Елена Ивановна Логунова

Синяя курица счастья

Вторник

На столике в купе лежал очень красивый рисунок.

Его автор скупыми штрихами маминой губной помады изобразил малиновый огурец, расположенный параллельно воображаемой линии горизонта.

Из нижней части огурца с севера на юг протянулись четыре кочерги, из крайней левой точки ввысь жизнеутверждающе вознесся огурец поменьше, а на правой оконечности базового овоща в неустойчивом равновесии замер дырявый блин.

Легко найти великую правду искусства в разнообразии трактовок увиденного восхищенным зрителям позволяло трехбуквенное слово в углу холста.

Недрогнувшей рукой там размашисто было начертано: «КОТ!!!»

Три восклицательных знака явно призваны были намертво убить сомнения.

Хм…

На кота это было похоже значительно меньше, чем на легендарную Бяку-Закаляку Кусачую…

Мне следовало насторожиться, а я безответственно захихикала и, затолкав под столик пластмассовую переноску для кошки, составляющую в этом рейсе весь мой багаж, привычно ловко вскарабкалась на свою верхнюю полку.

В свое оправдание могу сказать лишь одно: ни кота, ни кошки в моей переноске не было, поэтому я не восприняла рисунок юного любителя усатых-полосатых как штормовое предупреждение.

Напрасно.

В шестом часу утра купе огласилось громким и горестным младенческим ревом.

Я в этот момент вдумчиво спала и не сразу сообразила, что причиной детского горя стала моя переноска, в которой вместо хвостатой живности с комфортом путешествовали неодушевленные, но по-своему тоже прекрасные новые тапки из пушистой белой овчины.

Я их купила на вокзале, где вынужденно коротала время между прибытием в Краснодар и отъездом из него. У меня там было три часа, и я посвятила это время экскурсии по вокзальным кафешкам и сувенирным ларькам, став в итоге счастливой обладательницей пары магнитиков и упомянутых тапок. В сумку, и без того переполненную, они с комфортом не укладывались, а вот в пустую кошачью переноску вошли, как та веревочка от воздушного шарика в пустой горшок — за-ме-чательно!

Но вот теперь чужой ребенок рыдал в ночи, причитая, что бе-э-эдный ко-о-отик у-у-у-умер!

— Девочка, не плачь! — свесив с полки гудящую голову, попросила я рыдающего ангелочка. — Это не котик, и он не умер. Это тапки, и они изначально неживые.

— Почему-у-у? — коровьи ревом вопросила девочка, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении мальчиком.

— Ну-у-у… — я задумалась. — Это к Господу Богу вопрос! Создавая фауну, живые тапки он почему-то не придумал, хотя уж к ним-то принцип «каждой твари по паре» подошел бы идеально…

— Госссссподи, какой же идиоткой надо быть, чтобы возить в кошачьем домике меховые тапки! — по-своему развила божественную тему разозленная мама ребенка.

— Вчера там ехал хорек! — обиженно заявила я.

И, увидев, что голосистый малыш кривит ротик и набирает в грудь воздух, упредила новый рев дополнительным сообщением:

— Тапки не из него!

Ребенок выдохнул.

Я опустила голову на подушку, закрыла глаза и пробормотала:

— Не потому, что я люблю хорьков, а потому, что белых кудрявых хорьков не бывает…

— Почему? — тут же спросил пытливый малыш.

— Это тоже к Господу Богу, — переадресовала я вопрос.

Спать хотелось ужасно.

Прошлую ночь я потратила на то, чтобы закончить статью, которую задолжала редакции глянцевого журнала, где я удаленно работаю под псевдонимом Алиса Лисина (вообще-то я Наталья Ложкина, но это имя чуточку хуже звучит). Скинув готовый материал редактору, я планировала в ожидании возможных правок поспать до полудня, но тут позвонили с моей второй работы, телефонная труба позвала в поход, и уже через час я лежала не в своей постельке, а на полке в общем вагоне. А там разве поспишь?

Это я ехала только до Краснодара, а поезд в целом шел в Калининград. Белым днем сразу после старта из Сочи пассажиры поезда на Калининград в ожидании долгой дороги знакомились, дружились и братались. Шуршали раздеваемые шоколадки, призывно пахли жареные куры, звенели пивные бутылки и чайные стаканы, возился в кошачьей переноске чертов хорек.

И только ленивый не сунулся к нему под стол, чтобы посюсюкать над милым пушистиком и угостить его сладким кусочком!

— Ой, девушка, а это кто?!

— Ой, девушка, а как его зовут?!

— Ой, а куда он едет?!

— Ой, а зачем?!

Любители пушистиков достали меня своими вопросами очень быстро. Пришлось соврать, что хорек серьезно нездоров и едет в краевой центр на высокий ветеринарный консилиум. Хорьковая хворь его загадочна и ужасна, но для людей совершенно точно не опасна, и я обещаю, торжественно клянусь и даже твердо гарантирую, что никто из присутствующих не скончается в страшных муках, подхватив смертельную звериную инфекцию воздушно-капельным путем.

После этого паломничество под стол почему-то прекратилось, вблизи нашего с хорьком законного места образовалась полоса отчуждения, и я вполглаза подремала пару часиков.

Вполглаза — потому что все-таки приглядывала за хорьком.

К счастью, сбежать он не смог, за что мне следовало благодарить начальство.

После того как в аналогичной ситуации один шустрый ежик с синдромом графа Монте-Кристо продырявил картонный короб и пустился в бега по вагону, Рюрикович раз и навсегда отказался от мысли транспортировать зверюшек иначе, чем в специальной перевозке с армированными стенками, а из нее даже ушлой зубастой крысе не выбраться.

Рюрикович, кстати, это мой босс — директор агентства «Лично в руки» Р.Ю. Татулян. Зовут его Рубен, по отчеству он Юрикович, получается Р. Юрикович, то есть Рюрикович.

С царственными замашками босса это прозвище сочетается прекрасно.

С поправкой на акцентик, конечно.

Хорька царь-босс мне вручил торжественно, как полцарства:

— Вот тибэ, Наташка, дарагой звэрь, виставочный экзэмпляр, весь в мэдалях с галавы до хвоста, двэ тыщи евро стоит, своей галавой за него атвычаишь!

— Я за перевозку зверя ценой в две штуки евро всего тысячу рублей получу, не маловато ли? — строптиво рыпнулась я.

— Не хочэшь — не надо, другой курьер возьму! — привычно отмахнулся Рюрикович.

Обмен репликами, как обычно, прошел без особых эмоций.

Рюрикович знает, как скромны перспективы карьерного и материального роста начинающих журналистов, а мне известно, какова текучесть кадров в агентстве «Лично в руки». Опытного курьера с полугодовым стажем царь-босс за спрос не ударит в нос.

Кстати, да, я еще и немного поэтесса.

— Черные глаза! Вспоминаю — умираю! — голосом, очень похожим на медовый баритон Рюриковича, заныл в моем телефоне певец Айдамир Мугу, сообщая о звонке царь-босса. — Черные глаза! Я только о тебе мечтаю!

— Почему опять я? — прохныкала я в трубку, осторожно, чтобы не свалиться вниз, перевернувшись на вагонной полке с боку на бок. — Ну, Рубен Юрикович! Нельзя для разнообразия помечтать о ком-нибудь другом?!

— Вай, Наташка, какой ты сэрдитый! — заржал начальник. — Маладой, красивый дэвушка, зачэм такой злой? Радоваться надо, когда тибэ мужчина звонит, дэньги давать хочэт!

— А к деньгам в придачу что? — с подозрением спросила я, не поддаваясь на лесть и провокации. — Небось гадость какая-нибудь, раз вы звоните курьеру, который еще даже не вернулся из командировки. Что, кроме меня, бедной, послать уже некого, все остальные куда-то послали вас?

— Вай, какой ты, Наташка, нэдовэрчивый и вредный! — посетовал Рюрикович с тяжким коровьим вздохом. — Но у-у-умный… Мамой клянусь, не звонил бы тибэ, но никто другой на рейс не успеет. Только ты адын, Наташка! Только ты!

— Так за срочность и эксклюзивность надбавочку надо бы! — напомнила вредная я. — Что за заказ-то? Куда лететь, чего везти? Надеюсь, не анализы в баночке?

Про баночку я, конечно, для красного словца сказала, хотя пару раз что-то подобное уже было: срочно-обморочно перевозила я какие-то медицинские препараты и биоматериалы. Один раз — от нас в Тель-Авив, второй — из Штутгардта к нам. Ничего особенного, груз спокойный, ежики с хорьками в транспортировке куда сложнее, но ответственность огромная, да и проверки-досмотры напрягают.

— Не баночка, бумажка! Адын бумажка в конверте!

— Документы, что ли?

Я успокоилась: бумажки — это скучно, но спокойно. Рюрикович содержимое «посылки» всегда предварительно проверяет и пакует исключительно в фирменные конверты агентства, так что какой-нибудь опасной подлянки типа спор сибирской язвы или радиактивного плутония в порошке там не будет.

— Нэт, Наташка, там не документы, там пысьмо! — Царь-босс восторженно зацокал языком. — Такой пысьмо, вах, пальчики оближешь! Кино не надо, какой пысьмо!

— Любовное, что ли? — оживилась я.

Ой, у нас иной раз такие письма бывают — сценаристы «мыльных опер» оторвали бы с руками!

Рюрикович, кстати, тайно сохраняет копии особенно душевных «пысем», хотя и не имеет на это никакого права. Так уж вышло, что я об этом знаю, но помалкиваю: если что, всегда смогу использовать как компромат против царь-босса. Он не плохой мужик, но ситуации бывают разные…

— Патом расскажу, — пообещал Рюрикович. — Сичас слушай давай. С вокзала едешь в аэропорт, я тэбя там встрэчу, пысьмо отдам, билет отдам…

— И дэньги отдам! — закончила я за него.

— Вах, Наташка, какой дэньги?! Дэньги потом!

— Это за пысьмо потом, а за хорька сичас давай-давай! — потребовала я.

И тихо чертыхнулась, сообразив, что заговорила как шеф.

Надо же, моментально подпадаю под обаяние его кавказского акцента! Вах, Наташка, какой ты впэчатлительный!

— Хорек-морек, — проворчал Рюрикович, сдаваясь. — Будут тибэ дэньги, только не опаздывай.

— А куда лететь-то надо? — запоздало спохватилась я, но трубка уже загудела.

Ну вот, не узнала самое главное.

Надеюсь, меня не в Заполярье наладят, там холодно, а я в джинсах, ботинках и легкой курточке! И в неизбывной тоске по летнему теплу и отпускному безделью…

Жители Заполярья и прочих белых безмолвий считают, что тем, кто живет на юге, вообще не нужен отпуск.

Да, летом не нужен!

Летом дни длинные, ночи теплые, а море открыто круглосуточно, и даже самый припозднившийся выползень из офиса может релаксировать на пляже хоть до утренней побудки.

Другое дело — зима.

Зима для южного жителя время смутное, как тень отца Гамлета, и страшное, как сказки братьев Гримм в первоначальной редакции.

Зимой почему-то холодно! И то ветер, то дождь, а иногда и эта белая порошковая гадость, от которой в эйфории только лыжники и сноубордисты. А какие среди южан лыжники? Тутошние лыжники — все мигранты из Перми и прочих, извините, Е-бургов!

Настоящий, коренной южанин, природный абориген причерноморских прерий, к середине февраля отчетливо ощущает, как расшатывают зубы костлявые руки цинги, как во тьме точит кости рахит, как депрессия подавляет аппетит и либидо, как стремительно убывают запасы подкожного жира и денежных накоплений. В этот трагический момент южанину жизненно необходим…

Кто сказал — пинок под зад?!

Выйдите вон и застрелитесь, вы ничего не понимаете в тонкой душевной организации!

На исходе зимы южанину нужен хотя бы небольшой вояж в теплые и солнечные края! Это спасет его (ее) от вымирания, а окружающих от… Ну, в общем, тоже от вымирания, потому что он-она-я на исходе зимы просто жуть, какая зараза!

Ох, не дай бог, Рюрикович меня на север пошлет…

Я представила, как бреду по колено в искристом снегу, лавируя между шершавыми торосами и страстно обнимая себя за бока руками в новых меховых тапках вместо варежек, которых у меня нет… А белые медведи и моржи, глядя на меня круглыми глазами, энергично крутят у висков лапами и ластами…

Я заранее вздрогнула.

Картинка была такая сочная и яркая, что не выцвела и за тот час, который мне понадобился, чтобы добраться до аэропорта. Поэтому Рюриковича, нетерпеливо ожидавшего меня у информационной стойки, я без предисловий требовательно спросила:

— Какая там температура?

— Какой тэмпература, ты, Наташка, разве больной? — заволновался шеф.

— Пока нет, но и не хотелось бы!

— А раз здоровый — работай давай! — резюмировал Рюрикович и шлепнул на стойку тонкую пластиковую папочку. — Дэржи пысьмо, дэржи билет, дэржи паспорт и нэ говори, что я плохой начальник — опять в заграницу летишь!

— Ой, Ларнака! — искренне обрадовалась я, заглянув в билет. — Остров Кипр! Там уж точно нет никаких моржей и торосов! Рубен Юрикович, я вас люблю!

— Ты мине, Наташка, тоже нравышься, — благосклонно ответствовал начальник и явно прицелился хлопнуть меня по попе. — Все, беги, ты опаздываэшь!

Я покосилась на ближайшее табло.

На нем светились буковки и циферки, под ним воплощением нетерпеливого ожидания переминалась гражданочка, похожая на пальму в пустыне — такая же рослая и трагически одинокая. Ну, и эффектная, чего уж скрывать, не мне, замухрышке, чета: в шикарной шляпе и тонком шерстяном пальто длиной почти «в пол».

