Марджери Аллингем

Полиция на похоронах. Цветы для судьи (сборник)

Mаrgery Allingham

POLICE AT THE FUNERAL

FLOWERS FOR THE JUDGE

Печатается с разрешения Peters, Fraser & Dunlop Ltd и литературного агентства The Van Lear Agency LLC.

© Margery Allingham, 1931, 1936

Школа перевода В. Баканова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Полиция на похоронах

Моим семерым дядюшкам по отцовской линии

Эта история и ее персонажи, а также пешеходный мостик через реку Гранту в окрестностях Гранчестерских лугов – вымышленные и не имеют никакого отношения к реальным событиям, живым людям или местам.

Глава 1

«Здесь погребен благодетель»

Когда один человек преследует другого на улицах Лондона, сей факт редко остается незамеченным окружающими, сколь бы тщательно ни скрывались преследователь или преследуемый от любопытных глаз.

По меньшей мере четыре человека на улице Хай-Холборн заметили, что за Станиславом Оутсом, недавно произведенным в чин главного инспектора сыскной полиции, шел невысокий коренастый человек – потрепанный, угрюмый.

Инспектор шагал, сунув руки в карманы и подняв воротник непромокаемого плаща так, что тот почти касался полей его помятой фетровой шляпы. Он сутулился, ноги промокли насквозь, и его поступь выражала крайнюю степень уныния.

Случайный прохожий вряд ли бы сообразил, что невысокий господин в кургузом пиджаке идет именно за инспектором. Да и сам преследователь был бы весьма удивлен, если бы ему сообщили, что кто-то разгадал его намерения. Однако же мистер Картер, хозяин цветочной лавки возле здания «Национального провинциального банка», сразу узнал мистера Оутса и приметил бредущего за ним человека, о чем не преминул громко сообщить своей дочери, которая поджидала на улице фургон с экстренным выпуском «Ивнинг стэндарт» и уже набрала полные туфли воды, хлещущей из водосточного желоба.

Швейцар, стоявший на ступеньках гостиницы «Англо-американ», тоже заметил двух господ и подумал не без гордости, что от его взгляда ничто не ускользнет. Старина Тодд, водитель последнего такси в ряду выстроившихся перед адвокатским двором машин (все они готовились к вечернему наплыву пассажиров), молча подивился сему зрелищу, поправил очки в тонкой стальной оправе и стал гадать, выдержит ли его единственная уцелевшая тормозная колодка этот окаянный дождь.

Наконец, сам инспектор прекрасно отдавал себе отчет в происходящем: человеку, двадцать пять лет прослужившему в полиции, положено в два счета отличать преследователя от обычных прохожих. Безмолвный спутник, следовавший за ним на почтительном расстоянии, с тем же успехом мог идти по пятам.

Да, инспектор знал, но не обращал внимания. Немало людей на свете могли желать ему зла и строить коварные планы на его счет, однако Оутс понимал: даже самый отчаянный головорез не станет осуществлять эти планы в столь людном месте и средь бела дня. Посему он шел дальше, предаваясь печальным думам. Инспектор – высокий добродушный человек, в целом подтянутый и полный сил, с едва наметившимся брюшком, – мучился лишь легким несварением и неприятным чувством, что удача от него отвернулась. Скоро непременно произойдет какая-то неприятность, думал он. Инспектор не относил себя к людям с богатым воображением, и все же предчувствие есть предчувствие. Его только что назначили главным инспектором сыскной полиции – случись беда, ответственность на нем теперь лежит немалая. Да еще этот дождь, и расстроенный желудок, погнавший его на прогулку, и опять этот треклятый дождь…

Посреди ревущего на Холборнском виадуке урагана инспектор остановился и выбранил себя за неосмотрительную вылазку на улицу. Загадочный преследователь тревожил его сейчас меньше всего. Черт бы побрал этот дождь! Все гостиницы остались далеко позади, а питейные заведения открывались только через полтора часа – спасибо дорогому правительству, чрезмерно обеспокоенному вопросами нравов. Мокрые насквозь брюки липли к лодыжкам, а когда Оутс рывком поправил воротник плаща, с полей фетровой шляпы прямо за шиворот хлынул целый водопад.

Выходов из сложившегося положения было множество. Инспектор мог сесть в такси и уехать обратно в Скотленд-Ярд, или в какой-нибудь ресторанчик, или отель, где его бы накормили и обогрели, но настроение у него было вконец испорчено, и теперь он злобно озирался по сторонам. Неужто самый мокрый констебль на участке не найдет себе укрытия, какой-нибудь уютной гавани среди серых конторских дебрей? Неужто не отыщет уединенного, пусть и слегка пыльного закутка, где можно обсохнуть, согреться, а то и выкурить запретную трубочку?

В Лондоне, как и в любом старом городе, который тысячелетиями строился и перестраивался, есть множество подобных уголков – крошечных, всеми забытых местечек, сокрытых среди каменных громадин частной собственности и по чьему-то недосмотру до сих пор принадлежащих обществу. Стоя на виадуке, Станислав Оутс мысленно отправился в прошлое, в те давние времена, когда он был простым лондонским констеблем, только-только приехавшим в столицу из провинции. Уж конечно, он не раз ходил по этим унылым улицам, возвращаясь домой после патрулирования холборнского участка, и уж конечно, здесь найдется укромный уголок, где в молодости он готовился к весенним устным экзаменам, наводившим ужас на всех молодых полицейских, или строчил приукрашенные донельзя рассказы о своих похождениях доверчивой и прекрасной Мэрион, жившей тогда еще в Дорсете.

Хотя с тех пор дома вокруг изменились, характер местности остался прежним. Память возвращалась к Оутсу, и забытые городские пейзажи проступали сквозь пелену лет. Внезапно он вспомнил затхлый дух теплых мешков и горячих труб. Перед глазами сразу встала темная подворотня с кругляшком света в конце, красная дверь, подпирающее ее ведро и рядом – статуя.

Настроение мгновенно улучшилось, и Станислав Оутс двинулся в путь. Очень скоро резкий поворот привел его к узкой арке, втиснутой меж роскошных дверей двух торговых контор. Брусчатка в проходе была потертая, узкие камни налезали друг на друга, а на выбеленной стене висела небольшая щербатая табличка. Надпись, частично скрытая пылью, а частично – темнотой, гласила: «К могиле».

По этому проходу инспектор Станислав Оутс и устремился без всякого промедления.

Ярдов через пятнадцать он попал в небольшой дворик, который выглядел точь-в-точь как в его молодости (и, между прочим, как сто лет назад). Черно-коричневые дома поднимались к угрюмому серому небу, образуя узкий двор-колодец. Виновником появления этой вентиляционной шахты посреди плотно застроенного квартала был каменный истукан в камзоле и чулках, занимавший бо́льшую часть двора и стоявший на клочке жухлой травы за невысокой оградкой. Надпись на постаменте предостерегала всех любопытных:

Сэр Томас Лиллипут

Купил здесь землю, чтоб

Уснуть навек под ней.

Его останки не тревожь,

Дабы потом твой прах

Не знал бы доли сей.

Лорд-мэр Лондона, год 1537-й.

Ниже, уже более современным шрифтом, было начертано следующее:

Здесь погребен благодетель,

Никто да не потревожит прах его.

По всей видимости, благочестивые и суеверные лондонские магнаты последующих столетий настолько чтили память сэра Томаса, что от греха подальше решили строиться вокруг его останков, а не прямо над ними.

Строители, однако, нашли дворику практическое применение: отсюда в некую древнюю контору, расположившуюся в восточной части квартала, вносили уголь. Вышеупомянутая красная дверь вела в каморку с древней топкой.

Между косяком и дверью, не давая последней закрыться, как всегда стояло ведро; причем инспектору, поддавшемуся ностальгии, почудилось, что это самое ведро подпирало дверь и двадцать лет назад. Он бы ничуть не удивился, если бы узнал, что и кочегарит здесь до сих пор старик Фокси, – имя всплыло в памяти с поразительной ясностью. Уныние инспектора стремительно рассеивалось, и он бойкой пружинистой походкой направился прямиком в котельную, едва сдержав безумный порыв поддать ногой ржавое ведро.

– А вот и наш клиент, дорогой Ватсон, – раздался из темноты высокий мужской голос. – Силы небесные! Доблестная полиция!

Подскочив на месте от неожиданности, Станислав Оутс тут же развернулся и обнаружил перед собой молодого человека, устроившегося на груде хлама возле теплой печи. Узкий луч света из топки осветил лицо незнакомца, – и у инспектора невольно вырвался вздох облегчения.

Его взору предстало длинное худощавое тело, увенчанное крупной головой. Бледное лицо наполовину скрывали массивные очки в роговой оправе, а завершала нелепый облик старомодная охотничья шляпа с двумя козырьками и отложными ушами.

Главный инспектор сыскной полиции Станислав Оутс захохотал. А ведь еще десять минут назад ему казалось, что он навсегда лишился дара внезапно поддаваться веселью!

– Кэмпион! От кого вы скрываетесь на сей раз?

Молодой человек не без труда сошел с трона и протянул ему руку.

– Поджидаю клиента, – молвил он. – Вот уже полчаса как сижу на этом самом месте. А вы тут какими судьбами?

– Забрел в поисках тепла и тишины, – проворчал инспектор. – У меня от этой погоды печенка расшалилась.

Он снял плащ, резко его встряхнул и расстелил на троне мистера Кэмпиона. Затем повторил те же действия со шляпой и встал почти вплотную к котлу, так, чтобы только не обжечься. Его приятель наблюдал за этими действиями с выражением легкого недоумения на растерянном лице.

– Ну надо же, – произнес он. – Объясните все-таки, что вы тут забыли? Бывалый полицейский отправляется в сентиментальное путешествие по местам боевой славы? Главный инспектор лондонской сыскной полиции посещает место, где совершил свое первое задержание? Простите за столь навязчивые расспросы, Станислав, но, как уже говорилось, я жду клиента – точнее, клиентку. Заслышав ваши тяжелые шаги, я было решил, что это топает моя таинственная незнакомка. И, признаться, моя душа невольно ушла в пятки.

Инспектор окинул его внимательным взглядом.

– С какой стати вы так вырядились?

Мистер Кэмпион снял с головы чудовищное твидовое сооружение и с любовью его осмотрел.

– По дороге сюда я заглянул в «Беллокс», и мой взгляд невольно зацепился за эту шляпу. Один окружной викарий якобы заказывает у них такую каждый год, чтобы охотиться в ней за крысами. Разве я мог пройти мимо? Идеальный аксессуар для задушевной беседы с романтической особой, не находите?

Инспектор ухмыльнулся. Тепло уже начало согревать его продрогшие кости, и к нему быстро возвращалось привычное добродушие.

– Какой вы все-таки удивительный человек, Кэмпион! Вас можно застать в самых неожиданных местах. Признаться, я считал, что про этот укромный уголок знают всего несколько человек на весь город. Впервые за двадцать лет я посещаю это место – и встречаю здесь вас, да еще при полном параде! Как вам это удается?

Кэмпион задумчиво опустил отложные уши охотничьей шляпы.

– Мне это местечко подсказал старый добрый Лагг. Он, знаете ли, до сих пор у меня работает. Помесь бульдога и femme-de-chambre[1]. Я попросил его посоветовать подходящее место для разговора с юной леди, которую самым жестоким образом дезинформировали: она убеждена, что я – частный детектив.

Инспектор постучал трубкой по котлу.

– Каких только слухов не ходит о вашей персоне! И кто же вы теперь, позвольте узнать?

Кэмпион взглянул на него с укоризной.

– Я – заместитель авантюриста. Недурно, а? Это я сам придумал на днях. Великолепно меня характеризует.

Инспектор мрачно покачал головой.

– Надеюсь, больше никаких чаш? В прошлый раз вы изрядно меня напугали. Однажды вы угодите в беду, ей-богу.

Молодой человек просиял.

– Что вы разумеете под «бедой», интересно?

Инспектор не улыбнулся.

– Под «бедой» я разумею вот это. – Он указал сквозь открытую дверь на статую, под которой покоился прах Томаса Лиллипута. – Впрочем, вам-то памятник вряд ли поставят. Что стряслось на сей раз? Очередной скандал в высших кругах? Или разоблачаете шпионский заговор?

– Ни то, ни другое, – с сожалением ответил мистер Кэмпион. – Я пришел сюда с ребяческим намерением пустить пыль в глаза. И заодно – отыграться. Я встречаюсь здесь с молодой леди, о чем сказал уже, наверно, раз шесть. Но вас я не гоню. Мы с ней не знакомы, а вы даже придетесь кстати – для антуража. Не затруднит ли вас сходить на улицу и попросить у одного из своих подчиненных шлем? Тогда она не усомнится в моей правдивости, когда я вас представлю.

Мистер Оутс насторожился.

– Если к вам идет какая-то легкомысленная особа, не вздумайте говорить ей, кто я такой, – предостерег он. – Вы так и не рассказали о цели вашей встречи.

Мистер Кэмпион выудил из нагрудного кармана листок плотной серой бумаги.

– Вот письмо от адвоката. Сколько нынче адвокаты дерут за одно письмо? Шесть шиллингов восемь пенсов? Ну же, читайте. Длинные слова я вам объясню.

Инспектор взял письмо и стал читать, тихо бормоча себе под нос:

Кембридж, Квинс-роуд, Соулс-корт, 2

Дорогой Кэмпион!

Я всегда был убежден, что первым обратишься за моей профессиональной помощью ты, а не наоборот. Однако судьба – как всякая особа женского пола – непредсказуема, и именно в интересах милой (в буколическом смысле) особы я хочу прибегнуть к твоим услугам.

Когда я объявил о своей помолвке, ты написал мне длинное письмо, богато сдобренное любопытнейшими фактами, – и потому я смею надеяться, что ты еще не позабыл об этой истории. А если вдруг позабыл, то напоминаю, что обручен с мисс Джойс Блаунт, которая в настоящий момент остро нуждается в твоей помощи.

Вероятно, я уже говорил, что бедное дитя сейчас подвизается на поприще внучки и по совместительству компаньонки в доме своей двоюродной бабки, чудовищной престарелой Гекубы, вдовы покойного доктора Фарадея, который возглавлял наш с тобой колледж Святого Игнатия (примерно с 1880 года). Это огромное семейство, почти все члены которого уже в летах, и мне страшно даже представить, с чем вынуждена мириться Джойс по долгу службы.

Однако перейду к делу. Джойс крайне обеспокоена исчезновением своего дяди, Эндрю Сили – одного из домочадцев, который пропал около недели назад. С пропавшим дядей я знаком – неприятный тип и приживала, как и большинство членов вышеупомянутого семейства. Мне-то кажется, что он выиграл на скачках (этот второсортный вид спорта у него в большом почете) и решил отдохнуть недельку от ежовых рукавиц тетушки Фарадей.

Джойс, однако, не только прелестна, но и весьма своевольна. Она вознамерилась поехать в Лондон (приезжает завтра, в четверг, 10-го) и проконсультироваться там с каким-нибудь специалистом. Я решил сделать то малое, что в моих силах: дать ей твое имя и адрес, а тебя предупредить письмом.

Должен отметить, что Джойс – весьма романтическая особа, а жизнь ее сера и скучна. Полагаю, она получит массу приятных впечатлений от одного того, что увидит ищейку живьем – а еще лучше, ищейку за работой. Очень тебя прошу доставить ей такое удовольствие, я навеки буду перед тобой в долгу.

Твой преданный друг и должник,

Маркус Фезерстоун.

P.S. Жаль, меня не будет в Лондоне — ε̉ίθε γενοίµην[2] – я бы не устоял перед соблазном и подслушал бы вашу беседу.

P.P.S. Гордон, которого ты наверняка помнишь, наконец-то отправился укреплять влияние Британской империи в Индии – и благополучно укрепит, не сомневаюсь. Хендерсон пишет, что «продулся в пух». Что бы это ни значило, я не удивлен.

Инспектор аккуратно сложил письмо и вернул Кэмпиону.

– Не внушает мне доверия этот ваш приятель, – сказал он и тут же добавил: – Парень-то, наверное, не промах, да вот только в суде от него проку не будет, и я бы с таким связываться не стал. Одна болтовня, а толку – чуть. Он считает себя всезнайкой и действительно что-то разумеет в книгах и мертвых языках, но сможет ли ваш друг внятно объяснить судье, почему обвиняемый решил сочетаться браком с истицей в 1927 году в Чизике, при том что он уже женился на первой свидетельнице в 1903-м? Бьюсь об заклад – не сможет!

Мистер Кэмпион кивнул.

– Полагаю, вы правы. Впрочем, солиситор из него вышел недурной. Но кембриджские судебные процессы чересчур изысканны, простым смертным не по зубам. Надеюсь, эта особа все-таки явится на встречу. Я велел Лаггу отправить ее сюда сразу, как она прибудет на Боттл-стрит. Мне подумалось, что прогулка по лондонским подворотням преподаст ей наглядный, безопасный и душеполезный урок. Девушка, принявшая предложение Маркуса, наверняка умом не блещет. Да и ее тревоги представляются мне нелепыми. Допустим, этот ее дядя – крайне неприятный тип – действительно пропал. Зачем его искать? Я планирую усесться на это удобное сооружение, водрузить на голову шляпу крысолова и отпускать едкие комментарии о дядюшке Эндрю. Потрясенная юная особа вернется к Маркусу и расскажет все как было. Тот решит, что я стремительно теряю рассудок, вычеркнет мое имя из адресной книги и наконец от меня отвяжется. Как работа?

Инспектор пожал плечами.

– Грех жаловаться. Правда, сколько себя помню, продвижение по службе никогда мне даром не проходило. Жду неприятностей.

– Тихо! – вдруг зашипел Кэмпион. – Идет!

Оба умолкли. В подворотне раздались шаги. Обладатель неуверенной поступи дошел почти до самого дворика, затем немного попятился.

– Хромоногий помощник бакалейщика в ботинках девятого размера и с манильской сигарой в зубах, – пробормотал Кэмпион, надевая твидовую шляпу. – Ботинки – «удобные и практичные», – чуть серьезней добавил он. – Ничего себе избранница у Маркуса!.. Ну, прямо английская роза.

Мистер Оутс выглянул в приоткрытую дверь.

– А! Да это же мой преследователь.

Мистер Кэмпион вопросительно приподнял бровь.

– Он за мной от самого Скотленд-Ярда шагает. Признаться, я из-за этой мерзкой погоды совсем про него забыл. Он, верно, все это время торчал на улице, ждал, когда я выйду. Либо у него на меня зуб, либо он хочет предложить очередную безумную идею касательно того, как надо раскрывать преступления. Просто диву даешься, сколько людей любит на досуге изобретать новые приемы и методы уголовного сыска. Пойду перекинусь с ним парой слов.

Дождь ненадолго прекратился, однако холодное небо все еще было затянуто тучами. Станислав Оутс вышел во двор, заглянул в подворотню и шагнул обратно. Кэмпион встал в дверях котельной, чтобы наблюдать за происходящим: высокий и изысканно одетый, но в нелепой твидовой шляпе на макушке.

Шаги раздались вновь, и мгновение спустя во дворе появился коренастый человек, отмеченный печатью утраченной респектабельности.

У него было красное одутловатое лицо, грубая кожа и глубокие морщины, за которыми почти не видно было естественной правильности черт. Костюм – засаленный и поношенный – промок насквозь и оттого приобрел совсем уж непрезентабельный вид.

Незнакомец украдкой озирался по сторонам; при этом чувствовалось в нем что-то свирепое, грубое, а его налитые кровью глаза смотрели на инспектора уверенно и дерзко.

– Мистер Оутс, – сказал он, – нам необходимо поговорить. Я хочу сообщить нечто такое, что может избавить вас и ваших друзей от серьезных неприятностей.

Инспектор молча ждал продолжения. У его преследователя был на удивление низкий голос и грамотная, хорошо поставленная речь: мистер Кэмпион заинтересовался и невольно вышел из укрытия. Незнакомец, явно ошарашенный его появлением и неординарным внешним видом, резко умолк и разинул рот.

– Не знал, что у вас компания, – буркнул он.

– Боитесь свидетелей? – осведомился Оутс.

Мистер Кэмпион снял шляпу и вышел во двор.

– Если хотите, я уйду, инспектор, – сказал он Оутсу.

Все трое замолчали. Вдруг из подворотни послышался перестук каблучков: прибыла клиентка мистера Кэмпиона.

В следующий миг она появилась во дворе. Ожидания Кэмпиона не оправдались: то была высокая стройная девушка, одетая со вкусом и в лучших провинциальных традициях. Кроме того, она оказалась весьма молода – «младшая сестра какого-нибудь хорошего человека», как справедливо заметил потом инспектор. Не красавица: рот великоват, карие глаза глубоко посажены. И все же внешность у нее была определенно интересная и по-своему очень привлекательная. Маркус сразу же вырос в глазах Кэмпиона. Молодой человек порадовался, что успел снять «шляпу крысолова», и учтиво протянул девушке руку.

– Мисс Блаунт? Меня зовут Кэмпион. Простите, что доставил вам такое беспокойство…

Больше он ничего сказать не успел. Взгляд юной особы остановился на двух других присутствующих; при виде коренастого незнакомца кровь внезапно отлила от ее лица, и на нем появилась гримаса ужаса. В следующий миг она неловко попятилась и чуть не упала. Кэмпион схватил ее за руку, тут же к ним подскочил и инспектор Оутс.

– Осторожней! – сказал он девушке, а сам принялся искать по карманам фляжку. – Наклоните голову. Сейчас все пройдет.

Через несколько секунд она пришла в себя.

– Ох, простите, пожалуйста! Все уже хорошо. Где он?

Инспектор и мистер Кэмпион обернулись: их новый знакомец исчез, а в подворотне раздавались его быстро удаляющиеся шаги. Оутс поспешил было следом, выбежал на улицу, но там уже вовсю бурлила вечерняя жизнь и на тротуарах толпились люди. Таинственный преследователь Оутса, так напугавший девушку, бесследно испарился.

Глава 2

Дядюшка Эндрю

В такси, когда они ехали по скользким улицам к дому мистера Кэмпиона на площади Пикадилли по адресу Боттл-стрит, 17А, мисс Джойс Блаунт взглянула на молодого человека, сидевшего рядом, и на инспектора, который сидел напротив, и без зазрения совести, с очаровательной юной улыбкой на устах солгала.

– Нет-нет, ну что вы! – ответила она на осторожный вопрос инспектора. – Откуда я могу знать этого человека! – Ее щеки слегка порозовели.

Мистер Кэмпион был озадачен, и его приятное, чуть отрешенное лицо исказилось в пародии на лихорадочную работу мысли.

– Но позвольте… Когда вы его увидели, я подумал, что вас вот-вот хватит удар. А придя в себя, вы сразу спросили: «Где он?»

Хотя румянец на щеках девушки усилился, улыбалась она по-прежнему невинно и очаровательно.

– Нет-нет! – звонко пролепетала она. – Вы, верно, ослышались. Я даже не успела его толком рассмотреть. Да и как мы можем быть знакомы? – В тоне мисс Блаунт появился намек на резкость: она явно предпочла бы закончить этот разговор. Инспектор вопросительно взглянул на приятеля, но его лицо за огромными очками ничего не выражало.

Мисс Блаунт поразмыслила над сложившейся ситуацией, затем вновь повернулась к Кэмпиону.

– Послушайте, я, кажется, поставила себя в глупое положение. Я вся на нервах, да еще с утра маковой росинки во рту не было. Утром выскочила из дома без завтрака, а пообедать не успела. Неудивительно, что у меня закружилась голова! – Она умолкла, осознав, что ее оправдания звучат не слишком убедительно.

Впрочем, мистера Кэмпиона они как будто устроили.

– Голодать – очень опасно, – назидательно проговорил он. – Если Лагг об этом проведает, вас ждет строгий выговор, не сомневайтесь. Знавал я одного джентльмена, – продолжал он со всей серьезностью, – который из-за нервов, умственного напряжения и по прочим уважительным причинам долгое время ничего не ел. Бедняга совсем отвык от еды. И вдруг ему пришлось побывать на званом ужине. Только представьте: тут тебе и суп, и закуски, и горячее… Бедный малый совсем растерялся. Устричные раковины рассовывал по карманам смокинга. Какое это было фиаско!

Инспектор с отсутствующим видом слушал обычную трепотню Кэмпиона, но девушка, ничего не знавшая о причудах молодого человека, невольно бросила на него удивленно-подозрительный взгляд и осведомилась:

– А вы точно тот самый мистер Кэмпион, друг Маркуса?

Он кивнул.

– Мы с Маркусом вместе учились. Бурная молодость, знаете ли…

Мисс Блаунт рассмеялась – резко и чуть нервно.

– Бурная молодость – это не про Маркуса! Или теперь он другой человек. – Она как будто сразу пожалела о сказанном и постаралась сменить тему, перейдя к главному: – Я приехала просить вас о помощи. Маркус, конечно, вам уже написал… Боюсь, у вас могло сложиться неверное представление о моем деле. Он не принимает случившееся всерьез. Но поверьте, все очень серьезно, очень! – В голосе мисс Блаунт засквозила искренность, немного удивившая и даже напугавшая ее спутников. – Мистер Кэмпион, вы ведь частный детектив. Я про вас слышала еще до Маркуса, от знакомых в Суффолке… Джайлз и Изабель Паджет – ваши друзья, не так ли?

Выражение праздного слабоумия мгновенно исчезло с лица мистера Кэмпиона.

– О да! – живо ответил он. – Милейшие люди, лучше на всем свете не сыскать! Послушайте, будем говорить начистоту. Я не детектив. Если вам нужен детектив, то обратитесь к инспектору Оутсу, он теперь большая шишка в полиции. Я – профессиональный искатель приключений, в самом хорошем смысле этого слова. Если моя помощь вам по-прежнему нужна, я готов ее оказать. Что стряслось?

Инспектор, поначалу раздосадованный тем, что Кэмпион так запросто выдал его юной особе, быстро успокоился. Девушка обезоруживающе улыбнулась и сказала:

– Полицию лучше не вовлекать. Ничего, что я так говорю? Вы не обижаетесь?

Оутс засмеялся.

– Напротив, я очень рад! Мы с Кэмпионом давние друзья, только и всего. Похоже, сдается, он-то вам и нужен. Приехали! Я вас покидаю, Альберт.

Мистер Кэмпион беззаботно взмахнул рукой.

– Давайте, бегите! Если я попаду в беду, то обещайте на всякий случай посадить меня за решетку – до тех пор, пока опасность не минует.

Инспектор отбыл. Кэмпион стал расплачиваться с таксистом, а девушка тем временем оглядывалась по сторонам. Они стояли в глухом переулке рядом с Пикадилли, прямо возле полицейского участка. Справа от входа в участок была дверь со стеклянными вставками (сквозь нее виднелась деревянная лестница) под номером 17А.

– Когда я сюда приехала днем, – сказала мисс Блаунт, – то испугалась, что вы пригласили меня в полицейский участок. А потом с облегчением поняла, что вы живете над ним. – Она помедлила. – Знаете… дверь мне открыл весьма странный человек. Он объяснил, где вас найти.

Мистер Кэмпион ничуть не смутился.

– В старой форме, не так ли? Лагг надевает ее только в том случае, если хочет произвести впечатление.

Девушка уверенно посмотрела ему в глаза.

– Маркус вам сказал, что я – с заскоками, верно? И вы решили меня развлечь?

– Не будем смеяться над ошибками великих, – произнес мистер Кэмпион, провожая наверх свою спутницу. – Даже пророк Иона допустил неловкую оплошность, если помните. Я сейчас совершенно серьезно говорю.

Через два пролета на лестнице появился ковер, а на стенах – деревянные панели. Мистер Кэмпион и мисс Блаунт остановились на третьем этаже перед тяжелой дубовой дверью. Молодой человек извлек из кармана ключ, открыл дверь и провел свою новую знакомую через узкий коридор в небольшую гостиную, чем-то похожую на комнату кембриджского общежития, но уютно и со вкусом обставленную. Впрочем, на стенах висели трофеи самого диковинного рода: таких не могло быть ни у одного, даже самого одаренного и многообещающего студента.

Девушка села в мягкое кресло у камина. Мистер Кэмпион нажал кнопку звонка.

– Давайте поедим, – предложил он. – У Лагга есть любопытнейшая теория: вечерний чай с обильной закуской – это единственный прием пищи, ради которого стоит жить.

Мисс Блаунт хотела было воспротивиться, но в эту секунду в гостиной появился Лагг, слуга, камердинер мистера Кэмпиона и вообще мастер на все руки. То был высокий здоровяк с бледным, весьма мрачным, даже скорбным лицом, украшенным невероятно пышными черными усами. Он был без пиджака, в одной рубашке, и оттого страшно сконфузился, увидев гостью.

– Ох ты ж, я не знал, что у вас компания! – пробормотал он и одарил девушку неким подобием улыбки. – Простите, мисс, я не одет…

– Ерунда какая, – отрезал Кэмпион. – На вас же усы! Это, кстати, недавнее приобретение, – добавил он, оборачиваясь к Джойс. – Нам идет, не находите?

В попытке передать свою детскую радость Лагг приобрел еще более скорбный вид.

– Очень красиво! – выдавила девушка, не вполне понимая, какого ответа от нее ждут.

Мистер Лагг едва ли не покраснел.

– Мне тоже нравится, – скромно признал он.

– Чаю? – обратился Кэмпион к своему слуге. – Эта юная леди со вчерашнего вечера ничего не ела. Сообразите что-нибудь на стол, Лагг.

На мрачном лице здоровяка отразилось подобие оживления.

– Не беспокойтесь, я все устрою в лучшем виде.

За массивными очками мистера Кэмпиона мелькнула легкая тревога.

– Только никакой селедки!

– Будь по-вашему. Ох уж мне эти барские замашки… – заворчал Лагг, удаляясь на кухню. На пороге он вдруг обернулся и спросил гостью: – Уж вы-то наверняка не отказались бы от консервированной селедки в томатном соусе, а?

Увидев гримасу на ее личике, он молча прошаркал в коридор и закрыл за собой дверь.

Джойс поймала взгляд мистера Кэмпиона, и оба рассмеялись.

– Какой чудесный! – воскликнула она.

– Само очарование, особенно когда узнаешь его поближе. Между прочим, бывший вор. Дела давно минувших дней… нынче он совсем потерял хватку. Все ворчит, что к плохому быстро привыкаешь: если изо дня в день покидать дом только через дверь, волей-неволей утратишь навыки. Лагг работает у меня уже несколько лет.

И вновь девушка обратила на мистера Кэмпиона серьезный проницательный взгляд.

– Послушайте, вы действительно готовы мне помочь? Боюсь, случилось нечто ужасное – или вот-вот случится. Вы мне поможете? Вы… в самом деле… как это лучше сказать…

Мистер Кэмпион кивнул.

– Профессионал я или просто валяю дурака? Понимаю ваши сомнения. Смею вас заверить, что я – первоклассный профессионал.

На мгновение его взгляд за стеклами массивных очков стал таким же серьезным, как ее собственный.

– Без шуток. Не сказать, что мой дружелюбный идиотизм совсем уж напускной, вовсе нет. Но это непременная составляющая моего успеха. Я честен, аккуратен и темен, как следующий победитель скакового дерби. И я сделаю для вас все, что в моих силах. Но сначала вы должны рассказать, в чем, собственно, дело.

Он вытащил из кармана письмо и быстро пробежал его глазами.

– Пропал ваш дядюшка, не так ли? И вы обеспокоены его исчезновением, я прав?

Мисс Блаунт кивнула.

– Знаю, звучит странно… Мой дядя – взрослый человек и вполне способен о себе позаботиться, но в доме творится не пойми что, и меня не покидают дурные предчувствия. Я так перепугалась, что заставила Маркуса дать мне ваш адрес. Понимаете, мне нужен человек, который еще не успел испортить отношения с моей семьей, но при этом не питал бы излишних восторгов по отношению к Кембриджу и моей двоюродной бабке.

Кэмпион сел в кресло напротив.

– Начнем с вашей семьи, – сказал он. – Они ведь ваши дальние родственники, не так ли?

Она наклонилась вперед и чуть прищурила карие глаза, всей душой желая как можно доходчивей рассказать о своем деле.

– Вы, конечно, сразу всех не запомните, но общее представление о нашем семействе должны составить. Первым делом расскажу о моей двоюродной бабушке, Каролине Фарадей. Описать ее очень трудно, но пятьдесят лет тому назад она блистала в обществе и была женой доктора Фарадея, возглавлявшего тогда колледж Святого Игнатия. В прошлом году ей исполнилось восемьдесят четыре, и она по-прежнему полна жизни – в отличие от остальных обитателей поместья, – и безраздельно властвует в доме, как королева Елизавета и Папа Римский, вместе взятые. Слово миссис Каролины – закон.

Еще есть дядя Уильям, ее сын, – продолжала Джойс. – Ему шестьдесят с небольшим, много лет назад он вложил все свое состояние в какую-то аферу и прогорел. Пришлось вернуться в родные пенаты, под мамино крыло. Миссис Каролина обращается с ним как с нерадивым семнадцатилетним подростком, и ему это порядком надоело.

Дальше – тетя Джулия, его сестра, дочь миссис Фарадей. Замужем никогда не была, всю жизнь прожила в поместье и никуда толком не выезжала. Ну, вы знаете таких женщин.

Мистер Кэмпион принялся что-то чиркать на обратной стороне извлеченного из кармана конверта.

– Ей под пятьдесят, как я понимаю? – уточнил он.

Девушка задумалась.

– Трудно сказать наверняка. Она… в общем, такая типичная старая дева.

Мистер Кэмпион благожелательно взглянул на гостью.

– И наверняка с тяжелым характером?

Джойс кивнула.

– Немножко. Еще есть тетя Китти, младшая сестра тети Джулии. Она была замужем, но муж погиб и оставил ее без денег. Через нее-то я и попала в семью. Моя мама приходилась ей золовкой. Родители рано умерли, и тетя Китти взяла меня к себе. Когда с ее мужем случилась беда, я нашла работу, но миссис Каролина сама послала за мной, и с тех пор – уже года полтора – я работаю в доме компаньонкой или вроде того… Оплачиваю счета, ухаживаю за цветами, читаю вслух и все такое. Иногда играю с дядей Уильямом в шахматы.

– Словом, весело проводите время, – пробормотал мистер Кэмпион.

Она засмеялась.

– Я не жалуюсь.

– Погодите, а дядя Эндрю здесь при чем? У него фамилия Сили.

– Я как раз хотела рассказать. Понимаете, он мне не родной дядя. Он – сын младшего брата миссис Каролины. Эндрю потерял все деньги в той же афере, что и Уильям, и примерно в то же время переехал в поместье. Это случилось лет двадцать назад.

– Двадцать лет! – поразился мистер Кэмпион. – И что же, они все это время бездельничали? Простите, но я очень удивлен.

Джойс помедлила.

– С работой у них как-то не складывалось… И мой двоюродный дед, по всей видимости, это понимал: потому-то и оставил все жене, а не детям, хотя у той и так было приличное состояние. Я должна еще кое-что объяснить, пока не перешла к главному: миссис Каролина действительно всем заправляет. Уклад жизни в особняке не менялся с тех пор, как она в нем поселилась – году в 1870-м. Там все работает как часы. Никто не опаздывает к обеду, режим строжайший. По воскресеньям все едут в церковь – большинство в «Даймлере» 1917 года, но кто-то один едет с миссис Фарадей в «Виктории», если на дворе лето, или в «Брогаме», если зима. Старику Кристмасу, кучеру, примерно столько же лет, сколько ей самой. Разумеется, их знает вся округа, поэтому движение приостанавливают, и они не испытывают никаких неудобств.

Глуповатое лицо мистера Кэмпиона озарилось.

– О! Так я же их видел! Мы с Маркусом вместе учились в Кембридже, как вы знаете. Я не раз заставал на дороге торжественную процессию. Но ведь это было тысячу лет назад!

– Если вы помните серого коня, так это тот же самый. Пекер. Незаменимый Пекер. Итак, на чем я остановилась… Ах да. Мы все живем в старом доме дедушки Фарадея на Трампингтон-роуд, сразу за городом. Такой большой особняк в форме буквы «Г», что стоит на углу Орфей-лейн. Вокруг возведена высокая каменная стена. Миссис Фарадей хочет сделать ее еще выше, потому что в наше время пассажиры двухэтажных автобусов могут заглянуть внутрь.

– «Обитель Сократа», – произнес мистер Кэмпион.

Она кивнула.

– А вы откуда знаете?

– Ну что вы, это же достопримечательность. По крайней мере, раньше была – когда я учился. Да-да, я хорошо помню дом. Итак, теперь расскажите о дяде Эндрю.

Его гостья сделала глубокий вдох.

– Все случилось на прошлой неделе, за ужином. Мне неловко это говорить, но вы, думаю, поймете. Моя двоюродная бабка со всеми домочадцами обращается одинаково: как с нерадивыми детьми. А поскольку они уже в возрасте и довольно обидчивы, то без конца вступают в перепалки. Все, кроме тети Китти. Она просто милая беспомощная старушка. Тетя Джулия ею распоряжается, как хочет. Заодно она пытается помыкать двумя дядями, и те ее на дух не переносят, как и друг друга. Бывает, они по нескольку дней подряд ругаются и препираются, слушать это невыносимо. В ту субботу как раз произошла такая ссора, и она бы разразилась прямо за столом, если бы не миссис Каролина: ссоры за едой у нее под строгим запретом, как утренние чаепития или музыка по воскресеньям.

Так вот, за ужином – восемь блюд сменяют друг друга в полной тишине, ну, вы представляете, – когда обстановка накалилась почти до предела и дядя Уильям, плюнув на материнские запреты, вот-вот ударил бы дядю Эндрю ложкой по лбу, когда тетя Китти тихо рыдала над салатом, а тетя Джулия была на грани истерики, прямо посреди гостиной что-то оглушительно грохнуло. Я такого грохота в жизни не слышала. Тетя Китти завизжала, как маленький паровоз и выскочила из-за стола. Дядя Уильям громко выругался. Тетя Джулия едва не ударилась в истерику, а дядя Эндрю выронил вилку. Миссис Фарадей спокойно сидела за столом и постукивала по нему пальцами. У нее твердые костлявые пальцы, и звук получается такой, словно она надевает на них маленькие наперстки из слоновой кости. Она тихо сказала: «Сядь, Китти», а потом повернулась к дяде Уильяму и изрекла: «Как нехорошо! Ты прожил в моем доме столько лет, а до сих пор не усвоил, что я не терплю непристойностей за столом. Пора бы вам всем запомнить, что каждые пятнадцать лет в часах падают гири». Дядя Уильям только пробормотал: «Да, матушка», и до конца ужина никто больше не произнес ни слова.

– После ужина вы открыли дверцу напольных часов и увидели, что гири в самом деле упали, – сказал мистер Кэмпион. – Вот так работают настоящие ищейки – быстро.

Джойс кивнула.

– В деревянном дне была порядочная вмятина. Я спросила Элис – горничную, которая проработала в доме чуть ли не всю жизнь, – и она подтвердила, что со дня последнего падения гирь как раз минуло пятнадцать лет. А еще в тот вечер она была последней, кто видел гири, – они бесследно пропали! Знаю, вам это покажется ненужной подробностью, но я рассказываю все по порядку, иначе и сама собьюсь, и вас запутаю.

Тут она была вынуждена остановиться: в гостиную вошел Лагг в великолепном сером кардигане. Он катил перед собой сервировочный столик, заставленный множеством его излюбленных яств.

– А вот и закуски, – с простительной гордостью произнес он. – Креветки в горшочках, паштет из анчоусов, яйца и превосходная ветчина. Я заварил чаю. Сам-то я люблю какао, но вам заварил чаю. Приятного аппетита.

Кэмпион жестом попросил его удалиться, и Лагг ушел, по дороге бурча что-то про неблагодарных хозяев.

– Из вашего описания «Обители Сократа» я делаю вывод, что Лагга туда лучше не пускать, – заметил мистер Кэмпион.

Джойс мрачно взглянула на него.

– Да уж, пожалуй.

За едой она продолжила свой рассказ. Лицо у нее было оживленное, но нервы давали о себе знать: заподозрить ее во лжи или любви к распространению сенсационных слухов было невозможно.

– Дядя Эндрю исчез в воскресенье. Если бы вы были хорошо знакомы с укладом нашей жизни, то поняли бы, что это само по себе удивительно. В воскресенье все домочадцы находятся под неусыпным наблюдением миссис Каролины, и если уж кто захочет незаметно исчезнуть, то выберет для этого другой день. В тот раз был мой черед ехать с ней в карете. Миссис Каролина до конца мая катается в «Виктории». Мы выезжаем минут за двадцать до остальных, а они потом делают еще круг по окрестностям, чтобы приехать на место после нас. В то воскресенье тетя Джулия и тетя Китти были уже дома, когда мы вернулись. Миссис Каролине это пришлось не по душе: она убеждена, что автомобильные прогулки идут им на пользу. Оказалось, дядя Эндрю и дядя Уильям пошли домой пешком. Опять странность: эта парочка всю неделю была на ножах. Миссис Каролина заинтересовалась случившимся и выразила надежду, что после такой прогулки они наконец научатся жить в мире, как подобает джентльменам. К обеду они оба не явились, хотя тетя Китти до последнего тянула с началом трапезы. Конечно, миссис Каролина была недовольна.

Когда подали второе, в столовую вошел дядя Уильям, запыхавшийся и очень злой. Он был весьма удивлен тем, что дяди Эндрю до сих пор нет за столом. Если верить его рассказу, они с Эндрю пошли разными дорогами: последний хотел отправиться пешком и выбрал какой-то безумный маршрут – вроде бы через Шипс-грин, если не ошибаюсь. В конце концов они разругались и разошлись.

Джойс умолкла и виновато поглядела на мистера Кэмпиона.

– Вы же знаете, из-за какой ерунды порой ссорятся люди, которые друг друга недолюбливают.

Он понимающе кивнул, и она продолжала:

– Дядя Уильям не очень-то вдавался в подробности ссоры, потому что размолвки такого рода всегда стыдно вспоминать. Но, как мы поняли, виноват был дядя Эндрю. Он хотел вернуться домой через Гранчестерcкие луга – это огромный крюк. Дядя Уильям замерз и проголодался, поэтому вскоре не выдержал и заявил (или якобы заявил): «Отправляйся хоть ко всем чертям, я пойду один». Они расстались, и Уильям пришел домой, а Эндрю – нет. Больше мы его не видели. Он просто исчез – бесследно. Уехать дядя не мог, у него не было денег: в церкви ему даже нечего было положить в блюдо для пожертвований, пришлось брать в долг у тети Китти. Миссис Каролина ему много не дает, иначе он все спускает у букмекеров.

– Еще не факт, что денег у него не было, – вставил мистер Кэмпион. – Он ведь мог выиграть на скачках. Иногда такое случается, знаете ли.

– Нет, нет, тогда он еще ничего не выиграл! – пылко запротестовала Джойс. – Я вам не все рассказала. Моя двоюродная бабка считает, что ставить деньги на лошадей не только безнравственно и глупо, но и в первую очередь неприлично. Чтобы не выслушивать ее бесконечные нотации по этому поводу, мы все скрывали от нее дядино увлечение, как могли. Но время от времени она устраивала ему жуткие головомойки. Дядя Эндрю в какой-то момент терял терпение и начинал язвить, так что она, окончательно взбеленившись, отправляла его в свою комнату – подумать о своем поведении. Как несносного мальчишку. И он уходил. Вам, наверно, странно все это слышать… – виновато произнесла она.

– Отнюдь, – вежливо ответил мистер Кэмпион. – Продолжайте.

– Так вот, каждый вечер я обхожу спальни и проверяю, правильно ли Элис застелила кровати. Она всегда застилает их правильно, но миссис Каролина настаивает на проверке. Когда в то воскресенье я вошла в комнату дяди Эндрю, на его столе лежало три запечатанных письма, готовых к отправке, и одно недописанное. Видимо, он над ним работал, когда всех позвали вниз – ехать в церковь. Значит, он не собирался никуда уезжать, верно? Как бы то ни было, запечатанные письма я отправила по почте, а недописанное прикрыла блокнотом. Одно из посланий было адресовано его букмекеру, про остальные ничего не могу сказать, я не обратила внимания. Дядя Эндрю не появился и в понедельник, за завтраком миссис Каролина была очень сурова и зла. «Дурная кровь, Джойс, – сказала она мне. – Никакого понятия о личной дисциплине. Как только твой дядя явится домой, сразу же отправь его ко мне». Тетя Джулия и тетя Китти степенно молчали, хотя, помнится, тетя Китти сказала что-то про «бедного непутевого Эндрю», но Джулия тут же закрыла ей рот. Дядя Уильям вел себя образцово. Мне кажется, он даже рад тому, что дядя Эндрю пропал. Он прямо раздулся от собственной важности – осадить-то его теперь некому. К концу недели мы все, разумеется, порядком забеспокоились, и тетя Джулия предложила обратиться в полицию и объявить розыск, если это возможно. Но миссис Каролина пришла в ужас от этой идеи, и дядя Уильям ее поддержал. Она сказала, что потерять память Эндрю не мог, потому что ни с кем из семейства Фарадеев ничего подобного не случалось. Никакой полиции в своем доме она не потерпит, а если уж тетя Джулия так волнуется, то пусть разошлет письма родственникам и спросит, не видел ли кто Эндрю. Тут тетя Китти, ко всеобщему изумлению, заявила, что сделала это еще во вторник и никто ничего не знает. На некоторое время вопрос закрыли.

Щеки у Джойс раскраснелись, и она заговорила быстрее:

– А потом, в понедельник, произошло нечто очень странное. Дяде Эндрю пришла телеграмма. Элис принесла ее мне, такая у нас была договоренность: если помните, мы не хотели, чтобы миссис Каролина знала про ставки. В отсутствие дяди все телеграммы, пришедшие на его имя, приносили мне. Там было написано вот что: «Турецкий Ковер победил 75:1. Мои поздравления. Чек вышлю письмом. Сид».

Послание от букмекера вряд ли помогло бы разрядить обстановку в доме, поэтому я молча положила телеграмму в ящик дядиного стола, а на следующее утро стала поджидать письмо с чеком. – Джойс уверенно и открыто посмотрела на мистера Кэмпиона. – Не только из любопытства. Я не держала конверт над паром – просто вскрыла, и все. Рассуждала я так: если деньги небольшие, то, скорее всего, дядя не станет за ними возвращаться, чтобы лишний раз не ругаться с матерью. Но если сумма крупная, то он наверняка следил за результатами скачек и захочет во что бы то ни стало забрать выигрыш. Увидев чек, я была потрясена. Дядя Эндрю выиграл почти семьсот пятьдесят фунтов! С легким сердцем я положила чек в тот же ящик, что и телеграмму. Теперь я была уверена, что дядя в ближайшее время вернется. А днем случилось еще кое-что – пустяк, в сущности, но я почему-то пришла в ужас. К нам наконец-то пришел часовщик. О напольных часах долго никто не вспоминал, и мастера вызвали не сразу. Так вот: гири бесследно исчезли.

Джойс в нерешительности посмотрела на молодого человека.

– Вы, наверное, думаете, что это не имеет отношения к делу?

Мистер Кэмпион с самым серьезным видом откинулся в кресле.

– Нет, почему же. Напротив, я с вами согласен. Неприятное происшествие. Вы, разумеется, стали искать гири? Расспрашивать домочадцев?

– Да, конечно. Мы все обыскали. Они словно под землю провалились. А ведь гири – не иголка.

– Прямо скажем, – кивнул Кэмпион. – Все это очень интересно. Когда вы решили обратиться за помощью?

– Вчера, – ответила Джойс. – Я прождала весь вечер понедельника, потом весь вторник и все вчерашнее утро… С каждой минутой мне становится страшнее. Я пошла к миссис Каролине, но она по-прежнему не желает иметь дела с полицией. Тогда я убедила ее доверить дело Маркусу. Он, конечно, отнесся к моему рассказу снисходительно, однако, в конечном счете, дал мне ваш адрес. И вот я здесь.

– Ох уж этот Маркус! – произнес мистер Кэмпион. – А он-то вообще при чем? Разве он еще не слишком молод и зелен, чтобы быть адвокатом столь почтенного семейства?

Девушка улыбнулась.

– Да, наверное. Вы только ему это не говорите. Вообще-то бабушкин солиситор – его отец, Хью Фезерстоун, но он уже настолько стар, что почти всю работу за него делает Маркус.

– Понимаю. А почему, собственно, вы так хотите найти дядю Эндрю?

Неожиданный вопрос слегка огорошил его гостью, и ответила она лишь через некоторое время.

– Если откровенно, не очень-то хочу, – наконец вымолвила она. – В том смысле, что личных симпатий я к нему не испытываю. Дядя Эндрю – не самый приятный человек на свете. Впрочем, остальные члены семейства тоже недалеко ушли, кроме, наверное, бедной тетушки Китти и самой миссис Каролины, которая действительно заслуживает восхищения. В доме стало тише и спокойней без Эндрю. Но я ищу его, потому что мне страшно. Я хочу убедиться, что с ним все хорошо и не случилось что-нибудь ужасное.

– Хм, – медленно произнес мистер Кэмпион. – Полагаю, вы предприняли какие-то шаги – начали наводить справки, к примеру? Он точно не лежит в ближайшей канаве с растянутой лодыжкой или не отсиживается в таверне «Кабан»?

Она поглядела на него с укоризной.

– Да, разумеется, мы начали поиски. Говорю же: он пропал. Я стараюсь не шуметь понапрасну, чтобы не привлекать лишнего внимания: в городках вроде Кембриджа сплетни распространяются очень быстро. Я боялась, что вы сочтете мою просьбу глупой и наглой, ведь еще ничего толком не случилось… Но… Ах, не знаю! Мне страшно…

Мистер Кэмпион кивнул.

– Вы боитесь, что с ним стряслась беда, не просто несчастный случай, а что-то страшное, – сказал он и вдруг без всяких обиняков спросил: – И вас гложет что-то еще, верно? Теперь инспектора с нами нет. Расскажите: почему вас так напугал тот человек в подворотне?

Девушка вздрогнула и залилась краской.

– Вы правы, я солгала. Я действительно его узнала. Но он тут совершенно ни при чем. Пожалуйста, поверьте мне и забудьте!

Мистер Кэмпион несколько секунд молчал, отрешенно глядя перед собой. Затем посмотрел на гостью.

– Возможно, вы и правы. Но мне нужно знать все досконально. Не могу же я вслепую ввязываться в такую историю!

Она перевела дух.

– Он не имеет к делу никакого отношения. Умоляю, забудьте про него! Вы согласны мне помочь или нет?

Мистер Кэмпион встал. Джойс уже подумала, что он хочет вежливо ей отказать и раздумывает, как лучше это сделать, но тут в комнату вошел Лагг.

– Телеграмма. Посыльный ждет. Отвечать будете?

Кэмпион надорвал оранжевый конверт и развернул тонкий листок бумаги.

– Ну надо же, это от Маркуса! Настоящая телеграмма из Кембриджа. Наверняка стоила целое состояние. Слушайте: «Бери Джойс и быстро сюда. Произошло нечто ужасное. Буду признателен за профессиональную помощь. Для тебя уже готовят комнату. Читайте вечерние газеты – “Комету”, например. Маркус».

Джойс вскочила и заглянула ему через плечо.

– «Произошло нечто ужасное…» – хрипло прочитала она. – Боже, что случилось? Что случилось?

Кэмпион обернулся к Лаггу, который стоял на пороге и наблюдал за происходящим с явным профессиональным интересом.

– Ответа не будет. И выскочите, пожалуйста, на улицу – купите свежий номер «Кометы».

– Экстренный выпуск уже ждет на кухне, – величественно произнес мистер Лагг. – И я даже догадываюсь, какая вам нужна страница. Одну секундочку.

Спустя две минуты он вернулся.

– Вот.

Лагг указал пальцем на первый абзац передовицы. Джойс и Кэмпион вместе прочли заголовки:

ЗАСТРЕЛЕН ПЛЕМЯННИК ИЗВЕСТНОГО УЧЕНОГО

ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ ДЕСЯТЬ ДНЕЙ НАЗАД

Кембридж, четверг

(Репортаж нашего специального корреспондента)

Тело мужчины со связанными руками и ногами и пулевым отверстием в голове извлекли сегодня утром из реки Гранты неподалеку от университетских купален. Вскоре личность утопшего опознали: им оказался мистер Эндрю Сили, племянник покойного доктора Фарадея, возглавлявшего в прошлом колледж Святого Игнатия. Десять дней назад мистер Сили ушел из своего дома на Трампингтон-роуд и не вернулся. Полиция графства Кембриджшир еще не решила, обращаться ли к Скотленд-Ярду за помощью в расследовании дела, которое имеет все шансы стать одной из самых громких сенсаций этого года.

Как эксклюзивно сообщалось в предыдущем выпуске нашей газеты, труп был найден двумя индийскими студентами Университета.

Глава 3

«Нечто ужасное…»

– Если можно, я выйду здесь. Мы приехали.

Слова эти Джойс виновато пробормотала на ухо мистеру Кэмпиону, когда его престарелый «Бентли» мчался по Лондон-роуд навстречу башням и шпилям пустовавшего в каникулы Кембриджа. Мистер Кэмпион послушно затормозил и с любопытством взглянул сквозь кованые ворота на величественную темную махину старого дома, стоявшего за высокой стеной.

На бледном лице мистера Кэмпиона обозначилось удивление.

– Снаружи он ничуть не изменился.

– Да и внутри тоже. Что-то в нем есть… жуткое, не находите?

К облегчению Джойс, удивительный молодой человек принял ее слова в высшей степени серьезно – или, по крайней мере, сделал вид. Он вновь повернулся к дому и несколько секунд задумчиво его разглядывал.

Особняк почти целиком был погружен в темноту, если не считать сияющего над входной дверью желтого полукруга, но даже в туманных сумерках все можно было хорошо рассмотреть. Построенный в начале прошлого века внушительный дом в форме буквы «Г» c остроконечной крышей, маленькими окошками и увитыми плющом стенами действительно выглядел мрачно и неприветливо. На фоне ночного неба вырисовывались фантастические силуэты кедров. Строго говоря, ничего жуткого в особняке не было, но от его мрачных царственных стен и слепых, наглухо задернутых окон веяло холодом.

Мистер Кэмпион взглянул на девушку.

– Может, сперва заедете со мной к Маркусу?

Она помотала головой.

– Нет-нет, я должна вернуться. Они без меня как без рук, такие беспомощные… Сейчас наверняка сидят и ждут, когда им принесут грелки. До свидания. Спасибо, что согласились приехать.

В следующий миг она выскочила из машины и поспешила к воротам, а оттуда – по подъездной аллее к особняку. Он дождался, пока откроется входная дверь: яркий прямоугольник света загорелся в темноте и тут же проглотил Джойс целиком. Только тогда Кэмпион поехал дальше, в город.

Густой болотный туман окутал всю долину. Большой автомобиль Кэмпиона осторожно полз по узким улочкам, призрачным и совершенно безлюдным, если не считать двух-трех пешеходов, спешивших укрыться от влажного промозглого воздуха в домашнем тепле. Кэмпиона невольно постигло разочарование: то был совсем не его Кембридж, не шумный студенческий город, а холодная средневековая громада, под резными каменными портиками которой таились лишь запертые двери.

Свернув с Квинс-роуд на небольшую аккуратную Соулс-корт, он обнаружил, что площадь также полностью погружена в темноту, хотя все дома на ней жилые. Это был последний английский оплот обособленности, где еще не успел прижиться современный кодекс добрососедства. Ставни на окнах плотно закрывали – не столько затем, чтобы укрыться от любопытных взглядов, сколько из вежливого желания не смущать окружающих и знакомых какими-либо проявлениями своей частной жизни.

Изящный фасад дома времен королевы Анны, к которому подъехал Кэмпион, был так же черен, как и фасады всех соседних домов. Ни единый лучик света не просачивался сквозь старомодные деревянные ставни.

Молодой человек вышел из машины и позвонил в железный колокольчик. Почти сразу в коридоре раздались тяжелые шаги, дверь распахнулась, и на него повеяло странным, ни с чем не сравнимым ароматом порядка и уюта – мебельным лаком, теплом и табачным дымом. Перед Кэмпионом стояла высокая тощая горничная преклонного возраста и в строгой форме, вид которой не претерпел никаких изменений в связи с недавней эмансипацией женщин. Современному человеку ее кружевной накрахмаленный чепец показался бы головным убором далекой древности.

Горничная одарила гостя единственной невыразительной улыбкой.

– Мистер Кэмпион, – сказала она. – Мистер Маркус ждет в столовой. Для вас подали холодный ужин.

Кэмпион, слегка потрясенный тем, сколь мало изменился домашний уклад Фезерстоунов за минувшие десять лет, с учтивой улыбкой снял пальто и шляпу.

– Как ваш ревматизм? – спросил он, не сумев выудить из глубин памяти имя горничной, но зато вспомнив про ее недуг.

В награду за его чуткость на щеках горничной появился бледный румянец.

– Да все никак не отпустит, сэр.

С этими словами она скрылась в коридоре, обитом деревянными панелями: лишь похрустывал ее белый фартук да стучали по плитке каблуки тяжелых туфель. Кэмпион последовал за ней и секундой позже вошел в столовую, где увидел своего давнего приятеля.

Маркус Фезерстоун сидел у камина на стуле с высокой спинкой. Он встал и с улыбкой шагнул навстречу Кэмпиону. Ему было лет двадцать восемь, и внешний облик выдавал в нем человека определенного круга, воспитания и возраста. Костюм сидел хорошо, однако был свободного кроя, вьющиеся рыжевато-каштановые волосы слишком отросли и непокорно торчали в стороны – словом, во всем чувствовалась сознательная небрежность и попытка казаться старше. Маркус Фезерстоун мог похвастаться сухой аскетичной красотой, но сейчас, несмотря на смутное чувство собственного превосходства, он явно был на грани паники.

Он подскочил к Кэмпиону и пожал ему руку.

– Здравствуй, дружище, как я рад, что ты приехал, как рад! Похоже, моя муха все-таки оказалась слоном. Поешь, ладно? – Он махнул рукой в сторону обеденного стола. Говорил он сбивчиво, почти робко, что плохо вязалось с его панибратскими замашками.

В ярком свете огромной хрустальной люстры, висевшей над столом, вид у мистера Кэмпиона был даже более отрешенный и глупый, чем обычно.

– Перед приездом сюда я прочитал заметку в газете… – растерянным и неубедительным тоном произнес он. – Скверное дело.

Маркус бросил на него проницательный взгляд, но не увидел в лице собеседника ни малейшего намека на юмор.

– Я высадил мисс Блаунт рядом с «Обителью Сократа». Очаровательная девушка. Мои поздравления, Маркус, – продолжал он в той же отрешенной манере, которая раздражала столь многих его знакомых.

Чересчур яркий свет, блеск полированного дерева и серебра, стылый, чуть промозглый воздух в комнате – все это придавало встрече двух однокурсников необычайную формальность и чинность. Кэмпион говорил все рассеянней и неопределенней, а Маркус в силу своей природной холодности по большей части молчал.

Мистер Кэмпион с ритуальной торжественностью отведал ветчины; Маркус мрачно и вежливо за ним ухаживал, следуя одному из главнейших правил этикета – гостя необходимо как можно скорее накормить, предпочтительно чем-нибудь холодным.

Гостю же все происходящее казалось совершенно нормальным: его как будто каждый день вызывали на места катастроф и кормили холодной ветчиной. Деловито расправившись с ужином и благоговейно выкурив предложенную сигару, он наконец взглянул на хозяина дома, вежливо улыбнулся и непринужденно осведомился:

– И много у вас убийств происходит в это время года?

Маркус уставился на него, затем очаровательно покраснел.

– А тебя по-прежнему хлебом не корми – дай дурака повалять! – воскликнул он. – Я прямо как чувствовал, что ты надо мной потешаешься.

– Отнюдь. Я пытаюсь кое-что вспомнить. У тебя ведь была похвальная грамота за манеры и поведение, да?

Маркус позволил себе улыбнуться и оттого сразу стал похож на живого человека, но в следующий миг снова погрузился в прежнее состояние духа: мрачное и тревожное.

– Послушай… только не подумай, что я завлек тебя сюда обманом… но у меня сейчас туговато с деньгами.

Мистер Кэмпион отмахнулся и с укоризной произнес:

– Брось, друг! Я сделаю все, что в моих силах.

Лицо молодого адвоката просветлело. Тут пришла ревматичная горничная – убирать со стола, и Маркус предложил Кэмпиону пойти в кабинет, где можно было спокойно поговорить с глазу на глаз. Когда они поднимались по узкой дубовой лестнице, Маркус вновь обратился к приятелю виноватым тоном:

– Ты, как я понимаю, привык к подобным происшествиям? – смущенно пробормотал он. – Я, признаться, жутко струсил.

– У меня редко бывает больше одного трупа за квартал, – скромно ответил мистер Кэмпион.

Они вошли в комнату – типичный рабочий кабинет кембриджского выпускника, безукоризненный с эстетической точки зрения и лишенный каких бы то ни было элементов уюта, если не считать двух кресел у камина. С коврика им навстречу вальяжно поднялся кудрявый фокстерьер – явно с непогрешимой родословной. Маркус торопливо его представил:

– Фун. Полная кличка Фезерстоунхаф.

К легкому недоумению хозяина, мистер Кэмпион пожал псу лапу. Последнему это явно понравилось: он прошел вслед за гостем к камину, сел на коврик и в течение всего разговора сохранял то же породисто-благородное выражение морды, что отличало и его хозяина.

Маркус Фезерстоун являл собой печальное зрелище. Все неприятные мелочи жизни он привык встречать с одним и тем же равнодушием, позволяющим экономить умственные и душевные силы, однако сегодня он столкнулся с чем-то таким, что выбило бы из колеи даже самого бывалого человека.

– Видишь ли, Кэмпион, – вдруг сказал он, когда оба устроились в креслах. – Джойс угодила в самое сердце этой заварухи, что крайне неприятно – в частности, для меня.

Кэмпион кивнул.

– Понимаю. Выкладывай всю историю. Вы с мистером Сили были друзья?

Маркус удивленно поднял голову.

– Ну что ты. Разве Джойс не рассказывала? Сили был пренеприятным типом. Сомневаюсь, что он вообще с кем-нибудь дружил. Я не знаю ни единого человека, который бы хорошо к нему относился. Оттого все происходящее вдвойне неудобно. – Он умолк и нахмурился, однако через несколько мгновений взял себя в руки и продолжил: – Впервые я услышал о несчастье сегодня днем. Старуха Фарадей послала за моим отцом, но тот в отъезде, слава богу. Зимой он предпочитает другие места обитания. Я отправился в особняк и обнаружил все семейство в состоянии ажитации. Вернее, усиленно подавляемого брожения.

Маркус подался вперед и сверлил своего собеседника взглядом.

– Миссис Фарадей, разумеется, держала себя в руках. Это удивительная старуха, Кэмпион, удивительная! В гостиной, когда я приехал, сидели два инспектора сыскной полиции Кембриджшира, оба дрожали, как чистильщики ножей на балу. Ладно, рассказываю по порядку. Как ты знаешь, учеба начинается только в следующую среду, но даже во время каникул здесь трется пара-тройка каких-нибудь индийских студентов. Двое из них сегодня утром отправились на берег реки искать насекомых – и случайно нашли неподалеку от купален утопленника. Труп застрял в ивовых корнях. Возможно, он там пролежал несколько дней: погода стоит мерзкая и на речку никто в здравом уме не ходит. Студенты подняли тревогу. Приехала полиция, тело отвезли в морг. В бумажнике обнаружили визитную карточку с именем и часы с гравировкой. Разумеется, на всякий случай послали за родственниками, и Уильям Фарадей опознал тело.

Маркус умолк и мрачно улыбнулся.

– Это поразительно, но миссис Фарадей настояла на том, чтобы тоже поехать. Пока шло опознание, она сидела в машине. Подумать только! Ей восемьдесят четыре года. Тираниха и дракон, я сам ее боюсь. Но в морг поехала. Короче, Уильяма вызвали в полицейский участок, чтобы сделать заявление. И уже потом, когда мы все собрались дома, нам рассказали про пулевое отверстие. До того мы думали, что он утонул.

Кэмпион тоже подался вперед. Его светлые глаза за стеклами очков словно бы затуманились, тон по-прежнему был отсутствующий.

– Да, насчет пули… Что все-таки случилось?

Его собеседник помрачнел и весь скривился от воспоминаний.

– Эндрю прострелили голову. Я видел труп… Стреляли вплотную. Самоубийство, скажешь? Не-ет. Его связали по рукам и ногам, да и револьвер нигде не могут найти. Я сегодня встречался с главным констеблем графства. Он папин друг, чудесный старикашка – англо-индийская семья, все такое. Мы беседовали неофициально, разумеется, но он мне намекнул, что это совершенно точно убийство. Цитирую дословно: «Это убийство, мой мальчик, гнусное убийство».

На губах мистера Кэмпиона заиграла призрачная, едва уловимая улыбка, и он закурил сигарету.

– Послушай, Фезерстоун, я должен тебя предупредить. Я не сыщик, но готов помочь. Объясни только, какой помощи ты от меня ждешь.

Хозяин дома немного помедлил.

– Как бы это лучше объяснить… дело довольно щекотливое и тонкое, – наконец сухо произнес он. – Поначалу я надеялся, что ты поможешь мне избежать крайне неприятного скандала. – Он горько улыбнулся. – Видишь ли, Кембридж – одно из немногих в мире мест, где таинственное убийство твоего родственника или клиента до сих пор считается не только бедой, но и жутким моветоном. Конечно, дело давно вышло за рамки простого скандала, – поспешно добавил Маркус, – однако мне бы очень пригодился знакомый, который с нашей стороны оказывал бы помощь полиции, не будучи при этом связанным по рукам и ногам принятыми условностями и традициями. Эдакий поверенный, который бы внимательно следил за расследованием и при этом был бы – ты уж прости меня за столь возмутительное словцо, Кэмпион, – был бы джентльменом. Иными словами… – Он вдруг расслабился и заговорил почти непринужденно, даже искренне: – …отцу почти восемьдесят, работать он толком не может, а я порядком струсил.

Кэмпион засмеялся.

– Понял. Эта роль удается мне лучше всего – умелец на все руки. Надеюсь, я понравлюсь полиции. Они, как правило, не очень любят всяких наблюдателей и «помощников». Впрочем, у меня есть связи, как говорит многоуважаемый Лагг. Я готов помочь, но мне необходимо знать все о почтенном семействе и его членах. Как я понял, сейчас все подозрения лежат на дядюшке Уильяме?

Маркус не ответил, и он продолжал:

– Выкладывай все неприятные подробности. Я охоч до любой информации. Да и потом, не дай бог я ненароком, мотая хвостом и громко мяукая, вытащу на свет божий какой-нибудь семейный скелет.

Маркус взял кочергу и стал задумчиво тыкать ею в обугленное полено. От его чопорности не осталось и следа: перед Кэмпионом был голый беззащитный человек, скинувший броню хороших манер.

– Не будь мы хорошо знакомы, Кэмпион, – кстати, до сих пор не возьму в толк, почему ты так себя называешь, – я бы и не подумал тебя привлекать. Но меня просто до дрожи пугает почтенное семейство.

В его устах эти слова прозвучали многозначительно и зловеще.

– Там живет какое-то зло, – внезапно добавил Маркус, сверля собеседника взглядом ярких глаз. Искренность, с которой он это говорил, окончательно смыла остатки его напускной холодности. – Представь себе эту семью. Они лет на сорок отстали от жизни, по темпераменту все очень энергичные и напористые люди, но, увы, обделенные мозгами (не считая самой миссис Фарадей, разумеется). И вот эту пеструю толпу загнали в мавзолей, иначе не скажешь, где их держит в ежовых рукавицах престарелая мать – необыкновенная, ошеломительная старуха. Она установила в доме такие строгие порядки, что нам с тобой и не снилось, – такой муштры нет ни в одном учебном заведении. А деваться этим людям некуда, и никакой отдушины для подавляемых желаний, порывов, зависти, неприязни нет. Излить душу некому. Старуха распоряжается деньгами, ее слово – закон и истина в последней инстанции. Причем никто из домочадцев даже уехать не может: иначе им грозит голодная смерть. Зарабатывать себе на хлеб они не умеют. Страшно вообразить, что может случиться в такой атмосфере.

– То есть ты положительно уверен, что убийцу надо искать среди Фарадеев?

Прямо Маркус не ответил. Он провел рукой по волосам и вздохнул.

– Это ужасно. Эндрю даже не ограбили. Если бы у него забрали бумажник, от меня была бы хоть какая-то польза. Если бы он случайно свалился в реку по дороге домой, никто бы особо не расстроился. Но все это теперь исключено, я видел труп. Кто-то связал его по рукам и ногам и практически отстрелил ему голову. За полчаса до твоего приезда полиция сообщила, что пистолет до сих пор не найден. Боюсь, никаких сомнений быть не может. Как сказал главный констебль, «это гнусное убийство».

– Почему? – спросил Кэмпион.

Маркус вытаращил глаза.

– Ну как же… все факты на это указывают.

– Нет-нет, я не про то. Почему его могли убить? С какой целью? Насколько я понял, он был обыкновенный неприятный старикан – как и большинство дядюшек. И притом практически нищий. Уже одно это должно было обеспечить ему долгую жизнь.

Маркус кивнул.

– В том-то и загвоздка. Да, от букмекера пришел чек на крупную сумму, но судмедэксперт убежден, что тело пролежало в воде минимум неделю. Так что деньги тут ни при чем. Серьезных долгов у него тоже не было, так, все по мелочи. Денег нет ни у кого из семьи, кроме самой старухи. Словом, явного мотива я не вижу.

– Кроме одного, – заметил мистер Кэмпион. – Чем меньше претендентов на наследство, тем больше достанется остальным.

Маркус опять начал задумчиво ворошить угли в камине.

– Тоже не годится. Строго между нами – впрочем, я убежден, что вся семья давно в курсе, – некоторое время назад старуха Фарадей изменила завещание. Эндрю Сили, племяннику ее мужа, она не оставила вообще ничего. После ее смерти ему пришлось бы либо умереть с голоду, либо жить на подачки не слишком-то щедрых родственников. Сам виноват. De mortuis nil nisi bonum, о мертвых или хорошо, или ничего… Но Эндрю, как ни крути, был гнусный человечек. Вздорный мелочный тип с физиономией пройдохи. Меня самого регулярно подмывало ему врезать. А с другой стороны… они все не сахар. Сама старуха – да, благородная великосветская дама, да и Кэтрин – добрая душа, хотя глупых женщин я не уважаю. Но меня пугает вот что: в подобной обстановке меня самого начала бы обуревать жажда крови…

– А Джулия, – проговорил мистер Кэмпион, потрясенно внимавший тираде Маркуса, обычно неразговорчивого и приземленного, – что можешь рассказать про Джулию? Мне про нее почти ничего не известно. По словам Джойс, она – старая дева с трудным характером.

Маркус призадумался.

– Она меня всегда сбивает с толку. То ли она крайне умна и оттого сварлива… или же просто сварлива. Но связать взрослого мужчину по рукам и ногам, застрелить его и сбросить в реку – причем сделать это буквально за несколько минут, по дороге из церкви домой, – ну уж нет, друг, не глупи!

– Кто-то же это сделал, – с сомнением в голосе проговорил Кэмпион.

Маркус пожал плечами.

– Как знать? Последним его видел Уильям. Если бы полиция нашла орудие убийства, он бы уже сидел под замком. – Он резко вскинул голову. Из коридора донеслись тяжелые шаги, а затем в дверь тихо постучали. Горничная внесла небольшой серебряный поднос с визитной карточкой. На ее лице читалось неодобрение. Маркус в некоторой растерянности принял карточку, прочел и передал Кэмпиону.

Мистер Уильям Фарадей

«Обитель Сократа»,

Трампингтон-роуд, Кембридж

Оба были крайне удивлены, увидев на карточке имя человека, которого они только что обсуждали. С обратной стороны Кэмпион обнаружил записку, сделанную размашистым почерком и оттого с трудом поместившуюся на небольшом квадратике плотной бумаги.

«Буду премного благодарен, если вы уделите мне несколько минут своего времени. В.Ф.»

Маркус приподнял брови и растерянно убрал карточку в карман.

– Ведите его сюда, Харриет.

Глава 4

Плут

– Что же, есть над чем призадуматься, – пробормотал Кэмпион. – Какая здесь подойдет ремарка: «Входит убийца» или же «Появляется Невинность в обличье Марса»?

Ответить Маркус не успел. Дверь открылась, и в комнату вошел дядюшка Уильям.

Точнее не вошел, а практически ворвался, разом перевернув сложившиеся представления мистера Кэмпиона о своей персоне. Мистер Уильям Фарадей был невысокий господин лет пятидесяти пяти, розовощекий, с брюшком, в смокинге устаревшего фасона, с желтовато-седыми волосами и яркими жадными глазками. Его усы, явно подстриженные на военный манер, не производили задуманного впечатления. Руки у него были пухлые, а лакированные ботинки с квадратными носами подчеркивали самодовольство и щеголеватость хозяина.

Он быстро прошел через комнату, пожал руку Маркусу и обернулся к Кэмпиону – тот как раз поднялся с кресла. При виде молодого человека проблеск радушия в маленьких голубых глазках Уильяма поразительно быстро сменился откровенным изумлением, и он даже невольно нацепил на нос пенсне, что висело на широкой черной ленте.

Маркус коротко представил их друг другу, и старик едва не разинул рот от удивления.

– Кэмпион? Кэмпион? Не тот ли самый… э-э… Кэмпион?

– Один из рода, не сомневайтесь, – ляпнул в ответ молодой человек.

Мистер Фарадей натужно закашлялся, затем примирительно протянул ему руку.

– Рад знакомству, – произнес он, после чего вновь обратился к Маркусу: – Ваша очаровательная невеста, Джойс, только что вернулась домой, – порывисто заметил он, – и от нее я узнал, что вы, вероятно, сегодня вечером никуда не уйдете, вот я и решил… кхм… заглянуть. – Он погрузился в предложенное Маркусом кресло и тут же закричал Кэмпиону, который начал было вежливо ретироваться к двери: – Нет-нет, не уходите, сэр! Никаких тайн. Я пришел поболтать с Маркусом об этом гнусном скандале.

Свирепость его тона в любой другой ситуации была бы потешной, но в глазках Уильяма читался страх, и вообще вид у него был жалкий, как у пресловутой лягушки в кипятке.

– Скверное дело, Маркус, мой мальчик, – пыхтя и отдуваясь, продолжал он. – Крайне скверное! Нужны хорошие мозги, чтобы расхлебать эту кашу без лишнего шума. А шум поднимется, как пить дать… Ох уж мне этот Эндрю, – внезапно повысил голос Уильям, изрядно напугав этим собеседников, – даже умереть спокойно не мог, всем досадил. Я по его милости целый час просидел в полицейском участке, отвечал на вопросы…

Он недоверчиво посмотрел на мистера Кэмпиона, явно гадая, какая польза может быть от этого странного молодого человека в столь критической ситуации. Затем вновь обратился к Маркусу:

– Что ж, мой мальчик, раз ваш отец до сих пор не вернулся – да и, признаться, он уже малость староват для таких дел, верно? – что вы планируете делать? Я рассказал полиции все, что знаю – то есть почти ничего, как вы понимаете. Они, по правде говоря, остались не слишком довольны моим рассказом. Даже как будто подозревают меня в чем-то – хотя совершенно непонятно, как меня можно в чем-то подозревать. Ох уж этот Эндрю… – повторил Уильям. – Сидит сейчас в своем подземном царстве – или куда он там угодил, – и посмеивается над нами. Вот, мол, в какое неприятное положение я загнал любимых родственничков!

Маркус, слегка смущенный столь откровенно недобрыми речами дяди Уильяма, предостерегающе кашлянул. Но тот даже не подумал отклониться от намеченного курса.

– Не знаю, что вы сказали мистеру… э-э… Кэмпиону про наше с Эндрю возвращение домой из церкви и его идиотскую прихоть пойти пешком. Я немного задержался у входа – беседовал с миссис Берри, – а когда вышел, мой братец уже отпустил водителя. Иначе бы я его уговорил поехать, и мы бы благополучно избежали неприятностей. Я, правда, не очень понимаю, почему полиция убеждена, что все случилось именно в тот день: никаких улик, подтверждающих это, попросту нет. Впрочем, вы все уже знаете, верно? И про мой разговор с ненормальным братцем тоже? Конечно, я его пересказал полиции… Удивительное дело! Они с трудом поверили, что два взрослых человека могли разругаться по такому пустяковому поводу – как лучше возвращаться домой. «Черт подери, – сказал я этому гнусному хаму в форме, – нормальные люди просто не любят, когда им перечат, взрослые они или нет». И потом, у меня бы разболелись ноги. Вешу-то я изрядно, не то что Эндрю. Он у нас был хилый, знаешь ли. Ладно, о покойниках плохо не говорят…

Дядя Уильям замолк и свирепо уставился на собеседников. Маркус, видимо, не нашелся с ответом, а мистер Кэмпион сидел, аккуратно сложив руки на коленях, и сохранял прежнее отсутствующее выражение лица.

Тогда дядя Уильям продолжил громогласную тираду, решив наконец перейти к делу:

– Я пришел к тебе по трем причинам, Маркус. Первая, я волнуюсь за эту нашу прелестную девицу – и твою, между прочим. Сейчас «Обитель Сократа» – не лучшее для нее место. Конечно, молодым нынче никто не указ, но было бы очень хорошо, если бы ты проявил твердость и отправил Джойс жить к ее хорошенькой американской подружке, что недавно поселилась в городе.

Маркус был явно ошарашен этим недвусмысленным намеком на то, что он пренебрегает обязанностями жениха. Дядя Уильям решил сыграть на этом и продолжал:

– Лично я бы не позволил девушке, которую удостоил предложением своей руки и сердца, впутываться в эдакие грязные дела. Завтра же об этом позаботься. Ладно, перейду к следующему пункту. Я кое-что забыл сказать полиции – вернее, я уже начал говорить, да они сменили тему. Про предполагаемое время смерти… на мой взгляд, это немаловажный вопрос, как считаете?

Он обратил свирепое красное лицо на мистера Кэмпиона. Молодой человек приветливо улыбнулся.

– Да-да, конечно. Безусловно!

– В общем, они себе вбили в голову, что Эндрю помер – или, по крайней мере, упал в воду, – в десять минут второго. Потому что именно в это время остановились его часы. Ну, а я сказал – вернее, сказал бы, если бы они соизволили выслушать, – что часы у моего братца всегда показывали десять минут второго. Или любое другое время, но только не правду. Часы были сломаны, понимаете? Не знаю, зачем он их надел в тот день, я уже несколько лет на нем их не видел. Раньше я частенько над ним потешался по поводу этих часов.

– А вы уверены, что это были именно те часы? – вдруг спросил Маркус.

– Конечно. Я их опознал в морге. К тому же на них была гравировка – его инициалы. Когда Эндрю потерял все состояние в той афере, компания ему подарила часы и еще какие-то сувениры… это все, что он получил за свои деньги. «Смотри, они не поскупились», – бывало, подкалывал я Эндрю. Его это порядком злило. – Уильям задумчиво улыбнулся. – Так, с этим разобрались, верно? Перейду к третьей причине. – Он кашлянул и осмотрелся по сторонам. Все поняли, что он хочет сделать важное заявление. – Я знаю, кто убийца. Это ясно как белый день.

Если он надеялся произвести впечатление на своих собеседников, то ему это удалось – по крайней мере, на Маркуса. Тот побледнел, выпрямился и ошарашенно посмотрел на Уильяма.

– Кузен Джордж, – откинувшись в кресле, самодовольно произнес дядюшка Уильям. – Я еще никому не говорил, ни единой живой душе. Нормальные люди на родственников не наговаривают, пусть и на дальних. К тому же я забочусь о матушке. Она на дух не переносит этого малого. Даже имени его слышать не желает. Впрочем, оно и понятно: таких подлецов еще поискать. Кстати, попрошу вас обоих не болтать насчет того, кто вам сдал убийцу. Не хочу, чтобы старуха узнала. Она женщина непреклонная; никому не пожелаю попасть ей под горячую руку.

Собеседники по-прежнему вопросительно смотрели на Уильяма, и он повторил имя:

– Кузен Джордж. Джордж Мейкпис Фарадей. Сын папиного распущенного братца и неисчерпаемый источник беспокойства для всей семьи с того самого дня, когда старик преставился – царствие ему небесное.

Маркус озадаченно посмотрел на Кэмпиона.

– Первый раз о нем слышу…

– Неудивительно! – засмеялся дядя Уильям. – У такого почтенного семейства, как наше, скелетов в шкафу завались. Хотя ваш отец наверняка в курсе. Не знаю, правда, откуда – матушка даже имя этого плута и шантажиста не может вслух произнести.

– Попрошу вас рассказать об этом поподробнее, сэр, – с некоторым раздражением в голосе проговорил Маркус.

Уильям откашлялся.

– Особо и рассказывать-то нечего. С кузеном Джорджем связан какой-то семейный скандал, но я про него ничего не знаю. И Эндрю не знал. С Кэтрин и Джулией я почти не разговариваю, но и они вряд ли про него слыхали: первая молчать не умеет по глупости, а у второй такой скверный характер, что она бы уже всем душу вынула, если бы знала. Это матушкина тайна. Я сам про кузена слыхом не слыхивал, пока не переехал сюда после того… кхм… досадного случая, когда чертов пройдоха Эндрю уговорил меня отдать все денежки мошенникам. – Уильям громко высморкался и продолжил рассказ: – Потом-то я выяснил, что малый имеет обыкновение сваливаться как снег на голову – и обычно под хмельком. Уж не знаю, что происходило в его прошлые визиты, но при мне он заходил в комнату матери эдак на полчаса, а выходил страшно довольный, как кот, объевшийся сметаной. Ручаюсь, он ее либо шантажирует, либо попросту клянчит деньги. Понятия не имею, как ему это удается… Меня бы она погнала поганой метлой. – В тоне дяди Уильяма послышалось неприкрытое сожаление.

Тут Маркусу удалось вставить словечко:

– Все это крайне интересно, сэр, но даже если Джордж Фарадей в самом деле не заслуживает доверия, что натолкнуло вас на мысль, будто он убил мистера Сили?

– А вот что! – ликующе ответил Уильям. – За день до смерти Эндрю он к нам наведывался. Я это хорошо помню, потому что гири в напольных часах упали буквально за минуту до его прихода. Кошмар. Мы еще и очухаться толком не успели, а Джордж уже вошел в столовую, и потом они с мамой долго о чем-то беседовали. Сразу после этого он отбыл. Но из города не уехал: в воскресенье, по дороге в церковь, я его видел из окна машины – пьяного в стельку. Надеюсь, газетчики до него не доберутся. В этом городе зазорно иметь родню, не имеющую отношения к армии или университету, что уж говорить о пузатом небритом типе, который разгуливает по городу в компании бродяг и оборванцев!

Мистер Кэмпион выпрямился, в его глазах горел интерес. Что-то в речи мистера Уильяма освежило в его памяти полузабытые воспоминания.

– Мистер Фарадей, простите, что обращаюсь к столь деликатной теме… Правильно ли я понял, что ваш кузен много пьет?

– Не то слово! – с жаром ответил дядя Уильям. – Я таких пьяниц встречал в Южной Африке. Им никто не указ, и кончают они всегда плохо. Между прочим, этот проходимец имеет наглость носить галстук колледжа Святого Игнатия!

Лицо мистера Кэмпиона приобрело почти осмысленное выражение.

– У него одутловатая красная физиономия, ярко-голубые глаза, очень низкий голос и грамотная речь? Рост около пяти футов четырех дюймов и крепкое телосложение? Печать утраченной респектабельности на лице?

Дядя Уильям с неприкрытым восхищением уставился на молодого человека.

– Ну вы даете! Высший пилотаж! Я, конечно, всякое слыхал про частных сыщиков… как они за милю – причем без бинокля – могут определить, что человек водопроводчик или садовод-любитель. Но как вы точно описали Джорджа Фарадея! Особенно про печать утраченной респектабельности верно подметили. Только это заблуждение – насчет респектабельности. Он негодяй и пройдоха до мозга костей. Впрочем, – смиренно добавил дядюшка Уильям, – в семье не без урода.

Мистер Кэмпион хитро взглянул на Маркуса. Тот был настолько потрясен, что Кэмпион не нашел в себе сил прояснить ситуацию. Вместо этого он расплылся в блаженной улыбке; Альберт Кэмпион, профессиональный искатель приключений, мгновенно вырос в глазах компании. Дядя Уильям даже насторожился.

– От вас, смотрю, ничто не ускользнет, сэр, – несколько растерянно пробормотал он.

– У меня всюду шпионы. – Объяснение так и просилось с губ мистера Кэмпиона, но он сдержался. – А после того воскресенья Джорджа видели в городе?

Дядя Уильям подался вперед и сделал, как ему казалось, крайне важное заявление:

– Нет! Мерзавец исчез без следа. Признаться, я не представляю, какой у него мог быть мотив. Да и уж будем говорить начистоту, я вообще не вижу тут мотивов – кроме очевидного: ненависти. Но в таком случае кто угодно мог прикончить старика Эндрю. Люди его на дух не выносили. Мерзкий склочный тип. Тридцать пять лет назад мы вместе учились в колледже Святого Игнатия. Он дважды завалил предварительный экзамен на степень бакалавра, потом дважды завалил итоговые, пошел в медицину, но и с медициной дело не заладилось, хотел было уйти в армию, да здоровье подвело. Оставалось только в священники податься. А это не по его части – не то жил бы сейчас припеваючи где-нибудь в глуши, а не лежал в морге и не вредил родне.

Уильям умолк и обвел комнату свирепым взглядом.

– Я, может, зря так говорю, но я терпеть не мог этого негодяя. Дилетант и неудачник. Получив состояние, он тут же его потерял – и мое заодно, – в какой-то дьявольской афере. А в благодарность получил сувенирные часы, да и от тех беспокойства было больше, чем пользы. – Он встал. – Вот такие дела, Маркус. Если посчитаете нужным передать эту информацию о Джордже полиции, передайте, только меня в это дело не впутывайте – не хочу расстраивать старушку. А она расстроится, если узнает, что я болтаю про дорогих родственничков направо и налево. Надеюсь, завтра вы к нам зайдете – и вы тоже, сэр.

Уильям повернулся к Кэмпиону, стиснул ему руку и предпринял – как это свойственно людям чересчур благородного происхождения, – неуклюже-грубоватую попытку загладить свою вину перед молодым человеком, чьи сверхъестественные способности он только что лицезрел.

– Знаете, когда нас представили друг другу, я был слегка ошарашен. Я не понял, что у вас такая… э-э, маскировка. Но когда вы продемонстрировали нам с Маркусом свои выдающиеся способности, я осознал, на какие чудеса способны люди вроде вас.

Перед самым уходом дядя Уильям вновь обратился к Кэмпиону:

– Мальчик мой, я к вам однажды наведаюсь. Есть одно дельце. Но оно подождет… подождет.

Когда Маркус вернулся, мистер Кэмпион и Фун смотрели на огонь – причем с одинаковым выражением праздной задумчивости на лице.

– Что ж, – проговорил Маркус, присоединяясь к ним, – как хорошо, что бог послал нам кузена Джорджа. Но ты и впрямь проявил чудеса дедукции, дружище. Как тебе это удалось?

– Все благодаря астрономии, – добродушно произнес мистер Кэмпион. – Правильно себя подашь – считай, полдела в кармане. Что же мне, вечно строить из себя недоумка? На самом деле все очень просто: я этого Джорджа уже один раз видел. Он весьма похож на Уильяма, а когда тот начал описывать кузена, я быстро сообразил, что к чему.

Маркус поднял на него вопросительный взгляд, но Кэмпион не стал распространяться о сегодняшней встрече с Джорджем и мисс Блаунт в лондонской подворотне. Вместо этого он задал вопрос:

– А ты-то сам слышал про Джорджа?

Маркус помедлил.

– Я знал, что у них есть какой-то родственник, – уклончиво ответил он. – Между прочим, слышал от Джойс.

Мистер Кэмпион задумчиво посмотрел на бывшего однокурсника. Положение было весьма щекотливое.

– А ты не знаешь, почему мисс Блаунт могла бы помалкивать о Джордже, боясь впутать его в это дело? – как бы невзначай спросил он.

– Нет, – удивился Маркус. – Ей-то что? За всю жизнь они с Джорджем, наверное, и двумя словами не обменялись. – Он облегченно вздохнул. – Все-таки судьба бывает благосклонна. Конечно, Уильям и Сили не очень-то ладили, но появление этого проходимца снимает подозрение со старикана, верно? В конце концов, раз явного мотива ни у кого не было, собак теперь должны спустить на подозрительного типа.

– Если бы все было так просто, – сказал мистер Кэмпион, пожимая лапу Фуну, который вдруг изъявил желание это сделать. – Хотя, может, ты и прав.

В голове у него крутились три вопроса, на которые ответов пока не было: зачем Джорджу Фарадею преследовать инспектора Оутса на улицах Лондона, если он и есть убийца? Почему он сбежал, увидев Джойс Блаунт? А самое удивительное – почему она утверждает, что незнакома с этим человеком? Невольно пришли на ум ужасы безотрадной жизни в особняке Фарадеев, столь красочно описанные Маркусом. Кроме того, мистер Кэмпион гадал, зачем связывать по рукам и ногам жертву, которую планируешь застрелить в упор. Он беспокойно поежился в кресле: ужасы его никогда не манили.

А на следующее утро, разумеется, пришла весть о втором убийстве в «Обители Сократа».

Глава 5

Тайная страсть тетушки Китти

Мистер Кэмпион никогда не был жаворонком; спустившись наутро в столовую, он обнаружил, что Маркус не только его опередил, но и уже вовсю развлекает там гостью. Кэмпион сразу понял, сколь невиданное это дело в Соулс-корте, и с легким потрясением взглянул на рыжеволосую девушку с беличьими чертами лица и глазками-бусинками, озадаченно смотревшими на него поверх чашки кофе. Несмотря на происходящее, вид у Маркуса был бодрый и оживленный. Когда Кэмпион вошел, он встал и представил друга гостье.

– Знакомься, Кэмпион, это мисс Энн Хельд. Энн, перед вами тот самый человек, на которого мы возлагаем большие надежды: он должен вытащить нас из этой заварухи.

– Ах, ну надо же! – вежливо воскликнула мисс Энн Хельд. – Доброе утро!

На вид ей было лет двадцать пять; личико бойкое и приятное, хотя и не сказать, что красивое в общепринятом смысле этого слова. Она вела себя так естественно и так по-американски, что мистер Кэмпион сразу перестал удивляться оживлению друга, которого должно было вогнать в ступор столь раннее появление гостьи в его доме.

Мисс Хельд объяснила причину своего визита:

– Утром я увидела газеты и тут же отправилась к Маркусу – узнать, чем я могу помочь Джойс. Мы с ней очень дружны. Видите ли, в особняке Фарадеев телефона нет, а заходить к ним неудобно – вряд ли они сейчас пускают в дом чужих людей, учитывая обстоятельства.

– А я как раз говорил Энн, – вставил Маркус, – что был бы очень признателен, если бы она позволила Джойс некоторое время пожить у нее. По правде говоря, совет Уильяма Фарадея не лишен смысла.

Мистер Кэмпион промолчал. Обеспокоенность дядюшки Уильяма – себялюбца каких поискать – душевным благополучием Джойс еще вчера показалась ему странной.

– Верно, а я ответила Маркусу, – продолжала мисс Хельд, взглянув на Кэмпиона блестящими карими глазками, – что обязательно ее приглашу, вот только она вряд ли согласится. Конечно, Маркус может настоять на своем… – Она перевела взгляд на последнего и хитро улыбнулась. – Но вряд ли выпускник лучшего учебного заведения Англии позволит себе такой поступок – особенно теперь, когда нам, женщинам, предоставили столько свободы.

– Хм, ну почему же, – благодушно произнес мистер Кэмпион, – на Маркуса иногда и не такое находит. Кто, по-вашему, снабдил памятник Генри VIII на площади Игнатия одним из полезнейших бытовых изобретений современности? Столь доблестного подвига не совершали в Кембридже с тех самых пор, когда мой почтенный дядюшка, епископ Девайзский, проделал то же самое туманной ночью, переодевшись в некую миссис Блумер, которая якобы остановилась в городе проездом. Это я к чему? Выдержки и силы духа Маркусу не занимать.

Маркус посмотрел на Кэмпиона с возмущением и укоризной.

– Если ты вздумал предаваться воспоминаниям – а я искренне надеюсь, что это не так, – то поверь, дружище, я тоже могу рассказать порочащую тебя историю. И не одну.

Мистер Кэмпион удивленно вытаращил глаза, и мисс Хельд засмеялась.

– У Маркуса есть такая мания – все должно быть по справедливости, – сказала она. – Это даже не инстинкт, это страсть. Маркус, ты, пожалуйста, передай Джойс, что я страх как соскучилась и буду очень рада ее видеть. Разумеется, я не хочу совать нос в чужие дела, но если я могу как-то помочь, пусть только скажет слово – и я со всех ног помчусь выполнять.

Она говорила совершенно искренне, и мистер Кэмпион светился от удовольствия. В этом деле, насколько он уже мог судить, беседы с милыми барышнями будут большой редкостью, и ему было радостно в первое же утро оказаться в обществе такого персонажа.

Внезапно дверь в столовую распахнулась; на пороге вместо сухопарой ревматичной Харриет показалась сама Джойс Блаунт.

Завидев ее, все трое вскочили на ноги. Она была невероятно бледна и, казалось, вот-вот лишится чувств.

– Дорогая моя, что стряслось? – Энн Хельд обняла подругу за талию и усадила на стул.

Джойс перевела дух.

– Со мной все нормально, – выдавила она. – Тетя Джулия…

Маркус замер, наливая ей кофе.

– Что такое с Джулией?! – вопросил он.

– Она умерла! – воскликнула Джойс и разрыдалась.

В комнате на несколько мгновений воцарилась тишина: присутствующие пытались переварить услышанное. Энн Хельд, привыкшая мыслить рационально, сразу же сделала логичный вывод:

– Бедняжка… Столько переживаний – сердце не выдержало?

Джойс громко высморкалась и помотала головой.

– Нет! Ее, по-видимому, отравили. Миссис Фарадей послала меня за вами.

Внезапно она умолкла, и в комнате стало очень холодно. Ужасное заявление, сделанное посреди драмы, разыгравшейся вокруг убийства Эндрю Сили, произвело пусть временный, но все же ошеломительный эффект. Такого поворота не ожидали ни Кэмпион, ни Маркус.

Первый, впрочем, не был лично знаком с покойной, так что известие Джойс потрясло его лишь отчасти. Он быстро взял ситуацию в свои руки и проговорил.

– Послушайте, – мягко произнес он, – а не могли бы вы рассказать поподробней, что все-таки произошло?

Его спокойный деловой тон помог Джойс взять себя в руки. Она вытерла глаза и ответила:

– Не знаю, когда это случилось – наверное, минувшей ночью или сегодня рано утром. В семь утра Элис заглянула в спальню тети Джулии и не смогла ее разбудить. Решив, что та переутомилась, она просто тихонько закрыла дверь и ушла. К завтраку тетя не вышла, и где-то полдевятого я понесла ей поднос с едой… Открыв дверь, я сразу поняла, что ей плохо. Она так страшно дышала, и глаза у нее закатились. Я унесла еду и отправила Кристмаса-младшего – сына старика Кристмаса, нашего кучера и водителя, – за доктором Лавроком. Он пришел не сразу. Видимо, его помощница что-то напутала, и он по дороге к нам зашел навестить другого пациента. До нас он добрался около половины десятого. И почти сразу же она умерла. Мы с тетей Китти присутствовали.

Она на миг умолкла, чтобы перевести дух, и все терпеливо ждали, пока она закончит рассказ.

– Тетя Джулия не успела сказать ни слова и даже в сознание не приходила. Просто перестала дышать – и все. Самое ужасное, что миссис Каролина ни о чем не догадывалась: она обычно встает около одиннадцати, а мы до последнего думали, что все обойдется, и не хотели ее будить…

– Почему ты думаешь, что ее отравили? – вдруг спросил Маркус.

– Доктор Лаврок так сказал… Он был не слишком многословен, но я и по лицу все поняла. Ты ведь его знаешь, Маркус? Это не старик Лаврок, «почетный доктор Кембриджа», а его младший сын, бородатый такой. Он знает нашу семью с детства; теперь старик Лаврок приходит к миссис Каролине, а остальных лечит молодой Генри. Утром он только взглянул на тетю Джулию, осмотрел ее глаза и тут же велел увести плачущую тетю Китти из комнаты – она и так была на грани истерики.

Потом доктор повернулся ко мне и сердито спросил: «Когда вы про это узнали?!» Я рассказала ему все то же, что и вам. Потом он спросил, не страдала ли тетя Джулия депрессией и как она приняла известие о смерти дяди Эндрю – конечно, мне пришлось объяснить, что покойный был ей совершенно безразличен, даже неприятен, она скорее тайно радовалась… – Джойс вздрогнула. – Это было ужасно. Тетя Джулия лежала рядом, мертвая, а он все задавал мне вопросы. Завтракала ли она? Нет. Я ведь узнала, что ей плохо, только когда принесла ей завтрак… Потом пришлось нести все обратно на кухню.

И тогда доктор спросил, не оставила ли она записки. Я, конечно, сразу поняла. Мы стали вместе искать записку, и тут вошла Элис: миссис Каролина просила нас обоих немедленно явиться в ее комнату. Доктор велел Элис стоять у двери и никого не пускать к тете. Когда мы вошли к миссис Каролине, она уже разговаривала с Китти и успела все узнать. Доктор говорил без обиняков, хотя, разумеется, голоса не повышал и вел себя почтительно. Миссис Каролина все выслушала с поразительным спокойствием: на ней был большой кружевной чепец, и она неподвижно сидела в своей кровати под балдахином. Когда доктор объяснил, что мы должны немедленно известить о случившемся полицию, она послала меня сюда, за твоим отцом, Маркус, а если он до сих пор в отъезде – за тобой. Еще она сказала, что будет очень рада увидеть мистера Кэмпиона – видимо, дядя Уильям ей уже про вас рассказал.

Джойс взглянула на подругу.

– Лучше тебе не вмешиваться в это дело, Энн. Будет жуткий скандал. Я уверена, что тетя Джулия не могла совершить самоубийство. Не из тех она людей. К тому же вчера вечером, перед сном, она велела мне убедиться, что Элен, наша кухарка, «прекратила истерику по поводу случившегося и больше не напортачит с хлебным соусом». Ни в коем случае не лезь в это дело, дорогая!

Энн фыркнула.

– Прекрати нести чушь! Если ты думаешь, что я начну задирать нос из-за чужой беды, то ты ошибаешься. Знаю, теперь-то уже нет смысла просить тебя переехать ко мне, но имей в виду, что двери мои открыты. Захочешь спрятаться от этого ужаса – приходи в любое время дня и ночи. Я тебя никогда не прощу, если ты не попросишь меня о помощи в трудный миг.

Пока девушки разговаривали, Маркус и Кэмпион готовились к выходу. В коридоре молодой адвокат переглянулся с другом.

– Джойс думает, это убийство, – сухо молвил он.

Мистер Кэмпион промолчал. Через несколько секунд девушки тоже вышли на улицу, и все сели в большой современный автомобиль Фезерстоунов. Отвезя Энн на улицу Кинг-Парейд, они помчались дальше. Джойс от пережитого ужаса притихла – она сидела, съежившись, рядом с Маркусом, который вел машину, и молчала до самых ворот «Обители».

В утреннем свете дом производил куда менее гнетущее впечатление, нежели в сумерках. Плющ и дикий виноград слегка смягчали суровые черты особняка, он выглядел нарядным и по-викториански ухоженным – большая редкость во времена подорожавшей рабочей силы.

У входа стоял небольшой автомобиль доктора, и они остановились неподалеку. В дом их впустила пухлая горничная в чепце и фартуке. Вид у нее был слегка растрепанный и заплаканный; она натянуто улыбнулась Джойс и зашептала:

– Миссис Фарадей еще не спустилась, мисс. Она просила джентльменов любезно подождать ее в малой гостиной. Мистер Уильям и его сестра уже там.

– Хорошо, Элис, спасибо, – тихим усталым голосом ответила Джойс.

Передняя, в которой они оказались, была просторная и темная. Однако в самом доме стоял викторианский уют: его создавали турецкие ковры, блеклые картины в резных золоченых рамах, красные жаккардовые обои и великолепные медные украшения. По меньшей мере двум пришедшим сразу стало не по себе: они-то знали подноготную этого дома, уютный особняк полнился для них неведомыми ужасами и странными следами жизни большой семьи, обитавшей здесь со времен постройки дома. В их глазах то было не просто красивое викторианское жилище, но жуткое логово, рассадник темных порождений цивилизованного разума, которые ученые называют естественным следствием непрестанного угнетения и подавления душевных порывов. Эти двое сознавали, что в доме творится нечто доселе невиданное, извергается вулкан давно бродивших страстей, и им было страшно при мысли о том, что может вот-вот открыться их взору.

Они раздевались, когда дверь напротив отворилась и в холл выглянул дядя Уильям с багровым лицом. Он с преувеличенным радушием бросился к пришедшим.

– Рад вас видеть – вас обоих, – сказал он. – Вы уже знаете жуткую новость? Теперь Джулия! Проходите, проходите, мать спустится через минуту-другую. Она сейчас наверху, разговаривает с Лавроком. Парень явно знает свое дело.

Уильям проводил их в гостиную, которая в утренний час была бы залита солнцем, если бы не легкие рулонные шторы на двух окнах, выходивших во двор. Именно в этой комнате, судя по всему, обычно собирались домочадцы, хотя она и предназначалась для завтраков – здесь стояли натертые до блеска большой стол и буфет красного дерева. Набивной блестящий ситец слегка выцвел от частых стирок, а на зеленых кожаных креслах у огромного мраморного камина виднелись потертости и царапины: ими явно пользовались часто и очень давно, причем у каждого был свой хозяин. На стенах, как и в холле, висели старомодные акварели, которые благодаря своему наивному очарованию начали стремительно возвращаться в моду.

В утреннем свете дядя Уильям имел потрепанный и даже запущенный вид, от его напускной военной выправки не осталось и следа.

– Это Китти, – представил он свою сестру и оглушительно прошептал: – Я пытаюсь утешить бедняжку!

С кресла встала Кэтрин Фарадей, сбитая с толку как трагическими утренними событиями, так и необходимостью встречать гостей в растрепанном виде. То была жалкая старушка, выглядевшая намного старше своих лет – ей не исполнилось и шестидесяти, – суетливая и нервная, одетая в черное платье с крошечными рюшками на воротнике и манжетах. Кэмпион еще ни разу в жизни не видел, чтобы женщина носила бы на груди огромные золотые часы (они крепились к платью золотой брошкой). Глаза у Кэтрин раскраснелись, как и кончик носа – единственная не покрытая морщинами часть ее лица. Весь ее облик был олицетворением забитой добродетели, не знающих границ мягкости и кротости.

Опустив глаза, она поздоровалась с Кэмпионом и тут же повернулась к Маркусу, демонстрируя всем свой мокрый носовой платок.

– Ах, мальчик мой, как это ужасно! – пролепетала она. – Бедная Джулия еще вчера была такой бодрой и полной сил, такой властной – просто образец выдержки и силы духа. А сегодня она лежит наверху… – Тетя Китти громко сглотнула слезы, и маленький кружевной платочек вновь взлетел к ее глазам.

Положение было неловкое, но Маркус блестяще бы из него вышел, если бы в этот момент не вмешался дядя Уильям.

– Ну ладно, ладно, Китти, перестань, – сказал он, усаживаясь возле камина и входя в свое привычное – неистовое и шумное – состояние. – Внезапная кончина Джулии всех нас потрясла, но давай не будем лицемерить! Конечно, это удар для семьи и мне тоже жаль сестренку. Ее отсутствие трудно будет не заметить – уж слишком сильная личность. Но признай, характер у нее был чертовски скверный. Это факт.

Тетя Китти отняла платок от лица и посмотрела на брата. Она была неприятно похожа на загнанного в угол кролика: бледные щеки чуть порозовели, в заплаканных голубых глазах вспыхнул праведный гнев. Остатки присутствия духа старушка потратила на то, чтобы упрекнуть брата в возмутительном кощунстве.

– Вилли! Это же твоя сестра! Она лежит наверху, а ты… ты говоришь такое… да ты бы никогда не посмел сказать ей это в лицо!

Дяде Уильяму хватило порядочности, чтобы на миг смутиться, но темперамент не позволил ему ответить на упреки сестры благородно или хотя бы вежливо. Он надул щеки, дважды или трижды привстал на носки и заорал на Китти, которая и без того была слегка потрясена собственной дерзостью:

– Это я-то не посмел бы? Ха! Еще как посмел бы! И не раз говорил! Джулия была сущей фурией. И Эндрю ей под стать. Два сапога пара! Без этих двоих в доме станет куда тише и спокойней – попробуй-ка с этим поспорить! И никогда не называй меня «Вилли».

Маркус, смущенный этим проявлением чувств и вопиющей нехваткой такта в тяжелое для семьи время, отвернулся и стал разглядывать выцветшую акварель с изображением старых ворот колледжа Святого Игнатия, в то время как мистер Кэмпион глядел на брата и сестру с привычным дружелюбно-глуповатым выражением лица.

Тетя Китти дрогнула, но, осмелившись однажды сказать слово поперек брату, уже не могла остановиться:

– Джулия была хорошим человеком. Тебе до нее далеко, Уильям. И я не желаю слушать, как ты порочишь доброе имя покойной. Мы ее даже похоронить не успели, а ты… Ох, Вилли, нет у тебя ничего святого, и господь тебе не поможет. Даже думать страшно, что это все для тебя закончится.

Дядя Уильям взорвался. Он был желчный и вспыльчивый человек и, как многие люди его типа, считал любые разговоры о своей бессмертной душе неприличными.

– Оскорбляй меня сколько вздумается, Китти, – проорал он, – но не смей лицемерить! Джулия тебе жить не давала! Да и нам с Эндрю тоже. Вспомни, как она из кожи вон лезла, чтобы нам досадить, – язвила, жадничала! Кто велел слугам приносить «Таймс» ей в комнату и никому не отдавать до трех часов дня? Кто вечно оставлял открытой дверь и выставлял напоказ свои мерзкие привычки?

Тетя Китти собрала остатки сил и, дрожа всем телом от обуревающего ее негодования, выпалила:

– Пусть так! Но, по крайней мере, она никогда не позволяла себе тайком от всех… набираться!

Дядя Уильям совсем ошалел. В его голубых глазках появилось загнанное выражение, и он свирепо водил ими из стороны в сторону. Казалось, его одолело удушье и он не может вымолвить ни слова. Через некоторое – весьма продолжительное – время он наконец обрел дар речи и заговорил (куда более высоким и громким голосом, чем намеревался):

– Это ложь, черт подери! Гнусная ложь! У тебя испорченный и развращенный ум, сестренка. Как будто нам мало неприятностей – теперь ты еще меня обвиняешь во всех смертных грехах… – Его голос дрогнул, и он замолк.

Эта тирада внезапно оказалась последней каплей для тети Китти. Она резко осела на стул, закатила глаза, открыла рот и испустила жуткий истерический полусмех-полувопль, после чего принялась раскачиваться из стороны в сторону, обливаясь горькими слезами. Дядя Уильям, окончательно забывшись, начал кричать, чтобы она заткнула рот.

Первым ожил мистер Кэмпион: он подошел к старушке и шлепнул ее по руке, одновременно выбранив самым решительным тоном, так не похожим на его привычный бессвязный лепет.

Маркус двинулся к дяде Уильяму, еще не очень понимая, что собирается делать, а Джойс бросилась помогать Кэмпиону.

В этот безумный миг, когда всю гостиную огласили вопли и крики, дверь распахнулась, и на пороге появилась хозяйка особняка – миссис Фарадей собственной персоной.

Человек с надменным и властным характером не может прожить на свете больше восьмидесяти лет, не приобретя хотя бы налета царственности. Миссис Каролина Фарадей, вдова доктора Джона Фарадея, главы колледжа Святого Игнатия, была царственность во плоти. Несмотря на почтенные лета, в ее облике не было ни единой безобразной черты, какие с возрастом неизбежно уродуют подобные – деспотичные и волевые – лица.

Стоит заметить, что спустя две секунды после появления миссис Фарадей в гостиной воцарилась мертвая тишина. Хозяйка дома была невысокого роста, но держалась на удивление прямо. Завороженному мистеру Кэмпиону привиделось, что основная часть ее тела под строгим черным платьем состоит из пластин китового уса. На плечах старухи лежала невесомая кремовая паутина из игольного кружева, закрепленная спереди крупной сердоликовой брошью. Ее безмятежное морщинистое лицо, на котором ярко, совсем как у молодой девушки, сверкали черные глаза, было обрамлено коротким кружевным шарфом, который она повязала как косынку и закрепила на голове при помощи черной бархатной ленты.

Ношение кружев было, пожалуй, единственной слабостью миссис Фарадей. У нее имелась обширная коллекция разнообразных воротничков, шарфов и пелерин; каждый день она надевала какой-нибудь экспонат из своей коллекции. В последующие дни, трудные и полные невзгод для всего семейства, мистер Кэмпион ни разу не видел, чтобы она надела одно и то же кружево дважды (а он умел подмечать такие мелочи).

Миссис Фарадей держала в одной руке тонкую черную трость, а в другой – большую синюю чашку на блюдечке.

Стоя на пороге гостиной и окидывая взглядом своих нерадивых детей, она была похожа на небольшого, но весьма свирепого и опасного орла.

– Доброе утро, – сказала она на удивление юным голосом. – Скажи, пожалуйста, Уильям, неужели нельзя оправдываться чуть тише? Тебя слышно даже наверху. Почему я обязана напоминать, что в доме случилось несчастье?

После неловкой паузы Маркус шагнул вперед. К его облегчению, миссис Фарадей улыбнулась.

– Как я рада, что ты пришел. Твой отец все еще в отъезде, полагаю? Ты привел мистера Кэмпиона?

В ее голосе не было ни намека на дрожь. Эта дама, невзирая на почтенный возраст, полностью сохранила свои физические и умственные способности.

Маркус пихнул вперед мистера Кэмпиона и представил их друг другу. Поскольку руки у миссис Фарадей были заняты тростью и чашкой, она лишь грациозно поклонилась и одарила молодого человека одной из тех улыбок, что столь редко озаряли ее лицо.

– Через минуту, – произнесла она, – я попрошу вас обоих пройти в мой кабинет. Но сперва мы должны разобраться с этой чайной парой. Поскольку все уже собрались, лучше сделать это прямо сейчас. Со слугами я уже поговорила. Маркус, закрой, пожалуйста, дверь.

Она прошла в гостиную – тонкая, хрупкая, но прямая как штык.

– Джойс, подай мне сервировочную салфетку, будь добра.

Девушка открыла ящик буфета, достала оттуда расшитый полотняный кружок и положила его на отполированный до блеска стол. Миссис Каролина поставила на него чашку и блюдце.

– Это, – произнесла она с легкой, но отчетливой укоризной в голосе, – я обнаружила в комнате Джулии. Чашка стояла прямо под кроватью. Я нашла ее с помощью трости, а Элис помогла ее достать. Здесь следы чая.

Все присутствующие до сих пор стояли, и Кэмпион со своего места хорошо разглядел несколько чаинок и осадок на дне чашки. Его слегка удивил инквизиторский тон миссис Фарадей, и он не сразу понял, что дело было в вопиющем нарушении домашнего уклада. Еще больше его поразило то, что последовало за словами миссис Фарадей.

Тетя Китти, которая до сих пор тихонько всхлипывала в носовой платок, вдруг разразилась горькими слезами раскаяния. Затем она шагнула вперед и замерла перед матерью.

– Это я сделала, – трагически произнесла она. – Я заварила чай.

Миссис Фарадей хранила молчание; никто не осмелился заговорить, и тогда тетя Китти виновато пояснила:

– Джулия любила утром выпить чаю. И я тоже. Покойный Роберт меня к этому приучил. Джулия однажды предложила… или я, не помню… что раз по утрам здесь подавать чай не принято, почему бы нам не купить себе в «Бутсе» маленькую горелку и чайничек? Каждое утро, еще до того, как Элис приносила горячую воду, я готовила чай и относила одну чашку Джулии. Сегодня утром тоже… Она прекрасно себя чувствовала. Ох, мама! Если она что-то подсыпала себе в чашку и выпила, я никогда себя не прощу, никогда!

После этого признания последовал очередной приступ безутешных рыданий, и Джойс принялась успокаивать тетю – впрочем, безрезультатно. Миссис Фарадей смотрела на дочь со смесью неодобрения, удивления и насмешки. Наконец она обратилась к Джойс:

– Дорогая, отведи тетю в спальню. Если доктор Лаврок еще не ушел, пусть даст ей снотворное.

