Александр Кудрявцев

Железные Волки. Время секир

© Александр Кудрявцев, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Предисловие

Краткое содержание первой книги «Железные Волки. Небо славян»

Ратияр из рода Железных Волков прославился победой над сворой викингов и их предводителем Скегги, шившим себе плащи из человеческой кожи. Он утопил викинга в бочке обещанной браги, а голову выбросил в море. На захваченном драккаре[1] он нашел пленницу викингов, северянку Ингрид, и женился на ней. Но она оказалась оборотнем, похищавшим детей. Пытаясь спасти своих людей от проклятья, Ратияр убил жену и в обличье волка ушел в изгнание, поручив сына Ратмира своему дальнему родичу, скальду Браги.

Тот увез мальчика из Гардарики[2] в Скандинавию и вырастил его бойцом, как того требовали суровые времена: приближалась война. Властолюбивый конунг Атли, заключивший договор с неким могущественным существом, убить которое нельзя ни человеку, ни зверю, ни железом, ни огнем, решил завоевать все окрестные земли. Из-за интриг соседей, ставших союзниками завоевателя Атли, Браги и Ратмир оказались в плену. Браги отдал жизнь за свободу приемного сына, убив тюремщика с помощью древней песни про меч Мститель, и Ратмиру удалось спастись. Он бродил по лесу до тех пор, пока окончательно не пал духом и не лишился возможности ходить. Его нашла стая волков. Однако от неминуемой смерти юношу спас странствующий монах Варфоломей, бывший византийский наемник Торстейн.

Он убедил Ратмира, что выше закона мести «око за око», по которому живут все вокруг, стоит новый закон милосердия. Варфоломей верил, что на земле наступит Время Бабочек – так он называл время торжества милосердия. Он говорил, что человек – это всего лишь личинка жадной гусеницы, которую нужно преодолеть, чтобы превратиться в крылатое существо. Варфоломей вернул силу ногам Ратмира, но тот, приняв его веру, не принял его отшельничество и отправился по охваченной войной земле на поиски остатков своей семьи.

Пролог

Небо и земля слились в одну черную, воющую и изрыгающую колкий снег пасть, что жадно глотала его шаги, тепло и мысли. Лишь скользкие твари из нижних миров ведали, куда он забрался, давно сбившись с пути из-за бушующей вьюги, – та завывала, будто огромная лесная ведьма, голосами съеденных детей.

Да, вот она мигает из визжащей темноты совиными глазами, щерит ржавые клыки… Нет, это гримасы мрака. Здесь никого и ничего, кроме вздыбившегося черного ветра, безумной пляски снега и пробиравшегося вперед путника, закутанного в плащ и шкуры.

Сильный порыв бури пнул его в грудь и обжег лицо. Он усмехнулся и боднул ветер упрямой головой. Путник знал, куда шел.

Белая полоса горизонта рассекла мрак, вновь отделяя небо от земли. Первые лучи показали окоченевшее озеро и угомонили метель.

Но вой не прекратился.

На льду заснеженного озера стоял распухший от воды мертвец. Череп с остатками волос и с изъеденными рыбами глазницами он держал в правой руке, а левой указывал на стоявшего напротив человека. Открытый беззубый рот отрезанной головы пронзительно кричал.

На несколько ударов сердца тому показалось знакомым изуродованное лицо, а потом…

Мертвец стал подниматься в воздух, и человек понял, что труп стоял на вершине мачты гигантского корабля, что всплывал со дна, будто огромный уродливый кит, с хрустом и скрежетом ломая лед.

То, что человек принял за плетеные стебли, составлявшие корпус судна, оказалось гроздьями полуистлевших тел. Парус корабля блестел тысячами серых чешуек.

Ногти мертвецов.

Нагльфар, Корабль Мертвых, покинул порт на другом краю ночи, чтобы явиться на битву богов в последний день существования мира.

– Нет! Еще рано! Рано! – Человек пятился, стараясь нащупать на поясе рукоять меча, но земля уже превращалась в раскаленную лаву, а по небу огромными прыжками бежал Волк, чтобы пожрать солнце последнего дня.

– Рано! Рано!

Конец света вряд ли наступит в удобный для всех срок.

– Нет! Нет! НЕТ! – Человек упал, ударившись боком о что-то твердое, и открыл глаза.

Чудесный, заляпанный жиром, вечно грязный стол съемной комнатенки. Волшебная занозистая лавка у стены, с которой он только что свалился. Прыщавая толстуха-служанка, застывшая на пороге с кувшином в руках и удивлением на лице.

– Все хорошо, – пробормотал Ратмир, подскочил с пола и сунул в пухлую ладошку монету. – Спасибо, что разбудила. Молоко поставь, я скоро вернусь.

Нацепив пояс с мечом и ножом, он выскочил из портовой корчмы, где ночевал уже вторую неделю в ожидании попутного корабля.

Корабля, идущего домой.

Глава 1. Острый нож, тупая голова

Торговая пристань кричала, воняла и ругалась, как портовая шлюха. У сходней бранились со стражей кормчие. Громко расхваливали свой товар у рыбных лотков пахучие жены рыбаков. Чумазые дети клянчили монету и хлеб, а при случае не упускали возможности срезать кошель с пояса зазевавшегося прохожего.

Рядом с людским морем волновалась земля кораблей. Серые хребты вздувались масляно-блестящими горбами, словно под водяной толщей тяжело ворочался во сне Мировой Змей. Волны глухо бились о волосатые от водорослей плиты причалов.

Далеко от берега бросало ветром белый клочок. То падая почти до самых горбов воды, то взмывая к небу, он упорно продолжал путь посреди бури. Присмотревшись, Ратмир застыл от удивления – над штормом летела крохотная бабочка.

– Стой! – Ратмир резким движением поймал у своего кошелька тонкую, но цепкую лапку белобрысого паренька.

Тот взвыл, как ошпаренный кот, и закрутился, пытаясь вырваться из железной хватки. Ратмир неторопливо взял его за шиворот и поднес к краю, за которым яростно погибали волны.

– У-у-у-у! – загудел тот, подумав, что пришел смертный час.

– Смотри! – строго сказал Ратмир, взял пальцами мальчишку за подбородок и повернул его голову к ближайшей пристани. Там по сходням важно ступал богатый купчина в красном плаще. Впереди гнали тройку унылых мужчин в лохмотьях и цепях.

– Хочешь быть как он? – Ратмир встряхнул свою добычу, а та, поняв, что смертельная опасность миновала, жалобно захныкала. – Богатым и толстым?

Добыча умолкла и с гневной обидой смотрела исподлобья, забыв, что болтается над водой.

– Смотри, как надо!

Ратмир повернул рукой лохматую голову, показывая крылатый танец над смертью. Бабочку подбросило сильным порывом ветра, несколько раз повернуло и кинуло вниз. У самой поверхности воды она рванулась и снова взмыла над волнами.

Ратмир аккуратно поставил замершего воришку на место.

– Мечтай о большем. – Он сунул в руки пареньку горсть монет, и у того на лице страх медленно сменился недоверием и восторгом.

А Ратмир представил себе, как прыгает в бурлящую желтоватую пену. С наслаждением гребет руками, бросая тело наперекор волнам. Водяные валы то поднимают к самому небу, то бросают вниз, так что захватывает дух, а он смеется, чувствуя на губах солоноватые брызги…

Нет, слишком много воды. Слишком много смерти, из-за близости которой от страха сводит мышцы.

Проклятая водобоязнь росла в нем с каждым месяцем. Зрела, будто фурункул внутри сердца, который лопался и сочился ужасом всякий раз, когда Ратмир пытался войти в воду.

Может, это передалось по наследству, через кровь отца? Из того же смутного прошлого, откуда иногда приходили сны о черном водоеме с мерцающими звездами, тянувшего к себе, будто ворожба водяной нежити? Но так ли это, не знал. Он ничего не помнил о своем раннем детстве, а о настоящих родителях знал совсем мало.

Сокрушитель Скальдов никогда не скрывал, что он приемный родитель, но и об отце с матерью рассказывал скупо. Говорил лишь, что отец был великим воином из Гардарики, а его род так прославил себя в битвах и свершениях, что стоявшие друг за друга насмерть родичи назывались Железные Волки. Остальное Браги обещал рассказать, как Ратмир подрастет. Не судьба…

Викинг, который боится воды, что волкодав, удирающий от волка. Но Ратмир ничего не мог с собой поделать. Мысль о предстоящем путешествии на корабле будила армию ледяных мурашек на спине. Оставалось лишь смотреть на море издали. И чувствовать, как такая же необъятность странным образом помещается и дышит у него внутри, расстилаясь в целый горизонт.

Ратмир взглянул на шрамы от веревок на запястьях, защипавшие от соленого ветра, и улыбнулся.

Кому под силу пленить море?!

* * *

В портовом городе Хедебю, где Ратмир остановился в ожидании попутного торгового корабля к владениям Браги, он бывал еще в детстве. С приемным отцом, когда тот выловил в своем проливе шайку пиратов и в наказание решил продать их на рынке в евнухи на Восток.

С тех пор он запомнил гул людских голосов и жужжания тысяч мух и ос над торговой площадью, куда стекались люди и товары со всех концов света.

Город был построен вдоль большого ручья, крытые дощатым настилом улицы разбегались от него и упирались в торговые ряды. Рынок занимал почти все тело города, словно гигантское, разросшееся сердце.

Смуглые арабы в шелковых одеждах, снисходительно цедя исковерканные слова варварского наречия, предлагали белоснежную слоновую кость. Красными огнями переливались рубины, зеленым мерцали изумруды, темнели граненые гранаты в резных ларцах. Но самым ценным товаром арабов были индийские пряности, без которых северяне не могли солить мясо впрок, когда осенью забивали скот.

Плотные румяные скандинавы и славяне разворачивали мягкие груды соболиных, лисьих и волчьих мехов, перья и пух из финских земель. Над кадками с медом и свиными тушами чернели тучи мух, в россыпях янтаря переливалось солнце.

У шатров побогаче выстраивались колонны полуголых людей со связанными за спиной руками. Мужчины понуро смотрели в землю, женщины кутались в лохмотья, едва закрывавшие тела. Покупатели щупали мышцы рук и ног, оттягивали губы, осматривая зубы, и смеялись над товаром, который еще умел плакать.

Тогда Браги мрачно пересчитал вырученные за продажу своих пленников серебряные дирхемы и, сплюнув, быстро зашагал прочь.

«Хуже раба может быть только работорговец», – бросил он на ходу Ратмиру.

«Значит, ты хуже раба?» – спросил тот.

«У меня не было выбора. Викинги, которые решат хозяйничать в моих водах, должны знать о своей судьбе», – ответил Браги.

Он подошел к краю берега ручья, размахнулся и швырнул серебро в воду. А затем повернулся к сыну и сказал:

«Поклянись, что ты никогда не будешь ни тем ни другим».

А сегодня Ратмир снова весь день прошатался по пристани, заговаривая с капитанами торговых кораблей. И снова, с трудом протолкнувшись сквозь запруженные людом улицы, ни с чем вернулся на постоялый двор. Снимать комнату на втором этаже с каждым днем становилось все накладнее, и Ратмир подумывал устроиться на подработку в порт. В пивной на первом этаже иногда отдыхали кормчие, возившие в Хедебю большие грузы, – с ними он и решил при случае заговорить о работе.

Черноглазая Рада, дочка хозяина, с улыбкой налила ему в деревянную кружку мутной медовухи. Он по привычке огляделся по сторонам, задержав взгляд на пустующем столе в дальнем углу.

– Его снова нет. Как вчера. И позавчера, – сказала девушка. – Я стучалась, дверь заперта. Уже два дня, как он должен платить.

– Если не появится на третий день, вызывай стражу. С теми, кто много пьет, часто случаются неприятности, – вздохнул Ратмир, отсчитывая монеты.

Сумрачный пьяница с длинным мечом в ножнах за спиной, в широкополой соломенной шляпе и с раскосыми глазами, занимавший в одиночестве дальний стол в осаде пивных кружек, ему нравился.

Выглядел чужеземец странно даже в пестрой солянке портового города. Его шелковое темно-синее платье с широченными короткими рукавами запахивалось на груди и перевязывалось широким поясом. Полы заправлялись в темно-серые штаны с такими широкими брючинами, что они походили на женскую юбку.

Черты лица были нежными, как у девушки: правильный нос, густые ресницы, пухлые губы. Но это был настоящий воин. Каждый вечер он бросал вызов целой армии бочонков эля и кувшинов медовухи. Он сражался с противником до самого утра, а на рассвете падал под стол рядом с полем боя.

Ратмир никогда не задирал посетителей, да и вообще не любил ни с кем заговаривать. К тому же к Воину Пива подошла подвыпившая компания, чтобы посмеяться над разрезом его глаз. Тот молча выслушал каждого из них, а затем вместо ответа этот тонкий юноша, которого легко можно было перепутать с девушкой, коротко ударил ребром ладони по столешнице. Увидев, как толстая доска с треском раскололось, шутники извинились и попросили разрешения удалиться.

– Я не запрещаю убивать здесь людей, если они платят двойную цену, – сказал ему хозяин, разочарованный концовкой.

Тот строго взглянул и ответил:

– Дождю, что смял твои цветы, туче, скрывшей луну, и человеку, ищущему с тобой ссоры, прощай всегда, хоть они и ранят твое сердце. В этом есть глубокий смысл.

Голос чужеземца был высокий и певучий. Слова он произносил, слегка коверкая, особенно плохо справляясь со звуком «л», превращая его в «р». Хозяин ничего не понял, но многозначительно кивнул.

Тогда Ратмир поймал взгляд Воина Пива и качнул кружкой. Тот поднял свою в ответ, и с тех пор каждый вечер такой обмен приветствиями стал их молчаливым ритуалом.

Воин Пива отсутствовал второй день. Снова взглянув на пустующий стол в углу, Ратмир сказал:

– Пройдусь сегодня по другим шалманам. Может, он просто изменяет твоему пиву.

Кивнув толстушке, Ратмир попросил пожарить мяса и присел подальше от шумных компаний, под вечер исправно заполнявших пустующие днем лавки за столами.

– Здравствуй, – за стол без разрешения подсел длинный худой парень с изъеденным оспой лицом. – Ты Ратмир?

– А кто ты? – недовольно оторвался от ужина тот.

– Меня зовут Гимли Крот, сын Барда Счастливого, – собеседник как бы невзначай поправил золоченую фибулу на черном плаще на костлявых плечах. – Слыхал про меня?

– Чего тебе надо?

– Люди говорят, что ты ждешь корабля в Брагитофтир.

– И что? – отозвался Ратмир, с деланым равнодушием рассматривая кусок свиной ноги, аппетитно сочащийся горячим жиром.

– Корабль, что тебе нужен, прибыл в порт. Отходит этой ночью. – Рябой склонился, обдав чесночным дыханием. – Твое место обойдется в две марки серебра.

– Ты его капитан? – уточнил Ратмир, стараясь не показать бешено забарабанившую в грудь радость.

Крот быстро пожал плечами.

– Я местный, многое здесь знаю. Мои знания можно купить. Я покажу тебе корабль. Это будет стоить всего один дирхем.

Ратмир прищурился.

– Почему корабль отходит ночью?

Гимли одобрительно усмехнулся.

– Корабль не простой. Грузы везет… непростые… – Гимли стрельнул пронзительными зелеными глазами исподлобья. – Вот и все, что тебе нужно знать.

Ратмир вгляделся в непроницаемое рябое лицо и вытащил кошель. Взгляд Гимли остался прежним. Ратмир убрал кошель обратно.

– Расплачусь, когда приведешь к кораблю.

– По рукам! – широко улыбнулся тот. – Можешь идти собираться. Я буду ждать тебя здесь.

Ратмир не мешкал, да и вещей много у него не было. Перекинул легкий мешок с пожитками через плечо и, прижимая к груди свернутый дорожный плащ, неспешно спустился по лестнице в пивной зал, где его поджидал Крот.

Подошел к Раде и обнял ее, прошептал что-то на ушко. Та улыбнулась, помотала головой с двумя тяжелыми черными косами. Он кивнул и повернулся к своему проводнику.

Гимли снова окинул его цепким взглядом, знаком приказал идти за собой.

Притихший ночной порт всплескивал волной и поскрипывал снастями кораблей, покачивавшихся под скупо освещенным луной небом. Гимли быстро пробирался между мостками, натянутыми рыбацкими сетями и бухтами корабельных канатов. Иногда оборачивался и махал рукой спешившему за ним Ратмиру: не отставай!

Корабль, словно гигантская тень морского чудовища, дремал на обочине далеко от главной пристани. От его черной тени отделилась тень поменьше и заспешила к прибывшим.

Ратмир вгляделся в черты подошедшего незнакомца: высокий араб с бритой наголо головой и кривой саблей за поясом. Его подбородок и щеки густо заросли черной бородой, усы над губой были сбриты.

– Серебро, – буркнул бородатый.

Юноша ощутил сзади чесночное дыхание подошедшего сзади вплотную Крота.

Из мрака по обеим сторонам выступили горбоносые люди в тюрбанах с обнаженными ножами. Ставший сзади Гимли одним движением перерезал пояс с мечом. Ножны упали на землю. В спину Ратмира уперлось лезвие.

– Острый у тебя нож, – сказал Ратмир.

– Кошелька нет… – Крот быстро поднял и обшарил пояс. – Где серебро? – Он нажал на клинок, и юноша почувствовал, как в царапине затеплилась кровь.

– Забыл взять. Да и не осталось у меня его, – сказал Ратмир.

– Брешешь, пес, – Крот подхватил срезанный пояс. – Вчера малому целую горсть отсыпал…

– Как тебя зовут? – Араб положил ему руку на плечо. Вторая рука сжимала рукоять обнаженной сабли.

– Ратмир.

– Поговорим как мужчины, Ратмир. Ты показываешь нам, где спрятал деньги. Мы дарим тебе жизнь.

– Правду ли говорят, что в раю твоей веры тебя будут ждать семьдесят две большегрудые девственницы? – спросил Ратмир, глядя в темные глаза на смуглом лице. – И что каждая из них подобна рубину и кораллу?

Тот усмехнулся и кивнул.

– Но попадешь ли ты к ним за обман, грабежи и убийства? – Ратмир покачал головой. – Я слышал, в рай отправляются только праведники.

Араб рассмеялся, улыбнулись и его сородичи. В сумраке блеснули зубы и белки глаз, хищно раздулись ноздри.

– Когда мы покоряем земли неверных, нам дозволено все. Черноглазые гурии с белоснежной кожей ждут нас, как преданные жены.

Ратмир рассмеялся вместе с остальными:

– Тогда поторопись к ним.

Спрятанный под плащом скрамасакс плотно лег в ладонь, становясь продолжением руки. Лезвие сверкнуло, описывая полукруг. Чиркнуло по смуглому горлу еще улыбавшегося собеседника. Продолжив движение в руке мягко развернувшегося Ратмира, вошло в шею стоявшего сзади Крота.

Оба разом упали, сипло хватая ртом воздух. Не теряя времени, Ратмир подхватил с земли Мстителя и рубанул стоявшего рядом детину. Лезвие развалило оторопевшее тело пополам от плеча до пояса.

«Я всегда готов к бою. Я с радостью встречаю любого противника», – с наслаждением вспомнил он фразу Вагна, которую тот вбивал в головы учеников каждый день тренировок.

Второй разбойник, оказавшись с противником один на один, попятился и бросился наутек. Со стороны корабля послышались быстрые шаги. Оттуда спешили двое светлобородых северян, у которых в руках уже были щиты, топоры и копья.

Один из них хрипло гаркнул беглецу «Трус!» и воткнул в грудь копье. Древко застряло между ребер. Викинг замешкался, чтобы вытащить его из дергающегося тела.

Другой, длинноволосый здоровяк, сжимавший в руке топор, прибежавший первым, сделал быстрый выпад, отбил щитом ответный удар и принялся обходить Ратмира. Тот попятился, подхватил с земли большой кусок рваной сети и неожиданно шагнул вперед. Здоровяк лишь запоздало взмахнул топором, на который Ратмир набросил сеть, рванув на себя. Древко выскользнуло из выкрученного запястья, громко хрустнули пальцы.

Ратмир врезал ногой в щит и опрокинул здоровяка. Сверкнувшая дуга меча завершила дело. Вырвав из хрястнувшего черепа лезвие, Ратмир метнул в другого викинга топор и поднял щит с земли.

Сырой горячий запах битвы кружил голову, наливал упругостью мышцы, делал невесомыми руки и ноги.

«Я давно не чувствовал себя так хорошо».

Копейщик сбавил скорость и, присев к земле, начал подбираться ближе. Ратмир резко рванул с места, чтобы сократить дистанцию. Противник слишком поздно понял его маневр, попятился, но было поздно.

Каждый ученик старого Вагна, вооруженный щитом и мечом, умел убивать копьеносцев, как кроликов. Приняв первый и последний выпад копья на щит, Ратмир чуть отвел его ободом в сторону, а затем, скользя по древку ободом щита, в два шага сблизился с викингом, обрушив удар меча на искаженное ужасом лицо.

Ратмир перешагнул через упавшее тело и подошел к корчившемуся неподалеку Кроту.

– У тебя острый нож, но тупая голова, – сказал он, склонившись над умирающим врагом. – Видишь ли ты гурий в зеленых садах?

– Нет… – прошептал Гимли. – Ничего… нет…

– Я помогу тебе. Но сначала ответишь на вопрос.

Выпученные глаза на залитом кровью лице мигнули в знак согласия.

– В корчме несколько вечеров пил человек с желтой кожей и узкими глазами. Он жив?

– Да… – пробормотал тот, – он в сарае… у корабля… Мы думали, он богат… взять выкуп… но он…

Ратмир вложил рукоять топора в дрогнувшую ладонь. Гимли медленно улыбнулся. Ратмир закрыл веки на остекленевших глазах и поднялся.

Вонючая тьма сарая остро смердела гнилью и человеческими нечистотами. Ратмир чиркнул огнивом и подпалил факел у входа. Из мрака выступили острые углы: лежанка у стены, грубо сколоченный стол, к которому был привязан голый человек с заплывшим от побоев лицом.

Воин Пива с трудом открыл глаза и силился рассмотреть вошедшего. Когда Ратмир приблизился, он снова зажмурился, ожидая удара.

– Ты свободен, – негромко сказал Ратмир. – Не двигайся, пока я режу веревки.

Черная сталь порядком затупилась после рубки и резала плохо. Оглядевшись, Ратмир увидел на полу кувшин и наступил на него ногой. Затем поднял острый осколок, отряхнув от пахучей браги и в несколько взмахов освободил пленника от пут. Тот осторожно поднялся, растирая запястья.

– Как твое имя? – Ратмир отступил на пару шагов.

Со всем достоинством, которое только могло быть у голого человека, желтолицый склонил перед ним голову.

– У меня больше нет имени, учитель. Я недостойный ронин[3].

– Учитель? – растерялся Ратмир.

– Сегодня я многое понял, – прошамкал незнакомец разбитыми губами. – Мало того что ты освободил меня. Ты открыл истину.

– Открыл?

– Я постиг, что не столь важно дело, как его конец.

– Подожди, я ничего не…

– Разбив кувшин с вином, ты избавил меня от пут. И этим ты показал мне, что, покончив с пьянством, я освобожу свой разум. Ибо человек – это не предел. Слабая человеческая природа дается смертному, чтобы превозмочь ее на Пути. А пьянство Небо шлет пропойце, чтобы он победил любовь к вину и стал человеком. Это я постиг благодаря тебе.

– Да я как-то и не думал, что…

– Я давно уже не самурай, – с почтением, но решительно перебил освобожденный, – но ты научил меня, что никогда не поздно стать человеком. В этом есть глубокий смысл. – Желтолицый низко поклонился: – Позволь недостойному ронину отныне следовать за тобой и служить тебе верно, учитель!

Ратмир вздохнул.

– И как мне тебя называть, если у тебя нет имени?

– Когда-то меня звали Рю. Теперь я называю себя простым буси. На вашем языке это значит «воин».

– Буся так Буся, – миролюбиво сказал Ратмир. – Давай-ка поищем, во что тебе одеться.

Воин Пива поклонился и шагнул к сундукам в дальнем углу стены. Взглянул на пятна засохшей крови на клинке, который пока не убирал в ножны его спаситель, и улыбнулся. Затем, он снял со стены топор и подсунул лезвие под крышку сундука. Раздался громкий треск доски. На свет показалась груда разноцветных шелковых рубах, на которой мерцали небрежно рассыпанные кольца, шейные гривны и несколько крупных жемчужин.

– Полагаю, что все хозяева добра мертвы. Черный демон Кокки уже заарканил их в нижний мир. Значит, в ближайшие несколько веков их душам будет не до награбленного, – не без удовольствия заметил Рю.

– Зато я еще жив, – сказал Ратмир, – и хочу выпить.

Тот поклонился снова:

– Если ты позволишь, на исходе дня я устрою чайную церемонию, чрезвычайно полезную для всех шести чувств!

– Ну, если для всех шести… – протянул Ратмир, на миг задумавшись, откуда в нем столько, – тогда валяй! – А затем нахмурился, глядя, как желтолицый почтительно согнулся. – И, слушай, не надо передо мной поклоны бить.

– Да, учитель, – снова поклонился тот и нараспев произнес: – В холодном краю, под ночью и льдом, расцвела ветка сливы.

Ратмир ничего не понял, но многозначительно кивнул.

Глава 2. Бойтесь оборотней-лис

Хозяину корчмы, где они жили, не было дела до того, где пропадал Рю. Получив от него долгожданную плату за комнату, он лишь молча указал толстым пальцем на дверь, словно говоря: «От тебя разит неудачей. Неси свое проклятье под другую крышу».

Ратмир, разведя руками в ответ на жалобный взгляд толстушки, отправился на поиски нового ночлега для обоих. Выбрали постоялый двор «Храбрый тунец», где они сняли сразу две комнаты.

Целый день Рю с таинственным видом возился в своем новом жилище, что-то строгал, резал и даже плел из добытого где-то лыка, исчезал и появлялся снова. Вечером явился к Ратмиру и торжественно позвал к себе.

Вежливо, но настойчиво ронин попросил оставить оружие и снять обувь у входа. Ратмир развязал тесемки кожаных башмаков и прошел внутрь, ступая по жесткому, сплетенному из липового лыка коврику. Он думал, что Рю решил покорить его пышным убранством комнаты, но ошибся.

Прежде украшенная шкурами комната, вдоль стен которой когда-то стояли лавки и стол, опустела догола. Теперь в полумраке, где теплилось несколько язычков сальных свечек, на полу была видна лишь доска с двумя глиняными кружками, накрытыми вырезанными из дерева крышками.

Рядом на небольшом очаге, выложенном камнями, грелся котел. Над этим подобием стола на стене висел большой кусок бересты с причудливой закорючкой, нарисованной дегтем. В другом конце стоял выкорчеванный пень, опиравшийся на аккуратно подрубленные остатки корней, из которого рос тоненький побег с пятью крошечными листьями.

– Я нашел его утром, когда ходил в лес выбирать украшение для сегодняшнего вечера, – гордо пояснил Рю, видимо приняв недоуменный взгляд гостя за восхищение. – В этом есть глубокий смысл. Завтра отнесу его обратно в лес. Садись!

Он опустился на колени прямо на коврик у «стола» и выпрямил спину, Ратмир последовал его примеру.

– Что там нарисовано? – поинтересовался гость у хозяина, приветствовавшего вопрос почтительным поклоном.

– Так мы записываем мудрые слова, – сказал Рю. – Этот свиток напоминает фразу одного героя Благословенных Островов. Ее произнес великий воин, пронзенный копьем. Враг воткнул ему лезвие в грудь и, поскольку был не чужд поэзии, прочел стихи. – Ронин закатил глаза и произнес: – «О, как в подобные моменты мы жаждем света жизни!» – Он помолчал, позволяя гостю проникнуться величием момента, и продолжил: – Воин, истекая кровью, ответил ему в тот же миг сочиненным стихотворением: «Нет ничего, кроме текущего мгновения, ибо лучшее время – это сейчас». И враг, вместо того чтобы добить противника, развернул коня, оставив тому жизнь. – Рю посмотрел на Ратмира и пояснил: – Он не мог убить того, кто настолько хранит свой разум в спокойствии, что даже перед смертью способен сочинить стихотворение. Такие люди восхищают нас. Его стихотворение я написал здесь. «Нет ничего, кроме текущего мгновения». Этому же учит нас чайная церемония, наполненная изяществом и покоем.

Ронин кошачьим движением протянул Ратмиру глиняную тарелку, где лежал какой-то вязкий сероватый ком.

– Участники чайной церемонии изящны. Что такое изящество? Это сила в состоянии покоя. Правильно пьющие чай подобны хищникам, которые умеют беречь энергию в скупости верных движений, – сказал Рю.

Ратмир осторожно понюхал содержимое тарелки. Пахло чем-то сладким.

– Для наслаждения ароматом перед чаепитием едят сладкий рис. Но с рисом у вас туго. Пришлось обойтись вареной репой, – печально пояснил ронин. Взглянул на бересту с изречением самурая и вновь преисполнился национальной важности.

– Вкусно! – облизал ложку Ратмир, удостоившись укоризненного взгляда.

Рю поджал губы, с поклоном принял пустую тарелку и отставил ее в сторону.

– Чайный ритуал не терпит суеты. Что есть спокойствие? Это внутренняя сторона мужества. Отвага необходима не только во время совершения подвигов, но и при владении собой. Когда под ветром гнутся деревья, горы стоят, – изрек ронин.

Глядя в глаза гостю, Рю протянул ему чашку с крышкой. Из посудины струился густой горьковатый аромат, немного похожий на запах сушеного сена. Он попросил принять чашу левой рукой, плавно перенести ее в правую и слегка повернуть, чтобы полюбоваться выцарапанным на боку посудины закорючкой.

Ратмир осторожно попробовал горячий напиток. Жидкость, пахнущая сеном, горчила, оставляя во рту привкус сушеной травы. Чему так радуется отпивший из своей чаши ронин, было решительно непонятно.

– Что означает рисунок на чашке? – спросил Ратмир. Решив не мучиться, он одним махом опрокинул в себя остатки варева. Наткнулся на взгляд ронина и, напустив на себя важный вид, степенно вытер бороду и усы.

Рю вздохнул и ответил:

– Этот знак означает «человек». Крышка и дно кружки – небо и земля. Теплый чай дышит и остывает, подобно человеку. Что есть человек? Капля, упавшая с неба на землю…

Гость поерзал на жестком коврике. Сидеть на коленях, все время выпрямив спину, было непривычно. Да и малопонятные речи маленького ронина успели порядком надоесть.

– Что тебя заставило покинуть дом? – решил перевести разговор в более понятное русло Ратмир.

Рука, подававшая чашу с новой порцией, дрогнула.

– Лиса, – хрипло сказал Рю, мгновенно овладев собой и передавая чай гостю все тем же плавным движением.

– Лиса? Обычная лиса? – удивился Ратмир.

– Необычная, – Рю помрачнел. – Я говорю о женщине. Хотя это одно и то же, – Ронин плавно отер капли со скривившихся губ. – Когда встречаешь женщину, помни, что она может оказаться оборотнем. Кицунэ. Нечистью из могилы. Так говорила моя мать. Но слова родителей всегда доходят до нас слишком поздно.

Он налил себе горячей воды в чашу, осушил ее в три глотка и продолжил, глядя в пустое дно:

– Знаешь, бывают такие… Ослепительные… Когда я взял ее в жены, то думал, что стал обладателем великого сокровища. – Ронин невесело усмехнулся. – Клан моего отчима был не из бедных, но, когда эта женщина пришла в дом, все начало рушиться. Жена любила богатые выезды и каждую новую поездку требовала все больше дорогих тканей, украшений и рабов. Сначала я влез в долги, а потом она сказала, что я слишком мало на нее трачу. Хозяйство шло под откос, наемники уходили со службы, соседи стали поглядывать на земли, которыми веками владела моя семья. Но все это было днем. А ночью была она, ее тело, чары и шепот… и этого было достаточно, чтобы забыть обо всем остальном. – Рю с всхлипом приложился к пустой чашке и оставил ее в сторону. – В жизни мужчины есть период, который на моем языке называется «время философа». Это короткий отрезок времени после того, как мужчина излил свое семя после соития с женщиной, и его мысли обрели ясность. В это время он способен думать как истинный мудрец. – Он всплеснул руками и горестно добавил: – У меня этого времени почти не было!

Ратмир засмеялся, но осекся под строгим взглядом страдальца. Тот надулся, но ненадолго.

– Мой род называли Хранителем Черно-Белых клинков. Это правда – благодаря могуществу отчима я владел двумя великими сокровищами: черным мечом кузнеца Мисимы по имени Король Тигров и белым клинком мастера Мураками – Драконом. Оба эти меча легендарны, их историю знает каждый житель Благословенных Островов. Но тебе, северный вар… – Рю поправился, – господин, простительно их не знать. В каждом мече кузнеца Мисимы жил демон истребления. Если клинок долго пылился без дела, он толкал владельца на убийство, чтобы отведать крови. Существует множество историй об обладателях этих мечей, которые сошли с ума.

В отличие от кровожадных мечей Мисимы, клинки Мураками наделяли воинов спокойствием и мудростью.

Душу мечи мастеров Ямато получали во время закалки, когда раскаленные клинки погружались в воду. В момент погружения стихия огня борется со стихией воды, открывая границу между мирами. Дух мастера передается стали, и оружие обретает характер и норов. Душа меча может быть и злонамеренной, продолжая качества своего создателя.

Однажды отец опустил мечи в реку с лотосами. Лезвие меча Мураками не нанесло им ни единой царапины, потому что его клинки не могут причинить зло невинному. Меч Мисимы разрезал цветы на мелкие кусочки. Оба меча: черный и белый – учил меня в детстве отец, – живут и сражаются в душе человека. «Какой из них сильнее?» – спросил я. «Побеждает меч, который точишь своими поступками», – ответил он.

Я поддался слабостям и стал ленив, а потом полюбил чудовище и сделался безумен. Сначала я заложил меч Мисимы, который выкупил богатый арабский торговец и путешественник по имени Газван. Он отвалил мне кучу золота, которое я спустил на прихоти жены. Потом я продал ему клинок Мураками.

Рю поднял глаза на бересту с изречением и притворился, что читает его, зашевелив губами. Но Ратмир видел, что он изо всех сил старается, чтобы заполнившие глаза слезы не капнули на щеки.

– Жена принесла в мой дом разорение, а потом войну. Она соблазнила хозяина соседних земель. Сказала, что я слаб, и он может сразу забрать у меня и ее, и мои земли. Тот не стал долго раздумывать. Я не виню его. Чары кицунэ могущественны. Нечисть стравила нас в битве. Мой дом пал. Я успел бежать вместе с матерью, мечтая вернуться и отомстить. Но знаешь… – Рю посмотрел на сочувственно молчавшего Ратмира, – я так и не смог это сделать… я не смог заставить себя пожелать ей смерти… мое сердце продолжало гореть.

Ронин встряхнул головой и выпрямил спину:

– Я решил вернуть семейные мечи. Газван торгует здесь, в Хедебю, каждый год. Я добрался сюда чудом. Но араб отказал в моей просьбе и посмеялся надо мной. Тогда я решил выследить его и забрать меч, но разбойники нашли меня быстрее.

– Позавчера из Хедебю отходил большой караван кораблей под командованием арабских капитанов, – сказал Ратмир.

Ронин дернул плечом.

– Знаю. Там был Газван. Я снова не успел…

– Думаю, что наши судьбы пересеклись неслучайно, – сказал Ратмир, поднимаясь на ноги. – Благодарю за угощение. Пора отдыхать.

Ронин проводил его до двери, а на пороге сказал:

– На моем языке есть слово «икигай» – нечто, ради чего стоит просыпаться по утрам. И я хотел сказать тебе, что теперь…

Ратмир поморщился, хлопнул на прощание ронина по плечу и быстро вышел.

Рю вытянулся у порога прямо на коврике из лыка, наблюдая из-за приоткрытой двери за комнатой господина напротив. Меч и кинжал он аккуратно положил рядом. Вынул из-за пояса куколку из кости, напоминающую поросенка с хоботком.

Это было изображение могущественного демона Баку, умеющего поедать плохие сны. Достаточно просто написать его имя на куске ткани и положить на ночь себе под голову статуэтку.

Ронин задумался, улыбнулся и сунул фигурку обратно за пояс.

Глава 3. Домой!

Попутный корабль пришел в порт спустя три дня. Уставшему от хмельных рож постояльцев гостевого дома Ратмиру понравилось в нем все: Стюр, улыбчивый высокий капитан, его молчаливая и быстрая команда, чистая палуба и аккуратные снасти.

Предчувствие возвращения домой словно окутывало судно и его обитателей волшебной счастливой дымкой. Расплатившись со Стюром за два места на корабле, Ратмир вдруг почувствовал, как защипало глаза, и поспешно отправился в гостевой дом готовиться к путешествию.

Утро отплытия выдалось хмурым и ветреным. Поеживаясь от холода, Ратмир коснулся рукой каната, крепившего треугольный парус, и улыбнулся, почувствовав упругую дрожь. Кораблю тоже не терпелось отправиться в путь.

Этой ночью, как всегда перед долгой дорогой, ему не спалось. В полудреме вновь приходили дорогие люди, которых больше не было рядом. Обнимала любимая женщина, улыбался приемный отец, крепко жал руку друг. И снова откуда-то словно явились чужие смутные воспоминания: шелестели над головой ночные кроны, отражался от луны тоскливый вой и темнели рядом волчьи силуэты…

– Отправляемся. – Ратмир вздрогнул от баса капитана, остановившегося рядом. Стюр поцеловал висевший на шее серебряный Мьольнир и шагнул на палубу. – Да помогут нам боги!

Ратмир перевел взгляд на спешащего к кораблю Рю. Ронин тащил на спине большой мешок из серой дерюги. Там, замотанные в льняные рубахи, сладко позвякивали золотые кольца, серебряные гривны, монеты и жемчужины.

Рю уверял, что точно так же звенят невидимые колокольца, когда перед усталым путником вдруг открывается дверь в сказочный мир. Сам он ночью перед отплытием успел посетить нескольких продажных волшебниц и с утра жмурился сонно, но сыто: «На это добро можно купить хутор и дать богатый выкуп за невесту из хорошего рода».

Неожиданная мысль была настолько нелепой, что Ратмир рассмеялся и положил руку на рукоять меча.

Черная сталь Мстителя чутко дремала в ножнах. Серая сталь горизонта манила вперед.

* * *

Первые несколько дней и ночей пути Ратмир не помнил. На палубе ему продуло уши.

Сначала он бодрился, но спустя сутки опухли мышцы челюсти и боль стала невыносимой. Скрючившись под двумя одеялами, он тихо подвывал. Из-за постоянной боли, стреляющей в голову, невозможно было спать.

На ночь сочувственно вздыхавший Рю поил его крепкой брагой, и осоловевший больной наконец закрывал глаза. Сон продолжался недолго: вскоре Ратмир покрывался каплями холодного пота, вскакивал, колотясь от крупной дрожи. Рю подскакивал следом, быстро грел на маленькой жаровне воду, чтобы тот хоть как-то согрелся, и долго молился под нос своим бесчисленным богам с непроизносимыми именами.

Страданиям Ратмира положил конец Стюр. Он принес ему флягу какой-то мази и, прикрикнув на вялые попытки отказа, велел втирать под мочками.

– Эту мазь готовит жена из трав родной земли. В ней великая сила. Что бы со мной ни происходило, я всегда возвращаюсь домой. И ты вернешься, – пробасил капитан, вкладывая лекарство в слабую руку больного.

Тот было попытался потянуться за мошной, но Стюр нахмурился, погрозил пальцем и отправился восвояси.

Бальзам оказался хорош. Всего лишь сутки спустя Ратмир уже был на ногах, а на второй день, несмотря на возмущение Рю, выполз на палубу. Ронин с недовольным бормотанием отправился за ним.

Боги приветствовали его выздоровление ослепительно-солнечным днем, голубым небом и искрящейся гладью воды.

Тугой ветер облепил лицо, словно мокрая ткань. Новый день распахнул объятия горизонтов, крикнул что-то на белом наречии чаек. Ратмир улыбнулся солнцу в ответ, чувствуя, как по телу бегут соки возвращающихся сил.

В парусах негромко пел попутный ветер. Стоявший на носу Стюр повернулся к нему и широко улыбнулся в русую бороду.

– К вечеру будем в Скаргафьорде! – объявил он. – Это последняя стоянка. Следующая – острова!

– Слава богам, – едва слышно прошептал Рю.

Пока скрипела мачта и шумели за бортом волны, в животе ронина творились водовороты похлеще, чем за стенами трюма. Первое время он, притворяясь, что не видит ухмылок северных морских волков, в свободное от хлопот над больным господином время сидел в обнимку с деревянным ведром. Этой нехитрой посудине ронин регулярно доверял содержимое желудка. Его измученные внутренности и проклятое море за бортом пришли в согласие лишь на третий день путешествия, когда стих штормовой ветер.

Он тоже соскучился по небу. Сегодня оно было прекрасным, как вчера, и будет завтра, утром, ночью и днем. Небо хмурилось, по светло-серой глади скользили темные клочья облаков, рисуя секретные иероглифы для избранных.

Пишущий судьбы людей смотрел ему прямо в сердце, но кому известно, что на уме у мастера небесной каллиграфии? Возноси молитвы и делай, что должен, говорил отчим Исида Хранитель Мечей…

* * *

Отчим Исида всегда добивался своего, добился и его матери, даже тогда, когда у нее, первой красавицы, которую он любил с детства, родился сын от северного варвара. Тот появился в их краях осенью, когда его корабль разбило о прибрежные скалы. Из всей команды выжил лишь он, огромный, косматый, рыжий, с длинной бородой, заплетенной в толстую косу. Красавица Рику приказала отнеси обессилевшего путешественника в дом и выходила его, несмотря на ропот жителей округи. В ножнах ее тела скрывался дух, твердости которого позавидовал бы любой клинок древней Ямато[4].

Поднявшись на ноги, варвар выучил язык своей спасительницы и научил ее своему. Он говорил так, будто во рту перекатывались камни, а иногда Рику казалось, что чужак рычит и воет лесным зверем, – он пел ей песни своей родины.

Они научились понимать друг друга еще до конца зимы. Варвар сказал, что его зовут Рагнар и что он плыл из далекой зеленой земли по имени Винланд на родину, но попал в шторм, месяцами блуждая по безлюдным морям. Он сказал, что последняя буря разбила его корабль, убила остатки команды, но подарила женщину, ради которой стоило сражаться с судьбой.

В конце лета Рику родила Рю, и был он высокий и широкоплечий, а нежностью черт лица и миндалинами карих глаз пошел в первую красавицу Куракавы.

Отец и мать были счастливы вместе. Но окружающие косо смотрели на их союз. Когда Рю исполнилось десять лет, Рагнар ушел за хворостом для очага в лес и больше не вернулся. Потом его изуродованное тело нашли в овраге. А вскоре к овдовевшей Рику посватался господин Исида Хранитель Мечей. Рику понимала, что эта свадьба – единственная возможность выжить ее сыну. И отомстить убийце. Она ждала еще десять лет. А потом господин Исида скончался прямо на любовном ложе от остановки сердца. Многие сказали, что это была счастливая смерть.

После того как Рю заложил клинки и на их двор напали, Рику погрузила в повозку тело пьяного сына и вместе с несколькими преданными слугами бежала в деревню к своей родне. Там, в крестьянском доме в долине, надежно окруженной холмами и зеленью, они и поселились.

Теперь их новое жилище, крытое соломой, было темным, как хлев. Под потолком, где были подвешены плетенные из бамбука настилы, сушился хворост и стояла вековечная вонь. Мать и сын пили саке вместе.

– Ты не заслуживаешь такой жизни, мама, – сказал Рю, увидев однажды, как Рику, споткнувшись о порог, упала лицом прямо в земляной пол, да так и захрапела, даже не попытавшись подняться. – Я сломал наши судьбы. Мне и чинить.

Наутро он объявил о своем решении. Лицо матери, опухшее от рисовой водки, заблестело от слез. Рю обнял ее, но Рику высвободилась, отступила на шаг и сказала:

– Теперь я вижу перед собой своего сына.

Голос женщины был тверд, как и ее взгляд.

Рику вернулась.

Перед отъездом мать приготовила ему прощальное блюдо самурая: жареного окуня, поданного в широких листьях лопуха. Этими же листьями она убрала ворота у их хижины. Когда Рю тронул пятками бока коня, чтобы пуститься в путь, он обернулся и увидел, как листья качаются на ветру, маша ему вслед, словно зеленые ладони. Мать, стоявшая на пороге, больше не плакала. Она тоже махала ему, стройная и строгая, будто и не было тяжести потерь и разочарований.

– Дом там, где спокойны твои мысли, – сказала она на прощание. – Твое решение подарило мне дом. Теперь, что бы ни случилось, я буду знать, что ты воин, как и твой отец. Да хранят тебя боги.

Рю хотел ответить, но, чувствуя что расплачется, он хлопнул ладонью по крупу коня и пустил его галопом.

Прошло несколько месяцев с начала его путешествия. Рю прибыл в Китай в надежде, что араб вновь окажется там, и боги дадут ему столько красноречия, сколько нужно, чтобы вернуть семейные реликвии. Но выяснилось, что купец давно отбыл в Византию, а оттуда, говорили, собирался отправиться на север. Рю с трудом представлял, сколько времени и денег понадобится, чтобы добраться в эти далекие земли. Он просто сжал зубы и шел вперед. Ронин давно уже продал коня ради мест на попутных кораблях, в пути подрабатывал охраной караванов, случалось и ночевать под отрытым небом.

Совсем отчаявшись, однажды он заблудился в ночи и забрел в такую глушь, что решил скоротать время до утра под старой сосной, а потом забраться повыше и осмотреть окрестности. Набрал побольше лапника, соорудил пахучую постель и, поеживаясь от холода, укрылся на ней дорожным плащом.

На рассвете он увидел, что всю ночь проспал рядом с маленькой часовней, которую не заметил в темноте. Это была целая башня-пагода в несколько этажей с дугообразными крышами, что поддерживали столбы из цельных бревен, покрытых темно-алым лаком.

Сначала Рю показалось, что на каждом этаже лежат маленькие человечки. Он было подумал, что здесь спят крохотные лесные духи, и хотел тихо удалиться, чтобы не мешать их священному сну. Но, приглядевшись, он увидел, что на маленьких соломенных циновках лежат куклы.

Детские игрушки были старыми, у кого-то не хватало рук, у кого-то ног, кто-то лежал с обгрызенной головой, одежка многих была порванной и выцветшей. Все эти деревянные мальчики и девочки, которых давно пора было выбросить на помойку, были аккуратно и заботливо разложены в часовне.

– Сама богиня Кисимодзин[5] привела тебя сюда! – услышал Рю негромкий надтреснутый голос за спиной и резко обернулся, положив руку на рукоять оружия.

Стоявший перед ним сухонький старик с длинной белой бородой, одетый в латаную мешковину, улыбался. В нем словно светилось маленькое солнце. Лучи выглядывали из кротких глаз, переливались в тысяче морщин на темно-коричневом лице, играли в его голосе.

– Кто ты? Что это за место? – осторожно поклонившись и не спуская глаз с незнакомца, спросил Рю.

– Живу я здесь, – с готовностью пояснил старик, – а ты где живешь?

– Я… в Ямато…

– Нет, – покачал головой улыбчивый собеседник, – ты живешь в прошлом.

– Где я?

– Это место упокоения кукол. Если баюкать маленький кусочек дерева, одевать и ласкать его, как живое существо, петь колыбельные и вкусно кормить, то он может обрети душу. Ничто другое не способно на такие чудеса, кроме сильной любви. Куклы умирают, когда они ломаются. Но останки любимых кукол не выбрасывают, а посвящают богине материнства Кисимодзин. А я даю им новую жизнь. – Старик, прищурившись, посмотрел на ронина и добавил: – Видно, любовь твоей матери оказалась достаточно сильной, чтобы привести тебя сюда.

– А кто ты?

– Я тот, кто помогает сломанным куклам.

– На что ты намекаешь, старик…

– Искушение сдаться особенно сильно перед победой. – Мастер кукол поманил его пальцем. – Пойдем.

– Куда?

– Идем-идем…

Старик повел его по едва заметной тропинке. Вскоре глазам Рю открылась поляна, в центре которой стояли ворота с загнутыми вверх концами верхней перекладины. На одном боковом столбе ворот прихотливый узор образовывал великого морского дракона с высунутым языком и кривыми когтями. На втором столбе был вырезан приготовившийся к прыжку тигр.

– Каждое утро на этих вратах меня приветствуют птицы, – сказал старик. – Они поют о великой красоте мира, которую способен увидеть лишь тот, кто взял себе за правило подняться девятый раз, когда восемь раз упал. Это красота вечной борьбы и единства, схватки дракона и тигра, гармонии льда и пламени, из которой рождается песня движения по пути. Взгляни, разве эти врата – не истинный символ пути богов, к которому каждый день нам должно направлять свои шаги?

– Я не знаю, – выдохнул Рю, увидев, как пространство между столбами начало колебаться и мутнеть, словно там, во вратах, открывался проем в другой мир.

– Если идешь верным путем, над тобой в любую погоду будет светить солнце, – сказал мастер кукол. – Это и есть путь богов. Оправляйся. Когда ты будешь готов вернуться домой, посмотри на звезды и скажи имя богини, что привела тебя сюда.

Старик вынул из-за пояса потертую фигурку куклы со слоновьей головой.

– Приклеить новый хобот было просто. Эту куклу любили, поэтому в ней много силы. Она поможет тебе не жить прошлым и съест плохие сны.

Рю низко поклонился седобородому, принимая подарок. Подбодрив себя кличем, концентрирующим поток силы в теле, шагнул в мерцающее марево.

Дальше его словно охватил сон, в котором тело будто бы разобрал на кусочки неведомый вихрь, подобный тому, что разрывает на клочки фразу над бушующем морем. Разбросал, понес и снова составил, песчинка к песчинке, будто сложный узор мандалы.

Снова ощутив свое тело, Рю открыл глаза.

Он стоял на вершине редко заросшего голыми деревьями холма. У ног масляно блестела черная лента осенней реки, за ней клубились струйки дымов из приземистых длинных крыш, покрытых пожухлым дерном.

Отец Рагнар рассказывал ему про такие. Ронин знал, где он. Он поправил в ножнах меч, надвинул на глаза дорожную шляпу и двинулся навстречу первому дню на земле севера.

Глава 4. Мечи во мгле

Густой туман приполз вместе с сумерками. Бесшумный, неотвратимый и непроглядный, он стлался над водой клочьями густых бело-серых облаков.

Команда корабля взывала к милости богов. Все знали, что в тумане живут Шепчущие. Белоглазые серые тени, приносящие безумие. Каждому мореходу известно, что самая страшная мгла скрывается не за бортом, а внутри человека. Шепчущие из тумана будили туман в голове. И тогда на кораблях творились ужасные вещи.

«Счастливый тюлень» сбавил ход у Дозорного утеса. Год назад здесь стоял гарнизон дружественного Сокрушителю Скальдов ярла Хакона Смелого. Но после смерти Браги многое могло измениться.

Капитан решил не испытывать судьбу и зайти за пресной водой в темноте, а потом как можно скорее убраться восвояси. Если гарнизон на месте, то часовые дозора просто проследят за торговым кораблем. А вот если их нет…

На всякий случай Стюр сам сел во главе лодки с бочками для воды и негромко скомандовал своим людям отплывать. За весла сели быстрый и ловкий, как хорек, Хрут Трорсон, заросший пшеничным волосом Свен Сутулый и молчаливый Торлейк Гора, никогда не расстававшийся с громадной секирой. Опытные мореходы прекрасно понимали, что происходит, и лишних вопросов не задавали.

– Можно я с вами? Все равно сна нет, – пристал к морякам Ратмир. Капитан на миг заколебался, но потом махнул рукой – садись!

Как только причалила лодка, из тумана показались силуэты людей со щитами и клинками наголо. Команда во главе со Стюром взялась за мечи и топоры.

– Опустите оружие! – тихо приказал один из воинов на берегу.

Щелкнуло огниво, зажегся факел. Огонь озарил троих дружинников в заискрившихся от яркого света кольчугах.

– Вы люди Хакона? – уточнил Стюр и перевел дух. – Я капитан торгового судна Стюр Высокий, сын Угги Высокого, а это моя команда. Мы хотим пополнить запасы пресной воды.

Он обернулся и показал жестом на пару пустых бочонков, темневших на дне лодки. Служивые люди любят четкость и ясность, а если этого не происходит, они начинают нервничать. Стюр не любил волновать вооруженных до зубов людей.

– Берег под охраной ярла Хакона, капитан, – зажегший факел воин знаком заставил своих людей опустить клинки. – Проходите.

– Нам к ручью, – на всякий случай пояснил командир «Тюленя».

Хрут и Торлейк взяли на плечи бочки, Стюр со Свеном и Ратмиром двинулись вперед. Старший дозора пошел рядом, освещая факелом путь.

– Ты, я вижу, из новой команды, – обратился капитан к дружиннику. Тот молча кивнул. – А что случилось с Браном, который командовал гарнизоном осенью?

– Заболел, – буркнул тот.

– А с его людьми? – как можно беззаботнее улыбнулся Стюр, незаметно кладя руку на рукоять ножа на поясе.

– Они… – начал тот и подавился хлынувшей из горла кровью.

Стюр всадил ему клинок по самую рукоять из моржовой кости. Зажав спутнику рот, Стюр осторожно опустил его в траву.

– Гарнизоном осенью командовал Торгейр, а эта тропа ведет в противоположную сторону от ручья, – прошептал капитан умирающему и, коротко размахнувшись, всадил нож под ухо. Тело вздрогнуло, выгнулось, замерло.

Стюр оглянулся на команду. Ратмир, Хрут, Торлейк и Свейн отложили бочки, обнажили оружие и ждали его приказа.

– Гарнизон захвачен. Это разбойники. Нужно прорываться к кораблю, – прошептал капитан. – Но на берегу, скорее всего, засада…

– Значит, нужно обмануть обманщика, – негромко сказал Ратмир. Все повернулись к нему, и юноша, чуть смущаясь неожиданным вниманием, продолжил: – Так говорил человек, учивший меня сражаться… Они думают, что усыпили бдительность. И пусть. Скорее всего, нападут с тыла, когда мы пойдем к лодке. Руки у нас будут заняты бочками, возможности отбиться никакой. У сходней по бокам по сторожевому домику. Там они и будут прятаться. Нужно рискнуть и напасть первыми.

Ратмир кивнул на размытые туманом стволы деревьев.

– Духи этого места за то, чтобы мы вернулись живыми. Если удастся прорваться к лодке, туман скроет от стрел.

Стюр внимательно посмотрел на юношу и кивнул. Обсудив шепотом план действий, команда двинулась назад.

Неясный силуэт лодки все так же покачивался у мостков. У затянутых полупрозрачной мглой сходней никого не было.

– В атаку, – шепнул Стюр.

Ратмир и Хрут метнулись к правой постройке, капитан и Свен – к левой.

Пинком распахнув дверь, Ратмир сразу почувствовал тревожное тепло и кисловатый запах пота притаившихся.

Он коротко рубанул сгусток шевельнувшейся темноты слева. За ним к следующему дверному проему скользнул Хрут, замерший с топором у притолоки. Кто-то вскрикнул и шумно упал, звякнув выпавшим из руки металлом.

Завозилось справа, напоролось на лезвие Мстителя. Взвизгнуло, умолкло под следующим ударом. В сени, где остались лежать два истекающих кровью тела, бросились те, кто прятался в темноте.

Ратмир выскочил наружу, утонув в сгустившемся тумане. Двое врагов бросились следом. Противники кружили друг перед другом, словно зыбкие тени. Бой превратился в танец призраков среди полупрозрачных стволов деревьев. Из приоткрывшейся двери между мирами за танцорами наблюдало костяное лицо смерти.

Первого бросившегося на него Ратмир встретил косым ударом и почти развалил напополам. Но второй, сжимавший в руках длинную рукоять огромного топора, тоже решил нападать.

Ратмир ушел от удара большой секиры, попятился и снова провалил еще один удар. Противник бросился вперед, не заметив подкравшегося сбоку Хрута. Тот подставил ногу, и враг рухнул прямо под меч Ратмира.

Со стороны скрытого за пеленой гарнизона раздались глухие крики и грохот. В тумане, гремя призрачным оружием о щиты, появился отряд людей, похожих на безликие тени.

– К лодке! – крикнул Стюр. Он вместе с Торлейком придерживал под руки раненого Свена, прижимавшего ладонь к окровавленному боку.

Мореходы едва успели прыгнуть на борт и оттолкнуться от сходней. Один из преследователей бросился за ними в воду, но могучий Торлейк успокоил его ударом секиры. Голова лопнула, как тыква. Парень взмахнул руками и шлепнулся в воду лицом вперед, подняв шумную тучу брызг.

Над головами команды «Тюленя» свистнула пара стрел. Туман тут же заволок их плотным сероватым облаком.

– Что, взяли? – захохотал Свен, повернулся к кораблю, и лицо его медленно вытянулось.

На проступившей из мглы палубе «Счастливого тюленя» команду ждал целый отряд. У каждого из них было по топору и щиту.

– Рю! – закричал Ратмир. – Рю, ответь!

С корабля не доносилось ни звука. Хранили молчание и фигуры застывших на палубе воинов.

– На нас напали призраки! – прошептал Свен, поправив на груди распятие и перекрестившись. Потом на всякий случай вытащил из-под ворота рубахи молот Тора и поцеловал серебро.

– Кто старший? – Стюр выпрямился во весь рост и сложил руки на груди. – Кто старший, я спрашиваю?!

– Твой корабль захвачен. Бросайте оружие. Поднимайтесь на борт по одному, – сказал один из маячивших на палубе силуэтов.

– Не привидения… – перевел рядом дух Свен, снова осеняя себя крестом.

– Вы знаете, кому принадлежит этот корабль? – загремел Стюр Высокий. – Знаете, что этот человек сделает, когда узнает, кто угнал его добро?

Воины хранили молчание.