Гражданочка нервно притопывала ножкой (а лыжи-то у нее будь здоров, под стать модельному росту, злорадно заметила я) и поглядывала то на табло, то на раздвижные стеклянные двери, которые ежесекундно кого-то впускали, но, видимо, все не тех, кого дожидалась долговязая мадам.

— Не я одна опаздываю, — сказала я вслух и волнообразным движением ловко увела свой зад от соприкосновения с августейшей дланью царь-босса.

И подумала, что тоже хочу себе такое роскошное длинное пальто, как у этой мадам. Я не каланча, но достаточно высокая, чтобы хорошо смотреться в макси.

Хотя, конечно, наряды «в пол» не для тех во всех смыслах бедных девушек, которые кочуют от Москвы до самых до окраин в плацкарте, а в краткие периоды оседлого пребывания в родной провинции идут по жизни на своих двоих, обутых в неизящные, но крепкие ботинки…

Тут я мельком удивилась тому, что шикарная мадам тоже вовсе не в лабутенах вышагивает, и вовремя — к вопросу о дорогих покупках — вспомнила:

— А деньги?!

Царь-босс вздрогнул.

Я прищурилась, как Робин Гуд перед выстрелом:

— Рубен Юрикович, давайте-ка деньги! И за хорька давайте, и на предстоящие расходы давайте, то есть на сей раз в валюте, уж будьте любезны!

— Вах, жадный ты, Наташка!

Царь-босс раздумал меня хлопать, сунул руку в карман, достал второй конвертик.

— На! И дэньги на, и валюта на! Тыща рублей за хорек, сто дэсять евро камандыровочный.

— Ого!

Я приятно удивилась.

— Не ого, это тибэ на такси, — убил мою радость в зародыше Рюрикович. — Пидисят туда, пидисят обратно, дэсять на шашлык-машлык. Машину я тибэ прямо в аэропорт заказал! Все, тэпэрь беги, рэгистрация заканчивается!

И тогда я послушно побежала, но… сбавила скорость, как только скрылась с глаз царь-босса.

Служебное рвение нужно демонстрировать адресно.

Регистрацию я прошла предпоследней, замыкающей в очереди оказалась пальтово-шляпная супердама, так и не дождавшаяся своего супермена.

— Представь себе лощеного, холеного, выбритого до синевы джентльмена баскетбольного роста, вальяжно развалившегося на сиденье красного кабриолета с открытым верхом! — оживился мой внутренний голос. — Мусоля дорогую сигару, он с жестким прищуром наблюдает за взлетом авиалайнеров, один из которых уносит в дальние дали его постылую бывшую…

— У кого-то слишком богатое воображение, — сухо (и самокритично) заметила я.

Я расторопно прошла регистрацию и предполетный досмотр, потом прикинула, что до посадки на борт осталось минут десять, и резво двинулась в кафетерий с популярным заморским фастфудом.

Не за котлетой в булке двинулась и не за картошкой фри, хотя неплохо было бы позавтракать хоть чем-нибудь, а за горячим чаем, но тоже не для питья.

Дамы в уборной посмотрели на меня с удивлением: мало кто ходит в сортир почаевничать, но я невозмутимо зарулила в кабинку и приступила к процессу, ради которого и пришла.

Кипяток в фирменном стаканчике с пластмассовой крышкой обжигал руки даже через плотный картон. Я сковырнула крепким ногтем носик в пластиковой крышке, и образовавшаяся дырочка задымила паром, как печная труба на морозе.

Надежно установив стакан с кипятком на бачок унитаза, я поднесла к струйке пара конверт, врученный мне Рюриковичем. Свежий клей под клапаном быстро размяк, и я ловко поддела бумажный край пластиковой карточкой.

Очень хорошая вещь — банковская карточка VISA, разнообразно полезная!

— Пассажиры Ступкин и Ложкина, опаздывающие на рейс пятьсот сорок шесть авиакомпании Ural Airlines в Ларнаку, срочно подойдите к выходу номер пятнадцать! — звонким ледяным голосом возвестила женщина по радио.

По тону чувствовалось, что ей глубоко безразлично, успеют на упомянутый или любой другой рейс пассажиры Ступкин, Ложкина и прочие жалкие личности.

Однако это не было безразлично мне, поэтому я сунула расклеенный конверт в сумку и поспешила внять призыву, решив, что интригующее «пысьмо», ради доставки которого мне, аки голубю почтовому, приходится лететь за моря, я спокойно почитаю в самолете.

Долговязая гражданка в пальто и шляпе оказалась от меня через проход.

Устраиваясь на своем месте с максимально возможным удобством (куртку я сняла и забросила на полку для ручной клади, ботинки стянула и спрятала под кресло, из шапки и шарфика соорудила подушечку под голову), я поглядывала на печальную мадам, желая узнать, куда она денет свою крупногабаритную шляпу.

Нет, в самом деле, куда?

На полке в тесном контакте с чемоданами шикарный головной убор превратится в мятое ведро, а держать его всю дорогу в руках будет неловко и нелепо — со шляпой в руках опечаленная благородная дама уподобится побирушке на паперти!

Мадам в отличие от меня вопросами не терзалась. Она не стала ничего придумывать и осталась при шляпе на голове. Еще и надвинула ее поглубже, закрывая лицо от света.

Сначала я подумала, что дама планирует поспать, а потом вспомнила, как она тщетно дожидалась кого-то в аэропорту, и решила, что шляпа призвана скрыть от мира дамины горькие слезы. Небось будет рыдать, беззвучно всхлипывая и содрогаясь, всю дорогу до Ларнаки!

Уж я бы точно рыдала белугой, если бы меня вот так бессовестно, без последнего «прости», бросил тот гладко выбритый и сильно надушенный красавец-мужчина в красном кабриолете!

Я как-то позабыла, что роковой красавец в кабриолете существует, возможно, только в моем воображении.

Переждав взлет, во время которого я неизменно нервничаю и нашептываю «Отче наш», я вынула из сумки фирменный конверт курьерской службы «Лично в руки» и в очередной раз похихикала над нашим логотипом.

Его придумал лично Рюрикович, а он сентиментален, как школьница, и любит все трогательное, поэтому на логотипе компании изображен белый голубь, прицельно роняющий в подставленные ладошки принесенный груз. Птичка и руки прорисованы тщательно, а вот символическая посылочка обозначена условно, что лично у меня вызывает подозрения относительно ее сути. Знаю я, каков обычный птичий привет с высоты!

В конверте помещался один-единственный бумажный лист.

«Пысьмо», как назвал его Рюрикович, не было написано от руки — его набрали на компьютере и распечатали на принтере. На мой взгляд, это снизило пафос послания. Будь я на месте той особы, которая его написала, я бы не поленилась взять дорогую дизайнерскую бумагу и чернильной ручкой буковка за буковкой вывела бы весь текст от руки.

Потому что негоже давать мужику от ворот поворот компьютерной распечаткой!

А еще она даже не подписалась, ограничилась тем, что приложилась к бумажному листу напомаженными губами.

Фу, какая безвкусица!

«Дорогой Александр! — написала эта некультурная и жестокая женщина. — Знаю, что тебе будет больно это услышать, и сожалею о необходимости сказать: тебе не стоит надеяться, мы никогда не будем вместе. Это мое неизменное, окончательное и бесповоротное решение, и я надеюсь, что ты найдешь в себе силы принять его, не терзая меня тщетными мольбами. Прощай».

— Вот зараза! — в сердцах возмутилась я вслух. — «Неизменное, окончательное и бесповоротное»! Высокомерная стерва! Не терзайте ее мольбами, ишь ты!

Меня охватили благородная жалость к несчастному Александру и недостойная зависть к безымянной стерве.

Лично меня еще ни разу в жизни никто не терзал мольбами, а мне почему-то казалось, что такого рода муки я снесла бы с гораздо большим достоинством, чем эта заносчивая дрянь!

Не исключено, что подобные терзания даже доставили бы мне некоторое удовольствие!

А эта мерзавка какова, а?

— Да она просто садистка! — согласился мой внутренний голос.

Вникните: зараза оплатила курьерскую доставку письма адресату в другой стране, что, поверьте мне, очень недешево. Противная дамочка не пожалела денег, чтобы ударить бедолагу Александра побольнее, ведь обыкновенный телефонный звонок обошелся бы ей в сущие копейки, но тогда несчастный отвергнутый мужчина напоследок услышал бы любимый голос и смог бы попытаться отговорить жестокую женщину порвать с ним навсегда.

— Расчетливая стерва! — резюмировала я вслух и с трудом удержалась от того, чтобы порвать письмо в клочья.

Остановили меня в этом порыве две своевременные мысли.

Первая: письмо написано не мной и не мне, так что не мне его и истреблять.

И вторая: а ведь пылкий Александр, судя по всему, способный подкупающе отчаянно домогаться любимой женщины, отныне совершенно свободен!

Вернее, он станет совершенно свободен в тот момент, когда ознакомится с текстом письма, а передам-то ему его я, и именно я буду первой женщиной, которую он увидит перед собой, когда проморгается от горьких слез!

И неужели же я буду так жестока, что не утешу мужчину, способного быть таким галантным кавалером?!

Тут я задумалась о том, достаточно ли презентабельно выгляжу?

Хм…

Настроение мое, взлетевшее до небес, когда я узнала, что лечу на Кипр, ринулось с высоты вниз, как голодный ястреб на толстую мышь — в крутом пике.

Свежей, как роза, я себя не чувствовала. Еще бы: два переезда в поезде и еще авиаперелет! Мне не помешало бы принять душ, вымыть голову, сделать аккуратный макияж и переодеться во что-нибудь более соблазнительное, чем джинсы и курточка.

Я представила, как шагаю к Александру через просторный мраморный холл, изящно покачиваясь на высоких каблуках.

На мне длинное красное платье с открытой спиной, по которой провокационно струятся крутые и блестящие, как витки нового стального штопора, локоны. За спиной я прячу руку с убийственным оружием — письмом безымянной злодейки.

Бледный от волнения Александр поднимает глаза и роняет круглый бокал, наполненный на два пальца.

Бокал медленно-медленно падает, уверенно обещая при столкновении с мраморным полом рассыпаться фейерверком стеклянного крошева и коньячных брызг.

Не сбиваясь с модельного шага, я вывожу из-за спины руку с конвертом и бросаю его Александру, как тарелку-фрисби.

Конверт со свистом летит прямо в руки взволнованного мужчины, а я продолжаю красиво идти и подхожу к нему как раз вовремя — в тот момент, когда Александр сминает в кулаке уже прочитанное письмо.

Мы встречаемся взглядами.

Александр отбрасывает в сторону бумажный ком, обвивает освободившейся рукой мою тонкую талию и приникает к моим манящим устам в страстном поцелуе.

Под моими каблуками хрустят осколки бокала и разбитых надежд, которые уже позабыты…

Как жаль, что у меня нет ни красного платья, ни каблуков.

Ни длинных спиралевидных локонов.

Ни очень уж тонкой талии.

Ни даже манящих уст, уж если на то пошло, потому что из подручных средств для наведения сокрушительной красоты у меня с собой только бесцветная гигиеническая помада и старый гребешок с заметной нехваткой зубьев.

— Ну и фиг с ним, — грубовато проворчала я, отвернувшись к иллюминатору. — В просвещенных странах сейчас в моде натуральная красота!

А что может быть натуральнее, чем физиономия, щедро умытая водой из-под крана, и волосы, причесанные неполнозубым гребешком и собственной пятерней?

К моменту приземления в Ларнаке нехитрый план преображения скромной почтовой голубки в редкую птицу мужского счастья вполне сложился.

В туалете аэропорта я умылась, причесалась и сняла куртку, чтобы открыть всем потенциально заинтересованным лицам мужского пола, а в первую очередь — незнакомому пока Александру, вид на обтянутую трикотажной майкой грудь не самого позорного второго размера.

Хорошо, что на Кипре еще тепло, ведь под стеганой осенней курткой моя грудь была бы вовсе не очевидна.

Лишь бы дождь не пошел, небо-то хмурится…

Из аэропорта я выступила тренированным модельным шагом от бедра, взяла такси и поехала по адресу, написанному на конверте, мысленно приговаривая:

— Ну, держись, Александр!

По статистике, на исходе зимы на Кипре бывает в среднем пять ненастных дней за месяц. То есть попасть тут под дождь — везение редкое.

Разумеется, именно мне «посчастливилось» созерцать виды знаменитого острова сквозь частую сетку сильнейшего ливня.

И ладно бы только созерцать: из окна такси размытые дождем пейзажи смотрелись вполне себе акварельно-романтично. Но мне же предстояло выйти из машины под открытое небо!

С сомнением оглядывая дома на улице, по которой мы ехали, я все сильнее проникалась необходимостью скорректировать свой первоначальный план.

В архитектуре всех без исключения увиденных мною местных зданий защитные козырьки и навесы над дверью отсутствовали, что означало — я предстану перед Александром отнюдь не синей птицей счастья. Синей мокрой курицей я перед ним предстану и выглядеть буду не соблазнительно, а жалко.

Значит, на жалость и буду бить!

— Вас подождать? — по-английски спросил таксист, заинтересованно наблюдая в зеркальце, как каменеет в отчаянной решимости мое лицо.

— Не надо! — отказалась я, снова пряча свой бюст и разные прочие ценные части тела под курткой.

Потом я переложила в наиболее водонепроницаемое место — в карман тесных джинсов — мобильник и, сунув водителю заранее оговоренный полтинник евро, отважно вывалилась за борт.

Ай! Ай-я-яй!

Колючий плотный дождь накрыл меня, как подрубленная елка, — чуть с ног не свалил.

Протестующе пискнув, я втянула голову в плечи, скукожилась и запрыгала меж луж и ручьев в очаровательной манере деточки, играющей в классики.

Деточка из меня получилась кособокая, горбатая, но резвая — до крылечка в две ступеньки я домчала вихрем, такси еще не закончило разворачиваться.