Однако тетушка Китти решила, что еще не достигла глубин самоуничижения. Как у многих забитых людей, у нее была склонность все драматизировать – к месту и не к месту.

– Матушка, простите меня! Скажите, что прощаете, не то я буду до конца жизни кусать себе локти!

Будь старуха Фарадей физически способна краснеть, несомненно, сейчас она именно это бы и сделала. Ее лицо, покрытое тонкой сетью морщинок, приобрело чуть более темный оттенок слоновой кости, а в блестящих глазах промелькнуло смущение.

– Кэтрин, голубушка, – проговорила она, – тебе нездоровится. Вероломное употребление чая по утрам беспокоит нас с доктором Лавроком меньше всего. У нас есть другие заботы. Маркус, возьми чашку и неси ее очень осторожно. Мистер Кэмпион, позвольте вашу руку. Уильям, останься здесь – я за тобой пошлю.

Глава 6

Царица особняка

Странная процессия медленно шествовала по коридору из холла в маленький, залитый солнцем кабинет на южной стороне дома – личные покои миссис Фарадей.

Мистер Кэмпион прекрасно отдавал себе отчет в том, какую честь оказывает ему старуха, белые пальцы которой легко покоились на его руке. Маркус шагал следом, бережно неся чашку. Миссис Фарадей подняла трость.

– Нам сюда.

Кэмпион открыл дверь и сделал шаг в сторону, чтобы пропустить хозяйку дома. Комната, в которой они оказались, была оформлена в стиле королевы Анны – весьма неожиданное решение для викторианской крепости. На стенах – белые панели и изящные гравюры. Темно-розовый китайский ковер на полу сочетался с парчовыми шторами на большом полукруглом окне. Старинная мебель орехового дерева мягко отражала пылавший в камине огонь. Всюду стояли серебристые свечи, а обивку кресел и дивана украшала искусная вышивка. Словом, комната была обставлена красиво, уютно и в совсем ином вкусе, нежели остальная часть солидного и мрачного особняка.

Миссис Каролина в нарядных кружевах смотрелась в кабинете как нельзя более органично: только такая хозяйка и могла быть у этого дивного образца давно ушедшей эпохи. Она села за бюро, положила руку, будто бы выточенную из слоновой кости, на итальянский бювар и повернулась к своим гостям.

– Маркус, поставь чашку на мой письменный стол, пожалуйста. Спасибо. Лучше вот на этот листок бумаги. Чтобы удалить влажный след от чашки, оставшийся на орехе, нужно полировать мебель три года. Можете присесть, джентльмены.

Оба послушно устроились на широких стульях «шератон», которые были сделаны для другого поколения людей, обладавших куда более могучим телосложением.

– А теперь, – сказала миссис Фарадей, поворачиваясь к Кэмпиону, – дайте мне на вас взглянуть, Рудольф. Вы не слишком похожи на свою почтенную бабушку, но в ваших жилах явно течет благородная кровь.

Мистер Кэмпион зарделся. Язвительность и властность исчезли из голоса старушки, и в нем появился даже намек на веселое удивление.

– Милый друг, – пробормотала она, – старушки сплетничают только между собой. Я вас никому не выдам. В теории я разделяю мнение вашей родни, но, в конце концов, пока ваш невыносимый брат еще жив и семейные обязательства лежат на нем, вы имеете право называться как угодно. Мы с вдовой Эмили ведем переписку на протяжении сорока пяти лет, поэтому я все про вас знаю.

Мистер Кэмпион на удивление спокойно отнесся к разоблачению своих частных дел.

– Мы с бабушкой – подельники. По крайней мере, в глазах семьи. Мать считает, что она – мой главный пособник и подстрекатель.

Миссис Фарадей кивнула.

– Я уже поняла, – чопорно произнесла она. – А теперь перейдем к этому ужасному делу. Из рассказа Джойс я сделала вывод, что Маркус обратился к вам за помощью. Я попрошу вас выступать непосредственно от моего имени. Для вас приготовят комнату в доме, и контора Фезерстоуна выплатит вам сто гиней – в том случае, если мы будем пользоваться вашими услугами меньше месяца. Помолчите, – буркнула она, когда Кэмпион хотел что-то сказать, – отказаться вы еще успеете. Я не договорила. Мне восемьдесят четыре года. Как вы понимаете, в неприятных ситуациях подобного рода я вынуждена полагаться на собственный ум и физические силы окружающих. Я также обязана ограждать себя от чрезмерных волнений, гнева, горя и прочих сильных эмоций, ибо у меня уже нет на них сил.

Она умолкла и воззрилась на гостей с царственным спокойствием, придававшим ее облику что-то нечеловеческое. Мистер Кэмпион понял, что перед ним женщина редкой силы воли и характера. Безмятежность миссис Фарадей покоробила бы его, если бы не внезапная откровенность ее следующего замечания.

– Видите ли, – тихо произнесла она, – в этом доме должен быть человек, который мог бы трезво и разумно оценивать происходящее. Увы, природа обделила моих бедных детей мозгами, и поэтому я вынуждена экономить свои умственные и душевные силы. Моя реакция на ужасную гибель Джулии может показаться вам чрезмерно скупой, однако я уже давно не в том возрасте, когда человек обязан соблюдать приличия и условности, обманывая самого себя. То ли потому, что Джулия была моим старшим ребенком и провела со мной больше времени, чем остальные, то ли потому, что она пошла в мою свекровь – несказанно глупую женщину даже в век, когда женская глупость приветствовалась… словом, не знаю почему, Джулия всегда казалась мне чересчур неумной и злобной. Безусловно, ее кончина потрясла меня до глубины души, но убиваться по этому поводу я не готова. В моих летах смерть уже не воспринимается так остро, как в молодости. Понятно ли я выражаюсь?

– Более чем, – ответил мистер Кэмпион, снимая очки (без них его лицо мгновенно лишилось глуповатого выражения). – Я вас понял. Вы хотите, чтобы я выступил в роли рессоры, смягчающей удары, которые неизбежно посыплются на всех вас в ходе расследования.

Миссис Фарадей бросила на него быстрый взгляд.

– Эмили права, вы весьма умны и сообразительны. Значит, с этим мы разобрались, перейдем к следующему вопросу. Я хочу, чтобы вы понимали: мне совершенно нечего скрывать от полиции и я готова оказывать всяческое содействие следствию. Опыт подсказывает, что из отчаянных попыток скрыть неприглядную истину ничего хорошего не выходит. И потом, чем быстрее все закончится, тем быстрее люди забудут про этот неприятный скандал. Да, и пресса… Репортеры уже начали осаждать мой дом. Слугам велено помалкивать, разумеется, но держать прессу в полном неведении едва ли разумно. Это их раздражает, и они начинают тиражировать куда менее приятные, часто ложные сведения, нежели те, которые мы могли бы сообщить им сами.

Миссис Фарадей вновь окинула своих слушателей пронзительным орлиным взглядом – те кивнули в знак согласия, – и она продолжала:

– Я не собираюсь лично беседовать с этими людьми, как вы понимаете, – произнесла она с едва заметной улыбкой: даже мысль об общении с репортерами была ей смешна. – И Уильяма к ним пускать нельзя ни в коем случае. Надеюсь, вы уладите и это, «мистер Кэмпион». Кроме того, вам следует выяснить, на ком лежит ответственность за эти преступления. Я не жду, что вы возьмете на себя обязанности полицейского, – это было бы глупо и оскорбительно с моей стороны. В первую очередь от вас требуется постоянно держать меня в курсе дел, чтобы в один прекрасный момент скопившаяся информация не застала меня врасплох. И заодно мне нужен умный человек, который был бы в состоянии предоставить некоторую защиту моей семье, ведь если убийства совершает член семьи – а это наверняка так и есть, – то лишь одному из нас ничего не грозит. И если в обозримом будущем ничего не решится, очень скоро мы можем стать свидетелями очередного убийства. Это лишь вопрос времени.

Она умолкла. Маркус и Кэмпион в безмолвном потрясении смотрели на невозмутимую старуху, что сидела в своей великолепной комнате и вела столь необыкновенные речи.

Наконец миссис Фарадей обратилась к Маркусу:

– Я решила не ждать возвращения твоего отца и начать принимать меры. Утром я посчитала, сколько тебе лет: уже почти тридцать. От тебя сейчас будет даже больше пользы, чем от него. Признаться, он ничего не смыслит в искусстве старения. И потом, – добавила она с холодком в голосе, – если человек не в состоянии делать свое дело в тридцать лет, едва ли он когда-нибудь будет его достоин. Уильям и Эндрю – наглядные тому примеры. Помню, как много лет назад я сказала то же самое мистеру Глэдстоуну, на что он ответил: «Мадам, если я с вами соглашусь, это будет значить, что мне вообще не следовало становиться политиком». Впрочем, после ужина, в гостиной, он признал, что я права.

На несколько мгновений Маркусу и Кэмпиону померещилась блистательная Каролина Фарадей 80-х, превратившая своего мужа – раздражительного и желчного, но весьма эрудированного человека – в видного университетского деятеля. Но вот наваждение прошло: перед ними сидела та же невозмутимая и рассудительная черная орлица.

– Я должна вам сообщить – полагаю, конфиденциально, – что вчера у меня состоялась короткая беседа с сыном моего давнего друга, главным констеблем графства. Он пообещал предпринять все возможные меры, чтобы раскрыть убийство Эндрю. Поэтому, полагаю, сегодня же утром к делу подключится Скотленд-Ярд. Это во-первых. Теперь перейдем ко второму насущному вопросу – к смерти бедной Джулии.

Миссис Фарадей ненадолго замолчала. Все терпеливо ждали, когда она заговорит вновь.

– Доктор Лаврок, – наконец промолвила она, – которому кроме как долгожительством гордиться нечем, убежден, что это самоубийство. Несомненно, он уже решил, что бедная Джулия, убив Эндрю, не выдержала угрызений совести и свела счеты с жизнью. Такая идея могла родиться лишь у полного болвана, ничего не знающего об Эндрю или Джулии. Однако, – добавила она, переводя взгляд с Маркуса на Кэмпиона и обратно, – если никаких других улик и версий не возникнет и полиция тоже придет к такому выводу, я не вижу причин разубеждать их в этом – по крайней мере, насчет самоубийства Джулии.

Мистер Кэмпион слегка подался вперед.

– Миссис Фарадей, – несмело произнес он, – а почему, собственно, вы так убеждены, что мисс Джулия не могла покончить с собой?

– Джулия и Эндрю друг друга на дух не выносили, и если бы Эндрю убил Джулию, а потом совершил самоубийство, я бы ничуть тому не удивилась. Но Джулия попросту не способна на самоубийство. Она так любила жизнь, так цеплялась за нее… было бы за что цепляться. И потом, бедняжка при всем желании не смогла бы связать и застрелить Эндрю, а потом сбросить его труп в реку. Она ведь была на год старше Кэтрин. Тучная и неповоротливая, она боялась даже ноги промочить! Но хватит теоретизировать. Доктор Лаврок диагностировал у покойной отравление болиголовом, и остатки яда должны быть в этой самой чашке. Как видите, на дне образовался осадок.

Тонкой сухонькой рукой она показала на большую синюю чашку.

– Доктор Лаврок хотел ее унести, но я ему четко дала понять, что со мной чашка в полной безопасности и я отдам ее полицейским, как только те прибудут на место. А это случится с минуты на минуту.

Мрачная улыбка, заигравшая на ее губах, свидетельствовала об очередной одержанной победе. Никто не осмелился заговорить, и миссис Фарадей тем же тихим безразличным тоном продолжала:

– В результате расспросов, часть которых вы слышали, я получила одно разумное объяснение и узнала один факт, любопытный или нет – вам решать. Кэтрин призналась – пусть и в излишне театральной манере, – что последние два года она каждое утро заваривала чай в своей комнате и относила одну чашку Джулии. Их спальни находятся рядом. Элис, наша горничная, знала об этом обычае. Судя по всему, они оставляли чашки под кроватями, а Элис их забирала, мыла и возвращала в шкафчик, где Китти хранит свои принадлежности.

В голосе старухи отчетливо слышалось презрение. Предвосхищая недоуменные вопросы гостей, она проговорила:

– Питье чая по утрам всегда виделось мне привычкой бесхребетных натур. В моем доме чай никогда не подают до завтрака – и никогда не будут подавать.

Прояснив этот вопрос, миссис Фарадей вернулась к главному:

– Кроме того, я узнала нечто странное. Элис, самая надежная и умная служанка, какую только можно найти в этой стране, сказала, что на протяжении полугода обнаруживала осадок на дне чашки Джулии. Следовательно, пока полиция не исследует содержимое чашки, мы не можем знать наверняка, когда именно отравили Джулию: сегодня утром или раньше. Я должна вас заверить, что никаких лекарств она не принимала. Уж подобных секретов в моем доме точно быть не может. Итак… – Она умолкла, и быстрый взгляд ее черных глаз остановился на мистере Кэмпионе. – Сегодня вечером мы вас ждем? Ужин ровно в восемь.

Кэмпион встал.

– Я буду рад сделать для вас все, что в моих силах, – пылко проговорил он. – Но чтобы не поставить всю семью в глупое положение, я должен знать о подводных камнях. Помимо ваших ближайших родственников и слуг, бывал ли в доме кто-нибудь еще – накануне или в день исчезновения Эндрю Сили?

Миссис Фарадей на секунду задумалась и поджала губы. Наконец ответила:

– Как я понимаю, вы уже знаете о Джордже Фарадее. Я опасалась, что этот факт может всплыть в ходе расследования. Да, он приходил к нам вечером накануне исчезновения Эндрю. И на следующее утро я видела его в городе, когда ехала в церковь.

На ее морщинистом лице появилось суровое выражение.

– Если этого можно избежать, не упоминайте, пожалуйста, его имени полиции. Он не имел решительно никакого отношения к убийству Эндрю. Выгоды в этом никакой не было. Единственный человек, чья смерть может быть ему выгодна, – это я. Согласно моему завещанию, он будет получать небольшие ежегодные выплаты – но только при условии его переезда в Австралию. В воскресенье Джордж явился, чтобы взять у меня взаймы денег, и даже получил десять фунтов. Больше мне сказать нечего – кроме того, что его адрес мне неизвестен.

Обоим присутствующим стало ясно, что дальнейшие расспросы не имеют смысла. Впрочем, мистер Кэмпион как будто удовольствовался услышанным и задал следующий щекотливый вопрос:

– Мистер Уильям Фарадей…

Вновь хозяйка дома поспешила ему на помощь:

– Уильям иногда пьет. И Эндрю тоже пил.

Она говорила вполне спокойно; только тут Маркус и Кэмпион поняли, что она уже обдумала свое положение во всех его аспектах и решила полностью довериться помощникам и союзникам: лишь так она смогла бы найти в себе достаточно сил, чтобы встретить разразившуюся над ее головой бурю.

– Конечно, они оба свято верят, будто я ничего не знаю. Уильям, судя по всему, пьет больше. Существует так же вероятность, что ему что-то известно об убийстве Эндрю. – Она понизила голос и говорила с расстановкой, взвешивая каждое слово. – Уильям не имеет ни физических, ни умственных способностей, чтобы совершить убийство или хотя бы быть причастным к нему, однако он может что-то знать. В воскресенье он опоздал к ужину почти на двадцать минут и до сих пор не предоставил мне сколько-нибудь правдоподобного объяснения. Я хочу встретиться с твоим отцом сразу же, как он приедет, Маркус, а вас, мистер Кэмпион, я жду сегодня к ужину.

Это явно был сигнал к окончанию беседы; оба молодых человека послушно встали и покинули комнату. В коридоре Маркус покосился на Кэмпиона и пробормотал:

– Что думаешь?

Едва уловимая улыбка заиграла на лице его приятеля.

– Надеюсь, пригожусь, – шепотом ответил он.

В холле они успели заметить, как некий высокий мрачный господин идет следом за Элис в библиотеку, а два его подчиненных флегматично стоят в проходе. Мистер Кэмпион просиял.

– О, господа в форме! И возглавляет расследование Станислав Оутс собственной персоной. Что ж, в кои-то веки нам улыбнулась удача.

Глава 7

Фокусник

Мистер Фезерстоун-старший долго молчал после того, как рассказ его сына подошел к концу. Встав с кресла, он медленно прошел в другой конец своего просторного личного кабинета; на его лице царило выражение глубочайшей скорби. И Кэмпион, и Маркус – единственные присутствующие – были потрясены его тихими словами:

– Стало быть, свершилось. Я давно гадал, когда в семье Фарадеев проявится дурная кровь. Сорок семь лет работаю – и надо же было этому случиться под самый занавес! Ладно, сегодня же днем схожу к миссис Фарадей. Говорите, она по-прежнему там всем заправляет? Потрясающая женщина, удивительная – и всегда такой была. С годами она не утратила ума и проницательности, но, сдается, в ее теле ни разу не вспыхнуло ни единой искры чувства – разве что вот к твоей возлюбленной, Маркус. Ужасное дело, ужасное.

Он остановился у высокого окна и посмотрел на Риджент-стрит. Свет с улицы подчеркивал удивительное благородство его черт. Прекрасная внешность мистера Фезерстоуна-старшего – его тайная гордость – отчасти была причиной его долгой и успешной карьеры в юриспруденции. Сейчас, в семьдесят, он производил впечатление высокого мудрого старца, едва ли не пророка. Седые волосы и борода были словно из чистого серебра. В серых, как у сына, глазах сквозил холодок; очки мистер Фезерстоун носить отказывался и потому многое упускал из виду.

Внезапно он повернулся к молодым людям.

– Вы, конечно, не помните старика Фарадея. Ему бы сейчас было… дайте-ка посчитаю… больше ста лет. Он был старшим сыном в большой семье и единственным, кто чего-то стоил. Остальные сбились с пути еще в молодости. Джон был ученый человек. Все хорошее в нем, полагаю, сводилось к этому. И в жены он себе выбрал умную женщину. Ум – совсем другое дело, никогда не путайте его с ученостью. – Мистер Фезерстоун умолк на несколько мгновений, затем продолжал: – Нет, я не думаю, что в их семье царил разлад. Она глубоко его уважала, в каком-то смысле даже преклонялась перед ним. По сей день, заходя в их библиотеку, я боюсь ненароком сесть в его желтое кресло.

Кэмпион вопросительно поглядел на Маркуса, и тот пояснил:

– Забыл тебя предупредить. В библиотеке стоит большое желтое парчовое кресло. Не смей в него садиться, даже близко к нему не подходи! Это кресло старика Фарадея, и после его смерти никто в нем не сидел – по крайней мере, в присутствии миссис Фарадей. Жуткая западня для несведущих гостей, надо бы на него повесить табличку с предупреждением. К счастью, в библиотеку посторонних водят только по торжественным случаям.

– Спасибо, буду иметь в виду эту желтую угрозу, – сказал Кэмпион.

Старик Фезерстоун c подозрением покосился на молодого человека.

– Хм, Кэмпион! Какая от вас может быть польза для миссис Фарадей? Понятия не имею, чем вы можете пригодиться в этом деле. По моему – да и по чьему угодно – опыту, единственный способ сделать сложившееся положение хоть мало-мальски выносимым – действовать по накатанной схеме. Дилетантские фокусы еще никого ни к чему хорошему не приводили.

Мистер Кэмпион принял это необоснованное оскорбление как приятный комплимент и учтиво улыбнулся.

– Я должен выступить в роли рессоры – механического устройства для смягчения смертоносной силы удара. Как у железнодорожных вагонов. Словом, я буду кем-то вроде личного секретаря.

Старик Фезерстоун бросил в его сторону холодный близорукий взгляд.

– Не надо вести себя так, словно вы учились в Оксфорде, юноша, – процедил он. – Дураков выпускают из обоих университетов, но, слава небесам, мы стараемся разводить особую разновидность.

Маркус сконфуженно покосился на Кэмпиона.

– Боюсь, отец забыл про твою репутацию, – виновато прошептал он.

Однако старшего Фезерстоуна никакой репутацией было не удивить – кроме той, что прошла испытание временем и продержалась минимум полвека.

– Я всех предостерегаю: дело это крайне скверное. Все, кто имеет к нему отношение, рискуют замарать руки. Я по долгу службы вынужден это сделать, но бывают случаи, когда человек имеет право на эгоизм, – и это как раз такой случай. Ты, Маркус, увяз еще глубже. Нельзя ли забрать оттуда Джойс? Она ведь им даже не родня… так, седьмая вода на киселе.

Впервые за долгие годы знакомства Кэмпион увидел в глазах Маркуса проблеск гнева.

– Джойс поступит так, как сочтет нужным, а я поддержу любое ее решение, – безапелляционно заявил он.

Старик пожал плечами.

– Хуже дурака только юный дурак, – заметил он. – Или как там говорится.

Мистер Кэмпион уже свыкся с напряженной обстановкой, царившей в этой семье, и морально приготовился стать свидетелем долгой перепалки между отцом и сыном, когда внезапно в комнату вошел пожилой секретарь и доложил, что машина уже подана. После недолгой возни с пальто, шляпой и большим шерстяным шарфом старик благополучно спустился на улицу и сел в автомобиль. Проводив его, Маркус вернулся к другу. На лице его явственно читалось облегчение.

– Слушай, Кэмпион, пойдем-ка в мою комнату, а? Там гораздо удобней. Отца не будет несколько часов. Кстати, когда должен прийти этот твой полицейский?

– Полагаю, уже скоро, – ответил мистер Кэмпион. – Он наверняка прочел мою записку; сразу после предварительного слушания, ручаюсь, он явится сюда. Тебе он понравится. Один из лучших детективов страны. Мы знакомы много лет. Кстати, вы нарочно клеите на коробки имена известных людей, чтобы впечатлять ничего не подозревающих клиентов?

– Другой рекламы нам не позволено, – ответил Маркус без улыбки. – Мы пришли.

Кабинет, в который они попали, был самым маленьким из трех комнат, составляющих контору «Фезерстоуна и Фезерстоуна». Дом – перестроенный георгианский особняк – полностью принадлежал семье, но значительная его часть сдавалась в аренду другим фирмам, исключительно благонадежным и престижным.

Это был небольшой, но уютный и светлый кабинет; вдоль стен стояли книжные шкафы полированного красного дерева и такая же мебель. Маркус сел за письменный стол, а Кэмпион устроился в кожаном кресле у огня.

– Здесь нас никто не побеспокоит, – заверил его Маркус. – Важных клиентов ведут сразу в кабинет старика, тот пороскошнее. Полпятого Джойс встречается здесь с Энн, я обещал напоить их чаем. – Он обеспокоенно провел рукой по волосам. – Это жуткое дело все перевернуло вверх тормашками! Когда сталкиваешься с подобным, невольно смотришь на жизнь под новым углом, верно?

– Газетчики всегда смотрят на жизнь под этим углом, – заметил мистер Кэмпион. – Дядя Уильям уже наверняка стал «человеком дня».

– Чертовы журналюги! – злобно воскликнул Маркус. – Я и сам, признаться, всегда читаю криминальные новости, но видеть на странице имена знакомых и близких тебе людей – это совсем другое дело.

Мистер Кэмпион отрешенно кивнул.

– Хотелось бы мне знать, как эта несчастная умудрилась отравиться.

– Думаешь, все-таки самоубийство? А я понял, что…

Кэмпион помотал головой.

– Нет-нет, ни в коем случае. Но совершенно ясно, что мисс Фарадей каким-то образом, сама того не зная, приняла большую дозу яда. Это довольно сложно сделать по ошибке – в привычном смысле слова. Ядовитые вещества, используемые в хозяйстве: нашатырный спирт, кислоты, карболка, – все это обычно отмечается яркими этикетками с надписью «не принимать внутрь». И потом, когда человек сводит счеты с жизнью, он запирается изнутри на замок. Люди имеют обыкновение убивать себя в одиночестве. Это дело требует уединения, знаешь ли.

– Да уж, – ответил Маркус и замолчал.

В этот самый миг на пороге комнаты появился тот же престарелый секретарь и доложил, что некий мистер Оутс хочет видеть некоего мистера Кэмпиона.

Когда названный гость вошел в кабинет, оба молодых человека вскочили на ноги. Высокий, худощавый, меланхоличного вида инспектор Оутс удрученно топтался на пороге комнаты. Кэмпион просиял.

– Явились за телом?

Лицо инспектора медленно расплылось в искренней, почти детской улыбке, которая полностью изменила его облик и сразу же разрядила обстановку.

– Я получил вашу записку, Кэмпион, – сказал он. – Рад вас видеть, мистер Фезерстоун. – Инспектор снял плащ и сел в предложенное Маркусом кресло, с облегчением и удовольствием откидываясь на спинку. Затем он посмотрел на Кэмпиона и улыбнулся еще шире. – Вас я тоже рад видеть, если уж на то пошло. Полагаю, на сей раз вы на стороне закона?

– Да, на этой неделе я никогда не убил, если вы это имеете в виду, – с достоинством ответил мистер Кэмпион.

Маркус был слегка потрясен их беседой, и инспектор Оутс поспешил объяснить:

– Мне часто приходится встречать этого человека по долгу службы. Как правило, его роль в происходящем столь таинственна, а ситуация – столь щекотлива, что я вечно гадаю: показывать людям, что мы знакомы, или нет. – Он повернулся к Кэмпиону. – Миссис Фарадей сказала, вы – ее личный представитель, что бы это ни значило. Это правда?

Кэмпион кивнул. Инспектор замолчал, и Маркус, сообразив, что они не хотят разговаривать в его присутствии, тактично удалился в кабинет отца. Когда дверь за ним затворилась, инспектор Оутс испустил облегченный вздох и выудил из кармана курительную трубку.

– Это ваша новая роль представителя старушки обязывает вас… э-э… хранить молчание относительно некоторых вопросов?

– Нет, – ответил мистер Кэмпион. – По всей видимости, у меня единственная благородная цель, которой я и должен посвятить все свои силы: «задержать лицо, совершившее это злостное преступление, и убедиться, что его покарают по всей строгости закона».

Инспектор хмыкнул.

– Что, правда?

– Чистая правда! От вас у меня нет никаких тайн, как говорят у нас в Сенате, – ляпнул Кэмпион. – Ну, что думаете об этом дельце? Уже что-нибудь пронюхали?

Инспектор угрюмо потер подбородок.

– Черт подери! Я чувствовал, что удача вот-вот от меня отвернется. Уже несколько дней меня не покидало дурное предчувствие. А вчера я как раз наткнулся на вас и эту девицу Джойс Блаунт. Подобные совпадения всегда приносят несчастье – по крайней мере, мне. Это моя личная плохая примета.

Кэмпион сидел в кресле и недоуменно разглядывал друга. Он понял, что сейчас ему лучше помалкивать об очередном странном совпадении, имеющем отношение к делу.

– Только потому, что я говорю на двенадцати диалектах идиша и могу поддержать беседу с пьяным шведским матросом – эти умения особенно ценятся в Ист-Энде, как вы знаете, – меня повысили и тут же отправили расследовать это дело, – продолжал ворчать инспектор. – Говорю вам, Кэмпион, какая-нибудь старая ведьма с Ист-лейн, в жилах которой течет китайская и чешская кровь, – просто божий одуванчик по сравнению с этой старухой Фарадей. Она разговаривает на неизвестном мне языке. Поначалу все было нормально. Когда она вошла в библиотеку, я даже думал, что она мне по душе. Но как только она увидела меня и открыла рот…

– А сидели вы, бьюсь об заклад, в желтом парчовом кресле, – вставил Кэмпион.

– Да, – рассеянно согласился инспектор, а в следующий миг сощурился и подозрительно воззрился на друга. – Эй! Что еще за фокусы, а? Как вы узнали, что я сидел в желтом парчовом кресле? Оно было такое солидное – вот я его и выбрал.

– Полицейский допускает роковую ошибку, – хохотнул Кэмпион и поспешил объяснить тайну желтого кресла.

– Ну все, мне конец, – скорбно заметил инспектор. – Да кто же знал, что в него нельзя садиться? Табличку бы повесили! Ладно, а вы что-нибудь откопали? Мысли уже есть? Эта сегодняшняя смерть… точнее, убийство, если верить доктору… Логично было бы заподозрить вторую сестру, Кэтрин Берри. Но вряд ли это нас к чему-то приведет. – Он замолчал и потряс головой, как озадаченный пес. – Что же касается первого убийства, то виновника было бы разумно искать в семье. Есть Уильям, помпезный розовощекий оболтус, есть сама старуха и есть Джойс Блаунт. Как по-твоему, способен кто-нибудь из них совершить убийство? Или, может, слуги? Ерунда какая-то, ей-богу. Кто из них в состоянии связать и пристрелить взрослого мужчину? Или сперва пристрелить, а потом связать? Чертовщина. Утром я только успел немного осмотреться на месте и взять показания у пары человек. Кое-что в доме меня заинтересовало, но по людям ничего сказать не могу. – Он нахмурился и, поскольку Кэмпион молчал, продолжил: – Кажется, я примерно представляю, как было совершено сегодняшнее убийство, но говорить ничего не буду – пока не найду подтверждения своим догадкам. Что ж, Кэмпион, мы с вами аж с двадцать шестого вместе не работали. Признаюсь, я очень рад.

– Взаимно, – ответил его друг. – Что у вас на уме? Каких откровений вы от меня ждали?

Инспектор достал блокнот.

– Мой помощник записал устные показания. Это мои личные записи, так что не взыщите.

– Разрисованные потешными рожицами, как я вижу, – заметил мистер Кэмпион, заглянув через плечо инспектору.

Станислав хмыкнул.

– Так, значит, насчет кузена… Джордж Мейкпис Фарадей. Про него мне рассказал Уильям. Этот Джордж был где-то поблизости, когда умер первый малый.

Мистер Кэмпион сел обратно в кресло и откинулся на спинку. По своему опыту он знал, что, если уж Станиславу Оутсу что-то взбрело в голову, надо дать ему выговориться.

– Послушайте, доказательств у меня нет, так что не смейтесь. Помните, вчера за вами плелся какой-то странный человек? Он еще сбежал, как только увидел мисс Блаунт? Так вот, сдается, это и есть кузен Джордж. Вы заметили, как он похож на Уильяма?

Полицейский ошарашенно посмотрел на Кэмпиона.

– Быть не может! Но если вы правы, то это опять совпадение, да еще какое… Ох, не к добру все это. Впрочем, мы проверим. Девица тоже какая-то подозрительная. Что она скрывает? Не могла ли она?..

– Дорогой друг, зачем бы ей это понадобилось? В любом случае она должна получить львиную долю наследства, – поспешно ответил Кэмпион. – Нет, мисс Блаунт тут ни при чем. Мы слишком рьяно взялись за дело. Не забывайте, что с кузеном Джорджем связан некий скандал, а скандалы в этих кругах играют большое значение. Вероятно, обычному человеку случившееся показалось бы сущим пустяком. Например, кузен Джордж в детстве болел туберкулезом или рахитом, а может, по молодости лет неудачно женился и развелся. Вы ведь его уже изучаете?

– Боудич занимается, ага. Кстати, неглупую особь мне дали в помощники. – Инспектор беспокойно поерзал в кресле. – Ох, чувствую, дело – труба. А ведь это влиятельные люди…

– Так и до работного дома недалеко, – кивнул Кэмпион. – Молодая жена пойдет по кабакам, а моему бедному крестнику не видать высшего образования.

При упоминании сына инспектор внезапно расцвел.

– Всего четыре годика – а поет как соловей! – похвастался он. Впрочем, его улыбка быстро померкла, и он вернулся к делу: – Ох и чудна́я это семейка, Кэмпион. Что-то там неладно, ей-богу, чертовщина какая-то творится. Конечно, мы имеем дело с безумцем, причем «замаскированным» – его все принимают за нормального. В прошлом году мне такой попался в Степни. Ученый и филантроп, между прочим. Я на него шесть недель угрохал, да и то ничего толком не накопал. Пришлось его малость прижать – он сам раскололся, всю историю нам выдал. Но тут у нас явный случай «фокусничества», как я это называю. – Инспектор подался вперед, прикрыл глаза, и Кэмпион, любивший и уважавший своего давнего приятеля, стал внимательно слушать. – Когда тебе показывают фокус – настоящий фокус, вроде тех, когда красотку распиливают пополам или негра засовывают в корзину, а корзину потом протыкают кинжалами, – то тебе будто бы предъявляют косвенные доказательства самого натурального убийства. И вместе с тем никто не удивляется, когда красотка или негр вылезают на сцену целые и невредимые. Итак, – оживленно продолжал он, – в нашем случае косвенные доказательства похожи, только мы уже знаем, что бедный Сили не вернется домой после пешей прогулки, а мисс Джулия Фарадей сейчас не заглянет к нам на огонек. Миссис Кэтрин Берри утром отнесла сестре чашку чая. Сестра почти сразу умерла от отравления болиголовом, следы которого, несомненно, будут найдены на дне чашки. Уильям Фарадей отправился погулять со своим двоюродным братом Эндрю Сили, и Эндрю Сили бесследно исчез. Косвенные доказательства весьма убедительны – опровержимы, но убедительны. К тому же родственники не ладят. Однако ни миссис Берри, ни Уильям не похожи на убийц; тут нельзя забывать, что лишь четыре процента казненных душегубов похожи на душегубов. Кузен Джордж вызывает больше подозрений, но я не понимаю, как он мог это провернуть.

Инспектор Оутс вздохнул и задумчиво посмотрел на Кэмпиона.

– Знаете, что самое неприятное? Я не понимаю, как работают мозги у этих людей, что ими движет. Мы к такому контингенту непривычные. Сколько убийств подобного рода совершается в Англии за год? Моряки, воришки, грабители, угонщики, мелкие торговцы – да, с этими ребятами я могу говорить. Я их понимаю. А как разговаривать с этой старухой – ума не приложу. Вот сидел я в этом желтом кресле, слушал ее – и половину не понимал, хотя она отнюдь не дура. Знаете, кого она мне напоминает? Видели когда-нибудь верховного судью Адамса за работой? Так вот старуха Фарадей – его копия, особенно в этой кружевной косынке.

Кэмпион ухмыльнулся, а инспектор достал из кармана аккуратно сложенный листок бумаги.

– Может, хоть вы мне поможете с этим разобраться. – Он вручил листок Кэмпиону. – Как, по-вашему, это понимать? Я нашел письмо в комнате Эндрю Сили, в верхнем ящике письменного стола. Мисс Блаунт сказала, что положила его туда в воскресенье вечером. Может, я что-то упустил? Посмотрите.

Кэмпион развернул листок. То было незаконченное письмо, написанное убористым почерком с большим количеством ненужных завитушек. Наверху красивым старинным шрифтом был выведен адрес – «Обитель Сократа». Послание, датированное 30 марта, гласило:

Моя дражайшая Нетти!

Я так давно не получал от тебя весточек, что даже неудобно писать. Жизнь здесь очень трудна. Полагаю, мы все с возрастом становимся невыносимы; впрочем, тетушка бодра, полна сил и почти не изменилась с тех пор, как ты ее видела.

Меня слегка тревожит У. Здоровье его с каждым днем все хуже, и он становится крайне раздражителен – особенно его раздражаю я. Так оно и бывает: самые незаметные и тихие люди почему-то вызывают у других особую неприязнь.

Когда я представляю твой чудесный сад и Фреда, который курит трубку на террасе, мне сразу хочется собрать чемодан и уехать к вам, хотя бы на выходные.

Сейчас я вынужден прерваться – мне пора в церковь, где преподобный П. будет сипло пересказывать 42-ю главу Бытия, об Иосифе и его братьях (что весьма кстати, если помнишь). Закончу письмо, когда вернусь. Слава богу, сегодня не моя очередь ехать с тетей.

Au revoir.

Кэмпион сложил письмо и вернул его инспектору; вместо того чтобы убрать его в бумажник, тот угрюмо уставился на листок.

– Что ж, на предсмертную записку непохоже, так? – спросил он. – И на письмо человека, который чувствует, что его могут убить, тоже. А вы как считаете? Может, я что-то упустил? Вы ничего больше не видите?

– В каком смысле? – настороженно спросил Кэмпион. – Не думаете же вы, что я определю характер по почерку? Касательно же самого письма у меня сложилось впечатление, что Эндрю просто напрашивался к кому-то в гости. По почерку можно сказать, что автор писал впопыхах, имел несдержанную и притом скрытную натуру, был полон сил и имел пристрастие к спиртному. Еще больше интересного вы найдете в моей маленькой розовой книжке под названием «Характер букв или характер в буквах? Узнай все про своего избранника по его почерку». Но вас, полагаю, это не интересует…

Инспектор, все еще растерянно глядя на письмо, пробормотал:

– Ну, это не улика, если вы про то. А наш Сили, похоже, был изрядный зубоскал. Люди его на дух не выносили. Кстати, если удастся, осмотрите его комнату, хорошо? Я разрешаю. У меня воображение не слишком богатое, однако, судя по обстановке, тип был явно неприятный. Спальня мисс Джулии тоже производит не лучшее впечатление. Но комната Сили вообще ни на что не похожа. Странный дом, ей-богу, и странные люди. Ах да, кстати, с этим письмом есть еще одна закавыка. Никто понятия не имеет, кому оно адресовано. Про эту Нетти вообще никто не слышал. – Инспектор покачал головой. – Что за семья! Ничего друг про друга не знают.

– А миссис Фарадей вы спрашивали?

Станислав Оутс кивнул.

– Первым делом ее спросил – старушка ведь в письме упомянута. Она не смогла – или не захотела – мне помочь. Да еще ехидно отметила, что живет на свете восемьдесят четыре года и в свое время имела более чем широкий круг общения, всех не упомнить. Мол, никто в своем уме не станет ждать от нее настолько феноменальной памяти. После подобных замечаний желание задавать вопросы как-то отпадает… Ладно. – Инспектор сунул листок обратно в бумажник. – Мы только начали. Предварительное слушание по делу Сили намечено на завтра. Нам за один день не управиться, будем просить отсрочку – дадут еще пару дней, надеюсь. Как я понимаю, власти хотят как можно быстрее все замять, потому что через неделю начинается учеба. Странные тут люди, доложу я вам! Заместитель коронера и коронерский суд – все злющие как черти, так что нам придется допрашивать свидетелей прямо в актовом зале. Разместить бы эти университеты и колледжи где-нибудь в глуши, чтобы не мешали работать!

Кэмпион засмеялся, и инспектор тоже.

– М-да, рано или поздно нервы сдают у всех, – заметил он. – Понять бы, как этот чертов болиголов оказался в чашке! Я, конечно, комнату осмотрел, но там как раз тело выносили: скорбящие родственники и доктор все истоптали, ясное дело. Им я не понравился, но я вообще мало кому нравлюсь. Никаких улик я не нашел – ни клочка бумаги, ничего. Может, еще найдем, – с надеждой добавил инспектор. – Спальня страшно захламленная, даже у кровати есть нижняя юбка! Но пока все идет к тому, что яд внесли прямо в чашке – а это уже выше моего понимания. – Он встал. – Ладно, пойду. Да, кстати, насчет кузена Джорджа. Я попросил его фотографию, но ни у кого нет. Пожалуй, надо поговорить с этой девицей.

– Она, возможно, уже здесь, – сказал Кэмпион. – Мы как раз ее ждем, и я вроде бы слышал снаружи женские голоса. Подождите минутку.

Он вышел из комнаты и через некоторое время вернулся уже в компании Джойс. Она все еще была бледна, но держала себя в руках. Инспектору она лишь холодно кивнула, и на ее лице, в спокойных глазах отразилась открытая неприязнь. Инспектор храбро бросился в бой:

– Мисс Блаунт, мы с вами познакомились не далее как вчера, у могилы Томаса Лиллипута. Пока мы беседовали, во двор вошел некий человек. Увидев вас, он тут же скрылся. Вы были явно встревожены его появлением. Помните?

Джойс взглянула на Кэмпиона, но молодой человек хранил полную невозмутимость. Инспектор по-прежнему ждал ответа, и она кивнула.

– Помню.

Станислав Оутс откашлялся.

– Итак, мисс Блаунт, подумайте хорошенько: человек, прервавший вчера нашу беседу, был Джордж Мейкпис Фарадей, которого в «Обители Сократа» называют кузеном Джорджем?

Джойс с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть, и снова с надеждой посмотрела на Кэмпиона.

– Я обязана ему ответить?

Тот учтиво улыбнулся.

– Боюсь, что да.

На щеках девушки тут же вспыхнул румянец.

– Миссис Фарадей убеждена, что от полиции ничего скрывать не нужно. Вчера в городе мы повстречали того самого кузена Джорджа, так ведь? Признаюсь, это моя догадка. Он был так поразительно похож на Уильяма, что я не удержался и разыграл вчера перед Маркусом презабавную сценку, выставил себя настоящим детективом. Я описал внешность вчерашнего незнакомца – и Уильям подтвердил, что это кузен Джордж. Мы лишь хотим удостовериться.

Девушка повернулась к инспектору.

– Да, – едва слышно промолвила она. – Это был кузен Джордж. Но вам не нужно его искать. Это погубит миссис Каролину. И потом, я уверена, что он не убивал Эндрю. Сами посудите: как он мог?

Глава 8

Рассказ мистера Чито

Даже удивительная, неизъяснимая атмосфера священнодействия, которая сопровождает любое кембриджское чаепитие, не смогла развеять царившего в маленькой компании уныния. После ухода инспектора они собрались выпить чаю в кабинете Маркуса и теперь молча прихлебывали горячий напиток. Два убийства подряд – после такого кто угодно остановится и задумается. Неукротимая мисс Хельд и та хранила скромное молчание, однако спустя несколько минут именно она подняла вопрос о мистере Чито.

– Мистер Кэмпион, – начала она. – Мне бы не хотелось лезть к вам со всякой ерундой, и если я говорю лишнее – остановите меня. Я хотела кое-что рассказать насчет того индийского студента, который обнаружил труп; разумеется, он уже дал показания полиции, но если вдруг вы хотите выслушать его историю из первых уст, в неофициальной обстановке, то я могу это устроить прямо сейчас.

– Я бы с удовольствием послушал, – ответил мистер Кэмпион. – И кстати, я думал, что их было двое.

– Верно, – кивнула мисс Хельд. – Но один пошел в полицию, а второй остался с телом. Об этом сегодня писали в газетах. Имя мистера Чито сразу бросилось мне в глаза. Вы ведь знаете, почему я приехала в Кембридж? Я пишу курсовую.

Кэмпион с относительно умным видом кивнул, и мисс Хельд продолжила:

– Так вот, сегодня днем я заглянула в ежедневник, чтобы посмотреть, сколько у меня осталось свободных дней, и увидела, что в полпятого я должна встретиться с мистером Чито. Вы себе не представляете, какой он болтун. В жизни не слышала, чтобы человек столько говорил – да с каким апломбом! Он о себе такого высокого мнения, что не может даже на минуту сосредоточиться на учебе или работе. Сегодня, несомненно, я услышу почти дословную версию того, что он говорил полиции. Если хотите, идемте со мной – послушаете.

Маркус бросил на друга вопросительный взгляд.

– А что, мысль стоящая, – сказал он. – Мы с Джойс можем подождать тебя тут. Потом ты соберешь вещи, и я вас обоих отвезу в «Обитель Сократа».

Вот как вышло, что мистер Кэмпион теперь шагал по Паркерс-Пис в компании мисс Энн Хельд на встречу с человеком, который нашел тело. Энн снимала комнаты в доме на Чешир-стрит, принадлежавшем двум пожилым преподавательницам; уже на пороге молодых людей встретил холодный академический дух.

– Обратите внимание: это запах эмансипации, – прошептала мисс Хельд. – Давайте поскорее уйдем из этого ледника.

Она открыла дверь справа от лестницы, и мистер Кэмпион очутился в самом очаровательном женском кабинете из всех, что ему доводилось видеть. Здесь не было ни открыток с видами Флоренции в рамочках, ни черно-белых изображений Ники Самофракийской или Персея, ни цветных набросков кабинета Джона Рескина. У мисс Хельд оказался весьма своеобразный вкус. На стенах, оклеенных светло-желтыми обоями, висели современные американские офорты, включая две работы Розенберга. Мебель – добротная и удобная – не загромождала пространство. Вдоль одной стены разместились книжные шкафы, шторы на окнах были яркие, но не вычурные. Словом, эта уютная и необычная комната как нельзя лучше подходила для молодой исследовательницы.

Они вошли за пять минут до назначенной с мистером Чито встречи; не успел Кэмпион толком устроиться у камина, как горничная объявила о приходе ожидаемого гостя.

Мистер Чито производил не слишком приятное первое впечатление. Казалось, европейскую культуру он принял и усвоил с чрезмерным пылом и долей неразборчивости. К обыкновенным студенческим брюкам он зачем-то надел изящный светло-зеленый пиджак, сшитый по парижской моде и явно в Париже. Водрузив стопку книг на стол, он чопорно кивнул Энн. Девушка представила его мистеру Кэмпиону, которого он удостоил таким же кивком.

Щекотливую тему даже не пришлось поднимать: мистер Чито буквально раздувался от собственной важности и чуть ли не с порога сам заговорил о случившемся.

– Вы уже читали газеты? – спросил он, быстро переводя взгляд с Энн на Кэмпиона и обратно. В его глазах светилась неприкрытая гордость. – Именно я нашел тело!

Энн села за стол, а он устроился напротив. Было совершенно ясно, что ему не до работы, и следующие слова хозяйки привели его в полнейший восторг.

– Мистер Кэмпион, – сказала она, – друг семьи погибшего. Ему бы хотелось как можно больше узнать об этой трагедии. Я подумала, вас не затруднит рассказать о своей… э-э… находке.

Мистер Чито одарил Кэмпиона улыбкой.

– О, ничуть не затруднит! Я буду только рад. Видите ли, я крайне наблюдателен. Кроме того, я человек ученый и сделал немало выводов касательно этого дела. Полиция не оценила их по достоинству. По-моему, они не слишком-то спешат раскрыть преступление.

Мистер Кэмпион учтиво кивнул, и его светлые глаза за стеклами больших очков вспыхнули. Этот тип свидетелей был ему хорошо знаком, и он невольно замер в предвкушении.

– Вы ведь были не одни, когда обнаружили тело, мистер Чито?

– Нет, – с некоторым сожалением признал наблюдательный студент. – Но я остался с телом, а мой приятель пошел за полицейскими. Завтра меня приглашают на слушание. Однако мне уже дали понять, что мои наблюдения и выводы коронера не интересуют.

– Какая жалость, – вежливо сказала мисс Хельд.

Мистер Чито кивнул и повернулся к Кэмпиону:

– Вам-то, я знаю, будет интересно послушать. Мы с другом гуляли по берегу реки в поисках редких растений. Он, видите ли, изучает ботанику. Когда мы подошли к ивовым зарослям сразу за мостом, я заметил, что в воде что-то темнеет. И там стоял характерный… – он виновато покосился на Энн, – …запах.

– Понятно, – закивал Кэмпион.

Мистер Чито решил доказать свою наблюдательность.

– Я не стану вдаваться в подробности, которые вы и сами можете легко представить, – сказал он. – Мой друг к трупу даже не притронулся. Но я, – с гордостью добавил он, – я наполовину вытащил тело из воды. Все-таки я западный человек, и притом весьма широких взглядов. Поначалу мой друг не решался даже подойти, его нельзя назвать храбрецом. Он такой впечатлительный и щепетильный… – Мистер Чито умолк.

Кэмпион взглянул на Энн и, к своему облегчению, не увидел на ее лице явного отвращения к неприятным подробностям, которые должны были непременно последовать.

Мистер Чито продолжал:

– Итак, я отправил друга за полицией, а сам стал изучать тело. У меня пытливый ум настоящего изыскателя. Первым делом я заключил, что утопленник – бродяга. Тут я ошибся. Борода, как я теперь знаю, растет даже после смерти человека. Зрелище было крайне неприятное: голову наполовину разнесло пулей. Я стал искать характерные для огнестрельных ранений подпалины. Но вода, как вы понимаете…

Мистер Кэмпион откашлялся.

– Тело было связано, не так ли?

– Да, это я также отметил, – ничуть не смутившись, кивнул мистер Чито. – Ноги были крепко связаны тонкой веревкой, да и руки тоже, но шнур порвался – только вокруг запястий остались его обрывки. Из этого я заключил, что тело некоторое время находилось на стремнине. Шнур зацепился за корни ив и не позволил телу уплыть дальше. Вы должны понимать, что зрелище было пренеприятное. Труп распух в воде. Веревка была насквозь мокрая и уже начала гнить.

За эту веревку мистер Кэмпион, образно говоря, и уцепился:

– Что это был за шнур? Новый – если не считать воздействия воды?

Мистер Чито задумался. По всему было ясно, что он любит предаваться такого рода размышлениям.

– Любопытный вопрос. Я тоже себе его задавал. После осмотра шнура выяснилось, что он легко рвется – очевидно, им уже пользовались. Думается, шнур был из разряда бельевых веревок.

Кэмпион виновато взглянул на Энн.

– Послушайте… надеюсь, вы не будете против, если я попрошу мистера Чито любезно продемонстрировать нам, как именно был связан труп?

– Ну что вы, – слегка растерянно, но в целом спокойно ответила мисс Хельд.

Мистер Чито пришел в восторг и с готовностью вскочил на ноги. Энн открыла ящик стола, из которого достала моток шпагата.

– Бельевых веревок у меня нет, но это должно сгодиться.

Мистер Чито взял шпагат и торжественно отмотал необходимое количество. В других обстоятельствах он был бы откровенно смешон – да и в этих тоже.

– Я на глаз прикинул, сколько веревки было использовано для связывания тела, – сказал он, строго глядя на Кэмпиона. – По моей оценке – около пяти ярдов, возможно, с половиной. Ноги убийца связал более коротким куском веревки.

Он нагнулся к ногам Кэмпиона и мгновенно обмотал их шпагатом.

– Вот. Я потом и на друге это демонстрировал. Как видите, ноги крепко прижаты друг к другу, узел спереди. А руки, стало быть, были связаны вот так.

Руки мистера Кэмпиона завели за спину и там скрутили. Он стоял на коврике мисс Хельд, нелепый, улыбчивый и стянутый шпагатом, как куриная тушка. Мистер Чито гордо отошел в сторону.

– Готово. Полюбуйтесь!

В ярких глазах Энн Хельд затанцевал озорной огонек.

– Связан на совесть!

– Да, – поспешно добавил мистер Чито, – но чувствуется рука любителя. Это обычные узлы, не морские.

Мистер Кэмпион проверил свои путы на прочность.

– Однако, когда тело обнаружили, руки были свободны, верно?

– Верно, – согласился мистер Чито. Он прыгнул за спину Кэмпиону и одним махом разрезал шпагат. – Вот так! Шнур, уже и без того изношенный, не выдержал веса отяжелевших рук утопленника. Когда я его нашел, он был связан следующим образом. – Он указал на запястья Кэмпиона: на правом осталась одна-единственная петля с простым скользящим узлом, на левом – три петли.

Данное открытие произвело большое впечатление на мистера Кэмпиона.

– Позвольте вас поздравить, мистер Чито. У вас настоящий талант. Вам впору работать детективом. А что-нибудь еще интересное вы заметили?

Мистер Чито вновь задумался.

– Вероятно, стоит рассказать о пальто. На утопленнике было теплое синее пальто, застегнутое под самое горло. Словно бы, – добавил он с театральной торжественностью, – словно бы он предчувствовал надвигающуюся бурю и решил встретить стихию во всеоружии.

Кэмпион замер, прекратив развязывать путы.

– Застегнулся на все пуговицы, говорите? Это точно?

На миг ему и мисс Хельд показалось, что уж теперь-то мистер Чито смертельно обидится.

– Я – наблюдатель. Я обращаю внимание на подобные вещи. Я сразу заметил, что пальто застегнуто под горло.

Кэмпион аккуратно смотал шпагат и положил на стол.

– Как странно, – наконец проговорил он. – А его шляпа – она была поблизости? Эндрю ведь вышел из церкви в шляпе – в котелке, если мне не изменяет память.

– Шляпы я нигде не увидел, – уверенно ответил мистер Чито. – В сегодняшней газете я прочел, что ее до сих пор не нашли.

Эти два незначительных обстоятельства как будто заинтересовали мистера Кэмпиона больше, чем все услышанное. Он так и стоял на коврике у камина, глядя в пустоту, и на лице его царило привычное глуповатое выражение.

Мистер Чито тоже задумался.

– Из своих наблюдений, – вдруг сказал он, – я сделал вывод, что бедолага недалеко уплыл от места, где его убили.

И вновь мистер Кэмпион обратил на студента пристальный взор.

– Правда? Почему же?

– Объясню. Выше по течению есть небольшой пешеходный мостик. Возле него образовался водоворот, и в этом месте утопленник болтался бы по сей день, если бы его сбросили в реку еще выше. Вы можете легко в этом убедиться. Я сегодня утром снова туда ходил и сделал несколько наблюдений. На мой взгляд, тело скинули в реку где-то между мостом и ивовыми зарослями. Никаких следов борьбы на берегу нет, но с тех пор прошло дней десять – притом весьма дождливых дней. Также хочу отметить, что в это время года в низине возле берега всегда стоит легкий туман. Итак, я закончил. Вы, несомненно, узнали много нового?

– О да, – закивал мистер Кэмпион. – Я бы вряд ли узнал больше, даже если сам нашел бы тело.

– Разумеется, – сказал Чито.

Кэмпион, решив, что и так слишком надолго оторвал своего осведомителя от получения высшего образования, сердечно поблагодарил всех за встречу и вежливо удалился.

Энн проводила его до двери.

– Что ж, надеюсь, на вас снизошло подлинное озарение, – прошептала она.

Кэмпион заулыбался.

– Воистину, теперь-то мне все ясно! Представляю, сколько удовольствия он получит на слушании. Все же правду говорят, нет худа без добра…

Однако, шагая по Паркерс-Пис, Кэмпион никак не мог избавиться от крутившихся в голове неприятных мыслей. Что делал дядя Уильям те двадцать пять минут, за которые не смог отчитаться перед матерью? Возможно ли, что в роковой день старик не расстался с Эндрю Сили, а дошел вместе с ним до реки и под прикрытием тумана связал его, застрелил и швырнул труп в реку, после чего преспокойно отправился обедать? Почти сразу Кэмпиону стало ясно, что это невозможно сразу по нескольким причинам. Будь его нелепая догадка верна, это бы означало, что дядя Уильям спрятал пятнадцать футов веревки и револьвер где-то на себе и высидел с ними полуторачасовую службу. А прежде чем связать злополучного Эндрю, он зачем-то застегнул ему пальто на все пуговицы и присвоил себе котелок.

Мистер Кэмпион был раздосадован. Здесь явно приложил руку упомянутый инспектором фокусник.

Глава 9

Грязное белье

В девять часов вечера мистер Кэмпион пришел к выводу, что к классическим испытаниям огнем и водой следует добавить испытание семейным ужином в «Обители Сократа». Он уже давно понял, что никакое заурядное бедствие не способно изменить заведенный в доме порядок; мало того, трагедия никак не отразилась даже на ходе сей повергающей в трепет трапезы.

То был не ужин, а катастрофа.

Столовая представляла собой просторный квадратный зал с алыми узорчатыми обоями и красными бархатными портьерами. Темная краска и турецкий ковер отнюдь не освежали обстановку, и, как справедливо заметила Джойс, любой входивший в комнату сразу чувствовал, что уже переел.

Большой овальный стол размером с каток был накрыт парчовой скатертью, а на ней громоздился внушительный сервиз – вся жизнь одного несчастного мальчика из обслуги уходила на мытье и натирку этих многочисленных тарелок и чашек. Именно здесь мистер Кэмпион впервые увидел воочию посеребренный рог изобилия, который в викторианские времена наполнялся горячей водой с единственной целью: чтобы гости могли согреть в нем ложку для поедания жирного яства под названием «густой суп».

В тот вечер большая столовая казалась очень пустой. Кэмпион сразу понял почему: несмотря на отсутствие двух человек, все остальные члены семьи остались на своих местах, которые занимали, по-видимому, на протяжении многих лет. Миссис Каролина сидела во главе стола. На ней было черное тафтяное платье с рукавами до локтя; кремовые хонитонские кружева прикрывали ее тонкие предплечья, на груди было жабо из таких же кружев, а на голове – чепец.

На противоположном конце стола сидел Уильям – их с матерью разделяло приличное расстояние и огромная фруктовая ваза в стиле барокко, которая в своей верхней части чудесным образом превращалась в вазу для цветов.

Тетя Китти сидела справа от Уильяма, Джойс – слева от миссис Каролины, а мистер Кэмпион удостоился места справа от хозяйки дома. Оставшиеся стулья неприятно и многозначительно пустовали.

Черное платье тетушки Китти – с квадратным и глубоким декольте, какие носили году в 1909-м, – имело совершенно похоронный вид, да и простой черный наряд Джойс подчеркивал траурность мероприятия.

Мистер Кэмпион невольно стал воспринимать и свой смокинг как траурную одежду, а румянец дяди Уильяма – как признак возмутительного легкомыслия среди всеобщей скорби.

Длинный ужин – полное пятничное меню миссис Битон для некатолических семей – скорее наводил тоску, чем подкреплял силы, а железные правила, установленные миссис Каролиной для ведения бесед за столом, едва ли не на корню уничтожили жизнерадостный настрой мистера Кэмпиона. Зато во время долгих молчаливых пауз он мог сколько угодно наблюдать за почтенным семейством.

Ему невольно бросилось в глаза несколько особенностей, отличавших сию величественную трапезу. Например, рядом с тарелкой каждого едока стоял отдельный набор приправ, что усугубляло царившую за столом атмосферу отчужденности и холодности.

Мистер Кэмпион обратил внимание на кое-что еще, чуть более радующее глаз.

Прямо напротив него, под большой гравюрой с изображением Илийского собора, висела совершенно неуместная картина в красной бархатной раме: подкрашенный и увеличенный фотопортрет джентльмена с усами и баками, в ритуальном одеянии некоего – явно плебейского – ордена или общества. Мистер Кэмпион с восторгом заметил в руке у джентльмена большую оловянную кружку с подрисованной белой пеной. Такой портрет просто не мог висеть в доме Фарадеев, и молодой человек стал гадать, как он здесь очутился.

Когда наконец ужин подошел к концу, вся компания отправилась в большую гостиную – знаменитую гостиную «Обители Сократа» 80-х годов прошлого века. Хотя с тех пор здесь ничего не изменилось, комната по-прежнему была великолепна: всюду выцветшая парча и аляповатые украшения, мебель жесткая, бесформенная и неудобная. Впрочем, явная принадлежность к ушедшей эпохе придавала гостиной определенный шарм и очарование.

Миссис Каролина села за столик и повернулась к тете Китти.

– Давайте, как обычно, поиграем в шахматы, – предложила она.

Тетушка Китти послушно села за стол, а Уильям с чинным серьезным видом направился к шкафчику, расписанному цветочными букетами, – казалось, их рисовал не любитель цветов, а ботаник. Из этого шкафа Уильям достал шахматную доску и коробку с резными фигурами слоновой кости.

Мистер Кэмпион понял, что стал свидетелем ежевечернего ритуала. Но какая роль в этом обряде была отведена ему? В некоторой растерянности он сел и стал ждать, что будет дальше.

Дядя Уильям не выказывал ни малейших признаков тревоги или беспокойства. Он стоя наблюдал, как его мать тонкими белыми пальцами расставляет по доске черные фигуры. Наконец он заговорил:

– Может, мы с Кэмпионом выкурим по сигаре в библиотеке, матушка?

Миссис Каролина подняла на сына черные глаза.

– Конечно, Уильям. Мистер Кэмпион, если к вашему возвращению я уже поднимусь к себе, то подъем у нас в четверть восьмого по удару гонга. В вашей комнате есть все необходимое? Вам больше ничего не нужно?

Мистер Кэмпион вскочил на ноги и машинально поклонился.

– Все просто чудесно!

Миссис Каролина сочла его ответ достойным, улыбнулась и кивнула Уильяму. Тот явно не ожидал от матери такой благосклонности и с облегчением повел Кэмпиона из гостиной.

– Малая гостиная гораздо удобней, – сипло прошептал он. – Библиотека всегда напоминает мне об отце, царствие ему небесное. Обычно я заставал его там в скверном расположении духа.

Они прошли по коридору в библиотеку, где в камине до сих пор ярко горело пламя.

– Простите, что не предлагаю вам выпить, – смущенно отдуваясь, сказал Уильям. – Ключ от буфета, как видите, снова убрали. С возрастом людям в голову начинают приходить всякие идеи… Я сам не большой любитель выпить, но… Что ж, давайте покурим. Угощайтесь.

Он протянул Кэмпиону ящик с сигарами. Когда маленькая церемония раскуривания была завершена, Уильям уселся в зеленое кожаное кресло и взглянул на гостя маленькими голубыми глазками, странно смотревшимися на столь широком и румяном лице.

– В вашем кресле раньше сидел Эндрю, – вдруг сказал он. – Полагаю, похороны состоятся в понедельник? Цветов в это время года немного… – Тут Уильям опомнился, пресек поток своих мыслей и выдал подобающее случаю замечание: – Бедный Эндрю!

Мистер Кэмпион молчал и в синем сигарном дыму выглядел еще растеряннее, чем обычно. Однако дяде Уильяму не терпелось выговориться; его мысли в фантастическом танце перескакивали с одной темы на другую.

– Склочный и злобный был тип вообще-то, – проворчал Уильям. – Слава богу, сумасшедших в нашем роду никогда не было, но человек посторонний и несведущий мог бы подумать, что он малость того. – Помолчав немного, он карикатурно прищурил мешковатое веко и добавил: – Пил как сапожник – тайком, разумеется.

Малая гостиная не отличалась уютом. Люстры были без абажуров: из плафонов в форме кувшинок вверх торчали голые лампочки; яркий электрический свет создавал атмосферу стерильного холода, которую не мог развеять даже пылавший в камине огонь.

Мистер Кэмпион начал понимать слова Маркуса о том, что в такой обстановке он и сам мог бы кого-нибудь убить. Изо дня в день сдерживать душевные порывы – что особенно мучительно для молодых – здесь приходилось взрослым людям, и Кэмпион невольно поежился: под твердой скорлупой внешних приличий человеческая природа начинала бродить, разлагаться. Невозможно было сказать, какую страшную тайну хранит этот старинный дом, однако ее существование не вызывало сомнений.

На землю мистера Кэмпиона спустило появление рослой Элис: она внесла в комнату серебряный поднос с графином, сифоном и бокалами. Даже не взглянув на присутствующих, она безмолвно поставила все на стол и поспешно удалилась. Только тут Кэмпион обратил внимание на лицо Уильяма – и сразу повеселел.

Дядюшка Уильям, по-видимому, воспринял приход горничной как явление некоего волшебного духа. С почти детским восторгом и удивлением он вскочил на ноги и прошел к столу, чтобы исполнить обязанности хозяина дома.

– Старуха еще помнит, как надо встречать гостей, – слава богу! – Наполнив стаканы, Уильям вновь уселся в кресло. – Черт возьми! После такого дня грех не выпить. Я скоро пойду прогуляться – вы ведь не против?

Он с надеждой поглядел на Кэмпиона и заметно обрадовался, когда тот помотал головой. Проглотив целый стакан виски с содовой, он уже хотел сказать что-нибудь на прощание, когда в комнату заглянула Джойс.

– Здравствуйте, – удивленно сказала она. – Вы уходите?

Дядя Уильям откашлялся.

– Хотел совершить моцион перед сном. Засиделся, знаете ли! Этот чертов полицейский меня все утро продержал в четырех стенах.

Джойс проводила Уильяма потрясенным взглядом, а затем села в его кресло. Кэмпион заметил у нее в руке портсигар и поспешно достал свой.

– Неужели это здесь разрешено? – спросил он, подавая ей огонь. – Если пожелаете, я вас за пять дней избавлю от дурной привычки. В карри мое снадобье никто не отличит от чеснока.

Джойс вежливо засмеялась.

– Моя маленькая слабость. Иногда владыка милостиво разрешает мне выкурить сигаретку. Знаете, это даже мило: после ужина миссис Каролина говорит, что теперь можно пойти наверх писать письма. Поначалу я не понимала, но она мне однажды намекнула: мол, сегодня молодые люди курят весьма ароматные сигареты. Это считается приличным. Говорят, даже сама королева покуривает. Но я должна это делать у себя в комнате, чтобы не подавать плохой пример тетушкам. – Джойс умолкла и покосилась на Кэмпиона. – Ужас какой, правда?..

– Да, живете вы странновато, – осторожно ответил тот. – Наверно, ваш дом – последний в своем роде?

Девушка пожала плечами.

– Очень надеюсь. Ужин был кошмарный, верно? Так всегда и бывает, только обычно… ну, вы понимаете… раньше нас было больше.

– Ужин мне понравился, – мужественно солгал мистер Кэмпион. – Однако учебник по этикету меня подвел. В моем говорится, что за столом непринужденную светскую беседу можно начать, к примеру, во время передачи графинчика для уксуса. Тут я, конечно, дал маху, поскольку графинчик для уксуса у каждого был свой. Иначе, поверьте, я имел все шансы стать душой компании.

Джойс покраснела.

– Да уж, отдельные солонки и перечницы выдают в нас мизантропов, правда? Это все Эндрю виноват. Когда я только сюда переехала, за ужином разразилась жуткая ссора: Эндрю отказался передать тете Джулии перец, притворившись, что не слышит ее просьб. А когда она стала упорствовать, он надул щеки и заявил, что с перцем ей пора завязывать – мол, характер и без того не сахар. Джулия пожаловалась миссис Каролине… в общем, поссорились, как дети малые! На следующее утро у каждого стоял свой набор приправ – и стоит по сей день. Даже удивительно, насколько подобные глупости и пустяки могут раздражать.

Мистер Кэмпион был куда более потрясен этим забавным рассказом, чем дал понять, и от греха подальше спрятался в густом облаке дыма. Девушка рассеянно смотрела на огонь, легонько сжимая сигарету двумя пальцами.

– Полагаю, фотопортрет дяди Роберта вы тоже заметили?

– Кого-кого? – переспросил Кэмпион. Мысль о том, что у Фарадеев, возможно, есть еще один родственник, привела его в ужас.

На лице девушки мелькнула улыбка.

– О, не волнуйтесь. Бедняга давным-давно умер. Это был муж тети Китти. И брат моей матери, – добавила она с некоторым вызовом в голосе. – Портрет сделали, когда он был еще молод – тогда, наверное, подобное считалось смешным. Его избрали президентом какого-то сообщества пеносдувателей – или что-то в этом роде. – Джойс умолкла и посмотрела мистеру Кэмпиону в глаза. – Семья всегда считала, что тетя Китти неудачно вышла замуж, вступила в неравный брак. Мне, кстати, так не кажется. Дядя Роберт был доктором, но дела у него шли неважно. После его смерти тетя Китти сохранила эту фотографию, увеличила и вставила в раму, а потом привезла сюда. Она бы так и стояла у нее на туалетном столике, если бы не дядя Эндрю. Однажды он увидел портрет и заявил, что такой памятный шедевр должен непременно висеть в столовой. Тетушка Китти была польщена. Впервые в жизни кто-то проявил интерес к ее покойному мужу, а она его очень любила, бедняжка. – Джойс вздохнула. – Конечно, все остальные увидели то, что так насмешило Эндрю, – вульгарность дяди Роберта. За спиной у тети Китти он называл портрет «унизительной мазней».

– И никто не попытался его снять?

– Нет. Видите ли, тетушка Китти очень гордится этим портретом. Она ведь совсем глупенькая, не понимает и половины происходящего. Миссис Каролина сделала вид, что вообще не заметила портрет, зато Эндрю радовался, что сумел досадить остальным. Знаю, нельзя плохо говорить о покойниках, но вы должны понимать, что это был за человек.

– Отнюдь не благородный рыцарь, – пробормотал мистер Кэмпион.

– Чудовище! – с неожиданным жаром заявила девушка. – К счастью, остальным иногда удавалось его утихомирить – общими усилиями. В него как будто бес вселялся, если вы меня понимаете, – пылко продолжала она. – Ему нельзя было давать спуску, иначе он всех до единого свел бы с ума. Даже самые робкие и слабые по его милости иногда зверели.

Джойс немного помолчала; ее губы подрагивали от волнения. Ясно было, что она хочет в чем-то признаться. Наконец она не выдержала и заговорила:

– Послушайте, я жутко напугана. Мне бы следовало помалкивать, но, когда такое случается, становится как-то не до семейных тайн, согласны? Я думаю, один из нас лишился рассудка. Не знаю кто. Может, слуга, а может… да кто угодно! Этот человек убил Эндрю, потому что просто больше не мог его выносить.

– Тетя Джулия? – мягко спросил мистер Кэмпион.

– Это самое страшное, – уже тише ответила Джойс. – Если бы погиб только Эндрю, я бы не слишком волновалась – по крайней мере теперь, когда я узнала, что с ним произошло. Но вот и Джулия убита… Я просто в ужасе! Началось то, чего я боялась с самого начала. Когда безумец начинает убивать, он не в состоянии остановиться, так ведь? Его следующей жертвой может стать кто угодно!

Кэмпион пристально посмотрел на девушку. Эту мысль он уже слышал от миссис Фарадей.

– Послушайте, вам лучше временно пожить у Энн Хельд.

Джойс странно на него посмотрела, и он стал гадать, что сейчас произойдет: рассмеется она или разозлится? К счастью, она улыбнулась и спокойно ответила:

– Нет-нет. За себя я не боюсь. Не знаю почему, но мне кажется, я тут ни при чем. Это все дела старшего поколения, а я просто невольный свидетель происходящего… Ох, не могу объяснить!

Мистер Кэмпион бросил окурок в огонь.

– Хорошо бы мне сегодня вечером взглянуть на обе спальни: дяди Эндрю и тети Джулии. Вы могли бы это устроить?

Джойс тревожно взглянула на него.

– Можем прямо сейчас тайком туда сходить. Миссис Каролина поднимется к себе не раньше чем через час. Ой, погодите! Совсем забыла. Полиция же велела запереть двери.

Ее бледный молодой собеседник улыбнулся.

– Если вы мне найдете шпильку, мы это быстро уладим. Не бойтесь: я заручился благословением Главной Ищейки города. Он мой хороший друг.

Джойс потрясенно взглянула на него.

– Вы же не всерьез, правда?

– Сгодится шпилька или любой кусок проволоки, – сказал мистер Кэмпион. – В этом доме наверняка полным-полно шпилек. Подойдут гвоздодеры тетушки Китти – ваши, боюсь, тонковаты.

Джойс встала.

– Тогда пойдемте. Не смейтесь, но лучше идти на цыпочках, потому что слуги начеку и изрядно встревожены. По саду до сих пор разгуливают двое в штатском, и к тому же сегодня вечером всех слуг допросили.

– Какой ужас, – посочувствовал Кэмпион. – Полицейские нынче пошли невоспитанные: так и рвутся на кухню. Полагаю, всему виной комиксы, которые теперь лежат в вестибюле Скотленд-Ярда.

Свет на втором этаже был приглушен. Планировка здесь оказалась примерно такой же, как внизу: прямо над большой гостиной – спальня миссис Каролины, над малой – комната Джойс. Над личным кабинетом хозяйки дома, оформленным в стиле королевы Анны, располагалась уборная, а комнаты Джулии и Китти занимали пространство над библиотекой. В другом крыле поместились спальни Уильяма, Эндрю и гостевая, которую отвели Кэмпиону, под ними были столовая, кухня и лестница для слуг. Двери всех комнат выходили в коридор, а его окна смотрели на подъездную аллею. На третьем этаже был чердак и комнаты прислуги.

Джойс положила руку на плечо Кэмпиона.

– Подождите здесь, ладно? Я раздобуду шпильку. Возьму у тети Китти – она не будет возражать.

Оставшись один в плохо освещенном коридоре с толстым ковром на полу, темными стенами и тяжелой дубовой мебелью, Кэмпион – человек отнюдь не слабонервный – вдруг испытал внезапную необъяснимую дурноту. Это был не столько страх перед неизвестным, сколько чувство, будто он угодил в душное темное пространство, например, под огромный чехол для чайника – причем вместе с ним под этим же чехлом оказалось что-то нечистое, омерзительное.

Девушка явно испытывала похожие ощущения: когда минуту спустя она вышла в коридор, лицо у нее было бледное, а сама она то и дело вздрагивала.

– Куда сначала? – прошептала она.

– В комнату Эндрю, – ответил Кэмпион. – Вы со мной?

Она помедлила.

– Разве от меня будет какой-то прок? Не хочу путаться под ногами.

– Вы не помешаете. Если хотите – пойдемте.

– Хорошо.

Они молча двинулись по коридору, и через несколько мгновений Джойс остановилась перед центральной дверью из трех.

– Пришли, – сказала она. – Ваша комната слева, дяди Уильяма – справа.

Мистер Кэмпион достал шпильку и присел на корточки рядом с замочной скважиной.

– Только не судите меня строго за этот маленький фокус. Некоторые люди смеются, когда его видят, другие – выдворяют меня из дома. Поэтому я нечасто его показываю.

Пока он это говорил, его пальцы быстро-быстро крутили шпильку; когда резкий щелчок вознаградил его за труды, он встал и смущенно посмотрел на Джойс.

– Только не говорите Маркусу, – пробормотал он. – Этот точно смеяться не будет.

Она улыбнулась.

– Знаю. Кто первый?

Мистер Кэмпион медленно приоткрыл дверь, они прокрались внутрь и бесшумно затворили дверь за собой. Джойс включила свет. В комнате стояла неприветливая, душная атмосфера запертой комнаты в старом доме. Кэмпион даже вздрогнул, настолько обстановка не соответствовала его ожиданиям. Если не принимать во внимание книжный шкаф во всю стену и небольшой письменный стол, можно было подумать, что спальня принадлежит современному отшельнику. Она была просторная и невыразимо пустая. Белые стены, никаких ковров на полу, кроме маленького пенькового коврика у кровати, – нет, то была даже не кровать, а выдвижной жесткий матрас на колесах, на каких обычно спят слуги. Рядом стояла простая деревянная тумба с небольшим зеркалом, служившая туалетным столиком, – на ней помещалось штук пять фотографий и больше ничего. Аскетичная, если не сказать бедная обстановка никоим образом не вязалась с роскошным убранством самого дома и производила впечатление театральных декораций. Для хранения одежды, по всей видимости, служил небольшой, встроенный в стену шкаф, а камин был закрыт огромным чугунным экраном.

Девушка заметила потрясенное лицо Кэмпиона.

– Знаю, что вы подумали. То же, что и все остальные. Эндрю любил выставить себя бедным родственником и поиграть на нервах у родных. Эта комната – один из многочисленных изощренных плевков нам в душу. Уют он ценил не меньше остальных: раньше его спальня была одной из самых шикарных в доме. Но где-то год назад Эндрю взбрело в голову все поменять. Он убрал ковер, мебель и оставил практически голые стены, как в тюремной камере. Представляете, – с досадой проговорила Джойс, – он даже водил сюда гостей – чтобы показать, как плохо с ним обращаются. Конечно, домашние приходили в ярость, но он был хитрее остальных и умел подать все так, словно его принуждали к бедной жизни. Конечно, никто его не принуждал. Ох ну и намучились мы с ним…

Кэмпион подошел к книжному шкафу и заглянул на полки, края которых были украшены кожаной бахромой. Названия книг его удивили. Весьма богатая библиотека почти целиком состояла из избранных работ определенной тематики. В своих литературных предпочтениях дядюшка Эндрю склонялся к классическому эротизму; впрочем, на полках присутствовали и труды современных ученых-психологов. Взяв в руки старинный трактат «Влечение и разум», Кэмпион обнаружил, что книга была собственностью медицинской библиотеки Эдинбурга, взятой там лет тридцать назад. Он поставил томик на место и отвернулся от книжного шкафа.

Тут его взгляд случайно упал на единственный objet d’art[3] в комнате: рельеф с изображением Лаокоона и его сыновей, удушаемых змеями. Скульптор вложил в классический сюжет собственное видение: вместо ощущения благородной нереальности происходящего рельеф рождал в душе зрителя чувство невыразимого ужаса. Несмотря на скромные размеры, изображение приковывало взгляд и, казалось, занимало главенствующее положение в комнате.

Джойс поежилась.

– Ненавижу эту штуковину. Тетя Китти говорила, что она снится ей в кошмарах, и Эндрю хотел повесить рельеф в ее комнате: пусть, мол, привыкает. Он пускался в длинные разглагольствования о том, как важно бороться со страхами, и почти уговорил бедняжку, но тут вмешалась тетя Джулия. Она вообще любила вмешиваться в чужие дела. Ох, да в этом доме все хороши!.. Миссис Каролина, конечно, строгая, но это благородная строгость.

Кэмпион продолжил осмотр комнаты. Он заглянул в шкаф с одеждой, открыл ящик письменного стола и наконец замер перед туалетным столиком. C его губ сорвался приглушенный крик, и он взял в руки фотографию некоего священника c серебристыми волосами и благожелательным лицом. Снимок был подписан: «Моему давнему другу Эндрю Сили на память о Праге. Уилфред».

Джойс заглянула Кэмпиону через плечо.

– Он епископ. Эндрю тайно гордился знакомством с этим человеком и любил вспоминать «лихие деньки», которые провел с ним вместе. А почему вы так удивились? Вы тоже его знали?

– Знал, – кивнул мистер Кэмпион. – Бедный старик умер. Это мой покойный дядя, епископ Девайзский. Он, безусловно, был не из тех весельчаков, что любят покутить в Праге, зато о ловле рыбы нахлыстом знал больше, чем любой ныне живущий рыбак. Но мне странно отнюдь не это. На фотографии – не его почерк. И подпись не совсем его. Это подделка.

Девушка вытаращила глаза.

– Эндрю говорил… – Она умолкла, и ее лицо презрительно скривилось. – Впрочем, это как раз в его духе.

Мистер Кэмпион вернул фотографию на место.

– Полагаю, здесь мы больше ничего интересного не увидим. Да и время поджимает. Пойдемте дальше, хорошо?

Она кивнула, и они на цыпочках вышли в коридор. На повторное запирание двери ушло несколько минут, зато дверь в комнату тети Джулии открылась почти сразу.

Эта спальня по сравнению с берлогой дяди Эндрю казалась невыносимо захламленной. Какой только мебели здесь не было! На окнах висело по три комплекта разнообразных штор и занавесок: ноттингемское кружево сменялось муслиновым тюлем с рюшками, а тюль – желтыми парчовыми портьерами с прихватами в виде канатов – такие подошли бы и для швартовки океанского лайнера.

Ключевым элементом декора в неприятной аляповатой комнате покойной Джулии был текстиль. Камин обрамляли драпировки из той же желтой парчи, а кровать в стиле рококо – центральный элемент спальни – тонула в рюшах и оборках. Именно она сразу же захватила внимание мистера Кэмпиона, и несколько секунд он молча и почтительно ее разглядывал.

– Называется «итальянская латунная кровать» – уж не знаю почему. Может, из-за этих створок со шторами. Их можно открывать и закрывать, чтобы сквозняк не задувал. Впрочем, никаких сквозняков в этом доме не бывает.

Молодой человек подошел к латунному чудовищу и положил руку на один из четырех огромных набалдашников, венчающих стойки кровати. Некоторое время он рассматривал гобелены, висевшие на поручнях по другую сторону стеганого пухового покрывала, затем отвернулся и окинул взглядом комнату.

Как человек опытный, он сразу увидел, что спальню жертвы уже тщательно обыскали. Вот этот огромный гардероб с четырьмя дверцами – размером с товарный вагон – наверняка привлек внимание полиции как возможный источник улик. Кэмпион знал, что после полиции искать что-либо на месте преступления бесполезно. И все-таки он чувствовал, что где-то здесь должны быть следы яда, погубившего тетю Джулию.

Джойс прервала его размышления:

– Вы ведь не успели с ней познакомиться? Все это – ее фотопортреты. – Она указала на каминную полку, где стояло множество фотографий в резных рамках – с изображением одной и той же женщины на разных стадиях взросления: начиная от наглухо закутанной в кружева девочки с крупными чертами лица и заканчивая суровой дородной дамой лет пятидесяти. От носа к губам пролегли глубокие морщины – верный признак скверного нрава, который не удалось скрыть даже фотографу.

– За последнее время она очень похудела, – сказала Джойс. – И характер у нее совсем испортился. Тяжелая болезнь? Может быть. Вдруг она в самом деле покончила с собой…

– Не исключено, – согласился мистер Кэмпион. – Именно это мы должны сейчас установить. Нам потребуется включить мозги и немного ими поработать. В конце концов, метод дедукции основан на элементарной логике. Вот послушайте. Тетя Джулия была не из тех людей, которые могут совершить самоубийство. Насколько мы знаем, она отравилась болиголовом – или цикутой, – одним из древнейших и простейших ядов, известных человеку. Он имеет слабый вкус и практически не заметен в чае. – Молодой человек умолк и пристально взглянул на Джойс. – Итак, тетя Джулия, по всей видимости, имела привычку добавлять что-то в свой чай: на протяжении полугода Элис замечала в ее чашке некий осадок. Нетрудно предположить, что именно так она приняла яд – под видом какого-нибудь полезного снадобья. Нам с вами необходимо установить, сама она совершила эту ошибку или кто-то подстроил все так, чтобы она ее совершила.

Джойс кивнула.

– Понимаю.

– Лично я, – сказал Кэмпион, снимая очки, – не представляю, как можно ошибиться с болиголовом. Раздобыть его нетрудно, однако перед употреблением необходимо особым образом приготовить. Сейчас важно понять, что же тетя Джулия добавляла в чай по утрам. Наверняка какое-нибудь патентованное снадобье. Так думает и инспектор Оутс. Но что это за вещество и где оно находится, мы не знаем. Найти его не удалось. Тетя Китти и Элис никогда не слышали, чтобы она регулярно принимала какие-нибудь лекарства. А вы?

Джойс помотала головой.

– Нет, тоже не слышала. Между прочим, все лекарства выдает миссис Каролина: аптечка находится у нее в комнате. Кроме этой аптечки, наверху есть только набор для оказания первой помощи. А про какое снадобье вы подумали?

Кэмпион задумался.

– Не знаю, какие-нибудь чудодейственные соли. Из разряда «ежедневно принимайте в любых количествах – и уже через несколько дней вы почувствуете небывалый прилив сил»… – смотри газеты. Вот только никаких солей полиция не обнаружила, равно как и пустых пакетиков, пузырьков или склянок. Инспектор уже осмотрел эту комнату, а от его взгляда, поверьте, точно не ускользнул бы тайник, способный вместить хотя бы сигаретную пачку. Завтра его молодчики возьмутся за остальной дом – если только мы сегодня не отыщем таинственное снадобье.

Девушка беспомощно осмотрелась по сторонам.

– Какое-то бессмысленное занятие… Мы даже не знаем, что ищем! – Она с интересом взглянула на Кэмпиона. Без очков он выглядел намного умнее, чем в них.

– Послушайте, – сказал он, – Элис ведь не могла принести в комнату яд? Все-таки она была единственной, кто свободно здесь разгуливал с утра пораньше.

Джойс помотала головой.

– Нет-нет. Она человек добрейшей души и проработала в этом доме тридцать лет. Она на такое не способна.

– Элис что-то знает, – заметил мистер Кэмпион. – От нее за милю разит тайнами. Но вряд ли эти тайны имеют отношение к нашему делу.

– Вот именно, – подтвердила девушка и тут же залилась краской, сообразив, что выдала себя с головой.

Всего на долю секунды светлые глаза мистера Кэмпиона замерли на ее лице, а потом он тут же вернулся к своим рассуждениям:

– Итак, об искомом снадобье. Раз его никто не видел, значит, прятала его сама тетя Джулия. Это уже что-то. Давайте представим себя на ее месте. Допустим, я – ленивая тучная женщина, которая лежит утром в постели. Мне приносят чашку чая. Я хочу тайком добавить что-то в чай, а потом вернуть пакетик или склянку обратно в тайник – причем с максимальным удобством и за максимально короткое время. Стало быть, искать надо рядом с кроватью.

Мистер Кэмпион присел на стул возле кровати.

– Воссоздание картины преступления на французский манер, – пробормотал он. – Эта штука может быть где угодно. Не в подушках и не под матрасом – их регулярно двигают, когда меняют постельное белье. Ее могли вшить в подрубленный край подзора, например…

Он осмотрел оборки на кровати и растерянно помотал головой.

– Не повезло. Здесь тесьма, а не подрубленный край. – Тут его взгляд упал на латунную стойку с необычайно большой круглой шишкой наверху. – Ну конечно! Ведь я и сам в детстве прятал всякую мелочь в таких тайниках.

Девушка нервно хихикнула.

– Точно! У моей кровати было четыре таких набалдашника. Они внутри полые и откручиваются, верно? Я там прятала кусочки грифеля.

Мистер Кэмпион уже откручивал одну из гигантских шишек.

– Скорее всего это здесь. Поближе к прикроватной тумбочке.

Шар был размером почти с кокосовый орех и венчал собой стойку толщиной в два мужских пальца. Он открутился почти сразу, и двое с нетерпением заглянули внутрь.

– Встряхните! – не своим голосом проговорила Джойс. – Если там что-то есть, мы услышим.

Мистер Кэмпион повиновался – и оба услышали характерный стук.

– Как же это достать?.. Ах да, тут должно быть… – Он засунул палец внутрь, нащупал кончик аптечного шпагата, потянул за него, и ему в ладонь выпал деревянный цилиндр около трех дюймов в длину. Шпагат был продет в дырочку на крышке и закреплен с двух сторон при помощи двух бисерин. Кэмпион вернул набалдашник на место и поднял цилиндр за веревочку.

– Осторожно, не трогайте! – предостерег он Джойс. – Теперь это вещественное доказательство. Ищейки ужасно не любят, когда трогают улики. – Он поднес деревянный цилиндр к настольной лампе, стоявшей на туалетном столике. На голубой этикетке обнаружилась надпись мелким шрифтом, прочесть которую удалось лишь с большим трудом. Тайна тети Джулии была раскрыта.

«Жиросжигатель с гормонами щитовидной железы. Одна пилюля в день – и лишние килограммы начнут таять на глазах! Добавляйте одну пилюлю нашего средства в утреннюю чашку чая, и результат не заставит себя ждать. Безопасно, эффективно и клинически испытано. Тысячи благодарных пациентов».

Кэмпион и девушка переглянулись.

– Вы были правы, – сказала она. – Но как она могла ошибиться?

– Самоубийство мы исключили, – проговорил мистер Кэмпион. – Давайте все же откроем цилиндр. – Он достал носовой платок и с его помощью аккуратно отвинтил крышку. Внутри оказалась трубочка из вощеной бумаги, сложенная зигзагом в несколько раз. В каждом кармашке лежало по одной белой пилюле. Больше половины кармашков пустовали.

Кэмпион молча рассмотрел пилюли, после чего осторожно вернул их на место и закрутил крышку.

– Что ж, дело сделано. Завтра это отправится в лабораторию, но, полагаю, остальные пилюли совершенно безвредны. Лишь сегодняшняя доза содержала болиголов или иной яд.

Девушка с ужасом посмотрела на него.

– Значит, мы все выяснили? Это на самом деле было убийство?

Мистер Кэмпион надел очки и, завернув цилиндр в носовой платок, сунул его в карман.

– Боюсь, что да. Причем убийца знал то, чего не знал никто в доме: тетя Джулия пыталась похудеть.

Глава 10

Дядю Уильяма грызет совесть

Проведя в гостиной пятнадцать минут с миссис Каролиной, мистер Кэмпион вернулся к Джойс. Та, свернувшись клубочком, сидела в кресле у камина – необычайно бледная и напуганная. Он предложил ей сигарету и закурил сам.

– Как думаете, в восемьдесят четыре года я смогу быть таким же, как миссис Фарадей? – спросил он. – Нет, не отвечайте. В жизни не встречал таких потрясающих женщин. Я решил, что должен сперва доложить о находке ей, а уж потом – Оутсу, поскольку она меня наняла именно для этих целей. Новость она приняла прекрасно. Какое величие, какая выдержка! Станислав прав: она похожа на Верховного судью. Послушайте, – вдруг сказал Кэмпион, поворачиваясь к девушке, – я не слишком вас напугал? Мне показалось, вам лучше быть в курсе. Любое знание, даже самое неприятное, лучше неведения…

Джойс закивала.

– Да-да, полностью согласна. Нет, я вам очень признательна, честное слово! Я боялась, что вы окажетесь из тех умников в книжках, которые с самого начала все знают, а рассказывают только в самом конце, когда получат все необходимые доказательства – словно фокусники на детском празднике.

Мистер Кэмпион с мрачным видом помотал головой.

– Увы, на этом празднике фокусник – не я.

Он сел к камину.

– Как ищейка ищейке, скажите, что за тайну хранит Элис? Я не хочу принуждать вас к откровенности. Моя роль в этой истории очень проста – я нахожусь в услужении вашей двоюродной бабушки. Но хотя бы ответьте: тайна Элис имеет какое-то отношение к делу или это очередной скелет в шкафу, каких множество в любой большой семье?

Несколько мгновений девушка молча смотрела прямо перед собой, нахмурившись.

– Не знаю, – наконец проговорила она. – Пожалуй, вам лучше кое о чем знать. Это сущий пустяк, который наверняка ничего не значит. Элис рассказала мне про него сегодня утром, когда принесла горячую воду, и полиции еще ничего не говорила. Так вот: пропал шнур, с помощью которого открывали и закрывали потолочное окно в бывшей детской наверху. Вернее, его основная часть. Элис заметила это на днях, когда хотела проветрить комнату. Конечно, сперва она не придала никакого значения пропаже, но когда Эндрю нашли связанным по рукам и ногам чем-то вроде бельевой веревки… Она просила не рассказывать полиции – боится, что это снова привлечет их внимание к семье. Вот и все.

Мистер Кэмпион помолчал.

– Говорите, часть веревки осталась на месте? Это важно. При необходимости два фрагмента можно будет сравнить. Послушайте, раз в доме нет телефона, я пойду спущусь в сад и поговорю с ребятами в штатском. Наверняка они знают, где в округе есть телефон. Хочу перекинуться парой слов со Станиславом, благо время еще не позднее: всего половина одиннадцатого.

Джойс встала.

– Хорошо. Элис ведь ничего за это не будет? Ну, за молчание?

– Конечно, нет. Торжественно клянусь.

Девушка улыбнулась.

– Я рада, что вы здесь. Не знаю, что бы мы без вас делали! Сейчас мне пора наверх. Миссис Каролина в это время ложится спать, а я должна убрать ее кружева и достать новые на завтра. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, – попрощался мистер Кэмпион. – Ничего не бойтесь.

На полпути к двери Джойс замерла и обернулась.

– Как вы научились читать мысли людей? – спросила она.

Мистер Кэмпион поправил очки.

– Я несколько лет проработал в налоговой, – тихо ответил он. – О новых подробностях моего грязного прошлого – в следующей части.

На лице Джойс появилась чуть раздосадованная улыбка.

– Простите мне эти слова… но вам не кажется, что ваша манера держать себя… производит несколько отталкивающее впечатление на потенциальных клиентов?

Кэмпион сделал вид, что оскорблен.

– Горбатого только могила исправит! Я – это я, уж извините.

Джойс засмеялась.

– Ладно, спокойной ночи, Горбатый! – сказала она и вышла.

Кэмпион дождался, пока дверь в гостиную закроется и миссис Каролина с внучатой племянницей уйдут к себе. Затем он тихо спустился в холл и направился к двери.

Как раз в этот миг она отворилась, и в дом вошли Маркус с дядей Уильямом – лицо у последнего было уже не розовое, а нежно-лиловое. Оба застыли как вкопанные, увидев перед собой Кэмпиона, и Маркус многозначительно посмотрел на своего спутника. Под его ледяным, несколько зловещим взглядом дядя Уильям собрался с мыслями и заговорил:

– А, Кэмпион! Рад вас видеть. Не знаете, матушка уже легла?

По всему было ясно: что-то случилось. Между Маркусом и Уильямом чувствовалось какое-то напряжение. Маркус явно склонял старика к неким активным действиям, а тот из последних сил сопротивлялся.

– Миссис Фарадей только что поднялась к себе. Вы хотели ее видеть?

– Боже мой, нет-нет! – вскричал Уильям и сразу захлопнул рот, стыдливо покосившись на Маркуса.

Тот всплеснул руками и, поняв, что от Уильяма ждать решительных действий не приходится, сам обратился к Кэмпиону:

– Послушай, мы хотим с тобой поговорить. Наедине. В малой гостиной ведь никого нет? – Он принялся снимать пальто, и дядя Уильям, моргая от яркого света, последовал его примеру – впрочем, без особой охоты.

Они отправились обратно в малую гостиную. Когда все вошли, Маркус тихо затворил дверь. Лицо у него было мрачное и осунувшееся – Кэмпион с некоторой тревогой понял, что его друг только что испытал глубокое потрясение. В мистере Фарадее тоже произошли значительные перемены: он будто состарился, одряхлел, и хотя в его манерах еще чувствовалась некоторая доля свирепости, то была свирепость человека, которого уже вывели на чистую воду.

Маркус беспокойно откашлялся.

– Кэмпион… Как солиситор, я посоветовал мистеру Фарадею все тебе рассказать. Я объяснил, почему не могу выполнить его просьбу, но ты, как профессиональный советник миссис Фарадей, наверняка сможешь ему помочь.

– Хорошенькое дело! – проворчал дядя Уильям. – Да вы меня практически за шкирку сюда притащили.

Маркус с досадой посмотрел на него, но ответил терпеливо и снисходительно, словно ребенку:

– Мистер Фарадей, как я вам уже говорил, Кэмпион – не полицейский. Он сможет сохранить вашу тайну, не переживайте.

Уильям развел руками.

– Хорошо. Просто я не хочу по собственной воле лезть в петлю! Не помню, чтобы хоть раз в жизни оказывался в столь щекотливом положении. Вы как будто не понимаете: я ни в чем не виноват! У меня есть недуг – только и всего, вроде колченогости или глухоты. Черт подери, неужели нельзя было просто выполнить мою просьбу?!

Маркус помотал головой.

– Это вы ничего не понимаете, уж простите мне такие слова… У этого дела есть правовой аспект, а вы его не видите – или отказываетесь видеть. Ваши собственные взгляды на… кхм… преступление и наказание не имеют никакого отношения к существующим законам. Закон весьма категоричен в этом вопросе. Я повторяю свою просьбу. Выполните ее – или у вас могут возникнуть серьезные проблемы, мистер Фарадей.

– Ладно, ладно… – пробубнил дядя Уильям. – Валяйте, рассказывайте. Можете трепаться о моей беде сколько душе угодно, я разрешаю. Ну, не молчите. Хочу послушать вашу точку зрения. Как по мне, так это все совершенно естественно. Недуг есть недуг.

Молодой адвокат достал из нагрудного кармана листок бумаги и показал Кэмпиону.

– Мистер Фарадей сейчас принес мне это заявление – хотел заверить. Прочитаю вслух: «Я, Уильям Роберт Фарадей, настоящим заявляю, что в последние полтора года страдаю расстройством нервов. Иногда я имею склонность терять память, обычно на короткий промежуток времени – не больше получаса. Во время этих приступов я не помню, кто я и где я, а значит, не могу нести ответственности за содеянное».

Дядя Уильям поднял голову.

– Не нравится мне это слово – «содеянное». Лучше «за свои действия».

– «За свои действия», – повторил Маркус и внес поправку карандашом. – Все равно это не официальный документ, да будет вам известно. Далее: «Клянусь, что все вышесказанное – правда и только правда. Подпись: Уильям Р. Фарадей».

– Пустяки какие! – воскликнул мистер Фарадей. – От вас только и требуется, что выступить свидетелем и поставить дату, какую я вам сказал. Ничего дурного мы не совершаем. Я уже несколько месяцев собирался сделать это заявление, вот вы и датируйте его февралем – все будет в лучшем виде!

Маркус покраснел.

– Мистер Фарадей, как вы не понимаете, чем чреваты подобные действия в столь неподходящее время? Если бы кто другой пришел ко мне с такой просьбой, я вышвырнул бы его за дверь! А сюда я привел вас лишь потому, что вы убедили меня в правдивости своих слов.

Мистер Кэмпион, который все это время стоял молча и слушал их разговор с совершенно отсутствующим выражением лица, сел и сложил руки на груди.

– Будьте добры, мистер Фарадей, опишите поподробнее свои приступы, – попросил он.

Дядя Уильям сердито уставился на него.

– Опишу! Хотя тут и описывать-то нечего. Просто я забываюсь – а через некоторое время прихожу в себя. Обычно приступ длится пять-десять минут. У моего недуга есть научное название – «амнезия», что ли. Обычно это происходит, когда я утомляюсь или перетруждаюсь.

Мистер Кэмпион явно ему поверил.

– Ну надо же, какая незадача. И часто с вами такое случалось?

– Нет, нечасто, – настороженно ответил мистер Уильям. – Но в последнее время мне становится хуже. Первый приступ был в прошлом июне. Да, кстати, Маркус, внесите-ка еще одну поправку: с тех пор не полтора года прошло, верно?

– Нет, – ехидно ответил Маркус. – Всего лишь девять месяцев.

– Подумаешь! – Дядя Уильям всплеснул руками. – Вам, адвокатам, лишь бы придраться… В общем, дело было так: в прошлом июне – день выдался ужасно жаркий – я шел по Петти-Кери, и вдруг рассудок мой помутился… В следующий миг я уже стоял напротив католической церкви со стаканом в руке, а как я там очутился – не помню. Вы представляете, как глупо и скверно я себя чувствовал. Прохожие косились на меня с любопытством и подозрением. Стакан был самый обыкновенный, вроде как из бара. Я его засунул в карман, а потом выбросил в поле, когда вышел из города. Ужасно неприятный случай.

– Еще бы, – серьезно кивнул мистер Кэмпион. – А потом сколько раз с вами это случалось?

– Дважды, – поколебавшись немного, ответил дядя Уильям. – Один раз под Рождество, когда я уже и думать забыл об этой истории. Мы устраивали званый ужин. Когда гости разошлись, я отправился с Эндрю подышать свежим воздухом – и пришел в себя уже в холодной ванне. Чуть не помер тогда, ей-богу! Холодные ванны я не принимаю. В моем возрасте человеку уже надо немного беречься. В юности я всерьез занимался спортом – теперь вот расплачиваюсь.

Маркус, прекрасно знавший, что все спортивные достижения дяди Уильяма были представлены единственным кубком, полученным еще в младших классах, недовольно нахмурился, однако старик не обратил на это никакого внимания и продолжал тараторить:

– Потом я спрашивал Эндрю, не заметил ли он чего-нибудь странного. Он даже не понял, что я имею в виду. К тому времени он уже нахлестался вдрызг и вряд ли мог что-то заметить.

– Хорошо, а третий приступ? – поинтересовался мистер Кэмпион.

– А третий приступ… – проворчал дядя Уильям, – третий приступ случился со мной в самый неподходящий момент. Ровно в то воскресенье, когда исчез Эндрю, и примерно в то же время. Ох и незадача…

Маркус вскинулся.

– Мистер Фарадей! Вы мне этого не говорили!

– Я не привык трепать языком о своих болячках, – ответил мистер Уильям чуть заплетающимся языком. – Ну, теперь я все рассказал. Помню только, как стоял на дороге к Гранчестерским лугам и спорил с Эндрю, как нам лучше вернуться домой. Глупости, конечно… Любому болвану было бы ясно, как лучше идти. Я был не в себе, в голове не укладывалось, что взрослый человек может так дурить… И потом я потерял память. В себя я пришел уже рядом с домом, а домой я добрался только к концу обеда.

– На двадцать пять минут позже, чем вы сказали полиции, – внезапно уточнил мистер Кэмпион.

Щеки дяди Уильяма вспыхнули.

– И что с того… Эта их дотошность сбила меня с толку. Ну, я закончил. Теперь вы все знаете.

Маркус напрасно пытался поймать взгляд Кэмпиона: тот смотрел в пустоту с обычным глуповатым выражением лица.

– Не хочу докучать вам расспросами, мистер Фарадей, но почему вы не рассказали родным об этой своей болезни? Вы ведь рискуете жизнью. Вас могла сбить машина, к примеру.

Дядя Уильям сгорбился в кресле и уткнулся взглядом в пол.

– Не люблю болтать о семейных делах с чужими людьми, – пробурчал он, – но моя матушка, если вы не заметили, уже стара. – Он умолк, достал из кармана носовой платок и громко высморкался. – Ей иногда такое взбредет в голову! Например, некоторое время назад она решила, что я… Кхм, как бы это лучше выразиться… что я пью. Безусловно, трезвенником меня не назовешь, и не так давно жизнь среди сварливых дураков настолько мне осточертела, что я начал время от времени топить горе в вине. – Дядя Уильям умудрился произнести эти слова с апломбом человека, благородно признающегося в собственных грешках. – Ну, и до меня дошло, что, если я расскажу про недуг родным, которые ничего не смыслят в медицине, они, чего доброго, спишут эти провалы в памяти на мою маленькую слабость. Конечно, мне этого не хотелось. Понимаете?

Мистер Кэмпион кивнул, но Маркус не унимался:

– Уважаемый мистер Фарадей, разве вы не видите, в какое положение себя поставили? Неужели совсем никто не может подтвердить ваши слова?

Дядя Уильям вскочил на ноги.

– Юноша, уж не сомневаетесь ли вы в моей честности?

Маркус хотел ответить на это, что он всего лишь человек, но Кэмпион поспешил ему на помощь:

– Эти приступы должны были вас встревожить, мистер Фарадей. Вы не подумали обратиться к врачу?

Дядя Уильям обернулся к Кэмпиону. В его мутных глазах отражалась лихорадочная работа мысли.

– Конечно, подумал. Только вот к старому Лавроку я пойти не мог. Он хороший врач, свое дело знает и болтать почем зря не будет, но не обращаться же мне к семейному доктору…

– Очень жаль, что вы не обратились хоть к кому-нибудь, – заметил Маркус. Его покоробило, что дядя Уильям практически расписался в собственной нечестности.

– Да я обратился! – обиженно возразил тот. – Обратился я!

Молодые люди напряженно замерли.

– К кому?

Дядя Уильям будто потерял дар речи.

– Силы небесные, да не молчите же! – воскликнул Маркус. – Вы что, не понимаете, как это важно?

– Гм… Мне теперь совсем неловко, но раз вы так настаиваете… Я обратился к сэру Гордону Вудторпу с Харли-стрит.

Маркус вздохнул – на его лице отразилась смесь недоумения и облегчения.

– Что ж, тогда мы можем проверить вашу историю. Когда вы его посещали?

– В конце июня, – проворчал дядя Уильям. – Его мнение вам знать вовсе не обязательно. Я никогда не доверял этим мозгоправам, вечно они из себя строят всезнаек… Что ж, теперь вы в курсе. Вот только Вудторп не сможет подтвердить, что я его посещал.

– Почему? – вновь насторожившись, спросил Маркус.

– Объясняю, – с огромным достоинством и расстановкой произнес дядя Уильям. – Я счел разумным назваться чужим именем. И, раз уж вы полезли в мои личные дела, знайте: расплатиться с ним я так и не смог. Конечно, он наверняка меня вспомнит, – предупредил Уильям возможные вопросы, – но я не позволю открыть этому докторишке мою истинную личность: его адвокаты станут писать мне письма с угрозами, или что там обычно делают эти мошенники. Я закончил! – Дядя Уильям захлопнул рот и обиженно отвернулся.

– Мистер Фарадей, речь идет об убийстве. – Маркус уселся напротив старика и разгневанно повторил: – Об убийстве, поймите вы, наконец! Нет ничего хуже убийства. Если вы будете продолжать в таком духе, сэр, вас скоро арестуют.

– Подпишите мою бумагу, – буркнул дядя Уильям, – и все будет хорошо. Я не раз попадал в переплеты – и ничего, выкручивался. На этот раз тоже выкручусь. Ни один человек на свете не посмеет назвать Уильяма Фарадея трусом!

– Дураком, наверное, тоже, – пробормотал Маркус себе под нос.

Дядя Уильям сердито покосился на него.

– Чего вы бормочете? Говорите нормально, как мужчина!

Маркус снова воззвал к Кэмпиону:

– Можете вы объяснить мистеру Фарадею, что ему грозит? Я не в состоянии.

– Черт подери, да все я понимаю! – внезапно завопил дядя Уильям. – Моя родная сестра и двоюродный брат убиты! Вы, похоже, совсем забыли о нашем семейном горе, пристаете ко мне с расспросами о болячках и докторах! Позвольте напомнить, что завтра меня пригласили на слушание, и это будет весьма неприятный, тяжелый и мучительный опыт. Я не из тех людей, что волнуются из-за неоплаченных счетов у всяких там докторишек.

– Инспектор Оутс с готовностью проверит любые показания, Маркус, в том числе и наши, – без обиняков заявил Кэмпион своему приятелю.

Глазки дяди Уильяма забегали от одного молодого человека к другому; он попыхтел, точно чайник на плите, и внезапно сдался.

– Я был у врача двадцать седьмого июня и назвался именем своего давнего приятеля, Гаррисона Грегори. Дал адрес его клуба. Теперь вы все знаете – надеюсь, довольны? Я выставил себя дураком, ну и что же. Разве я виноват, что матушка так прижимиста? Как будто не понимает, что человеку в моем возрасте могут понадобиться деньги.

Маркус уже записывал имя на обороте конверта.

– Вы имеете в виду клуб Леветта, не так ли? – уточнил он.

Дядя Уильям хмыкнул.

– На Брук-стрит, – пробормотал он. – Старик Грегори небось меня проклинает. Получил пару писем от докторишки – это уж как пить дать. – Он горестно покачал головой. – Тогда мне казалось, что это единственный разумный выход…

Маркус в смятении покосился на Кэмпиона, однако тот хранил невозмутимость.

– Я сделаю все, что в моих силах, сэр, – сказал Маркус, убирая конверт обратно в карман. – На вашем месте я бы уничтожил это заявление. В определенных обстоятельствах оно может произвести нежелательный эффект. Кэмпион, я зайду к тебе утром, если не возражаешь. Пока мы не получим подтверждения от сэра Гордона Вудторпа, лучше не рассказывать об этом полиции, хотя рано или поздно все всплывет… Надеюсь, мистер Фарадей это понимает, – добавил он, многозначительно посмотрев на дядю Уильяма.

Тот не удостоил слова Маркуса ответом и даже с ним не попрощался. Он сидел в своем кресле и злобно пыхтел, пока Кэмпион не вернулся, а потом встал и взял со стола свое заявление.

– Чертов щенок, да как он смеет мне перечить! – прорычал он. – Я предполагал, что его старик окажется несговорчив, но уж от парня такой подлянки не ждал! Ладно, пусть разбирается с чертовым докторишкой, я не особо-то и против. Думал, так будет проще всего. – Он бросил листок бумаги в огонь и резко обернулся к Кэмпиону. – Нынче вечером снова приходил этот полицейский, инспектор Оутс. Хотел знать, во сколько точно начался тот воскресный обед, – ну, я и подумал, что лучше поскорее провернуть это дело, и сразу пошел к Маркусу. Откуда мне было знать, что он поднимет такой шум из-за пустяка?

Он замолчал. Мистер Кэмпион не проронил ни слова. Вдруг дядя Уильям грузно опустился в кресло, взгляд у него был почти жалобный.

– А вы как думаете – я и впрямь вляпался по самые уши?

Мистер Кэмпион оттаял.

– Вляпались – это да. Но вряд ли все уж настолько плохо. Пока мне трудно судить. Простите за вопрос, эта история с Гордоном Вудторпом – чистая правда?

– Да, да, к сожалению, – ответил дядя Уильям, до сих пор не понимая, как ему повезло со свидетелем. – Да и не мог я это сделать! Не мог убить Эндрю! Уж веревку-то я с собой в церковь не брал, могу поклясться.

Он задумчиво поморгал.

– И между прочим, у меня весьма тесное пальто. По теперешней моде. В него и молитвенник-то не засунешь – обязательно подумают, что это у меня фляжка выпирает. А моток веревки тем более не спрячешь, кто-нибудь бы непременно заметил. Да и я сам бы заметил. С памятью у меня беда, но мозги-то пока на месте.

Почти все сказанное дядей Уильямом имело прямое отношение к делу и было весьма кстати.

– И потом, – рассеянно проговорил мистер Кэмпион, – еще не факт, что вашего брата действительно убили в воскресенье.

– Вот именно! – радостно закивал дядя Уильям. – Тогда ко мне вообще не может быть никаких вопросов. Память я больше не терял, слава богу, и отлично все помню. Погода была настолько скверная, что из дома я выходил от силы раз пять. Между нами, после исчезновения Эндрю здесь воцарились такая тишина и покой, что от камина не очень-то хотелось отлучаться.

– Еще один момент, – медленно произнес мистер Кэмпион. – Эндрю ведь застрелили. У вас когда-нибудь был револьвер?

Старик задумался.

– Ну, когда я воевал, понятное дело, был. Я служил в Монтрой-сюр-мере, хотя морем там и не пахло. Такой бардак у этих иностранцев с названиями городов – сам черт ногу сломит! Я был… штабным работником. – Он свирепо покосился на Кэмпиона, давая понять, что распространяться на этот счет не намерен. – Так вот, оружие, конечно, у меня было. Но с тех пор я его в глаза не видел. Черт подери, кому может понадобиться эта штука в мирной жизни!

– Верно, – согласился мистер Кэмпион. – А что случилось с вашим револьвером?

– Он должен лежать вместе с формой. Кажется, я все запихнул в сундук, что стоит в старой детской на третьем этаже. Да-да.

– Пойдемте взглянем, – предложил мистер Кэмпион. При слове «детская» он сразу вспомнил слова Джойс про потолочное окно и пропавший шнур.

– Что – прямо сейчас? – Уильяму явно не хотелось вылезать из кресла. – Инспектору я сказал, что в доме нет оружия. И никогда не было. А то полезут с нотациями, терпеть этого не могу…

Однако мистер Кэмпион не сдавался.

– Рано или поздно они его найдут. Пойдемте лучше посмотрим, ведь завтра они обыщут весь дом.

– Обыщут дом?! – в ужасе переспросил дядя Уильям. – Да какое они имеют право?.. Или чертовы лейбористы им уже все разрешили? Помню, как говорил Эндрю: «Если эти подлецы придут к власти, дом человека перестанет быть его крепостью».

– Когда вы сами обращаетесь в полицию – а в подобных случаях это необходимо сделать, – вы фактически приглашаете их в свой дом. Так где лежит револьвер, говорите? В детской?

Уильям, ворча и пыхтя, встал на ноги.

– Ладно. Только тихо. Все уже спят – по крайней мере, должны спать. Не понимаю, почему это не может подождать до утра. Наверху чертовски холодно, прямо ледник. В спальнях топят, только если кто-нибудь заболеет. Спартанские условия… – Он умолк и с надеждой взглянул на мистера Кэмпиона, однако тот был непреклонен. Вздохнув, дядя Уильям плеснул себе напоследок виски с содовой, выпил и зашагал прочь из гостиной.

Кэмпион поднялся по лестнице вслед за отдувающимся стариком. На втором этаже было темно, тихо и немного душно. Дядя Уильям свернул за угол и начал подъем на третий этаж.

Здесь оказалось гораздо теснее, чем на первом и втором этажах: узкие коридоры, скошенные потолки.

– В том крыле живут слуги, – прошептал дядя Уильям, показывая пальцем в другой конец коридора. – А старая детская – здесь. Не детская даже, просто чердак.

Загорелся свет. Они стояли в таком же коридоре, как этажом ниже: по одну сторону три двери, по другую – три окна. Ковры были потертые, краска на стенах облезла, и мистеру Кэмпиону пришло в голову, что здесь ничего не изменилось с тех пор, как маленький Уильям носился за Джулией по коридору, который заканчивался небольшой дверцей на черную лестницу.

Они вошли в первую из трех дверей.

– Вот мы и на месте. Эти две комнаты объединены в одну. За третьей дверью раньше была детская спальня, а теперь чулан.

Дядя Уильям включил свет. Они стояли в просторной пыльной комнате, по-прежнему обставленной викторианской мебелью для детской. На полу лежал потертый красный ковер, а у стены, оклеенной ужасными зелено-голубыми обоями, громоздились коричневый шкаф и комод. Большой кованый экран закрывал камин; на стенах висели гравюры с библейскими сюжетами и разноцветные тексты. Комната наводила тоску. Окна для безопасности были забраны железными решетками, лишенными каких-либо украшений. Кэмпион инстинктивно обратил взгляд к потолочному окну. Все было так, как описала Джойс: с пыльной рамы свисал обрывок толстого и грубого шнура, больше похожего на бельевую веревку.

Уильям как будто ничего не заметил. Он молча осмотрелся по сторонам и увидел искомое.

– Ага, вот сундук.

В углу стояло древнее, обтянутое кожей сооружение, на котором громоздились книги и глобус. Дядя Уильям крадучись пошел к нему. Кэмпион зашагал следом; они сняли с сундука все лишнее и подняли крышку.

Изнутри пахнуло плесенью и вылетела моль. Уильям стал по очереди доставать и складывать на пол сапоги, китель, галифе, брюки, портупею и фуражку.

– А, да вот он!

