Виктория Готти

Суперзвезда

ПРОЛОГ

Клиника «Кедас Синей», 1966 г.

Дети родились с интервалом в десять минут. Это были две девочки, одна жизнерадостная и здоровая, другая совсем слабенькая. Такие разные, и это было особенно заметно в свете флуоресцентных ламп больничной палаты. У медсестры Патриции Хансон были строгие указания действовать быстро и решительно. Она с нетерпением ждала, пока ассистентка поместит ребенка в кувез. Как только молоденькая ассистентка закончила, Хансон обратилась к ней:

— Сходите в двести десятую палату и посмотрите, как там миссис Мерфи. Она жаловалась на сильное кровотечение.

Когда девушка подошла к двери, Хансон, натянуто улыбнувшись, добавила:

— Если что, сразу вызывайте меня.

Как только дверь закрылась, лицо ее исказил страх. Затаив дыхание, она откинула одеяльца обеих девочек. Ребенок, рожденный первым все еще плакал. Патриция погладила пальцем розовую нежную щечку, и малышка, причмокивая губками, повернула голову в сторону, протянутой руки. Хадсон повторила движение со вторым ребенком — никакой реакции. Патриция взглянула на монитор. Жизненные показатели были в норме, но младенец не шевелился. Она коснулась крошечной ручки, но ребенок по-прежнему не реагировал.

Как она могла согласиться на эту гнусность? Как могла взять на себя право вершить чью-то судьбу, навсегда изменив жизни этих крошек? Ее сердце сдавило чувство вины. Сможет ли она жить с таким грузом на совести?

Патриция заставила свое сердце замолчать и подчиниться голосу разума. И дело было не только в деньгах, которые ей предложили всего несколько минут назад, — это необходимо было сделать по многим соображениям. Здоровенькая девочка родилась у одинокой матери без средств к существованию. У Роджера и Ланы Турмейн родилась дочь, которая вряд ли выживет. Не лучше ли будет здоровой малышке в тех условиях, которые смогут предоставить ей благополучные Турмейны? Только здоровый ребенок мог оправдать надежды тех, у кого для их осуществления были и деньги и власть. Неужели Патриция допустит, чтобы эти мечты пропали зря?

Надо было спешить. Ассистентка могла вернуться в любой момент. Не теряя ни секунды, Патриция сняла с маленькой ручки пластиковый браслет и надела его на запястье другой девочки, затем аккуратно закрепила второй браслет на руке первого ребенка. Одно быстрое движение — и жизни малышек изменены, с этого момента каждая из них обрела новую судьбу.

Ежегодно в течение последующих двадцати лет и одного года на ее имя в швейцарском банке будет переводиться определенная сумма денег. Выплаты продолжатся, если никто, особенно Лана Турмейн, не узнает о том, что произошло в этот день.

ГЛАВА 1

БЕВЕРЛИ-ХИЛЛЗ, 14 апреля 1976 г.

С момента триумфа Вивьен Ли в «Унесенных ветром» Голливуд не знал такого ажиотажа, который вызвал показ нового фильма киностудии «Метро-Голден-Мейер» «Укрощенная» с Ланой Турмейн в главной роли. Лана была ослепительна: золотоволосая и дерзкая, в свои тридцать три, она была богиней. Красавица с кошачьими зелеными глазами, изящным нахальным носиком и пухлыми губами, Лана поражала своей точеной фигурой, которая особенно притягивала взгляд на фоне постных, плоскогрудых особ, переполнивших Голливуд, Нью-Йорк и другие модные города планеты. «Лана переплюнула даже саму Мерилин», — восхищались ее чувственной игрой зрители во время показа «Укрощенной».

Обычно приглашения на бесконечные приемы по случаю премьер раздавались изустно, но это событие было необычным. Прием по поводу «Укрощенной» должен был стать событием десятилетия. Как только пятьсот тисненых цвета чайной розы приглашений были доставлены по адресам, самые влиятельные персоны Голливуда — руководители студий, продюсеры, агенты, режиссеры — приняли их как завидные трофеи. Каждый понимал, что приглашение на банкет к Турмейнам означает, что ты кое-что из себя представляешь. А разве не ради этого жил Голливуд?

Женщины немедленно нанесли визиты во все модные салоны Родео-Драйв. Боб Марки в тот год был на подъеме, поэтому многие обзавелись обновками, которые в любом другом городе, кроме Голливуда, казались бы рискованными, если не вызывающими. Кристиан Лакруа заполонил город платьями из тафты, Холстон предлагал безупречные, изящные женские смокинги. Большинство дам облачились в традиционные маленькие черные платья.

Мужчины тоже удостоили магазины своим вниманием. Шон Коннери, Джек Николсон, Уоррен Битти и даже Ричард Гир явились в двубортных, с широкими лацканами смокингах, сделанных на заказ.

В день приема витые чугунные ворота виллы «Шепот ветров», частного владения Роджера и Ланы Турмейн в Беверли-Хиллз, гостеприимно распахивались, пропуская шикарные лимузины. В тени пальм, за шестью массивными белыми колоннами, скромно прятался особняк в голливудском стиле, который запросто мог вместить пятьсот гостей.

Возле парадного входа стоял Роджер Турмейн. Резную дубовую дверь, привезенную из Тасканы, украшал старинный витраж, который разливал на ступенях разноцветный узор. Роджер лично приветствовал каждого из прибывших гостей. Рядом с хозяином особняка стоял его сын, Джонатан. Угрюмый семнадцатилетний юноша даже не пытался скрыть своего отвращения к происходящему. Он стоял, прислонившись к косяку, засунув руки в карманы безупречного смокинга от Олега Кассини. Этот вечер принадлежал Лане Турмейн, и Джонатану не было никакого дела до его мачехи. Несколько раз он спрашивал отца:

— Ну и где же эта пчелиная матка?

О том, куда подевалась Лана, думал не только Джонатан. Его отец натянуто улыбался, поглядывая то на лестницу, что вела во внутренние покои дома, то на свои часы. Проходящие мимо гости, еще не попробовав шампанского и изысканных закусок, спрашивали о Лане. Они ждали не только звезду экрана; каждому хотелось ощутить ее необыкновенное очарование, почувствовать ее редкую способность соблазнять и убеждать, что она, Лана Турмейн, действительно рада каждому, кто оказался рядом с ней. И эта теплота в ней была совершенно искренней. Ни для кого не секрет, что Роджер сам создал Лану, сперва вдохновив свою молодую протеже, бывшую секретаршу с актерским дарованием, на серьезную учебу актерскому мастерству, а затем шаг за шагом сделав ее карьеру. Он уже был преуспевающим директором, когда объявил, что они с Ланой должны быть вместе. И к тому времени, когда Лана Хант стала Ланой Турмейн, она была уже звездой.

Роджер всегда верил в их союз, они были идеальной парой во всех отношениях. В последнее время Лана сильно сдала, спиртное и таблетки совсем подорвали ее силы, но в этот вечер она его не подведет. По-другому просто не может быть, она обещала держать себя в руках. Роджер вспоминал о приемах и вечеринках, когда она заливалась слезами из-за воображаемого оскорбления, или набрасывалась на жену какого-нибудь сотрудника студии за то, что на той было платье такого же цвета, что на Лане, или в пьяной истерике могла расцарапать лицо красивой кинозвезды из Европы. Но только не сегодня. Это был его вечер, его триумф.

Главный холл, ведущий в большой зал, был убран роскошными букетами из цветов, которые любила Лана — нежно-розовых и кремовых роз. Стеклянные двери зала, выходящие на террасу и в сад, походили на декорацию к кинофильму. В саду шелестел кронами деревьев ночной ветерок, и гости, разбредаясь по дому, могли заметить, что бассейн заполнен лепестками гардений, а воздух пронизан их нежным ароматом.

Потолок в столовой украшала замысловатая хрустальная люстра в стиле Людовика XIV, столы были сервированы лиможским фарфором, который Роджер подарил Лане в день их свадьбы. В каждом углу имелся особый столик, уставленный фотографиями в литых серебряных рамках с изображением Ланы и Роджера.

Оркестр грянул «Суперстар» — традиционный подарок Роджера своей жене, — но Лана так и не вышла.

* * *

Стоя в опустевшем отделанном мрамором фойе, он еще раз взглянул на закрытую дверь, ведущую во внутреннюю часть дома. Вдруг он почувствовал у себя на плече чью-то руку.

— Будь внимателен, партнер. — Это был Джеймс Рентрю, лучший друг Роджера и к тому же его адвокат.

Роджер бессмысленно посмотрел в спокойные карие глаза Джеймса. Минуту спустя опомнился, сильно прикусил нижнюю губу и, сделав большой глоток скотча с содовой, кивнул и направился туда, где звучала музыка и смех.

— Только не сегодня, Лана, — шептал он себе под нос. — Не сегодня.

* * *

Лана замерла, вдыхая аромат сорока восьми роз Черная красавица, что стояли в хрустальной вазе посреди круглого викторианского стола в ее спальне. Розовый абажур с волнистыми краями отбрасывал на розы пятно света. На карточке в букете она прочла: «Самые лучшие пожелания в день вашего успеха — Президент и миссис Форд».

Снизу доносились музыка и смех. Шум праздника заполнял бледно-розовую гостиную, ту часть дома, которая принадлежала Лане. Опьяненная сильным запахом роз, Лана чувствовала себя в безопасности. Она была так далеко от этой толпы, от обязанностей хозяйки дома… от почестей, от того бремени, что придется нести ей, как звезде нового фильма.

Стараясь не замечать музыки и смеха, она разглядывала в высоком зеркале свое бледное отражение и пыталась успокоить нарастающую тревогу, которая заполняла ее сердце. Она взглянула на бутылочку с таблетками, лежавшую на дне косметички. Дрожащими пальцами Лана достала ее и, открыв, вытряхнула две-три блестящие красные таблетки себе в рот. Глаза ее уже помутнели от двух стаканов водки, которые она успела выпить, одеваясь к вечеру.

Она была очень возбуждена. Внутри что-то ныло. Эти — такие знакомые — ощущения от таблеток и водки немного затихли. Лана старалась дышать ровно и глубоко, но это не помогало.

С каждым днем держать себя в норме становилось все труднее, Лана чувствовала, как неведомая сила разрывает ее изнутри, и этот надлом становился все глубже.

Не имело значения, как высоко забралась она по голливудской лестнице тщеславия. Ее преследовало чувство, что к концу вечера должно что-то произойти. Выхода нет… но кто же будет жертвой?

Лана посмотрела на свои руки и подумала о дочери. Кэссиди была ее единственной радостью, и она не допустит, чтобы с ней что-нибудь случилось. Ребенок давал ей покой. Кэссиди было всего десять лет, но уже при рождении она была чрезвычайно умна. Лана улыбнулась, представив свою малышку спящей в ее белой спальне внизу — она уже заснула или, может быть, ушла с головой в чтение какой-нибудь книжки.

Лана села за туалетный столик и вынула шпильки, распустив замысловатый пучок, который стилист соорудил на ее затылке, прошлась пальцами по густым золотым волосам, унаследованным от отца ирландца, тряхнула головой. Затем она чуть склонилась и принялась расчесывать волосы серебряной щеткой. Перекинув свою роскошную шевелюру на другую сторону, она уложила волосы в обыкновенный пучок, открыв лицо и нежную шею. Эта простая прическа подчеркивала небольшой вырез на спине ее роскошного, вышитого белым жемчугом платья от Холстона, грациозно ниспадающего с ее плеч.

Лана нанесла немного больше грима под глаза, чтобы скрыть темные круги, и слегка коснулась век серым карандашом, чтобы не были заметны расширенные зрачки. Внимательно оглядев себя, она добавила последний штрих — пару тщательно подобранных к платью сережек, жемчуг в обрамлении бриллиантов.

После этого, довольная свой внешностью, она наконец-то сошла к гостям.

Роджер ждал внизу у витой лестницы. При появлении Ланы его губы изобразили спокойную, хотя и напряженную улыбку. Подойдя к ней, он сжал ее руку так сильно, что Лана вздрогнула, но хватка его не ослабла. Она ступала очень осторожно, держась за перила свободной рукой, чтобы сохранить ровную походку. Прикрыв глаза и приятно улыбаясь она пролепетала:

— Кажется, у меня был приступ сценического страха.

Лана не сомневалась, что все присутствующие воспримут это как шутку. Все, кроме Роджера. Он знал, чего ей стоило выйти на съемочную площадку, как каждый раз она собирает все силы, чтобы предстать перед кинокамерой. Знал он и то, что для нее одинаково мучительно посещать многочисленные голливудские мероприятия и выступать на сцене и перед камерами.

Лана окунулась в восхищенную толпу. Ее глаза отыскали Джонатана, пасынка, который стоял рядом с Майклом Дугласом, сыном Кирка. Сейчас Майкл еще не такой известный актер, как его отец, но кто знает, что будет дальше? Она заметила Джефа Бойда, оживленно разговаривающего с Джеймсом Рентрю. Он поклонился и улыбнулся Лане.

Роджер не ослаблял своей яростной хватки, но Лана продолжала улыбаться.

— Лана, — набросилась на нее стареющая, просто древняя, актриса, притягивая Лану поближе к себе и целуя воздух у ее щеки, — потрясающая работа, потрясающая.

Лана была ей благодарна — это дало возможность вывернуться из жесткой руки Роджера. Она решила не отпускать гостью, пока муж от нее не отстанет. Но отделаться от него было не так-то легко, вот он склонился к ней и произнес на ухо:

— Посмотри вокруг, моя дорогая, — шептал он настойчиво, — все это ради тебя. Не забывай, кто тебя сделал, Лана. Хорошенько подумай, прежде чем все это бросить.

Она не могла не почувствовать злости в его голосе.

* * *

Кэссиди Турмейн была принцессой.

Мама окунула ее первые туфельки в серебро, и они сохранились, вместе с серебряными ложками, чашечкой и погремушкой они стояли на полочке в ее светлой спальне.

В самых первых воспоминаниях остались кружевные платья, в которые наряжали ее на дни рождения. Она с друзьями каталась на карусели, что стояла рядом с теннисными кортами, а родители выпивали и заключали сделки у бассейна. На Рождество ей дарили красивых фарфоровых кукол и мягких игрушечных зверей в натуральную величину. Когда ей исполнилось четыре годика, Кэссиди поняла, что, стоит ей захныкать, сразу же кто-нибудь бросится ее успокаивать.

А какой счастливой она была, когда папа катал ее на спине и рассказывал всему миру о своей прекрасной принцессе. Он так часто называл ее «писаной красавицей», что иногда ей приходилось краснеть. «Зарумянилась», — говорила тогда Нэнни Рей.

Папа даже превратил дом в надежный волшебный замок, специально для нее и мамочки. Он нанял охранников, повсюду установил фонари и сигнализацию. Он говорил, что это ради их безопасности.

И каждый вечер перед сном он укрывал ее теплым светлым одеялом с кружевами. Засыпая, она чувствовала на себе его взгляд и видела только счастливые сны — о волшебницах, сказочных пони и дворцах, полных леденцов и белых роз. Иногда среди ночи она просыпаюсь, а папа сидел у ее кроватки и любовался ею. Если она спрашивала его, что он делает, он отвечал: «О, просто смотрю на моего маленького ангелочка». Потом он пел ей любимую песенку, классическую песню Леона Рассела: «Давным-давно в стране далекой я полюбил тебя…». Папочка говорил, что эту же песенку он пел маме, когда они повстречались.

Это была сказочная жизнь Кэссиди, и никто не сможет разрушить ее, пока папочка будет рядом.

* * *

Сегодня Кэссиди была слишком возбуждена, чтобы спать.

Услышав, что мама наконец вышла из комнаты и спустилась по лестнице, Кэссиди тихонько закрыла дверь спальни и на цыпочках пошла по паркету к кровати. Она откинула одеяло, забралась в постель и сразу оказалась в мягкой теплоте.

Внизу играла музыка, слышались смех и разговоры, до нее долетал тонкий запах сигарет и сигар.

Кэссиди всегда было трудно заснуть во время пышных приемов, которые устраивали родители. Но волновалась она не из-за шума гостей. Часто девочка пробиралась в свое тайное укрытие — за спальней в холле, наверху лестницы. Оттуда она могла видеть все до мелочей — наряды женщин, платья, туфли, особые сумочки (Нэнни Рей называла их футлярами), а еще ей нравилось разглядывать людей, на которых были самые яркие украшения. Этих женщин всегда сопровождали мужчины, которых Кэссиди видела по телевизору или в кино — старые и молодые, высокие и низкие, толстые и не очень. Они выглядели так же величественно, как их дамы.

Для Кэссиди самым приятным в тайном подсматривании было то, что она могла сравнить и убедиться, что ее мамочка — самая красивая, как бы ни были хороши другие женщины. Ей нравилось смотреть, как Лана спускалась по лестнице, нарядная и красивая, как принцессы из сказок, что читала ей каждый вечер Нэнни Рей.

«Сегодня мамочка очень красивая», — подумала она и обрадовалась, потому что в последнее время мама была такая грустная. Кэссиди догадывалась, что отношения между папой и мамой совсем испортились. Казалось, их ссоры становились все громче и злее, это повторялось изо дня в день. Гнев отца, его громкий голос, в котором слышалась угроза, звук разбитого стекла, — все это разрушило мечты Кэссиди. Теперь она подолгу не спала, ожидая, когда буря разразится снова.

Но сегодня все будет иначе. Кэссиди уверена. Не будет ни криков, ни битого стекла, ни рыданий. Сегодня особенный прием в честь ее мамочки! Папа задумал именно так. Он ей об этом сказал.

«Мама опять будет самой красивой», — подумала Кэссиди, натягивая одело до самого подбородка. Легкая улыбка скользнула по ее губам, она закрыла глаза и радостно вздохнула.

В четыре утра были произнесены последние прощальные слова и лениво укатил последний «мерседес». Лана медленно поднялась по лестнице, хватаясь за полированные перила. Она не была пьяна, она не прикоснулась к вину с того момента, как присоединилась к гостям. Лана просто устала, и физически и эмоционально. Она чувствовала себя опустошенной, изношенной.

По дороге в спальню она сбросила одежду и, не снимая макияжа, забралась в уютную теплую постель. Отяжелевшие веки были едва прикрыты, когда она, уткнувшись в подушку, ворочалась, стараясь лечь поудобнее. Лана, вспомнив, что не сняла серьги, села в постели, и шелковое одеяло соскользнуло с ее безупречной груди. Положив украшения на ночной столик времен королевы Анны, она с удовольствием отметила, что место Роджера все еще пустое.

Ей было безразлично, где он ходит. Ей хотелось побыть одной. Весь вечер он пил скотч, и, когда она видела его в последний раз, он был сильно пьян. Возможно, он заснул где-то внизу в комнате для гостей. Это было хорошо. Когда ее глаза закрылись, страх и тревога наполнили ее душу. Правильное ли решение она приняла?

* * *

Он огляделся и убедился, что все ушли. Он поднялся по лестнице, перешагивая через две ступеньки и оставляя четкие глубокие следы в пушистом ворсе ковра, затем тихонько прошел к спальне. Ручка двери холодила его разгоряченную ладонь. Открыв дверь, он увидел спящую Лану, ее обнаженное тело в мягких волнах простыней и одеяла. В комнате было тихо, так тихо, что слышалось только ее дыхание. Он прошел через комнату к изголовью кровати и некоторое время постоял, наблюдая, как она спит. Одна сторона ее прекрасного лица была спрятана в мягкой подушке, роскошная копна светлых волос рассыпалась, золотым каскадом ниспадая с края постели. Он подошел ближе, теперь его руки были всего в нескольких сантиметрах от ее нежных губ. Она была великим творением Бога. Жаль, что ей суждено умереть.

Хрустальная лампа на тумбочке у кровати рассеивала по всей комнате тусклый свет. Он осторожно убрал локон с ее лица. Лана слегка пошевелилась, и он замер, собрав последние силы. Даже спящая, она возбуждала его, доводила до крайности.

Не в силах противостоять соблазну, он провел кончиками пальцев по ее лицу. Она простонала, и на губах появилась слабая улыбка. Его рука скользнула на ее обнаженное плечо, пальцы, едва касаясь, прошлись по нежному изгибу шеи. Лана открыла глаза, зажмурившись несколько раз, чтобы разглядеть его.

— Это ты… хм-м-м. — В ее голосе прозвучало напряжение, почти страх, но тон оставался спокойным. Окончательно проснувшись, она широко улыбнулась и вдруг заметила страшное изменение в его облике.

По ее телу пробежала волна страха. Она напряглась так сильно, что он мог на расстоянии ощутить ее панику. Обнаженная, она забилась в дальний угол кровати, пытаясь освободиться от одеяла и простыней. Он наклонился над ней, опустив руки. Ее взгляд был прикован к тому, что в них холодно мерцало.

— Игра закончена, Лана! — Он слышал, как сильно колотится ее сердце, видел, как жадно хватала она губами воздух. Крик застрял у нее в горле.

Он направил на нее небольшой револьвер и произнес:

— Я победил.

Она откинула одеяло, словно матадор плащ, скинула ноги с кровати в напрасной попытке убежать.

Он нажал на курок так сильно, что пальцы побелели, и дважды выстрелил. Небольшой пистолет двадцать второго калибра был способен на многое без особых усилий и шума. Первая пуля попала ей в плечо, вторая в голову.

Он глубоко вздохнул. Все кончено. Ее тело упало рядом с кроватью, забрызгав кровью белоснежную постель, — словно алые лепестки цветов легли на снег. Лану окутал мрак, — это была смерть.

Он медленно повернулся и спокойно вышел из слабо освещенной спальни в светлый коридор. Он не замечал своих следов на отполированном паркете, не замечал он и маленькой девочки, которая припала к замочной скважине.

ГЛАВА 2

Десятилетняя Челси Хаттон, замерев под накрахмаленными больничными простынями, следила, как покачивались от ветра створки ставен. Про себя она твердила алфавит в обратном порядке, как можно громче, чтобы заглушить певучий голос священника: «Сие есть Тело Христово…»

Она прикрыла глаза, чтобы не видеть взгляда матери, которая стояла на коленях рядом с кроватью, сложив руки у сердца.

Отец Том повторил слова молитвы, на этот раз более настойчиво, и облаткой коснулся ее губ: «Тело Христово примите…»

Челси открыла рот, чтобы съесть облатку, надеясь на то, что мать не заметит, как она содрогнулась всем телом. Потом она снова вернулась к алфавиту, который вспоминала всегда, когда не хотела кого-то слышать: реальных людей или голоса, что звучали в нее в голове. Священник продолжал, произнося молитвы, читаемые у постели болящих: «Царю небесный, телес и душ наших целитель…», «Пресвятая Дева, Царица Небесная…» и снова «Отче наш».

Челси почувствовала движение матери, когда та перекрестилась. Отец Том запел: «Во имя Отца…»

«Мама, Бог действительно слышит нас?» — мучительно размышляла Челси.

— И Сына…

«Почему дьявол не оставляет меня в покое?»

— И Святого Духа.

«Если Богу все равно, он должен запретить эти голоса».

— Аминь. — Отец Том и мать увлеченно заговорили, Челси молчала.

— Челси, — строго произнесла мать, — поблагодари отца Тома за то, что он навестил тебя и помолился о твоем здоровье, чтобы завтра на операции Господь хранил тебя.

У нее на лбу выступили капельки пота. «Нельзя, чтобы они заметили», — сказала она себе. Челси слабо вздохнула и прошептала:

— Спасибо, батюшка.

Но она знала, что ни облатка, ни вино, ни церковь, ни священник, ни молитва не могли ее спасти.

Челси старалась быть хорошей девочкой, но внутренние голоса твердили гадкие, ужасные вещи. Она молилась Боженьке, как учила ее мама, просила голоса замолчать. Часто после школы Челси заходила в пустую церковь, чтобы пасть на колени и помолиться, но это не спасало ее от сильных головных болей, когда ей казалось, будто две гигантские руки сжимают ее виски.

Еще вчера утром, перед тем как она легла в больницу, мама расчесывала ее волосы, а голоса обзывали маму ужасными словами. От этого Челси пришла в такую ярость, что разбила аптечку, раскидав ее содержимое по ванной комнате. Небольшое овальное зеркало разлетелось на тысячи мелких кусочков.

— Дитя, это в тебе дьявол говорит, — вопила мать, таща ее из ванной. — Ты должна молить Господа о милости! — Затем мать объявила, что попросила отца Тома прийти в больницу и исповедать ее перед операцией. — Ты не попадешь на небеса, если не примиришься с Творцом нашим.

Челси снова почувствовала себя виноватой и устыдилась. Это состояние иногда длилось несколько дней, заканчиваясь темной пустотой. Тогда она ощущала лишь одиночество, беспросветное одиночество. Еще до того, как новичок, сидевший в классе за соседней партой, обозвал ее «сумасшедшей Челси», она знала, что с головой у нее действительно что-то не так. Врачи говорили об этом, но Мария не хотела слушать их советов. Ничего нельзя было сделать, по крайней мере клинически, утверждала мать. Не помогут ни таблетки, ни слова. Надо было изгнать дьявола, и единственное средство — Бог.

Челси так часто слышала от матери грозные предупреждения о каре Божьей, что могла цитировать их наизусть. Конечно же, это ее ничуть не пугало, даже если мать обрушит на нее самые страшные проклятия. А отец Том обязательно будет рядом, чтобы проследить, как бы Челси чего не пропустила.

Челси не могла объяснить, почему так сильно боялась духовника матери. Мать всегда твердила, что батюшка добрый и деликатный человек, который всех любит. «Будто спустился прямо с небес», — говорила она. Но даже одно только упоминание имени священника всегда пугало Челси.

Возможно, виновата была его ряса? Или то, что Челси редко видела мужчин? Маме надо было знать, а Челси не находила, что ответить, кроме того, что отец Том был послан с неба, чтобы узнать, какая она плохая девочка.

* * *

Больной у Челси была не только голова. Она родилась, как говорила мама, со «слабым сердцем», и чуть не умерла после рождения… и то, что она выжила, настоящий дар Божий. «Но если Бог такой хороший и всех любит, почему эта жизнь такая… мучительная? Почему маме приходится так много работать? Почему у них ничего нет?» — думала Челси.

Домом для Челси и ее матери служила плохо обставленная квартира на первом этаже в сомнительном доме в восточной части Лос-Анджелеса, в трущобах, как говорила мама, где жили «эти». Челси знала, что она имела в виду чернокожих, мексиканцев, латиноамериканцев. На крошечной кухоньке грохотал холодильник, стояла старая плита с двумя исправными конфорками, а из мебели два колченогих стула и карточный столик, покрытый клетчатой пленкой. В гостиной, освещенной голой лампочкой, одиноко свисающей с потолка, — потрепанный диван, где спала мама. Напротив приютился черно-белый телевизор с алюминиевой фольгой на усах антенны, это придумала мама, чтобы антенна лучше принимала. В спальне, которая одновременно была и комнатой Челси, стояли бюро и детская кроватка — кушетка на колесиках из гарнитура, которую когда-то одна семья пожертвовала приходу отца Тома. Их дети выросли, и кровать так износилась, что они отдали ее в церковь… чтобы священник передал ее нуждающимся.

Челси обижало, что люди думали о ней и маме как о нуждающихся, но она знала, что это правда.

* * *

Мария Хаттон работала домработницей у одинокого джентльмена мистера Патрика. Большинство домработниц с детьми жили у своих хозяев в бунгало или в отдельных комнатах, но мама считала, что только мексиканцы и чернокожие могут опуститься до того, чтобы жить в доме хозяев. Поэтому она снимала маленькую квартирку, с тараканами и сгнившим водопроводом; замок парадной здесь вечно был сломан, и Челси боялась выходить на улицу не только по вечерам, но и днем.

Мать часто брала ее с собой в дом господина Патрика, когда ходила туда мыть туалет и полы, выгребать золу из камина, стоя на коленях на каменном полу. Дом господина Патрика находился в дальнем углу Беверли-Хиллз и не был очень большим. Поэтому Челси знала, что и сам он тоже не был большой знаменитостью, как другие, кого она видела в глянцевых журналах, которые всегда читала их соседка миссис Гонзалес.

Он был совсем незнаменитым — не таким, какой собиралась стать она.

* * *

Радостное возбуждение подступало к самому горлу, Челси закрывала глаза и представляла, как сильно изменится ее жизнь. Когда ей исполнится пятнадцать, у нее будет агент, как у старшей сестры Анжелы Клементи. Остальное будет подобно сладкому сну. Она мечтала стать актрисой, любила играть и легко могла перевоплощаться. Не это ли делают все актрисы? Скоро она распрощается с дешевыми магазинами, с жалкими платьями от Армии спасения, которые она вынуждена носить. Ее будут узнавать везде, у нее будет особняк посередине Беверли-Хиллз и круглосуточная прислуга в доме. А еще будет дворецкий и шофер.

Потом хорошее настроение проходило, и Челси вспоминала, что отец Анжелы Клементи был служащим на киностудии, а у Челси отца вообще не было. Голоса просыпались и звучали до тех пор, пока она не ослабевала настолько, что не могла встать с постели, и тогда приходила в дикую ярость, и все заканчивалось истерикой и воплями. Вот почему она залепила Анжеле Клементи прямо в глаз. Она не могла удержаться. Почему у этих было все, а у них с мамой ничего?

* * *

Отец Том взмахнул длинными тонкими пальцами над головой Челси, осенив ее крестным знамением.

— Боже милостивый, благослови сие дитя, ее мать, их дом, храни их от…

«Какая зануда». — Страшный внутренний голос опять овладел Челси, и она знала, что скоро начнется истерика.

«Какой еще дом? Эта дыра не имеет ничего общего с настоящим уютным домом, жалкая дыра!»

— Все зло, что окружает…

«Какое зло? Неужели правда — привидения есть? И демоны есть? Мама, неужели дьявол действительно живет во мне?»

— Избави нас от…

«Избавь нас от чего? Голода? Холода в неотапливаемом доме?»

— Отдают себя в руки Твои, готовые любить и почитать…

«Мама, почему бы не любить и почитать мужчину? Столько лет прошло с тех пор, как ты просто разговаривала с мужчиной, не пора ли начать снова?»

— Аминь.

«Или, может быть, ты любишь только меня?»

Когда молитва закончилась, Челси откинулась на подушку и закрыла глаза. В ее голове копошились мысли, каждая из которых все ближе подталкивала ее к истерике.

Почему у них нет денег?

Почему мама не может устроиться на настоящую работу, как другие женщины в их доме, те, что сидят по вечерам на крыльце, развлекаясь кофе и сплетнями? Ей хотелось, чтобы ее мама наряжалась и куда-нибудь ходила субботними вечерами, как другие. Куда подевался папа? Кто ее отец?

Челси знала ответ. Она была незаконнорожденной. Мама никогда не скажет, кто был ее отец. Если верить сплетням, он не был одним из тех четверых, с которыми она тогда встречалась.

В свои лучшие дни Мария Хаттон была, что называется, тусовщица, иногда подрабатывающая в массовке малобюджетных фильмов. Челси получилась случайно, но это стало очень тяжелым уроком. Именно тогда Мария пришла к Богу — чтобы очистить душу и вымолить прощение.

Челси старалась быть хорошей девочкой, пыталась поверить в этого Бога, соблюдать те же ритуалы, что и мама. Но на словах все гораздо проще, чем на деле, особенно когда становилось так страшно при виде отца Тома. Для Челси было все труднее ходить с матерью в церковь по воскресеньям, каждый вечер в тесной спальне читать молитвы. Челси сомневалась, что ее душа когда-нибудь очистится. Открыв глаза, она встретилась с взглядом Марии.

— Мама, я молюсь, чтобы у нас появились деньги. Много денег, чтобы мы могли…

— Замолчи, Челси, — резко прервала ее Мария. — Никогда не проси Всевышнего о материальных вещах. — Она замолчала и медленно встала.

— Но мама, я хочу…

— Нельзя молиться Богу лишь тогда, когда тебе что-то нужно, Челси. Тебе необходима Его помощь.

— Да пошел он, ваш Бог! Да пошла ты! — взвизгнула Челси. Ее черные как ночь глаза засверкали, гнев с дикой силой сдавил все внутри.

Мария ударила рукой по железной тумбочке у кровати так сильно, что едва не перевернула ее.

— Неужели ты не понимаешь, Челси? Ты должна молиться о том, чтобы одолеть болезнь.

Челси замерла. Она чувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Сердце бешено колотилось, и мгновение она боялась пошевелиться. Разум подсказывал ей замолчать, послушно кивнуть и покорно извиниться, но сердце призывало к другому.

Только ее сердце знало, о чем молилась Челси Хаттон. Она верила, что однажды Бог услышит ее молитвы. А когда он откликнется на них, она покинет дом без оглядки.

Но этот день пока не настал. Челси почувствовала пронизывающую боль в сердце. Кожа похолодела и стала влажной. Она попыталась выровнить дыхание: вдох, выдох — медленно, ровно. И тут она потеряла сознание.

Когда подоспела медсестра, Челси уже пришла в себя. Сонливая и вялая, она все равно казалась внутренне напряженной. Ассистент врача отметил ровный пульс и дыхание.

Ей предстояла серьезная операция. В тот момент она поняла, что Господь ее наказал. Возможно, она умирала, как и предсказывала мать. Она надеялась, что Бог не заметит ее страха.

* * *

«Доктор Гаррон, вас вызывают в операционную номер три, будьте готовы. Доктор Гаррон, вас вызывают в операционную номер три, будьте готовы…»

В операционной собралась профессиональная команда: три медсестры, два местных кардиолога и анестезиолог, а также доктор Фил Гаррон, известный детский хирург-кардиолог. О его бескорыстном отношении к детям из бедных семей, нуждающимся в операции на сердце, знали все.

Грудная клетка была уже вскрыта. Хирург ввел металлический расширитель, развел ребра. Затем он вскрыл перикард, обнажив пораженное сердце ребенка.

— Вот, проблема здесь. — Он многозначительно посмотрел на каждого из стоящих у операционного стола, убедился, что все они внимательно следят за его действиями, и тогда кончиком зонда очертил контур расширенного желудочка.

Доктор Гаррон отвел взгляд в сторону, чтобы сконцентрироваться. Когда он поднял голову, в его глазах промелькнула неуверенность. Попадая к Филу Гаррону, маленькие пациенты всегда находились между жизнью и смертью. Его гениальные руки могли бы творить музыку или создавать божественные скульптуры из камня, но он посвятил себя медицине. Обычно Гаррон был уверен в своих силах, но у этой маленькой девочки шансов на спасение было мало. Плохое питание, нищета — дети расплачивались за это своим здоровьем. И все же он должен был попытаться.

— Ну что ж, приступим…

* * *

Пройдя через комнату ожиданий, врач подошел к матери. Он старался не смотреть в глаза, когда говорил ей о том, что произошло в операционной. Когда-то она была красавицей, подумал он, но одинокая жизнь и маленький больной ребенок изувечили ее лицо. Одежда на ней была старая, выцветшее темно-синее платье с обтрепанным, пожелтевшим воротничком, конечно же, куплено у старьевщика. В шкафчике Гаррона висела пара темным брюк от «Брукс бразерс» и кашемировый свитер в тон к ним. Ему стало стыдно, что он имеет так много в этой жизни.

— Почему вы отводите глаза? — напрямую спросила Мария Хаттон. — Она жива?

Хирург посмотрел на нее. Зеленая хирургическая маска все еще висела на шее.

— Ваша дочь — настоящий боец. У нее все получится.

Когда он достал очки из кармана халата, лоб его покрылся морщинами. Он изучил каждую страницу отчета, представленного медсестрой, внимательно вчитываясь в медицинские термины, сделал небольшую паузу и вернулся к началу. Здесь было что-то необычное, показалось ему. Гаррон пытливо искал. Наконец он повернулся к Марии.

— Миссис Хаттон, вы сказали, что у вашей дочери группа крови третья, резус положительный. — Теперь морщины появились в уголках его глаз.

— Да, верно.

Доктор Гаррон покачал головой.

— Вполне понятно, что вы сделали такую ошибку, если учесть тяжесть потрясения, которое вы пережили.

— Нет, — сказала Мария, гордо подняв подбородок. — Никакой ошибки я не сделала. У Челси третья группа, резус положительный.

— Лабораторные данные дооперационного анализа крови свидетельствуют, что у нее первая группа, резус-фактор отрицательный. Запомните это, Если бы Челси потребовалась кровь, могли возникнуть серьезные затруднения. Если бы я целиком полагался на ваши сведения, то мы совершили бы страшную ошибку. Слава Богу, одна из медсестер обратила внимание на анализ крови Челси.

Мария покачала головой:

— Нет, доктор, я знаю, что у нее больное сердце с самого рождения. Я мать, я знаю. У нее третья положительная. У меня все ее справки. Я принесу показать, чтобы вы сами убедились. В вашей лаборатории ошиблись.

— Нет, миссис Хаттон. — Доктор Гаррон покачал головой. — Я уверен, ошибки нет. Я настоял на повторном анализе. Это достоверные данные, абсолютно свежие и точные. Такого оборудования, как у нас, во многих больницах, к сожалению, нет. У Челси первая группа крови, резус-фактор отрицательный.

Лицо Марии исказила тревога, как только слова врача дошли до ее сознания.

Доктор Гаррон взял ее за локоть и усадил в ближайшее кресло. Затем он произнес то, что прозвучало как взрыв бомбы:

— Пытаясь решить возникшую проблему, мы провели ряд исследований. Затем сравнили с результатами анализа вашей крови. Мне нелегко вам это сообщить, миссис Хаттон, но Челси не может быть вашей биологической дочерью.

ГЛАВА 3

Нью-Йорк. 1999 г.

— Все неправильно, — неодобрительно вздохнула Кэссиди. — Зрителям это не понравится.

Съемки нового спецблока программы «Момент истины» никак не шли. Она недовольно посмотрела на оператора, застывшего на краю лестницы, ведущей в отель «Плаза» на Пятьдесят восьмой улице.

Продюсер самой популярной телепередачи новостей Кэссиди Инглиш на ходу возмущалась:

— Ради бога, миссис Корнберг — жертва нападения! Ее муж и дочь застрелены у нее на глазах. Она не на приеме у Нэнси Рейган.

Она раздражалась все больше. Возможно, Эстель Корнберг — обеспеченная вдова, светская дама, но на экране она такой быть не должна. Кэсс продолжала:

— Эта женщина единственная, кто выжил после нападения сумасшедшего. Почему она причесана и наряжена, будто на съемках для модного журнала или раздела мод в воскресной «Нью-Йорк таймс»? Дизайнер не прав: сумочка, туфли — все плохо! Черт побери, даже волосы у нее ненастоящие! Что мы обсуждали на совещании по поводу съемок? — Кэссиди развела руками, указывая на окружающую обстановку. — Отель «Плаза», костюм от «Шанель» — все это неверно!..

Другие члены съемочной группы, а также швейцар отеля «Плаза» в молчаливом недоумении наблюдали за ней. Кэссиди — молодой продюсер, стоящий киностудии шестизначной зарплаты, — перебежала улицу, увернувшись от двухколесного экипажа, и подошла к миссис Корнберг. Женщина средних лет все еще стояла, застыв на месте, и натянуто улыбалась.

Боясь пошевелиться, она спросила сквозь зубы:

— Что вы хотите из меня сделать, мисс Инглиш?

— Вот. Наденьте это, — ответила Кэссиди, протянув испуганной женщине свой черный блейзер простого покроя, затем скинула туфли-лодочки на плоской подошве. — Надо думать, как средний американец, миссис Корнберг. Зрители хотят видеть в вас человека, перенесшего трагедию. Они хотят сочувствовать вам, обнять и проникнуться вашей болью. Хотят представить себе, через что вы прошли. Вы должны заставить их поверить, сколько вы пережили после смерти мужа и дочери. Они должны понять, что вы опустошены!

Кэссиди помедлила, чтобы собраться с мыслями, затем, более спокойно, сказала:

— Конечно, речь идет о вашей жизни, миссис Корнберг, но мы хотим, чтобы зрители не остались равнодушными. Они не хотят видеть вас богатой дамой, которая споткнулась на дороге.

Миссис Корнберг сняла пиджак и надела поверх шелковой блузки блейзер, который дала ей Кэссиди, затем сменила дорогие туфли на высоких каблуках на скромные лодочки. Гример и парикмахер засуетились, быстро меняя слишком модную прическу и макияж.

Рудольфо Дурбан, директор программы, смотрел на свою начальницу с восхищением и испугом. Они проработали бок о бок два года, а в последний год были в интимных отношениях, но для Рудольфо она всегда оставалась загадкой. «Работать рядом», «быть в близких отношениях» — это были не те слова, которые могли определить взаимоотношения Рудольфо (или кого-то еще) с этой необыкновенной молодой женщиной.

Кэссиди Инглиш была красавицей, умницей и в свои тридцать три года одним из самых известных и уважаемых продюсеров на телевидении. Конечно, они иногда ходили куда-нибудь вместе — в кино, в ресторан, порой даже спали вместе, но дальше этого Кэссиди не доводила. Возможно, из-за того, что он был подчиненным, а она его начальником. А может быть, он просто был для нее удобным партнером? Так или иначе, с самого начала он почувствовал, что она боится кому-либо доверять. Но, не будучи романтиком, Рудольфо желал ее так же сильно, как жаждет глотка воды бегун на длинной и трудной дистанции по троеборью. Слегка меланхоличный взгляд Кэссиди таил загадку. Казалось, она думает о чем-то своем; но никто не смог бы прочитать на ее лице истинных чувств и мыслей. Кэсс, похоже, чувствовала себя комфортно только на съемочной площадке, среди актеров, гостей студии и камер. Все безоговорочно признавали четырехлетний успех «Момента истины» Кэссиди Инглиш и ее высокий рейтинг. В прошлом году троекратная премия Академии телеискусств «Эмми» подтвердила этот успех. Фактически именно Кэссиди подняла потерявшие интерес публики шоу-новости с последних позиций рейтинга до самых его высот менее чем за семь месяцев.

Полное перевоплощение миссис Корнберг из благополучной нью-йоркской светской дамы в жертву жестокого преступления произошло за двадцать минут. Довольная более простым, понятным для зрителя образом, Кэсс объявила:

— Великолепно. Теперь давайте перенесем оборудование через улицу в парк. Пусть все будет истинно по-ньюйоркски.

Некоторые в команде заворчали, а Рудольфо остановился на месте и озорно улыбнулся.

— Ну ты и оппортунистка! — воскликнул он. — Лихо, перетащить историю этой женщины из одного места в другое. Рискованная затея. Ты знаешь, что случается с журналистами, которые ради красного словца перевирают факты? — Его улыбка расплылась еще шире.

Кэссиди нетерпеливо махнула рукой, чтобы он пошевеливался.

— Я только и делаю, что рискую, — сказала она, когда они спешили к грузовикам и машинам, перевозящим в сторону Центрального парка всю съемочную группу: гримеров, костюмеров, визажистов, — вместе с миссис Корнберг и репортером, бравшим у нее интервью.

— Ты никогда не боишься делать то, что считаешь нужным, по крайней мере в работе, — заметил мимоходом Рудольфо.

Она поняла его тонкий намек и помедлила, перед тем как они подошли к ожидающей их машине.

— Великое дело, знать, что нужно, — наконец сказала она, засмеявшись немного грустно. Ее смех звучал всего лишь мгновение.

— Может, пообедаем немного позже? — нервно спросил он. — Ты слишком перенапрягаешься, пора отдохнуть.

Кэсс быстро кивнула.

— Ты прав, можно. Но боюсь, с обедом не получится. Надо еще многое сделать сегодня вечером. На прошлой неделе отсняли материал о беременностях несовершеннолетних. Я должна его посмотреть, перед тем как одобрить.

Кэссиди отослала машину, решив пройтись пешком. Она всегда ходила с высоко поднятой головой, и во всем ее облике чувствовалась сила. Высокий рост, почти метр семьдесят, величественная, грациозная походка… Она утверждала, что это из-за хорошего воспитания и образования, но Рудольфо думал, что в прежней жизни она принадлежала к царской семье, возможно, была египетской принцессой. Ее сияющие черные волосы до пояса, немного вьющиеся на концах, были мягкие, как китайский шелк. Сапфировые глаза и аккуратные, почти идеальные черты делали ее похожей на фарфоровую куколку.

Решительным голосом она крикнула через плечо:

— Эй! Ты идешь, или нам придется снимать без тебя, моей правой руки?

Его смех был добродушным, но взгляд черных глаз пронизывал Кэсс насквозь и ждал ответа. Рудольфо был полон решимости разрушить невидимую стену, которую она воздвигла вокруг себя. Он называл ее Берлинской стеной, она существовала с самого детства, возможно, возникла после смерти ее матери.

Он чувствовал, что, несмотря на весь ее успех и амбиции, в глубине души Кэссиди была беззащитна. Он не знал причину этой слабости, просто был уверен, что это так. Страшное убийство матери и разлука с отцом, когда тот сидел в тюрьме, должны были стать одной из причин замкнутости Кэссиди. Но было ли что-то еще?

Рудольфо также заметил, что она не доверяла мужчинам, несмотря на то, что дорожила общением с ними. Он улыбался, вспоминая об их бурных свиданиях. Несомненно, она была к нему неравнодушна, она его хотела, но он чувствовал, что до конца она ему не доверяет. Будто бы своей настороженностью защищается от него. Обидел ли ее мужчина когда-то прежде? Насмешка богов: женщина с таким лицом и телом, умом ученого и отвагой дикого льва — и одинока. Нет, это неправильно. Он пристально посмотрел на нее, когда она входила в парк, и подумал, что она всегда будет поворачиваться спиной к нему или к кому-то другому, и тогда у него сам собой возник вопрос: что же ты так старательно скрываешь, Кэссиди?

* * *

Она воображала бурные, непокорные, мощные волны океана, свежую теплоту морского бриза, аромат склоненных от ветра пальм. Она была одна под ослепительно синим небом.

Ленни, то ли бухгалтер, то ли редактор, упомянул о возможности съемок на юге Тихоокеанского побережья в следующем месяце. Материал об эксплуатации детей в самой прибыльной отрасли — секс-турах, путешествиях для педофилов. Тема шокирующая, мрачная и тяжелая — но очень важная. Потянет на премию «Эмми». А когда дело будет сделано, Кэссиди уедет на несколько дней, чтобы насладиться настоящим одиночеством на южных морях, подобно Гогену.

Кэссиди глубоко вздохнула, отгоняя образы океана, морского бриза и раскачивающихся пальм. К фантазиям она вернется, когда эти съемки будут внесены в ее расписание. Теперь она старалась следить за тем, что было отснято на видеопленку за последнюю неделю. Она отметила, что над материалом надо бы еще поработать, принять его она пока не могла. Сосредоточиться ей не удавалось — сегодня был не ее день.

Спустив ноги с кушетки, она встала и выпрямилась перед большим окном, наслаждаясь величественным, совершенным зданием Музея естественной истории с его романским пышным убранством. А прямо у горизонта развернулся яркий зеленый ковер Центрального парка. Вид из здания в готическом стиле, построенного в 1909 году в западной части Манхэттена, был просто потрясающим. «Вометко», основной спонсор ее шоу, около года тому назад бесплатно предоставил ей квартиру, это случилось сразу после того, как шоу было удостоено премии «Эмми» в третий раз подряд. Просторная двухэтажная квартира с двумя спальнями будет принадлежать ей до тех пор, пока она сотрудничает с компанией. Это была единственная роскошь, которую позволила себе Кэсс. Богатство ее не привлекало, но она понимала, что, как продюсер «Момента истины», она должна сохранять имидж, хотя бы делать вид, что придерживается определенного стиля жизни.

Кэссиди, тихо вздохнув, прошла босиком через гостиную в маленькую кухню. Она редко пользовалась ею по назначению, но находила удовольствие от сознания, что всегда может что-то приготовить, если захочет. Стены кухни были выкрашены в ярко-желтый и розовый цвета. На столе все еще лежали остатки китайского готового обеда, вместе с кучей факсов и старых счетов. Здесь же было письмо от Джеймса Рентрю, старинного друга ее отца и его адвоката. Она подняла пастельного цвета конверт, вынула листок и прочла написанное от руки письмо.

Дорогая Кэссиди, сообщаю тебе, что твой отец болен — сердце шалит. Его единственное желание — увидеть тебя снова.

Пожалуйста, найди в своем сердце силы исполнить его волю и, возможно, на этот раз простить его.

Искренне твой,

Джеймс.

Шок? Недоверие? Гнев? Да, все сразу. Она не получала вестей от человека по имени дядя Джеймс в течение многих лет. Лишь один раз он пригласил ее на ленч. Это было лет десять тому назад, когда она училась в Нью-Йоркском университете. Об отце она не слышала с тех пор, как его выпустили из тюрьмы. А не видела его с того момента, как его, осужденного за убийство ее матери, увели в наручниках из зала суда. Но образ отца все еще оставался у нее в памяти.

Эта половина ее жизни была давно похоронена, спрятана в памяти под литерой «Т», означающей тревогу. Но это не могло унять боли, тоски и острого чувства вины. Кэссиди Инглиш больше не была десятилетней девочкой, маленькой принцессой своего папочки. Она посмотрела на вершины деревьев Центрального парка и мысленно перенеслась более чем на двадцать лет назад. В один вечер ее жизнь изменилась навсегда.

Замок, который люди называли особняком, затих, стал беззвучным и страшным. Кэссиди дрожала в своей аккуратной постельке, подпуская к себе только Нэнни Рей. Уже немолодая ирландка гладила ее по спине и говорила, что мамочка ушла к ангелам. Когда Кэссиди спрашивала, где папа, Нэнни Рей отвечала, что его наказали. «Ты должна молиться за своего папу», — добавляла она. Кэссиди опускалась на колени и молилась, разговаривала с Богом и спрашивала его, как мог папочка сделать такое, он же так любил мамочку. Она ничего не могла понять. Ее молитвы всегда сопровождались шумом. Она пыталась сосредоточиться на разговоре с Богом, но в ее голове гудели скандалы, звон разбитого хрусталя и звуки того вечера, когда мамочка вознеслась на небо.

Однажды Нэнни нарядила ее в темно-синее платье с белым кружевным воротничком, небольшой рюшкой, топорщившейся вокруг шеи и такими же кружевами по краю рукавов, белые колготки, черные туфли-лодочки с ленточками, которые она завязала в бантики. Помогая Кэссиди одеться, Нэнни Рей все время говорила ей о том, что один человек будет ее расспрашивать о вечере, когда был прием в их доме. Кэссиди не надо ничего бояться, она должна сказать правду, а дядя Джеймс будет сидеть рядом и помогать.

— Ты тоже придешь? — Кэссиди отчетливо вспомнила свой вопрос.

— Я буду неподалеку.

Их отвез шофер дяди Джеймса по имени Флэкс, черноволосый человек, который всегда говорил так замечательно — Нэнни называла это ирландским акцентом. Флэкс подвез их к большому серому зданию. Им пришлось проходить через машинку, которая пищала, когда папа забывал вынуть из кармана свои ключи. Может быть, это аэропорт? Кэссиди хотела знать, где они.

— Нет, дорогая, это суд, — сказала Нэнни.

В течение многих лет с помощью врачей, специализирующихся на восстановлении памяти, и бесконечных разговоров с Нэнни Рей Кэссиди пыталась вспомнить что-то еще. Под гипнозом она вспомнила только одно об убийстве матери: широкие носки серых ботинок, испачканных чем-то красным — кровью. Ботинки, которые шумно ступали, проходя мимо ее комнаты. И больше ничего.

Один из врачей очень удивился, что она помнила эту деталь убийства матери и совсем ничего не могла вспомнить о похоронах. Каким-то образом она заглушила это воспоминание, не сознавая точно, что оно означало, — но, чувствуя, что похороны были связаны с заключением отца в тюрьму. Об убийстве Кэссиди узнала позже.

Она больше не встречалась с отцом. В конечном итоге, спустя почти двенадцать лет после повторного расследования, Роджера оправдали. Исследования крови с места преступления, не представленные на первом суде, показали, что один из образцов не принадлежал ни Роджеру, ни Лане. Также выяснилось, что кровавые отпечатки пальцев в комнате, где находилось тело Ланы, также не были представлены на суде. Поскольку отпечатки были слишком слабые и не поддавались идентификации, молодой следователь проигнорировал их, решив, что их оставил кто-то из полицейских, так как они находились слишком далеко от тела. Хотя новые факты не указывали на присутствие еще одного участника убийства, второй судья посчитал имеющиеся доказательства недостаточными, чтобы возложить вину за убийство Ланы Турмейн на ее мужа.

* * *

Роджер жил на свободе одиннадцать лет, достаточно долго, чтобы вернуться в кинобизнес и написать книгу, в которой заявил о своей невиновности. Ни разу за это время Роджер не связался с Кэссиди. Она тосковала по отцовской любви, ей не хватало его обаяния, того волшебного ореола, который окружал отца в ее воспоминаниях, она называла это волшебной пылью. Она никогда ни в чем его не обвиняла. Что бы ни сказала она в зале суда, это обрекло его на заключение. И когда отец вышел на свободу, он ясно дал понять, что больше не желает иметь с ней никаких отношений. Она общалась только с Джеймсом Рентрю. Он был единственным человеком, который сказал ей: «Твоему отцу очень стыдно, и он не может смотреть тебе в глаза». В то время Кэссиди пожалела отца и приняла объяснения Джеймса. Но теперь она чувствовала гнев и боль. Неужели ему безразличны ее переживания? Ему все равно, что стало с той принцессой, которую он бросил?

После заключения отца «домом» для Кэссиди стали дядя Джеф и тетя Бев на ранчо «Вэлли» вдали от роскоши «Шепота ветров». Сестра и брат, разница в возрасте которых препятствовала их дружеским отношениям, выросли вдали друг от друга. Джонатана отослали в школу-интернат, и он проводил дома всего один выходной в месяц. Если бы Кэссиди была постарше, ее бы тоже куда-нибудь отослали.

Дядя Джеф не был образцом для Джонатана. Хотя он называл себя бухгалтером, похоже, работал он мало. Тетя Беверли была помешана на голливудских звездах, типичная представительница среднего класса, живущая только Голливудом. Она мечтала лишь о том, чтобы быть приглашенной на нужные приемы, и не упускала возможности воспользоваться знакомством с Турмейнами. Кэссиди слышала, как Беверли проклинала ее отца как убийцу, а на следующий день уже защищала его как жертву несправедливости. У Беверли не было для племянников ни времени, ни терпения, и она этого не скрывала.

Дядя Джеф не испытывал ни сочувствия, ни сострадания к положению брата и его детей. Весь интерес тетушки и дяди сводился к чеку на приличную сумму, который они получали каждый месяц на нужды Кэссиди и Джонатана. В этом и заключалась, если можно так назвать, их «забота». Однако Джеймс Рентрю по-прежнему присутствовал в жизни Кэссиди и Джонатана. Если в школе давали спектакль с участием детей, проводили родительское собрание или общее собрание в конце года, Джеймс всегда выступал как представитель Роджера. И он продолжал замещать его, даже когда Роджер был оправдан.

Джеймс убеждал ее, что за годы, проведенные в тюрьме, ее отец стал более суровым, превратился в другого человека. И все же Кэссиди тосковала по тому герою, которого помнила. Она отвергла правду, обвинения против отца, возможно, даже свои собственные воспоминания об убийстве и его последствиях. Но Роджер никогда больше не появлялся в ее жизни. От него не было ни поздравительных открыток, ни звонков, ни писем. О его жизни она узнавала из газет. Он отказывал ей в свиданиях, когда она повзрослела, ее письма возвращались нераспечатанными.

И теперь, когда, как ей казалось, она победила демонов своего прошлого, отец, знаменитый режиссер, затем продюсер и, наконец, глава киностудии, вернулся, чтобы преследовать ее. Хотя письмо было подписано Джеймсом, оно, конечно же, было послано отцом. Ясно, что гордыня и эгоизм не позволили бы ему унижаться ради примирения или прощения.

* * *

Роджер Турмейн страстно любил свою профессию. Все признавали его способность видеть детали и умение собрать знаменитых артистов, писателей, дизайнеров и кинематографистов для того, чтобы выпустить дорогостоящий художественный фильм. «Укрощенная», его последний фильм с Ланой, все еще оставался лидером проката во всем мире. Его стремление создавать качественные художественные фильмы в духе Люмье, Копполы и Хичкока давало ему силы и надежду. Даже в тюрьме он посвятил себя созданию сценария фильма, который потом снял спустя два года после выхода на свободу. «Что знала она» — это была слабо завуалированная история того, что, по предположению Турмейна, случилось на самом деле в ту роковую ночь. Здесь было и очарование героини, которая была легендой Голливуда, с ее соблазнительностью, пристрастием к наркотикам, и взгляд изнутри на знаменитостей, на то, как они жили и развлекались, и так и не разгаданная тайна, кто же на самом деле убил Лану.

Успех фильма «Что знала она» развеял недоверие и неприязнь общества к кинорежиссеру. Роджер Турмейн восстановил свой магический авторитет. Забвение сменилось широкой известностью. Он снова обрел уважение в мире кинобизнеса и внимание любителей кино.

* * *

Кэссиди думала о тех событиях, что привели ее к такому положению. Забавно, что, несмотря на ее сопротивление и внутренний протест, она всегда тянулась к карьере в кино, точно так же, как ее родители. Поначалу она собиралась стать художником. Это тоже было творчество, но все же не создание кино. Она наивно надеялась, что сможет скрыть свою связь с семьей, если никто не будет знать, кто она. Так появилась фамилия Инглиш. Она выбрала ее для себя в тринадцать лет. Хотя официально она не могла изменить фамилию, пока ей не исполнится восемнадцать.

Стремясь к независимости, Кэссиди объездила всю страну. Желая быть подальше от кинобизнеса, она остановила свой выбор на Школе изящных искусств в Нью-Йорке. На втором курсе у нее случился короткий роман с продюсером, профессором, который был намного старше ее, и, когда она простосердечно открыла ему свое происхождение, он настоял на том, чтобы она занялась актерским мастерством. В итоге он поставил ее перед камерой в качестве ведущей актрисы малобюджетного авторского фильма — любовной истории. Кэссиди не была столь наивна, чтобы не понять его тайных надежд на использование имени Турмейна как дороги к успеху. Однако ей было любопытно узнать, обладает ли она талантом своей матери. Героиня фильма была идолом, подобно роковой королеве танцплощадок Эди Седвик, которая, будучи в гуще событий, всегда оставалась одиночкой, манипулирующей теми, кто ее окружал.

Просмотрев окончательный вариант отснятого материала, Кэссиди расстроилась. Она увидела неуклюжую молодую женщину, отчаянно пытавшуюся сыграть хорошо. Она выглядела неловко и была неубедительна. Но Кэссиди унаследовала родительскую страсть к кино. Такая страсть может быть только врожденной. Она была результатом их союза и в то же время их печальной и страшной разлуки. По иронии судьбы, с Роджером ее роднила только чрезмерная амбициозность.

Постепенно Кэссиди оставила Школу искусств и занялась тем, что стала ходить в кино и брать напрокат фильмы с участием ее матери или отца. Она зарабатывала на жизнь чем придется — работала официанткой в бистро «Гринвич Вилледж», продавала духи в магазинах Мейсис во время каникул, натягивала полотна и нарезала паспарту для картин в Сохо, продавала всякую всячину на уличных ярмарках.

Иногда она набиралась храбрости, чтобы наладить контакт с отцом, который к тому времени вернулся в Голливуд, но он никогда не отвечал на ее звонки и письма. Кэссиди ждала, когда ей исполнится двадцать один год, чтобы унаследовать немного денег, которые остались после смерти матери. Получив эти деньги, Кэссиди поступила в Школу кинематографии при Нью-Йоркском университете и скоро поняла, что она не только любит кино, но и может создавать прекрасные киноленты, стоя за камерой. Она посещала занятия по вечерам, продолжая работать, где только могла, в основном создавая коммерческие и документальные ленты для независимых студий.

Совершенно покоренная искусством создания фильмов, она сняла свой первый документальный фильм «Освобождение» в 1990 году, потратив последние деньги, оставшиеся от наследства. Стиль Кэссиди был самобытным, максимально реалистичным. Фильм, повествующий о страшной борьбе за жизнь человека, больного СПИДом, получил премию «Санденс» как лучший документальный фильм, премию Ист-Хэмптонского фестиваля в номинации «лучший начинающий режиссер» и в тот же год стал участником кинофестиваля в Нью-Йорке.

Успех «Освобождения» принес Кэссиди многочисленные деловые предложения от различных киностудий. Среди них было и предложение возглавить «Зетроп», компанию Фрэнсиса Форда Копполы, а также стать ассистентом телепрограммы «60 минут». Работа на Копполу открывала перед Кэссиди огромные перспективы, но для этого ей пришлось бы вернуться в Лос-Анджелес, а это оживило бы вспоминания прошлого, которые она так старалась забыть. Поэтому она предпочла остаться в Нью-Йорке, заняв место в «60 минутах». Менее чем через два года за ней охотились с десяток популярнейших телеканалов.

Четыре года тому назад Кэссиди перешла в студию «Момент истины». Это было самое удачное решение, которое принесло отличные результаты. Такой была ее жизнь теперь, когда она, прижимая к груди письмо, надеялась получить подсказку свыше. Следует ли ей исполнить последнюю волю отца? Надо ли рисковать той безмятежностью, которой она добилась с таким трудом? Или же выбросить письмо, сделав вид, что вообще не читала его? Она подумала мгновение и остановилась на последнем. В конце концов, она привыкла притворяться. Ей хотелось верить в то, что ее сказочное детство не закончилось так внезапно. После стольких лет блужданий по закоулкам памяти и посещений престижных кабинетов психотерапевтов на Парк-авеню Кэссиди поняла, что легче просто закрыть дверь в прошлое. Она никогда не простит отцу того, что он ее покинул. Она никогда не забудет, как сильно мама ее любила. Руководствуясь этими двумя доводами, она на удивление легко оставила все остальное в той, прошлой жизни.

Пока она овладевала эмоциями, мысли ее были прерваны резким звонком. Звук ворвался в ее мозг так неожиданно, что Кэссиди показалось, что ее отбросило к стене. Плечи напряглись, дернулись, поднялись, словно от внезапного пробуждения после ночного кошмара. Она не сомневалась, кто был этот гость.

Они помнили о субординации только в рабочее время. По ночам они были на равных.

— Кэсс, — прозвучал спокойный голос Рудольфо. Она почувствовала, как ее сердце успокоилось, сознание прояснилось. — Позвони мне, Кэсс. Надо поговорить.

«Поговорить — не очень подходящее слово в этой ситуации,» — подумала Кэсс. Ей нравились их тесные отношения, но Рудольфо хотел большего. Он жаждал более серьезной связи, зависимости — весь мир с усмешкой полагал, что эти глупые слова относились только к женщинам. Самым ненавистным словом Рудольфо было «обязательство», оно просто приводило ее в ярость. Сегодня вечером она об этом говорить не станет.

— Вообще-то я собиралась ложиться спать, — солгала она в аппарат. — Теперь не очень подходящее время, возможно, утром — в офисе, перед…

Он не дал ей закончить.

— Позвони мне, Кэсс… Я не отстану. — Его голос дрожал, в нем появились какие-то новые нотки. Горло Кэссиди сдавила холодная рука страха. Она открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что это бесполезно. Рудольфо никуда не уйдет.

* * *

Мягкий лунный свет проникал в просторную спальню, освещая силуэт Рудольфо под велюровым одеялом. Стоя у кровати, Кэсс долго смотрела на него. Его тело было расслаблено, он казался таким спокойным, таким умиротворенным. Эта картина так сильно отличалась от той бурной сцены любви, как всегда стремительной и неистовой, что произошла здесь раньше. У нее никогда не было хорошего физического взаимопонимания с мужчиной. Взаимное желание неодолимо тянуло их друг к другу. Затем, как только страсть утихала, Рудольфо начинал задавать вопросы, требовать ответы — но ей нечего было ему сказать.

Это была игра Кэссиди. Она устанавливала правила. Мужчина мог думать, что она контролирует ситуацию, но на самом деле это было не так. Лишь однажды она позволила ему взять верх, но это никогда больше не повторится.

Все еще рассматривая спящего Рудольфо, Кэссиди тихонько накинула плюшевый халат и вышла из комнаты. Осторожно закрыв за собой дверь, она, как призрак, бродила по комнатам своей квартиры. В этот вечер она не любила свой дом, который обычно был для нее убежищем от всех бед. Теперь она ненавидела его холод, его отгороженность от мира — от Лос-Анджелеса. Сегодня Кэссиди тяготила его тишина, которая заполняла пространство и растекалась по трем тысячам квадратных футов[1], такая тишина, что она могла слышать, как стучит кровь в висках.

Она прошла через маленькую кухню и открыла дверь в святая святых. В этой комнате, ее кабинете, висел огромный величественный портрет ее матери, заказанный отцом спустя год после их свадьбы. Кэссиди опустилась на стул с высокой спинкой и проверила автоответчик. Удивительно, но звонков не было, кроме одного пустого звонка, просто сигнала.

Она подумала, пригласили ли ее брата Джонатана к постели отца. Кэссиди знала, что он сумел втереться в дело Роджера. Она видела их снимки вдвоем. Джонатан просто ждал своего часа, чтобы захватить состояние отца. Она очень не хотела думать плохо о своем брате, но правда была в том, что их отношения никогда не были безмятежными. Фактически он не общался с Кэссиди в течение многих лет.

Джонатану исполнилось семь лет, когда родилась Кэссиди. С того момента, как она себя помнит, она знала о его неприязни, даже ненависти к ней. Это чувство было гораздо глубже классической неприязни и ревности, когда отец мальчика разводится с его матерью, чтобы жениться на «более молодой, стройной и красивой». Лана была именно такая, и даже лучше. И для Джонатана Кэссиди олицетворяла окончательный, неопровержимый разрыв между Роджером и его матерью, дамой из высшего общества Бетси Вандерли Турмейн.

Но помимо всего, Кэссиди оказывалась главным препятствием между Джонатаном и состоянием его отца. Конечно, Кэсс не была угрозой до того возраста, пока не осознает, что после смерти Роджера Турмейна его состояние будет составлять миллионы долларов. Большая часть этих денег была получена от тех инвестиций, которые были сделаны при жизни Ланы. Кроме того, Кэссиди догадывалась, что Джонатан завидовал ее успеху, которого она добилась самостоятельно, без помощи отца.

После бурной юности и ранней неудачной женитьбы Джонатан так ничего и не достиг в жизни. Карьера протеже Роджера была непродолжительной, и теперь на «Десмонд Филмз» его авторитет был не выше, чем у охранника.

Через три года после того, как Кэссиди покинула Калифорнию, Джонатан повстречал состоятельную женщину вдвое старше его, влюбился, женился и переехал в Чикаго. Несколько раз Кэссиди пробовала написать ему, но он ни разу не ответил, тогда она попыталась связаться по телефону. Тот разговор до сих пор остался для нее загадкой.

— Не звони больше никогда, Кэссиди, — резко ответил Джонатан.

— Но… — сопротивлялась она.

— Нет, никогда. У меня есть на то причины.

— Какие причины? — настаивала она. Не успел он ответить, как она сказала: — Если ты мне все сейчас не объяснишь, я приеду и устрою тебе скандал. Джонатан, мы же выросли вместе. Что произошло? Скажи, я постараюсь понять.

— Ты не можешь. Хочу сказать, дело не в тебе…

— А в чем же?

— Это папа. — Джонатан тяжело вздохнул. — Он говорит, что мне лучше прекратить с тобой любые отношения.

— Джонатан, почему? Это ненормально. — Вот все, что могла сказать Кэссиди.

— Так будет лучше.

Потрясенная и растерянная, Кэссиди отступила. У нее больше не было сил возмущаться.

Спустя два года Кэссиди, просматривая журнал «Таун энд кантри», увидела на снимке Джонатана. Он стоял рядом с отцом. В те дни она встречала их фотографии чуть ли не в каждом журнале.

Забавно, но, сидя за письменным столом и вспоминая, она поняла, что есть связь между тем, какими они были в детстве и какими стали теперь. И она и Джонатан были напуганы, в детстве они оба испытывали невероятный ужас. Не этот ли страх разрушил семью Турмейнов? Но что же связывало их теперь, несмотря на разлуку во времени и пространстве?

В этот момент сильная боль, постоянно живущая в ее сердце, казалось, ослабла. Решение было принято. Кэсс вышла из кабинета, затем тихонько, чтобы не разбудить Рудольфо, прошла в кухню. Она отыскала в мусоре письмо от Джеймса, расправила его, очистила от листьев брокколи и остатков тофу с чесночным соусом. Она так сильно сжала письмо в руках, что пальцы ее побелели. Вернувшись в кабинет, она была готова позвонить Джеймсу. На побережье было еще раннее утро. Старые воспоминания мучили Кэсс. Она взглянула на мамин портрет, на ее немного упрямые красивые губы. Кэссиди была готова встретиться с отцом, даже если его сердечный приступ был хитрой уловкой. Отец никогда не смог бы восстановить свою карьеру, если бы не был мастером манипуляции. Но Кэссиди была уверена, что он не рискнет совершенно сбросить ее со счетов — никто не смог бы этого сделать.

Да, она поедет к нему, выполнит просьбу отца и в то же время уладит с ним некоторые вопросы. И тогда она будет совершенно свободна.

ГЛАВА 4

«Вонючая обезьяна», модный клуб на Голливуд-Хиллз, по вторникам был переполнен, но столпотворение и привычные звуки музыки были для Челси Хаттон всего лишь бледным шумом. С высокого стула у барной стойки она следила за танцующей толпой — шоу-продюсеры, директора картин, модели, старлетки и скучающие домохозяйки с Беверли-Хиллз. Все как всегда. В слабом свете зала извивающиеся тела казались нереальными — пляшущие тени на темном фоне. Челси казалось, что она застряла между двумя мирами.

Она потягивала мартини с водкой, который официант поставил перед ней, и не могла вспомнить, была это третья порция или четвертая. Как всегда говорил ее последний муж Эдвард Рольф Кинкейд Третий, для женщины она могла выпить немало. Челси знала, что ее таблетки помогали ей пьянеть медленнее, но с Эдвардом она своей тайной не делилась. Он бы ее не понял.

Эдвард понимал лишь то, что он ей нужен. Он был на двадцать лет старше ее, зануда и патологический ревнивец. По логике, она должна была бы испытать облегчение после его смерти, как если бы избавилась от тяжкой обузы, но она действительно тосковала по Эдварду и всегда помнила, что именно он спас ее, вытащил из ниоткуда, избавил от судьбы второсортной модели и актрисы, а также девушки для эскорт-услуг на кругосветном лайнере. Она выбралась из трущоб восточного Лос-Анджелеса, но к моменту встречи с Эдвардом смогла добиться лишь маленькой — как коробка для конфет — квартирки в западной части Голливуда на бульваре Санта-Моника. Кто-то другой, может быть, и был бы доволен такой жизнью. Случайная работа давала Челси кое-какие средства к существованию. Но она хотела большего, гораздо большего. Она искренне верила, что случай поможет ей взойти к сверкающей вершине Голливуда. И она со всем справится сама.

Эдвард стал ее билетом из ниоткуда, дал ей возможность подняться, но он же научил ее жить не по средствам. Они встретились на роскошном лайнере «Снежная королева», который направлялся от Калифорнии до Берингова пролива, сквозь подмышку Аляски, как называл это место Эдвард. Она была в штате обслуживающего персонала, он пассажир, недавно овдовевший, но не особенно скорбящий. Подцепить его было нетрудно. После двух роскошных недель посреди Тихого океана и пылких обещаний любви они вернулись в Лос-Анджелес.

Челси не могла поверить в ту роскошь, к которой привык Эдвард, начиная с его особняка в Бел-Эйр, его «бентли» кремового цвета и заканчивая членством в престижном «Кантри клубе». Челси попала в среду, о которой не могла даже мечтать. Здесь крутились очень большие деньги.

Эдвард ввел ее в общество, осыпал дорогими подарками и открыл ей новый мир. Она приняла его как свой собственный. Одним из его многочисленных владений было крупнейшее в стране модельное агентство. Он сразу же показал ее ведущим фотографам Лос-Анджелеса и Нью-Йорка и создал для нее портфолио. Челси сразу же привлекла к себе камеры — новое лицо, сексуальное и соблазнительное. На съемках и подиумах она была элегантна и грациозна, а каждый снимок становился еще одной ступенькой к большому экрану.

К сожалению, Челси не подозревала, что неприятности бывают и у богатых. Когда Эдвард умер от удара, она узнала, что он владел лишь небольшой частью модельного агентства, а жил на те деньги, которые получил от продажи своей страховки. Наследство он давным-давно потратил. После его смерти, три месяца тому назад, банк заявил о своих правах на особняк, который, оказывается, был заложен под самую крышу. Челси опять осталась одна и без средств к существованию. Единственным конкретным достижением ее десятилетнего союза с Эдвардом была ее дочь Изабелла.

Челси сканировала бар и танцплощадку через полуопущенные ресницы. На нее постоянно глядел какой-то коротышка с тяжелым акцентом, продолжая надеяться, что она изменит свое решение и примет его предложение выпить и потанцевать. Челси делала вид, что не замечает его глубоко посаженных темно-карих глаз, она отчаянно искала Джо, Тома или хотя бы Майка. Подняв стакан, она подержала его с минуту и залпом выпила остаток напитка. Вкус ей не понравился. Весь облик Челси Хаттон говорил, что она принадлежит к высшему обществу: идеально уложенная прическа, дорогой наряд от Армани, изящные туфли от Маноло Бланик стоимостью в тысячу долларов. Посещение «Вонючей обезьяны» совсем не соответствовало ее безупречному имиджу. Но она любила остроту ощущений и разнообразие и могла вписаться в любую обстановку — а к симпатичным мужчинам она испытывала особую слабость.

— Подыскиваешь счастливого кандидата? — Это была Тина, недорогая и к тому же не очень хорошая актриса. Ее можно было встретить везде, где появлялась Челси, а особенно в «Вонючей обезьяне». Тина была надоедливая особа, настоящая приставала, и Челси недоумевала, как эта пресытившаяся блондинка всегда узнавала, где ее можно найти.

«Это не то, что мне нужно», — подумала она, а вслух сказала:

— Не сегодня.

Слезая с высокого стула, она старалась четко произносить слова. Достав из сумочки пятидесятидолларовую купюру, она, как всегда, оставила большие чаевые. Леди всегда выпивает столько, чтобы не потерять своих манер, учил ее Эдвард. Злая, пьяная и расстроенная, Челси вышла из клуба на аллею, где швейцар обычно парковал машины, когда у фасада все было занято.

Именно здесь она столкнулась с ним. Улыбаясь, он облокотился на откидной верх своего «мерседеса» последней модели. Стоило ему взглянуть на нее вот так, и она была готова ради него на все.

В последний год Эдвард был замкнут. Она общалась лишь с Изабеллой. Челси пыталась чем-то заняться, иногда даже перебирала приглашения на просмотры в студиях, где у нее были немногочисленные, но совсем неплохие роли. Она искала чего-то, пока мужчина с удивительными глазами и ошеломляющей улыбкой не встал на ее пути.

Подойдя к его машине, Челси уже чувствовала на своих губах его губы, ощущала, как его нежные руки с ухоженными ногтями охватывают ее тело.

— Садись, — произнес он. Больше ей ничего не было нужно.

— Когда ты приехал в город?

— Утром, — ответил он, открывая дверцу.

— Откуда узнал, что я здесь? — Она говорила чуть слышно, стараясь сдержать голос.

— У тебя постоянные привычки. Нетрудно вычислить. — Он облокотился на автомобиль, следя за тем, как она медленно опускала длинные бронзовые ноги в салон машины. Она улыбнулась: ей всегда казалось, что предвкушение всегда приятнее самого секса.

Опустившись в глубокое переднее сиденье «мерседеса», Челси обратила внимание на «Лос-Анджелес таймс», что лежала на приборной доске. Заголовок гласил: ИЗВЕСТНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ КИНОСТУДИИ ПЕРЕНЕС СЕРДЕЧНЫЙ ПРИСТУП. Внизу была черно-белая фотография Роджера Турмейна во время его последнего появления на публике всего две недели тому назад.

Ее словно ударило электрическим током.

— В чем дело, Челси? — В голосе мужчины прозвучало беспокойство.

Она не ответила. Ее сердце бешено заколотилось, она стала задыхаться.

ГЛАВА 5

Джонатан Турмейн переключил свое внимание с монотонного голоса диктора Си-эн-эн на автоответчик. Он даже не услышал, как тот прозвонил.

«Джонатан, это Джеймс. Роджер не хочет никого видеть у себя в больнице. Он прислал записку с просьбой связаться с тобой и Кэссиди, чтобы вы оба были у него дома. Приходи в понедельник».

Автоответчик отключился, Джонатан вернулся к телевизору.

Словно по сценарию, Си-эн-эн объявила, что его отец госпитализирован. С экрана звучал голос репортера. Вот витые ворота «Шепота ветров», вот его отец с мачехой, Лана, а это Роджер, выходящий из зала суда с Джеймсом, Роджер на съемках какого-то фильма, получает награду Академии с какой-то рыжей красоткой под ручку, — стандартная подача Великой Знаменитости. «Сегодня вечером весь киномир молится о выздоровлении одного из его величайших лидеров, Роджера Турмейна, который перенес сильный сердечный приступ во вторник утром. Домработница Рей О’Двайер нашла его лежащим возле бассейна. Представитель кинокомпании «Десмонд Филмз», которую возглавляет мистер Турмейн, сообщает, что тот находится в больнице «Кедас синей» в удовлетворительном состоянии.

Джонатан отключил звук. Как он может быть дома в понедельник, если так болен? Конечно, он знал своего отца гораздо лучше, чем самые ученые врачи в «Кедас синей», лучше чем любой хирург. Если Роджер Турмейн желает видеть сына и дочь у себя дома в понедельник, он это сделает.

Джонатан сел на кушетке, следя за изменяющимся изображением на экране телевизора, и предался воспоминаниям.