– Тогда я скажу! – зарычал капитан, сжимая огромнее кулаки. – Каждому из вас вырвут легкие и…

Стюр вздрогнул, покачнулся и рухнул в лодку. Из спины капитана торчал топор. Ратмир, Торлейк, Хрут и Свен увидели, как из тумана выплывают лодки, огибая их с обеих сторон. Из каждой посудины целились лучники. На носах стояли, приготовившись к бою, рослые воины с оружием наготове.

– Кто еще хочет поговорить? – лениво спросил один из них, дюжий бородач с обритой головой. Он единственный из всех пренебрег кольчугой и возвышался над всеми в простой льняной рубахе.

Воины рассмеялись, загремев оружием.

– Мы сдаемся! – Свен выпустил секиру из рук.

Торлейк с ненавистью взглянул на него и бросился в воду. Тренькнули тетивы луков. Утыканное стрелами тело, вспенив воду ногами, поднялось и тяжело закачалось на темной волне.

Ратмир бросил меч вслед за Свеном и Хрутом. Бритый задумчиво почесал бороду, принимая решение.

– Этих троих на берег. – Он повернулся к воинам на корабле. – Как там у вас?

– Порядок! – донеслось в ответ. – Потерь нет. Команда мордами в пол. Корабль наш.

– Присмотрите за ними. А я пока этих расспрошу.

Ратмиру, Свену и Хруту связали руки и пересадили в другую лодку. Труп Стюра обыскал главарь, срезал с пояса мошну, покрутил в пальцах флягу с бальзамом. Открыл крышку, понюхал, поморщился.

– Что за дрянь?

– Семя коня, обрюхатившего твою мать, – сказал Ратмир.

Бородач уставился на него. Юноша спокойно смотрел ему в глаза.

– Теперь ему вряд ли пригодится, – усмехнулся бородач, пнул тело капитана за борт и бросил вслед флягу. – А ты, свинья, еще раз поднимешь на меня свое рыло, отправишься за ним.

Ратмир рассмеялся, не отрывая от него взгляда.

– Я сам! – рявкнул вожак, жестом заставив бойцов опустить луки. Он перехватил в руке топор и шагнул в лодку. – Ты умрешь не быстро…

Ратмир резко дернул ногой. Меч, уроненный плашмя аккурат на ступню, взлетел прямо в руку.

Раскаленная добела ненависть наполняла тело до краев пружинистой силой. И снова где-то за горизонтом событий словно вспыхнули полустертые руны воспоминаний: долгий бег по ночному лесу, горячий запах испуганной добычи, прыжок, вскрик и горячая, липкая, сладкая кровь на клыках…

«Я всегда готов к бою. Я с радостью встречаю любого противника».

– А ты хорош! – Бородатый взвыл от восторга и взмахнул секирой.

Ратмир чуть шагнул вбок, чтобы противник, сам того не желая, прикрывал его от лучников, снова натянувших тетивы… И покачнулся от удара в затылок. Ослепительная вспышка громыхнула в мозгу так, что, казалось, растрескался череп.

– Я поймал его! Поймал! – тонко закричал Хрут сзади, замахиваясь тяжелым якорем на веревке для нового удара.

– Х-хорек… – Ратмир повернулся на обмякших ногах, попытавшись достать предателя мечом. И грохнулся, ударившись переносицей о борт, от мощного удара ногой в спину.

– Я поймал! – успел услышать он радостный вопль Хрута, вдруг оборвавшийся вскриком и хрипом.

– Такой бой испортил, болван, – пробурчал бритый, вытирая окровавленную секиру о рубаху убитого, который все еще сжимал в руках якорь.

Мертвые глаза удивленно уставились в небо, кровь толчками била из перерубленной глотки.

– Падаль за борт, – сказал вожак своим людям, – а этого, – он ткнул носком сапога в живот лежащему без сознания Ратмиру, – ко мне. Мы еще не закончили.

* * *

Открывать глаза не хотелось. Но после очередной порции обжигающе ледяной воды пришлось. Ратмир с трудом разлепил веки и выругался про себя.

Двое молодцев привели его в полутемную клеть, где за низким столом восседал Бритый. Перед ним стоял глиняный кувшин с пахучей брагой, рядом лежал большой кусок козьего сыра. В руках вожака чернело лезвие Мстителя. Он внимательно рассматривал руны на рукояти меча, осторожно касаясь их грубыми пальцами.

– Добрый меч, – сказал он, не глядя на Ратмира. – Откуда он у тебя?

– Где взял, там нет. – Юноша напряг связанные руки и, убедившись, что узлы держат крепко, плюнул в кувшин на столе.

– Меткий, – задумчиво сказал бородач, наблюдая за расплывающимся в настойке плевком. – Мне будет приятно убить тебя твоим мечом.

Он медленно поднялся из-за стола и крутанул запястьем с клинком. Лезвие с гудением рассекло воздух.

Неужели легендарный Мститель, подаренный Сигурдсоном, закончит его собственную жизнь? Глупо… Вдруг кто-то из свидетелей окажется скальдом и сложит про его дурацкую смерть насмешливую песню. Он обретет бессмертие – но не героическое, о котором мечтает каждый доблестный муж, а нелепое и смешное, над которым будут ухмыляться юнцы под песни у костров…

– Развяжи мне руки, – Ратмир прислушался к звучанию своего голоса и удовлетворенно отметил, что тот почти не дрожал, и добавил: – Трусливая задница.

– Ты заслуживаешь умереть в бою, – сказал бородатый и, с хрустом потянувшись, поднялся с лавки. – Но ты обозвал меня. А значит, я передумал.

Каждым вздыбившимся волоском на теле Ратмир почувствовал близкую смерть. Она стояла совсем близко, дыша сырной кислятиной, и скалила желтые зубы.

«Лучше бы меня растерзали волки».

– Есть люди, которые любят сражаться, – бритый тянул время, наслаждаясь его тоскливым ожиданием, – а есть те, кто любит убивать. Знаешь, как меня называют? – Маленькие кабаньи глазки сверлили побелевшее лицо Ратмира.

– Мясник! – Голос, окликнувший бритого, оказался таким знакомым, что юноша вздрогнул. Он повернул голову, пытаясь рассмотреть вошедшего.

Высокий человек с видимым усилием переступил порог. Прислонился к стене, вздохнул и тяжело заковылял к ним, осторожно переставляя замотанную бурой от крови тряпкой ногу.

Ратмир узнал его сразу. Все те же вечно растрепанные, выгоревшие на солнце волосы, насмешливая зелень глаз. Новый шрам, прорезавший угол рта и загибавшийся кверху, наложил на лицо печать вечной ухмылки. Это лишь подчеркивало беспокойный характер Эйнара Пересмешника.

Изуродованная рука теперь венчалась железной насадкой, откуда торчал короткий нож с узким, но толстым лезвием. На поясе с тяжелой позолоченной пряжкой поблескивала серебряная рукоять старого знакомого – изогнутого клинка по имени Ветер.

– Сколько раз говорил: сначала думай, потом бей, – человек устало вздохнул и остановился рядом с притихшим бородачом, – узнай, кто он. Чей корабль…

– Эйнар, – сказал Ратмир.

Имя встреченного старого друга, которого не видел целую вечность, звучало волшебным заклинанием от уныния и трезвости.

Ратмир поднял кулак с оттопыренными указательным и мизинцем. Человек замер, медленно обернулся. Постоял, вглядываясь в лицо, – и заорал, бросился к другу, крепко прижал к груди здоровой рукой:

– Ратмир! Ратмир! РАТМИР!

Глава 5. Я остаюсь

Отправив Мясника на допрос пленников, Эйнар усадил друга за стол. Брезгливо посмотрел на объедки и смахнул их на пол. Гаркнул за дверь младшим, чтобы принесли меда и мяса.

– Ты даже не подозреваешь, как я рад тебя видеть в этом гадюшнике. – Сияющий Эйнар присел рядом, потом снова вскочил и, прихрамывая, заходил по комнате. – Ну рассказывай, задница, где тебя носило.

Ратмир махнул рукой:

– Это успеется. Расскажи, что с семьей.

Пересмешник помрачнел, присел рядом и долго молчал, подбирая слова:

– В логове скальда теперь живут Тени, – сказал он и осторожно поднял глаза на побледневшего друга.

– Их убили? – тихо спросил Ратмир.

– Слава богам, нет, – Эйнар невесело улыбнулся. – Когда я привез весть о смерти Браги, Брюнхильд оплакала его и собралась в дорогу. В Исландию, вслед за Унн Мудрой. Люди говорят, там можно брать земли сколько хочешь, в реках полно лосося и нет войны. Узнав, что муж отомщен, она сказала: «Не будет мне больше покоя на нашей земле». И уехала.

– Ты остался. Почему?

Эйнар задумчиво погладил пальцем лезвие приделанного к обрубку левой руки ножа. Усмехнулся и поднял блеснувшие глаза.

– Зарабатывать на жизнь нужно тем, что умеешь лучше всего. Я однорукий, но не калека. Помнишь, когда я хлюпал, как баба, ты пришел и сказал: «Вставай и дерись!» Так я и делаю. – Он вытянул перед собой культю. – У моего бога-друга Тюра тоже нет руки, которой он может держать щит. Боги войны не защищаются, а наступают. Я принес ему в жертву целую армию двуруких бойцов. Я друг Тюра и не собираюсь умереть соломенной смертью.

– Да я не о соломе, – с досадой перебил Ратмир.

Эйнар хмыкнул.

– Уезжая, жена Браги сказала мне, что худому волку никогда не одолеть упитанного медведя. А я ответил, что придется подкопить жирок.

– Много подкопил? – Ратмир хлопнул его по впалому животу.

Пересмешник рассмеялся.

– Зиму назад я встретился с отрядом славных парней, которым понравилось, как я машу своей железкой. – Он стукнул ногтем по звонкой стали, и нож на розоватом обрубке руки отозвался мягко и певуче, будто живое существо.

– Ты теперь грабишь тех, кого защищал, – сказал Ратмир.

Пересмешник помотал головой. Он больше не улыбался.

– Руки Атли дотянулись до всех, – ответил Эйнар. – Он перессорил старых ярлов – одних купил, других убил. Новые союзники Разрушителя жгут и грабят тех, кто не покорился. Те убивают его сторонников. Заварилась кровавая каша, парень. Старого порядка больше нет. А новый появится не скоро.

– Твои новые друзья мне это доступно объяснили, – Ратмир потрогал распухшую переносицу.

Эйнар потупился.

– Ты зла не держи. Не все у нас такие.

– У вас?

– Послушай, – покраснев, перебил Эйнар, – конунг Медведь собрал под свои знамена разных людей. Но их объединяет одно, – Однорукий сжал кулак, – неумение прятаться и отступать. Слабые здесь больше не выживают. Как и те, кто верил, что власть и ярлы могут защитить их дома…

– И сколько вас?

Эйнар быстро взглянул на Ратмира.

– Как бородавок на тролльем члене. Мы держим устье реки, два острова, несколько ферм у Скельдефьорда, Тресковая бухта тоже наша. Ярл из Англии по имени Тень собирает дань с кораблей на Большой реке и в Торговом заливе. Он самый сильный. Подмял недавно под себя Маленького Болле, который грабил караваны в Узком проливе. Теперь на земли Улла Медведя поглядывает.

– Ты теперь не корова, – сказал Ратмир, – а доярка.

– Время такое. Время секир, – сказал Эйнар, на смуглом лице которого заиграли желваки. – Простые люди хотят порядка. Если им это не могут дать перессорившиеся ярлы, то дадим мы. За это они нам и платят.

Эйнар зло рассмеялся.

– Став овцой, не удивляйся, что тебя стригут. Я – не овца. А ты? – посмотрел, будто прицелился, Пересмешник.

Ратмир промолчал, ковыряя ногтем посеребренное яблоко меча.

– Я знаю, что ты любишь по-настоящему, – Эйнар вкрадчиво понизил голос: – Присоединяйся к нам. Наш главный, Улл Медведь, идет в гору. С ним можно иметь дело… К тому же, как ты отомстишь Атли, если у тебя нет даже целого плаща?

Ратмир вздохнул, подтянул к себе драные полы и буркнул:

– Новый купить некогда.

– И дружину купить тоже некогда? И где возьмешь оружие, корабли для похода? – не унимался друг. – Или ты думаешь, что все это можно заработать на ферме?

– Пока ее будут грабить ты и твои дружки, это вряд ли, – сквозь зубы процедил Ратмир.

– Пойми – мир изменился. Старых законов больше нет. Вот, – Эйнар молниеносно выхватил из ножен сверкнувший Ветер, – вот новый закон! Мир снова спрашивает, кто ты? Овца? Или волк? Ты? Или тебя?

Эйнар шагнул к другу и попытался поднять к лицу лезвие. Ратмир мягко отпрыгнул назад. В грудь Однорукого уперся черный клинок Мстителя.

– Да! – Эйнар, затаив дыхание, замер на месте. – Я так и думал. Ты прежний.

Он медленно опустил меч. Ратмир помедлил и вложил клинок в ножны.

– Ты не овца, – выдохнул Эйнар, вытирая выступившую на лбу испарину.

– Кто теперь живет в Брагитофтир? – хмуро спросил Ратмир.

– Тень и его слуги, – помрачнел Эйнар. – Какой-то ярл из Англии, который, говорят, сильно сведущ в колдовстве. Крепко там окопался… Оттуда и Торговый залив держит. Но я его оттуда выбью, парень!

– Ты? – удивился Ратмир.

– Я! – Эйнар вскочил, взлохматив светлые волосы здоровой рукой. – Медведю нужно доказать, что я чего-то стою. И я только что это сделал! Своими силами выследил и захватил целый корабль. Я! Понимаешь? Завтра отправлю его Уллу со всем добром, в подарок. А он спросит: кто тот доблестный муж, добывший много добра? И тут я такой… такой выхожу, – Эйнар подбоченился и расправил плечи, – и небрежно так говорю: «О чем ты, Улл? Уж не о том ли корыте, что захватил я со скуки по пути сюда?»

Однорукий хлопнул себя по колену и расхохотался.

– Медведь наложит кучу от восторга! А я стану его хевдингом. Возьму людей, сколько требуется, и отвоюю наши земли. Ты – со мной?

– Я отправлюсь в Исландию, – хмуро сказал Ратмир. – Моя семья там.

Лицо Однорукого вытянулось от неожиданности.

– Ты неправ! Подумай! Ты и я такого можем наворотить… – Пересмешник взмахнул руками, будто стремясь объять необъятное.

– Вороти как хочешь. А я не собираюсь служить одним разбойникам, чтобы драться с другими, – ответил друг.

– А как же наши земли, парень? – Эйнар с досадой хлопнулся тощим задом на лавку. – Сбежишь, как Брюнхильд? Без мести? Позволишь Атли и его чудищу свободно ходить по земле?

Ратмир вздохнул и сел рядом.

– Год назад я встретил одного человека, который рассказал мне кое о чем.

– О чем?

Ратмир улыбнулся.

– Бабочки.

– Чего? – прищурился Однорукий.

– Расскажу. Для начала друга моего выпусти.

– Друга? – снова удивился Эйнар и тут же брюзгливо добавил: – Ну посмотрим, что за хрен…

* * *

Заспанный Рю, которого стража вытолкнула из корабельного сарая, с хрустом расправил плечи. Увидев Ратмира, он расплылся в улыбке:

– Ратмир-сан!

Тот, увидев его невредимым, облегченно вздохнул и заключил в медвежьи объятья.

– Живой! Живой – лопотал Рю, на всякий случай ощупывая руки и плечи товарища, чтобы убедиться, что тот не призрак. Утвердившись в земном существовании Ратмира, он принялся счищать с себя солому и труху.

Эйнар протянул Рю руку:

– Я Эйнар Однорукий. Говорят, пока тебя загнали в угол, ты успел зарубить троих. А по виду – девка девкой. Да еще и задохлая…

Тот спрятал руки за спину и покосился на Ратмира.

– Это мой друг, – сказал Ратмир.

– Друзья не бьют в спину, – процедил ронин.

Эйнар вздохнул.

– Я не знал, что вы на корабле.

– Похоже, ты многого не знал, Однорукий, прежде чем напасть на него, – прокаркал сиплый голос за его спиной.

– Ты о чем, Кривой? – бросил, обернувшись, Эйнар.

Хирдман в ржавой кольчуге и с кожаной повязкой на глазу, подошедший к ним, щербато ухмыльнулся.

– Мясник кое-что узнал на допросе. Зовет тебя. – Он выразительно посмотрел единственным глазом на Ратмира и Рю: – Одного.

– Подождите меня у сходней, – нахмурившийся Эйнар кивнул другу и похромал к жилищу Мясника.

* * *

За крохотной бойницей, вырезанной прямо в стене, сгущались сумерки. На острове Эйнар занял для засады заброшенный караульный домик. Ратмир с Рю приволокли с берега камней и устроили очаг, на земляной пол набросали елового лапника, расстелили шкуры. На потеплевших стенах поселились уютные тени – теперь здесь вместе с людьми жило пламя.

Вернувшись с последней вязанкой хвороста, Ратмир с удивлением уставился на склонившегося над аккуратно разложенными частями катаны[6] Рю.

– Сломался? – сочувственно спросил он.

Ронин отложил бронзовую цубу[7], которую протирал куском холстины, и поклонился вошедшему Ратмиру.

– Оружие северных варваров тяжелое, неразборное, быстро тупится и ломается. Клинки ржавеют и портятся от влаги. Мечи самураев создаются на века, потому что в них хранятся наши души. Разборные клинки легче поддаются уходу, а касаться их во время чистки есть изысканное наслаждение мужчины, – важно заявил он.

Маленькие руки жителя Ямато быстро замелькали, собирая детали катаны. Ратмир и опомниться не успел, как ронин с поклоном держал перед ним целый меч. Юноша невольно залюбовался драгоценным оружием.

– Говорят, что нрав человека подобен острому мечу. Если всю жизнь держать его в ножнах, человека будут презирать за мягкотелость. Но если вытаскивать его слишком часто, тебя будут бояться и избегать, – поведал ронин.

Сверкающее тело чудно отполированной катаны чуть выгибалось дугой, по которой скользил восхищенный луч заходящего солнца, упавший из открытой двери. Красноватый отблеск заката сиял на лезвии воспоминанием о пролитой крови. Казалось, сам клинок заново проживал память о своем участии в тысяче битв.

– Его зовут Куро Тора. По-вашему – Черный Тигр, – сказал Рю. В негромком голосе подрагивала тщательно скрываемая гордость.

Ратмир почтительно принял сокровище. Меч лег в руку, словно влитой. Белая рукоять с похожими на мелкие жемчужины пупырышками была перетянута внахлест черной тесьмой. Рукоять наливала ладонь такой приятной, надежной тяжестью, что ее не хотелось выпускать из рук.

Этот меч не был куском обычного железа. Черный Тигр почувствовал, что его выпустили из клетки, и звал в бой. Хищный силуэт клинка словно пел песнь о красоте войны и хмеле сражений, слышную лишь мужчинам.

– Рукоять покрыта кожей особенной рыбы. Она плоская, будто ее раздавили валуном, и имеет длинный острый хвост. Шершавая кожа никогда не даст мечу выскользнуть из руки, сколько бы крови врагов на ней ни было! – Сиявший Рю уже начисто забыл о подобающей в таких случаях скромности и хвастался вовсю. Ратмир с улыбкой глядел в горящие глаза Маленького Дракона. – Осторожнее с лезвием, – добавил Рю, увидев, что Ратмир пытается потрогать клинок. – Мы точим свои мечи гораздо тщательнее, чем вы. Любой из них остер настолько, что им можно бриться.

– Хотел бы я… – начал Ратмир, но тут дверь в караулку с треском распахнулась.

На пороге стоял белый как смерть Эйнар.

– Мне конец, – сказал он, глядя на Ратмира. Казалось, он больше не узнавал друга. – Улл разорвет меня на части!

Забыв о больной ноге, он принялся мерить шагами клеть, пока друг силой не усадил его за стол и не влил в глотку кружку терпкой браги.

– Рассказывай. Что стряслось? – Ратмир налил по новой.

– Я украл и ограбил корабль собственного ярла! Мне конец. – Однорукий махом осушил посудину. По его усам и бороде ползли темные струйки, но он словно не чувствовал этого. Глаза обреченно смотрели куда-то сквозь стену.

– Вот о чем Стюр пытался сказать Мяснику, – Ратмир запустил руку в волосы, почесывая затылок. Дело принимало скверный оборот.

– Теперь уже неважно, – отмахнулся Эйнар. – Капитан мертв. А завтра мертвецом стану я.

– Не станешь, – Ратмир понизил голос и, оглянувшись, продолжил: – Ты пойдешь со мной. Прямо сейчас. Оставим огонь до утра. Снимем охрану лодок. И до рассвета не хватятся. А там…

Эйнар тоскливо посмотрел на друга.

– У них моя жена.

Ратмир, уже приподнявшийся для рывка, хлопнулся на шкуры.

– Гуннхильд. Девушка, что нас спасла от Моржа. Помнишь?

Ратмир кивнул со вздохом. Однорукий залпом осушил новую кружку.

– Люди Медведя – не дружинники. Здесь каждый сам за себя, никто никого выручать не будет. Так что выход теперь у меня один. Отдам корабль Уллу Медведю. Расскажу все и повинюсь. Захочет казнить, пусть голову рубит… Зато жена в живых останется. – Он тяжело поднялся и выглянул за дверь. – Собирайтесь. Охране скажете, что я разрешил взять лодку. Плывите на полдень, к утру причалите…

– Я остаюсь, – тихо, но твердо перебил Ратмир.

Эйнар осекся и удивленно уставился на товарища.

– Ты же собирался…

– Я из дружины, – сказал Ратмир.

Эйнар шумно выдохнул и изо всех сил хлопнул рукой по плечу друга. Похоже, он впервые в жизни не нашел слов для достойного ответа. В полумраке раздался тоненьких всхлип. Это Рю, оценив драматизм величия момента, оросил слезами остро чувствующего поэта рукава своих одежд.

– Прекрасно! Это прекрасно! – повторял он, изящно промокая лицо тряпкой сомнительной чистоты.

Глава 6. Кто убьет тень

Улл Медведь выбрал себе логово между морем и сушей, заняв целый форт на холме. Со стороны суши к высоким стенам вела широкая полоса выжженной земли, со стороны моря по бокам единственной пристани возвышались две скалы, день и ночь следившие за горизонтом высеченными в камне глазами. Глум Строитель – так звали бывшего хозяина этой неприступной твердыни. Его люди держались дольше остальных, когда здешние земли охватил пожар войны всех против всех.

После того как Медведь передавил ярлов помельче, так и не захотевших объединиться для борьбы с непрошеными гостями, он пришел за Глумом. Тяжелые ворота выдержали напор таранов и железа, но через полгода крепость взял голод. После успешной осады Медведь лично зарезал хозяина форта и велел завезти в подвалы побольше ячменя и сушеной рыбы – он любил учиться на ошибках врагов.

Появление корабля Эйнара в бухте у крепостной стены встретил хриплый раскат рога. Пятеро охранников причала, обнажив мечи, внимательно разглядывали приближающихся гостей. Вскоре к ним присоединились еще десять вооруженных до зубов воинов. На крепостной башне показались лучники.

– Похоже, нам предстоит теплый прием, – пробормотал Эйнар, вытягивая над головой белый щит.

– Двум смертям не бывать, – сказал Ратмир. – А может, еще побарахтаемся.

Рю промолчал – он сочинял красивое стихотворение, которое не стыдно было бы прочитать перед смертью.

Мясник растолкал их плечами и вышел вперед.

– Я Трюм, сын Трюма и верный воин конунга Медведя! – каркнул он береговой охране. – Я не крал этот корабль. Если хотите угостить стрелами вора, то вот он!

Трюм хотел было вытолкнуть Пересмешника, но вдруг застыл и ойкнул, ощутив между ног хватку железных пальцев.

– Если я лишусь Эйнара, ты лишишься яиц, – улыбнулся ему Ратмир, усилив давление. – Кивни, если понял.

Тот сжал зубы и с усилием кивнул.

– Кто здесь Эйнар? – спросил командующий стражи, огромный воин в кольчуге и шлеме, сжимавший в руке меч с позолоченной гардой.

– Они уже знают. – Однорукий шагнул вперед. Ратмир и слуга встали рядом. – Не надо. Я сам… – зло зашептал Эйнар.

– Кто из вас Ратмир, сын Браги? – продолжил воин.

– Это я, – ответил юноша, быстро обменявшись удивленным взглядом с Пересмешником.

– Сдайте все оружие и идите за мной, – сказал командир. – Конунг Медведь хочет поговорить с вами.

Мясник посторонился и вежливо указал рукой путь.

– Если помочиться на отрубленную голову врага, оставить на солнце, а потом потоптаться сандалиями, с него слезет вся кожа, – тихо сказал ему Рю и добавил, глядя, как меняется в лице Трюм: – Такими знаниями нужно дорожить.

– Ты останешься здесь, – сказал Ратмир, снимая пояс с мечом, кинжалом и ножом.

Рю решительно замотал головой и быстро избавился от своих клинков.

– Нет, учитель, – сложил он руки в стопочку перед грудью и шепнул: – Там твоим оружием буду я.

– Мой слуга проводит меня, – повернулся Ратмир к человеку Медведя. Тот сдвинул брови.

– Неужто храбрецы из охраны славного конунга боятся простого раба? – уточнил Эйнар.

Воин, склонив голову, посмотрел на него. Пальцы в серебряных кольцах сомкнулись на рукояти меча. Но, помедлив, воин улыбнулся и сказал:

– Разденьтесь до рубах. Вдруг вы прячете ножи под одеждой.

Под хохот охраны все трое быстро сбросили шерстяные вещи. Холодный морской ветер быстро пробрался под тонкую льняную ткань. Ратмир стиснул быстро посиневшие губы, чтобы не застучать зубами.

– Идите за мной, – ухмыльнулся командующий стражей, когда их снова обыскали, – за свои вещи не беспокойтесь. Возможно, они вам больше не понадобятся.

* * *

Огромный зал с закопченными потолочными балками встретил их гулом множества голосов. Воины из личной охраны Медведя сидели на лавках вдоль стен за дневной трапезой. Явившаяся троица старательно отводила глаза от сочных кусков жареного мяса, пышных белых лепешек и горшков с простоквашей, от которых ломились столы.

– Тихо, – негромко сказал чей-то голос, и зал как по волшебству наполнился тишиной.

Бородатые лица с интересом повернулись к новым гостям. Богато одетые дренги[8] в красных и синих одеждах, на которых сверкало золото, с любопытством разглядывали людей в видавшем виды льне. Кто-то фыркнул, сдерживая смех, но шутки и хохот безопаснее было пока держать при себе – смеяться команды не было.

– Подойдите, – сказал все тот же тихий голос.

У стены в середине зала стояло почетное высокое сиденье, по бокам которого возвышались два огромных вырезанных из дерева медведя с оскаленными пастями. Между ними восседал человек небольшого роста, чье лицо так густо поросло бурым волосом, что издалека казалось звериной мордой.

Человек лениво потянулся коротким туловищем, затянутым в красную шелковую рубаху, и с громким хрустом сломал в руках обглоданную кость. Капли жира падали с густой бороды на бесценный шелк, но его хозяин, казалось, вовсе не замечал этого. Он смачно втянул в себя мозг, отбросил обломки в сторону и посмотрел на вошедших.

В этом взгляде чувствовалась такая мощь, свирепость и уверенность в себе, что стоявший рядом ронин зашевелил губами, читая заговор, как делал всегда, когда чувствовал присутствие демонов.

Из глаз коротышки смотрел великан.

– Сначала, Эйнар Однорукий, – сказал Медведь, вытерев пальцы о синие шелковые штаны, – я думал сделать с тобой то же, что сделал сейчас с бараном вроде тебя. Никто не смеет брать мое добро даже по ошибке.

Вожак выдержал паузу и перевел взгляд на Ратмира. Толстые пальцы задумчиво покручивали конец жесткого уса.

– Но я не принимаю поспешных решений. Суета – мать неудач, – продолжил Медведь, рыгнул и откинулся на высокую спинку. – Я узнал, кто ты и кто твой спутник по имени Ратмир, посмевший привести сюда своего узкоглазого раба. Это знание заинтересовало меня. Вас учил воевать сам Вагн Старый. – Медведь снова помолчал и продолжил: – Железо в руках сильных ценится на вес золота.

Он кивнул своим людям, и стоявшая у почетного сиденья шеренга разомкнулась, пропуская вперед дренга, тащившего за собой худенькую девушку с выбившимися из-под платка темными прядями.

Эйнар переступил с ноги на ногу.

– Это твоя жена? – равнодушно спросил Медведь.

– Она ни в чем не виновата, – хрипло выдавил из себя Однорукий.

– Люди Белого бога говорят, муж и жена – одна плоть, – сказал Медведь. Он лениво шевельнул пальцами, и воин толкнул девушку к конунгу. Тяжелая ладонь влепила ей такую затрещину, что та не удержалась и упала у ног самозваного конунга.

– Прекрати. Наказывай меня… – Щеки Эйнара наливались тяжелой кровью.

– Я тебя и наказываю. С ее помощью. Твое лицо мне еще пригодится, – ответил Улл.

– Сделаю все…

– Конечно, сделаешь, – равнодушно оборвал его Медведь и скомандовал: – Уберите.

Девушку, от удара лишившуюся сознания, уволокли куда-то в глубь зала.

– Оставьте нас, – процедил конунг, даже не взглянув на присутствующих, и в мгновение ока зал опустел. Остались лишь Улл, четверо дюжих телохранителей, возвышающихся рядом с деревянными фигурами медведей их безмолвными двойниками, и трое пленников, в своих простых рубахах похожих на стайку понурых привидений.

Улл поднял глаза на Эйнара. Тот снова чуть не пошатнулся от тяжести его взгляда.

– Ты должен кое-кого убить.

– Кого?

Медведь пошевелил пальцами, стряхивая длинный темный волос.

– Мне нужна голова ярла по имени Тень.

Эйнар застыл, стараясь что-то ответить, открыл рот, но так и не подобрал нужных слов.

– Но ведь он…

– Он враг и должен быть убит, – сказал Медведь.

– Тень настолько сведущ в колдовстве, что говорят, он вовсе не человек…

– Я слышал это, – сказал Улл. – Значит, тебе придется хорошенько подумать, как лишить жизни того, кто, возможно, и так ее лишен.

– Конунг, я…

– Обмен прост: голова жены за смерть Тени.

– Но к тому же ярл и его люди знают меня, – возразил Однорукий и добавил, махнув культей: – Я не тот человек, которому удастся выдать себя за другого. Если так жаждешь крови, отпусти ее и убей меня. Будет справедливо.

– Голова за голову, – сказал Медведь.

Ратмир увидел, как напряглись мышцы товарища.

– Я убью для тебя Тень, – сказал он. Эйнар удивленно повернул голову. – Здесь я недавно, и вряд ли кто-то из его воинов узнает меня. Ярл Тень забрал двор и добро, которые мои по праву, – продолжил Ратмир. – Ему не придется перевязывать свои раны после нашей встречи. Я принесу тебе голову этого пса.

Медведь с прищуром вгляделся в лицо юноши. Тот не отвел взгляда. Улл поскреб косматый подбородок.

– Хорошо, – сказал Улл, – но я должен знать, на что ты способен, Сигурдсон. Ты с другом и слугой можете отдохнуть с пути в яме для пленников во дворе. Вечером вернутся с задания мои двенадцать берсерков. По этому случаю я накрываю здесь столы, за один из которых сядешь ты. Если выживешь после встречи с моими воинами, я разрешу тебе попытать удачи с Тенью. Хотя, сдается мне, ты просто хочешь улизнуть под благовидным предлогом.

Ратмир сплюнул сквозь зубы себе под ноги. Рю беспокойно шевельнулся – за время северных странствий он видел, на что способны эти воины.

– Ты говоришь о забавных глупцах, что носят медвежьи шкуры и грызут щиты? – спросил Ратмир и улыбнулся. – Так скоморохов я с детства бояться не приучен.

– Вот и посмотрим, – сказал конунг и повернулся к притихшим воинам. – Открыть кладовые и откупорить бочки! Встретим моих лучших храбрецов в Медовом зале как подобает!

Луженые глотки дренгов дружно и одобрительно рявкнули, люди потянулись к выходу, торопясь исполнить поручение.

– Вели страже вернуть наши мечи, – сказал Ратмир, которого всегда раздражала легкость пустых ножен на поясе.

– На мои пиры приходят без оружия. Все, кроме берсерков, – ответил Медведь и кивнул улыбнувшемуся командиру стражи. – Гуннар, уложи их в нашей гостевой яме с навозом и приведи сюда на вечерний пир.

Глава 7. Берсерки возвращаются

Сияющий от предвкушения новой забавы за пиром Гуннар выпустил их из зловонной тюрьмы как только сгустились сумерки.

– Чем это здесь пахнет? – притворно удивился он, зазвенев ключами в замке тяжелой двери-крышки.

– Пока ты не пришел, не воняло, – ответил Однорукий.

Ратмир с ронином покатились со смеху, глядя на вытянувшееся лицо охранника.

– Давай быстрее, умник, – так и не нашел ничего достойнее ответить тот.

– Так мне твоя мамаша говорила, когда твой папаша отлучался в хлев свою родню кормить, – не унимался Эйнар.

Стражник побагровел и взялся за меч.

– Ты не забыл, что нас ждут в Медовом зале? – с усмешкой уточнил Однорукий.

Тот что-то пробормотал, больше не смея поднять глаза на Пересмешника.

– Тролль бы подрал этого Медведя, – вполголоса сказал Эйнар по дороге. – Он играет с нами, как с добычей.

– Плевать, – ответил Ратмир. Он шел, о чем-то глубоко задумавшись, и, казалось, совсем не слушал товарища.

– Берсерки не любят новых людей, – говорил Однорукий. – У них есть такой обычай: на пиру они подходят к каждому и спрашивают, не считает ли тот себя равным им по храбрости. И все должны жидко гадить под себя, целуя их в задницы. Медведь знает, что ты так не сделаешь. Они убьют тебя.

Он оглянулся на надувшегося стражника, глядевшего себе под ноги, и прошептал:

– Беги прямо сейчас. Я беру на себя этого олуха, а ты рванешь отсюда прочь.

Ратмир поморщился.

– Плевать, – повторил он и вдруг улыбнулся, будто наконец что-то решив про себя.

Ронин важно кивнул в поддержку господина и с хрустом размял пальцы. О смерти красивее, чем гибель при безоружном противостоянии лучшим воинам севера, можно было только мечтать.

Места за столами в дальнем конце Медового зала оказались забиты людьми. Ближе ко входу было пусто. Похоже, что прибытия берсерков опасались все, кто собрался под украшенными щитами стенами. На этот раз потное море из бородатых лиц, широких плеч и крепких кулаков с рогами и кружками не шумело привычными шутками и похвальбой.

Ели и пили дренги, как всегда, обильно и с удовольствием, но не было в пиршественном зале человека, который бы хоть раз нет-нет да и не взглянул на широкие двери, откуда должны были показаться важные гости.

Второе почетное сиденье и места рядом с конунгом Медведем пустовали. Здесь, видно, и пировали любимцы конунга.

Ратмир, Эйнар и Рю не стали тесниться в дальние углы. Выбрав свободное местечко поближе к очагу, каждый из них не спеша принялся за трапезу. Ратмир старательно обгрыз большую свиную кость так, чтобы остался заостренный конец и удобная для хвата «рукоять». По левую руку он поставил в ряд несколько кружек с крепкой брагой. Однорукий и ронин поняли план и неторопливо последовали его примеру.

Сдержанный гул Медового зала затих. Десятки глаз уставились на распахнувшиеся двери, откуда дохнуло ночной прохладой. На порог вместе с холодом шагнули двенадцать лучших убийц морского конунга.

– Как было сказано, зовут волчьешкурыми тех, что кровавый щит в сечу несет, в сражении окрашенный. Только таким отважным доверяет конунг, их видевший в битве, щиты врагов разрубающих! – Улл Медведь поднялся с почетного места и поднял позолоченный кубок.

Кольчуги с ног до головы одетых в железо берсерков тускло отливали красным отблеском от развешанных на стенах факелов. Они шли без щитов, ступая бесшумно и мягко, будто гигантские волки из багрового льда. Косматые гривы были связаны в хвосты на затылках, с жестких лиц смотрели холодные голубые глаза. Воины молча заняли места напротив и подняли кубки, красотой и отделкой не отличавшиеся от чаши конунга.

Первый из них, занявший второе почетное сиденье, поднялся, разгибаясь во весь гигантский рост, и вытянул вперед руку с напитком.

– Конунгу слава, дружине хвала! – негромко сказал вожак берсерков.

Свет факела выхватил из полумрака его лицо, и Ратмир увидел Шлем Ужаса, вытатуированный на задубевшей от морских ветров коже.

– Рад приветствовать, Ульв, тебя и твоих людей! – качнул в ответ кубком Улл Медведь, и остальные воины взревели, приветствуя возвращение удальцов.

– Кто считает себя равным нам по храбрости? – зарычал Ульв, осушив чашу, и одним прыжком оказался у начала длинного стола. – Может быть, ты? – Он навис над вжавшимся спиной в стену дренгом. Тот попытался что-то ответить, но было похоже, что слова застряли в глотке, и он просто помотал головой.

Вожак посмотрел на его соседа, подскочившего на месте, будто ужаленный.

– Никогда и нигде! – выпалил он положенную ритуалом фразу.

Ульв посмотрел на сидевшего рядом Ратмира, хрипло расхохотался, увидев его нехитрый наряд.

– А у тебя, сиволапый, невесть как попавший на этот пир, и спрашивать нечего! – сказал он под хохот остальных.

Он принюхался и снова рассмеялся.

– Да и несет от тебя навозом и соломенной смертью.

– И правильно, что не спрашиваешь, – спокойно сказал Ратмир и неторопливо поднялся. – Потому что я считаю себя не равным тебе по храбрости, а гораздо храбрее, в чем бы нас ни испытали.

Ульв на миг застыл на месте, а потом задрал голову и взвыл от смеха.

– Повтори, я не расслышал! – вытирая с глаз выступившие слезы, сказал вожак берсерков.

– Ты все расслышал. И нет нужды вонючему сыну кобылы расхаживать передо мной взад-вперед, как свинья, – глядя в ледяные глаза, отчетливо проговорил Ратмир.

Теперь берсерк застыл надолго, выпучив глаза от удивления. Замерли и его товарищи, не веря собственным ушам. Потеряв голову от ярости и забыв выхватить меч, Ульв с ревом бросился на наглеца. И с грохотом врезался в стену, отправленный в полет ловко увернувшимся противником.

Ульв вскочил и затрясся, пуская изо рта пузыри и пену. Его грива вздыбилась, будто волчий загривок, глаза налились кровью. Ратмир схватил зазубренную кость и прицелился в надувшуюся на шее толстую вену. Слева и справа от друга встали Эйнар и маленький ронин, готовясь к большой драке. Но Ратмир знал, что ее не будет.

– НЕТ! – выкрикнул Улл Медведь. – НЕ ЗДЕСЬ!

Морской конунг слишком хорошо представлял себе, на что способен доведенный до белой ярости берсерк, который будет крушить на своем пути своих и чужих, пока его не охватит мертвый сон. Именно поэтому все его двенадцать берсерков жили и тренировались на отшибе, у моря, вдали от селений.

Сквозь заволакивающую сознание красную пелену Ульв успел услышать крик морского конунга и последним усилием воли приказал себе остановиться. Он рухнул на колени, сжал кулаки и наклонил взмокшую голову, давя в себе приступ безумия.

Казалось, прошла вечность, когда вожак берсерков поднял татуированное лицо, на котором снова ровно горели два ледяных огня.

– Ты умрешь, сиволапый, – тихо сказал он, – и смерть твоя не будет легкой.

– Если ты не трус, то мы будем биться один на один. По правилам хольмганга. На острове, – сказал Ратмир.

– Будем. И прямо сейчас, – ответил Ульв. – Плевать на ночь. В Хель богов.[9]

Ратмир повернулся к заинтересованно наблюдавшему за происходящим Медведю.

– Верни мой меч.

Улл покачал головой. На толстых губах показалась усмешка.

– Я забрал у тебя оружие на ночь пира. Утро еще не наступило.

– Тогда и я буду драться голыми руками. – Берсерк отстегнул пояс с оружием и с лязгом швырнул на пол. – Ты умрешь еще мучительнее, крестьянин.

– Это нечестно! – крикнул Эйнар. – Медведь, верни оружие! Разве ты не видишь, что Ульв в два раза больше Ратмира?

– Значит, твоему другу придется нелегко, – ответил морской конунг.

* * *

Черная полоса берега, от которой отчалила лодка с молчащими людьми, быстро слилась темнотой. Какое-то время еще видны были крохотные огни факелов в руках провожавших, но и они исчезли, как только лодка свернула за небольшой скалистый мыс.

Умелые викинги Медведя гребли сильно и почти неслышно, размытый сумерками силуэт островка рос на глазах. Ратмир с усилием гнал от себя мысль о том, что это путешествие может стать последним. Решил сосредоточиться на попытке не стучать зубами от холода, пробиравшегося под тонкий лен.

Ульв и Медведь стояли на носу и о чем-то тихо переговаривались. Скорее всего, обсуждали новый поход – вряд ли кто-то верил в возвращение на берег наглеца, посмевшего оскорбить берсерка. Еще трое вооруженных копьями воинов безмолвно возвышались рядом с Ратмиром и не спускали с него глаз. Зачем? Улл боялся, что он нырнет в воду, чтобы спастись бегством?

Ратмир вспомнил лица товарищей, провожавших его на берегу… Нет. В его победу не верили даже друзья. Это было хорошо. Все, что расслабляет врага перед битвой, хорошо…

Лодка мягко ткнулась в каменный берег. Ульв прыгнул вперед и зарычал от нетерпения.

– Добро пожаловать в Хель, слизняк! – Пританцовывая на месте, он развернулся к лодке, и Шлем Ужаса на лице расплылся в жуткой улыбке. – Торопись!

Улл Медведь громко рассмеялся, пропуская пленника вперед.

– Не спеши, – сказал он. – Говорят, ожидание увеличивает аппетит.

– Я не голоден, – сказал Ратмир, быстро и резко отталкивая ногой лодку от берега. На какое-то мгновение никто не понял, что произошло.

– Эй, сиволапый! – опомнившись, заорал берсерк. – Ты куда?

– Ты хотел отправить меня в Хель? – сказал Ратмир, чувствуя, как в ожидании удара сзади похолодела спина. – Так приди и отправь. А не можешь – подыхай там, где остался.

Ульв сжал кулаки, подбежал к кромке воды и, взвизгнув от ярости, отпрыгнул назад.

– Немногие знают о том, что берсерки боятся воды, – тихо сказал стоявший рядом Улл Медведь.

– Трус! Вернись! Трус! – ярился на острове обманутый Ульв, потрясая кулаками над головой.

– Значит, ты все просчитал с самого начала, – будто не слыша воплей, протянул Улл Медведь.

– Просто повезло, – пожал плечами Ратмир.

Морской конунг выхватил копье у стражника и широко размахнулся. Юноша закрыл глаза.

«Я хотя бы пытался».

Щеку охолонул жуткий ветерок, оружие пролетело рядом, и крики с берега сменились хрипом. Открыв глаза, Ратмир увидел, как схватившийся за древко торчавшего из горла копья берсерк тяжело плюхнулся в черную от полуночи воду.

– Я освободил тебе место на втором почетном сиденье, – сказал Ратмиру Улл Медведь и обернулся к одному из охранников: – Дай ему плащ. Холодает. – Он помолчал, сложив огромные руки на широченной груди. – Если ты убьешь Тень до начала зимы, вы все будете жить. Связь со мной через Однорукого держать будешь. Наутро мой человек даст коня и припасы в дорогу. Однорукий останется в лагере, для него тоже есть работа. А женушка его пока будет трудиться на моей кухне. Не беспокойся, на ее честь никто покушаться не будет. По крайней мере пока.

Глава 8. Шутка старой крысы

Третьи сутки моросил унылый дождь, раскрасив мир во все оттенки серого. Копыта лошади вяло хлюпали по вековечной грязи дороги, петлявшей между промокшими насквозь холмами. Казалось, в этом дожде вымокло само время и тащилось вперед медленно, тяжело и уныло, будто разбухший от влаги и глины подол бродячей старухи.

Тяжесть свинцового неба ощущалась и на сердце. Да еще месивший рядом дорожную хлябь голыми ногами Рю напевал какую-то заунывную песню, явно получая удовольствие от непроглядной тоски вокруг. Ратмира до сих пор удивляло его умение радоваться любой погоде – в каждой гримасе природы ронин видел улыбку.

«Я друг всех времен года, – говорил он, – все, что видишь, – цветок. Все, о чем думаешь, – луна. Если идешь верным путем, над тобой в любую погоду будет светить солнце». Ратмир в ответ лишь завистливо вздыхал. Дождь всегда угнетал его, да и насчет верно выбранной дороги он сомневался.

Хутора и селения, попадавшиеся на пути, выглядели безрадостно. Под гнетом ватаг мародеров, каждая из которых пыталась обложить данью одно и то же селение, бонды[10] стремительно беднели. Дворы зарастали сорной травой, в прорехах старых, давно не латанных крыш темнела нищета.

Попадались остовы сожженных домов людей, пытавшихся обороняться. Их хозяев заживо прибили большими гвоздями к деревьям у обочин дорог, а детей утопили в колодцах, чтобы навсегда отравить источники, питавшие водой непокорные села.

За жестокостью ватаг Улла Медведя скрывался холодный расчет, который ужасал людей гораздо больше, чем его злодеяния.

Встречались брошенные дворы тех, кто, не выдержав гнета и беспорядков, срывался с места в поисках лучшей доли. Оставались на произвол судьбы самые слабые и старые. Больше всех от войн всегда страдают дети и старики.

– Эй! Парень! – окликнул его слабый надтреснутый голос.

Ратмир положил руку на меч и оглянулся, не сбавляя хода. Его позвал древний дед, похожий на высохший от времени одуванчик с почти облетевшим венчиком белого пуха на лысой голове. Кутаясь в драный плащ, старик стоял, тяжело опираясь плечом на покосившийся забор, что едва скрывал небольшую избу с распахнутой настежь дверью.

– Подойди! Подойди-ка!

Рю покосился на господина и отрицательно покачал головой. Но Ратмир уже поворотил лошадь.

– Чего тебе?

Он спешился, тут же по колено утонув в жирной грязи.

– Хха! – Старик сипло выдохнул и выбросил из-под плаща слабые руки с тяжелым мечом. Лезвие блеснуло рядом, Ратмир отступил на шаг.

Легкое тело старца бросило вслед за лезвием, он упал на колени рядом с вонзившимся в землю клинком и вцепился в рукоять, силясь подняться из месива размокшей под дождем глины.

Поняв, что усилия бесполезны, он поднял голову и взглянул на Ратмира. Из темных глаз-прорех потекли слезы и смешались с каплями дождя.

– Я уже не могу… убивать вас… жадных псов… старый… но стыдно так… жить… – пробормотал он, стискивая сухие пальцы на рукояти торчавшего из земли меча. – Убей…

Ратмир застыл, ощущая ком в горле. Он вспомнил конец далекого лета, здешние зеленые поляны почти желты от яркого солнца, над крышами крепких изб весело курится дымок, прутики в руках ребят со свистом сносят головки пожилых одуванчиков…

– Нет… не могу… – прошептал он, пытаясь отступить от протянувшего к нему руки старика, но ноги вязли в глине, будто в кошмаре детского сна.

– Прошу, – прошелестел старик.

За его спиной сверкнула яркая дуга, раздался громкий хруст, и голова с почти облетевшим пухом с плеском упала в бурую лужу. Маленький ронин поклонился своей жертве и вытер лезвие от крови тряпицей.

– Он заслужил, – сказал Рю. – Храброму воину стыдно умирать от старости.

– Нужно достойно похоронить его, – выдавил из себя Ратмир и снял промокший плащ.

«Вы все скоро ответите по справедливости».

Первая застава, обозначавшая земли ярла Тени, показалась впереди к вечеру, когда закончился дождь. Небо так и осталось грязно-серым и мутным, словно солнце не хотело больше смотреть на униженную захватчиками землю.

Небольшой, наспех возведенный форт у дороги, по обеим сторонам которой росли чахлые сосенки редкого леса, можно было обойти, но Ратмир рассудил, что чем раньше он даст о себе знать, тем быстрее выполнит задуманное.

Его приближение заметил дозорный на башне и свистнул своим. Ратмир кивнул Рю, чтобы тот сбавил шаг. Они остановились у тына, разглядывая пожелтевшие человеческие черепа, насаженные на обструганные концы кольев.

– Стой! – Грузный охранник, нехотя выползший из клети, взял лошадь под уздцы. – Кто такой? Чего здесь надо?

Вслед за ним из форта показались еще двое. Оба рослые, в черненых кольчугах, с рогатинами наготове.

– Мое имя Ратмир Гестир. Это мой слуга. У меня дело к ярлу Тени, – сказал Ратмир, легко прыгнув из седла.

– Что за дело? – прищурился охранник.

– Хочу поделиться с ним вот этим, – Ратмир звякнул кошелем на поясе, – и этим.

Он наполовину вытащил из ножен меч. Толстяк быстро оглянулся на товарищей. Воины подошли ближе и стали по его левую и правую руки.

– Ты можешь поделиться с нами. И никто не умрет, – сказал стражник.

– Сообщи Тени, что я хочу с ним встретиться, – Ратмир отвязал кошель и бросил его стражнику под ноги. Тот наклонился за ним и коротко всхлипнул, успев почуять сталь на перерубленной шее, а затем обмяк и ткнулся в грязь пухлым лицом. Стражники слегка попятились от неожиданности и замерли, выставив перед собой копья.

– Он умер потому, что по своей глупости пытался взять себе добро своего ярла, – невозмутимо пояснил Ратмир, вытирая лезвие о меховую шапку убитого. – Думаю, вы будете умнее и проводите меня к нему.

Юноша вытащил из руки мертвеца кошель и повернулся к охранникам. Рядом встал Рю, держа наготове Черного Тигра. Бородатые стражники переглянулись.

– Идите за мной, – сказал тот, что выглядел старше.

* * *

Вокруг пологого холма, где когда-то был двор Браги Сигурдсона, раскинулся огромный палаточный лагерь. То там, то тут стояли связанные веревками телеги с разным скарбом, у которых сновали рабы в кожаных ошейниках. Над кострами клубился пар готовившихся похлебок, гомонили голоса болтавших женщин и мужчин, сидевших над игорными досками, правивших обувь или чистивших оружие.

За суетой сквозил определенный порядок, словно в непрестанно шевелящемся муравейнике, где каждый из тысячи участников кажущейся на первый взгляд путаницы подчинен одной цели. В палаточном городке выделялись четкие, широкие тропы, словно улицы. По ним можно было быстро добраться из одного конца поселения в другой, все ямы и ямки на пути были аккуратно присыпаны и утрамбованы песком и глиной.

Каждое кольцо из человеческих походных жилищ охраняла шеренга вооруженных воинов в коже или железе, а вокруг холма дежурили конные разъезды. Если Улл Медведь полагался на тяжелые стены, то у ярла Тени стенами служили сами люди, в преданности которых он, похоже, не сомневался. Иначе как еще было объяснить отсутствие укреплений на холме?

– Этот человек желает видеть ярла, – сказал сопровождавший стражник, когда к ним подъехали двое черных всадников. – Говорит, что из знатных и хочет служить.

Один из конников, узколицый, с длинным костистым носом и выпирающей нижней челюстью, спешился. Острые глаза быстро осмотрели прибывших.

– Меня зовут Альфгар с Островов, я командую гвардией ярла, – скрипуче сказал он. – Нам нужны достойные люди. Но лишь те входят в наши ряды, кто прошел испытание огнем.

– Огнем? – Ратмир покосился на татуировку сбоку на шее всадника. Это был рисунок, состоявший из волнистых линий, будто кожу оплетали языки черного пламени.

– Нас наполняет силой свет, которым делится истинный бог наш Люцифер, – сказал Альфгар. – Мы пришли на север, чтобы нести учение о настоящем боге Света.

– Почему тогда прозвище ярла – Тень?

– Потому что нет других детей света, кроме теней, – Альфгар вытянул руку к вершине холма, на котором возились фигурки в черном, готовя помост. Они уже вынесли деревянную клетку, где сидел заросший клочковатой седой бородой и спутанными влосами пленник со связанными за спиной руками. – Скоро время вечерней проповеди. Оставайтесь здесь и слушайте слово Света.

Гомон над палаточным лагерем затих. Люди, не отрываясь, глядели, как на помост поднялся высокий человек с распущенными темными волосами. Его костлявое лицо с пронзительными черными глазами так походило на лицо Альфгара, что Ратмир решил, что они братья-близнецы.

– Сегодня, братья мои, я расскажу вам о смерти, – прогремел над головами замершей толпы звучный, сочный голос, – о смерти старых богов.

Ярл указал на человека в лохмотьях внутри клетки, сидевшего на куче хвороста.

– Его поймали неделю назад, когда он напал на отряд наших братьев, творивших молитвы. Но ангел Света Люцифер защитил их и…

– Не всех! – вдруг хрипло выкрикнул пленник и зашелся резким каркающим смехом.

У Ратмира заныло сердце – он узнал этот голос. Так говорить и смеяться мог лишь один человек в мире: старый Вагн, отец и командир Зеленых Крыс.

– Но защитят ли его старые боги, когда придет время ответить за свои грехи? – возвысил голос Тень, взмахнув руками в широких рукавах черной, вышитой золотом сутаны.

Ратмир растолкал толпу и вышел вперед, пытаясь поймать взгляд старого учителя. Тот почувствовал, повернул голову, увидел Ратмира – и чуть усмехнулся углом посеченного рта.

– Слышишь ли ты меня, несущий свет? – поднял ладони к хмурому небу Тень.

На собравшихся налетел резкий порыв ветра.

– Яви себя! – взлетел вместе с вихрем над склоненными головами высокий голос проповедника.

В клетке с Вагном взметнулись языки пламени. В небо с треском взметнулась стая искр. Люди ахнули и пали на колени.

Ратмир закусил губу, увидев, как оранжевые языки огня охватили облитое смолой тело старого воина. Морщинистое, жесткое лицо оставалось спокойным.

– Вот уж запищат крысята, узнав о смерти старой крысы, – сказал он, глядя в глаза Ратмиру, и ученик едва заметно кивнул, чувствуя, как наворачиваются едкие слезы.

Белки Вагна глухо лопнули от жара. Горящее туловище ткнулось обугленной головой вперед, превратившись в большой полыхающий костер.

– Старые боги умерли! Кто из них сумел защитить его, – ярл Тень кивнул на шумящий пожар в клетке, – и вас, братья мои, когда война и голод пришли на ваши земли?

Он поднял над головой сорванный с шеи Вагна Мьольнир и закричал:

– Остались ли амулеты, способные наполнить мужеством ваши сердца? Где ты, Тор, со своим молотом и козлами? Эй? – Тень плюнул в небо и, не обращая внимания на поднявшийся ропот слушателей, приложил руку к уху: – Молчите? А может быть, не слышите своими дряхлыми от времени ушами? А может быть, ты, белый бог христиан, изволишь мне ответить?

Он раскинул руки и замер. Над площадью повисла тяжелая тишина, которую нарушил дерзкий смех проповедника.

– Лишь один из когда-то живших на небе – ангел, прекрасный, как Утренняя Звезда, посмел обратить свой взор к людям и был за то низвергнут. Его крылья сломались, но тверда любовь его к нам!

Имя его – Несущий Свет, и все тени мира боятся его и служат ему. Свет его невыносим для людей, ибо только мужественные могут не закрывать глаза, когда смотрят на сияние его истины.

Он восстал против Бога-Отца и принес людям свет, за что и был низвергнут с небес. Но знания его – теперь на земле, и те, кто примет его, обретут власть над силами тьмы!

Когда-то я, как и вы, бродил в темноте, и ноги мои были босы. Там, за морями, лежит моя родная земля, и так же, как и ваша, стонала она под ногами незваных пришельцев. Они убили старых богов, чтобы мы верили в единого, нового бога, который любит всех, но разве можно насаждать любовь огнем и мечом?

Белый бог пожинал кровавую жатву. Те, кто посмел перечить его проповедникам, были убиты или бежали. Я пал, когда меч франка пронзил мою грудь, но Люцифер призвал меня обратно, показав дорогу из тьмы. Светоносный вложил свой пламенеющий клинок в мои уста и наполнил огнем мои жилы. И я пришел к вам и не мир принес, но меч, ибо пришло время Утренней Звезды на земле.

Истинный бог, несправедливо изгнанный с небес, находится на земле. И пусть власть Белого бога простирается с небес до земли, но земля и подземелья останутся во власти Несущего Свет и власти тех, кто несет на клинках и щитах его волю! Славься, Светоносный!

– СЛАВЬСЯ! – вздохнуло человеческое море.

– Славься, Люцифер!

– СЛАВЬСЯ!

– Кто мы? Одно пламя! Один пожар!

– ОДНО ПЛАМЯ! ОДИН ПОЖАР!

Толпа тяжело волновалась, кричала, потрясала сотнями рук с обнаженной сталью.

– Мы сожжем очистительным пламенем всех, кто не уверовал. И когда их кожа превратится в пепел, мы заменим ее другой кожей, чтобы они вкушали мучения непрестанно. Воистину Светоносный мудр и велик! – кричал ярл Тень, падая на колени.

И сотни людей вокруг повторяли его движения и слова.

– За мной, – приказал Альфгар, встав с земли, когда закончилось действо.

Он отвел Ратмира и слугу в низину, где рядом с десятком палаток стояло несколько телег. Этот маленький лагерь стоял в стороне от основного поселения.

– Сюда приходят те, кто намеревается стать нашими братьями, – пояснил черный всадник. – Здесь будешь жить ты, пока Светоносный не призовет тебя. По законам братства, ты можешь найти ночлег в любой из этих палаток. Идите к костру и ждите моих указаний.

Альфгар тронул пятками бока лошади и скрылся в темноте. Ратмир и Рю подошли к кучке людей, жаривших мясо над тлевшими углями. Ноздри защекотал вкусный дымок, и оба звонко сглотнули слюну.

