорошо известно, что внутри швейцарского сейфа, помимо документов на царские деньги, находится также заряд динамита, который будет приведён в действие, если кто-либо попытается ввести неверный пароль. В таком случае всё сгорит и погибнет, а он-то как раз в подобном исходе не заинтересован.

— Почему? Ведь он, наверное, находясь в тюрьме, должно быть, обозлён не только на советскую власть, но и на целый мир!

— Как раз нет,— уверенным тоном пресёк мои сомнения нарком.— Раковский рассчитывает на то, что даже если не он сам, то его друзья-троцкисты рано или поздно смогут этими деньгами завладеть и с их помощью сумеют привести в действие свои планы по переустройству мира. То есть вам, товарищ Рейхан, придётся сыграть роль не просто добродушного штатского собеседника, рассчитывающего на расположение Раковского, которому до колик надоели мы, сотрудники госбезопасности, но и произвести впечатление человека, разделяющего его взгляды.

— То есть мне предстоит изобразить из себя троцкиста?

— Совершенно верно. Раковский должен поверить, что вы - троцкист, но троцкист замаскированный и тонкий, во имя обладания семейным богатством не побоявшийся проникнуть в святая святых органов безопасности. Разумеется, ваша поездка официально будет мотивирована другой причиной, и завтра мы с вами решим, какую из возможных причин допроса вы поставите во главу угла.

— Не допроса, а беседы,— поправил наркома Сталин.

— Конечно, беседы, мирной и спокойной,— тотчас же скороговоркой уточнил Берия.— А затем - затем вы постепенно обживётесь в своей роли, предложите Раковскому перейти с русского языка на французский, что ему понравится, и вскоре разузнаете, что надо!

— Хорошо,— согласился я,— но ведь Раковский наверняка будет уверен, что наш разговор, где бы и на каком бы языке мы его ни вели, будет стенографироваться или записываться на магнитную проволоку. А потому он вряд ли станет откровенничать, даже если сполна поверит мне и проникнется ко мне симпатией.

Берия нахмурил брови - видимо, его начала утомлять моя несговорчивость:

— У вас будут иметься аргументы, чтобы сделать его откровенным! Главный аргумент должен состоять в том, что вы собираетесь, покуда стенограмму будут расшифровывать, добраться до линии фронта и перейти к немцам. Или даже не перейти - зачем рисковать?- просто решите остаться в каком-нибудь опустевшем прифронтовом городишке, который немцы завтра возьмут. Там вы заявите немцам, что имеете для них сведения особой, исключительной важности - они проверят вас и допустят рано или поздно к своему высшему командованию или даже к политическому руководству! Гитлеровцам позарез нужны деньги, и чтобы их получить, они согласятся на любые ваши условия, даже на то, что половина денег останется у вас. При этом вы обязательно дадите Раковскому понять, что не намереваетесь становиться миллиардером, и кроме скромной суммы в несколько миллионов франков, которые вы пожелаете оставить себе на жизнь, всё остальное вы согласны отдать германскому Рейху. А такой исход для Раковского и его друзей категорически неприемлем.

— Странно,— ответил я.— Но ведь известно, что троцкисты - это подручные германского фашизма, отчего тогда они должны быть против усиления Германии?

Нарком с явной озлобленностью метнул на меня свой взгляд, собираясь резко ответить, однако его опередил Сталин:

— Вы, товарищ Рейхан, правильно говорите. Наши газеты, наше радио, наши ответственные работники в своих статьях и выступлениях утверждают то же самое. Однако в политике, как и в жизни, имеется много скрытых пластов и нюансов. Сверху - да, мы видим троцкистов и немецких фашистов, которые одинаково заинтересованы в ликвидации нашей советской власти и социалистического государства. Однако если покопаться поглубже, то мы обнаружим очень серьёзный и глубокий конфликт между германским капиталом, который считает себя обделённым и жаждущим реванша, и капиталом англо-американским, который сумел сделаться ведущей силой всемирного империализма. Более того, после победы над Германией англо-американский капитал имеет планы обеспечить себе безоговорочное мировое господство. Троцкисты же - агенты этого капитала, и финансовое усиление Германии совершенно не входит в их планы. Так что ви, товарищ Рейхан, должны глубоко понять и уяснить для себя все эти моменты, чтобы разыграть вашу партию на объективном антагонизме между этими двумя партиями негодяев и мерзавцев.

— Я понял вас, товарищ Сталин,— немедленно вырвалось из моих уст - хотя, если говорить по правде, многое из услышанного являлось для меня новостью и требовало серьёзных размышлений.— Царские деньги должны достаться нам и послужить победе над врагом!

Сталин внимательно взглянул на меня, словно желая испытать искренность моего ответа.

— Правильно, эти деньги, принадлежавшие царской России, должны достаться нам и только нам,— заявил он.— Но для победы в войне эти деньги нам не понадобятся. Зачем нам сейчас эти деньги - разве мы сможем купить на них сегодня танки или самолёты? Нет, конечно же, никто нам их не продаст, а если даже и продадут - то их и близко нельзя будет поставить с нашими собственными танками и самолётами, которые лучшие в мире. И потом - разве кто-нибудь захочет в Красной Армии плохим оружием воевать? Нет, конечно. Мы сами, на своих заводах, произведём всё необходимое для того, чтобы Красная Армия сумела разгромить фашистов. Зато вот после победы, когда пойдёт речь о новом мировом устройстве, эти царские капиталы нам очень и очень бы пригодились. Понимаете? Настоящий победитель должен быть не только сильным в военном отношении, но и иметь состояние, чтобы построить счастливую жизнь. Ведь если победитель не сможет построить справедливый мир, гарантирующий поддержку и любовь народов, то у очень многих появится соблазн взять реванш, чтобы тот мир, который мы завоюем, перестроить по своему образцу. По чужому, то есть, образцу…

Повторив конец последней фразы, Сталин неожиданно замолчал. Он глядел поверх меня куда-то вдаль - туда, наверное, где по привычке ожидал увидеть окно с перспективой московского неба, однако в подземелье взгляд обречённо упирался в мрачную стену. В эти секунды я увидел Сталина не грозным вождём, а обычным пожилым человеком, вынужденным не просто нести на своих плечах колоссальную ношу, но и верить за нас в то, во что многие, по правде признаться, сегодня уже нисколько не верят… Мне стало безудержно его жаль.

— Иосиф Виссарионович,— в силу этого обуявшего меня чувства я решил обратился к нему как к близкому человеку,— я сделаю всё, чтобы выполнить ваше задание. Всё, честное слово!

Сталин секунд десять или двадцать - решительно не помню!- смотрел мне прямо в глаза оценивающим и вопрошающим взглядом, и у меня не было сил ни моргнуть, ни отвести взор.

— Постарайтесь, товарищ Рейхан,— произнёс он вскоре.— Ви же сами видите, насколько вопрос будущего мира важен для нас. Он настолько важен, что я не прочь продолжать беседовать с вами ещё и ещё, хотя там, за дверью, командующие фронтами дожидаются совещания по положению под Ленинградом. Ви, товарищ Рейхан, безусловно интересный собеседник, и я очень бы хотел поговорить с вами когда-либо потом. Так что постарайтесь выполнить государственное задание самым наилучшим образом!

Я попытался вспомнить, что в подобных случаях надлежит отвечать, однако будучи человеком тотально невоенным, не нашёл ничего лучшего, кроме как выпалить: “Будет исполнено!”

Сталин опустил на стол давно погасшую трубку, и этот жест с его стороны ясно означал, что аудиенция завершена.

Я быстро поднялся из-за стола и сделав короткий, но энергичный поклон головой, направился к выходу. Берия также встал и последовал за мною.

Возле двери я развернулся, чтобы ещё раз отвесить поклон,- однако Сталин глядел на ту самую глухую стену, повернувшись к нам спиной, и видеть моё искреннее прощание с ним уже не мог.

Берия сопроводил меня через толпу генералов, лица многих из которых я знал по фотографиям в газетах и кинохронике, и довёл до комнаты, в которой коротали время офицеры, доставившие меня сюда. Из отданного им распоряжения я понял, что сейчас меня отвезут домой, а утром должны будут доставить на инструктаж в НКВД.

— Ты всё хорошо усвоил?— строго поинтересовался он у меня вместо “до свиданья”.

— Да, товарищ Берия,— ответил я не задумываясь.

— Смотри…

Больше наркома я не видел. Офицеры вывели меня на поверхность, усадили в автомобиль и по ночным бульварам быстро домчали до моего дома на Страстном. Было около двух ночи, незадолго до этого, похоже, на столицу был очередной налёт, поскольку где-то вдалеке, за Яузой, ночное небо озаряло багровое зарево, а бледные лучи прожекторов ПВО продолжали рыскать между туч.

4-9/IX-1941

Утром точно в обозначенное время за мной прибыл автомобиль. Я спустился во двор, имея полностью собранный для командировки в Орёл саквояж, поскольку был уверен, что после обещанного наркомом инструктажа в НКВД мы сразу же отправимся в путь. Однако всё вышло не так.

Вместо ожидаемого здания на Лубянской площади меня привезли в небольшой особняк, спрятавшийся где-то в переулках Сухаревки. К моему изумлению, это была обычная адвокатская контора. Офицер передал меня на поруки её хозяину, адвокату Первомайскому, и сказал, что “после работы” я могу возвращаться домой своим ходом, однако если будет очень поздно или необходимо - то за мной пришлют автомобиль.

Перед тем как уехать, офицер захотел получить мой автограф на расписке о неразглашении. Я без колебаний подписал, не имея ни малейших сомнений в том, что когда-нибудь посмею её нарушить. Какая наивность! Прошло всего полмесяца - и я, от безысходности и скуки записывая в тетрадь свои воспоминания, откровенно ту расписку нарушаю!

Так или иначе, но я застрял на “инструктаже” на добрую неделю.

Конторой заведовал известный в Москве адвокат Первомайский. На мой недоуменный и, должно быть, не вполне уместный вопрос, какое он имеет отношение к органам, Первомайский ответил, что в силу своей профессии он знает почти все родственные связи известных москвичей и по этой причине НКВД иногда обращается к нему за консультациями. Скорее всего, он немного слукавил, говоря об эпизодических консультациях, - ведь только из пары историй с его участием, о которых я был наслышан, с учётом сказанного можно было сделать вывод о намного более тесных взаимоотношениях. Чего стоило нашумевшее дело, когда по просьбе семьи одного арестованного, вместе с которым под арест было взято и его имущество, Первомайский подал против НКВД судебный иск и - казалось бы, невероятный случай!- выиграл тот суд, по решению которого грозное ведомство незамедлительно вернуло родственникам все без исключения вещи и библиотеку!

Однако как бы там ни было, Первомайский являлся не только юристом самой высочайшей пробы, но и потрясающим знатоком огромного числа генеалогий. Он знал ровным счётом всё про моих родителей и большую часть наших родственников. Достаточно вспомнить, как он буквально сразил меня информацией, что мой дед по отцовской линии, когда работал преподавателем алгебры в виленской гимназии, имел среди своих учеников юного Дзержинского! Причём Дзержинский в собственных дневниковых записях ещё и положительно о моём деде отзывался!

Столь же подробно Первомайский рассказал мне и о семье Кубенских, нащупав даже несколько пересечений третьего или четвёртого родства с линией одного из старших Рейханов, который после закрепления за Александром I Варшавского герцогства осел в С.-Петербурге и чей род, продолжившийся, правда, исключительно по женской линии, среди своих представителей мог похвастать героями похода в Туркестан и членами Сената.

У Первомайского имелась целая подборка старых фотокарточек, запечатлевших мою мать Анастасию и дядю Сергея ещё детьми - в стенах родного дома, на различных дачах, в пансионе в Крыму и прочая, прочая… Он со знанием дела рассказывал мне о людях, с которыми общались дядя и дед Михаил - эти персонажи сплошь были купцы, фабриканты, банкиры и сановитые чиновники. Адвокат с лёгкостью находил на старых фотографиях их лица и настоятельно просил меня запоминать каждое “как можно лучше”, будто бы мне предстоит с ними рандеву. Я запоминал - и невольно ловил себя на мысли, что лишь одна подобная карточка в недавние годы могла стать причиной раскулачивания и ареста. Люди повсеместно стремились избавляться от семейных альбомов как от опасных соучастников их прошлого - однако по чьей-то прихоти многие из тех альбомов попадали не на свалочные костры, а в шкафы и архивные ящики консультантов и прочих знатоков подобного рода…

Но как бы там ни было, теперь эти пожелтевшие фотографические листы должны были помочь мне досконально вжиться в новую роль.

Мы долго обсуждали с Первомайским, стоит ли мне выдавать себя за сына Сергея Кубенского или всё же остаться, как есть, его племянником. Я вполне был готов сделаться “сыном”, полагая, что в таком амплуа буду выглядеть более убедительным. Однако адвокат не был до конца уверен, что Раковский знаком с семьёй Кубенского не более чем поверхностно, из-за чего существовал риск, что моё самозванство будет разоблачено. Поэтому мы решили, что я всё же останусь племянником - но не племянником, по факту изолированным от общения с дядей, а самым что ни на есть родным, сызмальства посвящённым во все предания и тайны нашей большой семьи.

Разумеется, проводя долгие часы с Первомайским, я не мог не поинтересоваться о действительной судьбе дяди, который, если судить по запавшим мне глубоко в сердце словам Берии, “попил много крови у органов”. Первомайский сразу же сделался значительно более острожным и менее болтливым. Тем не менее он подтвердил, что Сергей Михайлович застрелился из револьвера, “испугавшись необоснованного ареста”, а также дал понять, что до этого он длительное время сотрудничал с ОГПУ и НКВД, помогая выявлять скрытых врагов среди бывших представителей московского делового сообщества и уцелевших потомков капиталистов.

Первомайский был отлично осведомлён о цели моей миссии, и мы даже набросали с ним несколько стратегий для предстоящего разговора с Раковским, решив, что конкретный план я выберу сам в зависимости от того, в каком направлении наш разговор станет развиваться. Сообщённый Сталиным порыв энтузиазма настолько прочно и глубоко сидел во мне, что размышляя о том, что и как мне предстоит сделать, я совершенно не задумывался, как в своей роли буду выглядеть со стороны. Но в какой-то момент я с ужасом вспомнил, что роль моего дяди в ОГПУ и НКВД состояла в самом что ни на есть откровенном предательстве и доносительтве, из-за которых люди, искавшие с ним встречи, должны были попадать в застенок. А коль скоро так, то Раковский, находясь на стороне арестантов и осуждённых, может с первых же минут проникнуться ко мне самой искренней и горячей нелюбовью.

Я поделился этим опасением с Первомайским, на что получил ответ, показавшийся мне циничным, но в целом, наверное, близком к правде. Ответ этот гласил, что буквально все, кто оказывался в руководящих эшелонах, так или иначе были вынуждены заниматься тем же самым - думая о великих целях, обращать, если потребуется, своих друзей во врагов народа.

“Раковский - точно такой же и один из них,— добавил он, и сразу же привёл по памяти длинный список фамилий, многие из которых в последние пять-семь лет были у всех на слуху.— Поэтому увидев в вашем лице человека пусть и почти невинного, однако по самое некуда замаранного своим окружением, он охотнее согласится пойти на контакт”.

Адвокат также напомнил, что согласно утверждённой легенде я должен выдавать себя за чекиста, прибывшего для повторного расспроса Раковского об агентуре, которой он обзавёлся, работая советским послом в Париже. Якобы с началом войны эти старые связи оказались востребованными и нужными вновь. Раковский, скорее всего, в жёстких выражениях ответит, что эти “связи” на корню истреблены моими “коллегами” и потому помочь он мне не в состоянии. Тогда я сделаю вид, что всё понимаю и полностью с ним соглашаюсь, после чего объявлю, кто я есть на самом деле и что вместо возвращения в Москву с докладом о “парижской агентуре” намереваюсь дождаться прихода немцев, чтобы пробираться в Швейцарию за дядиными деньгами.

Этот план, сообщенный мне буквально в последний момент, выглядел безупречно, однако сразу вызвал во мне сильное внутреннее неприятие.

— Всё было бы хорошо,— пожаловался я Первомайскому, как в своё время Берии,— если б мой разговор с Раковским оставался делом только нас двоих. Но ведь помещение, где мы окажемся, обязательно будут прослушивать!

— Ну и что?— ответил адвокат.— Вы - на спецзадании, и находитесь под защитой органов. Говорите всё, что считаете нужным. Можете хоть Гитлеру осанну пропеть - ничего вам за это не будет.

— А если для проверки моей искренности Раковский пожелает, чтобы я выругался в адрес самого Сталина?

— И выругаетесь, не великая беда! И даже можете сделать это не под прикрытием, а от чистого сердца,— произнеся эти слова, он проследил за выражением моего лица, словно желая оценить произведённый эффект,- после чего решил, по-видимому, окончательно меня добить:— Запомните, молодой человек: в нашей работе нет вечных и неизменных принципов. Жизнь изменяется быстрее, чем большинство людей в состоянии это замечать, и только тот, кто поспевает за переменами или, ещё лучше, предугадывает их, получает шанс на будущее! Так что если вы желаете добиться успеха - следуйте за жизнью и без страха входите во все её повороты!

Усвоив этот совет, я решил, что не стану загонять себя в прокрустово ложе выдуманных легенд, и в общении с Раковским попробую в максимальной мере оставаться собой. Сталина ругать не стану, но и чекистом себя уж точно не объявлю.

11/IX-1941

В четверг Первомайский завершил занятия в два часа дня и велел мне ехать домой, чтобы привести себя в порядок. В половину седьмого, сказал он, он заберёт меня на машине в ресторан, чтобы поужинать в компании с артистической молодёжью. В пятницу мне предстоит оформить у себя в Наркомфине командировочные документы, а в субботу утром - отправляться в Орёл.

Я так и не понял, с какой целью организуется ужин в “Метрополе” - то ли для того, чтобы я немного отвлёкся накануне важнейшего задания и был бы в соответствии со своей ролью “золотого повесы” в курсе последних светских новостей и слухов, либо чтобы развязать мне язык - мало что вдруг сболтну, перебрав вина! Но как бы там ни было, этот поистине сказочный вечер, проведённый в лучшем столичном ресторане, оказался для меня более чем кстати.

Компанию нам составили три юные актрисы из МХТ и Камерного театра, приехавшие в сопровождении двух молодых людей моего возраста - один работал на “Мосфильме”, другой представился литературным критиком. Поскольку между ними и двумя девушками угадывалось что-то вроде старого приятельства, то несложно было предположить, что третья актриса “свободна” и я вполне могу с ней пофлиртовать.

Но если подобное и входило в чьи-то планы, то только не в мои. В отношениях с женщинами из-за моей чрезмерной серьёзности и какой-то дурацкой внутренней боязни оказаться в неловком положении я всегда был крайне медлителен и консервативен. Чтобы не провоцировать к себе излишнего внимания, я решил сразу сообщить, что послезавтра отбываю из Москвы на специальное задание,- однако странное дело, упоминание о таинственном задании только повысило мой статус! Молодые люди, имевшие, по-видимому, бронь от призыва, как-то сразу стушевались, зато актрисы, которых я считал ангажированными этими горе-кавалерами, немедленно стали проявлять к моей персоне неподдельный интерес.

Но поскольку мне решительно нечем было ответить, то я решил воспользоваться моментом, когда после двух бокалов бордо “Ай-Даниль” наша застольная беседа коснулась дел сердечных, и дал всем взглянуть на фотокарточку своей невесты. Моя Лика-Земляника на этом фото действительно была неотразимой, в связи с чем все намёки на адюльтер были прекращены. Должен сказать, что этот мой демарш нисколько не испортил нашего дружного застолья, главным мотивом которого, как я сейчас отлично понимаю, было искреннее и открытое желание всех хотя бы на короткий миг вернуться в довоенную жизнь и забыть о грозном настоящем. Адвокат Первомайский, выступавший на этот раз в роли покровителя молодых талантов, вполне разделял наше желание сполна окунуться в волнующий туман прежней жизни и даже в честь неё немного покуролесить.

Да, сейчас, пропадая в холодной орловской гостинице, полуголодный и не ждущий от завтрашнего дня ничего, кроме очередных испытаний, я с трудом могу вообразить тот великолепный стол, устланный тонкой белоснежной скатертью, с огромной бронзово-хрустальной вазой посередине, заполненной сочными грушами и виноградом, неведомо каким чудом привезёнными в военную Москву. Превосходные крымские вина - сперва столовые, а затем десертные, знаменитый салат паризьен, заправленный тёплым провансальским соусом, котлеты марешаль, почки меньер под луком и, наконец, бесподобный фирменный “беф Огарёв” - как одни эти названия способны вдохновлять, с какою силой в дни смятения и лишений наполняют они сердце уверенностью, что жизнь - отнюдь не окончена, и что её лучшие дни ещё ожидают впереди!

Вино определённо раскрепостило нас - болтали о каких-то смешных историях на весенних киносъёмках в Ялте и под Пятигорском, о прошлогодних театральных гастролях в Стокгольме, спорили о модных фасонах демисезонных шляп и о достоинствах американских автомобилей. Разумеется, были и военные темы - поскольку у литератора имелась возможность где-то на службе слушать иностранное радио, чему все мы, вынужденные с началом войны сдать в домкомы радиоприёмники, страшно завидовали,- он буквально пичкал нас ободряющими новостями про успехи англичан в Египте и Ливии и утверждал, что весьма скоро американцы откроют на европейском континенте второй антигерманский фронт.

И конечно же, мы пили за победу несчётное, как мне показалось, число раз.

Ближе к концу застолья парень с “Мосфильма” поразил всех неожиданным заявлением, что после победы над Германией жизнь в СССР резко изменится: наступит что-то вроде нэпа, станет больше денег и товаров, быт сделается свободным, а иностранные книги и фильмы - общедоступными. “Хорошо бы!” — с восторгом согласилась одна из актрис, и мы все принялась фантазировать, сколько полезного можно будет сотворить в области искусства, когда поездки за границу станут столь же привычными, как и гастроли в Кузбассе.

Мы расставались в полнейшей уверенности, что сумеем, когда понадобиться, легко разыскать друг друга и столь же хорошо провести ещё один вечер, десяток таких вечеров, сотню - какая разница, если мы молоды, уверены в силах, каждый носим в себе великолепный мир, время для которого обязательно придёт, и совершенно не желаем бояться смерти, потому что мы просто не должны, не можем умереть!

12/IX-1941

На следующее утро я посетил наркомат, где уже были оформлены бумаги о моей командировке, и получил в кассе невероятную для командировочных сумму в три с половиной тысячи рублей. Поскольку в моём удостоверении датой начала стояло сегодняшнее число, я решил не задерживаться - лишь заглянул в свой отдел, где удостоверился, что моё старое поручение выполняют другие сотрудники, да попрощался со знакомыми, которых встретил в коридоре.

В Наркомфине мне также выдали разрешение с открытой датой на эвакуацию из Москвы для моей матери. Ехать предстояло в Свердловск. Однако когда я принёс разрешение домой, то выяснилось, что мама уже эвакуируется от своей работы, но только в район Самарканда.

Я согласился, что лучше ехать в дикий Самарканд со знакомыми людьми, чем в цивилизованный Свердловск в компании совершенно чужих. И ещё выбор в пользу Самарканда помог мне сделать какой-то непонятный в тот момент внутренний импульс. Теперь, по прошествии времени, когда я начинаю понимать, что адвокат Первомайский, возможно,- отнюдь не столь уж милый и безопасный человек,- я вижу решение эвакуироваться в Самарканд единственно верным. Ведь если из-за меня мать начнут разыскивать, то в Самарканде сделать это будет значительно трудней, ну а если найдут и затеют что-то недоброе - в азиатской глуши ей будет проще затеряться. От сведущих людей я был наслышан, что в годы беспричинных ежовских арестов многие спасались тем, что уезжали в Среднюю Азию, где их то ли не искали, то ли не могли найти вовсе.

Вечером я договорился с Земляникой о встрече на Никитском бульваре, где мы провели несколько часов, болтая на скамейке. Я приглашал её в ресторан, имея в памяти не успевшие остыть впечатления и кучу денег в кошельке, однако она отказалась, сказав, что согласна на пир исключительно “после чумы”.

Вместо ресторана Земляника предложила попить чая у себя дома, где накануне были проводы мужа соседки и оставался испечённый по этому случаю край вкуснейшего макового рулета.

После чая она вздумала играть этюды Шопена, и я был вынужден изображать из себя умилённого слушателя, чтоб её не расстроить. Музыку Шопена я ценю, но внутренне не приемлю, поскольку как только вспоминаю о его ненавистничестве к России, то сразу всё, что собрано и рафинировано в его вещах, меня немедленно покидает, и я слышу лишь манерность и высокомерие. Однако сегодня, пожалуй, был особый случай. То ли Земляника играла особенно чудно, то ли я сам с Шопеном примирился - но под конец прежде отторгаемая мною мелодия стала звучать, как взволнованный шёпот прощания.

13/IX-1941

Ранним субботним утром тринадцатого сентября - не будем суеверными!- за мной приехала потрясающая машина: сверкающий лаком и хромом огромный американский “Паккард Супер Восемь” с двенадцатицилиндровым мотором. Мой небольшой саквояж с трудом поместился в багажник, полностью заставленный бензиновыми канистрами и запасными колёсами.

Я попрощался с матерью в комнате и просил её ни в коем случае не спускаться вниз, ибо не хотел, чтобы посторонние люди становились свидетелями определённо горестной сцены. Это было правильным решением, поскольку внизу, в машине, меня поджидал Первомайский, который вместо пожелания доброго пути ошарашил двумя вещами.

Первой была извлечённая им из портфеля фотография, на которой моя Земляника ещё в школьном фартуке была запечатлена вместе с обоими родителями.

— Никого не узнаёте?— спросил меня адвокат.

И не дожидаясь ответа, сам его выдал.

— Фото 1932 или 1933 года: ваша невеста со своей матерью, урождённой Ренненкампф, и отцом - хорошо нам всем известным Сергеем Михайловичем Кубенским. Узнаёте?

Разумеется, я узнал Землянику и её мать.

— Похоже, вы что-то путаете,— поспешил я не согласиться.— У моей невесты - фамилия Дмитриева. Причём тут Кубенские?

— При том,— ответил мне Первомайский с торжествующей улыбкой на лице,— что в годы революции фамилии менялись как перчатки. Можете не перепроверять, я за свои слова отвечаю. То, что я сказал - правда.

— Но что теперь будет? Ваша новость, возможно, меняет всё на свете!— воскликнул я в ответ, всем своим существом ощущая, что эта мистификация дорого мне обойдётся.

— Ничего не меняет. Абсолютно ничего. То, что ваша избранница приходится вам двоюродной сестрой - нормально и вполне допустимо. А в части предстоящего задания - это дополнительный аргумент в пользу ваших прав на семейную тайну Кубенских.

— Признаюсь, я никогда не слышал, чтобы в семье Дмитриевых кто-либо был связан с НКВД…

— Не лезьте, Рейхан, не в свои дела. Запомните одно: если надо - органы не только расстреливают людей, но и создают.

Второй вещью, которой поразил меня чекист-адвокат, стала извлечённая из портфеля телеграмма на бланке “Отдел спецсвязи НКВД СССР”. Он протянул её мне и позволил прочесть. В этой телеграмме, отправленной из Орла, сообщалось, что “распоряжение инстанции по применению исключительной меры охраны государства трудящихся (расстрела) в отношении группы заключённых выполнено 11/IX-41 без происшествий”.

— О чём это?— поинтересовался я совершенно не понимая, что сие означает.

— Читай здесь теперь!— Первомайский забрал у меня телеграмму и протянул скреплённые огромной канцелярской скрепкой листы бумаги с наползающими друг на друга через одинарный интервал жирными машинописными строчками.

В этом документе после короткой преамбулы со ссылкой на номера каких-то приказов и распоряжений следовал список фамилий лиц, приговорённых к расстрелу за “пораженческую агитацию и подготовку к побегу”. Я попытался было этот список прочесть, но адвокат сразу же ткнул пальцем в нужную строчку внизу - там стояла фамилия Раковского.

Моему изумлению не было предела.

— Как это понимать?— спросил я, внутренне подготовляя себя к очередному “повороту жизни”, который, согласно учению Первомайского, надлежало пройти молча и созерцательно.— К кому же тогда я отправляюсь?

— К Раковскому, разумеется. По телефонограмме из Москвы для него было сделано исключение, его не расстреляли. Но как опытный заключённый, он не мог не понимать, что означал шум в коридоре, когда сидельцев-соседей массово увозили отнюдь не на пикник. Так что у вас, Александр Сигизмундович, будет иметься отличная возможность первым ему обо всём этом официально сообщить и намекнуть на встречную откровенность. Теперь вы вооружены по самое “не могу”! Желаю вам всемерного успеха!

Последняя фраза о “всемерном успехе” показалась мне наигранной и неискренней, однако из-за обилия новой информации я не стал разбираться в причинах подобной оценки. Решив, что в течение предстоящей командировки я понемногу приведу в порядок свои мысли, растерявшие былой строй, я попрощался с Первомайским, который сказал, что отправляется пешком в поликлинику на улице Грановского, бросил взгляд на домашнее окно, где, как мне показалось, мелькнула рука матери, перекрестившая меня,- и мы отправились в путь.

Возле “Новокузнецкой” мы приняли в кабину ещё одного чекиста, и далее всю дорогу я провёл в сопровождении молчаливых офицеров, двое из которых по несколько раз менялись за водительской баранкой.

Мы покидали Москву по Варшавскому шоссе, и я был по-настоящему удручён, насколько ситуация на окраине и в пригородах отличалась от той относительно спокойной обстановки, которую привык наблюдать в центре. У Даниловской мануфактуры была развернута батарея зениток, а сразу за поворотом на Катуаровское шоссе вдоль обочины можно было встретить противотанковые ежи, которые в случае опасности легко могли были быть перетянуты на сам тракт. Мысль о том, что в предместьях Москвы уже готовятся встречать вражеские танки, показалась мне совершенно дикой и неуместной, но ещё более неуместной выглядела моя командировка навстречу приближающемуся фронту.

Расстояние от Москвы до Орла в триста пятьдесят километров мы преодолевали почти пятнадцать часов. Где-то за Тулой дорогу напрочь заблокировала по причине поломки большая военная колонна, и мы несколько километров объезжали её по полю, бесстрастно давя широкими каучуковыми колёсами неубранный хлеб. В другом месте регулировщик настоял, чтобы мы съехали в лес, поскольку ожидался вражеский налёт. Действительно, из придорожного укрытия мы вскоре наблюдали, как прямо над лентой шоссе на небольшой высоте проносились немецкие самолёты, готовые расстрелять и забросать бомбами любого, кто бы двигался по ней.

После Тулы движение порой становилось совершенно черепашьим - мы то плелись в хвосте за длинной цепью военных тягачей, то пропускали встречные колонны, в которых на грузовиках в сторону Москвы везли заводские станки, коров c поросятами, конторскую мебель и ящики с документами, а остальная их часть была забита беженцами, среди которых - очень много детей… После Мценска видели страшную картину - уничтоженную немецкой авиацией нашу танковую часть на марше. Чтобы освободить шоссе, подбитые лёгкие танки стащили в кювет, а вот несколько тяжёлых танков - кажется, это были новейшие танки марки КВ,- сдвинуть с асфальта не удалось, и теперь всем приходилось объезжать их сожжённые громады по обочине. Там же, рядом со сгоревшим военным грузовиком, прямо на земле лежали несколько мёртвых солдат, тела которых не успели увезти и захоронить. Я подумал, что из многочисленных казней войны одна из наиболее страшных - быть убитым не в бою, а на пути к месту боя, не успев ни разу выстрелить.

От осознания возможности того, что готовые возникнуть в любую минуту немецкие самолёты так же запросто могут прикончить и меня, определённо становилось не по себе. И лишь когда с приходом сумерек мы продолжили путь с потушенными фарами, я понемногу воспрянул духом.

Мы добрались до Орла к двум ночи - на военном посту перед въездом в город нас встретил местный офицерик, который показал дорогу до гостиницы. Меня сразу же провели в забронированный номер, на ходу объяснив, как спускаться в бомбоубежище, однако немного порадовав известием, что сегодняшняя бомбёжка миновала и можно рассчитывать на спокойный сон.

14/IX-1941

Администраторша разбудила меня в десять утра телефонным звонком - оказалось, что в моём номере ещё имеется и телефон! Забегая вперёд скажу, что все мои надежды воспользоваться им для связи с отдалившимся домом оказались тщетными: телефон пропускал звонки только на местные номера, в списке которых не было междугороднего коммутатора, а спустя несколько дней - и перестал работать вовсе.

Буфет в гостинице в день моего приезда был закрыт, завтракать пришлось захваченным из столицы печеньем и надеждой, что чаем я смогу разжиться в тюремной комендатуре.

К моему немалому огорчению, двенадцатицилиндровый “Паккард” утром исчез - наверное, укатил обратно. Это означало для меня не только необходимость добираться до тюрьмы пешком, но и потерю возможности быстро и без помех вернуться в столицу, как только моя миссия принесёт результат. Мой небольшой бюрократический опыт однозначно свидетельствовал, что машина, ждущая у подъезда, и машина, которую требуется заказывать и вызванивать,- две вещи несравнимые.

Прежде чем разыскивать тюрьму, я должен был по имевшемуся у меня адресу навестить местное НКВД. Прохожие подсказали, как дойти до улицы Тургенева, где, предъявив вместо пропуска командировочное, я вскоре имел удовольствие насладиться горячим крепким чаем в приёмной тамошнего начальника. Некоторое время спустя у меня состоялась с ним короткая аудиенция. Он был молчалив и сосредоточен, одет во френч без каких-либо знаков различия и представился лишь фамилией - Фирсанов.

Фирсанов был предупреждён о моём приезде, и равнодушным голосом известил как о чём-то давно решённом и не подлежащим обсуждению, что моя встреча с Раковским состоится только завтра, в понедельник, для чего мне необходимо явиться ровно к десяти утра к коменданту тюрьмы. Тюрьма же располагается неподалёку в центре города, на Казарменной улице. Ни тебе обсуждения плана предстоящей беседы, ни согласования оперативных деталей или спецподдержки - ровным счётом ничего из того, что мы детально и скрупулёзно прорабатывали с Первомайским ради максимального эффекта и успешности моего поручения, мне не было предоставлено.

Разумеется, также не могло быть и речи о выделении для меня автомобиля, в результате чего человек, выполняющий задание самого Сталина, всю оставшуюся часть воскресного дня был вынужден слоняться по пустым орловским улочкам, рискуя угодить под немецкую бомбу или под раздачу местному хулиганью. Очевидно, что Фирсанов получил обо мне только минимум информации, а самолично рассказать ему о сути задания и тем более о ночном разговоре в Ставке я категорически не мог из-за подписки. Одна за другой в голову лезли нехорошие мысли, что мой приезд сюда кем-то просабатирован, при этом образ Первомайского, начинающий немного обрастать демоническими деталями, почему-то упорно не выходил из головы.

Завершив рекогносцировку, дойдя до тюрьмы и вернувшись в гостиницу новым путём через мост, именуемый Мариинским, я узнал к своему огромному разочарованию, что небольшой колхозный рыночек, собирающийся по утрам, закрылся, и купить провизию, чтобы поужинать, до завтрашнего дня негде. Придётся, видимо, подкармливаться в тюремной комендатуре…

15/IX-1941

Утром понедельника за несколько минут до десяти часов, как было условленно, я подошёл к тюремной проходной и сообщил часовому, что меня ждёт начальник тюрьмы. Часовой куда-то позвонил - и вскоре за мной спустился какой-то младший чин (я плохо разбираюсь в знаках различия), в сопровождении которого я вошёл в здание тюремной конторы. В середине длинного коридора я заметил обитую кожей дверь с табличкой “Начальник” и направился было туда, однако сопровождающий покачал головой и повёл меня дальше. В неприметном кабинете, расположенном в тупике, за огромным пустым столом сидел молчаливый русоволосый офицер с грустными голубыми глазами, представившийся “лейтенантом Петровым, оперуполномоченным”. Насколько я сумел уяснить из короткого разговора, именно Петров был назначен ответственным за мою “спецоперацию”.

Я сразу же решил, что после встречи с Раковским пожалуюсь Петрову на своё голодное существование и попрошу, чтобы меня прикрепили к какой-нибудь столовой. Поэтому в комнату, которая была приготовлена для беседы с заключённым, я заходил с острым чувством голода и тайным желанием, чтобы разговор с Раковским завершился поскорее.

Каково же было моё удивление, когда в этой небольшой и необыкновенно чисто прибранной комнате со светлыми прованскими шторами и большими окнами я увидел стол, полный яств! Там лежали яблоки с грушами, стояла конфетница с карамельными и даже несколькими шоколадными конфетами, имелся белый хлеб, а на двух блюдах красовались тонкие ломтики тамбовской колбасы и ярко-жёлтого сыра. Разумеется, этот скромный натюрморт не шёл ни в какое сравнение с роскошным столом в “Метрополе”, однако для провинциального городка, тем более прифронтового, угощение выглядело поистине царским. Венчали же всё это великолепие несколько банок боржома и бутылка красного вина с этикеткой на французском - наверное, где-то отбитая у немцев в качестве трофея.

Петров ушёл за Раковским, и покуда я оставался в комнате один, я не удержался и украдкой съел два ломтика колбасы с кусочком хлеба.

Раковского привёл конвой из четырёх человек. Убедившись, что именитый узник опустился в предназначенное для него кресло, конвойные покинули комнату, плотно притворив дверь.

Передо мною сидел дряхлый семидесятилетний старик с совершенно измождённым и отрешённым лицом. Чёрный заграничный костюм, потрёпанный, однако сохранивший следы былого шика, болтался на его исхудавшем и съёжившемся теле. Галстука не имелось, и под расстёгнутым воротом белой сорочки можно было разглядеть изъеденную глубокими морщинами старческую шею.

— Добрый день, Христиан Георгиевич,— поприветствовал я его, для чего привстал и протянул для пожатия руку.— Как вы себя чувствуете?

— Плохо, очень плохо чувствую,— тихим и немного скрипучим голосом прозвучал ответ.

Увидав мою руку, он несколько секунд колебался, однако всё же протянул мне свою. Его пальцы были холодными и дряблыми, а сама рука сильно дрожала.

— Угощайтесь, пожалуйста,— я пододвинул к нему поближе колбасу и снял пробку с минеральной воды.— Может быть, бокал вина?

Я развернул винную бутылку этикеткой в его сторону, и было заметно, как он с неподдельным интересом читает название. “Правильно поступили чекисты, что отыскали французское,— подумал я.— Ему, прожившему за границей большую часть жизни, это вино должно быть особенно приятно…”

— У меня очень больное сердце,— ответил Раковский после почти минутного молчания.— Я смогу выпить только один бокал.

Я воспользовался лежавшим на столе штопором, откупорил бутылку, и наполнив два бокала, поставил один возле руки моего собеседника.

Раковский задумчиво посмотрел на вино, затем аккуратно приподнял бокал за тонкую ножку и немного его наклонил, чтобы полюбоваться игрой света на бордовой волне. Элегантным движением поднеся бокал к лицу, он вдохнул его аромат и затем, отпив два маленькие глотка, поставил обратно.

— Я знаю эту марку,— сказал он, вытирая губу салфеткой.— Вину должно быть не менее пятнадцати лет. Как раз в те годы я работал в Париже. Вы, молодой человек, наверное, тоже в этой связи ко мне приехали?

— Отчасти да,— ответил я.— Кстати, я забыл представиться, простите. Александр Рейхан, сотрудник Наркомфина.

— Удивительно!— негромко произнёс Раковский, и в его потухших глазах зажёгся, как мне показалось, едва уловимый огонёк.— Неужели чекисты после собственных чисток настолько обеднели, что теперь приглашают счетоводов?

Вопрос был явно провокационным и ставил меня в неудобное положение - за дверью стояла охрана, а внутри комнаты - к бабке не ходи!- должны были работать микрофоны прослушивания. С другой стороны, мне требовался контакт с Раковским, и я должен был говорить искренне. Поэтому пришлось заставить себя вспомнить полученный от адвоката совет и действовать так, как “подсказывает жизнь”.

— Я действительно работаю в Москве в Наркомате финансов, в иностранном отделе. Не буду скрывать, что моя командировка сюда организована по инициативе НКВД. Однако чекистом я не являюсь. Клянусь вам в этом.

— Желаете расспросить меня, где спрятаны деньги троцкистов? Ко мне уже много раз приезжали с подобными расспросами. Наркотик даже подсовывали. Но ведь я же им всё тогда рассказал! Хотя в этих расспросах есть одно достоинство - позволяют по-человечески одеться и приносят хорошую еду - хотя для меня лучшим угощением здесь был бы стакан молока с сахаром. Кстати, сегодняшний стол заметно уступает предыдущим подношениям. Что, действительно стало трудно с финансами?

Я счёл этот вопрос риторическим и решил на него не отвечать. Когда Раковский начал говорить развёрнуто, в его речи стал заметен акцент, а увеличившиеся интервалы между фразами выдавали, что общение на русском языке для него требует усилий. Мне сразу стало жаль этого болгарина, заброшенного в нашу страну вихрем революции и теперь коротающего остаток жизни в глухом застенке. Первомайский предупреждал, чтобы я был всегда готов перейти к общению на иностранном языке, и этот момент, по-видимому, наступил.

— Il me semble que parler franГias soit plus bon pour vous [Мне кажется, что вам было бы удобнее говорить на французском (фр.)]?— предложил я ему вместо ответа о крепости советских финансов.

— Si ce ne vous met en danger [Если это не опасно для вас (фр.)],— ответил Раковский, слабо улыбнувшись.

С этого момента наша беседа целиком велась на французском, определённо сделавшись более раскрепощённой.

В принципе, я вполне мог сразу сообщить Раковскому о цели моего приезда, однако поостерёгся, что он сходу откажется общаться на столь щекотливую тему, и моя миссия окажется проваленной. Надо было его разговорить - но разговорить не по пустякам, а по чему-нибудь существенному, что не позволило бы заподозрить в моих вопросах игры, стремления запутать, подловить на противоречиях и т.д. И ещё мои вопросы должны были оправдывать мой более чем странный и несвоевременный визит.

И я не нашёл лучшего, как завести с “закоренелым троцкистом” разговор о возможности примирения двух разошедшихся в смертельном противостоянии крыльев большевистской партии. Я сказал, что пришедшая с войной смертельная угроза заставляет забыть о былых распрях, и поинтересовался, допускает ли он возможность начала диалога. В качестве примеров я привёл недавнее примирение с СССР уехавшего в Лондон польского правительства и стремительное улучшение наших отношений с Англией и США.

Выслушав меня, Раковский незлобиво усмехнулся:

— Сталинизму потребовались старые бойцы? Полуживой Раковский с винтовкой - о да, это была бы невиданная помощь фронту!

— Нет, конечно же,— поправился я.— Речь могла бы идти о прекращении идеологических противоречий, из-за которых антифашистские силы во многих странах не могут должным образом объединиться.

— Пустая затея. Если под антифашистскими силами вы разумеете зарубежных сторонников Льва Троцкого, то их значение в борьбе с Гитлером на сегодняшний день минимально. Чтобы одержать верх в войне, Сталину нужна поддержка западных демократий, а она ему и без нас будет оказана в полном объёме.

— Однако западные демократии начнут оказывать нам помощь - во всяком случае помощь настоящую,- только если мы прогарантируем им ревизию наших взглядов. То есть если после войны вернёмся к чему-нибудь типа нэпа, а лучше всего - откроем двери перед западным капиталом. А мировой пролетариат нам подобного разворота не простит.

Тезис про приход в СССР после войны “западного капитала” был непреднамеренным экспромтом, причём экспромтом чрезвычайно опасным. Но ради поставленной цели я решил более не считаться с риском.

— Я полагаю, что именно так и будет,— неожиданно ответил Раковский.— К нам придёт западный капитал, рабочие успокоятся, и это будет означать не только напрасность чудовищных жертв революции, но и нашу победу.

— Простите, о чьей победе идёт речь?— не понял я.

— О победе тех, кого вы именуете троцкистами.

— Вы отождествляете троцкизм с западным капиталом? Я не ослышался?

— Нет, вы не ослышались. Вы просто плохо читали Маркса. Но я не хочу играть с вами в кошки-мышки и подлавливать на незнании законов диалектики. Если хотите знать правду - то правда состоит в том, что финансовый капитал, который давно сделался ведущей силой западных демократий, умерщвляет капитализм значительно лучше любой пролетарской диктатуры.

— Финансовый капитал вместо революции? Но как такое может быть?— переспросил я, отказываясь верить тому, что только что услышал.

— Элементарно. Судите сами. Капитализм исторически обречён, поскольку основывается на изъятии прибавочной стоимости. Прибавочная стоимость создаётся трудом класса рабочих, а расходуется паразитами или узколобыми фабрикантами, неспособными видеть перспективу,- общество в таких условиях не может нормально развиваться. Открытие Марксом прибавочной стоимости абсолютно гениально и никем и никогда не сможет быть опровергнуто. Однако утверждать, что Маркс придумал и пролетарскую революцию в качестве могильщика капитализма, могут лишь те, кто плохо его читал. А Маркс прямо указывал, что финансовый капитал, подминающий под себя капитал традиционный, принципиально не содержит механизма по созданию и эксплуатации прибавочной стоимости. Финансовый капитал эту прибавочную стоимость - точнее, её стоимостной эквивалент - лишь изымает и перераспределяет, то есть выполняет ту же самую работу, что и пролетарское государство. Но заметьте - выполняет её значительно более квалифицированно и в интересах общества целиком. Поэтому совсем скоро, когда командные высоты в мировых финансах перейдут от карикатурных буржуа к высокообразованным технократом, на большей и, безусловно, лучшей части планеты наступит социализм. Между прочим, первой атакой на капитал стал антитрестовский закон, продвинутый американским президентом Теодором Рузвельтом ещё задолго до нашей революции. Благодаря этому закону по крупнейшему промышленному капиталу в Америке был нанесён удар такой силы, от которого он не оправится и будет вынужден шаг за шагом передавать власть в руки банкиров, на которых антитрестовские лимиты не распространяются.

— Невероятно! То есть выходит, что западные демократии собственным ходом движутся к социализму, а наша революция была как бы и не нужна?

— Ну почему же не нужна? Российское самодержавие довлело едва ли не над целой третью мира - если брать в счёт Китай и другие дикие окраины. Поэтому без революции в России, без свержения деспотии Романовых всё мировое развитие, весь прогресс оказались бы отброшенными назад на десятилетия, если не на века. Ну а то новое самодержавие, которое сегодня возрождается у вас в СССР,- это чистой воды регресс, антиреволюция, с которой мы, кого вы именуете “троцкистами”, пытались развернуть борьбу.

Услышанное от Раковского меня поразило. В его академически отточенных фразах я не находил ни единого противоречия. Но примириться с мыслью, что подлинный социализм сегодня строится на Западе, а наша страна пытается лишь грести против потока истории - это было для меня слишком, в своих вольностях я не имел права заходить столь далеко!

— Вы против правил вытаскиваете меня на откровенность,— ответил я, понемногу приходя в себя,— и теперь, чтобы продолжить наш разговор и обсудить некоторые важные вещи, я должен буду с вами согласиться. Тем более что в некоторых моментах вы правы, и правы безусловно. Но что будет со мной? Как прикажете мне поступать?

— Ну, во-первых, приказываете здесь вы, а не я. А во вторых - вы не бойтесь! Здесь нет переводчика и никто не понимает, о чём мы с вами сейчас разговариваем на языке Вольтера. Если нашу беседу записывают, то запись должны будут отвезти в Москву и там расшифровать, на это уйдёт несколько дней. А за это время вы успеете объясниться перед начальством за свои неправильные слова. Или - убежать к немцам, разве вы не исключаете для себя такую возможность?

Я снова оказался поражён, и на этот раз - дьявольской проницательности своего собеседника. Ведь данная мысль, как бы невзначай подброшенная Первомайским, и в самом деле начинала временами меня посещать - хотя я связывал её проявления исключительно со своим “вживанием в роль”. Неужели Раковский способен читать, что у меня в голове? Или этот старик, который лишь на три года младше Ленина, испивший до дна чашу личного страдания, непостижимым образом прозревает во мне лишь тёмную сторону и отказывается воспринимать меня целиком, как я есть, со всеми моими доброжелательными иллюзиями и надеждами?

Поэтому я решил, что должен открыть ему себя с другой стороны.

— Да, я готов во многом согласиться и быть откровенным с вами,— ответил я Раковскому, заглянув в глаза, которые показались мне провалившимися в какую-то пустоту.— Более того - не буду скрывать, что направляясь сюда, я испытывал тайное желание исповедать вам многие свои сомнения и недовольства по отношению к советской жизни. Как человек умный и тактичный, вы бы выслушали меня, по крайней мере, без злорадства. Но с другой стороны, я вырос именно в этой стране и в эту эпоху, впитал в себя все их мечты и заранее простил ошибки. Я догадывался, что многое идёт не так, что наши старые теории начинают всё более и более расходиться с жизнью - однако после того, что я услышал от вас, я сбит с ног и повержен. Вы безусловно правы, но ваша правда - убивает. Поэтому те, кого вы называете сталинистами, где-то глубоко внутри, наверное, вполне могли быть готовы с вами согласиться, однако в один миг изменить всему, что создано таким трудом, такой кровью - разве такое возможно? Не оттого ли однажды пробежавшая между вами неприязнь взметнулась до высот религиозной войны?

— От того самого. Простите и меня, что излил на вас всю свою желчь сразу и не подумал, что вы можете отличаться от тех других, с оловянными глазами… Но знаете - если бы меня приволокли к вам на беседу из переполненной пятиместной камеры, я мог бы быть ещё более резок.

— А в какой камере вас содержат?

— В пятиместной. Однако с четверга я там один, и потому могу спокойно предаваться своим мыслям. Кстати - вы не знаете, почему в тюрьме сделалось так тихо?

— Знаю,— ответил я, стараясь глядеть в сторону.— Всех политических заключённых расстреляли одиннадцатого сентября, я видел длинный список на нескольких страницах.

— А разве я - не политический?

— Ваша фамилия стояла в том списке одной из первых. Однако затем поступила телефонограмма, чтобы вас не трогали.

— Да… Всё-то вы знаете. А ещё говорите - не чекист!

Я заметил, что в этот момент в погасших глазах Раковского на мгновение вновь вспыхнул огонь, безошибочно выдававший человека недюжинной воли и не растерявшего бешенной энергии своей когда-то неограниченной власти. Однако буквально через секунду этот эмоциональный всплеск стал затихать.

— Мне позволили взглянуть на расстрельный список исключительно в силу моей миссии,— ответил я, отлично понимая, что для Раковского эти слова не являются ни малейшим доказательством.

— И тем не менее хорошо, что я теперь в камере один,— неожиданно признался арестант.— Жара спала и скоро совсем похолодает, а я как человек, выросший на юге, боготворю холодный, а лучше всего даже зимний, ледяной воздух… Я слышал, что лето в Москве в этом году выдалось необычайно холодным из-за каких-то циклонов - так вот, весь раскалённый воздух с юга всё лето копился здесь, и тут было совершенно невозможно ни думать, ни даже спать… Поэтому кем бы вы, уважаемый товарищ, ни являлись, мне стоит поблагодарить вас за эти несколько дней в прохладном одиночестве. И всё-таки - зачем вы приехали ко мне?

Я понял, что уводить разговор в сторону больше нельзя. Отхлебнув полбокала вина, я подошёл к зашторенному окну, и уткнувшись взглядом в белёсую туаль, через которую медленно просачивался уличный свет, ответил:

— Хорошо. Будем считать, что официальную часть беседы мы завершили. Я предложил вам сотрудничество, вы рассказали мне о будущем троцкизма, которое оказалось совсем не таким, как в СССР все это представляют, после чего мы вдвоём вдруг выяснили, что молодые и энергичные троцкисты скоро заступят на смену обрюзгшим буржуа, а троцкисты старые, за небольшим исключением,- расстреляны. Теперь - теперь собственно то, ради чего я к вам сюда рвался. Моя фамилия взята по отцу, а по матери я - Кубенской. Вам эта фамилия ни о чём не говорит?

— Да, когда-то я эту фамилию слышал,— ответил Раковский, и я безошибочно уловил в его голосе нарочитое равнодушие, которое свидетельствовало о нежелании выдавать что-либо наперёд.

— Мой дядя Сергей Михайлович Кубенской до революции работал управляющим в знаменитой корпорации Второва,— продолжил я.— Так получилось, что я оказался единственным продолжателем Кубенских по мужской линии, поскольку у самого дяди Сергея имелась только дочь. Наверное поэтому, незадолго до своей смерти, наступившей в тридцать восьмом, дядя рассказал мне о тайном вкладе, открытом его патроном в Швейцарии накануне революции по прямому указанию царя. Дядя сообщил мне необходимые адреса и пароли, задействовать которые до сих пор у меня не было ни малейшей возможности. Теперь, как мне кажется, такая возможность появилась - я намерен дождаться прихода немцев и вступить во владение этим состоянием. Многого мне не надо. Я отлично понимаю, что мне придётся поделиться с немцами, без помощи которых вместо Швейцарии я сгнию у них в какой-нибудь яме для пленных большевиков. Я также готов поделиться и с вашими товарищами или родственниками. Почему я готов договариваться и уступать - пароль, который оказался в распоряжении моего дяди, представляется недостаточно полным, дядя лично никогда им не пользовался, и потому перепроверка не помешала бы. Дядя указывал на вас как на человека, который занимался розысками царского сокровища, и потому проверка моего пароля по паролю вашему не только бы помогла успеху хорошего дела, но и не дала б ему пропасть - ведь сейф заминирован динамитом. Ибо если не я сейчас, а кто-нибудь другой рано или поздно введёт ошибочную комбинацию цифр, то всё погибнет.

Пока я говорил, Раковский смотрел на меня безотрывно, и несложно было угадать, как внутри него борются два чувства - восхищения и неверия.

— А вам известно, что Кубенской - это страшный человек? Ради того, чтобы сохранить свою жизнь, он завлёк и сдал Лубянке несколько сотен доверившихся ему людей. Между прочим, так же как и вы надеявшихся получить пароль и употребить швейцарские сокровища каждый на свою “борьбу”.

Вопрос был жёстким, но ожидаемым. Я был к нему готов и знал, что буду говорить во оправдание “предательства” моего дяди. Однако в этот момент я вдруг вспомнил про историю со сменой фамилии и прощальные слова Первомайского о том, что “органы не только расстреливают людей, но и создают”. Желая напоследок связать меня по рукам и ногам вовлечённостью в этот дьявольский круговорот моей невесты, адвокат допустил ошибку, сболтнув лишнего.

Всё немедленно встало на свои места, весь царивший в моей голове хаос из подозрений и недомолвок получил объяснение! Мой дядя, бывший приказчик Второва, мирно и трудолюбиво провёл остаток жизни с фамилией Дмитриев, а вот под фамилией Кубенской существовал кем-то созданный жестокий и бесчеловечный фантом!!

— Это неправда,— ответил я, спокойно и гордо распрямив плечи.— Тот злочинный Кубенской являлся умело разыгранной мистификацией. Мой же дядя даже сменил фамилию, чтобы его оставили в покое.

Услышав слова про мистификацию, Раковский сперва замер, а потом как-то напряжённо вздохнул, признавая, наверное, что я могу говорить правду. Мне даже показалось, что он мог быть в курсе истории с лже-Кубенским, открывшейся передо мною буквально только что.

— А вы не догадались взять с собою фото вашего дяди?

— Догадался. Пожалуйста!

Я извлёк из кармана и протянул полученную от адвоката Первомайского фотокарточку, на которой мой дядя был запечатлён в мундире железнодорожного начсостава. Раковский принял её и долго разглядывал.

— Ваше сходство с человеком на фотографии очевидно,— сообщил он свой вердикт.— Кажется, я тоже его встречал - скорее всего в годы, когда возглавлял Совнарком Украины, а он приезжал на какое-то совещание в Харьков… У меня отличная память на лица - до сих пор помню князя Вяземского и генерала Тотлебена, которые останавливались в нашем доме в Котеле после взятия Плевны у турок… И всё-таки ответьте мне - как вам, простому охотнику за фамильным капиталом, удалось не просто выторговать командировку ко мне в особо охраняемую тюрьму, но и предотвратить, выходит, мой расстрел? Я ведь слишком стар, чтобы верить в чудеса.

Конечно, это был мой прокол, не надо, не надо было подхватывать разговор об опустевшей политической тюрьме, кто тянул меня за язык! Хотелось блеснуть осведомлённостью - и вот тебе, приходится раскрывать последние карты!

— Я полагаю, что жизнь сохранена вам по указанию высшего руководства страны, возможно, даже самого Сталина,— ответил я, решив более ничего не бояться.— Дело в том, что они также поставили передо мной задачу разузнать секретные цифры. Но им ничего неизвестно о том, что пароль я уже знаю, и от вас мне достаточно получить лишь его уточнение.

— Вы встречались со Сталиным?

— Да… Встречался.

— И как он вам?

— Если сказать честно - разговор с ним производит на человека грандиозное воздействие. Сталину невозможно перечить и совершенно невозможно отказать.

— Да, в этом вы правы,— притихшим голосом согласился со мной Раковский.— А знаете что - проблема-то состоит не в Сталине и не в его особом каком-то гипнотизме, а в гипнотизме той революции, которую мы совершили. Именно она, революция, переплавила всех нас и сделала совершенно другими: одних - раздавила, а других наделила сверхчеловеческими способностями. Если бы вы знали, как здесь, в соседней камере до самого этого чёртового четверга спорили и переругивались до хрипоты эсерки Спиридонова и Измайлович - кто именно предал революцию, почему да зачем? Эти старухи не выдержали её напряжения и элементарно свихнулись. То же, я полагаю, произошло и со Сталиным, только помешательство у Сталина - иного рода. В отличие от других, он не свихнулся, а через это своё особое помешательство достиг прямо-таки нечеловеческих высот… Я несколько раз встречал этого неприметного осетина за границей, и насколько теперь могу вспомнить, прежде в нём не наблюдалось ничего особенного. Мы все тогда были единой и сплочённой командой единомышленников, объединившихся ради грандиозного дела, в которое даже и верилось с трудом…

— Революции творят чудеса: новые возможности преображают людей…

— Это не так,— возразил Раковский.— Мы менее всего думали о новых возможностях для себя. Никто из нас не держал в голове задачу насытиться властью или разбогатеть - все мы были сумасшедшими и желали лишь одного - чтобы идея, с которой мы срослись, получила воплощение, а вместе с ней состоялись бы тогда и наши жизни… Наши противники клеветали, что мы-де желаем захватить казну, украсть золотой запас - а ведь это всё глупости и бред, ибо обладание величайшей в мире страной уже само по себе является высшей наградой! Но вот потом… Потом - эта одна шестая часть суши со всеми её богатствами и возможностями многим из нас вскружила голову и заставила поверить, что теперь нужно не переходить к недочитанным страницам Маркса и строить, опираясь на потенциал этой необъятной и богатой страны, настоящий и окончательный всемирный социализм, а колдовать над каким-то особым путём. В этом месте наши пути и разошлись.

— Но почему бы и не поколдовать? Ведь Россия - это отдельная планета, в ней есть буквально всё. Стало быть, любое развитие в ней можно устроить независимо от окружающего мира.

— А на какой основе, молодой человек, вы это “всё” собираетесь устраивать? Неужели вы думаете, что если вы объявите людям, что они должны по шестнадцать часов работать у станка во имя наступления коммунизма, то они так и будут поступать? Нет, конечно же, поэтому вам придётся постоянно применять насилие. Весь СССР сегодня держится на неприкрытом насилии да насквозь лживых лозунгах, и конца этому не видать!

— Согласен, насилием многое не сотворишь. Но есть ли у вас другой вариант?

— Разумеется, есть. Человек будет делать всё, что он должен делать, и даже более того, если будет осознавать за собою бесспорный долг, который ему необходимо вернуть. Этот механизм известен с глубокой древности, и именно поэтому понятие первородного греха сделалось краеугольным камнем религии. Когда-нибудь, наверное, в далёком и развитом идеальном обществе этот обязательный долг станет частью освобождённой от религиозного гнёта человеческой нравственности, и люди будут хорошо трудиться лишь потому, что иначе не могут… Однако состоится ли такое, и когда состоится - большой вопрос. Пока же и в обозримой перспективе - а это минимум на два или на три века вперёд - заставить людей быть лояльными и полезными членами общества способен только очевидный денежный долг. Поэтому весьма скоро в мире будет создана единая финансовая система, которая сделает всех людей ей пожизненно обязанными, однако взамен предоставит работу, жизненные блага и защиту от эксплуатации. И это будет не рабством, а величайшим благом для людей. Ведь как мы с вами уже выясняли, финансовый капитал обязательно исторгнет изнутри себя всех без исключения эксплуататоров и паразитов.

— И сам сделается единственным эксплуататором и паразитом?

— Нет. Просто финансовый капитал в силу своей всеобщности - ведь его невозможно втиснуть в отдельный банк, равно как и в отдельную фабрику,- станет общественным феноменом, со стороны которого эксплуатация невозможна. И даже если у этого капитала сохранятся номинальные владельцы, то их роль будет в миллион раз меньше и слабей, чем роль короля в новейшей политике Британии. Ну а поскольку потребить всю создаваемую в мире добавленную стоимость этим номинальным держателям титулов окажется не по силам, со временем они превратятся в заурядных управляющих, не более.

— Вы снова поражаете меня. Никогда не думал, что в чём-то подобном и состоит причина раскола в нашей партии! Но ведь все мы помним Троцкого как человека, отрицавшего деньги, как создателя трудовых армий и военизированной промышленности. В Москве сейчас многие без газет приходят к выводу, что одержи Троцкий победу - жизнь в СССР была бы куда менее свободной, а арестов было больше.

— Всё верно, первое время так бы и происходило. А потом - потом нам всё равно бы пришлось всерьёз браться за индустриализацию и освоение новейших технологий, привлекая западные кредиты. Но поскольку процесс консолидации финансового капитала уже запущен и необратим, а советские заказы его только бы усилили, то мы сумели бы добиться почти одновременного наступления настоящего социализма в СССР и на Западе. Про себя говорить не стану, но вот Троцкий точно сумел бы такой процесс организовать.

— Но разве советские кредиты и заказы не укрепляли западный капитализм?

— Те кредиты и заказы, которые подписывал Сталин,- да, укрепляли. Ведь Сталин отказался от поддержки рабочего движения в западных демократиях, отвернулся от западного пролетариата, как отвернулся от германских социал-демократов, сдав их на растерзание нацистам! А вот мы - мы бы движение эксплуатируемых так распалили, что под неотвратимые социальные обязательства капиталисты и правительства западных стран влезли бы в невозвратные, невиданные долги. И тогда в момент, когда буквально все предприятия и все государства оказались бы связанными долговой петлёй и должны, в конечном счёте, нам - мы бы смогли, наконец, провозгласить наступление новой эпохи.

— Вы сказали “должны нам” - значит, вы уже сейчас заодно с банкирами?

— Нет. Но у нас и нет с ними неразрешимых противоречий. У банкиров есть деньги, а у нас, у левых - есть энергия и потрясающее знание будущего, которое у них отсутствует. Поэтому я не вижу причин, чтобы рано или поздно не объединиться. Между прочим, гигантская работа по преобразованию России стала бы для такого объединения лучшей площадкой.

— Однако же Маркс считал, что в новом обществе денег не будет!

— Привычных франков и фунтов, которые завязаны на национальные государства,- да, не будет. Но так как любые деньги - это приведённый к унифицированной форме для целей обмена человеческий труд, то поскольку труд не исчезнет, никуда не исчезнут и деньги как единственное средство обмена. Ведь деньги возникли в тот самый момент, когда древняя обезьяна, совершив определённую работу, решила продуктом этой работы поменяться с обезьяной другой. В человеческой истории деньги и труд - неразделимы. Именно поэтому во все эпохи мерилом и гарантом денег служило всеми признаваемое сокровище, в которое было вложено максимально большое количество человеческого труда. Или человеческих ожиданий - что, в общем-то, то же самое, поскольку ради своих ожиданий люди готовы на любой труд и жертвы. Далее, по мере накопления сокровищ, начали появляться банки, на первых порах лишь робко способствовавшие развитию производительных сил. А сегодня западные демократии близки к тому, чтобы именно банки как аккумуляторы и проводники денег сделались ведущей производительной и общественной силой. Но это ещё - не новое общество, а лишь пролог к нему. В новом же обществе деньги будут опираться на сокровище принципиально нового рода - на предвиденье и понимание будущего, чёткое представление о котором сегодня имеется только у нас.

— Странно. Но ведь в России за прошедшие века было вложено труда и ожиданий не меньше, чем в Европе, отчего же тогда деньги водились в основном там?

— Человеческий труд должен сохраняться, а труд миллионов людей в России на протяжении веков во многом был бессмысленен. Деревянные города постоянно горели, выходящие из берегов реки размывали гужевые пути… Добавьте сюда ещё вечные войны и очевидную для русских людей охоту прежде чем что-либо построить - обязательно всё разломать. Россия слишком чужда всему тому, что в осевых странах является непреложным условием развития. Кстати - вам известно происхождение сокровищ, которые затворил с подачи царя в швейцарском банке ваш дядюшка?

— Боюсь, что не вполне.

— Хм, там загадочная история - кто-то надоумил средневековых правителей Франции, связанных династическими узами с варяжскими князьями, для чего-то спрятать часть своих сокровищ на Русской равнине. Думаю, это было точно не золото, а как раз нечто, связанное с теми самыми великими ожиданиями - ведь ожидания могут спать втуне, а от золота за прошедшие века в России ничего бы не осталось… Незадолго до революции эти ценности были возвращены, взамен чего царская Россия получила в своё распоряжение акции первоклассных европейских банков. Сегодня эти акции спокойно работают на наше общее дело, а вы, выходит, собираетесь их изъять?

Услыхав последнюю фразу, я пожалел, что взял в разговоре с Раковским дружеский тон, щадя его старость и выражая сочувствие его не по заслугам суровой судьбе. Теперь передо мной сидел вчерашний непреклонный комиссар, готовый и ныне вершить человеческие судьбы и управлять целым миром.

— Я вижу, что вы более чем в курсе дела,— ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал тоже непреклонно и сурово.— Но смотрите, я не хочу темнить: у меня сегодня есть три варианта действий, из них два на случай, если вы ничего мне так и не расскажете. Первый - я объявлю в НКВД, что враг народа Раковский отказался говорить. Вас тогда расстреляют, а с моей головы, несмотря на невыполненное задание, не упадёт и волоса, поскольку пока я не побываю в Швейцарии, я всем буду нужен. Второй вариант - я перейду к немцам: благо они рядом, окажу им помощь и получу взамен богатство и благополучие до конца своих дней. Оба варианта плохи тем, что из-за неверного пароля в сейфе может сработать динамит, однако до тех пор, пока это случится или нет, я буду жить. Третий вариант - вы сообщаете мне известный вам пароль, которым я перепроверю свои цифры. Это даст мне стопроцентную гарантию успеха, а я взамен гарантирую вам, что потрачу часть денег в интересах людей, которых вы мне назовёте. Конечно, вы можете решить, что я вас обману - однако согласитесь, обязательно существует шанс, что обмана с моей стороны не произойдёт, и тогда этот третий вариант - единственный, при котором вы сумеете чего-то добиться. Кроме того, я мог бы попытаться убедить Берию и Сталина, чтобы для вас как для особо ценного эксперта были предоставлены максимальный комфорт и, возможно, даже свобода.

Выслушав мои предложения, Раковский некоторое время молча сидел, уставившись в одну точку - кажется, в какой-то французский завиток на бутылочной этикетке.

— Вообще-то говоря,— произнёс он, собравшись с мыслями,— вы, гражданин Рейхан, неважный психолог. Вы сводите ваши предложения к возможности сохранить мне жизнь, а весь фокус в том, что я, быть может, жить-то и не хочу! Что бы там ни было, своей жизнью я вполне доволен. Достаточно сказать, что я меньше, чем Ленин, ждал революции и дольше, чем он, успел пожить. Подолгу задерживался на руководящих должностях, имея власть, почёт и комфорт, которыми вы сейчас меня пытаетесь соблазнить. Что же касается тех денег - они не пропадут. Да, вы правы, я действительно занимался их розыском в конце двадцатых, когда работал в Париже. Не одних их, конечно,- тогда и эмиграция, и наша закордонная разведка кормились, главным образом, тем, что отыскивали тайные счета бывших фабрикантов и аристократов, шантажировали друг друга, вступали в фиктивные браки с их вдовами - обо всём об этом когда-нибудь напишут не один роман! Кстати, из-за этого золотого ажиотажа ОГПУ заметно ослабило свою основную работу, что помогло многим из моих товарищей, впоследствии объявленных “троцкистами”, надёжно укрыться за границей. Я действительно много чего знаю о русском золоте в Париже и Женеве и хочу вас уверить, что ваши сокровища отнюдь не пропадают в безвестности. Они работают.

— Вы уже говорили об этом - но уточните, если возможно.

— Конечно возможно, всё очень просто! Второв с вашим дядей перевозили из Парижа в Швейцарию не золотые слитки, а ценные бумаги. Эти ценные бумаги с тех пор находятся в ведении профессиональных управляющих, которые вправе делать с ними что угодно, за исключением продажи. Бумаги давно работают в капитале крупнейших банков мира, которыми управляют совершенно другие люди. Банки эти, в свою очередь, тоже имеют собственные вложения - и так почти до бесконечности. Вся эта сложнейшая и выверенная система, которая, уверяю вас, со временем станет основой реального, а не плакатного социализма, не терпит бездумного вмешательства. Так что к вашему появлению там отнесутся осторожно и постараются убедить, что в ваших же интересах ничего не предпринимать и не менять.

— Но простите - там же находятся деньги, которые теперь номинально принадлежат мне!

— Правильно, вам принадлежат и доходы с ценных бумаг, и сами ценные бумаги, которые стоят немалых денег. Но заметьте - стоят лишь тогда, когда они правильно размещены и грамотно управляются. В противном случае - это просто бумага, отбеленная целлюлоза, не более. Ну а что касается ваших денег - большая часть ежегодного дохода от ценных бумаг собирается на особом счёте, откуда половину забирают управляющие за свою работу, а остальное принадлежит тому, кто сумеет подтвердить на этот депозит свои права. Выходит, вы на эти именно деньги претендуете?

— Я неважный знаток банковских механизмов, но я твёрдо знаю, что в настоящий момент обладаю юридическим правом к всем счетам, сколько бы их ни было.

— Тогда хочу вас немного расстроить. К этим счетам уже подобран ключ, и как минимум дважды - в двадцать первом и в тридцать седьмом годах - с них снимали деньги.

— Это были вы, ваши люди?— буквально вскричал я, привстав со стула.

Раковский спокойно дождался, когда мой эмоциональный импульс опадёт, и ровным негромким голосом продолжил.

— Иногда и вправду пожалеешь, что не веришь в бога. Если бы верил - то поклялся бы его именем. А так - примите без клятвы: это был не я и не кто-либо из близких или знакомых мне людей.

— Не надо клясться: ведь финансы и бог - вещи несовместные. Кто же это был тогда?

— Я не знаю.

— А кто-нибудь может знать?

— Сейчас - нет. Человек, который пытался профессионально распутать этот непростой клубок и выяснить, в чьих руках оказался секретный код, был убит агентами Сталина, причём убит, насколько я могу судить, накануне решающей встречи с турецким дипломатом, у которого могли находиться нужные сведения по счётам Второва.

— Простите, я не в курсе. А что это за история?

— Убийство советского резидента во Франции Игнатия Рейсса осенью тридцать седьмого. Рейсс начинал свою работу в центрально-европейской резидентуре в конце двадцатых, когда я служил послом и у советской власти не имелось от меня секретов. Я хорошо его знал. Рейсс был настоящим гением разведки с потрясающей интуицией - а это для разведчика самое главное качество. И ещё он был человеком честным и преданным. Если бы сатрапы Сталина не учинили в заграничной резидентуре форменный погром, перебив десятки людей, то он и сегодня, думаю, продолжал бы честно трудиться для СССР.

— К сожалению, я ничего не знаю об этой истории. Вы говорите, что этого Рейсса убили в тридцать седьмом?

— Да, прикончили где-то под Лозанной, куда он направлялся то ли в тот самый банк, то ли на встречу с турком. Причём прикончили по глупости - не из-за тех счетов, разумеется, а из-за эмоционального и дерзкого письма к Сталину. Когда Игнатий отвозил письмо в советское посольство, от него разило коньяком. Это ненужное и несвоевременное письмо явилось его единственной ошибкой.

— Откуда вы всё это знаете? Ведь вы, кажется, были арестованы?

— Да, я к тому времени уже находился под арестом, да и если бы не находился - в советских газетах всё равно о той истории ничего не писали. Подробности рассказал мне один из ваших коллег-чекистов, который также поил меня хорошим вином и разговаривал на французском. Кстати, тогда же, перед судом и некоторое время после суда гости из НКВД потчевали меня вином и кормили обедами из ресторана едва ли не каждую неделю - видимо, их тоже сильно интересовала тайна, которую они столь бездарно позволили Рейссу унести в могилу.

— Очень странно… Если в НКВД знали обо всём об этом - то почему они мне не сообщили ни одной вводной?

— А вы не допускаете, дорогой мой друг, что розыск вашего сокровища на самом деле не входит в их планы? Ведь оно, как я вам сказал, работает - и пускай себе продолжает работать, потихоньку приближая то светлое будущее, когда прекратится капитализм!

— А что же Сталин? Ведь Сталин лично и прямым текстом просил меня разыскать эти деньги!

— В окружении Сталина вполне могут оставаться люди, которые рассуждают и действуют в той же парадигме, что я вам изложил. Сталин не настолько глуп, чтобы идти против истории, поэтому абсолютно всех, кого он считает “троцкистами”, он уничтожить не в состоянии. К тому же я убеждён, что Сталин сильно жалеет, что с подачи Ежова он столь безжалостно расправился с большей и лучшей частью своей разведки, созданной под руководством Ягоды и Трилиссера… В конце двадцатых СССР был нищей страной, и наши закордонщики, чтобы вести работу, активно разыскивали за границей деньги эмигрировавшей буржуазии, самостоятельно брали их под контроль, что-то пускали в дело, что-то припасали на чёрный день… Вообразите на секунду всю эту активность и добавьте сюда же слухи о “золоте Колчака”, таинственных счетах Цинделя, о юсуповской коллекции, бриллиантах Свердлова и разыскиваемых вами царских сокровищах, наконец! А теперь представьте, что все эти абсолютно реальные капиталы не просто тайно собираются, а начинают работать хотя бы малой своей частью на идеи тех, кого в Москве объявили “врагами государства”,- и как бы вы поступили на месте Сталина? В том-то всё и дело! Если бы Ягода, который отвечал за эту заграничную вакханалию со счетами эмиграции, был бы чуточку постарше и помудрей, он, возможно, отвёл бы от своих подчинённых наиболее дикую часть подозрений. А так - и сам погиб, кажется, в свои сорок шесть, и за ним сгинули тысячи, с которыми эти тайны ушли навсегда. И что теперь делать Сталину? Вот почему он готов встречаться с каждым, кто ещё хоть что-то может помнить или знать. И мне вас жаль, очень жаль - ведь у вас, признайтесь, нет никакого пароля! Вы приехали за паролем ко мне - но я тоже, поверьте, ничем вам помочь не смогу. Я в самом деле не знаю пароль.

— С чего это вдруг вы решили, что у меня нет пароля?— спросил я у Раковского, стараясь сохранять спокойствие и выдержку духа. Однако всё внутри меня начинало трястись и ходить ходуном.

— Прежде всего, вы всегда говорили про пароль в единственном числе, тогда как сейфов и соответственно паролей - два. В одном хранятся те самые ценные бумаги, которые Франция передала русскому царю, а во втором - ключи к накопительным счетам, на которые переводится ежегодный доход с капитала. Далее - говоря про пароль, вы дважды упомянули цифры, в то время как пароль - точнее пароли - ради большей секретности состоят из слов. Наконец, вы упомянули, что финансы и бог - несовместны. Между тем поскольку вся та история с царскими счетами происходила в эпоху мистицизма, то оба пароля содержат фразы не из Мопассана, а из Библии. Так что не обессудьте - доступа к швейцарским сейфам у вас нет.

— Если вы не знаете паролей, то откуда вам известны такие подробности?

Раковский усмехнулся.

— Я же говорил вам, что мы шли по следу… В том числе по следу человека, в руках которого имелся, по крайней мере, один правильный код и который дважды, как я точно знаю, снимал с накопительного депозита немалые деньги. Этого человека - если вам будет интересно - долгое время вела турецкая разведка, за которой, как известно, всегда скрывались уши Берлина. Известно лишь, что то ли он сам, то ли кто из его друзей-белогвардейцев, оказавшись в Стамбуле без денег и еды, что-то сболтнул туркам. У Рейсса имелись в Турции отличные агенты, он собирался на этого миллионера выйти, да не успел. Так что паролей - два, и состоят они из библейских фраз… О сём, если я не ошибаюсь, сообщил кто-то из швейцарской агентуры.

— Поскольку ни у Сталина, ни в НКВД мне об этом ничего не сказали - то выходит, что вы не передали эту информацию в Москву?

— Да, не передал, и я уже достаточно подробно объяснил вам, почему я этого не сделал. Но ведь и вы сами, допустим, получив заветные пароли, не поспешите возвращаться, а? Немцы близко, и то, что вы рассказывали о своих планах касательно них - не выдумка, поверьте мне, старому и опытному человеку.

Я понял, что наступил решающий момент всего нашего затянувшегося разговора. Я чувствовал, что Раковский не лжёт и действительно не знает пароля или паролей - неважно, сколько их там на самом деле. Но оставалась надежда, что в его голове ещё может находиться много сведений, способных помочь в успешном поиске богатств. Мне также показалось, что Раковский с некоторых пор разговаривает со мной с определённой внутренней симпатией - видимо уловив, что я веду себя с ним искренне, а также что я не являюсь полноценным чекистом, а если и разыгрываю роль, то эта роль - самого себя. Отсюда следовало, что если я отвечу, что намерен вернуться в Москву, - его симпатия немедленно опадёт, и больше он мне ничего не сообщит. Стало быть, мне оставалось убедить его, что я буду дожидаться немцев.

До этого момента, говоря об уходе к немцам, я просто трепался. Теперь же, похоже, всё шло к тому, что я должен сказать об этом так, чтобы он мне поверил.

Я постарался вытащить из своей памяти все обиды и недовольства, которые я мог иметь на советскую власть - арест отца, унизительную проработку на комсомольском собрании за недоносительство на отца как “врага народа”, ночные страхи, сопровождавшие меня после рассказанного в троллейбусе анекдота про Кагановича, городские хулиганы, едва не разбившие мне часы в парке Горького… С другой стороны, на противоположной чаше весов оставалось моё юношеское восхищение успехами СССР и во всех отношениях счастливые годы, “когда я верил и любил”… Чтобы весы склонились к побегу, мне пришлось совершить немалое внутреннее усилие, и Раковский наверняка разглядел его во мне.

— Пожалуй, вы правы,— сказал я наконец.— Как бы ни было мне тяжело бросать свою мать и невесту, для меня всё же будет лучше дождаться прихода вермахта. Пусть, как вы говорите, у меня нет правильных паролей - зато есть много информации, с помощью которой их можно будет попытаться разыскать. Буду действовать, ибо что мне ещё остаётся?

Закончив говорить, я взглянул на Раковского, желая увидеть его реакцию. Однако на его утомлённом старческом лице не дрогнул ни один мускул.

— А я бы посоветовал вам этого не делать,— неожиданно ответил он.— Возвращайтесь в Москву, составьте для своих кураторов какой-нибудь глупый отчёт, а сами - поройтесь получше в домашних кладовых, ежели таковые сохранились. Как человек, когда-то бывший революционером, а потому знакомый с конспирацией, могу предположить, что пароль совершенно неожиданно может всплыть в виде эпиграфа на какой-нибудь семейной ценности. Поройтесь в старых книгах, проверьте, нет ли необычных отметок на дореволюционных документах, в метриках, в фотографических альбомах, в конце концов. Ищите прежде всего библейские цитаты - причём эти цитаты должны быть на латыни, поскольку правописание на давно умершем языке - безвариантно.

После этих слов я понял, что наша беседа подошла к концу.

Я поблагодарил Раковского и предложил ему, пока он здесь, получше поесть и выпить немного вина. Он согласился, и аккуратно орудуя вилкой, съел несколько кусочков колбасы и сыра, совершенно не притронувшись к фруктам. Также он выпил ещё вина.

Когда я направился было к выходу, чтобы пригласить конвой, Раковский неожиданно сказал:

— Намерены вы тому верить или нет, но я хотел бы пожелать вам успехов в предстоящих поисках. Если фортуна вам улыбнётся и вы получите доступ к этому активу, воспользуйтесь моим советом: забирайте накопленный доход, расходуйте его по своему усмотрению, однако ничего не предпринимайте с самими акциями. Оставьте там всё как есть - это будет лучше и для вас, и для остального мира.

Пожимая Раковскому руку, я прощался как в последний раз, хотя у меня сразу же зародилась мысль добиться с ним как минимум ещё одной встречи, чтобы поподробнее расспросить о закордонной разведке, о Рейссе, Трилиссере, турках - одним словом обо всём том, с чего я и должен был начинать с ним свой сегодняшний разговор. Тем более что ещё раз вызволить старика из тюремного одиночества и подкормить какими ни есть деликатесами было делом добрым и нелишним.

Когда Раковского увели, я залпом допил оставшееся в бутылке вино, после чего в сопровождении подошедшего за мной Петрова покинул территорию тюрьмы.

Узнав от Петрова, что телеграфный отчёт в Москву необходимо отправлять из конторы Фирсанова, я решил не торопиться и немного погулять по городу. В моём портфеле имелось всё необходимое для того, чтобы написать краткий отчёт где-нибудь сидя на парковой скамейке, а до вечера, когда я должен его сдать, времени было предостаточно.

При более внимательном знакомстве Орёл оказался неплохим и уютным городком, не обезображенным промышленностью и сохранившим очарование старого дворянского центра. В мирные дни он должен был быть особенно мил.

В нынешней городской атмосфере одновременно присутствовали как прежняя умиротворённость, так и тревожное ожидание приближающейся грозной развязки. По-видимому все, кто имели право на эвакуацию, уже давно уехали, а остающимся горожанам ничего не оставалось, как дожидаться скорых боёв и более чем вероятного вступления в их город немцев. Из подслушанного в гостинице разговора я был в курсе, что оборонять Орёл вроде бы и не собираются. Этот слух был похож на правду, поскольку какой-либо активности по укреплению домов и устройству заграждений на тех улицах, по которым я ходил, не было заметно. Однако это впечатление могло оказаться обманчивым - переговорив с одной немолодой местной особой, я узнал, что в городе имеется бронетанковое училище и часть НКВД, которые намерены дать фашистам бой прямо на мостовых.

Я принял эту невесёлую информацию к сведению, решив дожидаться определённости по своему положению. Разумеется, мне более всего хотелось вернуться назад, в Москву. Однако авантюрная идея “уйти в Германию”, чтобы, обманув жадных гитлеровских бонз, получить доступ к оставленным моим дядей невероятным капиталам и сказать тем самым в истории своё собственное веское слово, начинала захватывать меня всё сильней.

Правда, несмотря на обуревавшие меня во время беседы с Раковским тщеславные мысли, эта идея пока что оставалась слишком сырой и фантастичной - ведь для убедительного разговора с немцами у меня было слишком мало аргументов. Требовалось либо получше растрясти Раковского на следующей встрече, либо, следуя его совету, возвращаться в Москву, рассказывать обо всём Землянике и учинять розыск дядиных секретов у неё дома.

Если тайная монограмма с паролем будет обнаружена - я победитель. Если немцы захватят Москву, я смогу действовать через них. Если Москва устоит - я сообщу о своём открытии в НКВД или лучше всего попытаюсь пробиться к самому Сталину, и тогда меня переправят в Швейцарию по закордонной линии. Скорее всего, в этом случае меня сначала перевезут в Иран, где хозяйничают англичане, а оттуда уже под чужим именем и с паспортом нейтральной страны я буду пробираться через Сирию и Магриб в невоюющую Испанию. Из Мадрида или Барселоны должны летать пассажирские самолёты в Женеву или Берн - так что всё это более чем реально и осуществимо.

Главное - получить доступ к дядиным документам. Я совершенно не желаю становиться богачом и владыкой мира, однако оказаться в одной из отправных точек, откуда будет брать начало всемирная послевоенная история, я очень бы желал. Если Раковский прав, и грядущий социализм придёт к человечеству через обновлённую финансовую систему мира, то я бы безусловно желал поучаствовать в её становлении.

Рассуждая в подобном духе достаточно продолжительное время, я совсем забыл про написание отчёта. Пришлось бросить на его составление все силы, после чего нестись на улицу Тургенева. К счастью для меня, несмотря на поздний час там продолжала кипеть жизнь. Мне удалось получить собственноручную резолюцию Фирсанова на шифрование и отправку моего отчёта в центральное НКВД, после чего я отнёс его в комнату с табличкой “Спецотдел”.

Убедившись, что более от меня ничего не требуется, я вернулся в гостиницу, где застал работающий буфет. Допускаю, что в лучшее времена буфет этот держал высокую марку, но только не теперь. Я купил без малого всё, что в нём оставалось: тарелку помидорного салата, три куска чёрного хлеба, три маленькие полоски свиного сала и - невероятное дело!- бутылку пива. Цены были коммерческими, и этот более чем скромный ужин, стоивший бы в столице рубля три-четыре, здесь обошёлся почти в пятьдесят!

16/IX-1941

С утра я вновь, словно на работу, пришёл в особняк на улице Тургенева и попросил у Фирсанова аудиенции. Чекистский начальник принял меня лишь ближе к обеду. Я сообщил, что мой отчёт отправлен, ответная реакция может последовать как сегодня, так и спустя несколько дней, однако для “закрепления результата” мне как можно скорее необходима ещё одна встреча с заключённым Раковским.

Фирсанов как о деле решённом ответил, что сегодня встреча невозможна, и попросил меня зайти завтра. Мне ничего не оставалось, как соглашаться. Правда, при прощании я посетовал на моё полуголодное существование - и тем самым кардинально решил вопрос с питанием: Фирсанов сказал, что даст команду коменданту тюрьмы, чтобы меня прикрепили к тамошней офицерской столовой.

Своё обещание Фирсанов сдержал - когда я пришёл на Казарменную, то лейтенант Петров уже был в курсе руководящей команды и помог мне замечательно подкрепиться. На первое я съел тарелку борща, на второе - говяжий гуляш с гречкой, запив всё это великолепие сладким чаем с обсыпным кольцом из песочного теста. И что самое замечательное - в это же время назавтра мне был обещан аналогичный обед.

Вторую половину дня заняться было решительно нечем - я снова слонялся по городу, сидел на лавках, одним словом - бездельничал. Обнаружил работающие промтоварный и книжный магазины. Магазин промтоваров был открыт непонятно для чего: его прилавки были выметены и девственно чисты - видимо, остающиеся в городе жители скупили весь хозяйственный скарб, на полках лежали только железные петли для ворот да стояли печные ухваты и кочерги. Книжный удивил меня обилием партийной литературы, книг Ленина и Сталина, а также огромным количеством плакатов. В преддверии неизбежного прихода немцев я бы спрятал всё это от греха подальше, на что, видимо, у продавцов не имелось разрешения. Из художественной литературы имелись Лесков, Тургенев, Пушкин и Чернышевский. Особняком лежала “Как закалялась сталь” Н.Островского - мне отчего-то стало страшно жаль эту книгу. В своё время она произвела на меня сильное впечатление, а здесь теперь её ожидала расправа и неминуемое уничтожение. Я даже подумал, что стоило бы её купить и забрать с собой, однако решил не поддаваться порыву сентиментальности - ведь в случае, если мне придётся переходить к немцам, эта книга может сослужить плохую службу.

Вместо книги я приобрёл общую тетрадь в солидной миткалевой обложке, банку чернил и пяток химических карандашей, чтобы приступить к написанию дневника. Ведь все детали прошлых и предстоящих экстраординарных событий должны быть точно зафиксированы и сохранены.

Вечером в гостинице настрочил по памяти первые страницы дневника - о разговоре со Сталиным. Ночью был налёт - к счастью, не на центр. Бомбили что-то вдалеке, наши отвечали зенитным огнём, и в районе полуночи канонада утихла.

17/IX-1941

Утром был у Фирсанова, однако вновь - не солоно хлебавши. Организация встречи с Раковским сегодня снова невозможна, и мне предстоит теребить начальство на следующий день. А это будет уже четверг.

Пока я дожидался в переполненной приёмной, мне удалось невольно подслушать несколько разговоров: немцы на местном фронте явно нас теснят, из города началась эвакуация архивов и музейных экспонатов. Но дело осложняется тем, что немцы разбомбили железнодорожные пути, и теперь на станции - сущий ад и кавардак. Ожидается также эвакуация тюрьмы.

Последнее известие заставило меня занервничать, поскольку в таком случае все мои планы безнадёжно срываются - ведь без второй беседы с Раковским я вряд ли буду интересен что нашим, что немцам. Если Раковского отправят из Орла, то мне необходимо следовать за ним, однако кто в таком случае будет в курсе о моём секретном задании и сможет обеспечить к Раковскому доступ? Если знать наверняка, что его отвезут в Москву, то мне можно бы и вернуться, а так, в условиях неизвестности, приходиться сидеть в прифронтовом Орле и ждать развязки.

Дождаться бы! С утра ещё твердили, что предстоящей ночью на город будет капитальный налёт. Есть вероятность сгинуть под бомбами, так ничего и не сотворив…

Петров не обманул - у меня снова великолепный обед: зелёные щи и добрый мясной голубец, вместо чая - компот из сухофруктов. Все офицеры в столовой обслуживаются по специальным талонам - я попросил снабдить меня такими же, чтобы не дёргать лейтенанта ежедневно своими голодными проблемами. Увы, мне пользоваться талонами не положено, и кормить меня будут только в сопровождении Петрова. Кстати - узнал, что Петров не просто лейтенант, а старший лейтенант госбезопасности, что соответствует в обычных войсках званию майора.

Петров терпит мою назойливость и безропотно выполняет мои просьбы, за что я ему очень благодарен. Должно быть, он очень неплохой человек, причём не солдафон, а интеллигент. Даже тот минимум общения, которое я с ним имею, выдаёт в Петрове внутреннюю культуру и начитанность.

Кстати, о начитанности. Я решил спасти замечательную книжку Н.Островского от поругания и купить её. Немцы не страшны, ведь я всегда смогу им объяснить, что эта повесть посвящена русскому сверхчеловеку, к чему германский ум должен отнестись с пониманием. Увы, у меня ничего не вышло - магазин закрыт. Причём если судить по пустым полкам, откуда вывезли книги вождей,- закрыт уже навсегда.

Похоже, мои праздные прогулки по городу начинают привлекать внимание не только местных жителей, но и милиции. Сегодня пришлось показывать командировочное удостоверение милиционеру. Он отнёсся с пониманием и поинтересовался, не нужна ли какая помощь. Я ответил, что в ожидании постоянно откладываемого “рабочего мероприятия” мне приходится маяться от безделья, на что он неожиданно предложил попробовать посетить бильярдную и даже рассказал, как туда пройти.

Удивительное дело - бильярдная была открыта, работала и в ней даже имелось несколько игроков. За восемь рублей я почти два часа гонял шары то в одиночку, то на пару с неопределённого возраста гражданином, похожим то ли на учителя, то ли на счетовода. Погонял бы долее - но с непривычки подвернул на левой руке палец, пообещал прийти завтра и отправился в гостиницу.

Возле Мариинского моста установили зенитную батарею - видимо, слухи о предстоящем налёте отнюдь не беспочвенны.

19/IX-1941

В четверг (18/IX) ничего не изменилось - был на Тургенева (снова “Зайдите завтра!”), обедал в тюрьме и до темноты гулял. В гостинице было не до дневника, поскольку, как и в прошлую ночь, ждали бомбардировки. Но всё обошлось, взрывы гремели где-то очень далеко.

А с шести утра, когда удалось немного задремать, внизу заревели моторы и загрохотали гусеницы - в сторону фронта проходило бронетанковое пополнение.

Сегодня всё повторяется: очередной отказ, полученный от Фирсанова, очередной обед, полученный от Петрова, три с половиной часа в бильярде - и пятнадцать рублей долой! Седовласый дед, заведующий этим заведением, зачем-то прицепил к пиджаку крест Святого Георгия - оказывается, он воевал в Первую мировую. Не знаю, что этим он хотел сказать - наши не оценят, а немцы, боюсь, могут и неправильно понять…

Вечером твёрдо решил, что если и завтра ничего не произойдёт, то буду добиваться от Фирсанова звонка или телеграммы в Москву - ведь больше сидеть без дела мне категорически нельзя! Вариант с уходом к немцам, безусловно экзотический и абсолютно невозможный, мог родиться только в помутившейся голове, поэтому мне во что бы то ни стало необходимо возвращаться в столицу! Если бы со станции ходили поезда и в кассах продавались билеты - я бы уже катил домой хоть в купе, хоть на чемоданной полке или в угольном тендере. Однако самостоятельно уехать из Орла совершенно невозможно, это мне подтвердили в один голос и в гостинице, и в бильярдной.

20/IX-1941

День начался с того, что я до двух дня просидел перед пустым кабинетом Фирсанова - его не было, и никто не знал, когда он придёт и придёт ли вообще. Чтобы не потерять обед, я отправился к своему другу Петрову - и по дороге туда, едва свернув на Казарменную, буквально остолбенел, вдруг увидев проносящийся мимо меня мой “Паккард”!

На этот раз, правда, “Паккард” был не ослепительно-блестящим, как семь дней назад, а весь покрытый толстым слоем дорожной грязи. В грязи были даже боковые стёкла, однако сквозь одно из них я разглядел знакомый профиль Раковского. Я мог наблюдать его менее секунды, однако абсолютно убеждён, что пассажиром, зажатым на заднем кресле между двумя сопровождающими офицерами, был именно он.

К этому времени я знал город достаточно хорошо, чтобы понять, что “Паккард” с Раковским направляется в сторону шоссе, ведущего на Москву. Да и допустить, что особо важного заключённого чекисты повезут в противоположном направлении, к немцам, было полнейшим бредом, а других путей отсюда не имелось.

Петрова на месте не оказалось. Однако он оставил для меня записку, с помощью которой я получил свой обед, который вновь оказался выше всяких похвал. После обеда я ещё раз попытался дождаться или разыскать Петрова, однако потерпел очередную неудачу. Пришлось покидать тюрьму в неведении и с болезненным чувством ревности, что мои планы теперь, возможно, реализует кто-то другой. В то же время меня отчасти успокаивала мысль о том, что и меня должны отправить в Москву в ближайшие дни, и тогда там, в спокойной обстановке, я смогу изложить сведущим людям свои доводы и приступить к розыскам в дядюшкиных сундуках.

В бильярдной субботним вечером собралось необычно много народу, трёх столов не хватало и приходилось играть по очереди. Среди игроков присутствовала троица неплохо одетых, отчасти даже по столичной моде, молодых людей, которые имели совершенно здоровый вид. Было непонятно, что они здесь делают во время всеобщей мобилизации. Внимательно разглядывая эту публику и понемногу с ней общаясь, я пришёл к выводу, что эти люди вполне осознанно дожидаются прихода немцев. Сразу же родилась мысль: если каждый из них, желая получить от немцев кусок пожирней, начнёт себе расхваливать, то насколько немцы обратят внимание именно на меня, да и обратят ли вообще? Ведь со стороны мой рассказ, какими словами его ни излагай, будет напоминать шизофренический бред…

Конечно, по-всему надо однозначно возвращаться в Москву!

Часть вторая

23/IX-1941

Умопомрачительные перемены! Если ещё в вокресенье утром я дописывал дневник в относительно уютном гостиничном номере, то теперь пишу эти строки в провонявшем тиной сарае, в котором, судя по всему, мне предстоит провести ближайшие несколько дней.

Хотя мне теперь всё ясно и каждое событие уже впечаталось в память с силой раскалённого клейма, ради истории считаю необходимым потрудиться сохранить их на бумаге. Только мне придётся быть кратким и излагать преимущественно факты, оставляя в стороне эмоции и размышления - ведь вместо электрического света в этом сарае - лишь крошечное мутное оконце, на которое скоро опуститься вечерняя тень от подступающего леса, и я, изгнанный из цивилизации, окончательно обернусь в первобытное состояние.

Но обо всём по порядку.

Воскресенье - всё как обычно, день начинается с прогулки от гостиницы до особняка на улице Тургенева, словно это не тяжёлый долг, а моцион местного аристократа. Но особняк закрыт, причём закрыт полностью, нет даже часового, чтобы спросить.

Я разворачиваюсь и иду к тюрьме - великолепно, хоть она открыта! Впрочем, как известно, тюрьмы открыты и работают всегда, при любых властях и режимах.

На ступенях комендатуры я застаю страшно возбуждённого Петрова, который куда-то убегает и бросает мне на ходу, что “твою машину вчера разбомбили между Чернью и Плавском!”

Понять что-либо невозможно, я поднимаюсь в его кабинет и там узнаю от незнакомого офицера, что немецкие истребители открыли по лимузину ураганный огонь из пулемётов, решив, по-видимому, что в машине едет советский генерал. Погибли все, кто в ней находился, в том числе двое подчинённых Петрова, которые были конвойными.

Услышанное стало для меня настоящим потрясением. Выходило что всё, что отныне я смогу узнать - это гипотетические надписи на антиквариате в доме Земляники, которых может вовсе и не быть, равно как может и не оказаться самого антиквариата. В последнем случае - задание провалено, а вместе с ним провалена и моя жизнь! Ведь после всего того, что я узнал, продолжать коптить небо обычным конторским делопроизводителем будет для меня рутиной и самоубийством.

Вариант с немцами в новых условиях тоже отпадал, надо было немедленно возвращаться в Москву. Разуверившись в остальных здешних чекистах, я решил дожидаться Петрова и напрямую просить о помощи в этом деле.

Петров появился только после четырёх - и сразу же ошарашил ещё одной новостью: оказывается, только что поступила телеграмма с приказом немедленно меня арестовать! И ни причин, ни объяснений - больше я не сумел выпытать из лейтенанта ровным счётом ничего.

Тогда я обречёно спросил, что мне делать. В ответ Петров ответил, что арестовать он меня сию минуту не может, поскольку его комендантский взвод находится на спецзадании и, кроме того, у него нет на руках официального приказа (видимо, приказ должен был подписать Фирсанов, который отсутствовал).

Смирившись с неизбежным и даже обнаружив в нём определённый плюс - ведь меня теперь наверняка привезут в Москву, где я смогу всё объяснить и отыграться!- я не нашёл ничего лучше, как предложить Петрову сопроводить меня в гостиницу, чтобы забрать вещи и небольшой запас припасённой на “чёрный день” еды.

На это старший лейтенант госбезопасности буркнул, что у меня имеется время “сходить самому”. Я переспросил - и убедившись, что слышу именно то, что слышу, быстро и не прощаясь вышел вон.

Было ясно, что Петров даёт мне шанс, воспользовавшись неразберихой, избежать ареста. Возможно, моя симпатия к нему оказалась взаимной или же ему было известно что-то ещё, мне неведомое,- но не могло оставаться сомнений, что на меня идёт страшный накат! Скорее всего, звукозапись моего разговора с Раковским добралась до Москвы, была расшифрована, переведена с французского на русский - и теперь мне придётся по самой полной отвечать за произнесённые в запальчивости нашего спора слова о побеге к немцам и симпатиях к врагам народа. Поможет ли мне Первомайский, призывавший говорить всё, что требуется для успеха дела,- вряд ли. Помочь мог бы только Раковский, однако его, увы, больше нет. Так что в Москве сейчас мне делать нечего. Но в таком случае мне остаётся одно - бежать, и только бежать!

Я ожидал неприятностей, вплоть до засады, однако всё обошлось. Быстро побросав вещи и остатки продуктов в саквояж и для порядка сказав администраторше, что “отбываю на несколько дней”, я выбежал из гостиницы, и по боковым улочкам, следующим параллельно московскому шоссе, стараясь держаться в сени начинающих обильно желтеть деревьев, быстрым шагом двинулся в юго-западном направлении.

Вскоре я понял, что угодил на территорию каких-то заводов, принял влево, пересёк шоссе, предварительно убедившись, что на расстоянии видимости с обеих сторон никого нет, и спустя некоторое время оказался на задворках пригородной деревени, спускающейся к Оке. Внешне деревня казалась вымершей, но тем не менее я решил для надёжности дождаться сумерек в заросли бурьяна. С приходом темноты, следуя вдоль берега, я набрёл на незапертый сарай, в котором хранились рыболовные снасти. Там и заночевал.

В понедельник я проснулся в шесть утра от грохота танков на шоссе - это в сторону фронта двигалось очередное наше пополнение. Мне было противно и мерзко осознавать, что продолжая всем сердцем переживать за Красную Армию и наш фронт, я в то же время теперь вынужден дожидаться, как спасения, прихода немцев, и лязг на том же шоссе немецких гусениц должен будет мне возвестить прекращение нынешних неудобств и реализацию намеченных планов. Причём планов эгоистичных, поскольку внутреннее оправдание, по которому всё, что я делаю, я намерен делать исключительно во благо СССР, в новых условиях срабатывало не вполне убедительно, и я становился предателем в собственных глазах.

Моей непростительной ошибкой была, как я вскоре осознал, готовность следовать тезису Первомайского о приемлемости предательства “на словах”. Видимо предательство - это такая вещь, при которой слова более чем быстро перетекают в реальную плоть поступков.

Под гнётом подобных мыслей не хотелось ничего, и два дня я пролежал в глубокой хандре на топчане из неструганных досок, накрывшись найденной здесь же задубевшей хламидой. Небольшой запас продуктов был у меня с собой, проблемой являлось лишь отсутствие воды. Пить из реки я психологически не был готов, поэтому весь понедельник протянул на прихваченной из гостиницы бутылке пива, а сегодняшним утром собирал росу с листьев и травы. Со стороны, наверное, меня можно было принять за какое-нибудь животное…

Ближе к концу дня мысли немного успокоились, и я сумел взяться за дневник.

24/IX-1941

Днём в среду я решил, что если буду по-прежнему продолжать собирать росу, то умру от обезвоживания. Нужен дождь, но на небе по-прежнему светит яркое солнце и не видно ни облачка.

Я понял, что мне придётся сходить в деревню в поисках колодца.

Выйдя из своего сарая и удалившись от него на достаточное расстояние, я неожиданно осознал, что я - последний трус, поскольку совершенно не готов подняться наверх к избам, где меня могут заметить и доложить куда следует. Но умирать от жажды мой организм тоже не желал.

Не помню как, но я оказался на берегу реки, по колено в воде, и низко согнувшись над прозрачным потоком, долго и жадно пил холодную речную воду. Вопреки сомнениям, она была свежей и чистой.

Решив проблему с водой, я смог решить и проблему голода (поскольку припасы закончились). Снаружи моего сарая, под карнизом с солнечной стороны, были вывешены несколько бечёвок с вяленной рыбой, которую теперь можно было употребить.

Одиночество и длительное копание внутри себя сделали меня провидцем: поедая эту рыбу, я совершенно чётко увидел, что её минувшим летом выловили и развесили здесь те, кого катастрофически внезапно, как повсюду в стране, с началом войны мобилизовали в армию. И вот теперь я, подлец, ждущий украдкой прихода гитлеровцев, поддерживаю свою жизнь за счёт нехитрых припасов тех, кто, возможно, больше никогда сюда не вернётся…

27/IX-1941

Если я не сбился со счёта, то прошло ровно две недели, как я покинул Москву. В течение первой недели я ощущал себя новоявленным демиургом и вершителем будущего, запросто заходя в кабинеты и требуя решения своих вопросов от людей, перед которым большинство трепещет и не в силах поднять головы. Но, видимо, я взялся за свою роль слишком рьяно, и поэтому теперь, вторую неделю, я, жалкий беглец, прячусь ото всех подряд в опустевшем предместье…

Начались сильные дожди, крыша сарая безнадёжно течёт, и к тому же стремительно начало холодать. Все попытки залатать течь кусками брезента и ржавым кровельным железом не дали ни малейшего результата. Судя по провисшим от тяжести воды тучам, в ближайшие дни сделается только хуже, и тогда мой заглушённый туберкулёз обязательно напомнит о себе. Как ни крути, придётся менять дислокацию и перебираться наверх, в деревню,- как бы ни было это рискованно.

30/IX-1941

Ego sit in rus [Я нахожусь в деревне (лат.)]. Всё обошлось, в избе пусть и сыро из-за невозможности топить печь - ибо дым демаскирует,- но зато не льёт с потолка, и под несколькими одеялами вполне можно согреться.

Как я здесь оказался - целое приключение. Пробираясь вчера огородами в поисках нового пристанища, я был взят на мушку и едва не получил заряд картечи от местного жучка-кулачка. Этим прозвищем я наградил за глаза своего благодетеля, когда мне удалось убедить его в моих мирных намерениях, уговорив опустить ружьё и оказать мне помощь.

Жучок-кулачок является местным кустарём и проживает один в достаточно просторной и отчасти хранящей следы былой зажиточности избе на отшибе. Видимо, он относится к тому типу людей, которые всегда недовольны существующими порядками, однако вместо открытой конфронтации предпочитают жить по принципу “моя хата с краю” - причём не только в переносном смысле, но и в самом что ни на есть прямом.

Мужичок - его зовут Фадеичем - хром на одну ногу, из-за инвалидности стяжал право не работать в колхозе и потому занимается, как сам говорит, “разными промыслами”. Сперва я думал, что источником его дохода служат рыбная ловля и заготовка грибов, которыми он в изобилии меня потчевал, однако вскоре стало ясно, что меня приютил настоящий народный художник.

Забавно, что Фадеич увлёкся не чем-нибудь заурядным вроде вырезания деревянных ложек, а ваянием из гипса и глины обнажённой женской плоти! Для этого в сарае у него оборудована настоящая мастерская скульптора, а целая комната (которую он отворил, лишь когда убедился в моей совершеннейшей к нему лояльности) была заставлена великим множеством скульптурных изображений пышногрудых русалок и купальщиц. Некоторые образы, выполненные особенно искусно, воспроизводили классические сюжеты с Вирсавиями и Данаями, однако большая их часть являлась вольной и во многом порнографической импровизацией.

Отдельные темы, по-видимому, особенно любимые автором, были исполнены в виде серий: три полногрудых охотницы, из различных положений тянущиеся, чтобы что-то разглядеть, или многочисленные вариации с двумя лесбиянками в ванне, нежно дотрагивающимися до сосков друг друга. Последний сюжет был проработан Фадеичем с особой многогранностью - среди загнанных им в ванны героинь можно было встретить и худых, и пышных, по пояс прикрытых водой и выставляющих напоказ волнующие бёдра и колени… Для пущей выразительности некоторым из своих красавиц Фадеич расписал алой краской губы и соски. Окажись всё это в культурной городской обстановке - коллекция Фадеича неизбежно бы подавляла своей вульгарностью, однако здесь, посреди первозданной сельской тишины, она смотрелось как наивная и искренняя мечта одинокого отшельника.

Фадеич, похоже, был от души рад моему положительному отзыву о его творчестве, а также сорвавшемуся с языка эпитету, в котором я назвал его “Аристидом Майолем Мценского уезда”. К слову, он оказался не таким уж и дремучим - был наслышан о Ренуаре, Дега и даже несколько раз возил свои миниатюры в Москву, где на Таганском рынке из-под полы сбывал каким-то перекупщикам.

Распознав во мне образованного и доброжелательного собеседника, Фадеич вскоре поинтересовался как бы ненароком, “не жду ли я немцев”. Я честно ответил, что вынужден, увы, этим заниматься, поскольку едва унёс ноги от ареста. Фадеич разоткровенничался и тоже сообщил, что также дожидается их прихода, поскольку “колхозы надоели”. Однако он убеждён, что немцы заявятся сюда ближе к середине октября, а то и в ноябре.

Причина тому, по мнению Фадеича, состояла в том, что под Брянском против немцев успешно воюют “русские части”, в то время как на южном фронте “хохлы не хотели воевать, оборонялись плохо и потому быстро сдали Киев”. Тем не менее, не дожидаясь прихода боёв в здешние места, все жители покинули деревню, расположенную от стратегического шоссе на опасно близком расстоянии. Он же “не может бросить на разграбление добро и мастерскую” и поэтому намерен отойти в лес только лишь тогда, когда находиться тут станет по-настоящему опасно.

Сегодня вечером снова пошёл дождь и усилился ветер, выдувая из нетопленой избы последние остатки тепла. Я начал кашлять и задыхаться. Увидев это, Фадеич, дождавшись темноты, всё-таки тайком протопил баню, где я смог немного прогреться и смыть накопившуюся грязь. Там же на печке он сварил миску картошки, которая с салом и под стакан самогона мне тоже очень хорошо помогла. Во всяком случае, на следующий день я намерен проснуться здоровым человеком.

1/X-1941

Утром дождь приутих, и Фадеич отправился на реку, чтобы проверить свои садки и донки. Полдня я пролежал на топчане в полнейшем безделье. Кашель прошёл, дыхание сделалось нормальным - я действительно выздоравливаю!

После полудня вернулся Фадеич с уловом: средних размеров щука и маленький налим. Принёс он и новость (только непонятно, от кого взятую) - немцы под Брянском начали сильное наступление.

Я тотчас же поймал себя на мысли, что мне всё равно, как скоро немцы припрутся сюда, поскольку приближать своё “избавление” кровью бойцов Красной Армии, погибающих сейчас под Брянском и обречённых вскоре на гибель под Орлом, мне противно. Единственная развязка, которая психологически могла меня примирить с реальностью - это если бы наши, руководствуясь каким-то высшим стратегическим планом, без боя оставили бы Орёл. Но судя по всему, шансов на такой исход крайне мало.

Фадеич на примусе зажарил рыбу, и мы съели её вместе с остатками картошки и ржаными сухарями.

Несмотря на вновь доставшиеся мне полстакана самогона, настроение - препаршивое. Нет ни малейшего желания описывать свои терзания, и потому я отправляюсь спать.

2/X-1941

День ещё более пустой - ни рыбы, ни картошки, ни самогона, только сухари. Фадеич ушёл в деревню - наверное, там кроме нас скрытно живёт кто-то ещё, и мой хозяин понемногу с ним общается, либо же мародёрствует, высматривая что-то себе среди брошенного добра.

Вечер: пью вскипячённый на примусе травяной чай и слушаю от Фадеича последние новости. Оказывается, в здании сельсовета остался батарейный радиоприёмник, посредством которого Фадеич украдкой слушает и Москву, и немецкие сводки на русском языке.

Главная сегодняшняя новость: немцы вступили в Кромы, а это - ближайший от нас населённый пункт по симферопольской дороге. Так что в предстоящие дни можно ждать “гостей”.

Фадеич уверяет, что поскольку наши без боя сдали Кромы, то они так же без боя уйдут и из Орла. Этот вывод он делает на основании своего “стратегического расчёта”, по которому, как он уверен, нашим выгодно затянуть передовые части немцев как можно дальше по симферопольскому шоссе, чтобы потом попытаться отсечь ударом из-под Брянска или с юго-востока. Если “расчёт” Фадеича верен, то после лёгкого занятия немцами Орла нас здесь ожидает настоящее месиво. С другой стороны - непонятно, как наши смогут наступать: из-за дождей, непрерывно проливающихся вот уже почти неделю, сельские дороги раскисли и вспухли, войска ни в какой обход по ним точно не смогут пройти. В этом случае немцы, оседлавшие покрытый асфальтом симферопольский тракт, окажутся в лучшем положении и смогут продолжать наступать.

3/X-1941

Я - снова в гостинице! Снова в чистой белой сорочке, сохранённой на дне саквояжа, и даже только что был в буфете, где собственноручно согрел в работающем (!) электрочайнике немного старой заварки и съел чёрствые пирожные. Причём на этот раз - совершенно бесплатно.

События нынешнего дня развивались следующим образом.

Около семи утра Фадеич разбудил меня известием, что по симферопольскому шоссе в Орёл вошли немецкие танки и мотопехота, однако при этом никаких выстрелов и иных звуков боя слышно не было.

Оказывается, предрассветные часы Фадеич провёл на своём “наблюдательном пункте” в брошенной избе, выходящей на тракт, и всё это видел воочию. Фадеич был перевозбуждён, его глаза горели, он нервно хватался за всё подряд…

Пока я возился у рукомойника, он молча сидел за столом, прилагая немалые усилия, чтобы успокоиться. Затем он неожиданно объявил, что “наши не могли уйти просто так” и что, скорее всего, часть советских войск “спряталась в лесу”.

Я попытался высказать доводы в пользу того, что наше убежище должно быть достаточно безопасно, поскольку и советские, и немецкие войска поостерегутся вступать в деревню, где легко можно нарваться на неприятеля, а в случае обходного удара - предпочтут атаковать на открытом пространстве. Однако у Фадеича имелись свои резоны - меня он не слушал, а только всё время бормотал что-то себе под нос и несколько раз убегал в спальню.

Столь же неожиданно, не сказав мне ничего, он одел брезентовый плащ и куда-то ушёл. Я думал, что он вернётся спустя полчаса или час, однако время шло, а его всё не было. В результате в наиболее критический момент я оказался в одиночестве и неведении.

Когда часовая стрелка дошла до цифры десять, я неожиданно осознал, что продолжая здесь находиться, могу очень серьёзно пострадать - ведь если прав Фадеич и наши войска укрылись неподалёку, то первый же дозор разведчиков заберёт меня в плен как шпиона. И появляться в занятом немцами Орле спустя день-другой мне будет нельзя по аналогичной причине. Ведь если я желаю с немцами разговаривать, то они должны быть убеждены, что я спокойно дожидался их прихода, а не был заброшен к ним в тыл после того, как они обосновались в городе. К тому же, ничего не зная про мой туберкулёз, они с неизбежностью примут меня за переодетого красноармейца.

Я понял, что у меня есть очень ограниченный запас времени для того, чтобы вернуться в город и предстать перед захватчиками невинным обывателем. И сразу же резанула другая мысль - а что, если Фадеич отправился на розыски немцев как раз с целью сдать меня как пойманного им “красного диверсанта”? Возможность ведь более чем реальная, поскольку за колхозника или дачника мне никак не сойти, а Фадеич сразу же в глазах оккупантов что-то для себя заработает. Жучок-кулачок! Сомнительно, чтобы из-за одной лишь любви к искусству он кормил меня и поил самогоном!

Поэтому я быстро собрался, укутался в запасной хозяйский плащ, который без зазрения совести решил экспроприировать, и в таком виде, стараясь не шуметь, выбрался из избы и двинулся низом по направлению к шоссе.

Минут через двадцать я уже шагал по первой городской улице. Орёл был пуст, тих и совершенно безлюден - за всю дорогу я приметил вдалеке лишь двух женщин в платках, которые, завидев меня, поспешили сразу же скрыться. Боя за город не было, дома стояли целыми. На одном из перекрёстков я обнаружил три сожжённые советские танкетки. Но на их почерневшей броне не было ни одной дырки или вмятины, из чего следовало, что танкетки запалили наши войска, когда было принято решение стремительно из Орла уходить. Даже будучи человеком невоенным, я понял, что оно к лучшему, поскольку эти устаревшие броневики, памятные ещё с парадов в начале тридцатых, стали бы для фашистов гарантированной добычей.

Я добрался до своей гостиницы, вошёл вовнутрь через незапертую дверь и обнаружил, что внутри нет ни единой души. На доске у администратора висели, словно приготовленные для новых постояльцев, все подряд ключи от номеров. Я взял ключ от своего законного 23-го номера, поднялся на этаж и, отворив дверь, с облегчением рухнул на койку.

С момента моего бегства номер не убирался, даже оставленные две пустые бутылки из-под пива продолжали стоять на прежнем месте в углу.

Понемногу придя в себя и осмотревшись, я выяснил, что в гостинице есть свет и даже вода - правда, на этот раз только холодная. Разыскав в саквояже справку, что я здесь проживаю, я спустился в обезлюдивший буфет, где обнаружил старый чай с чёрствыми пирожными, ставшими моим ужином.

Когда начало темнеть, света решил не зажигать. Сейчас в полутьме дописываю дневник, затем запру дверь изнутри и отправлюсь на боковую. Пусть утро будет вечера мудреней.

10/X-1941

Целую неделю я не имел возможности не только писать, но и толком осмысливать творящееся кругом. Теперь, когда штормовое море более-менее успокоилось, можно наконец перевести дух, поскольку я цел и продолжаю жить, причём - в относительно комфортных условиях. Но обо всём по порядку.

Немцы, похоже, не ожидали столь стремительного и труднообъяснимого оставления Красной Армией Орла, и первое время остерегались сюда по-настоящему вступать. Весь день четвертого октября я провёл в совершеннейшем одиночестве, наблюдая из окна проезд группы мотоциклистов и нескольких лёгких танков. А вот утром пятого снизу послышалась громкая немецкая речь.

Некоторое время спустя в коридоре раздались стук шагов и грохот выламываемой двери. Я инстинктивно съёжился и приготовился с худшему, однако меня успокоил прозвучавший вслед грозный окрик: “Du hast doch den Schlussel! [У тебя же есть ключ! (нем.)]”

Донёсся весёлый перезвон ключей, горсть которых кто-то из новых постояльцев догадался захватить с собой, и вскоре одна за другой начали открываться запертые двери.

Мою незапертую дверь открыли одной из последних.

— Schau! Hier ist ein Russischer Offizer! [Гляди! Здесь находится русский офицер! (нем.)]— визгливым голосом закричал вошедший в мою комнату, и тотчас же я услышал зловещий лязг оружия.

Я громко ответил, что не имею к армии ни малейшего отношения и являюсь гражданским чиновником из Москвы, которому по причине неудачной командировки ничего не оставалось, как дожидаться прихода германской армии.

Выданная мною на одном дыхании эта фраза была бессмысленной и громоздкой, однако будучи произнесённой на немецком языке, она имела эффект успокоительной пилюли.

Спустя несколько секунд возле двери встали на изготовку с автоматами два германских солдата, а в дверь заглянул офицер.

Я поспешил поздороваться с ним первым и повторил, что являюсь сбежавшим из Москвы “hoher Beamter [высокопоставленным чиновником (нем.)]”, что я рад появлению здесь германских войск и что хотел бы переговорить с кем-нибудь из их руководства, кто сведущ в международных финансах.

К сожалению, мой собеседник оказался обычным солдафоном, принципиально не способным к пониманию невоенных тем. Ничего мне не ответив, он приказал трём другим автоматчикам войти в номер, чтобы взять меня не то под охрану, не то под арест, а сам куда-то исчез на достаточно длительное время.

Я дал понять солдатам, что свободно разговариваю на их языке, и это немного смягчило их мрачность. Один из них поинтересовался, сколько отсюда километров до Москвы, другой, пытаясь изображать из себя комика, спросил, “остались ли ещё у товарища Сталина танки без дырок от немецких снарядов”, а третий начал выяснять, можно ли в этом городе поесть борща с грудинкой, или же употребление свинины запрещено “евреями и большевиками”. Отвечая на эти глупые вопросы и даже пытаясь в меру сил шутить, я не мог не отметить, что моя надежда вступить в разговор непременно с германским интеллектуалом потерпела крах - все немцы вокруг меня, как на подбор, были деревенскими тупицами и мужланами. Хотя чего, собственно, можно было ожидать от пришибленных боями маршевых частей?

Под подобного рода “комнатным арестом” я находился около трёх часов, пока, наконец, сюда не приехала новая группа военных и не отвезла меня в мотоциклетной коляске в комендатуру.

Меня провели в незнакомое здание (к счастью, это была не тюрьма на Казарменной!) и препроводили в комнату, которая была забита насмерть перепуганными городскими обывателями. Таким образом, мой наивный план “понравиться немцам” потерпел безоговорочное фиаско.

В этой зловонной комнате, откуда никого не выпускали, но зато регулярно впихивали очередных сидельцев, мне пришлось провести три дня. Всё это время приходилось дышать спёртым воздухом, пользоваться переполненной и гадкой “парашей” и спать полусидя или вповалку с другими невольниками.

Восьмого числа небольшими группами, по три-пять человек, людей стали куда-то выводить. Дошла очередь до меня. Меня вывели на улицу, во двор, где немецкие солдаты были построены в каре, а четыре офицера в сопровождении двух местных осведомителей, одним из которых являлась средних лет дама в синем демисезонном пальто, выясняли, является ли кто из задержанных “евреем, комиссаром или коммунистом”.

Через строй были различимы грузовики и несколько пассажирских автобусов, очевидно реквизированных немцами для вывоза отсортированных пленников. Я понял, что моя участь может оказаться незавидной, и когда дама-переводчица с лицом злой учительницы, уставив на меня стеклянный взгляд, спросила, кто я такой и не являюсь ли евреем, я ответил, что являюсь “высокопоставленным командированным из советского министерства финансов, обладающим ценной информацией”. Разумеется, я говорил по-немецки и смотрел не на эту дрянь в демисезонном пальто, а на офицера с руническими значками на петлице, который с немалым удивлением внимал родной для него речи.

— Значит этот тип - большевик и еврей!— не дав мне договорить, заорала взбесившаяся переводчица.— В Москве все подряд комиссары и евреи!

Происходящее настолько возмутило меня, что я решился на отповедь. Правда, отповедь эта едва не стала моим последним словом.

Стараясь держаться раскованно и доброжелательно (хотя нервы гудели!), я ответил, пытаясь смотреть офицеру прямо в глаза, что уровень моих полномочий и знаний, которыми я располагаю, в любом образованном обществе делает неактуальным вопрос о национальности.

Разумеется, я напрасно употребил выражение “intelligente Gesellschaft [образованное общество (нем.)]” - лицо офицера исказила гримаса ненависти, а про реакцию переводчицы можно и не говорить.

Набычившись, офицер сделал ко мне несколько шагов и в ультимативной форме потребовал, чтобы я объяснился.

Совершенно утратив в тот момент чувство страха, я вздумал дать свой ответ на французском:

— Il y trop d’Иtrangers ici. Je suis pret А parler juste avec les interlocuteurs valables [Здесь слишком много посторонних. Я готов разговаривать только с ответственными собеседниками (фр.)].

Когда я замолчал, на несколько мгновений на плацу воцарилась гробовая тишина. Офицер с рунической петлицей был явно растерян, шлюха-переводчица буквально почернела лицом, но зато стоявший неподалёку от меня унылый и мрачный старик-еврей вдруг неожиданно и открыто заулыбался.

Мой демарш завершился для меня благополучно: рунический офицер подозвал кого-то из шеренги и что-то шёпотом приказал, после чего меня отвели в дальний угол плаца и заставили стоять между четырьмя вооружёнными немцами. Я простоял так более двух часов, сделавшись невольным свидетелем того, как несколько сотен моих товарищей по несчастью проходили через эту процедуру осмотра и допроса, причём большая их часть, признанная “евреями и комиссарами”, была препровождена в автобусы и грузовики. Отпущенными восвояси оказались не более десяти-пятнадцати счастливчиков. Едва получив возможность покинуть пределы каре, они немедленно исчезали.

После пасмурного утра октябрьское солнце, словно вспомнив о своём последнем осеннем долге, начало заметно припекать. От давно нестиранной шерстяной униформы моих охранников разило потом и мочой, и я был вынужден вдыхать этот мерзкий запах, покуда за последним “комиссаром” не задернулся брезентовый полог кузова. А когда немецкое каре стало расходиться, мне померещилось, что возле машин я узрел своего Фадеича в новеньком ватнике и с коричневой повязкой на рукаве. Если я не обознался, то этот сельский порнограф, как я и предполагал, оказался с оккупантами заодно, и я совершенно правильно поступил, что поторопился от него сбежать.

Вскоре меня посадили в немецкую легковую автомашину и отвезли… в мою прежнюю гостиницу! Правда, вместо доброго старого номера меня впихнули в глухую кладовку с крошечным верхним светом под потолком. Здесь меня продержали два дня, причём первый день я просидел не только без еды, но и без воды, а на все мои попытки привлечь к себе внимание поставленный стеречь меня немец грозился меня застрелить.

На второй день мне принесли вонючую клейкую кашу и дали воды, вскоре после чего препроводили в гостиничный буфет для допроса. Допрос вёл немолодой военный в чине майора. Я повторил, что являюсь сотрудником советского Наркомата финансов, находился в Орле в служебной командировке и намеренно не стал возвращаться, чтобы оказаться в зоне германской оккупации.

На вопрос майора, почему я решил так поступить, я ответил, что являюсь племянником крупного дореволюционного финансиста, имевшего дела в Европе, и другого способа попасть в Европу у меня не оказывается.

Никаких иных подробностей я решил немцам пока не сообщать - пусть думают, что они “освободили” потомка русского капиталиста, который сбегает от ужасов власти большевиков. Всё остальное - моё частное дело, и немцам нечего в него лезть.

Майор поинтересовался, “хочу ли я уехать в Рейх”, на что я ответил, что готов буду это сделать после того, как побываю в Москве, где у меня остались важные документы.

— Вы хотите вернуться в Москву с германской армией?— уточнил майор.

— А у меня, по-вашему, есть другой способ?— ответил я пусть грубовато, но вполне естественно для человека, оказавшегося между двух огней.

Однако немец усомнился в возможности для меня добраться до Москвы с вермахтом:

— Мы подозреваем, что вы можете являться не тем, за кого себя выдаёте. Вы находитесь в призывном возрасте и можете быть русским диверсантом. Почему Сталин не мобилизовал вас в свою армию?

Считать меня диверсантом - это было уж слишком! Услышав такое, я сорвался окончательно:

— Потому что месяц назад я разговаривал лично со Сталиным точно так же, как сейчас разговариваю с вами сейчас! И ненадлежащее обращение со мной может оказаться для вас небезопасным, господин майор. Тем более что у меня - туберкулёз.

Немец ничего не ответил и ушёл, вернувшись вскоре с врачом. Врач осмотрел меня, прослушал и вроде бы подтвердил моё хроническое нездоровье. Тогда я поинтересовался у майора, каковы мои ближайшие перспективы.

Поскольку “допрос” уже считался оконченным, немец неожиданно проявил доброжелательность:

— Я думаю, что поступит решение отправить вас в Рейх, где вы пройдёте фильтрацию. Если вы действительно тот, за кого себя выдаёте, вам будет предложена служба в наших рядах. Возможно, что вас определят в разведывательную школу.

— Отправка в Рейх состоится немедленно?

— Нет, сначала я должен буду доложить о вас своему руководству и услышать его мнение. Кроме того, отправка на запад пока затруднена боевыми действиями под Брянском. Кстати, наши доблестные войска недавно заняли Брянск, взяв в плен целую армию. Примите поздравления!

Я выразил надежду, что германские войска отнесутся к пленённым с гуманизмом, поскольку Германия, на мой взгляд, не должна воевать с народом России. Майор собрался было возразить, но решив, видимо, со мною больше не связываться, в целом с этим доводом согласился. Я же вознамерился по полной воспользоваться его доброжелательностью и обратился с просьбой переселить меня из пыльной кладовки, где трудно дышать, в более приличное место.

На вопрос майора, что именно я понимаю под “приличным местом”, я назвал свой 23-й номер. К моему несказанному удивлению эта дерзкая просьба была удовлетворена: меня отвели в полюбившуюся мне комнату, предварительно переселив оттуда лёгкораненого в руку унтер-офицера по имени Ганс.

Так я вновь оказался в человеческих условиях. Формально я продолжаю оставаться под охраной, однако могу спокойно перемещаться внутри здания гостиницы. Немцы, находящиеся здесь на постое, относятся ко мне нормально. В душе снова есть горячая вода, мне удалось вымыться и постирать вещи. Ближе к вечеру в буфет привезли горячий гуляш, немцы пригласили меня поужинать и даже налили нашей советской водки, оставшейся в здешних закромах. Похоже, с едой в ближайшие дни всё будет в порядке, поскольку на железнодорожной станции оказались неотправленными несколько эшелонов с продовольствием. Местные несколько дней подряд курочили вагоны, но затем немцы взяли станцию под охрану и теперь уверяют, что продуктов там хватит на целый год.

Обо мне немцам известно, что я являюсь “русским гешефтфюрером”, и благодаря этому все они расположены ко мне дружелюбно. Более того, как бы стараясь щадить мои чувства, в моём присутствии немцы сразу же переводят разговор с фронтовых рассказов на какие-нибудь нейтральные воспоминания о фатерлянде.

Всё бы было хорошо, однако мне по-прежнему безумно жаль те несколько сотен “евреев и большевиков”, которых вместо меня позавчера увезли с плаца и которые вряд ли уже вернутся. И ещё - мне становится горестно от всякой мысли о Москве и о моей Землянике, оставшейся там.

Безусловно, я предал Землянику, всё последнее время цинично рассуждая о ней лишь как об источнике оставшихся от дяди паролей и прочих ключей к обозначившемуся у меня богатству. Мысли о золоте затмили во мне любовь, которая, как я теперь понимаю, не была, наверное, особенно сильной, хотя и оставалась единственной. Богатство, деньги, власть - всё это страсти настолько более могучие, что любовь проигрывает им, увы…

Я допускаю, что прежнее чувство вполне может ко мне вернуться, но произойдёт это лишь тогда, когда, получив деньги, я окончательно успокоюсь, либо после разгромного провала моей авантюрной идеи, когда я успокоюсь уже по другому поводу и попытаюсь вновь стать обычным человеком. Только вот сохранится ли то чувство, не сделает ли меня предстоящий отрезок жизни совершенно другим, отныне неспособным уступать и сострадать?

Печальнее всего думать о том, что Земляника помнит меня прежним и надеется на проявление чувств, которые из меня ушли. Я бы очень много отдал за возможность сообщить ей о произошедших со мною переменах, чтобы не находиться в положении обманщика, но - увы!- даже если представить, что я оказываюсь в Москве, то с целью получить нужные мне сведения я буду вынужден продолжать убеждать её в том, что у нас всё идёт по-прежнему. Выходит, что даже там, где я просто обязан проявить честность, я обречён на неправду…

Настроение делается препоганым, поэтому отправляюсь спать.

11/X-1941

Моя жизнь “почётного арестанта” в офицерской гостинице продолжает понемногу налаживаться. Завтракал с немцами в буфете. Отношение ко мне всё ещё сдержанное, но доброжелательное. Еда была царской - варёные яйца, жареный бекон и даже натуральный кофе, которого я не пил с середины лета. После объявления войны кофе исчез из московских гастрономов значительно раньше, чем были введены продуктовые карточки. Правда, его продолжали подавать в театральных буфетах и некоторых кафе, и мы с Земляникой специально собирались в августе побаловаться свежесваренным кофе в коктейль-баре на Тверской - однако из-за постоянных авралов в наркомате я так туда и не собрался…

Очень плохо, что здесь совершенно нечего читать. Имевшиеся в гостиничном “красном уголке” книги и газеты новые жильцы выбросили - а напрасно, ведь кроме пропагандистской литературы там были Роллан и Драйзер. Чтобы не умереть от безделья, буду упражняться в философствованиях и самокопании.

Вчера, помнится, я заснул с мыслью, что обречён говорить неправду.

В этом ключе интересно ещё бы знать, не лгу ли я себе, когда обдумываю, что буду делать со своим богатством? Фашистам оно достаться не должно, это точно - хотя какую-то часть им, возможно, и придётся уступить. Что ж, будем торговаться. Отдать сокровища родной стране, выполнить просьбу Сталина - это мне куда более по душе, однако сей окрыляющий и светлый порыв омрачает история с моим несостоявшимся арестом. Но полагаю, что тот арест - исключительно самодеятельность низов, и ни Берия, ни тем более Сталин к телеграмме с приказом меня арестовать не причастны.

Почему я намерен сохранить верность интересам СССР - сам до конца не понимаю. Ведь в силу своего отнюдь непролетарского происхождения, как выяснилось, я должен находиться в оппозиции к советской власти, ополчившейся на частную собственность. Как человек, знающий языки и до конфискации радиоприёмников имевший возможность слушать иностранное радио по несколько часов в день, я отлично понимаю, что в Западной Европе и Соединённых Штатах жизнь в целом лучше. Но зато в СССР - она намного интересней! И дело здесь даже не в друзьях, которых у меня почти и не было, и не в каких-то особых жизненных планах - просто я слишком сильно, возможно, даже излишне сильно с самого раннего детства полюбил эту страну, и все мои мечты и планы неразрывно переплелись с её будущим. Не исключаю, что по прошествии ряда лет я буду чувствовать иначе, однако пока - пока чувствую так. Даже инцидент с приказом на арест не вынудил меня изменить прежним идеалам, ведь в жизни я привык выделять наиболее ценное и обращать минимум внимания на шероховатости и грязь.

Мой несостоявшийся арест - именно шероховатость, если смотреть на жизнь в общем масштабе. И дело тут даже не в том, что я - не эгоист. Как раз я самый что ни на есть эгоист, но только эгоист, в качестве блага для себя желающий получить не пресловутые “банку варенья и коробку печенья”, а успокаивающее и одновременно бодрящее ощущение того, что в моём мире - а моя страна это тоже мой мир!- всё идёт по плану. Возможно, эгоистом подобного не часто встречающегося типа был Николай Первый, любивший повторять, что “прошлое России восхитительно, настоящее прекрасно, а будущее - выше всех похвал”. Именно ради будущего, которое мне представляется содержательным и светлым, я готов мириться с любой грязью, летящей мне в лицо.

В известной степени я должен быть благодарен немцам, которые на время (я надеюсь!) изолировали меня от нашей не самой радостной реальности, усугублённой войной, в которой я запросто могу не выдержать и сломаться.

Вторая удивительная вещь состоит в том, что Раковский, безусловно желая заронить в меня критическое зерно, сам того не ведая упрочил во мне веру в правильность советской доктрины. Ведь если объективные законы развития мировых финансов естественным путём преобразуют их в силу, возвышающуюся над капитализмом и способную положить конец эксплуатации, то в этом случае СССР идёт путём правильным, а расхождения между “сталинизмом” и “троцкизмом” - во многом временны и случайны.

Полагаю, что у высшего руководства страны должен иметься проработанный план, как после окончания войны, которая сыграет роль очистительной революционной силы, широко продвинуть социализм через перешедшие под общественный контроль финансовые институты. Наметившееся наше сближение с Англией и США является хорошим знаком. Если СССР поддержит процессы национализации или иные формы обобществления международного банковского капитала, то скоро дело будет в шляпе. Вот почему Сталин открыто говорил, что деньги ему нужны не для ведения войны, а после, когда речь пойдёт о справедливом переустройстве мира.

Тогда что же делаю я, разводя шашни с непримиримыми противниками как СССР, так и западных демократий?

Прежде всего, я собираюсь сам, без опёки идиотов из НКВД, восстановить имеющиеся у меня законные права на оставленные в Швейцарии богатства. При этом я не последую совету Раковского ограничиться только накопленным доходом и не трогать счёта, на котором отражены права на управление ключевыми западными активами. Именно это и станет моей задачей - проникнуть в святая святых и научиться управлять чудовищным по своей силе капиталом, способным преобразить весь мир. Не исключено, что если я окажусь единственным из “посвящённых”, кто правильно видит перед собой конечную цель, то смогу положительно воздействовать на решения обоих игроков - СССР и Запада - ради ускорения движения двух ведущих мировых систем навстречу друг другу.

Что же тогда будет с третьим игроком - с германским Рейхом?

Мне кажется, что Германия даже в случае, если она выиграет войну, не сможет господствовать в одиночестве и подспудно начнёт брать на вооружение существенные элементы из экономического и политического устройства побеждённых стран. А взяв под свой формальный контроль мировые финансы, уже сегодня по факту практически интернациональные, Германия лишь ускорит наступление всеобщего социализма - ведь диалектику истории никому не удастся обмануть!

Поэтому в случае победы немцев передо мною будут расстилаться всё те же перспективы, только лишь их воплощение может потребовать большего времени.

Но я отчего-то убеждён, что до окончательной победы Германии дело не дойдёт.

Думаю, что к зиме Москву сдадут, как сдал её Кутузов Наполеону. Однако Красная Армия, даже откатившись к Волге или Уралу, со временем всё равно начнёт брать верх и вернётся на западные рубежи. Союзники, контролируя Персидский залив с его нефтепромыслами и транспортными коммуникациями, неизбежно победят в Северной Африке, откуда затем ударят по Балканам или Италии. Военная обстановка и политическая ситуация будут изменяться в самых труднопредсказуемых вариантах, поэтому для тех, кто имеет возможность принимать решения, наступают поистине фантастические времена! Трудно поверить, но я, выходит, тоже принадлежу к этой когорте вершителей судеб мира.

Отсюда моя главная задача - любой ценой получить доступ не просто к набежавшим деньгам, а именно к основному счёту, и пусть простит меня Раковский, что я сознательно пренебрегаю его советом!

13/X-1941

Вчера до полуночи играл в штосс с германскими офицерами. Если не думать, что они ведут войну на нашей земле,- милейшие люди, чёрт возьми! Правда, культурный уровень этих вояк немного не на высоте, но на то есть фронт и разница в университетах…

Сегодняшний день прошёл спокойно. Не было ни новых мыслей, ни неожиданных озарений. Много думал о русских царях, основавших этот клад или вклад - что, в общем-то, одно и то же. Интересно было бы узнать, что за династические сокровища легли в его основу? То, что в жилах последних Романовых русской крови было менее одного процента - факт общеизвестный, равно как и связи с бывшими и до сих пор существующими европейскими монархиями. Но тогда какого рода европейское сокровище оказалось в их распоряжении и легло в основу клада-вклада? Ведь это явно не деньги, заработанные Российской Империей,- иначе бы СССР давно добился их возврата с помощь более действенных механизмов, чем использование чахоточного сотрудника Наркомфина! Если там были богатства династические - то почему на них не претендуют ныне здравствующие романовские родственники? А что означает история с передачей богатств в распоряжение фабриканта Второва - семейная хитрость или желание “обобществить”, вплоть до того, чтобы сделать достоянием народа - только без революции? Пока на эти вопросы у меня нет ответов.

Поздно вечером, правда, с тревогой задумался о шаткости моих планов и зыбкости надежд. Ведь в любой момент они могут прерваны чем угодно - от случайной пули до чужого недоброго взгляда. Уцелеет ли в Москве моя незабвенная хрупкая Земляника, если, по словам немцев, германская авиация бомбит столицу день ото дня всё сильней, и ещё неизвестно, какими будут последствия немецкого штурма? Не отправят ли её с матерью в эвакуацию? Тревожных вопросов набирается слишком много, и если не следовать оптимистическому настрою, сполна привитому моим советским детством, то мне давно надлежит впасть в уныние. Немецкие марши, постоянно гремящие по радио внизу, навевают тоску - я бы многое сейчас отдал, чтобы услышать “Увертюру” Дунаевского… Остаётся одно - спать.

19/X-1941

Пять дней не писал, т.к. болел - продуло. Сильно похолодало, а отопления в гостинице нет. Новый комендант относится ко мне с трудно скрываемым подозрением, однако не хамит - так, выдал мне тёплое одеяло, чтобы я окончательно не околел. У него же я выпросил и несколько таблеток байеровского аспирина.

За обедом общался с майором, который связан с полицией. Оказывается, у моего знакомца Фадеича служба в полиции не заладилась, и его отправили во вспомогательную часть на фронт. Майор также сообщил, что Фадеич, пытаясь выгородиться, выдал немцам компрометирующие данные на огромное число здешних жителей, а также на меня. Что ж! Моя оценка этого типа оказалась верной, предатели никому не нужны.

20/X-1941

Вроде бы мне удалось найти контакт с новым комендантом, заведя с ним беседу о французской беспомощности и сервильности, а также о Польше. Несмотря на шляхетскую кровь отца, я совершенно не склонен ту нелепую страну, в которую Польша превратилась после 1918 года, оправдывать и выгораживать, поскольку весь её довоенный курс был верхом двуличия и вопиющим самообманом. Комендант, по-видимому неплохо разбирающийся в вопросах политики, рассказал, что в отличие от других оккупированных европейских стран, Рейх не намерен устраивать в Польше даже намёка на административную обособленность - Польша отныне будет просто частью Великогермании, то есть её статус окажется даже ниже, чем был в составе царской России.

Германское радио сообщает, что в Москве - всеобщее смятение и бегство, фронт трещит, и вопрос вступления вермахта в советскую столицу однозначно решится до начала ноября.

За ужином общался с одним только что приехавшим сюда штабным офицером. Неплохой интеллигентный собеседник, он не побоялся завести разговор о Фейхтвангере, запрещённом в Рейхе. Любопытно, что этот офицер уже был наслышан про меня - видимо, слухи о столь странном персонаже разошлись достаточно широко. Мой новый знакомый утверждает, что для работы со мной должен приехать какой-то важный человек из Abwehr. Насколько я уяснил, Abwehr - это военная разведка, то есть контора слегка не по моему профилю. С другой стороны, пребывать в постоянном ожидании мне уже порядком надоело, надо начинать действовать. Так что готов приветствовать любые перемены!

23/X-1941

Новостей нет, настроение прескверное. В городе прошли расстрелы заложников из местного населения и пленных - это ответ немцев на вылазку наших диверсантов.

Обидно, тревожно и печально.

Одно развлечение - вечером ездил с немецкими офицерами играть в бильярд, в то самое заведение, где гонял шары до оккупации. Старик-ветаран, заведующий бильярдом, по-прежнему на своём месте, чему я лично очень рад. Жаль одного - смотритель, кажется, узнал меня и теперь, должно быть, считает предателем.

Однако я не вижу себя ни в роли предателя, ни в роли защитника. Предмет моего служения несравненно выше: настолько выше, что его уже ничем нельзя перекупить. Если это так, то, похоже, я начинаю становиться настоящим банкиром!

29/X-1941

Сегодня в моём положении наконец-то обозначились перемены - после обеда в гостиницу прибыл полковник из Abwehr Норманн фон Кольб, который будет заниматься моим вопросом. Встреча была короткой, у Кольба здесь масса других дел и он сказал, что собирается предметно поговорить со мной завтра.

В целом впечатление позитивное - Кольб образован и воспитан, хотя в обращении со мной чувствуется определённая надменность. Поглядим, что будет дальше.

За ужином обсуждали свежие новости с фронта: вермахт наступает на Москву не так быстро, как планировалось. Видимо, сопротивление Красной Армии ожесточённое, и чём ближе к границам города, тем сильней оно будет нарастать. Так что не факт, что в ноябре я окажусь в столице.

30/X-1941

Утром за мной прислали машину и отвезли в городское управление Abwehr, облюбовавшее хорошо мне знакомое здание НКВД на улице Тургенева. Кольб принимал меня в бывшем кабинете Фирсанова, который отремонтировали и изменили до неузнаваемости - дорогая мебель, отделка дубом, бронзовые канделябры, огромный ковёр и портрет Адольфа Гитлера в полстены.

Кольб говорил со мной доброжелательно, однако сходу пресекал все попытки увести разговор в сторону. Вопросы были о моих родственниках, о делах, которые мой дядя до революции вёл в странах Европы, о работе в наркомате. Было очевидно, что в распоряжении фон Кольба имелись абсолютно все сведения, сообщённые мной в ходе предыдущих допросов и застольных бесед с немцами в гостиничном буфете.

Однако прозвучавшее следом предложение полковника стало для меня громом среди ясного неба. Он сообщил, что им принято решение отправить меня на обучение в разведывательную школу в Силезию, и предложил немедленно и здесь же подписать необходимые для этого документы.

Я опешил - оказаться вместо Москвы в Силезии совершенно не входило в мои планы и обесценивало все предыдущие усилия. Я поинтересовался, могу ли я немного подумать, и получил согласие Кольба вернуться к этому вопросу завтра.