* * *

Ему было шестнадцать лет, когда их громкие, злые голоса стали регулярно будить его по ночам. Не все безмятежно в волшебном королевстве, которое создал его отец для своей прекрасной невесты. Джонатан забирался на верх лестницы в холле и слушал. Гнев его отца, казалось, не знал границ, он распространялся даже на его обожаемую Лану.

Вот Лана и Роджер получают премию Академии. Лана удостоена награды за лучшую женскую роль в фильме «Дитя милосердия». Роджер держит Лану за талию точно так же, как Лана обхватила свою золотую статуэтку, — крепко, жадно. Джонатан помнит ту ночь очень ясно, ведь он был в зале.

* * *

Си-эн-эн поспела вовремя, показывая Роджера на благотворительном мероприятии сидящим между губернатором и каким-то политиком: «Роджер Турмейн является видным членом Демократической партии, а также другом многих известных политиков страны». Кадры на экране снова замелькали, показывая цепь благотворительных событий, на которых собрались различные знаменитости индустрии развлечений: Роджер и Брюс Уиллис с Деми Мур на акции помощи жертвам СПИДа, Алек Болдуин и Ким Бэссинджер выступают в защиту прав животных, а вот они с Арнольдом Шварценеггером на соревнованиях по гольфу в помощь детям, страдающим диабетом. «Легендарный руководитель киностудии ведет широкую благотворительную деятельность, ходят слухи, что он крупнейший филантроп страны, хотя все пожертвования делает анонимно».

Комментатор продолжал: «В индустрии развлечений все задаются вопросом, кто же займет место главы киностудии “Десмонд”, дочерней компании “Колоссал Студио”. Турмейн иногда работал вместе со своим сыном Джонатаном, который, кажется, с нетерпением ждет своего часа. Но те, кто работает в этом деле, сомневаются, сможет ли он взять на себя ответственность за предприятие, приносящее доходы в миллиард долларов. Раньше Джонатан Турмейн ассоциировался с голливудскими плохими мальчиками, подобно Чарли Шину, Кристиану Слейтеру и Роберту Доуни-младшему, известно, что у него возникали проблемы из-за использования медикаментов не по назначению, поэтому его лидерство в компании вызывает большие сомнения. Дочь Турмейна Кэссиди Инглиш — продюсер тележурнала “Момент истины”, обладатель премии “Эмми”. Хотя Турмейн и его дочь не общались в течение многих лет, она также может претендовать на этот пост. Успеха добьется лишь тот, кто сумеет поладить с главой студии Джеком Кавелли, который отказался комментировать ситуацию. В случае смерти Турмейна над “Десмонд” пронесется ураган. А если он выживет, то возможно все».

Джонатан впился глазами в экран. Место займет Джонатан, другого выбора нет. Связь с Кэссиди порвана давным-давно. Вдруг вспомнились слова Джеймса: «…чтобы вы оба были у него дома».

Неужели она возвращается? Но законный наследник Роджера только Джонатан. Кэсс всегда была аутсайдером. Джонатан знал это наверняка.

* * *

Спустя год после заключения отца, когда Джонатану исполнилось восемнадцать лет, его арестовали за хранение кокаина и использование лекарств не по назначению, выгнали из престижной школы-интерната. Пойманный с поличным, он не мог ничего поделать, только молить о пощаде и, как сказал дядя Джеф, отдаться в руки правосудия. Джонатан не знал, кто хлопотал за него, но, несмотря на количество изъятых наркотиков, его приговорили лишь к принудительному лечению. Смягчающим обстоятельством стало то, что это случилось впервые и что его отец осужден за убийство мачехи. Джонатан воспользовался лояльностью суда и потребовал, чтобы его направили в самую дорогую лечебницу, какую только могли позволить деньги отца. Но когда дядя Джеф сообщил об этом Роджеру, тот сказал: «Он сам устроил себе неприятности, пускай сам и выбирается. Я платить не буду. Я знаю статистику, это пустая трата денег. Парень ни на что не годен».

Ну что же, Роджер был кое в чем прав: всего три процента наркоманов, попадающих на лечение, действительно излечиваются. Несмотря на неприятности, Джонатану удалось заставить студию заплатить столько, сколько ему было надо, и даже пройти программу «Хазельден». Именно тогда он повстречал Барбару, и вскоре они поженились. Наследница фармацевтической фирмы — казалось, они могли составить прекрасную пару. Но как и большинство планов Джонатана, его идеальный брак не состоялся. Барбара развелась с ним спустя два года, когда узнала, что он воровал деньги с ее банковских счетов. Джонатану пришлось вернуться в Лос-Анджелес и молить недавно освободившегося отца о месте в «Десмонд Филмз». Именно тогда он сообщил отцу, что его возлюбленная дочь сменила его фамилию на новую. Джонатан втерся в доверие отца. Он был рядом, когда отец возглавил «Десмонд» и изменил свое завещание. Джонатан делал лишь заметки на совещаниях и доставлял отцу информацию, но он был в деле. И теперь настало время встать у руля, и никто его не остановит.

Фары разрезали туман. В глубине сознания он видел, как она бежит к дому с колоннами, размахивая руками, взбегает на крыльцо, перепрыгивает сразу через две ступеньки. Она кричала, но он не слышал — ветер заглушал ее голос. Тишина, время остановилось.

Постепенно опускалась ночь, все было как в замедленной съемке. В своих снах он видел ее живой каждую ночь — ангела, привидение. Золотые волосы, белые одежды, светлые шелковые волны развиваются вокруг грациозного стройного стана. Вот послышался ее мелодичный смех… Но все это поблекло, и на лице ее появился страх от сознания скорой смерти. Именно это мгновенье доставляло ему особое удовольствие.

Он припал к фляге, сунул ее в карман и ждал. Казалось, что сердце стучит у него в горле.

Он пытался забыть Лану, и порой ему удавалось заснуть на всю ночь, освободиться от этих ночных видений. Но, увы, она была сильнее его. Она всегда побеждала. Граница между любовью и ненавистью почти незаметна. Что он испытывая к ней? Он никогда не мог этого понять. И все же его не оставляла боль и чувство унижения. Теперь, когда Кэссиди должна была вернуться, кошмары снова начали терзать его даже наяву. Он был бессилен — он не мог жить как прежде.

Носовым платком он вытер капли пота со лба и еще отхлебнул из фляги, потом глубоко вдохнул, задержал дыхание и выдохнул с облегчением. Даже теперь он ощущал духи Ланы, казалось, воздух все еще был наполнен ими. Даже ее образ вызывал в нем неодолимое желание и ярость. Он все яснее слышал, как в голове у него громче и громче начинает звучать музыка. И опять смех и снова смятение. Он еще раз глубоко вдохнул, закрыл глаза и, сжав кулаки, прошептал: «Лана, я не дам тебе меня разрушить. Я не собираюсь проигрывать. У меня нет больше выбора».

Но у него ничего не вышло даже после ее смерти, Лана продолжала владеть им.

ГЛАВА 6

Перед тем как подойти к особняку, Кэссиди остановилась и еще раз посмотрела на то место, где рождались мечты и разбилось сердце. Отсюда Голливуд казался лишь декорацией для «Шепота ветров» — именно так, как задумал Роджер.

Скалистая гора поросла пальмами. Белые буквы, поднимающиеся на ее вершине с 1923 года, кричали на весь мир: ГОЛЛИВУД.

Внизу все выглядело идеально: дома, улицы, пальмы. Не обязательно так, как создал Господь, но это не имело никакого значения. Здесь у всех были молодые лица, сияющая кожа, самые модные наряды.

Но Кэссиди хотела знать, что видела эта гора. Лилипутов, населяющих шикарные особняки, спешащих по жутким каменным дорогам, неизбежно ведущим к киностудиям? Под чистым голубым небом люди сидели в ярких автомобилях, улыбались, смеялись, жили беспечной жизнью. Здесь все было тщательно спланировано, отрепетировано. А гора возвышалась в небеса. По вечерам у ее вершины пустое небо кажется почти раем, а у подножия огни освещают жилища людей: молодых и не очень, суетящихся, стремящихся к зыбкой и скоротечной славе. Некоторым из них удается прикоснуться к ней, другие достигают ее, третьи умирают, испепеленные ее огнем. И на все это равнодушно взирает величественная беспристрастная гора.

Равнодушие — вот суть всего, первый Турмейн понял это. «Шепот ветров» расположен в самой глубине Бел-Эйр. Надо было потрудиться, чтобы увидеть все великолепие владений Турмейна, поднимаясь выше и выше, мимо других, более незначительных домов. Особняк Турмейна был окружен аурой скалы, пустыни, пальм и лесов.

Кэссиди поняла уникальность усадьбы. Образы прошлого то возникали, то исчезали в ее сознании, граница реальности и фантазии становилась все более зыбкой. Сидя в машине, она могла видеть свет в окне кабинета отца, почти скрытого густым кустарником, сильно разросшимся за долгие годы после смерти Ланы.

Вечер был теплый, но Кэссиди пронизывал холод. Что должна была почувствовать она? Что бы почувствовал кто-либо другой на ее месте? Кэссиди спрашивала себя, но ощущала только усталость, смешанную с возбуждением, и от этого ей становилось неприятно и неловко.

В спальне зажегся свет, осветив весь второй этаж, и ей захотелось войти в дом. Она сразу потянулась на теплоту горящих окон, словно мотылек на свет огня. Трагедия, разлучившая ее с матерью и круто изменившая ее судьбу, произошла именно там. Сможет ли она преодолеть эти воспоминания? Сможет ли забыть распростертое на светлом ковре окровавленное тело Ланы?

Кэссиди зажмурилась, отгоняя страх, молясь, чтобы страшная картина больше не появилась. Но мучительные образы по-прежнему преследовали ее. Фотографии с места преступления она нашла спустя несколько лет на микрофильме в библиотеке Нью-Йоркского университета. Лана, лежащая голой на залитом кровью ковре; стены, измазанные кровавыми отпечатками рук, когда ее мать пыталась убежать от убийцы; залитая кровью кровать…

Обрывки воспоминаний заволакивали ее сознание, словно дым горящего дома. Долгие годы Кэссиди бредила теми временами, когда она была маленькой девочкой и жила в этом особняке. Ночами она просыпалась от своего крика, страха и глубокого чувства утраты.

Она задрожала, сердце бешено и беспорядочно заколотилось, дышать было все труднее. Кэссиди почувствовала, как тревога вновь охватывает ее. Вдох, выдох. Не открывая глаз, она с усилием прогнала страшные образы, представила себе огромную белую лошадь, вольно скачущую по яркой, волшебной зеленой долине. Еще один глубоких вдох. Все будет хорошо.

* * *

На пороге Кэссиди приветствовала старая знакомая Нэнни Рей — теперь просто Рей. Они с Рей поддерживали связь в течение нескольких лет, но расстояние разлучило их. Расстояние разлучило ее и с Роджером Турмейном. Некогда черные блестящие волосы Рей теперь стали совершенно седыми, стройная фигура расплылась, она совсем не была похожа на ту Рей, которую помнила Кэссиди. Только глаза были прежними, все еще сияя пронзительной голубизной.

— Милое дитя, дай взглянуть на тебя. Ты еще красивее, чем я представляла. — Оттенок ирландского акцента все еще слышался в речи Рей. Пожилая женщина крепко обняла Кэссиди, прижала к своей необъятной груди — движение, которое Кэссиди так хорошо помнила. Разбитое колено, сломанная кукла, ссора с подружкой в школе — Нэнни Рей всегда была рядом, чтобы все уладить, с неизменным домашним шоколадным печеньем, стаканом теплого молока и ласковыми объятиями.

Эта встреча с Рей вселила в нее покой и уверенность, но Кэссиди знала, что это чувство продлится недолго. Она расцелуется с Рей, пройдет через просторный холл и комнаты, в которых осталось так много воспоминаний, в основном плохих, и дрожь и беспокойство обязательно вернутся. Кэсс беспомощно стояла на пороге, пока Рей не затащила ее в дом.

— Но мои чемоданы?

— Не беспокойся о них. Кто-нибудь принесет их потом.

Кэссиди посмотрела через плечо на свою небольшую арендованную машину, припаркованную возле гаража. Темно-серый «лексус» выглядел, как паршивая овца, отбившаяся от стада. В гараже у Роджера, конечно, стоят роскошные автомобили последних моделей, которые он коллекционировал, среди них обязательно есть «такер» и «делореан». Роджер всегда шел до конца в своих увлечениях.

Оказавшись в мраморном фойе, Кэссиди нервно взглянула на лестницу.

— Он… папа?..

Рей сжала ее руку.

— Он спит, дорогая, — мягко сказала она. — Боюсь, вашу встречу придется отложить до утра.

— А Джонатан?

Рей не умела скрывать мысли.

— Он приехал несколько часов тому назад и ушел. Сказал, что вернется поздно.

Кэсс почувствовала облегчение, что пытка откладывается. И в то же время ей хотелось увидеть отца. Появиться снова в этом доме было нелегко, а встреча с братом делала этот визит еще тяжелее. Сможет ли она выдержать все это?

— Хочешь чашечку кофе? Могу приготовить горячий чай из ромашки с двумя ложечками меда? — ласково спросила Рей.

Кэсс улыбнулась в первый раз с момента приезда:

— Ты помнишь.

Рей подбоченилась, склонила голову на бок и закатила глаза:

— Как я могу забыть? Я же делала это для тебя каждый вечер перед сном!

Миновав холл и прихожую, Кэсс прошла следом за Рей в огромную кухню. Она огляделась, словно увидела ее впервые, и поняла, какая она была темная: полочки из вишневого дерева, тот же стол, заваленный газетами, конечно же серьезными — «Уолл-стрит джорнал», «Нью-Йорк таймс», «Лос-Анджелес таймс», вперемешку с журналами о шоу-бизнесе — «Дейли верайти» и «Голливуд репортер». Кэссиди выписывала такие же издания.

Старинный кухонный стол и стулья «Чипендейл», на которых она сидела каждое утро за завтраком, теперь выглядели старыми, изношенными. Вокруг было так темно и мрачно, что ей вдруг захотелось плакать. Кэссиди так и не поняла, почему Рей вернулась к ее отцу. Когда она узнала об этом от Джеймса, она была потрясена, даже разозлилась. Ей казалось, что ее предали. Она хотела даже совсем порвать с Рей. Кэсс была рада, что не погорячилась тогда, потому что Рей была связующим звеном между прошлым и настоящим. Рей была участником трагедии семьи Турмейнов, и эта трагедия продолжалась до сих пор.

Рей, казалось, почувствовала ее настроение, обняла за талию и повела к столу.

— Мы сейчас выпьем по чашечке чая и поговорим. Хочу услышать про Нью-Йорк.

* * *

Ночью Кэсс лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Сперва Рей повела Кэссиди в ее детскую, но у Кэсс не хватило мужества остаться там, и она попросила поселить ее в комнате для гостей. Теперь она жалела, что находится так далеко от основной части дома.

В ее мыслях тревога мешалась с гневом. Насколько серьезно был болен Роджер на самом деле? Умрет ли он, так и не повидавшись с ней, чтобы сказать хоть что-то после стольких лет разлуки? Закончится ли когда-нибудь эта мука?

Как в те годы, когда ей было десять лет, она выбралась из комнаты вниз в холл. Дверь ее старой спальни была закрыта, и она осторожно повернула ручку. Нащупав выключатель, зажгла свет. Кэссиди медленно изучала каждый предмет, каждую мелочь. Мебель, роскошные белые драпировки, шелковое муаровое покрывало ручной работы — все осталось таким же. Но она не чувствовала того покоя, что был в детстве, в ее сердце была лишь боль и невыносимое чувство утраты.

Мама была повсюду — в кресле-качалке, где любила сидеть, бесконечно любуясь детскими альбомами Кэссиди, на стуле у антикварного туалетного столика, где учила Кэссиди красить губы, у изголовья ее белой кровати, где они шушукались по вечерам.

Кэсс медленно и глубоко вздохнула.

«Мне только бы выдержать завтрашнюю встречу. Мы с папой поговорим, и я уеду домой. Меня ничто не держит, кроме желания попрощаться. Нечего мне здесь делать», — подумала она и, повернувшись к двери, выключила свет.

Еле слышно проходя через пустой холл, Кэсс снова почувствовала озноб. Она слышала, как деревья шуршат о стены дома, где-то вдали таяли звуки Лос-Анджелеса.

В холле было слышно, как отец ходит в своей спальне. Ну что же, он хотя бы может передвигаться, и нет никаких признаков присутствия сиделки или медсестры. Это значит, что Роджер, по крайней мере, пока не умер. Наверное, у него действительно был приступ, из-за которого Джеймс послал ей письмо, или… это какой-то план. Роджер всегда был непредсказуем, Кэсс не должна об этом забывать.

Вернувшись в гостевую часть дома, она забралась в постель и натянула одеяло до самого подбородка. Она пыталась согреться, долго ворочалась, пока наконец не забылась тяжелым сном.

* * *

Она сидит в смотровом кабинете. Глаза у нее заплаканы, она наблюдает, как медсестра готовится к внутривенному вливанию.

Вырываются слова:

— Я… совсем одна… мой ребенок… Я ждала… Он обещал.

— Да ты же шлюха, как еще это могло случиться? — Беверли Турмейн сердито уставилась на Кэссиди. — Вся в мать, такая же проститутка, ее повадки. Ты за это заплатишь!

— Пожалуйста, тетя Бев, я не хотела…

Спустя некоторое время Кэсс чувствует, как врач забирается в нее руками. Сжимает, скребет и вытягивает. В комнате звучат голоса, но лиц она не различает. Все кружится, уплывает в туман. Над головой яркий свет, и вдруг рядом появляется Том. Потом его образ исчезает. Она остается совершенно одна.

* * *

Она проснулась, или это все еще сон? Голова будто приросла к подушке. Снова в коридоре чьи-то шаги, звук усилился, они все ближе. Кэсс поднялась на одном локте, ожидая стука в дверь. Шаги остановились и начали удаляться.

Потом она услышала, как сильно хлопнула дверь внизу, а через секунду послышалась музыка. Такая знакомая, такая жуткая. Она мысленно пропела слова: «Давным-давно, в стране далекой…»

* * *

Он высадил ее под утро напротив «Беверли Уилшайр», где она остановилась. «Это временно», — напомнила себе Челси. Скоро ей придется отсюда съехать, потому что менеджер попросит уплатить за проживание. Но сейчас ей надо сделать несколько звонков.

Как только Челси увидела заголовок в газете, она так разволновалась, что решила отменить встречу с режиссером, которую запланировал ее агент, и вместо этого сделать один важный звонок. Мысли ее путались, психофармаколог предупреждал, что она не должна пугаться. Ей придется, наряду с депакотом, принимать транквилизаторы в течение нескольких дней. Этот новый антидепрессант меньше действовал на внутренние органы, но хуже справлялся с перепадами настроения, чем те лекарства, которые она принимала раньше.

В состоянии возбуждения в ней просыпались сверхчеловеческие способности. Она могла рисовать картины, сочинять песни, создавать романы и работать в студии без устали сутки напролет. Она забывала поесть. Сон был совершенно не нужен. Чем сильнее одолевала ее болезнь, тем лучше работало тело и мозг, требуя новой дозы лекарства. Во время обострения она могла накупить драгоценностей, одежды, туфель и всякой ерунды. Когда болезнь отступала, ей приходилось возвращать все обратно в магазин, чтобы получить потраченные деньги. Удивительно, почему продавцы до сих пор ничего не заметили, наверное, даже в самом тяжелом состоянии Челси удавалось манипулировать людьми. Во время приступов она могла делать все так, как было нужно ей. В основном она подчиняла своей воле мужчин. В такие периоды она не могла насытиться сексом, и тогда она встречалась сразу с двумя или с тремя мужчинами в день. Иногда ей слышался голос матери, пронзительно вопившей, что она дитя дьявола, что она проклята, в нее вселился злой дух. Но Челси не обращала на него внимание и даже вела список мужчин, с которыми встречалась. Мужчины всегда были моложе ее, и в каждом из них было что-то особенное. Ее не интересовало, откуда они взялись, это был просто секс, потому что мужчин надо использовать.

Были дни, когда эти ощущения обострялись, превышая то, что она считала своим обычным состоянием. Она начинала грезить, ее галлюцинации складывались в целые сценарии, в которых участвовали воображаемые люди. Иногда эти сцены содержали пытки и убийства, и она съеживалась под одеялом, парализованная своим собственным воображением. Время от времени она приходила в бешенство — могла поранить себя или пугала прохожих, если это случалось на улице. Когда Челси впадала в такой психоз, она уже не могла без помощи врача и лекарств вернуться в реальность.

Случалось, что она попадала в травмпункт, не добравшись до своего врача в «Кедас синей». Когда такое случалось, на помощь ей приходил психиатр. Он всегда начинал с традиционных слов: «Вы должны начать принимать литонат или халдол. Эти психотропные препараты нового поколения были менее токсичны. Но Челси не хотела принимать лекарств. Состояние возбуждения обычно сменялось апатией: ей ничего не хотелось делать, жизнь становилась серой, она больше не ощущала себя необыкновенной женщиной, ее сексуальность угасала, наступала тоска.

Сегодня она была возбуждена как никогда. Известие о болезни Турмейна сильно подействовало на нее — теперь она могла вернуться к разговору, который состоялся несколько месяцев тому назад в его офисе в «Десмонд». Она только ждала сигнала, чтобы осуществить свой план, а это был самый подходящий случай: он собирался умереть. Время снимать сливки. Больше никаких малобюджетных фильмов. Особенно теперь, когда Эдвард не оставил ей ничего, кроме долгов.

Голливуд, страна грез и надежд, стал для нее адом. Челси припомнила все унижения, которые ей пришлось пережить с тех пор, как она покинула восточный Лос-Анджелес. Какие грандиозные планы строила та маленькая девочка, как высоко парили ее мечты. Она так хотела быть замеченной, добиться чего-нибудь в этом фантастическом городе, это желание разъедало ее изнутри, словно ржавчина. Но случилось, что она стала шлюхой — нет, поправляла она себя, куртизанкой. Она хорошо знала разницу. Шлюхам редко удавалось пробиться. Они тратили деньги на наркотики и жадных сутенеров. Куртизанки спали только с богатыми, преуспевающими, влиятельными мужчинами, использовали их деньги разумно и жили, играя по своим правилам. Куртизанок не унижали и не оскорбляли, и со временем некоторые из них даже вошли в историю.

Челси не сомневалась, что ее судьба изменилась в тот день, когда она родилась и кто-то подменил ее, дочь голливудских аристократов, на незаконнорожденного ребенка Марии Хаттон. Тогда у нее не было выбора. Она была обречена на годы унижений, но теперь этому пришел конец.

Челси знала о своей врожденной психической болезни, которая управляла ею, но она сопротивлялась — не признавая, скрывая ее, живя от приступа к приступу, ожидая того, кто бы подтвердил ее уверенность, что психическое нарушение лишь питает ее талант. Ей надо было добиться успеха. Она верила, что хаос, готовый спуститься на династию Роджера Турмейна, был отличным шансом. Она не знала, что именно произойдет, но в «Десмонд Филмз», королевстве Турмейна, появилась трещина, и она была готова проскользнуть туда во что бы то ни стало.

Челси, пройдя в спальню и заперев за собой дверь, достала газету и разложила ее на постели. Она хорошо помнила день, когда все выяснилось, всего несколько месяцев тому назад, сразу после того, как ее мать наконец-то умерла. До чего же долго она умирала, это тянулось месяцами, годами, не то что бедный Эдвард. Нет, Мария предпочла мучить Челси до последнего мгновения ее несчастной, жалкой жизни, прокашляв почти всю жизнь и умерев медленной смертью от эмфиземы.

Отец Том отслужил мессу по Марии и присутствовал на погребении, которое никто не посетил. Челси сперва хотела просто сжечь все, что осталось после матери, но передумала, надеясь, что Мария припрятала среди бумаг в спальне свою страховку.

Страховки Челси не нашла, но отыскала кое-что получше.

18 февраля 1987 г.

Лоренсу Хиббелю, эсквайру.

Касательно Марии Хаттон, Ливанский госпиталь.

Тщательное изучение записей рождаемости за апрель 1966 года показало, что существует лишь одно лицо, которое может быть биологическим родственником Челси Хаттон. Ее биологическая мать — миссис Лана Турмейн, к настоящему времени скончавшаяся.

Ее адвокат хотел бы уладить вопрос, не обращаясь в суд.

Пожалуйста, свяжитесь со мной как можно скорее.

Искренне ваш,

Чарльз Каплан,

поверенный Ливанского госпиталя.

Челси просмотрела всю переписку и документы, что лежали в той же коробке. Она нашла другое письмо из больницы с предложением уладить вопрос за 750 тысяч долларов. Еще Челси нашла около двадцати необналиченных чеков, сопровождаемых письмами от адвоката Турмейна, и в каждом письме говорилось, что деньги «предназначены для ребенка».

Челси содрогнулась, вспомнив свое ужасное детство — одежда с чужого плеча, пожертвованные кем-то игрушки, свирепые проклятия матери. Когда в газетах появились фотографии празднования шестого дня рожденья Кэссиди Турмейн, Челси была поражена каруселью у их дома. Мария безжалостно съехидничала: «Стало быть, мисс, вы полагаете, что вас могли бы пригласить туда лишь потому, что вы родились в тот же день. Неужели ты на самом деле думаешь, что сказочная принцесса Голливуда имеет с тобой что-нибудь общее?»

Эти три четверти миллиона долларов облегчили бы жизнь Челси. Челси изучила письмо из госпиталя, и в голове у нее начала складываться ясная картина. Ха! Чеки должны были заткнуть матери рот. Но эти люди не учли Бога, которому поклонялась Мария Хаттон, а также ее невероятную склонность к отрицанию.

Челси почувствовала, как у нее внутри все закипает, она знала, что сейчас ей станет плохо, несмотря на литий. Она села на корточки посреди разбросанных на кровати бумаг и оценила свои возможности. У нее появилось несколько идей. Разве Лана Турмейн не была замужем за Роджером Турмейном, знаменитым режиссером? Очевидно, он не хотел бы, чтобы его маленький секрет был раскрыт. И пока он не умер, надо действовать.

Челси вспомнила мечты юности, как она хотела избавиться от нищеты и той мерзости, что ее окружала, как она воображала себя маленькой богатой девочкой. И только подумать, она была настоящей дочерью Ланы Турмейн!

Через несколько часов Челси заснула на ветхой кровати Марии Хаттон прямо на куче бумаг и чеков. На следующий вечер она уже имела четкий план.

В восемь часов вечера лос-анджелесские Сенчури сити тауэрс уже почти опустели. Горело лишь несколько окон, так что Челси могла проследить, где работали уборщики. Адрес офиса Роджера Турмейна был всем известен. Она вошла в фойе и сказала охраннику, что у нее назначена встреча с Роджером Турмейном. «Я его дочь», — сообщила она, не называя своего имени. Охранник быстро сказал что-то в телефонную трубку, и Челси услышала возглас Турмейна. Весь Голливуд знал, что Турмейн не общается со своей дочерью. Охранник попытался ее остановить, но Челси быстро прыгнула в кабину лифта.

Дело было сделано. Халдон, который она приняла накануне, начал действовать. Челси вернулась к таблеткам, решив сохранить равновесие и на какое-то время подавить маниакальные настроения.

На тяжелых стеклянных дверях был золотом изображен логотип «Десмонд Филмз». Как только Челси приблизилась, прозвучал сигнал и замок открылся. Она вошла в дверь и прошла по коридору в северо-западную часть этажа.

— Кэссиди! — сурово произнес Турмейн из своего офиса перед тем, как она дошла до него. — Какая…

Челси услышала, как тихонько зашумели колеса кресла. Она почувствовала, что Турмейн приближается к двери. Замерев, Челси закрыла глаза и на минуту представила себе, что все складывается именно так, как она хотела.

— Какого черта!

Челси открыла глаза и увидела мужчину со страниц газет и журналов. Он был без пиджака, в бледно-розовой накрахмаленной сорочке, серых брюках и черных мокасинах с кисточками. Изучать дальше наряд мужчины не было времени, потому что взгляд его черных глаз заставил ее посмотреть ему в лицо. Она подумала, что очень похожа на него, но сказать ничего не успела.

— Кто вы? — прорычал он, сделав шаг в ее сторону. Она инстинктивно отступила.

— Я ваша дочь. — Челси попыталась достать документы из сумочки от «Шанель», но застежка не поддавалась. Руки не слушались и вспотели.

— Убирайтесь отсюда, юная леди. Я прикажу вас арестовать, немедленно, — произнес Турмейн уже за столом в приемной. Он явно собирался вызвать охрану. Челси собрала всю свою храбрость, силу и наглость.

— Пожалуйста, выслушайте меня. — Локоны ее медово-светлых, длинных волос прилипли к вспотевшему лицу.

Турмейн колебался. Затем более спокойно произнес:

— Пожалуйста, садитесь, я должен сделать один звонок.

Челси наблюдала, как этот всесильный человек садится за стол и что-то тихо говорит в телефонную трубку. Она не слышала слов, хотя находилась совсем рядом.

— Боюсь, что не знаю вашего имени, — сказал он, положив трубку.

— Меня зовут Челси Хаттон. — Она протянула руку для приветствия, и он ответил ей. Челси сидела в красном кожаном кресле с медной отделкой. Мягкая кожа нежно зашуршала о ее чулки, когда она положила ногу на ногу.

— Мисс Хаттон, — голос Турмейна был спокойный, тихий, — мой поверенный уже едет сюда. Но я хотел бы выяснить этот вопрос без свидетелей. — Он сделал паузу.

Челси подумала, какой он был мягкий, какой убедительный, даже обаятельный. Неудивительно, что Лана влюбилась в него. Лана Турмейн, ее мать. Сердце Челси замирало от одной только мысли об этом.

Роджер облокотился на массивный стол из красного дерева, и тут зазвонили сразу два телефона. Факс выбросил лист бумаги.

— Я хочу, мисс Хаттон, чтобы вы просто сказали мне, что вам нужно, а я постараюсь сделать то, что в моих силах, чтобы разрешить… — Он запнулся, подыскивая нужное слово. — Чтобы уладить это неприятное дело. Вы готовы ответить на мой вопрос?

Челси кивнула в сторону телефона, который все еще звонил. От этого звука у нее застучало в висках. Пора было принимать новую дозу транквилизатора и, наверное, последние на сегодня три капсулы литоната. Сперва она хотела отлучиться на минуту, но потом решила остаться с Турмейном.

— Нет, они сами замолчат. Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос, — сказал он.

Челси заставила себя не обращать внимания на раздражение, поднимающееся у нее в груди.

— Полагаю, что я здесь, чтобы прежде всего повидаться с вами, а затем… — Челси заметила, что волосы Турмейна были седые и у корней — в его красивых чертах не было ничего фальшивого. Он был по-настоящему красив. Челси почувствовала гордость. Она всегда мечтала, чтобы у нее был именно такой отец — богатый, преуспевающий, красивый, знаменитый, наконец-то ее мечта сбылась, это просто чудо. Внезапно слова Роджера прервали поток ее мыслей.

— Вы не моя дочь. Если вы будете продолжать эту шараду, эту наглую игру, я приму меры.

— Но вы не понимаете, — сказала Челси, вынимая бумаги из сумочки. Теперь она развернула папку, но он встал, ударил кулаком по столу и замахал рукой перед ее лицом.

— Кто научил вас этому?

Она поняла, что Роджер, как и все преуспевающие люди, имел немало врагов. Вполне возможно, что кто-то пытался ему навредить, вымогать у него что-то, задумал скандал — все, что угодно.

— Вы не понимаете. — Она хотела добавить «папа», но передумала. Нет, он пока не был готов признать ее. Она поможет ему постепенно принять правду.

По серому ковру коридора кто-то шел. В комнату вошел мужчина в возрасте Роджера.

— Что здесь происходит? — спросил он, откидывая со лба каштановые с проседью волосы.

— Спасибо, что быстро приехал. Мисс Хаттон, это мой адвокат, Джеймс Рентрю. Джеймс, может быть, ты уладишь эту… беду.

— Не принимай близко к сердцу, Роджер, — прервал его адвокат. — Возьми бутылку воды из холодильника. А я займусь мисс Хаттон.

Челси узнала его имя: так были подписаны все чеки, что она нашла. От того, как он произнес ее имя, она вся сжалась. От его слов ей стало больно, будто когти впились ей в плечо. Адвокат был высоким, симпатичным мужчиной, похожим на итальянца. Но, в отличие от Роджера, он казался более мягким и доступным.

Пока Челси пыталась сосредоточиться, Рентрю достал из портфеля чековую книжку, подписал чек и бросил его Челси. Чек был на сто тысяч долларов. Еще он протянул ей написанное от руки письмо, похожее на какой-то договор, — официальная бумага, чтобы избавиться от нее.

Челси понимала, что таким путем она ничего не добьется. Порвав чек и письмо, она наклонилась над столом, думая о том, как эффектно выглядит в декольте ее загорелая грудь.

— Оставьте себе, господин адвокат. Меня вы не купите, — сказала она и добавила про себя: «Никуда я не уйду». — Мне было просто любопытно, — старательно произнесла она, набросив на плечо ремешок от сумки. Движение это должно было сказать о решимости, которой она на самом деле не испытывала. — Если Роджеру Турмейну нечего скрывать, зачем вы пытаетесь откупиться от меня ста тысячами долларов? И почему он… вы… посылали по семь с половиной тысяч моей матери? — В глубине души она знала, что Турмейн не собирался выслушивать, что она никогда не знала своего отца. Не дожидаясь ответа, Челси повернулась, замерев ровно на столько, чтобы адвокат успел хорошенько разглядеть ее зад.

— Знайте, что она никогда не обналичила их, — бросила она, закрывая за собой тяжелую стеклянную дверь с золотым логотипом.

* * *

Челси вышла из ванной, накинула черную ночную рубашку от Валентино, затем прошла босиком к зеркалу и внимательно себя оглядела. В этот момент раздался стук в дверь. Она посмотрела на часы «Ролекс», подарок Эдварда. «Хотя бы это было настоящим», — вздохнула Челси.

Открыв дверь, она столкнулась нос к носу со своей десятилетней дочерью Изабеллой и ее гувернанткой Джесс, тридцатилетней польской иммигранткой, которую Челси наняла накануне родов.

Белла начала что-то говорить, она называла Джесс мамой, но Челси даже обрадовалась, что ее ребенок кого-то любил и был любим. Она была уверена, что рядом с Джесс ее дочери будет намного лучше, по крайней мере у нее будет шанс вырасти нормальным человеком. Изабелла воплощала все хорошее, что было в Челси. Когда Эдвард умер, Челси потребовалось время, чтобы разобраться с финансовыми проблемами, которые он им оставил, и ребенок ей сильно мешал. Она уговорила Джесс забрать Изабеллу к себе, и девочка до сих пор жила с Джесс в уютном домике на окраине Лос-Анджелеса.

— Челси… — заговорила Джесс, но Изабелла перебила ее:

— Не переживай, мамочка. Это была не ее идея. Я сама захотела прийти к тебе.

Белла была высокой для своего возраста и выглядела старше своих лет. Пышные золотые кудри спускались ниже пояса, выразительные зеленые глаза были широко открыты от возбуждения. Она, подумала Челси, была очень похожа на свою бабушку, великую Лану Турмейн. Она была такая же красивая.

— Прежде всего надо было мне позвонить, — резко произнесла Челси, даже не пытаясь скрыть гнев. Присутствие Беллы могло разрушить ее тщательно просчитанные планы долгожданной встречи с Кэссиди Инглиш. Теперь единственной надеждой Челси оставалась Кэссиди, и их встречу никак нельзя было откладывать.

ГЛАВА 7

Смятение, возникшее на Шато-Мармон, было вызвано не его дорогим костюмом за три тысячи долларов и не его исключительным обаянием; красивые точеные черты лица, черные волосы, выразительные изумрудно-зеленые глаза — все это было здесь ни при чем. Волнение было результатом его безграничной власти.

Он так же хорошо смотрелся и без дорогого костюма, что был на нем. У него не было ни громкого титула, ни политического положения, и тем не менее в его руках была власть, позволяющая влиять на президентов и генеральных директоров по всему миру. Для него не существовало недосягаемых персон, включая деятелей Уолл-стрит и вашингтонских политических титанов.

Джек Кавелли мог пить вино, обедать и блистать в самом аристократичном обществе. Он воспитал себя на литературе и искусстве, стал известным коллекционером современной живописи, покупал работы Ротко, Поллока и де Кунинга задолго до того, как мир признал их абстрактными экспрессионистами. Он бегло говорил на шести языках, включая французский, испанский, иврит, немецкий и арабский. Он играл в гольф только с профессионалами и в прошлом году победил на одном из крупнейших чемпионатов среди любителей в «Кантри клубе» в Беверли-Хиллз. Перечислять его достоинства можно до бесконечности. Как генеральный директор и основной держатель акций — у него было семьдесят процентов от всех акций «Колоссал Студио», — Кавелли мог позволить себе содержать несколько частных самолетов и дома по всей стране, включая Аспен, Ньюпорт, Сауф-Бич, Манхэттен и, конечно, Малибу. Кондоминиумом в Центр-Сити владела студия. Были еще местечко в Санта-Барта, вилла и коллекция старинных автомобилей. Его можно было охарактеризовать тремя словами: Всезнающий, Вездесущий, Всесильный.

В Голливуде он был самым опасным, влиятельным, безжалостным, умным и амбициозным человеком. В свои сорок девять лет он был закоренелым холостяком, но страстно верил в святость брака — это был единственный его недостаток. Джек был сложным человеком. Многие женщины положили свои сердца, судьбы, даже души на алтарь любви Джека Кавелли.

Так же как многие преуспевающие голливудские бизнесмены, Кавелли впервые прибыл на Западный берег с надеждой стать вторым Марлоном Брандо. Двадцать лет тому назад он был актером — хорошенький парнишка, поклонник Харрисона Форда, Джеймса Каана и Роберта Редфорда. Замеченный предприимчивыми дельцами, он снялся в тринадцати фильмах, получил за них двадцать миллионов долларов, и к двадцати девяти годам у него были уже два «Оскара».

Но Кавелли был достаточно умен, чтобы вовремя уйти. Он искал большего, его манили деньги.

В 1989 году «Десмонд Филмз», некогда часть тройственного союза самых доходных студий Голливуда, выпустила несколько дорогостоящих неудачных фильмов. За кратчайшее время акции компании упали с пяти с половиной долларов за акцию до доллара. Роджеру Турмейну нужны были деньги, и притом срочно. Когда Джек Кавелли позвонил ему и сказал, что готов помочь, Турмейн не колебался ни секунды.

Менее чем за три года «Десмонд Филмз» снова встала на ноги и оказалась рядом с «Мирамакс» и «Нью-Лайн Синема». Сейчас она была лидером, и Джек Кавелли намеревался сохранить ее положение. «Десмонд» была творческой студией, здесь, как только не станет Роджера, Джек мог творчески развернуться, мог проследить, чтобы талантливые люди создавали кинофильмы с бюджетами, которые недоступны независимым продюсерам. Об этих фильмах заговорят все. Ради этого можно списать несколько неудач «Десмонд».

Ничто не могло сбросить «Десмонд» или «Колоссал» с Олимпа киноиндустрии, и конечно же это не под силу курносому наследнику стареющего, заносчивого Роджера Турмейна, чья звезда уже катится к закату. Джонатана Турмейна надо держать на таком коротком поводке, чтобы он мог укусить лишь самого себя.

* * *

Прежде чем сесть за большой круглый стол, пятеро мужчин ждали, пока Джек займет свое место. Они двигались, как марионетки, — казалось, что стоит потянуть за веревочку, — и их ноги и руки зашевелятся. Эти пятеро были самыми могущественными адвокатами «Колоссал». На самом деле они вовсе не боялись Кавелли. Джек был достаточно уверен в себе и не нуждался в окружении льстецов и подхалимов. Субординация, которую они соблюдали, была результатом уважения, восхищения, инстинктивного преклонения перед силой — так стая ведет себя по отношению к вожаку. Если кто-то, от начальника до рассыльного, боялся Кавелли, это происходило оттого, что сотрудник не отдавал все свои силы «Колоссал», — это было все, что требовал Джек.

Он открывал каждое корпоративное собрание, даже ежегодные собрания акционеров, одними и теми словами: работа в Колоссал — образ жизни. В компании нет места бездельникам, симулянтам, притворщикам, льстецам или второсортным талантам. Окружавшие Джека люди молчали, они знали, что сейчас перед ними будут поставлены новые цели и задачи. Глава каждого подразделения старался слушать внимательно, чтобы быть уверенным, что он на все сто процентов готов отдаться решению следующей проблемы. Эти могущественные бизнесмены смотрели на своего умного, талантливого лидера, как на икону. Они обращались к Джеку Кавелли за советами и в профессиональных, и в личных вопросах, несмотря на то что он предъявлял к каждому самые высокие требования. Он не выносил двуличности и никогда не прощал неуважения.

Джек Кавелли сформировался в системе, которая использовала любые методы для создания магии Голливуда. Интуитивно он обратился к тому, что срабатывало в старой системе, и полностью освоил это. В начале его руководства «Колоссал» одна из ведущих актрис Холли Хейс, рыжеволосая красавица, которая справлялась с драматическими ролями так же легко, как с комическими, сумела расторгнуть контракт на три фильма по техническим причинам. Последующее судебное разбирательство, включая иск профсоюзов, члены которых потеряли работу из-за закрытия комедии, которая была уже в производстве, дорого обошлось студии.

Джек не мог оставить это без внимания. Он терпеливо ждал расплаты, которая пришла в облике дочери Холли Дэрил. Юная мисс Хейс снималась с другими представителями второго и третьего поколения звезд Голливуда — Бриджит Фонда, Дрю Берримор и братьями Шин. Такая же красивая и талантливая, как и мать, Дэрил подписала контракт на съемки в 13-недельном телесериале «Колоссал», который должен был стать второй «Бухтой Доусона». Но она даже не успела сделать пробный вариант. Спустя месяцы рекламы Джек приказал отстранить Дэрил — по техническим причинам. Она принимала наркотики, но это никогда не мешало ее работе. Однажды, когда предварительный вариант был готов и уже вышел первый эпизод шоу, Дэрил пришлось сдать анализ мочи — стандартный контракт предполагал такую процедуру. Анализ Дэрил показал, что она принимала наркотики. Все знали, что накануне вечером состоялось венчание рок-звезды Оскара Гранта с актрисой и топ-моделью Сьюзан Стар. На банкете были наркотики, немного кокаина, немного марихуаны — в общем, как всегда. Так звездная карьера Дэрил Хейз оборвалась, не успев начаться. В этом состояла месть Джека Кавелли, он не забывал старых обид.

* * *

Как только все пятеро уселись, метрдотель подал меню, предоставив лишь Джеку вариант с указанными ценами. Были заказаны напитки — минеральная вода всем, кроме Джека, который пил горячую воду с лимоном.

— Джентльмены, мы все знаем, зачем собрались здесь. Нет нужды ходить вокруг да около. — Джек, как всегда, говорил очень тихо, заставляя каждого наклониться к нему и сосредоточить свое внимание только на нем. Когда один из присутствующих с шумом пододвинул стул поближе к столу, все оглянулись на него. Джек продолжал:

— Роджер сходит со сцены. Он может поправиться, но никогда не сможет работать. Если уходит такой великий человек, это тяжелая утрата для всего мира кино, в том числе и для меня. Но надо учитывать интересы компании. Мы не можем позволить сыну Роджера Джонатану захватить «Десмонд». Слишком большой риск для «Колоссал». Кроме того, бюджет фильма «Опасные желания» сильно превышен. Нам нужен быстрый, безопасный план спасения фильма и последующего слияния «Десмонд» с корпорацией. Без Роджера надобность в «Десмонд Фильмз» отпадает. Я уверен — мы все уверены, — на карту поставлено слишком много.

Все закивали в знак согласия.

— Вы совершенно правы! — поспешил согласиться финансовый директор Фил Брофи.

— Я намерен собрать совещание директоров, — продолжал Джек. — Мы узнаем мнение каждого. В итоге кандидатура Джонатана Турмейна как преемника его отца будет отвергнута. Уверен, Роджер сможет предложить немало известных имен, хотя сроки очень ограничены…

Джек замолчал, оставляя вопрос открытым, словно сделал медленную подачу мяча. Кто из сидящих за столом поймает этот мяч и поведет его? Проницательные глаза скользили по лицам.

— В таких делах силен Спилберг, — произнес Джо Е. Лавин, новичок в этом совете. — Вспомните «Последнего императора». Возможно, у него есть протеже.

— Неплохо, Джо, — сказал Джек, — Мэнни, запиши.

Эммануэль Естевез, глава творческого отдела, сделал заметку в большом блокноте.

Джек отхлебнул из белой фарфоровой чашки:

— Я знаю одно. «Опасные желания» делает профессиональная команда, там каждый знает свое дело.

— Не говоря об Оскаре, — отозвался Мэнни.

— Верно. Поэтому давайте перейдем к делу.

Официант стоял всего в нескольких шагах от стола. Джек кивнул ему.

— Джонатан Турмейн — это большая проблема. Предлагаю держать его подальше от съемочной площадки.

Затем его взгляд обратился к официанту.

— Попотчуете нас? Умираю с голоду.

* * *

Она отвергла его… Убийство ее доставило ему неповторимое сексуальное наслаждение. Это было ни с чем не сравнимое ощущение. Мысли о том, что скоро он сможет вновь пережить это удовольствие, сильно возбуждали его.

Женщины всегда были его силой и слабостью. С самого начала он почувствовал восторг и необычайный прилив сил, который никогда не испытывал прежде.

Его, двенадцатилетнего сироту, совратила в приюте в Бруклине Лайза. В ней текла кровь латиноамериканцев и индейцев, ей было всего пятнадцать. Она затащила его в кладовку на кухне сиротского приюта и спросила, хочет ли он потрогать ее. Вконец перепуганный, он дотронулся до груди, и она оказалась на удивление большой. Потом Лайза направила его руку вниз, к талии, а потом под юбку. Он улыбался. Они оба улыбались. Он весь напрягся, подчиняясь воле Лайзы. Вот так все и началось, а закончилось, когда их поймала воспитательница.

Потом он остался один. Сестра Мария Елизавета приказала ему собрать пожитки и… убираться, сказав при этом, что его не примет ни одно другое заведение. Он был слишком аморальный, слишком порочный.

Когда он уходил из приюта, Кэрри, черная повариха, дала ему два бутерброда с арахисовым маслом и жесткое яблоко. «Не говори сестре», — предупредила она. Потом она протянула ему два жетона на метро и пятьдесят центов.

В первую ночь на свободе он спал в вагоне, прячась от дорожной полиции.

Всех женщин, которые были после, он сравнивал с Лайзой. Каждая новая встреча лишь подогревала его аппетит и распаляла сексуальный голод. Он быстро понял, что для удовлетворения таких женщин нужны деньги. Он должен постоянно идти вперед, чтобы чего-то добиться.

Так он оказался в местной бруклинской банде, выполнял там разную работу, в основном занимаясь контрабандой для местного авторитета, Мики Финна, и с каждой ходкой совершенствовал свое мастерство. К четырнадцати годам он считал себя лучшим в этом деле. К нему обращались все крутые парни на городских улицах. Конечно, у него была своя «крыша». Здесь никто не посмел бы коснуться протеже другого, это бы означало уличную войну, демонстрацию грубой силы. Когда из-за его безопасности началась всеобщая война, он возгордился. Впервые за его жалкую, нищую жизнь люди посчитали, что он стоит того, чтобы за него бороться.

Он присоединился к тому, кто победил, к тому, кого не убили. Через шесть месяцев ему досталась часть дела — «Валентайнс», маленький бар в нижней восточной части Манхэттена. Во время сухого закона это был ночной клуб.

Поняв, что не одинок в своем жадном стремлении к женщинам, он сделал из «Валентайнс» место, где джентльмены могли провести время и потрогать красивых женщин — его женщин. И вскоре важные господа, политики, знаменитости, игроки, стали съезжаться со всего города полюбоваться девушками, которых он закабалил.

Всякий раз, когда он видел, как одна из его девушек завлекала мужчину, он представлял себе Лайзу. Как наркоман, который не может забыть свой первый кайф, он вечно пытался вернуться к тому чувству, которое так завело его. И, подобно любому наркоману, он понимал, что никогда не сможет испытать это ощущение. Как бы много женщин у него ни было, это лишь разжигало в нем огонь.

Казалось, никто не мог сравниться с Лайзой. Так было до тех пор, пока он не встретил Лану.

* * *

Кэссиди проснулась от стука в дверь. В комнату вошла Рей:

— Можно я принесу тебе чего-нибудь? Может быть, чашечку крепкого кофе?

Кэссиди протерла заспанные глаза, широко зевнула и, улыбнувшись, подумала, что билет в одну сторону до Нью-Йорка был бы в самый раз.

— Нет, Рей. У меня все хорошо. — Она поднялась на одном локте и сонно посмотрела на часы на тумбочке у кровати. — Черт, проспала. — Кэсс откинула одеяло и спрыгнула босыми ногами на холодный пол. — Я скоро спущусь, Рей. Мне нужно всего несколько минут, чтобы принять душ и накраситься. Джонатан уже внизу?

— Да, они с отцом только что сели завтракать.

— Отец? Но я думала…

— О, моя дорогая, это его первый выход вниз, с тех пор как он вернулся из больницы. Он сам спустился, и одному Господу известно, как мы потом поднимем его наверх. Он ни за что не стал бы встречаться с тобой в постели, он не хочет выглядеть больным и немощным.

Как только за Рей закрылась дверь, Кэссиди подошла к высокому, в полный рост, зеркалу возле туалетного столика. Увидев свое отражение, она покачала головой: «Да, понадобится не только душ и косметика, чтобы привести себя в нормальный вид».

Стало быть, Джонатан проснулся — это уже достижение. Если верить газетным сплетням, ее кровный брат проводит ночи напролет на вечеринках, а днем отсыпается. Даже подростком он любил поспать до полудня, если была такая возможность, так как наркотики и алкоголь брали свое. Кэсс постаралась припомнить, когда они виделись в последний раз. Еще до того, как он женился на той женщине… Как все незначительное, Кэсс стерла ее имя из своей памяти. Кажется, ее звали Барбара. Что бы ни было, сегодня она с ним увидится — с ее замкнутым, мрачным, немного пугающим братом. Встретится и с отцом. Что она ему скажет? Какой будет эта встреча спустя столько лет? И почему она больше не злится на него?

Странно, но в этот момент она подумала о своей первой любви, Томе. Перед ней явственно возникли картины последнего сна.

Ей исполнилось восемнадцать. Прошел месяц, как она закончила школу и повстречала Тома Глисона, второкурсника Лос-Анджелесского университета. Звезда футбольной команды, он был красив, умен. Его улыбка сразила Кэссиди наповал. Том был из состоятельной семьи и подавал большие надежды на то, что однажды займет место своего отца в престижной адвокатской фирме. Кэссиди же скрывала свое происхождение за недавно изобретенной фамилией Инглиш.

Все лето и осень их отношения бурно развивались, они устраивали друг другу романтические обеды в уютных кафе, воскресные прогулки и даже проводили ночи в Сан-Франциско. Кэсс наслаждалась обществом Тома и мечтала о том дне, когда сможет представить его своему отцу, который еще был в тюрьме. Том воплощал в себе все, что, по мнению ее отца, надо было искать в мужчине — добрый и внимательный, нежный, веселый, любящий.

Спустя три месяца после их первого свидания визит в женскую клинику подтвердил подозрения Кэсс: она была беременна. Нужно было что-то решать. Она рассказала все Тому, и он успокоил ее, сказал, что все будет хорошо. Он сообщит об этом родителям, когда вернется домой, и, независимо от их согласия, они с Кэсс поженятся.

На следующий вечер Кэсс встретилась с Томом в библиотеке университета. Он казался чужим, и, похоже, ее внезапное появление вывело его из себя. Это был другой Том с холодными глазами. Его стол был завален книгами, а это совсем было не свойственно ее Тому. «Я же сказал, что мне надо сегодня позаниматься. Ты думаешь, что можешь отвлекать меня, когда тебе заблагорассудится? Мне что, развлекать тебя? Тебе этого надо?» — зло сказал он.

Потом Кэссиди вспомнит этот момент, как продолжение холодного, осуждающего взгляда отца, когда его уводили в тюрьму. Эти два эпизода соединились, и Кэсс почувствовала холодную боль, новую, непроходящую боль.

«Том, я…» — Она пододвинула к столу стул и была готова сесть, но передумала. Ее испугали злые холодные голубые глаза Тома.

Но на следующий день Том, вероятно почувствовав вину, пришел к ней с извинениями. «Я просто испугался, Кэсс», — сказал он тихо. Его руки обхватили ее за плечи, он прижал ее к себе, чтобы успокоить.

«Все хорошо. — Она вытерла теплые слезы. — Я тоже боюсь. Но у нас все будет хорошо. Мы, поженимся, да? — Она продолжала: — Я имею в виду, что ты же не хочешь…»

Том поцеловал ее. Она расслабилась и прильнула к его такому родному телу. Она договорились встретиться в субботу, через два дня, в аэропорту Лос-Анджелеса.

«В семь пятнадцать есть рейс до Лас-Вегаса. Давай сделаем это красиво». — Вялая улыбка Тома согрела ее.

* * *

В ту ночь накануне субботы Кэссиди не спала и вертелась в постели, обдумывая их будущую прекрасную жизнь с Томом и малышом. Мальчик или девочка? Впрочем, это не важно. Это будет благословение Божье — вознаграждение за все тяжкие воспоминания. Она представила крошечные пальчики, правильные черты, выразительные голубые глаза, как у Тома, или, возможно, темно-синие, как у нее. А как он будет нежно, трогательно лопотать, ее малыш.

В пять утра, так и не сомкнув глаз, Кэсс встала и собрала чемодан. Она хотела оставить записку дяде Джефу и тете Бев, но решила не делать этого. Ничто не испортит ее поездки с Томом в Лас-Вегас, ничто не помешает их счастливому браку.

Она взяла чемодан и тихонько прошла мимо спальни тети и дяди. Выбравшись из дома, она села на шестичасовой автобус в аэропорт. Там она отыскала рейс 23, но Тома еще не было. Она приехала слишком рано. Кэсс села в одно из пластиковых кресел лицом к вестибюлю.

«Я наконец-то буду счастлива». Шесть пятнадцать… «Мы с Томом будем жить в маленьком домике с белым палисадником…» Шесть тридцать… «Я буду готовить вкусные обеды для мужчины моей мечты…» Семь часов… «А когда родится ребенок, я буду рассказывать ему прекрасные истории о его отце…» Семь пятнадцать… Тома не было. Кэссиди испуганно осматривала терминал. «Может быть, он заблудился? Возможно, я чего-то не расслышала. Он действительно сказал семь пятнадцать или восемь пятнадцать?» Она начала паниковать. Она позвонила ему в общежитие, но там никто не отвечал.

«Он в пути, просто опаздывает. Ничего, мы можем сесть на другой рейс», — уговаривала себя Кэсс.

В девять вечера она вернулась домой на такси. Почему она поверила, что Том отправится в Лас-Вегас? Спустя годы она поняла, что он просто хотел пошутить, подразнить ее, дать ей понять, что у него нет серьезных намерений. Об этом можно было догадаться и раньше, но она не думала, что он так труслив.

Когда она приехала домой, дядя Джеф стоял в холле, сложив руки на груди, тетя Бев стояла рядом. Кэсс почувствовала, что они давно уже ждут ее. Джеф и Бев не хотели неприятностей с ее отцом.

«Где ты была? — произнес дядя Джеф. Обычно он редко повышал голос, но теперь почти зарычал, уставившись взглядом на ее чемодан. — Что это значит, Кэссиди Турмейн?»

Прежняя Кэссиди Турмейн, та, которая покинула этот дом до рассвета, возмутилась бы, что с ней говорят таким тоном. В той Кэссиди было немало от Роджера Турмейна. Но эта новая женщина, рожденная за тяжелые часы в аэропорту, не знала, что делать, и поэтому рассказала все как есть.

Слова сыпались сами по себе: «Я… совсем одна… мой ребенок… я ждала… он обещал…»

Кэсс на два дня заперлась в своей комнате, прислушиваясь к тому, что происходило внизу.

— Брат просто рассвирепеет. Он подумает, что я его предал, — нервничал Джеф.

— Ты ни при чем. Глупая девчонка сама виновата, — успокаивала его Бев.

— Через два дня он будет звонить. Страшно подумать, что он сделает, если узнает.

— Он ничего не должен узнать. Мы можем все уладить.

На третий день Кэссиди наконец попыталась одеться и спуститься к завтраку, но она еще не знала, что ожидает ее внизу. На кухонном столе лежала «Лос-Анджелес таймс», развернутая на светских сплетнях. Заголовок гласил: «Том Глисон, сын известного адвоката Адама Глисона, и его невеста Мари Ли Вильсон на премьере нового фильма Мартина Скорсезе». Там была еще фотография Тома. Он улыбался, одной рукой обнимая за талию хорошенькую брюнетку, а другой приветствуя фотографа. На его лице светилось счастье.

На следующее утро в восемь Кэсс, вопреки ее воле, под чужим именем отвезли в госпиталь и немедленно дали ей валиум, чтобы она успокоилась.

Сознание вернулось в виде страшной, рвущей, пульсирующей боли. Она пыталась закричать, но голос пропал. Она чувствовала невыносимую сухость во рту. Руки ее были привязаны к металлическим планкам кресла, ноги подняты, пятки закреплены в тисках, колени раздвинуты. Свет над головой бил в глаза, все тело пронизывала невыносимая боль. Медсестра дала ей еще успокоительного, но Кэсс отчаянно сопротивлялась наступающему сну. Надо было бороться, чтобы спасти ребенка. Слезы заливали ее опухшее лицо, но рыданий не было. Глаза врача над зеленой хирургической маской казались добрыми и усталыми. Затем боль между ног и в животе повторилась, на этот раз пульсируя. У боли есть свой ритм — удар, затишье, удар, затишье. Кэссиди закрыла глаза и попыталась представить, что она где-то далеко отсюда. Но изменение внутри ее тела было слишком сильным — и она возвратилась в реальность. Что-то произошло, она это чувствовала. Потом все куда-то пропало, она больше ничего не помнила.

Поздно вечером Кэссиди проснулась и увидела у своей кровати белую фигуру в жесткой накрахмаленной белой шапочке поверх тугого пучка волос. На фоне флуоресцентных ламп холла это существо казалось нереальным.

— Что произошло? — прошептала Кэссиди.

— О, ты проснулась. — Существо уставилось на Кэсс поверх своих очков. — Я мисс Карпентер, твоя медсестра.

Затем она рассказала своей юной пациентке, что у нее была перфорация матки во время «процедуры» и потребовалась команда из семи врачей, чтобы за четыре часа остановить внутреннее кровотечение и спасти жизнь Кэссиди.

— Ты скоро поправишься, дорогая, — мягко произнесла мисс Карпентер и, улыбнувшись, добавила: — Опасность миновала, тебе повезло, что ты выжила.

— Нет, — глухо сказала Кэсс. — Лучше бы я умерла…

Только потом она поняла, что просто ее время еще не пришло. Горе от потери Тома, невыносимое чувство пустоты внутри и страшное ощущение полного одиночества переполняли ее душу. С этого момента Кэсс знала, что никогда больше не позволит себе влюбиться.

Спустя два дня Кэсс выписалась из больницы вопреки настоянию врача и с двумя сотнями долларов в кошельке села на автобус до Нью-Йорка.

ГЛАВА 8

Как одеться для папы, которого ты не видела более двадцати лет? Кэссиди рассматривала вещи, привезенные из Нью-Йорка. Все это никуда не годилось. Она покачала головой: ситуация показалась ей смешной. Наконец она выбрала светло-голубой кашемировый свитер, бежевые брюки из мягкой шерсти «Дольче и Каббана» и черные туфли на низком каблуке. В последний момент она надела короткое жемчужное ожерелье и сережки — те, что принадлежали Лане. Она подумала, вспомнит ли отец, ведь это был его подарок Лане на день рождения Кэссиди.

Подойдя к столовой, она встретилась глазами с Рей, которая, как ей показалось, стояла у дверей, чтобы поддержать ее. Рей тепло улыбнулась Кэссиди и кивнула головой. Кэссиди кивнула в ответ, и ей стало легче. Она не хотела плакать. В конце концов, он был всего лишь ее отцом.

Затем она увидела Джонатана. У ее брата была слишком длинная стрижка, закрывающая большую часть лица. Когда он взглянул на нее, она так и не смогла увидеть его глаза.

— Привет, — произнесла она еле слышно, все еще продолжая смотреть на Джонатана.

Теперь заговорил отец.

— Ну, ну… — Он улыбался. — Прости, что я не встаю.

Взглянув на отца, Кэссиди увидела все тот же гордый лоб, пронзительные голубые глаза, острые скулы, которые она так хорошо помнила. Волосы стали серебряными, но это был все тот же отец. Его голос, его мягкий баритон, она слышала в своих мечтах. Роджер указал на стул справа от него, стул слева уже был занят Джонатаном.

С высоко поднятой головой Кэссиди прошла через комнату, стараясь идти, чтобы не оступиться. Она хотела показать этим мужчинам, которые были ее семьей, что она вполне владеет собой.

Сев рядом с отцом, она аккуратно положила на колени льняную салфетку и взглянула прямо на отца.

— Доброе утро, папа, — спокойно произнесла она.

Роджер улыбнулся и сказал:

— Доброе утро, Кэссиди. Я рад, что ты пришла. — Затем посмотрел на Джонатана и прибавил: — Мы очень рады, что Кэссиди с нами, не так ли, Джонатан?

Джонатан бросил взгляд на Кэссиди и произнес с той же интонацией, что и отец:

— Конечно, я рад тебя видеть, Кэсс. Сколько времени прошло.

Кэссиди отпила кофе из чашки, что стояла перед ней.

«Как изысканно», — подумала она, взглянув на стол. Яичница из взбитых яиц, бельгийские вафли, свежие фрукты и домашние круасаны на серебряных тарелках. Стол был сервирован посудой из тонкого китайского фарфора.

Встреча не обещала быть задушевной, Кэсс сразу же почувствовала какой-то холодок. Что касается ее брата, то она была слишком зла на него, чтобы думать о примирении. Отец казался сегодня мягким, даже несколько усталым.

— Ты выглядишь почти так же хорошо, как я себя чувствую. Врачи советуют не принимать все близко к сердцу, поменьше думать о работе. На самом деле они хотят приковать меня к постели. — Он взмахнул рукой, словно отгоняя все неприятности. — Я не согласен. Я чувствую себя бодрым и здоровым. Не знал, что ты любишь, поэтому велел приготовить всего понемногу.

— Этого достаточно, чтобы накормить целую армию, — ответила Кэсс.

В комнате повисла тишина. Спустя минуту Роджер и Джонатан продолжили свой разговор, насколько поняла Кэссиди, они обсуждали фильм «Опасные желания». Все было так мирно, будто они, как обычная семья, завтракают втроем каждый день.

Они говорили о новом директоре, которого рекомендовал глава «Колоссал» Джек Кавелли.

— Очень уж он несерьезный. Достаточно посмотреть на его ранние картины, — сказал Роджер.

— Согласен. Все знают, что он мошенник, совершенно полоумный. Но именно поэтому Кавелли и назначил его.

— В этой ситуации Кавелли бессилен, — вставил Роджер. — Это наш выбор, и я сказал Дакерману «нет». Хочу, чтобы ты связался сегодня со Снидом в агентстве и узнал, свободен ли тот молодой парень, который сделал знаменитый римейк «Набери “У” для убийства».

Они не собирались семьей более двадцати лет, с тех пор как была убита Лана. И вот двое мужчин беседуют о делах… будто делают это каждое утро! Кэссиди разглядывала отца, пытаясь представить себе его чувства. Он злится? Ему больно? Он сидел рядом с ней, стараясь держаться как можно раскованнее, но Кэсс чувствовала недоверие, даже отвращение к нему. Был ли он болен на самом деле? Лицо немного бледное, он постарел, но он не производил впечатления умирающего. Роджер всегда умел сконцентрировать свою энергию, если это нужно было для работы.

И хотя его манеры были, как всегда, безупречны, Кэсс почувствовала какую-то нервозность. Она присмотрелась к Джонатану: в отличие от отца, он был холоден, собран, даже немного раздражен ее присутствием.

Кэссиди снова принялась разглядывать отца. Его речь была правильной, выразительной. Когда он говорил, она видела перед собой того Роджера. Он был лидером, всегда забивал Джонатана в разговоре, стучал кулаком по столу, доказывал свою точку зрения.

И тут Кэссиди поняла, что она напрасно поверила ему. Какое прекрасное представление устроил Роджер! Слабый, больной — как бы не так! Фарс был ему нужен, чтобы скрыть тщательно продуманный план. Захлебнувшись обидой, она спросила:

— Что все это значит, папа? Ты можешь сказать мне, зачем я здесь?

Роджер опустил глаза и слегка нахмурился. По его лицу скользнула легкая улыбка.

— Что, я не могу увидеть свою дочь? Черт, сколько времени прошло…

— Я не это имела в виду, ты знаешь. — Теперь Кэсс в упор смотрела на него. — Я получила записку от Джеймса, в которой он пишет, что ты очень болен, я подчеркиваю слово «очень». Теперь, сидя здесь, я вижу, что эта история про твою болезнь всего лишь розыгрыш. У тебя наверняка есть какой-то другой план.

Кэссиди перевела взгляд на брата. Он ответил на ее взгляд улыбкой, но лицо его оставалось каменным.

Эти два человека, совершенно ей незнакомые, были ее семьей, а она даже не знала, о чем они думали.

— Если вы сейчас же не объясните, что происходит, я постараюсь успеть на следующий рейс в Нью-Йорк. — Когда она встала, Роджер схватил ее за руку.

— Сядь. — На этот раз в его голосе пропало всякое благодушие. Вдруг она снова почувствовала себя маленькой девочкой, послушной и напуганной.

— Это правда… все правда. Я болен. Письмо не розыгрыш. Я перенес сильный удар, не только физический, но и моральный. — Роджер говорил серьезно. Он встал и прошел к окну. Затем он повернулся и посмотрел ей в глаза, словно Джонатана и не было в комнате.

Кэссиди почувствовала на себе пронизывающий взгляд ярко-голубых глаз отца. Она искала в них забытые воспоминания, которые могли бы уничтожить разрыв между ними. Много лет проработав в индустрии развлечений, она безошибочно чувствовала любую фальшь. Ей было неприятно, что отец пытается прибегнуть к уловкам, чтобы заполучить ее внимание.

— Возможно, я не так слаб, как убедил общественность, — продолжал он с грустью, — но у меня был инфаркт, и сил для того, чтобы закончить «Опасные желания» не осталось. Этот фильм может стать последним для меня. Это будет нечто фантастическое. — Следующая фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы: — Я хочу, чтобы ты заняла мое место. Ты единственная, кто может сделать это, Кэсс.

ГЛАВА 9

— Ты вернешься домой к обеду? — спросила Серена Джеймса, когда тот направился к двери.

— Не уверен. Все зависит от обстоятельств. Если я смогу, мы пойдем куда-нибудь и отметим. Если нет, останемся дома, — ответил он.

— Ты хочешь сказать, что я должна молиться о чуде пообедать с тобой?

Они оба рассмеялись. Серена была привлекательной сорокачетырехлетней женщиной, с копной курчавых рыжих волос, выразительными светло-карими глазами и роскошным телом. И, согласно представлениям Джеймса Рентрю, солнце вставало и заходило только ради его любимой жены.

В день свадьбы десять лет тому назад Джеймс был строен и хорошо сложен, теперь же он стал обыкновенным мужчиной средних лет, с простыми чертами лица, седеющими темными волосами и небольшим брюшком. И тем не менее недавно пресса назвала его одним из самых привлекательных мужчин Голливуда. Список, в котором не значились актеры, был похож на ежегодный список в «Эсквайре»: «Женщины, которых мы любим». Репортер написал: «Черты, которые в другом казались бы обычными, у Рентрю освещены его богатым внутренним миром. Ум и интеллигентность отражаются в его выразительных, сияющих, подобно бриллиантам, глазах». С тех пор Серена не упускала возможности поиздеваться над ним.

Теперь, когда ему исполнился шестьдесят один год, его считали одним из выдающихся адвокатов в мире шоу-бизнеса. Он стал партнером таких фирм, как «Даймонд», «Филипс», «Розенберг» и «Рентрю», в 1978 году в возрасте сорока лет. Его судьбу во многом определило выступление в суде по поводу апелляции Роджера Турмейна, в результате которого клиента оправдали. Джеймс был известен как настойчивый, изворотливый юрист, и это было результатом искренней любви и глубокого знания закона, что в конце концов обеспечило ему место на самой вершине этого сложного мира.

«Даймонд», «Филипс», «Розенберг» и «Рентрю» с офисами в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Лондоне и Токио имели вес во всем мире. Большинство знаменитостей из мира развлечений нуждались в надежной защите адвокатов. Агенты, а также их клиенты — рок-звезды, актеры и актрисы, директора, певцы, даже профессиональные атлеты — обращались за помощью в фирму Джеймса по любому поводу, начиная с заключения контрактов и заканчивая семейными разбирательствами. Он успешно защищал Патрика Кина, когда его поймали с проституткой. Он выиграл иск на семизначную сумму, когда менеджер одной юной кинозвезды не только «инвестировал» основной капитал мальчика на свои счета за границей, но еще и продавал педофилам фотографии ребенка — этот щекотливый момент Джеймс сумел скрыть от прессы. Директора, продюсеры и руководители студий вкладывали деньги в акции его фирмы и пользовались ее услугами, заключая контракты по своим дорогостоящим кинофильмам. Джеймс присоединился к фирме сразу после окончания юридического факультета Лос-Анджелесского университета. Поначалу другие адвокаты беспощадно использовали его, навязывая ему те дела, с которыми не хотели связываться сами — случаи, требующие расследований, разработки деталей по горячим следам. Это была работа не из легких, но Джеймс был настроен решительно. К концу второго года службы на фирме он знал все дела каждого клиента вдоль и поперек.

Накануне Рождества 1965 года Джеймс приехал в офис в семь утра. Одинокий, совершенно свободный, не знающий, как отпраздновать событие, Джеймс решил разобраться кое с какими бумагами, пока в конторе никого нет. Подняв трубку телефона, он услышал знакомый голос. Вездесущая Флора Роббинс, агент Теннесси Уильямса, одного из самых любимых писателей Джеймса, поприветствовала его:

— Молодой человек, дайте мне Филипа Розенберга, немедленно.

До эры автоответчиков, пейджеров и сотовых телефонов их заменял клерк. Джеймс объяснил, что мистера Розенберга не было на месте и что он появится только после Нового года.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь, мисс Роббинс?

Она молчала.

— Я в курсе всех дел мистера Розенберга, — поспешил заверить ее Джеймс.

— Дело очень срочное. У меня новый клиент с предложением вести дело «Уорнер Бразерз». Очень нужна консультация юриста.

Джеймс уговорил ее рассказать все подробнее. Этот звонок стал историческим, по крайней мере для Джеймса. Не успел закончиться день, как Джеймс уладил дело с «Уорнер Бразерз». Новый клиент, Роджер Турмейн, выразил свою признательность, послав Джеймсу бутылку очень дорогого скотча. После ответного звонка Джеймса они встретились в «Поло Лунж», и завершилось все ленчем. Два молодых человека были почти одного возраста и имели одинаково большие амбиции. Они оба хотели сделать карьеру, и у обоих это получилось.

Несколько недель спустя Джеймс представил Роджера молодой секретарше в своем офисе. Это была Лана Хант. К тому времени Джеймс и Роджер стали лучшими друзьями, и у них появились общие дела. Роджер попросил Джеймса быть свидетелем на его свадьбе с Ланой. Все юридические дела Роджера и Ланы взял на себя Джеймс, и Роджер Турмейн стал его первым знаменитым клиентом. Впоследствии он освоил рынок контрактов восходящих звезд Голливуда. Сазерленд, Шин, Питер Фонда, Майкл Дуглас — их юридические дела вел Джеймс. Но, в отличие от Роджера, Джеймс не был доволен своими достижениями. Его амбиции росли, ему всегда хотелось достигнуть большего.

* * *

— Позвоню тебе из офиса в полдень, — сказал Джеймс через плечо.

Джеймс и Серена повстречались одиннадцать лет тому назад на вечеринке у Роджера, которую он устроил в честь Джеймса. Рентрю тогда поставил на место конкурирующую фирму, которая посмела нанять одну из ведущих актрис «Десмонда». Серена была звездой популярного комедийного сериала, пока не слегла с пневмонией и не попала в больницу. Студия заплатила за ее лечение целое состояние, и в результате Серену уволили. В тот вечер Джеймс обсуждал с ней возможность судебного иска, и на следующее утро Серена была уже в его офисе.

Джеймс выиграл дело, и Серене заплатили два миллиона долларов. Телевизионщиков прижали, Серена получила деньги, а у Джеймса появилась постоянная девушка. На следующий год они поженились. Несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте, их брак оказался очень удачным, что, по мнению Джеймса, было весьма редким явлением на этой ярмарке тщеславия.

Он осторожно вывел задним ходом свой новый «БМВ» из гаража. Сотовый телефон, вмонтированный в щиток, резко зазвонил. Все еще глядя через плечо, он включил звук.

— Джеймс, это Джонатан.

— А еще надо сказать «доброе утро»! — ответил Джеймс. Он слышал возбуждение в голосе молодого человека. Что-то явно произошло.

Джонатан откашлялся и продолжал, даже не отреагировав на замечание Джеймса.

— Эта сучка вернулась… это… это… она…

Джеймс сразу понял, что заставило Джонатана позвонить ему. Он едва сдержал смех:

— Вряд ли о твоей сестре можно говорить в таком тоне.

Она ни разу не ответила на его письма, но Джеймс был уверен, что Кэссиди обязательно вернется к отцу. Вообще-то он ждал этого звонка. Даже в детстве Джонатан дико ревновал, видя, какое внимание уделяет Кэссиди Роджер.

Находясь в больнице, Роджер выразил намерение назначить Кэссиди руководить съемками «Опасных желаний». Джеймс сказал тогда:

— Я не уверен, что ты можешь «назначить» Кэссиди куда-либо, — и добавил, чуть помолчав: — Джонатан просто взорвется.

Роджер ответил спокойно и уверенно:

— Он невыносим и непредсказуем — настоящая бомба замедленного действия. Кэссиди не такая. Этот проект слишком важен для меня. Я все тщательно продумал, и Кэссиди, на мой взгляд, единственный подходящий вариант.

— А если она откажется?

— Я не позволю, — огрызнулся Роджер. — Она обязана. В конце концов, она моя дочь.

Джеймс не знал тогда, что возразить.

Теперь на другом конце провода бесновался Джонатан.

— Мне нужно знать мои права, — отчаянно вопил он. — Я не позволю Кэсс захватить то, что по праву принадлежит мне. Я столько лет проработал с ним.

«Если бы он этого не захотел, ты бы там не работал», — подумал Джеймс.

Он с трудом выносил Джонатана Турмейна, презирая его так же, как и Роджер. Джеймс имел с ним дело лишь ради старой дружбы с Роджером. Помимо стычек с полицией и драк в барах, Джеймсу раза два приходилось представлять его интересы по так называемым «делам нарушения общественного порядка». Джонатан дрался со своей женой, спокойной, милой женщиной, недавно жестоко избил молодую девушку, которую подобрал в «Вайпер рум». Это был настоящий подонок, который хотел жить только за счет других, особенно за счет своего отца. Джеймс был согласен с Роджером, что Джонатану нельзя доверять — как в личном, так и деловом отношении. И уж тем более ему нельзя доверить такое дело, как «Десмонд Филмз». Но на самом деле даже без всем надоевшего Джонатана союз Джеймса Рентрю, «Десмонд» и «Колоссал» был ненадежным. Слишком много амбициозных людей, слишком много личных устремлений.

— Я знаю дело, — говорил Джонатан, — я хочу сделать этот фильм. Ты должен мне помочь. Он невменяем. Я буду… я… я подам в суд.

— На каком основании? — решительно поставил вопрос Джеймс.

— На том основании, что мой отец болен и не способен принимать разумные решения, — достаточно посмотреть на его физическое состояние.

На этот раз Джеймс не стал сдерживать смеха.

— Тебя вышвырнут из любого суда. Кроме того, никто не согласится представлять твои интересы. Тем более я. Послушай, я приеду около полудня. Скажи отцу, что я хочу поговорить с ним.

Не дожидаясь ответа, Джеймс отключился.

* * *

Кэссиди пила кофе в просторном, совершенно опустевшем солярии «Шепота ветров». Не желая быть окруженной отрядом слуг, она наслаждалась одиночеством в залитом солнцем самом счастливом месте большого дома. В голове у нее все еще звучали слова отцовского предложения, что он сделал ей утром.

Перед ней были разложены дневные газеты. В каждой красовалась одна и та же история, которая просочилась в прессу еще до того, как Роджер поставил в известность свою дочь. Она взяла «Дейли верайети», чтобы взглянуть, как подал информацию Арми Арчерд.

«…Ходят слухи, что в связи с недавним сердечным приступом Роджер Турмейн объявит, кого он назначает главой «Десмонд Филмз». Наши источники сообщают, что, вероятнее всего, это будет его дочь Кэссиди Инглиш, которая займется деловой стороной предприятия, включая завершение давно обсуждаемого фильма «Опасные желания». Турмейн заявил, что лента, стоящая около 75 000 000 долларов, является его лучшим творением и вершиной его творческой карьеры. Если Турмейн передаст проект в руки Кэссиди, это будет самое яркое выражение доверия и признания, которое отец может оказать своей дочери».

В статье говорилось о сплетнях вокруг съемок. «Есть сведения, что мисс Инглиш будет полностью контролировать создание фильма, включая ведущие мужские роли, но заинтересованные лица спрашивают, есть ли какие-либо соображения на этот счет у Джека Кавелли…»

Кэссиди еще даже не приняла предложения отца, а новость была уже всем известна — до чего же быстрая реакция. Но это было не предложение, подумала Кэссиди, скорее требование. И он, вероятно, намерен заставить ее. В животе у нее заныло. Почему она позволяет так с собой обращаться? Почему не может просто сказать отцу «нет»?