– Приветствую, добрые люди! – сказал Ратмир, осторожно опускаясь на свободный конец колоды рядом с сосредоточенно жующими мужчинами, одетыми кто во что горазд.

– Здравствуй, добрый человек! – приветливо ответил один из них, длинноволосый рыжебородый увалень, покосившись на мечи гостей, и протянул Ратмиру толстую ветку с нанизанной тушкой кролика. – Преломи с нами хлеб!

– Меня зовут Ратмир Гестир, это мой слуга, – поблагодарив, сказал тот и указал на севшего в ногах ронина.

– Прежние имена не так уж и важны, – ответил сосед, поворачивая к нему кучерявую голову. – Говорят, при посвящении в Братство нарекают заново. Но, покуда этого не произошло, ты можешь звать меня Кари, а моего брата – Гуннаром. Мы покрыли палатку здесь пару дней назад. С нами Ньяль, Торбранд и Бьерн.

Ратмир кивнул Рю. Тот вытащил из дорожного мешка сушеную рыбу и лепешки, достал флягу с водой.

– Угощайтесь, – сказал Ратмир, передал жареный кусок мяса ронину, сполз на землю рядом с Рю, прислонившись к колоде, и с наслаждением вытянул ноги к огню.

Усталость навалилась со всех сторон, заставила отяжелеть спину и плечи, как тяжелая невидимая шкура. Веки сомкнулись сами собой, перед глазами поплыли какие-то разноцветные вихри и неясные лица. Но не успел он досмотреть сон, как сильный тычок под ребра заставил вынырнуть в реальность.

Здесь занималось хмурое промозглое утро, а над ними возвышался черный всадник Альфгар и рассматривал быстрыми темными глазами.

– Время показать, чего вы все стоите, бродяги, – сказал он, пока помощники будили в палатках остальных. – Пришли вести об отряде разведчиков Медведя в наших землях. Выдвигаемся прямо сейчас.

Глава 9. Голос из пламени

Люди Улла Медведя продирались сквозь цепкие ветки кустарника колонной, глядя друг другу в затылок. Сначала показался небольшой дозор: несколько человек налегке, без щитов и доспехов, с топорами наготове в мозолистых руках.

Ратмир вгляделся в напряженные лица тревожно оглядывавшихся бойцов. Крестьяне, пришлые и местные, привыкшие следовать за чужой волей, как коровы за пастухом. Нужда отняла их от плуга и земли, но не сделала воинами. Человеком войны сразу не стать, зубы дракона взойдут не во всякой почве, меч не станет душой прирожденного труса.

Впрочем, простолюдинами выглядели не все. Вооруженных крестьян вели за собой матерые воины – это было видно по скупым, уверенным движениям и доброму оружию на дорогих, шитых серебром поясах. С ними придется повозиться.

Ратмир оглянулся на взволнованно пыхтевших рядом Кари и Бьерна, чуть поодаль замерли Торбранд и Гуннар, по их лбам обильно катились капли пота. С этих тоже взять особо нечего. Лишь по левую руку ощущалось веское спокойствие стали – Рю невозмутимо наблюдал за передвижениями противника, положив рядом длинный лук и несколько стрел.

Место для нападения выбрали вместе: маленький ронин на вылазке отследил, что отряд врага двигался по лесной дороге, направляясь к броду через узкую, но бурную речку. Группа Медведей должна была переправиться с пологого берега на крутой, становясь идеальной мишенью для засады.

Ратмир повернулся к своим и осторожно повел рукой: «Скрываемся». Головы наблюдателей послушно нырнули за склон, где за стволами деревьев залегли остальные члены отряда Вигги. Дальше за действиями противника следил только Рю. Ратмир медленно спустился к отряду и знаками приказал приготовиться к бою.

Бывалых в битве людей было видно сразу. К предстоящей стычке они относились как к ответственной, опасной работе, которую нужно было сделать хорошо, – деловито проверяли, ладно ли сидят на древках топоры и копья, невозмутимо разминали руки и плечи. Несколько мужчин развязали гашники и мочились прямо перед собой на траву, не сходя с места. Но бледные новички застыли в напряженном ожидании, намертво стиснув древки оружия в побелевших руках. Из них выживет меньше половины.

Рю, наблюдавший со склона, цикнул белкой. Это значило, что часть отряда уже перебралась через реку.

– Громко и дружно, – шепнул Ратмир, обнажив меч, и очертил им обережный круг над головой, – ВПЕРЕД!

Он рванулся со склона, успев увидеть, как сбоку маленький ронин натянул большой лук. За визгом тетивы последовал сдавленный вопль внизу. Вступили в дело остальные лучники, подползшие к краю. И снова крики боли над шумом быстрой реки.

– Сулицы[11]! – крикнул Ратмир, увидев, что первый ряд его воинов приблизился на расстояние хорошего броска. Люди швыряли копья на бегу, большая их часть воткнулась в мокрую землю у ног Медведей, но нужное сделано: враг не ожидал внезапного нападения, и многие, вместо того чтобы собраться в ряд, закрыться щитами и ощетиниться копьями, начали пятиться и разбредаться по узкой береговой полосе.

– Н-НА! – проревел Ратмир, с разбега ударив ногой в щит первого, и тот отлетел назад, сбив с ног отступавшего товарища. Ратмир остервенело рубил и колол визжащий под ударами человеческий ком до тех пор, пока тот не затих.

Третий, копейщик, делал торопливые выпады, Ратмир отразил их щитом, а потом сократил расстояние, блокировав древко краем щита. Когда огромные от испуга глаза воина оказались совсем рядом, в его шею сбоку врезалось черное лезвие.

Четвертый оказался опытным воином: седой, коренастый, он уже вытер от крови убитого парня меч и принялся выцеливать руку Ратмира, чтобы подрубить и обездвижить одним ударом. А его товарищ начал заходить ему за спину, надеясь ударить между лопаток, когда тот сцепится с седым здоровяком.

Но Ратмир лишь рассмеялся этой детской уловке: «Вы все здесь мертвецы, все до единого, потому что пришли грабить мою землю и топчете здешние травы, законы и судьбы. Я буду вершить свой суд до тех пор, пока каждый из вас, незваных гостей, не удобрит здешние берега».

– Х-ха! – Ратмир одним прыжком преодолел расстояние между ним и заходившим сзади юнцом и с разворота разрубил его щит вместе с кистью. Визжа от боли, враг упал на землю. Затем Ратмир повернулся к седому, но тот уже опускался на землю, закатив глаза, а между ними бежала струйка крови. Стоявший перед ним Рю коротко кивнул и с усилием выдернул лезвие меча из черепа побежденного.

Остальные, не выдержав натиска, в панике разбежались. Кто-то, обезумев от страха, бросился в быстрые воды. Тех из них, кто не утонет, достанут лучники, которых Ратмир расставил вдоль берега вниз по течению. А те, у кого хватило ума двинуть назад, скоро наткнутся на второй отряд, посланный им в тыл, и расклад сил будет далеко не в их пользу.

– Ратмир-сан! – окликнул его маленький ронин, кивая на другой берег, где еще вовсю кипела потеха: высокий вражеский воин с залитым кровью лицом сражался сразу с тремя, а у ног его уже лежали два трупа.

– Этот мой! – Своим голосом Ратмир перекрыл глухой звон мечей и устремился к реке, но Рю покачал головой, показывая глазами себе на руку.

Возбужденный горячкой боя Ратмир не сразу понял смысл его жеста. Приглядевшись к бойцу, уложившему еще одного ловким выпадом, он рассмотрел кинжал на окровавленной культе.

– Отступите! – Ратмир бросился в воду. – Отойдите от него!

Его люди отошли, не опуская секир. Во взглядах читалось явное облегчение. Долговязый был им не по зубам.

– Ты убил моих людей. Смерть за это не бывает легкой. Но, если сложишь оружие, я отправлю тебя к богам быстро. – Ратмир остановился напротив тяжело дышавшего Однорукого.

Тот, прищурившись, смотрел ему в лицо, но, похоже, не узнавал. Ратмир сложил пальцы рогами и выставил перед собой. Эйнар какое-то время тупо таращился на знак, потом смахнул слипшиеся от крови волосы со лба, бросил под ноги Ветер и отстегнул ремень кинжала. Рю быстро подхватил с земли клинки и обернулся к господину.

– Иди вперед, – приказал Ратмир Эйнару. – Закончим в лесу.

Однорукий развернулся и быстро пошел к зарослям орешника, Ратмир и маленький ронин последовали за ним.

– Держи, – Рю протянул оружие Эйнару, когда стволы и кустарники надежно скрыли их от глаз остальных. Тот буркнул благодарность и принялся тщательно вытирать о траву окровавленное лезвие.

– Обратно пойдешь вдоль этого берега, прежним путем не возвращайся. – Ратмир сунул былинку в зубы и присел на торчавший из земли сосновый корень. – Что нового?

– По-старому все, – Эйнар цыкнул сквозь зубы бурой слюной. – Жену Медведь рядом с собой держит. Мясник говорит, что он ее… он ее…

Однорукий изо всех сил сжал кулак, длинное лицо исказила гримаса.

– Вранье это, – Ратмир положил руку ему на плечо. – Медведь слишком умен, чтобы так рисковать. Он хочет видеть нас не врагами, а союзниками.

– Хотелось бы верить…

– До Тени добраться трудно. Он все время окружен людьми. Говорят, скоро будет посвящение новоприбывших в Братство. Думаю, это хорошая возможность…

– Я бы не хотел тебя торопить, – отрывисто проговорил Однорукий, – но, если ты не прикончишь этого проклятого колдуна, я сам задушу Медведя…

– Глупо погибнуть ты всегда успеешь. Мне Буся недавно сказал одну вещь. Что истинное мужество заключается в том, чтобы жить, когда надо жить, и умереть, когда нужно умереть.

– В этом есть глубокий смысл, – важно подтвердил внимательно слушавший разговор Рю.

– Ладно… – прошептал Эйнар, тиская рукой рукоять Ветра.

– Что тебе поручил Улл?

– Не задание, а дерьмо на палке… Скоро он отправит караван к местным охотникам за медвежьими шкурами. Хочет нарядить свое воинство, чтобы пострашнее выглядело.

– Много шкур?

– Три повозки. На всю старшую дружину.

– Три повозки… – Ратмир задумался, сцепив выпачканные засохшей кровью пальцы. – Ты сможешь дать мне знать, когда и куда выдвинетесь с грузом?

– У тебя появился план? – с надеждой поднял посветлевший взгляд Однорукий.

Рю чуть склонил вбок голову, что являлось признаком высшей степени его любопытства.

– Пойдем, немного провожу тебя, – Ратмир поднялся на ноги. – Нужно найти место, где ты сможешь оставить мне послание.

* * *

Посвящение победителей в Братство Света состоялось той же ночью после разгрома разведчиков врага. Ратмира и Рю пригласили в святая святых – логово Тени на останках захваченного двора Браги Сигурдсона.

Оказавшись на развалинах некогда родного жилища, Ратмир не почувствовал ни волнения, ни радости, ни сожаления.

Это место больше не было Брагитофтиром. С дверей и стен исчезла затейливая резьба, изображавшая схватки драконов, над плоской крышей больше не плескался красный стяг. Теперь здесь царили сумерки, а неровный тусклый свет костров и факелов лишь подчеркивал непроглядность порожденных им теней.

О победе ярла Тени над смертью должны были напоминать оскалы пожелтевших черепов, насаженных на частокол, а о вечности жизни Братства Света – пламя, трепетавшее в железных чашах на цепях, рядом с каждой из которых стояло по черному воину с закрытым до глаз лицом и обнаженным клинком.

– Время! – гулко провозгласила фигура в черном балахоне, сбрасила одеяние и воздела руки вместе с бросившимся в ночное небо гребнем вспыхнувшего костра.

По правой руке, плечу и шее мускулистого тела вились вытатуированные языки черного огня. Неистовые глаза слуги Люцифера светились священным безумием.

– Время! – откликнулись люди, повторяя движения жреца, словно тени.

Те, кому предстояло пройти обряд Посвящения, были взволнованы, некоторые дрожали от страха. С них сняли одежду, и на голой коже посвящаемых от близкого жара выступила испарина. Вышедший вперед Ратмир, щурясь от огня, попытался рассмотреть стоявших за костром, но их скрывала бешеная пляска языков пламени.

Откуда-то глухо ударили большие барабаны, словно отозвавшись на тревожный стук сердца.

– Очищение во имя новой жизни, – донесся из-за пламени голос Тени. – Идите ко мне, братья мои! Идите ко мне через огонь, так же, как Светоносный шел через испытания и боль, чтобы донести свое учение людям.

Ратмир зажмурился и шагнул в пламя первым, готовясь молча вытерпеть жар, но тут же удивленно открыл глаза. Объятия пламени не причиняли ни малейшей боли, они были ласковы и нежны, как касания любимой женщины. Пламя дышало прохладой, словно ночной ветерок, в него хотелось погрузиться, будто в тихие воды летней реки.

– Иди ко мне, брат, – звучал из ласкового пламени тихий голос, что струился вместе с прохладными языками огня прямо в груди, обнимая сердце. – Приди ко мне… – Ратмир сделал шаг из огня и упал на колени. – Ты рожден заново, брат мой. Небесные огни благословляют тебя.

Ратмир посмотрел вверх, в небо, где вместо серебряных точек звезд теперь неслышно бушевали гигантские спирали и колеса, мохнатые от языков разноцветного пламени. Он видел, как превращается в ничтожную точку на гигантском шаре, что несется в пустом пространстве, становясь крохотной пылинкой рядом с вселенской пляской огней…

– Одно пламя. Один пожар, – мерцал в голове мягкий голос Тени.

– Одно пламя. Один пожар, – шептал Ратмир обожженными губами, протягивая к нему руки со вздувшимися волдырями.

– Я чувствую, ты хочешь мне что-то сказать, брат, – шептал голос. – Что можешь ты предложить Братству Света? Какой подвиг готов совершить?

– Я хочу… – прохрипел Ратмир, ощущая, как начинает нестерпимо болеть от ожогов тело. – Я хочу убить для тебя…

– Кого? – спокойно спросил голос.

– Я добуду тебе голову Улла Медведя, – сказал Ратмир, чувствуя, что вложил в эту фразу последние силы, и упал лицом в горячую землю к ногам проповедника.

Глава 10. Пляски с Медведями

Сутра выглянуло солнце, заставив вымокший до последней былинки мир стряхнуть муть и хмарь, засверкать и улыбнуться. От трав, деревьев, людей и коней валил пар. Эйнар оглянулся на ползущие позади телеги, на которых возвышались мягкие шерстяные груды.

Бурый мех ярко искрился в утренних лучах, на плоских лапах чернели огромные когти. Семья охотников Вельсунгов знала свое дело. Они так боялись людей Улла, что продали шкуры за полцены. Эйнар пообещал им вскоре вернуться, с усмешкой наблюдая, как бледнеют их лица. Трусы.

Он видел, как на стадо овец нападали волки. Пара голодных, облезлых тварей с желтыми клыками творила с десятком больших животных, среди которых было несколько крупных рогатых баранов, все что хотели. Волки отсекали испуганно блеющую овцу от встревоженного стада, ее родичи отходили в сторону, и Эйнар был готов поклясться, что на тупых мордах уцелевших было написано счастье: «На этот раз не меня».

Вонючее овечье счастье. Сегодня ты отдал хищникам своего, завтра придут за тобой. Большинство местных – овцы. Отошли в сторону и смотрели, как рвут на части тех, кто оказался похрабрее. Овцы. Иначе голодные твари не захапали бы эти земли и не убивали без закона. Слава богам, кто-то из здешних уже начал что-то понимать. Например, что овечье счастье недолговечно.

Эйнар украдкой взглянул на своих спутников. Те сонно покачивались в седлах. На солнце поблескивали лезвия топоров, заткнутых за пояс. Улл Медведь опасался налета какой-нибудь мелкой, отчаянной банды и заставил взять с собой целый отряд.

Тихо свистнул вернувшийся дозорный, шустрый малый Торд Свинопас. Зыркнул веселыми голубыми глазами:

– За поворотом на дороге ствол лежит. На засаду похоже. Что делать будем?

– Навряд засада, – пробурчал старший отряда, косматый великан Грим. – Недавно гроза была, деревьев много попадало. Да и не видел нас никто, безлюдно здесь. – Он повернулся к Эйнару: – Однорукий, иди-ка подсоби Свинопасу дерево убрать.

Пересмешник послушно вылез из седла. Люди Медведя не считали его за равного, тоже, видно, держали за овцу. Обходились как с младшим, подай-принеси. А он все дергался, пытаясь изменить такое отношение. Дурак…

– Взяли! – скомандовал Свинопас и осекся, нелепо выгнувшись, чтобы достать рукой воткнувшееся в спину копье. А затем покачнулся, звонко хлопнулся лбом о ствол, дернулся и замер.

Из листвы осторожно выглянул Рю, весь опутанный густыми ветками орешника для маскировки. Бегло взглянув на Эйнара, он бросился к всадникам.

Грим первым понял, что случилось. Он вытащил топор, развернул к обочине лошадь – и первым рухнул на землю, выбитый из седла копьем Ратмира. Попытался вскочить, но коротко ухнул под новым ударом и уже больше не шевелился.

Лошади троих оставшихся охранников нервно танцевали на месте, перебирая короткими мохнатыми ногами, пока те доставали оружие. Один из возниц спрыгнул с телеги, чтобы скрыться, но Ратмир оказался быстрее. Нагнав его одним прыжком, он воткнул копье в живот и легко поднял взвизгнувшего беглеца на древко.

Эйнар встретился глазами со взглядом друга и почувствовал ледяной холод мурашек.

Ратмир улыбался. Он разил направо и налево, убивал с наслаждением, словно кромсал не людей, а мясо для жарки в предвкушении славной попойки. Те из Медведей, кто видели его искаженное смехом лицо, невольно опускали оружие. А когда из-за деревьев показались воины Тени с закрытыми черной тканью лицами, среди конвоя началась паника. Те, кому удалось увернуться от мелькавшего лезвия в руках Ратмира, сбились в испуганную кучу и торопливо бросали в траву оружие.

– Мы сдаемся! Не убивайте!

Ратмир зарычал от удовольствия и двинулся на безоружных, но Эйнар встал у него на пути.

– Не много чести будет в такой резне, – сказал он, посмотрев прямо в разноцветные глаза юноши, в которых не было ничего, кроме боевого безумия.

Ратмир нехотя остановился, впившись в него взглядом, от которого у Однорукого в один миг вспотели подмышки.

Зеленая и голубая радужки глаз стали почти прозрачны, и там, на самом дне, кипела такая ненависть, что Эйнару вдруг показалось: перед ним не человеческое лицо, а оскаленная морда чудовищного волка, сорвавшегося с волшебной цепи, чтобы сожрать солнце.

Из горла со вздувшимися жилами вырвалось хриплое рычание. Ратмир поднял руку с мечом. Эйнар закрыл глаза и сжался в ожидании удара. Вздрогнул, почувствовав, как сильные руки встряхнули его за плечи.

– Ты что, ты что… – бормотал Ратмир то ли ему, то ли себе, кусая побелевшие губы, – ты что это…

Когда Однорукий открыл глаза, Ратмир тихо всхлипнул и крепко прижал его к груди.

– Ты что… как ты мог даже подумать, что я… способен тебя… убить, – эти слова давались Ратмиру с трудом, он выталкивал их из глотки, словно рвоту, сквозь спазмы и боль.

– Знаю, что не можешь, – сказал Эйнар, осторожно отстраняясь, – но я…

– Нет, – замотал всклокоченной головой друг. – Нет! Нет!

Он схватился за виски, зажмурился и какое-то время стоял так, замерев. Когда веки поднялись, перед Одноруким вновь стоял его прежний друг. Спокойный и твердый, как скалы, среди которых он вырос.

Ратмир повернулся к пленникам, молча ждавшим своей участи.

– Вы можете сохранить свои жизни, – объявил он, наблюдая, как в погасших глазах разгораются огоньки надежды, – если закроете рты и забудете все, что здесь было. Телеги пойдут дальше – просто станут чуть тяжелее. Я собираюсь наведаться в крепость к Медведю. Если в дороге кто-то из вас надумает шутить, Эйнар пошутит первым.

– Вот этим, – тот выставил на всеобщее обозрение искалеченную руку, на которой блеснуло длинное лезвие, – я пощекотал немало дерзких задниц. Но ни одной из них не было смешно.

Пленные поспешно закивали. Ратмир оглядел каждого с ног до головы и добавил:

– Когда телеги войдут в крепость, вы должны вести себя так, будто все идет своим чередом. Пусть порадуются обновкам.

* * *

Никто ни разу не остановил их для проверки. Телеги со спрятавшимися под шкурами воинами успешно миновали три входа с вооруженной до зубов охраной. И в тот момент, когда лежавший под тяжестью толстых шкур Ратмир подумал, что сейчас задохнется от вони, Эйнар сказал:

– Встречайте Медведей.

Это был условный сигнал начала веселья, когда они окажутся во внутреннем дворе. С наслаждением сбросив с себя зловонный груз, Ратмир схватил меч и, выпрыгнув из телеги, полоснул по горлу ближайшего стражника. Остальные на мгновение словно застыли, ошеломленно наблюдая, как из-под шкур выпрыгивают измазанные кровью демоны.

Этого времени Ратмиру, Рю, Альфгару и его людям хватило за глаза. Смертельно раненные дренги Медведя тяжело попадали на пол, хрипя и возя ногами. Никто не успел издать ни единого крика.

– Чем это здесь воняет? – сказал Ратмир, выпуская наружу парные кишки Гуннара и глядя ему в остывающие глаза. Когда тот затих, дверь из покоев конунга Медведя, ведущая во двор, распахнулась.

– Ну, где мои обновки? – раздался голос Улла. Шагнув к телегам, он увидел лежавшие трупы, и отшатнулся было назад.

– Стоять, – сквозь зубы прошипел Эйнар, хватая его за шелковую рубаху на груди. Но тот одним движением толстенной руки отшвырнул его, как котенка, и захлопнул за собой дверь.

Вынести ее получилось не сразу. Когда Ратмир и Эйнар ворвались в его покои, Медведь пытался открыть засов второго выхода, но тот заклинил так, что могучие волосатые пальцы лишь скользили по гладкому железу.

– Боги не хотят твоего бегства, – сказал Эйнар, крутанув в руке изогнутый клинок Ветра.

Улл Медведь резко обернулся к нему. В его руках блеснули лезвия двух тяжелых секир, перевитых золотой проволокой.

– Когда мои берсерки вернутся, вы умрете, – ровным голосом произнес он, ощупывая взглядом окруживших его воинов.

Пара телохранителей, выставив перед собой мечи, следили, чтобы никто не мог зайти с флангов.

– Мы все когда-нибудь умрем, – сказал Эйнар, стараясь унять дрожащий от ненависти голос, – но ты – раньше.

– Тогда выходи со мной один на один, – сказал Медведь, качнув секирами в огромных руках.

– Мы ударили тебя в сердце, Медведь, – сказал Ратмир. – Твоя крепость захвачена изнутри, и теперь она охраняет нас от твоего же войска, которое стоит за стенами. Сдавайся.

– Исподтишка, будто крысы, – Улл брезгливо сморщил губы.

– А мы крысы и есть, – усмехнулся Ратмир. – Сдавайся, и мы сохраним тебе жизнь.

– Нет, – покачал головой Медведь, – я чую твою жажду крови, разноглазый демон. Я почувствовал ее, еще когда ты схлестнулся с моими лучшими воинами. От тебя разит желанием убивать, и это мне на руку. Предложение возглавить мою армию еще в силе. Сложи оружие. Тогда я никого не трону и воздам тебе почести. – Улл кивнул на стены за спиной воинов. – Если ты расправишься со мной здесь, те, кто стоит лагерем у крепости, возьмут ее штурмом. У тебя слишком мало людей, чтобы отстоять ее. Думаю, ты достаточно умен, чтобы принять мое предложение.

– Твои слова имели бы смысл, если бы ты сам, собственными руками, не засыпал подвалы зерном, сухарями и вяленым мясом. Пищи и воды нам хватит до следующего солнцестояния. А взять такую крепость штурмом не сможет сразу и войско чудовищ Рагнарека, – пожал плечами Ратмир.

– Мои люди пойдут на приступ. Вы отразите первый, может быть, второй, и каждый раз будете нести потери. Третий отбивать будет уже некому, – прорычал Медведь.

Вместо ответа Ратмир посмотрел на стоявшего рядом Альфгара. Тот кивнул и быстро скрылся в полумраке прохода.

– Брат Тени отправился разводить сигнальный костер на крыше. Знак того, что крепость захвачена, и твоей армии, которая сидит под стенами, некуда будет уйти в случае внезапного нападения. Которое… – Ратмир помолчал, прикидывая в уме, – начнется еще до заката. Первый отряд черных всадников уже неподалеку и ждет сигнала.

Медведь помолчал и сказал:

– Даже если это правда, моя судьба определена. Хватит болтать. Пора сражаться!

– Я с радостью сниму с тебя шкуру, – произнес Эйнар и, прежде чем Ратмир успел что-то предпринять, шагнул вперед. – Говорят, у медведей ценная желчь. Я буду лечить ею жену.

– Кое-что ты уже не залечишь, – ответил Улл, и лицо Эйнара перекосила страшная гримаса.

– Он старается разозлить тебя! Не торопись! – успел крикнуть Ратмир, но Эйнар уже слышал лишь тяжелый марш толчков крови в своих ушах.

Однорукий напал сразу, сделав ложный выпад в ухмыляющееся, заросшее жестким волосом лицо, и перевел удар в ногу. Улл легко разгадал его движения, чуть отклонив голову и блокировав секирой лезвие внизу. И тут же напал сам, едва не расколов череп мощным ударом второго топора в левой руке.

Но Пересмешник уже подавил приступ ярости. Ощутив привычную упругость в ногах, перевел послушное тело в состояние маятника, что обычно выводило из себя даже опытных бойцов.

Медведь грузно шел вперед, обрушивая удары, каждый из которых мог стать для противника смертельным, но тот оказывался неуловимым. Улл попытался прижать Эйнара к цепи воинов, наблюдавших за поединком. Однорукий, предвидя это, все время смещался в сторону, не давая загнать себя в ловушку.

С тех самых пор как он учился заново драться после потери руки, Пересмешник открыл для себя слабое место викингов: могучие воины, привыкшие воевать на море и в пешем строю, полагались на крепость ног и рук, но не на скорость и гибкость. А значит, привыкшие к обмену мощными ударами, они всегда будут теряться перед постоянно движущимся противником.

Медведь пытался достать его то одной секирой, то другой, яростно меся воздух. Пересмешник начал поддразнивать его: снова уходя с линии атаки, он надувал щеки и комично тряс руками, изображая неуклюжего противника. На лицах дренгов появились ехидные усмешки.

– Дерешься как баба! – заревел Улл, услышав редкие смешки.

– А ты пляшешь, как ручной медведь, – ответил Эйнар.

Его слова утонули в общем хохоте. Медведь побагровел и сделал глубокий выпад. Однорукий вновь ушел, не противопоставляя силу силе, но используя ее, чтобы провалить врага в пустоту. Улл пошатнулся, пытаясь сохранить равновесие, на миг застыл в воздухе и рухнул на колени.

Эйнар одновременным ударом обеих рук рубанул кисти, сжимавшие топоры. На дощатый пол полилась кровь. Улл Медведь принял поражение без крика. Ни один мускул не дрогнул на лице, когда он медленно поднялся на ноги. Глаза серой стали смотрели без страха.

– Твое лицо мне не пригодится, – сказал Однорукий, вонзил Ветер в пол, сжал кулак и ударил Улла в хрустнувшую челюсть. Тот рухнул на спину, закатив глаза. Эйнар опустился перед ним и быстрым движением перерезал глотку. Когда прекратились конвульсии, он вытер о дорогой шелк рубахи узкое лезвие кинжала.

– Медведь, а крови, как из свиньи, – сказал он. Воины приветствовали неунывающего Пересмешника лязгом оружия.

Ратмир крепко обнял друга и наконец-то перевел дух.

– Костер дымит вовсю, – доложил вернувшийся Альфгар. Он посмотрел на труп, раскинувший на полу разрубленные руки, на Эйнара и Ратмира и одобрительно кивнул.

– Значит, ждем гостей, – сказал Ратмир и повернулся к молчавшим пленникам: – Теперь вы в нашем отряде. Если ваши бывшие дружки прорвутся, они назовут вас предателями и прибьют гвоздями к этим стенам.

Раздумья были недолгими.

– Мы будем сражаться вместе с вами, – сказал один из них.

– Возьмите оружие убитых и идите к дверям, – приказал Ратмир. – Главное веселье впереди.

* * *

Трюм и его старшие дружинники почуяли неладное, после того как увидели черный дым, поднимавшийся с одной из башен. На их крики открыть ворота на стене появился один из уцелевших охранников Улла и заверил, что все в порядке, – это был знак берсеркам вернуться к морскому конунгу.

Вечером командующий лагерем отправил лодку к морскому входу в крепость из бухты. На борту находился человек, которому было дано указание доставить из ледника несколько бочек пива для отряда, вернувшегося с грабежей рыбаков, и отчитаться перед Медведем о походе. Ворота открылись, пропуская гонцов внутрь, но сумерки давно сгустились, а никто из посланцев так и не вернулся.

Мясник снова постучал рукоятью меча в ворота. На стену вышел тот же стражник и хмуро объявил, что Улл Медведь серьезно болен и будет говорить о делах не раньше наступления нового дня.

Ночью Трюм спал тревожно. Тяжелое предчувствие не давало спать, пока он не выполз из шатра, чтобы удвоить дозоры. Мясник посмотрел на черневшую между звезд крепостную стену. За ней было тихо. Слишком тихо, тише, чем хотелось бы.

Вернувшись в палатку и укрывшись шерстяным плащом, он уставился в полотняный потолок бессонными глазами. Потом поднялся, влез в тревожно звякнувшую тяжесть кольчуги, намотал обмотки, опоясался мечом с кинжалом и неслышно вышел в ночную темноту.

Перебросив веревку с разлапистым речным якорем за сруб крепостной стены, Мясник легко подтянул тело и мягко спрыгнул на настил. Огляделся. Никого. Предчувствие непоправимой беды саднило все сильнее.

Он обнажил меч и, пригнувшись, пошел вдоль стены, держась тени. Но даже не успел вскрикнуть, когда у лестницы чья-то рука стиснула ему рот. Лишь замычал, ощутив сталь ножа у кадыка.

– Смотри, – прошептал над ухом знакомый голос, – ты должен это увидеть.

Его подтолкнули вверх, на стену по широким ступеням.

Перед глазами Трюма открылся спящий лагерь, среди палаток мерцали тихие ночные костры, у которых сгорбились темные фигурки часовых. Со стороны перелеска раздался сдавленный крик, потом – лихой свист вперемешку с воплями о помощи.

Рука освободила рот Трюма. Он понимает, что тот, кто стоял сзади, ждал стонов и проклятий, и крепче сжал зубы.

Фигурки у костров тревожно шевелились, подхватывая с лежащих щитов шлемы и топоры. Из палаток выбегали неодетые люди с оружием, брызнувшие отовсюду человеческие струйки сливались в один поток, устремившийся к воротам крепости. «Открывайте! Быстрее!» – в окованные железом двери стучали десятки рук. В тишине над безмолвной крепостью Мясник услышал тихий смешок над ухом.

«Открывайте!» – голоса вопили, хрипели и выли, угрожая, проклиная, умоляя о спасении.

В лагерь Медведя ворвались черные всадники. Они рубили направо и налево, давили конями под предсмертные крики и хрип. Кто-то пытался бежать, кто-то защищался, но в движениях и тех и других сквозила тоска обреченных на смерть.

– Никакого сражения. Чистое убийство, – шептал голос рядом, – как ты любишь.

– Тебе это нравится?

– Да.

– Теперь ты ничем не отличаешься от меня, – произнес Мясник и с улыбкой слушал, как задрожал от гнева голос его убийцы.

– Сдохни! – взревел Ратмир. Его крик сорвался на злобный визг, и, умирая под ножом, Трюм щерил в усмешке желтые зубы. Падая со стены, он успел ощутить терпкий порыв ночного ветра.

Земля и трава, встретившие его внизу, уже не пахли.

Глава 11. Последняя песня

Беспробудно спавших в пещере за крепостью берсерков прикончили во сне. Пленных военачальников, служивших Медведю, решено было сжечь после заката следующего дня. Весь день на пропитанной кровью земле перед стенами павшей крепости возились трэли[12], убирая обобранные трупы и строя деревянные клетки для жертв Светоносному.

Когда красное солнце скрылось за горизонтом, черные всадники Тени сотворили молитву ему вслед и окружили плотным кольцом площадку, где за деревянными прутьями уже сидели в кучах хвороста первые дренги, приготовленные на угощение огню. Кто-то из пленников уже смирился с неизбежным и молча смотрел перед собой пустыми глазами. Кто-то умолял о пощаде, получая в ответ тычки под ребра черными древками копий.

Вокруг клеток вдруг сами собой вспыхнули наваленные в кучи бревна, и вместе с огнем перед толпой возник ярл Тень, будто шагнув из взметнувшегося пламени. Его появление вызвало целый хор громких воплей. Восторженно приветствовали появление победителя его люди и те, кому предстояло пополнить его армию. Кричали от ужаса обреченные на смерть хевдинги[13].

Альфгар, стоявший рядом с Тенью, поднял руку. Воцарилась тишина.

– Сегодня мы отправим в пламя для Светоносного много душ! – прокатился над вершинами темных деревьев звучный голос ярла. – Да пребудет его великая сила с нами вечно!

Тень опустился на колени, и толпа последовала его примеру.

– Слава! – нестройно грянули собравшиеся.

– Не торопись, колдун, – вдруг раздался в священной тишине, ожидавшей новых слов слуги Света, голос Ратмира. Не обращая внимания на предупреждающий жест Альфгара, он встал напротив коленопреклоненного ярла и сложил руки на груди. – Отныне это место принадлежит мне, ибо я его законный хозяин. И мне не угодно, чтобы здесь, на моей земле и земле моих предков, заживо сжигали людей.

Глаза Тени блеснули гневом, он быстро вскочил на ноги.

– Ты противишься не моей воле, а могуществу Света, – сумев обуздать ярость, ровно произнес ярл.

Альфгар обнажил меч. То же сделали стоявшие рядом с Ратмиром его друзья.

– Брат, позволь мне решить это самому, – сказал Альфгар, не отрывая от врагов прищуренных глаз, но Тень остановил его движением ладони.

– Нет, – звучно сказал он, глядя на толпу. – Настало время показать, что бывает с теми, кто отрицает истинного бога. Я провозглашаю Поединок!

Толпа вздохнула: кто-то в предвкушении новой смерти, кто-то от разочарования, что затягивается зрелище, а кто-то – с новой, слабой надеждой на спасение от ужасной гибели в пламени.

– Бой! – объявил Альфгар и махнул мечом перед замершими напротив друг друга противниками.

Ратмир сжимал в обеих руках Мститель, Тень небрежно крутил в руке длинный меч с волнистым клинком по имени Пламя. Этого оружия боялись все. Волноообразное лезвие оставляло на теле такие страшные раны, что не многие выживали после знакомства с его гневом.

Тень поднял руку, и все огни разом погасли, будто на них набросили плащи. Теперь Ратмира окружал мрак – зверь послушный и ручной для его противника и непредсказуемый хищник для него самого.

Он усмехнулся – грязный прием, но ожидаемый. Тень думает, что лишил его зрения. И он ошибается.

Еще с месяц назад Ратмир увидел, как Рю тренируется с мечом, завязав глаза, и удивился, неужели тот что-то видит. Но, после того как ронин трижды избил его тренировочным мечом, не снимая с глаз повязки, Ратмир напросился к нему в ученики.

«В поединке мечей поможет не сила, а свобода сознания. Знай, что разум изначально лишен мыслей и подобен незатемненному зеркалу. Когда возникает мысль, появляется тень. Когда возникает тень, зеркало затемняется. Темное зеркало теряет способность отражать, и ты не сможешь почувствовать своего противника. Очисти зеркало – и в нем увидишь тень врага, не открывая глаз», – приговаривал ронин, поколачивая его палкой на тренировках.

Ратмир чувствовал волнение чужой, хищной воли и плавно перемещался вбок, готовый в любой миг уклониться от выпада и ответить быстрой атакой. Он привычно укротил дыхание, заставив себя дышать размеренно и легко. Но и Тень, заподозрив опасность, не спешил, пытаясь понять причину непривычного спокойствия противника.

«Отсутствие покоя в сердце порождает волнение, которое не дает проявиться мастерству. Истинной победы можно добиться лишь тогда, когда спокоен разум».

Да, вот он, черный силуэт вестника света, до того черный, что темнее самой темноты. Ратмир «видит» его с закрытыми глазами, чувствуя, как изменился мир, после того как он нащупал нужное состояние разума: живые и неживые предметы, слившиеся с мраком, начали проявляться в новом ощущении мира, подобные призрачной лунной ряби, состоящей из множества бликов, образовавших разные фигуры. Они не имели четких границ и норовили слиться в сложные узоры, штрихи, округлости и углы одной необъятной картины.

Когда Ратмир рассказал об открывшемся видении, Рю звонко хлопнул в ладоши, как делал всегда, если ему удавалось что-то сложное. Так он благодарил духов, присутствовавших при большой удаче. Потом, разумеется, напустил на себя важный вид.

«Занимайся до конца своих человеческих возможностей. Только тогда ты разбудишь свою безграничную силу, только тогда твое сердце станет бесстрастным. Зеркало сознания станет ясным, и настанет великое время чудес меча. Танцуй на цветах пустоты».

Переливающийся силуэт противника осторожно сдвинулся вбок. Тень решил обойти его и ударить в спину, воспользовавшись укрытием из темноты. Глупый противник – легкая добыча. Ратмир расхохотался, представив, как насадит на лезвие этого пустобреха.

Счастливая дрожь в пальцах, сжимающих оружие, упругая ненависть в мышцах послушного тела. Есть ли на свете музыка слаще крика побежденного врага, подыхающего в муках у твоих ног? Вот под какую мелодию я станцую на цветах его вывернутых наизнанку внутренностей…

Мир живой лунной ряби померк, фигуры и силуэты медленно слились с мраком.

Его снова окружала непроглядная тьма, с которой бесследно слился снова невидимый противник. Ратмир судорожно сжал рукоять меча, и этот признак внезапного волнения не укрылся от Тени. Он неслышно начал движение в обратную сторону, снова заходя за спину слепо водившего перед собой мечом Ратмира.

– Где ты… – прошептал Ратмир, делая выпад наугад. Лезвие со свистом рассекло темный воздух.

Тень стоял за спиной. Почуяв, что добыча теперь беззащитна, он чуть расслабился и решил поиграть. Короткий взмах мечом – и противник зашатался, схватившись за место рассеченного сухожилия ноги. Ратмир развернулся и снова бешено рубанул пустоту. Тень рассмеялся – громко, чтобы о его скорой победе знали все, кто жадно прислушивался к звукам битвы под стенами взятой крепости.

Бледный Рю делает шаг вперед, но его перехватил за рукав Эйнар, покачав головой, – правила поединка святы.

Волнистое лезвие Пламени вспарывает руку, державшую Мстителя, и клинок падает на землю.

Ратмир зарычал, снова бросился вперед и наткнулся плечом на острое лезвие. И вновь меч Тени рубанул его ногу с такой силой, что он упал, корчась и сжимая от боли упрямо молчащий рот. Попытался подняться – и меч рассек грудь. Резко выдохнув, Ратмир хлопнулся на спину, прижав к ране набрякшие от крови рукава иссеченных рук. На глаза навернулись слезы бессилия, и тот, кто с кривой усмешкой стоял над ним, решил, что это должны увидеть все.

Тень негромко произнес слово, и поле поединка озарилось светом вспыхнувших костров. Затем он торжественно вложил окровавленный меч в ножны, оглядывая зрителей.

– Смотрите, братья, что происходит с теми, кто в гордыне своей смеет бросать вызов слугам Света! – громко объявил ярл Тень. Он вытянул руки, и ахнувшая от ужаса толпа увидела, как на кончиках его пальцев затрепетали зеленые огоньки.

– Одно пламя! – кричал Тень. – Один пожар!

Огненные струи с гудением вырвались из его рук и врезались в тело закрывшего глаза Ратмира. Языки огня обвивали его лицо, плечи и руки, обугливали клочья кожаной рубахи и плавили серебряную фибулу, чудом уцелевшую на раскромсанном вороте.

В наступившей тишине громко и отчаянно закричал маленький ронин и, закрыв мокрое от слез лицо руками, упал ничком. Эйнар стиснул зубы, поклявшись про себя, что Тень не умрет своей смертью.

А далеко на севере, за топями, буреломом, мохнатыми гущами папоротника и полями ржавого от старости мха вздрогнул вышедший из берлоги седой волк.

В человеческих глазах на звериной морде отразились огонь и беспомощно лежавший у ног фигуры в капюшоне человек. Совсем еще мальчик.

Сын.

«Одно пламя. Один пожар».

Седой волк поднял морду и отправил ночному небу последнюю песню.

«Раз мне не дано было подарить тебе свою жизнь, я заберу с собой твою смерть».

Он почувствовал, как колдовской огонь охватывает шерсть и трещит, пожирая подшерсток и кожу, как от нестерпимого жара лопаются глаза и подгибаются старые лапы, и пел, призывая к себе боль и смерть, пришедшие за единственным родным человеком, оставшимся у него на земле.

«Возьми себе все, что у меня осталось, и победи. Встань и победи, как подобает мужчине из рода Железных Волков…»

– Нет! – выкрикнул Тень, видя, как встает перед ним охваченный пламенем враг. Языки огня втянулись в его раны, словно струи воды в жадные рты, а на теле не было ни ожога, ни царапины.

Ратмир прыгнул, вцепившись зубами в шею колдуна, из разорванных вен на землю густо хлынула кровь. Руки и ноги Тени отчаянно скреблись по земле. А Ратмир рычал и с хрустом раздирал грудину побежденного, доставая из влажно блестящих внутренностей судорожно сокращающееся сердце, от которого валил пар.

Альфгар бросился вперед, но рухнул от двух ударов сзади. В его спине торчали два меча: один изогнутый и легкий, другой – длинный, тяжелый и черный.

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А! – ревел Ратмир, и толпа отвечала ему тем же диким воплем, завороженно глядя, как бурые от крови зубы впиваются в брызнувший горячими струйками ком мышц.

Ратмир повернулся к клеткам, где съежились от страха голые тела. Один из людей завопил:

– Я знаю то, что нужно твоему другу! Не убивай! Иначе никто ничего не узнает! Я знаю! Я…

На черных от человеческой требухи руках Ратмира вздувались жилы. Он с хрустом выламывал прутья сначала одной клетки, потом другой.

– В Хель колдунов! – закричал он, повернувшись к внимательно наблюдающим за ним людям, и казалось, что гудящие костры за его спиной вспыхнули еще ярче. – В Хель огонь! – Он поднял Мстителя над головой. – Да здравствует меч!

– Д-А-А-А! – приветствовали его люди ревом, и над их головами поднялись секиры, копья и клинки.

– Теперь вы мои. Идите за мной! Нас заждались новые земли, добро и чужие жены! Всех, кто посмеет сопротивляться мне, я сровняю с землей. Всех, кто примкнет ко мне, сделаю королями!

– Д-А-А-А! – Оружие грохочет о щиты, звенят мечи, поют секиры.

– Время секир!

– ВРЕМЯ СЕКИР!

* * *

В самый разгар пира Ратмир встал из-за стола. Еще пьяный от боя и уже хмельной от пива, он вывалился из гула медового зала, побрел с рогом в руке мимо костров, где пировали бойцы попроще.

В ушах гремел ток крови. Гул нарастал, и теперь вместе с ним будто бы грохотал весь мир. Ратмир остановился, поднял глаза к небу и глухо рассмеялся. Источник оглушительного грохота в ушах, оказывается, все время был над головой.

«Я прошел ночь от края до края и наконец нашел ее Сердце. Оно так долго притворялось луной, что я чуть не поверил в обман».

Сердце Ночи грохотало так, что он схватился за голову, чтобы та не лопнула от шума. То, что было луной, взорвалось, растекаясь кипящей темнотой по жилам, и клокотало хриплым хохотом во вздувшемся горле.

«Мы сделаны из мрака и покрыты слоем лживого света. Поскреби любого – и проступит сгусток кромешной тьмы, клубок стремлений к власти и наживе. Богатство и успех даются лишь тем, в ком чернее мрак и страшнее тени. А раз так – да пребудут со мной когти ночи!»

Ратмир раскинул в стороны руки – он приветствовал Черное Солнце, жадно распахнувшее круглую пасть на месте фальшивки-луны, и тьма пустой глазницы Предателя Воинов, Господина Ярости, Хозяина Волков смотрела ему прямо в душу.

И вокруг, и внутри никого.

Только ночь.

И свобода.

Глава 12. Проклятие монаха

Человека из деревянной клетки, уверявшего, что он знает нечто ценное для Железного ярла – так теперь величали Ратмира после победы над колдуном, – звали Отар. Он был разведчиком союзника Атли Разрушителя, знатного дана Хакона Громкого. Отар был послан разведать положение дел и угодил в плен как раз перед попыткой отправиться восвояси.

Неожиданно получив свободу, дан попытался тихо улизнуть, но Эйнар Пересмешник отследил лазутчика и отправил его в погреб, где тот сидел на воде и хлебе в ожидании, когда закончится пир победителей. К концу третьего дня Ратмир позволил привести к себе Отара. Новый ярл внимательно смотрел на него своими разноцветными глазами, восседая на почетном сиденье, где любил принимать гостей покойный Улл Медведь.

Фигуры стоявших на задних ногах медведей убрали, теперь вместо них по бокам сиденья высилось по резному столбу, где вились узоры в виде охотящихся зверей. С каждого столба скалилось по черепу-светильнику с вырезанной сверху воронкой для большой свечи: один был сделан из головы Улла, второй – из головы ярла, называвшего себя Тенью.

Обмершему от страха Отару показалось, что черные глазницы покойников внимательно следят за каждым его жестом. Потом он перевел взгляд в ледяные глаза сидевшего перед ним владыки, и сердце вовсе провалилось в оледеневшие от ужаса пятки.

– Что ты хотел рассказать мне? – негромко сказал Ратмир.

Невысокий человек с похожим на женское лицом с узковатыми, как спросонья, глазами и долговязый воин с кинжалом вместо кисти левой руки, замершие за его спиной, молчали.

– Я слышал, твой друг, – хрипло начал Отар и, помедлив, кивнул на маленького ронина, – ищет два клинка, что ему дороже жизни.

Ратмир неторопливо обернулся. Лицо Рю оставалось бесстрастным.

– Откуда знаешь? – спросил Железный ярл.

– Это рассказал арабский купец Газван, который прибыл к ярлу Хакону Громкому. На пиру он похвалялся мечами удивительной красоты. Клинки были столь же тверды, как и прекрасны…

– Это он, – не выдержал Рю, взглянул на ярла и умолк.

– Покажешь нам место, где остановился этот араб, – сказал Ратмир. – Завтра мы отправляемся в путь.

– Мой господин, ты сам говорил, что спешка – дело рабов, – заметил маленький ронин.

Глаза Железного ярла полыхнули гневом, пальцы сжались вокруг подлокотников, и Отар увидел, как в дереве появились вмятины. Но Ратмир тут же овладел собой, и его голос прозвучал мягко:

– А еще у нас говорят: «Кто храбр, тот не медлит».

* * *

Ратмир прибыл в порт на купеческом кнорре[14]. Железный ярл оделся как подобает торговцу: богатый плащ с золотой отделкой, серебряная шейная гривна с молоточками Тора, витые золотые браслеты, синяя рубаха и пояс с драгоценными бляшками. Рядом важно вышагивал разодетый в пух и прах Эйнар, изредка подмигивая молодым торговкам, встречающимся на пути.

Рю, которому Ратмир заранее объяснил, что делать, остался за пределами богатого портового города.

Золотой шатер арабского купца было заметно издалека. Дорогая разноцветная ткань отливала на солнце так, что слепила глаза. Походный дом богача охранял отряд смуглых воинов в пластинчатых доспехах. Ратмир с уважением посмотрел на их стальные пояса – это были те самые легендарные сабли, которые можно оборачивать вокруг бедер без страха, что погнется или сломается лезвие.

– Мир вам, – улыбнулся Ратмир. – Меня зовут Гест Брагиссон. Мои послы уже передали вашему господину весть о моем визите, и он любезно согласился принять меня.

Бородатый араб в шелковом тюрбане без выражения взглянул на Ратмира и процедил на ломаном свейском:

– Оставь здесь оружие, своего однорукого пса и проходи.

Эйнар побледнел от злости, но, встретившись со взглядом Железного ярла, сжал зубы и промолчал.

Разоруженный Ратмир шагнул за порог шатра одного из самых известных купцов мира Газвана ибн Хоттаба.

Сумерки за тяжелым пологом пахли душисто и сладко, так что у гостя даже слегка закружилась голова. Хозяин, грузный, могучий муж без усов, но с окладистой черной бородой, восседал на подушках возле узкого позолоченного кувшина.

В руке Газван держал трубку, соединенную с причудливой посудиной, из которой струился белый ароматный пар. За спиной купца сидела темная и блестящая, словно вырезанная из огромной черной жемчужины, голая наложница, разминавшая широкие плечи хозяина. Рядом была поглощена тем же занятием белоснежная, как слоновая кость, обнаженная рабыня с шапкой ярко-рыжих кудрявых волос.

Ратмир с трудом оторвал взгляд от черно-белой пары, которая при его появлении принялась одаривать его влажными взглядами.

Острые глаза Газвана ощупали замешкавшегося на пороге гостя с головы до ног. Узкие губы раздвинулись в кривозубой улыбке, над которой хищно навис длинный горбатый нос. Этот человек источал опасность так же, как его посудина – сладкий пар.

– Будь моим гостем, – рука, унизанная искрящимися красными и синими камнями, лениво указала на подушки в углу.

Небрежно ступая грязными сапогами по бархату и шелку, Железный ярл прошел по шатру и плюхнулся в мягкий шелк. Улыбнулся приподнявшему бровь арабу.

Черная наложница захлопотала над серебряной чашей, наливая гостю темно-красное вино из кожаного мешка.

– Я не займу у тебя много времени, Газван ибн Хоттаб, – сказал Ратмир, стараясь не смотреть на назойливо колыхавшиеся у самых глаз блестящие от масла груди с коричневыми сосками. – Слышал я, ты владеешь двумя мечами с далеких островов.

– Люди не врут, – ответил араб. – Я режу этими ножами арбузы. У тебя к ним есть какой-то интерес?

– Я хочу купить их у тебя.

– Мои ножи стоят дорого, – Газван откинулся на подушки. В темных глазах зажегся недобрый огонь. – Очень дорого.

– Знаю, – улыбнулся Ратмир, – поэтому я готов отдать за них целый корабль. Ты можешь взглянуть на него хоть сейчас.

Газван задумался. Щелкнул пальцами, и рыжеволосая рабыня, вспыхнув копной волос, быстро принесла ему два клинка, валявшихся на промокшей от арбузного сока шелковой скатерти.

Что это были за мечи! Черный, хищный и тяжелый, как ярость, казался скованным из куска ночного неба, заключавшего в себе бесконечность и тайну целой Вселенной. Белый, сверкающий, легкий, был словно сделан из первого луча утреннего солнца, от которого светлеет в мире и на душе.

Купец вытер их о колено от налипшей мякоти. Полюбовался на блеск полированной стали и поднял глаза на гостя.

– Когда-то я купил их у одного разорившегося узкоглазого пьяницы. Потом он нашел меня и умолял продать обратно, суля золотые горы. Теперь появляешься ты, готовый отдать за них целый корабль. Что такого в этих железках?

– Семейная честь, – сказал Ратмир.

Араб расхохотался. Неспешно затянулся сладким паром, не спуская с гостя цепких глаз.

– Раз так, – процедил он, выпустив в воздух белую струйку, – ты должен знать, что честь не продается. – Он сунул руку в большой кошель и со звоном рассыпал горсть серебряных дирхем. – Вот так поет ваша честь.

– Тогда просто отдай мне их, – сказал Ратмир, – и мы разойдемся с миром.

Купец зашелся таким смехом, что за полог заглянул глава стражи.

– Ты это видел, Ислам! – хохотал Газван. – Мне угрожает склавин[15]! – Он резко осекся и подался вперед, сжав в кулаках рукояти мечей. – У меня на родине целый гарем из склавинских рабов и рабынь. У нас особенно ценятся ваши холощеные мальчики. Без яичек они стоят вчетверо дороже. – Газван резким движением скрестил мечи на шее продолжавшего улыбаться Железного ярла. – Во сколько ты оценишь свою свободу?

– Я хочу показать тебе кое-что, – спокойно ответил Ратмир. – Пойдем на воздух. Здесь душновато.

Араб помедлил, усмехнулся, убрал лезвия. Ратмир неторопливо поднялся и поманил купца за собой.

Оцепившие шатер стражники с беспокойством вытягивали шеи и вслушивались в доносившиеся с берега грохот и лязг оружия.

– Слышишь эту прекрасную песню, купец? – улыбнулся Ратмир, глядя, как бледнеют смуглые щеки араба. – Вот так поет склавинская честь.

Газван обернулся к страже и что-то гортанно крикнул. Воины бросились в шатер. Ислам же взглянул на неподвижного Ратмира, рядом с которым замер с обнаженным Ветром Эйнар Пересмешник. Помедлив, стражник протянул Ратмиру его оружие и бросился вслед за суетившимся у повозки господином. Стража быстро забрасывала в телеги тюки и обмерших от страха наложниц.

– До скорой встречи, Газван! – крикнул Ратмир вслед загрохотавшей по деревянному настилу повозке.

Сидевший на груде товаров араб исподлобья взглянул на него и промолчал. Стража с мечами наготове бежала рядом с телегой.

– Уйдет, – пробормотал Эйнар, провожая взглядом спешно удалявшуюся процессию.

– Пусть надеется, – ответил Ратмир.

* * *

Флотилия Железного ярла, таившаяся ночью в соседних фиордах, ударила в город по флангам. Сломив сопротивление береговой охраны, воины обогнули городские стены, взяв город в стальное кольцо. Затем тяжеловооруженный отряд высадился в порту, приняв на себя удар основных сил местного ярла.

Хирдманы[16] Хакона держались стойко, но дренги Ратмира били со всех сторон, теснили оборонявшихся с широких улиц, загоняли в дома и поджигали кровли. Разбитые на отчаянно сражавшиеся отряды забивались в тупики, где их резали без жалости к побежденным.

К вечеру все было кончено. Портовый город, захлебываясь кровью и дымом пожаров, пал к ногам Железного ярла.

Пировали шумно и пьяно прямо в палатах побежденного союзника Гарма. Драгоценное вино, налитое в наспех выдолбленные головы ярла и его сыновей, разносили раздетые догола, дрожащие от смертельного страха жена ярла и ее дочь. Ратмир, лениво вытянувшись на высоком сиденье, отхлебывал красный тягучий напиток и со смехом глазел, как на белых ягодицах некогда неприкосновенных женщин остаются грязные следы от шлепков ладоней пьяных воинов.

Сквозь грубый хохот сыпались скабрезные шутки. Потом викинги затеяли игру: рыдающих женщин обрили с ног до головы, привязали к столбам и заставили открыть рты, чтобы ловить обглоданные кости.

Мрачные Эйнар и Рю смотрели на веселье молча. Ратмир повернул смеющееся лицо к друзьям и сказал:

– Чего носы повесили?

Ронин буркнул:

– Не много славы в издевательствах над женщинами, даже если они – женщины врага.

– Мне нужна не слава, а ужас, – осклабился Ратмир. – Любой, кто осмелится выступить против меня, будет стерт с лица земли. Никакой пощады. Никакой жалости. Об этом должны знать все.

– Но это ведь… – начал ронин.

– Заткнись! – рявкнул Ратмир.

Он повозился, пытаясь устроиться поудобнее на жестком сиденье убитого ярла. Викинги продолжали с азартом бросать объедки в залитые слезами лица пленниц.

– А я уже достаточно пьян, чтобы помять твои мешки! – крикнул из гогочущей толпы пьяный голос, обращаясь к жене ярла.

– Сначала на круг старуху, а потом ее отродье! – подхватил другой.

Пирующие оживились, разглядывая съежившихся у столбов, измазанных жиром и объедками пленниц.

– Хватит! – крикнул Ратмир.

Палата до краев наполнилась тишиной. Железный ярл поднялся, медленно разминая затекшие члены.

– Баб отвязать. Вывезти за стены. – Ратмир повернулся к женщинам. Посмотрел на заплывшие от синяков, когда-то красивые лица, на которых не осталось ничего, кроме страха. – Скачите отсюда и расскажите всем о том, что делает Железный ярл с теми, кто служит Гарму Секире.

Всхлипывавшим пленницам, вздрагивавшим от каждого резкого движения, бросили одежду. Вывели во двор и посадили на лошадей.

Ратмир взял лошадь старшей женщины под узцы.

– Смотрите и запоминайте, – сказал он, выводя пленниц за ворота.

Лошади с ссутулившимися всадницами шли между догоравшими домами, осторожно переступали через окоченевшие трупы мужчин, женщин, детей, стариков. Из тлевших деревянных стен поднимались клубы сизого дыма. В небе над разоренным, залитым кровью по самые крыши городом неслышно парили вороны.

– Расскажите все без утайки. – Ратмир шлепнул лошадей по крупам, пуская их в галоп.

– Ярл! – вдруг окликнули его сзади.

Дренги во главе с Эйнаром тащили к Ратмиру упиравшегося избитого человека. Золотая тесьма на шелковом халате была покрыта коркой грязи.

– И снова здравствуй, Газван, – сказал, остановившись, Ратмир, глядя в испуганно бегавшие темные зрачки.

– Я хотел принести их тебе, – купец, пошевелив связанными за спиной руками, указал подбородком на драгоценные рукояти торчавших у него за поясом мечей.