— Точно не подождать? — приспустив окошко, с надеждой прокричал водитель.

Он явно был не прочь получить еще сколько-нибудь евро. Понятное дело, низкий сезон, туристов на острове мало, и каждый состоятельный пассажир на вес золота. Мы с четверть часа ехали вдоль длинного ряда очаровательных домиков, и за все это время встретили только одно такси. И ни единого пешехода! Домики, кстати, в большинстве своем тоже выглядели нежилыми.

Я отбросила мысль о том, как буду выбираться из этой дикой курортной местности без наемного экипажа, подтвердила:

— Поезжайте, ждать не нужно.

Не будучи уверенной в своем английском, я для пущей понятности сказанного помотала головой — с насквозь промокших волос веером разлетелись брызги — и придавила кнопку звонка.

Он послушно исполнил приятную мелодию в средиземноморском стиле.

— Открой, Инезилья! — переиначив Пушкина, требовательно пробормотала я. — Я здесь, под окном! — И, хлюпнув быстро прибывающими соплями, недовольно констатировала: — Объята Севилья и мраком, и сном…

— Иду, иду! — покричали в глубине дома.

Что характерно — по-русски покричали.

Приятным мужским голосом!

Это обнадеживало.

— Александр, Александр! Этот город наш с тобою! — песенной строкой напророчила я, обращаясь отнюдь не к Пушкину и имея в виду отнюдь не Севилью.

Щелкнул дверной замок.

Я сделала самую жалобную в мире мордочку, как у Кота в сапогах из мультика про Шрека, и разминочно похлопала мокрыми ресницами.

Если этот Александр не последняя сволочь, он обязательно пригласит меня в дом.

Дверь открылась, и взгляд мой канул во тьму.

За дверью было сумрачно, как в склепе.

Нет, я все понимаю, остров Кипр небогат ресурсами, и экономить электроэнергию, конечно же, нужно, но зачем же делать это так уж фанатично?

Стоп, а хочу ли я вообще туда входить?!

Может, та стервозина не зря этого Александра бросила? Может, он вовсе не мечта прекрасной дамы? И способен терзать любимую не только мольбами?

Я попятилась и едва не сверзлась с крыльца. К счастью (или наоборот), крепкая рука вовремя подхватила меня под локоток.

— С-спасибо, — машинально поблагодарила я и напряглась.

Взгляд мой пополз вверх по чужой руке с осторожностью фронтового телефониста на минном поле.

Я увидела сначала черный свитер крупной вязки, а потом такую же черную (спасибо, не синюю), рельефную бороду, образующую единый волосяной массив с усами, бровями и кудрями.

Из моря зарослей беломраморным утесом выступал горбатый нос, кривизна которого однозначно выдавала пару переломов. То есть кто-то уже не раз с большим чувством бил этого типа по сопатке. Видно, было, за что…

Мне сразу же расхотелось сводить с ним знакомство.

— Ой, извините, я пойду!

Я дернулась, но освободиться не смогла.

— Кто вы?

Черный человек подтянул меня поближе и повыше. То ли он близорук, то ли жаждет приветственного поцелуя?

— То ли голову тебе откусить собирается, — подсказал еще вариантик мой внутренний голос.

Я почувствовала, что поднимаюсь на цыпочки.

Блин, а он здоровый, как медведь, под два метра ростом!

— Здравствуйте, я курьер, привезла вам посылочку, — пролепетала я, из последних сил удерживаясь от паники.

Паника в моем исполнении представляет собой истошный визг, выдаваемый в полуприсяде, с зажмуренными глазами и стиснутыми кулачками. И, скажу я вам, эта штука посильнее посвиста Соловья-разбойника!

А поскольку жизнь одинокой работающей девушки в спальном районе большого города чревата опасными встречами, акустическое оружие типа «дикий визг» я уже использовала неоднократно.

И всякий раз потом мне было мучительно стыдно за моментально облетевшие клены, снесенные с голов прохожих шляпы и контуженных ворон.

— Посылочку? — повторил Гигантский Черный Человек и поставил меня на ноги.

— Письмишко, — опустившись на пятки, я нервно хихикнула и трясущимися руками полезла в сумку. — Вот. Получите и распишитесь вот тут!

Бородач послушно взял конверт и отпустил меня. Не обращая внимания на мои слова, он некультурно повернулся ко мне задом и двинулся в дом.

Ой, нет, так не годится! Если клиент не распишется в получении отправления, бюрократ и жадина Рюрикович накажет меня рублем, то есть в данном случае даже не рублем, а евро! Надо оформить все как полагается.

Побуждаемая служебным долгом, я переступила порог и, оказавшись в сухом помещении под крышей, машинально встряхнулась, как собака после купания.

— Брр! — само собой вырвалось у меня восклицание, не делающее честь моим манерам и интеллекту.

— Закройте дверь!

Тон был такой непререкаемо командирский, что я послушалась без раздумий. И сразу же пожалела об этом, потому что в доме стало совсем темно.

— И идите к огню!

— К к-к-какому огню? Тут нет никакого огня! — возразила я с искренним сожалением.

— Сейчас будет. Я разжег камин.

Темная фигура в дальнем углу качнулась, открыв мне вид на язычки разгорающегося пламени, и меня потянуло к нему как магнитом.

— Если ты хотела выглядеть крайне жалкой, то преуспела! — съязвил мой внутренний голос.

С меня текло, в ботинках хлюпало. В носу тоже.

— Не стесняйтесь, подойдите поближе, вам нужно согреться и просушить одежду.

— С чего это он стал такой добрый? — с подозрением пробормотал мой внутренний голос.

Гостеприимство в число душевных качеств того монстра, каким я уже успела вообразить хозяина дома, не входило.

— Раздевайтесь!

— Не надо!

Я поплотнее закуталась в мокрую куртку.

— Разденет, зажарит и съест! — лаконично обрисовал возможный сценарий мой внутренний голос.

— Да не трону я вас!

Монстр хмыкнул и со скрежетом подтащил поближе к огню непонятную металлическую конструкцию, подозрительно похожую на вязанку шампуров.

— В каком смысле не тронете? — опасливо уточнила я.

Шмпуры у огня меня сильно смущали.

— Ни в каком!

— А это что? — спросила я, кивнув на железяку.

— Это сушилка для зонтов, в данном случае — для вашей одежды и обуви. Раздевайтесь и садитесь в кресло, я дам вам плед.

— Давай иди! Многие люди перед употреблением разогревают свою еду, но никто не делает это с помощью пледа! — резонным замечанием подбодрил меня внутренний голос.

— И? — От холода мои мозги застыли, и самостоятельно резюмировать я не смогла.

— И можно надеяться, что он тебя не съест, — успокоил меня внутренний голос.

Поскольку Бородач никак не давал понять, что находит меня сколько-нибудь аппетитной, я рискнула расстаться с курткой и ботинками. Подумав, пристроила их поближе к огню и в ожидании обещанного теплого пледа опустилась не в кресло, которое неминуемо промочила бы, а на пол у камина.

В невостребованное кресло Бородач походя небрежно бросил нераспечатанное письмо.

— Лед я, надо думать, не кладу? — покричал он из соседнего помещения.

Я поняла, что это кухня, потому что хозяин оставил дверь приоткрытой, и мне видны были шкафчики на стене.

— Куда? — не поняла я.

В щель приоткрытой двери высунулся нос-утес:

— В виски, конечно, куда же еще?

— В виски?!

Я заволновалась.

Мне, если честно, противопоказано пить.

Этот запрет не медицинского характера, скорее это мера упреждения гуманитарных катастроф, так как пьяная я обладаю разрушительной силой торнадо, только еще опаснее, потому что по части энтузиазма и изобретательности далеко опережаю природную стихию.

К примеру, выпив свой самый первый в жизни бокал шампанского, я с боевым кличем «Посуда бьется — жди удачи!» метнула увесистый фужер производства гусь-хрустального завода в белый свет, как в копеечку. Источником света в тот момент было окно, оно и разбилось. А гусь-хрустальный фужер при столкновении с оконным стеклом уцелел и взорвался только тремя этажами ниже. Удача моя заключалась в отсутствии в зоне поражения пешеходов, но на крыше чужой машины образовался внушительный кратер.

Год спустя, уже выплатив должок владельцу покалеченного перелетным гусь-хрустальным фужером авто, я дерзнула замахнуться на пару коктейлей в модном баре. И замах мой как-то незаметно трансформировался в лихой френч канкан, который я исполнила соло, под грохот аплодисментов и традиционно бьющегося стекла. Это был первый и единственный в моей жизни случай, когда я пожалела о том, что у меня длинные ноги.

Впоследствии еще несколько раз я с упорством, достойным лучшего применения, предпринимала попытки укрощения алкогольной бури в крови, но они неизменно наносили тройной удар по моему кошельку, самолюбию и хрупким предметам.

Короче, ныне расхожее выражение «Пьянству — бой!» во всех его смыслах является одним из моих жизненных девизов.

Поэтому я решительно помотала головой:

— Не надо виски!

— Понял.

Бородач ненадолго исчез и вновь появился уже с напитками. Себе он все-таки налил виски, а мне воду.

Как будто я недостаточно промокла под дождем! Да уж воды-то в моем организме сейчас побольше, чем в медузе, а она состоит из Н2О на девяносто восемь процентов. Я знаю, я как-то делала интервью с ученым-биологом.

Предложенный мне стакан я приняла исключительно из вежливости. Обижать отказом людоеда, который оказался так любезен, что не стал меня жрать сырьем и без соли, было бы просто неприлично.

Я показательно хлебнула водицы и закашлялась.

— Это что?!

— Водка, — невозмутимо ответил бородач. — Вы же отказались от виски, а другого спиртного у меня нет.

— Так дали бы мне горячего чаю!

— Ча-а-аю?!

Гостеприимный хозяин так скривился, что брови его наползли на нос, почти скрыв его и тем окончательно уподобив лицо меховой звериной морде.

Выглядело это жутко.

Я тут же решила, что не настолько честолюбива, чтобы настаивать на главной роли в страшной сказке «Красавица и Чудовище».

— Тогда вставай, собирай пожитки и драпай! — посоветовал внутренний голос.

Я поставила стакан, послушно встала и потянулась за курткой. Наброшенная на растопырочку для зонтов, она курилась паром, как пробуждающийся вулкан. Обочь большого вулкана дымили два поменьше — мои ботинки. Все вместе смотрелось как миниатюрная модель Курильской гряды в действии.

А одеваться и обуваться в сырое мне не хотелось.

Подсознание наскоро поскребло по сусекам и нашло вполне уважительную причину задержаться.

— Вы еще не расписались в получении письма! — обличила я волосатое чудище.

— Ах да, письмо, — вспомнил бородач.

Не похоже было, что незаурядный факт курьерской доставки важной корреспонденции из-за границы его хоть как-то волнует.

Чудовище неторопливо допило виски, поставило пустой стакан на каминную полку и помахало освободившейся лапой, изображая готовность к отправлению обязательной бюрократической процедуры.

Я припечатала к гладкому мрамору квиток уведомления о доставке и со стуком положила сверху ручку. Проследила за тем, как чудовище изобразило затейливую завитушку, выхватила у него ценный документ отчетности и заботливо спрятала его поглубже в сумку.

— Теперь можете прочитать письмо, — разрешила я.

Не потому, что это было частью бюрократической процедуры. Просто мне было интересно увидеть реакцию адресата на послание.

— А надо?

— Совершенно необходимо! — уверенно подтвердила я, тайно злорадствуя при мысли о том, как скуксится этот волосатый мачо, получив от ворот поворот от мадам своей мечты. — Для того, чтобы сбить с кого-то спесь — просто то, что доктор прописал!

— Про спесь я не понял, — меланхолично признался монстр и распечатал конверт.

Я на всякий случай отодвинулась (вдруг отвергнутое чудовище распсихуется) и, заполняя паузу и умеряя волнение, залпом выдула воду из стакана.

Тьфу!

Тьфу, тьфу, тьфу, совсем забыла, что это была не вода!

— Ой, мамочка, что сейчас будет… — нервно пискнул мой внутренний голос и подло испарился, оставив меня одну перед лицом грядущих испытаний.

М-да, теперь, если чудовище не распсихуется, ему супротив меня не выстоять!

Я поспешно поставила стакан и отодвинулась от камина к окну.

Нет, в окне стекла бьющиеся, лучше я в угол встану…

Уши мои вытянулись, как у того игрушечного зайчика, которого мы с сестрой Катюшкой все детство делили-делили, да и разделили однажды точно пополам, разодрав беднягу по срединному шву. Тогда я получила одно замусоленное ухо с прилегающими к нему матерчатыми обрывками, Катюха другое, а весь внутренний мир игрушечного зайца достался пылесосу.

Теперь я максимально широко развесила свои собственные уши, пытаясь, с одной стороны, как можно раньше уловить реакцию чудовища на письмо, а с другой — прислушиваясь к себе.

В тот первый и единственный доселе раз, когда я залпом выпила рюмку водки, мой внутренний голос успел предупредить меня о надвигающемся шторме одним коротким словом «Ложись!». Тогда я, правда, подумала, что это парень, коварно напоивший меня спиртным, объявил о переходе к следующему пункту своего подлого плана, и никуда ложиться не стала. А зря: если бы сразу рухнула плашмя там, где стояла, были бы целы и графин цветного стекла, и люстра, и голова злополучного кавалера…

— Ну почему — злополучного, получил он, помнится, хорошо! — захихикал мой внутренний голос.

Его разудалые и хмельные интонации мне очень не понравились.

— Я, пожалуй, пойду, пока чего-нибудь не случилось, — официально уведомила я чудовище.

— Уходите.

— Уходить?

Несмотря на то, что я так и хотела сделать, мне почему-то стало обидно.