Может быть, чувство вины делало ее такой беззащитной и давало отцу возможность воспользоваться случаем?

Тогда Кэссиди была тщательно подготовлена командой адвокатов Роджера, но, как только она предстала перед судом, перекрестный опрос дал им все, что они хотели, — в качестве свидетеля была перепуганная десятилетняя девочка.

Кэссиди свидетельствовала, что проснулась от мужского голоса, потом услышала два выстрела. Она сказала, что боялась открыть дверь и лишь увидела в замочную скважину ботинки, испачканные в крови. Потом папа пришел к ней в комнату и обнял ее. В результате получилось так, что ее отец выбежал из спальни и бросился к ней в комнату. Утверждение Роджера, что Кэссиди могла подтвердить его невиновность, провалилось, и он отправился в тюрьму.

Через какое-то время Кэссиди стала ненавидеть отца за то, что он заставил ее давать показания в суде. Хуже этого было только чувство вины, которое поселилось в ней, темное, беспросветное чувство, от которого она не могла освободиться.

Теперь она понимала, что не владеет собой, что ею управляет какая-то другая сила.

«Он снова добился своего. Снова выиграл. Я была готова, решительно настроена стоять на своем, и все же он сумел взять верх. Остаться в Лос-Анджелесе? Возглавить студию? Завершить его самый лучший фильм на глазах у всего Голливуда? О Боже милостивый, от этого можно сойти с ума». — Мысли путались, она не знало как поступить.

* * *

Ее педиатрическая деятельность закончилась, когда клиника «Кедас синей» начала расследовать случай подмены младенцев Турмейнов и Хаттон. Ошибка в анализе крови одной из девочек дала возможность комиссии по врачебной этике замять дело. Патриция исчезла. Это было просто, ведь у нее было много денег и не было семьи — ее пьянство давно всех распугало. Но вскоре деньги кончились. Чеки больше не приходили, а последние гроши были пропиты. Она пыталась устроиться через агентство по частному найму, работала неделю здесь, неделю там, ухаживала за больными, когда семье надо было отлучиться на недельку из дома. Но ее артрит прогрессировал — это было связано со стрессом. Она пробовала принимать новые лекарства — нестероидные противовоспалительные — и периодически делала инъекции. Но ничто не могло ей помочь, и Патриция Хансон знала почему — ее мучила совесть. Поэтому, прочитав в разделе светской хроники, что Роджер Турмейн собирается передать свое дело, а соответственно и состояние, своей «дочери», Патриция восприняла это как знамение свыше. Она была членом Общества анонимных алкоголиков уже целый год, и для нее было важно освободиться от своего постыдного прошлого. Девятой ступенью ее избавления было: «Исповедайся людям, насколько можешь…» Ее преследовал голос куратора, настойчиво твердивший о том, что их долгом является заставить алкоголиков повиниться перед каждым, кого они обидели своим пьянством.

Она просила прощения у немногочисленных родственников и у двоих сослуживцев, которые пострадали из-за нее, когда она пила. Было неловко, но, выговорившись, она почувствовала облегчение. Теперь ее мучила совесть из-за тех малышек. Она знала, что обязательно должна покаяться в своем преступлении перед теми младенцами, теперь уже выросшими, которым она поменяла судьбы из-за нескольких тысяч долларов. Деньги на ее счет давно перестали поступать, и теперь не было дня, чтобы она не думала о тех, кому причинила боль. Если ей удастся решить этот вопрос, ее совесть будет чиста, муки кончатся и она сможет прямо смотреть людям в глаза. Она вернется к людям.

Вот в кино алкоголикам не приходилось мучиться, чтобы бросить пить. Они просто бросали, и все сразу возвращалось на свои места. Но реальный мир был иным. На это решение у нее ушло одиннадцать последних месяцев. Поэтому, увидев в газете статью о Кэссиди Инглиш, дочери Роджера Турмейна, собирающейся принять дело отца, она точно знала, что должна сделать этот последний решительный шаг.

Найти его было нетрудно. Он по-прежнему жил там, откуда поступали чеки. Телефон прозвонил несколько раз. Патриция поняла, что может включиться автоответчик. Если это произойдет, то лучше написать письмо. Но вскоре трубку подняла женщина, и Патриция оставила простое сообщение: просила позвонить ей как можно быстрее. Когда ее спросили, из какой она компании, Патриция просто сказала, что он знает ее имя.

ГЛАВА 10

Офисы Джека Кавелли занимали весь пентхауз нового здания «Колоссал», находящегося на Силвер-лейк. Чтобы добраться до Джека, надо было пройти три небольшие конторы, где за стеклянными стенами работали секретари, ассистенты и прочий персонал. С одной стороны офиса Джека были окна, которые находились так высоко от земли, что улица внизу казалась киберпространством. Там внизу была виртуальная реальность, настоящая жизнь для Джека была сосредоточена здесь. Внутренняя стена была из стекла с односторонней видимостью. Отсюда он мог следить за своими служащими, будучи уверенным, что они его не видят. В дальнем углу находилась запертая дверь, ведущая на узкую спиральную лестницу. Внизу, на этаже между пентхаузом и 75-м этажом, был еще один этаж, квартира, которую Джек называл временным жильем. Украшенная произведениями искусства и массивными скульптурами, квартира совсем не походила на берлогу холостяка. Приглушенный свет, удобная и шикарная мебель в изящной гостиной, помещение для прислуги, сауна, большая кухня, столовая, спальни, частный лифт, спускавшийся прямо в гараж. Пять тысяч квадратных футов пространства, защищен от постороннего шума. Здесь звучала только та специальная музыкальная система, что была и в офисе. Джек везде был окружен музыкой. Джаз, опера, старинные напевы, Моцарт, Бах — музыка для любого настроения.

Сегодня он тихо сидел за массивным письменным столом из красного дерева, сделанным специально для него. Погрузившись в размышления, он вертел в руке свою любимую черную с золотом авторучку. Это был первый подарок, который он получил от нее. «Удачи, крепкого здоровья и, главное, большого успеха. Всякий раз, когда ты будешь подписывать чек, — вспоминай обо мне», — было написано в открытке.

Даже теперь, спустя почти двадцать лет, он все еще слышал ее мягкий мелодичный голос, представлял себе ее ангельскую улыбку. В дверь постучали, и спустя секунду вошла секретарша, уже немолодая, но подтянутая и вышколенная женщина.

— Не теперь, Шарон. Что бы ни было, уверен, это может подождать, пока не закончится совещание, — сказал Джек.

В совещании директоров участвовали Джек Кавелли, Роджер Турмейн, Джеймс Шелдон, Джон Латам и Фостер Никерсон. Фостер был лос-анджелесским банкиром, который участвовал в перефинансировании компании более двадцати лет тому назад, в результате чего студия возродилась. Именно тогда «Колоссал» завладел большей частью акций «Десмонд Филмз».

— Полагаю, вам лучше взглянуть на это, сэр. — Шарон взяла с его стола пульт и направила его на большой экран телевизора, спрятанного за двумя декоративными панелями 1920 года, которые были созданы для дверей лифтов отделения «Харродз» в Лондоне.

На экране появилась бойкая блондинка, говорившая: «Роджер Турмейн сделал заявление, что готов полностью передать дела своей дочери Кэссиди Инглиш. Совсем недавно мисс Инглиш была главным продюсером «Момента истины», популярной информационной телепрограммы. Как это заявление отзовется в мире шоубизнеса? Оставайтесь с нами. В шесть часов мы расскажем подробнее о решении Роджера Турмейна, будущем «Десмонд Филмз» и Кэссиди Инглиш. Новости с Беверли-Хиллз. С вами была Диана Лонг».

Пока она говорила, на экране мелькали кадры: то больной Роджер Турмейн, затем улыбающаяся темноволосая женщина, в которой Джек узнал Кэссиди Инглиш. Она была очень фотогенична и выглядела как темноволосая копия своей матери. Лана была блондинка, Кэссиди брюнетка, как позитив и негатив фотографии. Джек вернулся к мечтам о женщине, которую он знал двадцать лет назад.

— Отвечайте на все мои звонки. Не хочу, чтобы меня беспокоили.

— Но совещание через десять минут, — попыталась возразить Шарон.

Джек взглядом велел ей удалиться, затем сосредоточился на экране телевизора. При других обстоятельствах он был бы рад видеть Кэссиди в «Десмонд». Он знал, как она работает, знал, что она чрезвычайно талантлива, профессиональна, способна организовать любое дело и добиться поставленной цели. «Десмонд», а также «Колоссал» могли бы воспользоваться ее услугами. Но, к сожалению, это не соответствовало новым целям Джека. Ему был нужен полный контроль над «Десмонд Филмз» и его собственностью. Кэссиди Инглиш была препятствием в плане захвата «Десмонд» студией «Колоссал».

* * *

— Как ты мог со мной так поступить, папа? Я так много работал… Я заслужил это право. Я заслужил быть главой «Десмонд», — кричал Джонатан. Он был пьян с самого утра.

— Все просто. У тебя нет того, что нужно. Взгляни на себя, и ты поймешь, почему я предпочел Кэссиди. — Роджер говорил спокойно, но решительно.

— Черт тебя побери! — Джонатан повалился на стол из красного дерева, задев настольную лампу от Тиффани, от чего на его лице заиграли разноцветные блики. Свет только усилил ярость, которая светилась в его зрачках. — Это мое! Я работал над этим. Я был здесь… я… я… я вкалывал, как ненормальный, на тебя. Я могу… — Он запнулся, захлебнувшись воздухом, и пытался выдавить слова сквозь сжатые челюсти. — Она ничего не сделала для тебя! Она этого не заслужила! Она все разрушит и прогорит! Я постараюсь, чтобы она…

Дверь захлопнулась, приглушив голоса, доносящиеся из кабинета.

Кэсс старалась не выходить из своей комнаты и держаться подальше от взбешенного Джонатана. Его ярость была сильно ощутима еще за завтраком. Она забралась в ванную, включила холодную воду и стала плескать ее себе в лицо. Она хорошо представила себе отца, его гордый непреклонный взгляд, жесткий подбородок; он манипулировал своими детьми, заставляя их снова и снова враждовать, соперничать ради его внимания, любви, а теперь и власти. В горле встал ком. Она еще раз умылась холодной водой, схватила полотенце, вытерлась и уставилась на себя в зеркало. Ее настоящий облик исчез, в зеркале отражалась испуганная, одинокая девочка, которой она была когда-то. Одетая во все черное, заплаканная, она держала в руке розу, а голос священника пронизывал все ее тело. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…» Чем дольше она смотрела, тем яснее становилось отражение: десятилетняя девочка с глазами, полными отчаяния, и опустошенным сердцем, ребенок, на лице которого застыла маска страха. Черные лимузины, красные розы, рыдания, затем полная тишина.

Боль тех дней опять вернулась к ней. Кэсс четко вспомнила холод и синеву глаз отца — спустя несколько часов, уже в доме, два полицейских уведут его в тюрьму.

«Я не убивал мою жену. Вы делаете ужасную ошибку. Она всего лишь ребенок, она не понимает, что говорит», — твердил он. Затем его увели. Полицейская машина уехала, и Кэсс почувствовала на щеках слезы.

«Папочка, вернись, я не хочу… пожалуйста. Пожалуйста, вернись!»

— Кэссиди, ты в порядке? — Видение в зеркале исчезло. Вместо него она увидела отражение Рей, которая стояла на пороге ванной и хмурилась.

— О, все хорошо, Рей… Думаю, я еще не оправилась от шока. Просто не знаю, что папа задумал, — поспешила ответить Кэссиди.

— Может быть, тебе лучше лечь? — Она показала большим пальцем через плечо. — Не беспокойся о тех, кто внизу. Забудь о них.

Но Кэссиди вообще никого не слышала.

Чувство вины внезапно сменилось ощущением независимости, чувством собственного достоинства. «Я еще не сошла с ума, чтобы позволить кому-нибудь, даже собственному отцу, манипулировать мной», — подумала Кэсс.

— Рей, мне надо уехать отсюда на некоторое время. Если они спросят, просто скажи, что я решила покататься. — Кэссиди схватила сумочку и, выскользнув из дома, направилась к своей арендованной машине.

* * *

Джеймс стоял у массивных дверей «Шепота ветров». Он мог слышать, как ругались отец и сын Турмейны.

— Как ты мог поступить со мной так? Я же десять лет пахал на тебя, это просто несправедливо! — кричал Джонатан.

— Джонатан, мы оба знаем, что ты для такой работы не годишься. Если бы не я, ты…

— Если бы не ты, моя жизнь не полоскалась бы в крови. Да ты знаешь, как унизительно иметь такого отца, как ты? Ты во всем виноват.

— Как ты смеешь? Никто не заставлял тебя напиваться, бить жену, кидать всех, кому пришлось с тобой работать. Ты сам делал эти ошибки, сам и виноват. Ты еще раз доказал, что неспособен вести себя как взрослый человек.

Рей провела Джеймса в кабинет. Она не извинялась за ту ругань, которая разносилась по всему дому. Оба молчали, пока Джеймс не сел в кресло, такое же, как то, в котором сидел Роджер. Джонатан растянулся на красной коже дивана.

— Ты хоть бы ботинки снял, — заметил Джеймс.

Рей делала вид, что ничего особенного не происходит.

— Вы чего-нибудь хотите? Может быть, выпить, Джеймс?

Джеймс покачал головой. Роджер выглядел немного лучше, любое возбуждение, даже скандал, возвращало его в нормальное состояние.

— Не могу поверить. Что здесь сегодня произошло? Роджер, если ты хотел эффектной сцены, то, скажу прямо, тебе это удалось, — произнес Джеймс, стараясь немного рассеять напряжение в комнате.

— Джеймс, знаешь, я не думал, что так получится. Уверяю тебя, у меня были добрые намерения.

— Намерения всегда добрые… — Джеймс сделал паузу, затем огляделся. — Где Кэссиди?

Рей откашлялась и произнесла:

— Она ушла. Всего несколько минут тому назад. Сказала, что ей надо подумать.

Слова Рей заставили всех встать. Первым заговорил Роджер.

— Почему ты разрешила ей сбежать? Ты пыталась ее остановить?

— Остановить ее? Ради Бога, мистер Турмейн, она не ребенок. Несмотря на то что вы это отрицаете, она уже взрослая и вполне — позвольте выделить слово вполне — способна принимать решения.

После этого отец и сын снова начали спорить, выкрикивая оскорбления и обвинения в адрес друг друга. Джеймс постарался успокоить себя созерцанием прекрасно обставленной комнаты, его самой любимой в особняке. Стены обшиты панелями из красного дерева с позолоченной отделкой, кругом книги. Настроение создавала лампа Тиффани, секретер и стул 1909 года. Камин, украшенный мрамором и камнем, зеркало «Чипендейл» завершали убранство кабинета истинного джентльмена.

— Почему бы нам не успокоиться и не уладить все, конечно, с учетом интереса Кэсс. — Как всегда, Джеймс взял ситуацию в свои руки.

— Согласна, — решительно заявила Рей. Она посмотрела на Роджера. — Вы хоть бы поговорили об этом с Кэсс, до того как решение было объявлено.

Роджер шагнул в ее сторону. Он улыбался, губы расплылись в хищной гримасе.

— Это дело времени, Рей. Как Кэссиди могла отказаться? Никто бы не решился отклонить такое предложение.

* * *

Скитания продолжались, И всегда они приводили к женщине. Он остановился на Хелен, когда нашел ее плачущей в гардеробной после полуночного представления в «Валентайнз». Сперва он предложил ей всего лишь плечо, чтобы выплакаться. Нельзя было волочиться за девушкой местного авторитета. Черт, он, должно быть, сошел с ума. Но, с другой стороны, сумасшествие было в его крови. Кроме того, он никогда не мог бездействовать, если рядом рыдала красивая женщина.

Хелен, как выяснилось потом, была настоящая актриса, могла заплакать на заказ. От него ей нужны были лишь деньги и наркотики. И он старался, как муравей, постоянно охотясь за наркотой. Алкоголь его больше не устраивал, кроме того, после него на следующее утро всегда было хреново. От кокаина болела голова, героин не сочетался со спиртным, но он надеялся, что это даст ему что-нибудь похожее на кайф.

Так начались сладкие поздние свидания с Хелен в роскошном пентхаусе на Экселчуар, который оплачивал ее старый, уже женатый парень. Они были похожи: их интересы сводились к наркотикам и добыванию денег. Риск только усиливал удовольствие, так было, пока их не поймали. Откуда он мог знать, что хозяин дома был под защитой Крутого Парня? Такую ошибку мог совершить любой. Нужно было как можно скорее выметаться из Нью-Йорка.

Он раздобыл пистолет с коротким дулом, который стал его верным другом. Днем он носил его под одеждой, по ночам хранил под подушкой, полностью заряженный. Однажды в полночь, как раз когда начался фильм, заявился к нему Крутой Парень. Он не постучал в дверь. Он вообще не отличался хорошими манерами. С ним никого не было. Не тратя времени зря, Крутой Парень вытащил пистолет. Но он успел выхватить из-под подушки свой короткоствольный и разрядил его. Инстинкт его не подвел, уж больно не хотелось умирать. «Сперва стреляй, вопросы задавай потом» — так говорили все парни, тусовавшиеся в «Валентайнз». Пять из шести пуль попали в цель, одна оставила большую дыру на лице Крутого Парня, изуродовав его до неузнаваемости.

К своему большому удивлению, он не почувствовал ни угрызений совести, ни жалости — только страх. Попадаться не хотелось. Всего за несколько минут он собрал свои пожитки и сбежал. Сбежал от Хелен, от Нью-Йорка. Добравшись до Центрального вокзала, он понял, что в мире есть только одно место, где он может жить, — Дикий Запад.

* * *

Кладбище «Форест лон» было знаменито своими памятниками, монументами и мавзолеями под стать фараонам или римским сенаторам. Но среди всех этих нагромождений самым красивым был памятник, который Турмейн поставил Лане.

Трава под ногами Кэссиди была еще влажная от росы. Точно такая же, как много лет тому назад, когда здесь были похороны. Кэсс вспомнила открытую могилу, готовую принять белый дубовый гроб, украшенный двумя резными ангелами, соединенными лентой. В то дождливое апрельское утро по аккуратно постриженной траве бродили тысячи людей в надежде увидеть всех политиков и знаменитостей, которые пришли почтить память погибшей. Всюду вертелись репортеры из газет и с телевидения, сохраняя дистанцию, но нацеливаясь на любое узнаваемое лицо. Здесь были руководители киностудий, знаменитые режиссеры и продюсеры, кинозвезды, старые и молодые, президенты компаний, Гильдии киноактеров, Американской федерации художников телевидения и радио, Гильдии режиссеров, не говоря уже о губернаторах и мэрах. Был даже представитель президента страны. Не обошлось также и без толпы «маленьких людей»: домработниц, служащих, старлеток, страстных поклонников, сотрудников киностудий, костюмеров и рабочих. Все пришли почтить память «падшего ангела Голливуда».

В глазах десятилетней девочки все это выглядело нереальным. Кэссиди поражала ясность воспоминаний. Словно все эти долгие годы, которые она прожила вдали от Лос-Анджелеса, воспоминания ждали своего часа. Теперь, когда она вернулась, образы ее детства нахлынули на нее, словно река, прорвавшая плотину.

Что теперь стало с тем ребенком?

Кэссиди опустилась на колени и убрала опавшие листья с каменной плиты. От прикосновения к холодному мрамору у нее по спине пробежала дрожь, и Кэссиди, как никогда, остро почувствовала связь с матерью.

— Она была очень красивая, не так ли? — Внезапно раздавшийся голос напугал ее, и она чуть не потеряла равновесие. Кэссиди подняла глаза и увидела женщину, стоящую недалеко от памятника. Она держала букет роз, завернутых в целлофан.

Кэссиди удивилась:

— Да… Она была очень красивая. — Кэсс поднялась и расправила свои черные брюки.

Голос у таинственной незнакомки был мягкий. Она слегка кивнула в сторону соседней могилы и сказала:

— Простите, что побеспокоила. Я стояла неподалеку за тем деревом и не могла не заметить вас. Я часто прихожу сюда навестить дядю и… иногда оставляю цветы на могиле миссис Турмейн. — Она перевела взгляд на Кэсс, затем на памятник. — Из восхищения и уважения… Но я никогда не видела здесь вас. Почему, хотелось бы знать… — Тут она внезапно замолчала.

— Она… — начала было Кэсс, но остановилась.

Женщина ждала.

— Лана Турмейн… она была моей мамой. Я давно не была здесь. Когда ее убили, я была… Я…

С какой стати ей откровенничать с совершенно незнакомым человеком? Лишь потому, что у нее теплые глаза и добрый голос, или, возможно, потому, что легче выговориться совершенно незнакомому человеку, чем тому, кого знаешь?

— Не возражаете, если я оставлю их здесь? — Женщина протянула ей букет.

Кэсс не могла ни заметить, что цветы были не из тех дешевых, которыми торговали у входа на кладбище. Это были дорогие кремового цвета розы на длинных стеблях. Кэсс знала, что Лане бы они понравились.

— Очень мило. Спасибо. — Кэсс улыбнулась. Эта женщина излучала искренность и покой, от которых Кэсс сразу расслабилась.

— Вы живете в Лос-Анджелесе? — спросила ее Кэсс.

Женщина кивнула и опустила цветы возле ее ног.

— Я родилась и выросла здесь.

Впервые после приезда из Нью-Йорка Кэсс захотелось смеяться.

— Я знаю, что вы имеете в виду.

По лицу женщины промелькнула странная тень. Теплота и спокойствие сменились непроницаемой холодностью. Если бы Кэсс не была свидетелем этой перемены, она подумала бы, что перед ней совершенно другой человек.

Интуиция подсказала Кэсс, что пора прощаться.

— Мне надо идти. — Она посмотрела на часы. — Боюсь, что я уже опоздала.

Кэсс коснулась кончиками пальцев маминого памятника и повернулась, чтобы уйти. Отойдя подальше, она прибавила шаг.

* * *

Челси следила, как Кэсс грациозно шла к своей машине, высоко держа голову, свободно расправив плечи. Она прокрутила в памяти их разговор. Кэсс держалась очень хорошо, была так очаровательна, так вежлива. «Конечно, легко быть элегантной, родившись в богатой и привилегированной семье», — с горечью подумала Челси. Теперь мисс Кэссиди Инглиш снова заняла место принцессы Роджера Турмейна. Но этому надо положить конец. Мысль о том, чтобы предъявить свои права на отца, а вместе с этим и на все, что ему принадлежало, вдохновляла ее все эти дни. Челси улыбнулась. Она подняла розы. Зачем терять деньги? Эти цветы будут прекрасно смотреться в ее номере в гостинице.

* * *

Джек смотрел в огромное, от пола до потолка, окно своего кабинета. В ясные дни с такой высоты он мог видеть Тихий океан. Его мысли носились над смогом, над Голливудом там, внизу.

Стук в дверь прервал его размышления. Это была Шарон.

— Здесь женщина упала в обморок. Она хотела вас видеть. Что мне делать?

— Бога ради, она в порядке? Кто она такая? — Джек колебался между сочувствием и раздражением.

— Назвалась Челси Хаттон, — спокойно ответила Шарон.

Джек быстро вышел из кабинета, и, увидев на полу у стола секретарши лежащую Челси, наклонился над ней.

Она сразу открыла глаза.

— Вы в порядке? — спросила Шарон.

Челси выглядела смущенной. Попытавшись сесть, она произнесла:

— Я сегодня еще не ела. Со мной все хорошо. — Она махнула рукой, чтобы от нее отстали.

— Дайте ей воды, — сказал Джек. Потом он помог ей подняться.

Джек уставился на Челси:

— Что ты здесь делаешь?

Он никогда не мог предположить, что она придет сюда по своей воле. Как он был глуп. Он должен был это предусмотреть. Эта эффектная блондинка — больше чем простая актриска. Он не учел ее сообразительности, а ведь с самого начала было ясно, что Челси не легкомысленная женщина.

Теперь Челси была близко от него, разрез ее короткой юбочки разошелся, обнажая идеально загорелое точеное бедро. Тщательно наряженная, в полном макияже, с яркими длинными золотыми волосами, она, как обычно, напряженно глядела прямо в глаза. Челси всегда умела взглядом расположить к себе человека, она излучала почти животное притяжение.

Джек старался не реагировать.

— Так, вижу, что тебе уже лучше, — заключил он и, повернувшись, ушел в кабинет, чтобы сесть за письменный стол.

Челси последовала за ним и уселась на край стола, скрестив красивые длинные ноги. Пустив в ход свои чувственные пухлые губы и выразительные влекущие глаза, она начала его соблазнять.

— Как ты, Джек? — замурлыкала она. — Должна заметить, что ты выглядишь совершенно иначе за этим большим столом в таком роскошном кабинете. — Взгляд ее медленно бродил по комнате, пока не вернулся к нему. — Такой… деловой. Совсем не тот мужчина, которого я знаю. — Она взглянула на него из-под ресниц.

Джек считал, что надежно защищен от женских чар. Когда ему была нужна женщина, он ее имел, где угодно и когда угодно, и только на его условиях. Это кончалось непониманием и разбитыми сердцами. Многие женщины пытались его соблазнить, но все они были потом отвергнуты. Многие стали жертвами его невероятного обаяния. Его манеры, внешность, ум — все пускалось в ход. Козырной картой была его всесильность. Какие бы обстоятельства ни свели Кавелли с женщиной, он всегда был хозяином положения, и только он решал, гореть огню или погаснуть. Но раза два ему довелось встретиться с исключительными женщинами, которые заставили его дрогнуть.

Челси Хаттон точно вписывалась в определенный стандарт. В течение многих лет Кавелли встречался с такими женщинами. Единственное, на что они могли надеяться в достижении своих целей, была их внешность. Это были умные, решительные женщины, слабым местом которых неизменно оказывались жадность и тщеславие.

Позднее Кавелли узнал, что детство Челси было кошмаром, что избавление от него пришло в виде ее мужа, но после его смерти оказалось, что он не так богат, как хотел показать.

Потом она встретила Джека. Она разгадал ее, даже не зная ее подлинной истории. Не важно, кем она притворялась и что лгала ему, Джек видел ее насквозь. В ней было что-то необычное, и, когда она показала ему свои эпизоды в небольших малобюджетных фильмах, он понял, что камера была способна увидеть эту изюминку точно так же, как он.

Эта незаурядность нашла выражение в одном. Ее поведение в постели всегда было продумано, словно хореография, нацелено на удовлетворение фантазий режиссера, продюсера — любого, кто мог ей в чем-то помочь. И эта игра была не лишена богатого воображения и изобретательности, некое сочетание «Камасутры» и животной страсти. Ее пальцы были словно нежные лепестки розы, а губы завораживали как дурман. Мужчины — генеральные директора, руководители киностудий, продюсеры, директора, агенты по актерскому составу, давно охладевшие к своим женам, в объятьях Челси Хаттон находили утешение, понимание и наслаждение. Она заполняла вакуум и знала, как надо действовать. Ей не нужен был блокнот для записи компрометирующей информации. Челси помнила имена, номера телефонов, все их предпочтения и слабости.

Она умно меняла свои услуги на их помощь. Джек знал, что все это было частью ее плана. Исчезла милая, молоденькая девочка с больным сердцем из нищей семьи, ее место заняла женщина, которая хорошо знает, чего хочет. «Выжми из Голливуда и его обитателей все, что можешь» — был ее девиз, а движущей силой стала месть.

Джека удивляла не ее целеустремленность, а та мстительность, которая скрывалась за ней, и объяснением всему был секрет, который Челси умело скрывала от него. Какая бы обида ни подталкивала ее, Джек ей сочувствовал. Конечно, Голливуд и его испытал на прочность, но он вышел победителем из этой схватки. А вот Челси не удалось сделать ни одного шага к вершине, и это вызывало у него сострадание. Возможно, ее невезучесть мешала ему быть вместе с ней, но именно это качество делало его неравнодушным к Челси.

Челси наклонила свое лицо почти вплотную к нему. Он чувствовал ее дыхание на своих губах.

— Ты выглядишь усталым, наверное, у тебя стресс. Может быть, тебе надо больше отдыхать. Я знаю один замечательный уютный итальянский…

— Хватит. — Джек не дал ей закончить. В этот момент он понял, что Челси пришла за своей долей. Проблема была в том, что Джек никогда не путал дело с удовольствием. Бриллиантовый браслет, новый спортивный автомобиль, даже шикарный особняк на океанском побережье — на это он мог пойти. Но касаться его бизнеса было запрещено, Джек всегда ясно давал это понять всем своим любовницам. И Челси знала, что он ничего ей не обещал.

Она вызывающе смотрела на него, в ее взгляде была какая-то надежда. Небесно-голубые глаза впились в его лицо, Джек чувствовал, как они источали жар, свет, электричество. Он вздохнул. Возможно, Челси была той женщиной, которая может заставить его изменить своему правилу, хотя он не знал, почему так получилось.

— Ну что тебе нужно, Челси?

Она все еще сидела у него на столе, поэтому он, чтобы увеличить расстояние, откинулся назад, почти утонув в мягкой коже кресла. Челси слегка улыбнулась, но спустя мгновение выражение ее лица изменилось, стало серьезным, деловым.

— Твоя студия владеет Роджером Турмейном, верно?

— В некотором роде да. — Джек не понимал, куда она клонила. Теперь он уже был готов выслушать ее до конца.

— Я знаю, что это слишком, но мне нужна твоя услуга. — Челси сложила на коленях наманикюренные, холеные руки. В темно-синем сапфире кольца, который она носила на правой руке, мигнул огонек. Джек знал, чей это подарок, тот человек очень любил хвастать, как много он за него заплатил и что она сделала за это.

— Компания Турмейна принадлежит «Колоссал», да? — Вопрос был риторический, но Джек кивнул, и Челси продолжала. Они сидели в тех же позах. Челси была слишком сообразительна чтобы использовать эти типично женские уловки — играть белокурым локоном, соблазнительно покачивать ногой. Челси знала Джека очень хорошо.

— И «Опасные желания» уже почти готовы к съемкам, верно? — Снова риторика. Но вопросы наводили его на кое-какие мысли. Он внимательно слушал.

— И теперь, когда дочь Роджера, как ее зовут? Кэссиди Инглиш, не так ли? Ну вот, теперь, когда она собирается занять его место, это стало главной темой разговоров в Лос-Анджелесе.

Джек сохранял спокойствие и выдержку.

— Хватит вопросов. Чего тебе надо?

Наконец она перешла к сути:

— Я хочу сыграть Офелию. Это хорошая возможность сделать карьеру.

Джек подумал, что она действительно сумасшедшая. Офелия была наивная девушка, дочь эгоистичного, жадного до денег регента Италии восемнадцатого века. Она была скромная, хрупкая, ранимая. Отец помолвил ее со стариком, и ее нареченный муж оказался известным садистом, членом итальянского варианта Общества Дьявольского Огня. На эту роль была выбрана почти неизвестная молодая актриса, внешне похожая на Николь Кидман — легкая, ангельски чистая, естественная. Джеку пришлось прикусить язык, чтобы не рассмеяться.

— Актерский состав уже утвержден, — спокойно сказал он.

— Мне нужна эта роль. — Она снова прищурила глаза. Лицо ее, казалось, ничего не выражало.

Джек был поражен быстроте этого перевоплощения.

— Я не прошу, а сообщаю тебе о своих намерениях, — твердо сказала она.

И тут у Джека появилась гениальная идея.

ГЛАВА 11

Кэсс медленно бродила среди гостей, длинное белое с открытыми плечами платье от Валентино нежно ласкало лодыжки.

ВСВ — Вопреки Советам Врачей — так можно было описать прием, который Роджер устроил в честь того, что все еще не умер. Врач-кардиолог, Рей и Джеймс пытались урезонить его, но Роджер все же настоял на этой роскошной вечеринке. Кэсс знала, что у Роджера есть какой-то план, что он прячет что-то в рукаве, как фокусник. Иначе зачем ему понадобилось рисковать здоровьем на виду у всего Голливуда?

Последние несколько дней Кэсс пыталась объяснить своим сотрудникам в Нью-Йорке, почему решила взяться за работу в «Десмонд». Она наблюдала, ждала, когда же Роджер начнет действовать. Было ясно, что вечер не пройдет для него зря, Кэсс не знала одного: для чего затеян этот спектакль.

— У меня опять появилась надежда, — вот все, что он сказал. — Я хочу крикнуть это на весь мир.

«Он получил то, что хотел», — думала Кэсс, вежливо общаясь с гостями. Ноги у нее уже начали болеть от неимоверно высоких каблуков от Чарльза Журдана. Прожив несколько лет в Нью-Йорке, она почти забыла, что женщины иногда носят эти приспособления для пыток. И так достаточно неприятностей, а тут еще нужно истязать себя этими каблуками, да и впридачу терпеть Роджера. Список ее переживаний был такой длинный, что им можно было бы обклеить этот зал. Почему Роджеру было нужно устроить вечер в том самом месте, где тогда отмечалась премьера Ланы и где она была убита? А список гостей? Здесь был даже коротышка и глупец Джон Латам. Когда его старик умер, он унаследовал миллионы, а в придачу и место отца в совете директоров «Колоссал». Вот Джина, последняя пассия Роджера. Она годилась ему в дочери, и Кэсс сильно сомневалась, что в ее голове можно было найти хотя бы пару мыслей.

— Зачем, черт побери, я согласилась на все это? — проворчала она себе под нос и, едва сдерживая улыбку, отошла в сторону, чтобы очередная восходящая звезда и ее невероятно благополучный, но весьма престарелый спутник могли торжественно проплыть мимо.

Однако все складывалось не так плохо. Вечер был отличный, теплый, почти безветренный. Над «Шепотом ветров» в полуночном небе сияли миллионы звезд. Особняк был украшен изумительными лилиями, их аромат благотворно действовал на мрачное настроение Кэссиди. Старая белая галерея вела от портика на фасаде дома к просторному внутреннему дворику патио. На круглых столах — экзотические белые орхидеи, лиможский фарфор, который она помнила с детства; хрустальные канделябры Баккара отбрасывают яркие блики света, переливающиеся всеми цветами радуги. Специальная платформа превратила бассейн в танцевальную площадку. За ней расположился оркестр из двадцати человек, звучали романтические баллады и легкий рок. В течение последнего часа прибывали гости на частных самолетах, коммерческих лайнерах и лимузинах. Дэвисы, Леарсы, Сталлоне, Биондис, Спилберги.

Возможно, Роджер воображал себя библейским Лазарем, принимающим поздравления после воскресения из мертвых. Признаки бледности на его лице исчезли, и Кэссиди не могла не заметить его потрясающей улыбки. Сейчас она предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте, ее чувства были подавлены, неизвестность пугала ее.

О чем она действительно думала, так это о чашке горячего чая. О том, что хорошо было бы лечь в постель и выспаться. Но ей пришлось надеть элегантное платье от Валентино и занять свое место рядом с отцом. С тех пор как Кэсс в последний раз была на официальном обеде в «Фор сизонз», прошли годы. Ей было неловко, она чувствовала себя не на своем месте среди голливудской толпы, несмотря на то что прием удался: вино лилось рекой, угощение было превосходным, все источали похвалы Турмейнам.

Кэссиди заметила, что Роджер намеренно представлял ее всем не только как дочь, но и как нового руководителя «Десмонд Филмз». Кэсс, много лет проработав на телевидении, сразу отметила, что люди на киностудии очень похожи на тех, к которым она привыкла.

Здесь была энергичная деловая дама, жаждущая решить какие-то вопросы с ее отцом.

— Я видела вашу работу, мисс Инглиш. Очень впечатляет, — лепетала она, схватив ладонь Кэсс двумя руками. А рыхлый, лысый кареглазый юрист перед тем, как произнести что-нибудь, облизывал губы:

— Если вам понадобится моя помощь по юридическим или иным вопросам, пожалуйста, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне в любое время.

Тайный агент, который составлял свой гардероб по страницам «GQ», спросил ее, не нужна ли ей его помощь в расторжении контракта с «Моментом истины».

— Мы с Тедом вот в каких отношениях. — Он показал ей переплетенные пальцы. — Я играю с ним в гольф каждый вторник.

Кэсс заверила самонадеянного господина, что все ее дела ведет Джеймс Рентрю. Когда он повернулся спиной, Роджер состроил смешную гримасу, передразнивая его важную манеру разговаривать. Кэсс рассмеялась — она не могла удержаться, она была бессильна перед очарованием отца.

Два представителя «Колоссал», Дональд Браунштейн и Клэй Росс, похитили ее у Роджера, чтобы задать несколько вопросов. Что на самом деле она знала о производстве художественных фильмов? Такая прямолинейность вызывала уважение, и Кэсс честно заверила, что она сделает все возможное, чтобы заменить отца, а если у нее ничего не получится, она уйдет.

За это время Джонатан ни разу не посмотрел в ее сторону. Кэссиди тоже не обращала внимания на брата. Джонатан ни на минуту не оставался один, особенно донимали его двое поклонников. Но его лицо ничего не выражало. Напившись задолго до приезда гостей, теперь он был совсем плох. Кэсс опасалась, что эта ночь не пройдет без скандала, оставалось лишь ждать, когда это произойдет.

Официанты в черных фраках и официантки в черной униформе с белыми фартучками подавали на серебряных подносах закуски и шампанское. В буфете были свежие фрукты, белужья икра и самые разные блюда, специально приготовленные лучшими кулинарами города.

Кэссиди следила взглядом, как Роджер обхаживал гостей, приветствуя коллег и делая комплименты их женам, он помнил имена каждой пары. Кэсс восхищалась, как он умел обращаться с людьми, — это был настоящий светский человек.

Вдруг у входа произошло какое-то замешательство. В мужчине, выходящем из светлого «бентли», Кэсс узнала Джека Кавелли. Он быстро поднялся по ступенькам главного входа. Мгновенно все пришло в движение. Операторы, фотографы, которые были везде: на крыльце, в саду — сразу оживились. Было ясно, что Джек презирал репортеров с их надоедливыми вопросами, он увернулся от них, прошел сквозь толпу и скрылся за колоннами.

Повернувшись к объективу одной из камер, Джек поправил свой галстук-бабочку и пригладил ладонью тронутые сединой волосы. Довольный собой, он вошел в галерею, одарил всех ослепительной голливудской улыбкой и удалился.

Со всех сторон послышались комплименты «отлично выглядишь, Джек», «Видел твою экранизацию “Помни маму”» — ты попал в самую точку. Классная работа». Некоторые пытались сразу назначить встречу: «Давай пообедаем вместе? Мои секретари свяжутся с твоими».

Кэссиди посмотрела на него, и на мгновение их глаза встретились. Этот взгляд заинтриговал Кэсс. И тут на плечо Джека Кавелли легла рука Роджера.

— Рад, что ты пришел, Джек.

— Не мог пропустить такое событие. Скажи, Роджер, давно ты все это задумал? — хитро улыбнулся Джек.

— Имеешь в виду вечеринку? — спросил в ответ Роджер, отлично зная, о чем идет речь. — Ты знаком с моей дочерью?

Джек не успел ответить, а Роджер уже повел его к бару, где Кэсс пыталась изобразить, что увлечена беседой с известным сценаристом.

— Кэссиди, это Джек Кавелли. Джек, моя дочь Кэссиди, — представил их Роджер, и они снова встретились взглядами.

Кэссиди протянула руку и поздоровалась:

— Очень рада, мистер Кавелли.

— Я тоже очень рад, — сказал Джек, улыбаясь особенно обаятельно.

— Кэсс необыкновенная женщина. Уверен, у тебя не будет проблем в работе с ней.

Кэссиди слегка улыбнулась:

— Папа, прошу тебя. Ты меня смущаешь.

— Согласен, Роджер, она необыкновенная.

Кэссиди заставила себя быть сдержанной. Конечно, она наслаждалась лестью, но шампанское сыграло здесь не последнюю роль. Она поймала себя на мысли, что, возможно, неправильно поняла взгляд Джека. Вероятнее всего, это был флирт, он просто оценивал ее, так же как остальных руководителей студий.

Роджер заметил Джеймса и его жену Серену у входной двери и, извинившись, удалился.

— Мне надо поговорить с Джеймсом. А вы тем временем познакомьтесь поближе.

Кэсс подозрительно посмотрела на отца и возненавидела его за то, что он сбежал, оставив ее вести пустой разговор с Кавелли. Она встречала Кавелли и раньше. Они даже бывали на общих деловых встречах в Нью-Йорке, в Санденсе, но никогда не разговаривали. Теперь же ей совсем не нравилось то чувство неуверенности, которое он вызывал у нее.

Джек Кавелли был самым могущественным человеком в киноиндустрии, таким же могущественным, как ее отец в его лучшие годы. Он был умен и влиятелен, хитер и ловок, надменен и самолюбив. Пожалуй, он был самым красивым мужчиной, которого Кэсс когда-либо видела. И определенно, обладал невероятной харизмой. Она подозревала, что он был настоящий сердцеед. Она хорошо знала этот тип мужчин, таких можно любить, но нельзя завоевать. И хотя она мало знала Джека Кавелли, она почувствовала, что начинает его презирать. Не у него ли был контрольный пакет акций «Колоссал», благодаря которому он стал боссом? Но было и кое-что еще — он возбуждал в ней чувства, которые она предпочла бы не тревожить.

Опустилась ночная прохлада, и Кэсс слегка поежилась. Джек накрыл ее голые плечи атласным палантином. Кожу словно обожгло, когда он нежно коснулся пальцами ее шеи. Молчание слегка затянулось, ей хотелось убежать, но она решила взять себя в руки. С завтрашнего дня она начнет на него работать. Стараясь не замечать тревогу в сердце, она, чтобы разрядить обстановку, стала подпевать оркестру, который играл популярную мелодию «Ты не сводишь с меня глаз».

Улыбка Джека стала убийственной. Точеные черты его лица освещала луна.

— Это и моя любимая мелодия. Потанцуем? — Его зеленые глаза засияли. Не успела она отказаться, как Джек обхватил ее рукой за талию и вывел на танцплощадку. Кэсс попыталась сохранить дистанцию, но он сильно обнял ее, прижавшись всем телом. Она заметила, что на них смотрят все. Кэсс оглядела толпу. Там был Джеймс со своей женой, они оба замолчали, уставившись на нее. Клей Росс замер на месте. Она гадала, был ли он пьян, или за этими холодными как сталь глазами скрывалось еще что-то.

Она ненадолго остановила взгляд на отце, который улыбался, весело болтая, совершенно счастливый и спокойный. Затем она увидела пьяного Джонатана, схватившегося за стойку бара одной рукой и сжимавшего стакан с выпивкой в другой. В его глазах она увидела ненависть, злость и грусть.

Но дальше она уже не могла оторвать взгляд от Джека. Она почувствовала, как он настойчиво прикоснулся бедром к ее ногам и вплотную прижался к ней. Нежное прикосновение пальцев чуть пониже поясницы шокировало ее. Это произошло так быстро, что она не успела возмутиться. Потом он повторил движение более медленно, плотно обхватив ее талию, словно врастая в нее всем телом. Джек молча смотрел ей в глаза.

Под его пристальным взглядом она словно оцепенела, голова закружилась, дыхание стало глубоким. Она боролась с тем сладостным чувством, что поднималось в ней. Наконец она сумела совладать с собой и уперлась ладонями ему в грудь, слегка отстраняясь.

— Пожалуйста, перестаньте, — прошептала она.

Он по-прежнему молчал.

* * *

Особняк тщательно охранялся. Гости должны были назвать свое имя, и охранник искал его в списке приглашенных. Челси затаила дыхание, пока сверяли ее имя. «Гость господина Кавелли», — повторила она дважды. Спустя мгновение охранник кивнул и осмотрел лимузин изнутри. Водитель подогнал машину к парадной двери. Пока он вылезал, чтобы открыть ей дверь, Челси уже вышла из машины и исчезла в толпе богатых и знаменитых.

Она прошла сбоку огромного дома, минуя главный вход «Шепота ветров». Прошмыгнув в высокую стеклянную дверь, которая, как ей казалось, вела в солярий, Челси нашла дорогу на кухню. Небрежно махнув толпе официанток, наряженных в черную униформу и накрахмаленные белые фартучки, она отыскала черный ход наверх и поднялась по лестнице, словно была здесь тысячу раз.

Она обошла комнаты наверху и нашла все именно таким, как представляла себе, как рисовала в своем воображении. Красивая мебель из красного дерева, изысканные хрустальные канделябры, сверкающие, будто звезды в ночи, освещали витую лестницу и фойе внизу. По стенам второго этажа были развешаны картины, на некоторых она узнала Роджера и Лану; вероятно, здесь собирали частную коллекцию — Моне, Мане, огромный Ренуар, Пикассо с подписью. Все это принадлежало ей по рождению.

«Скоро это будет моим», — сказала она себе. Очень скоро она станет хозяйкой этого дома. Кэссиди, ненастоящая дочь Роджера и Ланы Турмейн, исчезнет, эта сучка потеряет свое право на наследство Турмейнов и их положение.

Роковая подмена, произошедшая более тридцати лет тому назад, наконец будет исправлена. Кэссиди займет место Челси и узнает, что такое ужасная жизнь Челси Хаттон.

Ее шаги тонули в белом ковре. Она тихонько шла по просторному коридору, быстро осматривала каждую спальню, сперва стуча в дверь, затем заглядывая внутрь. За третьей дверью была красивая, уютная комната; еще до того как Челси, едва не споткнувшись о дорогие чемоданы от Луи Виттона, проверила ящики туалетного столика, она точно знала, что это комната принадлежит Кэсс. Здесь все было дорогим. Изящные спинки медной кровати, встроенные шкафы, диван, обтянутый мягким светло-серым велюром, шелковые занавески на окнах и ванная комната. Эта роскошь вызвала у Челси ярость, подняв со дна памяти образ гнилой квартирки в восточном Лос-Анджелесе, клетки, где ее вырастила Мария Хаттон. Воспоминания детства нахлынули, словно сырая духота летней ночи, она задохнулась от отвращения и гнева.

Челси заставила себя двигаться, не желая быть застигнутой врасплох. Она не могла позволить себе расслабиться, поэтому вынырнула из прошлого и начала разглядывать дорогие платья в шкафу, который был набит ими до отказа. Вся одежда от самых дорогих дизайнеров, внизу аккуратными рядами стоят полдюжины новых пар туфель. Она выдвинула ящики и запустила руки в ворох кружевного шелкового белья, ночных сорочек, трусиков, бюстгальтеров, пеньюаров. Старый добрый папочка, должно быть, выпотрошил для Кэсс лучшие магазины города, на всех вещах были этикетки магазинов с Родео Драйв.

Голоса внутри упрямо твердили:

«Все должно принадлежать тебе. Эта сучка не имеет ко всему этому никакого отношения. Только ты».

Челси тряхнула головой, пытаясь заглушить зловещие голоса, пока они не овладели ее сознанием.

Посмотрев на часы, она закрыла шкаф и задвинула все ящики, потом быстро прошмыгнула в ванную. Взглянув на себя в зеркало, она ужаснулась тому, что увидела: постоянная злость отпечатала на лбу уродливые линии. Возрастные морщины? Хуже. На ее лице, которое она всегда считала прекрасным, казалось, застыла гримаса боли. Но скоро этому придет конец.

На столике около раковины стояла корзинка с самыми лучшими европейскими лосьонами и кремами, мылом и маслами. Челси взяла кусок лавандового мыла и глубоко вдохнула его аромат. Она представила, как купается в роскошной ванне, натирая нежной пеной свое тело. Закрыв глаза, она представила себе комнату, освещенную теплым светом ароматических свечей. Там был Джек, и они, сидя в ванне, любовались друг другом. Он тянулся к ней в страстном желании. Челси становилось все хуже, она забылась и не заметила, как мыло выскользнуло из рук на пол. От его удара о пол она очнулась.

Неслышно ступая, она вернулась в холл и на цыпочках спустилась вниз. Теперь ей надо добраться до ближайшей двери. Лучше всего было незаметно присоединиться к другим гостям в патио, но вместо этого ее внимание привлекла полуоткрытая дверь кабинета.

Она быстро открыла двойную дверь и вошла в теплую, уютную комнату, остановилась у огромного старинного стола в готическом стиле. Челси однажды видела такой же стол шестнадцатого века в другом доме во время приема, и тогда ее поразила эта роскошь. Стол был завален нераспечатанными письмами, бумагами и газетами. Среди фотографий в рамках был снимок Кэссиди: юная Кэсс верхом на красивом арабском коне. Фотокарточка в литой серебряной рамке запылилась, и Челси большим пальцем смахнула пыль с лица Кэсс. Она смотрела на изображение красивой девочки, наряженной в дорогой костюм для верховой езды и бархатную шапочку. Как непохожа эта улыбающаяся девочка на неуклюжее, тощее, болезненное существо, каким была она в этом возрасте. Челси почувствовала жжение в глазах, но не дала волю слезам. Она поставила фотографию на место, намеренно ее перевернув, затем прошла через фойе к выходу, громко стуча каблуками босоножек от «Феррогамо» о мраморный отполированный пол, чтобы отогнать нахлынувшую обиду.

ГЛАВА 12

Опираясь на барную стойку, Джонатан следил за гостями. Это был уже четвертый или пятый стакан, он давно сбился со счета. Все вокруг качалось, уплывало куда-то, но ему нравилось это состояние. Он бубнил себе под нос какую-то ерунду, репетируя, что скажет влиятельным друзьям и коллегам отца. Он заставит отца заплатить за то, что тот отстранил его и отдал место этой стерве, хотя по праву он, Джонатан, единственный наследник. «Мистическая» Кэссиди Инглиш, «легенда» теленовостей, — да, верно. Хоть она и сбежала из Лос-Анджелеса много лет тому назад, но осталась такой же фальшивой, как все выкормыши Голливуда.

Он оглядел толпу, ища Кэсс, и увидел, что она танцует. Ее силуэт двоился, троился у него в глазах. Джонатан попытался разглядеть ее партнера, и, когда до него дошло, что это Джек Кавелли, он весь сжался. Даже пьяный он мог заметить блеск в глазах Кавелли. Джонатан был не дурак, он понимал, что в этот вечер все собрались, чтобы поздравить Кэсс. Его охватила ярость.

Никто никогда не воспринимал его всерьез. Они считали, что он ни на что не годен. Его слава состояла из оргий, которые он устраивал у разных друзей, развлекаясь на всю катушку с кокаином, дешевыми женщинами и громкой музыкой. Джонатан понимал, что на этой вечеринке мало его сторонников и еще меньше тех, кто готов заявить об этом открыто. Финансирование удовольствий прекратилось, потому что Джеймс, этот старый верблюд, убедил отца давать Джонанату деньги только на самое необходимое. Шпионы Джеймса донесли о его диких забавах и бешеных тратах. Ха! Будто без денег он изменит свой образ жизни. Подумаешь, меньше денег — меньше сумасшествия на вечеринках, но своим правилам он изменять не собирается. Его никто не остановит: ни Джеймс, ни Роджер, ни мисс Брысь.

Джонатан продолжал пить, мечтая, чтобы вечер поскорее закончился. Он вообще-то не собирался сюда, даже сказал, что не придет, но, хорошенько поразмыслив, понял, что это именно то, чего хотят отец и Кэсс. Поэтому он решил заявиться, надеясь, что ему удастся чего-нибудь добиться на этом вечере.

* * *

Челси, стоя на пороге патио, зло смотрела на танцующую в обнимку пару. Затем она не колеблясь подошла к танцплощадке и остановилась рядом с извивающимися телами.

— Вы, наверное, не помните, — начала Челси. — Мы встречались на кладбище.

Кэсс выглядела удивленной:

— Я… Я… помню ваше лицо. Как, вы сказали, ваше имя?

— Я не называла его, — ответила Челси сердито и добавила: — Челси Хаттон. — Затем она повернулась к Джеку, надеясь завладеть его вниманием, но ей это не удалось. Он и не думал отводить глаз от Кэссиди. Это ее обидело, и она постаралась избавиться от вскипающего вновь чувства унижения. Ей очень хотелось заявить о своих правах:

— Я девушка Джека на этом вечере.

Кэссиди, потрясенная, смущенная, высвободилась из объятий Джека и отступила назад.

— Мы просто танцевали, мисс Хаттон. Джек переживал, ожидая вас. Оставляю вас вдвоем, желаю прекрасно провести вечер.

— Перед тем как вы уйдете, мисс Инглиш, — поспешила сказать Челси, — позвольте официально представиться. Я новая звезда «Опасных желаний».

* * *

Кэссиди превратилась в красивую и умную женщину. Все следы юности и незрелости давно исчезли, она была бойцом, решительно настроенным покорить мир. Некоторые не верили в ее успех, но у нее были деньги Джеймса, и та маленькая девочка, которую он знал и сильно любил, с достоинством преодолевала все преграды. Джеймс радовался ее успехам; взяв на себя ответственность за детей Турмейна, он никогда не жалел о том, что ему пришлось пережить из-за этого.

Наблюдая, как она танцует, он подумал, что ей трудно найти партнера. Кавелли был ненадежен. Про себя Джеймс отметил, что надо обсудить это с ней утром, а пока она будет королевой бала. Он перевел взгляд на Джонатана, который едва стоял на ногах. Пьяный в стельку, он совершенно не владел собой. Роджер будет взбешен, когда наконец-то заметит это. Ему стоит помириться со своими детьми, сейчас не время вести междуусобную войну.

* * *

Была почти полночь. Джонатан все еще бродил среди гостей, напряженно думая о чем-то. Кэссиди, стоящая всего в десяти шагах от него, улыбалась гостям. Он знал, что она была причиной его унижения, забирала всю его энергию. Пчелиная матка, вся в белом с головы до ног, в окружении своих трутней — лизоблюдов и льстецов. Пчелиная матка? Черта с два, она паучиха Черная Вдова.

Ему вдруг ужасно захотелось облить вином ее дорогое платье. Он знал, что это ребячество, но ничего не мог с собой поделать. Он вышел в центр танцплощадки, отчаянно пытаясь сохранять равновесие.

Кэсс была удивлена, даже шокирована его появлением.

— Привет, сестренка. Как дела? — развязно произнес Джонатан.

Кэсс укоризненно взглянула на брата. Она не позволит ему огорчить себя и отца. За время ее отсутствия из взбалмошного ребенка он превратился в мстительного, злого пьяницу.

Официантка предложила ему шампанское.

— Может быть, тебе хватит? — прошептала Кэсс.

— А может, хватит тебе? — резко выпалил Джонатан. — Вижу, вы уже познакомились. — Он посмотрел на другую сторону танцплощадки. — Джек Кавелли, воротила номер один в Лос-Анджелесе. — Джонатан облизал губы и улыбнулся. — Да, заметил, как ты млела, Кэсс. Не напомнил ли он тебе Тома Глисона? Помнишь его, а?

В этот момент Кэсс покачнулась, слегка оступившись. Вдруг рядом появился Джек Кавелли.

— Тебе сегодня предстоит много выпить, Джонатан. Разве ты не рад? — твердо произнес Джек.

— Иди к черту, Кавелли, — огрызнулся Джонатан. Он повернулся к сестре: — Помнишь Тома, парня, который перепихнулся с тобой и засунул в твою глупую задницу? — Громко расхохотался он, не в состоянии остановиться.

Кэссиди покраснела, взгляд ее был прикован к Джонатану.

— Ты долго ждала его в аэропорту?

Джонатан говорил, его губы шевелились, но Кэсс не слышала слов. Страшные воспоминания, белая, холодная больница — все начало всплывать в памяти. Воспоминания опутывали ее ноги, она чувствовала себя в западне.

Джек взял ее за руку, прошептал, что все будет хорошо, но брат явно не желал отставать. Она растерялась, все вокруг кружилось, казалось, что все говорили одновременно.

Не произнося ни слова, Кэсс оставила Кавелли и медленно направилась к дому, следя за походкой, чтобы никак не выдать свою дрожь. Она не покажет Джонатану, как его слова подействовали на нее. Кэсс хотела пройти через кухню, это был кратчайший путь к задней лестнице, но армия официантов, поваров, менеджеров, уборщиков и прочего обслуживающего персонала преграждала ей путь.

«Извините, — говорила Кэсс. — Простите». Она старалась быть спокойной, продираясь сквозь толпу. Огромная, как ресторан, кухня звенела и гремела посудой, отовсюду раздавались голоса поваров и менеджеров. Выбравшись из кухни, Кэсс прибавила шагу. Подхватив подол платья, чтобы не зацепиться за что-нибудь, она взбежала по витой лестнице на второй этаж и проскользнула в свою спальню. В темноте она подождала, пока успокоится дыхание, потом включила свет. И закричала.

Некогда красивое покрывало было изуродовано огнем. Окровавленная ночная сорочка лежала поперек кровати. На полу валялась наполовину сожженная фотография матери, рядом с ней записка того же цвета, что пятна на сорочке:

Привет, Суперзвезда, веселись, сколько тебе хочется, — скоро Турмейны потеряют еще одну прекрасную леди.

Он пробирался сквозь толпу, хладнокровно наблюдая за ее быстрой и грациозной походкой. Было около полуночи. Кэссиди поднялась наверх, наверняка она уже в шоке.

Становилось прохладно, и он был рад, что выпивка его согревала. Небо хмурилось, звезды заволокло облаками, луна исчезла. Он остановился у фонтана прямо под окном, подождал, пока зажжется свет, и облегченно вздохнул, когда услышал — а он знал, что услышит, — ее высокий крик, пронзивший ночь. Надо было поскорее уходить.

Чтобы ее сломать, понадобится время.

ГЛАВА 13

На следующее утро Джек Кавелли любовался Тихим океаном из окна своего дома в Малибу.

С запада омываемая Тихим океаном, с востока закрытая горами, Санта-Моника, эта живописная полоска берега, тянется на мили вдоль знаменитой калифорнийской Хайвэй номер один. Это изысканное место служило декорациями для Джуди Гарланд и Джеймса Мейсона — мистера и миссис Норман Мейн — в фильме Кукора «Звезда рождается», а затем для Стрейзанд и Редфорда в «Какими мы были». В лучшую пору Голливуда элита киноиндустрии строила здесь роскошные загородные особняки, чтобы скрываться в них от работы и фанатов.

Сильные штормы и ураганы часто затапливали дома, что стояли внизу, жались друг к другу вдоль дороги у тихоокеанского берега. Позже дома стали строиться на сваях, живые изгороди скрывали величественные особняки, превращая их в обычные прибрежные дома. В этих местах жили только важные персоны мира развлечений.

Особняк, построенный Джеком, был именно таким. За простым фасадом скрывался многоуровневый дом с внутренним бассейном и огромными окнами, откуда открывался роскошный вид на море. С берега это величественное четырехэтажное сооружение выглядело так, будто выросло из скалы.

С дороги можно было заметить только невзрачный гараж на три машины и высокую стену из старых бревен, у которой росли несколько кедров. Вход в дом, скрытый гигантскими юкками, располагался с противоположной стороны. По бокам скромной деревянной двери росли огромные кактусы. Дверь вела в просторные гостиные и жилые комнаты, к которым примыкали столовая и кухня, отделенная от остальной части дома баром из мрамора. Снаружи, на специальной платформе на сваях, был бассейн с подогревом.

Рядом раскинулся Тихий океан, и потому дизайн дома был выдержан в красках моря, пляжа и неба. Внизу находился домашний театр на сто человек, а в бильярдной игроки могли наблюдать через стеклянную стену за плавающими в бассейне. На этом же этаже располагался оборудованный по последнему слову техники конференц-зал, из которого можно было попасть в личный кабинет Джека.

На нижнем уровне изящно отделанные комнаты для гостей имели выход к пляжу. Наверху была личная комната Джека — его Эдем с роскошным видом на океан. Там стояла кровать, сделанная на заказ из тисового дерева, с шелковым балдахином от «Версаче», стол в стиле модерн, кресло с обивкой, имитирующей шкуру животного, и мраморная ванна.

Иногда Джек, скрывшись от гостей через нижний этаж, опускался на песок и, прислонившись к сваям, держащим дом, смотрел на недосягаемый горизонт. Здесь он мог мечтать.

Джек имел дома по всему миру, но Малибу был его любимым убежищем. В этом сумасшедшем, горячечном, непредсказуемом мире успокоение ему приносил лишь солоноватый морской запах тихоокеанского воздуха, звук прибоя, бурный и успокаивающий.

Джек работал в кабинете, проверяя квартальные финансовые отчеты отдаленных филиалов «Колоссал», когда услышал шаги Челси. Она поднималась снизу, из гостевой половины дома. Тем немногим женщинам, которые здесь ночевали, бродить по дому не разрешалось, он всегда давал им четко понять, что вход в его святилище для них запрещен.

Вероятно, Челси решила, что она исключение. Этой небольшой ошибки было достаточно, чтобы вывести его из себя. Она подошла к письменному столу, остановившись совсем близко от Джека. От ее присутствия он сжался: Челси была вечным грузом у него на плечах, она всегда приносила одно беспокойство. Он терпеть не мог «утренних сцен», когда женщина ждала любезностей, внимания или слов о том, как она прекрасна, как дивно прошла ночь, предложения позавтракать вместе на террасе. Именно поэтому в конце вечера он обычно отправлял их домой в своем лимузине.

Если женщина оставалась до утра, Джек выполнял весь этот обряд, но только ради спокойствия. По утрам нет ничего хуже, чем истеричная женщина, которая думает, что ее презирают. Но сегодня — будет истерика или нет — Джек решил пропустить обычный ритуал и заняться делами студии.

— Ну наконец-то я тебя нашла. — Челси игриво покачала головой и залилась смехом. На ней все еще была та сексуальная черная ночная сорочка, которой она удивила его после вечеринки в «Шепоте ветров». Она все больше приближалась к нему, движения ее были медленные, соблазнительные и сильные… как у пантеры на охоте.

— Стало быть, нашла, — отозвался он, даже не взглянув на нее.

Она села на край стола, откровенно выставив свои длинные, стройные ноги. Джек кинул неодобрительный взгляд на ее загорелые коленки и на мгновение зажмурился, надеясь, что она исчезнет. Какая была бы удача. Он прокручивал в голове сотни вежливых слов, которые могли бы заставить ее уйти, но действовать приходилось с большой осторожностью: она была ему нужна.

Джек намеревался добиться того, чтобы Челси утвердили на роль Офелии. Таким путем он будет в курсе всего, что происходит на съемках. Ему хотелось присматривать за Кэссиди Инглиш. А Челси будет его шпионом. Он убеждал себя, что это ради дела, что мисс Инглиш окажется неспособной создать художественный фильм и через некоторое время «Десмонд Филмз» запросит о помощи — его помощи. Тогда он сможет перейти ко второму этапу своего плана.

Джек вспомнил эпизоды вечеринки у Турмейнов. Такие мероприятия он посещал редко, потому что не выносил лесть, сияющие голливудские улыбки и возгласы, какой он великий. Он заранее знал все, что ему собирались сказать. Важные голливудские приемы вовсе не были предназначены для отдыха. Это были сложные ритуалы смотрин или чествований. Чем солиднее список гостей и хозяева приема, тем изощреннее игра. Следовало попасть либо в самый блестящий список, либо не попадать никуда, и Джек предпочитал второе.

Голливудская тусовка немыслима без красивых женщин, этих обольстительниц, подпирающих стены, соблазнительно сидящих в креслах, собирающихся возле бара. И каждая ищет свое. Никто, даже звезды и жены звезд, не упустят возможности немного поболтать или хотя бы переглянуться с Джеком. Он наперед знает, как это будет. Они всегда одни и те же: курносая рыженькая в эффектном мини, стриженая блондинка в черной коже, этакий ангел преисподней, и, конечно, дюжины двойников Памелы Андерсон и Элизабет Тейлор. Он одинаково улыбался всем женщинам, которые встречались с ним взглядом.

Прошлой ночью, пробираясь сквозь толпу к бару, он обратил внимание на экзотическую брюнетку с выдающимися скулами, которыми, казалось, можно резать стекло. Он не мог не заметить, как она на него взглянула, соблазнительно пробежав длинными кровавого цвета ногтями по своим волосам. Тогда у него не было настроения ответить ей, ему захотелось этого позже. Голливудские красотки ему надоели: им всем не хватало основательности. Их агрессивный флирт неизбежно походил на игру, при этом отрепетированную, а ему хотелось импровизации, естественности. Возможно, сказывались годы, возможно, причина была в другом. Он просто знал, что между двумя людьми должно быть что-то большее.

Джек однажды даже пытался жениться на одной англичанке, которая полностью соответствовала выражению «хозяйка на кухне, королева в гостиной, шлюха в постели». Но через полгода она превратилась в мелочное, занудное существо. Это было совсем не то, что он искал.

Джек заключил, что ему нужна женщина, которая должна соответствовать его требованиям, должна быть умной, преуспевающей, изысканной — истинной леди, которая знает толк в жизни. Он любил, когда женщина одевалась у Армани. Любил, когда на женщине были украшения от «Булгари», белье от «Ла Перла», обувь от «Маноло Бланик». Ему нравились светские, холеные, хорошо образованные женщины, и он не жалел на это денег. Еще он искал в них душевность и чувственность, а это были весьма редкие качества среди тех женщин, с которыми он встречался и спал.

Кэссиди Инглиш заинтриговала его. В жизни она была даже более красивая, чем на фотографиях в «Дейли верайети» и на телеэкране. Он был очарован, восхищен ее ярко-голубыми глазами, ослепительной кожей и пышной копной волнистых черных волос, спускающихся почти до талии, ее прелестной фигуркой, затянутой в изящное платье.

С того момента, как они танцевали вместе, ощущение близости ее тела, прижатого к нему, оставалось с ним, словно он был окутан нежным покрывалом. Она была ослепительно красива, это видели все, но Джек был уверен, что ее привлекательность выходила за рамки физического. Возможно, ему нравилась ее сила духа, покой, разлитый в ее лице, и одновременно ранимость. Конечно, его восхищало то, что она могла противостоять его влиянию. От этого его аппетит только разгорался.

Надо было действовать осторожно. Он напомнил себе, что никогда нельзя смешивать дело с удовольствием. Вспомнив ее лицо, он вспыхнул от смущения. Он задумался над той короткой стычкой, которая произошла между Джонатаном и Кэссиди, и почувствовал боль, что причинили ей слова брата. В тот момент ему захотелось защитить ее и успокоить. Теперь в свете дня он был полон решимости. Чувства он оставит на потом, в конце концов, бизнес есть бизнес.

* * *

— Я думала, мы позавтракаем вместе. — В голосе Челси звучал призыв, а во взгляде появился блеск. Неужели это слезы? — Конечно, если ты слишком занят… — Ее лицо исказила гримаса нарочитого гнева и ревности, когда она увидела изображение Кэссиди на развернутом листе газеты.

Контраст между женщиной, которая стояла перед ним, и той, о которой он думал, был разительный. Челси жесткая, упрямая и резкая; Кэссиди решительная, женственная и блистательная. Они были совершенно разные. И все же он чувствовал, что между ними есть какая-то связь. Но какая? Разгадки не было.

Челси прикусила нижнюю губу, ожидая его ответа. Он подумал, что лучше ответить, чтобы она не устроила один из своих знаменитых припадков, убеждая его, что за всем ее великолепием скрывается испорченный ребенок.

— Я очень занят, — нетерпеливо процедил он. Обычно он уступал, но сегодня у него не было времени на разговоры.

Она соскочила со стола и встала подбоченясь.

— Я вижу. — Она уставилась на фотографию Кэссиди.

— Перестань. Не дури. Никакой связи. Что у нас общего? — Он тщательно подбирал слова. — Нас всегда объединяло только взаимовыгодное сотрудничество. Избавь меня от сцен. Ревность тебе не идет.

Она бросила не него сердитый взгляд.

— А ты избавь меня от дерьма. Я видела, как ты смотрел на нее вчера. Черт, ты почти трахнул ее на танцплощадке. Но мисс Инглиш слишком важная леди, чтобы трахаться. Ты именно это подумал, не так ли? Признайся, Джек. — Она повернулась и пошла к двери. — Да или нет? Ты должен это признать, она тебя зацепила.

Только услышав, как хлопнула за ней дверь, Джек расслабился. Его обычная бравада и самоуверенная улыбка мгновенно исчезли, уступив место всепоглощающей злости. Как могла Челси обвинить его в мягкотелости, да еще по отношению к женщине. Она, конечно, ошибалась. Ни одна женщина в мире не могла «зацепить» Джека Кавелли, какой бы особенной она ни была. Он менял женщин, как другие меняют сигары. Он наслаждался их ароматом — чем экстравагантней, тем лучше. Предпочитая разнообразие, он наслаждался их огнем, но, как только наступало утро, удовольствие проходило. Нет такой женщины, которая поставила бы Джека Кавелли на колени. Это невозможно!

Он поспешил к двери, бросился вниз в холл, догнав Челси в тот момент, когда она собиралась спуститься с лестницы. Она заговорила, но он остановил ее настойчивым поцелуем. Она не протестовала и не посмела оттолкнуть его, а только страстно прижалась к нему. Они забыли, где находятся. Он скинул брюки, сорвал с себя рубашку, разметав оторванные пуговицы. Челси впилась в него, зная, что это была не любовь, не страсть — это была ярость. Он откинул ее на перила лестницы и грубо проник между ног. Закрыв глаза, он стал чужим, так было всегда, когда они занимались любовью. Он ворвался в нее, свирепея с каждым ударом. Похоть сжигала его злость. Он разрывал ее на части, и Челси позволяла ему делать это, она лишь прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать.

Она слишком хорошо знала Джека, и он знал, как отомстить ей. Он обращался с ней, как с животным, и Челси отчаянно пыталась не потерять над собой контроль, чтобы не съехать со ступенек. Наконец, Джек вскрикнул — печальный, утробный звук — и рухнул рядом с ней. Она знала, что в любую минуту он бросит ее здесь на лестнице, молча уйдет, думая о том, чтобы она убралась поскорее. Так было всегда.

ГЛАВА 14

Кэссиди удивилась, что в столь ранний час движение на дороге такое сильное. Еще не было семи, а дороги уже совершенно забиты. Все куда-то звонили по сотовым телефонам, женщины красились, слушали радио, движение было сильное, но все соблюдали дистанцию. «Какой контраст с Манхэттеном», — подумала она с некоторым облегчением. Наверное, ей начинала нравиться жизнь в Лос-Анджелесе.

Воспоминания предыдущего дня все еще преследовали ее. Сожженное покрывало, окровавленная ночная сорочка, записка красными чернилами — все это потрясло ее. Она перебралась в другую комнату, но не смогла заснуть, хотя была совершенно без сил.

Отец пытался ее успокоить, говорил, что это чья-то злая шутка. Кэссиди только молча взглянула на него, зная, что они оба подумали на Джонатана, помня о его пьяной ярости. Наконец, отчаявшись заснуть, она окунулась в чтение книги о «Колоссал»: «Взлет, падение и новый взлет киностудии». Если нельзя заснуть, то можно хотя бы познакомиться с историей Голливуда. Если бы она получше знала историю «Колоссал», то поняла бы, в каком направлении движется эта компания, и смогла бы ею управлять.

«Десмонд», к добру или к худу, была собственностью «Колоссал», которую контролировал Джек Кавелли. Кэссиди знала, что ключ к успеху любого проекта — хорошее знание его участников. И в данный момент ей необходимо побольше узнать именно о Кавелли.

Кэссиди продвигалась по Сансет-бульвар, разглядывая культовые места Голливуда прошлого. Сансет-бульвар, некогда грязный тракт, соединяющий киностудии с домами на холмах, где жили кинозвезды, теперь стал центром голливудской киноиндустрии. Знаменитые ночные клубы «Трокадеро», «Чирос» и «Макамбо», где юная Маргарита Кансино повстречала кинобосса Гарри Коуэна, который дал ей имя Риты Хейвуд, были всего лишь малой частью легенды Сансет-бульвар.

«Классический Голливуд» — эти два слова вызывали образы роскоши, хорошего стиля и звезд. Тридцатые и сороковые годы были золотым веком кино. В те дни голливудские студии стали фабриками грез, создавая сотни кинофильмов ежегодно, чтобы насытить аппетит американской публики. Ей вспомнился Уолтер Пикетт, преуспевающий создатель водевилей, который возмечтал стать владельцем одной из наиболее преуспевающих голливудских студий. На Мелроуз-авеню, немного южнее студии «Парамаунт», на шестидесяти пяти акрах, где находились склады и студии звукозаписи, Пикетт осуществил свою мечту. У него были большие связи с воротилами из индустрии развлечений, и со временем он смог завлечь к себе таких звезд, как Мей Уэст, Марлен Дитрих, Гарри Купер и Бинг Кросби. В течение двух лет, после серии слияний и реконструкций, в руках девяти студий было сосредоточено девяносто пять процентов всего кинопроизводства Америки — пять крупных и четыре поменьше, включая «XX век Фокс», «Парамаунт» и «Уорнер Бразерз». «Колоссал» занимала вторую позицию после «Эм-джи-эм».

Под руководством Пикетта «Колоссал» создавала фильмы, покорившие сердца американцев в период Великой депрессии, когда всем хотелось хотя бы на время забыть свои невзгоды.

Из прочитанного накануне вечером было ясно, что Пикетт считал: герои его фильмов должны быть понятны каждому. И не важно, кто это — безработный муж или сентиментальная домохозяйка. На экран Пикетт выводил персонажа, с которым каждый мог сравнить себя. Он делал жизнь простых американцев мифом. Если у американцев были проблемы, то Голливуд предлагал, как их решить. Это сработало, и Пикетт затмил Сесила Б. де Милле, Сэмюэля Голдвина, Луиса Б. Мейера и Джека Уорнера. Постепенно «Колоссал» стала студией номер один.

Но Пикетт, конечно, пользовался чей-то поддержкой. Кэссиди была поражена, узнав, как, казалось бы, легальный бизнес кинопроизводства был связан с криминальной сферой.

Один из давнишних приятелей Пикетта был не кто иной, как знаменитый Бенджамин Зигель — «Багзи». Тот Зигель, который вырос на нью-йоркской «Кухне ада», начинавший как подельник Лаки Лучиано и Мейера Лански. Поначалу он был известен как бутлегер и киллер с гипертрофированным либидо. Но со временем у Зигеля появилась страсть к бродвейским актрисам и голливудским старлеткам. Он начал общаться с голливудской элитой, включая Харлоу, Габл, Купера и Гранта, и вскоре пролез в большой бизнес, где крутились колоссальные деньги. Впоследствии его контроль над «маленькими людьми» стал безграничным, и, если какой-нибудь руководитель студии отказывался платить, его актеры и актрисы оказывались на улице.

Ходили слухи, что Зигель обеспечил расцвет «Колоссал». Он расчистил ей дорогу на самую вершину, вызывая страх и уважение всех других студий. Багзи держал Голливуд в своих руках. Ни один глава студии, продюсер, режиссер или агент не обладал такой властью над Голливудом, как Багзи Зигель.

Зигель имел в год почти по миллиону. Все его доходы возвращались в оборот голливудских наркотиков и проституции. Даже после ареста за убийство Гарри Гринберга в 1939 году, находясь за решеткой, Зигель был удостоен особой награды Голливуда. За месяц ему удалось получить не менее двадцати «увольнительных», которые позволили ему выходить из тюрьмы на волю, словно это была гостиница. Его видели в городе с «игроками», некоторые из которых были известны своей связью с организованной преступностью, а также с теми, кто управлял его деньгами: банкиром, брокером и бухгалтером. И конечно же, его выпускали из тюрьмы на все важные голливудские мероприятия.

Вскоре обвинения в убийстве были сняты, и в течение нескольких недель друзья Зигеля, среди которых был Уолтер Пикетт, помогли ему вернуться на вершину голливудского Олимпа.

В июне 1947 года около полуночи Багзи Зигель читал газету в гостиной у своей подружки Виргинии Хиллз, когда в окно влетела пуля. Зигель был убит выстрелом в голову. Его лицо было совершенно изуродовано, в череп попали три пули.

На похоронах Зигеля Пикетт был совершенно расстроен, казалось, он глубоко переживал смерть друга. На самом деле то, что выглядело как скорбь, было страхом за будущее «Колоссал». Однако Пикетту не стоило беспокоиться, увидеть будущее «Колоссал» ему не было суждено. В 1954 году, когда было объявлено о банкротстве студии, Уолтер Пикетт умер от сердечного приступа.

Студию унаследовал его единственный сын Уолтер-младший. Читая об Уолтере Пикетте-младшем, Кэссиди подумала, что он очень похож на ее брата Джонатана. Младший Пикетт был испорченным и расточительным, его деловые способности были на нуле, амбиции тоже. Вскоре «Колоссал» пришла в совершенный упадок. Студия закрылась в 1964 году, и это был знак того, что старый Голливуд умер.

С самого начала было ясно, что в деловом отношении Кавелли — гений, спаситель, герой, мессия, и именно невероятное возрождение «Колоссал» прославило его.

Кэссиди старательно изучила деятельность Кавелли с 1984 года до настоящего времени, когда власть Кавелли стала безграничной. В конце концов, знание давало ей силу, а это было единственное, что имело значение для Джека. Если Кэссиди хотела добиться его уважения и поддержки, она должна хорошо подготовиться. Кроме того, она стремилась узнать, откуда появился Джек, стремилась проникнуть в его мысли. Меньше всего ей хотелось быть снова пойманной врасплох. Ей хотелось думать о нем только как о сопернике, но это было непросто. Танец в его объятьях всколыхнул в ней давно забытые чувства, и теперь она была почти обезоружена. Внутренний голос призывал к осторожности: это не тот человек, которым она имеет право увлечься. Она не может себе это позволить.

Кэссиди подумала о Рудольфо, о своем коллеге, лучшем друге, любовнике. Вчера она звонила ему в Нью-Йорк, умоляя приехать в Лос-Анджелес, помочь ей с «Опасными желаниями». Он согласился, но теперь она сомневалась, что это была хорошая идея. Она доверяла его способности руководить — он всегда хотел быть директором художественного фильма, — но в личном плане он постоянно требовал, чтобы Кэсс зависела от него. Достаточно ли она любила Рудольфо, чтобы относиться к нему так, как он хотел? Ей было трудно ответить на этот вопрос. Конечно, она могла на него положиться, зная, что он всегда готов ей помочь, чего в ее жизни прежде не было никогда, но ей казалось, что из них вряд ли получилась бы хорошая пара. Одно она знала: Рудольфо был абсолютно незаменим, если она собиралась успешно снять этот фильм.