Мистер Кэмпион опередил дядю Уильяма, взял со дна сундука кобуру и расстегнул. Внутри оказались две промасленные тряпки – и больше ничего.

– Силы небесные! – охнул дядя Уильям.

Глава 11

Засим в постель

Лишь когда они спустились обратно в малую гостиную, дядя Уильям немного пришел в себя и начал соображать. Силы его явно были на исходе, на лице проступила сеточка кровеносных сосудов.

– Ну прямо испарился… – сипло проговорил он. – В этом доме творится какая-то бесовщина!

Его собеседник не стал упоминать, что все уже давно это поняли, и тактично промолчал.

– Там ведь были и патроны, – проговорил дядя Уильям. – Это я сейчас только вспомнил. Валялись врассыпную на дне сундука. Если полиция пронюхает, чую, мне несдобровать. – Он уставился на Кэмпиона мутными голубыми глазками и прошептал: – А они знают, из какого пистолета убит Эндрю? Вы ничего про это не слышали? Ужас… ужас!

Он сел в свое зеленое кожаное кресло и беспомощно покосился на графин с виски. Его худшие опасения оправдались, и он потупил голову.

– Знать бы, где сейчас прячется этот подлец! – неожиданно взревел он. – Куда смотрит Скотленд-Ярд? Они же кого угодно хоть из-под земли достанут, разве нет? И все-таки про Джорджа мне лучше помалкивать. Я разок упомянул его имя инспектору – так старуха меня потом полчаса распекала. C какой стати я вынужден терпеть эти ужасы, – рычал он, багровея, – прикрывая задницу подлеца и шантажиста, который за всю жизнь ни дня не проработал! Небось он прокрался в дом, взял револьвер и застрелил из него Эндрю. Если Эндрю вообще убили из моего револьвера. Это ведь еще не доказано?

– А неважно, – спокойно ответил Кэмпион. – Даже если его застрелили из армейского пистолета, их в стране несколько сотен тысяч.

Дядя Уильям просиял.

– В самом деле! Однако же я уверен, что это дело рук Джорджа. Слишком неожиданно он явился на тот воскресный ужин. Между прочим, ему никто даже дверь не открывал. Он запросто мог просидеть несколько часов в какой-нибудь комнате. Мерзавец приходит и уходит, когда ему вздумается – точно у себя дома! Но матушка его всегда выдворяет. В старухе до сих пор есть что-то от амазонки, ей-богу.

Он умолк и призадумался, потом вдруг снова заговорил:

– Признаться, у меня внутри все перевернулось, когда он вошел в гостиную. Это же надо – только гири упали, а он тут как тут! Ну точно в какой-нибудь глупой мелодраме – по молодости я что-то подобное читал. Старуха почему-то его защищает, и мне это не нравится.

Мистер Кэмпион, обладавший даром самоустраняться в нужный момент, молча облокотился на каминную полку. Старик продолжал:

– Она живет прошлым. Давно забытые скандалы пугают ее больше, чем любые нынешние беды. Уж чем этот мерзавец Джордж может ее шантажировать – ума не приложу. Вряд ли чем-нибудь серьезным. Взять хотя бы эту историю, после которой она лишила Эндрю его доли наследства.

Последние слова заинтересовали мистера Кэмпиона.

– Буря в стакане?

– По мне – так да. В конце концов, отцу – царствие ему небесное – сейчас уже все равно, ему ничем не навредишь. Но эта книжонка, которую написал Эндрю, вывела мать из себя. «Лицемеры, или Маска учености». Идиотское название. Я так ему и сказал.

– Первый раз слышу, – признался Кэмпион.

– Оно и неудивительно. Вряд ли тираж раскупили – по-моему, там и десятка экземпляров не продалось. Я говорил матери, что волноваться не о чем, но она меня никогда не слушает. Эндрю, конечно, бессовестный, ничего не скажешь, – поделом ему. Это ведь надо додуматься: жить на иждивении тетки и при этом клеветать на ее покойного мужа!

– На доктора Фарадея? – удивился мистер Кэмпион.

Уильям кивнул.

– Вот именно. Эндрю заметил, что мемуары вошли в моду – всякие почтенные старики пишут истории из своей жизни и перемывают косточки врагам и недоброжелателям. Ну, он и решил подзаработать на имени покойного – сочинил эту чушь собачью. Глупее книжонки я в жизни не видел, хотя меня начитанным не назовешь.

– Так ее напечатали?

– Да-да! Какое-то мелкое издательство ее выпустило – думали, имя отца привлечет читателей. Эндрю получил шесть авторских экземпляров – и больше ни гроша. Хотя издательство, ручаюсь, тоже осталось внакладе. Никто бы и внимания на это не обратил, вот только Эндрю, получив авторские, красиво подписал каждый экземпляр и вручил всем членам семьи. Мать попросила Джойс прочитать ей книгу. Ох, славная девушка – добрая, скромная, не то что остальные в этом доме. Естественно, книга подлила масла в огонь. Я не видел, чтобы мать так злилась, уже… очень давно. Конечно, в любом другом случае мы могли бы засудить Эндрю за клевету, но что толку? Он ведь и так жил за ее счет. Неловкая была ситуация. Мать воспользовалась единственным оружием, которое имела против Эндрю: послала за стариком Фезерстоуном и изменила завещание. Помню, я в ту пору читал книжку про итальянца, который торгует пивом в Америке. Я взял оттуда одну цитатку. Подошел к Эндрю и говорю: «Посмейся теперь, умник». Он сидел вон в том кресле. Я прямо слышу, как он тогда ругался.

– А взглянуть на книгу можно? – осведомился мистер Кэмпион.

– Конечно. – Дядя Уильям был готов на все, чтобы задобрить молодого человека – единственного, кто еще не растерял к нему остатки уважения. – Я сохранил экземплярчик. Старуха уничтожила все, до которых только сумела добраться, но я свой припрятал. – Он вдруг заговорил тише: – Между нами, в этой книжке есть доля правды. Мы, Фарадеи, – не святые. Отец был всего лишь человек, не хуже и не лучше других. Заглянете ко мне прямо сейчас? Книга в моей комнате. Только спрячьте ее в портфель, а то там мое имя на форзаце.

Они поднялись на второй этаж, и Кэмпион ждал в дверях, пока дядя Уильям рылся среди книг на полке. Комната у него была просторная, но грязная – там царил такой же беспорядок и разлад, как и в голове хозяина. Впрочем, толком осмотреться мистер Кэмпион не успел: дядя Уильям вернулся почти сразу. В руках он держал тонкую книжицу в оберточной бумаге.

– Я на всякий случай написал тут «Омар Хайям», – прошептал он. – Что ж, спокойной ночи, и… э-э… Послушайте. – Он положил тяжелую ладонь на плечо молодого человека, заглянул ему в глаза и пылко произнес: – Говорю вам как мужчина мужчине: со спиртным я завязал. С этого дня – ни-ни, пока все не уляжется. – Он важно кивнул и скрылся за дверью.

Памятуя о пустом графине наверху, мистер Кэмпион решил не придавать значения последним словам дяди Уильяма. Однако он ничего не сказал и зашагал по коридору в свою комнату.

Была уже почти полночь, и по каким-то необъяснимым причинам ему вовсе не хотелось высовывать нос из дому. В конце концов, решил Кэмпион, не будет же Станислав работать ночью!

Гостевая спальня в «Обители Сократа» представляла собой просторную и удобную комнату с разномастной мебелью, которой никто в своем уме не обставил бы собственное жилище. Резной гарнитур палисандрового дерева, бесформенное кресло, удивительные обои, над которыми опять-таки потрудился ученый-ботаник, и несколько картин с религиозными сюжетами – Кэмпиону подумалось, что у того, кто выбирал эти картины, не было никаких вопросов касательно религиозных убеждений своих гостей. Иными словами, комната оказалась вполне удобной для тела, но неприятно тревожила дух.

Кэмпион разделся, лег в постель и, включив настольную лампу, изучил творение дяди Эндрю. Подпись на форзаце была весьма и весьма двусмысленна, учитывая содержание самой книги:

Моему кузену Уильяму Фарадею, истинному сыну своего отца, тщательное изучение повадок которого позволило автору многое узнать о сложном характере главного героя этой книги.

Фронтиспис представлял собой старинную фотографию доктора Джона Фарадея. Лицо у него было не самое приятное: суровое и без малейшего намека на чувство юмора. Длинные бакенбарды подчеркивали узкий подбородок, а губы морщились, как горловина стянутого шнурком мешка.

Мистер Кэмпион принялся читать. В стиле дяди Эндрю не было ничего выдающегося, однако писал он колко, злобно и стремительно, благодаря чему его опус читался весьма и весьма легко. Кэмпион был удивлен: почему издательство пошло на риск и напечатало столь злонамеренное сочинение? По всей видимости, Эндрю выставил себя чуть более влиятельным и уважаемым членом семьи, нежели это было на самом деле. Доктор Фарадей, безжалостно лишенный защитной брони своей учености, оказался самодовольным, узколобым и зашоренным человеком, который прятал личные недостатки за высоким положением в обществе и очарованием жены. Старательный Эндрю привел – или сочинил – несколько историй, умеренно порочащих честь доктора. В книге он представал напыщенным викторианским индюком со скверным характером и множеством причуд, для каждой из которой в арсенале современных психологов есть длинный и неприятный термин. Эндрю знал все эти термины и непринужденно ими орудовал.

Кэмпион прочел первые три главы и заглянул в конец; книгу он закрывал с ощущением легкой жалости к покойному ученому – пусть и обладавшему всеми перечисленными Эндрю пороками.

Он выключил свет и лег спать, решив с утра пораньше посетить инспектора.

Через некоторое время он проснулся и резко сел в кровати, прислушиваясь. Тяжелые портьеры на окнах не пропускали свет, поэтому в спальне стоял почти кромешный мрак – словно ее битком набили черной ватой. Кэмпион был из тех людей, что приходят в себя и начинают ясно мыслить сразу после пробуждения; его мгновенно охватило чувство гнетущей тревоги. Дом представился ему некой больной, покалеченной тварью в пышных юбках, испуганно ползущей сквозь непроглядную черноту. Ни звука не доносилось из мрака, но Кэмпион точно знал, что его что-то разбудило. Не тихий ли щелчок осторожно прикрываемой двери?

Некоторое время он неподвижно сидел в кровати, прислушиваясь к малейшим шорохам. Наконец где-то далеко раздались тихие шаги.

Кэмпион выскочил из кровати, подкрался к двери и бесшумно вышел в коридор.

После кромешного сумрака спальни даже призрачный лунный свет приятно радовал глаз. Мгновение или два Кэмпион стоял неподвижно; вдруг в дальнем конце коридора что-то зашуршало.

Он стремительно зашагал на звук, бесшумно ступая по мягкому ковру. На секунду мистеру Кэмпиону пришло в голову, что вряд ли его поведение можно назвать корректным, учитывая, что он проводит первую ночь в этом доме, но тут он резко остановился.

Посреди коридора в лунном свете стоял дядя Уильям в пижаме. Он нелепо таращил глаза, и на его лице застыла гримаса ужаса. Правую руку он вытянул перед собой, и Кэмпион потрясенно уставился на нее.

Всю кисть и часть запястья покрывало черное пятно; с кончиков пальцев падали капли. Ровно в тот миг, когда перед Кэмпионом предстало страшное зрелище, дверь в спальню тети Китти отворилась, и на пороге появилась взъерошенная старушечья фигурка. Китти взглянула на Уильяма, и вопль ужаса сорвался с ее губ, огласив спящий дом.

Старик резко развернулся, спрятал руку за спину и яростно выругался, совершенно забыв про свои попытки не шуметь. Эхо его голоса разнеслось по коридору. Наверху начали открываться двери, а в следующую секунду к ним подошла Джойс, сонная, растрепанная и в халате.

– Что такое? Что случилось? Тетя Китти, что вы делаете?

Сморщенная старуха во фланелевой ночной сорочке вышла на свет.

– Его рука! Рука! – лихорадочно зашептала она. – Взгляните на его руку! Снова убийство! – И вновь раздался пронзительный вопль.

В это мгновение отворилась дверь в спальню миссис Каролины, и хозяйка дома вышла в коридор – без многочисленных юбок старушка казалось маленькой и сухой. Ее ночной наряд был столь же изысканным и элегантным, как и вся остальная одежда: множество шетландских шалей и огромный кружевной чепец, завязанный под подбородком. Даже разбуженная среди ночи странными криками, миссис Каролина мгновенно взяла происходящее в свои руки.

– Что здесь происходит?

Звук ее голоса мгновенно угомонил тетю Китти, которая явно была на грани очередной истерики.

– Уильям, что ты делаешь? Джойс, возвращайся к себе.

Дядя Уильям стоял молча разинув рот и выпучив глаза. Руку он инстинктивно спрятал за спину – нелепый и бессмысленный жест в данной ситуации.

– Отвечайте, сэр, – властно проговорила миссис Каролина.

Мистер Кэмпион направился к нему, и Уильям, услышав шорох шагов за спиной, резко развернулся. Все увидели его руку. Джойс охнула, а старуха Фарадей вышла в коридор. Кэмпион успел поймать дядю Уильяма ровно в тот миг, когда тот начал оседать на пол.

– Включите свет, пожалуйста.

Джойс выполнила его просьбу, и Кэмпион с облегчением склонился над дядей Уильямом. Тот был вполне здоров, в сознании и отчаянно пытался встать на ноги.

– Да все нормально, – заплетающимся языком проговорил он и случайно поднял руку, вновь показав ее всем присутствующим. От костяшек до запястья тянулась длинная рваная рана, однако с пальцев капала вовсе не кровь, а йод – Уильям, по-видимому, вылил на себя целый пузырек.

Тут снова поднялся шум.

– Это еще что такое?! Мадам, вы простудитесь!

Пронзительный голос с лестницы заставил всех обернуться. Вниз по ступеням шагала грозная могучая женщина в белой ситцевой сорочке. Кэмпион лишь сейчас узнал в ней милую и обходительную Элис, которая несколько часов назад приносила Уильяму напитки для подкрепления сил. Ее волосы были зачесаны назад и заплетены в тугую косичку; гнев и беспокойство исказили ее лицо до неузнаваемости. Она окинула всех разъяренным взглядом, словно толпу сумасшедших.

– Вы же ее убьете! – воскликнула она. – Это же надо было такое устроить: среди ночи вытащили несчастную в холодный коридор! Орут, шумят – вы о матери-то подумали? Я только за нее беспокоюсь.

– Элис! – попыталась встрять миссис Каролина, но ее голос потонул в яростном потоке слов.

Горничная прошла мимо дяди Уильяма, даже не взглянув на него, и грозно замерла над своей хозяйкой.

– Прошу вас немедленно вернуться в спальню, мэм, – прогремела она.

Миссис Фарадей не ответила, но и не пошевелилась. Элис – среди остальных она будто бы выросла еще на фут и обрела поистине грозный облик – подхватила хозяйку дома на руки, как ребенка, и унесла в темноту спальни.

Все это было проделано с поразительной легкостью, и Кэмпиону померещилось, что Элис – вовсе не кроткая горничная, но Геракл, взявший на руки непослушного котенка.

Когда дверь в спальню миссис Каролины плотно закрылась, внимание публики вновь привлек дядя Уильям. Кэмпион помог ему подняться. Тот по-прежнему трясся и нелепо таращил глаза.

– Отведите тетю в постель, – обратился мистер Кэмпион к Джойс. – А я займусь мистером Фарадеем.

Девушка кивнула и подошла к тете Китти, которая беспомощно стояла посреди коридора, заламывала руки и обливалась горькими слезами.

Кэмпион помог дяде Уильяму добраться до спальни, где старик сел на кровать и стал раскачиваться туда-сюда, бормоча что-то нечленораздельное. Будь он женщиной, мистер Кэмпион списал бы происходящее на последствия пережитого шока, но у Уильяма, вероятно, что-то случилось с сердцем.

Молодой человек повнимательней взглянул на его руку и вновь испытал приступ гнетущей тревоги. То был не просто порез, а глубокая рваная рана, словно кто-то пропорол кисть Уильяма ножом. Йод придавал руке еще более жуткий вид, хотя и остановил кровотечение. Чем дольше Кэмпион смотрел на это неприятное зрелище, тем отчетливее звучала в голове единственная мысль: страшные события в «Обители Сократа» еще не закончились.

– Что с вами произошло? – спросил он, показывая на рану.

Дядя Уильям вновь спрятал руку за спину и упрямо прищурился.

– А вы не суйте нос, куда не просят, – произнес он со свирепостью, которая могла быть рождена только страхом.

– Извините. Оставляю вас в покое.

Мистер Кэмпион шагнул к двери, но дядя Уильям умоляюще протянул левую руку и запричитал:

– Не уходите, ради всего святого! Мне надо выпить. Срочно. Я приду в себя, как только промочу горло. Между нами, я тут малость перенервничал. Попросите Джойс, она принесет мне бренди. Старуха доверяет ей ключи.

К счастью, когда Кэмпион вышел в коридор, Джойс уже стояла там. Она была бледна и напугана, но сразу сообразила, что от нее требуется.

– Хорошо, – с готовностью прошептала девушка. – Возвращайтесь к нему, а я все принесу. Он сказал, кто на него напал?

– Молчит, как рыба, – тихо ответил мистер Кэмпион.

Она хотела задать еще один вопрос, но передумала и молча поспешила вниз. Кэмпион вернулся к дяде Уильяму.

Тот все еще сидел на краю кровати, держа босые ноги на толстом шерстяном ковре. Вид у него был больной и напуганный, однако, заметив Кэмпиона, он натянул улыбку.

– Ну и дал я маху, – сказал он, безуспешно пытаясь разрядить обстановку. – Йод меня всегда выручал – еще с армии. Если поранился, смажь йодом – немного пощиплет, но это ничего. Зато потом никаких проблем. Вот только рука у меня дрожала – спросонья-то, – и я весь облился. Старею, наверное…

Кэмпион вновь посмотрел на порез.

– Вам бы это перевязать. Рана глубокая. В доме есть бинты?

– Есть, в той же аптечке, где я взял йод. – Дядя Уильям, часто моргая, глядел на порез, из которого вновь начала сочиться кровь. – В холле, в дубовом шкафу. Но не вздумайте туда ходить, не то, как я, поднимете весь дом. Обойдусь пока носовым платком, он у меня в комоде. Ох, несчастный я босяк! Почему Джойс так долго ходит? Не дай бог бренди закончилось. Вот скажите на милость: какой прок жить в стране, где нет сухого закона, если в доме все равно не держат алкоголь? Когда получу деньги, уеду жить в Америку. Кому скажи, не поверят: в Америку за спиртным!

Мистер Кэмпион принес носовой платок и с любопытством разглядывал рану – несколько швов дяде Уильяму точно бы не повредили, – когда в комнату вошла Джойс. В одной руке у нее был стакан, в другой – графин. Дядя Уильям тут же вскочил на ноги.

– Вот умница! Единственное верное лекарство. Нальешь мне, милая? А то я своим рукам не доверяю.

Передавая ему стакан, Джойс впервые смогла рассмотреть рану вблизи – и невольно охнула.

– Ой! Что же случилось? Кто это сделал?

Дядя Уильям осушил стакан и присел на край кровати. От спиртного он закашлялся, и лицо его вновь порозовело.

– Что случилось, что случилось… Странное дело! Недаром я так не люблю кошек. Мерзкие и опасные твари. Представляете, ночью в мою комнату пробралось огромное черное чудовище – я хотел его прогнать, и вот, получил.

Решив, что самая заковыристая часть истории рассказана, дядя Уильям осмелел и продолжал:

– Уж как эта тварь с улицы в дом попала – ума не приложу. Загадка. Но я от нее избавился.

Он огляделся по сторонам, словно пытаясь в этом увериться. Джойс бросила на Кэмпиона недоуменный взгляд, однако тот невозмутимо молчал.

– Я рассудил так: кошачьи царапины опасны! – с невероятным пылом продолжал дядя Уильям. – И отправился за йодом в холл. Ну, а дальше вы все знаете.

Сочтя, что на этом история окончена, он умолк, но Джойс не успокоилась:

– Это была кошка? Точно?

Забыв про дрожь в руках, дядя Уильям стал наливать себе бренди.

– Я же сказал – кошка, значит – кошка, – с достоинством ответил он.

– Дядя Уильям, но как мы можем вам поверить? – воскликнула Джойс. – Откуда здесь взяться кошке?

– Не знаю, – ответил старик, поворачиваясь к ней спиной. – Я только рассказываю, что видел. Смотрите, у меня окно чуть приоткрыто снизу. Я проснулся от звуков… ну, от звуков, которые издавала эта тварь. Ненавижу кошек! Старик Робертс тоже их на дух не выносил. Я схватил ее и попытался вытолкать обратно в окно, а она мне руку разодрала. Понимаете теперь? Что тут необыкновенного?

Девушка покраснела.

– Хорошо. Если вы мне дадите платок, мистер Кэмпион, я перевяжу ему руку. А утром обязательно сходите к врачу, дядя.

– Оставь, ни к чему все это. Уж с царапиной я как-нибудь да справлюсь.

Дядя Уильям все еще говорил с подчеркнутым достоинством, но в его глазах читалась тревога. Когда с повязкой было покончено, между ним и Джойс состоялась неприятная перепалка на предмет того, оставить ли ей в спальне графин бренди. В итоге оба пошли на компромисс: девушка налила Уильяму стаканчик, забрала графин, и они с Кэмпионом вышли в коридор.

– Как это понимать? – прошептала Джойс.

Молодой человек явно был встревожен.

– Слушайте, не относите этот графин вниз, – пробормотал он. – Возьмите его с собой или оставьте здесь, а сами отправляйтесь в свою комнату и заприте дверь на ключ.

Она вопросительно взглянула на Кэмпиона, однако тот не произнес больше ни слова. Тогда она ушла к себе и выключила в коридоре свет.

Кэмпион немного постоял на месте, затем развернулся и тоже пошел к себе. По дороге он замер у двери дяди Уильяма и услышал характерный звук, заставивший его помрачнеть и прищуриться.

Дядя Уильям запирал дверь на замок.

Глава 12

Рассмотрение дела

Мистер Кэмпион прикурил сигарету и сел в недовольно поскрипывающее плетеное кресло у камина. Инспектор Оутс снял в «Трех ключах» отдельную комнату – как раз для подобных разговоров. Ввиду широкой огласки, которую дело получило в городе, это были оправданные расходы.

Как часто бывает в гостиницах, хозяева коих имеют непритязательный вкус, обстановка в номере оказалась весьма скромная, если не сказать бедная. Даже огонь за узкими прутьями маленького очага, казалось, горел не в полную силу.

Кэмпион взглянул на небольшие часы с громким ходом, стоявшие на каминной полке. В любую секунду в номер мог войти инспектор Оутс, возвращавшийся с предварительного слушания по делу об убийстве Эндрю Сили – формальнейшего из формальных мероприятий в рамках следствия. С момента своего приезда в Кембридж мистер Кэмпион впервые оказался совершенно один и мог спокойно предаться размышлениям. Ему подумалось, что его нынешнее приключение пусть и требует сил, но все же не внушает первобытного ужаса, как тот кошмар, что медленно поглощал «Обитель Сократа» и всех его обитателей.

Он был рад этой возможности трезво обдумать все в нейтральной обстановке. Атмосфера старинного особняка Фарадеев действовала ему на нервы, затягивала, лишая способности думать беспристрастно и хладнокровно.

Итак, совершено два убийства. В мешанине странных, никак не связанных между собой происшествий, тайных замыслов и мотивов это был единственный факт, который не подлежал сомнению. Дядя Уильям, главный подозреваемый по делу, становился все более и более загадочным и неоднозначным персонажем.

Вчерашний случай стоял в памяти Кэмпиона во всех подробностях. На дядю Уильяма явно кто-то напал. И ему совершенно точно нездоровилось. Его упрямое нежелание рассказать правду о случившемся сбивало с толку: старик был не из тех людей, что станут выгораживать и прикрывать других, а инсценировать столь необыкновенное событие, как нападение на свою персону, он не мог просто в силу скудных умственных способностей. Даже если бы Уильям решился таким образом обелить свое имя, у него вышла бы такая нелепица, что мистер Кэмпион невольно вздрогнул, пытаясь это вообразить. И уж точно старик остался бы цел и невредим, а не отправился бы нынче утром к доктору Лавроку накладывать швы.

Исключив причастность Уильяма к убийству, Кэмпион все же не смог разгадать загадку его странного поведения и запертой двери. Он сам не понимал, почему велел Джойс закрыться на ключ, и потом всю ночь прислушивался: не раздадутся ли в коридоре тихие шаги.

Если дядя Уильям ни при чем, кто же стоит за этими безумными преступлениями? Тот же, кто сумел связать Эндрю по рукам и ногам, а затем прострелить ему голову? Или кто-то другой?

Наконец ему пришла в голову мысль, которую он неосознанно подавлял все утро. Элис: не заплаканная женщина с приятным лицом, что открывала дверь полиции, но Геракл в ситцевой сорочке, столь удивительным образом проявивший фанатичную любовь к хозяйке минувшей ночью. Физических сил у Элис было предостаточно. Она хорошо знала дом и всех его обитателей, а также обладала поистине смелым и решительным характером. Чего ей не хватало, так это коварства и хитроумия. Этими качествами должен был обладать ее соучастник или, скорее, идейный вдохновитель.

В тишине инспекторской гостиной мистер Кэмпион обратил мысленный взор на миссис Каролину Фарадей.

Потрясающая личность – женщина, которая в столь почтенном возрасте умудрилась сохранить ясность ума, но начисто лишилась эмоций.

С чисто практической точки зрения имелось несколько причин, по которым обитателям мирка, коим столь безраздельно правила миссис Фарадей, зажилось бы гораздо лучше без Эндрю Сили. Подумав о различных гранях его характера, что постепенно открывались в ходе расследования, мистер Кэмпион пришел к неприятному выводу: причин этих могло быть гораздо больше, притом отнюдь не очевидных. Зачем убили Джулию? Мотива пока никто не обнаружил. Да, она тоже была неприятной личностью: мелочной, вздорной, категоричной. Надо же, сколько антиобщественных проявлений в столь маленьком и закрытом сообществе…

Когда человек оказывается на пороге смерти, жизнь в целом теряет для него свою значимость. Позавчера миссис Фарадей сама в этом признавалась. Возможно ли, что именно она совершила эти преступления – пользуясь недюжинной силой, отвагой и слепой любовью Элис?

Кэмпион встал и бросил окурок в огонь. Сейчас не время для праздных рассуждений и гаданий на кофейной гуще. Тут скрипнула дверь, и Кэмпион с некоторым облегчением обернулся на звук: пришел инспектор Оутс.

– А, здравствуйте, Кэмпион! – Привычное угрюмое выражение мгновенно исчезло с лица инспектора. Он аккуратно свернул плащ, положил его на стол, а сверху водрузил шляпу. – Итоговое слушание состоится в четверг. Этот старик, Уильям Фарадей, указал нам личность возможного преступника. Почему у него рука перевязана? Что-то случилось?

– И да, и нет, – ответил мистер Кэмпион. – Возьмите-ка себе стул, инспектор. Только не плетеный капкан – это обман и надувательство, а не кресло. Лучше вон тот, с медными заклепками.

Инспектор сел и вытащил трубку.

– Надеюсь, вы ненадолго. Дело важное? А то я хочу поскорее сходить на реку и хорошенько там все осмотреть, вчера толком не удалось. Совершенно ясно, что преступление не раскрыть без орудия убийства. Первое слушание по делу Джулии назначено на понедельник. Понятия не имею, почему нельзя провернуть оба слушания за день. И вряд ли нам дадут много времени на расследование, максимум до среды… Другое дело, если вскроются новые факты и мы пообещаем довести дело до суда. Смотрю, газетчики тоже притихли. Видно, почуяли, что ничего не наклевывается.

– Я шепнул одному человеку из «Кометы», что убийцу вряд ли найдут.

Станислав пристально посмотрел на Кэмпиона.

– Вы что-то пронюхали?

– Нечестно задавать такие вопросы. Вы же знаете, какова моя роль в этом деле. Я не сообразительный сыщик-любитель, помогающий важному полицейскому распутать дело, а лишь скромный помощник хозяйки дома. Если бы не Джойс с Маркусом – и, наверное, если бы не дядя Уильям, – мне бы уже давно стоило убраться восвояси.

Станислав отложил трубку.

– Не томите.

Мистер Кэмпион сунул руку в карман и достал оттуда небольшой бумажный пакетик, а из пакетика – носовой платок, который он положил на стол. Станислав встал, подошел к столу и стал внимательно наблюдать, как Кэмпион разворачивает белый батист. Внутри оказался маленький деревянный цилиндр.

– Я его открывал, – сознался молодой человек, – но воспользовался платком. Если какие-то отпечатки на нем и были, они целы. Впрочем, даже в этом древнем доме наверняка слышали про перчатки. Если хотите рассмотреть повнимательней, но боитесь трогать, вот вам точная копия – я сходил к аптекарю, указанному на этикетке, и купил себе упаковку «Жиросжигателя с гормонами щитовидной железы». Аптекарь явно принял меня за сумасшедшего. Про других покупателей сего снадобья я расспрашивать не стал, зато выяснил, что скорее всего это просто мягкое слабительное на основе крахмала.

Кэмпион выудил из кармана второй такой же цилиндр.

Инспектор взял его и достал изнутри бумажную полоску с пилюлями.

– Где вы это нашли? – спросил он, указывая на первый цилиндр.

Мистер Кэмпион скромно описал события минувшей ночи. То, что Джойс присутствовала при обнаружении цилиндра, инспектору не понравилось, зато он пришел в восторг, узнав о тайнике.

– Отпечатков на набалдашнике не было? – уточнил он. – Да что я спрашиваю, и так ясно… Дом практически стерилен. Если и были какие-то отпечатки, мы их вчера собрали. Но как вы додумались, где искать? Девчушка надоумила?

Кэмпион помотал головой.

– Нет, не угадали. Я сам нашел. Это было единственное место, куда бы вы не додумались заглянуть.

Станислав бросил на него слегка удивленный взгляд.

– И часто вы прячете вещи в набалдашниках?

– В детстве часто прятал, – с достоинством ответил мистер Кэмпион. – На моей кроватке были латунные набалдашники. До сих пор помню их вкус.

Инспектор хмыкнул.

– А на моей вообще набалдашников не было. Везет же некоторым. Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки! Я так и думал, что кто-то подмешал яд в старухино лекарство. Говорят, любая женщина за сорок хоть что-нибудь да принимает. На них эти шарлатаны и наживаются. Просто диву даешься, сколько людей уверены, что мой блестящий ум – результат применения всевозможных снадобий, мазей и пилюль. Так-то лучше! – повторил инспектор и просиял. – Все же взгляну на вещественное доказательство. Наверняка там всюду отпечатки пальцев покойной.

Осторожно сжав цилиндр в платке, он взял еще один платок в другую руку и открутил крышку.

– Половины пилюль не хватает, – заметил он. – Лишнюю бумагу она не оторвала – это большая удача. Может, там остались следы морфия или болиголова. Раньше наша лаборатория звезд с неба не хватала, но теперь они взялись за ум. Прямо диву даешься. Если позволите, я это заберу.

Он собрал в кулак углы носового платка и осторожно поместил сверток обратно в бумажный пакет.

– Это все? – осведомился инспектор, поднимая голову.

Мистер Кэмпион сел обратно в кресло и поморгал, дружелюбно глядя на приятеля.

– Баш на баш, – сказал он. – Из какого оружия убит Эндрю?

– Извольте, расскажу – только что толку? Стреляли из армейского револьвера системы Веблей-Грин, таких в стране целая прорва. Если бы мы нашли сам револьвер, то, возможно, обнаружили бы в нем какой-нибудь изъян, который отразился и на пуле. Но его еще надо найти. Когда мне в четверг рассказали про оружие, я сразу понял, что дело – труба. Клянусь, я съем свою шляпу, если по этому делу кого-то признают виновным, – с горечью добавил он. – Старую коричневую, в которой я арестовал Саммерса.

Кэмпион никак не прокомментировал это заявление, и инспектор продолжал:

– А что с рукой Фарадея? Как это случилось? Не знаю, слышали вы или нет, но старик не может нам толком объяснить, где он пропадал целых двадцать пять минут – аккурат в день исчезновения Сили. Двадцать пять минут! Рассказы свидетелей о том воскресном обеде не сходятся.

Мистер Кэмпион откинулся на спинку кресла и поразмыслил над положением дяди Уильяма, а заодно и над своим собственным. Наконец он просто и без обиняков изложил все дело, ничего не преувеличивая и не умалчивая. Когда он закончил, инспектор уставился на него с разинутым ртом.

– Да уж… Неплохо! Жаль только, присяжных этим не проймешь.

– Нет, конечно! – в ужасе произнес мистер Кэмпион. – Дорогой мой, давайте трезво оценим ситуацию. У нас есть показания сэра Гордона Вудторпа. Он наверняка вспомнит пациента, который представился чужим именем, и, конечно, узнает Уильяма в лицо. Дальше – револьвер. Его вы рано или поздно найдете, это точно. И наконец, веревка… полагаю, вы сравните обрывок шнура в детской с той веревкой, которой был связан Эндрю?

– А то, – мрачно ответил инспектор. – Все-таки не зря они вас пригласили, Кэмпион, даром что роль вам отведена странная. Ладно, вернемся к Уильяму. Я вашу историю еще не проверял, понятное дело, но не нравится мне этот старик, хоть убей. Выкладывайте все, раз уж начали. Вы его знаете лучше меня. В конце концов, – скорбно добавил он, – если на свете когда и будет дело, в котором у человека вроде меня появится шанс выставить себя сказочным дураком, так это оно.

– Ну, – с расстановкой проговорил Кэмпион, тщательно подбирая слова, – как я уже говорил, ночью Уильям вылил пузырек йода себе на рану. Сразу после этого ему стало дурно, он практически рухнул в обморок, но быстро пришел в себя. Мне показалось это странным. Приступ длился не больше минуты, и я решил было, что у старика расшалилось сердце. Однако утром я задал несколько вопросов доктору Лавроку, который зашивал ему руку, и узнал, что сердце у Уильяма работает как часы. Тогда возникает вопрос: откуда приступ?

– Да мало ли откуда, – проворчал инспектор. Рассуждения друга его явно не впечатлили. – Может, приступ был частью спектакля.

Молодой человек помотал головой.

– Я, наверно, недостаточно ясно выражаюсь. Никаких доказательств у меня пока нет, но я уверен в том, что видел. Минувшей ночью старик был изрядно напуган и немного – самую малость – отравлен.

Станислав уставился на него и через мгновение захохотал.

– Отравленный кинжал в ночи? Ха-ха! У нас тут полицейское расследование, дружище, а не феодальные войны, к котором вы привыкли.

Мистер Кэмпион ничуть не обиделся.

– Ладно, можете не слушать предсказания цыганки. Однако я продолжу свою речь в защиту мистера Фарадея – или дяди Уильяма, как я всегда называю его про себя, – и посоветую вам навести справки во всех кабаках между Гранчестерскими лугами и «Обителью Сократа». Вы узнаете, что в роковой день дядя Уильям зашел в бар, пропустил рюмку и отбыл. При этом он наверняка вел себя немного странно. Уильяма вспомнят, он здесь известный персонаж.

И опять-таки инспектор был не впечатлен.

– Если у него есть алиби на те неучтенные двадцать пять минут, обвинение не склеится. Хотя, полагаю, при малейшем намеке на неприятности его семейка и так наймет прыткого адвоката. Как по мне, Кэмпион, именно в этом месте наша судебная система дает слабину. Если у человека есть деньги, ему ничего не стоит нанять адвоката. Если денег нет, по закону ему дадут какого-нибудь щенка, который еще и тявкать не научился. А уж в обвинении всегда работают профи. Не нравится мне это дело, ох не нравится. Я здесь чужой. Нет, хорошие ребята тут есть, да только им скандалы нужны не больше, чем твоему приятелю-адвокату. С чего вы вообще решили, что Уильям Фарадей по дороге домой заглянул в паб – даже если мы поверим его нелепой истории про потерю памяти?

– Когда дядя Уильям впервые столкнулся с этим неприятным недугом, – ответил мистер Кэмпион, намеренно игнорируя последние слова инспектора, – он очнулся напротив католической церкви со стаканом в руке. Значит, перед этим он вошел в паб, заказал там спиртное и прямо со стаканом вышел на улицу. Посудите сами: амнезия – это ведь своего рода паралич, согласны? Разум отключает сознание и память, потому что они несут запреты и ограничения. Нет памяти – нет ограничений, и можно с чистой совестью пропустить стаканчик.

– Как у вас все складно выходит. Но история с холодной ванной сюда не очень-то вписывается.

Мистер Кэмпион на несколько секунд погрузился в молчание.

– Хотелось бы мне знать, какое отношение имел к холодной ванне покойный Эндрю. Нам с вами крупно повезло, что мы не успели познакомиться с этим типом лично, Станислав.

Инспектор хмыкнул.

– Будь моя воля, я бы в этот чертов особняк вообще не совался. Куда приятней распутывать старые добрые ограбления. Что ж, спасибо за сведения – они весьма интересны, вот только проку от них никакого. Куда ни глянь – всюду сплошные фокусы. Но кто фокусничает?

Мистер Кэмпион кивнул.

– В доме творится нечто странное. Очень, очень странное.

– Безумие, – заявил инспектор. – Что-нибудь с суффиксом «-изм». Психологи нашли бы, чем тут поживиться. Несправедливо: слова химика-лаборанта – следственный материал, а слова психолога – нет.

– К вопросу о справедливости: вы нашли кузена Джорджа?

– Очередная невыполнимая задача, – буркнул инспектор. – Мы напечатали в газетах его описание и просьбу связаться с полицией, но, конечно, все без толку. Адреса у него нет, никто здесь про него не слышал, и в городе он, похоже, не останавливался. Известно лишь одно: в четверг он был в Лондоне. Теперь мне ясно, почему он сбежал при виде девушки. А вот она вела себя довольно подозрительно. Вообще она какая-то подозрительная, если хотите знать мое мнение. И да, про семейный скандал я слышал, – поспешно добавил он, опередив Кэмпиона. – Я прекрасно понимаю, что для такой семьи любой пустяк может значить куда больше, чем, например, для моей.

Оба немного помолчали, потом инспектор заново раскурил трубку.

– Все эти умозрительные рассуждения до добра не доведут, – сказал он и внезапно улыбнулся Кэмпиону. – Надо отыскать орудие убийства. Двое человек слышали выстрел, кстати. Муж и жена, живут в доме на Гранчестер-роуд. Они слышали, как в воскресенье на берегу реки что-то грохнуло – примерно без пяти минут час. Муж говорит, он открыл дверь и выглянул на улицу, но на лугах лежал густой туман, ни зги не видно. «Молочная погода», говорит. Видимо, местные так называют весенний туман, хотя поди их разбери. А как здорово убийца рассчитал время, а? Воскресный день, все сидят по домам, обедают.

– Возвращаясь к вопросу о кузене Джордже, – не унимался мистер Кэмпион, – я так понимаю, вы не слишком упорно его ищете?

Станислав Оутс насупился.

– Не слишком. Ну, допустим, нашли мы его – каким-то чудом он забрел в полицейский участок. Дальше что? Арестовать его мы не можем. Можем только спросить, что он делал тем воскресным днем. Если он не полный дурак, то у него уже давно заготовлен правдоподобный ответ. Да и потом, какое он может иметь отношение к убийству? С Эндрю они особо не враждовали. Накануне он наведался в дом, но с тех пор его поблизости не видели. Нельзя подозревать человека в убийстве только потому, что время от времени он выпрашивал у тетки пару фунтов. Нет, Кэмпион, как ни крути, а преступник – в семье. Никакого элемента случайности ни в одном из убийств не было: это тщательно спланированные преступления. Кто-то очень хотел избавиться от обеих жертв. Может, я ошибаюсь, но этот человек, вероятно, еще не угомонился. Берегите себя, Кэмпион. Убийце со столь изощренным умом вряд ли помешает молодой красноречивый паренек в больших очках. Считайте, цыганка вас предостерегла.

Мистер Кэмпион какое-то время молчал. Слова инспектора заставили его вернуться к теории, которая пришла ему в голову сегодня утром.

– Я пройдусь до места преступления вместе с вами, если не возражаете, – сказал он. – Никогда не упускаю случая взглянуть на старую ищейку в действии.

И хотя путь был довольно долгий, мистер Кэмпион ни словом не обмолвился инспектору о том, что тревожило его мысли. Могла ли миссис Фарадей злоупотребить своей безраздельной властью в доме и вынести смертный приговор Эндрю Сили – за преступления, о которых никто пока не знал?

Глава 13

Пятница

– Напрасно вы со мной пошли, – ворчал по пути инспектор. Они свернули с новой дороги и лабиринтом узких улочек выбрались на луг вдоль берега реки. – Ох напрасно. Не хочу показаться неблагодарным, дружище, – поспешно добавил он, – просто там будут Боудитч и пара его ребят.

Мистер Кэмпион улыбнулся.

– Ничего страшного. Я буду тихим, как мышка. А вы вообще забудьте, что я с вами, делайте вид, что меня нет. Тогда остальные решат, что я им мерещусь, а это всегда приятно оживляет обстановку.

На берегах Гранты было несколько человек в штатском и один полицейский в форме, не говоря уже о парочке зевак. Серый промозглый воздух словно бы подчеркивал заведомую бессмысленность любых поисков по делу несчастного Эндрю Сили.

К ним торопливо подошел человек в плаще – не кто иной, как сержант сыскной полиции Боудитч, коллега инспектора из Скотленд-Ярда. Легенда гласила, что Боудитч родился в шлеме; и действительно, Кэмпион еще никогда не видел, чтобы человек в штатском был так похож на полицейского – высокий, крепко сбитый, с красным лицом и пышными черными усами. Его улыбчивые глаза были окружены паутиной морщинок, и вообще от него исходила весьма неуместная – учитывая обстоятельства – веселость.

– Приветствую, сэр, – произнес Боудитч с беспричинным восторгом в голосе, после чего вопросительно взглянул на мистера Кэмпиона. Не получив никаких разъяснений касательно незнакомого молодого человека, он распространил свое радушие и на него. Станислав смерил сержанта мрачным взглядом.

– Нашли что-нибудь?

– Нет, – ответил Боудитч и еще веселее повторил: – Нет! Хотите сами взглянуть?

Не дожидаясь ответа, он заговорил снова:

– Мы прочесали оба берега от ивовых зарослей до дороги, но ничего не нашли. Оно и понятно: времени-то сколько прошло!

Станислав кивнул.

– Верно. Так, а это у нас что?

Трое глянули на тропинку, по которой к ним бежал четвертый человек. В руке у него был какой-то предмет. Вновь прибывший оказался серолицым сержантом местной полиции, а предмет – помятым головным убором.

– Нашел вон там, под кучей опавших листьев. – Он указал пальцем на ивовые заросли у моста на южном берегу реки. – Не знаю, чья это шляпа, но пролежала она там недолго.

Станислав с интересом взглянул на находку – видавшую виды зеленую фетровую шляпу с обтрепанным кантом, без тульи и подкладки.

– В церкви на убитом была другая шляпа, – весело подметил мистер Боудитч. – А именно – котелок. К тому же состояние данного головного убора исключает всякую вероятность того, что его могли надеть в церковь.

Испепеляющий взгляд инспектора мгновенно остановил поток речи сержанта, что, впрочем, никак не сказалось на его прекрасном расположении духа.

– Больше ничего интересного? – спросил Станислав нашедшего шляпу сержанта. – Что там за хижина?

Он указал на крошечное покосившееся сооружение среди голых ветвей ивовой рощицы.

– Там ничего нет, сэр: дырявые мешки, жухлые листья и все такое, – уныло ответил полицейский. – Похоже, раньше это был сарай для инструментов или времянка для рабочих, которые вырубали лес. Уточнить, сэр?

– Нет, не надо. Я попозже туда загляну. Спасибо, Дэвидсон.

Когда он ушел, Станислав передал Боудитчу помятый головной убор.

– Под вашу ответственность, сержант. Хотя вряд ли шляпа имеет отношение к делу. Но взглянуть на то место, где ее нашли, все же не помешает. Так вы говорите, ничто не указывает на то место, где тело было сброшено в воду? Никаких следов? Впрочем, труп могли скинуть и выше по течению… Но местные говорят, что выстрел прогремел где-то здесь.

– Ага, – весело закивал Боудитч. – Но если вы пройдете со мной и посмотрите на речку, то сразу увидите одну любопытную штуку.

Когда они двинулись по тропе к маленькому горбатому мостику, Боудитч заговорил вновь:

– Вы увидите, что ближе к берегам течения почти нет, а посередине оно сильное, и там сравнительно глубоко. Ну что, сообразили? – по-прежнему улыбаясь, спросил он. – Чтобы тело уплыло, его должны были сбросить в середину потока – например, вот с этого самого мостика. Ну, я бы поступил именно так, – сказал он и расхохотался, однако тут же подавил смех, увидев скорбный взгляд инспектора Оутса.

В словах мистера Боудитча, однако, было здравое зерно. Мистер Кэмпион и сам пришел к такому же выводу после осмотра местности. Еще он вспомнил соображения мистера Чито по этому поводу. Как заметил наблюдательный студент, прямо под мостом образовался весьма сильный водоворот, который мог весьма долго удерживать тело. Ясно было, что инспектор Оутс тоже оценил слова мистера Боудитча по достоинству: он провел немало времени у моста.

Мост был каменный, горбатый, и под ним вполне могла проплыть небольшая лодка. Инспектор долго разглядывал невысокие каменные перила по обеим сторонам мостика, но через несколько минут разочарованно отвернулся.

– Ни следа! Оно и понятно. По мосту явно много ходят, дети бегают… Мха на перилах нет, так что любые следы крови, грязи или пыли давно смыло ливнями. Ладно, пойдемте взглянем на хижину.

Хижина, стоявшая примерно в пятнадцати ярдах от тропинки и в тридцати от берега, представляла собой временное укрытие, какие иногда остаются после рабочих, вырубающих лес. Построили ее из хвороста, покрыв ветками и мешками, однако сооружение получилось весьма крепкое: земля внутри была сухая и твердая. Инспектор остановился у входа и заглянул внутрь.

В одном углу валялись грязные мешки, больше ничего на полу не было. Судя по всему, хижиной никто не пользовался с тех самых пор, когда ее забросили рабочие.

– Вообще никаких следов? – спросил инспектор.

– Отпечатков ног нет, – радостно ответил мистер Боудитч. – На такой твердой земле их и не могло остаться. Но у нас ведь нет причин полагать, что убитый сюда заходил?

На сухой жесткой траве снаружи следов тоже не было – впрочем, их не оставалось даже после полицейских, хотя земля была влажная. Инспектор мрачнел с каждой минутой.

– Так, шляпа… где ее нашли? Ох, мы зря теряем время, Боудитч.

– Вот-вот, – ответил краснолицый сержант. – Но дело-то надо делать. Если прочесать каждый сантиметр, обязательно что-нибудь да найдется, так? Эта прекрасная шляпа лежала вот там, хозяин ее похоронил. И, между прочим, правильно сделал. – Он весело покосился на фетровую шляпу, которую держал в руках.

Они вернулись на тропу, прошли по ней около дюжины ярдов и остановились возле разворошенной кучи влажных листьев. Заморосил дождь, и от кучи поднимался терпкий запах.

– Вот здесь ее нашли. По мне, так Дэвидсон прав: шляпа зарыта недавно. И ее не малиновки травинками закидали – здесь поработал человек. О чем нам это говорит, сэр?

Глаза Боудитча радостно сверкнули – впрочем, весьма уважительно.

– Шляпу могли закопать с единственной целью – чтобы спрятать, – ответил инспектор. – Но это еще ни о чем не говорит. По моему опыту, когда преступление совершается на улице, рядом всегда валяются какие-нибудь лохмотья. Но то, что шляпу закопали, действительно странно. Если это можно назвать шляпой.

– Вы правы! – Боудитч как будто задумался, уместно ли будет сейчас засмеяться. – Просто мусор. Имущество какого-нибудь неимущего, простите за каламбур.

Инспектор заранее бросил на Боудитча злобный взгляд, не дав ему хохотнуть.

– Пистолет. Мне нужен пистолет. Если его выбросили, значит, его можно найти. И шляпу покойного тоже – ту, что он надевал в церковь. От самой шляпы толку мало, но мне непонятно, куда она подевалась. Размер – семь и три четверти, новая, фирмы «Генри Хит». Если кто спросит, я поехал в «Обитель Сократа» – только репортерам не говорите, пусть сами меня ищут. Про шляпу помалкивайте, а то еще начнут трезвонить про исчезновение важной улики. Подпустите туману, если надо.

Мистер Боудитч хитро подмигнул Кэмпиону.

– С этой шляпой дело будет в шляпе! Что ж, хорошего вам дня, сэр. Если пистолет где-то здесь, мы его найдем, будьте спокойны. Мы уже около тонны грязи из этой речки достали – и еще тонну достанем, если придется. Но, ей-богу, прочесывать заросший водорослями ручей – дело неблагодарное.

– И часто душегубы оставляют орудие убийства на месте преступления? – поинтересовался Кэмпион, когда они с инспектором отошли.

– Очень часто. Забавно, правда? Преступник может годами продумывать убийство, спланировать все до мельчайших деталей – а потом сразу же сдаться полиции. Вот и с оружием такая же странная штука: если человек не привык постоянно носить при себе пистолет (а привычных в Англии единицы, один на тысячу), он стремится избавиться от него как можно скорее. Он думает, если его поймают с пистолетом, то все сразу же раскроется. При этом он забывает одну простейшую вещь: вычислить хозяина оружия обычно не представляет сложности. Ручаюсь, пистолет в реке. Просто, как справедливо заметил Боудитч, найти в ней что-либо чертовски трудно.

Ответ инспектора будто бы устроил мистера Кэмпиона.

– Если позволите, я поделюсь своими соображениями по поводу головного убора, – сказал он после недолгого молчания. – Любопытный фокус. Вы ищете котелок, а находите древнюю фетровую шляпу. По-моему, налицо явная подмена. Но едва ли убийца завершил бы свой коронный номер, явившись домой в шляпе жертвы – разве что он решил таким образом почтить древний обычай снятия головы или скальпа противника в качестве трофея. А вот другой вариант, более правдоподобный: некий посторонний человек просто нашел новенький котелок Эндрю Сили и решил поменяться. Но зачем тогда он закапывал старую шляпу? По моему опыту, неимущие, как назвал их ваш жизнерадостный коллега мистер Боудитч, не питают особой страсти к порядку и чистоте. Они склонны избавляться от ненужных предметов гардероба мгновенно и без лишних церемоний.

Инспектор хмыкнул.

– Бродяги – сами себе хозяева и бывают весьма непредсказуемы. Черт знает, что творится у них в головах. Но шляпа – улика не самая важная. О ней, конечно, не следует забывать, но и терять время на ее поиски будет глупо. Вам-то, наблюдателям, хорошо: вы можете гадать сколько душе угодно. С другой стороны, это все же котелок, – добавил он в противоречие собственным словам, – единственная шляпа на свете за исключением цилиндра, которую можно состарить за пять секунд. Пинок и горсть пыли – и дело сделано. Хороший фетр всегда остается хорошим фетром, как ты над ним ни издевайся, а вот шляпу Эндрю Сили любой бродяга смог бы в считаные минуты подладить под себя. – Он вздохнул. – Это самое дурацкое в чертовом деле: любому событию находится дюжина объяснений и трактовок. Сегодня утром я получил экспертное заключение о пуле. То, что тело пролежало десять дней в воде, немного подпортило криминалистам картину, но они – ребята умные и смогли мне кое-что рассказать. Гастингс сегодня придет на слушание, так что я уж вам сразу все выложу. Пуля попала в голову аккурат посреди лба и ушла немного вверх, практически целиком снеся заднюю часть черепа. На коже лба остались серьезные подпалины – их даже водой не смыло. Значит, стреляли в упор. Если Эндрю Сили принял пулю стоя, убийца должен был быть ниже его ростом, но, поскольку ноги жертвы оказались связаны, это маловероятно. А больше всего меня смущает отсутствие крови где бы то ни было. Если убитый лежал с простреленной насквозь головой, из раны должно было вытечь целое море крови. Куда же она подевалась? Если его втащили на мост, как предполагает Боудитч, где кровавый след? Да, шли сильные дожди. Да, по мосту ходит много людей. Но хоть какие-то следы должны были остаться! Кто-то их должен был увидеть! Надо искать свидетеля. Конечно, тело могло проплыть по реке приличное расстояние… Мы пойдем вверх по течению хоть до самого Байронова пруда, если понадобится. – Инспектор покачал головой. – В общем, бессмысленное это занятие – гадать. Будем работать в установленном порядке. Давайте заберем мой арендованный автомобиль и поедем в особняк.

– Позвольте поинтересоваться, в каком направлении вас толкает профессиональное чутье?

Вопрос Кэмпиона как будто удивил инспектора.

– В направлении Уильяма и его порезанной руки, конечно! За любым развитием событий надо внимательно следить. По-моему, это чуть ли не главное правило сыщика. Первым делом узнаем, как он поранился, – если на него кто-то напал, мы просто обязаны выудить из старика правду.

– Только не вздумайте запугивать дядю Уильяма! – с легкой тревогой в голосе воскликнул мистер Кэмпион.

– Запугивать? – с горечью переспросил инспектор. – Да по нынешним временам свидетелю и пригрозить-то ничем нельзя. Но если он мне наплетет с три короба, я его заставлю повторить ту же историю коронеру и на свидетельской трибуне… И прессе тоже.

– Ого!

– Что?

– Я сказал «ого», – повторил молодой человек. – Грубоватое словечко, выражающее удивление. Ладно, извините меня, я просто дурачусь. Поехали в особняк, я с вами. И кстати: я поклялся Джойс хранить молчание.

– Хорошо, – кивнул инспектор. – Жаль только, что девчушка все знает и видела. Но я вас понимаю: не могли же вы рыскать по дому в одиночестве. Упаковку из-под лекарства я отдал лаборантам и фотографам. Если повезет, через сутки получим заключение. Понятное дело, сейчас главное – следить за Уильямом. Все остальные члены семьи во время убийства сидели дома – кроме одной служанки. С фактами не поспоришь…

– Кроме какой служанки? – переспросил Кэмпион. Его вновь охватило странное дурное предчувствие.

– Да той крупной тетки с красным лицом, – ответил инспектор. – Я записал ее имя. Горничная, работает в доме уже добрых тридцать лет – ну прямо как в книжках. У нее был выходной, и она уехала к сестре, что живет в Уотербиче, это в паре миль отсюда. Так, секунду, посмотрю ее имя. Наддингтон. Элис Наддингтон. Она уехала в девять утра, а вернулась в десять вечера. Ее слова можно легко проверить – кстати, надо этим заняться.

Мистер Кэмпион несколько минут хранил полное молчание. Капли дождя падали ему на лицо; мокрые улицы, обезлюдев, создавали ощущение бедности, серости и убожества. Впрочем, мысль о дяде Уильяме, этом жалком заплутавшем греховоднике, пробудила в Кэмпионе чувство сострадания.

– Хочу взглянуть на одежду, которую Уильям надевал в церковь, – пробурчал инспектор себе под нос. – Скучная рутинная работа – выслеживание преступников. А убийцы так и вовсе не приятный народ. В девяти случаях из десяти человек раньше не привлекался, и досье на него нет. Что тогда толку от сложной, до мелочей продуманной системы хранения документов? Зачем это все нужно? Дело не выгорит, Кэмпион, попомните мои слова.

Мрачное настроение инспектора, помрачневшего еще больше в салоне двухместного «Ровера», настолько не вязалось с гомерическим весельем Боудитча, что Кэмпион не удержался и заметил вслух:

– Какой у вас славный коллега. Боудитч. Счастливый человек, как я понимаю.

Мистер Оутс фыркнул.

– Боудитч! Хороший человек и вообще молодец, но эта его вечная улыбка действует мне на нервы. Можно подумать, я ему что-то смешное рассказываю! Когда я ему напомнил, что у нас тут убийство, а не водевиль, он чуть живот не надорвал. Как с таким человеком работать – ума не приложу.

Инспектор погрузился в размышления и молчал до тех пор, пока впереди не показался особняк Фарадеев.

– Вот, – сказал он, ткнув пальцем в заросший плющом дом, – вот где кроется отгадка. Убийца живет под этой крышей. Они все что-то скрывают, а Уильям Фарадей – больше всех. Вот мы и на месте.

Холодный сумрак, который хотел было окутать инспектора и Кэмпиона, стоило им только выйти из машины, мгновенно разбился вдребезги. Когда инспектор позвонил в звонок, откуда-то изнутри, кажется из малой гостиной, до них долетел приглушенный визг и истерический женский хохот.

Почти сразу дверь распахнулась: на пороге стоял Маркус Фезерстоун, бледный как смерть. Его рыжие волосы стояли дыбом. Сзади толпились взбудораженные слуги. Жуткие звуки в малой гостиной не утихали.

Маркус вцепился в Кэмпиона и инспектора.

– Проходите! Я как раз собирался вам звонить.

Станислав Оутс в кои-то веки был слегка удивлен. Он грузно шагнул в холл, и Кэмпион вошел следом.

– Что случилось?

Маркус затравленно огляделся по сторонам.

– Эти страшные звуки издает Китти. Джойс сейчас с ней, но старухе совсем дурно. Возвращайтесь на кухню, пожалуйста, готовьте ужин, – обратился он к слугам. – Бояться совершенно нечего, уверяю вас! Инспектор, а вы пройдите пока в библиотеку. И ты тоже, Кэмпион. Все домашние немного напуганы…

Они с любопытством и волнением отправились вслед за Маркусом в большую, заставленную книгами комнату, где бедный дядя Уильям никогда не видел отца в хорошем расположении духа.

Большую часть мрачной величественной библиотеки занимали огромный дубовый письменный стол и желтое парчовое кресло c высокой спинкой. Шторы на окнах были опущены, и Маркус включил свет.

Он пришел в себя, но все еще слегка робел.

– Знаете, – проговорил он, сдавленно хохотнув, – я, наверно, тоже слишком перенервничал. Я привел вас посмотреть на эту штуку, которая вызвала истерику у Китти, и теперь мне даже неловко. У всех в этом доме нервы стали ни к черту. Я опустил шторы, потому что горничные то и дело заходят сюда поглазеть – комната не запирается.

Маркус прошел к узкому высокому окну за желтым креслом и потянул веревку: шторы мгновенно подскочили вверх, явив взору гостей лужайку для игры в шары и таинственный объект, приведший в ужас всех домочадцев.

На одном из стекол был начертан алый символ – загадочный и в самом деле немного зловещий. Он состоял из двух небольших кругов и вертикальной черты; все вместе было заключено в круг побольше:

Инспектор уставился на рисунок.

– Когда это здесь появилось?

– Не знаю, – ответил Маркус. – Но вчера вечером рисунка не было, а обнаружила его Китти – примерно пятнадцать минут назад. Она теперь вместо Джулии протирает пыль в комнате отца. Вчера шторы здесь опустили только после вашего ухода, инспектор, и до утра никто сюда не заходил. Китти вошла в комнату с тряпкой, подняла шторы и увидела рисунок. Неожиданное зрелище ее напугало, да к тому же она и так была на нервах… На крики явились все слуги и я сам. Мы с Уильямом приехали после слушания пообедать. Ну, дальше вы знаете. Все жутко перепугались. Да и было с чего.

Инспектор осторожно подошел к желтому креслу и осмотрел окно.

– Нарисовано мелом, причем снаружи. Дождь сдувало ветром в противоположную сторону, поэтому рисунок остался цел. Удивительно! Кто-то дурачится. Под окном остались какие-нибудь следы? Там вроде клумба.

Он открыл окно, высунулся наружу, хмыкнул и в следующий миг уже вновь был в комнате – его лицо выражало крайнюю степень удивления.

– И как это понимать? – спросил он. – Вы только взгляните!

Кэмпион с Маркусом с живостью приняли предложение и высунулись из окна. Между стеной дома и дорожкой, окаймлявшей лужайку для игры в шары, была узкая цветочная клумба. Прямо посреди нее красовался четкий отпечаток босой ноги, словно бы отлитый в гипсе.

Было в нем что-то нелепое, почти карикатурное: словно бы эту огромную ногу с растопыренными пальцами изобразил насмешливый художник. Кэмпион с Маркусом переглянулись, подумав одно и то же. Такие ноги не спрячешь. Кэмпион широко улыбнулся инспектору.

– Не ваш ли это коллега постарался? С «штатским» он явно переборщил.

Инспектор Станислав Оутс даже не подумал улыбнуться в ответ.

Глава 14

Кот в мешке

– Как можно не иметь телефона в таком громадном доме! – ворчал инспектор, возвращаясь от соседей после короткого телефонного звонка. – Конечно, этот след и рисунок – чья-то глупая шутка. Будем надеяться. Правда, обычно такие шутники пишут письма, а вот когда они начинают лезть в дом – это уже перебор, извините меня. Я распоряжусь измерить и сфотографировать след, а потом прикажу кому-нибудь обыскать владения – нет ли где таких же следов. Это все стандартные процедуры, мистер Фезерстоун, и скорее всего – пустая трата времени.

– А что, если это была не шутка? – медленно проговорил мистер Кэмпион. – Вы когда-нибудь видели такой символ, Станислав? Он вам знаком?

Инспектор подозрительно взглянул на приятеля. Он уже давно усвоил, что эти предположения Кэмпиона, брошенные словно бы невзначай, вовсе не так уж глупы, поэтому всерьез обдумал его вопрос.

– Ничего подобного не припоминаю. Вроде немного смахивает на метки, какие оставляют бездомные, но такого я никогда не видел. Обычно у них с собой красный и белый мел, – пояснил он Маркусу. – Метки означают, есть в этом квартале чем поживиться или нет. Что-то вроде масонских символов. Конечно, эта штука может быть цифрой 18, но что она значит? Белиберда какая-то. А вам, Кэмпион, о чем говорит рисунок? Вы же у нас ходячая энциклопедия.

Молодой человек помедлил с ответом.

– Может, я несу чушь, но мне кажется, что это буква «Б». Я однажды видел, как ребенок пишет алфавит – в детском уме отпечатались только внутренние пустоты букв. Буква «А», например, представляла собой треугольник и некое подобие воротец для крокета. Вот так. – Он вытащил из кармана конверт, начертил на нем символ и показал друзьям.

Маркусу идея Кэмпиона явно не приглянулась, а вот инспектор, сам любящий отец, сразу оживился.

– Да, запросто, – закивал он. – Когда вы сказали, я тоже вспомнил, что дети часто так изображают буквы. Вот только в нашем случае это вряд ли был ребенок. Видели ли вы когда-нибудь такую ножищу? Попрошу сделать для меня слепок – на память.

Все трое решили обойти дом и взглянуть на клумбу поближе. Станислав незадолго до этого велел накрыть отпечаток ноги газетными листами, придавив их по углам камнями.

– Художник – мужчина, – сказал он. – И весьма увесистый, хотя ему и пришлось перенести вес тела на одну ногу, чтобы добраться до окна.

– Почему же он был босиком?! – выпалил Маркус чуть ли не со злостью. Как свойственно представителям его профессии, все иррациональное скорее раздражало его, нежели привлекало.

Инспектор присел на корточки, осмотрел клумбу и вдруг просиял.

– Он был в носках! Точнее, в гамашах – только пятка прикрыта. Смотрите, тут остались грубые шерстяные нитки. Я прикрою, если не возражаете. – Он положил газету на место и выпрямился. – Похоже на босяка, о котором говорил старик Боудитч.

– Точно! Уж не хозяин ли это нашей фетровой шляпы? «Таинственный бродяга подает знак о соучастии в загадочном преступлении».

Инспектор буквально замер на месте: новая версия заиграла в его уме всеми гранями и открывающимися возможностями. Он на секунду обратил на Кэмпиона задумчивый взгляд, но тут же опомнился и помотал головой.

– Нет, овчинка выделки не стоит. Надо сосредоточиться на главном. Не беспокойтесь, – сказал он Маркусу, – мы внимательно изучим все улики и проработаем все версии следствия. Это стандартные процедуры, которые отнимают массу времени. Все самое приятное доверяю вам, Кэмпион, – со злорадной ухмылкой добавил инспектор. – Гадайте себе на здоровье. Вчера около полуночи я отозвал охрану, но сегодня опять их приглашу. Нечего тут всяким босякам разгуливать и попусту тревожить семью. Мы теперь – сама деликатность и чуткость, знаете ли.

Они вошли в дом с черного хода и оказались в небольшом коридоре, параллельном главной лестнице.

– Вообще-то я пришел переговорить с мистером Уильямом Фарадеем, – заметил инспектор, наблюдая, как остальные снимают плащи. – Он дома?

На лице Маркуса появилось слегка сконфуженное выражение.

– Мистеру Фарадею нездоровится. Он у себя в комнате. Вам обязательно его видеть?

Инспектор улыбнулся, но не отступил.

– Да, обязательно. Если хотите, вы оба можете присутствовать при нашем разговоре. Нынче любой имеет право позвать адвоката, когда его допрашивает полиция.

Кэмпион взглянул на Маркуса.

– Как мы с тобой сегодня договорились, я выдал инспектору всю информацию о мистере Фарадее, которую тот не счел нужным сообщить на первом слушании. Полагаю, беседа с инспектором – в его интересах.

Встревоженное выражение не исчезло с лица Маркуса.

– Мистер Фарадей у себя в комнате, – повторил он. – Пойду скажу ему, что вы пришли. Инспектор, вы ведь снимете плащ? А то с вас прямо течет.

Он поспешил наверх, и Кэмпион помог инспектору раздеться. Тот хохотнул.

– Вы напрашиваетесь на неприятности, дружище! Хотите угодить и вашим, и нашим? Что ж, не буду мешать: у вас наверняка есть на то причины.

– И весьма веские, уверяю, – сказал Кэмпион. – Я исхожу из проверенной временем теории: если человек невиновен, чем больше он говорит, тем лучше. Мой дорогой друг, этот старикан за две войны даже кролика не пристрелил – с чего бы ему начинать теперь? Он наверняка что-то скрывает, но к убийству он причастен не больше, чем я.

Инспектор хмыкнул, однако промолчал: к ним уже шел Маркус.

– Мистер Фарадей у себя, сидит у камина в домашнем халате и жалуется на плохое самочувствие. Я посоветовал ему непременно с вами побеседовать и даже упомянул, что вы любезно разрешили нам с Кэмпионом присутствовать при разговоре, но он все равно не желает спускаться. Можете сами подняться к нему?

– Конечно, могу! – с облегчением воскликнул инспектор. – Прямо сейчас и поднимусь.

Дядя Уильям сидел у камина; на нем был халат необычайно веселенькой расцветки, белые волосы стояли практически дыбом, а пышные усы, наоборот, угрюмо обвисли. Когда мистер Кэмпион, инспектор и Маркус вошли, он поднял глаза, но даже не попытался встать. Вид у него был дряхлый и жалкий: одна пухлая рука покоилась на колене, вторая лежала на черной шелковой перевязи. Уильяму явно нездоровилось: глаза его были налиты кровью, а кожу покрывали темные пятна.

Мистер Кэмпион заметил, как инспектор с интересом разглядывает его ноги в домашних тапочках, и невольно ухмыльнулся. Маленькие толстые ступни Уильяма совершенно точно не могли оставить тот гигантский след, что отпечатался под окном библиотеки на цветочной клумбе.

Больной вяло улыбнулся Кэмпиону и сухо кивнул инспектору.

– Что опять стряслось? Я болен и не желаю попусту болтать. Вы не могли бы сами найти себе стулья? Не то чтобы я совсем не рад встрече, но мне хочется поскорее ее закончить.

Пришедшие взяли стулья, и инспектор коротко перечислил новые факты, которые сегодня утром услышал от Кэмпиона. В целом дядя Уильям вел себя на удивление спокойно и прилично. Он признал, что действительно страдает потерей памяти и обращался с этим недугом к сэру Гордону Вудторпу. Вопрос о револьвере его слегка раздосадовал, однако инспектор проявил чудеса терпения и сумел развязать язык старику.

Беседа проходила в самом что ни на есть благожелательном ключе; Маркус искусно помогал своему клиенту преодолеть наиболее щекотливые моменты истории, поэтому тот начал упрямиться лишь в самом конце, когда инспектор откашлялся и, принеся извинения, задал самый животрепещущий вопрос.

– Насчет вашей руки, сэр, – ласково произнес инспектор. – Как я понимаю, ночью здесь случился небольшой переполох. Не могли бы вы своими словами поведать мне, что произошло? Как вы получили травму?

Впервые за время разговора в голубых глазках дяди Уильяма вспыхнул опасный огонек.

– Да это сущий пустяк, – обиженно ответил он. – Впрочем, ищейкам до любой ерунды есть дело, а? Я уже все рассказал Кэмпиону и своей племяннице. – Он откашлялся и злобно поглядел на инспектора. – Я всегда сплю с приоткрытым окном. Ночью меня разбудил какой-то скрежет: огромная черная кошка царапала стену. Я ненавижу кошек, поэтому тут же выскочил из постели, поймал мерзкую тварь и выкинул ее в окно. По дороге она меня царапнула. Я вышел из комнаты за йодом и случайно перебудил домашних. Вот и все, нечего тут больше рассказывать!..

Маркус явно был обеспокоен, Кэмпион – разочарован, однако инспектор сохранял полную невозмутимость. Он что-то записал в блокнот и поднял глаза на старика.

– Можно мне взглянуть на рану, сэр?

Дядя Уильям вытаращил глаза и надул щеки.

– По-вашему, это нормально… э-э… наглец вы этакий?! – вопросил он.

Инспектор пропустил незаслуженное оскорбление мимо ушей, и Кэмпион в очередной раз проникся безмерным уважением к этому тихому серьезному человеку c пытливым взглядом.

– Мне бы все же хотелось посмотреть, сэр, – уважительно и вместе с тем властно проговорил инспектор.

Дядя Уильям явно хотел отказать, но тут к нему услужливо подскочил Маркус.

– Хотите, помогу размотать?

Старик жалобно посмотрел на собравшихся.

– Ладно. Будь по-вашему. Но если старик Лаврок устроит вам головомойку – пеняйте на себя. Он мне сказал, что еще чуть-чуть – и задело бы артерию. Не думал, что у адвокатов считается хорошим тоном потворствовать полиции в эдаком безобразии… – забормотал он. – Донимают больного старика…

– Долг адвоката – защищать интересы клиента, сэр, – ответил Маркус слегка обиженно.

– Ну-ну! – фыркнул дядя Уильям.

Повязку частично размотали, и Маркус с величайшей осторожностью снял полоску промасленного шелка, под которой обнаружилась вата – ее пришлось аккуратно полить теплой водой и убрать, лишь тогда рана предстала взору собравшихся.

После осмотра Станислав заметно посуровел.

– Три шва. Все понятно. Один сплошной порез. Спасибо, мистер Фарадей. Можете заматывать обратно, мистер Фезерстоун, я все увидел.

Несмотря на скверное самочувствие, дядя Уильям сообразил, что после осмотра раны полицейский не проникся к нему доверием, и начал деловито заматывать больную руку. На повторную перевязку у него ушло изрядное количество времени.

Инспектор вежливо и терпеливо ждал, пока тот закончит. Наконец он смог задать свой вопрос:

– Будьте так добры, сэр, расскажите еще раз, как вы получили травму?

Дядя Уильям с присвистом охнул.

– Я что, до конца жизни буду пересказывать эту глупую, ничем не примечательную историю? – с горечью вопросил он. – У вас с мозгами все в порядке, сэр? Говорю же, минувшей ночью в мою комнату прокралась кошка и поцарапала меня. Куда катится этот мир? Всюду одни непрофессионалы, куда ни плюнь.

Инспектор ничуть не обиделся.

– Опишите кошку, – спокойно попросил он.

Дядя Уильям кипятился, но никто из присутствующих не обратил на это никакого внимания.

– Крупная такая, – наконец пророкотал он. – Темного окраса. Я ее больно-то не рассматривал, знаете ли. Мне хотелось выдворить ее из комнаты, а не приручить.

Никто не вымолвил ни слова, и Уильям продолжал врать, все глубже увязая в болоте:

– Я таких кошек видел в Южной Африке. Свирепые твари… и крупные.

– Кошка была вам знакома? – без особого интереса осведомился инспектор.

Дядя Уильям побагровел, но не сдался.

– Что значит «знакома»?! Как это понимать, черт подери? Я не знакомлюсь с бездомными кошками. Нет, я видел эту кошку впервые в жизни. Довольны?

– Свет в комнате был включен или выключен, когда вы взяли кошку на руки? – продолжал допрос инспектор, деловито строча что-то в своем блокноте.

– Выключен! – ликующе ответил дядя Уильям.

– Тогда как вы поняли, что это кошка? – спокойно уточнил инспектор, и лишь отсутствие уважительного «сэр» в вопросе выдало его растущее раздражение.

Голубые глазки дяди Уильяма остекленели.

– Чего?! – выплюнул он.

– Как вы поняли, что это кошка?

Старик не выдержал. Глубокий рокот в его груди неожиданно для всех вылился в пронзительный визг:

– Потому что она мяукала! «Мяу! Мяу!» Что за глупые вопросы вы задаете?! Какое вы имеете права мучить больного человека? Фезерстоун, что же вы за адвокат, если не можете защитить меня от этих омерзительных нападок?! Я болен и не желаю больше терпеть расспросы всяких идиотов!

Маркус откашлялся.

– Мистер Фарадей, – ласково проговорил он, – как ваш адвокат, я советую вам говорить инспектору правду и только правду. Это в ваших же интересах. Полиция должна знать, как все было.

Эти слова немного утихомирили дядю Уильяма, но его упрямство никуда не делось. Он продолжал ворчать:

– Почему вы не можете просто записать мои слова? Этот дурацкий случай не имеет никакого отношения к делу, полиции незачем даже знать о нем! Я понял, что это кошка, потому что она мяукала и была пушистая. Ладно, пусть не кошка – пусть тигренок! – Он горестно посмеялся над собственной шуткой.

– То есть вы не уверены, что это была кошка, – с удовлетворением заметил инспектор и опять что-то записал. – А может, это было и не животное?

Дядя Уильям истратил весь порох на первую вспышку и уже не нашел сил для второй.

– Кто бы это ни был, я его вышвырнул в окно, – коротко ответил он.

Инспектор встал, подошел к окну и выглянул на улицу. Прямо под окном была клумба. Он молча вернулся и сел на стул.

Дядя Уильям опять начал бормотать:

– Знаете, инспектор, у меня такое чувство, что вы мне не верите. Ваше право. Но я вам все рассказал как было и своих слов обратно не возьму. Очень обидно, когда тебя подозревают во вранье в собственном доме.

Мистер Оутс пропустил эти слова мимо ушей.

– Можете дать мне адрес вашего врача, сэр?

– На кой черт? – возмутился дядя Уильям, широко распахивая глаза. – Он вам ничего не расскажет. Врачам запрещено направо и налево болтать о пациентах, знаете ли. А вот я, так и быть, кое-что вам шепну, чтобы вы к нему попусту не приставали. Он мне тоже не шибко поверил, болван. Спросил, неужто у кошки был всего один коготь. Его зовут Лаврок, если вам так уж хочется лезть в мои личные дела. Больше мне сказать нечего.

Инспектор поднялся.

– Очень хорошо, сэр. Должен вас предупредить, что вам скорее всего придется повторить свою историю коронеру – если он сочтет, что она имеет отношение к делу.

Маркус тоже встал.

– Инспектор, будьте так добры – выйдите на пару минут, хорошо? Я хочу переговорить с клиентом, пока вы еще здесь.

Впервые за время разговора на лице инспектора появилась улыбка.

– Не волнуйтесь, мистер Фезерстоун, я здесь надолго.

Они с Кэмпионом вышли из комнаты, оставив Маркуса наедине со строптивым клиентом. В коридоре инспектор вдруг остановился.

– Знаете, я бы зашел на чердак. Хочу взглянуть на этот шнур и пустую кобуру.

– Приношу свои извинения за дядю Уильяма, – пробормотал мистер Кэмпион. – Он был не в лучшей форме.

Инспектор фыркнул.

– Терпеть не могу таких свидетелей. Будь моя воля, я бы его посадил за одно только наглое вранье. Но суду ведь не объяснишь… Честное слово, это у него не царапина, а ножевая рана – нанесенная, судя по виду, острым перочинным ножом. Он кого-то прикрывает и наверняка знает, кто убийца.

Кэмпион покачал головой.

– Не знает. Но запросто может думать, что знает.

– Отведите меня на чердак, – решительно попросил инспектор. – Все надо делать по порядку – только так и можно чего-то добиться.

Глава 15

Кто-то извне

Было уже почти три часа, когда работа инспектора в «Обители Сократа» наконец-то приблизилась к завершению. Мистер Боудитч и полицейский фотограф сделали снимок и слепок отпечатка в цветочной клумбе, а теперь стояли и молча разглядывали коллекцию разнообразных башмаков и туфель: Станислав распорядился, чтобы каждый житель дома принес свою пару обуви, включая обоих Кристмасов, отца и сына, живших в небольшом домике на краю поместья.

Дело, по всей видимости, зашло в тупик. Инспектор был мрачен, фотограф растерян, а неутомимый Боудитч изумлен до глубины души.

– Что ж, – сказал он, – вот фотография, вот слепок, а вот мерки. Похоже, нашей Золушки среди домочадцев нет. По размерам ни одна нога даже близко не подходит.

– М-да, – проворчал Станислав. – Можно бы устроить парад босоногих, да что толку – если бы у кого-то из домашних были такие ножищи, все остальные прекрасно бы об этом знали.

Боудитч громко захохотал.

– Факт! Даже у старика Табби Лейна с Боу-стрит ноги поменьше будут. Этот слепок как будто прямиком из музея естествознания доставили.

Станислав нахмурился.

– Полагаю, розыгрышем это быть не может? След настоящий?

– Еще какой настоящий! – заверил его Боудитч. – Вот здесь отчетливо видны следы ногтей, а на пятке осталась пара волокон синей шерсти. Как бы вам ни хотелось верить в обратное, след оставил живой человек. Таких ног я в жизни не видел!

Инспектор нахмурился еще сильней.

– Ближайшие по размеру – вот эти, – проворчал он, указывая на башмаки молодого Кристмаса. – Сходите-ка и снимите мерки с ноги этого малого, Боудитч. Только перестаньте смеяться – ведите себя прилично, как подобает полицейскому.

Перспектива встречи с хозяином чудесных ног чуть не убила Боудитча. Он побагровел и чуть не подавился от смеха; в его голубых глазках застыли непролитые слезы.

– Я мигом! А вы, уважаемый, идемте со мной, – обратился он к фотографу. – Мы должны это запечатлеть и повесить потом в рамочку.

– Законченный идиот, – сказал инспектор Кэмпиону, когда за полным надежд Боудитчем и его помощником захлопнулась дверь. – Мне нравятся люди с чувством юмора, но этот, ей-богу, просто клоун.

Мистер Кэмпион предпочел не комментировать слова друга.

– Вы в самом деле считаете, что это чья-то шутка? – после недолгого молчания осведомился он.

– Нет, не считаю, – с горечью ответил инспектор. – Я передумал. Силы небесные, да у нас и так хлопот полон рот – а тут еще какой-то плоскостопый босяк рисует мелом на окнах! Обувь можно вернуть хозяевам, мне она больше не нужна. Войдите!

Последнее распоряжение предназначалось тому, кто только что тихонько постучал в дверь.

На пороге появился Маркус, усталый и опечаленный. При виде коллекции башмаков на полу он удивленно приподнял брови, но ничего не сказал – за это инспектор тут же проникся к нему безмерным уважением.

– Прямо не знаю, что и поделать, – угрюмо произнес Маркус. – Мистер Фарадей настаивает, что его поцарапала кошка.

Инспектор хмыкнул.

– Вы ему объяснили, что он должен будет рассказать то же самое под присягой в коронерском суде?

– Да, – кивнул Маркус. – Но он как будто искренне верит, что все так и было. Впрочем, его беда ведь действительно никак не относится к делу, я прав?

Оутс ответил не сразу. Удар пришелся в точку.

– От меня вам защищать клиента необязательно, мистер Фезерстоун, – заметил инспектор. – Если его и надо от кого-то защищать, так это от самого себя.

Мистер Кэмпион принял весть об упрямстве дяди Уильяма близко к сердцу.

– Похоже, мне придется самому пройтись по барам, дабы спасти честь дядюшки, – сказал он, многозначительно посмотрев на инспектора. – Маркус, нам с вами предстоит кое-какая работенка. Вы ведь уже написали сэру Гордону Вудторпу?

Маркус, отвечавший на этот вопрос ранее, удивленно посмотрел на друга, но тут увидел лицо инспектора и выпалил:

– Разумеется!

Станислав Оутс стал чернее тучи.

– Пока рисунок не стираем. Можете успокоить домашних: в саду будут дежурить мои люди в штатском.

– То есть вы склонны полагать, что это не розыгрыш, инспектор? – спросил Маркус. Он готов был ухватиться за любую соломинку, лишь бы уйти от щекотливой темы дяди Уильяма.

Несмотря на природную нелюбовь полицейских к вопросам штатских, мистер Оутс ответил вежливо, но уклончиво:

– Я совершенно уверен, что человек, оставивший след на цветочной клумбе у дома, не мог носить ни одну из представленных здесь пар обуви. Больше я ничего сказать не могу.

Мистер Кэмпион, все это время задумчиво разглядывавший красный символ на окне, вдруг заговорил, не оборачиваясь:

– А если предположить, что это вовсе не шутка? Что кто-то в самом деле хотел подать кому-то из домочадцев знак? Если следовать этой логике, к каким выводам мы приходим? Во-первых, художник не знает дом: иначе бы он не оставил послание на окне комнаты, в которую никто не заходит. Во-вторых, он знаком лишь с одним из обитателей поместья, в противном случае он нанес бы визит обычным образом.

Кэмпион обернулся к друзьям. Его хрупкий тонкий силуэт четко вырисовывался на фоне окна.

– Послание такого рода должно быть крайне простым. Готов спорить, Станислав, что этот символ означает одно из трех: «Встретимся в условленном месте», «Дело сделано» или «Я снова в деле».

– Все домашние как один уверяют, что видят символ впервые. А обманщик, насколько нам известно, в этом доме всего один.

Тут их разговор прервали: в библиотеку вошел слегка упавший духом Боудитч.

– Даже близко не он! Я измерил парню правую ногу. Длина – двенадцать дюймов и три четверти, ширина – около пяти дюймов. А у нашей Золушки ступня тринадцать дюймов с четвертью в длину и шесть с небольшим – в ширину. – Эти цифры Боудитч произнес с заметной гордостью. – Гаррисон прочесывает сад в поисках других следов. Но там почти везде – коротко подстриженный газон, а ночью прошел дождь… Найти что-либо будет непросто. Наш отпечаток чудом уцелел.

Мистер Оутс кивнул.

– Ладно, – пробубнил он, – пора закругляться.

Кэмпион пошел провожать инспектора и его жизнерадостного помощника к машине, а Маркус тактично остался в библиотеке.

– Все улики собрали? – спросил Кэмпион, помогая полицейскому надеть плащ. – Образец веревки и все прочее?

– Да, – коротко ответил Станислав. – А вы, мой друг, отнюдь не так внимательны и умны, как думаете. Смотрите, что упустили. – Он достал из кармана ключ и положил его в ладонь Кэмпиону. – Это от вашей двери. И заодно – от всех дверей на втором этаже. Замки везде одинаковые и открываются одним ключом! Вчера я этого не заметил, но мог бы и догадаться, конечно. Таких домов полно. Ну, до свидания.

Мистер Кэмпион, ничуть не расстроившись, убрал ключ в карман.

– Завтра я к вам заеду – расскажете новости, – сказал он, – если, конечно, меня не сожрет какой-нибудь великан.

Инспектор фыркнул и завел мотор.

– Все вы одинаковые, зеленые юнцы! Хватаетесь за самое очевидное, яркое и блестящее. Вот увидите, это чья-то шутка. Готов биться об заклад.

– И я готов, – ответил Кэмпион.

– Извольте. Ставлю пять шиллингов.

– Договорились!

С этими словами молодой человек вернулся в дом – Маркус уже поджидал его в холле. Он был крайне встревожен и расстроен тем, как развивались события.

– Кэмпион, отвечай: этот рисунок на стекле… что он может значить? Должно же быть какое-то объяснение!

Они пошли обратно в библиотеку.

– Ну, вывод напрашивается сам собой, не находишь? – сказал Кэмпион, опуская шторы. – В деле есть еще один участник. След в данном случае значит то же, что значил для Робинзона Крузо: где-то поблизости бродит Пятница.

Маркус просиял.

– Если хочешь знать мое мнение, я даже рад. Поведение Уильяма меня беспокоит. Не знаю, с какой стати он все так усложняет, – уж казалось бы, в его положении…

– Дядя Уильям – милейший старикан. Станислав прицепился к нему лишь потому, что так заведено у полицейских: брать самую очевидную версию и раскручивать ее. Ничего не нашли – ладно, принимаются за следующую версию, и так далее. Потому-то преступникам так сложно от них уйти.

– Ну, а ты сам что думаешь? – не унимался Маркус.

Мистер Кэмпион замолчал. В свете последних событий он почти забыл о своей теории, а теперь вспомнил – и сразу помрачнел. Маркус по-прежнему ждал ответа, но тут, к счастью, в дверь постучали.

– Мистер Кэмпион, проводите меня в кабинет?

Это была миссис Каролина в великолепном кружевном чепце, хрупкая и при этом бойкая, как никогда. Она улыбнулась Маркусу и с царственной снисходительностью распорядилась:

– Джойс сейчас в малой гостиной. Поговорите с ней – боюсь, после общения с бедной Кэтрин голубушка нуждается в поддержке.

В следующий миг Кэмпион уже вел миссис Каролину под руку в ее кабинет-гостиную. Старушка была так мала ростом, что ему приходилось слегка наклоняться.

Миссис Каролина молчала, пока не устроилась в своем кресле с высокой спинкой. Кэмпион встал на коврик подле камина, и она окинула его оценивающим, слегка смешливым взглядом.

– Эмили права, – молвила хозяйка дома. – Вы весьма умны и находчивы. Я очень вами довольна. Вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями, особенно в том, что касается бедного Уильяма. Он весьма неприятный и глупый человек. Наверное, пошел в братьев моего мужа… Полиция, конечно, до сих пор его подозревает. – Она многозначительно посмотрела в глаза Кэмпиону.

– Пожалуй, – ответил он и немного замешкался.

– Дорогой мой друг, – с улыбкой произнесла старуха, – если вам есть что сказать, говорите. Обещаю хранить молчание.

Мистер Кэмпион снял очки, и впервые на его лице промелькнуло настороженное выражение. Он тоже улыбнулся.

– Буду иметь это в виду, спасибо, – сказал он и поспешно добавил: – Видите ли, мое положение здесь весьма незавидное, и время от времени я попадаю в неловкие ситуации. Однако сегодня утром мне удалось раздобыть нечто такое, что может доказать невиновность мистера Фарадея. Пока я никому об этом не говорил и говорить не собираюсь: будет лучше, если полиция на какое-то время останется в стороне. Пусть работают так, как привыкли.

Миссис Каролина сохраняла полную невозмутимость.

– Прекрасная новость, что сказать! Ах да, мне, пожалуй, следует признаться в сокрытии улик.

Увидев вытянувшееся лицо мистера Кэмпиона, она улыбнулась еще шире и спокойно продолжала:

– Спустя два или три дня после исчезновения Эндрю ему пришло письмо. Конечно, я должна была передать его полиции, но сперва предусмотрительно решила его прочитать. Автор письма должна заботиться о своей репутации, а поскольку само послание никакого отношения к делу не имеет, я рассудила, что лучше не втягивать ее в этот скандал. Письмо я сохранила и хочу показать вам, дабы совесть моя была чиста.

Миссис Каролина открыла ключом крошечный ящичек в бюро и достала оттуда плотный белый конверт, адресованный «глубокоуважаемому Эндрю Сили», – почерк был аккуратный и явно женский. Старуха развернула листок костлявыми пальцами, почти такими же белыми, как бумага.

– Не знаю, вращаетесь ли вы в академических кругах, но на всякий случай поясню: автор послания – мисс Маргарет Лайл-Шеврёз, директор Темплтонского колледжа Йоркского университета. Как вы понимаете, она занимает весьма высокий пост и вынуждена беречь репутацию; любые скандалы могут в ее случае иметь губительное действие. Она никогда не была замужем, разумеется, и, насколько я могу судить, ей сейчас около пятидесяти. Прочтите это письмо – оно говорит само за себя. Я даже подумать не могла, что Маргарет так хорошо знакома с Эндрю.

Мистер Кэмпион в некотором смущении взял листок и принялся читать:

Дорогой Энди!

Сегодня утром я с удивлением обнаружила среди почты твое послание. Ты извиняешься искренне и красноречиво, хотя не совсем понятно зачем – спустя пятнадцать-то лет! Дорогой мой, я очень рада, что ты решил вновь приехать в наши северные края, и мне будет приятно с тобой повидаться. Ты говоришь, что очень изменился… С ужасом представляю, какие разительные перемены ты увидишь во мне. Нет, я больше не ношу косу вокруг головы – мои девочки решили бы, что я сошла с ума, вернись я к этой прическе.

Что же до остального, то я теряюсь с ответом. Было время, когда я считала, что ты разбил мое сердце, но с годами, к счастью, подобные раны заживают и забываются.

Ты еще меня не видел, поэтому не торопись с обещаниями.

Словами не передать, как меня обрадовало твое письмо. Нет, я тебя не забыла.

Сочувствую, что жизнь под одной крышей с родственниками так тебя гнетет. Семья – это всегда тяжело и трудно.

Однако, как ты сам пишешь, у нас впереди еще много лет. Навести меня, как только приедешь в Йорк.

Всегда твоя,

Маргарет.

Дочитав, мистер Кэмпион бережно сложил письмо. Миссис Каролина заговорила первой:

– Она уже наверняка прочитала в газетах о его кончине, бедняжка! И бедный Эндрю! Он, судя по всему, в кои-то веки решил повести себя как джентльмен – хотя, конечно, и здесь он мог руководствоваться эгоистическими порывами. Но не будем злы. Надеюсь, вы не сердитесь, мистер Кэмпион, что я не отдала это письмо полиции? Как нам лучше поступить?

Молодой человек покосился на пылающий в камине огонь. Старуха кивнула.

– Я тоже так считаю.

Когда конверт вместе с содержимым сгорел дотла, миссис Фарадей вздохнула.

– С возрастом, мой юный друг, начинаешь понимать, что даже самый недостойный мужчина способен пробудить теплые чувства в душе самой достойной женщины. Как это ни удивительно. Что ж, я вам во всем призналась, больше мне сказать нечего. Ваша новость о бедном Уильяме меня очень порадовала. Видите ли, я знаю наверняка, что он невиновен.

Последние слова она произнесла с такой убежденностью, что Кэмпиона невольно передернуло. Старуха по-прежнему смотрела на него ясным, улыбчивым и проницательным взглядом.

– Встретимся за ужином, – сказала она. – Будьте так добры, пришлите ко мне Элис. Звонок неисправен, а я без Элис как без рук.

Глава 16

Черное воскресенье

На следующее утро неукротимая миссис Каролина отправилась в церковь, хотя и прекрасно знала, что ее приезд непременно привлечет внимание зевак. Дядя Уильям и тетя Китти, сославшись на дурное самочувствие, остались дома, а Кэмпиону и Джойс волей-неволей пришлось составить старухе компанию.

Ведя царственную миссис Каролину по проходу к ее скамье, мистер Кэмпион услышал, как в рядах прихожан поднялась легкая суета: зашуршали страницы молитвенников, зашелестели юбки. Однако старуха невозмутимо и царственно шествовала вперед, царапая каменный пол кончиком черной трости.

Для Джойс служба превратилась бы в сущий кошмар, если бы не присутствие мистера Кэмпиона. Он вел себя безупречно и всякий раз молниеносно открывал для миссис Фарадей нужную страницу в молитвеннике, словно привык делать это с пеленок. А меж тем он почти не следил за происходящим в церкви: разум его был занят теорией столь ужасной и пугающей, что он едва осмеливался о ней думать. Теория не давала Кэмпиону покоя с того самого момента, когда он очнулся посреди ночи от посетившего его жуткого озарения и начал складывать в уме фрагменты головоломки. Но пока то были лишь ничем не подтвержденные домыслы. Он отчетливо представлял себе недоуменное выражение на лице Станислава Оутса, когда тот услышит его версию событий. Однако, если версия эта верна, всем жителям проклятой «Обители Сократа» грозит страшная опасность, при мысли о которой мистера Кэмпиона невольно прошибала дрожь.

Маркус Фезерстоун ждал их дома. Дядя Уильям тоже пришел в себя и соизволил спуститься в малую гостиную. Двое сидели у камина, когда в комнату вошли Джойс и Кэмпион. По всему было ясно, что беседу они вели не самую приятную. Дядя Уильям хмурился и безутешно грыз пустую трубку, а Маркус, на лице которого проступили следы пережитых волнений, явно был в бешенстве.

Он вскочил навстречу пришедшим и неожиданно для всех, включая самого себя, поцеловал Джойс, чем до глубины души потряс дядю Уильяма. Девушка расплылась в восторженной улыбке, а Кэмпион мысленно отметил, что катастрофа по крайней мере встряхнула Маркуса и заставила его отринуть летаргическую холодность и напыщенность, которые раньше столь бросались в глаза. Дядя Уильям мгновенно воспользовался возникшим преимуществом:

– Ну что за нравы! Обязательно всех смущать, а? Целоваться до ужина – все равно что пить до завтрака. Дурной вкус! Похоже, в этом доме уже никому нет дела до морали. Когда в почтенных семействах начинается разложение, все заканчивается очень быстро – глазом моргнуть не успеешь. Что ж, надеюсь, сегодня в церкви матушка вдоволь хлебнула дурной славы. Лично я предпочел остаться в постели. И имею веские основания оставаться там до тех пор, пока этот скандал не уляжется.

Кэмпион заметил, что Уильям уже снял перевязь, а забинтованную руку старается держать в кармане.

– Этот болван, – продолжал старик, гордо и без малейшего намека на раскаяние кивнув на Маркуса, – пытается сбить меня с толку. Хочет, чтобы я наплел полиции какую-то чушь про нападение… Говорит, он ходил к Лавроку. Джулию отравили. Бедняжка была буквально нашпигована болиголовом. Имей этот Лаврок хоть каплю совести, он бы держал язык за зубами.

– Мистер Фарадей… – Маркус вновь побагровел. – Я вам это сказал по секрету и, видимо, сдуру, пытаясь прояснить всю тяжесть вашего положения. Доктор Лаврок предоставил мне эти сведения строго конфиденциально, и я специально просил вас сохранить все в тайне.

– Значит, сам дурак! – бесцеремонно заявил дядя Уильям. – Только болван станет хранить чужие тайны, когда его окружают сплошь хитрецы и болваны. Все расследование – сущее безобразие! Вы, мой мальчик, окажетесь в крайне неприятном положении, когда оно закончится. Ваша репутация пострадает – потом век не отмоетесь! Попомните мои слова.

Маркус хотел было ответить, но передумал и послушно вышел из комнаты вслед за Джойс.

Дядя Уильям хохотнул.

– Поставил дурака на место! Он вообще-то наш адвокат и должен нас защищать, а не обличать. Послушайте, Кэмпион… – Дядя Уильям вдруг притих и оробел. – Что со мной будет, а?

Молодой человек с сожалением посмотрел на Уильяма.

– Эта история с кошкой… никуда не годится.

– Ничего лучше мне в голову тогда не пришло, – внезапно разоткровенничался старик.

– Так еще не поздно одуматься!

Дядя Уильям помедлил, затем смущенно покосился на Кэмпиона.

– Штука в том, что я и сам толком не знаю, кто это был, – медленно проговорил он. – Я был слегка нетрезв, понимаете? Кто-то на меня набросился, это точно. Лучше буду придерживаться версии с кошкой. Если бы я что-то знал, то вам бы сказал, поверьте! Но я не знаю. Повторюсь: в доме творится какая-то чертовщина. Я и так успел выставить себя дураком, хватит с меня. Одно я в жизни усвоил: если уж начал гнуть какую линию, то гни ее до последнего. Кошка – значит, кошка. Это мое последнее слово. Ох ты, господи, Китти идет! – прошептал он, когда дверь в гостиную отворилась. – Терпеть не могу женщин, которые распускают нюни.

С исключительной бесцеремонностью он встал и вышел из комнаты, оттолкнув в сторону свою побледневшую сестру. Та обернулась и гневно уставилась ему в спину.

Мистер Кэмпион по-прежнему стоял у камина, а тетя Китти замерла на пороге, не в силах выбрать из двух зол и решить: то ли ей бросить вызов неизвестному злу, то ли отправиться вслед за хорошо знакомым. На старушке было прежнее невзрачное платье, редкие кудри вокруг лица промокли и растрепались, в покрасневших глазах стояли слезы.

Наконец она нашла в себе силы войти. Затворив дверь и не отрывая глаз от пола, тетя Китти подошла к камину и разворошила кочергой пылающие угли.

Кэмпион отчетливо видел ее лицо. Она что-то бубнила c закрытым ртом – словно хотела заговорить, но не могла. Внезапно Китти выпрямилась и посмотрела ему в глаза – с наигранной трагичностью, которую он и раньше замечал в ее поведении. Она вся дрожала, морщинистые щеки вспыхнули чахоточным румянцем, пальцы судорожно сжимали кочергу – нелепая старушонка в аккуратном черном платье.

– Мистер Кэмпион, – проговорила она. – Мистер Кэмпион, вы ведь не полицейский?

Он не улыбнулся. Его глаза за толстыми стеклами очков внимательно следили за каждой переменой в ее лице.

– Нет. Я работаю на миссис Фарадей. Могу я вам чем-то помочь?

Тетя Китти едва вновь не лишилась присутствия духа, однако в последний миг взяла себя в руки.

– Не верьте ни единому слову Уильяма, – сказала она с придыханием. – Ни единому! Нехорошо с моей стороны так говорить о родном брате, но верить ему нельзя.

Старушка умолкла, а потом задала очередной неожиданный вопрос:

– Вы верите в сверхъестественное, мистер Кэмпион? – Она шагнула к нему и затараторила с пугающей неистовостью: – То есть верите ли вы в силу Зла?

– Да, – ответил мистер Кэмпион.

Тетю Китти, по всей видимости, устроил ответ: она ободряюще закивала сама себе.

– Вам, наверно, страшно здесь жить, – заметила она. – Я-то ничего не боюсь, потому что верую. Вера меня защищает и оберегает. Но остальных – нет! Им не спастись от Зла, они все погибнут – как погиб Эндрю. А Зло не погибнет никогда. Оно живет всюду, и в этом доме тоже. – Она понизила голос: – Видели символ на окне в библиотеке? Это лишь начало. Я сразу поняла, что он значит. Эндрю однажды пригрозил мне, что если умрет первым, то непременно вернется и будет нас преследовать. Что ж, – воскликнула она, – он исполнил свое обещание!

Мистер Кэмпион, выдержавший немало испытаний за свою жизнь, протер лоб носовым платком, но тетя Китти уже не могла остановиться:

– Сегодня утром я не поехала в церковь, потому что чувствовала: если я переступлю порог священной обители, дух скверны, которым пропитан этот дом, явит себя и мое лицо почернеет. Здесь поселилось Зло! Уильям говорит, на него напала кошка, только это неправда, мистер Кэмпион. Во мраке ночи Люцифер протянул руку и оставил на нем отметину, печать зверя. Предупреждение!..

Тетя Китти выбилась из сил, но пророческий огонь еще мерцал в ее глазах.

– Если Уильям признается, что ночью его одолело Зло, то для него еще не все потеряно. Его душу можно спасти. Вот только он ни за что не признается. Мой брат слепо верит, что в этом мире любая угроза материальна, что на него напал какой-то зверь. Несчастный глупец! Эндрю был нехороший человек, мистер Кэмпион. Иногда я даже думаю, – зашептала она, – что в него вселился дьявол. Ох, не полиция здесь нужна, не полиция, а священник! Из этого дома, полного порока и скверны, давно пора изгнать дьявола. Когда человек умирает от лихорадки, дом дезинфицируют. Когда гнев господень обрушился на Эндрю, мы зачем-то вызвали полицию: хотим изобличить посредника дьявола. Знаю, я глупа и стара, но послушайте моего совета, молодой человек, и держитесь отсюда подальше. Эндрю призвал в этот дом Зло, и его черное крыло еще висит над нами.

Она умолкла и вдруг заметила, что держит в руке кочергу. Почему-то ее это смутило, и она бросила кочергу в камин – раздался громкий металлический лязг, приведший тетю Китти в чувство.

– Ах, напрасно я это сделала. Матушка так не любит шум!

Она достала носовой платок и промокнула им глаза. Метаморфоза завершилась: перед ним вновь стояла не пламенная прорицательница, но забитая старушонка.

– Что, по-вашему, произошло с Джулией? – ляпнул он и проклял себя за любопытство, потому что Китти мгновенно разрыдалась.

– Бедная, бедная заблудшая душа! Она грешила всего лишь себялюбием, – прошептала старушка и неизвестно к чему добавила зловещим тоном: – Господь наш – бог ревнитель.

Тут, к величайшему облегчению мистера Кэмпиона, прогремел удар гонга. После очередной невыносимой трапезы молодой человек вновь нанес визит миссис Каролине.

Она, как обычно, приняла его в кабинете-гостиной.

– Вы хотите, чтобы я покинула свой дом? – удивленно переспросила она, выслушав его просьбу. – Об этом не может быть и речи. Дорогой друг, в моем почтенном возрасте глупо бояться смерти – эта опасность и так подстерегает меня каждую минуту. Больше того, – внезапно добавила она, – мой поезд задерживается, а я все жду и жду на перроне. Нет, боюсь, вам меня не убедить. Что бы вы ни сказали, я останусь дома.

Кэмпион принял поражение спокойно. Он снял очки и мгновенно преобразился: ни следа не осталось от его мнимой растерянности и чудаковатости.

– Будь я уверен в своих догадках, все было бы иначе, – сказал он. – Я бы просто настоял на вашем отъезде. Однако я не уверен. У меня есть лишь версия – весьма пугающая версия событий. Если мои догадки верны, то всем обитателям этого дома грозит опасность. Но в данный момент я не имею права никого обвинять. Я лишь прошу вас уехать. Очень прошу.

Миссис Каролина выпрямилась и положила руки на колени.

– Всем нам грозит опасность, – повторила она. – По-моему, именно это я и говорила, если помните. Но я предпочитаю не волноваться попусту, а вам советую не волновать остальных. Пусть лучше все идет своим чередом, пока вы не найдете доказательств. Своей участи нам все равно не избежать. А вот насчет Джойс у меня есть некоторые опасения. Как по-вашему, она тоже может стать жертвой происходящего?

– Безусловно! – с жаром проговорил Кэмпион.

– Тогда она должна уехать, – решительно заявила старуха. – Если вы пришлете ее ко мне, я быстро улажу вопрос. Она наверняка захочет пожить у мисс Хельд: чудесная девушка, необычайно умная. Мистер Кэмпион… какое странное имя вы себе выбрали, однако… что вы сами собираетесь делать в данной ситуации?

Ее вопрос как будто задел его за живое.

– Я хочу остаться здесь, если позволите. А вот вам рекомендую уехать. Впрочем, уговаривать вас бесполезно, верно?

Губы миссис Каролины вытянулись в тонкую ниточку.

– Совершенно бесполезно.

Мистер Кэмпион понял, что это истинная правда.

Глава 17

Личность преступника не установлена

Уют и жизнерадостность гостиной в квартире Энн Хельд казались немного неуместными, когда хозяйка и мистер Кэмпион дожидались в ней возвращения Маркуса и Джойс со слушания по делу тети Джулии. Был понедельник, половина шестого.

Энн, без малейших колебаний взвалившая на себя добрую половину проблем подруги, улыбнулась молодому человеку в очках.

– Только не поймите неправильно, я очень рада вас видеть, но почему вы не остались на оглашение вердикта?

Кэмпион обратил к ней мрачное лицо.

– Не мог больше выносить холодного и равнодушного отношения Станислава к этому делу. Это прямо-таки не по-христиански. Он мой давний друг, и я, вопреки традициям любительского сыска, показал ему почти все карты. Такой жирный намек дал! Открытым текстом посоветовал пройтись по всем питейным заведениям от Гранчестерских лугов до «Обители Сократа» – и алиби дяди Уильяма было бы у него в кармане. А он взял и обиделся, что я не рассказал ему о собственных изысканиях на этот счет: видите ли, я уже заходил к грозной миссис Финч из «Красного быка» и та мне поведала, что без пятнадцати час в воскресенье к ней заглядывал слегка ошалелый мистер Уильям Фарадей; проведя в пабе полчаса, он растерянно вышел на улицу и больше не возвращался. Скажите, пожалуйста, на что тут обижаться? Я задет за живое, признаюсь. Доводилось ли вам читать книгу под названием «Недоразумение»?

Мисс Хельд рассмеялась.

– Я всегда думала, что герой получил по заслугам!

– В самом деле. Я тоже получил, в том-то и вся трагедия. А присяжные, однако, не торопятся с вердиктом. Я думал, слушание закончится быстрее. Коронер – первоклассный специалист. Он явно знает свое дело и пишет куда быстрее, чем большинство его коллег.

– При чем тут скорость его письма?

Мистер Кэмпион решил просветить мисс Хельд:

– Все, что говорится в суде, коронер заносит в журнал от руки, обычным письмом, а не скорописью. Поэтому свидетелей просят говорить коротко и по делу. Нам страшно повезло, что слушание заняло всего один день, – добавил он, – хотя и показаний было кот наплакал.

Энн свернулась клубочком в кресле.

– Удивительное дело. Я, конечно, не имею отношения к семье и поэтому рискую ляпнуть глупость… Но, мне кажется, это работа для клинического психолога, или как там их принято называть.

Мистер Кэмпион протянул длинные худые ноги к камину, и в стеклах его очков замерцало отражение огня.

– В самом деле. Но что толку? Беда психологии в том, что у нее нет никаких правил. Если один человек может вообразить состояние ума, в котором другой совершает некие поступки, значит, эти поступки психологически объяснимые. Иными словами, если человек спятил, он способен на что угодно. Вот и вся наука на сегодняшний день.

– «Спятил» – хорошее слово, – подхватила Энн Хельд. – Полагаю, оно должно прозвучать в тексте вердикта.

– Нет-нет! – воскликнул мистер Кэмпион. – По крайней мере, я надеюсь, что не прозвучит. Иначе мой бывший друг инспектор Оутс будет потрясен до глубины души. Хотя, конечно, от присяжных всякого можно ожидать. Вот вам еще одна психологическая проблема: почему коллективный разум двенадцати человек склонен приходить к более иррациональным и субъективным выводам, нежели разум каждого из них по отдельности? А вот и наши друзья!..

Он поднялся из кресла и шагнул навстречу Джойс и Маркусу. У девушки был утомленный вид, и она тяжело опустилась на стул. Кэмпион вопросительно взглянул на Маркуса.

– Открытый вердикт? Личность преступника не установлена?

Тот кивнул.

– Да. Мисс Фарадей погибла в результате отравления болиголовом, но улик, чтобы определить, приняла она его по собственной воле или нет, недостаточно. Присяжные отсутствовали долго – полагаю, многие склонялись к версии самоубийства. Энн, ты настоящий герой! Спасибо, что приютила Джойс.

– Ну-ка, садитесь, – сказала хозяйка. – Я поставила чайник.

Пока закипал и заваривался чай, наступила приятная тишина. Джойс сняла шляпку и пригладила волосы.

– Как чудесно снова оказаться здесь после душного зала суда, – сказала она. – Я и не представляла, что будет столько народу. Нашли зрелище, тоже мне! Какое им дело до нашей семьи? Хорошо хоть завтра мне не придется туда ехать. Энн, не знаю, что бы я без тебя делала!

Мисс Хельд, сидевшая по другую сторону столика с чашками и чайником, ласково улыбнулась.

– Мистер Кэмпион говорит, слушание прошло на удивление быстро, – отметила она.

– Да, нам на самом деле повезло, – подтвердил Маркус. – С коронером особенно – отменный специалист. – Он умолк, вспоминая, как все было. – Дядя Уильям неожиданно хорошо выступил. Надеюсь, он и завтра не ударит в грязь лицом – на слушании по делу Эндрю.

– Просто удивительно, как он меняется на публике, – сказала Джойс. – Дядя Уильям каким-то чудом производит на людей именно такое впечатление, какое хочет. Дома ему это не удается.

Маркус горько улыбнулся.

– Если завтра он не выставит себя последним дураком перед присяжными, пусть благодарит Кэмпиона. Но, полагаю, алиби у него железное, так что ему ничего не грозит. Кстати, я сегодня получил весточку от сэра Гордона Вудторпа – он оказался весьма порядочным человеком. Дядя Уильям в самом деле повел себя как безумец и пройдоха. Однако здесь самое главное – его алиби. Поразительно: именно дотошность полиции в отношении точного времени смерти Эндрю Сили позволила Уильяму выйти сухим из воды. Но почему ты сразу не сказал об этом Станиславу, Кэмпион, зачем ждал слушания?

– Это Станислав говорит, что я не сказал, – с досадой ответил ему приятель. – Чем меня очень обижает, между прочим. А ведь я дал ему такую жирную подсказку! Видишь ли, мне хотелось, чтобы он обратил внимание на дядю Уильяма, потому что именно в руках ничего не подозревающего старика может лежать ключ к разгадке всего дела.

Друзья вопросительно посмотрели на него, но Кэмпион не стал объяснять, а они почувствовали, что не надо настаивать. Джойс содрогнулась.

– Когда сообщили, что в чашке тети Джулии обнаружены следы болиголова, я стала ждать вердикта об убийстве. Потом была долгая и нудная болтовня про обнаруженное в комнате патентованное средство для похудания. Это сняло подозрение с Китти, вот только никто не сказал, были на бумажке следы болиголова или нет.

– Верно, не сказали, – кивнул Маркус. – Поэтому в вердикте ни слова про убийство. Следов яда на упаковке нет, но не нужно быть фармацевтом, чтобы догадаться, как именно болиголов попал в чашку Джулии. Пилюлю скорее всего вымочили в отраве, а потом заново покрыли оболочкой. Наверняка она выглядела точь-в-точь как остальные.

Джойс кивнула. Взгляд ее карих глаз был рассеянным и отрешенным.

– Альберт, какое счастье, что нечестность моих родственников не имеет никакого отношения к делу. Вы узнали насчет веревки?

Он кивнул.

– Они одинаковые – оконный шнур и тот, которым связали Эндрю. Только никому ни слова, пока завтра об этом не объявят в суде. Как вы понимаете, это вновь бросает тень на домочадцев. Да еще таинственное исчезновение гирь…

Девушка прикрыла глаза.

– Мне стыдно в этом признаваться, но когда миссис Каролина велела мне сегодня утром покинуть дом, я страшно обрадовалась. Ни за что бы не подумала, что я такая трусиха… Этот дурацкий след на клумбе, нападение на дядю Уильяма, жуткая атмосфера в доме, как будто прямо у нас перед носом творится нечто ужасное… Все это меня угнетало. Бедная тетя Китти! Как она сейчас? У нее был такой беспомощный вид в зале суда…

– Когда я думаю о жителях «Обители Сократа», мне почему-то кажется, что тете Китти вряд ли что-то грозит. И я очень рад, что вы согласились временно переехать.

Все вновь вопросительно посмотрели на Кэмпиона, и на сей раз мисс Хельд не удержалась:

– Когда? Когда вы будете знать наверняка?

К их удивлению, он встал и беспокойно зашагал по комнате. Маркус и Джойс впервые видели его таким встревоженным.

– Не знаю, – ответил он. – Моя теория – только теория. Доказательств у меня нет, одни догадки. Послушайте, дети мои, я должен вернуться. Увидимся завтра.

Маркус проводил его до двери.

– Дружище, если тебе нужен пистолет…

Кэмпион помотал головой.

– Спасибо, старик, у меня есть оружие. Признаться, меня это не слишком успокаивает. Только одно могло бы меня сейчас успокоить…

– Что же?

– Доспехи и одиночные камеры для четырех человек, – ответил мистер Кэмпион.

Глава 18

Речь коронера

Это речь коронера (мистера В.Т. Томаса), зачитанная во временном коронерском суде в Кембридже, в пятницу, на третий день слушания по делу об убийстве Эндрю Сили, проживавшего в «Обители Сократа» на Трампингтон-роуд, Кембридж.

«Дамы и господа, присяжные заседатели, слушание по делу об убийстве Эндрю Сили, чье тело 10 апреля было найдено в реке Гранта, Кембридж, подходит к концу.

Мы выслушали показания свидетелей и, полагаю, можем согласиться с инспектором Оутсом из Скотленд-Ярда: никаких иных улик или сведений, необходимых для принятия вами правильного решения, нет и быть не может.