Кто так разговаривает с красавицами, а? «Уходите»! Мог бы и повежливее распрощаться, м-монстр!

Я резко дернула куртку, и железная фигня для зонтиков с жутким грохотом повалилась набок. Слишком порывисто сунув руку в правый рукав, я смела с каминной полки стакан из-под виски, а потом повторила тот же номер со стаканом из-под водки и левым рукавом. После этого затолкать ноги в мокрые ботинки пришлось хотя бы для того, чтобы не топать босиком по осколкам.

— До свиданья, всего вам доброго!

Сердито размахивая сумкой (уходя из-под удара, с декоративной этажерки в прихожей брызнули врассыпную фарфоровые собачки), я протопала к выходу и удалилась, хлопнув дверью.

— Как-то иначе мне виделась классическая сцена обольщения, но и это представление парню должно запомниться, — жизнерадостно поделился впечатлениями внутренний голос.

Я походя пнула протестующе загудевший мусорный контейнер и зашагала по дороге, топча и давя свое отражение в мелких зеркальных лужах.

Суламифь, блин! Клеопатра! Елена Прекрасная! Королева Марго! Неотразимая красавица!

— Точно, фиг такую отразишь без пары танков! — сговорчиво согласился внутренний голос.

— Убью, — пообещала я ему.

— Верю! — весело хмыкнул он.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь убийственно-язвительное, и тут опять хлынул ливень.

Кажется, я поняла, почему в марте на Кипре всего пять дождливых дней: потому что природный круговорот просто не может обеспечить то количество воды, которого хватило бы на шесть таких ливней!

Дождевые струи были частые, плотные и колючие, как проволочная щетка. И какой-то злокозненный ангел в небесной канцелярии так тщательно выверил угол наклона воды, что в мой открытый рот, в глаза и за шиворот моментально натекло.

Я плюнула, стиснула челюсти, прищурилась а-ля монгольский странник в эпицентре пыльной бури и с ускорением запрыгала по лужам к ближайшему укрытию.

К дому Александра, а куда же еще?

Если бы по пути мне встретилось хоть что-нибудь подходящее — крытая остановка общественного транспорта, грибочек детской песочницы, раскидистое дерево с водонепроницаемой кроной или (предел мечтаний) уютная кофейня, — я бы, разумеется, не вернулась в берлогу чудовища. Но в неродном мне зарубежье все вышеперечисленные объекты явно относились к числу архитектурных излишеств, а проектировщики курортного местечка совсем не думали о проблемах бездомных интуристов. Все возможные удобства были сосредоточены в домовладениях, обнесенных заборами разной степени непроницаемости.

Мне еще повезло, что жилище Александра окружала лишь живая изгородь!

Я, правда, ее немножко убила. Так спешила, что на повороте меня занесло, и я неидеально вписалась в проем между кустами — зацепила боком ветки и потоптала газон, оставив на голой клумбе свои следы.

— Н-надеюсь, будущим цветочкам это н-не повредит, — слезливо вякнул мой внутренний голос.

Холодный душ его не отрезвил, но хотя бы потушил неуместное веселье.

Слава богу, Александр после моего ухода не запер дверь!

Я вломилась в прихожую, точно захватчик, преодолевший крепостной ров вплавь — насквозь мокрая, полуослепшая от налипших на лицо волос и очень злая.

Мое целеустремленное продвижение к камину сопровождалось мелодичными звуками водной симфонии: лирично журчали стекающие с меня ручьи, мажорно чавкали ботинки, звонко капало из носа. Упавшая сумка с претензией квакнула, а из кармана сброшенной куртки плеснул фонтанчик.

Растопырившись у камина в позе, в живой природе характерной для морской звезды, а в мертвой — для цыпленка табака, я запоздало огляделась и выяснила, что свидетелей мое вторжение не имело. Это, конечно, не означало, что я могу располагаться в чужом доме, как в своем, но позволяло мне притвориться, будто я никуда и не уходила. А ведь официальное приглашение погреться у горящего очага у меня уже имелось, и срок его действия, как и количество подходов к камину, никто не оговаривал!

Ранее обрушенная мною многофункциональная сушилка для зонтов и курток так и лежала на боку, осколки бокалов тоже никуда не делись, фирменный конверт нашей конторы валялся на полу — Александр и не подумал утруждать себя уборкой.

Я не без злорадства предположила, что письмо красавицы настолько деморализовало чудовище, что ему сделалось абсолютно безразлично санитарно-гигиеническое состояние помещения.

Воображение тут же нарисовало мне бородача, самозабвенно рыдающего в подушку в дальней спальне.

— Тогда п-понятно, почему он не прибежал на шум, — сказал мой внутренний голос.

— Какой шум? — громко спросила я, похлопав ладонью по уху, чтобы выбить из него воду.

— Такой, как от гулянки русалок с Ихтиандром! — ответил внутренний голос, прозрачно намекая на эффектную водную феерию, которую я устроила.

— А-а!

Я не стала спорить (поберегла силы) и озвучила свое пожелание небесам, которые сегодня мне явно задолжали:

— Надеюсь, он там обрыдается и уснет мертвым сном.

У меня было четыре часа до самолета на родину, и минимум полтора из них я страстно желала провести у этого очага. В идеале — голой и босой, в окружении развешанных на просушку одежек и бельишка.

Участие в этой мизансцене малознакомого и, главное, несимпатичного персонажа мужского пола не представлялось мне интересным и желательным.

Я сняла ботинки и поставила их к огню. Положила на каминную полку носки так, чтобы они свесились лапками вниз. Распялила на сушилке куртку. Чтобы защитить босые ноги от осколков стекла, постелила на пол накидку с кресла и, похозяйничав таким образом, почувствовала, что обжилась в этом замке дракона вполне достаточно, чтобы рискнуть снять доспехи.

К числу последних я относила джинсы и майку, под коими оставались только доселе неприступные рубежи — трусы и лифчик. Их я в мужских берлогах никогда еще не снимала.

Я не отношусь к числу тех девушек, которые с легкостью раздеваются за пределами собственной спальни. Даже на пляже, разоблачаясь до купальника, я чувствую себя неловко и воображаю, что в этот самый момент на меня пялятся все мужики без исключения — от спасателя с биноклем на вышке до пацана в резиновом надувном круге. В раздевании на публике определенно есть что-то героическое!

Впрочем, и для того, чтобы разоблачиться в чужом доме в отсутствие его хозяина, нужен особый настрой.

Морально готовясь спустить штаны, я задумчиво смотрела в окно, вероятно, ассоциируя мир за ним с незримо присутствующей публикой.

Картина мира за окном была тусклой, скучной, грустной и, я бы даже сказала, зловещей.

Дождь еще не прекратился, но поутих (видимо, коварно ждал, пока я снова выйду). Кочковатая пустошь, отделенная от жилого квартала редкой цепочкой кривобоких молодых сосенок, поблескивала свежими лужами. Порывы ветра пугающе шевелили лохматую траву, растущую островками, похожими на зеленые скальпы зарывшихся в землю водяных и кикимор. Неопрятная пустошь незаметно переходила в песчаный берег, по которому давно не ступала нога уборщика: линию прибоя пунктирно очерчивали кучки мелкого мусора.

И никакой жизни, только длинными кувырками пролетел вдоль моря надутый ветром пластиковый пакет…

— Да есть здесь жизнь, гляди, мужик идет! — заспорил со мной внутренний голос.

Я послушно поглядела, но и мужик оказался не из тех, на кого приятно посмотреть — долговязый сутулый тип в грошовом полиэтиленовом дождевике с капюшоном. Не иначе, африканский гастарбайтер. Я уже видела парочку его черных братьев во дворах богатых вилл — один чесал граблями газон, другой возился в собачьем вольере.

— А этот что делает? — закономерно задумался внутренний голос.

Сутулый тип за окном бодро рысил вдоль сосенок, придерживая на боку большую спортивную сумку. На торбу нищего побирушки она нисколько не походила, будучи явно новой, чистой и дорогой, — я отчетливо видела крупный логотип известной фирмы.

— Это дурно пахнет, — пробормотала я, подумав, что резвый товарищ подозрительно похож на вора.

Небось ограбил одну из пустующих вилл и уносит добычу в хозяйской сумке!

— Да, пованивает, — согласился мой внутренний голос. — Что это за запах?

— Запах?

С запозданием до меня дошло, что упоминание о вони не есть фигура речи.

Я вдумчиво потянула носом и чихнула.

— Чеснок?

Я покосилась на приоткрытую дверь в кухню.

Там было темно и тихо, так что мелькнувшую было мысль о том, что это хозяин дома мужественно поборол депрессию и теперь планирует подкрепить свои силы собственноручно приготовленным обедом, я развеяла.

Но запах-то остался!

Тревожное чувство, возникшее у меня при созерцании безрадостного вида за окном, заметно усилилось.

Я вдруг поняла, что должна заглянуть в кухню.

Обязательно.

Немедленно!

За пределами коврика, на роль которого я назначила накидку на кресло, могли быть осколки стекла, поэтому я предусмотрительно сунула ноги в ботинки. Они еще не просохли и хрипло каркали, отмечая мои шаги, что определенно звучало недобрым пророчеством.

Я заглянула в щель приоткрытой двери, но в кухне не имелось окна, а потому было еще темнее, чем в комнате.

— В мобильном есть фонарик, — напомнил внутренний голос, старательно сохраняя хладнокровие.

Я достала из кармана телефон, включила подсветку и вытянула руку с фонариком вперед…

И рассеянный голубой свет, неоднократно скомпрометированный голливудскими фильмами о похищениях землян инопланетянами, вполне оправдал свою дурную репутацию.

Нет, никаких пришельцев я не увидела. Речь шла скорее об ушельцах…

— Тихо! — гаркнул мой внутренний голос.

Свободной от фонарика рукой я зажала себе рот, сумев не выпустить наружу легендарный панический визг.

В призрачном свете гаджета отчетливо нарисовалась самая обычная газовая плита с открытой духовкой. Что я нашла решительно необычным, так это содержимое той духовки, явно представляющее собой человеческое тело!

Мне видна была его нижняя половина — в данной конфигурации ей больше подходило определение «задняя», поскольку человек стоял на четвереньках, погрузившись в духовку почти по пояс.

— Какая просторная духовка, — машинально отметил мой внутренний голос.

Боюсь, мне не удалось сохранить ясность ума.

Да и была ли она у меня, эта ясность? Четкого представления о том, что нужно делать в такой ситуации, я точно не имела.

Теоретически я знала, как спасать утопающих и пострадавших от воздействия электрического тока. Я запомнила, в какие точки нужно колоть бессознательного инсультника, и не затруднилась бы соорудить из подручного материала шину для фиксации поломанной конечности. Я даже смогла бы сделать кому-нибудь не особо противному искусственное дыхание рот-в-рот и непрямой массаж сердца, но ни одно из этих умений не предполагало такой ориентации пациента в пространстве, при которой для лечебного воздействия были доступны лишь его зад и пятки!

Не щекотать же мне его?!

— Просто вытяни парня из этой чертовой духовки! — рявкнул внутренний голос.

Что это именно парень, можно было догадаться по башмакам примерно сорок пятого размера.

Я положила на пол мобильник и двумя руками схватилась за пояс парня-в-духовке. Дернула так, что бабка, дедка, внучка и Жучка обзавидовались бы!

В недрах газовой печки что-то противно скрипнуло, человек-из-духовки явился мне целиком, и я не особенно удивилась, увидев бородатую физиономию.

— Боже мой, он покончил с собой! Какие страсти! — ахнул внутренний голос. — Отравился газом! Вот, значит, что это за запах…

— Цыц! — гаркнула я на него, чтобы не мешал.

Пощупала сначала запястье, а потом (кривясь от отвращения) шею парня под бородой, но никакого пульса не нашла.

Мама, мамочка, неужели мне придется делать ему искусственное дыханье рот-в-рот?! Такому явно мертвому и, что еще даже противнее, волосато-бородатому?!

Я сглотнула горькую слюну, предвещающую обильную рвоту.

Какая я, оказывается, неженка…

— Газ выключи, дура, пока тебя не вырвало! — крикнул внутренний голос.

— Пока не вырвало, — повторила я.

И вдруг меня как стукнуло: буквы в слове сами собой переставились, и получилось совсем уже жуткое:

— Пока не рвануло!

— Господи, да ведь в гостиной открытый огонь! — смекнул мой внутренний голос.

Воображение мгновенно нарисовало две картинки, как в комиксе: на одной из них к горящему камину вкрадчиво подбиралось туманное газовое облако, а на другой соседствовали разлапистая звезда и выразительное слово «Ба-бах!!!»

Правду говорят, что в экстремальных ситуациях люди проявляют сверхчеловеческие способности. Жаль, что усиливаются при этом только физические силы, а не умственные. Сделайся я чуть более гениальной, чем обычно, я бы наверняка действовала по-другому, но уж как вышло, так вышло.

Скорость — вот, оказывается, мое сверхчеловеческое имя.

Наталья «Скорость» Ложкина.

Спустя секунду я была уже в пяти метрах от печки, а еще через пару мгновений выскочила из дома и во все лопатки припустила прочь, почему-то прямиком к морю — должно быть, подсознательно готовилась спасаться от огня в воде.

В марте на Кипре средняя температура морской воды — плюс шестнадцать. С точки зрения закаленных руссо туристо, вполне нормально для купания.

Морально я была готова к экстренному погружению, но оно не понадобилось: взрыв за спиной обрушил меня лицом в грязь еще на пустоши.

— Да-а, вовремя уйти — это большое искусство! — отплевавшись, восторженно прошелестел мой внутренний голос. — Радуйся, как ни странно, ты осталась жива!

Я была сердечно благодарна ему за позитивный настрой, но счастливой себя не чувствовала.