Ее мысли вернулись к Джеку Кавелли, а затем к Челси Хаттон. Они были любовниками — это очевидно. Но почему-то ей казалось, что они не очень подходили друг другу. Кэссиди засмеялась. Неужели она ревнует? Тем не менее эта Хаттон была еще одной жестокой шуткой судьбы.

Их, возможно, случайная встреча на кладбище казалась приятной, по крайней мере поначалу. Но во время приема Челси дала понять, что считает Кэссиди своим врагом. Неизвестно, как сложатся их отношения дальше, но понятно одно: Челси Хаттон не так проста, как кажется.

* * *

Кэсс почти добралась до студии, и тут зазвонил сотовый телефон. Ее официально известили о том, что Челси должна заменить актрису, уже утвержденную на роль Офелии. От бедной молодой актрисы откупились, и эти деньги должны быть выплачены из бюджета фильма.

Интуитивно Кэссиди чувствовала, что Челси Хаттон совершенно не подходит на роль Офелии Россини, которая по сценарию была волевая, решительная, но при этом совершенно наивная, милая, с мягкими, немного детскими манерами. Из того, что видела Кэсс, было понятно, что в Челси много плотской, животной страсти, и это совсем не соответствовало хрупкому образу Офелии.

Но Кавелли ясно дал понять, что Челси должна получить эту роль, несмотря на то, что ее предыдущие фильмы свидетельствовали — эта капризная женщина вряд ли справится с такой ролью. Кэссиди не собиралась спорить с боссом по этому поводу, по крайней мере не сейчас. Кроме того, съемки начинаются через неделю, и теперь уже некогда обсуждать состав актеров. Джек вообще не собирался что-либо обсуждать. Она не могла позволить себе поражение, слава Богу, хотя бы Рудольфо скоро будет с ней. Сейчас ей так нужен человек, который смог бы прикрыть ее с тыла.

Кэсс медленно подъехала к студии «Колоссал» и остановилась у входа. Одетый в униформу охранник вышел вперед:

— Чем могу служить, мисс?

— Кэссиди Инглиш. «Десмонд Филмз».

— Конечно, мисс Инглиш. — Охранник тепло улыбнулся. — Ваш пропуск еще не готов, но скоро его пришлют. Я вас отмечу. — Он нажал кнопку, и ворота открылись. — Главный корпус прямо наверху холма и направо. Меня зовут Сэм. Если понадобится моя помощь, только скажите.

Кэсс улыбнулась ему в ответ, потом медленно проехала мимо аккуратно припаркованных трейлеров, которыми пользовались, как догадалась она, писатели и режиссеры. Она сделала первый поворот направо и въехала прямо на улицу Нью-Йорка. Район театра, подумала она, до чего же похоже. А слева был даунтаун, возможно, Гринвич-Виледж. Ряды аккуратных каменных зданий тянулись на целый квартал. Декорации были сделаны исключительно точно, добротно, и Кэсс подумала, что режиссеры студии часто пользовались ими. Она даже вспомнила опубликованные в 1999 году данные о том, что декорации Нью-Йорк Сити чаще других арендовались студиями и независимыми кинокомпаниями.

Направившись к основному корпусу студии, она остановилась на парковке и, к своему удивлению, нашла там место с ее именем. Неплохо для начала, подумала она, догадавшись, что Роджер предупредил всех о ее приезде.

Основной корпус оказался четырехэтажным зданием с кирпичным фасадом и колоннами. Элегантность и респектабельность свидетельствовали о власти, этот особняк был совершенно не похож на отцовский бездушный офис в башне Сенчури Сити.

Кэсс поднялась на лифте на третий этаж, где была приемная. В узком холле за большой стойкой сидели трое служащих. Не успела она назвать свое имя, как из-за стойки вышла негритянка средних лет.

— Вы, должно быть, дочь мистера Турмейна. — Женщина протянула Кэссиди руку. — Я Люси Виттакер, менеджер. Позвольте мне первой вас поприветствовать у нас на борту.

Кэсс улыбнулась, протянула руку и по-деловому ответила:

— Очень приятно познакомиться.

— Если вы последуете за мной, я покажу вам ваш кабинет. — Она повела Кэссиди по коридору к большой двойной двери. Табличка на стене гласила: Кэссиди Инглиш. Достав ключ, она открыла дверь.

Комната была большая, с очень высоким потолком и огромными окнами, занимавшими почти всю стену. Кэсс увидела огромный письменный стол с кожаным креслом, кожаный диван, два стула с кожаными сиденьями, стол для переговоров и стулья для десяти человек. Три стены занимали стеллажи с книгами, четвертую украшали современные картины, на полу лежал бургундский ковер из шелкового плюша. Через высокие окна позади письменного стола комнату заливал яркий свет.

— В прежние времена этот кабинет использовали для съемок. Мистеру Пикетту нравилось, что здесь такая камерная обстановка, и я с ним полностью согласна. Вам нравится здесь?

— Это был кабинет мистера Пикетта?

— Да, — ответила Люси.

Кэссиди улыбнулась, ей было приятно, что здесь когда-то работал знаменитый основатель компании.

Люси подошла к столу и показала Кэсс кнопку.

— Если вам что-нибудь понадобится, сразу вызывайте меня. — Она посмотрела на часы. — Ваш секретарь Олли Фармстед должна скоро быть. Я видела, как она подходила к проходной, чтобы взять для вас связку ключей. Думаю, она вам понравится. Я сама принимала ее на работу.

— Спасибо, Люси, — ответила Кэсс.

— Может быть, я еще чем-то могу быть полезна?

— Нет, спасибо, вы уже и так мне помогли.

Люси направилась к двери:

— Я помогу вам освоиться. Уверена, вам предстоит многое сделать.

Кэсс подождала, пока закроется дверь, потом упала в кресло у стола. Еще раз осмотрев комнату, она поняла, что этот кабинет нравится ей все больше и больше. Она просто не могла поверить, что находится здесь. Годами она мечтала снимать художественные фильмы, но мысль о том, что ей придется находиться в одном городе с отцом, заставила ее забыть об этой мечте. Еще на прошлой неделе она делала программу новостей на телевидении, а теперь уже возглавляет кинокомпанию.

Дверь приоткрылась, и показалась головка молодой женщины:

— Здравствуйте, мисс Инглиш, я Олли.

Кэсс удивилась: секретарша оказалась красивой девушкой лет двадцати пяти со стрижеными волосами, выкрашенными перьями в голубой и желтый, в ноздре у нее виднелась дырочка для серьги.

— Вот ключи от этого кабинета, личного лифта там сзади и от столов с документами. Вам чего-нибудь принести?

Кэсс встала и, подойдя к Олли, пожала ей руку, потом взяла связку ключей.

— Нет, пока ничего не надо. Я еще не разобралась с письмами.

— О’кей… ну, если понадоблюсь, нажмите на верхнюю кнопку. — Олли показала на телефон слева на столе. — Еще есть чай, кофе, в холодильнике сок и содовая, а позади книжного шкафа бар.

— Спасибо, — тепло поблагодарила Кэсс. — Уверена, вам придется поработать, как только я освоюсь.

Когда Олли вышла, Кэсс снова села за письменный стол, чтобы разобраться с многочисленными сообщениями, расписанием совещаний глав подразделений и студий. Ей надо было проверить и одобрить места съемок и сценарии, договориться о встречах с ведущими актерами и актрисами.

— Олли, могу я взглянуть на подготовку рекламы и расходы по ней, а также отчеты по бюджетным расходам «Опасных желаний»?

Кэсс отпустила кнопку, откинулась в кресле и глубоко вздохнула. Болезнь Роджера сильно затормозила съемку фильма. Теперь надо искать замену нескольким актерам, да и художники-декораторы грозились уйти, директор взбунтовался и уволился. Ей и Рудольфо предстоит все восстановить, снова поставить на рельсы, чтобы успеть закончить фильм к концу месяца. Это почти невозможно. Слава Богу, вечером приедет Рудольфо.

* * *

В дверь громко постучали, в приемной послышались какие-то голоса. Олли твердо сказала:

— Вы не можете войти без доклада. Пожалуйста, подождите, а я доложу мисс Инглиш, что вы здесь.

За последние несколько часов Кэсс поняла, что Олли была достаточно сдержанным человеком. Поэтому, если она повысила голос, значит, в приемной происходило что-то действительно неприятное.

Так и оказалось.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Челси Хаттон в окружении каких-то мужчин. Олли, безнадежно пытаясь преградить им путь, встала перед столом Кэсс, словно давая понять, что им придется перешагнуть через нее.

Раздувая ноздри от ярости, Челси вышла вперед и отстранила молоденькую секретаршу.

— Пожалуйста, скажите этой женщине, кто я такая.

Кэсс встала, решительно оперлась руками о стол. На лице ее промелькнула тень раздражения. Повернувшись к Олли, она понимающе взглянула на нее:

— Все нормально. Я справлюсь сама.

Кэсс улыбнулась. Раскрасневшаяся от злости секретарша кивнула и вышла из комнаты.

Двое сопровождающих Челси вошли в кабинет танцующей походкой. Агент по рекламе сел на стул с одной стороны стола для переговоров, менеджер расположился с другой, поставив свой кейс рядом на стул. Челси картинно уселась посередине дивана, небрежно поправила разрез своей ярко-красной, до щиколоток, юбки, потом положила ногу на ногу, чтобы показать высокие, по колено, сапоги того же цвета. Как только наступила тишина, эта новая звезда вздохнула, вероятно, довольная тем эффектом, который произвел ее грандиозный выход, и сразу начала обсуждать свои дела.

— Это мои люди. — Челси повернулась к мужчинам, которые пришли с ней. — Вы, должно быть, знаете Майкла Лотта, моего менеджера и агента. — Начинающий агент, как показалось Кэсс, смущенно улыбнулся. — А это Фил Уэст, мой агент по рекламе. — Тот, наоборот, неустанно демонстрировал уверенность, возможно, по указанию Челси.

— Прошу уважать их так же, как и меня. — Она протянула агенту правую руку, и он поспешил дружески хлопнуть ее по ладони. — Фил занимается моей рекламой и связью со средствами массовой информации, и должна добавить, очень напряженно работает.

Фил преданно кивнул. За всю свою профессиональную деятельность Кэсс ни разу не видела, чтобы клиент говорил за агента.

Челси продолжала:

— Вот план действий, который он разработал. Нам нужен кто-то, чтобы найти места для рекламных щитов. Двадцать или тридцать плакатов по городу будет достаточно для начала. Мне понадобятся несколько новых рекламных снимков; пусть это сделает Гарри Бенсон или Патрик Де-маршельер. На каждом рекламном щите будет мое изображение и надпись «Кто такая Челси Хаттон?». — Она замолчала, ожидая реакции Кэсс, и, не дождавшись, продолжила: — Так мы разожжем интерес ко мне. Я потащу за собой этот фильм, я думаю, прямо перед самой премьерой мы выдадим что-нибудь вроде «Увидите ее в кинофильме “Опасные желания”». — Челси посмотрела вдаль. Кэсс была уверена, что ее мечтательный взгляд устремлен в блестящее будущее.

Потом она снова уставилась на Кэссиди:

— Мы просто не можем позволить себе неудачу.

Кэсс не могла поверить тому, что слышала. Челси хотела, чтобы «Колоссал» заплатил за ее собственную рекламу, а не за рекламу кинофильма. Какая наглость! Кэсс пыталась скрыть раздражение. Ее внутренний голос шептал, что для кинозвезд нет ничего более важного, чем их чрезмерное эго и гордость. Она знала, что главное никогда не говорить им «нет» публично.

— Думаю, мы это еще обсудим, — спокойно произнесла Кэсс.

Челси выпрямилась. Майкл Лотт попытался что-то сказать, но Челси его перебила:

— Что обсуждать? Мне нужно именно это, — победно добавила она. — Кроме того, Джек согласен.

Кэсс услышала откровенный сарказм в ее голосе, и ей захотелось завыть. При других обстоятельствах она бы отказалась от всего и вышла из игры, но сейчас ее что-то останавливало. Этот фильм был слишком важен, и она не позволит себе конфликтовать с Челси Хаттон с ее сумасшедшими требованиями. Вместо этого она постарается вести себя с ней, как с избалованным ребенком, и, если Челси опять закатит истерику, будет терпеливо успокаивать ее.

— Послушайте — Кэсс сконцентрировала свой взгляд на Филе. — Думаю, ваш план неплохой. Почему бы нам не сесть и не обсудить все официально за обедом на следующей неделе?

Казалось, это понравилось всем, даже Челси. Ее настроение вдруг улучшилось, лицо стало оживленней. Она встала и направилась к двери. Через плечо она спросила:

— Когда начинаются съемки?

Кэсс собрала всю свою любезность и, стиснув зубы, произнесла:

— Сразу же, как только все уладим.

* * *

— Вы шутите? — Кэсс укоризненно посмотрела на Джека, и ее губы сжались от негодования. Она знала, что сильно рискует, вступая в спор с боссом, но злость была такой сильной, что ей стало все равно.

Однако Джек был невозмутим. Кэсс даже показалось, что в его глазах мелькнул огонек любопытства. Они не встречались с глазу на глаз с того самого вечера — не было необходимости. Она избегала его, сама не понимая почему. Из-за смущения, неуверенности, возможно, страха? Скорее, из-за всего сразу. Теперь, стоя перед ним, Кэсс чувствовала на себе его испытующий взгляд. Он изучал ее, и ей было неловко и обидно.

— Уступая ее требованиям, вы создаете монстра, — пыталась убедить его Кэсс.

Джек, сохраняя спокойствие, сверлил ее глазами, всматриваясь в каждое движение.

— Мисс Инглиш, любая старлетка, входящая в эту дверь, — монстр. Кому есть дело до их требований? Если они приносят деньги, остается только закрыть глаза и уши. Стоимость среднего фильма теперь выше пятидесяти миллионов долларов. В настоящее время, при нынешнем положении вещей, бюджет «Опасных желаний» превышает эту цифру, а вы еще даже не приступили к съемкам.

Он подошел к окну и, стоя к ней спиной, спокойно сказал:

— Так что несколько тысяч долларов на рекламу Челси едва ли имеют значение, и у нас, насколько мне известно, другого плана рекламы нет. Откровенно говоря, участие Роджера в этом проекте было неудачным. Он просто все испортил. Если кто-то и виноват, то это он.

— Как вы можете так говорить? Вы же знаете, что мой отец отдал всего себя этому фильму, — выпалила Кэсс. Вдруг она поняла, что никак не может изменить то, что Кавелли обещал своей любовнице, и ей все-таки придется работать над рекламной компанией Челси. Как-то сразу она успокоилось, но показывать Джеку, что он победил, ей не хотелось.

— «Опасные желания» был начат «Мирамакс» три года тому назад, — заговорил Джек, все еще стоя у окна. — Когда они решили отказаться от него, фильм снова выставили на продажу. Вы, как и я, знаете, что отвергнутые сценарии очень привлекательны для многих студий, которые надеются, что, справившись с некоторыми проблемами, можно заполучить то, что почти наверняка удастся снять. Роджер взял «Опасные желания» задаром и выкинул кучу денег на его производство. Но это оказалось не так просто, как он думал, и он увяз с головой. — Джек повернулся, глубоко вздохнул и добавил: — Теперь ничего не изменишь. Но мы должны сделать все возможное, чтобы исправить эту сложную ситуацию.

Кэсс шагнула в его сторону, стараясь сохранить дистанцию, но в то же время быть достаточно близко, чтобы заглянуть ему прямо в лицо.

— Я не собираюсь сдаваться, господин Кавелли. — Ее голубые глаза засветились недобрым огнем. — Возможно, это всего лишь капля в вашем финансовом море, но для меня это возможность создать фильм. И я не допущу непрофессионализма.

Он приподнял бровь и задумчиво взглянул на нее.

— Вы игрок, мисс Инглиш?

Она не ожидала такого вопроса. Почему он поменял тему разговора? Джек сократил дистанцию, которую она установила между ними. Он был достаточно близко, чтобы она разглядела сеточку морщин под глазами; то, что он не был идеален, делало его более доступным. Оборона Кэссиди дрогнула, ей стало трудно говорить, и она только покачала головой.

— Не знаю, в курсе ли вы, мисс Инглиш, но эта студия, эта компания была мне как жена в течение двадцати лет. «Колоссал» для меня значит очень многое. Но все же я готов поспорить на половину моей доли в «Колоссал», что вы не сдвинете дело с мертвой точки.

Она с минуту пыталась сообразить, куда он клонил.

— А если мне не удастся?

— Обед в «Палм». — Он шутливо пожал плечами.

Она замерла посреди комнаты, озадаченная выражением его лица. Невозможно было понять, шутит он или нет.

— Стало быть, вы предлагаете мне пари, верно?

Джек слегка кивнул.

— Если выигрываете вы, половина «Колоссал» ваша. Если проиграете, то оплачиваете наш обед. — Он приблизился к Кэсс, снова сокращая расстояние между ними. Протянув руку, он поймал ее ладонь и крепко пожал. Возможно, он всего лишь забавлялся, расточая свое знаменитое обаяние.

От его прикосновения ее словно ударило током, и она инстинктивно отскочила назад. Если он действительно собирался сдержать слово, то она могла бы выторговать у него вместо доли «Колоссал» весь «Десмонд». Кэссиди не часто приходилось участвовать в такой игре.

* * *

Турмейн уже два дня не отвечал на ее звонки, и Патриция Хансон не могла решить, что делать дальше. Чем больше новостей о кинофильме и студии появлялось в средствах массовой информации, тем больше она страдала. Страшная тайна жгла ей душу. Куратор из Общества анонимных алкоголиков сказал ей, что оглашение такой информации может привести к трагедии, и напомнил, что, хотя откровения очень важны в лечении, не следует забывать, что это допустимо, лишь когда не наносит вреда кому-либо. Может, было бы лучше все оставить как есть, но Патриция не унималась. Она никогда не знала меры: алкоголь, секс, покупки в магазинах — она во всем шла до конца.

Поэтому, отыскав в справочнике телефон Челси Хаттон, она оставила ей на автоответчике сообщение, что имеет важную информацию о ее отце.

Спустя некоторое время в ее квартире раздался телефонный звонок.

— Это Челси Хаттон, — сказал женский голос.

Патриция снова представила себе несчастного, больного ребенка с биркой «Турмейн Кэссиди» на запястье крошечной ручки.

— У меня есть информация о вашем прошлом, которая может вас заинтересовать, — сказала она.

К изумлению Патриции, эта женщина не удивилась, словно все знала и даже ждала этого звонка.

— Где мы можем встретиться, мисс Хансон? Это не телефонный разговор.

— Вы можете прийти ко мне. Мне трудно передвигаться, я не совсем здорова.

Челси Хаттон вздохнула, и Патриция услышала, как она затянулась сигаретой.

— Мне это не очень нравится, но я все-таки приду, интересно, что вы скажите.

— Приходите, мисс Хаттон. Я вас чаем угощу.

— В пять часов, и лучше выпьем коктейль.

* * *

Рудольфо смотрел в иллюминатор салона первого класса и мучительно думал о чем-то. Ему хотелось, чтобы судьба была благосклонна к нему, радовала, а не била. Он всегда мечтал делать художественные фильмы, даже закончил киношколу, заплатил тысячи долларов за то, чтобы стать хорошим директором. И вот наконец такая возможность появилась. Использовала ли его Кэссиди, предлагая эту работу? Или это действительно его шанс?

Когда она позвонила, он просто не поверил, потом она дала ему семейного адвоката, чтобы тот помог ему расторгнуть контракт с телестудией. Он не колебался ни секунды. Как он мог отказать? Сейчас он был нужен Кэссиди.

Это предложение было интересным, хотя и не сулило большой выгоды. Кэсс говорила, что ей необходимо снизить расходы, и поэтому она не может предложить ему много. Но ему было это безразлично, он согласился бы работать и задаром.

Вскоре появились слова «пристегните ремни», и самолет пошел на посадку в аэропорту Лос-Анджелеса. Рудольфо глубоко вздохнул, закрыл глаза и представил себе лицо Кэсс. Он вспомнил их последнюю ночь, перед тем как она покинула Нью-Йорк. Они были у нее дома, он вошел к ней в кабинет, и она разозлилась.

— Сюда нельзя.

— Я не нарушаю никаких запретов, верно? — вспомнил он свои слова.

— Вообще-то нарушаешь, вторгаешься в мое личное пространство.

В словах прозвучало знакомое ему раздражение. Почему она всегда так закрыта для него? Должно быть, подумал он, ее отношение к нему изменилось. Иначе зачем она его позвала?

Самолет приземлился на пять минут раньше расписания. Рудольфо первым вышел из самолета — в этом одно из преимуществ первого класса. Он схватил чемодан и поспешил взять машину. Через минуту он уже летел в такси, прислонившись к дверце и схватившись за ее ручку на случай, если шофер-иностранец неопределенной внешности вдруг резко затормозит. Рудольфо, жителю Нью-Йорка, были хорошо известны странности представителей этой профессии. Любые замечания или изменения маршрута всегда вызывают у них негодование. За годы работы на телевидении Рудольфо понял, что нервы надо беречь, и поэтому никогда не обращал внимания на водителей.

Машина направлялась на побережье, в Шаттерс, курорт в Санта-Монике. Конечно же они застряли в пробке. Бульвар Сепулведа был забит. Всегда одно и то же: Манхэттен, Лос-Анджелес — кругом пробки.

Наконец водитель сумел выбраться на свободную дорогу. Вид знойного пейзажа и безоблачного неба успокаивал, и Рудольфо расслабился. Когда он улетал из Нью-Йорка, там было сыро, грязно и мрачно. Лос-Анджелес же казался раем. Они добрались до поворота на Санта-Монику и поехали на запад по бульвару Пико. Рудольфо регулярно бывал в Лос-Анджелесе по делам и всегда останавливался за городом, Санта-Моника казалась ему более уютной, чем Беверли-Хиллз.

Водитель остановился у главного входа отеля. Рудольфо дал ему двадцатидолларовую купюру, вышел из машины и вытащил свои вещи из багажника. Он прошел мимо швейцара в красивое фойе, которое напоминало о старых фильмах двадцатых годов. После регистрации портье проводил его в номер. Дизайн был выдержан в красочном стиле южной Калифорнии двадцатых годов. Из маленькой спальни и гостиной открывался захватывающий вид на знаменитый пирс Санта-Моники. Конечно, это не дворец, но если ему удастся уговорить Кэсс жить вместе…

* * *

Лос-Анджелес был золотой жилой для женщин, и все они были голодные. Все они хотели его. В свои восемнадцать лет он был совершенно самостоятельным. Чего еще желать здоровому мужчине? С работой, конечно, было непросто. Вытирать столы и драить пол ему не нравилось, но находились и другие занятия. Одним из них было болтаться на Тракадеро в надежде, что ему повезет. Всегда найдется какая-нибудь скучающая домохозяйка, или незанятая актриса, или молоденькая девушка с богатеньким папашей, желающая, чтобы он ее утешил. Все они были готовы помочь ему в обмен на маленькие услуги и немного внимания с его стороны.

Он был молод, хорош собой и опытен. Диплом колледжа и гангстерский подход к делам помогли ему найти путь на самый верх социальной лестницы. Он очаровывал и ублажал всякую женщину, которая могла ему помочь. Любовницы одевали его в самые дорогие, сшитые на заказ костюмы, дарили ему шелковые галстуки и сорочки ручной работы. У него был «ягуар» и вилла на побережье.

Он посещал все важные приемы Голливуда, легко находил общий язык с кем угодно. Даже влиятельные мужчины восхищались им.

Он никогда не позволял себе серьезных отношений с женщинами, хотя они часто не на шутку влюблялись в него. Он научился управлять своими чувствами и мастерски вести игру. Ночи он проводил на приемах, а днем спал.

Такая насыщенная жизнь его устраивала. Спустя год он стал лучшим актером Голливуда. Он мог быть бизнесменом, механиком в гараже, магнатом на Уолл-стрит, мастером по ремонту телевизоров, добрым любящим мужем или хладнокровным, расчетливым любовником. Каждую роль он исполнял виртуозно и талантливо.

Вскоре он понял, чего ему хотелось больше всего, и это была не игра. Он хотел стать звездой, хотел, чтобы мир лежал у его ног. Он будет могущественным, как Брандо, успешным, как Иствуд, и красивым, как Рэдфорд.

Это был Голливуд, а в Голливуде все возможно.

* * *

«Мортон» на улице Мелроуз был одним из самых престижных заведений в Голливуде, особенно по вечерам в понедельник, когда знаменитости являлись сюда размять мышцы и помериться своим звездным величием.

Уже второй понедельник Джеймс Рентрю обедал здесь с Джеком. С самого приема у Турмейнов они, казалось, вознамерились следить друг за другом. Когда они уселись за столик и заказали вино, Кавелли сказал:

— Дочь Роджера настроена очень решительно.

Джеймс пожал плечами:

— А ты ожидал чего-то другого? Она из крепкого десятка.

— У меня сегодня была небольшая встреча с ней в моем кабинете. — Джек натянуто улыбнулся.

— И что? — спросил Джеймс, подняв бровь.

— Скажу только, что следующая пара недель будет жаркой, — внезапно засмеялся Кавелли.

Джеймс почти не улыбался.

— Думаю, ты наконец-то встретил свою пару, Джек. Кэссиди очень решительная, настойчивая женщина. И я бы добавил — очень страстно относящаяся к работе.

Джеймс оглядел Кавелли с восхищением. Он знал, что сорокадевятилетний миллионер, сидящий напротив него, заявил «Уолл-стрит джорнал», что путь к успеху состоит в том, чтобы нанять самых лучших сотрудников и отойти в сторону, наблюдая, как они работают. Это был доступный, понимающий и уважаемый лидер. Насколько мог судить Джеймс, без Кавелли студия не выстоит. Но Джеймс также знал, что работа под началом Джека для Кэсс будет нелегкой.

Официант принес мартини. Джек поднял свой бокал и произнес тост:

— За успешное сотрудничество, мир и взаимопонимание на студии «Колоссал». За процветание Кэссиди.

— Я не сомневаюсь, что у нее все получится, но предупреждаю тебя, Джек, полегче с ней. Если не послушаешь меня, то будешь отвечать не только перед Роджером, тебе придется иметь дело со мной.

В этот момент Джеймс услышал знакомый голос, от которого его бросило в жар. Слева за большим круглым столом рядом с баром он увидел группу мужчин и женщин. Их смех и непристойные выкрики становились все громче, и вскоре к ним кинулся метрдотель. Послышался спор и звук разбитого стекла.

— Ты знаешь кого-то из них? — спросил Джек, который сидел к ним спиной.

— Да. Боюсь, это Джонатан Турмейн, — сердито произнес Джеймс. Он швырнул салфетку на стол и направился сквозь толпу к шумящему столу. Джеймс крепко схватил Джонатана за правый локоть. Сквозь стиснутые зубы он прорычал:

— Именно поэтому твой отец передал «Десмонд» Кэссиди. Неужели ты не понимаешь, что твое дурное поведение отражается на его репутации?

— Да пошел он к чертям! К чертям моего хренового папашу! — хрипел Джонатан. — И к чертям эту Кэсс!

Джеймс проигнорировал оскорбления и быстро вывел молодого человека на улицу. Было уже не так жарко. Он взял машину, дал пятидесятидолларовую купюру водителю и сказал:

— Отвезите этого человека к «Шепоту ветров», за Сансет в Беверли-Хиллз. Доставьте в целости и сохранности и нигде не останавливайтесь. Сдачу оставьте себе.

Джеймс наклонился над задним сиденьем и решительно произнес:

— Еще одна публичная выходка, и тебе конец.

— А что ты собираешься делать? Сказать отцу? — нагло спросил Джонатан, но Джеймс заметил в его глазах страх и растерянность.

Джеймс пододвинулся ближе, так близко, что почувствовал запах алкоголя, и, глядя прямо в лицо молодого человека, медленно произнес:

— Теперь слушай меня. С этого момента все будет, как я скажу. Больше никаких вечеринок, никаких наркотиков и лишних трат. Пора стать взрослым, настало время вести себя ответственно.

Голова Джонатана упала на спинку сиденья. Он зажмурился и с трудом пробормотал:

— Как я могу это сделать?

Его слова задели Джеймса. Он понял, что Джонатан чувствует себя аутсайдером, давно уже выброшенным из дел семьи. Джеймс разглядел под его бравадой обиду. Он выпрямился и засунул руки в карманы:

— Поезжай домой, прими холодный душ и отоспись. Когда придешь в себя, поговорим.

На фоне едва опустившихся сумерек заиграли городские огни.

— А если я этого не сделаю… — Джонатан тяжело задышал. Джеймс понял, что еще минута, и он отключится. Ему стало жаль молодого человека, он не мог судить его слишком строго:

— Езжай домой, Джонатан.

Джеймс отвернулся и направился в «Мортон».

ГЛАВА 15

Покидая кабинет, Челси была перевозбуждена. Она не могла успокоиться и бродила по Родео-драйв, заходя в каждый магазин — «Гуччи», «Джорджио Армани», «Шанель», «Кристиан Диор». Она примеряла одежду, снимала ее и снова что-нибудь надевала, в предвкушении денег, которые скоро появятся у нее, и от этого ей становилось очень приятно.

Она шла по тротуару, обсаженному пальмами, не пропуская ни одного шикарного бутика, с наслаждением разглядывая модную одежду из Франции, дорогие украшения и посуду. Все казалось восхитительным, это великолепие пленяло. И скоро все это будет принадлежать ей.

Теперь ей больше не придется думать о том, где взять денег, где переночевать, как жить дальше. С каждым днем она все больше приближалась к тому, о чем всегда мечтала, и это чувство возбуждало ее. Она вернется в отель «Беверли-Хиллз».

Небо разрезали мощные всполохи молний, гремел гром. Вскоре пошел дождь, и тротуары опустели, но улицы по-прежнему были запружены машинами. Непогода только улучшала настроение Челси. Она не любила солнце, ей больше нравились тучи, дождь и сумрак. Приветствуя грозу, Челси сняла свой черный кожаный пиджак, перекинула его через руку. Наслаждаясь прохладным дождем, она дышала глубоко и свободно.

Не в состоянии остановиться, она шла по саду отеля — роскошный гибискус, цветущие кустарники и тропические пальмы. Она обошла все уединенные бунгало, воображая, что это тайные места встреч звезд экрана, таких, как Монро, Габл, Тейлор и Тертон. Она представила, как Монро ждет Кеннеди, спрятавшись за большими темными очками и широкополой соломенной шляпой. Возможно, Тейлор и Тертон проводили здесь время, когда снималась «Клеопатра», до того как мир узнал об их романе.

Челси ускорила шаг, проходя мимо легендарного бассейна и коттеджей, которые до сих пор оставались самыми привлекательными местами в Голливуде. Она представила молодых актрис, в соблазнительных купальниках, со старательно уложенными волосами и накрашенными лицами, обступивших этот бассейн, завлекательно позирующих в надежде, что их заметят. Она направилась к Поло Грилл и Поло Лунж, двум оживленным местам в деловом центре киноиндустрии. Она знала, что у Джека здесь есть свой столик, как и у Роджера Турмейна.

Она вспомнила, как ей хотелось быть приглашенной к какому-нибудь из этих столов. Теперь она будет сидеть за одним из них… если примет приглашение. Челси улыбнулась.

Дождь утих, из-за темных туч проглянуло солнце. Появившиеся на улице люди нарушали покой и тишину. Это разозлило Челси, и ей захотелось убежать, но краем глаза она заметила группу мужчин, игравших в карты под зонтиком у бассейна. Челси увидела посередине стола деньги, и ей сразу стало весело. Ее привлекало все, от чего в крови подскакивал адреналин. Биржа, бега, рулетка, карты, игральные автоматы — любая азартная игра доставляла ей удовольствие и возбуждала. Ее темперамент требовал таких наслаждений. Однажды ей сказали, что страсть к риску является одним из симптомов ее заболевания, но ей было все равно. Челси отказалась бы от выздоровления, если бы это лишило ее экстаза, который давала такая неспокойная жизнь.

Войдя в фойе отеля, она почувствовала, что энергия покидает ее и что скоро может случиться обморок. Поднявшись в лифте на верхний этаж, она прошла по коридору к президентскому люксу, ей было трудно успокоиться, даже приходилось держаться за стену, чтобы сохранить равновесие. Ей надо было отдохнуть.

К счастью, Джек позволил ей остановиться в его номере в отеле. У него всегда был здесь номер для приезжих актеров и других знаменитостей. И теперь он отдал этот номер для Челси до тех пор, пока шли съемки «Опасных желаний». Не утруждаясь поисками пропускной карты, она позвонила в дверь. Мгновенно появился управляющий Чарльз. Этот маленький азиат с резкими чертами лица был хорошим малым. Поэтому, увидев его обеспокоенное лицо, она поняла, что произошло что-то очень неприятное.

— Мисс Хаттон, пожалуйста, поймите, я сделал все возможное, но… — Он повернулся к ней и пригнул голову. — Она… там.

Челси прошла мимо него, кинула пиджак и сумочку на диван и поспешила в спальню. Изабелла сидела на полу в позе лотоса. Перед ней стояла большая чашка попкорна и школьный портфель. Она смотрела какой-то мультфильм. Увидев мать, тоненькая белокурая девочка инстинктивно сжалась.

Челси потянулась к пульту, но Изабелла уже выключила телевизор. Девочка встала и поправила юбочку до колен в сине-зеленую клетку — такую униформу носили в школе «Кантри Дэй». Она была в синих гольфах, один из них спустился, и Изабелла пыталась его поправить.

— Что происходит? Что ты здесь делаешь? Где Джесс? — Челси едва сдерживалась. Вдруг ее захлестнул невероятный прилив энергии, сердце бешено забилось.

— Мама, я не знаю, — испуганно ответила девочка. Выпрямившись и откашлявшись, она добавила: — Джесс сказала, что ей надо уйти. — Изабелла перевела взгляд на столик. — Она тебе оставила записку.

Челси схватила конверт, разорвала его и развернула от руки написанное письмо.

Челси,

у меня семейные проблемы. Не могла с вами связаться, поэтому оставила Беллу с Чарльзом. Извините, что так вышло, у меня не было выбора, не думаю, что я вернусь.

Джесс.

Челси прочла письмо дважды.

— О Боже! — взвизгнула она.

Белла замерла, испуганно глядя на мать. Челси увидела панику в глазах ребенка, но ничего не могла с собой поделать. Она рассвирепела:

— Что, черт побери, я должна теперь с тобой делать?

Девочка повернулась к ней, и Челси заметила, как сильно ребенок напуган. Она мгновенно вспомнила себя в десять лет, одинокую и растерянную, в темной церкви, в бедной квартирке. Но ярость была сильнее жалости к испуганной малышке.

— Я… мама, я не хотела…

Челси не могла ее слушать. У нее появилось странное чувство, она больше не владела собой. Сердце бешено забилось, и она начала сильно потеть. Тело продолжало двигаться, но сознание уже не подчинялось ей. В висках застучало, началась головная боль. Она оглядела девочку, словно видела ее впервые. Нахлынули воспоминания, одно ярче другого. Она вспомнила, как обмочилась в церкви, потому что мать не разрешила ей воспользоваться уборной. Даже теперь ей было стыдно. Или тот день, когда она нечаянно сломала старые мамины часы, и та заперла ее в комнате на трое суток, чтобы Челси молилась, без еды и воды. Мать называла ее дьяволом.

От этих воспоминаний она пришла в такую ярость, что вытащила верхний ящик комода и швырнула его об стену, рассыпав белье и колготки по всей комнате. Она вытаскивала ящик за ящиком, покончив с комодом, она принялась за статуэтки, книги, разбила хрустальную вазу.

Изабелла плакала, замерев и напрасно пытаясь сдерживать рыдания. От этого ярость Челси только возрастала. Истерика все усиливалась, Челси была как одержимая.

Вдруг она остановилась и взглянула на ножницы, который держала в руке. Она не могла вспомнить, как они к ней попали. Отвернувшись от дочери, Челси побежала к шкафу, распахнула дверцы, и набросилась на костюмы, вечерние платья, юбки, блузки. Ножницами она кромсала все, что попадало ей под руку. В ее воображении это была спальня Кэссиди. Она яростно расправилась с вещами. Потом нападению подверглись коробки с обувью, она швыряла туфли, ломала сумочки и чемоданы.

— Мамочка, пожалуйста, перестань! Чарльз! Чарльз, сделайте что-нибудь! Мамочка сходит с ума!

Чарльз вбежал в комнату. Оценив обстановку, он кинулся к телефону.

Челси, уже обессилевшая, теребила в руках кусочки тканей, которые недавно были ее красивыми нарядами.

Изабелла сидела за креслом в углу комнаты, тихонько плача, поджав колени к подбородку.

В таком виде их застал Джек.

* * *

Увидев, сколько ей предстоит сделать, чтобы сдвинуть с мертвой точки «Опасные желания» и приступить к съемкам, Кэсс едва удержалась от того, чтобы все бросить и сбежать подальше. К тому же времени оставалось совсем мало. Однако она не забывала об уговоре с Джеком Кавелли и не собиралась сдаваться.

Все утро Кэсс пыталась привести в порядок то, что оставил ей Роджер. Надо было полностью пересмотреть и переделать бюджет фильма и расписание съемок. Сценарий предстояло доработать и разделить на сцены. Ситуацию осложняло и то, что действие фильма происходило в Венеции восемнадцатого века, в Италии, а Роджер даже не позаботился о подготовке декораций. Для того чтобы запустить фильм в производство, Кэсс предстояло решить, как построить сцену и отснять ее менее чем за неделю. Как только они с дизайнерами разобрались с декорациями площади Сан-Марко, Кэсс приступила к просмотру актеров. Ведущие роли были уже утверждены, и теперь пришло время второстепенных и эпизодических ролей.

Скорее бы Рудольфо приехал и взял на себя часть ее проблем.

* * *

Кэсс направилась к Мэгги Винтерс, директору по актерскому составу, ветерану этого дела, которая сняла немало успешных фильмов для «Десмонд», и ее молодой ассистентке Линде Петерс. Женщины пили кофе в трейлере за маленьким столиком, заваленным фотографиями. Они едва заметили подошедшую к ним Кэсс, их внимание было занято загорелым молодым человеком с крупными белыми зубами и черными курчавыми волосами.

— Вы можете показать нам больше злости? — устало попросила его Мэгги.

— Как дела? — прошептала Кэсс.

— Что вас интересует — моя головная боль или эти прослушивания? — ответила Мэгги.

Кэссиди познакомилась с Мэгги на банкете у Роджера. В свои семьдесят лет эта женщина была именно такой, какой хотела стать Кэссиди. Она напоминала Кэсс Одри Хепберн в ее поздние года, в выцветших джинсах и рабочей рубашке с небрежно заколотыми в пучок седыми волосами, от чего она казалась такой естественной.

— Вы знакомы с Линдой Петерс? — спросила Мэгги, показав на маленькую женщину рядом с ней. — Она — мой третий глаз. — Линде было чуть меньше тридцати. В ее лице больше всего поражали огромные зеленые глаза, а короткая стрижка делала ее похожей на американского морского пехотинца. — Линда знает, какой актер мне нужен, еще до того, как это придет мне в голову, — добавила Мэгги.

Кэссиди поздоровалась за руку с Линдой, затем все они сосредоточились на актере.

Мягкие черты лица молодого человека вдруг будто потемнели и стали резкими, когда он послушно последовал просьбе Мэгги.

— Теперь это то, что нам надо. — Обе женщины работали, как хорошо отлаженная машина. Линда помогала актерам настроиться, в то время как Мэгги следила за каждым их жестом и изменением в лице. Мэгги наклонила голову, делая какие-то пометки об игре актера, и Кэсс тихонько вышла из трейлера.

* * *

Следующей остановкой Кэсс стал отдел маркетинга. Она должна была встретиться там с Эдом Бернбаумом, доверенным лицом Кавелли по маркетингу.

— Кавелли дает двадцать миллионов долларов на рекламу и раскрутку. Кроме того, фильм будет идти в лучших кинотеатрах по всему миру.

Бернбаум сидел ссутулившись в кресле в облаке сигарного дыма. Это был полноватый лысый мужчина средних лет с жирной кожей и черными глазами.

— Вот готовые контракты всех актеров. Только что прислали из адвокатской конторы. Надеюсь, вы не возражаете, я просмотрел их, чтобы знать, нет ли у кого-то пожеланий по рекламе и маркетингу. За небольшим исключением, все, кажется, в порядке. Надеюсь, мисс Хаттон единственная, кто еще не определился?

Кэсс выгнула бровь:

— Чего она хочет?

Бернбаум зачитал с листа: «Проживание в гостинице первого класса по месту съемок, использование самолета, принадлежащего “Колоссал”. В распоряжении Челси Хаттон должен быть трейлер, персональный гардероб, собственный гример, парикмахер и костюмер, а также личный ассистент».

— Все это надо обсудить с господином Кавелли, — раздраженно сказала Кэсс.

Бернбаум кивнул.

— Делайте что хотите, но я хочу видеть у себя на столе подписанный контракт. — Она посмотрела на часы. — Через час, не позже. Ничто не должно задержать съемки.

Кэсс внимательно посмотрела на Бернбаума. Интуитивно она не доверяла ему. Ходили слухи, что он сделал карьеру в «Колоссал» после того, как его подружка, двадцатипятилетняя наркоманка, умерла от передозировки сразу после завершения малобюджетного фильма, который снимался на студии. Он нашел тело в ее квартире, ближе к полуночи. Вместо того чтобы вызвать полицию, он позвонил на студию. Жадные до денег менеджеры успели провернуть миллионное дело с наследством до того, как информация о ее смерти была обнародована. Впоследствии фильм принес доход в три раза больше запланированного, а карьера Бернбаума пошла резко вверх.

— Кстати, репортеры оставили вам три сообщения на моем столе сегодня утром. Они знали, что я с вами сегодня увижусь. Возможно, после того как ваш отец сделал сообщение, они жаждут взять у вас интервью, теперь все газеты, журналы и программы новостей стремятся к этому. — Его черты стали более оживленными. — Какой переворот! Нам никогда не удавалось вызвать такой интерес у средств массовой информации. Постараюсь договориться о нескольких интервью.

— Не делайте этого, — сказала Кэсс, и тень раздражения мелькнула на ее лице. — Меня не интересуют интервью. — Она спросила себя, зачем этот человек принимал сообщения, адресованные ей, и почему подписанные контракты поступали к нему раньше, чем к ней, он ведь не был продюсером, только занимался маркетингом.

— Но это хорошо для фильма. Кавелли будет…

— Этот фильм не обо мне. И я не собираюсь давать никаких интервью. Скажите об этом Кавелли. — Кэсс не интересовали огни рампы, и она предпочитала не выставлять напоказ свою личную жизнь.

Пробежав глазами контракты, она осталась довольна — никаких причуд со стороны агентов актеров. Она повернулась к Бернбауму и произнесла:

— Запомните, контракт Челси Хаттон, уже подписанный, через час должен лежать у меня на столе.

* * *

Перед ленчем Кэсс заехала на одну из студий. Декорации уже устанавливались, и это обрадовало ее. Плотники, сварщики, сборщики, художники работали, стучали, строгали, сваривали, приколачивали и строили. Прямо у нее на глазах возникала Венеция восемнадцатого века — город с величественными лабиринтами аллей и каналов, с церквями, колокольнями и площадями. Скоро по рукотворным каналам поплывут гондолы, вдоль улиц запестрят красивые торговые лавки и роскошные балконы с потемневшими перилами, придающие картине оттенок таинственности.

Кэсс, отыскав Брайана Вилльямса, главного дизайнера, высказала ему свое восхищение. Он подошел к ней с карандашом и рисунками в руках, чтобы показать наброски. Кэсс не могла поверить своим глазам. Перед ней мелькали рисунки небольших вилл, особняков, церковь с витражными окнами, которая должна была стать семейным храмом Офелии, скотный двор и живая ограда в замке суженого Офелии.

На последней странице Кэсс увидела изображение спальни, в которой Офелия наконец решится воспротивиться воле своего властного, жадного до денег отца. Кровать будет из полированного красного дерева, с роскошным балдахином и простынями, украшенными венецианским кружевом. Рядом — резной комод с тяжелыми медными украшениями. Витражные стрельчатые окна завершали образ — здесь была продумана и проработана каждая деталь.

В последней сцене, все еще одетая в платье, в котором она должна венчаться с жестоким дожем, Офелия убегает в потаенную комнату, где встречалась с Кармело. Она находит его убитым, в его груди — усыпанный драгоценными камнями кинжал, вероятно, принадлежащий одному из приближенных ее отца.

— Я потрясена. Как же вам удается делать все это так быстро? — удивилась Кэсс.

— У меня всегда много идей. К тому же я работал всю ночь, — сказал он, артистично пожав мускулистыми плечами.

Кэсс отступила на шаг и внимательно посмотрела на молодого человека. Его можно было бы принять за коррумпированного адвоката из телесериала или, может быть, за ведущего консервативной политической телепередачи.

— Какое счастье, что вы у меня есть, Брайан. Вы просто дар Божий! — улыбнулась она.

* * *

Дальше путь Кэсс вел в костюмерную. Шум швейных машинок сливался с шипением отпаривающих утюгов. Пройдя вдоль рядов примерочных кабин и портних, которых было около пятидесяти, она увидела, что повсюду кипит работа.

Главный дизайнер по костюмам, брюнетка средних лет с теплой, приветливой улыбкой, встретила Кэсс в конце зала:

— О, мисс Инглиш, как приятно наконец-то увидеть вас. Я Хилари Суэйзи. — Они пожали друг другу руку. — Так много слышала о вас хорошего.

Она повела Кэсс в гардеробную, заполненную историческими и современными костюмами.

Люди, собравшиеся для встречи с Кэсс, напомнили ей фотографии с изображением талантливых портних и закройщиков, работавших в модных ателье послевоенного Парижа. Это были двенадцать женщин и двое мужчин, одетых по старой моде в белые накрахмаленные сорочки с длинными рукавами. На мужчинах были галстуки, а один седовласый джентльмен надел подтяжки в тонкую полосочку. Все женщины были латиноамериканки, кроме маленькой старенькой леди с гладко зачесанными волосами, выкрашенными в белый цвет. На ней был черный, мужского покроя костюм и белая хлопчатобумажная кофточка. Остальные женщины были одеты более свободно — в джинсы и футболки.

Все сидели за круглым столом, покрытым кусками тканей, заставленным чашками кофе и банками содовой. Дожидаясь встречи, они весело и непринужденно болтали. Но как только вошла Кэссиди, все затихли.

— Это мои мастера, — произнесла Хилари Суэйзи, представляя каждого из них.

— Не беспокойтесь, — шутливо сказала Кэссиди. — Не смею занимать ваше драгоценное время. — Все засмеялись, и напряжение прошло.

— У нас большой запас исторических костюмов, которые мы сможем использовать для массовки и дополнительных сцен. Это позволит сэкономить средства, — пояснила Хилари Суэйзи, направляясь с Кэссиди в просторную примерочную. — По каждой сцене я подготовила несколько набросков. — Она протянула Кэсс альбом с рисунками. — Они расположены последовательно.

Просмотрев их, Кэсс была поражена красотой и подробностью каждого рисунка. Особенно ей понравился цветной карандашный рисунок подвенечного платья, которое Офелия наденет в конце фильма. Костюм предполагалось выполнить из кружев цвета слоновой кости, и на рисунке были изображены три варианта кружев для этого роскошного наряда. Кэсс показалось, что пышные рукава и высокая стоечка воротника будут смотреться особенно красиво, если их выполнить из прозрачных кружев.

— Под кружевом будет ткань телесного цвета, — объяснила Хилари. — Взгляните на фату, что вы думаете об этом?

Фата оказалась простой мантильей из венецианского кружева, закрывающей часть лица и ниспадающей грациозными фалдами на длинный шлейф. Кэссиди не могла не восхититься артистизмом этого творенья.

— Вам нравится, мисс Инглиш?

— Очень, — сказала Кэсс, в восторге обняв женщину за плечи.

«На следующей неделе начнутся съемки. Я постараюсь выиграть это пари». — Впервые Кэсс осмелилась во что-то поверить.

* * *

Возвращаясь в кабинет, она заметила знакомый профиль в углу возле приемной. Увидев Рудольфо, Кэссиди поняла, что ей не хватало его с того самого момента, как она покинула Нью-Йорк.

Он сидел за длинным стеклянным столиком на сверкающих хромированных ножках, с головой погрузившись в чтение сценария. Кэсс знала, что он уже прочитал его раз сто. Она улыбнулась: он во всем был аккуратист и педант.

Она устало опустилась на диван и глубоко вздохнула.

— У тебя был тяжелый день? — Он изобразил улыбку, ту озорную улыбку, которая говорила, что он готов на все.

— Нет. Просто устала, весь день на ногах. Ни минуты покоя с тех пор, как отец бросил дело. Слава Богу, ты здесь. — Кэсс ослепительно улыбнулась ему.

— Терпеть не могу сообщать плохие новости. — Он положил сценарий на стол вверх обложкой.

— Что случилось? — нервно спросила Кэсс, перестав улыбаться. Она встала дивана, словно поднятая взрывом, и начала ходить из стороны в сторону, готовясь к самому худшему.

— Я видел пленку с пробами Челси Хаттон. Это никуда не годится. Она не подходит на эту роль.

— Но почему?

— Прежде всего, она заполняет собой все пространство, в кадре ее слишком много. Ее глаза… Она выглядела так, будто она под кайфом или что-то в этом роде. Не знаю. Можешь думать, что я сошел с ума, Кэсс, но она неубедительна и ничуть не похожа на невинную итальянку.

Кэсс не могла больше молчать. Надо было рассказать Рудольфо о связи Джека с Челси. Она не знала, как лучше подойти к этой теме. Конечно, он будет в шоке. Она хорошо его знала — если он решит, что не сможет сделать успешный фильм с Челси, он просто уйдет. А участие Рудольфо в этом проекте было для Кэсс очень важным.

— Боюсь, у нас нет выбора, — осторожно произнесла она.

— Почему? — Теперь взгляд его стал решительным и внимательным.

— Потому что Джек Кавелли настоял на том, чтобы она сыграла главную роль.

— Джек Кавелли не является директором фильма. — От уверенности, прозвучавшей в его словах, она растерялась.

Вздохнув, Кэссиди неуверенно произнесла:

— Рудольфо, я пыталась урезонить его. В этом вопросе его переубедить невозможно.

Глядя в сторону, он облокотился локтями на стол и положил подбородок на ладони:

— Кэсс, ты знаешь так же, как и я, что, если у ведущей актрисы не хватает данных для роли, у фильма нет ни одного шанса. Я так работать не смогу. Или она, или я.

* * *

Спустя двадцать минут Кэсс позвонила Джеку:

— Мой директор не соглашается работать с мисс Хаттон. Ведущую актрису необходимо заменить.

— Ну что же, это его проблема, — твердо сказал Джек.

— Джек, я знаю Рудольфо Дурбана. Он для этой работы подходит идеально. — Она надеялась, что не выдаст себя этими словами. — Он уйдет…

— Могу посоветовать искать ему замену. — На этом разговор оборвался.

* * *

У некоторых больничных заведений Калифорнии есть одна особенность — частные номера, которые позволяют больным, их друзьям и родственникам посещать больницу, не попадая на глаза вездесущим папарацци. Джек навещал Челси в ее частной палате на территории госпиталя «Энсино». Доктор Джефри Смит, знаменитый психиатр, провел Джека в небольшой конференц-зал.

— Боюсь, мисс Хаттон страдает маниакально-депрессивным психозом. Она знает о своем состоянии с детства. Когда она впервые попала ко мне, то была в состоянии гиперактивности. Поначалу я подумал, что она принимает психотропные стимуляторы. — Доктор Смит сочувственно положил руку на плечо Джека. — Теперь на основании истории болезни, которую она мне представила, я пришел к заключению, что она подвержена частой смене настроения, которое может колебаться от маниакального возбуждения до подавленности в течение часов, иногда минут.

Диагноз врача объяснял беспокойное поведение Челси.

Воспоминание о том, что произошло у нее в номере отеля «Беверли-Хиллз», было похоже на ночной кошмар. Он застал маленькую девочку рядом с матерью, которая валялась у кровати. Повсюду были разбросаны куски изрезанной одежды, обрывки журналов, фотографий — полный беспорядок. Искромсанными оказались даже волосы Челси, и она поранила себе руку.

Джек быстро приказал Чарльзу вывести Беллу из комнаты.

— Отведите ее в «Макдоналдс» или еще куда-нибудь. И позовите кого-то, чтобы проследили за ней до моих новых указаний.

Затем он подошел к Челси и поднял ее на руки. Она была без сознания. Он вызвал «скорую помощь» и устроил, чтобы ее лечил доктор Смит. Эта больница имела хорошую репутацию, уже много лет здесь лечились неуравновешенные знаменитости, желающие сохранить свою карьеру.

Теперь Джек понял, что у Челси были проблемы с психикой. Ему стало стыдно, что он воспользовался перепадами ее настроения. Он мог не догадываться, что она страдает настоящей душевной болезнью, но знал, что с ней что-то не так. Он использовал ее поведение, даже увлекся ее непредсказуемостью.

Джек снова внимательно посмотрел на психиатра:

— Каков прогноз?

Доктор Смит в задумчивости скрестил на груди руки:

— Она находится под воздействием успокоительных средств уже двадцать четыре часа. Мы постарались максимально привести ее в норму. Курс лечения, а также ее выздоровление зависят в большой степени от желания самой мисс Хаттон. — В голосе прозвучал скептицизм. — Она уже отказалась от лечения. Не подпускает нас к себе и отказывается обсудить, какие медикаменты она будет принимать. Мы связаны по рукам, заставить ее невозможно.

Джек уловил грусть в глазах врача.

— Что же вы посоветуете, доктор?

— Боюсь, решать вам или семье.

* * *

Когда Джек вошел в палату, Челси сидела на кровати:

— Убирайся отсюда. Ты не можешь держать меня здесь без моего согласия, Джек.

Стоя возле кровати, он распрямил плечи и откашлялся:

— Нет, но я могу лишить тебя роли.

— Ты не сделаешь этого. — Ее лицо исказилось от злости.

— У тебя уже два минуса. Еще один — и ты вылетишь.

Она с трудом сглотнула, подняла подбородок и уставилась ему в глаза:

— Что ты имеешь в виду под минусами?

— Теперь уже директор картины считает, что ты не подходишь на эту роль.

— Я могу сыграть это, Джек. Обещай мне, что не выкинешь меня. — Она села прямо и провела пальцами по растрепанным волосам. — Ты должен позволить мне продолжать, — упрямо произнесла она.

Скинув ноги с кровати, она потянулась за одеждой, лежащей рядом на стуле. Не стесняясь Джека, Челси сбросила с себя больничную одежду и кинула ее на пол. Одевшись, она пошла в ванную и захлопнула дверь.

Джек слышал, как она включила воду. Ему стало ее жаль. Но можно ли ей доверять? Он вспомнил о том, как она вела себя в последнее время. В прошлом Челси всегда могла настроиться на определенную ситуацию. Он поймал себя на том, что думает о Лане. Она тоже была способна измениться согласно ситуации. Надо рискнуть. Просто быть ближе к Челси, чтобы следить, как она играет. Она нужна ему на этих съемках, чтобы быть в курсе всего, чтобы следить за Кэсс.

Челси намочила полотенце в холодной воде, отжала его и приложила к лицу. В висках застучало, голоса вернулись.

Все рассыпалось на части, ее мечты рушились. Но на этот раз на карту поставлено слишком много: кинофильм, Джек, Кэссиди Инглиш. Надо было держаться, перестать вести себя как сумасшедшая. Она уставилась на свое отражение в зеркале и с ужасом увидела, что действительно похожа на сумасшедшую.

— Черта с два. — Она вернулась в палату и вплотную подошла к Джеку.

Они смотрели друг на друга. Казалось, тишину, повисшую между ними, можно было потрогать.

— Послушай, если я пообещаю, что буду принимать эти проклятые лекарства, ты не заберешь у меня роль? — спросила она.

Он опустил голову и начал разглядывать свои руки:

— А как насчет директора?

— Я с ним справлюсь. Не беспокойся, Джек.

* * *

Прошло уже почти десять дней, когда соседка, живущая над Патрицией Хансон, вызвала полицию. Зловоние было невыносимым, но у Патриции жили птички — африканские серые попугаи, — и иногда, когда она уезжала на несколько дней, от них начинало сильно пахнуть, из-за того что клетки никто не чистил.

Тело, накрытое чистой простыней, лежало прямо за входной дверью. Убийца забрал стреляные гильзы, а на звонке и дверной ручке оказалось слишком много отпечатков пальцев, чтобы в них можно было разобраться. Нашли только несколько светлых волос; кроме этого, судебные медики исследовали простыню.

Это было еще одно загадочное убийство, происшедшее в Лос-Анджелесе.

ГЛАВА 16

Роджер и Джеймс обедали в столовой «Шепота ветров». Перед ними был накрыт роскошный стол — в фарфоровой супнице суп из лобстеров и крабового мяса, рядом мясо ягненка, на блюде тушеный шпинат с чесноком, спаржа, воздушное овощное суфле, корзиночка с теплым хлебом.

Роджер уныло ковырял вилкой в тарелке. Все попытки вести непринужденную беседу не удавались.

Наконец Джеймс сказал:

— Что происходит? Почему ты такой тихий?

Роджер пожал плечами:

— Ничего грандиозного.

И два старых друга продолжили обед в тишине.

Потом горничная подала кофе в серебряном кофейнике, свежеиспеченный морковный пирог, вазочку со свежими фруктами, пирожные, взбитые сливки для пирога и бонбоньерку на ножках, полную сахарных трубочек и конфет.

— Мне не надо взбитых сливок. — Джеймс поднял руку в знак отказа.

Роджер тоже не захотел попробовать сладкое.

— Просто кофе, пожалуйста, — сказал он горничной.

Джеймсу не нравилось, как проходит вечер. С того дня, как погибла Лана, Роджер никогда не был таким замкнутым. Джеймс решил, что его поведение связано с отходом от дел в «Десмонд». Он знал, Роджер не привык иметь так много свободного времени. После того как его оправдали, Роджер восстановил «Десмонд» и работал без устали. Когда смерть Ланы уже стала историей, Джеймс наблюдал, как его друг продолжал бороться над собой. Только Джеймс знал, через какие муки пришлось пройти Роджеру. Он даже отказывался видеться с Кэссиди, решив, что встретится со своим ребенком только после того, как загладит вину за то, что ей пришлось пережить после убийства. Джеймс не одобрял решения Роджера. Хотя то, как Роджер справлялся со своим горем, вызывало у него уважение.

Человек, сидящий перед ним, теперь был почти неузнаваем, и это пугало. Правда, после сердечного приступа некоторые мужчины сильно меняются. Болезни, возраст не проходят бесследно. Джеймсу стало грустно. Сегодня в огромном доме было пусто, холодно, мрачно, и тишина становилась невыносимой. В камине потрескивали и шипели поленья, но тепло огня едва согревало неуютную, холодную комнату.

— Джонатан и Кэсс должны были присоединиться к нам. Как ты думаешь, что случилось? — Роджер завороженно и отчужденно смотрел на огонь.

Джеймс опустил глаза.

— Уверен, этому должно быть объяснение. — Он размышлял вслух, зная, как сильно задето самолюбие Роджера.

— С Джонатаном все давно ясно. — Он пожал плечами. — Но на Кэсс это не похоже. — Роджер взглянул на часы у себя на руке еще раз. — В это время она обычно уже дома. — Он взял сотовый телефон, лежавший рядом с тарелкой, и набрал номер киностудии. Коммутатор переключил его на линию Кэсс. На другом конце прозвучал автоответчик. Роджер бросил трубку, оттолкнул тарелку и поднялся со стула.

— Черт побери. Почему она не слушает меня? — Он несколько раз прошелся из стороны в сторону и остановился посередине комнаты. — Я только прошу, чтобы она следовала моим указаниям — очень простым указаниям, — раздраженно сказал Роджер.

Джеймс предпочел промолчать.

Раздался звонок в дверь, и они оба вздрогнули. Спустя мгновение появилась Рей. Выражение ее лица говорило, что что-то случилось. В воздухе повисло напряженное молчание.

— Там у двери полицейский, мистер Турмейн. Он хочет с вами поговорить.

— Что-то… с Кэсс? — В его глазах появился страх.

— Нет, — ответила Рей, и двое мужчин одновременно с облегчением выдохнули.

— Это Джонатан, — продолжала Рей. — Он попал в автомобильную катастрофу.

Лицо Роджера побелело. Он опустился на стул.

— Джонатан в порядке, его немного встряхнуло, и он весь в синяках. Скорее всего, заснул, вел машину нетрезвый, так говорит офицер. Он в порядке. — Рей опустила глаза. — Но, боюсь, девушка, которая была в машине, погибла.

Джеймс закрыл глаза, почувствовав сильную тошноту. Он с трудом взял себя в руки.

— Офицер хочет поговорить с вами, мистер Турмейн… — Она говорила едва слышным шепотом. — Молоденькая девушка, дочь сенатора и миссис Вильямс.

* * *

Кэсс снова работала допоздна. Она взглянула на свои часы от Картье: Рудольфо должен был заехать за ней в офис, они собирались пообедать вместе. Уже почти восемь, а его все нет. Возможно, он до сих пор дуется из-за того, что Челси будет играть Офелию.

Олли представила Кэсс расписание дел на следующее утро. Кэсс не могла сосредоточиться. Она думала над тем, что сказал Рудольфо: «Или она, или я». Но Джек настаивал на своем.

Если Рудольфо уйдет, ей могут навязать любого директора. Тогда ей будет очень сложно закончить съемки фильма в срок. Рудольфо привык работать сверх нормы и в рамках жесткого бюджета. На телевидении директора работают именно в таких условиях. Если он уйдет, неизвестно, что будет с фильмом.

Прежде она витала в облаках, а теперь ее мучили сомнения. Придется заставить одного из них изменить свое решение. Она подумала о Джеке, таком упрямом и самонадеянном. Это бесполезно, у него в руках все козыри. Ему принадлежит фирма, у него деньги и студия. Кроме того, на замену директора уйдут недели, а проигрывать пари Кавелли ей не хотелось. Стало быть, придется давить на Рудольфо. Ради нее он сделает все что угодно, если она даст ему хоть малейшую надежду. Кэсс не любила манипулировать людьми, но положение было отчаянным.

Она подняла трубку телефона и набрала номер Рудольфо.

— Рудольфо, нам надо поговорить. — Кэсс пыталась говорить спокойно, но ее переполняло отчаяние.

— Расслабься, Кэсс. Все не так плохо, — сказал он успокаивающим тоном.

— Я не могу допустить, чтобы ты ушел из этого фильма. Ты мне нужен. Может быть, мне удастся заставить Джека изменить решение.

После короткого молчания Рудольфо сказал:

— Послушай Кэсс, возможно, я слишком поторопился с выводами. Мисс Хаттон справится с ролью Офелии. Пусть попробует.

Кэсс не могла поверить своим ушам:

— Ты… ты уверен? Сегодня ты был непреклонен, что заставило тебя изменить свое мнение?

— Я долго думал. Не хочу подводить тебя. Я хороший директор. Я заставлю ее сыграть так, как надо, Кэсс. — Снова молчание. — Эй, мы же команда, верно?

Кэссиди была уверена, что за этим скрывалось что-то еще, но ей было все равно. Она с облегчением вздохнула.

— Спасибо. Я у тебя в долгу.

— Спокойной ночи. Увидимся утром.

* * *

Челси лежала на огромной кровати, повернувшись на бок и подперев голову рукой. Бежевую шелковую ночную сорочку от «Диор» ей подарил Джек. Она посчитала, что в этой вещи вполне можно показаться перед мужчиной, который поможет ей уговорить Джека оставить ей роль Офелии. Пока Рудольфо разговаривал с Кэссиди по телефону, она гладила его голую спину. Теперь, он повернулся к ней, и она наполнила его бокал шампанским, которое охлаждалось в серебряном ведерке рядом с кроватью.

— Все в порядке? — спросила она.

Рудольфо выпил бокал почти до дна, затем опустил палец в вино, чтобы уронить капельку между ее грудей.

— Теперь все отлично.

* * *

Около половины десятого Кэсс вышла из кабинета усталая и опустошенная. Направляясь к машине, она оглядела парковку. Черный «мерседес» Джека все еще стоял на месте. Свет в его кабинете горел, и ей захотелось подняться к нему и сообщить о новом решении Рудольфо, но она передумала. Пусть это подождет до утра.

Сев в сверкающий черный «порше», полагающийся ей от фирмы, в соответствии с ее новым положением, она поехала вниз с холма мимо проходной.

Сэм улыбнулся ей широкой белозубой улыбкой:

— Счастливо добраться домой, мисс Инглиш.

Кэсс в ответ кивнула ему и улыбнулась.

* * *

Он наблюдал, как она уходила, как шла по тротуару к своей машине, как опускались на асфальт ее длинные ноги. В черных волосах, зачесанных и убранных вверх, играли блики от парковочных огней. Даже в темноте было видно, как она красива. Спустя пять минут после того, как ее роскошный черный автомобиль проехал мимо охраны, он направился по коридору к ее кабинету.

Проникнуть внутрь было гораздо легче, чем он думал, потому что в дверях были все те же старые замки, которые можно было открыть даже кредитной карточкой. Он остановился посреди большой красиво обставленной комнаты, раздумывая, с чего лучше начать.

Эта красотка, должно быть, важная штучка, если судить по обстановке ее кабинета. Небедное местечко, столько шикарных вещей. Ужасно, такое красивое существо, и кто-то хочет уничтожить ее. Но с его стороны в этом не было ничего личного. За такие деньги можно легко забыть о чувствах. Тот, кто его нанял, был очень осторожен и аккуратен во всех мелочах. Заказ поступил по телефону, деньги переведены на его счет. Встречи не было, только короткие инструкции по телефону.

Он скинул с плеча спортивную сумку, расстегнул молнию и вынул компактную камеру и пару кожаных перчаток. Надев их, он приступил к работе, просматривая каждый листок бумаги на ее столе, затем порылся в папках. Он фотографировал все, что имело отношение к «Опасным желаниям». Убрав камеру в сумку, он установил крошечное подслушивающее устройство внутри телефонной трубки и прикрепил микрофоны к ящику стола, тщательно спрятав тонкий проводок. Когда все было закончено, он убедился, что «жучки» работают, выскользнул в коридор и по сотовому телефону набрал нужный номер:

— Все сделано. Фотоснимки у меня, «жучки» на месте. Все как заказано. Копии документов могу переслать вам по факсу немедленно, как вы просили. — Он ждал ответа, но слышал лишь дыхание на другом конце провода. — Похоже на то, что леди собирается снимать весь фильм в студии. На декорации они тратят миллионы. Уже почти все готово, — продолжил он.

Ответ был краток:

— Вы знаете, что делать.

* * *

Это были дикие семидесятые годы, когда все сходили с ума по диско. Толпы двойников Джона Траволты в белых пиджаках наводнили голливудские клубы и бары. Ансамбль «Би Джи» снова оказался на высоте после успеха кинофильма «В субботу вечером на дискотеке».

Война закончилась. Никсона выгнали из города, новички вроде Спилберга, Геффена, Терренса Малика, изо всех сил карабкались наверх.

Днем он посещал театральную студию «Экторз Вест», а по ночам слонялся по горячим местам. Девочки просто липли к нему. Некоторые, что постарше — обеспеченные вдовы и скучающие первые жены, чьи бывшие мужья дали им сумасшедшие деньги за развод, — даже платили ему за то, чтобы он сопровождал их на званые обеды и вечеринки. Он жил двойной жизнью, и это его устраивало. Жечь свечку с двух концов было захватывающе. Днем он входил в образ целеустремленного парня. Он много учился, отрабатывал каждую роль на сцене и тесно общался со студентами и преподавателями.

Благодаря немолодым дамам, нуждающимся в нем, денег у него было больше, чем можно было заработать игрой на сцене. В предложениях недостатка не было. Он снялся в паре фильмов. Даже получил небольшую роль в фильме Альтмана и в итоге смог вступить в Гильдию киноактеров и получить удостоверение ГКА. Он шел к своей цели.

Он никогда не переставал удивляться, что такой парень, как он, смог чего-то добиться в жизни. Не было больше ужасных воспитательных домов, сумасшедшей, отвратительной толпы «Валентайнс», Сэлли и ее мертвого дружка. Наивный, нечесаный мальчишка, который воровал с лотков и издевался над пьяницами ради забавы, давно умер.

Вчерашняя жизнь осталась лишь в воспоминаниях. Голливуд стал для него страной надежд и обещаний. Он знал, чего хочет, и знал, как этого добиться.

В городе, где сильные пожирали слабых, он присоединился к победителям, к женщинам вроде Марджори Хиллер, двадцатипятилетней особы, которая была одновременно страстной и мягкой, решительной и удивительно застенчивой. Он повстречал ее на съемках «Гамлета» киностудии «Экторз Вест». Она была замужем за известным европейским режиссером, но это его не остановило, и он покорил ее своей сексуальностью и мужским обаянием. Когда Марджори сообщила, что собирается ради него уйти от мужа, он убедил ее не делать этого.

«Экторз Вест» создала две группы: компанию «Шоукейс», где сосредоточились более опытные актеры, и «Воркшоп». Он попал в «Воркшоп», где были в основном ученики. К сожалению, прессу и киноиндустрию интересовала только «Шоукейс». Но у него был свой план. «Воркшоп» была готова выпустить свое полугодовое творение. В тот сезон это был «Трамвай Желание». Новый актер Ричард Гир был представлен как второй Стэнли. Он упросил Марджори пригласить мужа. В тот вечер он постарался выложиться в полную силу своего таланта, за что впоследствии был осыпан похвалами.

На следующий день позвонила Марджори: «Губерт тобой восхищен. Он хочет, чтобы ты ознакомился с его новым фильмом, над которым он сейчас работает. Роль не главная, но это хорошее начало». Так и было. Так он начал свое успешное восхождение по голливудской лестнице успеха.

Два месяца спустя он порвал с Марджори.

Он готовился стать самой яркой звездой Голливуда, какой еще не видел мир.

* * *

Как только Кэсс выехала за пределы киностудии, напряжение дня стало проходить. Несмотря на плохие воспоминания и ностальгию, «Шепот ветров» стал для ее убежищем. У дома она поставила машину между двумя «мерседесами», один из которых принадлежал Роджеру, а другой Джеймсу. Она выбралась из машины и, посмотрев на часы, задумалась, для чего приехал Джеймс. Она схватила с заднего сиденья кейс и, уже шагая по дорожке, вспомнила, что сегодня она должна была обедать с отцом. Конечно же он разозлился, и есть за что.

Как она могла забыть? Он проследил, чтобы Рей утром напомнила ей об обеде по автоответчику. Но Кэсс была так занята производством ЕГО фильма, что совсем забыла об этом.

На самом деле Кэсс надеялась провести вечер у себя в комнате. Ей надо было просмотреть поправки к сценарию, планы мест съемок и, наверное, немного отдохнуть. Теперь это было невозможно. Подойдя к двери, Кэсс сделала глубокий вдох, готовясь вступить в схватку.

Она настроилась защищаться и заранее знала, что Джеймс будет на стороне Роджера. Неужели отец хочет, чтобы она возглавила дело, завершила его шедевр и к тому же всегда успевала к обеду в шесть часов? Она застонала про себя, проходя по полированным полам к гостиной, готовясь отвечать на вопросы о фильме. Каков бюджет? Как насчет сроков? Хороши ли актеры? Все эти вопросы она прорабатывала последние пятнадцать часов. Она еще раз вздохнула. Из-за закрытых дверей слышались голоса Джеймса и Роджера — они спорили. Кэсс сумела прошмыгнуть мимо кабинета, поднялась по лестнице и почти добралась до своей комнаты, но тут из спальни Рей послышались рыдания. Войдя в комнату без стука, Кэссиди нашла Рей на коленях. Она молилась и плакала. Кэсс быстро подошла к ней и протянула руки своей любимой няне. Когда она наклонилась, ее черные длинные волосы опустились по краям лица словно плотное черное покрывало:

— Рей, Рей… что случилось?

Рей взглянула на нее глазами, полными боли:

— Джонатан попал в автокатастрофу.

У Кэсс перехватило дыхание:

— Что с ним. Он в порядке?

Рей кивнула и беспорядочно заговорила:

— Джонатан пьяный, ужасная катастрофа, девушка погибла, дочка сенатора.

Кэсс была потрясена. Ее брат вел себя ужасно, он был невыносим. Рано или поздно что-то подобное должно было произойти.

Рей протянула ей руки, и Кэсс помогла ей встать.

— Я нужна папе, — встревоженно сказала Кэсс.

— Нет, — ответила Рей, слезы текли по ее морщинистому лицу. — Оставь его в покое. С ним Джеймс. Подожди до утра, он все еще в шоке.

* * *

Кэсс прошла в спальню и разделась, раскидав одежду по комнате. В ванной она надела удобный домашний костюм, что висел за дверью, и только потом села за стол.

Как ни старалась, она не могла сосредоточиться на документах, которые лежали перед ней. Джонатан. Молоденькая девушка. Съемки. Снова девушка. Погибла. Ее брат вел машину. Через что предстоит пройти ее семье? Джонатан все-таки влип в историю. Но она была уверена, что он не испытывал никаких угрызений совести. Скорее всего, он до сих пор пьян и даже не сознает, что натворил.

С детских лет Джонатан использовал отца. Он прятался за его благополучием, влиятельными связями, избегая последствий своего поведения. За деньги можно купить что угодно и кого угодно, и вся беспорядочная жизнь Джонатана была тому доказательством. Он никогда не платил за неприятности, которые доставлял окружающим.

Для любой другой семьи известие о смерти девушки стало бы потрясением. Но Кэсс была уверена: в их семье к утру это будет не более чем воспоминание, еще одна трагедия в анналах истории Турмейнов.

Трагедия. Как часто слышала она это слово с тех пор, как умерла мама! Одна только мысль об этом вызывала ужасные воспоминания. Она опустилась в кресло, удобно положив голову на нежный атлас, и закрыла глаза. Она так хотела заснуть… Успокоение придет нескоро, как бы ее тело ни стремилось ко сну.

Внизу в холле послышалось движение, громкие, резкие звуки, голос отца. Сердце забилось сильнее. Впервые с детских лет Кэсс закрыла уши руками, чтобы ничего не слышать.

* * *

Мамочка, я такая же красивая, как ты?

У нее день рождения, ей исполнилось десять лет. Кэссиди стоит перед зеркалом, любуясь атласным, в кружевах платьицем, которое утром подарила ей мама. Наряд от «Дома моделей Неймана Маркуса», ручная работа.

Мама улыбается впервые за несколько дней. Ее дыхание все еще отдает этим странным мятным запахом, а широко открытые глаза кажутся стеклянными, но, похоже, она счастлива. Она хлопочет вокруг Кэссиди, поправляя воротничок, застегивая манжеты. Кэсс наслаждается ее вниманием. Ей ужасно хочется, чтобы мама крепко обняла ее, но мама что-то бормочет о том, что платье помнется и прическа испортится, поэтому Кэсс стоит смирно, пока мамочка суетится вокруг нее.

— Ну вот, — шепчет Лана с глазами, полными слез. — Ты самая красивая девочка на свете.

Кэсс улыбается и крепко обнимает маму, не боясь за платье и прическу. Ей очень хорошо от маминого теплого объятия.

— Лана, где ты? — В просторном холле раздается голос отца.

Мама мгновенно преображается, закрывает глаза, наклоняет голову и как-то вся сжимается. Потом она тихонько уходит, и Кэссиди слышит, как ее высокие каблуки торопливо стучат в сторону спальни.

Отец кричит, а мама плачет. Кэссиди закрывает уши, чтобы не слышать шума. На какое-то время все затихает. Папа стоит на пороге, но она не видит его лица. Дверь захлопывается, и она слышит злой голос Роджера и снова рыдания мамы. И тогда Кэсс в страхе убегает в свое «тайное убежище».

* * *

От лунного света Кэсс открыла глаза, и перед ее мысленным взором появилось лицо отца, скрытое тенью. Вдали были слышны рыдания матери. Нет, этого не может быть. Возможно, она заснула или просто много думала об этом. Она начала слышать голоса — стресс может подействовать так на каждого. Пахнущий дождем ветерок колыхал занавески. Кэсс подошла к окну и закрыла его, потом прыгнула в постель, забралась под одеяло и долго вертелась, стараясь улечься поудобнее.

Она почувствовала, как ее тело расслабилось и все глубже стало погружаться в сон. Рыдания раздались снова. Она прислушалась, и ей показалось, что они стали громче.

Кэсс вылезла из постели, надела халат и тапочки и на цыпочках вышла из спальни. В холле было тихо и спокойно, но вдали раздавался чей-то плач. Казалось, он доносился с чердака. Решив подняться по задней лестнице, она открыла деревянную дверь и быстро прошла по короткому пролету. Чердак представлял собой комнату почти в две тысячи квадратных футов. На дубовом полу был расстелен старинный восточный ковер, некогда яркий, а теперь поблекший от времени. У дальней стены стояла пузатая старая печка, рядом с ней лежали аккуратно сложенные дрова.

По центру, напротив окна, стоял длинный деревянный стол с двумя скамейками, сделанными специально для ребенка. Вид комнаты, где она играла в ненастные дни, вызвал у нее много воспоминаний, в детстве это место казалось Кэсс настоящими небесами. Когда скандалы родителей становились особенно шумными, даже ее «тайное убежище» наверху витой лестницы не спасало ее, и она была вынуждена бежать сюда. Она представила себя испуганной маленькой девочкой, забившейся в самый дальний угол. Иногда она пряталась на чердаке в течение многих часов, пока не утихал шум.