Назад в гостиницу я прибыл в совершенно подавленном состоянии, на ужин не ходил и до полуночи провалялся на кровати, не в силах заснуть от тяжёлых мыслей.

31/X-1941

Поистине страшный день.

Утром я решил, что скажу Кольбу “нет”. А когда он потребует объяснений моей неуступчивости - расскажу кое-какие детали о швейцарском вкладе и критической необходимости побывать в Москве. Пусть поймёт, что имеет дело не с каким-то там шпионом, которого можно обучить азбуке Морзе и забросить “в тыл к большевикам”, а с человеком, расположения которого вскоре будут искать все сильные мира сего. И фюрер точно не погладит по голове, если по его вине со мной что-то случится…

Но едва я успел изложить заранее приготовленный минимум сведений, как Кольб прервал меня и начал задавать ошеломляющие вопросы. Он поинтересовался деталями моего разговора со Сталиным и Берией и спросил, действительно ли Раковский погиб во время бомбёжки, когда его везли в Москву. Окончательно он добил меня утверждением, что на месте орловского НКВД он бы не стал тянуть с моим арестом, поскольку я “повёл себя неадекватно”.

Меня прошиб холодный пот - полковник знаком с дневником! Какой же я идиот, что не предусмотрел такой возможности раньше, и ради красного словца поставил под смертельную угрозу все свои планы и саму жизнь!

Мои тайны не защитил ни специально испорченный мелкий почерк, ни постоянное перепрятывание тетради под матрасом или среди грязной одежды. Скорее всего, немцы изъяли дневник, когда возили в бильярд, и сфотографировали все страницы. С того дня прошла неделя, за которую можно было не только всё перевести, но и тщательнейшим образом изучить.

Отчаянье парализовало меня, и в тот момент я был готов отдать все сокровища мира ради того, чтобы навсегда исчезнуть с его лица, сгинуть и раствориться в небытии.

Однако Кольб решил меня не добивать и даже предоставил возможность побороться с охватившим меня смятением, пока делал несколько телефонных звонков.

Когда же наконец мне настало время отвечать - я признался, что более секретов и козырей у меня нет, и потому готов выполнить любое указание германского командования. Однако будет лучше, если германское командование меня немедленно расстреляет.

К моему изумлению, Кольб нисколько не обиделся на эти слова.

— А чего вы хотели добиться в итоге от германского командования, если бы игра продолжала идти по вашим правилам?— спросил он, спокойно закуривая.

— Я бы нашёл пароли, спрятанные у моих родственников в Москве, и попросил германское командование переправить меня в Швейцарию.

— Для того, чтобы затем передать ваши вклады Великому Рейху?

Мне было всё равно, и я ответил так, как думал:

— Максимум, что я бы сделал для Рейха — это заплатил налоги. Не думайте, что я жадный, но всё остальное, что там лежит, Рейху совершенно не нужно. Не нужно, по крайней мере, пока идёт война. Сталину, как вы, наверное, у меня прочли, оно также сейчас не нужно. Однако после окончания войны, когда начнёт формироваться неведомый нам новый мировой порядок, принадлежащие мне сокровища могли бы поспособствовать…

— Поспособствовать тому, чтобы западные плутократии с помощью денег добились всего того, чего не смогли взять с помощью пушек?

— Я ненавижу западный капитализм так же как и вы, надеюсь. Этот строй обречён на деградацию и скорый упадок. В то же время процесс превращения финансового капитала из частной силы в силу общественную, которая по своей преобразующей способности превзойдёт любую революцию,- это историческая закономерность, которую никто не в состоянии отменить. Возможно, не будет ни Германского Рейха, ни СССР, ни Соединённых Штатов - всё в мире станет совершенно по-другому. И я, в отличие от других людей на финансовом Олимпе, эту закономерность предвижу, понимаю и готов способствовать тому, чтобы она воплотилась в жизнь как можно скорей и с наименьшими издержками.

— Не советую вам в других местах говорить, что Германского Рейха не станет,— усмехнулся фон Кольб.— Впрочем, вы высоко себя цените. Оказаться в компании таких фигур, как Рокфеллеры или Барух, для меня было бы не столько престижно, сколько одиноко. Вы в России один такой смелый и амбициозный?

— Раковский смог бы сыграть эту роль лучше меня.

— Раковский, Раковский… Даже если бы он был жив, он слишком стар. К тому же он еврей.

— Мне казалось, что Раковский - болгарин.

— Согласно нашим данным, он родился в польском местечке, а затем подделал документы.

— Странно. Раковский рассказывал, что во время войны с Турцией в их доме останавливался русский генерал Тотлебен. Вряд ли бы царский генерал выбрал для постоя дом сбежавших из Польши семитов.

— Вы, советские, настолько влюблены в свой интернационализм, что дай вам возможность, вы запишите в свои ряды обитателей Луны, ежели таковые обнаружатся! Впрочем, мне неважно, правы вы или нет. Еврей Раковский, или турок - какая, в конце концов, разница? Деньги и власть обладают свойством превращать в еврея кого угодно. Дайте разбогатеть эскимосу - и он немедленно сделается Варбургом. Однако этого губительного превращения можно избежать. И рецепт, предотвращающий дегенерацию, имеется сегодня только у нас, у германских национал-социалистов.

Я сделал вид, что заинтересовался услышанным, однако Кольб решил прервать наш разговор. Прощаясь, он обнадёжил меня словами, что “подумает над моей судьбой”, а также попросил меня не бросать вести дневник, поскольку у меня “хороший слог” и записи “пригодятся для истории”.

Ординарец Кольба не просто отвёз меня на автомобиле обратно в гостиницу, но и распорядился, чтобы комендант не забыл позвать меня к началу ужина. Полковник явно заботился обо мне, поскольку в буфете - невиданное дело!- оказался целый ящик бургундского вина, благодаря которому все постояльцы в этот вечер капитально накеросинились, а мой авторитет укрепился самым решительным образом. Хмель придавил безрадостные мысли и принёс облегчение, и я лишь боялся, что надравшиеся немцы не дадут мне воспользоваться им в одиночестве. Однако обошлось - гитлеровцы отказались дисциплинированными алкоголиками и никто не припёрся допивать на брудершафт.

3/XI-1941

Похоже, в отличие от НКВД в выходной Abwehr не работает - порядок есть порядок, чёрт побери!

Но сегодня - понедельник, с утра я был вызван к фон Кольбу, и теперь в спешке собираю свой многострадальный саквояж в дорогу. Полковник сказал, что не видит необходимости отправлять меня в Рейх и согласен с тем, что прежде я должен побывать в Москве. Разумеется, что в его сопровождении.

Поскольку Кольба с его людьми срочно перебрасывают на направление основного удара, мы все покидаем Орёл и едем на машине в Брянск, откуда по железной дороге нас перевезут куда-то за Вязьму.

4/XI-1941

Итак, вместо Вязьмы - я во Ржеве. Впервые нарушу последовательность событий и поделюсь потрясающей новостью - я разговаривал по телефону с Земляникой! Оказалось, что отсюда до сих работает телефонная линия с Москвой и можно, сидя в почтовой избе под флагом со свастикой, дозвониться в квартиру, из окон которой видны красные звёзды Кремля!

Разумеется, звонки в Москву возможны только с разрешения немцев, однако антураж прежний: у почтовой тётеньки нужно купить талончик за три с половиной рубля (я отдал пять рублей без сдачи, ибо на оккупационные марки, как в Орле, здесь ещё не перешли), затем - получить квитанцию, подождать несколько минут, пока не раздастся трезвон звонка и тётенька не крикнет, чтобы я немедленно отправлялся в кабинку, где на испещрённой народными граффити облезлой фанерной полке стоит чёрный карболитовый телефонный аппарат без наборного диска. Сдергиваешь трубку и - фантастика!- слышишь далёкий голос из другого мира.

Правда, я настолько был поражён возможностью переговорить с Земляникой по прямому проводу, что не потрудился составить план разговора. Не успев толком поздороваться и расспросить, как у неё дела, я с места в карьер поинтересовался, нет ли у неё или у её родных дореволюционных документов, записок или вещей, оставшихся от Сергея Кубенского. Похоже, мой вопрос застал Землянику врасплох и она, руководствуясь предосторожностью, замялась и ответила, что не знает ни о чём подобном. Как некстати сработала проклятая семейная тайна, ведь нужно было расспрашивать о подобных вещах исключительно при личной встрече! Я лишь успел сказать Землянике, что обязательно скоро буду в Москве, и попросил её беречь себя - после чего линия оборвалась.

Повторно дозвониться не получилось, и меня отвезли в выделенную по приказу Кольба отдельную комнату в небольшом купеческого вида каменном доме в центре Ржева, где проживали два немца, капитан и майор.

Комната моя хорошо прибрана, в доме по-настоящему тепло (топится печь), а готовить еду будет приезжать немецкий повар, поскольку местным жителям здесь не доверяют. Баня обещана на завтра.

Поскольку делать решительно нечего, теперь постараюсь зафиксировать на бумаге разговор с фон Кольбом, который состоялся у нас во время ночного переезда из Брянска в Ржев.

Итак, до Брянска мы ехали на автомобиле, сопровождаемом эскортом в составе танкетки и двух вооружённых пулемётами мотоциклов. Вдоль шоссе были видны следы грандиозных боёв - подбитые танки, сгоревшие грузовики и поваленные взрывами деревья. Много, очень много неубранных мёртвых тел - и все в красноармейской форме. Я не разглядел ни одного убитого немца - видимо, их всех увезли или закопали.

В сам Брянск мы въезжать не стали, и на какой-то железнодорожной станции пересели в комфортабельный штабной вагон, в котором уже находилось человек десять старших офицеров. У нас с полковником было отдельное купе, куда солдат принёс полную корзину еды (кровяная колбаса, сало, макрелевые консервы и портвейн).

Наш штабной вагон пребывал в составе военизированного эшелона, в котором находились несколько вагонов низшего класса, набитых солдатами и унтер-офицерами, а также платформы с танками и орудиями. По соображениям, видимо, надёжности нас должны были тянуть два паровоза, причём второй был прицеплен сзади. Из разговоров я уяснил, что главной опасностью во время поездки может стать атака партизан, в связи с чем поезд отправится только когда стемнеет. Странная логика - на месте партизан я бы предпочёл атаковать именно ночью!

Поезд тронулся часов в шесть вечера, затем имел остановку на станции Дятьково, где на одном из зданий по-прежнему продолжает красоваться кумачовый плакат, гласящий, что мастерские депо были ударно сданы к 15-й годовщине Октября… Здесь к заднему паровозу прицепили ещё несколько товарных вагонов, после чего наш состав небыстро, но зато практически без остановок - если не считать заправки водой в Вязьме - покатил в сторону Ржева. Если я не ошибаюсь, то до войны по этой поперечной железнодорожной линии объезжали Москву поезда, следующие из Ленинграда в Крым.

Причина, по которой мне выпала честь с генеральскими почестями и колоссальной охраной перемещаться через занятые неприятелем просторы родной страны, тоскливо замершие в ожидании скорых холодов и местами уже покрывшиеся снегом, состояла в том, что фон Кольб решил пообщаться со мной накоротке и в известной степени подружиться. А поскольку скрывать мне уже было нечего, то неформальный контакт с посвящённым в мою тайну единственным покровителем, каким бы он ни был, представлялся наименьшим из зол.

В неофициальной обстановке, сдобренной хорошим ужином и портвейном, фон Кольб сообщил, что имеет отношение с старому аристократическому роду, окончил филологический факультет в Гейдельберге, где даже успел подружиться с “молодым профессором Ясперсом”, которого впоследствии “сгубила жена-еврейка” - при этом он был немало удивлён, когда услышал, что я знаю Ясперса и читал несколько его философских эссе. Службу в военной разведке Кольб начал ещё в веймарские времена, и сейчас занимается, в основном, “нестандартными ситуациями”. Однако моя ситуация, по его словам, не просто “нестандартна”, но заставляет задуматься о вещах “чрезвычайно серьёзных”.

Последние слова пролились на меня долгожданным облегчением, поскольку могли означать, что кроме как Кольбом мой дневник никем не должен быть прочитан.

— Давайте порассуждаем и допустим,— начал полковник, отхлебнув вина и откинувшись на мягкую спинку дивана,— что ваши права на царский вклад удастся восстановить. Что предпримите вы после того, как раздадите долги, окружите себя прекраснейшими женщинами и напьётесь лучшего коньяка?

— Я буду работать над тем, чтобы мировой финансовый механизм, который по причине своего роста вскоре начнёт утрачивать прежние связи с капиталистическими собственниками, стал бы главной движущей силой всемирного социализма. Всеобщая кредитная зависимость лучше любой революции позволит установить социалистические отношения.

— Социалистические или коммунистические?— переспросил Кольб.

— Пока социалистические. Для наступления коммунизма, как известно, должны состоятся существенные изменения внутри самих людей.

— А вот вы и неправы! Вы построите именно коммунизм, потому что ваши банкиры, воспользовавшись всеобщей кредитной зависимостью, окажутся первыми, кто начнёт ломать и изменять человеческую природу!

— Почему вы так считаете?

— Человеческая природа исконно основывалась на самодостаточности и автономности. Человек даже в предельной ситуации, лишённый всего, может прожить без воды три дня, а без еды - от сорока до пятидесяти. Но дайте ему примитивные орудия труда и клочок земли - и он продержится годы. Дайте нормальный инструмент и знания - и человек расцвёт! Он сможет производить для себя всё, что необходимо, и путём обмена излишков докупать недостающее. Собственно, в допромышленную эпоху жизнь в Европе была устроена примерно так, и эту идиллию немного портили только чрезмерно частые войны. Но затем прогресс дал человечеству пар, электричество и машины: производительность труда резко возросла, люди должны были сплошь зажить богато и счастливо, однако на деле оказались лишены всего, кроме пары рабочих рук, которые отныне они вынуждены продавать, не так ли? Эту губительную метаморфозу, убившую прежнее человечество, сотворили промышленники - прежде всего английские суконные фабриканты, разорившие своими машинами независимых ткачей… Капитализм стал бессовестнейшим строем в человеческой истории, потому что он убивает всё человеческое в человеке. Рабочий при капитализме стал живой машиной, обречённой до самой смерти закручивать на конвейере одну и ту же гайку. И даже хозяин-фабрикант, чей завод клепает один и тот же тип гаек, поскольку конкуренция закрыла для него все остальные ниши, со временем из самодостаточного буржуа превратится в точно такого же раба. А теперь ответьте мне - каким образом ваши банкиры, когда получат всемирную власть, разрешат данное противоречие?

Сказав всё это, фон Кольб картинно замолчал, после чего сразу же и дал ответ: — “Да никаким, они просто не станут ничего менять!”

— Это будет зависеть от того, кто и как направит их работу,— попытался я возразить.

Полковник в ответ расхохотался.

— Кто направит и научит? Ха, и эта метафизика звучит из уст человека, воспитанного в стране победившего материализма? Браво, Рейхан, я вижу, что вы уже подыскиваете для себя достойную роль,- но поверьте мне, вам даже не дадут выйти на сцену! Когда финансовый капитал достигнет всемирного могущества, он как огня начнёт бояться возрождения даже слабого намёка на какую-либо человеческую самодостаточность, потому как последняя немедленно выбьет из-под него опору! Но на этом он не остановится и пойдёт значительно дальше. Вместо уже ставшего худо-бедно привычным разделения труда он поведёт дело к разделению функций. Понимаете, о чём я? Тот, кто раньше закручивал на конвейере гайку целиком, теперь будет закручивать её на пол-оборота и передавать следующему человеку-автомату. Инженер будет решать лишь часть задачи и передавать соседу. Возникнут инженеры, управляющие не машинами, а людьми, превращёнными в детали машин. А потом пройдёт ещё какое-то время - и кто-то гениальный придумает заменить руку из человеческой плоти аналогичной рукой из металла, а вместо мозга использовать какой-нибудь неведомый арифмометр. Люди станут лишними, и тогда их начнут либо уничтожать, либо им запретят производить на свет потомство. Таким и только таким будет ваш коммунизм, милый мой романтик Рейхан! И к этому совершеннейшему безумству мир сегодня ведут две силы - СССР и западные плутократии со злокозненной Англией во главе. А Германский Рейх вынужден вести борьбу за сохранение человеческого естества на двух фронтах. Несмотря на наши кажущиеся успехи, эта борьба чрезвычайно тяжела и её исход не вполне ясен. И особенно тягостно то, что большая часть человечества, в защиту которого мы подняли наш меч, люто нас ненавидит.

Произнеся последние слова, полковник вытер вспотевший лоб и отхлебнул портвейна.

— Простите, но я не слышал, чтобы Германия обнародовала какие-либо идеи, способные объединить человечество,— с осторожностью возразил я.

— Да, признаю за нами этот недочёт,— ответил Кольб.— Мы слишком увлеклись борьбой с политическими лозунгами своих противников и очень мало объясняли миру, какой именно мир мы хотим построить. По этой причине нашу великую идею сверхчеловечества бессовестно оболгали, представив дело так, что мы хотим лишь господствовать и подавлять. На самом же деле сверхчеловек - этот тот самый свободный и самодостаточный ремесленник и гражданин эпохи средневековой Священной Римской Империи, только вооружённый современными технологиями и научными открытиями. Передовые технологии и знания позволят людям обеспечивать своё полноразмерное бытие преимущественно собственным трудом или соединённым трудом в добровольных общинах и кооперативах. Производство большей часть потребляемых благ люди смогут доверить принадлежащим им же машинам, управлять которыми они будут с помощь труда сложного и творческого. И им не придётся становиться винтиками и придатками машин на заводах и фабриках, принадлежащих неведомым чужакам или государственной корпорации типа той, что создана у вас в СССР.

— Не готов пока спорить или соглашаться, однако идея выглядит конструктивно. Почему же вы не попытались её воплотить в жизнь, чтобы доказать свою правоту, а развязали войну?

— Мы были вынуждены вступить в войну, поскольку для реализации нового строя нужны не столько земли и ресурсы, сколько сама возможность позволить ему состояться… Но покуда англосаксы душат Германию кредитами и репарациями и готовы обнулить любой успех наших вольных тружеников, завалив рынок более дешёвыми товарами, произведёнными на своих рабских фабриках,- нам не встать с колен. Повторюсь - Англия однажды уже убила своим ткацким челноком миллионы ткачей в Европе и в Индии, после чего разорила великий Китай. Так что мы ведём борьбу не за одни лишь германские интересы, но и за будущее всего здорового и полноценного человечества. Лично для меня нет ни малейших сомнений в том, что люди когда-нибудь либо сделаются сверхлюдьми, либо перестанут быть людьми вообще.

— Тем не менее все убеждены, что Германия ставит одной из своих целей уничтожение целых народов, разве нет так?

— Конечно не так!— с резкостью возразил полковник.— Это всё выдумка ваших банкиров и прикормлённой ими прессы - обвинять германский национал-социализм в том, что они намерены сотворить с человечеством сами, когда окончательно подомнут его под себя!

— Готов с вами согласиться, если бы не политика Германии в отношении евреев. Борьба с евреями имела бы смысл, когда б они все поголовно принадлежали к осуждаемому вами западному капиталу. Но капиталом из евреев управляют единицы, и разве справедливо переносить их вину на весь народ?

— Это очень сложный и неприятный вопрос, мой друг, в котором даже для меня нет окончательной ясности. Фюрер, признаюсь вам, ещё до конца не определился, как поступать. Возможно, евреев переселят на Мадагаскар. Возможно, что он им вернёт, как они сами того желают, Палестину, когда мы отвоюем её у англичан… Звучат у нас, правда, и голоса безумцев, призывающих евреев уничтожать. Однако по мнению моему и моих друзей, те, кто к подобному призывает, инспирированы нашими врагами. Последние хотят руками немцев уничтожить образованное и самодостаточное европейское еврейство, чтобы из его среды уже никогда не смогли бы выйти критики и ниспровергатели грядущего господства финансовой плутократии.

— Вполне возможно. Но вы же не станете отрицать, что немцами сейчас движет горячее желание исправить историческую несправедливость, когда тщедушный Давид сумел одолеть Голиафа? Я читал, что по мнению некоторых германских учёных филистимлянин Голиаф - предок готов.

— Это правда. Двадцать восемь веков тому назад тщедушный еврейский юноша, якобы с высшей помощью, победил предка арийских народов, хотя всё должно было произойти наоборот. Теперь это событие раздуто до масштаба вселенского мифа. Я не хочу вслед за стариком Вагнером бросаться в спор и доказывать, что наши древние боги на самом деле были сильнее и справедливее бога евреев - удобной истины мы здесь не найдём, и как бы Вагнер ни старался, его Brautchor уже никогда не превзойдёт хор пленённых иудеев у Верди…[“Свадебный хор” из оперы Р.Вагнера “Лоэнгрин” (1848) и “Хор пленных иудеев” из оперы Д.Верди “Набукко” (1842). Считается, что Вагнер, крайне ревниво относившийся к творческим успехам Верди и к тому же отличавшийся юдофобией, при написании “Лоэнгрина” стремился создать хоровую сцену, превосходившую бы по красоте и силе знаменитый вердиевский хор, незаслуженно, на его взгляд, посвящённый вавилонскому пленению еврейского народа]… В конце концов, евреи много чего дали человечеству, а масагеты - давнишние предки готов - освободили немалую их часть из вавилонского плена и вывели в Среднюю Азию, откуда говорящие на идише ашкенази в готских обозах затем дошли до Северной Европы… На протяжении столетий германцы и ашкенази жили как братья, и у нас не было ни малейших оснований обвинять их в зловредных тайных замыслах… Кстати, тысячи ашкеназских евреев после готского переселения остались жить на берегах Днепра, и ваши легендарные Рюриковичи, когда туда явились, тоже отнюдь с ними не враждовали.

Кольб остановился, долил себе и мне вина, предложив выпить.

— Тогда что же такое произошло, из-за чего древний миф начал кровоточить?— спросил я затем, чтобы продолжить разговор.

— Думаю, что дело здесь в вопросах не крови, а чести. Как известно, часть иудеев после того, как они отвергли Иисуса и претерпели за это разорение, решила найти рациональное объяснение устранённости Бога от нашего мира, из-за которой якобы происходят неурядицы, войны и прочие земные мерзости. Для этого они вывели Творца за пределы вселенной, а освободившееся пространство заполнили демонами, с некоторыми из которых со временем научились общаться и отчасти - договариваться, понукать и даже мотивировать. Будучи людьми рациональным, мы могли бы посмеяться над подобной мистикой, если бы не одно “но”: эти гностические мудрецы смогли получить в своё распоряжение тайное знание, позволяющее предугадывать важнейшие события и, стало быть, бесчестно руководить будущим.

— Вы хотите сказать, что кому-то из людей удалось приручить демонов, и отныне те подсказывают, что нас ждёт?

— Это ещё посмотреть надо, кто кого приручил и нужно ли подобное будущее людям вообще…

— Но люди всегда мечтали знать будущее, что же в том предосудительного?

— Что предосудительного? Я не большой поклонник религии, однако твёрдо знаю, что человек способен жить полноценной жизнью лишь тогда, когда будущее от него надёжно скрыто и он вынужден полагаться на собственный труд, волю и, если угодно, - на Высшую милость. Точное знание будущего человеку вредит, а для сверхчеловека - оно просто губительно, поскольку сверхчеловек должен ваять его собственными руками! В то же время знание будущего даёт фору подлецам и трусам, поскольку помогает им побеждать. Кстати: библейский Давид, если мы всё про него верно знаем, исхода поединка не ведал и шёл на верную смерть, доверившись Богу,- за что был награждён победой и достоин нашего уважения, да простит мне эти слова фюрер!.. Современные же лже-Давиды, имитируя богоизбранность, ведут с человечеством абсолютно бесчестную игру, в которой каждый успешный тур приносит им над миром всевозрастающую власть. И распространяется эта подлая власть, Рейхан, через ваши любимые “мировые финансы”.

— Знание будущего для любого финансиста бесценно, однако как оно проявляется на практике? Неужели банкир-еврей успешнее банкира-немца лишь потому, что он обладает тайным знанием, а немец или француз - нет?

— Я же уже говорил вам, что мы боремся не с евреями, а с интернациональной плутократией. Дело в том, что последняя смогла стремительно возвыситься и подобраться к мировому господству благодаря тем самым гностическим знаниям, позволяющим предугадывать будущее. Во времена крестовых походов в распоряжение тамплиеров попала часть архива Нестория - константинопольского архиепископа, в своё время обвинённого в ереси. Несторий то ли интересовался гностическими изысканиями, то ли пытался с ними бороться - но факт в том, что редчайшие рукописи, с помощью которых можно, как говорят, заглядывать в будущее и сегодня, оказались в руках исторически первых банкиров Европы. И пока тамплиеры активно ими пользовались, их дела шли в гору. Действительно, если твёрдо знаешь, кто одержит верх в феодальной усобице или когда помрут король с римским понтификом, то все операции с кредитами и залогами становятся беспроигрышными.

Последнее утверждение полковника показалось мне легкомысленным, и я постарался вежливо, чтобы не вызвать обиды, ему возразить:

— В подобное верится с трудом. Орден тамплиеров давно разгромлен, а его предполагаемая связь с крупнейшими мировыми банками крайне опосредована, если существует вообще.

— Да, они пользовались архивом Нестория весьма непродолжительное время, однако его хватило, чтобы в мире не стало им равных по богатству и влиянию. И первые бумажные деньги в виде кредитных расписок придумали они, к тому времени и без того сидевшие на горах золота, - знаете, зачем?

— Разумеется, вы знаете лучше…

— Затем, что тамплиеры отлично понимали, что со временем количество обращающихся в мире товаров будет неуклонно расти, - стало быть цены, выраженные в золоте, начнут на глазах уменьшаться. А падающие цены наповал убивают процентное дело, убивают кредит, убивают всю ту безмерную власть, которую даёт ростовщичество! Так что архив Нестория сделался для них философским камнем, творящим сверхзолото. И это сверхзолото прикончило сверхчеловека прежде того, как идеи Ренессанса и новейший технический прогресс дали бы ему возможность состояться.

— Но с ваших же слов алхимия тамплиеров длилась недолго?

— Да, после разгрома Ордена архив куда-то исчез, однако объявился в прошлом веке. И едва это произошло - избранные банкиры, получившие через тайные общества доступ к его документам, стали показывать по тридцать, по сорок, а кто и по пятьдесят процентов чистой прибыли в год, в то время как честный уровень прибыльности на капитал никогда не может превышать трёх процентов! Разумеется, в подобных условиях ни о каком движении капитализма к строю самодостаточных хозяев, наделённых собственными средствами производства, речи уже не шло. Стремление банков к бесконечной наживе и доминированию нацелило научную и инженерную мысль лишь на одно: любой ценой увеличивать производительность и снижать затраты. А путь для этого существует единственный - превратить человека в машину, а лучше всего - заменить машиной. Так что мы, дорогой мой Рейхан, вернулись к тому, с чего начали наш разговор…

Полковник замолчал. Потом он повернулся к чёрному наглухо зашторенному окну и раскурил небольшую сигару. Дым быстро заполонил купе и мне, как человеку некурящему, пришлось приложить усилия, чтобы не раскашляться от дыма. Несмотря на немалую опасность подрыва полотна советскими партизанами, поезд двигался достаточно быстро. Белая скатерть с разложенными на ней хлебом, колбасой и бокалами вина, бордовый бархат диванов, бесконечно повторяющиеся в зеркалах отражения ярко горящих электрических светильников - всё это выглядело настолько мирным и привычным по прежним поездкам в Ленинград или Севастополь, что я начал сомневаться в реальности полыхающей вокруг войны. Но убежать от войны даже в коротком забытьи было невозможно, настолько сильно её присутствие всё заполняло и подавляло собой.

Чтобы вырваться из оцепенения, мне пришлось долить ещё портвейна и выпить несколько глотков.

— Выходит, полковник, война не нужна ни Германии, ни Советскому Союзу?

— Да, не нужна. Если б вы знали, с какой радостью в августе тридцать девятого в Берлине был встречен договор о мире, который наш рейхсминистр заключил со Сталиным! Совершенно незнакомые люди на улицах и в парках приветствовали друг друга, поздравляли, как поздравляют с великой победой, угощали пивом и рейнвейном! А когда в июне мы объявили вам войну, в городе воцарились разочарование и траур. Немцы не желали этой войны, как, думаю, не хотели её и вы. Теперь миллионы людей с обеих сторон уже никогда не вернутся к себе домой. А те, что выживут - больше никогда не станут прежними.

— Думаете, что мировая война - тоже работа банкиров?

— Да, но только косвенно. Войну, как ни крути, начала Германия, и я, германский офицер, не боюсь в этом признаться. Однако причиной того, что мы ринулись в эту прорву, стало совершенно наглое поведение мировых финансовых заправил, после Великой депрессии окончательно потерявших совесть, а коммунистическая Россия, которая, если судить по лозунгам, должна была им противостоять, вдруг запела с ним в унисон.

— Мне кажется, мы не пели с буржуями в унисон. Просто некоторые черты двух моделей будущего - их и нашей - внешне оказались немного похожими друг на друга.

— Немного похожими? Вы, Рейхан, плохо слушаете своего вождя, который не перестаёт повторять, что “троцкизм сомкнулся с наиболее реакционными кругами империалистической буржуазии”. Однако это только для вас “троцкизм” - нечто неведомое и ужасное, для всего же мира он считается небольшой вариацией вашего основного курса. Так что делайте выводы.

— Я не могу согласиться, у нас с капитализмом принципиально разные цели. В конце концов, советский идеал человека при коммунистической формации, если разобраться, очень схож с германским идеалом сверхчеловека.

— Пустые разговоры! Эта война окончательно превратит людей в придатки машин и навсегда уведёт от сверхчеловечества. Рухнут и пропадут ещё уцелевшие ремёсла, распадутся крепкие семьи, исчезнут старые добротные фабрики со своими глуповатыми и сентиментальными хозяевами - взамен всего этого придут грандиозные общемировые корпорации, которые превратят всех выживших в пожизненных данников и должников. Англия и Франция, в цвета которых сегодня закрашена большая часть суши на мировых картах, станут безвольными и провинциальными осколками своих рухнувших империй. Мировая власть сосредоточится в Америке, туда же окончательно перетекут и все мировые деньги. Кстати, в Берлине не сомневаются, что не позже декабря Соединённые Штаты объявят нам войну.

— Об объявлении Америкой войны твердят уже несколько лет, но похоже, это только разговоры.

— На сей раз нет, увы. Они объявят нам войну тогда, когда положение Красной Армии станет совсем критическим, а вермахт понесёт неприемлемые потери. Но от объявления войны до вступления в неё американских войск пройдёт ещё немало времени, поскольку их задача - не прекратить кровопролитие, а пролить как можно больше чужой крови. Нашей с вами, прежде всего.

— Я бы очень хотел, полковник, чтобы наши страны одумались и попытались заключить мир. Возможно, после взятия вермахтом Москвы прекращение огня на фронтах и мирные переговоры станут реальностью.

— Я бы тоже очень хотел, чтобы произошло именно так. Но так, увы, не будет. После оккупации вашей столицы боевые действия по объективным причинам прекратятся до весны, а летом сорок второго вермахт планирует дойти до Урала. Восточнее Урала Германия ни при каких условиях продвигаться не собирается. Мы выйдем к границам прародины готов, немного там постоим и затем, увы, покатимся назад.

— Почему вы так считаете?

— Потому что вы, русские, войну уже выиграли.

— Разве?

— Именно так. Вы уже надломили силы вермахта, а следующим летом надломите и наш дух, в то время как ваши собственные силы и дух будут только укрепляться. Нашим единственным шансом одержать безоговорочную победу мог бы стать выход к Москве не позже конца августа и при том, что большая часть Красной Армии сложит оружие без боя, как поступили французы. Вы же, терпя от нас поражение за поражением, продолжаете бороться. А ведь хорошо известно, что два упорных оборонительных сражения - это почти то же, что успешное наступление. Так что я уже ясно вижу красные войска марширующими к бывшей польской границе.

Мне показалось, что после достаточно искренней беседы полковник решил намеренно направить разговор на провокационные темы, чтобы получить возможность поймать меня на каком-нибудь скользком моменте. Хотя если судить по правде, то после прочтения моего дневника у меня больше не могло быть от него тайн. Тем не менее я решил поостеречься.

— Мне тяжело об этом говорить,— произнёс я, стараясь говорить максимально искренне и открыто,— но меня раздирает противоречивое желание помочь: помочь как своей стране, что совершенно естественно, так и помочь Германии, в которой за образом агрессора я ясно распознаю точно такую же жертву. Что вы мне посоветуете?

Кольб внимательно посмотрел мне прямо в глаза, словно желая удостовериться, насколько я откровенен перед ним.

— Я посоветовал бы вам,— ответил он спустя некоторое время,— ничего не предпринимать.

— Боюсь, что в моём положении это невозможно - ничего не предпринимать.

— Почему невозможно? Я же отказался от мысли отправить вас в разведшколу. Кстати - вы совершенно не цените свого привилегированного положения. А между прочим, сын Сталина, попавший к нам в плен, содержится в концентрационном лагере и каждый день участвует в обязательных работах.

— Вы хотите сказать, что орудуя киркой в концлагере, я принесу Рейху и грядущему человечеству больше пользы?

— Я хочу попросить вас время от времени задумываться о своём фактическом положении и не считать себя гражданином мира, которому все должны. В конце концов, вы можете погибнуть не от пули немецкого часового, который примет вас за партизана или диверсанта, а от пули русского снайпера. Сталину ведь не нужны свидетели его поражений - иначе как вы объясните, что возле лагеря, в котором содержится его сын, мы недавно ликвидировали целую группу русских снайперов, заброшенных туда с единственной целью его застрелить!

— Я ничего не знаю об этом, поймите… Моя задача - всего лишь оказаться в Москве, и разве она противоречит вашим целям?

— Хорошо. Вы желаете быть в Москве - и вы там окажетесь, как только вермахт вступит в красную столицу. Если условия службы мне позволят, то я окажу вам всяческую помощь в розысках того, что вы желаете найти, после чего посоветую вам уехать в какое-нибудь безопасное место, чтобы дождаться окончания войны. Вы, Рейхан, человек умный, и быть может, вы воспользуетесь этим временем, чтобы понять, как лучше распорядиться вашим всемирно значимым состоянием. При этом лично я просил бы вас об одном - помнить, какую страшную опасность для традиционной цивилизации представляет передовая финансовая система, попавшая в руки кучке негодяев и колдунов, и предпринять хотя бы что-нибудь, чтобы немного ослабить их безжалостную хватку.

— Я хорошо понимаю вас, полковник, и должен поблагодарить за доверие. Но я бы и сам многое дал для того, чтобы знать, что именно я должен буду предпринять.

— Мой вам совет,— ответил мой собеседник, грустно улыбнувшись,— подумайте, как уменьшить влияние на настоящее знаний о будущем. Ведь все свои подлинные достижения человечество совершило именно в те эпохи, когда будущее было закрыто непроницаемой пеленой. Сегодня люди убеждены, что прежние времена были сплошь дикими - а это не так, в те времена и хозяйство развивалось куда гармоничней, и значительно меньше крови лилось. А самое главное - человек двигался вперёд, при этом не просто оставаясь человеком, но и понемногу приближаясь к богам. Представление о возможности достижения людьми божественного совершенства было, поверьте, вполне реальным.

— Возможно, именно поэтому немцы уже не одно десятилетие стремятся вернуться с своим старым богам?— решил я выказать понимание и развить мысль полковника.

— Уйти к старым богам - красивый, но негожий путь,— парировал мои слова фон Кольб,— если вы, конечно, не завсегдатай вагнеровских фестивалей в Байройте… Более того, признаюсь вам - хотя говорить об этом в Рейхе сейчас и не принято,- так вот, единый Бог, которого когда-то обнаружили евреи, действительно абсолютен и задаёт все без исключения императивы человеческой жизни. Беда в том, что многие из них были преднамеренно искажены. Вы не задумывались, почему я завёл речь о Нестории? В своём учении Несторий не побоялся объявить Иисуса не Богом, а человеком, достигшим божественного совершенства. Вы скажете: ересь!- а на самом деле Несторий и его последователи имели в виду, что каждый из нас, принявший и пустивший Бога в своё сердце, превращается в сверхчеловека! То есть что богочеловечество - достижимо! Не гениально ли? И это за пятнадцать веков до Шопенгауэра и Ницше!

— Конечно, гениально. Но зачем тогда Несторию понадобилось описывающие будущее гностические манускрипты, которыми, как вы сказали, до сих пор пользуются негодяи?

— Наверное, если в будущее заглядывает подлинный сверхчеловек, то он остаётся собой, поскольку не станет использовать это знание для поиска лёгких и обманных путей, вот вам мой ответ. А доказательство его верности в том, что во времена, когда на Западе Несторий был анафемирован и проклят, на Востоке предложенный им вариант христианства имел колоссальный успех и за считанные десятилетия распространился до Китая и даже до Японии.

— Должно быть, оставшиеся в Туране потомки готов, “двоюродные братья” германцев, тоже не были в стороне?

— Об этом вам бы лучше рассказал мой учитель и знаток Востока профессор Хаусхофер [Карл Хаусхофер (1869-1946) - германский геополитик, один из основоположников евразийства]. Хотя вы, думаю, правы - ведь в готском Причерноморье были распространены идеи Ария, другого вольнодумца, который говорил приблизительно о том же самом. Но вы, русские, приняли не их, а официальное и, в общем-то, выхолощенное христианство.

— Мне как атеисту трудно судить о подлинности тех или иных догм. Хотя поднятая вами тема сверхчеловека в религиозном преломлении очень нова и интересна. Жаль, что нам приходится вести разговор об этом в дни, когда жизнь любого из нас висит на волоске и люди, что бы они ни думали о себе, озабочены элементарным выживанием…

— Вы в этом уверены?— не согласился фон Кольб.

— Думаю, что да.

— А я - нет. Народ той страны, которая одержит в этой страшнейшей из всех известных войн победу, получит шанс на сверхчеловечность и великое будущее для себя. Я имею в виду не только немцев, но и русских, поскольку исход войны до конца не очевиден. Я не раб крови, и если удача улыбнётся вашей стороне, то ради торжества идеи я, возможно, был бы не прочь присоединиться к вам - если, конечно, доживу до конца войны. Единственное, чего я боюсь - что силы, которые сегодня затаились в стороне от битвы, не дадут победителю воспользоваться плодами его победы.

Полковник замолчал и отвернулся к окну, где через небольшую щель за опущенной до нижнего упора кожаной шторой изредка проступали мрачно-багровые всполохи неба. Внутренний жар, согревавший нас во время затянувшегося разговора, быстро иссякал, и вскоре я начал ощущать вокруг себя страшный, невозможный холод.

Спустя несколько минут я обнаружил, что полковник спит. На часах было четыре утра, впереди ждала неизвестность, и я тоже решил немного вздремнуть, тем более что внутренние силы были на исходе, а выпитое вино начало вызывать отрешённость.

Тем не менее из-за постоянно приходящих беспокойных мыслей заснуть не удалось. Когда начало светать, я приподнял штору и зачарованно наблюдал, как проплывают за окном знакомые до боли картины Родины, отныне потерявшие прежние камерность и исключительность, с которыми они когда-то принадлежали одному лишь мне… Я понимал, что отныне эта земля, равно как и вся земля под небом и солнцем,- не заповедник памяти, а поле для бесконечной борьбы и перемен.

6/XI-1941

Третий день во Ржеве. Сегодня с утра фон Кольб отбыл в район Можайска, специально заехав в наш особнячок, чтобы попрощаться. Накануне мы вместе с ним побывали в комендатуре, где мне выдали документы, согласно которым я считаюсь находящимся в резерве у Abwehr, а также разрешение на получение питания. Не очень ясно, зачем это разрешение нужно, если у меня есть свободный допуск к столу в купеческом доме - но, видимо, таков знаменитый немецкий порядок.

Немецкий повар так и не приехал, и обеды здесь готовит бывшая работница горисполкома Авдотья Ивановна. Сетует, что за три недели оккупации Ржева уже трое её знакомых, вынужденных перейти работать к немцам, были убиты партизанами. Она страшно боится за себя и поэтому вчера не пошла домой, а ночевала за ширмой в прихожей.

Вечером попрощался и уехал на фронт артиллерийский майор, на что оставшийся со мной бронетанковый капитан издевательски пошутил, что боится опоздать, наверное, на “завтрашний” немецкий парад в Москве…

Окончательно узнал, что телефонная линия с Москвой больше не работает. Жаль, ведь ещё один разговор с Земляникой нам бы всем очень помог…

За ужином капитан, коротающий здесь недельный отпуск из-за повреждённой осколком руки, угощал меня “трофейной” советской водкой, которую где-то сумел добыть. Он сильно удивился, узнав, что я водки я почти не пью, предпочитая вино - по его искреннему убеждению, все в России употребляют исключительно водку.

Авдотью Ивановну отвезёт домой ночевать немецкий патруль, а завтра с утра немецкие солдаты сопроводят её на недавно открывшийся рынок, чтобы купить продукты. Я попросил домоуправительнцу присмотреть мне на рынке какое-нибудь пальто, без которого в ноябре невозможно выходить гулять.

8/XI-1941

Бронетанковый капитан, с которым я неплохо подружился, с утра получил предписание и отбудет на фронт послезавтра. Судя по немногочисленным разговорам на фронтовые темы, наступление вермахта на Москву приостановилось где-то восточнее Можайска.

Авдотья Ивановна принесла мне отличный шерстяной реглан из гардероба горисполкомовского бухгалтера, причём - совершенно бесплатно. Тем не менее я тайком всучил ей пятьсот рублей, и она, покраснев, приняла советские деньги. Немцы буксуют, и здесь многие уверены, что вскоре рубли снова будут в ходу.

За ужином капитан хмуро сообщил, что вчера на Красной площади прошёл советский парад и выступал Сталин, после чего провокационно поинтересовался моим мнением об этом событии.

Я ответил, что будучи внуком “русского фабриканта”, не готов рассматривать революционный праздник как самый радостный день в году, однако и не могу не отдать должного мужеству моих соотечественников, отметивших 7 ноября в осадных условиях.

Я был готов услышать из уст капитана выражение неприязни, однако к моему удивлению он полностью со мной согласился, сказав, что нашим странам будет лучше поскорее заключить мировую.

Кажется, большая часть немцев, успевших повевать с Красной Армией, хочет скорейшего мира и старается разглядеть во мне тайного посредника со стороны СССР, прибывшего для переговоров. Право, я не отказался бы от подобной роли. Быстрейшее прекращение войны пошло бы обеим нашим странам только на пользу.

11/XI-1941

Вчера ранним утром капитан уехал, а к обеду взамен прибыла интернациональная команда - два француза и итальянец. Несколько позже в дом привезли ещё одного странного типа - украинца Мыколу, служащего радистом в каком-то особом (диверсионном, наверное) немецком подразделении.

Этот Мыкола немедленно полез ко мне с излияниями дружбы, признав, видимо, во мне такого же, как и он, предателя,- однако я сразу же дал понять, что мне куда интереснее общаться с европейцами. Итальянец прекрасно говорил по-французски, и мы практически не покидали столовую, ведя разговоры о политике, литературе и кино.

Возможно, я несколько переборщил с демонстрацией Мыколе моей скрытой неприязни, поскольку после вчерашнего ужина он ретировался и больше в столовую не приходил, перейдя, наверное, на проедание собственных припасов.

Все иностранцы были полковниками и прибыли сюда для рекогносцировки: с их слов, на ближайший участок фронта скоро перебросят итальянскую дивизию и соединение добровольцев-легионеров из Франции. Военных тем стараюсь с ними не касаться. Правда, мне кажется, что итальянец - скрытый пацифист, а вот галл был бы не прочь взять реванш за разгром Бонапарта. Однако как и все здесь, они сильно обеспокоены, что наступление вермахта замедляется с каждым днём.

Понемногу начинаю волноваться и я - ведь замедляется и моё возвращение в Москву, которое, как ни печально это сознавать, за немецкими штыками показалось мне наиболее безопасным. Однако я не чувствую себя предателем: если б я имел возможность переговорить напрямую со Сталиным или хотя бы с Берией, чтобы избегнуть глупого и несправедливого ареста со стороны провинциальных невежд, то я готов хоть сейчас отправиться домой сквозь линию фронта пешком!

Думаю, что это всё оттого, что в данный момент своей жизни я боюсь не столько пули, сколько тюремного застенка, означающего безысходность.

Но - прочь печальные мысли! Поскольку теперь у меня есть пальто, а итальянец оставил на память красный вязанный шарф, с сегодняшнего дня я намерен понемногу выходить гулять.

12/XI-1941

Интернациональная команда съехала, не пробыв и четырёх дней. От них осталось много газет, шахматы и несколько французских книг. Просматривая одну из них, я наткнулся на занятную новеллу из жанра littИrature d’horreur [литература ужасов (фр.)] - незнакомый автор рассказывал, как в стародавние времена в одной из нищих областей неподалёку от Неаполя после страшного чумного мора чудом выжившие жители решали, как спастись от голода и возродить рухнувшее хозяйство. В результате они скинулись всем миром, чтобы помочь своему оборотистому односельчанину по имени Скварчалупи создать нечто вроде домашнего банка или кассы взаимопомощи. Скварчалупи начал суживать деньги под малый, чисто символический процент для покупки семян, сельских орудий и на ремонт мельниц, благодаря чему окрестные деревни понемногу начали оживать и восстанавливаться.

Затем часть свободных денег Скварчалупи решил пустить в рост, давая в долг уже на более жёстких условиях купцам и сеньорам из Бари, Фожди и даже из Папской области. Его богатство стало стремительно возрастать, и вскоре он уже считался едва ли не самым богатым человеком в Неаполитанском королевстве. И когда миновало достаточно много времени, его прежние односельчане, в чьих руках оставались долговые расписки, по которым формировался первоначальный капитал, стали осторожно и временами слёзно просить банкира и бывшего соседа вспомнить о них, дабы получить небольшое вознаграждение за когда-то переданные ему деньги.

Скварчалупи сперва не противился, чтобы рассчитаться со свидетелями своей бедной молодости несколькими сотнями серебряных пиастров - однако советники-законники быстро убедили его, что возвращать нельзя ни гроша, поскольку любой состоявшийся факт возврата будет считаться юридическим подтверждением действенности всех без исключения старых векселей. А коль скоро так, то чтобы рассчитаться по ним, он должен будет вернуть и раздать голодранцам почти всё состояние, к тому времени исчисляемое сотнями тысяч золотых флоринов.

Чтобы подобного не допустить, Скварчалупи уговорами и обманом где выкупил, а где и выкрал часть векселей, чтобы незамедлительно их сжечь, а для наиболее несговорчивых компаньонов предложил пожизненно льготные условия своего кредита - дабы те, постоянно пользуясь его деньгами для выращивания зерна или купеческого оборота, могли под его маркой постоянно что-то зарабатывать и более не предъявляли бы претензий.

Однако оставался один невыкупленный вексель весьма крупного номинала, находившийся на руках у молодого Лусенто. В своё время Лусенто, чтобы помочь области оправиться после чумы, отдал банкиру всё немалое семейное состояние, в том числе и деньги, сбережённые умершими родителями на отпевание всего их рода. Полюбовно договориться с Лусенто не удавалось, поскольку тот хотел получить от Скварчалупи справедливую долю, чтобы исполнить обет и возвести капеллу ради вечной памяти всех без исключения людей, чья жизнь оборвалась прежде, чем они могли исполнить задуманные добрые дела.

В итоге нанятые банкиром ассасины выследили и зарезали несговорчивого Лусенто, однако найти злополучный вексель, чтобы отнести его банкиру, они так и не смогли. Вскоре покойный, сделавшись призраком, стал лишать сна не только своего убийцу, но и начал являться по ночам к знатным людям Неаполя и даже в королевский дворец, убедительно повествуя правду о преступлениях Скварчалупи. Над банкиром нависла угроза позора, изгнания и разорения.

Скварчалупи ничего не оставалось, как обратится к магам и колдунам. Те сказали, что поскольку действиями духа Лусенто “движет правда”, то заставить замолчать могут лишь неприкаянные души его ныне здравствующих родственников и соседей, когда-то так же, как и Лусенто, одолживших банкиру свои деньги. Для этого их всех надлежало умертвить. Однако чтобы небесные ангелы не успели унести их души в рай и они, задержавшись на земле, смогли бы заставить дух Лусенто замолчать, колдуны совершили чёрную мессу, окропив кинжалы ассасинов кровью невинного младенца.

От подробностей этого страшного ритуала, описанного новеллистом во всех подробностях, кровь стыла не только у меня - я обнаружил на странице развод от слезы, вероятно обронённой бывшим владельцем книги.

Но вернёмся к рассказу. После учинённой Скварчалупи страшной резни дух Лусенто действительно оставил банкира в покое. Дела у того вскоре поправились и пошли столь хорошо, как никогда прежде. Когда Скварчалупи исполнилось девяносто лет, а он был по-прежнему здоров, бодр и работоспособен, его многочисленные сыновья, к тому времени уже состарившиеся и приобретшие множество недугов, стали просить отца выдать им долю наследства, чтобы оплатить лекарей и уход.

Но раздел капитала грозил потерей практически всего, что Скварчалупи сумел скопить за долгие годы, и потому он без лишнего шума приказал отравить или заколоть своих сыновей вместе с жёнами и домочадцами. Вскоре та же участь постигла всех без исключения внуков с правнуками, а ещё чуть позже наёмные убийцы, разосланные в различные концы света, расправились с многочисленными племянниками, шуринами и прочими родственниками возвысившегося неаполитанца, включая самых отдалённых и зачастую о том не ведающих.

Шли годы, складываясь в века, богатство Скварчалупи преумножалось, а сам он по-прежнему нисколько не старел. В 1500 году он помогал Фердинанду Арагонскому лукавством и подкупом захватить Неаполь, затем его видели в Мадриде, где он перекупал золото, привезённое испанцами из завоёванной Америки. В Париже он несколько лет проживал во дворце герцога Орлеанского, регента малолетнего Людовика XV, помогая шотландскому чернокнижнику Джону Ло печатать первые в мире банкноты. Две кастильские ведьмы, приговорённые инквизицией, перед сожжением свидетельствовали, что лично видели на шабаше, как Скварчалупи ссуживал золотые слитки в долг самому Дьяволу. В 1798 году встречи с “вечным банкиром” искал Наполеон, и их беседа состоялась в часы страшного шторма на Мальте накануне египетского похода, в который Первый маршал Республики отбыл в фантастической приподнятости. А ирландец Дойл, работавший портовым кассиром в Квинстауне, божился, что видел, как 11 апреля 1912 года Скварчалупи покидал отправляющийся в роковой рейс “Титаник”, с юношеской прытью сбегая вниз по трапу, который уже начинали поднимать… И уже относительно недавно, в декабре 1913 года, Скварчалупи наблюдали в клубе миллионеров на острове Джекилл, где в компании с ведущими финансистами Америки, договорившимися о создании Федеральной системы резервов, он присутствовал на закрытом виолончельном концерте.

Знающие люди шепчутся, что без тёмного гения Скварчалупи современный мир лишится разом всех денег, которые его сформировали в привычном для нас образе и к которым он привык, и обратится в хаос буквально за считанные дни. Чтобы этого не произошло, во здравие бессмертного банкира в различных концах земли по-прежнему горят чёрные свечи и совершаются особые магические ритуалы. И ещё - частные детективы и мистики продолжают по всему миру разыскивать тот роковой вексель, так и не обнаруженный ассасинами при убитом Лусенто.

Говорят, что этот вексель охраняют души невинных мучеников, лишённых жизни по недоброй воле чёрного банкира, которые, преодолев наложенное на них заклятье, всё же сумели обратиться к Лусенто с мольбою об отмщении. Теперь все они ждут часа, когда молчаливый и грозный ангел возмездия, спустившись с потемневших небес, предстанет с Tratta Del Destino, или Векселем Судьбы, перед уверовавшим в своё бессмертие Скварчалупи, и тот задрожит как осиновый лист, осознав, что уже никогда не сумеет его погасить. Тогда чёрный вихрь унесёт банкира в адскую бездну вместе со всем его бесконечно разросшимся наследством, слугами и нарисованными на бумаге триллионами.

По непонятной причине Вексель Судьбы время от времени даёт о себе знать, обнаруживаясь там, где людям, доведённым до беспросветного отчаянья, удаётся преодолеть природную трусость и эгоизм, чтобы хотя бы на короткое время поверить в собственные силы. В 1647 году его видели в ставке Мазаньелло, предводителя восставших неаполитанцев, в 1799-м он был замечен у калабрийских инсургентов, затем - у испанских партизан в горах Галисии, где великий Гойя даже сумел срисовать с него офорт. Многие убеждены, что с наступлением последних времён этот пожелтевший пергамент по реке из человеческих слёз будет принесён к ногам Спасителя, и Сын Божий на Страшном Суде заступится за всех тех, кто по причине нужды или бесплодной гонки за насущным хлебом не успел при жизни заслужить прощение…

Перечитав завершающие абзацы несколько раз, я отложил книгу, и решив не ходить к ужину, весь долгий вечер провалался на кровати, неподвижно глядя в потолок. В одно мгновение мне даже показалось, что за разводами облупленной потолочной краски начали проступать контуры древнего пергамента.

Вот такая интересная сказка - словно нарочно оставленная кем-то для меня и моей невесёлой ситуации…

20/XI-1941

Несколько дней проболел - видимо, стильное пальто и миланский шарф неважно берегут от наступивших холодов. Самое ценное, что сообщает немецкое радио - это сводки погоды, и они неутешительны. В ближайшие дни морозы будут усиливаться, так что о прогулках, скорее всего, придётся забыть.

Можно, конечно, сменить пальто на более тёплый и надёжный ватник, который имеется в прихожей,- но в этом случае внешний вид перестанет соответствовать моему особому статусу, и любой патруль запросто уволочёт меня в кутузку, приняв за партизана.

Нынешних своих соседей я практически не знаю и почти не общаюсь - ни одного интересного лица. Кстати, пару дней назад увезли радиста-украинца - его будут десантировать с парашютом едва ли не в московском пригороде. Думаю, что он не жилец - энкавэдэшники схватят его в первые же минуты.

Украинец, наверное, это тоже понимал, и перед отъездом долго и в голос молился, стоя на коленях перед картонной иконкой,- чем сильно разозлил прибывших за ним немцев. Почему-то мне стало его жаль…

03/XII-1941

Опять болею - подозрение на воспаление лёгких. На этот раз виноваты не прогулки, а ледяные сквозняки, выдувающие из моей спальни остатки тепла. Были и жар, и бред, но теперь сделалось немного легче.

Немецкий майор по имени Альбрехт подарил мне испанский лимон и плитку шоколада, которые, надеюсь, меня спасут. Если бы я умел молиться, то попросил бы, чтобы у этого Альбрехта на фронте всё было хорошо.

09/XII-1941

По городу стремительно расползаются слухи, что Красная Армия атаковала вермахт на многих направлениях под Москвой и добилась успехов. Среди немцев чувствуется замешательство, а домоправительница Авдотья Ивановна даже как бы повеселела.

Сегодня я убедился, что достаточно окреп, и поэтому решил возобновить прогулки. Несмотря на сильный мороз, я продержался на улице минут двадцать. Как бы ни было холодно, в свежем воздухе заключена великая сила!

За ужином присутствовал незнакомый мрачный оберстлейтенант, который сообщил, что Америка объявила войну Японии и что ответный шаг Германии не за горами. Фон Кольб, стало быть, был прав в своих предсказаниях. Интересно, где он сейчас и скоро ли объявится у нас?

20/XII-1941

Слухи о серьёзном поражении вермахта под Москвой получают всё больше подтверждений. На станцию прибыл санитарный эшелон, и со вчерашнего вечера немецкие грузовики непрерывно перевозят туда раненых.

Моё положение делается тревожным: видимо, в ближайшие месяцы с немцами в Москву я не попаду. Если ещё пару дней назад я с нетерпением ждал приезда Кольба, то теперь - внутренне его не желаю, поскольку если штурм Москвы откладывается до лета, то Кольб будет вынужден предложить мне отправиться из Ржева куда-нибудь подальше на запад. Безусловно, Кольб человек умный и понимает, что использовать меня в интересах заурядной разведки бессмысленно, однако здесь, на войне, он не всё решает лично…

22/XII-1941

Авдотья Ивановна пропала. Немцы уверены, что её убили или похитили партизаны. Жалко и несправедливо - ведь от одного того, что она варила немцам щи и жарила гуляш, её нельзя считать предателем. А с какой надеждой она взяла у меня тайком советские деньги!

25/XII-1941

У немцев Рождество, до этого с неделю все разговоры были о том, какое застолье они по сему случаю здесь закатят,- а теперь кроме сухих пайков и шнапса жрать абсолютно нечего! Исчезновение Авдотьи Ивановны разом лишило нас привычной кухни и комфорта, прелесть которых я только теперь по-настоящему оценил.

Тем не менее немцы организовали какой ни есть праздничный стол, выставив едва ли не все свои запасы консервированной свинины, сардин и сварив полный самовар препротивнейшего эрзац-кофе из ячменя. Снова зазвучали глупые тосты за победу Рейха и от меня потребовали высказаться в их поддержку. Я угрюмо ответил, как делал это раньше, что Германия воюет “не с Россией, а с большевизмом”, и потому готов пить только за победу над последним.

Троим эта мысль не понравилась, и они начали кричать, что если бы я видел, что “творят русские на фронте”, то “не смел бы так говорить”. Ну а я, также изрядно выпив, взбеленился и пошёл на обострение, заявив в ответ, что если за этим столом намерены пить за победу над Россией, то пусть перед этим меня застрелят, поскольку я продолжаю считать себя частью своей страны.

Кто-то начал на меня орать, ситуация стала выходить из-под контроля. Тем не менее нашлось несколько офицеров, которые решили встать на мою сторону, заявив, что “на русских надо не кричать, а учиться”. Возможно, декабрьское поражение вермахта под Москвой начало действовать отрезвляюще.

К счастью, инцидент быстро забылся, поскольку скоро все наклюкались более чем капитально. Вернувшись с застолья, я проспал до одиннадцати - и обнаружив, что в комнате есть свет, который в последнее время по ночам стали отключать, решил немного позаниматься дневником.

26/XII-1941

Один из тех немцев, которые вчера были не прочь меня растерзать, за завтраком подошёл и принёс извинения. Я ответил, что “по старой русской привычке зла не держу”.

Любопытно, что я, космополит, выросший в интернациональной семье, оказавшись на оккупированной территории, всё чаще и всё полней начинаю осознавать себя именно русским человеком.

Заодно немцы всё меньше мне нравятся и уже скоро, наверное, я совсем не смогу их переносить.

Все судачат, что после нового года Красная Армия возобновит наступление, и тогда Ржев окажется на направлении удара. Мне постепенно начинают передаваться всеобщие обеспокоенность, нервозность и чемоданные настроения.

Поскольку мой полковник пропал, я решительно не знаю, что делать. Эвакуироваться из Ржева с немцами означает, что на моих планах надолго, если не навсегда, будет поставлен крест. Сбежать отсюда и пробираться к своим через фронт - затея фантастическая и убийственная, поскольку прежде пули часового меня укокошит жуткий мороз.

Посему жду, как манну, небогатого ужина, когда снова появится возможность выпить и хоть немного отвлечься от этих раздирающих сознание мыслей.

29/XII-1941

Сегодня впервые слышал орудийную канонаду - по всему выходит, что линия фронта приблизилась, и сражения идут совсем близко. Видимо, новогоднее затишье отменяется.

07/I-1942

Возобновляю дневник по случаю русского Рождества. Кажется, я на свободе - в ветхой избе, уцелевшей на отшибе полностью выгоревшей небольшой деревни. Второй день топлю печь, и внутри насквозь промороженного сруба постепенно начинает теплеть. Хотя из-за сильной сырости согреваться можно только в считанных шагах от нагретой печной кладки.

Дело было так - меня во время прогулки схватили партизаны, связали, оглушили и в беспамятстве отвезли за город, зачем-то бросив одного. Очнувшись, я побрёл, куда глядят глаза, пока к исходу дня не вышел к заброшенной деревеньке в западной стороне от города.

[Напротив последнего абзаца Алексей обнаружил на полях позднейшую приписку “Reductio ad absurdum [приведение к абсурду (лат.)]”, из которой можно было предположить, что более чем странная история про “похищение партизанами”, скорее всего, являлась выдумкой, призванной скрыть факт самостоятельного побега Рейхана от немцев - ведь дневник, как это уже один раз было, мог снова угодить в чужие руки.]

…Поскольку канонада теперь звучит ежедневно, а мороз сделался совершенно зверским, у меня нет ни малейшей возможности изменить своё положение, кроме как ждать, ждать и ждать. До немцев я отсюда не дойду, до советских войск - тем более. Остаётся надеяться, что представители той или иной из сторон когда-нибудь в этих краях объявятся и меня заберут. Расстреливать гражданского человека на месте - вряд ли в этом будет смысл для тех, кто меня обнаружит, стало быть, меня обязательно доставят в какой-нибудь штаб. Ну а что будет дальше - посмотрим.

Главный плюс - я отыскал настоящий крестьянский тулуп и пусть дырявые, но всё же валенки, которые по-настоящему способны согревать. Жаль, что прежний хозяин тулупа был не богатырского сложения, иначе бы я натянул тулуп на реглан. Так что если морозы не ослабнут, реглану придётся отправляться к чёрту, не до красоты здесь…

11/I-1942

Чернила закончились, и я перехожу на химические карандаши, запас которых успел сделать в орловском книжном магазине. Значительно хуже то, что заканчиваются дрова, которых исчезнувший хозяин избы успел заготовить совсем чуть-чуть. Если мороз не ослабнет, я сумею продержаться ещё максимум дня три, не больше.

Нашёл кусок старой толи - порвал на части и буду понемногу подкидывать в огонь, чтобы дым из трубы становился чёрным и хорошо заметным. Канонада начинает звучать совсем близко - значит, Красная Армия наступает, и развязка должна прийти скоро.

17/I-1942

Не день, а настоящее светопреставление! Со всех сторон бой, особенно громыхает с восточной стороны - видимо, советские части вошли в Ржев. Наверное, я правильно поступил, что не стал туда возвращаться,- здесь, на отшибе, у меня больше шансов уцелеть.

Плохо то, что утром я сжёг последние поленья и раздобыть топливо больше не смогу - нет ни пилы, ни топора. Да и силёнок недостаёт - со вчерашнего дня меня волнами одолевает температура, из жара бросает в пот, бельё промокло насквозь…

Погасшая печь быстро остывает, и боюсь, что к вечеру я начну капитально замерзать. Если же учесть, что последние припасы я съел дней семь назад и теперь “питаюсь” только водой из снега, то положение моё начинает казаться едва ли не безнадёжным…

Снова 17/I-1942, вечер

Делать нечего, до утра я точно околею. Потому решаюсь на отчаянное - натяну на себя всё, что греет, и побреду в сторону Ржева. Похоже, там уже наши. Будь что будет.

19/I-1942

Я спасён. До сих пор не могу толком вспомнить, как брёл наугад по снежной целине, а ледяной воздух при вдохе прожигал насквозь, до низа лёгких… как проспал несколько часов в снегу, думая, что умираю, но потом понял, что по-прежнему жив, и снова пошёл… Как пытался отыскать тёплый угол в огромном заводском ангаре, насквозь разбомблённом, и как после перебрался в фанерную халупу…

Если бы советские разведчики, незадолго до этого взявшие в плен немецкого “языка”, не вздумали бы в той халупе ненадолго передохнуть от убийственного мороза, то я бы гарантированно замёрз насмерть.

В тот же вечер у меня была возможность погибнуть ещё один раз - при переходе через линию огня в меня угодили две пули. К счастью, всё обошлось пробитым тулупом. Выходит, моя жизнь для чего-то ещё нужна!!

Меня отогрели в блиндаже, дали выпить ацетилсалициловой кислоты и накормили горячей тушёнкой с хлебом. Сейчас я чувствую внутри себя колоссальное стремление жить и готов свернуть горы! Обо мне уже доложили в советский штаб, и сегодня в ночь, либо же завтра меня должны туда доставить, чтобы я всё о себе рассказал.

20/I-1942

После полуночи - я в штабе дивизии. Идиот, воображал, что меня отвезут на танке в какой-нибудь городок или, на худой конец, в большую деревню - а на самом деле минут сорок я шёл совершенно обессилившим (под конец пути разведчики-гренадёры сжалились и понесли меня на руках) к другому блиндажу, расположенному с противоположной стороны широкой лесной балки.

Я всё рассказал о себе советским командирам. Меня решили не мучить дорогой назад и разрешили остаться в штабном блиндаже, выделив топчан и напоив горячим чаем. Кстати, советский чай намного лучше немецкого, у нас он - настоящий!

Из разговоров я понял, что информацию обо мне передали по радио в штаб фронта.

Однако следующее же открытие удручает - мы находимся в окружении. Штаб армии, штаб фронта - все эти организации пребывают не здесь, а через линию огня. Насколько хватит сил продержаться? И уж точно меня не удастся вывезти отсюда ни на комфортабельном автомобиле, как уже рисовалось в воображении, ни даже на танке. Все командиры, внешне старающиеся держаться уверенно и спокойно, внутренне чрезвычайно напряжены - видать, дела плохи.

Снова 20/I-1942, вечер

Невероятно! Поступило известие просто потрясающее: из штаба фронта ответили, что моя личность подтверждается, и в ближайшие дни меня заберут на санитарном самолёте! А пока - приказали получше покормить, за что всем - огромное спасибо!

20/I-1942, ночь

Я всё анализирую и препарирую новость про самолёт - и прихожу к выводу, что она явилась для меня добрым знаком совершенно не оттого, что даёт надежду вернуться в безопасный тыл.

Страшно подумать, но в тёмной глубине своих мыслей я понемногу начал подозревать, что всё, что до сих пор происходило со мной начиная с сентября, включая призывы не бояться антисоветских речей, странное поведение орловских чекистов, не менее странным образом несостоявшийся арест, исключительно устная информация о гибели Раковского, который, возможно, сейчас спокойно поправляет здоровье где-нибудь в глубоком тылу, и заканчивая моим вынужденным уходом к немцам - всё это могло быть расписанным, словно по нотам, чьим-то хитроумным планом, согласно которому я должен был попасть в Швейцарию и там через свои вполне предсказуемые действия по истребованию царских сокровищ дать возможность советской разведке всё, что нужно, узнать, обнаружить и совершить. От постоянно возникающих мыслей о подобном дьявольском плане мне становилось не по себе, а вызов в Москву вроде бы эти подозрения снимает.

Хотя, с другой стороны, меня могли вызвать в столицу и для того, чтобы просто прикончить, как несправившегося с заданием. Но ведь в подобном случае можно прислать по радио приказ, чтобы меня расстреляли прямо здесь же? Стало быть, я нужен живой, и тогда меня ждут допросы и новые роли в очередных играх тщеславия и злокозненного расчёта…

Если продолжать думать обо всём этом, несложно сойти с ума. Понемногу начинаешь завидовать простым красноармейцам, у которых всё просто: здесь друг, там враг, и только одна прямая честная дорога впереди.

22/I-1942

Всю ночь провёл на заснеженном поле, где солдаты жгли костры, чтобы обозначить лётчикам место для посадки, а у ещё одного костра грелись раненые, человек двадцать пять - кто на самодельных костылях, кто на носилках… Стоны и боль - у войны поистине жуткое лицо, если оказываешься рядом!

Самолёт так и не прилетел. Раненых отнесли в блиндаж, будем ждать следующей оказии. От кого-то краем уха слышал, что самолёт к нам всё же вылетал - выходит, его сбили. Ещё одна жертва в бесконечной череде потерь, которую уже завтра же заслонят новые жертвы…

Сейчас нахожусь в своём углу, в блиндаже. Все про меня забыли, поскольку обсуждают свежую новость: нашу 365-ю дивизию передают из фронтового резерва под командование 29-й армии, воюющей неподалёку и тоже, к слову, окружённой. Мне как штатскому трудно судить, что это означает, однако по лицам командиров несложно понять, что они расстроены не на шутку…

Ещё одна новость - наша дивизия только что потеряла свой лучший полк, который погиб во время отчаянной атаки на Ржев. Произошло это в районе той самой окраины, где меня нашли. Выходит, немцы сильно укрепились и намерены изо всех сил держаться за этот малоизвестный, но, по-видимому, очень важный для них городок.

23/I-1942

Новое командование снова бросает нашу дивизию в атаку на Ржев, однако здесь всем ясно, что это откровенное безумие и напрасное пролитие крови.

…Ко мне не без симпатии относится дивизионный оперуполномоченный, и с его помощью я понемногу начинаю входить в курс дел и постигаю азы военной премудрости. Премудрость же на текущий момент такова, что от дивизии осталось всего несколько боеспособных батальонов, и новое командование, похоже, поставило на нас большой крест. Оперуполномоченный говорит, что новые начальники из 29-й армии в штабе нашей дивизии не знают никого лично, и потому мы теперь для них - просто боевая единица и пушечное мясо.

Правда жизни, оказывается, куда сложнее любых теорий. И беспощаднее.

25/I-1942

При штабе дивизии не осталось шифровальщиков, которых вместо того, чтобы всячески беречь, по требованию “армейцев” стали посылать с депешами и донесениями, и немцы, разумеется, их всех быстро перебили. Отныне донесения и приказы радируются на “открытом ключе”, и оперуполномоченный убеждён, что немцы 100% их прочитывают и потому упреждают любые наши действия.

Со вчерашнего дня по указанию комдива Щукина в штабе введён режим жёсткой экономии. Все запасы тают на глазах - и еды, и снарядов. Говорят, что потери в людях - до двухсот человек ежедневно.

А из штаба 29-й армии каждый день требуют только одного - наступать!

30/I-1942

Четыре дня ничего не писал, поскольку мы меняли дислокацию. Новый штабной блиндаж - не чета предыдущему: сплошное неудобство, холод и теснота. Хотя жаловаться не имею ни малейшего права - рядовым бойцам приходится ночевать в сугробах - и при этом никаких простуд, случаются лишь обморожения.

В последние дни морозы по ночам опускались до минус сорока, от холода трещат вековые сосны, а люди по много суток в снегу и по-прежнему готовы драться - как такое может быть, как в подобное можно поверить?

Вечером, когда установилось относительное затишье, впервые смог по-человечески пообщаться с комдивом Щукиным (до этого мы только здоровались, но не вступали в разговор). Комдив все последние дни выглядит словно тень - измождён и оглушён происходящим. Он сразу же дал понять, что при первой возможности отправит меня на “большую землю”, поскольку сомневается, что кто-либо из дивизии выберется отсюда живым.

Я спросил у комдива - нет ли возможности, сконцентрировав оставшиеся силы в ударный кулак, вырваться из окружения?

В ответ Щукин грустно покачал головой:

— Без приказа никто не имеет права даже сплюнуть - расстрельное дело…

— Но ведь можно же объяснить начальству, что круговая оборона с плохо подготовленными атаками попросту бессмысленна,— попытался я сформировать для комдива альтернативную точку зрения.— От офицеров я слышал, что в последних боях на одного подстреленного немца приходятся трое наших убитых бойцов. Нельзя же так бездарно бросаться людьми!

— А вы знаете, Александр,— к моему удивлению Щукин обратился ко мне по имени,— что ни один из штаба армии, в чьё подчинение нас перевели, ни разу ни меня, ни заместителей моих в глаза не видел и даже по прямому проводу не разговаривал? Мы для них - даже не винтики, а гораздо хуже.

— Разве что-либо может быть хуже бесправного “винтика”?

— К сожалению, может. Хуже винтика может быть разовый боец, который выстрелил, упал - и о нём забыли. Но и это не всё. Есть ещё нечто хуже: наши одноразовые соединения на всех завтрашних военных картах уже давно стёрты в прах, и их до поры живой личный состав просто выполняет задачу сохранять существующую обстановку. Понимаете, что я имею в виду? Не Родину защищать, не истреблять врагов, где только возможно, а просто караулить танки, которые уже неделю стоят наполовину разбитые и без капли соляра. Ну и попутно готовиться к своему исчезновению с лица земли. И всё оттого, что кому-то в штабе просто лень заточить новый карандаш и прикинуть: а вдруг назавтра выйдет другой план? Я уж не говорю про то, чтобы самим такой план проработать и отстоять.

— Понимаю вас. В военном деле, наверное, люди действительно малозаметны, и каждый человек, взятый сам по себе, ничего не стоит. Военачальники ведь мыслят масштабами армий и фронтов.

— Так многие считают, но это - ошибка,— без какого-либо раздражения не согласился со мной комдив.— Если маршал не видит и не понимает солдата - грош ему цена. По этой причине, кстати, мы с вами сейчас воюем не где-нибудь под Гродно, а у ворот Москвы. И покуда отношение к человеку в окопе у нас не изменится - не видать нам победы.

Я вспомнил, что слышал произнесённые кем-то шёпотом страшные слова, что не только наша дивизия, но и все части 29-й армии обречены из-за ошибок самого что ни на есть высшего командования. При этом отвечать за предстоящий и уже “нарисованный на картах” разгром придётся нам, поскольку именно на нашем участке, в районе деревеньки Чертолино, доживает свои дни последний коридор, соединяющий 29-ю армию с более успешной и сохраняющей сообщение с “большой землёй” армией 39-й. Хотя “коридор” этот - одно название, он почти непроходим, и толку от него никакого.

Я поделился этим тревожным предчувствием с комдивом и предложил свою, если уместно так выразиться, помощь: позволить мне, как важному персонажу, обратиться по радио через голову армейского штаба непосредственно в Москву, пусть даже в саму Ставку, с требованием прислать подкрепление и обеспечить прорыв.

Своё предложение я заключил словами, что если мы добьёмся нашей “различимости” на самом верху, то проблема “списанных винтиков” решится благоприятным образом. Пусть даже в порядке редчайшего исключения.

— Ничего не выйдет,— с искренней болю в голосе ответил Щукин.— Время ещё не пришло.

— Какое время? Почему не пришло?

— Самое обыкновенное и натуральное. Время, когда людей начнут ценить и беречь хотя бы на ближайшие несколько дней. Это время не пришло и придёт, боюсь, ещё не скоро.

От этих слов комдива мне сделалось по-настоящему страшно. Страшно не за победу, которую мы всё-таки рано или поздно вырвем у неприятеля (ибо прав полковник Кольб!), а за то, что после этой непостижимой и долгожданной победы всем моим планам насчёт лучшего будущего для нашего народа и всего человечества при подобном подходе вряд ли суждено будет состояться. С подобными мыслями я сразу же начал терять и веру в себя, и прежнее горячее желание выжить, выпутаться, выпрыгнуть из гибельной ямы, в которую незадачливая судьба меня волочёт и валит.

Я напрасно помрачнел тогда лицом - наверное, комдив решил, что я перепугался за собственную жизнь, хотя о ней-то я в тот момент думал менее всего. Поэтому сразу же последовало его предложение:

— Я могу помочь вам отправить радиограмму в штаб фронта, указав получателем вашего начальника из Москвы или кого там вы назовёте. Уверен, что они передадут её адресату, и для вашего спасения обязательно что-то придумают. Самолёт-то они всегда могут прислать…

— Если вместе со мной отправят раненых,— ответил я,— то давайте, попробуем.

— Полетите один. Без лекарств и крова раненые на этом страшном морозе не протягивают больше суток. А с батальонов, что держат передний край по деревням, их сюда не довезти - помрут, да и людей ещё положим.

— Тогда не надо никакой радиограммы. Один я никуда не полечу.

— Точно не полетите?

— Точно,— ответил я, понимая, что этим отказом закрываю перед собой последнюю, надо полагать, лазейку к спасению.

Однако поступить по-другому я уже не мог принципиально - продолжение и успешность моей жизни, обусловленные весьма многими обстоятельствами, отныне могли представлять прежнюю ценность только при условии, что я сумею доказать себе, что люди, мои современники и товарищи по несчастью, способны сами, без понуждения и поводыря, сделаться из жалких “винтиков” и теней начальства снова людьми - самодостаточными, сильными, красивыми и удачливыми, в конце-концов. Если же такое невозможно - то и грош цена моим прожектам!

Вероятно, у моего решения остаться с окружённой дивизией имелась и более простая мотивация - покидать этих почти обречённых людей было бы неприемлемой подлостью, совершив которую вряд ли можно было продолжать жить.

Не исключаю и того, что я просто страшился неизвестности своего возвращения столицу, продолжая подспудно бояться ареста, новых насильственных ролей и всего остального, чем я не в состоянии управлять,- в то время как здесь имелось ясное ощущение, что судьба продолжает оставаться хотя бы отчасти в руках моих товарищей и меня.

Как бы там ни было, отказавшись убегать, я отказался и от шанса на физическое спасение, и с этого дня, повинуясь глубинному внутреннему повелению, однозначно связал свою судьбу с судьбой многострадальной 365-й дивизии.

5/II -1942

Шесть дней было не до дневника - я вёл жизнь простого солдата, участвуя в передислокациях по Ерзовскому лесу. Одним из моих занятий стало рытье мёрзлого грунта для нового штабного блиндажа - основную яму, разумеется, рвали зарядом взрывчатки, но чтобы её правильно заложить, приходилось лопатой и ломом выдалбливать в замёрзшей земле глубокой колодец. Валил и таскал деревья для накатов, наловчился пригибаться и падать при близких разрывах, научился определять, какой грохот или свист опасны, а какие - нет.

Одну ночь пришлось спать (если, конечно, три часа покоя можно назвать сном) по-солдатски прямо в снегу, положив под себя и поверх несколько шинелей и тулупов, снятых с убитых. Стягивать одежду с задубевших тел пришлось собственноручно, кое-где делая надрезы сапожным ножом, чтобы освободить рукава с заломленных рук мертвецов… Ещё одну ночь я провёл в ледяной, но всё-таки сберегающей от ветра кабине подбитого танка.

Запасы продовольствия в дивизии были на исходе, солдаты варили кору деревьев, я же пока держался на стремительно тающих “внутренних резервах”, хотя пару раз имел возможность угоститься ржаными сухарями и квашенной капустой. В одном из батальонов пристрелили единственную уцелевшую лошадь и несколько дней пировали её мясом, угощая всех не побоявшихся сходить на их позицию,- однако я так и не решился отправиться за семь километров.

Несмотря на начало февраля, морозы продолжали лютовать. Все в голос говорили, что такой ледяной зимы в этих краях не случалось лет сто. Днём, на солнце, было градусов двадцать, а ночью мороз прошибал ниже сорока. Собственными глазами я несколько раз видел, как с лёту падали птицы, не выдерживая адской стужи.

Но нынешним вечером - нежданный праздник, обживаем новый блиндаж! По этому случаю оперуполномоченный откуда-то достал тушёнку и устроил маленький пир. С каким наслаждением я облизывал пальцы и доедал говяжий жир до последней крупицы, которые в прежние времена предпочитал оставлять в тарелке!

К сожалению, праздник омрачила плохая новость, принесённая майором связи: чудо-командиры из штаба 29-й армии накатали и направили в штаб фронта доклад, в котором наша дивизия обвинена в развале всей обороны и сдаче последнего коридора возле Чертолино. Таким образом, мы оказывались не просто в полном окружении, но и становились его непосредственными виновниками.

6/II -1942

Комдив Щукин забрасывает штаб армии радиограммами с предложением использовать дивизию для прорыва на юг, где расположилась наша соседка - мощная 39-я армия, имеющая хорошо укреплённый коридор с “большой землёй” в районе Нелидово. Пока немцы с запада, севера и востока штурмуют Ерзовский лес, в котором зажата несчастная 29-я армия, на южном направлении их силы относительно невелики, и здесь вполне можно добиться успеха и уйти в прорыв.

Все в дивизии надеются, что разрешение на прорыв вскоре будет получено, и вместо бессмысленных боёв по периметру и в охранениях, где за день гибнут сотнями, мы сможем наконец собрать силы в кулак и дать настоящее сражение.

10/II -1942

Сегодня утром за Щукиным из штаба армии прислали танкетку. Последние дни, я знаю, он работал над детальным планом прорыва и сумел, похоже, кого надо убедить.

Неужели наше предложение поддержано, и вскоре вместо бессмысленного заклания мы пойдём в настоящий бой?

Снова 10/II -1942, вечер

Пришло известие ошеломляющее: Матвей Александрович Щукин, наш комдив, только что расстрелян по приказу военсовета армии.

Нет теперь ни комдива, ни прорыва на юг… Остатки дивизии расформировывают и с кем-то сливают, но мне всё это уже глубоко безразлично.

Как же всё-таки страшно находиться под властью невежд и трусов, лишённых слуха и совести, но обладающих преступным правом в одно мгновение лишить тебя всего твоего огромного и неповторимого мира - ни за что и просто так!

14/II -1942

Скоро брошу дневник - писать в окружении посторонних людей у меня получается с трудом. Сначала я возненавидел пришельцев из 29-й армии как чужаков, сорвавших наши планы. Но ненависть быстро прошла, и теперь мне просто жалко их, таких же, собственно, бедолаг… Три полуживые лейтенантика-связиста, один из которых болен туберкулёзом, как и я, плюс два артиллерийских капитана - вот мой нынешний дом и круг. Боеспособность нашей единицы близка к нулю, из оружия - единственный пистолет у капитана, потому что автоматы забрали - ведь мы относимся к тыловой группе.

Будь мы предоставлены себе, мы бы, наверное, уже просочились сквозь немецкие позиции и стучались бы в лазарет 39-й армии… Но подобного права у нас нет, и приходится ходить кругами по несчастному ледяному лесу, в котором не осталось ни единого дерева, не посечённого пулей или осколком…

17/II -1942

Наконец-то! Из штаба армии пришёл приказ о прорыве на юг сегодня в ночь. В нём - всё то же самое, что предлагал Щукин, те же названия деревень, те же направления и даже те же слова. Только за двенадцать дней противник перебросил туда немалые силы, и отныне малой кровью прорыва не осуществить.

Кто ответит за бессовестное преступное промедление, кто ответит за расправу над Щукиным, за циничное присвоение разработанного им плана? Пигмеи! Кругом одни наделённые властью и лишённые совести пигмеи!

18/II-1942

Всё позади - вооружённые остатки когда-то полновесных тринадцати дивизий несчастной 29-й армии ушли на юг, и возможно, кто-то даже уцелел и добрался до наших позиций. Тыловые же обозы уничтожены немцами подчистую, когда застряли в узком коридоре у деревни Светителево, где немецкие кавалеристы учинили их полный разгром.

Я согреваюсь остатками собственного тепла в кабине штабной “эмки”, подбитой во время отхода и брошенной на обочине лесной дороги. Несмотря на продолжающее будоражить кровь сильнейшее внутреннее возбуждение, очень скоро меня начнёт валить в сон. Чтобы проснуться по своей воле и проснуться вообще, не окоченев во время сна, мне вновь придётся срезать с убитых шинели и маскхалаты и засыпать, укрывшись ими, где-нибудь поглубже в лесной чаще.

Вероятнее всего, в минувшую ночь я должен был быть зарублен близ Светителево, если б от разрыва мины на меня не перевернулись сани с ранеными, которые за неимением лошадей тащили попеременно несколько списанных бойцов со мною впридачу.

После взрыва я пребывал в сознании, однако был уверен, что у меня перебит позвоночник, а потому лежал, уткнувшись лицом в снег, недвижимо и обречённо. Я слышал лошадиный храп и немецкую речь и мог бы, наверное, приподняв голову и заговорив на их языке, купить себе спасение - однако мысль о подобном в этот раз показалась мне чудовищным предательством.

Немецкие кавалеристы, экономя патроны, с методичностью машин дорубали раненых саблями, и за этим занятием определённо должны были прикончить и меня. Думаю, меня спас нависший поверх скат саней, который не позволял всадникам рубить наотмашь, а спешиваться и выволакивать меня на снег никому не захотелось. Так, пролежав среди мертвецов более часа и осознав, что мне вновь повезло уцелеть, я начал шевелиться, чтобы выбраться из-под гнёта.

К счастью, спина оказалась целой, и понемногу придя в себя, я побрёл по снегу в направлении ближайшей опушки.

Ночь была безлунной и страшной. Однако вокруг было светло, поскольку где-то впереди к югу то и дело вспыхивал бой, небо озаряли всполохи разрывов и осветительные ракеты.

Прислонившись к ближайшей сосне, до которой я сумел доковылять, и зачарованно глядя на это светопреставление, я неожиданно увидел в небе слева от предполагаемой линии прорыва многочисленные парашютные купола, а вскоре из вышины донёсся гул удаляющихся самолётов. Сомнений не было - это был десант, выброшенный для помощи прорывающимся остаткам моей армии. Даже в том узком секторе неба, который я мог наблюдать, куполов насчитывалось не меньше ста. Думать о возмездии, сошедшем с небес на головы врагов, было просто восхитительно!

Я любовался красотой медлительного парения в воздухе белоснежных полусфер и многочисленными яркими всполохами от пулемётного огня, который десантники начинали вести по фашистам, ещё находясь в небе,- если, разумеется, на войне можно чем-либо любоваться. Но в следующий же миг я с ужасом осознал, что вместо наших колонн десантники приземляются прямо на позиции, занятые врагом.

Я закрыл глаза, со слёзной горечью представив, как в ближайшие минуты прервутся жизни этих прекрасных и сильных людей, которые, должно быть, не один месяц готовились к этому своему звёздному часу и намеревались вложить в предстоящий бой все без исключения свои силы. Неужели и эти ангелы возмездия - суть те же винтики, брошенные на верную смерть чьей-то безжалостной рукой и мимолётным, бездумным решением?

Однако спустя минут десять раскаты и всполохи в районе приземления начали стихать. Вскоре по направлению трассирующих выстрелов стало понятно, что огонь ведётся уже в сторону занятого немцами хутора - это означало, что десантники живы, расправились с неприятелем и уже вступили в следующий бой!

Наверное, противник не ожидал такого “подарка”, и вместо кровавой расправы над деморализованными остатками 29-й армии получил на свою голову прямо с неба град пуль и гранат!

Глупо об этом вспоминать, но мне немедленно захотелось оказаться среди этих богатырей, чтобы исполнить свой последний стоящий долг - прикрыть собой кого-нибудь из них от вражеского огня, спасти хотя бы одну их жизнь, немного продлив ценою жизни своей этот невероятный и восхитительный пир огня и славы!

“Господи, помоги же им победить!”

Я произнёс шёпотом эти слова, не осознавая, что впервые в жизни произношу молитву. Что подвигло меня на прошение для десантников победы и высшего заступничества - не знаю. Но буквально в следующий же миг я понял, что эти бойцы, которые во всём моём коротком жизненном опыте оказались единственными, достойными имени сверхлюдей,- прообраз тех, кто мог бы со временем явиться на смену нашему сбившемуся с пути жалкому поколению, чтобы в иные времена привести мир к гармонии и полноте.

Я понял, что именно такими должны быть люди нового века, не боящиеся ни других, ни себя, не нуждающиеся в командирах, начальниках и прочих дирижёрах, и потому в полной мере способные чистым, сильным и спасительным усилием воли заставить землю вращаться по-другому.

В тот же миг я получил и ответ на один из главных вопросов, мучивший меня все последние месяцы: в чьи руки передать сокровища, мне вверенные? Не нам, жалким и ограниченным своим стремлением всё предвидеть и всем управлять, а им, не страшащимся будущего! Им, и только им одним!

“Господи, если бы я знал, как обращаться к Тебе, я бы попросил у Тебя, чтобы Ты научил их и всех тех, кто им наследует, как не повторить наших ошибок!”

Между тем десантники уже выходили из боя, и насколько позволяло мне видеть моё зрение, чьим единственным достоинством была дальнозоркость, организованно и быстро перемещались в спасительном южном направлении, прикрывая собой очередной опасный переход, в горловину которого жалкой мешаниной из людей, грузовиков и повозок вваливалась когда-то дееспособная и мощная 29-я армия.

От места, в котором я находился, до хвоста уходящей колонны было не более трёх километров. Собрав в кулак все силы и пользуясь предрассветной мглой, я бы мог попытаться их догнать, однако по какой-то причине так и не осмелился подняться. Последнее, что я сумел разглядеть - это предутреннюю атаку на наших небесных заступников гитлеровских кавалеристов, отдохнувших после погрома безоружного обоза. К счастью, мои герои успешно её отразили, поскольку после окончания короткой стычки я ясно видел несколько десятков лошадей, разбредающихся по снежной целине без седоков и со съехавшими сёдлами.

Единственное, о чём я сокрушался в тот миг с мальчишеской страстностью - что мне не посчастливилось оказаться среди тех, кто оживил меня верой в разум и добрую силу человечества.

21/II-1942

Кажется, прошёл месяц с момента, когда, найденный разведчиками на окраине Ржева, я посчитал себя родившимся вновь. Решительно не желаю вспоминать последующие события, чтобы не терзаться мыслями об упущенных возможностях по своему спасению. Что было - то прошло. Если б меня сразу же увезли на самолёте в Москву, я бы не знал и не понимал даже малой доли того, что знаю и понимаю теперь.

Не последовав за редеющей под германским огнём колонной 29-й армии и так и не узнав судьбы восхитивших меня десантников, после трёх ночей, проведённых в лесу на снегу, я нахожусь в полном одиночестве на окраине сожжённого хутора в брошенном немецком блиндаже.

Сегодня днём я сумел развести небольшой костёр прямо на полу, дым выходит в открытую щель между брёвнами настила, развороченного миной. Оттуда же спускается вниз неимоверно страшный холод, который очень скоро убьёт меня, если ничего не произойдёт. Полагаю, что теперь уже вряд ли что произойдёт - по крайней мере до весны. А до весны я точно не доживу.

Единственное спасение пока - это тепло от пламени и углей, ощутимое лишь на очень близком расстоянии. Этим скудным теплом я прогреваю грудь, благодаря чему дыхание понемногу восстанавливается, а также согреваю руки, чтобы иметь возможность писать.

В тетради уже почти не осталось страниц, а внутри меня - сил. И я бросил бы всё это своё бытописательство к чёрту, если б не странный сон, который я видел накануне и который поразил меня ощущением полнейшей бессмысленности всех моих идей и планов. А может быть - идей и планов всего обезумевшего и сбившегося с пути человечества.

Я видел бескрайнюю снежную равнину, которая первоначально была совершенно пустынной, но в какой-то момент неожиданно заполнилась людьми. Людей было много: сотни тысяч или миллионы - я не знаю. Все они— неважно, мужчины или женщины,— были одеты в одинаковые белые саваны и стояли босыми на замёрзшёй и колючей земле, не выказывая при этом ни неловкости, ни боли.

Я подошёл к этому сонму и спросил: кто вы и что делаете здесь? В ответ мне было сказано, что все они - души ещё неродившихся людей, которым вскоре предстоит воплотиться на земле.

Я стал вглядываться в лица, ближайшие ко мне, которые имел возможность различить и рассмотреть, и обнаружил, что все они печальны, и эта печаль не имеет пределов и границ.

Я спросил, отчего не радуются они своему скорому приходу в наш земной мир,- и в ответ услышал, что каждого из них ждёт тяжёлая жизнь и жестокая, страшная погибель. Стараясь перекричать друг друга, они начали наперебой рассказывать, что именно с каждым из них произойдёт: кто-то будет обманут, другой - отравлен или обезглавлен, третий будет всего лишён и умрёт от отчаянья, четвертый сойдёт с ума и погибнет, выпив отравленной воды, и благодаря этому никогда не станет завидовать пятому, которого сожгут, предварительно натерев всё тело особой мазью, продлевающей огненные муки… Ко мне неслись миллионы ответов, один страшнее другого, вскоре они начали сливаться в сплошной грозный и плотный гул, и чтобы не оказаться раздавленным этим потоком, я обратился с просьбой ко всем замолчать.

Гул стал стихать, и благодаря этому затерявшаяся в толпе девочка своим тоненьким голоском поведала мне, что эти муки разделят лишь несколько десятков поколений, после чего следующие, идущие им на смену, начнут умирать легко, словно отцветшие цветы.

“Или как минуты, отлетающие с каждым боем часов”,— вторил ей женский голос, низкий и гудящий, словно потревоженный лист железа.

Я почувствовал глухой ропот в толпе, который мог означать, что эти девочка и женщина сказали не вполне правду.

Когда же вновь установилась тишина, я спросил: как смогут они жить на земле, если ведают не только начало, но и окончание пути каждого во всех без исключения деталях? На это мне было сказано, что таковое знание открыто для них лишь здесь, за гранью земного мира; едва же воплотившись в нём, они этого знания будут лишены вплоть до самого смертного часа.

Разумеется, я не мог не поинтересоваться, зачем всё столь странно устроено,- и немедленно получил ответ: с некоторых пор человеческая жизнь потеряла прежнюю волшебную непредсказуемость и сделалась жёстко предопределённой от первого и до последнего вздоха.

Я полюбопытствовал, когда именно подобная перемена произошла, и услышал в ответ: “Это ты и есть один из тех, кто делает всех нас пожизненными должниками задолго до нашего появления на свет. Один из тех, чьими усилиями люди вскоре будут лишены прежней свободы выбирать судьбу.”

Я немедленно понял, что грядущий мир без изъяна и порока, о котором я столь страстно и проникновенно мечтал все последние месяцы, уповая на открывшиеся мне богатства, на самом деле будет миром без выбора и без надежды. Я осознавал себя бесконечно виноватым перед этим бескрайним человеческим океаном, зачем-то окружившим меня, но в то же время понимал, что в устремлённых на меня взглядах не содержится злобы, а есть только безутешное смирение перед грозной надчеловеческой силой, надломившей мировую ось. Перед силой, частью которой по роковой воле обстоятельств оказался и я.

Тогда я крикнул старику с кровоточащими язвами на лице: “Оставайся! Оставайся там, где ты сейчас стоишь, и не приходи в наш отравленный мир!” — “Увы, это невозможно.” — “Почему?” — “Потому, что с некоторых пор те, кто научились управлять миром, получили в свои руки списки не только когда-то живших и умерших во все времена, но и не успевших пока родиться. И ещё они догадались, что при известном умении человеческие души, материал для которых был оставлен Творцом в бесконечном количестве, можно создавать, словно бумажные конфетти.”

“Но зачем же устраивать подобное?— воскликнул я.— Зачем отнимать у Творца его неоспариваемое и вечное право?”

“Нет ничего вечного под этим солнцем,— ответил мне бесконечно утомлённый человек с красивым лицом, напоминающим Марка Аврелия, которое то и дело пронзала гримаса потаённой боли.— Когда иссякнет земля и солнце начнёт гаснуть, предназначением этих душ станет доставление энергии в ваш мир”.

Я попросил пояснить, о какой такой энергии идёт речь. В ответ мне было сказано, что когда будут сожжены всё кладовые Земли, а прежнее солнце начнёт остывать, у правителей, поставленных над человечеством, останется единственный способ продолжить существование - использовать новые души для того, чтобы они приносили с собой крупицу энергии, забираемой из мировой пустоты. Поскольку сработать против законов физики способна только живая душа, то из них, приговорённых к бесконечному воплощению, будут построены невиданные энергетические станции, от которых затем зажжётся Чёрное солнце.

Изумившись услышанному, я попросил всё же объяснить мне - неужели нельзя найти более простой способ спасти Землю, кроме как использовать в столь утилитарных целях бесценный дар каждого из нас? Да и много ли энергии из пустоты способна взять с собой при рождении человеческая душа, чтобы затем долгие годы земного пути страдать от устроенной для неё бессмысленности?

Мне ответила женщина с длинными распущенными косами и глазами заплаканными настолько, что их нельзя было разглядеть за плотной пеленою слёз:

“Каждая приходящая в мир живая душа способна взять с собой из пустоты лишь крошечный квант тепла, который не воспламенит и восковой свечи,— произнесла она, глядя сквозь меня куда-то вдаль.— Однако те, что вскоре начнут править миром, превратят людей сперва в дрозофил, живущих ровно день, затем - в подобие постоянно нарождающихся бактерий. Далее они научатся прицеплять бесконечно малый осколок души к хитроумным устройствам с размерами в несколько атомов. Числу этих устройств не будет счёта, и поэтому с каждым днём Чёрное солнце станет разгораться ярче.”

Я помолчал - и заявил этой женщине, что отказываюсь верить услышанному. Она же в ответ произнесла: “А могли ли поверить первобытные охотники, что грозные быки будут покорно стоять в загонах в ожидании ножа, перерезающего их могучие шеи? Бык в любой момент способен раздавить и растерзать поработителя, однако он не ведает своего будущего, и оттого попадает в загон. Поработитель же не имеет силы быка, но зато он знает, что в этом будущем, которое он сам создал и воплотил, бык в известный день будет умерщвлён.”

“Выходит,— спросил я, обращаясь к толпе,— что кто-то уже предопределил ваше будущее, оно вам в настоящий момент известно, но вы не противитесь повторить путь обречённых на заклание животных?”

“Потому что в загоне нас будут питать и ублажать окончательной решённостью всех проблем мира,— глухо донеслось в ответ откуда-то из самой глубины толпы.— Это хорошая цена, и по гамбургскому счёту она стоит самого болезненного и изощрённого заклания в конце пути.”

От этих слов мне сделалось чудовищно холодно и страшно. Тогда я спросил, не ведают ли они иных путей, позволивших бы человечеству избегнуть подобного безрадостного конца.

Мне ответил старик, лица которого я не видел, поскольку он говорил отвернувшись:

“Да, существует другое солнце, несущее вечный свет; в прежние времена считалось, что люди в состоянии достичь его неведомого предела и обрести в его свете блаженство. Однако за долгие века они так и не сумели получить убедительных доказательств, что подобное осуществимо, из-за чего оставили эту идею как ненадлежаще очевидную.”

“К тому же всей человеческой жизни, сведённой с некоторых пор к простейшим функциям, недостаточно для путешествия в мир вечного солнца,— вслед за стариком продолжила говорить женщина с бледным как мел лицом и прозрачными стеклянными волосами, пряди которых тихо звенели.— А наша предстоящая жизнь, из-за своей простоты и очевидности умещающаяся в несколько коротких мгновений, будет ценна не грядущей наградой, а уже одним своим прекращением, феерически быстрым и безболезненным в случае хорошего поведения”.

Я не пожелал с этим согласиться и возразил ей, что не вижу веских причин, по которым силы, захватившие над миром власть, должны быть заинтересованы в столь бесконечном уничижении побеждённых. И сразу же поинтересовался: что в таком случае станет с ними самими - с теми, кто воссядет на грядущем Олимпе?

“Их жизнь под рукотворным Чёрным солнцем, согреваемым нашими душами, станет невозмутимой и вечной,— спокойно ответила женщина со стеклянными волосами.— Однако это не должно печалить нас, поскольку переживаемые нашими доминаторами чувства неизбежно придётся вырывать из вечности и заключать в отдельные мгновения, вне которых невозможно добиваться наслаждения. Бесконечность их мгновений будет оплачиваться бесконечностью наших коротких жизней, которые для нас - по-любому лучше пустоты. Мы привыкнем и согласимся с этим порядком, как продавцы рано или поздно привыкают и соглашаются с ценами, установленными покупателями, сколь бы низкими и несправедливыми они ни были. Тем более что между нами не будет никого, кто мог бы этот порядок оспорить - ведь Чёрное солнце освещает только рождённых под ним и невидимо для остального мира, ежели таковой где-либо ещё сохранится.”

Я понял, что мне довелось увидеть перед собой невесёлое грядущее, которое то ли имеет возможность состояться, то ли теперь уже состоится наверняка - как знать?- с целью не только разузнать о нём, но и что-то сообщить и донести в наш пока ещё живой мир.

Поэтому, обращаясь ко всем своим невольным собеседникам одновременно, я спросил:

“Чем я могу вам помочь? Что надлежит сделать мне, чтобы в грядущем мире хотя бы что-нибудь получило шанс измениться?”

Я не услышал ответа: над фантастической равниной воцарилось безмолвие, изредка перемежаемое доносящимся откуда-то сверху треском - видимо, это трещала от мороза сосна над моим блиндажом. Я догадался, что начинаю просыпаться, и взмолился ещё раз: “Так что мне делать?”

И тогда мне померещилось, что я слышал в ответ чьё-то удаляющееся бормотание, из которого сумел различить единственный обрывок:

“…Ищите доказательства!”

Затем оглушительно затрещала и обрушилась вниз под тяжестью снега сосновая ветка, в лицо ударил скопившийся у земли холод, и я очнулся в привычном прежнем мире. И этот мир, как я сразу догадался, едва ли теперь будет ко мне более приветлив.

FIN

Наверное, уже наступил март: в лесу становится заметно теплее, иногда раздаются крики выживших птиц.

Я теряю последние силы, и, наверное, более уже ничего не дождусь.

“Ищите доказательства!” — постоянно звенит в ушах странная и непонятная фраза из окончания моего страшного зимнего сна.

Какие доказательства? Разве я не имею доказательств и знания того, как устроен современный мир, обречённый истреблять себя в трусости, преступлениях и войнах? И если даже и существует иное будущее, разумное и справедливое, то пребывает оно, увы, не здесь и не на этой земле, а разве что в сказках да в моих угасающих мечтах…

Не думаю, что я запутался в этих мечтах, хотя всё последнее время подозреваю себя именно в этом.

Наверное, я сделал всё, что должен был сделать, и совершил всё, что мог совершить. Но в то же время не узнал даже малой доли того, чего желал бы знать, прежде чем моё дыхание навсегда прекратится.

Однако самое горькое, как я понимаю теперь - поскольку привык к боли и потому переживать, как прежде, уже не могу,- что я больше никогда не услышу единственного и самого дорогого для меня голоса. Этот весёлый голос стоит всего, что я имел и мог бы иметь, и теперь, когда кроме него у меня более ничего не остаётся, он сделался для меня дороже всех сокровищ мира.

Что ж! Мне не первому и не последнему проходить этим путём.

Два библейских пароля так и остались мне неведанными.

Ведаю из всех святых слов лишь одни: “Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю…”

Глава одиннадцатая

Ясные дали августа

Хотя Геннадий Геннадьевич Фуртумов и имел возможность уже в субботу или воскресенье навести справки о учрёжденном по его инициативе розыске подозрительного молодого мужчины, обнаруженного в ржевских предместьях, он не стал этого делать. Когда же в понедельник выяснилось, что по причине формализма со стороны порученца задание на розыск было отправлено без должного контроля, а до исполнителей дошло и вообще в невообразимом виде, он также не стал никого наказывать.

Ведь если говорить честно, то для того, чтобы порученец взялся за задание с подлинным рвением, Геннадию Геннадьевичу всего лишь требовалось дать особый знак, какового он не дал. Ибо как известно, в каждом ведомстве есть особые знаки, разделяющие формальное выполнение задания от жёсткой работы на результат, и знаки эти самые разные - от цвета чернил на поручении руководителя до определённого способа поправления боссом галстука во время соответствующего разговора.

Геннадий Геннадьевич, отдавая поручение по поимке “засветившегося” Алексея Гурилёва, никаких подобных знаков не обозначал, поскольку не был уверен сам, стоит ли с поимкой спешить. Предоставив возможность событиям на ближайшие несколько дней развиваться так, как они должны были развиваться сами по себе, он втайне надеялся, что искомый им человек или группа лиц, почуяв опасность, начнут совершать оплошности и оставят следы, ценность которых может оказаться на порядок выше показаний, добытых на преждевременном допросе. К тому же шеф тайной финансовой службы прекрасно знал, что любой, кто однажды попадал под его колпак, в условиях современных технологий слежки и контроля не имеет шансов вновь скрыться.

Поэтому когда в понедельник с утра Геннадий Геннадьевич выслушал доклад о неудаче с поимкой подозреваемого, он как ни в чём не бывало выдал рабочие поручения по выявлению местонахождения беглеца в Тверской области, Москве и в других крупных городах, не забыв поблагодарить сотрудников за “хорошую службу”. Отдельной директивой он запросил подробный отчёт из региона, раскрывающий все имеющиеся оперативные материалы.

Результаты по исполнению этой директивы не заставили себя долго ждать, и, надо сказать, оказались в известной степени обескураживающими.

После конфуза с задержанием и последующим взятием на поруки местной миллионершей “гастролёра из Министерства культуры” сотрудники проштрафившегося патруля немедленно получили от осознавшей свою вину перед ними Изольды Донатовны по пятьсот тысяч рублей каждый, после чего категорически отказались отвечать на любые вопросы служебного расследования. Не помогла даже угроза увольнения из полиции - возможно оттого, что на этот случай посвящённая в судьбы мироздания миллионерша пообещала им ещё по миллиону.

К капитану Расторгуеву, приехавшему на поимку Алексея во внеслужебное время и никого не поставившего о том в известность, вопросов или претензий в принципе быть не могло. Так бы и сошло это странное дело на тормозах, если б сменщик Расторгуева, участвовавший в те выходные в задержании со стрельбой каких-то хулиганов, не передал в прокуратуру, вынужденную по факту применения оружия проводить рутинную проверку, автомобильный видеорегистратор, который накануне из-за забывчивости капитана записывал ночные события у особняка. Сотрудница же прокуратуры, помня, что после апрельского ЧП Расторгуеву был объявлен выговор с предупреждением, немедленно переслала компрометирующее видео в службу собственной безопасности, и таким образом нежелательная для всех тайна вылезла наружу.

В результате невезучий капитан Расторгуев оказался в положении печальном и абсолютно со всех сторон проигрышном. Повторное упущение столь серьёзного фигуранта, на которого, помимо подозрения в умышленном убийстве, поступила ориентировка из самой Москвы, тянула на пособничество и преступный сговор. При этом если наказание со стороны своих товарищей в погонах ещё как-никак можно было снести, то как быть с тем, что по первому эпизоду он превращался в “отмазчика” убийцы Шмальца? А может быть - и в прямого соучастника гибели мафиозо, за что ему, дело ясное, не уйти от ответа перед местными криминальными кругами! Поэтому у капитана оставался только один способ, чтобы уцелеть,- рассказать всё так, как было на самом деле.

И он, не раздумывая, дал развёрнутые и подробные показания, какого рода разговор он вёл в апреле с предполагаемым убийцей Шмальца и что именно произошло в ночь с пятницы на субботу возле особняка. Под протокол с видеозаписью и при включённом полиграфе [“детекторе лжи”] Расторгуев поведал ошарашенным коллегам, что задержанный им в апреле на рынке подозреваемый на полном серьёзе и с абсолютной убедительность заявил, что является офицером НКВД Алексеем Николаевичем Гурилёвым, воскресшим из 1942 года. В подтверждение своих слов Расторгуев вспомнил и попросил немедленно “пробить” названный Алексеем московский адрес и даже пятициферный, с прописной буквой впереди, довоенный номер телефона. Поведал он и о том, что уйти тогда задержанному помогла нечистая сила, и эта же нечистая сила, по-видимому, усыпила бдительность патрульных, которые в порыве благодушия отдали задержанного на поруки склонной к мистицизму гражданке Зозуле.

Далее капитан, трижды поклявшись в правдивости и верности своих слов, заявил, что счёл долгом прибыть к особняку Зозули во внеслужебное время, поскольку имел твёрдое намерение внезапно объявившегося апрельского персонажа задержать и допросить. Однако мистическая природа лейтенанта госбезопасности вновь сыграла с капитаном полиции злую шутку - на выручку к тому явились не кто-нибудь, а двое всадников Апокалипсиса на рыжем и вороном конях, приведя с собой осёдланного коня белого цвета. То есть, как ни крути, задержанный чекист - один из этих невероятных всадников. Четвёртый же и, по-видимому, самый страшный всадник тайно поджидал кавалькаду на углу улиц Гоголя и Карла Маркса, однако отчего-то сам был без коня. Поэтому, заключил капитан, известное пророчество не сбылось в существенных деталях - стало быть, появление и исчезновение мистического персонажа не несёт в себе никакой опасности, ожидаемого в декабре 2012 года конца света не случится, и всё, вообще-то, “не так уж у нас и плохо”.

Присутствовавший на допросе прокурор с последней мыслью Расторгуева решительно не согласился и был готов подписать представление об увольнении капитана из органов с одновременным направлением на психиатрическую экспертизу. Однако дело уже находилось на контроле “у Москвы”, и отныне просто так замять его было нельзя. До позднего вечера, отложив остальные дела, высшие руководители полиции и прокурор спорили, кому надлежит отправлять в столицу соответствующий отчёт. Каждый из них прекрасно понимал, что поставив под документом свою подпись, он автоматически выписывает себе билет в одну с несчастным капитаном палату для душевнобольных, причём, скорее всего, этот билет будет выдан без обратного купона.

После бурных дебатов и употребления далеко не одной бутылки водки, единственно способной в подобной ситуации успокоить нервы, генералы решили подписать донесение всеми вместе вкупе с подтверждающими автографами двух дежурных офицеров и врача, расшифровывающего показания “детектора лжи”. Подобный вариант был не идеален, однако давал шанс, что выводы по отношению к генералам, которые не могут сойти с ума все вместе и одновременно с подчинёнными, не окажутся губительными и непоправимыми. Ну а если уж и попал капитан Расторгуев в подобную передрягу, то пусть один и летит в тартарары!

Бумага была составлена, подписана и вброшена, как полагается, в безучастный и грозный омут “Электронного правительства”.

Однако ко всеобщему изумлению, никаких “организационных выводов” из Москвы в адрес генералов не поступило. Более того, заезжавший на неделе с плановой проверкой ревизор передал некоторым из них “привет от кое-кого наверху” и пожелания “успешной службы”.

После этого прокурор шёпотом высказал предположение, что, возможно, под личиной таинственного Алексея Николаевича Гурилёва в области могли действовать сотрудники спецслужб, проводящие секретную операцию, и теперь, когда в Москве со всеми, с “кем следует”, переговорили - дело прикроют и замнут.

Данная мысль была встречена с нескрываемым энтузиазмом, и генералы, на которых несколько дней подряд практически не было лица, словно возродились вновь. Разумеется, спасла она и капитана Расторгуева, который из конченного психа сразу же сделался пострадавшим от оперативной игры. Указание о принудительной госпитализации капитана было срочно отозвано, незарегистрированный приказ об увольнении - уничтожен посредством шрёдера, ну а сам капитан - спроважен от греха подальше во внеплановый отпуск с выплатой премиальных и предоставлением бесплатной путёвки в санаторий.

Но нам-то понятно, что никакой “оперативной игры” из Москвы не велось, и единственная причина отсутствия реакции на умопомрачительный рапорт состояла в том, что для затеявшего собственную игру Фуртумова он оказался чрезвычайно важным и ценным документом.

Работая с бумагами, Геннадий Геннадьевич издавна привык, прежде чем углубляться в любой текст, найти и оценить содержащийся в нём фактический материал - цифры, таблицы, графики и всё им подобное. В необыкновенном рапорте в качестве материала подобного рода он немедленно узрел указанный полицейским капитаном адрес в Малом Пионерском и пятициферный, с прописной буквой впереди, довоенный номер телефона. Не читая дальше ни единого слова, он сразу же заглянул в свою папку, где хранились выписки из архивов с адресами и телефонами всех, кто был причастен к “делу Рейхана”,- и немедленно понял, что речь идёт об одном и том же доме. Где к тому же в бывшей наркомовской квартире его люди недавно обнаружили следы от вскрытого тайника и который отныне весь, от подвала до чердака, находился под пристальным круглосуточным наблюдением.

Правда, номер квартиры со слов полицейского капитана немного отличался от взятой Фуртумовым на карандаш, однако то могла быть ошибка памяти или намеренное искажение задержанным своих данных - отчего бы и нет? Зато вот указанный в рапорте номер телефона Б-0-15-34 в точности совпадал с телефоном, который, согласно данным архивов, в период с 1935 по 1968 годы был закреплён за точно такой же квартирой, распложенной по соседству, где проживала семья известного советского авиаконструктора. Возможно, сразу же предположил Геннадий Геннадьевич, нарком и авиаконструктор вместе были посвящены в тайну “царского золота”, и потому немедленно поручил негласно обыскать квартиру соседей.

Несмотря на то, что портрет человека, объявленного им в розыск, до самых мельчайших деталей совпадал с изъятым из архивного дела семидесятилетней давности фото младшего лейтенанта госбезопасности Алексея Гурилёва, Фуртумов полностью исключил любую мистику. Наоборот, визуальное сходство и одинаковость с “оригиналом” имени злоумышленника, сообщенного в рапорте тверских генералов, лишь утверждали в уверенности, что тайник в квартире на Патриарших был вскрыт кем-то из потомков лейтенанта, пропавшего без вести в 1942 году. Зачем надо было придумывать версию о чудесном воскрешении и под её соусом до полусмерти пугать провинциальных полицейских - вопрос уже другой, но разумеется, столь же разрешимый и поддающийся освобождению от всех мистических наслоений. Будет время - придёт и результат!

Геннадий Геннадьевич не верил ни в Бога, ни в чёрта, и потому рассматривал всю эту историю как возмутительное шоу, разыгрываемое талантливыми махинаторами в масках прошлого. Современный преступный мир, как известно, не стоит на месте, и разнообразию его творческих методов можно только завидовать. Но скоро, очень скоро он выведет махинаторов на чистую воду!

Оптимизма добавляли и свежие данные от электронного “распознавателя лиц”. На славу потрудившись в выходные, компьютерный мега-мозг, сопоставляющий данные видеофиксации, сообщил, что человек, с лицом на 97% соответствующим облику “тверского махинатора”, был замечен ещё весной на праздновании Дня Победы, участвовал в драке с гастербайтерами у Большого театра, катался на метро и в подмосковных электричках, регулярно обедал в дорогих московских ресторанах, посещал сигарный клуб на Малой Бронной, работал в “Ленинке”, много гулял по Тверскому и Никитскому бульварам, наблюдался на фортепьянных концертах и в Доме кино, а также с необычайным интересом однажды ходил по переулкам Лубянки. Удалось также установить, что этот махинатор, не побоявшийся публично предстать под именем своего персонажа, пел в дуэте довоенное танго на сцене праздничного президентского концерта!

Последнее обстоятельство Геннадий Геннадьевич зафиксировал в памяти особым образом, чтобы в нужный момент иметь возможность обратить на него внимание тех, кто руководит охраной высших должностных лиц и допускает подобные проколы. Ведь жизнь, как известно,- штука непростая, всё может пригодиться!

Также достаточно быстро удалось идентифицировать и друзей-подельников человека, назвавшегося именем сгинувшего в годы войны чекиста. Ко всеобщему изумлению, ими оказались даровитые и многогранные в талантах брат и сестра Кузнецовы вкупе с продюсером Штурманом. Устанавливать за этими известными и неординарными людьми серьёзное наблюдение было неудобно и “чревато”, поэтому все усилия пришлось бросить на поиск ещё одного персонажа, которого видеокамеры часто запечатлевали в компании с “чекистом”, однако чья личность идентификации не поддавалась. Этот неизвестный всегда исчезал столь же внезапно, сколь и появлялся. Так, после того как одна из камер случайно зафиксировала его лицо в зале прилёта аэропорта Волгограда, другие не смогли обнаружить его ни в городе, ни даже на границе с Казахстаном.

Правда, рассуждая обо всех этих странностях и чудесах, Геннадий Геннадьевич временами мрачнел и против воли начинал понемногу задумываться о существовании у исследуемых им событий мистической подоплёки. Тем более что мистика всегда льнула к наиболее, пожалуй, таинственным и труднопознаваемым творениям рук человеческих - деньгам на доверии и основанной на них глобальной финансовой системе. Но поскольку именно с последними он и работает, то как профессионал он должен быть готов ко всему!

Однако когда в середине недели Фуртумову доложили, что в одном из оврагов неподалёку от места происшествия под Ржевом найден брошенный “жигуль” с транзитными номерами, причём с рулевого колеса, со всех ручек и даже с масляного щупа кем-то тщательно были удалены все до одного отпечатки пальцев - то вновь окрепла уверенность, что в деле нет следов чародейства, а речь идёт всего лишь о талантливом и хитроумном розыгрыше, организованном законспирированной группой мошенников и призванном отвлечь внимание органов от действительно серьёзных и глубоких дел.

Не будет большим секретом сообщить, что как только масштабность замысла и изощрённость тактики злоумышленников в полной мере себя проявили, то Геннадий Геннадьевич сразу же стал подозревать участие в этом деле своих конкурентов из конторы Могилёва и Горина. На подобные мысли наводила также и история необъяснимого исчезновения из пригорода Лозанны пресловутого “источника”, которого Фуртумов намеревался допросить, “выпотрошив” руками отморожённых балканских наркоторговцев. Ну а коль скоро тот банкет ему действительно испортили люди Горина, введя его службу в убыток на сумму аванса, который болгарин и косовар теперь уже никогда не вернут,- то где гарантия, что они не стоят и за событиями последних дней?

Фуртумов полностью исключал, что полковник Горин, ещё не успевший освоиться в новой должности, в состоянии придумать и разыгрывать столь сложную и изощрённую партию по собственной инициативе. А раз так - то за всем этим мог находиться кто-либо другой с самого верха, имеющий намерение его, Фуртумова, потеснить или сделать, как у нас водится, бесконечно обязанным. В сложных бюрократических системах подобного рода западни встречаются сплошь и рядом, на своём долгом служебном пути он многократно в них попадал или даже входил специально, однако всякий раз выбирался, заплатив ту или иную цену. Но на этот раз всё было гораздо сложнее, поскольку цена ошибки могла оказаться запредельно высокой.

Держа все эти моменты в голове, Геннадий Геннадьевич продолжал вести свою работу спокойно, ровно и без шараханий. Его огромный административный опыт подсказывал, что в подобного рода служебных войнах выигрывает прежде всего тот, у кого крепче нервы.

К тому же с некоторых пор в голове у Фуртумова потихоньку стала оформляться и проворачиваться на малых оборотах запретная и немного дерзкая мысль, что в случае открытия им тропинки к царским сокровищам какую-то их часть, в том числе, возможно, и часть немалую, он мог бы забрать в собственные крепкие и опытные руки. Статус “утраченного богатства” позволял первооткрывателю самому решать, какую часть следует отдать обществу, а какую можно направить на иные цели. Разумеется, всё направлять на “иные цели” нельзя, общество должно получить компенсацию по меньшей мере розыскных затрат плюс что-то ещё, что будет достаточно для ощущения успеха и удовлетворения. Но точно так же нельзя отдавать обществу и абсолютно всё добытое - люди не умеют эффективно тратить шальные деньги, от их избытка теряет конкурентную силу промышленность, а банки начинают загнивать.

Не подумайте, что Геннадий Геннадьевич имел в виду соответствующую разницу элементарно прикарманить и использовать, как мечтают некоторые, в интересах вечного блаженства на золотом песке какого-нибудь из волшебных тёплых островов. Для эффективного употребления больших или очень больших денег, которые предполагалось акцептировать в качестве приза, требовались куда более серьёзные основания, и Геннадий Геннадьевич - в силу своего высокого статуса, связей и международных контактов - имел о них предметное представление.

Если говорить коротко, речь шла о вложениях принципиально нового типа, связанных с научными и технологическими разработками, способными кардинально изменить человеческую жизнь. Фуртумов знал, что подобных направлений в мире - не более десяти-двенадцати, что в достаточной степени сегодня не финансируется ни одно из них, поскольку необходимые для успеха средства превышают бюджеты крупных государств. Однако в случае успеха главным призом станет не банальная прибыль, а контроль за жизнью, разумом и всем человеческим будущим!

Он прекрасно запомнил произнесённые на одной закрытой конференции слова о том, что дешёвый и массовый интернет являлся последним бесплатным подарком человечеству, и отныне платой за прогресс должно стать абсолютное подчинение людей условиям и устройствам, прогресс обеспечивающим. А также запомнил убедительное рассуждение закрытого докладчика, что знаменитый концепт “золотого миллиарда” - не более чем устаревшая апология староевропейских иллюзий, и с некоторых пор бенефициаром мира должен быть не миллиард небожителей, а значительно меньший по численности “платиновый миллион”. Или даже “бриллиантовая тысяча” совершеннейших гениев и истинных повелителей судьбы, способных жить практически вечно, без старения и болезней, простирающих над мирозданием посредством новейших технологий абсолютную и неограниченную власть.

Как человек по праву гордящийся, что имеет допуск к формированию этой самой звёздной “тысячи”, Фуртумов был в курсе о некоторых из этих технологий, способных перевернуть мир. Они охватывали широкую область от медицины и извлечения продовольствия из воздуха до систем полноценного искусственного интеллекта. Главным началом в них была возможность получать абсолютно все блага, необходимые для человеческой жизни, с минимально возможным расходованием ресурсов и почти нулевым использованием живого труда. Тем самым миллиарды людей, которые по старой гуманистической привычке считают себя неповторимыми и незаменимыми, моментально становились бы чистыми и абсолютными потребителями, всецело зависящими от тех, в чьих руках будут отныне ключи жизни.

Вторым началом являлась возможность контроля и тонкого управления человеческим сознанием. Какая-то часть этих удивительных технологий уже вовсю помогала Геннадию Геннадьевичу выискивать нужные лица в миллионных толпах, однако лучшее всё ещё ждало впереди - вместо обременительных контроля и слежки следовало научить людей самим быть открытыми и очевидными в своих намерениях, а во избежание эксцессов, проистекающих от природной необузданности, надлежало привить им новое, очищенное от тысячелетнего мусора, дисциплинированное подсознание.

Наконец, третьим началом технологической революции, призванной завершить привычную историю, должно было стать создание технологий, управляющих свободным временем людей. Ведь у человека, у которого нет необходимости корпеть ради куска хлеба или же поставленного на полное обеспечение, жизнь превращается в безграничный океан свободных часов, дней и лет. Незанятое же время, как известно, способно порождать неуправляемую волю и вести к агрессии, грозящей новому миру. Поэтому чтобы подобного не случилось, равно чтобы не возникало печальной необходимости уничтожать свободное время людей путём уничтожения миллиардов его носителей, надлежит сделать так, чтобы наличие этого самого свободного времени сделалось бы для людей источником страшной и нестерпимой боли. В этом случае те, кому предстоит контролировать мир, смогут будут предложить людям обезболивающее в виде ненужной, но скрадывающей боль праздности деятельности, получая взамен лояльность и управляемость.

Разумеется, Геннадий Геннадьевич не был ни футурологом, ни учёным, способным те или иные из перечисленных технологий воплотить в жизнь. Однако его натура гроссмейстера финансов неумолимо подсказывала, что с некоторых пор самые лучшие и эффективные вложения денег находятся именно в этой сфере. Решая вопросы финансовой безопасности государства, собирая и возвращая миллиарды, он не мог не задумываться над известной бессмысленностью своей работы, когда заработанные его службой деньги не просто проедались, но и порождали новые запросы, суть которых - всё то же “проедание”. Не сомневался он и в том, что человеческое общество нуждается в серьёзной, если ни сказать кардинальной переделке, и потому не считал перспективные технологии жестокими или бесчеловечными. В конце концов, “бесчеловечными” можно признать и автомобиль с телефоном, которые всего каких-то сто лет назад в хлам разнесли патриархальный мир с его сентиментальностью долгих разлук и эпистолярной исповедальностью.

И ещё он не понаслышке знал, что денег на полноценную разработку и развёртывание “терминальных технологий” в сегодняшнем мире катастрофически не хватает. Ни одна из политических или общественных сил, связанных по рукам и ногам взаимоисключающими обязательствами, приводными ремнями кризисов и угрозами войн, до сих пор так и не сумела в полной мере обеспечить финансирование и принять на себя ответственность за переход человечества в новое состояние.

А поскольку при всей своей практичности Геннадий Геннадьевич всё-таки продолжал оставаться человеком, способным мечтать, то в глубине души он рассматривал сокровища, припрятанные последним русским царём, как единственный из доступных в сегодняшнем мире финансовых ресурсов, способных оплатить переход в эту новую реальность. Наверное, не такими уж глупцами были в изобилии водившиеся на его земле всевозможные юродивые и предсказатели, в один голос сообщавшие о некоей особенной роли России на заключительном этапе истории. Ведь если допустить, что формирование пресловутой “бриллиантовой тысячи” начнётся не где-нибудь в Америке, а именно у нас, а первый камень в основание нового мира заложит он сам, то и дикая русская история тогда получит оправдание - отчего бы и нет? Государство ныне форсирует патриотизм, а перехватить у Запада инициативу в подобном ключевом вопросе - чем не награда для лучших из россиян?

К чести Геннадия Геннадьевича, все эти сокровенные мысли он носил глубоко внутри себя, а в повседневной работе руководствовался, конечно же, здравым расчётом, объективными данными и оперативными донесениями.

Ну а последние были таковы, что каждый рабочий день, начинавшийся и заканчивавшийся просмотром свежих данных по “царской” теме, шаг за шагом приближал финансового министра-следопыта к разгадке одной из наиболее великих и волнующих тайн современности.

*

Кропотливая работа по восстановлению текста, оставленного Рейханом, породила у Алексея одновременно чувство радости от открывшейся ясности и досады из-за отсутствия заветных кодовых слов, необходимых для доступа к главной кладовой. Как историк, Алексей мог считать свою миссию завершённой, а вот как человек, продолжающий выполнять когда-то взваленное на себя бремя долга,- однозначно нет.

Единственной зацепкой оставалось упоминание Рейханом его невесты и, как выснилось, двоюродной сестры, в московскую квартиру которой он сумел дозвониться из оккупированного гитлеровцами Ржева. По мнению Раковского, человек, являвшийся его дядей и её отцом, оставался единственным выжившим в годы гражданской войны, кому Второв мог доверить ключи от наиболее ценной части царского сокровища. Однако из записанной Рейханом реплики Берии следовало, что Кубенского-Дмитриева к сорок первому году уже не было в живых. Логично предположить, что чувствуя ответственность за сохраняемую им тайну, Кубенской должен был передать ключи дочери, однако сделал ли он это? Не всякий отец готов вооружить своего ребёнка подобным смертельно опасным знанием, поэтому он мог как отказаться от такого шага вообще, так и сохранить пароль столь скрытно, что его едва можно было разыскать и расшифровать семьдесят лет назад, не говоря уж про нынешнее время…

Рассуждая об этом, Алексей подметил интересную деталь: он употреблял в своих размышлениях термин “нынешнее время” столь же свободно и спокойно, как и когда говорил о “времени моём”. При этом совмещение в пределах одной молодой жизни и единого сознания двух совершено различных эпох не было чем-то необычным и экстраординарным. Первоначальный шок от столкновения с современностью давно миновал, и теперь он видел, сколь сильно и едва ли не повсеместно она связана с его довоенным прошлым.

Это неожиданное открытие, которое нуждалось в тщательном исследовании и описании, по мысли Алексея могло бы очень пригодиться историкам и философам. Так, с его помощью, опираясь на опыт и некоторые психологические практики, современные исследователи могли бы тоже научаться совмещать внутри себя различные эпохи, что способствовало бы переходу науки в новое качество. Обо всём этом следовало написать серьёзную научную статью, и когда-нибудь он этим займётся. Но случится это лишь после того, как в своих затянувшихся поисках он наконец поставит точку!

Увы, до заветной точки было по-прежнему далеко. Троекратное прочтение рукописи и попытки домыслить потерянные фразы и факты ни к чему не приводили. Можно было с высокой достоверностью предположить, что телефонный звонок с оккупированной территории обязательно должен был быть перехвачен “органами” и, стало быть, в архивах госбезопасности о нём могли остаться донесения. Однако Борис рассказывал, что во время своих последних посещений гражданских архивов он начал сталкиваться с очевидным противодействием, что уж тут говорить про архивы закрытые! Не могло быть сомнений, что про их розыски прознали, и теперь будут стараться отслеживать каждый шаг и вздох! А учитывая, что из всей команды Борис оставался единственным, кто не должен был “засветиться”, посылать его в хранилища непубличных ведомств якобы для работы над киносценарием было самоубийством.

Между тем ощущение постоянного чужого внимания и нарастающий страх угодить в капканы слежки буквально выбивали из седла, лишая свободы действий и заставляя планировать каждый шаг как спецоперацию. Не привыкший до сих пор ни к чему подобному, Алексей в полной мере ощутил на себе их тягостность, придавливающую к земле. Почти неделю находясь в коньковской многоэтажке, он практически не пользовался телефоном и интернетом, а на улицу выходил крайне редко.

Во время своих немногочисленных вылазок в город - не более двух за всё время - он отныне не расставался с широкими солнцезащитными очками, всегда напяливал на голову какой-нибудь убор и перестал бриться, чтобы быстро отрастающая щетина хотя бы немного изменила лицо. Допуская, что те, кто пытаются найти его, легко могли ознакомится с его личным делом из мобилизационного управления НКВД, Алексей пожалел, что при оформлении паспорта не взял себе новые фамилию и имя. Назвавшись, скажем Петром Ивановым, он бы чувствовал себя куда свободнее. А так - ни тебе спокойно погулять по центру, ни заглянуть в ресторан или сходить в концерт, ни посетить футбольный матч…

На единственную за время своего полузаточения встречу с Борисом Алексей ходил, словно во вражеский тыл и в сопровождении Петровича. Они дважды меняли такси и воспользовались дождём, чтобы во время движения по бульварам иметь возможность прикрывать лица зонтиками. Тем не менее на обратном пути более опытный в подобных делах Петрович заподозрил “наружку”, и им пришлось немало поплутать, чтобы уйти от вероятных соглядатаев.

Признаться, это вряд ли бы удалось, если в районе Сивцева Вражка Петрович не увлёк Алексея в мрачную подворотню, где немедленно заставил спрыгнуть в канализационный люк, в который следом залез сам, затворив над головой тяжеленную чугунную крышку.

К изумлению Алексея, ожидавшего увидеть потоки зловоний, в лучах фонарика, словно специально захваченного его другом, подземелье оказалось местом относительно чистым и отчасти обустроенным. Это был не то коллектор ливнёвого водостока, не то какой-то служебный туннель. По-над спокойным течением воды проходила дорожка, выложенная из камня и местами имевшая даже ограждающий парапет; на некоторых относительно сухих участках были оборудованы скамейки, а в одной из ниш лежал распакованный противогаз.

Предваряя недоумённые вопросы своего товарища, Петрович объяснил, что подружился с московскими подземельями благодаря правнуку своей сослуживицы, радистки Ларисы-Елизаветы. Правнук-второкурсник, как об этом уже говорилось, называл себя диггером и вскоре после знакомства обнаружил в Петровиче потрясающего компаньона для путешествий по подземному городу. К слову, подземная жизнь немало увлекала и самого Петровича - недаром он до войны сам не один раз спускался в столичные недра для выполнения различных спецзаданий.

Уверенно ведя Алексея по тёмному лабиринту, Петрович не без гордости сообщил, что благодаря его опыту удалось спасти от верной гибели товарища “правнука”, который случайно оказался на уровне, вход в который на глазах заполнился поднявшейся после ливня водой. И если бы Петрович не сумел добраться до незадачливого диггера через осушаемый мощными насосами дренажный колодец, то парню не светило когда-либо увидеть солнце.

Во время ещё одного подземного путешествия он помог молодёжи с решением загадки, связанной с одним из заброшенных тоннелей, проходящим подо дном Москвы-реки. Вспомнив молодость, он не только точно нашёл место входа в этот тоннель, но и предупредил, за каким поворотом может находиться коллектор секретной связи, в который лучше не соваться. Не исключено, что последняя информация тоже помогла спасти не одну жизнь, поскольку, как выяснилось позднее, вход в этот коллектор оказался под высоким напряжением. В замкнутом и сыром пространстве жертвами удара электротоком легко могли сделаться все участники подземной прогулки.

Приняв гробовое молчание Алексея за знак неодобрения, Петрович заверил его, что на их сегодняшнем пути под землёй ничего подобного не ожидается, а также что по дну реки они не пойдут. Действительно, спустя полчаса, совершив несколько поворотов и миновав настоящий подземный зал, освещаемый дежурной электрической лампой, через вентиляционную шахту метрополитена они выбрались на поверхность в районе между Остоженкой и Пречистенкой. И поскольку “наружки” здесь уже не было, остаток дня они провели, вновь ощущая себя свободными людьми. Если бы не перепачканные во время подземного путешествия брюки, Алексей не отказался бы и от хорошего ужина в ресторане.

Ну а так - большую часть времени ему приходилось пребывать в заточении на шестнадцатом этаже, любуясь с балкона непритязательными видами московской окраины и обедая дешёвой корейской лапшой, которую заваривают из чайника кипятком.

Некоторые надежды были связаны с последними страницами тетради, которые накрепко склеились с миткалевой обложкой. И хотя тетрадь не была исписана до конца, и эти последние пустые страницы вряд ли что могли таить внутри, проверить их всё равно следовало. Для этой цели Борис пообещал раздобыть особый спектральный сканер, в ожидании которого Алексей был вынужден провести два дня в совершеннейшем бездействии.

Когда же наконец в четверг сканер был доставлен и подключён, то оказалось, что между склеившимися страницами находится небольшая бумажица, содержащая какие-то помарки. Крайне осторожно, с помощью бритвы и струи пара от кипящего чайника, Алексею с Борисом удалось разъединить несколько листов. Извлечь бумажицу без непоправимого разрушения было по-прежнему невозможно, однако отныне текст, сохранившийся на ней, мог читаться с помощью сканера намного более чётко.

Оказалось, что между склеившимися страницами упокоилась квитанция с маленьким гербом СССР и буквами “Н.К.С.” в обрамлении двух молний - одна из тех, с помощью которых в далёкие прежние годы из почтово-телеграфных отделений страны совершались междугородние звонки. Дальнейшее исследование квитанции показало, что на ней имелась надпись “М-ву”, что, очевидно, означало звонок в Москву, а также телефонный номер “К-0-11-13”. И хотя никакой другой информации, скажем, имени и даты звонка, квитанция не несла, сомнений не оставалось - это был тот самый номер телефона, на который Рейхан умудрился позвонить из оккупированного Ржева.

Однако радость от того, что ещё одна загадка благополучно решена, была недолгой. Что делать дальше? Как узнать адрес, по которому находился этот телефон? И даже если Борис, следуя проторённой Петровичем дорожкой в справочный стол на Краснопролетарской, узнает-таки этот адрес, то что делать с ним дальше, кого и где искать?

С этими и многими другими невесёлыми мыслями Алексей часами лежал на диване, неподвижно глядя в какую-то одну точку на потолке, либо ходил взад-вперёд по комнате, словно заведённый, либо подолгу простаивал на балконе, подставляя лицо тёплому ветру, ласково треплющему волосы и приносящему запахи жилья, свежих щей и бражки, перегоняемой кем-то из соседей… Все попытки высмотреть, выцарапать, вырвать нужный ответ из раскинувшегося во все стороны живого, подвижного и наполненного миллионами смыслов окружающего пространства, в лабиринтах которого эти нужные ответы, конечно же, существуют и присутствуют, только спрятаны надёжно и глубоко,- ему так и не удавались.

В подобных ситуациях безудержно хочется напиться, и Алексею приходилось прилагать немалые усилия, чтобы удержать себя от этого бессмысленного и смертельного в его ситуации соблазна.

Не в силах совладать с накатывающимся валом безысходности, он с трудом дождался темноты и улегся спать, чтобы ранним утром, пока почти никого на улице нет, совершить взбодряющую пробежку по близлежащему лесопарку. В глубине души продолжала теплиться надежда, что смена обстановки способна помочь что-нибудь придумать.

Он намеревался встать в половине шестого, однако из-за неверно выставленного будильника вскочил с кровати в половине второго ночи. Пытаясь сообразить, что произошло и отчего за окном стоит темень, он немедленно вспомнил про нарушенный звонком будильника свой яркий и заполненный впечатлениями сон.

Чтобы иметь возможность поразмышлять над приснившимся, он постарался задержать в памяти гаснущие образы из того сна - и буквально остолбенел, увидев внутренним взором проступающий на грязных обоях полустёртый телефонный номер, начинающийся на “К-0-11…”.

Алексей немедленно сообразил, что этот номер на грязных обоях не может быть проекцией в сон номера телефона, найденного в тетради Рейхана, стало быть, он где-то должен был его видеть и неосознанно запомнить. Но только где?

Стараясь удерживать в голове рассыпающиеся сновидения, Алексей почувствовал, что слышит до боли знакомые звуки. Вскоре, разобравшись, он понял, что это звучали во сне аккорды из девятнадцатого шопеновского этюда, который он играл накануне Дня Победы в комнате у милейшей Анжелики Сергеевны, перешучивавшейся с ним на французском и угощавшей довоенным коньяком. Ещё немного усилий - и Алексей уже ясно видел пятно от телефонного аппарата, когда-то висевшего на стене в коридоре её коммунальной квартиры.

Вместо этого, должно быть, солидного аппарата с массивным корпусом и деревянной ручкой на трубке, ныне там болтался, закреплённый на одном шурупе, крошечный китайский телефончик, а окружающие обои хранили следы многочисленных записей номеров и имён. На месте пятна от старого аппарата записи можно были признать относительно свежими, в то время как на засаленных обоях вокруг они принадлежали к значительно более древнему культурному слою. Все надписи были сделаны впопыхах - самопишущими ручками, карандашами и даже острыми предметами,- все, кроме одной, аккуратно и даже прилежно выведенной чертёжной тушью в том месте, которое должно было находиться как раз над прежним аппаратом: “К-0-11-…”. Тщательность, с которой эта надпись была сделана, свидетельствовала о том, что она была ничем иным, как собственным номером установленного в коммунальной квартире телефона.

Последних двух цифр, вспомнил Алексей, он точно не мог видеть, поскольку кусок обоев был оторван вместе с фарфоровым роликом-изолятором, на котором когда-то был закреплён старый телефонный провод… Сомнений не оставалось: в коммуналке на Кисловском в далёкие годы находился тот самый телефон, на который Рейхан звонил из Ржева. А в этом случае двоюродная сестра Рейхана - никто иная, как та самая старушка, с которой отнюдь не случайным образом Алексея свела судьба, познакомив на скамейке весеннего Тверского бульвара!

Рейхан называл свою невесту Земляникой - Земляника, Лика, Анжелика - как же всё просто, как же он раньше не мог об этом догадаться! Анжелика по отчеству Сергеевна - значит, она и есть дочь того самого Сергея Кубенского!

Разумеется, утренняя пробежка была отменена. Ещё некоторое время Алексей пытался выискивать и вытаскивать из своего сна, оказавшегося поистине волшебным, другие важные моменты. Однако кроме совпавшего номера телефона ничего более выудить не удалось.

Итак, вот она,- разгадка “К-0-11-13”! Что это было - подсказка свыше или феномен, по которому люди способны получать из окружающего мира едва ли не всю информацию, которая необходима им в жизни, но только значительную её часть они не умеют толком извлекать? А может быть, всё это - жёсткая цепь событий, формирующих самую что ни на есть настоящую жизнь? Ведь если вспомнить, что именно та самая юная и хрупкая Лика-Анжелика, в незапамятные времена окликнув на трамвайной остановке у консерватории, познакомила его с Еленой, без которой он многого бы не понял и не стал бы тем, кем стал,- то всё сразу становится на места.

Каждый шаг вытекает из предыдущего, все встречи неслучайны, и результат, которого ждёшь и в который истово веришь, будет обязательно получен! Удача не оставит того, кто борется или просто идёт вперёд, не боясь. Однако предопределённости нет, поскольку борьбу всегда можно остановить. Ведь он же мог, сославшись на поздний час, отказаться сопровождать Елену с концерта домой. Можно было, опираясь на возможности отца, трудоустроится переводчиком в НКИД по брони и не уходить на фронт. Можно и сейчас, имея в руках доступ к миллиардам, поделить их как законный трофей, и ещё раз выправив документы, зажить прекрасной и сытой жизнью. И это можно сделать, полностью сохранив лицо: просто забыть явившееся во сне озарение, просидеть в этом курятнике, питаясь корейской лапшой, для приличия ещё с месяц, после чего объявить: всё, товарищи, все возможности исчерпаны, расходимся по домам, господа!

Разумеется, он этого не сделает. Наплевав на осторожность, он прямо же сейчас умоется, оденется, выпьет стакан растворимого кофе с куском настоящего ржаного хлеба, привезённого с Москворецкого рынка (поскольку магазинный белый хлеб он не воспринимает ни под каким соусом) - и двинет прямиком в Кисловский.

В точности проделав всё это и энергичным шагом направляясь к станции метро, Алексей подумал, что люди, когда совершают самоубийство, отказываются вовсе не от своего будущего целиком, которое они не знают и в принципе не способны знать, а всего лишь от усилий, которых требует ближайший день. Если бы все это понимали, то самоубийств было бы меньше. Но отсюда же и вытекало, что человеческая жизнь, покуда она не угасла и не пропала совсем, всегда остаётся полем битвы с пугающим неизвестным, а преодоление постоянно образующихся вызовов возможно только с опорой на результаты прежних усилий и при вечной, непрекращающейся борьбе…

В далёких тридцатых, во время школьной производственной практики, побитый жизнью пожилой наставник-пролетарий сформулировал Алексею этот принцип предельно кратко и образно: “Делай хорошо, хреново само будет!”

Так, можно и сейчас не ехать в Кисловский, а просто позвонить - в записной книжке у Алексея имелся современный десятизначный номер телефона Анжелики Сергеевны. Но старый безотказный принцип неумолимо вынуждал выставлять максимальную планку. Да и разве можно доверить таинство предстоящей и решающей встречи бездушному переговорному устройству?

Личная встреча была необходима ещё и вот по какой причине: Алексей хотел, поведав Анжелике Сергеевне абсолютно всю правду как о ней, так и о себе, получить возможность заглянуть в её глаза, и ежели всё будет так, как надо,- получить от неё высшее доказательство неслучайности всех событий и поворотов в своей судьбе.

Но увы - вместо ожидаемой с клокочущим нетерпением встречи Алексею предстояло испытать жестокое разочарование.

Разыскав нужный дом в Кисловском переулке и зайдя в пахнущий свежей шпатлевкой подъезд, Алексей с ужасом понял, что коммунальная квартира пуста, двери сорваны, половицы вскрыты, а в комнате, в которой он совсем недавно выпивал за Победу коньяк тридцать пятого года, какие-то незнакомые люди полным ходом что-то пилят и ремонтируют.

Никто из этих рабочих людей о судьбе Анжелики Сергеевны не имел ни малейшего представления. Словно отказываясь поверить в необратимость произошедших перемен, Алексей несколько раз прошёлся взад-вперёд по длинному коридору бывшей коммуналки, заглядывая в пустые комнаты в надежде отыскать хоть какие-то следы прежних жильцов и событий, подобно чудом уцелевшему обрывку телефонного номера на старых обоях… Однако всё было пусто и тщетно.

Стараясь не выказывать своей подавленности, он вышел во двор, и отыскав среди поддонов со строительными материалами и куч мусора относительно незагаженную скамейку, присел на неё, чтобы заглушить тоску и беспомощность порцией никотина. Отрешённо глядя куда-то вдаль, он думал обо всём и одновременно ни о чём.

Неожиданно сквозь поток миллионов праздных и пустых мыслей, проносящихся в голове, он задумался о немного странном явлении, наблюдаемом в самой гуще стройки: скамейка, на которой он сидит, а также кусочек асфальта возле неё - вполне чисты, то есть за ними кто-то следит и убирает. А коли так - то должны иметься и дворники, которые могут быть в курсе о судьбе жильцов. Точнее - о судьбе последней из обитателей коммуналки, которой узбечка-дворничиха, встретившаяся ему в тот памятный день, предрекала скорое выселение.

Ведь если Анжелику Сергеевну переселили, то её можно снова где-нибудь отыскать! Ободрённый этой мыслью, Алексей отправился на поиски дворников или представителей домоуправления.

Ему повезло: не без труда разыскав дворницкую в одном из окрестных полуподвалов, он встретил в ней ту самую узбечку, с которой разговаривал в мае. Удивительно, но узбечка тоже помнила его и особенно - как он играл Шопена за дверью последней обитаемой комнаты. Она рассказала, что “бабушку Анжелику” через суд и с помощью вооружённых приставов выселил из комнаты некий риелтор. Чтобы забрать последнюю жилплощадь в расслённой коммуналке, он прописал старушку во Владимирской области и самолично туда отвёз.