Оглянувшись, я увидела, что на месте дома, который я так своевременно покинула, пылает большой пионерский костер, а заодно узнала, что мое сверхчеловеческое имя двойное — не просто Скорость, а Скорость-и-Сила: оказывается, вместе с курткой я унесла запутавшуюся в ней железную сушилку весом в полпуда, не меньше!

Металлические прутья прорвали куртку в двух местах, а еще она здорово испачкалась, но я все-таки надела ее, потому что майка моя измазалась еще больше. Не повезло мне: могла бы упасть на мягкую травяную кочку, а не мордой в грязь…

— В сумке есть влажные салфетки, — напомнил внутренний голос.

Он на удивление хорошо держался и ясно соображал. Я даже позавидовала.

— В сумке?

Я еще раз огляделась и наконец уяснила, что здоровенный ком глины слева от меня — это не естественное природное образование, а моя безобразно замурзанная кожаная сумка.

Надо же, я умудрилась экстренно проследовать на выход со всеми вещами!

— Не со всеми, к сожалению, мобильник ты оставила в кухне, — заметил внутренний голос. — И еще носки на каминной полке…

Я вздохнула.

К черту носки, но телефончик было жаль.

С другой стороны, сейчас он мне был совсем не нужен. Куда бы я стала звонить? В полицию? Или в службу спасения — по номеру 911, как в кино?

Полагаю, все нужные спецслужбы прибудут на место ЧП и без моего приглашения.

Тут я прислушалась, а не воют ли приближающиеся сирены, и опасливо подумала, что недостаточно удалилась от пожарища, которое обещало в скором времени превратиться в пепелище.

— Да уж, надо драпать, — присоветовал и внутренний голос.

Контактировать с местной полицией по делу о взрыве, в котором будет фигурировать еще и труп, мне вовсе не хотелось. Не ровен час, копы подумают, что это я все устроила!

К сожалению, у русских туристов на зарубежных курортах не лучшая репутация, а полицейские повсюду одинаковы: вместо того чтобы толком во всем разобраться, они спешат объявить преступником первую попавшуюся подозрительную личность.

А в том, что я выгляжу подозрительно, никаких сомнений у меня не было.

Подозрительнее, чем я — мокрая, грязная, в драной куртке и с вытаращенными глазами, в которых бешеными зайчиками прыгали отблески пожара, — выглядел бы только натуральный арабский террорист с громко тикающей бомбой на пузе.

Определенно нужно было уносить ноги.

Но куда?

Понятно, что в аэропорт, а оттуда — на родину, но как?

Машины у меня не было, общественный транспорт в благодатном курортном уголке явно отсутствовал как явление, так что следовало настроиться на пеший марш-бросок до ближайшего шоссе, где уже можно было надеяться поймать попутку.

А где это шоссе?

Я не ориентировалась на местности, но вспомнила, в каком направлении проследовал предыдущий подозрительный тип — сутулый жулик со спортивной сумкой, и зашагала туда же, конспиративно хоронясь за сосенками и выжидательно поглядывая на небо.

Теперь мне уже хотелось, чтобы пошел хороший дождь. Он смог бы сделать то, с чем не справились влажные салфетки, то есть основательно отмыть меня и отстирать мои вещи. Мокрая, но чистая, я выглядела бы лучше, чем сухая, но грязная: всего лишь невинной жертвой непогоды, а не асоциальной личностью типа «бомж».

Вообще-то я знаю верный способ вызвать дождь. Для гарантированного результата нужно объединить усилия мужчины и женщины: он должен помыть машину, а она — вывесить на балкон свежевыстиранное белье и уйти на работу без зонта. Правда, я проверяла эту схему только на родине, за пределами России она могла и не подействовать. Тем более что здесь и сейчас мне не с кем было объединять усилия, я не располагала ни мужиком с машиной, ни балконом, ни даже чистым бельем.

По закону подлости именно теперь лоскутное одеяло из туч прохудилось и разошлось по швам. В дыры пучками вываливались солнечные лучи, и окружающая действительность выглядела все более приятно, приходя в соответствие с тем идеалистическим представлением о Кипре, которое было у меня до недавнего времени.

До того, как я вытащила из газовой печки труп бородатого слюнтяя Александра.

Слюнтяем (и еще идиотом) его без церемоний обозвал мой внутренний голос, а я не стала спорить.

Я считаю, что мужчина в случае фатального осложнения ситуации на личном фронте должен до последнего воевать за свою любовь, а не лезть головой в петлю, то есть в данном случае — в духовку.

— И что за странная идея — травиться газом, взрывая в итоге дом и рискуя спалить полквартала? — с полоборота завелся мой внутренний голос. — Самоубийство — дело интимное! Хочешь покончить с собой — возьми веревочку, свей петельку, это тихое рукоделие хотя бы безопасно для окружающих!

— Он был слишком рослый, — справедливости ради напомнила я. — Такому сложно повеситься в доме с невысокими потолками.

— Так вышел бы за этим делом на улицу, на свежий воздух, во дворе росли здоровенные финиковые пальмы!

— Они что, сгорели? — огорчилась я.

Пальмы было жалко.

Здоровенные финиковые пальмы на моем жизненном пути встречаются гораздо реже, чем слюнтяи и идиоты.

— И дом, и пальмы — все сгорело, — огорченно подтвердил мой внутренний голос. Потом припомнил несомненно положительный момент и приободрился: — Только ты уцелела.

— Случайно, — напомнила я.

— Вовсе не случайно! Ты правильно расставила приоритеты и спасла свою жизнь!

— Я не уверена, что расставила их правильно, — призналась я.

Меня уже мучила совесть.

По ее мнению, я не должна была малодушно бежать, спасая собственную шкуру. Подумав, она решила, что мне следовало без промедления выключить газ, открыть окна, вынести пострадавшего из дома и вызвать «неотложку».

Но у меня-то не было возможности подумать! А газоснабжение на Кипре не централизованное, баллон я не увидела, и на поиски вентиля у меня могло уйти слишком много времени.

И телефона местной «Скорой» я не знаю!

И вообще пострадавший уже умер, у него и пульса не было, и лицо посинело!

Так я оправдывалась в собственных глазах, но на душе было тяжко.

— Так! Самоедством займешься позже, сначала закончи процесс спасения себя, любимой, — сердито посоветовал внутренний голос. — Актуальная задача — найти машину и попасть в аэропорт.

Какие-то машины как раз промчались мимо меня, но их передвижение сопровождалось воем сирены, что не присуще мирному гражданскому транспорту. Я резонно рассудила, что это специальные автомобили, летящие на пожар, и ускорила шаг, надеясь, что служивые люди в машинах меня не заметили и не запомнили.

До сих пор я бежала точно по следам типа с сумкой — лапы у него были будь здоров, в вязкой почве остались целые норы. Когда цепочка следов изогнулась, я машинально пошла по дуге, вырулила на асфальтированную улицу и уткнулась в мусорный бак. Автоматически заглянула в него и резко затормозила.

На куче прелых листьев в баке лежала какая-то одежда.

Обычно я не шарю по помойкам, если не считать тот раз, когда я вместе с мусорным пакетом уронила в бак ключи от квартиры, но сегодня у меня выдался полномасштабно необычный день. Я без раздумий — Наталья Скорость-и-Сила Ложкина принимала судьбоносные решения мгновенно — потянулась к матерчатому кому и вытащила из бака прекрасное демисезонное пальто в стиле «унисекс».

Хм, где-то я его уже видела?

Тут кто-то гневно заорал на непонятном языке, я обернулась и увидела толстую темнокожую тетку с грозно поднятой палкой. На голове у нее был накручен вавилон из цветастого платка, на лице читалось горячее желание стукнуть палкой одну нахальную бледнолицую деву. Я смекнула, что покушением на содержимое мусорки нарушила некую конвенцию, но не отступилась: набросила скатку из пальто на шею, как хомут, и припустила рысью.

Темнокожая тетка была в худшей форме, чем я (если мы говорим не об одежде), и преследовала меня недолго.

Резво прогалопировав метров двести, я остановилась, чтобы переодеться.

Внутренний мир чужого пальто дал мне слишком много свободы. При других обстоятельствах (у зеркала в примерочной, а не за кустиком на улице) я бы взяла вещь размера на четыре поменьше, но дареному коню в функциональные отверстия организма не заглядывают.

Сняв свою куртку, я надела бесхозное пальто и пережила ощущение, которое красиво называется «дежавю»…

В раннем детстве меня каждую зиму паковали в цигейковую шубку «на вырост», и на прогулке я мелкой рыбкой билась внутри этого мехового конуса, направляя его на путь истинный. Шуба имела собственные амбиции. Она хотела стать стационарным чукотским чумом, и проще было выползти из-под подола и бежать по морозу в колготках и кофточке, чем придать ей мобильность. У меня ушли годы, чтобы укротить ту своенравную шубу!

Чудесным образом доставшееся мне пальто тоже было слишком просторным и длинным, но при этом обладало и рядом достоинств. Во-первых, оно было чистым, во-вторых — сухим. Очевидно, его моральное падение в бездну мусорного бака случилось совсем недавно, уже после дождя.

Я польстила себе мыслью о том, что в слишком большом пальто выгляжу нетипично маленькой и хрупкой, и более не рефлексировала.

Относительно чистой изнанкой куртки и влажными салфетками я оттерла грязь со своей сумки и с тела от шеи до пяток, скрытых длинными полами, и таким образом приобрела более или менее приличный вид. Лицо я тоже в меру сил отдраила салфетками, но прическу поправить даже не пыталась. Тут мне могли помочь только душ, шампунь и фен — или уж сразу нож для скальпирования.

Сосульки из мокрых волос, зафиксированные глиной, напоминали дреды и диссонировали по стилю с классическим пальто. Я было подумала соорудить себе маскировочный чепец из капюшона куртки, но не смогла его оторвать. Пришлось смириться с необходимостью выбросить куртку целиком.

К очередному мусорному баку я подбиралась осторожно, предварительно оглядев местность на предмет своевременного выявления здешней хозяйки медной горы. Никого такого с палкой не обнаружилось, и я рискнула заглянуть в контейнер.

И не зря: я нашла себе шляпу!

— Господи, спасибо тебе! — поблагодарила я Всевышнего за щедрый и — главное — в высшей степени своевременный дар.

Просторная войлочная шляпа выглядела помятой, но это было даже к лучшему, потому что обвисшие поля добросовестно скрыли и мое лицо, и грязные волосы, и даже шею, для которой ворот пальто был подозрительно широк.

Чтобы открыть себе хоть какой-то обзор, я загнула поля на лбу, получив в итоге зюйдвестку.

В моем представлении, этот лихой головной убор достаточно органично сочетался с зимним морским побережьем.

— Эх, Черное море, белый параход! — в четверть голоса запела я, отчаливая от мусорки. — Плавает мой милый уж который год!

Так я настраивала себя на долгое одиночное плавание по глухим закоулкам безлюдного поселка, но окраинная улочка неожиданно скоро влилась в прямой фарватер широкого шоссе.

Я сделала простодушно-восторженное лицо, характерное для интуриста-энтузиаста, и встала на обочине с сигнально оттопыренным большим пальцем.

Через десять минут меня подобрала добросердечная местная жительница. Тронутая моим живым интересом к островным достопримечательностям, она подвезла меня к аэропорту бесплатно.

— Определенно жизнь налаживается! — резюмировал внутренний голос, прикинув, что я сэкономила полсотни евро.

Я трижды плюнула через левое плечо, чтобы не сглазить.

До начала регистрации на рейс еще было время, и я пошла в туалет. Привычно игнорируя косые взгляды благопристойных дам, сунула голову в умывальник и отмыла волосы от грязи, употребив вместо шампуня жидкое мыло из дозатора на стене. Потом бесцеремонно оккупировала сушилку для рук, использовала ее вместо фена и наконец-то стала выглядеть как приличный человек, а не как жертва линчевания.

Стоя в очереди на регистрацию, я не бросалась в глаза и постепенно укреплялась в мысли о том, что мои неприятные приключения закончены. Я уже предвкушала обед в одной из кафешек в зоне ожидания, когда оператор станции досмотра остановил транспортер и засмотрелся на экран сканера.

На ленте как раз была моя сумка.

Я точно знала, что ничего запрещенного в ней нет, и все-таки заволновалась.

— Что у вас в сумке? — спросил служащий.

— Паспорт, деньги, ключи, даже мобильного нет! — ответила я нервно. — В чем дело?

— В этом, — женщина-служащая в форме, включающей перчатки, вытащила из моей ручной клади какой-то булыжник.

Я растерялась. Никаких геологических образцов и стройматериалов я отродясь не перевозила и решительно не представляла, откуда в моей сумке взялась эта каменюка.

— Может, она сама залетела в сумку, когда взорвался дом? — предположил мой внутренний голос.

Моя стильная сумка скроена из большого куска натуральной кожи по лекалу обычного полиэтиленового пакета. Никаких застежек у нее нет, а вместимость такова, что три кило картошки заполняют внутренний объем не больше, чем наполовину. Чисто теоретически кусок камня размером с «Капитал» Карла Маркса вполне мог как внедриться в сумку, так и затеряться в ней. Но неужели я бы не заметила, что моя ноша заметно потяжелела?

— Это не мое, — заявила я вслух.

— Конечно, все так говорят.

— Кто — все?

— Все контрабандисты.

— Кто-о-о?!

До сих пор обнаружение в моей сумке булыжника казалось мне ошибкой, нелепостью, но не угрозой. Однако руки в перчатках бережно повернули камень лицевой стороной, и оказалось, что на нем отчетливо видна резная завитушка.

— Да это же ухо! — ахнул мой внутренний голос. — А кусок камня — фрагмент каменной головы!

— Вот блин, — беспомощно вякнула я.

Блин был комом. Мраморным.

Тупо глазея на каменное ухо (слишком мясистое, чтобы считаться красивым), я лихорадочно соображала.