Нам известно, что в воскресенье, 30 марта, Эндрю Сили не вернулся домой из церкви, которую посещал вместе с родными. К числу ближайших родственников покойного относятся: тетя миссис Фарадей, племянница мисс Блаунт, двоюродные сестры миссис Берри и мисс Джулия Фарадей, двоюродный брат мистер Уильям Фарадей.

Присяжным было зачитано незаконченное письмо покойного, из которого можно сделать вывод, что он хотел вернуться и дописать его после окончания службы. Касательно данного письма есть один необычный момент: следствию так и не удалось установить личность его получателя. Однако следует помнить, что мистер Сили был скрытным человеком и родственники могли не знать всех его знакомых и друзей по переписке. Здесь я должен отметить, что весьма удивлен одним фактом: вышеупомянутая дама, которой было адресовано письмо, так и не вышла на связь со следствием, хотя послание было неоднократно опубликовано во множестве газет и печатных изданий. Впрочем, данное незначительное обстоятельство не должно отвлекать присяжных от главного.

Из свидетельских показаний стало ясно, что Эндрю Сили не поехал домой на машине вместе со своими родственниками, как предполагалось изначально. Вы прослушали показания мистера Джона Кристмаса, которому покойный велел отвезти домой двух дам, миссис Берри и мисс Джулию Фарадей, при этом сам мистер Сили захотел пойти пешком в обществе двоюродного брата, мистера Уильяма Фарадея. Эти указания весьма удивили водителя, поскольку нарушали заведенный в семье порядок. Вы вспомните, что обычно водитель не сразу ехал домой, а делал несколько кругов, дабы подъехать к дому одновременно с каретой миссис Каролины Фарадей, в которой та ехала вместе с внучатой племянницей, мисс Джойс Блаунт. Как вы понимаете, если бы мистер Сили и мистер Фарадей отправились домой пешком, они бы вернулись лишь немногим позже остальных членов семьи.

Мы подошли к показаниям мистера Уильяма Фарадея, на которые присяжным следует обратить особое внимание.

Нам известно, что служба закончилась в половине первого дня. Уильям Фарадей сообщил нам, что дошел с братом до Ко-Фен-лейн, которая ведет к Шипс-грин. Там лежал густой туман – этот факт подтверждается показаниями других свидетелей. Мистер Фарадей, не желая делать большой крюк, предложил брату вернуться. Мистер Сили отказался, и между ними произошла ссора.

Мистер Фарадей утверждает, что предпочел вернуться один и вышел на дорогу возле школы Лейса. Там у него случился приступ амнезии – недуга, которым он якобы страдает уже довольно продолжительное время. Вашему вниманию были представлены факты в поддержку этого утверждения, хотя ни одного человека, который бы видел мистера Уильяма Фарадея в таком состоянии, не нашлось – что, впрочем, необязательно уличает его во лжи. Нам также известно, что летом он посещал весьма известного в городе врача, которому пожаловался на свой недуг.

Тут мы подходим к очень важному обстоятельству. Я прошу вас обратить особое внимание на упоминаемые далее промежутки времени. Мистер Фарадей не помнит, что с ним происходило до тех пор, пока он не вернулся домой на Трампингтон-роуд, – остальные члены семьи утверждают, что это случилось в 13.35.

А теперь давайте ненадолго отвлечемся от показаний мистера Фарадея.

Далее в этой печальной истории я остановлюсь на обнаружении тела покойного мистера Сили. Его нашли два студента, чьи показания мы также внимательно выслушали. Присяжным также зачитали заключение судмедэксперта: Эндрю Сили скончался в результате пулевого ранения в голову, причем выстрел был сделан в упор из револьвера 45-го калибра – именно такие револьверы были на вооружении Британской армии во время последней войны.

Судмедэксперт также установил, что тело долгое время пролежало в воде. Доктор Гастингс из Министерства внутренних дел отмечает, что, на его взгляд, смерть произошла до того, как тело опустили в воду, и что оно пролежало в реке не менее одиннадцати дней и не более четырнадцати. Последний раз Эндрю Сили видели живым 30 марта, в воскресенье – то есть за двенадцать дней до извлечения тела из реки.

Теперь перейдем к показаниям Стэнли Вейбриджа, проживающего в коттедже на Гранчестер-роуд. Он сообщил нам, что 30 марта, в воскресенье, садился вместе с женой обедать – та вернулась домой на пять минут раньше обыкновенного, поэтому можно смело утверждать, что на часах было 12.55. В этот момент со стороны реки раздался громкий выстрел. Удивленный подобным шумом в воскресный день, свидетель выглянул на улицу в надежде увидеть стрелявшего. Однако в долине лежал густой туман – тут показания мистера Вейбриджа совпадают с показаниями мистера Фарадея, – и он никого не увидел. Жена крикнула ему, что обед остывает, и он вернулся к еде, после чего забыл о случившемся до того дня, когда две недели спустя в реке было обнаружено тело Эндрю Сили.

Здесь я должен отметить: неизвестно, действительно ли Эндрю Сили погиб от того выстрела, который слышали Стэнли Вейбридж и его супруга. Однако полицейским, обошедшим все окрестные дома, не удалось найти свидетелей, которые бы слышали другие выстрелы в то воскресенье и в последующие три дня. Доктор Гастингс считает, что тело попало в воду именно в этот промежуток времени. Следовательно, можно предположить, что в воскресенье, в 12.55 Стэнли Вейбридж слышал тот самый выстрел, от которого погиб мистер Сили.

Это приводит нас к выводу, что Эндрю Сили скончался на берегу реки в течение десяти минут после того, как туда пришел, – если считать, что он отправился к реке сразу после церкви. Согласно показаниям мистера Уильяма Фарадея, они с братом расстались примерно через десять или двадцать минут после выхода из церкви. Свидетели видели, как эти джентльмены вместе поворачивали на Ко-Фен-лейн в указанное время, однако никто не встречал их на безлюдной тропинке между улицей и рекой. Жители Кембриджа не найдут в том ничего странного: ранней весной город пустует, а те немногие, кто в это время был на улице, скорее всего торопились домой к обеду, а не гуляли по лугам, особенно в такую промозглую погоду.

И все же мистер Эндрю Сили повстречал кого-то на своем пути: мы подходим к самой удивительной и необъяснимой части этой ужасной истории. Покойного не просто застрелили в голову, но связали по рукам и ногам. Свидетели показали вам, как именно это было сделано. Последнее обстоятельство полностью исключает вероятность самоубийства – хотя незаконченное письмо, оставленное покойным на письменном столе, уже должно было натолкнуть вас на страшную мысль о маловероятности такого развития событий.

Тот, кого повстречал мистер Эндрю Сили тем воскресным днем, связал и застрелил его в упор. Причем убийство никак нельзя назвать случайным или совершенным под влиянием аффекта, его явно тщательно спланировали. Вы видели фрагмент веревки, которым был связан мистер Сили, и фрагмент оконного шнура с чердака дома, где жил покойный. Любой проживающий в доме легко мог взять этот шнур и использовать в своих целях. Мы слышали заключение экспертов по этому поводу и имели возможность сличить два фрагмента веревки. Они имеют одинаковую толщину и текстуру, хотя первый, разумеется, значительно пострадал от долгого пребывания в воде.

В ходе этого долгого и трудного слушания мы вновь и вновь сталкивались с уликами, указывающими лишь в одном направлении. Однако мы не должны забывать о том, что все эти улики – исключительно косвенные. Если же мы попытаемся изучить прямые факты, то обнаружим широкую пропасть между ними и тем заключением, на которое нас наталкивают косвенные улики.

Теперь перейдем к свидетельствам, которые счел нужным предъявить мистер Фезерстоун, адвокат, представляющий интересы семьи Фарадеев.

Миссис Финч, хозяйка гостиницы «Красный бык» на Нокс-стрит, рассказала нам, как мистер Уильям Фарадей заходил в ее заведение, демонстрируя симптомы вышеупомянутого недуга, причем – внимание! – в то самое воскресенье, в 12.45 дня. Он пробыл в баре полчаса, до 13.15, и все это время вел себя, по ее словам, «крайне рассеянно». Я лично допрашивал свидетельницу ранее и считаю, что поведение миссис Финч никоим образом не позволяет усомниться в правдивости ее показаний. Ее помощник Альфред Робинс рассказал ту же самую историю, во всех подробностях повторив показания миссис Финч. Также мы не должны забывать о показаниях Фредерика Шеппарда с Грей-стрит, который вошел в бар «Красного быка» без десяти минут час и обнаружил за барной стойкой «нетрезвого джентльмена», с которым он «пропустил стаканчик». В суде, как вы помните, он мгновенно узнал в мистере Уильяме Фарадее того самого джентльмена.

Теперь мне – и, думаю, вам тоже – совсем не трудно сделать вывод о некотором несоответствии. Чтобы связать человека, пусть даже предварительно застреленного или оглушенного, а затем оттащить его к реке, требовались время и изрядные физические силы, не говоря уже о том, что после такой процедуры на руках и одежде проделавшего ее непременно остались бы следы. Кроме того, рана на голове жертвы была весьма серьезная и вокруг тела скопилось бы немало крови. Мог ли убийца, оттащивший труп к реке, совсем не испачкаться? Напомню, что три свидетеля, в то воскресенье видевшие мистера Фарадея в «Красном быке» без пяти минут час, заявляют, что он был безукоризненно одет и выглядел так, «словно пришел прямиком из церкви», как выразилась миссис Финч.

Далее следует рассмотреть вопрос об орудии убийства. Мистер Фарадей через своего адвоката сообщил полиции, что некоторое время назад владел револьвером того же калибра, из которого был застрелен мистер Сили. Хранился этот револьвер вместе с его военной формой в незапертом сундуке в той же самой комнате, где полиция обнаружила обрывок оконного шнура. Найти оружие не удалось. Я хочу обратить внимание присяжных на то, что мистер Фарадей рассказал о револьвере добровольно. На сундуке не было замка, любой проживающий в доме имел к нему свободный доступ, и никто не заметил бы пропажи в течение многих месяцев, а то и лет.

Орудие убийства так и не нашли. Инспектор Оутс рассказал вам, как упорно полиция вела поиски, однако они не увенчались успехом. Ни того, ни другого револьвера обнаружить не удалось.

Дамы и господа, присяжные заседатели! Теперь вам предстоит вынести вердикт. Прежде чем вы удалитесь на совещание, я хочу напомнить: здесь – не полицейский суд. Мы должны лишь решить, каким образом жертва скончалась, то есть нам важна только причина смерти. Если улики подсказывают вам, что это было убийство, вынесите соответствующий вердикт. Если же вы сочтете, что улик недостаточно для установления причины смерти или личности убийцы, это также должно прозвучать в вердикте. Но если вы уверены, что все представленные в суде улики однозначно указывают на человека, совершившего это жестокое и, насколько можно судить, ничем не мотивированное преступление, то ваш долг – сообщить имя преступника. Уважаемые присяжные заседатели, теперь вы можете удалиться на совещание».

Спустя двадцать минут присяжные вынесли вердикт: «Преднамеренное убийство. Личность преступника или преступников не установлена».

Глава 19

Под черным крылом

Коронер покинул зал суда, а вслед за ним разбрелись и исполнившие долг присяжные. Вялые приставы вывели зрителей на улицу, а основные действующие лица остались в душноватом зале: ждать, когда их выпустят через боковой вход, возле которого уже поджидал автомобиль мистера Кэмпиона. Машина Фарадеев стояла у главного входа, чтобы зеваки, которые всегда собираются в таких случаях, напрасно прождали там жертв своего ненасытного любопытства.

Пока дядя Уильям, румяный и немного торжествующий, принимал поздравления знакомых, Джойс и Кэмпион одновременно заметили в дверях багровое лицо кузена Джорджа: тот поглядывал на них поверх медленно движущейся к выходу толпы. Сам Уильям, которому в этот самый миг восторженно тряс руку Фред Шеппард с Грей-стрит, тоже приметил кузена. Его голубые глазки широко распахнулись, и он, совершенно забыв про ошарашенного мистера Шеппарда, начал проталкиваться к Маркусу.

Трехдневное слушание оказалось серьезным испытанием для всех, а особенно для дяди Уильяма, на которого легла вся тяжесть скрупулезного коронерского допроса. Теперь же, хотя личность убийцы так и оставалась загадкой, все ощутили огромное облегчение, и за миг до появления кузена Джорджа оно едва не переросло в ликование. Даже инспектору полегчало; он помирился с мистером Кэмпионом на второй день слушания и сейчас неторопливо подошел к нему. В этот миг он увидел потрясенное лицо Джойс, проследил за ее взглядом и тоже приметил у выхода багровую физиономию Джорджа Мейкписа Фарадея.

Тот на мгновение посмотрел ему в глаза, развернулся и исчез в толпе.

Инспектор бросился в погоню, но стулья и скамьи мешали его продвижению по залу суда; когда он наконец выскочил на улицу, где уже вечерело, Джордж Фарадей бесследно исчез – как исчез тем дождливым вечером в Лондоне. Вокруг кишели люди, и инспектор, сообразив, что искать и ловить кого-либо в такой толпе не имеет смысла, вернулся к остальным.

Фарадеи уже стояли у бокового выхода и собирались сесть в древний «Бентли» мистера Кэмпиона. Кэмпион на минуту покинул их и подошел к инспектору.

– Слушайте, вы тоже заметили этого типа?

– Заметил, – буркнул инспектор. – Но он опять от меня улизнул. Хотел бы я перекинуться словечком с этим малым – и еще перекинусь, вот увидите. Если он вернулся в город, мы его быстро вычислим.

Кэмпион молча кивнул, и инспектор с сожалением продолжал:

– От этого слушания никакого толку. Надо что-то делать, а то такими темпами в черном списке нераскрытых полицией громких дел появится еще одно… Скверно!

Он говорил тихо, хотя вряд ли кто-то мог их подслушать. Вид у инспектора был мрачный и растерянный, и мистер Кэмпион непременно бы его пожалел, не будь у него полно своих проблем.

– Что они собираются делать? – спросил инспектор, кивнув в сторону Фарадеев.

– Миссис Фарадей велела всем приехать домой к ужину. Мисс Блаунт сегодня возвращается домой – вопреки моим советам. А вы что? Уезжаете?

– А вы? – ответил вопросом на вопрос Станислав.

Молодой человек устало покачал головой.

– Нет. Пробуду здесь еще какое-то время. Признаться, мне за них страшно: такое чувство, что самое интересное еще впереди. – Он умолк; его глаза за стеклами больших очков вопросительно смотрели на инспектора.

Тот неохотно ответил:

– Сегодня я тоже в Лондон не поеду. Если что-то случится или вы что-то выясните, немедленно сообщайте мне. И больше никаких фокусов за моей спиной – с подсказкой или без.

– Хорошо. А вы заходите, если удастся найти кузена Джорджа.

Оутс нахмурился и вздохнул.

– Да что теперь от него толку… Ну и дельце, скажу я вам! Сплошное расстройство. Я сразу понял, куда ветер дует, как только заметил то недоброе совпадение. Хоть я человек и не суеверный, все же на некоторые странные закономерности сложно закрывать глаза… Будь моя воля, я бы написал на папке большими буквами «Божий промысел» и закрыл дело к чертовой матери! – Он резко умолк, заметив на лице друга встревоженное выражение. – Что?!

– Да так, еще одно суеверие – мое собственное… – ответил мистер Кэмпион. – Слушайте, когда мы с вами увидимся? Завтра, надеюсь?

– Я буду здесь. Заходите – расскажете про свою безумную теорию, будь она неладна. Что вас гложет?

Мистер Кэмпион ответил весьма неожиданно:

– Станислав, а какое наказание предусмотрено за поджог?

Не получив ответа, он отвернулся. Вид у него был изнуренный и встревоженный. Инспектор предпринял вторую попытку:

– Что у вас на уме?

Кэмпион вздохнул.

– Не знаю, как убедить вас в обоснованности моих страхов… Будь моя воля, я бы отвез всю эту семейку на Ист-лейн, а не домой. Уже пять дней ничего не происходит, но у меня такое предчувствие, что все случится сегодня.

– Не вполне вас понимаю, – пробурчал инспектор. – Если вы ждете беды с той же стороны, то напрасно. Человек, который это все затеял, теперь заляжет на дно по меньшей мере на полгода, попомните мои слова.

– Мы имеем дело с чем-то непостижимым, – сказал мистер Кэмпион. – Ладно, до завтра!

С этими словами он зашагал к машине, где его уже давно поджидали остальные.

Маркус и дядя Уильям сели сзади. Оба были усталые и немного растерянные. Джойс – на ее щеках пылал болезненный румянец – села рядом с Кэмпионом. Они медленно поехали по городу. Учеба официально началась вчера, и Кембридж ожил: улицы заполнились удивительными автомобилями, велосипедисты гоняли на бешеной скорости, превратившись в грозу пешеходов, тут и там мелькали мятые квадратные шапочки и потертые мантии. Когда машина выехала на широкую и просторную Трампингтон-роуд, Джойс облегченно выдохнула и заговорила:

– Как я рада, что все закончилось! Вы… вы видели кузена Джорджа? Он наверняка будет дома, когда мы приедем. Это в его репертуаре: появляться и терзать миссис Каролину в самый неподходящий момент. Сегодня он точно явится, как считаете?

Мистер Кэмпион бросил на нее неопределенный взгляд.

– Не рановато ли вы собрались домой – это я сейчас безотносительно кузена Джорджа говорю? Почему бы не пожить у Энн еще денек-другой?

Девушка помотала головой.

– Нет, все уже уладилось, и я не хочу понапрасну тревожить Энн. Она – чудо, всю неделю со мной возилась. И потом, я уже распорядилась увезти вещи. Сегодня я ночую в «Обители Сократа».

Заметив, как он расстроен, Джойс поспешила что-нибудь сказать в свое оправдание:

– Я пять дней не была дома! Уехала по первому вашему слову – и ничего не произошло, так ведь? Да и потом, если кузен Джордж в самом деле явится к миссис Каролине, бедняжке понадобится моя помощь.

Мистер Кэмпион не ответил, и всю оставшуюся дорогу они молчали.

Дверь открыла Элис. Ее красное лицо прямо-таки сияло от счастья. Очевидно, слухи о вынесенном вердикте уже каким-то образом просочились в дом.

– Миссис Фарадей в гостиной, – сказала Элис. – Мистер Фезерстоун и миссис Китти там же, с ней. Она просила вас сразу же пройти.

В большой гостиной, освещенной последними лучами заходящего солнца, царила куда более радостная атмосфера, чем того ожидал Кэмпион. В кресле у камина сидела прямая как штык миссис Каролина – хрупкое, но царственное создание в великолепных кружевах. Рядом с ней была тетя Китти; дача показаний в суде выжала из жалкой блеклой старушонки последние силы, и ее тонкие веки нервно подрагивали.

Фезерстоун-старший выглядел старше их обеих и, как никогда, походил на древние руины огромного замка. Он сидел чуть поодаль и с такого расстояния совершенно точно не видел ни ту, ни другую. Когда в комнату вошла Джойс, он неуверенно поднялся на ноги.

Тетя Китти, от которой всегда можно было ждать какого-нибудь неловкого поступка, с визгом вскочила, пробежала через комнату, обвила руками тушу дяди Уильяма и истерически запричитала:

– Ах, милый Вилли! Наконец-то все хорошо!

Дядя Уильям и так был взвинчен до предела. Он поморщился и отстранился.

– Не глупи, Китти, – проворчал он. – Из меня сделали козла отпущения, но я не собираюсь оставаться им до конца жизни. Нет уж, увольте.

Он прошел мимо сестры и сел в кресло.

Обиженная тетя Китти вдруг поняла, что стоит одна-одинешенька посреди гостиной, и задрожала от страха. Она так и стояла, не в силах пошевелиться, пока Джойс не подошла и не отвела ее к диванчику у камина.

Старик Фезерстоун откашлялся.

– Что ж, – низким и чересчур мелодичным басом проговорил он, – как я только что сказал миссис Фарадей, нас всех можно поздравить. Мы глубоко признательны миссис Финч и этому парнишке, ее помощнику. Нам с ними очень повезло, учитывая, что от вас, мистер Фарадей, никакой помощи в этом отношении мы так и не дождались.

Дядя Уильям насупился.

– Говорю же, я был болен. Никто не понимает! Я был болен и болен до сих пор! Это скверное дело меня чуть в могилу не загнало, и хоть бы один человек попытался понять…

– Но мы как раз все поняли, Вилли. Поэтому так за тебя и переживали, – ляпнула тетушка Китти. Увы, Джойс не успела ее остановить, и всем тут же стало ясно, что она имеет в виду.

Дядя Уильям не выдержал.

– Как вам это нравится?! Двенадцать посторонних рассказали всему белу свету, что я ни в чем не виновен, а родная сестра готова повесить на меня смертный грех! Ни от кого не дождешься сочувствия, кроме Кэмпиона. И с чем это вы себя поздравляете, Фезерстоун? Свидетелей-то нашел Кэмпион! Малый – гений, ей-богу. Я сам не знал, куда меня занесло в то воскресенье, а он в два счета сообразил.

– Уильям, – оборвала его миссис Каролина. Все это время она сидела тихо и неподвижно, подмечая пронзительным взглядом черных глаз меняющиеся настроения собравшихся. – Уильям, мы должны быть признательны всем, кто помогал нашей семье. Если ты не благодарен им за избавление, то я – благодарна. Будь добр, сядь ко мне поближе.

Дядя Уильям послушался. По дороге он бормотал что-то про «козла отпущения» и «жуткое безобразие», но наконец умолк и сел рядом с матерью.

Миссис Каролина улыбнулась старику Фезерстоуну.

– Я вам так признательна. Вы – давний и преданный друг семьи. А теперь сядьте все, пожалуйста, я хочу вам кое-что сказать перед ужином.

Маркус покосился на Кэмпиона. И тот, и другой подумали об одном и том же: миссис Каролина ведь уже в курсе, что кузен Джордж вернулся в город? Однако момент был упущен, и старуха заговорила вновь:

– Я очень рада, что слушание закончилось таким образом, и очень признательна всем, кто нам помогал. Но есть одно очень важное обстоятельство. А именно: позор, который висел над нашим домом, никуда не делся – с тем же успехом кого-то из нас могли посадить в тюрьму.

– Ах, мама, как можно… как можно так говорить?! – Тетя Китти разрыдалась.

Миссис Каролина с сожалением посмотрела на дочь.

– Не глупи, Кэтрин. Чувствительность бывает весьма очаровательна, но в данный момент неуместна. Факт есть факт, и мы вынуждены с ним мириться. По делу об убийстве Эндрю вынесен открытый вердикт, личность убийцы не установлена. Пока его не найдут, этого дома и всех его обитателей будут чураться в обществе. Я уже сказала это мистеру Фезерстоуну, и он со мной согласен. Ужин сегодня подадут чуть раньше обыкновенного. Если кто-то захочет со мной побеседовать, я у себя в кабинете. Мистер Фезерстоун, проводите меня?

Старик тяжело поднялся на ноги, сознавая, что всем своим видом и поведением воплощает старомодную галантность: для полноты картины ему не хватало только миссис Фарадей.

Не успели они сделать и трех шагов, как грянула буря. Из коридора донесся возмущенный визг и хриплый мужской голос. В следующий миг белые двери священной гостиной распахнулись, и на пороге появился кузен Джордж, за спиной которого стояла растрепанная и красная Элис.

Старик Фезерстоун был единственным из собравшихся, для кого появление этого человека не стало страшным потрясением, физически ощутимым ударом – он попросту не разглядел лицо вошедшего.

В Лондоне кузен Джордж не владел собой в полной мере, но сейчас он был на коне, в его маленьких глазках полыхал свирепый огонь, и он представлял собой крайне отталкивающее зрелище. Даже миссис Каролина остановилась как вкопанная и не смогла вымолвить ни слова. Тетя Китти закричала. Кузен Джордж весело ей помахал, стремительно прошел в комнату и захлопнул дверь перед носом Элис.

– Привет, Китти, а вот и сам черт явился! Не ждали? – произнес он низким, хорошо поставленным голосом образованного человека. Джордж торжествующе оглядел собравшихся; его засаленный синий костюм, багровое лицо, раззявленный в ухмылке рот производили весьма неприятное впечатление.

– Всем сесть! – пробасил он. – Режьте телят, блудный сын вернулся!

Миссис Каролина процедила сквозь зубы:

– Джордж, будь так добр – пройди со мной в кабинет. Поговорим там.

Кузен Джордж громко и неприятно расхохотался.

– Извини, тетя, – проговорил он, театрально прислоняясь спиной к закрытой двери, – но сегодня все будет по-другому. Больше никаких тайных разговоров в кабинете. Джордж вернулся. Джордж вам всем теперь покажет! Джордж, между прочим, намерен остаться.

Из дальнего угла раздался шорох и презрительное фырканье: дядя Уильям – надо отдать ему должное, он оказался не полным трусом – вступил в бой. Подойдя вплотную к непрошеному гостю, он свирепо закричал ему в лицо:

– Гнусный мерзавец! А ну убирайся из этого дома, пока цел! И сделай милость, загляни в участок – тебя давно ждут в полиции!

Кузен Джордж окончательно развеселился. Он запрокинул голову, прислонился затылком к двери, мерзко ухмыльнулся в лицо старику и произнес слово, никогда прежде не осквернявшее благородных стен «Обители Сократа». В воцарившейся звенящей тишине он замахнулся и влепил дяде Уильяму пощечину. Тот прижал ладонь к ушибленной румяной щеке и попятился от боли и неожиданности.

Кэмпион и Маркус одновременно бросились ему на подмогу и пригвоздили кузена Джорджа к стене. Тот оказался силен как бык, но его противники были моложе и опытнее – по крайней мере, мистер Кэмпион. Осознав свою беспомощность, Джордж запрокинул голову и расхохотался.

– Отлично, вышвырните меня из дома! Будете жалеть об этом до конца дней!

Старик Фезерстоун только сейчас сообразил, кто это такой, и испуганно осмотрелся по сторонам: потерять лицо он явно боялся больше, чем потерять равновесие. Наконец он откашлялся и заговорил:

– Маркус, отойдите от двери, пожалуйста. Мы с миссис Фарадей хотим выйти.

Дядя Уильям, в груди у которого что-то страшно клокотало, стоял посреди комнаты и пытался решить, наброситься на кузена Джорджа со словами или с кулаками. Тот заговорил вновь:

– Советую дать мне слово! Вы все теперь попляшете. Тетя, гони адвоката в шею и слушай меня.

К потрясению всех остальных, миссис Фарадей повиновалась.

– Мистер Кэмпион, Маркус, – молвила она, – будьте добры, подойдите ко мне. Джордж, сядь, пожалуйста. Что ты хотел нам сказать?

Триумф незваного гостя не знал границ. Молодые люди неохотно повиновались и подошли к миссис Каролине. Освобожденный кузен Джордж отряхнулся.

– Спасибо, – прорычал он. – А теперь сядьте – все! Так уж и быть, тетя, пусть старый плут остается, но ты вряд ли обрадуешься, что он услышит мой рассказ.

Поведение миссис Каролины удивило всех: она безропотно отошла и села в кресло. Старик Фезерстоун последовал за ней и грациозно встал рядом с креслом. Видеть он почти ничего не видел, зато слышал хорошо и знал, как солидно выглядит.

Кузен Джордж плюхнулся в самое большое и удобное кресло, закинул ногу на ногу и заговорил с пьяным и наигранным самодовольством:

– Просто умора! Вы даже не представляете, как смешно и нелепо сейчас выглядите. Вот теперь-то я посмеюсь. В этом месте я выхожу на сцену и удобно устраиваюсь на ней до конца жизни. Больше никаких жалких подачек, тетя, – парой фунтов не откупишься. Я остаюсь. А вы все будете плясать под мою дудку, ясно? Ты, – он ткнул грязным пальцем в дядю Уильяма, – напыщенный старый осел, будешь носиться вокруг меня, как спаниель, если такова будет моя воля.

Он достал из кармана сигарету и закурил, прекрасно отдавая себе отчет, что совершает святотатство. Дядя Уильям и тетя Китти, знавшие, что табачный дым никогда не осквернял стен священной гостиной, с мольбой взглянули на мать.

Миссис Каролина сидела тихо, с неподвижным каменным лицом; живыми казались лишь ее черные глаза, которые она не сводила с лица племянника.

Кузен Джордж сплюнул пережеванный китайский табак прямо на роскошный китайский ковер и с восторгом растер плевок подошвой грязного ботинка.

– Наконец моя мечта сбылась! Вы у меня попляшете. Точно не хотите отправить адвокатишек восвояси, тетя?

– Не хочу, – ледяным тоном ответила миссис Каролина, что, впрочем, ничуть не смутило кузена Джорджа. Тот был пьян вдрызг – не только от спиртного, но и от своей безоговорочной победы.

– Что ж, поехали. – Он громко шмыгнул носом. – Полиция меня ищет, так? Я бы приехал раньше, если бы знал, но что поделать. А почему я не знал, спросите вы? Потому что сидел в кутузке! Сегодня утром меня выпустили, и вот я здесь. Про слушание я узнал из газет, и про Джулию тоже. Старуха померла, верно? Такого подарка я от судьбы не ждал. А это кто? – Он показал пальцем на Кэмпиона. – Где-то я его уже видел. Если он имеет отношение к полиции, вам же хуже, тетя. Мне продолжать?

– Да, – вновь ответила миссис Каролина.

Кузен Джордж пожал плечами.

– Ну что ж, я здесь и здесь останусь. J’y suis, j’y reste. Никто не посмеет вышвырнуть меня из этого дома, ясно? Потому что если вы это сделаете, – добавил он почти шепотом, – я расскажу полиции все, что знаю, и тогда вы глазом моргнуть не успеете, как снова окажетесь в суде. Эта шумиха вокруг Уильяма – цветочки по сравнению со скандалом, который я подниму. Штука вот в чем: тринадцатого марта, в воскресенье, я шел за Эндрю от самой церкви. И я своими глазами видел, что произошло.

Он умолк и осмотрелся. В комнате воцарилась мертвая тишина. Всех собравшихся как громом поразило, одна лишь миссис Каролина сохраняла полную невозмутимость.

– Объяснись, Джордж, – произнесла она.

Кузен Джордж помотал головой.

– Вот еще! Меня не проведешь! Вы все знаете, и я знаю, что судьба почтенного семейства теперь у меня в руках. – Он протянул вперед ручищу с растопыренными пальцами и медленно сжал их в кулак. – Пока мне живется хорошо, я буду молчать. Вы же понимаете, – с удовлетворением добавил он, – что убийца – один из вас. А я знаю, кто именно. Ладно, теперь посмотрим, как все устроено в этом роскошном дворце. Уильям, позвони в колокольчик и вели горничной тащить сюда виски.

Все уставились на Уильяма, а тот умоляюще взглянул на мать. Миссис Каролина кивнула, и старик смиренно подошел к колокольчику и позвонил.

Это была полная капитуляция.

Кузен Джордж прыснул со смеху.

– То-то же! Теперь ты у меня будешь на побегушках.

В дверях появилась испуганная Элис, и он распорядился:

– Виски с содовой! Да побыстрей.

Женщина бросила растерянный взгляд на свою хозяйку, увидела ее кивок и убежала прочь.

Кузен Джордж развалился в кресле.

– Слушания об убийствах привлекают столько внимания, не правда ли, тетя? Полагаю, газетчики не откажутся выслушать и мою нехитрую биографию, когда я буду рассказывать им про старика Эндрю. Как считаете?

Это на первый взгляд безобидное замечание произвело мгновенный эффект. Миссис Каролина стиснула кулаки и посмотрела на мистера Фезерстоуна-старшего.

– Мистер Фезерстоун, вы меня очень обяжете, если сегодня вечером не останетесь на ужин. Вы – давний друг семьи, и я знаю, что могу просить вас об этом.

Старый адвокат наклонился к ней и постарался говорить как можно тише, но его бас огласил всю гостиную:

– Дорогая моя, это же шантаж! А шантаж, знаете ли, карается законом.

– Карается, – непринужденно отозвался кузен Джордж из глубин кресла, – вот только мало кого карают, верно, старый плут? Не волнуйтесь, меня здесь никто не сдаст. Ну, проваливайте – слышали, хозяйка велела?

Фезерстоун-старший хотел было сказать что-то еще, но миссис Каролина положила ладонь ему на руку, и он передумал. Поклонившись своей клиентке и бросив ледяной взгляд в сторону кузена Джорджа, благородный старец прошествовал к двери. Элис, которая в этот момент вернулась в гостиную с подносом, отошла в сторону и уступила ему дорогу.

Появление напитков на минуту прервало тираду кузена Джорджа. Он велел поставить поднос на пол рядом с собой, а когда горничная ушла, плеснул себе виски и вновь развалился в кресле.

– Так что, смиренные овечки остаются? – спросил он, указывая на Маркуса и мистера Кэмпиона.

Рассвирепевший Маркус стиснул зубы и кулаки. Мистер Кэмпион, напротив, выглядел совершенно спокойным; на его лице застыла маска добродушного идиотизма, полностью скрывавшая его истинную личность и намерения.

– Как тебе будет угодно, – ответила миссис Каролина.

Кузен Джордж окинул молодых людей презрительным взглядом.

– Да мне плевать! Пусть слушают. Я знаю, что знаю, и у меня есть свидетель. Словом, вы у меня теперь на коротком поводке. Чтобы я не пошел в полицию, вам придется меня задобрить. Я заявился бы к вам и раньше, да вот незадача: в прошлый четверг я спьяну набил рожу полицейскому и меня бросили в кутузку на семь дней. Один из представителей рода Фарадеев буянит в нетрезвом виде! Громкий заголовок получится, а? Уильям, не хочешь настрочить такую статейку? Хотя лучше побереги силы: дел у тебя скоро будет невпроворот. Да, тетя, вышвырни-ка этих лодырей на улицу, поболтаем с глазу на глаз. Я хочу поближе познакомиться с родными. Короткая задушевная беседа поможет нам расставить все точки над i. Ах да, чуть не забыл: в полицию можете не обращаться. Я уже к ним заглянул – сразу по приезде в Кембридж. Мои показания их вполне устроили. Если мне тут что-то не понравится, я нанесу им еще один визит. Говорю же, все козыри у меня в руках.

Он налил себе еще выпить и, подняв бокал, подмигнул Уильяму.

– На слушании тебя оправдали, но это не значит, что все довольны вердиктом. Любому дураку ясно, что убийство совершил один из вас, а мне посчастливилось узнать, кто именно. Поскольку вы мне все же не чужие, я решил не идти в полицию, а приструнить расшалившуюся родню самостоятельно.

Миссис Каролина обратила на Маркуса и Кэмпиона спокойный, почти безмятежный взгляд.

– Попрошу вас обоих взять с собой Джойс и отправиться в малую гостиную. Подождите нас там. Джойс, голубушка, попроси Элис накрыть стол на еще одну персону. Она видела, как уходил мистер Фезерстоун, но наверняка не подозревает, что кузен Джордж остается ужинать.

– И пусть готовит мне комнату! – распорядился кузен Джордж. – Я поселюсь в спальне Эндрю. Уж этот проходимец точно умел жить в свое удовольствие. Пусть разведут огонь и поставят на каминную полку бутылочку виски. Больше мне ничего не надо. Ну, проваливайте, я хочу поговорить с родственничками!

Несмотря на хрупкие нервы, тетя Китти все это время храбро держала себя в руках, но тут не выдержала и, словно маленький перепуганный кролик, выскочила на середину комнаты.

– Зло! Нечистый дух поселился в этом доме! Очередное исчадие ада явилось нас истязать! Да! Да! Да!

Каждое из этих восклицаний было громче и пронзительней предыдущих. Старушка закачалась, рухнула на пол и засучила ногами, как сумасшедшая. Зрелище было неприятное и даже пугающее.

Ухмылка впервые за все это время сползла с лица Джорджа. Он брезгливо подтянул ноги и на всякий случай спрятал сифон и бутылку под мышкой. Затем встал и направился к выходу.

– Нет, я на это смотреть не желаю. Посижу в библиотеке, пока вы не успокоитесь и не захотите меня выслушать, как взрослые люди. Ужин пусть подают прямо на письменный стол дяди Джона. И запомните: отныне это моя комната. Я теперь хозяин дома.

Мистер Кэмпион открыл дверь, затем наклонился к кузену Джорджу и зашептал ему на ухо:

– Когда войдете в библиотеку, поднимите шторы. На окне вам оставили послание.

Джордж удивленно выпучил глаза, но Кэмпион больше не сказал ни слова, и незваный гость, спотыкаясь, вышел в коридор.

Глава 20

Исчадие ада

– Если бы не старый Гаррисон Грегори, черт его дери, я бы ушел спать в клуб, – сказал дядя Уильям.

Он мерил шагами малую гостиную, сцепив за спиной пухлые руки. Его короткие седые волосы торчали дыбом, усы щетинились.

Остальные присутствующие тоже не сидели. Мистер Кэмпион стоял прислонившись к каминной полке; при этом у него было такое отсутствующее лицо, что он казался скорее восковой статуей, нежели живым человеком. Маркус, уткнувшись подбородком в грудь и спрятав руки в карманы, замер у дальнего окна. Люстра без абажуров, с плафонами в виде направленных вверх кувшинок, заполняла комнату ярким беспощадным светом, и во всем доме стояла тяжелая, почти невыносимая атмосфера. Дверь была закрыта, однако время от времени дом оглашали пьяные вопли: кузен Джордж, заливая священный стол покойного главы колледжа Святого Игнатия виски и содовой, требовал принести ему то одно, то другое.

Он настоял на том, чтобы дверь в библиотеку не закрывали, и теперь бросал обидные замечания вслед тем, кто осмеливался показаться ему на глаза и пройти мимо – к лестнице или к входной двери.

Тихий старинный особняк кипел. Традиции, бережно хранимые здесь на протяжении пятидесяти лет, были грубо сметены в сторону, устои подорваны, и, казалось, сама мебель стонет и воет от столь кощунственного поведения нового хозяина.

Дядя Уильям, получив самый страшный удар судьбы под конец и без того тяжкого испытания, был вне себя. Случись в стране революция, он бы не переживал ее так глубоко и болезненно, как то, что происходило сейчас в его доме.

Ужин обернулся фиаско. Тетя Китти осталась в своей комнате, где Джойс до сих пор пыталась уложить ее в постель. Кузен Джордж, к счастью, предпочел не выходить из библиотеки, и ужин ему подали туда же (потом еще добрых полчаса из комнаты летели его громкие оскорбления в адрес кухарки). Миссис Каролина тоже не пришла, и это стало самым сильным потрясением для домочадцев. Миссис Фарадей сидела во главе стола с тех пор, как в 1896 году похоронили ее мужа, и лишь во время тяжелых болезней иногда оставалась в своей комнате.

Дядя Уильям вновь взорвался:

– Я не понимаю эту женщину! Если она не хочет вышвырнуть его из дома, почему не разрешает нам обратиться в полицию? Этот тип выдумал какую-то грязную историю, а она приняла ее всерьез… Как будто в самом деле поверила, ей-богу!

Маркус пожал плечами.

– Негодяю удалось ее убедить.

Дядя Уильям остановился как вкопанный и вытаращил глаза – казалось, они вот-вот вылезут у него из орбит.

– Уж не хотите ли вы сказать?.. – начал он и умолк, затем обратился к Кэмпиону: – И вы тоже думаете, будто Джорджу что-то известно? Силы небесные, вы и впрямь решили, что кто-то в этом доме – кто-то из нас – прикончил старика Эндрю – и Джулию?! После всего, что было сказано на слушании?! – Он резко опустился на стул. – Господь всемогущий!

Маркус выпрямился и тоже беспокойно зашагал по комнате.

– Я считаю, миссис Фарадей просто обязана послать за полицией. Очень жаль, что она решила этого не делать. Странно это.

– Мать уже стара, – сказал дядя Уильям, вскакивая на ноги. – Мне кажется, здесь я должен взять дело в свои руки и пойти в полицию – да, я готов отплатить им добром за причиненное мне зло! Пусть им будет стыдно. Говорю вам, Джордж – негодяй и мерзавец! – завопил он высоким голосом. – Явился в дом, где царит траур, и ведет себя как… пьяный анархист! Кидается на людей с кулаками! – Он потер ушибленную щеку. – Я бы выпорол его розгами, будь на то моя воля, – и плевать, что возраст уже не позволяет. Да, я пойду в полицию. Фарадей, не Фарадей – пусть бросят его за решетку, – мстительно добавил он. – Ну все, решено. Я иду!

– Нет, – пробормотал мистер Кэмпион.

Дядя Уильям злобно вытаращился на него.

– Что вы сказали, сэр?!

– Нет, не ходите в полицию. Нам еще надо разгадать эту загадку. Пусть Джордж до поры до времени побудет здесь.

Дядя Уильям вновь плюхнулся на стул.

– Валяйте, травите меня… – обреченно проговорил он. – Все меня травят. Так, а это еще как понимать?

Из библиотеки стали раздаваться громкие вопли. Маркус поспешил к двери, распахнул ее, и в комнату тут же влетела красная Джойс. В коридоре гремел пьяный и невероятно грубый голос дяди Джорджа:

– Не будь такой недотрогой! Дай на тебя посмотреть, малышка! Эх, жаль, я не могу встать. Только на тебя и можно смотреть в этом… мавзолее!

Это стало последней каплей для бедного Маркуса, чьи утонченность и чопорность, бережно взращиваемые на протяжении тридцати лет, в считаные дни испарились без следа. Он стиснул кулаки, надулся и побагровел. В этот миг Джойс успела вскинуть руку и положить ладонь ему на лицо, чем слегка охладила его пыл, а Кэмпиону дала время промчаться через комнату и втащить Маркуса обратно.

– Погоди! – взмолился он. – Потерпи немного!

Джойс захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Маркус, как и все люди, которые редко приходят в бешенство, совсем перестал соображать. Его лицо налилось краской, а глаза превратились в щелки.

– Ну уж нет! – просипел он. – Я этого типа проучу… голову ему оторву. С дороги!

Джойс заплакала, сама того не понимая: слезы беззвучно катились по ее щекам, и она даже не пыталась их вытереть.

– Не надо! – воскликнула она. – Хватит и без того неприятностей! Не надо! Не надо!

Дядя Уильям, с интересом наблюдавший за сценой, – он с радостью увлекся происходящим, чтобы отвлечься от царившего у него в голове хаоса, – внезапно выпрямился и встал во весь рост. Выудив из кармана огромный белый платок, он оттолкнул молодых людей и вытер девушке лицо.

– Ну, ну, милочка, – заворковал он. – Не плачьте, не плачьте. Скоро этого негодяя посадят за решетку – а может, и повесят. Полно вам, полно!

Его вмешательство спасло ситуацию. Нелепая убежденность дяди Уильяма в том, что арест кузена Джорджа решит все их проблемы, почему-то произвела на молодых людей успокаивающий эффект. Маркус обнял невесту за плечи и отвел к камину.

Мистер Кэмпион и дядя Уильям остались у двери.

– Бедняжка, – хрипло проговорил старик. – Чтоб этому гаду пусто было! Не носи он имя Фарадеев, я бы с удовольствием отправил его на виселицу.

Мистер Кэмпион не успел ничего ответить: в этот миг в комнату вошла Элис. Она решительно закрыла за собой дверь и, набрав в грудь побольше воздуху, заговорила:

– Дела плохи, сэр. Сделайте что-нибудь! Она – там!

Все недоуменно уставились на нее, а Джойс переспросила:

– Кто там, Элис? Что случилось?

– Хозяйка, мисс… – едва не плача, ответила горничная. – Она пошла к этому… человеку одна, а он не в себе, мисс, вы же сами видели. Вдруг он ее убьет?!. – Элис открыла дверь и показала пальцем на библиотеку. – Смотрите, она закрыла за собой дверь!

Дядя Уильям выглянул в коридор и убедился, что дверь в библиотеку закрыта.

– В самом деле! Но что мы можем предпринять? Полагаю, она знает, что делает… и не очень-то обрадуется нашему вмешательству. Ох…

– Я их подслушала, – заявила Элис без всякого стеснения. – Я стояла у двери и слушала, что там происходит. Она тихо что-то говорит, а он только ругается. Но мне не удалось разобрать ни слова. Я бы сама к ним вошла, да вы ведь знаете, какая она своенравная… – Горничная умолкла.

Все машинально посмотрели на мистера Кэмпиона.

– Не будем спешить. В конце концов, миссис Фарадей сама приняла это решение. Если уж она не найдет управы на кузена Джорджа, никто не найдет.

– Это точно! – воскликнул дядя Уильям, оживившись. – Пусть матушка с ним разберется. Ей-богу, через пять минут он выбежит оттуда с поджатым хвостом.

Элис не поверила, но, раз от остальных помощи ждать не приходилось, на своей идее помешать разговору хозяйки с обидчиком она поставила крест. Сложив руки на груди, она встала посреди дверного проема.

– Если позволите, мисс, – пробормотала она, – я подожду здесь. Когда она позовет или закричит, я смогу быстро прийти на помощь, а если вдруг выйдет, то я сразу спрячусь за дверь.

Прошло пятнадцать страшных минут. В малой гостиной стояла мертвая тишина, никто не осмеливался заговорить. Дядя Уильям сидел в одном зеленом кресле, Джойс устроилась в другом, а Маркус присел на подлокотник. Мистер Кэмпион находился рядом с книжным шкафом, Элис стояла в дверном проеме.

Когда минула, казалось, целая вечность, дядя Уильям заерзал на месте.

– Пора бы уже этому гаденышу оттуда выползти! Еще пять минут – и я отправлю кого-нибудь за полицией. За что мы платим им зарплату, если эдакий негодяй может запросто войти в чужой дом и устроить такое безобразие!

Элис тихо шагнула в комнату.

– Кто-то идет, – прошептала она.

Все внимательно прислушались. Из коридора донесся металлический щелчок открывающегося засова. Один вопрос крутился в голове каждого из присутствующих: кто выйдет сейчас из библиотеки? Кто одержал верх? Чья взяла?

Тут, разбив вдребезги все их надежды, раздался пьяный, почти нечленораздельный вопль кузена Джорджа:

– Вы у меня попляшете! Юлите сколько влезет – меня не проведешь!

Затем по полу быстро застучала трость миссис Каролины.

Элис взяла себя в руки, достала из буфета вазу для цветов и замерла у входа в ожидании хозяйки. Когда та вошла, она молча покинула комнату и закрыла за собой дверь.

Миссис Каролина на секунду остановилась на пороге и обвела взглядом собравшихся. Она была по-прежнему удивительно спокойна и сдержанна, хотя ее рука на набалдашнике трости слегка дрожала. Она переоделась в черное платье, которое обычно надевала по вечерам, и накинула на голову кружевную косынку.

– Маркус, принеси сюда стул. – Миссис Каролина постучала по полу. – Вот сюда. Я устала стоять.

Сев в ярде от дверей, она еще раз окинула взглядом публику и кивнула, разрешая им занять места.

– Уильям, – сказала она. – Будь так добр, ступай в мой кабинет и подожди меня там. Перед сном я хочу с тобой поговорить.

Дядя Уильям с поразительной – учитывая обстановку – покорностью встал и вышел за дверь, лишь в коридоре позволив себе выразить возмущение. Миссис Каролина кашлянула.

– Джордж сегодня ночует у нас, – сказала она. – Я рассудила, что перед отходом ко сну должна с вами объясниться. Джорджу, как вы уже поняли, есть что рассказать. Я позволила ему остаться, ибо хорошо его знаю и отдаю себе отчет: он не настолько глуп, чтобы явиться в мой дом и вести себя подобным образом без достаточно веских на то оснований; его угрозы небеспочвенны. Я не стала беседовать с ним сразу из тех соображений, что в нетрезвом виде он скорее мог бы сболтнуть лишнего, однако воля этого человека оказалась сильнее, чем я ожидала. Он на самом деле весьма пьян, но мне не удалось ничего из него вытянуть; мало того, я окончательно убедилась, что этому созданию действительно многое известно.

Джойс вскочила на ноги.

– Вы хотите сказать, он знает, кто убил дядю Эндрю?!

Миссис Каролина кивнула.

– Да. Именно так.

Ее простой и тихий ответ произвел необычайное действие на собравшихся.

– Тогда тем более давайте вызовем полицию! – с жаром предложил Маркус. – Если он в самом деле что-то знает, они развяжут ему язык!

Старуха покачала головой.

– Мой юный друг, – проговорила она. Сразу после взбудораженной тирады Маркуса всем было странно слышать ее тихий и спокойный голос. – Не будем торопиться. Арестовать Джорджа они все равно не могут, и я считаю, что мы просто обязаны услышать его историю первыми.

– Так вы думаете?.. – начала было Джойс и умолкла.

Старуха бросила на нее быстрый орлиный взгляд.

– Джордж сегодня ночует у нас, голубушка, – сказала она. – Завтра, когда он протрезвеет, я вновь с ним поговорю. До тех пор полиция не должна даже знать, что он здесь. Если случится немыслимое и мы все окажемся втянуты в очередное судебное разбирательство, я никак не смогу помешать ему заработать на скандале – а он не упустит ни единой возможности это сделать.

– Но миссис Фарадей… – возмутился Маркус. – Ведь ничего хуже убийства не может быть!

Лицо старухи стало чернее тучи.

– Это спорный вопрос, Маркус. А теперь я расскажу, что мне потребуется. Я была бы очень тебе признательна, если бы ты остался сегодня ночевать у нас.

Молодой человек потрясенно разинул рот.

– Да, конечно, миссис Фарадей, если вам так угодно…

Она удовлетворенно кивнула.

– Джойс, милая, ты сегодня спи в моей комнате. Тебе постелют за ширмой. Маркус, ты займешь комнату Джойс. Уильям, несомненно, поделится с тобой необходимыми принадлежностями. И еще одно, – серьезно произнесла она, – я попрошу вас с мистером Кэмпионом отвести Джорджа в его спальню – то есть в бывшую спальню Эндрю. Сейчас я иду спать. Джойс, будь добра, идем со мной. Но сначала сбегай в мой кабинет и скажи Уильяму, что я побеседую с ним утром. Да попроси Элис приготовить комнату для Маркуса.

Когда Джойс вышла, старуха вновь обратилась к молодым людям.

– Даже в пору невзгод и испытаний человеку иногда приходят на ум философские мысли, – неожиданно молвила она. – Если вам придется выслушивать тирады тех введенных в заблуждение энтузиастов, что порицают традиционную систему взглядов, – вспомните Джорджа. Безусловно, в мире немало скверных людей, однако манеры и воспитание не позволяют им вести себя столь безобразно. Я понимаю, что дала вам не самое приятное поручение, но мне кажется, что вы вполне сможете отвести Джорджа в комнату, если под ногами не будет путаться Уильям. Разрешаю прибегнуть для этого к любым средствам, какие вы сочтете нужными. Никто другой в этом доме не справится с этой задачей. Сейчас я поднимусь к себе – минут через пятнадцать можете предпринять первую попытку. Спокойной ночи.

Мистер Кэмпион открыл ей дверь – и был вознагражден.

– Не волнуйтесь, – с улыбкой обратилась она к нему. – Это единственный удар, от которого вы при всем желании не могли меня защитить. Я глубоко благодарна вам за все, что вы делаете.

– Черт подери, – пробормотал Маркус, когда Кэмпион закрыл за ней дверь. – Скорее бы добраться до этого типа: руки так и чешутся. Нельзя ли ненароком сбросить его с лестницы? Он ведь не может ничего знать…

Мистер Кэмпион снял очки.

– Лучше бы знал – это будет большая удача. Сегодня от него ничего не добьешься, а утром мы снова попытаем счастья. Боюсь, Станислав опять на меня обидится. Но как же я рад, что ты остаешься ночевать! У меня есть предчувствие… Сегодня что-то случится.

– Еще что-то?!

Кэмпион кивнул, и в этот момент дверь снова отворилась – вошел дядя Уильям. Если миссис Каролина думала, что он послушается и сразу пойдет спать, она его недооценила. Старик пребывал в самом воинственном расположении духа.

– Мать ушла к себе – можно приниматься за этого гада, – заявил он, ворвавшись в комнату; его розовое лицо блестело от пота. – Не знаю, зачем старуха пытается убрать меня с дороги, – я, конечно, уже не молод, но не зря ведь я воевал: уж этого проходимца одолею! In vino veritas, знаете ли. Мы ему развяжем язык…

Маркус бросил на Кэмпиона такой взгляд, что последний едва не расхохотался. Дядя Уильям продолжал:

– Я все обдумал. Наконец-то мы имеем дело с чем-то материальным, настоящим, а то надоело бродить в кромешной темноте. Я пойду первым и намну ему бока!

Мистер Кэмпион поспешно сменил тему:

– Слушайте, у меня с собой всего одна пижама. Вы не дадите Маркусу запасную? Он сегодня ночует здесь.

Столкнувшись с такой простой – по сравнению с изгнанием из дома злоумышленника – задачей, дядя Уильям охотно за нее взялся:

– Конечно, конечно! Пойдемте со мной, я вам все дам.

– Вы лучше сходите и соберите для Маркуса необходимые принадлежности, хорошо? Он будет спать в комнате Джойс, а она – у миссис Фарадей.

– Соберу-соберу, – ответил дядя Уильям. – Пижаму, халат, бритвенный прибор… Все будет в лучшем виде!

Как только он скрылся за дверью, Кэмпион повернулся к Маркусу и зашептал:

– Идем! Сейчас или никогда.

И вместе они отправились усмирять кузена Джорджа.

Как хорошо, подумал мистер Кэмпион, войдя в кабинет покойного доктора Фарадея, что покойники не умеют вертеться в могилах.

Кузен Джордж с развязанным галстуком, расстегнутым воротником и фиолетовой физиономией распластался на письменном столе, который успел приобрести сходство с барной стойкой дешевого кабака. Когда они вошли, Джордж даже бровью не повел, но стоило им сделать шаг по направлению к столу, как он резко вскинул руку и ненароком смахнул на пол сифон с содовой водой.

– Что такое?! – промямлил он.

– Пора спать, – четко проговорил Кэмпион ему в ухо, затем кивнул Маркусу, стремительным уверенным движением подхватил Джорджа и рывком поднял его на ноги.

Пьянчуга начал сопротивляться, и Кэмпион с Маркусом невольно поразились его силе. Однако они оба были преисполнены решимости и через несколько мгновений уже волокли Джорджа к двери. Тут из него щедро посыпались ругательства, выдававшие в нем человека с богатым жизненным опытом.

– Умолкни, – приказал Маркус, внезапно взяв инициативу на себя. Он быстро намотал на руку галстук Джорджа и тем самым слегка его придушил – все это с невиданной свирепостью и проворством. Джордж начал задыхаться и кашлять.

– Не убей его! – предостерег Кэмпион.

– Да все с ним хорошо! – рявкнул Маркус. – Идем.

Лестницу они одолели довольно быстро, и наконец вся компания остановилась перед комнатой Эндрю. Маркус отпустил галстук Джорджа и распахнул дверь.

– Заталкивай его внутрь.

Пьяницу бесцеремонно запихнули в спальню, Кэмпион быстро включил свет, выбежал в коридор и захлопнул дверь снаружи. Из замочной скважины торчал заботливо оставленный Элис ключ. Маркус молниеносно повернул его в замке и положил в карман: по двери тут же забарабанили изнутри, и звуки ударов эхом разнеслись по всему дому.

Тут из спальни выглянул дядя Уильям: через плечо у него была перекинута на удивление яркая пижама.

– Эх, все пропустил! – сказал он. – Что ж, завтра будет новый день.

Мистер Кэмпион расправил плечи и прокричал сквозь вопли и грохот:

– Полагаю, он угомонится через полчаса или около того! А сейчас предлагаю всем ложиться спать. До утра мы уже ничего не сделаем.

Дядя Уильям кивнул.

– Самое разумное решение. Пойдемте, Маркус, я покажу вам комнату.

В этот момент Джорджу пришла в голову блестящая мысль: во всю глотку запеть непотребные куплеты известной моряцкой песенки.

Глава 21

Хозяин зеленой шляпы

Мистер Кэмпион сидел на краю кровати и смотрел, как лунный свет льется в комнату сквозь широко распахнутое окно. Дом наконец погрузился в тишину и темноту. Кузен Джордж целый час отравлял жизнь его обитателям, которые лежали в своих постелях и со страхом прислушивались к моряцким и солдатским балладам, доносившимся из комнаты Эндрю в версиях без малейших купюр. Пение перемежалось треском мебели и звоном бьющейся посуды.

Через некоторое время кузен Джордж прекратил петь и начал громко сквернословить, понося родню на чем свет стоит. Наконец и это ему надоело; последний оглушительный треск сотряс благородные стены «Обители Сократа», и наступила долгожданная тишина. Дом медленно погружался в сон. Мистер Кэмпион сидел на краю кровати и ждал.

Два или три дня назад Станислав отозвал своих ребят в штатском: охрана стоила дорого, и одной веры в интуицию друга было недостаточно, чтобы оправдать такие расходы.

Мистер Кэмпион не спал. Он скинул пиджак и жилет, оставшись в свитере и брюках. Закатав рукава, он снял часы, очки, перстень и, подготовившись таким образом, неподвижно просидел на краю кровати около двух часов. Сквозь открытое окно доносился перезвон колоколов католической церкви.

Когда часы пробили без четверти три и луна начала заходить, он услышал звук, заставивший его соскользнуть с кровати и подкрасться к окну. Спрятавшись за портьерой, он молча ждал. Звук повторился – тихий сиплый шепот.

Шепот раздавался все ближе, и вдруг Кэмпион сумел разобрать слова: бессмысленные, но оттого не менее пугающие.

– Старый Вол… Старый Вол… Старый Вол…

Кэмпион осторожно поднялся и выглянул в окно.

Заходящая луна еще освещала сад, и небольшой участок лужайки под окнами лежал перед Кэмпионом как на ладони. Он обратил внимание, что в комнате Джорджа горит свет, однако никаких звуков оттуда не доносится. Мистер Кэмпион напряг слух и вновь услышал шепот – на сей раз уже совсем рядом.

– Старый Вол… Старый Вол…

Прямо на его глазах от дома отделилась черная тень. Мистер Кэмпион разглядел нескладный сутулый силуэт, вдвойне зловещий в обманчивом свете луны, – то ли человек, то ли горилла в фантастическом наряде. Сердце Кэмпиона бешено забилось, и он вскочил на подоконник, замерев на секунду прямо над странным видением.

Тень резко обернулась и подняла к окну лицо – расплывчатое белое пятно. В следующий миг неизвестный бросился наутек через сад; сказочное создание передвигалось огромными прыжками, точно огромный черный шар на ниточке.

Кэмпион спрыгнул вниз, приземлившись на четвереньки, сразу вскочил и помчался вслед за беглецом; тот уверенно бежал к небольшой калитке в дальнем углу огорода – поразительно быстро, учитывая его размеры и нескладность фигуры. Ночное приключение и холодный воздух взбодрили Кэмпиона; вскоре он настиг неизвестного и повалил на землю.

Тот крякнул, а в следующий миг стиснул своего преследователя железными ручищами и перекинул через голову. Таинственный гость, кем бы он ни был, оказался весьма серьезным противником. Однако свирепость Маркуса была заразна: в груди Кэмпиона вскипал гнев, разбуженный неизвестно откуда взявшимся и вполне материальным врагом. Он вскочил, прыгнул вперед и успел поймать неизвестного за ноги ровно в тот миг, когда тот добрался до калитки, – и сейчас же с удивлением обнаружил, что ноги у него босые.

Оседлав рухнувшего на землю противника, Кэмпион почти сразу ощутил на своем горле стальную хватку огромных рук, но, задыхаясь, с облегчением отметил, что его враг безоружен. Кэмпион яростно замахал кулаками и ударил верзилу в твердый щетинистый подбородок. Тот охнул и тихо выругался – до сего момента он хранил полное молчание.

Хватка противника не ослабевала, хотя он и лежал на спине, – а руки у него были нечеловечески сильные, почти как у гориллы. Кэмпион почувствовал головокружение, но из последних сил накинулся на врага и ударил его коленом под дых. Хватка ослабла, и неизвестный согнулся пополам.

Однако на этом поединок не закончился. Неизвестный беспорядочно замахал руками, осыпая Кэмпиона сильными ударами по незащищенным бокам и голове. Кэмпион вновь оседлал врага и, собрав в кулак последние силы, начал бить его по лицу, нанося удар за ударом. Он сражался как сумасшедший, а таинственному гостю, пусть и не обделенному физической силой, явно недоставало опыта. Постепенно он прекратил сопротивление, и Кэмпион напоследок еще раз ударил его под дых, бросив несчастного корчиться на земле и ловить ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба.

– Ну что, хватит? – прошептал Кэмпион ему на ухо.

– Да, – просипел его противник и вновь раскрыл рот в попытке сделать вдох.

– Ты – Старый Вол? – спросил Кэмпион, рискуя получить еще один удар.

– Никто я! – ответил незнакомец и вдруг, с неведомо откуда взявшейся силой, перекинул Кэмпиона через себя. Он пригвоздил его к земле и одновременно нанес сокрушительный удар в висок; молодой человек услышал хруст собственных костей и стал терять сознание.

Впрочем, чувств он не лишился. Продравшись сквозь лабиринт подступающей черноты, Кэмпион вновь бросился на врага – и весьма удачно протаранил ему живот головой. Противник взревел и согнулся пополам. Кэмпион вылез из-под громадной туши, которая едва его не раздавила, и с трудом встал на ноги. Ровно в этот миг из темноты вышел третий человек и посветил фонарем ему в лицо.

– Ох ты ж, сэр! Что случилось?

Это был Кристмас-младший, чей домик стоял в двадцати ярдах от огорода. Кэмпион усилием воли заставил себя выпрямиться и ответить:

– Посвети фонарем сюда. Посмотрим, кого к нам занесло!

Кристмас-младший, крупный неуклюжий парень лет тридцати, осторожно двинулся к корчившейся на земле тени и направил на неизвестного свет фонаря.

Зрелище открылось удивительное: распластанный на земле верзила тяжело дышал, словно был при смерти. Он был невысокого роста, но крайне могучего телосложения, с огромными мощными руками. Лицо, обрамленное жировыми складками, почти целиком покрывала короткая щетина неопределенного цвета, а в длинных косматых волосах сквозила седина. Вывалянный в грязи, с разбитыми в кровь губами и носом, он был одет в черно-зеленые лохмотья на несколько размеров меньше необходимого. Однако больше всего Кристмаса поразили его грязные босые ноги, на которые парень уставился с разинутым ртом.

– Ну надо ж! Гляньте-ка! Это он!

Мистеру Кэмпиону оказалось достаточно одного взгляда на чудовищные конечности, некогда покрытые шерстяными носками. Несомненно, перед ним был тот самый человек, что оставил загадочный след на цветочной клумбе.

Это зрелище привело его в чувство.

– Слушай, Кристмас, можно я оттащу этого типа к тебе? Нам есть о чем поболтать.

– Конечно, сэр! – Кристмас-младший был явно напуган, но готов на все. – Я услыхал в саду какой-то шум и вышел посмотреть, что стряслось. Кто это такой?

– Сейчас узнаем, – мрачно ответил мистер Кэмпион.

За столом в доме Кристмасов, при свете качающейся керосиновой лампы неизвестный имел вид еще менее приятный, чем в саду. Его маленькие серо-зеленые глазки бегали из стороны в сторону, а сам он беспокойно ерзал на стуле, потирая и почесывая ушибленные места, прикрытые дырявыми лохмотьями.

– Я ничего не делал! – начал он заунывным тоном попрошайки. – С какой стати вы на меня набросились? Я заявлю в полицию!

– Молчать! – рявкнул мистер Кэмпион, который стоял у раковины и обливался холодной водой из-под крана. Высушив голову полотенцем, он тихо обратился к Кристмасу-младшему: – Твой отец дома, Кристмас? Не хотелось бы его будить.

– Да вы не волнуйтесь, сэр! Его и пушкой не разбудишь, – заверил Кэмпиона молодой человек.

Их гость между тем беспокоился все сильней и наконец завел ту же шарманку:

– Еще раз меня тронете, я вызову полицию!

– Я и есть полиция! – свирепо отрезал Кэмпион. – Про ребят в штатском слышал? Ну так вот, я один из них. Ты арестован, и если не будешь отвечать на вопросы, мы тебя мигом вздернем. Ты давно в розыске.

Незнакомец хитро ухмыльнулся.

– Меня не проведешь! Я ищейку за милю чую! Когда тридцать лет без крыши над головой промаешься, полицейских видишь издалека. Никакой вы не полицейский. К тому же, – злорадно добавил он, – я всех ищеек отсюда до Йорка знаю в лицо!

– Я старший инспектор Кэмпион из Скотленд-Ярда, – грубо ответил мистер Кэмпион. – Меня прислали расследовать убийство Эндрю Сили, совершенное 30 марта на берегу реки Гранта. У меня есть основания полагать, что ты-то мне и нужен. Но я дам тебе шанс оправдаться, хотя твоего сообщника мы уже поймали и допросили. Он все выложил как миленький. Если ваши истории не совпадут, ты оглянуться не успеешь, как окажешься на скамье подсудимых.

Выслушав тираду, из которой верзила не понял и половины, он шумно втянул носом воздух и подозрительно произнес:

– Вы мне предупреждение не вынесли.

– Ах ему предупреждение не вынесли?! – презрительно переспросил мистер Кэмпион. – В Скотленд-Ярде другие порядки. Ты немедленно выложишь все, что знаешь, – прямо сейчас, понял? Про допросы с пристрастием слышал?

– У меня есть друг, – насупившись, ответил незнакомец. – Настоящий джентльмен, он в таких вещах знает толк. С пристрастием больше никого не допрашивают, это он мне сказал. И я могу требовать адвоката!

– Твой друг Джордж Фарадей сейчас сам под замком, – сказал мистер Кэмпион (и не соврал). – Вот до чего доводят ложные представления о законе. Слушай, малый, хочешь, чтобы тебя опять вздули?

Его угрожающий тон и знание имен сделали свое дело: оборванец тревожно заерзал на стуле.

– Поколотить тебя еще раз? – повторил свой вопрос мистер Кэмпион, не обращая внимания на обезьянье телосложение допрашиваемого.

– Нет. Но я вам ничего не скажу, ясно?

Мистер Кэмпион заглянул в книгу записи белья, которую достал с полки над раковиной.

– Так, здесь у меня записано твое имя. Адреса нет. Псевдоним – Старый Вол.

– Это не псевдоним, – возразил бродяга, угодив прямиком в расставленную западню. – Это кличка, для друзей. А настоящее мое имя – Томас Беверидж, я прикреплен к работному дому Уорли в Кенте, и нигде про меня ничего дурного не записано!

– Все это мы прекрасно знаем, – сказал мистер Кэмпион. По-видимому, он только что назначил Кристмаса-младшего сотрудником полицейских сил Ее Величества. – А теперь мы хотим получить от тебя признание. Вместе с Джорджем Мейкписом Фарадеем ты обвиняешься в предумышленном убийстве Эндрю Сили: вы связали его, застрелили, а потом сбросили тело в Гранту. Что ты на это скажешь?

Ухватки мистера Кэмпиона и страшное, ничем не подкрепленное обвинение в адрес мистера Бевериджа окончательно подорвали его боевой дух.

– Да я никогда!.. Слушайте, вы все неправильно поняли. Джордж не мог такое сказать.

– Полиция сделает свои выводы, – высокомерно ответил мистер Кэмпион. – Сам все расскажешь или выбить из тебя признание силой?

– Дайте мне чашку кофе, – неожиданно потребовал мистер Беверидж. – Это называется грубое обращение, между прочим! И сапоги мои верните: я их оставил у калитки, чтобы никого не побеспокоить.

– Ну-ка, принеси мне кусок велосипедной шины, – велел Кэмпион своему подчиненному – Кристмасу-младшему.

– Да бросьте! – завопил мистер Беверидж. – Я же не говорил, что буду молчать.

Мистер Кэмпион снисходительно поднял руку, отменяя последнее распоряжение, и молодой Кристмас, оказавшийся весьма расторопным помощником, замер на месте.

Мистер Беверидж всплеснул грязными огромными ручищами.

– Я знать ничего не знаю и требую подать мне сапоги! Между прочим, в то воскресенье я был в Норидже.

– Что?! – презрительно переспросил мистер Кэмпион. – Не испытывай мое терпение, старина. – Он склонился над столом и уставился в глаза жертве. – Наглое вранье! И как ты смел вернуться в этот сад в шляпе убитого?!

Беспрецедентный блеф «полицейского» оказался для мистера Бевериджа последней каплей.

– Не убивал я его! И пистолет мы с Джорджем достали уже после!

Мистер Кэмпион облегченно выдохнул и еще раз заглянул в книгу записи белья.

– Ты же понимаешь, – холодно произнес он, – что после таких слов должно последовать признание?

Здоровяк, сидевший на маленьком деревянном стуле, содрогнулся и повесил голову.

– Ладно, я все расскажу. Но ей-богу, мы с Джорджем тут ни при чем.

Глава 22

Утром

Поставив кастрюлю с горячей водой в умывальник и аккуратно накрыв ее полотенцем, Элис подошла к окну и раздвинула шторы. Дав таким образом Маркусу Фезерстоуну достаточно времени, чтобы проснуться и вспомнить неприятные события минувшего вечера, она сообщила новость:

– Мистера Кэмпиона нет в комнате, сэр. Кровать не расстелена. Я подумала, что сначала лучше рассказать вам, а потом уж мистеру Уильяму. Да еще старик Кристмас, хозяйкин кучер, с утра пораньше пришел и сказал, что его сын исчез.

Маркус, одетый в просторную цветастую пижаму дяди Уильяма, резко сел и обдумал сложившееся положение.

– Кэмпион исчез? Дайте мне полминуты: я только надену халат и приду.

Он накинул пестрый халат – также любезно предоставленный дядей Уильямом – и вслед за горничной отправился в комнату мистера Кэмпиона. В коридоре стояла тишина. Из комнат Джорджа и Уильяма не доносилось ни звука, и только где-то внизу раздавался звон посуды.

Элис вошла первой. В комнате был идеальный порядок. Саквояж Кэмпиона лежал на полке для багажа, халат висел на подлокотнике огромного кресла, и ничего необычного – кроме открытого окна и застеленной кровати – в глаза не бросалось.

Маркус сонно осмотрелся.

– Как странно. Однако я думаю, Кэмпион знает, что делает. А мистер Джордж Фарадей? Вы у него уже были?

– Нет, сэр. Дверь ведь заперта, а достучаться я не смогла. Наверное, он спит беспробудным сном… после вчерашнего-то.

– Вполне возможно, – мрачно кивнул Маркус. – Подождите минутку, я, кажется, убрал ключ в карман. Так, вы сходите вниз и сделайте ему коктейль с сырым яйцом и вустерским соусом, а я найду ключ.

– Не утруждайтесь, мистер Фезерстоун. На этом этаже все замки и ключи одинаковые. Я сделаю мистеру Джорджу такое же средство, какое пил по утрам мистер Эндрю.

– Хорошо, жду вас здесь. Лучше я войду к нему первым.

Когда горничная ушла, Маркус подошел к окну и выглянул на улицу. Он терпеть не мог загадок и сейчас был слегка раздосадован выходкой Кэмпиона – наверняка его приятель устроил очередной спектакль, вот только зачем? Мог бы и предупредить, что уходит. С другой стороны, Маркус был даже рад, что ему придется будить кузена Джорджа в одиночку: приятно посмотреть, как негодяй страдает и мучается. Вдруг получится невзначай применить силу…

Тут в комнату вошла Элис с подносом и стаканом неаппетитной коричневой смеси. Маркус взял стакан, вытащил ключ из двери в комнату мистера Кэмпиона и вставил его в замочную скважину соседней комнаты. Постучал, прислушался. Ответа не последовало, и он постучал еще раз. Вновь не услышав отклика, Маркус с изрядным нетерпением повернул ключ в замке и распахнул дверь. Элис стояла у него за спиной.

В глаза ударил яркий электрический свет, и он с некоторым раздражением нащупал выключатель. Тут же за его спиной громко охнула Элис. Маркус развернулся и увидел, что она с ужасом заглядывает ему через плечо.

В комнате царил хаос. На полу валялись книги, одежда, постельное белье. Посреди всего этого лицом вниз лежало скрюченное тело кузена Джорджа.

Он был мертв, сомневаться в этом не приходилось. Его тело словно застыло в неком мучительном припадке.

Маркус, чувствуя головокружение и легкую тошноту, шагнул вперед. Когда он склонился над телом, в нос ударил знакомый запах горького миндаля – ни с чем не перепутаешь. Маркус отстранился и посмотрел на побледневшую и испуганную Элис, затем с похвальным присутствием духа закрыл дверь. Она прижала к губам указательный палец.

– Тише, сэр! Не перепугайте домашних. Что с ним?

– Умер, – ответил Маркус.

– Это понятно. Но как?

– Думаю, отравился. Не знаю. Надо вызвать полицию, Элис. Господи! Еще одно убийство!

В голове завертелись неприятные образы и воспоминания о судебном разбирательстве: полицейские в доме, бесконечные допросы, слушание, газетчики, Китти на свидетельской трибуне, потом Уильям, Джойс и Кэмпион… Всех допрашивают и, вероятно, даже подозревают…

Голос Элис вырвал его из забытья.

– Нельзя пугать хозяйку! Что нам делать, сэр?

– Позвоните в участок, – сказал Маркус. – Инспектор Оутс еще не уехал, насколько я знаю. Да, Элис, звоните не мешкая.

– В доме нет телефона, сэр. Мне сбегать к миссис Палфри? Последнее время мы пользовались ее телефоном…

Этот простой вопрос окончательно привел Маркуса в чувство, и в голове у него прояснилось.

– Слушайте, мы сейчас запрем эту дверь, и я схожу переоденусь. Вы бегите к миссис Палфри и звоните в участок. Сейчас там, наверное, сидит инспектор Редгрейв. Спросите, не уехал ли инспектор Оутс. Если нет, передайте от моего имени: случилось нечто в высшей мере странное, пусть немедленно приезжает. Если вы будете в комнате одна и вас точно никто не услышит, можете объяснить, что произошло. В любом случае передайте, что приехать надо как можно скорее. Сможете?

Элис кивнула, и Маркус внезапно проникся к ней, такой собранной и невозмутимой, безмерным уважением. Она включила свет.

– Зачем? – удивился Маркус.

– Оставим все как было, сэр, если вы не против. Идемте.

Он вышел, запер дверь и вернул ключ в дверь Кэмпиона.

– Я пойду переоденусь, – пробормотал он и резко умолк: Элис уже не было.

Пока Маркус с трудом натягивал одежду, на него нашло что-то вроде прозрения, удивительного просветления мысли, какие нередко случаются с человеком на пороге нервного срыва. В доме совершено очередное убийство. Значит, убийца по-прежнему разгуливает на свободе. В суматохе, связанной со слушаниями, Маркус как-то упустил из виду этот страшный факт. Если дядя Уильям невиновен, кто же тогда преступник? Джордж явился в дом с какой-то безумной историей, и поверила ему только миссис Фарадей. Он будто бы знал, кто убил Эндрю. А теперь убили его самого. Мог ли преступник прикончить и Джулию по той простой причине, что ей было что-то известно? Все это слишком запутанно, слишком…

Неожиданно для самого себя Маркус стал всерьез рассматривать в качестве подозреваемой тетю Китти, а потом и миссис Фарадей. Хозяйка дома была единственной, кто поверил Джорджу на слово, но в момент убийства она катила в своем экипаже домой – в компании Джойс. То же самое касалось и Китти. Джулия, по словам Кристмаса-младшего, не выходила из машины от самой церкви до возвращения в «Обитель Сократа».

Маркус мысленно вернулся к Уильяму. Миссис Финч из «Красного быка» развеяла все сомнения относительно того, где дядя Уильям находился в момент убийства Эндрю – если, конечно, Эндрю действительно погиб от того выстрела, который слышали жильцы дома на Гранчестер-роуд. А если все-таки его убили в другое время? Тогда все надо начинать сначала…

И вот теперь очередное убийство. Маркус не допускал даже мысли, что скрюченного бедолагу в комнате Эндрю могла постичь иная участь. Голова у него пошла кругом: рассудок, не привыкший к таким загадкам, отчаянно сопротивлялся. В ушах с пугающей ясностью зазвучали слова отца: «Я давно гадал, когда в семье Фарадеев проявится дурная кровь». Какая еще дурная кровь? Чья? У Маркуса было ощущение, что старый дом разваливается на куски прямо у него на глазах.

Итак, вот чего боялся Кэмпион. Но где же он? Исчезать без предупреждения не в его духе. Маркус кое-как надел пальто и спустился вниз.

Там он наткнулся на Элис. Она несказанно обрадовалась, увидев его.

– Ах, сэр, я как раз бежала к вам! Инспектор Редгрейв уже едет и инспектор Оутс тоже. А самое главное: я поговорила с мистером Кэмпионом!

– С Кэмпионом? Где?! – потрясенно вопросил Маркус.

– По телефону, сэр. Он сейчас в полиции. Горничная миссис Палфри была в холле, поэтому я не хотела объяснять Редгрейву, что случилось… Он, видно, это понял и тут же подозвал к телефону мистера Кэмпиона. Ох, сэр… – Она посмотрела на Маркуса с искренним замешательством. – Мистер Кэмпион как будто все предвидел! Он сказал только: «Живо, Элис, кого на сей раз?» И я ответила: «Мистера Джорджа».

– Так, понятно, а он что?

– Он сказал: «Слава богу!» – ответила Элис.

Глава 23

Наследство

Маркус все еще был внизу, когда к дому подъехал красный двухместный автомобиль инспектора Оутса и полицейская машина. Из них выскочили Кэмпион, инспектор Оутс и инспектор Редгрейв. Несмотря на пережитое потрясение и одолевавшее Маркуса предчувствие страшного конца, он пришел в ужас от внешнего вида своего друга. Тот был одет в застегнутый под самое горло большой плащ, какие носят полицейские, а под глазом у него темнел синяк. Шляпы на нем не было, растрепанные волосы торчали в стороны.

Однако сам он явно ликовал, а не боролся с отчаянием.

– Кто еще знает? – спросил Кэмпион, хватая Маркуса за руку.

– Только мы с Элис.

– Чудесно! Где это случилось? В его комнате?

Маркус кивнул. Он был совершенно растерян, Элис оказалась права – Кэмпион словно предвидел такое развитие событий.

Инспектор Оутс, впрочем, не разделял его приподнятого настроения.

– Мистер Фезерстоун, – тихо заговорил он, – вы идите первым, а мы за вами. Домашних надо известить, только аккуратно: не хочу никого пугать.

Когда они стали подниматься на второй этаж, Маркус обернулся к Кэмпиону и прошептал:

– Ты где был?!

– Да так, погулял немного. Не хочу тебя обнадеживать, но, кажется, я все выяснил. Расскажу потом.

На последней ступеньке он споткнулся, и Маркус заметил, что он буквально еле стоит на ногах от усталости.

Процессия остановилась возле спальни Джорджа. В этот миг открылась дверь в комнату дяди Уильяма, и на пороге появился румяный обладатель пестрого халата с драконами. Несколько секунд он потрясенно взирал на гостей, но потом увидел, как инспектор Оутс поворачивает ключ в двери Джорджа, и злорадно усмехнулся.

– Так вы все же прислушались к моему мудрому совету и вызвали полицию, – проговорил он. – Пора этого негодяя посадить за решетку, давно пора! Господи, Кэмпион, что у вас с лицом?! Неужто подрались с мерзавцем?

Инспектор Оутс в нерешительности замер у двери. Он недолюбливал Уильяма, и сейчас было не лучшее время для объяснений.

– Попрошу вас остаться в комнате, сэр. Хотя бы на несколько минут, – сухим профессиональным тоном сказал он. – Позже я хочу с вами побеседовать.

Дядя Уильям ошалело уставился на инспектора; его розовое лицо медленно становилось красно-коричневым.

– Да как вы смеете мною командовать?! Я не знал, что полиция имеет право с утра пораньше стращать приличных людей в их собственных домах! Лучше бы занялись своим делом. Ваша добыча там, в комнате!

Он ушел к себе и громко хлопнул дверью.

Инспектор вздохнул и отпер дверь в спальню Джорджа. Все замерли на пороге. Лишь войдя внутрь и прикрыв за собой дверь, инспектор позволил себе заговорить:

– Вы нашли его именно в таком виде?

– Да, сэр, – ответил Маркус. – Я его не трогал. Чувствуете запах?

– Цианистый калий, – проговорил невысокого роста врач, стоявший справа от инспектора. – Запах очень сильный, за милю чувствуется. Мне тут и делать особо нечего, инспектор. Можно я сразу проведу осмотр – или вы хотите сначала сделать фотографии?

Станислав Оутс повернулся к Кэмпиону.

– Даю вам шанс, дружище. Если вы правы – сейчас самое время доказать.

Кэмпион осторожно шагнул вперед, стараясь не наступать на разбросанные по полу вещи.

Внезапно в дверь громко постучали, и раздался взбудораженный, повелительный голос тети Китти:

– Что стряслось?! Что такое? Я требую объяснений!

Кэмпион обратился к Маркусу:

– Пойди успокой ее – и не впускай cюда, ради всего святого!

Его другу ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Он неохотно вышел из комнаты. Инспектор Редгрейв приоткрыл дверь и подпер ее плечом, чтобы старушка при всем желании не смогла ворваться внутрь.

Как только Маркус вышел в коридор, тетя Китти буквально рухнула в его объятия. Ее синий халат был туго запахнут под самое горло, и хотя спереди кудряшки лежали аккуратно и ровно, сзади волосы были растрепаны: видимо, шум в коридоре застал ее в процессе снятия папильоток.

– Маркус, что случилось?! Что они делают с Джорджем?

Ласково, но прилагая изрядную силу, Маркус повел старушку обратно в ее комнату, одновременно стараясь унять жалобные причитания. В этот момент из комнаты опять выглянул раскрасневшийся Уильям: не увидев в коридоре никого, кроме Маркуса и сестры, он набрался храбрости и подошел к ним.

– Если этот мерзавец сопротивляется, только кликните – я готов помочь, – сказал он. – Что случилось, мальчик мой? Не могут его разбудить?

Маркус размышлял, как лучше преподнести им новость, когда из комнаты миссис Фарадей выскочила Джойс.

– Что такое? Что случилось? Миссис Каролина хочет знать.

Тетя Китти тоже больше не могла терпеть.

– И я требую объяснений! Опять стряслось что-то ужасное, я чувствую! Предупреждала ведь этого юношу… – Она вновь разрыдалась.

– Тетя, миленькая, не надо! – запричитала Джойс, но в ее голосе отчетливо слышалось раздражение. Она обняла Китти и обратилась к Маркусу: – Ну, что случилось? Рассказывай.

– Кузен Джордж умер, – заявил Маркус, совсем позабыв о своем намерении сообщить новость как можно тактичней.

– Умер?! – разинул рот дядя Уильям. – Господи! – Несколько секунд он пытался справиться с потрясением, а потом вдруг улыбнулся. – Допился, мерзавец! Что ж, поделом! Так ему и надо. А нам всем это даже на руку.

Тетя Китти, разделявшая веру своего поколения в то, что смерть мгновенно очищает от порока и грехов любого, даже самого отпетого негодяя, разрыдалась еще громче. Маркус уже хотел вернуться к полиции, но Джойс успела схватить его за руку.

– Это правда? Он умер естественной смертью или?..

– Отравлен, похоже, – сказал Маркус без обиняков. – Только ничего не бойтесь!

Девушка побледнела и отстранилась.

– Опять… Когда же это закончится?

– Что?.. – Дядя Уильям соображал не так быстро, и до него только сейчас дошел смысл последних слов Маркуса. – Отравлен? Хотите сказать, кто-то дал этому типу яд? Опять убийство?! Нет, это уж слишком. Черт знает что такое. Кого-то ждут серьезные неприятности… – Он резко умолк и снова разинул рот. – Господи!

Тетя Китти испустила звук, который, останься у нее хоть малая толика сил, был бы воплем. Но хроническая истерия, как известно, выматывает; Китти пробыла в этом состоянии почти две недели, и силы ее были на исходе. Она безвольно повисла в объятиях Джойс и тихо заплакала. Редкие седые волосы разметались по синему халату.

Вдруг сзади раздались тяжелые шаги: к ним шел инспектор Редгрейв. Его мясистое добродушное лицо светилось искренним интересом.

– Мистер Уильям Фарадей и мистер Маркус Фезерстоун, – сказал он. – Мы будем очень признательны, если вы оба пройдете в комнату. Инспектор Оутс хочет задать один вопрос.

Маркус посмотрел на Джойс, и та кивнула:

– Все нормально, иди.

В спальне покойного Эндрю царила крайне необычная для обители смерти атмосфера. Инспектор Оутс, красный как рак, стоял посреди комнаты и недоуменно взирал на некий предмет, который врач осторожно держал в белом носовом платке. На кровати лежало накрытое простыней тело кузена Джорджа. Однако в поведении присутствующих не было той сдержанности, которую ожидал увидеть Маркус; напротив, казалось, они молча ликуют. Такое же выражение он заметил на лице побитого и изнуренного Кэмпиона, когда тот приехал, и теперь оно появилось на лицах всех остальных. На кузена Джорджа никто даже не смотрел; учитывая обстоятельства, это тоже было весьма странно.

Когда Маркус и Уильям вошли в комнату, инспектор что-то говорил, и они услышали последние слова:

– Ну, теперь мы все знаем. Осталось прояснить только один момент. А, мистер Фарадей, вот и вы!

Дядя Уильям держался на удивление достойно, принимая во внимание только что пережитое потрясение. Он невольно уставился на бесформенную массу на кровати, лежавшую под белой простыней.

Кэмпион, безмолвно сидевший на стуле в дальнем углу комнаты, встал и по сигналу инспектора заговорил.

– Дядя Уильям, – ляпнул он, забыв от волнения, как ему следовало обращаться к этому человеку, – мы почти раскрыли тайну, дело осталось за малым. Мы просим от вас всецелого участия и сотрудничества!

Инспектор Оутс, будь на то его воля, сформулировал бы призыв совершенно иначе, но приходилось признать: слова Кэмпиона сэкономили ему массу времени. Дядя Уильям клюнул.

– Мальчик мой, – тепло проговорил он, – вы всегда можете на меня рассчитывать. Дело это скверное, очень скверное. Джордж был последним негодяем, по нему давно виселица плакала. Но я вовсе не рад видеть его труп под крышей родного дома. Бедняга!..

– Та кошка, про которую вы рассказывали, – осторожно произнес мистер Кэмпион, – она ведь напала на вас здесь, в комнате Эндрю… верно?

Глазки дяди Уильяма забегали из стороны в сторону: он соображал, чем ему может грозить эта беседа. Однако, как он сам говорил, в критических ситуациях в нем иногда просыпалось благородство.

– Верно. Не хочу особо распространяться на этот счет, но вы правы.

– Придя в комнату Эндрю той ночью и открыв дверь своим ключом, вы решили не включать свет, не так ли? – продолжал усталый голос.

– Так, – настороженно ответил дядя Уильям.

– И что произошло?

Дядя Уильям помедлил, осмотрелся по сторонам, и инспектор Оутс поспешил его успокоить:

– Все, что вы сейчас скажете, останется строго между нами, сэр. Даю слово!

Разумеется, дядя Уильям принял эту невероятно щедрую поблажку как должное: всем своим видом он дал понять, что оказывает полицейскому огромную услугу, а не наоборот.

– Вот и славно. Что ж, сказать по правде, Кэмпион, я той ночью был слегка не в себе, если помните. В таком состоянии любому нормальному человеку захочется выпить. Вроде бы я даже говорил вам об этом перед отходом ко сну, верно?

– Говорили, – кивнул Кэмпион, тактично умолчав о характере той реплики.

– Вот именно. – Дядя Уильям поразмыслил, как лучше перейти к самому щекотливому моменту своей истории. – Раздевшись, я понял, что должен во что бы то ни стало промочить горло. Графин внизу был пуст, это я знал, да и бродить по дому, тревожа домашних, мне не хотелось. Тут я вспомнил, что старик Эндрю, мой кузен, тоже был не дурак выпить и держал в шкафу эдакие хитрые книжки с тайниками внутри. Он прятал в них фляги со спиртным, сигареты и подобную мелочь.

Он самодовольно замолчал. Все слушали затаив дыхание.

– В одной из этих книжек – вон в том коричневом томе, если мне не изменяет память, – он всегда держал немного бренди. Внутри книги устроено что-то вроде маленького ящика, понимаете? Ну, мне пришло в голову, что Эндрю мог оставить там спиртное. Ему-то оно больше не пригодится, рассудил я. Ключи у нас одинаковые, вот я и вошел потихоньку – свет включать не стал, чтобы не привлекать внимание полицейских, которые сидели в саду. Шторы были плотно задернуты, да мало ли какая щель осталась…

Он с вызовом поглядел на свою публику: не станут ли смеяться? Никто даже не улыбнулся, все внимательно слушали его рассказ.

– Значит, вы вошли и свет не включили, – сказал Кэмпион. – А потом? Сразу подошли к шкафу?

– Да, – признал дядя Уильям. – Я решил, что и в темноте смогу найти нужный том, потому что знал, на какой полке он стоит. Я шел тихо, вот так.

Он изобразил, как крался по комнате к книжному шкафу. Очутившись в двух шагах от цели, он посмотрел на слушателей.

– Понятия не имею, что произошло дальше. В том-то и вся беда. Хоть убей, я ничего не понимаю, о чем уже не раз говорил Кэмпиону. Мне казалось, в комнате никого нет, но стоило мне протянуть руку к шкафу, что-то меня поранило. Разумеется, я пришел в ужас – поставьте себя на мое место. Один, да в темноте… Я тут же сбежал. Захлопнул за собой дверь и запер ее на замок, решив, что таким образом поймаю преступника. Потом случилась эта беда с пузырьком йода. А наутро я заглянул сюда и никого не обнаружил. Потому и решил, что на меня напала кошка, – неубедительно добавил он и тут же пробурчал: – Во всякую мистику я не верю.

– Вы больше не пытались найти виски? – спросил инспектор Оутс.

– Нет, – ответил дядя Уильям. – После такого уже не решился. И это было не виски, а бренди, между прочим. Оно наверняка здесь.

Внезапно он наклонился к нижней полке и хотел было достать с нее огромный коричневый том под названием «Полное собрание эссе Т. де Квинси», но тут мистер Кэмпион молниеносно ударил дядю Уильяма по руке.

– А вот и то, о чем я говорил, Станислав, – сказал он.

На глазах раздосадованного и удивленного дяди Уильяма два инспектора подскочили к Кэмпиону, а тот ловко схватил кожаную бахрому, украшавшую книжную полку, и оторвал ее. Кожа была старая и легко поддалась; комнату огласил удивленный ропот. Кэмпион с гордостью продемонстрировал всем находку.

– Как просто, не правда ли? Детская забава. Однако результат не заставил себя ждать!

Из верхней полки вниз торчал острый, как бритва, маленький клинок, до сих пор полностью скрытый бахромой. Любой, кто потянулся бы за книгой, неизбежно поранил бы себе тыльную сторону ладони.

– Осторожней, – предостерег мистер Кэмпион врача, захотевшего потрогать клинок. – В лаборатории вам наверняка скажут, что на лезвии есть следы яда. Предполагалось, что мистер Фарадей явится на поиски спиртного гораздо раньше и яд не успеет выветриться.

– Что?! – вопросил дядя Уильям. – Кто-то устроил мне ловушку? Меня чуть не убили?!

– Полагаю, так, сэр, – мрачно ответил инспектор Редгрейв.

Маркус, следивший за происходящим как во сне, вдруг пришел в себя. Его глаза медленно распахнулись, и он сипло произнес:

– Убийца мертв?!

– Это был Джордж! – победно воскликнул дядя Уильям.

Мистер Кэмпион бросил на него загадочный взгляд.

– Нет. Это был Эндрю. Эндрю умер, но оставил нам всем наследство.

Глава 24

Аудиенция

Миссис Каролина Фарадей, сидевшая среди подушек в огромной кровати времен Людовика XV, выглядела как ее первая владелица: большой чепец из тонкого брюссельского кружева и розовый стеганый жакет сразу наводили на мысли о давно ушедшей эпохе. Сидела она, как обычно, совершенно прямо, сложив руки на одеяле.

У подножия ее кровати стоял мистер Кэмпион. Он как мог привел себя в порядок, но его смертельная усталость никуда не делась – как, впрочем, и синяк под глазом.

– Эндрю… – промолвила миссис Фарадей. – Удивительно! И в то же время – совсем не удивительно. Сядьте, молодой человек, и расскажите мне все в подробностях.

Кэмпион принес себе небольшой золоченый стульчик и сел справа от огромной кровати, накрытой стеганым покрывалом. Миссис Фарадей подманила его поближе.

– Будьте любезны, расположитесь слева от меня. Я еще никому в этом не признавалась, но я слегка туговата на правое ухо.

Кэмпион сделал, как было велено, и она заговорила вновь:

– Вероятно, я понимаю случившееся даже лучше, чем вы. Эндрю был весьма необычным человеком. Безумцем, разумеется, – в самом страшном и странном смысле этого слова. Современная психология меня не интересует, поэтому я не знаю названия его недуга, но достаточно одного взгляда на спальню Эндрю, чтобы понять: это был сумасшедший, готовый пойти на что угодно, лишь бы насолить своим близким. Впрочем, вы и сами это поняли. Расскажите мне всю историю – начиная с того момента, когда вам впервые пришла в голову эта мысль.

Кэмпион, изможденный, но полный отваги и пыла, собрался с мыслями, затем оформил их в короткий рассказ:

– На идею натолкнули меня вы, когда показали то письмо от мисс Лайл-Шеврёз. До того дня я терялся в догадках. Мне было ясно, что всему произошедшему есть какое-то простое объяснение, что оно прячется прямо у меня под носом, но найти его я не мог. Инспектор Оутс с его методичностью и профессионализмом загонял меня в краску. Он, хоть и медленно, двигался вперед, а я тем временем бегал кругами. Потом я увидел письмо: по иронии судьбы, эта леди фактически приняла предложение Эндрю, когда сам он уже лежал в реке Гранте. Она ответила сразу, стало быть, он написал ей в день своей смерти. Да еще этот чек от букмекерской конторы, необычайно крупный выигрыш на скачках – я даже было заподозрил в убийстве самого букмекера.

Миссис Фарадей кивнула.

– Понимаю. Продолжайте.

– Потом мне пришло в голову, что все улики, столь явным образом указывающие на убийство, были весьма необычного, сенсационного характера: недописанное письмо, веревка, в которой так легко узнали пропавший из дома оконный шнур. Словно бы сама судьба вдруг превратилась в драматурга.

– Действительно, – кивнула миссис Фарадей.

Кэмпион продолжал:

– Тут уже было нетрудно догадаться, что это дело рук не судьбы, а человека. Поскольку устроить все столь хитрым образом мог только Эндрю, мои подозрения упали на него. – Он умолк и мрачно посмотрел на хозяйку дома. – Поначалу я не мог даже представить себе разум человека, который, решив покончить с жизнью, нашел бы в себе силы и желание расставить смертельные ловушки для родственников. Впрочем, вообразить того, кто написал книгу с одной-единственной целью – насолить близким, тоже было непросто. Задумать такое – это одно, а претворить в жизнь – совсем другое. Написание книги требует сил и времени. Только необыкновенный человек способен на такое.

При упоминании книги взгляд миссис Фарадей похолодел.

– Эндрю был ужасный человек. Как мне кажется, ужаснее Джорджа. Мозгов у него было поболее, а потому он лучше умел лгать и не так походил на животное.

Дальше я стал думать про Джулию. Вы меня убедили, что покончить с жизнью она не могла. Мы с Джойс обнаружили в ее тайнике патентованное средство для похудания, и тогда я понял, как могло быть совершено убийство. Пилюли извлекались из упаковки по очереди, по одной в сутки: таким образом преступник мог рассчитать точный день, когда его жертва должна принять яд, и заменить нужную пилюлю на отравленную. Джойс мне рассказала, что Эндрю всюду совал свой нос, и до меня дошло, что он легко мог узнать об этой тайной слабости Джулии. Про их с Китти утренний чай он наверняка уже знал: отличная возможность не только уничтожить ненавистную Джулию, но и свалить всю вину на бедную Китти. – Кэмпион перевел дух. – Придя к такому заключению, я почувствовал свою полную беспомощность. Вам надо было непременно покинуть дом – и, кстати, теперь-то полиция точно на этом настоит. Видите ли, невозможно было предсказать, на чем Эндрю решит остановиться, а подкрепить свои подозрения я на тот момент не мог. И вдруг случилась эта история с ранением Уильяма. Вы слышали, как все было. Уильяму в темноте померещилось, что его ударили ножом, – и я чуть было не отказался от своих догадок вовсе. Но вчера, когда Джордж заявил, что Эндрю убили на его глазах, я понял: другого шанса доказать свою гипотезу у меня не будет.

Миссис Каролина не сводила черных глаз с молодого человека, а он не уставал восхищаться ее спокойствием и выдержкой даже перед лицом столь удивительных обстоятельств.

– Джордж упомянул второго свидетеля, – медленно продолжал Кэмпион, – и тут уж все мои сомнения окончательно развеялись. Помните, когда кто-то начертил символ на окне, я подумал, что какой-то человек – вероятно, бродяга – пытается передать некое послание жителю дома. А Уильям однажды рассказывал, что в день смерти Эндрю видел Джорджа в компании бродяги. Я тогда не придал этому особого значения, поскольку…

На лице старухи появилась горькая усмешка.

– Поскольку Уильям может назвать бродягой любого плохо одетого человека. Да-да, я понимаю, можете не объяснять. Продолжайте.

– Вчера вечером я понял, что этот таинственный незнакомец уже неделю не общался с Джорджем, поскольку тот вынужденно отошел от дел, и теперь наверняка следит за домом. Ночью он захочет выйти на связь с другом, рассудил я. Конечно, это опять-таки была лишь теория, притом весьма сомнительная, но я решил на всякий случай не ложиться спать и посмотреть, что будет. А потом я схватил и допросил несчастного.

– Это я вижу, – сказала старуха, многозначительно посмотрев на синяк под глазом Кэмпиона. – И я вам очень признательна!

– Ну что вы, для меня это такая честь… – галантно ответил мистер Кэмпион.

Его побитое, тонкое лицо цвета слоновой кости расплылось в улыбке.

– У вас куда больше мозгов, чем у большинства ваших родственников, – проговорила миссис Фарадей. – А уж обаянием природа не обделила всю семью. Бродяга, как я понимаю, доставил вам немало хлопот?

– Поверьте, я ему доставил поболе, – скромно заметил мистер Кэмпион. – С помощью нескольких весьма грубых приемов и методик, описывать которые я не стану, мне удалось вытянуть из него удивительнейшую байку – впрочем, имеющую прямое отношение к нашему делу. Судя по всему, в то воскресенье мистер Беверидж прибыл в Кембридж вместе с Джорджем, которого он знал уже довольно давно и которым искренне восхищался.

– Джордж умел пустить пыль в глаза, – неожиданно проговорила миссис Каролина. – Этого у него не отнять. Полагаю, в том обществе он был великаном среди пигмеев. Продолжайте.

– Воскресным утром ваши родные, ехавшие в церковь на машине, видели этих двоих на Трампингтон-роуд: по словам Бевериджа, Джордж нарочно это подстроил, чтобы позлить Уильяма и Эндрю – а главное, Уильяма, к которому он почему-то питал особую неприязнь. Позже, около одиннадцати утра, когда открылись питейные заведения, Беверидж и Джордж забрели в рюмочную и хорошенько выпили – но не до потери сознания. Они увидели, как Эндрю и Уильям идут пешком по Трампингтон-роуд, и хотели было к ним подойти, но братья вдруг свернули на новую дорогу, потом остановились, стали о чем-то спорить, а через несколько минут Уильям зашагал обратно. В этот момент они даже заговорили с ним, однако у вашего сына, по-видимому, как раз случился приступ, поскольку он лишь посмотрел на них невидящим взглядом и пошел прочь. Джордж, крайне удивленный происходящим, решил проследить за Эндрю – видимо, с целью вытрясти из него денег. Когда они добрались до лугов, Эндрю начал вести себя крайне странно, и Джордж, почуяв неладное, предпочел не догонять его, а посмотреть издалека, что будет дальше. Беверидж весьма путано это рассказывал, но случилось вот что: Эндрю пересек Гранту по пешеходному мосту и внезапно скрылся из виду. В тумане и так было ничего не рассмотреть, поэтому наши друзья поспешили за ним. Тут он снова откуда-то выскочил, причем в одной руке у него был моток веревки, а в другой что-то непонятное. Они спрятались в ивовых зарослях практически на самом берегу и стали наблюдать. Беверидж клянется, что они с Джорджем не догадывались о намерениях Эндрю, пока его котелок не слетел с моста буквально им под ноги. Сам Эндрю встал на каменное ограждение и наклонился – завязать шнурки, подумали они тогда, но на самом-то деле он связывал себе ноги. Затем он вытащил из кармана пистолет, и не успели двое сообразить, что вот-вот станут свидетелями самоубийства, как прогремел выстрел. Эндрю свалился в реку, и брызги даже окатили наших друзей.

Миссис Фарадей, все это время слушавшая Кэмпиона с опущенным взором, вдруг подняла глаза.

– Но ведь у него были связаны руки!

Молодой человек кивнул.

– В том-то и вся хитрость. Эндрю обмотал запястья веревкой, однако вместе их не связал. Если бы мы нашли тело чуть раньше, нам бы это показалось странным, однако спустя десять дней логично было предположить, что шнур попросту сгнил от долгого пребывания в воде. Этого Эндрю и добивался.

– В самом деле, как изобретательно, – проговорила миссис Фарадей. – И как типично для определенного типа умопомешательства. Хитроумия Эндрю было не занимать, а вот ума… Он сломал себе жизнь, принимая этот дар изобретательности за настоящий ум. Если помните, все деньги он потерял в афере, которая тоже казалась хитроумной, однако не привлекла ни единого по-настоящему умного инвестора. – Старуха кивнула самой себе. – Эндрю с детства был странным, злобным созданием и вырос в отъявленного женоненавистника. С возрастом ему стали нравиться работы отдельных современных психологов, чьи обманчивые толкования и умопостроения казались ему разумными. Около года назад я вычеркнула его имя из завещания – за одну непростительную выходку, – и это, боюсь, натолкнуло его на мысль о самоубийстве. Ведь жить ему, если подумать, действительно было незачем. Замкнутость и ненависть к людям вкупе с дьявольской изобретательностью позволили ему задумать и осуществить эти страшные преступления, на которые при жизни он ни за что бы не отважился.

– Но позвольте, – сказал Кэмпион, не удержавшись: этот вопрос не давал ему покоя с самого начала, – какое удовольствие он получил от содеянного? Да, он расставил для родных эти хитроумные ловушки, но плодов своих стараний так и не увидел! Это ли не самое главное для преступника?

Миссис Фарадей поджала губы.

– Произошедшее ярко иллюстрирует склад ума, который вам – как здравомыслящему человеку – может быть весьма непросто понять. Но тут я призываю вас поверить мне на слово: Эндрю обладал одним необычным изъяном – близоруким умом. Он был не в состоянии предугадать даже самые очевидные последствия своих действий – его интересовал лишь мгновенный эффект. Полагаю, его безумие во многом объяснялось именно этим.

– Однако он так хитро все устроил… – возразил мистер Кэмпион.

– Да. Но если хорошенько подумать, то его план не выдерживает никакой критики. Отчасти ему удалось воплотить в жизнь колоссальный замысел, призванный нести хаос и смерть этому дому – но лишь отчасти. Предлагаю вам взвесить все хладнокровно и беспристрастно, как это делаю я. В его собственной смерти должны были обвинить Уильяма, а в смерти Джулии – бедняжку Китти. Какая нелепость! Разве могли Уильям и Китти независимо друг от друга совершить два убийства, да еще с промежутком в несколько дней? По отдельности эти безумные идеи Эндрю вполне имели право на жизнь, но вместе они ничего не стоят. А замысел с ядовитым клинком в книжном шкафу? Эндрю словно не мог решить, какой судьбы хочет для Уильяма: смертной казни или отравления. Его разум был целиком занят продумыванием мелочей, за которыми он не видел общей картины. Поэтому его замысел, успешный на первых порах, в итоге с треском провалился.

Она умолкла и обратила на Кэмпиона проницательный взгляд.

– Да, полностью с вами согласен, – сказал тот. – Однако же его замысел провалился почти сразу. Самая главная задумка – с револьвером Уильяма – потерпела крах.

– Ах да, я ведь вас перебила. Вы остановились на том, как тело Эндрю упало в воду.

– Верно, – кивнул мистер Кэмпион, усилием воли заставляя себя вернуться к фактам (он невольно отметил, что эта задача не представляет никакой сложности для хозяйки дома). – Беверидж говорит, что они с Джорджем тотчас выбежали на мост и успели увидеть, как труп Эндрю медленно уплывает вниз по течению. Пока они спорили, что делать дальше, Джордж приметил на другой стороне моста какой-то предмет. Он подобрал его и с удивлением обнаружил, что это тяжелый армейский револьвер, к спусковой скобе которого привязана тонкая веревка. Потянув за нее, они вытащили длинную продолговатую гирю от напольных часов.

– На другой стороне моста, говорите? – уточнила миссис Фарадей.

– Да, – подтвердил мистер Кэмпион. – Напротив того места, где стоял сам Эндрю. Он перебросил гирю через перила на противоположной стороне и надеялся, что та стянет пистолет в воду. Таким образом оружие окажется на изрядном расстоянии от тела, что исключит вероятность самоубийства.

– Но пистолет застрял, – заметила старуха. – Как?

– Беверидж говорит, веревка забилась между двух камней, – пояснил Кэмпион. – Джордж быстро сообразил, что к чему, и придумал, как можно заработать на этой тайне. Конечно, унести пистолет он не рискнул, но и оставлять его на месте было нельзя: полицейские бы поняли, как все случилось. Поскольку Джордж был пьян, в его поведении присутствовала доля опрометчивости. Он взял пистолет и гирю, обмотал их веревкой и со словами «Пусть поломают голову!» швырнул сверток в заросли на противоположном берегу. Cнаряд был весьма тяжел и далеко улететь не мог, да еще веревка прямо на лету размоталась, и пистолет повис на ветке вяза – примерно в полудюжине ярдов от берега. Гиря потащила его вниз, пистолет – черный, как кора дерева, – застрял в ветвях, а сама гиря скрылась в листьях плюща, обвивавшего ствол. Мы с вашим шофером и Бевериджем сегодня в пять утра отправились к реке и потратили на поиски добрых полчаса, хотя и знали, где искать. Конечно, полиция ничего не нашла!

– Очень умно, – проговорила миссис Фарадей. – Со стороны Эндрю. Гири упали посреди субботнего ужина, накануне его исчезновения. Видимо, он взял их сразу же. Помню, что в тот вечер он куда-то уходил. – Старуха замолчала и некоторое время, прищурившись, смотрела прямо перед собой. Руки ее безмятежно покоились на покрывале. – Полагаю, вы хотите знать, почему я позволила Эндрю остаться в доме – после того, как вычеркнула его имя из завещания? – вдруг спросила она. – Меня можно понять. У меня уже был один неприятный родственник, который при любой возможности тянул из меня деньги, Джордж, и я вовсе не хотела обзавестись вторым. Пусть ему было совершенно нечем меня шантажировать, я рассудила, что лишние скандалы и сцены мне не нужны. Кроме того, – добавила она, строго посмотрев на мистера Кэмпиона, – вы наверняка заметили, что я имею определенную власть над всеми, кто живет под этой крышей. Однако насчет Эндрю я ошиблась. Мне следовало понять, что он сошел с ума.

Миссис Фарадей беспокойно зашевелилась.

– Скажите, – c чувством пробормотала она, – так ли уж необходимо выдворять меня из дома, пока тут хозяйничают пытливые полицейские? Бедный Хью Фезерстоун, безусловно, пригласит меня к себе, но я уже стара и не хочу покидать свою комнату. Один ее вид успокаивает и радует мою душу.

Кэмпион окинул взглядом величественную опочивальню. Комната действительно была прекрасна.

– Сожалею, – произнес он, – но в доме необходимо произвести тщательный обыск. Что угодно может случиться – мы это увидели на примере бедного Джорджа. Кто мог подумать?..

– Да, – кивнула миссис Фарадей и вдруг помрачнела. – Он ведь отравился цианистым калием, не так ли? Очередная злая шутка Эндрю…

– И тоже весьма хитроумная, – сказал мистер Кэмпион. – Мы сначала были крайне удивлены, потому что у цианистого калия очень резкий и узнаваемый запах. Казалось бы, ни один человек в здравом уме не сунет его в рот – даже по ошибке. Цианистый калий, или синильная кислота, – один из самых опасных и смертоносных ядов на свете. Люди умирают даже от вдыхания его паров, насколько мне известно. Однако в случае с Джорджем объяснение нашлось быстро. На туалетном столике Эндрю была подставка с несколькими курительными трубками – все старые и закопченные, кроме одной. Она прямо-таки сверкала, и любому захотелось бы ее попробовать. Не знаю, замечали ли вы такую особенность – когда человек берет в руки трубку, ему сразу хочется пососать мундштук и убедиться, что дымовой канал ничем не забит? Это почти рефлекс.

– Замечала, – ответила миссис Фарадей. – Отвратительная привычка! Я не люблю табак во всех его проявлениях, и особенно – курительные трубки.

– Так или иначе, – извиняющимся тоном продолжал мистер Кэмпион, – трубка – это практически единственный предмет, который человек сразу тянет в рот. Новая трубка Эндрю имела эбонитовый мундштук, который легко откручивался. Чубук же оказался набит тонко смолотым порошком цианистого калия. Инспектор полагает, что из мундштука торчал какой-нибудь лоскуток – затычка, не выпускавшая наружу запах миндаля, – который Джордж тут же выбросил. В чаше с той же целью был оставлен старый табак. Убрав лоскуток и вытряхнув трубку, Джордж, естественно, тут же поднес ее ко рту и глубоко втянул воздух – таким образом угодив прямиком в расставленную Эндрю западню. Не знаю, правда, кому она предназначалась. Скорее всего, Эндрю просто не смог устоять перед соблазном – так ему приглянулась эта идея. Он ведь недолюбливал всех родных, хотя, надо отдать ему должное, вас и Джойс он не тронул.

– Не тронул?! Но что может быть ужасней для нас, чем этот хаос? – с горечью спросила миссис Фарадей. – Эндрю не был умен, однако интуиция его не подвела. Принадлежи Маркус к моему поколению – он чудесный юноша, но все же, – ему бы теперь пришлось подумать дважды, прежде чем жениться на Джойс. Она ведь замешана в громком скандале. Впрочем, времена и нравы стремительно меняются. Едва ли Эндрю это осознавал.

Хозяйка дома на минуту замолчала, и мистер Кэмпион решил было, что аудиенция закончена, но тут заметил на себе ее пытливый взгляд.

– Мистер Кэмпион, – молвила она. – Я, кстати, уже привыкла к вашему псевдониму, и он мне даже нравится. Как я вам уже сказала, Джордж меня шантажировал. Поскольку я о вас весьма высокого мнения, мне бы не хотелось, чтобы вы плохо обо мне думали. Мне нечего стыдиться. Я решила открыть вам тайну Джорджа.

По ее тону Кэмпион понял, что ему оказана великая честь.

– Джордж был сыном Джозефа, родного брата моего мужа. – Миссис Фарадей прищурилась. – Ужасный человек, позор для всей семьи. Много лет назад его отправили в одну из наших колоний, откуда он привез небольшое состояние и молодую жену. Они жили в Нью-Маркете – совсем недалеко от нас. Она имела весьма эффектную внешность и принадлежала к той категории женщин, которых раньше в наших кругах было принято гнушаться. У них родилась дочка – и тут-то все слухи, ходившие о жене Джозефа, подтвердились. Генетика сыграла с ней злую шутку, и ее нечистая кровь проявилась самым вопиющим образом – она родила чернокожего ребенка!

Мистер Кэмпион представил, какой эффект в обществе могло произвести такое событие шестьдесят лет назад.

Миссис Каролина словно окаменела.

– Они уехали, разумеется, и постыдную историю удалось замять. Но к нашему ужасу, хотя первый ребенок и погиб, эти преступники осмелились родить второго! Джорджа. – Она ненадолго замолчала. – Вам может показаться, что глупо с моей стороны придавать значение такому пустяку, однако Джордж носил наше имя и регулярно грозился открыть правду о своем происхождении, которого ничуть не стыдился. Я прекрасно понимаю, что мы с Джоном ничем не запятнали свой род, но люди злы и редко вникают в тонкости семейных отношений. Какой это был бы скандал! Даже подумать страшно.

Миссис Каролина сидела прямо как штык, и кружевной чепец придавал особую царственность ее облику. Мистер Кэмпион наконец понял, что для нее было хуже, чем убийство, но промолчал. Он чувствовал: ему на самом деле оказана большая честь.