Однако самым поразительным являлось то, что “бабушка”, словно предчувствуя визит Алексея, оставила узбечке, с которой дружила и от которой получала помощь по хозяйству, свой новый адрес.

Потрясенный Алексей принял из рук дворничихи составленную специально для него записку, где помимо адреса нового жилья во Владимире великолепным гимназическим почерком была вкратце описана печальная история борьбы с застройщиком, выкупившим целый подъезд с целью переустройства в апартаменты “для дипломатов”… Но прежде чем позволить уйти, узбечка уговорила Алексея ненадолго задержаться, чтобы тот угостился только что приготовленным ею изумительно вкусным пловом. За обедом зашёл разговор о тяжёлой и несправедливой жизни, поскольку другой жизни дворничиха не видела и не знала. При этом никакие утешающие слова Алексея о том, что любую жизнь можно поправить и изменить, ею не принимались.

Алексей всё равно пожелал узбечке добра и оставил немного денег. Затем, презрев все предосторожности и позволив себе немного погулять по центру, он принял решение навестить известные места в Очаково, где в зарослях сорных кустов им был закопан когда-то отобранный у охранника застройщика Лютова пистолет. Дни становились один тревожнее другого, а с каким ни есть оружием в руках он будет чувствовать себя увереннее.

Ранним субботним утром, оставив в коньковской квартире записку с указанием причины и направления отъезда, по свободной и чистой Москве Алексей отправился на Курский вокзал, откуда первым же поездом добрался до Владимира.

*

То, что Алексей обнаружил по адресу, указанному в записке Анжелики Сергеевны, могло сойти за что угодно, но только не за жильё. Тем более - за жильё коренной москвички, помнящей Качалова и ходившей на Обухову с Рейзеным.

Далеко за городской чертой, в месте, где обширное заброшенное поле, поросшее бурьяном и молодыми берёзами, примыкает к столь же неухоженной заводской территории, располагался длинный барак, напоминающий скотоферму. Правда, покрыт он был новенькой стальной черепицей, резко контрастирующей с серым окружением, а в оконных проёмах сияли белизной стеклопакеты.

Внутри здание представляло собой общежитие коридорного типа. Было заметно, что таковым оно стало совсем недавно: свежевыкрашенные перегородки ещё пахли клеем, а дешёвые сосновые двери, которые не успели или не захотели покрасить, в одних местах не затворялись, а в других удерживались в запертом состоянии полотенцами, намотанными на ручку. В нос ударила терпкая смесь запахов больницы, грязного белья и дешёвой еды.

Алексей понял, что попал в приют для одиноких стариков. Он разыскал комендантшу и сообщил, что хотел бы увидеть “свою родственницу”.

Комендантша сделала изумлённые глаза. Можно было предположить, что появление у её подопечных родственников - явление редкое и исключительное.

Алексей повторил свой вопрос и сообщил, что хочет видеть Анжелику Сергеевну Ларионову - этой фамилией была подписана записка, переданная ему дворничихой.

Комендантша ещё раз переспросила имя родственницы - и затем, помолчав, сообщила, что на прошлой неделе “Ларионова-Дмитриева скончалась”. И сразу же добавила сухим канцелярским голосом, что согласно договору покойная была кремирована, что её прах помещен в корпоративный колумбарий, и после представления родственниками “подтверждающих документов” они имеют право забрать урну. А поскольку недвижимое имущество покойной было уступлено в обмен на пожизненную ренту, оригинал свидетельства о смерти по договору хранится у юристов фирмы, однако по запросу родственников может быть изготовлена нотариальная копия.

Алексей поинтересовался у комендантши, не осталось ли от Анжелики Сергеевны каких-либо личных вещей, ненужных фирме - на что получил совет обратиться в представительство фирмы непосредственно, поскольку личные вещи покойной отвезли туда.

Понимая, что комендантша ведёт разговор исключительно из служебного приличия и ничего более узнать о судьбе старушки от неё не удастся, Алексей попросил показать комнату, где та провела свои последние дни. Комендантша кивнула и проводила гостя в дальний конец коридора. Сообщив, где её можно разыскать, если ещё возникнут вопросы, она немедленно развернулась, и выстукивая каблуками мелкую дробь, растворилась в бело-туманном больничном мареве.

Комната, где завершила свой путь Анжелика Сергеевна, предназначалась для двух человек. Алексей сразу увидел тщательно заправленную кровать, у изголовья которой на тумбочке стояла маленькая икона с лежащим перед нею кусочком фольги. Он принял его за мусор и протянул руку, чтобы убрать, но тотчас же услышал из-за спины:

— Лампадочка это наша такая, огонь-то в интернате запрещено палить!

Он обернулся. На пороге комнаты стояла древняя и почти высохшая старушенция. Алексей вежливо поздоровался с ней и не мог не заметить, как неожиданно ярко вспыхнули её почти потухшие глаза.

— А когда Анжелика Сергеевна умерла?

— Шесть дней уж как. А вы родственником покойнице-то будете?

Алексей молча кивнул.

— Не боитесь,— продолжала старушка, сгорбленно семеня к свой кровати.— Сергеевна мирно умерла, во сне. Даже не мучалась.

— Я знаю. Она говорила мне об этом,— отрешённо ответил Алексей, тотчас же поразившись безумству этой своей реплики.

— Говорила? Ну, подумаешь, невидаль, мне она тоже об этом говорила. Хорошая была, мирная. Царство ей!… Прими, Господи, душу грешную… Тьфу меня - безгрешную ведь!…

— А как так получилось,— поинтересовался Алексей, присев на краешек кровати Анжелики Сергеевны,— что из центра Москвы её отправили сюда? Кто так распорядился?

— Кто-кто - Пекто…

— Что за пекто?

— Не пекто, а Пектов. Фамилия такая у главного тут релтера.

— Риелтора?

— Ну да, риелтора. Через суд он её сюда да и оформил. Как и меня, прости, Господи…

— Но ведь у неё же была хорошая комната в самом центре!

— Была, да сплыла. В оплату ренты комнатка-то пошла… Да у нас тут у всех такая же беда! А на кой, скажи, хоромы-то сгодятся, если всё одно в них пропадать! А так - почти по-буржуйски: живёшь, ренту получаешь!

— И сколько же было этой ренты?

— Пять тыш, покойница говорила. Четыре вычитали за интернат, и пенсию её брали туда же. Тыша чистыми оставалась. Да вы не волнуйтесь, покойница лишь раз её получила, как раз накануне, как преставиться. В тумбочке тыща лежала. Ну а когда её увезли - то мы на ту тышу конфет купили помянуть.

— Понимаю,— ответил Алексей, кусая губу.— Славненький бизнес у вашего Пектова. За пять тысяч получить комнату рядом с Кремлём, цена которой под двадцать миллионов! А не мог ли этот Пектов поспособствовать, чтобы, так сказать… на тот свет?

— Не!— уверенно возразила старушка.— Пектов человек уважаемый. В церкву ходит, подарки нам делает. Обмыть, похоронить - всё он, благодетель!

— А можно мне как-нибудь с этим Пектовым повидаться? И он вообще-то в Москве или здесь?

— Вроде со вчерашнего дня здесь, новеньких устраивает. Да ты с врачихой поговори, она в обед к нему на фирму намылилась. Мож и подвезёт.

— Спасибо вам,— сказал Алексей, вставая и направляясь к двери.— Будьте здоровы!

— Постой, постой! Куда же ты?

— Поговорю с врачом, съезжу в офис за документами.

— Да я не про это… Про покойницу! Она ж тебе письмецо оставила… Погоди, да где ж оно!

Старушка приподнялась и стала шарить негнущимися пергаментными пальцами под матрасом. Вскоре она вытянула оттуда конверт и с радостным оживлением протянула Алексею:

— На, возьми!

— Спасибо. А вещи Анжелики Сергеевны тоже “на фирму” отвезли?

— Ну да, на фирму. Положено так.

— Тогда мне точно туда. Спасибо вам ещё раз!

Алексей вернулся в коридор и сразу же заметил в противоположном его конце женщину в медицинском халате, направляющуюся к выходу. Это была та самая врачиха, выезжающая “на фирму”. Он догнал её и попросился поехать с ней, чтобы не терять время и воспользоваться возможностью, “пока нет на руках документов, осмотреть отвезённые на склад вещи Анжелики Сергеевны”.

Благодаря врачихе, сразу же проводившей Алексея в нужный кабинет, расположенный в богатом и обширном представительстве столичной риелторской компании, вещи покойной Анжелики Сергеевны ему дали посмотреть без вопросов. Для того чтобы забрать их с собой, требовались документы от нотариуса, на что Алексей пробурчал, что “привезёт в следующий раз”. Однако среди вещей не было ровным счётом ничего, что могло бы помочь в его поисках - личный скарб, халат, несколько книжек и футляр для очков были абсолютно современного происхождения и не могли содержать в себе никаких тайн.

Алексей вернулся на ресепшн, чтобы узнать, где могут находиться более многочисленные и габаритные предметы обстановки из московской комнаты. Молоденькая секретарша сразу же поменяла выражение лица с беззаботно-весёлого на церемонно-важное и зачарованно сделала жест в сторону переговорной, где за плотно закрытыми дверями проводил совещание сам босс.

Поскольку у Алексея созрело несколько вопросов к организатору и хозяину богадельни, он решил непременно его дождаться. Он направился к кабинету и присел в кресло для посетителей, решив, что пока есть время, он прочтёт письмо.

Напротив него опустился в такое же кресло, чтобы, видимо, также дожидаться начальника, усталый и хмурый инвалид, отличительной чертой которого был стеклянный глаз. Алексей хотел было пожалеть в своих мыслях этого товарища по несчастью, однако обратив внимание, как торжествующе у того приподнимаются брови, когда ему удаётся записать в кроссворд очередное отгаданное словцо, не смог удержаться от улыбки. Сразу же припомнилось из далёкого детства: “Хорошо тому живётся, у кого стеклянный глаз! Не пылится и не бьётся, и сверкает, как алмаз!”

Но немедленно устыдившись своей бессердечности, он повернулся на пол-оборота, чтобы не видеть одноглазого, и распечатал письмо.

Алексей обратил внимание, что на конверте карандашом был написан телефон квартиры на Патриарших, который он когда-то оставлял Анжелике Сергеевне. Выходило, что старушка надеялась, что кто-либо от её имени сможет туда дозвониться и передать этот конверт. Стало быть, заключил Алексей, она придавала этому посланию серьёзное значение.

Он вскрыл конверт и достал несколько школьных страниц, исписанных размашистыми и неровными каракулями, в которых с огромным трудом можно было угадать следы прежнего великолепного гимназического письма. Однако сам текст был предметен и ясен.

“Алексею.

Милый Алексей!

Я знаю, что рано или поздно это письмо попадёт в Ваши руки. Я совершенно не верю в случайность нашей встречи в мае и знаю, что ровно также думаете и Вы.

Я могла утешать себя надеждой о флёре праздника и даже о проснувшемся очаровании моей былой красоты ровно до того момента, пока не увидала на Вашей руке, когда Вы играли девятнадцатый этюд, часы моего отца. В этом не может быть никакой ошибки, поскольку часы с именно такой маркировкой были заказаны им лично и имелись в Москве только у него. И то, что ходят эти часы без помех и поломок уже более века - тоже заслуга отца, который всегда выбирал лучшее.

Незадолго до этого своего прозрения я наблюдала, с каким вниманием Вы рассматривали мою прежнюю фотографию. Ваш взгляд не был взглядом праздного созерцателя - хотя я и готова преклонить колени перед любым, кто понимает и ценит сохранившиеся крупицы радости и света из той чудовищной и неистовой эпохи, на которую сполна пришлась моя жизнь.

Но вы, Алексей, не простой созерцатель. Отцовские часы, которые я увидала на Вашей руке, позволяют мне утешаться мыслью, что Вы можете являться потомком моего кузена Александра или каким-то образом быть связанным с окружением моей родной тётушки Анастасии Рейхан, урождённой Кубенской.

Цепляюсь за счастливую возможность в общении с Вами положить конец недопониманию и вражде между нашими семьями, сопровождающими меня с самого дня моего рождения и сполна отравившими всю мою жизнь. Тем более что “дней моих на земле осталось уже мало”.

Алексей, знайте: часы, которые вы носите на своей руке, я тайно подарила Александру Рейхану на день его рождения в конце сорокового года. Он понятия не имел, что влюблённая в него девочка с косичкой - его двоюродная сестра. Я тоже не могла ему ничего рассказать, и потому желала подарить ему эту безмерно ценную для себя вещь как знак дружбы и непричастности нашей семьи к тем казням и мучениям, которые якобы из-за нас выпали на их долю.

В те годы я не могла говорить, а когда такая возможность стала появляться, рассказывать уже было некому. Поэтому прошу Вас - запомните и ведайте.

Мой отец, Сергей Михайлович Кубенский, в начале века входил в число лучших московских управляющих. Службу он начинал у кондитера Абрикосова, однако вскоре его заприметил Второв, знаменитый в те годы фабрикант, и забрал к себе. У Второва мой отец был на отличном счету, управлял департаментом Московского промышленного банка и часто ездил за границу. А в построенном перед германской войной “Деловом дворе” Второв отвёл для него кабинет с апартаментами значительно большими, чем для себя, аж в половину этажа! Когда в мае 1918 года Второва убили, отец стал в спешке сворачивать дела, а с началом террора в сентябре сумел выкупить в московской чрезвычайке документы на имя железнодорожного инженера Дмитриева из Харькова. Инженера тоже звали Сереем Михайловичем, его накануне расстреляли, и отныне по оставшимся от него документам стал скрываться и пытаться продолжать жить другой человек. В девятнадцатом году этот человек даже умудрился тайно повенчаться с дочерью расстрелянного царского полковника Ренненкампфа. Чтобы не сгинуть в вихрях революции, он научил её выдавать себя за суфражистку из украинского Бунда, поскольку крестьянкой или прачкой она прикинуться уж никак не могла. Спустя год в революционной семье Дмитриевых родилась я. До сих пор, когда я вспоминаю эту фамилию, то не могу понять, была ли она для нас благословением безвинно казнённого человека или же проклятием.

Но в любом случае у отца не было иного выхода - из-за прежней близости к каким-то весьма большим деньгам его отчаянно разыскивали как красные, так и белые. Так что уцелеть под своим именем ему ни за что бы не удалось. До двадцать пятого года он незаметно трудился в паровозном депо в Чухлинке, и всё моё детство прошло там, в дощатом бараке возле путей. Но это был лучший выбор из возможных. Железнодорожным служащим полагались хорошие пайки, а вдоль рельсов и особенно возле стрелок всегда можно было насобирать просыпающегося из вагонов угля, которым мы понемногу отапливали наше жилище, в то время как другие москвичи - замерзали… Вскоре отца перевели старшим бухгалтером в Наркомпуть, и тогда наша семья из барака переехала в ту самую комнату, где я недавно угощала Вас коньяком. В тридцать восьмом году у отца якобы нашли копеечную недостачу и собирались отвезти на допрос, однако он застрелился. Совершенно исключено, что отец, который всегда был для окружающих образцом порядочности, мог соблазниться на нечестные деньги и покончить с собой из-за того что боялся не оправдаться. Причины его смерти были в другом.

Мама очень переживала, что после этих событий нас выселят из Москвы, однако всё понемногу обошлось. Вскоре у мамы появился покровитель, который занимал важный пост в Литфонде. Благодаря ему она устроилась на хорошую работу и успела поставить меня на ноги. Она думала, что я заживу жизнью лёгкой и весёлой, и не знала, что наше семейное проклятье уже сделалось мне известным.

Незадолго до своей гибели отец по секрету сообщил мне, что наша настоящая фамилия - не Дмитриевы, а Кубенские, и что он был вынужден сменить её, так как чрезвычайно опасался за себя и близких, поскольку знал некий важный секрет. Он кратко поведал мне, как это всё случилось, и предупредил, что по его старым документам в ОГПУ объявился некий тип, творящий произвол. Возможно, предположил отец, этот псевдо-Кубенский - всего лишь результат умелой мистификации, под прикрытием которой от его имени назначаются встречи, передаются деньги, письма и документы, однако в результате люди, ищущие с ним общения, все как один попадают в застенок. С непередаваемым отчаяньем - я отлично помню гримасу боли на лице отца - он сказал, что “органы” прекрасно знают, где находится и чем занимается он, Кубенской настоящий, однако пока не трогают, приберегая для чего-то “важного”. Он сетовал, что не следовало было скрываться, что лучше бы он позволил расстрелять себя в восемнадцатом, чем теперь всё время жить в обмане, страхе и с вечным проклятием десятков людей, которые погибали с мыслью, что именно он их обманул и привёл на заклание.

Когда отца хоронили, я познакомилась на кладбище с одним хорошо одетым немолодым гражданином, который назвался его старым другом. Этот человек работал в управлении Моссовета, ведавшем обслуживанием иностранцев, и потому имел возможность доставать любые театральные билеты. Вы понимаете, наверное, как в те годы это было важно для молодой девушки типа меня! Разумеется, я наизусть запомнила его телефон и стала часто обращаться с подобными просьбами. Один раз я должна была забрать контрамарку на премьеру в МХТ в одной квартире на Страстном, адрес которой он мне сообщил. Побывав там, я познакомилась - кто бы мог подумать!- со своей родной тёткой Анастасией Кубенской, в замужестве Рейхан. Она понятия не имела, кто такие Дмитриевы, а я-то была в курсе, что у сестры отца после замужества такая редкая польская фамилия, да и вспомнила её лицо по одной старой фотографии, которая чудом сохранилась в нашей семье. Не подозревая, что я дочь Сергея Кубенского, Анастасия Михайловна вовсю проклинала своего брата, которого считала источником всех собственных несчастий и бед.

Анастасия была на несколько лет старше моего отца и ещё до войны вышла замуж за Сигизмунда Рейхана, служащего в банке Юнкера на Кузнецком. Так получилось, что Сигизмунд оказался близким другом знаменитого Куйбышева, и поэтому сразу же после революции ему удалось сделать головокружительную карьеру. Однако с середины двадцатых для Рейханов словно распахнулся ящик Пандоры: арест, ссылка в Вологду, затем - вновь возвращение на руководящую должность в столице, потом повторный арест, два года следствия и как итог - смерть в тюрьме от туберкулёза. Анастасию вернули из ссылки буквально несколько месяцев назад, и в разговоре со мной, незнакомой, но симпатичной ей девчонкой, желая выплакаться, она подтвердила: вся Москва убеждена, что от имени Кубенского ОГПУ завлекало и брало в оборот десятки людей, в основном - эмигрантов из бывших промышленников и банкиров. Мне было безумно её жаль, и я, дабы облегчить её переживания, несколько раз порывалась рассказать всю правду, услышанную от отца, и раскрыть собственную тайну - однако меня всякий раз сковывал страх, и я молчала.

Тогда же я влюбилась в Александра - он как раз заканчивал в МГУ факультет советского строительства и собирался на работу в Госплан или Наркомфин. Он был на шесть лет меня старше, и я определённо ему нравилась. Мне казалось, что моё искреннее и чистое чувство искупит несуществующий грех, который хорошие и искренние люди понапрасну возводили на моего отца. Я утешала себя мыслью, что когда выйду за замуж за Александра, то обязательно расскажу ему всю правду, он нас простит и тогда, наконец, наступит спокойная и чистая жизнь.

И тогда же, в знак этого будущего примирения, я подарила ему самое дорогое, что имела,- отцовские часы.

У Александра, как и у его отца, был tbc [туберкулёз (мед.)] и он не подлежал призыву в армию. Однако когда началась война, его зачём-то направили в Орёл, где он вскоре пропал. В это невозможно поверить, однако осенью сорок первого года Александр сумел дозвониться мне из оккупированного гитлеровцами Ржева. Но не успела я обрадоваться, что он жив, как он ошарашил меня вопросом: не хранится ли в моей семье каких-либо важных дореволюционных документов от Сергея Кубенского?! Этот вопрос меня буквально парализовал: меня вновь обуял страх, и я ответила, что ни о чём подобном не знаю. Он помолчал и сказал, что обязательно постарается выжить и вернуться в Москву, после чего линия оборвалась. Теперь-то я понимаю, что Александр знал про мою настоящую фамилию и предполагал, что у нас могут храниться какие-то отцовские документы, однако отважился об этом заговорить только в самый тяжёлый момент… До сих пор не могу простить себя за ту свою панику и за отказ хотя бы чем-то его обнадёжить. Если бы я сделала это, то у него могли появиться силы, чтобы выжить, а так - так я, промолчав, скорее всего его убила.

Из-за этого чувства вины я не стала дожидаться Александра. Точнее - не захотела ждать окончания войны, когда появилась бы ясность, жив он или нет,- поскольку даже если бы он выжил, я бы не посмела к нему обратиться. Поэтому я познакомилась и выскочила за первого встретившегося мне молодого лейтенанта. Мне тогда страшно хотелось поменять фамилию, а с нею, как мне верилось, и всю свою прежнюю жизнь. Хотелось, чтобы отныне никто меня не знал и чтобы моё проклятье сгинуло навсегда.

Однако это проклятье никуда не уходило, хотя фамилии я меняла, как перчатки. После гибели на фронте первого мужа из Семёновой я вскоре стала Венцель, а затем сделалась Ларионовой.

Мама, к своему счастью, всего этого кордебалета не застала. Она скончалась от удара в апреле сорок пятого, буквально за несколько недель до Победы. Незадолго до смерти она неожиданно поведала мне, что отец однажды ей сказал, что в некоторых из вещей он оставил нечто вроде объяснения и доказательства свой невиновности и добропорядочности. При этом он упомянул серебряный портсигар и часы. Однако в тот же миг, словно чего-то испугавшись, он сразу же обыграл те слова как шутку, и потому она не придала им значения.

Оставшегося от отца серебряного портсигара вместе с другими немногочисленными старыми вещами мы лишились ещё в октябре сорок первого года, когда в нашей комнате побывали воришки, воспользовавшиеся аваиналётом и уходом всех в бомбоубежище. Ну а часы - про часы я уже писала. Наверное, я неведомым образом чувствовала, что в часах заключён некий ключ к примирению, и лишь не знала, как его извлечь. А всего-то нужно было во время того невероятного телефонного звонка сообщить Александру, чтобы он снял с часов крышку и нашёл под ней всё, из-за чего жизнь наша и заодно ещё жизни стольких людей покатились под крутой откос.

Я по-прежнему даже не в силах представить, что именно то могла быть за тайна, которая спустя двадцать лет после революции продолжала столь беспощадно мучить и убивать. К сожалению, это проклятие длится и сегодня. Я лишена комнаты, выселена из Москвы, где прожила всю жизнь, и отвезена в какую-то тьмутаракань. А теперь ещё меня вдобавок парализовало, а в больницу не отправляют, сделали укол физраствором и кормят обещаниями. Я очень надеюсь, Алексей, что это письмо дойдёт до Вас и я смогу Вас увидеть, доколе у меня вслед за рукой не отнимется и разум.

Если я не ошиблась, и отцовские часы действительно находятся при Вас,- расскажите мне, ради Бога, что же за тайну они хранят! Не считайте, что бабушка тронулась рассудком, ведь мне очень, очень важно знать об этом! Ибо я боюсь, что из-за этой треклятой тайны, которая обрекла на танталовы муки целый сонм ни в чём не виновных людей, мои отец и мать, встречаясь с ними ТАМ, ничего не могут им ответить в своё оправданье и вымолить прощение. И если я умру, тоже ничего не узнав,- я не смогу помочь ТАМ своим родителям, что как дочь я просто обязана сделать. И ещё я безумно боюсь, что затем весь этот сонм убиенных за ответом явится ко мне. Не смейтесь, но мне очень важно ответить всем им и объяснить, что мой отец ни в чём, совершенно ни в чём не виноват. Что он точно такая же, как и они, безгласная жертва нашего окаянного века.

Алексей, милый Алексей! Я не знаю, кто Вы, кем приходитесь Рейханам или, может быть, кому-то из моих родных. Однако я убеждена, что Вы по-любому - ангел, посланный ко мне в мои последние дни. Ведь на Вашей руке - часы, помнящие руки отца, руки Александра и ещё невесть кого, кто мог за прошедшие годы оказаться между нами. Когда получите письмо - приезжайте сразу, Господом Богом прошу Вас! Ведь только что приходил начальник, он снова отказывается везти меня в больницу, кивает на мои девяносто два и говорит, что я должна радоваться, что уже “столько прожила”. Боюсь, что жить мне остаётся недолго, и ещё меньше - быть собой. Поэтому если Вы вдруг застанете вместо меня живой труп в параличе - всё равно присядьте на минуту рядом и расскажите, я постараюсь Вас как-нибудь услышать. Ну а если не успеете - расскажите об этой тайне в газете, на радио - вам виднее, снимите каинову печать с моего отца, прекратите её действие!

Очень, очень верю в Вас, и будьте счастливы!

Всегда Ваша

Анжелика Ларионова (Кубенская)

10/VIII-2012”

Завершив читать, Алексей вернул письмо в конверт и отрешённо посмотрел на календарь, висевший на стене напротив. Десятого августа, когда было написано это письмо, он с помощью верных друзей на соловом коне бежал из-под ареста. Сегодня - восемнадцатое. Анжелика Сергеевна умерла шесть дней назад - стало быть, воскресным днём двенадцатого числа, прожив после удара немногим более двух суток.

— Вы же медик? Скажите, пожалуйста,— обратился Алексей к красотке в белом халате, продефилировавший рядом,— какое лечение обычно назначают после инсульта?

— Да, медик,— ответила та, остановившись.— Всё зависит от анамнеза. При геморрагическом инсульте я обычно прописываю магнезию и гордокс. При инсульте ишемического типа проводится гемодинамическая коррекция и вазоактивная терапия.

— Хорошо,— понимающе согласился Алексей,— а одним физраствором можно обойтись?

— Вы что? Только если уж совсем денег нет. Но у нас даже нелегальные мигранты и бомжи - и те получают лечение согласно государственным стандартам!

Алексей поблагодарил докторшу и возвратился на своё место. Сидевший напротив стеклоглазый гражданин сопроводил его внимательным взором и вернулся к разгадыванию кроссворда.

Вскоре из кабинета, украшенного министерского вида табличкой, вышел сам Роман Галактионович Пектов. Риелтор и хозяин геронтологического заведения был огромным, грузным и не располагающим к общению человеком со стеснённой и тяжёлой походкой, широченными плечами и бритой наголо головой, напоминающей тыкву. Алексей поднялся и направился к нему.

Он вежливо представился и спросил у риелтора, “где можно увидеть вещи, оставшиеся в квартире скончавшейся родственницы”.

Тот даже не поинтересовался, о ком именно идёт речь, и, словно делая одолжение, равнодушно бросил, что “согласно договору всё имущество поступило в рентный фонд”.

— Хорошо,— продолжил Алексей, с трудом сдерживая негодование,— но я хотел бы осмотреть мебель и картины Ларионовой. Если что, я готов их выкупить.

— Поздно!— рявкнуло в ответ с высоты.— Мы финансовая компания, и рухлядь реализуем сразу.

— Но можно же узнать, кто покупатель?— не унимался Алексей.

— Всё, закрыто,— отрезал хозяин, с усилием разворачиваясь в направлении к выходу.

— Постойте!— Алексей с неменьшим ожесточением дёрнул его за рукав.— Если вы получили от Ларионовой недвижимость миллионов на двадцать, не меньше, а из обстановки только одно лишь пианино Bosendorfer тянет на миллион, то почему вы не обеспечили её лечением? Почему не отвезли в больницу?

— Потому что есть порядок!— буквально заорал на него, снова развернувшись, Роман Галактионович, и его глаза сделались красными и особенно злыми.— Сколько лет было умершей?

— Девяносто два года.

— Ха, девяносто два! Так чего же ты хочешь?— от негодования на досаждающего клиента риелтор даже не заметил, как сорвался на “ты”.— Радоваться надо за родственницу! Я бы сам много дал, чтобы дожить до девяноста двух!

Алексей снова хотел возразить, однако Пектов разговаривать более не желал. Не поворачивая тыквы головы, он стал тяжёло вышагивать к выходу, и лишь возле стеклянной двери на миг задержался, чтобы ответить подскочившей к нему секретарше. Из произнесённого Пектовым Алексей понял, что риелтор сию же минуту отправляется в столицу.

“Он не доживёт до девяноста двух,— решил Алексей твёрдо и безоговорочно.— Я убью его, и постараюсь сделать это сегодня же!”

Выдержав небольшую паузу, Алексей вышел на улицу и увидел, как Пектов садится на пассажирское кресло напоминающего небольшой танк мрачного автомобиля марки “Хаммер”. Дождавшись, когда “Хаммер” вырулит со двора, он немедленно бросился к проезжей части, остановил таксиста-частника, и со словами: “Опаздываем, за ним!” — показал на зардевшие задние фонари притормозившего на светофоре риелторского внедорожника.

После того как видавшая виды обшарпанная малолитражка местного “бомбилы” выскочила, преследуя “Хаммер”, на Московский тракт, Алексей поинтересовался, сколько может стоить для таксиста эта его машина, будучи новой.

“Триста тыш,— буркнул таксист.— Ну, триста двадцать. А за триста пятьдесят можно сделать - ващще!”

Алексей быстро наклонился, расстегнул застёжку и извлёк из своей сумки четыре пачки синего цвета, перетянутые банковской лентой. Соорудив из них увесистый кирпич, он протянул его водителю:

— Здесь четыреста тысяч. Вы немедленно отдаёте мне машину, и до вечера никуда ни о чём не сообщаете!

— То што, мужик! Да я тебя щас!..

— Смотреть на дорогу и не рассуждать!— приказал Алексей, наставив на водителя взведённый пистолет.

Через несколько мгновений малолитражка остановилась, её хозяин, как ошпаренный, выскочил на улицу, и если бы Алексей не напомнил, он так бы и остался без денег. Не без труда догнав заметно ушедший вперёд “Хаммер”, Алексей прочно сел ему на хвост и принялся обдумывать, как принудить к остановке, чтобы казнить негодяя.

Желание убить конкретного человека никогда доселе не посещало Алексея. Даже в годы войны он всегда воспринимал противника в качестве обезличенной толпы и твёрдо знал, что намерен убивать не конкретных людей, а врагов в целом. Острое же и стремительное чувство мщения, овладевшее им сегодня, было либо результатом накопившейся усталости, граничащей с отчаянием, либо эмоциональной реакцией на вопиющую несправедливость, которую этот делец, прикрываясь законом и порядком, творил над беззащитными людьми. В этот момент Алексей был готов перевернуть и разорить целый мир, чтобы дать возмездию свершиться.

В пылу погони он не обратил внимание, что у него у самого на хвосте зависла элегантная тёмно-синяя иномарка, в которою сразу же после того, как он покинул офис, с необычайной для инвалида резвостью заскочил человек со стеклянным глазом, оказавшийся соглядатаем. При этом всё, что происходило на Московском тракте, живой картинкой отображалось на огромном экране в особой “ситуационной комнате”, в которой, невзирая на выходной, собрались Фуртумов, несколько заместителей и приглашённый генерал из полицейского главка.

Причина сыскного аврала состояла в том, что после того, как Алексей “засветился” при посещении дома в Кисловском переулке и затем под незаметным контролем вернулся в Коньково, за его передвижениями была установлена непрерывная круглосуточная слежка. И пока субботний электропоезд мирно мчал его из Москвы во Владимир, там уже готовилась к встрече усиленная группа наружного наблюдения. Стеклянный глаз, столь поразивший Алексея, на самом деле был накладным видеотрансмиттером, а его носителю, числившемуся секретным сотрудником, действительно жилось хорошо и отчасти весело благодаря неплохой надбавке-компенсации за внешний вид. Теперь этот самый стеклоглазый, собранный и целеустремлённый, докладывал о результатах погони непосредственно министру.

На вопрос Фуртумова о том, какими могут быть ближайшие действия “объекта” по имени Алексей (спасибо сумасшедшему генеральскому рапорту!), стеклоглазый ответил, что, на его взгляд, “объект” планирует остановить “Хаммер”, после чего намеревается застрелить предпринимателя из пистолета.

На просьбу Фуртумова “уточнить наличие оружия” стеклоглазый доложил, что наблюдал в руках у “объекта” пистолет в момент завладения автомобилем. Реверсный просмотр видеозаписи факт наличия оружия полностью подтверждал.

Фуртумов задумался. Убийство, совершённое на оживлённой трассе среди белого дня, было обречено на немедленное раскрытие, а его виновник подлежал гарантированному аресту владимирскими полицейскими по горячим следам. Геннадий Геннадьевич отлично понимал, что местные менты такой улов ни за что не отдадут и, стало быть, сорвётся весь задуманный им, Фуртумовым, хитроумный и многостадийный план оперативной игры. Предотвращать расправу путём задержания Алексея здесь же на трассе тоже в его планы не входило, поскольку в этом случае рвались последующие цепочки.

Ненадолго задумавшись, Фуртмов попросил стеклоглазого дать характеристику “человеческих качеств” преследуемого коммерсанта.

Стеклоглазый ответил, что риелтор Пектов - отпетый жулик и негодяй, зарабатывающий тем, что прикрываясь договорами “пожизненной ренты”, отбирает жильё у московских стариков. Затем он отвозит их в богадельню, сооружённую в стенах брошенной свинофермы, где очень скоро, с соблюдением всех формальностей и приличий, несчастные препровождаются на тот свет.

Фуртумов поблагодарил стеклоглазого и отключил связь. Посовещавшись вполголоса с заместителями, он затем вновь с ним связался и передал чёткое и однозначное задание: продолжать преследование “объекта” ровно двадцать пять минут, после чего “объект” необходимо “вежливо остановить” и позволить продолжить путь не ранее, чем ещё минут через пятнадцать.

Дальнейшие события, разыгравшиеся между Липной и Старыми Петушками, в состоянии сделать честь любому триллеру о гениях и злодеях автомобильных трасс. Ровно через двадцать пять минут после получения приказа автомобиль сопровождения, который на почтительном расстоянии следовал за машиной со стеклоглазым, резко ускорился, вырвался вперёд, после чего легко и даже красиво подрезал мчавшуюся на пределе сил развалюху Алексея. Из-за резкого торможения та съехала в кювет, лишь чудом избежав опрокидывания, и Алексей, целый и невредимый, однако до смерти злой, поспешил на выяснение отношений с обидчиком.

Однако обидчик не стал отпираться и немедленно признал вину за собой, сославшись, в свою очередь, на якобы подрезавшего его мотоциклиста. В ответ Алексей посетовал, что смертельно опаздывает. Тогда виновник аварии достал из багажника трос и предложил помощь с вызволением автомобиля. Вызволение удалось далеко не с первой попытки, однако спустя ровно четырнадцать минут после инцидента развалюха Алексея уже твёрдо стояла на асфальте, а спустя ещё минуту, распрощавшись с вежливым автомобилистом, Алексей вновь выжимал из неё предел скорости.

После Петушков шоссе отчего-то сделалось свободным, если не сказать пустым, и Алексей, разогнавшись раза в полтора более допустимого, понемногу обретал надежду догнать злодея. Следя за дорогой, он одновременно с придирчивостью и азартом решал, какими именно манёврами из только что полученного урока следует воспользоваться, чтобы столь же красиво и лихо сбросить ненавистный “Хаммер” в придорожный ров.

Однако ничего из задуманного делать не пришлось. Чёрный “Хаммер” со спущенными колёсами, неподвижно замерший на обочине опустевшей автострады, был более чем хорошо заметен издалека, исключая необходимость что-либо с ним предпринимать. И столь же хорошо немного впереди, над теряющейся в лесной дали дорожной лентой, были видны сверкающие на солнце лопасти набирающего высоту небольшого вертолёта - “из пижонских”, как про подобные однажды высказался Борис.

Затормозив возле “Хаммера” и выскочив из кабины, Алексей остолбенел: по пыльной траве перекатывался с кляпом во рту и с закованными в стальные браслеты руками, заломленными за спину, невредимый водитель-охранник с расстёгнутой пустой кобурой. А рядом с ним на замусоренном придорожном песке в луже тёплой и продолжающей растекаться крови лежал, раскинув руки, мёртвый риелтор. Его по-прежнему напоминающая тыкву голова была аккуратно прострелена в двух местах, а гримаса, различимая на уткнувшемся в землю лице, выражала звериный страх и изумление одновременно.

Алексея накрыла волна негодования за то, что кто-то иной сумел его опередить. Но в тот же момент события последнего часа сложились в голове в единое целое, не позволяющее надеяться на их случайность. Потому лишь ещё на секунду задержав взгляд на жалком образе того, кто совсем недавно пытался морализаторствовать на темы жизни и смерти, Алексей, неожиданно его пожалев, разрядил свой взведённый пистолет в придорожный бурьян, после чего молча вернулся за руль и, втопив акселератор в пол, как угорелый рванул с места.

Дорога, доселе словно специально кем-то перекрытая с обеих сторон, со встречного направления понемногу вновь начала наполняться машинами, да и сзади трудно было не заметить огни врубленных на полную мощность опаздывающих фар. Заприметив поворот на Орехово, он немедленно туда ушёл, и некоторое время ехал по новой дороге размеренно и спокойно.

Однако вскоре ему пришлось пережить момент неприятный и по-настоящему пугающий: тот самый вертолёт, показавшись из-за леса справа, начал маневрировать по высоте, словно намереваясь уровнять свою более высокую скорость со скоростью автомобиля Алексея. Сомнений не оставалось: те, кто находились в вертолёте, либо в открытую за ним следили, либо собирались сотворить с ним то же самое, что только что было столь демонстративно совершено над риелтором. Подумав об этом, Алексей повторно испытал чувство жалости к несчастному Пектову - ведь при всём своём негодяйстве тот даже не узнал, кем и за что конкретно был убит.

Заприметив в отдалении постройки, которые уже могли быть городом, Алексей нашёл ближайший съезд в сторону леса и увёл туда свою машину. Повернув затем в заросли кустарника, чтобы машину больше нельзя было заметить с дороги, и убедившись, что на этом месте с вертолёта будут видны только густые кроны столетних берёз, он быстрым шагом поспешил вглубь леса.

Пока всё вокруг пребывало в спокойной неизменности, он немного расслабился, чтобы оценить обстановку. Непреложным фактом являлось то, что он отныне находится под колпаком, коньковское логово засвечено, а все передвижения - контролируются. Поскольку ни мобильные телефоны, которые он постоянно менял, ни одежда или обувь, за которыми следил, не могли быть местами установки пресловутых “следящих микрочипов”, как выражался Борис, наблюдение за ним велось, скорее всего, с помощью “наружных методов”. Зловещие зрачки телекамер, установленные в городе едва ли не на каждом углу во имя пресловутой борьбы с хулиганами - вот, пожалуй, главные злодеи! А остальное - дело техники. За три часа, пока поезд катит из Москвы во Владимир, ему готовят почётный эскорт во главе со стеклоглазым, выясняют причины и обстоятельства приезда и с тщательностью стремятся предугадать дальнейшие шаги.

При этом он им лично вряд ли нужен, иначе бы его давно повязали. Им нужны его связи и, возможно, - если им в самом деле всё известно!- ключи от швейцарской кладовой. Ибо только в этом случае становится объяснимым произошедшее с Пектовым: из-за эмоционального срыва ситуация начала развиваться не по плану, и сотвори Алексей над риелтором собственную месть - арест и уголовная тюрьма немедленно бы оборвали все его планы и шаги. Вот почему те, кто за ним следит, приняли решение сыграть на опережение и сделали так, чтобы мщение свершилось без его участия. Так что ты, парень, успокойся, злодей получил по заслугам, продолжай бежать дальше, выводи нас ко всем своим тайнам и секретам… Зря, зря, однако, они так поступили. Ведь право казнить Пектова имелось только у него одного, поэтому те, что прилетали на вертолёте, действовали как убийцы и мясники. Да и напрасно они решили, что расквитавшись с Пектовым самостоятельно, Алексей непременно попадётся в руки полиции. Дураки! Уж что-что, а от этих ротазеев он бы наверняка ушёл! И от вас со всеми вашими камерами и вертолётами он, фронтовой разведчик и диверсант, тоже уйдёт непременно! Так что, господа хорошие, конца клубка вам не увидать, как прыща на затылке!

Единственное, что Алексея омрачало, было осознание весьма прискорбного факта, что охоту за ним ведут “свои”. И может быть, руководят этой охотой из тех же кабинетов, где когда-то работал Петрович и многие из друзей отца. Что же такое должно было произойти за минувшие семьдесят лет, чтобы между ними пролегла столь чудовищная и нелепая линия огня?

Пережив в субботнем лесу несколько немного нервных моментов от встречи с грибниками, Алексей решил заделаться одним из них. Всё ценное, что имелось в его сумке, он переложил в застегивающееся на молнию отделение, а в освободившееся пространство начал складывать на редкость часто попадающиеся подосиновики и боровики. Спустя каких-то полчаса сумка была забита грибами под завязку. Раздвигая траву и сушняк длинной палкой и обходя урожайные опушки, Алексей успел поделиться впечатлениями с другими собирателями лесных даров, переждал под плотными ветвями старой ели неожиданно налетевший короткий ливень, и затем начал постепенно, кругами, возвращаться к автотрассе.

Хотя вертолёта уже долгое время не было слышно, нельзя было надеяться, что поиски прекращены. Вероятнее всего, думал Алексей, заблокированы дороги, по которым можно уйти из этой зоны. Также его должны ждать на станции и автовокзале. Что ж! В таком случае он постарается, не покидая лес, обойти Орехово, а там - там будет видно!

С этим мыслями Алексей пересёк ещё один лесной участок, за которым начинала просматриваться тёмно-серая полоса асфальта с громоздкими угловатыми силуэтами, трудно различимыми сквозь заросли. Подкравшись поближе, Алексей увидел остановившуюся на противоположной стороне шоссе колонну из нескольких десятков военных грузовиков. Далеко впереди во главе колонны стояла машина военной автоинспекции, рассыпая синие блики бесшумно вращающейся мигалки.

Он вышел на дорогу в месте, где находилась как раз середина колонны. Замыкающий автомобиль сопровождения не был виден из-за поворота, а кабины грузовиков пустовали - ехавшие в них военные переговаривались и курили небольшими группами на противоположной обочине, и их почти не было видно. Со стороны асфальта стоял одинокий солдатик-часовой без оружия, однако когда по дороге кто-то проезжал, то часовой на несколько мгновений прятался за грузовиком.

План у Алексея созрел мгновенно: военную колонну досматривать не станут, стало быть, на ней можно опасную зону безопасно покинуть. Куда бы военные ни направлялась - у него появится шанс уйти, тем более что затянувшееся облаками небо темнело быстрее обычного, а темнота, как известно,- лучший друг разведчиков и диверсантов.

Дождавшись проезда очередной автофуры, которая должна была скрыть его от глаз часового, Алексей, словно ничего не ведающий грибник, поднялся на насыпь, чтобы пересечь шоссе, и спустя мгновение уже находился между армейскими грузовиками. Однако вместо того, чтобы продолжить движение в следующую половину леса, он мигом забрался в кузов и спрятался в нём.

Всё было сделано вовремя, поскольку спустя несколько мгновений из громкоговорителя, установленного на командирской машине, раздалась команда “По кабинам!” Со всех сторон послышались громкий топот, стук сапог по металлу, свиристенье запускаемых моторов, и вскоре громовой рёв последовательно принимающихся с места многотонных грузовиков возвестил, что колонна отчалила.

“Дистанция двадцать!” — донеслась сквозь шум и рёв очередная команда.

Алексей с ужасом обнаружил, что лежит в аккурат между старыми ящиками, в которых находились более чем почтенного возраста шестидюймовые артиллерийские снаряды. На полуистёртых маркировках он нашёл цифры “1938” и “1940”, а мельком замеченная табличка “Разминирование” выдавала всю военную тайну колонны - в грузовиках везли на уничтожение старые боеприпасы.

Было странно и даже фантастично находиться под охраной и защитой смертоносного груза без малого одного с ним возраста. И который теперь за негодностью и ненужностью везут на свалку. Легко вообразить, что если это - сама свалка истории, то туда же, скорее всего, пора отправляться и ему, Алексею Гурилёву, сыну советского наркома, певцу великого и до сих пор не понятого и не оценённого времени, в котором он с одинаковой страстностью мог мечтать, что будет влюбляться каждой авторитарной московской весной, а задумчивыми вечерами осени коротать разлуку в свободолюбивом Париже…

Хотя если рассуждать о свалке истории, то лучшей проверки, чем сейчас, для этого трудно представить. Малейший удар, искра - и в огненном пламени, рождённом от проснувшегося огня из прежней юности, в мгновение ока исчезнут и он, и всякая о нём память. Возможно, подумал Алексей, это был бы даже лучший результат: разом прекратится жалкая жизнь человека без прав и имени, исчезнут обиды, забудется горечь измен, растворится суета - всё, всё пройдёт, и не останется ничего, кроме торжественного и бесконечного покоя, в котором он будет вечно плыть под тёмными сводами чужих и навсегда погибших надежд. Впрочем, этому делу можно и подсобить - не испытывать на прочность проверенные военприёмкой ГАУ [Главное артиллерийское управление] советские боеприпасы, а достать из-под грибов пистолет, да и шурануть из него прямо во взрыватель!

Однако нет, это всё пустые и глупые мечты. Он будет по-прежнему лежать между смертоносными ящиками, укрывшись брезентом от камер дорожной полиции, слушать надсадный рёв моторов с треском дороги под могучими колёсами, и продолжать думать о будущем. О том будущем, которое, вопреки всему, он пытается сотворить и воплотить своими пусть не сильными, однако готовыми к борьбе руками. И на пути к которому судьба, столь щедро однажды подарившая ему новую жизнь, возможно и в очередной раз его не оставит.

Немного от этой мысли успокоившись, Алексей решил, что лучше будет испытать судьбу в момент, когда ему придётся покидать грузовик. Ведь если судьба к нему благосклонна - он сумеет сделать это незаметно. Если же нет - то его побег из сапёрной колонны будет воспринят как похищение крупнокалиберного боеприпаса, и в этом случае на его розыски бросят по тревоги целые полки, а в небо поднимут уже не пижонские, а настоящие боевые вертолёты, с пулемётами и автоматическими пушками на борту…

И судьба в очередной раз Алексею благоволила. Когда за несколько километров до Воскресенска колонна начала торможение, и его грузовик стал съезжать на обочину, поднимая плотное облако пыли, он воспользовался образовавшейся завесой, спрыгнул с борта и растворился в посадке. Отойдя вглубь на безопасное расстояние, он сориентировался по звуку поезда и вскоре вышел к дачной станции с названием Трофимово. Несмотря на поздний час, на Москву ещё уходили две электрички, и одна из них вскоре мчала Алексея в столицу.

Обнаружив в вагонах нечто напоминающее видеоконтроль - будь он неладен!- Алексей двинулся по составу, нашёл вагон с неработающим освещением и всю дорогу в нём просидел, склонившись к окну и прижав лицо к краю рамы, изображая спящего. Когда же поезд стал приближаться к “Москве-Казанской”, то он предпочёл не рисковать и сошёл чуть раньше, на станции Перово.

Спустившись вместе с немногочисленными пассажирами с платформы, он сразу же отвернул в направлении слабоосвещённого пешего прохода через пути, за которыми раскинулась обширная грузовая станция. Соваться на её охраняемую и отлично освещённую территорию не стоило. Алексей решил присмотреться к местам потемнее - и вскоре обнаружил возле путей небольшую металлическую будку с незапертой дверью.

В будке страшно пахло креозотом и хранился какой-то скарб для ремонтных работ. Поскольку ни ночью, ни в наступающее воскресный день никакого ремонта не предвиделось, Алексей затворил изнутри дверь с помощью найденного куска проволоки, расчистил лежанку, соорудил импровизированное изголовье из покрытых ветошью тормозных колодок - и ни секунды не задумываясь о ночных опасностях и предстоящем дне, уснул крепким и спокойным сном.

Алексей сделал внутреннюю установку проснуться в шесть, и со вполне объяснимой получасовой погрешностью эта установка его не подвела. Несколько минут он лежал, не вставая, наслаждаясь утренней тишиной и узким цвета сочной охры лучом солнечного света, пробившимся через припотолочную щель. Из открытых дверей ранней электрички, остановившейся на платформе, было слышно, как объявляют название следующей станции. Алексей вспомнил, что своём письме незабвенная Анжелика Сергеевна писала, что в годы гражданской войны её отец скрывался в районе Чухлинки, то есть в этих самых местах, и здесь же она сама когда-то появилась на свет…

Около семи он покинул своё убежище, расположенное на ухоженной и вычищенной железнодорожной территории. Всё пространство кругом было сплошь устлано тёмно-коричневой щебёночной отсыпкой, через обильный слой которой не могла пробиться никакая трава, и поэтому уходящий вдаль безжизненный ландшафт производил впечатление вечного порядка. Вдалеке двое рабочих медленно двигались вдоль путей, в руках одного было ведро, а другой, изредка наклоняясь, аккуратно подбирал с земли редкие клочки мусора, слетевшего с поездов.

Пересекая быстрым шагом каменный дол, Алексей неожиданно для себя проникся уважением к людям, которые трудятся здесь: ведь сохранение чистоты, напоминающей лунную пустыню,- один из немногих способов, имеющихся у этих скромных и задавленных жизнью работяг, чтобы заставить окружающих уважать себя и свой нелёгкий труд. Но столь же и понятно, что из миллионов праздных пассажиров, проносящихся здесь в дачных и скорых поездах, о последнем мало кто задумывается. Посему этот лунный железнодорожный ландшафт - их мир, негласно обихоженный и отделённый от мира остального, находиться в котором этим небогатым труженикам, безусловно, куда проще и приятнее, чем выходить в яркий и многоязычный город, распахивающийся за ближайшим забором.

И правда, выбраться в город, преодолев забор из гофрированного металлического листа, тянущийся вдоль путей едва ли не до горизонта, оказалось делом непростым. Алексея выручила твёрдая убеждённость, что чем забор длиннее, тем больше шансов обнаружить в нём проход. Метров через восемьсот он увидел, что один из листов слегка отогнут, потянул за край - и через пару секунд находился уже в Кусковском парке.

Утренний парк был безлюден, прекрасен и свеж. Немного поплутав по дорожкам и убедившись, что никого поблизости нет, Алексей извлёк со дна сумки специально приобретённый “на особый случай” мобильный телефон, который был не только оформлен на постороннее лицо, но и не разу не слышал его голоса. Набрав домашний номер Елизаветы Валерьяновны, боевой подруги Петровича, через которую они условились поддерживать связь в критических ситуациях, он извинился за ранний звонок и попросил передать Борису просьбу о встрече в “в районе пруда в южной части Измайловского леса”.

Старушку не надо было обучать конспирации. Более по телефонным проводам не прозвучало ни единого слова. Её правнук-диггер, примчавшись на скутере на Патриаршьи, транслировал Борису просьбу Алексея заговорщическим шёпотом на пустынной лестничной площадке.

Алексей тем временем немного погулял в Кусково, затем, избегая появляться на людных станциях, перешёл в пустынном месте рельсовые пути нижегородской дороги, и уклоняясь от стобов и мачт, на которых могли быть спрятаны камеры, стал задворками пересекать зелёные кварталы Перово. По дороге он экспроприировал оставленные каким-то растяпой-дворником оранжевый жилет и бейсболку с широким козырьком, закрывающим пол-лица, и подобное облачение позволило ему двигаться смелее.

Перейдя через шоссе Энтузиастов и углубившись в Измайловский парк, он спрятал свой дворницкий камуфляж и снова превратился в праздного гуляку, проводящего на природе законный выходной. Правда, вскоре, немного подумав, он решил принять образ любителя грибной охоты, более естественный для человека с большой сумкой. Набранные под Орехово боровики он оставил на месте ночлега, нанизав на проволоку и вывесив сушиться на солнце в качестве вознаграждения железнодорожникам за приют,- однако нескольких минут оказалось достаточно, чтобы свежие и ароматные измайловские подберёзовики вернули ему образ заядлого грибника.

Прогуливаясь по аллеям и тропинкам Измайловского парка в ожидании встречи, Алексей вспомнил, что до сих пор не удосужился проверить, какую запись оставил Кубенской под крышкой своих часов, и оставил ли он её вообще. На уединённой поляне, ярко освещённой солнцем, он присел на ствол поваленной берёзы, снял часы, вытащил ремешок и с помощью пистолетной протирки, с силою надавив, провернул посаженную на байонетную резьбу заднюю крышку.

Аккуратно сняв крышку и осмотрев её внутреннюю сторону, Алексей с первого взгляда ничего не обнаружил. И лишь протерев пальцем осевший почти за столетие тёмный налёт, он разглядел тончайшую вязь из едва различимых крошечных буковок, нанесённых филигранным инструментом гравёра. Чтобы прочесть надпись, требовалось увеличительное стекло. Однако в первом приближении можно было разобрать, что надпись выполнена на латыни и содержит некое изречение, напоминающее библейское, начальными словами которого были “Ego sitienti dabo…”

“Vidi servos in equis… [Видел я рабов на конях… (лат.)]” — немедленно вспомнил Алексей начало пароля первого счёта, и сразу же понял, что стилевое сходство может означать лишь одно - на крышке часов записан пароль от его второй части.

“Тогда первый пароль, вероятнее всего, у Кубенского мог был записан на серебряном портсигаре,— немедленно пронеслась мысль, устанавливающая ясность.— Этот портсигар вынесли из квартиры юной Анжелики под видом грабителей то ли чекисты, то ли люди, подосланные адвокатом Первомайским, предателем и английским шпионом,- ведь если разговор Рейхана с Раковским в Орловской тюрьме был действительно записан и доставлен на Лубянку, то нашего несчастного романтика, застрявшего у немцев, московские кураторы просто обязаны были опередить… Впрочем, поскольку после войны попыток доступа к счёту не предпринималось, портсигар, скорее всего, был обычной безделушкой, и комнату грабили зря. Первый код, видимо, просочился от другого доверенного Второвым человека через Гужона, Крым и эмигрантский Константинополь. А вот часы, часы… Как же долго они дожидались этой минуты!”

Алексей закрыл часовой механизм, вернул на место ремешок и снова одел на руку. И неожиданно понял, что не испытывает ни малейшего волнения от только что свершившегося потрясающего открытия. Открытия, за которым, собственно, он шёл целых семь десятков лет, за которым охотились, страдали и умирали сотни людей и которое, по идее, должно было означать величайшую из побед. А если верить записям из дневника Фатова - то ещё имевшего силу остановить войну, кардинально поменять ход истории… И вот теперь, обретённое и разбуженное, оно дремало на его запястье, слышало его живой пульс и было готово, следуя его воли, ожить и ворваться в современность, круша установления и меняя миропорядок, низвергая правителей и возвеличивая кротких… Несколько крошечных строчек, продавленных стальным штихелем, могли нести в себе заряд, сопоставимый с любыми мировыми арсеналами. Алексей прекрасно всё это понимал и в то же самое время нисколько не волновался, не переживал и не стремился хоть на полшага ускорить ход событий.

В это тихое тёплое утро под августовским солнцем, которое нехотя, словно в полсилы, всё никак не решалось завершить борьбу с туманной дымкой, пеленающей землю от травы до лесных верхушек, Алексей окончательно осознал, что отныне он не вполне принадлежит себе. А может быть - и не принадлежит вовсе.

…В районе полудня разлучённые искатели сокровищ наконец нашли друг друга - до этого успев не один раз разминуться на дорожках между несколькими измайловскими прудами. Мария выглядела смертельно уставшей, а Борис - перепуганным до смерти.

— Как я рада, что с тобой всё в порядке!— сразу же выпалила Мария, целуя Алексея.— Где ты пропадал, почему не предупредил?

— Я же оставлял записку в Коньково!

— Мы туда не заезжали,— мрачно ответил Борис. И чуть помолчав, добавил: “Наверное, и правильно, что не заезжали. За тобой постоянно следят!”

— Я знаю,— сказал Алексей, усмехнувшись.— Вчера даже вертолёт прилетал. Интересно - кому это я так нужен?

Борис быстрым шёпотом сообщил, что разговаривал с некоторыми из своих знакомых, “связанными с Лубянкой”, однако те в голос подтвердили, что не имеют к происходящему никакого отношения.

Алексей рассмеялся и ответил, что можно было даже не спрашивать - в подобных вещах не принято признаваться, да и проводятся они обычно не “сообща”, а узкими спецгруппами, в которых полной картиной не владеет никто.

Однако Борис стоял на своём:

— Я же про другое с ними говорил! О том, что методы работы - не совсем лубянские. Я сам не знаю, в чём заключаются “лубянские”, однако меня заверили, что если бы это были люди оттуда, то они работали бы по-другому.

— Дай-то Бог!— пожелала Мария.— Но кто тогда может за всем этим кошмаром стоять?

— Да кто угодно!— буркнул Борис, снова помрачнев.— Какая-нибудь особая новомодная спецслужба, о существовании которой мы даже можем не догадываться. Или - служба безопасности крупного банка. Или даже частная военная компания - сегодня такие на пике моды. А может быть и так, что решение о “разработке” принял некий закрытый междусобойчик олигархов и коррумпированных силовиков. И тогда последние, нарисовав фиктивно-оперативные дела, для выполнения этой проплаченной жуликами задачи понемногу и втихую пользуются ресурсами своих ведомств. Почему бы и нет?

— Да, но тогда, в последнем случае, за розысками могут стоять и иностранцы,— заметил Алексей.

— Могут! Только что с того? Наши, не наши - одинаково тошно! Факт в том, что теперь мы все в опасности! А ты, Алексей,- в опасности смертельной!

— …Просто хочу утешить себя надеждой, что моя страна здесь ни при чём. Хотя понимаю: мысль глупая. Но уж - какая есть!

— Ладно, мысль пусть не глупая, но несвоевременная. Какая разница, кто тебя заказал, если в любой момент могут защёлкнуть браслеты и отправить в застенок! Мы-то с Машкой ещё выпутаемся, нас хрен без шума запрёшь, да и предъявить нам нечего, а вот с тобой всё может обернуться гораздо хуже. Ты ведь не просто вне закона, но и вне времени. И если для нас ты есть, и есть без всяких вопросов, то для них - тебя не существует, ибо из сорок второго года не возвращаются! И даже если ты чудом кого-то из своих палачей в том убедишь - они всё равно пальцем о палец не ударят, чтобы тебе помочь, иначе сразу же прослывут психами. Поэтому будешь сидеть вечно, как граф Монтекристо.

— Борь, ну не надо же так!— взмолилась Мария.

— А что - не надо? Я же правду говорю! Всё так и будет, если мы станем продолжать “бла-бла”… Надо Алексея спасать, и спасать немедленно. Поэтому, Лёш, слушай, у меня конкретный план. Сейчас мы гуляем по парку, чтобы убедиться, что за нами не следят, потом тебя переодеваем, маскируем - не знаю как, но что-нибудь придумаем, - далее берём тачку и едем на дачу к Гутману в Загорянку. Навезём туда книг, пива, навезём всего, что надо на месяц или два, и ты там спокойно живёшь, как Ленин в Разливе. За это время я делаю тебе иностранный паспорт на совершенно другое имя. Мне обещали черногорский с открытой российской визой. Мы нарисуем в нём штамп на выезд из России, но по базам твой выезд не пройдёт - поэтому переправим тебя на Украину в обход погранконтроля, там в Луганске есть один малый, с ним договорятся, он тебе проставит подлинные украинские штампы, с которыми ты спокойно улетишь в Югославию. Мы тебя там встретим, сразу отвезём к Соловьёву - он недавно завёл в Черногории домик у моря, я с ним уже договорился. Обустроимся - и сразу займёмся твоей окончательной легализацией. Денег, как известно, у нас немерено, и времени будет вагон. Приобретём понемногу жильё, купим вид на жительство - можно в Швейцарии, а можно и поближе - в Прибалтике, скажем, если ностальгия начнёт мучить,- и всё! Ты сможешь нормально жить и делать добрые дела.

— А как же ты?— обратился Алексей к Марии.

— Всё будет хорошо, Лёш. Смотри - Штурман договорился, что осенью мне дадут пробную партию в Ла Скала. С европейским видом на жительство ты сможешь прилететь ко мне в любой город Европы. Будем жить с тобой вместе в Милане, а захотим - бросим всё и уедем, куда глаза глядят! Давай в Париж, ты же так мечтал там побывать! Или на острова. Или совершим кругосветное путешествие… Лёша, Лёша! У нас же всё будет хорошо! Очень хорошо будет, я теперь это твёрдо знаю!

— Ты предлагаешь жить на деньги, которые даже царь не забрал себе, а оставил народу?— вместо ожидаемых слов согласия вдруг спросил Алексей.

— Да нет же! У меня только от одного театра будет содержание под двадцать тысяч евро в месяц, плюс концентры, плюс реклама! На эти деньги и станем жить. А на те миллиарды, что у тебя - гляди: во-первых, тебе надо создать нормальные условия для жизни: купить дом, машину, открыть овердрафт на любые личные расходы и всё такое прочее, потому что ты не просто это заслужил, но ты ещё и хранитель, а труд хранителя должен вознаграждаться! А во-вторых - давай как мы говорили: сделаем фонд, будем через этот наш фонд помогать России, русским детям, музыкантам, учёным, ветеранам, да мало ли что ещё станем хорошего творить - ведь там денег на всех хватит! И совершим великое дело, и завет царя выполним - вернём его богатства стране и народу!

— И Сорос со своим фондом сдохнет от зависти и бессилия!— с довольной интонацией в голосе поспешил завершить мысль сестры Борис.

— Может быть,— ответил Алексей, безучастно рассматривая вылезший из дёрна сосновый корень у себя под ногами.

Затем, словно о чём-то вспомнив, он перевёл взгляд с земли к неподвижно застывшим в прозрачной высоте вершинам деревьев:

— Я совсем забыл вам сказать,— продолжил он спокойно и тихо, отчего-то выговаривая слово “вам” с особым напором,— я забыл вам сказать, что мне удалось выяснить, кому звонил Рейхан. Это пожилая женщина, коренная москвичка, она скончалась во владимирской богадельне ровно неделю назад. Но из письма, которое она оставила, я узнал пароль от второй части, от самого Большого счёта. Так что всё, тайн больше нет. Остаётся только получить содержимое.

— Невероятно!— Борис от изумления и восторга чуть не подпрыгнул.— Ты сумел это сделать?! Ты же гений, ты гений, Алексей! Видишь, Маш,— продолжил он, обращаясь к сестре,— а ты говорила, что мы зря убили целый месяц под Ржевом! Теперь видишь, что не зря! Алексей - ты же просто… у меня просто нет слов! Слушай, так вот где ты был - во Владимире! А вчера по новостям говорили, что под Владимиром какого-то риелтора грохнули, который выселял московских старушек на свиноферму - твоя, что ли, работа? Просто класс!

— Я с этим риелтором общался и действительно хотел его застрелить, однако меня опередили.

— Кто опередил?

— Долгая история. Но во всяком случае знайте - на мне его крови нет, это правда. Похоже, мой грех взяли те, что мечтают меня заполучить. Они остановили его машину, загодя перекрыв движение по шоссе, прикончили и улетели на “пижонском” вертолёте. Но к нашим делам этот риелтор не имел ни малейшего отношения. Пароль, как выяснилось, был записан в часах, которые ещё в первый день нашего возвращения забрал для меня на базаре Петрович… Правда, эти часы я определённо где-то видел до войны… Стоп! Похоже, я вспомнаю, где… Однажды в метро с Еленой, моей невестой, мы разминулись с молодым человеком, которого Елена назвала женихом подруги, когда-то познакомившей нас… Этот парень куда-то страшно спешил, вскочил в вагон и оттуда жестами пытался объяснить, куда он едет, чтобы мы его нашли,- и в тот момент я увидел на его руке эти часы и запомнил их. Если б не война, мы бы наверняка подружились, поскольку судьба сводила нас неумолимо… И как же я раньше не догадался, что меня отправили на розыски именно потому, что я должен был знать Рейхана, а Рейхан - помнить меня?! Неужели об этом тоже - кому надо - было известно?.. Как же тогда всё дьявольски изощрённо продумано!

— О чём ты, Лёша?— почти ничего не понимая, попытался осадить этот поток самопризнаний Борис.

— Ни о чём, всё в порядке! Анжелика тогда тоже, выходит, не просто так подошла ко мне, когда я прогуливался по Тверскому,- ведь память, связанная с близким человеком, сильнее любой другой… Ну а потом, когда увидела у меня знакомые часы,- взаправду решила, что я - потомок или какой-нибудь родственник её жениха, и стала ждать, что я повторно загляну на огонёк. А когда её выселили - написала письмо. Всё. Всё теперь ясно, все вопросы закрыты.

— Слава Богу,— сказала Мария, до этого слушавшая Алексея с неослабевающим вниманием.— Хотя я ничего и не поняла, но рада, что всё разрешилось. То есть второй код теперь у нас?

— Да, у нас.

— Потрясающе!— в очередной раз воскликнул Борис.

— Лёша, я ведь знала, я верила, что ты сумеешь, что ты найдёшь!— с этими словами Мария обняла его и поцеловала в щёку.— Я знала, я верила! Какой же ты молодец! А вдруг - вдруг ты ошибся? Или ты не мог ошибиться?

— Нет, ошибки быть не может,— ответил Алексей.— Такое количество событий и невероятных встреч не могло произойти по чистому везению. И что самое главное - тайна царского счёта сберегалась в очень узком круге людей, к которому, стало быть, я тоже оказался причастен ещё до войны. Так что и никакой случайности нет.

— Тогда что же дальше?— поинтересовался Борис.

— Как что дальше?— Мария поспешила упредить ответ Алексея.— Надо делать всё, как ты говорил! Прятать Лёшу в Загорянке и тайно вывозить в Европу. В Швейцарии мы встретимся - и о’кей. Создадим фонд, привлечём лучшие умы, чтобы решили, как лучше эти огромные деньги потратить для России во благо - образование, экономика, автодороги, да мало ли что ещё! Мы сделаем великое дело! Просто кошмар, какое великое!

— Маша права,— поддержал сестру Борис.— Сейчас главное - тебя спрятать. И молчать, конечно же. Ведь если те, что тебя разыскивают, узнают, чем ты на самом деле обладаешь,- нам всем несдобровать.

— А разве у нас есть вертолёт?— неожиданно спросил Алексей.

— Нет, конечно. А к чему ты об этом?

— К тому, что надёжно укрыться от тех, у кого имеются вертолёты и невесть что ещё,- пропащее дело. Всё равно найдут. Найдут по дыханию, по стуку сердца…

— Ну, если так рассуждать,— обиделся Борис,— то надо всё бросить и идти сдаваться. Но грош нам тогда цена!

— Я не намерен сдаваться,— спокойно и неторопливо отвечал Алексей.— Но и прятаться - последнее дело. Есть только один путь - отправляться в Швейцарию сегодня же. Всё, что мне необходимо, у меня с собой, и я сегодня же отправлюсь в дорогу. Времени мало, ждать нельзя.

Борис картинно схватился ладонью за голову:

— Но это безумие! Тебя схватят в первом же аэропорту!

— Именно поэтому я отправлюсь по земле. Доберусь до Украины, перейду границу и двинусь на Запад.

— Не выйдет! Твои документы засвечены!

— Я в курсе, однако не на всех границах об этом знают. По меньшей мере по по пути на Украину я не намерен свои документы кому-либо показывать. Да и не волнуйтесь вы так сильно обо мне - ведь меня тоже кое-чему успели обучить.

— Разумеется, но сегодня - совсем другие методы слежки и контроля, ты даже не можешь себе представить!— не унимался Борис.

— Возможно,— улыбнулся Алексей.— Но гораздо страшнее опоздать. Я уже опоздал на неделю, чтобы переговорить с родной дочерью человека, которому, как я теперь ясно понимаю, после революции Второв доверил все самые главные тайны. Время убыстряется, и если от него оторваться, то всё пойдёт прахом. Поэтому я уезжаю, и уезжаю немедленно.

— Это самоубийство!— покачал головой Борис.

— Лёша, Лёшенька!— воскликнула Мария, подойдя к нему вплотную и полуобняв за плечи.— Боря прав. Не торопись, останься! Останься хотя бы ради меня! Ты же знаешь, как много ты для меня значишь! Я прошу тебя, умоляю - не уезжай! Останься! Ведь если с тобой что-то случится, то я не вынесу…

Алексей молча слушал эти взволнованные слова, но не имел ни возможности, ни желания что-либо произнести в утешение. Мария почувствовала это, и её глаза, ещё совсем недавно по-обычному весёлые и озорные, вдруг подёрнулись влагой.

— Маша, не надо ни о чём просить,— ответил он тогда.— Просто есть два мира: маленький наш, в котором мы жаждем себе покоя и счастья, и мир другой - огромный, объемлющий и превосходящий собою все без исключения эти узелки уюта. Ты знаешь, что я всегда мечтал о счастье с тобой и готов был за него драться и страдать. Но теперь что-то произошло, и я принадлежу другому миру. Я ясно вижу, что именно теперь я должен сделать, и если отступлюсь - то всё в моей жизни сразу же потеряет смысл.

— Но ты же любишь меня?

— Да, конечно. Я тебя люблю. Но в то же время есть нечто, ради чего я живу и во имя чего я вернулся из небытия. Прости, но в настоящий момент я не могу остановиться или изменить дорогу.

Он поднял свой взгляд к верхушкам деревьев, которые бесшумно покачивались под тихим дуновением невидимого ветра. Небесная лазурь запоздало пробивалась сквозь влажную дымку, которая местами таяла под лучами неяркого солнца, однако, словно не желая забирать с земли свою сокровенную пелену, продолжала цепляться за стволы и ветви, подпирающие небо. В дремотный покой влажного леса лишь изредка врывались далёкие детские голоса и автомобильный гул.

— Прости, если своим решением я причиняю тебе боль и заставляю переживать,— продолжил Алексей, не поворачивая лица и не опуская глаз, точно заприметил в высоте что-то необычное и важное, и теперь не хотел отпускать.— Я просто должен, должен дойти до конца. И лишь когда дойду - тогда жизнь, возможно, сделается прежней, и я смогу её вновь принять.

Произнеся эти слова, Алексей наконец повернулся к Марии. Трудно сказать, что нового увидала она в его возвратившемся взгляде, что изменилось в чертах лица Алексея - однако её губы внезапно задрожали, по щекам пробежала взволнованная дрожь, а глаза вспыхнули огнём.

— Я не хочу жизни другой, я не хочу ничего завтра и послезавтра, я хочу жить сейчас! Сейчас, и точка!— закричала она.— А ты - ты бессердечный, жестокий, злой человек! Зачем же ты меня сам позвал? Зачем внушил мне надежду? Я знаю - ты понимаешь, что ты скоро погибнешь, неизбежно погибнешь, и поэтому ты хочешь, чтобы я безутешно оплакивала тебя до скончания века! Так знай же, знай - я не буду плакать над тобой, потому что нельзя оплакивать глупость и чёрствость! Пойдём отсюда, Борис!

Прокричав последние слова, Мария, словно сама ими же ошеломлённая, на короткое время застыла, беспомощно опустив руки. Несколько первых жёлтых листьев, подхваченных с длинной берёзовой ветви тёплым ветерком, медленно кружа и покачиваясь, проплыли перед ней.

Потом, словно опомнившись, она метнулась, вцепилась в локоть брата и с силой попыталась его развернуть.

— Алексей… ну как же так?— растерянным голосом обратился к товарищу Борис.— Она ведь у меня сумасшедшая. Если вдруг решила - то и вправду уйдёт! Ну скажи же хоть что-нибудь…

— Сожалею, мне нечего сказать,— ответил Алексей.— Видимо, чему быть - того не миновать.

— И ты даже не желаешь заявить на прощание, что ты по-прежнему меня любишь?— с уже нескрываемым негодованием крикнула, полуобернувшись, Мария.

— Маша, я всё тебе сказал,— спокойно и серьёзно ответил Алексей.

— Ну, тогда спасибо! Спасибо за всё!

Борис ещё хотел, видимо, вернуться к разговору, но Мария более не позволила ему этого сделать. Освободив свою руку, она быстрым шагом зашагала прочь, вынуждая брата последовать за ней.

Алексей некоторое время продолжал глядеть на опустевшую тропинку, теряющуюся в тёмных зарослях подлеска, после чего, щурясь от изливающегося сверху непривычно яркого света, вновь поднял взор - и сразу же вскрикнул, пропуская сквозь ресницы жгучий и ослепляющий солнечный поток.

Эта секундная боль буквально стёрла и испепелила пульсирующим белым огнём все его прежние чувства, оставляя одно лишь желание дойти, доползти, достичь невыразимой, невозможной и фантастической развязки. Развязки, к которой склонялись жизненные пути всех тех, кто оказался причастным к судьбоносному фонду, когда-то по воле последнего русского царя учреждённого первым и последним “русским Рокфеллером”… И в оправдание чьих ошибок и искалеченных судеб теперь он и только он должен и обязан, чего бы ему это ни стоило, добраться до тайника, разбить замок и предъявить свету его содержимое.

Неважно, что именно окажется внутри, позволит ли спрятанное в тайнике сокровище облагодетельствовать Россию, спасти мир или, быть может, наоборот, оно выплеснет в мир очередной вал несчастий - это вопрос уже не его. Пусть Борис над ним поработает, если захочет,- это всё лучше, чем вынашивать дурацкие идеи о новой революции. На его же, Алексея, век досталось и революций, и войн, и триумфа неубиваемой буржуазной мечты. Путь отныне ясен и определён, и не пристало ему бежать его неизбежности. Всё получится, всё состоится, он дойдёт, он доползёт до цели!

Воцарившаяся в душе удивительная лёгкость, казалось, возвращала Алексея в состояние светлого и радостного пробуждения, которое когда-то посетило его в апрельском лесу. Только теперь оно было утяжелено сухим остатком пережитого и несильной, но по-прежнему живой болью от потерь. К счастью, эта боль не угнетала, не порождала отчаянья или страсти реванша. Самочувствие души оставалось светлым и задумчивым, как тонкая дымка на небе с проступающим сквозь бодрую сосредоточенность природы дыханием близкой осени.

Погруженный в подобные мысли, Алексей обошёл пруд, затем непроизвольно остановился, чтобы оглянуться назад, и удостоверившись, что никто не вернулся, спокойным шагом направился к аллее, ведущей из притихшего леса в направлении, откуда доносились звуки города.

*

Остановив на шоссе Энтузиастов таксиста-частника, Алексей велел отвезти его в Сыромятники, откуда фабричными задворками, свободными от стеклянных глаз видеокамер, отправился к путям Курского вокзала. Сориентировавшись по обстановке, он укрылся за забором и стал дожидаться отправления украинского поезда, следующего на Мариуполь. Едва состав тронулся, он в мгновение ока переметнулся на перрон и заскочил в не успевшую закрыться дверь вагона.

Вначале две тётушки-проводницы из Донбасса наотрез отказывались разрешить ему остаться, крича наперебой, что на границе его обязательно “ссадят”,- однако услыхав, что он сам сойдёт перед границей, сразу успокоились, а получив ещё и деньги - подобрели, пустили в свободное купе, напоили чаем, а ближе к вечеру - принесли из вагона-ресторана вполне сносный ужин.

Глубокой ночью Алексей сошёл в Белгороде. Чтобы не привлечь внимания, он поспешил сразу же покинуть территорию вокзала и провёл остаток ночи в одной из близлежащих рощ - месте скрытном, но не самом приятном из-за шатающихся поблизости пьяных бродяг. Выспаться не удалось. Дождавшись утреннего оживления, Алексей покинул укрытие, поймал машину и попросил отвезти его в одну из деревень, находящихся вблизи линии границы.

Отлично понимая, что в подобных местах каждый второй жилец может являться информатором пограничников, Алексей некоторое время, шатаясь по центру посёлка и выспрашивая про несуществующего знакомого, придирчиво подыскивал кандидата в проводники на украинскую территорию.

Ему повезло - возле сельпо он напал на одного ханурика, оказавшегося профессиональным контрабандистом. Ремеслом ханурика служила переправка через кордон под видом прицепной молочной бочки дешёвого украинского спирта. Как раз утром он доставил очередной груз, и теперь собирался обратно.

За десять тысяч рублей контрабандист с малоуместным в подобных делах комфортом в кабине старенькой “Нивы” без номеров, волокущей на прицепе грохочущую порожнюю бочку, не просто решительно и споро “перекинулся” на украинскую территорию по высохшему руслу безымянного ручья, надёжно скрытого от случайных взоров густыми зарослями,- но и доставил Алексея до вполне оживлённой дороги километрах в двадцати от кордона.

Недолго поголосовав на обочине, Алексей договорился с водителем попутной фуры, что тот подкинет его до Полтавы, и тотчас же вскарабкался в просторную, но страшно грязную и насквозь провонявшую потом и маслом кабину грузовика. Таким образом, первый и самый, должно быть, сложный этап пути остался позади.

Хотя Алексей пообещал водителю за поездку сто долларов, приработок для того был делом второстепенным. Он сразу же распознал в попутчике согласного слушателя и в полной мере дал выход своей словоохотливости. Совершенно не обращая внимания на доброжелательные реплики Алексея, а спустя короткое время - и на полное прекращение таковых, водитель развернул перед ним эпопею историй и злоключений, достойную пера бытописателя. Заболтавшись, он перешёл на откровенный суржик, хотя начал с утверждения, что является человеком чисто русским, родившимся под Черниговом и по молодости мечтавшим стать полярным лётчиком. После распада единой страны ему действительно удалось какое-то время поработать на полярных “объэктах Газпрома”, однако вскоре он был вынужден оттуда уволиться, поскольку “не миг погодитися с политикою тверезисти”.

“Да, брат,— констатировал Алексей очевидное,— как ни крути, лишили тебя густых северных харчей за перебор. Ну так ведь в том и нет особого греха!”

“Ни на свято, ни на день народження заборонено наливати - срам и ганьба!” — спокойно и даже без уместного в подобных случаях напускного возмущения продолжал исповедовать свои мытарства водитель, тарабаня растрескавшимися узловатыми пальцами по баранке. Из сообщённых им деталей биографии выходило, что лет ему было не более сорока пяти, однако выглядел он на все шестьдесят. Когда-то роскошные, густые и, должно быть, не один год сводившие с ума черниговских девок его чёрные кудри не поседели, как обычно бывает, а сделались редкими, грязно-серыми и закрученными в неопрятные рваные кольца. Лицо было изъедено морщинами, а сквозь постоянно прищуренные веки блестели смоляного цвета бесконечно утомлённые глаза. Алексею несколько раз удалось поймать на себе их взгляд, и он понял, что эти глаза отныне не желают видеть ничего, кроме предсказуемого однообразия убегающей под капот дороги. Если бы машина могла продолжать движение без заправок и остановок, то он, наверное, был бы согласен и рад провести за баранкой целую вечность. Ну а завязавшийся со случайным попутчиком монолог создавал иллюзию таковой.

Водитель, словно уловив эту невысказанную мысль и внутренне с ней соглашаясь, продолжал долгое повествование о своих мытарствах на многочисленных стройках Урала и Подмосковья, в Италии и Германии, демонстрируя незаурядную память на имена всех “начальникив та заступникив”, “друзив-заробитчан” и даже “погоди”. Возможно, долгие и подробные воспоминания о прежних трудовых буднях, из которых сплеталась ткань его незатейливой жизни, служили ему своего рода утешением, поскольку несколько лет назад, вернувшись из Польши, он обнаружил себя разведённым, родительский дом на станции Щорс - проданным, а вчерашнюю жену - укатившей на Волынь вместе “з усим майно [со всем имуществом (укр.)]” и сыном-дошкольником впридачу. Оставшись без семьи и крова, незадачливый строитель долго мыкался, пока не устроился помощником в контору одного “підприэмца [предпринимателя (укр.)] из Харькiва”. Пидприэмец занимался тем, возил “на Росiю” украинские сыр и творожный полуфабрикат, стремился экономить на всём, и оттого вскорости принял решение отказаться от услуг транспортной фирмы, хозяин которой “хотів взяти зайвого [хотел взять лишнего (укр.)]”. Вместо этого пидприэмец оформил “у лiзинг”допотопную фуру и купил для своего помощника грузовые права. С ними тот и обрёл “впевненість і спокій [уверенность и покой (укр.)]”, изъездил под “мільйон кілометрів” и продолжает назло своей незадачливой судьбе “робить скромний та добропорядний бизнес”.

Алексей попросил дать ему сойти на южной окраине Полтавы. Он тёпло и искренне попрощался с этим прокопчённым и иссохшим от бесконечных трудов странником. Оставшись со своей работой один на один и оказавшись в положении, когда только от неё одной он мог получать примирение с жизнью и внутренний покой, водитель запомнился Алексею человеком без дома, без родины и, как оказалось, даже без имени, поскольку за почти четырёхчасовым разговором он забыл или не счёл нужным назвать себя. Алексей с грустью подумал, что в последнем тоже может иметься свой смысл, и пожелал этому saint pХlerin [святому пилигриму (фр.)] удачи как можно более долгой.

И сразу же переключившись с ушедшего на предстоящее, по-походному поправив сумку на плече, поспешил выступить на ловлю новой попутки в западном направлении.

Его согласился подвезти до Кировограда - в котором Алексей распознал бывший Елизаветград-Зиновьевск - пожилой водитель небольшого и юркого продуктового грузовичка. В отличие от предыдущего шофёра, этот оказался сосредоточенным и немногословным. Однако хорошо поставленная и чёткая речь выдавала в нём человека, в своей прежней жизни успевшего побывать пусть небольшим, но всё же руководителем - хотя бы мастером в цеху или начальником забоя.

Старомодно ощущая за собой пассажирскую обязанность занимать согласившегося подвезти хоть какой-нибудь беседой, Алексей понемногу его разговорил - и узнал о постигшем семью водителя страшном горе: несколько лет назад трое молодых подонков изнасиловали, изувечили и бросили умирать его единственную дочь. Спустя несколько дней девушка скончалась в мучениях и при полном сознании. Подробности этой трагедии, сообщённые ненароком, были столь ужасны, что о них невозможно писать. Мать девочки, не в силах вынести свалившегося горя, тронулась умом и сейчас лежит парализованной под приглядом двух старух. Ну а он, словно одинокий голодный волк, вынужден рыскать и работать, чтобы жить, поскольку отныне имеет перед собой лишь единственную цель - дождаться возвращения из тюрьмы негодяев, дабы собственноручно вспороть им животы и бросить умирать в лесу, как когда-то они оставили умирать его несчастного ребёнка.

Потрясённый услышанным, Алексей долго не решался ответить, а после затянувшегося молчания - не нашёл ничего лучшего, как достать со дна сумки пистолет с предложением забрать его: “Возьмите, может пригодится…”. Водитель поблагодарил, но отказался от подарка, заявив, что “пули им мало” и что он согласен на любые муки ада в обмен на возможность собственноручно растерзать плоть негодяев “самим лютым чином”.

В ответ Алексей сказал, что в таком случае он хотел бы от этого оружия избавиться в подходящем месте. Водитель понимающе кивнул, и когда они проезжали по мосту через Днепр, то притормозил на несколько секунд, чтобы Алексей смог выбросить завернутый в пакет ствол в тёмные молчаливые воды. А затем, на выезде из Кременчуга, он неожиданно остановился возле придорожного кафе, предложил поесть.

Время приближалось к вечеру, поэтому от ужина Алексей не стал отказываться. Однако каково же было его удивление, когда вместо ожидаемой минералки водитель принёс бутылку водки, молча наполнил два полных стакана, и не проронив ни слова, почти залпом осушил свой. Позже - видя, что Алексей со своим стаканом не справляется, долил себе большую часть остатка и вновь, не поведя ни единым мускулом, употребил всё до последней капли.

Выпитые шофёром более чем триста пятьдесят граммов совершенно не сказались на способности управлять автомобилем. Он продолжал вести машину бодро, чисто и скоро, не вызывая у дежурных на постах дорожной милиции ни малейших подозрений. Не было и необходимости занимать его разговором, чтобы не дать уснуть. “Der alte Racher - das ist der Mann! [“Этот старый мститель - вот это Человек!” (нем), парафраз известного высказывания Бисмарка о Дизраэли: “Der alte Jude, das ist der Mann!”]” — неожиданно пронеслось в голове. Проводя остаток пути в грустном молчании, Алексей не мог не поразиться его невероятной воле, напоминавшей не былинного, а от лихой и жестокой судьбы взращённого богатыря, вобравшего солёную горечь иссушённой южной земли и твёрдость днепровских скал. Заодно он успел ненароком пожалеть мотающих в тупом неведении свои сроки убийц, ибо в их последующей незавидной судьбе после услышанного и увиденного было трудно усомниться.

На прощание немногословный водитель сделал Алексею поистине королевский подарок - подвёз к дверям небольшой гостинчики, расположенной на объездном кольце за Кировоградом. “Тут не треба документов”,- понимающе сообщил он при расставании. У Алексея после бессонной ночи и стакана водки сильно кружилась голова, и едва он ступил в свой крошечный номер и затворил дверь, как сразу же рухнул на кровать, так и проспав, не раздеваясь, до позднего утра.

Наутро спустившись к хозяйке постоя, чтобы расплатиться, он попросил её вызвать такси, поскольку намеревался купить в городе смартфон с местным номером. Та сразу же предложила услуги своего племянника - “молодого, але досвідченого водія [молодого, но опытного водителя (укр.)]”. Племянник приехал на стареньком “опеле” буквально через минуту, и оказался не просто молодым, а совершенно юным и даже едва ли достигшим совершеннолетия домашним мальчиком. У него было правильное и красивое лицо с уложенной посредством плойки причёской и по-детски округлые, живые глаза. Весь его опрятный вид с застёгнутыми пуговицами и особенно с аккуратно закреплёнными вдоль брючного ремня непонятного назначения миниатюрными навесиками и подсумками из новенькой замши производил впечатление собранности и влюблённости в порядок.

Купив смартфон и активированную на чужое имя симку, Алексей первым же делом загрузил карту местности и проложил завершающую часть своего маршрута. Требовалось ехать на Винницу, до которой было не менее четырёх часов пути,- а после проведённой в комфорте ночи и завтрака в городском кафе с непревзойдённой жареной домашней колбасой и свежайшими сырниками мыкаться на перекладных не хотелось.

Поэтому Алексей поинтересовался у своего “досвідченого водія”, не мог бы тот его отвезти. Парень ответил, что для поездки до Винницы он “повинен випросити дозвіл [должен получить разрешение (укр.)]”. Вскоре, получив таковой от своей тётки, которая по ходу сразу же приняла от Алексея и деньги за поездку, он залил на семейной заправке полный бак бензина и сделал то ли оповещающие, то ли испрашивающие разрешение звонки ещё нескольким родственникам. После всего этого, светясь от гордости, залез в машину, и они отправились в путь.

Юноша управлялся с рулём неплохо, однако собеседником оказался никудышным. Он ровным счётом ничего не знал про Виски или Умань, мимо которых они проезжали, а на всплывшее из памяти Алексея замечание, адресованное более самому себе и потому произнесённое вполголоса о том, что в этих местах в августе сорок первого были окружены и разгромлены две советские армии,— неожиданно оживился и с решительностью заявил, что ни о чём подобном не знает и навряд ли когда-нибудь такое знание ему понадобиться. И ещё несколько раз не преминул - непонятно, правда, с какой стати - похвалить качество дорог в Европе и достоинства немецких автомобилей.

Алексей хотел ответить парню, что тот “далеко пойдёт”, однако благоразумно предпочёл не ввязываться в споры. Становилось понятным, что по мере продвижения на запад Украины степень непонимания между ним и окружающими будет, к сожалению, только возрастать. Поэтому как только дорожные знаки начали указывать на приближение объездной дороги, он попросил немедленно туда свернуть, дабы миновав Винницу с северной стороны, сойти на ближайшем столбовом перекрёстке.

Вскоре Алексей начал жалеть, что отказался от поездки в центр города, где можно было сесть на междугородний автобус или взять такси - уехать с винницкой окраины оказалось делом непростым. Нельзя сказать, что машины не тормозили, хотя здесь это происходило гораздо реже, чем на украинском востоке,- просто в Тернополь или Львов отсюда либо не ездили в силу провинциальной самодостаточности, либо не хотели его брать. В последнем случае, очевидно, причиной служил его почти академический русский язык. Алексей ещё с далёких тридцатых хорошо знал, что представляет собой самостийный и неистребимый украинский национализм и никогда не возлагал на “дружбу народов” избыточных ожиданий - однако до последнего момента не мог даже представить, что способен оказаться персоной нон-грата не на крайнем западе, а едва ли не на киевском меридиане.

Тогда он решил прикинуться “автостоппером” из какой-нибудь европейской страны - почему бы и нет? Подбегая сквозь облако пыли к притормозившему микроавтобусу, он издалека закричал на смеси французского с польским:

— Salut! Vous pouvez me conduire Ю Ternopil [Привет! Не подвезёте меня до Тернополя? (фр.)]? Zabierz mnie do Lwowa [Не отвезёшь меня до Львова? (польск.)]?

— Що? Що?— незамедлительно донеслось из кабины.

— Zabierz mnie do Lwowa lub do Tarnopolu?— повторил Алексей, остановившись и переведя дыхание.

Поскольку водитель ответил ему на чистейшем русском, можно было не сомневаться, что его действительно признали иностранцем:

— Извини, во Львов не поеду, там лютое ГАИ. Понимаешь, о чём я? А до Тернополя - на здоровье! Сам туда качу.

Ударили по рукам. Водитель микроавтобуса оказался приветливым и весёлым собеседником по имени Олександр, в прошлой жизни работавшим школьным учителем физики. Чтобы поддержать легенду, Алексею пришлось выдавать себя за туриста из Франции, путешествующего автостопом по Восточной Европе. Поскольку Олександр не владел ни одним из европейских языков, Алексей тоже перешёл на русский, правда, разговаривая нарочно медленно, акцентируя французское произношение и избегая нехарактерных для иностранца слов и фраз с точными и сложными смыслами.

Олександр поведал, что последние годы зарабатывал на жизнь тем, что в своём “бусе” возил из Ивано-Франковской и Тернопольской областей на заработки в Россию и обратно бригады строительных рабочих. В лучшие времена он имел целую очередь желающих и трудился без выходных, делая до десяти рейсов за месяц. Ныне - в хорошем случае пять, а то и два-три. О причинах пояснил образно и коротко: “Русия взасос Азию полюбила, наши заробитчане ей теперь не нужны”.

Алексей предложил собеседнику попробовать начать ездить в Европу, поскольку там востребованы квалифицированные и недорогие работники, и украинцы вполне могли бы сыскать возможность для заработка.

— Пробовали, не выйдет,— мрачно покачал головой Олександр.— Там на местах, где ничего знать не надо, работают африканы и муслимы, а где наши могли бы попрацювати [поработать (укр.)] - ныне сплошь поляки. Про “сантехника Петро” - слышал небось? Извини, но ведь ты сам не поляк?

— Я не из Польши,— отвечал Алексей, ставя ударение на слове “не”.— Но разве в поляках дело? Выходит, что будущего нет?

— Да, будущего нет,— спокойно согласился бывший учитель.— Когда-то было, теперь - нет.

— Но это же ужасно! Как люди будут жить?

— Ничего ужасного. Как жили, так и будут. У всех есть огороды, курки, свинарства - с голодухи никто не помрёт! Разве что машинку новую не купишь - ну и ладно, старую переберём, руки ведь не отсохли…

— Да, но так можно прожить два года, три года. А что потом?

— А потом, дай-то бог, вступим в Евросоюз, и тогда пускай ваша Европа нами занимается. Какая-то ведь работа всё равно сыщется, да и мы к любой готовы. Главное - чтоб не было войны и голодухи, чтобы было где поесть и мягко переспать. А с этими делами у нас - всегда всё в порядке!

Более ни о чём серьёзном за четырёхчасовую дорогу им переговорить не удалось. Алексея заинтересовал обнаружившийся в собеседнике типаж - человека чрезвычайно простого и не хватающего с неба звёзд, с жизнью явно не заладившейся,- однако принимающего её такой, какой она приходит, и не желающего прилагать совершенно никаких усилий к тому, чтобы её изменить.

Он неоднократно встречал людей подобного типа в России - Борис ещё называл их “гопниками” и был совершенно прав, поскольку от них всегда исходило ощущение непредсказуемости и скрытой угрозы. Но тут от человека, наоборот, веяло обволакивающим умиротворением. Наверное, подумал Алексей, всё дело в географии: здесь, на этой щедрой и тёплой земле, где каждый способен прокормиться и “сладко выспаться”, у людей нет подсознательной глубинной боязни разорения и краха, которая, видимо, по-прежнему продолжает пребывать в людях русских, исторически вынужденных заселять холодное и жестокое пространство. “У нас ведь вариантов немного: либо опустишься до негодяя, либо сделаешься великим тружеником и героем”. В этом случае, подумал Алексей, одна из идей, вращающихся в его голове,- идея о том, что извлечённое из Швейцарии богатство необходимо направить на расселение городов и создание самодостаточной “одноэтажной” России,- будет способна принести результат неожиданный: его соотечественники станут, подобно украинцам, мягкими, приятными и податливыми, и тогда ничего, кроме сытных щей и воздушной перины, их уже более не будет интересовать.

С другой стороны, продолжал он своё досужее философствование, если такой отнюдь не глупый человек, как Каплицкий, рассуждал о “переносе воли” и прочих фокусах - то значит не всё потеряно? Но в этом случае следует сделать вывод, что воля населения таких же некогда русских Галиции и Подолии когда-то тоже была “унесена” - Австро-Венгрией ли, Польшей, теперь уже не разобрать… Стало быть, и Россию может постичь подобная участь, и в этом сомнительном деле он, Алексей Гурилёв, сыграет, выходит, едва ли не ведущую роль! Презабавно!.. Или возможен альтернативный вариант - если вдруг сокровища, сбережённые царём, а ныне работающие через механизмы современных финансов, сумеют обеспечить развитие России с помощью энергии какого-нибудь другого неизвестного пока рода, не выхолащивающей национальный дух?

За этими размышлениями Алексей не заметил, как “бус” ворвался в городские кварталы и стремительно катил к центру Тернополя. Очевидно, что вежливый водитель не предполагал других мест для доставки вольнопутешествующего европейца, кроме привокзальной площади. Алексей решил не мешать событиям развиваться так, как они идут, и с неподдельным интересом рассматривал бывший австрийский город, находившийся в состав России лишь короткий период во время дружбы с Наполеоном и затем - после раздела Польши в тридцать девятом. “Славный городок,— подумал он.— Когда-то был Европой. Теперь - нет. Опровинциалился. Даже в нашем Свердловске, куда меня занесло в тридцать восьмом, Европы было поболее…”

Расплатившись и попрощавшись с Олександром, он собрался было отправиться на вокзал, чтобы доехать до границы на поезде - ибо как раз объявляли посадку на поезд до Ужгорода,- однако в последний момент решил лишний раз не рисковать. Как бы ни хотелось подремать с комфортом в купе и попить пахнущего углём горячего чая, обнаруживать своё присутствие в многолюдном месте не стоило.

Стараясь в силу выработанной в Москве привычки избегать вездесущих камер, он прошёлся по площади и её окрестностям и вскоре вернулся к пятачку, где небольшой автобус собирал пассажиров на вечерний рейс до Львова.

Алексей решил, что доберётся во Львов на этом автобусе, и направился было на посадку, однако остановился, вынужденный пропустить вперёд двух толстых селянок с неимоверным количеством поклажи. Водитель требовал перенести тюки и клетку с кроликом в багажное отделение, селянки упирались, и в результате у входной двери образовался небольшой, но шумный затор.

Алексей сделал несколько шагов в сторону, поставил на землю сумку и стал дожидаться, когда проблема будет разрешена. В этот момент рядом с ним притормозила красивая машина ярко-алого цвета, и он услышал обращённый к нему весёлый женский голос:

— Будемо іхати на Львiв чи нi? [Поедем на Львов или нет? (укр.)]

Алексей наклонился - и увидел за рулём очаровательную молодую даму лет не более тридцати пяти с роскошными светло-золотистыми волосами и глазами небесно-синего цвета.

— Oczywiscie [конечно (польск.)]!— ответил он по-польски, решив продолжить играть роль “интуриста”, и залез в машину.

Поскольку польским языком Алексей владел весьма посредственно, в общении с незнакомкой он сразу же озаботился тем, чтобы поскорее перейти на французский. И если та откажется - вернуться к русскому как испытанному средству межнационального диалога. Каково же было его удивление, когда дама, не успев толком отъехать от вокзала, спросила безапелляционным тоном:

— Ты из России?

— Отчасти,— ответил ошарашенный Алексей.— А как вы узнали?

— Не вы, а ты. А узнала просто - поляк ни за что бы не поехал, не узнав цену. Только одним русским на цену наплевать,— заключила она, протягивая Алексею визитную карточку: “Влада Москалец. Директор салону краси”.

Алексею тоже пришлось себя назвать.

— И много в этих краях бывает русских?— поинтересовался он, решив более не скрываться.

— Сейчас немного. Поэтому каждый на виду. А ты сам чего у нас забыл?

— Еду развеяться в Европу, по пути решил на Украине знакомых проведать.

— Не “на”, а “в” Украине теперь твои знакомые. Ладно, не обижайся. Доберёшься до Львова, а там как думаешь через границу?

— На автобусе или поезде.

— Не советую тебе ехать через Львов. Пограничники там лютые.

— Мне про львовских гаишников такое же говорили…

— А я про пограничников говорю!

— А как тогда иначе?

— Иначе надо через Самбор, там спокойный переход. Я, кстати, сама тоже в Самбор еду. Найдёшь в Самборе таксиста с польской визой, если нужно - он тебя хоть до Кракова домчит.

— Понял. В Самбор - так в Самбор.

Влада вела машину красиво и быстро. Через приоткрытое боковое стекло врывался свежий ветер, развевая её густые волосы и наполняя всё пространство вокруг ароматом духов и пьянящим запахом ухоженного женского тела. Алексей понял, что угодил в авто местной бизнес-леди. В России подобные ей рассекают на огромных внедорожниках ценой за пять миллионов, здесь - всё то же самое, только скромнее масштаб, машина пусть и ладная, но отнюдь не новая, и едва ли цена такой в Москве превысит тысяч семьсот. А у избалованной женской плоти желания одинаковы везде. Интересно, что она думает о нём и зачем взялась подвезти? Заприметила молодого статного красавца с не самым глупым выражением на лице - и решила прихватить с собой, чтобы развеяться? В другое время он сам бы был не прочь, но вот только не сегодня, когда едва ушёл от приключений… Эх, зря соблазнился, на автобусе с колхозницами надо было бы ехать!

Совсем скоро его очевидная догадка подтвердилась. Хозяйка салона красоты спросила, не собирается ли он задержаться в Самборе.

Алексей ответил, что ввиду близящегося вечера он предпочёл бы поспешить с такси, чтобы успеть добраться до Кракова.

— И ничего не скажешь мне, кроме спасибо?— с наигранной интонацией поинтересовалась Влада, не отводя гордого взгляда от летящей впереди дороги.

Эти слова, в которые бизнес-леди, очевидно, стремилась вложить всё своё обаяние и силу, показались Алексею вымученными и неуместно-простыми. Но он не хотел ставить свою случайную знакомую в неловкое положение, вынуждая демонстрировать провинциализм. Поддерживать подобный разговор тоже смысла не имелось, и Алексей решил расставить точки над украинскими “i”.

Вместо ответа он попросил остановить машину. Влада изумилась и, похоже, была близка, чтобы выйти из себя,- однако просьбу всё же исполнила.

— Я не знала, что у в вас в России принято трахаться прямо посреди дороги! Между прочим, под Самбором у меня загородный дом, и я еду туда,— заявила она, отстегнув ремень и развернувшись к Алексею со смесью досады и гордости.

— Ты плохо обо мне думаешь, Влада,— ответил Алексей.— Я попросил тебя остановиться, чтобы моя симпатия к тебе не пересекла ту грань, которая может сделать нас навсегда врагами.

По реакции женщины не сложно было заключить, что она ожидала ответа куда проще. Не зная, что сказать, она сжала губы, потом ухмыльнулась - и вдруг выпалила:

— А кто ты такой, чтобы ставить мне условия? Студент? Офисный тростник? Московский дауншифтер? Между прочим, это моя земля, и я здесь привыкла решать!

Алексей спокойно взглянул на Владу и загадочно улыбнулся.

— Насчёт твоей земли - полностью согласен. Но коль скоро мы перешли на личности, то я, пожалуй, действительно буду для тебя дауншифтером. А так, для всех остальных, я сын министра.

— Какого ещё министра?

— Полагаю, что министра финансов.

— Что-то мне не верится! Докажи!

Алексей поморщился такому повороту, и ему ничего не оставалось, как залезть в свою сумку и, покопавшись в ней, извлечь оттуда веер зелёных американских купюр.

— Обещанная плата за проезд. Возьми.

Влада, растеряв самообладание и вытаращив глаза, приняла деньги и отрешённо пересчитала.

— Тут ровно три тысячи, а проезд стоит сто баксов. Что ты хочешь этим мне сказать?— тихо и даже немного испуганно произнесла она.

— Давай-ка выйдем на воздух. Не знаю как у вас, но у нас в России не принято разговаривать с женщинами о серьёзных вещах на их рабочем месте.

Недоумевающая Влада заглушила мотор и вышла из машины. Алексей отворил дверь со своей стороны и последовал ей навстречу. Когда она остановилась, опершись об угол крыла, Алексей, подойдя на небольшое, но всё же различимое расстояние, одной рукой полуобнял её за талию, а другую возложил на плечо. Влада смутилась и заметно занервничала, однако решила не мешать развиваться этому странному и вышедшему из-под её контроля действу.

Дорога в вечерний час была пустой, впереди виднелась зачем-то сплошь перекопанная долина Днестра, а за нею в сизой дымке начинали расти тёмно-зелёные карпатские предгорья. В воздухе неуловимо растекались запахи собранного урожая и сладкого дыма от палёной стерни.

— Ты права, так это не делается, мы же не на вокзале,— произнёс Алексей негромким голосом.— Ты умна, красива и достойна сильных чувств, а сильные чувства требуют времени. Понимаешь?

— Понимаю!— Влада метнула в лицо Алексею свой яркий и ослепляющий взгляд.— А ты действительно хочешь сильных чувств? Почему я должна тебе верить?

— Во-первых потому, что ты действительно хороша. Во-вторых, два дня тому назад в Москве я расстался с женщиной, которую любил всем сердцем. Ну а в-третьих, если наши пути вдруг пересеклись - то почему бы нам этим случаем не воспользоваться?

— А как ты хочешь воспользоваться?

— Присмотреться друг к другу и подумать о будущем. Мне кажется, ты бы мне подошла.

— Ишь, размечтался! А у меня ты спрашивал?

— Зачем спрашивать? Ты ведь уже ответила.

Влада, всё это время зримо копившая внутри себе напряжение и готовая его разрядить, неожиданно глубоко выдохнула и непроизвольно улыбнулась.

— У вас в России все такие наглые?

— Не все, но попадаются, как видишь.

— Выходит, мне повезло! Только вот подскажи-ка: во что теперь это моё везение должно превратиться?

— Пока ни во что. Мы обменяемся телефонами, и я уеду за границу. Там меня ждут очень срочные и важные дела. Я постараюсь завершить их за неделю, и сразу же тебе позвоню. Прилетишь тогда ко мне в Женеву или Париж. Или я прибуду к тебе в какое-нибудь другое место.

— Ишь ты, в Париж! Через неделю?

— Да. Раньше не получится.

— А если я не захочу целую неделю ждать? Если я привыкла всё получать сразу и сполна?

С этими словами она метнула выразительный взгляд на открытую дверь, ведущую в салон своего автомобиля, после чего оценивающе посмотрела на Алексея. Их взгляды на мгновение сошлись, и Алексею показалось, что в этот момент Влада дрогнула, пожалев, похоже, о своей бестактности.

— Поверь, я не обманываю тебя,— ответил он, не отрывая взгляда от её синих и прекрасных, но тем не менее по-прежнему чужих и недоверчивых глаз.— Мне критически нужна неделя, никак не меньше. Но разве это много? Неужели ты не согласилась бы подождать?

Влада неожиданно опустила голову и произнесла уже без прежнего задиристого тона:

— Если бы ты знал, как здесь скучно! Безумно скучно! Одни и те же до смерти надоевшие рожи, набившие оскомину слова, ленты да соломенные куклы… Всё осточертело, всё ненавижу! Что Самбор, что Львов - самые скучные города на земле… Здесь одно развлечение - слетать в Киев или Варшаву. Но с кем ни улетишь, всё закончится одним: сначала анекдоты из интернета, потом нажрутся, полезут лапать, затем - наблюют и испортят праздник… Хотя и праздника-то у меня, если честно,- никогда и близко не бывало.

— Не горюй,— Алексей обнял Владу и поцеловал в волосы.— Всё будет хорошо.

— Не успокаивай. Будет - как будет.

С этими словами Влада вернулась за руль, и они поехали. Перед Самбором она сделала звонок некоему Богдану - местному таксисту, который специализируется на поездках в Польшу.

Таксист встретил их на углу городской улицы, название которой немало покоробило Алексея, поскольку было дано в честь одного из гитлеровских пособников. Действуя как положено на недружественной территории, Алексей сделал вид, что не обратил на это внимание - хотя огромную вывеску, украшенную мальвами, было невозможно не заметить. Попрощавшись с Владой, он пересел в запылённую машину Богдана, и тот сразу же рванул в сторону пограничного перехода.

Несмотря на сгущающиеся сумерки и неважное освещение, Алексею показалось, что он видит в зеркале замершую на тротуаре Владу. И покуда машина Богдана не ушла за дальний поворот, та продолжала глядеть ему вслед.

При прохождении пограничного контроля у Алексея возникла проблема: не было документов, подтверждающих его въезд на территорию Украины. Российский внутренний паспорт, в который не полагалось ставить никаких штампов, в счёт не пошёл - пограничника интересовала какая-то миграционная карточка, о существовании которой Алексей, к сожалению, даже не подозревал. Алексею пришлось разыграть сцену недоумения и заявить, что карточку он потерял. Из подслушанного следом разговора двух пограничников следовало, что за подобное правонарушение его ждёт денежный штраф.

Деньги у Алексея имелись, и он спокойно дожидался возле контрольной стойки по своему вопросу меркантильного решения - как вдруг неожиданно в помещение вошли трое людей в форме. Один из них бесцеремонно взял его сумку и что-то негромко скомандовал остальным - те мигом схватили Алексея под руки и повели на улицу, где стоял военный “уазик”. Он даже не успел предупредить Богдана - дверь захлопнулась, “уазик”рванул с места, и короткое время спустя Алексей был водворён в тёмную и гиблую камеру.

Читатель поймёт, насколько трудно подобрать слова, которые могли описать смятённое и подавленное состояние Алексея, в единый миг лишившегося всего, к чему он долго, осторожно и целенаправленно приближался.

Сам по себе арест на границе был бы не столь страшен, если бы он точно не имел связи с событиями, начавшимися в Москве и заставившими его перейти на полуподпольное положение. Алексея согревала надежда, что с пересечением вчерашним утром украинской границы главная угроза отведена, но теперь выходило, что она вновь поднимается в полный рост.

В своё время как офицер диверсионного подразделения Алексей был готов к подобного рода передрягам. Однако когда война давно отгремела, и вращение большей части мира сводится к выбору между хорошими и очень хорошими удовольствиями, переживать горечь плена, тоску одиночества и подавляющую всё твоё существо неизвестность было по-настоящему жутко.

Из оставшихся в памяти зарубок Алексей вспомнил, что в подобных ситуациях едва ли не самое главное - не позволить собственным страхам и жутким ожиданиям загнать себя до паралича или сумасшествия. Ведь никто не знает, что принесёт следующий день.

Рассуждать подобным образом было трудно, но необходимо для выживания, и Алексей приложил всю волю, чтобы изгнать из головы пугающие предчувствия. Спустя два часа после того, как за ним затворилась дверь с решёткой, панические мысли начали понемногу уходить, а дыхание - успокоилось. Глаза привыкли ко мраку камеры и стало возможным заняться её изучением - какой ни есть, а всё же дом… Понемногу удалось разобраться, что находится рядом и происходит вокруг.

Так, соседний бокс был пустым, а вот в следующем содержалось целое семейство цыган. Коридорный или - Алексей вспомнил, как принято выражаться в подобных местах,- “продольный” находился в дальнем конце здания. Судя по доносившимся оттуда приглушённым звукам, он вместе с одним или двумя охранниками резался в карты и менее всего думал об арестантах. Было слышно, как цыгане о чём-то протяжно и жалобно просили, однако никакой реакции на эти стоны не поступало, кроме доносившихся из закутка “продольного” редких возгласов вроде “бубной соришь…” или “видчиняй гаман!”

Алексей разыскал на полке грязный свалянный матрац, в который были завёрнуты вонючая подушка с пледом, расстелил их и попытался заснуть. Заснуть удалось далёко не с первой попытки, сильно заполночь, под продолжающиеся картёжные возгласы, звон стекла и детский плач в цыганском застенке.

С огромным трудом отключившись, Алексей сумел проспать, не реагируя на звуки, до позднего утра. Разбудил его лязг отпирающихся засовов и скрип тележки, на которой щуплый человек в форме охранника, но без знаков различия, привёз завтрак.

Взглянув на его лицо, Алексей остолбенел - это был Фирик, тот самый таджикский рабочий, которого они с Петровичем когда-то выручили в далёком Очаково, помогли вернуть документы и впихнули на проходящий украинский поезд, поскольку тот вместо родных памирских гор мечтал эмигрировать к невесте в Дрогобыч.

Их взгляды встретились, и нетрудно было видеть, что Фирик, тоже немедленно узнав Алексея, на мгновение потерял дар речи и застыл с полуоткрытым ртом. Однако убедившись, что за дверью стоит офицер охраны с пистолетом в кобуре, он, не издав ни малейшего звука, шустро переставил завтрак на импровизированную кровать, развернулся и быстро вышел из камеры, волоча за собой подпрыгивающую на выбоинах цементного пола тележку. Немедленно клацнул замок, и стальная дверь захлопнулась.

Принесённый в камеру завтрак удивил Алексея не меньше, чем объявившийся старый знакомый - это была явно не продукция тюремного пищеблока. Вместо ожидаемой баланды по центру большой тарелки красовалась яичница-глазунья аж из трёх яиц с обворожительными розовыми ломтиками сала по краям, вместо хлеба имелись три чесночные пампушки, а к наполненному кипятком чайному стакану прилагался нетронутый пакетик с волнующей надписью “Elite”.

“С чего бы это?— подумал Алексей.— Не иначе как Влада постаралась. Интересно бы знать - не панночка ли меня сюда и упекла?”

Алексей прибрал своё лежбище, позавтракал без особого удовольствия и полуприлёг на сложенный в валик матрас, заложив ногу за ногу. Вспомнив, что помимо сумки, которую у него отобрали, он имел в кармане брюк несколько сигарет и спички, он извлёк их оттуда. Одна сигарета погибла, переломившись при изгибе, зато вторая оставалась в удовлетворительном состоянии. Понюхав и покрутив её в пальцах, он закурил - чем немедленно вызвал срабатывание установленного под потолком дымового датчика, исторгшего тонкий и пронзительный писк. Вскоре последовал громкий стук в дверь с требованием “прекратить палити”.

Украинские интонации, тщательно выговариваемые голосом таджика, звучали неестественно и комично.

— Фирик, хватит прятаться!— ответил Алексей.— Лучше расскажи, что ты тут делаешь и какого чёрта меня здесь держат!

Вместо ожидаемого ответа за дверью установилась тишина. Но поскольку не последовало и шагов, было ясно, что Фирик никуда не ушёл и стоит рядом.

— Не хочешь отвечать - не надо,— продолжил Алексей, пожалев, что погасил окурок.— Тогда я с твоего позволения ещё закурю.

С этими словами он соединил пальцами и поджёг разломанную сигарету. Сигнализация снова противно запищала.

Расчёт Алексея удался - послышался звук проворачивающегося замка, и в дверях предстал его очаковский знакомец.

— Ты погаси её, погаси!— зашипёл он с порога.— Офицер на пульте увидит!

— Хорошо, первым делом - гашу. А вторым делом - привет тебе, Фирик. Какими судьбами? Что тут делаешь?

— Работаю тут.

— Ты же в Дрогобыч собирался! И ещё вроде бы хотел жениться?

— Всё так. Женился, и под Дрогобычом живу. А здесь - работаю.

— Что женился - поздравляю. А насчёт работы - право, странный выбор. Ты же ведь строитель!

— Да, строитель, конечно. Но только ведь тут ничего не строят.

— Кроме тюрем?

— Не говори так! Нету работы никакой. И эту бы без шурина не нашёл.

— Ну извини меня, Фирик, не знал… Однако если тебе здесь хорошо - я за тебя рад.

— Здесь не хорошо и не плохо. Просто живу.

Он немного помолчал и добавил взволнованно, незаметно приподнимая кверху свои глаза:

— А так - сгорел бы с бетонщиками, или убил меня Лютов.

— Не волнуйся, Фирик,— успокоил его Алексей.— Могу даже порадовать тебя - Лютов с охранником ещё весной были арестованы и сейчас дожидаются суда - мне в газете попалась заметка о гибели твоих товарищей на стройке… Причём эти двое, как крысы, сдали друг друга с потрохами.

— Аллах велик,— мечтательно произнёс Фирик.— В тюрьме им самое место.

— Не буду спорить,— ответил Алексей,— однако объясни мне одно: что я делаю в твоей тюрьме?

— Не знаю. Честно - не знаю. Но если хочешь,— тут Фирик содвинул брови и перешёл на заговорщицкий шёпот,— если хочешь - давай я сделаю так, чтоб ты убежал!

— Спасибо, это было бы весьма хорошо. А как ты это устроишь?

— Я не стану запирать дверь, а в пересменок - тебе свистну. Ты в рощу побежишь, там мой шурин будет ждать.

— И что дальше?

— Отвезёт в Дрогобыч.

— Ну а потом?

— Шо потом? Будешь жить у нас, работать.

— Без документов, без паспорта? Их же у меня отобрали!

— А, подумаешь… Поживёшь пока без паспорта. У тестя связи хорошие есть - сделает для тебя паспорт громадянина.

Алексей задумался: вариант с получением нового паспорта, пусть даже украинского, в который можно было бы вписать псевдоним, представлялся не самым плохим. Правда, на это уйдёт уйма времени, затем нужно будет делать паспорт заграничный, запрашивать визы… При этом вряд ли удастся пожить открыто - как-никак, за ним будет числиться побег, и под такой статьёй долго на воле не походишь. Ну а если вспомнить про тех, кто разыскивал его в России,- то тоже мало не покажется. Выследят и вытащат, как миленького…

— Послушай, Фирик,— обратился к нему Алексей, вновь сосредоточившись.— За предложение сделать паспорт - спасибо, но я боюсь, что здесь, у тебя, мне не стоит оставаться. Вот если бы уехать в другую область или, лучше всего,- сразу за границу!

— За границу?— Фирик погрустнел.— Зачем за границу? Ты у нас, давай, живи. Чего тебе ещё?

— В Дрогобыче?

— Ну да, в Дрогобыче.

— Фирик, дорогой, послушай - я же в Дрогобыче умру со скуки!

— Почему умрёшь? Я же ведь живу.

— Я понимаю… ну как тебе объяснить? Мне же надо общаться - с учёными, с интеллигенцией там разной, понимаешь ли… Где я тут всё это возьму?

— Да ты брось! Я тебе серьёзно бежать предлагаю, зачем тебе интеллигенция? У тестя в сарае есть комната, в ней и будешь жить. Телевизор есть, смотреть его будешь. Тёща варит-парит, как ресторан, всё что угодно! Я вот свинину же не ем - так она для меня специально борщ на говядине делает. Здесь кормят очень, очень хорошо. Я за всю прошлую жизнь так хорошо не ел, как здесь кушаю.

Алексей понял, что не имеет права ни в чём упрекать Фирика, родившегося в нищей стороне и промыкавшегося полуголодным большую часть своей жизни.

— Хорошо,— ответил он, немного подумав.— Но ведь меня твоя тёща не будет кормить за просто так. Что я должен буду делать, где работать?

— Не волнуйся. Работу понемногу найдём, а пока - пособляешь по хозяйству. Ты только не бiйся: тесть - он добрый, сильно батрачить не станет заставлять.

— Я работы не боюсь,— ответил Алексей,— я боюсь, что такая жизнь не сделает меня счастливым, ты уж не обижайся. Сытно кушать и смотреть телевизор - мне мало.

— Всем не мало, а ему мало…— обиделся Фирик.— Украина очень хорошая страна, её за это все любят, а вот Россия - жестокая. Россия всегда что-то от человека требует, всегда заставляет, поэтому Россию не любят. А ты что - в Россию хочешь?

— Конечно, это же моя родина. Но сейчас мне туда нельзя возвращаться. Сейчас мне нужно попасть в Польшу.

— Польша тоже нехорошая страна. Лучше бы ты остался у нас, в самом деле! Давай, в одиннадцать часов я всё организую, убежишь!

— Спасибо,— ответил Алексей на сей раз уже твёрдо.— Но всё-таки будет лучше, если я как-нибудь приеду к тебе сюда просто погостить. А пока мне необходимо выяснить, почему меня задержали и как отсюда выбраться. И ещё - просочиться в Польшу во что бы то ни стало.

— Как хочешь. Я предложил убежать - ты и решай. Тут у нас всё просто: хочешь - сделаем, не хочешь - никто ничего делать не будет!

— Я понял. Тогда давай-ка так условимся: я встречусь со следователем - должны же меня по закону допросить!- пойму, что к чему, и мы потом с тобой решим, бежать мне или не бежать.

Фирик обиженно махнул рукой:

— Не буду я ничего решать! Мне отсюда тебя увести - ничего не стоит. Но если это тебе не надо - не буду, не хочу! Смену вот закончу - и домой.

— А когда ты в следующий раз здесь?

— Через три дня.

— Три дня… Ладно, подожду. Спасибо тебе, Фирик, за твоё предложение, но видит бог… или, по-твоему, аллах - сегодня я им не готов воспользоваться. Ты уж не обижайся.

Фирик не стал ничего отвечать, и явно продолжая сохранять внутри себя обиду, не оглядываясь, с равнодушным видом вышел и закрыл дверь камеры.

“Зря отказался,— подумал Алексей,— да ещё заодно и обидел человека! Чёрт с ним, с Дрогобычем, надо было соглашаться и тикать отсюда. А вдруг - вдруг это была провокация? Задуманная, например, для того, чтобы приклеить мне серьёзную статью? Ведь за потерю какой-то вонючей бумажки долго под арестом не продержат. Тогда получается, что и хорошая кормёжка имеет объяснение - как бы дали понять, сколь хорошо мне будет на харчах у Фирикова тестя… Провокация подобная вполне ведь возможна. Ну а коли так - то не столь уж и плохи твои дела, лейтенант Гурилёв! Ведь если им ничего не удастся мне вчинить, то не исключено, что ещё промурыжат немного - да и отпустят. И кто знает - вдруг даже сегодня! Эх, поскорей бы посмотреть, как пойдёт дело, пообщаться бы со следователем!”

Такая возможность представилась спустя пару часов, когда смена Фирика завершилась, и мысли о побеге - возможность которого, несмотря ни на что, продолжала дразнить и распалять воображение - уже не могли отвлекать от предстоящего общения с лицом, в чьих руках отныне находились едва ли не все ключи к его судьбе.

Охранник, сопроводивший Алексея до кабинета, многозначительно прицокнул языком:

— Пощастило тобі! До генерала СБУ йдеш [Повезло тебе! К генералу СБУ идёшь! (укр.)]!

— А что такое СБУ?

— СБУ? Не знаэш? Це ж украинское ка-ге-бе, ха!

Однако человек в кабинете, куда привели Алексея, мог сойти за кого угодно, но только не за генерала. Он был среднего роста, однако из-за страшной худобы казался чуть ли ни карликом, особенно когда сидел за огромным дубовым столом. Одет он был в дорогой летний костюм серого цвета, с явно высоким стилем которого сильно контрастировала цветастая рубашка, расстёгнутая до середины груди. Лицо было смуглым, сильно вытянутым и сплошь изъеденным оспинами и морщинами, глубокие складки которых напоминали рисунок, оставляемый на древесине короедом. Повстречайся он в другом месте - и Алексей вполне мог бы принять его за запойного пьяницу или больного чахоткой. И человек этот, похоже, в полной мере осознавал свою болезненность: по напряжению лица и крепко сжатым скулам нетрудно было догадаться, что он постоянно испытывает внутреннее страдание или даже боль, однако удерживает их глубоко внутри, поскольку колючий и цепкий взгляд его печальных тёмно-карих глаз изредка сменялся проблесками искреннего и заинтересованного внимания.

“Идеальный, должно быть, дед,— из-за этой перемены подумал Алексей.— Такие обожают и балуют внуков до беспамятства, и дети к ним льнут сильнее, чем к родителям”.

Однако генерал первой же своей фразой сбил этот сентиментальный настрой:

— Ну, рассказывай! Нарушать к нам прибыл, или как?

Он говорил на чистейшем русском, причём язык его был красив и даже благороден, как у хорошего артиста.

— Извините, я ничего не хотел нарушать. Я ехал в Польшу, и здесь был транзитом.

— Странно. Обычно, когда едут транзитом, то садятся в поезд. А ты ехал на такси.

Генерал решительно не желал обращаться на “вы”, подчёркивая тем самым свой высокий статус. Но Алексей, приняв во внимание более чем зримую разницу в возрасте, решил этим моментом не оскорбляться.

— Такси я взял только от Самбора. А так - на перекладных.

— Романтик?

— Возможно. Но хотел встретиться со знакомыми.

— Где?

— В Полтаве и Кировограде,— соврал Алексей.

— То есть делал остановки?

— Да, конечно.

— В таком случае, извини,- это уже не транзит!

— Вы правы. Однако какая в том разница, транзит или нет,- ведь визы же не нужны!

— Правильно, не нужны. Только безвизовый порядок въезда в Украину не означает отсутствие погранконтроля. Понимаешь, о чём я говорю?

— Конечно.

— Тогда рассказывай, как ты к нам попал.

— На поезде, через Белгород.

— Допустим. Только вот в чём беда - нет никаких записей, что ты пересекал границу!

— Украинские пограничники просто посмотрели мой паспорт и вернули. Штампов-то не ставят!— попытался оправдаться Алексей, вспомнив, как расспрашивал проводницу о пограничных формальностях.

— Да, пока не ставят. Хочешь сказать, что они такие ещё лентяи, что забыли ввести тебя в базу данных?

— Я понятия не имею о базах данных.

— Положим. А на российской стороне тебя, часом, не забыли ли тоже записать?

— Посмотрели паспорт и ушли. Что было дальше - я не знаю.

— Я вот тоже не знаю, что с тобой было и что будет. Думаю, что без запроса в Россию здесь не обойтись.

— Да, но запрос займёт время, и возможно, время приличное. А мне надо быть в Польше, я не могу задерживаться из-за чьей-то невнимательности или ошибки. Если я что-то нарушил, где-то недоглядел - моя вина, готов её признать и заплатить штраф.

— Штраф! Ах, ты штраф хочешь заплатить!- совершенно искренне и отчасти задорно захохотал генерал, отчего его скулы ещё больше стянулись и осунувшийся нос резко выступил вперёд.

— Да. Потеря миграционной карточки - административное нарушение, которое наказывается штрафом.

— Ах, штрафом!— генерал не унимался.— Правильно, штрафом наказывается. А вот незаконный переход госграницы наказывается уже отнюдь не штрафом.

— Чем же тогда?— поинтересовался Алексей, стараясь придать своему лицу выражение испуга и надежды.

— А ты сам не догадываешься?

— Догадываюсь,— ответил Алексей кротко и опустив глаза.— Но позвольте: разве я преступник? Контрабандист или террорист?

— А кто ты такой?

— Историк и музыкант.

— Опана! Историк? Музыкант?

— Да. Пианист. Играю почти профессионально.

— Если “почти” - то какой же ты профессионал?

— Я просто хотел бы, чтобы мою игру оценили слушатели. Если здесь где-нибудь есть инструмент, то я готов сыграть.

— Роялей не держим, и играть ты сегодня точно не будешь. Но я тебе поверю.

— Спасибо.

— Пока не за что. А теперь рассказывай, зачем к нам пожаловал.

Алексей понял: его либо взяли по наводке из России и теперь пытаются “расколоть”, либо задержали по подозрению в каком-то мнимом преступлении, скорее всего в контрабанде. “Возможно, схватили вместо кого-то другого,— подумал он.— Нет ничего обиднее, чем отвечать за чужие дела. Однако именно этот вариант для меня, пожалуй, самый лучший. Как бы узнать…”

— Извините, но я же всё рассказал!— примирительным тоном начал Алексей.— Еду в Польшу, не везу никакой контрабанды. Перед тем как у меня отобрали сумку, её проверили, но ни о чём предосудительном мне не сообщили.

— Всё правильно. Зачем тебе в Польшу тащить наркоту или, скажем, рыжуху [золото (уголовн. арго)]? Ты ведь легально хотел границу пересечь, верно? А вот докажи-ка, что к нам ты ничего не привёз? Сумка-то ведь у тебя большая, а границу, похоже, ты пересёк втихую.

Сказав это, генерал закашлялся, и восстановив дыхание, решил закурить. Он жестом предложил взять сигарету и Алексею, отчего тот в сложившейся обстановке предпочёл отказаться.

— Я первый раз в жизни въезжал в Украину,— ответил Алексей, подумав.— Проверьте, пожалуйста, по вашим базам данных. Мог что-то напутать или не предусмотреть. И никакой жулик, заметьте, в первую же поездку контрабанду не повезёт.

Генерал выпустил облако дыма и усмехнулся.

— А ты интересно рассуждаешь. Немного необычно. Хотя и в этом ты ошибся - вот тут у меня сидит один, первый раз у нас - а попался на контрабанде конкретной. Кстати, полюбуйся - вона сзади тебя лежит!

Алексей обернулся. На небольшой конторке лежали накрытые газетами какие-то книги.

— А что это?

— А ты поди, посмотри.

Алексей поднялся, подошёл к книгам и отвернул край прикрывавшей их газеты.

— Какие-то древнееврейские манускрипты,— ответил он генералу.

— А если точнее?

— Точнее? Пожалуйста… Вот эта книга, что сверху,- похоже, называется Танах, или по-нашему Ветхий Завет. Под ней - сборник, если я не ошибаюсь, так называемых мидрашей, то есть всевозможных толкований. Далее - записки какого-то раввина, похоже, достаточно известного в своих кругах… А вот следующие два тома - прижизненные издания Моисея Мендельсона. Этот Мендельсон - известный философ и писатель, жил в Германии, был современником Канта и водил с ним дружбу. Все книги очень старые, есть шестнадцатого века, и даже одна - рукописная…

— Молодец, разбираешься. Тоже небось еврей?

— Нет.

— А как тогда читаешь по-еврейски?

— В своё время я немного изучал в институте древнееврейский язык, так что прочесть названия - могу.

— Ишь! А в каком же ты был институте?

— Истории и филологии.

— В Москве или где?

— В Москве. На Ростокинской улице,— для пущей убедительности уточнил Алексей, и тотчас же ужаснулся своей легкомысленной говорливости - ведь некогда знаменитого ИФЛИ уже семьдесят лет как не существует!

К счастью, украинский генерал об этом не догадывался.

— А какую же ты имел отметку по древнееврейскому?— продолжил он допрос.

— Государственную.

— Какую такую - “государственную”?

— Означающую признание государством удовлетворительного уровня моих знаний.

— Трёху, значит!— искреннее, словно ребёнок, вдруг обрадовался генерал.

— Ну да. Три балла. Но ведь непрофильный был предмет!

— Молодец! На зрение не скаржишься?

— Вроде бы нет пока.

— И береги его! Потому что ты сделаешься евреем, когда оденешь очки. А так - так узнаю, узнаю я москаля!

С этими словами генерал фыркнул, по всей видимости чрезвычайно довольный отпущенной шуткой. Алексей тоже был вынужден заулыбаться.

— Так чем я могу помочь вам с этими книгами?— поинтересовался он у генерала.

— Да вот сам не знаю, что с ними делать. Отобрали их у контрабандиста, две недели он тут за стенкой где-то рядом с тобой сидит. Собственной персоной Яков Херсонский, и тоже из Москвы.

Алексей изумился услышанному.

— Я, похоже, знаю этого человека,— произнёс он, до конца не понимая, что для него в этой непонятной ситуации лучше - ответить или промолчать.

— Из одной банды, что ли?

— Совершенно нет. Мы с другом случайно познакомились с ним на празднике 9 Мая, поспорили и даже едва не подрались.

— Едва не подрались? А это уже интересно. Из-за чего?

— Разошлись во взглядах на историю.

Генерал замолчал и ещё раз внимательно осмотрел Алексея с головы до ног. Затем снова закурил и с весёлостью в голосе произнёс:

— А мы думали, ты с ним заодно. Идёшь, так сказать, по следу.

— А я думал, что моё задержание не обошлось без женщины.

— Какой ещё женщины?

— Некая Влада. Знаете, должно быть.

— Как не знать! Ишь, Владка! А ты што - обидел её?

— Да нет. Просто ужинать с ней не поехал, а сразу сюда.

— Герой! Между прочим, ты многим рисковал: Владка очень не любит, когда ей перечат. Стало быть, ты ей приглянулся. Но ты не греши на неё, она ни при чём. Тебя под другой шумок тормознули.

— Что же это за книги такие?— поинтересовался Алексей, приободрившись.

— Да вот такие, что я с ними никак не могу разойтись, будь они неладны! Из-за них международный скандал намечается. Давай-ка так: поможешь мне с ними - и я тебе помогу. Смотри: этот Херсонский вёз их из какой-то еврейской громады, из Днепропетровска, имея на руках разрешение Минкульта на вывоз. Разрешение как разрешение, все печати на месте, только вот одна подпись оказалась поддельной - и книги мы потому завернули. Я бы давно отправил их обратно в Днепропетровск, но оттуда мне звонят и говорят, что этих книг ждут-не дождутся за границей в какой-то ихней важной синагоге. Что книги, дескать, страшно ценные, и что днепропетровские не имеют права их у себя держать. И последними словами кроют Якова, что подделал разрешение.

Акцентировав упоминание о ценности книг, генерал сделал паузу, чтобы поглубже затянуться.

— Мы, разумеется, связались с той заграничной синагогой - и получаем ответ, что, мол, ценность книг подтверждаем, но только вот этот Яков - перевозчик негодный, не имел права к ним даже прикасаться, и вообще, по ихнему мнению, собирался привезти книги не в Роттердам, как надо бы, а переправить в Берлин на антикварную ярмарку. Сечёшь, какое дело?

— Не совсем,— ответил Алексей, немного растерявшись.— В чём же тогда причина международного скандала?

— Причина в том, что днепропетровские всячески хотят книги отправить, а роттердамские - груз признают, но в таком виде не хотят принимать, иначе бы давно вопрос с поддельной подписью был бы закрыт. И при этом обе стороны хотят этого Якова твоего засадить лет на пять, не меньше. Каждый день - статьи в прессе, обращения заграничных глав к украинскому президенту. В результате все токи замыкаются на меня. А у меня тут своих дел выше крыши. Как мне быть, профессор? Или ты пока ещё не профессор?

— Да, ситуация странная,— согласился Алексей.— Мне кажется, что правда состоит в том, что книги по закону должны переехать в Роттердам. Люди в Днепропетровске это знают, оспорить - не могут, но и отдавать не хотят. Ради этого всё и было придумано.

— Гениально!— прогремел генерал, поднимаясь из кресла.— А ещё говоришь, что не еврей! Такую хитрість розгадав!

Алексей уже заметил, что когда генерал волновался, то в конце фраз переходил на украинский. “Интересный тип!— постоянно крутилось в голове.— Явно не из карьерных чекистов. На кого же тогда он похож?”

В конце концов Алексей пришёл к выводу, что генерал чрезвычайно похож на одного из лидеров украинских националистов, чьё фото он до войны увидел в газете “Известия” и по какой-то причине запомнил. Тогда все в голос говорили, что НКВД открыло на них настоящую охоту. И если всё сходится - то выходит, что сын или внук одного из тех - теперь видный украинский безопасник. Впрочем, какое ему до всего этого дело?

Продолжая свои рассуждения, Алексей не мог не отметить, что, во-первых, этот генерал действительно умён и имеет внутри себя определённый стержень, чем сегодня далеко не все могут похвастать. Ну а во-вторых - генерал, похоже, понемногу начинает проникаться к нему симпатией, и этим моментом необходимо воспользоваться.

Поэтому Алексей, ещё немного подумав, решил дополнить озвученную только что версию:

— Я улавливаю здесь ещё одну хитрость. Допускаю, что Яков мог действительно везти книги не в Роттердам, а в Берлин на ярмарку.

— Думаешь? Своего же москаля подводишь под державну сокиру?

— Но я также полагаю, что всё это придумали в Днепропетровске, а Яшу - его просто использовали втёмную. Боюсь ошибиться, но за эти книжки можно выручить не один миллион в иностранной валюте.

— Интересный поворот. И что же тогда делать?

— Тогда - чтобы загасить скандал, книги немедленно следует вернуть туда, откуда они прибыли, то есть в Днепропетровск, и установить запрет на их вывоз. Скандал сразу затихнет, ну а если его захотят продолжить - то вас это уже не коснётся.

— Разумно рассуждаешь. А с самим Херсонским что делать?

— Отпустить,— пожал плечами Алексей.

— Отпустить? И это при том, что на него уже целое дело есть?— с неожиданной злостью в голосе возмутился генерал.

— Не думаю, что он виноват. И не уверен, что он и о ярмарке что-то слышал,- скорее всего, в его задачу входило просто довезти эти книги до Берлина. А может - и ярмарки не предполагалось, так бы всё…

Похоже, генерал понял, что дальнейший “мозговой штурм” в подобном ключе может привести к самым неожиданным выводам, и Алексей пожалел, что столь глубоко ввязался в тему древних книг. Определённо нужно было менять разговор.

Генерал поднялся и подошёл к холодильнику, откуда извлёк и перенёс на стол тарелку со шматком сала и небольшой штоф горилки. Спустя секунду откуда-то появилась хлебная нарезка, а в руке у генерала блеснул острый охотничий нож, посредством которого он начал кромсать сало на тончайшие полупрозрачные ломтики.

— Водку открой,— скомандовал он Алексею.

Вытерев пальцы салфеткой, генерал наполнил две маленькие стопки, приподнял свою и произнёс:

— Ну что? За знакомство?

— Так точно,— ответил Алексей, и они выпили.

— Каков почиревок - слеза!— похвалился генерал, зажёвывая сальный ломтик.

Алексей подтвердил, что сало действительно отменное.

— А вот твой друг Херсонский так не считает,— сказал повеселевший генерал, наполняя стопки по второму кругу.— Отказывается употреблять, и всё!

— Принципиальный значит. Свинину по религии ему нельзя.

— Ну, тогда давай выпьем за принципиальность. Ты ведь тоже не так прост, как кажешься, а?

Алексей улыбнулся и молча опорожнил свою стопку.

С ходу закусив, он вызвался наполнить стопки в третий раз и счёл уместным предложить тост собственный: “Чтобы туман недоразумений улетучился, и мы бы вернулись к делам, к которым лежит душа!”

— Хороший тост,— заметил генерал, вытирая губу.— А что ты имел в виду?

— Чтобы наша сегодняшняя встреча осталась приятным воспоминанием и, может быть, залогом дружбы - почему бы и нет?

— Уйти хочешь?— генерал усмехнулся.

— Такового желания не скрываю.

— А насчёт дружбы - что ты имел в виду?

— Я имею в виду, что вы - интересный собеседник, с которым я почёл бы за честь когда-нибудь в жизни пересечься.

— Молодец! А знаешь - я ведь тоже так же считаю: нечего тебе тут сидеть.

— Искренне благодарю. За такие слова не грех и выпить - ведь ещё немного осталось.

— Да, выпьем, разливай! Только вот, слушай: сегодня тебя освободить не удастся.

Рука Алексея от этих слов слегка дрогнула, и несколько капель пролились на стол.

— Почему?

— Сведения о тебе ушли в Киев, тебя теперь надо с контроля снимать. Завтра с утра займусь.

— Спасибо. То есть я могу рассчитывать, что завтра меня выпустят?

— Есть такая надежда. Ну ладно, пей, давай. Бытовые условия нормальные? Кормят хорошо?

Алексей подтвердил, что претензий не имеет. Генерал дать понять, что встреча окончена, и Алексея вернули в камеру, сказав, что в шесть часов принесут ужин. После четырёх рюмок и обещания скорого освобождения всё было бы не столь уж плохо, если б не разрывающий сердце лязг засова и мрачность корявых, небрежно покрашенных стен, насквозь пропитанных человеческим бессилием и тоской.

Однако на следующий день, в четверг, Алексея никуда не вызвали и никто не пришёл с ним поговорить. Настроение сделалось прескверным, и даже обильная и по-домашнему вкусная еда, обязанная, казалось бы, вызывать у арестантов симпатию за проявляемую заботу, стала казаться частью обмана и издевательством.

Вечером в четверг отпустили цыган - Алексей слышал, как шумно привечают их приехавшие соплеменники, и острое чувство одиночества с новой силой полосонуло по сердцу.

Из-за того что шумных цыган не стало, Алексей стал различать новые звуки, наполнявшие коридор, и среди них безошибочно обнаружил кашель и глухое бормотание Якова, голос которого хорошо запомнился ему со времени майского знакомства. От одной лишь мысли, что этот бедолага томится здесь без следствия и суда уже третью неделю, становилось не по себе.

В пятницу ранним утром, словно специально не дав прикончить завтрак, Алексея вызвали к генералу. Тот встретил в хорошем настроении, приветливо полуобнял и сразу же указал на стоящую в углу его сумку. “Неужели всё состоится?” — запело в душе. Потребовалось внутреннее усилие, чтобы восстановить самообладание и не спугнуть удачу.

— Подпиши!— сказал генерал вместо приветствия, указывая пальцем на лежащий на столе лист бумаги.

— Что это?

— Акт о том, что все твои вещи на месте. Перечень барахла на бумаге. Хочешь - проверяй.

Алексей отрицательно покачал головой, давая понять, что доверяет СБУ, однако прежде чем подмахнуть опись, бегло пробежался по ней. Всё было указано правильно, даже сумма в сто тысяч рублей оказалась включена - видимо, пачка денег по-прежнему покоилась на дне баула. “Хорошо, что успел утопить пистолет”,— пронеслось в голове, однако он тут же вспомнил про веер из трёх тысяч долларов, который хотел было вручить Владе. “Не иначе как пошли в оплату за почиревок и гуляш,” — усмехнулся он про себя, и не раздумывая, размашисто поставил под списком свою подпись.

— Молодец, всё правильно понимаешь!— похвалил Алексея генерал.— А теперь смотри: вот твой авиабилет. Сегодня ты улетаешь из Львова в Москву. В Москве, не выходя из аэропорта, делаешь пересадку и летишь до Ставрополя. На выходе тебя встретит человек с табличкой “Колхоз “Кавказ”, ты поедешь на его машине туда, куда он скажет, и затем встретишься там с человеком по имени Петро. Этому Петро ты передашь несколько украинских сувениров и рукопись диссертации его племянницы, которые возьмёшь с собой. У Петро ты проживёшь дня три. Затем он отвезёт тебя в Волгоград…

Алексей остолбенело слушал длинную инструкцию, исходящую из уст генерала украинской разведки, стараясь запомнить все имена и адреса, и одновременно - ужасаясь беспросветной предрешённости ситуации, в которую он угодил. Скверным было не то, что украинская спецслужба вербует его злокозненно и цинично - в конце концов, ради выполнения своей большой задачи он готов перетерпеть и не такое, лишь бы добраться до первой же лазейки к свободе,- пугала необходимость возвращаться в Россию, на территории которой он теперь, как известно, не сможет сделать и двух шагов. Но разве допустимо о подобных вещах рассказывать этому, как оказалось, прожжённому лгуну и негодяю, в добрые намерения которого он столь непредусмотрительно поверил?! Зря, зря он пошёл с генералом на контакт. Значительно лучше было сознаваться в нарушении границы и сесть в тюрьму - большого срока всё равно бы не дали, зато оставались бы шансы на вызволение. Правда, в случае тюрьмы украинцы должны будут уведомить российского консула - выходит, кругом безысходность, тупик?

— Мне нельзя въезжать в Россию,— вежливо, но твёрдо ответил Алексей, когда генерал закончил озвучивать свою шпионскую инструкцию.

— Почему?

— Видите ли - я не рассказал вам, хотя должен был рассказать… Причина, по которой я пересёк украинскую границу действительно нелегально, состоит в том, что из России мне пришлось убегать. Меня там ищут.

— Из-за чего ищут?

— Долгая история. Личная. Не хотелось бы вдаваться в подробности.

— Ну и не вдавайся. Только зря ты думаешь, что мы здесь такие наивные, чтобы о том не догадаться,— произнёс в ответ генерал с нескрываемой ухмылкой на лице.— Ты полетишь в Россию по паспорту с другим именем. Вот, полюбуйся!

С этими словами генерал протянул внутрироссийский паспорт …Якова Херсонского, в который была мастерски вклеена фотография Алексея.

В глазах генерала зажёгся озорной огонь и прочитывалось буквально: “Ну что, сделал я из тебя еврея, я же говорил!”

— А как же он сам?— поинтересовался изумлённый Алексей, кивая в направлении коридора, где в своей камере должен был находиться Яков.

— А что с ним будет? Не бойся, мы его не убьём и сало насильно жрать не заставим. Когда отпустим - дадим справку на возвращение, а дома пусть заявляет, что паспорт потерял. Но пока ты будешь путешествовать по России, он посидит у нас. Не волнуйся, ему здесь неплохо. Ягнятиной мы его кормим.

— Хорошо,— немного успокоившись, ответил Алексей, решив до появления других вариантов подчиниться неизбежному.— Но тогда когда и где закончится моё путешествие по России? Мне сейчас очень не хотелось бы там задерживаться.

— Понимаю. В Польшу хочешь?

— Вообще-то да.

— Будешь в Польше. В двадцатых числах сентября откроется охота на благородного оленя, и я прикачу в Беловежу. А ты, давай-ка так решим, приедешь в Хайнувку, это центр тамошнего повята [административного района (польск.)], и в этой самой Хайнувке мы с тобой да и повстречаемся.

— Вы охотник?

— Ещё бы!— мечтательно выдал генерал, на несколько секунд потерявший, как показалось Алексею, контроль над своим образом вершителя судеб и сделавшийся человеком с простыми и понятными привязанностями.

Однако спустя мгновение благодушная расслабленность сошла с его лица, он с силою насупил брови и мрачно добавил:

— Если завтра меня не обуют!

— Кто же способен на такое?— Алексей постарался изобразить неподдельное возмущение и неприемлемость мысли о том, что кто-то может покуситься на честь его нового протеже.

— Поляки и способны, мать их!— с нескрываемой злобой выпалил генерал. Затем он извлёк из ящика стола какой-то охотничий каталог, быстро раскрыл его на нужной странице и тыкнул пальцем в фотографию старинного ружья.

— Это ружьё “Зауэр” из личной коллекции Геринга. В эту субботу его должны продавать на краковском аукционе. Я хочу его купить и уже внёс деньги на депозит. Но теперь выясняется, что на аукционе будет целых три таких ружья. Понимаешь?

— Не совсем, простите. Но ведь известно, что Геринг слыл заядлым охотником и у него была большая коллекция оружия.