Вероятно, это часть древней статуи, а вывоз с Кипра археологических ценностей без специального разрешения строго-настрого запрещен. Выходит, я нарушила таможенные правила, и сейчас меня задержат до выяснения обстоятельств, а там, глядишь, и следствие по делу о взрыве с трупом дойдет до допроса свидетелей, а свидетель — это я, и меня видел таксист. И меня найдут, и буду я дважды подозреваемая — как взрывник-убийца и как контрабандистка, и век мне воли не видать…

Ну уж нет!

Отодвинув меня, рохлю, в сторону, в игру вступила супервумен Наталья Скорость-и-Сила.

Тетенька в перчатках все еще бережно, как драгоценность, крутила в руках ушастый камень — на него я и не покушалась. Одной рукой я сдернула со стола свою сумку, другой цапнула шляпу, которая тоже успела выехать из камеры.

К сожалению, полюбившееся мне халявное пальто ехало в отдельной корзине и при остановке ленты транспортера осталось в сканере. Нырять за ним туда я не рискнула — не столько из боязни получить дозу облучения, сколько опасаясь, что застряну там, как в мышеловке.

Пальто пришлось оставить.

Безжалостно расталкивая граждан, я мощными рывками, характерными для опаздывающего на нерест лосося, против течения пробилась в хвост очереди, вылетела из нее пробкой и побежала по залу, закладывая опасные виражи в обход чемоданов.

— Запутай след! — гаркнул внутренний голос.

Я-супервумен понятливо кивнула.

Бежать прямо к выходу из аэропорта не стоило, имело смысл сбить погоню с толку, создав у преследователей впечатление, будто я все еще нахожусь в аэропорту.

Я вихрем домчалась до лифта и поехала на верхний этаж, успев сквозь стекло закрывшейся двери издевательски показать «нос» подоспевшим преследователям. Они метнулись к эскалатору, и я получила фору в несколько секунд.

Второй этаж — это зал ожидания, пара кафе и сувенирные магазинчики. Пробегая мимо вереницы кресел с сидящими в них людьми, я на бегу метнула в сторону сидящих свою приметную шляпу. Получилось очень удачно: головной убор мягко спланировал на спящую даму! Наверняка это немного задержит погоню.

Ориентируясь на вонь кипящего масла, я без потери времени нашла кафе, набитое любителями фастфуда, но не стала в нем задерживаться, лишь скользнула завистливым взглядом по парадному портрету гигантского гамбургера и сразу же свернула в коридор к туалетам.

Разнообразно полезные уборные как таковые в настоящий момент меня вовсе не интересовали, я прекрасно понимала, что туалетная кабинка — это тупик, где меня возьмут тепленькой. Но как завсегдатай аэропортов и вокзалов, я знаю, что именно в коридорчике, ведущем к удобствам, традиционно размещается неприметная серенькая дверь с надписью «Для персонала», и вот она-то и была мне нужна!

Дверь оказалась не серой, а зеленой, но сути это не меняло.

Я попала в небольшую проходную комнатку вроде склада — там повсюду были разнокалиберные коробки, — без задержки миновала ее и вылетела на лестничную площадку у грузового лифта. Дожидаться его я не стала, рванула вниз по ступенькам и выскочила на просторную площадку под брюхом здания.

Там, между слоновьими ногами опорных колонн, скучали автомобили. Я высмотрела среди них белую машинку, на крыше которой имелся приметный фонарик с надписью «taxi», подбежала к ней и рванула на себя дверь:

— Свободен, шеф?!

Второпях я спросила по-русски, но опытный таксист по совокупности признаков моментально распознал во мне ООП — Отчаянно Опаздывающего Пассажира, а это любимый тип клиента у извозчиков всех времен и народов.

— Куда? — спросил таксист, демонстрируя готовность умчать меня хоть на край света.

А я-супервумен уже успела придумать план дальнейших действий.

— В аэропорт Никосии!

— Перепутали аэропорты? — понятливо хмыкнул водила, нажимая на газ.

— Уж такая я идиотка! — самокритично повинилась я.

И опустила козырек под лобовым стеклом, чтобы скрыть лицо от солнца и чужих глаз.

Через пару минут мы уже ехали по шоссе.

Движение нельзя было назвать оживленным, так что я непременно заметила бы погоню, если бы она была. К моей радости, в кильватере нашей машины всю дорогу до Никосии держалось всего одно авто — точно такое же такси с фонариком. Думать, будто официальные власти станут преследовать меня в наемном экипаже, было бы глупо.

Через двадцать минут после старта из аэропорта Ларнаки мы оказались на территории непризнанной турецкой республики Северный Кипр. Никаких осложнений в процессе перехода границы не возникло, сонный толстяк-пограничник на турецкой стороне лишь заглянул в мой паспорт и шлепнул визу на листочек-вкладыш.

Мысленно я пожала руку супервумен Наталье: она прекрасно справилась. У властей Северного Кипра никаких претензий ко мне не имелось, а Южный Кипр со своим соседом в столь натянутых отношениях, что вряд ли оперативно потребует выдачи иностранки, непонятно как замешанной в паре темных историй.

Таким образом, от тюрьмы я, похоже, спаслась.

Осталось уберечься от сумы: расплатившись с таксистом, я вышла в аэропорту Никосии, именуемой тут Лефкошей, с пустым кошельком.

А в Никосии-Лефкоше никакого дождя не было.

Гладкое синее небо над аэропортом было как туго натянутый шелковый платок, и реактивные струи самолетов били в него, как в барабан. Воздух гудел, пальмы шелестели, солнце сияло безмятежной улыбкой, слепя бедную девушку, не располагающую темными очками. При других обстоятельствах я бы искренне наслаждалась прекрасным весенним днем.

Эх, деньги, деньги, дребеденьги!

Как же они портят жизнь!

— Жизнь портят не деньги, а их отсутствие, — поправил меня внутренний голос.

— Тоже верно, — согласилась я.

И, перевесив сумку на плече, вошла в здание аэровокзала, чтобы изучить табло с информацией о ближайших рейсах.

Супервумен Наталья, придумавшая бежать из Ларнаки в Никосию, не обманулась в своих ожиданиях: трижды в день отсюда можно было улететь в столицу Турции, откуда рукой подать до российского берега Черного моря. Я могла бы взять билет на транзитный рейс «Пегасуса» Лефкоша — Стамбул — Сочи и еще до полуночи оказаться дома!

Вот только за билет тетенька за стойкой офиса Pegasus Airlines запросила с меня целых сто девяносто восемь евро.

К сожалению, Рюрикович финансировал меня недостаточно щедро. От выданной им валюты у меня осталась одна десятка.

Я тщательно проинспектировала кошелек и сумку, заглянув во все отделения и прощупав каждую складочку.

Это обогатило меня еще на пятнадцать рублей шестьдесят копеек мелочью.

Я отыскала банкомат и проверила состояние своего счета, привязанного к пластиковой карте.

Робкая надежда на то, что редакции, публикующие мои опусы, оптом усовестились и дружно перевели мне все причитающиеся гонорары, тихо скончалась, не привлекая внимания мировой общественности.

Я посмотрела на табло с расписанием вылетов и закусила губу.

— Итак, у тебя есть два часа, чтобы раздобыть где-то сто восемьдесят восемь евро, — резюмировал внутренний голос.

— Сто девяносто восемь, — поправила я. — Имеющуюся десятку считать не будем. В сложившейся ситуации я считаю правильным использовать ее максимально эффективно.

— Как именно? — заинтересовалось альтер эго. — Минимальная ставка в казино, насколько я знаю, двадцать евро, и ближайшее игорное заведение находится на греческой стороне острова…

— К черту казино, эту десятку я сейчас проем! — решительно оборвала я поток ненужной информации.

— А и правильно, — неожиданно легко согласился внутренний голос. — На полный желудок ты гораздо лучше соображаешь.

— Смотря чем он полон, — машинально добавила я.

И замерла, поймав себя на ценной мысли.

События самого последнего времени показали, что моя соображалка поразительно быстро и качественно работает на спиртном. Сто граммов водки, влитых в меня коварным Александром, царство ему небесное, оказались чрезвычайно эффективным топливом — в рекордные сроки я изобретательно спаслась от целой серии бед.

Так, может, мне сейчас не еду поискать, а выпивку?

Глядишь, опрокинув пару алкогольных дринков, я снова разбужу в себе притомившуюся супервумен, и она как-нибудь решит нашу общую финансовую проблему!

Получасом позже, резво обежав всю доступную мне территорию аэровокзала, я пришла к огорчительному выводу, что это место не относится к числу злачных. Тут даже пива или кофе с коньяком в кафе не было.

— Добраться бы до дьюти фри! — мечтательно вздохнул мой внутренний голос.

Я уныло кивнула: да, в зоне беспошлинной торговли напиться можно быстро, дешево и сердито, проверено опытом множества руссо туристо. Однако в дьюти фри я могла попасть только с посадочным талоном на рейс…

— Так, руссо туристо! — встрепенулся внутренний голос. — Их тут немало, я думаю, и большинство везет на родину купленные на острове сувениры…

— Точно!

Я поймала намек на лету.

Мы, русские люди, исторически приучены возить родным и друзьям вкусные гостинцы — как твердые, так и жидкие. Редкий мой соотечественник уедет из чужой страны, не прихватив с собой бутылочку-другую местного спиртного…

Я одернула на себе несвежую майку, коротко выдохнула и быстро, чтобы не успеть одуматься, промаршировала к стойке, у которой как раз началась регистрация на ближайший рейс в турецкую Анталью. Это любимый курорт моих сограждан, наверняка среди пассажиров будут и россияне.

— О, так и начни: «Сограждане! Дорогие россияне!» — посоветовал внутренний голос с интонациями президента страны, зачитывающего новогоднее обращение к народу. — Или нет, это недостаточно интимно, скажи лучше так: «Помогите, люди добрые! Алкогольно голодаю и скитаюсь!» Нет, это банально, давай по-шекспировски, а? Встань в позу и провозгласи: «Пить иль не пить? Вот в чем вопрос! Достойно ли терпеть позор судьбы иль нужно оказать сопротивленье — хлебнуть, напиться, умереть, уснуть?»

— Заткнулся, живо! — цыкнула я.

Ни в сценаристе, ни в суфлере я не нуждалась.

Я встала перед очередью с чемоданами и требовательно воззвала:

— Ребята, тут русские есть?

Посмотрели на меня абсолютно все — и ребята, и девчата, и малые дети, даже дядька в пуштунском платье и тетка в сари, но адекватно отреагировал только один:

— А че?

Я просканировала шеренгу разноплеменных «ребят» острым взглядом и опознала земелю по штиблетам, надетым на носки, и куртке-парке под мышкой.

— Выпить есть? — спросила я прямо, не церемонясь.

— А че?

Я поняла, что ответ положительный.

— Дожимай, — нашептал мне внутренний голос.

— Братан, мне мой муж изменил! — с надрывом выдала я душераздирающий экспромт. — Если не напьюсь сейчас же — убью гада! Налей сто грамм, спаси моего козла от лютой смерти, ты же сам мужик, все понимаешь!

— А то! Бренди будешь?

Сердобольный земляк открыл чемодан.

Я покивала.

Братан сунул руку в груду скомканных маек. Очередь завороженно наблюдала за поисками.

— На! — Мужик нашел искомое и умело, одним движением, свернул с резьбы пластмассовую крышечку.

Так я впервые в жизни вульгарно присосалась к бутылке в общественном месте, можно сказать, на глазах у всего международного сообщества.

— Ого! — Земляк оценил, насколько понизился уровень коричневой жидкости.

Я вытерла мокрые губы запястьем, взволнованно икнула и под дружные аплодисменты присутствующих плавно отчалила, прощально молвив:

— Благодарствуйте…

— Эй! А тебя как зовут-то? — покричал вдогонку разморозившийся земеля.

— Вот, произвела впечатление на мужчину! — похвалил меня внутренний голос.

— Меня не зовут, — пробормотала я несколько зловеще — Я сама прихожу…

Супервумен в глубине моей души подняла голову и с нехорошим интересом чрезвычайно внимательно посмотрела на витрину пункта обмена валюты.

— Грабить никого не буду, это категорически исключено! — поспешно заявила я.

Супервумен потупилась.

Я было решила, что пристыдила эту криминальную личность, но не успела этому порадоваться, потому что ноги мои внезапно встали как вкопанные, а плечо само собой дернулось, и с него с обреченным восклицанием «Шмяк!» упала на пол сумка.

— Не так! — рявкнул мой внутренний голос, когда я потянулась к ручкам беглой торбы. — Снизу бери!

Поясница моя услужливо согнулась, руки нежно обняли блудную сумку и, подхватив ее снизу, подняли с пола.

Пальчики правой руки ловко затолкали под ремешок часов на левой пару бумажек.

Сумка взлетела на плечо, рука с часами нырнула глубоко в карман джинсов, ноги проворно понесли весь организм в угол зала, где приветливо светилась табличка «WC».

Краешком сознания, не оккупированным ушлой супервумен, я отметила, что мой тернистый жизненный путь все чаще пролегает через уборную, но воздержалась делать выводы, пока не выясню, что, собственно, сейчас происходит.

Запершись в кабинке женского туалета, я вытянула из кармана левую руку, перевернула ее ладонью вверх и недоверчиво рассмотрела бледно-зеленую, как капустница, «бабочку» из двух бумажек под ремешком моих часов.

Это были две купюры по сто евро.

Надо же!

Точно такую же зелененькую купюру номиналом в сотню евро я держала в руках совсем недавно, испытывая при этом исключительно приятные чувства: радость, предвкушение праздника и совсем уж редкое — благодарность к царь-боссу, который послал меня в заграничную командировку.

— Уж послал так послал, — пробубнил внутренний голос.

От волнения он сделался каким-то бесцветным.