В дальнем углу Кэсс заметила аккуратно сложенные коробки. Она подошла поближе и увидела, что все они запечатаны. Кэсс открыла одну, потом вторую и начала рыться в их содержимом. Вещи принадлежали Лане — ее косметичка, письма, книги, маленькие рамки с фотографиями, на одной Кэссиди увидела себя младенцем на руках матери.

Она заглянула в коробку с вечерними платьями. Все они оказались либо белыми, либо голубыми. Мама любила голубое, особенно темные оттенки, которые так красиво оттеняли ее глаза. Вдруг она почувствовала мамин любимый аромат духов, и ее сердце сжалось. Потом Кэсс нашла платье, в котором мама получала награду Академии. Убрав эту коробку, она открыла еще одну. Что-то блеснуло золотом, и Кэсс достала из-под вороха предметов изящную резную деревянную коробочку. На верхней крышке были литеры «Л.Т.». Дрожащими пальцами Кэсс подняла крышку и увидела внутри дневник матери.

Она прижала его к сердцу и поспешила к окну, снимая с него паутину. Кэсс чувствовала холодный пол сквозь тапочки, и от этого ноги онемели. Вдруг Кэссиди захотелось куда-нибудь уйти из этого места. Спускаясь по лестнице, она снова услышала стоны.

— Помогите… помогите.

Теперь звук был приглушенный, от него холодило кровь. Крики слышались из темного алькова за дверью. Кэсс замерла, и вокруг нее повисла мертвая тишина.

Она заметила, что стены были покрыты портретами Ланы. Даже тусклый свет не мог скрыть ее красоту. Фотографии могли бы стать каталогом знаменитостей и событий Голливуда: Лана танцует с дряхлеющим Фрэдом Астером, Лана и Роджер улыбаются друг другу на фоне пейзажа, в котором Кэссиди узнала сады отеля «Бел эйр», Лана, Лана, Лана… Куда бы она ни посмотрела, отовсюду на нее глядели огромные, прекрасные и печальные глаза матери. Кэсс охватила взглядом все фотографии сразу. Проходя вдоль стен, она легко гладила пальцами изображения, чтобы очистить их от слоя пыли.

Фрэнк Синатра и Лана смеются, сидя на скамейке. Лана на церемонии награждения с Роджером и очень молодым Шоном Коннери. Лана празднует свой тридцатилетний юбилей, Лане тридцать один год, тридцать два. Лана держит Кэсс на руках в день, когда родила ее. Лана украшает обложки «Вэнити фейр», «Вога», «Верайети».

Подойдя поближе, чтобы лучше рассмотреть одну из фотографий, Кэсс нечаянно наступила на пожелтевший кусок белой кружевной материи, который упал перед ней на пол. Кэсс едва сдержала крик. Отступив назад, она увидела перед собой чудовищную картину: на портняжном манекене было надето испачканное кровью белое платье, на месте головы криво закреплена увеличенная фотография лица Ланы. Пока Кэсс сообразила, что это всего лишь манекен, она пережила невероятный ужас. Тут она поняла, что разгром в ее комнате во время приема Роджера был не простым хулиганством. Вероятно, кто-то хочет ее напугать.

Она уставилась на манекен, не в силах отвести от него глаз, запоминая каждую деталь этого кошмарного сооружения. Крик застрял у нее в горле. Пульс участился, тело покрылось потом, ее трясло. Спотыкаясь, она попятилась к выходу.

* * *

— Ради Бога, Рей, послушай меня, — закричала Кэсс пронзительным голосом. — Он был здесь. — Она стояла там, где еще недавно был манекен. Кэсс вытащила сонную Рей из постели и привела ее на чердак.

— Это была мама… Здесь валялся кусок ткани… — Кэсс дышала часто и сбивчиво. — Все платье в крови.

— Ты хочешь сказать в клюквенном соке. — Рей наклонилась, на ней была ночная сорочка и белый длинный халат, который она успела накинуть, выбегая из спальни. Подол халата волочился по полу чердака, поднимая пыль. Она положила на голову Кэсс свои большие мягкие ладони.

— Это всего лишь плохой сон, дорогая. — Глаза Рей осматривали альков. Посмотри вокруг. Ничего здесь нет. Мы выбросили старый манекен много лет тому назад.

— Но я его видела… вот здесь, — плакала Кэсс, переполненная отчаянием и страхом.

— Иногда глаза и сознание играют с нами злые шутки, дорогая. Это стресс, Кэссиди… ты вернулась сюда после стольких лет. Просто нагляделась на все эти фотографии.

Кэсс показала ей дневник:

— Он принадлежит моей маме.

— Где ты его нашла? — быстро спросила Рей, изменившись в лице. — Тебе не надо этого видеть.

Кэсс убрала дневник подальше от Рей:

— Почему нет?

— Это нельзя видеть никому, кроме твоего отца. Он, наверное, вообще не знает, что дневник существует. Скорее всего, те, кого наняли, чтобы убрать неценные вещи твоей мамы, упаковали в коробку и ее дневник. — Рей обняла ее за талию, и на ее лице появилось странное выражение. — Кэссиди, не читай. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Рей сразу же поняла, что не надо было говорить этого. Кэссиди быстро села, подол ее жемчужно-розового шелкового халата раскинулся на полу. Она медленно прочла первые несколько строчек. По ее лицу пробежала тень, губы сжались, пальцы перебирали страницы.

Рей протянула руку к дневнику, пытаясь выхватить его у Кэссиди, но та увернулась. Сдавшись, Рей произнесла:

— Ладно, Кэсс, но ты хотя бы поспи немного. Дневник почитаешь завтра.

Кэссиди чувствовала себя ребенком, который прячет запретную конфету.

«Запру его в моем кейсе и буду повсюду носить с собой», — подумала она.

Когда они дошли до спальни Кэссиди, она заметила на лице Рей глубокие морщины, ясно проступившие в розовом свете коридора.

Рей легонько прикоснулась к руке Кэсс:

— Я не могу тебе помешать. В конце концов, по закону дневник принадлежит тебе в той же мере, что и твоему отцу.

— Вот именно. И никому не должно быть никакого дела, что я его нашла.

Кэсс взглядом дала понять Рей, чтобы та молчала о ее находке. Старая женщина поцеловала Кэссиди в щеку:

— Ну ладно, иди спать. — Кэссиди быстро открыла дверь спальни. — И еще, Кэсс, — прошептала Рей. — Если тебе снова приснится этот кошмар…

— Это был не сон. Я еще раз повторяю: я видела манекен с маминой фотографией и окровавленным платьем. Мне безразлично, что ты не веришь.

Рей покачала головой:

— Хотела посоветовать тебе успокоительное.

Кэсс показала ей дневник:

— Собираюсь немного почитать.

Рей вздохнула и пошла по коридору.

* * *

Кэсс просмотрела первые строки записей, относившиеся к 1970 году.

«Что бы я ни делала, как бы ни старалась, никак не могу заснуть, — начиналась одна из записей. — Не ложусь в постель, пока не устану до полного изнеможения. Ничего не помогает — ни спиртное, ни таблетки… ни теплое молоко. Ничто. Моя жизнь настоящий кошмар… мое сердце истерзано. Постоянно думаю, что всем было бы лучше, если бы я однажды вообще не проснулась. А может быть, уйти из дома и никогда не вернуться, бросить все».

Перебирая страницы, Кэсс поняла, что брак ее матери и отца не был счастливым, если не сказать больше. Это был союз любви и ненависти, и Лана всегда чувствовала себя неспособной соответствовать тем высоким требованиям, которые предъявил к ней Роджер. Не случилось ли то же самое с Джонатаном? Впервые Кэссиди подумала, что, возможно, она была так уверена в себе именно потому, что почти не общалась с отцом в течение долгих лет.

Из написанного в дневнике она сделала вывод, что из них двоих Роджер был более властный, умный. Лана писала, что в его присутствии она ощущала себя беззащитной и даже какой-то неполноценной. «Он говорит, что любит меня, и я знаю, что это так, но он любит по-своему. Иногда мне кажется, что я всего лишь одно из его творений, и мне никогда не удастся достичь нужного ему совершенства». Кэсс была потрясена. Ее мать, легендарная красавица, состоявшаяся актриса, все же считала, что «недостаточно хороша, умна и совершенна», чтобы соответствовать Роджеру.

Кэсс стало невмоготу читать дальше, она заложила красную ленточку на странице, обозначенной «17 мая 1971 г.», и закрыла книгу. Выключила свет, но так и не могла избавиться от мучивших ее мыслей. Несколько раз ей удавалось задремать, но и во сне ее преследовали кошмары. Один раз она вскрикнула так громко, что прибежала Рей. Наконец, около двух часов Рей сумела уговорить ее выпить легкое успокоительное, и она погрузилась в беспокойное, наркотическое забытье, прижав к груди дневник матери.

* * *

Проснулась она от телефонного звонка. Голова была тяжелая, в области лба начинала разливаться боль. Где она? Почему она такая разбитая? Она сразу все вспомнила: чердак, манекен, дневник, снотворное. Телефон настойчиво продолжал звонить.

Кэссиди поднялась на кровати, и дневник упал на пол. Она вздрогнула, подняв трубку:

— Кэсс?

— Да, — прохрипела она.

— Думаю, тебе надо срочно приехать в студию, — беспокойно произнес Рудольфо.

Она взглянула на часы на тумбочке у кровати. Было почти четыре утра.

— Что случилось?

— Пожар… Декорации горят. Это все, что я знаю.

Время для нее остановилось.

* * *

На съемочной площадке, забитой пожарной техникой и машинами, гудели сирены, мигали сигнальные огни. Дорога была скользкой от дождя, и Кэсс резко затормозила, остановившись всего в нескольких сантиметрах от припаркованного автомобиля. Она выскочила из машины и, зажав рот носовым платком, промчалась мимо охраны, полицейских, пожарных, репортеров и толпившихся зевак. Она была готова к самому худшему и именно это и увидела.

В ночное небо поднимались клубы дыма. Сквозь пламя и дождь прозвучал взрыв. У нее перед глазами бешено полыхал огонь, подымаясь словно стены ада. Она подошла так близко, что жар обжигал ей лицо. От дыма она закашлялась. Закрыв рот и нос рукавом, она продолжала идти навстречу огню, не обращая внимания на невыносимый жар, протесты полицейских и пожарных.

— Эй, леди! Отойдите! — закричал ей охранник киностудии. — Не приближайтесь — это очень опасно.

— Уходите! — рычал пожарный, подбегая к огню с перекинутым через плечо страховочным канатом.

Кэсс не обращала на них внимания. Она была слишком потрясена и едва соображала, что делает. Сквозь слезы от едкого дыма она увидела Рудольфо. Он стоял рядом с командиром пожарной команды и директором по декорациям. Они направлялись к ней.

— Насколько это серьезно? — услышала она вопрос Рудольфо.

— Полностью уничтожены все декорации. Остался лишь пепел, — ответил командир пожарной команды.

— Сколько потребуется времени на восстановление? — не унимался Рудольфо.

— Не менее трех недель, — отвечал декоратор. — И это только декорации. Но еще нужно время на костюмы и реквизит.

— У нас нет трех недель, — выпалил Рудольфо.

— Есть ли какие-нибудь соображения, кому надо было сорвать съемки, мисс Инглиш? — спросил пожарный.

— Сорвать съемки? — Рудольфо удивленно поднял брови.

— Боюсь, что именно так. Очевидно, что это поджог. Все сделано профессионально. Тот, кто это подстроил, использовал небольшие порции динамита с таймером.

Все трое уставились на Кэсс. Она, словно окаменев, смотрела на них стеклянными глазами.

* * *

Постепенно оцепенение прошло. Кэсс и Рудольфо отошли подальше от огня. Он протянул ей фляжку. Она, не спрашивая, как он додумался прихватить виски, сделала большой глоток, совершенно не почувствовав вкуса. В голове звучал голос отца: «Я хочу, чтобы ты заменила меня. Уверен, ты единственная, кто сможет это сделать так, как надо, Кэсс».

Теперь ее переполняло невыносимое чувство поражения и утраты. Жар был настолько сильный, что казалось, языки пламени лизали ее тело. Но она ничего не ощущала — ни боли, ни сожалений.

Вдруг она услышала Джека: «Вы игрок, мисс Инглиш? Готов поставить половину моей доли “Колоссал”, что вы не сможете сдвинуть дело с мертвой точки».

Рудольфо обнял ее и прижал к себе. Желая успокоить ее, он произнес:

— Ну же, Кэсс. Все кончено. Ты ничем больше не можешь помочь. Иди домой.

Сквозь дождь и дым послышался грохот — это рухнула еще одна величественная декорация, весь тяжкий труд и усилия исчезли в темноте.

В этот момент все надежды на будущее и мечты Кэсс обратились в пепел.

ГЛАВА 17

В мире нет уголка более страстного и красивого, чем Италия. Невозможно не поддаться очарованию ее величественных гор, озер, укутанных легкой дымкой, идиллических островков, чудесных деревушек и изысканных городов.

Венеция выделяется из общего пейзажа страны. Как мираж, который поднимается из вод лагуны, этот живописный город каналов и гондол не похож ни на один другой город мира. Это город Тициана, Вивальди и Марко Поло. Собор Сан-Марко и площадь Сан-Марко, лабиринты улочек и каналов, площади и мосты будто застыли в величественном беге времени.

Не имея декораций и времени для их восстановления, Кэсс ничего не оставалось, кроме как перевести съемки «Опасных желаний» в настоящее место действия — Венецию.

И вот она стояла на площади Сан-Марко, с благоговением наблюдая, как съемочная группа — частично американцы и частично итальянцы — дружно работала, за считанные часы превращая историческое место в декорации к фильму. Не так-то просто это было. Италия знаменита на весь мир своей бюрократической системой, и все же Кэсс удалось прорваться сквозь нее в рекордные сроки, благодаря постоянным звонкам с самолета во время перелета из Штатов. Используя знакомства, приобретенные после выпуска программы о реставрации Венеции, которая сподвигла американских телезрителей пожертвовать миллионы на это дело, Кэсс пользовалась всеми привилегиями, которые ей предоставили власти сначала в Риме, а затем в Венеции. Конечно, эта бескорыстная помощь, выражавшаяся в самом разном — лицензиях, всевозможных разрешениях, уступках со стороны местных театральных и торговых объединений, — будет широко освещена в прессе США.

Наконец камеры были установлены в нужную позицию, освещение подобрано. Даже знаменитые голуби, к удивлению Кэсс, в испуге разлетелись, лишь небольшая стайка все еще кружила над площадью. Съемочной группе удалось очистить площадь от всего современного мусора — окурков, пивных банок, бумажных стаканчиков из-под кофе. Полицейские вывели толпу местных зевак и туристов из зоны охвата камеры. С этой минуты площадь принадлежала «Опасным желаниям», хотя туристы каждую ночь вновь завладевали ею.

По краю площади растянулся караван из трейлеров, компьютерного оборудования, различных установок для света и звука, гардеробных вагончиков, где готовили пищу, укладывали волосы или делали макияж, — еще один знак двадцать первого века. Среди всего этого была даже одна гримерная — конечно же она принадлежала Челси. Посреди этого организованного хаоса в классическом режиссерском кресле сидела Кэсс.

Огромный шар солнца поднялся над каналом. Электрики и плотники постепенно снимали с себя теплую одежду, вытирая пот со лба и обмахиваясь. День оказался не по-зимнему теплым. Ассистент режиссера знаком показал, что можно начинать. Ожидая, когда же прибудет труппа, Кэсс взглянула на часы. Было уже без четверти семь, а ведь она назначила съемки ровно на семь утра. Ассистент режиссера подал ей стаканчик крепкого итальянского кофе. Она откинулась на спинку кресла и приготовилась ждать. Все тело ломило. Несмотря на легкую усталость, она чувствовала, как адреналин заставлял кровь быстрее бежать по венам. С самого прибытия в Венецию двумя неделями раньше вся команда — включая Кэсс — работала без перерыва по четырнадцать часов в сутки. И лишь вечерняя ванна и ужин в постели являлись для нее короткой передышкой, но даже тогда ей приходилось отвечать на телефонные звонки и просматривать сцены, намеченные на следующий съемочный день. Было большой удачей, если ей удавалось поспать пять-шесть часов.

После разрушительного пожара Кэсс была настолько потрясена, что даже решила оставить проект. Она не смогла бы закончить фильм вовремя и уложиться в бюджет, создавая все декорации заново. Было очевидно, что кто-то хотел помешать съемкам «Опасных желаний». Пожарные не исключали вероятность поджога, к тому же Кэсс озадачило то, что в их отчете Джек заявлял, что покинул студию в семь часов вечера. Она была уверена, что, когда уходила, видела свет в его офисе и его припаркованную машину, — а это было уже после восьми часов. Воспоминания о холодном пронизывающем взгляде Джека и его словах: «Я говорил тебе, это невозможно» — вновь ожили в ее памяти.

Тогда Кэсс вернулась в «Шепот ветров» уже после рассвета. Джонатан ждал ее в библиотеке. Он рассказал ей об аварии, сочувствовал ей по поводу сгоревших декораций. Но Кэсс почувствовала фальшь в его словах.

Оказавшись в своей комнате, заперев дверь и задернув шторы, Кэсс вывалила все документы по графику съемок и бюджету на незаправленную постель и тщательно просмотрела их. Через два часа раздумий никакого решения, кроме как построить декорации снова, к ней не пришло. Но она знала, что завершить проект в срок, затратив при этом три недели на восстановление, невозможно.

Погруженная в свои мысли, Кэсс шагала по комнате. Она пыталась взвесить «за» и «против», вспоминала, что из необходимого для работы у нее осталось, а что надо доставать заново. В шестом часу план был готов: если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету.

Перелет всей съемочной группы и актеров в Венецию стоил дешевле, чем сооружение новых декораций. Кэсс приходилось работать на износ. После бессонной ночи она явилась в офис Джека со всеми необходимыми документами, содержащими различные доводы и расчеты, и объявила всему персоналу о незамедлительном отъезде в Венецию. К безграничному удивлению Кэсс, Джек одобрил все ее предложения. Кэсс всегда удавалось блестяще справляться с делами в последнюю минуту. Рекордные сроки выпуска еженедельных телевизионных передач развивают в человеке такие способности. Полезным оказалось и ее умение не выходить за рамки бюджета. Она справилась с поставленной задачей, и это развеяло все сомнения в том, что она успешно закончит «Опасные желания». Она опять подумала о Джеке, сидящем за столом с выражением тупого удивления на лице. Одно только это уже было победой.

Когда же Кэсс по прибытии в Венецию обнаружила дюжину чайных роз в своем номере, она возликовала. Прилагавшаяся карточка гласила:

Красавица, я восхищаюсь тобой!

Удачи,

Джек.

И удача сопутствовала ей. Город сам по себе являлся великолепными декорациями, которые почти не надо было изменять под сценарий. Ей помогала сама природа — погода была прекрасной, и ни одного съемочного дня не было потеряно. Кэсс чувствовала себя как рыба в воде в новой для нее профессии продюсера художественных фильмов. Однако она немного давила на Рудольфо. Задача продюсера состоит в организации съемочного процесса и наблюдении за работой вообще, в то время как режиссер отвечает за игру актеров. Но Кэсс, как истинный художник, взвалила на себя обе роли.

Неподражаемое очарование, унаследованное ею от родителей, очень помогало в общении с актерами. Она словно гипнотизировала их, волшебным образом добиваясь такой игры, какую хотела видеть. Даже Челси стала более сговорчивой. Каждое утро она приезжала вовремя. Ее поведение стало спокойнее, нервозность исчезла. Она прекрасно справлялась с ролью Офелии, о чем не преминули сообщить все ежедневные издания.

Каждый день Кэссиди видела, как Челси изучала сценарий в перерывах между съемками. Челси выучила каждую реплику, каждый нюанс в характере героини и полностью вжилась в образ Офелии. Истеричка, которую Кэсс знала в Лос-Анджелесе, исчезла. Здесь, в Венеции, Кэсс познакомилась с новой Челси — Челси, обладавшей изящностью и мягкостью. Изменения были поразительными. Не раз Кэсс приходилось напоминать самой себе, что это была только игра. Возможно, Джек и Рудольфо действительно не ошиблись, увидев в Челси способную актрису. По крайней мере сейчас Кэсс готова была принести им извинения за свои былые сомнения.

В то утро Челси, как обычно, прибыла на площадку без пяти семь. Вцепившись в свой черный портфельчик, как если бы он был частью реквизита, она подошла к Кэсс:

— Освещение совсем не подходит.

Не дождавшись ответа, Челси взмахом руки отпустила обслуживающий персонал и швырнула сумочку на пол. Нахмурившись, она заявила:

— Свет слишком яркий. Я буду выглядеть отвратительно.

Она надула губки, но Кэсс понимала причину такого поведения. Челси действительно переживала, как она будет выглядеть на экране.

— Челси, — заверила ее Кэсс, стараясь не показывать раздражения, — ты выглядишь прекрасно, просто потрясающе.

— Ты просто успокаиваешь меня. — Челси только сильнее нахмурилась.

— Нет, я честно так думаю! — И это было истиной правдой. Челси действительно выглядела великолепно в то утро: красивая прическа, идеальный макияж и костюм, эффектно подчеркивающий и без того совершенную фигуру.

Но не только костюм и макияж делали ее столь неотразимой. Что-то сексуальное, обжигающее появилось в Челси. С легкой завистью Кэсс почувствовала, что и Рудольфо не преминул заметить эту «искру» в Челси.

Сразу после того как труппа разместилась в салоне самолета, эти двое ясно дали понять, что между ними что-то было. Кэсс не могла разобраться, ревнует ли она. Несмотря на их встречи в Нью-Йорке, она прекрасно отдавала себе отчет в том, что у нее не было никаких прав на Рудольфо. Были они с Челси любовниками или нет, никто не знал. О чем действительно сожалела Кэсс, так это о том, что интрижка между ведущей актрисой и режиссером может повлиять на съемки.

Иногда Кэсс задумывалась, не на нее ли были направлены их публичные проявления нежности и флирт. Тем не менее Челси действительно изменилась. Почти мгновенно она превратилась из невыносимой спорщицы в спокойную, сговорчивую актрису. Для Кэсс было совершенно очевидно, что в глубине души Челси была очень неуверена в своих силах. Поэтому Кэсс делала все возможное, пытаясь дать Челси чувство собственной значимости, — теперь никто не сомневался в том, что она станет звездой, и все обращались с ней соответственно.

К Челси была приставлена особая горничная, которая заботилась о ее одежде, туалетных принадлежностях и других вещах. Это была довольно молодая мексиканка, она работала в студии уже несколько лет и была известна своей замечательной ловкостью и способностью быстро справляться с работой. Каждый день она бегала вокруг новой звезды — развешивала костюмы Челси, поправляла макияж и беспрерывно подавала стаканчики с крепким дымящимся кофе.

Шли последние приготовления к съемкам. Челси освежали грим, Кэсс сидела рядом с ней, стараясь ее успокоить, и, когда через четверть часа Челси выпорхнула из гримерной, на ее лице светилась улыбка. По-профессиональному терпеливо ожидала она начала обычной суеты съемочного дня. И вот через несколько минут камеры были готовы, а режиссер давал последние инструкции техническому персоналу. Кэсс заняла свое привычное место позади камер.

* * *

— Мотор! — крикнул Рудольфо.

— Камера пошла! — послышался голос первого помощника режиссера.

— Катим… — прокричал в ответ ассистент оператора.

Раздался стук таблички: «Сцена пятьсот тридцать четыре. Дубль первый». Один из помощников, который держал табличку с записью номера сцены, записал на ней мелом цифры с объектива камеры. И деревяшка стукнула еще раз.

Рабочий день начался. Сегодня Челси приходилось ползать по «грязи». Густая смесь сухой глины и воды облепила ее руки и одежду, испачкала лицо. Сцену пришлось снимать в несколько дублей, и каждый раз ей приходилось смывать грязь и переодеваться, менять парик и поправлять макияж для того, чтобы начать все заново.

Ее партнер никак не мог правильно произнести свой текст, и Кэсс видела, как чувство безысходности постепенно овладевало Челси. Только надежда, что этот фильм сделает ее звездой, не давала Челси вспылить и уйти со сцены.

После очередного неудачного дубля Кэсс объявила пятнадцатиминутный перерыв.

— Ничего не получается! — Рудольфо, обхватив голову руками, тяжело вздохнул.

Кэсс пожала плечами и, как бы между прочим, заметила:

— Челси великолепна, но что же нам делать с ним?

Она кивнула в сторону Бенгино, молодого итальянского актера, который играл возлюбленного Офелии. Будучи популярным в Италии, в США он был практически неизвестен.

Джон, ассистент режиссера, был первым, кто нарушил тишину:

— Вчера мне пришлось поговорить с Бенгино насчет его отвратительной игры. Дело в том, что Челси совсем не нравится ему. Он даже не находит ее хоть сколько-нибудь привлекательной. Я напомнил ему, что вообще-то его работа состоит в игре, но при переводе моих слов, вероятно, что-то ускользнуло от его понимания.

В раздражении Рудольфо резко замотал головой:

— Сейчас мы уже не можем заменить его. Дело за тобой, Кэсс. Я думаю, тебе уже пора сотворить один из твоих фокусов над нашим сеньором Бенгино.

На его озорную, почти наглую улыбку Кэсс ответила вопросом:

— Ты думаешь, у меня не получится, правда?

Джон удивленно наблюдал за ними. Вскочив со стула, Кэсс подала Рудольфо свой текст сценария и подошла к Бенгино, занятому раздачей автографов у своего трейлера. Куда бы ни перемещалась труппа, всюду фанаты этого темноволосого молодого человека с экзотическими чертами лица и околдовывающей улыбкой следовали за ним. На этот раз стайка местных девушек, в основном продавщиц близлежащих магазинчиков, толпилась у сцены в надежде увидеть актера и, если повезет, получить автограф или даже поцелуй своего любимчика. Кэсс терпеливо ждала в стороне от толпы, встав так, чтобы Бенгино мог легко ее заметить. Когда он взглянул в ее сторону, она подозвала его рукой. Разочарованные поклонницы проводили его взглядом, полным слепого обожания. Некоторые даже посмотрели с ненавистью на темноволосую американку, укравшую их любимца.

Как только они отошли подальше, Кэсс заглянула в глаза молодой звезде. Ища подходящие слова, она теребила воротничок своей блузки.

— Бенгино, что я могу сделать, чтобы помочь тебе с ролью? — тихо спросила она и, помедлив немного, продолжила: — Ты когда-нибудь любил?

Нагловато усмехнувшись, парень ответил:

— Конечно, да. Я любил больше женщин, чем могу сосчитать.

Кэсс сняла солнечные очки и с сомнением посмотрела на него:

— Нет, я думаю, ты не понял меня…

Она глубоко вздохнула и обеими руками отвела назад спадавшие на лицо пряди волос.

— Я говорю не о сексе, нет. Я говорю о любви, которая полностью подчиняет себе разум и душу. Тебе знакомо это чувство, Бенгино? — Она сделала паузу, давая ему возможность ответить. Но ответа не последовало, и она продолжала: — Ты когда-нибудь был знаком с женщиной, один лишь облик которой заставляет тебя дрожать? Когда ты сходишь с ума от страсти, лишь посмотрев на нее? Когда ты думаешь о ней каждую минуту — мечтаешь дотронуться до нее, погладить ее волосы, поцеловать ее губы?

Глаза молодого итальянца были прикованы к пальчикам Кэсс, небрежно расстегивающим верхнюю пуговку блузки, обнажая ложбинку на груди. Потом взгляд актера переместился на талию. Кэсс отлично понимала, какое впечатление производит на этого мачо. Она продолжала играть в искусительницу, положив руки на бедра, обтянутые узкими белыми джинсами. Кэсс опустила глаза и тихо проговорила:

— Даже если ты закроешь глаза — не важно, где ты находишься, — ты все еще видишь ее, чувствуешь ее запах, чувствуешь ее…

Бенгино придвинулся к Кэсс так близко, что она почувствовала тепло его тела. Она мягко дотронулась до его воротничка, как если бы хотела смахнуть пушинку с плеча. Она дерзко положила руки на его грудь под тонкой рубашкой с короткими рукавами. Он тихо вздохнул, и Кэсс поняла, что он поддался ее чарам.

— Я нравлюсь тебе, Бенгино? — прошептала она.

Мужчина кивнул, и Кэсс продолжила:

— Запомни это чувство, как будто его отпечатали в твоем мозгу. Можешь? — Она легко сжала его руку, чувствуя скрытое внутри пламя.

— Si. То есть да.

Он внезапно перешел на итальянский, и это говорило о том, что его разум полностью оказался во власти охвативших его чувств.

— Можешь оказать мне маленькую услугу? — Она подняла голову, и их глаза встретились.

— В следующей раз, находясь на сцене перед камерами и обнимая Челси, перед тем как произнести текст, вспомни свои ощущения. — Она указательным пальцем дотронулась до его лба, а потом положила ладонь на его сердце. — Тут должна быть я.

По выражению лица актера и горящим черным глазам было понятно, что Кэсс завладела им настолько, что отныне он сделает все, что бы она ни попросила. Ей даже стало немного жаль его — на секунду ей вспомнилась всепоглощающая сила страсти. Только юные все еще верят в чудесную любовь с первого взгляда. Но сейчас больше не было времени на раздумья. Минуты неумолимо пролетали, а ведь ей во что бы то ни стало надо вовремя закончить «Опасные желания». Так что пускай он какое-то время побудет влюбленным.

— Ну, теперь давай вернемся к работе. — Она мягко направила его к освещенной солнцем съемочной площадке.

* * *

Остаток дня прошел отлично. Бенгино играл с такой страстью, что вся команда была поражена. Он превзошел всех актеров, даже Челси, которая была, как никогда, убедительна. В глазах ее светилось выражение полной отрешенности от реальности, она вся погрузилась в мир поэтического вымысла — и игра ее казалась волшебной. Лучи заходившего солнца, легкий вечерний бриз — все это было идеально для съемок.

— Продолжай снимать, — прошептала Кэсс Рудольфо, — лишние кадры мы сможем использовать в рекламе.

Рудольфо кивнул:

— Дух захватывает, правда?

— Это великолепно…

— Солнце почти зашло, — крикнул оператор, — хотите снять еще кассету, до того как свет совсем исчезнет?

— Хватит, — послышался голос Рудольфо.

Гул голосов наполнил съемочную площадку — актеры столпились у лотка с провизией в надежде выпить последний стаканчик кофе, пока не подойдет их очередь сдавать костюмы в гардеробную.

Рудольфо облегченно вздохнул:

— Я думал, этот день никогда не кончится!

Кэсс откинулась на спинку стула и провела руками по волосам:

— Возможно, это лучшее из всего, что мы пока сняли…

— Спасибо тебе, — ответил он. На какую-то долю секунды их глаза встретились.

— Как насчет тихого вечера в моем номере, только ты и я? Бутылочка шампанского, омары и потрясающий массаж? — спросил Рудольфо.

Кэсс улыбнулась, зная, что он просто хотел сказать ей приятное, и ей вдруг захотелось побыть рядом с ним.

— Я лучше откажусь, Рудольфо — сказала она, все еще сомневаясь. Все-таки правильнее будет держать дистанцию. Она не знала, что происходит у него с Челси, но считала, что лучше не воскрешать отношения с человеком, бывшим когда-то ее любовником. Она отлично понимала, что не стоит смешивать работу и чувства. Кэсс встала, собрала свои вещи и направилась к водному такси. Может, на сегодня со съемками и покончено, но еще столько осталось снять завтра и послезавтра и после послезавтра…

— А как насчет отснятого материала? — крикнул ей вдогонку Рудольфо. — Нам стоило бы посмотреть его вместе. Мы же команда, помнишь?

Кэсс остановилась как вкопанная:

— Да.

— Ладно, в семь вечера в твоем номере.

— Нет, Рудольфо. — Кэсс развернулась и ушла, даже не дождавшись его ответа.

* * *

Было уже почти шесть, когда Кэсс вернулась в отель. Она устала и проголодалась. Вечерняя поездка на водном такси немного оживила ее. Роскошные сады и потрясающая архитектура города действовали настолько расслабляюще, что было просто невозможно предаваться грустным мыслям в окружении такой красоты. На секунду великолепный отель «Киприани» приковал ее взгляд. Расположенный на острове Гуидекка в бухте Сан-Марко — самом центре Венеции, отель был местом паломничества всех богатых итальянцев.

Оказавшись наконец в свое номере, она небрежно бросила сумочку и блейзер на стул в гостиной, скинула туфли и включила диск Андреа Боселли. Слушая музыку, она просмотрела сообщения, которые консьержка передала ей в фойе. Четыре из них были от Роджера.

«Я позвоню ему утром», — подумала она, пытаясь высчитать разницу временных поясов Италии и Калифорнии. Кэсс в последнее время нравилось болтать с отцом о работе, но сегодня она была настолько измучена, что не смогла бы скрыть от него своей усталости. Он и так уже хотел прилететь в Венецию и привезти костюмы для актеров массовки, которые забыли в суете отъезда. Она понимала, что у него теперь стало слишком много свободного времени и он не знал, куда себя девать, но, к счастью, ей с Джеймсом удалось убедить его, что пересылка авиапочтой окажется значительно быстрее и экономичнее.

Она положила сообщения на туалетный столик и пошла в ванную, на ходу скидывая одежду. Открыла кран, медленно добавила лавандовое масло в струю воды. Включила джакузи, зажгла ароматические свечи и заколола волосы на затылке. Затем она погрузилась в ванну, позволяя теплой воде и маслу расслабить тело. Вскоре ей удалось полностью отрешиться от событий прошедшего дня.

Кэсс довольно улыбнулась. Она действительно стала настоящим создателем фильмов и больше не нуждалась в одобрении отца. Теперь она работала вместе с ним, а не на него.

* * *

Кэсс было решила прочитать еще одну главу из дневника матери, который теперь хранился в запиравшемся шкафчике в ванной, но глаза у нее слипались, и она не могла сосредоточиться.

Кэсс оказалось сложно увидеть прошлое глазами матери. Болезненные воспоминания и открытия мешали ей читать. Она пообещала себе разбирать по одной записи — отчете об одном дне — каждый вечер перед сном. Она хотела во что бы то ни стало закончить чтение дневника до возращения в Лос-Анджелес, очень уж многое хотелось ей обсудить с отцом.

Вчера вечером она узнала об интрижке Ланы с актером, чье имя названо не было. Кэсс казалось, что ее родители жили в свободном браке еще до того, как это стало считаться допустимым. У обоих были любовники — и чаще всего, что следовало из записей Ланы, ими пользовались как оружием в борьбе друг с другом. Но для Ланы эти отношения стали первой реальной угрозой ее браку. Она боялась, что ей придется выбирать между любовником и мужем. Каждая страница описывала страдания, каждое слово намекало на предательство.

Кэсс вздрагивала, чувствуя агонию, которую описывала ее мать. Неожиданно она вновь почувствовала себя беззащитной перед обманом и предательством мира взрослых, как будто все еще была той маленькой десятилетней девочкой, так мало знавшей о жизни.

Прочитав половину дневника, Кэсс познакомилась с другой Ланой Турмейн, совсем не той, которую она помнила или представляла себе. Записи разрушали тот образ мамы — красивого ангелочка, который Кэсс так берегла в своей памяти, некоторые страницы говорили о глубокой боли, причиненной многочисленными предательствами Роджера. Иногда она рассказывала о любовниках, которым она позволяла унижать ее, чтобы просто отомстить Роджеру. И наконец, здесь были слова о том человеке, которому удалось так овладеть ее сердцем, как никогда не удавалось и не удалось бы Роджеру.

* * *

Без десяти семь Рудольфо был в номер Кэсс. Он тихо вошел и позвонил портье, чтобы заказать бутылку шампанского и черную икру:

— Принесите заказ в люкс, и сейчас же, пожалуйста.

Положив трубку и сделав музыку погромче, он пошел туда, куда указывала брошенная одежда, и оказался в ванной. Вид ее обнаженного загорелого тела едва не свел его с ума. Все, случившееся потом, было неизбежным.

* * *

Джеймс сидел в прилегающей к офису личной операторской Джека и просматривал самые последние кадры, прибывшие рано утром.

— Ты был прав, это действительно хорошо, — сказал Джек, когда свет зажегся.

Джеймс знал, как много надо было, чтобы произвести впечатление на Джека, и тем более для того, чтобы заставить его признать это. Было очевидно, что увиденное не просто поразило его — он был воодушевлен.

— Если его закончат, — сказал Джек, — этот фильм может стать хитом и принести кучу денег. Здесь есть все, чтобы получить «Оскар», а с этой чередой провалов на «Юниверсал» и денежными проблемами «Каламбии», «Мирамакс» и «Диснея» этот фильм может поднять «Десмонд» на первое место.

Джеймс кивнул:

— Ну, и стал бы я тебе лгать?

Джек прошел в дальний угол комнаты, открыл ящик и вынул бутылку причудливой формы. Открыв верхний ящик, он достал две кубинские сигары и спросил:

— Хочешь присоединиться?

— С удовольствием, — сказал Джеймс, — успех Кэсс в «Десмонде» — отличный повод!

Джек склонил голову набок и ухмыльнулся.

— Это еще не конец. Еще десять дней съемок в Венеции, потом неделя работы с задним планом и, конечно, монтаж…

Он повернулся на своем месте во втором ряду и нажал кнопку на ручке кресла. Экран вмиг исчез.

— Но могу признать, я прямо-таки поражен игрой Челси, — сказал Джеймс. — Кэсс заслуживает похвалы.

— Не забывай, это я выбрал Челси, я разглядел ее талант.

Джеймс понимал, что Челси все докладывала Джеку о происходящем, но шпионы на съемочной площадке, так же как и в армии, правительстве, всегда были лишь марионетками. Что же нужно Джеку?

— Исходя из того, что я вижу, — сказал Джеймс, — Челси может даже получить награду Академии, но ее игра — это заслуга Кэсс. Знаешь, а ведь у нее классно получается не только общаться с актерами, но и решать другие немаловажные вопросы. Ты видел разработанный ею бюджет и расписание съемок?

Джек кивнул:

— Что касается меня, я просто поражен. У нее есть кое-что, чего не имеет половина мужчин этого города. Этот проект с самого начала был сомнительным. Почему Роджер вообще взялся за него, выше моего понимания.

Простое упоминание имени Роджера заставило Джека сменить тон. Его неприязнь была настолько сильна, что даже одно упоминание о Роджере раздражало Джека.

— С самого начала этот проект был рискованным. Я не верил, что это возможно осуществить, — почти извиняясь, сказал Джек.

Джеймс удивленно поднял брови:

— И теперь ты все еще думаешь, что был прав?

— Ну, давай назовем это моей готовностью к провалу. — Он помедлил. О пари, заключенном между Кэсс и Джеком, было хорошо известно в команде, это превратилось в шутку, которая была у всех на устах: — «Но только Кэсс может добиться здесь успеха».

Джек отрезал кончик сигары, чиркнул спичкой и прикурил сигару одной долгой, глубокой затяжкой. Джеймс сделал то же самое.

— Джек, а вообще возможно, чтобы ты признал, что был не прав? Ты боишься проиграть это пари?

Джек пустил колечко дыма.

— Ты же знаешь, как я люблю всякого рода споры, — лениво протянул он, но в следующий миг его настроение переменилось. Подавшись вперед всем корпусом, он положил локти на колени и скрестил пальцы.

— Расскажи мне еще о Кэсс. У нее ведь никого нет, так?

Скорее это был не вопрос, а утверждение. В голове Джеймса что-то предупреждающе щелкнуло.

— А почему ты этим интересуешься?

Черты Джека исказились от гнева. Джек терпеть не мог, когда на его вопросы отвечали вопросами. Он резко поднялся.

— Я предпочитаю знать как можно больше о своих подчиненных — это ведь понятно, правда? — ответил Джек. Джеймс почувствовал, как краска прилила к его лицу. Его разозлили попытки Джека залезть в личную жизнь Кэсс. В конце концов, это его совсем не касалось.

— Из моих источников стало ясно, что какое-то время у нее была интрижка с режиссером еще в Нью-Йорке. К тому же она настаивала на том, чтобы его взяли на работу. — Джек неосторожно выдал себя: Кэсс и Дурбан — это как раз та информация, которую он мог узнать от Челси.

Джеймс и ранее подозревал, что Рудольфо лишь использовал Кэсс, чтобы добиться с ее помощью того, чего не мог добиться самостоятельно. Но как Кэсс могла позволить ему такое? Лицо Джеймса не выдало ни одной его мысли.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — сказал он, — может, твоему источнику, — он произнес это особо насмешливо, — стоит уделять больше внимания игре, а не личной жизни Кэсс?

* * *

С бокалом вина в руке Челси вышла на террасу и склонилась на перила. Солнце уже зашло, но, казалось, город все еще был охвачен его сиянием, и от открывшегося вида захватывало дух. Тысячами драгоценных камней рассыпались огоньки внизу. Голоса туристов со всех уголков света придавали звукам города особый шарм, оживляли его вымощенные булыжником улочки и темную воду каналов.

Перед Челси лежал город надежд и желаний. Романтика, как ярко-красное итальянское кьянти в ее бокале, наполняла вечерний воздух и смягчала старую боль в сердце. Часы на туалетном столике показывали семь. Белла, уютно устроившись в постели, смотрела телевизор.

Всего несколько часов назад Челси уволила няню, уже вторую, с тех пор как Джесси отбыла «по семейным обстоятельствам». Строгая шестидесятилетняя ирландка оказалась слишком критичной по отношению к Белле и Челси. Она была так похожа на ее мамочку. Челси же нужна была такая нянька, которая просто взяла бы на себя все решения, касающиеся Беллы. У Челси не было ни времени, ни желания участвовать в повседневной жизни девочки. По крайней мере до тех пор, пока она старалась сделать кино своей профессией. Кроме того, после сумасшедшего съемочного дня Челси часто хотелось куда-нибудь выбраться. У нее совсем не было времени изображать из себя идеальную мать. Казалось, это раздражало няню. Челси откровенно полагала, что, чем больше она занята на съемках, тем больше это облегчит работу няни. Однако эта жесткая ирландка имела достаточно наглости, чтобы критиковать поведение работодателя по отношению к своему ребенку, говоря, что Белла вырастет такой же избалованной, эгоистичной и пустой, как ее мать. Глупая старая карга! Челси предложила женщине собрать вещи и без лишних церемоний проводила ее к двери.

Теперь Челси опять придется искать няню. Утром она попросит консьержку привести кого-нибудь из другого агентства. До этих пор ни одна душа в «Десмонд» не знала, что ребенок был в Венеции, и она не в коем случае не могла позволить дочери ограничивать ее действия. Она знала, что ей не стоит оставлять девочку одну в номере, но говорила себе, что с ней ничего не может случиться за эти несколько часов.

Дни напролет с самого прибытия в Венецию Челси работала без передышки. Ей просто необходимо было снять эмоциональное напряжение, выпустить пар. Кроме того, у нее были кое-какие дела. Челси ушла с веранды и заглянула к Белле, которая мирно посапывала при включенном телевизоре. Затем актриса зашла в ванную и открыла пузырек. Сунув в рот пригоршню таблеток, запила их вином — вскоре она полетит. Она обожала эти состояния, восхищалась высотой, на которую таблетки возносили ее. Она скользнула в черный костюмчик от «Версаче», эта редкая вещица из шелка отлично обтягивала тело. Все еще не смыв макияж после съемок, она лишь слегка освежила губы помадой спокойного розового цвета и подвела карандашом ярко-голубые глаза. Закончив, она надела длинный парик цвета вороного крыла. Теперь все было готово. Издали ее легко можно было принять за другого человека. Неожиданно она почувствовала себя сильной и свободной. Еще один взгляд на свое отражение в зеркале, и она готова сыграть роль, которую репетировала всю жизнь.

Довольная своим внешним видом, она схватила ключ от номера и направилась вдоль коридора к местному телефону рядом с лифтом. Подняв трубку, Челси набрала номер консьержки:

— Извините, сеньора, не могли бы вы вызвать для меня водное такси?

— Конечно, — ответила девушка, — пожалуйста, представьтесь.

С неподражаемой уверенностью в голосе Челси произнесла:

— Кэссиди.

* * *

Челси — под именем Кэсс — обслужили по первому классу. Швейцар расплылся в широчайшей улыбке и заискивающе кивнул ей. Водитель такси помог сесть в отдельную лодку. Где бы она ни была, всюду люди останавливались, чтобы поглазеть на нее. Челси просто ожила в лучах славы Кэсс. Она подумала о том, что эта стерва вовсе не заслуживает такой известности, ведь она все получила благодаря своим знаменитым родителям. А Челси сама всего добилась, скоро фильм будет выпущен — и весь мир узнает о ней. Челси Хаттон сама станет знаменитой, она всем докажет, что она суперзвезда.

Во время предыдущих вылазок Челси обнаружила, что ночная жизнь Венеции была как раз такой, как она и предполагала, — модной и утонченной. Клубы города так разительно отличались от тех злачных мест, которые она часто посещала в Штатах. Люди вели себя приветливо, все мужчины были рады ей угодить. Челси попросила шофера отвезти ее поужинать на Большой канал в ресторанчик в отеле «Монако», обращенный на остров Сан-Джорджо Маджоре. Она выбрала этот ресторанчик из-за открывавшегося оттуда вида и заранее заказала столик. Женщины, ужинающие в одиночестве, были редкостью в Венеции, в особенности красивые женщины и уж тем более известные. Едва лишь Челси уселась за свой столик, она немедленно стала объектом всеобщего внимания.

Розовое освещение ресторана усилило краски ее лица, оттеняя ее светлую кожу и придавая блеск васильковым глазам. Столик, заказанный ею, находился в самом центре зала, и она не могла остаться незамеченной, ужиная здесь одна. Поужинав, она направилась на такси в бар «У Гарри» — легендарное место, которое в свое время часто посещали Хемингуэй, Моэм, Онассис и множество других известных людей. Часами люди толпились здесь в ожидании зрелищ — Челси знала, что обязательно увидит там по крайне мере две звездные персоны.

Бежевая отделка помещения могла с первого взгляда показаться довольно скучной, но на втором этаже окна, обращенные на Санта-Мария делла Салюте, легко выдерживали сравнение с самыми живописными полотнами. Атмосфера, царившая здесь, была совсем не похожа на сдержанную обстановку ночных заведений Лос-Анджелеса. Потягивая сухой мартини, мужчины курили сигары, а женщины, от великолепно накрашенные, с искусно уложенными волосами и в дорогих костюмах модных дизайнеров, наслаждались настоящим шампанским и длинными тонкими сигаретами.

Челси пробралась к стойке бара, расчищая себе путь локтями. Краешком глаза она заметила Джорджио Валине, самого скандального журналиста, первого сплетника во всей Италии. Она оценила каждого мужчину и каждую женщину за его столиком. Бармен, молодой кареглазый брюнет, явно заботящийся о своей мускулистой фигуре, с лицом, позолоченным солнцем и ветром, терпеливо ожидал ее заказа.

Она кинула на него взгляд соблазнительницы:

— Меня зовут Кэсс. А тебя как? — Челси сделала вид, что пытается рассмотреть имя на жестяной табличке, приколотой к его жилетке. Девушка с удовлетворением отметила, как затрепетали его ресницы, когда он услышал ее имя.

Молодой человек знал, кто она такая, или, по крайне мере, сделал вид, что знает.

— Винченцо, — сказал он с легкой хрипотцой в голосе.

Пара комплиментов, удачный флирт и щедрые чаевые позволили Челси приручить его настолько, что она могла бы даже кормить его с руки.

— Винченцо, — проворковала она, — мне нравится твое имя. Оно такое красивое, такое сексуальное. Такое… итальянское. — Она придвинулась ближе, опершись локтями о стойку бара и подперев руками подбородок:

— Скажи, Винченцо, а где ты работаешь днем?

Как она и ожидала, он ответил:

— Я актер.

Теперь он был полностью в ее власти. Взгляд бармена скользил по ее лицу, плечам, едва прикрытой груди. Приятная дрожь пробежала по ее телу.

— Порцию виски, пожалуйста.

Она была так одинока в тот вечер. Все, что ей было нужно, это хорошо провести время с кем-нибудь, кого она никогда больше не увидит. С кем-нибудь, кто даст ей то, что ей нужно, и поможет осуществить ее план, а затем исчезнет. Челси ощущала, как знакомое чувство полета овладевает ею. Вскоре Винченцо появился с напитком и поставил его перед ней на стойку бара. Опустив глаза, он с хрипотцой прошептал:

— Я освобожусь через 20 минут. Я буду польщен, если вы позволите мне угостить вас чем-нибудь. — Английская речь с итальянским акцентом из его уст звучала удивительно музыкально. Наклонившись над стойкой бара и обхватив ее руки, он притянул ее к себе. Челси довольно хихикнула. Взглядом она указала ему на свободный столик в темном углу зала.

— Я буду ждать, — сказала она и скользнула со стула. Еще одна VIP-персона прибыла в бар, и, перед тем как Винченцо отбыл принимать заказ, не отводя взгляд, Челси дотронулась до его руки:

— А это, случайно, не Джорджио Валине вон там, за угловым столиком?

Молодому человеку даже не надо было смотреть, чтобы удостовериться. Он кивнул:

— Он завсегдатай этого заведения.

Конечно, ей и самой это было известно.

— Могу поклясться, люди нашей профессии сделают что угодно, лишь бы быть упомянутыми в его колонке новостей.

Винченцо серьезно кивнул:

— Si. Все, что угодно.

— Я просто не выношу людей, пишущих такие колонки. Это паразиты. — Челси игриво намотала на пальчик прядь волос.

— И еще кое-что, Винченцо. — Она опять указала на Валине. — До того как мы проведем время вместе, ты должен пообещать мне, что бы ни произошло, ты ни слова не скажешь о том, что я была здесь. Я просто умру, если мое имя окажется на страницах газет. — Порывшись в сумочке, она достала стодолларовую купюру и положила ее на стойку бара.

Из бара Челси и Винченцо направились в ночной клуб, где венецианские и американские толстосумы могли танцевать до рассвета. Челси заметила, как Валине вошел в тот же клуб, очевидно, следуя за ней.

Теперь Челси летала — летала так высоко, что, казалось, она может дотронуться до луны, до звезд. Алкоголь и таблетки помогали. Она не чувствовала своего тела, а мозг ее был свободен и чист. Громкая музыка возносила ее прямо в рай — или, может, это был ад?

Ее тело двигалось, повинуясь ритму музыки. Двое мужчин, с которыми она танцевала, подняли ее на стол. Челси соблазнительно покачивала бедрами. Толпа — в основном мужчины — подбадривающе засвистела, и ее охватило ликование. Несмотря на опьянение, она великолепно танцевала на столе.

Из-под полуопущенных век Челси наблюдала, как Винченцо, стоя рядом с Валине, что-то шептал ему на ухо. Даже в этой искусственно вызванной эйфории Челси поняла, что все идет точно в соответствии с планом. Все, что ей надо было сделать, это довести эту ночь до конца и устроить незабываемое зрелище: алкоголь, наркотики, танцы — и репутация погибнет навсегда. Вся Венеция будет говорить об этом. От каждого возбужденного крика толпы электрический разряд пробегал по ее телу. Какое-то согревающее, одурманивающее чувство сковывало ее разум. Она медленно двигалась. Толпа превратилась в скопище пестрых пятен, голоса сплылись в один мерный гул. Завтра, когда рассветет, все протрезвеют и, вспоминая сегодняшний вечер, удивятся, что же на них нашло и что это была за американка? И затем они откроют газету…

* * *

Смывая шампунь с волос, Кэсс наслаждалась горячим душем. Мурашки побежали по ее коже, когда она ступила из приятного тепла на холодную плитку пола. Кэсс скользнула в теплый байковый халат и замотала свои длинные густые волосы полотенцем. Она склонилась над раковиной ручной отделки и, повернув позолоченный кран, потянулась за зубной щеткой. «Этот проект просто убивает меня», — подумала она. Но у нее была цель, и она была намерена победить во что бы то ни стало.

Она почистила зубы, вышла из ванной и погасила свет. Рудольфо спал, белые атласные простыни и легкое одеяло выгодно оттеняли его загорелое тело. Она немного постояла на пороге в нерешительности, охваченная чувством вины, которое всегда овладевало ею после того, как они с Рудольфо занимались любовью. Он и привлекал, и отталкивал ее, ей ужасно хотелось обладать им, а потом отстраниться, отойти в сторону. Конечно, она знала, что это неправильно. Их отношения были лишь следствием обоюдного удобства — он ей нравился, ей было приятно проводить с ним время, к тому же она находила его внешне привлекательным. Но эти отношения были так далеки от настоящей любви. Несомненно, она любила его, но только как близкого друга, и секс с ним оказывался лишь стечением обстоятельств. И все же она не выставила его вчера вечером, когда он голый вошел в ванную с двумя бокалами шампанского. С недавних пор все вокруг стало таким сложным. Может, это просто стресс, вызванный работой над «Опасными желаниями», а может, что-то другое.

Погруженная в свои мысли, она сидела на краешке кровати. Рудольфо шевельнулся и, не открывая глаз, дотронулся до нее:

— Челси, это ты?

— Что ты сказал? — Кэсс резко поднялась.

От неожиданности Рудольфо сразу проснулся:

— Я не хотел, Кэсс, ты ведь понимаешь, я не нарочно…

— Так ты все-таки спишь с ней! — сказала она голосом, полным отвращения.

Рудольфо ничего не ответил, и по его молчанию Кэсс поняла, что он признает свою вину.

— Черт бы тебя побрал! — процедила она сквозь зубы.

Она разозлилась, но отнюдь не чувствовала себя побежденной. Несмотря на то что гордость ее была задета, в сердце не было боли. Ее взбесило, что он предпочел Челси ей. Она и представить не могла, чтобы Рудольфо влюбился в какую-то, пусть и сексапильную, актрисочку.

— Да как ты мог? Черт возьми, Рудольфо, как ты мог поставить под угрозу весь мой проект? Я доверяла тебе, ублюдок!

Рудольфо резко сел и замотал головой. Он попытался ухватить Кэсс и усадить рядом с собой:

— Да это ничего не значит, она буквально вешается мне на шею, просто явилась тогда в мой номер, вот и все!

Она заметила, что он старался прикрыть свою наготу простыней. Что это — смущение? скромность? стыд? Какой-то части ее сознания стало жаль его, но она не могла смириться с таким предательством.

— Богом клянусь, Кэсс, это ничего не значит для меня. Да мне наплевать на нее… — Он поднял взгляд и посмотрел ей прямо в глаза. Кэсс поняла, что он не просто пытается произвести на нее впечатление, но действительно предельно искренен.

Он обхватил ее за плечи:

— Я люблю тебя. Ты единственная, кому я когда-либо говорил это.

— Так почему же ты переспал с ней? Чтобы сделать мне больно?

Гнев прошел, она успокоилась и полностью контролировала себя. Только Рудольфо все еще находился во власти чувств:

— Да, я не прав. Но чего ты ожидала?

Он отпустил ее, встал и подошел к окну. Отвернувшись, он продолжил:

— Ты отталкиваешь меня уже больше двух лет. Эта игра надоедает мне, да она просто с ума меня сводит. Уж не знаю, какое место ты отводишь мне в своей жизни, Кэсс! — Он повернулся и взглянул ей в лицо. — Тебе надо наконец решить — хочешь ты быть со мной или нет. Я не могу ждать тебя вечно.

* * *

Девочка резко проснулась. Из коридора доносились голоса обслуживающего персонала и звон подносов, затем последовал громкий стук в дверь. Ее крохотное тельце вздрогнуло от холодного ветра, ворвавшегося в комнату через распахнутое окно. Она ворочалась и укутывалась в одеяло, но никак не могла заснуть. В комнате было темно, лишь слабый лучик лунного света проникал сквозь занавески.

Холод и страх овладели ею, и она задрожала. Уставившись на открытое окно, она не осмеливалась подойти и закрыть его — мама рассердится. Когда Белла оставалась одна, а теперь это случалось довольно часто, ей нельзя было двигаться. Мама, давая ей указания, была предельно точна: «Не трогай окна, никогда не включай свет и вылезай из постели только в случае опасности».

Стук в дверь стал громче. Белла резко села, сбросила с себя одеяло, встала на ноги и надела халатик и тапки. Встав на цыпочки возле двери, она посмотрела в замочную скважину. Нет, это была не мама. Белла узнала эту симпатичную женщину, ее фотография лежала в коробке в мамином комоде. Мама никак не может разозлиться, если Белла пустит эту женщину, она ведь не чужая. Может, ей нужна была помощь.

* * *

«Тот ли это номер? И кто эта красивая малышка, совсем продрогшая в ночной сорочке в три часа утра?»

— Ты говоришь по-английски? Твои родители здесь?

Девочка сначала кивнула, а затем замотала головой.

— Ты здесь совсем одна?

Малышка снова кивнула. Крошечные черты ее лица почему-то казались знакомыми. Неожиданно Кэсс все поняла.

— А Челси здесь? Я ведь туда попала, правда?

Девочка кивнула, затем встряхнула головой, и пряди длинных волос рассыпались по плечам каскадом завитков. Выразительные зеленые глаза со страхом наблюдали за Кэсс. Кэсс присела на корточки и тепло улыбнулась. Она протянула руку, но малышка в страхе отстранилась.

— Я не причиню тебе зла, — ласково сказала Кэсс.

Глядя через плечо девочки, она уставилась в темноту номера, но там ничего нельзя было рассмотреть. Поток холодного воздуха ворвался в открытую дверь.

— Ты одна?

Вместо ответа ребенок заявил:

— Мне нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, меня этому нянечка Джесси научила.

— А твоя няня здесь? Можно мне с ней поговорить?

Девочка отрицательно помотала головой:

— Мама разозлилась на нее и выгнала.

Как могла Челси бросить такого маленького ребенка совершенно одного в номере отеля! Сейчас же три часа утра! Кэсс попыталась успокоиться и сдержать гнев. Заброшенность… уж ей ли не знать это чувство. Конечно, в доме всегда кто-то был, но никто не обращал на нее внимания с тех самых пор, как Лана была убита.

Кэсс опустилась на колени. Она пыталась придумать, как же наладить контакт с девочкой.

— Я Кэсс. А как тебя зовут?

Огромные сияющие глаза изумрудного цвета наполнились слезами, и через мгновение два ручейка побежали по ее розовым щечкам. Малышка была сильно напугана, ее трясло:

— Пожалуйста, не рассказывай маме, что я открыла тебе дверь. Она очень рассердится.

— Конечно, нет, пусть это будет нашим маленьким секретом. Я знаю твою мамочку. Ее зовут Челси. Она снимается в кино, и поэтому ты здесь, правда?

Кэсс медленно протянула руку — на этот раз малышка позволила дотронуться до своей головки.

— Я ищу твою маму. Ты знаешь, куда она пошла?

— Нет, не знаю.

— А когда она вернется?

Все тот же ответ:

— Не знаю.

Кэсс и думать забыла о том, ради чего явилась сюда среди ночи. Неожиданно ее гнев по поводу отношений Челси и Рудольфо прошел, и в сердце осталась лишь глубокая жалость к этой малышке.

* * *

В темноте Челси пыталась нащупать одежду. Во рту было невыносимо сухо, голова раскалывалась. Она взглянула на часы — было полшестого утра. Полупустая квартирка Винченцо не шла ни в какое сравнение с роскошными апартаментами, к которым она так быстро привыкла, это место скорее напоминало ей жалкую клетушку Марии Хаттон, где она жила в детстве.

Найдя под кроватью свои туфли, она на цыпочках направилась к двери. Винченцо шевельнулся, но Челси была уверена, что он не проснется. Он так старался не отстать от нее в выпивке, скорее всего, он еще несколько часов проведет в таком бессознательном состоянии.

Винченцо удивил ее. Будучи настолько молодым, он оказался великолепным, опытным любовником. Конечно, это не было частью ее плана, но оказалось весьма приятным его дополнением. Убедившись, что представление, разыгранное ею в клубе, не останется незамеченным, Челси наградила себя незабываемым сексом с этим парнем. Винченцо поразил ее: приняв таблетку экстези, он любил ее всю ночь напролет. Единственным недостатком была его жалкая квартира, но Челси легко забыла об этом, выпив дешевого шампанского, купленного им по дороге. Помедлив на пороге, она в последний раз оглядела комнату, на какой-то миг ее взгляд задержался на Винченцо. События прошлой ночи были теперь не более чем воспоминаниями, быстро стирающимися из памяти.

* * *

Все еще одетая как Кэсс, Челси позаботилась о том, чтобы и консьержка, и швейцар заметили ее возращение. Она сделала вид, что не замечает затаившегося в ожидании папарацци, пока наконец не появились вспышки его фотоаппарата. Снимки Кэсс вскоре запестреют на первых полосах газет, благодаря чаевым, которые Челси щедро раздавала представителям прессы по пути в дамскую комнату в баре «У Гарри».

Как только двери лифта закрылись, Челси сняла парик и запихнула его в кожаную сумочку. Она поправила волосы и посмотрелась в зеркальную стену лифта. Когда лифт прибыл на нужный этаж, бал был окончен, часы пробили двенадцать и Золушка вернулась домой.

* * *

Роджер долго был в своем кабинете. Он только что прочел еще одну статью об успехах Кэсс, и его тревога возросла. Подняв трубку старомодного телефона, он набрал номер Джеймса.

— У нас проблема, — мрачно заявил Роджер, крепко сжимая трубку. — Рей сказала, что Кэсс нашла дневник. Я думаю, у нее не отнимет много времени сложить два и два. Мы должны опередить ее.

Немного помедлив, Джеймс спросил:

— Так что ты предлагаешь?

— Мой секретарь забронирует мне билет на ближайший самолет в Венецию.

— Погоди минутку. — В голосе Джеймса послышалось недовольство. — Ты не в том состоянии, чтобы путешествовать. Доктора…

— К черту докторов! — Роджер закрыл глаза и потер переносицу. — Ты не имеешь права давать мне советы. Ты же мой адвокат, а не терапевт.

— Давным-давно ты поклялся мне, что, если дойдет до этого, ты расскажешь ей всю правду. Я уверен, это было бы лучше для тебя… и для Кэсс тоже.

— Да разве ты не понимаешь, Джеймс? Если Кэсс узнает правду, со мной все кончено.

Роджер положил трубку и немедленно позвал Рей:

— Забронируй мне билет на ближайший рейс в Венецию.

* * *

«Бентли» с тонированными стеклами подъехал к входу в отель «Беверли-Хиллз». Водитель выскочил и распахнул дверцу. Джек вышел из машины и, не смотря по сторонам, прошел через фойе к лифту. Подойдя к своему номеру, он тихо постучал, и симпатичная зеленоглазая брюнетка распахнула перед ним дверь. Несмотря на то что здесь уже давно не было Челси, ему казалось, что комната все еще хранила ее аромат.

— Джек… Я жду тебя уже несколько часов! Почему ты так задержался? — Ее голосок, напоминающий мурлыканье кошечки, звучал очень сексуально.

Он холодно взглянул на нее:

— Сама знаешь, что лучше меня об этом не спрашивать. — Он прошел мимо нее в прихожую. Сняв пиджак от «Армани», он кинул его на диван и подошел к бару. Налив стаканчик бренди, он глубоко вдохнул его аромат, перед тем как хлебнуть волшебной жидкости. Джек почувствовал приятное тепло, разливающееся по всему телу. Поставив стакан на стойку бара, он одобрительно посмотрел на Доми. Доминик Дрейк исполняла постоянную роль в вечернем телесериале. Конечно, материал не для «Эмми», но смотрелась она классно. Медленно и соблазнительно она скинула халат, обнажив полные упругие груди, длинные стройные ноги и узкую талию. Они встречались нечасто, и она хорошо знала свою роль. Она подошла к нему, Джек, расстегнув запонки своей белой рубашки, закатал рукава.

— Пойдем в спальню? — голос Доми звучал хрипло и едва ли был громче шепота. Она откинулась на стойку бара и, положив руку ему на голову, привлекла его к себе. Сначала он сопротивлялся, отстраняясь и пытаясь освободиться от ее крепкой хватки. Он хотел дать ей понять, кто здесь главный. Она посмотрела на него с мольбой в глазах, и тогда он почувствовал, что она не может больше терпеть, и отнес ее в спальню.

* * *

Лечение в Центре Бетти Форд не помогло Джонатану. Хотя он не имел ни алкогольной, ни наркотической зависимости, все же сознание его было затуманенным. Как ему пережить то, что он убил девочку? Но сейчас он больше думал не об этом. Он волновался, что, несмотря на влиятельные связи и банковские счета Роджера, сенатор и миссис Вильямс будут настаивать на заведении уголовного дела по поводу этого «несчастного случая».

Ведь это действительно произошло случайно, говорил он самому себе. Он и не помышлял причинить кому-либо вред. Конечно, сесть за руль после семи бокалов мартини и парочки коктейлей было не самой блестящей идеей, но кто мог предсказать, что дорога на побережье Тихого океана будет такой скользкой? Много раз он вместе с врачом представлял сцену аварии: он жмет на тормоза, машина теряет управление и врезается в дерево. Карина Вильямс погибла от удара. Он был совершенно уверен в этом. Он отчетливо помнил, как развязал шелковый розовый шарфик, обмотанный вокруг шеи, и посмотрел в ее мертвое лицо. Оно было залито кровью, ужас застыл в широко распахнутых глазах. Выбравшись из машины, он поднялся на обочину и прошел две мили до ближайшего города. Только через четыре часа команда спасателей прибыла на место аварии. Конечно, они уже ничем не могли помочь. Что бы ни думали остальные, Джонатан действительно переживал. Его терзали угрызения совести. Но что произошло, то произошло, он уже ничем не мог изменить случившегося. Лишь один раз до этого Джонатан видел, как плачет его отец — это было на похоронах Ланы. Парень отлично сознавал, что на этот раз Роджер плакал вовсе не из-за него, а из-за этой девочки — Карины Вильямс. Естественно, папочка позаботился о том, чтобы все прошло более или менее незамеченным — никакого расследования, никаких штрафов и никакого освещения в прессе. Все, что требовалось от Джонатана на этот раз, — пройти курс лечения в Центре Бетти Форд, где он уже однажды лечился. Это местечко очень напоминало загородный клуб, если бы только не надо было посещать различные ежедневные встречи анонимных алкоголиков и наркоманов. Сейчас он чувствовал себя уже гораздо лучше, пройдя индивидуальный курс лечения, курс лечения в группе и обязательные двенадцать встреч. Он также занимался плаванием в бассейне, пару раз выбрался на работу и посмотрел все новые фильмы, которые доставал для него секретарь Роджера.

Но он должен был признать, что лечение ничуть не помогало ему, — так уже было. В мире нет лекарства для души, не способной любить. Только алкоголь, наркотики и секс могли облегчить его страдания. В данный момент он просто обязан был завоевать потерянное доверие отца и в то же время быстро добыть кругленькую сумму. Обычная работа уже была заброшена — по приказанию отца Джонатан спешно отбывал в Венецию. Вещи для поездки давно были собраны и прибыли в клинику в утро его выписки.

Джонатан получил необходимые инструкции от Джеймса по телефону. Роджер и разговаривать с ним не хотел до тех пор, пока он не исправится. Теперь ему придется быть рядом с младшей сестренкой, чтобы иметь возможность прийти на помощь, как только она об этом попросит. Как будто она когда-нибудь попросит! Может быть, Роджер считал, что это сделает Джонатана более человечным или, по крайне мере, займет его. Решения удачнее Джонатан и сам бы не придумал, но первым делом ему надо было заглянуть в одно местечко, о котором не знал его отец.

* * *

Джонатан заказал такси. Водитель отца не отвез его в аэропорт, вместо этого он вручил ему конверт с наличными, чтобы Джонатан мог заплатить за такси. Он швырнул свою сумку в салон автомобиля, вскочил в машину и назвал шоферу адрес. Потрепанный «бьюик» с ревом пронесся по Сансет-бульвар и резко затормозил перед одним из тех невзрачных высотных зданий, которые так редко можно увидеть в этой части Лос-Анджелеса. Таксист был совсем не дурак — ожидая клиента, он даже не выключил мотор. Джонатан открыл дверцу и вылез из машины. Теплый ветерок, гонявший по тротуару коричневые бумажные конверты, конфетные фантики и смятые пачки из-под сигарет, приятно обдувал лицо. На какой-то миг он помедлил перед окрашенной в ярко-оранжевый цвет дверью, осматриваясь по сторонам. Ему надо быть очень осторожным — переодетых полицейских можно встретить повсюду. Не хватало еще оказаться арестованным за взлом. Хотя, в свете последних событий, он мог опять положиться на свою счастливую звезду — попадется он или нет, ему все равно ничего не будет.

Удостоверившись, что за ним никто не наблюдает, он вошел в дом, миновал воняющий мочой длинный коридор и поднялся по ступенькам. Оставалось только взять порошок и сразу назад.

Гораздо раньше, когда Джонатан еще подавал какие-то надежды, к нему приходили дилеры — в его номер в отеле, в загородный клуб, даже домой в «Шепот ветров». Однако сейчас его финансовые возможности были ограничены, и его прежние дилеры — те, кому он был должен так много денег, — даже не подошли бы к телефону, позвони он им. Поэтому ему и приходилось связываться с подобными местами. Джонатан поднялся на второй этаж, перешагнул через обколотого подростка и тихо постучал в дверь. Через десять минут его впустили со всеми предосторожностями. Он вошел, стараясь не шуметь. Комната была плохо освещена, он не увидел ничего кроме карточного стола, четырех складных стульев и коробки с принадлежностями для употребления наркотиков.

Человек, открывший ему дверь, оказался темнокожим резковатым парнем, откликавшимся на имя Стрипер. Оттеснив Джонатана в угол, он осторожно приблизился к нему.

— Деньги принес? — Дуло миниатюрного пистолетика показалось в руке амбала. Медленно, стараясь ничем не вызвать подозрений, Джонатан опустил руку в карман джинсов.

— Да, конечно, не волнуйся. У меня наличные, — нервно проговорил он.

Негр расслабился и указал на кресло, такое старое и грязное, что невозможно было определить первоначальный цвет его обивки.

— Че надо? — В тусклом свете комнаты блестели белки темнокожего верзилы. Он оскалился в хамоватой улыбке и выхватил мятые купюры из руки Джонатана. — Скоро с фараонами трепаться будешь. Насколько я слышал, на тебя уже настучали.

Джонатана всегда бесило, как быстро эти уличные парни узнавали новости. Он подумал, что когда-нибудь его действительно выследят. Нет, надо гнать прочь эти мысли.

Получив то, зачем пришел, он покинул комнату. Уже в коридоре он развернул сверток и аккуратно насыпал белый порошок на складное зеркальце, помогая себе долларовой купюрой, и глубоко вдохнул. В ту же минуту образ Кэсс возник в его воспаленном мозгу. Его бы воля, эта стерва наконец получила бы по заслугам.

* * *

Джек вошел в нее еще раз. Когда стоны затихли, он откинулся на спину.

— Ах, дорогой, это было просто великолепно. — Она легла на живот и погладила его грудь. — Ты такой опытный любовник. Большинство парней, которых я знаю, такие эгоисты…

Джек знал, это были не просто слова. У Доми было очень много парней.

— Девушку можно ведь и избаловать. — Мягкими дразнящими поцелуями она покрывала его шею и грудь.

— А ты не останавливайся на одном, — пошутил он.

— А что плохого в том, что мужчина остепенится и заведет себе постоянную женщину?

Она с чувством посмотрела на него. Джек оттолкнул ее, резко встал и потянулся к халату, что лежал у изголовья кровати. Он знал, раз уж женщина заговорила о таких вещах, пора уносить ноги.

— Я есть хочу, — сказал он. — Будь лапочкой, позвони и закажи что-нибудь.

Выйдя в гостиную, он налил себе еще одну порцию бренди. У него просто мурашки бегали по коже от этого места. Присутствие Челси ощущалось во всем, каждая вещь напоминала о том вечере, когда ему пришлось отвезти ее домой из клиники для душевнобольных. Джек хотел вернуться в свою квартирку на студии. Он подумал о всех этих кипах бумаг, возвышающихся на его рабочем столе. Но вместо этого ему придется выполнять женские капризы. Доми выпорхнула из спальни в черном полупрозрачном пеньюаре, без сомнения, купленым на его деньги в одном из фешенебельных бутиков на Родео-драйв. Аромат ее дорогих духов неожиданно показался ему отвратительным.

— Еду доставят минут через двадцать. — Подойдя ближе, она обняла его за шею и нежно дотронулась губами до щеки.

— Почему бы тебе не вернуться в постель, пока мы ждем?

Джек вымученно улыбнулся и мягко, но решительно освободился от ее объятий. Взгляд его упал на газету, лежащую на стойке бара. На первой полосе «Дейли верайети» красовалось статья:

«Кэссиди Инглиш, дочь знаменитого Роджера Турмейна, чья жена, легендарная Лана Турмейн, была зверски убита около 20 лет назад, скоро дебютирует в качестве одного из самых сильных продюсеров. Как стало известно из внутренних источников, студия ожидает, что мисс Инглиш возьмет Голливуд штурмом, выпустив на экран “Опасные желания” — фильм, съемки которого были начаты еще ее знаменитым отцом. Профессионалы заявляют, что, несмотря на многие неудачи в работе над фильмом, в том числе и пожар, уничтоживший большую часть декораций, эту привлекательную голубоглазую брюнетку ожидает не только триумфальный успех у публики, но и номинация на “Оскар”.

В настоящее время представители международной прессы обивают пороги съемочного павильона в надежде раздобыть хоть крупицу информации и приоткрыть завесу над личной жизнью Кэссиди Инглиш, но пока все их старания ни к чему не привели, и эта девушка продолжает для всех оставаться загадкой».

Удачная фотография Кэсс, сделанная в одном из шикарных ресторанов Лос-Анджелеса, завершала статью. Даже на этом грубом снимке лицо ее казалось удивительно красивым. Он хотел поразить ее своим прибытием в Венецию под предлогом деловых интересов. Интрижка Кэсс с режиссером, о которой он узнал от Челси, тревожила его. Ему очень хотелось, чтобы их отношения прекратились как можно скорее. Служебные романы дурно влияли на съемочную команду и создавали напряжение на площадке, какими бы ответственными и профессиональными влюбленные себя ни считали. Джек уже жаждал разговора с Кэсс, предвкушая схватку с ней один на один, им многое надо было обсудить.

— На самом деле, Доми, у меня есть важное дело, которым я хочу немедленно заняться. Почему бы тебе не заскочить в Родео и не разменять ту новую кредитку, которую я недавно дал тебе?

Поставив стакан, он поднял телефонную трубку:

— Мой шофер у входа. Скажу ему, что ты сейчас спустишься.

Она надула губки:

— Знаешь, я могла бы подумать, что ты хочешь отделаться от меня.

Не обращая никакого внимания на ее слова, Джек позвонил шоферу, затем заказал международный звонок. Посмотрев на часы, он засек время — 10 часов вечера, а в Венеции сейчас шесть утра. Ему было все равно, спит Кэсс или нет. Ему нужно поговорить с ней немедленно. В конце концов, кто здесь босс?

Ему хотелось, чтобы Доми поскорее убралась куда-нибудь из его номера. Девушка схватила одежду и убежала в ванную, громко хлопнув дверью. Джек услышал, как она включила душ.

Вскоре его соединили с отелем «Киприани». Связь была отвратительная, Джек был не из тех, кто привык ждать. Вскоре послышался писклявый голос:

— Дополнительный 3716, номер люкс.

Ему опять пришлось подождать. Тихая итальянская классическая музыка послышалась в трубке, затем еще один щелчок и, наконец, гудки. Мысль о том, что он разбудит ее, уже вдохновляла. Его мысленному взору представилась Кэсс, раскинувшаяся на кровати в простом черном пеньюаре. Она была такой спокойной, такой естественной и так отличалась от тех женщин, которых он знает.

— Алло? — ответил мужчина, по голосу которого было слышно, что он только что очнулся от крепкого сна.

Джек напрягся.

— Алло?

— Кто это? — Джек сжал трубку.

— Это Рудольфо, а с кем я говорю?

Джек в ярости бросил трубку.

* * *

Кэсс и Белла сидели на полу и смотрели фотографии Челси. Кэсс была одновременно удивлена и немного напугана, что фотографий и вырезок из газет, которые малышка достала из коробки в комоде Челси, так много. Только одних фотографий Ланы было несколько сотен, не считая пожелтевших от времени газетных статей: молодая Лана на своей свадьбе в 1965 году; Лана, недавно ставшая матерью — вырезка шестьдесят шестого года; снимки с премьер; вот она в Браун Дерби и в Поло Лундж, в китайском театре «Грауман». Здесь было даже несколько критических заметок об ее игре, вырезанных из «Верайети» и «Голливуд репортер», пара детских фотографий Кэсс.

Все это казалось неестественным и очень странным, заметка о смерти Ланы даже заставила Кэсс вздрогнуть, но особенно потряс ее один снимок. На цветной фотографии из журнала «Лайф» была изображена Лана, получающая «Оскар» за лучшую женскую роль в фильме «Красота». Рядом с ее элегантной матерью стояла Челси, которая выглядела так же, как и сейчас, в платье, которое было на ней на вечеринке у Роджера. Челси было недостаточно просто приклеить свою фотографию рядом с изображением Ланы, ей пришлось нанимать профессионала, чтобы ввести и подретушировать изображение через компьютер, так чтобы никто ни о чем не догадался. Холодок пробежал по телу Кэсс, когда она рассматривала двух стоящих рядом женщин с почти одинаковыми улыбками. Женщина, которую она привыкла видеть каждый день, неожиданно показалась ей слишком странной, даже сумасшедшей. Могла ли Челси знать Лану? Нет, точно не могла, решила Кэсс.

Кэсс с усилием оторвалась от этой безумной коллекции, осознав, что девочка что-то говорит ей.

— Мамочка держит их в запертой коробке. Она, правда, очень рассердится, если узнает, что я их тебе показала. Мне нельзя… их трогать. Но иногда мне нравится смотреть на эту красивую леди.