– Благодарю тебя за услугу, – Ратмир взял мечи и резким движением всадил клинки между трясущихся ног пленника.

– Теперь ты стоишь вчетверо дороже, – сказал он, глядя в выпучившееся от боли и ужаса глаза.

Железный ярл положил скрещенные лезвия на плечи хрипящего купца. Скрежетнула о кости сталь, и голова купца упала на землю. Дренги бросили обмякшее тело, принявшись обшаривать кошели на поясе. Зазвенели дирхемы, лопнули золотые цепи, драгоценные кольца снимали с мертвых рук вместе с отрезанными пальцами.

– Мясник! – вдруг выкрикнул кто-то позади.

Обернувшись, Ратмир увидел, как из груды порубленных воинов поднимается огромный, измазанный кровью с ног до головы муж.

– Сдохни! – заревел великан, выдергивая из трупа громадную секиру и бросаясь на Железного ярла.

Тот легко уклонился от движения ослабевшего от ран противника и вонзил ему в живот оба меча по самые рукояти.

Богатырь умолк, уставившись расширенными глазами в лицо своему убийце. Ратмир застыл, узнав его взгляд.

– Нет, – пробормотал он, – нет, нет, нет…

– Ратмир, – прошептал, оседая на землю, монах Варфоломей, выпуская из поднявшихся было рук секиру по имени Мария Магдалина.

– Нет, нет, нет! – всхлипывал убийца, вцепившись красными по локоть руками в плечи монаха.

– Ты все забыл, – бормотал монах, – я надеялся… что ты остановишь…

– Ты выживешь! Я… я приказываю! – кричал Ратмир, размазывая по лицу грязные слезы.

– Отныне чужая боль станет твоей, молодой волк, – прошептал монах. Он из последних сил поднял руку и осенил Железного ярла крестным знамением. – Прежде чем бороться с мраком… нужно справиться с тьмой внутри себя…

Большое тело тяжело выдохнуло. Замерло. Глаза монаха закатились. Ратмир схватился руками за голову, уткнул лицо в неподвижную грудь Варфоломея и застыл, беззвучно вздрагивая поникшими плечами.

Когда Железный ярл поднялся на ноги, его лицо было спокойным. Он вытер от крови и протянул мечи Рю. Маленький ронин с поклоном принял подарки и прижал клинки к сердцу.

– Казнить всех пленных, – глухо сказал Ратмир. Он вырвал из-за пояса одного из воинов флягу и надолго приложился к крепкой браге. – Еще, – потребовал он и одним махом осушил вторую.

Съежившиеся от страха пленники сидели в темном хлеву. Они увидели Ратмира с обнаженным мечом и обреченно закрыли глаза. Ярл взмахнул Мстителем.

Пьяная рука дрогнула, и лезвие ударило первому вжавшемуся в землю мужчине не в шею, а в плечо.

Ратмир вздрогнул, неожиданно ощутив вспышку боли в своем плече. Повернув голову, он увидел белевшую в рубленой ране кость.

– Посмотри, Рю, – пробормотал он. – Я, кажется, ранен.

Ронин взглянул на господина и покачал головой.

– Ты цел. Ранен твой пленник, – сказал он.

– Говорю же тебе, – Ратмир ощупывал свое разрубленное плечо, не обращая внимания на стоны истекавшего кровью пленного. Перевел взгляд на белевшую кость в ране дренга.

– Твои плечи целы. Тебе просто ударила в голову брага, – тихо сказал маленький ронин.

Поморщившись от боли, Ратмир перехватил меч в обе руки и опустил его на хирдмана наискось, разрубив туловище от плеча до пояса. Дренг завалился набок, несколько раз дернув ногами.

Ратмир вскрикнул от нестерпимой боли, разорвавшей пополам его тело, и упал рядом со своей жертвой.

– Я рублю сам себя, – прошептал он склонившемуся Рю.

– Ты цел, господин, – обеспокоенно ответил ронин. – Видно, ты слишком много выпил и…

– Я рублю сам себя! – закричал Ратмир, корчась на земле.

Воины молча смотрели на вожака, у которого случился приступ безумия.

«Чужая боль станет твоей», – шептал, гремел, рассыпался эхом голос монаха в голове.

– Он проклял меня! – визжал, извиваясь от невыносимой боли, Ратмир. – Проклял!

– Тебе нужно отдохнуть, господин, – маленький ронин подхватил скулящего ярла под руку, поднял и повел прочь.

* * *

Ратмир очнулся под утро. Рю отнес его наверх, в спальню ярла, которая располагалась прямо над пиршественными палатами.

Он поднялся со шкур, перешагнул через спавшего Рю, тихо прикрыл за собой дверь. Морщась от саднящих, невидимых другим ран, он пробрался через храпевших на все лады хирдманов и вышел во двор.

Рассветный ветер обвеял разгоряченное лицо, тронул слипшиеся от крови и пота волосы. Небо над головой было чистым, как взгляд младенца. Ратмир поднял лицо, чувствуя, как из воспаленных глаз поползли едкие, горячие дорожки.

– Я знаю, что ты там, – прошептал он, – и вокруг тебя кружат бабочки… Но здесь, на земле, чтут другие законы. Я избавлюсь от твоего проклятья. Так и знай…

Он погрозил небу кулаком и сплюнул себе под ноги. Вывел из стойла Черногрива, закинул мешок с провизией и сумку с дирхемами.

Пора было вновь отправляться в путь. Там, на полночь за лесом и горами, жил тот, кто мог ему помочь.

Его звали Грибной Альв, и сам Браги Сокрушитель Скальдов приезжал к нему на поклон. Браги никогда не брал к нему маленького Ратмира.

Теперь настало время познакомиться с великим колдуном-отшельником лично. Железный ярл тронул коня пятками, и вскоре фигура одинокого всадника растворилась в утреннем тумане.

Рю, до этого старательно притворявшийся спящим, задумчиво смотрел вслед покинувшему его господину из-за приоткрытой двери. Ратмир не хотел никого брать с собой, и Рю принял его решение как должное. Теперь был свободен и ронин, сполна отдавший долг своему спасителю.

Настало время возвращаться домой, но что-то мешало сказать последнее заклинание, которое должно было перенести его на родину. Ронин закрыл глаза и улыбнулся, представляя зеленые горы и холмы страны, что родилась из капли с божественного копья, объединив в себе красоту множества миров.

Рю положил руки на всегда теплые, будто живые, рукояти бесценных мечей и прислушался к ощущениям. Сталь, заключавшая в себе мудрость предков, не могла лгать и ошибаться.

И эта сталь сейчас говорила ему, что история новых приключений его друга только начиналась.

Глава 13. Что рассказали змеи и мокрицы

Глухой осенний лес был уже густо усыпан мягкими грудами желто-красных листьев. Если бы не помощь местных, Ратмир никогда бы не подумал, что здесь могло быть чье-то жилище.

Но идти с ним здешние жители отказались наотрез: дескать, в те места приходят чудовища и мертвецы, потому что перепонка между мирами слабая. «Душонки ваши слабые», – буркнул Ратмир и отправился в чащу один. Чтобы отыскать слившийся с осенью дом колдуна, пришлось изрядно поблуждать.

Круглый домик ютился прямо в корнях гигантской сосны, прилепившись к необъятному стволу, словно древесный гриб. Сложенная из осоки кровля заросла серым мхом, что давно перебрался на стены и почти застлал крохотное оконце с ветхой ставней.

– Чую кровь! Чую чары! – прошептал сумрак, когда Ратмир, низко согнувшись, отворил дверь приземистой лачуги.

Внутри пахнуло сыростью и каким-то терпким травяным варевом. Ратмир молча замер на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к мраку. Его приемный отец не любил колдунов, считая ворожбу женским занятием, но сам частенько обращался к ним за помощью. «С колдунами, как и с женщинами, нелегко, – любил говаривать Сокрушитель Скальдов, – но без тех и других еще хуже».

– Зачем ты пришел? – прошелестел голос: не молодой, и не старый, не то женский, не то мужской. – Чары для оружия? Яды для супруги? Зелье на удачу?

В глубине лачуги слабо мерцал очаг, у которого сгорбилась небольшая фигура. Змеиные тела гроздьями свешивались с низкого потолка, деревянные изображения рептилий украшали стены, резной рисунок гигантской гадюки обвивал столб, поддерживавший хилую кровлю.

Ратмир шагнул к хозяину, тот поднял голову, но не попятился от высокого вооруженного гостя – даже в хижинах колдунов нельзя убивать у очага.

Гость встретился глазами с хозяином лачуги и увидел раскосые глаза, широкие скулы и гладкие черные волосы лапландца.

– Ты не здешний, – сказал Ратмир.

Лицо с бледно-серой, словно подземные корни, кожей тронула усмешка.

– Вижу я, ты тоже из других земель. Человек с Гардарики.

– Как ты оказался здесь?

– Отца и мать насильно привез сюда, будто скот, один завоеватель по имени Торгрим. Он хотел, чтобы их колдовство приносило ему удачу в сражениях, но ошибся. Когда местные разбили его отряд, мои родители построили дом на его могиле под сосной, а дух Торгрима с тех пор служил им верным псом. Многие знания перед смертью были переданы мне матерью, и многие я нашел сам, долгими ночами говоря с детьми вечных сумерек – Тайным Народом.

Грибной Альв вгляделся в лицо Ратмира тусклыми серыми глазами, и у того по спине прошла потусторонняя изморозь.

– Я чувствую в тебе кровь Тайного Народа. И чую большой дар… Ты пришел за ответом на вопрос. Спрашивай. Я отвечу тебе даром. С потомков Тайного Народа я не беру мзды.

– Тайного Народа? Я слышал о них, но никто толком так и не сказал, кто это…

– Дети сумерек, что живут между светом и тьмой, народ курганов, обитатели холмов, хранители сокровищ… По преданию, они приходятся нам сводными братьями. Это были волшебные существа, первыми заселившие землю, а когда на нее пришли люди, они стали чураться соседства и ушли в леса, рощи, холмы и камни. Христиане говорят, что их род произошел от Адама и его первой жены Лилит. Первые муж и жена никак не могли поладить друг с другом, потому избегали встреч днем и виделись по ночам. Лилит так и не смогла стать верной подругой Адаму. В наказание она и все ее потомство были осуждены вести скрытую жизнь, а на земле показываться лишь в ночной тьме.

Альв усмехнулся, поворошил остывающие угли в очаге длинной палкой и продолжил:

– Другая легенда рассказывает, что именно вторая жена, Ева, стала виновницей появления Тайного Народа. У них с Адамом родилось столько детей, что не всех получалось умывать по утрам. Однажды, когда Бог зашел к ним в гости, Еве стало стыдно за грязных детей, и она спрятала их в соседней комнате. Но Господь раскрыл обман и сказал, что все дети, скрытые от Бога, отныне будут скрыты и от людей. Так они стали предками Тайного Народа.

Волшебные расы и люди живут по соседству много веков. Они принадлежат разным мирам, но миры эти иногда пересекаются. И тогда происходит либо великое колдовство, либо великое горе. Во многих людях течет кровь Тайного Народа, и в крови некоторых троллей, альвов и чудовищ есть людская. И так было и будет во веки веков.

– Я пришел узнать, как избавиться от проклятия, – сказал Ратмир.

Грибной Альв склонил набок голову, разглядывая гостя. Помолчав, он сказал:

– Этой ночью мы зададим твой вопрос Королям Мертвых. Приходи сюда как стемнеет.

* * *

Ратмир с трудом дождался сумерек, коротая время в местном шалмане за кружкой хвойного эля. Люди знали, что у него было дело к лесному колдуну, и никто так и не заговорил с ним, предпочитая держаться подальше.

Когда Ратмир вернулся в хижину шамана, Альв встретил его в своем волшебном облачении.

Магический наряд представлял собой кафтан из выделанной кожи, спереди настолько короткий, что не закрывал колен, а сзади длинный, до самой земли. С пол свисала бахрома, изображавшая перья волшебного помощника ворона, а спереди были нашиты фигурки птиц, рыб, зверей и высохшие человеческие кости.

В руке шаман держал посох, вырезанный в форме змеи, в пасти которой поблескивал острыми гранями кусок горного хрусталя.

– Оставь оружие в моем доме. Иди за мной. И не оборачивайся, что бы ни услышал, – сказал колдун.

Две укрытые плащами фигуры нырнули в лесную тьму.

Шаман долго вел Ратмира по лесу тайными тропами. Маленькая фигурка легко скользила по серебряной от лунного света траве, ловко огибала черные трупы поваленных деревьев и почти бесшумно ныряла в казалось бы непроходимые заросли. Ратмир с трудом поспевал за Грибным Альвом, то и дело смахивая с лица капли пота и невидимые нити липкой паутины.

Ночная тьма следила за ними тысячами глаз. По вершинам деревьев с тяжелым шелестом прокатывался ветер, ухал филин, из чащи взвыла и с шумом плюхнулась в озерцо ночная тварь. Огромная желтая луна следовала за ними, равнодушно наблюдая десятками пятен-глаз. В темном небе зябко дрожали осенние звезды.

Изредка кто-то окрикивал юношу по имени, то громко и властно, то тихим свистящим нечеловеческим шепотом, и тогда Ратмир, помня предупреждение колдуна, стискивал зубы и вжимал голову в плечи.

– Это здесь, – шаман остановился так резко, что шедший сзади Ратмир чуть не врезался в утлую спину.

Они стояли на поляне в центре нескольких кругов, образованных красными шляпками мухоморов. Ратмир и раньше слышал о «ведьминых кольцах», но ни разу не видел их своими глазами. Грибы находились друг от друга на одинаковом расстоянии, а их чуть присыпанные осенней хвоей шляпки выглядели как на подбор: блестящие и крепкие.

Колдун повернулся к юноше спиной, вытащил из кожаного мешка какой-то сверток, развернул и прижал к лицу. Затянул на затылке узлы пары веревок, закрепляя принесенную с собой маску. Повернулся к Ратмиру, и тот невольно отшатнулся.

Маска шамана оказалась срезанным человеческим лицом с остатками бровей и клочьев светлых бороды и усов. Сквозь дыры от глаз, над которыми корками бугрились засохшие веки, блестел внимательный взгляд колдуна. Следующий предмет, который он извлек из мешка, оказался деревянной куклой, в которую были воткнуты десятки больших игл.

– Боль помогает ему быть подвижнее, – голос шамана из-под жуткой маски звучал глухо. Он взмахнул руками, и поляну озарило розовое сияние – это замерцали грибные круги, наливаясь неровным светом.

Шаман подошел к грибам, опустился на колени и зашептал молитвы. Потом, поцеловав шляпку, осторожно срезал ее ножом из прозрачной слюды и целиком отправил в рот. Тщательно пожевав, проглотил и обернулся к Ратмиру.

– Ночные Короли Мертвых – это внутренности, которыми Мать переваривает свою пищу. И ты, и я рано или поздно станем ею, а нашу память прочтет и заберет себе Великая Грибница. Люди полагают, что грибы растут им на благо, но это грибы выращивают людей, чтобы потом собрать их трупы. Из века в век, из века в век, из века в век… – пробормотал шаман, поднявшись и раскачиваясь из стороны в сторону.

Ратмир почувствовал холодное прикосновение к ноге и с трудом заставил себя остаться на месте – мимо прошелестело по траве черное тело гадюки. Вслед за ней ползли толстые ужи, громадные бородавчатые жабы и узкие пятнистые ящерицы. Грибной Альв собирал своих слуг.

Змеи, мокрицы, пауки и черви облепили шамана с ног до шеи, покрыв его скользким шевелящимся нарядом. Их повелитель простер к небу руку с жезлом и топнул по земле оплетенной змеями ногой.

Раздался долгий стон, повеяло холодом. Казалось, лесной мрак сгустился до такой плотной темноты, что ее можно было пощупать руками. По кронам деревьев и траве прошла дрожь, будто бы самим духам леса стало зябко от появления безобразного существа из другого мира, что, шагнув из сгустка тьмы, скрючилось у ног Грибного Альва.

– Здравствуй, Торгрим, – прошелестел колдун. – Что нового тебе нашептали черви и мокрицы?

Призрак – почти прозрачный, полуразложившийся труп высокого бородача, в сгнившем ухе которого остался торчать обломок клинка, – ответил все тем же длинным стоном. Ратмир с трудом заставил себя не отвернуться, встретившись взглядом с немигающими глазами без век из освежеванного лица.

– Тебя боятся даже после смерти, – в шепоте шамана прозвучала явная насмешка. – но кто бы мог подумать, что сам Торгрим Высокий станет рабом своего раба? – Шаман обнажил мелкие редкие зубы, изобразив улыбку. – Впрочем, ты и при жизни сослужил мне ценную службу. Как знать, достиг бы я высот в своем искусстве, если бы ты не постарался лишить меня всего? После того как неволя свела в могилу моих родителей, я поклялся выжить, чтобы отомстить. Родная мать умерла от тоски, но я продолжил учиться ее делу у другой, великой древней Матери, что ласкала мягкими травами и плакала по мне утренними росами. У этой Матери я нашел приют, когда люди объявили меня изгоем.

Я ушел в лес, чтобы иметь дело лишь с важнейшими явлениями жизни. Чтобы научиться у природы самому главному, познать тайны трав и прочесть секретные письмена камней и деревьев. Чтобы не уподобляться тупым, жестоким и жадным. Чтобы не стать таким, как ты. И я постиг, что тот, кого втоптали в землю, может взять ее великую силу и подняться вновь.

Призрак снова тяжело застонал, не поднимая головы. От его позы, гнилых лохмотьев и испачканного землей мертвого тела веяло такой безысходностью, что Ратмир наконец опустил глаза.

– Сегодня я говорю много слов, – сказал шаман, – но это слова прощания. Ты выполнишь для меня последнее задание, а потом я отпущу тебя. Твой дух будет свободен.

Призрак затрясся и, не поднимая головы, протянул дрожащие руки к своему хозяину.

– Благодари не меня, а его, – сказал Грибной Альв, указывая на Ратмира. – Личный пример – лучшая проповедь.

– Я ничего не… – начал было Ратмир, но шаман остановил его властным движением руки и снова повернулся к слуге:

– Сегодня ты спросишь у Ночных Королей о проклятии этого юноши и слово в слово передашь мне их ответ. А потом ты будешь свободен.

Мертвец взвыл, попятился на коленях и провалился под землю. С шумом и шипом посыпался вниз живой наряд колдуна. Подземные твари отправились восвояси. Багровое сияние меркло, Луна таяла, истончаясь на глазах, с низин поднимались белесые клочья тумана.

– Я слушаю тебя, Торгрим, – прошелестел колдун, закрывая глаза. Он упал на колени, затрясся, выгнулся назад. – Внутренний волк, который достался тебе по наследству, – начал бормотать он. – Они говорят, что этот зверь пожрал душу твоего отца… И чуть было не сожрал тебя, но монах перед смертью… сковал волшебную цепь… и пленил твоего Внутреннего зверя…

– Какую цепь? Я не понимаю…

– Есть легенда… о гигантском волчонке Фенрире, который в Рагнарек убьет Предателя Воинов. Боги посадили Фенрира на волшебную цепь, сделанную гномами из того, чего не было на земле: шума шагов кошек, корней гор, голосов рыб. Иначе его мощь было не сдержать.

– Я слышал эту легенду. Но при чем здесь я?

Грибной Альв открыл мутные глаза.

– Священник не проклял тебя. Он увидел, как в твоем подвале проснулся Волк, и сделал единственное, что мог: посадил твоего Зверя на чудесную цепь из того, чего не существует в нашем мире.

– Что это?

– Чудо великого сострадания, – почти шепотом ответил колдун, будто говоря о священной песне или вещи, принадлежавшей богам.

– Но он не успел рассказать, как с этим жить, – сказал Ратмир. – Может быть, Короли Мертвых открыли это тебе?

– Они живут в темноте, а темнота живет в их ответах. Дети Земли сказали, что сыну волка нужно искать отца всех камней: Камень-Алатырь.

– Что это?

– Камень, я полагаю, – в голосе шамана прозвучала насмешка.

– Где его искать?

– Они показали мне это, – Грибной Альв поднял сухой сук и принялся водить им по земле. Ратмир молча смотрел на нарисованную волнистую линию, похожую на закрученную раковину улитки.

– Что это значит?

– Этот рисунок можно увидеть на подушечках пальцев человека. Так устроена женская утроба, в которой зарождается жизнь. Этим знаком высекают изображение Луны и бесконечности. А еще это знак Лабиринта.

– Лабиринта?

– Место под землей для тех, кто должен пройти испытание. Он находится на одном из островов в землях Гардарики. И, возможно, именно это место ты ищешь. Может быть, там ответят на твои вопросы… А теперь уходи. – Грибной Альв медленно снял жуткую маску, бросил ее рядом с собой и растянулся прямо посреди поляны. – Мое путешествие отняло много сил. Я устал.

– Благодарю, – сказал Рамир, глядя в неподвижное лицо. – Да будут легки твои полеты между мирами.

Грибной Альв не ответил. В тишине юноша различил глубокое, спокойное дыхание. Шаман спал, как умиротворенный морщинистый младенец.

Обернувшись, перед тем как скрыться в чаще, Ратмир увидел, что спит шаман, свернувшись в клубок посреди грибных шляпок, что краснели на поляне, повторяя рисунок спирали, сделанный Альвом на земле. Он лежал в самом центре, зеленый мох покрыл руки и ноги, забрался на грудь.

Очертания тела колдуна вскоре слились с лесной муравой, став частью единого целого. Мать Земля укрыла свое чадо зеленым одеялом, чтобы вернуть ему потраченные силы, звезды между сосен шептали древнюю колыбельную, что слышат лишь звери, шаманы и Тайный Народ.

Глава 14. Дорога

Браги Сигурдсон говорил, что море объединяет людей, а земля разъединяет. Леса и болота севера были настолько непроходимы, что гораздо быстрее можно было добраться из одного селения в другое на лодке или корабле вдоль берегов, чем пешком или на лошади. Но со времен смуты, начатой походами Атли, шхеры кишели разбойниками, повадившимися грабить корабли.

Защититься от шаек могли лишь города с высокими стенами и гарнизонами тех ярлов, кто сумел удержать власть. Вскоре под защиту фортов потянулись вереницы беженцев из неспокойных окраин.

В Бирку, куда решил отправиться Ратмир, чтобы купить место на корабль в Гардарику, вела лишь одна большая старая дорога. Имени у нее не было: назвать – значит ограничить, а конец пути здесь у каждого был свой. Дорогу так и звали: Дорога.

Разные люди встречались здесь. Скрипели телеги со скарбом больших семей в сопровождении крепких настороженных мужчин, не убиравших рук с топоров за поясами. Их суровые жены тоскливо оглядывались, некоторые шепотом пытались угомонить расшалившуюся ребятню, для которой семейные передряги были всего лишь новым веселым приключением.

Месили грязь караваны торговцев под охраной конников в пыльных плащах с мечами и луками. Скучавшие купцы без устали пили пиво и изредка запевали песни, что брали с собой из далекого дома вместе со щепотью родной земли.

Были здесь и бродячие торговцы, похожие на бандитов, и бандиты, похожие на торговцев, и странствующие колдуны, и просившие милостыню нищие, и расточавшие мудрость проповедники. Некоторые путники знакомились между собой и сбивались в группы, чтобы в первую же ночевку за брагой у костра открыть друг другу души или вскрыть животы.

Дорога была ничьей и принадлежала всем одновременно. Она и текла, и лежала неподвижно, навевая то печаль, то радость, то тревогу. Странной была Дорога: опасной и волшебной, как сама жизнь.

Выносливый мохноногий конь, стоивший Ратмиру целое состояние, шел ровным шагом. Мерное движение убаюкивало. Всадник то и дело клевал носом. Когда подбородок упирался в грудь, он вздрагивал, открывал глаза и озирался, неизменно натыкаясь на завистливые взгляды пеших путников.

– Эй, красивая! – гаркнул кто-то за спиной. – Охрана не нужна?

Обернувшись, Ратмир увидел двоих мужчин, обступивших с двух сторон бредущую с плетеным коробом за спиной высокую стройную женщину. Она держала за руку худенького мальчика с русыми кудрявыми волосами.

Он узнал жительницу города, который сам предал огню. В ушах загудело пламя, раздались треск и предсмертные крики, словно кричали от боли сами охваченные огнем избы. Тело обожгло невидимым пламенем, Ратмир сжал зубы от горючей боли и покачнулся. На судорожно сжатых кулаках на поводьях проступили волдыри ожогов.

Нет, только не сейчас…

– Мы спешим, – бормотала женщина, пытаясь увернуться от рук одного из «охранников». Второй зашел сзади и открыл крышку короба, заглянув внутрь.

– Одно тряпье, – протянул он, цыкнул слюной сквозь дырку вместо передних зубов и посмотрел на товарища.

– А мы все равно ее проводим, Флоки. Бесплатно, – усмехнулся тот. – Не зря меня называют Льотом Женолюбом.

Он тряхнул нечесаной гривой тускло-медных волос и хлопнул женщину по заду. Та лишь устало отшатнулась и затравленно посмотрела вокруг. Но путникам на Дороге не было дела до мужского интереса к одинокой женщине.

– Не бойся, – подбодрил Льот, обнимая ее за плечи, – путь дальний. Отработаешь передком, глядишь, и целой доберешься.

– Не трогай маму! – крикнул мальчик. Он бросился с кулаками на взрослого и отлетел назад от сильной оплеухи.

– Не надо, – выдохнула женщина, бросаясь к сыну.

– Подотри ему сопли и пойдем, – сказал Льот и лениво посмотрел на приблизившегося всадника. – А тебе чего надо?

– Я забираю ее, – сказал Ратмир, спускаясь с коня.

– Шел бы ты отсюда… – начал Льот и упал, харкая кровью из разбитого рта.

Ратмир потер кулак. Поморщившись от взрыва боли в челюсти, повернулся к замершему в нерешительности Флоки. Он положил руку на топор за поясом и смотрел на незваного гостя круглыми немигающими глазами.

«Если ты решишься напасть с оружием, я пропал».

– Живому лучше, чем мертвому, – сказал ему Ратмир, с трудом удерживаясь на ногах, – голова кружилась и гудела от ломоты в подбородке. Похоже, у Льота была сломана челюсть.

Черный клинок с едва слышным шипением выполз из ножен. Обожженная рука с трудом удерживала рукоять распухшими пальцами. Флоки теперь задумчиво смотрел на меч Ратмира. Быстротой мысли он явно не отличался.

Ратмир подошел к женщине, испуганно обнимавшей сына. У него кровил разбитый нос.

– Вот, приложи, – Ратмир достал из мешка за спиной чистую тряпицу.

Зрачки женщины расширились.

– Ты… – прошептала она, узнав его.

– Все изменилось, – сказал Ратмир. Он не знал, что говорить еще.

Ее глаза впились в его лицо, стараясь прочитать правду.

– Я виноват… но все изменилось, – пробормотал бывший Железный ярл, опуская взгляд. – Я лишь хочу тебе помочь…

Он замолчал, почувствовав, как тонкие пальцы коснулись руки. Поднял голову. Полные слез глаза смотрели на него, но лицо женщины было спокойным. Она прочла в его взгляде, что хотела.

Ратмир осторожно взял ее за руку, кивнул смотревшему исподлобья ребенку. Он помог забраться на коня мальчику и его матери, взял поводья в левую руку. Мститель в правой не спешил в ножны. Льот и Флоки стояли на обочине и о чем-то тихо переговаривались.

– Вперед, – сказал Ратмир коню. Копыта мерно затопали в дорожной пыли. Пару раз Ратмир оглядывался, но все было спокойно. Наконец он вернул меч на пояс и посмотрел на своих новых спутников. Мальчик сладко спал, посапывая маленьким носом в засохших разводах крови. Мать дремала, устало уронив голову на грудь.

Две беззащитные жизни доверились ему без остатка посреди кишащей хищным зверьем дороги. А он – всего лишь побитая собака, у которой вырвали когти и клыки…

Дорога уходила то влево, то вправо, огибая редкие, поросшие бурым лишайником скалы и заболоченные озерца. У этих лужиц под зелеными стрелами осоки журчали родники, где можно было набрать воды. Иногда Дорога ныряла в перелески, и на лица путников ложились прохладные тени.

Опасность могла поджидать везде. Смотрела из каждого встреченного в пути лица, с которого недобро поблескивали глаза под густыми бровями. Дремала в ножнах на боках проезжавших мимо конных разъездов у постоялых дворов. Кралась сзади, прячась в негромких беседах вооруженных мужчин за спиной.

Ратмир устал бояться. «Делай что должен, и будь что будет», – наконец, разозлившись на самого себя, решил он. Дышать стало легче.

День близился к закату, пора было искать место для ночлега.

* * *

Сухие сосновые ветки весело потрескивали в огне, то и дело стреляя искрами в звездное небо. Трое путников молча сидели вокруг костра, глядя в пламя. Иногда Ратмир поднимался с расстеленного плаща, брал чутко спавший на коленях клинок и выходил из красноватого круга света, мгновенно превращаясь в высокую безликую тень. Тень бесшумно обходила окрестности и возвращалась к свету, снова обретая заросшее бородой и усталостью лицо.

Женщина и мальчик сидели, прижавшись друг к другу. За весь день и вечер они не проронили ни слова. Только мать буркнула благодарность, когда спутник угостил их вяленым мясом и куском большой лепешки из пресного теста.

Ратмир решил отсыпаться утром, а ночью нести дозор. В конце концов, при свете напасть на спящего вооруженного мужчину гораздо опаснее, да и женщина с ребенком могут вовремя поднять гвалт. Какой-никакой, но сигнал всей округе – разбойники! Душегубов на Дороге не жаловали и старались вешать при первой возможности на первом же дереве.

Чтобы отгонять сон, Ратмир вытащил нож и рассеянно резал кусок деревяшки с толстыми обломками веток. Из-под лезвия уже показались большие рога и лосиная морда. Теперь Ратмир аккуратно ровнял сучки, которым досталось изображать ноги животного. Конечности выходили кривоватыми, но резчик не сдавался.

– Ноги удались не очень, – доверительно сказал Ратмир мальчику, который давно уже внимательно наблюдал за актом творения, – зато рога вышли знатные. С такими рогами и бегать ни от кого не надо. Враг сам шарахаться будет.

Мальчик промолчал, не отрывая от поделки глаз.

– В бегстве тоже польза бывает, – сказала вдруг женщина, все так же безучастно глядя в костер. Голос был глухим, как обступившие их лесные сумерки. – Вот ты вроде мучаешься сейчас. Или притворяешься, что мучаешься, – продолжила она, и Ратмир услышал в голосе сухую усмешку. – Думаешь, крова нас лишил. И бежим мы сейчас боги знают куда. А мы ведь рабами тамошними были. Не устрой ты пекло, так бы и подохли в ошейниках. Вот, видел?

Она запрокинула голову, показывая широкую полосу потемневшей кожи на горле.

– Как твои люди потеху начали, я первым делом в суматохе эту дрянь с шеи срезала. Подумала, раз умирать время пришло, то смерть надо встретить как свободный человек.

– Значит, я свободу вам дал…

– Вроде того, – кивнула женщина. – Меня Торбранд выкрал у братьев. Отказала я ему когда-то. Вот он и решил за гордость наказать. Украл и увез к себе. Братья так и не нашли. И стала Гудрун Красивая рабыней для утех. Даже сына не признал. А теперь мы свободны. Доберемся до порта и отправимся домой, в Тресковую долину.

– А чем дорогу оплатишь?

– Тем, что есть, тем и оплачу, – женщина вдруг рассмеялась, словно звякнув колокольчиком. – От гордости Торбранд-покойник отучил. Хорошим учителем был. Пригодится.

Ратмир срезал с пояса кошелек и протянул спутнице.

Та подняла глаза:

– Хочешь меня купить?

Он помотал головой:

– Просто возьми. Пригодится.

Гудрун белозубо улыбнулась и снова посмотрела на него, но теперь по-другому, тепло и волнующе, как умеют глядеть лишь настоящие красавицы.

Ратмир повернулся к ее сыну:

– А тебе вот кто достанется: Лосиный конунг. Видишь, рога какие? Это значит, что в лесу главный он, и все звери его слушаются.

Мальчик молчал.

– Неразговорчивый он у тебя.

– Недавно это появилось. После того как вы к нам пожаловали. Горящая крыша на его дружку упала. Мы выбраться успели, а он нет. Так и сгорел дружка на наших глазах. Не подойти было.

Ратмир опустил руки. Его снова обдало смертельным жаром, в ноздри ударил невыносимый смрад горящей, еще живой и кричащей от боли плоти. Он пошатнулся от судороги, а паренек вдруг прижался, обнял его всем телом, так что Ратмир почувствовал, как бьется маленькое сердце.

Мальчик трясся от рыданий. Их было слишком много для небольшого пятилетнего тела, и плач выходил толчками, словно густой гной из вскрытой, набрякшей от боли раны.

– Ну что ты, что ты… – растерянно бормотал Ратмир, осторожно выпустив из руки нож, и глупо повторял: – Вот, смотри, рога у него какие… Знатные рога…

На руку упала детская слеза, и была она тяжелее навалившейся на мир ночи. Ратмир силился подобрать слова – и захрипел, почувствовав на горле тугую петлю веревки.

Гудрун вскрикнула, бросившись к мальчику. Упала от удара кулаком в лицо. К корчащемуся на земле Ратмиру подошел человек и изо всех сил пнул его в ребра.

– Пришел пожелать тебе спокойных снов, разноглазый, – услышал он голос Льота.

Веревка на шее сжалась сильнее. Ратмир удобнее перехватил в руке деревянную фигурку и наугад врезал ею на звук тяжелого дыхания сзади.

Душитель взвыл, ослабляя хватку. Не теряя времени, Ратмир вывернулся и ударил локтем. Под рукой чавкнул кадык, вой оборвался. Хрипя и задыхаясь от дикой боли в правом глазу и шее, Ратмир бросился к коню.

– Сюда! – просипел он женщине, схватившей ребенка.

Остальные нападавшие бросились к нему. Шатаясь от боли, он вытащил меч, рубанул привязь. Гудрун взлетела в седло, протянула руки к малышу, устроила его спереди.

– Стоять! – из последних сил рявкнул Ратмир, одним ударом славного меча перерубая древко топора одного из врагов. Хлопнул по крупу коня, и тот, вздрогнув, бросился вперед.

Гудрун оглянулась. Белые пушистые волосы выбились из-под платка, мерцали в лунном свете, словно серебро альвов. Это было красиво. Мальчик тоже посмотрел на него. Это было очень важно. И было последним, что успел увидеть Ратмир, перед тем как рухнуть в мокрый от ночной росы папоротник.

Глава 15. Черные скоморохи

– Эй, глазей, не робей, держи хрен бодрей! Будет мишка косолапый грести денежки лопатой!

Громкий голос Льота сверлил мозг раскаленной иглой. За пологом душного шатра хрипло надрывался пастуший рожок и бухал бубен.

Ватага Женолюба называла себя Черными скоморохами. Работать так было удобно – бродячие шуты по традиции скрывали лица под жутковатыми кожаными личинами с дырками для глаз и рта. Их пускали в села и даже приглашали в богатые усадьбы. Чем суровее становилась жизнь, тем больше хотелось праздника людям.

Люди Льота ставили сшитый из разноцветных тряпок шатер у людских жилищ, наспех сколачивали из горбыля помост и надевали маски. Под дурашливое пение, кувырки и ужимки проходила подготовка к ночному налету. Днем селяне высмеивали на представлении страх и горечь, ночью душегубы Женолюба возвращали их с лихвой.

Холстину, закрывавшую вход, отодвинула жилистая рука в рукаве из красно-зеленых лоскутов.

– Твой выход, трэль!

Раб встал. Побрел, звеня цепью на ногах. Ухмыляющийся Льот набросил на него медвежью шкуру. Собственная задумка до сих пор приводила его в восторг. Шкуру хорошо выделали, на ней были лапы с когтями и верхняя часть головы. Столь дерзкий в прошлом трэль смотрелся в ней потешно.

– Надевай!

Тяжелая шкура легла на костлявые плечи. Льот любил морить его голодом. Несколько раз Трэль падал от слабости прямо во время выступления. После этого ему клали в миску больше объедков.

Он послушно лакал прокисшее молоко, рвал зубами копченую требуху, запихивал в рот подтухшие рыбьи головы. Трэль поддерживал в себе жизнь. Ватага скоморохов двигалась в Бирку. С каждым днем порт, откуда ходили корабли в Гардарику, становился ближе. Когда они придут в Бирку, он убежит. Или умрет.

Бежать Трэль пытался и раньше, потому что выживать становилось все сложнее – проклятие монаха росло в нем, словно опухоль. Он больше не мог причинять боль людям, даже тем, кто давно уже перестал таковыми быть. Одна лишь мысль о насилии разрывала мозг в клочья.

Народ встречал появление человекомедведя на помосте радостными воплями. В него летели мелкие монеты. Гнусавые трели пастушьего рожка становились громче, удары бубна ускорялись.

– Танцуй, трэль! – шипел сквозь прорезанную в кожаной личине улыбку Льот.

И он танцует. Смешно размахивает лапами, переваливается, качает головой. Сквозь дыры на месте медвежьих глаз видит улыбающиеся лица. Скоро они сольются в одну серую вереницу, а потом он упадет без сил, и Льот будет пинать его в ребра. Это особенно веселило публику. Некоторые люди, видя страдания других, легче переносят свои.

Нужно сказать им, чтобы гнали этих тварей прочь и крепче запирали засовы. Когда-то он так и сделал, и Женолюб зашил ему половину рта. Залатал бы весь, но тогда Трэль умер бы от голода. Теперь он мог лишь рычать.

– Рычи! – говорил Льот.

И он рычал. Толпа взрывалась хохотом. Глаза заливало что-то едкое: то ли пот, то ли слезы.

Скоморохи давно догадались о его проклятии. Если он не слушался, Льот приводил в лагерь после налета женщину. Их привязывали к деревьям напротив друг друга.

Ни одна из пленниц Льота не доживала до утра. Он не ограничивался удовлетворением своей похоти. Женолюб любил пробовать на вкус женское мясо, оттого и получил свое прозвище. Он был настоящее чудище, затянутое в человеческую кожу. Трэль никак не мог понять, как это обожающее мучить людей существо живет и преуспевает назло варфоломеевскому богу милосердия.

Льот расчленял еще живую, визжащую от ужаса жертву прямо на его глазах. Он опускал веки, но это давно не помогало.

Боль ближнего ощущалась как своя. Хруст костей, разрывы сухожилий, ожоги факелов. Он сжимал зубы что есть мочи. Когда силы заканчивались, он представлял корабль в порту. Гудящий в парусах ветер нес его в Гардарику. Откуда он помнил ласковый шелест листвы дубрав, просторные поля под бескрайним небом и летний звон жаворонка?

Боль отступала, корабль плыл прямо к воздушным облакам, становился одним из них, светлым, белым и легким, и страдание исчезало вместе с сознанием, оставляя вместо себя благодарную пустоту.

И еще всегда была надежда, что Женолюб сжалится и не приведет мучить жертву. Он сам предложил трэлю договор: чем лучше танец медведя и больше монет, тем больше вероятность того, что ночью не будет пленницы, криков и смертельной боли.

Трэль, задыхаясь, шел вприсядку, тряся лапами над мохнатой головой. Публика хохотала до упаду. Льоту должно понравиться. Ему обязательно понравится. Трэль заклинал хозяина, будто древнего кровожадного бога, старательно корчась у его ног.

Вечером его, как обычно, привязывали за шею к дереву у лагеря. Скоморохи уходили на промысел. Они выворачивали разноцветную одежду черной изнанкой наружу – чтобы все видели, какого цвета их души, как любит говорить Льот, – и снова надевали кожаные маски.

Трэль прижимался к шершавому стволу спиной и закрывал глаза, моля неизвестно кого, чтобы они вернулись без добычи. В варфоломеевского бога он не верил, а северные боги больше не верили в него. Север не любит слабых. Но ничего… Когда они доберутся до Бирки, он сбежит. Или умрет…

Посреди ночи он вздрогнул от прикосновения к щеке. Открыл глаза и вздрогнул снова, увидев перед собой заросшее кучерявым коричневым волосом лицо своего мучителя. От предчувствия новых издевательств тоскливо заныло в груди.

Увидев нож, Трэль сжался, прикрыв связанными руками глаза. Худое тело с выпирающими ребрами пробрала крупная дрожь.

– Нет, я не буду лишать тебя глаз, – почти ласково сказал Льот, – не бойся меня. Я тоже умею быть милосердным. И справедливым.

Трэль зажмурился и зажал уши, чтобы не слышать эту ложь. Женолюб перерезал веревки на его запястьях. Пленник изумленно открыл глаза и уставился на своего хозяина.

– Ты свободен, – улыбнулся тот и вложил нож в грязную дрожащую руку. – Вот, разрежь остальные веревки сам.

Трэль, чувствуя давно забытую тяжесть скрамасакса в ладони, не отрываясь, смотрел на бьющуюся на шее Льота жилку. Если бы он был прежним, земля избавилась бы от чудища, спрятанного под человеческой кожей, в одно движение.

Острая боль проникающего в горло лезвия заставила его захрипеть. Повалившись на траву, он долго не мог прийти в себя. Когда очнулся, не сразу сообразил, был ли это удар Женолюба или его собственного проклятья.

– Ты напоминаешь мне слизня, – сидевший рядом Льот продолжал улыбаться. Оружия в его руках не было. Крови на шее Трэля тоже. – Ты самый жалкий слизень из всех, кого мне доводилось видеть. Но, как я и говорил, справедливость не чужда мне. За эти месяцы ты заработал на свою свободу. Благодари медведя и веселых поселян. Держи на память.

Женолюб протянул ему шкуру. Трэль, съежившись, торопливо накинул ее на плечи.

Льот звякнул ключом, размыкая цепь на его ногах. Обрезал веревку на щиколотках.

– Желаю тебе удачи на пути в твою Бирку, – сказал Женолюб и добавил, увидев изумление в глазах пленника: – Я знаю про твою мечту. Ты часто говоришь во сне. Про порт, корабль и Гардарику. Про свое проклятье. Что ж… Следуй навстречу мечте.

Он приблизил страшные прозрачные глаза близко к лицу Трэля, и тот привычно зажмурился. Но ощутил лишь прикосновение сухих губ ко лбу.

– Прощай, – сказал Льот и махнул рукой. – Тебе туда. Иди. Ну что застыл? Понравилось быть моим животным?

Трэль вскочил и со всхлипом перевел дыхание. Почти не разбирая дороги из-за душивших слез, он неуклюже бросился по тропе, что вела от их лагеря к Дороге.

* * *

Он все время ожидал удара в спину и долго петлял по осенним лесным зарослям. Пробирался через непроходимые острова бурелома, цепляясь скрюченными пальцами за мертвые сучья. Раздирал в кровь костлявое тело, ныряя в густую старую хвою.

Когда над верхушками елей посветлело небо, ослабевшие ноги стали подкашиваться от смертельной усталости. Колени подогнулись, как две сломанные ветки, когда он пытался перелезть через овраг у подножия небольшого холма.

Остановки он боялся больше, чем смерти. Попытался встать и снова упал в траву. Заскулил, пополз на холм, цепляясь за стебли и листья. Извивался отяжелевшим туловищем, помогая себе коленями и локтями.

Вперед, вперед, ВПЕРЕД!

Когда Трэль услышал собачий лай, он позволил потратить последнюю каплю сил на улыбку.

– Люди! Я здесь! – Задуманный крик прошелестел слабым шепотом. Испугавшись, что его не услышат, Трэль отчаянно завозился в траве, стараясь поднять как можно больше шума. – Я ЗДЕСЬ!

В искаженное надеждой и страхом лицо ткнулся влажный собачий нос, горячий шершавый язык лизнул в щеку. Нашедшая его собака негромко, но требовательно тявкнула.

Трэль уже был не в силах поднять голову. Он смотрел, как рядом остановились две пары ног в крепких кожаных сапогах. И вдруг услышал знакомый голос, окативший его ледяной волной ужаса:

– Видишь, Раут, сын Лейфа. Мои слова были правдой. Я и мои люди искали этого сбежавшего Трэля. И, если бы вы не помогли нам с поисками, он бы наверняка присоединился к тем разбойникам, о которых ты говорил.

Это говорил Льот Женолюб. Трэль перевернулся на спину, увидел прозрачные глаза и понял, что на него смотрит смерть.

– Негоже рабу сбегать от хозяина, – глухо пробурчал стоявший рядом с топором в руке рыжий бонд с торчавшей во все стороны бородой.

– Больше он бегать не будет, – заверил Льот и повернулся к своим скоморохам, которые натягивали на толстой ветке веревку с петлей. – Ну что там?

– Все готово, – тяжело отдуваясь, сказал один и вытер со лба капли пота.

– Пожалуйста… – прошептал Трэль, когда его подхватили под руки и понесли к дереву.

– Некоторым мечтам не суждено сбыться, – сказал ему на ухо Черный скоморох, надевая на шею веревку. Он взял двумя пальцами Трэля за дрожащий подбородок и повернул его вбок: – Твой порт – там.

Из глаз приговоренного к смерти брызнули слезы. Льот отступил от него на шаг, словно резчик по дереву, любующийся своей законченной работой.

– Вот так, – удовлетворено склонил он голову и кивнул своим людям: – Тяните.

Трэль почувствовал, как натягивается на шее петля, и закрыл глаза. В последние мгновения жизни он хотел подумать о тех, кого оставлял в мире живых. Зашевелил губами, называя их имена. Когда веревочное кольцо перекрыло воздух, а ноги оторвались от земли, он улыбнулся.

Глава 16. Помни свое имя

– Мир вам, добрые люди! – Звонкое приветствие застало занятых совершением убийства скоморохов врасплох.

Льот отпустил натянутую веревку, и обмякшее тело шлепнулось, словно куль тряпья.

– Кто это еще к нам пожаловал? – хмуро спросил он, оборачиваясь и с прищуром оглядывая пришельца.

– Оставьте в покое моего друга.

Взошедший на холм путник был высок, одет в поношенные шерстяную рубаху и штаны, настолько полинявшие на солнце, что почти не помнили свой красный цвет. Одежда была аккуратно подшита, на локтях и коленях – кожаные заплаты. Лицо человека скрывала тень наброшенного капюшона.

Присмотревшись, Женолюб понял, что незнакомец один, могучим телосложением не обладает и больше походит не на воина, а на безродного бродягу, которых шаталось на Дороге множество.

– Толпа сильных вешает одного слабого. Так ли они сильны, как пытаются казаться? – Голос человека в капюшоне был высоким, будто принадлежал ребенку или молодой женщине. Он важно повел посохом в руке и подбоченился.

– Кто ты? – рявкнул Льот.

– Узрите лицо мое. – Путник торжественно снял капюшон, и скоморохи рассмеялись, увидев веснушчатую физиономию мальчишки, которому было не больше двенадцати-тринадцати зим. На длинном лице, обрамленном льняными волосами, блеснули бельма.

– Приветствую тебя, отважный маленький крот! – Женолюб расхохотался, отвесив потешный поклон, и кивнул Флоки, предвкушая новое развлечение. – Вижу я, тебе не терпится занять место на суку рядом с этим несчастным. Что ж, милости прошу!

Флоки вытащил топор из-за пояса и, мягко переступая ножищами, принялся обходить человека слева. Льот повторил его маневр с противоположной стороны.

– За крота, браток, ответишь, – нахмурился незрячий, прекращая игру в бродячего мудреца. – Я тоже умею бросать слова. И вряд ли вам, упыри, это понравится.

Слепой выкрикнул несколько неразборчивых слогов, и Флоки вдруг побелел, выронил оружие, схватился за грудь и резко сел на обмякших ногах. Крупное тело била дрожь. Он тонко всхлипнул, закрыл лицо трясущимися ладонями и завалился на спину, поджав под себя пятки.

Незнакомец повернулся к застывшему от изумления Льоту. Что-то пробормотал, и Женолюб замер, беспомощно выкатив глаза.

Он завороженно смотрел в бельма на ставшем бесстрастным лице. Сквозь мутную пелену невидящих глаз проступили очертания другого мира: одинокие, разбросанные в пустом пространстве длинные скалы, похожие на причудливо выкрученные неведомой силой гигантские пальцы, и далекие багровые вспышки.

Скоморох вздрогнул, увидев, как хищные тени, жившие там, как одна, повернули безобразные головы, почувствовав взгляд живого существа из реальности людей. Это было ледяное внимание зверя, выбиравшего жертву. Из незрячих глаз человека, сказавшего Слово Ужаса, посмотрела Долина Смерти.

Первым пришел в себя рыжий Рауд.

– Я знаю, кто ты! – закричал он и, взмахнув руками, бросился наутек.

Слепой повернул голову к остальным, и те попадали, как деревянные чурбаны, едва встречаясь взглядом с теми, кто наблюдал за ними из незрячих глаз.

Незнакомец выкрикнул еще несколько неразборчивых слов, и лежавшие на земле тела вздрогнули, вытянулись и замерли, будто окаменев.

– Мир, братки? – спросил он у неподвижных. Те молча и беспомощно моргали: – Вот так-то лучше, – сказал мальчик, набросил на голову капюшон и склонился над связанным Трэлем, коснувшись его рук. Поцокал языком: – Эк тебя…

Он потрогал посиневшую шею и с улыбкой нащупал ток бьющейся под кожей жилки. Достал из-за пояса крохотный ножик и разрезал нитки, которыми был зашит рот раба.

– Здоров, зверюга… Значит, выживешь. Для начала мы кое-что тебе вернем, – мальчик подошел к неподвижному Льоту, лежавшему без сознания. – Чужое брать нехорошо, – наставительно сказал он, снимая с пояса Женолюба черные посеребренные ножны с черным клинком. Вернулся к связанному и опоясал его Мстителем.

– Поднимайся, браток, – сказал мальчик, и тот зашевелился, открыв непонимающие глаза. – Выпустив меч из руки, можно потерять меч в сердце. Не повторяй больше эту ошибку, Ратмир, – изрек мальчик и добавил: – Ну вставай, чего разлегся.

Он с неожиданной легкостью поднял немаленького парня с земли и перебросил его руку через свою шею. Рука повисла, покачиваясь, как большой мягкий стебель.

– Я почти забыл свое имя, – тихо сказал бывший трэль, пытаясь устоять на непослушных ногах.

– Зато оно тебя не забыло, Железный Волк, – мальчик крякнул и, поудобней ухватив спутника за пояс, двинулся вперед.

– Боян! – услышал за спиной мальчик и обернулся. Его окликнул вернувшийся Рауд. Он потирал руки от волнения. – Не откажи мне в приглашении… Холодает, – он кивнул на темное, зябкое небо, – а у меня ты и твой друг найдете кров и пищу. – Рауд развел большие ладони: – Я чуть было не убил твоего друга. Мне жаль…

– Осознав вину, ты уже искупил ее, браток, – сказал Боян и, подумав, уточнил: – Бухлишко дома есть?

– Найдется! – закивал тот.

Мальчишка просиял и снова напустил на себя важность:

– Я принимаю твое предложение, Рауд Хворост в Животе.

– Слухи о твоей доброте не врут, – поклонился тот, – я пошлю сына за телегой для твоего товарища. Не утруждай себя. Побереги силы на свои сказания, вещий певец.

* * *

Большой двор Рауда принял их радушно. Богатое хозяйство здесь вела твердая рука. У деревянных клетей за прочным тыном гоготали гуси и перекликались куры, за стенами хлева блеяли овцы и козы, в огромной луже прямо посреди двора блаженно дремала такая же громадная свинья.

Рауд аккуратно переступил спящее туловище и указал гостям на дверь в свои покои:

– Мой дом – ваш дом, странные люди!

Боян и беспокойно озиравшийся по сторонам Ратмир сели за щедро накрытый стол.

– Ты сказал, что мы друзья. А я в первый раз в жизни тебя вижу, – Ратмир жадно вцепился зубами в сочный кусок сваренной с луком телятины.

– Все люди друзья, – отозвался Боян, одним глотком осушая большую чашу вина и делая знак служанке наполнить ее снова. – Просто многие не знают обо этом.

– Откуда тогда враги берутся?

– Друзья иногда становятся врагами. Так бывает. Но сначала все люди были друзьями, и даже с животными дружили. Вот мы с тобой еще не поссорились. Значит, друзья.

– Сначала – это когда?

– Давно, – сказал Боян. – Когда звери говорить умели.

– Как ты узнал про меня? – не отставал Ратмир, с трудом произнося слова сквозь набитый рот.

– Мне рассказала твою историю Гудрун, которую я встретил на Дороге. О том, как ты их спас. Это была хорошая история. Но она могла не вовремя закончиться, если бы тебя повесили на той красивой осине.

Ратмир внимательно посмотрел на Бояна. Лицо слепого оставалось непроницаемо.

– Тебе предстоит множество испытаний. Если выживешь, я сложу про тебя свою лучшую историю, Железный Волк, – сказал он.

Ратмир закашлялся. Слепой участливо похлопал его по спине.

– Истории и песни – всего лишь красивые слова, – сказал Ратмир и с шумом втянул в себя мясную жижу из глиняной миски.

– Ошибаешься, браток, – ответил мальчик, отхлебывая из чаши. – Истории правят миром. А от красивых слов рождаются дети. Люди и племена начинаются с историй. Жизнь героя начинается со сказаний у костра о славных храбрецах прошлого. Трус растет вместе с рассказами других о его никчемности.

– Человек каждый день рассказывает историю о самом себе. Он вырезает ее рунами слов и поступков на Мировом Древе. Если ты ежедневно говоришь о неудачливом парне, которому не видать славы и добра, то останешься неудачником навечно. Когда каждое утро рассказываешь себе о человеке, которого ждут великие дела, им и будешь. Если веришь историям окружающих, что ты жалок и глуп, значит, так оно и есть.

– Твоя история может быть сильнее тебя. Но если она тебя не устраивает, ты всегда можешь придумать новую. Историю о сильном и храбром человеке, который способен защитить тех, кто ему дорог. Этот человек следует своим путем с гордо поднятой головой.

– Настало время начать новую историю о себе. Или вспомнить хорошо забытую старую. Жизнь нужно прожить так, чтобы ее хотелось положить на струны. Иначе – какой во всем этом смысл?

Забыв об ужине, Ратмир долго глядел на маленького певца.

– Сколько тебе зим? – наконец спросил он.

– В этом году я встречу сороковую, – ответил тот.

– Но ты…

– Взрослые, сохранившие способность творить, – это выжившие дети. Так что старею я медленно, – усмехнулся Боян.

Раздался осторожный стук в дверь. В проеме показалась косматая голова старшего сына Рауда Хрольва.

– Отцу неловко тебя просить… Мы не знаем, откуда все узнали, что ты здесь… Но посмотри сам… – смущенно пробасила голова и скрылась.

– Кажется, я знаю, что происходит, – улыбнулся Боян. Он поднялся из-за стола, взял дорожный мешок и достал оттуда нечто похожее на узкий ящик, на котором были натянуты струны. Стенки инструмента покрывал узор: десятки извилистых линий складывались в изображение крылатого пса, летящего между небом и землей.

– Это гусли по имени Симаргл. Есть такой зверь, который служит связным между людьми и богами. Как музыка, – пояснил певец, осторожно беря гусли в руки.

Но Ратмир, не слушая его, завороженно смотрел на узор на доске прямо под струнами – вырезанную в дереве спираль закручивавшихся к центру линий.

– Знак Лабиринта, – сказал Боян, словно увидев направление его взгляда.

– Я ищу остров, связанный с ним, – прошептал Ратмир.

– Это место, где я вырос, – ответил Боян. – Пойдем. Настало время песен. А потом я расскажу тебе, как туда добраться…

Огромный гостевой зал владений Рауда гудел, посмеивался и покашливал множеством людей.

– Идет, идет, – пронесся шепоток над длинноволосыми головами, и гул разом стих.

– Мир, братки! – сказал Боян. Он положил руку на плечо Ратмиру и сказал: – Веди.

Ратмир увидел в центре скамью, видно уже приготовленную для певца, и направился к ней мимо притихших мужчин, мявших в руках отороченные мехом шапки, женщин и детей. Собравшийся люд жадно смотрел на незрячего. Кто-то торопливо осенил себя крестным знамением.

Боян уселся на широкую доску. Бережно положил на колени гусли.

– Не десять соколов на стаю лебедей пускаю, а персты на живые струны кладу, синему морю на тишину, а добрым людям на послушание, – объявил певец.

Священная тишина звенела драгоценным стеклом. Тонкие длинные пальцы легли на струны.

– Что играть-то? – чуть смущенно спросил публику Боян.

Люди почтительно молчали.

– Про мальчика и Тайный Народ, – звякнул в тишине детский голос.

Певец кивнул. Запели струны.

Голос, похожий на мягко рокочущую грозовую синь, выводил мотив, от которого внутри становилось хорошо и свежо, будто после весеннего ливня.

Он пел о том, как у одного могущественного князя в Гардарике долго не было детей и некому было ему под старость оставить свои владения. Князь молил богов о сыне с утра до утра, и те наконец услышали его просьбу. Когда жена понесла, он придумал будущему владыке, который должен был умножить трепет врагов перед его родом, грозное имя – Боян.

Но ребенку не суждено было стать новым правителем – он родился слепым. Большим несчастьем это стало для князя, но сильные люди не умеют печалиться. Их горе превращается в гнев.

Князь велел отрубить голову повитухе, а младенца унести в лес на корм дикому зверью.

Тайный Народ нашел мальчика раньше волков и кабанов. Слепой сын князя стал его приемышем. Он рос, учившись чувствовать мир так, как ощущает его волшебный народ, и некоторые их умения стали подвластны и ему.

Он попытался выучиться петь их волшебные песни, но человеческий голос оказался не приспособлен к этому. Боян попросил помощи у ближних. Медведь принес годные ветки, иволга не пожалела конского волоса из своего гнезда. Тайный Народ научил, как заставить петь дерево. Вскоре под пальцами слепого зазвенели струны арфы, и лились они словно молоко и мед.

Но даже волшебный народ не мог вернуть ему способность видеть. Повзрослевшего мальчика с каждым годом все сильнее тянуло к людям.

«Ты можешь научить меня видеть мне подобных?» – спросил он однажды альва-старейшину.