Тем временем хозяйка дома продолжала:

– Вот почему отношение Джойс к этому субъекту могло показаться вам несколько странным. Видите ли, она знает всю историю. Я считаю ее самым умным человеком в этом доме и потому решила ее посвятить – чтобы в случае моей смерти это не стало для нее слишком сильным потрясением. Теперь, юноша, вы тоже знаете.

Кэмпион медлил. Один вопрос по-прежнему не давал ему покоя.

– Миссис Фарадей… Неделю назад вы мне сказали, что абсолютно уверены в невиновности Уильяма. Про миссис Финч тогда еще не знал. Простите, но откуда была такая уверенность?

На секунду он испугался, что обидел старуху, но та посмотрела на него с легкой улыбкой.

– Поскольку вы и сами проявляете чудеса дедукции, полагаю, вы оцените по достоинству ход моих мыслей. Наверняка вы заметили, что в холле на крючке висит старая панама с подвернутыми вверх полями. Она принадлежала Эндрю. Поскольку с Уильямом вы уже хорошо знакомы, вам не покажется странным, что эта шляпа стала яблоком раздора между братьями. Человеку немного надо для счастья – и для горя тоже. Эндрю мог целый день рвать и метать, если видел, что Уильям копается в саду в его панаме, а тот нарочно надевал ее при любой возможности – просто чтобы позлить брата. Когда Эндрю исчез, Уильям десять дней подряд надевал панаму в сад. Я видела, как он роется в клумбах, – слуги говорят, он там устроил жуткий беспорядок. Однако с тех пор, как полицейские нашли тело Эндрю, Уильям не прикасался к панаме; несколько раз он даже выходил в сад в своей серой фетровой шляпе – невиданное дело! Но я понимаю, в чем причина: ему не хочется носить вещи покойника. Это примитивное суеверие разделяют многие из нас. Вот как я поняла, что смерть Эндрю стала неожиданностью для Уильяма.

Кэмпион с восхищением посмотрел на старуху.

– Вы – умнейшая из женщин, которых мне доводилось знать!

Миссис Фарадей протянула ему руку.

– А вы – очень славный молодой человек. Я попрошу вас еще некоторое время не покидать мой дом. В огромном сарае Хью Фезерстоуна мне будет очень неуютно. Вы ведь не были знакомы с его женой? Сухая, глубоко ученая женщина. Я всегда думала, что кровати в ее доме твердые и неуютные. Да к тому же скоро опять нахлынут репортеры. Будет новое слушание по делу об убийстве Джорджа.

Ее просьба показалась Кэмпиону изящной и невыразимо женственной.

– Я останусь, – ответил он. – Можете на меня положиться, я все возьму на себя.

Миссис Фарадей откинулась на подушки и едва слышно вздохнула. Кэмпион, предположив, что беседа окончена, встал и двинулся к выходу. Из недр великолепной золотисто-розовой кровати раздался четкий и ясный голос миссис Фарадей:

– Наследственность – удивительная вещь. Я ведь всегда считала себя намного умнее вашей бабушки, дорогой Эмили.

Глава 25

Подарок

Было шесть вечера; после страшных событий минуло больше двух недель, и семья окончательно вернулась в перевернутую вверх дном «Обитель Сократа». Мистер Кэмпион вышел к своему «Бентли», собираясь возвращаться в Лондон. С ним должен был ехать инспектор, которого еще предстояло подобрать в городе: Станислав Оутс вновь на пару дней посетил Кембридж, чтобы закончить дела.

Кэмпион был один. Он со всеми попрощался: побеседовал напоследок с миссис Каролиной, навестил Энн Хельд и принял благодарности Джойс и Маркуса. Кристмас-младший подогнал его «Бентли» к парадному входу: он обращался со старинной машиной почтительно, ведь та была почти на шесть лет моложе «Даймлера» Фарадеев.

Кэмпион уже хотел сесть за руль, когда входная дверь отворилась и по ступенькам к нему спустился розовощекий дядя Уильям.

– Ну надо же! Я было испугался, что не поймаю вас. Хотел перекинуться парой слов – на прощание. Во-первых, я вам очень благодарен. Мы, Фарадеи, – не слишком благодарный народ, но вам я глубоко признателен. Вы вытащили нас из жутких неприятностей, и я отдаю себе в этом отчет. Спасибо. Большое спасибо.

– Не за что, – пробормотал Кэмпион, слегка смущенный неожиданной благодарственной речью.

Дядя Уильям помотал головой.

– Есть за что, есть. Наши дела были плохи. Да меня самого чуть не убили! Такое не забывается. – Довольная улыбка озарила его лицо. – А ведь я был прав. С самого начала. Просто захотелось вам напомнить. Когда мы только познакомились дома у Маркуса – чертовски неудобный дом, доложу я вам, – я сказал: «Это все Эндрю, лежит себе в морге и потешается над нами». И оказался прав! Ну что ж, прощайте, мальчик мой. Я вам очень благодарен. Захотите провести выходные в тиши и благодати – приезжайте к нам.

Мистер Кэмпион подавил желание громко и звучно расхохотаться.

– Спасибо, – серьезно проговорил он. – До свидания, сэр.

Дядя Уильям сердечно пожал ему руку.

– А вот «сэров» не надо. Вы меня как-то назвали «дядей Уильямом» – мне понравилось! Рад обзавестись таким родственником. – Он помедлил. У него явно было что-то на уме. – Во-вторых, я бы хотел преподнести вам небольшой подарок… Ничего особенного – у меня почти и нет ничего. Но я слышал от Маркуса, что у вас чудесная коллекция всяких диковин. Много лет назад я путешествовал по миру и купил одну штуку – ее и хочу вам подарить. Вы меня очень обяжете, если примете подарок.

Кэмпион, уже не раз принимавший подарки от благодарных клиентов, сразу почуял недоброе, но теплые чувства к дяде Уильяму заставили его сделать приятно удивленное лицо.

– Это прямо здесь! Идемте, я вам покажу.

Волнение старика вызывало щемящее чувство, и Кэмпион, забыв про дожидавшегося его инспектора, вышел из машины. Вместе с Уильямом он поднялся на крыльцо.

На деревянной скамейке стоял большой стеклянный ящик, а внутри, на неудобном ложе из ракушек и сухих водорослей, покоился «скелет русалки» – рыбаки собирали такие из костей мелких обезьян и экзотических рыб. Дядя Уильям гордо указал пальцем на древнюю поделку.

– Купил ее у одного малого в Порт-Саиде, – произнес он. – На меня она в свое время произвела огромное впечатление. Да и до сих пор производит… Примете? Я храню ее уже лет тридцать. А больше у меня ничего интересного и нет.

Мистер Кэмпион был тронут до глубины души.

– Как мило с вашей стороны…

– Вот и берите, мальчик мой! – с детским восторгом проговорил дядя Уильям. – Я выложил все свои пожитки на кровать, – заговорщицки прошептал он, – осмотрел и выбрал эту вещь. Ничего лучше не смог найти.

Мистер Кэмпион принял подарок с тем же воодушевлением, с каким он был преподнесен, и вместе с дядей Уильямом погрузил тяжелый трофей в багажник «Бентли». Затем они вновь пожали друг другу руки.

Когда мистер Кэмпион завел двигатель, дядя Уильям вспомнил про еще одно дело.

– Ох, погодите-ка! Чуть не забыл. Матушка просила передать вам это. Велено открыть, только когда будете дома. По-моему, она вас держит за ребенка. Ну ничего, подыграем старухе. Вот, держите.

Он сунул сверток Кэмпиону в руку и отошел от машины.

– Увидимся на свадьбе молодых! – крикнул он. – Они летом женятся. Надеюсь, к тому времени я уже смогу прочесть вам первую главу своих мемуаров. Да-да, я решил писать мемуары! Один репортер подал мне эту идею, только он хотел, чтобы я их сочинил для его газетенки, – пристал ко мне в самый разгар этой жуткой истории. Тогда я наглеца не поблагодарил, конечно, а вот позже мне подумалось, что книга нам всем пойдет на пользу. И мне будет чем заняться. Пока Китти в санатории, тут и поговорить-то не с кем. Ну да ничего, все обойдется. Буду больше думать о своем здоровье. Я ведь до сих пор лечусь, знаете ли. – Он часто заморгал. – Но от рюмочки на ночь все равно отказываться не стану, что бы там ни говорили врачи. Ладно, прощайте, мальчик мой! Если я чем-то могу быть полезен – дайте знать.

– Прощайте, – сказал мистер Кэмпион и медленно выехал за ворота.

Старинный дом выглядел безобидным и мирным в вечернем свете. На крыльце стоял и махал носовым платком дядя Уильям.

Станислав Оутс хотел было наброситься на опоздавшего с упреками, но вид «русалки» настолько поднял ему настроение, что задержка показалась вполне оправданной.

– Что мне светит за превышение скорости, если на переднем сиденье сидит главный инспектор сыскной полиции? – осведомился Кэмпион, когда они выехали на дорогу к Бишоп-Стортфорду и Лондону.

– Смертная казнь, – мрачно ответил инспектор. – И плевать, кто сидит на переднем сиденье. Да уймитесь уже, дайте мне насладиться тишиной и покоем.

– А что это вы ворчите? По-моему, вам совершенно не на что жаловаться. Пресса вас выставит в лучшем свете – крестничку будет что почитать об отце. Вам не приходило в голову, Станислав, что это ваше суеверие насчет дурных совпадений вполне оправдалось? Если бы мы с вами не встретились тогда у могилы Лиллипута, вы бы побеседовали с кузеном Джорджем в тот же день. Он явно хотел продать вам права на таинственную историю. Вы бы выбили из него все бесплатно и раскрыли загадочное убийство Эндрю Сили в ту минуту, когда было обнаружено тело.

Станислав обдумал его слова.

– Вполне возможно, – наконец сказал он. – Конечно, верить этому проходимцу Бевериджу на слово – глупо, хотя на слушании вроде все прошло гладко. А какой нахал этот Джордж, а? Спрятал пистолет, нашел меня – видимо, потому, что меня недавно повысили, – и чуть было не впарил мне свою историю. Наверно, хотел заключить взаимовыгодную сделку – мне честь и хвала от начальства, ему – денежки.

– Изобретательность у них в крови, – отметил мистер Кэмпион. – Беверидж – тоже любопытный малый. Особенно меня поразило его искреннее восхищение Джорджем.

– Ну, не знаю. Эдакие громкие типы обычно нравятся всяким простакам. Что меня удивляет – как этот старый черт решился умыкнуть шляпу покойника? Да, он вырвал подкладку и хорошенько по ней потоптался. Но вы поставьте себя на его место: у вас на глазах человек сводит счеты с жизнью, ваш друг прячет пистолет, чтобы никто не заподозрил самоубийство, и тут вы беззаботно напяливаете на башку котелок мертвеца, а свою старую шляпу прячете в куче листьев неподалеку от места происшествия!

– Я понимаю, почему это сделал Беверидж, но как Джордж ему такое позволил? Не иначе, был изрядно пьян.

– Похоже на то, – проворчал инспектор. – И надо же было забросить пистолет на дерево! Я думал, Боудитча удар хватит. Зато хоть смеяться перестал, – мстительно добавил он. – Кстати, вы оказались совершенно правы насчет того следа. С меня пять шиллингов. И это на четыре шиллинга девять пенсов больше, чем у меня есть, между прочим. Я на мели. Даже вы богаче меня – вам хотя бы досталась русалка.

– Несмотря на врожденную скромность, хочу вам напомнить, что насчет символа на окне я тоже оказался прав, – сказал мистер Кэмпион. – Удивительно, сколько времени понадобилось присяжным, чтобы это понять! Даже когда Беверидж им все объяснил. Ах да, Станислав, не хочу давить на больную мозоль, но все же: почему вы тогда не проверили алиби дяди Уильяма? Я ведь дал вам подсказку!

– Я был на сто процентов убежден, что алиби не существует, – помолчав немного, ответил Станислав. – Видите ли, такие дела – большая редкость. Иначе вы бы сами сели в лужу. Я не стал проверять алиби Уильяма, потому что считал, что никакого алиби нет.

– То есть вы думали, что убийца – он? – потрясенно уточнил мистер Кэмпион.

– Я знал, что это он. И если бы мы имели дело с обыкновенным убийством, так бы оно и было. К счастью, пройдошливые душевнобольные не каждый день пудрят нам мозги, иначе что бы нам оставалось делать? Пойти и самим сдаться в дурдом, ей-богу! Вы меня извините, Кэмпион, что я тогда вспылил, но когда ваш приятель пригласил в зал суда эту миссис Финч, я решил было, что совсем разучился работать. Конечно, я и потом – до самого конца – не очень-то вам верил, хотя это последнее отравление цианистым калием меня почти убедило. Гремучая смесь изобретательности и безумия. Хитроумный, продуманный до мелочей план по уничтожению любого, кто окажется поблизости. А потом посыпались доказательства: Сили, как выяснилось, в юности изучал медицину, в сарае были обнаружены колба и пара кастрюлек, и, наконец, мы нашли аптекаря, продавшего ему цианистый калий. Тут уж я во всем уверился.

Мистер Кэмпион кивнул.

– Неудивительно, что выбор Эндрю пал на болиголов. Государственный яд в Афинах. Им отравили Сократа, не так ли?

– Про самого Сократа ничего не знаю, но в «Обители Сократа» он наделал шуму, это точно. Отравить человека болиголовом очень просто – и это самое страшное. С цианистым калием такая же беда. В Англии любой может раздобыть цианистый калий, стоит ему наплести аптекарю про осиное гнездо и расписаться в журнале. Нет, с ядами Сили решил не возиться; исключение – тот потайной клинок в книжном шкафу. Гастингс говорит, на нем нашли следы какой-то редкой отравы; Сили мог соскрести ее с отравленной стрелы, которые путешественники привозят с Золотого Берега. Точно установить происхождение яда не удалось, слишком его было мало.

– Слава богу, он не плеснул остатки кустарного болиголова во фляжку, – сказал мистер Кэмпион, напуганный этой внезапной мыслью.

– Слишком просто, – ответил инспектор. – Он же хотел блеснуть умом. Воплотить все до единой безумные идеи, которые пришли ему в голову. Слушайте, Кэмпион, да не гоните вы так! Вечер прекрасный, не будем торопиться.

Молодой человек послушно сбавил скорость.

– Последний вопрос – и я успокоюсь. Эндрю Сили не мог пойти в церковь с мотком веревки, револьвером и гирей, так ведь? Где он их спрятал? Мне понятно, как он избавился от дяди Уильяма – все знают, что тот ни за что бы не согласился пройти пешком лишние две мили, а Эндрю давно научился действовать ему на нервы. Но где же он прятал все свои принадлежности?

– А в той хижине у реки, – ответил инспектор. – Я не заострил на этом внимание, потому что не хотел расписываться в собственной невнимательности. Уж я-то мог бы что-нибудь заметить, хоть и десять дней прошло. Мы вытащили из реки кирпич – он, наверное, изначально был грузилом для револьвера, пока внимание Эндрю не привлекли упавшие посреди ужина гири. Да уж… теперь-то все загадки разгаданы, но месяц выдался тяжелый. Завтра меня отправляют в Степни – там завелись фальшивомонетчики. Прямо глоток свежего воздуха, ей-богу.

Мистер Кэмпион не ответил; когда они уже подъезжали к окраине Лондона, инспектор заговорил вновь:

– Вы бы никогда не подумали, верно? – заметил он. – На первый взгляд – такие славные люди.

Однако мистер Кэмпион по-прежнему витал в облаках и ничего не ответил.

Лишь у себя дома на Боттл-стрит, когда Лагг уже кудахтал над ним, как наседка над потерявшимся цыпленком, мистер Кэмпион вспомнил про сверток дяди Уильяма. Достав его из кармана, он принялся аккуратно разворачивать бумагу. Лагг с интересом наблюдал.

– Опять сувенирчик? – с сомнением спросил он. – Эх, надо было ехать с вами!

– Помолчите минутку! – оборвал его хозяин.

– Надо же, какие мы обидчивые…

Кэмпион пропустил слова Лагга мимо ушей. Он снял упаковку, обнаружил под ней резную танбриджскую шкатулку и благоговейно поднял крышку. Увидев, что внутри, он невольно охнул. Лагг с почтительным любопытством заглянул ему через плечо.

На стеганой подушечке розового шелка лежала миниатюра в форме сердца – тончайшая работа, инкрустированная мелкими рубинами и бриллиантами.

Это был портрет девушки: белое лицо в обрамлении черного кружева кудрей, прямой нос, серьезные и умные глаза, спокойная улыбка на устах. Девушка была прекрасна.

Мистер Кэмпион отнюдь не сразу сообразил, что перед ним – портрет миссис Каролины Фарадей в юности.

Цветы для судьи

Книга с уважением посвящается моим издателям

Никто из героев повествования не списан с реальных людей, а изложенные в нем события никогда не происходили.

Примечание

В уголовном суде свидетели обычно не присутствуют в зале во время слушания, предшествующего их собственным показаниям, однако в деле Корона против Веджвуда в тысяча девятьсот тридцать первом году это правило было нарушено.

Глава 1

Отсырелый динамит

Историю обычного человека – то ли биржевого маклера, то ли торговца чаем, – который однажды солнечным утром вышел из своего пригородного дома и, подобно серому дымку в безоблачном небе, растаял в воздухе, припомнит чуть ли не каждый житель Большого Лондона начала века.

Обстоятельства разнятся. Иногда несчастного видела любопытная леди из дома номер десять, а инвалид, сидящий у окна двенадцатого дома, уже не видел; вдобавок тут же находили письмо, которое пропавший хотел опустить в почтовый ящик, – оно сиротливо лежало на тротуаре между упомянутыми домами. Иногда дело происходило на улице, по обеим сторонам которой шли высокие стены: в одном ее конце поджидал молочник, в другом на пороге собственного коттеджа стояла жена незадачливого джентльмена. В этой версии жену целовали у садовых ворот, махали ей с середины нелепо огороженной улицы, а молочник не встречал своего клиента ни в то утро, ни после.

В каждом случае косвенные улики не совпадали. Объединяло истории лишь главное событие да какой-то неприятный осадок. Человек исчезал; были основания полагать, что исчезал необычным способом. И, само собой, не возвращался.

Многие утверждали, будто один их знакомый живет по соседству с героем или жертвой истории, а вот старинная фирма «Барнабас и партнеры», с тысяча восемьсот десятого года владеющая издательством «Золотой колчан», таких разговоров не вела никогда, потому что тот самый «обычный человек» был их младшим партнером. Майским утром тысяча девятьсот одиннадцатого года он вежливо пожелал доброго утра своей экономке, шагнул с порога дома в Стритэмский тупичок, свернул на широкую пригородную улицу и вместо того, чтобы миновать табачную лавку на углу, растаял в воздухе – ловко и ненавязчиво, подобно дождевой капле в пруду.

В тупике улицы Джокис-Филд в роскошном особняке стиля королевы Анны, украшенном вывеской «Золотой колчан», это событие вызвало немалый переполох; однако, когда стало ясно, что книги счетов в порядке, а мистер Джон Уидоусон, другой партнер, вполне способен вести дела дальше, пока его кузен пребывает то ли в распыленном состоянии, то ли в четвертом измерении, – тогда врожденный консерватизм фирмы взял верх, и о неприятном происшествии скромно позабыли.

Конечно, спустя пресловутые девять дней любой шок вполне способен превратиться в недоуменный смех, а через двадцать лет он запросто оставляет после себя лишь неловкие воспоминания, но все же странное исчезновение Тома Барнабаса в девятьсот одиннадцатом создало на фирме своего рода прецедент, и потому когда в тысяча девятьсот тридцать первом Пол Р. Бранд, один из управляющих, пару дней нигде не объявлялся, то по удивительной, парадоксальной прихоти человеческого разума никого это особо не встревожило.

В квартире на верхнем этаже, на диване перед камином в своей просторной гостиной сидела Джина Бранд. «Цеховое чаепитие» было в разгаре. Это мероприятие стало для Барнабасов традицией. Зимними воскресными вечерами кузены и мисс Керли собирались, чтобы попить чаю и досконально изучить сегодняшние газеты. Иногда компанию им составляли посторонние: какой-нибудь выдающийся автор, или заезжий американец, или, в редких случаях, пожилой Калдекотт, патриарх литературных агентов, знавший самого Старика.

Когда Пол привез Джину из Нью-Йорка и фирма отошла от потрясения – надо же, в семье теперь есть женщина, к тому же иностранка! – Джина решила предоставить традиционному чаепитию камин и угощение, избавив от этой обязанности старенькую экономку Джона. Встречи переехали сюда, этажом выше. Это было очень характерно для двух управляющих: они с радостью арендовали здание, соседнее с конторой; за немалые деньги превратили непригодные помещения в три квартиры и поселились на задворках Холборна, оба уверенные, что не должны мечтать о большем.

Джон Уидоусон – старший управляющий, старший кузен и сын старшей сестры Старика – занял, как подобало его положению, центральную квартиру, хотя по размеру она больше бы подошла Полу с Джиной, размещенных этажом выше.

Нижний – полуподвальный – этаж более-менее пришелся по вкусу Майку Веджвуду, младшему кузену и младшему управляющему. «Барнабас и партнеры» поступали так в святой уверенности, что мелкие неудобства идут на пользу достоинству и репутации фирмы.

Чаепитие подходило к концу, а о Поле до сих пор никто так и не спросил. Похоже, все считали, что без его нравоучений встреча проходит гораздо спокойней.

Джина сидела на большом, нарочито изогнутом белом диване с изысканной спинкой, обильно украшенной пуговицами. На фоне этого сдержанного собрания хозяйка дома, как всегда, выглядела эксцентрично, прелестно и оригинально.

Когда декоратор Павлов называл ее молодой Бернар, он не слишком грешил против истины. Изящная фигура, миниатюрные ручки и ножки, длинная современная шея Джины потерялись бы в корсетах и безвкусных оборках восьмидесятых. Лицо тоже было современным: широкий рот, миндалевидные серые глаза. Простоту маленького прямого носа компенсировала новомодная прическа, творение Лалле: темно-каштановые локоны собраны наверх и уложены надо лбом, едва уловимо напоминая пышные шиньоны прошлого века.

На Джине было платье собственного дизайна. Фирма, точнее, Джон Уидоусон от лица фирмы не одобрял желание супруги кузена продолжить в Англии свою карьеру, и миссис Бранд теперь придумывала наряды только для себя – и иногда для Павлова.

Узкое платье из густого шелка, темно-зеленого с черным, подчеркивало ее чужеродность и необычный, оригинальный шик. Джина явно скучала: еженедельная обличительная речь Джона в адрес фирмы Чезанта, который наводнил книжный рынок третье-, четверо-, пятисортными романами и самодовольно хвастал огромными тиражами, – эта речь сегодня затянулась.

Керли сидела в углу у камина: пухлые руки сложены на коленях, взгляд бледно-голубых глаз за стеклами очков спокоен и задумчив.

В комнате, безусловно, не было человека, который выглядел бы менее изысканно, чем мисс Флоренс Керли. Седые волосы зачесаны кое-как; черное бархатное платье – из разряда тех, что за баснословные деньги продают миллионам неразборчивых покупательниц, – ужасно скроено и аляповато украшено; туфли модные, но неудобные; и вдобавок ко всему – три кольца, явно еще материнские. Но Керли – это фирма. Даже Джон, временами бросавший на мисс Керли взгляд, искренне надеялся, что она его переживет.

Давным-давно – в те дни, когда даму-машинистку еще считали смелым новшеством, – Флоренс Керли была секретарем Старика. Она, верная живучей женской традиции преданно служить доминирующему мужчине, вверила себя фирме «Барнабас», словно возлюбленному. Тридцать лет мисс Керли любила предприятие, как сына и хозяина одновременно. Знала о его делах больше, чем все книги счетов, понимала трудности и дорожила победами с одержимостью первой няньки. В конторе она олицетворяла великодушный всезнающий ум, один из главных капиталов фирмы. За стенами конторы мисс Керли вызывала страх и почтение, иногда – негодование. При этом выглядела глуповатой незаметной старушкой, которая тихонько сидит у камина.

В комнате было очень тепло.

– Мне, пожалуй, пора, Джина. – Джон встал. – Тус в своей новой книге такого наворотил! Хочу довести ее до ума. Я вызвал его на завтра.

Приглашая автора для беседы, Джон всегда говорил «я вызвал его» – это была коронная фраза Старика.

Мисс Керли шевельнулась.

– Мистер Тус очень самонадеянный юноша, мистер Уидоусон, – рискнула высказаться она. И непонятно зачем добавила: – На прошлой неделе я видела, как он обедает с Филлипсом из «Денверса». Они, наверное, вместе учились.

Джон, уловивший направление ее мыслей, помедлил.

– Книга и правда не так хороша, как первая, – виновато сказал он.

– Да, не хороша, – согласно кивнула мисс Керли. – Со вторыми книгами вечно так, правда? И все же что-то в нем есть. Я бы не хотела, чтобы он от нас ушел. Не люблю «Денверс».

– О да, – скупо отозвался Джон и добавил: – Я над ней поработаю.

Он пошел к двери – представительный, интересный мужчина: высокая стройная фигура, суховатое желтое лицо, коротко стриженные седые волосы.

На пороге помедлил, взглянул на хозяйку дома.

– А где Пол? Не знаешь, Джина? С четверга его не видел. Опять в Париж улетел?

Возникла неловкая пауза, Керли невольно заулыбалась. Пол – нахрапистый, хвастливый, энергичный – часто выводил из себя кузенов, но ее забавлял. Джон впервые открыто упомянул дело с биографией Турлетта, и все в комнате мысленно вновь услышали страстный неубедительный голос Пола, перекрывающий шум сентябрьского коктейльного приема.

– Скажу вам, мой дорогой друг, я был так взволнован, так раздавлен, что тут же поспешил в Кройдон и сел на самолет. Даже не сообразил захватить чемодан или сообщить Джине – просто рванул туда и купил эту книгу!

То обстоятельство, что биография Турлетта вызвала одинаковые отклики и у британских, и у американских читателей – средненькая проба пера в жанре свободного стиха, не более, – и что сделка стоила Барнабасам примерно пятьсот фунтов, вполне объясняло ядовитое замечание Джона.

Джина ожила. Прежде чем ответить, она с грациозной неторопливостью повернула голову.

– Не знаю где. Дома он с четверга не появлялся.

В спокойном голосе с неожиданным новоанглийским акцентом не было смущения или негодования – ни вопросом, ни самим фактом отсутствия мужа.

– Понятно. – Джон тоже не выглядел удивленным. – Если сегодня придет, попроси заглянуть ко мне. Я буду читать допоздна. Мне доставили весьма примечательное письмо от миссис Картер. Хорошо бы Пол отучился петь дифирамбы авторам. А то они потом негодуют, если книга не идет нарасхват.

Его голос затих на скорбной ноте уже за дверью.

Ричи захохотал – сухое отрывистое кудахтанье, на которое никто не обратил ни малейшего внимания. Он сидел в стороне, в тени, откинувшись на спинку кресла: тихая, унылая или, на чей-нибудь сентиментальный взгляд, трогательная фигура.

Ричард Барнабас, брат растаявшего в воздухе Тома, единственный из кузенов не получил по завещанию Старика доли в деле. Разумеется, в тысяча девятьсот восьмом он был моложе, но не так молод, как малыш Майк или подросток Пол, и ненамного моложе самого Джона. Объяснений этой загадки у Ричи никогда не спрашивали, однако условие завещания, которое предписывало облагодетельствованным кузенам «приглядывать» за Ричардом Барнабасом, проливало некоторый свет на мнение Старика о племяннике.

Они исполнили это предписание типичным для фирмы, да и, возможно, для издательства в целом, способом: выделили Ричи кабинетик наверху, достойное жалованье и звание «чтец». Он делил свои обязанности с двумя-тремя десятками клириков, незамужних девиц и неимущих преподавателей, разбросанных по всей стране, но имел при этом официальную должность и жил в мире потрепанных рукописей, по которым составлял длинные заумные отчеты.

Словно худое пыльное привидение, его часто видели на ступенях конторы, в холле или в хитросплетении продуваемых улиц, когда он размашистым шагом быстро шел из священного переулка к себе в меблированные комнаты на Ред-Лайон-сквер.

Ричи никто не воспринимал всерьез, однако всем он был симпатичен – как чужая безобидная домашняя зверюшка, вызывающая полутерпимое, полуснисходительное отношение. Каждый год ему давали трехнедельный отпуск, и все три недели о Ричи не вспоминали. Лишь растущая гора рукописей в пыльном кабинетике свидетельствовала о том, что он и правда отсутствует.

Среди младших служащих бродили туманные слухи, будто Ричард проводит отпуск за чтением в своих меблированных комнатах, однако ни у кого не доставало интереса проверить. Кузены же просто говорили и думали: «А где Ричи? Ах да, в отпуске…» – и забывали о нем ради более важных дел, которых всегда хватало.

Периодически находились сентиментальные юные дамы – хотя таких на фирме не одобряли, – которые видели в Ричи романтическую загадочную натуру с тайной внутренней жизнью, слишком тонкой или даже поэтичной для того, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение. Однако со временем они бросали свои изыскания, поскольку обнаруживали, что у Ричи душевная организация ребенка и разум школьника. И что он ни капельки не несчастен.

Отсмеявшись, Ричи встал и подошел к Джине.

– Мне тоже пора, дорогая, – улыбнулся он ей. Помолчав, добавил: – Вкусный чай.

– Ты такой милый, Ричи. – Джина прищурилась и приветливо протянула руку.

Ричи коротко ее пожал, кивнул Керли, одарил широкой улыбкой Майка, которому всегда симпатизировал, и вышел.

Оставшиеся трое обменялись сердечными взглядами. Душевную тишину гостиной какое-то время ничто не нарушало. Со стороны парка к дому поползли первые волны тумана, однако его холодные гадкие щупальца пока не проникли в умиротворенную комнату.

Мисс Керли сидела в своем углу – безмятежная, погруженная в мысли. Все, кто знал Флоренс Керли, давно привыкли к ее взгляду «сквозь тебя», ставшему в конторе предметом добрых шуток. Старушка же считала свою привычку весьма полезной. Выцветшие голубые глаза плохо просматривались за стеклами очков в золотой оправе, а потому окружающие никогда точно не знали, куда направлен ее взгляд.

Сейчас она со спокойным любопытством изучала Майка.

Майкл Веджвуд – сын младшей и любимой сестры Старика. Место в фирме было гарантировано Майку с детства. Ему едва исполнилось семь лет, когда дядя умер.

Мисс Керли смотрела на Майка и размышляла: ранняя подготовка к профессии легко могла его испортить. Мальчик, из которого обдуманно и хладнокровно воспитывают достойного члена любой старинной издательской фирмы, не говоря уж о «Барнабас и партнеры», имел все шансы вырасти педантом, брюзгой или кем похуже. Однако вмешались смягчающие обстоятельства. Во время войны фирма понесла убытки, состояние Старика сильно уменьшилось, и юный Майкл, хоть и посещал правильные учебные заведения, денег почти не имел. А по мнению мисс Керли, нужда обладает очень ценным качеством – она замечательно отрезвляет.

Майк опоздал на войну лишь на несколько месяцев – когда подписали окончательное перемирие, он еще не завершил учебу. До сих пор мисс Керли считала его человеком благополучным и неиспытанным. Ему сейчас вроде бы двадцать восемь или двадцать девять лет; добродушный, учтивый, с приятной внешностью, надежный, спокойный. Но, хотя мисс Керли и понимала причины его популярности, Майк напоминал ей создание не совсем ладное – словно всему живому и самому важному в нем позволили атрофироваться, заменив обаянием, непринужденностью и интеллектом.

Майк, безусловно, хорош собой. Сейчас он в расцвете мужской зрелости, в нем больше стариковского характера и достоинства, чем в любом из кузенов. Присущи ему и фамильные черты Барнабасов: блестящие проницательные глаза темного цвета, сильный волевой нос, тонкие нежные губы.

Теперь, когда подозрения последних недель перешли в уверенность, он стал для Керли гораздо интересней и, что примечательно, существенно вырос в ее глазах.

Она украдкой бросила взгляд на Джину – роскошную, безмятежную, полулежащую на диване с высокой спинкой.

«Девочка еще не знает наверняка, – продолжала благодушно размышлять Керли. – Он был осторожен, ничего не говорил. Не решился, конечно. Люди теперь нерешительные. Страсть их пугает. Они с ней ведут борьбу, как с чем-то неприличным. Естественно, страсть неприлична. Как и многое другое. Но Старик… – Воспоминания тронули губы Керли легкой улыбкой. – Старик бы девочку заполучил. Нехорошо, конечно, ведь кузен с ним работает, но заполучил бы. Этим-то он и превосходил своих племянников».

При мысли о кузенах Керли презрительно вытянула старческие губы. Джон – раздражительный, напыщенный, часто невыносимо упрямый; Пол – взмыленный, громкий, выставляет себя на посмешище; теперь вот еще темная лошадка Майк, который раньше ничего не хотел по-настоящему. Сумеет ли кто-нибудь из них пойти ради своих желаний напролом, сметая помехи, перешагивая через невозможные препятствия, – и избежать наказания, как это раз за разом делал Старик? Вряд ли, решила Керли.

Джина на Майка не смотрела, однако постоянно ощущала его присутствие. Керли видела это по напускному спокойствию, по случайным признакам напряжения, которого не вынес бы никто, кроме нее – одной из самых бесстрастных женщин.

Итак, молодые люди «влюблены», продолжала рассуждать мисс Керли. Нелепое, но меткое слово, намек на «неловкое положение». Настоящий конфуз для обоих: они ведь такие сдержанные, такие разумные. Внутри Майка что-то происходит, с удовлетворением подметила мисс Керли, он пробуждается. Его снедает нешуточная лихорадка, что мучительно рвется наружу сквозь непринужденную учтивость, превращая аскета в человека безгранично трогательного, беззащитного – и одновременно немного бесчестного.

С девочкой не все так ясно. Выдающееся самообладание! Интересно, как она относится к мужу? Вряд ли, конечно, с большой любовью. Наверное, где-то живет на свете очень толстокожая женщина, способная не обращать внимания на череду мелких фиаско, составляющих жизнь Пола, но Джина не такая. Его фальшивые восторги и путаное вранье, которое всегда выходит наружу, его неубедительная хвастливость – такой атаки на чуткий ум не выдержит никакая физическая страсть.

К тому же разве Пол уделяет жене внимание? Он поглощен одной-единственной задачей – безнадежной и потому бессмысленной: убедить всех в своем величии. Вот где, например, по мнению Джины, Пол сейчас? Нырнул с головой в очередную сумасбродную затею, доказывает свою важность какому-нибудь ослепленному писаке, а под утро придет в семью восторженный, опьяненный собственным недюжинным умом – но ненадолго: рассудительный старший кузен быстро его отрезвит, и Полу останется только дуть губы.

Нет. Если Джина когда-то и любила мужа, в чем Керли испытывала сомнения, сейчас это чувство прошло.

Грубое вторжение в уютное, заваленное газетами святилище прервало ее размышления и догадки. Майк с готовностью поспешил на трель дверного звонка, из прихожей донеслись приглушенные вежливые приветствия, и в комнату вошел гость. Керли знала мистера Альберта Кэмпиона лишь понаслышке, а потому к увиденному была не готова и несколько потрясена. Худая сутулая фигура, бледное открытое лицо и прилизанные светлые волосы вошедшего полностью терялись на фоне огромных, необычайно массивных очков в роговой оправе.

– На вечеринку не успел? – расстроился он, бросая взгляд на пустой чайный столик и отодвинутые стулья. – Какая жалость!

Гость потряс руки Керли и Джине, сел, скрестив длинные худые ноги.

– Не чаепитие? Не вечеринка? Значит, работа, – продолжал болтать он с приветливой улыбкой. – Недорого, честно, надежно; из последнего – пятнадцать месяцев труда и обвинительный приговор в конце. Детективные услуги любого рода и любой срочности.

Мистер Кэмпион резко умолк. Керли смотрела на него с холодным неодобрением.

У гостя хватило ума стушеваться. На выручку пришла Джина.

– Вы ведь не знакомы с мистером Кэмпионом, Керли? Со временем к нему можно привыкнуть.

– Это у меня болезнь, – с очаровательным смущением заявил молодой человек. – От волнения. Считайте ее искусственным глазом – и перестанете обращать внимание.

Керли оттаяла лишь отчасти. Мир, в котором она живет, наводняют молодые насмешники, в большинстве своем – невоспитанные глупцы. Однако между ними и этим юношей есть разница. Поток околесицы обычно служит автору защитным прикрытием, но здесь суть в другом. Мистер Кэмпион скрывает вовсе не отсутствие ума.

А гость тем временем не умолкал.

– Джина, тебя как американку ждут незабываемые впечатления. Грядет знаменитый лондонский туман, когда свет на улицах расплывается, автобусные кондукторы пешком указывают дорогу водителям, а слепые попрошайки за небольшую плату переводят через дорогу городских богачей. В районе Друри-лейн уже началось. Я чувствую себя героем старинного романа.

– Рад, что он тебе по душе. – Майк пожал плечами, темные глаза лениво блеснули. – Меня как автомобилиста такой роман не трогает. Это отвратительно, Джина. С кожей и одеждой происходит то же, что во время поездки на поезде из Парижа на юг в разгар лета.

– Ясно. Очередная английская забава для иностранцев.

Джина говорила рассеянно, и мистеру Кэмпиону пришло в голову, что напряженную атмосферу в комнате создает не только присутствие мисс Керли.

– Что ж, дамы и господа, – весело объявил он. – Профессор прибыл! Воздушный шар скоро взлетит. Откройте мне свои невзгоды. У тебя что-то пропало, Джина?

Наступила неловкая тишина. Проницательный ум мисс Керли быстро разобрался в происходящем, мистер же Кэмпион, не владевший фактами, понял, что допустил бестактность. Майк умоляюще взглянул на Джину. Мисс Керли привстала.

– Если вам нужно обсудить какие-то дела втроем, дорогая, я пойду.

Джина помедлила с ответом, лицо порозовело. Впервые ее смятение грозило вырваться наружу, и этот легкий румянец на фоне безупречного самообладания выглядел очень красноречиво.

– Не то чтобы втроем, Керли… Не знаю… Вы, наверное, сможете нам помочь… да и… – Она умолкла.

Мисс Керли села.

– Я останусь, – твердо заявила она. – Речь о Поле, так? Он придет, дорогая. Как обычно. Все кузены время от времени любят исчезать. Что-то вроде семейной традиции.

Ее слова окончательно растопили лед, Майк с облегчением рассмеялся.

– Притворство, – пробормотал он. – Старая добрая Керли! Видите нас всех насквозь, да?

– Вижу, – сухо подтвердила она.

– Постойте! Дайте Гению наверстать упущенное, – запротестовал мистер Кэмпион. – Что стряслось с Полом?

Джина вспыхнула, посмотрела на него.

– Я попросила Майка пригласить тебя на… неофициальный разговор. Пола нет с четверга, и, в конце концов, он здесь живет… и… и…

– Спокойствие, – поспешил на выручку Кэмпион. – Я отлично тебя понимаю. Одно дело – позвонить в полицию, и совсем другое – делать вид, будто не замечаешь трехдневного отсутствия мужа.

– Именно. – Она поблагодарила его взглядом и продолжила; едва уловимые нотки гордости придавали мягкому неторопливому голосу особое очарование. – Другие жены, наверное, к этому времени уже голову бы потеряли, но у меня – то есть у нас – все иначе. Мы… Знаешь, мы люди послевоенные, Альберт. Пол живет своей жизнью, я – тоже, в какой-то мере.

Джина подавленно умолкла, затем торопливо заговорила вновь, отбрасывая все защитные барьеры.

– Я к тому, что ничего необычного тут нет, Пол иногда уезжает на день-два, забыв меня предупредить, но чтобы надолго… Такого не было. К тому же о нем вообще ничего не слышно, а это странно. И сегодня утром я подумала, что должна… ну… сказать об этом кому-нибудь. Понимаешь?

– Д-да, – не очень уверенно протянул мистер Кэмпион.

Глаза Джины ненадолго скрылись под тяжелыми белыми веками.

– В нашем окружении многие так себя ведут, – с некоторым вызовом заключила она. – Пол может быть где угодно. Явится сегодня ночью, или утром, или на следующей неделе, а я буду чувствовать себя дурочкой – столько шума наделала.

– Проясним. – Четкий голос мистера Кэмпиона звучал очень дружелюбно. – Я так понимаю, наш дорогой друг вполне мог пойти на коктейльную вечеринку, потом всю ночь кутить с кем-нибудь из гостей и закончить похмельем в чьем-нибудь загородном особняке после двухдневной пирушки.

– Именно. – Джина энергично закивала, словно хотела убедить себя саму. – Или мог рвануть в Париж, там готовят выставку. Но все равно его слишком долго нет.

– Ты про февральскую выставку редких манускриптов у Бампуса? – Мистер Кэмпион навострил уши.

– Да. Пол о ней мечтает. – Майк встал, помог Джине прикурить. – Событие будет грандиозное. Выставят почти всю коллекцию Ли.

– Без «Жуира», как я понимаю? – пробормотал гость, рискуя вызвать неодобрение мисс Керли.

– К сожалению. – Майк с искренним огорчением покачал головой. – Пол внес предложение, но Джон категорически его отверг. Фирма Барнабасов верна своему прошлому.

«Жуир», бесценный экземпляр неопубликованной пьесы Конгрива, написанный собственной рукой драматурга, стал собственностью Барнабасов еще на заре их достойной издательской карьеры. Рукопись перешла к ним в результате какой-то не очень приглядной истории, давней и почти позабытой. Сейчас же всеобщее недовольство – ученых и коллекционеров в равной мере – вызывало то, что Джейкоб Барнабас, покойный Старик собственной персоной, из каких-то пуританских соображений запретил копировать и даже читать рукопись. Джон уважал волю дядюшки, а потому «Жуир» оставался достоянием исключительно фирмы Барнабасов.

– Очень жаль, – громко заявил мистер Кэмпион и тут же позабыл о «Жуире». – Так о Поле неизвестно совсем ничего? Например, ты знаешь, куда он пошел в четверг вечером?

– Нет. – Джина покачала головой. – Вообще, в тот день я ждала его домой. Нам надо было кое-что обсудить, и мы условились спокойно поужинать тут в половине восьмого. Но он не прибыл даже к девяти, я потеряла терпение и ушла.

– Ну да, ну да. – Кэмпион внимательно посмотрел на нее. – Ушла, говоришь? Неужели на его поиски?

– Нет. Конечно, нет. – Джина вспыхнула. – Я позвонила Майку, мы с ним поехали в Академию смотреть новую версию «Калигари».

Мистер Кэмпион почему-то бросил взгляд на друга – и увидел рыцаря с поднятым забралом. В мозгу у Кэмпиона вспыхнула тревожная лампочка.

Он был человеком достаточно старомодным и воспринимал брачные узы серьезно. Однако его немалый жизненный опыт подсказывал: даже милейшие люди иногда влюбляются без оглядки и под влиянием этого весьма эгоистичного безумия выдвигают своим друзьям самые возмутительные требования.

Ему вдруг пришло на ум, что на самом деле Джине нужен надежный, неболтливый частный детектив, который поможет с разводом. Мистер Кэмпион как раз хотел ей об этом сказать – в самой дружеской манере, конечно, – но был спасен от непростительного промаха замечанием мисс Керли.

– А сама-то ты как думаешь, Джина, где он? – напрямик спросила старушка. – Обхаживает прелестную миссис Белл?

Джина вновь вспыхнула, но ответила со смехом:

– Честно говоря, сегодня утром я ей позвонила и спросила, не у нее ли он. Если бы дело было в этом, оно касалось бы только меня, правда? Я не позволила бы себе вот так его обсуждать. Нет, я понятия не имею, где Пол. Потому и сообщаю вам. Я-то в порядке. Сама могу себя развлечь. Попрошу, например, Майка сводить меня куда-нибудь.

Она со смущенной улыбкой посмотрела на кузена мужа.

– Конечно, – сказал тот. – Ты же знаешь. Только скажи.

«Ну и ну! – мысленно воскликнул мистер Кэмпион, в точности как недавно мисс Керли. – Искреннее увлечение. А ей даже не сказали».

Его интерес к делу немедленно возродился.

– Прости… – несмело начал мистер Кэмпион. – Вы с Полом повздорили?

– Нет. – Миндалевидные серые глаза смотрели открыто. – Никакой ссоры не было. В четверг днем я видела его в конторе. Пол обедал с Калдекоттом. Сказал, что придет домой ужинать и мы поговорим. А после четырех его уже никто не видел. Без чего-то пять мисс Нетли принесла ему на подпись письма, однако в кабинете Пола не оказалось. Она позвонила мне в пятницу утром, не знала, как быть с письмами – их ведь нужно отправлять. Джон тоже звонил, спрашивал, где Пол. Возмущался его «проклятой безалаберностью».

Джина перевела дыхание, поискала глазами пепельницу – сигарета почти догорела. Рядом тут же возник Майк, протянул Джине сложенную чашечкой ладонь.

– Давай сюда, я брошу в камин, – выпалил он.

– Нет-нет. – Она удивленно отпрянула. – Обожжешься.

Майк молча кивнул, всей позой выражая безотчетную мольбу. Нелепая сцена: пустяковая, но удивительно волнующая.

Озадаченная и одновременно позабавленная, Джина сунула сигарету в руку Майку. Кэмпион невольно отвел взгляд – чтобы не видеть, как исказилось от боли лицо друга, пока тот нес горящий окурок к камину.

Ход мыслей присутствующих изменило возвращение Джона Уидоусона. Приходящая домработница Джины пришла убрать посуду после чая, встретила мистера Уидоусона на лестнице и открыла ему дверь своим ключом. Старший кузен кивнул Кэмпиону, посмотрел на мисс Керли.

– Помните папку с газетными вырезками по «Границе тени», которую прислал нам Феллоуз, мисс Керли? Не знаете, где она? Такая маленькая, красная и вся в узорах, если не ошибаюсь. Что мы с ней сделали? Отослали обратно?

Мисс Керли задумчиво посмотрела вниз. Где-то в глубине ее памяти, аккуратно рассортированная по полочкам, лежала нужная информация. Именно за способность хранить самые незначительные детали Флоренс Керли так высоко ценили в юности; сейчас же, когда она была уже в преклонных годах, ее талант и вовсе превозносили до небес.

– Папка на полке вместе с другими сборниками, справа от входа в хранилище, – не без гордости наконец сообщила мисс Керли.

Майк, заметив на лице мистера Кэмпиона вежливое удивление, поспешил объяснить:

– Хранилище – пережиток прошлого. Это такое укрепленное помещение в подвале двадцать третьего дома, еще с тех времен, когда авторы требовали платить им золотом. Сейчас мы складируем там всякую всячину – адреса и прочее, вдруг понадобится.

– Весьма познавательно, – сухо обронил Джон. – Не желаешь сбегать за подшивкой?

Майк помедлил с ответом. Тон кузена был таким категоричным, что Майк едва не ответил колкостью.

– Я принесу, мистер Уидоусон. Я знаю, где она. – Мисс Керли встала.

– Ерунда, Керли. Я схожу. Ключи, как обычно, у вас в столе?.. Я мигом.

Майк вышел, а Джон занял освободившееся кресло.

– Туман сгущается, – заметил он и бесцеремонно поворошил угли.

В свои шестьдесят три года Джон, старший из кузенов, был такой же сильной личностью, как в молодости. Кэмпион сидел в тени и мог хорошо его рассмотреть. Баловень профессии, мелкий тиран, воспитанный в тщательно продуманной детской своего дядюшки. Однако голову от трудностей не прятал, вступал с ними в бой и побеждал. Лицо безвольным никак не назовешь.

Разговор не клеился. Керли в присутствии Джона всегда была немногословна, Джина ушла в невеселые мысли. Мистер Кэмпион всеми силами поддерживал беседу, но без особого успеха – его своеобразную манеру общения мистер Уидоусон не оценил. Периодически возникали неизбежные паузы, и во время одной из них послышались быстрые шаги Майка.

На миг всех охватило дурное предчувствие. Оно тут же исчезло, однако появление молодого человека, держащего красную с позолотой папку, почему-то вызвало облегчение.

Кэмпион мог бы решить, что излишняя нервозность Майка ему приснилась, – если бы не Джон. Тот, внимательно посмотрев на кузена, отрывисто спросил:

– В чем дело? Привидение увидел?

Все посмотрели на вошедшего. Его смуглое лицо было бледнее обычного, он запыхался. Однако вопрос явно его удивил.

– Все нормально. Немного не в форме, вот и все. Туман уже очень густой.

Джон крякнул, забрал папку и вновь ушел. Кэмпион подхватил угасший разговор, произнес какие-то ободряющие слова.

Вскоре мисс Керли ушла, следом ретировался и мистер Кэмпион, оставив Джину с Майком наедине у камина.

Кэмпион немного поразмышлял на тему странности чужих жизней. К полуночи, когда он наконец попал домой, Альберт уже выкинул из головы Джину и ее гуляку-мужа. Поэтому невероятная новость, которая вытащила его из постели в десять утра, стала настоящим потрясением.

– Его нашла мисс Марчант, машинистка, мистер Кэмпион. – Голос мисс Керли по телефону звучал неестественно деловито, Кэмпион мысленно ее представил: жесткая, холодная, практичная дама посреди хаоса. – Я пришла в контору и послала мисс Марчант за папкой из адресной картотеки, с полчаса назад. Дверь была заперта. Я дала мисс Марчант ключи, которые висят у меня в столе. В подвале она закричала, мы все поспешили туда и увидели на полу мистера Пола. Вы не могли бы приехать?

Мистер Кэмпион задал вопрос, она недовольно ответила, раздраженная его бестолковостью.

– Да, в хранилище. Майк брал оттуда вчера вечером папку. Да, то самое помещение. Ах да, мистер Кэмпион… – Она понизила голос. – Тут доктор. Он считает, что бедняга мертв уже несколько дней.

Еще один вопрос Кэмпиона, и на этот раз в тоне мисс Керли прозвучало не раздражение, а скорее ужас.

– Лежал посреди комнаты. Не увидеть его было невозможно.

Глава 2

Похороны состоятся позднее

При воспоминании о трагедии некоторые события видятся с особенной ясностью. Ни Майк Веджвуд, ни мисс Керли не могли забыть, как стоявший на коленях доктор поднял голову и виновато произнес:

– Боюсь, нам все же придется его перенести. Здесь я ничего толком не вижу.

Возможно, их способность испытывать потрясение достигла предела, и фраза доктора совпала с тем самым мгновением, когда на них снизошла наконец милосердная безучастность. Во всяком случае, эта сцена намертво врезалась им в память.

Удивительно неопрятное помещение стало видно в мельчайших подробностях. Флоренс Керли и Майк новыми глазами смотрели на длинные ряды пыльных полок со всякой всячиной; полки заканчивались у противоположной стены, где когда-то была кухонная плита, а теперь стоял старинный черно-зеленый сейф. Почти весь центр комнаты занимал громоздкий стол, заваленный книгами и множеством неряшливых свертков в коричневой бумаге.

Мисс Керли с Майком разглядели даже пространство под столом, сплошь заставленное хлипкими деревянными ящиками; их бумажное содержимое давно потекло бы через край, если бы не книги, небрежно брошенные сверху.

Туман, окутавший город, заползал в каждую щель и висел в воздухе сероватой дымкой, создавая тусклый ореол вокруг единственной раскачивающейся лампочки. Тело лежало на спине: голова в тени от крышки стола, согнутые ноги и торс смотрят в сторону входа, возле которого застыли мисс Керли и Майк Веджвуд.

Доктор неловко встал с колен. Невысокий седеющий мужчина в летах, но все еще щеголеватый; из-под кустистых бровей смотрят проницательные глаза. По сравнению с темным элегантным нарядом его оголенные до локтя руки – крепкие и очень волосатые – выглядели неприлично.

– Куда его можно перенести? – спросил он.

Мисс Керли решила, что вопрос, естественно, адресован ей, и стала быстро соображать. Места в особняке номер двадцать три не так уж много. В подвале, кроме этой комнаты, есть еще зал упаковки в конце коридора, склад да небольшая уборная – ни одно из помещений не подходит для упокоения трупа. Наверху условия еще менее подходящие: рабочий день в разгаре, сотрудники на грани истерики.

Мисс Керли глянула на стол.

– Если переложить все это на пол, а на столе постелить простыню, вы будете как раз под светом, доктор, – решила она. – Я раздобуду лампочку поярче.

Низенький медик посмотрел на седую даму с любопытством. Он знал, что Пол был управляющим. Конечно, трудно ждать от персонала конторы такого же отношения к усопшему, как от членов семьи, тем не менее доктор был удивлен отсутствием тенденции, общей для всех дилетантов-немедиков, – поскорее устроить тело в самом удобном месте. Вслух же он назвал предложение мисс Керли очень разумным.

Майк шагнул в хранилище, обошел распростертую фигуру, стал перекладывать пыльные бумаги на пол с другой стороны.

В комнате было сухо из-за отопительного котла, установленного через коридор; порой из-под двери, что вела во двор, задувал ледяной сквозняк. Майк работал, словно в кошмарном сне, его высокая худая фигура и чуткое лицо с глубокими складками выглядели на удивление мальчишескими и расстроенными.

Доктор вновь присел и приступил к осмотру, временами ворча что-то себе под нос и вздыхая.

Пришла мисс Керли с новой лампочкой и двумя простынями. Под ее руководством Майк, непривычный к подобным подвигам, кое-как заменил лампочку; а мисс Керли накинула на стол одну простыню и замерла, держа вторую наготове в ожидании указаний доктора.

Мужчины посмотрели друг на друга. Майк был моложе и значительно сильнее, однако по лицу его разлилась бледность, а на лбу выступил пот.

Доктор Роу живо заговорил. Его невозмутимость очень успокаивала. Тридцать пять лет общей практики нарастили вокруг него вполне дружелюбный панцирь, который успешно скрывал простого любопытного человека.

– Я подниму его за плечи, мистер Веджвуд, вы возьмите за ноги. Да-да, чуть выше лодыжек, вот так. Готовы? Давайте…

Майк взглянул на коричневые туфли с тупыми носками. До чего знакомые. Туфли Пола. А это беспомощное существо на пыльном полу – сам Пол. Майк не упал лишь благодаря физическому усилию. Он напряг мышцы – и поспешно отвел глаза от кузена. Нечего на него смотреть. Хватит и того, что написано на лице у мисс Керли.

– Отлично, – сказал доктор. – Уф!

Он наконец поднял голову и заметил, как выглядят его помощники.

– Может быть, вам лучше подождать снаружи? Это… э… не самое приятное зрелище.

В каменном коридоре Майк на миг повис на лестничных перилах, голова со стрижеными кудрями прильнула к стене.

– Боже, Керли, какой ужас, – наконец выдавил он. – Где носит Джона?

– Скоро будет, – резко ответила мисс Керли. – После звонка доктору я вкратце передала все Джону через служанку. По ее словам, он полночи читал и потому еще не одет, но придет немедленно. Беда. К Джине я еще никого не отправила.

– К Джине? Конечно, я скажу ей, Керли, сам скажу. Попозже, не сейчас. Если она спустится и его увидит…

Майк умолк.

Мисс Керли вновь ощутила к нему симпатию, и это нежное чувство, пришедшее на смену страху, едва не выбило ее из колеи. Старая дама сняла очки, раздраженно промокнула веки.

Майк хмуро молчал, глаза под нависшими бровями ввалились, потемнели.

На верхней площадке лестницы этажом выше кто-то замер, на стену упала тень.

– Мисс Керли! О, мисс Керли! – позвал дрожащий девичий голос. – Мистер Тус пришел.

– Отведите его в приемную, мисс Джеймс. Всех посетителей ведите в приемную, – ответил Майк, опередив мисс Керли.

Шаги над головой затихли.

Вышел доктор – на удивление скоро. Майк с мисс Керли забросали его вопросами, он отвечал им, не оборачиваясь и моя руки в маленьком туалете рядом с хранилищем.

– Мертв дня три, я бы сказал. Точнее определить трудно, поскольку трупное окоченение уже прошло. Но три дня – это минимум. Странно, что тело не обнаружили раньше.

Мисс Керли впервые заметила его острый, пытливый взгляд из-под кустистых бровей и невольно стала оправдываться:

– Эту комнату используют крайне редко, доктор. Да и то в качестве хранилища, понимаете? Нам еще очень повезло, что мистера Бранда нашли сегодня.

– Но ведь он наверняка пропал, – не отступал доктор. – Его жена…

– Мистер Бранд был человеком непредсказуемым.

Мисс Керли невольно ответила резко, и Майк поспешил исправить положение:

– Мы как раз начали гадать, где он. Лишь вчера вечером это обсуждали. Искать здесь, естественно, никому и в голову не пришло.

Майк вдруг замолчал. Стало очевидно, что ему пришло на память нечто поразительное. Он густо покраснел и уставился на Керли. Та явно избегала его взгляда. Доктор с интересом посмотрел на обоих.

– Ясно… А скажите-ка, мистер Веджвуд, есть здесь внизу какой-нибудь отопительный прибор?

– То есть? – не понял Майк. – Вам нужен огонь? Есть коксовая печь под лестницей, если…

– Об этом-то я и спрашиваю, – оборвал доктор. – Давайте на нее взглянем.

Они вместе осмотрели систему центрального отопления и печь, встроенную в крошечный шкаф-чулан под лестницей. Доктор задал множество вопросов, огромными шагами измерил расстояние от чулана до дверей хранилища.

Потрясенная Керли, которая сохраняла спокойствие с большим трудом, сочла действия медика нелепыми.

– Как же все произошло, доктор? – нетерпеливо спросила она. – Как он умер? У него такое красное лицо – очень необычно, правда? Что случилось?

– Вот я и хочу понять, мадам. – Коротышка бросил на нее такой напыщенный взгляд, что мисс Керли стало неуютно.

Словом, Джон, сбежав по лестнице, появился как раз вовремя. Он прошмыгнул мимо Майка с мисс Керли, дежурным жестом потряс руку доктору и вопросил:

– Где тело?

Вряд ли кто-нибудь видевший Джона Уидоусона в эти первые пять минут усомнился бы в том, что он искренне потрясен смертью кузена; однако слова и поступки мистера Уидоусона могли ввести в заблуждение кого угодно. Он подошел к дверям хранилища, замер на пороге и уставился на покрытую простыней фигуру на столе.

Джон не сделал даже попытки войти, а после короткого созерцания резко шагнул назад, похлопав изящными, цвета слоновой кости, руками – словно на музыкальных тарелках сыграл.

– Ужасно. Ужасно. Нужно его отсюда убрать. Отнести домой.

Майк хорошо знал этот уверенный, властный тон. Когда Джон так разговаривал, его распоряжения выполняли беспрекословно.

– Джина еще не знает, – сообщил младший кузен старшему. – Дай мне хотя бы предупредить ее. Пять минут.

– Хорошо. Но оставлять бедолагу здесь нельзя.

Оба совершенно забыли о докторе, и его робкое вмешательство их удивило.

– Мистер Уидоусон, не знаю, могу ли я высказаться…

– Уважаемый сэр, – перебил Джон. – Оставлять его ни в конторе, ни в хранилище нельзя. Есть у вас хоть одно веское возражение против этого?

Доктор замолчал. У него не было готовых аргументов, реальных оснований, которыми можно оперировать. В таких случаях побеждает тот, кто сильнее духом.

Майк пошел к лестнице.

– Дайте мне пять минут, – бросил он через плечо. – Я сообщу Джине.

Мисс Керли поспешила в свой кабинет – звонить мистеру Кэмпиону.

Служанка впустила посетителя в большую гостиную. Джина, облаченная в свободный костюм мужского покроя, разбирала утреннюю корреспонденцию на коврике у камина. Это зрелище – сидящая на коленях девушка в теплом темно-голубом костюме – было единственной отрадой для Майка за весь день. Позже он вспоминал, как ярко выделялись на белом коврике красные домашние туфли Джины, как вспыхнуло радостным удивлением ее лицо при виде гостя.

– Майк, лапочка, рада тебя видеть! Для кофе не рано? Я как раз собираюсь выпить чашечку.

Он спиной ощущал застывшую домработницу, нерешительно медлил. В голове мелькали невыносимо избитые фразы: «Джина, дорогая, мужайся…» Или: «Боюсь, у меня плохие новости». Или: «Джина, произошло ужасное несчастье».

Слова застряли в горле. Майк видел лишь радостную Джину – спокойную, прелестную, восхитительную.

– Он тоже выпьет кофе, миссис Остин. – Джина послала улыбку служанке, махнула рукой в сторону дивана. – Садись, невоспитанное создание, хватит таращить на меня глаза. В чем дело? Что, наш визит к Атертонам отменен? Ничего страшного. Да что с тобой?!

Майк тяжело сел, поднял глаза на Джину.

– Пол умер.

Она как раз хотела бросить в огонь несколько конвертов – и замерла. Эта застывшая поза, склоненная голова были гораздо красноречивее любого возгласа. Майк рухнул рядом с Джиной на коврик.

– Джина, я не хотел вот так выпалить… Господи, я болван!

Она резко повернулась к нему – лицо белее белого, огромные глаза потемнели.

– Расскажи. Что произошло? Автомобильная авария?

– Нет.

До чего же она близко!

Майк услышал собственные слова – осторожные, холодные.

– Он все время был в конторе. Его только что нашли. Хотят поднять сюда. Тебя… тебя следовало известить, видишь ли…

– Конечно, следовало. – Глубокий, мягкий голос звенел. – Майк, что произошло? Самоубийство?

– Я… мы… Мы не знаем.

– Но почему? Почему?! Ох, Майк, почему? Мы даже не спорили. У него не было причин, да? Так ведь, Майк?

– Держись, дорогая моя.

Он крепко сжал ее плечо, она прильнула к его руке.

Миссис Остин поставила на столик за диваном поднос с кофе – звякнули чашки, – с хитрым видом голубя-попрошайки посмотрела на хозяйку и гостя. Вот, значит, какие дела! Причем, видимо, уже не первый день. Хотя если мужчина не обращает на жену внимания, что ж, неприятности ему обеспечены. Да-да, таково мнение миссис Остин.

Джина заметила служанку, медленно встала.

– Мой муж умер, миссис Остин. Причина неизвестна.

На ее вытянутом лице, украшенном множеством подбородков, отразилось смятение.

– Нет! – Домработница суетливо загремела кофейной посудой. – Вот, выпейте, дорогая. Не помешает.

Джина села в большое белое кресло, покорно отхлебнула кофе. Служанка стояла рядом, не сводя глаз с лица хозяйки. Майк озадаченно наблюдал за этой сценой. До сих пор он воспринимал миссис Остин лишь как механизм для открывания дверей. И вдруг она чудесным образом превратилась в личность. Словно тень обрела плоть.

– Его доставят сюда, дорогая? – спросила домработница, и за ее вроде бы искренней скорбью послышалось скрытое ликование.

Джина посмотрела на Майка. Тот так и застыл на коленях у ее ног в неловкой позе.

– Его принесут сейчас? – спросила Джина.

– Да… Да, сейчас. – Майк с трудом встал. – Послушай, Джина, ты ничего не обязана делать, разве только сама захочешь, конечно. То есть…

Он растерянно замолчал.

– О, – произнесла миссис Остин и посмотрела на Майка. – Думаю, я вас поняла, сэр. Вот именно, бедной госпоже ни к чему пока видеть мужа. Я возьму все на себя.

Она сочувственно положила багровую ладонь на плечо хозяйки.

– Не тревожьтесь, милая. Ни о чем не тревожьтесь.

Майк смотрел на домработницу с восторженным ужасом. Какой практичный подход к смерти! Просто кровь в жилах стынет. Перед ним меркнет даже та жуть, которую Майк видел сегодня в хранилище. Миссис Остин вела себя по-доброму, каждой клеточкой источала сочувствие, дружелюбие – и одновременно смаковала трагедию с бесстыдным восторгом человека, изголодавшегося по развлечениям.

Майк взглянул на Джину. Та о чем-то размышляла: лицо белое, глаза темные, пустые.

В подобных случаях положено плакать. Какое облегчение, что Джина не такая, как все. Ей и в голову не придет вести себя «как положено». Вряд ли внезапная потеря Пола стала для Джины большой трагедией, однако это, конечно, огромное потрясение.

Майк попробовал разгадать мысли Джины, но тут его тронула за рукав миссис Остин.

– Можно вас на пару слов за дверь, сэр? Пожалуйста.

Торжественный тон едва скрывал восторженное любопытство, снедавшее домработницу. Майк покорно пошел за ней.

Туман еще не охватил город, однако на улицах было уже темно, как в полночь, а клубы едкого, насыщенного сажей воздуха делали очертания знакомых предметов неясными и расплывчатыми. Лондон напоминал старую коричневую литографию, чей автор не отличался вниманием к деталям.

Руководство делом в подвале особняка номер двадцать три взял на себя Джон, доктор без особого толку крутился рядом. С опорной рамы сняли крышку того упаковочного стола, что поменьше, и теперь на ней лежало закутанное в простыню тело Пола Бранда. Под присмотром Джона все происходило очень благопристойно.

Переднюю часть импровизированных носилок нес старик Добсон, старший упаковщик – индивид с бычьей шеей, руками, больше напоминающими передние ноги ломовой лошади, и красным ободком вокруг головы в том месте, где сидела кепка. В ногах шел мистер Питер Ригжет из бухгалтерии, который в критический момент откуда-то вырос на лестнице и, к своему удовольствию, был приглашен в помощники. Коренастый, невзрачный молодой человек с длинным торсом и короткими ногами, он обладал солидностью, грозившей через несколько лет перерасти в лишний вес. На свою беду, мистер Ригжет выглядел в точности как типичный непривлекательный служащий, вплоть до розового кончика чувствительного носа и сверкающего золотого пенсне. В тщетной попытке противостоять этому недостатку он стриг черные волосы ежиком и – выбор, достойный всяческих похвал! – проводил почти все свободное время в гимнастическом зале Политехнического института на Риджент-стрит, наращивая мускулы.

Таким образом, при определенном содействии со стороны доктора, мистер Ригжет вполне мог выполнить задачу, на которую нацелился.

Он мечтал попасть внутрь подвальной суматохи с того самого мига, как учуял ее благодаря обостренному восприятию – минуты через три после обнаружения тела. Как ни боролся мистер Ригжет с судьбой, он, увы, оставался тем, кем родился и вырос: любопытным, робким, бесчестным человеком с почти маниакальной склонностью к самовозвеличиванию.

– Не на улицу. – Фраза Джона прозвучала безапелляционно. – Пойдем черным ходом, через сад, оттуда – в подвал двадцать первого номера. Нельзя собирать перед конторой толпу. Готовы?

Доктор уже не в первый раз за последние десять минут стрельнул любопытным взглядом в элегантного пожилого главу фирмы. Джон Уидоусон был всецело поглощен собственным, отдельно взятым аспектом трагедии и совершенно не собирался изображать горе в общепринятом понимании – доктор Роу встречал такое впервые.

Его это озадачивало, ведь он почти не знал мистера Уидоусона и не понимал, что подобное поведение – результат привычки длиною в жизнь.

Процессия вышла во двор через узкую дверь между хранилищем и печным чуланом. Туман придал картине зловещей окраски. Грузная фигура Добсона поплыла и выросла в призрак внушительных размеров, тогда как Питер Ригжет, поникший под тяжестью груза, стал короче, сплющился в нечто карликовое и уродливое. Их белая ноша выглядела то шире, то уже при каждом новом ракурсе, навязанном ее траекторией; складки простыни бессильно обвисли в холодном неподвижном воздухе.

Кортеж прошествовал по каменной дорожке между гаражом и грузовым складом, резко повернул направо, с трудом преодолел редко используемую калитку в стене. Продвигаться внутри соседнего дома было еще неудобней, и Джон с доктором были вынуждены оказывать носильщикам всяческую помощь, пока те, пыхтя и отдуваясь, покоряли семь лестничных пролетов.

Миссис Остин встретила их с заплаканными глазами. Ее долгий поклон, сопровождавший занос тела в квартиру, сразу же после закрытия двери сменился шепотом и сноровкой. Они с доктором поняли друг друга с первого взгляда; впервые за это утро профессиональный медик получил ту помощь – пропитанную смесью благоговения, неуклюжести и добрых намерений, – к которой привык за долгую практику.

– Миссис Бранд совсем разбита, бедняжка, – театральным шепотом объявила миссис Остин и с двусмысленным умилением добавила: – С ней мистер Веджвуд, успокаивает, как только он один умеет. Я попросила его задержать ее на одну-две минуты.

Джон посмотрел на домработницу, недоумевая даже не кто, а что перед ним, и прошел за Добсоном и Питером Ригжетом в гостевую комнату, где в честь доктора миссис Остин постелила чуть ли не все самое лучшее белье.

Добсон сразу ушел, причем с радостью, а Ригжет тянул время, пока работодатель резким тоном не приказал ему вернуться на работу.

Майк и Джина почти не разговаривали до прихода Джона. Тот немного постоял, рассеянно глядя на их вопросительные лица и думая о чем-то своем, затем сел, посмотрел на Джину.

– Мы принесли Пола сюда, держать его там, внизу, нельзя.

– Конечно, нельзя. Конечно! – Она чуть повысила голос. – Да что с вами со всеми? Естественно, он должен быть дома. Пойду туда.

Майк встал у нее на пути.

– Ты меня не защищаешь, а пугаешь, – сказала Джина и посмотрела на старшего кузена. – Где это произошло, Джон? Где он был все это время?

– В хранилище. – Джон по-прежнему говорил отстраненно, поглощенный какими-то мыслями.

– В хранилище? – Она не поверила своим ушам. – Я думала, его закрыли снаружи, а ключ висел в столе у Керли.

– Все это ужасно, дорогая, – моргнул Джон. – Но и без этих мелочей есть о чем подумать.

Джина вдруг рухнула в кресло с перекошенным лицом – враз осунулась, постарела, под глазами залегли синие тени.

– Майк, – слабо произнесла она. – Ты вчера туда ходил…

– В хранилище? Правда, мистер Веджвуд? Весьма любопытно. – Низенький доктор Роу уже какое-то время топтался в нерешительности на пороге и теперь вошел.

– Доктор, это миссис Бранд, – с легким упреком сообщил Джон.

Коротышка потрясенно замер, смущенно кивнул.

– Э… да-да, понимаю. Разрешите выразить вам мои глубокие соболезнования, мадам.

Доктор Роу пожал Джине руку, затем снова переключился на Майка.

– Вы ходили вчера в хранилище?

– Да, доктор, ходил, – чересчур дружелюбно начал объяснять Майк. – За папкой для кузена. Я взял ключ из стола, в котором его всегда хранят, открыл дверь, нашел подшивку, закрыл дверь, вернул ключ на место и поспешил сюда. Я провел там буквально секунду, но… Но ничего не видел.

Наступила тишина. Взгляд у доктора стал как у Джона – отстраненный, затуманенный.

– Что ж, – после нескончаемой паузы изрек доктор. – Вам предстоят кое-какие формальности, сами понимаете.

– Формальности? – вскинулся Джон. – Не очень понимаю. Какова причина смерти, доктор?

Врач помедлил.

– Я не хотел бы пока брать на себя ответственность, – наконец пробормотал он. – Перед следствием будет вскрытие, оно-то и установит точную причину смерти.

– Следствие? – окаменел Джон. – Вы серьезно? Разве в таких случаях оно необходимо?

Властный тон каким-то образом перечеркнул глупость вопроса.

– Мистер Уидоусон, я не лечил вашего кузена при жизни. У меня нет полной уверенности в том, как именно он умер, и, боюсь, я вынужден отказать в выдаче свидетельства.

– Что это значит? – Голос Джона прозвучал, пожалуй, несколько высокомерно.

Доктору явно было не по себе.

– Дело попадет к коронеру, как незасвидетельствованная смерть, – медленно произнес он. – Я… э… к сожалению, я больше ничего не могу сделать.

Уходить медик не спешил, умные глаза из-под кустистых бровей поглядывали с интересом.

– Доктор, – Джина с трудом взяла себя в руки, – я иду к мужу. Не могли бы вы меня проводить?

Она быстро вышла из комнаты, коротышка – за ней по пятам.

Майк стал беспокойно вышагивать туда-сюда. Кузены никогда особо не общались, несмотря на родственные узы, и беда не сделала их разговорчивей.

– Следствие, значит? – наконец произнес Джон. – Пол верен себе – эпатаж до конца.

Майк недоверчиво взглянул на Джона, но тот как ни в чем не бывало продолжал:

– Позвони мисс Керли, ладно? Пусть поднимется сюда с блокнотом.

Майк замер, открыл уже рот для возражения, однако передумал и покорно вышел. Как только он закончил звонить из маленькой будки в конце холла, из гостевой комнаты вышли Джина с доктором. Майк решил ее подождать.

Коротышка был сама доброта.

– Предоставьте все мне, миссис Бранд, – он взял ее за руку. – Я понимаю. Очень сильное потрясение. Не переживайте. Положитесь на меня.

С Джиной так всегда, подумал Майк. Она настолько женственна, что даже в самых черствых душах пробуждает желание защищать ее и опекать. Впрочем, когда Джина поспешила по коридору ему навстречу, она отнюдь не выглядела испуганной.

– Ах, Майк, да в чем же дело? Что вы с Джоном скрываете?

– Скрываем?! Милая моя… – Ее слова ошеломили Майка. – Прости старину Джона. Он потрясен гораздо сильней, чем показывает. К тому же фирма значит для него так много, что не думать о ней выше его сил, даже в такое время.

– Майк… – Джина оперлась на его руку, посмотрела в глаза. – Похоже, ты и правда веришь во всю эту ерунду. Дорогой мой, разве ты не понимаешь? Доктор не выдаст свидетельство о смерти! У него есть сомнения.

– Я понимаю лишь, как тебе тяжело, Джина. Не переживай. Мы что-нибудь придумаем, тебе не придется участвовать в проклятом следствии.

– Боже мой… боже! – прошептала Джина, поднесла руку ко лбу и рухнула к ногам Майка.

Он отнес ее в спальню.

Спустя примерно три четверти часа по лестнице на цыпочках поднялся мистер Ригжет. Миссис Остин провела взволнованного молодого человека в комнату, Джон предупреждающе вскинул руку. Он считал себя неоспоримым владельцем любого помещения в обоих зданиях, а потому использовать в качестве конторы квартиру новоиспеченной вдовы своего кузена не казалось Джону Уидоусону ни странным, ни неуместным.

– …Скоропостижно на своем рабочем месте, мисс Керли, – диктовал он. – Похороны состоятся позднее. Это для «Таймс», «Морнинг пост» и «Телеграф». Второе сообщение мистер Пелам пусть разошлет в прессу по своему усмотрению. Мистер Ригжет, чего вы хотели?

Последняя фраза прозвучала таким тоном, что мисс Керли вздрогнула от неожиданности. Однако Питера Ригжета это не смутило – он чуть ли не впервые в жизни стал глашатаем важных вестей.

– Мистер Уидоусон, – выпалил бухгалтер, – вас спрашивают двое. Я выскользнул из конторы через сад и прибежал сюда предупредить.

– Предупредить? – Джон взглянул на подчиненного с очаровательной смесью неприязни и изумления. – О чем вы? Что за «двое»?

– Видите ли, сэр, – решительно произнес мистер Ригжет, которого только что лишили возможности произвести драматический эффект. – Первый – это коронер, а второй – полицейский в гражданском. Такого, сэр, присылают, только когда дело серьезное.

Глава 3

Набросок трагедии

В приемной издательства «Золотой колчан» мистер Кэмпион философски размышлял: да, часто судьба экспертов именно такова – их зовут и задвигают в угол. Девушка, впустившая Альберта, была непреклонна: надо подождать.

Мистер Кэмпион сидел в тени каминной доски из красного дерева, вдыхал запахи табака и кожи, с интересом крутил головой. Приемные разных издательств не похожи одна на другую: одни напоминают продуваемый сквозняками зал ожидания на захолустном вокзале, другие похожи на элитный книжный магазин, где со вкусом расставлены предметы искусства; третьи поражают мрачной роскошью и будят странное ощущение, будто наверху умирает кто-то очень старый и очень богатый. Приемная же особняка номер двадцать три отражала индивидуальность фирмы «Барнабас и партнеры»: добротная, удобная, довольно милая – как столовая обеспеченного семейства.

Глядя на полированные столики, мистер Кэмпион поймал себя на мысли, что серебро пора бы почистить. Книг не было – не считая нескольких первых изданий, упрятанных в шкаф за стекло и проволочную сетку.

Над камином висел портрет в роскошной вычурной раме – Джейкоб Барнабас, дядя нынешних управляющих. Голова и плечи в натуральную величину; судя по многочисленным слоям краски, схожесть с оригиналом далась художнику непросто. Картина изображала крепкого ширококостного мужчину шестидесяти с лишним лет, с благородной квадратной головой, бородой и седыми вьющимися волосами викторианского филантропа. Однако светлые, глубоко посаженные глаза смотрели надменно и очень холодно, а маленький рот в обрамлении красивой пышной белой бороды был сурово поджат. Мрачный старик, решил мистер Кэмпион и переключил внимание на посетителя – тот застыл по другую сторону центрального стола, на который так и просилась многоярусная обеденная ваза из серебра.

Полного молодого человека с багровым лицом терзало, похоже, не столько тайное горе, сколько недовольство, которое не могло долго оставаться тайным. Он рассматривал мистера Кэмпиона с еле сдерживаемой неприязнью, но стоило последнему сделать пустяковое замечание о прекрасном туманном деньке, тут же разразился сумбурным пылким монологом узника одиночной камеры.

Молодых людей, которые полжизни прячутся от мира и кропают всякие выдумки в жалкой надежде развлечь или просветить своих собратьев, мистер Кэмпион в душе считал жертвами некой фобии, а потому испытывал к ним сочувствие. К тому же Альберта все сильнее мучило любопытство по поводу того, что происходит внизу, и он был рад отвлечься.

Толстяк рухнул в кресло.

– Я жду мистера Уидоусона, – отрывисто заявил он. – Обычно я веду дела с Брандом, но сегодня должен идти к главному. И ведь никто никуда не спешит, а? Дьявол, я тут уже полчаса.

Учитывая обстоятельства, мистер Кэмпион не знал, что сказать, но его молчание не волновало незнакомца – тот, похоже, ничего и не заметил.

– Надеюсь, Бранд сейчас придет, – не утихал он. – Вы его знаете? Славный малый. Такой увлеченный. В делах просто зверь. Когда ушел из армии, многое тут изменил. Он, понимаете ли, был в Штатах, а потом вернулся и хорошенько встряхнул этот мавзолей.

Толстяк вновь умолк, но лишь затем, чтобы перевести дух. Удивительная несдержанность, они ведь не знают даже имен друг друга! Однако мистер Кэмпион видел узнаваемые симптомы и понимал – люди, вынужденные проводить много времени в одиночестве, редко умеют вести светскую беседу. Язык толстяка мчал вперед, опережая мысли.

– Бранд, представьте, взял в жены американку, – неодобрительно сказал он. – На редкость хорошенькая. Жаль, они не…

Он оборвал сам себя, вскочил, вытаращил глаза на Кэмпиона, словно заподозрил того в желании втереться собеседнику в доверие.

Мистер Кэмпион придал лицу успокаивающе-равнодушное выражение, а незнакомец, красный от гнева и смущения, сбежал в угол. Кэмпион тоже встал и подошел к окнам за тяжелыми портьерами.

– Не пойму, куда пропал Бранд, – через минуту жалобно сообщили за спиной.

Мистер Кэмпион застыл, едва не брякнув: «Вон как раз несут его тело. Мрачноватая процессия, не находите?», и повернул голову как раз в тот миг, когда в приемную вошла девушка.

Ее лицо нельзя было назвать красивым или запоминающимся, однако в мистере Кэмпионе сразу же вспыхнул интерес. Невысокая, черноволосая, она носила прическу средневекового пажа и скромное прямое платьице из синего сержа с белыми манжетами и воротничком. Образ наводил на мысль о двенадцатилетней школьнице.

– О, мистер Тус! – Вошедшая улыбнулась толстому посетителю. – Простите, что заставили вас ждать. К сожалению, мистера Уидоусона сегодня не будет. Его вызвали по делам. Не возражаете, если мы вам напишем?

От негодования мистер Тус сперва покраснел, затем побледнел. Мистер Кэмпион готов был его пожалеть.

– Тогда я встречусь с мистером Брандом, – с чувством собственного достоинства произнес толстяк. – Он-то, надеюсь, не занят?

– Нет-нет, не занят. Но встретиться с ним, боюсь, нельзя.

В голосе девушки прозвучало нечто неуловимо странное. Она явно наслаждалась ситуацией, однако сообщать новости не спешила. Скорее, наоборот, вела себя чересчур скрытно. Мистеру Кэмпиону стало интересно. Почему работники Барнабасов решили хранить смерть Пола в тайне? Утаить смерть – дело безнадежное, это не какой-то мелкий грешок или временное недоразумение, из которого человек выпутается и которое впредь предпочтет никогда не обсуждать.

– Мисс Нетли, что-то произошло? – Мистер Тус уловил в воздухе признаки волнения.

Кэмпион перевел взгляд на девушку. Та ничуть не смутилась.

– Сегодня мистера Бранда не будет, – сообщила мисс Нетли не столько уклончиво, сколько провоцирующе. – Извините.

Мистера Кэмпиона неодолимо потянуло выяснить, что же за беда стряслась внизу, и он незаметно вышел. Мистер Тус был выброшен из головы. Их интересы далеки друг от друга. Но вот мисс Нетли… Есть в ней что-то любопытное, какая-то странность. Альберт сделал мысленную пометку возле ее имени.

Просторный вестибюль двадцать третьего дома не отличался сложной планировкой, и мистер Кэмпион без труда обнаружил лестницу вниз. Неторопливо миновав унылые тени по углам, он осторожно ступил на первый каменный пролет. Альберт не таился, его шаги были хорошо слышны. В подвале предупреждающе кашлянули. Из какой-то двери выскользнули трое мужчин в фартуках упаковщиков, пошли к себе в отдел: двое смотрели в сторону, третий внимательно, но беззлобно поглядывал на серую фигуру, выплывшую из тумана.

– Дверь не заперта, гостей хоть отбавляй. То-то полиция будет рада, – проворчал мистер Кэмпион по дороге к месту происшествия, безошибочно указанному ему только что.

У входа в хранилище он помедлил. Сбежавшие упаковщики не подумали выключить свет, и вся картина предстала перед Альбертом как на ладони, приглашая к осмотру. Было нетрудно понять, где лежало тело, особенно после описания мисс Керли по телефону.

Пустой стол сперва озадачил мистера Кэмпиона, но ненадолго – чтобы додумать, что происходило после обнаружения тела, большого ума не требовалось.

Мистер Кэмпион оценил собрание книг и бумаг, сваленных Майком в кучу на полу, еще сильнее посочувствовал полицейскому, которому предстоит тут все осматривать. Да уж, урон нанесен солидный… А раз так, можно и войти. Еще парочка следов в пыли…

Мистера Кэмпиона чрезвычайно заинтересовало устройство комнаты. Когда-то здесь, без сомнения, была кухня, и последующие переделки только усилили ее сходство с подземной темницей, свойственное хозяйственным помещениям восемнадцатого века.

Стены были облицованы каким-то металлом, а поверх него – асбестом; окно справа за дверью заложено кирпичом и заставлено полками, идущими вдоль стен.

Мистер Кэмпион потянул носом. Воздух спертый, несмотря на открытую дверь. Хотя помещение такого размера не могли оставить совсем без вентиляции. Проверим-ка внешнюю стену.

Туман проник даже сюда, и поначалу Альберт мало что разглядел. Однако вскоре его старания были вознаграждены: кирпич под одной из нижних полок отсутствовал, на его месте стояла миниатюрная стальная решетка. Два центральных прута были сломаны, образуя рваную дыру двух дюймов в диаметре.

На эту дыру мистер Кэмпион посмотрел в большой задумчивости. Присев на корточки, он заглянул в нее, обнаружил за вентиляционным отверстием какое-то полуосвещенное помещение и ошибочно принял его за грузовой склад.

Несколько минут Альберт изучал глазами полку под сломанной решеткой, с трудом удерживаясь от желания перерыть лежащие там бумаги. Когда он наконец встал и пошел дальше, лицо его было мрачнее обычного, а между бровями залегли узкие вертикальные складки.

В дальнем конце комнаты, между столом и сейфом, царил неописуемый беспорядок, однако мистер Кэмпион решил, что это скорее последствия многолетней неаккуратности, чем результат злой пятиминутной вспышки какого-нибудь неуравновешенного человека.

Да уж, определение «деловитый» к деловым людям применимо редко. В конторе любой старой фирмы столько неразберихи, что по сравнению с ней школьный шкафчик неряшливого ученика покажется образцом порядка. Хранилище в двадцать третьем доме, похоже, из разряда тех полезных помещений, где никогда не убирают, а потому любой водворенный сюда предмет мог в полной безопасности ждать, когда о нем снова вспомнят.

Однако количество всякой всячины, которое три поколения Барнабасов-управляющих посчитало достойным хранения, по мнению Кэмпиона, удручало. Сейф вполне мог бы стать жемчужиной любой экспозиции, основанной предприимчивыми грабителями в назидание новичкам. Выглядел он, безусловно, внушительно и, похоже, был способен выдержать даже артобстрел, но отпирался при этом ключом – огромным ключом, если судить по размеру богато украшенной замочной скважины.

Альберт еще рассматривал сейф, когда по коридору простучали торопливые шаги и хлопнула дверь, ведущая во двор. С легким чувством вины, но без тени сомнений мистер Кэмпион продолжил экскурсию.

Поверх пыльной связки рукописей на ближайшей к столу полке он наткнулся на анахронизм. Шляпа-котелок, почти новая и лишь слегка запылившаяся. Альберт осторожно ее перевернул, заметил внутри инициалы «П.Р.Б.», а под ней на полу – аккуратно сложенный зонт.

Складки на лбу мистера Кэмпиона стали глубже. Дело, несомненно, имеет большой технический интерес – помимо личностного аспекта. Человек, одетый для улицы, найден мертвым в собственном хранилище, за запертой снаружи дверью, через четыре дня после своего исчезновения – все это наводит на досадные мысли.

Кэмпион бросил еще один взгляд на вентиляционное отверстие и пожалел, что не видел тела.

Через несколько минут, когда он осмотрел дверь в комнату и пришел к выводу, что замок ни разу не взламывали и не вскрывали отмычкой, вновь послышался стук шагов – на этот раз со стороны двора. Распахнутая дверь, холодный порыв ветра… Кто-то вошел и, увидев Альберта, замер.

Мистер Ригжет с мистером Кэмпионом обменялись взглядами.

Мистер Ригжет нерешительно помедлил, разрываясь между желанием посмотреть, что происходит наверху, и стремлением выяснить, кто этот нежданный гость; внимательно оценил незнакомца круглыми от возбуждения глазами, поправил сверкающее пенсне.

Не сыщик, немедленно решил мистер Ригжет. Его познания о сыщиках были невелики, а суждения ограниченны. Зато в голову пришла волнующая альтернатива, и он с заискивающим видом шагнул вперед.

– Возможно, вам пригожусь я? – с легким намеком на тайный сговор предложил Ригжет. – Поначалу я, конечно, не хотел, чтобы мое имя упоминали, но если вам надо что-нибудь узнать…

Он многообещающе умолк. Лицо Кэмпиона не дрогнуло. Мистер Ригжет, подождав, добавил:

– Вы ведь, несомненно, журналист?

– Никаких «несомненно», – отрезал мистер Кэмпион. – Что за этой стеной?

– Га… гараж, – потрясенно икнул мистер Ригжет.

– Сколько машин?

– Только одна. Мистер Веджвуд держит там свой «Фиат». А что?

Мистер Кэмпион проигнорировал вопрос.

– Вы кто? – отрывисто бросил он.

Ни его тон, ни манеры не соответствовали образу компанейского проныры-журналиста, который мистер Ригжет так часто видел в кино.

– Я здесь работаю, – чопорно объявил он.

– Великолепно, – сердечно кивнул мистер Кэмпион. – Идите и продолжайте в том же духе.

– Вы журналист, да? – Мистер Ригжет не на шутку встревожился.

– Нет, конечно, – удивленно ответил Кэмпион.

– Но вы и не сыщик. Это ведь не вы пришли сейчас с коронером?

– А, он наконец-то здесь? – заинтересованно произнес бледный незнакомец. – Чудесно. Всего доброго.

– Сообщить ему, что вы его ждете? – Тонкий розовый нос мистера Ригжета задрожал, учуяв волнительную возможность попасть хоть на миг в центр расследования.

– Нет. Это было бы неправдой.

Мистер Кэмпион прошмыгнул мимо несостоявшегося информатора в сторону лестницы.

Мистер Ригжет нерешительно замер. Внутренний голос подсказывал, что сразу идти следом за незнакомцем неразумно. Вдобавок Ригжета мучило смешанное чувство стыда и тревоги – неизбежный отголосок поспешного умозаключения. Однако бродить возле места происшествия, когда в доме полиция, – тоже не самое безопасное занятие. За неимением других вариантов отступления мистер Ригжет заперся в уборной.

Мистер Кэмпион взбежал по лестнице. Лицо его было на редкость невыразительно, а светлые глаза напряжены. Он сделал открытие; и если оно подтвердится другими фактами, это грозит серьезными проблемами.

Наверху лестницы мистер Кэмпион задумчиво помедлил. Выбор следующего шага был непрост. Альберт не совсем понимал свою роль в происходящем. Мисс Керли, по-видимому, пригласила его по собственной инициативе – следовательно, он представляет интересы не полиции, а друзей. Но каковы эти интересы?

В конце концов любопытство взяло верх над осторожностью, и мистер Кэмпион стал прикидывать, как раздобыть нужную информацию. Может, взять быка за рога и пойти прямо к Джине?.. Альберт размышлял, стоя посреди погруженного в туман холла, и тут заметил, как с верхнего этажа по лестнице спускается смутная тень. Ах да, Ричи! Мистер Кэмпион начисто о нем забыл.

– Мистер Барнабас. – Он шагнул вперед, вытянув руку. – Не знаю, помните ли вы меня…

Высокая фигура резко замерла. На мистера Кэмпиона смотрели два удивительно кротких голубых глаза.

– Как же, помню. Друг Майка, да? Альберт Кэмпион. Вы-то нам и нужны. Слышали, конечно?

Кэмпион кивнул. Горе и потрясение, которых не чувствовалось в приемной, здесь были налицо. Ричи выглядел изможденным; рука, вложенная в ладонь Альберта, дрожала.

– Мне только что сообщили. Секретарь пришла в мой кабинет. Я читал. И даже не догадывался… Майк туда ходил вчера вечером, представляете?

Ричи умолк, провел рукой по клочковатым седым волосам.

– Двадцать лет назад… – неожиданно добавил он. – Но тогда был май… И никакого тумана.

Мистер Кэмпион озадаченно моргнул. Потом вспомнил о привычке людей перескакивать с темы на тему, повинуясь какому-то непредсказуемому мыслительному процессу. Однако сейчас не время изучать странности Ричи Барнабаса, нужно срочно выяснить кое-что важное.

– Послушайте, – порывисто сказал Альберт. – Я в очень невыгодном положении. У меня нет здесь никаких прав, но я бы хотел поговорить с кем-нибудь, кто видел тело. Как полагаете… может, вы?..

Ричи задумался.

– Я попробую, – наконец произнес он; потом внезапно с видом пса, который хочет что-то сказать, да не может, добавил, беспокойно глядя в глаза Кэмпиону: – Тело… Тогда это было ужасно… Ничего… ни следа. Бедный Пол, такой молодой! – Затем совсем другим тоном: – Погода стояла неплохая, разве что с легкой дымкой. Хотя такого тумана не было.

Ричи начал подниматься по лестнице, но, пройдя полпути, повернул назад.

– Идите в мой кабинет. На самый верх. Простите, что раньше не подумал.

Он вновь ушел, однако на верхней площадке бросил взгляд вниз.

– Ждите у меня. Давайте наверх.

Мистер Кэмпион нашел нужный кабинет не сразу. Тот располагался под самой крышей; к нему вели ступени, спрятанные за облицовочной панелью какого-то помещения. Кэмпион обнаружил их случайно – заметил дверь внутри последней комнаты на том этаже, который принял за верхний.

Кабинет очень подходил своему владельцу. Совсем маленькое помещение было устроено вокруг старого кирпичного дымохода, к которому оно словно приникло в поисках опоры. Не считая двух ветхих кресел, ютящихся у крохотного камина, все пространство занимали рукописи. Тесня друг друга, они лежали высокими неустойчивыми кипами, устремленными к скошенному потолку.

Одну нишу едва освещало небольшое окошко, за которым клубился туман. Если бы не это окно и не отблеск камина, комната совсем утонула бы во мраке.

Кэмпион нашел выключатель, на каминной полке вспыхнула пыльная настольная лампа.

Альберт в ожидании сел. После подвального холода здесь было тепло и затхло, в воздухе витал запах бумаг. Очень личная комната – словно печально сброшенное старое пальто.

Очарование этого места не успело сполна завладеть мистером Кэмпионом – пришел Ричи. Он вскарабкался по ступеням, точно паук-переросток, в спешке оббивая длинные руки-ноги о деревянные стены.

– Сейчас придет, – объявил Ричи. – Уже бежит. Только лицо припудрит. Бедняжка… Совсем дитя, Кэмпион… всего восемнадцать. Миленькая очень… машинистка вроде бы. Хорошая семья… плакала… когда рассказывала.

Он сел.

Мистера Кэмпиона, заключившего, что речь идет не о мисс Керли, осенило.

– Вы нашли девушку, которая его обнаружила?

– Ужасное испытание. Рада от всех сбежать. Хорошая девочка.

Ричи вытащил из кармана пачку сигарет, задумчиво прикурил. Положил ее назад, снова вынул, извинился, сунул Кэмпиону мятую сигарету.

– Вы хорошо знали Пола? Бедолага! Бедолага! Ах, не знали? Ясно… Такое потрясение для всех. Наверняка… Мертв три дня, говорят. Быть не может. Майк туда вчера ходил. Доктора сами ничего не знают, правда?

Мистер Кэмпион потихоньку привыкал к такой необычной манере общения. Он не первый раз участвовал в бессвязном разговоре, однако у Ричи была смущающая привычка буравить собеседника ласковыми голубыми глазами, причем буравить с какой-то трогательной искренностью.

Хотя мысли Кэмпиона целиком занимало нынешнее дело, он все же обратил внимание на жесты Ричи – размашистые, сами по себе совершенно бессмысленные, – и начал понимать, почему нетерпимый Джейкоб Барнабас с портрета в приемной был так недоволен этим племянником.

Потрясение еще не прошло, однако в своей комнатке Ричи явно стало лучше. Он обвел ее глазами, застенчиво улыбнулся мистеру Кэмпиону.

– Я тут двадцать лет, читаю.

Эти слова застали Кэмпиона врасплох.

– А возможность освобождения за хорошее поведение не предусмотрена? – невольно слетело у него с языка.

Ричи отвел глаза, и Альберт впервые заметил в нем некоторую уклончивость.

– Иногда выхожу, – ответил хозяин кабинета. – На неделю-две, временами. Что такого?.. Надо жить.

Тон был почти сердитым, Кэмпион чуть не начал сыпать извинениями. Ему стало неуютно – похоже, Ричи есть что скрывать.

Альберт отмахнулся от этой мысли, как от глупости, но неуютное чувство не ушло.

Ричи неистово дымил сигаретой, длинные тонкие пальцы с огромными костяшками неуклюже сжимали сплющенную бумажную трубочку.

– Сильная личность. – Голубые глаза вновь буравили Кэмпиона. – Действовал быстро… делал глупости. Но чтобы мертвым… Кошмар! Вы когда-нибудь влюблялись?

– А? – переспросил мистер Кэмпион, совершенно сбитый с толку.

– Не понимаю. – Ричи махнул длинной костлявой рукой. – И никогда не понимал. Пол не любил Джину. Уму непостижимо. Майк – хороший парень.

Кэмпион попробовал найти связь между этими сумбурными заявлениями, но тут внизу на лестнице что-то зашуршало. Ричи вскочил.

– Мисс Марчант.

Он исчез и почти тут же вернулся с очень хорошенькой гостьей. Та недавно плакала, да и сейчас еще не совсем пришла в себя. Глядя на нее, мистер Кэмпион был склонен подписаться под участливой тирадой Ричи. Действительно, какая несправедливость, что эту невысокую светловолосую девушку с большими испуганными глазами и скромным умным лицом судьба подвергла такому испытанию.

Ричи уже представлял молодых людей друг другу. С мисс Марчант он разговаривал не так отрывисто, стал непринужденней, мягче, что очень ему шло.

– Садитесь. – Ричи взял гостью за руку, провел в комнату. – Это мистер Кэмпион, весьма умный человек, не полицейский.

Он заглянул ей в лицо, решил, что она вот-вот заплачет, и без объяснений сунул в руку большой белый носовой платок.

– А теперь рассказывайте. – Ричи присел на пыльные доски между гостями.

– Мне ужасно жаль вас беспокоить, мисс Марчант, – начал Кэмпион. – Вам наверняка очень тяжело вновь через все это проходить. Но вы окажете нам с мистером Барнабасом огромную услугу, если ответите на пару вопросов.

– Я не против. – Она сделала жалкую попытку улыбнуться. – Даже рада оттуда уйти. Что вас интересует?

Мистер Кэмпион решил действовать осторожно.

– Когда сегодня утром вы пошли в хранилище, ключ вам дала мисс Керли? Или вы сами его взяли?

– Я… я сама взяла. Он висел на крючке под крышкой ее стола, сзади. Он там всегда висит.

– Понятно. Значит, вы взяли ключ и сразу пошли вниз?

– Да. Но я это уже рассказывала коронеру.

Голос взволнованно зазвенел, мистер Кэмпион успокаивающе выставил вперед руку.

– Да, знаю. Спасибо большое, что теперь повторяете мне. Вы открыли замок, вошли – и что сделали дальше?

Мисс Марчант глубоко вздохнула.

– Включила свет. А потом, по-моему, закричала.

– Представляю… – Мистер Кэмпион кивнул. – Вы увидели его сразу?

– Да. Он лежал прямо за дверью. Я чуть не наступила ему на ногу. Когда зажглась лампа, мой взгляд упал как раз на него.

Ричи кивнул гостье, приглашающим взмахом руки-крыла напомнил об одолженном носовом платке. В этом жесте было что-то настолько комическое, что за слезами в круглых глазах мисс Марчант на миг мелькнул смех.

Мистер Кэмпион стал прощупывать дальше.

– Послушайте меня, это нам очень поможет, – мягко попросил он. – Попробуйте не думать о мертвом мистере Бранде как о начальнике или знакомом. Представьте его просто чем-то безликим – безобразным зрелищем, на которое вы были приглашены. Что поразило вас больше всего в первый момент?

Мисс Марчант собралась. Мистер Кэмпион разговаривает с ней как с ребенком, а не как с современной восемнадцатилетней девушкой!

– Цвет, – ответила она.

Мистер Кэмпион вздохнул.

– Розовое лицо, – пояснила мисс Марчант. – Я даже не поняла, что он умер. Подумала, стало плохо: приступ или удар. Я подошла ближе, наклонилась и тогда увидела – мертвый. Мистер Бранд был такой ярко-розовый, и губы распухли.

– А поза выглядела естественной? – Выяснив важное обстоятельство, мистер Кэмпион поспешил отвлечь собеседницу.

– По-моему, да. Он лежал на спине, руки вдоль тела. Ничего… красивого.

– Кошмар! – искренне воскликнул Ричи. – Ужас! Бедная девочка! Бедный Пол!

Он бросил окурок в камин, лихорадочно зашарил по карманам в поисках новой сигареты.

– Это все. – Мисс Марчант взглянула на мистера Кэмпиона. – Я выбежала оттуда, рассказала мисс Керли и остальным.

– Естественно, – мягко, добродушно отозвался он. – А где была шляпа?

– Шляпа? – непонимающе переспросила мисс Марчант, нахмурилась. – А, котелок… Конечно. Да на полу, рядом с мистером Брандом.

– Рядом с головой или рядом с рукой? – уточнил мистер Кэмпион.

– С плечом, по-моему… Рядом с левым плечом. – Она зажмурилась, вспоминая.

– И как шляпа лежала?

Мисс Марчант подумала.

– Ровно, полями вниз. Вспомнила. Точно. Я краем глаза заметила черный округлый холмик и сначала не поняла, что это. Там еще был зонтик, чуть дальше – наверное, отлетел, когда мистер Бранд упал.

Мисс Марчант невольно вздрогнула и стала выглядеть еще моложе.

– Слева? – протянул мистер Кэмпион. – Слева от вас?

– Нет, слева от него. Я же говорила. С той стороны, что дальше от стола.

– Ясно, – сказал мистер Кэмпион с непроницаемым лицом. – Ясно.

Хозяин кабинета проводил мисс Марчант на нижний этаж, а по возвращении нетерпеливо уставился на Кэмпиона.

– Прояснилось? – спросил Ричи и резко добавил: – Похоже на газ, правда?

Мистер Кэмпион задумчиво посмотрел на собеседника. Да, его сумбурные фразы и бессмысленные жесты действительно лишь досадные странности, за которыми кроется ум, – пусть не сразу, но Кэмпион это понял. И все же такой проницательности не ожидал.

– Да, – медленно ответил он. – Похоже на угарный газ. Конечно, без анализа крови наверняка не скажешь, однако описание мисс Марчант указывает именно на это. И то, что я заметил внизу, – тоже.

– Гараж рядом с хранилищем, – облегченно вздохнул Ричи. – Видимо, как-то просочился… Несчастный случай. Бедный Пол…

Мистер Кэмпион промолчал.

Ричи пересел в кресло, освобожденное мисс Марчант, и, глядя в миниатюрный камин, протянул к огню большие костлявые руки.

– Угарный газ, – произнес Ричи. – Какая доза смертельна?

Мистер Кэмпион уже какое-то время размышлял над этим вопросом, потому ответил обдуманно:

– Точно не скажу, но цифра очень маленькая… процента четыре, по-моему, в атмосфере. Газ этот очень коварен. Не осознаешь, что отключаешься, пока не отключишься, если вы меня понимаете. А выхлоп автомобиля – практически чистый угарный газ.

– Опасно, – глубокомысленно кивнул Ричи. – Вентиляции внизу нет, если дверь закрыта.

«И заперта на ключ», – едва не слетело с языка мистера Кэмпиона.

– Пол вечно искал что-то в нерабочее время. Несчастный глупец… Жаль его.

Последнее замечание ничуть не походило на запоздалую мысль. Каждая клеточка сухопарого тела Ричи выражала огорчение, а искренний тон дал бы фору любой проникновенной речи.

– Я его плохо знал, – сообщил Кэмпион. – Встречал раз пять в лучшем случае.

– Тяжелый человек, – помотал головой Ричи. – Большой эгоист. Слишком властный. Но славный малый. Импульсивный. Джину не любил. Нелепая случайность, жуть.

Мистер Кэмпион вспомнил о маленькой решетке под полкой в хранилище. Идя вниз вместе с Ричи, он продолжал о ней думать.

Ужасное происшествие совершенно подкосило Ричи. Запертая дверь, время смерти – от этих деталей он отмахнулся как от незначительных, а важность расположения шляпы с зонтиком и вовсе от него ускользнула.

Из подвала в холл поднялись двое полицейских в штатском. Одного из них Кэмпион узнал – сержант уголовной полиции Пиллоу, сотрудник спецотдела по политическим и государственным преступлениям. Пиллоу кивнул Кэмпиону, в черных глазках мелькнуло удовлетворение.

Полицейский что-то держал. Когда Кэмпион рассмотрел необычную ношу, сердце у него екнуло. Бережно завернутый посредине в темный носовой платок, в коротких толстых ладонях сержанта висел кусок резинового шланга – из тех, что иногда используют для импровизированного душа. Сержант Пиллоу сжимал находку, точно бесценное сокровище.

Глава 4

Отношения

Гордону Роу, эсквайру, хирургу

Лондон

Будучи коронером Его Величества в графстве Лондон, настоящим обязываю Вас предстать передо мной и присяжными во вторник, девятый день февраля месяца, в одиннадцать часов до полудня в суде прихода Святой Иоанны, Холборн, и тогда же в интересах Его Величества свидетельствовать по поводу смерти Пола Редферна Бранда и совершить вскрытие либо содействовать вскрытию тела и посмертному исследованию внутренних органов головы, груди и брюшной полости упомянутого Пола Редферна Бранда, о чем доложить впоследствии на вышеозначенном дознании. Неповиновение настоящему приказу – на ваш страх и риск.

Датировано вторым днем февраля месяца, 1931.

П. Дж. Салли, коронер.

В пятницу на той же неделе, когда было обнаружено тело, доктор Роу позвонил в квартиру Джины, рассеянно похлопал себя по карману, услышал, как зашуршала в ответ повестка коронера. Маленький доктор шел по коридору за встревоженной миссис Остин и сгорал от любопытства.

– Я и вправду считаю, вы должны на нее взглянуть, доктор. – Домработница говорила приглушенным голосом, бороздя толстый ковер мягкими туфлями и не глядя по сторонам. – Ни минуточки она не спала. По лицу видно. Я сказала ей, сказала: «Вызовите врача, милочка. В конце концов, хуже, чем сейчас, он не сделает». А она мне: «Наверное, вызову, миссис Остин». «Прилягте», – я ей, но не тут-то было. Так и сидит у камина, что твоя лилия.

Этот рассказ длился до самой двери в гостиную. Прежде чем войти, миссис Остин положила пухлую влажную ладонь на руку доктора.

– Уже что-нибудь выяснили?

Доктор Роу кашлянул.

– Не знаю, миссис Остин, – любезно ответил он. – Вы же в курсе, я не полицейский. Где наша пациентка?

Домработница подняла брови, затем со множеством картинных предосторожностей, призванных обеспечить тишину, на цыпочках тяжело вплыла в комнату.

– Вот и доктор, милочка, – объявила она замогильным шепотом, от которого у ее хозяйки наверняка остановилось бы сердце, будь их появление и вправду бесшумным.

Джина сидела в большом белом кресле, закутанная в сшитый на заказ черный пеньюар, – тот резко контрастировал с бледным лицом, блестящими глазами и волосами. Она сделала слабую попытку улыбнуться.

– Рада вас видеть, доктор. Присаживайтесь. Спасибо, миссис Остин, вы можете идти.

Милейшая дама вышла из гостиной, дав понять, что поступает так скрепя сердце. Доктор Роу продолжал стоять. Его профессиональная личность, полная радушия, лучше всего смотрелась в полный рост на каминном коврике.

– Ну-с, миссис Бранд, – начал он, – что вас беспокоит? Не спится, а? Неудивительно. Однако вы сами можете себе помочь как никто другой. Вам нужно мужество, деточка, большое мужество. Другие симптомы есть? Как дела с аппетитом?

Джина села прямо – маленькие белые ладошки сжаты, локти на коленях.

– Доктор, что происходит? Я насчет мужа.

Низенький медик застыл, в глазах мелькнула то ли тревога, то ли возмущение.

– Я пришел поговорить о вашем здоровье, миссис Бранд, – предостерегающе сказал он.

– Ах, доктор… – Мягкий новоанглийский акцент делал слова невнятными. – Я не хотела вас обидеть. Я не разбираюсь в профессиональной этике и прочем, но разве вы не видите: я схожу с ума от неопределенности. Что будет? Чем занята полиция? Почему слушание отложили на неделю? Чего ждут от вскрытия?

– Сударыня… – Доктор Роу был возмущен подобным нарушением приличий, о чем свидетельствовал его тон. – Я – практикующий врач. Не сыщик. Вы послали за мной, чтобы попросить совета о своем здоровье, и я готов его дать. Вы нуждаетесь во сне, и я могу выписать вам нужный препарат. Но я ничего не знаю о происшествии, а если бы и знал, не мог бы их обсуждать. Это неправильно.

– Вы ведь не только врач, вы еще и человек! – Голос Джины дрожал. – Причем единственный, кто знает, что там думают в полиции. Только представьте мое положение… Десять дней назад пропадает муж. Спустя четыре дня его находят мертвым. Полицейские без всяких предупреждений и объяснений забирают тело. Меня на следующий день зовут на слушание. Оно занимает от силы пять минут. Кузен мужа опознал Пола, коронер отложил процесс на семь дней. Мне прислали повестку на вторую часть слушания, и я, конечно, пойду. Однако за мной следят! Вчера на улице…

Она перевела дух, в глазах застыла му́ка.

– Если бы мне хоть что-нибудь объяснили!.. Меня держат в неведении, это действует на нервы. Почему за мной следят? С чего полиции думать, будто я сбегу? В чем дело?

Нельзя сказать, будто доктор Роу остался совсем уж глух к мольбам красивой женщины, но из всех профессионалов врач, пожалуй, должен защищать себя особенно тщательно.

– Я очень вам сочувствую, – искренне произнес он. – Однако просветить насчет полиции не могу. У них свои методы и свой загадочный подход к делу.

Доктор нахмурился, поежился. Его посетило воспоминание о неприятном утреннем визите в морг, совместной работе с судебно-медицинским экспертом. И все же доктор Роу отодвинул сострадание в сторону и попробовал утешить Джину, ничего при этом не проясняя.

– Не стоит переживать. Сейчас нужно подумать о себе, поберечь здоровье. Дайте, пожалуйста, руку.

Глядя на часы, врач измерил пульс пациентки.

– Немного учащен, но ничего серьезного. Я пришлю вам снотворного. Утром почувствуете себя гораздо лучше. Неизвестность терпеть трудно, я понимаю, однако постарайтесь взять себя в руки. Вы пережили огромное потрясение – действительно огромное; горе вас в буквальном смысле сломило.

В последней фразе прозвучал завуалированный вопрос – его нашептала доктору Гордону Роу любопытная душа, спрятанная за профессиональной личиной.

Джина ответила без запинки:

– Это не горе. Не настоящее горе. Мне жаль Пола, но я его не любила.

Доктор Роу вздрогнул. Даже в самых лукавых, самых недостойных надеждах он не чаял услышать столь компрометирующее заявление.

– Ну-ну, миссис Бранд, вы же не всерьез, – категорично возразил врач. – Это от переутомления.

Джина непонимающе посмотрела на него, и тут нервы ее окончательно сдали.

– Какие вы все ужасные! – выпалила она. – Если бы я произнесла такое при жизни мужа, вы и внимания бы не обратили, никто не обратил бы, – хотя и сейчас, и тогда правда одна и та же. Но стоило мне сказать это после его смерти, и вы уже смотрите на меня, как на убийцу.

Доктор Роу запаниковал.

– Я… Я протестую. В самом деле! – пробормотал он, попятился к двери, откуда вызвал миссис Остин. – Уложите хозяйку в постель.

Распоряжение прозвучало слишком резко, и домработницу, которая подслушивала под дверью, посетило сомнение – уж не раскусил ли ее доктор. Он же, выполнив то, что считал своим долгом, торопливо отбыл.

Тем временем в небольшой квартирке над полицейским участком на Боттл-стрит мистер Кэмпион сидел за своим столом, пытаясь делать два дела одновременно: писать письма и вести осмысленный разговор с человеком в соседней комнате.

– Отвратная история, – с горечью изрек низкий, унылый голос. – Сразу видать. Держитесь от нее подальше. Зачем вам скандал? Про вас и так слухи ходят, будто вы любитель побегать за славой.

– Обидно, – ответил мистер Кэмпион, невпопад написал «за славой» в письме к своему банкиру, зачеркнул. – Но они мои друзья, ты же знаешь.

– Тем более нечего туда лезть, – произнес голос, на этот раз с намеком на житейскую мудрость. – Друзья попросят такое, на что у чужих духу не хватит. Преступление-то на почве секса. Вы, надеюсь, в курсе?

– Что? – переспросил мистер Кэмпион.

Он снял очки, которые при письме немного затуманивали зрение, вновь надел, отложил ручку.

– На почве секса, – повторил голос. – Вам пока сильно везло, не доводилось так низко падать, но то ли еще будет, когда вас дешевые газетенки обольют грязью с головы до ног. Я, к примеру, после такого с вами компанию водить не смогу. Всех старых друзей растеряете.

– Лагг, – сурово позвал мистер Кэмпион. – Зайди сюда.

По соседству загрохотало, словно там произошло небольшое землетрясение, и в комнату, предваряемый тяжелым дыханием, вплыл Лагг.

Его объемы с годами все росли, а вместе с ними росла и его меланхолия. К тому же он достиг определенного мастерства в умении изящно одеваться, не утратив при этом своей неординарности. Сегодня на нем было нечто напоминающее черные слоновьи ноги, белая крахмальная рубашка – без единого пятнышка, но и без воротника – и черный бархатный пиджак.

Хозяин холодно обозрел слугу.

– Богемно, – заключил мистер Кэмпион. – С кого снял?

Мистер Лагг тяжело покачал головой.

– Можете шутить сколько угодно, – скорбно произнес он. – Но так оно и бывает: сегодня вы – уважаемый, изысканный, добродетельный член общества, а при первом же отвратном слухе – сидите по уши в грязи.