Заметив беспокойство ребенка, Кэсс вспомнила репортаж о психологической зависимости, который она делала для «Момента истины». Эта бедная малышка проявляла все черты зависимого ребенка. Белла была в опасности, и Кэсс опять начала злиться на Челси. Кэсс протянула руку и погладила дрожащую и холодную как лед ручку Беллы. Ласковая улыбка озарила лицо малышки.

Закрыв коробку, Кэсс положила ее обратно в ящик и опять присела рядом с девочкой, пытаясь разговорить ее, но при этом не испугав. Ей необходимо было выяснить правду.

— Мама часто оставляет тебя одну? — спросила она. Белла уставилась на яркую картинку на стене. Кэсс повторила вопрос, но ребенок не отвечал. Она как будто отключилась, теребя рюшечки своей ночной рубашки, и голос Кэсс не мог проникнуть в ее сознание.

Кэсс так долго смотрела Белле в лицо, что ее изображение на какой-то миг исчезло. Вместо этого она увидела себя — страшно напуганного ребенка, малышку, неосознанно участвующую в аресте отца. Чувства, которые ей пришлось пережить, когда ее расспрашивали — скорее даже допрашивали — о событиях той ночи, снова нахлынули на нее. Страх, тревога и одиночество вернулись к Кэсс.

Теперь и ее руки затряслись. Она старалась подавить отчаяние, охватившее ее. Ей надо было сосредоточиться на малышке. А чего бы ей хотелось, будь она на месте Беллы? Чувства покоя, безопасности и любви, не ставящей условий…

— Ты хочешь, чтобы я посидела с тобой, пока твоя мамочка не вернется? — Кэсс старалась не давить, этот ребенок был как дикий раненый зверек, и любое неосторожное движение могло еще больше напугать ее.

Возможно, это была та самая фраза, которую Белле так хотелось услышать. В глазах девочки засветилась благодарность, на личике появилась слабая улыбка.

— Пойдем, ты, наверное, очень устала. — Поднимаясь, Кэсс протянула ей руку. — Ну-ка, забирайся обратно в постельку и постарайся заснуть.

Кэсс по личному опыту знала, что такое в десять лет искать спасения во сне. Она хорошо помнила, как все страхи и волнения испарялись, когда ребенком она натягивала на себя одеяло и погружалась в волшебный мир своей фантазии, забыв обо всех ужасах реальной жизни.

Она проводила Беллу до постели и заботливо подоткнула одеяльце.

— Закрой глазки и подумай о чем-нибудь хорошем. — Склонившись, она нежно поцеловала лобик ребенка. Улыбка озарила лицо девочки, Белла закрыла глазки и спустя несколько минут крепко заснула. Кэсс посидела с ней, пока дыхание малышки не стало тихим и размеренным, затем прошла в гостиную и устало откинулась на диване. Причина, вынудившая ее явиться в номер Челси в такое время, казалась ей теперь очень мелкой по сравнению с тем, что она увидела. Она посмотрела на часы — было уже почти шесть. За окном всходило солнце, чирикали птички, и постепенно нарастал гул транспорта внизу. А Челси все еще не было. Что это была за женщина? Даже после нескольких недель совместной работы и внимательного изучения характера Челси, чтобы добиться от нее приличной игры, Кэсс все еще не знала о ней ничего, кроме того, что у них был общий любовник. Но даже это представлялось таким не важным теперь. Оказалось, что Кэсс работает бок о бок с женщиной, жизнь которой окружена секретами. Ее спрятанный ребенок, ведь ей даже пришлось доставлять дочку с няней в Венецию отдельным рейсом, ее привязанность к Лане — все это было загадкой, от которой у Кэсс в горле сжимался комок.

Звук поворачиваемого в замке ключа и скрип двери вернули ее к реальности. На пороге стояла Челси, и по ее виду было понятно, что она что-то принимала. Как только она заметила Кэсс, лицо ее удивленно вытянулось.

— Какого черта ты здесь делаешь? — процедила она.

Кэсс прикрыла глаза, стараясь отогнать нахлынувшие картины из недавнего прошлого: перепуганное личико Беллы, подделанную фотографию матери рядом с Челси, которую не сделал бы ни один психически здоровый человек и, наконец, Рудольфо и Челси, совершенно голые под мягкими, расшитыми простынями, слившиеся в таком же любовном упоении, который испытала сегодня она… Усилием воли Кэсс отогнала эти мысли.

В глазах Челси была какая-то странная отрешенность. Ее зрачки превратились в крошечные точки, в лице не было ни кровинки. Она что-то бормотала, обвиняя Кэсс в незаконном вторжении в частную собственность.

— Тебе не стоило так врываться, нечего тебе здесь делать! Чего тебе надо? Проваливай, пока я не вызвала полицию!

— Разве ты не хочешь узнать, все ли в порядке с твоей дочерью? — резко спросила Кэсс.

Челси взяла себя в руки и постаралась сдержать гнев. Она обожала играть с другими людьми, сбивать их с толку быстрой переменой настроения и обезоруживать добротой. В мгновение ока ее поведение резко изменилось:

— Я… мне очень жаль…

Она поднесла руку ко рту.

— Мне… у меня было неотложное дело. Пришлось выбежать на пару часов… Конечно, если бы не это, я ни за что не оставила бы ее одну, но…

— Она была очень напугана. Мне пришлось снова уложить ее в постель.

Уставившись друг другу в глаза, женщины молча стояли посреди комнаты. Никто из них не желал первым нарушить воцарившуюся тишину. Где-то в комнате слышалось громкое тиканье больших настенных часов, из коридора доносились звуки лифта и звон подносов с завтраком.

Кэсс очнулась первой.

— Я зашла к тебе ночью, потому что мне очень нужно было поговорить с тобой. Вместо этого я нашла здесь Беллу совсем одну.

Челси по-прежнему не могла сосредоточиться.

— Она не виновата, — продолжала Кэсс. Ее взгляд упал на дверь. — Я громко стучала. Я, наверное, напугала ее до смерти. Я чуть-чуть посидела с ней, а потом уложила и решила подождать тебя.

— Очень мило с твоей стороны. — Челси выдавила из себя улыбку.

Она решила играть эту роль так долго, как только сможет, и было бы глупо ссориться с Кэсс сейчас.

— Ну, так ты, наверное, смертельно устала. Теперь я сама со всем справлюсь. Почему бы тебе не вернуться в свой номер и не отдохнуть?

Кэсс посмотрела на нее с подозрением. Судя по ее виду — облегающее черное платье от «Версаче», высокие шпильки, смазанная помада и растрепанные волосы — «срочное дело» Челси вряд ли было делом жизни и смерти. Скорее всего, ее заставило уйти только нестерпимое желание удовлетворить сексуальный голод. Кэсс даже стало немного жаль ее. Джек и Рудольфо не могли дать Челси того, в чем она нуждалась, наверное, даже сотне, а то и тысяче мужчин было бы не под силу удовлетворить ее.

— Кстати, а чего это ты сюда пришла? — неожиданно спросила Челси.

— На самом деле я пришла… Чтобы обсудить твои отношения с Рудольфо. — Кэсс помедлила, ожидая, что скажет Челси. Но реакции не последовало, и она продолжала: — Он все рассказал мне о вас. — Кэсс снова посмотрела ей в глаза, стараясь прочесть в них хоть какую-нибудь мысль, но увидела там лишь пустоту. — Он сказал мне, ты просто вешалась ему на шею, оказавшись в его номере в тот вечер, когда он сообщил тебе, что тебя утвердили на роль Офелии. Зачем ты туда пошла? И кстати, как ты узнала, где он был? Он ведь специально останавливается в «Санта-Монике», чтобы актеры и актрисы не могли его там достать.

Челси взмахнула рукой, как будто отгоняя муху:

— Ой, ну ладно, мне на самом деле жаль, что все так получилось. — Она скинула туфли. — Да я тебя уверяю, ничего такого не было. Не знаю, что он там тебе рассказал, но я не вешалась на него, как ты говоришь, и не требовала секса.

Челси швырнула туфли в угол и поуютнее устроилась на диване:

— Я пошла туда просто поговорить с ним. Джек сказал мне, что я не совсем точно передавала образ. Ну, мы стали обсуждать это, и потом все получилось само собой. Клянусь, я не соблазняла его, говоря по правде, все было как раз наоборот.

Кэсс поняла, что снова разозлилась, может быть, в ней заговорила ревность — Рудольфо не был мужчиной ее мечты, но что она не уважала ни в мужчинах, ни в женщинах, так это желание свалить свою вину на другого.

— Это совсем не то, что он мне сказал.

— Правда? — хихикнула Челси. — Но он же мужчина. Один только Бог знает, как много они врут. Слушай, без обид, он совсем не герой моего романа. Конечно, он довольно симпатичный, но, честно говоря, немного зануда.

— Тогда держись от него подальше! — произнеся это, Кэсс сказала себе, что ее беспокоило лишь качество съемочного процесса.

Челси спрыгнула с дивана, прошла в холл, и, приблизив лицо к зеркалу, сняла накладные ресницы:

— Многое из того, что говорят о кастингах, правда… Ну, и что такого ужасного в интрижке с режиссером, который только что получил две премии «Эмми»? Не понимаю, как моя связь с Рудольфо может повлиять на фильм, разве только улучшить его. Если уж об этом пронюхают репортеры, одно только любопытство заставит людей расхватать все билеты. — Она кинула быстрый взгляд на Кэсс: — Но, конечно, если ты не против поделиться им. — Губы ее расплылись в улыбке.

Кэсс была совершенно измучена. Она подумала, что было бы хорошо попросить менеджера по съемкам отложить работу до одиннадцати утра, забраться в постель и поспать хоть три часа…

— Я иду отдыхать. Кстати, тебе это тоже не помешает — паршиво выглядишь. — Уже взявшись за ручку двери, Кэсс остановилась и взглянула на Челси:

— Не бросай Беллу одну. Не хочешь нанимать сиделку, так бери ее с собой на площадку. А если тебе так нужен мужчина, — в глазах Кэсс вспыхнул яростный огонек, — не стесняйся, студия оплатит твои расходы.

ГЛАВА 18

Завтрак в постели был роскошью, которую Кэсс позволяла себе лишь в редких случаях. После вчерашних съемок она чувствовала себя абсолютно разбитой. Работать, поспав всего три часа, было ужасно, не говоря уже о неприязни, существующей между Челси, Рудольфо и ею самой. Напряжение на съемочной площадке все возрастало.

Но среди событий последних двух дней было одно светлое пятно. Челси привела с собой на съемочную площадку Беллу. Сначала Челси, казалось, избегала вопросов о девочке, но потом ее агент Филипп Уэст решил извлечь выгоду из того, что она вдова, воспитывающая ребенка одна: это могло бы добавить блеска ее образу.

Кэсс не волновало, как Челси справится с присутствием Беллы, главное, что девочке больше не приходилось проводить целый день, скучая в одиночестве в гостиничном номере. Здесь, на съемках фильма, Белла сразу ожила. Девочке казалось, будто она внезапно превратилась в Дороти из «Волшебника страны Оз», и все происходящее вокруг было сценами из цветного кино. Белла была в восхищении от всего, что происходило на площадке. Кэссиди не понимала, почему Челси сразу не привела дочь сюда.

Через полчаса после того, как закончились дневные съемки, Кэсс уже была в постели. Проснувшись в девять утра, она вновь почувствовала себя разбитой. Она едва притронулась к яичнице с беконом и сделала пару глотков ромашкового чая, но даже это проглотила с трудом. Во всем теле чувствовалась слабость, и никакой отдых не мог избавить ее от внутренней опустошенности.

Кэсс отодвинула поднос с завтраком, выбралась из постели и поплелась в ванную. Она бросила взгляд на свое отражение в зеркале, снова заметив нездоровую бледность и темные круги под глазами, которые не мог скрыть никакой макияж. Она плеснула в лицо холодной водой, вытерлась махровым полотенцем, почистила зубы и забралась под горячий душ.

Стук в дверь раздался в тот момент, когда она вытиралась. Накинув халат, Кэсс подошла к двери.

— Это я, Элли, — раздался из-за двери голос ассистентки Кэсс. Когда Кэссиди открыла, девушка ворвалась в комнату, размахивая газетой.

— Ты это видела? — Миниатюрность девушки противоречила ее боевой натуре. Казалось, гнев переполнял ее, когда она впихнула в руку Кэсс «Оджи», центральную итальянскую газету.

Страницу светских сплетен открывала фотография Кэссиди, сделанная годом раньше на церемонии награждения в Нью-Йорке. Ее знания итальянского хватило, чтобы прочесть заголовок:

АМЕРИКАНСКИЙ РЕЖИССЕР

РАССЛАБЛЯЕТСЯ В ВЕНЕЦИИ

И РАЗВЛЕКАЕТ КОЛЛЕГ,

ТАНЦУЯ НА СТОЛЕ В БАРЕ «У ГАРРИ».

Ошеломленная, Кэсс присела на кровать и начала быстро читать то, что могла понять. Подняв взгляд на свою ассистентку, она сердито сказала:

— Это чушь какая-то. Я была здесь, в постели… Я никуда не выходила.

Элли внимательно смотрела на нее:

— Всю ночь?

— Да, — ответила Кэссиди и быстро добавила: — Я только ходила в комнату Челси. — Она кратко рассказала ассистентке о своем визите. — Но было почти три утра. Этот материал сфабрикован.

Элли смотрела на нее с недоверием.

Только тогда Кэссиди поняла, что никто на студии, включая эту способную ассистентку, не знает ее настолько хорошо, чтобы судить, правдивая эта заметка или нет.

— Неужели ты в это веришь?

Девушка бросила на нее взгляд, в котором читалось: «Не мне судить, это не мое дело», — и ответила:

— Хочешь, чтобы я позвонила редактору?

— Нет, лучше пусть этим займутся юристы. От них будет больше толку, — недовольно фыркнула Кэсс. — А ты позвони в Организацию объединенной прессы и сообщи им… если они это еще не видели. Я хочу получить опровержение, или я засужу их.

* * *

Челси тоже прочла статью. Незнакомые слова она переводила с помощью итальянско-английского словаря, который держала под рукой, чтобы читать прессу или комплименты от поклонников. Челси не могла сдержать улыбку — Кэсс должна быть в ярости. Челси не могла дождаться, когда она придет на площадку, чтобы посмотреть на ее реакцию. История наверняка дойдет до актеров и съемочной группы, и уж конечно до Джека. Челси с удовольствием предвкушала этот момент.

Она внимательно рассматривала свое отражение в зеркале, критически изучая тонкие морщинки в уголках глаз. Как только она вернется в Штаты, она от них избавится и исправит форму губ. Она нанесла второй слой помады, припудрила лицо, чтобы оно не блестело, и взбила прическу. Довольная собой, Челси взяла темные очки и сумку и сказала, обращаясь к Белле:

— Собирай карандаши, и книжку для раскрашивания, и все, чем ты могла бы заняться. Нам надо идти.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть, и мгновение она колебалась — подождать, пока включится автоответчик, или взять трубку самой. Она решила все-таки подойти к телефону.

— Алло, — произнесла она, не скрывая раздражения.

— Я тобой горжусь.

Услышав голос Джека, она вздрогнула. Колени ее подогнулись, сердце замерло. Она пыталась дышать ровно.

— Почему?

— Ты не только добилась, чего хотела, но и сейчас отлично работаешь.

— Кто-нибудь нашептал тебе что-то хорошее обо мне?

Помедлив, он ответил:

— Нет. Но я видел отснятый материал. Должен признать, у Кэсс все получается как нельзя лучше.

Снова Кэсс. Он всегда говорит только о Кэсс. Челси стало нехорошо. Как смеет эта дрянь забирать ее славу! Челси размышляла, говорить ли о статье. Что-то ее удерживало. Пусть сам узнает, какая замечательная его драгоценная Кэссиди. Она понизила голос до страстного шепота, забыв о наблюдающей за ней дочери.

— Когда я тебя увижу? Мне было так одиноко. Не могу дождаться, когда вернусь в Лос-Анджелес.

— Я здесь, в Венеции, в отеле. Увидимся на съемочной площадке.

Челси начала было какую-то фразу, но он прервал ее:

— Пока. — Щелчок, потом молчание.

И снова началась знакомая какофония: «Он здесь, чтобы увидеть ее. Из-за нее все проблемы. Избавься от нее, убей ее».

Голоса стали появляться с тех пор, как она прекратила принимать лекарство. До этого момента они были просто гулом, неразборчивым бормотанием, но теперь все было так, будто где-то в ее мозгу подкрутили ручку настройки: «Кэсс то, Кэсс се. Благодаря тебе он восхищается ею еще больше. Останови ее. Останови ее».

Белла молча шла за матерью к лифту.

* * *

Кэсс поздно приехала на площадку.

Они с Элли сидели в номере, звоня по отдельной линии, которую Элли предусмотрительно заказала, бронируя места в гостинице. Конференц-вызов объединил юридический отдел студии и издателя «Оджи» Олега Манчини. Глава юридического отдела долго перечислял обвинения и угрозы. Манчини защищал своего лучшего репортера Джорджио Валине. Кэсс настояла на том, что журнал обязан выяснить источник информации Валине, хотя ее заверили, что этот репортер никогда прежде не ошибался.

Кэсс заметила, что Челси тоже опоздала. Звезда прибыла в бешенстве, а маленькая Белла изо всех сил пыталась соответствовать окружению матери. Челси вышла из своего трейлера, успев устроить разнос половине съемочной группы, включая своего костюмера, парикмахера и гримера: освещение казалось ей неправильным, камеры были слишком близко, кофе слишком горячим.

Кэсс подозревала, что Челси играет, пытаясь отплатить ей за то, что она командовала «Ее Величеством» днем раньше. Неужели это было только вчера утром? Все дни слились в один, превратились в сплошную череду взлетов и падений.

— Я не выйду из своего трейлера, пока кто-нибудь не затянет этот чертов корсет, — послышался пронзительный требовательный голос Челси. Стайка голубей разлетелась от этого звука, заставив Кэсс улыбнуться впервые за этот день. Кого волнуют лживые сплетни? Ей надо закончить фильм.

Кэсс подошла, чтобы поговорить с Челси.

— Челси, я пошлю Хилари в твой трейлер, — сказала она, имея в виду главную костюмершу. — У тебя десять минут, чтобы либо решить с ней эту проблему, либо оставить корсет в таком виде.

— Но… — Челси сняла свои солнечные очки от «Армани», чтобы в упор взглянуть на Кэссиди, но ее попытка запугать собеседницу не сработала.

— Челси, или ты соглашаешься, или твоя дублерша будет сниматься в этой сцене.

— Хорошо! — сказала актриса. Она резко повернулась, убедившись в том, что ее зад, обтянутый белыми капри из лайкры, обращен к вездесущим папарацци, и в сопровождении своего окружения, давно забыв про Беллу, устремилась к трейлеру.

— Постой здесь со мной, малышка, — сказала Кэссиди Бэлле. Девочка устроилась на свободном брезентовом стуле рядом с Кэсс. Один из ассистентов протянул ей шоколадный пончик. Дочка Челси улыбнулась.

Напряжение вернулось, когда Челси вновь появилась из своего трейлера. Кэсс должна была признать, что она не могла полностью игнорировать смущенные взгляды членов съемочной группы. Никто не упомянул о статье, но Кэсс знала, что у всех были вопросы и подозрения.

Наконец, два часа спустя, убедившись, что сцена снята идеально, Рудольфо объявил получасовой перерыв. Челси вернулась в трейлер, а Кэсс присела отдохнуть на стуле. Тут к ней приблизился Рудольфо.

— Послушай, насчет вчерашнего, — нервно произнес он, — я не хотел тебя обидеть, Кэсс.

Мгновение Кэсс колебалась. Она не хотела, чтобы он чувствовал себя неловко. Кроме того, как она могла ревновать, когда сама никогда даже не пыталась дать какое-то развитие их отношениям, тянущимся годами? Она не знала, как разобраться со всеми чувствами, наполняющими ее в последние дни.

— Забудь об этом, Рудольфо.

Он обиделся, Кэсс видела это по его глазам. Он хотел, чтобы она ревновала, обижалась, он всегда хотел от нее большего. Больше, чем она могла дать ему или кому бы то ни было. Кэссиди смягчила тон:

— Послушай, нам всем тяжело. Последние два дня я мало спала. Мне сейчас нужно сосредоточиться только на фильме. — Вздохнув, она продолжила: — Почему ты не выбрал кого-нибудь из статисток? Любая из них ухватилась бы за шанс переспать с режиссером. А теперь, — ее глаза наполнились слезами, несмотря на попытки сдержаться, — из-за всей лжи, которую обо мне написали, я на грани нервного срыва.

Конечно же Рудольфо неверно истолковал причину ее слез. Он вскочил со стула и приблизился к ней.

— Кэсс, если бы я знал… — Тут он остановился. — Между нами никогда не было понимания. Я никогда не знаю, чего ты хочешь, и это меня угнетает.

Она отвернулась и остановила взгляд на Белле, которая рисовала, сидя за столом. К своему стыду, Кэсс не могла сдержать слезы. Она отчаянно пыталась сосредоточиться на том, что происходит. Продолжать этот бессмысленный разговор с Рудольфо было невыносимо. «Опасные желания» — единственное, что имеет значение. Никто и ничто не сможет помешать ей: ни лживые сплетни, ни тем более то, что произошло на площадке между ней и Рудольфо.

— Я веду себя глупо. — Кэсс улыбнулась. — Просто мы уже близки к завершению съемок. — Она скрестила два пальца. — Еще неделя, и я буду дома, свободная. Это напряжение сводит меня с ума, столько поставлено на карту.

— Творческое волнение? — спросил он. — У тебя?

Кэсс кивнула:

— Смешно, да? Месяц назад я хотела от этого избавиться, а сейчас я бы все отдала, чтобы фильм получился.

Его глаза расширились, губы слегка искривились в улыбке:

— Ты сделаешь еще больше, я не сомневаюсь. — Он помолчал. — Фильм великолепен, Кэсс. Ты сделала невозможное, и он будет завершен вовремя.

Она ответила улыбкой, и на мгновение их глаза встретились.

— И мы не превысили бюджет! — добавила она.

— Заключим перемирие? — предложил он. — По крайней мере, пока не закончим фильм, а тогда ты сможешь ругать меня, сколько пожелаешь.

Несмотря на тревогу, сжимающую ее сердце, она рассмеялась. Рудольфо всегда находил способ рассмешить ее. Возможно, только этим он ее и привлекал.

— Я вела себя как ребенок, — сказала она.

Им надо было решить проблемы, возникшие в их отношениях, но сейчас на это не было времени. Кэсс протянула руку:

— Временное перемирие?

По выражению глаз Рудольфо она поняла, что он ожидал большего. Но она подумает об этом, когда фильм будет закончен.

— Мир, — ответил он, пожимая протянутую руку.

* * *

Джек не мог оторвать от нее глаз, следил за каждым ее движением.

Режиссер наклонился к ней, шепнув что-то на ухо. Ее глаза вспыхнули, она улыбнулась. Эта женщина была красивее всех, которых он знал, а знал он тысячи.

Может, дело было в том, как она смотрела в его глаза в ночь вечеринки у Роджера, а может, в том, как она двигалась и улыбалась. Он страстно хотел дотронуться до нее, обнять ее, поцеловать, обладать ею. Разумеется, этого нелегко было добиться, но она стала бы самым желанным его завоеванием.

Джек решил понаблюдать за ней, как он уже делал однажды, пользуясь тем, что она его не видит. Со своего места в толпе зевак, всегда окружающих съемочную площадку, он изучал Кэссиди Инглиш — как она двигается, как обдумывает свои слова. Красота, самообладание, ум, талант — все в одной женщине.

Кэссиди была великолепна, талантлива и загадочна даже для него. Ее облик таил в себе восхитительные секреты. Его обычно не привлекали загадочные женщины, Джек был нетерпелив и ожидал полной открытости от своих партнеров — служащих, любовниц, друзей, но загадочность Кэссиди заводила его.

И, кроме всего прочего, она была дочерью Ланы Турмейн. Ее живые глаза, вибрация, исходящая от каждого движения, были не просто верхом совершенства, но были отражением достоинств ее матери и пробуждали воспоминания о Лане.

Подул легкий ветерок, его порыв растрепал ее волосы — длинные, пышные, блестящие. Эта чудесная женщина манила его, это был вызов, который он с удовольствием принял.

* * *

Челси не шевельнулась, когда Джек вошел в ее трейлер. Она ждала его и теперь наблюдала, как его глаза скользят по тщательно подобранной мебели и дорогим безделушкам, безошибочно угадывая их стоимость.

— Не думаю, что я когда-нибудь видел будуар, который мог бы сравниться с этим. Деньги моей компании тратятся не зря, — сказал он с сарказмом.

Челси надулась:

— Ты был бы счастлив, если бы мне было неудобно?

Она потянулась, как кошка, и скользнула взглядом по его телу. Как всегда, он выглядел отлично — с безупречной прической, слегка загоревший, в одежде от «Армани»: черный пиджак, брюки, футболка.

Джек нашел удобное место на кушетке оливкового цвета.

— Ну, расскажи мне, что я пропустил.

Челси знала, что его интересует только то, что имеет отношение к Кэссиди. В конце концов, это было их соглашением. Она получила главную роль в обмен на информацию — все это было частью его плана оттеснить Кэссиди и самому закончить «Опасные желания», тем самым разделавшись с отцом Кэссиди Роджером Турмейном. Этот план был выгоден и Челси. К тому времени, когда «Опасные желания» выйдут в прокат, она сможет вернуть Джека, а о Кэссиди все забудут.

Челси села рядом с ним, подоткнув платье под себя. Она едва могла дышать, ее и так стройная талия была утянута до предела. Пышная грудь вздымалась над лифом тяжелого белого кружевного платья с кринолином и кружевными юбками. Она была уже полностью загримирована, на голове у нее красовался парик из собранных в пучок волос и кокетливых локонов, обрамляющих лицо.

Джек нашел ее костюм и парик забавными.

— Даже я мог бы принять тебя за невинную невесту. А уж я-то тебя знаю!

Он рассмеялся, и Челси поддержала его. Она знала эту игру, сперва ей надо потакать ему, а потом заставить плясать под свою дудку.

Но в ту же секунду выражение его лица изменилось. Он стал серьезным, деловитым:

— Ну, просвети меня насчет режиссера. Я так понимаю, у нашей мисс Инглиш с ним что-то есть.

Челси с удивлением посмотрела не него:

— Я бы не стала так говорить… Это больше похоже на взаимовыгодное соглашение.

Пикантная новость заинтриговала его.

— Значит, между ними нет ничего серьезного?

— С его стороны, без сомнения, есть. Ей же, кажется, нужна только дружба и иногда постель.

Его глаза потемнели, и Челси поняла, что она задела его за живое. Он ревновал, и ей было это неприятно.

— Если хочешь чего-то добиться, — сказала она, — я бы посоветовала тебе поспешить.

Он вздрогнул и посмотрел на нее с подозрением.

— Что ты хочешь сказать?

— Да ладно, Джек. У тебя же выражение лица меняется, стоит упомянуть ее имя. Она тебя покорила.

Джек вскочил. Отлично, подумала Челси, она его задела. Ей очень хотелось заставить его почувствовать на себе, каково быть марионеткой в чужой игре. Она хорошо знала его слабые места.

— Глупости, и ты это знаешь. Уверяю тебя, мой интерес к мисс Инглиш носит чисто профессиональный характер. Если «Опасные желания» потерпят крах, с Турмейном будет покончено.

— С ним-то будет покончено, а как насчет мисс Инглиш? — она с надеждой ждала его ответа, но глаза не выдавали ее терзаний. «Неужели он действительно влюблен в Кэссиди?» — подумала она.

Джек снял пиджак и бросил его на спинку стула. Потом он подошел к маленькому столику, на котором стояла ваза с фруктами, взял спелое яблоко и принялся играть с ним, подкидывая, как мячик.

«Может, Джек избавится и от Кэссиди. Может, она неправильно истолковала его чувства». — Воодушевленная этой мыслью, Челси поднялась, покачивая бедрами. Она подошла к окну, выходящему на площадь Сан-Марко, и встала рядом с Джеком. Она нежно обняла его, прижалась головой к его широкой спине, ощущая тепло через шелковую рубашку:

— Мне тебя очень не хватало.

Он высвободился из ее объятий:

— Давай вернемся к делу, ладно?

Она не привыкла, что ее отвергают.

— Что ты называешь делом — Кэссиди? — Ее переполнял гнев и унижение.

Они стояли совсем рядом, их разделяли всего несколько дюймов. Глаза их встретились, но он смотрел сквозь нее. Их роман внезапно закончился, и ей было нечего сказать. Взглянув правде в глаза, она с болью в сердце поняла, что с ней приятно было развлечься, но Джек никогда не воспринимал ее всерьез. Казалось, Джек помешался на Кэссиди Инглиш. Но она привлечет его внимание по-другому. И она решила перейти к плану Б.

— У меня есть идея, как можно ускорить то, что мы хотим получить от нашей маленькой сделки. — Джек пристально посмотрел на Челси. Чувствуя его внимание, она подошла к столику, взяв пачку сигарет, достала одну и протянула пачку Джеку.

Он покачал головой:

— Это когда-нибудь тебя убьет.

Она едва слышала его за голосами, звучащими в голове. Кровь стучала в висках.

— Так же, как и многое другое. Это же не значит, что я от всего откажусь.

Она поднесла сигарету к губам, чиркнула спичкой и, глубоко затянувшись, выпустила струю дыма, давая себе время успокоиться, справиться с нахлынувшими эмоциями.

— У меня есть план, который я тщательно продумала. Благодаря ему мы получим то, что хотим, — прямо сейчас.

— Я думал, ты уже все получила.

Она бросила на него ледяной взгляд:

— Ты правда думаешь, что я хотела получить эту роль только из-за своей карьеры?

По выражению его лица было ясно, что так он и думал.

Она усмехнулась:

— Нет, мои планы намного шире.

Он ловил каждое слово, и она наслаждалась его вниманием.

— Единственная возможность сблизиться с Кэссиди — это заставить ее влюбиться в тебя. Заставь ее доверить тебе все сокровенные тайны, всю свою жизнь.

Джек, совершенно сбитый с толку, спросил:

— О чем ты, черт побери?

— Она самая настоящая Снежная Королева, Джек. Она никому не позволяет приблизиться к своему сердцу. Ни один мужчина не может проникнуть за бетонную стену, которой она себя окружила. — Она посмотрела ему в глаза. — Но ты сможешь.

Он начал возражать, но она прижала руку к его губам:

— Я знаю, что в твои планы не входит покорение загадочной мисс Инглиш. Но если тебе это удастся, если ты используешь свою знаменитую любезность, обаяние, силу, ум… мне продолжать?

Он улыбнулся:

— И то, на что я способен в постели?

Челси выдавила улыбку:

— И это тоже. Итак, под твоим натиском она уступит, и, если она откроется тебе, желая завоевать твою любовь, ты не только получишь «Опасные желания», но и разделаешься с дорогим папочкой. — Она секунду помедлила и быстро поправилась:

— С ее дорогим папочкой. После этого захват «Десмонд» не составит никакого труда. У старины Роджера наверняка куча скелетов в шкафу, и мисс Инглиш легко узнает, где надо искать.

— А что от этого выиграешь ты?

— Ну, Джек, ты такой сообразительный, но иногда бываешь слепым, как крот.

Он стоял напротив нее, положив руки ей на плечи. Его пальцы сжались так сильно, что она чуть не взвизгнула.

— При чем здесь ты, черт возьми? Какое отношение ты имеешь к Кэссиди? Что она тебе сделала, что ты ее так ненавидишь… так изощренно ей мстишь?

Челси больше не могла держать себя в руках. Она чувствовала, что эти проклятые голоса вот-вот проснутся, и, когда Джек встряхнул ее, она зло сказала:

— Она украла мою жизнь. Теперь я хочу вернуть ее.

* * *

Было почти шесть часов, все на съемочной площадке валились с ног от усталости. Солнце садилось, и естественного освещения для съемки было уже недостаточно. И Челси, и Бенгино были измучены. Рядом, развалившись на стуле, спрятав лицо в ладонях, сидел Рудольфо. Только Кэсс все еще переполняли энергия и энтузиазм. Челси превосходно сыграла отвергнутую женщину, изобразив смесь ярости и отчаяния, — это были неподдельные слезы, неподдельный гнев.

Но Кэсс хотела большего. Когда она пыталась решить, что нужно воплотить в следующей сцене, на площадке, выйдя из толпы зевак, появился Джек. Мгновенно воцарилась мертвая тишина, все замерли. Кэсс понимала, что все знают, кто он такой, и почувствовала невольное раздражение. Это была ее постановка, ее площадка, ее актеры и съемочная группа. Как он посмел явиться сюда и все нарушить? Он хочет контролировать ее?

Джек направился к ней, и, чем ближе он подходил, тем сильнее она волновалась. Возможно, это был страх, Кэсс не могла бы сказать наверняка.

Он же, наоборот, выглядел спокойным, как никогда. Повседневная одежда, уверенные манеры… Кавелли появился очень эффектно. Выражение его лица говорило, что он чувствовал себя здесь хозяином.

Он был дьявольски красив, и Кэссиди, сама того не желая, не могла отвести взгляда от его лица. Он резко остановился в двух футах от нее и ухмыльнулся.

— Я поражен, — сказал он, снимая темные очки.

Кэсс чувствовала, что все женщины от семнадцати до семидесяти пяти разглядывали его. На площадке были мужчины гораздо красивее его — Бенгино, например, — но в Джеке было что-то необыкновенно притягательное. Мысленно Кэсс пыталась воздвигнуть стену между собой и магическим притяжением Кавелли.

Джек снова заговорил:

— Я никогда не встречал продюсера, так вникающего во все мелочи. — Он перевел взгляд на Рудольфо. — Я думал, это работа режиссера. — В его словах прозвучал сарказм.

Кэссиди стояла, и они с Джеком оказались почти одного роста.

— Мы… — Она быстро взглянула на Рудольфо, и снова перевела взгляд на Джека. — Мы тебя не ждали.

Джек наигранно улыбнулся им обоим:

— Не сомневаюсь.

Рудольфо, всегда чувствующий, когда надо ретироваться, быстро удалился, желая скрыться от пристального взгляда Джека.

— Потом продолжим, — пробормотал он, и Кэсс кивнула в ответ.

Через несколько мгновений Кэссиди заметила, что площадка опустела. Исчезла даже Челси. Кэссиди надеялась, что на этот раз Челси взяла с собой дочь и ей не придется волноваться еще и из-за этого.

— Признайся, Джек, ты здесь, чтобы меня проконтролировать? — Кэсс пыталась побороть нервную дрожь, сейчас она была в том неистовстве, которое было так свойственно ее отцу. Она наклонилась, чтобы собрать сложенные за стулом вещи — бежевый кожаный рюкзак, соломенную шляпу и солнечные очки.

Его смех был едва слышен, но она чувствовала на себе его пронзительный взгляд.

— Давай я тебе помогу. — Он взял ее рюкзак и повесил на плечо.

Первым ее порывом было возмутиться, но внезапно ей стало приятно, что кто-то сильный заботится о ней.

Они не спеша направились в отель, наслаждаясь весенним вечером и разговаривая о съемках. Чтобы пересечь лагуну и попасть на площадку, Джек нанял катер, но сейчас тот уже был на пути назад.

Из слов Джека Кэсс сделала вывод, что он прекрасно осведомлен о том, как продвигаются съемки, и уже видел отснятый материал. Все расходы проверялись бухгалтерским отделом, и он лично просматривал отчеты. В его памяти хранилась вся важная информация. И разумеется, он знал о статье в «Оджи». Но, когда они шли по улицам Венеции, Джек мало говорил об этом, в основном рассказывая о голливудских сплетнях и новостях. Обсуждая церемонию награждения Академии, он сказал:

— Мы будем там в следующем году. — Это было его единственное замечание, которое выдавало то, что он на самом деле думает о съемках «Опасных желаний».

«Неужели я ошибалась насчет него? Правда ли, что он обыкновенный живой человек?» — Кэссиди все еще была настороже. Отец предостерегал ее, что Кавелли хочет покончить с «Десмонд» и избавиться от семьи Турмейнов навсегда. Но отец говорил ей много такого, что не совсем соответствовало действительности, и, кроме того, в Джеке Кавелли было что-то, ускользающее от ее понимания.

Вместо того чтобы продолжать разговор о фильме, он расспрашивал, как ей нравится Венеция, рассказывал об этом древнем городе, о его богатой истории, мифах и легендах. Многое из того, что он говорил, Кэсс знала и раньше, но у нее было чувство, что она слушает монолог Гамлета в исполнении Лоуренса Оливье. Она была зачарована магическим обаянием Джека.

Только в холле ей удалось взять себя в руки. Вернувшись к своей роли серьезного продюсера, она поспешила распрощаться.

— Мне надо идти. Спасибо за прогулку. Все было прекрасно, — сказала она, не в силах сдержать улыбку.

Он молча смотрел на нее. Кэсс вдруг вспомнила его взгляд на вечеринке у Роджера. Тогда она провела с Джеком всего несколько минут, он смотрел в ее глаза, проникая прямо в душу, и она чувствовала себя раздетой. Как будто он мог видеть ее насквозь, мог узнать все ее секреты и страхи, всего лишь раз взглянув на нее долгим проницательным взглядом. Ей стало не по себе, она начала нервно рыться в рюкзаке в поисках ключа и без конца нажимать кнопку вызова лифта.

— Давай я тебе помогу. — Он потянулся к рюкзаку и откинул крышку, придерживая ее так, что стало видно все содержимое. — Намного легче искать, когда видишь все, что там лежит.

Кэсс нашла ключ. Она потянулась за рюкзаком и случайно задела его руку. По ее телу пробежал электрический разряд, то же самое она почувствовала, когда он держал ее в своих объятиях тогда на вечеринке.

Наконец лифт приехал, двери открылись, и Кэсс шагнула внутрь. Джек придержал дверь:

— Поужинай со мной.

— О, нет… Я не могу.

Он внезапно вошел в лифт, двери закрылись. Они ехали вверх, в пентхаус. Кэсс трясло, на лбу выступили капли пота. Она хотела что-то сказать, но он прижал палец к ее губам, и она замолчала. Джек нежно поцеловал Кэссиди в губы, и она почувствовала, как его поцелуй разжигает в ней страсть, которой она так противилась.

Его мягкие губы скользнули по ее шее, и он прошептал:

— Будь готова к восьми…

Собрав волю в кулак, она попыталась сдержать свои чувства и через мгновение справилась с порывом:

— Я… я не могу. Извини… но я устала. И мне еще надо подготовиться к съемкам в понедельник.

Он удивленно посмотрел на нее и усмехнулся:

— Ты уже подготовилась. Я в этом не сомневаюсь, потому что ты такая же, как я, — педантичная, честолюбивая.

Он наклонился к ней. Она почувствовала исходящий от него запах, и ей захотелось поцеловать Джека.

— Я знаю, что больше всего тебе хочется выиграть наше пари. Но сегодня пятница, у тебя будут целые выходные, чтобы подготовиться к съемкам. Посмотри, все собираются весело провести уик-энд. — Он покачал головой. — Боюсь, меня не устроит твое «нет».

* * *

— Ты согласен? — спросила Челси Джека, когда они в его номере обсуждали новую «сделку».

Он помедлил.

— Ты не сказала мне, что ты надеешься получить. Ты сказала, что Кэссиди «украла твою жизнь». Что, черт возьми, это значит? Объясни, будь добра.

Она стояла перед камином, одетая лишь в черную норковую шубу. Ее взгляд скользнул по его телу, и она мгновенно почувствовала сексуальное возбуждение. Она ждала только его знака, поощряющего жеста. Джек, придерживаясь типично мужского представления о женщинах, был склонен к агрессивной линии поведения и тут же терял интерес к женщинам, в сексе берущим инициативу на себя.

— Всему свое время, — промурлыкала она, сбрасывая шубу к ногам. Он продолжал смотреть ей в глаза. Казалось, его не волнует то, что она делает.

— Оденься, — резко произнес он.

Не обратив внимания на его слова, она приблизилась к нему так, что их губы почти соприкасались.

— Не сейчас… Эта часть наших отношений закончилась. — Он смотрел в сторону, и она не могла видеть его глаз.

Челси вплотную подошла к Джеку, прижалась к нему грудью. Ее бедра медленно двигались, все теснее прижимаясь к нему. Она обвила его шею руками и попыталась притянуть его ближе. «Сдавайся, она победила. Эта дрянь победила. Теперь она забрала и Джека… и она заплатит за это», — кричали голоса. Но внутри нее оставалось что-то, не позволявшее ей легко сдаться. Как в трансе, она продолжала двигаться, прижимаясь к Джеку, как будто ее сознание раздвоилось.

Джек схватил ее за плечи, и его ногти вонзились в нежную кожу.

— Послушай, Челси, я хочу знать все, что ты имеешь против Кэссиди. Не пытайся ничего от меня скрыть. У тебя есть информация, а я заплатил за нее. Теперь рассказывай.

Она откинула со лба прядь волос и улыбнулась, изображая безразличие.

— Послушай, Джек. Я тебе ничего не должна. — Ее голубые глаза сверкали стальным блеском, и он первым отвел взгляд. — Если ты думаешь, что покоришь сердце Кэссиди, то ты ошибаешься. Ты встретил достойного соперника. Я бы помогла тебе, скажем, взяв на себя Рудольфо, а может, и во всем остальном.

Ее слова вызвали у Джека ухмылку.

— Ты и в самом деле ненормальная, Челси. У тебя не хватит ни сил, ни ума, чтобы помешать Кэссиди Инглиш влюбиться в меня. Тем более когда я решил этого добиться.

«Ладно, пусть катится вместе с ней ко всем чертям», — подумала Челси, но вслух произнесла:

— Посмотрим, Джек. Я уничтожу Кэссиди Инглиш. Я выбью землю у нее из-под ног. Тогда мы посмотрим, кто из нас ненормальный.

Ее трясло, она была на грани нервного срыва. Ей хотелось остаться одной, чтобы прийти в себя. В любую минуту она могла сорваться и показать темную сторону своей натуры. Ее жизненная сила могла испариться, и тогда она потеряет волю к борьбе против Кэссиди и против Джека, а она должна вернуть то, что принадлежит ей. Джек ускользнул от нее, попал в лапы Кэссиди, это было написано у него на лбу. И теперь ей никогда не удастся уничтожить Кэссиди — а значит, не удастся вернуть свою жизнь.

Челси тихо оделась и ушла, не проронив ни слова.

* * *

Кэсс распахнула дверь своего номера, включила свет, бросила ключ на столик из слоновой кости в прихожей и швырнула в угол туфли от «Прада». Она кинула синий блейзер и кожаный рюкзак на диван и устремилась к мини-бару. Во рту у нее пересохло. Она открутила пробку с бутылки воды «Пеллегрино» и направилась в спальню, с удовольствием думая о долгой горячей ванне. Теперь ей нужно собраться с мыслями. Может, до восьми она прочтет еще несколько глав из дневника матери.

Пытаясь нащупать выключатель в спальне, она уловила сильный аромат. Усталость улетучилась, и она почувствовала, что может танцевать, летать. На комоде, стоящем вдоль стены, на ночном столике, на каминной полке — везде были хрустальные вазы, полные роз, навевающих грезы о весне, о романтической любви. Она переходила от вазы к вазе, пытаясь найти карточку, но ее не было.

Она догадалась, что цветы от Джека.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть и спуститься с небес на землю.

— Думаю, можно с уверенностью сказать, что ты обнаружила мой сюрприз, — сказал он низким мягким голосом.

Кэссиди уселась на кровать, бормоча:

— Я… я… они великолепны. Я просто ошеломлена.

— Я подумал, тебе нравятся розы.

— Да, — прошептала она, наслаждаясь его бархатным голосом.

Теперь, когда она узнала, что розы от Джека, ей еще больше хотелось смотреть на них, вдыхать их аромат, гладить нежные лепестки.

— У меня встреча в городе, поэтому мой шофер заберет тебя в восемь.

На мгновение Кэсс подумала, что она ослышалась:

— Твой шофер?

— Да. Что-нибудь не так? Тебе нужно больше времени?

Кровь прилила к лицу и стучала в висках, перед глазами стояла пелена, она не могла говорить. Что-то оборвалось внутри нее.

— А тебе не приходило в голову, что мне не захочется, чтобы за мной посылали, как за девочкой из эскорта? Нет, я не буду готова в восемь. И вообще, я вспомнила, что у меня другие планы.

Она швырнула трубку.

ГЛАВА 19

Ванна не принесла ей желаемого расслабления. Одев уютную черную фланелевую пижаму, Кэсс по телефону заказала оладьи с моцареллой, манный пудинг и ромашковый чай с медом. Она откинула одеяло и залезла в постель, намереваясь почитать дневник.

Возможно, чтение дневника матери, рассказывающего о ее тяжелой жизни, не лучший способ прийти в себя, но после бури, вызванной ухаживаниями Джека, слова Ланы успокаивали. Она и сама до конца не понимала, почему предложение прислать за ней водителя так ее разозлило, но ей и не хотелось искать причину. Кем он себя вообразил? Почему позволяет себе так бесцеремонно с ней обращаться? С чего он взял, что, заполнив ее номер цветами, он ее покорил? Если он думал, что при виде роз она забудет обо всех его пороках, он ошибался.

Кэсс тряхнула головой, собираясь с мыслями, и обратилась к дневнику, который прижимала к груди. Откинувшись на мягких подушках, она открыла дневник и, пролистав его, нашла страницу с загнутым уголком.

16 сентября 1975 г.

Благодаря ему я чувствую себя такой желанной. Когда мы вместе, все остальное не имеет значения. Нет ни тревоги, ни давления, ни запретов. Только взаимное уважение. Наши души близки, мы сделаны из одного теста. Два актера с одинаковыми потребностями и желаниями. Мой любимый не похож ни на кого. Иногда я просто сижу и любуюсь его прекрасным лицом, испытывая непреодолимое желание прикоснуться к его безупречному телу.

Я не идиотка. Я прекрасно понимаю, что он может получить любую женщину в Голливуде, если захочет, но он хочет меня. Настоящую Лану, не искусственную, наигранную, издерганную куклу, которую создал мой муж. Я часто думаю о Роджере, о том, что бы он сделал, если бы узнал. Без сомнения, он бы его уничтожил. Но я не могу думать об этом сейчас. Я думаю только о любимом. Я вижу только его, чувствую только его прикосновения, слышу только его мягкий успокаивающий голос. Когда я с ним, я испытываю ни с чем не сравнимые чувства. В его объятиях мне спокойно, в его постели я получаю наслаждение.

Я королева — его королева. Никто не сможет забрать у нас то, что у нас есть, мы созданы друг для друга. Когда-нибудь мы обретем бессмертие.

Кэсс с трудом перевела дыхание. Страсть ее матери не была для нее шоком. Все биографии, которые читала Кэссиди, а их было немало, называли Лану Турмейн самой доступной девушкой Голливуда в те дни, когда она была начинающей актрисой, пытающейся пробить себе дорогу. В свободное от съемок время она работала в юридической фирме. Студия выплачивала будущим звездам жалованье, но не давала возможности сыграть больше чем эпизодическую роль. Даже самые талантливые и красивые новички были вынуждены подрабатывать, чтобы платить за занятия и одежду. Часто они заводили романы с агентами, режиссерами, продюсерами, актерами и другими представителями кинобизнеса в надежде, что их заметят и у них появится шанс. Даже когда уважаемый всеми Роджер Турмейн захотел на ней жениться, Лана должна была появляться на всех нужных приемах и премьерах.

Как Харлоу или Монро, Лане нужно было быть любимой и обожаемой, и из-за этого она часто оказывалась в некрасивых, унизительных ситуациях. Но читать об этом в ее собственном дневнике было странно и, призналась себе Кэсс, неловко.

Кэссиди захлопнула дневник, откинула одеяло и выскочила из постели. Она заперла тетрадь в сейф и вышла на террасу. Ей нужен был свежий воздух. Прохладный весенний ветер дунул ей в лицо, по телу пробежала дрожь. Надвигалась буря. Две бури: одна на улице, а другая в ее сердце.

Кто был этот человек, так пленивший и покоривший ее мать? Лана боготворила его настолько, что готова была бросить семью, карьеру, ребенка. Хотя в дневнике описывались связи и с другими мужчинами, Кэсс догадывалась, что именно эта связь привела к роковому концу. Она помнила те ужасные дни, когда усадьбу наполняло молчание, прерываемое только криками и воплями.

Ее размышления прервал стук в дверь. «Это официант с ужином. Отлично, я проголодалась», — подумала Кэсс и, быстро накинув халат и надев тапочки, открыла дверь. Она окаменела. Вместо официанта за дверью был Джек. Он стоял в центре холла, прямо напротив двери. Одетый в великолепный смокинг и начищенные вечерние туфли, он сжимал в руке красивую белую орхидею.

Кэсс отступила. Она осмотрела сначала превосходный костюм, затем перевела взгляд на цветок.

— Это несколько старомодно? — Снова его голос был мягким, обволакивающим. Он робко улыбался.

Кэсс туже затянула пояс халата:

— Я спала.

Она вспотела и начала дрожать, почувствовав, что он разглядывает ее. Маленький вырез халата, слегка приоткрывающий ложбинку на груди, казалось, привлекал его больше всего.

— Ну, ты не собираешься одеваться? — Его глаза смеялись, а на лице появилось озорное выражение. — Я собираюсь сделать так, чтобы ты запомнила этот вечер, но, боюсь, я нанял машину только до полуночи.

* * *

Даже в самых диких фантазиях Кэсс не могла представить себе вечер, который ее ждал. Джек не шутил.

Старинный «роллс-ройс» кабриолет, подходящий для членов королевской семьи, ждал ее у входа. Швейцар помог Кэсс сесть в машину и накинул ей на ноги пушистую соболью накидку, чтобы она не замерзла прохладной ночью. Водитель, сидящий за рулем в отгороженной кабине, завел мотор и бесшумно тронулся в сторону аэропорта Венеции, где их ждал личный самолет Джека.

Пилот в красивой форме приветствовал их у трапа, а привлекательный стюард проводил их в салон, где в серебряном ведерке уже охлаждалось шампанское. Изящные фужеры от «Лалик» и ваза с клубникой в сахаре стояли на маленьком столике, покрытом тончайшей льняной скатертью с вышивкой.

— Куда мы летим? — прошептала Кэсс.

Джек улыбнулся и ответил:

— В Париж.

— О! — Кэссиди устроилась в мягком кожаном кресле, и самолет пошел на взлет.

Когда они приземлились в парижском аэропорту Орли, лимузин «мерседес» цвета серый металлик доставил их в центр к дверям ресторана «Амбассадор», располагающегося в знаменитом отеле «Крийон». Кэсс была поражена великолепными фресками и мраморными залами, обставленными антикварной мебелью. Роскошный отель и потрясающий ресторан расположились в бывшем дворце. Здесь часто собирались состоятельные парижане, главы государств, приезжающие в Париж, и богатые туристы.

— Надеюсь, ты не против, — сказал Джек, когда они расположились. — Я попросил Жан-Жака сделать для нас заказ.

Ужин состоял из легкого супа из лангустов с коньяком, мидий в белом сухом вине с луком шалот, чесноком и петрушкой, паштета из гусиной печени, гарнированного эскариолем и лисичками, ломтиков копченой лососины на почти прозрачных тостах и нежной фаршированной форели. На десерт им подали восхитительное красно-оранжевое мороженое, посыпанное темным шоколадом, а также превосходное крем-брюле.

— Я не мог выбрать, — засмеялся рыжеволосый шеф-повар, пожав плечами — жест, так характерный для галлов.

Разумеется, каждое блюдо сопровождалось вином, обязательно выдержанным.

Кэссиди казалось, что она очутилась в одной из классических голливудских любовных историй с Ингрид Бергман, Кэрол Ломбард, Натали Вуд или Вивьен Ли. И она — по крайней мере, сейчас — была счастливее, чем любая героиня, сыгранная этими актрисами.

Джек придерживал перед ней дверь, отодвигал стул, внимательно слушал и нетерпеливо смотрел на нее. Он обращал внимание на мелочи. Он даже заказал маленькому джазовому оркестру и певице — худой блондинке в красном декольтированном блестящем платье с разрезом до бедра — знаменитую «Боже, храни ребенка» Билли Холидэя, одну из любимых песен Кэссиди.

Когда они потягивали эспрессо и портвейн многолетней выдержки, Джек прикоснулся кончиками пальцев к ее руке и сказал:

— Пойдем.

Лимузин, как роскошный современный ковер-самолет, вез их по Городу Огней, вдоль Сены, мимо Эйфелевой башни — громады в 700 тонн из железного кружева и огней, похожей на огромную золотую свечу на фоне темного ночного неба; по Елисейским полям, мимо собора Парижской Богоматери — великолепного готического храма четырнадцатого века, загадочно возвышающегося на острове Сент-Луи.

В какой-то момент — Кэссиди не могла сказать, в какой именно, — Джек взял ее за руку. Они сидели совсем рядом на заднем сиденье лимузина. Она чувствовала прикосновение черного шелка его смокинга к своей обнаженной руке. Он наклонился к ней, его губы почти касались ее шеи. Маленькое черное платье от «Донна Каран» облегало ее фигуру и подчеркивало все линии ее тела. Но такой сексуальной Кэсс чувствовала себя благодаря вниманию Джека. Ее тело трепетало, и кровь бежала быстрее. Она пыталась успокоиться, чтобы ее ладони не вспотели в крепких, нежных руках Джека.

— Тебе понравился Париж? — спросил он.

Кэсс откинула голову на мягкое кожаное сиденье, выглянула в полуоткрытое окно и глубоко вздохнула.

Джек усмехнулся и сказал:

— Когда ты мне сказала, что никогда здесь не была, я подумал, что ты шутишь. Но теперь, видя тебя такой… — Его глаза неотрывно смотрели на нее. — Я рад, что мне посчастливилось разделить с тобой твои первые часы в Париже.

Шофер проехал мимо площади Вандом и резко остановился.

— Пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать.

Ночной воздух становился холодным. Накрапывал мелкий дождик, добавлявший блеска огням улицы и заставлявший машины останавливаться у отеля. Кэсс завернулась в бархатную накидку.

Машины и такси проносились мимо, а пешеходы — в основном туристы — спешили по тротуарам, съежившись от холода. Несмотря на приближающуюся полночь, Париж был полон жизни. Этот город напоминал Кэсс Нью-Йорк, но здесь все было намного изящнее.

Джек натянул плащ и нежно взял ее за локоть. Он провел ее мимо шикарного бутика, мимо маленького старомодного кафе. Наконец они подошли к ювелирному магазину «Бушрон», о котором Кэсс когда-то читала. В витрине красовались дубликаты великолепных ювелирных изделий, находящихся в магазине, каждое из которых было не просто украшением, а произведением искусства.

— Чудесно, да? — спросил Джек из-за ее плеча, наклонившись так близко, что она чувствовала на шее его горячее дыхание. — Месье Ларо хранит в сейфе одну из лучших в мире коллекций бриллиантов.

Кэсс наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть серьги с сапфирами и бриллиантами, но Джек потянул ее за руку:

— Пойдем, месье Ларо ждет.

— Но уже почти полночь.

Джек улыбнулся, открыл дверь и провел ее в зал, как будто для знаменитого на весь мир ювелирного магазина было обычным делом работать в такой час.

Маленький полный человечек с болезненным лицом, смуглой кожей и коротко стриженными седеющими волосами ждал их. На нем был элегантный черный смокинг.

Мужчины обнялись и перебросились парой фраз. Месье Ларо запер дверь магазина, проверил сигнализацию и провел их в глубь зала и дальше, через череду причудливо украшенных резьбой деревянных дверей. Демонстрационный салон, как его называли, был предназначен только для избранных. Им предложили сесть на роскошный диван, откуда-то появился превосходно одетый молодой человек с подносом, на котором стояла бутылка «дом периньон» и два фужера. Прежде чем она успела поинтересоваться у Джека, как ему удалось все это организовать, молодой человек протянул им бокалы и наполнил их искрящимся золотистым шампанским. Потом он слегка поклонился и вышел, мсье Ларо последовал за ним.

Джек повернулся к Кэсс, поднял свой бокал и сказал:

— За нас.

Она наблюдала, как он поднес фужер к губам и пригубил легкий напиток. Джек откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул. Он ни на секунду не отрывал от нее глаз. Его настойчивый взгляд обжигал ее, проникая все глубже. Кэсс, затаив дыхание, ждала его следующего движения.

Казалось, все происходит в замедленной съемке, но чувства были предельно обострены.

Джек Кавелли, один из известнейших холостяков в мире, знаменитый плейбой, мог получить любую женщину. Почему же он пытается завоевать ее?

Она почувствовала дрожь в коленях. Ее платье с запахом разошлось, изящно обнажив бедро. Заметил ли он ее смущение? По-прежнему улыбаясь, он неотрывно смотрел на нее. Дрожь не прекращалась, шампанское ударило в голову. Она была уверена, что на такую реакцию он и рассчитывал. Она полностью потеряла над собой контроль, и это ее пугало.

В этот момент вернулся мсье Ларо. На этот раз его сопровождали два вооруженных охранника в форме. Ювелир нес черную бархатную подушечку. На ней в мягком приглушенном свете салона мерцал камень.

Джек наклонился вперед, поставил фужер на столик и протянул руку к подушечке. Он осторожно поднес ее Кэсс, и она увидела самый прекрасный бриллиант из всех, что ей когда-либо приходилось видеть. Голубой свет, исходивший от камня, преломлялся в призмах люстр. Бриллиант был так превосходно отшлифован, что при желании Кэссиди могла бы рассмотреть каждую грань.

Джек протянул ей камень.

— Взгляни, — сказал он и протянул ей ювелирную лупу. — Посмотри.

Дрожащими руками Кэссиди потянулась к камню. Его ледяное прикосновение напомнило ей, что алмазы — самые твердые камни на земле.

— Ну, что ты думаешь? Стоит он того, чтобы за него бороться? — Он улыбнулся, и она не могла удержаться от мысли, сколько сердец разбила эта улыбка.

— Я… я не знаю. Думаю, это зависит от того, насколько ты богат. — Она не знала, что заставило ее это сказать, слова сами сорвались с губ.

Его улыбка превратилась в озорную ухмылку. На мгновение он стал похож на мальчишку, хранящего какую-то тайну.

Он взял бокал шампанского, сделал глоток и сказал:

— Вообще-то он мой. Я его купил несколько лет назад.

Кэсс была так ошеломлена, что не могла вымолвить ни слова.

— Это один из лучших бриллиантов в мире. Месье Ларо был так добр, что разрешил мне воспользоваться его сейфом, чтобы хранить камень.

Ларо одобрительно кивнул.

Кэсс положила бриллиант обратно на подушечку. Джек поместил ее на поднос, и Ларо с охранниками унесли бриллиант.

— Мне нравится смотреть на него время от времени.

— Зачем ты купил такой удивительный, дорогой камень? Ты коллекционер редких камней?

Джек пожал плечами:

— Не коллекционер, просто безнадежный романтик. Много лет назад я решил никогда не жениться, пока не буду уверен на сто процентов. Моя невеста должна быть принцессой — не королевской крови, а во всех остальных смыслах этого слова. Она должна быть совершенной — блестящей и утонченной, как безупречный бриллиант, — и я купил камень, который будет достоин ее.

Он снова пристально взглянул на Кэссиди, и она смутилась.

Он неторопливо продолжал:

— Я никогда не считал брак временным союзом, основанным на мимолетной страсти, прихоти, желании. — Теперь его взгляд блуждал по комнате, осматривая обстановку. — Я твердо верю, что брак — это навсегда. А ты?

— Если честно, я об этом не думала. — Она слегка отодвинулась и наклонилась вперед, чтобы поставить фужер на столик… и немного увеличить дистанцию между ними. Это была правда — она никогда об этом не думала. Брак означал привязанность, доверие, годы счастья, боли, радости и детей — много детей. Но Кэсс не представляла, что это может произойти с ней. Конечно, ей этого хотелось — какой женщине не хочется? Но у Кэсс был свой, особый взгляд на женское счастье. Мужчина ее мечты — это тот, кто будет любить ее, построит для нее белый дом, наполнит его смехом и надеждой. Ее принц будет заботиться о ней, когда она заболеет, он скажет после тяжелого дня: «Дорогая, ты устала, давай я приготовлю тебе горячую ванну». Он может в любую минуту подойти к ней сзади в заполненной людьми комнате и прошептать: «Я люблю тебя». На него она сможет рассчитывать в трудную минуту, доверит ему свою жизнь, свое будущее. Но такого мужчины не существует.

Джек пристально посмотрел на нее и сказал:

— Я никогда не встречал женщину, которая не хотела бы выйти замуж.

— Теперь встретил, — улыбнулась Кэсс.

Ее слова еще больше разожгли его любопытство.

— Да ладно, неужели ты никогда не представляла себя в великолепном свадебном платье, в окружении цветов и свечей, красивых подружек невесты и шаферов. Никогда не мечтала о танцах в роскошном зале, где сотни людей поклоняются тебе, как королеве?

Кэсс чуть заметно кивнула и отвернулась:

— Когда-то… Очень давно.

— Что же случилось, Кэсс? — Он помолчал, наблюдая за ней. — Не могу поверить, что это смерть Ланы так повлияла на тебя.

Он дотронулся до ее подбородка и повернул к себе ее лицо. Она хотела бы убежать, но вместо этого неподвижно стояла, зачарованная его испытующим взглядом. Ничто в мире не могло избавить ее от ее прошлого.

— Какой-нибудь идиот плохо обошелся с тобой? История, старая как мир: мальчик встречает девочку, мальчик и девочка влюбляются, мальчик обещает девочке весь мир. Романтика, планы на будущее, финансовая обеспеченность — как в старом фильме с Брандо, — а потом предательство. Мальчик разбивает девочке сердце. Я прав?

Она не отвечала, лишь молча смотрела на него.

Джек продолжал:

— Ты же не можешь до конца жизни вымещать старые обиды на каждом встречном мужчине.

Кэсс отчаянно пыталась сдержать слезы. Она была уверена, что, если он не замолчит, ее сердце разорвется. В любви — как на войне и в футболе — нужно нанести удар первым. Собрав остатки мужества, она ровным голосом сказала:

— Очень трогательно. Ты проделываешь это с каждой женщиной, которую не удается сразить наповал с первого взгляда?

Она наблюдала за действием этих злых слов. Но он только усмехнулся, его теплый взгляд обволакивал Кэсс.

— Не все мужчины одинаковы. Среди нас попадаются порядочные люди, которые не станут обманывать.

— Послушай, — сказала она, взглянув на часы, — уже поздно. Мне действительно нужно возвращаться в Венецию. Боюсь, утром мне первым делом придется изучить кое-какие изменения в сценарии.

— В субботу? Зачем? Ночь только начинается, впереди еще столько сюрпризов.

Кэсс не сдавалась.

— Нет, мне правда пора возвращаться. Надо еще поработать над финальной сценой.

— Ерунда, — сказал Джек, снимая телефонную трубку, чтобы сообщить привратнику, что они собираются уходить.

Месье Ларо вернулся с их одеждой. Джек помог Кэсс надеть накидку и сказал:

— Да, нам пора. «Мулен Руж» ждет.

Все еще напоминающий об афишах Тулуз-Лотрека со знаменитыми танцовщицами канкана, «Мулен Руж» олицетворял волшебство и энергию ночного Парижа. Оттуда они успели на ночное шоу в «Лидо», одно из известнейших парижских кабаре. Вечер они закончили в «Дикой лошади», где стриптиз был возведен в ранг искусства.

Было уже половина четвертого утра, когда они вышли из клуба. Они почти бежали под проливным дождем, и Джек сказал:

— Не думаю, что стоит лететь в Венецию в такую погоду. Мой самолет слишком легкий. Давай подождем по крайней мере до утра.

Кэсс съежилась от холодного ветра, раздувающего тонкую накидку. Они были в двух шагах от лимузина. Дождь хлестал по щекам, капли стекали по лицу. Она ответила:

— Что ты предлагаешь? Чтобы мы сняли комнату? Если таким был твой план с самого начала, уверяю тебя, ты совершил ужасную ошибку.

Он скептически взглянул на нее:

— Ты думаешь, я организовал эту ужасную погоду? Будь уверена, даже я не способен на это.

— Дай догадаюсь, сейчас мы появляемся в каком-нибудь великолепном отеле, и выясняется, что у них есть только одна комната с двуспальной кроватью?

Почти втолкнув ее в машину, он ответил:

— Так было в фильме «Это случилось однажды ночью» с Гейблом и Колберт. Нет, мисс Инглиш, это жизнь, а не кино. И разумеется, такая ситуация не была запланирована.

Шофер включил печку, и Джек снял промокший плащ.

— Что же до твоей теории, ты права в двух вещах. Отель действительно великолепный, но нас ждет не одна комната, а целый этаж. — Он повернулся к ней, на его лице заиграла самодовольная улыбка. — И конечно, ты можешь сказать, что я спланировал это заранее, несмотря на то что у меня постоянно зарезервированы комнаты в «Рице». Правление моей компании — включая Роджера — проводит много времени в Париже. Прости, что открыл тебе глаза. Для компании выгодно постоянно иметь зарезервированные номера в отеле.

Кэсс не могла понять, чем вызвано неприятное чувство, овладевшее ею. Была она сердита, оскорблена, или смущена, или, возможно, испытывала все эти чувства сразу?

До отеля они доехали в молчании. Теплые отношения, установившиеся между ними, были разрушены, и Кэсс очень жалела, что испортила все в один миг.

* * *

Челси только что засунула купюру в десять тысяч лир в карман посыльного. Смуглый молодой итальянец сказал ей, что видел, как мисс Инглиш вышла из отеля где-то между восемью и половиной девятого вечера. Она была не одна, если верить посыльному, мисс Инглиш сопровождал не кто иной, как мистер Кавелли, которого посыльный знал по имени.

Молодой итальянец смог незаметно передать Челси запасной ключ от номера Кэссиди. В наши дни деньги могут открыть любые двери.

Челси задержалась в прихожей номера Кэсс. Она заглянула в гостиную, подмечая великолепие обстановки, которая могла сравниться разве что только с ее апартаментами. Однако интерьер не представлял для нее интереса, у нее на уме было другое. Челси, влекомая неведомой силой, прошла через номер к спальне. Временное пристанище принцессы… здесь Кэсс скрывалась каждый вечер, чтобы совершить тот жалкий обряд, который она назвала работой.

Челси переступила порог, и ее тут же охватила ревность. Комнату наполнял опьяняюще сладкий аромат роз. Ей не надо было смотреть на карточку, чтобы понять, что цветы прислал Джек.

Она шла по комнате, и ее глаза вбирали все до мельчайших деталей. Кружевной полог покрывал двуспальную кровать, которая, едва ли отличаясь от кровати в ее собственном номере, показалась ей более роскошной. Стены комнаты оказались кремовыми с белой лепниной, постельное белье и занавески тоже были выдержаны в светлых тонах — белое стеганое атласное покрывало, у дубовой спинки — четыре подушки с ручной вышивкой. Неплотно задернутые кружевные занавески шелестели от прохладного ночного ветра. Множество блокнотов, без сомнения, заполненных заметками к фильму и вариантами сценария, громоздились на ночном столике. На письменном столе в стиле Людовика XIV стояла старая фотография Ланы в красивой серебряной с золотом рамке. Изображение было не очень хорошим, края фотографии пожелтели, но красота легендарной кинозвезды не померкла. Свет, падающий сверху через стекло, казалось, освещал ее безупречные черты. Челси всматривалась в изображение своей матери, пытаясь найти сходство. У них были одинаковые глаза и нос, а вот сходство Беллы с бабушкой было потрясающим.

Челси поставила фотографию на место и подошла к кровати. Интересно, они с Джеком уже спали? Как далеко продвинулся Джек в выполнении своего плана?

Челси села и откинулась назад, утонув в горе подушек.

Присутствие Кэсс острее всего ощущалось здесь. Челси почувствовала ее запах, цветочный и сладкий, исходящий от тонкой ткани. Руки шарили по матрасу, и на мгновение она представила, каково ощущать себя победителем. Скоро она узнает это чувство, подумалось ей. Сначала Кэссиди должна страдать — должна испытать ту же боль, что и она сама.

Челси почувствовала, как силы покидают ее. Уставившись в потолок, она перебирала тысячи сценариев возможного уничтожения Кэсс. Должно произойти что-нибудь разрушительное и ошеломляющее: профессиональный крах или несчастная любовь.

Но всему свое время. На данный момент «Опасные желания» были для Кэсс важнее всего остального. Но испортить фильм все равно, что отрезать собственный нос, чтобы насолить своему лицу. Челси была нужна эта роль и признание, которое она принесет ей. Если все пойдет по плану, она станет звездой такой же величины, как Пфайфер, Сарандон, Гвинет Пэлтроу.

Скоро Кэсс придет конец. Одна мысль об этом наполняла Челси радостью. И Джек поможет Челси разрушить карьеру Кэссиди. Видит Бог, никто не мог соблазнить женщину так нежно и с такой жестокостью, как Джек Кавелли.

В висках внезапно застучало — это было знакомое чувство приближения приступа болезни. Она вскочила с кровати и начала ходить по комнате, быстро вышагивая из одного угла в другой. Голоса зазвучали, сначала тихо, потом постепенно усиливаясь.

Уставившись на свое отражение в зеркале над комодом, Челси наблюдала, как исказились ее черты, став уродливыми и размытыми, и во взгляде появилась отрешенность.

«Ты боишься? Конечно, боишься. Ты никогда не победишь. Не справишься с ним… или с ней».

— Нет! — закричала Челси. — Нет, нет, нет, нет… — Она массировала виски привычными круговыми движениями. Но ее усилия оказались напрасными, она уже не могла совладать со всплеском эмоций. Она почувствовала необходимость действовать, сделать что-нибудь, чтобы голоса прекратились и эти темные силы отпустили ее.

«Тридцать три года обмана. Ты не думаешь, что пришло время расплаты? Эта стерва украла твое имя, твою судьбу, твою жизнь».

Голоса завладели ее разумом, в ней проснулось какое-то другое существо. Она бросилась в ванную, открыла аптечку и перерыла ее содержимое — ничего, чтобы усмирить голоса, звучащие в голове.

Тут ее взгляд снова упал на фотографию Ланы. Подбежав, Челси швырнула старую фотографию на столик и вылетела из номера.

* * *

Джек и Кэссиди вернулись на площадь Вандом. «Риц», несомненно, был самым изысканным из парижских отелей. Его залы, украшенные позолотой и задрапированные тяжелым шелком и гобеленами, наполнял звон хрустальных люстр. Богачи и знаменитости со всего мира останавливались здесь не только благодаря великолепной обстановке, их привлекало то, что «Риц» гарантировал анонимность, которая была необходима клиентам такого уровня.

Приехав, Кэссиди и Джек прошли по охраняемому коридору в лифт и поднялись на верхний этаж, где находился пентхауз, снимаемый Джеком.

Джек обещал ей, что она сможет выбрать комнату, но она никак не ожидала увидеть, что комнат так много. Их было около дюжины, и пять из них оказались спальнями. Все они были отдельные, за исключением двух: дверь спальни Джека вела в ванную с джакузи и сауной, а дверь ванной вела в гардеробную, которая, в свою очередь, соединялась со второй большой спальней.

С бьющимся сердцем Кэссиди устремилась во вторую комнату. Она быстро огляделась, стараясь не смотреть на кровать, но страх заставил ее покинуть великолепную спальню.

Вместо этого она выбрала самую маленькую и уютную комнату, обставленную мебелью в стиле барокко с шелковой обивкой в нежных персиковых и голубых тонах. Из окон открывался восхитительный вид города. Кэсс сняла промокшую накидку и туфли и направилась в ванную. Отражение в зеркале подтвердило ее опасения. Волосы растрепались и свисали мокрыми прядями, макияж смазался, а новое платье из шелка от «Донна Каран» помялось.

Она умылась, высушила волосы и осторожно взглянула на мягкий махровый халат, висящий за дверью. Кэсс не могла удержаться от мысли, какие женщины носили его — и сколько их было? Правда, к ее жизни это не имело никакого отношения.

То, что она провела сказочный вечер с мужчиной, которого пригласила бы на главную роль, если бы ей довелось снимать романтический фильм, не имело значения, конечно, если у нее было будущее в кинобизнесе.

Был ли Джек мстительным по натуре или просто жестоким? Усомнившись в его намерениях, она задела какую-то струну и порвала связь, установившуюся между ними. Как только они приехали, он заперся в своей спальне за двумя массивными дверями красного дерева.

Чудесный вечер закончился ужасно. А что, если нежелание поддаться на его уловки заставит Джека помешать съемкам фильма? Чутье подсказывало Кэссиди, что, если «Опасные желания» оправдают ожидания, будут закончены в срок и уложатся в бюджет, Джек не будет чинить ей препятствий в Голливуде. Она была уверена, что, оскорбила она его или нет, он сдержит свое обещание передать ей «Десмонд». Для этого ей нужно сосредоточиться на последних, самых важных днях съемок. В этом нет ничего сложного. Сейчас она мечтала только о теплой постели и нескольких часах сна. Она вышла из ванной и повесила платье и белье на батарею.

В дверь постучали, и Кэссиди подпрыгнула от неожиданности.

Дворецкий, англичанин средних лет по имени Найджел, заглянул в комнату и спросил:

— Мадам, принести вам чашку горячего чая или, может, теплого молока?

Кэсс улыбнулась:

— Было бы замечательно выпить чаю. Спасибо.

Он повернулся, чтобы уйти, но Кэсс спросила:

— Мистер Кавелли… спит?

— Нет, мадам. — Англичанин слегка наклонил голову. — Мистер Кавелли пьет чай в гостиной.

Кэссиди удивилась, почувствовав себя обиженной из-за того, что ее не пригласили присоединиться к хозяину. Она не знала, хочет ли Джек наказать ее или пытается затащить в постель.

— Я передумала. Я присоединюсь к мистеру Кавелли в гостиной.

— Хорошо, мадам, — ответил дворецкий и ушел.

Когда дверь закрылась, Кэсс заметалась по комнате, пытаясь сделать что-нибудь со своим плачевным видом. Она высыпала на кровать содержимое черной вечерней сумочки, нашла тюбик бледно-розовой губной помады, пудру и маленький флакончик духов. Она поблагодарила Бога за то, что в комнате были новые расчески, зубная щетка и паста. Этого было недостаточно для полного макияжа, но кое-что можно было исправить.

Спустя пятнадцать минут она, посвежевшая, вышла из комнаты. Она тронула губы помадой, слегка припудрила лицо и подушилась любимыми духами, а платье и волосы высушила с помощью фена.

Почти на цыпочках Кэсс прошла через мраморный холл к гостиной. Не обращая внимания на роскошную обстановку, она сосредоточила внимание на Джеке. Он сидел в темном бархатном кресле спиной к ней, глядя на огонь, пылающий в огромном камине, отделанном темным деревом. Было очевидно, что этот человек, погруженный в раздумья, не собирается замечать ее присутствия.

Кэсс, казалось, целую вечность простояла в дверях. Потом она развернула второе кресло так, чтобы сесть рядом с ним. Шелковая обивка зашуршала, и несколько мгновений в комнате был слышен только этот звук да еще потрескивание огня в камине.

Наконец она заговорила:

— Прости, я вела себя грубо. Я поспешила с выводами.

Он слушал, не отвечая. Молча он сделал глоток чаю и поставил чашку на место.

— Ты был прав… то, что ты сказал о том, что я не доверяю мужчинам.

Джек слегка повернул голову и поднял бровь. Спустя мгновение он сказал:

— Продолжай… я слушаю.

Кэсс занервничала. Другие мужчины, в том числе и Рудольфо, интересовались тем, что ее волновало, но она инстинктивно чувствовала, что это была лишь уловка, чтобы добиться близости. Интерес Джека был искренним, она была в этом уверена. Она читала, что Кавелли интересуется людьми, окружающими его, и теперь она тоже входила в этот круг.

— Помнишь ту ужасную сцену, которую устроил Джонатан на вечеринке отца?

Джек кивнул. Он ловил каждое ее слово.

— Он говорил о том, что случилось очень давно, с другой Кэссиди Инглиш. Я была очень молода, мне едва исполнилось восемнадцать. Я влюбилась в человека, который разбил мое сердце.

Она смотрела вдаль, вспоминая ужасные годы после разрыва с Томом.

— Моя душа превратилась в пустыню.

Джек хотел было что-то сказать, но она подняла руку, чтобы остановить его:

— Подробности не имеют значения. Важно то, что меня предали. Я сделала другого человека центром своего мира, потому что я была молодой и глупой.

— И одинокой? — спросил он.

Кэссиди кивнула. Он продолжал:

— И ты жила как приемный ребенок, до которого никому нет дела?

Ее мысли переметнулись от прошлого к настоящему. «Откуда он знает обо мне все это?» — удивленно подумала Кэсс. Джек приоткрыл дверь, которая захлопнулась, когда она, отвергнутая, покидала аэропорт Лос-Анджелеса много лет назад. Он вытащил на свет причиняющие боль воспоминания, которые она так тщательно прятала в своем сердце. Плач вырвался из пещеры, в которой были похоронены ее чувства, слезы заблестели и хлынули ручьем.

Джек встал и подошел к ней, взял ее за руки, притянул к себе. Они стояли лицом друг к другу, их тела почти соприкасались. Он осторожно вытер слезы и поцеловал ее. Взял ее лицо в свои руки, нежно прикасаясь к ее щекам, наклонил голову и едва прикоснулся губами к ее губам.

— Скажи, чего ты хочешь, — прошептал он. Он провел руками по ее плечам, взял ее ладони в свои, не отрывая взгляда от глаз Кэссиди.

Кэсс закрыла глаза, представляя, как его руки гладят ее тело, прижимая все ближе. Огонь разгорался. Усилием воли она пыталась сдержать желание, овладевшее ею. Смущение заставило ее лицо вспыхнуть. Не раздумывая, она ответила:

— Тебя.