— Смотри-ка, и это знаешь!— щёлкнул языком генерал.— Только вот моя агентура - а я ей, как ты догадываешься, доверяю почти на все сто,- утверждает, что два ружья - поддельные. Поляки не были бы собой, если б не подготовили кидалово!

— Но ведь должны иметься эксперты, чтобы подтвердить подлинность…

— Кто эксперты? Поляки? Они напишут, что чёрт святой, лишь бы деньги спионерить!

— Большие, должно быть, деньги?— сочувственно поинтересовался Алексей.

— Да немалые. Подлинный ручной “Зауэр” с монограммой Геринга стоит не меньше ста тысяч, а подделкам - тыщ пятнадцать цена.

— Пятнадцать тысяч - чего?

— Как чего? Евро, не гривен… А ты, я гляжу, в этих делах не очень-то соображаешь.

— Да, вы правы, я, наверное, не очень сведущ в финансах. Но мне кажется, что именно такое ружьё я однажды держал в руках.

— Когда был в тире в парке культуры? Детский сад, трусы на лямках?— издевательски произнёс генерал, отчего-то вдруг согнувшись, словно из-за внезапной боли в спине.

— Да нет - у себя дома. Мой… мой прадед был сталинским наркомом, и в тридцать девятом году участвовал в переговорах о размежевании с Германией на территории занятой нами Польши. История малоприятная, однако там возникла забавная ситуация - к Советскому Союзу отошли охотничьи угодья князя Радзивилла вблизи границы с Литвой. Князь был близким другом Геринга, и Геринг постоянно к нему туда приезжал, чтобы поохотиться. Прослышав, что любимые угодья отошли к нам, Геринг заставил Риббентропа договариваться, чтобы линия размежевания была изменена. Моему прадеду довелось поучаствовать в тех переговорах, и он сумел настоять, чтобы в обмен за земли Радзивилла Германия уступила СССР целый повят - как раз ту самую Хайнувку, где вы сейчас назначаете мне встречу.

— А откуда у тебя взялось ружьё?— с трудом разгибая скрюченную спину и вытаращив глаза, спросил генерал.

— Ружьё? Отцу… то есть не отцу, конечно, а моему прадеду, как я уже сказал, его прислали из Берлина в качестве личного подарка от рейхсмаршала авиации,— отвечал Алексей, с трудом сдерживая волнение.— Молотов с Ворошиловым разрешили оставить ружье дома, и таким образом оно дожило до моего рождения.

— Молотов с Ворошиловым, говоришь? А почему тогда ружьё оказалось в Польше, на аукционе?— срезал генерал.

— Трудно сказать,— ответил Алексей, лихорадочно придумывая версию поправдоподобней.— В годы перестройки нашу квартиру ограбили, пропало много ценных вещей и с ними, наверное, и исчезло и ружьё. Мне трудно судить, поскольку я был маленьким.

— Маленьким пацанёнком, значит, был…

— Ну да.

— Красиво ты рисуешь… Но вот в чём ты прав, без вопросов,- так это в том, что у маленьких память хорошая. Вот если б были у тебя доказательства посолиднее, чем твоя складная речь,- взял бы я тебя с собой на выходные в Краков.

— А как же “колхоз Кавказ”?— подавив волнение, поинтересовался Алексей. Внезапно вспыхнувшая перспектива не просто избежать отправки домой, но ещё и попасть на территорию индифферентной к нему европейской страны, где он предпримет всё, чтобы сбежать, и откуда десятками, сотнями, тысячами, если будет нужно, различных путей он непременно сумеет добраться до Швейцарии - эта перспектива по-настоящему опьяняла и вселяла силы.

— Подождут на Кавказе до понедельника, их предупредят,— равнодушно бросил генерал.— Эх, поверил бы я тебе - уж больно не хочется мне за польское фуфло кровных сто тыщ отдавать! Только вот, прости, говорённым доказательствам я не верю. Служба не позволяет!

Алексей на секунду задумался, и в этот момент его взгляд упал на установленный на генеральском столе компьютерный монитор.

— Мне кажется - есть доказательства. Вы можете включить компьютер и войти в интернет?

Генерал молча, продолжая подозрительно и одновременно подобострастно заглядывать в глаза Алексею, выполнил просьбу и пустил в своё кресло.

Спустя несколько минут Алексей привлёк его внимание:

— Смотрите, вот сайт одного немецкого историка, который я в своё время разыскал. Этот немец написал о событиях тридцать девятого года монографию. Вот здесь - несколько фото из его книги. На верхнем фото - кабинет заместителя Молотова Потёмкина, видны портрет Сталина и корешки русских книг в шкафу, видите? Человек напротив - германский посол граф Шуленбург, а человек, стоящий слева от Потёмкина - мой прадед, он запечатлён в момент вручения ему Шуленбургом этого самого ружья. На следующем фото, сделанном осенью сорокового - тот же самый человек вместе со своим сыном, то есть с моим дедом, на празднике охотников из клуба “Динамо” в подмосковной Ивантеевке. Весь антураж, одежда и лица, плакаты вдалеке - всё из той эпохи. А в руках у молодого человека - то же самое ружьё. Посмотрите-ка на его лицо повнимательнее, а потом - на меня: мы с ним абсолютно похожи!

— Хм… действительно, а ведь ты не врёшь,— приговаривал вполголоса генерал, всматриваясь в экран.— Внешность обычно совпадает в третьем поколении. Дед, говоришь?

— Ну да.

— Ишь ты… А сам-то ты ружьё хорошо помнишь? Подлинную монограмму сможешь отличить? Ведь ты же маленьким, говоришь, был, когда ружьё у вас умыкнули?

— В детстве память лучше фотоаппарата.

Генерал, не проронив ни звука, отошёл к окну и выкурил две сигареты подряд.

— Всё, решено,— произнёс он, скомкав окурок.— Поедешь со мной в Краков. В десять на аукционе откроют осмотр, так что границу нужно будет пересечь не позже шести утра. В пять тебя разбудят. В воскресенье вернёмся назад. Доверяю я тебе… Не подведёшь?

Алексей искренне и бесхитростно улыбнулся.

— Исключено. Я это ружьё наощупь узнаю!

— Ты не думай, что я такой жадный и боюсь денег потерять,— доброжелательным голосом подытожил генерал.— Плевать мне на эти сто тысяч! Но я не могу даже в мысли допустить, что ляхи меня пропонтуют! Поэтому готов за услугу выполнить любую твою просьбу. За исключением лишь той, чтобы не полететь в Ставрополь. Думай быстро, чего ты хочешь? С Владкой встретиться?

— Не отказался б, но не в этот раз. Вы правы, я бы предпочёл остаться в Польше. Но если это невозможно… тогда освободите этого несчастного Якова! Пусть едет с нами в Краков и там остаётся.

— Идёт,— отрезал генерал.— Тогда будем считать, что мы договорились. Ступай давай, отдыхай. Утром подыму!

Безусловно удовлетворённый новым поворотом судьбы, Алексей отправился в “комнату временного содержания”, где, пообедав, устроился было спать. Однако выспаться не удалось: из-за спины с шумом отворившего дверь охранника возник генерал, скомандовавший: “Збирайся, iдемо до Польщі!”.

Как выяснилось, изменение времени отъезда было связано с тем, что Яков наотрез отказался уезжать в субботу, то есть в “шаббат”, и согласился принять своё освобождение только при условии, что его привезут в Краков в пятницу до захода солнца. Невероятно, но генерал СБУ принял этот религиозный демарш и согласился пойти навстречу. “Да, сильно зацепило его ружьё Геринга, что он изменил своим принципам — подумал Алексей.— Хотя, может быть, и не в ружье дело…”

Спустя полчаса они были на границе, где без очереди прошли украинский контроль и получили в свои загранпаспорта польские штампы. Яков был изумлён и потрясён от столь невероятной встречи с Алексеем. Однако не имея понятия, что своему освобождению он обязан человеку, с которым три с небольшим месяца назад едва не разругался всмерть, всю дорогу до Кракова он надменно молчал и старался глядеть преимущественно в окно со своей стороны.

Надо заметить, что подобное отношение нисколько Алексея не огорчало, поскольку удавшаяся попытка “освобождения” Якова была предпринята им не столько из гуманизма, сколько из желания проверить, сохранён ли его собственный оригинальный загранпаспорт с шенгенской визой, или же фото из него переклеено, как во внутреннем паспорте, в документ Якова.

Успешное прохождение польской границы подтверждало, что с загранпаспортами всё было в порядке.

Субботним утром, оставив Якова в гостинице, генерал привёз Алексея на аукцион, где осматривая выставленные к торгам предметы, тот безошибочно узнал отцовское ружьё с монограммой рейхсмаршала авиации германского Рейха. Удивительно удобное и лёгкое, оно обладало невероятно точным боем, и Алексей, осенью тридцать девятого оказавшийся в первый раз в жизни на охоте под Ивантеевкой, легко подстрелил из него двух уток.

По этому случаю он вспомнил о небольшой царапине на цевье, виной чему было его падение на скользком обрыве Клязьмы. Затёртая в своё время воском, памятная царапина находилась на прежнем месте.

Остальные выставленные для продажи ружья, как и предполагал генерал, являлись неплохо выполненными подделками, за которые мошенники планировали выручить шальные деньги. Подтверждением тому служили два фото из немецкой монографии, сопровождаемые фальшивым комментарием о том, что рейхсмаршал Геринг якобы подарил советским дипломатам не одно, а целых два ружья. Сомнений не оставалось - мошенники намеревались продать за огромные суммы несведущим простакам рядовые “зауэры”, а настоящий раритет выкупить за бесценок.

Было приятно наблюдать, как стремительно меняется выражение лица украинского генерала, как возгораются его глаза и как он не только с нескрываемым пиететом прикасается к подлинному ружью через фланелевую салфетку, но и начинает менять в общении с Алексеем свой прежний начальственный тон. Манера его разговора сделалась совершенно другой, а в голосе зазвучали нотки подобострастия: вчерашний пленник становился фигурой не просто ему равной, но, возможно, и значительно превосходящей, поскольку имел отношение к плеяде гигантов, которые по человеческим меркам ещё совсем недавно руководили величайшей в истории страной и вершили судьбы мира…

Признаться, Алексей был в не меньшей степени поражён подобной перемене, произошедшей в закоренелом западэнском националисте, который совсем недавно даже названия “Москва”, “Ставрополь” и “Кавказ” старался произносить с издевательским пренебрежением. “Наверное, что-то сохранилось в глубинах его памяти от прежней державы”,— подумал он, и сразу же вспомнил рассказанную Петровичем историю о том, какой восторг и восхищение вызвал у довоенного лидера украинских националистов Коновальца присланный из Москвы заминированный “подарок” в виде подлинных золотых карманных часов с царским вензелем и имперской короной [лидер Организации украинских националистов Е.Коновалец был ликвидирован спецагентом НКВД СССР П.А.Судоплатовым в мае 1938 года с помощью взрывного устройства, спрятанного в раритетных золотых часах фирмы “Павел Буре” из коллекции императорского двора]. “Видать, всем этим “провидникам” тоже не очень-то уютно в своих самостийных пределах, гложет тоска по былому общему величию”,— решил Алексей для себя.

Но в отличие от незадачливого украинского “фюрера”, взорванного шефом Петровича в довоенном Роттердаме, здесь генералу госпожа удача сопутствовала в полной мере: ему не просто посчастливилось приобрести эксклюзивный “Зауэр”, но и удалось существенно сэкономить, поскольку два несведущих толстосума из Германии и России отвалили за подделки, торговавшиеся первыми, почти по сотне тысяч. Генерал же, оказавшийся опытным аукционером, с затаённой улыбкой дожидался, пока вычисленные им польские мошенники не огласят за подлинное ружьё свою крайнюю цену, после чего эффектным жестом, посланным ведущему торгов, назвал собственную - уже через секунду в наступившей гробовой тишине невозмутимо принимая десятки восторженных и ненавидящих взглядов.

С трудом сдерживая отчаянный и рвущийся за все рамки приличий восторг, генерал в сопровождении трёх охранников, предоставленных устроителями, перевёз ружьё в украинское консульство с целью надёжного сохранения, после чего пригласил Алексея и Якова на ужин в “лучший ресторан”. С наступлением сумерек, когда религиозные предписания позволили Якову покинуть гостиничный номер, они втроём отправились в Старый Город.

Кухня в уютном краковском погребке оказалась поистине великолепной, и Алексей в полной мере удовлетворил накопившееся за длинный день чувство голода чудной нарезкой из полендвицы и пикантными цеппелинами, которые идеально сочетались с терпкими залпами зубровки, понемногу оглушающими и навевающими спокойную расслабленность.

Генерал, всё ещё заведённый от удачи, вовсю старался Алексею угодить, предлагая угоститься очередными яствами и понемногу расспрашивая о судьбе его самого и его высокопоставленных московских родственников. Алексею приходилось постоянно что-то на сей счёт выдумывать, и за неимением нужной информации он выдавал услышанные от Бориса и Марии подробности жизни их семьи в послевоенные годы за свои. По этой причине расслабиться под успокаивающими чарами зубровки не вполне удавалось.

Яков почти не разговаривал, придирчиво проверяя и выбирая пищу, хотя пожилой и в полной мере вызывающий доверие официант заверил в отсутствии в его тарелке нежелательных продуктов. Удивительно, но когда генерал, провозглашая очередной тост, то ли впервые сообщил Якову, то ли подтвердил, что тот полностью волен распоряжаться собой и даже завтра с утра получит от него тысячу долларов “на проiзд”, лицо Херсонского по-прежнему оставалось печальным и сосредоточенным.

Алексей же мог Якову только позавидовать, поскольку перед поездкой дал генералу твёрдое обещание лететь в понедельник в “колхоз Кавказ” с миссией - страшно и стыдно подумать!- завербованного Украиной шпиона, не имея при этом ни малейшей возможности этому обещанию изменить, поскольку в отместку он будет немедленно выдан тем, кто его преследовал на родине… Он вполне догадывался, какого рода поручения украинской разведки ему предстоит выполнять на неспокойном Северном Кавказе, и от мыслей об этом становилось ещё нестерпимей.

Видимо, рассуждал Алексей, единственным путём к спасению будет тайно пробираться в Москву, идти к Борису, просить прощенья и прятаться на загорянской даче. Однако усилившееся за последние дни отторжение их с Марией “мещанского”, как он теперь ясно понимал, прежнего мирка делали такой шаг тяжёлым и горестным настолько, что подобный вариант Алексей был вынужден вновь и вновь исключать. По всему выходило, что после возвращения на родину ему надлежало уходить в глубокое подполье на собственный страх и риск.

Однако совершенно неожиданно - несмотря на копящийся в голове хмель - Алексей начал прозревать, что его положение, возможно, и не столь уж однозначно безнадёжное. Ключом к этой мысли явилась решимость генерала уже завтра же отпустить с миром Якова Херсонского, внутрироссийский паспорт которого был непоправимо испорчен фотографией Алексея. Выходило, что генерал едва ли не сразу же по прибытии Алексея в Ставрополь был готов его “слить” - поскольку номер паспорта, который вернувшийся в Россию Яков заявит как пропавший, будет сразу же исключён из всех полицейских реестров, а его невольного обладателя схватят при первой же проверке. Только вот зачем генералу в настоящий момент его “сливать”?

С другой стороны, генерал, в полной мере впечатлённый статусом семьи, из которой Алексей происходил, вполне мог пересмотреть свои прежнии намерения и оставить возможность тихо уйти самому. Такого рода решение имело свою логику, поскольку использованный генералом примитивный и грубоватый вариант вербовки годился, как в своё время Алексея инструктировали, для “простых”, в то время как в агентурной работе с “высокопоставленными” требовались подходы существенно другие. Но тогда отчего генерал прямо не заявляет ему, что он свободен, и почему не возвращает изъятый сразу же после пересечения польской границы его загранпаспорт?

С потяжелевшей от этих мыслей головой Алексей еле дотянул до конца банкета, ответил отказом от предложение немного покататься по ночному Кракову и попросил отвезти его в гостиницу, где можно было принять холодный душ и собраться с мыслями.

В лифтовом холле, перед тем как разойтись по номерам, генерал зачем-то сообщил Алексею, что “утром к девяти” он отправляется на службу в украинскую церковь, после которой будет ещё с кем-то встречаться и сможет вернуться в отель не ранее трёх пополудни.

— Пойдёшь со мной? В Бога-то, небось, тоже веришь?— поинтересовался он.

— Думаю, что с некоторых пор больше верю, чем нет,— не вполне уверенно ответил Алексей.— Только вот в церковь ходить не привык, спасибо.

Алексей также поинтересовался, какие планы генерал имеет в отношении его на следующий вечер, когда, по идее, надлежало возвращаться в Самбор или Львов. В ответ тот пробормотал что-то маловразумительное, а затем и вовсе махнул рукой.

“Интересно, для чего он столь подробно распространялся по поводу своих планов на предстоящее утро?” — подумал Алексей, закрывая дверь своего номера.

Воскресив в памяти усвоенный со времён разведшколы золотой принцип употреблять в условиях неопределённости любую возможность, чтобы эту неопределённость сократить, он решил проснуться не позже семи, и пользуясь тем, что из окна его номера хорошо просматривался выход из гостиницы на городскую площадь, понаблюдать за генералом: в какую сторону тот пойдёт, пойдёт или поедет, один или с кем-то… Никакого прицельного смысла в этом наблюдении Алексей не предполагал, напротив - вместо столь раннего бодрствования можно было бы с наслаждением продолжить предаваться чарам Морфей на мягкой и чистой кровати,- однако необходимость использовать любой, пусть даже призрачный шанс для вызволения, не оставляла выбора.

В начале девятого Алексей, хоронясь за шторой, действительно увидел выходящего из гостиницы генерала. Тот шагал по мостовой твёрдо и быстро, красиво распрямив плечи, гладко выбритый и в белоснежно свежей рубашке. На площади генерала никто не встречал, и направление он взял правильное - туда, где по его вчерашним словам находилась украинская церковь.

Алексей приуныл и собрался было пожалеть о прерванном сне, как в голове выстрелила мысль: генерал вышел из гостиницы без пиджака и со свободными руками. И праздничная рубашка, и чёрные брюки сидели на нём ровно - стало быть, карманы были пусты, генерал отправился в церковь без документов. Если это так, то заграничный паспорт Алексея он должен был оставить в своём номере, и его оттуда можно попробовать изъять! Тем более, что судя по сообщённому ему накануне, запас времени для проникновения в генеральские апартаменты имелся достаточный.

Алексей решил, что дождётся, когда на этаж заявятся горничные, отопрут для уборки номера, и тогда он под видом постояльца попытается “пошерстить” в местах, где генерал мог припрятать его документ. Запасным вариантом было истребовать на стойке ресепшн запасной ключ, выдав себя либо за самого генерала, либо за его спутника.

Удовлетворенный придуманными планами, к реализации которых можно было приступать не ранее десяти-одиннадцати часов, Алексей решил спуститься в столовую, чтобы позавтракать. Проходя по коридору, он взглянул на номер генерала и обомлел - между дверным полотном и косяком чётко просматривалась щель, то есть замок не был захлопнут. И будто специально, чтобы никто из проходящих мимо не покусился эту дверь прикрыть, на ручке висела табличка с предостерегающей надписью “Do not disturb! [Не беспокоить (англ.)]”

Не веря своей удаче, Алексей вошёл в комнату генерала, на всякий случай делая вид, что его разыскивает,- и ещё даже не успев убедиться в том, что за шторой или в ванном помещении нет посторонних, увидел на столике две красные паспортные книжицы с двуглавыми российскими орлами.

Алексей взял их обе, спрятал в карман и, точно так же оставив дверь незатворённой, быстро вернулся к себе в номер, чтобы собрать вещи. Но едва преступив порог, чуть ли ни в голос расхохотался - кроме помятого пиджака, вещей с ним не было никаких, даже возвращённую сумку со ста тысячами рублей он оставил в приграничной тюрьме!

Поскольку вторым оставленным у генерала паспортом был паспорт Херсонского, Алексей решил постучаться к нему в номер.

Когда заспанный и страшно недовольный Яков приоткрыл дверь, Алексей протянул ему паспорт со словами, что отправляется в Чехию и приглашает ехать с ним. Яков испуганно захлопал ресницами и долго не мог сообразить, что именно это предложение может означать, и во сколько обойдётся. Устав ждать ответа, Алексей сообщил, что намерен выезжать немедленно.

— А что я буду делать в Праге?— спросил немного пришедший в себя Яков.

— Из Праги вылетишь в Москву. Так, мне кажется, тебе будет безопасней.

— А деньги? У меня ведь нет денег!

— Сниму завтра со счета в Чехии. Сколько тебе нужно - две, три тысячи? Когда-нибудь потом отдашь.

Яков ненадолго задумался - и ответил, скривив губы в болезненной гримасе:

— Спасибо, но мне лучше вернуться на Украину.

— В тюрьму? Для чего?— искренне изумился Алексей.

— Я не знаю, что со мной произошло, почему меня привезли сюда, и поэтому я не могу принимать опасных решений.

— Давай я тебе расскажу. Тебя, равно как и меня, отловила украинская безпека, чтобы использовать в каких-то своих не очень, как мне кажется, светлых делах. Меня они подловили на том, что в силу определённых причин я должен был скрываться с территории России, и воспользовались этой моей уязвимостью для вербовки. Ты же погорел на реальной контрабанде, и тебе светил срок. Твоё скорое возвращение даже не рассматривалось, поскольку в твой русский паспорт уже была ими вклеена моя фотография. По воле случая мне представилась возможность оказать генералу одну важную услугу, за которую он согласился тебя освободить. Он сообщил тебе об этом вчера в ресторане, поэтому обратно к себе домой он тебя не повезёт. Выдаст обещанную тысячу долларов - и оставит здесь.

— Но мне всё равно придётся возвращаться в Днепропетровск,— грустно произнес Яков, опуская взор.— Я должен объясниться с диаспорой.

Алексей покачал головой.

— Я бы на твоём месте не стал этого делать. Насколько мне удалось разобраться, люди из твоей диаспоры хотели использовать тебя втёмную, и после твоего провала вряд ли будут к тебе благосклонны.

— Я это знаю. Но я и не могу поступить по-другому.

— Не понимаю тебя, Яков. Весной, когда ты спорил, ты выглядел совершенно раскрепощённым и свободным человеком. Что с тобой произошло? Что это за гетто, в которое ты себя загнал?

Яков грустно вздохнул.

— Да, вы правы, это гетто…— произнёс он тихо, зачем-то перейдя на “вы”.— Но я не могу, не могу поступать иначе, вы меня тоже поймите…

— Хорошо,— ответил Алексей.— Оставайся. Но если хочешь - спустись со мной в нижний холл, я сниму для тебя в банкомате хотя бы ещё две-три тысячи. С одной ведь ты вряд ли безопасно обернёшься отсюда до своего Днепропетровска.

Яков поблагодарил и пообещал, что вернёт долг при первой же возможности.

— Не спеши. Лучше сперва разберись со своими жуликами,— ответил Алексей и попросил обождать минуту.

Он снова вернулся в номер генерала. Несмотря на то, что работа горничных ещё не началась, в номере царили чистота и порядок, кровать была по-армейски идеально заправлена, и даже предметы одежды лежали на полке в изумительном порядке.

Алексей подумал, что он, продолжая испытывать отвращение к той роли, что играет генерал, в то же самое время по-человечески его понимает и даже немного симпатизирует ему как неприятелю, с которым внезапно обнаружилось общее прошлое и почти одинаковое понимание некоторых важных моментов, заложенных в сердца и души когда-то объединявшей их обоих великой страной. И который с покорностью подмастерья и всеядностью провинциала в равной мере готов не только смирять гордыню пред очами предержащих нынешнюю власть, но и продолжает трепетать перед осколками величия давно ушедших хозяев мира…

Алексей извлёк из кожаной гостиничной папки с телефонным справочником и аксессуарами для письма большой лист бумаги, размашисто вывел на нём “Merci!” и положил, для надёжности придавив с краю увесистой конфетницей, на то самое место, с которого забирал паспорта.

Задержавшись в номере ещё на несколько секунд, он с помощью ножниц вспорол тайный кармашек, устроенный с внутренней стороны своих брюк, и извлёк оттуда запакованную в водонепроницаемый пакет волшебную пластиковую карточку, выданную в банке Шолле.

Получив из банкомата и отдав Якову сумму немного больше обещанной, Алексей попрощался с ним и сел в дежурившее у подъезда такси. В зеркале отъезжающего авто было видно, как Яков, прислонившись плечом к стволу старого клёна, приподнимает для прощания руку, однако так и не решается ею помахать. Точно всеми забытый и брошенный Агасфер, он взглядом провожал машину до последнего, пока та не скрылась за углом.

“И западэнского генерала пожалел, а теперь вот и Якова жалею и пытаюсь понять,— с грустной усмешкой подумал Алексей.— Похоже, я становлюсь излишне сентиментальным…”

Тем не менее пока краковский таксист вёз его до пригородного кемпинга, где должен был находиться прокат автомобилей, Алексей имел возможность поразмышлять над тем, сколь сильно и зачастую фатально привязанность к древней традиции мешает людям задумываться о жизни новой, не говоря уже о том, чтобы попытаться этой новой жизни поспособствовать.

“Вместо того чтобы открыто и плодотворно использовать свой немалый талант, он придумывает всевозможные конструкции для неприятия и умаления других, а в минуту опасности и разгрома запирается в коконе своей исключительности, и в таком положении готов тянуть лямку страданий до скончания века,” — думал он о Якове. В этой связи неожиданно вспомнился подмосковный Новый Иерусалим, у стен которого он когда-то вместе с Марией встречал рассвет: почему-то именно этот странный град, взметнувшийся на всеми давно забытом русском Иордане, на короткий миг показался символом и сосредоточением до сих пор дремлющей под спудом энергии обновления.

“Чем дольше живёт и больше знает человек, тем больше у него может быть доводов и оснований сделать свою жизнь другой, и одновременно - тем сильнее страх отказаться от прожитого во имя предстоящего и неведомого,— рассуждал Алексей.— Ведь долгая и многоопытная жизнь, пусть даже пролетевшая в неведении и ошибках, всегда будет казаться штукой более ценной, чем даже самое яркое будущее, яркости и продолжительности которого никто не ведает и которое оттого всегда будет оставаться для людей неизмеримым. А в столкновении с неизмеримостью измеримость всегда выигрывает, это факт”.

“А если - если, предположим, неизмеримость вдруг сделается измеримой и начнёт превышать измеренное прошлое? Что тогда? Тогда - люди смогут поверить в своё грядущее и сумеют, конечно же, построить его прекрасным, ярким и незабываемым. Поэтому когда современная медицина научится продлевать жизнь на десятки, а может быть и на сотни лет,- тогда, выходит, человеческое общество по-настоящему обновится?”

“Любопытно, но ведь вера христиан во всеобщее воскресение должна давать результат не просто схожий, но и кардинально более сильный,— такой была его следующая мысль.— Любой человек, без дураков верящий в грядущее воскресение, получает свободу от тягости прежних ошибок, или, как говорят церковники, от грехов, ибо прошлое, как известно, измеряется в основном грехами… Прошлое утрачивает измеримость, и тогда неведомое грядущее делается ближе…”

Когда краковский таксист, остановленный полицейским за какое-то мелкое нарушение, долго и эмоционально с ним объяснялся, оставив своего пассажира в машине одного, Алексей задумался - а верит ли в христианское воскресение украинский генерал, нарочито демонстрирующий религиозность и даже за границей отказывающийся пропустить воскресную службу? Если в новом мире генералу предстоит встреча со всеми, кого по долгу службы или по личному склонению он обманул, - то нет, конечно же. А вот если он полагает, что предстанет пред Богом вместе с сотнями своих родственников, сватьёв и кумовьёв, сплочённых, как это водится на западе Украины, в пожизненный круг, скованный узами крови и железной иерархией,- то да, верит, и подобное крошечное, миниатюрное “домашнее” воскресение будет являться для генерала оправданием любых грехов и преступлений.

“Но в таком случае,— пришёл затем Алексей к выводу,— чтобы получить счастливую возможность исправить свою жизнь, вырвать спасение у небес, необходимо жить открыто и широко! Неспроста церковники, неплохо в этих вопросах разбирающиеся, всегда старались ставить дух империи, дух большого и спокойного государства выше любых суетных конгрегаций. Жаль, что я со своей странной биографией уже никогда не сумею подняться на этот завидный уровень, как бы мне ни хотелось…”

В небольшом кемпинге на берегу Вислы Алексей оплатил прокат видавшей виды “Шкоды” и сразу же, отказавшись от предложенного менеджером кофе со скромным шоколадным пирожком, отправился на запад. Главное и единственное преимущество объединённой Европы в виде открытых границ придавало уверенности в том, что этот завершающий этап путешествия обойдётся без помех.

В сумерках он миновал Прагу и, не останавливаясь, погнал машину дальше в направлении на юго-запад, к Богемскому лесу. Ночная дорога в этих глухих и пустынных местах временами казалась жутковатой и мало вязалась с европейской всеустроенностью.

Глубокой ночью он достиг Нижней Баварии и выбрал для ночлега небольшой придорожный мотель вблизи Пассау. Однако все места в мотеле оказались заняты возвращающейся на родину группой молдаван, поэтому Алексею пришлось ночевать прямо в машине, закрыв лицо, на которое падал яркий свет от фонаря, листом старой газеты.

После завтрака он достаточно быстро добрался до окрестностей Мюнхена, где потратил несколько часов в пробке на объездной дороге. За Мюнхеном уже не столь резво, но зато без нарушений, чтобы не раскрывать ни перед кем свои документы, он преодолел остаток пути, проходящий по территории Германии. Поздний обед - или ранний ужин? - Алексей заказывал уже на швейцарском берегу Боденского озера.

Колесить по дорогам Швейцарии всю предстоящую ночь совершенно не хотелось, и он решил сделать привал в расположенном неподалёку Санкт-Галлене. Он поселился в небольшом старом шато, переделанном под пансион, возле зелёного и влажного горного склона. До конца дня он успел посетить несколько магазинов, где приобрёл необходимую для предстоящих встреч приличную одежду, обувь и аксессуары. Вместо “специального ужина”, предложенного любезным хозяином шато, Алексей выбрал пешую прогулку по окрестностям, после которой крепким и безмятежным сном младенца проспал по позднего утра, нараспашку отворив в комнате все окна и вдосталь надышавшись чистым туманным воздухом, стекающим с гор.

Остаток пути на швейцарский юг проходил по уже знакомым местам, временами воспламенявшим лёгкую грусть. К вечеру вторника он прибыл в Лозанну и вселился в уже ставший привычным Beau-Rivage с прежним видом на Женевское озеро.

Устроив все свои дела, Алексей набрал номер банкира. Поприветствовав Шолле как старого и доброго знакомого, он сообщил, что “наконец-то прибыл” и хотел бы встретится с ним утром. Банкир оказался искренне рад звонку и подтвердил, что ждёт Алексея с нетерпением.

Глава двенадцатая

Чужой мёд

Алексей приехал в Монтрё в среду к десяти часам утра и был поражен двумя вещами: насколько оперативно Шолле приготовил всех к его приезду и насколько важным этот приезд оказался. Перед входом в банк - невиданное для Швейцарии дело! - на особой треноге красовалась табличка, извещавшая клиентов о том, что в силу “чрезвычайно важных событий сегодня в их обслуживании возможны задержки и неудобства”.

Шолле лично встретил Алексея в нижнем холле, и по изумлённым лицам служащих несложно было понять, что речь идёт о невиданной степени респекта. В кабинете Шолле, где с утра собрались все члены Совета банка, Алексей сделал официальное извещение, что намерен открыть посредством известного ему кода вторую часть царского депозита. Кто-то из банкиров - то ли желая посвятить неофита в тонкости профессионального арго, то ли ради шутки - воспользовался в своём ответе термином “аутопсия”. Однако против применение этого термина, более характерного для анатомического театра, Алексей возражать не стал, поскольку рассматривать предстоящее действо с подобной стороны ему представлялось вполне допустимым. Тем более что настроение у собравшихся в кабинете Шолле было приподнятым и даже немного озорным.

Для соблюдения всех формальностей Алексею пришлось подписаться под несколькими декларациями, после чего Шолле с удовлетворением объявил, что препятствий для получения доступа к сейфу более нет и можно отправляться непосредственно в альпийское хранилище, где размещены особо важные документарные депозиты.

В сопровождении Шолле и ещё трёх человек, не считая свиты охранников, Алексея провели в подземный гараж, где их ждал бронированный микроавтобус. Небольшой, но роскошно отделанный салон этого транспортного средства не имел окон и в нём не работали мобильные телефоны. Однако комфортные условия поездки, приятность беседы, наличие видеоэкрана и, самое главное, аппарата для приготовления кофе сделали путешествие необременительным и быстрым.

Правда, альпийских вершин и глиссеров Алексей не увидал, поскольку броневик доставил своих пассажиров в такой же точно подземный гараж, откуда вооружённые секьюрити провели их в помещение, удивительно напоминающее то, в котором Алексей был в июне. Если бы по дороге не закладывало уши от высоты, то вполне можно было решить, что автомобиль три часа кружил по окрестным улицам, после чего вернулся в прежнее место.

Тем не менее зал, в котором располагался заветный сейф, имел принципиально иную планировку: несколько металлических дверей, ведущих к сокровищам, были отделены одна от другой мощными стальными переборками.

Алексея подвели к сейфу, и один из банкиров спросил, уверен ли он в правильности кода, поскольку сейф оборудован системой уничтожения содержимого в случае ошибки.

“Только вы не волнуйтесь,— тотчас же успокоил добродушный начальник охраны, знакомый с особенностями альпийского хранилища.— Никто не пострадает, просто внутри сейфа произойдёт небольшой взрыв, и содержимое погибнет. Клиенты иногда просят разрешить забрать пепел - мы не против. Зачем же быть против, чтобы останки чего-то очень ценного для людей были похоронены по-человечески?”

Предметное напоминание о взрывчатке смутило и обеспокоило Алексея, поскольку новый код немного отличался от предыдущего.

Ещё накануне днём, по дороге к Лозанне, Алексей сделал остановку на лесной парковке, где вооружившись купленными в Санкт-Галлене флаконом парфюмерного спирта и увеличительным стеклом, вдали от посторонних глаз вновь отсоединил крышку часов. Удалив вековую пыль, выписав на лист бумаги выгравированную на обратной стороне надпись “Ego sitienti dabo de fonte aquae vivae gratis” и положив рядом таблицу нумерологических соответствий, он быстро получил необходимый код:

0x01 graphic

Таким образом, код состоял из восьми цифр, в то время как в предыдущем коде их было одиннадцать в пароле плюс две в девизе.

Скрывавшийся в часах пароль представлял собой цитату из книги Откровения, код латинского названия которой равнялся единице, что для завершающей части Библии выглядело немного загадочно. Глава двадцать первая, стих шестой - три плюс шесть будет девять. Стало быть, если следовать логике первого сейфового замка, к восьми цифрам нужно было добавить две, единицу и девятку,- то есть всего цифр будет десять, в то время как раньше было тринадцать.

Минувшим вечером Алексей утешил себя мыслью, что замки на двух сейфах могут быть совершенно различными. Тем более, как предполагалось и только что было подтверждено, второй сейф действительно принципиально отличался от первого наличием заряда взрывчатки. Однако мысль о верно сделанном предположении согревала недолго.

Когда охранник сдвинул в сторону шибер, прикрывающий кодовые оконца сейфа, немедленно выяснилось, что их здесь не десять, а по-прежнему тринадцать. Да и сама лицевая сторона замка здесь выглядела почти так же, как и в июне - видимо, изготовлением обоих занимался один мастер.

— Сколько имеется резервных попыток для введения кода, прежде чем раздастся взрыв?— поинтересовался Алексей.

— К огромному сожалению, ни одной,— ответил Шолле.— Если вы допустите неточность, то как только ввод последней цифры будет завершён, произойдёт срабатывание взрывного устройства. Не волнуйтесь, с вами ничего не случится. Разлетится в пыль только содержимое.

Эта безальтернативность сильно смутила Алексея. Немного помолчав, он задал вопрос, позволявший, как ему показалось, обойти эту внезапно выросшую преграду:

— За прошедшие годы механизм замка мог потерять первоначальную быстроту. В прошлый раз дверца у меня открылась ведь тоже не сразу - что-то заело, и по ней пришлось стучать. Может быть и здесь - взрыватель с первого раза не сработает?

— Увы,— разочаровал его банкир.— К печали недобросовестных или забывчивых клиентов опыт показывает, что всё здесь - работает.

— Любая неправильно введённая цифра - это сразу же убранный палец замкового механизма,— пояснил всезнающий шеф охраны.— Палец задерживает поводник ригеля, уже приведённого в движение, и тогда ригель отдаёт усилие на особый пружинный молот, который бьёт по колбе с чистым нитроглицерином. Механика простая и безотказная!

— Вы точно уверены, что имеете правильный код?— поинтересовался Шолле у Алексея с определённым беспокойством.

Алексей предпочёл не отвечать, и пододвинув к дверце сейфа стул, принялся внимательно разглядывать замок. Да, здесь тринадцать цифр, а у него их - десять или даже восемь. Сейчас во всех ячейках находятся нули, которых, как известно, в нумерологических суммах быть не должно… А вдруг эти нули и должны оставаться нулями, вдруг те, кто запирал этот замок, просто не нашли подходящей библейской фразы, состоящей из нужного числа слов, и использовали фразу более короткую? Ведь пароли, без всякого сомнения, подбирались со смыслом: первый - о рабах, сбросивших своих властителей с коней, второй же в переводе на русский звучит просто и очень ёмко: “Жаждущему дам даром от источника воды живой”. Всё верно, за бронированной дверью и спрятан тот самый источник, который должен был напоить Россию живой водой, однако из которого хлебают пока что другие…

Ещё раз подумав, Алексей пришёл к выводу, что с обоими паролями действительно имеет место удивительное смысловое совпадение, которое не могло возникнуть в результате невнимательности. Он вновь подумал и о судьбе, которая доселе ему благоволила, что тоже не могло быть случайностью, о Фатове и о тайнике, оставленном отцом и непостижимым образом вернувшимся спустя семь десятилетий в руки сына, об Анжелике Сергеевне, встреча с которой на весеннем Тверском бульваре совершенно не могла бы произойти без вмешательства высших сил,- одним словом, сомнений в том, что все события и приметы были на его стороне, просто не могло оставаться!

Алексей стиснул зубы и начал вводить первые восемь цифр, стопроцентно верных:

9, 6, 4, 9, 6, 9, 5, 2

Повернув колёсико на последнюю двойку, Алексей прислушался - не заработал ли “поводник ригеля”, включающий замок на отпирание или самоподрыв. Однако ответила ему тишина, изнутри сейфа не раздалось ни единого звука. Было лишь отчётливо слышно, как идут часы на руке.

Алексей вздохнул и принялся вводить цифры предполагаемого девиза, полученные из адреса библейской цитаты:

Apocalypsis - это цифра 1

21:6 - это цифра 9

“Единица и девятка…— подумал Алексей, вдруг вспомнив запись в фатовском дневнике.— Тропецкий говорил, что единица и девятка соответствуют имени Иисуса Христа. Единица - начало, девятка - конец. И здесь - то же самое! Действительно, Апокалипсис, Откровение Иоанна,- книга о последний временах, и в ней же говорится о новом Небе и новой Земле -понятиях смутных, которыми бредил Фатов, полагая, что таинственные царские векселя, с некоторых пор управляющие миром, сумеют проложить к ним путь…”

Остановив десятое колёсико на цифре девять, Алексей вновь прислушался - однако замок по-прежнему молчал.

Выходило, что десяти цифр - недостаточно, и нужно вводить ещё три. Стало быть, требовалось ещё три слова.

Алексей стал мучительно вспоминать и перебирать в голове, какие три слова или три понятия, взятые из Библии, могли бы подходить под этот случай. Три лица Троицы? Три дня блужданий Моисея с евреями по пустыне Сур, где не было воды? Три кущи, которые пожелал устроить Пётр на Фаворской горе для Иисуса и ветхозаветных пророков? Или число три должно быть взято из русской истории? А может - это три русские столицы? Какая-то опосредованная связь найдётся везде, вот только будет ли она верной? Точнее - единственно верной, поскольку цена ошибки, если разобраться,- вся жизнь, вся его жизнь, прошедшая и будущая. Ошибка недопустима, а отсутствие действия из-за боязни её совершить - недопустимо вдвойне…

Похоже, всё двигалось к громкому и позорному провалу.

Алексей сидел как вкопанный напротив сейфа, совершенно не зная, что предпринять. Сколько прошло времени - он не помнил, но, должно быть, немало, поскольку он был близок к тому, чтобы забыться в полусне. Из этого сумеречного состояния его вывел Шолле, неожиданно протянувший какую-то фотографическую карточку.

— Что это?— чуть не вскрикнул Алексей от нервного разряда.

— Это вы. Камера запечатлела вас в самый критический момент получения доступа к сейфу в нашем головном офисе тринадцатого июня. Успокойтесь и постарайтесь внимательно вспоминать все детали. Все детали, до последней!

Было видно, что Шолле сильно разочарован происходящим, и в меру своих возможностей пытается предотвратить близящийся провал. “Типичная для западников любезность,— ухмыльнулся про себя Алексей.— Только, похоже, в моём случае грош ей цена!”

Изучение фотографии не вносило в ситуацию, в которой Алексей оказался, ни малейшей ясности. Благодаря высокому разрешению на карточке были видны некоторые цифры прежнего кода, в частности последние, однако какое отношение адрес фрагмента из книги Экклезиаста, закодированный в две цифры, имел к сегодняшнему случаю, когда не хватало трёх?

Внезапно взгляд Алексея упал на едва различимый на фото из-за тёмного угла бронзовый шильдик с фабричным логотипом “Alpha”. В этом слове пять букв, а нужно - три. С другой стороны, если не указывать адрес текущего кода из книги Откровения, то останётся как раз пять свободных позиций. Чёрт, но ведь это же позиции для цифр, а не для букв! Двадцать шесть латинских букв, в любом количестве входящих в слово, преобразуются к единственной цифре от единицы до девяти. Стало быть, от слова “Alpha” образуется одна-единственная цифра, которая не сделает никакой погоды…

От безысходности опускались руки, и Алексей начал морально приготовлять себя к тому, чтобы встать, извиниться перед всеми и покинуть это место навсегда. С другой стороны, в фотографии, которую подсунул ему Шолле, определённо заключался какой-то смысл или даже была подсказка. В конце концов, Шолле Алексею явно симпатизировал и потому мог быть заинтересован в успехе его предприятия. В такой случае - неужели он знает код, если берётся что-то подсказывать? Возможно ли такое? Ведь если возможно - почему за прошедшие годы ни он сам, ни его предшественники не открыли этот злополучный сейф и не воспользовались его содержимым собственноручно? Ну а если подобное невозможно, если кода банкиры не знают - то зачем вся эта, с позволения сказать, помощь?

— Господин Гурилёв, не подскажите ли, который час?— снова прозвучал над головой спокойный голос банкира.

“Который час? Неужели ни у кого из них нет часов? Или я превысил ограничение по времени и мне об этом напоминают?” — подумал Алексей, не отвечая на прозвучавший вопрос.

— Господин Гурилёв, извините. Который всё-таки час?— Шолле повторил прежний вопрос.

— Половина четвёртого,— произнёс Алексей, мельком взглянув на циферблат своих наручных часов.

Снова воцарилась полнейшая тишина. Секунды, отбиваемые неутомимым часовым механизмом, сливались в минуты, а из последних сплеталась вечность бездеятельного ожидания. И шансы выбраться из её цепких объятий таяли на глазах.

Алексей с горечью подумал, что ему ничего теперь не остаётся, разве что ввести произвольный код - и дождавшись рокового хлопка, разом положить всему конец. Или просто уйти, подарив призрачный шанс на обладание сокровищами кому-нибудь другому, кто будет лучше и умней его. Других путей нет, остаётся лишь решить, какой из двух выбрать.

— Сколько времени на часах, господин Гурилёв? Посмотрите, пожалуйста, внимательно: сколько времени на ваших часах?

Ясно, что банкир торопит и напоминает об окончании отведённого на открытие сейфа времени. Однако в его фразе, кажется, был акцент на слове “ваших”… Не каких-нибудь, а именно “ваших”. И надо полагать, именно на часах наручных, а не на часах мобильного телефона. Что же он имеет в виду, на что хочет внимание обратить?

Алексей поднял руку и внимательно взглянул на циферблат. Три тридцать семь. Или тридцать восемь. Скоро минует час, как он сидит возле этого злополучного стального ящика. А ведь так всё хорошо и красиво начиналось! Первое хранилище даже имя имело - альфа. Ну а это - омега, то есть завершение, надо полагать.

Омега? Но ведь точно такой же значок изображён и на его часах! Омега, Omega… Ну, да, конечно же, альфа и омега, начало и конец, initium et finis! Библейская фраза, чей фрагмент стал основой кода, как раз и предваряется упоминанием о границах истории - альфа и омега, начало и конец,- как же он пропустил, как не обратил внимание? Тот, кто придумывал ключи от сокровища, решил заключить его в обрамление из двух таинственных букв-символов, обозначающих свершившуюся полноту. Почему он решил именно так - можно лишь догадываться, но сейчас не время, сейчас необходимо действовать… Итак, решено - здесь должно стоять слово Omega, оно как раз закрывает остающиеся пять букв, если убрать оказавшийся ненужным девиз из адреса библейской цитаты… Каждой из пяти его букв должна соответствовать цифра, это очевидно, и теперь нужно просто не ошибиться с исчислением элементарнейших номеров…

Алексей распрямил спину и попросил принести ему лист бумаги с карандашом. Получив запрошенное, он выписал буквы латинского алфавита, пронумеровал их и быстро записал пять полученных номеров. Перепроверив результат несколько раз, он с самого начала выписал окончательный и теперь, должно быть, единственно верный код:

0x01 graphic

Он ещё раз взглянул на часы - да, всё как есть: значок Omega в полном соответствии со смыслом происходящего и чьим-то далёким замыслом, означающий завершение. Любое же завершение, как известно, служит, в свою очередь началом чему-то неизведанному. Потому - смелее, и только вперёд! Раздумья исключены, потому что, скорее всего, в четыре часа наступит deadline [предельный срок (англ.)], и лавочку прикроют. Итак - на штурм!

И теперь уже спокойно, без эмоций, обуревавших его вначале, Алексей заменил две последние из ранее набранных цифр и ввёл три новые:

6, 4, 5, 7, 3.

И на этом - точка.

Докручивая колёсико в ожидании появления последней тройки, Алексей боялся раньше времени его остановить, чтобы механизм не принял предваряющие тройку единицу и двойку за ошибку, влекущую самоуничтожение. Но альпийские механики, похоже, постарались на славу: после того как в последнем окошке выскочила последняя заветная тройка, замыкая на себе все труды и надежды, и Алексей сразу же отдёрнул руку прочь, изощрённый механизм взял паузу, словно ещё раз переспрашивая - уверен ли ты, дерзнувший?

В течение этих нескольких секунд, которые показались вечностью, в зале стояла гробовая тишина. Затем внутри замка что-то тихо тенькнуло, сразу же завизжала-запела пружина, и вскоре, заглушая её весёлую трель, послышался скрипучий звук перемещающихся штифтов и сувальд. Алексей зажмурился в ожидании звона сокрушённой нитроглицериновой ампулы и хлопка от срабатывания взрывчатки, однако - о чудо!- вместо взрыва раздался добродушный грохот убирающихся ригелей, и в тот же миг массивная бронированная дверь, словно освобождаясь от векового внутреннего напряжения, дрогнула и приотворилась.

За спиной раздались аплодисменты и зазвучали приветствия, смысла которых Алексей в первые секунды совершенно не мог различать. Он продолжал сидеть напротив приоткрытого сейфа, не в силах поверить, что всё это наконец - свершилось. Изматывающие сомнения и неверие, что успех когда-либо может быть достигнут, трудности и тяготы, неизвестность, приступы отчаянья - отныне всё это было позади. Он выполнил свою задачу и исполнил свой долг. Теперь он - триумфатор!

Алексей внутренне сосредоточился, не желая, чтобы треклятые видеокамеры, безусловно работающие и в этом помещении, фотографировали бы его в состоянии растерянности. Он поднялся, громко отодвигая стул, и в тот же миг, ощутив на лице свою прежнюю весёлую и искреннюю улыбку, произнёс ответную благодарность.

После этого он зачем-то поинтересовался у Шолле, может ли он так просто, лишь дооткрыв дверь, взять в руки содержимое сейфа. Банкир кивнул, и Алексей, соблюдая крайнюю предосторожность, дабы пресловутая колба с нитроглицерином не получила ни малейшей возможности сдетонировать напоследок, извлёк на свет объёмистую кожаную папку. На её уголках угадывались следы позолоченного тиснения, в верхней части красовался поблекший, однако по-прежнему гордо и задиристо озирающийся по сторонам света двуглавый имперский орёл, а из подписи под ним следовало, что папка имеет отношение к канцелярии Министерства иностранных дел, расположенного по адресу Санкт-Петербург, Дворцовая площадь, дом N6.

Алексей бережно подержал папку перед собой, пытаясь убедиться в том, что перед ним в самом деле - бесценный исторический артефакт, и только во вторую очередь - сокровище. Затем он снова спросил разрешение заглянуть вовнутрь сейфа на предмет обнаружения там каких-либо дополнительных предметов или документов.

К нему немедленно явился охранник с электрическим фонариком, с помощью которого Алесей внимательно осмотрел внутренности стального ящика. Всё было в порядке, кроме извлечённой на свет министерской папки в сейфе ничего более не имелось.

Тогда Алексей поинтересовался у Шолле, какими должны быть следующие шаги, и услышал в ответ, что теперь, если конечно же Алексей не желает продолжить депонирование папки в альпийском хранилище, необходимо вместе с нею вернуться в Монтрё.

Все проследовали обратно в подземный гараж. Шолле принёс извинения, что из-за требований безопасности обратная дорога вновь должна будет пройти в бронированном купе без окон и телефонной связи, где тоску пути скрадывают лишь разговоры о горных лыжах да ароматный кофе.

Около восьми вечера, отчего-то потратив на обратную дорогу заметно больше времени, чем на путь наверх, все вернулись в сделавшийся для Алексея почти родным частный банк Куртанэ в ухоженном зелёном районе между проспектом Казино и улицей Театра.

Шолле порекомендовал Алексею, оставив папку на ночь в ультрасовременном сейфе с электронной системой доступа по радужному рисунку глаз владельца, перенести все дела на следующий день, а сейчас - отдохнуть. Разумеется, возражений возникнуть не могло - не доверить на единственную ночь новообретённое сокровище тем, кто сохранял его на протяжении целого столетия, выглядело бы верхом мнительности.

“Интересно,— с непреходящей тревогой думал Алексей на обратном пути в Лозанну, и затем несколько раз возвращался к этой мысли весь оставшийся вечер,— знал ли Шолле сейфовый пароль полностью, или же только последнее слово? Если знал - то для чего во всей этой истории был нужен я? Неужели лишь для того, чтобы извлечь векселя законным образом и от своего имени пустить в оборот? Тогда вполне возможно, что сейчас, пока я любуюсь ночным Женевским озером, люди банкира вполне могли открыть подконтрольный им электронный сейф и сейчас творят с векселями всё, что считают нужным!”

“С другой стороны, забирать папку с собою в отель, чтобы ночью прятать под подушкой,- удовольствие куда меньшее. Ведь в такой компании можно и не проснуться….”

“Или всё же Шолле, напоминая мне о времени, просто хотел привести меня в чувства, заставить напрячься, вспомнить, не посметь ошибиться? Ну а значок на часах, выручивший меня,- всего лишь часть кода, когда-то столь ловко вплетённая в пароль остроумным и таинственным Сергеем Михайловичем Кубенским?.. Всё может быть. Всё может быть, потому что всё уже было…”

“Конечно, по-человечески стоило бы позвонить Борису… да и Марии тоже. Без них, разумеется, у меня бы ничего не вышло. Но что им сказать после всего, что между нами произошло? Так мол и так, радуйтесь за меня, товарищи? Интересно, как отреагирует Петрович, когда весть о моём успехе оторвёт его от сбора помидоров? Нет и ещё раз нет, в данном случае неизвестность лучше знания, да и звонок отсюда принесёт им всем неприятности. Пусть, в самом деле, они пока ничего не ведают и живут спокойно.”

*

На следующее утро, прибыв в банк Куртанэ к самому открытию, Алексей извлёк папку с векселями из чудо-сейфа в абсолютной сохранности. Даже нарочно загнутая им под особым углом тесьма при открытии сейфа находилась в прежнем положении, что лучше любой электроники свидетельствовало, что к ней никто не прикасался.

В сопровождении двух секьюрити Алексей проследовал в кабинет Шолле.

Банкир радушно приветствовал его и поинтересовался о ближайших планах.

— Прежде всего мне бы хотелось разобраться, какие именно ценные бумаги лежат в Фонде, и предпринять шаги к тому, чтобы понемногу начать ими управлять,— ответил Алексей.

— Полностью с вами согласен! Не хочу навязывать свои услуги, но в интересах преемственности управления Фондом вам будет лучше на ближайшие несколько месяцев всю техническую часть оставить в наших руках. Вы будете в курсе абсолютно всех решений и транзакций, сможете любую из них отменить, но в то же время у вас разовьётся навык и появятся знания профессионального игрока. Мы уже подготовили драфт договора - ознакомьтесь с ним при возможности. В любом случае мы выполним любое ваше указание, так что - решайте, решение за вами!

Алексей немного подумал и ответил, что не имеет ничего против профессионалов банка Куртанэ, однако опасается, что оставаясь пассивным наблюдателем, он никогда не выучится финансовым премудростям. “Ведь можно любые годы провести рядом с музыкантом - однако пока сам не тронешь клавиши или струны, играть не научишься!”

— Хорошо,— ответил Шолле, разворачивая перед собой свежий номер Financial Times и загадочно улыбаясь.— Сегодня рынок деривативов отличается повышенной волатильностью, а только что завершившиеся азиатские торги демонстрируют растущий маржинальный разрыв между рыночными ставками хеджирования и динамикой бумаг сырьевых компаний, подтверждаемой их текущими субстантивными рейтингами. У нас с вами имеется ликвидный пакет, поровну разделённый между биржами Гонконга и Нью-Йорка, и до закрытия американских торгов необходимо принять решение об имплементации купонного дохода. Каковы будет ваши действия?

Алексей вспомнил когда-то рассказанный отцом анекдотический случай, как в Совнарком из зарубежного торгпредства пришла телеграмма неподражаемого содержания, и решил воспользоваться её засевшей в памяти формулировкой:

— В этом случае мне придётся просить вас, Франц, оказать мне материальную помощь в форме подкрепления наличными без валютного покрытия в счёт взаиморасчётов! Считайте, что ваше предложение принято!

Алексей внимательно ознакомился с текстом договора и поставил свою подпись. Было решено, что драгоценная папка будет временно сохраняться в электронном сейфе в Монтрё, однако прежде чем её туда вернуть, Алексей позволил себе раскрыть папку и бегло ознакомиться с содержимым.

В папке находилось около сорока или пятидесяти различных документов. В основном это были долговые расписки, выписанные каллиграфическим почерком на гербовых бланках Lettre de Change [вексель (фр.)] или Obligation Convertible [конвертируемая облигация (фр.)] крупнейших французских банков, чьи имена в начала XX века были на слуху не в меньшей степени, чем марки папирос. Среди документов Алексей разглядел депозитную расписку Банка Англии и сертификаты на крупные пакеты акций французских концессий в Тонкине и Шанхае. Особо выделялся личный вексель, подписанный австро-венгерским императором Францем Иосифом и скреплённый особой накладной печатью со вставками из сусального золота. Если последний годился разве что для музея, то долговые сертификаты крупнейших банков своего времени очевидным образом продолжали жить в капиталах, обязательствах и прочих пассивах нынешних финансовых столпов.

— В этой связи есть ещё один важный момент, о котором я должен вас предупредить,— сказал Шолле Алексею, когда тот, сложив векселя обратно в папку, завязывал тесьму.— Финансовый мир достаточно консервативен, и поэтому для того, чтобы ваши решения не оспоривались, вы должны быть представлены определённому кругу его ведущих игроков.

— Что для этого от меня требуется?

— Пока ничего. Нобилитет периодически встречается в тех или иных закрытых собраниях, и я постараюсь добиться вашего приглашения на одно из них. Кстати - не желаете со мной пообедать? Уже много лет по четвергам я стараюсь обедать в рыбном ресторане на террасе Montreux Palace на Гранд Рю.

— Особенная кухня?

— Да, кухня выше любых похвал. Свежие окуни из Женевского озера, знаменитое шасла гран крю с неподражаемым ароматом мёда - что может со всем этим великолепием сравниться? Но открою для вас свой небольшой секрет. Главное состоит в том, что эти обеды - одна из немногих возможностей для меня относительно регулярно встречаться со своими родственниками. Ведь современная жизнь, как вы знаете, разделяет людей надолго, если не навсегда.

— Хорошая традиция,— согласился Алексей.— Только боюсь, что моё присутствие на обеде помешает общению с близкими людьми.

— Ни в коем случае - мы же встречаемся не для того, чтобы обсуждать вопросы быта! Всякий новый собеседник, особенно если он интересен и умён, сразу оказывается в центре внимания.

— Вы льстите мне, Франц,— ответил Алексей, давая понять, что предложение пообедать принято с благодарностью.

— Я проделываю это ровно в той же мере, что и вы. Но вот в чём я уверен совершенно - так это в том, что после всех испытаний мы обязаны отметить ваш успех!

По пути в утопающий в роскоши Montreux Palace Алексей подумал, что испытывает по отношению к Шолле сильную симпатию. Банкир импонировал своей приветливостью и внешней простотой, за которыми угадывались напряжённый собственный труд и желание обезопасить собеседника от ненужных проблем. Алексей также быстро понял, что отношение Франца к нему определённо выходит за рамки служебного этикета. Он решил, что не видит для себя причин противиться сближению с банкиром, и лишь осознание необходимости сохранять статус независимого партнёра вынуждает его пока что поддерживать между ними минимальную дистанцию.

Но очень скоро Алексей был вынужден признать, что тактичный и умный Шолле готов и эту призрачную дистанцию сокрушить и стереть в два счёта. Едва они устроились в глубоких белоснежных креслах за большим ресторанным столом, устланном ещё более белоснежной скатертью, как Алексей стал свидетелем явления, разом обрубающего чинную церемонность тихого и предсказуемого курорта миллионеров.

— Катрин, моя племянница!— произнёс Шолле, представляя совершенно неожиданно материализовавшееся с ним рядом юное и прелестное создание.

Алексей никогда не причислял себя к тем, кто может позволить открыто поразиться внезапно вспыхнувшей рядом женской красоте, однако здесь он ничего не мог поделать: ему загадочно улыбалась и весело глядела прямо в глаза его незабвенная первая любовь - фиалкоокая Елена из далёкой довоенной Москвы.

Сходство Катрин и Елены, образ которой он хранил в своей памяти до самых мельчайших деталей, было столь полным и всеобъемлющим, что даже вполне естественные для различных эпох и языков обертоны речи, оттенки движений и трепетность во взгляде показались ему неразличимыми ни на йоту.

“Такое абсолютное сходство не может быть исключительно внешним,— подумал Алексей,— стало быть, стало быть…”

Его сердце забилось от предвкушения фантастической встречи, в ретроспективе которой начали стремительно и убедительно получать объяснение все предшествующие события, и даже тянущаяся в дебри веков история только что обретённых сокровищ стала казаться чем-то вроде волшебной оси, призванной соединить разорванную связь времён…

Алексею стоило огромных усилий сохранить внутреннее спокойствие, хотя в полной мере скрыть жгучее волнение, немедленно охватившее всё его существо, у него не получилось. Вместо bonjour он неожиданно приветствовал Катрин на русском языке, и вопреки этикету первого знакомства едва не поцеловал протянутую для пожатия её маленькую и плотную ладонь.

Когда же все расселись и начал завязываться разговор - вначале, как всегда в подобных случаях, немного вымученный, но вскоре - всё более непринуждённый и даже с опережающим порой излиянием едва ли не стародавней дружеской открытости, Алексей постарался как можно тщательнее присмотреться к Катрин. И хотя он всячески маскировал своё внимание праздной болтовнёй или сетованиями на запрет курения даже благороднейших сортов табака, девушка не могла не заметить его особого к ней интереса.

Когда Катрин вступала в разговор, отвечая на вопросы дяди о неких родственниках или комментируя реплику Алексея о том, что Швейцария не только географически, но и в остальных отношениях является моделью идеального устройства мира, он ещё раз смог убедиться, что умопомрачительное сходство Катрин с Еленой - не наваждение, а постоянная и живая реальность.

Алексей решил, что отныне его сердце без колебаний и остатка принадлежит этому прелестному созданию, которое ворвалось в его жизнь не очередным ветреным соблазном, но воплощением чего-то очень важного, оправдывающего прошлое и позволяющего перестать ломать голову над предстоящими проблемами.

Если эта встреча и была подстроена проницательным и хитрым Шолле, то сделано это было без подготовки, поскольку для Катрин явилось настоящим сюрпризом, что Алексей родом из России. Это стало хорошей возможностью перевести разговор в живой рассказ о его родине, однако тотчас же обнаружило плохое знание Алексеем вещей, которые с ходу заинтересовали собеседницу - он почти ничего не мог рассказать ни о приближающейся Олимпиаде в Сочи, ни о конкурсе “Евровидения” или о плеяде “свободолюбивых российских политиков, прогремевших на весь мир благодаря развёрнутой их усилиями восхитительной борьбе с коррупцией”.

Чтобы замаскировать свою явно недостаточную для финансового гения осведомлённость, Алексей постарался сместить разговор на более близкое поле. Он вспомнил про несколько музыкальных конкурсов, которые летом проходили в Москве и на которых он мечтал побывать, но так и не сумел выбраться из-за череды постоянных дел и забот. Катрин тотчас же поинтересовалась, кого из современных композиторов он любит более всего. Алексей, вдохновлённый переменой темы и немного позабыв о течении времён, назвал Рахманинова - однако Катрин, вопреки ожиданию конфуза, поспешила с ним согласиться, тут же сообщив, что недавно сама была в рахманиновском имении на Люцернском озере, общалась там с его внуком и слушала, как звучит знаменитый рояль.

Алексей, с одной стороны, был рад продолжению разговора на близкие для него темы искусства, но с другой - существовала опасность перебрать и показаться занудой. Выручил официант: как только он явился, чтобы принять заказ, все были вынуждены оставить разговор и заняться изучением меню.

— От необъятности выбора у неофита разбегаются глаза,— сообщил Алексей, откладывая в сторону увесистую папку с длинным перечнем соблазнительнейших яств.— По этой причине я бы предпочёл воспользоваться рекомендацией моего более искушённого друга.

Шолле не без удовольствия взялся за роль завсегдатая:

— Что бы я посоветовал? Разумеется, самое лучшее из здешних блюд - фирменный филе де перш под имбирным соусом с томатным мармеладом. И разумеется, как обычно, домашнее Chasselas Grand Cru.

Услышав заказ, официант заметно смутился.

— Безмерно виноват,— произнёс он в ответ,— однако шеф, без которого данный шедевр никто не приготовит, вернётся только вечером. Не угодно ли вам будет воспользоваться любым другим предложением?

— Что же поделать!— спокойно согласился Шолле.— Но в таком случае что бы вы сами нам порекомендовали? Разумеется, из свежего леманского окуня, выловленного сегодня на рассвете возле французского берега с помощью традиционной сети?

— Попробуйте perche en papillotes [речной окунь в фольге (фр.)] с соусом из белого вина,— предложил официант, зачем-то вытаращив глаза и сотворив на лице дурацкое выражение.— Это прекрасный выбор для вашего обеда!

Шолле равнодушно кивнул и обратился к Алексею pour le consentement [за согласием (фр.)]. Алексей возражать не стал:

— Не будем изнурять себя поисками совершенства! Рыба в фольге выглядит демократично и соответствует духу времени!

Как только официант ушёл, прежний разговор за столом возобновился. Чтобы не попасть в неловкое положение из-за плохого знания многих важных для современной молодёжи вещей, Алексей подобрал удачную тактику: едва разговор начинал сосредотачиваться на чём-то одном, он находил способ перескочить на тему внешне схожую, однако уже на следующем шаге уводящую в более близкую для него сторону.

Так, от вновь затронутой Катрин эстрадной темы Алексей сместил разговор к атональной музыке, попутно раскритиковав Веберна с его формалистической школой - едва при этом не сорвав аплодисменты Шолле, восхищённого всезнанием своего визави. От новых венских классиков перешли к венским музеям, затем предмет разговора географически сместился в Тироль, поближе к модным горнолыжным рекреациям, о которых Алексей не знал ровным счётом ничего, равно как и не имел ни малейшего горнолыжного опыта,- поэтому от горных лыж пришлось перескакивать на тему яхт. Однако и здесь Катрин было что рассказать, поскольку буквально ещё пару недель назад она бороздила воды Мраморного моря на роскошной семидесятифутовой яхте, в то время как опыт Алексея ограничивался однодневной прогулкой под парусом у хорватского побережья. “Да, не удалось пока научиться отдыхать настоящим образом!” — с досадой подумал он и решил перевести разговор на беспроигрышную охотничью тему, заодно посетовав, что доставшийся ему по наследству старинный “Зауэр”, который был украден, в минувшую субботу случайно всплыл на краковском аукционе.

Рассказ о краже редкого ружья вызвал живое сочувствие: Катрин тут же сообщила, что готова обратится за помощью в розыске к юристам, ведущим борьбу с контрабандой антиквариата, а Шолле заметил, что окажись раритет на торгах “в более организованной стране”, то проблем с его возвращением законному хозяину не возникло бы.

“Милые, наивные люди,— подумал Алексей,— когда б они знали, что ценность этой игрушки определяется монограммой нацистского преступника, так ли уж бы бросились мне помогать?”

Известно, что когда речь заходит об отдыхе, развлечениях или спорте, люди делаются особенно словоохотливыми, искренне желая приобщить собеседников к своим особым знаниям и лично покорённым рубежам. Оттолкнувшись от летних курортов Швейцарии и Северной Италии, наши собеседники вскоре перешли к теннису, от него - к конкуру и дамскому гольфу, в котором у Катрин, как выяснилось, имелись нешуточные достижения. Алексей с ужасом подумал, что сейчас ему придётся что-то рассказывать о гольфе в России, где на всю страну, насколько он был в курсе, существуют то ли два, то ли три клуба,- однако разговор непредсказуемым образом сместился к автогонкам в Монако, а вскоре и полностью поменял направление: Катрин объявила, что приехала в Montreux Palace на новеньком спортивном авто, подаренном ей “дядей Фердинандом”, что машина эта - просто великолепна, однако опробовать имеющийся на ней специальный горный режим не представляется возможным, поскольку она с детства боится серпантинов.

— А как же твой знаменитый автоинструктор из Red Bull?— поинтересовался банкир.

— Он уехал на тренировки в Корею и вернётся только в сентябре.

— Мне кажется, у тебя имеется отличная возможность решить эту проблему значительно быстрей,— предложил Шолле, формулируя свою мысль намеренно отрешённо, словно не желая, чтобы она была воспринята как заранее подготовленный экспромт.— Напротив тебя сидит настоящий мастер, которому покорились дороги Европы. Скажите, Алексей, может ли девушка рассчитывать по меньшей мере на один урок - хотя понимаю, что ваше время стоит достаточно больших денег?

— Разумеется, оно бесценно и за деньги не продаётся,— улыбнулся Алексей в ответ.— Сильнее денег может быть только просьба милой и скромной мадемуазель. Так что я, как видите, полностью разорён, и отныне - всецело к вашим услугам!

*

У Катрин был великолепный двухместный кабриолет, совершенно новый, завораживающе пахнущий лаком и кожей, с сокрытым под капотом неистовой мощи мотором и огромными колёсами. Автомобиль столь полно воплощал в своём облике образ роскоши и совершенства, что даже привыкших к богатству швейцарских обывателей заставлял оборачиваться и удивлённо вздыхать, провожая долгим взглядом его преисполненный силой и рвущийся вдаль силуэт.

Катрин села за руль, и они отправились в Вадуазские Альпы по старой дороге на Гриом и Виллар. Когда начались первые серпантины, Катрин проходила их уверенно и грамотно - благо, мощная и умная машина была готова, казалось, исправить любую оплошность и преодолеть всякий подъём или спуск. После Виллара они взяли курс в направлении Диаблерских скал, за которыми блестели не успевшие растаять за лето снежные макушки.

Катрин периодически съезжала с хорошей дороги, чтобы попытаться по узким и петлявым деревенским улочкам и егерским просёлкам подобраться как можно ближе к каменистым склонам Вальдхорна или ледяному полю Плейн-Морта. Когда это удавалось, то они вдвоём выходили из машины и с восхищением, становясь рядом, разглядывали ослепительные вершины и лунные камнепады. Свежий прозрачный воздух, яркое солнце и ощущение безграничной свободы лучше всяких слов убеждали в неслучайности их встречи и сулили счастливое продолжение.

Если не считать мимолётных школьных увлечений, то Алексей достаточно высоко ценил себя, чтобы заигрываться во влюблённость, изображая муки надежды или страдания в духе юного Вертера. Подобное представлялось непростительным лукавством, поскольку тон в общении с женщинами он старался всегда выбирать сам, при необходимости отдавая ухаживаниям и объяснениям лишь слабую, если не сказать формальную, дань. В то же время он не считал себя легкомысленным обольстителем, и коль скоро решался свои чувства открыть, то делал это как в последний раз, навсегда.

Собственно, так оно и было, поскольку прекращение всех его предыдущих histoires d’amour [историй любви (фр.)] происходило не по его прихоти. С Еленой разлучила война, а с Марией - её собственный решительный отказ подчиниться его разумной и понятной воли, отказ, который он не мог не расценить как предательство и сваливание в презренное мещанство.

“Не нахожу причин, чтобы у меня на этот раз не вышло с Катрин,— думал Алексей, наблюдая за её красивыми руками, крепко и в то же время ласково сжимающими рулевое колесо спорткара.— Во-первых, мы испытываем друг к другу симпатию, стало быть, со временем обретём и раскроем для себя всё остальное. Во-вторых, мы оба находимся на относительно одинаковом социальном уровне, причём я, как и должно быть при нормальных взаимоотношениях, стою определённо повыше: у меня ведь только живых денег пятнадцать миллиардов, плюс царские векселя, которые, по всеобщему мнению, стоят ещё невесть сколько. Не знаю, что именно дядюшка Франц рассказал Катрин обо мне, но если пока он не поведал лишнего, то такое поведение делает ей честь… В-третьих - в-третьих, конечно же, пресловутый вопрос красоты, который решается, и решается самым что ни на есть правильным образом. Красота мужская - плевать на то, что я сам ей отнюдь не обделён, никогда не играет в выборе у женщины определяющей роли; что же касается женской красоты, то здесь желать для себя, разумеется, можно чего угодно, однако довольствоваться приходится одним. Но последнее ничуть не страшно, поскольку, как я уже однажды выяснил и доказал, прекрасно всякое женское тело. В любом женском теле, если его обладательница сознательно не разрушает в себе естества, всегда отыщется привлекательность, причём отдельные внешние недостатки будут только её подчёркивать. Катрин же - это corps epatant [восхитительная фигура (фр.)], её тело прекрасно по самой высокой мерке: лицо, волосы, улыбка, молодая гладкая кожа, стройные ноги и аккуратная, практически идеальная грудь - чего же ещё желать от плоти, которую мне предстоит воспринимать как часть своей? Наконец, она умна, хорошо образована, воспитана и умеет слушать - а этого достаточно, чтобы случайные изъяны, первоначально прикрываемые обычной мужской снисходительностью, со временем не превратили былую избранницу в вечную дуру. Таким образом, в итоге я имею необходимость сказать Катрин, что я её люблю: однако делать этого я сейчас не стану. Зачем? Разве я куда-либо спешу?”

“Что же касается схожести с Еленой,— продолжал рассуждать Алексей, мысленно обнимая поглощённую дорогой Катрин и зная, что она определённо ощущает эти невидимые объятья,— то теперь, после эмоционального взрыва в момент первоначальной встречи, я понимаю, что полного, абсолютного сходства нет, а есть лишь моё подспудное желание во что бы то ни стало закрепить эту молодую женщину за собой, сославшись на “связь времён”. Но в этом нет ничего предосудительного, тем более что я уже почти забыл, какой у моей Елены был внутренний мир и что именно влекло меня к ней. В любом случае прежнего мира уже никогда не будет, а новый мы создадим с Катрин как-нибудь сами.”

Когда они в очередной раз оставили машину, чтобы подойти к краю небольшого обрыва, под которым начинал скапливаться вечерний туман, обволакивая скалистые уступы с редкими деревьями и приглушая шум горного ручья, перекатывающего мелкие камни где-то далеко внизу, то Алексей, одной рукой полуобняв Катрин со стороны спины, а другою крепко сжав её ладонь, вдруг понял, что в этот момент она ждёт от него слов признания и первого поцелуя. Он был готов, однако в последний момент остановился: “Зачем? Ведь у нас в запасе едва ли не вечность. Зачем разом провозглашать то, что оставаясь в недосказанной форме, сохраняет вкус к будущему?”

Поэтому вместо ожидаемого “Je t’aime [я тебя люблю (фр.)]” он шепнул Катрин “Tu es belle [ты прекрасна (фр.)]”- и долгим, сильным поцелуем приник к её густым и пахнущим ветром волосам.

Катрин, радостная и гордая от удавшейся прогулки, хотела ехать дальше в направлении Тунского озера и возвращаться назад аж через Берн, на что Алексей возразил, предложив воспользоваться прежним маршрутом. Катрин легко с ним согласилась. “Не потому, что после шести вечера в открытой машине стало холодно, а из нежелания мне противоречить,— понял он.— Значит, всё, что нужно было сказать и услышать, сказано и услышано. Пусть даже почти без слов”.

На обратном пути Алексей подумал, что через хребет, где-то с его южной стороны, всегда освещённой солнцем, расположен Сьон, в котором в начале лета пела на конкурсе Мария и откуда, можно сказать, и началась вся эта швейцарская эпопея. И в тот же миг поймал себя на мысли, что воспоминание о Марии более не волнует и не порождает ни малейших угрызений. “Что было - то прошло, таков закон… Отчасти она виновата сама, но, с другой стороны, и во мне случилась перемена. Если на секунду представить, что сейчас на месте Катрин оказалась бы Мария, и именно её бы волосы развевал встречный ветер,- я бы, пожалуй, не испытал к ней и малой доли прежних чувств”.

Они спустились на равнину уже в сумерках, и следуя прямой дорогой домой, оказались свидетелями необычного происшествия. Видавший виды допотопный автофургон, вероятно съезжая на обочину, опрокинулся и завалился на бок. В фургоне ехала большая цыганская семья, неизвестно кем и как пропущенная через границу. Смуглый водитель с рассечённым лицом понуро сидел перед разорванным тентом, за которым виднелось месиво из разноцветных коробок, тюков, одеял и прочего нищенского скарба. Чуть в отдалении, на пыльном придорожном гравии, копошились несколько женщин с детьми, кто-то из детей сильно кричал, получив, видимо, ушиб в момент аварии, а рядом громко и пронзительно скулила собачонка. На земляной полосе, которую фургон пропахал при падении, были разбросаны осколки тарелок и части сломанного продуктового контейнера с дорожкой из рассыпанных апельсинов. В довершение картины этой семейной катастрофы на камнях валялся аккордеон с клавиатурой, выпачканной грязью.

Где-где, а здесь, в центре швейцарской Ривьеры, картина крушения странствующих оборванцев смотрелась неестественно и гротескно.

Катрин начала тормозить, имея намерение оказать пострадавшим какую-то помощь, однако Алексей велел ей этого не делать.

— Поедем!— прозвучало из его уст как приказ.

— Но там же люди!

— Я позвоню в службу спасения, и им окажут помощь. Тем более что все они живы, и их травмы несерьёзные.

Катрин не стала спорить и продолжила путь. Но после того как Алексей сделал короткий звонок в службу спасения, она всё-таки попыталась ему возразить:

— Нам всё равно стоило бы остановиться. Ведь там же были дети.

— Ну и что?— ответил Алексей.— Специалисты помогут им лучше нас и отвезут, если что, в госпиталь. И подумай - многое ли бы мы могли сотворить для них на нашей двухместной машине?

— Я забыла об этом. Да, ты прав, конечно…

И хотя инцидент был исчерпан, по прошествии небольшого времени Алексей решил, что должен объяснить Катрин своё нежелание поучаствовать в судьбе пострадавших.

— Ты не подумай, что я не люблю цыган или не желаю заботиться о бедных. Просто я не переношу дикарей, а там - там были именно дикари. Их проблема не в бедности, а в том, что они не желают развиваться. Если правы те учёные, которые предсказывают, что в будущем материальная бедность исчезнет, то в этом случае именно человеческая дикость останется главным врагом цивилизации. Со временем таких неразвитых людей начнут преследовать, изолировать и даже уничтожать, как когда-то в Англии преследовали и вешали бродяг.

— Но ведь это же страшно!— не согласилась Катрин.

— Согласен, страшно. Но ведь и другого пути нет! Современное общество для своего развития нуждается в знаниях и талантах всех без исключения граждан, поэтому те, кто сознательно будут отказываться их развивать, начнут восприниматься не как неудачники, заслуживающие снисхождения, а как преступники.

Алексей почувствовал, что ему крайне неприятно продолжать разговор на данную тему, однако не высказаться он не мог, равно как не мог представить, что заставит себя остановиться ради оборванцев.

“Конечно, Катрин права - я поступил отчасти нехорошо и неблагородно. Но разве с их стороны благородно столь вызывающе противопоставлять себя всем остальным? Их времена давно миновали, и даже мою русскую душу цыганские струны теперь вряд ли растрогают…”

Эта жёсткая мысль показалась Алексею новой и необычной, однако нельзя же ему, в самом деле, продолжать жить иллюзиями давно остывшей юности? Тем более что Катрин, судя по всему, понемногу признала правоту его суждений, и остаток пути они посвятили разговорам куда более приятным и интересным.

Незадолго до Монтрё Алексей позвонил Францу, чтобы подтвердить встречу в прежнем месте.

Шолле встретил их за знакомым столиком.

— Я только что сделал заказ. Три недоставшихся нам ранее Filet de Perche [филе озёрного окуня (фр.)] и бутылка вадуазского Pinot Noir - поскольку пить белое вино в этот час немного поздновато - нас устроят?

— Меня теперь всё устроит!— радостно ответила Катрин.— Ведь отныне я больше не боюсь горных серпантинов!

И под одобрительным взглядом своего учителя она начала подробный рассказ о путешествии.

Когда рассказ был выслушан, Шолле поблагодарил племянницу и обратился к Алексею:

— Cher ami [мой друг (фр.)], у вас имеются какие-либо твёрдые планы на завтрашний вечер?

— Признаться - нет,— ответил Алексей.— Я намеревался предложить Катрин ещё одну поездку в горы, чтобы закрепить сегодняшний результат. Есть смысл добраться до высокогорной части Вербье - там и серпентин особенно сложный, и осень в тех местах наступит совсем скоро, так что хотелось бы успеть застать последнее тепло.

— Уверен, что за несколько дней погода в Вербье не испортится и вы сполна сумеете ею насладиться. Дело в том, что завтра герцог Морьенский - тот самый, что из Савойского дома,- устраивает приём в своём дворце в Сен-Морисе. Не желаете ли там побывать?

— Только если Катрин не станет противиться.

— Не стану,— отозвалась Катрин.

— В таком случае это приглашение - огромная честь для меня,— ответил Алексей, сделав упор на слове “огромная”, которое он предпочёл просто большой чести.

— Не переживайте так сильно по поводу оказанной вам чести, мой друг,— продолжил Шолле, отчего-то слегка поморщившись.— Титул герцога признаётся далеко не всеми, поскольку его отец в своё время соблазнился на морганистический брак. Да и Савойский дом, некогда правивший в Италии, сегодня явно не в фаворе.

— Да, я знаю,— согласился Алексей.— Кажется, я даже читал, что после второй мировой в итальянскую конституцию ввели статью, запрещающую его представителям ступать на родную землю. Видимо, по этой причине они обосновались на юге Швейцарии?

— Не совсем. Во-первых, этот отдающий средневековьем запрет давно уже снят - мы же цивилизованные люди, в конце концов! Во-вторых, замок в Сен-Морисе их дому никогда не принадлежал, а был куплен лет двадцать тому назад после того, как герцог удачно вложил деньги в какие-то восточноевропейские проекты - я не знаю подробностей, но если вам интересно, он с удовольствием расскажет. В-третьих, после ухода из бизнеса герцог Морьенский стал меценатом и философом. Он является создателем и попечителем “Европейского общества во имя защиты культуры и процветания”, по поручению которого каждый год, в последний день августа, и устраивается этот приём.

— Тогда, должно быть, там можно встретить множество интересных персон?

— О, не то слово! Герцог обладает удивительным умением собирать людей, близких по духу и пониманию наших проблем и перспектив. При этом он менее всего обращает внимание на то, какая кровь течёт в их жилах, в этом отношении он совершеннейший демократ. Но удивительная вещь: на его приёмах вы никогда не встретите всех этих сумасшедших либералов, профессоров социальной философии, политических хипстеров или финансистов, разбогатевших на торговле воздухом.

— То есть, Франц, вы хотите сказать, что как бы герцог ни старался, вокруг него всё равно продолжают собираться аристократы?— усмехнулся Алексей, одновременно нежно прикоснувшись к руке Катрин,- поскольку ему показалось, что из-за перемены темы разговора она начала скучать.

Шолле тоже улыбнулся:

— Не буду стремиться вашу мысль опровергнуть, Алексей. Однако я и не хотел бы подобно праздному болтуну расхваливать гостей герцога. Давайте побываем там и во всём убедимся сами. Тем более что я бы желал - как обещал утром - воспользоваться гостеприимством герцога, чтобы представить вас финансовому нобилитету, тем самым посвятив и приобщив к нашему общему ремеслу. Ведь чем скорее ваша инаугурация состоится, тем лучше для всех нас!

Красное вино, выбранное Шолле, было действительно очаровательным. Алексей намеренно выпил лишнего, чтобы воспользоваться этим поводом для возвращения в свой отель в Лозанну на такси - поскольку демонстрировать Катрин, уезжавшей домой на блестящем спорткаре, свою запылённую “Шкоду” с польскими номерами ему категорически не хотелось.

*

Утро пятницы у Алексея началось с того, что он заменил компрометирующую “Шкоду” на более респектабельный автомобиль. Также пришлось срочно приобретать смокинг - сделать последнее было непросто, поскольку, как выяснилось, в этой стране смокинги шьют на заказ, и потребовалось договариваться с хозяином небольшого ателье. Катрин позвонила из Монтрё и попросила дать ей время, чтобы собраться, поэтому он успел завершить все дела и заехал за ней около полудня.

Катрин провела предобеденные часы не без пользы и шика: на ней было поистине королевское вечернее атласное платье, мягкими струями облегающее узкую изящную фигуру. Тёмно-терракотовый цвет оттенял и подчёркивал красоту её ярких синих глаз. Густые пряди каштановых волос были собраны нежёстким греческим узлом, а локоны, остававшиеся свободными, легко и нежно ниспадали на обнажённую кожу плеч. Над затейливо обрамлённой линией лба причёску Катрин венчала небольшая диадема, а грудь украшало серебряное колье с редкой красоты продолговатым бриллиантом оттенка шампанского.

Довольная впечатлением, произведённым на Алексея, и в то же время не желая его смущать, Катрин поспешно приняла его руку, и они проследовали на улицу, чтобы сесть в автомобиль.

Однако стоило Алексею подойти к оставленному на уличной парковке высокому и осанистому внедорожнику, который ему порекомендовали в лизинговой фирме, и открыть багажник, дабы погрузить дорожные сумки, как откуда-то сверху послышался громкий голос Шолле:

— Мсье Алексей! Вы намерены сами сесть за руль? Умоляю вас - не делайте этого сегодня!

Алексей с лёгким удивлением повернулся к Катрин - но она тоже не имела понятия, с чем связано дядюшкино недовольство.

Однако вскоре всё прояснилось. Стоило Шолле спуститься на тротуар, как рядом с ним буквально из ниоткуда материализовался огромный и роскошный “Майбах”. Секунду спустя степенный водитель в строгом тёмном костюме, с наползающей на глаза плотной густой шевелюрой и чрезвычайно серьёзным и нахмуренным лицом, что делало его похожим на филина, молча и учтиво распахивал перед Катрин пассажирскую дверь.

— Так будет лучше,— сказал Шолле, устраиваясь следом на переднем сидении.— Как говорят у вас в России - в тесноте, да не в обиде!

— При всём желании для обиды трудно найти повод,— отшутился Алексей, погрузившись в мягкое кожаное сидение и испытывая определённую неловкость от невозможности спрятать ноги в проходе необыкновенно большой ширины.

Приём официально открывался в шесть, но Шолле, пользуясь личной дружбой с герцогом, договорился, что прибудет в районе четырёх, чтобы иметь возможность в неформальной обстановке представить своего ami Russe [русского приятеля (фр.)].

Стояла тёплая и тихая погода. Миновав спокойный курортный городок, лимузин свернул на крошечную, одному, пожалуй, лишь водителю известную боковую дорогу, после чего начал длинными кругами и петлями взбираться в горы. Спустя некоторое время подъём прекратился, по обе стороны за окнами распахнулся ухоженный альпийский луг, а впереди показалась въездная арка. Миновав арку, автомобиль сбавил ход до скорости велосипедиста и долго двигался по достаточно тёмной аллее из высоких буков и пихт.

Неожиданно в глаза ударил свет, вместо сумеречной хвои их окружила, словно по волшебству, ажурная сочная листва, возносимая могучими ветвями вековых дубов и лип до самого неба. А после привычного шуршания асфальта под колёсами озорно затрещал дроблёный мелкий камень.

— Nous sommes arrivИs, messieurs! [мы прибыли, господа! (фр.)]— прохрипело из-за руля.

Водитель, напоминающий филина, остановил автомобиль на окружённой пышными вязами и яркими осенними клумбами просторной гостевой площадке, где уже находилось несколько лимузинов, однако не глушил мотора и продолжал оставаться на своём месте до тех пор, пока к нему быстрым шагом не приблизился кто-то из распорядителей. Не распрямляя сведённых бровей, водитель назвал имена гостей. Распорядитель в ответ закивал головой, и тотчас же трое его помощников, возникнув возле дверей, помогли прибывшим выйти из машины и забрали вещи. Распорядитель пояснил, что вещи отнесут в персональные комнаты в гостевом крыле замка, где будет обеспечен ночлег, и сообщил их номера.

— Как прекрасно вокруг!— произнесла Катрин, оглядываясь по сторонам.

— Да. Словно уголок рая,— согласился Алексей, глубоко вдыхая влажный воздух с едва уловимым оттенком приближающегося осеннего тления.— Пожалуй, лишь весной здесь может быть лучше.

— Почему?

— Весной поют птицы, а сейчас их не слышно.

Действительно, в парке было удивительно тихо. Но словно в доказательство, что высокие кроны и проступающие за ними вершины гор по-прежнему живут и внемлют миру, откуда-то сверху послышался тяжёлый шум крыльев, после чего в одном из просветов промелькнул тёмный силуэт.

— Последний вечер лета - не лучшее время, чтобы слушать птиц,— вмешался в разговор Франц, отменив начатый было звонок по мобильному телефону.— Я бы сказал, что это - день подведения итогов, день жатвы, день оценки перспектив и взгляда в будущее. Правда, в это время у нас, равно как и во всём мире, проводится на удивление мало подобного рода встреч. Крупнейшие бизнесмены и политики в Давосе, как известно, собираются в январе, венчурные спекулянты слетаются на Тунское озеро в начале лета…

Алексей в задумчивости теребил шёлковый камербанд:

— Странно, конец августа больше подходит для закрытия сезона, чем для обсуждения планов и начала новых дел. Завтра наступит первый день осени, и смысл сделается совсем другим - герцог вряд ли мог об этом не подумать. Однако, насколько я сумел выяснить, он всякий раз назначает приём на тридцать первое число, это так?

— Совершенно верно,— подтвердил Шолле.— Но герцог не тот человек, который предпринимает что-либо, плохо обдумав. Кстати, нам пора засвидетельствовать перед ним свой приезд и уважение.

По широкой пешеходной аллее, обрамлённой кубами, цилиндрами и пирамидами аккуратно подстриженных кустарников, они проследовали к замку. На самом деле это был не замок, а достаточно изящный дворец, сооружённый где-то во второй половине девятнадцатого века и пусть эклектично, но своеобразно сочетающий архитектурные формы мавританства, регентства и раннего модерна. За строгими фасадными колоннами настежь были распахнуты высокие двери, покрытые дорогой резьбой, а в многочисленных стрельчатых окнах ярко и маняще горел свет.

Однако дежуривший возле подъезда слуга известил гостей, что им пока надлежит проследовать в павильон, расположенный в парке по правую руку. Изящное одноэтажное здание, выстроенное в сарацинском стиле, располагалось в сени высоченных вязов, свидетельствовавших о его возрасте и богатой истории. Из многочисленных окон павильона в тенистый полумрак парка проливался весёлый свет и слышались голоса.

Завидев Шолле, из середины зала быстрым шагом выдвинулся среднего роста бодрый человек с красивым открытым лицом, тонкой линией губ и живым, умным взглядом. Во всём его ухоженном облике сквозила благородная сдержанность и пропорциональность, и только расстёгнутый смокинг светло-палевого цвета выдавал в нём небольшую и тщательно маскируемую тучность. Это был сам хозяин приёма.

“Рад, сердечно рад всех вас видеть!” — с искренним радушием приветствовал гостей пусть и непрямой, но совершенно неотразимый потомок дома Савойи, энергично пожимая руки мужчинам и целуя пальцы Катрин. “Катрин, я помню тебя ещё девочкой, не видел несколько лет, и сегодня с восхищением признаюсь, что совершенно сражён твой красотой! А о вас - о, о вас премного наслышан и очень, очень высоко ценю, что вы удостоили мой старый дом своим визитом!” — с этими возвышенными словами герцог обратился к Алексею, намеренно остановившись перед ним и долго не отпуская рукопожатия.

— Друзья мои,— объявил герцог сразу же после ритуала приветствования, обращаясь к молодой паре - поскольку Шолле предусмотрительно отошёл на несколько шагов.— Для меня будет исключительной честью, если вы согласитесь стать моими особыми, привилегированными гостями на протяжении сегодняшнего вечера. С замиранием сердца рассчитываю на вашу благосклонность!

— А что подразумевает статус привилегированного гостя?— вежливо поинтересовался Алексей.

— О, не волнуйтесь, это не возлагает на вас никаких обязательств за исключением того, что вы будете сегодня в центре всеобщего внимания и затмите своим блеском мою скромную персону!— ответил герцог серьёзным и искренним тоном.— Привилегированный гость - это такой же хозяин бала, что и я. За тем лишь исключением, что для приглашённой публики он будет интересен и нов, в то время как я всем давно надоел.

— Бросьте, герцог, вы же никому не надоели,— поспешила не согласиться с ним Катрин.

— О, не надо меня утешать!— улыбнулся тот.— Мои взгляды хорошо известны, а заслуги давно признаны, у вас же - всё впереди. К тому же вы сегодня - арбитры на турнире страстей и грехов, творимых во имя прогресса! Взгляните, с какими неподдельным интересом за вами наблюдают и стремятся подойти! А вот, собственно, к нам уже и направляются самые нетерпеливые гости. Знакомьтесь: граф Жильбер, потомок графов Жеронских, и его супруга Натали!

Высокий и сухопарый мужчина с ясным взглядом и напряжённо-изысканными тонкими чертами остановился напротив Алексея, в ответ на протянутую для рукопожатия ладонь склонив голову в выразительном поклоне. Графиня Натали с едва заметным озорством заглянула Алексею в глаза и тотчас же, словно засмущавшись своей дерзости, потупила взор, после чего, отступив назад на полшага, присела в реверансе.

— Граф Жильбер,— продолжал герцог,— один из тех немногих, кто в двадцать первом веке продолжает нести традицию и честь древних родов, просиявших во времена крестовых походов и восходящих к Цезарю, царю Давиду и отчасти к пророку Мухаммеду. Последние годы граф поглощён интереснейшим проектом, цель которого - дать объединённым европейским народам монархического правителя нового типа.

Услышанное по-настоящему изумило Алексея.

— Великолепная идея, граф,— сказал он в ответ, стараясь подчеркнуть своё внимание и симпатию, хотя идея возрождения монархии сразу же показалась абсурдом.— Но неужели современные государства, построенные на демократических принципах, согласятся ими поступиться?

— Благодарю за ваш вопрос, месье,— ответил граф Жильбер, и его подбородок чуть дрогнул в лёгком поклоне.— Смею вас уверить, что граждане объединённой Европы в большинстве своём добродетельны, чисты и наивны. Эта наивность заставляет многих верить, что механизмы демократии, идеально работающие на уровне сообществ и земель, будут столь же эффективны и на самом верху. К большому сожалению, это не так, и поэтому многие из решений, которые сегодня принимаются в Брюсселе, а вскоре будут приниматься в новой столице объединённого Запада, включающего Северную Америку, Австралию и Японию, для многих представляются непонятными и чужими. Ну а поскольку демократического механизма, устроившего бы сотни миллионов наших граждан, придумать невозможно, то верховная монархия становится единственным выходом.

— Граф, я помню ваше недавнее выступления на третьем телеканале Франции,—произнесла Катрин, улыбнувшись.— Вы очень хорошо сказали тогда, что все народы изначально добродетельны и чисты, а трения между ними возникают из-за неумения договариваться о каких-то весьма далёких от жизни вещах.

— Сударыня, если бы вы знали, как я тронут и польщён вашим неравнодушием! Уверяю вас, что я не вижу проблемы более важной, чем дарование европейским народам добродетельной верховной власти. Власти, которая даже если проблему не решит, то сумеет людей выслушать и вдохновить своим вниманием!

Как только граф и его супруга удалились, Алексей поспешил поинтересоваться у герцога - в каком статусе он представлен гостям, что потомки иерусалимских королей склоняются перед ним в поклонах.

— Они знают, что Вы - знаменитый финансист из России.

— Но в нынешней России много финансистов,— не унимался Алексей,— отчего они выделяют именно меня? Что им обо мне рассказали?

— Не волнуйтесь, cher ami,— послышался из-за спины голос Шолле.— Никакой лишней информации от нас не утекло. Но обычные финансисты из России на этом собрании никогда не смогли бы появиться.

— То есть меня считают необычным?

— Делайте выводы сами, cher ami. Кстати, обратите внимание: к нам приближается барон Ферзен, интереснейший и оригинальный человек!

Барон Ферзен был небольшого роста тучным, лысоватым, и стоит признаться, не вполне красивым человеком. Он хорошо осознавал этот свой недостаток и потому старался его восполнить безупречностью в одежде: не могло быть сомнений, что его с иголочки смокинг ещё утром был до последнего шва проверен и отутюжен персональным портным, а чёрные лаковые туфли, в носках которых отражались огни люстр, были надеты в первый раз.

Однако внимание привлекала не одежда барона: под руку с ним шла его спутница - женщина поистине неземной красоты в длинном платье цвета бордо. Тонкие высокие каблуки делали её выше барона на целую голову. Возможно, она была единственной из приглашённых на бал, в чьих украшениях не имелось драгоценных камней, которые смотрелись бы тривиальными и лишними в неотразимом блеске её роскошного тела. Нежные черты немного бледного лица остро контрастировали с тёмно-янтарным загаром упругой и шелковистой кожи, которая за нарочито скромным декольте была приоткрыта лишь настолько, сколько было достаточно, чтобы воображение непроизвольно начинало распаляться - после чего секундный конфуз от неказистости барона немедленно сменялся отчаянной в его адрес завистью.

Поравнявшись с Алексеем, чета Ферзенов застыла напротив и отдала поклон. Алексею показалось, что барон при этом сильно моргал и поэтому старался не поднимать глаз.

— Барон и баронесса фон Ферзен,— с торжественностью в голосе представил чету герцог,— мои старые и добрые знакомые. Барон прославился своей фелицетарной теорией.

Алексей выказал уважение одобрительным наклоном подбородка, с трудом удерживась от улыбки: “Бедный герцог! Старается казаться важным, а сам, словно голодный кот, украдкой заглядывается на чудную обнажённую щиколотку баронессы!”

— Простите, а в чём состоит суть вашей теории?— восстановив серьёзность, обратился он к барону.

— Фелицетарная наука - это наука о человеческом счастье,— ответил барон приятным бархатным баритоном, прекратив моргать.— Современное общество добилось того, что люди, живущие в нём, вполне могут быть избавлены от голода, нужды и насилия. Вот почему следующим этапом должно стать создание и укоренение особых технологий, которые делали бы людей по-настоящему счастливыми.

— Барон, а разве возможно сделать счастливыми всех людей?— спросила Катрин.

— Ваша, милость, конечно же да!— развернувшись к Катрин, торжественным полушёпотом воспламенился барон.— Счастья достоин каждый человек, от кинозвёзды до инвалида или бродяги, и для каждого у нас имеется уникальный рецепт. А всё множество этих рецептов может быть сведено в грандиозный план…

Алексей вспомнил, что уже встречал “фелицетарного теоретика” в лице незабвенного Каплицкого, и сразу же подумал, что увиденное им на дунайском острове вполне могло являться частью этого грандиозного плана.

— А где по-вашему, барон, заключена основа человеческого счастья,—поинтересовался он,— внутри человека или вовне его?

— Конечно же внутри!— не задумываясь, выпалил тот.— Внешние обстоятельства только мешают раскрыться потенциалу счастья, который заключён внутри людей!

— Не сомневайтесь, барон в этих вещах знает толк!— рассмеялся герцог.— Кстати, а вот и приятель барона - месье Бешамель. В его жилах нет голубых кровей, но зато именно его предки, работая поварами, ублажали кулинарные фантазии королей Франции от Валуа до Бурбонов. Сегодня месье Бешамель занят тем, что совместно с учёными Голландской академии разрабатывает универсальную кухню для грядущего человечества, которая не только насытит и доставит королевское удовольствие, но и позволит не истязать организм в погоне за кулинарным совершенством!

— Потрясающе!— изумился Алексей.— До сих пор я считал, что вкус и здоровая воздержанность - это непримиримые враги.

— Были враги, были!— отвечал кулинар, расшаркиваясь в приветствии.— Но те времена наконец-то прошли! Сегодня можно насыщаться, можно получать от еды бесконечное удовольствие, и за всё это ничего не будет!

— Месье Бешамель, а сегодня мы будем иметь удовольствие оценить ваши кулинарные достижения?— спросила Катрин.

— К моему разочарованию нет,— грустно ответил кулинар, целуя её руку.— Герцог не позволяет!

Хозяин приёма только рассмеялся:

— Ступайте, Бешамель! Мы преклоняемся пред вашим мастерством, однако если мы поддадимся соблазну вам уступить, то где гарантия, что на следующую встречу мы соберёмся не во дворце, а на каком-нибудь вокзале, где перекусывают на ходу!

Низкорослый кулинар поклонился, сверкнув залысиной, и сразу же исчез.

— Герцог, я восхищён вашими гостями,— Алексей решил немного полюбезничать.— Признаться, я ожидал встретить людей с положением и статусом, а в дополнении к этим достоинствам вижу новаторов и творцов будущего.

— Вы абсолютно точны и правы!— довольный услышанным, согласился герцог.— Все эти люди - настоящие творцы, чьи мысли и работа формируют ткань грядущих перемен. И ещё они - настоящие патриоты Европы. Кстати, знакомьтесь - это полковник Веттинберг из Берлина. Полковник - виртуоз психоанализа и один из лучших аналитиков германской разведки.

Высокий и статный полковник, подобно кулинару явившийся на приём без женщины, отвесил решительный поклон, и грустным взглядом испросив у Алексея разрешение, поцеловал руку Катрин.

— Полковник Веттинберг - из древнего рода, человек немногословный и прямой,— герцог поспешил продолжить представление молчаливого полковника, чтобы не дать образоваться паузе.— Однако он исключительно щедр и даже расточителен, когда ему приходится подтверждать на практике свои идеи и решать служебные задачи. Многим памятна история, когда он десять, а может быть, и все пятнадцать лет опекал группу жуликов, переселившихся сюда с просторов вашей бывшей родины, позволяя им укорениться и полностью себя проявить. Сколько было вечеринок, лимузинов, дорогих яхт, сколько было подарено бриллиантов и разбито сердец! Звёзды скольких прекрасных женщин поднялись на небосклон и сияли из-под самого зенита! Сколько было испито вина любви, какие грёзы зарождались и бушевали не только в юных, но и в бывалых сердцах! А свежие багеты к завтраку, которые каждый день из Парижа доставлял на острова частный самолёт? А венгерский хор цыган в триста голосов, а пляски на столах под хруст посуды? Мне кажется, что когда операция была завершена, когда агенты разошлись по домам, а жулики наконец-то отправились за решётку, то все, все они без исключения остались благодарны полковнику за это невероятное, незабвенное пятнадцатилетие, пролетевшее в роскоши, страсти и поистине фантастических мечтах!

— Право, в это трудно даже поверить,— задумчиво ответил Алексей, и решив польстить широте души Веттинберга, добавил: — Даже если цель и не оправдывала средств, то можно только восхищаться, полковник, вашей целеустремлённостью и уверенностью в результате. Всё-таки пятнадцать лет - целая жизнь!

— Не стоит благодарности,— отвечал щедрый разведчик, вычеканивая каждое слово.— Саморазвитие ситуации позволяет лучше выявлять и понимать наиболее глубокие связи. И даже если окажется, что затраты по разработанной операции превысят результат, я всегда буду считать её успешной, поскольку она приносит бесценный опыт.

— А как быть с тем, что для достижения нужных целей приходится обманывать и соблазнять?— поинтересовалась у полковника Катрин.— Неужели нельзя обойтись без подобных жертв?

— Я не вижу здесь никаких жертв, ваша милость,— произнёс полковник решительно.— Ведь каждый сполна получает свою дозу наслаждения!

— Не судите полковника строго, мои молодые друзья,— вмешался в разговор герцог.— Хотим мы того или нет, но современный мир совершает необратимый разворот от умозрительного к чувственному, и уже очень скоро любая человеческая деятельность, протекающая вне сферы последнего, будет тщетной. Полковник просто идёт немного впереди остальных.

Эти слова заставили Алексея задуматься.

— Очень интересно,— сказал он, не отпуская полковника.— В начале лета я оказался свидетелем фантастически чувственной мистерии на одном из дунайских островов, в которой принимал участие цвет европейской элиты.

— Вы имеете в виду Каплицкого?— вдруг с плеча рубанул тот, заставив Алексея вздрогнуть от неожиданности.

— Да,— ответил Алексей, определённо растерявшись.— Я был именно им и приглашён…

— Тогда, пользуясь случаем, я должен поспешить принести вам свои извинения.

— О чём вы, полковник? Какие извинения?

— Это была моя инициатива. Вверенная мне служба после недавней кончины во Фрайбурге престарелого полковника фон Кольба, когда-то служившего в абвере, получила неограниченный доступ к его записям и дневникам. Нас заинтересовали оставленные им сведения о некогда переданных России французских векселях, и я санкционировал их розыск. Именно мои агенты несколько лет назад были направлены в Россию, на места боёв между Вязьмой и Ржевом, и именно они, как я теперь понимаю, пытались следить за вами в начале лета.

— Oberst, was soll das bedeuten [полковник, что это значит? (нем.)]?— с трудом удерживая волнение спросил Алексей, непроизвольно перейдя на немецкий.

— Простите,— прозвучало в ответ.— Я был вынужден действовать так, поскольку не располагал доказательствами легитимности ваших прав на векселя. Простите ещё раз, если мои действия причинили вам неудобства.

Произнеся эти слова, полковник склонил голову в долгом поклоне.

— Надеюсь, на сегодня у вас сомнений не осталось?— холодно поинтересовался Алексей, внимательно глядя ему в лицо.

— Теперь - нет,— прямо и без запинки ответил полковник, не отводя глаз под вопрошающим взором.

— А в Москве в начале августа были тоже вы?

— Я допускаю, что в Москве у вас могли происходить неприятности. Однако виновата в них точно не моя служба, клянусь честью! И смею вас уверить, что на европейской земле вам отныне ничего не угрожает!

Алексей ещё раз заглянул в глаза полковнику - и убедившись, что тот, скорее всего, говорит правду, удовлетворённо вздохнул. Дисциплинированный Веттинберг воспринял это как знак к примирению.

— Тогда позвольте откланяться,— сказал он, первый раз улыбнувшись, однако всё ещё сохраняя напряжённость.— Искренне желаю вам приятного вечера! И помните, что отныне я всегда - к вашим услугам!

С этой фразой полковник Веттинберг удалился.

— Не забудьте последние слова, что он вам сказал,— примирительно произнёс герцог, который, по-видимому, не ожидал подобного выяснения отношений и был рад, что Алексей воспринял прямые ответы полковника без обиды.— Этот человек всегда поможет вам, я за него ручаюсь!

— Cher ami, не переживайте,— поспешил вставить своё веское слово Шолле.— То чудо, которое произошло в связи с вашим появлением, настолько непостижимо и трудно укладывается в головах, что колебания и сомнения были неизбежны. Теперь, поверьте, вы - законный и всеми признанный наследник одного из величайших в человеческой истории состояний. В ваших руках сейчас - ключи к преображению мира, и вы, только вы вольны ими распоряжаться! Все эти люди, которые выказывали и будут выказывать вам своё почтение, не смеют претендовать даже на малый отблеск вашей славы, и всё, что они могут - это предложить вам свои идеи и наработки в части грядущих перемен. Не судите поэтому их слишком строго. Они, при всех своих регалиях и заслугах,- лишь вассалы, а сюзерен сегодня - вы. Мы ещё встретимся нынешним вечером с людьми, которые ворочают даже не миллиардами - триллионами!- однако вы не должны пасовать и перед ними. Помните, что ваше истинное богатство - не столько деньги, сколько контроль за теми, кто эти деньги создаёт. Я даже считаю - и если я неправ, то пускай герцог меня поправит,- что вы, Алексей, сегодня держите в своих руках власть большую, чем кто-либо другой до вас. Подобной власти, сосредоточенной в одних руках, не было ни у царя Соломона, ни у Македонского, ни у Чингисхана. Гарун-аль-Рашид, Рокфеллеры и даже Ротшильды, всю свою жизнь вынужденные балансировать, делиться и уступать во имя выживания в безумных финансовых джунглях, лишь приближались к той полноте влияния, которым отныне единолично располагаете вы. Вы можете в интересах задуманной вами долгосрочной стратегии влиять на решения Федерального резерва Соединённых Штатов и Банка Англии, управлять банками Нью-Йорка, Франкфурта, Лондона, Парижа и Токио, определять политику крупнейших государств, решать вопросы войны и мира…

Шолле продолжал ещё что-то говорить, однако с некоторого момента Алексей перестал различать его слова, поскольку почувствовал, как обнажённая рука Катрин, лежащая на его предплечье, буквально вся вспыхнула жаром. Ему незамедлительно передалось пробежавшее по её телу стремительное волнение, и спустя несколько мгновений он ощутил следующую волну тепла, проникающую в плоть там, где нежный атлас платья Катрин соприкасался с его одеждой. И буквально сразу же - невидимая для окружающих, однако для него самого совершенно реальная и осязаемая,- Алексея настигла третья волна, заполонившая и насытившая собою всё без исключения пространство между их телами, наэлектризовавшая воздух и предательски заставившая зардеть кожу на лице, не успевшем залечить следы раздражения от придирчивого и тщательного бритья…

Чтобы сбить этот внезапный пожар, Алексей дождался в речи Шолле подходящей паузы, помог Катрин устроиться в кресле и сразу же поспешил спросить:

— Франц, мне кажется, что вы мне льстите или переоцениваете значимость наших векселей. Ведь если они действительно обладают столь сокрушительной и всеобъемлющей силой, то почему тогда никто - не будем подозревать вас, возьмём, например, ваших предшественников,- почему никто за все эти годы, имея сокровище рядом с собой, не решился им воспользоваться?

— Никто не имел на это право.

— Полноте, Франц, но ведь это - слова. Слова хорошие и благородные, в то время как правда состоит в том, что существуют вещи, во имя которых можно придумать любое оправдание. За минувшие почти сто лет, пока сокровище хранилось под спудом, уж можно было что-нибудь изобрести, чтобы им завладеть и использовать во имя общемирового блага. Ведь человечеству требуется много разных благ, и любое из них можно обосновать как наипервейшее. Победителей, как известно, не судят, да и никто решившегося на такой поступок даже не попытался бы осудить. Папа Римский благословил, народы пели осанну…

Шолле подошёл к Алексею поближе, наклонился к его уху и зашептал, чтобы никто далее сидящего рядом герцога не мог ничего услышать:

— Как вы можете подобное предположить, милый Алексей! Среди банкиров нашего круга нет обманщиков, мы никогда не нарушаем однажды данного слова, неважно, сто или тысяча лет пройдёт! К тому же ведь в сейфе был включён механизм самоуничтожения, который вы сумели дезактивировать, введя единственно верный код…

— Механизм самоуничтожения был создан человеческими руками, следовательно другими человеческими руками он мог быть разоружён…

— Но ведь честь, cher ami, имеется ещё и честь!

— Признаю. Но признаю её только в вашем лице, Франц. Согласитесь, что когда речь идёт о ключах к власти над миром, которые годами лежат без хозяина и при этом нет никакой уверенности, что законный хозяин объявится,- для большинства людей трудно, очень трудно удержаться от соблазна. Тем более что этот соблазн всегда можно обосновать. Например - ну хотя бы желанием остановить в своё время Вторую мировую войну…

— Милый Алексей, поймите, что совершенно недостаточно просто вложить векселя в чьи-то руки! Переход прав на владение ими должен быть прозрачен, очевиден и признан всем без исключений финансовым сообществом. В конце концов, если бы было по-вашему, то какие-нибудь мошенники уже давно могли бы нарисовать себе некие копии и попытаться с их помощью поставить мировые финансы кверху дном! Поэтому никакая бумага, если нет доверия к её обладателю и нет подтверждения законности его прав, будь она даже трижды подлинной, не стоит и ломаного гроша…

— Выходит, я приглашён сюда прежде всего для того, чтобы мои права были подтверждены?

— Вы зрите суть.

— Понимаю. Стало быть, здесь, на этом приёме, присутствуют все подлинные хозяева мира?

— Присутствуют, но не все,— ответил вместо банкира герцог.— Хотя сообщество упомянутых вами хозяев и властителей невелико, крайне маловероятно, что кому-либо удастся собрать их в одном помещении - слишком много разногласий, подозрений и обид, что вполне естественно для людей, каждый из которых по силе и возможностям способен потягаться с Творцом. Однако эти владыки ровным счётом ничего не смогли бы сделать без тех, кто своим интеллектом определяют политические и культурные процессы сегодняшнего дня и формируют для мира Будущее.

— А это как раз и есть одна из задач вашего общества, герцог?

— Совершенно верно. Более того, эта задача и есть основная для нас, поскольку для того, чтобы угоститься шампанским и поплясать, несложно подыскать другое место. Чтобы вы лучше все эти моменты понимали, мой друг, открою вам, что подобных клубов в мире немного, и чтобы их пересчитать, хватит пальцев на одной руке. Особенностью клуба нашего является то, что членство здесь невозможно просто купить деньгами, как кое-где временами случается. Мы по праву гордимся своим аристократизмом. И хотя многие именно за этот принцип нас упрекают, я готов повторять миллионы раз: именно европейский аристократизм при всех своих проблемах и издержках проектирует и воплощает человеческое будущее на протяжении целых двух тысячелетий!

— Готов с вами согласиться, герцог, однако что в таком случае в ложе почётных гостей делаю я, сын сталинского наркома и солистки Москонцерта? Ведь господин Шолле наверняка проинформировал вас о том, что согласно моим настоящим документам я родился в 1916 году?

— Да, я в курсе этого, иначе просто и не могло быть. Но не переживайте сильно. Дело в том, что актуализированная вами бессрочная доверенность, выданная, как вы помните, Сенатом Российской Империи, содержала одну интересную оговорку. Дорогой Франц, может быть вы лучше всё объясните молодому человеку?

— С удовольствием,— отозвался Шолле.— Пока вы, cher ami, путешествовали по России, мы попросили нескольких выдающихся европейских юристов повнимательнее изучить вашу доверенность. Их вердикт был единодушен - упомянутая герцогом оговорка означала, что на получателя доверенности распространяется действие одного странного указа о возведении в графское достоинство Российской Империи, подписанного Николаем II. Этот указ до сих пор хранится в Государственном архиве в Санкт-Петербурге и интересен тем, что имя нового графа в нём не указано. Зато, как выяснилось, имеется ссылка на реквизиты той самой сенатской доверенности и на ряд других условий, которые в вашем случае все до единого оказались выполненными. Кстати, одно из этих условий жёстко указывает на то, что счастливчик должен был родиться под штандартом Российской Империи - словно кто-то предвидел, что к нашим временам таких людей почти не останется.

— Простите, но мне кажется,— неожиданно прервал сообщение Шолле Алексей,— вы либо ошибаетесь, либо подгоняете факты под требуемый шаблон.

— Нет, такое не в наших правилах. Вы же не станете отрицать, что русский император, инвестируя свои сокровища, должен был позаботиться, чтобы они не смогли попасть в посторонние руки! Так вот, согласно уставу Фонда, подписанному Николаем II лично и хранящемуся у нас, доступ к его основной части, помимо господина Второва как доверенного Императором лица, могли иметь только особо уполномоченные члены императорской фамилии, князья и графы. Вероятно, это было сделано во имя того, чтобы исключить даже случайную возможность попадания Фонда в руки инородцев и революционеров.

— Франц, но это невозможно! Графом в Российской Империи имел право стать только человек, обладающий потомственным дворянством. Мои же родители не являлись таковыми.

— А вы не спешите с выводами - вспомните, в какое время вашим родителям пришлось жить и заполнять всевозможные анкеты! Но мы тоже не теряли время даром и навели по их восходящим линиям некоторые референции. Так вот, даже не пытайтесь отпираться - среди предков вашего отца можно встретить потомков тверских князей, литовских гедиминовичей и казанских мурз, а родословная вашей матери однозначно принадлежит к смоленской ветви Рюриковичей.

— Я даже понятия не имел об этом,— произнёс Алексей, чувствуя растерянность и не вполне исключая провокацию.

— Узнать правду о себе никогда не поздно,— ответил Шолле довольным тоном.— И не смейте думать, что мы вам льстим. Человек по фамилии Тропецкий, у которого в тридцатые годы был ключ от первой части Фонда, не имел ни малейших шансов получить доступ к основному депозиту, поскольку секретная часть доверенности на него не распространялась. Между прочим, он сам в этом виноват - если бы не испортил столь безнадёжно отношения со своими друзьями-эмигрантами, то мог бы задним числом получить через их монархические комитеты в Париже какой-нибудь завалящий дворянский титул.

— Насколько мне известно, на исходе Гражданской войны Тропецкий бросил погибать под Новороссийском целый полк, чем покрыл себя несмываемым позором.

— Тем хуже для него. Тогда становится понятным, почему он не смог купить себе титул даже за большие деньги. Ведь настоящее дворянство, как бы ни пытались его коммерциализовать,- это не привилегия вести праздный образ жизни под шампанское, а вечное рыцарство. Не станете же с этим спорить?

— Не стану. С другой стороны, от глотка шампанского я бы тоже сейчас не отказался.

И словно в подтверждение этих слов Алексей удалил платком капли пота со лба.

— Вы правы. Я думаю, что настало время поприветствовать нового графа,— ответил Шолле.— Но поскольку я сам обладаю лишь титулом барона, я вынужден на этом замолчать и передать слово герцогу.

Шолле подал неуловимый знак, по которому подле них тотчас же возник официант с шампанским.

Герцог Морьенский не без удовольствия поднялся из своего кресла, сделал несколько шагов к Алексею, и остановившись на небольшом расстоянии от него, подняв бокал, торжественным голосом произнёс:

— Позвольте поздравить вас, граф Гурилёв, позвольте поприветствовать последнего графа блистательной Российской Империи! Признаюсь, всё это до сих пор не укладывается в мой старой голове! У нас в Европе часто не понимали Россию и не вполне понимают до сих пор, однако в чём не может быть ни малейших сомнений - так это в том, что ваша страна - резервуар культуры, бескрайнее поле образов и идей, источник вдохновения. Поэтому, граф Гурилёв, я поднимаю свой бокал за вас и за прекрасную и вечную Россию в вашем лице!

Долгожданное шампанское не просто утолило жажду, но и помогло установиться хоть какой-то ясности в столь внезапно и стремительно обрушившихся на Алексея переменах. Поэтому когда из уст Шолле вместо привычного “cher ami” он впервые услышал “Votre Excellence [Ваше Сиятельство (фр.)]”, это не стало поводом для смущения и протеста, а необыкновенный блеск в глазах Катрин лучше любых слов свидетельствовал о том, что в его жизни открывается новая и великолепная эпоха.

Правда, чтобы избежать “головокружения от успехов” и не опростоволоситься в своём новом статусе, Алексей решил, насколько возможно, вернуть беседу в круг прежних и не в пример лучше ему знакомых тем.

Отлично теперь понимая, чем объясняется статус “привилегированного гостя”, и имея отныне возможность общаться с герцогом без барьеров, Алексей решил получше расспросить его о целях и возможностях возглавляемого им закрытого общества.

Герцог, сразу же подтвердивший, что Алексей является совершенно полноправным членом клуба, сделал несколько пространных, но содержательных пояснений, после чего, замолчав на мгновение, изрёк неожиданное и спорное с точки зрения Алексея утверждение:

— Лучшие футурологи — всегда аристократы.

Алексей счёл уместным возразить герцогу, приводя в качестве контраргумента множество инноваций, в своё время вышедших из круга иных сословий и, конечно же, не забыв упомянуть Соединённые Штаты в качестве страны, ставшей примером равных возможностей и прав. В заключение своей короткой, но убедительной речи Алексей не побоялся и выразить сомнение, что в двадцать первом веке древние титулы способны обладать сколь-либо решающим значением.

— Чувствую, что вы ещё не ужились со своим новым статусом,— добродушно рассмеялся герцог.

Однако буквально сразу же, вернув себе серьёзность, продолжал:

— Конечно, без малого сто лет назад, ещё в годы Первой мировой войны, европейская аристократия потеряла политическую власть. Ушла из наших рук и власть финансовая, хотя, как вы должны это знать лучше меня, основа всемирных денег была заложена не ростовщиками, а европейским рыцарством. Во всём этом не было бы трагедии - ведь действовать должны те, кто действовать может. Однако в последние десятилетия случились большие перемены: некогда свободные, открытые и демократичные сообщества политиков и финансистов начали замыкаться внутри себя и выстраивать собственную иерархию, во многом напоминающую нашу. Во-вторых, оказалась исчерпанной модель развития, основанная на потреблении. По большому счёту, все потребности людей сегодня удовлетворены или могут быть удовлетворены достаточно легко, и что же делать дальше? Предложений много, но ведь необходимо выбрать что-то одно! Именно поэтому значимость наших старых мозгов и порядком подзабытых жизненных принципов вновь велика, и наше мнение не может игнорироваться.

— То есть, герцог, у вас и ваших друзей имеется проработанный и чёткий план будущего?

— Нет конечно, граф! Пока - не имеется. Общепризнанного плана будущего сегодня не существует, хотя некоторые из конкурирующих с нами клубов и пытаются, поскольку также располагают властью и деньгами, навязать миру собственные модели. Мы же до сих пор заняты тем, что внимательно следим за мировыми процессами и собираем крупицы перспективных идей. Однако время на месте не стоит, и вскоре, я надеюсь, мы скажем своё слово.

Алексею сделалось немного не по себе: он понял, что имел в виду граф, когда намекал об отсутствии у стоящих за ним сил полноценных рычагов мирового влияния. Теперь, получается, эти рычаги влияния появились, поскольку новый русский граф, в руках которого отныне сосредоточились ключи к мировым финансам, в одиночку вряд ли сумеет ими воспользоваться, а в командной игре заведомо предпочтёт рискованным альянсам с финансовыми махинаторами и биржевыми спекулянтами долговременный и благородный союз с потомками лучших домов старой Европы… Правда, оставалась ещё одна гипотетическая возможность - вернуться вместе с сокровищами в Россию,- однако после всего того беззакония, что творилось с ним на родине, о подобном варианте даже не могло быть и речи!

Алексей также догадался, что линия основного противостояния, на существование которой намекал герцог, пролегает сегодня между Европой и Америкой, и решил ему немного подыграть.

— Полагаю, что в стенах нашего комитета, призванного содействовать процветанию и культуре Европы, нам надлежит выработать оригинальную схему действий в противовес идеям, приходящим из-за океана?

К изумлению Алексея, герцог с ним решительно не согласился, сообщив, что у возглавляемого им Общества нет географических и мировоззренческих предпочтений. И словно в доказательство этих слов, завидев в дверях павильона очередного гостя, подал тому приветственный знак рукой:

— Это Джек Лон или Лон Джек - если честно, то я не помню, у меня плохая память на короткие английские имена. Хотя предки этого человека были в числе немногих англичан, которые прославились преданностью Марии Стюарт в годы борьбы с королевой Елизаветой… Так вот, он - мой друг из Канады, специально прилетевший сюда, чтобы провести вместе с нами этот вечер. Входит в правления крупнейших корпораций Нового Света, ворочает миллиардами, попутно являясь мощным технократом и глубоким философом, пусть даже немного раздражённым и мрачным. Познакомьтесь с ним, граф!

Канадец без выражения особых эмоций приветствовал Алексея, и словно зная, что именно от него хотят услышать, коротко рассказал о своей работе. Ещё в далёкой молодости он заинтересовался широко распространённой в Японии системой пожизненного найма и прилагал усилия, чтобы внедрить такую же в Северной Америке. В последние годы он пришёл к выводу, что фантастический рост производительности труда и всеобъемлющее распространение компьютерных технологий делают труд большинства человеческих особей совершенно ненужным, и что если ничего не менять, то уже весьма скоро едва ли не девятерых из десяти Homo Sapiens нужно будет уничтожать, дабы даром не коптили небо.

Однако канадец придумал гуманный выход, предложив объединять людей с компьютерными системами. Наличие всего нескольких вживлённых в голову микрочипов и постоянного, от офиса до домашнего ночлега, высокоскоростного соединения с интернетом посредством радиоволн не только отводило от работников угрозу оказаться на человеческой свалке, но и революционным образом повышало производительность и устойчивость самих компьютерных сетей. На следующем же этапе своего проекта канадец намерен добиваться, чтобы интегрированные с компьютерами люди научились жить с ними в едином мире, тем самым радикальным образом и навсегда решив неразрешимую проблему искусственного интеллекта.

В завязавшейся короткой дискуссии Алексей высказал сомнения, что “оптимизация человека” будет положительно встречена людьми. В ответ канадец расхохотался и привёл известный из биологии эксперимент, когда едва народившихся мышей, кроликов, собак, птиц, червей - неважно кого! - помещали в изолированные условия и наблюдали, как будут складываться отношения между особями. При этом всегда, абсолютно всегда оказывалось, что сообщество животных распределялось на тоталитарных вожаков, агрессивную стражу, подчиняемую последними, и покорный плебс, оттесняемый в формирующейся иерархии на самую низшую ступень. В точности то же самое, утверждал канадец, происходит и с людьми, и преодолеть эту биологическую несправедливость невозможно. “Зато компьютер, берущий мозг под управление, аннулирует животные инстинкты. Все люди, связанные с ним, будут становиться спокойными, благонамеренными и предсказуемыми. И человеческое равенство сделается тогда настоящим!”

“Не станет ли жизнь таких людей беспросветно скучной?” — поинтересовался Алексей, и тотчас же услышал ответ, который, судя по всему, был заготовлен заранее и звучал уже не однажды:

“В привычном понимании такая жизнь, конечно же, будет представляться однообразной и скучной, однако она принесёт высшее из благ - ощущение покоя, ради которого не надо умирать. Люди будут планомерно мыслить и трудиться в соответствии с заданными программами, пребывая каждый в изолированном от остальных информационном коконе, а информация, которой они обмениваются через цифровые сети, будет автоматически фильтроваться от лишнего. Прекратятся обманы, исчезнет страстность, сотрётся граница между трудом и отдыхом. Жизнь людей превратится в неспешное созерцание, приблизится к идеалу эпикурейского блаженства. Такая жизнь откроет для цивилизации высшие горизонты и наконец-то разорвёт пуповину, по-прежнему связывающую нас с необузданным животным царством!”

Алексей хотел поинтересоваться у канадца, как поступать тем из людей, которые не согласны с идеями Эпикура,- однако не успел, поскольку к ним размашистым и быстрым шагом приближалось некое духовное лицо в длинной тёмно-синей сутане под капюшоном странного вида, напоминающим монашескую куколь, стянутую мавританским жгутом. Завидев его, канадец попрощался и исчез.

“Какой же он дурак, этот тип из Канады!— шепнула Алексею Катрин.— Интересно, что будет, когда отключат свет или в компьютерный мозг случайно заползёт голодный таракан?”

— Друзья мои,— оживился герцог, приветствуя нового гостя.— Это наш старый и добрый друг, падре Азиз!

Алексей был искренне удивлён не только странным восточным именем духового лица, но и отсутствием при нём опознавательных знаков какой-либо конфессии. Лишь по краям куколи тянулись многочисленные ярко-жёлтые звёзды.

После обмена приветственными любезностями, в короткой беседе с духовным лицом выяснилось, что падре Азиз на протяжении многих лет увлечённо занят созданием новой всемирной религии путём синтеза “слабеющего христианства” и “набирающего силу ислама”. На реплику Алексея о том, что современное человечество, вероятно, могло бы от религии и вовсе отказаться, падре Азиз ответил, что традиционная религия обречена руководить “безднами коллективного бессознательного” ровно до тех пор, пока эти тёмные и неизведанные области в мозгах людей наука не научится ставить под контроль.

— Но ведь настоящая религия обычно не копается в подсознании, а стремиться буквально выжигать его, провозглашая перед людьми высшие идеалы,— аккуратно сформулировал своё несогласие Алексей, заинтересовавшийся поднятой падре Азизом темой и решивший с ним немного подискутировать.

— Так было в прежние времена,— с лёгкой улыбкой посвящённого пояснил странный падре.— Когда в момент смерти перед взором человека необратимо гаснул свет, то только вера в высшие принципы мироздания была способна его утешить в этот страшный миг. Однако уже сегодня имеются технологии, позволяющие сохранять человеческую мысль - так, тысячи людей после своей биологической кончины с помощью программ-роботов продолжают виртуальное общение в социальных сетях. В скором будущем наука научится перезаписывать сознание человека на внешний физический носитель, в результате чего люди обретут технологическое бессмертие. Далее - научатся копировать и душу, словно файл. Поэтому грядущее поствитальное бытие более не будет нуждаться в утешении, зато во весь рост встанет вопрос о регулировании. И смысл новой религии именно в обеспечении этого самого регулирования и будет состоять, мой несравненный граф!

Ещё немного пообщавшись с падре Азизом, который в своих убеждениях демонстрировал выдающуюся бескомпромиссность, Алексей уяснил, что в философских конструкциях падре предусмотрено место для всего, за исключением сердца. Придание значимости движениям человеческого сердца падре считал глупым и опасным пережитком прошлого, для которого в новом прекрасном мире не должно быть места.

Согласиться с этим Алексей принципиально не мог. Намереваясь поскорее завершить беседу, Алексей пожелал падре Азизу не “успехов”, а просто “хорошего вечера” - чем, однако, воодушевил старика и обрёл из его рук некий талисман в виде сплетённого из медной проволоки яйца, означающего не то вечность, не то прозрачность и постижимость жизни. Правда, с определённого ракурса яйцо напоминало клубок из вцепившихся друг в друга змей. Алексей был вынужден произнести в ответ дежурную благодарность, после чего сразу же спрятал подарок падре в карман, зарёкшись при первой же возможности от него избавиться.

Следующий гость, неожиданно поспешивший представить себя, был странным и мрачным типом с волосами ниже плеч и бледным лицом, на котором застыла гримаса прерванного сладострастия. От него сильно пахло парфюмом и определённо разило спиртным - несмотря на то, что вечер только начинался. Когда он подходил, то Алексей обратил внимание, что по лицу Катрин пробежала презрительная гримаса. Герцог, как показалось, тоже был не особенно рад, однако отдавая дань этикету, выразил своё восхищение от встречи и поспешил предоставить графу Гурилёву возможность самому расспросить гостя о его достижениях и планах.

Гостя звали Альварес Фабиан, он происходил из рода арагонских грандов, однако местом своего жительства и работы назвал “Европу целиком”, зачем-то добавив, что приезжать и находиться в “деградировавшей Испании” ему неуютно. Видимо, Фабиан уже приметил в толпе гостей сумасбродного канадца, поскольку ёрнически поинтересовался, не прибавилось ли сегодня число адептов теории о превращении людей в компьютеры.

— Надеюсь, что нет,— вместо Алексея поспешила выпалить Катрин.— Мерзкая и злая идея!

Фабиан в ответ расхохотался:

— Гениально! Значит, я прав - люди не позволят начать превращать себя в озабоченно-ленивые овощи! У меня есть куда лучшее решение, чем занять человечество, которое в постиндустриальном мире не будет нуждаться, чтобы вкалывать до седьмого пота. Вы же в курсе, что очень скоро проблема, чем занять и куда деть лишних людей, сделается для человечества основной?

— Да,— невозмутимо ответил Алексей,— я наслышан об этом. А что вы предлагаете?

— Я предлагаю превратить Землю в океан любви! Золотой век человечества, которого, разумеется, никогда не было, есть лишь неприкрытая мечта о безграничной и постоянной страсти, которая не знает ни перерывов, ни биологических пауз, которая не прекращается ни на минуту, ни на секунду, которая не ведает даже сна! На протяжении веков на первом месте была любовь между мужчиной и женщиной, хотя подобный вид любви, если разобраться,- самый тяжёлый и неблагодарный. Но применительно к людям, занятым выживанием, войнами и к тому же заинтересованными в максимальной рождаемости, у данного типа любви не было альтернатив.

— Вы полагаете, что будущее за мужеложством?— усмехнулся Алексей.

— Не совсем, это лишь первый и робкий шаг к обновлению. Смотрите - там, где не имелось нужды и не было потребности в потомстве с целью выживания, гомосексуальные отношения стали нормой ещё со времён древности. Эти отношения более спокойные и ровные, менее уязвимы перед эмоциональными переменами, а самое главное - количество страсти, если бы её можно было посчитать посредством измерительных приборов, при таком типе отношений за длительный период оказывается во много раз выше. Я не хочу умалить традиционную любовь, но вы же понимаете, что это означает?

— Если честно, то не совсем. Что-то, наверное, из модной идеи создать индустрию счастья? Вроде вина, которое можно пить не пьянея?

— В некторой степени - да. Но для меня главное - не обеспечить людей максимумом удовольствий, а заземлить их эмоции. Сконцентрированные внутри людей эмоции, не находящие удовлетворения,- едва ли не главная причина их бед и главный механизм реализации первородного греха,— произнеся это, Фабиан с силой тряханул головой, отбрасывая сползшую на лоб прядь, и Алексей увидел в его глазах религиозный экстаз.— Должно быть, вам здесь много рассказывали, что надлежит делать с человечеством, если мы хотим, чтобы оно развивалось,- чипы разные вживлять, кормить наркотиками безопасными - всё это чепуха, не верьте никому! Человеческую страсть невозможно загнать в угол и убить, её можно лишь отвести, как реку, в новое и бесконечное русло!

— Так вы считаете, что этим руслом должно стать превращение людей в поборников однополярной любви?— стараясь сохранять равновесие, переспросила Катрин.

— Так думают другие, но не я. Гомосексуализм ведь ненамного обычной любви совершенней. Радикальное решение проблемы утилизации человеческой страсти принесёт абсолютный пансексуализм, и только он!

— А что это такое - абсолютный пансексуализм?— поинтересовался Алексей.

— Абсолютный пансексуализм - это достижение высшего из эмоциональных переживаний, доступных человеческому существу, от совокупления с природой и всем миром без остатка. Не пугайтесь, ибо новое всегда поражает. Органом совокупления станет всё человеческое тело, погружённое в окружающий мир. Страсть не надо будет собирать по крупицам ради секундного экстаза, поскольку экстаз будет длиться часами и днями, подчиняя себе всю без остатка человеческую жизнь. Понимаете?

— Если говорить о вашей философской идее, то её, наверное, я отчасти понимаю,— ответил Алексей.— Но ведь в жизни подобное просто невозможно! Откуда возьмётся любовная страсть от слияния с природой, где вы её обнаружили?

— А откуда берётся страсть от общения с другим человеком? Ведь редко, чрезвычайно редко любовники совершенны, как Апполон, и прекрасны, как Афродита. В порыве страсти мы забываем, что любим не идеал, а объект природы, нанизанный на устрашающий скелет с нездоровыми зубами и ногтями, со множеством природных уродств, с телом, кишащем микробами и прочей дрянью. Чем, скажите, хуже трухлявый пень в лесу? Не знаете? В том-то и дело, что ровным счётом ничем! Если одни объекты природы люди избрали для любви и поклонения, а другие обходят стороной, то это лишь означает, что человек ограничен, что он не поднялся на тот уровень, где обретается полнота бытия, которая по природе разлита. Ведь все элементы этой живой, неумирающей, разумной и вечной природы издревле и сами по себе находятся друг с другом в состоянии невероятного и немыслимого для нас экстаза - вода и песок на пляже, почва и растение, звезда и кружащие вокруг неё планеты…

— Мысль интересная, однако спорная.

— Да нет ничего спорного! Природа буквально светится экстазом и восторгом! Учёные давно прочли все исходящие из неё волны и доказали, что в них встречаются исключительно мажорные тональности и совершенно не бывает минорных! Природе чужды человеческие безумства, в ней нет страха смерти и конца. Именно такой природу создал Творец, и человек был таким же, пока не отпал.

— То есть вы нашли решение проблемы грехопадения?— задала вопрос Катрин, внимательно слушавшая Фабиана.

— О себе лично не говорю, но ведь рассудите сами: когда-нибудь эта проклятая проблема должна же быть решена! Причём решена человеческими руками!

Герцог, также внимательно следивший за рассуждениями натурфилософа, подал знак, что хочет что-то сказать, и шум спора немедленно утих.

— Вам, дорогой мой Альварес, стоило бы познакомится с падре Азизом - ведь и у вас, я чувствую, дело тоже идёт к новому богословию!

— Благодарю вас, герцог,— ответил Фабиан.— Я немного знаком с трудами падре и должен вам сообщить, что он наступает на те же грабли, что отбили лбы тысячам подобных болванов! Не нужно заниматься ни богостроительством, ни богоискательством. Соедините разъединённое - и вы получите и новое человечество, и рай на земле! Ведь рай находится не на седьмом небе, а совсем рядом. Он заключен в природе, и мы с природой просто должны однажды соединиться в безусловной и бесконечной любви!

Алексей недоумённо взглянул на испанца:

— Однако каким образом вы добьётесь необходимого в вашей теории вечного экстаза? Боюсь, что человеческий организм к такому не приспособлен и не готов. Ведь вы же противник наркотиков?

— Да, наркотики не нужны. А отвечу я так: для того, чтобы нужные изменения в сознании и чувствах людей состоялись, люди должны сделать искренний и сильный первый шаг. Искренний и сильный. Природа же разумна, и она обязательно ответит на этот позитивный шаг. Мыслящая природа либо сама подберёт пути и подскажет людям, как добиться слияния с ней, либо изменит сущность человека своим целенаправленным воздействием. Образуются новые гормоны, поменяется сознание, изменится сам организм. Не исключено, что мы станем даже новым биологическим видом.

— Это фантастика. Эволюция занимает миллионы лет, а вы ведь исходите из того, что всё должно произойти быстро?

— Да, разумеется. Двадцать - максимум, пятьдесят лет, иначе всех нас ожидают тупик и всеобщая погибель. Да вы не бойтесь и не считайте меня сумасшедшим - природа вместе с нами образует ноосферу, которая способна мыслить и активно действовать. Кажется, именно ваши русские учёные заговорили об этом одними из первых. Господь же Бог, если он есть,- бесконечно далёк, зато душа разумной природы - она здесь, рядом, и она имеет субъектность: полтергейст, домовые, ангелы разные… Люди давно знакомы с этим миром, с этими потайными лицами природы, однако прежде считали его чужим и сторонились. Оттого - оттого все наши беды, болезни, порождённая людьми минорная тоска…

— Никогда не думал, что добавление в гамму малой терции, ответственной за минор, могло иметь такие последствия,— усмехнулся Алексей, слегка растерявшись.— Однако я вас прервал, извините. Так как же всё-таки человек сумеет настолько измениться, чтобы ощущать счастье тем же образом, что трава или звёзды?

— Элементарно. Если мы окажемся достойны такого перехода, то всё организует и устроит внутренний разум ноосферы. Например, позволит родиться и поможет созреть тем из людей, которым предначертано открыть требуемые знания и практики. А те, которые могли бы им помешать,- не доживут или попросту исчезнут.

— То есть как исчезнут?

— Миллионами возможных способов: внезапная болезнь, землетрясение, выпадение на голову камня из столетней давности карниза…

— Вы нас пугаете, Фабиан!— иронично-шутливо возмутилась Катрин.— Я не хочу бороться с природой, однако мне нравится делать то, что я делаю. И мне неприятно думать, что некие силы, объединившись во имя чего-то мне неизвестного, будут мне мешать.

— О, только не волнуйтесь!— лицо Фабиана растянулось в улыбке и сделалось слащавым.— От нас ничего не требуется, надо просто жить, как мы живём. Природа всё сделает сама, и она уже взяла курс, чтобы преобразовать нас к собственному подобию, отмыть от первородного греха - а иначе как? Ведь иначе люди её, природу, просто прикончат своими грязными технологиями или ядерным оружием. Ноосфере же этого не нужно, так что она скоро начнёт действовать, если уже не начала.

— Странно,— вновь обратилась к Фабиану Катрин.— Ведь обычно в подобных случаях говорят о руке Бога.

— Я же говорил, что Бог - он далеко, да и замысел его по поводу нас с вами не очень-то и ясен, если разобраться. А природа - здесь, рядом, по соседству. И цель у неё - понятнее не бывает: помочь себе и одновременно нам, прекратив наши безобразия.

— А вы сами планируете дожить до новых времён?— немного бесцеремонно спросил у Фабиана Алексей, рассчитывая тем самым приблизить конец затянувшемуся разговору.

— Почему бы и не дожить? Прогресс медицины идёт семимильными шагами, скоро люди будут жить и по двести, и по триста лет. Чтобы остановить старение, наука будет находить и устранять из человеческого тела те или иные недоработки, изменяя и совершенствуя его. Думаю, что именно через мозги и руки учёных, занятых здесь, и будет действовать ноосфера, подсказывая и формируя новый человеческий тип. Так что все мы, надеюсь, доживём!

— Благодарю, Альварес,— вновь отозвался герцог, немного морща лоб, чтобы показать свою утомлённость, но не осуждение.— Лично я не хочу дожить, да и вряд ли доживу. Однако всем вам, друзья мои, дожить желаю, ну а пока - воспользуйтесь возможностями сегодняшнего бала, чтобы насладиться старым добрым человеческим общением и традиционными ценностями! Ведь в вашем грядущем мире, милый Альварес, вряд ли будет предусмотрено вино, а без очередного бокала шампанского, боюсь, мы не сможем пообщаться с ещё одной интереснейшей четой!

Альварес Фабиан отвесил стремительный поклон и исчез в толпе столь же неожиданно, как и возник, а обрадованный герцог уже приветствовал новых собеседников:

— Княгиня! Князь! Прибыли, как обычно, из Голландии? Нет, не угадал? Неужели из Стокгольма? Согласен, рассудительная и уверенная в себе Швеция - достойный выбор. Сделалось прохладно? Что ж, постараемся вас согреть! Ныне стало большой редкостью повстречать на балу любящих супругов! Надеюсь, вы не собираетесь променять свои чувства на любовь к растениям, камням или ветру?

— Ни в коем случае!— бодро отвечал на приветствие герцога высокий и сухой старик, представившийся князем Курзанским и сопровождаемый аккуратной и целеустремлённо-кипучей княгиней Шарлоттой. Нетрудно было догадаться, что княгиня, словно хищница, добравшаяся до поляны, заполненной желанной добычей, порывалась к самостоятельному общению с многочисленными подругами и знакомцами, и необходимость терять золотое время в вынужденной беседе с гостями герцога была для неё тяжёлым обременением. Однако эту ношу, равно как и другие, к которым обязывает положение, она привыкла носить с необыкновенной лёгкостью и достоинством.

Свидетельством тому была её тонкая и задумчивая улыбка, которой она ответила на слова герцога, не предвещавшие быстрого incontro [знакомства (итал.)].

— Князь! Мой друг, граф Алексей из России, обладает впечатляющими возможностями, и как мне очень хочется в это поверить, не прочь вступить на непростую стезю международного финансиста. А вы как раз заняты тем, что придумываете новые деньги. Поэтому все мы здесь можем оказаться преступниками и фальшивомонетчиками, если вы с русским графом сейчас же не познакомитесь поближе!

— Всегда к вашим услугам, граф Алексей,— немедленно отозвался Курзанский.— Но поскольку область, в которую мы вторгаемся, поистине безгранична, то я хотел просить вас уточнить хотя бы некоторые из ваших идей и планов.

— Особых планов у меня пока нет,— выговорил Алексей, отнюдь не пылая желанием ввязываться в очередной диалог, ибо начинал испытывать известную утомлённость.— Но поскольку я хотел бы использовать недавно открывшиеся у нас возможности по принятию решений крупнейшими финансовыми институтами в интересах прогресса, то в этой связи все нетривиальные идеи представляют для меня интерес.

— Русский граф, как обычно, скромничает,— немедленно вмешался герцог.— Возможности, о которых он упоминает как бы ненароком, на самом деле беспрецедентны и не имеют аналогов! Так что это ваш шанс, князь, предлагайте!

Последняя фраза была произнесена герцогом с такой убедительной искренностью, что даже заскучавшая было княгиня Шарлотта ожила и буквально ужалила Алексея внезапно вспыхнувшим огнём своих чёрных магнетических глаз.

— Тогда позволю сразу же перейти к сути дела,— засуетился князь.— Речь в моём проекте идёт не о новых деньгах, а о новой основе денег. Пожалуй, на сегодня не имеется более важной задачи, чем обеспечить мировые деньги надёжной и долговременной основой…

— Позвольте,— возразил Алексей,— но разве товары, обращающиеся на рынках мира, не являются таковой основой?

— Конечно же нет,— улыбнулся князь, заглядываясь на Катрин.— Эти славные времена давно и безвозвратно миновали. Если бы нынешние деньги обеспечивались исключительно товарами, то буханка хлеба стоила бы, как бриллиантовое колье.

— А сколько бы тогда стоило колье?— заинтересовалась Катрин.

Князь сделал печальное лицо и картинно закатил глаза.

— Боюсь, что в подобном мире у людей не было бы времени думать о прекрасном. Все как один вели бы борьбу за насущный хлеб.

— И жили бы в лесах, в отсутствии хлеба утоляя голод сырым мясом,— поддержала его мысль Катрин.— Между прочим, князь, это неплохой вариант, ведь условности цивилизации порой делают жизнь просто невыносимой!

Все расхохотались.

— Хорошо, князь, продолжайте ваш рассказ,— поспешил возобновить разговор Алексей.— Я никогда по-настоящему не учился на экономиста и не понимал финансов, так что уж простите великодушно мою безграмотность!