Двести евро, подобранные с пола, жгли мне руку. Наверное, на них налипло слишком много вредоносных бактерий и вирусов. Деньги — это же известный переносчик заразы, почти как крысы. Возможно, я уже подцепила какую-нибудь жуткую гадость: бубонную чуму, холеру, свиной грипп или герпес.

Возможно, именно с этой целью кто-то и бросил деньги на пол — чтобы при посредничестве зоркой и шустрой жадины экспортировать смертоносную заразу в другие страны. Если подумать, аэропорт — весьма подходящее место для старта пандемии!

— Брось, турецкий Кипр годами плетется в хвосте мирового рейтинга террористической опасности, — отмахнулся от моих опасений внутренний голос. — А кто боится привезти на родину заразные деньги, может просто оставить их здесь.

— В уборной?! — шокированно спросила я.

Ну нет. Что-что, а сотни евро я в качестве туалетной бумаги не представляла!

— С ума сошла? Не в уборной, разумеется, а в кассе авиакомпании! Тебе же нужны были деньги на билет, и вот они у тебя есть!

— Но это чужие деньги!

Я взирала на купюры со смешанным чувством восторга и ужаса.

Знаете, в статьях, которые публикуют серьезные экономические издания, добротные иностранные деньги часто называют «у.е.», что означает «условные единицы», но шутниками расшифровывается как «убитые еноты».

К чему это я?

А к тому, что, сдохни у меня на руках пара милых пушных зверьков, я была бы в таком же шоке!

— Мне, конечно, эти денежки очень нужны, — признала я. — Но вдруг тому, кто их потерял, они нужны еще больше?

Тут мне почему-то вспомнилась тетенька в сари, и сразу включилась фантазия:

— Вдруг эти двести евро заработаны тяжким трудом и призваны не дать умереть с голода большой индийской семье?

Я очень ярко представила себе большую — человек в сорок — индийскую семью, собравшуюся в кружок у пустого котла: изможденных стариков, горестно сморкающихся в край чалмы, усталых женщин с повисшими на длинных ресницах слезами, опустивших натруженные руки мужчин и рахитичных деток в живописных лохмотьях. Выписывая на грязных циновках загогулины сложного танца, вокруг честной компании отчаянно кружила давешняя тетя в сари. Выразительными жестами, мимикой и звонкой песней она рассказывала драматическую историю роковой утраты в аэропорту Левкоши-Никосии двух сотен дохлых евроенотов…

Я всхлипнула.

— Так, зайдем с другой стороны, — внутренний голос, недовольный моей реакцией, честно оповестил о начале обходного маневра. — Вполне возможно также, что эти деньги обронил не честный труженик, а бессовестный мошенник. Вернее, он специально бросил их на пол, чтобы подловить и облапошить доверчивого дурачка! Ты же знаешь, как это делается?

— Знаю!

Я воспряла духом, потому что действительно слышала о таком виде мошенничества.

Наш замечательный всероссийский курорт всегда был меккой жулья всех мастей и волостей, и передовые технологии охмурения в Сочи появляются даже раньше, чем в столице. Расслабленные отдыхающие постоянно попадаются на крючки аферистов, но местные — народ тертый. Даже странно, что я не подумала о возможности «развода на деньги» сразу, как только увидела купюры на полу!

— Хм…

Я задумалась.

В таком раскладе дело выглядело совсем иначе.

Если какой-то ушлый жучок хотел «наколоть» меня, то я просто обязана не посрамить честь умудренных опытом сочинцев и вмазать жуликоватому гаду его же салом по сусалам!

— То есть ты накажешь негодяя, оставив его деньги себе? — облегченно выдохнул внутренний голос.

— Куплю на них билет домой, — решила я.

— Тогда поторопись.

Я посмотрела на часы. Рассиживаться в клозете и правда не стоило, до регистрации на нужный мне рейс осталось полчаса, а я еще даже не купила билет.

Я спрятала чудесным образом обретенные денежки в кошелек и вышла из туалета с самым независимым видом.

Если жулик околачивается где-то поблизости, надеясь хитрым маневром вернуть свои денежки, он по моему твердокаменному лицу и решительной поступи поймет, что не на ту нарвался. Я ему не лох развесистый, я супервумен из России!

Никто такой с подозрительно масляными глазками и потными ручонками вблизи клозета не отирался. Рыдающей и рвущей на себе крашенные хной волосы индианки я тоже не увидела. Единственным, кто обратил внимание на мой выход из уборной, был землячок, поивший меня бренди. Он помахал мне рукой, но я ограничилась легкой улыбкой а-ля Джоконда — проверено, она привлекает только любителей живописи. Нормальный мужик, желающий познакомиться с дамой, при виде этакой тонкой коварной усмешки опасливо вспоминает о заболеваниях, передающихся половым путем, незапланированных беременностях и прочих неприятных сюрпризах, способных проистечь из случайного контакта.

Земеля предсказуемо скис и отвернулся.

Я проследовала к офису турецкой авиакомпании и налегла на барьер, противотанковыми конструкциями выставив по бокам оттопыренные локти — на тот случай, если гипотетический жулик пойдет в атаку в последний момент. В руках я крепко держала кошелек. Мои дохлые енотики никакой вражине не достанутся!

Вражина не визуализировался.

Енотики без боя перешли в руки турецкой авиатетеньки.

Я получила вожделенные билеты на оба этапа своего воздушного пути и испытала порыв поцеловать эти славные бумажки.

Губы мои непроизвольно вытянулись сладострастным хоботком, и я не успела переформатировать его в нейтральный бантик, когда стойка скрипнула под весом крупного тела, приналегшего заодно и на мой оборонительный локоток.

Я нервно дернулась, вырвалась и посмотрела на неожиданно появившегося соседа — хочется думать, с негодованием посмотрела, а не со страхом.

— Я тебя поцелую. Потом. Если захочешь, — одарил меня цитатой рослый синеглазый блондин, скользнув незаинтересованным взглядом по моим сложенным в трубочку губам.

Я заузлила их в презрительную куриную попку, фыркнула:

— Очень надо! — и поспешно отошла от стойки.

Но успела услышать, как блондинчик спрашивает билет на мой рейс до Стамбула.

Это меня успокоило: значит, парень не грубиян, от которого можно ждать неприятностей, а обычный ООП — Отчаянно Опаздывающий Пассажир.

— Хотя это не мешает ему быть и грубияном тоже, — не удержался от язвительного замечания мой внутренний голос.

Но я уже забыла о блондине, торопясь зарегистрироваться на рейс, сесть в самолет и отряхнуть со своих ног глинистую почву острова, на котором в старое время родилась златокудрая богиня Афродита, а в новое — умер чернобородый мужик Александр.

Второе событие волновало меня значительно больше.

Возможно, просто потому, что при первом я не присутствовала.

Не повезло: в самолете моим соседом оказался тот самый грубый блондин.

Он плюхнулся в кресло, и оно скрипом выразило наше с ним общее недовольство.

Блондин поерзал, устраиваясь поудобнее, и бесцеремонно захватил разделяющий наши места подлокотник, заодно чувствительно пихнув меня в бок.

— Поаккуратнее, пожалуйста! — не выдержала я.

— Ладно-ладно, не хнычь, я буду нежен, — пообещал блондин и накренился набок, нависнув надо мной, как падающая башня. — Ну? Целоваться будем?

— Размечтался!

Я расстегнула ремень и передвинулась на пустующее место у иллюминатора.

— Тоже хорошо, — не огорчился блондин и расставил свои длинномерные локти и колени еще шире.

Я отвернулась.

За овальным оконцем ничего особо интересного не происходило. Самолет катил по рулежке, подрагивая и подпрыгивая, словно разминаясь перед стартом. Я нетерпеливо ожидала взлета и последующего ритуала кормления пассажиров.

На рейсах «Пегасуса» обязательного бортового питания не дают, но можно заказать еду заранее, при бронировании билета, или купить что-нибудь уже в полете.

Я достала из кармашка на спинке переднего кресла красочное меню и погрузилась в его изучение и сопутствующие расчеты. У меня было двенадцать евро, и я собиралась прокутить всю сумму до последнего цента здесь и сейчас.

Приветствуя это мое намерение, желудок предательски громко заурчал.

— Конфету дать? — не открывая глаз, спросил блондин.

— Что?

— Конфету, спрашиваю, дать? — Он повернул голову и уставился на меня неправдоподобно-синими глазами.

Я моргнула и посмотрела в иллюминатор. Надо же, такая же лучистая небесная синь!

— Как несправедлива природа! — горестно посетовал мой внутренний голос. — Какое-то мурло получило ангельские глаза!

— Небось линзы, — угрюмо буркнула я.

— Что? — теперь моргнул блондин.

— У вас небось цветные линзы! — сказала я громче, не скрывая враждебности.

— Гм, — он почесал гладко выбритый подбородок. — Допустим, у меня линзы. Но у меня еще и конфета. Так что важнее?

— Конфета, конфета! — опередив с ответом хозяйку, алчно заурчал мой желудок.

— На.

И вновь я продемонстрировала плохие манеры, выхватив угощение из воздуха на лету, как дрессированный дельфин. Только руками, чего дельфины не делают, потому что у них нет рук.

Конфета оказалась очень вкусной, но маленькой. Сунув в карман смятый фантик, я вопросительно посмотрела на блондина.

— А больше нету! — Он развел руками, снова зацепив меня. — Что, на плантации тебя не кормили?

— Где?

Слово «плантация» ассоциировалось у меня с сахарным тростником, хижиной дяди Тома, войной между Севером и Югом и прочими американскими реалиями додемократической эпохи.

Нелепое предположение, будто я имею какое-то отношение ко всему этому, меня так удивило, что я открыла рот, чуть не пустив шоколадные слюни.

— Отлично смотритесь рядом! — ехидно похвалил внутренний голос. — Прям голливудская парочка: «Грубиян и идиотка»!

— На апельсиновой плантации, — пояснил свою дикую мысль грубиян, не имеющий счастья слышать диалог идиотки с ее идиотским же альтер эго. — Или что ты тут собирала? Клубнику в теплицах? Для апельсинов вроде не сезон?

— Ничего я тут не собирала! — возмутилась я.

— Кроме, разве что, коллекции больших неприятностей, — уточнил черезчур разговорчивый внутренний голос.

Тут он меня уел, спорить было бессмысленно.

— Так ты туристка? — не отставал блондин. — На туристку совсем не похожа!

Я уже пожалела, что сожрала его конфету. Лучше бы он сам ее ел, а не разговаривал.

Кстати, было немного обидно, что на рабыню с плантации я похожа, а на туристку — нисколько.

Что, разве туристка не может ходить в грязной майке и джинсах, продранных на коленке? Между прочим, чтоб вы знали, рваные джинсы — хит сезона. Не исключено, что и футболки в абстрактных пятнах остромодны.

— Спасибо за конфету, — сухо сказала я и отвернулась к окну, давая понять, что разговор закончен.

С полчаса мы летели молча. Блондин дремал, я напряженно прислушивалась и принюхивалась, прикидывая, как скоро дело дойдет до обеда. Наконец бортпроводницы разнесли подносы тем предусмотрительным людям, которые заказали себе еду заранее, и предложили приобретать бутерброды и напитки в ассортименте всем остальным. Я засемафорила двумя руками сразу, призывая добрых кормилиц к себе.

Двенадцати евро хватало на большой сэндвич с курицей, пирожное и чай. Я полезла в кошелек за деньгами, но блондин опередил меня и расплатился за нас обоих.

— Жащем вы? Я вы фама ваплатила! — запоздало воспротивилась я, вгрызаясь в бутерброд, как бульдозер в песчаный берег.

— Ешь давай, — отмахнулся благодетель. — Заплатила бы она! Меня чуть слеза не прошибла, когда ты опохмелку у народа канючила!

Я поперхнулась и закашлялась, чувствуя, что сейчас умру — от стыда, а не от удушья.

Какой позор! Этот противный малый видел, как я выпрашивала у граждан в очереди спиртное, и решил, что я нищая побирушка! И теперь подает мне на бедность то конфетку, то бутербродик!

И тут в моем смятенном разуме молнией полыхнула еще более страшная мысль.

— Минуточку, — я откашлялась, положила на поднос надкушенный сэндвич и уставилась на блондина инквизиторским взглядом. — Так ты наблюдал за мной в аэропорту?

Блондин пожал плечами.

Плечи у него были широкие, я это отметила, но не отвлеклась.

— Сейчас я скажу тебе пару слов, — зловеще пообещала я. — Ну, готов? Смотри мне в глаза!

Блондин послушно вылупил синие зенки, и, неотрывно глядя в них, я гаркнула свои два слова:

— Двести евро!

Взгляд его вильнул, на секунду выйдя из-под прицела той двустволки, в которую превратились мои собственные глаза, а потом снова вернулся на линию огня — такой чистый, ясный, простодушный и преувеличенно удивленный, что я уверилась в правильности своей догадки.

Не было никакой потери, как не было и мошенничества, и моего благородного противостояния неведомому аферисту! Был акт милосердия, нет, унизительной жалости: вот этот вот типчик наблюдал мои трагические метания в аэропорту и просто подбросил мне, сирой и убогой, двести евро на билет! И, наверное, очень повеселился, глядя на мои душевные терзания!

— Так.

Я сморгнула слезы детской обиды и взяла себя в руки.

— Я все вам верну.

— Мы вроде перешли уже на «ты»? — Толстокожий блондин зевнул, как бегемот.

Я повысила голос:

— Я верну тебе деньги, ты понял?!

— Я понял, понял, не ори, я спать хочу, — он закрыл глаза, поерзал затылком по подголовнику и вскоре размеренно засопел.

— Неужели задрых? Я не верю! — против воли восхитился мой внутренний голос. — Слу-у-шай, присмотрись-ка ты к этому парню! Мужику, способному уснуть на пике семейной сцены, самое место в твоих матримониальных планах!