Он снова прижался губами к ее губам, на этот раз с большей настойчивостью, и языком раздвинул их. Подразнивая, он слегка отстранился, прикусив ей нижнюю губу.

Потери и предательства, прошлое и настоящее исчезли в этот миг. Джек заставил ее забыть Тома, аборт, все оскорбления, нанесенные ей ненавистными дядей и тетей… обман Рудольфо, невероятное напряжение съемок и одиночество, к которому она так привыкла за свою жизнь.

Вдруг Джек резко отстранился, забирая возникшее ощущение счастья.

— Уже очень поздно… Тебе надо отдохнуть.

Смущенная, не в состоянии вымолвить ни слова, Кэсс молча смотрела на него.

— Найджел принесет тебе пижаму. — Джек взял кочергу и поворошил горящие угли, вызвав сноп искр, и, не поворачиваясь к ней, добавил:

— Боюсь, у меня нет ничего женственного и изящного. Но думаю, какая-нибудь из моих шелковых пижамных курток подойдет.

— Это все? — спросила она.

Он повернулся к ней лицом, в его резких чертах, освещенных огнем камина, ничего нельзя было прочитать. Он говорил почти шепотом:

— Я думаю, если мы позволим себе зайти дальше, мы сделаем ошибку. Слишком много поставлено на карту. Мы оба очень ранимы, каждый по-своему. Ты хочешь многого в личном плане, я — в профессиональном. Не стоит смешивать это.

Кэсс кивнула и выдавила улыбку.

Он нежно взял ее за руку и повел к двери.

— Думаю, ты потрясающая женщина — красивая, умная, полная страсти. Одна только мысль о том, чтобы провести ночь с тобой, заниматься с тобой любовью снова и снова, сводит меня с ума. — Он взял ее подбородок в руки. — Ты ведь понимаешь?

Несмотря на разочарование, Кэсс вынуждена была согласиться. Она оценила его честность. Он легко мог воспользоваться ею, но он этого не сделал, и она была ему благодарна.

— Ты настоящий джентльмен. — На этот раз ее улыбка была искренней.

Он приподнял ее подбородок и посмотрел на нее долгим пристальным взглядом.

— Никому не говори об этом, ты испортишь мою репутацию.

Оба засмеялись. Он наклонился и нежно поцеловал ее в лоб.

— Спокойной ночи.

* * *

Он сидел перед пылающим камином, потягивая чай. Все его мысли были о девушке, спящей в соседней комнате. В голове проносились размытые образы Кэссиди, он был ошеломлен тем, что всего несколько минут назад она стояла рядом и он целовал ее… Челси подготовила почву, но то, что на ней выросло, выходило за рамки его плана. Он хотел только заставить Кэссиди влюбиться в него, чтобы потом полностью забрать у Роджера контроль над «Десмонд».

Но он сам по-настоящему влюбился. Кэссиди была женщиной его мечты: невероятно красива, умна, утонченна и так далека от суеты окружающего мира. Все, что она делала, было естественным, все ее чувства — искренними. В ней не было ничего лживого, наигранного. Он никогда прежде не встречал женщину такую упорную, такую страстную. Он чувствовал острое желание обладать ею, к которому примешивался какой-то смутный страх. Эта страсть была сильнее него.

Ему мало было просто мечтать о ней, он хотел видеть ее в самые интимные моменты — видеть ее сейчас, когда она спит. Знать, что она была в двух шагах от него, представлять ее ноги под одеялом, ее густые волосы, разметавшиеся на подушке, было слишком суровым испытанием для него. Не в силах более сдерживаться, он на цыпочках направился в ее комнату, чтобы взглянуть на нее.

Потом он тихо вернулся в гостиную. Она была так похожа на мать, но Джек не хотел, чтобы с Кэссиди все было так, как с Ланой. Сможет ли он выдержать еще одно такое потрясение?

Всего один его поцелуй завоевал ее, он был уверен в этом. Он мог обладать ею сегодня, но ему нужна была ее душа, вся она. Он хотел, чтобы она доверяла ему, чтобы впустила его в свое сердце. Этой ночью в его душе родилась любовь, и теперь он думал только о Кэссиди. Это было совсем не то, чего он добивался, Джек терял контроль над собой.

До этого для него самым важным был бизнес. Он имел сорок два процента акций «Десмонд», а «Десмонд» составлял приблизительно пятьдесят процентов акций «Колоссал». С самого начала Джек решил получить полный контроль над компанией Роджера Турмейна, и делал он это для Ланы. Вот единственная причина, по которой он связался с Турмейном. Теперь Роджер стал старым и больным, а его сын Джонатан никогда не смог бы вести дело. Джек не рассчитывал, что Кэссиди Инглиш так сильно повлияет на его планы. «Колоссал» был силой, с которой приходилось считаться, и, если Джек захватит контроль над «Десмонд», его ничто уже не остановит.

Чтобы его план сработал, все препятствия должны быть уничтожены. Чтобы это произошло, он должен добиться Кэссиди… и избавиться от воспоминаний о Лане.

Она все еще жила в его сердце. Его юношеская любовь, Лана Турмейн была его наставницей, звездой, которая вдохновляла его. Мать, а теперь дочь… Обе были страстными, волнующими и недоступными, они делали его слабым. Страсть к Кэссиди мешала осуществлению его плана. Но, к счастью, игра была почти закончена. Он бы не продержался долго, это выматывало, поглощало слишком много времени и отрывало от самого главного — от работы.

ГЛАВА 20

Джеймс смотрел предварительную версию фильма в одном из конференц-залов в отеле «Киприани». Прилетев два часа назад, они с Роджером звонили в номер Кэсс, но она не брала трубку, а может, уехала из отеля на целый день.

Джеймс настоял на том, что если Роджер летит в Венецию «контролировать» Кэссиди, то он полетит с ним. Телефонные разговоры Кэссиди с отцом проходили тепло, но ее отказ следовать всем советам Роджера все же вызывал скрытую напряженность. Теперь, по крайней мере, Джеймс не допустит, чтобы их встреча, которая будет весьма непростой, закончилась отвратительной сценой.

Однако ни Роджер, ни Джеймс не предполагали, что предварительный просмотр «Опасных желаний» произведет такой эффект. Особенно впечатляла игра ведущей актрисы. Офелия, роль которой исполняла Челси Хаттон, возникла на экране как забытый облик из прошлого, пробуждающий горькие воспоминания.

Джеймс помнил это лицо, и он знал, что Роджер тоже его помнит. Непостижимым образом эта странная женщина, самозванка, которая называла себя дочерью Роджера, вынудила Кэссиди взять ее на главную роль в «Опасных желаниях». Джеймс гадал, знала ли Челси о том, что ее сходство с Ланой будет таким заметным. Этого ли она добивалась? И неужели он недооценил Челси Хаттон? Она так умело использовала Кэсс и «Опасные желания», чтобы получить то, чего хотела, и он не мог ее остановить. Как только «Опасные желания» появятся, любовь зрителей вознесет имя Челси на вершину славы. Кэсс не могла и предположить, на что способна эта ненормальная.

Джеймс попросил рабочего остановить показ и оставить их с Роджером вдвоем.

— Ты узнаешь ее? — По его тону Джеймс понял, что Роджер надеется, что друг рассеет его подозрения. Но Джеймс не мог этого сделать.

— Я узнал ее на вечеринке и потом, когда просматривал первый отснятый материал с Джеком. Думаю, я был слеп, не понимая, откуда я ее знаю.

Роджер снова позвал рабочего и попросил его продолжить показ. Актриса плавно двигалась на экране, и Джеймс с Роджером узнавали эту знакомую кошачью грацию. Как только они снова остались одни, Роджер сказал:

— Мне необходимо поговорить с Кэсс. Если эта Хаттон первая доберется до нее, я потеряю ее навсегда. Я этого не переживу.

Джеймс посмотрел на старого друга.

— Я подумаю, что можно сделать. — Он прокручивал в голове десятки различных сценариев для Кэсс, но она была уже не ребенком и легко разоблачила бы его обман. — Думаю, нам стоит рассказать ей обычную историю. Ты был молод и глуп, спал с женщинами, и твое безответственное поведение могло привести к появлению ребенка, но ты наверняка этого не знаешь. Тогда мы сможем убедить Кэсс, что ты никогда намеренно не обманывал ее. Ты очень ее любишь, и в конце концов она тебе поверит.

Роджер повернулся к Джеймсу:

— Договорись с мисс Хаттон об ужине в моем номере сегодня в восемь.

* * *

Кэсс, лежа в постели, пила ромашковый чай, когда в ее дверь постучал посыльный. Увидев огромное количество пакетов и коробок из всех лучших магазинов Парижа, она подумала, что кто-то ошибся и растерянно сказала:

— Это не для меня… Я не заказывала.

Посыльный прервал ее на полуслове:

— Мистер Кавелли сказал, что это должно быть доставлено до полудня. — Он сверился со своими часами, даже сравнил их со старинными часами на столике и улыбнулся. — Без пятнадцати. Я точно выполняю поручения. — Из внутреннего кармана куртки он вынул конверт и протянул ей. — Мистер Кавелли еще велел отдать Вам это.

Она поблагодарила его и, едва за ним закрылась дверь, бросилась к пакетам: «Шанель», «Прада», «Ла Перла» и «Диор». Сердце бешено билось, когда она вскрывала конверт.

Сегодня я проснулся немного раньше, чем обычно. Вместо того чтобы послать за покупками или разбудить свою секретаршу в Лос-Анджелесе и довести ее до белого каления, диктуя поручения и отдавая всем приказы, я решил умнее распорядиться свободным временем. Я купил одежду и все, что может тебе понадобиться, ведь я не доставил тебя в Венецию, когда обещал. Должен признать, было нелегко найти вещи, достойные такой красавицы, как ты.

Прими их, пожалуйста, не только в качестве извинения за то, что я не отвез тебя вчера «домой», но как выражение моей привязанности… и приглашение пообедать со мной на Ривьере.

Надеюсь, это загладит мою вину.

Джек

P.S. Признаюсь, я консультировался с девушкой в фойе по поводу макияжа. Если цвета тебе не подходят или тебе нужно что-то еще, позвони и спроси Жан-Мари.

Вчера в одно мгновение Джек легко убедил ее, что действует из эгоистических побуждений и потому им не стоит начинать близкие отношения, а теперь он заваливает ее подарками. Кэсс мучили противоречивые чувства. Она не представляла себе, что должна чувствовать: радость, растерянность… страх?

Разум говорил, что ей стоит рассердиться — он играл ее чувствами как раз тогда, когда ей больше всего нужно сохранять душевное равновесие. Но, может, он тоже растерян. Он привык к осложнениям в бизнесе, но подготовили ли они его к сердечным переживаниям? Как он говорил, им обоим надо быть осторожными. Она не могла допустить, чтобы ей снова причинили боль, ей нужно сохранять контроль над ситуацией.

Она размышляла, что делать с подарками. Стоит ли прислушаться к голосу разума и вернуть их? Конечно, ей и раньше дарили дорогие подарки. Однажды Рудольфо прислал ей целый гардероб, потому что, как он объяснил, ему до ужаса надоели ее «превосходные черные костюмы от “Шанель”» (она заметила ему тогда, что у нее был и синий костюм). Роджер тоже дарил ей вещи, когда убеждал ее остаться в Лос-Анджелесе. Почему же тогда она должна это возвращать?

Все, хватит, подумала Кэсс и направилась к телефону, чтобы до того, как она потеряет решимость, позвонить Джеку, поблагодарить и отказаться.

— Похоже на Рождество, правда? — спросил он прежде, чем она успела что-то сказать. Голос его был сладким, как мед.

— Ну, если честно, я не…

— Не продолжай. У меня была веская причина, чтобы прислать тебе эту одежду. Как я написал в записке — надеюсь, ты ее прочитала, — очень влиятельный деловой партнер пригласил меня сегодня на Ривьеру. Такие обеды нагоняют на меня смертельную скуку. Ты можешь пожалеть меня и пойти со мной на обед, танцы и все остальное?

«Все остальное» могло означать что угодно, но ей было все равно. Кэсс моментально попала под его чары.

— Но я думала, ты хочешь разделить бизнес и… все остальное.

— Вы меня слушаете, мисс Инглиш? Это и есть бизнес.

Ей не хотелось отказываться, да и подарки были такими прекрасными.

— В таком случае я буду рада составить тебе компанию.

— Предлагаю тебе померить одежду. Может, придется что-то подогнать.

— Нет, я уверена, все подойдет. — Она едва могла говорить. Ее сердце не прислушивалось к голосу разума. «Опасные желания» с их финальными сценами остались где-то далеко.

— Я зайду за тобой в семь. — Он помолчал. — Заметь, я не присылаю за тобой шофера!

— Ты быстро учишься. — Она засмеялась, но в душе чувствовала себя полностью поверженной.

— Оревуар, — сказал Джек по-французски и повесил трубку.

В пакете от «Шанель» она обнаружила две пары туфель. Светлые босоножки с хрустальными пряжками, которые она решила надеть сегодня, были на невероятно сексуальных шпильках. Другие туфли оказались черными лодочками из мягкой кожи на низком каблуке. Она нашла записку со словами: «Это удобные туфли, чтобы ты бегала быстрее, снимая наш фильм!» Она улыбнулась и взяла второй пакет от «Шанель». Там лежала завернутая в папиросную бумагу светлая шелковая вечерняя сумочка и три пары тонких шелковых чулок — цвета загара, телесные и черные.

Открыв пакет от «Лагерфельда», она обнаружила элегантный трикотажный костюм — жемчужного цвета свитер с широким горлом и плотный сиреневый блейзер с рукавами реглан. В следующем свертке нашла изящные черные шелковые брюки свободного покроя. В других пакетах были классическая сумка через плечо от «Прада», простое легкое платье из шерсти с шелком и подходящий к нему двубортный пиджак длиной три четверти, светлая юбка с жакетом из мягкой кожи и шелковая блузка в тон и, наконец, мокасины и сумочка, тоже от «Прада». Да, у него действительно было много дел.

Кэсс развернула пакет от «Кристиан Диор». В бежевом пакете зашуршала папиросная бумага, в которой лежало светлое платье с открытой спиной из прозрачного шелка и тонкого кашемира, с драпировкой, открывающей ложбинку на груди. Она примерила его. Облегающая юбка слегка расширялась книзу и струилась вокруг ног, когда она крутилась перед зеркалом. Обычно Кэссиди не очень нравилась вечерняя одежда, но это платье мгновенно изменило ее отношение. Как мог мужчина, едва знающий ее, выбрать то платье, которое она купила бы сама? Облегающий фасон платья, несомненно ручной работы, предполагал, что его носят без нижнего белья.

«Ммм, что бы Эдит Хед подарил Мерилин к этому платью?» — подумала она.

Джек — или тот, кого он попросил сделать покупки, — выбрал белье настолько красивое, что оно могло удовлетворить самому изысканному вкусу. В дополнение к жемчужно-белому атласному халату от «Ла Перла» с пеньюаром и шортиками она обнаружила очень сексуальные бюстгальтеры, трусики, комбинации и комбидрессы. Кэсс не видела ничего прекраснее, Джек словно угадал ее страсть к красивому нижнему белью, появившуюся еще в детстве, когда она играла, наряжаясь в вещи Ланы.

* * *

Когда Кэссиди открыла ему дверь, Джек впился в нее взглядом. После недолгой паузы он, восхищенно улыбнувшись, сказал:

— Платье будто шили специально для тебя.

Голос его дрогнул. Этот миг был словно эхо из далекого прошлого. Лана, в ту ночь, когда ее убили, была одета в похожее платье. Джек, сам того не желая, воскресил чувства, которым лучше было бы оставаться похороненными. Что заставило его купить для нее это сексуальное, вызывающее воспоминания платье? Неужели он потерял хладнокровие? В конце концов, его целью было уничтожить «Десмонд», а не окончательно влюбиться в нового исполнительного продюсера.

Кэсс кивнула, довольная его словами, и слегка улыбнулась.

Помогая ей надеть легкую кружевную накидку, тоже от «Диор», Джек рассматривал ее со спины: длинные пышные волосы, обнаженные плечи, которые так хотелось поцеловать. Он на мгновение задержал руку на ее обнаженной спине, и прикосновение к нежной коже лишило его решимости. Но Джек вспомнил, что ему нужно взять себя в руки и продолжить игру, которую он начал.

Его собственная жизнь преподала ему такой урок. Прошлое — это пролог, напомнил он себе. Кэссиди должна была думать, что она видит его насквозь, управляет им. Но ему нельзя увлекаться, иначе он может потерять бизнес, будущее, даже себя. Он должен держаться на один шаг впереди нее — и впереди своего сердца.

* * *

Когда они приземлились в аэропорту Ниццы, уже смеркалось. По узким, петляющим прибрежным дорогам лимузин домчал их до Монако, рая у морского побережья. При виде белоснежного фасада «Отель де Пари», освещенного тысячами огней, захватывало дух. Перед ними, как перед членами королевской семьи, лежал красный ковер, и люстры из хрусталя Баккара сверкали, как миллионы светлячков в летнюю ночь.

Восхищенная огнями казино, Кэссиди сначала не поняла, что они с Джеком были объектом внимания сотен камер. Вдруг откуда-то появились микрофоны, и она внезапно запаниковала. Джек схватил ее за локоть и побежал вперед, увлекая ее за собой.

— Здесь мы в безопасности, — сказал он, когда они достигли лифтов. — Через персонал казино пробиться труднее, чем через всю французскую армию.

Он улыбнулся ей, и его спокойный взгляд придал ей сил. Вдруг какая-то тревога отразилась на его лице, в глазах.

— Завтра все бульварные газеты отправят нас к алтарю, — сказал он, невесело смеясь.

Она вдруг почувствовала неловкость. Все чувства смешались, и на мгновение она почувствовала себя стоящей на краю пропасти.

— Тебе это кажется ужасным? — спросил он. — Ты выглядишь напуганной до смерти.

У нее не было времени, чтобы ответить, потому что в этот момент темноволосый мужчина, одетый в цилиндр и фрак, тепло поприветствовал их у лифта.

— Месье Кавелли, как хорошо, что вы вернулись.

Женщины в изысканных вечерних платьях и дорогих украшениях в сопровождении представительных мужчин в черных галстуках двигались по коридору, будто танцуя.

Лифт привез их в самый лучший номер с восхитительной панорамой Монте-Карло, открывающейся за стеклянной стеной.

До этого момента Монако, покрытое туманом неизвестности, казалось сказочным княжеством — Джеймс Бонд, принцесса Грейс… Для Кэсс это название было связано лишь с ужасной смертью светловолосой красавицы Голливуда Грейс Келли. И конечно, Кэсс слышала о казино с его историей, которая заставляла меркнуть все остальные игорные дома мира.

За спиной она услышала, как посыльный принес багаж и горничная начала распаковывать его, спрашивая мистера Кавелли, всем ли он доволен. После этого дверь закрылась, и они с Джеком остались вдвоем.

— Позволь показать тебе твою комнату, — сказал он и провел ее через весь номер: гостиная с камином, столовая, библиотека, две спальни и три ванные комнаты. Номер был размером с маленький дом! В отличие от «Рица», в нем не было грандиозности и изощренности, но он казался теплым и уютным. На полу роскошное покрытие цвета абрикоса, стены обтянуты светлым муаром. Окна украшали занавеси из роскошного шелка и мягких гобеленов.

Оказавшись в спальне, Кэссиди сразу подошла к большому балкону. Обстановка комнаты, такая женственная и романтичная, очень понравилась Кэсс. Прозрачный шелковый полог цвета слоновой кости закрывал кровать и ниспадал на светлый ковер. Одна из горничных уже приготовила постель с великолепными простынями и атласными наволочками.

Джек оставил ее стоящей около окна, захваченной очарованием Монте-Карло. Кэсс вышла на балкон и увидела внизу Средиземное море. Дул теплый ветер, и она сбросила кружевную накидку, позволив ветерку нежно касаться кожи. Она почувствовала, как ее соски затвердели под прозрачным платьем, отдаваясь прикосновениям морского ветра, который ласкал ее, будто любовник. Она глубоко вдохнула, желая запечатлеть в памяти этот момент. По ее телу пробежала дрожь, когда она почувствовала за спиной присутствие Джека. Ей хотелось проникнуть в его мысли, узнать, о чем он думает.

— Нам пора идти. Обед в восемь тридцать. — Его голос нарушил тишину.

Обернувшись, Кэсс встретилась с ним взглядом. Ее глаза широко раскрылись от возбуждения, в уголках губ заиграла улыбка.

— Я вижу, тебе понравился номер.

— Очень, — ответила она с едва уловимой насмешкой в голосе.

— Хорошо. Обещаю, что доставлю тебя в Венецию завтра к полудню.

Ей хотелось сказать: «Пожалуйста, не забирай меня отсюда, не сейчас… Я не хочу, чтобы этот праздник кончился», — но она лишь произнесла:

— Очень хорошо. — Она направилась к двери, но он остановил ее:

— Я забыл одну вещь…

Кэсс вопросительно взглянула на него. Из кармана он достал черную бархатную коробочку.

— Всего лишь еще один подарок.

— О, нет. — Она начала протестовать, но он перебил ее:

— Я настаиваю… Это дополнит твой великолепный наряд. — Он протянул ей коробочку. — Открой. Пожалуйста. — Тон его был настойчивым.

Дрожащими руками она открыла крышку. Внутри были серьги с сапфирами и бриллиантами, которыми она восхищалась в ювелирном магазине «Бушрон». Она заговорила:

— Нет… Джек… правда, я не могу.

— Тебе придется, — ответил он. — Все эти леди внизу усыпаны бриллиантами. Боюсь, ты будешь чувствовать себя не в своей тарелке.

Она все еще колебалась.

— Ну, хорошо, тогда возьми их напрокат. Знаменитости постоянно это делают.

Джек привык добиваться всего, чего хочет, и она поддалась.

Кэсс дрожащими руками надела серьги, потом прошла в холл к большому зеркалу в стиле барокко и посмотрела на свое отражение. Блеск драгоценных камней завораживал.

— Сапфиры сияют так же, как твои глаза, — сказал он, нежно обняв ее за талию. — Все женщины будут тебе завидовать.

— А самое главное, Джек, что это заметят все мужчины! — Она говорила без сарказма, но с озорной ноткой в голосе.

* * *

Остальные гости уже беседовали за коктейлями, когда Джек и Кэсс вошли в столовую. Вдоль стен стояло около двадцати круглых столов. На белых скатертях красовались великолепный фарфор, серебро, тарелки на золотых подставках, позолоченные столовые приборы в стиле барокко. Каждый стол украшали изящные подсвечники и вазы с прекрасными белыми лилиями.

Официанты, одетые в накрахмаленные белые рубашки, черные брюки и белые перчатки, разносили шампанское на подносах и предлагали гостям закуски. Постепенно официанты исчезли, и в зале показались несколько поваров.

— Вижу, Антон захотел, чтобы все было неофициально, — прошептал Джек на ухо Кэссиди, показывая на три стола с закусками.

Кэсс увидела на столах самые изысканные яства — лобстеры, фазаны, овощи, великолепные салаты, фрукты и деликатесные сыры. Около каждого стола повар в белом колпаке нарезал и гарнировал мясо, в то время как официанты разносили тарелки с заказанными блюдами.

Джек не был удивлен, что все гости старались незаметно рассмотреть Кэссиди, хотя ему показалось забавным перехватить пару взглядов и тем смутить тех, кому они принадлежали.

Он подслушал, как одна женщина со светлыми волосами, торчащими в разные стороны, сказала:

— Думаю, она — открытие месяца.

Одна из ее собеседниц, молодая, но довольно невзрачная дама, высокомерно ответила:

— Без сомнения, очередная актриса или модель.

— К полуночи о ней уже забудут, — резко заметила другая.

Джеку нравилось подслушивать. Это было интереснее обычных пустых разговоров. Джек приблизился к мужчинам, чтобы послушать, о чем говорят они. Их мнение о Кэссиди, разумеется, было совсем другим.

— Джек на этот раз отхватил лакомый кусочек, — сказал джентльмен с серебристыми волосами и аристократическими чертами лица. Джек знал этого человека, его звали Клод Дюпрей, они вместе инвестировали деньги в Лондоне.

Джек поймал взгляд Кэсс, и ее глаза сказали ему: «Уведи меня отсюда, это сводит меня с ума».

Он шепнул ей на ухо:

— Час, не больше, я обещаю. Потом мы уйдем.

Она кивнула, и секунду спустя он скрылся в толпе, приветствуя знакомых.

Джек заметил, что Кэсс тоже общается с гостями. Она была любезна и очаровательна, грациозна и остроумна и легко завладела вниманием всех присутствующих. Джек не мог не чувствовать гордости. Он стоял в углу, где влиятельные бизнесмены и женщины столпились вокруг него, желая завладеть его вниманием. Он постоянно следил глазами за Кэссиди и тепло улыбался ей. Он знал, что его спутница произведет впечатление, но не предполагал, что она станет центром внимания. Через какое-то время он, извинившись перед гостями, незаметно приблизился к ней сзади, осторожно обнял и прошептал:

— Ты великолепна. Посмотри вокруг. Ты всех очаровала.

Прием закончился около полуночи. Джек решил, что еще довольно рано, и настоял, чтобы они пошли в казино.

Кэссиди Инглиш много путешествовала. Она провела детство в Голливуде, была в Тадж-Махале, в известных замках Шотландии, Англии и Ирландии, в Китае посетила священный Императорский Город. Она думала, что видела все места на планете, где было сосредоточено огромное богатство, но она ошибалась: был еще Монте-Карло.

Холл, отделанный хрусталем и мрамором, поражал воображение. Показной блеск и грохочущая музыка, свойственные другим казино, были не для Монте-Карло. Это аристократическое заведение совсем не походило на парк развлечений. Здесь играли изящно; игроки могли быть пьяны, они могли нажить свои состояния бесчестным путем, но вид их был воплощением элегантности.

Кэсс не привлекали азартные игры, хотя ей доводилось несколько раз бывать в Лас-Вегасе. Но между Вегасом и Монте-Карло было столько же общего, сколько между Юпитером и Землей. Здесь собирался цвет общества со всего мира. Некоторые гости были титулованными особами: графы из Восточной Европы и английские лорды. Шейхи в сшитых на заказ костюмах играли в баккара, и при взгляде на фишки на столе Кэсс поняла, что ставки были крупными.

Они немного прошлись. Джек приветствовал старых друзей и знакомых. Кэсс завороженно смотрела на мужчин и женщин, молодых и старых, стоящих возле стопок фишек на зеленых столах, где играли в рулетку. Колесо крутилось, шарик останавливался, и фишки исчезали в руках умелых крупье.

Безукоризненно одетый менеджер с широкой улыбкой на лице устремился к ним:

— Месье Кавелли, какой приятный сюрприз.

Джек улыбнулся в ответ:

— Добрый вечер, Албин. Есть у вас интересный стол для меня?

Собеседник кивнул.

— Конечно, сэр. Вон там. — Он жестом указал на противоположную сторону роскошного казино.

Джек проводил Кэсс через зал в изысканную игорную комнату, сверкающую, как шкатулка с драгоценностями, — казино внутри казино. Минимальные ставки здесь начинались с тысячи франков.

Двое мужчин в смокингах, сидящие возле стола, подняли взгляд; один из них приветствовал Джека легким кивком. Они сделали ставки и ждали, когда начнется игра.

— Может, мне подождать снаружи… я же не играю, — прошептала Кэссиди.

— Это невозможно. Игра уже началась. Делай ставку, — ответил Джек с лукавой улыбкой. Он подвинул красный бархатный стул и жестом предложил ей сесть.

Кэсс посмотрела ему в глаза: — Ты шутишь? — Он не ответил. — Нет, ты не шутишь. — Крупье поставил перед ней стопку фишек. — Но… Я не умею играть… Я никогда…

Он взглянул на нее.

— Тогда я тебя научу. — Он посмотрел на других игроков и вежливо произнес: — Уверен, вы не будете возражать, если я задержу вас на минутку, чтобы научить играть эту прелестную леди?

Остальные игроки и крупье, потрясающая рыжеволосая девица в шелковом костюме от «Армани», не возражали.

Джек и Кэсс играли два часа, и ни один из них не выиграл. Но весь вечер Джек ощущал присутствие Кэсс рядом с собой. Когда он склонялся к ней, чтобы объяснить тонкости игры, он вдыхал аромат ее тела, и только это помогало ему сдержаться и не увлечь ее на балкон, выходящий на бухту. Он пытался сосредоточиться на игре. Он не должен терять голову и погружаться в эти отношения.

После окончания игры они подождали в баре, освещенном свечами, пока Албин подготовит счет для Джека. Потом не спеша направились в отель.

Джек проводил Кэсс до комнаты. Он колебался, не желая заходить слишком далеко. На прощанье он лишь сказал:

— Спокойной ночи, Кэсс. Спасибо за прекрасный вечер.

* * *

Кэсс не могла даже думать об обычном вечернем ритуале — раздеться, умыться, снять украшения. Сбросив туфли и чулки, она не смогла противиться ночному ветру, дующему с террасы, и босиком вышла на балкон. Там, над морем, она увидела огни вдалеке — Кеп д’Антиб, где ночь никогда не кончалась, а плавно переходила в следующий день с новыми развлечениями.

Внезапно она вздрогнула, услышав звук слева; ей даже не нужно было поворачиваться, тело подсказало ей, что там Джек. Как глупо было не подумать, что он тоже может выйти на террасу. Теперь ей ничего не оставалось, как попробовать тихо ускользнуть. Когда Кэсс вошла в комнату, она обернулась и встретилась глазами с Джеком. Не говоря ни слова, он, казалось, звал ее, прося подойти ближе.

Теперь, стоя спиной к стеклянной двери, она с тоской закрыла глаза. Никогда раньше она не теряла контроль над собой, Кэсс больше не могла управлять своими чувствами, поступками, желаниями. Она шагнула в комнату и налила себе бокал шампанского из бутылки, что охлаждалась около двери на террасу.

Сделав глоток, она подошла к шкафу и, перебрав одежду, нашла то, что искала. Неужели он планировал все это, когда покупал для нее такой соблазнительный пеньюар? Не важно. К своему удивлению, она не чувствовала страха. Чтобы освободиться, она должна была это сделать. Кэсс села к столику, взбила волосы, освежила макияж и подушилась везде, где ей хотелось почувствовать поцелуи. Босиком она выскользнула в коридор и остановилась перед дверью Джека. Собрав все свое мужество, она постучала. Через несколько секунд дверь открылась. Кэсс почувствовала, что он ждал ее. Взгляд его был не таким властным, как раньше, теперь в нем светились тепло и мягкость. Она шагнула в комнату. На спинке бархатной кушетки в черно-серую полоску в стиле ампир она увидела его пиджак и галстук. В маленьком камине горел огонь — это так напоминало старую Европу.

— Ты уверена?

Когда она утвердительно кивнула, он протянул руки, и она бросилась в его объятия. Первый поцелуй был стремительным, но потом его губы, едва касаясь, прижались к ее губам. Они стояли так близко, что она чувствовала жар его тела, его возбуждение. Он медленно провел руками по ее плечам, скользнул пальцами под бретельки пеньюара. Тонкая ткань упала, освободив тело. Кэсс не смела противиться. Каждая частичка ее тела отзывалась на его прикосновения. Она желала, чтобы эти волшебные мгновения длились вечно. Несмотря на огонь, бушующий внутри, Кэсс чувствовала себя в безопасности, она освободилась от всех страхов, которые всегда преследовали и останавливали ее. Кто был этот загадочный человек, который имел такую власть над ее душой? Джек внушал ей чувства счастья, ужаса и безопасности одновременно, и она ощутила, как на глаза наворачиваются слезы.

Возможно, чтобы слегка успокоиться, Джек отступил. Дыхание его было быстрым и прерывистым, взгляд блуждал по ее телу, и казалось — он видит ее сердце, ее душу. Он легко, поддразнивая, коснулся ее груди сначала губами, потом зубами, языком. Она не могла сдержать дрожь, волнами проходящую по телу от его ласк. Его руки нежно, но настойчиво гладили ее тело, он дотронулся до ее густых волос, его губы скользнули от нежной кожи шеи к губам. Джек подвел Кэсс к кровати, придерживая одной рукой, другой он расстегивал пуговицы рубашки. Он сел на край кровати и притянул ее к себе. Она все еще стояла, когда он начал покрывать легкими поцелуями ее живот и бедра. Он положил руки на талию, спускаясь все ниже и ниже.

Кэсс провела ладонями по его широким плечам, руки скользнули по его груди… вниз… по талии… Джек был прекрасно сложен. Он застонал, и у Кэсс закружилась голова при мысли о том, какое наслаждение она может ему подарить. Джек откинулся на кровать и нежно притянул ее к себе. Кэсс прижалась к его груди, обхватила его ногами, почувствовав коленями мягкое бархатное покрывало. Она ждала его следующего шага. Но он не шевельнулся, наблюдая за ее лицом, тогда она закрыла глаза и улыбнулась.

Джек хрипло прошептал:

— Я ждал так долго… — Кэсс поняла, что пора, он был готов.

Джек еще сильнее притянул ее к себе. Теперь он был сверху, долгим взглядом он посмотрел ей в глаза, как будто пытаясь сохранить их в своей памяти навечно.

Он медленно вошел в нее.

— Да, — прошептала она, не в силах бороться со своим желанием. Она не могла сдержать стоны.

Джек ускорил темп. Их тела сплелись в одно целое, она обхватила его руками, заставляя еще глубже проникнуть в нее. Она была как в огне; дыхание сбивалось, она полностью отдалась этой всепоглощающей силе. Лицо Джека горело желанием, и они слились в едином порыве страсти и наслаждения.

ГЛАВА 21

Челси натянула маленькое черное платье, откровенное и вызывающее. Отлично. Пусть дорогой папочка посмотрит, от чего он отказался тридцать три года назад. Она схватила сумочку, подошла к лифту и поднялась на верхний этаж. Постояв перед дверью номера, она сделала глубокий вдох и постучала. Они ждали ее, великий Роджер Турмейн и адвокат, разбогатевший за счет ее отца. Ее взбесили их самодовольство и уверенность, но она успокоила себя мыслью, что скоро этому придет конец.

Роджер уставился на нее, изучая каждую черту. Она подумала, что он ищет сходство, и оно, без сомнения, было. Ничего, у них еще будет время это обсудить. В висках стучало: валиум прекращал свое действие. Теперь все должно произойти как можно быстрее: она не могла позволить себе потерять контроль в его присутствии.

— Я похожа на вас обоих, не находите?

Судя по угрюмому выражению лица, Роджер не находил это забавным.

— Чего вы хотите, мисс Хаттон? — Джеймс подошел к ней. Его голос не предвещал ничего хорошего.

— Для начала я хочу пообедать, как вы мне обещали, — сказала она, чувствуя, что настроение портится и у нее может начаться очередной приступ. Несмотря на попытки Челси обрести спокойствие, пелена гнева застилала ее глаза. Глубоко дыша, она заставляла себя оставаться спокойной.

— Давайте сперва уладим это, — сказал Роджер, доставая чековую книжку и ручку «Монблан». — Сколько будет стоить избавиться от вас? Назовите свою цену.

Джеймс шагнул ближе. Протягивая ей стопку бумаг, он потребовал:

— Подпишите это, и деньги ваши.

Гнев все нарастал, и она готова была взорваться. Неужели он искренне полагает, что может купить ее молчание?

— Когда я пришла в ваш офис в тот раз, все, что мне было нужно, это признание.

— Ну, хорошо, денег вам недостаточно. — Роджер повернулся к Джеймсу, его язвительный тон раздражал Челси. — Мы забыли, Джеймс… Мисс Хаттон теперь звезда и скоро станет суперзвездой, благодаря Кэссиди Инглиш.

Роджер, не отрываясь, смотрел на Челси, когда произносил имя Кэссиди.

Она попыталась отвести глаза, но это было тяжело, его взгляд лишал мужества. Джеймс оставался спокойным. Он казался более человечным из них двоих, и Челси обратила свой последний призыв к нему.

— Объясните своему клиенту всю серьезность положения. Если это откроется, его карьера, его жизнь будут разрушены. Как только люди, не говоря уж о властях, узнают, что он сделал, — Челси перевела взгляд на Роджера, — с ним все будет кончено.

Теперь она нервничала, но отчаянно пыталась скрыть свои чувства. Она вонзила ногти в ладони, чтобы физическая боль отвлекла ее от эмоциональной агонии. Но ее глаза предательски увлажнились, она широко раскрывала их, пытаясь сдержать жгучие слезы. В глазах ее горела ненависть, теперь уже она неотрывно смотрела на Роджера, заставляя его взглянуть на нее, продемонстрировать уважение, которого она заслуживала. И все-таки она знала, что он будет и дальше обожать свою принцессу, несмотря на то что Кэссиди не была его дочерью по рождению. Единственная, любимая, Кэссиди была безупречна, красива и здорова. Роджер никогда не признает в Челси свою кровь, ей ничего не остается, как уничтожить их обоих, и она сделает это, сперва обнародовав его тайну. Теперь у нее есть все документы, и она наймет адвоката, чтобы заставить Роджера Турмейна пройти тест ДНК. Потом она примет участие в телепрограммах, даст несколько интервью для прессы, возможно, даже напишет книгу о своей ужасной жизни нежеланного, нелюбимого ребенка Роджера и Ланы Турмейн, отправленного жить в ад к Марии Хаттон. Она получит главный приз. Весь мир будет любить и защищать ее, она станет американской принцессой Дианой. Слава, власть, признание — она добьется этого и без папочкиных денег. Челси глубоко вдохнула и внутренне улыбнулась. Вот и для Турмейна наступил Судный день.

Джеймс встал между Челси и Роджером:

— Может, подумаете и возьмете деньги? Вы могли бы жить, ни в чем себе не отказывая. Все, что вам надо сделать, — это подписать бумаги.

— Под этим вы подразумеваете, что я должна отказаться от притязаний на то, что он мой отец?

В комнате повисло долгое молчание. Она ждала ответа, хотя знала, что его не последует. Она понимала, что Джеймс ей сочувствует, это было видно по его лицу. Но, как и любой адвокат, он был только помощником, выполняющим за босса всю грязную работу. Пора было уходить. Челси хотела убраться отсюда до того, как начнется приступ. Она повернулась к двери, намеренно прижавшись к папочке.

— Жаль, что все должно так закончиться. Но уничтожить тебя и твою так называемую дочь — это был мой план с самого начала. — Каждое ее слово источало яд.

Роджер схватил ее за руку с такой силой, что она чуть не упала. Инстинктивно Челси обернулась к нему, сжала кулаки и яростно ударила его по плечам. Это дало выход чувству гнева, бушевавшему в ней. Она сорвалась, выкрикнув в лицо Роджеру:

— Я тебя ненавижу! Я ненавижу вас обоих. Вы все сгорите в аду за то, что вы мне сделали.

* * *

Вернувшись в свой номер, Челси стянула с себя одежду и, скомкав, швырнула ее на диван. Быстрым и неровным шагом она прошла в спальню, вытащила косметичку и высыпала ее содержимое на кровать. Дрожащими руками схватила спасительный пузырек с таблетками. Она напряглась, пытаясь вспомнить, когда в последний раз принимала литиум. Ей казалось, это было две, а может, три недели назад. Обычно ей удавалось контролировать скачки настроения, принимая таблетки по выходным, когда она не работала, но минувшие несколько недель они работали и по выходным. Неудивительно, что она так плохо чувствовала себя в последнее время. Теперь она уже не владела собой, ей хотелось совершать безумные, вызывающие поступки. Ей нужна была драма — она любила это чувство, каждое мгновение этого блаженства. Но сейчас она должна держать себя в руках, по крайней мере до конца съемок. Ей нужно, как это называют доктора, быть «уравновешенной».

Если Джек или кто-то еще заметит хоть малейшее изменение в ее поведении, с ней все будет кончено. Джек ясно дал ей это понять, прежде чем предложил роль в фильме. Ей придется принимать эти чертовы лекарства — такой был уговор.

Челси проглотила три капсулы литиума, две депакота и одну валиума, запив это стаканом воды. Она стояла в дверях, опершись о косяк обеими руками, и глубоко дышала. Надо подождать, сказала она себе. Как только транквилизаторы начнут действовать, все будет хорошо. А теперь спать, это должно помочь, Челси на цыпочках прошла мимо комнаты Беллы, думая, что та спит. Только бы не разбудить ее, она сейчас не в состоянии общаться с дочерью. Соглашение, которое она заключила с мисс Совершенство, строго соблюдалось: днем Белла приходила на площадку, а ночью кому-нибудь из персонала отеля платили за то, чтобы те оставались с Беллой, развлекали ее, кормили — одним словом, воспитывали. Самым лучшим вариантом для Челси было бы, если б ребенок вообще исчез. Очень редко Челси видела в Белле себя — нежеланную, никому не нужную девочку. И сегодня Челси почувствовала всплеск этих чувств. «Бедная Белла! Бедная я!» — стучало у нее в голове. Ее отец, ее настоящий отец, отрекся от нее, вычеркнул из своей жизни. Роджер Турмейн ясно дал понять, что она для него не существует. У него есть дочь, ее зовут Кэссиди, и никакая другая ему не нужна.

Босиком Челси прошла по ковру к кровати. Встала на колени, наклонилась и вытащила коробку из-под обуви с самыми ценными вещами: доказательством ее личности, настоящей личности. Она просмотрела неоплаченные счета, письмо, в котором у Марии требовали отказаться от словно «никому не известном ребенке Турмейнов» в обмен на деньги, и, наконец, еще одно письмо, тоже от Джеймса, в котором он просил Марию дать ответ. Как глупо, подумала Челси. Два несомненно умных, удачливых человека оставили такие улики. Она перебрала бумаги и достала со дна самое ценное: письмо из госпиталя. Она прижала его к груди. Сон овладевал ею, мысли путались. Она сложила все обратно, закрыла крышку и убрала коробку под кровать. Потом она поднялась с пола и кошачьим движением скользнула под одеяло. Она все еще была окутана темным облаком, лишавшим ее способности мыслить. Все, окружающее ее, вдруг стало черным и мрачным. Она не узнавала комнату и мебель, не понимала, где находится.

Тяжелые капли дождя стучали по стеклу. Вспышки молнии прорезали небо, и в быстро сгущающейся темноте гремел гром. Погода соответствовала ее настроению: темная и сердитая. Внутреннее смятение нарастало. Действительность убивала все ее мечты. Она с ужасом думала, что на этот раз может проиграть. Нервное напряжение становилось невыносимым. В голове у Челси стучало, и она приняла еще раз валиум. Но забвения так и не наступило. Она была слишком изнурена, для того чтобы лечь на кровать, — ей пришлось разбить это движение на маленькие шаги и приказывать своему телу выполнять их: сядь на кровать; согни колени; подними ноги; перевернись на левую сторону; опусти голову на подушку… Когда ей удалось лечь, она могла только смотреть на причудливую лепнину, украшавшую потолок. Ужасные образы заполнили ее мысли. Что, если никто ей не поверит? Что, если она проиграет Роджеру и Кэссиди и никогда не будет больше работать? А может, она ошибается? Или сошла с ума? Когда она будет счастлива? Когда она снова увидит свет? Мысли о самоубийстве овладели ею, но у нее не было сил даже на это. Время шло. Она не могла определить, сколько часов она уже провела в таком состоянии. Вдруг Челси, почувствовав искру решимости, выпрямилась, спустила ноги с кровати и встала на колени. Стоя на четвереньках, она снова достала из-под кровати коробку, просунула руку под крышку и стала перебирать бумаги и фотографии, пока не нащупала что-то холодное и шершавое. Она застонала, ее стоны перешли в рыдания — это были громкие пронзительные звуки, издаваемые раненым зверем. Челси достала пистолет 38-го калибра, повертела его в руках, провела пальцем по холодному металлу ствола. Мысль о том, что ей не придется жить в такой боли, внезапно придала ей сил. «Демоны» торопили ее: «Сделай это. Когда люди узнают, что настоящая дочь Турмейна покончила с собой из-за него, с ним будет покончено». Челси подняла пистолет и приставила дуло к виску. Она плотно зажмурила глаза и оттянула курок. Вдруг она услышала детский крик:

— Мамочка, не надо! Пожалуйста, мамочка, не делай этого! — Белла стояла в дверях. Ее глаза были наполнены ужасом, Челси безошибочно поняла этот взгляд.

Все замерло. Голоса смолкли. Челси знала, что эта маленькая девочка — ее ребенок, и все остальное не имеет смысла. Здравый смысл победил мысль о самоубийстве, она опустила пистолет на пол и протянула Белле руку. Притянув к себе дочь, Челси всхлипнула.

— Возвращайся в постель. С мамочкой все будет хорошо. — Погружаясь в глубокий сон, вызванный таблетками, Челси прошептала: — Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне.

* * *

Джонатан всегда полагал, что Венеция — город удачи. Подростком он приобрел здесь первый сексуальный опыт, попробовал наркотики, впервые напился — красным вином столетней выдержки. Он отлично помнил эти первые счастливые мгновения. Проходя мимо номера отца, он услышал громкие голоса — говорили отец, Джеймс и какая-то женщина, кажется Челси Хаттон. Он проверил запасной вход в номер. Дверь была не заперта! Бинго! Снова удача, совсем неудивительно, ведь он в Венеции! Как он обрадовался, что предпочел вздремнуть вместо того, чтобы устроить загул с молодой танцовщицей, которую встретил в баре накануне вечером. Он бы мог все пропустить. Оказывается, у старого черта был незаконнорожденный ребенок. Эта пикантная новость могла оказаться полезной. Он молча стоял в кладовой. Через какое-то время дверь хлопнула, актриса ушла. Он напряг слух, пытаясь разобрать все, что говорили Роджер и Джеймс.

— Ты ей веришь?

— Я не знаю, — ответил Роджер. — Но есть один способ это выяснить.

— Какой?

— Я хочу пройти тест ДНК. Разумеется, конфиденциально.

— Ты думаешь, она согласится на это?

— Если она так хочет произвести на меня впечатление, я не сомневаюсь, что она согласится на тест. Если она откажется, это докажет, что она мошенница. Но все это должно остаться тайной. Если об этом узнают, у прессы будет урожайный день — не говоря о том, как это отразится на Кэссиди.

«Это может быть очень полезно. Старик сделает все, чтобы скрыть это. Даже отошлет Кэссиди, если…» — лихорадочно думал Джонатан.

План оформился: он залезет в номер Челси Хаттон, найдет документы или еще что-нибудь, что связывает ее с Роджером, и уничтожит их. Она не должна унаследовать даже части состояния Турмейнов. Джонатан уже пытался убрать Кэссиди, и он не позволит этой девке сократить его наследство ни на доллар. Но что, если тест ДНК окажется положительным? Тут ему в голову пришел еще более грандиозный план.

* * *

С помощью горничной, молодой полной сицилийки, купившейся на лесть и несколько долларов, Джонатан вошел в номер Челси, который оказался копией его собственного в противоположном конце коридора. Здесь было темно и холодно. Он увидел, что французские двери, ведущие на балкон из гостиной, открыты, всюду были следы беспорядка. Даже при беглом взгляде на темную гостиную, освещенную только тусклым бра у входа, она заметил одежду, разбросанную по всей комнате. Джонатан хорошо был знаком с симптомами морального истощения, когда человек не может оторваться от пузырьков с таблетками, которые здесь валялись по всей комнате. Джонатан сам часто бывал в таком состоянии. Но, увидев валяющиеся кругом таблетки, он подумал о состоянии Челси Хаттон, и у него пробежал мороз по коже. Джонатан не хотел знать историю ее жизни, он хотел только убрать ее подальше от семьи Турмейнов. Он на цыпочках прошел мимо гостиной к первой маленькой спальне. Заглянул туда и, убедившись, что малышка, укутавшись в одеяло, крепко спит, вошел. Ребенок пошевелился, и на мгновение Джонатан запаниковал. Но девочка затихла, и он успокоился. На цыпочках вернувшись в холл, он направился к главной спальне. Там был жуткий беспорядок, одеяла и подушки раскиданы по комнате, бумаги рассыпаны по ковру. На полу возле кровати свернувшись калачиком мирно спала женщина, в которой он узнал Челси. Металлический блеск привлек его внимание. Он тронул предмет носком ботинка и понял, что это пистолет. Он явно пропустил печальную сцену.

«Возможно, у нее есть склонность к самоубийству, что не так уж плохо. Может, даже и к убийству, это было бы еще лучше. Что, если она убьет Роджера… а потом себя? Это может решить кое-какие проблемы», — размышлял Джонатан. — Если убрать Роджера, с Кэсс нетрудно будет справиться». Он опустился на колени рядом со спящей женщиной и быстро вытащил кипу бумаг, внимательно изучая каждую страницу в тусклом свете, льющемся из холла. Каждый листок был дополнением к его грязному плану. Определенно, он мог позволить себе выпить, а может, даже занюхать полоску того, что он нелегально провез с собой.

* * *

К полудню Джек и Кэссиди летели обратно в Венецию на самолете «Колоссал». Джек в кабине беседовал с пилотом о новой технологии, позволяющей управлять этим самолетом так же просто, как радиоуправляемой машинкой его маленького племянника. В роскошном салоне Кэсс отдыхала на кровати, которую стюард откинул нажатием кнопки. Она наслаждалась болью в теле, напоминающей о ночи любви. Они с Джеком отрывались друг от друга только для того, чтобы поговорить — обо всем: об их страсти к работе, потерянной любви, разрушенных мечтах и, наконец, о том волшебстве, что они дарили друг другу. Она на время заснула, а проснувшись, почувствовала успокаивающее присутствие Джека. Когда она открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее, на ее лице появилась улыбка.

Он взял ее руку, поднес к губам и нежно поцеловал пальцы, потом наклонился, убрал прядь волос с ее лица и нежно взял за подбородок:

— Ну, я обещал тебе запоминающиеся выходные. И как?

Кэсс двумя руками накрыла его руку:

— Очень хорошо.

Она пересела на мягкое кожаное сиденье рядом с Джеком и нажала кнопку вызова. Когда пришел стюард, она попросила его снова превратить кровать в сиденье. Они входили в воздушное пространство Венеции, и к Кэсс возвращались мысли об «Опасных желаниях».

Джек тоже, видимо, думал об этом, он склонил голову набок, и на его лице появилась широкая ухмылка.

— Когда ты закончишь съемки?

Теперь она заговорила как продюсер:

— Если мы не выбьемся из графика, то сможем устроить финальный банкет в четверг.

Джек казался искренне удивленным:

— Правда? Я не думал, что вы так близки к завершению.

— Может, ты боишься, что я напомню тебе о нашем пари? Помнишь, ты утверждал, что я ни за что не уложусь в срок?

Усмешка Джека превратилась в улыбку.

— Или в бюджет. Эй, я всегда плачу, если проигрываю.

— Даже если ставка — это «Десмонд»? Мы говорим о том, чем ты живешь.

— Это только часть того, чем я живу, милая леди. — Его лицо стало лукавым. — Возможно, все, чем я живу, станет нашим.

Кэсс проигнорировала это замечание. Конечно, он ее дразнит. Одна только мысль о постоянных отношениях с этим чересчур энергичным человеком могла нарушить спокойствие, которое она только что обрела.

Почувствовав ее реакцию, он сменил тему:

— Какой банкет ты хочешь устроить?

Кэсс пожала плечами:

— Пока не знаю. Последние недели были такими сумасшедшими и утомительными, что я даже не думала об этом. Мне бы хотелось устроить что-нибудь веселое и безумное. Актеры и съемочная группа делали все от них зависящее. Вечеринка с размахом будет для них наградой за тяжелую работу… и прощанием с Венецией.

— Как насчет маскарада? — Джек сверкнул одной из своих замечательных улыбок.

Подумав о бюджете, она заколебалась:

— Это слишком расточительно, тебе не кажется?

— Ерунда. Сегодня первый день Карнавала в Венеции. Это как Марди Гра в Новом Орлеане или Карнавал в Рио, только более грандиозно. Больше связано с историей. Я думаю, это началось в одиннадцатом веке, потом, в восемнадцатом, Карнавал стал непопулярным, однако в 1979 году он возродился. Костюмы, парады, карнавальные шествия, игры, шары — все, что только можно вообразить, никаких запретов. Раньше это продолжалось два месяца, но теперь только десять или двенадцать дней. Мы попадем как раз в разгар праздника!

Кэсс восхищенно кивнула.

— Кэсс, все, кто делал этот фильм, смогут быть там на равных. Ни звезд, ни обслуживающего персонала, только коллектив людей, которые долго работали вместе.

Кэсс снова поразилась, как, несмотря на ошеломляющий успех, он мог в душе оставаться таким простым, настоящим. Было ли все это искренним? Неужели она нашла мужчину своей мечты?

— Звучит восхитительно, Джек, но как я смогу устроить бал-маскарад и закончить съемки одновременно?

Джек усмехнулся. Его слова не стали для Кэсс неожиданностью.

— Считай, что это уже сделано.

Зажегся сигнал «Пристегните ремни», и самолет начал посадку в аэропорту Венеции. Стюард забрал бокалы и журналы и исчез в хвостовом отсеке.

Джек наклонился вперед и снова взял Кэсс за руку.

— Я действительно имел в виду то, что сказал.

Зная Джека, Кэсс была готова ко всему, ну, или почти ко всему.

Из кармана он вытащил маленькую бархатную коробочку с логотипом «Бушрон».

— Узнаешь? — спросил он, открывая коробочку.

Кэсс сидела как парализованная. Там лежал тот совершенный бриллиант — сверкающий и изящный, как говорил Джек, достойный его невесты. Изумительный камень, теперь вставленный в платиновый перстень, был больше чем просто подарком. Джек предлагал ей свою любовь, свою жизнь, и ей хотелось взять все это и удержать навсегда. Но то рациональное, практичное, что было в Кэссиди Инглиш, удерживало ее. Вечер в Париже и волшебная ночь в Монте-Карло — эти воспоминания были незабываемы, но они не означали любви, это было бы нелогично. Она не могла объяснить, как такие здравомыслящие, независимые натуры могли столь быстро попасть в сети любви? Как могла она доверять собственным чувствам, не говоря уже о его словах?

— Пожалуйста. — Его голос был настойчивым.

— Джек… нет, нет, я не могу.

— Ты можешь.

— Нет, правда… я не могу.

Он взял кольцо с атласной подушечки и надел ей на палец.

— Его сделали для тебя.

Кэсс была удивлена. Она могла поклясться, что он нервничает.

— Пожалуйста. Скажи «да».

Она оторопело молчала.

— Ты действуешь слишком быстро. Я в растерянности, я не знаю, что сказать.

Все казалось таким естественным — влюбиться и отдаться чувству. Невольно она проскользнула за стальные ворота, охраняющие его любовь. И она знала, что он прошел через каменную стену, окружавшую ее сердце. Бессмысленно отрицать очевидное.

Но могли ли они сказать «навсегда»? Это ли он имел в виду? Хотела ли она этого?

— Скажи что-нибудь. — Джек держал ее руку, бриллиант вспыхивал желто-голубыми искрами любви в солнечном свете высоко в облаках над Венецией.

— Я боюсь.

Он откинулся в кресле, наклонил голову и усмехнулся.

— Тогда не говори ничего сейчас. Подумай об этом. Дай мне ответ на балу. Если ты наденешь это кольцо, это будет означать «да». — Он помолчал. Его глаза не отрывались от ее. — А если не наденешь, значит, нет.

* * *

Кэсс вернулась в «Киприани» в состоянии блаженства. Она взяла больше дюжины сообщений, оставленных для нее на стойке, и направилась наверх. Она парила в облаках, кружась в водовороте счастья и наслаждения.

Она радостно открыла дверь своего номера, намереваясь принять самую долгую и восхитительную ванну в своей жизни. Пена, свечи, легкая музыка. Каждый раз, когда она думала о Джеке, по ее коже пробегали мурашки.

— Я страшно волновался.

Его голос спустил ее с небес на землю. Кэсс повернулась и увидела отца, поднимающегося с дивана. Его тон не предвещал ничего хорошего. Собравшись с мыслями, Кэсс поставила чемодан и спокойно посмотрела на отца. Как мог этот человек до сих пор заставлять ее чувствовать себя провинившимся ребенком? В этот момент Кэссиди поняла, что теперь все будет по-другому, она стала сильнее. Она почувствовала жалость к больному, стареющему отцу, он походил на старого льва, чье рычание стало тихим.

Она спокойно заговорила:

— Привет, отец. Ты не мог бы сказать мне, как ты сюда вошел?

— Консьерж сказал мне, что ты уехала в пятницу вечером с Джеком Кавелли. — Взгляд Роджера остановился на чемодане от «Луи Вуттон». — Ты не могла бы рассказать мне, где ты была два дня?

— Вообще-то нет. Это моя личная жизнь. Тебя это не касается.

— Черта с два, — вспылил он.

Кэсс никогда не видела его таким озабоченным и сердитым. Его лицо напоминало гротескную маску. Он стоял, опустив руки и сжав кулаки. Воспоминания о гневных тирадах Роджера, направленных против ее матери, заполнили ее мысли. И ей вдруг стало интересно, что же такого сделал Джек ее отцу, что тот его так ненавидит.

— Мы с Джеком были в Париже и в Монте-Карло, — ответила она и, взяв сумку, направилась в спальню.

Но Роджер быстро схватил ее за руку, когда она проходила мимо него.

— Послушай меня, юная леди. Не забывай, что это бизнес. Между тобой и Джеком Кавелли не будет никаких отношений, кроме деловых. Я запрещаю. Ты меня поняла?

Для человека, недавно перенесшего сердечный приступ, Роджер был удивительно силен. Кэсс снова увидела отца, разрушившего ее детство, а не человека, которого она начала любить и уважать, когда встала на его место в правлении «Десмонд». Она никогда не сможет забыть, какое зло он ей причинил. Может, пришло время напомнить ему?

— Ты мне запрещаешь? С каких это пор ты имеешь право вмешиваться в мою жизнь? Думаешь, ты можешь просто стереть все эти годы, когда тебя не было, — даже после того, как ты вышел из тюрьмы? Ты вычеркнул меня из своей жизни. И ты хочешь, чтобы я похоронила эти воспоминания и притворялась, что этого никогда не было?

Слова дочери подействовали на Роджера, он отпустил ее руку и, прикрыв глаза и понизив голос, сказал:

— Он не подходит тебе, Кэсс. Поверь мне. Из всех людей только я знаю, на что он способен. Он…

Отец замолчал, погрузившись в свои мысли.

Она посмотрела на него, желая, чтобы он ушел, но Роджер, разумеется, этого не сделал. Двадцать лет назад она бы все отдала за то, чтобы он принимал участие в ее жизни, но не теперь. И она не позволит ему разлучить ее с Джеком — по какой бы то ни было причине.

Должно быть, он прочел ее мысли, потому что сразу сменил тему.

— Я приехал сюда, в Венецию, чтобы обсудить с тобой кое-что важное. Я должен тебе сказать…

Он был серьезен, Кэссиди никогда не видела его таким.

— Думаю, тебе лучше присесть. — Отец подвел ее к дивану и сел рядом с ней. Он не осмеливался поднять на нее глаза, смотря прямо перед собой.

— Что случилось? — спросила она. Укоризненный взгляд исчез, в его лице появилась озабоченность.

— Боюсь, мы скоро будем вовлечены в скандал.

— Какой скандал? Это из-за Джонатана?

Роджер положил ей руку на колено и нежно сжал. Он по-прежнему не смотрел на нее, лишь покачал головой.

— Челси Хаттон. Как давно ты с ней знакома?

— Совсем недавно. — Она вспомнила случайную встречу на кладбище. Но ей не хотелось придавать этому значения, и она сказала: — Мы познакомились на твоем приеме.

— Тогда ты должна знать, что она была подружкой Джека. — Роджер изучал ее лицо. — Что заставило тебя дать ей главную роль? Твое решение поменять актрису не могло зависеть от ее опыта или таланта.

Кэссиди решительно не собиралась защищаться:

— Джек настоял.

Роджер язвительно улыбнулся:

— Тебя это не удивило? Правда, роль Джека во всем этом наименее ужасна.

Но Кэссиди так не считала. Ее мысли блуждали: комната, полная роз, путешествие в Париж… бриллиантовое кольцо, такое большое, что могло затмить звезды. Слова: «Возможно, то, чем я живу, станет нашим». Каково место Челси Хаттон в этом уравнении? Клубок запутался еще сильнее.

— Что плохого может принести эта ситуация? — спросила она, заметив, что ее резкий тон напоминает тон Роджера.

— Несколько месяцев назад Челси пришла ко мне в офис. Она представилась тобой, моей дочерью, и охрана пропустила ее и позволила подняться наверх. Она пришла ко мне. Я попросил ее уйти, даже пригрозил, что вышвырну ее. Она отказалась. Она была вне себя, говорила, что она моя дочь и что мы должны быть вместе.

Роджер наблюдал, как выражение ее лица сменилось с растерянного на недоверчивое.

— Она ненормальная, да? Ведь это неправда? — Кэсс со страхом ждала его ответа.

— Возможно.

Ее сердце сжалось. Если бы она не сидела, то упала бы.

— Послушай, это возможно, я совершил ошибку. В наши дни никто не может быть уверен на сто процентов. Это были шестидесятые, все мы были неразборчивы. С другой стороны, все эти судебные процессы по установлению отцовства… Вполне возможно, что она лгунья, мошенница.

— А возможно, и нет. — Голос Кэсс дрожал. Она внезапно вспомнила фотографии, которые ей показывала Белла, особенно одну, на которой фотография Челси была смонтирована с фотографией Ланы. А еще эта случайная встреча на могиле матери. Была ли она действительно случайной?

— Я это улажу, Кэсс. Я просто хотел, чтобы ты услышала об этом от меня, на случай…

— На случай чего, папа?

Роджер глубоко вздохнул и провел рукой по волосам.

— Я предложил ей любые деньги, чтобы она оставила нас в покое. Астрономические суммы. Она отказалась. Я убежден, что ей нужны не деньги.

— А что?

— Может быть, мое публичное унижение. Известность, которая поможет ее карьере… Кто, черт возьми, может знать?

— У нее есть какие-нибудь доказательства, бумаги, чтобы подтвердить это заявление? — Теперь Кэсс говорила как детектив.

— Она говорит, что есть, но она отказалась показать их мне или Джеймсу.

Пока Кэсс переваривала услышанную информацию, он продолжал:

— Я не совершенен, Кэсс. Я совершил в жизни много ошибок. Одной из них было то, что я слишком любил твою мать. — Теперь он полностью завладел ее вниманием. — И я всегда любил тебя. Ты была… ты всегда была и есть самой важной частью моей жизни. Я наделал глупостей. Я…

Роджер замолчал. Вздрогнув, он продолжил:

— Я вижу кольцо у тебя на пальце, любовь переполняет тебя, ты вся светишься. Мне придется рассказать тебе все остальное. Правду. — Одна половина души Кэссиди всю жизнь ждала этих слов; но другая испытывала ужас. Она почувствовала, как сжалось ее сердце, любовь вытеснила гнев и страхи прошлого. Она слушала с открытой душой. — В какой-то мере я даже рад, что ты настояла на том, чтобы прочесть дневник матери.

Кэсс пристально посмотрела на отца. Прежде чем она что-то сказала, Роджер продолжал:

— Рей сказала мне, что он у тебя. Она хотела, чтобы я об этом знал. Это облегчает задачу.

Первым порывом Кэсс было заткнуть уши и убежать. Она чувствовала, что сейчас раскроется какая-то ужасная тайна.

— Я не знаю, сколько ты прочитала. Конечно, у нас с твоей матерью были очень сложные отношения. Мы не всегда хорошо относились друг к другу, — сказал он мягко. — Твоя мать очень переживала из-за своей красоты — была помешана на ней. Ей постоянно нужны были похвалы. Я не мог дать ей все, в чем она нуждалась, и никто бы не смог. Желаниям Ланы не было предела, и она обратила свой взгляд на других мужчин, они давали ей уверенность в себе. Думаю, с ними она чувствовала себя нужной, чего она никогда не чувствовала со мной.

Он откашлялся, прежде чем продолжить:

— У нее были проблемы, серьезные проблемы с психикой. Она наблюдалась у психиатра. Принимала лекарства… лечилась.

Кэсс выпрямилась. Роджер был прав: дневник действительно подготовил ее к тому, что она услышала. Многие его части были истеричными. Лана часто писала о самоубийстве, у нее была болезненная зависимость от любви. Должно быть, для Роджера это было невыносимо. Кэсс поняла, как трудно ему это рассказывать. Так что же им двигало? Что-то ужасное будет сказано сейчас.

— Она делала странные вещи… на несколько дней запиралась в своей комнате, плакала, отстранялась от меня и от всего мира. Потом она вдруг появлялась и казалась совсем другим человеком. — Он повернулся к ней, оценивая ее реакцию, затем продолжал: — Лана злоупотребляла спиртным и наркотиками — марихуана, валиум. Она была в центре светской жизни, рискованной и отчаянной… и изменчивой.

Кэсс увидела боль в его глазах.

— У нее были любовники, так много, что я сбился со счета. Я не могу передать неловкость, негодование, которое испытывал, когда мне наставляли рога на глазах у всех. Все знали об этом.

Его тон изменился. Он больше не злился. В его словах, беспорядочно слетавших с губ, появилась какая-то торжественность.

— Я не был ангелом. Боже, ее поведение причиняло мне такую боль. Это заставляло меня делать невообразимые вещи…

Кэсс почувствовала, что он подводит к убийству, к признанию, и она не хотела это слышать. Она не могла вынести мысли об этом. Все внутри нее задрожало при воспоминании о том, как она увидела безжизненное тело матери после громких выстрелов. Кэсс видела ботинки — с серыми носами. Полиция часами допрашивала ее о том, что она видела в замочную скважину, но она не могла вспомнить ничего, кроме ботинок.

Ее взгляд остановился на лице отца.

— Прекрати, — прошептала она. — Я не хочу ничего больше слышать. — Кэсс закрыла уши руками. Ее лицо исказилось от ужаса. — Прекрати! Прекрати! — кричала она снова и снова.

Роджер опустился перед ней на колени, обнял ее.

— Прости. Тебе надо было услышать это от меня. Я не мог позволить тебе прочесть это в ее дневнике.

Кэсс всхлипывала, ее лицо и руки были мокрыми от слез. Его лицо приблизилось к ней. Она почувствовала запах ликера, ее затошнило. Может, он так говорил, потому что был пьян и плохо соображал?

Схватив ее за руку, Роджер обрушил на нее слова:

— Джек был одним из ее любовников. Он был помешан на ней.

* * *

Кэсс набрала семерку на телефоне и в пятый раз прослушала сообщение.

— Привет, красавица, это Джек. Надеюсь, ты нашла время отдохнуть, а может, даже подремать. Ты выглядела такой уставшей утром, и в то же время такой желанной. Надеюсь, ты размышляешь над моим предложением. Я жду хороших новостей. В любом случае, для маскарада все готово. Ты увидишь самый великолепный бал-маскарад, который Венеция, Италия — весь мир когда-нибудь видели. Я заказал дворец Мадрид на ночь — все помещение. Это изумительный дворец, восемнадцатый век… на площади Сан-Марко. На это место стоит посмотреть во время Карнавала, и оно все твое для вечеринки. Приглашения разосланы актерам и съемочной группе, и сейчас, когда я говорю по этому проклятому телефону, они ищут костюмы — собаки, Казановы, Клементины… докторов, денди… может, единорога или огромного цветущего дерева. — Он замолчал на мгновение, и она услышала его смех. — Не могу дождаться встречи с тобой, детка. Спокойной ночи.

Потом гудок, щелчок, и механический голос, сначала по-итальянски, потом по-английски, сообщил дополнительную информацию. Она готова была прокрутить запись еще раз, но решила не делать этого. Слушать его голос было слишком мучительно. Сквозь слезы она смотрела на великолепное кольцо, которое Джек подарил ей меньше суток назад. Она вертела его в руках, проводя пальцем по четко ограненным краям. Она поднесла его к свету и посмотрела на все оттенки радуги, пляшущие по комнате. Одна часть ее души была наполнена печалью и утратой. Другая же часть негодовала, возмущаясь предательству. Как мог он быть таким холодным и расчетливым? Как она могла быть такой наивной и глупой? Манипулирование, сложные махинации, использование ее чувств — что еще можно к этому добавить? В один момент отец открыл ей глаза на прошлое Ланы и ее собственное будущее. Мотивы Джека к тому были ясны: воскресив в отношениях с Кэссиди свою связь с Ланой, он хотел причинить боль Роджеру. Кэссиди была просто средством, колесиком в этом механизме, созданном, чтобы уничтожить Роджера теперь, когда ее отец был болен и не мог завершить свой финальный проект. Эти мысли убили в ней все волшебные воспоминания об Италии. Теперь все встало на свои места. Джек настоял на том, чтобы Челси получила главную роль, потому что ему был нужен шпион. Возможно, он даже участвовал в плане Челси. Он эмоционально сломал Лану, и теперь его план был сломать ее. Как могла она позволить себе поддаться на его очарование? Теперь Кэсс верила в любовь Джека не больше, чем в то, что Челси была дочерью Роджера — ее сводной сестрой. По крайней мере, она узнала обо всем вовремя. Однако это не смягчило удар. Она чувствовала себя преданной, одураченной, опустошенной… как будто внутри у нее была пустота. Она закрыла глаза, перед ней стоял образ матери, будто она листала воображаемый фотоальбом, где на последней фотографии было безжизненное тело, распростертое на ковре возле кровати. И снова ботинки. Сияющие, необычные. У ее отца в шкафу была, по крайней мере, дюжина таких. Выстрелы, потом ботинки, потом тело Ланы. Назад и вперед, по кругу…

Вдруг ужасная мысль закралась в ее сознание: Джек… возможно ли, что это он убил ее мать? Был ли он настолько помешан на ней?

ГЛАВА 22

Кэсс посмотрела на часы. Челси уже два часа была в гримерной, и Кэсс начала нервничать:

— Я просила, чтобы Челси выглядела измученной и подавленной. По-моему, это не слишком сложно.

— Хм… — Рудольфо насмешливо осклабился.

— На что у них уходит столько времени?

Был последний день съемок. Часть съемочной группы занималась тем, что собирала дополнительный отснятый материал — отдельные кадры, пейзажи — на случай, если это понадобится. Все костюмы, осветительное и звуковое оборудование, которые были больше не нужны, упаковывали для отправки в Лос-Анджелес или для возвращения местным агентствам, которые предоставили все это в аренду кинокомпании. За день до этого Кэсс и Рудольфо дали всем незадействованным актерам и членам съемочной группы выходной. Сегодняшний эпизод требовал максимальных усилий от всех — гримеров, костюмеров, осветителей… от каждого. Конечно, больше всего усилий требовалось от Челси. И от Кэсс.

Рудольфо протянул ей очередную чашку кофе — третью за это утро.

— Посиди здесь и расслабься. Мы все успеем. Мы сделали все от нас зависящее. Осталось немного. Всего через несколько часов мы закончим и отпразднуем это сегодня вечером. — Он положил руку ей на плечо и нежно сжал. — Да, это, отличная идея — устроить грандиозную вечеринку для всех. Мы ее заслужили. Что может быть лучше маскарада? Великолепно, это намного лучше, чем пикник на природе.

Кэсс не возражала. У нее не хватило духа сказать ему, что это была идея Джека. Она и так чувствовала себя униженной.

Звукооператоры включили фоновую музыку — романтическую балладу о любви и утрате, — чтобы создать нужное настроение. Музыка точно отражала состояние Кэсс в то утро, но она решила не поддаваться грусти. Вместо этого она «выключила» эмоции, избавляясь от всех чувств, кроме чувства триумфа.

Челси наконец вышла: великолепная невеста в роскошном одеянии, но утомленная, негодующая, растрепанная — как раз то, чего хотела Кэсс. В этот момент на площадке появился Джек с сопровождением. На секунду Кэсс подумала, могло ли это действительно быть совпадением, но тут же отбросила эту мысль. Он выглядел спокойным. На нем были брюки цвета хаки и коричневая с синим рубашка-поло. Джек подошел, поцеловал ее в лоб и сказал:

— Я ждал вчера твоего звонка. К полуночи я понял, что ты, должно быть, уснула. Ты же получила мое сообщение?

Кэсс выдавила улыбку:

— Я действительно устала. Я… думаю, я сломалась.

Он пожал плечами в легком недоумении:

— Ладно, но ты могла позвонить сегодня утром.

— Я очень спешила… Мне нужно было на площадку. Я могу думать сейчас только о фильме. — Голос ее был ровным, но Кэсс не смела поднять на него глаза. Она старалась не замечать его присутствия.

В голосе Джека послышалось напряжение. Он сделал шаг назад.

— Может, мне уйти и вернуться потом? Возможно, тогда мы сможем поговорить.

Она повернулась и взглянула на него:

— Извини. Мы уже начинаем. Ты не мог бы отойти с площадки?

Кэсс сделала знак Рудольфо, тот передал сигнал ассистенту, который прокричал:

— Тишина на площадке!

Включили все приборы, предварительно проверив положение камер и освещение. Парикмахеры и гримеры были наготове, а Рудольфо совещался с техниками. Челси заняла свое место позади Бенгино. Планируя эту сцену, Рудольфо и Кэсс решили, что ее срежиссирует Кэсс. Бенгино все еще считал ее своей музой, и даже Челси, несмотря на ее сумасшествие, всегда удавалось изобразить то, что требовала от нее Кэсс. На прошлой неделе они сняли финальную сцену фильма — когда Офелия убегает из церкви, где она должна обвенчаться с дожем, которого выбрал для нее отец. Она находит Кармело мертвым, пронзенным инкрустированным мечом, что принадлежал охране ее отца. Компания арендовала коттедж у фермера, и в фильме он служил местом встреч Офелии и Кармело. Переделать расписание съемок было нетрудно: сцена, идущая перед душещипательным финалом, снималась на площади Сан-Марко.

Теперь перед Кэсс стояла задача заставить этих двух абсолютно разных актеров изображать любовь и страсть, хотя после нескольких недель, проведенных в объятиях друг друга, между ними не возникло ни малейшего влечения. Ей надо было заставить Челси-Офелию показать всю ее боль, когда Бенгино-Кармело говорит ей, что женился на другой, хотя любит Офелию больше жизни.

Он — Кармело — сделал это, чтобы доказать ее отцу, что он не будет мешать ее браку. Любовники расстаются, она возвращается в великолепную часовню, чтобы выйти замуж за негодяя-дожа; он возвращается домой дожидаться свою невесту, которая должна вернуться со свадьбы Офелии, его настоящей любви. Когда Офелия идет к алтарю, чтобы выйти замуж за человека, которого ненавидит, она вдруг разворачивается и убегает, на этот раз чтобы уже не вернуться. Она бросает фату и цветы на лестницу собора и бежит через площадь. Она срывает золотой медальон с ленточки на шее и бросает его опешившему крестьянину, продающему овощи с тележки. «Вот плата», — кричит она, вскакивая в тележку, и пускает лошадей бешеным галопом. У Офелии мало времени, чтобы оказаться в безопасности со своим любимым. Она спешит, уверенная, что любимый пошел туда, где они были вместе. В последнем кадре шлейф Офелии развевается за ее спиной.

Правильно сыгранная, эта сцена могла быть наполнена подлинной страстью и драматизмом. Сыгранная неверно, она превратилась бы в дешевую пародию. Кэсс уже проверила съемочную группу и быстро поговорила с Челси, которая ждала своего выхода из дверей собора. Кэсс знала, ей надо вытянуть всю боль из этой неуравновешенной женщины. Она была в ней, скрытая под лживостью и злобой. Поговорив с Челси, Кэсс направилась к Бенгино, стоящему возле фонтана. Довольная тем, что оба они настроены на одну волну, она сделала знак Рудольфо, что можно начинать.

Когда все оказались на своих местах, Рудольфо крикнул:

— Мотор!

В центре кадра была Офелия, в свадебном платье за двадцать пять тысяч долларов, которое Валентино создал специально для фильма. Она шла через каменную площадь к Кармело, в волнении стоящему у фонтана.

Блондинка с неистовым взглядом и растрепанными волосами почти бежала, не заботясь о своем платье, подол которого волочился по листьям и лужам.

— Кармело, — тихо позвала Офелия.

— Я здесь, за фонтаном, — ответил актер. Казалось, Кэссиди сделала все возможное, чтобы заставить его играть хорошо, но она не была удовлетворена. Пришлось остановить съемку, и они начали снова, но опять безуспешно.

Наконец, она приблизилась к актеру:

— Бенгино, тебе кто-нибудь разбивал сердце?

Он кивнул. Вокруг него суетились гримеры. Кто-то наносил гель на его волосы, собранные сзади.

— Конечно. Я тебе рассказывал.

— Расскажи еще. Расскажи мне об этом.

В течение пяти минут актер вспоминал историю своей первой, разрушительной любви.

— Вспомни это время. Что ты чувствовал?

— Я хотел убить человека, который украл мою любовь.

— А что ты чувствовал к ней?

Актер что-то вспомнил. Кэссиди увидела, как зажглись его черные глаза.

— Хорошо, давайте снова начнем с выхода Офелии. — Кэсс крикнула: — Челси, тебе не терпится его увидеть. Ты пришла, чтобы сказать ему, что ты покинула своего жениха у алтаря. Ты боялась, что не найдешь его. Теперь для тебя самое главное, чтобы он тебя увез и действовал быстро, чтобы вы оба смогли убежать.

Когда Челси входила в роль, она была как в трансе. Это выглядело странно, даже немного жутко. Она едва понимала указания Кэсс.

Сцена началась снова. Офелия подходит к Кармело, кладет руку ему на плечо и быстро говорит:

— Мы должны немедленно уехать. Ни мой отец, никто не знает, что я сбежала. Мы должны бросить все, должны бежать.

Но он не поворачивается к ней, и Офелия со страхом спрашивает:

— В чем дело? Кармело, скажи мне, почему ты на меня не смотришь? Я пришла, как обещала. Я твоя.

— Слишком поздно.

Офелия смотрит ему в лицо, длинный шлейф ее платья — с помощью тщательно направленного вентилятора — окутывает их.

— Послушай меня.

Кармело стоит, не двигаясь.