– Где ты взял этот жакет?

– Заказал, – отрезал мистер Лагг. – Джентльменская одежда, очень модная. Последний писк. В газете сказано, одному вашему важному родственнику нездоровится. Вот я и прикупил обновку: вдруг с ним что произойдет и вас призовут занять свое место в мире, хочу быть готов.

– Это, конечно, безобразие. – Мистер Кэмпион встал. – Десять лет назад ты с ловкостью обезьяны забирался по стене дома на третий этаж, пролазил в слуховое окно, вскрывал сейф и был таков – все без сучка без задоринки. А теперь!.. Даже у малыша в коляске не сможешь сладости украсть.

– Надеюсь, до такого я не дойду, – с достоинством ответил мистер Лагг. Затем, прикрыв маленькие черные глазки припухшими белыми веками, принял добродетельный вид. – К тому же то – дело прошлое, а думать лучше о будущем. Вот я и советую вам не лезть в дела с дурным запашком. В вечерних газетах эта история выглядит плохо – не надо впутывать наши имена в такое.

– Размяк ты, Лагг, сдал, – с сожалением подытожил Кэмпион. – В последнее время я мало тебя загружаю. Да и в нынешнем деле для тебя вряд ли что найду.

– Рад слышать, – уверенно заявил мистер Лагг. – В клубе обсуждали подробности, так я тогда еще подумал: «Хоть бы не ввязнуть в эту историю». Мы ведь вроде даже не на стороне полиции.

Мистер Кэмпион взгромоздился на край стола, запахнул на поджаром теле шелковый халат, тонкий и довольно ветхий.

– Под клубом ты имеешь в виду паб на Уордор-стрит? – уточнил Альберт.

– Нет. – Лицо мистера Лагга одеревенело. – Я туда больше не хожу. Не одобряю некоторых посетителей. Недостойные личности. Если желаете знать, я посещаю очень спокойное респектабельное местечко в бывших конюшнях, в Мейфэр. Там есть милейшие люди, моего рода занятий.

– Джентльменские джентльмены, видимо? – насмешливо спросил мистер Кэмпион.

– Именно, – с вызовом подтвердил мистер Лагг. – А что плохого? Поддерживаю знакомство с милыми людьми из высшего общества, узнаю все сплетни.

– Ты мне отвратителен, – искренне произнес Кэмпион. – До ужаса. Так и подмывает тебя уволить.

– Попробуйте. – В мистере Лагге вспыхнул былой огонь. – Хочу посмотреть, куда вас тогда занесет. Вы беспомощны, как младенец. Без меня никак, уж я вас приучил. Бросайте это дело, и мы больше ни словом о нем не вспомним. Сделка честнее некуда.

Не заметив в лице хозяина ни намека на капитуляцию, Лагг настойчиво продолжил:

– В конце концов, когда секс поднимает свою уродливую голову, пора сматывать удочки. Вы это знаете не хуже меня.

– Так ты не шутишь? – Мистер Кэмпион выглядел совсем озадаченным.

– Когда это я шутил? – со справедливым упреком вопросил мистер Лагг. – Тема совсем не смешная.

– Откуда ты взял эту… секс-идею? Я думал, в газетах все очень сдержанно. Да и как иначе – закон о клевете никто не отменял.

– Между строк прочел. – Мистер Лагг был мрачен. – Клевета не клевета, но если читать газеты правильно, всегда ясно, в чем дело. Важно не что, а как пишут.

– К сожалению, это во многом правда. – Кэмпион нахмурился. – Ну и к чему ты пришел в ходе копания между строк?

– Убила, конечно, жена. В газетах напечатали ее снимок. Видали? Хорошенькая штучка – от такой только и жди.

– Лагг, это уж чересчур! – Мистера Кэмпиона передернуло. – Пошел вон.

Мистер Лагг понял, что перегнул палку.

– Без обид, шеф, не кипятитесь, – живо произнес он. – Я там не был, правды не знаю. Просто рассказываю, как все выглядит для человека с улицы.

Кэмпион помолчал. Бледное безобидное лицо утратило привычное отсутствующее выражение.

– Я их знаю, Лагг, – наконец сказал он. – Им можно доверять, говорю тебе. Обаятельные, открытые, достойные люди. Миссис Бранд – прелестнейшая женщина. Мало ей горя из-за гибели мужа, так еще, сам видишь, ее портрет печатают в газетах, а в пабах Мейфэра объявляют убийцей.

Упрек прозвучал справедливо, однако не в характере мистера Лагга было признавать факты.

– Горе из-за гибели мужа? – презрительно протянул он. – Ну конечно! Человек пропал в четверг, а нашли его аж в понедельник в конторе по соседству. Любящая женушка, нечего сказать. Мужа нет дома то ли три, то ли четыре дня, а ей хоть бы что.

– Она вызывала меня.

– Ого, даже так? – заинтересованно спросил Лагг. – Тогда другое дело. Но в прессе-то про это не пишут. Откуда же мне было знать? Да и другим тоже. Кто, по-вашему, убил?

Мистер Кэмпион провел рукой по светлым волосам, взгляд затуманился.

– Понятия не имею, Лагг. Хоть и в курсе этой истории, так сказать, изнутри. А вот ты и твои клубные приятели уже назначили виновного.

– Я совсем не удивлюсь, если мы окажемся правы. Со стороны оно виднее, знаете ли. Помяните мое слово, мы и ахнуть не успеем, а дамочка уже будет стричь какого-нибудь молодого богача, на которого положила глаз. Вот вам тогда и мотив.

Ответ мистера Кэмпиона заглушила трель дверного звонка. Лагг поцокал языком, выражая одновременно раздражение и обреченность.

– Нашел же кто-то время для визитов…

Пройдя через комнату, мистер Лагг открыл нижний ящик комода и, к ужасу мистера Кэмпиона, достал из него поразительную конструкцию, состоящую из крахмального воротничка с черным галстуком-бабочкой. С безукоризненной важностью, даже гордостью, мистер Лагг застегнул это уродство у себя на шее – сзади была пришита пуговица – и тяжеловесно удалился, лишив своего хозяина дара речи.

В комнату стремительно вошел Майк – не стал ждать, пока о нем доложат. Последние два-три дня оставили разительный отпечаток на его внешности. Короткие черные кудри словно поредели, на лбу залегли морщины. Прежнее полусонное выражение не совсем исчезло из глаз, однако теперь в них была еще и тревога.

– Решил зайти, – отрывисто сказал гость. – Поговорить.

Он замолчал, нерешительно покосился на надгробную статую за своей спиной. Кэмпион тут же сообразил.

– Пока все Лагг, спасибо.

Бывший грабитель приподнял брови.

– Я буду в кухне, сэр, если понадоблюсь, – произнес он так напыщенно, что Кэмпион изумленно разинул рот.

Однако Майку было не до мелочей. Он рухнул в глубокое кресло у камина и глубоко вздохнул.

– Полный кошмар, Кэмпион. Смерть Пола – и так ужасная беда, но ты не представляешь, что это была за неделя. Мы сами не свои. Джина совсем сломлена. О чем думают в полиции, можно как-то разведать? Знаю, ты пробовал. Что-нибудь выяснил?

Мистер Кэмпион, который в другом конце комнаты возился с шейкером, заговорил через плечо:

– Я ходил в Скотленд-Ярд. Станислав Оутс в отпуске, а ребята, которым поручено расследование, Таннер и Пиллоу, вежливы, но немногословны. Однако поводов для волнения нет. Коронер Салли – товарищ надежный. Бодрый, непримиримый старик; резковат немного, но дело знает. Полиция вас пока не беспокоит?

– Не беспокоит?! – простонал Майк. – Да они в конторе живут! Нас всех допрашивали до темноты в глазах. А какая гадкая история произошла с Джиной! Я убедил ее выйти на прогулку – что толку сидеть дома, изводить себя мыслями. Она решила пообедать с Аделаидой Чаппель, певицей. Они посидели в ресторане «Булестин», потом мадам Чаппель было нужно в турагентство Куков. Она, видимо, всегда ездит через них, а ей предстоит петь в Белграде. Джина от нечего делать тоже пошла к Кукам. Ей показалось, что за ней следят, а потом она и правда увидела, как сыщик расспрашивает про нее клерка. С тех пор с квартиры не спускают глаз. Это мерзко, Кэмпион, просто мерзко! Почему ей нельзя участвовать в расследовании? И нам всем тоже? Что скрывают в полиции?

Мистер Кэмпион протянул гостю коктейль.

– Допрашивают, говоришь? Наверное, уточняют первоначальные показания, которые вы давали представителю коронера?

– Еще как уточняют! – горячо воскликнул Майк. – Меня допытывали сотню раз, Джину – не меньше. Я уж не говорю про нашу старушку Керли и ту бедную девочку, которая нашла тело. Сыщики приходят каждый день. Сегодня утром у них новая тема. – Майк отпил коктейль, не ощутив вкуса, с тревогой посмотрел на Кэмпиона. – Они все время спрашивают, а сами ничего не рассказывают. Сегодня выясняли насчет четверга. Помните ли вы, что делали в прошлый четверг вечером – не вчера, а неделю назад?

– В четверг вечером? – Кэмпион навострил уши. – Спрашивали у всех?

– А как же! Я задал вопрос Пиллоу… Забавный такой чудак, Кэмпион, с виду почтенный главный садовник; в жизни не подумаешь, что сыщик. Так вот, я у него спросил, определили ли время смерти, а он не ответил. Только усмехнулся.

Мистер Кэмпион сел на краешек кресла напротив.

– Его интересовало какое-то определенное время?

– Да. С восьми до девяти вечера. Такое нудное занятие! Опросили каждого в конторе. Бедная Керли чуть не спятила. Джон не мог сообразить, где был, и ей пришлось перерыть все записи про его встречи, обзвонить любопытных друзей, деловых знакомых. Наконец выяснили: он присутствовал на ужине в честь психолога Лютцова в клубе «Гусиное перо». Секретарь вспомнила – Джон пришел без десяти восемь, а ушел то ли в одиннадцать, то ли в двенадцать. Сама Керли ехала в метро по морденской линии. Я гулял до без десяти девять. Джина сидела одна дома, ждала Пола. Обычные, повседневные дела, но если спрашивают внезапно, память отказывает. Честно говоря, меня беспокоит вот что: насколько понимаю, смерть бедняги объяснить просто – в комнату просочился угарный газ, вызвал отравление. Но запертая дверь? Я предложил Пиллоу такую версию – Пол вошел в хранилище, а ключ оставил снаружи в замке. Дверь захлопнулась, кто-нибудь из сотрудников заметил торчащий из нее ключ, повернул его и отнес на место, наверх. А теперь, наверное, от страха не скрывает правду.

– Что ответил на это сержант Пиллоу?

– Ты же знаешь полицейских! – пожал плечами Майк. – Умники чертовы. Заявил, что выяснит, и продолжил меня допрашивать.

– А как держится твой кузен? – полюбопытствовал мистер Кэмпион.

– Кто, Джон? – Майк позволил себе слабую улыбку. – Сказочно неподражаем. Вообще не сознает, что происходит. С полицией разговаривает, как с безвестными литературными агентами, а в свободное время сочиняет короткие туманные заметки в газеты, объясняющие задержку с похоронами. Джон думает только о «Барнабас и партнеры». Он так долго верил в святость репутации фирмы, что не замечает грядущего скандала. Всех сотрудников заставил ходить в траурных повязках – будьте так любезны – и договорился в крематории Голдерс-Грин об очень тихой, респектабельной церемонии на следующий день после предварительного слушания.

– Миссис Бранд, конечно, не прочь уступить организационные хлопоты Джону, – предположил Кэмпион и наполнил пустой бокал.

– Джина? Нет, ничуть, – с горечью сказал гость. – Думаю, она всегда понимала, что Пол в большей степени принадлежит не ей, а фирме. Он… Он пренебрегал Джиной.

Майк опустил глаза, сосредоточенно защелкал зажигалкой. Прикурил. Мистер Кэмпион хранил молчание, и Майк продолжил:

– Пол не страдал особой чуткостью. У него была удручающая привычка: он с исступлением гонялся за всем красивым, получал, а потом забывал. И так во всем. Не ценил того, что имел.

– Ты бы на его месте ценил, да? – мягко произнес мистер Кэмпион, поворошив уголек в камине.

Майк, как ни странно, не стал прятать глаза.

– В том-то и беда, – спокойно кивнул он, открыто посмотрев на друга.

– Как далеко все зашло?

– Совсем недалеко, – пылко заверил гость. – Она мною не особо увлечена. Я просто под рукой, и мы, конечно, бываем где-то вместе, вот и все. Ты не понимаешь Джину, Кэмпион. Никто не понимает. Я всей душой надеюсь, что мы сумеем оградить ее от этого кошмара.

Мистер Кэмпион задумчиво помолчал. Выходит, под спокойной гладью жизненного моря, омывающего фирму «Барнабас и партнеры», бушуют нешуточные страсти и силы. Предстоят открытия: одни чудовищные, другие жалкие, третьи поразительно неожиданные. Сидящий перед Альбертом человек не думал не гадал, что однажды полиция и пресса направят свои прожекторы на его семью, что ничего не получится ни спрятать, ни уберечь, а маленькие сокровенные тайны обретут в их слепящем свете неестественный, гротескный вид.

Вслух Кэмпион сказал совсем другое:

– Тебе давно следовало жениться, Майк.

Тот вздрогнул.

– Я чертовски рад, что этого не сделал. Все и так слишком сложно. И вообще, не понимаю, почему мы болтаем о каких-то тайных романах, когда над нами нависла беда… Ой, а это кто?!

Последняя реплика относилась к женскому голосу в прихожей. Звонка они не слышали, а потому, когда Лагг ввел закутанную в черное гостью, были захвачены врасплох.

– Джина! Что ты здесь делаешь? – вскочил Майк.

Его недавней нервозности и след простыл. Хорошо держит себя в руках, одобрительно подметил мистер Кэмпион.

Джина посмотрела на Майка, не сказала ему ни слова и резко повернулась к Кэмпиону.

– Ты ведь не против моего прихода? – торопливо произнесла она. – Я с ума схожу одна дома, все гадаю, что там в полиции. Даже за доктором послала. Альберт, что будут делать во вторник?

– Говорить-говорить-говорить и записывать все в тетрадь, – шутя заявил Майк. – Давай-ка садись в это дорогое на вид кресло и позволь Кэмпиону угостить тебя «дамой в белом».

Джина подняла к Майку встревоженные серые глаза. Он ответил на ее испытующий взгляд улыбкой.

– Все будет хорошо. Не переживай. Выглядишь замечательно. Очень красивый воротничок. Твоего дизайна? Как он называется – жабо или берта?

– Майк, это невыносимо. – Она вновь отвернулась. – Альберт, расскажи, что происходит.

Джина упала в кресло, повернув к Кэмпиону бледное умоляющее лицо.

– Он знает не больше нашего, Джина. Зато коронер, по его словам, – человек толковый, ошибки допускает редко, – успокаивающе произнес Майк, выдвинул вперед еще одно кресло, сел между гостьей и Кэмпионом.

Джина ухватилась за эти слова, как утопающий за соломинку.

– Людям ведь свойственно делать ошибки, да? – медленно заговорила она. – Полицейские все понимают иначе, хуже, чем в действительности. Я это вчера вечером заметила, когда меня допрашивал инспектор Таннер. Я кое-что ему рассказала, он записывал, и было видно, что для него… для него это выглядит совсем не так…

– Расскажи и нам, – предложил Кэмпион, протягивая гостье бокал.

Та смущенно молчала, лицо обрело естественный цвет.

– Теперь уже, наверное, неважно. Боюсь, я веду себя далеко не лучшим образом.

– Выкладывай.

– В общем… – Джина кашлянула. – Майк, я не знала, что ты тоже тут будешь. Возможно, тебя это удивит или шокирует, но так уж вышло, и не я одна виновата.

Она вновь нерешительно помедлила. Двое мужчин не сводили глаз с маленькой, хрупкой гостьи в изысканном наряде.

– Инспектора интересовал вечер четверга. Я рассказала: за ужином мы с Полом хотели кое-что обсудить, я прождала его до девяти, потом позвонила Майку и попросила со мной прогуляться.

Джина замолчала.

– Инспектор спросил, что именно мы с Полом хотели обсудить. Я ответила. Полицейский, по-моему, посчитал это важным. Может, конечно, я просто вообразила, но…

– И что вы хотели обсудить?

Опасность Кэмпион учуял чуть раньше, чем услышал ответ.

– Развод. Я уже некоторое время уговаривала Пола дать мне развод.

– Развод? – Шепот Майка заполнил комнату.

Джина медленно подняла на него глаза.

– Не надо. Не надо! Никакого осуждения – хотя бы пока. Я просто рассказываю, о чем сообщила инспектору. Тот очень заинтересовался, – продолжила она. – Спросил, говорили ли мы об этом раньше, я ответила – да, говорили, много раз, и Пол слышать ничего не хотел. Но в среду я ходила к адвокату, тогда для меня многое стало ясно. Я поняла свое положение. Узнала, что накрепко привязана к Полу, если только он… он… не начнет меня бить или не бросит. Поэтому я умоляла его провести вечер дома, все обсудить.

– И ты рассказала это инспектору? – Майк говорил едва слышно.

– Он из меня вытянул, – сокрушенно признала Джина. – Что, очень плохо, Альберт? Очень?

Мистер Кэмпион встал. Лицо его было мрачным.

– Вряд ли, – наконец произнес он как можно убедительней. – Ты же не в одиночестве ждала Пола? Ужин должна была подать служанка?

– Да, конечно, – беззаботно кивнула Джина. – Миссис Остин была со мной до восьми часов.

– До восьми? – Брови мистера Кэмпиона взлетели вверх.

– Ну, не до ночи же мне ее держать. Пол опаздывал на целый час, я сказала миссис Остин, что мне уже все равно, когда он явится, и отпустила ее.

– О боже! – воскликнул мистер Кэмпион. Затем, помолчав, повторил: – О боже!

Глава 5

Слушание

Наверное, это естественно, когда та смесь тревоги, раздражения и волнения, которая обычно царит за кулисами любительского спектакля, возникает и в семье, готовящейся к публичному выступлению: будь то свадьба, похороны или, как в данном случае, слушание.

Во вторник шестнадцатого числа Джон, одетый в соответствии с предстоящим испытанием, спустился в квартиру Джины в половине восьмого утра. К тому времени, как часы пробили без четверти девять, он успел трижды позвонить Майку и обвинить потрясенную миссис Остин в том, что Керли до сих пор нет.

Джина благоразумно сидела в своей комнате, предоставив старшему кузену возможность в ярости метаться по гостиной.

Наконец пришла Керли – розовая, запыхавшаяся от подъема по ступеням, – и Джон с облегчением стал ворчать:

– Меньше часа! Опаздывать нельзя. А Скруби до сих пор нет. Вот ведь черт! Я ведь просил быть пунктуальным. И вы, мисс Керли, передали ему это по телефону. Все должны быть здесь к девяти. По-моему, я выразил мысль ясно.

Мисс Керли тщетно пыталась подоткнуть свои редкие седые локоны под модную треуголку – та совершенно ей не шла и к тому же сидела очень туго.

– Вы же знаете, он в Хэмпстеде живет, мистер Уидоусон, – примирительно сказала старушка. – Помните, я говорила: он просил его не ждать, поскольку приедет сразу в суд.

Джон упал в кресло, положив безупречный котелок на столик, находящийся на расстоянии вытянутой руки.

– М-да, надеюсь, ему, как адвокату, известно, что опаздывать на судебное разбирательство нехорошо. Мисс Керли, позвоните Майку. Скажите, его все ждут. Похоже, никто не понимает, что к подобным делам приковано внимание общественности – причем совсем нежелательное для фирмы нашего положения. Я любил Пола, мисс Керли, вы знаете, но вечная погоня кузена за сенсацией очень мешает чтить его память так, как хотелось бы.

– Ну, больше он ничего такого не устроит, – рассеянно заметила мисс Керли.

Затем поняла, как неуместно и глупо прозвучали ее слова, и смущенно вспыхнула.

К ее облегчению, Джон был всецело поглощен собственными переживаниями.

– Все простаивает. Пора готовить весенний каталог, а еще и осенний не выпущен. Ладно, книги подождут. Будем сохранять спокойствие и мужество. Сначала с достоинством доведем до конца это дело, затем похороним свое горе и за работу.

После этой небольшой проповеди Джону явно стало легче. Он, видимо, приберегал ее для аудитории побольше, но та так и не собралась. Мисс Керли посмотрела на него с интересом. Постарел… Странно, почему заботы о фирме старят человека гораздо сильнее, чем заботы о семье?

– Вчера звонил мистер Веллингтон, – сообщила мисс Керли, натягивая купленные специально по случаю короткие замшевые перчатки черного цвета. – Спрашивал по секрету моего мнения: не будете ли вы против, если он попробует попасть сегодня на открытую часть заседания. Всячески подчеркивал, что хочет этого не ради материала для статьи, а в качестве вашего с мистером Полом старого друга.

Упоминание имени известного писателя чрезвычайно ободрило Джона.

– Нет-нет, я совсем не против. Надеюсь, вы так ему и сказали. Приятно, если там будут наши друзья. Мне приходило в голову пригласить одного-двух человек, но это, так сказать, не наша прерогатива.

Мисс Керли внимательно посмотрела на Джона, но на его маленьком желтоватом лице, изборожденном глубокими морщинами, не было и тени улыбки.

– Я надел черную повязку, – заявил он. – Думаю, мы все должны их носить. Что скажете? Хотя траур нынче и не в моде, но выглядит, по-моему, солидно.

Тревога в душе мисс Керли почти утихла. В том, как Джон воспринимал произошедшее, было нечто успокаивающее. Накануне вечером по пути домой она нашла время обдумать факты, и ее охватил страх грядущих перемен. Однако в присутствии Джона многолетняя привычка вновь дала о себе знать, и мисс Керли заметила, что невольно начинает разделять его подход.

Часы из дрезденского фарфора на каминной полке пробили четверть. Терпение Джона лопнуло.

– Надо выходить. В такое время еще попробуй поймать такси! Опаздывать нельзя. А по Лондону проехать непросто.

– Здесь, наверное, не больше десяти минут ходьбы, мистер Уидоусон, – с сомнением произнесла мисс Керли. – Суд ведь за углом. В крайнем случае, в конце Бедфорд-роу есть стоянка такси.

– Все равно, попросите миссис Бранд немедленно прийти сюда, – занервничал Джон. – А что думает Майк, вообще не понятно. Кругом столько прессы, мы не можем себе позволить произвести плохое впечатление.

Мисс Керли исчезла. Джон подошел к длинному зеркалу в дальнем конце комнаты, придирчиво обозрел свое отражение. Никто ни на миг не должен усомниться, что Джон Уидоусон считает себя истинным главой фирмы. Об этом свидетельствуют и осанка, и поза, и внешний вид. Безукоризненная одежда: темные костюм и пальто, на котором едва заметна траурная лента. Седые волосы подстрижены так коротко, словно у них давно отбили охоту к росту. Картину довершает безупречная шляпа.

Что ж, люди увидят заслуженного общественного деятеля, которого семейное горе потрясло, но не сломило.

Вошла Джина с мисс Керли. Джону и в голову не пришло извиниться за то, что он занял гостиную под место семейного сбора. Вместо этого старший кузен, критически окинув взглядом Джину, мысленно одобрил ее наряд.

Черное платье – изящное и строгое – ей шло. Единственным украшением служили белоснежные оборки вокруг горловины.

– Думаю, вот это надевать не стоит, – заявил Джон. – Очень симпатично, дорогая, и тебе к лицу, но вряд ли подходит к такому случаю. Дай-ка глянуть, как будет без воротника.

Она изумленно посмотрела на него – в искаженном лице ни кровинки, на месте глаз зияют темные впадины. Выглядела Джина больной, на грани обморока.

Она покорно ухватилась за рюши, однако их крахмальная жесткость словно придала ей сил. Джина наградила старшего кузена холодным взглядом.

– Не говори глупостей, Джон. Мне не на сцене выступать. Ради бога, оставь меня в покое!

Джон, как все мужчины его поколения, приходил в ужас от женских нервов.

– Как хочешь, дорогая, – сухо ответил он. – Как хочешь. И все же я считаю, что без воротника лучше!

– Да какая, к черту, разница, как одета Джина?! – раздался от двери голос Майка.

Старший кузен неодобрительно посмотрел на младшего.

– Не стоит выходить из себя, – чопорно заметил Джон. – Я лишь хочу выработать самую разумную и достойную линию поведения для всех. У нас общая беда, и предстоит общее тяжелое испытание.

Майк умерил свой гнев.

– Я понимаю, Джон. А ты, пожалуйста, вспомни, что Пол был мужем Джины.

– Пол был моим кузеном и партнером, – важно произнес Джон.

Наступила тишина, и мисс Керли поспешила вмешаться:

– Думаю, нам пора идти, мистер Уидоусон. До стоянки такси на Бедфорд-роу минуты две-три пешком.

В дверь просунулась голова миссис Остин, и все переключили внимание на нее. Неудивительно: голова эта была украшена самым щегольским и роскошным образом; домработница явно выбрала из своего гардероба «лучшее из того, что когда-то носила знатная дама».

– Я побегу, мадам, если вы не против. Не хочу опаздывать.

– Я с вами, миссис Остин. – Джина порывисто шагнула к двери. – Идемте вместе.

Она неуверенно пересекла комнату.

– Вот и славно, голубушка. – Служанка приобняла Джину за плечи. – Со мной, конечно. Вы мужа потеряли, и никто тут, кроме меня, не понимает, каково оно.

Пустив эту стрелу, миссис Остин вывела хозяйку в коридор.

– Джина с ума сошла… Верни ее, Майк! Кто эта женщина? Куда они?

Джон рванул было следом, но Майк его задержал:

– Они на слушание. Как и мы. Там будут сотни людей, это не только наш спектакль. Пойдем уже, ради бога.

– По-моему, миссис Бранд лучше быть с нами, – тронула его за рукав мисс Керли.

Майк удивленно посмотрел на нее.

– Нет, она бежит от его семьи, Керли. Пусть идет с друзьями.

В конце концов по Бедфорд-роу пошли все вместе: Джина с миссис Остин находились впереди, за ними шагал Джон, уязвленный до глубины души, замыкали шествие Майк с Керли. В суд прибыли с пятнадцатиминутным запасом.

Над Сити еще висели остатки тумана, причем здание суда присвоило себе их львиную долю. По крайней мере, Джине казалось, что все вокруг тонет в густой бурой мгле, из которой то и дело проступают знакомые и незнакомые лица, сверлят новоиспеченную вдову вопросительным взглядом и вновь исчезают в общем водовороте.

Она сторонилась Майка, льнула к миссис Остин – ее решительный настрой и презрение к полицейским служили надежной, удобной опорой.

Майк с Керли держались вместе. Проницательные глаза старушки ничего не упускали. Да, места для прессы забиты до отказа. Мисс Керли хватило присутствия духа кивнуть безукоризненно одетому мистеру Веллингтону, который с расстояния в двадцать футов излучал флюиды сочувствия.

Джон вцепился в старика Скруби, солиситора фирмы, и по своей привычке не давал тому раскрыть рта, настойчиво что-то втолковывая.

Скруби, маленький костлявый человечек с редкими седыми волосами желтоватого оттенка, рассматривал своего клиента светло-голубыми глазами навыкате. Вел он в основном дела о клевете и авторских правах, а потому в данной ситуации чувствовал себя не в своей тарелке. Майк, краем глаза заметив Джона с солиситором, испытал неожиданный приступ раздражения.

Скруби, конечно, понимал, насколько все серьезно, однако был совершенно не в силах внушить свои опасения Джону, которого заботило только одно – что напишут газеты.

В конец зала бочком протиснулся бледный молодой человек в роговых очках, сопровождаемый великаном в длинном черном пальто. Этим утром мистер Лагг с мистером Кэмпионом не разговаривали. Явного разлада между ними не произошло, просто каждый, похоже, решил не лезть другому в душу.

Начало слушания было нетрадиционным. Мистер Салли воззвал к присяжным. Его голос, как и живое лицо с мелкими чертами, стал сюрпризом: низкий, очень спокойный, такой непринужденный… Типичный сельский врач, решила удивленная Джина: грубоватый, прямой и без причуд.

Первые же его слова вызвали ажиотаж в рядах прессы. Коронер перегнулся через стол, пробежал колючими глазками по семерым сконфуженным присяжным.

– Прежде чем вы услышите доказательства по этому делу, наверное, будет кстати, если я обрисую ваши обязанности. Делаю я это потому, что кое-кто из вас может превратно понимать важность своей задачи – а все из-за недавних заведомо ложных нападок в прессе на коронеров и коронерский суд. Ваши обязанности четко прописаны в английском законодательстве, они ясны и неизменны. Для начала разрешите повторить слова присяги, которую вы в моем присутствии давали неделю назад. Призываю вас внимательно слушать и определить для себя значение этих простых, понятных фраз.

Коронер умолк, присяжные изумленно заморгали. Он достал из стола карточку, вперил в нее взгляд.

– Ваша клятва. Слушайте – и вникайте. «Клянусь всемогущим господом, что буду усердно изучать и правдиво представлять все обстоятельства и материалы, вверенные мне от имени нашего верховного правителя, касательно смерти Пола Редферна Бранда, а также без боязни и пристрастия, без расположения и неприязни вынесу справедливый вердикт, основываясь на уликах, моих знаниях и умениях». Эти слова повторили вы все. – Салли отбросил карточку. – Прошу вас помнить, какие обязательства вы дали. После того как вам будут представлены улики, закон потребует от вас ответа на несколько вопросов, и я считаю, сейчас самое время о них рассказать. Во-первых, вы должны установить, кем был усопший. Во-вторых, как и где он умер. И наконец – причины его смерти.

Коронер помолчал, пристально разглядывая присяжных.

– Вот из чего будет состоять первая часть вашего вердикта. Затем – тут я обращаю ваше особое внимание, потому что по этому поводу было написано и наговорено много вздора, – затем вам, возможно, зададут еще один вопрос. В «Своде законов» Холсбери – книге, авторитет которой несомненен, – изложено следующее неоспоримое указание. Если присяжные решат, что причиной смерти явилось убийство – умышленное или неумышленное, – то люди, виновные в подобном правонарушении, должны быть указаны. Обязанность и долг присяжных, если им известны виновные, назвать имена.

Все в суде – кроме той семерки, которой адресовались эти слова, – были поражены. Присяжные же выглядели недовольными и безучастными. На задворках зала мистер Лагг ткнул локтем мистера Кэмпиона.

Однако коронер еще не закончил.

– Хочу прояснить, что подобная обязанность налагается на вас не в связи с какой-то необычайностью сегодняшнего дела. Таков общий долг всех присяжных. И долг любого коронерского жюри. Я обратил ваше особое внимание лишь потому, что часто встречаю неправильное понимание этого предмета – и не только в рядах общественности, но и в юридической среде. А теперь заслушаем первого свидетеля.

Глава 6

Слово свидетелям

Джина, сжавшись в комок, ждала, когда мир вокруг обретет благословенный налет нереальности. В прошлом это всегда помогало, окрашивало трудные ситуации в смягчающие тона. Но сегодня облегчение не приходило. Все было совсем наоборот: лица выглядели четче, в людях ярко проступали самые непривлекательные черты, в каждом слове звучала подспудная угроза.

Коронер с присяжными превратились в персонажей картин Хогарта, а те свидетели, которых Джина знала лично, напоминали блистательно жестокие карикатуры на самих себя.

Попробовать отрешенно воспринимать заседание как спектакль? Не выходит – даже если расфокусировать взгляд и убедить собственные уши впускать лишь бессмысленные, отвлеченные звуки.

И вот теперь Джина внимательно слушала, как мисс Марчант рассказывает об обнаружении тела. Коронер мягко провел девушку по ее письменным показаниям, однако в том месте, где появляется труп, голос старика стал жестким, предупреждая: никаких истерик и слез, сочувствия не будет.

Белокурая мисс Марчант покинула трибуну с облегчением, хотя и слегка уязвленная: к целомудренным щекам прилила краска, в глазах – смущение. Присяжные усердно изображали беспристрастность.

Один за другим выступили два врача. Важный маленький доктор Роу суетливо выскочил вперед – мол, смотрите, как я спешу давать показания. Джина беспокойно поерзала: неужели эта кошмарная четкость восприятия так и не исчезнет до конца слушания? При других обстоятельствах спешка доктора Роу сошла бы за подлинную, однако здесь она выглядела утрированной, а его раздутое самомнение и тщеславие были донельзя очевидны.

Пересказ докторских показаний, ранее данных полиции, медленно шел вперед, коронер периодически вставлял вопросы и с невозмутимым спокойствием записывал ответы.

Джина попробовала сосредоточить внимание на фактах, но манерность доктора Роу, его взлелеянная профессией любовь к латыни, его пыл и самолюбование так лезли в глаза, что затмевали всю информацию.

Коронер продержал доктора Роу совсем недолго, и на свидетельскую трибуну взошел совершенно неожиданный персонаж – полицейский врач по фамилии Ферди.

Шотландец родом из Данди, он сохранил родной акцент, несмотря на тридцать лет работы в Лондоне. Изрезанное морщинами, усеянное складками лицо доктора Ферди напоминало кору дуба; из множества борозд и впадин на мир смотрели два очень ярких, проницательных, голубых глаза. Доктор вскинул голову, посмотрел на коронера с доверительным видом надежного эксперта, который встретил старого заказчика, – и зал ожил.

Предварительные мероприятия, имена, адреса свидетелей, подтвердивших доктору Ферди, что тело Пола Редферна Бранда – это действительно тело Пола Редферна Бранда, а не подброшенный кем-то труп. С мелкими вопросами об ордере на медицинскую экспертизу и адресе морга покончили в мгновение ока, и доктор перешел к внешнему виду покойного, указывающему на время смерти.

– Тело прринадлежало человеку, хоррошо питавшемуся, – раскатисто рыкая и одновременно растягивая гласные, заявил шотландец и посмотрел на коронера блестящими пытливыми глазами. – Не худому, не толстому. Средней комплекции, видите ли. Трупного окоченения не было. Или, как сказал бы мой коллега доктор Рроу, ригор морртис. Я тщательно осмотрел покойного и пришел к выводу, что смерть наступила от трех до пяти дней назад. – Он помолчал, затем, словно по секрету, добавил: – Имелись безусловные прризнаки, видите ли.

Коронер понимающе кивнул и заглянул в свои заметки.

– Последний раз усопшего видели в четверг днем, двадцать восьмого января, – наконец заговорил он. – Другими словами, примерно за девяносто пять часов до того, как его осматривали вы. Как по-вашему, соответствует ли состояние тела предположению, что смерть мистера Бранда наступила приблизительно через час после его исчезновения?

Доктор Ферди впал в задумчивость. Сердце Джины гулко застучало.

– Возможно, – помолчав, кивнул он. – Вполне возможно. Но не порручусь, видите ли. Определенные признаки разложения были, а в обычных условиях они возникают не раньше, чем через трри дня. Точнее не скажу.

– Этого достаточно, – удовлетворенно сказал коронер.

Какое-то время он писал, затем вновь поднял голову.

– По поводу «обычных условий». Вы упомянули, что усопший хорошо питался и был средней комплекции.

– Был. Нормальный здорровый человек.

– Ясно. Вы осматривали помещение, где обнаружили тело?

– Да.

– Имелось ли там что-нибудь, способное ускорить или замедлить естественное разложение?

– Нет. Пррохладная сухая комната с очень плохой вентиляцией.

– Понятно. – Коронер посмотрел на присяжных. Те с видимым усилием сохраняли умный вид. – А могло ли трупное окоченение из-за прохлады исчезнуть раньше?

Доктор вскинул голову и ответил не коронеру, а присяжным:

– Нет, видите ли, пррохлада его бы скорее продлила.

– Значит, смерть вполне могла наступить за восемьдесят восемь – восемьдесят четыре часа до вашего осмотра тела?

– Могла. – Шотландец поразмыслил. – Верроятность, я бы сказал, большая.

– Спасибо, доктор. – Коронер вновь что-то записал. – Теперь о причине смерти…

Доктор Ферди кашлянул и приступил к бережному, невероятно изящному описанию цвета лица и груди с последующим отчетом о вскрытии, произведенном совместно с доктором Роу.

Джине стало не по себе. Жестокие факты, излагаемые успокаивающим голосом шотландца, звучали как надругательство.

Джина поймала взгляд миссис Остин. Та смотрела на хозяйку добрыми, но какими-то жадными глазами.

– Вам дурно, голубушка? – с надеждой шепнула домработница.

Джина помотала головой, облизала пересохшие губы. Миссис Остин выглядела разочарованной.

Доктор Ферди продолжал свою речь.

– По большому счету, вопрос в цвете кррови, видите ли. Я применил тест Холдейна, и, по моему мнению, кровь покойного содержала от сорока до пятидесяти процентов угарного газа. Я поместил в одну прробирку однопроцентный раствор исследуемой крови. В другую – раствор нормальной кррови такой же концентрации. Затем в третьей пробирке…

И так далее, и тому подобное – множество деталей, с бесконечным терпением объясняемых семерым растерянным гражданам, чье глубокое смятение уступило место полному отчаянию.

После выступления доктора Ферди ни у кого не осталось ни единого сомнения в том, что Пол Редферн Бранд умер от отравления угарным газом и произошло это в течение восьми часов с последнего появления мистера Бранда в конторе.

Доктор вразвалку побрел на свое место, а помощник коронера – пухлый, затянутый в форму человек с манерами строгого дядюшки – вызвал следующего свидетеля.

На задворках зала мистер Кэмпион сел ровнее, вытянул шею. К трибуне нерешительно шла мисс Нетли. Ее подражание школьнице сегодня бросалось в глаза еще сильней, в простом синем пиджаке и бескозырке она выглядела четырнадцатилетней девочкой.

Мисс Нетли давала показания очень тихо, но робкий голос звучал не совсем искренне, и даже на лице мистера Лагга выражение сочувствия постепенно таяло, уступая место недоверию, – по мере того, как до великана долетали ее ответы.

Коронер был очень мягок, помогал ей поведать свой немудреный рассказ, а она смотрела на него с доверчивой улыбкой. Мисс Нетли работала секретарем Пола и, судя по всему, последней видела его живым.

– Вы говорили, что мистер Бранд ушел из конторы около половины четвертого в четверг, двадцать восьмого числа прошлого месяца, и что больше вы его живым не видели. Это так?

– Да, сэр.

– Еще здесь написано… – Коронер постучал по показаниям мисс Нетли, лежащим перед ним на столе. – «Уходя, мистер Бранд выглядел взволнованным». Не могли бы вы пояснить присяжным, что вы имели в виду?

Мисс Нетли мучительно покраснела.

– Не знаю, сэр, – с запинкой пробормотала она. – Он просто выглядел взволнованным.

Мягкости в коронере немного поубавилось.

– Мистер Бранд был доволен или расстроен? Встревожен? Чем-то обеспокоен?

– Нет, сэр. Просто взволнован.

Мистер Кэмпион насторожил уши. Вот оно, снова – та самая странность, которую он заметил в мисс Нетли раньше. В своем желании быть соблазнительной она не боялась выглядеть дурочкой.

– Как вы поняли, что он взволнован? – спросил коронер.

Мисс Нетли задумалась.

– Он взволнованно двигался, – в конце концов изрекла она.

Мистер Лагг толкнул хозяина локтем и показал выразительный жест большим пальцем вниз – знак, который во времена его невоспитанного прошлого сопровождался бы емким: «Фу-у!»

Коронер глубоко втянул носом воздух.

– По тому, как мистер Бранд двигался, вы поняли, что он взволнован?

– Да, сэр.

Коронер вновь прибегнул к фактам.

– Откуда вы знаете, что мистер Бранд ушел именно в три тридцать?

– Потому что дневную почту приносят в три двадцать пять.

– А почтальон прибыл как раз перед уходом мистера Бранда?

– Да, сэр. – Торжество мисс Нетли было очевидным.

Коронер поднял глаза.

– Почтальон принес что-нибудь для мистера Бранда?

– Да, сэр. Одно письмо.

– Вы его читали?

– Я увидела, что оно адресовано мистеру Бранду, и сразу ему отдала. На нем была пометка «Личное».

В зале суда произошло оживление, интерес появился даже на лицах полицейских.

– После того как мистер Бранд прочел письмо, он и решил уйти?

– Да, сэр.

– Он сообщил вам, куда собирается?

– Нет.

– Сообщил, когда его ждать?

– Нет.

– Сказал хоть что-нибудь?

– Нет, сэр.

Коронер вздохнул.

– Вы обязаны всячески содействовать суду, мисс Нетли, – строго заметил он. – Вернемся к волнению, которое вы заметили в мистере Бранде. Имело ли оно отношение к письму?

Девушка поразмыслила.

– Возможно. Я заметила волнение после того, как мистер Бранд прочел письмо. Он поспешно встал, надел пальто и шляпу и вышел.

– А что он сделал с письмом?

– Бросил в камин, сэр.

– Это все, что вам известно по данному делу?

– Да, сэр.

Коронер посмотрел на лежащую перед ним исписанную страницу.

– Значит, ваш рассказ можно свести к следующему: двадцать восьмого числа в двадцать пять минут четвертого вашему начальнику пришло письмо с пометкой «Личное», после прочтения этого письма он бросил его в огонь, надел пальто и шляпу и вышел. С тех пор, насколько вам известно, живым мистера Бранда никто не видел?

– Да, сэр.

– На то, чтобы сообщить нам это, у вас ушло много времени, мисс Нетли. Вы ведь ничего не скрываете?

– Скрываю, сэр? – Большие темные глаза округлились. Губы задрожали. Возраст исчез, и перед залом суда предстал ребенок. – Нет, конечно, сэр.

– Хорошо. Можете вернуться на место.

На место мисс Нетли провожали взгляды всех присутствующих. «Любопытно, – подумал мистер Кэмпион. – А ведь она не похожа на обычную искательницу славы». Он вновь сделал возле ее имени мысленную пометку.

Следующим свидетелем был инспектор уголовной полиции Таннер – высокий, плотный, с фигурой, словно созданной для ношения униформы. Невыразительное, но грозное лицо, проницательные, слишком честные светло-голубые глаза. Он давал показания старательным бесцветным голосом, явно несвойственным ему в обычной жизни, излагал с какой-то устрашающей нечеловеческой убежденностью, а коронер временами кивал и записывал.

Поначалу рассказ представлял уже знакомую историю – только под другим углом. Джина беспокойно повертела головой и неожиданно поймала взгляд Майка. Тот поспешно отвернулся.

– Держитесь, милочка, – прошептала Джине в ухо миссис Остин.

Инспектор указал на то, что тело после обнаружения было передвинуто врачом. Вновь вызвали доктора Роу, и тот с настороженным возмущением заявил: этот шаг был продиктован необходимостью; во всяком случае, так уверяли мисс Керли и мистер Майкл Веджвуд.

Благополучно перевалив ответственность на них, доктор Роу вновь суетливо убежал на место, а инспектор продолжил давать показания.

Зал ожил. Журналисты торопливо застрочили в блокнотах, мистер Лагг вытянул шею, разглядывая сидящее впереди семейство Барнабасов.

– После того как мы с сержантом Пиллоу опросили свидетелей в доме номер двадцать три по Хорсколлар-Ярд, я тщательно осмотрел упомянутый дом.

Монотонный бесцветный голос навевал ассоциацию с тоном ребенка, декламирующего стишок.

– В помещении, где обнаружили покойного, под одной из полок я нашел небольшую вентиляционную решетку. Она была установлена в трех футах от пола и в пяти с половиной от потолка. Тому, кто входит в комнату, заметить отверстие сложно – его скрывает нависающая полка. Мы с коллегой изъяли решетку в качестве улики.

Появление бесформенного куска металла, который торжественно предъявили присяжным, вызвало в зале ажиотаж.

Инспектор Таннер продолжил:

– Я обнаружил, что два центральных прута решетки сломаны, причем недавно, – зазубренные края выглядят ярче, а царапины говорят о том, что к прутьям применяли силу. На бумагах и прочем мусоре на полке под решеткой лежал слой сажи. Затем мы с сержантом осмотрели дверной замок: его не взламывали. Пройдя вдоль внешней стены здания, мы выяснили, что вентиляционная шахта ведет в гараж управляющих фирмы. Там стоял «Фиат»: двадцать четыре лошадиные силы, номерной знак PQ 348206. Впоследствии был установлен владелец – мистер Майкл Веджвуд, младший партнер фирмы «Барнабас и партнеры», двоюродный брат покойного. Мы продолжили осмотр, зайдя в соседний дом номер двадцать один по Хорсколлар-Ярд, где расположены квартиры мистера Майкла Веджвуда, мистера Джона Барнабаса и покойного. В проходе возле отопительного котла среди всякого хлама мы нашли шланг восьми футов трех дюймов в длину, диаметром полдюйма. Насколько мы выяснили, когда-то он служил частью душевой системы, но по назначению давно не использовался. Один конец шланга был недавно обрезан, а второй, с насадкой для водопроводного крана, – сильно растянут и искорежен. Внутри трубка почернела от сажи, а на насадке присутствовали следы горения.

Инспектор умолк, присяжным предъявили кусок шланга.

Вывод напрашивался сам собой. Таннер приступил к демонстрации: пропустил обрезанный конец резиновой трубки сквозь вентиляционную решетку и даже сумел указать отметину дюймах в шести от этого конца – здесь шланг удерживали сломанные прутья.

Джина закрыла глаза. Ей вдруг почудилось, что все разглядывают не вещественное доказательство, а ее. На Майка она смотреть не смела. Миссис Остин шумно дышала, глаза от возбуждения сверкали.

Коронер осторожно перехватил инициативу:

– Вы считаете, инспектор, этот шланг недавно пропускали через вентиляционную решетку?

Никаких сомнений быть не может, заявил Таннер. Он добавил, что другой конец шланга проверили на соединение с выхлопной трубой «Фиата», и закончил предъявлением этой самой трубы.

Присяжные вытаращили глаза на три улики; на их лицах мелькнул проблеск чувства, которое можно было истолковать лишь как удовлетворение.

Инспектор сошел с трибуны, зал загудел. Старый мистер Скруби с несвойственными ему оживлением и напором втолковывал что-то Джону. Несколько репортеров выбежали из зала, мистер Лагг торжествующе посмотрел на Кэмпиона.

– Что я говорил? Начинается!

Мистер Салли восстановил порядок, и вперед подтолкнули следующего свидетеля. Прилично одетый квадратный человечек с большой головой и наивными светло-голубыми глазами оказался знатоком систем центрального отопления. Звали его Генри Сесил Пастерн, и говорил он со скоростью пулеметной очереди.

– Вечером третьего числа сего месяца я по приглашению инспектора Таннера произвел тщательный осмотр отопительного котла, установленного в доме номер двадцать три по Хорсколлар-Ярд. Такой тип печей мне хорошо знаком. В ходе осмотра я не нашел ни единого дефекта. Не обнаружил и никаких признаков ремонта. Печь относительно новая, установлена не более восемнадцати месяцев назад. Считаю невозможным, чтобы из нее в подвал мог просочиться пар или угарный газ.

Скрупулезно точные, очень разумные вопросы коронера прояснили для присяжных и зала, что мистер Пастерн хорошо разбирается в предмете.

Джина заметила Ричи: тот с недоуменным видом вытянул шею. Она едва не захохотала. До чего неуместно он выглядит! И не только он, все – Джон, Керли и, конечно, бедный мистер Скруби. Когда же всему этому придет конец? Кошмар затянулся.

Неожиданно подошло время обеденного перерыва. Подбежала мисс Керли: на пухлом невзрачном лице смятение, треуголка сдвинута на затылок.

– Мне надо поговорить с мистером Джоном и мистером Скруби. Они меня позвали, – с придыханием сообщила старушка. – Вы тут справитесь, дорогая?

– Пока рядом я, с ее головы и волосинки не упадет! – с храбростью заявила миссис Остин.

Джина покинула зал. Поблизости слонялся без дела Ричи. Не заметив Джину, он направился к мистеру Кэмпиону, стоящему посреди вестибюля в сопровождении мрачного субъекта со смутно знакомым лицом.

Хозяйка и домработница вышли из здания на яркое солнце; они даже не подозревали, сколь необычную картину собой являют. Контраст между Джиной – с волосами, гладко зачесанными под шляпку от Эльзы Скиапарелли, в строгом черном платье, облегающем восхитительно изящную фигурку, – и миссис Остин в своем самом нарядном, роскошном одеянии – определенно приковывал взгляд.

Обе растерянно застыли: к ним бросились какие-то люди, со всех сторон защелкала целая армия фотокамер, беспощадно нацеленных в лицо.

Джина в отчаянии оглядела улицу и увидела Майка.

Он стоял с краю толпы, смотрел на Джину. Стоило их глазам встретиться, как Майк неосознанно рванул вперед, но тут же отступил, словно что-то вспомнив, повернулся спиной и размашисто зашагал прочь.

В толпе кто-то истерически захохотал. Джина почувствовала на своем локте крепкую руку миссис Остин.

– Если хотите знать мое мнение, вам бы сейчас портвейнчику, – твердо заявила служанка.

Глава 7

Обманчивые мелочи

На свидетельскую трибуну шла женщина. Стыдливо обуздывая свою естественную поступь, она семенила жеманными шажками и манерно – неудобно и некрасиво – держала крупные руки в невероятно вычурных перчатках.

Джон Уидоусон посмотрел на мистера Скруби.

– Кто это? – вопросил Джон с видом автора, который во время репетиции своей пьесы обнаружил в ней неизвестного персонажа. – Я ее первый раз вижу.

– Тс-с, – опасливо отозвался мистер Скруби, поскольку коронер бросил на них быстрый взгляд.

Свидетельница заняла трибуну.

Дородная женщина с одышкой, болезненным бледным лицом, поджатыми губами и в золотом пенсне, от которого к уху шла небольшая цепочка, была одета в дешевую, слишком тесную черную шубу; застегнуть ее не представлялось возможным, но этот недостаток восполняла блуза с пышными оборками.

Непривычная значимость положения свидетельницы – неважно, реальная или надуманная – поначалу так поглотила незнакомку, что она не услышала, как коронер спросил ее имя. Потом дама сообщила суду, что зовут ее миссис Розмари Этель Траппер, что живет она в полуподвальной квартире дома номер двадцать пять по Хорсколлар-Ярд и работает вместе с мужем младшим комендантом двух офисных многоэтажек – номеров двадцать пять и двадцать семь. После чего миссис Траппер присягнула говорить правду.

На Джину вновь накатило ощущение, будто над ней надругались. Да, конечно, полиция не обязана оповещать о своих делах всех и каждого, но если эти дела настолько глубоко касаются самой Джины, то держать ее в неведении – неоправданная жестокость.

По просьбе коронера миссис Траппер вспомнила вечер двадцать восьмого января, описанный в ее показаниях.

– Я была в кинотеатре с одной леди, приятельницей, – поведала она, словно о важном светском событии. – Распрощалась с ней в конце улицы – я бы сказала, примерно без пяти семь, – а дома сразу сделала себе в кухне чаю. Пошла в спальню сменить обувь – эта привычка у меня с детских лет – и вдруг говорю себе: «Ба! Ту машину завели!»

Дама торжествующе умолкла, коронер кашлянул.

– Вы нам не объясните, миссис Траппер, что это значит?

Миссис Траппер была выбита из колеи.

– Я про машину в гараже двадцать третьего номера, – резко ответила она, на миг утратив изысканность манер. – Днем, конечно, ничего не различишь из-за гула транспорта, но после шести в тупике так тихо, что булавка упадет – услышишь. А уж мотор машины тем более. Ведь стены такие тонкие, я часто говорю – просто безобразие.

– В тупике? – переспросил коронер.

К бледному лицу миссис Траппер прилила краска.

– Хорошо, в Хорсколлар-Ярд, – с вызовом произнесла она. – На самом деле это – тупик.

– Понятно. – Коронер склонил голову над бумагами. – В котором часу, миссис Траппер, вам послышалось, что заработала машина?

– Она заработала в десять минут восьмого. От приятельницы я ушла без пяти семь. Пять минут пройти по улице, пять минут сделать чай и пять минут дойти до спальни.

– Пять минут дойти до спальни? – в некотором изумлении уточнил коронер.

Миссис Траппер вновь была сбита с толку.

– Хорошо, пусть будет пять минут восьмого. Именно тогда заработала машина, – предложила компромисс свидетельница.

– Вы уверены, что услышали мотор вскоре после своего возвращения? – строго спросил коронер.

– Да. Услышала яснее ясного, когда пришла в спальню после того, как выпила чаю.

– Понятно. Долго ли вы пробыли дома?

– Примерно до семи тридцати, – последовал незамедлительный ответ. – И все это время мотор работал. Когда я выходила, тоже работал. Помню, я еще сказала себе: «Мало того, что мы вечно слушаем, как эту машину включают-выключают, так теперь она рычит постоянно». Я хотела поставить в известность коменданта двадцать третьего дома.

– Вы упомянули время семь тридцать, миссис Траппер, – мягко сказал коронер. – А нельзя ли поточнее?

– Ну, я думаю, что было семь тридцать. Я покинула дом и пошла по своим делам. Туда я добралась без десяти восемь – увидела время на настенных часах.

– Куда – «туда»?

Миссис Траппер снова вспыхнула.

– В магазин на Ред-Лайон-стрит – тот, где продают жареную рыбу, если знаете. Из-за тумана я не смогла сделать обычные закупки, а мужа на ужин надо было кормить чем-нибудь горячим. Вот я и решила – почему бы не попробовать что-то из их меню, подороже. Магазин на Ред-Лайон и правда очень славный.

– Да-да, конечно, – сказал коронер, несколько озадаченный горячностью признания. – Значит, прямо из дома вы отправились в магазин жареной рыбы и пришли туда без десяти восемь?

– Именно так.

Миссис Траппер явно разрывали внутренние противоречия: с одной стороны, она мечтала о благодарности за то, что предоставляет интересные факты; с другой стороны, была возмущена – ведь на свет могут выплыть еще какие-нибудь невзрачные стороны ее личной жизни.

– Когда я вернулась домой, машина еще работала, – ликующе продолжила дама. – Я услышала, как ее выключили без десяти девять или около того.

Коронер перегнулся через стол.

– Эти временны́е вехи очень важны, миссис Траппер. Не могли бы вы вспомнить какие-нибудь конкретные факты, по которым можно установить время? Скажем, вы уверены, что мотор заглушили не в половине девятого или, например, в четверть десятого?

Миссис Траппер захлопала узкими черными глазками за стеклами золотого пенсне.

– Я ведь говорила, в магазине были часы. Говорила? Некоторое время я там беседовала, потом неожиданно посмотрела на часы и увидела, что уже без четверти девять. «О боже! – воскликнула я. – Муж приходит на ужин в девять (по четвергам он посещает клуб), мне пора». Помню, как это сказала. Я поспешила домой и, насколько могу судить, оказалась там без десяти девять.

Коронер сверил услышанное с записями.

– Выходит, от дома до магазина вы шли двадцать минут, миссис Траппер, а обратно – пять…

– Ничего другого сказать не могу. – Она упрямо поджала губы. – Домой я очень спешила и попала туда, насколько понимаю, без десяти девять: стоило мне только накрыть стол, как прибыл муж, а он всегда пунктуален. Я вошла в квартиру, послушала – машина работает. Не успела я толком рассердиться, как она умолкла.

Миссис Траппер покинула трибуну. По залу прошелестел вздох, присяжные зашептались.

Джина съежилась. Она не смела думать о том, что будет дальше. Сердце подсказывало – раздумьями тут не поможешь. Слушание медленно и неумолимо двигалось к развязке. К развязке простой, безжалостной и неизбежной.

Джина еще дрожала, когда услышала собственное имя. И тут, по пути к свидетельскому месту, ее наконец настигло долгожданное ощущение нереальности. Между ней и окружающим кошмаром словно выросла стена безразличия. Лица стали нечеткими и размытыми, голоса зазвучали издалека.

Джина назвала свое имя, адрес, сообщила, что была женой Пола, – все со спокойной отрешенностью, которая сошла за чрезвычайное самообладание. Голос звучал мягко и мелодично, держалась миссис Бранд прямо.

Она флегматично повторила слова клятвы, невольно копируя бесстрастный тон коронерского помощника.

Коронер исчез, превратился в машину для допроса – благодушную и совсем не злую. Он вместе с Джиной спокойно повторил ее показания. Она помнила, как их давала, как подписывала, – но помнила отстраненно, словно все это не представляло особого интереса.

– Последний раз я видела мужа в два часа в день исчезновения. Всего несколько минут: я пришла к нему на работу, он только вернулся с обеда. Мы коротко переговорили. Я отправилась домой. Живым Пола я больше не видела.

Она совершенно не осознавала, какое производит впечатление.

Среднестатистическая британская толпа немедленно приходит в восторг от красоты – особенно красоты страдающей; но есть у той же толпы любопытная особенность не доверять элегантности и шику – особенно если он связан (неважно, насколько близко) с чем-нибудь подозрительным.

То, что Джина иностранка, несомненно, говорило в ее пользу – иностранцам можно простить шикарный вид; но вот то, что она так спокойна, свидетельствовало против. Вдовам положено рыдать; проявления чувств от них не просто ждут – требуют.

Допрос продолжался.

– В ваших показаниях, миссис Бранд, сказано, что к половине восьмого ваш муж должен был прийти домой к ужину. Вы прождали его до девяти, затем позвонили кузену мужа, мистеру Майклу Веджвуду, и тот отвел вас в кинотеатр. Вас не встревожило отсутствие супруга?

– Встревожило? Нет. Вряд ли. Оно меня рассердило.

Джина умолкла. Конечно, можно объяснить, что Пол всегда опаздывал на встречи с ней, что невнимание и равнодушие мужа сделали ее совершенно невосприимчивой к его выходкам, отучили тревожиться, – однако объяснять она не хотела. Зачем растолковывать детали глупцам? Все равно не поймут.

Коронер продолжал:

– Вы говорили, что пошли в тот день на работу к мужу, потому что хотели попросить его о чем-то важном. О чем?

– Хотела убедить его поужинать со мной – мне нужно было с ним поговорить.

Коронеру, видимо, пришло в голову, что вдова совсем себе не помогает.

– Миссис Бранд, давно ли вы замужем?

– Четыре года.

– Вы бы назвали свой брак счастливым?

– Нет, – неожиданно с чувством ответила Джина. – Нет, я его таким не считала.

Зал заволновался, Джон едва не вскочил на ноги – его удержал мистер Скруби.

Коронер поджал губы.

– Возможно, вы поясните свои слова, миссис Бранд. Видите ли, мы на судебном слушании и хотим отыскать правду. Вы с мужем конфликтовали?

– Нет. Мы были друг другу безразличны.

Джина тут же пожалела о сказанном. Господи, такая огласка!..

Коронер вздохнул, стал суровей.

– Миссис Бранд, вы давали показания инспектору и представителю коронера добровольно?

– Разумеется, – холодно ответила Джина. – Мне нечего скрывать.

«Твердая штучка», – чуть ли не во всеуслышание решил зал.

– Конечно, нечего, – согласно кивнул коронер. – В записях сказано, что разговор с мужем вечером двадцать восьмого был для вас крайне важен, поскольку вы надеялись с его помощью решить вопрос с разводом.

– Да.

– Не хотите ли добавить что-нибудь к показаниям?

– Нет, не хочу.

Коронер исподлобья взглянул на Джину. Он видел много испуганных женщин, поэтому ее реакция была для него понятна. Однако его обязанность – вести допрос, а свидетельница совсем не идет навстречу.

– Почему вы хотели поговорить с мужем именно в тот день, миссис Бранд?

– В показаниях все есть, – устало произнесла она. – Я объяснила инспектору Таннеру, что ходила к адвокату и узнала о своем положении. Мне стало ясно – получить развод без содействия мужа не выйдет.

Зал загудел, мистер Скруби вскочил на ноги. Коронер удовлетворил его просьбу задать свидетельнице вопрос, и Джина перевела взгляд на низенького мужчину, который с тревогой смотрел на нее поверх множества голов.

– У вас с мужем бывали по этому поводу бурные ссоры, миссис Бранд?

– Нет, конечно, – удивленно ответила она. – Мы просто очень мало виделись, и я хотела, чтобы Пол обдумал мою точку зрения.

Мистер Скруби сел. Сумел ли он хоть немного помочь? Ох, сомнительно.

Коронер вновь сверился с записями.

– По вашим словам, ужин вы назначили на половину восьмого. Вы были одна?

– Нет, с миссис Остин, приходящей домработницей.

– Ясно. И вы прождали мужа до девяти часов?

– Да, почти до девяти.

– Домработница все это время была с вами?

– Нет. После восьми я ее отпустила – не видела смысла задерживать дольше.

– Вы решили, что муж не придет?

– Да, на это было мало шансов.

– И все же еще ждали его какое-то время в одиночестве?

– Да. Понимаете, я надеялась.

Присяжные ожили. Ну вот, другой разговор!

– А в девять часов или около девяти – в восемь пятьдесят пять, если уж точно, – вы позвонили вниз, в квартиру мистера Майкла Веджвуда, и пригласили его вместе прогуляться? Остаток вечера вы провели в кинотеатре?

– Да. Все верно.

Воцарилось молчание. Коронер что-то долго записывал.

– Так, – наконец поднял он голову. – И часто ли вы звоните мистеру Веджвуду с просьбой составить вам компанию?

Джина помедлила с ответом. Что-то в вопросе ее насторожило, однако времени хитрить не было – даже если бы она и понимала, в чем подвох.

– Часто. Мы много времени проводим вместе.

Волосы на голове у мистера Кэмпиона зашевелились. Мистер Лагг одарил его укоризненным взглядом.

– Вы близкие друзья?

– Да.

– Вы любовники, миссис Бранд?

Джина смотрела на коронера, не веря своим ушам. Вопрос так ее ошеломил, что на какое-то время она утратила дар речи, и за время этого оцепенения гнев и возмущение уступили место беспомощности. На выручку пришла старая добрая апатия.

– Нет, – ровным голосом произнесла Джина.

– Мое предположение вас не удивляет?

Она хотела было возмутиться, но в голову пришло кое-что получше.

– Оно чересчур нелепо.

Спокойный гордый ответ прозвучал весьма убедительно.

Последовало еще несколько мелких вопросов, и вдову отпустили. Она шла на место под прицелом множества взглядов. Но только увидев близко лицо миссис Остин – участливое и при этом жутко лукавое, – Джина поняла, что произошло.

И запаниковала. Что она сказала? К чему все клонят? Джина смертельно побледнела, миссис Остин ухватила ее за руку.

– Опустите голову между колен, – шепнула домработница. – Вывести вас на воздух?

Джине хватило сил помотать головой и решительно посмотреть на коронера. Джон сейчас наверняка буравит ее сердитым взглядом; воображение дорисовало рядом со старшим кузеном испуганное личико мистера Скруби.

Следующим свидетелем был Майк.

Присяжные окончательно проснулись и следили за происходящим с непритворным интересом. Они совсем забыли о своем выдающемся положении, их целиком поглотила разворачивающаяся на глазах история.

Джина не отрывала от Майка глаз. Она словно видела его впервые. Какой красивый! Высокая худощавая фигура Барнабасов, жесткие, коротко стриженные кудри…

Тем, кто Майка знал, его волнение было очевидно. Говорил он, необычно растягивая слова, держался с притворной непринужденностью.

Письменные показания Майка были очень краткими. Он признал, что помог доктору переложить на стол тело, затем нес его в квартиру; коротко обрисовал положение кузена в фирме и его дела.

Коронер спросил Майка про хранилище. Тот подтвердил показания предыдущих свидетелей о назначении комнаты и повторил – да, машина в гараже принадлежит ему.

– Ворота во двор мы закрываем, – сказал он. – А в гараж – нет. Никогда не думал, что это нужно.

Коронер вернул разговор к хранилищу.

– Читаю в ваших показаниях, мистер Веджвуд, что вы посещали хранилище вечером тридцать первого числа, через три дня после исчезновения вашего кузена, накануне обнаружения его тела.

В зале возбужденно зашумели, коронер был вынужден призвать к тишине.

Майк подался назад, словно ища опору в воздухе за спиной, гласные в словах зазвучали еще протяжней.

– Верно, – кивнул он.

– Не расскажете, что вы там делали? Знаю, тут все записано, но я хотел бы выслушать вас.

Майк покорно описал, как в субботу вечером покинул квартиру, наверху в темной конторе взял с обычного места ключ, открыл хранилище, забрал нужную Джону папку, вышел и запер за собой дверь.

Коронер выглядел озадаченным, расспрашивал Майка об этом событии вновь и вновь. В конце концов дачу показаний прервали, вызвали мисс Керли и мисс Марчант, и те сообщили точное место, где лежало тело.

Вновь вызвав Майка, коронер заговорил довольно жестко:

– Можете объяснить, почему в субботу вечером вы не увидели тела своего кузена?

– К сожалению, не могу. Его там не было. Или я его не видел.

Голос Майка прозвучал не просто раздраженно – вызывающе. Коронер оставил пока эту тему и перешел к вечеру четверга.

– Мистер Веджвуд, расскажите, что вы делали в четверг, двадцать восьмого января, начиная с трех часов дня и до того, как в девять часов вечера ответили на звонок миссис Бранд и отбыли с ней в кинотеатр.

Майк одеревенел.

– Днем я работал в конторе, – медленно, словно оправдываясь, заговорил он. – Там же все это время был мой секретарь. Ушел я примерно в половине шестого, мне нужно было на прием. Из-за тумана и хорошего запаса времени решил пойти пешком. Дом, где давали прием, расположен на Манчестер-сквер, но я, не дойдя туда, захотел еще погулять.

Он умолк. Коронер ждал, со скамьи присяжных на Майка пристально смотрело семь пар глаз.

– И? – спросил коронер.

– И я продолжил прогулку, – с запинкой сказал Майк. – В голове много чего крутилось, нужно было поразмыслить. Я бродил примерно до половины девятого. Затем на автобусе поехал домой.

Ручка коронера выводила бессмысленные узоры на промокательной бумаге.

– С половины шестого до половины девятого… Три часа. Долгая прогулка для туманного зимнего вечера, мистер Веджвуд. А где именно вы были?

– Я дошел до самого конца Уэстборн-Гроу: сначала по Холборн, потом по Оксфорд-стрит, Эджвер-роуд, Прайд-стрит и Бишоп-роуд. Там повернул назад, добрался до парка, пересек его от Ланкастер-Гейт до Гайд-Парк-корнер, свернул на Пикадилли. Дальше – Шафтсбери-авеню, Чаринг-Кросс-роуд. Сел на автобус до Сент-Джайлс-серкес. Маршрут был длинный, а шел я не спеша.

– Где-нибудь останавливались? С кем-нибудь говорили?

– Нет, не говорил.

– А зачем, мистер Веджвуд, вы ходили на Уэстборн-Гроу? У вас была там какая-то цель?

На выразительном лице Майка мелькнула слабая улыбка.

– Да, хоть и неопределенная. Магазин. Посреди улицы с правой стороны есть магазинчик сувениров и подержанных ювелирных изделий. Когда я пришел, он был закрыт. Четверг ведь, а я забыл.

Коронер начал проявлять нетерпение.

– Не очень убедительная история, – брюзгливо заметил он. – Вы проделали путь в четыре мили до магазина, а тот оказался закрыт. Вы шли туда за чем-то конкретным?

– Да нет, в общем-то. – Майк не на шутку смутился. – Просто шел в надежде отыскать там что-нибудь интересное.

– Украшение?

– Да.

– Понятно. – Коронер многозначительно помолчал. – Значит, вы обнаружили, что магазин закрыт, и пошли назад пешком по одной-единственной причине – хотели погулять?

– Верно.

– Холодно, туманно – не самая приятная погода для прогулки.

– Не самая. Но я мало обращал на это внимания. Мне было о чем подумать.

– Я так понимаю, мистер Веджвуд, думали вы о чем-то личном, что к данному делу отношения не имеет?

– О работе, – быстро и неубедительно ответил Майк.

– Чем вы занялись по возвращении домой, на Хорсколлар-Ярд?

– Вышел из своей квартиры через черный ход, затем через ворота в стене попал в гараж за конторой и завел машину.

Зал ахнул.

– Зачем?

– Туман стал редеть, и я подумал, что за городом может быть ясно. Хотел прокатиться в одиночестве.

– Пешком гулять устали? – сухо заметил коронер.

– Да, устал.

– Если верить вашим показаниям, мистер Веджвуд, за все это время вы ни разу не ели…

– Не ел. Не был голоден. Мне хотелось лишь побыть одному.

– И вы завели машину?

– Да. Я всегда так делаю в холода. Даю ей немного поработать, а потом выезжаю. Так она бегает гораздо лучше.

– Что было дальше?

– Дальше я вспомнил, что ключ от дворовых ворот лежит у меня в пальто, а оно в квартире. Я отправился за ключом. Тут позвонила миссис Бранд, сказала – Пол не пришел. Я предложил ей куда-нибудь сходить. Для театра было уже поздно, и мы выбрали кино. Прежде чем зайти за миссис Бранд, я заглянул в гараж, выключил мотор. Работал он, я думаю, семь минут.

– Понятно. – Коронер кашлянул. – Хочу прояснить еще пару вопросов. Когда миссис Бранд сообщила вам, что ее муж не пришел домой, что он опаздывает на встречу на два часа, вы не встревожились? Не думали о том, где он?

– Нет. Пол был очень эксцентричным. Ни Джина – то есть миссис Бранд, – ни мы на работе не могли предсказать, когда он объявится.

Коронер записал.

– А в воскресенье, мистер Веджвуд, когда вы пили чай вместе с остальными в квартире миссис Бранд, тогда вы тоже не думали, где ваш кузен?

– Думал. Все-таки слишком надолго он исчез. Однако тревоги не испытывал. Пол был человеком необязательным, я ведь говорил.

– Хорошо. Еще одно. Вы утверждаете, будто готовили машину к выезду, хотели сбежать из тумана за город, побыть в одиночестве. Но стоило позвонить миссис Бранд, и вы предложили ей вместе посмотреть фильм. Как вы это объясните?

– Я ничего не объясняю, – пожал плечами Майк. – Просто рассказываю, как все было.

– Мистер Веджвуд, у вас с миссис Бранд роман?

– Ни в коем случае.

– Вы всегда относились к ней исключительно как к жене кузена?

– Да.

– Вы под присягой, помните?

– Помню.

– Прекрасно. Можете пройти на место.

К большому удивлению всех присутствующих, включая ее саму, следующей вызвали миссис Остин.

Она быстро прошагала по проходу с видом настоящей воительницы – юбки развеваются, ленты трепещут, – заняла свидетельское место и со сдержанной неприязнью осмотрела зал, коронера и полицейских.

Сообщила свое имя – миссис Дороти Остин; возраст (о котором не спрашивали) – сорок два; и адрес в Сомерстауне.

– Я посещаю свою хозяйку, миссис Бранд, почти четыре года. Уж если кто ее и знает, так это я.

Коронер ответил улыбкой.

– Мы будем максимально придерживаться ваших показаний, миссис Остин. В них записано, что обычно вы приходите к миссис Бранд в восемь утра, работаете до двенадцати, затем в случае необходимости возвращаетесь вечером – приготовить еду и убрать после ужина.

Миссис Остин выразила согласие.

– Ничего плохого в том не вижу, – заявила она.

– Конечно-конечно. Так вот, во время этих посещений у вас была возможность изучить свою хозяйку и ее мужа. Сказали бы вы, что они счастливы в браке?

– Нет, не сказала бы, – с негодованием произнесла домработница. – Если бы мой муж относился ко мне так, как мистер Бранд к госпоже, я бы уже давно его бросила. Она терпела его так долго исключительно благодаря своему ангельскому характеру.

Джина с дальнего конца зала умоляюще смотрела на служанку, но не было в мире силы, которая заставила бы замолчать этот благонамеренный язык или просветлила бы эту недальновидную голову. Миссис Остин уже мысленно видела свое имя в газетах, напечатанное крупными буквами, – как борца за попранные права жен.

Сержант Пиллоу, милейший здоровяк, посматривал на нее свысока. Когда он опрашивал домработницу, ему было даже немного жаль, что та настолько «в настроении». Однако правда есть правда, и чем легче она выходит наружу, тем лучше для всех.

Коронер мог сидеть молча: миссис Остин не только хорошо помнила свои показания, но и желала их дополнить.

– Скажу в защиту мистера и миссис Бранд – до скандалов дело никогда не доходило. А зря, я считаю. Он ее совсем игнорировал! Его почти никогда не бывало дома, а когда бывал, то на жену не обращал внимания. Естественно, бедняжка порой проводила время с мистером Майком. Должен же кто-то сопровождать леди в свет. Нельзя постоянно сидеть в квартире, что твой воробей на крыше. Человеческая природа такого не выдержит.

– Миссис Остин, – перебил коронер. – По вашим словам, вы редко задерживались в доме миссис Бранд позже девяти вечера и никогда не приходили раньше восьми утра. Следовательно, вы не можете сказать, бывало ли такое, чтобы в отсутствие мистера Бранда в квартире ночевал мистер Веджвуд?

– Да как вы смеете! – возмущенно начала домработница, но коронер заставил ее умолкнуть.

– Отвечайте «да» или «нет». Известно ли вам наверняка, чтобы в отсутствие мистера Бранда мистер Веджвуд ночевал в квартире Брандов?

– Нет, – подавилась миссис Остин: так ограничивать свободу слова! – А если и ночевал, я его не виню. И ее тоже. Вот вам правда.

– Достаточно. Пойдем дальше. Вы, насколько понимаю, присутствовали при том, как мистер Веджвуд сообщил миссис Бранд о смерти мужа. Опишите эту сцену подробней. Около десяти утра в понедельник, первого февраля, вы впустили в квартиру мистера Веджвуда. Помните?

– Так же ясно, как ночь смерти собственного мужа, – несколько не к месту заявила служанка.

– Прекрасно. Видели ли вы свою хозяйку до прихода мистера Веджвуда?

– Конечно. Я все утро бегала в ее комнату и обратно.

– Мистер Бранд отсутствовал уже три дня и четыре ночи. Миссис Бранд выглядела встревоженной?

– Не то чтобы встревоженной, – задумчиво произнесла миссис Остин. – По-моему, без него ей было легче. То ли она, то ли я еще отметила: его нет, странно.

– А вы не думали, что с ним произошло несчастье?

На круглом лице миссис Остин мелькнул проблеск озарения.

– Да-да, теперь припоминаю… Я принесла госпоже утренний чай и сказала: «Вижу, хозяина до сих пор нет. Хоть бы его машина не сбила».

– Так. И что ответила миссис Бранд?

– Она повернулась на бок и произнесла: «Не с моим счастьем» или что-то в таком роде.

Любой другой человек – более чуткий, чем достопочтенная миссис Остин, – непременно понял бы, какую грандиозную бомбу только что взорвал. Коронер принял эстафету.

– Делая подобные заявления, вы должны понимать их смысл, – серьезно произнес он. – Миссис Бранд так и сказала: «Не с моим счастьем» – в ответ на ваше предположение, что ее мужа насмерть сбила машина?

Миссис Остин стушевалась.

– Кажется, на самом деле она ответила: «Нет, это не выход». А я истолковала это как: «Не с моим счастьем».

– Вы уверены в ее словах, миссис Остин? Уверены? Да или нет?

– Да, уверена. Миссис Бранд сказала: «Нет, это не выход».

– И больше о мистере Бранде не говорили?

– Нет.

– Вы утверждаете, что ясно помните приход мистера Веджвуда в то утро, в десять часов. Расскажите нам, пожалуйста.

– Позвонили в дверь, – с надрывом произнесла домработница. – Я готовила кофе, но сняла фартук и открыла. На пороге стоял мистер Майк: белый как простыня, руки дрожат, глаза вылезли из орбит. Я сразу поняла – что-то стряслось.

«Неудивительно», – хотел сказать коронер, но вместо этого записал: «Выглядел чрезвычайно взволнованным» – и задал следующий вопрос.

– Вы провели мистера Веджвуда в комнату, где у камина сидела на полу ваша хозяйка в пижаме. Не помните, что она сказала?

– Помню. «Майк, лапочка, рада тебя видеть». И предложила ему кофе.

– Вы вышли из комнаты?

– Да, готовить кофе.

– Когда вернулись, что увидели?

– Они прильнули друг к дружке, – проворковала миссис Остин. – Сидя на коврике у камина, точно малые дети. Конечно, отпрянули в разные стороны, как только услышали мои шаги, – оно и понятно, я ведь старше, – и госпожа сказала: «Мой муж умер, миссис Остин». «Нет!» – воскликнула я. «Да», – кивнула она. Я быстренько наполнила ее чашку. Мы втроем попили кофе, мистер Веджвуд сообщил, что тело принесут наверх. Я отозвала его из комнаты, расспросила подробности, чтобы понимать, к чему готовиться.

– Значит, вы больше ничего не можете рассказать об их разговоре, состоявшемся после обнаружения тела, – решительно заключил коронер. – Как отреагировала на новость ваша хозяйка? Была ли удивлена?

– Удивлена? Да она пришла в ужас! Никогда в жизни я не видела в человеке такой перемены. Веселая жизнерадостная девушка, у которой всех забот-то было – невнимание к ней мистера Бранда да его моральная жестокость, – на глазах стухла в несчастную изможденную женщину, если можно так выразиться.

– Это понятно, но была ли она удивлена?

– Ее как громом поразило, если хотите знать мое мнение, – заявила миссис Остин.

Мистер Скруби, который несколько секунд назад вскочил на ноги и только теперь привлек внимание коронера, попросил задать вопрос.

– Говоря, что ваша хозяйка была в пижаме, миссис Остин, вы имели в виду ночное одеяние?

– Вовсе нет, – недоуменно посмотрела на него служанка. – Это такая новая мода. Комбинезоны из сержа. Дамы носят их дома по утрам. Очень милый и приличный наряд, да, немножко напоминает военно-морскую форму.

– Благодарю вас.

Мистер Скруби под смешки в зале сел, и пребывание миссис Остин в центре всеобщего внимания подошло к концу.

Она подошла к своему месту, лопаясь от гордости.

– Задала я им жару, – шепнула домработница, села рядом с Джиной. – Ничего они у меня не выведали, ишь, любопытные!

Джина промолчала.

Последнего свидетеля все Барнабасы знали очень хорошо, и его появление в этих непривычных декорациях их изумило. Высохший человечек принарядился по-щегольски, но так нервничал, что плохо соображал. Он назвал себя Уильямом Робертом Дайком, комендантом домов номер двадцать один и двадцать три по Хорсколлар-Ярд, работающим на господ Барнабасов с партнерами уже двадцать лет.

Мистер Дайк скрепя сердце признал в резиновом шланге деталь старого душа, которую несколько лет назад выбросили из квартиры Майка во время генеральной уборки. Комендант решил, что шланг может рано или поздно пригодиться, и повесил его на большой гвоздь в чулане рядом с печью в двадцать первом доме – в том же чулане хранили много всякой всячины. Двери в нем не было, и созерцать его содержимое мог любой входящий-выходящий в сад через подвал.

Утром в пятницу, двадцать девятого числа, на следующий день после исчезновения покойного, мистер Дайк заметил шланг валяющимся на земле среди прочих старых вещей и поднял его. Он был грязноватым, но комендант особо не разглядывал – повесил назад на гвоздь и забыл, пока в понедельник утром о шланге не спросил представитель коронера.

На этом главная часть слушания подошла к концу – с ошеломительной внезапностью.

Джина сидела неподвижно. Смотреть по сторонам не было сил. Мисс Керли попробовала поймать ее взгляд, подбодрить робким кивком, но молодая вдова не шевелилась и не поднимала глаз от коленей, на которых лежали крепко сжатые руки в белых перчатках.

Джон с мистером Скруби увлеченно шептались, мистер Кэмпион сидел на стуле, скрестив руки, выражение его лица было еще более отрешенным, чем обычно.

На продуваемой ветрами улице возбужденная молодежь обсуждала последние выпуски вечерних газет. В рубрике «Новости по стране» писать было почти нечего, и «Тайна хранилища» стала даром с небес.

Большое внимание уделяли утренним разоблачениям, на первых полосах каждой газеты напечатали фото Джины с миссис Остин, когда те выходили из суда.

В зале же атмосфера становилась все напряженней. Слушание никак нельзя было назвать скучным; когда коронер начал подводить итоги, все затаили дыхание. Он сохранял полную беспристрастность с начала и до конца. Низкий, суховатый голос мистера Салли не оставлял места мелодраматизму, скорее придавал делу налет обыденности, напоминая слушателям, что они расследуют смерть рядового человека, такого же, как они сами.

Коронер без комментариев обобщил показания множества свидетелей.

– Позвольте процитировать одну очень старую и авторитетную книгу, – сказал он в конце непосредственно присяжным. – Я имею в виду «Справедливость» Бёрка. Эти слова – прямое напутствие нам. Я зачитаю. «Изучать и устанавливать факты дела – исключительная епархия жюри присяжных. Они не должны ждать подсказок от коронера или быть связаны его особым мнением по поводу дела; вердикт же с точки зрения закона обязаны воспринимать как целиком зависящий от их решения. Вердикт должен опираться на смесь из фактов, подробно рассказанных присяжным свидетелями, и закона, изложенного присяжным судом».

Мистер Салли поднял взгляд от книги.

– Закон я вам изложил. Вы знаете, что должны сделать и на какие вопросы должны ответить. Можете приступать к совещанию.

Присяжные удалились. Отсутствовали они всего пятнадцать минут. По возвращении старший из присяжных был покрыт испариной, лица остальных ничего не выражали. Чтобы установить, пришли ли присяжные между собой к согласию, мистер Салли задал первый вопрос, держа наготове ручку.

– Кем, по-вашему, был усопший?

– По-нашему, сэр, это был Пол Редферн Бранд, житель дома двадцать один по Хорсколлар-Ярд данного прихода, – писклявя от волнения и задыхаясь, ответил старший.

– Как, по-вашему, он умер?

– Сэр, по-нашему, он умер в результате отравления угарным газом.

– Где, по-вашему, он умер?

– В хранилище в подвале у себя на службе, в доме двадцать три по Хорсколлар-Ярд данного прихода, двадцать восьмого января сего года.

Коронер быстро записывал.

– Пришли ли вы к выводу, в результате чего мистера Бранда настигла смерть?

– Да, сэр. Мы считаем, его убили – умышленно, с заранее обдуманным намерением.

Долгая пауза. В зале стояла неестественная тишина. Репортеры ждали, словно борзая у западни, инспектор Таннер сел прямо и навострил уши.

– Это первая часть вашего вердикта, – раздался спокойный голос коронера. – Мы подходим к последнему вопросу, вам уже известному. Вы заявили, что усопшего убили. Если вам известно, кто виновен в столь тяжком преступлении, ваш долг назвать имя. На основании услышанных показаний можете ли вы назвать виновного? Помните, вами должна руководить глубокая уверенность, а не просто подозрения. Если такая уверенность у вас есть, говорить – ваша святая обязанность. Установили ли вы виновного в убийстве Пола Редферна Бранда?

– Да, сэр, установили. – От волнения старший совсем задохнулся, голос его перешел на визг.

– Назовите его или ее имя.

Старший громко сглотнул.

– Мы считаем, что Майкл Веджвуд умышленно убил своего кузена Пола Редферна Бранда.

Голова Джины упала на грудь; вдова обмякла, бессильно навалилась на миссис Остин.

Джон вскочил, от изумления и ужаса растеряв все свое достоинство.

– Обнаружили ли вы соучастников, виновных в подготовке убийства? – ровным голосом продолжал коронер.

– Нет, сэр. – Старшина присяжных промокнул вспотевший лоб. – Мы не обнаружили соучастников, виновных в подготовке или последующем сокрытии убийства.

Глава 8

Презумпция невиновности

Поскольку арест нельзя считать законным, пока коронер не завершит все формальности с присяжными и не выпишет ордер, инспектор Таннер довольствовался тем, что терпеливо ждал в углу приемной, а новоиспеченным узником целиком завладели Джон и мистер Скруби.

Майк смотрел на них невидящими глазами. Он побледнел, морщины на лице стали резче, кожа натянулась, под ней проступили очертания черепа, однако поза не утратила непринужденности, а манеры – обычного спокойствия.

Внезапное заявление сделало Майка уязвимым. Словно сознавая эту перемену, он внутренне отстранился от собеседников, которые подобной уязвимостью не страдали.

Джон впал в истерику. Складки дряблой кожи под подбородком порозовели, глаза сверкали.

– Спокойствие… – бормотал он, вцепившись длинными костлявыми пальцами в руку мистера Скруби. – Спокойствие. Это чудовищная ошибка, мы знаем. Коронер превысил полномочия, ему, конечно, потом сделают выговор и сместят с должности, но пока… Ужасная огласка! Никакая компенсация не возместит…

– Мистер Уидоусон, мистер Уидоусон, – робко молил мистер Скруби, – сейчас не время. Обсудим все позже, когда поймем, как лучше действовать. У нас лишь несколько минут, и я хочу заверить мистера Веджвуда: мы ни перед чем не остановимся, чтобы защитить его в суде. Я пришлю к вам кого-нибудь из моей конторы обсудить линию защиты, – торопливо сказал он Майку. – Верьте, мы сделаем все возможное и невозможное.

Майк, смутно различавший встревоженное, полное сочувствия лицо солиситора, благодарно кивнул.

Джон потрясенно смотрел на обоих. Розовые складки на шее мелко дрожали, губы беспомощно шевелились.

– Это же был несчастный случай. Конечно, несчастный случай.

– Несомненно, – сухо обронил мистер Скруби и с неожиданной живостью добавил: – Нам нужно только это доказать. Не знаю, впрочем, какой будет линия защиты в данном случае. Решать адвокату.

Джон вдруг рухнул на скамью, идущую вдоль грязных бледно-зеленых стен. Выглядел он очень старым.

Мистер Скруби задумчиво посмотрел на него, затем вновь на Майка.

– Настоятельно советую ни с кем не обсуждать ваше… э-э… положение, пока не переговорите со мной или моими коллегами. Постарайтесь не унывать и…

Старичок резко умолк, повернулся к двери. Там инспектор с кем-то беседовал. После долгих перешептываний он отступил, пропуская в приемную мистера Кэмпиона, Джину и мисс Керли.

Таннер был настроен доброжелательно.

– Скоро разойдутся, – доверительно сообщил он Кэмпиону. – Вы сказали своему шоферу подъехать со стороны Чекерс-стрит? Через пару минут спокойно выведете туда дам. Сегодня там только фотографы из газет, толпы нет. Толпа примчит уже на суд.

Голос затих – инспектор заметил, что его слушают все, и молча вернулся в свой угол. Вскоре Таннера сменил сержант Пиллоу, а инспектор поспешил в зал заседаний за ордером.

При появлении новых действующих лиц мистер Скруби отошел в сторону и теперь с неожиданной проницательностью в кротких глазах наблюдал за встречей Джины и Майка. Ни одна женщина, даже самая красивая, не хорошеет от тяжелых переживаний, однако некоторым они придают определенный шарм. Когда произошло худшее, спина Джины застыла, а лицо обрело фарфоровую твердость, что добавило чертам решительности. Молодая вдова пристально посмотрела на Майка.

Мистер Кэмпион с мисс Керли живо обсуждали что-то с Джоном, и мистер Скруби стал единственным свидетелем встречи.

Губы Джины зашевелились под напором множества невысказанных слов. В конце концов она произнесла то, что ее разум отвергал с момента обнаружения тела.

– Значит, все на самом деле? – Голос прозвучал отрывисто, сдавленно.

Выдержка на мгновение изменила Джону, приоткрыв его душу. Глаза ожили, неверие смешалось в них со множеством других чувств. Впрочем, он тут же пришел в себя и впервые после объявления вердикта улыбнулся.

– Ох уж эта женская гордыня! – презрительно бросил Джон.

Удар достиг цели. К щекам Джины прилила кровь, спина обмякла; молодая женщина исчезла, оставив вместо себя растерянную, совсем юную девушку.

Всем стало неловко, но тут вновь открыли дверь: сержант Пиллоу впустил разносчика телеграмм с посланием для Джона.

Тот дрожащими руками вскрыл конверт; по привычке, выработанной на службе, прочел вслух.

– «Потрясен мне не сообщили. Необъяснимая нерадивость может принести колоссальный вред. Ничего не предпринимайте до моего приезда. Барнабас».

Джон поднял изумленные глаза.

– Господи помилуй! Кузен Александр. Я и не думал… Нет-нет, мальчик, ответа не будет. Мисс Керли, дайте ему шестипенсовик.

Мистер Скруби нерешительно подошел ближе.

– Александр Барнабас, адвокат? – уточнил он, и было непонятно, чего больше в его тоне: благоговения или страха.

– Да, мой кузен. – Джон моргнул. – Единственный сын дяди. Королевский адвокат, уже давно. Отлично ведет уголовные дела вроде бы. Прекрасная репутация…

– Да-да, – осторожно заметил мистер Скруби. – Я наслышан.

Повисла тишина. Прервало ее возвращение инспектора Таннера.

– Можете спокойно выводить дам, сэр, – многозначительно сказал он мистеру Кэмпиону.

Поскольку ожидание ничего хорошего не сулило, Альберт вопросительно посмотрел на Джину. Та охотно, даже нетерпеливо, пошла за ним. Следом покинула приемную мисс Керли, но сначала шепотом передала сержанту сообщение для Джона – тот уже возобновил разговор с мистером Скруби – и по-дружески пожала руку Майку.

В дверях Джина, не оборачиваясь, помедлила, и арестант в последний раз окинул взглядом ее точеную фигурку в черном, склоненную голову и каштановые волосы под черной шляпкой.

Возле задней двери ждал мистер Лагг, с важным неодобрительным лицом восседая внутри сверкающей красавицы – новенькой «Лагонды» мистера Кэмпиона. Великан выскочил из машины с проворством, удивительным для человека его габаритов, и не слишком церемонно затолкал обеих дам на заднее сиденье.

– Пора сматываться, пока нас не увидели, – просипел он на ухо своему хозяину.

Мистер Кэмпион, который думал о том же – правда, из менее эгоистичных побуждений, – скользнул за руль, и великолепный автомобиль отбыл.

В Холборне они застряли в дорожной пробке.

– Я отвезу тебя к себе, Джина, если не возражаешь, – сказал Кэмпион. – Фотографы – народ настырный, вряд ли ты хочешь повстречать их у себя на пороге.

Джина не ответила, зато из темноты салона долетел бодрый деловой голос мисс Керли:

– Чудесное предложение, мистер Кэмпион. Я опасаюсь того же, и приятного в этих опасениях, конечно, мало. – Затем она тихонько добавила: – Опустите голову пониже, милая, вам будет легче.

– Я в порядке, – с невыразимой усталостью ответила Джина.

Вечер был темным и промозглым, «Лагонда» увязла в потоке жаждущих поскорее доехать домой, поэтому на Боттл-стрит попали не скоро.

Здесь приглушенные огни отбрасывали на мокрые тротуары лужицы света. Кэмпион за руку подвел Джину к ярко освещенному подъезду рядом с полицейским участком. Мисс Керли последовала за ним, а Лагг поехал отгонять машину.

Кэмпион с дамами поднялся на третий этаж к двери в квартиру Альберта. Из кресла, составлявшего единственную мебель на крохотной лестничной площадке, встала и шагнула вперед женщина.

Она показалась Кэмпиону смутно знакомой. Возможно, он где-то видел ее совсем недавно. Неординарная внешность, отмеченная какой-то неуловимой печатью, – Альберт определил ее для себя как пассивное горе, в противовес горю деятельному. Средних лет, одета хоть и красиво, но без присущего Джине стиля. Пожалуй, решил Кэмпион, именно таких женщин поколение его отца называло импозантными. Незнакомка нерешительно подошла ближе.

– Не знаю, вы ли мистер Кэмпион, – произнесла она. – Но если вы, можно с вами поговорить?

Альберт достал ключи.

– Ну да, конечно. Минутку. – Он открыл дверь.

Мисс Керли завела Джину внутрь. На ее лицо упал свет из квартиры, и незнакомка приглушенно вскрикнула. Кэмпион обернулся: гостья в замешательстве смотрела на Джину.

– Это миссис Бранд, не так ли? Я не узнала ее при таком свете. Извините за беспокойство, мистер Кэмпион. Приятного вечера.

Женщина договорила уже у лестницы. Мистер Кэмпион был озадачен.

– Вы не назоветесь? – довольно глупо спросил он.

– Нет, нет, незачем. Я зря пришла.

Голос долетел до него снизу вместе с торопливым стуком высоких каблуков. Кэмпион перевесился через перила, но увидел лишь черные лакированные туфли да лисий мех, подпрыгивающий вверх-вниз на округлых плечах.

Альберт в некотором недоумении вошел в квартиру, задал вопрос.

– Да, видела. – Джина устало подняла глаза из глубины кресла. – Понятия не имею, кто это. Никогда раньше не встречала. Чего она хотела?

– Бог ее знает, – сообщил мистер Кэмпион.

Глава 9

Отчаянный юноша

В иное время и при иных обстоятельствах мистер Кэмпион был бы только рад, увидев, как мистер Лагг подает чай одному из главных действующих лиц громкого судебного процесса; однако сегодня это вызвало у него лишь раздражение.

Волнение и едва сдерживаемый ужас последних дней уступили в Джине место надлому и слабости, что выглядело в тысячу раз трогательней. Мисс Керли, наоборот, вела себя по-прежнему. Кэмпион подозревал, что ее кипучая деятельность призвана не оставлять времени для размышлений. Тем не менее атмосфера собрания была гнетущей, и прибытие Джона ее разрядило.

Он вошел, волком зыркнул на Лагга, сел в кресло, из которого Кэмпион встал поприветствовать гостя, и ворчливо объявил, что не отказался бы от чая.

Лагг с недовольным видом наполнил чашку, причем выражение его черных глазок ясно намекало, что подобных манер он не одобряет и при первой же возможности готов преподать Джону урок.

Кэмпион, отослав Лагга прочь, предотвратил беду и вопросительно посмотрел на новоприбывшего.

Мистер Уидоусон быстро приходил в себя после дневной истерики. Складочки второго подбородка побледнели, глаза смотрели с ледяным спокойствием.

– Я говорил со Скруби, – категорически заявил Джон несколько громче обычного. – Он, естественно, согласен со мной: полиция допустила колоссальную ошибку. Коронер, судя по всему, имел право так поступить, хотя, по мнению Скруби, он может навлечь на себя серьезные нарекания. Однако не в том суть. Нам нужно решить это жуткое дело самым лучшим образом.

Мистер Кэмпион взглянул на гостя. Неужели тот до сих пор не понял всей серьезности положения?

– По-моему, Скруби считает, что полиция использовала слушание, дабы избежать ответственности за арест, – объявил Джон, поудобней сев в кресле. – Скруби, конечно, выразился не столь многословно, но я понял именно так.

Джина шевельнулась, и Джон, похоже, только теперь ее заметил.

– Ты будешь нам нужна. – Он ткнул в ее сторону длинным костлявым пальцем. – Скруби поручил мне донести до тебя: ты, по-видимому, очень важный свидетель.

Джина промолчала. Впрочем, ответа Джон и не ждал – он уже смотрел на Кэмпиона.

– В интересах семьи совершенно необходимо провести независимое расследование, – медленно произнес мистер Уидоусон. – Времени, как видите, немного.

Мистер Кэмпион, вынужденный сесть вместо кресла на небольшой твердый стул, молча моргал, глядя на клиента; бледные глаза за стеклами роговых очков затуманились.

– Уверена, мистер Кэмпион сделает все, чтобы помочь Майку, – поспешно вставила мисс Керли.

Альберт одарил ее улыбкой.

– Естественно, сделает. Естественно, – раздраженно отмахнулся от нее Джон. – Итак, Кэмпион, все мы знаем, что смерть Пола – несчастный случай. Вот я и прошу вас это доказать, дабы удовлетворить даже самых невежественных представителей полиции и прессы.

Мистер Кэмпион встал. Пересек комнату, оперся о стол, сунул руки в карманы. Посмотрел на всех сверху вниз.

– Послушайте, – мягко начал Альберт. – Вы находитесь во власти досаднейшего заблуждения, вот что я скажу.

Джон удивленно посмотрел на хозяина квартиры – в его легкомысленном тоне неожиданно зазвучала властность.

Мистер Кэмпион тем временем продолжал:

– Откровенно говоря, я питаю к полицейским глубочайшее уважение. Они – мастера. А их случайные ошибки лишь подтверждают правило. Эти ребята не экспериментируют, не перекладывают ответственность. Боюсь, все куда хуже. Видите ли, в полиции считают, что им в руки попало простое дело, без осложнений, – вот и раскрывают его самым быстрым и эффективным способом. Понимаю, с нашей нынешней точки зрения это довольно возмутительно, и тем не менее…

Мистер Уидоусон ненадолго онемел.

– Альберт, ты ведь не думаешь, будто Майк убил Пола? – хрипло спросила Джина.

– Нет, старушка, – ответил мистер Кэмпион. – Однако кто-то же его убил. Давайте не будем выпускать этого из виду.

Молчание. Мисс Керли облизала губы – обычное движение, вызванное скорее волнением, нежели сухостью во рту.

– Более того, убили его и вправду ловко, – виноватым тоном продолжил Кэмпион. – Способ убийства установлен. Наши сообразительные друзья Таннер и Пиллоу не так уж бесполезны. Смотрите, сколько они нарыли – хотя на место преступления попали уже после того, как тело перенесли. Ребята не дураки и не лжецы. У них нет желания арестовать невиновного, поверьте. Такой арест – страшный сон любого полицейского. С другой стороны, они хотят честно выполнить свою работу. Пола кто-то убил, их наняли поймать убийцу и предотвратить его дальнейшие преступления.

– А вы, однако, юноша прямолинейный. – Джон медленно выпрямил спину, наградив Кэмпиона своим знаменитым осуждающим взглядом.

Мистер Кэмпион смутился.

– Так ведь и дело-то прямолинейное… Вы еще не передумали мне его поручать?

– Альберт, не отказывай нам. – Джина встала. Она побледнела, губы дрожали. – Я чую беду. Все время чуяла. С того жуткого понедельника. Докажи, что Майк не мог запереть хранилище и повесить ключи на место. Выясни, почему он не признает, что видел Пола в воскресенье, когда ходил за папкой. И узнай, чем на самом деле занимался Майк в четверг до того, как я ему позвонила.

Джина застыла, протянув вперед руку; этим неосознанным жестом она молила о помощи.

Кэмпион серьезно кивнул.

– Сделаю все возможное.

Джон встал.

– Пол погиб в результате несчастного случая, я знаю, – уверенно заявил он. – Вы, Кэмпион, если хотите оказать мне услугу, это докажете. Так, Джина, ты едешь со мной. Скоро прибудет кузен Александр, ты будешь мне нужна.

Она покорно встала. Многолетнее главенство Джона наделило его даром подчинять себе людей.

– Несчастный случай, – твердо повторил мистер Уидоусон уже в прихожей, пожал Кэмпиону руку на прощание и простодушно добавил: – Жуткая огласка. Доброй ночи.

– Держи меня в курсе, пожалуйста… – прошептала Джина, сжав Альберту ладонь.

Джон уже подходил к лестнице. Джина оглянулась на него, заговорила еще тише:

– Альберт, а его письма там будут вскрывать?

– На твоем месте я бы писать не стал, – честно ответил Кэмпион.

– Понятно. – Ее голос совсем угас, глаза вновь потухли. – До свидания. И спасибо.

Кэмпион следил за Джиной, пока та не исчезла, затем медленно побрел назад в гостиную. Он совсем забыл про мисс Керли; ее фигура, тихонько застывшая в кресле, – шляпа съехала назад и напоминает треугольный нимб, близорукие глаза под пенсне задумчиво прищурены, – напугала Альберта. Он виновато улыбнулся.

– Имейте в виду: я окажу вам любую посильную помощь, – произнесла старушка. – Мистер Уидоусон ужасно вам признателен за то, что вы взялись за это дело, он просто сейчас немного не в себе. Оно и понятно, такое страшное потрясение… В общем, если пожелаете осмотреть контору или получить доступ к любым бумагам, я устрою, чтобы вам не мешали.

– Ловлю на слове, – благодарно кивнул Кэмпион и порывисто добавил: – Я вовсе не такой чувствительный, как вы думаете.

– Ну, раз не такой… – вздохнула мисс Керли. – Мистер Уидоусон порой может обидеть, сам того не осознавая. Слишком долго живет делами фирмы, наверное.

Тут она умолкла и, к ужасу Кэмпиона, расплакалась.

– Я в порядке, в порядке, – запричитала старушка, одной рукой отмахиваясь от него, а другой утирая глаза. – Сама не знаю, что на меня нашло. Вот ведь глупость. От неожиданности, видимо, хотя я всю последнюю неделю вскакивала по ночам в ужасе, ждала чего-то подобного. Мистер Кэмпион, почему ее не арестовали как сообщницу?

Эта смесь сумбурных мыслей и логических умозаключений слегка ошеломила мистера Кэмпиона, однако на прямой вопрос он ответил.

– Джина очень хорошо выступила перед судом, – сказал Альберт, осторожно подбирая слова. – К тому же прямых доказательств романа нет: ни писем, ни чего-нибудь еще. Домработница, конечно, навредила порядком, однако совершенно ясно, что перекрестного допроса ее показания не выдержат.

– Так ведь и против Майка прямых улик нет, – возразила мисс Керли. – Только косвенные.

– Верно, – мрачно кивнул Кэмпион. – Но этих косвенных чертовски много. Похоже, Салли подустал от нападок критиков и жаждет реванша. Видите ли, полиция явно считает, что не просто права, а права безусловно.

Мисс Керли задумчиво помолчала, влажные глаза потемнели.

– Я знаю Майка всю его жизнь. Он не мог…

– Уверены? – вопросительно поднял брови Альберт.

– Влюбленные мужчины не совсем адекватны. – Мисс Керли посмотрела на него. – Сколько раз я это видела… И все же не думаю… не представляю, чтобы Майк Пола убил. А если бы и убил, то не так! – торжествующе закончила она.

– Вот и я на это рассчитываю, – просиял Кэмпион.

В дверь просунулась голова Лагга.

– Пришел какой-то тип. – Слуга увидел мисс Керли и вздрогнул. – Я думал, вы ушли, мадам, – произнес он, вернув самообладание; затем выпрямил спину и, совершенно переменившись, провозгласил: – В холле ожидает джентльмен, сэр. Примете?

– Конечно, – кивнул Кэмпион, испытывая неловкость за старого приятеля. – Прекрати ты так разговаривать, это действует на нервы.

Вошел Ричи, в дверях невольно пригнув голову, чтобы не задеть перемычку.

– Джина ушла? О, здрасьте, мисс Керли. Решил повидать вас, Кэмпион. Собрал тут Майку вещи – пижама, зубная щетка, расческа и так далее. Должен жить, мыться, есть, бедолага. Произошла ошибка, Кэмпион.

Ричи упал в кресло, вопросительно посмотрел на собеседника – это невразумительное выражение светло-голубых глаз Альберт уже видел раньше.

– Надо установить настоящего преступника, – заявил Ричи. – Обязательно.

Мисс Керли встала, протянула руку.

– Не забудьте, если решите осмотреть контору, скажите мне, – напомнила старушка.

Кэмпион проводил ее до дверей. У лестницы гостья вновь помедлила.

– Вы хороший мальчик, вы нам поможете, – неожиданно произнесла мисс Керли и похлопала его по руке.

Альберт вернулся к Ричи – тот подсел к огню и пожирал его взглядом, точно огромный добродушный паук, мечтающий о тепле.

– Кузен Александр, – не поворачивая головы, бросил он. – Красноречив. Впечатляет.

Кэмпион ненадолго переключился с насущной проблемы на Александра Барнабаса, королевского адвоката. Уже около месяца сей великий муж вел себя относительно тихо. Последний раз его имя всплывало в прессе еще летом, во время суда над Шэдоусом. Учитывая сложившиеся обстоятельства, жаль, конечно, что Альберт никогда не видел барристера вживую, хотя фотографии его величественной головы знал довольно хорошо, а одно упоминание имени Александра Барнабаса вызывало в памяти впечатляющие перекрестные допросы и блистательные выступления.

Прошлое сэра Александра было бурным. Единственный сын Джейкоба Барнабаса книгоизданию предпочел право – с полного согласия и одобрения отца – и в качестве младшего юриста успел сделать себе имя еще в те дни, когда судебные процессы отличались театральной помпезностью и витиеватым стилем. Сэр Александр получил шелковую мантию королевского адвоката и был весьма востребован – пока злополучная размолвка с судьей по Либорнскому делу не нанесла его репутации непоправимый вред.

Однако триумфальное выступление в Далласском суде возвратило опальному законнику расположение не только публики, но и юридического сообщества. Теперь Александра Барнабаса считали выдающимся адвокатом защиты в уголовных процессах; ему часто поручали дела те солиситоры, чьих клиентов поддерживала пресса.

Внимание Кэмпиона привлекла реплика Ричи.

– Думал тут. Должен упомянуть.

Он с тревогой смотрел на Альберта.

– Шланг, автомобильный выхлоп, запертая комната – неоригинально, – наконец выпалил гость. – Все в книге.

– В книге? – переспросил слегка озадаченный мистер Кэмпион.

Ответом послужил энергичный кивок.

– Книга «Смерть в субботу». Там почти все это есть. Сам читал. В суде вспомнил.

– Кто издатель?

Лицо Ричи вытянулось.

– Мы. Месяцев десять-двенадцать назад она вышла. Раскупали не очень.

– Кто, кроме вас, читал книгу? В конторе. – Мистер Кэмпион встревоженно посмотрел на гостя.

– Да кто угодно. Занимался отдел Майка. – Ричи пожал костлявыми плечами.

– Хотите сказать, меньше года назад Майк выпустил книгу, где описан тот самый способ, каким убили Пола?! – потрясенно воскликнул Кэмпион.

Ричи стал еще несчастней, чем всегда.

– Может, пятнадцать месяцев, – уточнил он.

Мистер Кэмпион провел рукой по гладко зачесанным светлым волосам, присвистнул.

Ричи неуклюже навалился на ручку кресла.

– Кто-то это сделал, – наконец выдал он. – Есть доказательства.

– А каково ваше личное мнение? – неожиданно спросил Кэмпион. – Вы были гораздо ближе к этой истории, чем я. Кто убил?

Ричи помотал тяжелой головой.

– Кто угодно, – пробормотал он, вздохнул, развел руками. – Никто.

Мистер Кэмпион последовал за своими мыслями.

– Мисс Нетли… Расскажите-ка о ней.

Ричи поморщился, что означало неодобрение.

– Манерная девица. Глупая. Себе на уме. Немножко сноб. Дурацкие наряды.

– Все?

Ричи задумался.

– Мало знаю. Видел редко. Любит балет. Имеет почтово-сберегательную книжку. Хитрая, – с торжеством добавил он. – Точно, хитрая. Мне не нравится.

Гость сконфуженно заторопился уходить, по-видимому считая себя совершенно бесполезным помощником. Настойчиво тряся Кэмпиону руку и умоляюще глядя ему в глаза, он произнес длинную и для Ричи вполне связную речь.

– Сделайте что можете, Кэмпион. Майк хороший парень, порядочный парень. И мухи не обидит. Добрый малый, добрый. Славный, со мной дружелюбен. Вряд ли от этого выиграл бы. Если мы не найдем, кто убил хвастливого осла Пола, Майка повесят – убьют его. Не допустите, дружок.

После ухода Ричи мистер Кэмпион сел за стол и начал бездумно водить ручкой по промокательной бумаге. У него не было никаких иллюзий по поводу стоящей перед ним задачи. События развивались стремительней, чем он предполагал.

Неожиданно Альберт поймал за хвост смутную мысль, которая уже какое-то время раздражающе бродила на задворках сознания. Он схватил телефонный справочник и дозвонился в Хаммерсмит до мисс Керли, едва та вошла домой.

Вопрос ее удивил.

– Мистер Том Барнабас? – повторила она. – Который… который исчез?

– Тот самый, – нетерпеливо подтвердил Кэмпион. – Что он был за человек? Какой?

Мисс Керли мысленно перелетела на двадцать лет назад.

– Приятный человек, – помолчав, сообщила она. – Внешне интересный, немного скрытный. И очень странный. А что?

– Странный? – выхватил слово Кэмпион. – В каком смысле?

Мисс Керли рассмеялась, но ответ прозвучал жутковато.

– Он умел подниматься по лестнице на руках.

Глава 10

Двадцать лет спустя

Было сыро и очень холодно, под ногами хлюпала грязь, а над головой нависали темно-серые тучи. Мистер Кэмпион задумчиво шел по проулку Немеша в Стритэме и пытался представить себе окрестности майским утром двадцатилетней давности.

К счастью, следы недавних строительных работ здесь отсутствовали, и, хотя Кэмпион подозревал, что здания немного обветшали, на конструктивные изменения ничто не указывало. Проулок выглядел довольно уныло; дома с плоским фасадом были расположены полукругом, полоса мокрого асфальта отделяла их от зарослей.

Вот и дом, из которого восьмого мая тысяча девятьсот одиннадцатого года вышел Том Барнабас. Мистер Кэмпион застыл под дождем, разглядывая выцветший тюль на окнах. Неопрятная черная табличка над неожиданно симпатичной дверью сообщала, что здесь расположены меблированные комнаты.

Мистер Кэмпион прошел дальше, свернул за угол и, к своему облегчению, увидел безлюдную дорогу, которая в точности совпадала с описанием, данным мисс Керли. Вдоль той обочины, что была ближе к проулку, шла глухая стена не меньше шести футов в высоту; по другой стороне до самых трамваев на главной улице тянулся ряд небольших коттеджей, от дороги их закрывали густые сады.

Кэмпион замер, позволил своему воображению мысленно воссоздать известные ему факты.

Утро, в районе девяти часов. Мистер Барнабас выходит из дома, идет по проулку, сворачивает за угол и по дороге к табачной лавке в конце улицы, где обычно покупает «Таймс» и «Стандарт», исчезает: то ли неудачно перешагивает в неизвестное измерение, то ли становится жертвой самовозгорания, то ли в результате еще какого-то несчастья распадается на атомы.

Табачная лавка до сих пор была на месте. Дальний конец стены, несмотря на дождь, украшал стеллаж с газетами. Мистер Кэмпион брел вперед, временами застывал и, не обращая внимания на плохую погоду, обдумывал те немногие факты, которые этим утром смог по крупицам выудить из старых газет.

На восьмое мая тысяча девятьсот одиннадцатого года предсказывали ясную погоду, тепло и легкий туман. Днем раньше во время воздушных гонок Париж – Мадрид произошла катастрофа: в Исси разбился месье Трейн, сам он погиб, а премьер Франции месье Монис, приехавший посмотреть старт гонок, был серьезно ранен. Двор только-только снял траур по Эдуарду VII, на следующий день ждали открытия имперской конференции, а Фриман-младший пропустил двадцать одну подачу Хоббса в присутствии их королевских высочеств принца Уэльского и принца Георга.

От фактов этих толку было мало. Мир, собственно, всегда так жил. Но человеку легче поверить в чудо, произошедшее не вчера, а двадцать лет назад, а потому в душе мистера Кэмпиона ожили подозрения.

Он посмотрел на стену. Понять, что за ней, не представлялось возможным. Она с равным успехом могла скрывать бассейн, сад или волшебную страну.

Мистер Кэмпион зашел в табачную лавку и тут же воспрянул духом. В спертой комнатке, где узкий дверной проем стал почти непроходимым благодаря старым стеллажам с яркой периодикой, где витал резкий запах газетной краски, где возвышались две стойки – одна была завалена газетами и журналами, другую украшали всевозможные табачные изделия, выставленные вокруг гигантских сверкающих весов, – в этой комнатке явно ничего не меняли уже лет сорок-пятьдесят.

Альберт нерешительно замер на свободном квадратном футе площади, но вскоре обнаружил, что не один в этом храме табака и легкого чтива.

Над газетными стеллажами был натянут своего рода навес из периодики, вставленной в проволочные рамки. В узком пространстве между этим сооружением и прилавком, из-под густых седеющих волос и бакенбард на мистера Кэмпиона блеснуло два ярких глаза.

– Газету или пачку ароматных сигарет, сэр? – полюбопытствовал голос, одновременно дружелюбный и слегка задиристый.

Мистер Кэмпион купил то и другое и имел удовольствие лицезреть остальные части тела продавца, когда тот перебежал из своего убежища на табачную половину лавки. Он оказался миниатюрным, крепко сбитым, шустрым человечком; на крошечных ступнях сидели поношенные домашние туфли из овчины, хлопавшие при каждом шаге.

– Не видел вас тут раньше, сэр, – заметил продавец. – Переехали к нам?

– Еще нет, – осторожно ответил мистер Кэмпион.