«Чтобы видеть людей, надо жить среди них», – ответил тот.

Он не удивился, когда Боян объявил о своем уходе. Юноша захватил с собой волшебный инструмент, и вскоре тысячи людей рассказали ему тысячи историй. Из них Боян выплавил всего несколько десятков песен, но каждую из них передавали из уст в уста, так как в каждой жили лучшие слова в лучшем порядке. Песни вдохновляли сердца. Истории правили миром. Боян бродил по свету и пил бухлишко.

Песня кончается, он поет еще, будто раскручивая невидимое звездное колесо замершей над головами Вселенной. Симаргл подражает звукам природы, изображая гром, голоса и писк животных, птиц, насекомых, скрип деревьев. Еще Симаргл копирует звуки, создаваемые человеком: крик, голос, плач, свист, кашель, хохот, стук, пение, звон стали и колоколов.

Голос вечного мальчика струится по вымерзшим душам, как весенняя река под коркой тающего льда. От улыбок теплеют губы. Вот певец заводит балладу об одинокой королеве лесных троллей, и глаза слушателей темнеют, потому что в их душах пошел дождь.

Красноватый полумрак огней светильников у стен смягчает резкие черты лиц. Влажные от воспоминаний глаза глядят сквозь певца и стены в другое время, где звенят подвиги, сладко целуют героев горячими ртами красавицы и презирают опасность стальные сердца.

Ратмир понимает, что гусли Бояну без надобности – его пальцы играют на струнах внутри людей.

Песни волнуют так, что перехватывает дыхание. Ратмир осторожно скрипит дверью, выбираясь на свежий воздух. Глотает порцию острого ноябрьского сумрака и улыбается.

Идет первый снег.

Тот самый, что летит прямо в сердце. Белые хлопья кружат над притихшим миром, возвещая новый поворот Мирового Колеса. Мягко на грудь наступает зима мохнатой серебряной лапой.

А ты вновь мальчишка нескольких зим от роду, с восторгом пробуешь перемены Вселенной на язык, плавя ледяное кружево пойманной снежинки. И радость бытия танцует вместе с крохотными гонцами мутного неба, то взмывая вместе с резкими порывами ветра, то кружась в неторопливой густой стае.

Первый снег – волшебный и тревожный, как и все первое, что отражается в распахнутых от восторга глазах человека, только начинающего жить. Идет, летит, плывет и ложится сплошным белым ковром, на котором так здорово оставлять свои первоснежные следы.

Покрывшие землю снежинки быстро сгорают, оставляя в сердце свежую радость перемен.

– Я снова живой, – шептал первому снегу Ратмир.

* * *

Как ни рвался в город Ратмир, Боян уговорил остаться перезимовать в усадьбе Рауда. Лед на реках в этом году встал рано. С кораблей уже снимали мачты, подкладывали под их большие тела катки и укрывали до весны в длинных сараях.

«Как ты до Гардарики пойдешь, по льду на своих двоих? Подождем до весны и вместе отправимся».

Хозяева были рады им – от певца шла большая сила, заставлявшая коров и коз давать молоко втрое больше обычного. Такой подарок судьбы Рауд упустить не мог.

Бояну и Ратмиру выделили огромную комнату, где стоял всегда накрытый стол. В горшках не переводились каша и творог, котел у очага доверху набивали говядиной и треской. Пузатые кувшины с вином по личной просьбе Бояна наполняли с самого утра. Рауд частенько заговаривал о том, не осесть ли певцу в его хуторе на всю жизнь, и сулил любую из дочерей со сказочным приданым.

Певец лишь усмехался. «Кто не стремится владеть многим, тот владеет всем», – обычно отвечал он купцу. Ратмир в это время думал, что ему не хватит пальцев на руках, чтобы подсчитать, сколько девушек из окрестных сел отметят праздник урожая рождением детей с кудрявыми льняными волосами. Слухи о маленьком великане любви разошлись по деревням молниеносно, и певец часто исчезал по ночам.

Днем, когда было солнечно, они ходили в соседний лесок за берестой.

Ратмир любил такие вылазки. Свежий, хрустальный от мороза день пощипывал нос и щеки, наполняя тело упругим желанием жить. Радость бытия вспыхивала внутри вместе с искрами припозднившихся снежинок в чистом, как родниковая вода, воздухе.

В особенной тишине леса плотный скрип утоптанного снега раздавался до самого неба. Перед тем как подойти с ножом к березе, певец обращался к ней со словом:

– Мать Земля родила древо, а я большой земле брат. Я тебя, древо, прихраню и прикрою от темной ночи, от грозной тучи. От буйного ветра, от лютого мороза, и от зверей, и от скота. А ты, древо, делись со мной силой и дай мне что нужно, во славу нашей матери, большой земли.[17]

Принесенную из леса бересту Боян вымачивал в кипятке, потом отделял с внешней стороны коры тонкие слои. Каждый лист аккуратно обрезал со всех сторон, чтобы углы были прямые.

Царапал слова на ощупь по вечерам, за столом при свете лучины, железным заостренным стержнем. Писал не рунами, а мудреными закорючками, которые называл «латиница». Другая сторона стержня была выполнена в форме лопаточки, которой писатель зачеркивал лишнее. Когда лист был заполнен, Боян подрезал края грамоты ножом, и береста скручивалась в красивый свиток.

– Что ты пишешь? – однажды, не выдержав, спросил Ратмир.

– Воспоминания людей.

– И что в них такого?

– Вся жизнь человека – это воспоминание себя. Тебе лишь кажется, что ты идешь к цели, но, куда бы ты ни шел, всегда идешь к себе. Настоящему.

– Научи меня своим знакам!

Боян одобрительно кивнул:

– Садись.

Боян учил его не только латинице, но и языкам, на которых говорили в Гардарике. Это было ценно. Ратмир царапал знаки, высунув язык от усердия. Спустя месяц он вполне сносно говорил на родном языке своего отца.

Певец рассказывал о нравах славян: жестоком, суровом и смелом народе, чьи мужи часто били умелых воинов Вечного Города, а женщины прекрасны, как огонь и вода. В других землях славян называют венды и склавины. Знают их в Византии, где славяне прославились как жестокие разорители римских провинций и великие воины-наемники. Знают на севере, немало страдавшем от морских славянских набегов.

«Родился ли на свете и согревается ли лучами солнца тот человек, который бы подчинил себе силу нашу? Не другие нашею землею, а мы чужою привыкли обладать. И в этом мы уверены, пока будут на свете война и мечи!»

Так говорил славянский старейшина Даврит два века назад. С тех пор мало что изменилось, говорил Боян и надолго замолкал, погружаясь в воспоминания.

Всю зиму уснувшую землю грела пушистая шкура сугробов. Природа отдыхала вместе с людьми, ради этого и были придуманы богами длинные зимние ночи. Время трудов придет вместе с теплом и упругим зеленым рвением, а пока не ходи за порог, смотри на огонь да пей тягучий, обжигающий зимний эль, что родился подо льдом выставленного на ночь под студеное небо ведра с пивом.

Вязкая жидкость скользит внутрь струйкой горьковатого огня, согревая желудок и мысли. Ах, какой жар умеет готовить январский мороз! А теперь поближе к огню, к теплу и историям, которые рассказывает покрасневший от зимнего эля певец Боян, глядя сквозь слушателей незрячими глазами.

Так встретили Йоль[18], помогли силам света повернуть ночи вспять и родить обновленный мир. Ходили играть в снежки с местной ребятней, рубили дрова вместе с суровыми сыновьями Рауда.

Эта холодная зима оказалась самым теплым временем года в жизни Ратмира. Когда зазвенела весенняя капель, он почувствовал внутри себя ту же радостную мощь, что неслышно гудела в недрах просыпавшейся земли, готовясь взорваться зеленым смехом новой жизни.

Глава 17. В Гардарику

Гардарика началась в устье могучей реки, которую люди кнорра купца Грани, на котором Боян и Ратмир купили себе места, называли Новая.

«Природа здесь так же неприветлива, как местный народ», – в сердцах бросил Грани. Когда на парус в очередной раз навалился влажный ветер, вместе со встречным течением толкавший корабль обратно, он приказал раздеть мачту.

К заболоченным берегам Телячьего острова, делившего реку на два потока, подошли на веслах. Здесь их ждали местные. За плату они проводили корабли на канатах против течения. Ратмир наблюдал, как светловолосые коренастые мужчины и женщины в простой некрашеной одежде надевают на себя канатные петли. Ноги в чудной, плетенной из лыка обуви с натугой месили болотную грязь.

– Их племя зовут ижора. По-фински это значит «угрюмый», – сказал стоявший рядом с Ратмиром на палубе Боян.

Тот промолчал, вглядываясь в туманную серую хмарь, где клубились собирающиеся в поход на людей тучи. Больше всего Ратмир боялся, что сейчас, у самого конца его пути, налетит буря и похоронит кнорр вместе со всеми его мечтами.

– Не бойся, – услышал он звонкий голос певца. – Наводнения здесь бывают часто. Но не сегодня.

Вскоре непогода действительно унялась, и кнорр свободно заскользил по широкой спине Новой. Гребцы отложили весла и снова подняли парус. Серое латаное полотно надул выдох попутного ветра. Среди ясно-голубых лоскутов, проступивших сквозь грязно-серую пелену, реяли белоснежные чайки. Там, где в Новую впадала небольшая речка, они горланили громче всех. Ратмир прищурился и различил на берегу крыши приземистых хижин.

– Как называется это село? – спросил он у повеселевшего от перемены погоды Грани.

– Ижора, – ответил тот.

– А та речка?

– Ижора, – сказал Грани. – Здесь все – сплошная Ижора. Поэтому мы здесь не задерживаемся. Курс на Альдейгьюборг!

Озеро Нево встретило их синими объятиями большой воды, отражавшей небо с застывшей грядой белых облаков. На скалистых берегах высились цепкие сосны. Рельеф побережья будто нарезали гигантским ножом на множество полуостровов и узких заливов. Часто попадались целые семейства островов и островков, поросших зеленым кустарником.

Со временем берег почти опустился до уровня реки. Заболоченная кромка шумела на ветру густым тростником, под которым прятались утки. Грани сам взял в руки тяжелое кормовое весло – на этом участке немудрено было напороться на мель.

Устье реки Волхов привольно раскинулось между двумя далекими берегами. Здесь было просторно и воде, и земле. «Здесь просторно и мне», – думал Ратмир, жадно вдыхая ветер Гардарики, раскрывавший легкие в груди и крылья за спиной. От полей, плавных изгибов реки и долгих холмов с мягкими дубравами веяло родным и щемящим.

«Я дома, – вдруг ясно ощутил он. – В это сложно поверить, но я вернулся домой…»

Сначала перед ними выросли высокие и грозные, словно воинство великанов, деревянные башни каменной крепости Стоюты. Твердыня-страж славянских рубежей казалась неприступной ни с воды, ни с земли. Дозорные, поблескивая шлемами на солнце, проводили их внимательными взглядами. Ничего в здешних местах не делалось без ведома князя по имени Ратибор, или Ретибура, как его называли частые гости-скандинавы.

Корабль купца Грани здесь знали давно и останавливать для проверки не стали. Командир стражи едва заметно кивнул сорвавшему в приветствии шапку с норковой опушкой купцу и махнул рукой, открывая путь.

Стройный частокол Ладоги показался совсем скоро, как миновали Стоюту. Этот город возвели для торговли и ремесел, поэтому выглядел он не так угрюмо и опасно, как Стоюта. Весело трепетали на ветру разноцветные флаги торговых кораблей со всего света, на берегу у сходней суетились экипажи, переговариваясь на разных языках, от пестроты одежд рябило в глазах.

Боян наблюдал за суетой с безучастной улыбкой, с наслаждением подставив лицо свежему ветру и любовался белоснежными чайками, утопавшими в небесной синеве.

– И как тебе это удается? – сказал Ратмир.

– Что? – повернулся к нему спутник.

– Радоваться. Все время. Я ни разу не видел, чтобы ты повесил голову.

– А я три секрета знаю, – прищурился бродячий музыкант. – Хочешь, с тобой поделюсь, не жалко. – Ратмир кивнул. – Знаешь, почему ты часто грустишь?

– Ну?

– Ты слишком часто думаешь, что жизнь к тебе несправедлива.

Ратмир усмехнулся и промолчал.

– Не волнуйся, ты ошибаешься. Жизнь несправедлива не только к тебе. А ко всем. У кого-то хлеб черствый, у кого-то жемчуг мелкий, но страдают одинаково.

Боян тронул струну Симаргла. Та издала долгий печальный звон.

– Почему-то многие с детства уверены, что жизнь должна быть легка, как облако. Для счастья человеку нужно лишь добыть много золота и купить много добра. Стать знаменитым. Подняться над всеми. И тогда его жизнь станет легкой. И он крутится, извивается, вертится, как уж на адской сковородке, самостоятельно превращая окружающий мир, набитый чудом, красивыми песнями, женщинами и бухлишком, в пекло преисподней.

Глаза Бояна затуманились. Похоже, он представил себе, сколько еще прекрасного ждет его впереди.

– И однажды человек вдруг понимает. Жизнь проходит, а легкости все нет…

– И что не так? – с досадой бросил Ратмир.

– Все не так. Если бы человек умел не смотреть, а видеть, он бы не спрашивал. Вот тебе мой первый подарок: «Жизнь – это страдание». Болезни, боль, старение, смерть – пряди одной косы. Прими жизнь такой, какая она есть. И всегда помни, что жизнь – это удар, от которого можно упасть. А тот, кто готов упасть, не разобьется. Он встанет и пойдет дальше.

– Но зачем тогда жить, если кругом одно страдание?

– Держи второй подарок: «Все меняется». Ночь сменяется днем, боль радостью, смерть жизнью, – Боян тронул вторую струну.

– И как получить удовольствие от радости, если все время думать, что она пройдет?

– Осознание того, что радость скоро пройдет, усилит ее вкус. Как перец.

– А как же страдание?

– Рано или поздно радость вернется – а что еще так увеличивает аппетит, как не ожидание?

Боян дернул третью струну, зазвеневшую чисто и громко.

– Когда ты освоишь два первых подарка, то будешь готов принять третий: «Живи лишь здесь и сейчас». Прошлого уже нет. Будущее еще не настало. У человека нет ничего, кроме текущего мгновения.

Боян положил детскую ладошку задумавшемуся Ратмиру на плечо.

– Потом лобик поморщишь. Веди, – улыбнулся он, склонив голову и прислушиваясь к приветственным крикам на берегу. – Они уже знают.

У длинных, далеко уходивших в тело реки сходней толпился народ, в толпе мелькали светлые, русые и черные головы, сияли начищенные овальные застежки плащей, серебрились на шеях лунницы, позванивали височные кольца на головных уборах замужних женщин. Несмотря на непохожесть серебряных и золотых украшений, на шее каждой девы искрились бусы из разноцветного стекла и коричневого сердолика – в городе работала большая стеклянная мастерская.

Не успели они покинуть борт корабля, как певца окружил народ. Береговые стражники тщетно расталкивали людей и требовали разойтись. Десятки рук тянулись к Бояну, сотни глаз жадно смотрели на него.

Толпа сама собой образовала круг, в центре которого оказались Боян и Ратмир. Слепой улыбнулся и снял с плеча мешок с инструментом. Пальцы легли на струны, и полилась мелодия, чистая, синяя и светлая, словно здешние воды.

Все смолкли, слушая Бояна. Волшебный звон последней ноты медленно угасал в золотистом воздухе вместе с лучами клонившегося к закату солнца.

– Я приготовил тебе кров, вещун, и любые яства, какие пожелаешь, – пробасил выступивший вперед человек такого роста, что казалось, он подпирает головой облака. Драгоценный ярко-синий кафтан, расшитый дорогой тесьмой, роскошные сапоги из мягкой кожи и украшенный золотом пояс говорили о немалом достатке своего хозяина. – Бери с собой друга, и идем со мной.

Боян повернул голову.

– Не торопись, певец! – раздался звонкий голос с другой стороны, что принадлежал коренастому широкоплечему парню с быстрыми, задорными глазами. Он был одет поскромнее, его пояс украшали не драгоценные накладки, а дорогой меч, два ножа и большая секира с золотой проволокой. Видно было, что их хозяин преуспел не в торговом, а военном деле. – Идем лучше ко мне в гости. Стол Храбра по прозвищу Козленок не то чтобы очень богат, но за ним можно услышать множество славных историй!

Пока Ратмир пытался сообразить, с кем из них опаснее ссориться, купец сдвинул брови и кивнул. Из-за его плеч показались два вооруженных человека. Они положили руки на топоры за поясом, и вид их не предвещал ничего хорошего. На это Храбр Козленок лишь усмехнулся и неспешно достал сверкнувший на солнце меч.

Обе стороны уступать не привыкли. Дело грозило обернуться кровавой дракой. Заинтересованных зрителей вокруг значительно прибавилось.

– Вещун пойдет со мной, – прогудел купец.

– Пока яйцо не снес, не кудахтай, Полюд, – ответил его соперник.

– Не стоило тебе это говорить, – сказал тот.

Воины Полюда бросились на Храбра. Козленок легко увернулся от свистнувших в воздухе секир и поднял меч. После двух следующих ударов на землю упала пара срубленных топорных лезвий.

– Следующими будут ваши головы, – сказал Козленок. Он весело улыбался. Удовольствием от драки лучилось не только его лицо, но и блестевшие на солнце редкие светлые усы, гладко бритый подбородок и будто бы поднявшиеся дыбом короткие волосы, обритые над висками.

Люди Полюда достали из-за поясов длинные кинжалы. Козленок взвизгнул от радостного ожидания и приготовился к бою. Толпа взволнованно зашумела, и кто-то уже начал принимать ставки.

– А может, братки, вы сначала меня спросите? – сказал Боян, но его слова утонули в человеческом гуле.

– Остыньте, – раздался негромкий голос, удивительным образом перекрывший гомон целой толпы.

В наступившей тишине люди почтительно расступились перед всадником в кольчуге и красном плаще. На поясе горело яблоко золоченого меча в широких кожаных ножнах, из-под шлема серебрились седые волосы. На изборожденном морщинами и шрамами лице чернела повязка, скрывавшая искалеченный глаз. Второй смотрел прямо и твердо.

Человек взглянул на Бояна, задержался взглядом на лице Ратмира.

– Рассуди нас, воевода, – почтительно обратился к нему Полюд. – Спор у нас вышел, к кому певец жить пойдет. Я первый сказал, что…

Воевода поморщился, и Полюд тут же умолк. Одноглазый повернулся к притихшему Козленку:

– Почему покинул пост?

– Так я рядом тут совсем… – тихонько пробормотал он.

– За свое козлиное непослушание, – отчеканил тот, – неделю горшки в гриднице[19] мыть будешь.

Люди Полюда заржали и осеклись под взглядом единственного глаза.

– Всем разойтись. А вы, – воевода посмотрел на Бояна и его спутника, – со мной пойдете. Разберемся, что за птицы. Не успели на берег сойти, уже народ смущают.

– Мы просто… – начал было Боян.

– За мной, – сказал, не оборачиваясь, воевода.

Ратмир сжал руку товарища. С воеводой лучше было не спорить.

Глава 18. Деревня проклятых

Сначала они миновали капище, где возвышалась огромная статуя из дерева. На прибывших путников взирал из-под нахмуренных бровей гигантский муж в кольчуге. Семь лиц было у него под одним шлемом и семь мечей висело на широком поясе. Восьмой клинок, прибитый к статуе большим бронзовым гвоздем, крепко сжимала дубовая рука.

Хозяин Ладоги чтил воинственного славянского бога Руевита, который видел все стороны света и всегда был готов к сражению.

Палаты князя представлялись Ратмиру огромным дворцом из дерева, украшенным резьбой и серебряными фигурами, – что-то наподобие дома Браги Сигурдсона, любившего пышность во всем. И он удивился, когда буланый конь воеводы остановился перед простой избой о двух этажах.

Воевода молча кивнул страже у ворот из нетесаного бруса и вошел, поманив за собой спутников. Стражник вытащил из ножен Ратмира меч, забрал у Бояна небольшой ножик, еще раз оглядел их с ног до головы и махнул рукой. Они прошли холодные сени и поднялись по лестнице на второй этаж.

Гостевой зал оказался полутемным помещением с едва теплившейся в углу каменной печью. Почетное сиденье находилось у самой дальней стены, увешанной круглыми щитами, копьями и топорами.

Воевода остановился на пороге, ожидая приглашения войти.

– Не мешкай, Хравн, – раздался скрипучий голос, – тебе не нужно моих разрешений.

Воевода склонил голову и подтолкнул друзей вперед. Те послушно двинулись к княжескому престолу, откуда взирал на них хозяин Ладоги.

Он сидел, чуть сгорбясь, небрежно вытянув длинные ноги в красных дорогих обмотках. Сапоги из телячьей кожи валялись рядом. Узловатые пальцы руки задумчиво трогали длинные седые усы на сухом, словно высеченном из коричневого камня, лице. Мутноватые голубые глаза равнодушно скользнули по лицам вошедших.

– Он, – палец ткнул в направлении слепого, – пусть подойдет.

– Подведи, – шепнул Боян.

Ратмиру показалось, что его голос почему-то дрогнул.

– Здравствуй, Ратибор Стоянович, – сказал Боян, кланяясь в пояс подавшемуся вперед князю, который старался рассмотреть лицо гостя.

– Здравствуй… – ответил тот и, отчего-то помедлив, продолжил: – Боян.

– Воевода твой говорит, мы народ смущаем. Неправда это, – мягко сказал певец. – Не смущаем, а волнуем. Песни, они для этого ведь и созданы…

– Сколько тебе зим? – вдруг перебил Ратбор.

– Сороковую отметил, княже, – улыбнулся тот. – А ты, может, песню про себя заказать хочешь? Или стих торжественный? Могу сочинить историю о любом из зверей, – он кивнул на стену, – на твоих щитах.

Князь поднялся и, переступая босыми ногами по доскам пола, подошел к певцу.

– Боян, – голос повелителя Ладоги князя Ратибора, сына Стояна Гремящего, дрогнул.

Слепой улыбнулся. Воевода разинул рот и застыл от удивления. Ратмир переводил взгляд с певца на князя, пытаясь понять, что происходит.

– Я уж думал, не признаешь, – сказал Боян и добавил негромко и осторожно, будто пробуя на вкус новое слово: – Отец…

Ратибор сгреб хрупкого певца в объятия.

– Прости меня, – прошептал он и, забыв, что на него смотрят чужие, глухо зарыдал. Плач бухал из него, будто сухой хриплый кашель.

– Я никогда не держал на тебя зла, – сказал Боян, осторожно пытаясь выбраться из хватки князя.

– Только потом я понял, что натворил… Искал тебя… по селам и лесам… так и не нашел… – Ратибор замолчал и поднял мокрые глаза. – Но ты вернулся.

– Отец…

– Мои глаза зорки, но люди говорят, что ты своим сердцем можешь видеть все, что творится в трех мирах. Теперь я могу спокойно умереть. Боги во второй раз подарили мне наследника. Я желал тебе смерти. Прости меня еще раз, – Ратибор выпрямился и обвел глазами зал. Посмотрел на воеводу и Ратмира, словно видя их в первый раз. Нахмурился, потом улыбнулся. – Сегодня объявлю пир!

– Отец, – повторил сын.

– Что за лохмотья на тебе? Эй, Хравн…

– Отец, я покинул альвов, чтобы научиться видеть людей. Если я останусь в твоем доме, то снова стану слепым. Не удерживая меня, – тихо, но твердо сказал Боян.

Князь замолчал и словно окаменел.

– У нас с тобой будет целый вечер. Завтра я уйду, – сказал Боян. Веснушчатое лицо было строгим. – Сегодня нужно помочь человеку, – его рука коснулась рукава Ратмира. – Ему надо добраться до Каменного острова, что у Искорости.

Ратибор с усилием перевел взгляд на Ратмира:

– Такой деревни больше нет.

– Как… – не выдержал Ратмир.

– Теперь она называется Проклятой деревней. А Каменный остров – Бесовым. Темные дела в селе творились, пока я своего наместника не отправил.

– Я должен быть там, – сказал Ратмир.

Взгляд Ратибора Стояновича потяжелел.

– Отец, – сказал Боян.

– Ладно, – князь обратился к Хравну. – Дашь ему лошадь и еды в дорогу.

Воевода склонил голову и посмотрел на Ратмира:

– Идем.

– Прощай, – Ратмир крепко пожал мальчишескую ладошку. – Я твой должник.

– Тогда закончи мою будущую историю как следует, – улыбнулся Боян. – Странствуй здоровым, здоровым вернись! Доброй дороги![20]

* * *

Резвый мохноногий конек Бурка двигался быстро, да и править им почти не было нужды. «Езжай прямо и никуда не сворачивай, Бурка путь до Искорости сам знает», – напутствовал Хравн. Сказал еще, что разбойников на той тропе нет, охотников ездить в Проклятую деревню мало, а те, кто туда по надобности отправляются – закованные в сталь княжьи дружинники, таких грабить себе дороже.

Знал это Ратмир и все равно ежился, глядя по сторонам. Леса Гардарики были гуще, темнее, неприветливей, чем сосняки земли северян. Одни лишь огромные ели чего стоят: вон как разлапились, того и гляди в хмурое небо упрутся.

На вершинах молчаливые вороны чернеют. Пару раз сверху шишки в голову прилетели: то ли белка балуется, то ли древесные духи шалят. Черная куница дорогу неторопливо перешла, застыла, рассмотрела без страха путника. А тот слегка обмер – показалось, что у зверя глаза человечьи. Может, почудилось, а может, и нет. По дороге к проклятым всякое может быть.

Почему Искорость свое новое зловещее прозвище получила, воевода Ладоги так и не сказал. «Это, – сказал, – тебе лучше у местных поспрашивать». Любят они местными страшилками приезжих пугать – и на дорогах после этого спокойней, и бродяг в деревню меньше заходит!

Упомянул лишь Хравн, что связано все это с какими-то камнями, которые там то ли оживают, то ли убивают, а может, и то и другое, вместе взятое. Ратмир не очень-то понял, а расспрашивать угрюмого воеводу, цедившего слова, как воды в рот набравши, не хотелось.

Путник надеялся, что, когда покажется въезд в село, на душе посветлеет, но, увидев деревянные ворота под небольшой сторожевой башенкой, понял, что ошибся. Искорость начиналась с гигантского угрюмого креста, вытесанного из серого камня. Он возвышался чуть ли не вровень с остроконечной вытянутой крышей башни, с которой на него лениво смотрел сторож: круглоголовый парнишка, сидевший на самом краю и болтавший босыми ногами.

– Кто? – окликнул он, важно положив руку на короткую деревянную рукоять в ножнах на смуглой шее.

– Я Ратмир, сын Браги Сигурдсона. Еду от князя из Ладоги по особому поручению, – сказал Ратмир, как велел ему Ратибор Стоянович.

– Докажи, – паренек ловко спрыгнул с крыши и подошел к всаднику. – Раз от князя, то, это самое, знак должен быть.

Ратмир протянул ему берестяной свиток, запечатанный знаком князя – изображением семиликого Руевита[21]. Стражник, сурово выпятив нижнюю губу, посмотрел на печать, потом на Ратмира, затем снова на печать.

– Там написано проводить до гостевой усадьбы, – подсказал Ратмир, наблюдая за действиями охранника деревни. – Напоить и накормить.

– Понятно, это самое, – отозвался тот и смешно сдвинул светлые брови, от чего пришли в движение огромные оттопыренные уши на бритой голове, – волю князя, не сомневайся, исполним.

– Тебя-то как звать?

– Ероха… Ерофей, – степенно поправился паренек, возвращая Ратмиру свиток.

Он взял поводья и улыбнулся Бурке:

– Пошли, животная, пшенкой накормлю!

Взглянул на усмехнувшегося Ратмира, покраснел, откашлялся и снова напустил серьезность:

– Сам-то откуда будешь?

– Издалека.

– Зачем к нам пришел?

– По делу.

– По какому?

– Княжескому, – помолчав, ответил Ратмир. А про себя пожал плечами: он и сам не знал, зачем его сюда Короли Ночи отправили.

– И что за дело такое? – вслух принялся рассуждать провожатый. – Вроде посадник, это самое, справляется. И нечисть из камней вывел, и поганых с Бесова острова, это самое… разогнал.

Копыта Бурки застучали по деревянному настилу. Ратмир с любопытством оглядывался на низкие избы по краям крытой мостовой. Деревня, видно, была когда-то зажиточная, но лучшие ее времена прошли: настил главной улицы местами подгнил, а новых досок так и не положили, бурую от времени солому крыш домов давно никто не менял.

Зато над каждой дверью избы были вырезаны одинаковые кресты – такие же кресты были высечены на камнях, стоявших по сторонам порогов. И еще тихо было, словно перед грозой. Будто в деревне жили не люди, а тени.

Пустыми стояли огороды за частоколами, не было звонко на улицах от играющих ребятишек, не было видно и взрослых.

– Где ж все? – спросил провожатого Ратмир. – Деревня как вымерла.

– Каются, – ответил Ероха. – Сегодня, это самое, день покаяния. Вот и каются. В церкви. Вон, видишь? А я на службе, мне сегодня не надо, – с достоинством уточнил он.

Он показал на возвышавшийся посреди села высокий дом из крепкого сруба. Его крыша круглилась, будто надутый парус, из центра которого торчала массивная мачта.

– В том доме-корабле? – спросил Ратмир.

– Да не мачта это, – усмехнулся Ероха. – Это крест. А дом – церковь называется. Там жгут смолу и молятся всеединому могущественному духу. Богу, это самое, – поправился он и мелко перекрестил грудь в видавшем виды некрашеном льне. – Плохо молишься – конец тебе. Хорошо – после смерти в рай попадешь.

– Рай? – повторил Ратмир, вспомнив монаха Варфоломея, и покачнулся от резкой боли в груди.

– Ну да, – снисходительно посмотрел Ероха. – Место такое. Здоровенная горница в небе. Попал туда, сидишь себе на облаке и смотришь вниз. Как в котле грешники варятся и визжат. И так всю жизнь. Только еще дольше. Вечность, – уточнил Ероха. – И ангелы вокруг поют. Красота!

– Красота, – неуверенно повторил Ратмир, невольно представив, какую кашу образует смесь пения ангелов с воплями из котла.

– Чудесник сказал, это самое, – добавил Ероха, – что мы бы всей деревней в аду варились. Из-за Каменных Змей. За то, что они с нечистью якшались. Вот нас верховный дух, бог, это самое, покарал проклятьем. Но он, Чудесник, вовремя до нас добрался и спас нас всех. Так что теперь на облако, – он шмыгнул носом, – если грешить не будем, конечно. Бог все видит.

Он, как показалось Ратмиру, с досадой посмотрел в небо и шмыгнул носом.

– Чудесник – так посадника вашего зовут?

– Ага. Он. Чудесник, после того как нас спас, церковь велел построить и каяться там через день.

– За что каяться-то?

– За то, что с Каменными Змеями с острова знались. И камням доверяли. На остров многие приезжали, чтобы Змеи их болезни исцеляли. Деревня за счет этого хорошо жила. Гостевые дома при каждом дворе были. Хорошо жили мы тогда, с достатком, – вздохнул Ероха, потом снова покосился на небо и добавил: – Но Чудесник сказал, это все бесы делали. Чтобы мы этим бесам верили. А не богу.

– А что случилось-то?

Ероха остановился у большого дома в несколько этажей.

– Вот – единственный гостевой дом остался на всю деревню. Да и тот пустует. Сюда мужики брагу приходят по вечерам пить. А кого жены домой потом не пускают, здесь и ночуют. Пока не протрезвеют.

– А ты откуда знаешь?

– Дак я отсюда, – рассмеялся мальчишка. – Ладно, слезай, приехали! Садись за стол, я сейчас еду справлю. Только коника твоего привяжу в конюшне. Мамка болеет, батю медведь в том году задрал. Так что по хозяйству я сейчас главный.

Он посерьезнел, взросло вздохнул и отправился с конем во двор. Ратмир толкнул покосившуюся дверь и вошел в полутемный зал.

* * *

Два длинных стола вдоль закопченных стен, в углу мигала красным каменная печка, недалеко от нее навис над кружкой пьяный здоровяк. Услышав шум шагов, он с трудом поднял голову со спутанными темными волосами, обильно вымоченными в пиве.

– А кто это к нам пожаловал? – просипел пьяница, попытался встать, но тут же грузно хлопнулся обратно на лавку.

Состояние местного забулдыги Ратмир расценил как весьма полезное для расспросов. Тот был еще в сознании, но достаточно пьяным, чтобы выболтать здешние тайны.

– Меня зовут Ратмир, сын Браги Сигурдсона, – приветливо сказал он.

Пьяница с широкой улыбкой простер к нему объятья и снова попытался привстать. Поняв, что не удастся, он нахмурился и погрозил кому-то пальцем. Посмотрел на нового знакомого ярко-голубыми, по-детски светлыми глазами на смуглом лице.

– Хват я, коваль[22], – объявил он. – Ты садись, не обижу.

Хват попытался зачесать назад буйную гриву и заправить ее в хвост кожаным ремешком с серебряными заклепками. Несколько прядей снова выбились на высокий лоб. Кузнец смахнул их с лица широкой ладонью человека, всю жизнь имеющего дело с железом.

– Две кружки пива, – сказал Ратмир, увидев входящего Ероху, – и дай нам что-нибудь поесть. Ну что здесь готовят.

Мальчик покосился на мутно уставившегося на него кузнеца, буркнул что-то под нос и скрылся.

– Как-то раз, – доверительно сказал, повернувшись к Ратмиру, Хват, – я прямо в кузнице нажрался. Пожар был – чертям в аду не снилось. Навес рухнул, мне ноги переломал. Ножищи срослись, конечно, но как-то не так. Ходить нормально уже не могу. Последнее предупреждение богов мне было! Ну что делать – внял. Три года больше ни капли, – сказал кузнец и, свесив голову, глухо пробубнил в кружку, – до сегодняшнего дня.

– Что стряслось? – спросил Ратмир.

– Жена заболела, – могучая грудь тяжело поднялась и опустилась, – вот уже три дня лежит. Знахарей к ней водил, все руками разводят. Даже Чудесник сделать своими молитвами ничего не смог. Только свечку поставил и сказал, что так богу угодно, – кузнец вдруг поднял голову и грохнул кулаком по столу. Взвились в воздух кружки и блюдо с куском желтого пахучего сыра. – Богу угодно, а мне нет! – взревел он и вновь умолк, уставившись в столешницу. – Слушай! – с надеждой посмотрел он на Ратмира. – А ты случаем не этот, не знахарь? Или как вас там? Людей не лечишь, а?

– Нет, – покачал головой Ратмир.

– Ну да, – кузнец прищурился и медленно оглядел мощные плечи пришельца. – Явно не лекарь. Скорее, наоборот.

– Ни то ни другое, – поспешно сказал Ратмир.

– Лекарь бы нам не помешал, – протянул кузнец, снова темнея лицом, – а еще лучше, колдун какой-нибудь. Прокляты мы. А Чудесник еще и колдовство запрещает, говорит, не по божьему это промыслу. А нам бы сейчас ох как надо бы…

– Потому и прокляты были, что колдовали во все стороны, это самое! – встрял в разговор появившийся с большой белой лепешкой, краюхой подсушенного сыра и кувшином браги Ероха. – Нечего было с Каменными Змеями якшаться на острове. Вот и проклял нас теперь бог Чудесника. Будем теперь всю жизнь лбы в молитвах об пол разбивать!

Кузнец открыл было рот поспорить, но потом вяло махнул рукой.

– Что же здесь произошло? – осторожно спросил Ратмир обоих.

Большая и маленькая головы повернулись к нему одновременно.

– Камни, – разом сказали взрослый и детский голоса.

– Бесов остров раньше Каменным звали. На нем «следовиков» много было. Ну валунов с углублениями, как отпечаток громадной ступни, – добавил Хват, заметив непонимающий взгляд Ратмира. – Старики говорили, это следы богов и великанов. Если из них дождевую воду пить, то тебе сила древних передается. Еще эти лаби… лаба… лабиринты из камней, тоже волшебными считались. Много людей на остров приходило хвори лечить. Жили на острове люди, которые умели с камнями говорить. Вернее, не с самими камнями, а с теми, кто там живет.

– С Тайным Народом! – подсказал Ероха.

– Ага, – сказал кузнец и зыркнул, – да не перебивай ты! Так вот, людей, которые с этим народом из камней говорить умели, так и называли: Каменные Змеи. Сила им, дескать, от волшебного Змея, господина Волхова, была дана. Они много чего умели: и от сглаза лечить, и от падучей – в общем, разные хвори побеждали. Даже, бывало, просто могли за руку взять – и отпускало навсегда.

– А потом в селе ужасы случаться стали! – снова встрял Ерофей.

– Э-эх! – прорычал, повернувшись к нему, кузнец и продолжил: – Беда к нам потом пришла. Жила в поселке девушка Купава, вышла замуж за видного воина Рарога, он из княжьей дружины, за порядком присматривал у нас. Настоящий богатырь был. Призвал его князь однажды в поход на водь[23], что дань решила не платить, да так и сгинул Рарог в их землях. Пришли к Купаве его соратники, сказали – погиб.

Горевала, утешалась, что это не так, верить не хотела. И вот лето настало, Купальская ночь в разгаре – слышит она стук в дверь. Подбежала с бьющимся сердцем, отворила – он, Рарог, такой же, как и был, смотрит ласково. Напоила она его, накормила, баню истопила. А он начал раздеваться и говорит ей: «Что-то сапоги жмут, помоги снять».

Стащила Купава обувь, смотрит – вместо одной ступни у него когти птичьи, а другой – копыто, шерстью покрытое. Поднимает голову, глядит на мужа – а у него вместо лица зубастая морда нетопыря. Захохотало чудище, а Купава так и упала без памяти.

Жива осталась, да только заговариваться стала, а потом и вовсе рассудка лишилась. На молодой месяц стала буйствовать, да так, что никто ее удержать не мог. Выскочит в одной рубахе с развевающимися волосами, в поле бежит и бегает там до изнеможения. А пока чувств не лишится, воет так, что все местные собаки подхватывают.

Тут-то и появился в поселке божий человек Амвросий, которого потом Чудесником прозвали. Сказал, прибыл он откуда-то издалека, из этой… Виза… Византии с одним нагрудным крестом, мешком заплечным да посохом. Его, дескать, святые отцы к князю Ратибору отправили об истинной вере рассказать, а тот – ни в какую. Если, сказал, мои предки в аду уже, то я уж после смерти лучше с ними. И отправил священника к нам, в Искорость.

Прознал Амвросий о напасти Купавы, явился к ней и сказал родичам, что может ее вылечить.

И еще странное добавил. Это, говорит, из-за веры вашей в бесов из камней. Скоро много от нее пострадаете.

Велел себя на три дня в избе наедине с больной оставить, а потом покрестить ее во имя спасения души. Что Иоанн там с Купавой делал, никому не ведомо, но на третий день он исполнил обещание – встала женщина на ноги, и больше приступов у нее не было. Вся ее семья с тех пор крещение приняла, а слава про Иоанна по всему поселку пошла. Проповедовал он, и слушал его и стар и млад, и многие обратились в его веру в Христа.

А потом у Вулова камня начались ужасы твориться.

– Можно я расскажу про Вулов камень, можно? – подпрыгнул на месте Ероха.

– Валяй, – усмехнулся кузнец.

И Ероха поведал историю про девушку Хаврошу и парня – сплавщика леса по имени Вул.

Ратмир внимал очередной трагической истории и думал, почему там мало на свете рассказов про счастье и веселую жизнь. Зачем люди пересказывают друг другу истории о больших страданиях? Может, при этом они радуются, что это произошло не с ними? Или потому, что там, где великие страдания, живут и великая борьба, большие чувства и полет духа, рассказы о которых укрепляют сердца?

Ратмир не знал. Он просто слушал про местную красавицу, по которой сохли многие, но любила она одного – сплавщика Вула. Сиротой был парень, но на все руки мастер. По осени он к ней посватался. Многие на них любовались – красивая пара была. Но, видно, сглазили их счастье.

Весной, как лед сошел, поплыл Вул руду сплавлять на барках. Много раз плавал, боги миловали, а тут, видно, вода была большая или плот перегружен – понесло на громадный камень, что торчал рядом с речным поворотом. Разбился плот, груз ко дну пошел. Вул из холодной воды выплыл, но, видно, застудился во вешней воде. Неделю в горячке пролежал, все Хаврошу звал. Так и помер.

Извелась вдовушка, почернела, похудела, от прежней красы и следа не осталось. Прошло время – начали соседи неладное у ее дома замечать. На полную луну стала летать над Хаврошиной избой горящая головешка. Подлетит к трубе, искрами рассыплется и исчезнет. Люди стали говорить, что ходит к ней кто-то не от мира сего.

А у Хавроньи в соседках старушка жила, в травах ведала, ворожила по молодости. Вот и выведала она у Хавроши, что да как. А вдова таить не стала, говорит ей: «На лунную ночь появляется мой Вулушка, как при жизни был, хороший да пригожий. Я его за накрытый стол сажаю, пуховую постель расправляю. А как петухи пропоют, почернеет Вул лицом, к печке подойдет – и нет его».

«Дело мерзкое, Хаврошечка, – говорит старушка. – Не Вул это, а ночное создание, до людской крови жадное. Хочет оно тебя погубить, увести в свой мир полночный и выпить жизнь из тебя, как из кувшина молоко. Тебе спасаться от него надо. А как – я тебя научу».

И научила.

Перед визитом ночной твари достала Хавронья наряды лучшие, стоит, наряжается. Луна взошла, а нечисть тут как тут. Подходит сзади, берет ее за плечи и вкрадчиво так спрашивает: «Куда это ты, голубица моя, наряжаешься? Неужто обо мне позабыла, меня не ждешь? Стол не накрыт, постель не расстелена?»

«Собираюсь я, милый друг, утром на свадьбу. А сейчас надобно мне все лучшие наряды перемерить, так что недосуг мне с тобою этой ночью свиданничать».

«А кто на ком женится?» – спрашивает оборотень.

«Родной брат на родной сестре!» – отвечает Хаврошечка.

«Не бывает так!»

«А бывает, чтобы мертвый муж к живой жене ходил? Изыди!» – закричала Хавроша, да как ногой топнет и припасенным стеблем полыни как хлестнет нечисть по лицу!

Взвыло чудище, скорчилось, а на месте удара заговоренной травой черная кровь хлынула. Предстал оборотень перед девушкой в истинном обличье: когти звериные, морда змеиная, безглазая, вместо ног копыта, а посредине мохнатого туловища огромный красный глаз светится. Закружил вихрь по избе, во дворе поленница посыпалась, звон, грохот, стон. Чудище исчезло, будто его и не было, петухи посреди ночи заголосили, а сама Хавронья на пол без чувств упала.

Так ее наутро старая ведунья и нашла. Отпоила снадобьями своими, женщина и очнулась потихоньку. А камень, о который плот Вула разбился, с тех пор Вуловым называется.

Тогда и начали рядом с Вуловым камнем зловещие чудеса происходить. В тот же год поехали мужики зимой за дровами в лес, что с камнем тем поблизости. Напилили, в возы уложили, в путь тронулись – начало смеркаться. По пути остановились по малой нужде, слезли с саней.

И вдруг по лесу как пошел треск, зашумело, заухало, закукарекало со всех сторон, завыло на все голоса. Староста поселка науськал своего волкодава, тот ринулся на шум, исчез в темноте, и как завизжит, а потом смолк и только хруст костей да разрываемой шкуры слышится.

А потом изуродованную собаку к саням выбросило. Озлились мужики, начали чурбаны в воющую тьму бросать, а дрова обратно с еще пущей силой летят, да так, что двоих сразу чуть не насмерть зашибло. Тут уж не до шуток стало, все на возы попрыгали и дали деру.

И такие страхи потом начались! То путников заплутавших там насмерть невидимые твари защиплют. То забулдыга, по пьяни туда зебредший, от неведомого страха окочурится…

Самая страшная история на свадьбу местного богача случилась. Снарядил он роскошную тройку для своей красивой невесты, всей деревней мы за него радовались, свадебную телегу провожали. Но, только кони тронулись, оказался рядом со свадебным поездом какой-то старик с черными глазами, без белков, будто потухшие угли. Достал он стручок гороха и бросил под ноги коням со словами: «Восемь горошин, девятая невеста – несите кони с места!»

Поднялись кони на дыбы и понесли закричавших от страха людей. Принесло телегу аккурат к обрыву у Вулова камня, грохнуло об него, и все в пропасть свалились, не выжил никто. Бросились искать старика, а его уже и нет нигде, а на том месте, где стоял, лишь куча конского навоза. А знающие люди сказали, что в стручке гороха редко бывает даже семь горошин, а кто девять горошин найдет, у того в руках сила страшная окажется.

После этого позвал Амвросий Чудесник людей на бой с погаными идолами, и даже те, кто не верил в его бога, пошли за ним. А Ратибор, после того как священник людей на путь истинный наставил, позволил ему в Ладоге и в Искорости церкви поставить. Посадником здешним сделал. Но веру евонную так и не принял.

Ероха замолчал и закашлялся. Хват осушил еще одну кружку и добавил:

– Тех из Каменных Змей с острова, кто противился Амвросию, он изгнал. Кто не ушел, тех сожгли. Пощадил только одну из них, да и то потому, что за нее весь поселок попросил: Каменную Бабу. Многих она в свое время вылечила, а вот с Амвросием так и не поладила, все пыталась свои камни проклятые защищать. Но после ужасов Вулова камня притихла и заболела. Сейчас при смерти лежит.

Кузнец тяжело вздохнул:

– Ходил к ней недавно. За жену просил. А она говорит, что предали мы ее всей деревней. Ее и этот народ ее Тайный. Больше ни слова не сказала…

Кузнец махнул залпом еще кружку. И вдруг тяжело осел, уронив бородатый подбородок на широкую грудь-наковальню.

– Эх! – выдохнул Ероха. – Слушай, Ратмир, помоги этого борова до дома дотащить, а? Тяжелый, это самое…

Пока вели невнятно бормотавшего Хвата, Ратмир попросил показать, где Каменная Баба живет.

– Там ее дом, на самом отшибе, – пропыхтел, сгибаясь пот тяжестью кузнецовой руки, паренек. – Сама-то она не местная, как к нам пришла, на острове сразу поселилась. Не хотела людей сначала видеть. А потом многих вылечила. А теперь опять видеть никого не хочет. Не люди вы, говорит, а тля, добра не помнящая…

– Сурово, – сказал Ратмир.

– На то она Каменная Баба и есть, – ответил Ероха.

Покосившийся сарай, который мальчик назвал домом могущественной некогда ворожеи, чернел на окраине села, как гнилой зуб. Это была единственная изба, на которой не оказалось ни единого креста. У входа торчал длинный камень с высеченным знаком, от вида которого у Ратмира екнуло в груди.

Лабиринт. Луна. Бесконечность. Неровные, закручивавшиеся в спираль линии на каменной поверхности таили в себе тайну, к разгадке которой он приблизился почти вплотную.

– Чего застыл? Пошли, вон его дом уже с кузницей, – пробурчал Ероха, – я это самое, тебе в верхней клети войлока постелил и шкуры бросил. Вернемся, поспать тебе надо, а то вон какой бледный. А тебе еще с этой встречаться, а характер у нее тяжелый…

– С кем?

– Да ладно, не придуривайся. Вижу, что у тебя дело к Каменной Бабе есть. Некоторые до сих пор к ней за помощью приходят. Только отшивает она всех. И тебя отошьет. Не простила она нас.

Ероха вздохнул и, крякнув от натуги, поправил на плече длань кузнеца. Они завели с трудом переступавшего ножищами Хвата в избу и уложили прямо на сосновые доски пола. «Ничего, отоспится», – махнул рукой Ероха и, подумав, зачерпнул из бочки в углу воды ковшом. Ковшик поставил рядом с громко захрапевшим телом.

Из женского угла застонала лежавшая под шкурами женщина. Ероха снял со спины мешок, достал оттуда кожаную флягу и повернул голову к Ратмиру.

– Ладно, ты иди, а я еще здесь побуду. Надо ей отвару дать, мамка передала. А то этот пьяница пока проснется, она еще не дай бог с голодухи помрет, – Ероха быстро постучал по дереву, чтобы не сглазить.

Он как-то по-взрослому вздохнул и направился к снова застонавшей женщине. Ратмир мог видеть только ее худое, бледное лицо со впалыми щеками и заострившимся носом.

– Может, помочь? – осторожно спросил он.

Хлопотавший над больной Ерофей лишь дернул костлявым плечом: «Не мешай!»

Глава 19. Чок-чок, пятачок

Он стоит босиком на влажной траве, в лицо дует речной сыростью. Ночь струится над землей гигантским черным змеем, течет сквозь голые, разрисованные завитками линий тела танцоров на берегу черной от темноты реки. Бухает невидимыми барабанами и гудит кострами, отражаясь в воде размытыми рыжими пятнами.

Люди на берегу пляшут вместе с пламенем. Сплетаются в гроздья, свиваются в многоножку и с криками распадаются на отдельные яростно сцепленные в танце клубки.

Один из танцоров чувствует взгляд Ратмира. Оборачивается. Скалит зубы и медленно манит рукой. Он ведет к лодке, тихо покачивающейся на волнах, Ратмир различает широкий зад, круглые бедра и узкие плечи. Это женщина. Из темноты дышит большая река: запах тины, рыбьей чешуи и неведомой опасности. Словно из темной воды на них смотрит что-то ужасное и живое. Смотрит и ждет.

Женщина, позвавшая Ратмира в лодку, знает об этом. Она немного дрожит, переступая борт, и снова манит за собой. Ратмир садится следом, и женщина берется за весла. Посудина мягко отчаливает, женщина гребет сильными рывками, покачивая крепкими грудями, похожими на спелые груши.

Они долго плывут на середину реки. Ноги Ратмира касается что-то холодное. Опуская взгляд, он видит, что у лодки дырявое дно, сквозь пробоины льется вода. Ратмир указывает на дыры разрисованной женщине. Та смотрит вниз, потом на Ратмира. И улыбается.

«Мы должны приносить дары. Это делает нас сильнее. Нужно сжигать мужчин так, чтобы была видна кость на руке или ноге. А женщин – так, чтобы была видна кость на спине или ребре. Оно забирает сожженных покойников. Но иногда оно требует живых».

Ратмиру становится не по себе. Из-за туч выныривает луна, и в ее свете в воде тускло блестит спина какого-то животного размером с лесного тура. Она покрыта костяным плавником, а чуть дальше из воды показывается длинный хвост, похожий на огромную змею. Из воды показывается уродливая голова с вытянутой пастью, усаженной рядами крупных кривых зубов. Немигающие глаза смотрят на людей в тонущей лодке.

Женщина улыбается, и Ратмир слышит, как стучат ее зубы. Даже сейчас, смертельно испуганная, она кажется красивой: длинный точеный нос, пухлые губы, чуть раскосые глаза, на подбородке ямочка. Светлые волосы распущены почти по пояс, на маленьких сосках нарисованы завитки, и Ратмир вдруг с ужасом понимает, что обозначают эти спирали.

Вернее, кого.

Чок-чок, пятачок, вставай, Яша, дурачок,

Где твоя невеста, в чем она одета?

Как ее зовут? И откуда привезут?[24] —

говорит нежный голос.

Красавица встает во весь рост и поднимает над головой тонкие руки, от чего лодка опасно кренится. Рядом раздается негромкий всплеск, и у борта показывается край громадного костяного гребня.

«Нет!» – кричит Ратмир, пытаясь вычерпать воду пригоршнями. Но лодка продолжает крениться, темная вода захлестывает левый борт.

Чок-чок, пятачок, вставай, Яша, дурачок,

Где твоя невеста, в чем она одета?

Как ее зовут? И откуда привезут?

«Не надо! Нет!» – кричит Ратмир, барахтаясь в холодной реке. Огромная спина оказывается совсем близко, черный горб медленно скрывается под водой. Гладкая поверхность реки блестит, отражая лунную дорожку. Ни лодки, ни девушки больше нет.

Ратмир вскочил на шкурах, мокрых от его горячего пота, увидел перед собой встревоженное лицо Ерохи и снова заснул. На этот раз – без сновидений.

Иногда он с трудом разлеплял веки, чувствуя чей-то взгляд. Ероха кивал растрепанной головой и скрывался за дверью. А Ратмир вновь проваливался в свое темное небо, в котором не было ничего, кроме покоя и умиротворения…

– Эй! Эй! – Ратмир проснулся от того, что кто-то осторожно тряс его за рукав.

– Снова ты, – сказал он, глядя в знакомое круглое лицо.

– Я это, я, – согласился Ероха. – Слишком долго спишь. День и ночь как убитый здесь валяешься. Не проголодался? А может, по нужде надо сходить?

– Дай поспать, – Ратмир перевернулся на другой бок и, уткнувшись лбом в стену, закрыл глаза.

– Слушай, это самое, – не отставал парень, – тебя наш посадник видеть хочет. Три раза уже приходил. Ты бы встретился с ним, пока Чудесник неладное не заподозрил – отчего, дескать, спишь все время. А то решит, что ты бес залетный, да и сожжет нас всех с потрохами.

– За добро свое переживаешь? – пробурчал Ратмир. – Так бы сразу и сказал.

– Переживаю, – признался Ерофей и перекрестился, – ну и за тебя маленько.

– Ладно, – Ратмир нехотя поднялся. – Где он, главный ваш?

– Я покажу, – засуетился тот. – Ты только умойся, а то он наругаться может. Строгий у нас Амвросий.

– И так сойдет, – угрюмо ответил Ратмир, пару раз пригладив пятерней волосы на ходу. Морщась от утреннего света из узкой щели в срубе, сунул ноги в широкие порты, опоясался мечом.

Ероха с уважением рассматривал черную рукоять оружия. Поцокал языком, выражая сдержанное восхищение знатока. Ратмир хмыкнул и заскрипел ступенями лестницы.

– В церковь, это направо? – спросил он Ероху.

– Направо, направо, – ответил ему снизу звучный бас.

Ратмир встретился взглядом с новым собеседником.

За столом сидел, строго выпрямившись, человек с кривым носом, одетый в черный балахон, подпоясанный простой веревкой. На груди поблескивал огромный золотой крест на толстой серебряной цепи. Он повернул лысую голову с остатками аккуратно причесанных по бокам седых волос и внимательно смотрел на Ратмира острыми, как иглы, глазами.

Тонкие губы на сухом лице растянулись в улыбке, но взгляд человека оставался прежним: холодным, внимательным, ясным.

– Сразу видно, что ты из новоприбывших, – сказал старик. – В моей деревне путь к истине знают все.

– Здравствуй, Амвросий Чудесник, – сказал Ратмир. – Говорят, ты видеть меня хотел.

– Правду говорят, – взгляд посадника цепко ощупал юношу с ног до головы. – Слышал, ты от самого князя сюда пожаловал. Вот и решил узнать, что это за дело, может, помощь какая нужна…

– Дело княжье, а не мое, – ответил Ратмир, поняв, куда клонит тот. – Хотел бы он сказать тебе, наверно, сказал. А раз нет, то и на меня зла не держи.

Амвросий пригладил густую белую бороду.

– Оно, конечно, дело княжеское, – протянул он, – а сам ты откуда? Что делать здесь собираешься? Временно у нас или как? Крещеный? Некрещеный?

– Монах Варфоломей покрестил меня в северных землях зиму назад.

– Отчего крестик не носишь?

– Ваши отцы говорят, главное, чтоб вера в душе была, а не напоказ.

Посадник с улыбкой кивнул и поднялся, шурша длинным одеянием.

– Жду тебя завтра в церкви, сын мой, – Амвросий протянул руку для поцелуя, – благослови тебя Господь.

– А еще монах говорил, что негоже Божий дар с яичницей путать, – сказал Ратмир.

Священник на миг застыл.

– Что? – тихо сказал он.

Ероха, подслушивавший разговор с лестницы, негромко ойкнул и юркнул в пролет.

– Не припомню я, чтобы служитель церкви целой деревней заправлял и людьми командовал, – сказал Ратмир.

Амвросий снова улыбнулся, не улыбаясь. В чуть прищуренных глазах посадника стыл потемневший от ярости лед.

– Так пути Господни неисповедимы, – сладко сказал он и развел руками в широких рукавах, – и воля на то была не только Божья, но и княжеская. Знаешь, что здесь до меня творилось?

Тихий голос священника окреп и налился гудящей силой.

– Бесоугодие! И стар и млад с нечистью знались, дьявола в сердце звали. И слугам его служили, демонам из камней. А учил их этому Змей, сын сатаны из реки Волхов. По его наущению на острове лабиринтов настроили, народ погаными делами завлекать стали! Не было света Божьего там, за то и поплатилась деревня! Бесовы угодники, черти недобитые! Душегубы чертовы! Знаешь, что они поганому чудищу из Волхова в жертву девок приносили? Ночью, на лодке…

– Неправда! – вдруг выкрикнул Ероха с лестницы. – Этого даже прадеды уже не помнят! Может, было раньше, а сейчас давно уже нет такого! Люди из племени Каменных Змеев давно с ним договорились…

– Договорились! – передразнил старик. Темные глаза метали молнии. – Не смей перебивать! Договорились они! А кто коня для вашего змея поганого каждый год выводит в реке топить? А кто…

– Так то же конь! А людей зато на острове после этого Каменные Змеи лечили! – снова перебил мальчишка и, умолкнув и осознав, что натворил, засверкал пятками вверх по лестнице.

– Я тебе! – поднял жезл в виде пастушьего посоха, украшенного золотой проволокой, Амвросий. – Совсем от рук отбился! Завтра с восхода «Верую» будешь читать мне… пока в горле не пересохнет! Не придешь – прокляну!

Он сурово взглянул на молчавшего Ратмира, поднялся и пошел к двери, громко печатая посохом пол на каждом шагу. На пороге обернулся.

– Божьи законы не обманешь, – сказал посадник, – тяжело человеку без святой церкви жить. А церковь здесь – я. Помилуй тебя Господи.

Дверь в гостевой дом хлопнула так, что скособочилась притолока и посыпалась сверху древесная труха. Ратмир сел за стол, от которого еще пахло жженой смолой, как от одеяния священника.