— Что вы, граф Алексей, не надо ни в коем случае себя умалять! Смею вас уверить, что большинство из тех, кто говорит, что разбирается в деньгах, на самом деле не смыслит в их природе ни черта! Так что здоровая самокритичность в подобных вопросах всегда к лицу.

— Вы думаете, что сможете посвятить меня во все тайны?

— Конечно же нет! Ведь даже для меня, изучающего мир денег на протяжении уже многих десятилетий, некоторые глубокие пласты до сих пор покрыты мраком. Однако некоторые важные вещи мы всё же вполне понимаем.

— Вы про “основу денег”?

— Да, конечно. Товарная основа денег проста и очевидна, и с ней бы не имелось проблем, если не одно “но”: в её рамках нельзя выдать кредит, нельзя выпустить деньги для нужд развития. Печатный станок - не в счёт, ведь настоящие деньги не должны обесцениваться.

— Действительно, парадокс. В чём же выход?

— Первоначально ссуды выдавали под залог драгоценностей и земель, и очень скоро - ведь жизнь есть жизнь, далёко не все кредиты возвращались!- у кредиторов скопились огромные сокровища. Под них можно было начеканить или напечатать огромное количество новых денег, если бы не другое “но”: в ситуации, когда обеспечение могло быть истребовано, где удалось бы найти столько красавиц, чтобы они носили все вызволенные из сундуков закладные жемчуга, и столько кавалеров, готовых оплачивать эти ювелирные капризы? С землёй, с замками и городами, флотами, колониальными владениями или художественными коллекциями возникают коллизии точно такого же рода. Отсюда проблема сохранения и подтверждения ценности обеспечения, под которое выпускаются деньги,- наиглавнейшая в нашей сфере, и она не разрешена до сих пор.

— Да, но тем не менее мировые деньги существуют…

— Разумеется. Во второй половине XIX века практически одновременно во Франции, Германии и Соединённых Штатах банкиры поняли, что обеспечением для неограниченной эмиссии может являться лучшее будущее своих народов и стран. Я не оговорился - именно “лучшее будущее”, понятие предельно размытое и зыбкое. И все понимали, что тот, кто первый сумеет ухватиться за него, приобретёт со временем и глобальную финансовую власть.

— Будущее “поймали” американцы?

— Разумеется, но не сразу. Сперва приоритет был у французских банкиров, поскольку они обладали некими беспрецедентными по меркам того времени артефактами: то ли Грааль, то ли свитки, найденные под руинами Храма Соломона,- точно не знает никто. Однако все были уверены, что благодаря этим мистическим дарам, обретённым как нельзя кстати - к моменту небывалого подъёма технического прогресса,- человеческая жизнь начнёт устраиваться и становиться качественно другой. В цивилизованной области мира в ту пору проживали, главным образом, христиане и евреи, и каждая из этих групп могла считать, что грядущий успех будет сопутствовать именно ей. Немного особняком стояли германцы - у них имелась собственная древняя мифология, правда, для успеха в мире финансов она не подошла.

— Потому что задолго до банкиров золото Рейна расхитили германские боги?— усмехнулся Алексей.

— Отчасти. На самом деле, мифология германцев давно конвертировала сакральные артефакты в чистую волю, тем самым капитально испортив берлинским банкирам обед. Зато эта воля очень скоро воплотилась в германскую агрессию, которая имела множество измерений, однако в интересующем нас аспекте последовательно разрушила две альтернативные мифологемы будущего. Первая, христианская мифологема, рассыпалась из-за коллапса царской России и крайнего ослабления Франции после первой мировой войны. Вторая, ветхозаветная, сгорела в печах Освенцима вместе с европейским еврейством, а учреждение государства Израиль окончательно её похоронило. Поэтому после сорок пятого года поддерживать устойчивость финансовых систем с помощью древних мифов, церковных легенд или даже невероятных масонских тайн стало попросту невозможно.

— Но тем не менее это удаётся по-прежнему делать!

— Конечно. Американцы, к которым после двух войн окончательно переместилась мировая финансовая власть, дали всем понять, что они будут превращать свою Америку в “сверкающий город на холме”, в котором безразмерным богатством станет сама земля, само право дышать и находиться в её границах. Это недостижимое для остальных богатство, воплощенное в идее американского процветания и могущества, и должно было сделаться абсолютным залогом.

Услышав это, Катрин вздрогнула и немного помрачнела.

— Князь, но неужели современные люди столь наивны, чтобы верить подобным декларациям?— попытался возразить Алексей.

— Конечно нет. Но американцы не были бы американцами, если б не подвели под собственный миф практичную и осязаемую основу - массовые инвестиции в недвижимость! Они провозгласили, что каждый их гражданин, включая безработных и бродяг, достоин жить по стандартам родовой аристократии прошлых веков в удобных усадебных домах, возведённых посреди изумрудных лужаек и парков. И они действительно создали эту прекрасную страну, однако каким образом: все эти дома, только снаружи выглядящие как замки и дворцы, а изнутри построенные по технологиям дешёвых дощатых сараев, стоят столько, что большая часть людей не только не в состоянии их приобрести, но даже не может выкупить их в рассрочку за целую жизнь. Однако оплачивая проценты за проживание в этих домах, которые, к слову, сплошь находятся в залогах у банков и ипотечных агентств, американцы всему миру подтверждают их безмерно раздутую стоимость. Мир же это видит и признаёт, что триллионы долларов, напечатанные банками, в распоряжении которых находятся ипотечные закладные на десятки триллионов, вполне себе весомы.

— Отлично! Но тогда в чём же проблема - если по такой модели обустроили Америку, то почему бы теперь не распространить её и на остальной мир?

— В том-то и дело, граф Алексей, что подобного манёвра больше не выйдет! Во-первых, старушка Европа, впервые за свою историю прожившая без войн почти семьдесят лет, понемногу сумела привести себя в порядок, причём дома у нас, как известно,- отнюдь не из досок и фанеры. Изменения к лучшему произошли и в других частях мира - так что американская мечта стала блекнуть, а ипотечный пузырь - сдуваться. Правда, Европейский Союз намеревается повторить американский трюк с собственной валютой: для этого он присоединил к себе бедные восточноевропейские страны и теперь намерен заниматься их обустройством - кое-что, конечно, получится, однако результат не будет долгосрочным. Время недвижимости в качестве основы обеспечения денег уходит безвозвратно и навсегда. Если ничего не предпринимать, то очень скоро и доллар, и евро - все валюты рухнут в тартарары.

— И поэтому вы, князь, ищете для мировых денег альтернативную основу?

— Совершенно верно. Ищут, конечно, и многие другие. Однако большинство предложений, связанных с созданием и внедрением безумно совершенных технических новинок, грешат одним недостатком - в мире этих устройств человек перестаёт быть человеком и, стало быть, перестаёт нуждаться в деньгах. Моё же предложение находится в числе немногих, которые не противоречат человеческой сущности.

— В чём же оно?

— В продлении жизни.

Алексей с Катрин переглянулись, вспомнив только что отзвучавшие речи Фабиана, и князь, похоже, уловил мелькнувшую тень сомнения.

— Многие считают, что продление жизни - дело далёкого будущего, однако это не так,— ответил он спокойно и уверенно.— Значительная часть технологий для этого доступна уже сегодня, однако имеет умопомрачительную цену. Но если предоставить желающим долго жить необходимую страховку, то, во-первых, люди, получив доступ к соответствующим услугам, в своей массе сохранят здоровье и продлят свои дни, то есть будут продолжать зарабатывать и тратить, ну а во-вторых - в биомедицину вольются колоссальные деньги, и она шагнёт ещё дальше. Как вам? Неплохая идея?

— Конечно, неплохая,— ответил Алексей, поправляя бабочку.— Только я пока не вижу, в чём состоит её уникальность. И кто заплатит за то, чтобы люди жили долго и хорошо?

— Вы-то и заплатите, граф Алексей, как человек искренний и открытый!! В принципе, открыто и искренне должны поступать все люди, однако настоящий финансист должен уметь некоторые важные моменты держать за скобками.

— Какие именно моменты?

— Весьма незатейливые, но совершенно необходимые для успеха. Смотрите. Во-первых, если некий товар или услуга - в нашем случае это супер-страховка “Вечная жизнь”, назовём её так,- реально стоят больших денег, то всегда можно сделать так, чтобы они стоили ещё дороже! Раз эдак в десять, а, может быть, и в тысячу. Во-вторых, под оплату любой, даже самой гигантской стоимости, всегда можно выпустить кредит, и этот кредит будет на все сто - ну, или на девяносто процентов в самом худшем случае -этой гигантской стоимостью обеспечен так, что комар носа не подточит! В-третьих, этот кредит не нужно возвращать: за остающиеся годы своей естественной или продлённой жизни - всё равно ведь, чёрт возьми, никто не разберёт!- человек будет регулярно оплачивать проценты, и на обширном человеческом множестве всегда удастся подобрать такие их ставки, которые с лихвой возместят затраты кредитора, пусть даже и нарисованные. Уверяю вас, что проценты будут весьма низкими, а потому - привлекательными.

— Но ведь процент - это цена денег, а деньги не могут обходиться ниже своей рыночной цены,— заметила Катрин, блеснув университетскими познаниями.

— Конечно,— согласился Курзанский,— но только в том случае, если их занимать на рынке. А если банк напечатает их сам, положив в обеспечение закладную на страховой полис, подобно старой доброй ипотечной закладной? Так что, милые мои, четвёртый нюанс - полная бесплатность новых денег для тех, кто их выпускает! А когда деньги бесплатны, то с ними можно творить всё что угодно!

— Хорошо,— нарочито медленно ответил Алексей.— Допустим, что столь экстравагантным способом удастся продлить жизнь миллиону трудоспособных счастливчиков, и эти бодрые старики будут вам, князь, бесконечно благодарны. Однако где именно обещанные новые деньги? Где блага для всех?

— А разве устойчивые и не поддающиеся обесценению мировые деньги - не благо для целого мира? Не поддающиеся обесценению закладные на полисы миллионов баловней судьбы, жизнь которых действительно сделается лучше, дольше и прекрасней, подобно закладным на недвижимость, но только во много крат сильней, сумеют обеспечить новые мировые деньги твёрдой и неизменной основой!! И данная основа - давайте считать это моим пятым по счёту утверждением - будет несравненно более честной, чем все мифы о Граале, фартуке Хирама или волшебном изумруде, некогда выпавшим изо лба самого Люцифера. И значительно более человечной, нежели строительство домов-дворцов для везунчиков с американскими паспортами, в то время как миллиарды людей беспросветно ютятся в хижинах!

В этот момент совершенно неожиданно прозвучал картинно-правильный голос княгини Шарлотты, всё время затянувшегося разговора не перестававшей стоически бороться со скукой.

— Князь не был бы собой, если б не задумывался о несчастных и бедных,— распевно произнесла она.

Обратив на себя внимание и воспользовавшись возможностью распрямить плечи, княгиня приподняла голову, отчего блеск её бриллиантового ожерелья на мгновение затмил остальной свет.

Алексей предпочёл со своенравной княгиней не спорить.

— Да, конечно, это замечательно. Если я правильно понял, то имеются основания полагать, что со временем технологии продления жизни выйдут за круг богатых стран и сделаются достоянием всего человечества?

— О, конечно же! Разумеется, это случится не сразу, однако рано или поздно обязательно произойдёт. При этом чем скорее и в чем большей степени население бедных стран поверит в новые деньги, начнёт хранить в них свои сбережения и использовать в расчётах, тем больше благ своих земель они тем самым добровольно передадут в распоряжение эмитентов и, следовательно, тем скорее новые технологии доберутся когда-нибудь и до их печальных уделов. Так что машина, придуманная мной, не только эффективна, но ещё и справедлива, в отличие от предыдущих.

— Браво, князь!— с восхищением ответила Катрин на заключительное утверждение.— Если бы вы знали, как приятно видеть в вашем лице не очередного прожектёра, а человека, искренне заботящегося о других!

— Благодарю вас, мадам,— ответил князь, склоняя шею в благодарственном поклоне.

— Идея действительно интересная и перспективная,— поддержал свою спутницу Алексей.— И насколько я осведомлён, князь, в моей стране тоже есть немало талантливых биологов и интересных медицинских открытий. Полагаю, нам стоит подумать, как можно было бы объединить усилия?

— О, не волнуйтесь! Я тоже отлично знаю об огромном вкладе русских в науку. Однако здесь не тот случай, когда следует спешить. Нельзя, чтобы прогресс знаний и практик опережал становление финансовых инструментов, привносящих гармонию. Иначе открытия, даже самые выдающиеся, не приведут к пользе.

— Тем не менее, князь, мне кажется, что польза от участия русских учёных в ваших проектах безусловно бы имелась. Когда-нибудь нам стоит об этом поговорить.

— Всегда к вашим услугам, граф Алексей! Однако поверьте старику - все лучшие учёные умы из вашей страны давно уехали и работают на Западе, это факт.

— Давайте всё равно подумаем.

— Над чем, позвольте?

— Подумаем над тем, как Россия со всем своим потенциалом и разнообразными возможностями могла бы участвовать в конструировании всемирных денег. Ваш проект, признаюсь, меня крайне заинтересовал, и мне бы не хотелось, чтобы эта работа прошла мимо моей родины.

— О, друг мой,— заулыбался князь, сменив прежние интонации ментора на голос более мягкий и даже напевный,— сразу бы мне так и сказали! Понимаю, глубоко понимаю вашу озабоченность! Однако дело, поверьте, состоит в том, что в подобных вещах нужно действовать неспешно и крайне осторожно. Проект, о котором я только что вам поведал, реализуется узким кругом посвящённых, куда входят члены правлений крупнейших банков и руководители выдающихся корпораций, снискавших известность в области биомедицины. Обычные банкиры, страховщики и исследователи выполняют наши рекомендации как рутинную работу и ни о чём не догадываются. А зачем им знать? Что в их жизни изменит знание, которое их не касается?

— Я всё понимаю,— ответил Алексей,— но продолжаю по-старомодному считать, что если в глобальных проектах будет задействован потенциал всех стран мира или хотя бы как можно большего их числа, то результат окажется и лучше, и придёт быстрей.

— Да-да,— рассмеялся князь Курзанский,— это действительно старомодный взгляд, однако он делает вам честь! Правда же в том, граф Алексей, что в большом составе невозможно вырабатывать и принимать решения на много ходов вперёд. Невозможно с помощью процедуры голосования Объединённых наций двигать квантовую физику или исследовать ДНК, здесь нужны более камерные механизмы… А что же касается потенциала других стран - вы зря волнуетесь, поскольку существуют десятки, сотни разработок и идей, как этот потенциал использовать в интересах объединённого мира - ибо наш мир рано или поздно обязательно объединиться.

— Хотелось бы, чтобы каждый народ занял в объединённом мире подобающее место…

— Разумеется! Однако последнее будет зависеть от множества обстоятельств. На хорошем заводе часть цехов всегда в резерве. Опытный сельский хозяин не будет каждый год распахивать лучшие поля, а попридержит под паром. При этом в любом отложенном развитии можно отыскать резон и извлечь пользу. В своё время Гитлер мечтал засеять Россию крапивой - все думали, что он хочет так от нелюбви, а он ведь на самом деле не знал, как первое время использовать бескрайние русские чернозёмы, в то время как из крапивы можно вырабатывать прочное волокно.

— Я могу рассчитывать, князь, что вы не собираетесь засеять Россию крапивой вслед за фюрером?

— О нет, разумеется! Это был лишь условный пример. Мне бы хотелось, чтобы Россия сама предложила миру то, чем она достаточна и к чему благоволит. Я слышал, что у ваших соотечественников есть проекты по сахарному сорго и кукурузе - эти культуры чрезвычайно востребованы в глобальном плане…

— Я не в курсе,— ответил Алексей, пристально посмотрев князю в глаза.— Однако если уж Россию перепахивать, то я бы желал, чтобы повсеместно цвели вишнёвые сады.

— И в самом деле, как это прекрасно!— поспешила отозваться княгиня Шарлотта, желая освободить князя от продолжения разговора, определённо заходящего в тупик.— Вся Россия - вишнёвый сад, это же сам Чехов, это та самая сказка, которую мы все так хотели бы когда-нибудь увидеть своими глазами!

Алексей улыбнулся, и поспешил завершить затянувшееся общение с четой Курзанских примирительными фразами и совместными комплиментами в адрес герцога.

К этому моменту ярко освещённый павильон, всё прошедшее время заполнявшийся публикой, уже гудел как муравейник. Пока Алексей с Катрин вели различной длительности беседы с отмеченными герцогом гостями, к тому успели подойти, чтобы поздороваться и перекинуться приветственными фразами, десятки других приглашённых. Шолле, всё это время молча улыбавшийся им из-за кресла хозяина бала, счёл нужным напомнить, что приближается время для основной части вечера, которая должна состояться в замке.

— Вы правы, Франц,— ответил герцог, вставая, чтобы возглавить переход публики из павильона в дворцовый зал.— Пора, друзья мои, от разминки перейти к настоящим делам!

Но не успел герцог договорить - как возле него, словно чёрт из табакерки, возник небольшого роста запыхавшийся средних лет господин артистической наружности. По его бьющему в глаза неопрятному внешнему виду можно было заключить, что он либо сильно спешил, либо перед походом сюда решил облачиться в смокинг в первый раз.

— А, Бруно Маркони!— приветствовал герцог внезапного незнакомца.— Или Моретти?

— Бруно Мессина, ваша честь!— бодро отрапортовал незнакомец.

— Мессина, конечно же! Как же я мог забыть - вот расплата мне за то, что я очень давно не гостил у вас в Римини! Если так пойдёт и дальше, то я скоро забуду, какого цвета итальянское небо!

— Тот, кто видел это небо хотя бы один раз, никогда его не забудет,— поспешил развеять сомнения герцога обходительный итальянец.

— Согласен!— не стал спорить герцог.— Граф Алексей, милая Катрин, познакомьтесь,- перед вами Бруно Мессина, дирижёр, композитор, теоретик музыки и просто удивительный во всех отношениях человек.

— Бруно, я, кажется, однажды видела по ТВ передачу о вас,— сказала Катрин, протягивая руку для поцелуя.— Однако мне до сих не посчастливилось услышать ни одного из ваших новых произведений.

— О, не волнуйтесь на этот счёт,— бодро ответил итальянец.— Последние годы я действительно почти ничего не пишу и давно не выступал с оркестрами. Вы не поверите, но в музыке существует целое неизведанное направление, способное не просто доставлять банальное эстетическое удовольствие, но и создавать у слушателей совершенно невероятную, новую и однозначно лучшую реальность. Сложилось так, что ваш покорный слуга это направление открыл для мира и людей, и отныне все свои силы вынужден отдавать ему.

— Вы безумно интригуете,— с улыбкой обратился к музыканту Алексей.— Ведь в музыке, как известно, сложно изобрести что-то новое.

— А я ничего и не изобретал, любезный граф! Мои скромные усилия брошены на то, чтобы очистить классическое наследие от не самых лучших наслоений прошлого и вернуть современникам природную гармонию мелодий.

— Очень интересно, объясните!

— С удовольствием! Науке известно достоверно, что число по-настоящему прекрасных мелодий в мире конечно, поскольку для того, чтобы мелодия вызвала у слушателя живой отклик, она должна соответствовать определённому биоритму или психоритму организма. Этих ритмов немало, однако число их счётно - потому ограничено и число подлинных шлягеров всех направлений и стилей. И почти все эти мелодии так или иначе содержатся в классическом фонде. В фактуру каждого классического произведения вплетены десятки и даже сотни мелодических линий, которых композиторы прошлого зачем-то скрыли от людей.

— ???

— Хотите спросить, зачем они так поступили? Охотно разделяю ваше изумление - ведь вы, любезный граф, не первый, кто задаёт мне этот вопрос. Я сам до конца не знаю ответа, однако мне кажется, что причина состояла в том, что композиторы прошлых веков неосознанно боялись, что через их творчество к нам ворвутся голоса и песни из другого, запретного для людей мира, и тем самым будет навсегда нарушено устоявшееся на земле равновесие. Ведь природа изначально подарила людям очень небольшое число простых мелодий, подобных монодическим пастушьим песням, в то время как полифония, контрапункт - это язык ангелов. Оттого старые музыканты, которым каким-то образом удавалось подслушивать эти ангельские голоса, умело их маскировали, раскрывая истинную силу звучания лишь на несколько жалких процентов. Тех же, кто не вполне придерживался этого принципа или не придерживался его вовсе, современники считали связавшимися с нечистой силой. Вспомните про “дьявольский тритон”, за одно лишь интонирование которого можно было угодить на церковный костёр, вспомните обвинения, звучавшие в адрес Моцарта, Паганини или Крейслера!

Алексей задумался.

— В вашей теории определённо имеется смысл, однако здравый он или нет - я не берусь пока разобрать,— ответил он, внимательно глядя на Бруно.— Очень рассчитываю, что вы не откажете мне в любезности поговорить с вами об этих вещах более продолжительно и в менее суетной обстановке. Ведь я тоже - немного музыкант.

— Конечно же, я всегда к вашим услугам!— ответил Бруно Мессина, протягивая Алексею свою визитную карточку.— Однако ваша спутница интересовалась, почему я сейчас ничего не пишу и нигде не выступаю. Причина проста: я заканчиваю работу по раскрытию нескольких концертов Моцарта и симфоний Бетховена, и скоро все вы сможете послушать, как на самом деле должны были звучать голоса неба.

— Как же вам такое удаётся?— поразилась Катрин.

— Не скрою, работа непростая, однако при наличии опыта и, главное, желания - вполне выполнимая. Сначала первичные мелодии нужно выявить все до одной, после чего - очистить от всевозможных украшений, которыми в прежние века их было принято вуалировать, расплести и разделить, поменять, если необходимо, аккомпанемент - одним словом, применить придуманный мною технический инструментарий. Это непросто, но зато каков результат!

— Бруно, но вы же только что утверждали, что появление этих мелодий в “очищенном” виде способно разрушить мировую гармонию! Не боитесь?

— Боялись мастера прошлого, а нам - нам нечего бояться! Ведь даже при том, что они были людьми великими, в силу воспитания и религиозных догматов им было невозможно представить, что между небом и человечеством допустим знак равенства. Поэтому в их творениях, за крайне редкими исключениями, воплощены идеи страдания, вины и абсолютной невозможности эту вину человеческим усилием искупить. Причём старые композиторы не столько транслировали соответствующие идеи церкви, сколько отражали в музыке собственные сумеречные комплексы. А современные люди - люди рациональные, люди света, просвещённые, свободные, по заслугам получающие власть над мирозданием - с какой стати они должны продолжать всю эту ахинею слушать? При этом совершенно не задумываясь, что некоторые из тех вещей элементарно программируют на оправдание зла!

— Например?

— Например - пятая симфония Чайковского, чей мрачный гений открыл в ней знаменитый “аккорд смерти”. А столь любимая в России заключительная часть этой симфонии - это же настоящий гимн триумфу зла, гибельная пляска, действующая на неподготовленную публику сильней любого наркотика!

— Бруно, не переживайте напрасно!— расхохотался Алексей.— Высказанное вами представление родилось вместе с пятой симфонией и распространено прежде всего на Западе, где дирижёры и критики просто не понимают её главной мысли.

— И какая же, позвольте, это мысль?

— Преодоление смерти и фантастическая победа над ней. Ведь в финале симфонии столь испугавший вас “аккорд смерти” ритмически перерождается в пасхальный тропарь - “смертью смерть поправ”. А по какой-то причине последние слова прочно сидят в голове каждого русского, даже если он далёк от церкви, как я, например.

— Простите, но это всё - ваша национальная иллюзия! Вы хотите слышать у Чайковского то, чего он не писал, и пытаетесь уверить в этой вашей иллюзии остальной мир! Но не забывайте, что в своей следующей шестой симфонии Чайковский всё-таки признал победу смерти и склонил голову пред гибельной властью рока.

— Это совершенно другая история, Бруно, и о Чайковском мы можем спорить до бесконечности. Чтобы изменить моё мнение, лучше приведите какой-нибудь другой пример.

— Нет проблем! Другой пример - вторая часть двадцать третьего концерта Моцарта. Ибо как известно, эта вещь вдохновляла Сталина на злодеяния.

— Я ничего не слышал об этом,— ответил немного обескураженный Алексей.— Но если так рассуждать, то почему бы не запретить Вагнера, которого обожал Гитлер?

— Любовь Гитлера к музыке Вагнера была не более чем данью национальной традиции. Она служила лишь фоном и ни на что не вдохновляла.

— А адажио Моцарта - неужели вдохновляло?

— Мне печально говорить об этом, но это так. Моцарт допустил ошибку, создав произведение с беспримерно сильным выражением человеческого отчаяния, которое не понимает причин и отказывается противостоять напору зла. Тем самым Моцарт набросал схему, по которой вместо врагов стало возможным безнаказанно убивать близких, преданных и просто всех без исключения людей. Эта схема, как заготовка, пролежала под спудом несколько столетий, пока не нашёлся мрачный советский вождь, решивший ею воспользоваться.

— В подобное трудно поверить,— ответил Алексей.— Во всяком случае нужно время, чтобы ваши выводы осмыслить.

— Разумеется,— улыбнулся Бруно Мессина,— публика всегда имеет привилегию не спешить с выводами! А вот для меня, увы, такой привилегии нет: выявляя мелодии, приятные и необходимые людям, я должен успеть обнаружить и обезвредить как можно больше подобного рода музыкальных фугасов, пока они не воплотились в очередных симфониях злодейств!

В этот момент метрдотель лёгким ударом в гонг возвестил о том, что настало время отправляться из павильона во дворец. Заждавшаяся публика с воодушевлением двинулась по направлению к выходу, и итальянец, попрощавшись, растворился в толпе.

— Не правда ли, странный тип?— поинтересовался Алексей у Шолле.

— Скорее своеобразный, как все гости герцога,— ответил тот.— Мне, не будучи специалистом, трудно судить, насколько он прав и прав ли он вообще, однако я наслышан, что дела у Мессины идут в гору. У него тысячи преданных почитателей, верящих, что исправленная по его технологиям музыка позволяет войти в нирвану. Плюс имеется неафишируемый бизнес по продаже музыкальных заготовок современным инструменталистам и певцам.

Тем временем павильон быстро пустел, оставляя официантам немалый труд по уборке сотен допитых и недопитых бокалов. Герцог, продолжая отвечать на знаки внимания не успевших поприветствовать его ранее гостей, в компании своих привилегированных спутников возглавил завершающую часть процессии, перетекающей в дворцовый зал, где предстояли главные события.

*

Когда Алексей с Катрин переступили порог, огромный дворцовый зал был заполнен, гудел и переливался отблесками огней и дамских драгоценностей, перемежающихся с искрами от валторн и туб оркестрантов на подиуме - по большей части скучающих, вынужденных пачками пропускать такты в незатейливой мебелировочной мелодии.

У боковых стен стояли столы, щедро уставленные холодными и горячими закусками в стиле la fourchette, разнообразие которых не имело предела. Выстроившиеся в шеренги официанты усердствовали в стремлении угодить самому привередливому выбору гостей, а другие слуги Бахуса, облачённые в белоснежные сюртуки, разносили напитки.

Неожиданно Алексей услышал, как к нему кто-то негромко обратился по-английски, и чья-то рука нежно коснулась локтя. Обернувшись, он узнал олигарха Гановского - того самого, на чьей подмосковной даче находился в компании московских друзей в один из праздничных майских вечеров.

— Какими судьбами!— ответил он на русском и сразу же сменил язык, чтобы представить свою спутницу:

— Catherine, ma belle et meilleure amie [Это Катрин, моя прекрасная и лучшая подруга (фр.)].

Гановский рассыпался в любезностях, и испросив разрешение, поцеловал Катрин руку. Ещё совсем недавно казавшийся сущим небожителем, здесь, в окружении настоящих грандов, он определённо померк, и даже расстегнувшаяся наполовину золотая запонка выдавала в его облике неуверенность и случайность.

Алексей решил перейти на русский, чтобы немного с ним пообщаться.

— Приятно встретить соотечественника. Какими судьбами здесь?— поинтересовался он у олигарха.

— Знакомец один дружит с семьёй Гримальди, он меня рекомендовал. Это большая честь.

— Да, герцог Морьенский собирает не просто сливки, а квинтэссенцию Европы. Похоже, из России кроме нас никого больше нет.

— Да, нет никого. Да и я постепенно дела в России сворачиваю и перевожу сюда. Нечего там делать, всё навернётся очень и очень скоро! Рад, очень рад и что и ты здесь - а ведь у меня на празднике, помнится, ты на пару с сестрой Кузнецова играл роль бедного музыканта! Ай да артист! Если это не секрет, конечно,- то каковы твои планы на Европу? Ты ведь тоже теперь здесь обитаешь?

— Да, планы имеются,— ответил Алексей без особенной охоты, стараясь подбирать слова, чтобы не выболтать лишнего.— Существует интересный проект по реформированию европейских финансов, и мне предложили поучаствовать в нём. Посмотрим… В принципе, там у меня и на Россию могут быть интересные выходы.

— Мой тебе совет: забудь про Россию! Россия только кажется хорошенькой, а на самом деле - это ужасная страна, скоро там станет совершенно невозможно жить! У России есть только одно предназначение - чтобы родившиеся в ней приличные люди, уехав оттуда и помня о кошмаре, из которого они сбежали, имели бы здесь более высокую самооценку и энергетику, чем у сытых и сонных европейцев…

Алексей не был готов согласиться, но и не желал вступать в спор. К счастью, вскоре Гановского увела с собой какая-то знойная женщина с ярко-рыжей копной волос и в платье с разрезом неимоверной глубины.

За несколько секунд, разделивших исчезновение Гановского и начало беседы со следующим персонажем, Алексея посетила мысль, что он, в отличие от олигарха, отнюдь не готов сбрасывать со счетов страну, в которой вырос и которой служил, и тем более не готов начать её ненавидеть, как тот посоветовал. Однако острая и глубокая обида за непонимание, за неусыпное преследование, за охоту, которая велась за ним с вертолётами, а также неожиданная измена людей, которых он считал наиболее близкими и был готов боготворить,- всё это не позволяло ему отстаивать в подобного рода спорах какие-либо теоретические убеждения. “Буду находится над схваткой,— подумал Алексей.— Сокровище, которым я обладаю, позволяет мне сохранять дистанцию как по отношению к России, так и по отношению к Западу. Попробую быть самим собой, а там - поглядим, что получится…”

— Позвольте пригласить вас на научную конференцию нашего Общества Маастрихтского согласия,— обратилась к Алексею какая-то пожилая дама в ожерелье из серо-голубого жемчуга, которая непонятно откуда взялась и представилась неразборчиво.— Буду рада видеть вас в Голландии в середине сентября!

— А что, простите, будет обсуждаться на конференции?

— О, там заявлена преинтереснейшая тема - “Новый безопасный порок”.

— В самом деле, очень интересно!

— Не то слово!— затрещала обрадованная вниманием Алексея бойкая старуха.— Ведь порок, если разобраться,- это та соль, без которой человеческая жизнь теряет весь свой вкус. Даже если не брать человеческую жизнь целиком, то массовый и доступный образ порока является важнейшим фактором экономики. Сигарета в зубах голливудской звезды, ряды дорогого алкоголя за стойкой бара или на сверкающей витрине формируют образ жизни и стимулируют потребление, как ничто иное. Но, к сожалению, старые вещи сегодня перестают работать.

— Почему?

— Современное общество вынуждено усиливать борьбу с курением, алкоголем и много с чем ещё. Но пресная жизнь лишена драйва, поэтому необходимо срочно придумать что-то взамен! На конференции мы этим и займёмся.

— Я обязательно приеду на вашу конференцию,— ответил Алексей, принимая визитную карточку энтузиастки.

После старухи возник какой-то миллиардер со слащавым лицом, похожий на избалованного сицилийского кота, который сразу же начал пытаться заговорить с Катрин на итальянском. Алексей счёл за благо вернуться к французскому, на что новый собеседник, сотворив печальные глаза, произнёс:

— Мне всё известно про вас! Вас будут разрывать на части, и вскоре вам негде будет укрыться от прессы и от тех, кто считает себя вправе с вами общаться, а их - их будет очень много! Поэтому предлагаю перебраться на мою океанскую яхту!

Катрин гениально отшутилась, сообщив, что не переносит морской качки, и назойливый миллиардер исчез столь же внезапно, как и возник. Зато тотчас же к ним приблизились три разномастных джентльмена с не менее разнофасонными бокалами шампанского, бордо и виски в руках. Катрин успела шепнуть, что двоих она знает, это известные писатель и театральный режиссёр.

— Виват герцогу, собравшему здесь подлинный цвет европейской культуры!— произнёс один из них, приподнимая бокал.

— Мы должны выпить за нашу традицию, которая могла сгинуть ещё столетие назад, но, как мы видим - до сих пор жива!— уточнил смысл тоста второй.

Эту мысль дополнил мрачным басом третий из мастеров культуры:

— Американцы поступили подло и вероломно! Не успела отгреметь Первая мировая, как они умудрились вывезти к себе всё наше золото, заставив принять в оплату придуманный ими культурный эрзац! А сегодня им мало просто управлять нами и лезть во все наши дела - они ещё хотят сделать нас дикарями, заставляя есть руками гамбургеры и пить вино из своих дурновонючих пластиковых стаканов!

— Так что ты предлагаешь?— обратилась Катрин к одному из тех, кого она знала достаточно близко.

— Я предлагаю выпить за герцога и за нас!

— Не за нас, а за господина Гурилёва,— поправил его изъяснявшийся густым басом.— Ведь в лице блистательного господина Гурилёва Европа, возможно, обретает долгожданную надежду!

— Не возможно, а точно!— прозвучало в ответ, и пять бокалов немедленно сошлись в восторженном салюте.

В этот момент оркестр, прервав однообразие занудных, словно набившие оскомину обои, мелодий в духе Сати, вдруг весь напряжённо замер - и уже спустя мгновение, соединившись в целое, согласным могучим многоголосьем, предваряемым пульсирующим алляргандо истосковавшихся по настоящей музыке скрипок и флейт, загремел одним из знаменитейших штраусовских вальсов.

В огромном зале незамедлительно прекратились все разговоры, а публика, точно повинуясь чьей-то незримой команде, начала покидать его центральную часть. Во всей непередаваемой красоте обнажился бесподобный рисунок паркета - ослепительного, блестящего и гладкого, точно взывающего, чтобы по нему пронеслись в упоительном круговороте блистательные пары.

Вальс гремел, порождая на лицах умиление, радость, восторженные взгляды и грустные улыбки. Однако никто не сделал ни шагу.

“Мёртвый вальс,— подумал Алексей.— Прав, бесконечно прав тот лохматый театрал - старая Европа умерла, и нам остаётся гальванизировать её остывающий труп. А стоит ли?”

В этот момент он неожиданно ощутил на себе множество скрытых взглядов - наверное, многие из присутствующих тайно желали, чтобы он вместе с Катрин провальсировал несколько кругов под аплодисменты и общий восторг, символически заполняя это освобождённое пространство страстью и той самой неведомой, однако совершенно необходимой для обновления и продолжения жизни новой энергией, о которой его многочисленные собеседники едва ли не через одного так или иначе заводили разговор.

Тем не менее, когда вальс закончился, Алексей поинтересовался у Катрин, насколько на мероприятиях герцога, где средний возраст гостей зашкаливает за пятьдесят, принято танцевать, и не желает ли она повальсировать, если такая возможность ещё раз представится.

Катрин с уверенностью ответила, что не слышала, чтобы здесь танцевали.

Спустя некоторое время среди гостей обнаружилась одна из приятельниц Катрин, которая прибыла к герцогу вместе со своим спутником-журналистом, немедленно взятым в оборот, и потому решившая собрать небольшой дамский междусобойчик. Алексей с лёгким сердцем отпустил Катрин пообщаться с подругой, а сам решил утолить жажду несколькими глотками бордо - багровеющего, словно запоздалый закат.

Неожиданно он услышал в свой адрес приветствие на русском языке.

— Генрих Квинт,— представился немолодой, но спортивного телосложения и энергичного вида господин.

— Очень приятно. А ведь вроде бы говорили, что кроме Гановского и меня русских здесь больше нет?

— Правильно говорили,— согласился Квинт.— Я уже двадцать лет как из России уехал и считаюсь немцем.

— Практикуете в бизнесе, наверное?

— А вот и не угадали! Я занимаюсь теоретической физикой в ядерном центре под Женевой.

— Зная об этом, разговаривать с вами особенно приятно.

— Почему?

— Потому что других серьёзных учёных я в этом собрании пока не встречал.

— Вы явно льстите научному сословию! Статус учёного на Западе значительно ниже, нежели в России, и если бы здесь не платили за наш труд в разы больше - то и не было бы никакого смысла тут работать. Что же касается Общества, которое возглавляет герцог,- не окажись среди моих предков какой-то саксонский аристократ, то мне бы даже не рассказали, что оно существует. Вот вы - совсем другое дело!

— Вы тоже обо мне уже что-то успели услышать?

— Ещё бы! Уникальность и ценность подобных мероприятий как раз в том и состоит, что если ещё каких-то полчаса назад на вас не обращали внимание, то теперь все только и делают, что шепчутся о вас!

— И что же они обо мне шепчут?

— Что вы - владыка мира, новый царь иудейский и прочая, прочая.

— Вы это серьёзно?

— Увы, да. И если говорить честно, то я вам - не завидую.

Алексей сразу понял, что откровенный ответ, прозвучавший из уст физика - не риторическая формула самоутверждения, которую обычно используют в присутствии более сильного и знатного лица, а скорее всего чистая правда.

Наверное, по этой причине скопившееся внутри Алексея напряжение немедленно разрядилось в простой и искренний вопрос:

— Расскажите, если не секрет, почему вы так думаете?

— Какие могут быть секреты!— рассмеялся Квинт.— Ваше явление граду и миру удивительным образом совпало с моментом, когда созданные в течение XX века глобальные экономические механизмы один за другим перестают работать. В своё время конструкторы этих механизмов потрудились на славу, чтобы в качестве платы за эмиссию лёгких и доступных денег весь мир оказался им по уши должен. Хотя, признаюсь, быть должным по уши - это ещё полбеды: сегодня мир буквально утонул в долгах, и спасения нет.

— Да, но если у меня появится возможность влиять на политику крупнейших банков, к которым сходятся ниточки этих долгов,— слегка бесцеремонно прервал мысль учёного Алексей,— то я первым делом заставлю их думать, как из подобного положения выбираться. Я уверен, что разумный выход может быть найден.

— Бесполезно! Функционального механизма погашения гигантского мирового долга не существует, и этот факт может быть доказан математически.

— Но я здесь слышал про проекты, связанные с новой медициной, с продлением жизни - возможно, что они сумеют оставить старые долги позади?

— Глупости, они лишь сделают мировую пирамиду выше. А теперь слушайте и думайте: что должен предпринять кредитор, если его должник безнадёжен, если он банкрот и у него даже нечего забрать в погашение кредита?

— Боюсь, что самое худшее - он заставит должника работать на себя, вплоть до обращения в рабство…

— А ведь вы и в самом деле очень хорошо думаете о людях! Какое к чёрту рабство, зачем нужны рабочие руки, если сегодня любой труд значительно лучше способна выполнить машина? У должника имеется только одна ценность, и ценность эта - одновременно великая и страшная. Великая - потому что позволит разом решить самую главную проблему на нашей планете. Ну а страшная - поскольку другого решения у этой главной проблемы нет.

— И что же это за “главная проблема”?

— Проблема деградации и скорой гибели планеты Земля из-за дикого, неконтролируемого перенаселения. Ах, если бы все эти лишние миллиарды двуногих существ по-прежнему жили в хижинах и питались миской картофеля или пригоршней риса! Всё было не так уж и плохо тогда. Однако новые и новые миллиарды жителей хотят ездить на авто, жить в домах с кондиционерами и интернетом, питаться ангузскими стейками, в конце концов,- а планета-то к этому не готова! В условиях современных стандартов потребления наша бедная планета способна выдержать лишь один миллиард, плюс ещё второй миллиард - или, максимум, полтора - в качестве обслуги для первого, золотого. И всё. Поэтому высшей ценностью для тех, кто держит в своих руках ключи жизни, становится исключение из жизни лишнего населения планеты.

— Я не вполне понимаю, о чём идёт речь…

— Это вы делаете вид, что не понимаете! Ведь речь идёт о страшном: о том, чтобы большая часть должников - что равносильно большей части мира - в качестве погашающего долг императивного платежа навсегда исчезла бы с лица земли! Исчезла бы как в физическом смысле, так и в смысле прошлого, то есть из истории и памяти, а также чтобы исчезло всякое семя, когда-либо способное возродиться, и чтобы не оставалось никакой, даже самой малейшей и призрачной надежды на возобновление этой ненужной и несвоевременной жизни!

— Вы мизантроп, Генрих…

— Нет, я всего лишь учёный. Более того, я очень люблю людей, это правда, и мне безумно горько о подобных вещах говорить. Но поверьте мне, произойдёт именно так - хозяева мира втянут мир в войны и смуты, нашлют моровые язвы, создадут искусственные болезни, при которых платой за спасение от мучительной смерти станут, скажем, гормональный покой и необратимая стерилизация… Все злодеяния предшествующих эпох покажутся невинным лепетом по сравнению с тем, что людям предстоит пережить. И что самое печальное - это то, что ваше, Алексей, появление во главе всемирной финансовой пирамиды до удивления точно совпало со скорым началом всего этого кошмара!

— Вы это только что так решили, чтоб побольнее меня уязвить?— не сдержался Алексей.

— Зря вы так - я же с самого начала честно признался, что я вам не завидую! Однако вот что я начинаю понимать только сейчас - о да, и это будет пострашнее, позлокозненнее любого иезуитства!- так вот, я хочу сказать, что виноватыми в этом рукотворном Апокалипсисе станут не те, кто его подготовил, а тот, кому они вскоре будут вынуждены передать свои бразды. Этим человеком станете вы. Вы, Алексей. Гибнущие народы объявят вас Антихристом и проклянут, но дело на этом не закончится, поскольку через вас, русского человека, виновной объявят всю Россию. Поэтому даже если Россия и удержится, устоит на своей одной шестой части суши, то последствия окажутся таковы, что ни о каком будущем, ни о каком смысле, ни о каком оправдании её грядущего бытия говорить более не придётся.

— Вы этому рады?

— Я от этого в ужасе.

— Тогда коль скоро вы, как я могу судить, давно прогнозируете вещи подобного рода, у вас наверняка должна иметься какая-то позитивная программа… Какой-нибудь план, как подобного избежать,- иначе разве можно так жить?

— Действительно, есть у меня один тайный план. Если моя исследовательская группа в ЦЕРНе сумеет когда-нибудь синтезировать антивещество или тёмную материю, то я, ей-богу, придумаю так их соединить, чтобы как шарахнуло - и не осталось бы от этого нашего зверинца, от всего нашего давно и безнадёжно погибшего мира ни единого кусочка!

— Теперь я действительно вижу, что вы - опасный человек!— рассмеялся Алексей, ибо более уже не имел сил воспринимать пророчества Квинта серьёзно.

— Не я - так другие найдут и шандарахнут. Я не знаю, есть ли кто там, выше нас, на небесах,- но в том, что нашими действиями и поступками управляет некая запредельная сила, я с некоторых пор не сомневаюсь ни на миг. Вполне возможно, что эта самая сила, пожалев мою бесхитростность, не допустит меня к совершению предсказанного людоедства. Однако где гарантия, что всё равно какая-нибудь дура-лаборантка не возьмёт с полки и не соединит содержимое моих роковых пробирок аккурат в предсказанный час!

— Но даже и в таком случае ваш план, Генрих, не отменяет рукотворного характера Апокалипсиса. Утешает лишь то, что поскольку вы здесь, антивещество в пробирку сегодня некому будет насыпать, порадуемся хотя бы этому! Кстати - нам принесли вина, давайте за что-нибудь и выпьем заодно.

— Нет возражений. Кстати, в Книге Апокалипсиса прямо сказано, что в последние дни повредится и сгинет всё, кроме елея и вина… Страшно, страшно жаль, если всё так и пойдёт… Жаль, что самые простые и светлые радости жизни, вроде этого вина, рождённого потоком солнечного света, который давно отлетел и пропал во вселенной,- так вот, что все эти радости, которые естественно и прочно веками связывали нас с нашим бытием,- сегодня год от года слабеют и вскоре, наверное, исчезнут навсегда… Ладно, пьём, и не будем более о грустном! Кстати - что за чудный новый вальс сейчас играют?

— Кажется, это Легар.

— Ах да, конечно, божественный Легар… Многое бы я дал, чтобы вернуться в ту сладкую эпоху! Впору хоть машину времени изобрести!

— Вам в том прошлом было бы очень неуютно вальсировать и соблазнять парижанок зная, что спустя сто лет мир безнадёжно предстанет перед своим концом.

— Нисколько! Люди во все времена жили и всегда, доколе земля крутится, будут жить днём сегодняшним, стараясь не задумываться о проблемах, болезнях и неизбежной расплате за взятый на жизнь кредит!

— В таком случае готов под эти слова разделить с вами ещё один тост!— отшутился Алексей, поднимая очередной бокал.

И поблагодарив благородного физика за интересный разговор, поспешил переместиться к более жизнерадостной части общества.

Время бежало, от бесконечного общения par necessitИ [в силу необходимости (фр.)] копилось утомление, а за кажущимся разнообразием разговоров всё отчётливее начинала проступать их раздражающая одинаковость. Если не брать в расчёт Квинта с его пугающими предсказаниями, то большинство идей, обсуждаемых гостями герцога в этих стенах, сводились к куда более безобидному фантазированию на темы грядущего при одновременном желании оставаться во вполне комфортном настоящем, ну а если повезёт - то и воскресить что-либо из ушедшей блестящей эпохи, когда предки нынешних потешных графов и князей прочно и жёстко держали бразды правления и безраздельно распоряжались любыми благами, которые общество создавало сообразно их воле и образу мыслей.

Собранный герцогом бал выглядел блестящим, однако подлинной неотразимостью, которую Алексей подсознательно ожидал здесь встретить, он тем не менее похвастать не мог. Поэтому в какой-то момент Алексею стало ясно, что герцог вместе с большей частью присутствующих ждут некоего важного события, призванного восстановить смысл и предназначение этого неслучайного мероприятия. Иначе эти смысл и предназначение улетучивались с каждой минутой, проведённой в гуле разговоров, под звон бокалов и кофейных чашек.

Алексей решил поинтересоваться о том у хозяина праздника напрямую.

— Простите, что осмеливаюсь торопить события, герцог, но что ещё ждёт нас впереди?

— О, сущие пустяки, мой друг! Я очень хочу поднять особый тост за вас, лично за вас, за ваши таланты и успех - однако как выясняется, не все гости собрались.

Алексей решил обратить свой вопрос в шутку.

— Неужели?— он взглянул на часы и рассмеялся.— Ведь уже одиннадцатый час. Обычно в России за подобную задержку применяют наказание: вручают виновнику особый штрафной бокал - доверху наполненный и с отпиленной ножкой!

— Рад воспользоваться советом,— ответил герцог, улыбаясь,— но не могу нарушить конвенцию, поскольку опаздывающие - дипломаты. Так что - ждём дипломатов!

Поблагодарив герцога, Алексей удалился на “дамскую половину”, дабы проведать, не скучает ли его спутница. Однако едва он успел подойти к Катрин и заговорить, как рядом с ними, рассыпаясь в пылких извинениях, возник распорядитель:

— Ваше Сиятельство, герцог просил передать, что он будет чрезвычайно вам признателен, если до приезда послов, автобус с которыми уже на подходе, вы найдёте возможность переговорить с её светлостью княгиней Лещинской-Бомон!

— Почему бы и нет? Прости, Катрин…

Распорядитель ответил на согласие выразительным поклоном.

— Позвольте я сопровожу вас к княгине!

Алексей сразу обратил внимание на чешское или польское происхождение части фамилии княгини и решил, что должен проявлять максимальную осторожность: западнославянский корень неоднозначен и способен приносить ядовитые всходы. Но он же и подсказывал, что предстоящее общение может оказаться интересным и нетривиальным.

Они пересекли зал и через небольшую галерею проследовали в просторное помещение, представлявшее собой парадный покой или кабинет. Тяжёлые лепные карнизы вполне соответствовали старинным барочным картинам на стенах, а две прекрасные римские статуи перед входом подчеркивали особенную значимость всего, что в этом помещении происходило и будет происходить.

— Герцог уже здесь?— поинтересовался Алексей.

— Нет, герцог полагает, что вам лучше переговорить с княгиней наедине,— ответил распорядитель.

— Хорошо, любезнейший… А ты сам не знаешь, что за столь важный человек эта княгиня?

— Княгиня Лещинская-Бомон?— с застывшим на лице изумлением переспросил распорядитель.

— Ну да, конечно.

— Княгиня,— ответил распорядитель, немедленно перейдя на шёпот,— лицо едва ли не самое важное из всех гостей герцога! Я слышал, что она близка к Луи Филиппу и к самим Ротшильдам!

— Думаю, голубчик, что ты что-то путаешь,— улыбнулся Алексей.— Даже я при всём желании не смог бы оказаться современником последнего французского короля [конституционный король Франции Луи Филипп I в годы своего правления (1830-1848) был известен как обладатель самого крупного в мире состояния]!

Однако распорядитель этих слов не услышал, поскольку как вкопанный замер, парализованный наведённым на него пристальным и жгучим взглядом.

Обладательница этого взгляда княгиня Лещинская-Бомон восседала в глубоком старинном кресле, обитом венецианской фиолетово-пурпурной парчой, рядом с ней возвышался инкрустированный янтарём столик с открытой бутылкой питьевой воды и единственным бокалом. Совсем рядом, в чреве высокого французского камина, жарко пылали дрова, источая кисло-пряный дубовый аромат.

Алексей представился и поцеловал протянутую ему крошечную руку в узкой перчатке. “Вылитая старуха-графиня из “Пиковой Дамы”,— подумал он, стараясь внешне проявлять максимальную сдержанность и такт доброжелательного и беспристрастного собеседника.

Действительно, Лещинская-Бомон была дамой того неопределённого возраста, венчающего человеческую жизнь, когда невозможно вести речь не только об отблесках навсегда отлетевшей молодости, но и о тенях значительно более спокойной и ровной череды добродетельных пожилых лет. Неуловимо-бледная желтизна лица княгини, местами до черноты глубоко прорезанного несколькими протяжёнными морщинами, делали её похожей на явление из потустороннего мира. Но с другой стороны, невозможно было не замечать в её теле здоровую энергичность, ударяющую во всякого встречного магнетической силой взгляда, живостью речи и острой отточенностью движений.

В княгине выделялось ещё нечто особенное, что Алексею не удалось сразу же распознать - однако распознав, он был поражён, смущён и обескуражен: старуха сохраняла привлекательность и могла вызывать, если повнимательнее приглядеться к её облику, вполне живое чувство, способное под демоническим свечением, истекающим из-под её длинных чёрных ресниц, превратиться в самую что ни на есть настоящую страсть. Как ей подобное чудо удавалось - было истинной загадкой и тайной. Возможно, эффект привлекательности создавала кожа, чья дряблость оказалась убранной в несколько глубоких морщин, и которая благодаря этому выглядела тугой, упругой и почти без следов характерной для возраста пергаментной сетки. Не по годам глубокое и отчасти дерзкое декольте привлекало внимание не только отлично сохранившимися формами груди, но и невиданным по роскоши и причудливой красоте ожерельем старинной работы с крупным чёрным камнем посередине. Когда грудь княгини Лещинской при дыхании слегка вздымалась, этот нагретый камень приподнимался следом, точно выглядывая и обозревая окружающее пространство.

Едва Алексей закончил краткое представление себя и княгиня, улыбнувшись, ответила ему приветственным комплиментом, он неожиданно подумал, что старушка не столь проста, как может показаться на первый взгляд. Ни к чему не обязывающие слова “bonsoir” и “vous Йtes trХs gentil [“добрый вечер” и “вы столь любезны” (фр.)]” настолько прозвучали из её уст без обычного наигранного волнения, призванного расположить собеседника, что за ними легко угадывались уверенность, воля и опытность во всех без исключения вопросах.

“Старушка ещё та,— подумал Алексей.— Прав распорядитель, она вполне могла танцевать на придворных балах с Луи Филиппом и обсуждать сплетни в компании с баронессой Фешер [англо-французская авантюристка первой половины XIX века, в результате интриг и загадочного самоубийства своего любовника, престарелого принца Кондэ, ставшая обладательницей одного из самых крупных в Европе состояний].”

Однако Алексея, отлично помнящего о собственной странной судьбе, трудно было удивить даже появлением воскресшего Наполеона Бонапарта. “Мне плевать, кто она такая на самом деле. Главный вопрос состоит в том, что именно ей нужно от меня”,— так определил он свою позицию перед предстоящей беседой, вместо которой, если сказать по правде, он бы с превеликим удовольствием отправился отдыхать в гостевую комнату, предварительно осадив горячим чаем все поглощённые канопе и тарталетки, сдобренные бордо и коньяком.

— Присаживайтесь, дорогой юный граф!— с повелительной интонацией сказала княгиня.— Ибо как говорят у вас в России - в ногах правды нет!

— Благодарю!— ответил Алексей, размещаясь в кресле.— А вы хорошо знаете Россию.

— Знаю, хотя ни разу не была.

— Это легко исправить.

— Исправить? А зачем? Все страны, милый мой граф, одинаковы. Земля, вода, трава и деревья. Международный аэропорт, столица и номер в отеле де люкс. Всё это теперь везде одинаково, даже в Африке.

— Да, но ведь есть разные интересные особенности,— попытался возразить Алексей, не желая пока что сильно озадачивать себя точностью и глубиной.— Разные традиции, культура… Колориты национальной кухни - почему и нет?

В ответ старая княгиня рассмеялась, отчего её плечи и грудь перешли в изящное и живое движение.

— Глупости! Глупости, милый граф! Все эти различия остались далеко позади. Я ещё могу понять моего племянника Грегори, который гордится тем, что ел во Вьетнаме горячее и трепещущее сердце змеи - какой-то местный колорит, может быть, и стоит однажды дать себе почувствовать, однако жить с ним постоянно - несусветная глупость! Если в любом уголке мира можно отыскать высокий комфорт и привычную еду, то зачем отождествлять себя с менее развитыми индивидами? Жизнь состоявшегося человека должна проходить под единственным девизом, и девиз этот - enrichissez-vous [наслаждайтесь! (фр.) данная фраза считается во Франции своеобразным девизом Луи Филиппа I и его эпохи]! Париж, Вена, Варшава, Москва - какая разница, если вам хорошо! Хотя лично я предпочитаю жить в Гарце, однако это - исключительно дань привычке.

— Пожалуй, в ваших словах есть резон,— ответил Алексей, приняв для себя стратегическое решение не вступать со странной собеседницей в затяжные споры.

— Разумеется есть!— с подобревшим лицом расхохоталась княгиня.— Если, конечно, имеются деньги, чтобы заплатить за должный комфорт. Но ведь вы же не станете утверждать, что стеснены в средствах?

— Думаю, что не стану,— Алексей тоже улыбнулся и пожал плечами.— В настоящее время я не нахожу причин для беспокойства.

Княгиня Лещинская снова рассмеялась, после чего отпила немного воды из своего узкого бокала.

— А вы, граф Алексей, я нахожу - озорной человек! Ваша игра в скромность напоминает мне Ротшильдов в дни их молодости!

— А вы имели удовольствие быть с Ротшильдами знакомы?

— Почему это - имела? Продолжаю общаться и дружить со всеми их пятью домами. А также, по мере сил, с Рокфеллерами, Морганами, потомками Якоба Шиффа [Я.Шифф (1847-1920) - американский банкир, глава синдиката Kuhn & Loeb, прославившийся объявлением российского императора личным врагом, один из крупнейших спонсоров революционного движения в России], который, в отличие от меня, очень не любил Россию, и многими другими скромными и малозаметными для публики тружениками, приводящими в движение сегодняшний мир. И насколько я осведомлена - вы, граф, также вскоре намерены вступить в этот замечательный клуб.

Если раньше Алексей лишь смутно догадывался о неслучайности встречи с княгиней Лещинской, то теперь становилось ясно, что свести её к малозначимому и беспечному разговору не удастся. “Всё знает, чертовка! Не отвертишься…”

— Вы правильно осведомлены, княгиня. Однако вам не стоит меня переоценивать. Без финансового образования я вряд ли чего-то значительного добьюсь.

— То есть вы не хотите считать себя членом клуба, граф Алексей? Кто же вы тогда?

— Сам того не знаю. Наверное, просто баловень судьбы.

Но вместо ожидаемого осуждения княгиня вновь рассмеялась.

— Одно другому не мешает, мой милый граф! Поверьте мне, ведь я кое-что понимаю в этой жизни. Послушайте!— продолжила она, немного подавшись вперёд.— Пока сюда не пришли посторонние, я хочу поговорить с вами несколько минут об очень, очень серьёзных вещах.

Княгиня замолчала, словно желая убедиться, что её собеседник вполне сосредоточился, и затем продолжила тоном уверенным и спокойным, с каким обычно провозглашают неоспоримые истины.

— Граф Алексей, я предметно переговорила с любезнейшим бароном Шолле и могу сообщить вам, что на сегодняшний день вы являетесь самым богатым человеком на планете.

Княгиня сделала паузу в ожидании ответа, однако ответа не последовало. Нисколько тому не смутившись, она продолжила:

— Вы действительно самый богатый в сегодняшнем мире человек, и этот факт вам необходимо чётко осознать.

— Простите, княгиня,— прервал молчание Алексей.— А во сколько оценивают моё состояние?

— Если считать в долларах, то в три или четыре триллиона. А может быть - и во все семь.

— Семь триллионов? Трудно в это поверить… Насколько мне известно, располагаемый мною лимит денег не превышает пятнадцати миллиардов американских долларов, из которых я кое-что уже потратил, хотя, надеюсь, что немного… Векселя и акции могут стоить, если не ошибаюсь, чуть более трёхсот миллиардов. Это немало, но триллионами здесь не пахнет.

— Тогда лучше слушайте, что говорит вам более опытный человек! Тем более - не имеющий ни малейшего намерения вас обмануть.

— Что вы, княгиня! Я даже помыслить о подобном не мог!

— Охотно верю. Но тогда поверьте мне и вы. Принадлежащие вам по праву ценные бумаги за минувшие сто с лишним лет проделали долгий и плодотворный путь. Если вы помните, то всё начиналось с векселей крупнейших парижских банкиров. Определённая их часть, конечно, сгорела и потеряна навсегда, зато вот другая… Зато вот другая - другая после заключения Версальского мира была превращена в бумаги таких прогремевших в своё время финансовых учреждений, как Швейцарская банковская ассоциация, американские банки Chase National и Libetry, берлинский Disconto-Gesellschaft, здравствующий поныне банк Лиги Наций и целый ряд не менее именитых центров силы. На сегодняшний день, после многочисленных слияний и поглощений, названия банков и инвестиционных компаний поменялись, однако ядро их капитала, когда-то обеспеченное вашими векселями, никуда не исчезло. Даже демарши генерала де Голля, в шестидесятые годы пытавшегося получить назад из Америки французское золото, обрушить доллар и отчасти в том преуспевшего, не повредили вашему капиталу, поскольку ваши потери в одной валюте отыгрывались через другие. Более того, поскольку известные вам банкиры из Лозанны и Монтрё управляли им весьма ответственно, искусно и никогда не связывались с сомнительными инициативами, то, в отличие от других инвестиций, ваши - практически не пропадали. Так что там, где когда-то доля ваших акций была десять процентов - ныне может оказаться и сорок, и даже все шестьдесят.

— В это трудно поверить.

— Есть вещи, в которые поверить ещё труднее, но - приходится, знаете ли. Например, судьба ваших векселей, вложенных в Goldman Sachs.

— К сожалению, я не в курсе.

— Ничего страшного, я вам расскажу. Основатели ныне знаменитого, а в своё время мало кому известного Goldman Sachs активно пользовались векселями для обеспечения придуманных ими первых IPO [Initial Public Offer - особая технология первичного размещения акций, в которой критическим элементом является гарантия банка-организатора выкупить выпущенные на рынок ценные бумаги по установленной минимальной цене в случае отсутствия или недостаточности спроса]. Это было поистине гениальное изобретение Ротшильдов, в результате которого они забрали под свой контроль колоссальное число успешных компаний во всех частях света. Эти компании росли и укрупнялись, при этом в силу избранной Ротшильдами политики, они поглощали друг друга и заглатывали лакомые куски извне значительно чаще, чем делились с кем-либо со стороны. В результате доля капитала, первоначально вложенного через первые IPO, с годами только возрастала. Поэтому как в последнем случае оценить ваш вклад - пять процентов, тридцать пять или, быть может, все восемьдесят?

— Я понимаю. Однако активы банков, где присутствует след наших старых векселей,- а это, насколько мне известно, и UBS, и Chase, и Bank of America, и Deutsche Bank, в конце концов,- все без исключения пребывают в работе и не могут просто так быть обращены в деньги по моему требованию.

Старая княгиня снова рассмеялась:

— А ведь уверяли меня, что ничего не смыслите в финансах, граф Алексей! Всё, я вижу, вы понимаете, и это меня радует. Я тоже, как вы догадываетесь, кое в чём разбираюсь. Так вот, милый граф, могу вам сообщить, что по самой скромной оценке вам на сегодняшний день принадлежит не менее сорока процентов от совокупного банковского и инвестиционного капитала Запада, не менее тридцати - от капитала банков Японии и не менее пятнадцати процентов от капитала азиатских банков. Так что вы - первый человек на планете, обладающий состоянием далеко за триллион. И это, повторяю, минимальная оценка. На самом деле, ваше состояние должно быть значительно больше. Один Goldman Sachs чего стоит - стоимость активов, которыми он владеет, известна лишь нескольким людям на земле, а ваша справедливая доля там, как я уже говорила, может достигать восьмидесяти процентов.

— Пусть даже все сто, любезная княгиня! Но неужели вы допускаете, что Ротшильды так вот просто возьмут - и примут меня, причём не просто примут, но и согласятся вступить со мною в разговор хотя бы об одном жалком проценте?!

— А куда они денутся?— резко ответила Лещинская-Бомон, и её лицо моментально сделалось серьёзным.— Они же привыкли играть по правилам, а нарушать правила - себе дороже.

— Извините, но мне кажется, что это всё - лишь слова…

— Не надо извиняться, граф, я нисколько не обижаюсь. Уверяю вас, что разговор непременно состоится, и ваша позиция в нём будет чрезвычайно сильна. Я уже беседовала с Ротшильдами на эту тему. Они рады, что вы наконец объявились, и очень бы хотели, чтобы вы нашли возможность встретиться с ними как можно скорей.

Алексей почувствовал, что его лоб и ладони покрываются холодным потом, а дыхание замедляется и почти готово остановиться. Он поднял глаза к потолку, где пузатые купидоны преследовали нимф и русалок, после чего прошёлся по старинным картинам, на одной из которых зловеще проступали, блестя от пота, пятки и рельефные ягодицы злодеев, застигнутых кистью ван Харлема за резнёй несчастных младенцев… Вновь переведя взгляд, Алексей остановил его на дрожащем пламени свечи, горящей в бронзовом канделябре. “Странно, но я совсем не обратил внимание, что покой освещён не электрическими лампами, а свечами… Что происходит со мной? Где я, и что мне ещё предстоит?”

Трудно сказать, сколько времени Алексей пребывал в подобном оцепенении. Он пришёл в себя под воздействием столь поразившего его с начала беседы магнетического взгляда старой княгини, который на этот раз был направлен прямо ему в лицо и с каждой новой секундой всё сильнее давил, смущал, раздражал и будоражил. “Воистину, проклятые деньги достались мне! Чего же, чего они все от меня хотят?”

Княгиня дала понять, что нисколько не обеспокоена возникшей паузой, и своеобразно конкретизировала своё предложение.

— Граф, не замыкайтесь и смирите гордыню! Вспомните, сколько сильных мира сего мечтают об одной лишь возможности рядом с Ротшильдами просто постоять, а вас - они сами приглашают! Я нисколько не шучу, и если у вас есть охота, то встреча может состояться уже на предстоящей неделе.

— Благодарю, княгиня, я и не сомневаюсь в вашей искренности. Однако буду откровенен: чем глубже я погружаюсь в тайны финансов, тем всё менее чувствую себя подготовленным к тому, чтобы принимать новые обязательства и риски. Я не страшусь ответственности и не очень сильно боюсь, как мне кажется, даже самой смерти. Однако я привык опасности предвидеть и понимать. Здесь же - я ощущаю себя в глубоком тёмном лесу, где не видно ни дороги, ни сторон света. В таких условиях не просто трудно жить - трудно сделать даже вдох…

— Не понимаю вас, граф.

— Не понимаете? Тогда признаюсь: допуская по отношению к себе самое достойное отношение со стороны Ротшильдов и искренность их желания переговорить со мной, боюсь, что другие игроки до места встречи мне просто не дадут доехать.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, что профессия финансиста - одна из наиболее опасных на земле. Их мартиролог за последние годы просто поражает - загадочные и нелепые на первый взгляд смерти и самоубийства, объединённые какой-то неумолимой расплатой за ту нечеловеческую власть над миром, которой обладают эти люди.

К удивлению Алексея, старая княгиня поспешила с ним согласиться.

— Да, это так,— ответила она с немного показным равнодушием.— Эта профессия по-своему тяжела и несчастна. Лично я предпочла бы смерть в волнах или на честном поединке, чем от петли, затянутой собственным телохранителем, или от прыжка с крыши небоскрёба. И конечно же, не от пули наёмного стрелка, которой, я полагаю, вы сейчас опасаетесь более всего. Однако смею вас уверить, что аккуратное ведение дел и соблюдение минимальных правил безопасности надёжно ограждают от подобного рода эксцессов. Тем более что ваши будущие партнёры - включая потомков Рокфеллера и отчасти Моргана - совершенно не заинтересованы убивать вас, ибо взамен благородного и умного собеседника, с которым можно конструктивно договариваться о разделе и управлении капиталами, без вас они рискуют получить менее комфортного переговорщика.

— Польщён вашими словами! Простите, это просто было какое-то наваждение… ночная грусть, не более того. Конечно же, я почту за честь вступить в общение с Ротшильдами, равно как и с другими ключевыми фигурами финансового ареопага… Думаю, что мы найдём общий язык. Обязательно найдём.

— Прекрасно, граф, прекрасно!— воскликнула княгиня, вновь таинственно улыбнувшись.— В таком случае позвольте мне дать вам несколько важных советов, дабы вы избегли бремени ошибок.

— Приму с вниманием и благодарностью.

— Хорошо. Первое, что я хочу вам посоветовать,— относитесь к делу, предстоящему вам, спокойно, без эмоций и трепета. Финансы индифферентны к человеческим проблемам, и те, кто этого фундаментального факта не признаёт, никогда не стяжают успеха и будут биты. Социальная ответственность, филантропия, предотвращение войн, борьба за мировую экологию - всего этого, о чём постоянно судачат газеты и переговариваются политики, для настоящего финансиста не должно существовать. Об этом нельзя даже думать. А если по каким-то причинам вам не будет давать покоя неустойчивое чувство, именуемое совестью,- вспомните, что у общества и тех же политиков имеются свои деньги и согласованные бюджеты, так что пусть они и занимаются решением тех проблем своими силами, не вовлекая вас.

— Я лишь хотел бы заметить…

Алексей попытался было что-то возразить, однако старая княгиня не позволила ему этого сделать.

— Прошу сперва выслушать меня, граф Алексей! Тем более что следующий совет, который я хотела бы вам сообщить, вполне объяснит только что услышанный. Запомните, что финансы - это надчеловеческая сущность. Надчеловеческая. Из рук людей исходили лишь робкие и непоследовательные импульсы к созданию дееспособной и гармоничной финансовой системы - ибо люди во все времена хотели, чтобы можно было легко и быстро платить, занимать в долг, испытывать удачу и надёжно фиксировать достигнутые результаты. Однако развитие финансовой системы очень скоро стало определяться не робкими человеческими усилиями, а мощными природными законами. Выйдя из эпохи младенчества, пережив кустарные и смешные попытки усовершенствования, финансовая система взяла разбег и обрела свой нынешний облик как часть действующих вне человеческого разумения космических сил. Этот факт трудно признать, однако легко прочувствовать: ведь подобно тому, как миллион лучших метеорологов, вооружённых лучшими спутниками и компьютерами, не в состоянии точно предсказать погоду, которую определяют космические вихри, хотя бы на десять дней вперёд, то точно так же ни один миллион финансистов и аналитиков не в состоянии ответить на вопрос, что через десять дней будет с курсами валют и котировками бирж. И дело здесь не в пресловутых “неопределённостях”, о которых твердят экономисты, вожделеющие об очередном Нобеле, а в непреложном моменте непостижимости. Ведь если бы речь шла только о “неопределённостях” - то с прогрессом компьютеров за последние полвека её однозначно стало бы меньше, однако ничего подобного не происходит.

— Вы думаете, что даже Ротшильды, Сорос или Баффет не в состоянии постигнуть, что происходит с банками и прочими финансовыми учреждениями?

— Если до конца - то не в состоянии. Однако они - хорошие финансисты, и потому в полной мере следуют только что изложенному мной принципу индифферентности. Ведь истинный финансист - это жрец, который бесстрастно принимает удары стихии и столь же бесстрастно взирает на новый восход в окружении наступившей после бури тишины.

— Если верить тому, что пишут о Соросе, то он - не вполне бесстрастен.

— Тем хуже для него. Но важно не это, граф Алексей! Принципиальной обязанностью финансиста является отрешение от большей части человеческих амбиций. Прежде всего, финансисту, способному выплатить самому себе любое содержание, не пристало задумываться о богатстве и его атрибутах. Зачем всё это? Те же Ротшильды, признаюсь, имея возможность питаться лобстерами, предпочитают овсяную кашу. Не пугайтесь, но для вас также должны умереть и такие чувства, как привязанность, дружба и любовь, поскольку на достигнутом вами Олимпе они никому не нужны.

— А что будет взамен?— спросил Алексей, высоко откинув голову на спинку кресла, чтобы не смотреть старой княгине в лицо.

— Взамен? Взамен не будет ничего,— прозвучало в ответ спокойно и отчасти равнодушно.— Если вы хотели услышать от меня сказку про райские кущи, то я хочу вас огорчить, их не случится. Вы опечалены?

— Да нет,— ответил Алексей, по-прежнему глядя в потолок.— Однако, наверное, вскоре появится медицинская возможность, чтобы банкиры жили по двести лет, вы это имеете в виду?

— Я вижу, граф, что вы по-прежнему пребываете под впечатлением фантазий, услышанных от князя Курзанского на пару с Альваресом Фабианом. Бросьте, ведь наш герцог - большой любитель приглашать разных шарлатанов, не слушать же их всех подряд! Продление человеческой жизни, даже если оно и состоится, нисколько проблемы не решит, так как умирать и в сто, и в двести лет одинаково неприятно. Просто исходите из того, что за соответствующим порогом для вас не будет ничего. Ничего, и точка.

— Откуда вы это знаете?

— Просто знаю и по дружбе сообщаю вам. Странно - ведь вы же, граф, вроде бы не были замечены в чрезмерной религиозности?

— Да. Но с другой стороны, представление о посмертном воздаянии - осевой момент классической европейской культуры. Как бы она смогла развиваться без девяти кругов ада?

— Так бы и развивалась. Ибо девять кругов ада - существуют.

От неожиданности услышанного Алексей вздрогнул и вернул запрокинутую голову к нормальному положению.

— Как же так? Значит всё-таки что-то ожидается, что-то будет после смерти?

Княгиня в ответ громко расхохоталась.

— Конечно будет и конечно ожидается, однако только не для вас! Этот Фабиан, я полагаю, угодит в седьмой круг, где томятся насильники над естеством, а Бешамель, в силу своей недалёкости, сможет отделаться менее тяжким наказанием за чревоугодие. Запомните простую вещь, мой граф: в адские чертоги, описанные Данте, приводят человеческие страсти. Теперь вам ясно, почему я призываю вас сохранять абсолютную бесстрастность? Становясь крупнейшим финансистом мира, вы, граф, поднимитесь над всеми человеческими проблемами и страстями. Отныне вас не должно волновать, что кто-то не получит хлеб, а где-то начнётся война. Отвечать за голод и за войну будете не вы, созидающий мировые финансы, а те, в чьих руках ваши деньги приведут к тем или иным последствиям. Люди будут стараться вас этом разубедить, переложить на вас вину за собственные безобразия - но вы не должны их слушать! В конце концов, если не окажется вас или вы дадите слабину, то те же самые голод и войны станут не эпизодами, а повсеместной и неизбывной реальностью.

— Понимаю вашу мысль. Однако если вы столь посвящены в эти вопросы, то скажите - что же всё-таки ожидает за гробовой чертой тех, кто сохраняет бесстрастность?

— А что ждёт ураган, рождённый в море, но растворившийся над степью, или комету, которая сгорает на подлёте к Солнцу? Покой и тишина. Вечная тишина, которую не нарушат никакие всполохи и мольбы, и в которой та крупица сознания, которая останется от вас, будет заворожено созерцать движение светил и времён. Поверьте мне - это тоже немало. Поэтому в течение оставшегося отрезка жизни, который вам предстоит провести в кругу истинных небожителей, вам надлежит подготовить себя воспринимать реальность стоически. Тишина и покой будут наградой за всё.

Княгиня замолчала и закрыла глаза, словно наслаждаясь тишиной.

— Простите, что задам вам сейчас глупый вопрос,— произнёс Алексей спустя некоторое время,— но если вы столь осведомлены в вопросах иного бытия, то где в таком случае находится область рая? И кому, если она существует, предстоит в неё попасть?

Старая княгиня ухмыльнулась и, тоже немного подумав, произнесла в ответ:

— Область рая, как вы выразились, существует, однако возможность попасть туда сильно преувеличивается. В древних книгах чёрным по белому написано, что для подобного исхода необходимо стать ангелом или безмерно продвинуться в совершенствовании своей природы. Однако скажите - кто в полной мере на подобное способен? Много ли людей готовы жить в постах и молитвах, а каждую образовавшуюся для отдыха минуту заполнять чтением псалмов? А вы - вы, умница и интеллектуал, неужели вы, оказавшись в райских чертогах, будете счастливы разделить вечность в одной компании с простоватыми и молчаливыми отшельниками? И самое главное - где рождённому в грехе человеку обрести во имя рая свою пресловутую новую природу, если большую часть своей жизни он занят, в основном, тем, что терзает и губит существующую?

Алексей задумался.

— Из всех действительно безумных футурологических прогнозов, услышанных мною сегодня, я, пожалуй, готов согласиться лишь с тем, по которому современная медицина в состоянии продлить людям жизнь и тем самым дать возможность старые ошибки исправить…

— Вы слишком хорошо думаете о людях, мой милый граф! Свои продлённые годы они потратят ровно на те же безобразия! К тому же не забывайте, что эти дополнительные годы жизни, отобранные у природы, не станут бесплатным подарком, и за них тоже придётся заплатить свою цену. Поэтому умоляю вас об одном - не переживайте за абстрактное человечество, оставьте навсегда идею использовать вверенную вам денежную власть для общественного блага, для всевозможных спасений и преображений! И если в вас до сих пор подобные иллюзии живут - вспомните, что вы не первый, кто их питает, и что изменить законы природы как не удалось никому до вас, так и не удастся вам. Оставайтесь же, как я настаиваю, ровным и бесстрастным, спокойно входите в любые повороты судьбы, enrichissez-vous [наслаждайтесь! (фр.)], в конце концов! И тогда под хрустальным куполом мироздания, в окружении звёзд и бесконечных туманов, вы сможете однажды увидеть, как затихают и рассыпаются в исчезающий пепел дела и мысли всех тех, кто полагал себя венцом творения и безрассудно гордился, что способен оставить на земле собственный неповторимый след. Вы же сами возвыситесь и над адом, и над раем.

Княгиня замолчала, и в помещении воцарилась тягостная тишина. Только из дальнего угла приглушённо доносилось тиканье часов, да в камине потрескивали дубовые поленья. Шум продолжающегося вечера совершенно не был слышен - видимо, кто-то плотно притворил двери, ведущие из зала.

Алексей решил первым прервать молчание.

— Прежде всего я хочу вас поблагодарить, княгиня. Ваш яркий и образный рассказ заставляет о многом задуматься. Но если сказать честно - я чувствую себя подавленным.

— Это немудрено, мой юный граф! Развернуть свою жизнь за мгновение - такое ведь мало кому по силам! К тому же я, наверное, немного нагнала на вас страху, да?

— Если вы насчет загробных фокусов - то отнюдь. Я ведь и в самом деле не верю в рай и не боюсь ада, поэтому мне было бы проще, чем кому-либо ещё, воспринять услышанное от вас.

— Так за чем же дело стало?

— Дело, знаете ли, не совсем здесь даже во мне… Об этом, конечно, странно говорить, однако если мы перешли на доверительный и даже откровенный тон, то, наверное, не будет излишним…

— Не теряйтесь, говорите же!

Алексей почувствовал, что копившееся внутри него во время разговора с княгиней внутреннее напряжение вот-вот разрядится каким-нибудь неконтролируемым и некрасивым движением - например, передергиванием плечами или поворотом руки - чего, конечно же, нельзя допустить. Однако попытка себя успокоить несла риск провалиться в забытьё от усталости, алкоголя и идущего со стороны камина расслабляющего жара. Алексей сделал мысленную установку во что бы то ни стало удержаться между двумя этими крайностями, и чуть медленнее, чем обычно, продолжил говорить:

— Дело в том, что один человек, носивший немного странную и, наверное, несчастливую фамилию Фатов - тот самый, без которого мне бы не удалось стать тем, кем я стал, и сегодня иметь удовольствие беседовать здесь с вами,- так вот, он писал, что ввязался в нашу историю, стоившую ему состояния и самой жизни, ради того, чтобы с помощью этих злополучных векселей когда-нибудь увидеть, как ему отчего-то хотелось в это верить, “новое небо и новую землю”. Я понимаю, что всё это - глупости, бред, однако отчего-то и зачем… хотя даже не знаю, зачем, я бы желал, чтобы та его мечта - пусть наивная, но в то же время последняя мечта в его жизни - хотя бы каким-нибудь образом сбылась…

С трудом завершив фразу, Алексей с ужасом осознал, что внутреннего равновесия ему не удержать, что он захмелел окончательно и теперь вот-вот провалится в забытьё.

Его безнадёжное положение спас невесть откуда взявшийся официант с прозвучавшим как нельзя кстати предложением “чем-то помочь”.

— Голубчик, воды мне дай!

— Лучше принеси-ка графу не воды, а рюмку шантре или, вернее всего, стакан горячего глинтвейна!.. Граф, очнитесь! Вы слышите меня?

— О да, конечно! Простите минутную слабость,— извинился отчасти пришедший в себя Алексей.— О чём же мы только что говорили?

— О “новом небе и о новой земле”,— ответила княгиня с абсолютно серьёзным и сосредоточенным выражением на лице.— Вы хотите услышать мой ответ?

— Да нет… Пожалуй, не надо.

— Воля ваша. Хотя, я убеждена, ответ вы знаете и без меня. Человеческое общество ныне всё без исключений и остатка превращается в корпорацию, грандиозную и единственную. Эта сверхкорпорация будет отселе и небом, и землёй. Она будет всем. Вы же - один из тех избранных, кто поведёт этот новый и вечный ковчег по звёздным путям! Граф Алексей, не волнуйтесь, выпейте глинтвейна хотя бы несколько глотков! Поверьте, он вернёт вам силы, которые вам сейчас весьма пригодятся. Ибо мне кажется, что послы уже приехали и вот-вот будут здесь!

Алексей выпил глинтвейн и вытер поднесённой ему салфеткой вспотевший лоб. От резкого коричного духа ему действительно сделалось лучше, а сахарный залп вернул в мысли прежнюю живость.

Чтобы закрепить успех, он поднялся из кресла и несколько раз прошёлся по просторному покою, то немного скользя и разгоняясь по паркету, то притормаживая, когда подошва туфли упиралась в плотный и густой ковёр.

В это самое время у входа возникли двое слуг, зажёгся яркий электрический свет, двери распахнулись - и на пороге показалась группа людей с герцогом во главе.

Старая княгиня не ошиблась - это были послы, представляющие ведущие государства Европы, Канаду и Австралию. Были также представители посольства Японии, нескольких других восточных государств и международных организаций, названия которых Алексей слышал, однако не имел возможности детально изучить и разобраться в предназначении каждой из них. Всего вошли более тридцати человек. В их числе также находились два швейцарских министра и почётный консул Соединённых Штатов, представляя которого Алексею герцог шепнул, что тот считается “поверенным от американского Федерального резерва”.

В завершение процессии вошли Шолле и Катрин. Было заметно, что Катрин выглядит бесконечно уставшей.

Поздоровавшись с Алексеем, послы по очереди подходили к креслу княгини, кланялись и целовали один за другим её перчатку.

— Друзья мои,— начал герцог, когда Алексей вернулся на своё прежнее место и остановился позади кресла, опустив одну руку в карман, другой крепко держась за гнутую лакированную спинку, а дипломаты обступили его широким, однако достаточно плотным полукольцом.— Сегодня мы переживаем по-настоящему знаменательное событие. Известный многим из вас Русский Фонд, которым на протяжении очень длительного периода времени управляли швейцарские банкиры, наконец-то обрёл своего законного владельца. Законный владелец перед вами - это граф Алексей Гурилёв!

Раздались усердные аплодисменты, которые не смолкали почти минуту. Можно было слышать, как один из послов поинтересовался у своего соседа: “Он из России?” — на что услышал в ответ: “Разумеется. Но сегодня это не имеет значения.”

— Господа, меморандум с кратким синопсисом истории Фонда и положительным заключением Министерства юстиции касательно прав нового владельца был роздан вам накануне,— громким голосом продолжил вслед за герцогом Шолле, выступив для этого вперёд и приподняв раскрытую ладонь правой руки для лучшего внимания.— Уверен, что все вы могли убедиться, что в документах нет ни малейших огрех, и правомерность вступления графа Алексея в права ни у кого из вас не вызывает сомнений.

Шолле сделал паузу на случай, чтобы выслушать вопросы или возражения, если таковые поступят. Однако все молчали. Лишь американский консул приоткрыл было рот, чтобы о чём-то спросить стоящего рядом японца, однако тотчас же передумал.

— Смею вас уверить,— добавил Шолле по прошествии небольшого времени,— что граф Алексей - честный и достойный человек, в полной мере способный принять на себя ответственность за крупнейшее, пожалуй, состояние на планете.

— А вам самим не жалко с этим состоянием расставаться?— вдруг прозвучало из уст посла Германии.

Вместо Шолле ответить поспешил герцог:

— Тягостность управления чужим всегда выше. Но я уверен, что молодой граф справится. Княгиня,— с этими словами он обратился к Лещинской-Бомон,— если вы имели возможность переговорить с графом, то что подсказывают вам ваши беспредельный опыт и неотразимая интуиция?

— Я увидела в графе исключительную внутреннюю твёрдость,— ответила княгиня, наградив герцога таинственной улыбкой.— Эта твёрдость ему поможет.

— Прекрасно! В таком случае, господа,— продолжал Шолле,— в соответствии с Кодексом 1907 года, а также законами 1895 и 1932 годов, с целью юридического закрепления ценных бумаг Фонда за настоящим владельцем таковому необходимо учинить закрепляющую надпись, налагаемую собственноручно.

Воцарилась полная тишина. Двое слуг принесли и установили рядом с креслом небольшой столик, а неизвестно откуда взявшийся адъютант в форме офицера швейцарской армии внёс, картинно выставляя правую руку вперёд, портфель с документами, которые Алексей накануне оставил в банковском сейфе. “Как они могли забрать векселя без спроса?” — подумал Алексей, однако оглашать своё недоумение не стал, решив, что исключительность момента оправдывает всё.

Шолле помог извлечь из портфеля пожелтевшие гербовые листы и разложил их на столе в необходимом порядке. Алексей быстро просмотрел бумаги и достал из кармана авторучку.

— Простите, граф, но лучше воспользоваться этим пером,— Шолле поставил перед Алексеем сверкающий пенал с логотипом собственного банка.— Если вы позволите, мы сохраним его для истории.

Алексей полушёпотом переговорил с Шолле касательно формулировок индоссаментов, и вскоре начал последовательно, одну за одной, подписывать старинные бумаги. Тяжёлая пергаментная бумага местами плохо разгибалась, а местами - проявляла излишнюю ломкость. Иногда новое платиновое перо не могло зацепить её отполированную лощёную поверхность, а в других случаях - оставляло размытости и лёгкие брызги. Шолле лично следил, чтобы перед тем как очередной вексель ложился на подписанный, на последнем полностью бы высохли чернила, при необходимости пуская в ход старинное пресс-папье.

Перед взором Алексея один за другим проплывали выполненные невыцветающими старинными шрифтами неотразимые заголовки, отпечатанные рельефным интальо красивые фасады дворцов и заводские трубы, пароходы, колосящиеся поля и масонские треугольники. Дородные Деметры и Анноны, восседающие по сторонам от земного глобуса в окружении склонённых пальмовых ветвей, сменялись томными феями модерна, призванными символизировать изобилие и щедрость грядущей эпохи. Алексей поймал себя на мысли, что вряд ли кто-либо другой прежде имел возможность столь обильного соприкосновения с историей, продолжавшей оставаться полностью живой и действительной.

— Всё!— отрывисто и громко произнёс Шолле, когда последний из документов был подписан и возвращён в папку. И выхватив глазами из шеренги дипломатов американца, тотчас же поинтересовался, который час.

— Без двадцати минут двенадцать,— ответил американский консул с лицом немного недовольным от обращённого к нему вопроса.

— Прекрасно. Одиннадцать сорок вечера тридцать первого августа две тысячи двенадцатого года. Поздравляю всех, господа! Граф Алексей вступил во владение своим капиталом ровно за двадцать минут до того, как должен был истечь установленный законом столетний период, на протяжении которого подтверждение и восстановление прав на старый русский фонд оставалось возможным. Поздравляю всех! Поздрав-ляю!

Дипломаты и министры зааплодировали, однако на этот раз менее обильно. Дольше всех хлопали Шолле и Катрин.

— А что бы произошло, если инаугурация задержалась бы до полуночи или не прошла совсем?— неожиданно поинтересовался посол Японии.

— Ничего хорошего,— ответил Шолле, явно испытывая неудобство от необходимости в столь торжественный час говорить о подобных вещах.— В источниках капитала всемирной финансовой системы, к стабильности которых все привыкли, образовалась бы брешь, способная породить непредсказуемые последствия.

Принесли шампанское и коньяк, и герцог предложил всем выпить в честь свершившегося исключительного события.

Когда Алексей пригубил несколько капель бесподобного столетнего камю, к нему неожиданно приблизился американский консул. Огромного роста и атлетического сложения, со взглядом, наполненным абсолютной в себе уверенностью, и с ниспадающими светлыми волосами, отброшенными назад, он неотразимо напоминал белокурого бестию.

— Я вижу, вы здесь пьёте всё французское, а между тем я привёз для гостей герцога подарок!— и полуобернувшись, он кивнул в сторону замершего за ним официанта с небольшим подносом.— Попробуйте, это великолепный бостонский бурбон. Ему, конечно, трудно тягаться по возрасту с вашими бумагами, но полвека выдержки у него точно наберётся!

— Благодарю, почему бы и не попробовать? Ведь всё-таки - кусочек Америки, в которой я надеюсь в ближайшее время побывать.

— Америка всегда рада своим гостям!— хорошо поставленным голосом диктора ответил консул, уступая проход официанту с бурбоном.

— Cher ami,— шепнул на ухо подошедший Шолле,— вы уверены, что этот бокал не будет для вас лишним?

— Je suis un peu ivre?— рассмеялся Алексей, будто вспомнив что-то весёлое из студенческого прошлого.— Je suis malade [Я слегка пьян?- Я болен… (фр.)]…

— Всё равно не пейте много, cher ami…

Хотя Алексей был не прочь распробовать хвалёный бурбон, он не хотел и обижать Шолле отказом от поступившего совета. С другой стороны, c’est fait [дело сделано (фр.)], вечер у герцога подходит к концу, и накатить бокальчик-другой “Гордости Бостона” для лучшего сна представлялось отнюдь не лишним. Поэтому улучив момент, когда банкир отвернётся, он всё-таки залпом бурбон употребил.

Однако окончанием мероприятия не пахло, у всезнающего и вездесущего Шолле имелись другие планы. Дождавшись, когда спадёт оживление, банкир вернулся в центр общества, аккуратно дотронулся до рукава почётного консула, который был поглощён беседой с канадским посланником, и вкрадчиво, чтобы подчеркнуть приватный характер разговора, однако достаточно громко, чтобы его могли услышать все вокруг, спросил:

— Господин консул, не угодно ли будет вам завершить перезаверение бумаг, привезённых вами?

— Ах, простите, я совершенно забыл!— ответил почётный консул, представляющий американских банкиров.— Неужели мы тоже имеем ограничение по времени? У нас же другое законодательство!

— Ваше законодательство содержит прецеденты, позволяющие блокировать легитимность сделок и вторичных действий, совершённых после прекращения претензионного срока,— чётко, словно по заученному черновику, выговорил Шолле.

Было заметно, что по лицу почётного консула пробежала гримаса недовольства. Ничего не ответив, он был вынужден прервать разговор с канадцем, чтобы забрать чёрный портфель, оставленный им возле кресла, в котором продолжала восседать княгиня Лещинская.

Алексей сразу же понял, что ему предстоит подписывать очередную порцию бумажек, и заметно приуныл. Нельзя сказать, что он представлял себе служение финансовому божеству в виде череды приятных фуршетов под гремящие оды к вечной радости, но сегодня он просто неимоверно устал и был не прочь затушить свечи в любую минуту. “Подпишу - и баста!— решил он.— Ведь времени разобраться в том, что подписываешь, нет, а не подписывать - тоже нельзя….”

И он вернулся к столу, на котором Шолле под присмотром почётного консула и канадского посла стал раскладывать извлекаемые из дипломатического портфеля бумаги. Алексей сразу понял, что эти документы не имеют прямого отношения к Фонду - иным был и тип листов, и изображения, выглядывающие с гербовых шапок, и даже шрифт. Тем более что язык на сей раз был повсеместно английский.

— Что это?— поинтересовался Алексей у Шолле. Однако банкир жестом дал понять, что времени на лишние пояснения нет и лучше дождаться публичного заявления.

— Господа,— вскоре вновь зазвучал его немного взволнованный голос.— Из-за непредвиденной задержки с прибытием наших уважаемых послов у нас остаётся крайне мало времени на вторую часть инаугурационной церемонии нового владельца Фонда, графа Алексея Гурилёва. Как отражено в меморандуме, имеющемся у вас, первичные бумаги Фонда в процессе доверительного управления, которое осуществляли швейцарские институты, были вложены в капиталы ведущих финансовых учреждений, прежде всего - в банки Соединённых Штатов. Они участвовали в слияниях, рекапитализациях, в формировании Федеральной резервной системы, множества инвестиционных компаний и ипотечных агентств. В соответствии с имеющимся мандатом, наши управляющие голосовали, следуя критерию достижения максимальной прибыльности. Полагаю, результат этой работы налицо, поскольку не без помощи Фонда и наших скромных усилий американский финансовый сектор достиг небывалых высот, оставив далеко позади Францию и Германию. Теперь же для того, чтобы новый владелец не имел проблем при операциях со своими североамериканскими активами, он должен письменно подтвердить, что основанные на наших бумагах транзакции, совершавшиеся на территории США, были корректными.

Шолле сделал паузу, чтобы убедиться, что присутствующие внимательно его слушают, после чего наклонился к разложенным на столе бумагам.

— Граф Алексей, несмотря на длительный период траста, для вас нет необходимости подписывать абсолютно все появившиеся за этот срок документы. В силу американских прецедентных норм, вам достаточно наложить утверждающую надпись на оригиналы акций, с которых, если можно так выразиться, всё начиналось - это будет означать, что вы признаёте и подтверждаете решения, последовавшие затем. Почти все такие бумаги относятся к первой трети XX века, и по нашей просьбе из архивов FED [Federal Reserve - Федеральная резервная система США (англ.)] их доставили сюда. Ещё раз приношу извинение за задержку, граф Алексей,- но у нас в запасе целых семь минут! Пожалуйста, поставьте любое слово или знак, свидетельствующие о вашем согласии, в этом углу прямо поверх текста! А здесь - пишите в особо отведённом поле, словно специально оставленном для вас практичными и предусмотрительными американцами!

Времени на расспросы не имелось, и Алексей, как заведённый, начал расписываться на акциях и сертификатах. Каждый лист добротной гербовой бумаги подтверждал права на владение умопомрачительными долями в главнейших домах финансового Олимпа. В глазах снова зарябило от названий и имён, а гордые орлы, застывшие на гербах в обрамлении звёзд и стрел, придавали всему этому действу трепетную торжественность. Приходилось спешить, поскольку время стремительно бежало, а пачка неподписанных бумаг никак не хотела сокращаться.

— Зачем он так спешит?— неожиданно прозвучал вопрос из уст канадского посла и почему-то с обращением в третьем лице.— Всё равно не успеет до полуночи. А вот ошибки - их же исправлять придётся!

— Успеет,— пробурчал приблизившийся к столу американский консул.— Если русский граф взялся за работу, то он её точно добьёт!

“Отчего они все вцепились в этот проклятый графский титул? Чтобы посмеяться надо мной? Где видано, чтобы титул присваивался много лет спустя после гибели монарха и его государства, и не шутовской ли розыгрыш всё это? Или все эти герцоги и князья, потерявшие честь и растворившие свои прежние титулы в порочных связях, оказавшись перед необходимостью общаться со мной, выдумали моё графство, чтобы сделать ровней? Странно, но ведь можно было поступить проще - отобрать у меня бумаги, посадить в самолёт и отправить в Москву с аннулированной навсегда шенгенской визой. Зачем весь этот цирк?”

Подумав об этом, Алексей помрачнел, однако продолжал подписывать бумаги одну за одной - ведь чтобы возразить или оспорить это действо, нужны были аргументы, а их не имелось. Однако приостановить сумасшедшую пляску пера всё-таки пришлось, когда вместо похожих, словно близнецы, названий “первых национальных банков” Нью-Йорка, Чикаго и Филадельфии перед ним оказались несколько документов конца двадцатых годов, относящихся к выпуску облигаций и созданию особого банка для финансирования репарационных платежей Германии, потерпевшей поражение в Первой мировой.

Алексей ещё от отца хорошо знал про придуманный американцами так называемый “план Юнга”, который номинально должен был помочь германской экономике встать на ноги, чтобы быстрее расплатиться по репарациям. Для этого на финансовых рынках Старого Света были собраны умопомрачительные по тем временам миллиарды золотых франков. Однако вместо столь необходимых для развития германской промышленности кредитов эти деньги почему-то вскоре оказались за океаном, оставив немцев в состоянии безысходности и поспособствовав приходу к власти национал-социалистов во главе с Адольфом Гитлером.

Алексей отказывался верить глазам: даже беглый взгляд на разложенные перед ним документы свидетельствовал о том, что подавляющая часть капитала созданного под выполнение “плана Юнга” Банка международных расчётов была сформирована из царских векселей! Выходило, что русские деньги гарантировали знаменитые выпуски репарационных облигаций, которые единовременно принесли западным правительствам сумму, эквивалентную стоимости платежей побеждённой Германии с 1930 по 1945 годы включительно! При этом политические обязательства по репарациям, которые теоретически можно было оспорить или отменить, заменялись на обязательства Германии теперь уже перед частными банками, то есть на обязательства безусловные и вечные. И что самое главное - большая часть этих банков, которым Германия оказывалась безмерно и бесконечно должна, имели заокеанские адреса…

“Причём похоже, что эта петля не снята с Германии до сих пор”,— подумал Алексей, вспомнив, как во время одного из разговоров Борис рассказывал о существовании каких-то таинственных обязательств Германии перед Америкой, которые и поныне не позволяют ей проводить самостоятельную политику.

Он отодвинул бумаги, выпрямил спину и произнёс:

— Акции, выпущенные в связи с “планом Юнга”, я подписывать не стану.

— Что случилось?— спросил американский консул.

— Этот план, открывший дорогу Гитлеру и породивший самую чудовищную из войн, финансировался русскими деньгами, оставленными на Западе царём Николаем для совершенно других целей,— Алексей старался говорить максимально спокойно, но громко, словно делая публичное заявление.— Швейцарские поверенные добросовестно заблуждались, инвестируя их в “план Юнга”, поскольку они не могли знать его истинных целей и предстоящих последствий. Теперь же, когда нам всем доподлинно всё известно,- мне, как официально признанному правообладателю царского Фонда, предлагается задним числом эти решения утвердить и узаконить. Однако учитывая, что мой доверитель - последний русский император - никогда бы подобных решений не одобрил, то я также эти трансферы не подпишу!

Чтобы у окружающих не оставалось сомнений в его решительности, Алексей со стуком припечатал авторучку к крышке стола со струящимися под слоем лака тончайшими вставками из вишни и вяза, и откинулся на спинку кресла.

Напольные часы у стены показывали, что до полуночи остаётся ровно пять минут.

Приутихший было зал неожиданно ожил, наполнившись шёпотом и шумом шагов. Алексей увидел, что к нему вновь возвращается Шолле, за минуту до этого отошедший для беседы группой дипломатов из Центральной Европы. Он явно хотел что-то сказать, однако американский консул не позволил ему приблизиться.

— Подписывайте, господин Гурилёв, и не устраивайте политического шоу!— сквозь зубы процедил он, с трудом сдерживая ярость.

— Я не буду подписывать,— твёрдо и спокойно ответил Алексей.

— Защищаете вашего жалкого императора, которого при жизни никто не жалел и чью смерть никто не оплакивал?— вмешался канадец.— Сегодня в России это модно, о да!

— Речь идёт не о царе Николае и даже не о “плане Юнга”,— спокойно ответил Алексей.— Просто я, будучи ответственным поверенным, обязан предметно во всём разобраться.

— Разбирайтесь же!— со злостью выговорил канадец и отвернулся.

— Можете вести себя как хотите,— вновь обратился к Алексею американский консул.— Однако знайте, что если вы будете продолжать упорствовать, то в этом случае мы применим одобренную Конгрессом поправку Амбера-Глума, устанавливающую защиту американских компаний от недобросовестных зарубежных акционеров.

— И в чём же будет состоять такая защита?

— Мы аннулируем ваши права на акции.

— Такое невозможно, поскольку это - незаконно.

— Не спорьте со мной, молодой человек! Америка сама решает, что законно, а что - нет, когда речь идёт о её финансовой системе, на которой держится мир!

— Но насколько мне известно, существует универсальный международный принцип, по которому никто не вправе нарушать и искажать законы страны, в данном случае Швейцарии, из юрисдикции которой в вашу страну были произведены добросовестные инвестиции. Кроме того, поскольку я начал подписывать документы до истечения законного срока, то в случае возникновения недоразумений этот срок должен быть продлён.

— Cher ami,— послышался голос Шолле,— не спорьте с ним! Остающиеся бумаги можно быстро подписать одним пакетом. Я сейчас изготовлю бандаж, а офицер юстиции сделает заверение…

— Не надо ничего делать!— громко и грубо прозвучал голос канадского дипломата.

— В самом деле, можно ведь и не торопиться,— неожиданно решил сменить гнев на милость почётный консул США.— Ведь вся эта церемония с подписанием - не более чем дань традиции. В нынешнем мире всё давно решено и определено на многие годы вперёд!

— Вы в этом уверены?— спросил Алексей.

— Разумеется!— ответил консул-банкир.— С тех пор как человечество преодолело историческую дикость, так есть и так будет всегда!!

Тем временем протиснувшемуся к столу Шолле всё же удалось проворно собрать акции в папку и перетянуть самоклеющейся лентой. А министерский представитель, держа в руке специальный компостер, продавливающий и закрепляющий с помощью фольги особую печать, встал наизготовку, чтобы в остающиеся до полуночи минуты произвести заверение подписи, которая то ли ничего не решала, то ли, напротив, решала всё.

Увидав эти приготовления, американский консул был вынужден в очередной раз подобреть и улыбнуться, из чего напрашивался вывод, что всевластие поправки Амбера-Глума, вероятно, не столь уж сокрушительно и абсолютно. Однако чтобы никто не подумал, что он мог блефовать, американец сразу же после улыбки, изобразив слащавое безразличие и одарив Алексея покровительственным взглядом, равнодушно произнёс:

— Подписывайте.

Алексей взялся за перо и поднёс руку к тому месту на перекрестье бандажа, где ему надлежало поставить единственную роспись.

Он пристально взглянул на острый край искусно украшенного тончайшей сканью платинового пера, где в тонком капилляре застыл столбик чернил, готовых разбежаться по бумаге узором его автографа, которого все собравшиеся в этом зале ждут с нескрываемым и жгучим волнением, словно явления мессии. Один миг - и его подпись сделается историей, разорвав поток времени на “до” и “после”.

И уж не ради ли этого непостижимого и отчаянного момента, когда стрелка часов застыла в минуте от роковой последней цифры, проходила его предыдущая жизнь, ведомая чьей-то невидимой и неодолимой рукой? Не успел добыть векселя в сорок втором - пожалуйста, нате! Неведомая надчеловеческая сила, годом раньше отправившая на тот свет Тропецкого и погубившая Фатова, затем усыпила и его, чтобы спустя семьдесят лет вернуть к жизни, вбросить в новый круговорот, помочь не погибнуть в первые отчаянные дни, выйти невредимым из последующих переделок - и всё во имя того, чтобы сегодня в этом странном дворце, в самом центре земного рая, за минуту до свершения столетнего срока действенности он зачем-то засвидетельствовал бы своей подписью дела, давно ставшие субстратом для миллионов других дел и событий!

При этом странно даже не то, что его величают графом и признают его довоенный французский паспорт,- непонятно зачем эта его подпись нужна вообще, если по прошествии стольких лет никто не покушается и не оспоривает результаты? Или кто-либо страстно желает, чтобы он принял на себя ответственность за сопровождавшие вековую судьбу векселей обманы, предательства и войны, за обогащение непричастных и унижение невиновных? Переложить лично на него чужие грехи - желание глупое и пустое, поскольку он, как известно, не верит ни в рай, ни в ад, готов претерпеть любую физическую боль, твёрдо зная, что никакая боль не может быть бесконечной; у него нет семьи, нет близких, и он готов преступить, если будет нужно, порог бездны в любой момент. А может быть - всё же прав Сартр: quand on vit, il n’arrive rien [пока живешь, ничего не происходит (фр.)]? То есть происходить нечто действительное будет именно сейчас, когда он достиг всего, чего хотел, и со спокойной душой готов размашистым жестом шириною в жизнь подтвердить или отменить историю?

— Подписывайте!— повторил американец. На этот раз его голос уже не был по-показному равнодушным, а звучал повелительно и грозно.— Подписывайте немедленно! У вас же нет выбора!

В последних словах консула Алексей уловил едва различимую ноту нерешительности. Эта нерешительность вряд ли была заметна для окружающих, но для него самого она сделалась решающим подтверждением внезапно родившегося желания проверить формулу Сартра.

— Выбор всегда есть,— ответил Алексей, и поднялся из-за стола.

Молниеносным движением он разорвал бандаж, вытащил из папки всё содержимое, перетряхнул его, ещё раз вглядываясь в бесконечные титулы и цифры, после чего резко, словно собравшись бить наотмашь, развернулся - и без сожаления отправил бумаги в камин.

От крепкого жара, сохранявшегося в дубовых углях, по краям бумаг немедленно занялось пламя, наперегонки выстреливая длинными багровыми языками, и уже мгновение спустя сертификаты величайшего в человеческой истории богатства, по невероятной прихоти судьбы собранные в одно время и в одном месте, вспыхнули, словно порох, и весело затрещали в разгорающемся огне.

Алексей в неподвижности замер возле камина, не пытаясь отдалиться и защитить себя от нарастающего жара, и кровавые отблески огненных языков, соединившихся в безрассудном и безжалостном галопе, тревожными и печальными всполохами заплясали на его одежде, лице и волосах.

Воцарилось страшное молчание. Все, кто находились в зале, обездвижено застыли, словно превращённые ударом вышнего гнева в соляные столпы. С окаменевшими недоумением во взгляде и вопросами на губах, с вытянутыми шеями, опущенными головами, кто - с простёртой рукой, а кто - с полузависшим в наклоне корпусом, все они были одинаково бледны, беспомощны, казались разочарованными безмерно и обманутыми навсегда. Хуже других смотрелся консул, который до последнего момента провидчески не желал доставать из своего чёрного портфеля эти роковые бумаги,- он выглядел совершеннейшим покойником, но покойником не обычным, а с глазами, горящими неистовым адским огнём.

Лишь одинокий Алексей, обжигаемый крепким жаром, обильно идущим из камина, и оттого вынужденный понемногу отступать назад, оставался на этом фоне человеком живым и сохраняющим готовность к новым поворотам.

В потрясающей тишине скрипнул и громко выдохнул механизм часов, затем пронзительным фальцетом пропел четырёхчастный “виттингтон”, вслед которому грянули двенадцать мерных ударов часового колокола.

Когда часы закончили отбивать полночь, публика понемногу стала приходить в себя.

— Что вы наделали! Зачем?— спросил у Алексея французский дипломат, до этого державшийся в стороне.

Алексей решил оставить его вопрос без ответа, поскольку ему хотелось знать, что думает и что скажет Шолле. Однако банкир, продолжавший стоять неподалёку, выглядел равнодушным, и даже в момент, когда взгляд Алексея пересёкся с линией его глаз, не послал ему ни малейшего знака.

— Он вырубил главнейшие кирпичи из фундамента всего дома,— послышался со стороны чей-то опечаленный комментарий.— Интересно, а можно как-либо вернуть ситуацию назад?

— Ничего не выйдет,— последовал ответ.— Если бы он сжёг акции после полуночи, то можно было декларировать уничтожение в результате несчастного случая. А так - он метнул их в огонь в последние минуты, когда продолжал являться их неоспоримым владельцем.

— И что же из этого следует?

— Из этого следует, что он отменил все инвестиции и транзакции, сделанные посредством векселей, пребывавших в Русском Фонде.

— То есть лишил нас весьма многого, а сам - остался при своём?

— Увы, совершенно верно. Не следовало же так спешить!

Алексей подумал, что если уж кто и спешил, то точно не он, а та неведомая сила, которая, выходит, простёрла и над ним своё незримое покровительство… Если это было так, то становилось очевидным: мировые активы или, по крайней мере, значительная их часть возвращались от оставленных с носом американцев к нему, к Алексею Гурилёву, чтобы положить начало какой-то очередной мистерии. Возможно, судьба выбрала и возвысила его, сделала князем мира и вооружила необходимыми средствами как раз для с той целью, чтобы он мог воплотить идеи и прожекты, столь предусмотрительно изложенные ему накануне друзьями герцога. Или - как знать?- она задумала с ним что-то иное, ещё более блестящее и грандиозное?!

— Скажите, Франц,— Алексей поспешил прервать молчание и обратился к банкиру,— это правда, что первоначальные векселя сохранили свою силу?

— Да, для большей части векселей это верно,— ответил Шолле, не поднимая опущенных век.— Вы же успели их подписать!

“Отлично. Но почему тогда я обязан следовать по путям, которые кто-то другой для меня предначертал? Почему мои намерения по-прежнему определяются возгорающимся внутри меня азартом, жаждой богатства и власти? Ведь подобные чувства если и были свойственны мне в прежние годы, то точно были ничтожны и ничего не определяли. Начитавшийся книг, я называю этот внутренний диктат “рукою судьбы”, хотя, скорее всего, это никакая даже не судьба, а моя собственная порочность и жадность! Хорошо бы проверить!”

Алексей ещё раз повторил внутри себя эту мысль - и вполне довольный её положительным воздействием на собственное состояние, поднял с дальнего края стола папку с исходными векселями.

— Зло надо уничтожать,— процедил он сквозь зубы.— Начну-ка с себя!

И спустя мгновение папка со старыми французскими векселями разделила в камине судьбу предыдущей.

Уничтожение огнём первородных векселей увидели все, однако на этот раз панического оцепенения не случилось. Под треск пергаментов, лопающихся в пламени, продолжились разговоры, суетный шум и шарканье шагов.

— Теперь он не просто вырубил камни, а выкопал яму под доброй половиной фундамента,— вновь послышался сбоку знакомый голос.— Что-то будет теперь?

— Что-что! Завалится всё!— прозвучало в ответ.

— Возможно, существуют способы договориться, чтобы игроки продолжали считать структуру ключевых капиталов незыблемой?

— Вчера подобное было возможно, однако сегодня - не выйдет ничего!— ответил третий голос.— Молодых хищников, желающих занять освободившиеся ниши, вмиг сбежится предостаточно, а высочайшая цена приза с ходу убьёт любые попытки регулирования!

— Как же тогда следует поступать нам?

— Следует жить спокойно и не волноваться по пустякам!— совершенно неожиданно и громко, на весь зал, зазвучал стальной голос старой княгини.— Я полагаю, что ответственные финансисты быстро устраняет образовавшиеся изъятия.

— Вы считаете, что подобное возможно?— поинтересовался у княгини оказавшийся рядом с ней добродушный и простоватый дипломат из Словакии.

— По меньшей мере для Ротшильдов нет нерешаемых задач,— спокойным тоном ответила та, поднимаясь со своего насиженного кресла.— Кстати, господин Гурилёв, моё приглашение для вас встретиться с Ротшильдами на предстоящей неделе по-прежнему остаётся в силе. Я не шучу.

— Благодарю вас,— ответил княгине Алексей, на глазах бледнея.— Но для меня эта встреча вряд ли теперь будет иметь какое-либо значение.

Алексей начал ощущать нарастающую слабость, сопровождаемую непреодолимой нервной дрожью в коленях. Стоять на ногах становилось всё трудней. Немного подождав, когда разочаровано разбредающаяся публика начнёт втягиваться в коридор, выводящий в парадную половину, он присел на край кресла, оставленного старой княгиней. Ноги крутить перестало, однако взамен в голове немедленно возникла чудовищная тяжесть и зазвенело в ушах. Беспримерным усилием удерживая себя от соблазна отключиться, Алексей дождался, пока помещение не будет покинуто почти всеми, за исключением слуг и официантов, после чего поднялся и побрёл, шатаясь, к выходу.

Что было дальше - он не помнит, поскольку споткнулся о складку ковра и загремел наземь. Не успев вскрикнуть от боли, Алексей зажмурился, приготовившись принять удар вскипающего вала горечи и позора,- однако так и не дождавшись этого соединённого удара, потерял сознание.

*

Из окна струился спокойный и тёплый солнечный свет. Некоторые лучи били прямо в старое стекло, рассыпаясь на мелких выщерблинах и сколах яркими бенгальскими брызгами, в то время как другая их часть, соприкоснувшись с густой листвой плюща, тянущегося по отвесу вверх, наполняла комнату жёлто-зелеными мазками продолжающейся жизни.

Под потолком, словно не желая прекращать спора с солнцем, продолжала гореть старинная, но тщательно вычищенная люстра с причудливыми рожками, напоминающими головы грифонов.

Алексей понял, что просыпается, однако решительно не мог определить, где он находится, в какой связи он здесь и что происходило накануне.

Оторвав голову от плотной подушки, он сел на кровать, обнаружив себя в расстёгнутой сорочке и брюках при камербанде.

“Неужели я был настолько пьян? Вряд ли. Если б я вчера напился, то сейчас у меня раскалывалась бы голова, во рту стояла сухость и обязательно хотелось на кого-то наорать. Но ничего этого нет. Значит, я выпил не больше безопасной нормы и заснул в своём уме. А вот где я заснул, и отчего прямо в одежде?”

Неопределённость усугублялась тем, что возле подушки валялось свёрнутое в ленту влажное полотенце, которое, надо полагать, кто-то ночью прикладывал к его лбу.

Алексей поднялся и подошёл к оконному проёму. Оттуда были видны кусок старой глухой стены и высокие деревья, над которыми в прозрачно-синем небе не по-утреннему пылало солнце. Он поднял руку и взглянул на свои верные часы - те показывали половину одиннадцатого.

Алексей развернулся, чтобы отойти от окна,- и неожиданно увидал Катрин в палевом домашнем платье, украшенном миниатюрной серебряной брошью, закрывающую журнал.

— Bonjour, Alexis! Leve-toi! [Доброе утро, Алексей! Вставай! (фр.)]

— Bon matin. Est-ce que j’ai fait un bИvue? [Доброе утро. Я сделал что-то не так? (фр.)]

Катрин отложила журнал в сторону, подошла к Алексею и дотронулась пальцами до его плеча, словно разглаживая помятый батист.

— Tout va bien [Всё в порядке (фр.)].

Алексей ощутил тепло от этого прикосновения, и оно явилось толчком, благодаря которому из памяти начала спадать сонная пелена. События минувшего вечера стремительно и равномерно выстроились в нужный порядок, поминутно заполнив все бреши. Однако зной переживаний ещё не успел разгореться, и потому мысль о сожжённых в камине драгоценных векселях вызвала в его груди не больше чувств, чем воспоминание о выборе туфель перед поездкой на званый приём.

— Где мы?

— В мой гостевой комнате. Когда врачи вывели тебя из обморока, мы с дядей решили, что тебя лучше не оставлять одного.

— Выходит, ты не спала из-за меня?

— Да. Слушала, как ты дышишь, читала журнал и вспоминала, как весело горели триллионы.

“Горели триллионы!… Сильна же воля у этих швейцарцев! Ничем не прошибёшь…”

Тем не менее холодный разум подсказывал Алексею, что сожжение векселей должно означать скандал немыслимый и беспрецедентный, все последствия которого ему ещё предстоит ощутить. “Жаль, что нельзя отыграть спектакль назад”,— пронеслась в голове следующая тревожная мысль, и он почувствовал, как безмятежность пробуждения стремительно его покидает.

— Я всё-таки был неправ, был неправ… Напрасно я погорячился. Зря…

— Нисколько не зря,— ответила Катрин, спокойно глядя Алексею в глаза.— Если ты поступил так - значит, ты должен был так поступить. Всё хорошо. Tout va bien!

Но Алексею показалось, что он видит в синих глазах Катрин не беспристрастный взгляд, а чрезмерную о нём заботу. И тогда мысль, что его поступок будет вызывать отныне скрытое сожаление, незамедлительно сделалась нестерпимой.

— Катрин, если ты хочешь меня успокоить и пожалеть - пожалуйста, не делай этого. Я сам за всё отвечу.

Произнеся эти слова, Алексей склонил перед Катрин голову в полупоклоне, и аккуратно опустив её руку со своего плеча, отошёл в сторону, чтобы поправить съехавшее на пол одеяло и выключить даром горящий свет, напоминавший о лихой ночи.

— Не надо выключать,— попросила Катрин.

— Почему?

— Сегодня суббота.

— Суббота? Почему суббота?

— Потому что вчера была пятница. А в субботу свет не гасят. Субботний день - для размышлений и покоя.

— Да, конечно,— вспомнил Алексей,— это же ведь древний иудейский обет. Ты его соблюдаешь?

— Я стараюсь это делать, когда есть возможность.

— Но когда мы заходили с тобой в горную часовню на Пийонском перевале, я подумал, что ты - христианка.

— Трудно сказать. Отец говорил, что я должна всегда придерживаться христианского поведения, тем более что оно мне во многом близко. Хотя, конечно же, христианка я очень несознательная и далёкая от всего церковного. Ведь сегодня в Европе религия - давно не вера, а просто дань традиции и отчасти стиль жизни, который ты выбираешь достаточно свободно.

— А тогда как же суббота?

— Христианам, как известно, тоже не зазорно отмечать субботу наряду с воскресным днём. А поскольку мои родители, да и все предки, были караимами, я стараюсь хоть в чём-то по возможности соблюдать нашу древнюю традицию. Тем более что мама незадолго до того, как разбилась вместе с отцом в автомобильной катастрофе, отчего-то очень просила меня не забывать о наших старых заповедях. Хотя бы свет не гасить по субботам.

— Извини, я не знал… Конечно же, я не стану ничего выключать.

— Спасибо, что ты понимаешь.

— Не за что благодарить. Ведь если положить руку на сердце, то событие, в честь которого празднуется суббота, для большинства людей, включая христиан, значительно ближе и понятнее того, которое отмечается на следующий день. Сотворённый Всевышним мир - это, как ни крути, данность, а вот воскресение Иисуса настолько фантастично, что большинство людей воспринимают его, в общем-то, как красивую легенду.

— Не знаю,— ответила Катрин, чуточку смутившись.— Однако я уверена, что люди, которые просто верят в высшую справедливость и стараются по мере сил творить добро, не будут осуждены Богом за неправильное исповедание. И в этом смысле наша древняя традиция мне особенно близка.

— Из всего, что я был наслышан о караимах, помню лишь, что их чрезвычайно мало и что значительная их часть когда-то проживала в России.

— Совершенно верно. Если бы мой прадед в своё время не уехал из Москвы, то дядя Шолле продолжал бы носить нашу старую фамилию Шоль.

— Невероятно!— произнёс Алексей, направляясь к креслу, чтобы присесть.— Совершенно невероятно…

— А что караимов мало - это правда. Сегодня их уже почти не осталось, хотя в начале двадцатого века, как рассказывал дядя, едва ли не каждый пятый купец в Москве был караимом. Поскольку караимы признавали только Ветхий Завет и отрицали позднейшие иудейские трактаты, прежде всего Талмуд, то их присяга признавалась русскими законами и в силу этого они имели одинаковые с христианами и мусульманами права.

— Значит, у тебя, Катрин, наши корни? Не могу поверить! Что ж ты не рассказывала об этом мне раньше?

— Не рассказывала потому, что рассказываю сейчас!— рассмеялась Катрин, присаживаясь в кресло напротив.— Хотя, конечно, мне самой об этом известно крайне мало. Знаю, например, где работал мой двоюродный прадед, которого звали Симон Шоль. Это здание в центре Москвы должно было стать первым небоскрёбом, если б городские власти не запретили хозяину строить выше восьми, кажется, этажей. Я даже сверялась по Google Maps, где оно стоит и сейчас - это место между страшной Лубянкой и рекой, ближе к реке.

— Ближе к реке? А этот дом именовался не Centre des Affaires [Деловой центр (фр.) - Алексей имел в виду наиболее близкий перевод русского названия “Деловой Двор”]?

— Кажется, да.

— А фамилия у хозяина была не Второв?

— Точно, Второв. Так это, стало быть, тот самый Второв, имя которого вчера упоминали в разговоре…

— Интересно. Тогда, выходит, что ваш Симон покинул Россию после революции и здесь основал свой нынешний род?

— Да, моя бабушка, она же мама Франца, родилась в деревне под Женевой в 1923 году. Но в России у Симона осталась незамужняя сестра, которую с началом революции он в целях безопасности отправил вместе с другими родственниками куда-то за Урал. Я знаю, что в двадцатые годы он пытался их разыскать и для этого даже несколько раз с кем-то встречался в советском посольстве в Париже. Но у него так ничего и не получилось.

— К сожалению, это типичный случай для того времени. Сотни тысяч человеческих связей оборвались в те годы навсегда.

— Это правда, но шансы у него всё же были. Ведь сестра была не простой домохозяйкой, а оперной певицей.

— Тогда действительно странно. Советская власть относилась к артистам весьма лояльно.

— Она, правда, пела в небольшой частной опере, которая закрылась. Кажется, это была опера господина Зимина.

— Зимина?

— Да. В своё время я интересовалась всеми этими вещами, много искала и читала в интернете.

— Опера Зимина, опера Зимина…— медленно выговаривал Алексей, не опуская запрокинутой головы.— А у этой вашей сестры, то есть двоюродной прабабушки, могли быть дети?

— Конечно. Она была на три года моложе Симона. Если она пережила революцию, то она просто не могла не выйти замуж. Ведь мне рассказывали, что она была женщиной удивительной красоты.

— Да, она была женщиной удивительной красоты,— неожиданно согласился Алексей, приподнимаясь из кресла и глядя прямо в широко раскрытые глаза Катрин.— Даже тяжёлая болезнь не изменила её. И столь же прекрасной была её дочь, которую звали Еленой.

— Это ты так шутишь?

— Нисколько. Они жили в барачном посёлке за Яузой, на Андроновке. Жалкая московская слободка, которая в начале войны сгорела от немецких бомб. Добираться туда из центра нужно было на двадцать восьмом трамвае, что ходил с зелёно-коричневым фонарём. Или с Маросейки на тридцать восьмом, с коричнево-синим. Потом полчаса пешком по улице Золоторожской, вдоль страшного заводского забора. Комнатка на втором этаже, кухня общая, удобства в коридоре. Сегодня не всякий нищий согласится так жить, но в те годы были другие ценности: консерватория, театр Таирова… И постоянно ощущение того, что всё самое великое, ради чего живёшь,- ещё впереди.

— Удивительно - откуда ты это всё знаешь?

— Ну ты же не удивляешься, что твой дядя выдал мне деньги по паспорту давно несуществующей Третьей Республики, выписанном в тридцать девятом? И не возражала против вчерашней истории с моим якобы графством, вытекающим из указа давно распущенного императорского сената? Так что всё - оттуда.

— Так ты их видел?— в совершеннейшем изумлении воскликнула Катрин.

— Если бы просто видел! Я был влюблён в твою - страшно подумать - троюродную бабушку, племянницу Симона! И если б не война - я не сомневаюсь, мы были бы с ней вместе.

Услышав это, Катрин растерялась. Не зная, что сказать, она едва заметно напряглась, втянула голову в плечи и с нескрываемым изумлением приготовилась слушать продолжение.

“Зря, зря я полез в эти дебри,— с досадой подумал Алексей.— Все эти истории с довоенными паспортами и прочая могли представляться ей лишь фокусами, условиями финансовой игры, а здесь - здесь, выходит, что я явно и открыто демонстрирую своё anormalitИ [аномальность (фр.)]. Разве после этого она будет относиться ко мне по-прежнему?”

Алексей молча прошёлся по комнате, несколько раз приближаясь к окну, и словно выражая недовольство увиденным за старинным стеклом, с резкостью оборачиваясь прочь.

“С другой стороны,— рассуждал он про себя,— всё теперь становится на места. Этот Симон Шоль служил у Второва и, вероятно, считался надёжным и честным человеком, которому Второв мог доверить, равно как и Кубенскому, наиболее сокровенную часть своих секретов. В то время как менее сокровенная их часть утекла через Гужона или кого-то там ещё на белогвардейский Юг… В этом случае отъезд Симона из России после гибели Второва более чем объясним, он просто молодец, что сбежал! Летом 1918 года через Германию можно было вполне спокойно выехать за границу, а вот вызволить сестру из-за Урала, где поднялись Комуч и белочехи, в тот момент было уже нельзя; видимо, Шоль надеялся вызволить их позже, однако у него ничего не вышло. Затем, после гражданской войны, его сестра выправила документы, вернулась в Москву, где в начале двадцатых родилась фиалкоокоая Елена… Оттого Катрин так и похожа на неё: и внешность, и голос, и манеры, и даже образ мыслей - одна ведь кровь! А остальные Шоли-Шолле? Скорее всего, этот Симон, дед Франца, нарочно укоренился в швейцарском банке, чтобы максимально тщательно оберегать царские депозиты от разного рода проходимцев. Ведь кроме Тропецкого, успевшего их слегка пощипать, никому так и не удалось получить к ним доступа! Ни Раковскому, ни Рейссу, ни даже Сталину с его всемогущей закордонной разведкой, ни иностранным правительствам, которые немало бы золота отвалили за право навсегда забрать ту папку из альпийского сейфа! Но самое главное в том, что как теперь выходит, все эти трое Шолле наверняка знали секретные коды, но тем не менее ими не воспользовались, зачем-то дожидаясь, покуда не объявлюсь я и не сыграю роль natif heritier [природного распорядителя (фр.)]… Что это - верность “честному купеческому”, верность царской клятве с целованием священных книг, знаменитая порядочность швейцарских финансистов или что-то ещё, мне неведомое? Теперь уже неважно… Важно то, что Франц не просто всё знал, но ещё в июне меня отметил и неспроста затем мне помог с подсказкой про альфу и омегу… Ай да Франц! Только зачем, зачем - столько времени и сил было потрачено, был вложен смысл жизни трёх поколений - чтобы я так вот просто взял и сжёг вчера эти драгоценные бумаги?”

Алексей и дальше был готов истязать себя подобными мыслями, накатывающими волна за волной, если б не услышал вновь голоса Катрин, чуть заметно дрожащего от волнения:

— Ты прав, в нашей встрече присутствует какая-то потайная связь. Да, я знаю и про твой паспорт, и про то, что ты - хотя в это и страшно поверить!- родился девяносто шесть лет тому назад. Не скрою, когда дядя пригласил меня с тобой познакомиться - я думала, что он просто хочет, чтобы я воочию увидала, как в мире больших денег выполняются обязательства, какими бы старыми, странными и всеми позабытыми они ни казались. Я ведь начала заниматься деловой журналистикой, и понимание этих вещей было бы мне на пользу. Но не скрою, теперь уже не скрою!- всё пошло не по плану!

— Что же именно пошло не по плану?

Катрин поднялась, и устремив на Алексея восхищённый и одновременно горестный взгляд, с силой, до боли сжала узкой ладонью резную розетку под крышкой антикварного комода.

— Простого знакомства не получилось. Алекс, милый Алекс, ведь я отныне не смогу без тебя жить! После всего, что произошло и между нами, и непосредственно с тобой - я не смогу подать руки никому другому, любой другой будет отныне казаться мне болванчиком, пустым изнутри!

“Ну вот, погубил ещё одно юное существо”,— с грустью подумал было Алексей, но тотчас же почувствовал, что испытывает к этой своенравной девочке из рода миллионеров, которая только выглядит взволнованной и скромной, а на деле обладает неограниченными возможностями и властью, то давно позабытое чувство, когда тянущуюся к тебе душу ты вполне можешь отвергнуть, но оказываешься вынужден в неё заглянуть - и заглянув, обнаруживаешь струны, ждущие твоего только прикосновения, дотрагиваешься - и отныне уже знаешь твёрдо, что не сможешь их предать в иные руки, не сможешь прожить ни дня без их сердечной мелодии, звучащей в унисон с твоей.

Алексей подошёл к Катрин, обнял её и дважды поцеловал - сначала в приоткрытый уголок шеи, под которым часто и горячо бился кровеносный сосуд, а затем - в краешек губ, вздрогнувших от волнения. Он немедленно почувствовал, как скопившаяся в хрупком теле Катрин неимоверная напряжённость сразу же куда-то исчезла, после чего в его руках оказалось беззащитная женщина, просящая участия и любви.

После ответного поцелуя Алексей понял, что начинает терять голову. Повинуясь воспламеняющему инстинкту, перед которым все условности и законы теряли значение и силу, они вдвоём, не раскрепляя объятий, начали медленно опускаться на кровать.

Но неожиданно Катрин резко вздрогнула всем телом и зашептала стремительно и громко:

— Подожди… Милый, подожди! Не надо сегодня…

— Почему?

— Я же обещала не нарушать…

— Не нарушать обета?

— Да. Ведь иначе - иначе нам не будет счастья.

“Странно,— думал Алексей, помогая Катрин подняться и машинально застёгивая сорочку.— Выходит, есть вещи посильнее, чем человеческая страсть… Катрин - умная и сильная, только понимает ли она, что я сегодня уже далеко не тот, кем представлялся вчера?”

Катрин подошла к зеркалу и несколько минут молча приводила себя в порядок.

— Нужно спуститься позавтракать и уезжать отсюда,— сказала она затем, словно ни в чём не бывало.— Герцог приглашает на свои праздники лучших парижских поваров, и грех этим не воспользоваться.

— Может быть, стоит позвать на завтрак Франца?

— Он предупредил меня, что уедет по делам рано утром. Разве плох завтрак вдвоём?

В столовой Катрин и Алексей оказались одни, поскольку время приближалось к полудню и гости, не желавшие злоупотреблять любезностью герцога, уже успели разъехаться, тогда как вознамерившиеся злоупотребить - только готовились, чтобы собраться на обед.

Алексей попросил принести самой простой еды - овсяной каши с круассаном и две чашки эспрессо. Катрин заказала омлет и овощной сок.

Алексей решил не откладывать в долгий ящик мучивший его вопрос:

— Катрин, я считаю своим долгом напомнить, что после своего вчерашнего поступка я не обладаю теми возможностями и привилегиями, которые - ты уж не обижайся на мою щепетильность!- во многих вселяли известные надежды и могли воспламенить их и у тебя. Владыки мира из меня теперь точно не выйдет.

— Не говори глупостей,— с совершеннейшим спокойствием ответила Катрин, словно давая понять, что ответ у неё давно заготовлен.— Во-первых, мои чувства к тебе совершенно не определяются деньгами. А во-вторых - ты по-прежнему остаёшься одним из богатейших людей планеты.

— Ты имеешь в виду пятнадцать миллиардов управленческого дохода, скопившегося за сто лет?

— Да, но не только их. Однако если ты ещё хоть раз заведёшь разговор о деньгах - я дам тебе пощёчину.

— И правильно сделаешь,— согласился Алексей.— А что произойдёт потом?

— Если ты думаешь, что я возненавижу тебя и уйду - то ты заблуждаешься. И не отпущу от себя, даже не думай! Плевать на деньги и репутацию - почему мы должны превращаться в жрецов, несущих службу идолам, и не имеем права оставаться просто людьми? Обыкновенными людьми, живущими простой и понятной надеждой на счастье?

— Можем и должны,— Алексей улыбнулся.— Но ты и в самом деле после того, что произошло вчера, не поменяла ко мне своего отношения?

— Я же тебе уже ответила.

— Но я хотел бы навсегда закрыть этот вопрос.

— Хорошо. В таком случае расскажи, зачем всё-таки ты это сделал?

— Зачем? Ненависть к негодяям, о существовании которых я догадывался, но которых воочию увидел только вчера, копилась у меня давно - это раз. Ну а второе - я просто был взбешён, когда вдруг раскрылась та мерзкая история с “планом Юнга”.

— Но ведь это же такая древность! Кто о ней помнит?

— Хотя бы я. Ведь пользуясь этим инструментом, переводившим репарации в частные долги, продажные финансисты сначала ослабили давление на Германию, позволив нацистам прийти к власти и окрепнуть, а затем и вовсе дали отсрочку, поспособствовав развязыванию страшнейшей из войн, которая словно по какому-то дьявольскому плану завершилась в аккурат к тому году, когда Германия должна была снова платить! По большому счёту мне плевать, что в результате этого и других обманов они сегодня контролируют целый мир, и даже можно было бы забыть и не вспоминать, что в основе их пирамид лежат деньги, принадлежащие России. Но они стали требовать от меня, чтобы я узаконил их прошлые действия, за которые, казалось бы, уже и спроса нет. Зачем? Чего они боятся? Хотят оправдания на высшем суде, если таковой существует? Пускай. Но только я ко всему этому бесстыдству не желаю иметь ни малейшего отношения.

— Ты поступил мужественно и благородно. Мне кажется, что дядя Франц внутренне доволен твоим поступком. Хотя, как знать, можно было просто ничего не подписывать и уйти. Дать понять, что ты не участвуешь в их нечистых играх.

— Я думал о том, однако они не оставили мне иных вариантов. Они напечатали столько денег, что в пересчёте на них в мире давно закончились бы все товары, в том числе будущие, все мыслимые и немыслимые услуги, все права владения и ренты. И чтобы удержать эту лавину, им приходится выдумывать новые сущности, заполняя ими несуществующие миры. Вчера, в павильоне, мы принимали целый парад желающих поучаствовать в этом надувательстве, так что всё - с меня довольно! Нужно просто жить и не вестись на выдумывание очередных фокусов, за которые мир с каждым разом будет платить всё более сокрушительную цену!

Катрин внимательно посмотрела на Алексея и неуловимо кивнула в знак согласия.

— Ты прав,— произнесла она, немного подумав.— Тяга к тому, что ты назвал “фокусами”, распаляется по той причине, что у нас с некоторых пор категорически невзлюбили прошлое и стараются о нём даже не вспоминать. Якобы оно было грязно и несовершенно, горячий душ дважды в месяц, туфли носятся два года, а не две недели… Но эти ощущения лежат на поверхности, а ещё что-то есть внутри, что я чувствую, но никак не могу объяснить…

— Наверное, это должна быть известная простота и понятность отношений, без которых не бывает благородства. Сейчас этой важнейшей человеческой добродетели, как мне кажется, почти не осталось, поскольку любую вещь можно вывернуть наизнанку. Всё что угодно можно и оклеветать, и обелить. Прежде человеческая жизнь задавалась фундаментальными принципами, а сегодня торжествует даже не целесообразность, а необходимость соответствия выдуманным правилам… Если так будет и дальше, то скоро, мне кажется, люди не смогут даже защитить себя в войне, поскольку для того, чтобы отправиться воевать, нужно иметь чувство не просто сильное, но и подлинное. Правда, радоваться тут нечему, поскольку за невозможностью войн при таком подходе вместо вечного мира воцарятся гниение и смрад.

Алесей замолчал. Катрин не стала ничего говорить в ответ, но только заметно помрачнела, и не допив морковный сок, отодвинула стакан к дальнему краю стола.

— Будем собираться и поедем в Монтрё?— предложил Алексей.— Я вызову такси.

— Не надо. Обычно герцог берёт на себя заботу, чтобы развести гостей по домам.

— Тогда, может быть, вечером отправимся в Вербье, куда мы хотели попасть до наступления холодов?

— Давай отложим до воскресенья. Этим вечером я должна быть у дяди, где соберётся узкий круг родственников. Я не вправе тебя пригласить, поскольку повод для встречи у нас не совсем радостный.

— Что-то случилось?

— К сожалению - да. Дядю с июня преследуют федеральные прокуроры США, обвиняя в том, что наш банк якобы нарушил американские законы. Дядя надеялся, что с помощью адвокатов ему удастся закрыть это дело, однако ничего не получилось. И теперь, чтобы банку не выплачивать Америке многомиллиардный штраф, который его разорит, Франц принял решение отправиться за океан, где предстанет перед судом и попытается всех нас спасти.

— Катрин, но ведь такое невозможно! Шолле работает в Швейцарии, и американские законы абсолютно никак не могут его касаться! Как смеют они обвинять и угрожать?

— К сожалению, могут. Они считают, что каждый, кто хотя бы раз держал в руках их валюту, становится для них юридически уязвимым. А кто сегодня может обойтись без долларов, которыми они завалили весь мир!

— Но это выходит за любые рамки! С этим надо как-то бороться!

— Вот ты вчера и поборолся. Твой поступок стал для них потрясением посильнее, чем взрыв русской водородной бомбы над Манхэттеном, о тебе ещё напишут не одну книгу. Но если последствия от сожжённых веселей и придут - то придут нескоро, и нашему делу это не поможет. Дяде необходимо до ближайшего вторника им сдаться, иначе они сначала арестуют наши корреспондентские счета, а затем начнут по всему миру вести преследование сделанных нашим банком инвестиций, в которые вложены миллиарды и миллиарды клиентских денег. В этой ситуации у дяди просто не будет другого выхода, кроме как застрелиться.

— А иначе?

— Иначе - адвокаты рассчитывают, что добьются для него не более двадцати лет тюрьмы. Лет через двенадцать у дяди появится возможность освободиться досрочно. Такой исход был бы лучшим из всего, что нам светит.

Алексей был услышанным поражён и раздавлен.

— Если всё так - то это хуже фашизма. Неужели на них нет никакой управы?

— К сожалению, нет. Этот новый чудовищный Голиаф отныне правит миром, а ты, к сожалению, не царь Давид, хотя и действовал вчера не менее решительно и смело. Надо стараться меньше обо всём этом думать, ведь правды мы всё равно не добьёмся. Поехали, Алекс!

Алексей вздохнул, помог Катрин встать из-за стола, и они, не поблагодарив догнавшего их мажордома за пожелание приятного дня и счастливого пути, отправились к автомобилям для гостей. Двое слуг с вещами поспешили следом.

*

Вечер субботы Алексей провёл в гостинице в Лозанне. У него имелся на примете небольшой и уютный пансиончик возле Пюлли, однако он предпочёл деревенскому уединению место более оживлённое, а потому позволяющее отвлечься от тревожных мыслей.

Вспыхнувшее и начинающее по-настоящему разгораться чувство к Катрин отравлялось горьким бессилием за трагическое положение, в котором оказался Шолле, сделавшийся для него человеком более чем близким, а также неясностью остальных перспектив.

Поэтому он испытывал всевозможные способы, дабы отвлечься от тяжёлых мыслей, безучастно наблюдая на ресторанной веранде за хаоточным движением постояльцев, официантов, двух садовников, шумного выводка ухоженных детей, случайно опрокинувших вазу с рододендроном, отслеживая кружение чаек в небе и бесшумное швартование возле пандуса роскошных лимузинов.

Около двух часов он молча и безучастно просидел с единственным бокалом красного вина, потом закурил, на что тотчас же получил замечание от служащего, напомнившего, что курение в этом месте запрещено. Спустя десять минут Алексей как ни в чём не бывало закурил вновь, получив вместе с замечанием предупреждение, что может быть оштрафован. Когда же он закурил в третий раз, официанты вызвали полицейского, который сокрушённым голосом сообщил, что вынужден наложить штраф в пятьсот франков. Не проронив ни слова, Алексей оплатил штраф и спустился на улицу, где дошёл до набережной, откуда наблюдал, как быстро гаснет небо над французским берегом и как ранние осенние сумерки стремительно сменяются ночною чернотой.

Идущий с озера тёплый густой и влажный воздух напоминал о чём-то нездешнем и далёком, отложившимся в детских впечатлениях о море под Гурзуфом или в Гаграх… Как и большинство детей, Алексей в ту пору очень боялся с этими впечатлениями расстаться и всё время желал убедить себя, что во взрослой жизни он обязательно к ним вернётся, чтобы недопетая когда-то песня могла звучать вечно.

“Да-да, зазвучит она!— ухмыльнулся он, с горечью осознавая, что каждый момент жизни надо выпивать до конца, не утешая себя напрасной надеждой на повторение.— Такая же чёрная ночь на берегу, запах тины и плеск воды… Скоро, наверное, взойдёт луна, наполняя ночной мир торжествующим духом завершённости долгого и щедрого лета… Этот дух начнёт, как и в детстве, успокаивать сердце надеждой, что прежде чем придут холода и равнодушные скорые поезда развезут нас с юга по промозглым городским квартирам, будет дано ещё немало дней, чтобы насладиться безмятежным теплом… Но нет, теперь уже - нет. Не успокоит. Он мог успокоить лишь восторженного ребёнка, уверенного в том, что по прошествии долгих зимних месяцев его летние мечты вновь оживут в вечном кругообороте природы. У меня же более ничего не оживёт, не возродится ровным счётом ничего! Завтра мы проводим Шолле, прошлое начнёт уходить, и меня захватит целиком какая-то совершенно другая и неведомая жизнь. Она обещает стать богатой и осмысленной, я буду уважать себя и свой труд, а люди начнут меня ценить и признавать мои заслуги… В этой новой жизни уже никто не спросит, откуда я такой взялся и почему обо мне не было слышно до сих пор - собственно, в этом-то и состоит для меня главное преимущество Швейцарии перед Россией… Но с другой стороны, я перестану быть собою прежним, это железно… Кем же я тогда стану, смогу ли я сам выбрать свои будущие сущность и амплуа или они будут навязаны мне независящей от меня цепью обстоятельств? И как, наконец, после завтрашних проводов Франца мы поедем с Катрин в Вербье?..”

— Простите, месье,— послышался сзади вкрадчивый вежливый голос.— Сегодня из-за ремонта на набережной не работает освещение, и здесь нежелательно находиться одному в поздний час.

— Что-то?— Алексей вздрогнул, но сразу же успокоился, увидев перед собой пожилого человека в форме садовника или подметальщика.

— Я говорю, месье, что здесь опасно находиться.

— Не может такого быть. Как может быть опасно в Швейцарии? Разве что-то может произойти?

— Всё может случиться, месье. Вы бы лучше перешли на авеню…

Алексей пожал плечами. Но решив не расстраивать старика, он поднялся, и бросив последний взгляд на притихшую водную гладь, спокойным и ровным шагом зашагал по направлению к отелю.

В воскресенье, как было условлено, Алексей приехал в женевский аэропорт, где в одном из закрытых залов первого класса собрались домочадцы и ближайшие коллеги Франца Шолле, добровольно предающего себя в руки американских прокуроров.

Собравшиеся выглядели обескураженными и потрясёнными нереальностью вершащихся на их глазах проводов, когда один из сильнейших финансистов мира, единственное слово которого способно влиять на судьбы людей и стран, с обречённой покорностью отправляется на неправедный суд. При этом все ясно понимали, что изменить этот внезапный роковой поворот никто из них не в силах.

За спинами неуместным излишеством стояли наполненные вином бокалы, к которым никто не притрагивался.

“When person becomes even seriousely ill - all we can keep hope in hand. But here we do not…” — “Now all we must pray America to give him mercy, shouldn’t we?” [“Даже когда человек тяжело заболевает, все мы можем сохранять надежду. А здесь мы не можем надеяться..” - “Сегодня все мы должны молиться Америке, чтобы она помиловала его, разве не так?” (англ.)]— Алексей случайно услышал шёпот пожилой четы, по-видимому, каких-то английских родственников Франца.

Алексей увидал, наконец, и “дядю Фердинанда”, который недавно подарил Катрин восхитительный спортивный кабриолет,— высокий и необыкновенно худой, он стоял немного в стороне от других в старомодном чёрном костюме, из-за длинной шлицы напоминающем траурный фрак, и был похож на живого мертвеца.

Катрин постоянно находилась рядом с Францем и выглядела растерянной и удручённой. “Прежде она держалась лучше, хотя ей всё давно было известно… Поскорей бы заканчивались проводы…” — думал Алексей, подходя к Шолле, чтобы произнести для него положенные, однако совершенно бессмысленные слова ободрения.

— Алексей, я прошу вас не переживать за меня,— ответил Франц.— Жалею лишь, что не сумел провести с вами время, достаточное, чтобы оценить ваши достоинства и в полной мере ими насладиться. Но я счастлив, что рядом с вами будет Катрин. Что же касается остального - накануне я согласовал с Советом банка вашу кандидатуру на должность вице-президента. Присутствие на этой должности позволит вам за короткий срок войти в курс дел и отточить ваш профессионализм. Если мой вояж за океан затянется, то я бы очень желал, чтобы уже весьма скоро во главе банка встали именно вы. Берегите себя.

Алексей не мог не обратить внимание, что некоторые из гостей, услышав о его назначении на более чем завидную должность, вздрогнули, а иные о чём-то взволнованно зашептались. Однако он сам не почувствовал ни гордости, ни благоговения за оказанную честь. Видимо, в сердце образовалась досада, что после всех невероятных кульбитов и фантастических ожиданий судьба столь банально приземляет его в рутину и повседневность - неважно даже, что подобная рутина для большинства людей представляется верхом жизненного успеха, о котором не всякий решится помечтать.

“Он считает меня профессионалом,— с грустью подумал Алексей.— А какой я, к чёрту, профессионал в финансах? Из того, что я проворно сжёг в камине бумаги наипервейших банков, нисколько не вытекает, что я смогу с той же проворностью управлять оставшимися. Да и работа эта должна быть безумно, безумно скучной…”

Процесс проводов решили не затягивать, и вскоре Шолле в сопровождении двух адвокатов, помахав всем рукой, скрылся за стеклянной дверью, где поджидал автомобиль, сразу же сорвавшийся с места в направлении к частному самолёту, различимому на одной из дальних стоянок. Провожающие, забыв о своей прежней невозмутимости сильных мира, словно дети сгрудились у окна, чтобы видеть, как спустившийся из кабины лётчик приветствует своих пассажиров и помогает им зайти в салон, после чего самолёт выруливает на площадку и исчезает в очереди лайнеров, готовящихся к взлёту. И только минут через двадцать, когда за чередой отваливающих ввысь огромных “боингов” и “аэрбасов” по небу восходящей стрелой пронёсся и скрылся за набежавшим облаком небольшой серебристый силуэт, все стали расходиться.