– Не в обиду будет сказано, надеюсь, – на одном дыхании выпалил старичок извиняющимся тоном. – Я просто видел, как вы бродите туда-сюда по улице, и мне пришло в голову, что вам нужны комнаты. Здесь сейчас не так, как раньше, однако я могу свести вас с несколькими уважаемыми женщинами, которые хорошо о вас позаботятся. Вы, наверное, предпочтете вдову? – закончил он, глядя на Кэмпиона с пытливым, хоть и равнодушным, интересом воробья.

– Разве что в будущем, – заверил мистер Кэмпион, обладающий педантичным умом. – Собственно говоря, меня привела сюда сентиментальность. На этой улице исчез мой друг. Или вроде бы исчез.

На маленьком личике немедленно возник огромный интерес.

– Вы наверняка говорите о моем феномене. Я зову его своим, хотя на самом деле это не так. Я просто тут был. Вот уж забавное происшествие, если можно так выразиться.

– Вы о нем помните?

– Помню? Разве не я стоял в этой лавке? – Вопрос задел старичка. – Разве не я давал интервью газетам?.. Точнее, дал бы, да мне не поверили. Дело замяли. Вы в курсе? Я думаю, сэр, ничего важнее в моей жизни не случалось. – Он с необычайной торжественностью посмотрел на мистера Кэмпиона. – Удача есть удача. – Хозяин лавки развел руками и обреченно ссутулился. – А я ее упустил.

– Обидно, – сочувственно пробормотал мистер Кэмпион.

– Именно. – Его собеседник зашел за газетную стойку, поставил на нее локти, глубоко вздохнул. – Я об этом помалкивал. Меня, кстати, зовут Хиглтон.

– Рад знакомству, – любезно вставил Кэмпион.

– Это я рад, сэр, – в том же духе ответил мистер Хиглтон и приступил к рассказу. – Дело было в понедельник… нет, во вторник утром. Или, может, в четверг… Точно не помню, но вижу все ясно, как днем. Я тогда помалкивал, поскольку… Ну, вы же знаете людей. Если начинаешь замечать то, что другие считают невозможным, тебя тут же объявят странным.

– С причудами, – поддакнул мистер Кэмпион.

– Именно. Помню утро той среды, словно все произошло вчера. Только тогда стоял май, а не февраль, как нынче. Прекрасное ясное утро, ярко светит солнце, на летнее время еще не переходили, никаких заморочек – просто солнечный летний денек. Летом тут чудесно, хоть сейчас и трудно в это поверить. Когда вон те деревья покрыты листвой, они скрывают дома. А тогда деревьев было больше. Часть спилили – порой дети попадали под машину. Они играют в саду, за листвой дороги не видно, выбежал – тут вам и беда, как говорится.

– Так вот почему жители коттеджей не заметили мистера Барнабаса! – предположил мистер Кэмпион. – Из-за деревьев.

– Барнабас! – обрадованно воскликнул мистер Хиглтон. – Вот же! Я вдруг позабыл имя, хотя оно всегда вертелось у меня на языке. Прямо извелся весь. О, я знал мистера Барнабаса так же хорошо, как знаю… чуть не сказал «вас». Он каждый день заходил ко мне за газетами. Понятия не имею, где работал – что-то в Сити, – но когда шел на службу, выглядел так, словно идет на… – Мистер Хиглтон умолк, подыскивая сравнение.

– Бал? – глупо предположил мистер Кэмпион.

– Ну, не совсем на бал, – укоризненно взглянул на него новый знакомец. – Скорее на свадьбу. В те дни джентльмены из Сити одевались с куда большим вкусом, чем нынче. Вы, наверное, не очень помните, но это так. В моде были цилиндры, фраки, элегантные брюки. А в довершение образа – прекрасные желтые перчатки.

– Мистер Барнабас в момент исчезновения был одет именно так?

– Да. Что верно, то верно, одевался он очень хорошо. Так и вижу его – внутренним взором, само собой: цилиндр без единой пылиночки, трость с золотым набалдашником, короткие гетры. Да, высокий был, красивый и разговаривал очень любезно.

– Как же все произошло? – невольно поторопил мистер Кэмпион.

– В мгновение ока. Вот так! – заявил мистер Хиглтон, щелкнув пальцами.

Сделав заявление, старичок умолк и воззрился на слушателя круглыми глазами, словно приглашая разделить с ним изумление.

Мистер Кэмпион, которому хозяин лавки понравился с самого начала, ощутил к нему несомненное расположение.

– Я вам покажу, как все произошло. – Мистер Хиглтон выбежал из-за стойки, замер в дверях. – Вот он я, видите? – бросил он через плечо. – Стою на углу улицы. Сейчас девять утра, но я не особо занят. Просто стою тут, дышу свежим воздухом.

Набрав полную грудь пропитанного дождем и сажей воздуха, старичок взглянул на Кэмпиона, ища одобрения.

– Вот. И я вижу, как из-за того угла выходит мистер Барнабас.

Мистер Хиглтон помахал рукой в сторону переулка Немеша.

– Уверен, это он, никаких сомнений. (Глаза мои лучше, чем нынче, дело-то происходит двадцать лет назад.) Я смотрю, как мистер Барнабас идет по улице: шагает под солнышком, помахивает тростью, вид у него спокойный и довольный, хоть куда. Когда мистер Барнабас уже в пятидесяти ярдах от меня, я себе говорю: «Надо бы приготовить ему газеты». Забегаю в лавку, вот так… – Старичок рванул к стойке, схватил пару газет, сунул их Кэмпиону под нос. – Вот, смотрите! Бегу назад к двери и… – Он застыл, оглядел улицу вправо-влево, рискнул высунуть голову под дождь и наконец угомонился; на лице застыло недоумение. – Его и след простыл. Улица пуста. Меня будто обухом по голове стукнули. «Надо же, – произнес я, – мистер Барнабас исчез!» И он ведь исчез.

Очередной изумленный взгляд.

– Вы, конечно, скажете, что мистер Барнабас ускорил шаг и пробежал мимо лавки, – продолжил мистер Хиглтон после молчания, которое мистер Кэмпион не захотел нарушать. – Но это невозможно. Меня не было около пяти секунд. К тому же его видел констебль на углу. Вот только что был человек – и раз! – нет. Посреди тротуара, в пятнадцати ярдах от этой лавки, рядом с глухой стеной мистер Барнабас пропал, и ни одна живая душа его больше не видела.

– Цилиндр, трость с золотым набалдашником и все такое? – уточнил мистер Кэмпион.

– Желтые перчатки и короткие гетры, – добавил мистер Хиглтон. – Чистые, что твоя слеза.

– Хотел бы я поговорить с тем полицейским, – меланхолично заметил мистер Кэмпион.

– И поговорили бы. Я бы вас сам к нему отвел, если бы он не вышел в отставку и не уехал в деревню. Куда-то в Норфолк. Но когда бывает в городе, сюда порой захаживает. Пару лет назад объявлялся. В следующий раз, как его увижу, расскажу ему про вас, и он, может, поведает вам свою часть истории. Имя его вертится на языке, да никак не вспомню.

Старичок надолго задумался.

Мистер Кэмпион выразил благодарность и сделал попытку уйти, однако не тут-то было.

– Не хочу делать вид, будто знаю, что произошло, поскольку не знаю, – заявил новый знакомый, умело просочившись между Альбертом и дверью. – Но забавного все же хватает. Например, вон в том доме – его видно, если встать на ступеньку, – жил мужчина. Так он на протяжении двенадцати лет сбегал с каждой служанкой, которую нанимала его жена. С каждой!

В этот раз изумление выглядело несколько преувеличенным.

– Жена возвращала его домой, а на следующей неделе он удирал с новой девушкой.

– И чем все кончилось? – Мистеру Кэмпиону неожиданно стало интересно.

– Жена перерезала ему горло на поле для гольфа в Шотландии. А еще была дама со змеями…

– Неужели? – пробормотал мистер Кэмпион и, сделав ловкий маневр вправо, выиграл шесть дюймов на пути к двери.

– Она жила за моим домом, на другой стороне, – исступленно продолжал мистер Хиглтон. – Ее сад примыкал к моему и заканчивался у этой стены. Перед войной дама, само собой, уехала, но одно время ее дом прямо кишел змеями. Она их кормила и дрессировала.

Старичок вздохнул: мистеру Кэмпиону вот-вот удастся сбежать, это видно.

– Если придет тот полицейский сержант, сэр, хотите, я сообщу ему ваше имя? – дерзнул спросить хозяин лавки, едва дыша от расстройства.

– Вы очень добры. – Кэмпион извлек из бумажника карточку, и мистер Хиглтон с большой осторожностью положил ее за стоящую на полке табачную банку.

– Если понадобится узнать что-нибудь о нашей округе, вы ведь придете прямо ко мне, правда? – печально вопросил он.

Мистер Кэмпион почувствовал себя подлецом.

– Несомненно. Спасибо вам большое.

– Было приятно поговорить, – искренне промолвил мистер Хиглтон.

Кэмпион пошел ловить такси на Хай-стрит, убежденный – несмотря на свою твердую веру в материальное, – что двадцать лет назад с Томом Барнабасом действительно произошло нечто невероятное.

Когда мистер Кэмпион приехал на Боттл-стрит, мысли его по-прежнему занимало прошлое, а потому срочное сообщение от нынешнего главы фирмы «Барнабас и партнеры» с требованием немедленно прибыть по адресу Хорсколлар-ярд, двадцать три, вернуло Альберта к насущной проблеме и вызвало чувство стыда, словно утро он провел без всякой пользы.

В издательскую контору мистер Кэмпион явился вскоре после двух, и его сразу же провели в большой кабинет Джона, где вовсю шло совещание. Еще до того, как Альберт туда вошел, зычный голос из-за двери кабинета предупредил, чего следует ждать, а потому встреча с кузеном Александром не стала полной неожиданностью.

Первое, что увидел мистер Кэмпион, войдя, – это затылок и часть лба Джона. Мистер Уидоусон откинулся в своем кресле, повернутом спиной к двери, и завороженно, если не сказать остолбенело, наблюдал за происходящим перед ним действом.

На коврике у камина стоял сэр Александр Барнабас, приняв одну из самых знаменитых своих поз, и Кэмпион в полной мере оценил его дар овладевать всеобщим вниманием. Крупный мужчина, высокий, прекрасного телосложения и с величественной головой, которую венчали густые пепельные локоны: посередине они были разделены гладким пробором, а по бокам зачесаны так, что – то ли случайно, то ли намеренно – создавали у окружающих обманчивое впечатление, будто парик барристера – его неотъемлемая часть.

Лицо сэра Александра отличалось классической красотой; гладко выбритое и живое.

В данную минуту сэр Александр излучал властность. Одна рука была воздета к потолку, другая покоилась за широкой темной спиной.

– Это исключено, – говорил он. – Со-вер-шенно исключено.

И мистер Кэмпион ему немедленно поверил – каким бы ни был предмет обсуждения.

При появлении Кэмпиона Джон вышел из ступора и представил новоприбывшего.

Мистеру Кэмпиону дали понять, сколь выдающаяся личность до него снизошла: ему мимолетно пожали руку и тут же перевели в разряд малозначительных, а благозвучный голос кузена Александра продолжил вещать:

– Нам нужен оправдательный приговор. Полное и безоговорочное оправдание, без единого пятнышка на репутации мальчика.

Мистер Кэмпион устроился на краешке кресла в дальнем углу комнаты и стал внимательно слушать. Похоже, сегодняшний день полон чудес.

– Однако ты должен понимать, Джон, – твердо продолжал адвокат, – обвинения против Майка очень серьезны. Косвенные улики бывают просто неумолимы.

Мистер Кэмпион подобрался. Близость столь могущественной персоны выбивала из колеи. Когда сэр Александр говорил о серьезности, воображение невольно рисовало международный кризис.

Джон хотел было заговорить, но получил ответ, не успев сказать и слова.

– С мальчиком я виделся, – сообщил кузен Александр. – И убежден в его невиновности. Невиновности! – повторил он и вперил взгляд в Кэмпиона, который почувствовал себя кроликом в ослепительном свете автомобильных фар. – Я слышал его показания. Лишь невиновный дерзнет сделать столь дискредитирующее признание. Отчего он заявил, будто не имеет алиби? Оттого, что говорил правду.

Адвокат обвел глазами комнату.

– Неужто вы не видите, как все было?! – с жаром продолжал он. – Ослепли? Или обнаженная истина оскорбляет вашу благопристойность? Вообразите…

Возбуждение спало так же быстро, как возникло, голос стал увещевать:

– Подумайте о том, что Майк рассказал полиции. О гибельных событиях того рокового вечера, изложенных так просто, словно их рассказывает дитя. Это дитя не только невиновно, но и совершенно бесхитростно, ведь ему и в голову не приходит, что его невиновность поставят под сомнение.

Мистер Кэмпион задумчиво сел поудобней. Насколько же терпимее выглядела эта драма до тех пор, пока на выручку не пришел мастер!.. На свидетельской трибуне Майк выдал вполне унылую историю, однако в умелых руках сэра Александра она превратилась в головокружительное переживание, а то и образец морали.

Тем временем великий муж продолжал разглагольствовать, наполняя комнату мелодичными и невыносимо громкими звуками.

– Коронер пожелал знать, где был Майк между пятью и девятью часами вечера – поскольку этот временной интервал оказался решающим в данном деле. И что же сделал мальчик? Сочинил ли он себе множество маленьких алиби, которые безжалостный полицейский допрос разбил бы в пух и прах? Или сказал правду? «Я гулял», – ответил он. «Бродил в одиночестве по лондонским улицам, среди тысяч собратьев-мужчин, и ни один из них не придет подтвердить мои слова. Я был один»…

– Да, но зачем? – раздраженно воскликнул Джон, который, судя по всему, пропустил мимо ушей леденящую концовку речи. – С какой целью Майку понадобилось вот так бродить?

На долю секунды великий муж, видимо, был выбит из колеи. Он явно не привык к тому, чтобы его прерывали: взгляд дрогнул, в прекрасном голосе промелькнули укоризненные нотки.

– Если проявишь терпение, я расскажу. Майк молод. И повинен в преступлении, которое, хоть и достойно осуждения, принадлежит к разряду тех напастей, что происходят с молодыми людьми помимо их воли. Он влюбился в чужую жену. Но признания ей не сделал. Майк был верным рыцарем и видел, как его любимую тиранит мужчина, не ценящий ее достоинств, как он пренебрегает ею. Эта связь с начала до конца носила невинный характер. Однако сдержанность нашего мальчика вовсе не умаляет его страсти. Наступил вечер, когда любимой Майка предстоял долгий разговор с мужчиной, к которому она была прикована всеми юридическими и моральными цепями, какие только изобрела цивилизация. И вот представьте…

Зычный голос перешел почти в шепот; мистер Кэмпион, понимавший, что слушает правду в драматизированной форме, испытал потрясение.

– Представьте, как за своим рабочим столом в тот холодный январский вечер сидит Майк. Он должен присутствовать на некоем литературном сборище, где из уст в уста будут передавать всякий вздор – остроумный и не очень, – а в это время в том самом доме, где живет наш мальчик, в такой же комнате, где спит он сам, только двумя этажами выше, женщина, являющаяся смыслом его жизни, разговаривает с мужчиной, против которого совершенно беспомощна; с мужчиной, которому закон дает на эту женщину все мыслимые права; с мужчиной, от которого ей не сбежать и от которого Майк не смеет ее защитить.

Видите вы его за этим столом? – продолжал сэр Александр, пригвождая Кэмпиона к креслу голубыми глазами, необычайно напоминающими портрет в приемной. – Я вижу. Он не способен работать, не хочет на остроумное собрание – болтовня не в силах спасти Майка от себя самого, – но и домой идти не может: ведь наверху она разговаривает с его соперником, со своим мужем.

Что же может быть естественней для мальчика, чем желание сбежать? – Роскошный голос сэра Александра журчал все мелодичней по мере того, как воспроизводил благозвучные слова. – Его даже машина предала: на улице густой туман. И Майк идет гулять. Обретает утешение в старом добром бегстве, с помощью которого мужчины всех возрастов и поколений успокаивают измученную душу. Он бредет по Лондону в толпе, думает о ней и, конечно же, взывает к собственному разуму: пытается вырвать себя из надоедливых объятий тех беспощадных чувств, что его сжирают.

На этом пассаже Джон хотел было встать, но его порыв остудил знаменитый взгляд кузена Александра.

– Магазинчик в Бейсуотере, – продолжал адвокат. – Лавка с подержанными ювелирными украшениями. Приют для безделушек, сентиментальных мелочей, которые вряд ли чего-то стоят. Майк пошел туда купить подарок любимой, настолько поглощенный своими мыслями, что потерялся во времени; забыл, что в четверг после обеда хозяин магазина берет выходной и закрывает все побрякушки ставнями, предлагая влюбленным и их дамам ждать следующего дня.

Сэр Александр умолк, понимая, что ступает на тонкий лед, и пронзительным взглядом оценил реакцию слушателей.

– Майк повернул назад. Он брел по мокрым, холодным улицам, не замечал ни сырости, ни холода: думал о ней, о той женщине. Возвратился домой, но к цели ближе не стал, проблемы так и не решил.

Сильный голос дрогнул и загремел.

– Как же он поступил? Туман немного развеялся. Майк вспомнил о машине. О спокойных дорогах, открытых полях, глухих деревушках. Свобода, уединение!.. Он идет в гараж и по давней привычке – ведь Майку нужна машина послушная – включает двигатель. Пусть немного поработает, тогда цилиндры прогреются, масло будет поступать равномерно, безотказно. Он не подозревает, что его машину использовал или планировал использовать некий враг – для уничтожения того самого мужчины, к которому прикована любимая женщина Майка. На беду, наш влюбленный не вывел машину из гаража сразу. Нет, он забыл ключи от ворот и пошел за ними в свою одинокую квартирку.

Вообразите, какие мысли роились в его голове, когда молодой человек ступил в комнату: любимая совсем рядом, над ним, заперта – как вы помните, он так считал, – с мужем, который не уважает и игнорирует ее.

И вот когда Майк уже почти взял ключи, что происходит? Звонит телефон, звучит ее голос. Майк идет в гараж, глушит машину, и двое молодых людей вместе уходят. Похож ли он на человека, который способен смотреть кинокартину, зная, что в хранилище под конторой, в доме по соседству с тем, где будет ночью спать сам Майкл, лежит мертвый, задохнувшийся мужчина? Разумеется, нет!

Сэр Александр позволил замереть последнему слову, затем внезапно отбросил вычурные манеры и стал совсем другим человеком.

– Такова истина. Вот как все произошло.

Джон извлек из кармана белоснежный носовой платок, вытер лоб.

– Думаю, ты прав, – изрек мистер Уидоусон. – Убедительно.

На красивом лице кузена Александра расцвела довольная мальчишеская улыбка.

– Впечатляет, да? – спросил он, адресуя вопрос Кэмпиону. – Жутко впечатляет, и ведь все правда. Однако вряд ли удастся ее использовать.

Мистер Кэмпион промолчал. В его голову непрошеным гостем проникло чисто академическое размышление о важности технического мастерства для всех аспектов современной жизни.

– Что значит «вряд ли»? – сердито переспросил Джон.

– Да, эту правду использовать мы не можем. В таком деле, да еще в Лондоне, она нам не подходит. Мы вообще не должны упоминать любовь. В юриспруденции любовь вызывает подозрения. Бендикс – он будет младшим юристом, пока я его стажирую, – подчеркивает, что это бесспорно, и я с ним согласен. Я просто в частном порядке объяснил вам, почему верю в невиновность Майка. Придумаем что-нибудь другое. Но правда именно такова, сомнений нет… Кто там?

Последнее замечание было сделано кузеном в его прежней манере, и Джон с мистером Кэмпионом дружно посмотрели на дверь: из-за нее долетали слабые звуки, словно там завязалась небольшая потасовка.

– Войдите! – рявкнул Джон.

Ручку дернули, в кабинет ввалился мистер Ригжет.

С первого взгляда стало ясно, что его неожиданное появление вызвано отнюдь не бухгалтерскими делами. Выглядел он опрятно, как обычно, только был гораздо розовее и взволнованнее. К тому же тяжело дышал.

При виде королевского адвоката мистер Ригжет дрогнул; несколько секунд казалось, что решимость покинет его, однако каменное лицо Джона привело бухгалтера в чувство.

– Я посчитал, что мой долг – немедленно прийти к вам, сэр, – сообщил он. Глаза его за стеклами пенсне часто моргали, а формулировки звучали до странности напыщенно. – Лишь сегодня утром я принял решение поведать кое-что полиции, а теперь, когда я это сделал, подумал, что будет только справедливо рассказать и вам.

Ригжет нерешительно помедлил. Джон смотрел на него, словно на некую крайне неприятную форму жизни – мерзкую, но неопасную.

Кузен же Александр, наоборот, устремил взгляд куда-то поверх головы мистера Ригжета – вне всяких сомнений, обдумывал очередную вариацию правды. Один мистер Кэмпион сохранял вежливую заинтересованность.

Мистер Ригжет из розового стал малиновым, на лбу выступил пот.

– Я только что рассказал сержанту Пиллоу про услышанную ссору, – угрюмо сообщил бухгалтер. – Это произошло в среду утром, накануне того четверга, когда убили мистера Пола. Дверь между его кабинетом и архивом была приоткрыта.

Кузен Александр впервые взглянул на поникшего мистера Ригжета.

– Подслушивали? – любезно уточнил адвокат.

– Случайно кое-что услышал, – возмущенно поправил мистер Ригжет.

Его рот с удивительно белыми зубами на мгновение исказил оскал.

– И понял, что мой долг – пересказать все полиции.

– Вон! – внезапно вышел из себя Джон. – Вон! Убирайтесь из конторы!

– Минуточку. – Кузен Александр стал само дружелюбие. – Давайте послушаем, что расскажет этот джентльмен. Вы ведь пришли нам помочь? Весьма великодушно! Мой кузен вам крайне признателен. Что же вы услышали за приоткрытой дверью? Прежде всего, кто разговаривал? Вы узнали голоса?

– Узнал. – Мистер Ригжет явно опешил от перемены, произошедшей с величественным господином. – К тому же я раньше проходил через кабинет и видел мистера Пола с мистером Майклом.

– Мистер Пол с мистером Майклом… – ласково протянул кузен Александр. – Что же именно вы услышали?

– Ну, когда я вошел, они сперва умолкли, – с вызовом ответил мистер Ригжет. – Но потом, видимо, решили, что дверь закрыта, и продолжили спор.

– Или беседу, – проворковал сэр Александр. – Что же дальше?

Мистер Ригжет посмотрел на Джона, плебейское лицо засияло от неприкрытого удовольствия.

– Мистер Пол сказал: «Не суй нос не в свое дело, Майк. Она принадлежит мне, и моя жизнь тебя не касается».

В комнате наступила полная тишина. Мистер Ригжет был сам не свой от счастья – его заявление произвело фурор!

– Больше вы ничего не слышали? – приторно осведомился кузен Александр.

– Слышал. – Мистер Ригжет вспыхнул до самых корней темных волос. – Мистер Пол произнес: «Занимайся с ней любовью, если хочешь. Бог свидетель, мешать тебе я не стану».

– А дальше?

– Дальше не знаю. Я вышел. Но ясно же, о чем подумал мистер Майкл.

– Это не доказательство, – заключил кузен Александр.

Глава 11

Детонатор

После утомительного слушания в суде низшей инстанции дело Майкла Веджвуда передали в центральный уголовный суд Олд-Бейли. Накануне заседания «Лагонда» мистера Кэмпиона лавировала в потоке машин по Нью-Оксфорд-стрит. За рулем был сам мистер Кэмпион, на пассажирском сиденье – Ричи. Стоял теплый ветреный день, на каждом углу оживали цветники, в центре которых красовались несгибаемые лондонские нимфы – они еще не скинули с себя теплых зимних одежд и палантинов, – а воздух пьянил заманчивой смесью смолы, выхлопных газов и пудры.

Однако в большом автомобиле никто не ощущал радости от подступающей весны.

– Хочу, чтобы вы ее повидали, – говорил Ричи, с трудом сдерживая привычный порыв махать руками: для этого в замкнутом пространстве не хватало места. – Не нравится мне такая. Это ее угнетает, Кэмпион. Она его любит, знаете ли. Любит и, наверное, чувствует ответственность. Проявление тщеславия. Ничего не поделаешь. У них в крови.

Тревога, похоже, сделала его разговорчивым. К тому же Ричи теперь воспринимал Кэмпиона как старого друга, а потому изъяснялся более связно.

– Рано или поздно его вытащим, правда? – Он метнул в молодого человека тоскливый взгляд. – Ужасное испытание. Все ужасно. – Ричи помахал большущей рукой перед глазами мистера Кэмпиона. – Все. Все люди. Которые в тюрьме. Все в отчаянии. Рабы. Должны работать, когда не хотят; есть, когда не хотят; спать, когда не хотят. Не могут пить, пока им не дадут. Несвобода повсюду. Ненавижу ее. Меня пугает. Знавал человека, который это проглотил. Я бы не смог.

– Да, порой возникает такое ощущение, – признал мистер Кэмпион.

– У меня постоянно, – заявил Ричи.

После чего спохватился и умолк.

Джина сидела в большой гостиной у открытого окна, и Кэмпион, не видевший ее несколько недель, был потрясен переменой. Молодая вдова стала жестче, умудренней, старше. Нервную слабость сменило общее истощение. Джина выглядела уже не такой элегантной, изящной и очаровательной.

С притворным радушием она поприветствовала гостей. Кэмпион успел просидеть на белом диване уже несколько минут, и лишь тогда Джина с ним заговорила. В голосе мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее ее прежнюю искренность.

– Хорошо, что ты пришел. Я не стану рыдать и делать глупости, на свидетельской трибуне буду совершенно спокойна. – Внезапно ее броня спала, и Джина добавила: – От него нет вестей. Я его не чувствую. Он просто исчез.

Вполне естественное смущение, которое могла бы вызвать подобная откровенность, не возникло, поскольку Кэмпион с облегчением понял – притворство Джины не успело зайти далеко. Оно лишь предостерегает о возможном душевном увечье и не несет в себе страшной бесповоротности свершившегося факта.

– Ты… ты не выяснил, что произошло? Не выяснил, знаю. Ты бы мне, конечно, сообщил. Но хоть какое-то представление у тебя появилось? Зацепка? Я спрашивала Джона, он что-то говорил про нового свидетеля. Можешь рассказать? Или это такой же секрет, как и все остальное?

– На показания нового свидетеля есть надежда, – ответил мистер Кэмпион. – Его фамилия Виджен. Мне пришлось попотеть, чтобы его заполучить. Говорить он не хотел, однако, когда понял, как много от этого зависит, поступил порядочно: отмел свои личные соображения и рассказал, что знает. Виджен работает на «Толлешант-пресс», у них небольшая контора на третьем этаже двадцать первого дома. Судя по всему, наш свидетель в четверг за обедом перебрал и до вечера протрезвлялся. Пришел в себя около пяти: голова жутко болит, работа не выполнена. Поэтому он не покинул службу и с шести до девяти вовсю трудился – как раз когда миссис Траппер делала себе чай, шла домой из кино и бегала в рыбный магазин.

Кэмпион ободряюще улыбнулся Джине.

– Мистер Виджен утверждает, будто слышал, как в шесть с чем-то – точное время он не заметил – заработал автомобильный мотор. И работал без остановки примерно до восьми часов. До без десяти девять мотора слышно не было, затем его вновь включили, совсем ненадолго.

– Но это ведь снимает подозрение с Майка! Подтверждает его рассказ!

Впервые за весь разговор на бледных щеках Джины проступил легкий румянец, она словно заново родилась.

– Рассказ-то подтверждает… – Кэмпион виновато опустил глаза. – Однако подозрений с Майка не снимает. Он ведь не может доказать свое алиби в промежуток с шести часов и до того времени, как ты ему позвонила.

– Понятно…

Стройное тело Джины в домашнем костюме из блестящей ткани вновь обмякло.

– Тем не менее свидетельство полезное. – Кэмпиону безумно хотелось ее утешить. – Оно не только внушит присяжным, что все, вероятно, произошло в четверг, но и опровергнет показания миссис Траппер или, по крайней мере, поставит их под сомнение.

– А больше ты ничего не выяснил?

– Ничего существенного. Мне толком неоткуда плясать. Обычно в таких делах за что-нибудь цепляешься, тянешь за ниточку и распутываешь весь клубок. А здесь и хватать-то не за что. У меня были большие надежды на мисс Нетли, но она то ли ничего не знает и только из тщеславия делает вид, то ли не считает себя обязанной что-то рассказывать и потому не хочет.

– Нетли, – произнес Ричи, встал и вышел из комнаты.

Он исчез так внезапно, что Джина с Кэмпионом какое-то время молча смотрели ему вслед.

– Ричи такой добрый, – наконец подняла мокрые глаза Джина. – Я-то считала его бесчувственным, немножко недочеловеком; знаешь, не сумасшедшим, но и… ну, не совсем в здравом уме. А с тех пор, как… как Пол умер, Ричи – единственный, кто ведет себя нормально. Во всяком случае, мне так кажется. Он искренне жалеет меня и переживает за Майка. Остальные – Джон, даже старая добрая Керли, миссис Остин, доктор, другие нормальные люди, которых я воспринимала обычными, настоящими и от которых ждала обычной человеческой реакции, – они все так озабочены исключительно своим мнением, что на мое или Майка их уже не хватает. Джон думает только об огласке и фирме, Керли с ним заодно. Миссис Остин переживает о своем выступлении. Будто актриса на сцене…

– Их всех это затронуло, старушка, – сочувственно произнес мистер Кэмпион. – Затронуло каждого.

Джина мрачно кивнула.

– В моей жизни раньше никогда таких ужасов не было. Я плохо справляюсь.

Наступила тишина, нарушать ее мистер Кэмпион не стал. Через минуту Джина заговорила вновь.

– Джон привел сюда некоего кузена Александра. Со мной произошла истерика, послали за доктором. Я не специально, просто этот кузен, по-моему, такой бездушный… Он – словно писатель, сочиняющий книгу или пьесу. Они с Джоном обсуждали опасных для защиты свидетелей, будто те не люди, а выдумки, часть произведения.

– Сэр Александр убежден, что добьется оправдательного приговора.

– Знаю, – резко произнесла Джина. – За недостаточностью улик! И что хорошего? Я обсудила это с Ричи, он, как и я, пришел в ужас. Разве ты не понимаешь – оправдание лишь спасет Майку жизнь. Ему уже нанесен непоправимый ущерб.

Она подалась вперед – смышленое лицо повернуто к Кэмпиону, взгляд непреклонен.

– Пойми… – Джина подбирала слова, словно говорила с ребенком. – Если Майка оправдают, не найдя настоящего убийцу, люди все равно будут думать, что убил Майк. И если увидят его рядом со мной, для них это лишь послужит подтверждением…

– Разве так важно, что думают люди? – вяло спросил мистер Кэмпион.

– Конечно, важно, – сердито ответила Джина. – Их мнение формирует истину. То, что думают все, и есть истина.

Мистер Кэмпион промолчал; он знал по собственному опыту – разглагольствования на тему морали редко служат утешением тому, кто по-настоящему страдает.

– Убийство кто-то совершил, – продолжала Джина. – Кто? Я думаю об этом снова и снова, так часто, что порой кажется – сейчас сойду с ума и поверю в собственную виновность. Убийца умен – инсценировал несчастный случай, – однако не представляет, насколько умны полицейские. Альберт, это ведь не Майк, скажи?

– Нет, – произнес мистер Кэмпион тихо, однако с полной убежденностью. – Не Майк.

– В одиночестве можно бог знает до чего додуматься, всему веришь.

Джина издала неуверенный смешок и умолкла, повернув голову ко входу.

Стукнула дверь: пришел Ричи. Он был возбужден, а потому еще более неловок, чем всегда; пересек комнату, опасно пошатываясь.

– Подойдет? – Ричи бросил что-то на колени мистеру Кэмпиону.

Тот с легким недоумением перевернул потрепанную книжечку в картонной обложке.

– Почтово-сберегательная книжка? Чья?

– Девицы, Нетли. – Ричи был безумно собой доволен. – Интересно. Зачем-то принесла ее в контору. Сберкнижкам место дома, нечего разбрасывать.

– Где вы ее взяли? – Мистер Кэмпион бережно листал страницы.

– У Нетли в сумке, – заявил Ричи без тени смущения или попытки оправдаться. – В такие времена не до условностей.

Мистер Кэмпион воздержался от комментария. Что-то в книжке привлекло его внимание, и он довольно долго просматривал страницы, сравнивая записи.

– Бережливая малышка, – наконец заключил Кэмпион. – Регулярно откладывает по десять шиллингов в неделю, каждую субботу. Так-то. Начала примерно год назад. Деньги на книжку кладет в одном и том же отделении, тут недалеко, в Холборне. Несколько других сумм было внесено на Рождество – подарки, надо полагать. Потом мисс Нетли сняла три фунта. Боюсь… О! А это что?

Джина встала, заглянула ему через плечо; Ричи же удобно сел в кресле, водрузил длинные руки на подлокотники и с кротким любопытством уставился на Кэмпиона – точно пес, который принес хозяину сверток и теперь с удовольствием наблюдает за его распаковкой.

Мистер Кэмпион пробежал пальцем по колонке прихода, сопоставил некоторые записи с круглым штампом отделений, в которых делали вклад.

– День рождения так часто не бывает… Суммы странные, взносы нерегулярные. Фунт в прошлом октябре, двадцать второго, почему-то в Сент-Джеймсском отделении. Десять шиллингов в середине первой недели ноября, там же. Затем только обычные десять шиллингов до первого декабря, когда мисс Нетли внесла два фунта в отделении на Сент-Мартин-лейн. Вновь ничего странного до января, а дальше странностей много. Три фунта десятого числа; еще три фунта – тринадцатого; два фунта – семнадцатого; вновь три – двадцатого; и – вот так-так! – пять фунтов двадцать девятого. На следующий день после исчезновения Пола. Интересно…

Мистер Кэмпион перевернул страницу, нахмурился.

– С тех пор больше ничего. Довольно загадочно.

– Источник шантажа умер, – грубовато предположил Ричи.

Мистер Кэмпион не стал с ходу отвергать это предположение.

– Для шантажа маловато, – пробормотал он. – В общей сложности восемнадцать фунтов. Меня больше удивляет то, где делали взносы. Места разные. Совпадают только первые два раза. Мы, конечно, хватаемся за соломинку, сами понимаете. Это ничего не доказывает. И может совершенно ничего не означать. Но проверить все же стоит.

Кэмпион закрыл сберкнижку, сунул себе в карман.

– Схожу-ка я в контору, переговорю с мисс Нетли.

– Если нужно, скажите, что книжку взял я, – беспечно разрешил Ричи.

– Боже упаси, – благочестиво проговорил мистер Кэмпион и вышел.

Несмотря на то что за последние несколько месяцев он стал хорошо известен в доме номер двадцать три, обычай требовал, чтобы посетителя провели в приемную и там оставили ждать у моря погоды, – пока нужного ему человека не разыщут и не направят туда же.

Мистер Кэмпион стоял спиной к двери, в очередной раз разглядывая портрет Джейкоба Барнабаса, когда вошла мисс Нетли: на губах улыбка, в глазах – то же выражение самодовольной таинственности, которое Альберт заметил в их первую встречу.

– Вновь к нам, мистер Кэмпион? – Голос прозвучал любезно, однако в нем сквозила легкая насмешка. – Я уж решила, вы принесли нам рукопись!

– Прекрасная интуиция! – Улыбка мистера Кэмпиона излучала обаяние. – Взгляните-ка.

Он с удовольствием наблюдал, как при виде коричневой книжечки у него в руках любезность мисс Нетли куда-то исчезла, круглые глаза утратили наивное выражение, а от щек отхлынула краска.

– Моя сберкнижка. Откуда она у вас? Спасибо, что вернули.

– О, я и не думал ее возвращать, – пробормотал мистер Кэмпион.

Мисс Нетли посмотрела на него в полном изумлении.

– В жизни не встречала такого нахальства! – наконец выпалила она. – Как вы смеете! Откуда у вас моя сберкнижка?

– Я ее взял, – сообщил мистер Кэмпион и сунул предмет обсуждения себе в карман.

Мисс Нетли задрожала.

– Неслыханно! Это противозаконно… Это воровство!

– Оно самое, – согласился Альберт. – Давайте расскажем все инспектору Таннеру, он ведь полицейский. Идемте?

Она отпрянула: губы поджаты, глаза сузились от испуга.

– Что вам нужно? Я ничего не знаю.

Мистер Кэмпион вздохнул с облегчением: да, служащих недаром учат быстро соображать.

– Поболтаем? – предложил он.

– Я все рассказала полиции – абсолютно все.

– Об убийстве? Конечно, рассказали, – кивнул Кэмпион. Интересно, надолго ли их с мисс Нетли оставили в приемной одних? – Поговорим о вас.

– Не понимаю…

Он навалился на огромный стол, стоящий в центре комнаты. Выражение лица мистера Кэмпиона было таким отсутствующим, что наводило на мысль о слабоумии.

– Не люблю совать нос в чужие дела, и мой вопрос может прозвучать немного бестактно… – начал он. – Однако, как бы ни расстраивала нас чья-то смерть, все равно приходится смотреть фактам в лицо, верно? Надеюсь, вы не сочтете меня наглецом, если я спрошу, сильно ли смерть мистера Пола расстроила ваше финансовое положение? Непростительное любопытство, знаю, но буду весьма обязан, если вы ответите.

Мисс Нетли облегченно вздохнула, и Кэмпион тут же понял, что пошел по ложному пути.

– Ну, работу я не потеряла, если вы об этом. А как еще его смерть могла на меня повлиять?

– Никак, конечно. Раз вас оставили, значит, все в порядке. – Мистер Кэмпион поспешил замести следы.

Но это только подогрело интерес его собеседницы.

– На что вы намекаете? – вопросила она.

Он достал из кармана сберегательную книжку, задумчиво на нее посмотрел, спрятал назад.

– Вы рассказали полиции, как в день своего исчезновения мистер Пол Бранд получил с дневной почтой письмо. А больше ничего не вспомнили?

– Я сообщила полицейским все подробности до единой, и не раз.

В голосе мисс Нетли послышался надрыв, и мистер Кэмпион решил быть поосторожней. Он просиял ослепительной улыбкой.

– У вас ужасно крепкие нервы, правда? Давайте пойдем в кабинет мистера Пола и проиграем ту ситуацию. Прошу, не сочтите меня занудой, я просто хочу в точности знать, как все было. У меня тогда картинка в голове сложится.

Она одарила его испепеляющим взглядом, однако резкий ответ, просившийся к ней на язык, так и не прозвучал. Мисс Нетли молча отвела надоедливого гостя на второй этаж, в большую уютную комнату, слишком красиво обставленную для кабинета, – здесь раньше работал Пол.

Мистер Кэмпион аккуратно водрузил на приставной столик шляпу и трость, сам сел за письменный стол.

– Так… Где были вы, когда пришло письмо?

По-прежнему храня презрительное молчание, мисс Нетли расположилась в углу возле пишущей машинки.

– Угу, – кивнул мистер Кэмпион. – Значит, вошел посыльный, протянул вам письмо, а вы отдали его мистеру Бранду?

Девушка кивнула. Она явно не доверяла собственному голосу. Мистер Кэмпион вскрыл воображаемый конверт, демонстрируя хорошие способности к пантомиме.

– А дальше? – живо поинтересовался он. – Что я делаю дальше?

– Мистер Пол встал, – ответила мисс Нетли, давая понять, что подыгрывать не намерена. – Смял письмо и конверт, бросил их в камин.

– Вот так? – Мистер Кэмпион с чувством отшвырнул от себя воображаемый мячик.

– Нет, – неохотно отозвалась она. – Просто небрежно.

– И бумага вспыхнула? – вопросительно посмотрел на мисс Нетли Кэмпион.

– Да.

– Сгорела вся? До последнего клочка?

– До последнего.

– Вы проверяли?

– Да, – вызывающе ответила секретарша. – После того, как мистер Бранд ушел.

– Мы делаем успехи, – бодро объявил мистер Кэмпион. – Значит, я встаю, да? И у меня взволнованный вид? Что происходит? Я краснею и выгляжу немного растерянным? Хватаю шляпу и трость, иду к двери, не одарив вас ни словом, ни взглядом? Или что-нибудь говорю?

Мисс Нетли помедлила, словно обдумывая план действий.

– Да… – наконец скрепя сердце ответила она. – Мистер Пол спросил меня, не доставили ли посылку.

– О, правда? Что именно он сказал? Помните его точные слова?

– Спросил… – Мисс Нетли все еще говорила неохотно. – «Посылка из “Фортнэм и Мейсон” еще не пришла?»

– «Фортнэм и Мейсон»? Что вы ответили?

– Я ответила: «Нет, мистер Бранд, не пришла». А он сказал: «Ну ладно, неважно, пойду так». И ушел. Теперь вы, надеюсь, довольны?

– Да, крупица… Крупица. Десять шиллингов тут, фунт там. Два фунта и пять фунтов… Это все объясняет, так ведь?

Мистер Кэмпион внезапно умолк. Если он хотел напугать мисс Нетли, то определенно преуспел. Та смотрела на него, широко распахнув глаза и открыв рот.

– Что вам известно? – хрипло спросила она.

– Гораздо больше, чем вы думаете, – загадочно и, как он надеялся, убедительно ответил мистер Кэмпион. – Вернемся к мистеру Полу. Вы ответили, что посылка не пришла, а дальше?

– Я же вам сказала. Он произнес, что это неважно. «Не имеет значения. Пойду без нее». Затем мистер Бранд вышел, захлопнул дверь, и больше я его никогда не видела.

– Великолепно! Вы, конечно, не лучший свидетель, но когда стараетесь, результат налицо. А что посылка? Она в конце концов пришла?

– Да. Примерно через час после ухода мистера Бранда. Я убрала ее вон в тот шкаф.

– Она еще там?

– Не знаю. Я не смотрела.

– Так давайте посмотрим.

Мисс Нетли встала, не спеша прошла по комнате, открыла шкаф.

– Да. Посылка здесь.

– Ну так несите сюда. Я бы не взял вас в секретарши, даже если бы мне приплатили.

Мисс Нетли, вспыхнув, открыла рот, и с ее губ сорвался непечатный эпитет, после чего она взглянула на потрясенного мистера Кэмпиона, подбежала к своему столу с пишущей машинкой и залилась слезами.

Кэмпион осмотрел посылку. На первый взгляд ничего экстраординарного. Он развязал бечевку. Внутри обнаружилась со вкусом украшенная коробочка с двумя фунтами засахаренного физалиса.

Кэмпион, чуть склонив голову набок, озадаченно разглядывал ягоды в зелено-розовой сахарной кожуре.

– И кто дама? – в конце концов спросил он.

Мисс Нетли вытерла глаза.

– Понятия не имею.

– Имеете. Десять шиллингов – два фунта…

Она ответила смехом.

– Вы ошибаетесь. Так и знала, что ошибаетесь.

Ее омытый слезами триумф напоминал возмездие.

– Уже нет, – безжалостно сообщил мистер Кэмпион. – Давайте, мне нужен адрес.

– Я его не знаю.

Его вдруг кольнуло неприятное подозрение, что мисс Нетли говорит правду.

– Послушайте, барышня, – сурово произнес он. – Ошибка природы наделила вас определенной долей ума. Говорю вам, сейчас самое время его использовать. Уж вы мне поверьте. Думайте! Соберите в кучку все свои бессвязные мыслишки. Пусть до вас поскорее дойдет – пора раскрыть карты.

Неожиданная яростная вспышка доселе безобидного молодого человека возымела желаемый эффект.

– Мистер Бранд иногда звонил в одно место, – признала мисс Нетли. – Он меня отсылал, но на выходе я слышала, как он называет номер.

– Ну же, выкладывайте, во имя всех святых!

– Мэйда-Вейл 58423. Больше я ничего не могу сказать. Не могу… Не могу!

– Мэйда-Вейл 58423, – повторил мистер Кэмпион и нацарапал цифры на промокательной бумаге. – Хорошо. Все, свободны. И умойтесь.

– А сберкнижка? Отдайте.

– На вашем месте я бы ненадолго доверил ее мне. Вдруг я что-нибудь на нее положу? Кто знает…

Прозвучал сдавленный вскрик, мелькнула бледная, дрожащая мисс Нетли, затем за ней громко хлопнула дверь. Во взгляде мистера Кэмпиона появилось прозрение.

– А, так вот как Пол закрыл тогда дверь, – пробормотал Кэмпион и придвинул к себе телефон.

Какое-то время в трубке раздавались далекие гудки.

– Да? Мэйда-Вейл 58423. Кто говорит? – наконец ответила женщина.

Мистер Кэмпион был озадачен. Голос знакомый… Альберт осторожно двинулся на ощупь в полной темноте.

– Послушайте, не удивляйтесь, что я вот так звоню… – начал он. – Хочу попросить вас о встрече. Разговор очень важный, я приеду быстро и не отниму больше десяти минут.

– Вы знаете адрес? – прошелестел голос. – «Мастерская Дороти», дом тридцать два, Денби-роуд, Килберн. Зайдете через садовую калитку и вниз по ступенькам.

– Чудесно. Я скоро, – в полном изумлении ответил он. – Меня, кстати, зовут Кэмпион.

– Да, я вас ждала. А меня зовут Тедди Делл.

Мистер Кэмпион медленно положил трубку.

Прежде он никогда в жизни не слышал ни этого имени, ни адреса.

Глава 12

Когда кто-то умер

Мистер Кэмпион толкнул калитку в сплошной стене позади кремовой многоэтажки, попал на металлическую лестницу, под которой шла полоска неухоженного сада, и сразу же увидел домик.

Он утопал в траве, выдавая себя за деревенский коттедж, и напоминал зеленый пригород. Четыре высоких окна с ромбовидными стеклами выходили на юг и заднюю сторону многоэтажки. Застекленную крышу украшал витраж.

Дом смотрелся очень нарядно, а преобладание ярких красок характеризовало хозяина как человека ребячливого. Стены были зеленые, занавески – голубые, оконные отливы и крыльцо – цвета красной охры, а у двери стояла до нелепости маленькая зеленая собачья будка.

В шесть часов еще не стемнело, хотя солнце уже зашло. Многоэтажка и коттедж словно вымерли, вокруг царила тихая вечерняя меланхолия.

Мистер Кэмпион медленно спустился по металлическим ступеням, проложил себе путь через траву и постучал в дверь латунным дверным молотком в форме Вустерского собора – расхожий сувенир, не имеющий к Вустеру никакого отношения.

Изнутри дома долетел возбужденный лай, за ним – женский голос, успокаивающий собаку. Дверь распахнули.

– Входите, – пригласила Тедди Делл.

На мистера Кэмпиона снизошло озарение: он узнал ту самую женщину, что поджидала его на Боттл-стрит после предварительного слушания, когда Альберт привел к себе домой Джину и Керли. В домашней одежде незнакомка выглядела крупнее и старше. Светлые волосы гладко зачесаны, редкая челка старомодно завита, а сильное, здоровое тело одето в неуместную на нем прямую синюю юбку и вычурную блузу со множеством рюшей.

В лице тоже читалась сила: квадратная челюсть, грубоватая жирная кожа, хорошие зубы, широко расставленные серо-голубые глаза.

– Хорошо, что вы пришли. Я все не решалась вам позвонить. Проходите, располагайтесь, можете курить.

Мистера Кэмпиона вновь поразил чересчур старательный выговор женщины. Безупречное самообладание было у нее, видимо, в крови.

Собака сходила с ума от радости по поводу гостя, шумно бегала вокруг, несмотря на замечание хозяйки: маленькая гладкошерстная дворняга песочного цвета, живая и гибкая, с тонкими ногами. Кэмпион протянул руку, пес немедленно дал лапу. Альберту стало смешно.

– Джордж, не позорься. Лежать! Вот глупыш, правда?

Женщина говорила со смехом, но в глазах ее стояли слезы. Она отвернулась, взяла с каминной полки сигареты и спички, прислуживая гостю без малейшей неловкости, – точно сиделка или официантка в кафе. Альберт закурил.

Комната, куда его привели, отражала внешний вид дома. На полу была красно-серая плитка, мебель из темного дуба, простая, без претензий, под окнами – софа, перед камином – большой мягкий диван Честерфилд, по бокам от него стояли два обитых ситцем кресла.

Тедди Делл выдвинула самое большое и удобное из них.

– Садитесь, – пригласила она, и гость послушно сел.

Мистер Кэмпион, человек совсем не притязательный, ни на минуту не допустил, что подобную заботу о его комфорте, подобное безоговорочное отношение к его удобству как к чему-то крайне важному, он заслужил личным обаянием. Нет, дело в другом: Тедди Делл вела и будет вести себя так всегда, поскольку принадлежала к несчастному женскому братству – в него входят некоторые жены, отдельные матери и все любовницы, – которое верит, будто в мужской природе есть нечто великое, чему стоит служить.

– Мне показали вас на слушании. Говорят, вы заинтересованы в деле, – начала она, усаживаясь напротив и одной рукой прикрывая лицо от каминного жара. – Идти в полицию я по очевидным причинам не хочу. Он бы этого не одобрил, а она всего лишь дитя, правда? К тому же ее окружают милые люди, которые такого не поймут. Поэтому я пошла к вам домой. Увидела вместе с вами ее и решила, что мне лучше исчезнуть. Видите ли, она ничего обо мне не знает.

Машинально кивнув, мистер Кэмпион некстати подумал: интересно, кого Тедди Делл подразумевает под «милыми людьми»?

– Меня беспокоит вот что. В тот четверг Пол из конторы пришел сюда, а полиции это неизвестно. Я хотела посоветоваться с кем-нибудь, нужно ли рассказывать. Он четырнадцать лет прятал меня от своей семьи, и я не вижу смысла открывать все теперь, если эта информация не поможет.

– Четырнадцать лет? – невольно вырвалось у мистера Кэмпиона.

Она прямо посмотрела на него.

– Я встретила Пола во время войны, во Франции. Здесь живу с двадцать третьего года.

Взгляд Тедди Делл перебежал с лица собеседника на желтые стены, в глазах застыло неопределенное выражение.

– Я не ожидала, что Пол женится, – отрывисто сказала она. – Но он был прав: это ничего не изменило. Потому-то я и жалела девочку. За что ей такой брак? Она, видимо, очаровала молодого кузена, поддразнивала его да заигрывала, пока тот совсем не потерял голову… Хотя все равно не пойму, почему убийцей считают его. У моего милого дружка врагов хватало – ох и характер у него был!..

Тедди Делл умолкла, поджав губы.

Мистер Кэмпион посмотрел на собаку – та лежала на коврике у камина: нос между передними лапами, уши настороженно приподняты. Постепенно в поле зрения Альберта попало и другое: на комоде – небольшой серебряный кубок за победу в гольфе; за угольным ящиком, который одновременно служил стульчиком у огня, – домашние туфли, посеревшие от старости, давно забытые.

– Долго ли мистер Бранд пробыл здесь в четверг?

– Нет, долго он не мог – очень был занят. На службе его наверняка будет не хватать. На нем ведь все держалось, да?

Она говорила с такой тоской, что мистер Кэмпион на миг увидел порывистого, суетливого, немного смешного Пола его же глазами. Покойный верил в собственную бесценность.

– Мы хотели поужинать, затем он планировал почитать. С тех пор как Пол стал известен, мы почти никуда не выходили вместе. Я не настаивала, не дурочка. Но он прибыл около четырех и сказал, что остаться не сможет. Поэтому я сделала ему чаю, и Пол ушел. Я удивилась, что он не позвонил в воскресенье, а в понедельник увидела газеты.

Ее голос дрогнул, однако Тедди Белл замечательно им управляла – из уважения к чужому присутствию, понял мистер Кэмпион.

– Вам известно, куда Пол направился отсюда?

– Я знаю только то, что он сказал, а врать ему смысла не было. Да Пол и не врал мне никогда – мы слишком хорошо друг друга изучили. Он попросил прощения: «Извини, что не смогу остаться, Тед. Мне нужно забрать ключ в Кэмден-тауне, потом примчаться назад и успеть в Британский музей». Я спросила, заглянет ли он ко мне позже. «Увы, сегодня вечером буду занят. Позвоню в воскресенье».

Тедди Белл умолкла, чуть отвернула лицо – так, чтобы оно было в тени. Мистер Кэмпион решил, что не смеет больше навязываться.

– Большое вам спасибо, – с запинкой начал он. – Я, конечно, сообщу, если вам нужно будет предпринять дальнейшие шаги, однако вполне вероятно, этого не понадобится – если вы сами не захотите…

Она встала, с трудом выпрямилась – словно кости налились непривычной тяжестью.

– Зачем мне это? Пол ведь не просто заболел… Он умер.

Пес тоже вскочил, залаял, потянулся – и лег обратно, сунув нос между передних лап. В комнате стемнело, блики огня мерцали на ярком полу, играли на медной отделке комода. В уютном доме застыло совершенно непереносимое чувство ожидания.

Тедди Делл проводила гостя к двери.

– Буду держать вас в курсе, – пообещал мистер Кэмпион и осекся. Пол умер далеко не бедняком, а мистеру Кэмпиону было присуще обостренное чувство справедливости. Поэтому он рискнул сказать: – Простите, если я спрошу что-то не то… Хватает ли вам денег?

Хозяйка улыбнулась, и ее лицо отразило такое множество чувств, что Альберт уловил лишь одно – она благодарна ему за заботу.

– Пусть лучше они достанутся ей. Не так уж там и много. Пол тратил как безумный. Да и прав у меня никаких.

Тедди Белл умолкла.

– Мы любили друг друга, – произнесла она, и полный достоинства и тоски голос передал весь ужас трагедии.

Мистер Кэмпион удалился.

Глава 13

Умелец из Кэмден-тауна

– А смог бы ты, Лагг, ненадолго позабыть о своей новообретенной респектабельности и углубиться в прошлое? – тактично полюбопытствовал мистер Кэмпион.

Мистер Лагг, который как раз снял с себя воротничок – раз хозяин прибыл домой один, – даже не повернул головы; он целиком сосредоточил внимание на ящичке комода, куда аккуратно укладывал свой драгоценный символ изысканного вкуса. Белый валик жира на затылке великана излучал надменное упрямство.

– Надо полагать, если я попрошу тебя отвлечься… – насмешливо начал мистер Кэмпион.

Мистер Лагг обратил на него взгляд.

– Не пойму, о чем вы, – безмятежно сообщил слуга и продолжил возню с комодом. – Одни мои приятели по клубу носят воротник-бабочку, другие – стойку. А я вот еще окончательно не определился. Бабочка не сдавливает шею, зато выглядит не так опрятно.

Мистер Кэмпион не стал отвечать на завуалированный вопрос, а задал вместо него свой:

– Лагг, если человек, которому есть что скрывать, пойдет за ключом в Кэмден-таун, то к кому именно?

– Ну и ну! – Вопрос застал мистера Лагга врасплох. – Да к старому Уарди Сэмсону! Но разве он не завязал? Ему должно быть хорошо за сотню. Я помню его еще во времена моего отца.

Семейные воспоминания были прерваны мыслью о суровом обществе, посещавшем «клуб» в бывших конюшнях.

– Низкий человек, – произнес новый мистер Лагг. – Совершенно бесчестный.

– Ты с ним знаком?

Лагг стыдливо заюлил и наконец кивнул.

– Захаживал к нему с папашей, я тогда еще мальцом был. Но вряд ли вас интересует…

– Прекрасно. Снимай этот кошмарный жакет и иди в машину. Мы едем навестить Уарди Сэмсона.

– Без меня. – Мистер Лагг был непреклонен. – Если хотите, я дам вам его адрес, но с вами не поеду. Мое доброе имя такого не выдержит. Неизвестно, как это аукнется года через два-три, когда ваши родичи пройдут путь, уготованный всем добрым родичам, и мы с вами займем достойное место. В каком положении я буду, если горничная или, к примеру, другой выбившийся в люди джентльмен скажет: «Я определенно видел вас в Кэмден-тауне, мистер Лагг»? В каком я тогда буду положении?

– Даже если я стану герцогом, шансы на то, что ты дорастешь до уважаемого человека, весьма малы, – безжалостно отрезал мистер Кэмпион. – Во всяком случае, я бы на это не рассчитывал. Пошли. Скорее.

От столь приказного тона мистер Лагг непреклонный стал мистером Лаггом обиженным.

– Что толку мне стараться стать лучше, если вы вечно меня обижаете? Я оставил старую жизнь в прошлом. Забыл о ней, ясно?

– Что ж, самое время запятнать себя воспоминанием, – не сдал позиций бездушный мистер Кэмпион. – И не вздумай все испортить!

Мистер Лагг был возмущен.

– Вы сводите на нет все мои мечты, вот что вы делаете. Гадите в мою загубленную душу… Ладно, я с вами.

Какое-то время они ехали молча, но когда зажиточные районы города остались позади и автомобиль нырнул на шумную и бедную Хэмпстед-роуд, мрачности у мистера Лагга поубавилось.

– Словно в старые времена, а? – заметил он.

Кэмпион принял оливковую ветвь.

– Нас ждет непростая работа. Надеюсь, твой друг Уарди выдаст своего клиента, раз тот умер?

– Уарди ничего не выдает: ни просто так, ни в долг, – задумчиво протянул Лагг. – Но попробовать можно. Я все-таки давно его не видел.

– Да, с тех пор как был мальцом, – неласково подсказал мистер Кэмпион.

– Одним из многих мальцов… – Дух мистера Лагга воспарил. – Толковый был дедок этот Уарди. Отдаешь ему оттиск, а через время приходит весточка – мол, готово. И ведь в жизни не отличишь его ключи от оригинала! Еще он делал именные таблички на двери, только для совсем других людей. Одно в нем плохо – медлительность. Матерь божья, до чего же медленно работал! Так был занят изготовлением фальшивых монет, что на честную работу времени не хватало. Отличные кроны у него выходили! Он клепал их из крышечек от сифонов с содовой – представьте, там металл нужного веса.

– Сидел? – проявил вежливый интерес мистер Кэмпион.

– Кто, Уарди? Нет. Слишком осторожный был. Сам-то монеты эти в оборот не пускал. И родне своей не велел. Сбывал их на вес одному парню из Канавы. Ох, рукастый был мастер! Удивительно, что до сих пор работает, тем более на чужих. Нам туда, шеф. Но лучше без машины. Нечего изображать перед Уарди цветущих миллионеров – мало ли, что ему в голову взбредет.

Они загнали машину в автомастерскую и дальше пошли пешком. Для человека, оставившего мир преступности в прошлом, мистер Лагг находил дорогу в хитросплетении улочек с удивительной безошибочностью.

– Пришли, – наконец объявил он. – Так, сделайте вид попроще, только не совсем придурковатый. А то Уарди подумает, будто я притащил с собой деревенщину…

Мистер Кэмпион в процессе долгого общения с мистером Лаггом усвоил, что оправдать ожидания последнего невозможно, а потому остался сам собой. Они замерли посреди узкой пыльной улицы, заваленной пакетами и отбросами. Лагг, узрев магазинчик на противоположной стороне дороги, разыграл сложную пантомиму.

– Как, заведение мистера Сэмсона! – с опереточным изумлением воскликнул гигант. – Интересно, жив ли он сам? Пойду узнаю. Все по-старому! Ничего не изменилось со времени моего детства.

При беглом осмотре мастерская Сэмсона внушительного впечатления не производила. Узкая дверь и маленькое окно были невероятно грязными, но если первая открывала еще более замызганный интерьер, то второе демонстрировало целую коллекцию старого железа – от гвоздей до кроватной спинки, – объявление о том, что тут можно купить сапожную кожу и множество дешевых бритвенных лезвий. Мистер Кэмпион также приметил две большие связки бечевки и моток толстой резинки с этикеткой «Для рогаток». Последнее слово было легонько перечеркнуто чьей-то нетвердой рукой и заменено на «авиамоделей».

Мистер Лагг с беспечностью зеваки, увидевшего полицейского, ввалился в магазинчик и, дернув плечом, призвал мистера Кэмпиона идти следом.

На то, чтобы привыкнуть к темноте, ушло некоторое время. К воздуху, напоенному ароматами ржавчины, кожи и бараньего рагу, тоже пришлось приспособиться. Ступни Кэмпиона утонули в ковре из пыли и железных опилок.

В глубине помещения что-то зашуршало, засопело, и оттуда неспешно выплыл бойкий молодой человек с пыльными светлыми волосами и вопросом на бледном лице. Мистер Лагг изобразил удивление.

– Дело перешло в другие руки? – с подозрением осведомился он. – Я ищу верного друга, мистера Сэмсона.

Молодой человек оглядел мистера Лагга от носков ботинок до кончика шляпы.

– Из старой гвардии, что ли? – нахальным тоном бросил юноша; хитрые узкие глаза голубого цвета смотрели оценивающе.

Мистер Лагг немедленно утратил невозмутимость.

– Эй, ты на что намекаешь? – грозно шагнул он вперед. – Когда мне понадобится мнение молокососа, я спрошу.

Невзирая на некоторую дряблость, свойственную всем обитателям высшего света, мистер Лагг оставался крепким противником, и он был не один. Молодой человек отступил.

– Дед тут. Если назоветесь, пойду спрошу, помнит ли он вас.

– Дед? – На большом бледном лице мистера Лагга проступила нежная улыбка. – Неужто ты – малыш Алфи? Тот самый Алфи, которого я на коленке подбрасывал?

– Чарли, – без особой радости откликнулся юноша.

– Чарли! Точно. Мальчонка Рози, крошки Рози… Как матушка, сынок?

– Не видел ее с тех самых пор, как она с легавым сбежала, – легкомысленно ответил Чарли. – Пойду к деду. Как вас звать-то?

– Скажи, пришел Маджерс. – Лагг, судя по всему, впервые за много лет получал удовольствие. – Мне с тобой?

– Нет. Ждите тут, – сказал Чарли с бойкостью, которую успел продемонстрировать им в начале встречи, и исчез в темноте.

Мистер Лагг хмыкнул.

– Помню, как малец родился… – с необъяснимой гордостью протянул он. – Слыхали, как он меня назвал? «Старая гвардия»! А все потому, что почуял – я за ключом. Его-то дружки орудуют газовым резаком. Опасная, кстати, штука. Когда она появилась на рынке, я понял: мое время вышло.

– Дед вас ждет. Сюда.

Чарли при этих словах не выступил из тени, и гости на ощупь побрели в направлении его голоса. Они миновали гостиную, в которую с годами просочились вездесущие металлические опилки и которая, видимо, служила первоисточником аромата бараньего рагу, и неожиданно вышли на яркий дневной свет. Путь их лежал через крохотный двор – грязный до такой степени, о какой большинство пользователей этого слова и не подозревают, – к навесу, украшенному старыми велосипедными шинами.

На лавке у верстака восседал лысый, как яйцо, крупный старик в очень свободной рубашке и удивительно тесных брюках, первоначальный цвет которых практически не угадывался. Круглое лицо выражало одновременно кротость, коварство и безмятежность.

– Уарди! – воскликнул окрыленный мистер Лагг и немного невпопад добавил: – Я думал, ты помер.

Мистеру Кэмпиону пришло в голову, что старик глух: он с загадочной улыбкой протянул руку.

– Приветствую, джентльмены, – раздался сиплый потусторонний голос.

Лагг обогнул скамейку и сел рядом со стариком.

– Уарди, я – Маджерс. – Великан могучей рукой обхватил мистера Сэмсона за плечи. – Помнишь меня? Парень, который любил твою вторую дочь – ту, что померла. Я вернулся, видишь?

– Лагг, – неожиданно выдал старик. – Молодой Лагг.

Они еще раз торжественно и с большим чувством обменялись рукопожатием.

– Ты меня слышишь? – прогрохотал мистер Лагг в большое ухо.

– Ясное дело. Отлично слышу. Просто не признал сразу. Кто с тобой?

– Приятель, с которым дела проворачиваю, – беззастенчиво сообщил мистер Лагг. – Уарди, ты же знаешь, я тебя не подведу. Нам с другом нужна твоя помощь. – Он поднял глаза на хозяина. – Расскажи, Берт.

Мистер Кэмпион постарался объяснить, как смог.

– Дело в ключе. Не могли бы вы рассказать нам с Лаггом про ключ, который забрал один человек. Отсюда, из Кэмден-тауна, в четверг, двадцать восьмого января. Прошло уже много времени, знаю, но вдруг вы помните. Мужчина, хорошо одет, сорок с хвостиком, брюнет, говорит красиво.

– Я про ключи ничего не знаю. – Уарди Сэмсон покачал большой круглой головой. – Мы ими не торгуем.

Лагг громогласно, наигранно захохотал.

– Принял Берта за легавого?.. Ну это же надо! Нашего Берта раскололи! То-то ребят повеселю!

– Не могу рассказать про ключ. – Воспаленные слезящиеся глаза Уарди беспокойно забегали. – Не знаю.

– Информация нужна мне в частном порядке, – вступил мистер Кэмпион. – Я за нее заплачу и дам любые гарантии, что вас об этом больше никогда не спросят. Я сыщик, если хотите, но не полицейский сыщик. Ваши дела меня не волнуют, я лишь прошу описание, а еще лучше, оттиск того ключа, который заказал в вашем районе интересующий меня человек. Больше ничего. После того как я выйду из этого магазина, можете клясться чем угодно, что вы меня не видели. Лагг в свидетели не пойдет.

Во время этого выступления старик внимательно разглядывал Кэмпиона. Увиденное его, похоже, убедило.

– Когда, говоришь? Двадцать восьмого января? Я, кажись, читал в газете кое-что интересное про джентльмена, который в тот день получил свое. Тебя же не он интересует, а?

– В том-то все и дело, – проникновенно сказал мистер Лагг. – Наконец-то ты заговорил разумно. Мы просто ребята, которые пришли к старому приятелю за помощью. А тот малый… Он уже ничего у тебя купить не сможет, так? В гробу он.

Мистер Сэмсон, видимо, решил, что гости не врут, однако голос и лицо не утратили настороженности – скорее всего, по привычке.

– Я прислал ему письмо – мол, готово, он тут же и пришел. Сказал, что письмо на всякий случай уничтожил.

Старик вопросительно вскинул глаза на Кэмпиона, тот кивнул.

– Это правда. На вас мы вышли случайно. А вы уничтожили оттиск?

Уарди тоже кивнул и какое-то время, судя по всему, вел с собой безмолвный спор. Затем одарил Лагга чуть ли не нежным взглядом, открыл ящик верстака, порылся в нем, извлек большой старинный ключ и бросил его перед Кэмпионом.

– Всегда делаю два на удачу. – На губах старика мелькнул намек на улыбку.

Результатом дальнейших поисков в ящике стал грязный конверт.

– «Пол Р. Бранд, дом двадцать три, Хорсколлар-Ярд, Холборн, ЗЦ-1», – с трудом прочел мистер Сэмсон.

Мистер Кэмпион взял ключ, Лагг вывел своего хозяина из-под навеса и величественно произнес:

– Мы с Уарди уладим это дельце с глазу на глаз.

Мистер Кэмпион довольно долго ждал посреди грязного дворика. Наконец явился Лагг.

– Три фунта десять. Дорого, знаю, но за такое нужно платить.

Мистер Кэмпион распрощался с деньгами и вскоре – с ключом, благополучно спрятанным в кармане, – пришел назад к автомастерской, где ждала машина. Как только Кэмпион вывел «Лагонду» на Хэмпстед-роуд, Лагг ткнул его локтем.

– Ваши тридцать пять шиллингов, держите. Уарди предложил мне долю… Бесчестные люди! Думают, что все вокруг такие же.

Глава 14

Проклятый

На углу Риджент-стрит хозяин высадил мистера Лагга. Даже если последний был и вправду обижен этим настолько, насколько делал вид, он, по крайней мере, воздержался от любимого сравнения себя со «старой ненужной перчаткой».

Кэмпион в одиночестве поехал на Хорсколлар-Ярд. Он не испытывал желания обсуждать свою сегодняшнюю работу с Джиной и гадал, как бы попасть в двадцать третий дом без того, чтобы побеспокоить ее, или Джона, или любопытного полицейского, – и тут из тупичка выступила знакомая фигура.

Ричи Барнабас выглядел чудаковато всегда, однако на приличном расстоянии, в подсвеченном фонарями сумраке весеннего вечера, представлял собой особенно фантастическое зрелище. Он шел вприпрыжку, очень быстро, колени по очереди проседали, принимая на себя его вес, а большие руки болтались, точно крылья пьяного ворона.

Когда рядом затормозила «Лагонда», Ричи рывком остановился – от чего едва не упал, – затем сунул встревоженное лицо в лицо Кэмпиону.

– Ключи от конторы? Конечно. Впущу вас. Ключи есть у всех кузенов и мисс Керли. Джона в любом случае нет. Уехал к Александру.

Говоря, он смотрел на Кэмпиона с жадным, но робким любопытством ребенка.

– Если бы у меня было что-то определенное, я бы вам сказал, – виновато произнес Альберт. – Пока есть лишь гипотеза, подкрепленная двумя-тремя сомнительными фактами.

Ричи смиренно кивнул, голубые глаза доверчиво моргнули. Он открыл входную дверь двадцать третьего дома, помедлил.

– Вас подождать? – предложил с надеждой.

– Не стоит.

Кэмпион невольно заговорил тем твердым, но полным сожаления тоном, каким люди обычно убеждают чужую дружелюбную собаку не бежать за ними домой.

– Хорошо, – печально кивнул Ричи. – Заприте за собой. Доброй ночи.

Он ушел – и тут же возник вновь.

– Живу на Ред-Лайон-сквер, вы знаете адрес, – пробормотал чудак. – Если буду нужен. В любое время.

Он вновь исчез, на этот раз успешно, и мистер Кэмпион приступил к расследованию, благословляя эксцентричность фирмы Барнабасов: здесь предпочитали убирать не по вечерам, а рано утром.

В здании было довольно темно, большие, оставленные в беспорядке кабинеты выглядели во мраке незнакомо, к тому же их наполняли звуки: тиканье часов, шелест бумаги на сквозняке, гул близкой подземки – дом казался живым.

Не желая себя выдать, Кэмпион не стал включать свет, положившись на фонарик, и пошел наверх, в кабинет мисс Керли – опрятную комнатку с одним окном, отделенную от зала машинисток стеклом и панелями. Ключ от хранилища висел на крючке с внутренней стороны старомодного письменного стола. Стоило этому ключу попасть в руки мистера Кэмпиона, как одна из его второстепенных теорий рухнула, на смену ей пришло нехорошее предчувствие и совсем уж недопустимое подозрение насчет врожденной честности Уарди Сэмсона.

Альберт положил ключи на стол, сравнил их при свете фонаря. Не считая того, что оба выглядели древними и были больше четырех дюймов в длину, вряд ли нашлось бы два других столь несхожих между собой инструмента. Ключ от хранилища – длинный, узкий, с тремя бородками; ключ же, изготовленный на удачу Уарди Сэмсоном, – широкий, тяжеловесный и до смешного неказистый; такая наружность часто характерна для неудачных допотопных конструкций.

Мистер Кэмпион задумчиво повертел в руках творение Уарди и, сунув оба ключа в карман, медленно пошел вниз по лестнице. Темнота сгущалась, и в переднем вестибюле-колодце, куда из-за отсутствия окон не проникал свет с улицы, стояла полная чернота.

Поскольку во мраке вполне естественно вести себя тихо, мистер Кэмпион ступал мягко. Наверху каменных ступеней он замер, навострив слух. Ниже – подвал. Чуткое ухо мистера Кэмпиона уловило что-то, не относящееся к обычным ночным шорохам. Интересно… Звук не повторился, и Альберт пошел дальше.

На площадке, где лестница поворачивала, он замер и торопливо погасил фонарь. Внизу, в конце коридора в темноте мерцала слабая полоска. Дверь хранилища была приоткрыта, внутри горел свет – факт не такой уж поразительный даже в столь позднее время, если бы единственный официальный ключ от этого самого хранилища не лежал в кармане мистера Кэмпиона.

Он осторожно двинулся на ощупь вперед по узким затертым ступеням. Как только его нога ощутила бетонный пол подвала, мерцающая полоса исчезла – свет в хранилище погас.

Кэмпион стоял в какой-нибудь полудюжине шагов от двери, в подвал почти не доходили гул подземки и шелест бумаг, однако ничего не было слышно. Ни дыхания, ни шороха, ни даже едва заметного шепота хорошо смазанной петли. Парализующая, ненормальная тишина.

Альберт не считал себя человеком мнительным, однако совсем толстокожим он тоже не был и прекрасно чувствовал остроту ситуации. Некто – по-видимому, с нечистой совестью и, возможно, с оружием – знает о присутствии Кэмпиона и ждет его.

Тишина была нарушена внезапно и пугающе. В тот самый миг, когда мистер Кэмпион решил – пора вдохнуть полной грудью, в нескольких футах от его уха грянул вопль такой силы, что его природу или даже источник было не определить. В ту же секунду в грудь мистера Кэмпиона врезалось нечто явно демоническое, выбило из руки фонарь, а из тела – дух.

Большинство из нас испытывает тайное удовольствие, получив удар, на который с лихвой может ответить. Когда Кэмпион отлетел к стене рядом с лестницей, его левый кулак впечатался в твердое – наверняка чью-то голову. Голова замычала, судорожно вздохнула, к животу Кэмпиона подскочило чужое колено.

В следующие несколько секунд времени на размышления было мало, однако мистер Кэмпион уловил, что дерется с чем-то человекообразным – поскольку оно в одежде, – обладающим железной твердостью и свирепостью. Кое-какой опыт в боях без правил у Кэмпиона был. За свою авантюрную жизнь он имел удовольствие сталкиваться с выходцами из разных слоев общества, а потому знал, что боксерские правила имеют множество вариаций, однако в тот вечер в непроглядной подвальной тьме ему преподали настоящий урок. Невидимое создание, навалившись сверху, кусало, царапало и молотило кулаками, перемежая эти действия редкими техничными ударами. Какое-то время Кэмпион ему уступал, утешая себя лишь тем, что у врага нет оружия. А потом его рука нащупала металлические перила. Он подтянулся и врезал правой, вложив в удар всю силу.

Кулак вошел в чужой мокрый подбородок, и до Кэмпиона дошло, что он воюет с безумно перепуганным человеком. Всхлипывания утихли, к ногам Альберта что-то рухнуло. Он встряхнулся, подождал, но с пола не донеслось больше ни звука. Кэмпион нетвердой походкой двинулся по коридору и после длительных поисков обнаружил выключатель.

Первым делом мистер Кэмпион увидел собственное отражение в зеркале внутри маленькой открытой уборной. Зрелище было неутешительное.

Долго обозревать ущерб он не стал, а посмотрел назад, и как раз вовремя: всклокоченное нечто украдкой ползло к лестнице. Мистер Кэмпион коршуном подлетел к нему, схватил за остатки воротника, запрокинул противнику голову. И увидел покрытое слезами и кровью лицо звездного свидетеля обвинения мистера Питера Ригжета.

Разинув рот, Кэмпион разжал захват. Мистер Ригжет отполз к нижней ступеньке, сел на нее и зарыдал, пуская пузыри. Вскоре рыдания иссякли, и голова Питера безжизненно повисла. Причем мистер Ригжет вовсе не лишился чувств – он уснул.

Такое порой случается, когда физическое напряжение сопровождают сильные переживания. А поскольку это естественное явление свойственно только молодым людям с исключительным здоровьем, мистер Кэмпион не на шутку рассердился на мистера Ригжета.

Он оставил бухгалтера и отошел в уборную, откуда через открытую дверь мог приглядывать за фигурой у подножия лестницы.

Вывихнутое плечо, рассечение над левым глазом да четыре полосы, оставленные ногтями от правого виска до шеи, – вот, пожалуй, и все основные раны. Одежда превратилась в лохмотья. На рукаве пиджака отсутствовал клок – его явно откусили; все испачкано кровью.

Мистер Кэмпион, как мог, привел себя в порядок, минуту-другую подержал голову под холодной струей и почувствовал себя лучше. Он позволил мистеру Ригжету поспать полчаса, затем разбудил, вылив на голову кружку холодной воды. Распухшие глаза сонно поморгали, закрылись вновь.

Кэмпион поднял тщедушное тело – кто бы мог подумать, что оно в такой хорошей форме! – и отволок его в уборную, где продолжил лечение до тех пор, пока мистер Ригжет не начал подавать признаки жизни.

– Порядок? – спросил Кэмпион, когда голубые глаза под помятыми веками вновь обрели ясность.

Мистер Ригжет молча стал мыть руки.

– Думаю, неплохо бы нам поболтать, познакомиться как следует, а?

По-прежнему нет ответа. По-видимому, руки мистера Ригжета требовали много внимания.

– Что вы тут делали? Объяснять кому-нибудь придется, сами понимаете. Так уж лучше мне.

Мистера Ригжета сильно трясло, однако с губ не слетало ни звука.

Кэмпион выключил кран, швырнул бухгалтеру полотенце.

– Вперед. – Альберт взял мистера Ригжета под локоть. – Пойдем в хранилище.

Мистер Ригжет застыл. Он смотрел прямо перед собой, бледное лицо покрывали розовые пятна, глаза сузились до размера булавочной головки.

Мистер Кэмпион подавил нарастающее раздражение.

– В следующий раз, когда решите поколотить кого-нибудь в темноте, не теряйте головы, не то получите на руки труп – жертву смертоносного нападения. Держать себя в хорошей спортивной форме, конечно, похвально, но вы же не хотите превращаться в опасную машину каждый раз, когда на вас накатит.

Мистера Ригжета сильнее забила дрожь, и внезапно он начал молиться. Альберт тряхнул его за плечи.

– Успокойтесь! – твердо произнес он. – Хватит сходить с ума. Сейчас вам нужны мозги. Включайте уже их.

Мистер Ригжет наконец расслабился.

– Куда вы меня отведете? – спросил он.

– Никуда. Будем здесь.

Мистер Ригжет вздрогнул, посмотрел в сторону хранилища.

– Только не туда. Я расскажу. Все расскажу. Я не такой плохой, каким выгляжу… А если и такой, то ничего не могу с этим поделать. Господи, как же я устал!

– У меня на улице машина, – вздохнул мистер Кэмпион. – Давайте я отвезу вас к себе.

Они пошли к лестнице, но тут мистер Ригжет вспомнил про хранилище и побежал назад. Мистер Кэмпион с большим интересом наблюдал, как бухгалтер сунул руку в порванный карман, вытащил узкий ключ с тремя бородками, идентичный позаимствованному Кэмпионом у мисс Керли, и запер дверь.

– Я устал, – вновь сказал мистер Ригжет.

Он уснул на заднем сиденье машины, и на Боттл-стрит его пришлось будить. Лагг, сгорающий от любопытства и откровенно напуганный внешним видом хозяина, любезно поехал отгонять машину. Кэмпион остался наедине с пленником.

В ярком свете уютной комнаты мистер Ригжет представлял собой жалкое зрелище. Пенсне исчезло, обычно тонкий чувствительный нос больше не был тонким, а отекшие багровые запястья не меньше чем на три дюйма торчали из рваных манжетов рубашки.

Мистер Кэмпион, немало знающий об истощении, принес поесть, и бухгалтер набросился на еду. Постепенно его необычное изнеможение прошло; теперь мистер Ригжет был утомлен, но в остальном в норме. Мистер Кэмпион сел напротив.

– Не передумали рассказывать? – любезно спросил он.

Мистер Ригжет вперил взгляд в пол. Молод, решил Кэмпион, моложе, чем он думал; лет двадцать шесть, не больше.

– Я плохой, – признал бухгалтер. – Ничего не могу поделать. У меня дурные наклонности. Я падаю все ниже.

Искренность слов лишила их комизма. Мистер Ригжет, по-видимому, говорил от всего сердца – причем в сердце этом жило не раскаяние, а скорее смирение.

– Я получил образование. Но оно меня не изменило. Я – негодяй. Грязная скотина.

– Давайте вернемся к теме хранилища, – мягко предложил мистер Кэмпион. – У вас, смотрю, есть ключ.

Мистер Ригжет вздрогнул.

– Я его сделал. Это было легко. Нельзя так искушать людей. Я презренный человек, знаю, но меня искусили. Додуматься вешать ключ там, где любой может его взять!.. Я и взял. Летом, на выходные. Заказал дубликат. Никто не заметил. Никто ни о чем не спрашивал. Даже мастер поверил, будто это ключ от моего дома. Я живу с родителями. Они очень порядочные. Их это убьет. Они меня выучили, помогли выйти в люди. А я их опозорил.

Он говорил мрачно, с каким-то мазохистским удовлетворением.

– И часто вы использовали ключ?

– Довольно-таки. – Мистер Ригжет поерзал. – Вечером после службы. Я ничего там не делал. Ничего не брал. Просто ворошил вещи. В хранилище ценного не держат. Оно скорее чулан.

– А зачем вы их ворошили? – В голосе мистера Кэмпиона звучало безобидное любопытство, даже дружелюбие.

– Я ужасный. – Мистер Ригжет поднял на мучителя ярко-голубые глаза, полные слез. – Хотел посмотреть, нет ли там чего интересного… полезного. Вам не понять. Я не такой, как все. Не порядочный. Я не прочь совать нос в чужие дела. В большинстве фирм полно грязи, и я хотел хоть что-нибудь отыскать.

На мистера Кэмпиона снизошло вдохновение.

– Например, свидетельства уклонения от уплаты налогов? – предположил он.

На распухших губах мистера Ригжета мелькнула загадочная, довольно отталкивающая улыбка.

– Что-то в таком роде. Только я не нашел никаких книг или журналов. Там их нет. Может, в сейфе. Или, скорее всего, важные записи хранят в банке… Вы потрясены, да? – Бухгалтер робко взглянул на Кэмпиона. – Наверняка потрясены, если у вас правильные наклонности. А у меня их нет. Я пробовал стать другим, но не вышло. Я грязный, низкий, подлый и коварный. Словом, совсем не такой, какими нас учат быть.

Отличное произношение и очевидные страдания мистера Ригжета делали его совершенно невыносимым.

– А сейф вы открывали? – Мистер Кэмпион спросил как можно небрежней, чтобы вопрос не прозвучал оскорбительно.

– Нет-нет, сейф не трогал! Это преступление, а я не делал ничего преступного, – открестился мистер Ригжет. – Ключ у меня был, признаю, но я его не использовал. Да, я ни разу сейф не открывал. Честное слово! Не рискнул совершить преступление. Хочу, но страшно. Такой вот уродился. Нельзя мне было на подобную работу…

Мистер Кэмпион понял: перед ним – грандиозная социологическая проблема современности. Однако она была слишком велика, чтобы браться за ее решение немедленно. Он сосредоточил внимание на ключах. Извлек тот, что на удачу изготовил Уарди Сэмсон, и показал человеку, которого старался не воспринимать как свою жертву.

– Да! Где вы взяли? Ключ лежал в верхнем ящичке комода, запертый, дома. О нем не знали ни мать, ни отец, никто. О боже, вы у них были! Им все известно. Теперь я не отважусь пойти домой. Не хочу больше их видеть. – Питера Ригжета трясло, он был на грани истерики.

– Этот ключ мой, – твердо произнес мистер Кэмпион. – И к вашему не имеет никакого отношения. Возьмите себя в руки.

Мистер Ригжет сердито вытер слезы, расправил могучие плечи.

– Сдаюсь, – неожиданно заявил он. – Я слаб. Еще одно доказательство моей низости. С самого детства я таился, а теперь правда выходит наружу. Нельзя изменить свою природу. Сколько ни учись, все равно ты такой, каким рожден. Если бы мне хватило смелости, я бы рассказал про пятничный вечер, но тогда все узнали бы, что я был в хранилище, а я этого не хотел. Я был рад, – добавил он громко. – Рад и тому, что произошло, и тому, что мне известно. Рад беде. Меня это воодушевило, я чувствовал себя важным.

Мистеру Ригжету, решил мистер Кэмпион, нужен некий процесс, обратный психоанализу. Знать о себе правду, если она одновременно и неприглядна, и неизлечима, – своего рода ад. Мистеру Кэмпиону стало очень жаль бедного бухгалтера, однако тот еще явно рассказал не все.

– Говоря «пятничный вечер», вы имеете в виду вечер после исчезновения мистера Бранда?

Мистер Ригжет кивнул.

– Я струхнул, когда его увидел. А потом меня охватила радость. Видите ли, я знал, что мистер Бранд там лежит. Знал все выходные.

Мистер Кэмпион навострил уши, однако мистера Ригжета настолько поглотили собственные злополучные переживания, что он ничего не заметил.

– В пятницу я не спешил уходить со службы. По пятницам всегда проще. Народ идет по домам раньше и тебя не замечает. Я заперся в уборной с выключенным светом… как сегодня. Когда все ушли, открыл своим ключом хранилище. Тела сперва не заметил. Оно было не у двери, где его обнаружили, а лежало в углу возле сейфа, его скрывали коробки под столом.

Бухгалтер замялся.

– Вот откуда у меня ключ от сейфа, – в конце концов пояснил он. – Дверца была открыта, а в замке торчал ключ. Я взял его себе на всякий случай. Запер дверцу. Мистер Пол никогда мне не нравился.

Мистер Кэмпион увлеченно слушал. Жаль было прерывать ход повествования, однако отношение мистера Ригжета к столь важной находке требовало уточнения.

– Вы наверняка пришли в ужас?

– Нет, – ответил мистер Ригжет. – Меня испугало не то, что он мертв – а уж я убедился, что он действительно мертв. Окажись мистер Бранд жив, это напугало бы меня сильнее.

Он заметил выражение лица мистера Кэмпиона и поспешил себя выгородить:

– Я его не убивал. Я тогда вообще не думал, что он убит. Решил, у мистера Бранда удар. Я испугался другого – что меня застанут возле сейфа. Брать ключ нельзя. Это преступно. Но я его не использовал. Ни разу. И сегодня с собой не взял, не хотел сам себя искушать. А еще я забрал второй ключ, от хранилища, который торчал в замочной скважине изнутри: когда я открывал дверь, он упал на пол в комнате. Я его подобрал, потом вышел из хранилища, запер дверь и отнес тот второй ключ назад в стол мисс Керли.

– Но зачем?! – потрясенно воскликнул мистер Кэмпион.

Мистер Ригжет какое-то время молчал, лишь мрачнел все больше.

– Ну, дверь я решил запереть на случай, если кто-нибудь в тот день ее уже дергал, хотел войти, но не нашел ключа. А раз ключа не будет, то дверь рано или поздно взломают. И тогда мой собственный ключ уже к ней не подойдет. Я – мелкая душонка! – неистово выкрикнул он. – Вечно я так. Думаю только о себе и о том, как избежать проблем.

– Ну и ну. – Мистер Кэмпион посуровел. – Вы осознаете, что Майка Веджвуда арестовали и могут приговорить к смерти на основании того, что Бранда нашли в комнате, запертой снаружи? А из вашего рассказа выходит, будто покойный лежал в комнате, запертой изнутри. Улавливаете разницу?

– Меня не касается, – пожал плечами мистер Ригжет. – Говорю же, я – подлый и ограниченный эгоист.

Мистер Кэмпион пропустил это замечание мимо ушей.

– Вы упоминали, что в пятницу вечером тело лежало в углу, так что от двери его сразу и не заметишь?

– Лично я не видел его, пока не подошел к сейфу.

– Господи боже! – взорвался мистер Кэмпион. – Неужели непонятно, что это подтверждает показания Веджвуда? Вы за слушанием следили?

Мистер Ригжет измученно откинулся в кресле.

– Это не мое дело, – упрямо повторил он.

– У вас что, на Веджвуда зуб?

– Нет. – Мистер Ригжет стал еще мрачнее. – Я с ним почти не знаком. Объясняю же… Думаете, я – гнусный, мерзкий прохвост? Так это правда! Я невероятный подлец: не признался в том, что сделал, не спас мистера Веджвуда… Все знаю, и оттого мне только хуже.

– А зачем вы пошли в хранилище сегодня?

В другой, не столь судьбоносный момент поведение мистера Ригжета могло бы вызвать сочувствие.

– Как только суд подойдет к концу, меня уволят, – глухо проронил он. – Вы же присутствовали при том, как я рассказал мистеру Уидоусону и сэру Александру про подслушанную ссору. Сейчас они меня уволить не рискнут, но когда суд будет позади… Единственный шанс – что-нибудь на них накопать. Потому-то я и вышел на охоту.

– Да уж, – с отвращением произнес мистер Кэмпион. – Неважное у вас было образование, если оно научило тому, что возня с сейфом – это преступление, а про шантаж умолчало.

– О, речь не о шантаже, – пробормотал мистер Ригжет. – О чем-нибудь таком, что я мог бы просто упомянуть при случае. Теперь все выйдет наружу?

– Кое-что выйдет.

– Вы уверены, что я не покончу с собой? – лукаво поинтересовался бухгалтер.

– С вас станется, несчастное вы чудовище, – задумчиво посмотрел на него мистер Кэмпион. – Поэтому я прямо сейчас доставлю вас к Скруби.

Мистер Ригжет втянул голову в плечи.

– Я свидетель обвинения, на меня давить нельзя. Вы не заставите меня говорить то, чего я не хочу. Я рассказал вам все как на духу, никому этого не рассказывал, но в суде не повторю.

Мистер Кэмпион встал.

– Не бойтесь сознаться, – произнес он. – Вы о Немезиде слышали? Пойдемте.

Глава 15

Подмена?

Жители той призрачной части лондонского Сити, где днем слишком оживленно, а ночью совсем безлюдно, утверждают, будто в три часа утра здесь безмятежно, словно на деревенском погосте – лишь черные крысы посреди лощеных улиц танцуют неспешную сарабанду.

Мистер Кэмпион быстро миновал жутковатый проулок Ред-Лайон и вышел на запущенную одноименную площадь. Большинство жилых домов давно переделали под конторы. Сейчас они пустыми глазницами смотрели на уличные фонари, лишь одно окно на четвертом этаже ярко светилось и добродушно подмигивало сквозь распускающиеся ветви платанов в запыленном центральном сквере.

Мистер Кэмпион устремил свой путь на свет и был вознагражден. Ричи оказался человеком слова: он не спал. Не желая перебудить весь дом, Кэмпион замер на краю тротуара, умело запустив в яркий прямоугольник монеткой.

В оконном проеме тут же возник причудливый силуэт, бодро помахал рукой и исчез.

Кэмпион подошел к двери и испытал немалое изумление, когда та почти сразу распахнулась.

– Съехали по перилам? – пошутил он.

Ричи не ответил. Кэмпиону, не видевшему его лица, вдруг показалось, будто чудак смущен. Однако нелепое чувство тут же прошло. Крупная ладонь Ричи ухватила гостя за руку и потащила вверх по темной лестнице дома, знававшего лучшие времена.

– Люди спят, – по секрету сообщил Ричи шепотом, похожим на завывание ветра в башне. – Хорошо бы не шуметь.

Вскоре слегка запыхавшийся мистер Кэмпион очутился в однокомнатной квартире, которая служила Ричи домом.

Квартира была просторная, с очень высоким потолком. В паре футов ниже потолка вдоль всех четырех стен комнаты шла полка – главная достопримечательность помещения, которая сразу же приковывала внимание, поскольку явно хранила большинство пожитков мистера Ричарда Барнабаса. Книги, одежда, рукописи – все хоть и немного оказалось в пыли, однако лежало аккуратно и, разумеется, совершенно недосягаемо.

Немногочисленная мебель сгрудилась у самой темной стены, словно в комнате не хватало места. Умывальник стоял в ногах у металлической кровати, в соседстве с крошечным туалетным столиком. Остальное пространство было, в сущности, пустым. За решеткой горел небольшой газовый камин, рядом торчало одинокое раскладное кресло.

– Садитесь. Лучше постою – целый день сижу.

Радушное приглашение сопровождал широкий, но совершенно бессмысленный жест рукой. Мистер Кэмпион, который начинал уже неплохо понимать нового приятеля, безропотно кивнул.

Он уже почти сел, когда заметил кое-что среди вельветовых подушек и с некоторым удивлением извлек на свет усыпанное блестками черное полупрозрачное жабо. Воображение тут же нарисовало мистеру Кэмпиону сентиментальную картину некой леди в балетном трико, танцующей на сцене конца века.

Однако удивление гостя не шло ни в какое сравнение с тем, какой эффект находка произвела на хозяина. Ричи на миг застыл, разинув рот в полнейшем ужасе, затем выхватил вещицу из рук Кэмпиона и в поисках более укромного места сунул под подушку на железной кровати.

– Не спрашивайте, – приказал он; его лицо пошло ярко-красными пятнами, а глаза вдруг непримиримо вспыхнули. – Не спрашивайте.

Мистера Кэмпиона, который к тому времени уже очень устал и еще не оправился после стычки с мускулистым мистером Ригжетом, посетило сомнение в трезвости собственного рассудка. Однако хозяин по-прежнему смотрел на гостя воинственно, и тот поспешил все уладить.

– Разумеется, не стану, – с достоинством заверил он.

Повисло молчание. Ричи сел на пол, с необычайной ловкостью подобрав под себя длинные нескладные ноги. Волнение его сошло на нет, глаза смотрели кротко и добродушно, хотя и несколько встревоженно.

Мистер Кэмпион зажмурился. Видение Ричи и некой леди в усыпанном блестками трико привнесло в этот трезвый, рассудительный вечер эксцентричную нотку. До чего необыкновенная, притягательная, простая душа этот Ричард Барнабас…

– Драка? – заметил Ричи, приглядевшись к гостю.

Кэмпион в нескольких словах обрисовал свое приключение.

– Я разбудил беднягу Скруби и оставил ему Ригжета, – закончил Альберт. – Боюсь, многоуважаемых юристов завтра ждет большой сюрприз, но тут уж ничего не поделаешь. Важно то, что показания крысеныша дают две новые улики: во-первых, во время убийства Пола ключ торчал изнутри двери; во-вторых, тело переместили – причем уже после того, как прошло трупное окоченение, и, скорее всего, после того, как в воскресенье вечером в хранилище побывал Майк.

Мистер Кэмпион помолчал – Ричи недоуменно смотрел на него с пола, – затем продолжил:

– Второе я стал подозревать сразу же, как только услышал про шляпу. Вряд ли кто-то станет класть на пол свой котелок, а затем аккуратно уляжется с ним рядом, дабы умереть. Но, понимаете, доказательств не было. Ко времени приезда полиции там все так истоптали…

Ричи понимающе кивнул.

– Новые улики важны? Очень? Будет освобождение?

– Нет, боюсь, не будет. – Мистер Кэмпион уступил желанию спокойно объяснить все Ричи. – Эти улики, конечно, ослабят обвинение, но через суд Майку пройти придется. Видите ли, справедливости ради стоит сказать, что Майк – самый очевидный подозреваемый. У него была возможность, он сам рассказал, как завел в гараже машину, ему принадлежал душевой шланг. Майк купил и прочел книгу, где подробно описан способ убийства, и у Майка же, по мнению полиции, есть мотив.

– Джина?

Мистер Кэмпион склонил голову.

– В разных группах и разных классах нормы допустимой близости между представителями двух полов имеют большие отличия. Это чуть ли не единственный предмет, в отношении которого власти стабильно путаются. К сожалению, полицейские склонны во всем видеть разврат, а юристы и того хуже.

– Оно понятно, – неожиданно заявил Ричи. – Сколько нехороших примеров.

Мистер Кэмпион продолжил свою речь:

– Все это, несомненно, говорит в пользу обвинения. Однако есть кое-что еще, из области рассуждений. Пола убили, убили умышленно и изобретательно. Преступник совершил убийство в промежуток между шестью вечера, когда служащие ушли по домам, и девятью часами того же вечера – когда Майк выключил зажигание, а миссис Траппер и мой новый знакомый мистер Виджен оба услышали, как замолчал мотор. Убийца имел доступ либо к двадцать третьему, либо к двадцать первому дому, поскольку до машины можно добраться лишь через них. Убийца либо знал, что Пол будет в хранилище в нужное время, либо сам его туда заманил. Еще убийца знал про шланг и, следовательно, про черный ход в двадцать первый дом. Кто мог знать и сделать все перечисленное? Только Майк, вы, Джина, Джон, Керли и комендант. Ну или сам Пол, хотя тогда он выбрал довольно дурацкий способ покончить с жизнью. Да и кто в таком случае передвинул тело?

– Мало ли, – неуверенно сказал Ричи. – Если Ригжет был там допоздна, мало ли кто еще? Секретарша, Нетли. Сам Ригжет. Кто угодно в конторе.

– Будем надеяться, – с готовностью кивнул мистер Кэмпион. – Иначе у Майка с Джиной очень шаткое положение. У всех остальных есть алиби.

Он откинулся в кресле, снял очки. Ричи не сводил с гостя глаз.

– В тот четверг мисс Керли ушла со службы в половине шестого вечера и отправилась мыть голову к Питеру Робинсону. Оттуда в шесть она поспешила на вечеринку на Манчестер-сквер, где ждали и Майка. В половине восьмого мисс Керли покинула прием ради ужина в «Рулс» с мисс Бетчерли из литературного агентства Бленхейма, а в восемь пятьдесят села в поезд метро до Хаммерсмита.

Мистер Кэмпион улыбнулся.

– Теперь вы. Рано ушли из конторы домой, здесь встретили домовладельца…

– Мужа домовладелицы, – уточнил Ричи, желая соблюсти точность.

– …И вместе с ним посетили выставочный центр «Олимпия», где пробыли до половины одиннадцатого, – невозмутимо продолжил мистер Кэмпион. – Джон покинул кабинет в пять часов, прибыл в свой клуб, где его запомнили и где у него состоялась деловая встреча. Затем дома он сменил наряд – вдумчиво и щепетильно, как обычно. Все это время с ним была экономка. В семь сорок Джон поехал на такси ужинать в «Гусиное перо», там провел остаток вечера. Комендант вышел со службы ровно в шесть и вместе с друзьями смотрел представление в «Холборн-Эмпайр». Собственно, все вели себя нормально – кроме Майка. Ему вдруг взбрело в голову совершить моцион, чего раньше за нашим Майком не водилось.

Кэмпион умолк, пристально глядя на Ричи.

– Вы понимаете, что, кто бы ни убил Пола, он стоял и ждал, пока в хранилище накачается угарный газ – ждал как минимум час, а то и полтора? – неожиданно спросил гость. – Конечно, Пол потерял сознание довольно быстро, однако убийца был вынужден продолжать экзекуцию, чтобы достичь цели наверняка. Потому-то эти алиби столь убедительны.

Ричи молчал. Он сел на корточки перед огнем, монотонно покачиваясь. Глаз его видно не было.

– Нет мотивов, – пробормотал он вроде бы с сожалением. – Никаких мотивов.

– Неважно, – поспешно вставил Кэмпион. – Обвинения против Майка не так уж сильны, да и недовольство коронером настроит судью и присяжных в пользу Майка. Его наверняка оправдают.

Ричи угрюмо помотал головой.

– Не лучший выход. Позорное клеймо навсегда… Не сможет жениться. Бедняга!

Он целую минуту молчал, затем неожиданно встал во весь рост и поразил Кэмпиона решительным, энергичным тоном.

– Надо найти убийцу. Только так. Что теперь?

Мистер Кэмпион посмотрел на часы. Четверть пятого утра.

– Я вновь пришел за вашим ключом от двадцать третьего дома. Планирую вскрыть сейф. Хотите со мной?

– Да, – просто ответил Ричи, и Кэмпион, несмотря на безумную усталость, широко улыбнулся.

После короткой жутковатой прогулки через большую дверь в стиле королевы Анны они ступили в особняк номер двадцать три в тот самый темный миг ночи, когда уличные фонари внезапно гаснут за полчаса до рассвета.

– Вижу в темноте, – неожиданно сообщил Ричи, ведя Кэмпиона сквозь непроглядный мрак к подвальной лестнице. – Не как днем, естественно, но вполне сносно. Десять ступеней вниз до площадки, потом двенадцать.

Заветным ключом мистера Ригжета Кэмпион открыл дверь хранилища. В маленьком захламленном помещении витал некий призрачный дух, и разум мистера Кэмпиона, не привычный к подобным наваждениям, обратился к скрюченному телу, так долго пролежавшему среди пыльных коробок возле сейфа; к убийце, который наверняка вернулся, когда уже стало заметно разрушительное действие смерти, и перетащил беспомощного беднягу на свободное пространство.

Следов деятельности мистера Ригжета заметно не было, он проводил свои скромные изыскания с величайшей осмотрительностью. Кэмпион подошел к сейфу. Хорошо, что здесь нет Лагга – тот не преминул бы высказаться о фирме, способной доверить хоть что-нибудь ценное столь допотопному устройству.

– Просто шкаф, – виновато заметил Ричи, угадав мысли приятеля. – Безопасный шкаф. Ценности в банке.

Мистер Кэмпион вставил широкий ключ, изготовленный мистером Сэмсоном, и минуту-другую совершал этим ключом простую последовательность поворотов и полуповоротов, отодвигая крайне тугие засовы. Дверца, весящая по самым сдержанным оценкам не менее четверти тонны, поддалась, и мистер Кэмпион с Ричи заглянули в металлическое нутро.

На первый взгляд содержимое сейфа ничего не проясняло. На нижней полке лежали две-три книги счетов в переплете с кожаной отделкой, две маленькие записные книжки с адресами да подшивка писем. Все. Не считая аккуратного свертка в грубом зеленом сукне, перевязанного розовой лентой.

Мистер Кэмпион осторожно извлек сверток и развернул его на столе, который Майк расчистил для тела Пола. Зеленая ткань хранила в себе великолепный синий кожаный футляр с позолотой, выполненный в виде книги. Осмотр показал отсутствие замка; футляр раздвигался надвое, скрывая внутри тонкую рукопись.

– «Жуир», – заметил Ричи, заглядывая Кэмпиону через плечо. – Не изучал ее. Дядя Джейкоб Барнабас суров. Объявил ее неприличной. Уничтожил бы, но ценность… Джон слепо хранит традицию.

Кэмпион перевернул несколько тонких листов – те держались вместе лишь благодаря выцветшей тесьме, которая перехватывала стопку примерно посредине. Буквы, написанные бурыми чернилами на тряпичной бумаге, напоминали паутину, однако были вполне разборчивы. Он прочел: «Кейджвелл: О, сэр, пусть под шляпкою у леди Кокетт и впрямь лишь ветер гуляет, однако признайте – хотя ветер этот свежим и не назовешь, зато шляпка выше всяких похвал».

– Метко, – оценил Ричи с тем характерным простодушием, которое составляло суть его личности. – Ничем нам не поможет. Ценная рукопись, конечно. Сам написал, собственноручно. Застрахована. Числится на балансе – двадцать тысяч фунтов.

– Наряду с этим землевладением и типографией в Грейвзенде? – Мистер Кэмпион вскинул брови.

– Именно. Там «Жуиру» самое место. Не любил классиков. С глаз долой.

Кэмпион стал заворачивать сокровище назад в ткань, Ричи подошел к сейфу.

– Больше ничего, – не оборачиваясь, сообщил он. – Что мы ищем?

– Нечто такое, ради чего Пол пошел на риск и заказал себе личный ключ от сейфа. – Кэмпион затянул розовую ленту поверх зеленого сукна, убрал сверток в сейф. – Полагаю, к этому изысканному устройству имеется лишь один официальный ключ. У кого?

– У главы фирмы. Еще одна традиция. Вот почему тут мало что хранят.

– Понятно. Значит, оригинальный ключ у Джона?

Ричи поразмыслил.

– Наверное, у Керли, – наконец изрек он. – У него или у нее.

– По-моему, держать «Жуира» здесь весьма беспечно. – Мистер Кэмпион снял очки, присел на край стола. – Вряд ли ребята из страховой компании одобрили бы.

Глаза у Ричи затуманились.

– Не мешало бы вернуть в банк, – согласно кивнул он. – Этот ужас – смерть, убийство, суд и тому подобное, – видимо, затмил все. Возможно, сюда с тех пор не ходили. Оно и понятно.

– А, так обычно рукопись хранят в банке? – Кэмпион навострил уши. – Когда же ее положили сюда? Не знаете?

– Перед Рождеством. – Ричи неуютно поерзал. – Глупое дело. Керли негодовала.

Мистер Кэмпион набрался терпения. Расшифровка ответов Ричи была сродни танталовым мукам, и Кэмпион от имени всех заинтересованных лиц мысленно возблагодарил судьбу за то, что эту невнятную душу, полную лучших побуждений, не вызвали свидетелем на завтрашний суд.

После целого ряда увещеваний Ричи с жалким видом сообщил подробности.

– Ничего особенного. Пол выставил себя на посмешище с «Жуиром». Хотел отдать его на выставку редких манускриптов. Сразу налетел на традиции. Обычное дело в старых фирмах. Никуда не годно. Устарело. Бред. Но последнее слово – за Джоном с Керли. Пол не смирился, глупец. Попробовал достать рукопись через управляющего банком. Пол партнер, получилось. Керли увидела курьера из банка. Нажаловалась Джону. Джон пришел в бешенство, поддержал ее. «Жуира» сунули в сейф.

Мистер Кэмпион был озадачен. Неужели мелкая служебная ссора могла привести к столь тяжким последствиям? Он углубился в размышления. Джон и в самом деле с фанатичной гордостью оберегает доброе имя фирмы; мисс Керли вполне способна в глубине души быть ханжой; а Пол действительно сплошь и рядом всем досаждал. Однако по сравнению с нынешним скандалом публичное клеймение «Жуира» (событие, откровенно говоря, маловероятное, поскольку авторам, почившим более ста лет назад, дозволено многое в силу того, что за долгое время их труды, несомненно, успели выветриться) – такое клеймение было бы сущей ерундой, разве только… Мистера Кэмпиона осенила поразительная мысль.

– Так, Ричи, мне надо отлучиться. К началу суда не успею, но обязательно подъеду позже. Приглядывайте за Джиной, только ничего ей пока не рассказывайте.

– Не буду, – с детской покорностью ответил Ричи.

Мистер Кэмпион посмотрел на него с признательностью. Интересно, а что думает Ричард Барнабас о Кэмпионе? Наверное, тоже считает загадочным чудаком.

Они расстались в половине седьмого. Весеннее утро встретило холодом и мелким дождем. Мистер Кэмпион поспешил домой принять ванну и побриться – для дел еще слишком рано. Кроме того, он безропотно вверил себя заботам мистера Лагга, тот был в этом деле непревзойденный специалист. Зрелище скорбного здоровяка, который в половине восьмого утра в одних только брюках застыл на коврике в ванной – одна огромная рука сжимает миниатюрные хирургические ножницы, другая держит еще более миниатюрный рулон пластыря, – откровенно порадовало мистера Кэмпиона.

Жаль только, слуга с ним не разговаривал. Мистер Лагг стал жертвой двойственных чувств: новая личность бунтовала против дурной славы, угрожающей его хозяину в связи с судебным процессом, тогда как личность старая была глубоко оскорблена тем, что Кэмпиону повезло ввязаться в драку, в которой самому Лаггу принять участие не дозволили.

– Ну вот, – он обозрел дело своих рук. – Теперь, когда я потратил кучу времени, чтобы вернуть вам джентльменский вид, можете снова нырять в светские нечистоты. Вываляйтесь в них, точно псина, – но меня отмыть не просите. Грязь прилипает сильней, чем тот пластырь, что я наклеил на ваш фасад.

– Душевная грязь? – приветливо спросил мистер Кэмпион.

– Вы меня поняли, – предостерег Лагг. – А той домработнице, если бы мог, я бы выразил свое презрение. И неважно, что плеваться неприлично.

Одежду мистер Кэмпион натягивал в молчании. В девять часов он уже ждал под дверью небольшой конторы на четвертом этаже здания по Сент-Мартинс-лейн.

Здесь Альберта и обнаружил бывший инспектор уголовной полиции Бет, когда с трудом поднялся по лестнице к своему сыскному бюро, открытому им после выхода в отставку.

– Мой помощник никогда не приходит раньше половины, мистер Кэмпион, не могу заставить, – посетовал Бет, отпирая дверь. – Ей-богу, попробовал бы он у меня в полиции опоздать на полчаса!.. Неужели мы можем быть чем-нибудь вам полезны? Ну и ну. Я-то думал, Скотленд-Ярд вам даже белье стирает.

– Решили привнести в работу немного юмора, я смотрю, – одобрительно заметил посетитель. – «Веселый развод» и «Шантаж курам на смех»? Неплохо придумано. Увы, в том небольшом поручении, с которым я к вам пришел, нет ничего забавного.

Он извлек из кармана мятую коричневую сберкнижку, раскрыл ее, произнес несколько точных распоряжений. Бывший инспектор был озадачен.

– Если бы речь шла о том, что некто выдает себя за владельца и снимает деньги, тогда понятно. Но кому какое дело, кто именно пополняет счет?

– Мне есть дело, – ответил мистер Кэмпион. Он безумно устал. – Я парень гордый, хочу знать, откуда мне поступают средства.

Бет посмотрел на сберегательную книжку.

– И давно вас зовут Дора Филлис Нетли? – с сомнением протянул он.

Кэмпион доверительно подался вперед.

– Позвольте людям иметь секреты, – шепнул он. – За дело. И постарайтесь успеть к вечеру.

– Уже сегодня?! Как мы успеем? – возмутился хозяин бюро.

– Конфиденциально и предприимчиво. У вас на двери написано, – заявил мистер Кэмпион и поспешил прочь.

В начале одиннадцатого он подошел к Британскому музею и замер у подножия широкой закопченной лестницы из гранита, беспокойно ощупав нагрудный карман. Сильное утомление сделало Альберта рассеянным, и он никак не мог вспомнить, переложил ли, переодеваясь, в этот костюм бумажник – там была страница из «Жуира», которую мистер Кэмпион бессовестно стащил прямо из-под носа у Ричи.

Хранители древних музейных сокровищ обращаются со временем так, как оно того заслуживает. Крестный мистера Кэмпиона, профессор Банни, прибыл на службу довольно поздно, а потому утро уже почти закончилось, когда бледный молодой человек в роговых очках наконец-то покинул историческое здание и прошествовал назад мимо гранитных колонн.

Мистер Кэмпион шел медленно, переваривая информацию. Крестный очень помог. Теперь Альберт знал наверняка: рукопись «Жуира» в синем кожаном футляре, которая застрахована на двадцать тысяч фунтов и числится на балансе известной фирмы «Барнабас и партнеры» в качестве обеспечения этой суммы, не была написана рукой Уильяма Конгрива, почившего в тысяча семьсот двадцать девятом году, равно как использованная для написания бумага не была изготовлена раньше тысяча восемьсот шестьдесят третьего года.

Глава 16

Четвертое кресло

Центральный уголовный суд Лондона, традиционно называемый Олд-Бейли, удивляет своей абсолютной новизной. Барельеф, где над креслом судьи висит двуручный меч, – вовсе не старинный, а светлый дуб, из которого изготовлено диковинное сооружение на манер балаганной стойки для кукольных представлений (на самом деле это свидетельская трибуна), ничуть не истерт взволнованными дрожащими руками тысяч свидетелей; он до сих пор хранит лакированный блеск столярной мастерской.

Подобная новизна могла бы, наверное, свести на нет неоспоримое величие суда, если бы не одна существенная разница между этим залом и прочими помещениями того же времени.

Здесь старину заменяли не копии, замаскированные под старину, и не новинки, отличающиеся от нее по своей конструкции и назначению, – такие новинки используют в угоду изменчивым нравам и обычаям, которые за последние пятьсот лет внешне преобразили жизнь; нет, здесь просто новые вещи пришли на смену обветшалым – так всегда бывает там, где нравы и обычаи постоянны и где люди имеют дело не с внешними проявлениями, а с чертами неизменными, глубоко въевшимися в саму цивилизацию, имя которым – преступление.

Мисс Керли сидела рядом с Джиной сзади, на отведенных для свидетелей рядах, и гадала, хорошо ли кормят Майка в тюрьме Пентонвиль.

Обе дамы забились в самый угол, подальше от судейской трибуны. Джина, следуя завуалированным намекам кузена Александра, выбрала наряд простой, чуть ли не безвкусный. Она выглядела очень молодо и печально, высокий воротник черного пальто оттенял бледное лицо.

Прямо перед ними располагалась массивная скамья подсудимых, весьма напоминающая огромный загон для овец на деревенском рынке. В центре этого сооружения стояло три стула: один, чуть выдвинутый вперед двух других, сиротливо и неприкаянно смотрел прямо на судейский помост.

За стульями – стол юристов, представителей защиты и обвинения, уже заваленный бумагами и заставленный стаканами с водой; по левую руку от него – места для присяжных и дачи показаний, журналисты; по правую – солиситоры и судебные эксперты.

Под помостом лицом к залу выстроились столы секретарей.

Дальше всего от зрителей была судейская скамья – семь кресел, выставленных на помосте на равном расстоянии друг от друга. Выглядели они все одинаково, поскольку на них в числе вершителей судеб восседали лорд-мэр и олдермен Лондона: эти сиденья с высокими кожаными спинками, украшенными городским гербом, внушали почтение, даже будучи пустыми.

Мисс Керли заворожило четвертое кресло. Оно стояло прямо под мечом, между резных колонн, и на широком столе перед этим креслом маленький секретарь как раз раскладывал бумаги.