Ероха подсел рядом, шмыгнул носом.

– Я ж говорил, суровый он. Зря ты с ним поссорился. И я тоже зря влез. Просто обидно стало. Он нас за каких-то, за каких-то… баранов держит, это самое…

– Ты не баран, Ероха, – положил руку на худое плечо Ратмир. – Я теперь это точно знаю. А вот насчет него не уверен.

Мальчишка рассмеялся, но тут же осекся и настороженно посмотрел в потолок.

– Давай перекусим, – сказал Ратмир, – пора мне кое-кого навестить.

Глава 20. Каменная Баба

Черный дом Каменной Бабы хранил мрачную тишину. Не было в нем обычного деревенского гомона: не перекликались взрослые и дети, не кудахтали куры, не блеяли овцы. Лишь стрекотали кузнечики из травяных зарослей запущенного двора, где догнивал заброшенный колодец.

Ратмир поднялся по скрипнувшим ступеням покосившегося крыльца и постучал в тяжелую дверь. Не дождавшись ответа, осторожно толкнул. Вошел в пахнувшие сыростью сени.

– Можно, хозяйка? – негромко окликнул полумрак юноша, остановившись у порога в избу.

В ответ раздался хриплый кашель, после чего слабый, ломкий голос ответил:

– Пошел прочь.

Ратмир, пригнувшись, чтобы не удариться о низкую притолоку, открыл дверь и переступил порог.

– Глухой, что ли? – Негромкий голос доносился с лавки у бревенчатой стены, где, накрывшись до глаз сшитым из овечьих шкур одеялом, лежала женщина с длинными тронутыми сединой волосами.

Она приподнялась на остром локте, вглядываясь в гостя, вновь зашлась долгим кашлем и опустилась на лавку.

– А я уж думала, сам Чудесник пожаловал, чтобы меня вперед ногами вынести. Или ты от него?

– Нет, – сказал Ратмир.

Женщина прислушалась к его голосу и вздрогнула.

– Подойди, – приказала она вдруг потвердевшим голосом.

Ратмир приблизился. Он задержал дыхание, ожидая обычной в таких случаях вони от нечистот и немытого тела. Но от укутанной овчиной старухи пахло мятой, липовым цветом и еще чем-то легким, приветливым, родным.

– Твой голос… Его голос, – прошептала женщина.

Она закусила губу и снова привстала, оперлась худенькой спиной о стену. Отбросила с лица спутанные пряди, в лицо Ратмиру посмотрели теплые серые глаза. Такие юные, словно принадлежали не пожилой женщине, а веселой девчонке, случайно выпившей зелье взросления и оказавшейся в немощном теле по ошибке.

– Глаза разные, – зашептала она. – Один – небесный, яростный, Ратияров. Другой – морской, от северянки в наследство данный… Ах, родный волк мой не видел моих слез. Сколько могла, сил тебе дала тогда, чтобы победил… Волчицу-оборотня одолел, а волка в себе не сумел, оборотился, исчез. По лесам бродила, кликала, искала, с тоски чуть с ума не сошла, а потом сюда отправилась, к Каменным Змеям за утешением…

Дрожащая рука прикоснулась к лицу Ратмира. Пальцы дотронулись до щек, провели по губам, тронули лоб.

– Ты очень похож на него, молодой волк… И гложет тебя то же, и направляет, и мысли путает…

– Ты знала их? – тихо спросил Ратмир и добавил: – Расскажи…

– Присядь рядом, не бойся. Это меня местные Каменной Бабой прозвали. Раньше другое имя было. Велеслава, – белозубо улыбнулась женщина. – Твой отец был самым лучшим на свете. Я любила его. Как увидела в первый раз – так будто в небо и упала…

Рассказ Велеславы был долгим. Ратмир жадно слушал о жизни в Старом Ясене, о хозяине крепости, который приходился ему дедом. О больших сражениях и вольных походах, о лучших временах и днях заката, о нападении Скегги Кожаный Плащ, гибели старшего Ратмира и великой мести Ратияра – его отца.

Он слушал о знакомстве Ратияра Убийцы Пса со своей матерью. Сжимал кулаки, когда Велеслава говорила о бое между Ратияром и Хравном, чуть не расплакался, узнав о болезни Ингрид. Последнюю часть истории слушал с каменным лицом, лишь грохотало на весь мир сердце.

Велеслава давно закончила свой рассказ, а он все сидел на краю лавки, чуть ссутулившись и склонив голову, сцепив руки между коленями.

– Ратмир, – Велеслава ласково коснулась его щеки сухой ладонью.

Парень с шумом втянул воздух носом, из последних сил сдерживая слезы.

– Поплачь, – сказала женщина, осторожно прижимая его лицо к мягкой груди.

Ратмир Железный Ярл, сын Ратияра Убийцы Пса, ткнулся в нее носом и глухо плакал навзрыд, сотрясаясь широченными плечами. Велеслава тихо улыбалась, шептала что-то, приговаривала, гладила по волосам, словно мать, встретившая любимого сына, вернувшегося издалека.

* * *

Первым делом Ратмир натаскал из колодца воды в бочку, вынес горшки с нечистотами, помыл посуду с засохшими остатками еды. На все это у старой Велеславы уже не хватало сил, остатки которых она поддерживала зельями. В избе было тепло, но она все время зябла. Ратмир нарубил дров и завалил клеть хворостом.

Он развел огонь в маленькой печке, постелил рядом шкуры. Велеслава устроилась на них, вытянув к огню сухие ноги в серых вязаных носках.

– Соседи твои могли и присмотреть, – буркнул Ратмир, ставя рядом с огнем горшок с пшеном.

– Многие и рады бы, но посадник не дает. Иначе, сказал, от церкви отлучит. А им грехи за общение с бесами замаливать надо. Иначе после смерти будут как то пшено, – Велеслава кивнула на забулькавшую в горшке воду. – Меня Чудесник хотел сперва выгнать, да люди все же вступились. Сказали, все равно уже мой срок на земле вышел.

Светлые глаза полыхнули недобрым темным огнем.

– А я полжизни отдала, чтобы у Камней Силы учиться. Тайный Народ не гневать! На Каменный остров люди за помощью со всех концов света прибывали! И многие уходили исцеленные! Бесплодные бабы рожали! Кликуши успокаивались! Детки хворые лечились! И что потом?! Приходит этот, с крестом, говорит красиво о новом боге, да только не слушает его никто. Люди у священных камней силы и добра привыкли просить, зачем им церкви и посты! И тут вдруг – как по маслу! Поп безумицу излечил, Чудесником прозвался, а Вулов камень народ стращать и калечить начал… а поп этим и воспользовался. Поднял народ против Каменного острова, это, говорит, бесы вас искушали, что там живут. Старые боги ваши – нечисть, а те, кто говорит с ними, – предатели человечьего рода. Вот и всполошился люд, побил священные камни, прогнал меня и учеников с острова, а сам теперь – правая рука князя…

Она набрала воздуху в легкие, но задохнулась и глухо закашлялась.

– Расскажи теперь ты о своих тревогах… – Узкая ладонь коснулась могучего плеча.

– Я ищу камень, – тихо сказал Ратмир, – отца всех камней… Алатырь. Говорят, он мое проклятие снять должен.

Велеслава молчала, слушала, только узловатые пальцы тискали платок.

– Война со всех сторон, а я не воин, а пес знает что… – подытожил рассказ о проклятии Ратмир, – не могу так больше. Помоги…

– Я слышала про Камень-Алатырь, – сказала Велеслава, – многие слышали. Но вот что это такое – не знаю. Есть ли он на Каменном острове? Не знаю. Двери в камнях, которые ходы к Тайному Народу открывали, сломаны. Каменных Змей посадник разогнал.

Ратмир опустил голову.

– Но я постараюсь тебе помочь. Нужно на остров плыть. Незаметно.

– Зачем, если там ничего не осталось?

Велеслава прижала палец к его губам:

– Молчи. Возвращайся так, чтобы не видели, откуда ты идешь. Следующей ночью приходи. Сам все увидишь. Заберешься сразу в хлев. Там лодка спрятана.

* * *

Как только в густеющих сумерках прорезался молодой месяц, Ратмир, крадучись, перешел по деревянным мосткам к дому Каменной Бабы.

Старую лодку и весла он нашел без труда. Осторожно выволок к безлюдному берегу. Положил в прибрежный ил весла, воткнул удачно подвернувшееся поленце в землю и привязал на всякий случай к нему суденышко за остатки веревки якоря.

Велеслава ждала его. Переступив порог, Ратмир с трудом узнал в ней вчерашнюю немощную больную. Ночная женщина прямо сидела на лавке, развернув плечи, покрытые беленым шерстяным плащом с серебряной фибулой в виде закрученной раковины. Рукава белой рубахи покрывала вязь из серебряной нити, а на вороте мерцали неровные горошины речного жемчуга.

– Помоги мне встать, – просьба преобразившейся Велеславы прозвучала твердо и властно, как приказ.

«Неудивительно, что ее слушали камни».

– Тебя не узнать, – улыбнулся Ратмир, подставляя плечо.

– Месяц растет – надежду дает, – ответила Велеслава, тяжело опираясь на юношу.

Она с трудом волочила почти отнявшиеся ноги. Как вышли на берег, попросила остановиться, обернулась и долго смотрела на оставленный дом. Вздохнула, повернула голову к Ратмиру:

– Пошли.

И тот понял, что Велеслава попрощалась с домом навсегда.

Древние уключины пришлось смазать льняным маслом, которое притащил любивший рассчитывать все наперед Ратмир. Женщина одобрительно кивнула, с трудом заползла в лодку и, поеживаясь от речной сырости, примостилась на носу. Юноша взялся за весла и сильными движениями направил лодку вперед.

Велеслава то и дело с беспокойством поглядывала на плывущий рядом берег.

– Накройся моим плащом, – шепнул Ратмир.

На счастье, их речной путь лежал по течению, лодка резво шла почти без помощи весел. Над пустынным берегом, в который будто бы вросли приземистые избы, распластались темно-синие гиганты-облака.

Сонно брехали собаки, им в ответ из леса отвечали тоскливым воем лунные волки. Изредка суденышко останавливалось, мягко наталкиваясь на островки тины, и тогда Ратмир осторожно раздвигал бурые лохмы руками и лодка вновь устремлялась вперед.

Вскоре рукав реки стал шириться – они вышли к месту, где узкая поселковая Уклейка впадала в Волхов. Ратмир налег на весла, всматриваясь вдаль, где на горизонте чернела заросшая остроконечной грядой леса полоса Проклятого острова. Женщина дремала, пригревшись в тепле под плащом, и никто из них не заметил укрывшуюся у мостков поселковой пристани фигуру.

Дождавшись, когда лодка скроется из виду, из скрывавшей его тени вышел человек и заспешил по вырезанным на береговом склоне земляным ступенькам в деревню.

* * *

Вход в пещеру оказался просторным даже для Ратмира. Но он все же помедлил, перед тем как ступить в зияющий особенно плотным подземным мраком проем, где уже скрылась Велеслава.

Она глухо позвала его. В этот момент темнота взорвалась писком и трепетанием десятков маленьких кожистых крыл. Ратмир отпрянул, и воздух у лица всколыхнула стайка потревоженных летучих мышей, ставших бесшумными тенями на тускло освещенном луной небе.

Парень сжал зубы и заставил себя шагнуть в проем. И снова застыл, не веря своим глазам.

Прямо перед входом в пещеру лежало подземное озеро. Темная вода поблескивала в круглой каменной чаше, доставая почти до самых ее краев. По его бокам отходили сводчатые тоннели, скрываясь в темноте. Женщина в белом зажигала маленькие свечи в вырубленных в стенах нишах над самой водой.

Каждый язычок пламени отражался в водной глади, и вскоре озеро под красноватыми от огоньков каменными сводами сияло, словно звездное небо. Багрово искрились длинные узкие шипы, похожие на сосульки, тянувшиеся сверху прямо с влажных камней.

Вокруг царила торжественная тишина, которую лишь подчеркивал едва слышный звук капающей воды.

«Наверное, в таких залах когда-то молча пировали богатые гномы. Им прислуживали летучие мыши и саламандры, а стены сверкали от разноцветья драгоценных камней…» Ратмир вздрогнул, почувствовав на плече руку.

– Видишь тоннель, который ведет направо? Там жили Каменные Змеи. Здесь – место бесед с Тайным Народом. Люди священника не посмели войти сюда, чтобы осквернить это место.

– А куда ведет левый тоннель? – прошептал Ратмир.

– В Лабиринт, – помолчав, ответила Велеслава. – Тебе туда нельзя. Не вернешься.

– Куда он ведет? – Ратмир не мог оторвать глаз от сгустка черноты под неясными сводами.

– Сейчас он ведет прямо в смерть, – старуха взяла его за руку, – а нам с тобой пока в другую сторону.

Вырубленные в камне камеры, где жили люди из Каменных Змей, были так же прохладны, как и каменный зал с озером, но оказались по-своему уютны. В мягком песчанике были сделаны полки под глиняную посуду, вырезано что-то вроде застеленных овчиной лежаков и даже проведен дренаж для отхожих мест.

Своды подпирали круглые, вырубленные колонны. Слои разноцветных пород на тесаных стенах украшали их прямыми узорами, а мягкий свет десятков свечей, зажженных Велеславой, придавал комнатам обжитой вид.

И все же Ратмир никак не мог отделаться от ощущения, что он проснулся посреди собственного сна. Слишком нереальна была здешняя мертвая тишина. Иначе тянулось под землей время – Ратмиру казалось, что они устраивали очаг и раскладывали пожитки до самого утра. Но, когда Велеслава вывела его из пещеры наружу, на земле по-прежнему царила ночь.

– Плыви назад, – сказала Велеслава, – а мне подготовиться нужно.

– К чему?

– Когда Грозовая Луна взойдет. Полнолуние. Тогда все и произойдет.

– Что произойдет? – Ратмир с надеждой смотрел на непроницаемое, строгое лицо. Сейчас, в зеленоватом блеске ночного неба, оно казалось и впрямь сделанным из подземного камня.

– Придешь сюда ночью, когда луна вырастет. Днем перед этим большая гроза случится, к вечеру пройдет. В сумерки возьмешь лодку и отправишься ко мне.

– А что…

– Не спрашивай больше, – перебила Велеслава. – К деревне поплывешь другим путем, окольным. Пристанешь к берегу вон за тем краем, где лес начинается. Там же и лодку спрячешь. Травой закидай, чтоб не нашел никто, и привяжи как следует. Мало ли река разольется. Иди.

Она порывисто обняла его, провела твердой ладонью по волосам. Легонько оттолкнула:

– Иди…

Ратмир побрел сквозь заросли орешника к оставленной на берегу лодке. Велеслава долго смотрела ему вслед.

Глава 21. И пришел Вий

Сполудня душное небо превратилось в сплошную тучу, набухшую над съежившимся миром черным ненастьем. Будто замерли луг с зеленой опушкой леса и речка из неподвижного серого стекла, густо стрекотавшая живность притихла.

Р-раз – пророкотал гром, два – рассекли траву и испугали деревья невидимые стрелы ветра. Три – хлынули толстые струи из лопнувшего брюха тучи, зацепившейся за верхушку сосны на холме.

Забарабанило, зашлепало в широкие ладони подорожников, подняло из земли звонкую армию брызг и пузырей – началось!

Ратмир, улыбаясь, вышел под навес во двор и подставил руки под теплые водяные плети. Он любил грозу с детства. Тогда он представлял, как трусы прячутся в норы, и со смелой усмешкой протягивал небу нож, чтобы его заточили молнии. Радовался вспышкам среди туч и, зачем-то хохоча от каждого удара грома, босо плясал в длинных теплых лужах.

Гроза! Кто сказал, что мы умрем? Мы будем жить вечно, пока нам хочется танцевать под твои барабаны!

Гр-р-ром, гр-ром, гр-р-ром, колесницы уходят в светлеющие дали, ворчащие боги укладываются спать. Брызги небесные вспыхивают искрами под лучами выглянувшего солнца. Дочиста вымытая синь выглядывает из-за серых клочьев. Земля получила семя Неба и переводит дух после громких любовных утех, сладко потягиваясь пожарами закатных горизонтов.

Дождавшись сумерек, Ратмир взял мешок с провизией и спустился вниз. Сидевшие за столом завсегдатаи были заняты – они горланили песню о деве, переспавшей с мертвецом. Парень кивнул посмотревшему Ерохе и закрыл за собой дверь.

Лодка, надежно укрытая ворохом тростника, была на месте. Ратмир с усилием столкнул ее в воду, запрыгнул на борт и достал со дна весла.

Нарядная Велеслава ждала его в пещере у подземного озера. Обняла, поднесла к губам кожаную флягу:

– Пей.

– Что это?

– Не спрашивай. Так надо.

Варево оказалось терпким и жгучим. От первого же глотка поплыло в глазах, обмякли ноги. Велеслава подхватила его и уложила рядом с кромкой спокойной черной воды.

– Что ты сделала…

– Так надо.

Усталое лицо, еще хранившее отблеск былой красоты, склонилось над ним. Тонко очерченные губы зашептали над ухом, распространяя легкий аромат мяты и липового цвета:

– Ты останешься здесь на три дня и три ночи. В это время шаман Тайного Народа придет к тебе, чтобы отрезать твою голову. Он достанет мозг, чтобы обмыть его чистой водой из местного родника и вложить обратно в твой череп. Так у тебя появится прозрачный ум, способный проникать в тайны злых духов и болезней.

Потом шаман вырвет твои глаза и вставит в глазницы по кристаллу горного хрусталя, чтобы зрение твое стало острым и способным видеть душу, где бы она ни блуждала и куда бы ни забрела. В кончики пальцев вживит стальные крючки, чтобы ты мог хватать души и крепко их держать. А затем пробьет твое сердце стрелой, чтобы выпустить наружу сочувствие к больным и страждущим.

Потом придут духи. Будет очень страшно, но ничего не бойся. Ты увидишь тварей, похожих на помесь женщин и змей, к тебе придет нечто напоминающее лошадей с человеческими головами, придут духи злых людей, подобные всепожирающему огню.

Ты увидишь, как текут реки крови. Будет буря, молнии и дождь, земля будет сотрясаться, горы – шататься, воды – бурлить, а деревья беспомощно согнутся от небывалого ветра.

Ты увидишь идущих к тебе мертвых и услышишь звон колокольцев на их костях. Этот звон позволяет присматривать за ними Госпоже Мертвых. Возможно, ты почувствуешь на себе ее взгляд и услышишь ее зов. Но, если не убоишься этого, ты больше не будешь бояться ничего на свете.

Когда все закончится, встань и иди сквозь темноту. Никто не знает, что будет ждать тебя там. Какие испытания тебе уготовил Страж, мне тоже неведомо. Когда ты встретишься с ним, тебе будет уготована либо новая жизнь… либо смерть.

Ратмир попытался шевельнуть губами, но не мог.

– Прощай, – Велеслава поцеловала его в лоб и провела пальцами по щеке. – Каждый сын обречен или повторить ошибки своего отца – или исправить их. Ты должен победить чудовище. Обязан спасти своих людей. Время разбудить Силу и открыть Лабиринт.

Она медленно поднялась, подошла к краю гигантской каменной чаши и распустила пояс.

Ратмир застонал, пытаясь окликнуть ее.

– Ворожба, мальчик мой, это творение нового мира, – стоя к нему спиной, Велеслава говорила ровным голосом и глядела перед собой, – а когда творят новый мир, не оглядываются. И уходят, не оборачиваясь. Иначе не получится. Иначе старый мир не даст шагнуть, привяжет к месту, убьет волшбу…

Белые одежды упали на камни, обнажая стройное, несмотря на годы, тело. Кожу покрывали витые узоры, нарисованные голубой глиной. Плавным движением Велеслава развязала узел головного платка, на прямую спину ворожеи рассыпались тяжелые пряди.

– Прощай, Ратмир. Удачи, Идущий!

Босые ноги шагнули в темную воду. Подземное озеро заволновалось.

Чок-чок, пятачок, вставай, Яша, дурачок,

Где твоя невеста, в чем она одета?

Как ее зовут? И откуда привезут?

Черная гладь забурлила. Велеслава шла вперед, постепенно скрываясь в кипящей черноте – сначала по пояс, потом по грудь, а потом…

Ратмир увидел, как поверхность рядом с женщиной вздулась блестящим горбом, показался огромный костяной гребень, раздался тяжелый всплеск, и все стихло.

Подземное озеро было гладким, как черное стекло. Никого на его поверхности больше не было.

Мерцавший сумрак навалился на грудь, мешая дышать, глаза защипали едкие слезы. Ратмир закрыл отяжелевшие веки, но забытье так и не пришло.

Он оказался между явью и сном. Дни и ночи, сменявшие друг друга за стенами пещеры, здесь слиплись в один вязкий ком из вечного сумрака, неясных теней и далеких голосов. Ратмир по-прежнему не мог пошевелиться – лишь видеть и слышать, временами впадая в короткое небытие.

Иногда, разлепляя веки, он смотрел, как над оцепенелым телом склонялась большая, заросшая длинной шерстью фигура с рогатой головой, будто прямо из нее прорастал черный месяц. Различал в полумраке немигающие желтые глаза и огромный совиный клюв.

Странное существо что-то делало с его руками, ногами и головой. Ратмир снова закрывал глаза, стараясь не вспоминать рассказы Велеславы.

Ратмир не ощущал касаний зеленоватых трехпалых рук с серебряными когтями. Лишь слышал, как отвратительно хрустели шейные позвонки, когда существо отрезало ему голову широким ножом из полупрозрачного камня.

Будто сквозь пелену он видел разноцветные вспышки, мелькание искаженных в вечном крике лиц гнилых мертвецов, блеск чешуи змееподобных дев с покрытыми слизью черными грудями. Слышал визг, шипение и вой других омерзительных скользких тварей, что сливались с гулом и грохотом, доносившимися из недр земли.

Когда успокоился подземный шторм и убрались восвояси потревоженные чудовища, он не помнил. Словно проснувшись от внезапно наступившей тишины, он открыл глаза, слушая мерный стук точившей камень капли.

«Вставай, человек, – гулко пророкотало в голове. Так могли бы говорить камни, если бы обрели голос. – Лабиринт открыт. Страж ждет. Время испытаний. Страж сыграет с человеком в игру. Жизнь или смерть. Человек должен выиграть».

Ратмир медленно поднялся, разминая порядком затекшие ноги, и огляделся.

Сначала он не совсем понял, что произошло с темнотой. Она исчезла. Теперь Ратмир видел в подземном мраке, словно днем. Правда, отличие все же было. Новое видение не различало цветов, окрашивая окружающий мир во все оттенки серого.

Остановившись у входа в Лабиринт, Идущий взглянул в зияющий проем. Оттуда сквозило холодом и страхом. И еще насмешливым ожиданием. Кто-то невидимый и могучий поджидал его, чтобы проверить на прочность, попробовать на зуб и растереть в пыль одним прикосновением. Ратмир чувствовал, как из темноты на него смотрит Страж.

– Еще посмотрим, кто кого, – сказал Идущий.

Он глубоко вздохнул и переступил порог в неизвестность. Тело мгновенно стало невесомым, желудок подкатил к горлу – он будто летел в темную пропасть с огромной высоты. Падение было похоже на бесконечный полет, Ратмир закрыл глаза и сжал зубы, стараясь не поддаваться панике.

А потом с размаху, со всей силы возник в другом пространстве и времени.

Глава 22. По ту сторону Яви

Он стоял посреди светящегося голубого поля. Мохнатые колосья цвета летнего неба щекотали голую кожу тысячами волосков. Бирюзовый ковер простирался до самого горизонта, над которыми просело от собственной тяжести багровое небо.

Красное пространство над головой медленно закручивалось в исполинскую воронку, центр которой зиял черным шаром из темноты. То там, то здесь багровая пелена озарялась тусклыми вспышками – где-то в глубине этого странного неба бушевали чудовищные грозы.

Дрожащими руками Идущий вытер выступившую на лбу липкую испарину.

В красном небе плыли черные облака. Прямо над головой Идущего медленно скручивал гигантские кольца змей, неподалеку плыл огромный волк. Чуть вдали расправлял исполинские крылья дракон, плавно тянувший длинную шею с оскаленной пастью.

Ощутив затылком щекотку от чужого взгляда, он резко обернулся.

Поле тяжело заволновалось, будто от ветра, но он не ощущал ни малейшего дуновения. Нечто невидимое с шумом гнуло колосья, описывая вокруг одиноко стоящего человека сжимавшиеся круги.

Невидимый приближался. Идущий сжал кулаки и крикнул:

– Кто ты? Назовись!

Шум стеблей прекратился, и раздалось недовольное ворчание.

– Назовись! – крикнул громче Идущий.

Ворчание усилилось, превратившись в недовольный рык.

– Кто ты? – Голос Идущего сорвался, а рык невидимого существа рядом превратился в громоподобный рев, который вдруг оборвался.

Человек схватился за голову – череп чуть не взорвался от неожиданной тишины, зазвеневшей вокруг.

– Незваный гость! – вдруг прогнусавил тонкий голосок.

Человек вздрогнул, увидев выскочившую из стеблей уродливую куклу на шесте. Ее голова была сделана из мешковины, с грубо нарисованного углем лица смотрел единственный глаз, сделанный из заплатки голубой ткани, на месте второго зияла черная дыра. Соломенное туловище Пугала было одето в полинявшую от солнца детскую одежду, штаны и дырявую рубаху до колен, подпоясанную простой веревкой.

– Незваный гость! – прогнусавило Пугало. – Уходи!

Его тело было прибито к дереву длинным гвоздем.

Идущий покачал головой.

– Кто ты?

Одноглазое лицо из серой мешковины оказалось совсем рядом. Голубая заплатка и черная дыра заглянули прямо в душу.

– Ты человек. Слишком человек, – сверлил мозг ужасный голосок, – ты годен лишь на то, чтобы удобрить мое поле.

Идущий опустил взгляд и почувствовал, как от увиденного стынет спина и шевелятся волосы. Вместо колосьев, щекотавших кожу, из земли тянулись тысячи маленьких полупрозрачных рук, липкие тонкие пальцы трогали его тело, а потом намертво вцеплялись, таща к себе, в свое царство. Не в силах больше сопротивляться, он упал на колени и, не выдержав, закричал от страха, ощущая, как неумолимы щупальца иного мира.

– Слишком человек, слишком человек, слишком человек…

Идущий рухнул на спину, голубые руки-корни оплетали его полупрозрачной паутиной, вжимая в мягкую землю.

– Слишкомчеловек, слишкомчеловек!!!

– Дай мне пройти, – прошептал он, из последних сил напрягая мышцы.

– Слишкомчеловек, слишкомчеловек! Мешок костей, прибитый к палке слепоты!

Пугало с хихиканьем склонилось над Идущим. В черном мраке глазницы Стража он увидел себя – беспомощно распластанную куклу с нарисованным лицом. Он вяло шевелил тряпичными руками и пытался повернуть набитую соломой голову.

– Вот и все, человек-человек-человечишка! – верещало Пугало.

– Дай! Мне! Пройти! – сквозь брызнувшие из нарисованных углем глаз слезы прокричал он.

Идущий с отчаянием чувствовал, как собственное соломенное тело уходит в мягкую землю, и, не в силах пошевелиться, вцепился взглядом в красное небо.

Застывшее прямо над ним черное облако походило на бегущего волка, охотившегося на повисшую над горизонтом мертвую луну.

Словно кто-то извне нарисовал ему послание, знак, подсказку, что делать дальше.

Здесь, под чужим небом, на смертельно опасной земле, он наконец нашел себя – настоящего.

«Человек – это не предел».

Хохочущее Пугало умолкло, но щупальца, вцепившиеся в тело, принялись тянуть с удвоенной силой. Идущий опрокинул голову и провыл приветственную песню черному волку с красного неба.

И рванулся вперед, с радостью слыша треск рвущейся ткани, ощущая прилив сил, чувствуя, как в мертвой хватке светящихся рук остается старое набитое соломой и тряпками тело. Еще рывок – и он сбрасывает с себя ветхие остатки прежнего существования, будто змея, избавляющаяся от старой кожи.

– Остановись! – взвизгнуло Пугало и осеклось, когда белые клыки Идущего сомкнулись на его шее, оторвали голову и разметали кровавую требуху из вспоротого брюха.

Голубые щупальца опали, втянулись в землю вместе с кусками разорванных тряпок, внутренностей и соломы, и поле снова покрылось светящимися колосьями.

Покончив с врагом, Идущий поднял голову, встретившись взглядом с мертвой луной. Ее потусторонний мрак больше не пугал, потому что Идущий больше не был чужим на этой странной земле. Теперь он стал ее частью.

Черный волк на миг застыл, проникаясь этим открытием, а потом прыгнул вперед.

Он почти летел над светящимся полем, и облака не поспевали ему вслед. Волк наслаждался бегом и игрой мускулов, прижав чуткие уши к вытянутой морде.

«Пора возвращаться», – пророкотал каменный голос. Прямо посреди поля появилась темная точка, мгновенно разросшаяся в овал колеблющегося облака, в котором угадывались размытые очертания подземного свода.

Черный волк свернул к нему, в прыжке влетел в облако, окутавшее его, будто вихрь, и его понесло сквозь другие пространства.

– А-а-ах! – вдохнул Ратмир, с шумным плеском выныривая с темного дна подземного озера. Он отбросил с лица налипшие волосы, открыл глаза и подался назад, встретившись с желтым взглядом совиных глаз.

На берегу стояло покрытое шерстью существо с совиным клювом. Оно ждало его. Ратмир застыл в нерешительности.

«Человек хотел встретиться с Тайным Народом и прошел смертельно опасное испытание в Лабиринте. Добившись своего, человек ведет себя подобно пугливой водяной крысе», – голос существа дрогнул от сдерживаемого смеха.

– Ты на крыс-то это… это самое, – сказал, покраснев, Ратмир, с ненавистью вспомнил Ероху и принялся карабкаться на скользкий от воды берег из каменной чаши. Поскользнулся и звонко шлепнулся на голый бок.

«Вставай, последний из Каменных Змей. Вставай и здравствуй».

Ратмир осторожно протянул руку и пожал холодную трехпалую кисть. Толстые пальцы сжали запястье и одним рывком поставили его на ноги. В существе, которое оказалось выше парня на три головы, скрывалась сокрушительная сила.

– Кто ты? – спросил он, глядя в жутковатые немигающие глаза. Присмотревшись, он увидел, что с них когда-то были срезаны веки.

«Люди зовут меня Вий».

– Я Ратмир.

«Не трать остатки сил на разговоры. Тебе нужно отдохнуть. Выпей приготовленные у изголовья твоей постели зелья. Ложись спать. Я приду, когда ты восстановишься после путешествия».

По нелегкому пути до расстеленных шкур в голове Ратмира теснились десятки вопросов, но, только открыв рот, он вдруг почувствовал такую усталость, что пошатнулся и чуть снова не грохнулся.

«Спи, человек. Набирайся сил. Мы рассчитываем на тебя и на твою удачу», – услышал он, опустившись на лежак, и провалился в усталый сон без сновидений.

* * *

Когда он открыл глаза, у изголовья молча возвышалась большая черная фигура. Казалось, Вий так и простоял все это время рядом, не шелохнувшись, будто поросший темным мхом валун.

Очаг в каменной нише уже был разведен. На углях стоял горшок с вкусно парившей кашей.

«Гороховая», – уточнил Вий, услышав, как Ратмир громко сглотнул слюну.

Парень быстро натянул разложенную рядом одежду: простые рубаху и штаны из сероватого льна. Умылся обжигающе холодной водой из подземного озера и подсел к очагу.

«Теперь слушай, человек. Матерь Трав идет на убыль, у меня мало времени, чтобы оставаться здесь».

– Слушаю тебя, – промычал сквозь набитый рот Ратмир, стуча ложкой по стенкам горшка.

«Я знаю, что тебе нужна помощь. Ты ищешь один непростой камень. Я покажу тебе место, где ты можешь его найти».

– И что я должен сделать для этого?

– Помочь мне. Нам. Тайному Народу.

– Как?

Вий ответил не сразу. Казалось, он собирался с силами, чтобы поведать нечто важное, и колебался, стоит ли доверять тайну человеку. Ратмир не торопил его. Желтые глаза блеснули. Посланец Тайного Народа заговорил:

«Мы не можем жить без силы Матери Трав. Когда пришли предки людей, мы оказались слабы перед их мощью и натиском. Ваши праотцы владели ворожбой не хуже нас, но, в отличие от моего народа, были жадны и воинственны. Вспыхнула война, в которой мы проиграли. Те, кто остался, бежали в леса. Или породнились с захватчиками».

Вий снова замолчал.

«Наши шаманы открыли путь к Другим Берегам. По ночам, при свете луны, мы тайно снаряжали корабли для путешествия между мирами. Потом настала ночь, когда мы покинули ваш мир навсегда.

Мы ошибались, думая, что не вернемся. В небе нового мира светили семь солнц – но не было ни одной луны. Матерь Трав давала нам волю к бессмертию. Луна – это светило, которое растет и убывает по законам рождения и смерти, возрождаясь вновь. В течение трех ночей звездное небо остается безлунным, но за смертью луны всегда следует возрождение, ибо она – это плод, который растет сам из себя. В древние времена мы научились у Матери Трав вечному обновлению, и поэтому век наш гораздо дольше, чем у людей. Но для обновления нам нужен ее свет. Луна – источник нашей жизни».

Вий крепко сплел узловатые пальцы и прижал их к черной груди.

«Словно воры, мы вынуждены пробираться в ваш мир, чтобы согреться под лучами Полночного Солнца. Когда-то нам и людям удавалось встречаться друг с другом без ссор. Вы умели отличать Тайный Народ от темных сил из Нижнего Мира. Мы приходили в ваш мир через врата и двери, которые чтили ваши волхвы – Каменные Змеи. Но потом пришли новые жрецы с изображением казненного бога, провозгласили нас нечистью и принялись жечь наши мосты, по которым мы приходили брать лунную силу. Вырублены священные рощи, разрушены двери между мирами, убиты священные камни. Нам закрывают путь к луне».

Шаман посмотрел Ратмиру в глаза:

«Мы умираем».

– Что я могу сделать для вас? – Ратмир отставил горшок в сторону, поднялся и подошел к посланнику.

«Ты уже сделал немало. С помощью Велеславы ты продолжил племя Каменных Змей. Теперь я прошу тебя починить мосты между нашими мирами».

Совиные глаза, казалось, заглянули ему прямо в душу.

«Оживи священные камни. Вырежи новые руны. Открой нам путь к силе Матери Трав. А я помогу тебе найти Камень-Алатырь».

Глава 23. Пятый камень

Щурясь от мартовского солнца, Ратмир с улыбкой пробирался к берегу, чтобы набрать воды из полыньи. Грязь обнажившейся от снега земли вкусно чавкала под ногами, но речной лед еще стоял, местами темнея истончившейся коркой.

Выбравшись на берег, Ратмир коснулся пальцами теплого бока изрезанного рунами валуна. Почувствовал Силу, неслышно гудевшую внутри. За зиму он восстановил все заклинания Тайного Народа, что сбили с камней люди, которых привел священник. Остров снова наполнился Силой. Шаман Вий научил Ратмира, как ею пользоваться.

«Камни – это древние дети земли. Колодцы, хранящие и умножившие в себе ее магию. Открой им свое сердце, и они откроются тебе. Подобное притягивает подобное», – говорил шаман Тайного Народа.

В начале зимы, в полночь Волчьей луны, шаман привел его на тускло освещенную лунным светом поляну, по четырем сторонам которой темнели покрытые мхом глыбы. Мир той ночи был до краев наполнен великой тайной, от близости которой у Ратмира перехватывало дух.

Шаман спросил, что он чувствует. Тайну, ответил Ратмир. Шаман спросил, сколько камней на поляне. Четыре, ответил Ратмир. Вий отрицательно покачал головой.

«Все видимое – суматошно и лживо. Окружающая тебя жизнь похожа на карусель, но тот, кто обрел силу и спокойствие камня внутри себя, находится в ее неподвижном центре. Колесо вращается без него. Пребывание в неподвижном центре подвижного круга – это концентрация Силы. Единство с миром постигается через этот неподвижный центр, ибо подлинная суть вещей и явлений в своей глубине едины. Тайна мира – это тайна внутри тебя. То, что ты ищешь, находится внутри тебя».

Откровение ударило в голову, будто хмель, опьянение Знанием, настоянным на мякоти лунного света и блеске бесчисленных звезд. Новые глаза, открывшиеся в сердце, на мгновение ослепли от буйства красок открывшихся граней мира.

«Тайна, разлитая во Вселенной, есть тайна внутри тебя. Сколько камней на этой поляне?»

– Пять, – прошептал Ратмир, стараясь справиться с головокружением.

«Ты и есть Пятый камень, мост между небом и землей, главная загадка мироздания, неподвижный центр Вселенной, вокруг которого вращаются миры. Камень-Алатырь».

Сначала он учился брать Силу, касаясь магических камней пальцами. Тогда по телу словно бежала внутренняя дрожь, а в мышцах словно потрескивали маленькие молнии. Упругая мощь наполняла до самых краев, и Ратмир думал, что так могут чувствовать себя грозовые тучи, когда плывут над притихшими полями и лесами.

«Ты накапливаешь в себе Силу, словно облака воду. Тучи могущества свернулись в твоей груди».

Потом Вий показал ему, как входить в камни. Магические валуны и глыбы служили дверями в другие миры для тех, кто умел говорить с ними.

«Ведя обычное земное существование, трудно представить, сколько измерений имеют Вселенная и все, что ее населяет. Подобно змеям, которые не полагаются на глаза, мы видим другие миры внутренним оком, входя мыслью в камни-двери».

В полночь Снежной Луны Ратмир совершил свой первый самостоятельный полет за пределы Срединного Мира. Войдя в камень и превратившись в ветер между звезд, он снова оказался на Пастбище мертвых, посреди светящегося поля. И снова голубые колосья щекотали его кожу, а над головой закручивалось в исполинскую воронку багровое небо, в котором плыли черные облака.

Он ощущал на себе пристальные взгляды неведомых могущественных существ, но теперь Пастбище не пыталось забрать его к себе, не было видно и Стража. Это странное место стало для него перевалочным пунктом, где он выбирал направление для движения в выбранное измерение.

Ратмир был в мирах, покрытых дымом и пеплом, где жили огненные демоны и обреченные на вечные страдания люди с содранной кожей. Он видел миры, покрытые вечным льдом, и трехглазые чудовища с белой шерстью со своими гигантскими ледяными седоками провожали его полет среди сверкающих инеем пирамид холодными взглядами. Пространства из темноты, воды, огня открывались ему, будто исполинские лепестки распускающегося бутона Вселенной…

Ратмир наклонился над полыньей, опустил котел в ледяную воду и принялся чистить его от налипшего жира. Какое-то движение вдали заставило его поднять голову. Закрывшись рукой от солнца, он увидел спешившую по льду темную фигурку.

Ратмир вскочил на ноги и замахал руками.

– Лед очень тонкий! Поворачивай к берегу! Уходи со льда, слышишь?

Но фигурка упрямо двигалась вперед. Присмотревшись, он увидел, что это была женщина в простой льняной сорочке с накинутым на плечи шерстяным плащом. Лицо с заострившимися чертами показалось знакомым. Ратмир вспомнил, где он мог ее видеть, – больная жена запившего с горя кузнеца Хвата, за которой ухаживал серьезный Ероха.

– Уходи со льда! – закричал ей Ратмир. – Пропадешь!

И вдруг осекся, подумав, что, может быть, женщина как раз этого и хотела.

Когда она вышла на середину ледяной глади, послышался отчетливый хруст. Ратмир сбросил пояс с ножом, скинул обувь и бросился ей навстречу.

Он спешил, скользя по насту, не обращая внимания на угрожающий треск, и почти успел. Женщина с хрустом ушла под лед с головой, когда между ними оставалось расстояние прыжка.

Ратмир, не раздумывая, опустился на живот, подполз к образовавшейся полынье. Над всколыхнувшейся темной водой поднялись побелевшие от холода руки. Ратмир вцепился в мокрое запястье и сильно потянул на себя. Показалась голова женщина. Она судорожно ловила воздух синими губами.

– Ложись на лед! Помогай ногами! – Ратмир поймал вторую руку и тянул к себе.

Женщина тяжело дышала, глядя пустыми глазами.

– Отпусти, – просипела она.

– Нет, – Ратмир дернул ее на себя, и грузное тело выехало на скрипнувший, но уцелевший наст. – Ползи рядом. На ноги не вставай.

Она хрипло закашлялась. Женщина уже не слышала его, но ее тело принялось бороться за существование. Скрюченные пальцы намертво впивались в лед, оставляя в насте голубоватые ямки. Ноги из последних сил скребли поверхность, стремясь подальше от черной, тяжело волнующейся смерти в обрамлении ломаных ледяных краев.

Добравшись до берега, Ратмир набросил на спасенную свой плащ, заставил подняться и повел в пещеру, где днем и ночью горел подземный очаг.

Женщина шла за ним, словно во сне. У огня он заставил ее раздеться, насухо и до жжения протер кожу чистой рубахой. Уложил на теплые шкуры, укутал и подогрел на углях горячее питье.

Когда глаза гостьи прояснились, она подняла взгляд на спасителя и прохрипела:

– Ты зря спас меня.

– Почему? – мягко спросил Ратмир, присаживаясь рядом.

– Амвросий сказал, – женщина глухо закашлялась, – самоубийцы будут гореть в аду. И на погосте их не хоронят. А я подумала: тогда просто дождусь, когда лед на реке потоньше станет. Вроде как на остров пошла, да не дошла. Так же? – Она вдруг улыбнулась и робко посмотрела на Ратмира.

– Я не знаю, – честно ответил он и добавил: – Но знаю, что муж тебя очень любит.

– Не могу больше, – просипела она, – устала медленно умирать. Быть ему в тягость.

Из погасших серых глаз покатились слезы. Ратмир взял ее за руку.

– Я помогу тебе, – сказал он.

– Убьешь меня? – В глазах женщины блеснула надежда.

– Скорее наоборот, – ответил он.

«Тело человека вышло из земного праха, туда же и вернется. Люди-Змеи могут входить в него так же, как входят в камни».

Ратмир закрыл глаза, ощущая ток крови в тонких пальцах руки тяжело дышащей женщины. Он собрал в себе Силу в большой сияющий шар и бросил его взглядом в расширившиеся от страха зрачки женщины.

– Что… – успела сказать она и медленно сползла на шкуры.

Шар Силы вспыхнул, разливаясь по контуру ее тела, наливая золотистым светом сетку кровеносных сосудов, расцвечивая внутренние органы и превращая их в причудливые комки пульсирующего сияния.

Ратмир увидел непрозрачный сгусток, разросшийся в центре легких. Сгусток запустил щупальца в трудно шевелившуюся ткань органа, почти наполовину превратив ее в лоскут темноты.

Ратмир втянул в себя воздух, всасывая мрак, поселившийся в ее теле, и принимая в себя ее боль.

«Иди ко мне», – приказал он сгустку темноты. Черные щупальца вздрогнули и потянулись.

Больше не было подсвеченного контура и пульсирующих органов. Следующий пласт открывшейся реальности выглядел как зеленоватый сумрак бесконечного пространства, в котором застыли светящиеся коконы, связанные друг с другом тысячами нитей.

Нити-пуповины переливались сиянием, некоторые сгустки светились сильнее, другие почти погасли. Одним из гаснущих коконов, вокруг которого темнели остывшие обрывки лопнувших нитей, была Влада. Ратмир протянул к ней струны своей Силы, по ним побежали разноцветные вспышки, и в глубине сгустка показалось робкое золотистое мерцание.

Мрак, забравший ее свет, полностью перетек в Ратмира, почти перекрыв дыхание. Его земная оболочка захрипела, судорожно пытаясь глотнуть воздух, и, закатив глаза, рухнула рядом с неподвижной женщиной.

А там, между мирами, черный волк схватил клыками шипевшую от ярости бесформенную тварь и, резко мотнув головой, разорвав ее на лохмотья заклубившегося мрака.

«Кончено».

Ратмир открыл глаза. Сознание возвращалось медленно, предметы Срединного Мира людей нехотя обретали привычные черты. Он улыбнулся, встретившись взглядом с желтыми совиными глазами наставника.

– Я не знал, что делать, – сказал он.

«Но все сделал правильно», – ответил шаман Тайного Народа.

* * *

Влада поднялась на ноги быстро. На щеки вернулся румянец, тонкие, как ветки, руки, налились силой. Она боялась верить в свое выздоровление до последнего, а когда поверила, заволновалась, засверкала. И когда однажды Ратмир посмотрел ей в глаза при свете яркого дня, он увидел, что они, оказывается, поменяли цвет. Серый сменился васильковым – словно разошлись тучи, и на мир посмотрела ясная летняя синь.

Вырастить жизнь в человеке гораздо сложнее, чем оборвать, думал он, и эта нехитрая мысль цвела и пела в нем, будто своя, личная, долгожданная весна.

«Если идешь верным путем, над тобой в любую погоду будет светить солнце».

И еще он думал, что то, что считаешь своим проклятием, может оказаться великим даром. Просто нужно научиться им пользоваться.

Назад он отвез Владу на лодке, когда с реки сошел лед. От приглашения зайти в дом смущенно отказался. Но гости сами вскоре пожаловали на Каменный остров.

Шумный, радостный, трезвый Хват, явившийся вместе с похорошевшей синеглазой женой, принес ему мешок вяленого мяса и бочку медовухи и все норовил поцеловать «чудесные», как он кричал, руки Ратмира.

Весть о волшебном исцелении быстро облетела деревню. К Ратмиру потянулись безнадежные, сероглазые, утратившие надежду.

И он исцелял. Отказывался от богатых даров, но отказать в лечении не мог никому. К чудесному лекарю стали приезжать из других сел. Легких больных Ратмир отправлял обратно, но все равно сбивался с ног. А потом к нему пришел Ероха Это Самое и попросился в ученики. Ратмир посмотрел ему в глаза и кивнул: «Сдюжишь».

За Ерохой учиться владеть Силой пришли другие.

Деревня Проклятых перестала существовать. Теперь это была большая, отстроенная, высившаяся десятком гостевых домов Искорость.

Глава 24. Кто изгонит демонов

Северное лето только началось, а вокруг уже проснулось разноцветье ярких красок: розовые, фиолетовые, желтые, белые цветы. Лесные фиалки, ландыши, розовые пушистые метелки, желтые лишайники. Разве может быть кто-то жизнелюбивее северных растений – слой мха на скале толщиной с кусочек льна, но цветы и деревца умудряются обосноваться на нем и живут, набираются сил, цветут и сеют семена маленькой, но очень упрямой жизни…

Священник Амвросий прибыл на остров ранним летним утром в сопровождении отряда крепких молодцев из своего прихода.

– Разве может что-то болеть у священника? – поинтересовался Ратмир, наблюдая за вышедшими из лодок людьми.

– Я до последнего не верил, что это ты, – Амвросий сморщился, будто от зубной боли. – Но Закон Божий распространяется на всех. Сказано: не сотвори себе кумира. – Он замолк, перевел дух и вдруг махнул рукой. – А ты… Эх, Ратмирка… Отступись и покайся, а то не видать тебе Царствия Небесного, как своих ушей…

Ратмир вышел вперед, спиной ощущая, как жгут ее взгляды его учеников. А еще на миг показалось, что те, другие, смотрят на него из камней со страхом и надеждой.

– Я не брошу своих людей. И не дам в обиду священные камни, – сказал Ратмир.

– Что ты несешь? – вскричал старец, всплеснув руками. – Сам говорил, что крещеный. А за поганые камни костьми готов лечь…

– Я верю в доброту ромейского бога. Но не верю в искренность многих, кто говорит от имени его.

– У-ух! – погрозил жилистым кулаком побагровевший посадник. – Отлучу!

– Право твое, – спокойно согласился Ратмир, – а я отлучу тебя.

– Что?

– Когда-то я победил чародея, сжигавшего людей заживо во имя своего бога. Я смотрю на тебя и вижу, что еще немного – и такие, как ты, уподобятся ему.

– С чего ты взял?

– Вы, священники единого бога, уверены, что он есть последняя истина. Сравниваете лучшие качества своей веры с худшими проявлениями служения древних. Для этого у вас есть разум. Но не хватает сердца, чтобы увидеть хорошее в другой вере.

– И что же это хорошее?

– Чудо, – сказал Ратмир и улыбнулся, чувствуя спиной, как улыбнулись те, кто стоял за ним, и те, кто смотрел на него из камней.

– Чудеса находятся в ведении Бога. Людям их творить ни к чему. Бесово это наущение. Что ж, – старик сгорбился, запустив бурые от загара ладони в седые космы, – Бог судья, я не хотел этого. Но, когда плюют в ладонь убеждения, она превращается в кулак.

Иоанн расправил плечи и кивнул людям, безмолвно стоявшим поодаль: нескольким десяткам мужчин, сжимавшим в руках копья и топоры.

– Вот это, – Ратмир поднял из травы громадную палицу, сделанную из могучего корня сосны, высушенного на солнце и обструганного так, что получилась целая булава с утолщением на конце, – называется охряпник. Я упражняюсь с ним каждое утро, потому что тело Каменного Змея должно быть сильным. Хотите узнать, почему он так зовется?

Люди посмотрели на внушительный охряпник. Потом на смуглые руки Ратмира, увитые толстыми жилами, – такими можно и целым деревом в сердцах помахать. Затем опять на охряпник. На лицах выразилось сомнение.

– Смелее, друзья, – подбодрил Ратмир и подкинул свою деревянную палицу вверх, да так, что булава со свистом скрылась в небе над верхушками сосен. – Предавать своих можно бесконечно.

– Я вот что думаю, – сказал широкий, кряжистый мельник Людота. – Ратмир – парень не злой. И дело правильное делает. Бесы, они ведь кто? Вредители человеку. Так что, если бы знался он с бесами, то нам от этого был бы один вред. Но сила, которую он из камней черпает, она ведь на пользу идет!

Люди загомонили. Кто почесывал затылок, кто лохматил бороду, кто ус крутил – размышляли. Сходились на том, что вроде и правда, что вреда нет, а вот помощи для занемогших и пользы для скорбящих – через край.

– Ах, так! – взвизгнул багровый от злобы старец. – Тогда я. Я сам!

Он ловко выхватил нож из ножен на брюхе Людоты и бросился на Ратмира. Помрачневший парень отшатнулся и едва успел увернуться от ма́стерского удара в шею.

– Со всей моей любовью, – процедил Амвросий, снова поднимая нож.

Ратмир для виду взмахнул над головой охряпником. Он знал, что еще пара наскоков осатаневшего священника, и он будет убит. Руки тянуло вниз, словно на них взвалили невидимую гору, каждая мысль о выпаде в сторону противника оглушительно била в череп, будто это ему доставалось собственной дубиной.

От прищуренных глаз Амвросия не укрылось его замешательство. Он почувствовал слабое место еще раньше, чем понял, в чем оно заключается.

– Мне жаль, – сказал старик, чуть отводя клинок для удара.

Ратмир почувствовал, что ноги отказывают ему не только в том, чтобы сделать выпад, но и в попытке отступить. Они словно приросли к земле. Он посмотрел на закусившего губу священника.

– Во имя Господа, – прошептал тот, занося клинок для последнего удара. И остановил руку.

Ратмир закрыл глаза.

– Эй! – вздрогнул он от крика. – Прекратить!

Все принялись оглядываться, вытягивая шеи. Смотрели на прибывшую лодку – да не лодку, а целую небольшую ладью, украшенную боевыми щитами. С нее на берег спрыгнул и спешил к дерущимся сам хозяин Ладоги Ратибор Стоянович. Широкие плечи укрывали полы красного плаща, а меч с позолоченной рукоятью был крепко зажат в руке.

Рядом хмуро сжимали топоры здоровенные парни из дружины.

– Что здесь творится без моего ведома? – рявкнул Ратибор, подходя к застывшим друг напротив друга противникам. – Ты что это, Амвросий, на старости лет в бойцы решил вернуться? А пупок не развяжется, старый?

А ты, лекарь хренов! – обратился к Ратмиру князь. – Этой шелопугой хворь изгонять надумался? Сгною обоих к чертовой матери в земляной яме, попомните, как людям с одной земли между собой собачиться!

Он замолчал, обвел пылающим взглядом потупившихся людей.

– Это всех касается! Всех! Не дай вам бог или боги какую еще грызню между собой учинить! Враг к воротам подходит. Страшный. Беспощадный…

Ратибор хотел еще что-то добавить, но замолчал, только в сердцах так плюнул под ноги собравшимся, что сбил плевком какого-то худого мужичонку с деревянными граблями. Тот молча упал и на всякий случай так и остался лежать, раскинув длинные ноги в ношеных портах.

Люди осторожно засмеялись. Умолкли, посмотрели на князя. Тот молчал, тяжело дыша и смотря куда-то в свою, другую, сторону.

– Ты, – вдруг сказал Ратибор, обращаясь к понуро глядевшему в землю священнику, – со мной пойдешь.

– Случилось что, княже? – спросил Амвросий, поднимая на него взгляд.

– Случилось, – буркнул тот.

Ратибор Стоянович горько усмехнулся и поглядел на собравшихся.

– И вы тоже должны знать. Дочку мою вернули. Сегодня дозор ладью увидел, что из Ладоги пришла. Там на палубе… – Он осекся, провел пальцем по лбу и продолжил: – Она была. Дочь мою вернули…

– Жива? – ахнули все.

– Да, – сказал князь.

– Так радоваться надо, – осторожно заметил Амвросий.

– Во тьме она, – сказал Ратибор, – будто спит, а вокруг лица мрак клубится, как черный дым. Я пытался подойти, а мне будто кто-то не дает… Сердце ужасом обливается. Ноги цепенеют. Зову – не слышит. И глаз не открывает. Но дышит…

– Думаю я, это послание тебе от всеобщего врага нашего, Гарма Секиры, которому силы зла помогают и который сам есть зло, – сказал священник, – он идет на нашу землю… а я так и не успел нас всех на светлый путь наставить… к Богу привести…

– Брось свои россказни, старик, – оборвал его князь. – Скажи мне лучше, сумеешь ее вылечить? Тебя ведь недаром Чудесником зовут…

– Я готов, – быстро сказал старик, выпрямив спину, и грозно зыркнул на Ратмира, – а с тобой мы позже все обсудим.

Князь и священник скоро погрузились в ладью, дружинники молча налегли на весла. Ратмир вздрогнул, почувствовав на плече тяжелую руку.

– А ведь ромейский бог, похоже, твою сторону выбрал, – сказал Людота, – от смерти тебя отвел. Значит, так тому и быть. Живи и здравствуй на своем острове, Каменный Змей. Никто тебя больше и пальцем не тронет. Я тебе обещаю.

– Нет, – сказал подошедший Хват. – Мы, мы все тебе обещаем.

Но спокойствие на острове длилось недолго.

* * *

– Ратмир, Ратмир! – Над водой детский голос звенел особенно громко.

Ратмир прищурился, глядя на скользящую по воде лодочку. На ней стоял и махал руками Ероха. Вздохнул, отложил пучок трав в сторону и пошел к берегу.

– Тебя ромейский священник зовет! Он при смерти! – отчаянно звенел Ероха.

Ратмир застыл на месте, оглушенный неожиданным известием. Потом подхватил с земли мешок с зельями, с которым не расставался, и бросился к лодке.

* * *

В палатах князя густел сумрак. Множество зажженных факелов на стенах и сальные свечки были бессильны разогнать его, словно темнота, пришедшая сюда, оказалась сильнее света огней.

Над лежавшим на лавке у стены священником склонились две пожилые знахарки. Их лица были серьезны.

Раздетый до пояса Амвросий часто дышал. Заросшую седым волосом грудь старика прочертили свежие глубокие шрамы. Кровь уже омыли, розовые края распоротого мяса аккуратно сшили чистой нитью. Лицо священника опухло и почернело от кровоподтеков, к которым прикладывали холодное железо.

– Ты будто с войны вернулся, – сказал Ратмир, доставая из мешка снадобье для облегчения страданий старика.

– Так и есть, – прохрипел Амвросий и вдруг цепко схватил руку парня. Привстал на локте, уставился беспокойными глазами. – Оставь свои травы и зелья для бабенок. В Ладогу пришел Враг. Нужно спешить, потому что с каждым мигом промедления он становится сильнее.

– Кто пришел? Атли? Я не понимаю, о чем ты говоришь, – Ратмир мягко, но настойчиво отвел руку старика и принялся осторожно наносить пахучую мазь на громадные синяки на его лице.

– Нет, – Амвросий дернул головой и оттолкнул Ратмира от себя. – Это важно. Послушай! Атли давно уже мертв, всем правит чудовище, которое он когда-то вызвал, наивно веря, что тот будет всегда покорен ему: Конунг Полуночи, господин мертвых. Он призывает на свою сторону древние силы, тварей из других миров… Княжна одержима демонами. Я вступил с ним в бой и проиграл. Грех на мне… Грех лжи, который сделал меня слабым.

– Какой лжи? – Князь Ратибор Стоянович скрестил на широкой груди могучие руки.

– Перед вами грех, – пробормотал старик. Помолчал, собираясь с силами. – Когда я в Искорость пришел, там болела одержимая баба. Купавой ее звали. Я сразу в ней беса почуял. Она родить не могла, вот и выносила демона в курином яйце, которое сорок дней за пазухой носила. Тинтлина. Беса изгнал. Но решил местным урок дать, чтобы от камней своих окаянных отвернулись и в истинную веру обратились. Тинтлина я в камень вселил, что потом Вуловым прозвали. А потом… – Старик вздохнул, на миг прикрыв тяжелыми веками глаза. – Это я свадьбу погубил. А потом, когда люди камней стали бояться, разрушил Каменный остров. Изгнал Каменных Змей и построил церковь. Думал, что победил… Думал, что в борьбе за сердца богу милосердия все средства хороши. Но ошибся. Живущий в Вуловом камне бес почуял сородича. Он… он пришел в Ладогу, и теперь их здесь двое. Их двое в ней…

– Ты говоришь, что моя дочь чуть не растерзала тебя зубами. Велел заковать ее в церкви. А теперь утверждаешь, что по твоей милости ее терзают два беса? – сказал Ратибор Стоянович. Пальцы сжались вокруг позолоченной рукояти меча.