— Нет, любовь моя. Слишком поздно.

Офелия протягивает ему руку.

— Видишь? Кольца нет. Я свободна, я твоя. Мы должны уехать, пока отец не обнаружил, что я сбежала.

Кармело опирается о фонтан и пытается избежать ее удивленного взгляда. Кэсс сделала знак оператору подвинуться ближе — крупный план.

— Я женился на другой. На Софии. Я не мог ничего поделать. Твой отец…

Офелия замирает. Ветер — это еще один большой вентилятор — дует со стороны фонтана, подхватывая брызги воды и кружевную фату и шлейф. Офелия пытается поймать развевающуюся фату. Светлые волосы Челси причесаны таким образом, что они тут же падают множеством завитков, обрамляя ее миловидное личико.

Все идет прекрасно, подумала Кэсс. Она показала поднятый большой палец и придвинулась на несколько футов ближе, встав за спиной оператора. И в этот момент она увидела это сходство с Ланой. Ей на память пришла фотография матери в роли Офелии. Кэсс крепко зажмурилась и выкинула из головы все, кроме сцены, которая сейчас снималась.

— София! Невозможно. Она подружка невесты. Сейчас она там, в часовне. Ждет.

Кармело покачал головой.

— Я… я так разозлился. Твой отец… мы…

— И ты женился на моей лучшей подруге?

В этом месте должна была быть пауза, в этот момент до Офелии доходит смысл сказанных слов, и она все понимает. Первый раз с начала съемок Кэсс сосредоточилась на Челси. Было видно, что она не только не испытывает боли, но, казалось, прикладывает большие усилия, чтобы не улыбнуться, точнее, не ухмыльнуться. В этот момент Челси обратила внимание на Кэсс, стоящую рядом с камерой, и уже не сводила с нее взгляд. Внезапно из горла Кэссиди вырвался низкий звук, похожий на рычание раненого зверя. Когда она убегала с площадки, она услышала позади себя крик Рудольфо.

— Кэсс, что… Куда ты, черт побери? — кричал он. — Вернись!

Ассистент режиссера произнес, заикаясь:

— Э-э… пятиминутный перерыв.

* * *

Кэсс была на грани нервного срыва, и тут кто-то схватил ее за руку. Она сердито обернулась. Джек отнюдь не нежно держал ее за руку, взгляд его изумрудно-зеленых глаз был тяжелым.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — спросил он.

— Ничего. Все в порядке. Я просто устала.

— А съемки? Еще час или два, и все закончится. Как ты можешь сейчас уйти?

Кэсс яростно взглянула на него. Она приняла его игру.

— О, теперь ты хочешь, чтобы я выиграла? Неужели?

Глаза Джека широко раскрылись. Он отпустил ее руку.

— О чем ты говоришь?

— Реши, Джек, — ты хочешь выиграть или проиграть? Ты не можешь сделать то и другое одновременно. Я ушла с площадки, и мы теперь не закончим съемки до полуночи. Конечно, Рудольфо сможет снять эту сцену, мы все обговорили. Но все равно потребуется время, чтобы вернуть всех на места и начать заново, так что мы не закончим до полуночи. И тогда ты победил, так?

Джек отступил, не зная, что сказать.

— Ну, да… но все это…

Кэсс не дала ему закончить.

— А если я сейчас вернусь, мы закончим вовремя, и я выиграю. Что для тебя лучше?

— Лучше для чего?

— Чтобы поиметь меня! — она сорвалась на крик. Ей хотелось ударить его побольнее. Она с трудом сдерживалась, чтобы не стукнуть его кулаком по груди, не вцепиться ему в волосы, не выцарапать его лживые глаза.

Но вместо этого она прошла мимо него, закинула рюкзак на плечо и направилась к площади. Джек следовал за ней:

— Будь добра, успокойся и объясни, в чем дело, ты ведешь себя, как испорченный ребенок.

Последнее замечание переполнило ее чашу терпения. Она резко обернулась, намеренно задев его сумкой:

— Твой чертов план! Вот в чем дело. Ты, Челси и то темное дельце, которое вы вдвоем состряпали против меня и моего отца.

Несмотря на загар, было видно, как Джек побледнел. Его взгляд метнулся в сторону.

— Чертова сука, — пробормотал он. — Она не могла удержаться, чтобы не рассказать тебе.

Кэсс уже не могла сдержать слезы. Они, обжигая, текли по щекам, оставляя полоски туши.

— По крайней мере, у тебя хватило мужества признать это.

Он наклонился к ней и тронул за плечо. Кэссиди с отвращением отпрянула.

— Пожалуйста, Кэсс, позволь мне объяснить. — Он снова потянулся к ней.

— Оставь меня в покое. Не трогай меня.

— Успокойся. — Он, сдаваясь, поднял руки и отступил. Видя боль в ее глазах, Джек продолжил:

— Я признаю, что мои методы не всегда порядочны. Я хотел выиграть, но это было до того, как мы с тобой…

— Хватит. — Она вскинула руку в знак протеста. — Я не хочу этого слышать.

Джек, ошарашенный, молча стоял, наблюдая за любимой женщиной. Его сердце разрывалось. Наконец он заговорил:

— Не секрет, что мы с Роджером — соперники, враги. Я действительно хотел, чтобы он потерял «Десмонд». Это жизненно важная часть «Колоссал», и я хочу получить ее целиком. — Он помолчал. — И когда мы заключили это пари, я был уверен, что ты разгадаешь мой план. Челси идеально подходила, чтобы шпионить за тобой. Она тогда уже сказала мне, что хочет получить эту роль, кроме того, я был уверен, что она загубит фильм. Можешь считать, что Челси была моим планом Б. — Он снова потянулся к ней. — Но, к моему удивлению, тебе удалось выжать из нее больше того, на что она способна. Роджер может гордиться тем, что «Опасные желания» будут его последним фильмом. И тебе до выигрыша пари осталось каких-нибудь три часа. Теперь ты видишь, что оба моих плана провалились.

— Ты лжешь, — процедила Кэссиди, вырывая руку. — Ты не только пытался отнять «Десмонд» у моего отца, ты еще придумал эту нелепую историю про то, что Челси — его дочь.

— Что? Я не… — Он был в недоумении, и Кэссиди это видела. Но она продолжала его обвинять:

— Ты лжешь.

— Кэссиди, — он хотел дотронуться до ее подбородка, но она отшатнулась, — я не понимаю, о чем ты говоришь.

Кэсс остановилась, но не поднимала на него глаз. Она была уверена, что он говорит правду, но не могла показать ему свои чувства. Она попыталась сменить тему:

— Может, это и правда, но все остальное…

Он быстро прервал ее:

— Все закончилось не так, как я предполагал. Ты была прямой дорожкой к Роджеру. Когда дело касается тебя, если ты еще не заметила, он беззащитен. Я знал, что смогу добраться до него через его дочь. Но когда я узнал тебя лучше, что-то произошло. Сначала я увидел, что ты настолько талантлива, что сможешь отлично выполнить эту тяжелую работу, а потом я влюбился в тебя. Мне больше не хотелось причинить боль Роджеру, не хотелось забрать его студию — потому что у меня была ты.

Кэссиди убедилась, что Джек смотрит ей в глаза, и спросила:

— А моей матери ты говорил то же самое?

Она не стала ждать ответа — у нее не было на это времени. Ноги сами понесли ее на площадку. Она никому не позволит мешать завершению съемок. Она сделала Рудольфо знак, что все в порядке, и вернулась туда, откуда убежала четверть часа назад. Осталась одна финальная сцена, и фильм будет завершен. «Десмонд» останется у нее, а Челси и Джек навсегда уйдут из ее жизни.

Кэссиди Инглиш, дочь легендарных Роджера и Ланы Турмейн, победит. Тогда она подумает о будущем.

— Извините, ребята, — крикнула она съемочной группе. — У меня просто мандраж… Вы отлично работаете! Давайте продолжим. Я не буду говорить о том, как я ценю то, что вы делаете, несмотря на непреодолимые препятствия и тяжелые условия. Большинство из вас знают, какие усилия некоторые прилагают, чтобы помешать съемкам «Опасных желаний». — И Кэссиди обвела взглядом Рудольфо, Челси, Джека и продолжила: — Кто-то больше, кто-то меньше. — Она дернула плечом. — Главное, что вы лучшая команда, с какой кому-нибудь приходилось работать. Я закончу свою благодарственную речь сегодня на вечеринке. А теперь давайте начнем с того места, где Кармело говорит Офелии, что он женился на Софии. Ну, поехали. Это последняя сцена. Покажите, на что вы способны.

Когда техники, актеры, помощники заняли свои места, ассистент режиссера крикнул:

— Тишина на площадке.

В один голос Кэсс и Рудольфо, стоящие рядом за главной камерой, крикнули:

— Мотор. Начали.

Работа продолжилась, как будто перерыва и не было. Вместо того чтобы сидеть на стуле за камерой, Кэсс летала по площадке вокруг камер, уговаривая, успокаивая, подбадривая актеров и съемочную группу, ни на секунду не выпуская из виду то, что происходит в кадре.

Сцена в церкви была уже подготовлена и освещена, поэтому съемки внутри часовни заняли не больше полутора часов: Офелия, которой служанки помогают с фатой и цветами, священник и прислужники у алтаря, отец Офелии, злобный дож, музыканты… крупный и общий план. В это время привезли тележку и лошадей и площадь подготовили для финальной сцены. Освещение и звук почти не надо было менять, потому что первая часть сцены снималась там же, у фонтана.

Игра Челси была безукоризненной. Кэсс полагала, что одного дубля сцены ее побега достаточно, но благоразумие требовало снять еще один.

В тот момент, когда Челси на тележке покинула площадь и исчезла из вида, Рудольфо крикнул:

— Снято!

Тишину на площадке взорвали бурные аплодисменты. Возгласы радости прокатились по старинной площади. В этот момент актеры, съемочная группа и весь город были заодно — они превратили в реальность прекрасную мечту Роджера Турмейна. Кэсс и Рудольфо восторженно обнялись, к ним подбежала Элли. Кэсс освободилась от объятий и повернулась к присутствующим.

— Спасибо всем, каждому из вас, от всего сердца; я благодарю вас и от имени моего отца. Увидимся сегодня на балу!

Ей надо было уйти с площадки, от людей, пока она не сорвалась. Она слишком много пережила за последнюю неделю. Из-за нескончаемого напряжения, нарастающего с того дня, когда она уехала из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, чтобы быть рядом с умирающим отцом, она совсем выдохлась. Ей нужна была разрядка. Но только не сейчас, не перед всеми. Чувства переполняли площадку, как будто начался еще один пожар. Они закончили! Она была уверена, что «Опасные желания» станут хитом так же, как исторические фильмы «Мерчант-Айвори», но сейчас даже это было не важно. В ее сознании остались только мысли о том, кем она была, когда попала сюда, и кем стала. Это был момент огромного эмоционального взрыва, великой радости и великой боли. Только после этого Кэссиди осознала, что она выиграла пари! «Десмонд» был в ее руках. С противоположного конца площади Джек поднял в знак одобрения большой палец и улыбнулся. Однако даже с такого расстояния Кэсс заметила, что улыбается он печально.

ГЛАВА 23

Спустя некоторое время после возвращения в отель Кэсс позвонил Рудольфо.

— Я попросил сделать грубый монтаж фильма — просто скомпоновать все, что у нас есть, — сказал он. — Может, забежишь ко мне до вечеринки и все вместе просмотрим?

Складывалось впечатление, что Рудольфо пытается вести себя так, как будто между ними ничего не изменилось, но для Кэсс это было совершенно невозможно.

— Может быть, позже — ответила она, надеясь, что голос не выдаст боль и злость, которые мучили ее. Она не могла забыть об его интрижке с Челси. Ах, как бы ей хотелось доверять старинному другу! Но сейчас об этом и речи не могло быть — особенно с тех пор, как она обнаружила, насколько извращенной была натура Челси, как сильно эта женщина хотела уничтожить ее отца. Интересно, а какую роль в своих планах отводила она Рудольфо?

— Ладно. Но, Кэсс, должен признать, кажется, что мы победили. Я уже почти вижу «Оскар» на полке в офисе Роджера.

Кэсс совсем не хотелось обсуждать фильм. Сейчас ей хотелось выкинуть из головы «Опасные желания» вместе с Джеком Кавелли, Челси Хаттон и даже Рудольфо. Единственное, о чем она еще была способна думать, так это о том, как бы ей побыстрее вылететь в Лос-Анджелес. Вечеринка должна была стать последним аккордом. Конечно, ей придется позаботиться о своей внешности, иначе все сплетники быстро разберутся, что к чему, и вскоре газетные заголовки вновь запестреют подробностями ее личной жизни.

— Я мог бы заехать за тобой сегодня вечером, — предложил Рудольфо.

— Нет, не надо. Не уверена, буду ли я готова. Мне надо перезвонить тут кое-кому, пока еще не слишком поздно, и потом чуть-чуть вздремнуть. Давай встретимся в Мадриде.

Помедлив немного, Рудольфо бросил:

— Как хочешь, — и повесил трубку.

Кэсс устало посмотрела на своей наряд, висевший на дверце платяного шкафа. Его доставили еще до того, как она уехала на съемочную площадку сегодня утром, но у нее не было ни малейшего желания снять упаковку и взглянуть на него. Ее мучило то, что это именно Джек выбрал костюм и прислал его ей в номер. Она неподвижно сидела на кровати, прокручивая в мозгу все события прошедших недель… особенно тех выходных с Джеком. Как они на самолете возвращались в Венецию и он предложил устроить бал-маскарад, а она обрадовалась, как маленький ребенок. Тогда она едва могла дождаться того момента, когда в красивом костюме, потягивая шампанское, будет нежиться в лучах славы «Опасных желаний». И еще до того, как закончится праздник, примет его предложение. Но это было тогда.

Сейчас она собиралась бороться с Джеком, вытянуть из него все, что он знает об убийстве Ланы. Затем она разберется с Челси. Она разоблачит ее и унизит перед остальными, перед всей киностудией. Пора уже кому-то другому почувствовать ту сильную боль, которую чувствовала она, когда ее предали. Взгляд Кэсс упал на стоящую на туалетном столике фотографию матери в серебряной рамке, и слезы покатились по щекам. В сумасшедшей спешке съемок она совсем потеряла счет дням. Сегодня был день двадцать третьей годовщины убийства Ланы.

И снова Кэсс почувствовала себя испуганной и совершенно одинокой.

* * *

В бешенстве расхаживая по своему номеру, Джек допивал уже третий бокал скотча. В его воображении Кэсс вновь обвиняла его. Выражения предательства и разочарования в ее глазах было достаточно для того, чтобы заставить его встать перед ней на колени. А ведь, отправляясь в это сумасшедшее путешествие, он совсем не ожидал испытать такие чувства.

Остановившись перед окном, он выглянул наружу, совершенно не замечая расстилавшегося перед ним великолепного вида.

— Так это и есть сообщение Турмейна?

Джеймс кивнул:

— Более или менее. Роджер хочет, чтобы ты держался от нее подальше. Никаких рабочих контактов, никаких встреч. Отныне и до премьеры фильма все переговоры между «Колоссал» и «Десмонд» буду вести я. А там посмотрим. Может, это и не такая плохая идея, чтобы «Колоссал» в конце концов поглотил «Десмонд». Это ведь то, чего ты хотел, не так ли? Ну и давай это сделаем. Просто держись подальше от Кэсс.

— Черта с два! — закричал Джек. Он резко повернулся и посмотрел Джеймсу прямо в глаза. С яростью он метнул свой недопитый стакан через всю комнату, посылая в воздух сотни разноцветных брызг.

— Это я здесь главный. Я владелец «Колоссал». Черт, я и есть «Колоссал»! — Джек с чувством ткнул себя в грудь. — И теперь Турмейн будет решать, что хорошо для Кэсс? Почему сейчас? Большую часть своей жизни он просто игнорировал ее!

Неожиданно устыдившись такой потери самообладания, он стал методично поднимать куски разбитого стекла и кидать их в корзину для бумаг.

— Черт! — На его указательному пальце появилась капелька крови. Достав шелковый носовой платок со своими инициалами, Джек вытер кровь. Все еще сидя на корточках, он взглянул на Джеймса, который стоял около двери, как будто бы не успев уйти.

— Итак… — мрачно проговорил Джек, — Роджер теперь собирается так же управлять жизнью Кэсс, как он управлял жизнью Ланы?

Он встал и подошел к Джеймсу и, приблизив к нему свое лицо, медленно произнес:

— Мое положение, деньги, имя — это власть над всем миром. Понимаешь? Забудь про все мои компании и корпорации, давай поговорим о «Колоссал». Сейчас это самая большая студия во всей киноиндустрии, студия номер один. И это я управляю всем. Я могу снимать любой фильм, какой захочу, нанять любую звезду, сценариста, режиссера или продюсера. И я лично могу вести переговоры с любым служащим любого из моих филиалов. Включая Кэссиди Инглиш. Ты меня понял?

Джеймс молча кивнул.

— Я за все отвечаю. Скажи своему клиенту и другу, я могу разрушить его чертов мирок тогда, когда захочу. Скажи ему, что если он попытается оттеснить меня…

— Ты не имеешь права винить Роджера за то, что проиграл, — перебил Джеймс. — Ты ведешь нечестную игру, используя невинную девушку в качестве залога. То, что произошло между тобой и Роджером, было очень давно. Разве вы оба не можете забыть это? Не пора ли сделать шаг навстречу друг другу? Разве еще не достаточно людей пострадали?

Джек не хотел задумываться над этим. Он старался изо всех сил, чтобы смысл слов Джеймса не достиг его сознания. Он потерял контроль над собой, позволил эмоциям затуманить рассудок и лишить его самообладания. В какую-то долю секунды он был потрясен иронией настоящего момента — ровно двадцать три года назад состоялась вечеринка в честь Ланы по поводу премьеры «Укрощенной» в «Шепоте ветров». В этот же самый день двадцать три года назад и была убита Лана. Но Джек не мог долго размышлять об этом, ему надо было взять себя в руки и обратить ситуацию в свою пользу. Так или иначе, но все они были неразрывно связаны друг с другом — Джек, Роджер, Лана, Кэсс и Челси.

* * *

Всю жизнь Джонатан Турмейн чувствовал себя жертвой. Как бы он ни старался, он всегда оставался в проигрыше. Но только не в этот раз. Он крепко сжимал в руке письмо из больницы. Подменили при рождении — конечно же, думал он. Он так и знал, что Кэсс была не родная, еще когда ее только принесли домой. Он всегда говорил, что она не из их семьи, и теперь у него были доказательства. В руке он держал оружие, которое могло разрушить иллюзию, которую всю свою жизнь пытался создать добрый старый папочка.

Когда Джонатан доведет дело до конца, от великой династии Турмейнов ничего не останется. План его был прост. Он сделает четыре копии с документов, взятых из комнаты Челси. Одна копия будет отправлена Кэсс, другая Роджеру, третью он сохранит на память о своем невероятном детективном расследовании, что же касается четвертой копии, то она будет его страховкой. Если у Роджера или у этой стервы появятся какие-нибудь сумасшедшие идеи по поводу его требований, он направит документы в прессу — в «Лос-Анджелес таймс», например, или в «Ю-эс-эй тудей», или Теду Коппелу. А что до умной и хитрой мисс Хаттон, то он разберется с ней в зависимости от того, согласится ли она с его требованиями. Если она тихо уедет, может, он оставит ей жизнь. Отказавшись, она подпишет свой смертный приговор.

Ох уж этот добрый старый Джеймс, подумал он. Старик никогда не расставался со своим миниатюрным копировальным аппаратом-факсом и тем самым предоставил Джонатану великолепную возможность все провернуть и вернуть документы обратно в комнату Челси еще до того, как этот старый козел успел вернуться. Правда, возникла одна проблема — дуреха проснулась до того, как он положил документы на место. Он слышал, как она кричала на свою дочку.

* * *

Челси металась по комнате. Она перетряхнула всю свою постель, бумаги должны были быть где-то здесь. Она пыталась вновь прокрутить в мозгу все события той ночи и все время застревала на одном и том же месте — таблетки, потом темнота. Она не могла вспомнить, что было потом. Паника охватила ее, когда она обнаружила пропажу документов. Она тщательно осмотрела комнату, пытаясь найти следы взлома или хоть что-нибудь, что указывало бы на ночное вторжение. С раздражением Челси прошла мимо Беллы, стоящей в дверях спальни. «Эта дрянь опять хнычет», — подумала Челси.

— Малявка все больше и больше надоедает мне, — пробормотала она, проходя в холл.

Резко повернувшись, она уставилась на ребенка:

— Я спрашиваю тебя в последний раз. Ты что-нибудь слышала этой ночью? После того как ты легла спать, ты слышала, как кто-нибудь входил, открывал или закрывал дверь?

— Нет, мамочка. Я спала… Я обещаю, я, я, я… — Она всхлипнула. Ужас отпечатался на ее личике.

Но Челси не слышала дочь. Ей нужны были эти бумаги. Ей пришло в голову, что Роджер или его приспешник наняли кого-то, чтобы украсть их. От этого ублюдка всего можно было ожидать. Даже мысль об этом заставила ее сердце бешено колотиться. И что ей теперь делать? У нее нет копий — все не было времени сделать раньше. Как же она была неосторожна!

Без доказательств Роджеру все сойдет с рук, а ее обзовут ненормальной. Если только… Неожиданно ее осенило. Бумаги могли быть украдены, порваны или даже сожжены. Все же это не изменит того факта, что это она была родной дочерью Роджера и Ланы Турмейн. Все доказательства, которые были нужны, были при ней. Она вспомнила о тесте ДНК!

* * *

— Ты не можешь пропустить вечеринку. Если ты не покажешься, такой скандал поднимется! К черту съемочную группу и актеров, но пресса? Репортеры, телекамеры… тут будет столько папарацци! Да сама «Энтертеймент тунайт» выслала команду из Нью-Йорка для освещения этого события. Они уже выстроились у дворца в ожидании хоть одним глазком посмотреть на всех ведущих актеров и создателей — в основном на тебя и Кэсс, конечно.

Джеймс продолжал говорить, хотя и видел, что Роджер его почти не слушает.

— Да ради Бога, это всего лишь вечеринка. Это даже не премьера. Чертов проект еще даже не смонтирован, и тем более не выпущен на экран! — Роджер сидел на диване в своей шелковой пижаме цвета бургундского вина и подходящем по тону халате. Всем корпусом он подался вперед, запуская руки в волосы.

— Кроме того, чья это была идея и почему именно сегодня?

Джеймс уже был облачен в весьма приличный костюм солдата морского флота — из него получился неплохой Савиль Роу.

— Слушай, какая разница, чья это была идея. Главное в том, что тебя там ждут. Да пресса такое подымет…

— К черту прессу, — ответил Роджер.

Джеймс поправил лацканы пиджака перед зеркалом в фойе.

— Да я не столько переживаю из-за прессы, сколько из-за Кэсс. Как, ты думаешь, она будет себя чувствовать, если ты не придешь?

Джеймс посмотрел на отражение Роджера в зеркале. Теперь он добился его полного внимания.

— Она и так уже через столько прошла. Вся эта заваруха с Челси, и вот теперь с Джеком — ну, в общем, зачем ей еще добавлять переживаний?

Глаза двух старинных друзей встретились. Роджер тяжело вздохнул. Через какое-то время он сказал:

— Ладно, я понял.

Его душа была полна воспоминаниями о Лане, оживленными очередной годовщиной ее убийства. Сколько бы он ни думал об этом, с какими бы врачами ни консультировался, все же он не мог вспомнить, что случилось в ту ночь, когда сотни гостей собрались в их доме, чтобы отпраздновать успех «Укрощенной». Он тогда перебрал, и ничего не мог вспомнить. Все, что произошло — смерть Ланы, прибытие полиции, его арест, — было стерто из памяти. Он помнил только прощальный поцелуй Кэсс.

— Завтра ты будешь уже дома, папочка, — сказала она тогда. — Я люблю тебя.

В его воспоминаниях Рей прижала к себе Кэсс, как бы прикрывая ее собой, в то время как полицейские уводили его в наручниках и репортеры жадно ловили каждую крупицу информации о разыгравшейся трагедии. Вспышки их фотоаппаратов и микрофоны, которые они совали ему в лицо, навсегда врезались в его память.

Очень долгое время он действительно думал, что убил Лану. Бог знает, у него было достаточно причин, к тому же он очень много пил тогда, особенно под конец. Но после какого-то времени Джеймс, его адвокат, увидел слабые места в деле обвинения, что заставило Роджера засомневаться в своей вине. Вот почему сегодня ему нужна была трезвая голова — ведь это будет повторение той же вечеринки… но на этот раз виновницей торжества была Кэсс.

* * *

Механический голубь взлетел с колокольни башни собора Сан-Марко, осыпая толпу внизу немыслимым количеством конфетти и воздушных шариков. Уличные комедианты — мимы, клоуны, жонглеры, музыканты и акробаты — смешались с пестрой толпой, маскарад заполнил всю площадь.

Дворец Мадрид представлял собой внушительное строение из темного кирпича в дальнем конце площади. Шесть огромных окон украшали фасад здания, образуя поразительную площадку, находясь на которой, каждый мог отлично видеть все происходящее вокруг, и был отлично виден другими. За свою уникальность это место и было выбрано для почетных гостей.

Площадь была заполнена голливудскими и европейскими кинозвездами и папарацци, следующими за ними по пятам. Просто невообразимо было, как Джеку удалось зарезервировать Мадрид для частного маскарада. Да, имя Кавелли действительно имело власть в этом мире. Тысячи любопытных, тоже одетых в маскарадные костюмы, пришли поглядеть на входящих разодетых гостей вечеринки, которые в ответ на возбужденные крики толпы манерничали и позировали, выказывая легкое снисхождение и иногда даже пренебрежение к тому сброду, что преграждал им путь.

Традиционные венецианские маскарадные костюмы — средневековые пилигримы в длинных черных робах и масках с белым клювом, попы и кардиналы, восхитительно нарядные Клементины, обычно единственные без карнавальных масок, — удачно сочетались с более современными, среди которых была оранжевая бабочка с пурпурными пятнами и трио маленьких зеленых человечков. Королевский шут на руках ходил по красной ковровой дорожке, ведущей к входу, где четверо трубачей приветствовали гостей, как только их пригласительные билеты были проверены и имена отмечены в списке приглашенных.

Кэсс воспользовалась гостеприимством менеджера охраны отеля «Киприани», приняв его предложение переправиться через лагуну на лодке с охраной в маскарадных костюмах. Он даже позаботился о том, чтобы Кэсс пустили через боковой вход, и ей не пришлось самой расчищать себе путь сквозь толпу.

Внутри, в огромной зале, канделябры из знаменитого стекла Мурано сверкали сотнями огней. Здесь все напоминало о феерии кино, и разодетые гости могли с помпой отпраздновать завершение фильма. Конечно же на вечеринке музыка исполнялась вживую — оркестр из двадцати четырех человек был размещен в виде полумесяца над огромной залой замка.

Кэсс тут же пожалела о том, что она заранее не решила заснять торжество, а ведь это можно было бы как-нибудь использовать в «Опасных желаниях». Стоя на вершине мраморной лестницы, ведущей в залу, Кэсс изучала раскинувшееся перед ней буйство красок и энергии. Скелет с костями, нарисованными флуоресцентной краской на темном трико и лосинах, танцевал с фламинго ростом не менее шести футов, привлекавшим к себе внимание благодаря огромной шапке ярко-розового цвета и желтым ботинкам. Она всматривалась в веселящихся людей, выискивая знакомые лица. Кэсс чувствовала себя не в своей тарелке в подвенечном платье восемнадцатого века цвета слоновой кости с позолотой. То ли это была шутка Джека, то или его желание произвести впечатление, она не могла понять. Кэсс была твердо намерена показаться в собственном костюме, пока до нее не дошло, что единственное вечернее платье, которое у нее было здесь, в Венеции, — это его подарок. Если бы ее гардероб не был уже уложен для отправки обратно в Калифорнию, она бы уж точно позвала Хилари Суэйзи и попросила бы ее подобрать что-нибудь подходящее. Мысль о том, чтобы и вовсе не пойти на праздник, тоже посетила ее, но Кэсс чувствовала себя обязанной явиться ради всей своей команды: и американцев, и итальянцев, так упорно работавших над созданием «Опасных желаний». Когда же теперь она стояла здесь, окруженная массой людей, которых она не могла узнать, и ее со всех сторон толкали официанты с подносами с шампанским и канапе, паника охватила ее. Кэсс озиралась в поисках выхода. Неосознанно она сжала в руке свою крохотную сумочку цвета слоновой кости и нащупала кольцо. Она вернет его еще до конца вечеринки.

— Кэсс, это ты? — голосом Рудольфо спросил ее бархатный кролик. — Я сомневался из-за этой твоей маски. Ух, ты! Джек говорил мне, ты будешь в подвенечном платье с золотыми кружевами, но я и понятия не имел, что это будет так красиво! — Он сделал шаг назад, пытаясь рассмотреть получше. — Надо отдать ему должное, у этого парня есть вкус!

Кэсс покраснела.

— Да я не про костюм. Он сказал, я узнаю тебя, цитирую, в «самом элегантном создании в зале».

Рудольфо обошел ее кругом:

— Он не шутил, ты выглядишь великолепно.

— Да где ты-то раздобыл этот костюм? — спросила она.

— Через Джека, конечно. Разве ты не понимаешь? Тебе надо быть утонченной невестой восемнадцатого века, а мне… — он отпрыгнул и повернулся вокруг своей оси, — глупым, нелепым кроликом!

Кэсс не могла не рассмеяться.

— А папа уже приехал?

— Мы с Джеймсом столкнулись в баре минут двадцать назад, и, смею тебя заверить, твой отец где-то неподалеку.

Она продолжала озираться по сторонам:

— А как насчет королевы? Она уже вошла?

Кролик с глупой мордой весело рассмеялся:

— Если ты про Челси, то нет, Ее Королевское Величество еще не осчастливило нас своим присутствием.

Кэсс посмотрела на часы — было уже почти девять.

— Ладно тебе, Кэсс, ты же работала с этой дивой почти три месяца. Конечно, ты понимаешь, что мисс Хаттон выждет, чтобы произвести впечатление своим прибытием. Я удивлен, как это она не позаботилась о специальном агенте, который бы отметил ее прибытие особой музыкой и осветил ее розовым прожектором.

Он был прав, и Кэсс решила не уходить до того, как Челси прибудет на маскарад. Кэсс должна быть здесь, чтобы увидеть следующий шаг в плане Челси по разрушению всего того, над чем Кэсс трудилась. Те, кто ничего не знал о Челси, подумали бы, что Кэсс просто выказывает уважение актрисе за ее великолепную игру. Те же, кто был знаком с Челси, согласились бы, что лучший способ держать ее под контролем — это находиться здесь, ожидая ее появления.

— Вечеринка, кажется, удалась, — продолжал Рудольфо. — Пока все веселятся по полной программе.

Кэсс опять осмотрелась. Рудольфо почувствовал ее нервозность:

— О, расслабься. Я же сказал, ты точно узнаешь о ее приходе.

Ему и в голову не приходило, что сейчас она думала о Джеке, пытаясь предугадать, какой костюм он приготовил для себя.

— А нет ли тут тихого уголка, где мы могли бы укрыться? — спросила его Кэсс. — Что-то я не готова к этому шуму вокруг.

Рудольфо протиснулся сквозь толпу танцующих к угловому столику, подальше от шума. За столиком уже сидел Джон, помощник режиссера, вместе со своей невестой, болезненно худой бельгийской моделью. На дальнем конце стола сидели Роджер и Джеймс, единственные в помещении, а может быть, и во всем городе, не в карнавальных костюмах. При приближении Кэсс мужчины встали. Она выбрала место подальше от них, рядом с ассистентом, которую ни разу не видела за сегодняшний день. Атласное серебристое платье Элли, длинные перчатки и сверкающая шляпка делали ее похожей на сияющую звездочку.

Кэсс заметила, что Джеймс и Роджер прекратили беседу, заметив ее приближение.

— Могли бы мы обсудить твое рабочее расписание в Лос-Анджелесе до конца вечера? — Элли наклонилась к Кэсс, которая тут же замотала головой.

— Нет… об этом не может быть и речи. Никакой работы сегодня. О Лос-Анджелесе будем беспокоиться, когда туда попадем. Кстати, а когда мы вылетаем?

Элли вытащила крошечный блокнотик из левой перчатки, пролистала несколько страничек и объявила:

— Завтра вечером, в восемь.

«Слава Богу!» — подумала Кэсс с облегчением.

* * *

Весь вечер все только и говорили, что о помолвке Джека и Кэсс. Каждый сплетник считал своим долгом сделать одно и то же заявление.

— Я понимаю Джека, — разглагольствовал коренастый мужичок в маске Билла Клинтона и галстуке «Клинтон и Моника» от Николя Миллера. — Это классический поступок истинного Кавелли. Он убедился, что его денежки надежно защищены, и отхватил себе огромный кусок в этом дельце. Да я поставлю большие бабки на то, что он бросит ее, как только закончится премьера.

Джонатан подумал, какой же жалкой была Кэсс. Неужели она правда верила в то, что Джек Кавелли был способен на настоящие отношения? В своем идиотском припадке романтизма, она, вероятно, представляла себе, как они вдвоем будут скакать на белых лошадях навстречу заходящему солнцу. Он знал, что все будет совсем не так, и это успокаивало его. Мисс Инглиш уже и так какое-то время побыла знаменитой. Связь с Кавелли сделала бы ее одним из самых сильных игроков Голливуда. Это оказалось бы ужасным. К счастью, Джек был известным знатоком женщин и очень хитрым игроком.

К огромному разочарованию Джонатана, его махинации — надо признать, далеко не заурядные — не напугали Кэсс. Тем не менее они причинили ей достаточно неприятностей, заставили быть все время настороже и с опаской относиться к Джеку. Он улыбнулся, вспомнив ту музыку, которую он поставил в вечер ее прибытия из Нью-Йорка. Такой «радушный» прием, без сомнения, выжал из нее все соки. Подписанная фотография, манекен на чердаке, «алтарь Ланы», жучки в ее офисе… Да уж, неплохо было сделано. Ее пари с Кавелли натолкнуло его на мысль о поджоге. Это была блестящая идея. И все-таки ничто не заставило эту стерву вернуться в Нью-Йорк и бросить проект. Однако и сейчас, будь у него возможность начать все с самого начала, он сделал бы то же самое. Джонатану была приятна мысль о том, что он причинил Кэсс столько страданий, заставив почувствовать себя беззащитной и вновь вспомнить прошлое. Это наверняка отбросило ее на многие годы назад! Теперь она наконец почувствует, каково быть жертвой, неудачником, паршивой овцой, живущей подачками. Занавес опускался в последний раз, игра окончена.

Крошка лет двадцати с небольшим, одетая в легкую тунику, сандалеты и сверкающую маску, прошла мимо него. На какую-то долю секунды их глаза встретились. Она поманила его взглядом, но он поборол искушение. Времени на удовольствия не было, с этим придется подождать. Если все пойдет в соответствии с намеченным планом, ему больше никогда не придется беспокоиться о деньгах. Вечеринки, кокаин, красивые девочки, снова кокаин — все будет ему доступно.

Челси — королева безрассудства — должна была прибыть с минуты на минуту. Джонатана воодушевляло предвкушение ее появления. Он подозвал официанта, юношу в маскарадном костюме, и отдал ему конверт:

— Передай это мисс Инглиш, немедленно.

* * *

Джек благоразумно держался на расстоянии. Боль Кэсс еще не прошла, слишком свежи были раны. Но она отойдет, он был уверен в этом, надо выждать какое-то время. Так как подарки, извинения и попытки поговорить с ней не принесли никакой пользы, может, хоть попытка оставить ее на какое-то время в покое поможет. Надо было затаиться и ни во что не вмешиваться. Но это не так-то просто сделать, особенно сегодня вечером.

Кэсс выглядела потрясающе в сверкающем атласном платье с кружевами. Ах, если бы не ее глаза, ранее излучавшие такое неповторимое сияние, а теперь полные грусти. Дважды ему удавалось побороть искушение обнять ее, заслонив от любопытства гостей и грохота вечеринки. Чувство вины не давало ему покоя. Джек и не помышлял о том, чтобы причинить ей боль, но он просто не смог сдержаться. Так же, как не смог сдержаться двадцать три года назад, когда он был молодым симпатичным актером. Он испытывал какие-то животные чувства к Лане. Одно ее присутствие делало его слабым, лишало самообладания. Но все было по-другому с ее дочерью Кэсс. Хотя, конечно, что-то в ней неуловимо напоминало о Лане, но на этот раз внутри него не было пустоты. Кэсс, сама того не осознавая, сделала его цельным. Теперь только одна мысль о том, что он может ее потерять, могла разрушить всю его жизнь. А что, если она влюбится в кого-то другого? Или вернется к Рудольфо? Весь вечер Джек мучился, размышляя об их отношениях.

* * *

Эта волшебная ночь должна была стать самой лучшей в жизни Кэсс. Великолепные орхидеи, шикарные костюмы, романтическая музыка и бриллиант в ее сумочке, подаренный мужчиной, который признался ей в любви.

Вместо этого ночь обернулась совершенным кошмаром. Она поразилась, как у него хватило наглости одеться Эдмонтом Флинтом — Отважным Капитаном. Маска самого непопулярного героя Голливуда идеально ему подходила. Он нарисовал себе усы Флинта и надел броский пиратский костюм, на одном его глазу была повязка, узкие черные штаны обтягивали ноги, белая расстегнутая шелковая рубашка обнажала грудь, к красному поясу был прицеплен маленький меч.

Время от времени Кэсс чувствовала на себе его взгляд, но он тут же отводил глаза, как будто бы рассматривая гостей. Слава, деньги и власть смешались в этом зале по его воле. Кэсс была уверена, это приносило ему огромное наслаждение. Джека привлекала власть, его жажда контролировать всех и вся была невообразимой. Подумать только, в какой-то момент она поверила, что он действительно устроил этот шикарный праздник, чтобы отблагодарить команду, показать тем самым, как он доволен их работой. Но все это было лишь демонстрацией свой силы и власти. Она ничуть не удивилась бы, если бы узнала, что он снял Мадрид и устроил все для вечеринки в тот самый момент, когда дал добро на ее план перевоза фильма в Венецию.

Неожиданное путешествие в Париж и Монте-Карло, кольцо в ее сумочке, его нежность в постели, которую она ошибочно приняла за любовь, — все это для Джека Кавелли было лишь средством показать, кто здесь главный.

— Извините. — Молодой официант в черном галстуке подошел к ней, прикрывая лицо пурпурной маской Арлекина. — Вы мисс Инглиш? — Официант склонился к ней поближе, чтобы ей легче было его понять.

— Да.

— Это для вас. — Он передал ей конверт, на котором было написано «срочно». Она посмотрела на людей за ее столом. Все разговоры стихли. Кэсс почувствовала присутствие Роджера. Ей показалось, что он словно внезапно вырос, закрывая ее своей тенью, и Кэсс решила прочесть записку одна. Но в тот момент, когда она поднялась, чтобы извиниться за свой уход, в зале поднялся переполох. Гости бросились к подножию лестницы, отталкивая репортеров и фотографов, которые сумели прорваться через охрану и проникнуть во дворец, чтобы поближе рассмотреть входящую знаменитость. Кто-то приказал оркестру прекратить играть. Рудольфо встал рядом с Кэсс:

— Ну, вот и королева…

Челси Хаттон наконец прибыла. Не удержавшись, Кэсс попыталась хоть одним глазком взглянуть на нее. Сильнейшее любопытство овладело ею, но она ничего не могла увидеть из-за столпившихся людей. Не желая пропустить момент, она проложила себе локтями путь сквозь толпу и подошла к королеве.

Грохот вечеринки затих, оставив после себя лишь едва слышные вздохи, неразличимый шепоток. Долгие, неотрывные взгляды были устремлены на Челси, а затем и на Кэсс. Невысокий мужчина в костюме Пабло Пикассо подошел к Кэсс:

— Вы это планировали? Я думаю, это хитрая проделка! — сказал он, пьяно хмыкнув.

С краю от толпы стоял Джонатан, облокотившись на колонну. Ухмылка исказила черты его лица. «Боже мой, это просто гениально, — подумал он. — Я потратил эти пятьдесят баксов наилучшим образом, наняв ту чертову маленькую горничную сделать пару снимков платья, приготовленного для Кэсс».

Челси не просто стояла — она позировала в центре танцевальной площадки, демонстрируя точно такой же костюм, в каком была Кэсс. Она смерила Кэсс взглядом, затем повернулась к Джеку, стоявшему у лестницы.

Джек выглядел смущенным, совершенно сбитым с толку. В его глазах горело какое-то чувство, но, был ли это гнев или радость мести, Кэсс не могла понять, однако наверняка он принял участие в этом плане, чтобы еще больше досадить ей.

Никто не решался заговорить, и гнетущая тишина повисла в воздухе. Кэсс не могла заставить себя убежать, она уже забыла о конверте, что держала в руке.

— Ну-ну, кажется, кто-то еще хочет сыграть главную роль, — сказала Челси.

Толпа жадно ловила каждое ее слово. Она сделала шаг назад и поджала губы. В раздражении актриса уперлась руками в бедра.

— Ну и что же это значит? — Челси приблизила пальчик к губам и опустила взгляд, как будто бы в глубоком раздумье. — О, да. Подражание — это самая лучшая месть… — произнесла она.

Теперь она улыбалась. Кэсс осмотрелась, и взор ее упал на отца. Она видела, как горечь и боль отразились в его лице. Она была уверена, он чувствовал себя так же униженно, как и его дочь. Переведя взгляд на Джеймса, Кэсс заметила отчаяние и сострадание в его глазах. В лицах толпы явно читалась осуждение. Кровь застучала в ее висках. Она была зла на себя за чувство смущения, которое испытывала, ее переполнял гнев, что она позволила им всем так поступить с ней — Джеку, Челси и даже Роджеру. Кэсс прижала ладонь ко лбу, дыхание ее стало прерывистым. Она молила Бога не дать ей упасть в обморок до того, как она выберется отсюда. Кто-то, возможно Рудольфо, пришел ей на помощь. Оркестр по указанию продолжил играть, бармены вновь стали разливать напитки, а официанты — подавать закуски. Вечеринка продолжалась, как будто бы ничего не произошло, Кэсс нашла ближайший выход и поспешила удалиться.

ГЛАВА 24

Как и его дочь, Роджер тоже спешил покинуть зал. Однако бегство отнюдь не входило в его планы, ему необходимо было поговорить с Джеком. Обнаружив его облокотившимся на одну из угловых колонн, расположенных по всему периметру зала, Роджер потянулся было, чтобы схватить Джека за плечо, но передумал и сорвал черную повязку с его глаза.

— Ты в ответе за это унижение, Кавелли, и на этот раз это так просто не сойдет тебе с рук! Я просто не допущу этого!

Роджер ринулся на своего оппонента, но, к счастью, Джеймс, который отстал от друга лишь на несколько шагов, успел вклиниться между ними.

— Расслабься. Не усложняй дело. — Джеймс успокаивал Роджера, при этом не спуская глаз с Джека. — Он этого не стоит. Сейчас ты нужен Кэсс, иди к ней!

Джек, который до этого не проронил ни слова, оправил костюм и сделал шаг назад:

— Да, иди к ней. Я видел, как она прошла во внутренний двор.

Роджер опустил кулаки.

— Ты уже достаточно натворил, сукин сын. Держись подальше от моей дочери! — Он направился было к выходу, но неожиданно остановился и, резко повернувшись, уставился на Джека: — Я заставлю тебя заплатить за то, что ты сделал. — Следи, чтобы он не попадался мне на глаза, — сказал он Джеймсу.

* * *

Подойдя к Челси, Джек схватил ее за локоть.

— Ребята, извините, но вам придется поболтать со звездой попозже, — очаровательно улыбаясь, сказал он толпе и потащил упирающуюся Челси в ближайший угол.

— Чего ты добиваешься? Где ты достала этот костюм? — неотрывно глядя ей в лицо, Джек схватил ее за плечи и здорово встряхнул.

Сердце Челси похолодело от страха, уж очень хорошо знала она его характер. В гневе Джек был практически неуправляем. Все же она нашла в себе силы дерзко вскинуть голову и просто ответить:

— Ты сам прислал его. Карточка, которая к нему прилагалась, была подписана твоим именем.

— Ты дрянь, — процедил он. — Я проклинаю тот день, когда впервые увидел тебя!

Она вздрогнула.

— Ты ведь так не считаешь, Джек… Мы команда. Ты… ты просто зол и сбит с толку. — Пытаясь подыскать слова, она почувствовала, как тело ее затряслось. Голова болела так сильно, что ей стоило больших усилий, чтобы не упасть.

— Тебе совершенно наплевать, кто пострадает, пока ты добиваешься чего хочешь, ведь так? — Он усилил хватку, и его ногти больно врезались ей в плечо: — Я предупреждал тебя не играть со мной. Тебе известны были условия, и ты на них согласилась. Теперь же ты их нарушила — что ж, придется тебе заплатить за это!

* * *

Наконец она была унижена. Он мог поклясться, что с места, где он стоял, примерно наполовину поднявшись вверх по центральной лестнице, были видны слезинки на ее лице. Джонатан не мог бы и сам срежиссировать лучшего появления. Да, надо отдать должное этой психопатке. Убрать Челси могло оказаться сложнее, чем он предполагал, но это уже не так важно, он с радостью примет этот вызов. Одним глотком осушив бокал, Джонатан вытер пот рукавом и зашел в туалет. Закрыв дверь, он вытащил черный атласный мешочек из кармана пиджака. Он был одет в костюм денди начала девятнадцатого века. Единственной альтернативой этому костюму была темно-коричневая монашеская ряса с капюшоном, но в ней не было карманов, и капюшон заслонял бы ему обзор, а сегодня ему необходимо видеть все.

Он аккуратно высыпал из мешочка белый порошок на крохотное зеркальце. Помогая себе маленьким перышком, он поочередно втянул порошок обеими ноздрями. Всего лишь один вдох произвел невероятный эффект. Адреналин заставил его кровь быстрее течь по венам, сердце забилось в бешеном ритме. Энергия так и била из него, капельки пота выступили на лбу.

* * *

Кэсс шла по коридору, ища комнату, где она могла побыть одна, спрятаться от всех. Она спустилась по лестнице на один пролет и оказалась на балконе. Дул свежий ветерок, и шум вечеринки был едва различим. Перед ней открывался поразительный вид — спокойные воды лагуны, как огромное черное зеркало, отражали разноцветные огни карнавала. Из-за множества частных яхт и пароходиков Кэсс не могла увидеть море, вдали чей-то смех неприятно нарушал тишину ночи.

* * *

Голоса становились громче, превращаясь в крик.

«Ты никчемная дура! Никогда не можешь сделать так, как надо!» — Голова раскалывалась, в висках стучало. Ее охватило непреодолимое желание убежать, где-то спрятаться. То выражение на лице Джека, ярость в его глазах и холодность в голосе… Боже, как могла она быть такой дурой? Было очевидно, что Джек любил Кэсс, и Роджер тоже предпочел ее!

Она выбралась из толпы, не в силах больше терпеть навязчивые взгляды. Что же будет теперь? Не одну ее это интересовало — все местные стервятники с радостью были готовы наброситься на нее. Похоже, нигде в мире так сильно не любили скандалы, как в Голливуде. События сегодняшнего вечера свяжут с той давней трагедией, происшедшей с ее отцом и матерью, и уже завтра все газеты запестрят заголовками об этом.

Челси быстро пошла прочь от болтовни, смеха толпы. «Слушай же их! Они смеются над тобой, дура!» — настаивали голоса.

* * *

После дозы ему иногда становилось плохо, но так тяжело еще не было никогда. Боль разлилась по всей груди, сдавливая легкие и мертвой хваткой сжимая сердце. Он весь вспотел, каждый орган, каждая клеточка тела испытывали мучительную боль. Он безуспешно пытался отдышаться. Распахнув дверь туалета, Джонатан выбрался в коридор. Голова кружилась. Он оперся о стену, пытаясь сохранить равновесие, затем медленно заковылял по направлению к залу. Неожиданно стены и пол слились в единый цветной хоровод. Джонатан открыл было рот, чтобы позвать на помощь, но не мог произнести ни единого звука. Он упал, разбив лицо о холодный твердый мраморный пол. Боль в голове и груди усилилась, как будто ток прошел через его тело. И с последним ударом сердца, делая последний вдох, Джонатан подумал о Кэсс: «Стерва».

* * *

Даже находясь у двери, он мог видеть, что она плачет. Ее тело сотрясалось от слез, боли и унижения. Кровь, которая текла в жилах Челси — кровь Ланы и Роджера, — еще не давала ей прав на наследство Ланы.

Крошки, лежавшие рядом друг с другом — одна, совершенно неподвижная, и другая, здоровая, ставшая настоящей дочерью Ланы Турмейн, — навсегда должны были поменяться местами, он позаботился об этом.

С самого начала Кэсс была красива, соблазнительна, очаровательна, точь-в-точь как ее мать. Лана была потрясающим учителем. Будучи еще маленькой девочкой, Кэсс впитала в себя стиль своей матери. Все, особенно мужчины, были совершенно очарованы ею. Она, как паучок, плела паутины из золотых нитей, и любой, кого она решила осчастливить своей улыбкой, навсегда был пленен ею. Никто не мог устоять перед ее очарованием.

Да, в Челси были гены Ланы. Она действительно унаследовала ее физическую красоту, но кто мог знать, почему наряду с этим она унаследовала все отрицательные черты своей матери? Резкие перепады настроения и непостоянство мнений, жестокость, тщеславие, неуважение к окружающим людям — вот было ее наследство.

На протяжении всей жизни девочек он наблюдал за ними. Он стал приемным отцом, любимым дядей для Кэсс — особенно когда Роджер был в тюрьме. При этом он неотрывно наблюдал за Челси. Находясь на расстоянии, он видел, как рожденная для власти и богатства жила в нищете и отчаянии. Он всегда считал, что Челси воплотила в себе все плохое, что было в Лане.

А Кэсс была по праву наследницей Ланы. Он удовлетворенно улыбался. Он не сомневался, что сделал правильный выбор в ту ночь, тридцать три года тому назад, в родильном отделении больницы.

Облака, принесенные с бухты, затянули все небо над площадью, накрапывал мелкий дождик — великолепные декорации для спланированного им финала. Он не делал ни единой попытки дать ей знать, что он стоял сзади. Он просто молча стоял и наблюдал. Порыв ледяного воздуха ворвался сквозь распахнутые стеклянные двери балкона. Он увидел, как она поежилась. Руки ее были сложены на груди, как будто она пыталась обнять саму себя. Опустив глаза, девушка полностью погрузилась в себя.

— Ты правда верила, что могла вот так, пританцовывая, явиться сюда и забрать обратно свою жизнь?

Она резко повернулась и уставилась на него, но он не мог увидеть выражения ее лица. Золотая с белым маска скрывала ее глаза. Она молчала. Может, шок от его слов заставил ее онеметь. Она просто смотрела на него пронизывающим дерзким взглядом.

Джеймс сделал шаг вперед, вытаскивая из кармана пистолет.

Уличный фонарь над каналом отбрасывал нереальные блики. Казалось, ангельское свечение исходило от нее.

— О, Челси, — серьезно произнес он. — Я боюсь, ты сильно ошибалась!

Он поднял руку и нацелил пистолет ей в грудь.

— Ты совершила смертельную ошибку. Твоя мать — настоящая мать — тоже ошибалась. Дурочка. Она всегда слишком торопилась принять решение. За все то время, что я знал ее, я никогда не видел, чтобы она хоть что-нибудь тщательно обдумала. Ее поступки никогда нельзя было назвать рациональными. Она была слишком импульсивна, практически неуправляема.

Леденящим взглядом он уставился на нее. Джеймс видел, что она плачет, но то ли это были слезы страха, то ли шока, определить было невозможно из-за маски, скрывавшей лицо.

Джеймс задумался. Он взвесил каждое свое слово, каждое движение. Он знал, это было неизбежно. Он знал это с тех самых пор, как Челси явилась в офис Роджера. Ему было что рассказать, и ему надо было, чтобы его выслушали. Пусть уж это будет Челси. В конце концов, эта история касалась прежде всего ее.

— Я был актером — так, играл роли второго плана, стараясь пробиться. Я вел жизнь, полную греха и излишеств, но потом я переродился. Я встретил очень богатую женщину, адвоката. Она стала моей покровительницей. Она заставила меня получить профессию юриста, потом обучила меня всем тонкостям индустрии развлечений, законам этого бизнеса. Тогда-то я и познакомился с Ланой. Это было тридцать шесть лет тому назад. Я был очарован, она имела огромную власть над мужчинами, я уверен, ты знаешь это по ее фильмам — ни один человек, видевший их, не остался равнодушным, и уж тем более я. Это была любовь с первого взгляда.

Тон его смягчился. Он как будто бы забыл о пистолете в своей руке.

— Это длилось десять лет, с некоторыми перерывами. Она все никак не могла выбрать между Роджером и мной. Я никогда не знал, чего ожидать от нее. Когда она сказала мне, что беременна от Роджера, я думал, что умру от боли, сердце мое было разбито. Я ненавидел тебя еще до того, как ты родилась. И я ненавидел все, что твое появление повлекло за собой: если бы не ты, она бы бросила Роджера.

Он внимательно посмотрел ей в лицо. Несмотря на маску, он видел, как ее черты исказились от страха.

— Я думаю, самым простым решением было бы оставить все как есть и предоставить Богу решать наши судьбы. Но я не мог позволить тебе уничтожить ее. Я был убежден, ты родишься ненормальным ребенком из-за алкоголя и наркотиков, которые принимала Лана. Это бы убило ее. Заботиться и переживать, пытаясь поднять на ноги больного ребенка, было ей не по силам. К тому же она бы навсегда ускользнула от меня. Я не мог позволить этому случиться, нужно было что-то придумать.

Тяжело вздохнув, он чуть-чуть помедлил. Улыбка искривила его губы.

— Подмена была великолепной идеей, ты так не считаешь? Куча денег, немного уговоров и постоянное давление. Думаю, ты и понятия не имеешь, о чем я говорю, так что дай мне объяснить. Покойная мисс Хансон, акушерка, очень любила деньги, и за кругленькую сумму она подменила ребенка. Ты, наверное, уже догадалась, что мне пришлось убить ее. Конечно, когда я узнал, что тебе стало о ней известно и что теперь она собирается выболтать тебе все, мне пришлось позаботиться о том, чтобы она держала язык за зубами. Это не было большой потерей, у нее оставалось и так не особенно много времени — она была старая и больная. Я не мог позволить тебе добраться до нее.

«Он сказал, что кого-то убил?» — Она почувствовала тошноту.

— Потом, когда тебе было около десяти лет, из больницы мне прислали жалобу Марии Хаттон. Я действовал от имени Роджера и ничего ему не сказал. А зачем? Он бы не понял, о чем они говорят. Я думал, что мне удастся скрыть это. Как же я ошибался!

Джеймс заметил, что Челси тут же отвела взгляд. Как же ему хотелось хоть на мгновение увидеть ее лицо, узнать, понимает ли она, что происходит. Ему необходимо, чтобы она поняла это, для того чтобы он мог покончить со своей тайной раз и навсегда.

Но, обдумав все еще раз, он отбросил идею снять с нее маску. Это было опасно: он мог выстрелить в нее в маске, но, если бы он увидел ее лицо, лицо ребенка, за которым он так долго издали наблюдал, возможно, он не смог бы довести свой план до конца. Он не мог позволить себе так рисковать, потому что теперь он уже слишком много сказал.

— Так что, Челси, все твое детство могло быть совершенно другим. Я, правда, старался договориться с Марией. Но твоя мать — я имею в виду ту, которую ты считала своей матерью, — была богобоязненная женщина. Она рассуждала, как простая крестьянка. — Он хмыкнул от отвращения. — Мария не хотела ни в чем быть замешанной, она хотела вернуть своего ребенка. Но конечно же, это было невозможно — глупая баба! Ведь у нее совсем не было материальной поддержки — как могла она нанять адвоката? Все же, когда она заартачилась, я понял, что мне надо подстраховаться. Я посылал твоей матери чеки, которые она никогда не использовала, мне даже не приходилось отчитываться перед Роджером за расходы, ведь я отвечаю за все бумаги.

Если бы Мария действительно наняла адвоката, Роджер был бы главным подозреваемым. Я рад сообщить тебе это. Я чувствовал себя виноватым за то, что сделал, виноватым не только перед тобой, но и перед твоим отцом. Если бы Мария смогла довести дело до суда, все улики указывали бы на него. Я же был его лучшим другом, при этом не только трахая его жену, но и подставляя его в деле о подмене младенцев, а он и понятия ни о чем не имел!

Джеймс подошел ближе, и холодок пробежал по его спине.

— Мы всегда был близки, Лана и я. Это ко мне бежала она, когда Роджер не понимал ее. Я был ее рыцарем на белом коне.

Джеймс уже устал от этого монолога. Почему она молчала? Он больше не улыбался, холодная ухмылка застыла на его губах.

— Конечно, я знал и о других ее любовниках. Но, в отличие от Роджера, я не пытался это отрицать — я просто принимал все как есть. Я знал, что она любила меня больше всех. Добрый старина Джек даже написал целую пьесу для нее, но она отказалась, предпочла меня.

Она судорожно вздохнула.

— Ах, так ты не знала? Они работали вместе над фильмом — это был гигантский проект. Все видели в них еще одних Тейлор и Вартона. Режиссером был Роджер, и, когда он увидел искру, пробежавшую между нами, он был вне себя. Он делал все возможное, чтобы уничтожить Джека. Твой отец так и не узнал, что Лана отвергла Джека, и я не стал открывать ему на это глаза. Какое унижение испытывал он по поводу ее увлечений — так это называли газетчики в то время. Заметив, что между Ланой и Джеком что-то есть, они пытались выяснить все до последней детали. Но, конечно, им не удалось найти что-либо особенное — ни один из ее фаворитов не был знаменитостью: пилот, с которым она познакомилась на Гавайях, бармен в «Вальдорф-Астории», инвестор в «Фаунтайнблю» в Майами…

Голос Джеймса звучал задумчиво — он погрузился в воспоминания давно минувших дней.

— Роджер знал, что об изменах Ланы никому не известно… пока не появился Джек. Роджер был в бешенстве, но даже этого было недостаточно, чтобы он смог позволить ей уйти. Поэтому ему надо было отделаться от Джека. — Джеймс немного помедлил, затем продолжал: — И тут подоспел я с удачным предложением разорвать контракт Джека со студией по причине расхождения во мнениях по поводу работы. Как оригинально!

Девушка вскинула руки. Он отпрянул:

— Полегче, мисс Хаттон. Ты ведь не хочешь, чтобы этот пистолет случайно выстрелил?

Ее пальцы медленно ухватили края маски и сорвали ее с лица. Шок заставил Джеймса замолчать на полуслове. Перед ним стояла Кэсс. На какой-то момент он почувствовал себя совершенно беспомощным, он был не в силах двинуться с места.

Тишину разорвал крик Кэсс:

— Ты… ты ублюдок! Так это был ты! — От ужаса руки и ноги ее стали ватными. — Ты убил мою мать… в ту ночь на вечеринке. Серые ботинки… Боже мой, так это был ты!

Громко всхлипывая, Кэсс закрыла рот ладонями. Сердце ее бешено колотилось. Джеймс начал что-то говорить, но Кэсс не слышала его, ее громкие рыдания заглушали все остальные звуки. Какой-то шум справа заставил ее обернуться. Роджер вышел из тени. В лунном свете силуэт его был ясно очерчен, он стоял, скрестив руки на груди. В кулаке он сжимал содержимое конверта, который Кэсс передала ему раньше этим вечером. Давящая тишина окутывала всех троих. Несмотря на то что Роджер в упор смотрел на Джеймса, взгляд его блуждал где-то далеко.

Джеймс был поражен появлением Роджера и инстинктивно попятился.

— Я… мне… очень жаль. Я не хотел, чтобы ты… — В ужасе Джеймс переводил взгляд с Роджера на Кэсс. — Я думал, я здесь поговорю с Челси наедине. Я следовал за ней после того, как она вышла из зала… — Он посмотрел на Кэсс: — Извини, Кэсс. Я меньше всего хотел причинить тебе боль. Все, что я сделал, было сделано ради тебя. Я подарил тебе сказочное детство.

Страх делал Джеймса опасным, к тому же у него в руке был пистолет. Но что еще могла потерять Кэсс?

— А потом ты забрал его обратно, убив мою мать. — Она посмотрела прямо ему в лицо. — Ты не любил ее — это была просто одержимость.

Кэсс придвинулась к нему ближе, задев плечо Роджера. Отец потянулся к ней, но она не ответила на этот жест.

— Ты понимаешь, какую боль ты причинил? Что пережил мой отец? А я? А Челси? — Кэсс говорила с чувством, четко выговаривая каждое слово. Она неотрывно смотрела на Джеймса. — Ты искренне веришь, что у тебя есть оправдание всему, что ты натворил? Ты любил мою мать… и поэтому ты убил ее. — Голос девушки звучал уверенно. — Я доверяла тебе. Ты был мне как отец. Я думала, ты заботился обо мне, о моей семье, в то время как в действительности ты ее разрушил!

Кэсс повернулась к Роджеру:

— На протяжении всех этих лет я винила тебя. И себя тоже. Ведь это мои показания отправили тебя в тюрьму. Я была убеждена, что это ты убил маму. — Кэсс поднесла руку ко рту.

Не в силах вымолвить ни слова, Роджер смотрел на человека, которому он доверял в течение многих лет.

— Достаточно! — срывающийся голос Джеймса, нарушил тишину. — Я больше не могу выносить это, хватит ворошить воспоминания. — Он взглянул на часы. — Время уходит, скоро кто-нибудь начнет нас искать и придет сюда.

Резко повернувшись, он нацелил пистолет в грудь Роджера.

— Я никогда не хотел навредить кому-либо из вас. — Он почти стонал. — Но вы не оставили мне выбора!

— Ты не можешь убить нас. У тебя не такое жестокое сердце. — Ужас охватил Кэсс, когда образ мертвой матери всплыл в ее памяти. Она снова слышала выстрелы и свои крики. Это Джеймс убил ее мать, и теперь он собирается расправиться с ними. — Ты ведь не хочешь этого делать. — Голос ее зазвучал тише, Кэсс изо всех сил старалась выглядеть спокойной, сдерживая наворачивающиеся на глаза слезы. — Как бы плохо ни обстояли дела, мы еще можем все исправить…

Но он не слышал ее. Джеймс глубоко ушел в свои воспоминания о смерти Ланы. И тут он нажал на курок.

* * *

Тысячу раз эхо каменных стен дворца повторило оглушающий выстрел. Джек, стоявший недалеко от входа, в мгновение ока понял, что кто-то стрелял. Кэсс была в беде, и ему надо найти ее. Действовать нужно быстрее, он был убежден, что Челси психически нездорова и способна на все что угодно — даже на убийство. Что она натворила на сей раз?

— Боже, позволь мне успеть, — молился он.

Прогремел еще один выстрел.

* * *

Роджер собрал все силы, что еще теплились в его стареющем теле, ринулся на Джеймса и, повалив, прижал его к холодному, влажному полу.

Несмотря на то что состояние здоровья Роджера оставляло желать лучшего, он боролся как сумасшедший, яростно пытаясь отобрать пистолет. С дикой силой он дважды ударил руку Джеймса об пол — потому-то пистолет и выстрелил.

— Сукин ты сын! — заорал он, но в следующий момент Джеймсу удалось высвободиться и с силой ударить его пистолетом по голове. От удара Роджер потерял сознание.

Джеймс отпихнул его, поднялся и прицелился прямо в сердце Роджера.

Он снова взглянул на Кэсс:

— Мне очень жаль. Я совсем не хотел, чтобы все так закончилось.

— Папочка! — закричала она.

Раздался пистолетный выстрел. Кэсс застыла от страха. Ей показалось, что сквозь слезы она увидела, как Джеймс попятился. Что произошло? Кто из них кричит? Кэсс видела, как Джеймс поднял пистолет и прицелился в Роджера, лежащего без сознания на полу, но потом сам с грохотом упал на пол. Кровавое пятно растеклось по его спине.

В дверном проеме показался неясный силуэт. Кэсс попыталась понять, кто это был.

— Я не могла позволить ему убить моего отца! — кричала Челси. — Я больше никому не позволю встать между мной и Роджером.

Она перевела пистолет на Кэсс, фигура которой была ясно очерчена лунным светом, проникающим через стеклянные двери балкона:

— И тебе тоже. Он был у тебя в течение всех этих тридцати трех лет, только тебе он был не нужен!

Взгляд Челси имел то уже знакомое Кэсс отрешенное выражение, которое указывало на то, что у нее начинался припадок. Наконец все кусочки мозаики встали на свое место. Сколько раз видела она этот загадочный взгляд в глазах своей матери. Сколько раз слышала, как мать продолжает истерично кричать, не понимая, что происходит вокруг. Сейчас она ясно видела, насколько они были похожи друг на друга — сходство было поразительным!

— Ты сучка! — вопила Челси. — Ты украла у меня все — моих родителей, всю мою жизнь!

С места, где она стояла, Кэсс могла видеть лежащего на полу Джеймса. Он был мертв. Какая ирония — Челси убила человека, причинившего им всем столько боли.

— Я знаю, все выглядит непоправимо, — сказала ей Кэсс. — Все кажется таким нереальным, но мы можем все исправить. Мы можем попытаться…

— Заткнись ты! — завизжала Челси. — Закрой свой мерзкий рот! — Она зажмурилась и взмахнула рукой с пистолетом. — Попытаться? Ты говоришь попытаться? — она закричала громче. — Ты хочешь, чтобы я вот так просто забыла все горе и несчастья, в которых я выросла? Забыть все то, что мне пришлось делать, чтобы добиться чего-то в жизни! Твои чертовы советы мне не нужны!

Челси перешагнула через тело Джеймса и бросилась к Кэсс, их разделяло лишь несколько сантиметров. Челси подняла пистолет на уровень лица Кэсс и как будто бы очертила в воздухе дулом ее профиль. Кэсс попыталась повернуть голову и посмотреть, дышит ли еще Роджер, но Челси пистолетом вскинула ей голову, так что их глаза встретились.

— Такая красивая, — проворковала она, — такие глазки, губки, носик и… — Она обвила прядь ее волос вокруг дула пистолета. — И, конечно же, все самое лучшее, что только можно купить за деньги… — прошептала она.

— Пожалуйста…

— Молчи. — В голосе Челси послышалась угроза. — Сейчас моя очередь. — Она истерично улыбалась, широко раскрыв глаза: — Я старалась все исправить. Я давала папочке шанс вернуть все на свои места. Я думала, это он был во всем виноват… Я думала, это он подменил нас. Все указывало на него. Как же умен оказался Джеймс. — Челси продолжала кричать. Она просто помешалась на своей мысли о мести. И в этот момент вся ее ярость была направлена на Кэсс. — Мария, твоя мать, была просто жалкой. Такая хорошая, такая чистая… Ну, прямо как ты. Мы совсем не похожи — у нас не было ничего общего. Я едва могла дождаться ее смерти — кажется, я ждала целую вечность!

Слезы струились по ее щекам, но улыбка все еще не покидала губ. Наконец, она перестала кричать и заговорила:

— А сейчас я убью тебя. На этот раз никто нам не помешает — ни Джеймс, ни ты сама или кто-то еще. А потом мы с папочкой заживем счастливо вдвоем.

Челси схватила Кэсс за плечо и с усилием притянула к себе. В ту же секунду Кэсс потянулась к пистолету. Как будто действуя вопреки телу, рука ее молниеносно схватилась за ствол.

— Я не позволю тебе пристрелить меня, — дерзко бросила Кэсс. Локтем она ударила противницу, при этом со всей силы больно наступая ей на ногу. — Ну уж нет!

Челси согнулась, но не упала и не ослабила хватку. Женщины боролись за оружие. Физическая сила Челси была поразительна — она боролась с отчаянием дикого зверя.

— Прощай, Челси Хаттон, — прошептала Челси, упирая дуло пистолета в бок Кэсс.

Усиленный эхом выстрел заставил женщин упасть. Грохот, дым, невероятная боль и потом тишина.

ЭПИЛОГ

Магическая ночь вручения «Оскара» началась в тот момент, когда многочисленные знаменитости, покинув салоны своих лимузинов, окунулись в волнение, блеск и роскошь самого важного события Голливуда. Гости горделиво вышагивали по красной ковровой дорожке, облепленной толпой охранников и репортеров. Дамы, одетые в сказочно красивые платья от модных дизайнеров, мужчины в бабочках и шикарных костюмах. Сотни фотоаппаратов и микрофонов были готовы запечатлеть каждый их шаг, записать каждое слово. Дороти Чандлер шла вслед за Гвинет Пэлтроу, которая прибыла со своим отцом Брюсом и матерью Блайт.

Они сели во втором ряду среди самых главных людей Голливуда — Спилберга, Хэнкса, Лукаса, Роберто Бенини.

«Колоссал» был представлен в пяти номинациях. «Опасные желания» получили признание критиков и стали бестселлером. Многие говорили, фильму обеспечена награда в номинации «лучший фильм».

Джек был вполне удовлетворен — и своим успехом он был обязан Кэсс. «Опасные желания» стали ее детищем, и это — ночь ее триумфа. Джек не мог отвести глаз от своей жены. Она сидела рядом с ним, роскошное серебристо-серое платье удивительно шло ей. Длинные шелковые локоны обрамляли аккуратные черты лица, глаза, губы и щеки были слегка тронуты макияжем. На безымянном пальце руки красовался перстень с бриллиантом, в котором тысячами разноцветных лучиков отражался свет канделябров.

Кэсс и Джек обвенчались в маленькой церкви Беверли-Хиллз через месяц после возвращения из Венеции. К алтарю ее вел Роджер. На Кэсс было золотистое подвенечное платье, расшитое жемчугом. Пышная копна волос была сколота под диадемой, инкрустированной платиной и бриллиантами, легкая дымка фаты окутывала ниспадающие на спину пряди…

Слезы счастья струились по ее щекам. Джек был поражен ее красотой, его переполняла радость от сознания того, что теперь они были соединены навеки.

Голливуд, эта страна счастья и разбитых сердец, с нетерпением ждал еще одной истории любви — красивая принцесса и могущественный титан, самой судьбой предназначенные друг другу, теперь будут всю жизнь вместе. Даже Джек не смог бы лучше подобрать актеров в этом спектакле.

Казалось, и Роджер был очень доволен вновь обретенным счастьем дочери. Во время приема, устроенного в честь счастливой пары, он даже произнес тост за счастье молодых, назвав Джека «мой сын». Окружающие рассмеялись, зная, как нелегко было Роджеру и Джеку забыть старую вражду.

* * *

Слева от Джека Белла ерзала в своем кресле, очевидно утомленная этим взрослым праздником. Девочка крутилась, стараясь рассмотреть, что происходит вокруг, ее золотые локоны разметались по спине. Симпатичное светло-зеленое платьице, которое выбрала для нее Кэсс, подчеркивало выразительные изумрудные глаза малышки. Белла почувствовала взгляд Джека и, повернувшись, улыбнулась. На ее лице светились радость, счастье и внутренний покой; Кэсс стала замечательной мамой для этой маленькой принцессы.

Именно сегодня утром Джек обрадовал Кэсс тем, что вопрос об удочерении окончательно решен. Ему пришлось идти к самому губернатору, чтобы тот заставил людей из Организации по охране детства действовать быстрее. Помог также тот факт, что покойный отец Беллы не имел близких родственников, которые бы претендовали на удочерение девочки. И конечно, немного «лжи во спасение» в тех вопросах, что касались жизни Челси.

Трагическое самоубийство потрясло Лос-Анджелес, весть о нем облетела весь мир. Роджер и Кэсс пришли к выводу, что итальянская полиция не должна узнать ничего плохого о Челси, говоря о ней, они создали идеальный образ девушки без недостатков. Случившееся было названо «трагическим самоубийством». Бумаги, украденные Джонатаном из комнаты Челси, многое рассказали о необыкновенной истории Кэсс, Челси, Джеймса и Марии Хаттон. Конечно же, это получило широкую огласку в прессе. Челси стала легендой Голливуда — настоящая Золушка.

Джек взял крохотные пальчики Беллы в свою руку и мягко пожал их. Он посмотрел на свою приемную дочь. Взгляд малышки был прикован к толпе в зале, и, когда Леонардо Ди Каприо остановился, чтобы поздороваться с ней, Белла влюбилась по уши.

— Он просто Бог, — промолвила она, когда симпатичный молодой человек отошел, подмигнув ей.

Джек благодарил Бога, что пустота в его сердце наконец заполнилась. Всю свою жизнь он ждал того момента, когда обретет это чувство. Его позиция в «Колоссал», огромное состояние и власть, которой он обладал, — все казалось теперь не важным. С прошлым было покончено. Пора идти вперед. Даже Лана, единственная женщина, которая, как думал Джек, владела его сердцем, была теперь лишь воспоминанием, глупой фантазией школьника. Кэсс стала его настоящей любовью.

* * *

Роджер думал только о том, чтобы все это быстрее закончилось. Несмотря на то что «Опасные желания» были номинированы на премии «лучший режиссер», «лучшая главная женская роль» и «лучший фильм года», больше всего ему хотелось сидеть сейчас дома на мягком диване и смотреть церемонию вручения по телевизору вместе с Рей, хрустя домашним попкорном. Он был сыт по горло Голливудом.

История о трагедии на вечеринке по поводу завершения фильма вновь оживила воспоминания о смерти Ланы, тем более что она случилась в годовщину трагедии семьи Турмейнов. Средства массовой информации изрядно перетрясли все события его жизни, его завистники в Голливуде получили достаточно пищи для разговоров. Это был последний вечер, когда кто-нибудь видит его в Голливуде. Отныне он будет находиться дома, наслаждаясь обществом любимой внучки.

Мерил Стрип и Мел Гибсон читали имена номинированных на «лучшую главную женскую роль», и имя Челси Хаттон вызвало больше всего аплодисментов. Голливуд оставался Голливудом, и актеры всегда были рады эффектной истории. Он взглянул на Кэсс, наблюдая за ее реакцией. Хотелось бы ему прочесть ее мысли. Он думал, она была так же потрясена сейчас, как и в тот страшный вечер в Венеции. Он знал, что лишь время залечит ее раны. Как сумасшедший кукольник, Джеймс не только манипулировал их жизнями, но и сам стал жертвой своей болезненной привязанности к Лане. Лана не была божеством. Та жизнь, которую она вела, и жалкая, нищенская жизнь Челси, боль и грех — все это была дикая фантазия Голливуда.

Ужасные поступки Джеймса причинили невыносимые страдания каждому из них, в особенности Кэсс. Воспоминания о ее кошмарном детстве и о том, что случилось потом, были очень болезненны, но, как бы жестоко это ни звучало, он знал, что она переживет это. Она по натуре была настоящим бойцом.

Затем на какой-то момент он вспомнил о Челси и понял, как она страдала. Что, если бы он мог тогда помочь ей? Ведь она была его дочерью. В них текла одна кровь, она была плоть от плоти его. Но при этом она оставалась совсем чужой ему, она целиком принадлежала Голливуду, совсем как Лана.

После короткой паузы прозвучали слова:

— «Оскар» получает Челси Хаттон.

Роджер смотрел на Кэсс, пытаясь прочесть что-нибудь в ее лице. Несмотря на грусть в глазах, улыбка озарила ее лицо. Он понял, что испытывает сейчас Кэсс, он достаточно хорошо ее знал, чтобы увидеть, как, смешанные с горем, гордость и восхищение отразились в ее чертах.

* * *

Кэсс получила статуэтку, поблагодарила всех и прошла на подиум. Как только она заговорила, весь зрительный зал встал. От грома аплодисментов у нее перехватило дыхание. То, что она стояла сейчас здесь, перед морем глаз, устремленных на нее, было так похоже на те чудесные картины, которые она рисовала себе, слушая истории Ланы, что та рассказывала ей на ночь. На какой-то момент она забыла старые беды, боль и постоянную битву за то, чтобы отделить прошлое от настоящего: горести стерлись из ее памяти, оставив там лишь счастливые моменты.

И она, откашлявшись, начала говорить:

— Единственное, чего хотела от жизни Челси Хаттон, — стать звездой. Она мечтала о том, чтобы мир увидел ее так же, как он увидел Монро, Гарбо, Гарднер и Турмейн. — Кэсс изо всех сил пыталась сдержать слезы. Она крепко прижала статуэтку к груди. На какой-то миг Кэсс вновь вспомнила тяжесть тела Челси, когда они боролись за оружие, выкручивая друг другу руки в стремлении остаться в живых. Затем она почувствовала, как ее палец спустил курок. Она смогла убедить себя, что это была самооборона, но это не облегчало ее боль.

Кэсс замолчала, и в зале воцарилась тишина. Она так много думала об этой странной женщине, с которой неразрывно была связана ее жизнь. Она долго копалась в себе и, наконец, почувствовала свою связь с Челси. Они начали жизнь в той больнице много лет назад и теперь вместе стояли здесь, выиграв этот приз. Она пыталась узнать настоящую Челси Хаттон, перерыв ее вещи, перечитав дневники, — она даже принесла с собой одну из записей, чтобы зачитать здесь.

Положив смятый кусочек бумаги перед собой на кафедру она произнесла: «Жизнь и смерть — сумасшествие и страдание. Мой ад на земле. Я вечно иду сквозь огонь, языки пламени лижут мою кожу. Никто лучше меня не знает, куда я зашла. Я ничего не чувствую, и поэтому меня уже не исцелить. Я видела добро, я видела зло. Я повторила бы все сначала — это того стоило.

Вот она — цена славы».

Подняв статуэтку над головой, она посмотрела в объектив камеры и громко произнесла:

— Мечта Челси Хаттон сбылась — она стала настоящей суперзвездой!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

1 кв. фут равен 929 кв. см. (Прим. ред.)

Content

Виктория Готти
Суперзвезда

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ЭПИЛОГ

Примечания