Катрин прибыла в аэропорт на своём кабриолете, однако в обратный путь попросила сесть за руль Алексея. Всю дорогу до Монтрё они ехали не спеша и изредка, словно желая ободрить друг друга, обменивались дежурными впечатлениями о погоде, озере или о запомнившемся по какому-нибудь случаю придорожном ресторанчике, оставленном позади…

Алексей, понимая состояние Катрин, решил на вечер ничего не предлагать и тем более не настаивать ни на каких ранее запланированных поездках. Однако Катрин сама предложила ехать, как замышлялось, в Вербье, и задержаться там до вечера понедельника.

Проезжая Лозанну, Алексей на минуту заскочил в гостиницу, чтобы переодеться и захватить вещи, необходимые для горных прогулок, после чего завёз Катрин за тем же самым в её апартаменты. Спускаясь к машине, Катрин вспомнила, что хотела бы взять с собой ноутбук, оставленный с пятницы в банке, и они решили за ним заехать.

Несмотря на законную для выходного дня безлюдность, здание банка после отъезда Шолле показалось Алексею совершенно пустым и осиротевшим. Катрин отправилась на второй этаж, а Алексей остался в парадном холле, где несли службу двое охранников.

— Простите, месье, но вы случайно не тот самый русский, который был у нас в июне?— неожиданно поинтересовался у Алексея один из них.

— Да, наверное, это я.

— Вчера для вас был очень важный звонок,— продолжил охранник.— Со мной разговаривал господин Кузнецоф. Он из самой Москвы, и он просил, чтобы его сообщение вам передали как можно скорее. Я ответил, что вы должны прийти в понедельник, однако он настаивал, чтобы мы оповестили вас при первой же возможности.

— А что же он просил мне передать?— холодно поинтересовался Алексей, испытывая прилив досады и неприязни за ни к месту и ни ко времени пришедшее напоминание о прошлом - пусть и недавнем, но которое он твёрдо намеревался навсегда исключить из жизни.

— Этот господин Кузнецоф неважно разговаривает по-французски, месье, поэтому он оставил для вас сообщение на своём языке… Подождите несколько секунд, я сейчас найду и включу вам эту запись…

Пока охранник возился со своим умным телефоном, больше похожим на пульт управления, спустилась Катрин.

— Что-то ещё случилось?— спросила она, впервые за целый день улыбнувшись.— А то я собралась и полностью готова!

— Подожди секунду, милая. Просто кто-то из старых знакомых разыскал меня здесь, чтобы что-то передать. Хочу убедиться, что всё это чушь, и мы сразу же тогда поедем!

— Готово, месье, я всё нашёл! Слушайте!— сообщил охранник, нажимая на кнопку.

В полутёмный холл ворвался громкий треск телефонного соединения, и за ним следом - взволнованный и неровный голос Бориса:

“Алексей, здравствуй. Звонил по найденной в твоих вещах визитке наугад, поскольку не знал, где ты и что с тобой. Но когда мне ответили, что ты уже здесь, то есть что ты добрался до Швейцарии, я буквально воспрянул духом. Хочу прежде всего поздравить, что твоя поездка завершилась благополучно, что ты жив и здоров.

Но у нас здесь - катастрофа. В пятницу арестовали Машу. Её обвиняют в убийстве какого-то Шмальца - похоже, это тот самый бандюган, которого кто-то из вас двоих приласкал в лесу под Ржевом.

Сегодня с утра я напряг все свои ресурсы, связи - одним словом, мне удалось эту ситуацию прокачать. История со Шмальцем - это чистая подстава, просто менты нашли на тамошней охотбазе, где вы летом жили, Машины отпечатки пальцев и устроили так, что якобы те же отпечатки были на месте, где Шмальца грохнули. Гинзбург, мой знакомый адвокат, сразу же заявил, что докажет Машино алиби. Однако ему ответили, что алиби сможет признать - если ещё сможет!- только суд, а вот для дружков Шмальца главная предъява - лопата с отпечатками, и они, если им об этом ненавязчиво сообщат, достанут Машу хоть из-под земли.

Лёша, я понял, что ситуация здесь особая и совершенно не относящаяся к обычным ментовским беспределам. Машу взяла в оборот какая-то мутная спецслужба, которая занимается финансами и прознала про твои швейцарские счета. Я сумел встретиться с одним перцем оттуда - точнее, я уверен, что это он следил за всеми моими метаниями и сам вышел на меня в нужный момент.

Короче, чего они хотят: они хотят, чтобы ты передал им информацию по Швейцарии. Все коды, пароли, явки и, разумеется, деньги. Они говорят, что хранящиеся там деньги принадлежат государству, и частные лица ни по нашему, ни по международному законодательству не имеют права ими распоряжаться. Если ты пойдёшь навстречу - то в этом случае они отпускают Машу, оставляют всех нас в покое и плюсом дают каждому по несколько лямов в валюте. Если забыть про наши прежне амбиции, которые всё равно ни к чему хорошему не приведут, то условия нормальные, можно будет жить безбедно и ни от кого больше не прятаться.

Если этого мало - они, я так думаю, согласятся оставить нам и больше - и десять, и двадцать, и даже пятьдесят… Жизнь ведь одна, бабла с запасом хватит. Они обязательно пойдут нам навстречу, главное сейчас - сделать первый шаг.

Если же нет - то они передают Машу прокуратуре и суду. Там ей либо навешивают срок, и тогда на зоне по заказу “шмальцевских” её обязательно убьют, или за недостаточностью улик её отпустят, однако в этом случае бандиты расправятся с ней ещё быстрей.

Ситуацию можно разрулить в течение ровно недели, поскольку по законодательству эта хитрая спецслужба не имеет права задерживать человека на больший срок и должна либо отпустить, либо передать прокурорам. Срок истекает в пятницу, седьмого сентября.

Петрович уже в курсе, он возвращается в Москву, хотя вряд ли чем сумеет помочь.

Лёша, не прошу, молю тебя - спаси Машу! Никто кроме тебя не сможет её спасти!

Ради всего святого, ради Бога - помоги!”

Телефонный автоответчик замолчал. Алексей глубоко выдохнул, и вновь набрав в лёгкие воздух, на несколько мгновений застыл совершенно неподвижно, зажмурив глаза и отпустив руку, которой до боли сжимал пряжку на ремне. Словно безжизненная плеть, рука сместилась вниз, сбив стоявшую на столе никчемную статуэтку.

— Месье, не желаете ли прослушать это ещё раз? Окажись я на вашем месте, я бы ничего не разобрал в этом непонятном языке!

— Нет, спасибо. Мне всё ясно,— ответил Алексей, выходя из ступора.

— Благодарю вас. Если это для вас важно, то звонок был сделан вчера в восемь вечера.

— Значит, в Москве было десять,— чуть слышно сказал сам себе Алексей, и затем произнёс прежним голосом: “Мы уходим. Откройте, пожалуйста, дверь!”

На улице было солнечно и по-воскресному пустынно. В разогретом воздухе пахло цветами. С соседней улицы доносился шум от изредка проезжающих машин, который на фоне всеобщей тишины только усиливал ощущение сонного курорта. В небольшом отдалении за зелёными кронами возвышался шпиль католического собора, с чьим священником Алексей столь беззаботно беседовал в начале лета и помогал детям разгадать его нехитрый секрет.

Теперь вся эта спокойная красота рушилась и летела в тартарары. Перед внутренним взором Алексея немедленно пронеслись калейдоскопом картинки с их недавним нищенским бытом, железнодорожным путешествием в кузове самосвала, промозглой очаковской халупой, многочисленными побегами, братаниями с бродягами, с прозябанием в безнадёжности и нечаянными радостями нечастых удач. Неужели снова всё это к нему возвращается, неужели его жизнь, едва достигшая спокойной и благодатной пристани, скоро вновь превратится в вечный и, увы, совершенно никому не нужный бой?

Вместо того чтобы направиться к машине, Алексей заприметил неподалёку скамейку и поспешил туда, чтобы присесть.

Катрин, сразу же почувствовав произошедшую перемену, опустилась на скамейку рядом с ним, крепко обхватив обеими ладонями его руку.

— Что-то серьёзное случилось?— спросила она с тревогой в голосе.— Ты узнал о чём-то нехорошем?

— Да. Большие неприятности в Москве.

— Эти неприятности касаются тебя?

— Нет. Они поразили других людей. Но, к сожалению, их причиной оказался именно я.

— Постарайся не волноваться, Алекс. У нас прекрасные связи с лучшими адвокатскими фирмами, а в Москве мы можем действовать через представительства крупнейших швейцарских банков, возможности которых велики. Я распоряжусь, чтобы завтра же с утра у нас собрались юристы, с которыми ты обсудишь свою ситуацию.

— Спасибо, Катрин,— ответил Алексей, безучастно глядя в залитую солнцем даль.— Но этот случай не решается с помощью адвокатов, поскольку там нет спора как такового. Зато есть желание забрать, и они - заберут, потому что нашли убийственную для меня уязвимость.

— Тебя шантажируют?

— Хуже. Меня обрекают стать свидетелем и причиной гибели человека, который доверился мне и без помощи которого я бы не находился сегодня здесь.

— У тебя есть какие-то способы этому человеку помочь?

— Есть. Способ один - вернуться в Москву, и до четверга отдать им то, чего они требуют взамен одной человеческой жизни.

— Что это может быть?

Алексей горько усмехнулся.

— Коды для доступа к нашим проклятым векселям.

— И это всё?— с нескрываемым удивлением переспросила Катрин.

— Всё. Но неужели этого мало?

В ответ Катрин едва не рассмеялась, всем своим видом показывая, что придавившая их тяжесть вот-вот скатится с плеч:

— Отдай им все эти коды, и пусть они приезжают сюда и делают с ними всё, что захотят! Алекс, милый, ведь все эти миллиарды не стоят ровным счётом ничего, пускай они все сгорят! Главное - это сегодняшний наш день, это солнце, счастье, жизнь! То, что есть у нас с тобой сейчас, невозможно купить никакими деньгами! Денег для счастья должно быть ровно столько, чтобы не думать о насущном хлебе, а у нас и без твоих векселей их хватит на тысячи, на сотни тысяч прекрасных жизней!

Эти слова были произнесены Катрин столь искренне и воодушевлённо, что Алексей не сразу им поверил.

— Ты действительно так считаешь?

— Да. Алекс, милый, для меня возможность находиться рядом с тобой дороже любого золота. Неужели ты мне не веришь?

— Верю.

— Тогда поезжай в Москву, сними с себя этот груз, освободись от всех обязательств - и возвращайся как можно скорее! Знай, что каждую минуту, каждую секунду здесь…

Катрин внезапно замолчала и поднялась с скамейки, приглашая Алексея также встать.

— …Каждую минуту, каждую секунду я буду тебя ждать,— продолжила она, глядя прямо ему в глаза.— Я люблю тебя, люблю как единственное своё счастье, как соединение абсолютно всех моих надежд!

Алексей заметил, как уголки глаз Катрин подёрнулись влагой, а губы задрожали. “Как могла она, эта воплощённая принцесса, выросшая в окружении невероятного богатства и неограниченных возможностей, как могла она решиться столь страстно и безоговорочно посвятить своё сердце мне - плебею, скитальцу без роду и племени, человеку не только без документов, но и без возможности до конца понять и принять современность? Неужели я значу для неё что-то больше, чем просто обходительный и неглупый собеседник или держатель капитала, препорученного мне её дядей?”

— Не думай, ни о чём не думай…— громким и быстрым шёпотом продолжала Катрин, слово догадываясь о его мыслях и желая им вопреки утвердить свою правоту.— Я люблю тебя. Тебя одного…

Алексей почувствовал, как под жаром этих слов начали плавиться и исчезать сомнения, и с какого-то момента уже более ничего не могло их двоих разделить. Наклонив голову, он поймал горячее дыхание Катрин и припал к её губам в стремительном, сильном и бесконечно сладостном поцелуе.

То, что он не решался совершить прежде, свершилось само - он целовал Катрин не с отточенным мастерством искушённого любовника, а с той невыразимой страстью, которая рождается в редкие, а для иных так и остающиеся за гранью чувственного понимания моменты, когда любовь и жизнь сливаются в один неразделимый поток. И с каждой новой секундой этого нарастающего единения, за которым начинала угадываться и проступать трудноуловимая, но определённо единая сущность их двух сблизившихся жизней, Алексей понимал, что никогда прежде он не любил столь крепко, безусловно и бескорыстно.

А также - что вряд ли когда ещё сможет полюбить с такой же силой и непридуманной искренностью.

“Наверное,— подумал Алексей,— наши жизни действительно должны были пересечься, поскольку чьей-то высшей волей мы оба оказались связанными с этими непостижимыми древними сокровищами… И моя жизнь, и жизнь Катрин, и жизни целых поколений её родственников неразрывно с ними переплелись, и потому встреча не была случайной. Однако я сжёг большую часть тех богатств. Что-то будет теперь?”

— Как же всё-таки несправедливо и печально устроена жизнь,— произнесла Катрин, когда они, наконец, разомкнули объятья.— Сегодня утром уехал дядя Франц, чтобы спасти нас, а завтра - ведь это будет завтра?- уедешь и ты. Уедешь, чтобы спасти кого-то ещё…

— Я давно заметил, что беды приходят разом и все вместе.

— А ещё вот что я подумала: дядю преследуют американцы, а тебя - русские. Русские положили в наш депозитарий свои ценности, а американцы ими воспользовались. Однако это их проблемы, сильных и больших. Отчего же мы, трудолюбивые и честные посредники, должны из-за этого так страдать?

— Наверное, потому что нет и не может быть на свете тихой гавани,— ответил Алексей, сразу же почувствовав от высказанной мысли острую горечь.

— Такая гавань должна быть. Пусть даже единственная на целый мир - наша с тобой гавань!

— Будем в это верить.

— Конечно. А всё-таки подумай, Алекс: может быть, ты сумеешь решить все вопросы, не уезжая в Москву, отсюда? Пусть эти люди приедут к нам, мы отдадим им все ключи, а они оставят нас в покое. Ведь это же так просто и, главное,- безопасно!

Последняя мысль, словно пронёсшаяся по сумеречному небосводу яркая звезда, прочертила неожиданный луч надежды, и Алексей был готов с радостью эту надежду разделить, если бы не держал в памяти давно просчитанные сценарии.

— Нет, так не выйдет,— ответил он, вздохнув.— Этим людям нельзя доверять ни при каких обстоятельствах. Во-первых, я должен убедиться, что они освободят её полностью и без каких-либо дальнейших условий. Во-вторых, после освобождения её нужно будет немедленно спрятать, а лучше всего - из России увезти. В-третьих, прибыв сюда, они наверняка узнают про историю с камином, и в этом случае их требования ужесточатся, если вообще не выйдут за грань разумного. Поэтому мне придётся улетать.

— Хорошо,— с обречённой покорностью согласилась Катрин.— Но о ком ты говоришь? О той ли женщине, что приезжала вместе с тобой в июне?

— Да, конечно же. О ней.

— Ты её любишь?

— Я её любил. Сейчас трудно судить - сильно ли я её любил, или не очень, но то, что я любил и мы были близки - это факт. Однако мы разошлись, и теперь между нами нет ничего. Ничего совершенно.

— Вряд ли так уж и ничего. Что-нибудь всё равно должно было остаться…

— Нет, не осталось. Точнее, сохранилась только моя ответственность за её безопасность и жизнь, которая сейчас висит на волоске из-за моих действий. Ведь если она погибнет, то как я смогу тогда ходить по земле? В остальном же - между нами отныне нет ровным счётом ничего, что бы нас сближало.

— А что между вами произошло?

— Она потребовала от меня, чтобы я стал таким же, как все кругом. Захотела тихого счастья и уюта, а это требование показалось мне мещанством. Когда я убедился, что те слова, ею произнесённые, не были случайны, то всё, что сближало нас, в один миг погасло и рассыпалось.

— И как давно это произошло?

— Как давно? Хм, а ведь не так уж и давно - ровно две недели назад! В такой же солнечный, правда, более прохладный день, в Измайловском лесу, в Москве…

— Две недели - это ведь очень небольшой срок?

— Не волнуйся, Катрин. За это время у меня имелось много возможностей хорошенько всё проанализировать и обдумать. Так вот, ни одна моя мысль о ней, ни один поворот в моём о ней представлении не вызывал у меня ни прилива страсти, ни даже желания сделать мысленный шаг к былому. Так что та страница отныне перевёрнута и закрыта навсегда.

— Когда-нибудь ты также перелистнёшь и страницу со мной.

— Не думаю,— ответил Алексей после секундного раздумья.— Ведь ты доказала только что, что мои пресловутые деньги и реноме не имеют для тебя значения.

— Значит?

— Значит, мы будем вместе, милая Катрин. Всегда вместе.

Он вновь поцеловал её, и они, взявшись за руки, медленно пошли по мощёной разноцветным весёлым камнем дорожке по направлению к набережной.

Здесь они провели несколько часов, любуясь склоняющимся солнцем, яркими бликами на озёрной глади и восхитительной зеленью пышных магоний и каштанов, которые в противоположность мрачному парку герцога в Сен-Морисе вселяли надежды на продолжение тёплых дней и летней всевозможности.

Опустившись в шезлонг, Катрин на короткое время задремала, и Алексей, не желая вторгаться в этот мимолётный сон, тихо любовался её по-античному прекрасным профилем и благородным загаром. На фоне ровного и спокойного дыхания по её шее и груди то и дело пробегала неуловимая судорога - не то от случайных порывов прохладного ветерка, спускающегося с гор, не то от напряжения, собравшегося за долгий и тревожный день.

…В сумерках они поднялись в апартаменты Катрин, откуда Алексей, воспользовавшись компьютером, заказал на ближайшее утро авиабилет в Москву.

Знакомясь с жилищем Катрин, Алексей не мог не обратить внимания на присутствие на полках знакомых книг Пруста, Жида, а также недооценённого Хемингуэя - оттого, что пик его всемирной популярности пришёлся на промежуток между довоенной юностью Алексея и эпохой сегодняшней, напрочь лишённой былой возвышенной созерцательности.

— А это моя русская коллекция,— увидев эту заинтересованность, Катрин указала на полку с французскими изданиями Толстого, Тургенева, Бунина и Пастернака.— Я прочла почти всё.

— Вот видишь, теперь у нас гораздо больше общего, чем было полчаса назад!

Чуть позже Катрин неожиданно призналась:

— Я искренне люблю Россию, однако как и многие здесь, совершенно не могу её понять.

— А что именно?

— Не могу понять вашу знаменитую русскую душу. Чего в ней больше - вселенской любви, поисков Бога или безграничной жестокости?

— Почему ты говоришь про жестокость? Я никогда не думал, чтобы жестокость что-либо определяла в русской душе. Если не считать, конечно, времён революций и войн.

— А разве сейчас идёт война? Так почему те, что хотят поговорить с тобой, берут в заложники твою вчерашнюю подругу и угрожают ей смертью? Откуда желание решать все вопросы, доводя их до крайней точки? Разве это не жестокость?

— Катрин, милая, русская душа тут ни при чём! Везде, где пахнет большими деньгами, люди перестают быть людьми. Возьми тех же американских прокуроров, которые поломали Францу всю жизнь,- разве они не жестоки?

— Не знаю… Но мне лишь кажется, что в России эта жестокость какая-то более сумеречная и первозданная… Не знаю, почему так, но я смертельно боюсь за тебя. Боюсь, что ты из России не вернёшься… Вот дядя Франц вернётся через несколько лет - через пять, через десять - неважно!- но его возвращение я ясно предвижу и ощущаю. А твоё возвращение - прости!- я пытаюсь разглядеть, нащупать какой-нибудь его след в предстоящем - и не могу, одна лишь чернота впереди. Если ты не вернёшься - ведь я не смогу без тебя прожить…

— Я вернусь,— ответил Алексей, целуя Катрин.— Отдам им, что они хотят, и обязательно вернусь. А в тебе, между прочим, чувствуются наши общие корни: “не смогу без тебя прожить” - так ведь клянутся только в России!

Катрин ничего не ответила и присела на стул возле компьютера.

— Завтра в Москве от десяти до семнадцати градусов, утром туман, днём - дымка. Дождя не ожидается,— зачитала она с экрана прогноз завтрашней погоды.

— Спасибо.

— А скажи ещё - как зовут ту девушку, с которой ты приезжал и которую ты должен вызволить из беды?

— Мария. Мария Кузнецова.

Катрин стремительно набрала это имя на клавиатуре, и спустя несколько секунд на экране возникла фотография Марии в белоснежном концертном платье.

— Это она?

— Да, это она. Кажется, фото сделано на президентском концерте.

Катрин произвела несколько быстрых манипуляций, после которых картинка на экране ожила и зазвучала. Алексей вздрогнул - это был их с Марией первый номер с печальным довоенным танго.

— Ты тоже там поёшь?— изумилась Катрин, увидев на экране Алексея.

— Да. Мы выступали совместно.

— Очень красивая песня. А о чём она?

Алексей прислушался. Из бесстрастных динамиков доносился кем-то записанный и выложенный в Сеть их с Марией импровизированный дуэт:

…Этот вечер воскресный -

Берег нашей разлуки,

С неизбежностью смены

Имён и лет.

Положи мне на плечи

Свои тонкие руки,

Подари в нежном взгляде

Последний свет…

— Так о чём вы поёте?— переспросила Катрин, остановив воспроизведение.

— В переводе с оригинала смысл примерно следующий: c’est le notre derniХr dimanche avant que nous soyons dit adieu pour toujours [это наше последнее воскресенье перед разлукой, когда мы разойдёмся навсегда (фр.)]… И далее в том же духе предвоенного декаданса.

— Le notre derniХr dimanche [последнее воскресенье (фр.)]?— словно желая удостовериться в точности перевода, выпалила Катрин.— Это так в оригинале?

— Да. Поэт хотел подчеркнуть, что свидание в воскресный день особенно печально, если оно последнее.

— Сегодня тоже воскресенье…

Досадное совпадение, которое, судя по всему, показалось Катрин провидческим, и в самом деле обескураживало.

— Пожалуйста, не бери всё это в голову,— стал уверять её Алексей, стараясь держаться максимально спокойно и уверенно.— В Сети есть масса видеороликов с концертными выступлениями Марии, и то, что ты выбрала именно этот - чистая случайность.

— Хорошо бы, чтобы было так. Но песня действительно очень красивая и исполнена великолепно. Я послушаю ещё раз с начала, ты не возражаешь?

Алексей не стал возражать. Присев рядом с Катрин и опустив одну свою ладонь на её плечо, а другой нежно прикоснувшись к холодному запястью, он старался всем своим присутствием и вниманием согреть её сердце и разорвать охватывающую Катрин отрешённость. Однако он тоже прекрасно понимал, что подобное совпадение не сулит лёгкой разлуки.

Он почувствовал, как его охватывает порыв трепетной нежности к любимой, за которым, правда, провидчески проступал и собственный страх - а вдруг? Вдруг это наваждение свершится - и они уже никогда не встретятся, не заглянут друг другу в глаза, не ощутят горячего дыхания и нежного прикосновения зачарованных губ?

Нет, нет, нельзя, невозможно расставаться в воскресенье, любое расставание в этот день по какой-то роковой неизбежности становится для него, Алексея Гурилёва, роковым и последним! Так было в июльский воскресный вечер в сорок первом, когда прицепной вагон трамвая, раскачавшись на стрелке Астаховского моста, увозил в вечность его фиалкоокую Елену. В воскресный день он простился и с Марией, и теперь, выходит, всё повторяется вновь? Неужели поманившая и блеснувшая путеводной звездой надежда на счастье вновь обернётся горьким разочарованием и одиночеством, и ему в очередной раз придётся ввязываться в затяжную и унылую борьбу, дабы колесо судьбы однажды вновь вынесло его к призрачному чертогу любви и света, от которого до следующей бездны - всего-то шаг?

“Pamietam twoje oczy [помню твои глаза (польск.)]… Ничего не знаю и вряд ли узнаю когда-нибудь потом, а посему, наверное, буду помнить только твои глаза, как когда-то сам пропел, словно всё это предчувствуя…”

Половину ночи, украшая тело Катрин бесконечными поцелуями, нашёптывая и принимая ответные слова любви и вечной верности, Алексей вопреки всем доводам разума пытался убедить себя в возможности если не остановить, то хотя бы перенести в будущее и там сберечь это по-фаустовски прекрасное мгновенье. Когда-то очень давно - может из книг, а может и по наитию - он научил себя поступать подобным образом, и данный опыт всякий раз выручал накануне предстоящих испытаний.

Однако сегодня он с беспокойством наблюдал, как вместо незаполненного пространства, умозрительно разделяющего в его образах нынешнее и грядущее, откуда-то из неведомой глубины пульсирующими всплесками и накатами восстаёт тёмная и мрачная сила, готовая обрушиться и сокрушить хрупкий и выстраданный порядок. Погружаясь в тревожный полусон, он всем своим существом набрасывался на эту мрачную силу, вырывал из неё косматые воздушные куски, гнал обратно и кричал, что не даст ей себя поглотить,- после чего всякий раз просыпался, резко вздрагивая и начиная с жадность глотать застоявшийся воздух.

Катрин просыпалась следом. Тогда Алексей немедленно прижимал её голову к своей груди, и то шепча, а то временами и выкрикивая, что он “никому её не отдаст”,- начинал отчаянно целовать её волосы и просил, что если его поцелуи начнут вдруг ослабевать, то чтобы она тогда предприняла всё, чтобы не позволить ему забыться…

Однако ночь с каждым часом всё равно брала реванш. В какой-то неведомый миг два дыхания сошлись в унисон, и непроницаемый покой тотчас же укрыл обоих неподъёмной пеленой. Пеленой, за которой становились неразличимыми звёзды и не было слышно, как шумят водопады, перед которыми, подпрыгивая и кружась на зыбкой и нервной глади, две одинокие судьбы судорожно старались уцепиться и задержаться перед пенным краем бездны.

В шесть утра сработал будильник. По прошествии нескольких секунд, которые потребовались Алексею для того, чтобы вспомнить и осознать, где он находится, что происходит и что предстоит, он бесшумно поднялся с кровати и по-военному стремительно стал собираться.

Катрин продолжала безмятежно спать. Чтобы не нарушить её утреннего сна, Алексей опустился на колени и осторожно поцеловал возлюбленную.

Затем он удалился в коридор, где проверил документы, отпер и бесшумно затворил за собой тяжёлую входную дверь и спустился на улицу. Там уже дожидался заказанный накануне таксомотор.

…Около пяти часов вечера самолёт из Женевы совершил посадку в столичном аэропорту, долго выруливая к месту остановки по влажному серому бетону в окружении тёмных елей и начинающих желтеть подмосковных берёз.

А спустя полчаса Алексей был задержан при прохождении погранконтроля. Несколько часов изнурительного и отрешённого ожидания прошли в тесной комнатке без окон в компании с азиатами и мертвецки пьяным немцем. Затем силами специально прибывшей в аэропорт команды Алексей был закован в наручники и доставлен в особое помещение внутри известного нам особняка, затаившегося в хитросплетении Чертопольских переулков.

Глава тринадцатая

Альмадон

До глубокой ночи Алексей надеялся, что его вызовут на допрос или, по крайней мере, объявят причину ареста и ожидающие его перспективы. Однако кроме непроницаемого охранника, который принёс в качестве ужина пропитанный майонезом сэндвич с несвежей красной рыбой и пол-литровый пакет сока, никто более не удостоил его вниманием.

Прекрасно помня о подробностях, упомянутых Борисом в телефонном сообщении, Алексей осознавал, что находится не в “нормальной” тюрьме, а в полуподвальном помещении, подготовленном для него экспромтом и наспех. Располагавшееся некогда под потолком световое окно, через которое раньше, надо полагать, можно было наблюдать за шагами идущих по тротуару прохожих, было наглухо заложено кирпичом и наспех оштукатурено. Вместо нар - старая кушетка, на которой прежде отдыхал дворник, сломанная деревянная тумба вместо стола и полностью удалённая электрическая проводка - очевидно, чтобы узник не вздумал убить себя электричеством. С этой же целью светильник, негаснущий круглые сутки, был помещён в стальной фонарь с пуленепробиваемым плафоном.

“Видимо, в подобной же каморке содержится где-то рядом и Мария,— решил Алексей.— Всем этим ведает явно не штатный карательный орган государства, а какая-то приблудная лавочка или, не дай бог, частная фирма. Плохо то, что закона для таких не существует. Но - оно же даёт и шанс на скорую развязку!”

Алексей долго не мог заснуть, спокойно возлежа на своём замызганном топчане и размышляя о превратностях судьбы, которая за неполные пять месяцев, прошедших с момента невероятного пробуждения в апрельском лесу, только на короткий срок в мае и начале лета, да в последнюю августовскую неделю позволила ему пожить жизнью спокойной и безопасной. Всё остальное время приходилось, как ни крути, на противостояние последовательным попыткам его арестовать, на побеги, жизнь в подполье или в украинской тюрьме. Теперь, стало быть, на очереди - тюрьма русская. Куда как родней - да вот только ружьём “Зауэр” здесь освобождения не купить. Но ничего, он знает новую цену, и он её заплатит.

Утром в камеру в сопровождении двух дюжих верзил пришёл доктор, который прослушал дыхание, измерил Алексею артериальное давление и взял кровь на анализ. “Баночку с коробочкой по готовности?” — попытался было пошутить Алексей. Однако доктор молча затворил свой кофр и ушёл, ничего не сказав.

В начале десятого принесли завтрак - пакет йогурта, завёрнутый в пластик жалкий круассан и снова сладкий сок, от которого, если так дело пойдёт и дальше, скоро заболит желудок. И - снова тишина.

“Точно тут действуют непрофессионалы,— окончательно решил Алексей.— Явно начитались макулатуры про застенки НКВД и теперь томят неопределённостью, чтобы развязать язык при первом же допросе. Ну-ну, дерзайте…”

Когда приносили обед, Алексей потребовал заменить сок на минеральную воду. Ко времени ужина эта просьба была удовлетворена, и вновь - никакого движения. Только тусклый негаснущий свет из пуленепробиваемого фонаря не даёт ни спать, ни думать.

Ситуация сдвинулась с мёртвой точки в среду. В камеру к Алексею зашли пятеро молчаливых верзил-охранников с дубинками и автоматами, обыскали, натянули на голову непроницаемую шерстяную маску и отвели, наконец, на беседу, обещавшую многое прояснить.

Алексея усадили на стул, сняли балаклаву - и он обнаружил себя в небольшом кабинете с наглухо опущенными шторами, с определённо изысканной, но сильно пользованной мебелью и двумя металлическими дверями. Охранники удались за одну из них и, видимо, остались там, чтобы контролировать обстановку. Затем распахнулась вторая дверь и в комнату вошёл господин в элегантном костюме. Одарив Алексея едва заметной улыбкой и как бы поздоровавшись с ним столь же неуловимым движением головы, элегантный господин опустился в кожаное кресло и разложил перед собой на столе девственно чистый блокнот.

“Судя по всему, этот следователь будет “добрый”,— усмехнулся Алексей.— Но ничего. Поговорив с “добрым”, подготовлюсь к “злому”, ежели такового судьба пошлёт.”

— Меня зовут Геннадий Геннадьевич,— представился элегантный господин.— Ну-с! Начнём?

— Пожалуйста, начинайте,— ответил Алексей.

Возникла неожиданная пауза - судя по всему, допрашиватель не был готов к столь равнодушному ответу.

— Вы даже не интересуетесь причиной вашего задержания?— спросил он наконец, спустя почти минуту.— Догадываетесь?

— Я не стал бы этого исключать. Тем не менее всегда интересно услышать со стороны, какое именно преступление ты совершил и за что тебя лишают свободы.

— А я бы хотел услышать это именно от вас.

— От меня? Боюсь, мне нечем вас порадовать, поскольку никаких преступлений я за собой не наблюдаю.

— Так уж и никаких?

— Полноте! Если у вас что-то есть на меня, не поленитесь - дайте знать, о том вас и прошу.

— Хорошо. Вы предполагали, что будете арестованы?

— Предполагал.

— Так почему же вы не побоялись возвращения в Москву? Почему предпочли гарантированный арест в международном аэропорту куда более реальной возможности улизнуть от нас в случае, если бы вновь решились штурмовать границу с Украиной?

— Геннадий Геннадьевич,— примирительным тоном ответил Алексей,— вы умный человек. Но признайтесь: допрос вы ведёте, наверное, первый раз в жизни. Ведь меня не надо стараться “разговорить”. Вы превосходно знаете, что я прилетел в ваши дружеские объятия исключительно для того, чтобы вызволить из беды небезызвестную вам особу. Сообщите ваши условия - и мы, я уверен, обо всём договоримся.

— М-да. Вижу, что вы неплохо подготовились.

— Возможно, но только вы подготовились куда как лучше.

“Гражданский генерал” Геннадий Геннадьевич Фуртумов на секунду задумался, после чего внимательно посмотрел на Алексея и озвучил свой вердикт.

— Хорошо. Тогда давайте к делу. Вы немедленно и без утайки рассказываете мне о швейцарском депозите, к которому вы получили доступ, мы проверяем эти данные, и если всё будет в порядке - выполняем ваше пожелание.

— Прекрасно,— с невозмутимым лицом ответил Алексей.— В частом банке Куртанэ, головной офис в Монтрё, имеется депозит, открытый в начале ХХ века. Он проходит у них под наименованием “царский” или “русский”, поскольку был открыт по указанию Николая II. Ценности, размещённые в нём, император считал принадлежащими всему народу. Значительная часть этих ценностей в двадцатые-тридцатые годы была вложена швейцарскими поверенными в акции ведущих западных и международных банков, они же участвовали в реализации пресловутого “плана Юнга”, в создании финансовых учреждений Лиги Наций, на смену которым после войны заступил Международный Валютный Фонд, в эмиссионной политике ведущих центробанков мира, Федерального резерва США…

— Нам всё это известно, господин Гурилёв,— прервал его Фуртумов, впервые обратившись к Алексею не через абстрактное “вы”, а по фамилии.— Лучше поясните, в каком состоянии находятся эти ценности сегодня?

Алексей побледнел. Неужели собеседнику уже известно о его поступке на балу у герцога? Ведь в самом деле - шпионы кругом!.. Если это так - то и рушится его план. Зачем, в самом деле, он сжёг эти проклятые бумажки, за которые большая часть мира готова душу продать? Теперь, если информация о том утекла, его обвинят в нанесении государству немыслимого ущерба, а Марию либо объявят соучастницей, либо отпустят на растерзание уголовникам, из тенет которых она едва сумела выпутаться весной… А может - отдать им наличные с карточки - и дело с концом? Ведь пятнадцать миллиардов - неплохая цена за две жизни, если, конечно, жадность покупателя не застит ему глаз…

— Что вы имеете в виду?— Алексей решил попытаться разыграть неведение.— Из швейцарских сейфов, как известно, ничего не пропадает.

— Если бы я разговаривал с вами в понедельник,— ответил Фуртумов стальным голосом,— я бы полностью согласился с таким ответом. Но на вашу беду, пока вы летели в Москву и затем готовились ко встрече со мной, нам сюда тоже кое-что сорока на хвосте принесла. Не догадываетесь?

Сомнений не было - Фуртумов знал о пятничном аутодафе.

— Догадываюсь, что мы с вами имеем в виду одно и тоже,— с силой выдавил Алексей из себя.

— Тогда прокомментируйте.

— Что комментировать? Были векселя - и не стало их. Слуги собрали из камина пепел, садовник вынес его в сад и закопал между кустами роз.

— Зачем вы это сделали?

— Счёл, что так в мире станет меньше лжи. В конце концов, все эти векселя должны были сгореть при самоликвидации сейфа, если бы я ошибся в наборе кода хотя бы одной цифрой.

— Они не сгорели.

— Неужели?

— У швейцарцев, да будет вам известно, существует механизм дублирования документов особой важности. Юридически значимая копия бумаг, которые вы пытались сжечь, хранится в безопасном месте с тем же кодом доступа.

— Я об этом не знал. Но что ж! Тем лучше для вас. Тогда каковы будут ваши условия сделки?

— Я уже их озвучил. Вы сообщаете мне код, мы всё проверяем, получаем доступ к депозиту и выпускаем вашу даму.

Алексей в ответ покачал головой.

— Я передам вам код только после того, как дама будет на свободе.

— Вы ставите условия?— изумился Фуртумов.— А обвинения в государственной измене не хотите?

— Это ваше дело, в чём меня обвинять, поскольку сила на вашей стороне. Вы всегда сможете арестовать даму вновь, если я сообщу вам неверные цифры. Так что вы ничего не потеряете, если позволите ей немедленно вернуться домой. К тому же, заметьте, я не ставлю никаких условий насчёт себя.

Произнося последнюю фразу, Алексей предполагал, что своим собственным освобождением он займётся после того, как удостоверится в безопасности бывшей возлюбленной. Для этого он принял решение использовать в качестве второго козыря пятнадцатимиллиардную карточку, о которой государственный вымогатель, похоже, ничего не ведал.

Однако Фуртумов не оценил предложения.

— На вашем месте я бы помалкивал и делал то, что вам велят!

— Как хотите,— равнодушно ответил Алексей.— Мне всё равно. Буду помалкивать.

Фуртумов, с шумом отодвинув стул, поднялся и молча направился к выходу.

— Подумайте хорошенько!— бросил он, уходя.

Тотчас же возникли охранники, которые препроводили Алексея обратно в камеру.

Решив, что ничего более сегодня с ним происходить не будет, Алексей расслабился, и чтобы не упредить предстоящий ночной сон, решил перебирать в памяти произошедшие с ним события, выстраивая из них закономерность и выявляя развилки, на которых его жизнь имела возможность поменять направление. Ибо когда думать о будущем не хочется, чем ещё остаётся заниматься в тюрьме?

Однако, к удивлению Алексея, в районе шести часов вечера он снова был отведён в прежнюю комнату.

Человек, назвавшийся Геннадием Геннадиевичем, положил перед ним на стол мобильный телефон.

— Звоните!

— Куда звонить?

— Вашей даме. Удостоверьтесь, что она находится у себя дома и что с ней - всё в порядке.

Алексей не мог не улыбнуться - какая ни есть, а победа.

— Я думаю, что поговорю с ней в следующий раз,— неожиданно ответил он.— Пока же позвоню её брату.

Фуртумов заметно смутился, хотя постарался это скрыть.

— Ваши отношения меня не интересуют. Звоните хоть Президенту.

Алексей взял телефон и набрал Бориса. Тот долго не брал трубку - видимо, его смущал незнакомый вызывающий номер.

— Это я, привет. С Машей всё в порядке?

— Леха, ты?!— затрещал из трубки восторженный голос Бориса.— Как я рад! Да-да, с Машей всё о’кей, она уже дома и приходит в себя. Где ты, старина?

— Пока там же,— ответил Алексей.— Береги сестру!

Из трубки послышался очередной треск, но Алексей уже нажал на отбой.

— Благодарю вас, Геннадий Геннадьевич,— сказал он, возвращая телефон.— Надеюсь, что отныне с вашей стороны к даме не будет больше претензий.

— Это зависит от вас. Коды!

— Записывайте.

— Вы будете говорить по памяти? Вас точно не надо куда-либо везти за документами?

— Разве что затем, чтобы протянуть время. Мне всё равно. Записывайте первые восемь цифр: 9, 6, 4, 9, 6, 9, 5, 2. Записали? Теперь ещё пять: 6, 4, 5, 7 и 3. Итого тринадцать.

— Вы всё точно вспомнили? Не ошиблись?

Алексей пошёл на определённый риск, сообщив из двух кодов только второй. Ведь копии векселей, ежели они действительно были сделаны предусмотрительными швейцарцами, защищены именно им. О первом же счёте здесь либо не знают, либо не интересуются как ценностью несравненно меньшего порядка. И если Шолле говорил правду, а он, похоже, всегда, когда не отмалчивался, говорил правду, то без первого кода второй не сработает…

— Ошибаться не в моих интересах,— Алексей подтвердил свои слова.— Если сомневаетесь - проверьте по нумерологическим суммам библейской фразы “жаждущему дам даром от источника воды живой” и слова “омега”. Текст латинский, разумеется.

— Sacra Vulgata?— уточнил всезнающий Фуртумов.

— А что ж ещё…

— Хм.. Действительно, что ж тогда ещё? Благодарю вас, Алексей Николаевич! Если вы действительно сообщили нам правильный код, то в ближайшие дни вы убедитесь, что мы выполняем свои обязательства.

Далее произошло немыслимое - перед тем как покинуть кабинет, Геннадий Геннадьевич протянул Алексею для рукопожатия свою ладонь. Она оказалась немного вспотевшей. “Нервничает товарищ,— подумал Алексей.— Понимает, гад, что отныне всё это - его головная боль, и любая оплошность ему дорого обойдётся. Только вот меня теперь его проблемы не касаются!”

Возвратившись в камеру, Алексей получил ужин и постарался поскорее заснуть. Он проспал как убитый до полудня четверга, отказавшись принять завтрак и рассчитывая, что ближе к вечеру, когда агенты Геннадия Геннадьевича получат доступ к треклятому счёту, в его судьбе наконец-то произойдут перемены. Ну а если вскроется необходимость предоставить доступ к счёту первому - не страшно, поскольку в этом случае у него будет отличная возможность поторговаться на собственных условиях. Ведь почуяв сладкое, медведь согласиться на всё, лишь бы заполучить.

Так с полным на то основанием рассуждал Алексей, и ему было невдомёк, что события вокруг его персоны уходят в непредсказуемый вираж.

*

Всё началось с памятного августовского происшествия на Владимирском тракте, когда неизвестные вертолётчики, упреждая обуявший Алексея порыв благородной ярости, укокошили риелтора Пектова. Получив взамен мести остывающий труп подлеца, взбешённый Алексей тогда в сердцах разрядил в придорожные кусты свой загодя взведённый пистолёт.

Полицейские криминалисты, обследовавшие вскоре место расправы, обнаружили пулю, направили на экспертизу и вскоре получили ответ - стреляли из пистолета, зарегистрированного на частного охранника, служившего у начальника стройки Лютова.

У охранника имелось надёжное алиби, поскольку ещё в конце апреля он под протокол заявил о пропаже оружия. Однако дотошный следователь высказал предположение, что заявление могло было быть хитрой уловкой, сделанной ради того, чтобы завладеть стволом для будущих “чёрных дел”. Дабы спасти шкуру и не схлопотать нового обвинения, лютовскому охраннику ничего не оставалось, как признаться, что пистолет был не потерян, а похищен, причём похищение произошло во время совершенно непостижимой истории, в которую его впутал начальник стройки.

Бывший строитель также коротал дни в следственном изоляторе. Чтобы допросить Лютова, владимирский следователь написал запрос в Москву. Молодой же и амбициозный помощник Фуртумова по фамилии Наливайко, которому босс поручил контролировать все без исключения события, связанные с “царским делом”, отследил этот запрос через ведомственную компьютерную систему и предложил шефу провести самостоятельное расследование. На всякий случай.

Неслучайно все вокруг прочили Наливайко блестящую карьеру: его тщательность и внимание к деталям творили чудеса. Не поленившись потратить день на встречу с подследственным Лютовым, Наливайко обнаружил нечто, что скоро придало всему делу совершенно неожиданный оборот.

Лютов, которому светил приличный срок за воровство и преступную халатность, из-за чего в бытовке сгорели строители-азиаты (версию об умышленном убийстве прокуроры так и не сумели доказать), как за спасительную соломинку ухватился за возможность сойти за сумасшедшего, дабы избежать тюрьмы. Эта возможность замаячила перед ним во время первой же встречи с Наливайко, когда тот попросил “честно рассказать” об обстоятельствах пропажи пистолета и очертить круг лиц, в руки к которым могло попасть оружие.

Дурацкая история с чекистами, захватившими начальника стройки со товарищи в плен на очаковском пустыре, как нельзя лучше подходила для того, чтобы без лицедейства и переигрывания убедить окружающих в помрачении рассудка. Тем более что речь могла идти о сумасшествии массовом - ведь приглашённые на очную ставку охранник и студент-инженер так или иначе подтвердили бы этот рассказ.

И Лютов в подробностях поведал, как в поисках беглого таджика он прикатил с охранником на пустырь в промзоне, как их там скрутили и взяли в плен люди в форме кровавого НКВД, после чего, привязав к стульям, картинно усадив под портретом Сталина и наставив автомат времён Великой Отечественной войны, принялись выколачивать признания в поджоге бытовки и махинациях с арматурой.

Наливайко оказался собеседником корректным и внимательным, и подобное отношение настолько приободрило Лютова, что он начал буквально сыпать мельчайшими деталями страшного вечера, рассказывая об обстановке в помещении, о порядке допроса, о репликах, которыми обменивались чекисты между собой и, самое главное, об их внешних данных - росте, типе фигуры, цвете глаз и волос, форме носа и ширине подбородка.

Наливайко, у которого уже несколько недель лежали на столе сделанные в различных ракурсах фотографии Партизана (так в оперативных документах после ржевской эпопеи значился у них Алексей), сразу же заподозрил сходство своего персонажа с одним из таинственных чекистов. Высветив на экране смартфона одну из фотографий Алексея, он задал Лютову несколько уточняющих вопросов, после чего попросил взглянуть на фото. Результат опознания говорил сам за себя: Лютов был потрясён настолько, что едва не рухнул со стула.

В тот же вечер в сопровождении группы полицейских и частных криминалистов Наливайко привёз Лютова на очаковский пустырь, где тот уже “в натуре” повторил свой печальный рассказ. Шаг за шагом криминалисты, вооружённые заграничными сверхчувствительными металлодетекторами, прочёсывали заросшие крапивой и лебедой буераки, снимали отпечатки, брали пробы биоматериалов и фотографировали всё подряд бесконечное множество раз.

Им удалось собрать значительное количество предметов, для вывоза которых потребовался небольшой грузовик. Многое из рассказанного Лютовым подтверждалось: были обнаружены динамитные шашки довоенного изготовления с бикфордовым шнуром, ручной электрогенератор для ламповой радиостанции, полуистлевший кусок газеты “Известия” от ноября сорок первого года, а также пустые жестянки из-под конфет “Ленинградские”.

К глубочайшему разочарованию Лютова, найденные на очаковском пустыре артефакты неожиданно сыграли против него: вместо почти признанного сумасшествия прокуроры вдруг заподозрили грандиозный и виртуозно исполненный сговор с целью сокрытия какого-то ещё более масштабного преступления, связанного, возможно, с перевозкой наркотиков в музейных экспонатах. Оказалось, что последнее дело “висело” уже более года и грозило прокурорам малоприятными последствиями. По этой причине в направлении на психиатрическое лечение бедолаге Лютову отказали, однако на всякий случай перевели из общей камеры в комфортабельную двухместную - что, согласимся, являлось неплохой и вполне заслуженной наградой за откровенность.

Как только Алексей очутился под стражей, Наливайко незамедлительно позаботился, чтобы взятый у узника анализ крови был сопоставлен с “биологическими образцами”, добытыми в Очаково. Как и следовало ожидать, экспертиза полностью подтвердила их идентичность.

Однако Наливайко не был бы собой - умным, проницательным и целеустремлённым конструктором собственной карьеры и блестящего будущего,- если б не проявил инициативу, самолично направив образец крови Алексея в одну передовую американскую лабораторию. Благодаря тому что роль курьера взялся исполнить его институтский друг, как раз вылетавший в Нью-Йорк, пробирка с кровью попала на стол исследователей буквально на следующий же день.

Ещё вечером во вторник, когда результаты экспертизы крови в Москве гарантированно связали “шильонского узника” с очаковским разбоем, Наливайко доложил об этом шефу. Привыкший за долгие годы работы с финансами к предсказуемости и рациональности, Фуртумов принял, конечно, эти результаты к сведению, однако не придал им большого значения. “Ребята искали секретный код, орудуя по музеям и военным раскопкам,— решил он для себя.— А чтобы отобрать у охранника понадобившийся им пистолет, напялили на себя старую форму и разыграли весёлый спектакль про допрос в НКВД. Охранник сразу наложил в штаны и отдал оружие - молодца! Ведь отныне, чтоб не прослыть психом, он будет молчать, а смышлёных весельчаков не посадят за разбой!”

Всё утро четверга Геннадий Геннадьевич ждал информации от своих людей из Швейцарии, которые должны были посетить банк Куртанэ. Подойдёт ли сообщённый арестантом код? Не натворил ли там Партизан ещё каких-нибудь нехороших дел? Все ли секреты удалось из него вытрясти, или что-то ещё есть невыведанное в его неглупой, но всё-таки достаточно наивной голове? Получить ответ на все эти вопросы было для Фуртумова настолько важно, что по сему случаю он отменил планёрку и перенёс на неопределённое время предстоящие встречи.

Министр-генерал знал, что Алексей надеется, что после подтверждения правильности сообщённого им кода его освободят. Геннадий Геннадьевич ничего против освобождения не имел, однако предпочитал не спешить. Алексея он предполагал держать под замком в своей специально организованной по такому случаю ведомственной мини-тюрьме до тех пор, пока окончательно не отпадёт вопрос с доверенностями, дарственными или декларациями на передачу, которые могут потребовать для неограниченного доступа к депозиту дотошные швейцарцы.

Кроме того, на ближайшую пятницу он ждал к себе в гости представительную делегацию руководителей банковского сектора из Нью-Йорка, Лондона, Франкфурта и Токио, включающую ключевые фигуры американского Федерального резерва и Европейского центрального банка. Некоторые из приглашённых лиц были столь важны и влиятельны, что никогда прежде не имели необходимости посещать Россию, лежащую вдалеке от главнейших финансовых потоков.

Однако на этот раз приезд банкиров, помимо объявленной повестки по борьбе с отмыванием денег, был связан с секретным сообщением о поимке Алексея, которое вечером в понедельник Фуртумов разослал по закрытым каналам финансовой спецслужбы. Взглянуть на “обезумевшего русского”, который всего лишь несколько дней назад пытался обрушить устои монетарной системы, и удостовериться в том, что отныне он находиться под надёжным контролем и лишён прав, позволивших бы продолжать деструктивную деятельность, пожелали не только некоторые из побывавших на балу у герцога Морьенского западных дипломатов, но и крайне редко выходящие на свет тузы, одно лишь упоминание которых вызывает у финансистов благоговейный трепет, а у публики попроще распаляет нехорошие мысли о всемирном заговоре и близящемся конце времён.

Фуртумов понимал, что успешно завершившаяся охота на Партизана вручает ему в руки козырь невиданной силы: отныне он лично получал возможность задавать тон на встречах финансового истеблишмента, приобретал немыслимый прежде авторитет и давал свой стране шанс перейти из малопочётного второго класса на люксовую палубу глобального финансового корабля. В какой-то степени он оказывался даже влиятельнее и важнее самого важного в государстве человека. Как опытный аппаратчик, Геннадий Геннадьевич прекрасно понимал, чем чреваты подобные взлёты, однако рассчитывал быстро и скрытно конвертировать свой внезапно возросший политический потенциал в менее заметные практические результаты, обладая запасом которых он мог бы долгие годы, ни на что не покушаясь, спокойно и эффективно трудиться на занимаемом посту.

В этих условиях будущее Алексея рисовалось Фуртумову весьма туманным, если рисовалось вообще. Выпускать Партизана на волю было крайне нежелательно - после из ряда вон выходящего поступка, совершённого в Сен-Морисе, его бывший узник рано или поздно прибрёл бы широкою известность, которая могла многому и многим навредить. Продолжать держать в клетке - тоже не годилось, поскольку оставшиеся на свободе его друзья и подельники, включая заграничных, рано или поздно поднимут шум. Убить? Геннадий Геннадьевич, будучи человеком высоконравственным и старавшимся не произносить этого слова даже в мыслях, тем не менее периодически обдумывал и такой крайний вариант. Правда, всякий раз он давал отбой из-за опасения, что часть ещё невыявленных секретов арестант способен унести с собою туда, откуда не возвращаются.

В результате оставалось одно: обращаться с узником максимально корректно и в ближайшее время, возможно, даже отпустить на волю, установив над ним негласный надзор и блокировав возможность отъезда за рубеж. При такой стратегии можно будет продолжать понемногу выуживать остающиеся тайны, действуя где лаской, где угрозой кнута, ну а если вдруг потребуется - потерять сердечного друга в какой-нибудь неожиданной автомобильной аварии.

Поэтому в качестве предварительного варианта Фуртумов решил продержать Алексея под замком до начала следующей недели, после чего сделать вид, что отпускает на свободу. Вариант представлялся во всех отношениях оптимальным и позволял, ежели западные гости того захотят, вечером в пятницу вызвать пленника с ними на разговор. Показать, так скажем, вчерашнего правдоруба и ниспровергателя основ в образе жалком и смешном, подчёркивающем мощь закона и его, Фуртумова, приверженность принципиальному мировому порядку!

Но, разумеется, ключом к дальнейшей судьбе пленника являлось подтверждение верности кода, которого Геннадий Геннадьевич напряжённо ждал из Швейцарии, кляня медлительность агентов и сетуя на разницу в часовых поясах.

Сигнал от агентов поступил, когда в Москве было около шести вечера - выходит, он дожидался его, переведя все звонки на замов, целый рабочий день! Агенты докладывали, что правильность сообщённых им кодовых цифр подтверждена, однако для разбронирования резервного депозитария, в котором хранятся дубликаты, требуется решение Совета банка. Заседание Совета банка состоится завтра утром, в пятницу, однако это чистая формальность, уже ничего не способная изменить.

Фуртумов был более чем удовлетворён: в глубине души он ожидал от швейцарцев куда больше “закавык” и козней, а тут ситуация разрешалась в совершенно рутинном ключе! На радостях он распорядился, чтобы Партизану купили и привезли на заказ любой цены одежду из ЦУМа, а также доставили “нормальный ужин из хорошего ресторана” - пусть предстанет перед первейшими финансистами планеты в потребном виде. На понедельник Геннадий Геннадьевич наметил обсудить с кем следует вопросы наружного наблюдения и удалённого контроля за Алексеем, после чего, если всё пойдёт по плану, он широким и благородным жестом отпустит его “на волю”.

Однако буквально следом возникли обстоятельства, меняющие ситуацию кардинально.

Вопреки обыкновению, без разрешительного звонка в кабинет к Геннадию Геннадиевичу не вошёл, а ворвался Наливайко, размахивая какой-то бумагой. Это поведение помощника настолько не соответствовало его обычной сдержанности, что Фуртумов собрался было в неодобрительном тоне поинтересоваться о причинах подобного вторжения - однако был упреждён.

Едва не налетев на широкий письменный стол, Наливайко вывалил перед собой несколько листов, обеими руками пододвинул их поближе к шефу и уставился на него широко раскрытыми горящими глазами.

— Ты с чего это такой сегодня?— достаточно мягко, стараясь пересилить встречное волнение и отчасти возмущение, поинтересовался у помощника Фуртумов.

— А вы читайте! Читайте, пожалуйста!

Геннадий Геннадьевич взял в руки один из листов - и спустя несколько секунд с нескрываемым удивлением вернул обратно.

— Что это?

— Анализ концевых участков ДНК, так называемых редумеров!— ничтоже сумняшеся, выпалил Наливайко.— Я вам сейчас всё объясню.

“Истинно сумасшедший!— подумал Фуртумов.— Но в работе этот тип незаменим. Кто знает - может, благодаря таким сумасшедшим и крутится мир…”

И дал понять помощнику, что внимательно его слушает.

— Дело, значит, вот в чём,— всё ещё не в силах отдышаться, продолжал Наливайко.— Помните, историки докладывали нам, что за царскими сокровищами охотились двое чекистов, пропавших под Ржевом в 1942 году, а годом раньше примерно в тех же краях исчез некто Александр Рейхан, также причастный к интересующему нас делу? И ещё я вам говорил, что сделанное с помощью камер фото человека, которого мы начали подозревать, как две капли воды похоже на архивное фото лейтенанта НКВД Гурилёва - того самого, что как в воду канул?

— Помню. Но мы же с тобой решили, что это либо мистификация, либо в Тверской области орудует кто-то из потомков того самого Гурилёва, что-то прознавший из семейных архивов. Какие ещё могут быть варианты?

— Виноват, но я продолжил расследование. Когда в Очаково мы получили пробы биоматериала, я решил самостоятельно кое-что поизучать…

— Самостоятельно?— по-отечески измерив своего помощника покровительственным взглядом, переспросил Фуртумов.— Самостоятельность приветствуется, если, конечно, ты с ней ничего не натворишь. Не натворил, надеюсь?

— Не натворил, не натворил, Геннадий Геннадьевич! Я нашёл захоронение матери этого самого энкавэдэшника Гурилёва, сделанное в 1968 году, и изъял оттуда для сравнения костный образец. Так вот…

— Ты что - сам чужую могилу разрывал?

— Да, а что? Вечером, когда кладбище уже закрывалось… В интересах же дела! Позвольте я закончу.

— Валяй!

— Так вот, анализ ДНК матери энкавэдэшника Гурилёва и ДНК из пятна крови, которое оставил кто-то из обитателей заброшенной железнодорожной будки в Очаково, с вероятностью 99% подтверждает их кровное родство. Представляете?

— Ничего особенного. Я же сразу предположил, что там действует какой-нибудь внук или правнук.

— Не-ет, в ДНК у правнука будет другое соотношение повторов - кровь-то уже разбавлена! А тут - чистый случай: мать и сын.

— Ну и что? Что ты этим хочешь сказать? Что этот сын, пропавший семьдесят лет назад, целый, невредимый и, главное, молодой восстал из могилы и ходит по нашей земле?

— Типа того. Ведь в этом случае очень многое сразу объясняется,— выпалил, не задумываясь, Наливайко.

“А не сошёл ли он с ума?— пронеслось в голове у Фуртумова.— Хотя появление персонажей с того света во плоти не столь уж и невероятно, если обратиться к историческим свидетельствам или религиозным преданиям, многие из которых, как теперь выясняется, имели опору на реальность… Или никакой мистики нет, а мы имеем дело с уникальным случаем летаргического сна? Нельзя ничего отметать, однако действовать следует осторожно…”

— Ну, друг мой, знаешь ли… Давай-ка ты за пределами этого кабинета ни о чём подобном никогда и ни при каких обстоятельствах говорить не станешь! Прослыть сумасшедшим легко, а вот отмазаться - зачастую целой жизни не хватит. Кстати, кто финансировал твой анализ ДНК?

— Я сам, из своих денег. Действовал как частное лицо, так что вы ни о чём не беспокойтесь.

— Молодец хоть в этом. Во сколько обошлось-то?

— Полтора миллиона рублей.

— Из своих, что ли, заплатил?

— Да, но мне не надо ничего возмещать.

“Удивительная целеустремлённость! Далеко пойдёт!” — Геннадий Геннадьевич слегка покачал головой то ли в знак понимания, то ли одобрения.

— Так вот, позвольте я продолжу,— Наливайко чувствовал, что приближается его звёздный час, и потому говорил уже не скомкано, а вольготно и с каждым словом всё увереннее в себе.— Когда мы передавали в полицию анализ крови, взятый у Партизана, то я отлил её немного, и сразу же отправил с одним своим знакомым в Нью-Йорк. Так вот, только что оттуда пришли результаты. И эти результаты - потрясают.

— Что, наш “чекист” Гурилёв приходится ещё и родственником отцам-основателям США?— попытался сыронизировать Фуртумов.

— Хуже, всё значительно хуже, Геннадий Геннадьевич. Это самый Гурилёв - не совсем обычный человек. А в какой-то степени - даже вовсе и не человек.

— Марсианин, что ли?

— Да нет. Вот вы всё шутите, а здесь,— и он безошибочно, не глядя, ткнул пальцем в выделенный красным маркером абзац,— здесь сказано, что редумеры в клетках крови у Гурилёва имеют совершенно особую структуру, прежде никогда и нигде не встречавшуюся и науке неизвестную.

— И что же из этого следует?

— Эта структура характеризуется закольцовыванием участков вспомогательной ДНК, отвечающей за деление клеток… То есть сколько бы раз клетка ни делилась, её основная ДНК никогда не станет терять свои концевые участки, то есть никогда не будет стареть. Это же так называемый феномен старения, за его открытие и изучение присуждено несколько Нобелевских премий!.. Поскольку из-за того, что ДНК при делении клетки укорачивается, организм стареет и умирает в итоге. Если найти способ, чтобы ДНК не укорачивалась,- то и старение остановится, и сейчас все лучшие лаборатории мира бьются над тем, как этого достичь!

— И наш товарищ способен оказать им помощь?

— О чём и речь! У него редумеры закольцованы под вечную жизнь! В природе подобная закольцовка встречается только у бактерий, которые, как известно, не стареют, а высшие организмы до сих пор такой привилегии были лишены. Поэтому мы имеем дело с уникальным случаем - с человеческим существом, которое способно не стареть. Вы не потрясены?

— Я потрясён твоими познаниями в биологии. Однако какое отношение всё это имеет к нашим баранам?

— Прежде всего, Геннадий Геннадьевич, поступившие из США результаты анализа подтверждает мою гипотезу, что человек по фамилии Гурилёв, который сейчас сидит под замком у нас в подвале где-то прямо под вашим кабинетом, с вероятностью 99% является лейтенантом Гурилёвым из НКВД, который непостижимым образом воскрес, адаптировался к современному миру и теперь доделывает то, что не успел доделать в свою первую, если так можно выразиться, жизнь! Во-вторых, если это так, то сразу же получают объяснения все удачи его и неудачи наши - ведь мы до сих пор играли в разных, так сказать, сущностных категориях. Ну а в третьих - вы сами, наверное, уже догадались, какие потрясающие перспективы открываются перед нами!

— Открываются перспективы? Ха, с помощью воскресшего мертвеца много чего можно найти. Копи царя Соломона, например, или сокровища Чингисхана, зарытые в монгольской степи. Ты предлагаешь этим мне заняться?

— Геннадий Геннадьевич, если позволите, я ещё раз отвлекусь от нашей служебной рутины. Помните, вы как-то в неформальной обстановке рассказывали, что хотели бы - когда, разумеется, выйдете в отставку - заняться вплотную вопросами продления человеческой жизни? Ведь это был бы не только великий гуманистический проект, но и потрясающий бизнес! Очень многие хотят на этой поляне преуспеть, однако не знают, что нужно предпринять. А вот мы, похоже, знаем. Сегодня у нас в руках имеется ключ к тайне вечной молодости, и это ключ - здесь, рядом, у нас в подвале!

Фуртумов задумался. Его шустрый помощник нёс уже отнюдь не мальчишеский бред. Однако как сумел он прочесть его сокровенные мысли, уловить в случайных и ни к чему не обязывающих репликах самое существенное? Геннадий Геннадьевич действительно много и напряжённо думал над тем, что его профессиональный рост в финансовой сфере рано или поздно упрётся в потолок, и тогда ему предстоит конвертировать достигнутые на нынешнем поприще успехи во что-то другое. Этим “чем-то другим” виделись как раз технологии продления жизни.

Но он намеревался, подобно Соросу, начать с того, чтобы широкой рукой раздавать гранты, мониторить мировую науку, выискивать перспективных смельчаков и учёных безумцев, дабы затем из полученных зёрен неспешно и тщательно приступить к возведению фундамента новейшего сверхзнания. Помощник же предлагает совершенно иное. Неужели у них в руках готовое решение? А ведь он, может быть, вполне себе и прав, этот шустрый Наливайко, недаром что сегодня он по-настоящему похож на безумного. Что ж! Безумству умных поём мы песню!

Фуртумов сразу же подумал и о том, что для запуска полномасштабных исследований удивительным образом появляются и деньги. Даже самая скромная, предварительная оценка возвращённых им царских богатств превосходит все мыслимые и немыслимые грани. На что ещё тратить триллионы? На помощь бедным, чтобы бедные, получив бумажки, отнесли их в магазины, цены немедленно подскочили бы, и весь эффект от благодеяния оказался равным нулю? На строительство дорог? Глупо, ведь денег там столько, что на них всю Россию, если не весь мир, можно закатать в асфальт! Финансировать то, что именуется культурой - глупо вдвойне, ибо на дармовые деньги художники будут создавать в основном концепты собственного бреда и выставлять в галереях засушенные экскременты. А вот понять, как работает ген бессмертия, эта престраннейшая концевая ДНК, обнаруженная в крови пришельца из прошлого, отработать технологию и капитализировать её применение - вот задача, достойная не только нового века, но и тысячелетия!

Даже если учёные, к которым обратился Наливайко, и ошиблись в своих выводах, то сама возможность исследовать живого носителя гена, уже позволившего продлить жизнь как минимум на семьдесят лет, обещала бездну ценнейших результатов.

От манящих планов захватывало дух, и Геннадию Геннадьевичу пришлось взять себя в руки, чтобы не выдать волнения.

— Да, ты молодец,— ответил он помощнику.— Мыслишь на перспективу, и уже этим ты заслуживаешь поощрения. Но ведь мало сделать одно открытие - нужно довести его до ума, вложив колоссальные средства. У нас же в стране со средствами всегда были проблемы. Так что не потеряем ли мы приоритет?

— Геннадий Геннадьевич, не потеряем! У нас же теперь есть практически неограниченные внебюджетные источники! Точнее - у вас, простите…

— Ты об этих? О швейцарских?

— Ну да. Мне кажется, их хватит на не одну сотню подобных проектов. Да и западники при подобном использовании не будут вставлять нам палки в колёса - в общих же интересах дело будет!

“И здесь меня опередил! Словно мысли читает… Умён, как дьявол, далеко пойдёт…Смотри, Фуртумов, съест он когда-нибудь тебя, смахнёт и закопает… Надо быть с ним построже да поосторожней!”

И он решил немного остудить пыл помощника, сказав, что вопрос об инвестициях в новейшие технологии - едва ли ни главнейший в уже согласованной им с банкирами повестке дня на пятницу.

— Я всегда буду благодарен вам, что вы научили меня мыслить в одном направлении с вашим, Геннадий Геннадьевич!— ловко выкрутился Наливайко.

— Не умаляй своих достоинств,— покровительственно прозвучал ответ.— Лучше подумай, что нам в изменившихся обстоятельствах делать с Партизаном?

— Я уже подготовил один план и хотел его с вами обсудить.

“Нет, это не человек… это просто феномен какой-то! После Гурилёва его вторым номером необходимо подвергнуть исследованиям…”

— Ну давай, излагай свой план.

— Я слышал, вы хотите Партизана сегодня или завтра отпустить? Пожалуйста, придумайте повод, чтобы этого не делать. Или, давайте, пустим дезинформацию.

— В смысле что Партизана отпустили, а на деле - оставили у себя?

— Не совсем у себя. Его надо как можно скорее отправить в Америку.

— Как можно скорее не получится - я через погранслужбу надолго заблокировал ему за границу выезд.

— Ничего страшного. Его можно отправить как багаж.

— Шутишь?

— Нисколько. В субботу утром из Шереметьева в Нью-Йорк летит рейс “Дельты”, на нём будет дипломатическая почта. Я договорился кое с кем, что в одном из контейнеров будет наш груз.

— Мне кажется, ты сошёл с ума, Наливайко! Собираешься везти человека багажом? Может, выкачаем из него литр крови и отправим кровь, пусть её там исследуют?

— Тонкие соединения могут разрушаться. Требуется исследование in vivo.

— А у нас?

— А у нaс в таком случае это in vitro будет называться. То есть “образец в стекле”.

— Хм, а я думал, что in vitro - это медицинская фирма, проверяющая за деньги на вензаболевания. Полезно иногда разговаривать с умными людьми! Ладно, шучу. Но идея твоя мне не нравится. Готовь другие варианты.

— А разве у нас есть другие варианты? Если мы доставим Партизана в Нью-Йорк обычным порядком, то он сможет взбрыкнуть на тамошней границе, сделать заявление, привлечь внимание прессы - и тогда нам не получится положить его на лабораторный стол.

— Но везти человека в ящике… А если он начнёт брыкаться и привлечёт внимание прямо в нём? Где гарантия от огласки?

— Всё проработано! Врач сделает ему укол, который обеспечит гарантированный сон часов на пятнадцать, а то на все двадцать.

— А если в багажном отсеке во время полёта сделается слишком холодно? Или не хватит кислорода?

— Его поместят в отсек для транспортировки животных. Американцы ведь любят летать по миру со своими кошечками и собаками, поэтому в их самолётах всё для этого предусмотрено.

— Ну ты, блин, даёшь!— не удержался Фуртумов от употребления простонародного междометия, что за ним прежде не водилось.— Тебе не жалко? Ведь всё-таки он наш гражданин. Может - в Москве организуем исследование? В Питере, в Новосибирске?

— У нас только время потеряем! Нет у нас ни учёных, ни техники нужного уровня. Даже в Европе нет, есть только в Штатах. А что касается “гражданина” — он ведь не гражданин, Геннадий Геннадьевич!

— Как так?

— Не гражданин. Гражданин - это лицо, имеющее политико-правовую связь с государством. Хоть с нами, хоть с банановой республикой какой - неважно, но такая связь должна существовать. У него же этой связи нет. Он человек из ниоткуда. Неизвестно, откуда он пришёл и куда уйдёт. А у нас есть шанс - единственный, уникальный шанс: распотрошить Партизана, пока он здесь, и разработать на основе знаний о нём вакцину от старения.

— Это я уже где-то слышал,— ухмыльнулся Фуртумов.— Капли от старения “Умри молодым”?

— Я думаю - точнее, боюсь думать, но всё-таки думаю, что у нас будет круче! Мы сможем добиться, чтобы люди вообще не умирали. Вакцину не молодости, а бессмертия - вот что мы должны создать, вот во имя чего судьба дарит нам шанс! Геннадий Геннадьевич, ведь это же - это настоящий шанс судьбы!

— Шанс судьбы… Научился же ты говорить красиво! А впрочем, Наливайко, ты - молодец, ничего не могу сказать против. Работу ты провернул грандиозную. Думаю, что будем мы действовать в общем и целом примерно так, как ты набросал… Одно плохо - небось ты все другие мои поручения забросил?

— Никак нет, Геннадий Геннадьевич, всё под контролем!

— Смотри… Насчёт бангладешских долгов не спрашиваю - сам разберусь. Ты лучше скажи: с прорабом на моей даче удалось пообщаться?

— Конечно, Геннадий Геннадьевич. Что именно вас интересует?

— Бассейн на улице и бассейн зимний. Уже осень - когда этот жулик собирается работы завершать?

— С тем, что на улице, всё в порядке, Геннадий Геннадьевич. Осталось провести гидравлические испытания - и можете купаться хоть круглый год, там же у вас подогрев! И в вашем атлетическом зале бассейн полностью готов и даже испытан, но…

— Что “но”?

— Там у вас помните - фонтан для омовений? Рабочие неправильно вырезали кусок гранита, и теперь хорошо бы поменять всю чашу. Но вы не волнуйтесь, я всё подготовил - подобная чаша есть готовая на складе в Милане, стоит восемьдесят тысяч, доставка самолётом - от пятнадцати до двадцати. Сто тыщ евро будет всего. Но если что - я деньги найду.

— Причём тут евро! Сто, двести - плевать! Ты хоть знаешь, что это за фонтан? Этот фонтан простоял полвека перед Большим театром, и возле него миллионы влюблённых назначали друг другу свидания! Разве такое твоим Миланом заменишь? Кретины!

— Я не знал, Геннадий Геннадьевич, простите меня.

— Не за что тебя прощать. Езжай немедленно куда-нибудь в архитектурный музей, к историкам - ты лучше знаешь - и узнавай, где ещё в Москве использовался тот же самый гранит… это шведский гранит, который немцы в сорок первом для памятника самим себе везли, чтоб ты понимал… Добываешь мне адреса - а я уж сам порешаю с мэрией, чтобы дали выпилить из какого-нибудь цоколя в начале Тверской. Справишься?

— Справлюсь, Геннадий Геннадьевич! Разрешите выполнять?

Фуртумов кивнул, и помощник сразу же исчёз, плотно затворив за собой кабинетную дверь.

“Ну и наговорил же с три короба, охренеть не встать!— подумал Геннадий Геннадьевич, с явным облегчением откидывая голову на верх кресла и разжимая ладони, которые всё время разговора с помощником он держал крепко сжатыми, из-за чего они начали ныть.— Что поделаешь? Мыслит он верно, и пока - лояльно. Но только пока. Надо будет потихоньку продвинуть его на самостоятельную должность и дать покрутиться там самому, чтобы амбиции немного приутихли, а дальше - поглядим, что с ним, таким прытким, делать… Одно впечатляет: идею он подбросил воистину великую, только вот действовать я буду не по-его, а по-своему. В Нью-Йорк этот наш тип в субботу не полетит, а полетит чуть позже и полетит туда, куда я сам определю… Завтра вечером переговорю об этом с товарищем Беном из Bank of America - он и с наукой дружит, и доверия к нему будет поболее. А за Наливайко нужен глаз да глаз. Да-да, глаз да глаз…”

Геннадий Геннадьевич взглянул на часы: сегодня вечером он обещал своей верной рыжей Жаклин из Департамента культуры, с которой не встречался с середины лета, сходить на балет - однако теперь уже поздно. Придётся отправляться в ресторан, поскольку переносить свидание в очередной раз становится не вполне удобным - люди, пусть и всецело зависящие от него, всё равно есть люди, могут разобидеться и не прийти в следующий раз, когда ему будет нужно… Ну а завтра день бешеный: с утра совещание в Правительстве, затем две министерские встречи, которые он переносил с начала недели и допереносился до того, что тянуть с ними более нельзя. Потом предстоит привести себя в порядок и готовиться к вечеру с банкирами, который, если прибудут все, кто выразил желание прибыть, может и до утра затянуться. “Партизанишка этот в подвале накормлен и приодет, пусть сидит до понедельника, а там решим, как с ним поступить. Эх, красиво же я его захомутал! Бабой подцепил - и всё, ты уже наш, голубчик, безо всякой хитромудрой науки!..”

Однако в пятницу день с самого начала не заладился. На совещании в Правительстве Геннадий Геннадьевич получил втык за сорванное подписание меморандума с Уругваем, а две подряд министерские встречи омрачал смартфон, начинавший тревожно вибрировать в кармане каждые три минуты. Когда наконец появилась возможность проверить вызывающие номера, Фуртумов побледнел - тревожные вызовы шли из Швейцарии.

Уединившись в своём кабинете, он немедленно перезвонил агенту и узнал, что Совет банка Куртанэ вынес решение приостановить передачу прав на депозит до получения письменной доверенности от Алексея Гурилёва. Но это было далеко не самое неприятное. Следующим условием ставилось освобождение Гурилёва и возможность для него свободно вылететь в Женеву. Третье условие определяло для этого жёсткий срок - не позднее вечера сегодняшнего дня, в противном случае история с арестом Гурилёва и вымогательством прав на царский депозит “получит самую широкую международную огласку”.

Фуртумов привык принимать от судьбы всевозможные пинки, однако неожиданность этого удара превосходила любые мыслимые пределы. Он совершенно не понимал, кто мог в солиднейшем финансовом учреждении сыграть на стороне мошенника и авантюриста, в полной мере успевшего разоблачить свою недалёкую сущность, когда пытался документы мирового значения уничтожить в камине.

Тогда, наплевав на предосторожность, он набрал личный телефонный номер одного из высокопоставленных дипломатов в Берне, который по долгу службы был в курсе многих швейцарских секретов и которого Геннадий Геннадиевич однажды крупно выручил, оплатив долги после одной неудачной игры в Монте-Карло.

— Сделай милость, подскажи, кто у них рулит этим банком?

— Некто Франц Шолле. Но с понедельника этот Шолле - в американской федеральной тюрьме.

— А кто вместо него?

— Пока американский суд не вынес Шолле приговора, он формально остаётся во главе Совета банка. Однако в его отсутствие банком руководит администратор по фамилии, кажется, Шульц.

— А собственники? Они как-нибудь влияют?

— Крайне опосредовано, поскольку управление банком осуществляется через трастовый договор. К тому же, насколько мне известно, две семьи, владеющие банком, давно перебрались куда-то в Южное полушарие и предпочитают не утруждать себя делами.

— А у Шолле могли остаться какие-нибудь активные родственники?

— Разумеется. У него очень активная племянница. Она хоть и журналистка, но уже была замечена на нескольких банкирских междусобойчиках. Я видел её - действительно умная и очень бойкая особа.

С трудом сохраняя видимость спокойствия, Фуртумов поспешил завершить этот сделавшийся ненужным разговор, и положив трубку, буквально взвыл от бессилия и гнева. Все планы летели к чёрту! Он терял и добычу, и живца, и теперь, в довершение ко всему, мог подчистую лишиться репутации.

— Баба! И здесь проклятая баба!— только что сумел выговорить он, скрежеща зубами.

Он приказал секретарше блокировать все звонки и никого к нему не пропускать, плотно закрыл жалюзи, после чего, убедившись в достаточной уединённости, стал думать, как выходить из патовой ситуации.

Оставить всё как есть - тогда он либо теряет деньги, либо обрекает себя на длительные переговоры и арбитражи. Плюс огласка в масс-медиа, исключающая всякую самостоятельность в расходовании того, что удастся заполучить. Прикончить этого недотёпу и сказать швейцарцам, что он утонул в Москве-реке - не поверят, а значит - снова пугающая огласка.

Положение представлялось безвыходным. Однако Геннадий Геннадьевич не был бы собой, если б не умел находить выхода из самых безвыходных ситуаций. Вскоре перед ним был ясный и понятный план, как следует поступать.

Он выполнит ультиматум и освободит узника сейчас же. Пусть звонит своей бабе в Монтрё, идёт на радостях в кабак, даже улетает за границу - плевать. Но отныне каждый его шаг будет находиться под неусыпным и постоянным контролем, который он, Фуртумов, расшибётся, но обеспечит. За это время станет ясно, собираются ли швейцарцы отдавать депозит, или же возникнет тяжба - неважно. Пусть процесс перейдёт в русло законное и отчасти сделается публичным - стороной спора тогда станет Российская Федерация, а частному лицу с сомнительной репутацией и с ещё более сомнительным происхождением в споре с государством никогда не победить.

Ну а он, благодаря такой отсрочке, сумеет не только уяснить тонкости, связанные с подтверждением прав на треклятый царский депозит, но и подумает, как незаметно использовать часть векселей и связанных с ними производных для финансирования собственных проектов. Денег ведь много, хватит на всех. И одним из этих проектов, разумеется, станет разработка вакцины бессмертия. На сей раз он не упустит своего - носителя аномального гена он прикажет всячески беречь и охранять, а в нужный момент организует похищение для водворения в закрытую лабораторию. Однако теперь - в стопроцентно свою, без излишне амбициозных и шустрых Наливаек.

Внимательно обдумав этот план, Геннадий Геннадьевич воспрянул духом. Дополнительные трудности не страшили его, ведь конечный результат вновь грозился превзойти любые ожидания.

До прибытия именитых банкиров оставалось несколько часов, и Геннадий Геннадьевич решил их посвятить организации наблюдения за Алексеем на ближайшие дни. Все необходимые для этого разрешения и допуски, которые его ведомство оформило ещё в середине лета, оставались в силе, и ему требовалось лишь сделать несколько звонков в полицейский и пограничный главки.

Также он отдал распоряжение, снимающее запрет на выезд Алексея Гурилёва за рубеж.

Сложнее было с обеспечением контроля над Алексеем за кордоном. Для этих целей у Фуртумова не было своих штатных единиц, и при необходимости он взаимодействовал в подобных вопросах с другими отечественными спецслужбами. На этот раз, правда, он предполагал воспользоваться услугами частной детективной фирмы из Италии, с руководством которой не столь давно достиг впечатляющих договорённостей. Однако подключение итальянских сыщиков требовало подготовки и могло занять до двух недель. Ещё раз перебрав в голове все возможные варианты, Геннадий Геннадьевич был вынужден признать, что без родных разведчиков ему в этом деле никак не обойтись.

“Ну и шут с ними,— решил он.— В конце концов, именно они слили мне это дело, не желая ломать голову. Тогда я выручил генерала Могилёва, которому не терпелось спокойно отвалить на пенсию,- вот пусть теперь его сменщик выручает и меня!”

Ещё раз поразмыслив над правильностью такого решения, Фуртумов взял трубку телефона спецсвязи и набрал номер Горина.

— Кирилл Петрович? Приветствую, это Фуртумов. Ещё раз с генеральством поздравляю!.. Пока не чувствуете? Ну ничего, ничего, скоро, значит, почувствуете всю новую красоту… Какое очередное звание? Нет-нет, генерал ведь это не звание, это счастье!

Сменивший генерала Могилёва на должности руководителя одного из направлений зарубежной разведки вновь испечённый генерал-майор Горин не был сильно удивлён звонку Фуртумова, поскольку уже несколько дней сам собирался ему позвонить. Однако прежде чем коснуться интересующих его вопросов, Горин предпочёл выслушать собеседника.

— Так вот, Кирилл Петрович,— перешёл к изложению сути своего дела Фуртумов.— У нас по одной теме в Швейцарии назревает небольшая неприятность. Агенты мои, в отличие от ваших, не умеют работать по приказам, вот и запороли важное дело. Короче, нужна помощь - наружка за одним типом плюс остальное, что вы умеете - телефоны, интернет и прочая-прочая. Всего на несколько дней нам бы вашу помощь, а там я сам всё стабилизирую. Очень прошу, не откажите! Должником вашим буду!

— Геннадий Геннадьевич, под монастырь ведь подводите!— сокрушённо отвечал Горин.— Вы же знаете, что без решения межведомственной комиссии я не могу задействовать спецресурсы.

— С комиссией всё растянется минимум на неделю, а нам уже с воскресенья или даже с вечера субботы хотелось бы зацепить негодяя.

— Но вы же понимаете - я не могу вне крайней необходимости самочинно поднимать агентов и осуществлять спецмероприятия.

— Понимаю, понимаю, Кирилл Петрович, но там цена вопроса - десятки миллиардов, которые должны вернуться для нужд Отечества! Как в прежние времена написали бы в газете “Правда” - этих денег ждут-не дождутся врачи, учителя и дети.

— Так у тебя там миллиарды долларов, не рублей?

— Конечно же долларов, Кирилл Петрович! Сами знаете, где и в чём наши жулики награбленное прячут!

На противоположном конце провода на некоторое время воцарилась тишина.

— Можем попробовать начать с понедельника - вас устроит?— прозвучал наконец ответ.

— Конечно, устроит, Кирилл Петрович!— ответил Фуртумов.— Как раз в начале недели наш объект должен будет засветиться в одном из банков. Когда мне подъехать к вам?

— А вы очень удачно позвонили, Геннадий Геннадьевич,— ответил Горин.— Я вас как раз хотел пригласить к себе в гости. Мы в двадцать ноль-ноль проводим оперативное совещание, и есть несколько вопросов, касающихся вашего ведомства. Так что подъезжайте - и мы всё решим!

— Кирилл Петрович!— взмолился Фуртумов.— Без ножа ведь режете! В восемь быть никак не смогу, потому как начинаю принимать иностранную делегацию. Официальное мероприятие, отменить невозможно! А что у вас там за вопросы по моей части?

— Наши люди в Швейцарии долгое время вели и наконец разоблачили афериста, выдававшего себя за наследника бухарского эмира. На самом же деле он пытался отмыть около миллиарда евро, украденных из Пенсионного фонда. Требуется ваше содействие, чтобы собрать и перечислить деньги обратно.

Фуртумов бесшумно выдохнул и выругался про себя в адрес подчинённых, во время памятного розыска “источника” легкомысленно положивших начало оперативному сотрудничеству его ведомства с “бухарским наследником”, на поверку оказавшимся банальным казнокрадом.

— Понимаю, Кирилл Петрович, понимаю… В любое время готов - но только не сегодня. Сегодня в это же время встречаюсь с крупнейшими банкирами, вопросы - не просто архиважные, а принципиальнейшие, затрагивающее, не побоюсь сказать, наше будущее на десятки лет вперёд. Скажите - когда я могу подъехать к вам в любое другое время?

— В понедельник. Только утром в понедельник.

— Хорошо, Кирилл Петрович. Успеем?

— Конечно успеем, если не будем спешить…

Попрощавшись с Гориным, Фуртумов вытер салфеткой вспотевшее лицо. Заметив, что пальцы на левой руке, распластанной по столу, начали заметно дрожать, он немедленно выпил успокаивающую пилюлю и сделал звонок рыжей Жаклин, чтобы уточнить планы на выходные.

Заморское успокоительное подействовала быстро, и Геннадий Геннадьевич смог использовать остающееся до приезда иностранных гостей время для разбора скопившихся за день дел и электронной почты.

Стрелка часов между тем приближалась к восьми. Начальник протокола давно доложил о прилёте в Москву особо важных гостей, об их размещении в президентских апартаментах лучших отелей и о скором прибытии на вечер в особняк.

Геннадий Геннадьевич приоткрыл жалюзи - и с удовлетворением лицезрел внизу совершенно пустую парковочную площадку, расчищенную для встречи именитых особ. Все сотрудники ведомства неукоснительно исполнили его распоряжение покинуть офис не позже семи тридцати. В особняке оставались только помощник Наливайко и двое вооружённых охранников при входе, а также завхоз-мэтр. Из окна было видно, как по переулку спешил отъехать фургон знаменитой ресторанной компании, доставивший эксклюзивные закуски и вина.

Небольшой, однако редкой изысканности фуршет уже должен был быть полностью сервирован и поддерживаться в самом аппетитном виде силами седовласового мэтра, который в прошлой жизни считался казначеем одной из многочисленных когда-то “мафий”. Лет десять назад Фуртумов выкупил его из нигерийской тюрьмы, и с тех пор бывший бандитский казначей, трудоустроенный на должность начальника фуртумовского ХОЗУ, считался, если верить слухам, то ли телохранителем шефа, то ли его персональным терминатором.

Всё шло по плану: в особняке оставались только наиболее доверенные люди, а приезд гостей ожидался с минуты на минуту.

Неожиданно Геннадий Геннадьевич вспомнил, что забыл отпустить своего узника. Это означало невыполнение полученного из Монтрё ультиматума, что совершенно не входило в его более или менее определившиеся планы. Он вскочил из-за стола и, срываясь на бег, устремился в гостиный зал.

— Палыч! Палыч!— закричал он мэтру, который, наслаждаясь предбанкетной паузой, начал понемногу дегустировать виски и коньяки.— Срочно дуй в подвал и выгоняй оттуда малого!

— Куда выгонять?— изумился бывший авторитетный казначей.— Того партизана вашего? Будем решать?

— Дурак, не решать, отпускать будем! Выполняем международные обязательства… Чтоб через минуту он был уже в городе со всеми своими документами!

— Геннадич, а как же мы его пустим через парадную? Гости ведь на подходе!

— Через чёрный ход гони его, быстро! И ещё дай ему мобильник и тыщ двадцать, чтобы мог своим бабам позвонить за границу и отвалить. Даже не двадцать - сто тыщ рублей дай ему, чтоб на авиабилет хватило. И вежливо, Палыч, вежливо с ним веди себя, как ты умеешь!

Мэтр немедленно обтёр полотенцем пользованный бокал, поставил на место и поспешил выполнять приказ.

Спустя менее чем через минуту с улицы стало доноситься шуршание шин и лёгкое пощёлкивание распахивающихся дверей. Геннадий Геннадьевич поправил галстук и проследовал на крыльцо встречать дорогих гостей - возможно, по-настоящему самых дорогих, которые когда-либо прежде ступали на древнюю московскую землю.

*

Когда Алексея пришли освобождать, он беспокойно спал после безрадостного дня, измучившего неизвестностью. Его последним размышлением перед тем, как отключиться, была мысль, что значительно гуманней было бы отправить его, как отбегавшего своё рысака, прямиком в старинную Живодёрную слободу, что за Калужской заставой, чем мучить продолжением бессмысленной жизни. Но живодёрная слобода, как известно, давно упразднена…

До последнего момента он в своё освобождение не верил, поэтому даже увидав отобранный при аресте саквояж, продолжал думать, что его перевозят в другой застенок.

Однако воздух свободы творит чудеса, и Алексей, полной грудью вдохнув прохладный туман осеннего московского вечера, наполненный запахом улицы, бензина и первой опавшей листвы, буквально возродился душой.

Убедившись, что железная дверь, выводящая из подвала, однозначно затворилась, он быстрым шагом поднялся по земляному склону, слегка скользя из-за влажной травы, и обойдя особняк с тыла на почтительном расстоянии, ступил на проезжую часть переулка.

С правой стороны, у парадного входа, собралась целая кавалькада роскошных авто, ярко горел свет и доносились голоса. Слева переулок уходил на глухой поворот, который из-за густых вековых лип, неработающего фонаря и опустевших в пятничный вечер офисных зданий выглядел безлюдным и тёмным.

Подняв воротник, Алексей быстрым шагом пересёк проезжую часть переулка, поспешая скрыться в небольшом скверике на противоположной стороне. Неожиданно на его плечо опустилась чья-то тяжёлая рука, и тихий голос с сильным южным акцентом сообщил: “Я Шамиль, от Петровича. Спокойно давай!”

— От какого ещё Петровича?— в искреннем недоумении переспросил Алексей, однако спустя несколько секунд, за которые Шамиль, одетый в робу московского дворника, быстро и ловко протащил его через плотные кусты, уже находился в объятиях боевого друга.

— Живой! Я же говорил, что будет живой, никуда не денется!— приговаривал остепенившийся и даже заметно располневший от мирной жизни Василий Петрович Здравый, продолжая обеими руками трясти Алексея за плечи.— Только вот исхудал. Интересно - это тебя на харчах буржуйских или здешних так подсократили?

— Спасибо, Петрович. Твоя работа?

— Что за работа?

— Что я не в тюрьме, а здесь, с тобой?

— Нет, не моя. За тебя, говорят, какая-то баба из Швейцарии заступилась.

— Хм… А ты тогда что здесь делаешь?

— Мы здесь,— и Петрович с одобрением глянул на Шамиля,— проводим спецоперацию. Кстати: нечего тут стоять и шуметь, давайте-ка все в машину!

Оказалось, что совсем рядом была спрятана за кустами старенькая легковушка неопределённых возраста и марки с незнакомыми провинциальными номерами.

— Так что же у вас за спецоперация?— поинтересовался Алексей, усаживаясь на пассажирское кресло рядом с Петровичем.

— Слушаем помаленьку тех, кто тебя держал взаперти.

— Это как же так?

— Элементарно. Вон там, на дереве, установлен инфракрасный лазер, который считывает колебания оконного стекла в кабинете ихнего босса. Затем сигнал идёт на ноутбук, там от всяких шумов чистится и записывается для истории. Есть даже техническая возможность получить распечатанный текст прослушки и при желании отправить на центральное телевидение.

— Ну ты и пинкертон! Откуда у тебя у такая техника?

— Извините, товарищ лейтенант госбезопасности, но источники поступления спецсредств не подлежат разглашению. Хотя, говоря по правде, я этому чуду техники не сильно доверяю - часто выдает “молоко”.

— Ну ведь хоть что-то удаётся с ним?

— Если не с ним, то с другим. Пару дней назад я побывал в одном из подвальных помещений этого особняка, где у них раздатка линий телефонных, и установил на них свои датчики.

— Невероятно! А как ты там оказался?

— Ты же знаешь - я полюбил бродить по московским подземельям. Помнишь коллектор под Гоголевским бульваром, в котором мы прятались? Так вот, оттуда по кабельной канализации имеется проход к сборному колодцу под бывшей Чертопольской заставой, а от него и к твоему особнячку несложно пробраться.

— То есть ты там был?

— Да, и даже находился, если смог правильно сориентироваться, буквально через стенку от твоего невесёлого пристанища. Но извини - долбить кладку в четыре кирпича на окаменевшей извёстке без шума было никак нельзя.

— Гениально! Значит, ты теперь имеешь возможность слушать все разговоры этого Геннадия Геннадьевича?

— И не только его одного.

— Не боишься, что его контрразведка нас выследит?

— Пока - не думаю. Сигнал из подвала передаётся старым передатчиком на длинных волнах. А в длинноволновом диапазоне сегодня никто не работает и, стало быть, за ним толком не следят. К тому же сигнал шифруется очень простым, но теперь всеми напрочь забытым довоенным устройством.

— Однако! Признавайся - передатчик тоже твоя работа?

— Разумеется, ведь по законам жанра нужно было куда-то пристроить рацию из откопанного нами контейнера! Но моя часть - половина. Слушают-то передачи не здесь, а на Большой Серпуховской.

— Где живёт твоя боевая подруга?

— Так точно. Она снимает сигнал и передаёт мне на мобильный телефон.

— Тебя же выследят, а вместе с тобой - и её!

— Быстро выследить не получится. Мой мобильный, оформленный по паспорту волгоградского бомжа, звонит на другой такой же точно, который я впаял в таксофон в вестибюле метро “Парк культуры”, где до конца года будет идти капремонт. На Большой Серпуховской моя Елизавета получает на свой домашний вызов с неизвестного таксофона - и затем спокойно крутит мне по этой хитрой линии нужные записи. Телефон же у неё дома аналоговый, то есть автоматической прослушки на нём быть не должно… Так что не думаю, что за два дня мы могли сильно наследить

— Дай-то бог… Ну а что тебе стало известно, если не секрет?

— Отчего же секрет? Положение твоё, товарищ лейтенант, пока что печально и незавидно. Отпустил тебя господин Фуртумов Геннадий Геннадьевич не просто так, а с единственным условием - держать под неусыпным наблюдением. За это время он постарается по-тихому решить со швейцарскими банкирами вопрос со взятием под контроль твоих векселей, после чего тебя схватят и отправят в институт.

— Что ты несёшь, Петрович? Какой ещё институт?

— Исследовательский институт, где-то в Америке. В твоей крови нашли ген, которого нет у других людей. У меня, я уверен, такой же - причины-то нам известны… Так вот, Фуртумов считает, что изучив твой ген, можно создать лекарство от старости. Или даже “вакцину бессмертия”, как они её называют.

— Бред какой-то! А кто тогда такой этот Фуртумов? Я думал, что он типа из наших, из структур, выросших из нашего с тобой НКВД… А он, выходит, медик?

— Ты правильно думал - он руководитель, если брать по-старому, иностранного отдела финансовой разведки. А медицина и теория бессмертия -его хобби. Кажется, сегодня в мире очень многие этим занимаются на полнейшем серьёзе, и приезд к Фуртумову главных западных банкиров отчасти тоже с этим связан.

— У него были банкиры?

— А ты не обратил внимание на лимузины у подъезда? Встреча с империалистами только начинается. Тебя отпустили перед самым её открытием.

Алексей сразу же вспомнил недельной давности бал у герцога и разговоры на футуристические сюжеты, которые так или иначе предполагали продление жизни. Тогда они показались ему досужим трёпом - а ведь, выходит, что напрасно, дыма без огня не бывает… Князь Курзанский, пребывающий в постоянном возбуждении от своей чёрноокой княгини Шарлотты, помнится, даже предлагал ему вложить все деньги в это самое бессмертие, чтобы невероятно заработать.

Как же наивно и доверчиво он вёл себя тогда, что даже не подумал, что для всех для них, безусловно наслышанных о его пресловутом “графстве” и довоенном французском паспорте, он мог являться вовсе даже не партнёром, а самым что ни есть объектом, с помощью которого можно изучать, как не растратить молодость за семьдесят лет!..

— Петрович,— поинтересовался Алексей голосом заметно потухшим,— а что всё-таки они собирались делать со мной? Разве им недостаточно взятой у меня крови? Исследовали бы её, я б им ещё налил.

— Ты им нужен не in vitro, а in vivi, так, помнится, было произнесено. Соображаешь, что такое in vivi? Так что, Лёш, не строй насчет себя иллюзий - ты в реальной опасности.

“Невероятно…. Не образумлюсь, виноват… Интересно бы знать, что думает Катрин… Неужели она тоже заодно с ними? Изобразила любовь, прилепила к себе - чтобы потом отправить меня под ножи потрошителей и сказочно обогатиться? А ведь это вполне, вполне возможно… Чёрт, как же я не подумал об этом сразу! Она ведь потому и могла столь спокойно отпустить меня в Москву, чтобы провести здесь нечто похожее на разведку боем, выявить интересы этого Фуртумова и американцев, а потом, шантажируя Фуртумова, вытащить меня из тюрьмы и вернуть обратно, чтобы отныне уже только её клан мог распоряжаться мной - точнее моим телом - полностью и наверняка! Неужели это всё так, и меня просто делят между двумя конкурирующими фирмами? Что же творят с людьми ненавистные деньги, сколь велика тогда их сила, что пересиливает даже любовь!? И почему вечная любовь, дарующая высшее из наслаждений, позволяет покупать себя деньгам, которые есть в сути своей средство для обмена вещей простых и низменных, вроде еды и мгновенных утех?”

Алексей почувствовал, что от подобных мыслей рушится весь его мир, а он сам, жалкий и обманутый, не в силах ни остановить, ни даже задержать этого обвала, неудержимо возвращается в недавнее своё прошлое - бедное и холодное. За тем лишь исключением, что в том прошлом присутствовала надежда, которая сейчас на глазах исчезает.

— Я тебя расстроил?— поинтересовался Петрович спустя минуту, так и не дождавшись от Алексея ни ответа, ни встречной реплики.

— Что ты сказал?— Алексей напрочь забыл, на чём оборвался разговор.

— Да ничего,— отмахнулся Петрович, догадавшись, что с его другом происходит что-то нехорошее.— Думаю просто, как нам следует поступить.

— Поступай-не поступай, всё равно теперь нет выхода,— меланхолично отозвался Алексей.

— Выход есть всегда,— не согласился Петрович.— Гляди: Фуртумов и его гадкий помощник - на сегодня единственные люди, которые держат в своих головах против тебя заговор. А коль скоро против тебя - то и против меня, и против него,— здесь он обернулся, чтобы засвидетельствовать согласный кивок от сидящего позади Шамиля,— против всех нас, одним словом. Поэтому я бы не побоялся их уничтожить.

Алексей взглянул на Петровича с явным недоумением.

— Зачем? А главное - как?

— В багажнике - наш ППШ с двумя магазинами, и ещё есть наган из тайника. Как думаешь, Шамиль,— сможем совершить налёт на мировую буржуазию?

— Непростое это дело,— отозвался Шамиль, стягивая с головы наушники.— Судя по разговорам, все они тусуются на втором этаже. Но внизу охрана с оружием будет конкретно мешать нам подняться. А по охране сперва стрелять - много шума будет, главари уйдут. Поэтому если честно - то не знаю, командир. Трудно будет.

— А ты что думаешь, лейтенант?

— Меня водили по зданию с завязанными глазами, я не мог запомнить расположения комнат,— буркнул Алексей с неохотой.

— Да я тебя не про комнаты спрашиваю. Скажи - жалко тебе этих банкиров?

— В каком смысле жалко?

— В самом прямом - чтобы они перестали жить?

— Зачем? Люди ведь всё-таки…

— А зачем же ты тогда, лейтенант, перед этими самыми банкирами неделю назад сжигал векселя?

— Откуда ты знаешь?

— Я же сказал - мы слушали твой допрос. Он, кстати, записан на диктофон. Так что если хочешь - можем прокрутить ещё разок.

— Да уж спасибо… А векселя я сжёг из-за неправды. Причём из-за неправды не столько прошлой, сколько грядущей, на которую они хотят обречь мир и непременно обрекут, если их не остановить. Однако я ничего не добился - у векселей остались копии, так что они легко залатают брешь, которую я вознамерился пробить в правах на мировой капитал…

— Так что ж ты тогда, лейтенант - сдаваться надумал?

— Нет. Но убивать людей просто потому, что они что-то замышляли против меня, я не готов.

— Твоя воля, тогда - собираемся и едем. Но не хочешь ли напоследок послушать, о чём они в особняке шепчутся?

— Насколько это этично?

— Абсолютно неэтично. Но считай, что это я прошу перевести мне что-нибудь из их беседы, ведь они ж не на моём немецком изъясняются!

— Ну, давай тогда…

Петрович протянул Алексею наушники. За громким звенящим фоном и посторонними шумами вполне были различимы спокойные и уверенные голоса, перемежающиеся с шумом шагов и лёгким перезвоном посуды.

— …To ensure dollar as principal currency after Bretton-Woods, since 1944 we had successfully managed to transport the most of world monetary gold to the States. Today gold is not the same treasure it used to be so the key way to maintain dollar power now is collection the most of know-how and global rights under American jurisdiction. We will persuade know-how holders that only we can protect their rights in a proper way. In twenty years even a matchbox could not be manufactured somewhere without paying royalties in US dollars [Чтобы доллар Бреттон-Вуда сделался полноценной мировой валютой, после 1944 года мы успешно добились перемещения на территорию Штатов большей части мировых запасов монетарного золота. Сегодня золото растеряло былую силу, поэтому будущее доллара отныне будет связано с концентрацией под американской юрисдикцией абсолютного большинства мировых ноу-хау и глобальных прав. Мы убедим всех законных правообладателей, что только мы в состоянии должным образом защитить их права. Через двадцать лет нигде в мире нельзя будет произвести коробку спичек, не заплатив роялти в долларах (англ.)].

— …Don’t be afraid of inflation! We are keeping control over emission to avoid markets failure by channeling excessive cash into food futures. Correspondent price growth will kill business in the third countries so their residents will have nothing left but to convert remaining money into dollar deposits… Eventually interest rate in most reliable banks will drop to negative values because the ultimate global issue will become not augment but physical protection of savings [Не опасайтесь инфляции! Мы следим, чтобы возникающий в результате эмиссии излишек наличности не обваливал рынки, а переходил бы в повышательный тренд на продовольственные фьючерсы. Этот рост цен убьёт бизнес в третьих странах, резидентам которых для выживания ничего не останется, как размещать остатки своих средств на долларовых депозитах… Со временем процентная ставка в надёжных банках понизится до отрицательных значений, поскольку главным вопросом на Земле станет не преумножение, а физическое сохранение сбережений (англ.)].

— …Independent Russian policy? We have nothing against while the old world is collapsing. But since we implement new technologies free from labor and your oil as well - Russia will get its last chance to show loyalty [Самостоятельная политика России? Мы не против, пока старый мир разваливается. Однако когда мы воплотим новейшие технологии, не нуждающиеся не только в рабочих, но в вашей нефти, России будет предоставлен последний шанс показать свою лояльность (англ.)].

— …Dear Mr.Nalivayko, don’t worry so much about that fireshow and crazy Gurilev! What he has burned is just garbage. The world will understand soon that global finance now is self sufficient matter! [Дорогой мистер Наливайко, не переживайте так сильно по поводу огненного шоу, устроенного этим сумасшедшим Гурилёвым! То, что он сжёг - всего лишь мусор. Мир скоро поймёт, что глобальные финансы - это самодостаточная сущность! (англ.)]

— …Our latest ideas rejected by some people? Hush, after they become universal no one will be in position to provide proper comparison! [Боитесь, что наши новейшие идеи будут отвергнуты некоторыми народами? Успокойтесь, после того, как они сделаются универсальными, их просто не с чем будет сопоставлять! (англ.)]

— …People suffer and their countries die because of inconsistency and often paradigma change in questing for phantomic justice. However key principles of American financial institutions remain stable for ages and are based on uncontested legal groundwork which no one can dispute. [Народы страдают и страны гибнут из-за того, что проявляют непоследовательность и частую смену парадигм в погоне за призрачной идеей справедливости. Ключевые же принципы американских финансовых институтов стабильны на протяжении столетий и опираются на закон, оспорить который никому не дано. (англ.)]

“Ишь ты загнул - no one can dispute, никому не дано! Фантом справедливости!— Алексей с презрением поморщился, снимая наушники.— Хотите уверить меня и весь мир, что предстоящая жизнь лишена смысла? Ошибаетесь, она ещё не потеряна… Это просто мне пора перестать утешать себя иллюзиями, которые я столь заботливо и тщательно культивировал и которые до сих пор продолжаю принимать за жизнь настоящую. Ведь пока просто живёшь - и в самом деле ничего не будет происходить! N’est-ce pas? [Разве не так? (фр.)]”

— Слушай, Петрович, а всё-таки дай-ка мне автомат!— с отчаяньем вырвалось из сжатых в напряжении уст Алексея.

— Впечатлился?

— Да, похоже, здесь пахнет продолжением войны, в которую я был втянут на прошлой неделе. Но это моя война: я её начал, и мне её завершать. Где у тебя автомат? В багажнике?— с этими словами Алексей с силой повернулся в кресле и дёрнул ручку.— Разблокируй дверь!

— Ну вот,— вздохнул Петрович,— ещё одним бойцом прибыло. Ты не обижайся, Лёш, но просто пока ты в своём застенке спал или читал декадентские стихи, мы тут с Шамилем такого наслушались - что давно готовы порвать весь этот негодяйник на мелкие кусочки. Так что мы прежде тебя созрели для боя.

— Петрович,— обратился Шамиль,— я могу достать гранатомёт! Я знаю людей здесь в Москве, я быстро вернусь! Минут сорок, максимум час подождите - на метро одна пересадка. С гранатомётом нам будет лучше!

— На метро с гранатомётом! Шамиль, ведь ты обещал беречь себя, а?

— Но командир, надо же что-то делать! Там же собрались не просто наши личные враги, а враги Ислама и враги вашего пророка Исы и матери его Марьям! Если упустим - я же жить не смогу, не смогу сыну объяснить, для чего я так жил! Позволь, командир,- я всё равно привезу гранатомёт!

Петрович несогласно покачал головой.

— Нет большего позора, чем погибнуть бестолково и глупо. Мне кажется, должен иметься другой способ.

— Какой же?— с неожиданным задором усмехнулся Алексей.— Лично бы мне - автомат в руки, да в последний бой.

— А вот я бы не хотел, чтобы этот бой был последним. Знаешь, о чём я сейчас подумал?

— О чём?

— Этот особняк - одно из пяти зданий, которые я лично минировал в ноябре сорок первого. Руководство тогда определило перечень наиболее важных и красивых зданий, в которые в случае сдачи города гарантированно должны были въехать гитлеровские штабы.

Шамиль от изумления глухо охнул.

— Так их давно должны были разминировать!— скептически отозвался Алексей.

— А вот и ошибаешься! Я совсем недавно разузнал, что в семидесятые годы мой динамит случайно обнаружили под зданием Госплана в Охотном Ряду, а несколько лет назад - через дорогу напротив, при разборке старого фундамента гостиницы “Москва”. На полигон вывозили аж на трёх грузовиках! Но там - здания серьёзные, на много этажей. А под этот особнячок, насколько я припоминаю, было заложено всего килограммов триста или пятьсот.

— Придётся лезть в коллектор, чтобы подорвать твой динамит?

— Не выйдет через коллектор… Взрывчатка надёжно замурована и приводится в действие электровзрывателем, соединённым с приёмником, который я запитал от силового кабеля через реостат. Кодовый сигнал для подрыва должны были подавать с головной радиостанции из Куйбышева… Сейчас, конечно, такого сигнала мы не сгенерируем и не передадим, да и в приёмнике лампы давно сели, а реостат сгнил и рассыпался. Но есть, кажется, один обходной способ…. Обходной такой вариантик один есть…

В салоне машины воцарилась тишина.

— Во всех пяти случаях припоминаю,— тихо продолжил Петрович, как бы беседуя сам с собой,— во всех случаях приёмники я замуровывал в стену, но вот катушки гетеродина перепаивал и выводил за корпус, чтобы из-за случайно возникшей наводки они не выдали ложного сигнала на подрыв… Оттого-то дома эти до сих не взлетели в неурочный час… Здесь, в Чертопольском, я, похоже, видел в подвале место, за которым должна находиться моя катушка… Кругом старая кладка на известковом растворе, а это место заделано цементом… Слой штукатурки там тонкий, миллиметров пять, трещинки сквозные видны, а за трещинками - зелёная медь, я это ясно заприметил, поскольку рядом с тем местом поставил рацию…

— Петрович, поясни - что это означает? Катушки, гетеродины?

— А это значит, Лёша, что мы в самом деле можем попытаться рвануть весь этот империалистический конклав к праотцам или к кому-нибудь ещё, кто подалее! Знаешь, что для этого нужно?

— Что?

— Пустить рядышком, через нашу рацию, обычный звук с частотою где-то 440 герц. Это я точно помню - на такой частоте, по камертону, мы в сорок первом записывали на пластинку особый звуковой сигнал. Резервный вариант подрыва, когда сигнал с пластинки передавался бы в радиоэфир не из Куйбышева, а с передатчика законспирированного бойца, сидящего на какой-нибудь даче подмосковной… Ну а дальше дело техники: катушка малошумного динамика, имевшегося в замурованном поблизости приёмнике, наводила бы на гетеродин низкочастотный электромагнитный сигнал, оттуда - переток на конденсатор, накопление заряда, пробой - и всё, принимай, страна, торжество справедливости!

— А мы так сможем?— Алексей если пока и не вдохновился, то точно заинтересовался идеей Петровича.

— Сможем, если Елизавета Валерьяновна поставит и заведёт на своём патефоне ту особую пластинку. Но на то пластинка и была особой, что выдавалась в особых случаях и под особую роспись… А знаешь, что иначе нам нужно?.. Нужно, чтобы у неё в комнате заиграла особая музыкальная вещь, и тогда сигнал с её рации, поступивший на нашу с тобой, доведёт всё до законной развязки.

— А у неё есть рация?

— Конечно, причём наградная - приложение к значку “Почётный чекист”. Значительно лучше той, что мы с тобой откопали.

— А наша с тобой - музыкальный звук примет?

— Ну да. И сердечник её динамика как раз должен глядеть на ту древнюю катушку мою… Кстати, ведь бумажную мембрану с динамика я словно на заказ удалил, чтобы без звука, чтоб только электромагнитная волна с сердечника била бы в цель… И ведь точно, словно предвидел, - бить с моего динамика раскуроченного она будет, как в кино, в аккурат на ту катушку фронтовую!

— А достанет туда в подземелье радиосигнал?

— С Большой Серпуховской - элементарно! Ты лучше вот что мне скажи: какая музыка играется на частоте 440 герц или кратной?

— Музыка исполняется на самых разных частотах. Но 440 герц, насколько я помню физику,- это нота ля первой октавы. Значит, нужно подобрать музыкальное произведение с тоникой ля.

— Ну и подбери ж! Ты же профессор и композитор!

— Погоди, дай вспомнить… В ля-мажоре у нас звучит “Итальянская” симфония Мендельсона. В ля-миноре написана “Трагическая” Малера. Везде тоника ля - опорная, так что нужная нам частота звучит постоянно и весьма хорошо.

— Тогда звони!

— Куда звонить?

— Звони Елизавете и говори прямо, чтобы она заводила пластинку с Малером!

— Вряд ли у неё такая есть. Нужно будет скачать симфонию из интернета.

— Эх, Лёша, Лёша! Если бы ты знал, сколько Лизавете лет - не смешил бы своими предложениями всемирную сеть интернет! Не годится!

— Тогда что же нам делать?

— Только не отступать! Елизавета знает все старые песни и подыграет сама, если что, на аккордеоне… Думай, думай, какие наши старые песни в твоём ля-миноре звучат?

— Ты лучше перечисляй, а я буду соображать.

— Идёт. “Краснофлотская”? “Два сокола” - про Ленина и Сталина, если забыл. Не годится? “Железнодорожная лирическая” ещё есть - в честь товарища Кагановича.

— Ты уверен, что пенсионерка в возрасте за девяносто помнит “Железнодорожную лирическую”?

— Разумеется, не помнит. Тогда танго “Тенистый парк” с соло для гавайской гитары? Романс “Скрылась луна”? Нет? Не проходит? Может тогда - “Синий платочек”?

— “Синий платочек”?

— Да, “Синий платочек”.

— Хм, а ведь ты прав. Это мелодия будет как раз ля-минор. Интересно, сможет твоя Елизавета её исполнить?

— Про другое не скажу, а эту - знаю, что сможет.

— Тогда что будем делать?

— Действовать! Согласен, лейтенант? Шамиль, а ты согласен?

Вопрос оказался риторическим - никто не проронил в ответ ни слова, однако в воцарившейся тишине все трое ясно почувствовали сгустившееся напряжение, которое возникает перед настоящим боем. Ибо как только завязался предметный разговор про подрыв особняка, Алексей для себя решил, что уже ни при каких обстоятельствах назад не отыграет. А сказать, что у Шамиля просто вспыхнули глаза - значит, не сказать ничего.

В тревожном молчании Петрович проделал сложную и одному только ему ведомую последовательность действий, благодаря которой через минуту-другую в его трубке послушался тихий, но чистый голос Елизаветы Валерьяновны.

— Васенька, что случилось?

— Лиза, сможешь “Синий платочек” на своём музтрестовском баяне на рацию сыграть?— попросил Петрович.— Да, пока не забыл,- переключи восьмой канал на дуплекс.

— А зачем?

— Лиз, это не по телефону. Но если помнишь - мы с тобой под эту песню били фашистов, то есть били не просто немцев в гитлеровской форме, а били в широком смысле негодяев, которые хотели превратить нас в рабов. Так вот, теперь по уточнённым данным выясняется, что не всех, оказывается мы тогда добили. Поэтому надо бы ещё немного постараться… Совсем чуток. Постарайся, Лиз, сыграй как в последний раз! Очень прошу. И не забудь про восьмой канал!

— Уж переключила! Дай схожу за аккордеоном, он у меня в гардеробе стоит, в соседней комнатке…

Из трубки донёсся скрип отодвигаемого стула и шаркающий звук удаляющихся шагов.

Алексей покачал головой.

— Ты, конечно, это здорово придумал, но по-моему - это авантюра. Пусть и красивая, но - авантюра.

— А у нас есть другие варианты?

— Думаю, что нет.

— И я так тоже рассуждаю. Поэтому всё, что мы можем - это побеспокоить богов войны, которые, надеюсь, ещё не забыли про нас… Если правда за нами, то пусть поднимутся силы мщения, вскипит ярость благородная, а? Но ведь должна, должна же моя катушка ожить, не мог я ошибиться!..

В трубке снова послышались шаги, скрип половицы и частое, напряжённое дыхание.

— Лиза, всё в порядке у тебя?— в нетерпении прокричал Петрович.

— Да, да… Секундочку подожди, Вась, дай усесться получше…— донеслось в ответ.

Алексей наклонился к Петровичу и поинтересовался шёпотом:

— Слушай, а ведь ты разговариваешь с ней отнюдь не как внук погибшего товарища.

— Ишь, догадался!— усмехнулся Петрович.— Она тоже догадалась… почти сразу. Потом рассказывала, что когда прозрела меня, такого молодого, а затем сама погляделась в зеркало - то не выдержала и решила наглотаться таблеток, чтоб концы отдать. К счастью, обошлось. Так вот и живём помаленьку, друг другу помогая.

— А как к этому её внук и правнук отнеслись?

— Они, к счастью, не знают ничего, и не будут ничего знать. Это у нас самая большая тайна. Ведь в их жилах, как ты догадываешься, моя кровь течёт.

Лицо Алексея немедленно озарилось нескрываемой радостью:

— Если честно - то я так и предполагал! Молодец, Петрович, поздравляю!

— Это её поздравлять надо. А я-то что? Ведь она очень тяжёлую жизнь прожила, пока я семьдесят лет отдыхал под сосной.

В этот момент из трубки послышался шум раскрываемых мехов - и сразу же следом зазвучал первый аккорд знаменитой мелодии, взятый энергично, точно и глубоко.

Проиграв вступление, Елизавета Валерьяновна с изящностью мастера уменьшила темп - и звуки куплета, вновь набирая силу, понеслись широким и волнующим потоком:

Синенький, скромный платочек

Падал с опущенных плеч…

Ты говорила, что не забудешь

Ласковых радостных встреч.

Порой ночной

Ты распрощалась со мной -

Нет прежних ночек,

Где ты, платочек,

Милый, желанный, родной…

Это Петрович начал было потихоньку напевать довоенный текст “Синего платочка”. Неожиданно он помрачнел - и продолжил на полтона ниже стихами уже из грозной поры:

Кончилось мирное время,

Нам расставаться пора…

На этом месте Петрович замолчал, однако песню, забыв про отсутствие голоса и категорически не попадая в ноты, подхватил расчувствовавшийся Шамиль:

…Строчит пулемётчик

За синий платочек,

Что был на плечах дорогих!

Вскоре мелодия поплыла по второму кругу. Елизавета Валерьяновна творила чудеса, в своём возрасте играя ровно и сильно, ни разу не позволив мехам нарушить её простой и вдохновенной гармонии.

— Опорную ноту она выдает исключительно чисто… Когда, по-твоему, рванёт?— поинтересовался Алексей, начавший понемногу верить в осуществимость безумной затеи.

— Сам считаю… Рванёт, когда конденсатор от катушки зарядится и даст искру. Наверное, минут через пять. Или через семь.

— А если не сработает? Такое же тоже возможно?

— Возможно. Техника ведь - сам понимаешь…

— А что тогда?

— Поблагодарим Лизавету за концерт и уедем,— с показным равнодушием ответил Петрович, отворачиваясь.

Однако по его голосу и виду Алексей понял, что рвануть всё-таки должно.

— Слушай, но ведь там же люди непричастные есть,— вдруг вспомнил он.— Охранники и всякая челядь. Давай я сбегаю и предупрежу, чтобы уходили немедленно.

— Лучше не рискуй, сиди тут,— посоветовал Петрович.

— Да уж нет, надо дать им шанс. Попытаюсь хоть кого-то на улицу выгнать.

Петрович понял, что остановить Алексея в порыве человеколюбия он уже не сможет, и поэтому лишь успел прокричать вслед:

— Четыре минуты! Только четыре минуты есть у тебя, ни единой больше!

— Успею!— донеслось уже с тротуара.— Не прекращайте играть!

Алексей с давно забытой прытью преодолел несколько сотен метров до особняка и ворвался в фойе, растрёпанный и страшный:

— Помогите!— сбиваясь с дыхания, закричал он двум вооружённым до зубов охранникам.— Там на улице человеку плохо!

Один из охранников мгновенно поднялся, загораживая грудью проход.

— “Скорая” вызывается по ноль-три,— с надменным спокойствием заявил он.— Звони туда и не создавай проблем!

— У меня нет телефона, надо помочь…

— Вон телефон!— охранник с неохотой кивнул на пустой ресепшн, где на крышке стойки стоял аппарат.

Алексей решил, что пока у него остаются в запасе несколько минут, он разыграет неудачный звонок в “Скорую” и попробует увлечь за собой на улицу хотя бы одного из этих тупых верзил. Однако едва пройдя через открытый охранником турникет к стойке, он увидел на банкетке в полутёмном углу юное существо с футляром на коленях. Разумеется, Алексей не мог не узнать Олесю - скромную и талантливую скрипачку, которая весной играла на вечеринке у олигарха Гановского.

— Олеся, что ты тут делаешь? Пошли скорее, человеку поможем там, на улице…

— Меня пригласили выступать,— ответила девушка, определённо вспомнив Алексея и улыбнувшись ему.

Он собрался было сообщить ей шёпотом о близящейся опасности, однако, не успев наклониться, вздрогнул от раската знакомого голоса.

— Ба! И что же, интересно, делает тут наш старый приятель?

Алексей обернулся. По широкой и ярко освещённой мраморной лестнице в сопровождении двух респектабельных иностранцев к нему спускался никто иной, как сам Геннадий Геннадьевич Фуртумов. Он выглядел роскошно, ступал уверенно и держал в пальцах высокий и тонкий бокал с вином. А буквально в следующий же миг в одном из иностранцев Алексей узнал почётного консула, с которым пререкался в Швейцарии ровно неделю назад.

Алексей остро, до внутренней боли ощутил устремлённые в него недобрые взгляды гонителей и ненавистников.

— Это моя знакомая, и я хотел бы увести её отсюда,— постарался он ответить спокойно и с максимальным достоинством.

— Знакомая? По-моему, у вас слишком много знакомых в различных частях света,— усмехнулся Фуртумов.— Не подумайте, что я против игр молодости, но только сегодня выступление этой красавицы профинансировано не с ваших тайных счетов, а с расчётного счёта моего ведомства, открытого в государственном казначействе. Кстати, милая сударыня, я спустился именно за вами!

— Сколько вы ей заплатили?— прокричал Алексей.

— А это не ваше дело. Не ваше,— Фуртумов выдержал паузу,— собачье дело.

— Послушайте!— Алексей оказался практически напротив Фуртумова, вынудив охранника отреагировать и встать вблизи них наизготовку.— Я компенсирую все ваши расходы. Вот здесь - не один миллиард долларов! Вам этого хватит?

С этими словами Алексей вытащил из потайного кармана брюк и протянул Фуртумову свою волшебную пластиковую карту.

— Balance of this card exceeds few billion US dollars. Please, keep it and let this girl go back [Остаток на этой карте превышает несколько миллиардов американских долларов. Пожалуйста, заберите её себе и отпустите отсюда девушку (англ.)],— Алексей намеренно повторил предложение на английском, чтобы у Фуртумова было меньше возможностей отвертеться.

— Few billion? What’s the bank that can issue this? [Несколько миллиардов? Какой же банк может позволить себе выпускать такое? (англ.)]— с искренним изумлением воскликнул второй иностранный банкир, которого Алексей не знал.

— Banque Privee Courtenay,— ответил Алексей.— Trust me, it really works [Частный банк Куртанэ (фр.). Поверьте, она действительно работает (англ.)].

— Incredibly! [Невероятно! (англ.)]

Однако почётный консул, похоже, не желал разделять простодушного восторга своего коллеги.

— Be calm, this still seems normal for those Swiss crooks. Dear Gennadiy, my advise to you is to withdraw this card for immediate investigation! [Успокойся, у швейцарских мошенников это всё ещё обычная практика. Дорогой Геннадий, я предлагаю забрать эту карту для немедленного расследования! (англ.)]

Видимо, последний аргумент заинтересовал Фуртумова, и задумавшись на мгновенье, министр-генерал картинно опустил подбородок в знак согласия.

Алексей молча протянул и отдал ему свою карту, после чего сразу же подошёл к Олесе, взяв за руку.

— Пойдём отсюда скорей, я тебе сейчас всё объясню…

Однако выход на улицу им преградила высокая, в человеческий рост, панель турникета, исполненная из бронебойного стекла.

— Откройте!— крикнул Алексей охране.

— Не положено,— донеслось из-за турникета.— У гражданки пропуск не отмечен.

— Какой ещё пропуск? Её же сам начальник отпустил!

Алексей обернулся, чтобы обратиться к Фуртумову,— однако на лестнице уже никого не было, все поднялись наверх. Из-за колонны лишь промелькнуло любознательное молодое лицо - наверное, какого-то помощника,- и тотчас же испарилось.

— Меня не колышет, что начальник отпустил,— повторил охранник, равнодушно зевая.— Не положено без отметки, и всё.

И высокомерно задрав подбородок, отвернулся.

Положение становилось критическим.

— Слушай, ты,— крикнул дурному стражу Алексей.— У меня нет времени ждать. Давай я тебе заплачу - сколько ты хочешь?

— Эй, толстый, ты часом не знаешь, сколько я хочу?— поинтересовался наглец у второго караульного, выглядевшего чуточку более уравновешенным и спокойным.

— Проси штуку,— меланхолично ответил тот.

Наглый развернулся к Алексею и огласил вердикт:

— Две штуки баксов на двоих.

— Согласен, отпирай…

Как только панель турникета отошла в сторону, Алексей протолкнул вперёд Олесю и протиснулся следом сам.

— Баксы в машине, пошли, я всё отдам,— сказал Алексей охраннику.

— Приноси баксы - получишь девку,— прозвучало в ответ, и усеянный яркими нашивками рукав наглого вертухая бесцеремонно и жёстко придавил Олесино плечо.

— Я же сказал - вместе идём!— заорал Алексей, и с минимального размаха, но зато изо всех оставшихся сил засветил наглому кулаком точно промеж глаз.

Наглый крякнул, зашатался и стал закрывать лицо обеими руками.

В тот же миг Алексей выхватил скрипачку из объятий негодяя и вырвался с ней на улицу, напоследок сильно ударившись плечом о массивный дубовый притвор.

Отбежав метров десять от подъезда, Алексей обернулся и увидел, что за ним вдогонку устремляется второй охранник, на ходу расстёгивая кобуру. Тот, кого назвали “толстым” и кого он посчитал было спокойным, оказался на редкость прытким и агрессивным.

— Беги, Олеся, беги отсюда куда-нибудь!— громко прошептал он девушке, после чего убедившись, что она не столь резво, как хотелось бы, но всё-таки начала удаляться прочь от всего этого кошмара, развернулся, чтобы задержать приближающегося гада.

“Петрович, Лизавета, ну когда же вы? Когда же вы завершите ваш концерт?” — застучало в голове стальным метрономом.

Алексея выручило, что громила с пистолётом оступился. Споткнувшись из-за какой-то неровности, он начал терять равновесие, и чтобы не загреметь на асфальт, несколько секунд был вынужден замереть на полусогнутых ногах.

Алексей воспользовался этой заминкой и бросился к машине, где в багажнике, как было сказано, находился автомат, способный уравнять их шансы… “Ну когда же, когда же?… Когда всё закончится? Эх, когда? Кончится мерзкая стужа!.. Даль голубая ясна!.. Сердце согрето… Верится в лето… Солнцем ласкает весна… Лиза, Лизавета Валерьянна, ну играй же, из последних сил играй! Если не сгнила, конечно, от времени в прах вся эта ваша древняя катушка заодно со своим конденсатором…”

Он на миг зажмурил глаза - и немедленно перед внутренним взором возник сырой подвал, где возле скользкой от плесени стены оживал допотопный конденсатор, накапливая на своих позеленевших контактах призрачное синее марево, способное инженерным гением Петровича и его, Алексея, простодушной верой в чудо справедливости разродиться долгожданной искрой.

Однако огромная водяная капля, со страшной скоростью наливающаяся где-то наверху, грозилась эту искру опередить и, сорвавшись вниз, навсегда унести в древний московский песок заветный сгусток энергии, с таким трудом и страстью собранной для отмщения. Неужели всё так и произойдёт?

До изгиба тротуара, за которым была спрятана машина, оставалось ещё метров пятьдесят по прямой, и охранник, решив этим воспользоваться, едва встав на ноги, начал целиться в Алексея. В ответ Алексей резко принял в сторону, пригнулся, потом вновь сменил направление, намереваясь соскочить с прицела,- как вдруг почувствовал, как сперва на спину и голову, а спустя мгновение - уже на всё его существо обрушивается, обжимает и валит с ног неодолимая и глухая волна.

Задрожала под ногами земля, тревожно зашумели тёмные кроны деревьев, поверх которых раздались истошные крики и плеск крыльев перепуганных ворон.

И следом за этим - неимоверный и страшный грохот, пришедший одновременно с ударом воздушной волны, но отражённый сознанием лишь спустя несколько мгновений, наконец-то увенчал муки, отчаянье и страсть всех этих последних бесконечно долгих минут грандиозным и сокрушительным буйством огня в клубящихся потоках пыли, под перестук падающих с неба камней.

“Свершилось!” — эта мысль обожгла и наполнила Алексея чувством утверждённой справедливости.

Он немедленно обернулся, чтобы засвидетельствовать результаты страшного, надо полагать, взрыва.

Действительно, на том месте, где ещё несколько мгновений назад стоял финансовый особняк, ярко горел свет, звучали тщеславные речи и лилось шампанское, теперь зияла огромная чёрная дыра, из которой к холодному звёздному небу медленно восходил серо-грязный столп. Где-то внутри этой адской воронки алчные языки пламени пожирали сухие, словно порох, деревянные стропила. И ещё по всей округе пронзительно выли, озаряя стены домов, деревья и небо тревожными оранжевыми всполохами, вторящими огню, сотни растревоженных автомобильных сигнализаций.

На какой-то миг Алексея посетило чувство жалости к людям, сгинувшим под развалинами особняка. Однако он сразу же решительно изгнал его из своего сердца, не став утешаться рассуждениями, что “они поступили бы так же”. Следующая же мысль, простая и ясная, всё расставляла по местам: взрывчаткой, предназначенной для врагов, уничтожены враги. И если случится когда-либо время их оплакивать, то только не здесь и не сейчас. Non, je ne regrette rien [ Нет, я ни о чём не жалею (фр.)], и точка!

Чуть поодаль, едва держась на трясущихся полусогнутых ногах, отрешённо и зачарованно взирал на всё это светопреставление ошарашенный толстый охранник.

Не теряя время даром, Алексей незаметно подкрался к нему, и оглушив сзади прицельным ударом по темени, повалил на асфальт. Пистолет ударился о бордюр. Не раздумывая ни секунды, Алексей вытащил оружие из ладони великана и по привычке забрал с собой.

Ещё какое-то время он потратил на поиски Олеси, которая почти без чувств сидела на ограждении детской песочницы, прижимая к груди драгоценную скрипку.

Спустя несколько мгновений их возвращение было встречено восторженными возгласами Шамиля и отборной руганью Петровича. Судя по всему, он уже успел поверить в гибель друга.

Теперь медлить было нельзя. Шамиль с удивительной поворотливостью помог свернуть и упаковать в багажник развешенную по деревьям аппаратуру наблюдения, после чего, забившись в крошечную машину вчетвером, они рванули куда подальше с этого нехорошего места.

За руль сел Алексей - стрелой промчавшись по Пречистенке и свернув на Садовое, он на скорости в левом ряду проскочил Смоленскую площадь, где можно было спровадить Олесю от греха подальше в метро, и из-за этого был вынужден гнать до следующего метровхода аж на Маяковку. Олеся совершенно не понимала, что вокруг неё происходит, вся дрожала от страха и не хотела никуда уходить. И только увидав знакомые колонны концертного зала и спокойно-праздное людское столпотворение перед спуском в метрополитен, она успокоилась и немного пришла в себя. Коротко, но искреннее поблагодарив Алексея и поклонившись остальным, она прошмыгнула в толпу и растворилась за спинами.

Алексей же, два раза развернувшись, проследовал по Малой Бронной, где слегка притормозил, чтобы оглянуться, словно в последний раз, на возвышающуюся над прудом громадину своего старого дома. С Бронной переулками он выехал на Тверскую, затем, метнув короткий взгляд на угол Неглинной, через Театральный проезд и бывшую улицу Разина выскочил на Большой Москворецкий мост и далее, миновав Ордынку, взял курс на Варшавское шоссе.

Из-за припозднившегося пятничного выезда москвичей на дачи движение здесь было затруднено. Однако долгие стояния у светофоров определённо пошли всем на пользу, позволив привести в порядок гудящие нервы.

Когда наконец Москва осталась позади, и скрипучая машина, разогнавшись до максимально возможной скорости, стала всё дальше и дальше уноситься на юг (“дорогой Рейхана”, как не мог Алексей не отметить), Петрович поинтересовался, куда именно они направляются.

— Разумеется, на твою волгоградскую ферму,— ответил Алексей, не отрываясь от дороги.— В столицу нам отныне путь заказан.

Петрович в ответ промолчал. Однако спустя несколько минут он сделал звонок Елизавете Валерьяновне, тепло её поблагодарив и попрощавшись “до лучших времён”.

Ближе к вечеру следующего дня, потратив часть времени на вынужденную из-за накопившейся усталости ночёвку в тамбовском лесу, они благополучно достигли пункта назначения.

*

Фермерское хозяйство, которое с весны обихаживал Петрович, располагалась в западной части Волгоградской области на водоразделе Волги и Дона. Ещё на дальнем подъезде, посреди выжженной солнцем неуютной степи, оно сразу же бросалось в глаза сочными и аппетитными лоскутами полей и садов, сбегающими с холмов в глубокие сухие балки. Освоенная территория впечатляла своими размерами.

Как рассказал Петрович, у внука Елизаветы Валерьяновны здесь имелся купленный по случаю “за цену малую” хуторской дом с участком на два гектара. Местная агрофирма приказала долго жить, обитатели хутора разъехались или поумирали, поэтому по весне внук распахал мотоблоком около десяти гектаров заброшенных огородов, чтобы посадить помидорную рассаду.

Несложно было догадаться, что появление в этих местах Петровича, сумевшего вложить в дело известную денежную сумму, за неполный сезон преобразило хозяйство. Удалось раздобыть подержанные трактора и поднять в общей сложности порядка тысячи гектаров, засеяв, помимо томатов, кормовыми травами и поздними яровыми. Продажи выращенного стали с первых же недель проносить невиданные для здешних мест результаты, поскольку “вопросы торговли” Петрович “порешал” одними из первых.

Вскоре в вымершем хуторе затеплилась жизнь - появился Шамиль с семьёй, получивший от Петровича назначение заведовать мехдвором, а жена Шамиля положила начало животноводческому направлению, заведя для начала трёх коров, пять баранов и тридцать овцематок. За лето удалось отремонтировать подъездную дорогу, вычистить колодцы, поправить базы и выкосить двухметровый бурьян, напоминавший о долгих годах запустения.

— Думаю, что если так пойдёт, то чеченцы и прочие кавказцы скоро сделаются новым российским казачеством,— не без гордости поведал Петрович Алексею, когда Шамиль, вскочив на коня, ускакал проведать стадо.— С одной стороны, они прирождённые воины, с другой - пускай по-своему, но любят землю и умеют работать. А те, кто здесь именует себя коренными казаками, через одного - бандиты или пьяницы. Да ещё и в квартирах предпочитают жить. А разве может казак жить не на земле?

— Может, не может - не знаю,— ответил Алексей без энтузиазма.— Но ещё у кого-то из дореволюционных авторов я читал, что настоящего чеченца определяют два глубинных чувства. Первое чувство - это желание отомстить России и взять реванш за Кавказскую войну. Второе - желание заниматься воинским ремеслом и стяжать личную славу, пусть даже на службе у всё той же России. Первое желание трудноистребимо, однако когда второе превалирует, то на Кавказе воцаряется мир, и наоборот. Очень тяжёлая схема для национальных отношений, как мне представляется. Нужно ли такое казачество?

— А прежнее что - будто было лучше?— взвился Петрович.— Ты у Шолохова почитай: они же считали себя отдельным народом! Здесь, на Дону,- мы, казаки, мол, а там, у Воронежа,- мужики, “вонючая Русь”. Ну а за Таганрогом - так там вообще хохлы, которых даже за людей считать не полагалось. Тем не менее те казаки Руси служило исправно. И эти послужат.

— А ты не боишься, что если так пойдёт, то и Руси-то скоро не останется?— не желал соглашаться Алексей.

Ответ Петровича был скор и поразил Алексея своей необычностью, которая свидетельствовала, что родился он отнюдь не в пылу разговора.

— А давай-ка так рассуждать: что есть Россия? Территория, где просто живут обыватели, которым надо сытно есть и сладко спать? Нет. Вся наша неухоженная и дикая земля становится Россией только тогда, когда у людей появляется мечта - ты же сам когда-то об этом тост произносил! Причём мечта не просто нажраться завтра лучше сегодняшнего, подстричь газон английский или покрасить палисад, а совершить здесь что-то стоящее и великое. Вот у тебя, положим, была мечта получить кучу денег, чтобы раздать людям. И Шамиль, как мне кажется, поднялся над своими чеченскими принципами - ненавидеть или воевать. Он желает стать сверхчеловеком.

— В какой смысле?

— Не в том, конечно, чтобы взять в руки автомат и заставить всех трепетать. Он хочет, чтобы благополучие его семьи зависело исключительно от его собственного труда, причём труда полностью свободного и подотчётного лишь ему самому. Он не хочет ни винтиком работать на заводе, ни идти бойцом в чеченскую банду, которых здесь - пруд пруди. Хочет производить всё сам, и сам за свой труд всё иметь. Ну и постоять за себя, если потребуется.

— Это старая утопия - жить исключительно собственным трудом. Если помнишь - ещё Рейхан с фон Кольбом в вагоне о том же спорили, Борис вроде бы собирался оставить тебе его дневник почитать? Но в сегодняшнем мире так жить нельзя.

— Полностью нельзя, но отчасти - можно. Ныне ведь у людей такая техника, что раньше даже не снилось, может сама работать! Крестьянский труд становится всё более похожим на труд инженера и отчасти учёного, требует знаний и культуры. И у Шамиля есть совершенно чёткое понимание этих моментов. Сам он, правда, сетует, что не хватает знаний, но зато очень сильно рассчитывает на сына. Так что вот такая у них интересная и, похоже, правильная мечта.

— А у тебя у самого мечта какая?

— Альмадон.

— Что такое - Альмадон?

— Альма - это по-татарски “яблоко”, Дон - это и река наша, и ещё поток - поток и воды, и времени на каком-то древнем языке.

— Кажется, на скифо-сарматском.

— С профессорами не спорю! Так вот, Альмадоном здесь в прежние времена называлась небольшая балочка, в которой росли потрясающие медовые яблоки, иные размером с мяч. Я задумал сделать здесь большой, огромный Альмадон, целые долины садов: яблони, вишни, даже персик и ещё - хурма с виноградом… Условия ведь подходящие - с северо-востока наше место прикрыто холмами, так что сады зимой не вымерзнут, ну а солнце - сам видишь. Нужно только воду подвести - где полив малообъёмный, где капельный, а где-то устроим гидропонику. И всю эту красоту, Алексей, мы сможем создать, поднять и обслуживать своими руками, точнее - с помощью машин и автоматики, которыми будем управлять. Не надо будет везти сюда несчастных работяг, которые за краюшку хлеба будут только завидовать и проклинать чужую для них красоту.

— Но в таком случае эти работяги останутся без заработка и начнут умирать с голода…

— Зачем? Разве у нас в России мало земли? Земли - не объять, знания доступны, техника и машины на глазах дешевеют год от года - чего же работягам твоим ещё надо? Пусть смотрят, думают и идут, кто хочет, моим путём. Со временем в стране у нас будут сотни, тысячи, миллионы таких же альмадонов! Расцветёт Россия, словно весенний сад, а?

— Может быть,— улыбнулся Алексей.— Жаль только одного: не смогу помочь деньгами в твоём замысле. Свою карточку с миллиардами я отдал Фуртумову, чтобы тот отпустил Олесю, и миллиарды сгорели. Глупо как-то…

— А чего тут глупого? Человеческая жизнь, по-твоему, стоит меньше?

— Ну не пятнадцать же миллиардов долларов! Представляешь, что здесь можно было бы за такие деньжищи сотворить?

— Мы и так сотворим. Пусть чуть дольше, зато священная человеческая жизнь останется неприкосновенной. Ведь эти все миллиарды твои - лишь иллюзия богатства! Ну, положим, построишь ты на них нечто, а кто-то другой возьмёт - да и подгонит всего лишь один артиллерийский дивизионный полк по штату одна тысяча девятьсот сорокового года, в котором тридцать шесть гаубичных стволов с практической скорострельностью пять выстрелов, то есть две тысячи снарядов за десять минут,- и всё, нету миллиардов! Один пшик! А жизнь, Лёша, здоровая и умная человеческая жизнь, если её специально не обрывать, создаст и возобновит любые богатства мира!

Некоторое время назад Петрович бросил курить, полагая, что теперь у него нет резонов не жалеть себя. Однако когда он повторил свою прежнюю мысль про “артиллерийский дивизионный полк”, нельзя было не заметить, что рука по привычке ощупывает карман в поисках спичек и табака.

Алексей, безусловно, одобрял начинания Петровича и искренне восторгался результатами, достигнутыми всего лишь за одно лето - однако в реальность сотворения чудо-фермы и прочих “светлых перспектив” верить поначалу отказывался.

Первые дни на ферме он провёл как праздный гость, позволяя себе спать до полудня, завтракать чудными блинчиками с домашним творогом и мёдом, которые готовила и приносила жена Шамиля, чтобы затем читать. Далее он обедал бесподобным борщом на свиной грудинке, который Петрович варил собственноручно, после чего проводил остаток дня в пеших прогулках или катании по степи на квадроцикле, а за совместным ужином вёл споры о бизнесе, политике и жизни. И лишь по прошествии некоторого времени начал понимать, что Петрович во многих своих суждениях прав: благодаря грамотно организованному хозяйству ему действительно удавалось выполнять все работы без напряжения и сверхзатрат личного времени, а сельская жизнь, несмотря на кажущееся отшельничество, выходила по-своему насыщенной и интересной.

С некоторых пор в голове стали постоянно зарождаться новые мысли, мысли старые требовали перепроверки, так что единственное, чего Алексею в этой глуши недоставало, была хорошая библиотека. За неимением таковой приходилось пользоваться стареньким компьютером с неустойчивыми и медленным интернетом, подключаемым по радио.

Петрович не имел ничего против показного сибаритства своего товарища, однако предложил подумать над тем, чтобы в следующем году создать где-нибудь по соседству собственный Альмадон. Идея Алексею в принципе понравилась: ведь сельская жизнь уже не внушала отвращения и страха, а возвращаться куда-либо в город, не говоря по Москву, он по очевидным причинам не имел возможности. А так - жить плодами земли своей и трудом рук своих, работать на совесть, но не более четырёх-пяти часов в день, посвящая остальное время занятиям наукой, литературой и прочими художествами, а по вечерам ездить в гости и распивать чаи с наливками, если Петрович заглянет на огонёк,- отчего бы и нет? Во всяком случае, эта его жизненная перспектива, в отличие от предыдущих, основывалась на вещах осязаемых и реальных.

Ещё более реальными были планы Петровича, предусматривавшие разбивку ближайшей весной первой очереди новых садов. Для этих целей уже были выращены саженцы, привитые от нескольких чудом сохранившихся старых яблонь легендарного Альмадона. Петрович со знанием дела утверждал, что до революции отборные здешние яблоки, завёрнутые в пергамент и уложенные на солому, в особом вагоне доставлялись в обе русские столицы, где ценились дороже ананасов.

Вторым “пусковым объектом” Петрович называл строительство цеха по изготовлению натурального яблочного сока из излишков. Третьим объектом была насосная станция, которая подавала поливочную воду из реки на возвышенность. По мере расширения площади садов воды требовалось всё больше, и мощность существующей станции, работающей без реконструкции уже полвека, была бы исчерпана в течение пары лет.

Алексей вновь начинал сокрушаться, что напрасно лишил себя доступа к деньгам, которые бы сейчас более чем пригодились,- однако Петрович уверял, что для реализации его “скромных и аккуратных” планов средств хватает. Действительно, урожай томатов, баклажанов и люцернового сена был собран обильный и продан задорого, а на подходе ещё были кукуруза, соя и гречиха!

— Государство, наверное, теперь станет помогать,— предположил Алексей.

— Дудки! Государство пальцем о палец не ударило, когда мы весной разгребали авгиевы конюшни и ферму поднимали. Но зато как только начались первые продажи - зачастили, голуби, с проверками и предложениями вступить в какой-то мутный агросоюз. Так что вместо помощи от государства держу аккуратно линию обороны - изучаю действительно лучшие в мире наши законы, да подымаю помаленьку шум в прессе, когда от чиновников, исполняющих эти законы, становится совсем невмоготу. Так что обречены мы, Лёша, строить своё будущее исключительно своими же руками!

Тем не менее Алексей знал, что Петрович не чурается общения с чиновниками и регулярно выезжает в район и областной центр, чтобы “пробивать” вопросы по земле, субсидиям и налоговым скидкам. Петрович обладал редким даром легко сходиться с людьми и заставлять столоначальников решать необходимые вопросы, взывая исключительно к долгу и совести. Во многом благодаря этим усилиям крошечный усадебный надел без мзды и покровительств разросся до доброй тысячи гектаров, а на следующий год должен был увеличиться втрое.

Алексей был готов с удовольствием окунуться в подобную живую и прельщающую быстрыми и реальными результатами работу, однако чувствовал себя связанным по рукам и ногам тем, что по-прежнему находился в розыске. А после взрыва особняка, о котором теперь писали и судачили все, кому не лень, его личность - хотя бы в качестве свидетеля этого загадочного происшествия - должна была представлять особенный интерес.