– Не нужно этого, князь, – раздался тихий голос.

– Мирослава! – хозяин Ладоги обернулся. – Ты не должна вставать, ты слаба…

– Встала уж, – высокая женщина, не отрываясь, смотрела на Ратмира. Возраст и болезнь оказались не властны над прямой спиной и гордой статью княгини. – Кто этот человек? – спросила она, не отрывая глаз от Ратмира. – Его лицо кажется мне знакомым…

Ратмир быстро, пока никто не успел помешать, коснулся пальцами ее запястья, метнув мысль по мерцающим нитям энергий, из которых было сплетено ее незримое из Яви тело. Увидел темный сгусток черной памяти, черные щупальца, тянувшиеся из него в голову, красные пятна заторов тока жидкостей, без которых невозможна жизнь.

– Черная память точит тебя изнутри и наливает болью голову, – сказал Ратмир оцепеневшей от его прикосновения женщине. – Опухоль в голове растет, но еще не поздно избавить тебя от нее.

– Кто ты? – прошептала Мирослава. – Я помню твой голос…

Она покачнулась.

– Ты! – прорычал князь, схватив Ратмира за рубаху на груди. – Как смел трогать ее!

– Это ты трогаешь, – сказал Ратмир, спокойно глядя в свирепые глаза, – а я лечу.

– Это правда, – Мирослава со слабой улыбкой коснулась лба, – я больше не чувствую… Прошло…

– Боль вернется на следующий день, к вечеру, – сказал Ратмир, – но ты больше не должна бояться ее. Я буду ждать тебя на Каменном острове.

– Кем ты себя возомнил? – вскинулся князь.

– Не держи на него зла, княже, – сказал священник. Старик уже стоял на ногах, тяжело опираясь на посох. – Он может помочь.

– Ты говорил, что Каменные Змеи зло, – сказал князь.

– Говорил… – Старик повернулся к Ратмиру: – Я услышал твою силу еще тогда, на острове, когда ты стоял под ножом и был готов положить жизнь за други своя. И я подумал, что над нами светят разные солнца, но греют они – одинаково. Что за дело, какая вера определяет наши поступки, если растут они из великого милосердия? И что, если наши боги – не солнца наших разных вер, а тепло, что одинаково согревает наши души земными ночами? И когда приходит настоящий мрак, нам нужно цепляться не за символы наших вер – а друг за друга?

Амвросий положил руку на плечо Ратмиру, заглянул в глаза.

– Не может укрыться город, стоящий наверху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит она всем в доме. Ты должен помочь нам. Без тебя мне уже не справиться. Пойдем, – сказал он.

Старик поковылял к двери, обернулся на пороге.

– Я не знаю, как воевать с демонами, – сказал Ратмир.

– Очень просто. Как и с людьми, – усмехнулся священник. – Либо они тебя. Либо ты.

* * *

Сначала ему показалось, что внутри небольшой церкви из темного сруба идет снег, – за порогом церкви будто бы стоял лютый февраль. Под ногами заскрипел иней, у губ появились облачка пара. Присмотревшись, Ратмир увидел, что в темноте, с которой не могли справиться зажженные под иконами лампады, летают не снежинки, а крупные хлопья пепла.

– Они сожгли алтарь и крест, – прошептал идущий рядом Амвросий. – Хотят, чтобы мы приняли мрак, что принесли они из своих кругов ада.

Тело княжны лежало прямо на досках пола в центре небольшого зала напротив сожженного алтаря. Длинные темные волосы разбросаны по грязной поверхности. Тонкие руки и ноги обмотаны цепями. Стальные звенья крепко держали большие вбитые в пол бронзовые гвозди. Ее глаза были закрыты – казалось, что девушка безмятежно спала.

Ратмир повернулся к старику.

– Это я приказал надеть на нее цепи, – сказал тот. – Только так можно было сдержать ее во время изгнания бесов.

– Она не кажется великаншей, – заметил, нахмурившись, Ратмир. Ужасы, о которых рассказывал священник, все больше казались ему наспех сочиненной сказкой. А что, если властолюбивый старик нарочно устроил это представление, чтобы добиться какой-то очередной своей цели?

Ратмир всмотрелся в бледное лицо девушки и понял, что не может отвести от нее взгляда. Боги немало потрудились, чтобы создать такую красоту. Каждая черта ее была тонка и безошибочна. Закрытые веки белоснежного лица окаймляли пушистые черные ресницы, легкие крылья прямого носа чуть трепетали от спокойного дыхания.

– Что ты с ней сделал? – Ратмир взглянул на Амфросия.

Тот взмахнул руками:

– На тебя действует сатанинская тьма. Не поддавайся ее голосам! Слуги великого обманщика способны на многие козни.

– Ты чем-то опоил ее, – медленно сказал Ратмир, чувствуя, как в груди поднимается тяжелая злоба, – отравил, приковал к полу и позоришь выдуманными россказнями!

– Не поддавайся…

– Старик хочет моей смерти, – прозвенел женский голос. Княжна открыла глаза и жалобно смотрела на Ратмира, пытаясь поднять слабые руки в тяжелых оковах.

– Умолкни, бес! – крикнул священник и вытянул перед собой крепко зажатый в руке крест.

– Он так любит власть, – звучал мелодичный голос, – что не остановится ни перед чем. Сначала меня сживет, потом князя, а срок княгини уже и так почти вышел. Угнездится на престоле Ладоги, чтобы прославлять своего… своего…

– Ну говори дальше, бес! – крикнул Амвросий. – Что? Не можешь сказать имя Господа?

Внезапно он вытащил из-за спины левую руку, в которой оказался небольшой кувшин, и плеснул из него водой прямо в усмехнувшееся лицо княжны.

– Хватит ее мучить, – процедил Ратмир священнику, схватил его за запястье и повернул так, что того перекосило от боли, – прекращай эту…

– Смотри! – просипел он, корчась от нового рывка. – Посмотри на нее!

– И не пытайся отвлечь мое…

Ратмир осекся из-за громкого воя, от которого зазвенело в ушах. Быстро обернулся, выпустив руку охнувшего священника.

Так не мог кричать ни зверь, ни человек. Это был целый хор страдающих от невыносимой боли существ, обреченных на вечные муки в пыточных преисподней. Стены церкви содрогнулись, будто в сруб ударил гигантский невидимый молот.

Хрупкое тело выгнулось дугой, разорванная рубаха раскрылась, обнажив темный треугольник между ног, впалый живот и выпирающие ребра. Опираясь на кончики пальцев, она, не меняя позы, повернулась к замершим людям.

Голова с искаженным лицом с хрустом повернулась подбородком вниз – теперь одержимая казалась пауком с насаженной у основания брюха человеческой головой со спутанными лохмами волос.

– Боже вечный, избавляющий человеческий род от плена дьявола! Освободи Твою рабу Огнеяру от всякого действия нечистых духов, повели злым и нечистым духам и демонам отступить от души и тела рабы Твоей… – забормотал Амвросий.

Существо оскалило рот и рванулось в сторону священника. Цепи звякнули, натянулись, как струны, выдержали.

– Дай мне руку, – прошептал белый как смерть Амвросий и судорожно вцепился в локоть Ратмира. – Да удалятся они от создания рук Твоих во имя Твое святое и единородного Твоего Сына и животворящего Твоего Духа. Чтобы раба Твоя, очистившись от всякого демонского действия, пожила честно, правдиво и благочестиво, – читал священник.

Корчившаяся на полу тварь вздрогнула. Существо съежилось на корточках к ним спиной. Неестественно вывернутая голова продолжала следить за ними выпученными глазами с посиневшего лица, покрытого паутиной выступивших вен.

– Изыди! – выкрикнул Амворсий.

Одержимая медленно развернула к ним туловище. Лицо с оскаленным ртом оставалось на месте. Вновь послышался хруст шейных позвонков.

В ледяном воздухе сгустилась дымка, на мгновение скрывшая от них силуэт. Когда рассеялась хмарь, перед стариком, из последних сил державшимся за руку помощника, сидела смертельно уставшая девушка с большими заплаканными глазами. Она была очень бледна и с ужасом смотрела на свои истерзанные цепями руки.

– Что это? – прозвенел нежный голос. – Перестаньте! Не мучайте! Ратмир…

– Стой! – прохрипел священник, не отпуская локоть подавшегося вперед парня. – Нечистый должен выйти вместе с воздухом изо рта, влагалища или заднего прохода. Демон при выходе может принять вид какого-то из нечистых животных: жабы, змеи, насекомого. Они притворяются. Они еще в ней. Пытаются подпустить нас поближе, чтобы разорвать на части.

– Ратмир, не надо! – плакала испуганная девушка с глазами ребенка.

– А вдруг они ушли. И мы ее убиваем, – бормотал Ратмир, пытаясь стряхнуть с руки цепкие пальцы.

– Тогда скажи, откуда она знает твое имя? – сопротивлялся старик из последних сил. – Она не должна знать, как тебя зовут. Но они – они знают…

– А-А-А-А! – взревела княжна. Тело в лохмотьях взвилось в воздух, рванув туго натянувшиеся цепи.

Повиснув над полом, девушка медленно повернула к священнику ухмыляющееся лицо. На лбу появилась щель, превратившаяся в непрерывно гримасничающий рот с блестящими черными губами.

– Ты следующий, старик, – прорычал черный рот и засмеялся так, что Ратмир почувствовал, как зашевелились волосы на голове. – Убийца! – прошипела бесноватая.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими ангелами и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии… – забормотал старик.

– Обманщик, готовый на все!

– Силою честного и Животворящего Креста, святого архистратига Божия Михаила и прочих небесных сил бесплотных, святого пророка и предтечи крестителя Господня Иоанна…

– На твоей шее должна быть петля, а не крест! – прорычала одержимая. – И ты это знаешь. Чем пахнут люди, которые приходят к тебе во сне?

– Замолчи, – прошептал Амвросий.

– Горелым мясом! – гулко расхохотался демон. – Все они, поджаренные тобой на костре у дубовой рощи, женщины и дети. Что они кричали тебе перед смертью?

– Это было в прошлом! – закричал священник. – Я больше не служу поганым богам! И делаю все, чтобы от них ничего не осталось… Я стараюсь… Я стараюсь!

– Так ты говоришь, глядя им в обугленные лица… жрец Одоакр?

Из глаз старика брызнули слезы. Его ноги подогнулись, но Ратмир удержал священника, крепче обхватив дрожащее тело. Крест выпал из обессилевшей руки.

– Они знают про меня, – прошептал Амвросий, поднимая залитое слезами лицо, – они знают… Когда-то я приносил в жертву людей в священных рощах… Я не смогу…

– За того человека, кем ты был, заплачено сполна, – сказал Ратмир, глядя в полные отчаяния глаза.

– Я убивал и жег людей, – плакал священник. – Они до сих пор приходят ко мне… Я просыпаюсь, когда они смотрят… Стал священником милосердного Бога, чтобы расплатиться за свои грехи… Но я не тот человек, который умеет нести Его Слово…

– Так послужи делом, – Ратмир крепко сжал в руке дрожавшие старые пальцы. – Ты вышел биться с нечистью и готов положить свою жизнь за чужую. Такое дело стоит сотни болтливых проповедников. Значит, его стоит довести до конца.

Священник хрипло раскашлялся и распрямил спину. Нагнулся, поднимая крест, и повернулся к одержимой:

– Господи, сделай так, чтобы раба Твоя, очистившись от всякого демонского действия, пожила честно, правдиво и благочестиво, ныне и всегда, во веки веков. Аминь!

Та завизжала, тело глухо ударилось о доски пола. Ее лоб снова был чист, ужасный рот исчез. Голова запрокинулась, горло трудно вздулось. Из глотки девушки показалась склизкая голова огромной серой многоножки. Кольчатое тело извивалось, силясь выбраться наружу, шевелились десятки коротких полупрозрачных ног.

– Хвала Господу, – глухо сказал священник.

Он осторожно вытянул извивающуюся тварь изо рта потерявшей сознание княжны и бросил ее под ноги. Панцирь лопнул под ступней в кожаном башмаке. Желтая слизь брызнула на пол и мгновенно втянулась под землю.

В темном углу церкви вырос силуэт маленького мальчика с синим лицом и в длинной белой рубахе. На голове у него была красная шапочка.

– Кто ты? – повернулся к нему Ратмир.

– Не говори с ним, – священник брызнул на ребенка водой из братины. – Это он… тинтилин[25]…

Мальчик зашипел и бросился на осенившего себя знамением старика. Бесплотная фигура прошла сквозь его тело и застыла в воздухе, медленно расплываясь, будто сгусток бледного северного сияния, исчезая навсегда.

– Второй демон еще в ней. Но я не могу понять, кто он, – пробормотал Амвросий, склоняясь над бесчувственным телом. И вдруг страшно захрипел, схватившись за горло.

Из открытого рта одержимой вырвалось длинное острое жало, пробившее священнику кадык. Старик вздрогнул и завалился набок, глядя перед собой мутнеющим взглядом.

– Повелитель… Мух… – прохрипел он, истекая кровью. – Ратмир, запомни… возьми его имя… Так победишь…

Когда старик испустил дух, его острые черты и резкие морщины смягчились. Сумрак порушенного храма на миг посветлел от прощальной улыбки обернувшейся у лестницы в небо души старца, обретшего долгожданный покой.

Существо вскочило на корточки, припав к полу, будто жаба. Оно снова ухмылялось.

– И что ты будешь делать теперь, сын оборотней? Старый поп мертв. Тебе осталось лишь признать власть Конунга Полуночи. Он прибудет сюда вместе с мором, огнем и мечом. Никому не остановить Господина Мертвых по имени Гарм Секира, Пес преисподней. Поклянись ему в верности сейчас, и, возможно, ты останешься в живых.

– Слишком много имен для одного вонючего мертвеца, – сказал Ратмир.

– Ты выбрал смерть! – прошипела одержимая и прыгнула вперед. С жалобным звоном лопнули цепи, брызнули в стороны порванные кольца.

Тварь вцепилась пальцами ему в горло. На миг Ратмир увидел выкатившиеся, налитые кровью глаза. А потом провалился в них, вошел, будто в камень, и снова медленно закрутилась над головой багровая спираль другого неба. Он летел в глубь гигантской черной воронки, чтобы снова встретиться с врагом, но теперь – на территории Нави.

* * *

Открыв глаза, Ратмир увидел холм, окруженный рекой с темной водой, от которой поднимались зеленоватые клубы едкого смрада. На вершине горы переливалось яркое зарево больших костров. Через реку к холму вел широкий мост, сделанный из железа. Металл был раскален докрасна и дышал обжигающим жаром.

Ратмир сделал шаг к мосту. Он чувствовал, что княжна находится на вершине холма, среди огня. Идти оказалось тяжеловато. Приблизившись к реке, он увидел свое отражение: змеиную морду на длинной шее, покрытое чешуей тело и короткие толстые лапы с перепонками между пальцами.

Под водой у самого дна мутнели высохшие, изъеденные гнилью и червями лица. По реке плыли сотни мертвых тел, над которыми кружились целые тучи мерно гудящих мух. Медленное течение лениво шевелило лохмотья плоти и истлевшей одежды.

Он тяжело взошел на раскаленный мост, воздух над которым дрожал, плавя очертания мира. Посередине возвышался всадник на боевом коне, с ног до головы закованный в кольчугу. На его плече сидел ворон, у мускулистых ног коня вывалил язык между клыками громадный черный пес.

Шлем с полумаской окружала кольчужная сетка, лицо воина оставалось невидимым. Но Ратмир сразу понял, кто ждал его на мосту.

И еще он чувствовал тщательно скрываемую настороженность. Демон не ожидал вторжения в Навь, но решил, что раз битва состоится на его территории, то и правила будет задавать он.

– Отдай мне ее, и мы разойдемся, – сказал Ратмир, с трудом двигая головой на толстой шее.

– Посмотри на себя! – насмешливо крикнул железный всадник. – Ты набрался наглости прийти в мой мир. Но здесь ты слаб. Я мог бы превратить тебя в червя и раздавить сапогом. Но это скучно. Поэтому ты будешь змеем, который падет от меча героя, спасшего прекрасную деву. Ползи!

Всадник расхохотался. Ратмир двинулся на мост, закачавшийся под его шагами. Большой хвост, волочившийся следом, тянул назад, будто к нему пристегнули небольшую гору.

Темная вода в Смородяной реке заклокотала, плывущие мертвецы подняли веки, открывая провалы пустых глазниц. Мост вспыхнул, покрываясь короной распустившихся языков пламени.

Всадник тронул пятками бока коня и двинулся в бой. И конь споткнулся под ним, и встрепенулся ворон, и ощетинился пес.

– Что ты, собачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепещешь, ты, песья шерсть, щетинишься? Нет для меня противника! – Демон поднял меч и пустил коня в галоп.

Они сшиблись так, что поднялась буря и тяжело застонала земля. Лезвие меча ударило в грудь, пес вцепился в неповоротливые лапы, ворон камнем упал сверху, пытаясь выклевать глаза.

Ратмир рухнул на бок, пытаясь прикрыться неуклюжими лапами и истекая кровью. Всадник осадил коня, подняв его на дыбы. Спрыгнул из седла. Неторопливо подошел к поверженному врагу, вложил в ножны меч и снял с головы шлем.

Вместо головы над плечами существа гудел облепленный роем мух мешок слизи, похожий на осиное гнездо. Он непрерывно сокращался и шевелился, будто желудок, переваривающий пищу.

– Этот мир мой. И ты теперь – мой, – прошипел демон, протягивая к Ратмиру руку, похожую на лапу гигантского насекомого с кривым когтем вместо ладони.

И отпрянул, увидев, как раскрылись огромные перепончатые крылья. Неповоротливого звероящера больше не было – Ратмир, напружинив кольца нового, светящегося тела с сияющим костяным гребнем, рванулся вверх, в бессолнечное серое небо, с наслаждением слушая свистящий в ушах ветер.

Он, с наслаждением ощущая великую силу, струившуюся внутри вместе с переполнявшим светом, сделал несколько могучих взмахов и обрушился вниз. Крылатый змей схватил завизжавшего от злобы и неожиданности врага мощными лапами, поднимая к самым тучам.

– Лети, Повелитель Мух, – крикнул он и разжал когти.

Всадник с воем рухнул вниз, в кипящую Смородяную реку, на мгновение показался над поверхностью. И снова скрылся в темной воде, облепленный гнилыми руками зашипевших мертвецов. Конь, ворон и пес застыли, их силуэты заколебались и расплылись, превращаясь в одно из зеленоватых облаков вони, клубившихся у пограничной реки.

Когда Ратмир снова шагнул на мост, в успокоившейся глади реки отразился человек. Он шел по остывшему железу, не спуская глаз с мерцавшей вершины холма. Упруго поднялся на склон, шурша пожухлой травой и кустарником.

Красавица спала, окруженная огромными огненными стенами. Он прошел сквозь пламя, не почувствовав жара. Он ничего не видел и не чувствовал, не в силах оторвать от девы глаз.

Она покоилась нагой на ложе из круглых щитов, и было белым, как снег, лицо ее, и обескровлены точеные губы. На нежной груди сложились узкие ладони, запястья хрупкие, как драгоценное стекло. Первая краса севера сияла, словно волшебный лед, не таявший среди пламени.

Он наклонился, осторожно коснулся губами гордого рта. Огонь вокруг загудел и взвился, стены из пламени коснулись серых туч. Хмурое небо вздрогнуло, скрутилось, будто гигантский подожженный свиток, и кануло, отворяя гигантскую багровую спираль.

Дева открыла глаза и посмотрела на него. Из бушевавшего вокруг пламени раздались голоса. Ратмир обернулся, услышав, что они зовут его по имени.

Тайный Народ смотрел на него из огня.

– Победитель Мрака, – повторяли голоса из пламени.

Перед Ратмиром выросла огромная, заросшая черной шерстью фигура. Он увидел совиные глаза, рогатую голову и стальной клюв, улыбнулся своему учителю.

– Волхв, – пророкотал Вий и преклонил колено.

Диковинные полулюди-полузвери, крылатые девы, козлоногие существа, полупрозрачные духи деревьев, крошечные разноцветные хозяйки цветов, чешуйчатые водяные и замшелые лешие и многие-многие другие, окружившие его, почтительно повторили его движение, склонив причудливые головы.

– Теперь сила твоя велика. – Вий поднял к нему жутковатое лицо. – Используй ее правильно.

Он помолчал, задумавшись о чем-то.

– Мы больше не увидимся. Храни священные камни, и священные камни будут хранить тебя. Прощай, Волхв Каменных Змей и друг Тайного Народа, – сказал Вий.

Зрачок в центре небесной воронки расширился и заглянул прямо в душу. Ратмир почувствовал, как снова становится ветром, скользящим между мирами. Он взмахнул руками и полетел.

* * *

Открыв глаза, он снова увидел своды церкви и обуглившийся алтарь. Из-за двери робко выглядывали огромные дружинники, не решаясь войти. Тело бедного Амвросия уже убрали, на досках пола остались темнеть лишь пятна засохшей крови.

Рядом с ним дышала дева, которую он разбудил поцелуем в другом мире. Огромные, широко распахнутые на бледном лице карие глаза смотрели на него. «Как же долго я спала». – «Я разбудил тебя, и все будет хорошо». – «Я видела тебя во сне, когда мне было страшно. Ты пришел и прогнал страх». – «Я хочу делать так и наяву. Я не видел никого красивее тебя ни в одном из миров, где побывал. Я хочу быть с тобой».

Она положила голову ему на грудь. Это получилось так естественно и нежно, будто та часть его, которой она коснулась, и была для этого предназначена со своего появления на свет.

В сердце его творилось то же самое. Будто сложились в один узор два случайных рисунка. Или внезапно встретились взрослые, разлученные друг с другом близнецы. Но так ли случайны случайности?

Он не знал. Он просто слушал новые ощущения внутри: покой и заполненность. В груди словно разливался теплый синий океан, в центре которого невесомо парил белоснежный Камень-Алатырь.

Все, в чем нуждался я, было в землях, что оставил в начале пути. Но для этого и стоило осилить свою Дорогу, преодолеть пространства земли и воды, падать и подниматься, сражаться и побеждать, чтобы вернуться и обрести свое.

Многие странствия происходят ради возвращения, потому что любой путь ведет к себе – настоящему.

Глава 25. Меч Матери трав

Над полуночным миром взошла полная Луна Первого Урожая. Бледный свет плавил края скользящих по черной глади белесых облаков. В темных ветвях тревожно шептал ранний сентябрь. Лес дышал прохладой, обещавшей скорые заморозки.

Ратмир сидел на еще теплом от дневного солнца камне, на своем любимом месте у сухого, выбеленного временем дерева. Оно тянуло к небу голые ветки, похожие на руки, и в этой позе само походило больше на человека, чем на своих собратьев.

Ему иногда казалось, что они с деревом думают об одном и том же. Встретить единомышленника среди людей было большой удачей, а среди деревьев и подавно. Ратмир ценил их знакомство. Он приходил на поляну в полнолуние, садился на камень у дерева и молча беседовал с луной. Здесь хорошо думалось.

Со дня изгнания мрака из чудом выжившей княжны Огнеяры в сгоревшей церкви прошло три месяца. За это время Ратибор Стоянович успел трижды поругаться со своей дочерью, и каждый раз обе стороны клялись, что на этот раз – навсегда. Огнеяра объявила, что будет жить с Ратмиром и уходит на Каменный остров.

Князь разбил кулаком стол, смял пальцами позолоченный кубок и, наконец взяв себя в руки, ласково попросил дочь остаться. Многие знатные женихи из славян и скандинавов добивались ее руки, и лучший из них мог бы стать не только ее мужем, но и хозяином Ладоги.

Огнеяра аккуратно расправляла испорченную посудину и говорила, что звала суженого в город, но он ни в какую. В городских камнях, говорит, силы нет, да и негоже мне штаны на почетном сиденье просиживать – людям помогать надо.

Князь плюнул на уговоры и тайком сам пришел к Ратмиру поговорить. Сказал, что благодарен за спасение дочери, исцеление жены, но замуж за Каменного Змея Огнеяру не отдаст, будь он хоть трижды волхв и целитель. Ратмир на это пожал плечами: не мне и тебе, княже, против судьбы бодаться. Наши стихии уже вместе, угодно тебе это или нет. Что пожару человеческие протесты? Слышит ли снежная лавина проклятия своих жертв? Так говорил волхв и мягко брал пышущего жаром и гневом князя за руку.

Тот помолчал, успокоился и сказал, отдышавшись: чувствую, как против нас собирается сила, и скоро придет она, чтобы грабить и жечь. Мне нужны люди надежные, проверенные, родные, чтобы удержать город. Гарм Секира скоро будет здесь.

– Я бы рад, но не могу, – сказал Ратмир.

– Кого ты будешь лечить на пепелище? – в сердцах бросил князь. И повернулся, чтобы уйти. Хотел хлопнуть дверью в пещеру, но та оказалась не на петлях, а приставной. Поднял и уронил дверь на камни у входа, чтоб погромче. А потом ушел.

Той же ночью к нему пришла Огнеяра – одна, красивая и счастливая. Насовсем.

Они сыграли свадьбу спустя три дня.

Супруги стали жить вместе, и с первого дня это оказалось так легко, будто они были вместе друг с другом с рождения. Огнеяра готовила на очаге нехитрую пищу, собирала вместе с мужем травы и помогала ученикам принимать больных. Постигала тайны рун, высекала знаки в малых лабиринтах и строила пирамиды-двери для Тайного Народа.

Но каждую ночь, закрывая глаза после жарких объятий жены, он вспоминал схватку на Каленом мосту, смех чудовища и слова князя, брошенные на прощание.

«Тревожно мне, луна, – говорил он в своем сердце. – Чувствую, как собирается тьма. Но, взяв меч, боюсь потерять все, что дано мне было. Можно ли отсидеться на острове, когда горит большая земля? Да и есть ли у человека право на остров? Как быть, если насилие в ответ на насилие множит страдания и боль? А непротивление злу лишь развязывает ему лапы. Должна же быть грань между насилием и смирением. Золотая середина. Как ее найти? Я не знаю…»

Ратмир прижался спиной к гладкому стволу и закрыл глаза. Яркая вспышка заставила его поднять веки.

Луна, зависшая прямо над головой, будто бы увеличилась и теперь сияла, словно небольшое белое солнце.

Серебристый свет пролился на протянутые руки-ветки, напитав их сиянием. Лунный сок побежал по стволу, наполнив корни, которые стали видны под землей. Теперь их росчерки сияли прямо сквозь грунт. Там, где они сплелись, возник серебристый сгусток. Скопление лунного света росло, вытягивалось к небу, и вскоре стали различимы очертания рукояти, гарды и сияющее лезвие меча, воткнутого прямо в камень, из которого росло серебрящееся древо.

– Возьми этот меч. Он твой. Побеждай им мрак, как пронзают его мои лучи, – сказала луна.

Ее голос, впервые услышанный Ратмиром, переливался, как перезвон тысячи ледышек, в каждой из которых словно звенел вмерзший человеческий голос: мужской, женский, детский и старческий.

– Возьми меч и не задавай больше глупых вопросов. Нет никакой середины между белым и черным, насилием и смирением, между жизнью и смертью. Мир есть сочетание противоположностей, а человек – это капля, отражающая в себе мир. Есть Черный клинок и Белый, и оба они в твоих руках.

Всему свое время. Время жить и время умирать. Время убивать и время давать жизнь. И тебе решать, когда в твоей жизни наступит одно и когда – другое. Рази и прощай, помня, что все верные поступки растут из милосердия.

И не забывай, – помолчав, добавила луна, – луны не умеют говорить. Мы просто отражаем и превращаем в голоса ваши мысли.

Ратмир поднялся. Вонзил оба меча в землю перед собой, положил ладони и склонился перед сиянием Матери Трав. Когда он поднял голову, лицо осветилось ярким светом, выжегшим последние тени сомнения.

* * *

С хмурого зимнего неба сыпались редкие снежинки. На ветвях деревьев по берегам Волхова вместо листьев рос снег. В земли Ладоги пришел февраль.

Февраль смотрел из глаз двух мужчин, стоявших рядом на пустынной, заснеженной пристани. Корабли немногих купцов, решивших перезимовать в Ладоге, и ладьи береговой охраны были надежно укрыты от непогоды в длинных сараях.

Осенью пришлых торговцев поубавилось, а те, кто приплывал из северных земель, рассказывали об одном и том же – пожар войны на севере разрастается. Конунг Полуночи захватил все крупные портовые города через море и собирается пожаловать в Гардарику. Большинство ярлов сами теперь встают под его черные знамена с вышитым оскаленным псом.

Ратибор Стоянович хотел собрать войско еще до наступления холодов, чтобы нагрянуть к соседям за море и отомстить за дочь. Ратмир и Хравн насилу его отговорили: большие войны выигрываются не мщением, а выверенными победами. В том, что большой войне быть, уже никто не сомневался.

Первый военный совет, на котором из соображений безопасности собрались лишь князь, воевода и Ратмир, решил отправить в Бирку разведчиков под видом купцов. Свои глаза и уши за морем теперь были нужны как воздух. Собрали и проводили самых проверенных, а вскоре и холода настали, лед на реках встал.

Князь решил встретить незваных гостей как полагается. В каменную крепость Стоюту отправил Хравна, чтобы тот усилил местный гарнизон, лично объехал соседние славянские и финские поселения, чтобы поговорить со старейшинами, и заручился их единодушной поддержкой. Обязал подвластные деревни ежемесячно присылать боеспособных мужчин на военные сборы.

Всюду его сопровождал зять Ратмир: суровый, подтянутый, с ранними седыми прядями в русых волосах и бороде. На его лице тускло горели ожиданием большой битвы разноцветные глаза, за спиной поблескивали рукояти черного Мстителя и белого клинка из странной полупрозрачной стали.

Он и подсказал князю укрепить город Ладогу, превратив его в надежную крепость. Скандинавы строили ее, в первую очередь, как место для торговли, которое защищал обычный частокол из струганых бревен с воротами да бревенчатая башня с дозорными и лучниками. Когда поселившиеся и отстроившиеся здесь в согласии с мирным рядом с местными вождями северяне принялись прибирать к рукам соседние земли, местным это не понравилось. Из Стоюты пришел князь Ратибор и прибрал скандинавскую Ладогу.

Самые ретивые сложили головы, а тем, кто остался, славянский князь настоятельно посоветовал чтить местные законы и порядки. В Ладогу пришли славянские семьи, обживая ее по своим традициям. Твердыней кордона, через который шли иноземные корабли, стала Стоюта, а Ладога так и осталась городом ремесленников, купцов и гостиных дворов с торжищами.

Предложение Ратмира князь приветствовал. Строительство укреплений началось тут же, несмотря на первые заморозки. Пологий берег вырубили в три крутых высоких отвесных ступени. Самой высокой, в два человеческих роста, сделали нижнюю. Ее укрепили бревнами – горизонтально положенные стволы зажимали между попарно забитыми в землю столбами. То же проделали на втором и третьем ярусе. Теперь когда-то пологий мыс напоминал крутую ступенчатую пирамиду с Каменного острова, под которыми хоронили волхвов.

Пологие проходы оставили по бокам, причем с разных сторон массивных ступеней. Так что теперь любой желающий добраться до городских ворот должен был двигаться длинными зигзагами на открытом пространстве, которое прекрасно просматривалось с усиленных земляными валами стен. На них выросли новые башни, на которых теперь днем и ночью дежурили наряды дозорных и лучников.

Со стороны леса вырубили и выжгли остатки деревьев напротив городских стен, оголив целое поле, просторное для глаз стрелка. Здесь теперь Ратмир и княжеские гридни проводили занятия с ополченцами.

Мужчины Гардарики, как и скандинавские бонды, учились владеть телом, духом и оружием с детства, как того требовала суровость места и времени.

Гридням оставалось лишь учить вооруженных заменявшими топоры дубинками и щитами ладожан сражаться в строю, слаженно действовать при маневрах, нападать и защищаться по команде воеводы. До боли и хруста отрабатывали учебные поединки, взаимодействие щитников и копейщиков, метателей сулиц и лучников.

Всех окрестных умельцев по работе с металлом призвали в ладожские кузницы: оружия никогда не бывает вдоволь. С утра до ночи звенели молоты, шипели, поднимая пар из корыт с водой, раскаленные докрасна клинки, топоры, наконечники копий. За драгоценные кольчуги и шлемы с наносниками Ратибор Стоянович платил из казны двойную цену.

На занесенном снегом льду реки у прорубей темнели фигурки женщин. Они вместе с ребятней постарше ловили рыбу, которую старики сушили и заготавливали вместе с крупами впрок на случай долгой осады.

Вдоволь тягали красноглазую плотву и полосатого окуня. В эту зиму на большие крючки с уклейкой-живцом часто попадались крупные пятнистые щуки и склизкие налимы. Река будто решила помочь своим людям, торопившимся заполнить закрома.

Вместе с женщинами ловила рыбу Мирослава. Князю это не нравилось. Он считал, что княгиня еще слаба. Но она всегда делала лишь то, что хотела.

Ратибор Стоянович нахмурился.

Вот и свадьбе Ратмира с Огнеярой перечить не стала. И ему еще пыталась запретить. В назначенный день потащила с собой к молодым и благословить заставила. Видно, сердцем чуяла, что придет к нему потом зять и подставит крепкое родное плечо. Женское сердце не обманешь. На то оно и мудрое, чтобы ум куриный замещать.

Ратибор Стоянович улыбнулся.

* * *

Зимнюю рыбалку вскоре пришлось запретить. Ранние солнечные дни пришли гораздо раньше намеченных весенних сроков. Не успел кончиться февраль, как во всех концах уже звенела капель и бежали талые ручейки, плавя посеревший снеголед на обочинах.

В Стоюту отправили на трех телегах звенья громадной цепи, которая перекрыла для кораблей реку. Теперь каждую прибывающую ладью осматривали на воде и на берегу. Торговые флотилии пропускали по одному судну. Вход драккарам в Волхов был запрещен.

Гонец из Стоюты прискакал в Ладогу на рассвете. Тяжело дыша, спрыгнул с загнанного коня. Выдохнул:

– Воевода шлет вести. Для князя.

Ратибор Стоянович уже выходил из гридницы, сна ни в одном глазу. Приказал коня, перед тем как к поилке вести, поводить по двору, чтобы остыл. Кивнул гонцу и с трудом выбравшемуся из постели жаркой Огнеяры Ратмиру: «Пойдем».

С тех пор как Хравн уехал управлять Стоютой, князь обсуждал важные дела только с Ратмиром. Садились за стол прямо у статуи Руевита. Каждый раз перед советом Ратибор кланялся и шептал молитву своему покровителю.

– Сигнальных костров я не видел. Нападения, значит, нет, – Ратибор навис над столом, уперев в широкие доски крепкие руки. – Что за спешка?

– Посол прибыл. От Гарма Секиры, – худой, жилистый парень с трудом переводил дух. – Воевода приехать просит.

– Много людей с послом? – сдвинул брови князь.

– Не. Он только.

– Что, один приехал? – удивился Ратибор.

– Из-за моря, говорит, один. Здесь, в Гардарике, лодку нанял с ижорцами. Подарок князю, говорит, тяжелый. Одному не утащить.

– Подарок, ишь ты… – Князь взялся пальцами за длинные усы. – Сам его видел?

– Сундук богатый привез. Весь золотом переливается. – Серые глаза вестового мечтательно расширились. – На крышке и стенках камни разноцветные. Рубины, гранаты и еще такие прозрачные, искрятся… Глаз не оторвать!

– А в сундуке что?

– Никто, кроме посла, не знает. Замок висит. Посол говорит, как ты приедешь, тогда и откроет.

– С таким богатством – и один добрался. Подозрительно. – Князь хмуро крутил ус. – Ладно. Посмотрим, что за гусь.

Он взглянул на Ратомира:

– Седлай коней.

Хозяин Ладоги стащил с запястья серебряный браслет и протянул гонцу:

– Держи. Хорошая работа.

– Ратибор Стоянович…

– Все, отдыхай! – Князь небрежным жестом отпустил вестового, – а нам ехать пора.

Глава 26. Дары Конунга Полуночи

По древним законам гостеприимства, на время ожидания приезда князя послу отвели лучшие покои крепости – воевода Хравн отдал свои. Здесь, как и в доме Ратибора, презирали удобства и роскошь. Посланцу Конунга Полуночи пришлось довольствоваться жесткой лежанкой из волчьих шкур и солониной с кислой брагой.

Подарок князю посол велел отнести в погреб. Хотел прогуляться по окрестностям, но одноглазый воевода пожал плечами: не велено. Посол сидел в холодных покоях Хравна и, поглаживая заплетенную в толстую косу черную бороду, смотрел на приставленных к нему людей воеводы, якобы в помощь. Дюжие, вооруженные до зубов усатые «помощники» подпирали головами потолок и не спускали с него глаз.

Посол глядел на них, не пряча усмешки на губах, перечеркнутых давним белым шрамом от секиры. Никто еще не знает, чем кончится встреча с хозяином Ладоги. Никто, кроме него.

Прибывший вскоре Ратибор Стоянович не стал тратить время на отдых с дороги. Спрыгнув с коня, он быстрым шагом отправился в гридницу, где на втором ярусе ждал посол. Дозорные на стенах и стража у дверей с жадным любопытством провожали его взглядами.

– Ярл Бранд, хозяин вольной Бирки, – сказал князь, остановившись на пороге и глядя на поднявшегося навстречу посла. – Ты теперь на побегушках у нового хозяина?

Черные глаза гостя, почти спрятавшиеся под кустистыми бровями, усмехнулись.

– Неверное начало разговора для того, чья жизнь висит на волоске, Реттибур.

– Присаживайся, бывший ярл, – Ратибор сел за стол напротив Бранда, жестом приказав Ратмиру, Хравну и страже оставаться у двери. – Какие вести шлет мне твой господин?

Бранд откинулся на высокую спинку, жалобно застонавшую под весом могучего тела, и сплел узловатые пальцы на объемном животе.

– Хозяин полуночных земель послал тебе подарок, – посол, не мигая, смотрел князю в глаза, – вели своим людям послать за ним.

Ратибор кивнул двоим охранникам, те молча скрылись за дверью.

– Давно ли ты служишь чужаку, бывший ярл Бранд? – прищурился князь, сложив руки на груди. – Чем он тебя взял? Испугал? Купил? Соблазнил?

– Мы знаем друг друга давно, Реттибур. Ты храбрый воин, и лгать тебе великое бесчестье, – неожиданно серьезно сказал Бранд. – Да и случалось так, что помогали друг другу, как верные товарищи. Отвечу прямо.

Он подался вперед, через столешницу, и спутники князя положили руки на мечи. Бранд увидел это и чуть поморщился.

– Когда Гарм Секира придет в Ладогу, паруса драккаров заслонят горизонт. А по палубам его кораблей можно будет дойти до севера посуху. Склонись перед неизбежным. Откажись от своих земель. Признай власть Конунга Полуночи, как это сделал я. Тебе не выстоять против тех, кто помогает ему. У тебя нет такой армии. Нет стольких людей. Ты не знаешь, какой великой силе ты собрался противостоять.

– Возможно, – сказал князь, – но я знаю другое. Лучше умереть стоя, чем жить, ползая на коленях. А вот ты, бывший ярл, похоже, это забыл.

– Я всегда просил у богов умения различать, что мне по силам, а что нет.

– В следующий раз попроси у них горшок храбрости.

– За Гармом идет тьма людей. А за ними следует еще одна тьма… Спасения от которой нет! – сказал Бранд.

В комнате словно сгустился мрак, качнулись языки свечей, по стенам метнулись тени. Ратибор Стоянович рассмеялся, через мгновение его смех подхватил Ратмир, и даже вечно хмурый Хравн показал большие желтоватые зубы в кривой ухмылке.

Снова посветлело. Теперь над столом склонился хозяин Ладоги.

– И еще скажи мне, – процедил он, сверля глазами гостя, – свою тень ты отдал хозяину вместе с гордостью?

Ратмир увидел, что посол и вправду будто бы не отбрасывал тени. Бранд открыл рот, чтобы ответить, но в это время дверь распахнулась. На пороге показались дружинники, тащившие большой золотой сундук. Бесценное литье изображало узоры из слившихся в борьбе причудливых зверей. Драгоценные камни на крышке блеснули, разноцветно отражая язычки свечей.

Ярл Бранд встал, снимая с пояса большой позолоченный ключ. Ратибор Стоянович тоже не спеша поднялся со своего места.

– Конунг Полуночи шлет свои дары, – сказал посол и открыл тяжелую крышку.

В сундуке, набитом колотым льдом, лежали человеческие отрубленные головы. В мертвых чертах лица Ратмир узнал Горыню, Волоху, Пирюту и других гридней, посланных на разведку за море. Мертвые глаза медленно открылись. Выцветшие зрачки тяжело задвигались, зашевелились синие губы. Из открывшихся ртов раздался невыносимый, разрывающий ушные перепонки визг.

Отпрянули все, даже невозмутимый князь.

– Ты вернешься отсюда по кускам, – пробормотал он, выхватывая меч.

Ярл взмахнул руками. Разом вздрогнули и погасли огоньки свечей. На месте посла скалил кривые клыки большой серый нетопырь. Ратибор рубанул мечом уродливую голову, но сталь со звоном и искрами отскочила от мохнатой шеи, как от камня.

В воздухе разлилось едкое зловоние, от которого становилось трудно дышать. Мелькнули кожистые крылья. Вскрикнул дружинник, пытавшийся закрыть князя своим телом. Упал, обливаясь кровью из разодранной когтями груди.

– Вот и все, – прошипела тварь пятящемуся князю.

Хравн и второй дружинник бросились на чудище с боков, безуспешно рубя мечами, и разлетелись от взмаха крыльев.

Белый меч вошел в загривок нетопыря, словно в масло. Подкравшийся сзади Ратмир снова взмахнул мечом. Оскаленная голова с глухим стуком покатилась по полу, заливая доски черной кровью. Чудовищное туловище выгнулось, отчаянно забило крыльями и затихло.

Мертвые головы опустили веки. Все стихло. Ворвавшиеся в покои гридни увидели тела на полу, пятна крови и застывших воинов с обнаженными мечами. Завертели усатыми головами в поисках врагов.

Ратмир осторожно коснулся краев раны защищавшего князя дружинника. Тот был без сознания, но жизнь перестала выходить из него. Волхв шевельнул губами, и мрак, пытавшийся добраться до сердца, выскользнул из затягивавшейся на глазах раны тонкой струйкой дыма.

Ратибор Стоянович задумчиво посмотрел на Ратмира и его клинок.

– Нужно похоронить наших людей, – сказал он дружинникам, – но сначала я хочу, чтобы вы вынесли сундук во двор и объявили общий сбор.

Ратмир провел рукавом по белой стали своего клинка.

– Я называю тебя Мракобой, – сказал он и вложил оружие в посеребренные ножны.

Боевой рог хрипло провыл трижды. Вооруженные воины не заставили себя долго ждать. Сверкающий железом строй казался длинной ощетинившейся копьями змеей. Глаза гридней, не отрываясь, смотрели на головы, лежавшие среди кусков тающего льда.

– Братья! Нам объявил войну сильный враг, – сказал Ратибор Стоянович, глядя на вытянувших спины бойцов. – Он коварен. Жесток. Беспощаден. Наши братья первыми приняли бой. И первыми пали. Теперь они пируют в воинских чертогах и смотрят на нас. Отступать нельзя.

Князь вытащил меч и поднял его над головой. Дружина грянула оружием о щиты, гаркнула боевым кличем, словно единое, гигантское опасное существо.

– Наша земля в опасности. Время секир настало! – выкрикнул Ратибор. Его глаза с побледневшими от ярости голубыми зрачками горели лютым ледяным пламенем. – И это время – НАШИХ СЕКИР! НАШЕЙ ПОБЕДЫ!

Его слова потонули в яростном крике, и грохоте, и звоне оружия.

– Да! – кричал вместе со всеми Ратмир и звенел клинками, скрещивая их над головой. Сталь сверкала на выглянувшем из-за туч солнце.

* * *

Командование обороной рубежами князь перевел в Стоюту – сюда и новости от дозорных быстрее доходили. Теперь Ратибор, Ратмир и Хравн совещались по ночам в гриднице.

Дозоры на подходах к крепости были усилены. Три легкие быстроходные ладьи с лучшими гребцами постоянно сторожили в озере. Одна из них и прибыла быстрым ходом в ставку с важными вестями.

Не дожидаясь, когда длинная пасть змея, украшавшего нос корабля, замрет у берега, капитан ладьи спрыгнул на мелководье. Ратибора уже оповестили о возвращении сторожевой ладьи. Командиры крепости ждали новостей на берегу.

Коренастый Храбр Козленок с плеском выбрался из воды и склонил голову, приветствуя хозяина Ладоги.

– Говори быстрее, что видел, – отмахнулся от условностей князь.

– Прибыла дружина с севера на драккаре. С белым щитом. Просят мира. Говорят, бились против Гарма, но проиграли. И еще просят, – Храбр запнулся и посмотрел на Ратмира, – повидаться с Ратмиром, сыном Ратияра из рода Железных Волков.

– Нет ли на корабле высокого однорукого по имени Эйнар? И маленького желтолицего с узкими глазами… похожего на девчонку? – Задавая вопрос, Ратмир вдруг почувствовал, как заколотилось сердце.

Козленок кивнул:

– Их воеводы. Это они говорили с нами. Мы велели им стать на якорь у границы. Наши присматривают, а я сюда. Доложить. Какие будут приказы, княже? – спросил он.

Ратмир встретился с вопросительным взглядом выцветших голубых глаз Ратибора.

– Нужно встретиться с ними, – сказал Ратмир, слыша свой охрипший голос будто со стороны. – Это мои друзья.

Глава 27. Возвращение

Голая мачта драккара темнела на фоне багрового заката черным, невесть как проросшим из воды деревом без сучьев. Рядом покачивались легкие ладьи дозорных. Воины Ладоги запалили факелы, предупреждая наступление сумерек. На драккаре огонь не зажигали. С водяной глади поднимались белесые клочья тумана.

– Мы разоружили их, – доложил крепкий кудрявый лучник Путята, старший дозора, когда корабль с князем поравнялся с его кораблем. – С борта сходить запретили. Драккар осмотрели – ничего подозрительного. Пожитки и пара мешков с трупами.

– Трупы? – насторожился Ратибор.

– Говорят, их товарищи. Пали героями, нужно земле предать, как полагается.

– Осмотрели?

– Два мешка – два мертвяка. Больше ничего.

– Ладно. Идем гостей проведать.

Князь кивнул гребцам. Те, взявшись за весла, развернули ладью к драккару.

Ратмир разглядел фигуры, стоявшие на носу раньше всех. Увидел лицо с вечно кривой ухмылкой из-за шрама у рта. Рядом улыбался маленький ронин в своем заляпанном кровью и грязью «бабьем» платье. Здоровая рука Эйнара, похоже, была сломана и висела на кожаном ремешке. Рю тяжело опирался на вырезанный из разлапистого деревца костыль с распоркой под локоть.

Не дожидаясь, пока борта сблизятся, Ратмир прыгнул на палубу. Позади раздался гневный окрик князя: «Пусть! Он не видел друзей целую вечность!»

– Стой! Стой, олень ты этакий! – кричал Ратибор Стоянович, глядя с беспокойством, как зять бросился сломя голову на нос корабля северян.

Эйнар и Рю с трудом поковыляли навстречу.

– Братья! Живые! – заорал Ратмир, сгребая друзей в охапку.

– А я вот тебе твою бабенку привез, – Эйнар толкнул локтем хромающего ронина. Тот, вместо того чтобы, как обычно, возмутиться, улыбался и молча вытирал слезы, повторяя:

– Живой, живой, живой…

– Нас просто не возьмешь! – объявил Эйнар, осторожно похлопывая друга привязанным к культе ножом, поржавевшим от крови.

– Эти люди, – Ратмир обернулся к нескольким парням, смущенно наблюдавшим за бурной встречей, – из вашей дружины?

– Те, кому удалось уцелеть, – посмурнел Эйнар.

– Весело у вас там было, – протянул Ратмир, – давайте все за мной. Накроем лучший стол во всей Ладоге…

– Не сейчас, – оборвал его строгий голос подошедшего в сопровождении гридней Ратибора. – Сначала мы осмотрим корабль.

Ратмир повернулся к друзьям и развел руками – с этим лучше не спорить…

– Обыскать их, – велел дружинникам князь, – каждого.

– Мы все понимаем, – Эйнар прислонился спиной к борту, щурясь от яркого света факелов. – Вот только угрожать нам вам уже нечем. Разве что вонью из немытых задниц.

Гридни прыснули, но умолкли под взглядом князя.

– Что в мешках? – Он кивнул на два вынесенных на нос гриднями тюка в дерюге.

– Благодаря этим людям нам удалось спастись, – Эйнар опустился на колени перед мешками и принялся развязывать веревки на горловинах. – Они прикрывали наш отход из луков и приняли своими телами стрелы, что предназначались для нас. Да будет милосердно к ним Небо.

Рю, чуть поморщившись от боли в раненой ноге, стал на колени рядом с Эйнаром.

Ратибор поднес факел к первому мешку. Пламя выхватило из мрака мертвое лицо, покрытое сплошной коркой запекшейся крови. Комья застывшей крови виднелись в спутанных грязных волосах. Князь приподнял мешковину, осматривая тело в изодранной одежде. Заглянул во второй мешок – то же самое кровавое месиво вместо лица и разодранная в бою одежда.

– Половина крови на их телах – наших врагов, – сказал Эйнар.

– Мы предадим их земле, как выйдет солнце, – распорядился князь и повернулся к вернувшимся после обыска драккара гридням: – Ну, что там?

– Чисто, – вполголоса доложил Хравн. – Бочка с пресной водой, мешок с сухарями и порванная для перевязок одежда. Им досталось. Весь корабль в стрелах.

– Ясно, – Ратибор исподлобья взглянул на остатки экипажа. – Вас отведут в яму для пленных. Накормят и перевяжут. Завтра утром поговорим.

– В яму?! – Ратмир повернулся к старому князю, задохнувшись от возмущения. – Это мои друзья! Они ранены… А ты их…

– Я не много про них знаю, – князь положил руку на плечо Ратмиру. – Пойми…

– Тогда я пойду с ними! – Ратмир сбросил руку и с вызовом уставился в непроницаемое лицо князя.

– Пока я хозяин Ладоги, мне решать, – спокойно ответил Ратибор Стоянович. Неровно сросшийся в двух местах палец ткнул в грудь тяжело дышащего зятя: – Как прибудем на берег, этого закрыть в погреб до утра. Пусть охладится и подумает над своим поведением. А этих, – палец указал на команду драккара, – устроить в яме под навесом-решеткой. Постелить сена, подать питья и еды. И всю ночь, – князь с прищуром осмотрел их с ног до головы, – глаз с них не спускать. Выполнять!

– Пойдем, Ратмир, – шепнул Храбр Козленок. – Сам знаешь, с ним лучше не спорить.

Ратмир зло плюнул за борт и громко прогремел по палубе к ладье.

– Мне придется завязать вам глаза, – сказал Ратибор Стоянович прибывшим. – Мое гостеприимство начинается с доверия. А доверия к вам, чужаки, у меня пока нет.

– Мы понимаем, князь, – Эйнар почтительно склонил голову. – В такие времена не то что нежданным гостям – тени своей не доверяешь.

Князь на миг опустил глаза на освещенную дрожащим светом факелов палубу. Тени у чужаков были. Вертлявые силуэты росли из ступней каждого, кто стоял на борту драккара.

Ратибор Стоянович тайком перевел дух. Похоже, все было в порядке. Правитель всегда должен быть начеку. Иначе не правитель он, а клинок из дерьма.

Мальчишка-зять обиделся люто – вон как за друзей своих горой встает. Хороший парень. Добрый муж Огнеяре достался. Подуется завтра, конечно, но ничего, отойдет.

Князь вздохнул, втянул в себя свежий речной воздух. Почудился вдруг запах болотной гнили. Откуда? И еще будто бы звук… Негромкий. Словно масло в горшке на углях закипать начинает. Тихо шипит и легонько потрескивает.

– Слышал? – шепнул он стоявшему рядом Хравну, следившему, чтобы повязки на лица северянам вязали поплотнее.

– Что?

– Звук. Такой странный. Будто масло на огне греется. И запах…

– Нет, княже, – прошептал Хравн, – не слышу. И не чувствую.

– С недосыпа, видно, – сказал Ратибор, – а может, уже от старости чудится…

* * *

В погребе было темно и холодно. В ноздри ударил кислый запах из бочек с брагой, пахло заготовленной впрок солониной и вялеными окунями. Ратмир плюнул в затхлую темноту.

– Ну прости, – развел руками Храбр, закрывая дверь и подпирая ее тяжелым бревном.

Дождавшись, когда его шаги стихнут, Ратмир пнул ногой толстую дубовую дверь. Та не сдвинулась ни на пядь. Княжеский гридень знал свое дело.

Ратмир, согнувшись, прошел вглубь и плюхнулся на кусок вонючей невыделанной козлиной шкуры, которую ему оставили вместе с мехом ключевой воды. Проклятый ладожский старик и здесь постарался испортить ему настроение. Не любит он, видите ли, когда перечат! А кто любит? Кто любит-то?

Обиднее всего было за вернувшихся друзей. Вместо того чтобы сейчас быть всем вместе за столом и орать пьяные песни со славных времен Зеленых Крыс, они сидят взаперти, будто скот. Ратмир в сердцах подхватил мех с водой и шмякнул его о стену, где на гвоздях висели связки лука.

Он подложил свернутый плащ под голову и вытянулся на обрывке шкуры. Рука привычно вытянулась, чтобы обнять теплое плечо жены. Пощупав пальцами холодный воздух, Ратмир поморщился и вдруг разозлился сам на себя. Хорош воин! Пригрелся под жениным боком, теперь и заснуть без нее никак. Обабился…

Ратмир вздохнул и закрыл глаза. Принялся вспоминать старые навыки: усилием мысли заставил потеплеть кончики пальцев, разогнал тепло по рукам и ногам. Наладил глубокое дыхание, перевернувшись в самую удобную позу в мире, скрутив тело в положение «зародыш».

Сон мягко ткнул в голову, приластившись невесомым котом. Провел по векам дымчатым хвостом, обнял мягкими лапами, напевая древнюю баюнскую песню. Перед Ратмиром поплыли родные лица, в который раз качнулись звезды в черном водоеме…

А потом послышалось тихое шипение, словно кто-то грел масло в железном горшке. Повеяло гнилыми запахами болотной топи, в которые он погружался, чувствуя, как становится невесомым тело, которое будто падает в пропасть, но никак не может достигнуть дна…

И откуда-то издалека послышался волчий вой, он звучал настойчиво, повторяясь вновь и вновь, пока Ратмир не шевельнул онемевшими пальцами и не открыл глаза, снова очнувшись посреди холодного погреба.

Черный окоем и звезды исчезли, но тихое шипение не пропало. Все так же, даже сильнее пахло ряской и тиной. Глаза Ратмира, видящие далеко в темноте, засекли движение, а затем различили фигуру, которая двигалась к нему, смутно маяча в проеме открытой двери.

Расшитые рубаха с широченными рукавами и штаны, длинный хвост черных волос на затылке… Рю! За ним из проема показалась вторая фигура. Эйнар! Они выбрались! Утерли нос брюзгливому старику!

Ратмир улыбнулся. Хотел было броситься к друзьям, но потом решил притвориться сонным и как следует напугать их в лучших традициях шуток лагеря Зеленых Крыс.

Он закрыл глаза и, стараясь не расхохотаться раньше времени, принялся наблюдать за приближающимися товарищами. Двигались они как-то странно. Эйнар больше не изображал человека с переломанной рукой. Ронин прекрасно шагал без всяких костылей.

В их походке теперь была какая-то неуклюжесть, будто им было вообще сложно ходить на двух ногах. В тишине раздалось тихое укаюние – это Рю остановился и обратился к Эйнару. Получив в ответ такой же короткий стон, ронин снова двинулся вперед, нелепо покачивая головой, словно ему было трудно удержать ее на шее.

Они приближались, и вместе с ними приближалось шипение, усиливалась болотная вонь.

– Эй, – шепнул им Ратмир, приподнимаясь на локте, – вы что это? Парни…

Эйнар и ронин вздрогнули от неожиданности.

– Все хорошо, – прошептал в ответ ронин, подходя ближе. – Мы выбрались. Все хорошо…

Ратмиру показалось, что между губ Рю мелькнул длинный, раздвоенный на конце тонкий язык.

– Парни, – снова позвал он. – Что происходит?..

– Пойдем с нами, – прошептал Рю. – Пойдем отсюда. Пора…

– Это я вас пугать должен был, а не вы меня, – хохотнул Ратмир, медленно подводя руку к лежавшему рядом Мракобою.

– Ты хочешь поднять меч на друзей? – прошептал Эйнар, подходя ближе. – Ты подозрителен, как тот тревожный старик с длинными усами…

– Ладно, пошутили и будет, – Ратмир сомкнул пальцы на рукояти меча. – Давайте на выход…

– Вложи меч в ножны, – шептал ронин, мягко беря Ратмира за кисть. Тот не мог оторвать глаз от черных, заполнивших всю роговицу глаз зрачков Рю.

Клинок с тихим звоном выпал из ослабевшей кисти.

– Пойдем с нами, друг, – шептали гости. – Пойдем с нами… Пора…

– Пора, – повторил шепотом за ним Ратмир, медленно поднимаясь на ноги и закрывая глаза.

– Ратмир! – выкрикнул знакомый голос откуда-то с порога. Ратмир вздрогнул, распахивая веки. Он увидел, будто в замедленном действии во сне, как возникший на пороге Рю – второй Рю? – размахивается и бросает факел в спину своему двойнику, который держит его руку.

Прогудевший в сумраке факел врезается в спину первому Рю, тот с нечеловеческим визгом отскакивает в сторону и машет руками, пытаясь погасить охватывающее его пламя. Эйнар разворачивается, выхватывая из ножен меч.

– Беги! – кричит с порога Рю. Его шатает от усталости.