В зале яблоку негде было упасть. Галереи для публики над солиситорскими головами, казалось, вот-вот лопнут и выплеснут содержимое на скамью подсудимых. У столов прессы и солиситоров было не продохнуть, секретари и младшие юристы теснились вокруг своих конторок. Все говорили одновременно. Повсюду мелькали люди в мантиях, их ботинки громко скрипели по деревянному полу. Время от времени на свидетельскую скамью втискивали опоздавшего; делали это служащие в некоем подобии полицейской формы, дополненной мантией судебного посыльного.

Присяжные, десять мужчин и две женщины, смотрели на приготовления, словно до смешного малочисленная публика – на любительский спектакль. Выглядели они испуганными, а их пожилой лысый старшина в пенсне то и дело вытирал лицо от пота, хотя утро выдалось холодным.

Джон почему-то сидел за столом солиситоров. Ричи находился у Джины за спиной; стоило ему заметить очередное доказательство того, сколь тяжело бремя страстей человеческих, как на его лице проступало выражение испуганной брезгливости. Оно могло показаться как жалким, так и комичным – на вкус наблюдателя. В кротких глазах Ричи застыла тревога, а большие костлявые руки беспокойно постукивали по коленям.

Законники уверенно сновали по залу, точно рыба в воде; ими владело приятное предвкушение. Громкий процесс в Олд-Бейли не мог не преподнести сюрпризов. Господин председательствующий судья, лорд Ламли, которого уважали как юристы с полицейскими, так и преступники, сохранил в себе, несмотря на большую власть, немало человеческого, а потому временами мог рассердиться и даже вспылить; кроме того, ходили упорные слухи – совершенно необоснованные, – будто он питает личную неприязнь к сэру Александру Барнабасу.

По обычаю, в делах об отравлении корону представлял сам генеральный прокурор, сэр Монтегю Бруш; в помощники у него попал сэр Эндрю Фелпс, а Джером Файш и Эрик Баттерсби выступали в качестве младших обвинителей.

Ходили слухи о каких-то внезапных проблемах с важными свидетелями… Словом, перспективы в целом обнадеживали.

Джину трясло.

– Я его увижу… Я его увижу… Я его увижу… Я его увижу…

Слова, бессмысленным рефреном зудевшие у нее в голове, не выражали ни единой мысли – просто шумоизоляция, защищающая от дум.

Мисс Керли вытянула шею, чтобы разглядеть стол адвокатов-прокуроров. Что-то там происходило: на мрачных лицах под голубовато-белыми париками мелькали проблески веселья.

Вошел секретарь, груженный разнообразными предметами, принялся их раскладывать у стола юристов. Сперва аккуратно умостил на стуле темную подушку, затем почтительно водрузил на стол папку, а вокруг нее бережно расположил остальное. Мисс Керли различила стопку изящных батистовых платков, две бутылочки с разными нюхательными солями, упаковку пастилок для горла и стакан воды.

Возникла длинная пауза. Секретарь отошел, стал выжидательно смотреть на дверь. Его интерес вполне естественно отобразился на лицах тех, кто был рядом, и в конце концов, когда все в зале поняли, что сейчас войдет кто-то очень важный, – хлопнула дверца, прошелестела старинная шелковая мантия, мелькнул голубовато-пепельный парик, и за стол сел кузен Александр, напоминающий престарелого Аполлона в маскарадном костюме.

Мисс Керли, ожидавшая генерального прокурора, разочарованно перевела взгляд на кузена Александра, потом в сторону – и вдруг заметила за тем же столом сэра Монтегю. Неужели он все время был там?

Большая стрелка настенных часов достигла цифры «шесть», наступила внезапная тишина, затем громко зашелестели одежды – все встали. Справа от помоста открылась дверь, и в зал вошел весьма преклонных лет джентльмен в красном.

Парики склонились. Выглядело это несколько комично – из-под них на миг мелькнули черные, каштановые, даже розовые затылки.

Судья ответил на поклон, сел – но не в четвертое кресло под мечом, а рядом. Теперь он стал ближе к присяжным и свидетельской трибуне, зато дальше от представителей защиты и обвинения. Перемена эта, вероятно, была продиктована чистой блажью, желанием нарушить симметрию композиции. Маленький неопрятный секретарь торопливо переложил бумаги.

Господин главный судья, лорд Ламли, оказался крупным стариком с обвислыми щеками и безбровыми впалыми глазницами собаки-ищейки. Верхнюю губу он гладко выбривал, а под нижней красовалась коротко стриженная щеточка седых волос размером не больше конфетти, что придавало ему несколько щеголеватый вид. Лорду Ламли было за семьдесят, временами ему приходилось надевать очки, которые висели на шее на широкой черной ленте.

В руке лорд Ламли держал букет – обычай, восходящий к тем временам, когда воздух судебного зала еще не был столь здоровым, как в нынешние времена уборки и чистки, а потому горсть цветов и трав служила хоть какой-то преградой между взыскательным джентльменом и бубонной чумой.

Через некоторое время господин судья, похоже, неожиданно вспомнил о букете и осторожно поместил его в стакан с водой на столе. Цветы так и простояли там до конца дня, напоминая то ли фрагмент тюдоровского гобелена, то ли вензель из книги «Алиса в Стране чудес».

Между тем по залу пролетел свистящий шепот, и вскоре стук двери откуда-то снизу возвестил о прибытии арестанта.

Джина, не знакомая с местной географией, едва не лишилась чувств от его внезапного появления на винтовой лестнице, выходящей из-под пола в правом дальнем углу скамьи подсудимых. Майк медленно ступил в зал между двух надзирателей, которые обращались со своим подопечным скорее как больничные санитары. Оба прямоугольные и коротконогие, оба значительно старше Майка, они похлопывали его по плечу, бормотали что-то, по-видимому, ободряющее; он же возвышался над ними, стоя под куполом посреди громадного, ярко освещенного загона для овец.

У мисс Керли перехватило дыхание. Она не видела Майка с момента ареста и была не готова к произошедшим в нем переменам. Больным он не выглядел, лицо стало чище, да и бледность лишь подчеркивала глубину темных глаз, однако короткие кудри поседели, а лопатки – Майк стоял лицом к судье и спиной к мисс Керли – остро выпирали из-под пальто.

Она украдкой посмотрела на Джину. Та плакала – на кончиках ресниц повисли злые, негодующие слезы, – и мисс Керли, которая была подвержена внезапным приступам женской интуиции, поняла: о чем бы ни думала и что бы ни чувствовала Джина, оплакивает она поседевшие волосы Майка.

Руководство заседанием взяла на себя совершенно новая персона. Из-за стола под судейским помостом встал секретарь – до того он был лишь одним из угрюмых людей в седом парике – и оказался мужчиной неожиданно видным, с глубоким голосом, правильной речью и непринужденными манерами, благодаря которым слова его звучали не слишком формально и высокопарно.

– Майкл Веджвуд, вас обвиняют в том, что двадцать восьмого января тысяча девятьсот тридцать первого года, в Лондоне, вы убили Пола Редферна Бранда. Вам слово, Майкл Веджвуд. Виновны вы или невиновны?

С громким шелестом бумаг секретарь вновь сел. Наступила тишина. Один из надзирателей легонько подтолкнул арестанта локтем.

– Невиновен.

Голос Майка прозвучал неожиданно громко, внеся нотку напряжения в доброжелательную деловую атмосферу суда. Подсудимый остался стоять, пока секретарь объяснял присяжным про клятву. Господин главный судья Ламли приподнял ту часть лица, где должна была располагаться левая бровь, и приветливо заметил:

– Можете сесть. Стоять вы должны лишь тогда, когда выслушиваете приговор или когда к вам обращаюсь я.

Говорил он приятным гулким голосом, слегка шепелявя, что ничуть не умаляло ни диковинного величия его внешности, ни незыблемого благородства, облекающего лорда Ламли наравне с мантией.

Присяжные принесли клятву. Процедура прошла с четкостью и сноровкой первоклассного акробатического трюка: секретарь вещал, а двенадцать беспокойных граждан, у которых хватало собственных проблем, тревожно ерзали.

Мисс Керли затрепетала: со своего места встал прокурор, приступил к обвинению.

Монтегю Бруш напоминал вороненка. Шелковая мантия укутывала его полностью, а парик усиливал сходство носа с клювом. Когда генеральный прокурор молчал, он выглядел невзрачно, мало кто обратил бы на него внимание – даже несмотря на уродливость. Однако стоило сэру Монтегю заговорить, как он превращался в человека не только незабываемого, но и безумно обаятельного.

– С позволения вашей светлости, уважаемых присяжных заседателей…

Голос был по-мужски сильным, но одновременно располагающим, почтительным и приятным до невозможности.

– …заключенного, как вы слышали, обвиняют в убийстве. Мне, боюсь, предстоит поведать вам историю, полную множества нюансов, и хотя она не лишена противоречий, тем не менее наверняка должна убедить вас в серьезности обвинений против заключенного.

Впервые со времени появления на сцене кузена Александра мисс Керли по-настоящему испугалась. До сих пор она беспрекословно доверяла мнению о нем Джона и свои опасения за дальнейшую судьбу Майка развеивала, представляя красивого, неунывающего прославленного адвоката с лицом героя и апломбом врача с Харли-стрит. Однако вот его достойный соперник. Обаяние кузена Александра поддается определению и потому особенно уязвимо; личность же Монтегю Бруша ускользала от всякого анализа и умела самым обескураживающим образом маскироваться за ясными и весомыми аргументами – так что все запоминали лишь высказанные им мысли, а не его самого.

Мисс Керли посмотрела на Джона. Тот сидел, подавшись вперед, склонив голову набок, не сводя холодного взгляда со сладкоголосого вороненка, который весьма убедительно и одновременно весьма печально рассуждал о преступлении. О чем Джон сейчас думает? Наверное, он в замешательстве.

За спиной тяжело дышал Ричи; впереди, на другой свидетельской скамье, Керли заметила широкую спину и неряшливую прическу миссис Остин.

– …Так что же происходит в воскресенье вечером? Вы услышите, как тридцать первого января подсудимого, находящегося в окружении друзей, по счастливой случайности просят сходить в комнату, где, как он знал – и обвинение это докажет, – лежит тело…

Для Джины генеральный прокурор был всего лишь голосом, повторяющим уже известные ей факты. Единственная реальность – сидящий впереди Майк. Джина смотрела на его седые кудри, и ее горло сжималось все сильнее, сильнее – пока не стало казаться, что боль сейчас задушит.

Во время речи никто не соблюдал тишину. К удивлению мисс Керли, тут не было правил, запрещающих перешептывания; к тому же по залу то и дело сновали с документами секретари в скрипучих ботинках.

Кузен Александр – в безупречном парике, с белыми полосками на воротничке он выглядел невероятно важно и намного красивее, чем это позволительно мужчине за пятьдесят, – шелестел бумагами, совещался с помощниками, эффектно натирал очки носовым платком.

– …Позвольте перейти к следующей сцене. Прибывает доктор Ферди. Он соглашается с доктором Роу относительно причины смерти, и они вместе производят тщательное вскрытие…

Дивный голос играл жутковатыми словами, едва заметно придавая им нужную окраску. Мисс Керли слушала с отстраненным интересом. Во время коронерского суда центральной фигурой был покойный, теперь же его место занял Майк, и знакомый рассказ зазвучал по-новому.

Мисс Керли, которая Пола знала и находила забавным, подумала, что он, пожалуй, самый незначительный персонаж во всей этой истории; личность мистера Бранда как таковая совсем не просматривалась при изложении жутких обстоятельств его смерти. Керли не видела зрительскую галерею, а если бы и видела, то не признала бы на ней Тедди Делл.

– …инспектор Таннер внимательно осмотрел хранилище, где, как вы слышали, лежало тело, и окрестности, в результате чего обнаружил хитроумное приспособление, о котором вам расскажет…

Мисс Керли заметила докторов Ферди и Роу на скамье позади солиситорского стола, завертела головой в поисках инспектора Таннера, но тут грузный пожилой мужчина, сидящий рядом, обернулся и, оценив ее спокойное дружелюбное лицо, сипло прошептал:

– Умеет убеждать, а? Помню его еще барристером.

Она ответила приличествующей случаю вежливой улыбкой. Интересно, кто это? В зале сидело много людей, которых мисс Керли раньше в глаза не видела, и в следующий раз, когда сосед выразил ей свое восхищение прокурором с помощью тихого: «Ну ведь умеет же, а!», она рискнула шепотом спросить:

– Вы свидетель?

– Нет. Посмотреть пришел.

Он не стал откровенничать, каким образом заполучил это место. Мисс Керли украдкой оглядела симпатичное лицо, единственной примечательной чертой которого были грандиозные брови. Наверняка, конечно, не скажешь, однако незнакомец совсем не походил на человека с нездоровым любопытством.

Между тем сэр Монтегю вещал уже добрый час.

– …Мне мало что осталось добавить. Вы еще услышите все подробности обрисованной мною трагической истории. Однако кое-что я хотел бы донести до вас уже на данном этапе. В любом преступлении принято искать мотив, и хотя в этом деле ни вы, ни, надеюсь, я не обнаружим мотива, который сочтем убедительным, думаю, вы поймете: мотив обвиняемого, весьма вероятно, был важен для него лично. Должен признать, у короны нет прямых доказательств аморальных отношений между женой убитого и подсудимым. Возможно, увидев миссис Бранд, вы решите – она не из тех женщин, чьи принципы допускают подобную распущенность, однако из ее собственных уст вы услышите, что муж ею пренебрегал. Обвиняемый же, в свою очередь, сообщил в показаниях, которые я вам зачитал: он проводил с ней много времени, и в тот самый миг, когда – это я вам докажу – ее мертвый супруг лежал в подвале соседнего дома, обвиняемый сначала повел миссис Бранд в кино, затем проводил в апартаменты, где она жила вместе с мужем, и сразу же, в чем у меня нет сомнений, вернулся в свою квартиру в том же здании.

Вы также услышите миссис Остин – добропорядочную женщину, которая выполняет у миссис Бранд работу по дому. Эта дама поведает вам о разыгравшейся у нее на глазах сцене, когда обвиняемый прибыл сообщить миссис Бранд о смерти Пола Бранда.

Миссис Остин вошла в комнату и увидела, как ее хозяйка и подсудимый «прильнули друг к дружке»; весьма красочное описание. Вы можете решить, будто это еще не доказывает аморальных отношений, и я повторю – обвинение ничего подобного не утверждает; однако настаивает на том, что между обвиняемым и миссис Бранд существовала глубокая дружба, она длилась не один год и крепла по мере того, как крепло безразличие мужа к миссис Бранд.

В какой момент – если он вообще имел место – глубокое чувство, питаемое молодым, полным сил мужчиной к красивой добродетельной женщине несколькими годами младше него, переросло во всепоглощающую страсть, под натиском которой моральные устои этого мужчины полностью рухнули, решать вам. Обвинение не апеллирует догадками. Оно всего-навсего заявляет: подсудимый испытывал к миссис Бранд глубокое чувство.

Миссис Бранд поведает вам, как за несколько дней до смерти мужа нанесла визит солиситору и узнала от него следующее: для нее нет иного способа получить развод, кроме как в результате жестокого обращения мужа либо его содействия. Также она сообщит вам, будто обвиняемый ничего об этом не знал, более того – даже не подозревал о ее желании развестись. Вам предстоит определить истину. Если вы поверите в их глубокую дружбу, вам покажется маловероятным – скорее даже невероятным, – чтобы женщина, любая женщина, утаила столь важный вопрос от близкого друга, которого видит каждый день. Если между ними не было ничего, кроме дружбы, зачем скрывать? Если же было нечто большее, не могла ли миссис Бранд отправиться к солиситору по совету самого обвиняемого?

Между тем вы услышите, что о разводе мистер Бранд и не думал, что он желал обсудить эту тему, донести до жены свое твердое мнение по данному вопросу и потому назначил с ней свидание в тот самый вечер, когда встретил смерть, – свидание, на которое так и не пришел…

Мисс Керли поерзала. Джина сидела неподвижно: в лице ни кровинки, губы сжаты. Женщина на галерее вытянула шею, пытаясь разглядеть молодую вдову.

Мало-помалу речь подошла к концу. Тон прокурора, без того мягкий, беспристрастный и рассудительный, стал еще ласковей, еще почтительней.

– Я не мог избежать столь длинного вступления, ведь вы должны знать все факты данной истории, основной лейтмотив которой обвинение попробует доказать. Если вы почувствуете – а я уверен, так и будет, – как доказательства толкают вас к несомненному выводу о том, что двадцать восьмого января сего года этот мужчина убил своего кузена с целью жениться на его супруге, исполните свой долг без колебаний.

Если же, однако, вы сочтете прямые улики недостаточными для вашего убеждения, если у вас останутся разумные сомнения – опять же, исполните свой долг без колебаний.

Перед вами непростое дело. Обвинение лишь предъявит факты, на которые вы должны опираться. Вам не нужно выбирать из нескольких вердиктов, непредумышленное убийство исключено. Совершено убийство умышленное, и ваша задача – определить, совершил ли его подсудимый. Если да, если обвинение вам докажет – а я в этом уверен, – что он сделал то, в чем его обвиняют, значит, речь о преступлении подлом и непростительном. Мистер Бранд не сделал подсудимому ничего плохого, лишь не уделял внимания своей жене. Тем не менее – если вы придете к такому выводу – подсудимый вероломно обрек своего кузена на медленную смерть, обрек с бездушием, с которым не сравнится даже самый безжалостный закон.

Если вы сочтете доказательства против этого человека полными и ясными, ваш долг – призвать убийцу к ответственности.

Сэр Монтегю умолк, отвесил поклон судье, сел.

И пока у потрясенных слушателей еще звенело в ушах, над кукольно-балаганной свидетельской трибуной возник полицейский фотограф и стал давать показания о снимках с места преступления.

Фотографа сменил эксперт-топограф. Мучительно подбирая слова, он описывал свой осмотр нижних этажей и сада в домах номер двадцать три и двадцать один, демонстрировал какие-то планы, пояснял их…

К мисс Керли повернул голову сосед.

– Сегодня ничего интересного больше не жди. Самое шоу будет завтра, – доверительным шепотом сообщил он. – Сейчас перерыв объявят.

– Перерыв? – переспросила мисс Керли, которой Майк уже мерещился с петлей на шее. – Зачем?

Сосед посмотрел на нее, как на дурочку.

– На обед, само собой.

Глава 17

Мистер Кэмпион на стороне защиты

Мистер Кэмпион отыскал Ричи посреди огромного разноцветного мраморного вестибюля Олд-Бейли. Здесь пахло публичной библиотекой и было множество людей: они разговаривали с тем характерным возбуждением, которое почти всегда сопровождает чужие беды.

Утренние события явно потрясли Ричи, и усталый Кэмпион не сразу смог переключить на себя его внимание.

– Сегодня больше ничего интересного не будет, – медленно и многозначительно повторил он. – Давайте сейчас вместе уйдем, мне нужна ваша помощь. Это важно.

– Уйдем из суда? – Кроткие глаза Ричи удивленно заморгали.

– Да, если вы согласны. – Мистер Кэмпион был само терпение. – С сэром Александром я поговорил, а мисс Керли присмотрит за Джиной. Пойдете?

От благоуханного воздуха – а может, от благоуханной свободы Ньюгейт-стрит – Ричи ожил. Он шагал к автомобильной стоянке и говорил, говорил с несвойственными ему ясностью и многословием.

– Неслыханно, Кэмпион! Жуть! Веселенькое дело: карнавальные костюмы, будки вместо сидений, пестрые мантии, устрашающие полицейские… Настоящая буффонада. Майк седой. Два человека в восхитительных одеждах оспаривают его жизнь. Как игра… правила… кому куда стать. Плохо мне. Затошнило. Страшно, Кэмпион.

Молодой человек в роговых очках хранил молчание. Он задумал весьма деликатное дело и нуждался в союзнике. В данных обстоятельствах пусть испуганные мысли Ричи улягутся сами, без чьей-либо помощи.

Они сели в автомобиль и стали ждать просвета в медленном потоке машин, чтобы выехать со стоянки. Ричи вздохнул, тряхнул головой.

– Точно сон. Бессмысленный сон. Его повесят, Кэмпион. Тот голосистый парень умнее кузена Александра. А это главное.

Пока они доехали до Лудгейт-Хилл, Ричи полегчало, он уже почти стал самим собой, и его спутник решил, что пора переходить к делу.

– Вы ведь хорошо ладите с миссис Пил? – спросил он.

– С экономкой Джона? Сто лет ее знаю. Милая старушка. А что?

– Она меня невзлюбила, – с сожалением пояснил Кэмпион. – Не хочет впускать в квартиру. Думает, я стащу позолоченные часы с фарфоровыми фигурками. Потому-то пришлось ехать за вами.

Он умолк, сосредоточенно глядя на дорогу. Интересно, далеко ли заведет Ричи его проницательность?

Однако Ричи, похоже, и не думал искать подвох – просто молча согласился. Они в тишине доехали до нужного тупика. Светило солнце, двадцать первый дом выглядел пустым. Двадцать третий был открыт, однако признаков бурной деятельности тоже не подавал, лишь вывеску «Золотого колчана» безутешно раскачивал легкий ветер.

Мистер Кэмпион выскочил из машины, обогнул ее и помог Ричи открыть дверь, чей простой механизм поверг чудака в ступор.

– Миссис Пил считает меня, во-первых, вором, во-вторых, полицейским. Вы идете со мной, чтобы развеять оба этих заблуждения. Как думаете, сможете?

– Славная, приятная, разумная женщина, – заметил Ричи, по-видимому, в ответ на вопрос. – Добрая. Всегда мне нравилась.

Она встретила гостей в темной прихожей и враждебно обозрела их глазами-бусинками – точь-в-точь большой почтенный жук, застигнутый врасплох у себя в домике на дереве.

У нее был резкий неприятный голос, и когда миссис Пил спросила: «Опять вы?», мистер Кэмпион невольно ощутил укол стыда – чего, собственно, она и добивалась.

Ричи беспомощно застыл, но затем – то ли по наитию, то ли осознанно – сделал удачный ход.

– Без обеда, Пили… Какао… Хлеба с маслом… Что угодно, – промямлил он. – Мы с Кэмпионом… Устали, голодные, хотим присесть.

Миссис Пил, непрерывно ворча, повела их в столовую.

Пока дожидались перекуса за массивным столом красного дерева в темной, заставленной книгами комнате с тяжелыми шторами и полуопущенными жалюзи, мистер Барнабас сделал весьма любопытное замечание:

– Простите за еду, Кэмпион. Понимаю ваши чувства. Но – старые предрассудки. Ничего не поделаешь.

Мистер Кэмпион вскинул брови, метнул в приятеля проницательный взгляд, на миг полностью утратив привычное отсутствующее выражение, однако Ричи ничего не добавил, встал и распахнул окно, которое миссис Пил немедленно закрыла, как только принесла хлеб, масло, горгонзолу и две чашки слабого какао.

– То, что двое взрослых мужчин с деньгами в кармане не могут в таком огромном городе обеспечить себе пропитание, весьма удивительно, – сердито заявила она.

Экономка смотрела исключительно на Ричи, и мистер Кэмпион с облегчением понял – раз на него не обращают внимания, он принят.

Кэмпион даже угостился кошмарной пищей: намазал хлеб маслом, отрезал несколько кусочков зловонного сыра. Миссис Пил все это время ждала у него за спиной, словно гость был шестилетним мальчиком.

– Мы из суда, – промычал Ричи в чашку с какао.

Миссис Пил издала негодующий звук, словно французский паровоз.

– Убийство!.. Полная чушь, за всю жизнь такой глупости не слыхала. То был несчастный случай. Мне сам мистер Джон сказал.

– В тот вечер, когда все произошло, вы были здесь? – отважился спросить мистер Кэмпион.

Экономка резко глянула на него.

– Ну и вопрос! Разумеется, здесь. На что вы намекаете? Будто я включила в конторе газ? Нет. Я все время провела в этой квартире. В четыре часа начала готовить одежду мистеру Джону, он пришел в пять тридцать, и я удалилась к себе в комнату, но дверь не закрывала – чтобы услышать его зов.

– А он вас звал?

На лице мистера Кэмпиона застыл вежливый интерес.

– Ну конечно! – нетерпеливо отрезала миссис Пил. – Если бы мистер Джон оделся сам, я бы решила, что он болен. Мистер Джон велел мне наполнить ванну. Когда та была готова, я сообщила ему и вновь ушла к себе.

Несколько минут Кэмпион сидел молча с задумчивым видом. Он тщательно подбирал слова для следующего вопроса, как вдруг экономка ответила на него сама.

– Убийство – не единственное несчастье, которое произошло в тот вечер, – заметила она тоном человека, сообщающего об истинной беде в разгар обсуждения мнимых невзгод. – Когда я приготовила ванну и постучала мистеру Джону в дверь, он меня не услышал. Я думала, хозяин купается, а он все время сидел здесь: задремал, видимо, пока я воду набирала, и ничего не слышал. А без четверти семь загрохотало – это мистер Джон в бешенстве выскочил из ванной: пошел проверить, готова ли она, и обнаружил остывшую воду. Пришлось мне ее вновь подогревать. В результате купаться он пошел только в семь часов и совсем не спешил – спешить мистер Джон ни за что не станет, разве что в квартире пожар. Наконец без четверти восемь он отбыл на свой ужин – хорошо одетый, но не бритый. Да, не бритый, я-то знаю: взглянула на помазок, а тот сухой. Вот так и происходят несчастья.

– Совершенно верно, – с неуместной торжественностью подтвердил мистер Кэмпион. – Именно так они и происходят.

– То-то, – кивнула миссис Пил и стала убирать со стола, громко звеня посудой.

– А где ванная? – Мистер Кэмпион встал.

Экономка уставилась на него: брови на морщинистом лбу взлетели домиком, от шеи вверх по лицу поползла краска.

– Да вы что! – наконец выдавила миссис Пил. – Ну и ну! Что ж, ладно… Вторая дверь через коридор. Там есть чистое полотенце.

Когда через несколько минут Ричи вошел в старинную ванную комнату с большой медной колонкой для нагрева воды и допотопной ванной неимоверных размеров, он застал там мистера Кэмпиона высунувшимся из окна. Молодой человек втянул голову назад в помещение, выпрямил спину. Его место занял Ричи.

По задней стороне элегантного старого дома тянулась несуразная пожарная лестница, выкрашенная в зеленый цвет; одна ее металлическая площадка примыкала к стене под наружным подоконником, над которым навис Ричи, – до нее было меньше двух футов. Он с минуту обозревал эту площадку, затем шагнул назад. Они с мистером Кэмпионом посмотрели друг другу в глаза. Первым ожил Ричи.

– Поговорим, – взволнованно потребовал он. – Внизу.

Миссис Пил ясно дала понять, что рада окончанию их визита – если это, конечно, уже конец, в чем у нее лично большие сомнения. Она также заметила, что любовь к дармовщине – практика распространенная, однако поскольку мистер Ричи все же родственник, миссис Пил не вправе жалеть для него какао. Напоследок она пожелала им прекрасного дня.

Ричи стащил Кэмпиона вниз по ступеням и отпер квартиру Майка. Кэмпион с удивлением посмотрел на ключ.

– Майк дал, – пояснил Ричи. – Чтобы я ему вещи туда привез. Он бы не возражал, что мы тут. Славный малый, Майк. Седой, бедняга.

Ричи указал приятелю на пыльное кресло в гостиной, хорошо знакомой обоим, а сам сел на край стола напротив: длинные руки раскачиваются, лохматая голова настороженно поднята.

– Уже знаете? – с тревогой произнес он, и Кэмпиона в который раз удивило по-собачьи пытливое выражение лица Ричи. – Точно?

– Похоже на то, – вздохнул мистер Кэмпион.

– «Жуир» – копия?

Хоть это и прозвучало вопросительно, мистер Барнабас, похоже, был почти уверен в ответе. Кэмпион вновь молча восхитился тем, как удивительно намешаны в Ричи проницательность и простодушие. Вслух же сказал:

– Содержание, вероятно, подлинное, но сама рукопись – не оригинал. Копию, судя по всему, сделали во второй половине прошлого века.

– Дядюшка Джейкоб, – с нежностью заметил Ричи. – Все ханжи-викторианцы – тайные развратники. Наверное, заказал для личного чтения. На него похоже. Веселый старик. Что произошло с Полом?

Мистер Кэмпион сел поудобней. Выглядел он усталым, однако ясные глаза светились умом.

– Полу энергию некуда было девать, – протянул Кэмпион и виновато добавил: – Простите, что у меня ушло столько времени: я-то знакомился с историей в обратном порядке.

– Расскажите как есть. Начните с конца.

– Конца я не знаю. В том-то и беда.

Ричи выжидательно смотрел на Кэмпиона. Тот приступил к рассказу.

– Пол докучал фирме с тех самых пор, как четыре года назад приехал из Америки. За это время он, похоже, настроил против себя многих в издательском деле вообще. И вот он загорается идеей выставить «Жуира». Конечно, есть весомые причины, почему рукопись нельзя показывать там, где всякие назойливые граждане начнут задавать неудобные вопросы о возрасте бумаги и качестве чернил, не говоря уж о подлинности почерка. Пола останавливают. Однако он малый любопытный и упрямый, ему приходит в голову: что-то с этим бесценным манускриптом нечисто. Пол решает проверить. Добивается, чтобы банк отдал «Жуира», – но тут Пола вновь останавливают, не дают даже взглянуть на рукопись. Ее прячут в сейф. Было ли это сделано с дальнейшим злым умыслом, не знаю; однако думаю, что да – ведь ключ от сейфа на какой-то срок оставили без присмотра, причем Полу хватило времени сделать слепок. С того самого мига за всеми действиями Пола неусыпно следили, а наблюдательнице платили за труды небольшие суммы.

Мистер Кэмпион умолк, Ричи понимающе кивнул.

– Однажды она сообщила о том, что Пол получил письмо и, прочтя его, куда-то умчал в большом волнении. Письмо, которого так ждали и сам Пол, и его соглядатаи, было от Уарди Сэмсона. Оно стало сигналом к действию. Итак, Пол вновь приезжает в контору после шести, когда та уже закрыта, идет к столу Керли, берет ключ от хранилища. Дальше – в подвал. Новый ключ отлично подходит к замку сейфа, однако длинная комбинация из поворотов и полуповоротов утомляет Пола – он ведь нервничает и сильно возбужден. Стоит ему открыть сейф, как на заднем дворе слышны шаги. А следом за ними, по-видимому, характерный кашель; он предупреждает – очень даже намеренно, – что идет тот самый человек, который не должен бы обнаружить здесь Пола. И Пол, думаю, реагирует вполне нормально – именно так, как предвидел убийца, а вовсе не как истеричный маньяк Питер Ригжет, который потерял голову и озверел.

Ричи вроде бы слушал с интересом, однако в темноте было не понять, поспевает ли он за столь сложной реконструкцией.

– Пол запер дверь изнутри, погасил свет, – продолжил Кэмпион. – Он считал, что держит в руках единственный ключ от хранилища и потому вторжение невозможно. А если не будет еще и света, ни одна живая душа не заподозрит, будто в хранилище кто-то есть. В полной темноте Пол отползает от двери, слушает, когда уйдет незваный гость. Однако тот не спешит. Входит в гараж, запускает мотор. Пол не знает наверняка, заперта ли задняя дверь, и не рискует сбежать через нее – даже если хочет. Лично я думаю, он ждал ухода того человека. Возможно, решил – за стеной бродит Майк. Но как бы ни рассуждал Пол, ему и в голову не пришло, что в хранилище, лишенное вентиляции, по резиновому шлангу, просунутому сквозь решетку в противоположной стене, сочится угарный газ. Запах выхлопа Пол, конечно, учуял, однако он слышал, как работает двигатель машины, и, наверное, предполагал наличие какого-нибудь вентиляционного сообщения с гаражом, а потому не придал этому значения. Через пять минут Пол ощутил слабость, сел – думаю, рядом с сейфом. Еще через пять минут потерял сознание. А спустя почти час, когда убийца вернулся и заглушил мотор, Пол был мертв.

– Убийца вернулся? – спросил Ричи.

Мистер Кэмпион посмотрел на него.

– Да. Он успел сходить домой – тем же путем, каким попал в гараж, – обнаружить остывшую ванну, отчитать экономку, дождаться очередного подогрева воды и принять ванну. Вымывшись, этот человек надел нижнее белье и брюки – вероятно, под халат, – вновь вылез в окно, спустился по пожарной лестнице, дальше через садовую калитку, заглушил машину, на обратном пути зашвырнул в подвальную дверь резиновый шланг, закончил одевание и отбыл на ужин – не успев, к сожалению, побриться. Готов поспорить, на нем были перчатки: не ради сокрытия отпечатков, а чтобы не испачкать или не обжечь руки.

Наступило долгое молчание. Ричи медленно раскачивался взад-вперед.

– Не дремал в столовой, наблюдал за улицей, пока Пол войдет в контору, – наконец изрек он. – На пожарной лестнице не замечен. Всю ту неделю туман. Рискованно, Кэмпион.

– Рискованно! – У мистера Кэмпиона перехватило дыхание. – Безумно рискованно! Чтобы до такого додуматься – я уж не говорю, сделать, – надо приравнивать себя к богам. Вдруг бы Майк пришел домой раньше? Хотя, конечно, он должен был быть на вечеринке. Но кто угодно мог заглянуть в гараж, полюбопытствовать, почему работает машина. Черт! Да вдруг бы у полицейского возник вопрос… К тому же Пол, возможно, не стал бы сидеть в хранилище: вышел бы в самом начале и спросил убийцу, в чем дело.

– Неважно, – заметил Ричи. – Он бы выиграл. Велел бы Полу не лезть в чужие дела, убираться. Пол бы ушел. Сильная личность… жесткая, знаете ли… властная.

Мистер Кэмпион продолжал размышлять.

– В воскресенье убийца послал Майка в хранилище за папкой и, видимо, с нетерпением ждал результата, – тихо произнес Кэмпион. – Предполагалось так: Майк обнаружит запертую дверь и пропажу ключа и поднимет шум, что приведет к находке тела. Если бы Майк увидел Пола, вышло бы по-другому. Но дело приняло совсем сложный оборот: Майк трупа не заметил и пришел назад как ни в чем не бывало. Нашего убийцу наверняка здорово тряхануло. Пришлось ему позже – скорее всего, ночью – идти вниз самому, перетаскивать мертвеца на видное место, рядом пристраивать шляпу. Так была подготовлена на утро сцена для мисс Марчант. Запереть дверь изнутри убийца уже не мог, потому вернул ключ в стол мисс Керли.

Безумное преступление, настолько безумное, что оно удалось. А все благодаря внутреннему складу преступника. Все убийцы немного сумасшедшие. Те, кому все сходит с рук, никогда не смотрят по сторонам, идут вперед, напролом к цели с закрытыми глазами. Словно пьяница на парапете: он просто хочет попасть в соседнее окно, видит кратчайший путь, выбирает его и не замечает сбоку пропасти глубиною в десять этажей.

– Джон… – произнес Ричи. – Вполне очевидно.

– Очевидно? – Профессиональная гордость мистера Кэмпиона подняла голову с невидимого ложа.

– С самого начала, – безмятежно сообщил Ричи. – Он уверенно твердил про несчастный случай. Джон не дурак. Логическое мышление. Разумный, если только речь не о его собственной непогрешимости. Раз уверен в несчастном случае, значит, сам его устроил: все остальные думали об убийстве. Странный малый… сам себе закон. Ужасно для Майка.

– Да и для Пола не очень хорошо, – хмуро заметил мистер Кэмпион. – Но сейчас дело в другом. Беда в том, что я не могу подтвердить эту историю. Она слишком зависит от вашей дорогой миссис Пил. Даже если мы уговорим ее повторить ту же историю со свидетельской трибуны, что с того? Доказательства против Джона почти такие же убедительные, как доказательства против Майка. А Майк уже на скамье подсудимых. Зачем полиции напрягаться?

Ричи долго молчал, затем поднял на Кэмпиона кроткие голубые глаза, потемневшие от боли.

– Ужасно для Майка, – повторил он. – Пойман, брошен в темницу, казнен.

– Нет, – запальчиво возразил Кэмпион. – Его оправдают. Я уверен. Не был бы уверен, уже сидел бы в Скотленд-Ярде и доказывал свое, пусть даже как дурак. Ставлю на оправдательный приговор. В любом случае существует апелляция. Не в том суть. К сожалению, в нашем несовершенном мире оправдать не означает доказать невиновность.

– Что будем делать?

Ричи просил распоряжений, и мистер Кэмпион решился.

– Оставим записку.

Он подошел к столу Майка, достал из ящичка конверт, вывел на нем имя Джона, быстро приписал: «С наилучшими пожеланиями от мистера Кэмпиона».

Внутрь поместил сложенную страницу копии «Жуира» и ключ от сейфа, полученный от мистера Ригжета. Вместе с Ричи они доставили послание наверх и вручили миссис Пил.

Глава 18

В ответ на Ваше письмо

Визит Ричи и мистера Кэмпиона в квартиру Джона, а также их последующий диалог заняли гораздо больше времени, чем они подозревали, а потому оба были очень удивлены, встретив на пороге двадцать первого дома Джину с мисс Керли – сегодняшнее заседание суда подошло к концу.

Мисс Керли, усилием воли высоко держа голову, выглядела неумолимо-деловитой. Джина молчала и казалась бы угрюмой, если бы не подернутый пеленой взгляд.

– Ей нужно поесть, – вполголоса сообщила Ричи мисс Керли. – Пойдемте с нами, поговорите с ней, пока я что-нибудь приготовлю.

Джина посмотрела на Кэмпиона.

– Доказательства очень убедительные, – прошептала она. – Даже Джон начал понимать. Он отстал, разговаривает с кузеном Александром.

– Ты еще не слышала защиту, – с наигранной бодростью возразил Кэмпион. – Обвинение всегда звучит убедительно, пока не выступит защита. Не переживай.

Она посмотрела на него так, словно он произнес глупость, машинально улыбнулась, стала подниматься по ступеням. Мисс Керли пошла следом.

– Лучше вам уйти. – Ричи повернулся к Кэмпиону. – Бедная девочка!

Наступило молчание – Ричи, видимо, не мог подобрать слов. Сколько мучительных чувств было написано у него на лице!

– Сбежать, – наконец изрек он. – Сбежать, Кэмпион. Сбежать от всего… этого.

Широкий взмах руки-крыла включал, насколько мог судить слушатель, цивилизованный мир и все его пределы.

Отвечать мистер Кэмпион не стал. Помимо того, что истинный смысл слов Ричи никогда нельзя было понять наверняка, любой комментарий столь сильных чувств вышел бы неуместным.

– До свидания, – сказал Альберт. – До завтра.

– Завтра… – горько отозвался Ричи, и в его устах это прозвучало как «никогда».

Мистер Кэмпион пошел домой, по пути размышляя о том, что годы начинают брать над ним верх. А поскольку он никогда не был склонен к самокопанию, то данное открытие его потрясло: выходит, почти тридцать пять лет или почти двадцать пять – большая разница, когда речь заходит о нервной выдержке и способности обходиться без сна.

Мысль эта так огорчила мистера Кэмпиона, что он решил немедленно по прибытии на Боттл-стрит лечь в постель – и обязательно так бы и поступил, не поджидай его дома гость.

Отставной инспектор Бет с широкой улыбкой встал из кресла.

– Не думали меня тут увидеть, а? Причем со сведениями.

– Нет, – честно признал Кэмпион. – Не думал.

– Он уже битый час о себе рассказывает. Можно подумать, будто до сих пор легавым работает, – заметил мистер Лагг, выплывая из соседней комнаты – без воротничка и в домашнем жакете.

– Да неужели? – ехидно парировал инспектор в отставке. – Зато тебя за домушника уже никто не примет.

– Конечно, я стал лучше, – с неописуемым самодовольством ответил Лагг. – Я теперь порядочный, остепенился.

– С чем пожаловали? – вмешался мистер Кэмпион, которому было не до перепалок. – Что-нибудь конкретное?

Гость тут же стал деловитым.

– Еще какое конкретное, мистер Кэмпион. Насколько я выяснил, почти все деньги, которые с прошлого декабря вносили на сберкнижку не в Холборнском отделении, платил пожилой джентльмен. Вы этого ожидали?

– Не все, а «почти все»? – с интересом уточнил Кэмпион.

– Все, про которые я смог разузнать, – с укором ответил отставной инспектор. – В пяти случаях служащие его вспомнили, поскольку сочли джентльмена странным, в двух сомневались, а еще в одном месте сотрудник просто невоспитанный, от него помощи не жди.

– Описание джентльмена есть?

– А как же. – Отставной инспектор глянул в блокнот. – Высокий, худой, за шестьдесят, хорошо одет, желтый цвет лица – об этом упомянул только один человек, – спокойный, ни в одном отделении его раньше не видели. Подходит?

– Вполне. Мне вполне подходит, а вот суду в качестве доказательства – нет.

– Не понимаю почему, – оскорбился мистер Бет. – Некоторые свидетели помнят его очень хорошо. А мысль, что он – преступник, их только раззадорила. Сами знаете, какая нынче молодежь.

– О, дело не в вас. Вы отлично справились, – мягко заверил Кэмпион. – Проблема в информации. Я никак не могу привязать ее к истории.

Крупное лицо отставного инспектора приняло озадаченное выражение. Он не одобрял, когда плодотворная работа делалась зря, и сейчас мимоходом это отметил.

– Информация не подходит? Совсем меня запутали. Не пойму, куда вы клоните, мистер Кэмпион. Суммы очень уж скромные. Будь тут нечисто, их бы скорее платили наличными.

Кэмпион сел. Конечно, отставной инспектор имеет право услышать объяснение, однако объяснять так не хотелось…

– Бет, – начал хозяин, – вы встречали когда-нибудь женщину, которая сообщала бы интересную информацию, не сообщая ее?

– Намеком? – неуверенно предположил гость.

– Не совсем. – Кэмпион задумчиво поискал слова. – Женщина, которая сплетничает на нужную тему. Она в курсе, и вы тоже, что она нечто вам сообщает, но то ли из соображений дисциплины, то ли из гордости, то ли из осторожности никто из вас не признается друг другу в том, что вам – интересно, а она – сообщает. Понимаете?

– А как же.

Бет глубокомысленно кивнул, и обрадованный мистер Кэмпион – дело пошло легче, чем он ожидал, – продолжил:

– Теперь представьте, что вы хотите такую женщину вознаградить. Поощрить и одновременно не скомпрометировать себя, давая деньги ей в руки. Не ровен час, она, обнаружив на своей пишущей машинке фунтовую банкноту, оставит скрытность и задаст вопрос в лоб.

– Та-ак…

– Она, представьте, замечает ваше затруднение, и однажды вы находите у себя в кабинете ее почтово-сберегательную книжку. Может, случайность, а может, нет. Что помешает вам пойти в незнакомое почтовое отделение и внести на эту книжку фунт-другой? Если ее хозяйка о них спросит – вам ничего не известно. Если же примет деньги и те ее простимулируют… Что ж, ваших взаимоотношений это не изменит. Вы не сходили с пьедестала. Не опускались до фамильярностей. Вы что-то сделали и в то же время – не сделали.

– А если задавать вопросы начнет старый отставной полицейский? – проворчал прагматичный отставной инспектор.

– Угу, – согласился мистер Кэмпион. – Однако вы, скорее всего, не из тех, кто допускает подобную возможность. Вы считаете, что высокое положение позволяет вам игнорировать любопытных полицейских и их работу. Вам важно лишь сохранить собственное достоинство в отношениях с той женщиной, вашей подчиненной. Такой уж вы человек.

– Да неужели? – воскликнул Бет. – Тогда, мистер Кэмпион, можете не сомневаться, я способен абсолютно на все. Ну и история! Простите за профессиональный вопрос, но как вы додумались?

– Такая уж она женщина, – загадочно ответил мистер Кэмпион, и Бет удовлетворенно кивнул.

Избавиться от него удалось лишь через полчаса. Лагг вел себя задиристо и высокомерно, явно ища стычки со старым спарринг-партнером, а отставному инспектору некуда было девать время. В конце концов он отбыл, и Кэмпион успел с нежностью подумать о постели, как мечты оборвал телефонный звонок.

– Алло, Кэмпион, вы? – Сухой четкий голос навевал дрожь. – Это Джон Уидоусон. Я получил вашу записку.

– Правда? – Собственный голос показался Кэмпиону наигранно беззаботным.

– Вы совершили вполне понятную ошибку. – Тон был примирительным, но ни в коей мере не заискивающим. – Вы, разумеется, обнаружили, что рукопись в сейфе – копия. Вряд ли об этом, кроме меня, кто-нибудь знал. Мои поздравления. Она много лет назад была изготовлена для дяди, и я из соображений исключительной безопасности подменил ею оригинал: так в случае попытки хищения я был бы вдвойне защищен. Понимаете меня?

– Еще бы, – с недвусмысленной интонацией ответил Кэмпион.

– Хорошо. Хочу сказать следующее. Поскольку вы все узнали и пришли к неверному выводу, я, естественно, желал бы показать вам настоящую рукопись, дабы опровергнуть любые… э-э… неуместные подозрения. Разумно, правда?

Усталый мозг мистера Кэмпиона взвесил конкретные доказательства, собранные против человека на другом конце провода, и обнаружил их полное отсутствие. Он не сомневался, что Джон Уидоусон мог убить своего кузена. Однако если фирма по-прежнему владеет подлинным «Жуиром», то мотив, который Кэмпион столь любовно выискивал, пропадает, а без мотива все бесполезно.

Джон продолжал говорить:

– Я хочу показать вам рукопись, причем немедленно – чтобы вы могли сосредоточить свое внимание на поиске истины. Жизнь Майка в опасности. Нужно действовать быстро, пока эти идиоты не решили его повесить. Я сейчас на совещании с сэром Александром. Он полон надежд, доложу вам, однако понимает, что бой будет трудным. Мы благодарны за Ригжета, Кэмпион, но этого недостаточно.

В настойчивом голосе звучала тревога – не без ноток упрека, – и мистер Кэмпион испытал редкое для себя чувство: искреннее изумление.

Джон не умолкал:

– Хотя я несколько раздосадован, я прекрасно понимаю природу вашего заблуждения. Вы – друг несчастного Майка, а меня не знаете. Больше мы это обсуждать не станем. Признаю: если бы я не смог предоставить оригинальную рукопись, мое собственное положение вполне могло бы вызвать вопросы. Хочу, чтобы вы убедились, Кэмпион.

– Было бы неплохо, – с невольным раздражением ответил тот.

– Обязательно. И поскорее. А потом направьте всю свою энергию на спасение Майка. Обещаете, что разберетесь с этим вопросом сегодня вечером?

Утомление мистера Кэмпиона уступило место растерянной обреченности.

– Да, конечно. Я хочу взглянуть.

– Сможете распознать оригинал?

– Думаю, да.

– Замечательно. Он, слава богу, не в самом недосягаемом месте, но тайник надежней мне неизвестен; я храню там то, что хочу скрыть от назойливого любопытства своей семьи. Знаете, где наше издательство Пола Джонса?

– Нет. – Кэмпион чувствовал себя ребенком, который с интересом ждет, что будет дальше.

– Достаточно заглянуть в телефонную книгу. – Джон явно пытался сохранять вежливость перед лицом полного недоумка. – Район Пимлико, Пэррот-стрит, восемьдесят семь. Большой такой дом. Возьмите такси. Сам я, к сожалению, не смогу составить вам компанию – буду всю ночь держать совет с сэром Александром. Но вы езжайте немедленно. Пока не выкинете из головы эту сумасбродную идею, пользы от вас никакой. Согласны?

Мистер Кэмпион поймал себя на непростительной мысли: с ним впервые обращаются, как с бестолковым подчиненным. Что ж, интересный опыт. Бодрит и вдохновляет. Да и для души, наверное, полезно.

– Хорошо. Поеду.

– В противном случае будете юным ослом, – грубовато заявил голос в трубке. – Я позвоню сторожу, велю впустить вас по визитной карточке. Ему, конечно, неизвестно, где рукопись. Найдете сами. Как – сейчас расскажу. Все очень просто. Последняя комната на пятом этаже, то есть на самом верху, – кабинет директора. Ее номер – сорок пять. Если забудете, сторож вам покажет. В кабинете стоит резной стол – то ли дубовый, то ли эбеновый, не помню. В левом верхнем ящике найдете ключ от шкафа. Рукопись на второй полке, завернута в газету, лежит между еще несколькими свертками. Так ее всегда хранил дядя: якобы там никто не станет искать, а если найдет случайно – не поймет, что это. Уходя от дел, он передал секрет мне. Обязательно за собой заприте.

– Хорошо, – безропотно произнес мистер Кэмпион.

– Буду ждать вашего звонка с сообщением, что вы удовлетворены и, быть может… – в холодном властном голосе мелькнула толика снисходительного веселья, – …с извинениями. Сейчас позвоню сторожу. О, погодите, с вами хочет переговорить сэр Александр.

Наступила долгая тишина – очевидно, кузена Александра призывали из другой комнаты, – затем в трубке зарокотал хорошо поставленный голос:

– Это вы, Кэмпион? Простите, Джон мне пока нужен тут. Безумно сожалею, дорогой друг, но времена неспокойные, сами знаете – неспокойные времена. Доброй ночи.

Не успел мистер Кэмпион ответить, как сэр Александр исчез, а его место вновь занял Джон.

– Вперед, развейте свои сомнения, юноша. Как только освободите линию, я позвоню Дженкинсону. Он будет вас ждать. До свидания.

Мистер Кэмпион положил трубку, медленно подошел к окну, стал разглядывать освещенную фонарями улицу. Отделить бы мысли от предчувствий! Эх, если бы не эта невероятная усталость… Сегодня днем он был уверен в виновности Джона. Даже сейчас, взвешивая цепочку фактов, слепленную с таким трудом, Кэмпион сомневался, что в ней одни только несвязанные между собой совпадения. И все же… Если Джон невиновен, мог ли он сделать более разумный ход, чем этот? С другой стороны, если виновен, что он надеется выиграть, подсунув Кэмпиону еще одну поддельную рукопись или вовсе никакой рукописи?

Существовала еще одна альтернатива, и Кэмпион хладнокровно ее обдумал. За время своей авантюрной деятельности он получал множество приглашений, которые впоследствии оказывались совсем не столь невинными, как на первый взгляд; так что возможность заурядной западни отнюдь не была для Альберта тайной. И все же – если мыслить трезво – в данном деле подобное предположение звучало нелепо.

Пока он пребывал в раздумьях, в голове всплыло изречение старого сержанта Макбейна из Эйч-дивизиона: «Подозреваешь подставу – иди проверь. Подстава – это улика».

Мистер Кэмпион, надев пальто, дошел до передней двери, когда его посетила еще одна мысль. Он сконфуженно вернулся к столу, вытащил из ящичка небольшой револьвер и сунул его в карман.

Минут через пятнадцать мистер Кэмпион уже с интересом разглядывал Пэррот-стрит из окна такси. Вдоль длинной грязной дороги тянулись георгианские особняки, между ними порой мелькали то боковые улицы, то зияющие дыры – где здание снесли или начали перестраивать. Изначально тут жили обеспеченные семьи, однако их давным-давно вытеснили конторские служащие, и в восемь часов вечера Пэррот-стрит представляла собой мрачный безлюдный проезд.

Дом номер восемьдесят семь имел растерзанный вид: грязные незанавешенные окна, штукатурка местами отпала, обнажив кирпич. Соседнее здание разобрали, и гигантские деревянные балки рядом с издательством Пола Джонса ничуть не добавляли ему красоты. Словом, совсем неподходящий брат элегантного особняка номер двадцать три по Хорсколлар-Ярд.

Объяснение было старо как мир. Издательское дело, наряду с делом парикмахерским и отельным, вынуждено учитывать запросы разных социальных групп. Лучшие рестораторы порой открывают в глухих закоулках заведения поменьше да подешевле и там, спрятавшись за не столь горделивым названием и используя безотходное производство, зарабатывают деньги; так порой и знаменитые издательства имеют сестер да братьев поскромней, где готовят и подают духовную пищу менее изысканную, зато не менее сытную.

Издательство Пола Джонса выпускало детские книги с картинками, дешевые любовные романы, переводы, многочисленные перепечатки и держалось на плаву благодаря тому, что владело авторскими правами на двадцать-тридцать ранних работ великого Фергрина Филдса; их-то оно и переиздавало по разным ценам одновременно – три шиллинга шесть пенсов, шиллинг и три пенса, шиллинг ровно, девять пенсов, шесть пенсов, четыре пенса – причем за много лет так и не насытило до конца высокий спрос на этого прекрасного сочинителя бульварных романов.

Владели издательством господа Барнабасы – якобы не имея к нему никакого отношения, – а управляли им через подставных лиц.

Таксист остановил машину у обветшалого входа, мистер Кэмпион вышел. В грязном окошке над дверью был виден слабый свет из вестибюля. Как только Кэмпион постучал, ему открыла женщина – такая же неопрятная и унылая, как само здание.

– Муж ногу поранил, – пояснила она, не дав гостю раскрыть рта. – Только улегся удобно, так что я велела ему не вставать. Знаю, вы против не будете. – И обнажила в хитрой улыбке бледные десны с редкими зубами.

Крик, долетевший из освещенного дверного проема в дальнем конце коридора, дал понять, что женщина ухаживает не только за мужем.

– Сейчас! – крикнула она неожиданно пронзительно. – Присмотри за ним, па, давай!

Мистер Кэмпион подал ей визитку, жена сторожа подошла ближе к свету, прочла.

– Все правильно, – произнесла она с удивлением. – Кэмпион. Мистер Уидоусон так и сказал. Можно взять это себе, сэр? Знаете, куда идти? Комната сорок пять, на самом верху.

Женщина взглянула на пыльную деревянную лестницу, вновь на гостя.

– Я могу отсюда там свет включить, – добавила она и вытерла ладони о юбку сзади.

– Давно ли ваш муж поранил ногу? – внезапно спросил мистер Кэмпион.

– В прошлый понедельник. Мальчишка-носильщик на него коробку уронил, обезьяна безрукая! Мистер Уидоусон сказал, пора бы уж и выздороветь. «Ну, – говорю, – на нем свет клином не сошелся, мистер Уидоусон».

В ее тоне не было ни гнева, ни насмешки. В задней комнате заплакал ребенок.

– Я пойду наверх с вами, если хотите.

Кэмпион вдруг рассмеялся.

– Не стоит. Дверь заперта?

– О нет, сэр. Мы же всегда тут. Есть только этот вход, да еще черный, который мы сами используем. Внутрь никто не попадет. Так вы без меня?

– Без вас. Крикну вам, когда закончу.

– Спасибо, сэр. – Женщина коротко улыбнулась, вновь вытерла ладони. – Сейчас свет включу.

Прекрасную лестницу – когда-то она была предметом гордости и заботы георгианского семейства, а нынче стала опасной ловушкой для носильщиков и сторожей – залило сероватым светом.

Внутри восемьдесят седьмой дом оказался еще неприглядней, чем снаружи. Два нижних этажа использовали под склады: бесконечные ряды книжной продукции тянулись над тем, что когда-то было садом. В воздухе висела густая пыль.

Кэмпион шел медленно, держа руку на револьвере: ждать нападения, конечно, нелепо, однако лучше не рисковать. Все чувства Альберта обострились, походка стала тихой, пружинистой.

Он никого не встретил. За засаленными дверями на лестничных площадках стояла тишина, ни одна половица – ни выше, ни ниже – не скрипнула в ответ на его собственные шаги.

Подъем был долгим. Мистер Кэмпион передохнул лишь раз – бросил взгляд в лестничный проем на вестибюль, такой маленький теперь и такой далекий.

Пятый этаж. Здесь было почище, чем в остальном здании. Пару-тройку дверей недавно выкрасили, что еще больше подчеркивало убогость стен; посреди коридора лежало некое подобие ковровой дорожки.

Мистер Кэмпион замер у двери номер сорок пять, напряг слух. Тихо. Он мягко нажал на ручку. Та легко подалась, открывая кабинет, слабо освещенный с улицы.

Левой рукой, держа правую на оружии в кармане, Кэмпион зажег фонарь, обвел им комнату. Никого. Похоже, все в порядке.

Альберт бросил взгляд на светильник – ничего необычного. Повернул выключатель.

Кабинет был просторным и вполне приличным: красный турецкий ковер, который для конторы в Сити все равно что шляпа-котелок для конторского служащего из Сити; этажерка, несколько стульев и стол. Стены украшали рекламные плакаты, гранки, обложки книг.

Мистер Кэмпион поискал глазами шкаф. Их оказалось два: рядом со столом и за ним. Оба выполняли роль доски для заметок – в деревянную обшивку весьма удобно втыкать канцелярские кнопки. Ничего важного в этих заметках не было: дата, сроки выхода каких-то книг, расписание поездов до Челмсфорда.

Кэмпион не спешил. Его не покидало ощущение близкой опасности. Странно, все вроде бы спокойно. Глупости. Он просто безумно устал, вот нервы и пошаливают.

Мистер Кэмпион нехотя подошел к столу, выдвинул верхний левый ящик. На первый взгляд ничего особенного: коробка печенья, пара перчаток. Альберт с опаской отодвинул их в сторону и под бумагой, выстилающей ящик, нашел ключ на веревочке.

Чувствуя себя дураком, но дураком заинтригованным, Кэмпион вставил находку в дверцу шкафа позади стола.

Ключ легко вошел в замочную скважину, однако отпирать не спешил. Лишь спустя несколько секунд мистер Кэмпион понял, что дверь не заперта. Он потянул ее на себя, посветил фонариком.

Шкаф был гардеробной; он скрывал невероятно грязный умывальный таз и крючки для одежды, на одном из которых висел потрепанный зонт.

Мистер Кэмпион подошел ко второму шкафу. Легко вставил ключ, и тут опять подступило ощущение опасности. Альберт резко оглянулся, однако все было тихо, грязно и буднично.

Вдруг снизу долетел далекий звук – тоненький, высокий, злой. Младенец миссис Дженкинсон был возмущен нерадивостью матери. Нет, это уж слишком! Мистер Кэмпион обругал себя за истерику, трусость и надвигающуюся старость, после чего повернул в замке ключ, нажал на ручку.

Ничего не произошло. Похоже, эту дверь тоже надо открывать на себя. Альберт осторожно потянул. Нет, все-таки внутрь, просто что-то заело. Он встал боком, намереваясь высадить дверь плечом.

Однако передумал, вытащил из кармана револьвер и пнул дверь.

Та вдруг распахнулась. Потеряв равновесие, Кэмпион едва не упал; от увиденного дурно стало.

За дверью ничего не было. Вверху зияло безбрежное небо с редкими звездами, а далеко-далеко внизу, в холодной тьме – выщербленный каменный фундамент дома, который когда-то стоял по соседству.

Глава 19

Под мечом

Мисс Керли сдвинула шляпу чуть дальше на затылок и беспомощно вздохнула. Станет ли истина очевидней спустя пять дней таких разговоров, если прошло уже полтора, а она все еще безнадежно скрыта?

Рядом неподвижно сидела Джина. В обеденный перерыв мисс Керли повела ее в ресторан, заставила поесть, однако молодая вдова орудовала вилкой отрешенно и молча, словно находясь в собственных мыслях.

Джина никак не отреагировала даже на отсутствие Джона, неявку Ричи и непостижимое дезертирство мистера Кэмпиона. Лишь однажды в коротком быстром взгляде мелькнул проблеск интереса – когда на скамью подсудимых вновь усадили Майка.

Второй же сосед мисс Керли, напротив, не просто следил за процессом, но получал откровенное удовольствие. Он вновь пришел на утреннее заседание, по-детски возбужденный, и снисходительная, терпимая мисс Керли постепенно привыкла к его приглушенным комментариям.

Для этого времени года день выдался на удивление теплым, солнечные лучи проникали сквозь купол, делая зал уютным и ярким. Лорд Ламли расслабленно сидел в высоком кожаном кресле; отсветы алой мантии бликами играли в стеклах очков. Перед его взором мелькала извечная судебная кутерьма.

За первые три заседания обвинение предоставило бо́льшую часть улик, и генеральный прокурор имел все основания радоваться развитию событий. Присяжные уже хорошо понимали механику преступления. Они изучили шланг, увидели фотоснимки хранилища и гаража, услышали мнение медиков.

Выступила благонамеренная миссис Остин, миссис Траппер повторила рассказ о заведенном моторе. Сейчас показания давала автор «Смерти в субботу», бодрая рыжеволосая Роберта Дживс; она разрывалась между желанием избежать ответственности и робкой гордостью за свое изобретение – реально исполнимое убийство.

Нет, она не в курсе, читал ли книгу мистер Майкл Веджвуд – издатели не всегда читают все, что издают.

«Ну, популярных-то читают?» – невинным тоном спросил Файш.

Мисс Дживс скрепя сердце предположила – да, наверное; юрист попросил позволения узнать, считает ли мисс Дживс себя популярным автором на момент публикации «Смерти в субботу». Мисс Дживс с вполне объяснимым раздражением признала, что понятия не имеет.

Файш почтительно осведомился: правда ли то, что ввиду сложности описанного в книге устройства и достоверности его воспроизведения в реальной жизни мисс Дживс посчитала своим долгом обратить внимание полиции на свой роман?

Мисс Дживс, имеющая твердое мнение по поводу случайных совпадений, начала пространно его излагать, но была мягко и вежливо прервана судьей.

Кузен Александр проводить перекрестный допрос не стал.

В ответ на подмигивания незнакомого соседа мисс Керли нервно улыбалась. До сих пор она считала, что судебные разбирательства невыносимо нудны и что главное испытание для участников – скука; однако в этом зале витало ощущение великой трагедии, а перед глазами мисс Керли была широкая сильная спина знакомого молодого человека, которому грозила смерть.

Кому-то терминология врачей и специалистов по центральному отоплению могла показаться неинтересной, но для мисс Керли каждое слово имело огромную важность, каждый вопрос бил в душу, а от каждого перешептывания присяжных болезненно замирало сердце.

Мисс Дживс пошла на место, за столом юристов зашуршали. Файш сел, его место занял генеральный прокурор, а на свидетельскую трибуну встал Питер Ригжет.

Настольная лампа на трибуне отбрасывала зеленоватый свет на лицо бухгалтера, нисколько не улучшая его потрепанный внешний вид. Мистер Ригжет выглядел опухшим – благодаря мистеру Кэмпиону, нездоровым – из-за освещения, и очень мстительным – исключительно его собственная заслуга.

Мисс Кэмпион, ничего не знающая о тайной печали Ригжета, не испытывала к нему ни капли сочувствия.

– Веские улики, – шепнул сосед. – Сейчас начнется…

Мисс Керли решила осмотреться. Большой светлый зал действительно ожил. Господин главный судья по-прежнему сохранял безмятежное спокойствие, однако секретари зашелестели одеждами, а присяжные вытянули шеи, желая получше рассмотреть свидетеля.

Сразу было ясно – мистер Ригжет прекрасно осознает собственную значимость. Он даже позволил себе слабую нервную улыбку: в зеленоватом свете, отраженном пенсне, она вышла откровенно жуткой.

Генеральный прокурор заговорил теплым, располагающим тоном, и мистер Ригжет с радостью приступил к вводной части.

– Я – бухгалтер, нанятый господами Барнабасами. Обвиняемого и покойного я знал около двух лет, сколько работаю в их фирме. Двадцать седьмого января я проследовал через кабинет покойного в архив – это смежные комнаты. Когда я вошел в кабинет, упомянутые двое мужчин разговаривали. Увидев меня, умолкли; я отправился в архив, и они возобновили беседу.

– Дверь была открыта или закрыта?

– Открыта.

– Слышали ли вы их разговор?

– Отчетливо.

– Можете слово в слово повторить услышанное?

– Могу.

– Неужели вы столь четко запомнили случайный разговор? Невероятно.

– Да, запомнил, потому что сам разговор был невероятным.

– Воспроизведите его, пожалуйста.

Мистер Ригжет наморщил лоб, затем манерно начал:

– Мистер Пол, покойный, сказал: «Не суй нос не в свое дело, Майк. Она принадлежит мне, и моя жизнь тебя не касается». Затем добавил: «Занимайся с ней любовью, если хочешь. Бог свидетель, мешать тебе я не стану».

– Вы слышали что-нибудь еще?

– Нет. Я как раз вышел из архива, и они умолкли.

– Вы видели обоих мужчин?

– Конечно.

– Далеко ли вы от них находились?

– Я прошел от мистера… от обвиняемого совсем близко, в двух футах.

– Бросилось ли вам в нем что-нибудь в глаза?

– Он был очень бледен. Кулаки сжаты. Выглядел так, словно… выглядел очень злым.

– Вы видели его таким раньше?

– Никогда.

Сосед подтолкнул мисс Керли.

– Попался! – ликующе шепнул он, но, встретив ее взгляд, виновато кашлянул в платок и покраснел.

Кузен Александр величаво встал, рукавом мантии смахнув на пол пачку документов. Пока мистер Ригжет на них смотрел, великий муж задал первый вопрос:

– До того как поступить на службу в «Барнабас и партнеры», вы работали на фирму «Фитч и сыновья», которая торгует бумагой, верно?

Мистер Ригжет вздрогнул.

– Да.

– Правда ли, что после увольнения вы свидетельствовали против этой фирмы по иску, возбужденному налоговым управлением, и получили за свою информацию вознаграждение?

Вскочив, прокурор бурно выразил протест. Впервые за весь процесс в ледяном противостоянии двух юристов полыхнул огонь. Лорд Ламли поморгал.

– Честно говоря, я не понимаю смысла вопроса, сэр Александр, – беззлобно громыхнул он.

– Настаивать не буду, ваша честь. – Кузен Александр целомудренно склонил голову.

Мистер Ригжет опрометчиво усмехнулся.

– Вы бухгалтер?

– Да.

– Имеете ли вы по долгу службы непосредственное отношение к книгоизданию?

– Не особенно, – процедил мистер Ригжет.

– Правда ли, что вам неизвестны названия всех издаваемых фирмой книг?

– Н-нет, неизвестны… – занервничал бухгалтер.

– Правда ли вы не знали, например, о том, что в январе господа Барнабасы приобрели права на автобиографию леди Эмили Трампингтон под названием «Моя жизнь»?

– Н-нет…

– Вы знали или нет?

Холодные глаза кузена Александра неожиданно напомнили мистеру Ригжету портрет в приемной.

– Возможно, слышал…

– Приходило ли вам в голову тогда или впоследствии, что «случайно» подслушанные вами слова покойного: «Не суй нос не в свое дело, Майк. Она принадлежит мне, и “Моя жизнь” тебя не касается» означали следующее – автор книги, леди Трампингтон, моя клиентка; право решать, в каком виде издать книгу, принадлежит мне и тебя это не касается?

– Нет. – Мистер Ригжет в зеленом свете лампы вдруг посерел. – Нет. Я думал, покойный говорил о своей жене.

– Вы думали!.. – начал было кузен Александр, явно потрясенный несправедливостью глупцов, однако с достоинством взял себя в руки. – Что навело вас на подобную мысль?

– Ну… – опустил голову мистер Ригжет, – в конторе ходили слухи о том, что обвиняемый флиртует с миссис Бранд, вот я и решил… – Он умолк.

– Слухи. – Голос кузена Александра певуче взлетел ввысь. – Слухи в конторе. Болтовня среди сотрудников. Жену А видели вместе с Б; значит, если А и Б разговаривают на повышенных тонах, то обязательно про миссис А. Так вы рассуждали, мистер Ригжет?

– Я… Возможно.

В разговор вступил лорд Ламли:

– Услышанные вами слова «моя жизнь» походили на название книги? Были ли одинаково выделены голосом оба эти слова или только какое-то одно?

Негромкий доброжелательный вопрос вернул заигравшихся участников на землю, из царства одаренного ума в рамки спокойного дознания, от которого зависит, предадут ли Майка казни через повешение.

Зал суда затаил дух. Мистер Ригжет пребывал в смятении.

– Не помню, – наконец произнес он.

На глаза с готовностью набежали слезы – частый источник его конфуза.

Кузен Александр дал присутствующим время осознать этот ответ и приступил к следующей части допроса:

– Вы сказали, что не помните интонации, с какой были произнесены слова «моя жизнь». А вы уверены, что правильно запомнили фразу «Занимайся с ней любовью, если хочешь. Бог свидетель, мешать тебе я не стану»? Вы точно их слышали?

– Точно.

– Обвиняемый говорил хоть что-нибудь, пока вы были в архиве?

– Ничего.

– Он сказал: «Ничего»?

– Я ничего не слышал.

– Возможно, он шептал?

– Нет. Я бы услышал.

– Вы так внимательно слушали?

– Да.

– И все запомнили?

– Все.

– Тем не менее вы не уверены, говорил ли покойный о своей жизни или о книге.

– Это ваше предположение, – ухмыльнулся мистер Ригжет.

– Верно, – кивнул кузен Александр. – У меня есть еще одно предположение: дабы убедить себя, будто мистер Бранд говорил о своей жене, вы сочинили вторую часть фразы.

– Нет.

Кузен Александр набрал в грудь побольше воздуха.

– Еще раз вспомните два эти высказывания: сперва вместе, затем по отдельности. Вы и правда думаете, что их мог сделать один и тот же человек в одном и том же настроении и по одному и тому же поводу? Разве они не противоречат друг другу? «Моя жизнь тебя не касается. Занимайся любовью с моей женой, если хочешь». Ну разве не нелепица?

– Я это слышал, – упрямо повторил мистер Ригжет.

– А я предполагаю – думаете, будто слышали.

– Нет, слышал.

– Возможно ли, мистер Ригжет, что вы ослышались?

О, благословенный шанс отпущения грехов, подаренный словом «ослышаться»! Мистер Ригжет на него клюнул.

– Может быть, – сказал он, и кузен Александр вздохнул с облегчением.

– Вы симпатизируете обвиняемому? Или, скорее, верно ли, что вы не держите на него зла?

– Я его почти не знаю.

– Тем не менее вам известны подробности его личной жизни? О том, что он «флиртовал» с миссис Бранд?

– Я такое слышал.

– Возможно, и тут вы ослышались?

– Нет, такое говорили.

– Могло ли это быть неправдой?

– Могло.

Кузен Александр торжествовал. Во время последней части перекрестного допроса в зал прибывали все новые люди, ненавязчиво просачивались барристеры с других слушаний, а тихие шепотки во время каждой паузы стали неотъемлемой частью дознания.

Даже мисс Керли безотчетно поддалась всеобщему оживлению, а ее сосед и вовсе был вне себя от удовольствия. В поднявшемся гомоне мисс Керли не заметила, как генеральный прокурор покинул зал. Внимание на это обратила Джина.

– Куда пошел сэр Монтегю Бруш? – шепнула она. – Ему принесли записку, и он быстро исчез. Видели? И где Альберт Кэмпион? Он ведь нужен тут, да? Что-то происходит…

Мисс Керли ощутила угрызения совести: необычная атмосфера суда совсем не затронула Джину. Ее волновала лишь правда да человек на скамье подсудимых, а вовсе не мастерство кузена Александра.

– Я ничего не заметила, – тоже шепотом ответила мисс Керли.

В игру вновь вступил кузен Александр:

– Оставим на время вопрос о том, что вы помните, а что нет, мистер Ригжет, в чем вы уверены, а насчет чего ослышались, – снисходительно заявил адвокат. – Перейдем к событию столь недавнему, что вызвать его в памяти, без сомнения, не составит вам труда. Я утверждаю, что девятого числа сего месяца, накануне данного суда вы после работы посетили хранилище, где был найден убитый. Так это или нет?

Мистер Ригжет бросил обеспокоенный взгляд в сторону обвинителей и обнаружил отсутствие сэра Монтегю Бруша. Сэр Александр ждал.

– Так или нет?

– Возможно.

– Ну же, мистер Ригжет, что за ответ на прямой вопрос! Сегодня четверг. Спускались ли вы вечером вторника в хранилище той конторы, где работаете?

Мистер Ригжет вновь беспомощно завертел головой. Теперь мисс Керли тоже заметила – происходит нечто непредвиденное. Помощник кузена Александра дернул шефа за мантию, сунул ему в руку записку; одновременно секретарь, который уже несколько минут совещался с Файшем, вскочил и зашептал судье на ухо.

На время позабытый мистер Ригжет угрюмо буркнул: «Так». Зал суда замер в ожидании.

– Ну и ну, ну и ну, – с чувством бормотал сосед мисс Керли.

– Говорю вам, что-то происходит! – Джина ухватила старушку за руку. – В чем дело? Новые улики против Майка? Я не вынесу, Керли, не вынесу!

– Ш-ш, милая, тише. – Мисс Керли похлопала бедняжку по руке.

Кузен Александр вылетел за дверь, его место занял помощник. Секретарь все шептал на ухо лорду Ламли, а тот, сейчас еще больше похожий на очень старую и очень мудрую собаку-ищейку, сидел прямо, склонив голову набок. Время от времени он сосредоточенно кивал, порой задавал тихий вопрос, на который получал от служащего еще более тихий ответ.

Помощник адвоката защиты повторил последний вопрос кузена Александра и получил от мистера Ригжета тот же мрачный ответ, однако эффект был уже смазан. Присяжные возбужденно перешептывались.

– Чем вы там занимались?

– Искал кое-что.

– По делам фирмы?

– Да.

– Кто-нибудь из сотрудников знал о вашем визите в хранилище?

– Возможно.

Глаза свидетеля вспыхнули. Вот он, удобный случай! Помощник сэра Александра ужаса не внушал, и мистер Ригжет решил заявить, что показания, данные им мистеру Скруби, не соответствуют действительности. Пора опозорить эту уважаемую адвокатскую контору и ненавистного мистера Кэмпиона! Надо только грамотно разыграть карты.

Мистер Ригжет посмотрел в зал, встретил прямой взгляд Майка и торопливо отвел глаза от печального бледного лица.

– Не могли бы вы рассказать суду, какие именно дела привели вас в хранилище в столь неурочный час?

Суд явно не слушал ответов мистера Ригжета, это нервировало молодого барристера, а потому вопросу не хватило вескости.

– Я искал документы по авторским выплатам, – соврал мистер Ригжет и вдруг вспомнил, что ложь под присягой – преступление.

– Вам это поручили?

– Нет, но я предпочитаю добросовестно выполнять свою работу.

Приглушенные переговоры на судейском помосте завершились, теперь секретарь беседовал с сэром Эндрю Фелпсом.

Перекрестный допрос шел дальше без особого энтузиазма.

– Пока вы были в хранилище, вас никто не беспокоил?

– Беспокоил. На меня напали и едва не убили.

– Разве не вы первый напали на человека, который вас там застал?

– Нет, первым напал он.

– Поясните точнее. Ваш обидчик вошел в хранилище и ударил вас?

Этот спокойный вопрос с судейского помоста напугал свидетеля до смерти. Под прикрытием загадочного переполоха, который вроде бы всех вокруг отвлек, мистер Ригжет весело чирикал. И вдруг господь бог протянул огромный палец и прижал бесстыдного воробья к стенке. Тот испуганно пискнул.

– Нет. Я вышел посмотреть, кто там бродит, и меня ударили.

Адвокат продолжил допрос:

– Вы включили свет?

– Нет. Выбежал в коридор в темноте.

Произнеся последние слова, мистер Ригжет окаменел и, жалобно моргая, дрожал в ожидании следующего вопроса.

Однако его не последовало. В полном отчаянии свидетель, наконец подняв глаза, увидел генерального прокурора и сэра Александра. Оба выглядели взволнованными. На худых темных скулах сэра Монтегю Бруша горел румянец, у кузена Александра на губах играла улыбка – явно неискренняя. Все замерли. Генеральный прокурор посмотрел на судью и, дождавшись незаметного кивка, встал.

– Ваша честь. – Мелодичный голос стал тоньше. – Ввиду неожиданно возникших обстоятельств, о которых вашей чести, как я понимаю, уже известно, обвинение не намерено выдвигать дальнейшие доказательства.

Едва последние слова затихли в воздухе, как рядом с сэром Монтегю возник кузен Александр. Ошеломленная мисс Керли даже в столь напряженный миг успела удивленно отметить – до чего прыток, а ведь уже немолод, да и дороден.

Судебный пристав жестом отозвал мистера Ригжета с трибуны, но от потрясения забыл проверить, послушался ли свидетель.

– Ваша честь, – заявил кузен Александр. – Учитывая решение моего ученого коллеги, мой долг – требовать вердикта присяжных.

Мистер Ригжет так и стоял на трибуне – забытый, скованный ужасом.

Господин главный судья кашлянул.

– Да, сэр Александр, – произнес лорд Ламли тихим бесстрастным голосом, что лишило его слова́, во всяком случае для мисс Керли, их судьбоносного значения. – Думаю, требование уместное.

Он повернул голову к присяжным – те молча глазели на него, напоминая недалеких родственников, – и произнес простое напутствие:

– Присяжные! Как вы только что слышали, в деле возникли неожиданные обстоятельства, в результате чего прокурор решил не выдвигать дальнейших доказательств. Это означает, что корона не настаивает на обвинениях против подсудимого. Мой долг – указать вам на необходимость признать заключенного невиновным и снять с него все обвинения. Понимаете?

Невнятное бормотание среди присяжных – чересчур растерянное и торопливое, чтобы определить его словом «совещание», – и старший неуклюже вскочил, нервно кивнул.

– Мы – да… То есть понимаем, ваша честь. Невиновен, ваша честь.

Пока присяжные, обессилев от радости и облегчения, ерзали и шептались, судья обратился к заключенному. Майк встал – молодой, сломленный, невыразимо одинокий посреди огромной пустой скамьи подсудимых.

Голос лорда Ламли прозвучал очень сердечно:

– Майкл Веджвуд, вы признаны невиновным в выдвинутых против вас обвинениях. Вы свободны.

Майк застыл. Шепот вокруг него перерос в гул, к бывшему узнику кинулся кузен Александр.

Все встали – судья торжественно покидал зал, держа в руке цветы.

– Вот те на! – воскликнул сосед мисс Керли. – Что это было?

Ей в руку вцепилась Джина.

– Хочу выйти! – с дикими глазами воскликнула она. – Выйти!

Мисс Керли ее обняла, возбужденная толпа повлекла их к выходу. Краем глаза старушка увидела окруженного людьми Майка, затем подумала – лучше ему и Джине покинуть зал по отдельности.

Что произошло? Этот вопрос оттеснил в сторону остальные мысли, скачущие в потрясенном мозгу. Майк свободен… Джине не надо давать показания… Что произошло? Где все? Что произошло?

Мисс Керли в последний раз бросила взгляд на зал суда, на пустой помост, гербы, меч, взвинченную толпу; на парики, воротнички и шелковые мантии, сияющие в льющихся из-под купола лучах; на свидетельскую трибуну, где до сих пор торчал мистер Ригжет – точно растерянный зеленый попугай в клетке.

Что произошло?

Они, влекомые толпой, чуть ли не бегом выскочили на Ньюгейт-стрит. В глаза ударило солнце, в ушах зазвенело от автомобильного грохота.

«Что произошло?» Слова были уже на кончике языка мисс Керли, когда Джина внезапно замерла.

– Смотрите! – хрипло сказала она.

Возле яркого почтового ящика стоял старик в потрепанном плаще: на картузе – целых три старых флага Красного креста, вокруг пояса – пачка газет.

СУД НАД ВЕДЖВУДОМ

Еще один покойник

Глаза изменили мисс Керли. Она взяла протянутую стариком газету, вслепую на нее посмотрела.

– Что произошло? – долетел издалека резкий голос Джины.

Мисс Керли видела красное небритое лицо старика-кокни, два блестящих воробьиных глаза, смотрящих на нее с добродушным любопытством.

– Во, дамочка, прям на первой странице. Сегодня утром стряслось, но полиция держала в тайне, пока не въехала, что к чему. «Джон Уидоусон, кузен подсудимого, найден мертвым». Так вот же ж, мамаша, тут!

Мисс Керли молча смотрела сквозь газету.

– В ванной обнаружили; помер прямо как тот парень, от угарного газа. Домработница нашла.

Газетчик пересказывал подробности исключительно по доброте душевной.

– Самоубийство, – произнесла Джина и выдохнула.

– Может, и так, – с вежливой неопределенностью кивнул старик. – Только, сдается, полиция думает – убийство. Теперь-то на кого повесят? Поймать вам такси, дамы?

Глава 20

Четвертое измерение

В вестибюле двадцать первого дома царил полумрак. Из-за смерти Джона у подъезда дежурили полицейский и репортеры; друзей и зевак пока держали в стороне.

Нащупывая запасной ключ, Майк медленно прошел по коридору. Худая фигура еще хранила благородный отпечаток перенесенного испытания, а потому мистер Веджвуд выглядел неприступным, как человек в большом горе. Он вставил ключ в замок, но тут из лестничной темноты выступила чья-то тень, нерешительно спустилась к нему. Джина.

Она похудела и будто сжалась, прежняя спокойная уверенность исчезла. Перед ним стояла прелестная юная девушка, без капли властности.

– Здравствуй, Майк.

Ему стало неловко. Лучше бы она не приходила…

– Здравствуй, Джина.

Наступила мучительная тишина. Джина в нерешительности застыла на нижней ступеньке.

– Рада, что тебя освободили.

– Спасибо.

– Джон умер. Какой ужас… – Ее голос дрожал.

У Майка не было сил на новые переживания, он чувствовал себя таким больным и раздавленным, что казалось – настань Судный день, Майка просто не заметят; а потому невежливо повернулся к Джине спиной.

– Да, ужасно, – бросил он через плечо и отпер дверь.

Майк не стал входить в квартиру сразу, а виновато обернулся. Луч света из дверного проема выхватил ее лицо.

– Я устал, старушка, – смущенно произнес Майк. – Безнадежно устал.

Он вошел внутрь, закрыл дверь. Джина медленно побрела вверх по лестнице.

На пороге гостиной Майк неожиданно замер. Там в полном одиночестве сидел мистер Кэмпион.

– Выпьешь? – предложил гость, отсалютовав стаканом.

Не говоря ни слова, хозяин налил себе виски из графина, разбавил водой из сифона, угостился сигаретой. Так же молча сел, наполовину осушил стакан – и лишь потом посмотрел на приятеля. В глазах Майка мелькнула тень прежней вальяжной шутливости.

– Ну и дела, – сказал он.

– В известном смысле лучше не придумаешь, – неодобрительно пробормотал мистер Кэмпион. – Мы не могли притащить его в суд, даже если бы хотели.

– Александр мне рассказал. – Майк покачал темной с проседью головой. – Пока он с тобой разговаривал, я прятался в его клубе от репортеров. Бедный кузен! Похоже, он очень расстроен. Предвкушал блистательную речь в мою защиту. Прости, что я не повидал тебя, но мне уже сообщили и про «Жуира», и про пожарную лестницу, и…

– …и про дверь в вечность. Да, я забыл, об этом ты еще не знаешь. Джон был непростым орешком. Все к лучшему.

– Самоубийство, да? – с тревогой спросил Майк. – Кузен Александр был на удивление немногословен по этому поводу. Что именно произошло? Как Джон умер?

Мистер Кэмпион пригубил виски.

– Сегодня в девять утра Джон набрал воду в ванну и заперся изнутри – скорее по привычке, поскольку миссис Пил вызвали к родственнице. Он был дома один, а потому зажег колонку самостоятельно. Закрытое окно почему-то заело. Джон оказался в замкнутом помещении наедине с кошмарной смертоносной штукой из меди – я имею в виду допотопную газовую колонку; тот еще раритет. Вода, как тебе известно, поглощает запах угарного газа, а для отравления достаточно совсем немного этой гадости. Словом, когда часов в одиннадцать миссис Пил приехала назад, ванная была закрыта и на стук никто не отвечал. Экономка вызвала коменданта, они выбили дверь. Джон лежал в ванне, голова под водой. Надышался газа, потерял сознание, ушел под воду. Утонул, собственно.

– Похоже на несчастный случай. – Майк утомленно потер лоб. – А как я… В смысле, при чем тут я?

– У миссис Пил хватило ума не подымать шум. Она позвонила Таннеру, тот мигом прилетел и обнаружил полотенце в вытяжной трубе. До нее легко достать с пожарного выхода. Пара-тройка нюансов – и Таннер начал подозревать, что совершил ошибку. А очень скоро был уже в этом уверен. Тут еще я поведал ему небольшую байку, имеющую отношение к делу, и он наконец довершил необходимое. В полиции, знаешь ли, не хотят осудить невиновного; по их словам, они этого как огня боятся.

– Необычное самоубийство, – сказал Майк. – Видимо, Джон решил, что выбранный способ говорит сам за себя, раз не оставил записки.

Мистер Кэмпион рассеянно кивнул. Он не упомянул еще о паре улик и упоминать пока не планировал. Во-первых, окно ванной не просто заело – в него был вбит клин снаружи; а во-вторых, телеграмму, вызвавшую миссис Пил к замужней дочери в Ист-Патни, в дом без телефона, эта самая дочь не посылала.

– Все правда, Кэмпион. – Майк сел удобней, закрыл глаза. – Самое ужасное, что это никакой не страшный сон. Происходит на самом деле.

– А давай сбежим, – предложил вдруг Кэмпион. – За границу. Мисс Керли сейчас расстроена, но она оправится, а заботы о конторе ее отвлекут. К тому же у тебя есть толковые сотрудники. Личный телефонный звонок каждому автору пойдет делу на пользу; писатели, как никто другой, понимают потребность в уединении.

– Было бы неплохо. – В глазах Майка мелькнул интерес.

– Ловлю на слове. Ну что, сегодня проведешь вечер дома в одиночестве?

– Нет. В суде был Джимми Бенгерс. Когда все кончилось, он подошел, предложил вечерком меня проведать. Знаешь его?

– Гольфист?

– Он самый. Вот-вот придет. Джимми – хороший малый. Знает, когда лучше помолчать. Мы с ним всю жизнь знакомы. Ричи, скорее всего, тоже будет. Надеюсь, старому чудаку кто-нибудь все рассказал?

– И я надеюсь, – туманно ответил мистер Кэмпион. – Послушай, я пойду, у меня дела. Позвоню тебе утром.

Он оставил Майка в кресле и имел удовольствие встретить в вестибюле подъезда мистера Джеймса Бенгерса: дородный молодой человек в одной руке держал плетеную бутыль, в другой – корзину с едой, а из нагрудного кармана стыдливо выглядывала зубная щетка, сунутая туда второпях.

Мистер Кэмпион кивнул дежурному полицейскому, проложил себе дорогу сквозь толпу на тротуаре, дошел до Скотленд-Ярда и довольно долго проговорил там с суперинтендантом Станиславом Оутсом – старым другом, которому было что рассказать.

Наконец в начало одиннадцатого мистер Кэмпион прибыл к себе на Боттл-стрит. В прихожей его встретил Лагг в воротничке – верный знак необычного гостя. Сердце Кэмпиона оборвалось. Лагг негодовал.

– Чертов бывший легавый, – сообщил он слишком громким шепотом. – Мало мне старого Бета, с ним еще можно иметь дело, но этот тип явно был не выше сержанта. Никак не могу его выставить. Сами попробуйте.

Окажись сейчас рядом с мистером Кэмпионом мисс Керли, она узнала бы гостя сразу же. Крупный пожилой полицейский в отставке, с круглым красным лицом и кустистыми бровями, встал при появлении хозяина из кресла, улыбнулся – одновременно застенчиво и дружелюбно.

– Мистер Кэмпион, полагаю? Позвольте представиться: Ливингстон, служил в Столичной полиции. Простите за столь поздний визит, завтра в шесть сорок утра у меня поезд обратно в Норидж.

При упоминании норфолкского города лицо мистера Кэмпиона просветлело, и он тепло потряс руку гостя.

– Это просто чудо. Вы-то мне и нужны. Вас, полагаю, прислал Хиглтон?

– Да. – Мистер Ливингстон вновь сел, принял из рук Кэмпиона стакан. – Мы со старым добрым Чарли Хиглтоном, так сказать, друзья, хоть после моей отставки видимся и нечасто. Я тайком приехал на суд, – доверительно сообщил гость. – Люблю иногда тряхнуть стариной. Я, как узнал, что в деле замешана некая фирма, которая меня интересует из-за одного забавного происшествия в прошлом, сразу сказал жене: «Надо поехать посмотреть». И вот приехал.

– На заседание попали?

Мистер Ливингстон утвердительно прикрыл тяжелые веки.

– Есть способы, – загадочно ответил он. – Без имен, конечно. Мы просто… э… мы…

– Старые приятели? – любезно подсказал мистер Кэмпион.

– Именно, – просиял мистер Ливингстон. – Мы, полицейские, держимся друг друга. Конец меня просто потряс. Я думал, парнишка виновен.

Он пытливо посмотрел на Кэмпиона, но тот не отреагировал на скрытый вопрос, и гость, помолчав, продолжил:

– Так вот, мы с Чарли болтали о суде, о былых временах, и тут он вспомнил про вас, нашел визитную карточку. А я уже встречал ваше имя в связи с этим делом, потому прыгнул в автобус, и вот я тут.

– Вас послало провидение. – Мистер Кэмпион едва не мурлыкал. – Скажите, мистер Хиглтон передал вам нашу с ним беседу?

Мистер Ливингстон многозначительно взглянул на Лагга. Когда сию бесподобную личность наконец уговорили покинуть комнату, гость смущенно улыбнулся.

– Не хочу распускать слухи, – виновато пробормотал он. – Однако, раз вам интересно, выслушайте мою версию. Мы ведь говорим об одном человеке, который пропал лет двадцать назад, да?

– Верно. Том Барнабас шел вниз по улице от проулка Немеша в Стритэме и вдруг исчез.

– И больше его никто не видел, – добавил отставной сержант Ливингстон таким замогильным голосом, что Кэмпион подпрыгнул. – Что ж, если вам интересно, скажу – все правда. Стояло солнечное майское утро, туманное самую малость, тротуар и листики поблескивали. Мистер Барнабас шел по улице по той стороне, где стена. Его заметил Чарли Хиглтон, заскочил в лавку приготовить нужные газеты, а я стоял на противоположной стороне на углу. Я тоже узнал мистера Барнабаса. Сильно не присматривался, ясное дело – зачем? Я же не знал, что он попадет в четвертое измерение.

– Конечно, не знали, – подтвердил мистер Кэмпион.

– Стена там высокая. Вы сами видели. Не ниже высоты цилиндра, что был у мистера Барнабаса на голове. Я к тому, что он очень четко на ее фоне выделялся, если вы меня понимаете.

Мистер Кэмпион кивнул, Ливингстон старательно продолжал:

– Когда нас с ним разделяло шагов сто, а на всей улице не было больше ни души, я отвел от него взгляд, посмотрел в лавку Чарли. Но мистера Барнабаса все равно видел, хоть и краем глаза. Понимаете?

– Прекрасно.

– И тут он исчез. – Мистер Ливингстон заморгал круглыми, как пуговица, глазами.

Мистер Кэмпион был очень впечатлен.

– Погодите. Давайте проясним. Когда вы посмотрели первый раз, мистер Барнабас был, а когда второй – уже нет. Так?

– Не так, в том-то и штука. Я все время видел его краем глаза. И видел, как он исчез.

– Вот те на! И куда же?

– На… наверх.

Стало необычайно тихо. Мистер Кэмпион встал.

– Выше стены? – наконец спросил он.

– Думаю, да. Помню, как он растаял в листве над стеной. Вот так.

Мистер Ливингстон беззвучно хлопнул ладонью о ладонь – жест вышел до странности выразительным.

– В участке я, конечно, этого не рассказывал, – продолжал гость уже другим тоном. – Двадцать лет назад чудеса были не в моде, и если бы я заявил инспектору, будто видел, как большой тяжелый мужчина в цилиндре, фраке, белых гетрах и с тростью с золотым набалдашником растворился в воздухе на моих глазах… Словом, я поступил разумно: в моем отчете сказано, что я заметил, как пропавший идет в мою сторону, потом я отвел глаза и больше уже его не видел. Подумал, он зашел в газетную лавку. И хоть чудесное исчезновение наблюдал я, помешался на нем Чарли. Вообще, на той улице странностей хватало. За стеной был сад со змеями, их кормила одна женщина. Странный город, Лондон, я порой по нему скучаю в Норидже. Лондон чарует, словно девица, которую так никогда и не познаешь до конца, – с искренним сожалением заключил мистер Ливингстон.

Мистер Кэмпион помолчал.

– Вы любите чудеса?

– То есть как?

– Вас огорчает, если им дают объяснение?

– А, понимаю, о чем вы. – Мистер Ливингстон честно к себе прислушался, мистер Кэмпион подметил это с симпатией. – Нет, я хочу знать, что произошло на самом деле.

Хозяин дома подошел к бюро, стал спиной к гостю и некоторое время выискивал что-то в недрах шкафчика. Затем резко повернулся, вытянув вперед левую руку.

– Смотрите, – приказал мистер Кэмпион.

Мистер Ливингстон вскрикнул, вскочил с круглыми от ужаса глазами. Из запястья мистера Кэмпиона торчал жуткий кинжал, окровавленное лезвие вышло из тела на добрых три дюйма.

Мистер Кэмпион рассыпался в извинениях.

– Простите, что напугал. Я думал, вам такое знакомо. Продают в магазине игрушек. Это браслет, видите?

Он снял хитрое приспособление с руки, показал секрет: ничего сверхъестественного, просто кусок проволоки, который полукругом обхватывает запястье, соединяя рукоятку с тремя дюймами раскрашенного лезвия.

Отставной сержант Ливингстон обрадовался фокусу, как дитя.

– Ну вы меня и напугали! – хохотнул он. – Я сперва подумал: «Мать честная, да он спятил!», а уж потом вы рассмеялись.

– Да, вот так-то. Это и есть объяснение вашего чуда, – с некоторым сожалением произнес мистер Кэмпион.

Гость ничего не понял.

– Хотите сказать, стена была с подвохом? – неуверенно предположил он. – Осмелюсь доложить, вам виднее, сэр, только я хорошо знал ту улицу и сразу бы заметил, что стена не такая.

– Нет-нет, не стена с подвохом, – возразил мистер Кэмпион. – Человек с подвохом.

– Человек, сэр?

– Да. Поясню. Представьте, что к вам по улице шагает не солидный джентльмен зрелого возраста, а большой сильный парень в спортивных бриджах и майке. Если бы вы перед тем прочли афишу – мол, мистер Том Барнабас, чемпион мира по прыжкам, дает представление; и если бы он у вас на глазах внезапно поднял длинную руку, ухватился за верхушку стены высотой шесть футов десять дюймов и перенес бы себя через нее с такой быстротой и ловкостью, с какой пес заглатывает рыбину, сочли бы вы увиденное чудом? Нет. Вы сочли бы это отличным трюком.

Мистер Ливингстон несколько минут переваривал.

– А мистер Барнабас был чемпионом по прыжкам, сэр? Я не знал.

– Нет, не был. Потому-то фокус и удался так здорово. Я точно не знаю, так ли все произошло, однако мистер Барнабас умел восходить по лестнице на руках и наверняка обладал еще парочкой подобных достоинств. А еще он ценил театр и, думаю, был не чужд юмора.

– А как же змеи… – возразил мистер Ливингстон, помимо воли воодушевляясь. – В саду за стеной жили змеи!

– Подозреваю, змей он любил, – ответил мистер Кэмпион. – И весьма хорошо изучил этих необычных созданий.

– Ого! – прокомментировал мистер Ливингстон и затих.

Довольно долго он сидел молча, потом с легкой завистью посмотрел на собеседника.

– Вы разгадали. Теперь-то припоминаю: я краем глаза заметил, как он мелькнул в воздухе, будто по какой-то спирали вверх взлетел. Но пока я соображал, его и след простыл. И все же, – добавил гость, неохотно отпуская свое чудо, – если мистер Барнабас исчез намеренно, почему не взял ничего с собой? Все ведь бросил. Даже деньги в банке.

– Думаю, – неторопливо ответил мистер Кэмпион, – с собой в четвертое измерение он прихватил лишь одну вещь, причем отослал ее туда загодя.

Стало ясно, что дальше развивать эту тему хозяин не намерен, а мистер Ливингстон не настаивал. Его опечалило разъяснение чуда, он был подавлен.

Однако постепенно его мысли переключились с прошлого на настоящее.

– Пойду я. Уже поздно. Большое спасибо за информацию, сэр. Многое стало понятно. Я рад, что вы мне рассказали, правда рад. Не могли бы вы прояснить еще кое-что? Нынче суд остановили из-за нового убийства, совершенного точно так же, как первое, и возможно, тем же человеком. Что теперь? Будут ли искать убийцу? Или позволят репортерам объявить это самоубийством из раскаяния да так и оставят?

– Друг мой, я не знаю, – устало сказал Кэмпион, голос его тревожно зазвенел. – Если бы знал…

После ухода гостя Альберт упал в кресло, угрюмо глядя в пол. На сердце лежала непривычная тяжесть. Он не сообщил Майку еще один непреложный факт, который полиция до сих пор скрывала от прессы: сегодня в восемь часов утра мистер Ричи Барнабас, оплатив счет за квартиру и разделив по справедливости свои вещи между домовладелицей и ее супругом, отбыл якобы в ежегодный отпуск – и исчез. Столь же бесследно и ненавязчиво, как его брат двадцать лет назад.

Глава 21

Блестящее жабо

Был сентябрь. Легкий ветерок, предвестник мистраля, все чаще развеивал жар затянувшегося лета. Мистер Кэмпион с Майком стояли на длинной бетонной платформе авиньонского железнодорожного вокзала в ожидании поезда из Парижа.

На землю только-только сошли сумерки, за городскими стенами платаны на фоне неба напоминали высокие шатры, а здесь на булыжной мостовой толкались-соперничали маленькие кафе, – лишь по выкрашенным в разные цвета стульям можно было понять, где чьи владения.

Оба приятеля выглядели здоровыми и чрезвычайно довольными. В особенности Майк – он прямо ликовал, то и дело поглядывая на часы.

– Я по-прежнему считаю, что лучше поехать в Париж, – бросил он. – Не пойму, почему ты так настойчиво хочешь остаться. Я тебе, конечно, очень благодарен. Сам бы я телеграмму ни за что не послал. Надеюсь, все будет хорошо – это не самый веселый город.

– Городок восхитительный, – с достоинством парировал мистер Кэмпион. – Французский Колчестер. В английском и французском темпераментах, если их сравнивать, есть существенные различия. Мы устроили себе милый отпуск, гуляли где хотели. А это – конец путешествия, и он ничем не хуже.

Майк хмыкнул, затем внимательно посмотрел на друга.

– Не хочу лезть не в свое дело, – нерешительно произнес мистер Веджвуд. – Но скажи: наши шатания по миру… У тебя был какой-то план?

– План? – переспросил слегка уязвленный мистер Кэмпион.

– Ну, цель. Ты весь отпуск, с самого мая, носишься по континенту, словно оголтелый турист. Мы избегали крупных городов, зато посетили, по-моему, каждый город размером поменьше в Италии, Далмации и Франции: проводили там минут десять и мчали дальше. Теперь ты наконец-то решил – непонятно почему – осесть в Авиньоне. Что-то нашел?

Мистер Кэмпион молчал, точно не слышал. Майк помялся.

– Не думай, будто я не испытываю благодарности, – серьезно сказал он. – Еще как испытываю. Я теперь вижу все под другим углом, и собственные неприятности больше не застят мне глаза. Получил вести от Керли. Похоже, все утихло. Невероятно, правда? На поверку, люди быстро забывают. У них теперь новая тема для обсуждений – автобиография. Писатель в ужасе сбежал в дом престарелых от гнева дамочек, не упомянутых в книге.

Он хохотнул, и Кэмпион, глядя на друга, решил, что выздоровление практически завершено.

– Поезд вовремя, – сказал он.

– Да? – Майк повернулся, вглядываясь в колею, и мистер Кэмпион почувствовал себя забытым.

Послышался рев, грохот, тотчас десятки распростертых синих фигурок, до того застывших в мертвой неподвижности, с шумом ожили, и в центре ажиотажа, обычно сопровождающего прибытие победителей авторалли, на станцию въехал ежевечерний поезд.

Гвалт стоял невыносимый, словно от тысячи попугаев. Дверь пульмановского вагона распахнулась, и Кэмпион услышал этот крик: «Джина!», на миг перекрывший вокзальный шум.

Джина вышла на перрон, лучезарная, независимая, оживленная, и Кэмпиона, который испытывал должное уважение к любой женщине, способной после двенадцатичасового путешествия на поезде из Парижа на юг выглядеть так, словно она ехала в шляпной коробке, а не в кочегарной топке, восхитила ее элегантность.

Джина неотрывно смотрела на Майка.

– Я получила твою телеграмму…

Майк стоял на расстоянии вытянутой руки от Джины и поедал ее красноречивым взглядом, хотя его ответ прозвучал не слишком вдохновенно.

– И приехала?

– Приехала, – негромко подтвердила она, взяла Майка под руку.

У него перехватило дыхание.

Мистер Кэмпион торопливо поздоровался с Джиной и тут же попрощался – опаздывает в цирк. Они смотрели ему вслед: длинный, худой, безобидный парень, симпатичный, однако довольно заурядный.

– Мы перед ним в долгу, – мягко заметила Джина.

– В неоплатном, – с жаром кивнул Майк. – Даже думать страшно. Послушай, милая, надо спешить. Тебя ждет сам шеф-повар.

Молодые люди рассмеялись, сели в безумный древний voiture – экипаж – и поехали в город-крепость.

А мистер Кэмпион шел через широкую ленивую Рону, и в его голове бродили дурацкие мысли: все-таки новый мост лучше старого Сен-Бенезе из детской песенки – по новому можно переправиться на другую сторону.

Сумеречный вечер был изумителен, в ласковом воздухе витал аромат первого вина и предвкушения осени. В поле на противоположном берегу, у дороги на Вильнёв, стоял cirque, цирк. Ничего грандиозного, призванного завлечь tourisme, – просто небольшое шумное увеселение для местных; гости-то уже разъехались, успев потратить немало сантимов. Один большой шатер, пять-шесть аттракционов – в основном с разными уродцами – да россыпь пестрых жилых фургончиков. С множества электрических проводов свисали лампочки, а прованские en tout famille, семейства, радостно хохотали над откровенно комическими сторонами обычной жизни; шутки эти были бы весьма обидны, не будь они столь смешны.

До представления в большом шатре оставалось еще полчаса, и Кэмпион, посмотрев женщину-паука и высочайшего абиссинца в мире, подошел к самому большому жилому фургону. Сооружение выглядело несколько гротескно: на одном боку красовалась царица Савская, на другом художник изобразил вид Неаполя. На ступенях сидел человек и в свете цветных гирлянд, опутавших фургон, читал газету.

Недюжинный мужчина, крепкий для своих шестидесяти, весьма приятной наружности – несмотря на розовую сорочку, крахмальный воротничок, обтягивающие черные брюки и техасское сомбреро. На пальцах у незнакомца блестели два кольца с бриллиантом.

Он поднял глаза на Кэмпиона, и тот при виде его лица возликовал.

– Месье? – произнес мужчина.

Кэмпион протянул свою визитную карточку. Незнакомец взял ее двумя огромными пальцами, долго задумчиво изучал.

Кэмпион склонился ближе.

– Я приехал вам кое-что сообщить, – тихо сказал он по-французски. – Джон Уидоусон убил своего кузена Пола Бранда, а затем, когда его разоблачили, был найден мертвым в ванной. В Англии все считают, что он покончил с собой.

– А полиция? Тоже так думает?

– Полиция… Они с радостью допросили бы одного человека, если бы нашли, хотя, по-моему, никто его не ищет. А поскольку сам он не возвращается… – Кэмпион выразительно пожал плечами.

Мужчина встал, протянул руку.

– Рад знакомству, – сказал он по-английски. – Позвольте представить вас мадам.

Мужчина не спеша одолел ступени и, чтобы войти в дверь, пригнулся. Очень высокий, настоящий великан, с сильными гибкими мышцами акробата. Кэмпион уловил невнятное бормотание.

– …un veritable ami… absolument. C’est lui … lejeune homme luimeme. Ne vous inquietez pas[4].

Зашуршало, в дверях появилась мадам. Крупная приветливая брюнетка в ювелирных украшениях – для походной жизни их было, пожалуй, многовато – протянула Кэмпиону руку, сверкнула черными глазами, и он сразу полюбил и эту женщину, и змей, и бриллианты, и все прочее.

Принимали его на ступеньках. Ночь была теплой, Кэмпиону пришло в голову, что мадам вполне может держать своих любимцев в фургоне.

– Друг мой, как вы нас нашли?

Вопрос задала мадам. Кэмпион пустился в объяснения:

– Изучил старые почтовые ведомости и обнаружил, что некий месье Робер, владелец цирка, однажды участвовавшего во Всемирной книжной выставке-ярмарке, выписывает – наряду с тысячами домохозяек – весенние и осенние каталоги. Я решил, на этого человека стоит взглянуть. На поиски ушло три месяца.

– Вздор! – Человек, зовущий себя Пьером Робером, улыбнулся и стал очень похож на своего брата. – Не три месяца, а двадцать лет. – Он выговаривал английские слова очень тщательно, словно отвык от этого языка. – Помните, вы его друг. Мы чувствуем – друг.

– Разумеется, молодой человек – друг. Я поняла это, как только его увидела. – Мадам одарила Кэмпиона лучезарной улыбкой. – Видите ли, он столько лет проводил с нами свои каникулы… А теперь у него сплошные каникулы.

– Он свободен, и это главное, – заметил ее муж. – Провел в тюрьме, как и я, всю жизнь. А теперь свободен – свободен как воздух.

Мистер Кэмпион замялся. Он очень хотел задать один вопрос.

– Так… э… неожиданно. Ну, то есть, после издательского дела…

Месье Пьер посмотрел на жену.

– Портрет, – скомандовал он и, пока та карабкалась в фургон, начал рассказывать: – Отец мой был человеком порывистым, хотя полностью находился под влиянием своего брата Джейкоба. Отец полюбил красивую женщину, увез ее, женился. Избранница бросила ради него все, однако Джейкоб не переставал считать этот брак мезальянсом. После рождения двух сыновей она умерла от разбитого сердца.

Гость едва успел кивнуть, как вышла мадам и благоговейно сунула ему в руки выцветшее фото.

Перед потрясенным взором мистера Кэмпиона предстала невероятно комическая фигура. Затянутую в корсет даму в трико и пышной короткой юбке запечатлели в тот миг, когда она ухватилась за разбитую колонну, словно ища у той поддержки. Ускользающее выражение ласковых глаз, венок из цветов и богатая надпись золотистыми буквами: «Мадемуазель Полония, королева каната».

Хозяин забрал фото.

– Моя мать, – произнес он с благородством столь же незыблемым, как у самого лорда Ламли. – Вот вам объяснение. Дед был акробатом.

Посиделки вышли дивными. Мадам принесла стаканы, бутылку «Роял прованса» – райского вина, которое туристы высмеивают за непохожий на шампанское вкус. Троица смаковала в сумерках божественный напиток, и тревога наконец покинула душу мистера Кэмпиона.

Перед уходом он повернулся к новым друзьям и неожиданно спросил:

– Мистер Барнабас, что вы сделали с «Жуиром»?

– Продал коллекционеру, – без промедления ответил тот. – Редкий жулик, наверняка меня надул. Но денег на покупку цирка мне все равно хватило, а это главное.

На его лице расцвела улыбка, и Кэмпион увидел того самого Тома Барнабаса, которым некогда любовалась мисс Керли.

– После смерти дяди Джейкоба я решил продать свою долю в деле, однако Джон и слышать не хотел. Поэтому во избежание беды я взял самое движимое имущество фирмы и уехал, взамен оставив Джону свою долю. Так что все справедливо.

– Прихватив сокровище, он совершил прыжок во Вселенную, – едва слышно пробормотал мистер Кэмпион.

– Ах, какой был прыжок! – вздохнул Том Барнабас. – Теперь мне такой уже не повторить.

– А ты разве хочешь? – Мадам положила ему на плечо пухлую ладонь. – Нет, конечно.

Ее супруг посмотрел на Кэмпиона, рассмеялся.

– Voir, M’sieu. Au’voir[5].

Мистер Кэмпион побрел к большому шатру. Тот был забит до отказа. Благодарная публика аплодировала даме, которая держалась за трапецию под куполом одними зубами; на лодыжках лихой акробатки беззаботно висели сын и дочь.

Номер завершили поклоны и воздушные поцелуи. Пока служитель в блестящем костюме сматывал трапецию, от артистического выхода донесся дикий крик, затем на арену с воплями и гиканьем стремительно вылетел человек.

Так наряжаются лишь французские клоуны – в чудовищную пародию на повседневную одежду. Тощую фигуру окутывала черная пижама невероятного размера, на которой кое-как были намалеваны белая рубашка с манишкой. Грим толщиной в полдюйма стер черты лица, зато наградил широкой трогательной улыбкой.

Кэмпион разглядел небольшой головной убор и оторопело признал в нем форменный парик барристера; на шее чудного явления красовалось полупрозрачное жабо, усыпанное золотыми блестками.

Появление клоуна имело огромный успех. Здесь его размашистые жесты встречали понимание, безмолвные мольбы находили ответ, а широкая улыбка рождала отклик. Детвора выкрикивала имя: «Мулен-Муа! Чудо-мельница! Чудо-мельница!»

Клоун отвесил серьезный поклон и целеустремленно двинул вприпрыжку к краю арены. Там, в бордюре, вдруг обнаружился потайной шкафчик, откуда клоун извлек миску, разбил в нее яйца, добавил с пола древесных опилок. Лицо его, несмотря на нарисованную улыбку, каким-то чудом отразило тревогу; оно взывало к зрителям о сочувствии.

Клоун добавлял к своей обреченной стряпне самые немыслимые ингредиенты, его смятение росло, в глазах застыл безумный страх. Он размешивал, он смотрел, он нюхал. Предложил миску маленькой белой собачке: та упала на арену, закрыв нос передними лапами. Клоун рыдал. Но размешивал дальше.

И тут, когда крушение надежд вместе с бесчестьем казались уже неизбежными, все вмиг переменилось. Клоун расцвел. Одарил затаивших дыхание зрителей лучезарной улыбкой и под восторженные вопли предъявил полдюжины черствых-пречерствых булочек. Пять штук клоун швырнул в исступленную публику. Шестую подержал в руках, глядя на нее с живым детским интересом.

Кэмпион видел кроткие голубые глаза – бесконечно трогательные, бесконечно дружелюбные и такие далекие, что они смотрели на него словно из другого мира.

Шестая булочка приземлилась Кэмпиону на колени.

Через секунду клоун исчез, его место заняла девушка на лошади.

Мистер Кэмпион шел по новому мосту назад с булочкой в руках. Он так и держал ее, когда на пороге отеля встретил Майка с Джиной.

– Какой ужас. – Майк с подозрением покосился на неказистый экспонат. – Кто тебе ее вручил?

Мистер Кэмпион торжественно посмотрел на друзей.

– Королевский палач, – очень серьезно ответил он.

Расспрашивать они не рискнули.

Примечания

1

Горничная (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

«О, если бы я был» (греч.). Из эпиграмм Платона, цитируемых Диогеном Лаэртским.

3

Произведение искусства (фр.).

4

…настоящий друг… безусловно. Это он… молодой человек, тот самый. Не волнуйся (фр.).

5

Как знать, месье. Прощайте (фр.).

Content

Марджери Аллингем
Полиция на похоронах. Цветы для судьи (сборник)

Полиция на похоронах

Глава 1 «Здесь погребен благодетель»

Глава 2 Дядюшка Эндрю

Глава 3 «Нечто ужасное…»

Глава 4 Плут

Глава 5 Тайная страсть тетушки Китти

Глава 6 Царица особняка

Глава 7 Фокусник

Глава 8 Рассказ мистера Чито

Глава 9 Грязное белье

Глава 10 Дядю Уильяма грызет совесть

Глава 11 Засим в постель

Глава 12 Рассмотрение дела

Глава 13 Пятница

Глава 14 Кот в мешке

Глава 15 Кто-то извне

Глава 16 Черное воскресенье

Глава 17 Личность преступника не установлена

Глава 18 Речь коронера

Глава 19 Под черным крылом

Глава 20 Исчадие ада

Глава 21 Хозяин зеленой шляпы

Глава 22 Утром

Глава 23 Наследство

Глава 24 Аудиенция

Глава 25 Подарок

Цветы для судьи

Примечание

Глава 1 Отсырелый динамит

Глава 2 Похороны состоятся позднее

Глава 3 Набросок трагедии

Глава 4 Отношения

Глава 5 Слушание

Глава 6 Слово свидетелям

Глава 7 Обманчивые мелочи

Глава 8 Презумпция невиновности

Глава 9 Отчаянный юноша

Глава 10 Двадцать лет спустя

Глава 11 Детонатор

Глава 12 Когда кто-то умер

Глава 13 Умелец из Кэмден-тауна

Глава 14 Проклятый

Глава 15 Подмена?

Глава 16 Четвертое кресло

Глава 17 Мистер Кэмпион на стороне защиты

Глава 18 В ответ на Ваше письмо

Глава 19 Под мечом

Глава 20 Четвертое измерение

Глава 21 Блестящее жабо

Примечания