Не ведая, что задача слежения за ним так и не успела выйти за рухнувшие стены фуртумовского ведомства, Алексей был вынужден опасаться всех и везде.

Из толстых пачек газет, привозимых Петровичем из Волгограда, а также с помощью публикаций в интернете, Алексей внимательно следил за ходом расследования. Все версии говорили о трагической случайности, из-за которой в подвале особняка сдетонировал всеми забытый диверсионный заряд времён Великой Отечественной войны. По центральному округу Москвы начались масштабные проверки на наличие следов динамита в подвальных помещений старых зданий, некоторые журналисты почём зря обвиняли коммунальщиков, а другие спешили переложить ответственность на “неуправляемых диггеров”. Высказывались и мнения, что особняк финансовой спецслужбы мог быть намеренно заминирован иностранными разведками и даже отечественными олигархами, но вот только кем именно и с какой целью?

Самым удивительным являлось то, что нигде, за исключением двух-трёх малоизвестных и вскорости намертво заблокированных сайтов,- нигде не сообщалось, что в момент взрыва в особняке находились ведущие мировые финансисты, хотя одновременное исчезновение фигур подобного масштаба в иных обстоятельствах с неизбежностью должно было повлечь массовые пертурбации и панику на биржах. Отсюда несложно было сделать вывод, что глобальный спрут сумел выдержать удар, как, похоже, выдержал и учинённое Алексеем неделей ранее сожжение его основополагающих бумаг. Было от чего загрустить.

Правда, Петрович не переставал уверять, что все по-настоящему важные дела совершаются лишь с третьей попытки. Алексей в ответ улыбался и делал вид, что охотно этому верит, хотя сам прекрасно понимал, что никакой третьей попытки с его стороны уже точно не будет - он слишком от всего устал и не желал ничего, кроме спокойной жизни и личного покоя.

Дорога к спокойной жизни лежала через новые документы, которые через знакомых Шамиля ему должны были сделать где-то на Кавказе. Было решено, что Алексей Гурилёв отныне станет Анастасом Гуреляном, а также поменяет внешность - отрастит усы. Но пока вопрос с документами не был решён, Алексей находился на Альмадоне как в добровольном заточении. Он даже не имел возможности позвонить в Москву или в Монтрё, поскольку все засветившиеся на связи с ним телефонные номера могли по-прежнему прослушиваться, а выявить точное место исходящего звонка при современной технике представлялось делом плёвым.

Правда, один раз возможность позвонить всё-таки улыбнулась. Недотёпа-фермер с соседнего хутора в каком-то происшествии лишился сумки с паспортом и водительскими правами, и Петрович помогал ему оформить в полиции временные удостоверение личности и разрешение на вождение. Когда Петрович вернулся из района и выложил на стол новенькие корочки, Алексей обратил внимание, что фотография фермера во временном удостоверении приклеена криво, в результате чего печать паспортного стола коснулась её лишь ободом. Ну а на временных правах фотография не предусматривалась вообще. Немедленно родился план: дорисовать точно такой же обод на фотокарточке Алексея, и на один день заменить ею фото фермера на аусвайсе. Благодаря этой нехитрой операции, Алексей получал возможность под чужим именем покинуть пределы Альмадона и из нового места безопасно позвонить.

Алексей решил воспользоваться старым и не привлекающим внимание мотоциклом, чтобы добраться до идущей на юг оживлённой федеральной автотрассы, и откуда-нибудь оттуда сделать необходимые звонки. Если его адресаты по-прежнему на прослушке, то сыщики решат очевидное: разыскиваемое лицо звонит с пути на Новороссийск или Анапу, и будут искать его где угодно, но только не среди пустынных степей и курганов в междуречье Дона и Чира.

На следующий день он благополучно добрался до Миллерово, купил там с рук мобильный телефон и позвонил Борису.

Первые секунды разговора Борис отказывался верить - ведь он считал, что Алексей погиб под руинами особняка, и даже начал понемногу разрабатывать собственную теорию, согласно которой чудовищный взрыв стал результатом заговора международных тайных сил, замысливших одним ударом избавиться от Алексея как владельца капиталов мирового значения, от российского министра-генерала, пусть хоть и топорно, но честно выполнявшего свой долг по возвращению этих капиталов в ведение государства, а заодно и от собственных банкиров-конкурентов.

Алексей не стал ничего комментировать и лишь сообщил, что векселя он сжёг, прежних денег не имеет, а теперь якобы направляется в Сочи, где намерен “продержаться до лучших времён”. Конечно же, он спросил и о Марии - Борис ответил, что буквально на следующий день после освобождения он вывез сестру за границу, и сейчас с нею всё в порядке: она в Милане, принята в труппу Ла Скала и готовится в новом сезоне выйти на сцену.

“Штурман помог?” — поинтересовался Алексей.

“Да, да,— слегка смутившись, ответил Борис.— При всём моём неоднозначном к нему отношении, Сашка оказался на высоте. Реально пропотел, задействовал все связи, и при этом денег не взял. Но без самой Маши, которая там буквально себя превзошла, ничего бы не получилось.”

“Передай Штурману от меня большое спасибо. Теперь душа не будет болеть.”

“Обязательно. Я и Маше передам от тебя привет”,— пообещал Борис, хотя Алексей на сей счёт ничего не говорил.

Уже прощаясь, Алексей попросил Бориса разыскать по возможности скрипачку Олесю, которой заодно с ним “пришлось лиха хлебнуть”, и при необходимости оказать ей посильную помощь.

Следующий звонок он хотел сделать Катрин, однако никак не решался набрать её номер. Сначала он просто поостерёгся вести разговор на французском, находясь на оживлённой площади провинциального городка. Он попытался уединиться в каком-нибудь кафе, но не обнаружив ни в одном достаточной приватности, решил звонить с дороги. Покинув Миллерово, он свернул на полевой тракт, проехал по нему километров десять или пятнадцать, выбирая походящее место в лесополосе или на пустынном кургане, откуда лучше брал мобильный телефон,- однако всякий раз находил причину, чтобы продолжать поиски лучшей диспозиции.

В итоге, поколесив по степи с полчаса, он развернулся и поехал назад, так и не позвонив Катрин.

Рациональных причин этому поступку не имелось - ведь что бы ни произошло с момента его не столь уж и далёкого - всего-то три недели!- отъезда из Швейцарии, Катрин непременно приняла бы звонок. Далее, в каком бы униженном и скованном из-за отсутствия денег и документов состоянии он ныне ни находился, всегда имелась возможность договориться о побеге за кордон - например, через грузинскую границу. Там он мог сдаться властям и потребовать сообщить о нём в швейцарское посольство, которое к тому моменту было бы уже оповещено и подготовило для него европейский паспорт. Однако мысль о побеге, означающем возврат в прошлое, была для Алексея неприемлемой.

Возможно, подлинной причиной нежелания звонить являлось сомнение в искренности Катрин. Шальная, мимолётная, однако безумно горькая мысль о том, что приветливость семейства Шолле могла быть обусловлена желанием их самих, прежде американцев, запереть его в лаборатории в интересах науки о продлении жизни, которая с некоторых пор сводит с ума всех сильных сего мира, - эта мысль отравляла Алексею сердце. Правда, вспоминая счастливые дни, проведённые с Катрин, и буквально поминутно восстанавливая в памяти взгляды, жесты и произнесённые слова, Алексей не находил ровным счётом ничего, что могло бы свидетельствовать в пользу данной жестокой версии, однако и исключить её насовсем не мог.

“Всё может быть, потому что всё уже было”,— с грустью думал он, вспоминая глаза Катрин, полные доверия и любви. В эти минуты ему хотелось оставить сомнения, зажмуриться - и далее следовать исключительно этому всеохватывающему чувству душевной открытости и веры в лучшее,- однако никуда не уходящие тайные страхи, словно капли яда, сковывали естественный сердечный порыв.

Он отчётливо понимал, что вероятность предательства - жалкие доли процента, в то время как вероятность настоящей любви - практически абсолютна. Однако после последних событий эти крупицы яда жестоко и бесконечно отравляли все до одного его чувства, не позволяя вернуться к их прежней безрассудности. Поскольку исправить подобное положение доводами разума он не мог, оставалась вера, зовом которой надлежало руководствоваться. Только вот верит ли он в любовь Катрин?

В поисках ответа Алексей неоднократно пытался заставить себя согласиться с тем, что всё-таки он верит. Однако всякий раз какое-то неизведанное новое чувство, поднимавшееся изнутри, волной сомнения разрушало и смывало это выстраданное сердцем согласие. Он не мог понять, отчего так происходит, и вовсю грешил на свою “ненормальность”, обрекающую его жить в двадцать первом веке с представлениями века прошедшего. Или он знал нечто такое, чего не знает никто из его нынешних современников, и этот груз знания о грядущем не позволяет ему упиваться простыми и открытыми радостями сегодняшнего дня?

Ибо даже искушённый полковник абвера Норманн фон Кольб, после общения с Рейханом знавший и понимавший значительно меньше, чем теперь знает и понимает он, Алексей Гурилёв, счёл за благо скрыть своё знание в записках, пролежавших взаперти до самой кончины. Выходит, знание это несовместимо с простой человеческой жизнью, поскольку прежде остального убивает в людях искренность и веру.

Покинув пределы Ростовской области и находясь уже на короткой дистанции от дома, Алексей неожиданно свернул с асфальта и долго гнал по открытой степи в направлении далёкой вершины большого пологого холма. Взобравшись на неё, он заглушил мотор мотоцикла и улёгся спиной на пожухлую траву, глядя в высокое и бесконечное вечернее небо.

“Что моя жизнь в сравнении с этой бесконечной и вечной степью?— думал он, ощущая за переносицей жжение от проступающих слёз.— Жалкая песчинка, которой я желаю придать особую значимость, читая книги, ведя умные разговоры и поднимая бокалы с дорогим вином, когда имею такую возможность… Однако всё это пройдёт, как проходит облако по небу. Как проходят желания, иллюзорно ставящие человека в центр вселенной, или проходят деньги, способные купить полмира. Ибо всё, что мы желаем - тоже пройдёт, как проходит и обращается в прах всё когда-либо приобретённое…”

“А сколько народов прошли через эту самую степь - прошли и исчезли навсегда, растворились в несуществующем прошлом, которое мы наивно и неумело пытаемся воссоздавать и оживлять с помощью исторической науки и литературы? Готы, гунны, сарматы, хазары, половцы, с которыми некогда в этих самых местах бился князь Игорь, после них монголы, турки, беглые холопы, казаки, полки Деникина и эскадроны Мамонтова, впоследствии разбитые красными дивизиями в дым… А вскоре - уже и следующая война, и невесть ещё что впереди… Сколько человеческих надежд, больших и малых, растворились за минувшие века в каждой частице этого пространства, лишь внешне кажущегося заброшенным и пустынным? И сколько крови излилось на каждый клочок этой сухой земли, пропахшей полынью, сколько душ навсегда отлетело отсюда, унося с собой превосходящую любое физическое страдание сокровенную боль от внезапно и необратимо оборванной жизни? И где теперь весь этот океан навсегда исчезнувшего бытия, кто примет и поймёт его?”

Тёплый восточный ветер растрёпывал волосы и холодил виски, а неудобная кочка из высохшего типчака, оказавшаяся под головой, покалывала затылок, не позволяя забыться.

“И чем же тогда моя жизнь лучше и значимее жизни какого-нибудь лохматого и пропахвшего конским потом древнего кочевника, когда-то рухнувшего здесь от неприятельской стрелы и, возможно, из последних сил стремившегося доползти до этой вершины, чтобы умереть поближе к небу? Чью плоть затем склевали вороны, кости растворили снега, а дожди смыли прах в окрестные реки, где он превратился в жемчуг, которым потом гордились красавицы, чей краткий и яркий век также вскоре сменился вечным забвением? Нет, в нашей жизни решительно нет того высшего смысла, в существовании которого человечество пытается убедить себя на протяжении тысячелетий. Жизнь - лишь ничтожный момент бытия вечной и равнодушной природы, который мы в силу своего врождённого тщеславия век от века пытаемся приукрасить и возвеличить. Только здесь, в бесконечной, безмолвной и великой степи, эта истина делается очевидной. Здесь она не перебивается пестротой и иллюзорной пригожестью заезженных европейских пейзажей, таких банальных и глупых, равно как и не откликается на наши державные проповеди… О, степь, степь!… Кто знает, может быть, и мои далёкие предки когда-то проходили по твоим предвечным пределам, тревожа твои ковыли и выпытывая грядущее в мерцании твоих ночных светил? А теперь в этом самом грядущем, которое сделалось прошлым,- лишь кости моей матери, дотлевающие в далёком суглинке московского кладбища, да прах отца, растворившийся в северном океане. Почему и зачем так - я не знаю. И я отныне не желаю для себя ничего, кроме как лечь в эту просолённую землю, раствориться в ней, навсегда сделаться частью её великого и бесконечного покоя…”

Размышляя подобным образом, он не хотел ни подниматься, ни куда-либо ехать. И если бы не дождик, начавший накрапывать с наступлением сумерек, он встретил бы здесь и ночь, и рассвет.

Не без труда заведя остывший мотор мотоцикла и стараясь более ни о чём не думать, Алексей продолжил свой путь и прибыл на ферму далеко затемно.

Следующие несколько дней в Альмадоне Алексей находился в состоянии подавленном, если не сказать опустошённом. Чтобы не портить своим кислым видом настроение Петровичу, он начал пить заметно больше того, что позволял ранее, однажды даже угостив себя бокалом коньяка прямо за завтраком. Он подолгу гулял по окрестностям, стараясь мыслями о чём-то текущем и пустом заглушить глубинную тоску, несколько раз ездил на рыбалку и даже участвовал в неподражаемой ночной ловле раков с фонарями. Постепенно настроение стало улучшаться, и часть времени, убиваемого в бесцельных прогулках, Алексей начал вновь отводить для чтения и просмотра интернета. За последним занятием он с удивлением обнаружил, что Борис, подавшись в политику, неожиданно сделался заметной публичной фигурой - стал отпускать острые заявления и раздавать интервью на грани, как бы выразились раньше, “неприкрытой антисоветчины”, несколько раз позволил себе митинговать против властей и даже сорвал аплодисменты на одном из музыкальных вечеров, сыграв вне программы революционный этюд Скрябина.

“Красиво, но глупо,— думал о Борисе Алексей.— Ведь политики - несчастнейшие из всего рода художников: они если и живут, то живут исключительно в текущем моменте. Пройдёт самое короткое время - и о тебе напрочь, навсегда забудут. Лучше бы он писал стихи…”

“А разве стихи способны претендовать на вечность, пусть даже относительную? Минуют годы, станут другими вкусы, сменятся эмоции - и всё, конец, и лишь скучные литературоведы непонятно с какой целью будут изредка пробегаться по фабулам и верхушкам строк, в которые когда-то могла быть вложена целая жизнь…”

Несколько приободрило Алексея общение с группой учёных, приглашённых Петровичем для организации работ по повышению природного плодородия степных пастбищ. На этих огромных и совершенно заброшенных просторах, которые Петрович намеревался выкупить, планировалось заняться разведением мясного скота. “Представляешь - огромные лохматые стада, словно в Техасе или в аргентинской Ла-Пампе, круглый год под открытым небом, большую часть корма бесплатно даёт природа, а бесподобное качество мраморного мяса - мечта любого ресторатора!— так объяснял он свою новую затею, с удовольствием поджаривая на углях порционные куски пока ещё импортной мраморной говядины, купленные по случаю.— Подобного в этих краях никогда не бывало”.— “Не бывало, наверное, за исключением эпохи прохождения монгольских орд - ведь за армией монголов обычно двигались их огромные стада”,— попытался слегка поправить его Алексей.— “Именно так,— согласился один из учёных.— Знаменитая калмыцкая порода, которую вы планируете разводить, как раз и попала в эти края с ордами Чингисхана!”

Тем не менее Алексей был теперь совершенно не тот, что прежде.

Петрович не мог не замечать перемену, произошедшую с его другом, но относил её на “выход усталости” и обычную хандру, связанную с приближением осени, и потому был уверен, что в скором времени она пройдёт. “После Нового года начнётся совершенно другая жизнь”,— любил он повторять вслух по поводу и без повода, имея в виду и новый сезон в Альмадоне, запланированный с исключительными амбициями, и получение Алексеем выправленных документов, открывающих дорогу в новую, теперь уже третью по счёту жизнь. Они бы так и дотянули, каждый по-своему, до этого рубежного момента, если б не неожиданные и малоприятные события, начавшие стремительно разворачиваться вокруг фермерского хозяйства.

Первым тревожные вести принёс Шамиль, выведав у знакомых из местных чеченцев, что на Альмадон положил глаз крупный московский агросоюз, уже скупивший по области несколько десятков тысяч гектаров угодий.

Петрович в ответ только улыбнулся и покачал головой - “кишка у москвичей” тонка, не подвинуть им его хозяйства, работающего на законных основаниях и сполна заплатившего налоги! Правда, спустя несколько дней после рутинного мероприятия в районном сельхозуправлении его руководитель попросил Петровича задержаться в кабинете, где проникновенным шёпотом сообщил, что “имеющиеся у москвичей связи” позволяют-де “решить любой вопрос”, потому с ними лучше не шутить, а ещё лучше - “начинать договариваться”.

В ответ на это Петрович поспешил завершить оформление разрешения на оружие, и отныне выезжал за пределы фермы вооружённым новеньким охотничьим карабином.

Затем в Альмадон пожаловала налоговая проверка, не имевшая никакого права проверять до окончания года и сдачи бухгалтерской отчётности. Следом за фининспекторами заявились полицейские, занимающиеся “борьбой с экономическими преступлениями”. На протяжении целых трёх дней они тщетно пытались выявить следы пребывания на ферме нелегальных трудовых мигрантов, которых по принципиальной установке Петровича здесь никогда не бывало, а когда в этом убедились - зачем-то затребовали и увезли с собой копии всех договоров и оплаченных счетов.

На вопрос Алексея, что происходит, Петрович со знанием дела ответил: рейдерский захват.

— Пока эта земля зарастала бурьяном, она была неинтересна и имела почти нулевую стоимость,— объяснил он.— Однако как только мы показали, что она способна приносить хорошие деньги - именно пока лишь показали, а по-настоящему зарабатывать нам лишь в следующие годы предстоит,- то сразу же и появились желающие нас скушать. Но ты не грусти, выдержим!

— Я грущу знаешь от чего? Оттого что вся человеческая жизнь с некоторых пор выстраивается не на твёрдых, как следовало бы, вещах: обязательствах, ценностях, производствах всевозможных,- а на убедительных иллюзиях. А ты, Петрович, этого подхода не разделяешь и работаешь по-старому - оттого неприятности и происходят.

— Интересно, а как, по-твоему, я должен работать?

— Если бы ты являлся предпринимателем, как ныне говорят, двадцать первого века, то сразу же после того, как ты смог показать, что эта земля способна плодоносить, ты должен был учредить на ней акционерное общество. Следом - оценить всё это хозяйство, скажем, на пять миллиардов рублей, да сразу же и продать какому-нибудь банку. Банк посадит здесь три деревца, объявит, что бизнес стал ещё мощнее и грандиозней, напишет бумагу с оценкой уже на десять миллиардов, после чего перепродаст второму банку.

— А второй продаст третьему уже за двадцать? А потом - за сорок? Это же бред, Алексей, такого не может быть в природе!

— К сожалению, может. Только бесконечных перепродаж не будет - наречённую стоимость этой земли доведут до какого-нибудь умозрительного верхнего предела, после чего под этот рисованный актив банкиры начнут печатать и продавать ценные бумаги, а в иных случаях - и настоящие деньги. И доход их в расчёте на эту конкретную землю будет в тысячи, даже в миллионы раз выше, чем можно было бы заработать на ней даже при самом совершенном использовании. На этот доход они накупят ещё земли и всего остального, что пока не успело угодить в эту чёртову воронку, насоздают, если и этого не станет хватать, других абстрактных ценностей, и будут продолжать сию свистопляску до бесконечности. Именно так сегодня устроен мир, и наши с тобой проклятые векселя в своё время этому немало поспособствовали.

— Да… Мог ли думать царь-батюшка, что его сокровища приведут к такому результату?

— Царь Николай здесь ни при чём. Он хотел с их помощью построить новую Россию, невиданную и прекрасную. И не его вина, что теперь идеями будущего - правда, уже не того прежнего, удивительного и прекрасного, а выхолощенного и извращённого,- банкиры надувают вконец оглупевший мир.

— Но ведь нельзя же надувать планету деньгами без конца!— отказывался соглашаться Петрович.— Деньги ведь чем-то всё равно должны быть обеспечены, иначе всё развалится за считанные секунды!

— Эти деньги обеспечены прежде всего тем, что благодаря их всевластию будущее человечества просчитано, прописано и предопределено на многие годы, если не сказать на века, вперёд. У людей, живущих сегодня, нет даже малой доли свободы - свободы не формальной, а глубоко личной, связанной с возможностью о будущем мечтать и создавать,- типа той, что отчасти была у нас. Впереди, боюсь, станет только хуже. Ну а с людьми, поведение которых предопределено и прописано на годы вперёд, можно творить любые фокусы, и им со всем придётся соглашаться.

— Ну ты и порадовал, политинформатор! Хотя нам с тобою, Лёш, грех унывать. Ведь мы, как никак, уже нанесли по негодяям два сталинских удара, согласен?

— Да. Я жёг, а ты - взрывал.

— Именно так. Помнишь, я говорил, что нужна ещё третья попытка - тогда, быть может, всё и завертится по-другому.

— A Dieu Vat!

— Что это значит?

— “С Божьей помощью!” - в старину с этим возгласом французские моряки отправлялись в плавание. И это же были последние слова в дневнике Фатова, с которыми он уходил в ополчение.

— Что ж! В таком случае придётся и нам ещё повоевать!

Последняя фраза Петровича оказалась пророческой. С каждым днём неприятный ажиотаж вокруг Альмадона только нарастал. Чтобы снять напряжённость, Петрович ездил в областной центр, однако начальник управления, ещё недавно приводивший Альмадон в пример всем остальным, наотрез отказался с ним встречаться. Чиновники рангом пониже выражали Петровичу сочувствие и шёпотом говорили, что теперь ему вряд ли удастся устоять, поскольку ситуация - “вилы”, и “против лома нет приёма”.

— Бороться с администрацией, с властью - дело неблагодарное, затраты сил чрезвычайно велики. Может быть, стоит выйти на собственников агросоюза и по-человечески с ними договориться?— предложил однажды Алексей.

— Не выйдет,— со знанием дела ответил Петрович.— Я уже выяснил: первый акционер постоянно живёт за границей и владеет несколькими десятками компаний, в числе которых шахты, химические заводы и электростанции. Он, как все говорят, замечательный человек, но велик настолько, что ему будет трудно вспомнить, кто мы такие. Остальные акции - у разведённой подруги какого-то олигарха. Она тоже милейшая и очаровательная дама, ведёт светскую жизнь, и потому нашими неблагодарными земными делами не интересуется в принципе.

— Странно. Кто ж тогда заведует этим агросоюзом, с кем договариваться?

— Всё в откупе у наёмных управляющих. С ними договориться нельзя, можно только перекупить. Я думал об этом, но увы: у нас слишком разные масштабы. Наш Альмадон для них - лишь крошечный бугорок на пути к зияющим вершинам…

Тем не менее Петровичу со временем удалось одержать важную победу - местный суд отказался рассматривать липовые иски, с помощью которых налоговая служба и трудовая инспекция, мотивированные недоброжелателями, намеревались довести хозяйство до банкротства.

Однако вскоре захватчики поменяли тактику. Начались провокации - кто-то перебил провода на трансформаторе, и ферма сутки не имела света, потом неизвестные рассыпали в сенохранилище отравленный порошок, из-за чего у Шамиля разом сдохли все коровы, а через ночь было совершено нападение на отдалённое пастбище: пастуха связали, а овец задрали голодными овчарками. В одно утро Шамиль обнаружил у себя на крыльце свиную голову, к которой была прикреплена записка с угрозами, после чего ему пришлось отправить жену и сына в безопасное место.

Однако основной удар был нанесён по едва ли не самому важному и уязвимому месту - насосной станции. Логика захватчиков была проста до изуверства: без насосной не будет орошения, а без орошения в сухой степи не вырастет ничего, кроме осота да пырея. Неожиданно нагрянувшие судебные приставы предъявили вердикт, из которого следовало, что двадцать лет назад насосная станция якобы была приватизирована с нарушениями, а потому должна быть возвращена правопреемнику “законного владельца”. Правопреемником оказалась зарубежная фирма, которая выдала доверенность и оплатила услуги частного охранного предприятия.

Спустя несколько дней представитель охранного предприятия в сопровождении трёх до зубов вооружённых гренадёров прибыл в Альмадон и объявил Петровичу ультиматум: к следующему утру подготовить насосную станцию “к передаче по акту”.

— А что в противном случае?— вежливо поинтересовался Петрович.

— В противном случае мы применим силу,— прозвучал ответ.

— Вы - не полиция, у вас нет права применять силу.

— Ошибаетесь.

— Неужели? Тогда кто же вас этим правом наделил?

— У нас - лицензия, а вы - вы лучше заткнитесь и исполняйте, что предписано!— заявил представитель, усаживаясь в бронированный “Порш”.

Сопровождаемый джипом охраны, роскошный чёрный “Порш” сорвался с места и, оставив пыльное облако, умчался в направлении на Волгоград.

На ферме воцарилась тревожная тишина.

— Может быть, построим другую насосную?— предложил Алексей, первым прервав молчание.— Пусть подавятся той, старой!

— Не выйдет,— срезал Петрович.— На реке нет другого места, пригодного для водозабора, да и новое разрешение на водопользование нам теперь не дадут.

— Но это же вопиющий произвол! Правда на нашей стороне. Уверен, это именно тот случай, когда поможет обращение в Москву.

— Поможет, только к этому времени они сделают со станцией всё, что захотят. Так что получим вместе с правдой из Москвы руины и металлолом.

— А если разузнать, что это за охранная компания, и попытаться воздействовать на её руководство?— не унимался Алексей.

— Я и так знаю,— упредил ответ Петровича Шамиль.— Это главные бандиты в области, с ними не связывается даже губернатор.

Вновь наступила тишина. Алексей обратил внимание, что тишина эта какая-то необычная, мертвенная - уже лишившаяся всей живности ферма не производила отныне никаких звуков, кроме шороха высохших листьев да стука надломленного дерева под ветром.

— Что думаешь, командир?— спросил, наконец, Шамиль.

— Что думаю? Думаю, что нет ничего позорнее, чем позволить себя унизить и растоптать…— Петрович говорил, уставившись в землю и не поднимая глаз.— Именно унизить и растоптать - ведь отобрать они у нас ничего не отберут, урожай давно собран и продан, а прибыль лежит на банковском счёте, к которому они при всём желании не подберутся. Прибыль, между прочим, неплохая - с овощеводства у нас пятнадцать миллионов, а с яровых - более десяти. Учитывая, что в хозяйство было вложено где-то в районе десятки,- то всё давно окупилось. Так что можно деньги забрать, с внуком рассчитаться - и разбегаемся! Смотрите: если чувствуете, что это будет для вас выходом, то я сегодня же сниму деньги.

Алексей недоверчиво посмотрел на Петровича.

— А что же будет с Альмадоном?

— Какой ещё Альмадон? Помечтали, и хватит,— Петрович поднял глаза и начал говорить сперва спокойно, но вскоре его голос всё же задрожал от волнения.— Сады, медовые яблоки размером с мяч… В самом деле - разве не наивно и глупо? Кому нужны эти будущие невероятные сады, когда можно, как все уже поступили по округе, распахать всю подряд землю под экспортный злак?

— Мне нужны!— прервал его Алексей.— Честно говоря, до сих пор я никак не связывал себя ни с этим местом, ни с твоим, Петрович, новым увлечением, по началу показавшимся мне чистой блажью. Думал: погощу вот месяц-другой, дождусь документов - и уеду. Но теперь, коли так всё повернулось, я остаюсь. Будем биться за то, что мы, именно мы замыслили, а не выполнять навязанную волю. Ведь правда, как я уже говорил, однозначно на нашей стороне. Немедленно поднимаем шум, обращаемся во все инстанции, звоним на телевидение, в газеты, пишем самому Президенту - рано или поздно помощь придёт. Ну а пока - будем свою землю защищать. Завтра, насколько я понимаю, нам предстоит во что бы то ни стало не пустить негодяев на насосную…

Шамиль горячо Алексея поддержал.

Петрович до того был тронут этим мужественным решением, что даже не нашёлся, что ответить. Он лишь предложил Шамилю ещё разок подумать - дело предстоит опасное, не лучше ли на время уехать к семье? В конце концов, оборонять насосную втроём или вдвоём - разница невелика.

Однако Шамиль уезжать отказался наотрез.

Расположившись за открытым уличным столом, где раньше по вечерам ставили самовар, продолжили обсуждать планы на предстоящий день. Было очевидно, что оборона насосной имеет смысл только в условиях немедленной огласки - ведь решимость смельчаков встать на защиту своих прав и будущего неизбежно привлечёт симпатии общественного мнения и заставит суды, приставов и прочие органы, собравшиеся было вершить произвол, пересмотреть несправедливые решения.

Алексей по этому случаю написал лаконичное, эмоциональное и очень сильное по духу “Обращение”, за которое Петрович наградил его сравнением с Ильёй Эренбургом. Текст “Обращения” сразу же переслали на областное телевидение, а в телефонном разговоре с редактором новостной программы Алексей твёрдо договорился, что в нужный час к насосной станции подъедет телевизионная съёмочная группа.

Журналисты отнеслись к предложению с подлинным энтузиазмом, поскольку не только испытывали потребность в острых и злободневных сюжетах, но и реально всей душой были на стороне обороняющихся. Их появление с неизбежностью должно было обрушить всю сомнительную операцию по силовому захвату, так что в задачу троих защитников входило лишь не позволить частным охранникам с ходу туда ворваться.

С этой целью было решено “заминировать” подступы к насосной шумными, но неопасными фугасами, изготовленными из новогодних петард, а также продемонстрировать готовность защищаться с помощью законно зарегистрированного карабина. Разумеется, к имитации обороны можно было бы приступать только в случае, если состав атакующих ограничится частными охранниками и в их рядах не будет государственных исполнителей и полицейских.

Петрович предположил, что недоброжелатели для того и привлекли охранную фирму с нехорошей репутацией, чтобы “решить дело” без лишних формальностей, и потому попросил своих друзей “подготовиться получше”. И оказался прав.

С рассветом они втроём прибыли на объект, чтобы занять оборону. Все приготовления были осуществлены по плану и не вызвали вопросов. Немного беспокоила лишь отдалённость и глухота этого места, затерявшегося в десятках километрах от населённых пунктов и главных дорог - случись что, помощи ждать неоткуда.

Ровно в девять утра, разбивая ярким светом автомобильных фар слоистый туман, всю ночь собиравшийся в речной долине и не спешивший её покидать, к насосной подкатили пассажирская “Газель” и уже знакомый командирский “Порш”.

“Порш” пропустил “Газель”, которая подъехала практическим вплотную к сетчатому ограждению, а сам остановился на почтительном расстоянии. Из микроавтобуса вышли четверо мужчин в камуфляже и чёрных шапках, натянутых до бровей. Сгрудившись возле ворот, которые была заперты на крошечный, как говорится - от честных людей замок, они стали дожидаться подхода начальства, то и дело оценивающе поглядывая на здание станции и окрестности.

Начальство не спешило. Сначала из “Порша” вышел водитель, сразу же занявшийся протиркой забрызганных грязью фар. Использованные салфетки он швырял там же на землю, отчего очень скоро пожухлая трава вокруг него стала напоминать неубранный пол в привокзальном нужнике. Спустя несколько минут вылезли ещё двое. Один из них, плечистый и рослый, был одет в спортивную кожаную куртку и являлся, по-видимому, телохранителем. Вторым был никто иной, как побывавший здесь накануне с угрозами “представитель собственника”. Он был облачён в респектабельный полуплащ из тёмно-серого сукна и долго разговаривал по мобильному телефону, то и дело озираясь по сторонам, в то время как его охранник демонстративно расстёгивал кобуру и вертел в руках пистолетом.

Когда эти двое наконец соизволили подойти к воротам, один из камуфлированных вынул из сумки огромные кусачки, чтобы расправиться с замком. Однако в этот момент из здания станции послышался громкий и решительный голос Петровича:

— Это частная собственность, которая охраняется законом. Не совершайте непоправимого, граждане!

— Заткнись, мать твою!— громко выругался “представитель”.— Аслан, давай кромсай к фигам этот замок!

— Аслан, не нарушай закона!— прокричал в ответ Петрович.— Последствия могут быть!

— Какие последствия! Режь!— “представитель” повторил свой приказ.

Человек, названный Асланом, послушно развёл рукояти кусачек, изготавливаясь захватить и с картинной лёгкостью переломить игрушечную дужку, как со станции вновь зазвучал тот же голос:

— Третье и последнее предупреждение! Здесь частная собственность! Будем стрелять!

— Имейте в виду, что всё происходящее записывается на видео и уже этим вечером может выйти в эфир!— прокричал следом Алексей, присоседившись к обмену любезностями. Хотя он лукавил - телевизионщики из Волгограда ещё не подъехали, а в дешёвом мобильном телефоне не имелось видеоустройства.

Однако слова Алексея вызвали в неприятельских рядах замешательство.

“Представитель” громко выругался и, отойдя шагов на пятьдесят, принялся куда-то звонить. Аслан, демонстрируя выдержку и равнодушие, опустил на землю свой чудовищный инструмент.

Спустя минут пять начальник вернулся. Громко прошипев: “Они брешут!”, он повелительно махнул рукой. Спустя мгновение раздался сухой металлический щелчок, и сорванный замок отлетел в сторону.

В тот же миг из внезапно распахнувшегося окна насосной раздался оглушительный грохот - это Петрович сделал из карабина предупредительный выстрел в воздух.

Четверо бойцов отскочили от уже приоткрывшихся ворот назад к микроавтобусу, а “представитель” спрятался за придорожным кустом.

Из окна вновь загремел голос Петровича:

— А теперь - по машинам и домой! Всё!

У одного из людей в камуфляже в кармане пронзительно запищала рация. Он ответил - и быстро о чём-то переговорив, сделал знак, означающий немедленный отъезд. Спустя минуту “Газель” и “Порш” на приличной скорости уже покидали место противостояния.

— Ну что ж, пока - с победой!— поздравил товарищей Алексей, спускаясь с чердачной лестницы. Из слухового окна было хорошо видно, что обе машины скрылись за дальним поворотом.

— Разве что пока,— буркнул Петрович.— Как бы ни вернулись они с подкреплением.

— С ментами они приедут,— уверенно предположил Шамиль.

— С ментами было бы даже очень неплохо,— ответил Петрович.— Хуже, если без ментов. А где твои телевизионщики, Лёш?

Алексей тотчас же набрал номер телевизионного редактора, с которым созванивался накануне. В осенней тишине было слышно, как идущие один за другим длинные гудки неожиданно сменились внезапным отбоем.

Алексей вновь позвонил тележурналисту. Гудков на этот раз не последовало, а металлический голос объявил, что “абонент недоступен”.

Третья попытка дозвониться имела тот же самый результат.

— Наверное, они в дороге,— предположил Алексей.— Из-за холмов там временами плохая связь.

Но Петрович со знанием дела покачал головой.

— Со связью здесь порядок. Просто они не приедут.

— Думаешь?

— Уверен. И ещё уверен, что эти шестеро укатили не за ментами, а за подкреплением. Так что, товарищи, надо готовиться к бою.

— Может всё же вызовем полицию?— предложил Алексей.— Ведь стрельба нам просто так не сойдёт.

— Полиция с ними заодно, а закона мы не нарушаем. Защищаем по-праву принадлежащее нам имущество, и точка.

— Давай “внуку” позвоним в Москву. Как-никак, он номинальный хозяин фермы, пусть поднимает шум в столице!

— Он не такой человек, Лёш. Простой инженер - ну не умеет он с начальством говорить! Сами будем разбираться.

Тем не менее Петрович не преминул предложить Алексею покинуть здание насосной и даже срочно уехать куда-нибудь за пределы Альмадона, мотивируя тем, что в случае полицейского разбирательства засвеченные документы сыграют против него. Однако Алексей даже не дал договорить, сразу же заявив, что останется со всеми.

Чтобы не терять времени даром, обсудили план предстоящей обороны - делать всё, чтобы избежать ранений и тем более жертв, стрелять по колёсам, по земле или в крайнем случае по ногам. И как только завяжется бой - немедленно звонить в полицию и требовать приезда наряда. Ведь в случае перестрелки полиция, какой бы коррумпированной она ни была, не сможет проигнорировать вызов.

Вскоре Шамиль доложил с чердака, что наблюдает “движение колонны”.

Он не преувеличивал: к насосной станции двигалась целая кавалькада в составе прежних “Порша”, “Газели”, а также двух инкассаторских броневиков.

“Порш” стал на дальнем подъезде, а “Газель”, немного проехав, тоже остановились на почтительном расстоянии, выпустив из себя не менее десяти человек в одинаковой тёмной форме и с оружием в руках. Броневики подкатили к воротам: один притормозил от них метрах в пяти, а другой, сбавив ход, начал медленно наползать бампером на незапертые створки, намереваясь въехать непосредственно на территорию станции.

Сваренные из тонких металлических уголков, створки ворот сначала стали открываться, но затем из-за какого-то препятствия одну из них заклинило. Броневик продолжал ползти, подминая створку под себя, и в итоге обрушил на землю. Следом затрещали и повалились к земле несколько обветшалых заборных секций.

— Грамотный, гад!— вырвалось у Петровича.— Хочет к дверям, и сразу на захват пойти. Догадывается, что нету гранат, чтоб по нему долбануть!

Но в этот момент сработал заложенный в нескольких метрах от двери насосной импровизированный фугас. Связка петард рванула в аккурат под двигателем броневика, который, похоже, не был со стороны днища защищён бронелистом. Из-под капота повалил дым и начали вырываться языки пламени, мотор заглох. Распахнулись двери, и пять человек, не считая водителя, повыскакивали на землю и укрылись с тыльной стороны машины. Все они были вооружены, причём у некоторых имелись армейские автоматы.

— Серьёзно, сволочи, подготовились!— вырвалось у Алексея.

В этот момент второй броневик, остановившийся перед воротами, совершил манёвр, развернувшись к зданию стороной, в которой имелась бойница. Спустя несколько секунд раздался грохот очереди, сопровождаемый звоном осыпающегося стекла и разбиваемой на дальней стене штукатурки.

— Все целы?

— Вроде бы…

— Сволочи… Боевыми сразу колошматят…

Пригибаясь к самому полу, чтобы не угодить под пулемётную трассу, Петрович перебежал в противоположный от окна угол и оттуда трижды выстрелил из карабина.

— Побереги патроны, у них же броня!— крикнул Алексей.

— Это пока им по броне первое предупреждение,— прокричал в ответ Петрович, покидая свою позицию и направляясь к Алексею.— На-ка, повоюй пока! Я буду через минуту.

Он отдал Алексею карабин, и местами пригибаясь, а местами перелезая через вмурованные в пол огромные насосы, поспешил к небольшому лазу, ведущему во внутренний технический двор.

В этот момент с чердака послышались сухие выстрелы - это в руках Шамиля заговорил пистолет, отобранный Алексеем у чертопольского охранника.

Сразу же раздался недовольный голос Петровича:

— Шамиль, да не пали ты в них из пукалки, не трать патроны! Сейчас мы им кое-что покажем!

Алексей понял, что Петрович отправился за припрятанным автоматом. “Ну всё,— подумал он, с удивлением замечая, что эта мысль нисколько не страшит, а вызывает, напротив, сильное внутреннее облегчение.— Кончилось мирное время… A la guerre comme a la guerre! [На войне как на войне! (фр.)] Но это к лучшему. До сих пор моя жизнь была секретной спецоперацией, а надо бы и в настоящем бою побывать под конец… Под конец? Неужели этот бой станет для меня последним? Странно, но я совершенно не чувствую ни испуга, ни сожаления. А это значит, что воевать я буду хорошо…”

— Ну вот, и мы теперь не лыком шиты,— произнёс вернувшийся Петрович, поглаживая воронёный ствол ППШ.

Грозное оружие, предназначенное для уничтожения намеревавшихся вступить в Москву гитлеровцев и пролежавшее семь десятилетий в подземном тайнике, едва не сгинувшим под фундаментами правительственных дач, теперь словно светилось и согревало всё вокруг неуловимым тёплом. Петрович аккуратно и ласково возложил автомат на раскрытые ладони и приподнял, точно любуясь и упиваясь его потаённой грозной силой:

— Ну что, дружище! Видать, настал и твой час поразговаривать!

— Командир,— послышалось с чердака,— бронетачка катается! По твоему окну щас пальнёт!

Алексей мигом выглянул в правое, пока что целое окно, и сразу же увлёк Петровича в сторону:

— Они переехали, сейчас сюда шарахнут!

Действительно, через секунду второе окно было разбито очередью, а пули, отрикошечивая от металлического кожуха насоса в дальней части здания, беспорядочно посекли стены и перебили электрический провод, из-за чего под потолком погас светильник.

— Надо бы колёса ему прострелить, чтоб не ездил…

— Он и на пробитом всё равно ездить сможет,— возразил Шамиль, скатываясь с лестницы.— Командир, дай карабин!

— Что ты хочешь?

— У меня бронебойный патрон есть. Хочу всадить ему в мотор.

— Откуда у тебя бронебойный?

— С войны. Это мой талисман.

С этими словами Шамиль вытащил из кармана винтовочный патрон.

— В девяноста девятом попал в окружение, лежал в засаде под Аргуном, а на меня шёл русский БТР. Патронов не было, этот один оставался. Была у меня тогда мысль застрелиться, но я решил, что лучше этим патроном выстрелю по бэтэру, а если не попаду, то брошусь под пулемёт. Но бэтэр дал задний и уехал. С тех пор ношу этот патрон как талисман.

— Не жалко тебе его?

— Да куда жалеть! Тут теперь как у вас, у русских: двум смертям не бывать, а одной не миновать!

— Ладно, держи,— Петрович протянул карабин.— Только аккуратнее, Шамильчик, побереги себя.

— Не боись, командир!— крикнул в ответ Шамиль, устремляясь наверх.

— Вот тебе и превратности войны,— усмехнулся Петрович.— Война и разделяет, и сближает.

— Бывают странные сближенья,— отшутился Алексей.

— А вот я бы не стал говорить, что странные. По-моему, вполне закономерные. Наш чеченский друг воюет за свою свободу. На той войне ему казалось, что русские хотят эту свободу отобрать. А теперь вышло так, что мы вместе за неё стоим.

Спустя некоторое время с чердака раздался грохот выстрела и ликующий вопль Шамиля: “Попал! Дымится, гад!”

Алексей осторожно выглянул в окно. Из-под капота второй инкассаторской машины, из которой по ним вели пулемётный огонь, валил густой дым, а сама она замерла в аккурат напротив снесённых ворот. Это означало, что из бойницы отныне можно стрелять только в повреждённый первый броневик, за которым укрывался от ответных пуль его незадачливый экипаж.

— Снайперский выстрел! Молодец, Шамиль!

— Гляди-ка!— Петрович выглянул в левое окно.— Все как один покидают броню!

Действительно, бойцы второго экипажа, спешившись и объединившись с незадачливым первым, резкими перебежками укрывались за бронёй второй подбитой машины.

— Ну всё, теперь им там сидеть, пока третий броневик не подкатит,— заметно повеселевшим голосом пояснил новую диспозицию Алексей.

— А если они танк пришлют?— не пожелал разделить его радости Петрович.— Звони-ка ты лучше в полицию. Пусть приезжают поскорее, да и фиксируют весь этот мерлезонский балет. Только при одном условии, Лёш: когда служивые приедут, ты без разговоров дуешь отсюда по каналу на центральную усадьбу, забираешь всё, что нужно, сваливаешь и залегаешь на дно. Мы-то с Шамилём выкрутимся, а для тебя с твоими документами - другой дороги нет.

Алексей взял телефон и попытался дозвониться в полицию. Однако вызов не проходил.

— Что за чёрт! Гляди-ка: волны нет! Неужели они вышку отключили?

— Точно нет волны?.. А ведь запросто могли отключить, гады, она же тут на всю округу одна! У самих-то у них ведь рации!

— Вот видишь, Петрович,- зря ты меня выпроваживаешь. Давай-ка лучше думать, как они теперь на нас пойдут и как мы будем обороняться.

— Есть два варианта. Первый - они эвакуируют подбитых, сворачиваются и уезжают. Во всяком случае, на сегодня…. Второй вариант - прибывает подкрепление и возобновляется бой. Но думаю, что второй вариант маловероятен. Ведь они не знают - ни сколько нас, ни как мы вооружены. Так что давай подождём и поглядим…

— Вижу автобус, автобус приехал!— некоторое время спустя раздался с чердака голос Шамиля.— Остановился возле “Порша”, выходят… Много их там!… Рассосредотачиваются и идут к нам по полю…

— Сколько их, Шамиль?

— Да много, командир! Человек тридцать! И ещё за броником человек десять спрятались. Что делать будем?

— Погоди, я поднимусь, гляну…

Петрович вскарабкался на чердак и, выглянув в слуховое окно, присвистнул от изумления.

— Сколько же их! Как тараканов… Неужели всё-таки война?

— Командир, давай шуганём их из автомата, пусть в пыли немного поваляются! А то ишь - идут все чистенькие, как в психическую атаку!

— Думаю, им действительно стоит намекнуть, что у нас не только один карабин с револьверами,— поддержал Шамиля Алексей, также следом поднявшийся на чердак.

— Что ж!— отозвался Петрович, немного подумав.— Не нахожу причин, чтобы возражать.

И с этими словами он медленно и ласково перевёл затвор автомата на боевой взвод.

— Командир, можно - я?— обратился Шамиль.— Очень прошу, позволь мне приласкать гостей!

— Ну что ж! Держи,— Петрович, на мгновение замявшись, протянул ему автомат.— Только патроны береги!

— Ничего, я только пару секунд - чтобы очередь услышали!

— Сколько у нас патронов?— поинтересовался Алексей.

— Без малого два магазина - сто сорок штук минус десять-двадцать, потраченных в Очаково,— ответил Петрович.— Негусто, но воевать можно.

В этот момент раздалась оглушительная короткая очередь, и Шамиль с довольным видом отскочил от окна.

— Враз все залегли! Отличненько!

— Давай-ка лучше отсюда уйдём,— охладил его радость Петрович.— Если в автобусе у них остался снайпер, то он сейчас припечатает.

Когда все трое спустились на первый этаж, на улице послышался громкий треск, вначале показавшийся стрельбой. Однако это заработал громкоговоритель.

— Эй, Шамиль!— вслед за треском раздался чей-то хриплый голос, и далее последовала длинная тирада на кавказском языке.

Судя по всему, наступавшие обращались к Шамилю с персональным предложением.

Когда громкоговоритель умолк, Петрович поинтересовался, о чём шла речь.

— Предлагают мне сдаться и обещают безопасность,— ответил тот.

— Тоже чеченцы, что ли?

— Да, только они не чеченцы, а шайтаны! Дай-ка, командир, я им отвечу!

— Шамиль, дорогой, ты лишаешь меня возможности воспользоваться именным оружием.

— Но ведь они ждут моего ответа!

— Во второй раз уговорил… Патроны береги!

После второй предупредительной очереди, прозвучавшей в ответ на предложение о сдаче, Шамиль вернул автомат Петровичу и вновь отправился на чердак с пистолетом.

— Глянь сперва, как они? Залегли или снова идут?— прокричал ему Петрович.

— Пока идут… Давай ждать до первого их выстрела.

— Шайтаны!— донеслось с чердака менее чем через минуту.— Уходят в посадку все! И те, что сидели за бронёй, с ними бегут!

— В посадку бегут? В дальнюю? Понять бы зачем… Продолжай наблюдение!

Перемещение неприятеля в небольшую рощу на берегу, за которой сразу открывался обрыв, не имело ясного тактического смысла. Скорее всего, подумал Петрович, они укрываются за деревьями либо для перегруппировки перед новым штурмом, либо освобождают поле для работы снайперов.

— Да, скверно, когда не владеешь инициативой,— прокомментировал ситуацию Алексей.

— Да куда уж скверней! Воюем с собственной страной за сделанные для неё же добрые дела!

— Петрович, но не страна же в этом виновата, а люди!

— Какие люди, Лёш? Ведь люди - это и есть страна…

Ему не удалось договорить. Послышался нарастающий свист, и сразу же - оглушающий и убийственный грохот во дворе. Вздрогнул бетонный пол и что-то громко треснуло в кирпичной кладке.

— Ба, из миномёта фигачат!— донёсся сверху изумлённый возглас Шамиля.— Вы там целы?

— Целы пока,— ответил Алексей.— А где у них миномёт?

— Не вижу… Эй, ложись, вторая!

Прогремел второй взрыв - на этот раз практически возле самой стены, которая как могло показаться даже прогнулась, однако осталась стоять. Стёкол в рамах отныне не было - повылетало всё, включая огрызки из-под штапика.

Алексей, втянув голову в плечи, ждал третьего разрыва, однако его не происходило.

— Это они тебя, Шамиль, два раза предупредили, да и пристрелялись заодно!— крикнул наверх Петрович.— Иди, наверное, сдавайся - третьим они уже нас накроют, ты там первым на чердаке сгоришь!

— Я не буду им сдаваться, командир,— с обидой выпалил Шамиль, скатившись кубарём вниз.

Он метнулся в тёмный угол, где в железных коробах хранились ветошь, разводные ключи и запасные фланцы для труб. И спустя мгновение стоял в центре помещения, широко улыбаясь и чуть ли не хохоча от радости. В его руках находился новенький армейский гранатомёт.

— Мой РПГ-7!— произнёс он ласково и тихо, словно имя любимой женщины.

— Ну, Шамиль, ты даёшь!— Петрович не сразу нашелся, чем ответить.— Сбылась твоя мечта? Где ж ты его раздобыл?

— Не спрашивай, командир. Я сейчас выйду через канал боковой, где камыши, и вмажу оттуда по ихнему миномёту!

— А ты его засёк?

— Пока нет. Но я его найду.

— Шамиль, это ненужный риск - искать. Если уж ты собрался кого приласкать этой своей штуковиной, то прикончи-ка лучше “Порш”. Огонь по штабам - самый результативный.

Предложение “ударить по штабам” Шамилю понравилось, и он скрылся через задний лаз в сторону вспомогательного бокового канала, плотно прикрытого густыми двухметровыми зарослями камышей и тростника.

— Сильная, должно быть, штуковина,— заметил Алексей, снимая с автомата диск, чтобы проверить число оставшихся патронов.— Нам бы такую в начале войны…

— Да у нас была, Лёш, мортирка Дьяконова, если слышал. Крепилась на трёхлинейку, била метров на сто-двести. Но я не припомню, чтобы в войсках её особо жаловали.

— А это чудо техники, как ты считаешь,— на сколько бьёт?

— Метров на шестьсот, не меньше, должно быть… Он взял с собой несколько запасных выстрелов - пристреляется, если что…

В этот момент раздался отчётливый звук отдалённого взрыва, после которого воцарилась убийственная тишина.

Петрович с Алексеем переглянулись.

— С первого раза попал, что ли?

— Подожди немного, поймём…

Алексей вышел через лаз на улицу, и с осторожностью осмотревшись, спустился на сухое дно канала, чтобы оценить обстановку извне. Первое, что он заметил - как из лесопосадки поодиночке выбегают люди в камуфляже, спрыгивают с небольшого обрыва на пологий речной берег и уходят, насколько можно судить по тихому шуму и мельканию за кустами чёрных голов, в противоположную от насосной станции сторону.

“Всё правильно,— решил Алексей.— Если Шамиль уничтожил штабную машину, то оставшись без управления, им самое время сматывать удочки.”

Вскоре появился и Шамиль, весь сияющий от радости.

— С первого же раза! От “Порша” - мокрое пятно! И никакой он не бронированный!

— А кто в нём был?

— Тот, который у них самый главный, и ещё двое. Водитель курил в стороне, с ним всё в порядке.

— А что с теми тремя?

— Как что? Двухсотые.

— Что такое - двухсотые?

— А… ты не знаешь? Мёртвяки, в общем. Прими, Аллах, их души!

Алексей помрачнел - ведь несмотря на то, что стычка быстро переросла в реальный бой, в котором по-настоящему звучали выстрелы, рвались мины и были выведены из строя два инкассаторских броневика, он по какой-то мирной наивности по-прежнему надеялся, что крови не прольётся. Теперь, выходит, кровь пролилась, и последствия будут самыми неприятными. Странно, почему он не подумал об этом раньше, когда в азарте поддержал Петровича с его идеей стрелять “по штабам” - неужели верил, что от гранатомётного выстрела сгорит только ненавистный “Порш”, а его пассажиры, побросав свои рации, в панике разбегутся?

Ему сделалось горько и обидно - нет, не из жалости к убитым, которые сами несколько минут назад были готовы убивать его и его друзей, а по причине того, что ещё одна страница жизни, открывшаяся такими ясными и мирными перспективами, в очередной раз перечёркивается и рвётся в клочья…

Тем же путём из здания насосной вышел Петрович, и пригибаясь за тростником, побежал к Алексею и Шамилю. В руках у него был автомат, который он зачем-то сунул Алексею.

— Кажется, они уходят,— поделился своим наблюдением Алексей.— Поспрыгивали все на берег, и дуют назад. В километре отсюда мост, там они выйдут на шоссе и по нему вернутся к своему автобусу. До автобуса от нас почти километр через поле, поэтому они думают, что мы их не достанем.

— Мало ли что они думают!— покачал головой Петрович.— В автобусе остались люди и водитель, который мог бы потихоньку начать задним сдавать к мосту, чтобы не рисковать отрядом. Однако они все - стоят. Не нравится мне это…

— Что именно не нравится?

— Пока не знаю. Кстати - не знаешь, где у них миномёт? Не за автобусом ли?

— Может и за автобусом,— ответил Алексей, помрачнев.— Дай-ка, пока тишина, я с чердака гляну. Заодно и карабин с наганами захвачу - они ведь там остались…

Петрович молча кивнул головой. Алексей вернул ему автомат, и низко пригибаясь, заспешил обратно в полуразрушенное здание насосной.

Взобравшись на чердак и выглянув в окно, он обомлел.

Прямо в середине золотящегося от невысокого октябрьского солнца бескрайнего поля, давно освободившегося от туманной пелены, под нежно-голубым сводом неба, навевающем мысли о покое и отдохновении от забот миновавшей страды, группа из нескольких человек, совершенно не прячась, готовила к бою новый миномёт. Алексей неважно разбирался в современной боевой технике, но здесь и простаку было очевидно, что этот миномёт значительно превышает по размером и огневой мощи своего почти что игрушечного сородича, из которого были сделаны первые два выстрела.

Забыв об осторожности, Алексей высунул голову из слухового окна, чтобы предупредить товарищей, как внезапно увидел яркую вспышку и дым.

Спустя секунду непередаваемой силы грохот оглушил и заставил кубарем скатиться вниз. Многочисленные осколки, просвистев совсем рядом, впились в доски и зазвенели по кирпичам, уши заложило.

Алексей был настолько поражён разрывом поистине чудовищной силы, что выбегая прежним путём из здания, забыл забрать оружие.

Но едва он успел спрыгнуть на дно канала, как всё вокруг накрыла волна от нового взрыва, а на голову посыпалась известковая пыль.

Подняв глаза, он обомлел - насосной станции больше не существовало. Прямое попадание мины не оставило на её месте практически ничего, даже гор кирпича - их просто разметало по сторонам, обнажив месиво из труб и развороченных медных обмоток электромоторов. Продолжала стоять лишь задняя стена - и то обрушенная наполовину.

“Гады!… Первым пристреливались, вторым били прицельно… И ведь пристрелочный лёг прямо туда, где наши…”

Забыв, что надо по-прежнему пригибаться, Алексей бросился к месту, где оставил товарищей. Открывшаяся картина была удручающей: Петрович, белый как мел, стиснув зубы от нестерпимой боли, сидел на бетонном уступе, а Шамиль, оторвав от своей футболки рукав, пытался изготовить жгут, чтобы перетянуть рану.

Ранение осколком пришлось в плечо, всё вокруг было залито кровью, тёплой и алой. Петрович находился в полном сознании и только временами стонал от нестерпимой боли.

— Рана гадкая,— украдкой шепнул Шамиль Алексею.— Плечевой нерв, кажись, перебит…

Не воевавший толком Алексей в полной мере доверял боевому опыту Шамиля, однако не был готов поверить в столь чудовищное ранение. Обнадёживало то, что из уст Петровича не вырвалось ни одного проклятья, которыми обычно пытаются заглушить боль,— лишь несколько сбивчивых и малосвязанных фраз:

“Распустили бандитов!.. Разбой порождается мещанством… Карать, беспощадно карать!.. Особые поезда и отряды…”

Импровизированный жгут был почти готов, и Алексей, немедленно вспомнив разведшколу в Люблино с занятиями по оказанию первой помощи в бою, приготовился перетянуть повреждённую осколком артерию - как вдруг послышался зловещий свист, и третий взрыв прогремел совершенно рядом.

К счастью, мина разорвалась вблизи уцелевшей подпорной стенки, и её осколки пролетели над головами, не причинив вреда. Алексей понял, что этот выстрел был наведён из-за его неосторожного движения по дну канала, когда он несколько раз зацепил камыши. Оставаться на прежнем месте было смертельно опасно, и они с Шамилем решили перетащить Петровича под защиту оставшейся стены.

Сделав временную перетяжку, чтобы остановить кровь, они вдвоём подхватили Петровича: с одной стороны - за здоровое плечо, с другой - за талию, и начали осторожно тянуть к спасительному укрытию.

Решение переместиться было абсолютно правильным, поскольку очередная мина приземлилась точно в то самое место, где они находились минуту назад.

Теперь надо было решать, что делать дальше. Оборонять разрушенное до основания здание не было ни малейшего смысла, требовалось либо прятаться, либо уходить домой, в центральную усадьбу, до которой - более двух километров. Но идти в усадьбу и далеко, и опасно - там могли находиться незваные гости, поэтому ничего не оставалось, как временно укрыться в находящемся вблизи главного русла канала старом яблоневом саду.

На руинах насосной станции Шамиль отыскал приличного размера кусок брезента, уложив на который Петровича можно было быстро и максимально безболезненно проволочь по бетонному руслу метров триста, а далее, собрав в кулак все силы, мигом переметнуться до густых зарослей сада. Однако из-за неровностей дна двинуться быстро не получилось, и преодоление наиболее опасного участка растягивалось на несколько тревожных минут.

Шамиль, в силу своего относительно свежего боевого опыта явочным порядком перенявший от Петровича инициативу в тактических вопросах, предложил Алексею вернуться к насосной и убедиться, что к ним по полю не движется вооружённая “зачистка”.

— Я командира сам понемногу потащу, а ты проверь, чтобы там пехоты не было!

— А если будет?

— Тогда вдвоём дадим бой.

— Нет уж,— ответил Алексей.— Ты, давай, тащи командира до самого сада, а я пехоту задержу, коли сунется.

Похлопав понемногу приходящего в себя после болевого шока Петровича по здоровому плечу, словно испрашивая одобрение, Алексей взял у Шамиля автомат и отправился к точке дозора.

Первый же взгляд на поле, разделяющее воюющие стороны, успокоил: никто навстречу к ним не шёл. Наоборот, сбежавшие от двух коротких очередей из ППШ “чёрные человечки” по-прежнему группировались на максимальном отдалении в районе моста, ожидая, по-видимому, скорого отбоя и отъезда.

Но чтобы не ошибиться с этим выводом, Алексей решил ещё в течение нескольких минут понаблюдать за обстановкой.

“Странный какой-то звук,— подумал он, пытаясь разобраться, что за тонкое и противное жужжание доносится сверху, причём со стороны тыла.— Что бы это могло быть?”

Чтобы увидеть источник беспокоящего звука, пришлось развернуться к фронту спиной и запрокинуть голову. В бледно-голубом небе, на высоте десятого или, может быть, пятнадцатого этажа выписывало круг за кругом странное и непонятное летающее устройство. В первые мгновения оно показалось Алексею игрушечной моделью самолёта, только имеющего странную форму рамы,- но разве здесь Дворец пионеров, чтобы поднимать в воздух авиамодели? Значит, немедленно ударила в голову следующая же мысль, это устройство подняли в воздух те, кто их преследует. Чёртов прогресс! Кто бы мог подумать, что все их усилия по маскировке так легко и безнаказанно для негодяев пойдут прахом!

Шамиль тоже заметил раму - было видно, как он, спешно подтянув брезент с Петровичем под сень ближайшего дерева, перебежал на открытое место, и практически не целясь, сделал по воздушному наводчику несколько выстрелов из пистолета.

Алексей также не остался в долгу - вскинув автомат, выдал по летающей раме длинную очередь.

Из них двоих кто-то точно не промахнулся - было отлично видно, как рама, нарушив прежнюю геометрию полёта, резко накренилась и стала удаляться, на глазах теряя высоту.

Но в этот же миг над головой вновь пугающе засвистело, и всё пространство впереди озарилось ослепительной вспышкой, сопровождаемой яростным грохотом.

Он неожиданности Алексей забыл пригнуться, лишь отрешённо отметив, как с обеих сторон от головы пропели осколки. Когда же начал рассеиваться дым от взрыва, то он не мог поверить глазам: на том месте, где должен был находиться Петрович, зияла зловещая воронка, медленно заполняющаяся оседающей пылью.

— Сволочи! Фашисты!— вырвалось у Алексея из груди, и он, забыв обо всём на свете, бросился туда, словно надеясь найти, защитить и поправить ошибку, нелепую и страшную.

Но защищать было некого, как и нечего было поправлять - прямое попадание чудовищной фугасной мины не оставляло ни шансов, ни даже следа от человека, который ещё несколько мгновений назад находился рядом, дышал и, превозмогая боль от ранения, даже пытался улыбаться.

Понимая, что случилось непоправимое, однако будучи не в силах в это поверить, Алексей безумным взглядом пожирал окрестное пространство в поисках того, кому он должен за Петровича отомстить. Если бы в тот момент рядом оказался невинный странник, то Алексей, не задумываясь, разрядил бы в него все оставшиеся в диске патроны.

Но вокруг было пустынно и одиноко. Пахло осенью - соломой, сухой листвой и переспелыми опавшими яблоками, которые устилали землю сада пёстрым красно-жёлтым ковром.

Не успев прийти в себя, Алексей услышал тихий стон и обернулся - на каменистом отвале лежал, распластавшись на спине и раскинув в стороны безжизненные руки, несчастный Шамиль. Его футболка была разорвана в клочья, и тёмно-красное пятно в области сердца выдавало смертельное ранение.

Алексей бросился к Шамилю - тот был без сознания, и каждый вздох, сопровождаемый стоном и сдавленным хрипом, давался ему, наверное, с такими трудом и болью, которые при ясном рассудке вряд ли было возможно терпеть.

Алексей попытался приподнять Шамилю голову, чтобы тот не захлебнулся кровавой пеной,- однако попытка подвести под затылок округлый плоский камень вызвала новый болевой прилив, из-за которого он приоткрыл глаза и очнулся.

— Шамиль, дружок, что с тобой?— прошептал Алексей.

Шамиль попытался что-то ответить, однако слова давались ему с таким мучением, что ответ слился в короткий стон. И только вспыхнувший в глазах огонь выдавал всю ярость и гнев, которые горячей волной в нём закипали, однако не могли быть излиты.

— Шамиль, потерпи, я оттащу тебя в сад, там будет безопасно,— отчётливо и громко произнёс Алексей. Он присел рядом, ухватил его под плечи и постарался, отталкиваясь ногами назад, сдвинуть Шамиля с места. Обмякшее тело цеплялось за камни, и сдвинуть удалось лишь со второй или третьей попытки.

С превеликом трудом, перепробовав множество способов, Алексей сумел водрузить Шамиля спиной на спину, и в таком положении, передвигаясь на полусогнутых ногах и часто приседая, чтобы передохнуть, перетянул вглубь сада.

Там он нарвал целую охапку травы и сбил в подобие подушки, чтобы голова Шамиля возвышалась на чём-то мягком. И как в предыдущий раз, когда он её приподнял, Шамиль вернулся в сознание. Но теперь в его глазах уже не было блеска, из разбитой груди не вырывалось никаких звуков, и лишь одни губы что-то шептали, издавая глухой и прерывистый ропот.

Алексей прислушался: ропот сначала показался бессвязным, в нём лишь угадывались слова “закат” и “кибла”. Вскоре он понял, что Шамиль просит его похоронить, причём сделать это непременно до захода солнца. Алексей попытался объяснить Шамилю, что рано думать о погребении, что раны, даже самые тяжёлые, могут со временем отпустить и пройти, а также что он сейчас же отправится на хутор и вызовет “Скорую” - однако тот лишь несогласно покачал головой и более не открывал глаз.

Вскоре Шамиль скончался.

Алексей укрыл травой и ветками тело Шамиля, после чего принял решение, наплевав на опасность, вернуться на центральную усадьбу, чтобы вызвать похоронную команду.

На дальнем подходе к Альмадону в нос ударил запах свежей гари. Алексей сорвался с места, побежал, что было сил, размахивая автоматом, сжатым в одной руке, а другой то и дело откидывая со лба мокрые волосы, мешающие смотреть и понимать творящееся кругом.

Альмадона больше не было. Фермерская усадьба, многочисленные постройки, старенький автомобиль Петровича, несколько тракторов с трёхтонным грузовичком, даже увитая виноградом летняя беседка - все было разорено и сожжено. Чуть поодаль догорал дом, в котором жил Шамиль. Сквозь столп восходящего вверх раскалённого воздуха дрожала даль, по-прежнему залитая равнодушным солнцем, а слабый ветерок бесшумно гонял по пепелищу чёрные бесформенные хлопья…

Эта была третья утрата за день. Однако гибель Альмадона не шла ни в какое сравнение с потерей Петровича и Шамиля, и потому не вызвала у Алексея соразмерного прилива гнева и пронзительного бессилия.

Стараясь не приближаться к останкам дома, он направился на разорённый баз и разыскал там лопату. Вернувшись обратно, он выкопал на краю в сада могильную яму с направлением на священный для мусульман южный город, в которой и похоронил Шамиля. Устроив над могилой небольшое надгробие из собранных здесь же камней, он несколько минут молча постоял, стараясь вспомнить всё своё короткое знакомство с погибшим, и в очередной раз не мог не поразиться жестокой бессмысленности уходящего дня.

Перед тем как покинуть это невесёлое место, Алексей спустился к воронке на дне канала. Он долго рассматривал в ней каждый вершок и каждый разбитый камень, надеясь отыскать хотя бы что-то, что могло остаться от Петровича - клок ли одежды, подошву, спёкшийся осколок мобильного телефона… Он поднимался для этого на отсыпь, заглядывал в близлежащие кусты - однако никаких следов обнаружить так и не смог. Взрыв крупнокалиберной мины испепелил совершенно всё.

Тогда Алексей вспомнил, что у него всё-таки имеется вещь, принадлежащая Петровичу,- автомат ППШ. Поэтому в память о боевом друге и просто о прекрасном и верном человеке он вновь взялся за лопату, чтобы вырыть-выдолбить небольшое углубление в бетонном ложе канала, раскрошённом миной. Cделав это, он бережно опустил туда автомат и засыпал обратно чистым песком.

Затем он вернулся в сад, в котором из-за надвигающихся сумерек уже было темно, чтобы поискать сохранившиеся на ветвях знаменитые яблоки. Он непременно хотел найти яблоки не упавшие на землю, а задержавшиеся вопреки законам природы на полуоблетевших деревьях. Не без усилий обнаружив и сняв с растрескавшихся ветвей два именно таких - спелых, ароматных, каждое размером с мяч,- он отнёс и положил одно Петровичу, а другое - Шамилю.

Прощай, Альмадон! Ты приютил, дал надежду, а ныне отпускаешь в скитание, становящееся вечным!

*

После разгрома Альмадона Алексей находился в положении, которое обычно описывается пусть избитой, но совершенно точной формулировкой - когда живые завидуют мёртвым.

У него не было ни денег, ни документов, ни мобильного телефона, ни даже обуви и одежды - кроме тех, что оставались при нём, порванные и перепачканные кровью друзей. В таком виде нельзя было прийти даже в близлежащий глухой хутор - задержание и арест последовали бы незамедлительно.

Теперь во всём огромном мире лишь трое людей могли ему помочь: Мария, Катрин и Борис. Но Мария и Катрин находились далеко за границей, попасть куда теперь не было ни малейшего шанса. А перед тем, как объявляться у Бориса, он должен был каким-то образом достичь Москвы, в которой также бы был обнаружен и схвачен.

Но даже если предположить, что некоторым счастливым стечением обстоятельств его данные стёрты из памяти столичных видеоанализаторов и полицейских ориентировок, то кому, по большому счёту, он теперь нужен - без средств, без документов и какой-либо надежды? Кому способны помочь его знания и талант, которые объективно существуют, могут приносить пользу, однако никем и никогда не будут признаны? И кому, как уже много раз выяснялось, пригодится его человеческая сущность - яркая, живая, неповторимая, но зависшая, словно одинокая звезда, над бездной мирового чванства и безумия?

Тем не менее оставаться в этих местах было поступком ещё более безумным. Требовалось куда-то уходить.

Прежде чем отправиться в дорогу, Алексей решил дождаться рассвета, чтобы отыскать на продолжающем стлаться горьким дымом пепелище Альмадона что-нибудь, что могло пригодиться в предстоящих скитаниях - несгоревшие документы, деньги или остатки вещей. Для этого он расположился заночевать в окрестной роще, однако вместо сна в голову лезли бесконечные мысли о неразумности жизни и всего с ней связанного.

В самом деле, рассуждал Алексей, появление на свет человека с его жаждущим познания разумом и неповторимым миром совершенно не означает, что человек сможет в имеющемся мире укорениться. Чтобы жить в нём, необходимо быть с рождения опутанным миллионами его нитей, отношений, справок, рекомендаций, знакомств и невесть чем ещё, что общество заставляет людей вырабатывать и копить на протяжении всего их жизненного пути как главнейший капитал. Однако если произойдёт сбой, если твои файлы случайно окажутся стёртыми, или же в силу каких-то обстоятельств ты сам захочешь переписать их по новой - то всё, считай, пропало, твоё бытие летит в тартарары. Выходит, что человек в современном мире - не просто раб обстоятельств, но и раб чужих знаний и представлений о себе самом. Стоит эти знания и представления обнулить - и личное бытие сразу же перестаёт быть объективным, лишается возможности проявлять себя, перестаёт существовать.

И его случай - лучшее тому доказательство.

Он, Алексей Гурилёв, успешно существовал в этом мире ровно до тех пор, пока в силу известных обстоятельств был неразрывно связан со швейцарскими векселями. Но как только он, влекомый личной идеей справедливости, попытался эту связь, показавшуюся ему порочной, хоть как-то изменить - то все его возможности и влияния были немедленно обнулены, и теперь для него нет места на земле. Его нынешнее положение даже хуже, чем у несчастной Агнежки из Данакиля, просившей спасти свой золотой крестик,- у той, по крайней мере, сохранялась надежда быть замеченной свыше. У него же подобной надежды нет - значит, выходит, что и нет его. Есть лишь две тени: он сам и его неуловимый след, скользящий по земле, когда он в лунном тумане подыскивает очередное зыбкое пристанище.

С другой стороны - вот он опустился на траву и лежит на ней, влажной от росы, наблюдая за луной, медленно продвигающейся сквозь верхушки деревьев. Он по-прежнему здоров, полон сил и даже знает без малейшего сомнения, что с восходом утреннего солнца смертельные обида и горечь отгремевшего дня начнут постепенно ослабевать, а некоторое время спустя и вовсе сделаются простым фактом истории, заняв в его личной историографической шкале скромную позицию где-нибудь в промежутке между седьмым конгрессом Коминтерна и вводом войск в Рейнскую область.

Так и не разобравшись с собственным бытием, Алексей с первыми лучами поспешил на ещё не остывшее пепелище, чтобы в гарантированном одиночестве - ведь рано или поздно сюда обязательно заявится полиция - высмотреть себе что-нибудь для предстоящей дороги.

Однако поиски не результатов принесли - в огненном мешке сгинуло всё, что могло гореть, даже металлические предметы оплавились, изогнулись или лопнули. Ни документов, ни денег - только битый кирпич, обгоревшие провода и чёрная от гари посуда.

Единственной полезной вещью, которую Алексей смог обнаружить, был потрёпанный шерстяной свитер Шамиля, забытый на прожилине забора и потому не пострадавший от огня. Свитер будет как нельзя кстати - во-первых, согреет в непогоду и в ночные часы, уже по-осеннему холодные, ну а во-вторых - спрячет от посторонних глаз следы крови на рубашке.

На всякий случай Алексей, насколько мог, замыл кровяные пятна водой из небольшого родничка, который после недавних дождей пробился в распадке неподалёку, затем подсушил одежду и отправился в путь.

Ибо когда миновал первоначальный шок, Алексей вспомнил, что в мире существует, по меньшей мере, один человек, способный на деле оказать ему поддержку - это инвалид Ершов из-подо Ржева. Ну а если он доберётся туда, то найдёт там же и сестру-хозяйку Матрёну с базы отдыха, и егеря, которые вполне могут его помнить и если что - не дадут впустую пропасть. Понятно, что попадаться в руки тамошней полиции в третий раз нельзя, это будет означать погибель верную, равно как и нельзя допустить, чтобы о его приезде разузнали местные бандиты. Долго возле Ржева не протянешь, но появиться там и отлежаться неделю-другую - возможно вполне.

Так Алексей принял решение возвращаться туда, где для него всё однажды как закончилось, так и началось. Памятуя о первой части свого путешествия через Украину, он вновь решил воспользоваться автостопом - тем более что других вариантов попросту не существовало.

Чтобы не привлечь внимание полицейского наряда, который вскоре действительно на сгоревшем хуторе объявился, он несколько километров скрытно шёл по лесополосе, после чего, заприметив глубокую и протяжённую балку, решил продолжить движение по её продолу.

Но не успев спуститься в балку, Алексей услышал сверху лёгкий шум от движения по высохшей стерне, а следом - негромкое ржание. Подняв глаза, он обомлел - к нему спускался невесть откуда взявшийся жеребец Аргамак, которого начинал было объезжать Шамиль.

— Молодец, Аргамак! Сбежал, значит! Не дал себя потравить, успел выскочить из левады!

Жеребец, почуяв ответное внимание, подошёл к Алексею вплотную. Он был без сбруи и седла, а в его огромных чёрных глазах можно было прочесть бесхитростное недоумение по поводу того, что сотворили люди с его лошадиным домом.

— Что ж мне с тобой делать? Тут тебе оставаться нельзя, погибнешь…

Конь словно всё понял, и вместо ответа полуприсел на все четыре ноги, словно приглашая Алексея сесть верхом.

Алексей никогда прежде не ездил без седла и упряжи, но и отказать животному, доверившемуся ему и просящему увести его из этих мест, он тоже не мог. Он взобрался на жеребца и ласково потрепал его по загривку.

Аргамак тронулся - сперва острожным шагом, а когда Алексей вполне освоился в безсёдельной езде, стал понемногу ускоряться, временами переходя на рысь. Ни дороги, ни даже нужного направления Алексей не знал - просто предоставил коню возможность выбирать их самому и лишь изредка, касаясь гривы или шенкелями, уходил от заведомо проигрышных направлений через перелески, овраги и ручьи.

Ситуация с Аргамаком благополучно разрешилась в районе пяти часов вечера, когда Алексей заприметил вдалеке небольшой табун. Он развернул коня и направил в сторону сородичей, а когда Аргамак, признав их или учуяв запах кобылы, был готов перейти на галоп - приостановил и соскочил на землю. Потрепав на прощанье гриву и похлопав по шее, он отпустил коня - и убедившись, что тот решительно поскакал в сторону табуна, быстро зашагал к виднеющейся в отдалении станице.

Заходить в станицу он не стал, а наперерез через неубранное кукурузное поле вышел на асфальтированную дорогу.

Дорога выглядела пустынной, за целых полчаса по ней проехали лишь трактор да разбитый допотопный грузовичок с копной сена.

К счастью, запримеченный Алексеем издалека из-за странного облика и включённых на полную мощь фар длинный, словно автобус, где-то сверкающий хромом, а где и зияющий ржавыми проплешинами, разукрашенный во все мыслимые цвета американский пикап начал тормозить задолго до того, как Алексей поднял руку.

По торчащим из открытого кузова трубам и многочисленным профессионально исполненным надписям “Удивительный мир насосов”, “Ваш новый Евротуалет”, а также “Всё пропьём, стояк прочистим!” несложно было догадаться, что в пикапе едут представители местной сантехнической фирмы.

Действительно, трое сантехников без вопросов приняли Алексея в свой коллектив, согласившись подвезти до Грай-Воронца, что “на московской трассе”. Немного смущало лишь то, что все они, включая водителя, были пьяными всмерть - однако когда Алексей предложил себя за руль, ему ответили, что ГАИ с ними никогда не связывается и предложили это проверить при проезде ближайшего поста. В самом деле, когда постовой, приподняв было жезл, увидел, кто к нему приближается, то быстро его опустил и даже сделал вид, что отвернулся.

Поскольку водку продолжали разливать прямо в дороге, Алексей не сумел избежать “штрафной”, нескольких заздравных тостов и предметного общения с сантехниками-весельчками. Любопытно, что разговор сразу перекинулся на темы высокие, почти философские: его собеседники утверждали, что их профессия не только входит в число наиболее высокооплачиваемых, но и имеет одну из лучших в мире перспектив.

— Вот смотри,— объяснял ему сосед по заднему дивану, которого удлинённое худое лицо и интеллигентные очки делали похожим на дипломата,— по мере развития интернета и всяких там хитрых технологий люди скоро забудут, как простой гвоздь забить. Но денег у них будет становиться больше, значит - они будут больше кушать и гуще, толще сраться! Так что без нас - никакой отныне впредь не будет жизни! И ни тебе Европа, ни Япония, ни даже грёбная нанотехнология ремеслу нашему - не указ!

При этом, доводя каждое из суждений до относительно непротиворечивой логической развязки, сантехник завершал его эффектным, словно каллиграфический вензель, профессиональным пожеланием, звучащим пусть и грубовато, но зато правдиво и радостно:

— И пойдёт говно по трубам!

Когда изрядно приняв на пустой желудок, Алексей вполне удостоверился, что его собеседники - люди доброжелательные и отлично вооружённые против жизненных невзгод своим трудолюбием и здоровым цинизмом, ему даже пришла в голову шальная мысль попроситься испытать себя в их ремесле, да там и остаться навсегда. В самом деле - от внимания властей сантехник надёжно ограждён, денег на хлеб с маслом гарантированно добудет, ну а что же касается амбиций и гонора - плевать, ибо все подряд его знания, таланты, иностранные языки и прочие фетиши никому ровным счётом не нужны и давно ничего на стоят, в то время как здесь он будет просто жить, сполна обеспечивая своими руками и трудом собственное неповторимое бытие.

С этой утешительной мыслью Алексей задремал и провёл часть пути в полусонном состоянии, время от времени нарушаемом толчками от ухабов и резких хмельных поворотов. Очнулся он лишь тогда, когда двое сантехников вытащили его из пикапа и принялись усаживать на траву под тополем.

— Всё, Воронец, прикатили! Ну, бывай, друг, не грусти!

Пока Алексей приходил в себя, дверь пикапа захлопнулась, и машина, обдав смачным выхлопом дешёвого бензина и пылью, укатила прочь.

Алексей с трудом поднялся и побрёл в направлении, откуда доносился автомобильный гул.

— Извините, в какую сторону на Москву?— поинтересовался он у пожилого хозяина древних “Жигулей”, возящегося в моторе.

— В Москву собрался? Беги, пока автобус не отъехал! Вон там видишь - автобус с хачами?— водитель показал на остановившийся впереди высокий междугородний автобус, на заднике которого были нарисованы снежные горы и флаг с полумесяцем.

— Меня ограбили,— ответил Алексей,— и мне нечем заплатить. Если бы кто подвёз хоть немного в ту сторону…

— Ну, я до Верхнего Мамона могу подвезти. Поедешь?

— Конечно поеду. Спасибо!

Нервно завершив замену свечи - “чтоб не троила, сука!” - водитель “Жигулей” пригласил Алексея на пассажирское кресло и тронулся в путь. За разговором выяснилось, что ему сорок пять, хотя выглядит на чистые шестьдесят - в точности как безымянный дальнобойщик, когда-то подвозивший Алексея до Полтавы.

Но в отличие от ушедшего в себя украинца, водитель “Жигулей” всю дорогу, из-за неустранимых проблем в двигателе растянувшуюся на четыре часа, только и знал, что с упоением костерил власть и порядки в стране.

— Всё чиновники,— объяснял он,— продажные сволочи. Самые приличные из этого человеческого отродья поимели свои должности ещё лет пятнадцать назад и теперь держатся за них, как за приватизированную квартиру. А остальные - места покупают. Должность замгубернатора, который ничего не решает, стоит пять миллионов евро - прикидываешь? Ну а того, кто решает,- и двадцать, и даже все пятьдесят… За личный приём у губера надо пять тысяч баксов отдать помощнику - и это без гарантии решения, просто за письмецо или звоночек по делу твоему. Ну а с гарантией - сам думай, во сколько обойдётся. Про должности в ментовке даже не говорю, там беспредел полный. У нас тут один банк недавно начал выдавать кредиты “Муниципальный”, “Губернаторский”, “Служу народу” и “Шапка Мономаха” - как раз для этих-то самых дел.

— А Мономах тут причём?

— Как причём? Для покупки в Москве должностей федерального уровня!— ответил водитель “Жигулей” с непоколебимой убеждённостью.

— Неужели всё так просто?

— А ты-то думал! Ты, знаешь, парень, не грусти, это во всём мире теперь так - и в Европе, и в Америке - везде. Только у них это делается тонко и красиво, а у нас - у нас, как всегда в России-матушке: чтоб попроще да побыстрей!

— Но если всё, как вы говорите, покупается снизу доверху, то кто же тогда просто работает - железо плавит, хлеб печёт?

— Да те и пекут, кому нужны деньги, чтобы подняться наверх! А как на первую же ступеньку поднялся - ну стал, положим, из рабочего цеховым мастером - так начинаешь копить на следующую. Так вот жизнь у людей и идёт, только они этого не замечают. Ну а кто это усёк - может взять кредит и сразу перескочить повыше. Умно!

— Всё-таки не понимаю я эту вашу теорию,— сказал Алексей после очередной остановки для прокачки бензонасоса.— По ней выходит, что все люди без исключения стремятся к власти - к большой ли, маленькой - неважно, главное, чтобы это была власть. Но стремление к власти требует усилий, причём усилий солидных,- а ведь можно спокойно жить, просто работая и не помышляя ни о каких статусах и должностях.

— Можно, но не нужно,— ответил преждевременно состарившийся водитель.— Кто просто так вот живёт - он как баран в загоне, любой может прийти и вытрахать его, как заблагорассудится. Чтобы тебя не вытрахали, нужно иметь за душой хоть какое-то положение и крышу, а иначе - хана.

— А у вас у самих есть такая крыша?

— Есть. Только жизнь у меня так сложилась, что я был вынужден, как говориться, раздавить собственную песню и остаться внизу. Оттого и езжу не на “Лексусе”, а на долбанных “Жигулях”. Но всё равно молиться приходится, чтоб мой глава района подольше просидел, поскольку мне без него - только что спиться, да в ящик… Так-то вот, парень. Добирайся-ка ты до своей Москвы, и думай там не о бабах или полётах в космос, а о том, как жизнь свою правильно выстроить, без ошибок шоб…

В Верхнем Мамоне Алексей оказался уже заполночь. На слабоосвещённой придорожной площади стояли на отдыхе фуры и дымилось несколько самоваров, подле которых местные жительницы продавали чай, бутерброды и самодельную выпечку. Поскольку он не ел два полных дня, ощущение голода делалось невыносимым.

Однако в карманах не было ни гроша.

Понуро проходя вдоль самоварных прилавков, Алексей умудрился разглядеть и поднять с земли две жёлтые монетки - двадцать рублей.

— Сколько будет стоить чай без сахара, с одним хлебом?— поинтересовался он у дородной торговки, не по сезону закутанной в ватник и шерстяной платок.

— Хлеба нет, бери пирог с капустой. Пятьдесят рублей всего.

— А точно нигде нет хлеба? У меня всего двадцать, меня ограбили.

— Ой-ой, где ж тебя, милый, так?

— Где-то под Миллерово,— буркнул Алексей, назвав первый пришедший на память населённый пункт.

Хозяйка молча заполнила чаем пластиковый стакан и положила рядом с ним фунтовый домашний пирожок, завёрнутый в полиэтиленовый пакет.

— На, ешь! С мясом.

— Но у меня ж нет денег.

— Бог велел делиться,— ответила хозяйка, и заприметив подходящего к ней нового клиента, отвернулась, чтобы прокричать про горячий чай и домашние пирожки.

Алексей поблагодарил женщину, и устроившись за столом, сделанным из катушки для электрокабеля, с непередаваемым наслаждением приступил к ночной трапезе. “Вокзальная”, как бы он выразился раньше, еда показалась ему восхитительной, и он намеренно тянул время, чтобы подольше ею насладиться.

— Время, что ль, тянешь?— крикнула накормившая его хозяйка.— Поспать бы тебе надо.

— Спасибо, я лучше поищу попутку.

— Щас не найдёшь. Фуры утром поедут, а остальные все теперь шуруют в объезд. Торговли из-за этого чёртова объезда совсем не стало! Хочешь в мотеле поспать?

— У меня же нет средств…

— Брось, я щас сестре в мотель позвоню, она тебя пустит. Видишь - вон там синие буквы светятся: “Ма-тель”? Шуруй-ка быстро туда, я уже звоню!

К изумлению Алексея, его не только пустили переночевать за просто так, но даже отвели отдельную комнату с чистой постелью. И хотя комната представляла собой фанерную конуру, покрытую от дождя слоем толи и с незапирающейся дверью, а сам “мотель” больше напоминал трущобу, Алексей был по-настоящему поражён и тронут гостеприимством совершенно незнакомых людей.

Из-за накопившейся усталости он был готов проспать целые сутки, однако утром оказался кем-то разбужен:

— Эй, тебе же на Москву надо?

— В том направлении…

— Тогда собирайся, давай! Дядька на Москву один едет. Только сам с ним договаривайся.

“Дядькой, едущим на Москву”, оказался немолодой предприниматель с Урала на столь же почтенного возраста “Мерседесе”. Он тоже ночевал в мотеле, правда, имея “номер” немного получше. Предприниматель оказался собеседником весёлым и неполитизированным, и большую часть пути рассказывал о своих многочисленных приключениях, выискивая во всяком нечто весёлое и поучительное. При этом каждая из его историй, словно с целью закрепления содержащейся в ней морали, завершалась точным и по-настоящему смешным анекдотом.

Неувядающий оптимизм этого человека был тем более удивительным, что его собственная жизнь, понемногу раскрываемая в этих историях, выглядела отнюдь не образцом весёлой успешности. Сделав в самом начале девяностых ставку не на торговлю, а на металлообработку, для чего пришлось построить настоящий небольшой завод, он на протяжении целого ряда лет, в течение которых сколачивались и росли первые частные капиталы, считался аутсайдером. Однако с началом широкого дорожного строительства дела неожиданно пошли в гору, поскольку ему удалось придумать и поставить на поток производство современных дорожных знаков, катафотов и дефицитных в своё время “лежачих полицейских”. Правда, весьма скоро все придуманные им технологические приёмы и патенты были украдены или оспорены в судах, в результате чего прибыльное производство дорожной амуниции перетекло в ведение “губернаторских зятьёв” и “ментовских генералов”. Поездка же на юг, из которой он возвращался, была ничем иным, как запоздалой и обречённой на неудачу попыткой продвинуть свои изделия дорожникам, штурмующим последние километры перед сочинской Олимпиадой.

— Как же теперь будете?— спросил Алексей, искренне сочувствуя своему собеседнику.

— Помирать пока не собираюсь,— ответил тот.— Продам для начала ангар и часть ненужных станков. А на оставшихся буду клепать для дачников парники, качели и беседки.

— Грустно.

— А зачем грустить? Надо просто исходить из того, что не только я, а большая часть моего поколения и как минимум ещё одного - того, что идёт впереди,- натурально пролетели. Причём пролетели не только мимо кассы, но и мимо настоящего смысла, который обязательно должен в человеческой жизни присутствовать.

— Как у Конфуция - ничего нет хуже, чем жить в эпоху перемен?

— Совершенно не так! Жить в эпоху перемен, наоборот, в миллион раз лучше, чем тосковать в застое. Причина нашей беды в другом. Сейчас все, кому не лень, ищут в советском прошлом источники всех без исключения бед, которых там и близко не лежало. Однако был в том прошлом один страшный недочёт, знаешь, какой?

— Какой?

— Святая вера в коммунизм. Или вера в скорое приближение совершенного общества - неважно, как его называть. Эта вера убедила нас всех, что история - всё, она завершена, главные дела на земле сделаны. Особенно Никита Хрущёв постарался, обещая по пьяни, что коммунизм будет построен за двадцать лет… По этой причине, когда коммунизм рассыпался и народ, имея за спиной развитую промышленность, медицину и науку, получил возможность с чистого листа начать строить действительно новое и совершенное общество,- мы все как один лишились воли, превратились в безвольных идиотов, мечтающих кто о халяве, кто о том, где и что украсть. Кривлялись, метались, пытались изображать из себя то Рокфеллера, то Савву Морозова - и в итоге вместо лучшей в мире страны, которую запросто могли бы воссоздать, породили какую-то химеру. Гибрид советской власти, раннего капитала и бандитского варианта.

— А разве понятно, что следовало строить? Ведь то, что формируется сегодня на Западе, нельзя назвать даже “сверхпоздним капитализмом” - это, по-моему, какая-то невиданная секта, средневековая алхимия на новый лад.

— Не стану спорить - Запад на глазах вырождается. Но и не факт, что мы сами не вырождаемся быстрей.

— Как же тогда быть?

— Трудно сказать. Имеется, правда, у меня одна теорийка. Смысл её в том, чтобы воспитывать из детей, угодивших в детские дома, новую настоящую элиту, новое дворянство. Ведь у детдомовцев, в отличие от сверстников из благополучных семей, есть куда стремиться и есть для этого воля. Их только надо хорошо и правильно воспитать. С помощью педагогического насилия, которое несмертельно, в их головы можно вложить во много раз больше знаний, чем получают обычные благополучные дети. Ну а воли им не занимать. Как на это смотришь?

Идея оказалась неожиданной, и Алексей не был готов к немедленному ответу.

— Разумное зерно в этом есть,— сказал он, подумав.— Но не получится ли так, что когда дети из детдомов и обычных семей подрастут, то между ними начнётся борьба не на жизнь, а на смерть?

— Не думаю. Вторые начнут тянуться за первыми, и нам, старикам и неудачникам, на смену придут наконец-то нормальные поколения…

За подобными разговорами Алексей понемногу начал забывать о своих бедах и был готов весь остающийся неблизкий путь рассуждать и спорить о материях фантастических и даже невозможных - если бы не приключившаяся с “Мерседесом” предпринимателя серьёзная поломка.

— Странно, ведь считается, что это надёжная машина,— произнёс Алексей то единственное, что мог произнести в данной ситуации.

— Надёжная, когда пробег меньше миллиона.

— А сколько здесь?

— Значительно больше. Ведь волка, как говорится, ноги кормят…

Поломку устранить собственными силами не удалось и пришлось вызывать эвакуатор, чтобы везти машину в Воронеж. Алексей решил, что появляться в областном городе ему не стоит, поэтому, поблагодарив предпринимателя-философа за помощь, отправился ловить попутную машину.

— Слушай, у тебя вроде денег с собою нет?— вдруг услышал он за спиной запомнившийся голос.— Возьми-ка у меня немного!

Предприниматель догнал его и сунул в ладонь три хрустящие красные купюры: “Тебе нужнее. Потом вернёшь.”

Эти пятнадцать тысяч рублей стали для Алексея поистине царским подарком и очень в дальнейшем пригодились. Ловить попутные машины удавалось по-прежнему бесплатно, однако благодаря образовавшемуся неприкосновенному запасу он отныне чувствовал себя куда уверенней.

До Ельца он ехал в кабине огромного тягача, перевозившего резервуар для строящегося завода. За рулём сидел интеллигентный татарин из ферганской Исфары - трудовой иммигрант, обосновавшийся в Липецкой области. Из разговора выяснилось, что он когда-то учился на доктора, но после развала единой страны не проработал по специальности ни дня. Главной же его мыслью, к которой он то и дело возвращался, была необходимость всемерно развивать в людях творческие навыки и всевозможные искусства.

— Все беды человечества проистекают от избытка незанятого и пустого времени,— объяснял водитель, и в эти минуты он переставал казаться работягой, а его голос звучал, словно с университетской кафедры.— В первобытном состоянии люди всё своё время тратили на собирательство и охоту, поэтому у них не оставалось времени для войн. А вот кочевники, которые первыми оседлали природу, заставив её саму кормить их стада, это самое свободное время получили - и сразу же начались великие завоевания. Ну а в наши дни люди тратят свободное время уже не столько на войны, сколько на издевательства над собой и другими - выдумывают несправедливые законы, мешают работать, развращают… А тратили бы на полезные дела - мир бы сделался другим! Теперь же с каждым годом свободного времени у людей будет становиться всё больше, и если ничего не изменить - человечество погибнет.

— Но ведь избыток свободного времени - удел состоятельных и богатых,— не согласился Алексей.— Вот у вас: неужели у вас его много?

— Ни минуты нет!— подтвердил татарин.— Но это потому что на прежней родине я бросил всё, и теперь строю дом, налаживаю хозяйство - всё с нуля. А вот у моих дочерей эта проблема уже обязательно возникнет…

Водитель не стал рассказывать, как именно в липецкой глуши он планирует развивать творческое начало у дочерей. Однако уже под конец поездки, убедившись в доброжелательности Алексея, поделился своим сокровенным желанием - провести несколько вечеров в хорошем столичном джаз-клубе.

Алексей сошёл на перекрёстке, откуда тягач поворачивал с федеральной трассы на местную дорогу, и следуя полученному совету ловить очередную попутку “за полицией”, отправился на обширную стоянку у полицейского поста.

— …Вы ошибаетесь, там был кто-то другой! Я спокойно еду, ничего не нарушаю, слушаю вальсы Шопена!— проходя возле будки ГИБДД, Алексей увидел возле автомобиля с московскими номерами прилично одетого водителя, пытающегося что-то доказать хмурому инспектору.

— Камера не может ошибаться! Вы дважды пересекли сплошную в районе населённого пункта Телегино!

— Я не проезжал никакого Телегино, вы с кем-то меня путаете!

— Ну как же!— не унимался инспектор.— После Ельца все проезжают Телегино!

— Я не проезжал через Елец, говорю же вам!

Алексей вспомнил, что видел этот автомобиль на объездной дороге - он следовал в правом ряду со столь скромной скоростью, что их тяжелогружёный тягач спокойно шёл за ним на ровном интервале.

— Извините,— сказал Алексей инспектору,— но эта машина действительно не была в Ельце.— Наш красный тягач с резервуаром километров десять двигался за ней по объездной.

Инспектор, очевидно запомнивший хорошо заметный издалека тягач с огромным грузом на прицепе и включёнными оранжевыми маячками, только что ушедший на поворот, был вынужден, для солидности откашлявшись, признать возможность ошибки и отпустил водителя.

— Огромное вам спасибо!— поспешил тот Алексея отблагодарить.

— Совершенно не за что. Но я был бы вам благодарен, если б вы смогли подбросить меня в направлении Москвы. Кстати, я когда-то тоже неплохо играл вальсы Шопена.

Возражений не последовало, и минуту спустя Алексей, удобно устроившись в просторном пассажирском кресле, наслаждался прекрасным осенним пейзажем за окном и филигранными фортепьянными аккордами, звучащими с фонограммы.

— А кто, простите, исполняет?

— Артуро Микеланджели. Очень редкая запись.

Алексей вспомнил феноменального итальянского пианиста, красавца и одновременно безбашенного лётчика и мастера автогонок, который был лишь на несколько лет моложе его самого и незадолго до войны добыл на конкурсе в Женеве призовое место.

— Вы музыкант?— поинтересовался он у водителя.

— Нет, инженер. Руковожу технической частью на строительстве двух заводов на юге. Теперь пора с недельку и дома побывать.

В ходе дальнейшего разговора он с увлечением рассказывал Алексею, как на этих заводах с помощью биотехнологий нужные и ценные продукты будет вырабатываться силами природы.

— Представляете - там, где раньше требовалось создавать сверхдорогую линию со сложнейшими настройками, теперь всю работу выполняют ферменты и микроорганизмы. Наша задача - лишь обеспечить поддержание для них комфортных условий, а затем выделить и очистить нужные вещества. А продуктов можем производить сколь угодно много: например, сегодня выпускаем кормовые аминокислоты, завтра - биопластик, послезавтра, если требуется рынку,- сможем выдать изопрен для шинной промышленности, и так далее. Можем на любом клочке земли, лишь бы он освещался солнцем, производить биотопливо ничуть не хуже и не дороже, чем нефть. При этом рабочий на таком производстве из мелкой сошки постепенно вырастает до уровня инженера и даже хозяина.

— Рабочий, вырастающий до хозяина,— заметил Алексей,— идеал прекрасный, однако кто из хозяев разрешит его осуществить?

— А у них не останется выбора!— рассмеялся инженер.— Новые технологии тем и интересны, что главная ценность в них - не станки и прочее “железо”, являющееся капиталом, а знания. В перспективе хозяин будет получать за купленные на свои деньги “железо” и заводские корпуса лишь скромную регулярную плату, подобно плате за воду или электричество.

Оценив серьёзность своего собеседника, Алексей решил поделиться с ним идеей самодостаточной фермы, которую вынашивал и мечтал воплотить в Альмадоне незабвенный Петрович. Инженер внимательно выслушал и ответил, что идея, в принципе, правильная, однако традиционное сельское хозяйство, на его взгляд, остаётся слишком малоэффективным и зависимым от человеческих усилий.

— Нужны такие новые технологии, при которых девять десятых всей работы за человека будет делать природа, а задача человека - лишь довезти продукт до прилавка или стола повара.

— А не возникнет ли проблем от переизбытка свободного времени?— памятуя о предыдущем разговоре, задал вопрос Алексей.

— При старых технологиях - обязательно возникнет, при современных же - нет. А ещё придёт пора, когда технологии, обеспечивающие производство материальных благ и энергии, сольются с технологиями постижения вселенной. В этом случае всё время человека сделается чистым творчеством. И нам даже трудно вообразить, как тогда изменится мир. Кстати - пока что мир изменяется отнюдь не в лучшую сторону, и знаете почему?

— Догадываюсь. Но ведь вы, задавая мне этот вопрос, наверняка держите в голове что-то своё?

— Правильно. Мне всегда в дороге страшно хочется поесть, и раньше, когда я начинал свои путешествия, вдоль трассы была масса всевозможных забегаловок - с виду неказистых, но с отменной домашней кухней. Хозяева и повара словно соревновались друг с другом, у кого гуляш вкуснее или харчо наваристей.

— А теперь?

— Теперь? Теперь у всех одинаковые супы из порошка. Хозяева забегаловок помечтали - и быстро поняли, что выгоднее не выделываться, а варить порошок. Ведь те немногие, кому нужны деликатесы,- потерпят до московских ресторанов…

Инженеру требовалось по пути заехать к родственникам в Тулу, о чём он честно предупредил Алексея, предложив подождать его несколько часов в одном из придорожных кафе, которые только что в прах раскритиковал. Алексей поблагодарил, однако предпочёл, не теряя времени, двигаться далее самостоятельно. Как подсказывала карта, изученная им в пути, отсюда по кольцевым шоссе добираться до места назначения было совсем несложно.

Дорога до Ржева выдалась мирной и удачной. Подаренные уральским предпринимателем пятнадцать тысяч создавали ощущение надёжности, а спокойная осенняя погода с неярким солнцем, бьющим сквозь полупрозрачную небесную пелену, дарила умиротворённый взгляд на всё, что происходило и будет происходить. Из окон многочисленных попуток, водители которых, словно сговорившись, не брали с него денег, Алексей задумчиво глядел на отдыхающие после долгого жаркого лета бесконечные просторы полей и лугов, через приоткрытое окно вдыхая полной грудью идущий от них запах прелой стерни, или наслаждался влажными объятиями лесных урочищ, в которые, словно стрела, врезалось чёрное остриё дороги, выжимая из мхов и елей пряные ароматы мокрой коры и отходящих грибов.

Никогда прежде Алексей не прикасался так обильно, полно и близко к нестоличной, негородской России, не поражался подобно тому, как сейчас, протяжённости её пространств и высоте её неба, не впитывал с щемящей сердечной тоской её тихую вековую грусть. В какой-то момент он даже поймал себя на мысли, что всё происходящее с ним — фантастическая сказка, поскольку этот бескрайний простор и разлившаяся поверх него тишина слишком невероятны для всепроникающего современного мира. А всепроникающий мир отныне напоминал о себе почему-то не взрывами в Москве и Альмадоне, а странной и столь же невероятной последовательностью разговоров последних двух дней, в которых почти все подряд его собеседники пытались так или иначе размышлять о будущем.

Кто знает - быть может, это и была настоящая святая Русь, открывшаяся с неожиданной стороны?

Поздним вечером, добравшись через Калугу и Юхнов до Вязьмы и решив поужинать в небогатом придорожном кафе, Алексей обратил внимание, что глаза подавальщицы полны слёз. Узнав, что причиной является тяжёлая болезнь дочери, на лечение которой у женщины совершенно нет денег,- он отдал ей, расплачиваясь по копеечному счёту за суп и тарелку жареной картошки, все свои пятнадцать тысяч, пожелав терпения и счастья.

При кафе имелся вагончик, в котором можно было остановиться на ночлег, но в этом случае из пятнадцати тысяч у подавальщицы осталось бы меньше денег для больной дочери, к тому же из чувства благодарности она могла сама потратиться на него - чего совершенно не хотелось. Поэтому Алексей, не сумев по-быстрому поймать попутку, поспешил отсюда уйти и был вынужден ночевать в лесу, соорудив на сухом пригорке подобие шалаша из берёзовой поросли и еловых лап.

Ночью резко похолодало, и утром все лесные лужи оказались стянуты плотной коркой прозрачного льда, в котором, как живые, застыли незадачливые насекомые. Трасса была пустынной, пролетающие мимо редкие автомашины растворялись в морозном тумане, словно в пустоте. Лишь спустя несколько часов, успев прошагать километров пятнадцать, Алексею удалось остановить молоковоз, следовавший до Сычёвки - городка, название которого он помнил ещё из фронтовых диспозиций. Сойдя в Сычёвке и проходя мимо железнодорожной станции, Алексей услышал объявление о скором оправлении пригородного “дизеля” на Ржев. Быстро оценив обстановку, он без билета проник в вагон “дизеля” и благополучно добрался на нём до нужного разъезда. Отсюда до охотничьей базы, где они проживали летом, оставалось несколько километров через лес.

Знакомая тропа быстро и скрытно вывела Алексея к воротам охотбазы. На воротах висел внушительный новый замок, а их кованое узорочье было густо усеяно прицепившимися к завиткам сухими листьями, которые бы неизбежно облетали, если ворота отворялись. По всему выходило, что охотбаза была закрыта и безжизненна.

Но искать другое пристанище на сегодня уже не представлялось возможным. Алексей вспомнил, что с тыльной стороны охотбазы в заборе должен иметься лаз, которым иногда пользовались работники из местных, чтобы спрямить путь до близлежащей деревни. Он двинулся вдоль забора, местами с трудом продираясь через плотные заросли, и вскоре обнаружил искомый потайной проход.

Все домики и хозяйственные постройки на охотбазе были заперты, а дорожки, которые давно никто не подметал, густо устилала осенняя листва. Оказавшись на хозяйственном дворе, Алексей первым делом подошёл к колодцу, зачерпнул ведро воды и долго, с наслаждением, заливал жажду живительной ледяной влагой. В окне избы, в которой располагалась кухня, виднелась незатворённая форточка. Запустив туда руку, он смог повернуть шпингалет и открыть окно, через которое пролез вовнутрь. Света не было, холодильники стояли открытыми и пустыми, однако в шкафах оставались сухари, консервы, сахар, соль, макароны, многочисленные специи и даже початая бутылка ереванского коньяка, который категорически непьющая повариха Матрёна Семёновна по капельке добавляла в свои непревзойдённые рагу и бефстрогановы. А в соседнем помещении стоял диван, на котором после предстоящего роскошного ужина можно было крепко, по-настоящему выспаться.

На следующий день, уже далеко после полудня, Алексей проснулся и вскочил с дивана от шума отпираемого снаружи замка. Скрипнула входная дверь, в коридоре кто-то громко закашлял, послышались чертыханья, а вслед за ними - успокаивающий женский голос.

Алексей прислушался - и выдохнул облегчённо: это были егерь и хозяйка-повариха, зачем-то пришедшие на кухню.

— Константиныч, это ты, что ли?— негромким и доброжелательным голосом позвал Алексей егеря, чтобы тот не перепугался до смерти, обнаружив постороннего на закрытой кухне.

— Ух ты! Да я! А кто ещё тут?

Хотя с момента расставания минуло почти три месяца, работники сразу же Алексея узнали и определённо обрадовались появлению здесь “хоть одной живой души”. Правда, в остальном радостного было немного.

Из их рассказа Алексей узнал, что хозяин охотбазы, тот самый Виталик, в августе внезапно умер, затравленный кредиторами и устав отбиваться от судов, постоянных арестов имущества и угроз. Вскоре охотбаза вместе с агрофирмой, купленной Виталиком в начале года, поступила в ведение конкурсного управляющего, который распорядился её законсервировать с обещанием “что-нибудь к весне порешать”. Персонал базы, урезанный до Константиныча и Матрёны, был переведён на минимальную зарплату в пять тысяч рублей, за которые они теперь изредка сюда наведываются, чтобы проверить целостность замков.

Заметив, что Константиныч ищущим взглядом обшаривает кухонные полки, Алексей честно признался, что выпил вечером остававшийся коньяк. Однако вместо ожидаемого порицания Константиныч пригласил Алексея перебраться к себе домой, пообещав угостить домашним самогоном.

Алексей поблагодарил егеря, но сразу же сказал, что не хотел бы без нужды “светиться” в населённых пунктах, и если это возможно, он бы тихо и незаметно пожил на базе неделю-другую.

— Не вопрос, живи тут,— согласился егерь.— Но самогоном я тебя всё равно угощу!

Эти добрые местные, не задавая никаких вопросов о причинах вынужденного уединения Алексея, проявили к его положению совершенно бескорыстное участие. Матрёна Семёновна пообещала понемногу снабжать продуктами, егерь регулярно стал наведываться с бутылочкой самогона и, кроме того, поставил на электросчётчике байпас, благодаря которому в жилище Алексея появился свет, заработали телевизор, кухонная плита и калорифер.

Алексей попросил егеря связаться инвалидом Ершовым, и вскоре выяснилось, что тот находится в Москве, где ему в госпитале Бурденко подгоняют и прилаживают оплаченный ещё летом ультрасовременный немецкий протез. Узнав, что Ершов вернётся к середине ноября, Алексей искренне порадовался за ветерана, которому успел оказать такую существенную помощь.

Однако сколько других возможностей решить человеческие проблемы одним лишь движением своей волшебной кредитки он непоправимо упустил! Разве чего-то стоило ему в июле позвонить Шолле и отдать распоряжение оплатить все до последнего долги Виталика, чтобы спасти ему жизнь? Скольким ещё людям, знакомым и незнакомым, он мог бы помочь подняться, излечиться, воплотить угасающую мечту! Зачем, во имя чего с рациональностью скупого рыцаря он не спешил списывать со своего бесконечного счёта транши за траншами, совершенно ему ненужные, однако столь необходимые едва ли не каждому, с кем сводила его судьба? И конечно же, он должен, должен был отвалить, сколько требовалось миллионов Петровичу, дабы тот выкупил раз и навсегда ту проклятую насосную станцию со всей продажной местной администрацией, полицией и агросоюзом впридачу, обеспечив бы себе навеки почёт и неприкасаемость… Теперь же поздно стенать - двери захлопнулись, и поезд навсегда ушёл.

Поскольку в деревне имелись свои немалые дела, из-за которых егерь с хозяйкой навещали его нечасто и нерегулярно, то Алексею временами приходилось в полном одиночестве проводить по четыре-пять дней. Он привык к одиночеству - часами гулял, если позволяла погода, по огромной территории охотбазы, подолгу засматриваясь на подпирающие серое небо верхушки сосен и прислушиваясь к трепетанию на ветру последних сухих листьев, обречённо цепляющихся за оголённые ветви… Мысли неторопливо перетекали от события к событию и из эпохи в эпоху, порождая неожиданные сочетания и любопытные контрасты. Начиная с какого-то момента, он перестал чувствовать горечь от переживания неудач, и вместо этого сердце начала наполнять спокойная и ровная печаль, которая была естественной и совершенно необидной, как грусть угасающей осенней природы.

Несмотря на то, что егерь принёс ему мобильный телефон, а все нужные номера по привычке из разведшколы надёжно хранились в голове, Алексей не предпринял ни единой попытки кому-либо позвонить. У него образовалось ясное понимание, что после ухода Петровича он стал для всех ненужным и чужим, и любая попытка воспользоваться вниманием старых друзей породит лишь проблемы, никого не сделав счастливее. Поскольку в телевизионных новостях несколько раз рассказывали о чрезвычайном происшествии с миномётным обстрелом и разорением фермы в Волгоградской области, то для Бориса, Марии и даже, возможно, для Катрин, которой в своё время он успел поведать о бизнесе своего друга, он отныне вполне мог считаться погибшим. Повторно же перед ними воскресать, объявляясь с простыми желаниями еды, тепла и дружеской беседы, Алексей не считал для себя возможным.

Будь его воля - он не стал бы даже беспокоить Ершова. Но коль скоро он уже успел сообщить о своём желании с ветераном повидаться, отказываться от предстоящей встречи было нельзя. Нужно было лишь придумать, как использовать встречу с ним для того, чтобы с его помощью навсегда исчезнуть с глаз этого мира, физически в нём оставаясь.

В день, когда на парковые дорожки лёг первый снег и запах опавшей листвы сменился свежим морозным духом, настоенным на влажной коре и прихваченных заморозком сосновых иголках, Алексей наконец-то определился, какого будущего он для себя желает и о чём в этой связи он будет ветерана просить. Он попросит Ершова, чтобы тот организовал его скрытую перевозку в кузове автофуры на Северный Кавказ, где он осядет в добровольном пожизненном изгнании в знаменитой своей неприступностью горной области на стыке границ с Грузией и Абхазией.

Оказавшись в тех глухих местах, он либо примкнёт к староверам-отшельникам, обитающим там издревле, либо сам устроит себе землянку и станет в ней жить, насколько хватит здоровья, сил и позволят хищные звери. И - всё на этом. Ни обиды, ни желаний, ни амбициозных планов изменить мир - ничего отныне у него не будет. Он станет питаться орехами и прочими плодами земли, каждое утро - славить золотое солнце, поднимающееся над скалами и снежниками, а по вечерам будет часами глядеть на закат. И тогда, возможно, сбудется, наконец, его детская мечта о несравненном лазоревом закате…

Как только этот план был осмыслен и внутренне принят, на душе у Алексея сразу сделалось спокойно, и отныне уже никакие опасения и страхи не могли нарушить его добродушного и созерцательного настроя. Он сразу же перестал нуждаться в изнурительном допинге от просмотра телепередач, на который был вынужден подсесть, чтобы засыпать, развив усталость,- засыпание сделалось лёгким, быстрым, и что самое главное - вернулись сны. Эти новые сны были яркими, цветными, необыкновенно живыми и устойчивыми до такой степени, что после случайного пробуждения легко возвращали его к покинутому месту или прерванному разговору.

Один из этих снов - невзирая фантастический антураж - показался Алексею настолько значимым и принципиально связанным с пережитыми им событиями, что он, некоторое время поколебавшись, решил оставить для истории его развёрнутую запись.

Глава четырнадцатая

Единственное желание

Вот оставленная Алексеем запись своего невероятного сна.

“Я оказался в просторном зале с высокими дубовыми панелями на стенах, увенчанными готическими астверками, с ещё более высоченным потолком и огромными окнами, за которыми должна была отлично просматриваться едва ли ни половина ночной Москвы, пылающей миллионами огней. Однако первое же приближение к оконной раме заставило меня в ужасе отшатнуться - вместо знакомых проспектов и площадей за окном распахивалась бездна, наполненная холодным свечением миллиардов ночных светил. Среди них в жуткой тишине перемещались несколько колоссальных ледяных воронок, срывающих звёзды с невидимых осей и увлекающих за собою в тёмную пустоту.

В дальнем конце зала я разглядел стол, во главе которого находился никто иной, как Сталин. Его лицо выглядело не вполне обычно - оно было осунувшимся, чрезвычайно постаревшим и при этом выражало бесконечную усталость. На небольшом отдалении от Сталина, различимый лишь в профиль, сидел другой человек - по виду широкоплечий и высокий, лица которого я долго не мог распознать. Было только заметно, что его веки неестественно сильно раскрыты, как бывает при базедовой болезни, а по огромной шее, которую даже расстёгнутый воротник френча заметно продолжал сдавливать, то и дело пробегали судорожные порывы.

Обоих объединяла шахматная доска, плотно заставленная фигурами, по расположению которых можно было судить, что партия только началась и не успела перевалить за дебют или самое начало миттельшпиля.

Некоторое время я молча смотрел на них, не решаясь приблизиться или что-то произнести. Однако очень скоро убедился, что они оба меня видят, и поэтому моё молчание у входа становилось неуместным. Когда же, набравшись сил, я подошёл к столу, то они, приняв это как должное, продолжили разглядывать фигуры и не проронили в мой адрес ни слова. Зато я смог рассмотреть лицо второго - это был маршал Тухачевский, о казни которого в июне 1937 года писали все газеты.

Я не знал, как реагировать на то, что наблюдаю, и продолжал растеряно молчать, хотя и понимал, что поступать так дальше - недопустимо. Я был готов выдавить из себя какую-нибудь банальность и обязательно сделал бы это, если в самый последний момент из неподвижных уст Сталина не прозвучали бы адресованные мне слова:

— Товарищ Гурилёв, ви выполнили ваше задание? Нашли этого беглеца Рейхана, удравшего от орловских чекистов?

— Да, товарищ Сталин,— с нескрываемым облегчением ответил я.— Мы обнаружили дневник Рейхана, в котором он изложил всю нужную информацию. Однако самого Рейхана найти не удалось, так как он умер в феврале или марте сорок второго, отбившись от отступающих наших войск, предположительно в лесном массиве между Свербихой и Полуденным.

И немедленно моё первоначальное изумление от этой невероятной встречи сменилось жгучим страхом.

— Я знаю,— прозвучало в ответ.— А Раковский действительно располагал информацией о тайном счёте, открытом в Швейцарии царём Николаем?

— Да, товарищ Сталин. Но Раковский знал не всё - у него только имелись предположения, где следует искать второй из двух паролей, и предположения эти подтвердились. О первом же пароле сообщил русский эмигрант по фамилии Фатов. До тридцать девятого Фатов сотрудничал с нашей зарубежной разведкой, однако потом попал в немилость, и из Берлина в Москву ему пришлось добираться инкогнито, когда уже вовсю шла война.

Возникла небольшая пауза. Сталин явно что-то вспоминал, сосредоточив свой взгляд на шахматных фигурках. Потом он снова посмотрел на меня и спросил:

— Ви знаете об этом Фатове, а мы - не знаем. Почему так?

— Фатов не хотел быть арестованным, и потому в ноябре сорок первого ушёл в народное ополчение, в рядах которого, видимо, и погиб под Москвой. Но перед этим всю информацию он изложил в особой тетради, которую оставил у моего отца.

— А что сделал с ней ваш отец? Помнится, он занимал достаточно высокий пост?

— Да, товарищ Сталин. Николай Савельевич был заместителем у Молотова. Мне неизвестно, что происходило тогда в нашем доме, но факт в том, что эта тетрадь была спрятана отцом в тайнике на кухне. Судьба столицы в те дни висела на волоске и он, видимо, не мог поступить иначе.

— Но ведь в начале декабря мы погнали фашистов прочь от Москвы! Почему ваш отец после очевидного успеха нашего контрнаступления продолжал скрывать наличие у него этой тетради?

— Мне трудно судить об этом, товарищ Сталин. Когда я читал ту тетрадь, то моим первым впечатлением была мысль о грандиозной мистификации, целью которой могло являться отвлечение нашего народа от борьбы с фашизмом или развал только начавшей зарождаться антигитлеровской коалиции. Я допускаю, что отец хотел получше в этом разобраться, прежде чем информировать правительство.

— И что же - он разобрался?

— Нет. Он был направлен в служебную командировку в Великобританию через арктический маршрут и погиб на английском эсминце.

Вновь возникла пауза - на сей раз более продолжительная. Не поднимая глаз, Сталин долго теребил пальцами угол шахматной доски.

— Это печально, товарищ Гурилёв,— наконец ответил он, глубоко вздохнув.— Мы не должны были отправлять его в ту командировку. Но вы уверены, что он действительно погиб? Ведь англичане - они мастера разных провокаций…

— Я уверен, что он погиб, товарищ Сталин. Если бы англичане выкрали его или инсценировали его смерть, чтобы скрыть переход на их сторону, то швейцарский депозит был бы вскрыт их агентами уже в сорок втором году или, на худой конец, сразу же после войны. Но ничего подобного не случилось. До две тысячи двенадцатого года к депозиту никто не прикасался.

— Нам это известно,— сказал Сталин.— Однако гибель советского наркома на английском эсминце выглядит очень странно, согласитесь. Кто распорядился отправить его с англичанами? У нас же к этому времени начал работу секретный воздушный коридор с Кольского полуострова в Шотландию. Почему он не полетел на надёжном советском бомбардировщике?

Мне нечего было ответить, и я промолчал.

— А вы, маршал, что молчите?— обратился Сталин к Тухачевскому.

— Я же уже говорил вам,— глухо и хрипло зазвучал голос расстрелянного маршала.— Англичане не преминули воспользоваться кадровой чехардой, возникшей после смерти Менжинского, и при Ягоде нашпиговали руководящие органы НКВД своими агентами. Ваш Ежов повсюду искал германских и японских шпионов, а о том, что ещё существуют и агенты Его Величества, отчего-то старался не задумываться.

— Мы же договорились не переходить на личности!— с раздражением бросил Сталин.— Вам прекрасно известно, что Ягода и Ежов оба - доигрались.

— Товарищ Сталин,— неожиданно для самого себя осмелев, я включился в разговор.— Фатов писал, что после Швеции, в Гулле - перед тем как отпустить с грузовым конвоем в Советский Союз,- его обрабатывала английская разведывательная служба, и он был вынужден разыграть для них согласие на свою вербовку. Однако ничего важного он им не раскрыл - иначе зачем ему было рваться к нам, рисковать, самостоятельно добираясь из Архангельска до Москвы, в то время как иначе англичане запросто могли забросить его под видом какого-нибудь посольского клерка, который затем якобы сгорит на пожаре или пропадёт без следа во время утренней пробежки по Сокольническому парку?

— Я ни в чём не обвиняю ни вас, ни этого Фатова, ни тем более вашего отца,— прозвучало в ответ.— Я лишь пытаюсь понять, кто принял преступное решение посадить наркома Гурилёва на английский эсминец? И какова действительная судьба этого эсминца? Адмирал Кузнецов докладывал мне, что в конце ноября и в декабре сорок первого у гитлеровцев в Арктике присутствия практически не имелось, поскольку они ждали падения Москвы и не считали целесообразным растрачивать силы на атаки наших северных коммуникаций. Кажется, и у англичан в это время в том районе не было потерь.

Поскольку весной и в начале лета, в меру сил и имевшегося времени, я успел немного ознакомиться с материалами, раскрывающими обстоятельства, при которых погиб мой отец, я решил, ничего не скрывая, изложить Сталину моё безусловное мнение.

— Товарищ Сталин, решение плыть на английском эсминце было на тот момент наиболее безопасным. Действительно, все арктические конвои в ноябре проследовали в наши порты и обратно без потерь, у немцев в Арктике в тот момент не было ни надводных кораблей, ни подводных лодок. Полёт на дальнем бомбардировщике над оккупированной Норвегией был сопряжен с куда большим риском. Поэтому как бы мне ни хотелось объяснить гибель отца кознями англичан, невзирая на то, что они в тот момент являлись нашими союзниками, я не имею для этого никаких доказательств.

— А вы не замечаете, что противоречите сами себе?— с раздражением ответил Сталин.— В ноябре потерь в конвоях не было, гитлеровских кораблей в Арктике тоже не было, как не было до самого сорок второго года, а советский нарком, по чьему-то случайному и легкомысленному, так сказать, решению отправленный в Англию этим наиболее безопасным маршрутом, неожиданно погибает? И вдобавок, тоже по чистой случайности, происходит всё это сразу же после того, как он прочитывает записки этого вашего Фатова и узнает код от царского депозита! И наконец - английский эсминец после вражеской атаки, как известно, не утонул. Почему же тогда они не вернули тело погибшего наркома для погребения на советской территории, а похоронили в море, словно какого-нибудь трюмного матроса?

— Товарищ Сталин, поверьте, я много обо всём этом думал и прорабатывал все возможные версии, чтобы гибель моего отца могла иметь хоть какое-то оправдание, если так, конечно, можно сказать… Однако всё свидетельствует, что произошла трагическая случайность. Редчайшее сочетание событий, которые ни одной спецслужбе не по силам организовать. Во всяком случае - не по человеческим силам.

Сталин ничего не стал отвечать, в зале воцарилась тишина. Неожиданно зазвучал загробный голос Тухачевского:

— Молодой человек говорит правду. Наркома Гурилёва отправляли через Архангельск первоначально на борту советского грузового парохода “Сухона”, который без груза следовал в составе обратного конвоя в Исландию. Для того чтобы попасть на Британские острова, наркома пересадили на эсминец, дожидавшийся конвоя возле острова Кильдин. Нарком бы благополучно добрался до места назначения, если б не недавний успех двух английских подлодок, потопивших возле норвежского Киркенеса гитлеровские транспорты. Эти две подлодки по договорённости с советским командованием базировались на нашей базе в Полярном. Немцы не отважились туда сунуться и потому решили отыграться в открытом море на одиноком эсминце, догонявшем конвой. Эсминец был атакован двумя “Юнкерсами”. От сброшенных торпед ему удалось увернуться, однако одна из бомб разорвалась возле рубки, в которой нарком Гурилёв с группой британских офицеров наблюдали за боем, и все они погибли от осколков. В последующем командир конвоя телеграфировал в Молотовск, чтобы за телом погибшего наркома прислали наш сторожевой корабль, однако возможностей забрать тело в тот момент не имелось. Поэтому наркома похоронили вместе с моряками в открытом море.

— Откуда вам это известно?— тихо спросил Сталин.

— От Орлова, начальника Морских сил РККА.

— Но ведь Орлова расстреляли в тридцать восьмом!— недовольно буркнул Сталин.

— Ему доложил начальник контрразведки Северного флота, погибший в сорок третьем.

— М-да…— произнёс Сталин после долгой паузы.— Судя по всему, это тот самый редкий случай, когда англичане сообщают нам правду.

И снова воцарилась тишина, где самым громким звуком было касание шахматной доски фланелевым донышком чёрной ладьи, которую Сталин приподнял, словно намереваясь сделать ход, однако тотчас же вернул на прежнее место.

Я понял, что начинаю сходить с ума от этого разговора.

— Прошу прощения,— не выдержав, обратился я сразу к обоим,— но что всё-таки происходит здесь? Как человек, расстрелянный в тридцать восьмом, может общаться с другим, погибшим в сорок третьем? И где мы находимся?

— Уж точно не на вашем свете,— усмехнулся Тухачевский, и по его лицу сразу же пробежала горькая гримаса.

Я догадывался, что запрошенный мной ответ будет примерно об этом самом, однако прямота, с которой он был произнесён, буквально меня раздавила.

— То есть мы все умерли - и встретились по ту сторону бытия?— единственное, что смог я выдавить из себя с превеликом трудом.

— Мы - умерли, а вот вы - пока нет,— равнодушно зевнув, ответил Сталин.— А что касается бытия… Вопрос бытия и нашего пребывания в нём, конечно,- ключевой в философии, так что вам, молодой человек, вероятно ещё представится возможность сказать в науке своё слово. Я вот, например, долгое время полагал, что бытие - это то, что человек в момент своей смерти оставляет навсегда, однако теперь, как видите, должен признаться, что был немного неправ. Ведь если это всё,— здесь он широко провёл рукой по воздуху, очерчивая впереди себя размашистый полукруг,— не есть бытие, то отчего тогда в этом небытии мы с маршалом Тухачевским застряли на непозволительно долгой срок?

— Я не знаю,— механически ответил я,— как, наверное, об этом не знает никто из людей, не познавших смерть. Единственная здесь зацепка - это религиозное представление о загробной жизни, в которой совершается воздаяние за прижизненные дела и поступки.

Сталин усмехнулся.

— Я ведь вот тоже точно так думал и ожидал после своей смерти чего угодно, от райских кущей до самых свирепых адских мук… А вот видите, что вышло - застрял между землёй и небом на пару с маршалом. Сидим вдвоём в парадной гостиной советской акционерной внешнеторговой компании “Динамо” и выясняем, действительно ли маршал участвовал в военном заговоре и готовил военный переворот, или же чекисты меня накрутили или даже умышленно ввели в заблуждение.

— И ваша шахматная партия с этим тоже как-то связана?— озвучил я неожиданно озарившую меня мысль.

— Разумеется,— с охотой откликнулся Тухачевский, при этом его голос, как показалось, стал звучать более естественно.— Товарищ Сталин считает, что если б не эта шахматная доска, то я бы давно схватил его за грудки, хотя это совершенно не так. Моим главным и самым горячим желанием является намерение как можно скорее отправиться туда, куда отправляются все, покидающие земной мир, и там, в тишине, дожидаться высшего суда.

— Но что же мешает вам это сделать?— воскликнул я.— Вы же были расстреляны!

— Да, расстрелян. Но поскольку я умер со словами “Да здравствует Сталин!”, то образовалась неразрешимая коллизия. Дело, по которому я был обвинён, пестрит нестыковками, свидетельствующими о том, что состряпали его наспех. Однако почва, на которой всходили обвинения в мой адрес, была подготовлена и удобрена давно, причём участвовали в этом самые различные люди. Вот мы и сделались на пару с товарищем Сталиным заложниками чужих ошибок и вынуждены теперь искать истину.

— Вас обвиняли в военном заговоре,— аккуратно произнёс я,— а в этот заговор не очень-то верили даже в тридцать седьмом. Во-первых, вас могли просто оболгать завистники. Во-вторых, деятельность по-настоящему недовольных могла иметь место где-нибудь внизу - например, я слышал от отца про нехорошие настроения в западных военных округах,- при этом негодяи могли мечтать увидеть вас на месте товарища Сталина, не поставив о том в известность. В-третьих - в-третьих я собрал бы все обвинения и посмотрел, насколько они дружат с фактами.

Тухачевский внимательно взглянул на меня своими болезненно-выпученными глазами.

— Вот мы и пытаемся разобраться. Каждый шахматный ход - это безусловный и точный довод с его или с моей стороны. Я ходил первым, заявив, что моя опала явилась результатом элементарного выбора между мной и Ворошиловым, поскольку во главе Красной Армии мог находиться лишь кто-то один из нас. Товарищ Сталин сделал ответный ход, указав на то, что ещё в двадцатые годы в ходе многочисленных расследований ОГПУ моё имя упоминалось в качестве “красного Бонапарта” и “столбового дворянина на службе у большевиков”, якобы способного “возглавить эмиграцию”. С моим именем действительно накручено и напутано до невозможности: в одних случаях меня считают националистом и монархистом, в других - прирождённым западником, зачем-то приписывая мне польские корни, хотя всем известно, что мои предки по отцовской линии безвылазно проживают в России с XVI века, а мать - обычная крестьянка… Я ответил, что все подобные домыслы - ничто иное, как легендированные “затравки”, выдуманные Артузовым и Стырне, чтобы провоцировать и обманом заманивать в СССР белых офицеров и эмигрантов через предательские операции [А.Х.Артузов (1891-1938) и В.А.Стырне (1887-1938) - высокопоставленные руководители ВЧК-ОГПУ, в двадцатые годы возглавлявшие широкомасштабные контрразведывательные операции “Трест” и “Синдикат”, нацеленные на выявление и разгром антисоветского подполья. Опора на провокацию, искусственно расширяющую круг “врагов”, как на основной метод оперативной работы в рамках данных операций оценивается крайне неоднозначно]. Тем более что когда офицеры подолгу не приезжали, то эти с позволения сказать чекисты переключались богатых нэпманов. Поверьте, там сплошной обман на обмане, нельзя верить ни единому слову!

Я решил дать понять Тухачевскому, что нахожусь в курсе подобных операций и даже наслышан об одной из них более чем подробно - имея в виду, конечно же, историю с несчастным Кубенским, чьим именем, как приманкой, недобросовестные чекисты пользовались для розыска и ареста людей, причастных к злополучным царским депозитам или даже просто наслышанных о них.

— Да, все эти операции - злонамеренный обман, который не может быть оправдан никакой высокой целью,— согласился я.— Те, кто их придумывал и воплощал, научили тысячи людей измышлять для других несуществующие грехи и напрочь уничтожили в их сознании презумпцию доверия. Очень скоро вся эта зараза вырвалась за пределы своих лабораторий, и в конце тридцатых едва не погубила страну целиком.

— Ви хорошо говорите, товарищ Гурилёв,— услышал я в ответ голос Сталина. От разыгравшегося волнения он вновь сорвался на кавказский акцент.— Но ви как историк не можете не знать, что организатор всего этого безобразия и по прошлой жизни несостоявшийся театральный актёр Артузов понёс справедливое наказание и давно расстрелян. Мы давно не верим тем обвинениям ни на йоту. Вот почему я не принял этого хода маршала. Маршал неправ, поскольку главным обвинением против него явилось задокументированное сотрудничество с высшим командованием германского вермахта. Маршал ничего не может на это ответить, и поэтому наш диалог с ним остановился.

— Но ведь это же просто смешно,— с нескрываемой обидой отозвался Тухачевский,— из эпизодичной и открытой для органов служебной переписки Наркомата обороны с руководством вермахта лепить чёрт знает что!

В глазах Сталина блеснул чёрный огонь недоверия.

— Для вас, маршал, это, может быть,- чёрт знает что, а вот для меня - рубежное обвинение в ваш адрес! Я понимаю, что оно не окончательное, иначе бы наша с вами шахматная партия давно завершилась и мы разошлись отсюда, кому куда надлежит. Но с другой стороны, согласитесь, это обвинение воздвигнуто не на пустом месте, иначе бы следующий ход был за вами.

В этот момент я почувствовал, что два напряжённых взгляда сосредоточены на мне и что причиной моего появления в этом странном тёмном зале, зависшим над бездной, является ожидание какой-то новой информации.

Однако какой такой информацией, им обоим в своё время недоступной, мог я располагать? В фатовском дневнике не содержалось ровным счётом ничего, что могло бы иметь отношение делу Тухачевского. В тетради Рейхана - тоже ни слова о военных делах, к тому же магнитофонная запись его беседы с Раковским должна была быть доставлена в Москву, расшифрована и переведена с французского, а о её содержании - сообщено на самый верх. О чём ещё Сталин мог не знать - разве что о том, что именно хранилось в швейцарских сейфах? Но там сплошь - векселя и закладные начала века, какое отношение к делу Тухачевского они могли иметь?

Тогда я решил кратко изложить историю с Кубенским - хотя к военному заговору она и не могла иметь ни малейшего отношения, мне показалось, что эта вопиющая провокация, сотворённая якобы из высших побуждений, способна повлиять на мнение Сталина по поводу “переписки с вермахтом” - вдруг последняя добыта схожим путём?

Однако мой рассказ не произвёл ни малейшего результата, при этом ощущение, что от меня продолжают ждать чего-то ещё, только усилилось. Но что я мог знать ещё?

Я вспомнил, что в разговоре с Рейханом Раковский много говорил об ожидаемом переходе западных стран к экономическим отношениям, напоминающим социализм, который произойдёт исключительно в силу развития финансовой сферы, без революций и войн. Подобный подход в известной степени являлся credo троцкистов, к которым причисляли и “военных заговорщиков”,- ну а коль скоро так, то имелся ли у последних резон вступать в отношения с гитлеровской Германией, готовившей войну, задуманную фашистами как раз для сокрушения столь ценных для троцкизма западных финансовых институтов?

Со ссылкой на записки Рейхана, я изложил эту мысль максимально обстоятельно и местами излишне подробно.

— На этом фоне,— завершил я своё выступление,— пресловутый военный заговор в СССР, склоняющийся к союзу с относительно здоровыми и национально мыслящими силами в Германии, должен был являться однозначно пробольшевистским и антитроцкистским.

— Интересная точка зрения,— ответил Сталин после некоторого раздумья.— Раковский обычно сообщает правду. Он ведь троцкист идейный и даже в большей степени троцкист, чем сам Троцкий, поэтому его мнению можно доверять. Только вот вы, товарищ Гурилёв, точно ничего не выдумываете и не путаете?

— Всё правда. Тем более что запись того разговора, сделанная в Орловской тюрьме, была отправлена в Москву, и вы наверняка смогли с ней ознакомиться.

— Я не получал никакой записи,— сухо отрезал Сталин.

— Не может быть! Запись однозначно попала в Москву, иначе бы у Рейхана не начались неприятности, о которых вы сами упоминали.

Сталин нахмурился, словно пытаясь что-то припомнить.

— О результатах разговора Рейхана с Раковским мне никто не докладывал,— продолжил он, поправляя воротник.— Было сообщено, что ваш Рейхан элементарно загулял и целыми днями пропадает в бильярдной, из-за чего пришлось принять решение его арестовать.

— Смею вас уверить, что это было не так,— ответил я.— Никакой выпивки, кроме залежалого пива из гостиничного буфета, в прифронтовом Орле не имелось. В бильярдную же он заходил, кажется, всего четыре раза, причём последний - уже при немцах. Кто-то явно распускал дезинформацию.

— А этот ваш Рейхан не оставил упоминания - кто именно в НКВД занимался подготовкой командировки?

— Да, оставил. Всей подготовкой ведал адвокат Первомайский. Правда, Рейхан считал его заштатным консультантом.

— Первомайский… Кто такой этот адвокат Первомайский?— задумчиво произнёс Сталин, поворачиваясь к Тухачевскому.

— Известная в Москве личность,— ответил маршал, усмехнувшись.— Баловень судьбы и первый, пожалуй, ловелас.

— Неужели он и вас превзошёл? Ведь это за вами, Тухачевский, вилась молва, что вы способны соблазнить и отбить чью угодно жену?

— Я мог заниматься этим только в редкие минуты, свободные от службы, которая оставалась для меня самым главным из всех дел на свете,— совершенно не обидевшись, ответил маршал.— А вот адвокат - лицо свободной профессии, так что мне за ним было не угнаться.

— Но ведь вы наверняка пытались догнать и перегнать?— Сталин явно оживился и даже повеселел.— Рассказывайте всю правду, иначе мы здесь околеем со скуки!

— Пытался, однако потерпел неудачу. В тридцать шестом этот Первомайский так лихо охмурял Мариночку Семёнову, что у меня не оставалось ни малейшего шанса.

— Это в то время, когда её муж Карахан пыхтел на конференции по черноморским проливам? [Л.М.Карахан (1889-1937) - видный советский деятель, в последние годы жизни заместитель наркома иностранных дел и посол СССР в Турции. С 1930 года - гражданский муж М.Т.Семёновой (1908-2010), одной из ведущих артисток балета Большого театра]

— Нет, Карахан тогда только собирался в Швейцарию и как обычно упивался вниманием, которое собирала в любом обществе его жена. Во время банкета Мариночка была настолько очарована адвокатом, что даже мои истории об армии, которые всегда действуют на женщин безотказно, на этот раз были бессильны. Не помог даже рассказ о результатах последней командно-штабной игры, в которой мы прокручивали войну с Германией и Польшей.

— Что же, выходит, маршал - ради бабы вы решились разгласить на банкете совершенно секретные сведения по результатам стратегической игры?

— Разумеется нет. Я огласил лишь общий план и итоги, не выдавая никаких мобилизационных и оперативных подробностей. Это тот минимум, который знают все слушатели Военной академии. К тому же все гости на банкете были людьми известными, проверенными и уж никак - не шпионами.

Сталин сочувствующе посмотрел на маршала.

— М-да, Тухачевский… Лучше бы вы мне пожаловались на этого ухажёра… как там его?

— Первомайского,— напомнил маршал.

— Да, Первомайского,— продолжил Сталин, переводя взгляд на меня.— Говорите, что он был заштатным сотрудником НКВД?

Я понял, что в предстоящий момент должно произойти что-то исключительно важное. Волей судьбы в моей голове оказались соединёнными жизненные обстоятельства и мысли двух никогда не пересекавшихся людей - Рейхана и Фатова, и это соединение должно было пролить свет на тайну гибели маршала и, возможно, не его одного.

— Да, товарищ Сталин, это так,— ответил я наконец.— Но адвокат работал не только на НКВД. Он был по совместительству ещё и английским шпионом.

Воцарилась гробовая тишина.

— Ви в этом уверены?— тихо вымолвил Сталин.

— Да, уверен абсолютно,— ответил я.— Когда в октябре сорок первого англичане в Гулле вербовали Фатова, то они поручили ему в Москве связаться ни с кем иным, как с адвокатом Первомайским. Я отлично помню эти строки из дневника, ошибки здесь быть просто не может.

Снова опустилась тишина. Она показалась мне настолько долгой и томительной, что я, постепенно переведя взор со стола на чёрное окно, мог наблюдать, как поднимающая вверх очередная спиралевидная воронка захватывает и навсегда гасит несколько несчастных звёзд, посылающих в последний свой миг пронзительные импульсы света.

Затянувшееся молчание прервал Тухачевский, обращаясь к Сталину.

— Можно считать, что наш гость сделал ход за вас,— произнёс он, переставляя чёрную ладью и направляя свои пальцы к белому коню.— Теперь следующий ход за мной. Если Первомайский действительно являлся английским шпионом, то в этом случае, выходит, что идея подбросить немцам пресловутый “План поражения [так называемый “План поражения” - одна из составных частей дела М.Н.Тухачевского, представляющая собой собственноручно написанный им в тюремной камере в мае-июне 1397 г под нажимом следствия стратегический прогноз военных действий в случае нападения Германии на СССР. Прогноз основывался на результатах командно-штабной игры, проводившейся Тухачевским в апреле 1936 г. Он точно предугадал направления ударов вермахта и указывал на неизбежность разгрома советских войск в западных округах. События летом 1941 года подтвердили негативные ожидания Тухачевского, которые после его смерти не были в должной мере приняты во внимание военно-политическим руководством СССР]”, якобы составленный мною собственноручно, могла исходить из Лондона. Всё сходится - и время, и политическая обстановка. Непонятно только одно - имелся ли у англичан интерес в преддверии приближающейся войны путём моей компрометации истреблять руководство и лучшие кадры Красной Армии?

— От англичан можно ждать всего чего угодно,— ответил Сталин.— Я никогда им не доверял, поскольку они не брезговали ни единой возможностью, дабы нам нагадить. “Проклятый остров, чтоб он утонул!” — так ведь, кажется, выражался об Англии фельдмаршал Кутузов?.. Однако для того, чтобы в тридцать седьмом, когда не германский вермахт, а именно наша Красная Армия являлась сильнейшей армией мира и единственная могла гарантировать безопасность в Европе,- так вот, для того, чтобы кто-либо мог вознамериться её ослабить и отчасти обезглавить, нужна была не просто старая к нам неприязнь, а причина поистине грандиозная и способная оправдать буквально всё на свете. Какие у вас, маршал, на этот счёт имеются соображения?

— У меня таких соображений нет. Я военный, а не политик,— коротко ответил Тухачевский.

— Хорошо же вам! Это только товарищу Сталину надо быть и военным, и политиком, и инженером, и даже отчасти покровителем искусств… Пока мы не знаем причины, которая могла руководить англичанами, я не сделаю ответного хода!

— И что же - продолжим так сидеть?

— Выходит, что да. Ведь в запасе у нас - вечность… Или будем дожидаться, когда к нам сюда пожалует Черчилль и сделает нужные разъяснения.

Снова установилась совершеннейшая тишина. Я понял, что развязка теперь зависит от моих слов.

— Мне кажется, я знаю эту причину,— произнёс я тогда.

— Знаете? Ну в таком случае расскажите!— кашлянул Сталин.

— Как ни странно, причина во многом связана со злополучными царскими векселями, которые до революции были переконвертированы в капиталы крупнейших банков, на тот момент французских. После окончания Первой мировой финансовое могущество стало быстро перетекать из Франции за океан. Американские банки, преуспевшие на финансировании развития собственной страны, после той войны налились богатством, однако продолжали оставаться в состоянии известной провинциальности, не имея достаточных сил, чтобы вырваться на мировую арену. Англия была согласна и готова их поддержать, однако её финансовая система оказалась слишком сильно завязанной на операциях внутри огромной Британской Империи. Почти всё английское золото было задействовано в обеспечении этих операций, в то время как для кредитной экспансии на мировые рынки требовалось обеспечение на несколько порядков мощней.

Сталин несколько раз громко кашлянул и усмехнулся, прервав мою речь.

— Ви хотите сказать, что таким обеспечением стали наши с вами векселя?— поинтересовался он с очевидной издёвкой.

— Да, но только отчасти. Вожделённое всеми тайными обществами древнее сокровище, которое Россия вернула во Францию, получив взамен эти самые векселя, легло в обеспечение французской кредитной экспансии на рубеже XIX и XX веков - на тот момент самой успешной и сильной в мире. Затем уже вторичным образом эти наши векселя неплохо поработали при капитализации следующего поколения банков и инвестиционных компаний, в основном - за океаном. Однако для очередной грандиозной цели, которую поставили перед собой теперь уже американские финансисты, ни наших векселей, ни всех остальных закладных мира объективно не хватало.

— И как же американские финансисты выпутались?

— Они решили забрать в обеспечение целую страну. То есть не мёртвое золото, не ценные бумаги других банков, какими бы привлекательными они ни были - нет, нужна была именно страна - развитая, богатая и имеющая очевидные для всех перспективы.

— Этой страной должна была стать Россия?— оборвал меня Тухачевский, до этого буквально ловивший каждое слово.

— Нет,— ответил я маршалу, явно его разочаровав.— Как раз в двадцатые годы Россия с точки зрения Запада не имела практически никаких перспектив. Неспроста сюда приезжал Уэллс, написавший про “Россию во мгле”. Страной, о которой я веду речь, должна была стать Германия - компактная, технически развитая, более понятная и близкая по духу.

— Интересно,— отозвался Сталин.— А какие у вас имеются доказательства?

— Доказательство я вижу одно - это разработанный американскими и английскими финансистами “план Юнга”. По нему частные банки разом погашали европейским правительствам - разумеется, с очень хорошей для себя скидкой,- все неисполненные обязательства Германии по репарациям за Первую мировую, получая взамен свежевыпущенные германские облигации. То есть колоссальный репарационный долг не исчезал, но лишь передавался от правительств в руки частных банкиров. Доподлинно известно, что кредиты, которые участвующие в “плане Юнга” банки привлекали, чтобы наперёд расплатиться с правительствами и принять германские обязательства на свой баланс, в подавляющей степени обеспечивались русскими векселями, переведёнными в капитал специально созданного для всего этого Банка международных расчётов. То есть посредством русской крови, пролитой на фронтах Первой мировой, Германия была ослаблена, чтобы в восемнадцатом году быть разбитой, а с помощью русских денег вскоре оказалась по уши в долгах перед банкирами Америки и Англии.