Ронин бросает второй зажатый в руке факел в Эйнара, но бросок получается слабым. Пламя на рукояти падает противнику под ноги. Тот ухмыляется еще шире и бросается вперед, на обессиленно падающего ронина. Двойник Рю с тонким визгом корчится на земле погреба, охваченный пламенем.

– Огонь! – хрипит из последних сил Рю. – Они боятся огня!

Подошедший к нему Эйнар поднимает клинок над его головой. Рю зажмуривается. Эйнар с воем падает, удивленно глядя на торчащее из груди лезвие. Брошенный Ратмиром Мракобой пробивает его тело насквозь.

Два визжащих, извивающихся на земле тела начинают менять форму. Сквозь человеческие черты проступают пульсирующие черные туловища. Они сокращаются и выделяют слизь, будто огромные пиявки. Головы тварей тоже теряют человеческое подобие, постепенно превращаясь в уродливые хлюпающие бурдюки из пупырчатой кожи, в центре которых сокращаются круглые, утыканные шипами пасти.

Подбежавший Ратмир подхватил меч и в два удара прикончил чудищ. Постепенно их тяжелое хриплое дыхание замерло, и наступила тишина.

Наконец Ратмир присел на корточки рядом с лежавшим на земле ронином.

– Ты-то хоть настоящий? – сказал он, пытаясь перевести дыхание.

– Они держали нас в мешках на палубе. Меня и Эйнара. Обмазали кровью, чтобы ты не различил наших лиц. Обездвижили чарами. Выдали за трупы.

– Почему просто не убили?

– Они способны превращаться в тех, чью кровь пьют. На время. Гарм велел им добраться до тебя. С нашей помощью. Они пили из нас жизнь по частям, чтобы втереться к тебе в доверие.

Рю сплюнул кровью, отдышался и продолжил:

– Но они не знали про это, – дрожащие руки ронина вытащили из-за пояса маленькую куколку: какого-то божка со слоновьим хоботом. – Баку съел их чары. Я освободился. И пришел.

– Эйнар?

– Он на корабле. Не смог его разбудить… Прости меня, господин. – Рю заплакал, размазывая по грязному лицу слезы грязным кулаком. – Мы не дышали и не двигались, но слышали все. Мы слышали, как им удалось обмануть тебя. И как ты радовался нам. И как чуть было не стал жертвой своей любви к недостойному бродячему ронину…

Рю разрыдался, уткнувшись подбородком в грудь.

– Дай дзебу дэс, – сказал Ратмир и мягко ткнул его в плечо кулаком.

Ронин всхлипнул, попытавшись улыбнуться.

– Ты простишь меня, господин?

– Мне не за что тебя прощать, – сказал Ратмир, поднимаясь на ноги, – разве что за спасение от гигантских оборотней-упырей?

Рю наконец-то улыбнулся. И вдруг схватился за голову, попытавшись вскочить.

– Эйнар-сан! Его жизни угрожает опасность…

– Пойдем, – Ратмир поставил легкого воина Ямато на ноги, – думаю, я смогу ему помочь.

Глава 28. Паруса из человеческой кожи

Корабли Гарма Секиры показались на рассвете. Флотилия и не пыталась спрятаться в утреннем тумане. Деревянные драконы с красными щитами на бортах возвестили о своем появлении хриплым ревом больших сигнальных рогов.

Дозорные Ладоги молча смотрели, как из белесой дымки вырастают хищные носы драккаров северян.

– Что у них на форштевнях? – тихо сказал Хравн, щуря единственный подслеповатый глаз.

Ему никто не ответил. Ладожане молча смотрели на распятых на носах кораблей мертвецов. Тела без кожи были прибиты к форштевням коваными гвоздями. На потемневших от ветра и соли сухожилиях рук и ног поблескивали золотые и серебряные браслеты. Высохшие шеи украшали толстые гривны, выпирающие кости таза охватывали драгоценные пояса с золотыми бляшками.

– Кто это? – прошептал Храбр Козленок.

– Ярлы, посмевшие не покориться, – негромко ответил Хравн. – Знавал я одного любителя сдирать кожу с живых людей себе на плащи… Но он давно уже мертв.

– Ты убил его? – заинтересовался Козленок.

– Нет, – Хравн усмехнулся. – Он перепил здешней браги.

– Этот мастерит не плащи, – сказал Козленок, – а паруса.

Его голос дрогнул.

Огромные полотнища, растянутые на мачтах, были сшиты из плотной, в несколько слоев, пожелтевшей человеческой кожи. Местами можно было различить срезанные безглазые лица, растянутые в вечном крике. Где-то виднелись обрывки кож животов, мужских мошонок, чернели засохшие соски. От лоскутных полотен веяло ужасом. В натянутой ветром коже будто до сих пор беззвучно кричали намертво въевшиеся боль и страдание.

– Весла на воду, – приказал Хравн.

Он поднес факел к громадной железной жаровне посередине палубы. Из заготовленной кучи сухих сосновых веток повалил густой белый дым. Сигнальные костры вспыхнули на двух других кораблях славян. Клубы дыма взвились к низким утренним облакам.

«Началось. Наконец-то», – подумал Хравн, смотря, как в Ладогу заходят десятки кораблей врага. Он ощущал внутри давно забытый покой. Впервые за много лет, с тех пор как они с Ратияром чуть не убили друг друга в поединке, Хравн точно знал, что нужно делать.

С того времени, как он, тяжело раненный стрелой Лихого в глаз, доскакал до строящейся Ладоги, боги не дали ему ни друзей, ни любимой женщины. Поднявшись на ноги после долгого лечения, он жил надеждой на месть. Мирослава упросила его не возвращаться.

Он начал жизнь заново, взял богатство и славу умом и мечом, но тяжесть воспоминаний не отпускала сердце. Хравн так и не простил себе крови своего друга и брата. Искал покоя в смертельных боях, но горячка схваток приносила лишь временное забытье. Предатель Воинов так и не прислал валькирий. Смерть издевалась над ним, постоянно маяча поблизости, но так и не соизволила коснуться крылом.

С приходом сына Ратияра в Ладогу все изменилось. Хравн понял, чего хотели от него боги. Защита этого рано поседевшего парня стала делом, ради которого теперь стоило просыпаться по утрам.

Воевода посмотрел на потемневший от драккаров горизонт. На какое-то время их задержат цепи. Потом за кораблями в Волхове будут следить с берега конные дозорные, которые «проведут» драккары до самой крепости Стоюты.

А там он встретит их как полагается.

Храбр Козленок и остальные дружинники, удивленно вытаращив глаза, дивились, как каменное лицо воеводы разрезала не виданная никем прежде кривоватая улыбка.

Первая славянская твердыня на Волхове, крепость Стоюта, появилась на месте рыбацкой времянки финнов. Заселяя берег, славяне напали на рыбаков, сожгли их постройку и распахали пепелище, чтобы от прежних хозяев не осталось даже памяти.

Над темными водами реки возник высокий глиняный вал, обложенный камнями. На нем – деревянная стена из бревен с утрамбованной землей внутри в три человеческих роста. Не один приступ выдержали выложенные тесаным булыжником стены, не одну смерть впитали в себя вместе с кровью здешние берега.

Здесь, в речном тростнике, жили кровожадные духи, и сегодня ветер в стеблях над водой шумел особенно громко. Местная навь[26] предвкушала скорый пир.

Дозорные, следившие за драккарами Атли, доложили, что флотилия осталась на ночевку рядом с устьем Волхова. Полночи чужаки дробили перекрывшие путь цепи, а утром двинулись к Стоюте.

Ратибор, Хравн, Ратмир с друзьями и отборные гридни стояли на стене, чьи сторожевые башни смотрели на приближающуюся флотилию.

– Ну? – Князь Ладоги посмотрел на взбежавшего на стену Козленка. Тот развел руками и покачал головой. Ратибор подавил вздох. Никто из местных вождей славян, обещавших подмогу, не пришел, когда им прислали ратную стрелу.[27]

Ушел за сосновые боры Гостята Лешак, скрылось на лодках речное племя Бажана Рябого. Не пришли в крепость люди Негожира, Ходуты и Мала.

Явились на подмогу лишь жившие по соседству финны под предводительством вожака по прозвищу Дрозд. Своих коренастых плосколицых женщин с детьми они оставили в лесу, чтобы те могли уйти, если падет крепость. Это не нравилось князю. Он хмуро смотрел, как невысокий, широченный в плечах Дрозд вполголоса отдает приказы своим лучникам. Сердился, но сделать ничего не мог. После ухода соседей, не сдержавших слово, на счету был каждый воин. Тем более лесной охотник, бивший из лука белку в глаз, чтобы не портить шкурку.

– Этак нас когда-нибудь всех по одному перещелкают. Да еще и дань будут брать, – пробормотал в густые усы Ратибор.

– Что говоришь? – склонился к нему Ратмир.

– Пора, говорю, гостей встречать, – сказал князь.

Его первоначальный замысел заключался в том, чтобы атаковать норманнов, когда они попытаются причалить и сойти на берег. Пристань давно превратилась в ощетинившийся врытыми кольями вал. Берега вокруг были топкими, чем и намеревался воспользоваться Ратибор. После удара по врагам во время высадки он планировал бросить на воду легкие лодки, напасть на драккары и сжечь их дотла.

Но людей для такого маневра теперь оказалось мало. Некого было поставить и отражать возможную атаку на суше. Гарм мог взять с собой лошадей. Ратибор знал, что даны и свеи на конях воюют неохотно, но, как знать, кто еще влился в его армию, пока конунг расширял свои владения огнем и мечом?

Первые два драккара приблизились к берегу. Черные провалы выклеванных птицами глазниц носовых фигур разглядывали замерших на стене воинов. Те молча смотрели на готовившихся к высадке дренгов.

– Эй, венды! – каркнул, будто огромная ворона, стоявший на носу первого корабля великан в кольчуге и поднял над головой в шлеме-полумаске меч. – Скоро мы так же прибьем каждого из вас к здешним соснам. А когда поимеем ваших…

Он не договорил. Незащищенное стальными звеньями горло пробила стрела. Стоявший рядом с князем Полют, сменивший расшитый кафтан на броню, удовлетворенно крякнул, опуская гигантский лук. Оглянулся на Козленка и вдруг показал ему язык. От неожиданности тот вылупился на него под громкий хохот гридней.

– Ну ты, дядь, совсем уже того, – только и смог пробормотать Храбр.

– Учитесь, отроки, у старших, – одобрительно проворчал Ратибор Стоянович.

С драккара послышались яростные вопли. Воины с топорами и мечами в руках шумно прыгали за борт. Дождавшись, пока вся команда окажется в реке, Ратибор кивнул Ратмиру, и тот выдул низкую трель из турьего рога.

На береговом склоне показались прятавшиеся в ивняке лучники. На вязнувших в прибрежном иле викингов посыпался град стрел. Полюд на стене снова натянул огромный лук. Басовито пропела толстая тетива, вскрикнул дренг, схватившись за торчавшую из глаза стрелу и с плеском рухнул в воду.

Наступавшие пытались прикрываться щитами, но мощные луки засадного отряда прошивали тонкие доски через раз. Кипевшая под ногами викингов вода покраснела от крови. Господин Волхов вкушал долгожданную требу.

На помощь дренгам бросились команды второго и третьего драккаров. Славянские стрелы нашли и их. Те, кто уцелел, пробовали сблизиться с защитниками берега. Еще с одного подплывавшего корабля выстрелили лучники, прикрывая атаку.

Появились раненые у славян. Кто-то упал в речную грязь да так и остался лежать, глядя в потемневшее небо. Несколько воинов со щитами выдвинулись прикрывать стрелков. Какое-то время воздух яростно рвали свистящие стрелы. Потом в ряды обороны врезались первые дошедшие до берега дренги. Двое из них сразу упали, разрубленные чуть ли не до пояса – из-за спин сомкнувших ряды славян сверкнуло широкое лезвие длинной секиры Хравна.

Викинги снова бросились на крепко упершихся пятками в прибрежную землю гридней. И снова лязгнуло железо, глухо треснули, но не сломались щиты, ударили топоры, мечи, копья. Взвыли еще двое нападавших, мучительно отправляясь к богам.

Отряд северян, месивших ил у берега, разомкнул цепь, стараясь обойти дружинников с двух сторон. Усатые воины ухнули разом и бросились вперед, держа строй.

«Гр-р-ом!» – врезался железный кулак в расстроенные ряды викингов. Скупые взмахи мечей, глухой лязг, крики ярости, проклятия умирающих смешались в один горячий багровый вихрь. Его дыхание заставляло бурлить кровь, словно воды вскипевшего от войны Волхова.

Гридни шли по трупам падавших викингов. Спешившие на помощь атакующим корабли стукнулись бортами, теряя ход, и неуклюже развернулись по течению. Несколько оставшихся на берегу лучников выстрелили горящими стрелами в опустевшие драккары, стоявшие на якорях. С палуб потянулись сизые струйки дыма. Пламя поднялось к небу вместе с криком последнего дренга, умершего под секирой Хравна. Первая атака с реки захлебнулась. Посеченные трупы викингов медленно плыли по течению успокоившейся сытой реки.

Из глубины леса у воды заголосили птицы. Услышав условный сигнал дозорных, Ратибор махнул рукой ожидавшим у ворот всадникам. Загремел тяжелый затвор, конники стегнули лошадей и со свистом ринулись за стены. Сражавшиеся под берегом дружинники отступили на сушу, развернув ряды к выходившей из леса дороге. Вскоре оттуда послышался топот копыт. На поляну у пристани выскочили всадники Гарма.

Гридни приняли их атаку на щиты. Снова кто-то упал и молча ушел в воинский ирий[28], а товарищ встал на его место.

Огибая вновь закипевшую сечу, с флангов всадников из леса ударили конники Стоюты. Воины на конях рубились с равным ожесточением. Пехота, оправившись от первой атаки конницы, вновь сомкнула ряды и бросилась резать ноги лошадям и стаскивать всадников из седел.

Жалобно визжали кони, лошадиные кровь и пот смешались с человечьими, и одинаково смотрели в небо остывающие глаза животных и людей, лежащих рядом в красной траве.

С подошедших к берегу драккаров снова посыпались в воду викинги. Их замысел был прост: зайти противнику в тыл, отрезать от крепости и сомкнуть кольцо превосходящими силами.

– Давай отступление, – процедил Ратмиру князь. На твердых бритых щеках играли желваки. – Мало людей. В открытом бою не выстоим.

Ратмир дважды протрубил в рог. Всадники, разворачивая коней, прикрыли пехоту, выстроившись в полукруг. Дружинники неохотно двинулись к воротам, за ними пятились всадники, огрызаясь на немногочисленных преследователей ударами копий и мечей.

Выбравшийся из воды отряд викингов выстроился в несколько рядов. Дренги сомкнулись в боевой порядок, но наступать не решились. Между щитами, укрепленными на стене, натянули тетивы лучники, готовясь прикрыть своих. Снова загремел засов. Ворота открылись, запуская пеших и конных, и опять захлопнулись.

Раненых тут же подхватили отроки[29] и увели в гридницу для осмотра ран. Ратибор Стоянович, одетый в броню, приветствовал вернувшихся с битвы с большой братиной меда в руках.

Железную чашу, убранную серебром и украшенную узорами в виде сражающихся змеев, сковали из переплавленных наконечников стрел и копий тех, кто сломал зубы о стены крепости. По легенде, трус не мог выпить из братины Ратибора ни капли, какой бы полной она ни была.

– Пока будут на свете война и мечи, – сказал он, передавая чашу Хравну.

Тот осторожно принял посудину скользкими от крови руками и сделал глоток. Отер от капель усы и передал следующему.

– Пока будут на свете война и мечи, – повторила дружина.

Ратибор вытащил из позолоченных ножен меч и ударил клинком плашмя о шлем, что держал в руке. Звон княжеского меча взлетел над стенами крепости, подхваченный нестройным лязгом оружия славянского войска.

Глава 29. Поединок Ратибора

После битвы на берегу викинги стали более осторожны. Выставив лучников за двумя шеренгами щитников на случай атаки из крепости, северяне неспешно начали строить лагерь. Рабы строгали колья для заграждений, копали рвы. Хирдманы поставили шатры, выстроились в цепи и, сбросив рубахи, передавали из рук в руки привезенный на драккарах скарб: мешки с запасами еды, связанные в тюки шкуры, запасные щиты и оружие.

– Эх, было б нас побольше, – бормотал князь, глядя за суетой блестящих от пота тел на берегу.

– Мы их завтра потреплем, – сказал Хравн. – Если они долгую осаду затеяли, то время против них. Покормим вылазками до зимы, а когда вымерзнут как следует и подвозов по морю лишатся, в Хель отправим.

– А если штурмовать будут? – сказал Ратмир.

– По рогам получат, – Хравн притопнул ногой. – Об эти камни не одно стадо баранов лбы разбило.

– Только эти бараны непростые, – сказал Эйнар, – и ведет их не пастушок. Гарм не только из людей армию собрал. Да что говорить, – он хмуро цыкнул плевком, – вы и сами все видели. Ярлов верных он тоже в какую-то хренотень превратил. Вернее, просто в хрень, тени-то у них уже нету, – ввернул он, наконец-то найдя повод ухмыльнуться.

– Мы и на этих управу найдем. Сам говоришь, эти чуда огня боятся. Значит, дадим им огоньку, – Хравн кивнул на приготовленные бочки с горючей смесью и лежащие рядом связки факелов.

– Меня больше этот Гарм заботит, – Ратибор Стоянович задумчиво крутил кончик седого уса, – говорят, бессмертный он. Гарм не должен умереть ни от железа, ни от огня, ни от воды, ни днем, ни ночью, ни снаружи дома, ни внутри, ни от руки человека, ни от зубов животного.

– Говорят, что кур доят, – глубокомысленно заметил допущенный на полевой совет Храбр Козленок.

Охранявший своего господина Рю ахнул от такой непочтительности. Князь удивленно посмотрел на отрока, но тот не потупился:

– Тварь эту еще не видел никто, – продолжил Храбр, – а вот что я вижу сейчас, так это то, что урмане[30] не просто лагерь строят. Они крепость потиху в кольцо забирают. Если они крепость осадят, то и ты вместе с нами тут останешься. Нельзя тебе Ладогу оставлять, – сказал Козленок.

Ратибор Стоянович взялся за второй ус. Посмотрел на Хравна. Воевода кивнул.

– Иди в Ладогу, князь. Глядишь, кто-то из союзников все же подтянется. Ни с кем, кроме тебя, они не разговаривают, сам знаешь, – одноглазый выжидающе посмотрел на Ратибора.

Хозяин Ладоги помолчал. Молвил:

– Так и будет. Уйду в Ладогу, а наутро ударю по лагерю ладожским гарнизоном. А ты, Хравн, из крепости вылазку сделаешь. Прищемим и бросим обратно на корабли.

– Они могут начать штурм этой ночью, – сказал Ратмир. Он чувствовал, как в груди растет липкое, мутное, нехорошее предчувствие. Словно над крепостью уже нависла тень скорой беды, вот, только что за напасть поджидала, неясно было – как в тумане все…

– Стоюта выдержит сотню штурмов, – Хравн тряхнул седой гривой, – пусть приходят.

– Крепость за ночь они не возьмут, – сказал Ратибор, – а если сунутся, нам же лучше. Намаются на приступе, потеряют людей, ранеными обрастут. А тут и мы со свежими силами подтянемся.

– Иди в Ладогу, князь, – Хравн кивнул на Ратмира, – и зятя прихвати, чтоб под ногами не путался.

Он трудно усмехнулся, вдруг положил руку на плечо Ратмиру и долго смотрел ему в лицо. Стоявший рядом ронин подобрался, не спуская глаз с замершего воеводы.

– Я рад воевать за тебя, Железный Волк, – сказал Хравн и толкнул парня кулаком в грудь.

– За мной, – князь не любил медлить, – друзей с собой прихвати. Верность на войне дороже оружия.

Небольшой конный отряд во главе с переодетым князем вырвался из потайных ворот. Легко разбросав пеший отряд дозорных, всадники помчались к лесным деревьям и быстро скрылись за стволами и ветвями. Ратмир на скаку оглянулся на черневшие на фоне заката остроконечные башни.

Воевода стоял на стене, глядя им вслед. Он поднял кулак с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем и улыбнулся. Подслеповатый глаз давно не различал скрывшиеся силуэты, но Хравн почувствовал взгляд Ратмира.

Парень взмахнул рукой командующему крепостью и ударил коня пятками. Лицо хлестнул пропитанный запахом хвои ветер. Копыта глухо стучали по древесным корням.

Но куда громче билось его заходившееся от тоски и тревоги сердце.

* * *

Конный отряд на помощь Стоюте вышел из укрепленной Ладоги на рассвете. Отправив вперед разведку, Ратибор Стоянович бросал беспокойные взгляды на невеселого Ратмира, поеживавшегося под порывами холодного утреннего ветра. Наконец не выдержал:

– Ты что это голову повесил, зять? В бой веселым идти надо, чтоб перед врагом стыдно не было.

Ратмир промычал что-то невнятное.

– Да что с тобой? Неужто дочь моя плешь проела? Она такая – может. Упрямая, как я…

– Нет, – Ратмир вспомнил смеющиеся глаза Огнеяры, потеплел, – она только радует.

«Боги послали нам сына, – сказала она этой ночью, – я чувствую его в себе». Он положил руку на ее мягкий живот и различил теплую пульсацию новой жизни. Радость ударила в голову, захотелось плакать и смеяться одновременно. Он смотрел на улыбку Огнеяры и улыбался в ответ. И не было в тот миг на свете никого и ничего, кроме светящейся почки маленькой жизни, завязавшейся на ветви древа, в которое сплелись их судьбы и воли.

А потом с новой силой обступила тревога, обложила душу, словно темнотой за ладожскими стенами. И где-то далеко, в конце ночи, сияла тонкая полоска надежды на новый, хороший, ласковый день, в котором не будет войны и никто не умрет до заката.

«Боги послали сына, а я добуду победу», – сказал Ратмир, чувствуя тревогу в прикосновении ее руки. Глаза жены блестели от слез. «Мне страшно, – прошептала она, – впервые страшно, потому что не за себя сердце болит. За него…»

Ратмир осторожно вытер скатившиеся по белоснежной щеке слезы. Поцеловал припухшие губы. «Не бойся никогда», – сказал он.

Перед выездом, по древнему обычаю, Огнеяра подвела вышедшему на крыльцо Ратмиру серого в яблоках коня. «Я тебя провожаю, и чтоб я тебя на коне встретила», – прошептала вечный заговор жен на прощание, передавая ему уздечку.

Она шла за мужем до самых ворот, держась тонкой рукой за стремя. И смотрела ему в глаза своими черными глазищами, будто наглядеться не могла. Когда он наклонился поцеловать на прощание, снова заплакала.

– Море нальешь, – буркнул Ратибор Стоянович, не глядя на дочь.

– Тихо, не пыжи, – Мирослава провела ладонью по щеке мужа, обняла. Потом подошла к Ратмиру. Сверкнула синяя стеклянная лунница на груди.

– Дерись храбро, – сказала она, сжимая ему руку сильными пальцами, – как твой отец.

Мирослава отошла к дочери, крепко прижала ее к боку, как маленькую. Та приникла лицом к маминому телу, обхватила руками, Мирослава сжала в руке оберег и зашевелила губами.

Маленький ронин, восседая на коне рядом с господином, по обычаю торопливо пудрил лицо, тихо пошмыгивая носом.

Отряд выехал в светлеющие сумерки. Женщины молча смотрели вслед своим воинам. Неохотно занимался желтоватый рассвет.

– Не пойму, – негромко сказал князю Ратмир, – почему Стоюту не атаковали. Дозорный что ночью сообщил? Что лагерь как стоял, так и стоит. Никакого штурма. Чего они ждут?

– Бес их знает, – сказал тот, – может, сопротивления такого не ожидали. Решили получше подготовиться.

Ратмир видел, что князь и сам ломает над этим вопросом голову, просто виду не подает. Вестей от дозорного разъезда не было, никаких засад на дороге. Но все равно на опасных участках, там, где лес переходил в большие поляны, крутых поворотах, у входа в перелески и в других местах, где можно было нарваться на засаду, гридни надевали шлемы, обнажали оружие и посылали вперед разведку.

Никого.

Неестественная тишина начинала давить на уши. Не было слышно ни обычного птичьего гомона, ни стрекота зеленой мелюзги из травы. Природа словно притихла в ожидании большой бури – а в небе ни облачка.

На подходе к Стоюте их ждали дозорные во главе с Эйнаром.

– Проверили со всех сторон. Шатры стоят, тихо везде, у костров дозорные, спят вроде… Из крепости ни звука, – доложил Пересмешник, едва сдерживая под собой разыгравшегося от волнения коня.

Тревожно зафыркали, замотали мордами остальные кони.

– Тихо, Черногрив, – князь почесал холку прядавшего ушами коня и поднял голову. – Спят, говоришь? Ну, сейчас разбудим.

Он быстро разделил отряд на две группы для удара по лагерю с двух сторон. В руках дружинников заблестели мечи и топоры.

– Ратмир, ты со своими берешь на себя дозорных у костра. Мы о спящих в шатрах позаботимся. В бой! – Князь пришпорил коня.

Копыта лошадей гридней ударили землю с такой силой, что слегка вздрогнул и покачнулся мир. Отряд всадников хлынул из-за сосен перелеска и разошелся на два рукава, обтекая молчаливую крепость, окруженную шатрами, железными потоками.

Первые конники с треском врезались в натянутые полотнища, рубя веревки, поддерживавшие купола. Тяжелые копыта вздыбленных боевых коней топтали обмякшую ткань, чтобы раздавить тех, кто под ней находился.

Но оружие и копыта тщетно искали жертву. Шатры и палатки оказались пусты.

– Что за… – пробормотал Ратибор, стряхивая с копья клочья растерзанной мешковины.

– Князь! – Ратмир спешил к нему с перекинутым через седло телом воина. – Дозорные у костров… Это наши! Парни из крепости.

– Что? – Князь, едва сдерживая разгоряченного коня, взглянул на залитое кровью лицо лежавшего в седле дружинника.

– Это Храбр. Вроде дышит еще. Остальные мертвы. Их переодели и положили у костров, чтобы мы за дозорных приняли.

– А что же тогда… – Князь посмотрел на крепость. Окованные железом ворота медленно и тяжело открылись.

В проеме показался огромный закованный в золоченую броню всадник в длинном черном плаще. Черты его лица разобрать было невозможно, так как на голову был наброшен длинный капюшон. В одной руке всадник сжимал гигантский топор. В другой – длинное копье, поднятое вверх. На широкое лезвие копья была насажена мертвая голова со слипшимися от крови длинными волосами. Один глаз был открыт и смотрел мутным зрачком в никуда, второй перечеркивала кожаная повязка.

– Хравн, – шевельнул побелевшими от ярости губами князь и взмахнул мечом, описывая над головой обережный круг.

Он оглушительно свистнул, ударив пятками Черногрива, конь и всадник бросились вперед, слившись в одно существо. Дружина со свистом и криками грянула за князем. Ратмир замешкался, спуская на землю раненого. Тот с трудом открыл глаза и что-то прошептал.

– Я вернусь за тобой, – Ратмир хлопнул коня по крупу, разворачивая за гриднями.

Мохноногий конек Рю скакал рядом. Ронин не отставал от своего господина ни на шаг. Глаза на белом от пудры лице превратились в два острых узких лезвия.

Из-за спины выехавшего из крепости всадника с гулом ринулась конница. Над блестящими шлемами реяло черное знамя с вышитым белыми нитями оскаленным черепом пса.

Два потока яростных конников сошлись с грохотом и лязгом. Клинки забарабанили в щиты беспорядочно и часто, будто тяжелые капли железного дождя. Над оскаленными лицами взвились мечи, рычание, крики воинов и визг боевых лошадей, хватавших друг друга крепкими желтыми зубами.

Ратибор Стоянович бросил щит в хрястнувшее под кованым ободом лицо дренга с забранной в две косицы бородой. Взяв тяжелый меч двумя руками, он рубился тяжело и страшно, валил врагов, будто кряжистые деревья. Булат рассекал щиты пополам, кромсал кричавшие от боли тела до костей вместе с кольчугами. Князь рвался вперед, пытаясь прорубиться сквозь строй к убийце воеводы. Налитые кровью глаза искали блеск золоченых доспехов среди орущей круговерти из бури мечей.

– За князем! Быстро! – крикнул Ратмир, принимая щитом вскользь удар тяжелого копья.

Противник провалился вперед всем телом и коротко вскрикнул под сверкнувшим мечом Рю, всадившего ему лезвие под мышку. Король Тигров полоснул шею, отделив голову, которая с глухим стуком покатилась под месившие кровавую землю копыта.

Ронин кивнул, направляя коня за господином. Движения его двух мечей были скупы, но всегда точны, а сталь рубила доспехи с той же легкостью, что и вражеское мясо.

«Берсерк! Берсерк!» – бежал ропот по толпе врагов. От хрипевшего и пускавшего изо рта пену князя пятились всадники, теряя земное мужество перед древней магией, связанной с чарами богов. Попытки сопротивления становились слабее, вымостивший дорогу из трупов князь продолжал двигаться вперед. Широкую спину в простой кольчуге прикрывали яростно рубивший направо и налево Мстителем Ратмир, со спокойным, как камень, ронином, превратившим свои мечи в две короткие серебристые молнии.

Под ногами визжавших от боли и ярости коней хлюпала пропитанная кровью и мозгом убитых земля. Копыта скользили в вязкой жиже, кони падали вместе с седоками, и те, выползая из-под тяжелых крупов, снова сцеплялись в схватке, теперь уже в рукопашной, больше не видя ничего вокруг.

Из-за расступившихся дренгов неторопливо выехал воин в капюшоне. Стряхнул голову с копья и направил большое острие на хрипящего и бешено вращавшего зрачками князя. Тот взревел и направил Черногрива на витязя в позолоченных доспехах. Задние ряды пехоты, прикрывавшей вход в крепость, почтительно попятились, освобождая место для поединка.

– Князь! Подожди! – выкрикнул Ратмир. – Возьми другой меч!

Не слыша никого и ничего, Ратибор с шумом втянул широкими ноздрями запах битвы и отвел меч для сокрушительного удара. На руках в лохмотьях посеченных рукавов вздулись толстые жилы. Бешено разогнавшись, он рубанул едва успевшего поднять щит всадника, обрушив всю свою мощь и скорость.

Коротко треснул разлетевшийся на обломки щит. Булатное лезвие разрезало капюшон, обнажая голову, и Ратмир похолодел, увидев показавшийся желтоватый череп с остатками волос. Это был тот самый демон, которого он видел в своем сне про корабль из ногтей мертвецов.

Сталь княжеского меча со звоном врезалась в кость, с громким скрежетом скользнула по невредимому черепу и, покрываясь ржавчиной на глазах, разлетелась в бурую труху.

Ратибор вскрикнул от ярости и вырвал из-за пояса за спиной два длинных боевых ножа. Всадник, размахнувшись, всадил копье ему в грудь. Блеснули упавшие в красную грязь клинки из ослабевших рук. Всадник с костяным лицом, действуя одной рукой, с нечеловеческой силой поднял на копье грузное тело и швырнул его далеко за человеческий котел кипевшей битвы.

Ратмир отбросил щит и вытащил из ножен на спине лунный меч. Пустые глазницы мертвой головы посмотрели на него. Всадник тяжело двинулся навстречу, с явным трудом двигаясь в чуждом мире живых. Раздалось потрескивание, казалось, вокруг него от напряжения начал плавиться воздух.

Враг отбросил копье и поднял для удара топор. Их клинки встретились со звоном и искрами. Ратмир сделал ложный выпад и наискось рубанул костяное лицо. Тот отпрянул от неожиданности, когда сталь легко разрубила голову пополам. Ратмир взревел, меч снова туго прогудел в воздухе, разваливая тело до самого седла. Сталь врезалась в стальную бляху, по руке разошлась вспышка дикой боли. Ратмир вздрогнул и подался назад, перехватывая меч, чуть не выпавший из ослабевших пальцев, левой рукой.

А потом раздался смех. Он прозвучал с разных сторон, громкий до тяжелого звона в ушах, и утих. Силуэт разрубленного всадника заколебался, превращаясь в клубящуюся тучу. Сгусток темноты разом ушел в землю и снова вырвался из нее, стремительно плотнея. В воздухе появился кокон, охваченный черным огнем, который, загустев, лег на широкие плечи ступившего из лопнувшего кокона невредимого всадника складками плаща.

– Он неуязвим. Ему помогает бездна, – проговорил Рю, ухватив за руку подавшегося вперед, тяжело дышавшего от ярости Ратмира. – Это Гарм. Мы не знаем, как с ним сражаться…

– Мне плевать, – процедил сквозь зубы Ратмир, не отрывая взгляда от врага. Мертвое лицо снова скрывал капюшон, костяные руки сжимали копье и меч.

«Сегодня я выпью из твоего черепа за свою победу», – прошипел в голове ледяной голос.

Ратмир взмахнул мечом и вдруг покачнулся от удара сзади по голове. Уткнулся в шею коня лицом, теряя сознание.

– Прости меня, господин, – тихо сказал ронин, укладывая обмякшее тело перед собой, – но в этом самоубийстве нет смысла.

Он гортанно вскрикнул, разворачивая и ускоряя коня. Злобно взвыл Конунг Полуночи, увидев, что добыча ускользнула прямо из-под носа.

На стенах показались лучники. На конников Ратибора пролился ливень из стрел. Рю подхватил с земли щит и перекинул его на спину, закрывая телом господина.

– Отступаем! Отступаем! – прокатилась команда над дружиной.

Всадники, прикрываясь от стрел щитами, пятились под защиту деревьев. Дренги не спешили лезть под град своих же стрел. В крепости простонал рог, викинги стали разворачивать коней. Спотыкаясь о трупы, всадники возвращались в захваченную Стоюту.

Гридни увозили с собой раненых, гнали понурых коней погибших дружинников. К Рю подъехал пошатывавшийся от усталости, вымазанный с ног до головы засохшей кровью Эйнар. Взглянул на лежавшего поперек седла Ратмира:

– Убит?

– А вот хрен вам, – простонал тот, открывая глаза. – В голову откуда-то прилетело… А ведь я его почти достал…

Ратмир с помощью ронина сполз на землю. Пересмешник ухмыльнулся, осторожно коснулся плеча раненого:

– Мы их хорошо приложили. Хорошо, но мало. Крепость штурмовать мы пока не готовы. Надо возвращаться. Похоже, они сами скоро в Ладогу пожалуют.

Ратмир улыбнулся, но вспомнил что-то, снова потемнел:

– Князь…

– Убит, – ответил Эйнар. – Ты главный.

Ратмир промолчал. Кто-то из гридней подвел ему могучего вороного коня с густой мохнатой гривой.

– Черногрив, – Ратмир коснулся морды коня разбитыми пальцами. Тот ткнулся ему в грудь. Из глаз коня упали две горячие слезы.

Потрепанная дружина, оставив дозоры за крепостью, двинулась в Ладогу. Вполголоса говорили о неожиданном захвате Стоюты и всаднике с костяным лицом, убившем князя. Настроение воинов было мрачным, как густевшие у небокрая тучи, отражавшиеся в реке темно-синими валами небесных крепостей.

Глава 30. Те, кто живут в тумане

Армия Конунга Полуночи пришла к стенам крепости вместе с темнотой. Викинги не стали тратить время на приготовления к штурму. Из темных зарослей у берега показались боевые порядки. Мрак скрывал лица, пятна света растущей луны тускло блестели на голодном железе в нетерпеливых руках.

– Сколько их, – прошептал Козленок, наблюдая, как поток викингов заливает вытоптанную землю перед притихшей крепостью.

– Не больше, чем волос у тебя в заднице, – сказал Пересмешник.

Гридни, никогда не упускавшие случая позубоскалить, сколько бы опасностей ни толпилось вокруг, громко заржали. Стальные клинки загремели о щиты.

– Р-ру! Р-ру! – зарокотал над Ладогой хор готовой к бою дружины.

Над дозорной башней взвился флаг с семиликим Руевитом. Славянский бог сурово взирал на войско чужеземцев, осмелившихся прийти сюда с оружием.

– Лучники! – скомандовал Ратмир.

– Лучники! – эхом прозвучало на другом фланге.

Заскрипели вощеные тетивы. Уставились в копошащиеся тени подожженные наконечник стрел. На каждом острие присела, готовясь расправить крылья, чья-то маленькая смерть.

– Залп! – Вспороли темный воздух огненные полосы.

– Залп! – Тени взмахивают руками, падают, превращаясь в кричащих от боли людей.

– Залп! – Тепло железу в человечьем теле!

Первые ряды атакующих легли, словно подрубленные. Со свистом и ревом по их телам бросились новые дренги. Из-за их спин ударили лучники. Несколько защитников крепости, пронзенных стрелами, с криками упали прямо в волнующееся внизу море из бородатых лиц, шлемов и кольчуг.

– Камни! – скомандовал Ратмир.

Со стуком и звоном на упрямо карабкавшихся викингов посыпался тяжелый град.

Орали раненые, молчали убитые, глядя комками слизи из кровавого месива осколков черепов и мозга расплющенных голов. Но, несмотря на летевшую сверху гибель, викинги не отступали.

– Смола! – Ратмир махнул мечом, и к краю стены подволокли тяжелые дымящиеся чаны.

На головы атакующих хлынула вязкая черная масса. Ошпаренные дренги с воем падали со стен, остальные упорно лезли вверх.

– Они как муравьи, – сказал Рю, обнажая мечи, – у них нет страха смерти.

– Их ведет вперед злая воля Гарма, – Ратмир принялся разминать плечи и шею, готовясь к схватке. – Всем приготовиться! Чем больше врагов, тем больше славы!

– Р-ру! Р-ру! Р-ру! – прокатился хор луженых глоток над стенами гордой крепости.

– Н-на! – Широко размахнувшись, Ратмир снес мечом голову первого показавшегося над краем хирдмана.

Обезглавленное тело медленно отвалилось от стены и рухнуло в истоптанную землю. Рядом коротко и страшно заблестели клинки ронина. Со свистом и хрустом пошел гулять Ветер Пересмешника. Звон, лязг, вопли и стоны – дружина Ладоги неторопливо и основательно принялась за любимое дело.

Чары конунга мертвых сделали дренгов бесстрашными, но не прибавили неуязвимости, скорее наоборот. Прущие вперед воины почти не защищались, становясь легкой добычей стали в умелых руках.

Равнодушно смотревшая на кипевшую схватку луна проделала путь вполнеба, прежде чем за спинами наступавших, которым так и не удалось продвинуться в глубь Ладоги, раздался хриплый вой рога.

Викинги подались назад, скользя по крови, спотыкаясь о трупы. Лишь опустив меч, Ратмир почувствовал, как гудит от усталости рука. Попытался снова поднять Мстителя – и не смог, словно клинок налился тяжестью всех трупов, которыми он удобрил землю этой ночью.

– Уходят, – Рю повернул к Ратмиру забрызганное вражеской кровью лицо.

– Слились, трусы, – Эйнар аккуратно вытер лезвие Ветра о рубаху валявшегося под ногами тела.

– Не думаю, – Ратмир смотрел на поднимающийся от темной земли туман. Белые клубы плыли с реки, будто невидимая сила гнала их в сторону заваленной трупами Ладоги. – Веселье только начинается. Гарм просто измотал нас штурмом для новой атаки.

Храбр Козленок громко застучал зубами, выронил топор и щит. Он схватился за голову и опустился на колени.

– Опять, опять, опять… – захныкал он, качаясь из стороны в сторону.

– Уведи его вниз, – сказал Ратмир ронину.

Тот подхватил жалобно бормотавшего дружинника и повел к лестнице.

Ратмир повернулся к воинам, провожавшим хмурыми взглядами преобразившегося Храбра.

– Гарм взял Стоюту, – Ратмир кивнул на клубы белесой пелены, – с помощью этого. Конунг Мертвых вызвал Шепчущих. Они выползают из тумана прямо в голову. Превращаются в худший кошмар. Сводят с ума и лишают воли. Высасывают душу и силы – если поддашься. Но мы лишим их этого удовольствия. Верно?

Гридни одобрительно ухмыльнулись в усы.

– Разжечь все костры. Запалить факелы. Пусть в крепости настанет яркий день. И еще, – Ратмир вытащил нож и провел лезвием по ладони, глядя на темные капли из царапины. – Как только кто-то из вас почувствует, что уступает, пусть напомнит себе, что у него есть тело, живущее в мире людей. Боль не даст им увести ваши души в свои миры.

Туман навалился на крепость сплошной белой стеной, стирая черты и убивая краски. Голоса людей звучали глухо, будто сквозь плотную ткань, даже огни костров и факелов горели будто бы с усилием, с трудом пробиваясь сквозь мглу. Казалось, туман запускает щупальца прямо в сердце.

Ратмир схватился за меч – показалось, что рядом выросла белоглазая тень. Нет, почудилось… Тоскливо подумал, как далеко еще до рассвета. Туман вливался в душу ледяной рекой, а он словно опускался на дно, пытаясь поймать глоток воздуха, но легкие заливала мгла, лишая воли и надежды…

Он встряхнул головой, схватился пальцами за едва мерцавший в тумане огонек факела и держал руку в пламени, пока в потемневшем мозгу не вспыхнула боль.

– Боритесь с ними! – закричал Ратмир, пытаясь разглядеть сквозь густую пелену своих воинов.

«Когда не помогает сталь в руке, нужно найти ее внутри себя».

Белоглазые нечеловеческие лица выглядывали из мглы, полупрозрачные тени подбирались все ближе, хищно тянулись тонкие руки-ветви со множеством извивающихся, как черви, мягких серых пальцев.

– Я вижу вас! – крикнул Ратмир, обнажил Мракобой и бросился в сомкнувшееся кольцо белоглазых тварей.

Под ногами чавкнула и прогнулась мягкая почва. В нос ударил запах болотной тины, в черном окоеме задрожали крупные звезды из беспокойных снов. Ратмир стоял посреди утопавших в тумане болотных кочек и чахлых деревьев – почти по щиколотку в затягивавшей влаге, по горло в охватившем ледяном ужасе.

Жадная черная вода была кругом, тянула в себя, неумолимо тащила его жизнь в желудок бездны. Он оцепенел, потом попытался вырвать из пасти болота ноги, но лишь проваливался еще глубже.

– Ратмир, – позвал женский голос.

Он обернулся. Из тумана показалась огромная расплывчатая фигура. Ратмир различил звериную шерсть и волчьи уши, на получеловеческом лице выступали длинные клыки. Он увидел кривые когти на пальцах и выгнутые назад колени. Приближавшееся чудовище выглядело хищной помесью человека и зверя, но Ратмир не мог заставить себя поднять меч.

Он вспомнил взгляд смотревших на него глаз.

– Мама, – сказал Ратмир, когда когтистые пальцы коснулись его лица.

Зеленые глаза, светлевшие на заросшем шерстью лице смотрели на него неотрывно. В тишине слышалось хриплое дыхание зверя, крупные ноздри широко раздувались, чувствуя человеческую плоть.

Ратмир разжал пальцы, рукоять Мракобоя выскользнула из ладони. Он почувствовал тяжелую ладонь чудовища на затылке.

– Ратмир, – Ингрид-оборотень мягко прижала его голову к черной груди. Пальцы осторожно гладили его русо-белые пряди. – Я так соскучилась…

«Забери его… забери его… забери с собой…» – корчились в ушах нечеловеческие голоса, колыхались выглядывавшие из тумана тени.

– Я так соскучилась, – прошептала Ингрид, прижимая сына к себе все сильнее.

«Забери, забери, забери…»

Ратмир почувствовал холод черной воды животом. Тело продолжало погружаться в смерть.

– Я не могу уйти с тобой, – прошептал он. – Тем, кого я люблю, грозит опасность.

– Пойдем со мной, – убаюкивал родной голос. – Мы будем вместе… и все будет хорошо…

– Меня ждут жена… и ребенок, – сказал, глядя в лицо матери, сын.

– Ребенок… – сказала она.

– Я тоже скучаю по тебе, – прошептал Ратмир, – но, если решил изменить мир, нужно идти, не оглядываясь. Прости меня…

Ингрид отступила на шаг и протянула к нему лапы. Могучие ладони обхватили плечи. Болото недолго противилось железной силе оборотня.

Ингрид взяла сына на руки легко, будто игрушку. Положила на грудь меч.

«А-а-а-и-и-и-и-и!» – визжали от злобы бесплотные голоса. Мгла сгустилась, потянула к ним извивающиеся щупальца, чтобы не дать добыче уйти. И снова застонала и завыла, трескаясь громко, будто мокрая ткань, – Ратмир увидел в клубах вопившей от боли пелены белый силуэт большого волка со вздыбленной шерстью на загривке. Волк бросался и рвал морок клыками в полупрозрачные клочья, и тот с воем расплывался в бесформенные пятна, растворяясь в пустоту.

– Вы снова вдвоем, – сказал Ратмир.

– Волки должны быть вместе, – ответила мать.

Глава 31. Последний бой

Когда рассеялся туман, Ратмир увидел встревоженные лица склонившихся над ним друзей. Гридни стояли поодаль. Увидев, что он очнулся, зашептались.

– Они ушли, – Ратмир поднялся на занемевшие ноги, покачнулся от усталости, но устоял. Обвел взглядом притихших дружинников. – Мы победили!

Эйнар, Рю, Храбр и другие молчали. Пересмешник поджал губу и отвел глаза. Ронин тяжело вздохнул. Козленок нахмурился.

– Эй, – Ратмир положил руку на плечо ронину, – вы чего? Мы прогнали их! Что вы…

Он осекся – Эйнар цепко сжал его руку.

– Нас предали, – сказал Пересмешник, – Дрозд и его люди. Одного перебежчика перехватили. Он говорит, Гарм им за это крепость вернуть пообещал.

– Черта лысого он им вернет! – крикнул, побагровев, Ратмир. – И дохлого тролля уши!

– Это не все, – Эйнар подошел к краю стены и поманил друга за собой. – Смотри.

Ратмир прищурился, прикрывая ладонью глаза от лучей рассветного солнца.

На крутом берегу стоял всадник в капюшоне. Рассветные блики плавились в золотых доспехах, на сияющих плечах сгустками тьмы лежали складки черного плаща. Рядом стоял Дрозд, державший в руке веревку, к которой была привязана…

– Огнеяра! ОГНЕЯРА! – закричал Ратмир.

Она подняла спокойное, гордое лицо, на котором горели большие темные глаза. Крикнула в ответ:

– Не иди ему на уступки! Не слушай, что бы он ни говорил!

Ратмир перевел взгляд на Конунга Полуночи, неподвижно восседавшего в седле.

– Чего ты хочешь? – прокричал он, стараясь унять дрожь ярости в стиснутых кулаках.

Гарм медленно поднял руку в вороненой кольчужной перчатке и поманил к себе.

– Не ходи, это ловушка, – зашептал Эйнар. – Не ходи! – крикнул он в спину загремевшего шагами вниз по лестнице друга и бросился следом.

– Ты останешься здесь, – приказал, вскочив на Черногрива, Ратмир суетившемуся возле своей лошадки Рю. Тот упрямо сжал рот. – Это не просьба, а приказ, – мягко добавил Ратмир.

Он выпрямился в седле, глянул на собравшихся у закрытых ворот дружинников. Десятки лиц, молодых и старых, усатых и гладких, с едва намечающимся пушком над верхней губой, смотрели на него, и во всех глазах блестел один и тот же вопрос.

– Я должен отправиться к нему и все закончить. Раз и навсегда, – сказал Ратмир. Он вытащил из ножен за спиной мечи по имени Мститель и Мракобой. – Я знаю, что если не вернусь, то не останусь неотомщенным, – добавил он, остановившись перед воротами. – Благодарю богов за выпавшую честь сражаться рядом с вами, други.

Окованные железом врата медленно открылись. Ратмир тронул пятками бока коня. Тот всхрапнул и оскалил зубы, чувствуя, что пришла пора поквитаться за прежнего хозяина.

– Ратмир! – крикнул Эйнар и ударил клинком о торчащее из культи лезвие.

– РАТ-МИР! – грянула дружина, закричали ополченцы, подхватили женщины, дети и старики.

Новый князь Ладоги выехал навстречу безмолвно стоявшему на горбатом берегу всаднику. Тот кивнул и двинул своего коня навстречу.

Гарм Секира снял капюшон. Золотистые лучи упали на гнилые остатки лица и волос на пожелтевшем черепе. Ратмир спрыгнул с коня и, глядя в недоуменные глаза Черногрива, жестом отправил его восвояси. Гарм рассмеялся и тронул пятками своего жеребца. Белый конь с красными глазами двинулся вперед, навстречу спешившемуся противнику.

– Я знаю, кто ты. И зачем вернулся. Тайный Народ рассказал мне про тебя, Скегги Кожаный Плащ, – Ратмир на ходу развязал пояс и сбросил удивленно сверкнувшее оружие.

Со стороны крепости донеслись предупреждающие крики.

– Он еще безумнее, чем кажется, – сказал Эйнар, не отрывая глаз от безоружной фигурки, на которую надвигался закованный в броню всадник.

Стоявший рядом Рю до крови прикусил губу. Вся Ладога собралась на стенах, облепила башни и, затаив дыхание, непонимающе смотрела за происходящим сотнями побледневших от страшного предчувствия лиц.

– Ты был тем самым морским конунгом, убившим моего деда, – говорил на ходу Ратмир, – и понесшим за это кару от моего отца. Он утопил тебя в бочке, связанного, без оружия. Как простого трэля. А голову…

– Это было ошибкой, – перебил его Гарм Секира. Его голос шипел и извивался, как огромная змея. – Иные обиды могут быть сильнее смерти. Тьма услышала мою ярость. Помогла вернуться, чтобы отомстить. Дурак Атли решил, что я служу ему. Он давно уже мертвый дурак. Я служу тьме, которая пришла вместе со мной.

– Сыновья рождаются, чтобы исправлять ошибки своих отцов, – Ратмир стянул рубаху. Остановившись на миг, он сбросил штаны и улыбнулся ветру, упруго обнявшему сухое голое тело. – Пришло время снова убить тебя, пес.

Гарм расхохотался и ударил коня по крупу, пуская в галоп.

– Время умирать, глупый голый человек.

Наскакивая на Ратмира, он поднял тяжелую секиру. Лезвие тускло блеснуло, опускаясь на растрепанную русую голову с седыми прядями.

Ладога ахнула. Закричала Огнеяра, ухмыльнулся Дрозд, прижав нож к ее горлу с набухшими от вопля жилами.

Никто не успел увидеть, как человеческие черты Ратмира слились в черный вихрь, и как вихрь метнулся к победно крикнувшему всаднику. Вопль перешел в хрип – прыгнувший на Гарма гигантский волк перегрыз ему горло.

Закричал от ужаса красноглазый конь, сбрасывая седока. Ноги и руки рухнувшего на землю всадника еще скребли землю. Потемневшие от черной крови клыки снова сомкнулись. Позолоченный панцирь лопнул вместе с покровами черного нечеловеческого тела, из которого вывалились скользкие комья червей, клубки разноцветных змей, шевелящиеся гроздья многоножек и мокриц.

Земля под хрипевшим Скегги вздулась и лопнула. Отпрыгнувший в сторону волк смотрел, как то, что недавно было конунгом мертвых, разрывают на части и утаскивают в раскрывшуюся бездну десятки мертвых костяных рук.

Вскоре все было кончено. На месте, где лежал поверженный враг, остались лишь комья вывернутой наизнанку земли.

Волк повернул голову к застывшему от ужаса вожаку финнов. Человеческие, голубой с зеленым, глаза впились в помертвевшее лицо. Дрозд взвизгнул, отбросил нож и бросился вдоль берега. За ним уносили ноги конники северян, улепетывала, побросав щиты и копья, пехота.

Огнеяра подошла к смотревшему на нее волку и запустила тонкие пальцы в густую вороную шерсть. Тот положил тяжелую голову ей на плечо.

– Гарм не должен умереть ни от железа, ни от огня, ни от воды, ни днем, ни ночью, ни снаружи дома, ни внутри, ни от руки человека, ни от зубов животного, – сказала она.

– В пророчестве ничего не говорится про оборотней, – сказал Ратмир. Он стоял рядом с ней в прежнем человеческом обличье, а навстречу из распахнутых ворот Ладоги бежали, спешили люди, молодые и старые, мужчины, женщины и дети, неся его имя на устах.

Множество рук подняли Ратмира в воздух, подбросили раз и другой, и он со смехом взлетал почти до самого неба. И только сейчас увидел, что на землю, оказывается, пришла его любимая ранняя осень, и что в по-особенному синем небе плывут стремительные облака, светит золотисто-мягкое солнце, блестят серебряные нити и предчувствие разлуки с родными краями слышится в голосах стригущих остывающий воздух птиц.

– А хвост у тебя, Ратмир, был гораздо длиннее, чем… – Голос Эйнара утонул в реке толпы.

Рядом заливался счастливыми слезами маленький ронин, орал во всю глотку радостный Храбр, хлопали, кричали и славили ладожане.

Ратмир смеялся в ответ, дрыгал ногами, и мир взлетал и опускался вместе с ним, смеялся всей землей и всем небом.

Послесловие

Над широкой спиной кургана неспешно заходило усталое красное солнце. У голубоватой кромки лесокрая сгрудились тяжелые синие тучи. Изредка вдалеке рокотал гром – будто бы сам покровитель воинов Перун тоже решил явиться на тризну по прежнему хозяину Ладоги.

Воины по очереди передавали друг другу прибавившую в размере и весе братину Ратибора. Пили из нее и северяне, сдавшиеся в день поражения Гарма, которым позволили остаться в обмен на клятву верной службы в княжеской дружине. Никто не возразил против присутствия на тризне женщин его семьи, зная, что на то была бы воля Ратибора.

– Он говорил, что смысл жизни мужчины – стать воином, волхвом и отцом. Первый путь – укрепить в себе силу духа и тела. Второй – развить свой дар во благо людям. Третий – вырастить детей, достойных своих предков, – Мирослава посмотрела на задумчиво глядевшего на волнующиеся травы кургана Ратмира. – Он гордится тобой. Они все сейчас поднимают за тебя кубки: Ратибор, Браги и Ратияр.

Огнеяра вытерла заблестевшие глаза, крепко, двумя руками обняла мужа. Тот осторожно положил ладонь на ее живот.

На валун с высеченным именем Ратибора присела отдохнуть стайка голубых бабочек. Потом взлетела, закружилась рядом с ними голубым вихрем. Огнеяра улыбнулась, ощущая кожей прикосновения невесомых крыльев.

– Время бабочек, – тихо сказала она Ратмиру, – это не мечта. Оно здесь. Между нами.

– Между нами, – эхом отозвался князь.

Железный Волк смотрел вслед уходящему солнцу, провожая день, в котором закончилась война. Ему на смену уже спешила ночь, что будет гореть огнем погребальных костров павших героев, звенеть кубками и звучать песнями славы.

А потом настанет день, просторный и светлый, словно чья-то новая жизнь, и в нем никто не умрет до заката.

КОНЕЦ

Примечания

1

Драккар (перев. как корабль-дракон) – военный корабль викингов, длинный и узкий, с высоко поднятыми носом и кормой. – Здесь и далее прим. автора.

2

Гардарика (перев. как страна городов) – древнескандинавское название Руси.

3

Ронин – бывший самурай-бродяга.

4

Ямато (перев. как великая гармония) – древнее название Японии.

5

Кисимодзин – богиня – покровительница детей.

6

Катана – японский меч.

7

Цуба – гарда японского меча.

8

Дренг – воин, по-скандинавски.

9

Поединки проводились днем, под взглядами богов.

10

Бонды – вольные люди, имевшие свое хозяйство.

11

Сулицы – небольшие метательные копья.

12

Трэли – рабы.

13

Хевдинги – племенные вожди у германских и скандинавских народов.

14

Кнорр – корабль викингов, предназначавшийся, в отличие от драккара, в основном для перевозки грузов. Был шире и вместительнее драккара, но уступал ему в скорости.

15

Склавин, скалавины – так иногда называли славян в Средние века.

16

Хирдман – воин скандинавской дружины (хирды).

17

По мотивам русских неканонических молитв, которые произносили при сборе трав.

18

Йоль – праздник зимнего солнцестояния.

19

Гридень – воин, отсюда гридница – помещение при дворе князя для пребывания княжеской дружины или для приема гостей.

20

Древнегерманское прощание-заговор.

21

Руевит – славянский бог.

22

Коваль – кузнец.

23

Водь – финно-угорский народ, проживавший на юго-западе нынешней Ленинградской области.

24

Старинная детская считалка, произошедшая, по некоторым данным, от молитвы ильменских словен древнему Ящеру.

25

Тинтилин – демон.

26

Навью славяне называли потусторонних существ.

27

Сигнал «К оружию!».

28

Ирий – древнее название рая у восточных славян.

29

Младшие дружинники.

30

Урмане, мурмане – норманны, скандинавы.

Content

Александр Кудрявцев
Железные Волки. Время секир

Предисловие

Пролог

Глава 1. Острый нож, тупая голова

Глава 2. Бойтесь оборотней-лис

Глава 3. Домой!

Глава 4. Мечи во мгле

Глава 5. Я остаюсь

Глава 6. Кто убьет тень

Глава 7. Берсерки возвращаются

Глава 8. Шутка старой крысы

Глава 9. Голос из пламени

Глава 10. Пляски с Медведями

Глава 11. Последняя песня

Глава 12. Проклятие монаха

Глава 13. Что рассказали змеи и мокрицы

Глава 14. Дорога

Глава 15. Черные скоморохи

Глава 16. Помни свое имя

Глава 17. В Гардарику

Глава 18. Деревня проклятых

Глава 19. Чок-чок, пятачок

Глава 20. Каменная Баба

Глава 21. И пришел Вий

Глава 22. По ту сторону Яви

Глава 23. Пятый камень

Глава 24. Кто изгонит демонов

Глава 25. Меч Матери трав

Глава 26. Дары Конунга Полуночи

Глава 27. Возвращение

Глава 28. Паруса из человеческой кожи

Глава 29. Поединок Ратибора

Глава 30. Те, кто живут в тумане

Глава 31. Последний бой

Послесловие

Примечания