— Это всё правильно,— покачал головой Сталин,— но какая здесь связь с интересами Англии по нашему вопросу?

— Связь очень прямая, товарищ Сталин. Обратите внимание, что германские облигации были устроены таким образом, что целых пятнадцать лет по ним можно было практически ничего не платить. На публике банкиры как бы совершали гуманный жест, давая своему должнику пятнадцать лет отсрочки, чтобы встать на ноги. А на деле - на деле власть в Берлине уже спустя год берёт в свои руки Адольф Гитлер, который требует реванша и начинает готовить страну к очередной войне за покорение мира. При этом Гитлер отлично понимает, как безнадёжно те, кого он именует “финансовой плутократией”, охомутали его страну по рукам и ногам, и намеревается взять под контроль Европу, Магриб и Ближний Восток прежде всего для того, чтобы самому повторить американский фокус. В тридцатые годы нам ведь всем казалось, что на наших глазах в мире вершиться непредсказуемая живая история, а на самом деле - партию разыгрывали по заранее написанной партитуре!!! Чего стоит один лишь факт, что германские платежи должны были начаться с сорок пятого года и ни месяцем раньше? Выходит, что те, кто писали партитуру, всё чётко распланировали или каким-то дьявольским чутьём знали наперёд как действовать, чтобы в аккурат после победного сорок пятого заполучить в обеспечение новой мировой валюты не только проигравшую Германию, но и всю Европу, разгромленную и разорённую до примерно того же положения!

— Мне кажется, ви говорите невозможные вещи!— услыхал я от Сталина вместо слов поддержки, на которые рассчитывал.— Если подобные планы люди действительно в силах составлять и исполнять, то их последствия должны проявляться и много лет спустя - в том числе и в том новейшем времени, в котором ви побывали,- иначе всё это случайность и гримаса истории! Что ви в новейшем времени лично наблюдали, что можете доложить?

— Я наблюдал, что Германия, давно преодолевшая последствия войны и сделавшаяся неоспоримым лидером объединённой Европы, по-прежнему в силу неких скрытых от публики причин всецело зависит от Америки и не может предпринять ни одного независимого поступка,— произнеся это, я на миг запнулся, подумав, что розыск векселей, учинённый германской разведкой, о чём на балу у герцога поведал полковник Веттинберг, мог быть запоздалой попыткой эту утраченную независимость поправить.— Но самое интересное в другом: Германия по знакомой схеме вполне открыто превращает в своих вечных должников остальные европейские государства, которым с нею вместе, в свою очередь, безмерно должен едва ли не весь прочий мир, за исключением, пожалуй, Китая и России. То есть цепочка заведомо невыполнимых обязательств, заложенная “планом Юнга”, за прошедшие годы окрепла, разрослась и превратилась в едва ли не главнейшую ось мирового устройства.

— Они и нас хотели заодно скушать,— неожиданно согласился Сталин.— В сорок четвёртом предлагали нам вступить в их валютный международный фонд. Правда, как ни уговаривали меня Майский с Литвиновым [в годы Великой Отечественной войны И.М.Майский (1884-1975) - посол СССР в Великобритании, М.М.Литвинов (1876-1951) - посол СССР в США], я разрешения не дал. Но возвратимся в моё время: итак, ви думаете - у них действительно имелся чёткий план касательно всего хода предстоящей войны, предполагающий на первом этапе поражение Красной Армии с оказанием нам после дозированной помощи, чтобы использовать для сокрушения взбесившегося Рейха не позднее сорок пятого?

— Да, такой план существовал. Об этом косвенно упоминает и высокопоставленный немецкий разведчик, допрашивавший Рейхана, и встречавшийся с Фатовым в Швеции наш бывший агент, который перешёл на службу к Валленбергам. Да и вы сами за годы общения с западными союзниками наверняка могли много раз в подобном убедиться. Однако в этом дьявольском плане, написанном в конце двадцатых, и который я бы назвал “Планом поражения Европы”, имелась одна большая неопределённость.

— Какая неопределённость?

— Неопределённость, связанная с возобновившимся при Барту [Ж.-Л.Барту (1862-1934) - влиятельный французский политик, занимавший должности премьер-министра и дважды - министра иностранных дел Франции. Сторонник стратегического альянса с СССР. В 1934 г был убит в Марселе хорватскими националистами, действовавшими под контролем зарубежных разведок] франко-русским… простите, франко-советским сближением. Ведь ещё в царские времена наши страны показали, что могут дружить, имея совершенно разное политическое устройство. В союзе красной Москвы и буржуазного Парижа не было ничего противоестественного. Но именно этот-то момент не был учтён теми, кто писал партитуру! Поскольку сближение Франции с СССР имело глубинную природу, и ни убийство Барту, ни скрытное воздействие на других французских политиков не могли ему по-настоящему помешать, для развала наметившегося союза было необходимо убедительно показать, что наша военная мощь - это блеф. А поскольку по численности войск, танков и самолётов нас уже совершенно никак нельзя было отбросить назад, оставалось только одно - каким-то способом обезглавить руководство РККА. У Соединённых Штатов до середины сороковых собственной разведки не было - вот и пришлось англичанам выполнять за них работу по формированию “военного заговора”.

Я остановился, чтобы перевести дыхание и изложить ещё несколько доводов.

— Но почему вы уверены, что эту работу вели именно англичане?— воспользовавшись паузой, с сохраняющимся недоверием спросил Сталин.— Одного лишь факта, что ваш адвокат - английский шпион - для такого вывода ведь явно недостаточно!

— Есть другие факты, товарищ Сталин. Прежде всего, в тридцать шестом году Германия была ещё слишком слаба, чтобы всерьёз готовиться к войне с нами. Судите сами. Во-первых, Берлину не было тогда смысла рубить головы нашим маршалам и комкорам - слишком рано, успеют вырасти другие, так что всё это стоило бы делать году в сороковом, не ранее. А вот для англичан тридцать шестой год, напротив, уже выбивался за все расписания. В тридцать четвёртом они либо поспособствовали, либо поучаствовали в убийстве Барту, намереваясь отсечь от нас Францию,- но уже в тридцать пятом стало ясно, что из этого опять ничего не выходит… А новая грандиозная война, чтобы завершиться к сорок пятому, должна была начаться не позже тридцать восьмого. Во-вторых - в тридцать шестом и тридцать седьмом германские разведслужбы, из которых Гитлер выгнал почти всех профессионалов, были ещё слабы и не готовы к сложным операциям. Ну а в-третьих - разве вы не видите потрясающего сходства этого “военного заговора” с театрализованными постановками, которые в нашем ОГПУ всего каких-то десять лет назад ставили Артузов со Стырне, и на которых погорело немало английских агентов? Для меня очевидно, что здесь ученики решили не просто взять реванш, но и превзойти учителей…

— Так что же выходит,— снова прервал меня Сталин, и его тёмные глаза вспыхнули ожиданием близящейся развязки.— Выходит, что им не хватало…

— Да, товарищ Сталин, им не хватало решающего аргумента,— на этот раз уже я осмелился его прервать, поскольку точно знал, что говорю.— Все эти бесконечные тайные беседы, застольные антисоветские разговоры, офицерские клятвы и проклятия в ваш адрес, о которых вам наверняка докладывали, были лишь общим привычным фоном, которым никого не удивишь. Нужен был мощный, непоколебимый аргумент. Англичане, безусловно, искали такой, и поэтому информация от адвоката Первомайского, догадавшегося, что можно превратить штабную игру в злокозненную разработку “плана поражения”, стала настоящим спасением для их плана. Всё остальное было делом техники - англичане через свои каналы дали подсказку Гейдриху [Р.Гейдрих (1904-1942) - один из ближайших сподвижников Гитлера, в 1937 году - шеф службы безопасности СД (в последующем РСХА)], который, воодушевившись возможностью провернуть свою первую по-настоящему масштабную спецоперацию, чётко сработал по их плану: изготовил и передал в Москву поддельное досье. Мышеловка захлопнулась, в тридцать восьмом о союзе с СССР во Франции уже никто не помышлял, ну а в тридцать девятом - с задержкой всего на год! - началось всё то, что и должно было начаться.

Я остановился, чтобы перевести дыхание, и взглянул на Тухачевского - тот сидел, понуро обхватив голову руками, и в его опущенных глазах, как мне показалось, блестели слёзы.

Сталин тоже долго молчал, неподвижно глядя куда-то впереди себя. Потом он глубоко вздохнул и произнёс:

— Я вижу, товарищ Гурилёв, что вы - хороший историк. Не напомните ли нам тогда - каков был конец этого Гейдриха?

— В сорок первом он был поставлен Гитлером во главе протектората Богемии и Моравии, а в сорок втором году - застрелен в Праге английскими агентами.

— Всё правильно ви говорите! Мавр сделал своё дело - мавр должен уйти, это понятно. Но меня всегда в этой истории удивляли две вещи: будто бы у англичан, чьи поданные в сорок втором году ежедневно гибли от германских авианалётов, не имелось более важной задачи, чем убивать Гейдриха в спокойной и далёкой от всех фронтов чешской столице. И второе - слишком уж деятельное участие в ликвидации Гейдриха нашего друга Бенеша [Э.Бенеш (1884-1948) - известный европейский политик, президент Чехословакии в 1935-1938 гг. Считался “другом СССР”. По многочисленным свидетельствам, именно через Бенеша, опасавшегося за безопасность Чехословакии, в распоряжение И.Сталина была передана дезинформация о “военном заговоре” в СССР и сотрудничестве М.Тухачевского с руководством вермахта.], перебравшегося в Лондон. Особенно если вспомнить, что немецкое досье на Тухачевского нам передал никто иной, как господин Бенеш.

Сталин закончил говорить, и мы тоже хранили молчание. Всё прояснялось, все нити сходились к единственно возможному результату.

— Мне кажется,— спустя какое-то время обратился я к Сталину,— что вы только что сделали отложенный накануне ход.

— Да, вы правы,— ответит тот, протягивая руку к доске и переставляя на ней ферзя.

И после этого, внимательно оглядев шахматную диспозицию, произнёс:

— Полагаю, у нас ничья. Проверьте, маршал.

Тухачевский окинул взглядом расположение шахматных фигур и, некоторое время подумав, согласился:

— Да, ничья. Сражаться дальше смысла нет.

Снова наступила полнейшая тишина, в которой самым громким звуком был перестук моих дореволюционных часов, в обычной обстановке совершенно неразличимый.

Молчание нарушил Сталин.

— Выходит, маршал, что мы во всём разобрались и наш с вами спор больше не имеет смысла. Вопрос о “военном заговоре” закрыт. Сейчас вы отсюда уйдёте, и отныне у вас будет свой путь под звёздами. Но прежде чем я увижу вас в последний раз, скажите - ведь всё-таки была генеральская фронда, в которой вас, желали вы того или нет, ваши друзья упорно выдвигали на главную роль? Скажите - чего всё же вы добивались? Ответьте только честно, это важно и для меня, и для вас.

Маршал поднял глаза, и его лицо приобрело выражение собранности.

— Я намеревался,— ответил он,— с чрезвычайно узким кругом самых ближайших и доверенных друзей арестовать Ворошилова [К.Е.Ворошилов (1881-1969) - народный комиссар обороны в 1934-1940 (май) гг. В руководстве РККА являлся главным антиподом Тухачевского, занимавшего перед арестом должность первого заместителя наркома обороны. По мнению многих историков, Сталин долгое время колебался, не решаясь сделать окончательный выбор в пользу одного из них], позволив ему застрелиться, чтобы сохранить честь. В случае, если бы Ворошилов отказался, я бы застрелил его лично.

— И это всё?— с нескрываемым изумлением переспросил Сталин.

— Да, это всё. Далее я намеревался встреться с вами, чтобы объяснить причины произошедшего и предложить свою кандидатуру в наркомы обороны. Если бы вы отказали мне в этом, то я бы немедленно застрелился в вашем кабинете.

— Зачем?

— Ворошилов в силу свой неспособности к руководству современной армией напрямую вёл СССР к военному поражению - чему я должен был противостоять всеми доступными способами! Вы же и сами это отлично понимали - иначе зачем вам было за тринадцать месяцев до нападения Германии смещать его с должности наркома?

Снова наступила тишина, которую подчёркивал и усиливал глухой перестук часового механизма.

— Можете мне больше не рассказывать о причинах вашей нелюбви к Ворошилову,— ответил наконец Сталин, тщательно подбирая слова.— В сорок первом мы кровью расплатились за ошибки и стратегическую близорукость Климентия. Не скрою - если бы не то германское досье, то я бы убрал его и Будённого со всей их конармейской шайкой пьяниц, баянистов и хвастунов не позже осени тридцать седьмого! Ваша фамилия, маршал, действительно находилась в списке из трёх кандидатур, отобранных для замены Ворошилова. Более того, я был готов вернуть весь компромат на вас обратно Ежову со всеми соответствующими для Ежова последствиями. Однако имелось одно “но”: вокруг вас плотным роем вились люди, открыто симпатизировавшие Троцкому, очень много людей таких было… Я был готов поверить вам, маршал, но я не мог, никак не мог верить тем людям! Они застрелили бы меня без вашего участия, а потом, за неимением равных фигур, провозгласили бы вас новым диктатором, который бы отныне зависел только от них и пел под их дуду. Понимаете?

— Понимаю. Можете верить, можете нет - но я им тоже не вполне доверял, поскольку с Троцким у меня оставались незакрытые счёты ещё со времён Гражданской. Смещение Ворошилова я намеревался провернуть с тремя-четырьмя друзьями, в преданности которых не сомневался. А что касается троцкистов в Красной Армии - да, почти все старшие офицеры были таковыми, поскольку в Гражданскую войну их выдвигал лично наркомвоенмор Троцкий и они не могли не сохранять ему верность. Значительную их часть по-любому следовало заменить выдвиженцами из молодых - ибо невозможно побеждать, имея в головах тактические схемы Гражданской с её условными фронтами и полупартизанской тактикой.

— Всё правильно говорите,— Сталин поднялся из-за стола и поправил френч.— Старые кадры подлежат обновлению, и чем скорее, тем лучше. Но сказав “А”, надо говорить и “Б”, маршал! Товарища Сталина, по-вашему, надлежало ведь точно так же заменить кем-то новым, зачем уж лукавить?

Тухачевский вслед за Сталиным тоже поднялся и замер, словно в строю. Было понятно, что он намеревается произнести что-то очень важное.

— Это не так,— ответил он спокойным и уверенным тоном.— Заменить можно было Иосифа Джугашвили, а вот Сталина - нет. Как бы к вам ни относиться, но в наши годы только вы один олицетворяли собой идею, которая, как воздух, была необходима стране, чтобы преодолеть пропасть слабости и неверия в себя. Можете не соглашаться, можете сколь угодно не верить, однако знайте: я говорю правду.

Тухачевский замолчал. Я стоял как вкопанный в тени колонны, не решаясь что-либо произнести и боясь пошевелиться.

Сталин бесшумно сделал несколько шагов и извлёк из бокового кармана френча знаменитую трубку, которую затем долго держал перед собой. Не имея, по-видимому, возможности здесь её раскурить, он молча вернул трубку на прежнее место. В этот же момент он поднял лицо и произнёс спокойно:

— Ступайте, маршал. Я ведь вижу - за вами уже пришли.

Мы оба оглянулись - и у входа увидели невысокого роста широкоплечего светловолосого человека с плотной аккуратной бородой в дорогом старинном облачении. На нём были тонкая льняная свита, украшенная галунами, с обшлагами из бархатного византийского аксамита, красные сафьяновые сапоги с лисьей выпушкой, а голову покрывала круглая соболья тафья с тульей золотого цвета. С плеч незнакомца ниспадал длинный корзень, расшитый золотым гасом, застёгнутый на правом плече искусной пряжкой, украшенной изумрудом. Шитьё пояса отливало серебром, а на плечах виднелись бармы с эмалевыми пластинами пронзительно небесного цвета.

— Князь Тверской Михаил,— остановившись в небольшом отдалении, громким голосом провозгласил он свои титулы и имя.

Затем, глядя Тухачевскому прямо в глаза, он произвёл рукой приглашающий жест:

— Воин, ты готов пойти со мной?

Несколько мгновений мы все пребывали в совершеннейшем оцепенении. Можно было предположить встречу здесь с кем угодно, но только не с тверским князем Михаилом из далёкого средневековья, убитым в прикумских степях ордынскими кистенями по навету своего соперника, московского князя Юрия Даниловича. Однако сомнений быть не могло - это был именно князь Михаил, явившийся сюда, чтобы забрать оправданного маршала.

Тухачевский, наверное, первым понял значимость происходящего события, по-военному скоро развернулся и уже был готов сделать шаг навстречу, как внезапно замер, услышав обращённый к князю голос Сталина:

— Если вы - в самом деле тверской князь Михаил, то вы, как известно, почитаетесь русской церковью в лике святых. Будучи святым, в своей вечной жизни вы вознесены над миром, и вам дано знание различать зло и добро. Но в таком случае ответьте: каким ветром вас, святого человека, занесло с горних высот в эту нашу загробную ночь, беспросветную от человеческих грехов?

Михаил Тверской резко развернулся к Сталину и бесстрашно взглянул ему в глаза, после чего, сделав короткий поклон отрывистым движением шеи, ответил:

— Мы поставлены в начальство над небесным полком, Великий князь, и отселе бываем в местах самых различных. Отпусти, Великий князь, своего воина, и прибудет ему честь в нашем полку.

— Конечно, пускай идёт,— ответил Сталин,— ведь мы с ним всё выяснили и все обиды закрыли. Только сделай милость, князь Михаил, ответь - с какой стати ты называешь меня Великом князем? Разве я, сын сапожника и бесконечный грешник, могу таковым считаться?

— Ты вышним промыслом был поставлен первым над державою и тем наречен Великим князем,— ответил Михаил.— Несть бо власти без греха, токмо Бог един!

— Не утешай меня, князь Тверской! Твоя власть была природной, а я свою принял лишь потому, что моя страна рассыпалась на глазах и не имела иного выбора. Ты от своей власти терпел и страдал, в то время как я во имя власти собственной был вынужден проливать реки чужой крови.

— Не ты первый и не ты последний пролиял кровь за державное дело,— ответил князь Михаил.— Мы тоже многая крови пролияли, и супротивец мой, князь Юрий княж Данилов сын, тако же сотворити. Но в погибели моей в Орде, да будет тебе ведомо, виноват не Юрий, но зловредная фрузская казна, им стяжанная и многим по сем же повредившая разум.

И сделав паузу, чтобы оценить реакцию Сталина, продолжил:

— Ты же, Великий князь, якоже разумею, сей казны век прекратил. Отсего подумай ныне, да скажи мне - я замолвлю слово за тебя в вышних, дабы ты мог оставить сей приют и стяжать жизнь иную.

— Благодарю, князь, что обещаешь мне помочь,— не выказывая эмоций и тщательно подбирая слова, ответил Сталин.— Только не стоит за меня просить и хлопотать. Я лучше других знаю, что не заслужил как ни вечной погибели, так и ни вечного света. А вот маршала забирай - он ведь и в самом деле лучшего достоин. Меня же оставь… я ещё очень многого не увидел, не обдумал и не решил.

— Как ведаешь, Великий князь, твоя на то есть воля,— произнёс в ответ князь Михаил, терпеливо дожидаясь, когда Тухачевский, тяжело и болезненно ступая, приблизится к нему. Казалось, ещё мгновение - и они вдвоём исчезнут, навсегда покинув этот огромный и пронизанный космическим холодом тёмный зал, оставив нас в потрясающем одиночестве. Оно бы так и случилось, если бы в последний момент Сталин зачем-то вдруг неожиданно не вспомнил обо мне.

— Князь!— обратился он к Михаилу, показывая на меня.— Казну ведь твою прекратил вовсе не я, а вот он!

В то же самое мгновение я застыл под тремя перекрёстными взорами, не в силах шелохнуться и даже выдохнуть скопившийся в груди воздух.

— Сей человек?— с недоумением переспросил князь Михаил, глядя на меня в упор.— Токмо убо он живой!

— Да, живой,— согласился Сталин.— Если бы он погиб, когда ему это было положено, в сорок втором, то некому было твою казну разыскать и прилюдно сжечь. А после - ещё и собрать да отправить разом к праотцам целый сонм тех, кто преступно от неё кормился и не желал смириться с её исчезновением.

— Отселе благ еси и прав!— князь с явным выражением благодарности взглянул на меня и даже, как мне показалось, сделал движение навстречу.— Имеешь ли нужду какую?

— Благодарю вас, мне ничего не надо,— ответил я, ни секунды не задумываясь.— Меня только одно интересует - отчего, в силу какого тайного замысла эта самая казна была привезена тамплиерами за тысячи вёрст именно в Россию? Неужели её нельзя было спрятать в каком-нибудь глухом замке у датчан или, скажем, ливонцев? С какой стати нам была оказана сомнительная честь хранить эту казну у себя, не имея возможностей потратить её на действительно нужные дела, распаляя чью-то жадность и навлекая на страну опустошительные войны?

— Ты верно разумеешь,— ответил князь Михаил.— Понеже сам Гроб Господень был прежде принесён Добрыней, сыном Ядреевым, из Царьграда в Новгород вечной славы и спасения ради, се убо и казну к нам фрузы справили во временех страха за ереси свои, еже не досталась та папе из Рима. Быти возможно ещё - что принесли к Новгороду казну ради сложения нового латинского великого царства взамен наших вотчин. Се убо похвально есть, еже тобою действо сей казны престало.

С этими словами князь Михаил с неуловимой благодарностью во взгляде ещё раз посмотрел на меня и быстрым движение головы отдал нам обоим короткий поклон. После он дотронулся до руки маршала - и в то же мгновение они оба исчезли, растворившись без следа в золотистом сумеречном полумраке, который спустя несколько мгновений вновь заполнился пугающей чернотой.

Хотя к тому времени я уже вполне понимал, что происходит вокруг, я решил ничего не говорить и не предпринимать, пока не выскажется Сталин.

— М-да,— услышал я несколько минут спустя.— Наконец-то маршал получил то, чего достоин. Предложение от небесного предводителя делает ему честь, а под командой архистратига, которого, кстати, тоже зовут Михаилом, эти два Михаила чего-то добьются… Вы, Гурилёв,- воспитанный и приятный собеседник, однако тоже скоро отсюда уйдёте, потому что это место не для вас.

Сталин тяжело вздохнул и перевёл взгляд на ночное окно.

— Что же это за место?— не удержавшись, поинтересовался я негромко.

— Это место? Хм, сам бы хотел разузнать, что это место из себя представляет. Выйти за двери зала невозможно, открыть окно - тоже нельзя. Закрытый, так сказать, кабинет товарища Сталина после его земной кончины. Внутри спокойно и имеется всё, чтобы существовать и думать, а вот снаружи - снаружи бездна… Сначала я опасался этой бесконечной бездны, однако вскоре понял, что бояться её не надо, поскольку это та же самая бездна, что окружает каждого из нас при жизни. Просто люди обычно её не видят, а здесь она - как на ладони.

— Странно,— ответил я, впечатлившись откровенностью Сталина и немного осмелев в своих рассуждениях,— согласно преданию, человеческая душа после смерти - особенно если её судьба неясна из-за неоднозначности поступков и жизненного пути - попадает в чистилище. Не есть ли это место своего рода чистилище для вас?

— Нет, молодой человек, ни в коем случае!— улыбнулся и даже, как мне померещилось, рассмеялся мой собеседник.— Помните, как Тухачевский, оправдывая себя, сказал, что Иосиф Джугашвили и Сталин - не одно и то же? Насиделся он здесь со мной, и всё понял.

— Что именно он понял, товарищ Сталин?

— Понял, что Иосифа Джугашвили давно не существует ни на земле, ни где либо там ещё. Нет, и всё тут - захочет если кто этого Иосифа помянуть или проклянуть, да не сможет, ибо нет ни его души, ни даже слабого следа от неё. Есть один только товарищ Сталин. А кто такой этот товарищ Сталин - человек ли, дух - никто не ведает. Я сам не знаю. Потому, наверное, и нахожусь в этом странном месте и не имею ни предложений его покинуть, ни собственных планов.

— Но ведь Сталин - это лишь ваш псевдоним,— позволил я усомниться.— Псевдоним не должен ни на что влиять.

— Увы, это не псевдоним,— ответил Сталин с совершеннейшей убеждённостью.— Знаете ли, у нас на Востоке, в Грузии, есть древнее представление, что когда человек становится монахом, то его прежняя душа не просто умирает, а исчезает из мира настолько полно, что ни на небесах, ни в преисподней её уже никогда нельзя будет обнаружить. В этот момент в тело монаха спускается чистый дух, у которого есть новое имя и собственный предначертанный путь на земле… В своё время, особенно по молодости, я по весьма многим вопросам отказывался соглашаться с Богом и не боялся выступать против него, однако затем отчего-то решил последовать древней традиции. Я собственноручно убил в себе прежнего слабого и тщедушного Иосифа, чтобы сделаться для своей страны товарищем Сталиным. То есть сделаться её идеей, её правдой и её мечтой.

— Простите, товарищ Сталин, но мне кажется, вы переоцениваете значимость условных вещей. Смена имени, принятие на себя ангельского образа - это обыкновение во всяком монашестве, и в западном, и в восточном, оно ничего не значит. Монахи остаются людьми с их слабостями и страстями, которые приходится усмирять постом и молитвой, не говоря уже о том, что иные, бывает, откровенно грешат и развратничают…

— Это оттого что они не понимают, зачем они стали монахами,— ответил на моё возражение Сталин.— Многие из революционеров тоже не понимали, зачем они стали революционерами, когда получили власть, кабинеты и дворцы, оправдывая свою сладкую жизнь сказками про борьбу с тиранией… На самом же деле - не было при царе никакой тирании. Народ при царском режиме жил пусть и небогато, однако не голодал, а у страны имелись отменные перспективы - значительно лучшие, чем у Германии, это все в голос тогда признавали… Беда состояла не в том, что царский режим был плох, а в том, что он был несправедлив. В народе же всегда жила идея справедливости, а тут ещё весь девятнадцатый век политики и писатели только и знали, что твердили о ней да о новой лучшей жизни! Потому-то революция и состоялась, а народ эту революцию - что бы теперь ни говорили - искренне и горячо поддержал.

— Вы, наверное, это с самого начала понимали?

— Увы, нет. Вначале я мало чем отличался от других революционеров. Переломным моментом стало объявление Лениным нэпа, то есть возврат к тому, от чего мы с огромной кровью и жертвами ушли. Троцкий почём зря ругал Ленина за возврат к капитализму, хотя другого пути у нас тогда не имелось - дальше только голодная смерть. Вот тогда-то и я понял, что справедливость и правда - они не в политике и не в “производственных отношениях”, как твердили марксистские начётники,- а они должны быть внутри людей. Но к людям справедливость и правда придут лишь тогда, когда кто-то сумеет не просто их в себе воплотить - глядите, мол, какой вот я сделался справедливый, берите с меня пример!- а когда растворится в них без остатка, сделается живой идеей. Вот так в середине двадцатых и появился ваш товарищ Сталин.

— Я склоняю голову перед вашей… перед вашей жертвой,— произнёс я, не вполне понимая, как нужно реагировать на услышанное.— То, что вы сделали, безусловно, сплотило и спасло страну в годы войны. Но для мирного времени, простите, вы поступили опрометчиво, люди этого не оценят.

— Пусть не оценят,— пожал плечами Сталин.— Но ведь за тысячи лет исторического пути человечество так и не выработало в себе сознательную волю, способную руководить поступками каждого и одновременно обеспечивать гармонию для всех. Люди привыкли жить либо под грубым насилием, либо в узком коридоре буржуазных свобод, когда за тобой пристально следят остальные. Любая попытка покинуть коридор - это угроза сытости других, поэтому так называемое свободное общество лучше всех жандармов мира следит за установленными им же правилами.

— Это всё так, но ведь правила всегда могут переписать под себя те, у кого есть деньги,— решил я развить эту мысль, определённо меня заинтересовавшую.— Возможно, после революции стоило сразу же деньги навсегда отменить, как призывали Маркс с Энгельсом?

— Полнейшая глупость, за которую как раз лукаво выступал Троцкий,— без колебаний отчеканил Сталин.— Тогда бы мы немедленно рухнули в самую страшную из деспотий. Требовался другой путь. Нужно было научить людей перестать обращать на деньги внимание, начать жить чем-то другим… Например, что первым приходит на ум,- обратиться к Богу. Однако Бог - он слишком, слишком далёко, а его правда - отнюдь не об этом мире. Большинство людей это чувствовали и понимали, и потому после революции они если не плевали на церковь, то уж по крайней мере не желали в её сторону смотреть. Товарищ Сталин ни в коей мере не являлся заменой Богу, хотя мои недруги об этом твердили и ещё долго будут взахлёб твердить, что я, дескать, только того и желал… Товарищ Сталин должен был стать понятным и всецело человеческим примером, что если собрать волю и силы в кулак, то можно зажить справедливо. Но этот мой план так и не сработал - я слишком много должен был отвлекаться на борьбу и слишком мало сумел прожить.

Замолчав, он опустил взор и вновь принялся теребить пальцами свою несчастную трубку.

— А ведь вы правы,— ответил я ему, немного подумав.— За негодностью пути, на который вы попытались ступить, мы вновь возвращаемся к тому, что долговременно управлять миром можно лишь с помощью денег. Если деньги вывести за рамки чистого рынка, то есть забыть, что они суть обслуживающий этот рынок механизм, смазка, так сказать, рыночного обмена,- то деньги вскоре сделаются грандиозной, вселенской, всесокрушающей силой. Трижды был прав Раковский, когда убеждал Рейхана в том, что настоящий коммунизм построят не большевики, а международные банкиры. Банкиры далеко не наивные люди - их метод действительно будет эффективнее любого насилия, внушения и даже хвалёного саморегулирования.

— А что это за метод у банкиров, товарищ Гурилёв? Можете пояснить, в чём именно его суть?

— В том, что любое развитие общества можно купить, соответствующим образом оплатив. А ещё можно, оплачивая хлеб и зрелища, покупать отсутствие развития, если потребуется. Или даже покупать антиразвитие, оплачивая смену человеческих убеждений и беспамятство. Причём лучше даже не платить вперёд, а делая всех должными, приводить к покорности, как когда-то сюзерены приводили к покорности своих вассалов.

— Так просто?

— Не совсем. Для того чтобы иметь возможность действовать подобным образом, нужно обладать не просто большими деньгами, а деньгами неограниченными. Причём эти деньги должны быть устроены так, что когда их снимаешь со счёта и платишь, их как бы не становится больше, то есть товары не исчезают, а цены не растут.

— Просто так деньги печатать? Думаете, что подобное возможно?— снова спросил меня Сталин, совершенно не позволяя мне понять, ищет ли он ответ или издевается над моими рассуждениями.

— Подобное возможно при двух условиях,— ответил я, стараясь говорить дружелюбно и спокойно.— Первое условие состоит в том, что общество должно верить, что у тех, кто печатает деньги, есть в запасе бесконечно много всего, чем, если что случится, они эти деньги обеспечат. Второе условие - те, к кому эти дополнительные деньги в итоге приходят, должны воспринимать их не столько как средство для расширения потребления, но прежде всего как высшую жизненную ценность, которую они желают сохранить для будущего, и потому вместо магазина или рынка кладут обратно в банки. С появлением единой мировой валюты, которой сделался американский доллар, эти два условия выполняются, и так отныне вертится мир.

Сталин задумался и вновь принялся крутить в ладони пустую трубку.

— Думаю, вы правильно рассуждаете,— продолжил он по прошествии минуты или двух.— Я тоже и чувствовал, и понимал, что не пришло ещё время для другой жизни, поэтому рано, очень рано товарищ Сталин похоронил Джугашвили и провозгласил в этом мире себя.

— Но ведь не мы выбираем историю…

— Правильно, не мы. А что я мог поделать, если она сама буквально вышвырнула меня на вершину власти? Дважды - в двадцать восьмом и тридцать пятом - я хотел оставить власть, уйти в тень, снова сделаться мирным Иосифом - однако поступить так было сродни самоубийству! Мне бы не дали и трёх дней прожить в уединении и тишине, даже если бы я сбежал из Кремля на самый дальний край земли… Поэтому мне пришлось продолжать, утешая себя красивой сказкой про товарища Сталина, заниматься грязной и кровавой политикой. Вот вы, товарищ Гурилёв,- вы побывали в России спустя почти шестьдесят лет после моей смерти, так подскажите - что именно люди связывают со мной, когда меня вспоминают?

— По-разному, товарищ Сталин. Мнение о вас в современной России разделено практически пополам. Одна часть людей вспоминает только репрессии, другая - Победу над фашизмом. Правда, когда последние вспоминают Победу, то имеют в виду, что она - значимее репрессий, то есть мысль всё равно подсознательно возвращается к ним.

— Да, это так,— тихо ответил Сталин.— Спасибо, что сообщили правду. Я тоже с самого начала понимал, что иду на дело, за которое меня будут больше проклинать, нежели вспоминать с благодарностью. Знаете - в годы моей юности у всех проницательных людей существовало ясное предощущение, что в двадцатом веке должно будет пролиться очень много крови. Я думаю, так было из-за того, что человечество вступило в этот век с очень большим числом идей и представлений, как надлежит жить. Мало того, что эти идеи были несовместны, но ещё каждая из них выводила свою собственную справедливость из предпосылок неполных или заведомо ложных, заставляя миллионы наивных людей во всё это верить. Идея коммунизма, в которую я по молодости верил столь же страстно, была из их числа.

— То есть выходит, что вы управляли страной, не веря в идею, которая была начертана на её лозунгах?

— Да. Эта идея умерла вместе с романтиком Джугашвили. У меня же, у Сталина, не имелось какого-то единого и неизменного на годы вперёд плана, кроме желания чистой правды и чистой справедливости. Миллионы людей это видели и поддерживали меня за эту абстрактную, однако очень близкую им веру. С другой стороны, согласитесь, государственные действия не могут мотивироваться абстрактными идеалами - для них нужны конкретные, наукой выверенные доводы, а их-то мне как раз не доставало. Поэтому как только эта человеческая вера стала угасать, все мои дела сразу же сделались жестокостью и сумасбродством.

— Не казните себя, товарищ Сталин. Люди разбираются…

— Люди разбираются? Какие люди?

— Хотя бы те, кого я встречал в России спустя почти шестьдесят лет после вашей кончины…

— А они - красивые люди?

— Почему обязательно красивые? Разные там люди… самые различные.

— Просто мне всегда казалось, что у красивых людей должно быть честное и благородное сердце. Я всегда покровительствовал красивым людям и особенно им доверял… В руководстве Красной Армии и в Совнаркоме было намного больше красивых людей, чем в западных штабах и правительствах. Мне хотелось верить, что из этой плеяды красивых людей вырастет новое поколение, которое сделает мир другим - поэтому если кто-либо из них меня обманывал, то я терял контроль над собой… Такое случалось, но нечасто - пусть историки подтвердят. Прежде всего, я не жаловал отъявленных негодяев, лгунов, перерожденцев и прочую шваль. Троцкий, заметьте, не был таковым - я ведь имел возможность много его раз уничтожить, однако позволил уехать из страны и спокойно проживать за границей, пока он не предал нас всех и не сошёлся накануне войны с фашистами.

— То есть вы тоже в своё время относили Троцкого к категории красивых людей?

— И продолжаю относить. Троцкий - яркий и умный политик, за которым шли миллионы по всему миру. И хотя в России наши с ним пути навсегда разошлись, я был не против, чтобы он занимался революционной борьбой в других странах. Между прочим, именно по этой причине до самого начала войны мы не мешали Троцкому и его людям искать ваши царские сокровища. Что плохого в том, если бы они пошли на дело, скажем, революции в Мексике или народного восстания в Британской Индии? Или, как вы сами утверждаете со слов Раковского, ускорили бы социализацию в странах Европы?

— Вы правы, всё это не повредило бы нашей стране,— согласился я.— Однако банкиры, завладевшие нашими активами после финансового ослабления Франции, наверное лишь посмеивались, наблюдая, как белоэмигранты, чекисты и люди бывшего наркомвоенмора преследуют и колошматят друг друга, в то время как те векселя работают на процветание Америки! Америка ведь даже дипломатические отношения с нами установила позже других, в тридцать третьем,- видимо, когда все трансферы, ведомые от царских векселей, были уже завершены.

— Мне докладывали об этом как об одной из причин… Лучше ответьте, товарищ Гурилёв,- а если бы эти векселя вернулись в наше распоряжение - как бы мог измениться ход истории?

Поскольку я давно ждал этого вопроса, то ответ был у меня наготове.

— Вполне предсказуемо, товарищ Сталин. Думаю, что тогда с нашей помощью французские банки сумели бы сохранить свой ведущий мировой статус, а возобновлённый русско… простите, советско-французский союз не позволил бы Германии развязать войну. Мир был бы другим. И мои сверстники, которые сложили головы на полях беспримерных сражений, построили бы другую страну - возможно даже ту самую, о которой вы мечтали.

— Неужели вся разница в том, с кем нам следовало больше дружить - с Францией или Америкой? Французы ведь не меньшие плуты, разве не так?

— Дело не во французах. Обладая царскими векселями, мы могли усилить советский золотой рубль и осуществить индустриализацию через собственные кредиты намного быстрее и практически без жертв. Мы могли выкупить у американских банкиров часть репарационных облигаций и тем самым усилить симпатизирующие нам силы внутри Германии, навсегда отведя угрозу войны. В этом случае к началу сороковых Советский Союз был бы равен или превосходил по мощи и потенциалу весь Запад, вместе взятый. Было бы достигнуто примерно то, к чему до Первой мировой двигалась царская Россия, - только благодаря революции наша новая мощь сочеталась бы со справедливостью и, наверное, с правдой.

Сталин недоверчиво взглянул на меня, словно давая понять, что не услышал самого главного. Я на секунду зажмурился - и высказал то, что по моему убеждению могло являться ключевым различием между двумя мирами:

— Мы ведь не проектировали будущее хладнокровно и цинично, как они, а мечтали о нём!

Разумеется, что произнося эти слова, я выдавал желаемое за действительное. Уж кому как не мне было не знать, что цинично запроектированная трагедия Кубенского успела повториться на нашей земле миллионами других человеческих трагедий, а также что после революции Запад, словно прилежный ученик, набирался нашего опыта по обману доверившихся!

— Вы действительно верите в то, о чём только что мне сказали?— спросил Сталин, демонстрируя несогласие.

— Да, товарищ Сталин, я много размышлял на эти темы,— ответил я, решив не сдаваться.— Более того - если б царь Николай не был убит, то сразу же после окончания Гражданской войны с его помощью Россия вернула бы над швейцарскими депозитами свой контроль. В нашей революции я готов принять всё, кроме этого кровавого и бессмысленного убийства.

— Вы желаете, чтобы я согласился с этой вашей оценкой?— вновь осадил меня Сталин.

— Н-нет… хотя мне кажется, что преступность казни царской семьи уже ни у кого не вызывает сомнений.

Сталин долго не отвечал. Потом, повернувшись к окну, медленно произнёс:

— А ведь ви правы… Видно, действительно нельзя было поднимать руку на того, кому народ присягал как Божьему помазаннику. С марта восемнадцатого мне было известно, что решение о казни царя вовсю готовится и может быть принято в любой момент, однако я ничего так и не сделал - ни за, ни против… Тем не менее Свердлова, лично отдавшего приказ о казни царя, кара настигла очень скоро… Подлец Ягода, который за границей приторговывал царскими бриллиантами, припрятанными на квартире у свердловской вдовы, на допросе утверждал, будто Свердлов был виртуозно отравлен. Если это так - то в случае со Свердловым судьба действовала через кого-то другого, не через меня. Кто, интересно, был этот другой? Дзержинский, Троцкий или, может быть, сам Ленин? Вам как историку это не известно ли?

— Мне это неизвестно, товарищ Сталин. С другой стороны - какая разница, если возмездие свершилось?

— Разница в том, состоялась ли гибель Свердлова случайно или по чьей-то свободной воле! Мне бы хотелось верить, что кто-то из соратников эту волю проявил - тогда я не столь одинок, как мне представлялось до сих пор! Ибо единственное, что я сумел сделать сам - это тайно приказать не давать морфия Юровскому [Я.М.Юровский (1878-1938) - советский революционер, в июле 1918 года комендант “дома особого назначения” в Екатеринбурге, в котором содержалась под арестом семья Николая II, и непосредственный организатор казни в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. В последующие годы занимал различные должности в ВЧК и на гражданской работе], когда тот умирал от прободной язвы и целями днями кричал от боли на всю правительственную лечебницу… Сделать большего я не решился, поскольку всерьёз опасался, что моя симпатия к убитому царю, который считался олицетворением правды прежней, сможет навредить правде моей.

— Кажется, вы зря себя казните,— попробовал я успокоить своего ночного собеседника.— У каждого времени правда ведь своя. Поэтому никто не может быть уверен, что действует вопреки ей.

— Это верно, но только не для России!— неожиданно с жаром возразил Сталин.— Россия - страна самобытная и странная, и я её, наверное, до конца так и не понял… В истории России всегда присутствует постоянный поиск изначальной святой правды, во имя которой не жалко ничего! Вспомните, что говорил нам перед тем, как уйти, тверской князь Михаил!

— Что именно, простите?

— Про Гроб Господень, который с незапамятных времён хранится в России - разве вы не обратили внимание?

— Обратил. Но ведь это всё - лишь отголоски красивой легенды о том, что византийцы накануне разорения Константинополя войском крестоносцев в 1204 году с помощью русского посольства сумели вывезти эту важнейшую церковную реликвию в наш Великий Новгород. Которую незадолго до того византийский император Мануил Комнин в качестве платы за военную помощь иерусалимскому королю Амори, вздумавшему покорить Египет, тайно забрал из Иерусалима - чем вскоре и спровоцировал с Запада карательное нашествие. Однако после захвата Константинополя крестоносцами выяснилось, что реликвия якобы уже у нас, из-за чего римский престол снова впал в бешенство и начал распалять в русских землях усобицу. Ну а сразу же после разорения Руси монголами - организовал натиск тевтонцев.

— А вы считаете, что могло быть не так?

— Люди даже в религиозные эпохи оставались рациональными, товарищ Сталин. Каменная плита, на которой, как все считали, было погребено тело Иисуса Христа, могла служить удобным оправданием, но только не первопричиной объективных процессов. Феодальная раздробленность на Древней Руси и тевтонское вторжение имели куда более понятные объяснения.

— Я тоже вот так же думаю, товарищ Гурилёв. Но меня интересует лишь одно - ведь если эта плита почиталась византийцами столь уж бесценной реликвией, то почему они не спрятали её на Кавказе, который был им куда ближе, чем далёкий Новгород, и где к тому времени знаменитая царица Тамара с византийскими царевичами создавала мощную Трапезундскую империю? Почему Гроб Господень отправили именно к нам, или даже если не отправили - то зачем-то поспешили убедить весь мир, что отныне реликвия - у нас? Ви не знаете ответа?

— Не знаю, товарищ Сталин.

— И я вот тоже не знаю… Однако не исключаю, что эти хитрые византийцы знали о Древней Руси нечто такое, чего не знаем мы, и предвидели для нашей земли какое-то особое будущее. В обществе, где сильно развита религиозность, зачастую делается много верных предсказаний и предвидений, о которых мы сегодня можем только догадываться. Достоверно известно лишь одно: на Россию смотрят все, только одни смотрят с ненавистью, а другие - с надеждой. И ещё: отчего-то в России очень тяжело жить, но ещё тяжелее - Россией управлять. Кстати - а что за история с упомянутой князем французской казной? Её ведь, выходит, тоже неспроста к нам доставили?

Услышав от Сталина в очередной раз о треклятой казне тамплиеров, я приуныл, поскольку наш затянувшийся разговор обещал стать нескончаемым. Я вполне мог понять моего собеседника, имеющего в запасе вечность, но причём тут я? Мне страшно захотелось вернуться в свой прежний привычный мир, для чего требовалось дождаться пробуждения. Однако насколько далеко оно, и состоится ли вообще?

Постаравшись взять себя в руки, я ответил без энтузиазма:

— На швейцарских счетах была размещена компенсация, отданная Францией за возврат сокровищ, перевезённых в Новгород в начале XIV века после разгрома Ордена тамплиеров… Александр III вернул их французам… Вы наверняка должны быть осведомлены об этой истории.

— Да, мне докладывали,— подтвердил Сталин свою осведомлённость.— Но меня заинтересовали слова князя, что пресловутая казна была привезена к нам потому, что у нас уже больше века находилась другая реликвия - Гроб Господень. Как вы думаете - что могло быть в той казне ценного, и почему две величайших ценности той эпохи было решено объединить?

— Похоже, правду знают лишь несколько человек на целом свете, и я не вхожу в их число,— стараясь говорить искренне, продолжил я.— Но из тех сведений, которые мне удалось собрать, вытекает, что в казне тамплиеров имелось некоторое количество денег, часть которых в качестве сохранной платы пошла на укрепление власти князей и возвышение Москвы, а вторая часть представляла собой некие древние книги. Не исключено, что по ним можно было предсказывать будущее, а точное знание будущего - залог успеха в финансовых делах, прежде всего. В средневековой России, исповедовавшей христианский фатализм, эти книги пролежали невостребованными, зато в новые времена очень пригодились на Западе. Совершенно достоверно, что их или нечто им подобное искал Наполеон, первоначально сунувшись в Египет. Однако только при императоре Александре…

— А разве предсказание будущего возможно?— перебил меня Сталин.— Вы действительно верите, что действия или бездействия, ошибки и озарения тысяч и миллионов людей, в том числе ещё не родившихся, могут быть кем-то предсказаны и записаны наперёд?

— Честно сказать - не знаю. Конечно, индивидуальные поступки не могут быть предсказаны, но могут быть предсказаны общие тенденции, опирающиеся, в том числе, на законы экономики…

— Чушь! Собачья чушь! Какие законы экономики - кто мог знать за тысячу лет, какая будет сегодня эта экономика?

— Но что же тогда там могло быть?

— Что могло быть? Да то, что лучше любых предсказаний управляет людьми!

— Но что же это?

— Что? Закрытые тайные сведения, по современному - компромат! Деликатная информация о правящих династиях и крупнейших феодальных домах Европы - кто занимался кровосмешением, кто преступил против естества, кто общался с дьяволом!.. Короли, сеньоры, епископы и понтифики - все сильные того мира, одним словом. Компромат лучше любой клятвы и присяги держит людей на коротком поводке, включая их потомков, в том числе и весьма далёких. За то, чтобы обелить династические хроники и почитаться святыми там, где впору крушить надгробия осиновыми кольями, люди во все времена были готовы отдавать любые деньги и соглашаться на любые преступления… Будущим проще управлять, чем предвидеть! Старая ветхая власть вся, без остатка, покоится на мифах, и именно ниспровержение этих мифов являлось главнейшей задачей революции…

Сталин замолчал. Он был явно возбуждён и дышал отрывисто и тяжело.

Я был обескуражен неожиданным поворотом его мысли.

— Да, интересное предположение,— поспешил я с ним согласиться.— Тогда, выходит, Наполеон рыскал по Египту и шёл в Россию с целью использовать этот компромат не столько во имя процветания Франции, сколько для ниспровержения ненавистных ему европейских монархий?

— Возможно,— ответил Сталин,— ведь из второго с неизбежностью следовало бы первое. Допускаю, что в записях, оставленных тамплиерами, и по русским древним родам тоже могло содержаться нечто нелицеприятное, во избежание огласки чего при Александре III с французами был достигнут взаимовыгодный компромисс.

— И опасные бумаги навсегда опустились в подвалы государственного банка Франции,— подыграл я ходу его рассуждений.— А их ценность перешла в векселя, на которых по прихоти судьбы взросла и поднялась финансовая система Запада.

— Это уже ваш вопрос, товарищ Гурилёв, и меня он волнует менее всего. Но почему всё-таки Россия? Не могли же они привезти нам своё добро за просто так?

— Но ведь вы же сами уже ответили на этот вопрос, товарищ Сталин,— они предвидели для России какое-то особое будущее! Правда, это утверждение расходится с вашим тезисом, что будущим проще управлять, чем предвидеть.

— Не перевирайте! Я говорил, что особое будущее России могли предвидеть религиозно одарённые византийцы, но никак не западные плутократы… Думаю, что причину решения французских тамплиеров объединить их так называемую казну с Гробом Господним следует искать в другом… Храмовникам во что бы то ни стало требовалось уйти из под опеки Рима, а лучшим способом для этого было создание нового государства. Дряхлая Византия дышала на ладан, а северо-западная Русь, так и не завоёванная Ордой, имела все предпосылки, чтобы сделаться мощным центром нелатинского Нового Запада, который тамплиеры, по всей видимости, и пытались на наших землях учредить. Что вы, как историк, думаете?

— Это не совсем вопрос истории, товарищ Сталин. Свою роль в желании объединить две выдающиеся ценности могли сыграть восходящие к Меровингам общие династические корни Рюриковичей или даже то, что именуется “загадочной русской душой”.

— Бросьте, не существует никакой загадочной русской души! Есть только нравственный закон и личное понимание правды. Династические корни - тоже блеф, ибо от Адама все люди - братья. Реально и доказуемо лишь желание наших западных родственников использовать нас и нашу землю в своих интересах. Для каждого века они готовы придумывать свой особый миф, заставляющий нас поверить в близость с ними и пойти на очередные жертвы. Разве не так?

— Да, это именно так,— согласился я.— Но с другой стороны, положение России делает нас привычными к подобным союзам и разводам. Маятник истории перемещает Россию между Западом и Востоком то в одну, то в другую сторону, и так будет всегда.

— Я бы тоже хотел, чтобы так было всегда,— ответил Сталин, подойдя ко мне практически вплотную и глядя мне прямо в глаза.— Только у меня есть сильное предчувствие, что после всех ваших непостижимых действий, товарищ Гурилёв,- я имею в виду устроенное вами сожжение долговых бумаг и взрыв особняка с банкирами,- при ближайшем смещении маятника в сторону Запада Россию захотят уничтожить. Просто уничтожить - окончательно и навсегда.

— У вас имеются основания так думать?

— Я верю своему предчувствию, которое ещё никогда меня не обманывало. Подумайте над тем, что я вам сказал, ведь это - очень серьёзно.

Замолчав, Сталин отошёл на несколько шагов и вновь извлёк из кармана трубку, которую по-новой принялся теребить в пальцах, словно набивая табак.

— Какое скверное это место,— поморщившись, выдавил он из себя.— Здесь нет не только огня, но даже и табачной понюшки! Незадолго до ухода врачи почти убедили меня оставить привычку курить, поскольку она, по их мнению, вредит сердцу - ну а здесь-то ничему уже не навредишь, кури на здоровье - ан нет! К тому же электрофон, подаренный Черчиллем, не работает без электричества, которое сюда тоже не подведено…

Я не был готов к ответу - только слегка кивнул, желая выразить своё сочувствие. Более всего мне хотелось, чтобы этот сон - если, конечно, это был сон, а не моя собственная новая реальность,- поскорее бы прекратился, и я вернулся бы в мир, в котором есть электричество.

Однако вновь ощутив на себе парализующий взгляд Сталина, я постарался его утешить.

— Не печальтесь слишком уж сильно,— ответил я, кивая на пустую сталинскую трубку.— В том мире, откуда я пришёл, со следующего года табак также запретят.

— В самом деле? Почему?

— Все считают, что курение - чрезвычайно вредно для здоровья, а люди должны жить долго.

— Жить долго - какая глупость! Надо думать прежде всего о том, чтобы жить полно, красиво и дышать открытой грудью… По себе знаю, что нет ничего хуже, чем долгожительствовать в тюрьме, когда жизнь превращается в прозябание… Жаль, что здесь нет Власика [Н.С.Власик (1896-1967) - генерал-лейтенант, начальник охраны И.Сталина в 1927-1952 гг (прим. авт.)].

С этими словами он спрятал пустую трубку обратно в карман, и на его лице поступила гримаса недовольства.

— Простите - а что случилось, товарищ Сталин? О чём всё-таки вы сожалеете?

— Пока Черчилль не вздумал подарить мне эту свою электрическую игрушку, Власик заведовал патефоном. Там, кажется, следует заменить иглу - вы умеете это делать?

— Конечно, товарищ Сталин. А где патефон?

Сталин небрежно указал рукой в тёмный дальний угол, где на пыльном крыле наглухо закрытого рояля действительно стоял патефон. Я сходил за ним, водрузил на стол, неподалёку от брошенной шахматной доски, откинул крышку, закрутил до упора пружину и за неимением запасной иглы ослабил зажим, чтобы немного провернуть имеющуюся,- как проделывал на довоенных вечеринках по множеству раз. Под крышкой патефона имелась единственная пластинка. Я извлёк её и вопрошающе взглянул на Сталина.

— Заведите,— кивнул он в ответ.— Это Юдина [М.В.Юдина (1899-1970) - выдающаяся русская пианистка, талант которой был высоко ценим И.Сталиным. Согласно легенде, полученную после войны Сталинскую премию Мария Юдина полностью пожертвовала православной церкви, до конца своих дней не переставая молиться о советском вожде и его жертвах]. В конце войны я приказал записать концерт Моцарта в её исполнении. Все думают, что Моцарт писал весёлую музыку, а это совершенно не так… Юдина умела играть этот концерт гениальнее всех других, и очень жаль, что она сюда никогда, совершенно никогда не придёт… Эта пластинка - единственное, что у меня осталось.

— Но отчего вы считаете, что никогда не встретитесь с Марией Вениаминовной?— поинтересовался я.— Ведь у вас в запасе - вечность.

— Она пребывает в местах, в которых я отныне теперь уже никогда не окажусь. Раб Божий Иосиф пропал, и пропал навсегда. А для товарища Сталина, как я уже объяснял, не существует ни рая, ни ада.

Сказав это, Сталин опустился в кресло и отвернулся.

Отвечать было нечего, да и незачем. Я установил пластинку, отключил ступор и опустил звукосниматель на быстро завертевшийся чёрный диск.

Звучала вторая часть двадцать третьего концерта Моцарта - та самая, о которой в последний вечер августа мне рассказывал Бруно Мессина, утверждая, что она “вдохновляла Сталина на злодеяния”. Именно с этого произведения предприимчивый итальянец планировал начинать свои эксперименты по очищению музыки от “зла тёмных веков” - желание невероятное, если не сказать сумасшедшее, оценить которое в полной мере, наверное, можно было только в этом странном месте.

Сталин слушал молча, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от далёкой и неподвижной звезды за чёрным ледяным стеклом. Было странно созерцать, как этот человек, державший в руках саму историю и приводивший в трепет половину мира, позволяет до боли знакомой печальной мелодии брать над собою верх, заполняя всё вмещающее пространство трагичной торжественностью, сбивая дыхание и заставляя грудь временами вздрагивать от проникновенных альтераций. Должно быть, Сталин догадывался, что я наблюдаю за ним, однако не придавал тому ни малейшего значения. При этом он ни в коей мере не очаровывался музыкой и не забывался в ней - я чувствовал, что прежний груз проблем и переживаний не только оставался при нём, но под её воздействием становился ещё более неизбывным и невыносимым.

Мне также показалось, что фортепьянные аккорды Юдиной, осторожные, точные и гулкие, словно шаги по бесконечному тёмному лабиринту, сменяемые похожей на плач струнной песней оркестра, действовали на него сродни обезболивающему, затмевая собственным волнением боль остального. Однако всё оказалось иначе.

Пластинка доиграла, но Сталин ещё долго продолжал сидеть неподвижно, сосредоточено глядя в одну и ту же точку впереди себя. Я также не решался пошелохнуться и продолжал молчать, размышляя, насколько власть может позволять себе быть одновременно сентиментальной и бесстрастной.

— Вы считаете, что с помощью Юдиной я отвлекаюсь от тяжёлых мыслей?— Сталин неожиданно обратился ко мне, словно прочитав мои рассуждения.

— Музыка для того и создаётся,— поспешил я оправдаться.

— Вы ошибаетесь. Хорошая музыка - это отдельный мир, никак не связанный с нашим земным миром. Что же касается этой пьесы, то для меня она давно стала главной в моей жизни заупокойной молитвой,— продолжил он после небольшого раздумья, потребовавшегося, наверное, чтобы решиться на откровенность.— Пропуском на кладбище, где похоронены мои мечты.

Я вновь оказался в растерянности и сморозил, видимо, очередную глупость, сказав, что главная его мечта - мечта о сильной и великой России - отнюдь не похоронена.

— То, что вы называете мечтой о России - это не мечта, а тоже, как вы выражаетесь, точный и безжалостный расчёт,— медленно ответил он.— Товарищ Сталин не имел права мечтать, когда враги его страны действовали наверняка… Товарищ Сталин принёс России победу в войне, величайшее в истории влияние и атомное оружие. И что бы вы ни делали теперь - это оружие по крайней мере на ближайшие годы, если вы, конечно, сохраните твёрдость, обеспечит вам возможность жить и мечтать. А вот мои мечты - погибли.

— Вы имеете в виду, что они погибли, когда Иосиф Джугашвили сделался Сталиным?

— Нет. Это случилось значительно раньше - когда я поспорил с Богом, ушёл из семинарии и навсегда убедил себя в том, что счастливая человеческая жизнь может быть построена исключительно человеческими руками. Так оно, в общем-то, и есть - однако оказалось, что существует одна крошечная безделица, которая очень важна и которую люди никогда не смогут сотворить. Вы, наверное, догадываетесь, о чём я говорю?

— Не совсем, товарищ Сталин.

— Нет, вы догадываетесь, только не желаете в моих глазах выглядеть сентиментальным. Такое чувство мне знакомо, я множество раз сам испытывал его, поверьте… Вы не хотите говорить про самую главную мечту - про ту, о которой люди, как правило, не желают распространяться. Но такая мечта должна иметься и имеется, наверное, у любого человека, каким бы зашоренным или убогим он ни был,- по крайней мере, она обязательно вспыхивает хотя бы однажды в жизни, чтобы осветить путь в последний час… Я же для себя исключил саму возможность её иметь, решив, что она заберёт у меня силы, которые мне были необходимы для сокрушения врагов. В результате я добился всего, чего хотел, за исключением одной бесконечно малой и бесконечно великой вещи…

Сказав это, Сталин замолчал, точно приглашая меня самостоятельно завершить его рассуждение.

Однако убедившись, что я ничего не собираюсь говорить, он продолжил:

— Эта бесконечно великая и важная вещь - возможность умереть, имея надежду когда-либо оправдаться за ошибки. Оправдаться не ради прощения и покоя от небесных сил, а чтобы иметь шанс в какой-нибудь фантастической новой реальности добиться хотя бы малой толики из того, чего страстно желал в жизни ушедшей. Причём добиться лишь словом или нравственным движением, без привычных крови и борьбы.

— Бог милостив,— произнёс я фразу, совершенно несвойственную для меня, и сразу же поразился неожиданной перемене, вдруг произошедшей у меня внутри.

— Да, Бог милостив,— как-то напевно ответил Сталин,— но только ко мне Он, увы, не придёт.

— Ну почему же?— не согласился я.— Ведь в годы войны вы остановили преследования церкви, сделали шаги навстречу?

— В моём случае это всё не имеет ни малейшего значения. Эти благие дела вершил товарищ Сталин, а Иосиф в своё время Бога от себя прогнал, и данное обстоятельство имеет первостепенное значение. Кстати, я вас уже об этом спрашивал, но всё-таки ответьте ещё раз - что обо мне говорят там, откуда вы пришли?

Я вновь задумался - и ответил, стараясь сохранить объективность.

— Ваши заслуги признают практически все, но все же и считают, что они меркнут на фоне злодеяний.

— Удобное лукавство!— ухмыльнулся Сталин.— А вы сами что думаете о моих злодеяниях и об их жертвах?

Вопрос был задан явно провокационно, поскольку ответить на него однозначно было нельзя, и Сталин это отлично понимал.

— Как человек - я скорблю,— произнёс я после небольшой заминки.— Но как историк - признаю неизбежность жертв в процессе социальных преобразований…

— Глупости!— оборвал меня Сталин.— Понятие жертвы предполагает наличие палача, но ведь я-то палачом не был! Палачом должен являться человек, а я, как я уже объяснил вам, в некотором смысле перестал им быть, сделавшись товарищем Сталиным… Вы могли бы это объяснить обществу, когда вернётесь?

— Конечно, я постараюсь… Однако я боюсь, что публика этого не поймёт. Люди привыкли искать простые объяснения, поэтому они, скорее всего, решат, что вы, похоронив душу Джугашвили, заключили договор с Дьяволом.

Произнеся это, я поразился своей смелости и замер в ожидании гнева.

— Я не подписывал никакого договора с Дьяволом, поверьте хотя бы в это!— послышалось в ответ.— Просто сделавшись Сталиным, я поломал предопределённость, которая шла за мной буквально по пятам и в которой весь мир погряз давно и безнадёжно! Ведь отныне мои решения стало невозможно предугадывать родственными узами, человеческими симпатиями или служебной целесообразностью. А планировать, расписывать жизнь и поступки на столетия вперёд - любимое занятье Вельзевула.

— И поэтому….

— И поэтому потревоженное зло буквально захлестнуло мои оставшиеся годы!— подтвердил Сталин мою страшную догадку.— А правду здесь, на Земле, ведь никто не планировал, Кампанелла, Сен-Симон и Маркс человечество элементарно обманули! Так что моё самонадеянное желание творить правду утонуло и растворилось в этом растревоженном океане зла… От Бога же я не отрекался - просто я не хотел ждать и желал сам сделать за него работу, однако не рассчитал своих сил. Так что мой результат справедлив.

Сказав это, Сталин замолчал и отвернулся.

— Так что же теперь?— поинтересовался я, не решаясь проявлять инициативы в разговоре о вопросах высшей справедливости.

— Что теперь?— переспросил Сталин, вытягивая вперёд руку, словно намереваясь показать что-то в заоконной мгле.— Мне не нужны покой и тишина, о которых мечтают едва ли не все, оказавшиеся в моём положении… Я давно наблюдаю вон за тем водоворотом из звёзд, видите его? Он перемещается по небу каким-то непонятным образом, то перескакивая, перепрыгивая через азимуты, то уходя в чью-то тень,- однако он постепенно, неотвратно приближается. Мне только остаётся ждать, что спустя годы или даже века его воронка наконец достигнет моего пристанища и навсегда положит конец моим беспокойным снам и горечи от мысли, что почти ничего из задуманного я не успел довести до конца.

— Но ведь это ужасно — ждать, когда всему придёт конец… Ждать даже здесь, за небесным пределом… Ждать, не имея надежды.

— Ничего ужасного. Ведь вместо надежды я развил в себе единственное желание, и я надеюсь, что оно исполнится прежде, чем мгла навсегда меня поглотит. Я хочу увидеть и узнать: что всё-таки станется с Россией? Пока я лишь предвижу, что всем вам предстоит пережить испытания исключительной силы, перед которыми способна померкнуть минувшая война,- однако совершенно не могу разглядеть и предугадать, что настанет после. Вполне возможно, это “после” ещё не вполне предопределено…

Насколько я могу сейчас вспомнить, в моей голове немедленно родились несколько мыслей, которыми я был обязан со Сталиным поделиться,- однако внезапно между нами продёрнулась бледная пелена, которая спустя секунду обратилась в ослепительный, как взрыв утреннего солнца, огненный плат, навсегда нас разделивший.

Я проснулся - инфернальное сияние ушло, и вместо непостижимого звёздного зала я обрёл вокруг жалкую обстановку моего одинокого пристанища, за окном которого занимался хмурый ноябрьский рассвет.

Глава пятнадцатая

Между прошлым и будущим

Больше подобных снов у Алексея не было. Говоря строго, не стало снов вообще - после пустых серых дней, в которые решительно нечем было заняться и приходилось часами просиживать в кресле или же, пока окончательно не проберёт холод, коротать время на крыльце, вглядываясь в тяжёлое свинцовое небо в надежде разглядеть в нём неуловимые признаки перемен,- он всякий раз засыпал с такой внутренней усталостью, что ночи одна за другой начали проноситься в беспросветной черноте.

За отсутствием иных забот и дел Алексей ждал прихода зимы как единственного шанса на перемены - однако ноябрь в тот год был тёплым, из-за чего ночная наледь или случайно выпавшая снежная крошка, способные хоть как-то повлиять на его настрой, всякий раз к середине дня оказывались съеденными туманом или пропадали под внезапным дождём. От несменяемости картин природы на душе становилось грустно, но нисколько не тоскливо - ведь тосковать, если разобраться, было не о чём.

Отсутствие причин для тоски в обстановке, в которой всякий нормальный человек давно бы взвыл или ушёл в беспробудный запой, само по себе было явлением удивительным. Однако Алексей понимал, что тосковать и киснуть можно только в ожидании того, к чему стремиться душа, и каждый потраченный впустую час является для неё ударом. Он же отныне никуда не спешил, и спокойно прожитые часы и дни воспринимались естественным даром, который надо принимать без разговоров. Даже изредка навещавшие Алексея егерь с поварихой воспринимались им как часть этой необъятной и бесстрастной реальности, в которую он погружался всё глубже и глубже.

В конце ноября, с задержкой против обещанного на две недели, из Москвы вернулся наконец ветеран и бывший инвалид Ершов с новым иностранным протезом. Протез был настоящим чудом техники - теперь, спустя почти тридцать лет после афганской войны, ветеран мог ходить свободно и быстро, даже не прихрамывая. В московском госпитале его подлечили и от прочих болячек, от которых он одно время собирался было помирать,- вопреки ожиданиям, там не оказалось ничего смертельного. Поэтому отныне Ершов со всех сторон выглядел человеком, для которого началась новая жизнь, и буквально светился изнутри радостной готовностью окунуться в неё со всей неудержимой прытью. Однако главное состояло в том, что он решил жениться, и свадьба была намечена на январь.

Алексей не мог не порадоваться за друга, однако позволив себе немного побыть всезнающим циником, поинтересовался: не спешит ли Ершов с женитьбой и не стоит ли повременить хотя бы до весны?

— А чего ждать-то?— искренне удивился ветеран.— Мы с Людкой ещё в сентябре могли расписаться, но решили отложить до января.

— А почему именно до января?

— Потому что в декабре может произойти конец света по календарю майя,— с совершенно серьёзным выражением ответил ветеран.— Конечно, все эти древние календари и “концы света” - фуфло стопроцентное, но Людка моя хочет перестраховаться. Поэтому свадьбу играем в январе. Придёшь?

Разумеется, Алексей ответил согласием, хотя и не вполне понимал, где он будет находиться в январе и, главное, зачем столько ждать, если он готов выразить Ершову свои симпатии и пожелания счастья немедленно.

Но такая возможность вскоре представилась: ветеран заделался местным шансонье с неплохой и разнообразной программой, по первым своим концертам уже имел успех, начал сниматься на телевидении, однако в части нескольких песен из французского репертуара нуждался в содействии:

— Текст-то я по иностранным словам разучил и пропеваю вроде бы неплохо - но не везде могу зацепиться за смысл… Для тверского кабака такое сойдёт, а вот в Москве, боюсь, смеяться будут над ветераном…

— Никто не будет смеяться,— успокоил Алексей своего товарища, принимаясь за разбор стихотворного текста.

Это были знаменитые Les Feuilles Mortes [“Мёртвые листья” (фр.) - знаменитая песня, родившаяся из написанной в 1945 году музыки к балету “Свидание” Ж.Косма и с тех пор не покидающая репертуар французских шансонье] Жака Превера. В силу известных причин Алексей услышал эту песню лишь минувшим летом, и сразу же был поражён её созвучности со своим собственным внутренним миром. Удивляло, что трагически-отточенная мелодия середины сороковых по-прежнему продолжает волновать человеческие сердца. Но куда более поразительным было вспоминать, что в 1933 году молодой коминтерновец Превер в составе французской делегации посещал московскую школу, в которой Алексей заканчивал десятый класс, и они минут десять, уединившись за огромным бюстом Ленина в актовом зале, оживлённо болтали о поэзии и авиации, в довершение ещё и обменявшись свежими столичными анекдотами.

Алексей сразу понял, что исполнение этой песни способно открыть Ершову двери на большую эстраду, и потому сделал всё, что мог, чтобы тот наилучшим образом разобрался во французском оригинале и научился интонировать все его тонкости. На это ушло три дня, однако результат оправдывал усилия: отныне ветеран мог исполнять “Мёртвые листья” не только с московских подмостков, но также и перед публикой в Элизе-Монмартр, Плейеле и, возможно, в зале Корто.

Когда Ершов уехал, чтобы перезапустить дела, связанные с предстоящей свадьбой, в ушах Алексея ещё долго продолжал звучать его хрипловатый тёплый баритон под аккомпанемент нового концертного аккордеона, словно опевающий его собственную недавнюю историю:

Mais la vie sИpare ceux qui s’aiment,

Tout doucement, sans faire de bruit,

Et la mer efface sur le sable,

Les pas des amants dИsunis… [Жизнь разделяет тех, кто влюблён, тихо, без шума, и морской прибой смывает с песка следы возлюбленных, разлучённых навсегда (фр.)]

“Только вместо морского прибоя - в России снег, холодный синий снег должен заметать следы… Однако следы давно заметены, а вот снега по-прежнему нет,— рассуждал он, глядя в тёмное от ненастья окно.— Интересно, что означает это необычное для конца ноября отсутствие снега? Что у меня ещё есть надежда? Глупости. Или всё-таки - нет, не всё, может быть, потеряно, а моя хандра - лишь оттого, что я просто сильно устал?”

В самые последние числа месяца, наконец, похолодало, и земля начала понемногу белеть. Алексей встретил приход зимы с оживлением и интересом, поскольку перемены в природе могли вызвать перемены и внутри него самого. Правда, он не знал, нужны ли ему подобные перемены, или будет лучше, чтобы всё продолжало идти, как идёт,- бесстрастное созерцание и внутренний покой являлись неплохой альтернативой бурному прошлому, и не факт, что их следовало на что-то менять.

Тем не менее зимнее преображение природы не прошло бесследно - наблюдая за опускающимися на землю снежными хлопьями, Алексей вдруг отчётливо понял, что причина его состояния кроется отнюдь не в накопившейся усталости. “Всё дело в том, что вокруг меня - не моё время, как бы я прежде ни пытался убедить себя в обратном,— сформулировал он окончательный вердикт.— От своего времени можно притомиться, но нельзя устать навсегда, а я - устал. Значит, это время - не моё, что, в общем-то, было ясно и так, однако я надеялся, что у меня хватит сил бороться за него, как за своё собственное… Я рассуждал как сверхчеловек, воодушевлённый невероятными возможностями, а на деле оказался человеком совершенно обычным и даже внутренне слабым. Я не имею ничего против нынешнего времени - само по себе оно, наверное, всё же прекрасно, однако у меня нет ни сил, ни внутреннего настроя его заново проживать…”

Алексей понимал, что согласившись с этой позицией, в качестве неизбежного вывода и следующего шага он должен принять и неизбежность собственной гибели от исчерпанности времени - подобно гибели под снегом облетевших листьев, чьё отведённое природой время также истекло. Непротиворечивый выход из этой коллизии давало лишь его намерение по весне отправиться отшельничествовать в абхазские горы - там нет снега, деревья зимуют вечнозелёными и потому он вполне оттуда сможет продолжать своё молчаливое наблюдение над миром.

“Может, что и подружусь с тамошними монахами-отшельниками и даже сделаюсь одним из них,— подбадривал он себя.— Буду, наряду с прочим, думать о Боге - ведь я никогда Его не отвергал и с Ним не ругался, хотя церковную суету не принимал и где-то даже ненавидел совершенно искренне… Кто знает - быть может, Бог открывается как раз не в суете и повседневных хлопотах, а в той самой тишине, к которой я и стремлюсь?”

“Ну а раз так - то наш мир действительно глуп и примитивен. Все заманки и фетиши мира созданы человеческими глупостями по очень простым лекалам. Во имя них люди тратят время, силы, убиваются, совершают преступления - и ради чего? Самое ценное в жизни - внутренний покой и тишина, которые позволяют всё понять и легко найти выход из любой ситуации. Правда, выход этот будет связан со всё той же тишиной, однако в подобной метаморфозе нет ни малейшей глупости, поскольку глупо, напротив, не разделять вечное и суетное, не понимая элементарной логики мира, пребывающего, в отличие от нас, в совершенной вечности, которая не нуждается в доказательствах своего права существовать…”

В какой-то момент почувствовав, что с продолжением подобных философствований он вскоре может сойти с ума, Алексей решил поправить настрой путём “возврата в реальность”. Для этого в его жилище имелся телевизор, которым он не пользовался уже более двух недель,- теперь настало время его включить и заставлять себя ежедневно просматривать несколько новостных программ и хотя бы один фильм с современным сюжетом.

Заумных мыслей и вправду стало приходить меньше, хотя вместо удовольствия или хотя бы нейтральных впечатлений от просмотра телепередач Алексей почти всякий раз получал порцию эмоций откровенно отрицательных. В конце концов, он решил покончить с “ящичком”, как почему-то все кругом называли эту светящуюся плоскую панель, и уже был готов навсегда выключить его из розетки, как вдруг в анонсе программ увидал прямую трансляцию “Нормы” из миланской Ла Скала. Устоять против подобного соблазна Алексей, разумеется, не мог, и чуду радиотехники было позволено ещё немного поработать.

Алексей немного ошибся со временем и явился к трансляции уже во время первого акта, не имея возможности ознакомиться с составом солистов. Поэтому невозможно передать его изумление, когда он увидел на сцене Марию, выступающую в заглавной партии.

Он застал её в момент выхода к жертвеннику в храме друидов, и как только оркестр заиграл небесную мелодию каватины, то вздрогнул от предчувствия провала и позора - поскольку не мог предположить, что Мария, совсем лишь недавно вступившая на оперные подмостки, сумеет исполнить эту сложнейшую и доступную лишь единицам вещь без фальши и помех.

Однако на его глазах вершилось подлинное чудо - Мария пела идеально, легко и свободно, её серебряный голос буквально преображал и обожествлял знакомую до последней ноту мелодию. “Господи, что она творит, как она смогла! Просто невероятно! Непостижимый, неповторимый успех!!”

Не скрывая своего восхищения, Алексей ни единой мыслью не вспомнил, каким образом и чьими усилиями Мария сумела выбраться из прозябания и безвестности, в сказочно короткий срок поднявшись до мировых высот,- на фоне абсолютного триумфа, вершащегося на его глазах, вспоминать о своих прошлых заслугах было не просто неуместно, но даже оскорбительно. Единственное, о чём Алексей успел подумать по поводу объединяющего их прошлого,- так это о том, что без неизбежного и, конечно же, трагичного расставания у Марии, возможно, не нашлось бы, не оказалось бы сил и страсти, чтобы возродиться для новой жизни. Ибо сколько же сил и страсти потребовалось, чтобы практически без денег и связей, полагаясь лишь на волю и талант, за считанные месяцы суметь взять эту умопомрачительную, непостижимую высоту!

Не отрываясь от экрана, Алексей наслаждался её совершенным бельканто, подлинный диапазон которого даже он, проведший с нею рядом почти три месяца, так и не сумел распознать и по достоинству оценить. Но всегда лучше что-то сделать поздно, чем никогда. Он был абсолютно счастлив, наблюдая за великолепным дебютом своей бывшей возлюбленной, и точно зная наперёд, какой всемирный успех незамедлительно последует после этой премьеры, нисколько не ревновал. Он искренне желал для Марии славы и счастья, при этом никоим образом не отождествляя этого счастья с собой.

Однако в момент, когда телеоператор показал глаза Марии крупным планом, и вслед за “Tempra, o Diva! [“Укрепи, Богиня!” (итал.) - слова второго куплета каватины Нормы]” в них неожиданно блеснула слеза, Алексей вдруг почувствовал, что вопреки либретто Мария просит небеса не о даровании друидам победы над римлянами, а о нём, пропавшем и заблудшем - а может, просто заблудившемся?- своём Алексее Гурилёве. Эта мысль, как наваждение, обожгла Алексея надеждой на то, что по непостижимой милости судьбы и в его жизни отныне возможна ещё одна перемена…

“Она ведь отлично знает, что я ни за что не пропущу подобную премьеру, и потому уверена, что если я жив, то обязательно её увижу и услышу эту её мольбу… Сколько раз я заглядывал в её глаза, знаю и помню каждое их движение… Да, да, это не может быть ошибкой - она поёт для меня, она хочет сообщить мне, что не всё потеряно, хочет позвать меня к себе…”

Правда, это озарение, в верности которого Алексей почти не сомневался, по прошествии первых эмоций так и не вызвало ответного желания в очередной раз изменить судьбу. “Да, Маша простит и примет меня, я в ответ смирю все свои амбициозные планы, соглашусь сделаться просто её тихим хранителем и обожателем, помогая на репетициях или читая ей по ночам стихи,- однако сможет ли эта идиллия продержаться хотя бы месяц? Моё странное и пугающее прошлое и инфернальная, как считают многие, настоящая сущность испортят ей карьеру и сломают предстоящую жизнь. Газеты будут смаковать роман новой примадонны не то с призраком, не то с демоном - зачем предоставлять им подобную возможность? Нет, пусть уж лучше всё остаётся как есть: я буду обожать Машу в своих снах, если, конечно, им суждено будет вновь вернуться, ну а она - перед выходом на сцену она будет вновь и вновь вспоминать меня и всякий раз мысленно обращаться ко мне, пока эти воспоминания не сделаются совершеннейшим фетишем или сценическим предрассудком, которыми полны биографии всех великих артистов…”

И даже когда, слушая вторую часть каватины Нормы, Алексей вздрогнул, неожиданно услыхав:

Ah! Bello a me ritorna

Del fido amor primiero [Ах! Любимый ко мне вернётся, верный первой любви… (итал.)]…

— он постарался не давать волю чувствам, убедив себя в том, что Мария всего лишь выразительно поёт известный всем меломанам канонический текст.

Не поддаваясь более эмоциям - за исключением, разумеется, по-прежнему искренней восторженности от Машиного триумфа, - Алексей постарался вспомнить сюжет оперы, не переставая удивляться странному символизму совпадений. Ведь для того, кто знаком с их недавней историей, несложно сравнить его, Алексея Гурилёва, с римским возлюбленным Нормы, который в итоге её предаёт, как предал и он, сблизившись с Катрин. Норма погибла на костре - и Мария, страшно помыслить, совсем недавно должна была сгореть точно так же, но только не на кельтском капище, а на изумрудном острове в излучине Дуная под кроной легендарного ясеня Иггдрасиль… Но это уже не утончённость Беллини, а какая-то вагнеровщина, да и погибнуть на своём костре Норма должна была не одна, а вместе с возлюбленным, чего, как известно, в параллельной реальности не произошло, поскольку вместо Марии с Алексеем на новейшем костре сожгли рыжую ведьму Эмму Грюнвальд…

От всего это мрачного символизма голова шла кругом, за исключением, пожалуй, одного неоспоримого момента: как и в истории с Нормой, первопричиной всех бед явилась измена, и эту измену, как не крути, в их случае совершил именно он, Алексей Гурилёв, соблазнённый на незабываемом лунном дунайском берегу чарами хрустально-мраморной красавицы Ханны… О, жены человеческие, иже суть погибели человеков! Сколько тайн о крушении людских судеб, гибели стран и переменах эпох вы лукаво унесли с собой, и мир никогда не узнает, что же на самом деле лежало и ещё множество раз будет лежать в основе большинства его потрясений!

Поэтому, дослушав трансляцию из Ла-Скалы, ещё раз мысленно поздравив Марию с великолепным успехом и пожелав ей жизни спокойной и счастливой, Алексей решил более не изводить себя воспоминаниями ни о ней, ни о других женщинах, с которыми когда-либо его сводила судьба. Единственное, от чего он не смог удержаться - это передать с навестившей его поварихой просьбу для Ершова привезти какой-нибудь планшет-компьютер с выходом во “всемирную сеть интернет”, чтоб поискать возможные упоминания о Ханне, о которой он столь неожиданно вспомнил. Ибо в силу пусть невнятного, но отчего-то твёрдого внутреннего убеждения верить в то, что Ханна утонула, захлебнувшись дунайской волной, он решительно не хотел.

Спустя пару дней Ершов его просьбу выполнил, и Алексей впервые за долгое время смог воспользоваться фантастическими способностями мировой информационной паутины. Невероятно, но после буквально пары уточняющих запросов в течение считанных минут он встретил датированное сентябрём упоминание о “товарище Ханне” на сайте малоизвестной левой организации, действующей в Латинской Америке. Под портретами Ленина, Троцкого и Мао Цзэдуна было размещено лаконичное информационное сообщение, из которого следовало, что товарищ Ханна добилась значительных успехов в революционной пропаганде среди обитателей ряда фавел, а также возглавила успешный налёт на пользующийся дурной славой полицейский участок.

От этого известия Алексей не мог скрыть радости: “Ай да Ханна! Как же тебе, должно быть, было тошно в том европейском болоте! Рад, безумно рад, что ты вырвалась оттуда и сберегла себя!”

Просматривая далее революционный сайт, Алексей поймал себя на мысли, что вновь находится под очарованием романтики борьбы и безусловности идей уничтожения несправедливого мира. Яркие, ёмкие и трудно оспориваемые лозунги типа “разрушить до основания” или “отнять и поделить” не просто завораживали и вдохновляли, но буквально заставляли подниматься с места и куда-то маршировать.

Когда же это наваждение понемногу ушло, Алексей подумал, что покуда вертится мир, внутри него обязательно и всегда будет присутствовать движение революционеров и ниспровергателей, и что он, собственно,- такой же прирождённый ниспровергатель, только немного менее экзальтированный и более склонный к компромиссам с жизнью.

Размышляя далее о подобных компромиссах, Алексей поразился невероятной метаморфозе, которая на исходе жизни привела наиболее яркую когорту российских революционеров к согласию с логикой перерождения капиталистического строя, о котором рассказывал Раковский и упоминал Сталин.

“Выходит, что человеческое общество, подстёгиваемое пассионарностью революционеров, само находит простой и более чем прямой путь к тому состоянию, во имя которого эти святые безумцы были готовы умирать. Наверное, происходит это оттого, что общество, само того не ведая, формирует внутри себя некую устойчивую скрытную структуру, которая во имя сохранения равновесия и порядка вырабатывает нужные решения и идеи. Когда-то такой структурой были злополучные тамплиеры, сегодня - это даже не мои взбалмошные знакомцы с бала герцога Морьенского, больше похожие на учёных шутов, и даже не всемогущие и циничные до неприличия американские банкиры, а другие, неведомые, от чьего имени, похоже, вещала бессмертная княгиня Лещинская… Не исключено, что их тайный орден существовал и, видимо, будет существовать всегда, покуда крутится планета, и умалить их власть вряд ли удастся… Троцкий был отнюдь не глупым человеком и уж точно не догматиком, оттого к концу жизни совершил невероятный кульбит из горнила революции к согласию с триумфом финансового капитала. Моя прекрасная дикая Ханна - если, конечно, она не погибнет по ошибке или чьему-то предательству - тоже, скорее всего, со временем последует этим же путём. Возможно, что даже однажды сядет в кресло удалившейся на покой старухи Лещинской - почему бы и нет? Ханна - со своим характером и ясным умом - вполне смогла бы это сделать. Даже Сталин, как я теперь понимаю, внутренне чувствовал, что движением мира управляют не законы марксизма, а эта самая неведомая сила, и сам желал с ней договориться - не вполне, правда, понимая, как и на каких условиях это лучше сделать. Оттого он до последнего не спешил с розыском царских векселей, дружил с Рузвельтом, одаривал Рокфеллеров контрактами для советской индустриализации и сквозь пальцы смотрел на то, как Англия буквально наводнила Москву своими агентами, среди которых наш известный адвокат играл, по-видимому, далеко не первую скрипку… Зато вот Троцкого, когда тот своим собственным путём начал пододвигаться поближе к хозяевам мира, Сталин не мог простить как конкурента и сделал всё для того, чтобы от этого конкурента не осталось и следа… Выходит - вот она, вся история. Я понял и разобрался в ней вполне, проведя, если так можно выразиться, разведку боем, и потому отныне могу считать свою миссию завершённой”.

Однако мысль об исчерпанности миссии совершенно не устраивала Алексея. Ему категорически не хотелось соглашаться с тем, что миром должна управлять чья-то тайная воля, пусть даже надчеловеческая. С другой стороны, любая воля должна себя проявлять - неважно, через Цезаря ли, Тамерлана, конгресс Коминтерна или Организацию Объединённых наций,- но обязательно должна. А раз так, то рано или поздно должен будет окончательно выкристаллизоваться центр этой силы, который, разумеется, не сможет устроить всех, однако будет очевиден, как смена дня и ночи, и незаменим, как воздух… Однако едва подобная концентрация власти в полной мере состоится - то история как процесс рождения необычного и нового начнёт замедлять свой ход и со временем остановится, поскольку воля этого властного центра в силу рациональности природы тоже сделается рациональной и, стало быть, предсказуемой на годы и даже на века вперёд.

Вот и всё. Мировая предопределённость, о которой твердили книги тамплиеров и вокруг подступов к которой вертелась едва ли не вся человеческая история за последнюю тысячу лет, неумолимо воплощается в реальность и весьма скоро, как ни крути и ни борись, превратит мир в идеальный механизм, работающий без сучка и задоринки. Страсти, ошибки и преступления прошлого более не будут иметь ни малейшего значения и о них забудут. Люди, рождённые в таком мире, не узнают ничего лишнего и станут считать себя счастливыми. Тем же, кто из прежних времён вынесет отличное от большинства мнение о долге и счастье, дадут спокойно дожить и умереть.

“Только ко мне последнее не относится,— заключил Алексей с явным облегчением от достигнутой ясности.— Мало того, что моя профессия в этом дивном новом мире никому не будет нужна - моя трудноуправляемая эмоциональность просто поставит меня там вне всякого закона. Поэтому мне, воспитанному на неожиданностях и парадоксах, нет никакого смысла стремится туда, где всё будет предопределено и расписано, как в партитуре. Но я туда и не стремлюсь. Если нынешнее время уже не моё, то и предстоящее - не моё вдвойне. Стало быть, мне пора уходить…”

С этой мыслью Алексей как в воду глядел. Не успел он повторить её вывод через цепочку независимых доказательств и насладиться красотой собственной логики, как в дверь раздался знакомый стук, и возникший на пороге Ершов сообщил, что “надо срочно делать ноги”.

Причиной для неожиданного отъезда с охотбазы стало известие, что конкурсный управляющий, который, как казалось, позабыл о ней до весны, вдруг принял решение организовать здесь встречу Нового года с приглашением начальства, местных знаменитостей и теневых воротил. Как поведал Ершов, запланирован многодневный праздник, в начале которого гости отметят и переживут приближающийся “конец света” по календарю майя, затем - день рожденья замгубернатора, следом - именины начальника полиции, потом приедут артисты, девочки - одним словом, новогодняя неделя обещает быть шумной, яркой и продолжительной, и это начисто исключает возможность для Алексея безопасно скоротать время даже в какой-нибудь укромной подсобке.

Но ветеран всегда вызывал восхищение тем, что, сообщая о проблеме, он уже обязательно имел для неё решение. Так было и на этот раз: Алексею предстояло переехать в деревеньку за Селижарово, где до весны он мог спокойно проживать на новенькой “генеральской даче”. Дача действительно принадлежала настоящему генералу, с которым Ершов познакомился в столичном госпитале, где прилаживали протез. Дача была выстроена на волжском берегу в месте глухом и малодоступном, и генерал был настолько обрадован, что “кто-нибудь из проверенных местных за ней приглядит”, что даже не поленился прислать из Министерства обороны своего ординарца с ключами от дома и дворовых построек.

Ершов намеревался было сам отвезти Алексея на генеральскую дачу, однако из-за свадебных забот был вынужден извиниться, предложив поехать с одним из знакомых.

После без малого двух месяцев добровольного уединения Алексей зарос щетиной и сделался настолько непохож на себя прежнего, что почти не опасался выходить в город и проезжать по контролируемым полицией дорогам. Однако знакомый, рекомендованный ветераном, недавно досрочно освободился из мест заключения и не имел права покидать свой посёлок даже на пару часов. Поэтому вместо того, чтобы отправиться на генеральскую дачу по благоустроенному шоссе, идущему на Селижарово, он предложил добираться по малоизвестным сельским тропам в направлении Андреаполя и Пено, а затем - через не менее глухие места к самым верховьям Волги, где обосновался московский генерал.

Места, через которые этот “сусанин”, как про себя назвал его Алексей, гнал ершовский всепроходящий “уазик”, были не просто глухими и заброшенными, а буквально вымершими. Давно опустевшие деревни глядели мёртвыми глазницами полуразрушенных срубов, а на занесённых снегом бывших огородах стоял далеко не юный лес. Отчасти лесной порослью зарастала и сама дорога, по которой почти никто не проезжал. Дорога сильно петляла, чтобы связать собой как можно больше деревень, число которых в этом районе, когда-то считавшемся, видимо, благоприятным для жизни, было весьма велико. Однако всякий раз после нового поворота вместо втайне ожидаемого сладкого аромата дыма из деревенской печи с картиной сохнущего на морозе белья перед взором представали развалины.

Предполагалось добраться до генеральской дачи вечером, однако в старенькой машине случилась поломка, из-за которой та потеряла ход. В темноте, вооружась фонариком, “сусанин” предпринимал безуспешные попытки устранить неисправность, постоянно отогревая с помощью паяльной лампы что-то под капотом,- однако поломка выходила серьёзной, требовался буксир. С превеликим трудом и только вскарабкавшись на высокий холм в отдалении, “сусанину” удалось дозвониться до друзей и вызвать подмогу, которая обещала прибыть к утру. Пришлось ночевать - с отключённым мотором, на морозе, будучи прикрытыми от пронизывающего ледяного ветра лишь тонким брезентовым тентом.

Утром выяснилось, что помощь задерживается как минимум до трёх-четырёх часов пополудни. Однако самым неприятным оказывалось то, что на выручку вышла только одна машина, так что вместо генеральской дачи Алексею предстояло возвращаться назад.

— А далеко ли отсюда до нужного места, если пойти пешком?— поинтересовался он у “сусанина”, поскольку совершенно не желал возвращаться.

— По прямой где-то километров двадцать остаётся,— ответил тот.— А что? Забирай остатки бутербродов, ключи - и дуй, дотопаешь часа за четыре. Вечером соорудишь себе харчи из генеральского запаса, нальёшь двести грамм - да и в баньку протоплённую! Обзавидуешься!

Алексей внимательно выслушал, как следует добираться до нужного места, после чего, распрощавшись с незадачливым возницей, отправился в путь.

Пройдя приблизительно половину пути, он был вынужден остановиться на развилке, о существовании которой “сусанин” почему-то не сообщил. Дорога разветвлялась на два совершенно равнозначных рукава, и не имелось никаких указателей, свидетельствовавших бы, который главнее. Не зная, куда идти, Алексей принялся искать любые знаки, которые могли указать верный путь. С огромным трудом, раскапывая свежевыпавший снег, он обнаружил на одной из дорог отпечаток протектора и решил последовать по ней.

Когда спустились сумерки, Алексей понял, что взял направление неверное и необходимо возвращаться. Но возвращаться в темноте и на исходе сил было нельзя, потому пришлось заночевать в лесу. Отыскав небольшую ложбинку и утрамбовав в ней снег, Алексей выстлал её хворостом, набросал сверху лапника в качестве покрывала, и протиснувшись в специально оставленную между ними щель, сумел пусть без комфорта, но зато в минимальном тепле продержаться до утра.

Утром, выбравшись из своей берлоги, он двинулся назад. Однако ночью снова прошёл снег при сильном ветре, подчистую уничтоживший вчерашние следы. Как Алексей ни цеплялся за памятные приметы вроде поваленной берёзы или наклонённой сосны, но дорога вывела его - и то лишь к полудню - не месту развилки, а к широкому заснеженному полю, простиравшемуся едва ли не до горизонта. Сориентировавшись по солнцу, Алексей решил, что дальняя сторона поля должна выходить если не к самой к Волге, то уж точно к её ближним окрестностям. А раз так - то там могут быть люди, способные помочь ему добраться в нужный пункт.

Пересекши поле по снежной целине, Алексей разыскал некое подобие тропы и последовал по ней через перелесок. Вскоре тропа углубилась в лесную чащу, затем - вынырнула на опушку, и так по несколько раз, пока не привела к заброшенной деревенской околице. С радостью в сердце Алексей вышел на окраину безымянного села, где намеревался, наконец, встретить человеческую жизнь. Однако покосившиеся избы были пусты, палисадники - заметены снегом, и только несколько огромных дубов и лип, простоявших здесь, наверное, не одну сотню лет, тихо поскрипывали от усиливающегося мороза и крепких порывов ветра.

С дальней стороны села виднелась старинная каменная церковь, которая, несмотря на всеобщую запущенность, не выглядела брошенной и даже имела на маковке крест, выкрашенный сильно потемневшей от времени жёлтой краской. Когда Алексей проходил мимо церкви, он увидел следы, ведущие к незапертой, как показалось, входной двери, и решил этим воспользоваться.

Старинная железная дверь, покрытая узорным кованным рисунком, действительно была приоткрыта. На всякий случай Алексей несколько раз кашлянул, стянул с головы шапку и с осторожностью вошёл вовнутрь.

Глаза в полумраке совершенно ничего не видели, и он остановился на пороге, чтобы привыкнуть и осмотреться. И в тот же момент вздрогнул, заслышав грубоватый женский голос:

— Слава тебе, Господи, хоть одна живая душа пришла! Эй, милый человек, не стой, помоги-ка мне лучше!

— Здравствуйте,— ответил Алексей, щурясь в полумрак.— Только я пока ничего не вижу, здесь очень темно.

— А ты двери не затворяй, открой-ка её поширше! Светлей станет!

Не оборачиваясь, Алексей отвёл руку назад и толкнул, насколько мог, тяжёлую дверь. Сделалось немного светлее. Откуда-то сбоку послышались шаркающие шаги, и несколько мгновений спустя Алексей увидал перед собой пожилую женщину в телогрейке и с плотным пуховым платком на голове.

— Здравствуйте,— повторил он ещё раз.— Как хорошо, что я вас тут застал - ведь по округе ни одной живой души! Вы не сможете подсказать мне дорогу?

— Да подскажу, подскажу,— прозвучало в ответ.— Только ты, мил человек, мне сперва окажи услугу.

— Конечно, окажу. А что нужно сделать?

— Птицу, птицу на улицу выпустить. Ишь, забилась под иконостас, зимовать решила! А мне - храм на холода закрывать. Не выгонишь - попортит всё, да и помрёт ещё с голоду, не переосвящать же из-за неё потом!..

Под руководством старушки Алексей принял деятельное участие в том, чтобы убедить залетевшую в храм синичку спорхнуть с иконостаса и перескочить в направлении ко входной двери - откуда, почуяв воздух улицы, пташка, о чём-то весело прочирикав, улетела восвояси.

— Спаси тебя Господь, добрый человек,— поблагодарила старушка Алексея.— Теперь храм закрою - и до весны! На Страстную иеромонах служить приедет, и мы с Семёнычем моим да с Федотовной придём, коль живы будем. А ты что же, выходит,— тоже заплутал?

Алексей коротко рассказ о своих злоключениях и попросил помочь найти дорогу до нужного посёлка.

— Семёныч мой на снегоходе по вечеру за мной приезжает, и тебя заберёт. Только куда ты, милый человек, в такой холод-то собрался - ты на себя-то погляди!

— А что такого со мной?

— Видать, совсем ты замёрз, что не чуешь. Пощупай-ка лоб!

Алексей стянул с руки перчатку и дотронулся до лица. Потом, за неимением зеркала, попробовал посмотреть на своё отражение в оконном стекле.

— Смотри - не смотри,— старушка не дала ему разобраться в своём состоянии,— а у тебя-то жар! Пока по холоду шагаешь - не чувствуешь жара, а как чуть отогреешься - сразу в озноб пойдёт, и всё, допрыгался! Куда тебе такому тридцать вёрст на снегоходе трястись?

— Да, вы правы,— ответил Алексей, понимая, что у него действительно высокая температура, во всём теле начинает ощущаться ломота, и вот-вот жар пойдёт на усиление. Марш-броски по ледяному лесу, отсутствие горячего питья и две подряд холодные ночёвки не прошли бесследно - он капитально простыл и заболел.

Низенькая старушенция, деловито подбоченясь, стояла перед ним и глядела на него ясными синими глазами, не выцветшими от возраста.

— Что же мне делать?— спросил у неё Алексей, словно невольно озвучивая заставший в глазах старушки вопрос.

Неожиданно лицо старушки сделалось серьёзным и даже на какой-то миг помрачнело. Она отвела взгляд в сторону, потом снова вернула его на Алексея, глядя пристально и внимательно, словно пытаясь проникнуть в самую его душу.

— Дай-ка я к лавице тебя отведу,— почти шёпотом ответила она, резко подавшись вперёд.

Алексей, пока что ничего не понимая, последовал за ней.

Старушка перекрестилась и подошла к крошечной дверце сбоку от алтаря, принявшись перебирать ключи на гремящей связке. Алексей сперва подумал, что за этой дверцей хранятся какие-то припасы или травы, однако к своему изумлению он увидел покатый каменный свод, нависающий над уходящими вниз узкими каменными ступенями.

Ничего не говоря, старушка зажгла восковую свечу и вручила её Алексею со словами:

— Крестись, ступай вниз и приложись, пока не почуешь исцеления! Если не пропащий грешник - непременно исцелишься. Ну - крестись и ступай!

Алексей возвёл взгляд на иконостас и перекрестился - первый раз в жизни.

— Крестишься-то ты как… Старовер, поди? Ну, коли старовер, так оно, может, и лучше…

Алексей не стал её разуверять - принял свечу и согнувшись в три погибели с трудом пролез через дверцу, нащупал ногой начало ступеней и начал осторожно двигаться вниз.

Крутая лестница из древнего белого камня имела ступени почти нестёртые, что свидетельствовало о том, что ходили по ней нечасто. Стены и свод подземелья, выложенные не из резного купеческого кирпича, как вся церковь, а из куда более древнего белого камня, говорили о возрасте, исчисляемом не одной сотней лет.

Хотя свеча горела ровно и спокойно, свет её быстро таял в темноте, и Алексей спускался по лестнице почти вслепую. Единственное, что бросилось в эти минуты в глаза - несмотря на сильную сырость, на стенах не присутствовало никаких следов плесени, а в воздухе не было духа затхлости, обычного для любого подвала. Более того, чем ниже он спускался, тем, как ему казалось, воздух начинал становиться суше, теплее и даже вбирал в себя какой-то очень тонкий и волнующе-острый аромат неведомой далёкой земли.

Ступени кончились, и Алексей, пригнувшись, остановился на крошечной площадке, перед которой на небольшом возвышении из всё того же белого известняка покоилась потемневшая от времени и немного неровная каменная плита древней ручной обработки. Сразу над плитой начинался свод, не позволяющий стоять в полный рост. Более ничего здесь не имелось.

Алексей опустился на колени - крошечная площадка как раз позволяла это сделать - и сразу же ощутил, как от плиты исходит неуловимое тепло. Он зажмурился, чтобы удостовериться в этом своём ощущении,- и тотчас же почувствовал, как грудь и голову пронизывают незримые упругие волны, неведомым образом согревающие и несущие чувство восторженности - хмельной, бурной и радостной.

Алексей немедленно всё понял: эта самая “лавица”, приложиться к которой посоветовала ему старушка, и есть Гроб Господень, о котором говорил князь Михаил,- величайшая реликвия и святыня мира, ради обладания которой был сожжён и разорён Константинополь, а Россия, Святая Русь, в чьих непроходимых просторах византийские греки с новгородцами когда-то сберегли её от поругания, на протяжении веков становилась вожделенной целью для бесконечной череды войн и политических интриг.

Совершенно не требовалось напрягать воображение, чтобы представить, как когда-то на этом самом камне три дня возлежало снятое с креста тело Иисуса, и что именно здесь, впервые на земле, смертное оцепенение оказалось поверженным и разбитым величайшим из чудес - Воскресением. Этим поразительным знанием, открывшимся внезапно, Алексей отчётливо осознавал и едва ли не воочию видел, как уже успевшее остыть смертное ложе наполнялось таинственными импульсами, как дрожь пробуждения пронизывала покрытое пеленами истерзанное тело, и как миллиардами ослепительных молний в нём возрождалась новая и отныне уже бесконечная жизнь…

Следы от этих молний были повсюду - в многочисленных трещинах, сколах и запёкшихся крошечных шариках окалины, которые не остывали уже без малого две тысячи лет.

Алексей установил свечу в небольшую расщелину, и не имея сил осознавать в полной мере происходящее вокруг, рухнул на святой камень, прижавшись щекой к его отполированной волнистой поверхности. От очередного прилива тепла, заставившего трепетать всё его существо, дыхание на миг пресеклось, и сразу же из глаз обильным потоком полились сперва горькие, а после - светлые слёзы.

Он в ужасе отпрянул, испугавшись, что его слёзы зальют и испортят святой камень - однако не успев даже коснуться его поверхности, они куда-то исчезали, оставляя лишь лёгкое и ни с чем не сравнимое благоухание далёких райских садов.

“Да, да, я жив, я действительно не сплю - и становлюсь свидетелем того, что невозможно и чего в принципе не может, не должно быть… Выходит, что Воскресение существует… Причём Воскресение настоящее, великое и подлинное, несравнимое с произошедшим со мной провалом во времени, который лишь на отмеренный срок вернул на землю прежнего меня, переполненного глупыми желаниями и неосуществимыми надеждами. Надежда же на это подлинное и наипервейшее Воскресение стоит всех желаний и богатств, прошлых и будущих. И что бы теперь ни происходило на земле, какими бы мрачными и злокозненными путями ни двигался бы мир к своему финалу, мне отныне не должно быть страшно - ведь я видел и отныне знаю, что составляет главную сущность и главное оправдание!!!”

…Алексей пришёл в себя лишь тогда, когда свеча, догорев до основания, погасла, и он испугался, что окажется в темноте. Однако тёплое свечение, исходящее из камня, продолжало озарять помещение пещеры, согревая и наполняя душу чувством прощения и радостью.

Перед тем, как расстаться с сокровищем, он решил найти остатки сгоревшей свечи, чтобы не бросать их в священном месте,- однако так ничего не обнаружил: непостижимым образом свеча сгорела без следа и пепла.

Выйдя наверх, Алексей настолько чувствовал себя по-иному, что даже забыл, что был болен. И лишь когда старушка поинтересовалась - прошёл ли у него жар ?- он осознал, что поправился совершенно.

— Только смотри, не говори никому, где был и что видел,— строго наказала Алексею старушка, когда уже на улице, запирая храм, он помогал ей продёрнуть навесной замок в дужки тяжёлого кованного затвора.— Боженька ведь не простит, коли много негожих людей враз набегут, да и погубят лавицу.

— Не бойтесь, об этом никто не узнает. Если Гроб Господень тайно сохранялся в нашей земле с тринадцатого века, то пусть ещё побудет - пока не придёт для него время.

— Ой!— старушка в неподдельном ужасе отшатнулась.— А ты откуда знаешь, что лавица - это сам Гроб Господень? Я ж тебе ничего не говорила!

— Вы и не говорили, так что не пеняйте на себя.

— А откуда ж ты узнал? О том лишь несколько человек на всём свете ведают, даже монахи не знают, что там у нас…

— Просто знаю историю… Да и разговор ещё один был недавно.

— С кем это разговор? Слушай, ты не темни, это ведь очень важно! Если чужие прознают, что здесь хранится такая святыня,- ведь быть беде!

Темнить и отпираться было нельзя, и Алексей ответил, что о лавице ему рассказал князь Михаил Тверской.

— Он не назвал точного места, но подтвердил, что реликвия, тайно привезённая из Царьграда Добрыней, сыном Ядреевым, по-прежнему находится на русской земле. Её появление у нас, как я теперь понимаю, привело в движение колоссальные мировые силы, борьба которых не завершена до сих пор. Ну а поскольку мне пришлось принять в одном из актов этой борьбы непосредственное участие, то судьба, думаю, и привела меня прямиком к вам. Ведь для чистой случайности слишком мало оснований…

Старушка молча обвела Алексея изумлённым взглядом, однако не нашла в его облике и выражении ничего, что могло бы свидетельствовать о неуместной шутке.

— Ладно, будет тебе, божий человек, не оправдывайся,— наконец вымолвила она, вздохнув.— Вон, гляди - кажись, мой Семёныч сюда катит, езжай-ка и ты с нами домой! Согреешься, да передохнёшь.

Действительно, показавшееся в синих сумерках снежное облако с ярким жёлтым пятном впереди было вихрем от снегохода, на котором за смотрительницей прибыл её столь же пожилой, однако крепкий и внутренне собранный супруг.

Хутор, на котором обитала удивительная чета, располагался отсюда в двух часах езды, на высоком волжском берегу. Они жили одни в зажиточном добротном пятистенке, срубленном из душистой золотой сосны на каменном подклете, внутри которого, как в гараже, зимовал речной катер и стоял огромный блестящий внедорожник. Хозяин использовал его для официальных поездок в район или областной центр, в остальное время предпочитая пользовался всеходящей “Нивой” или, глядя по сезону,- мощным японским снегоходом. Семёныч занимался лесозаготовками и держал небольшую рыболовную артель с холодильником и коптильней, слыл человеком уважаемым и твёрдо стоящим на ногах.

Дом был идеально прибран и ухожен, и бесконечными стараниями хозяйки всякий раз на стол выставлялись всегда свежие и на зависть вкусно приготовленные - несмотря на известную строгость предрождественского поста - постные и “по уставу” рыбные блюда с разносолами.

Алексею отвели просторную гостевую комнату и предложили пожить. Он согласился, рассудив, что сразу же выказывать спешку на генеральскую дачу, находящуюся от этого места недалеко, было бы неприлично, да и старики, похоже, явно хотели понаблюдать за ним, чтобы получше узнать и удостовериться, что он не разболтает тайну заброшенного храма.

Последнее предположение оказалось неверным: никто ничего не боялся, а общение с Алексеем просто отвлекало хозяев от одиночества. Когда за ужином случайно зашёл разговор об опасностях, которые могут грозить святыне, на долгие месяцы оставляемой без присмотра и охраны, Семёныч рассказал, что “храм заколдован”. Так, у местного воришки, попытавшегося сломать замок, прямо за этим занятием парализовало правую руку и отпустило лишь ровно полгода спустя. А когда один турист вздумал на спор справить нужду вблизи алтаря, то с ясного июльского неба прогремел раскат грома, и тотчас же сошедшая молния спалила на богохульнике всю одежду подчистую. Трясущегося и чёрного от сажи, его подобрали спустя несколько часов у дальней опушки, и теперь по праздникам его можно встретить на паперти в разных городах, где он собирает милостыню и поёт псалмы.

Но несмотря на щедрую хлебосольность хозяев и возможность после коротких встреч с ними за трапезой уединяться в комнате, предаваясь размышлениям, или же нагуливать аппетит на морозном уличном воздухе, Алексей быстро стал тяготиться затянувшегося гостеприимства. Разговоры начали даваться ему с трудом, его снова принялась мучить убийственная мысль, что он не просто живёт не в своё время, но и проживает, возможно, чью-то чужую жизнь, которую он совершенно не заслужил и от которой должен отказаться.

“Quand on vit, il n’arrive rien [Пока живешь, ничего не происходит (фр.)],— вновь и вновь вспоминал он полюбившееся изречение Сартра.— В моём случае это означает, что моя нынешняя миссия, моя теперешняя жизнь - не более чем расставить точки над “i” в результатах событий, которые происходили, когда я не жил… Что ж - я справился и выполнил эту работу, и теперь вряд ли смогу сделать что-либо ещё. Я даже не сумел толком полюбить, и обрёк на разлуку Марию и Катрин. Ведь я не имел права дарить им надежду, которой не обладал. Моя единственная настоящая любовь - это фиалкоокая Елена, которую жалкий и ободранный трамвай с прицепным вагоном по-прежнему уносит от меня, скрипя и раскачиваясь на стрелке Астаховского моста… Елена погибла столь же легко и ожидаемо, как легко и ожидаемо погибали в войну девяносто девять процентов из моего поколения - не задумываясь о собственной значимости и не прося взамен даже церковной панихиды. Подобное отношение к себе может показаться глупостью, однако в природе глупостей не бывает… Значит - все они чают, о чём достоверно и воочию узнал я - о миллиарде молний, которые в неведомый час пронзят тела живых и прах усопших, и будут и Воскресение, и Суд, и отныне уже новая и вечная Жизнь… Чают, но не знают наверняка. Поэтому я должен туда вернуться и сообщить хотя бы Елене о том, что всё ещё предстоит… Я должен вернуться…”

Удостоверившись, что это его намерение твёрдо, Алексей решил подвести итоги и раздать долги. Одним из первых, кого он вспомнил, оказался рястяпа-охранник Козлов, благодаря документам которого они с Петровичем сумели выпутаться из очаковского бомжатника. Правда, не имелось ни адреса охранника, ни денег, которые можно было ему послать.

К счастью, в тот же день Алексей увидел во сне, что Козлов, успев побывать уволенным с нескольких работ кряду, вдруг влюбился в одинокую учительницу, бросил пить и сделался совершенно новым человеком - по-прежнему доброжелательным, но теперь вдобавок ещё и счастливым.

Во время другого своего сна Алексей разыскал в одном из дорогих ресторанов олигарха с Остоженки, у которого Петрович в своё время экспроприировал немного одежды и денег, подсел за столик и принёс извинения за этот некрасивый, однако в тот момент жизни совершенно необходимый поступок. Но олигарх даже не понял, о чём идёт речь, поскольку был полностью поглощён разговором со своим финансовым директором о том, сколь удачно они заработали на необъяснимом скачке валютных курсов, произошедшем в первые дни сентября и повторившимся спустя неделю.

Было ещё несколько подобных снов, один из которых оказался примечателен тем, что явившийся в нём бандюган Устюгов, тоже прослышавший про мировой триумф Марии, публично и без колебаний пообещал вывести из тени все свои капиталы, чтобы направить в фонд для помощи одарённым детям.

Но куда более Алексея интересовали обстоятельства, в силу которых Гроб Господень оказался в России. Коротая дневные часы, Алексей испросил у хозяев разрешение воспользоваться их неплохой библиотекой, дабы навести кое-какие справки. Он выяснил, что ныне установленный при входе в иерусалимский храм Камень Помазания принимал тело снятого с креста Иисуса лишь на короткое время перед погребением, а символизирующая Гроб Господень плита в знаменитой Кувуклии была водружена в середине XVI века.

Настоящая же реликвия, вывезенная из Иерусалима Мануилом Комниным в годы правления там незадачливого короля Амори, за пятнадцать лет до сдачи Иерусалима сарацинам, недолго пребывала в константинопольской Святой Софии, поскольку вскоре навлекла на столицу восточного христианства чудовищную западную агрессию.

Далее Алексей обнаружил, что разорение крестоносцами Константинополя в 1203-1204 годах, в канун которого священную реликвию успели тайно переправить в неведомую новгородскую землю, осуществлялось не по спонтанному решению средневековых самодуров, а на основе контракта. Согласно контракту, поход крестоносцев оплачивало Венецианское государство, оговорившее для себя право на большую часть ожидаемой прибыли. Действительно, получив с грабежа столицы Византии колоссальный денежный доход, после 1204 года Венеция начала процветать, в то время как накануне совершенно не могла похвастать богатством. Что же произошло?

Разгадка, к которой вскоре пришёл Алексей, оказалась простой и чудовищной одновременно. Колоссальные по тем временам деньги - почти миллион золотых марок - венецианские банкиры и выступившие под их знаменем рыцари-крестоносцы заняли у тамплиеров. Храмовники же намеревались получить назад не столько деньги с процентами, сколько главнейшие христианские реликвии, сохраняемые в Византии. Зачем - тоже ясно: именно в те годы папа Иннокентий III сколачивал под своим началом единое европейское государство, эдакий первый вариант Евросоюза, и в силу тогдашних представлений объединение могло быть успешным только в случае, если б у его инициатора находились под рукой все источники церковной благодати. К 1204 году папа Иннокентий контролировал Францию, Англию, Болгарию, Португалию, Арагон, Сицилийское королевство, силами им же учреждённого Тевтонского ордена подчинил германские земли, вёл успешное завоевание Пруссии и всячески склонял к союзу Романа Галицкого, княжившего на русском юго-западе и несколько лет державшего титул Великого Киевского князя. В новом сверхгосударстве тамплиеры видели себя главной финансовой силой и планировали со временем получить неограниченную власть.

Однако из-за того что самой главной реликвии в разорённом Константинополе обнаружить не удалось, эти планы рухнули. Разошедшиеся амбиции тамплиеров, уместные в масштабах общеевропейского государства, которое рассыпалось, не успев сложиться, за неимением соразмерных задач начали становиться для пап и королей всё менее терпимыми, что спустя сто лет привело Орден к кровавому разгрому. Был ли к тому времени возвращён венецианский долг или нет (венецианцы пытались частично погасить его деньгами, вырученными от продажи французскому королю другой вывезенной из Константинополя реликвии - тернового венца Христа) - не столь уж и важно, поскольку в части главного сокровища, под которое кредит выдавался, счета у храмовников так и не были сведены.

Гроб же Господень пребывал тем временем в далёкой Новгородской земле, неинтересный для монголо-татар и недоступный для тевтонских рыцарей, наголову разбитых Александром Невским в 1242 году. Отсюда решение тамплиеров, принятое в чёрный для Ордена год, отправить наиболее ценную часть своей казны в Новгород, невзирая на всю парадоксальность представлялось единственно возможным: её символическое объединение с оплаченной, но так и недоставшейся им реликвией закрывало зияющую брешь в бухгалтерских книгах, не ведающих, как известно, сроков давности, а заодно и сохраняло плацдарм для реванша. Ведь история России в 1308 году ещё не была написана, и новая Европа тамплиеров вполне могла взять начало на топких волховских берегах…

Хотя не исключено и другое - отдавая казну, тамплиеры совершали акт оплаты и символического выкупа священной реликвии, дабы отныне она не напоминала о том, о чём должна напоминать. И если существовал подобный договор, то очень похоже, что русские правители, морщась и негодуя, исполняли его исправно - ведь Гроб Господень, действительно, как в воду канул и семь столетий мир прожил как бы без него. Неужели теперь счёты сведены и прежний договор потерял силу?

“Да, всё может быть, потому что всё уже было… Окончательной истины никто не узнает, потому что никто не ответит точно, какой именно силе служил Орден на самом деле. Но оставим Орден в покое. Главное - что есть мы, и у нас, стало быть, по-прежнему сохраняется мечта…”

Размышляя обо всём этом, Алексей не мог не обобщить некоторые из своих разрозненных доселе мыслей, теперь становившихся в единую канву: “Западный ум никогда нас до конца не поймёт и всякий раз будет совершать в отношениях с нами одни и те же ошибки. Ведь России нужны не деньги или власть, а недоступная Весна, о которой когда-то гениально пропел Вертинский… Во имя этой недоступной Весны мы готовы совершать светлые подвиги и опускаться в бесконечные пропасти и бездны - которые, по большому счёту, с некоторых пор для нас даже не страшны. При этом одна из них зияет здесь, на ржевской земле…”

Покончив с проблемами всемирной истории, Алексей вспомнил, что до встречи с ним Борис работал над сценарием фильма о Тухачевском, никак не в силах разобраться в подлинных причинах опалы. Тотчас же воскресив в голове свою беседу с маршалом во время памятной ночной встречи над звездной бездной, он решил, что должен обязательно сообщить её содержание Борису. Пусть даже то было наваждение, решил Алексей, но Борис, получив свежее направление и новые факты, всегда найдёт возможность их перепроверить и сделать правильные выводы. Он написал для Бориса объёмную записку, которую предстояло отправить заказной бандеролью.

Поскольку почтовое отделение на хуторе не работало уже лет двадцать пять, Алексею пришлось просить Семёныча свозить его “куда-нибудь поближе к цивилизации”.

В близлежащем городке с таинственным названием Пено, выйдя из почтового здания и дожидаясь на площади отъехавшего на короткое время по собственным делам Семёныча, Алексей неожиданно был окликнут.

Перед ним стоял сильно исхудавший и осунувшийся Яков, одетый в протёртую древнюю дублёнку с чужого плеча и замотанный грязным шарфом.

— Привет, дружище! Что с тобой?— поинтересовался Алексей.

Яков с грустью поведал, что на следующий день после того, как они расстались в Кракове, он был жестоко избит, а все имевшиеся при нём документы и доллары - тысяча от украинского генерала и пять тысяч от Алексея - отобраны. В результате Якову пришлось нищенствовать и пробираться в Россию отчасти пешком, отчасти - автостопом, потратив чрезвычайно много времени на переход русской границы через эстонские болота. В Москву он добирался на перекладных из Пскова, однако водитель одной из фур, к несчастью, оказался антисемитом, начав утверждать, что “евреи-де с Божьей помощью развили в себе исключительные качества, однако вместо того, чтобы обратить их на благо остальных народов, стали использовать во имя собственных неконструктивных идей”.

— Ну, знаешь ли,— ответил Алексей, не в силах скрыть улыбку,— антисемит, вещающий про “неконструктивные идеи”, для евреев совершенно неопасен. Ты бы ему тоже что-нибудь эдакое умное завернул - и глядишь, доехали бы до столицы.

— Да нет! Он специально, чтоб мне навредить, изменил маршрут, свернул с рижской трассы и едва не увёз в Рыбинск через Вышний Волочёк.

— Боюсь, Яков, что вы просто не поняли друг друга. Или настолько увлеклись вашим учёным спором, что водитель забыл высадить тебя на повороте где-нибудь перед Нелидово, откуда ты бы легко добрался до Москвы.

— Я же рассказывал - у меня после Украины большие проблемы с диаспорой… И нужно мне поэтому даже не в Москву, а в Иерусалим. Денег вот только нет.

Алексей догадался, что Яков, памятую его щедрость и волшебную кредитку, был бы не прочь занять ещё немного долларов.

— Понимаю тебя, старик,— ответил Алексей.— Только и моё положение за последние месяцы радикально изменилось. Вот собственно и всё, что у меня есть…

С этими словами он выгреб из карманов немного мелочи и несколько смятых сторублевых бумажек.

— Добраться до Палестины этого явно не хватит. Похоже, что не хватит и до Москвы. А вот до станции Новый Иерусалим, возможно, будет в самый раз. Туда от Ржева электричка ходит.

Яков посмотрел на Алексея сначала с изумлением, которое быстро сменилось неприятием и вскоре перешло едва ли не в ненавидящий взгляд.

— Мне не надо ваших денег,— ответил он, картинно отворачиваясь.— Ненавижу, ненавижу всё ваше жалкое шутовство! Ничего не можете придумать сами, берёте всё от нас - и нас же ненавидите! Одного из тысяч наших пророков объявили богом, и от его имени грозите нам войной! Называете детей нашими именами, крадёте названия городов… Сдался вам Иерусалим! Не можете вы, что ли, этот свой городишко назвать по-своему? Только пресмыкаетесь и ненавидите!

Алексей с грустью понял, что модальность общения с Яковом вернулась к нетерпимости их первой встречи в день Девятого мая, и пожалел, что ввязался в этот бессмысленный разговор. Можно было просто отвернуться и уйти, дожидаясь Семёныча где-нибудь на противоположной стороне площади, однако хитрый Яков не спешил расставаться и намеревался услышать ответ.

Алексей печально взглянул на него и произнёс:

— Я никогда ни перед кем не пресмыкался, а ненавижу лишь в исключительных случаях. Что же касается Иисуса - то вы просто не поняли его или не захотели понять. Что, впрочем, справедливо и для большинства тех, кто считает себя христианами. Ведь главное, о чём говорил Иисус - это новый мир, который будет прекрасным и совершенно другим. Не думаю, Яков, что в этом новом мире вам будет плохо, так зачем же плюётесь?

— Я не плююсь,— мрачно ответил Яков, продолжая глядеть в сторону,— я просто говорю, что не надо менять шило на мыло. Какой новый мир? Мы же не дети, чтобы верить в глупые сказки! В мире давно всё понятно, всё исчислено и определено. Я вам даже скажу, что существуют особые книги, где определены и подробно расписаны все события на годы вперёд. Я сам по молодости в такое не верил, пока один умный человек не ткнул мне пальцем в место на древнем свитке, где говорилось, что в России сменится президент. Я улыбнулся - а уже на следующий день Ельцин подаёт в отставку. Через некоторое время другой столь же мудрый человек дал мне прочесть, что в Новом Вавилоне железные птицы обрушат башни - и вскоре самолёты повалили небоскрёбы в Нью-Йорке! Не сомневайтесь - тем, кому надо, известно всё, что было и что предстоит, и лишь желание горстки посвящённых мудрецов защитить мир от тоски фатализма позволяет нам с вами во что-то верить и на что-то там надеяться.

— А вы, Яков, получается,- даже исключаете возможность незапланированного безумия? Вот я, например, вместо того чтобы дать вам денег вдруг сойду с ума и ударю вас ножом, и вы никогда не доберётесь до Иерусалима. Это тоже где-то в книгах записано как вариант?

— Даже не спорьте! С ума просто так не сходят, а вы-таки культурный человек. Даже если ветер внезапно сменит направление, то существует другой ветер, который вернёт назад унесённые неправильным ветром листья. Всё, всё будет развиваться по чёткому плану, и свидетельств тому - миллион. Если вам интересно - можем когда-нибудь встретиться, и я дам вам все доказательства.

— А вы знаете, Яков,— внезапно улыбнувшись, ответил Алесей,— ведь я с вами согласен, и ваши доказательства мне не нужны - у меня есть свои такие же. Всё - или по крайней мере почти всё в мире действительно предопределено и движется ко вполне понятному финалу. Ведь склонности и мотивы человеческих действий с каждым годом делаются понятней, а потому становятся предсказуемыми вплоть до мелочей, особенно когда все без исключения по уши в долгах. Однако ожидаемого вами финала не будет.

— Бросьте, как такое может произойти?

— А элементарно. Вспомните самое важное, о чём говорил Иисус, что выделило его из тысяч, как вы сами сказали, еврейских пророков, и благодаря чему за ним пошли народы.

— Раздутая случайность! Иисус просто пересказывал на других языках наш Закон.

— Да нет же! Иисус во всеуслышание говорил о воскресении мертвых, причём о воскресении не умозрительном, а совершенно реальном, во плоти, в силах и в здравом рассудке. Именно этот фантастический для обыденного сознания постулат сделался стержнем новой веры и заставил Землю крутиться немного иначе. Правда, сейчас об этом либо забыли, либо сводят всё к красивой сказке.

— Правильно! Это сказка и есть! Скоро о ней забудут, и снова всё будет так, как я говорю.

— Не будет, Яков.

— Почему же?

— Потому что Воскресение Иисуса действительно имело место на земле. Только не ёрничайте - стоял ли я, мол, у погребальной пещеры две тысячи лет назад или не стоял? Конечно, не стоял. Однако я в доброй памяти и при ясном рассудке видел, чувствовал и отчасти физически воспринимал энергию, которая способна подобное чудо сотворить. Что это было, где и как - не спрашивайте, вы всё равно не поверите, да и я ни вам и никому другому деталей не раскрою. Но обратите внимание: то, о чём я сейчас говорю - это такая же реальность, как и ваши мудрецы со всеведающими манускриптами, поэтому не пытайтесь моё знание на доверии перебить вашим. Мы ведь квиты, не так ли?

— Ну, положим, квиты,— недовольно пробурчал Яков,— только что с того? Будет всеобщее воскресение, не будет - это всё равно не изменит мир, в котором всё давно исчислено.

— А вот в этом-то вы и ошибаетесь! Управлять и программировать наперёд можно только у живых. А вот мёртвые, которые воскреснут, будут иметь к тем, кто программировал и продолжает этим заниматься, свои собственные счёты! Кто-нибудь готов будет эти счеты оплатить, и хватит для этого всех денег мира? Ведь чем больше в мире накапливается любезной вам предопределённости, тем меньше эти деньги ценятся, и вскоре они не будут стоить не только бумаги, на которой напечатаны, но даже и компьютерной памяти, в которой отражён их виртуальный образ! Чем тогда, скажите, будут искуплены преступления, беззакония, невинно пролитая за все века кровь? Молчите? Всё, всё, о чём вы говорите с восторгом как о высшем мировом благе и совершенстве - всё полетит к чёрту, к дьяволу, и единственное, чего я бы желал для себя - это присутствовать на этом искупительном светопреставлении!

— И что же будет потом?— поинтересовался Яков, вновь развернувшись к Алексею. Вид у него был заметно обескураженный.

— Потом - потом всё будет хорошо, мой друг!— Алексей широко улыбнулся и потрепал Якова по плечу.— Будет новое Небо и будет новая Земля, будут наши самые искренние и трепетные чувства, без нужды, лжи и умерщвляющих условий. И в этом новом мире, Яков, мы обязательно встретимся с тобой и обретём, я уверен, миллион куда более содержательных тем для наших философских споров. А пока - просто будем жить, радуясь как дети каждому новому дню и не отравляя душу. Однако мне уже машут - пора ехать. Забирай деньги, береги себя и будь счастлив!

Так у Алексея завершились последняя живая встреча и последний очный разговор на серьёзную тему.

По дороге назад Алексей вспомнил про Рейхана, с грустью подумав, что тому пришлось умирать, не зная даже малой доли того, что сегодня знает и понимает он. “Этот парень, удивительно похожий на меня, правильно писал, что “нужны доказательства”. Я сумел эти доказательства добыть, однако не в состоянии с ним поделиться… Жаль, ведь иначе ему было бы умирать не столь тяжело…”

Вернувшись на хутор, Алексей за ужином поблагодарил своих хозяев за гостеприимство и сообщил, что не далее чем завтра хотел бы перебраться на генеральскую дачу. Семёныч покачал головой - у него с раннего утра предстояла поездка в Тверь, однако Алексей сказал, что прекрасно доберётся пешком - расстояние небольшое, а погода обещает благоприятствовать. На том и порешили.

Когда, перейдя в свою комнату, Алексей задремал, ему почему-то вновь приснился Сталин, повторяющий слова о предстоящем для России последнем и страшном испытании. Растревоженный этим предсказанием, Алексей поднялся с постели и долго простоял у окна, вглядываясь в тревожный ночной мрак и слушая монотонный гул ветра.

Под завывание декабрьской вьюги, в деталях воскресив в памяти первую ночную беседу со Сталиным и разговор о двадцать третьем моцартовском концерте, Алексей неожиданно подумал, насколько неправ был Бруно Мессина, утверждавший, что эта музыка “вдохновляла на злодеяния”, и потому требовавший её радикальной переделки во имя мировой гармонии. С помощью своего чудо-планшета Алексей разыскал страничку экстравагантного дирижёра в одной из социальной сетей и отправил сообщение со словами, что с этой музыкой Сталин, на самом деле, оплакивал свою погребённую прежде всех сроков человеческую душу, и поэтому не стоит конструировать придуманные сущности, умножая ложь и убыстряя пляски хаоса. Подумав, он ещё приписал в конце, что обман доверившихся - не только основной инструмент прогресса, но ещё и самый страшный и неисправимый грех.

Экран планшета продолжал приглашающе гореть, и Алексей, пользуясь возможностью, решил объясниться с Катрин. После долгих раздумий и множества перепробованных черновиков он выслал на её адрес короткое и достаточно честное сообщение: “Excuse-moi. Une tempЙte de moyenne puissance a dИtruit la havre tranquilitИ dont nous avons rЙvИ. Toi, tu es belle at gИnИreuse. Mais la vie sИpare cruellement [Прости. Средней силы шторм разрушил гавань, о которой мы мечтали. Ты прекрасна и великодушна. Но жизнь разлучает безжалостно. (фр.)]. “

Третье электронное письмо он намеревался написать Марии, однако долго не мог подобрать нужного тона и в лаконичной форме расшифровать то, что жило в области чувств и при всякой попытке преобразования в слова смущало несуразностью и неполнотой. В конце концов он определился с текстом - однако перед началом отправки связь прервалась, поскольку на планшете закончились деньги.

Утром, выпив на завтрак только маленькую чашку кофе, который старушка специально варила для него, он тепло попрощался, просил передать поклон хозяину и, вполне умиротворённый и спокойный, оделся и вышел в направлении дальнего леса, тянущегося над высоким берегом скованной льдом реки.

Ночное ненастье к утру успокоилось, день выдался морозный и слегка туманный. Солнце понемногу пробивалось сквозь ледяную дымку, снег под ногами приветливо упруго скрипел, и только застывшее в природе ожиданье напоминало о том, что зима будет долгой и пережить её можно лишь с безусловной и твёрдой надеждой на приход весеннего тепла.

Алексей быстро и легко двигался по снежной целине, отчего-то чувствуя, что надежда и вера, распаляющиеся внутри него, были во много крат сильнее простых мыслей о весне.

*

Спустя несколько дней, не на шутку обеспокоенный молчанием телефона на даче у генерала, в Верхневолжье примчался Ершов. Ещё через сутки из Москвы прибыл Борис, только что получивший бандероль Алексея с обратным адресом.

Обойдя все окрестные поселения и побывав на хуторе, где Алексей проживал, Борис убедил Ершова обратиться в полицию для проведения полноценных розысков.

— Кстати, мне не понравилась эта старушка-веселушка,— поделился Борис своими наблюдениями с ветераном.— Как-то очень спокойно отреагировала она на известие, что Алексей пропал. Тебе не кажется подозрительным?

— Эту Лукерью у нас хорошо знают,— спокойно ответил Ершов.— Не то белая колдунья, не то тётка шибко религиозная. Поэтому убить или сознательно причинить кому-либо зла - ни-ни, она просто не способна на это.

— Так отчего ж она улыбалась, когда я её расспрашивал, а потом заявила, что по её мнению с Алексеем всё хорошо?

— Ей видней. Мы ж не знаем - может, ему действительно хорошо!

Однако эти мистические догадки нисколько не успокоили Бориса, и он, приведя в движения все свои столичные связи, добился, невзирая на приближающийся Новый год, приезда мощной следственной группы с поисковыми собаками и передвижной ультрасовременной лабораторией.

И хотя с момента ухода Алексея с хутора прошло достаточно времени, собаки уверенно взяли след.

Первоначально след шёл в правильно предполагаемом направлении, однако потом неожиданно сместился в сторону к лесу, прижался к опушке и ворвался в еловые заросли, уверенно прослеживаясь вдоль заснеженной тропы на протяжении нескольких километров.

Тропа привела на небольшую поляну - и здесь собаки неожиданно легли в снег, отказавшись идти. След прерывался и не возобновлялся где-либо ещё.

Предполагая худшее, полицейские начали раскапывать снег и прозванивать сугробы чуткими электронными приборами - однако не смогли обнаружить ровным счетом ничего.

В конце дня, когда ранние сумерки, усиливая отчаяние от безрезультатных поисков, заставили сворачиваться, Ершов подошёл к Борису и указал на полосу густого тумана, заползавшего на поляну со стороны чащи.

— Видишь?

— Что именно?

— Туман необычный, мглистый. Василий Петрович мне как-то говаривал, что накануне своего исчезновения в сорок втором он видел похожий. Думаю, что здесь - тоже самое.

— То есть как так - неужели? Неужели это… это могло снова произойти?— Борис не был готов поверить в более чем ясно высказанный намёк.

— Всё может быть, потому что всё уже было,— спокойно ответил ветеран.— То есть Лёшка наш ушёл туда, откуда и явился. Собаки сразу ведь в снег легли - почуяли, заразы, что-то необычное… А выть при этом не стали - сечёшь? Значит, всё хорошо у Алексея, не горюй, Лукерья правду сказала. Встретится там, с кем надо, и глядишь, снова нас навестит.

Затем, немного помолчав, добавил:

— Петрович, думаю, его там первым порядком ждёт… Ведь по Лёшиным словам, после взрыва мины не осталось ни малейшего следа! А такого не бывает, я с Афгана эту беду знаю хорошо.

Борис, скрепя сердце, был вынужден согласиться, однако на всякий случай - а может быть, для успокоения совести,- отдал распоряжение продолжить прочёсывание леса на следующий день.

Хмурым утром, когда полицейские ещё только собирались выдвигаться в новый сектор поиска, ему совершенно неожиданно позвонила Мария, объявив, что прибыла в Россию на новогодние каникулы, и сразу же потребовала “сообщить координаты GPS”.

Минут через двадцать над головами послышались нарастающий гул и стрекотание, и вскоре на поле рядом с хутором приземлился небольшой частный вертолёт, откуда выбежала Мария в сопровождении Гутмана, приятеля и партнёра Бориса с “Мосфильма”.

Борис, определённо путаясь в словах, поведал сестре о неудачном результате розысков. После чего, немного помолчав, сказал, что Алексей, скорее всего, просто перешёл в другой мир.

“Где ему, наверное, будет лучше”,— заключил он и опустил глаза.

Мария села прямо на снег и зарыдала.

Её подняли за руки и отвели в избу, где добрейшая Лукерья предложила на выбор ягодный чай и рюмку травяной настойки.

Мария осушила рюмку и тотчас же выпалила, обращаясь к Ершову:

— Ну как же ты мог! Почему ты не сказал никому из нас, что Алексей весь ноябрь жил на охотбазе! Уж мы бы с Борей придумали, как его вызволить!

Ветеран и Борис переглянулись.

— Маш, ты не сердись, пожалуйста. На самом деле, он мне сразу же позвонил и рассказал про Алексея. Сообщил, что тот совершенно подавлен, хочет ехать к молчальникам в абхазские горы, чтобы оставить мир, и так далее… Извини - я об этом не распространялся,- но действовать я начал сразу же! Я даже был в Администрации Президента, где рассказал, что это за сокровище наш Алексей и как виртуозно он отправил к чертям жулика и коррупционера Фуртумова.

— Нашёл, перед кем хвастать…

— А что - там, между прочим, остались очень довольны. Даже спрашивали - нет ли ещё в центре Москвы зданий со взрывчаткой? Короче, мы напрягли всех подряд - и ФСБ, и разведку,- и уже с нового года у Алексея должны были быть неубиваемая легенда и стопроцентная легализация. Всё бы у него классно сложилось… Совсем ведь немного не дотянул до января, эх!

— А я считаю,— неожиданно вступил в разговор доселе молчавший Гутман,— что ваш друг всю эту суету предвидел и всё правильно рассчитал. Ведь если имеешь возможность - всегда лучше уйти, чем играть по чужим правилам. По чужим правилам, согласитесь, играют только те, кто сильно должен или кто хочет не менее сильно что-то для себя урвать. А ваш друг, как я вижу, не входил в число ни первых, ни вторых.

— Да, это правда,— ответила Мария, и завидев на пороге Лукерью, обратилась к ней: — Не принесёте ли, пожалуйста, ещё немного вашей замечательной настойки?

— Принесу,— ответила Лукерья, строго взглянув на Марию.— Только за упокой не пей, обещаешь?

Вместе с рюмкой настойки хозяйка принесла ещё и конверт.

— Для вас, наверное,— сказала она, протягивая его Марии.

Распечатав конверт, Мария извлекала оттуда лист бумаги и, волнуясь и путаясь в строчках, исписанных знакомым почерком, прочла стихотворение, в котором Алексей, видимо, желал с нею объясниться.

Бурным духом весны опьянён,

Ослеплённый мечтой неуместной,

Я, как демон отвергнутый бездной,

Объявился из праха времён.

В вихре мытарств я твёрдо решил

Возвращаться, пока жив и молод,

В мой уставший от вечности город,

Где когда-то блистал и любил.

Я ходил по пропавшим давно адресам

Средь теней и преданий московских дворов,

Без надежды на память и кров,

Потому как не верил в них сам.

Я бы тоже пропал - не сейчас, так потом,

Если б сердце, крича от печали,

Не согрелось бы вдруг твоим тайным теплом

В страстной песне о счастье и славе.

Но забыв, что любовь - лишь надежды обет,

Двух отвергнутых судеб согласье,

Чашу выпив до дна из скитаний и бед,

Ты взмолилась о гибнущем счастье.

Я же не был готов подарить тебе мир,

Меч, не вложенный в ножны,- бездушен.

Ты ушла. Меня ждал восхитительный пир,

Где прославлен я был и задушен.

Что ж теперь? Мой печальный удел - наблюдать,

Как за сменой эпох и искусства

Уцелевшие прежние чувства

Будут быстрым огнём догорать.

Как в склонении памятных лет

Старомодных признаний и споров

В перекрестьях грядущих раздоров

Навсегда потеряется след.

И средь тьмы, где забвенье - блаженство,

И химерами полнится мрак,

Восторгаться твоим совершенством

И из бездны желать тебе благ.

Мария прочла стихотворение ещё два или три раза - и не отрывая платка от края глаз, обвела присутствующих в комнате печальным взглядом.

— Вы не знаете - это произошло до или после самого короткого дня в году? Не знаете - до или после? Скажите, и мне больше ничего не надо…

— Он ушёл как раз в этот самый короткий день,— ответил Борис.

— Но тогда когда же всё случилось - до или после полудня? Мне это очень, очень важно знать!

— Боюсь, ответ знает только тот, кого нет с нами,— угрюмо сказал Борис.— Однако какое всё это имеет значение?

— Алексей как-то раз рассказывал,— собравшись с мыслями, ответила Мария,— что со слов какой-то бедной венгерки, с которой он познакомился на том страшном дунайском острове, возле Паннонского Луга, якобы существует разница, когда умираешь - Утром года или же в его Ночь. Это, конечно, древнее языческое поверье, но тем не менее: если человек умирает в Ночь года, то есть когда солнце движется вниз, то его душа и даже он сам, быть может, ещё обязательно нас посетят. А если он уходит в Утро - а Утро года наступает как раз в полдень самого короткого декабрьского дня и длится до июньского солнцестояния, - то он уже не вернётся никогда.

— М-да, действительно странное поверье,— процедил Борис.— Красивое. Но в нашем случае, мне кажется, оно не работает. В сорок втором наши друзья ведь исчезли когда - весной, в апреле, то есть, по-твоему, в утро. Тем не менее, таким же утром года нынешнего они смогли нас навестить. Да и вообще - для христиан неприемлемо рассуждать, что души могут возвращаться или не возвращаться. В конце концов, мы верим как бы во всеобщее воскресение.

— Вот именно - как бы!— отрезала Мария, отвернувшись.— А следующей весной у нас с Лёшей - ты об этом ещё не знаешь, но теперь, так уж и быть, знай!- родится сын, и мне бы хотелось иметь надежду, что он когда-нибудь увидит отца.

Воцарилась тишина, в которой было слышно, как постукивают ходики в одной из отдалённых комнат.

Первым нарушил молчание Борис.

— Маш, то, что ты сказала - это очень здорово. Значит, жизнь не прерывается, и пониманием этого обстоятельства, наверное, и следует отныне жить.

— Ты говоришь мне это, словно зачитываешь приговор!

— Не бранитесь, милые мои,— неожиданно включилась в разговор Лукерья.— Ведь никто никого не хоронит - смерти-то ведь нет!

— То есть как это - нет?— не поверила Мария.

— А вот так,— ответила старушка, лукаво заглядываясь на примадонну, готовую разрыдаться.— Для кого-то из людей смерть есть, а для кого-то, бывает, что и нет.

— То есть как так?

— Тому, кто в жизни своего лица не менял - ну как меняют иногда артисты, из чрезмерной рьяности играющие, или всякие там шпиёны,- умереть по-настоящему о-очень трудно! А он у тебя - именно ведь такой! Потому и говорю, что с твоим суженым всё будет хорошо. А раз так - то и с тобой самой, и с дитём твоим тоже всё хорошо будет.

С этими словами, низко и немного церемонно поклонившись, Лукерья удалилась из гостиной.

— Со всем согласна и всё понимаю,— после возникшей паузы вымолвила Мария, снова поднося к глазам платок.— Только почему тогда в своих стихах Алексей пишет, что будет просить за меня из тьмы и бездны? Ведь он заслуживает не бездны, а совершенно иного!

Борис помрачнел и в недоумении пожал плечами.

Неприятную ситуацию сумел разрядить Гутман.

— Я, конечно, совсем небольшой богослов или даже не богослов вовсе,— произнёс он, осторожно откашлявшись,— но не могу не заметить, что ваш друг поступает как человек, ответственно осознающий грань между Богом и людьми.

Мария несогласно поморщилась:

— Несколько месяцев назад он считал себя атеистом и заходил в церковь разве что для праздных дел, не имеющих к религии отношения.

— Но ведь всё-таки заходил? Человек, осознающий упомянутую мною грань, никогда у Бога не станет ничего просить или тем более требовать, но зато всегда будет стремиться сам выполнять работу, способствующую добру. Поэтому считайте, что в обращённых к вам стихам он просто немного перестраховался.

— Правильно, ведь он очень много для всех сделал добра,— согласился Борис.— Между прочим, благодаря Алексею моё одиночество вскоре закончится - мы с Олесей пожениться решили. Олеся утверждает, что если б не Алексей - она бы гарантированно погибла со своей скрипкой под развалинами особняка, раздавившего финансовых жаб.

— Я очень рада за тебя, Борь! Но если б не те жабы - Алексей бы жил. Будь же они прокляты!

— Не проклинайте никого, королева бельканто!— неожиданно театрально поспешил не согласиться с Марией непонятно откуда взявшийся ветеран.— Ведь пока наши проклятия не сбылись, а ошибки не сделались смертельными, у всех нас остаётся надежда, что всё может поправиться! Не отбирайте же её!

На том и порешили. Борис отдал распоряжения о прекращении розысков, ветеран Ершов распрощался и уехал домой по своим приятным хлопотам, а кинопродюсер Гутман, скоротав образовавшееся время за перечитыванием оставленных Алексеем записок, громогласно объявил, что “сериалу про Тухачевского - быть”.

Попрощавшись с Лукерьей, Мария, Борис и Гутман в сумерках погрузились в заждавшийся вертолёт. Вздымая ревущими турбинами ледяное облако, винтокрылая машина медленно воспарила над гаснущей в синих декабрьских сумерках заснеженной речной долиной с уходящими за горизонт бесконечными далями лесов.

— Господи, какая простая земля - а сколько страданий приняла и, не приведи Боже, ещё примет!— пересиливая полётный шум, произнесла Мария, сразу же замолчав - точно испугавшись собственных слов.

Вертолёт долго продолжал набирать высоту, после чего, вскарабкавшись под самую облачную кромку, развернулся в направлении столицы, которое легко угадывалось благодаря серебристо-золотому свечению, поднимающемуся от миллионов ярких огней. В предвкушении близящегося новогоднего обновления и весёлой предстоящей суеты это свечение воспринималось как свет маяка, неудержимо манящего к себе измождённых путешественников.

А на противоположной стороне неба, где утомлённое декабрьское солнце коснулось холодного горизонта, за тёмным гребнем из растревоженных косматых облаков во всю его ширину загоралась протяжённая и яркая полоса невероятно прекрасного лазоревого заката.

Москва - Краснодар - Благовещенск

2011-2014 гг

Редакция: 2016 г

Content

Юрий Шушкевич
ВЕКСЕЛЬ СУДЬБЫ
Книга вторая

Глава девятая Наперехват и наперекор Часть первая

Часть вторая

Глава десятая Искушение долгом Часть первая

Часть вторая

Глава одиннадцатая Ясные дали августа

Глава двенадцатая Чужой мёд

Глава тринадцатая Альмадон

Глава четырнадцатая Единственное желание

Глава пятнадцатая Между прошлым и будущим