— Это была не семейная сцена, — шепотом возразила я, обращаясь к своему смутному отражению в стекле иллюминатора.

— Да разве? А что же, по-твоему, это было? — язвительно усмехнулось отражение.

Я не нашлась что ответить.

На самом деле, если подумать, я повела себя как неблагодарная истеричка, наорав на мужика, который своим рыцарским жестом вытащил меня из дерьма.

Правда, рыцарь не знал, насколько оно, это дерьмо, было глубокое, но благородства его поступка это ничуть не умаляло.

Я поклялась себе, что верну блондину не только деньги, но и добро в более широком смысле. Сделаю для него что-нибудь очень хорошее. Что именно — я придумаю, с фантазией у меня все в порядке.

Внутренний голос тут же принялся с намеком насвистывать, но я притворилась, будто не узнаю в исполняемой мелодии свадебный марш Мендельсона.

Среда

— Водил меня Серега на выставку Ван Гога! — доверительно сообщил мне женский голос.

— А не пошли бы вы все куда подальше? — злобно прохрипела я парой слов, одно из которых состояло из трех букв, любезно уточнив идеально подходящий им с Серегой адрес.

— Там было телок много. И нервы, как канат, — похвасталась приставучая дама.

— Завидую! — сказала я искренне и протерла глаза.

С прикроватной тумбочки мне игриво подмигивал мобильник. На экране светилось: Питер.

— Какой еще Питер, не знаю я никаких Питеров, — сквозь долгий зевок забубнил мой внутренний голос. — Кто это — Питер, а? Последнего твоего мужика вроде иначе зовут.

— Выбирай выражения, — попросила я и потянулась к телефону. — Что значит «твоего последнего мужика»? Звучит компрометирующе, а у меня с ним вообще-то ничего не было.

— Да, пока что вы просто разделили стол и кров в самолете, — согласилось мое второе я. — Но парень уже сделал тебе подарков больше, чем на двести евро, и это, можно сказать, на первом же свидании! Есть резон прекратить дальнейшие поиски прекрасного принца, пусть этот малый будет твоим последним мужиком!

— И первым мужем? — хмыкнула я.

Внутренний голос захихикал, а в трубке восторженно ахнули:

— Лисичка, ты замуж вышла?!

«Лисичка», «Питер» и жадное любопытство к подробностям чужой личной жизни сложились в цельную картину.

Звонила редакторша женского журнала «Невские зори» Катюня Якушева. Именно на ее звонки у меня установлена песня группы «Ленинград» про поход на Ван Гога, потому что Катюня живет в Санкт-Петербурге, носит лабутены и без устали тусит на всех мероприятиях, хоть сколько-нибудь интересных целевой аудитории издания — гламурным дамочкам. Для Катюни я не Наталья Ложкина, а Алиса Лисина — это мой творческий псевдоним, как уже говорилось.

— Нет еще, не успела, — ответила я на вопрос о предполагаемом замужестве. — Некогда было, летала по делам на Кипр, только ночью вернулась.

— Молодец, никогда не мешает набить себе цену, — одобрительно нашептал внутренний голос.

— На Ки-и-ипр! — Катюня завистливо вздохнула. — А у нас тут опять аврал перед выходом. Лисичка, выручай, нужно срочно расшифровать пару интервьюшечек, сделаешь?

— Когда и сколько?

— Тексты нужны до обеда, их всего-то два…

— Я спрашиваю, платят сколько? — перебила я.

Мне срочно нужны были деньги.

Они мне всегда были нужны, но сейчас, в связи с необходимостью вернуть долг «последнему мужику», финансовый вопрос для меня сделался важнее, чем даже половой. То есть никаких интрижек, пока я не рассчитаюсь с долгами!

— По полторы тысячи за интервью, — сообщила расценки Катюня.

Я подавила вздох. Два раза по полторы тысячи «деревянных» в пересчете на дохлых енотов — это один линялый хвостик. Не больше сорока евро, а мне нужно в пять раз больше…

С другой стороны, сорок евро гораздо лучше, чем ничего.

— Конечно, присылай файлы, я все сделаю, — пообещала я Катюне и, выключив трубку, с сожалением вылезла из постели.

Раздвинув плотные шторы на окне, я обнаружила, что уже утро, причем не самое раннее. Мелкие башибузуки на площадке детского сада, располагающегося в соседнем доме, галдели, как голодные кукушата, а сразу после завтрака они относительно молчаливы.

Я добралась домой за полночь и сразу рухнула в кровать. Правильно сделала: если бы сначала пошла в душ, лишилась бы сна, потому что редкие девушки безразличны к утрате своей красоты, и я не отношусь к их числу.

У меня не так уж много неоспоримых достоинств. Пожалуй, их всего три. Это длинные стройные ноги, натурально рыжие волосы и белоснежная кожа. И вот теперь оказалось, что два козыря из трех обесценились, потому что мои прекрасные белые ноги покрылись многочисленными синяками, а такие конечности не стыдятся демонстрировать только лошади расцветки «в яблоках»!

— А кому ты хотела их демонстрировать? — заинтересовался приставучий внутренний голос, и я вспомнила, что решила временно поставить крест на личной жизни и сосредоточиться на зарабатывании денег.

Ладно, тогда не буду переживать из-за синих коленок.

Повеселев, я отмочила свою пятнистую тушку под душем и чистая-душистая пошла сочинять себе завтрак.

Процесс это непростой, требующий нешуточного вдохновения — либо вдохновения, либо продуктов, а с последними у меня систематически туго. Перманентное безденежье накладывает отпечаток запустения на все отсеки холодильника. Приходится искать спасения на полках кухонных шкафчиков — они достаточно глубокие, чтобы где-нибудь в дальнем углу завалялось что-нибудь перспективное.

Сегодня мне повезло найти маленькое сморщенное яблоко, и вряд ли Прекрасная Елена радовалась так, как я, когда Парис вручил ей аналогичный плод идеальной кондиции!

Яблоко замечательно подходило к овсянке, которую я предусмотрительно закупаю впрок — благо, это не требует неподъемных инвестиций: в супермаркете кило нерасфасованных хлопьев стоит всего тридцать пять рэ.

Покрошив измельченное яблочко в булькающую кашку, я извлекла из пустого обледенелого нутра холодильника одну из немытых баночек из-под джема — я специально храню их на черный день, когда в доме не будет ни крошки сахара. Плеснув в банку кипяточку, я закрутила крышку и трясла посудинку, как бармен — шейкер, до тех пор, пока засохшие коричневые разводы на стенках не растаяли, превратив горячую воду в подобие сиропа. Он тоже сдобрил овсянку.

А чай у меня был! Один пакетик, зато хороший, импортный, турецкий: я не использовала его в самолете, запасливо припрятала в сумку.

К чаю пошла бумажка от конфеты, которой угостил меня блондин, — я ее нюхала и воображала, будто ем шоколад. Этот ментальный фокус не прошел бы с какой-нибудь дешевой карамелькой, но мне достался отличный продукт, пользующийся заслуженной популярностью у потребителей: я видела такие же конфеты в фантиках с изображением странного синего солнышка в вазочке на кухне у Александра. Я, разумеется, не заглядывалась тогда на сладости, не до того было — все внимание оттягивал на себя застрявший в духовом шкафу хозяин дома, но, знаете, кто питается по трехразовой системе «понедельник-среда-пятница», тот автоматически фиксирует в зоне видимости любое съестное и его расположение на местности.

Позавтракав, я села за комп.

Катюня уже прислала обещанные файлы — диктофонные записи двух интервью с бизнес-леди — владелицей магазина тканей «Антураж» и директрисой турфирмы «Мир путешествий». Я начала с этой повелительницы мира и неожиданно получила удовольствие от обычной скучной работы по расшифровке чужого многословного трепа.

Бизнес-леди стартовала интригующим заявлением: «Обслуживанием интуристов я занимаюсь с семнадцати лет». И я живенько представила ее в холле отеля «Националь» в минималистском облачении классической интердевочки девяностых годов. Жаль, что корреспонденту не хватило дерзости развить эту тему, интервью получилось бы богаче.

Я закончила с интерледи и уже перешла к мануфактурной королеве, когда в дверь позвонили.

Это меня очень удивило.

Ко мне редко являются незваные гости. Агентам сетевых фирм по продаже косметики, агитаторам-активистам политических партий, любвеобильным братьям и сестрам из тупиковых ответвлений различных религий и прочим реализаторам опиума для народа обычно лениво подниматься на пятый этаж без лифта.

Я подошла к двери и исполненным подозрительности голосом Кролика из мультфильма про Винни-Пуха спросила:

— Кто там?

Если бы мне ответили «Свои», я бы продолжила вредным голосом кота Матроскина из мультика «Простоквашино»: «Свои в такую погоду дома сидят, только чужие шастают!»

Мне редко доводится продемонстрировать свои обширные знания классики отечественной мультипликации и кинематографии, жаль было бы упускать такой случай.

Но мне ответили встречным вопросом:

— Гражданка Ложкина Наталья Максимовна тут проживает?

И я решила не запираться.

На пороге стояли два незнакомых мне типа.

Оба неуловимо смахивали на агента Смита из «Матрицы», хотя между собой разнились и лицом, и комплекцией. Похоже было, что одного клона Смита после извлечения из пробирки кормили регулярно и качественными продуктами, а второй, как я, перебивался овсянкой на воде. Двойняшки, но не близнецы.

Оба были в темных очках и не улыбались, так что я сразу же отмела мысль о том, что это коммивояжеры, приступившие к максимально адресным продажам и желающие впарить какую-нибудь неведомую фигню лично мне, Наталье Максимовне Ложкиной. Комми много улыбаются и предупредительно ловят взгляд потенциального покупателя, а у этих клонированных Смитов физиономии были каменные, с застывшим на них выражением невозмутимого равнодушия.

Мне представилось, что их глаза за стеклами очков обращены не на меня, а вовнутрь и неотрывно созерцают космическую пустоту в черепных коробках…

— Ну, я Наталья Ложкина, а в чем дело? — поежившись, не без вызова спросила я.

— Позвольте войти?

Тот клон, что повыше и потолще, не дожидаясь моего ответа, переступил порог.

Я посторонилась, в результате этого простого маневра приблизившись к двухметровой рогатой вешалке, с которой (предварительно сбросив с нее одежки) можно с успехом ходить на медведя. Круглые шарики, когда-то имевшиеся на концах железных рогов, давно потерялись, а резьба, на которой они держались, покрылась ржавчиной. Теперь даже легкое ранение моей вешалкой может привести медведя к мучительной смерти от столбняка!

Тем временем меньший Смит вошел вслед за более крупным собратом и аккуратно закрыл за собой дверь.

— А кто вы, собственно, такие? — светски поинтересовалась я, непринужденно возлагая правую руку на эфес боевой вешалки.

— Легким движением руки вешалка превращается, — азартно прокомментировал мой кинематографически образованный внутренний голос. — Превращается…

В продолжение и развитие цитаты вешалка запросто могла превратиться в элегантное оружие ближнего боя, но я медлила, опасаясь сгоряча без вины покалечить ни в чем не повинных людей. В принципе парочка смахивала не только на агента Смита, но и на дуэт пафосных педиков, по-свойски заглянувших ко мне за солью или сахаром.

По соседству со мной как раз квартирует парнишка нетрадиционной ориентации…

— Сахара у меня нет, — на всякий такой случай предупредила я.

Каменная морда Смита Мелкого подернулась рябью. Похоже, он несколько удивился.

Крупный Смит в лице не переменился, но отреагировал на мой вопрос, продемонстрировав мне внушительное служебное удостоверение. А на тот случай, если вдруг я слепая или неграмотная, еще и озвучил важным голосом:

— Федеральная служба безопасности!

— Ха, такие удостоверения в любом подземном переходе купить можно, — парировала я. — Чем докажете, что вы из ФСБ?

— А чем, вы полагаете, это можно доказать? — Мелкий Смит поднял на лоб очки, явно мешавшие ему как следует меня рассмотреть.

— Ну… — Я задумалась, вспомнила, что слышала: — Теоретически — медицинской справкой. Я слышала, в ФСБ принимают только абсолютно здоровых людей, даже с близорукостью и плоскостопием не берут.

— У нас нет проблем со зрением, — сообщил Крупный Смит и тоже снял очки.

— А плоскостопия? — прищурилась я.

Под моим внимательным взглядом агенты разулись.

— Пройдитесь, — велела я.

Внутренний голос совестливо вякнул что-то насчет белых носков и грязных полов, но я была неумолима.

— Пройдитесь, сказала!

Переглянувшись, Смиты гуськом пошли по коридору.

— На цыпочках! — скомандовала я.

И залюбовалась: стыдливо зардевшимся агентам, семенящим на носочках, не хватало только белых платочков в руках, чтобы смотреться как гей-версия ансамбля «Березка».

— А теперь на пятках! — потребовала я, откровенно наслаждаясь зрелищем.

Вообще-то я понятия не имею, как проводить проверку на плоскостопие в домашних условиях, но грех было не поизмываться над спецагентами, если уж выпал такой редкий случай. Тем более что кое-что проверка все-таки показала: судя по смирению, с которым Смиты приняли мои капризы, они очень заинтересованы в том, чтобы я добровольно пошла на контакт.

— Ладно, достаточно. Предположим, вы действительно агенты ФСБ, — сжалилась я. — И чего же вам нужно от меня?

— Да ничего особенного, — Крупный Смит, в процессе хореографических упражнений доплясавший до кухни, указал на стул. — Вы позволите?

— Смотря что, — не удержалась я от шпильки. — Если присесть, то пожалуйста.

— А что еще, вы полагаете, можно сделать со стулом? — спросил Мелкий Смит.

— Это любознательность или ехидство? — напрягся мой внутренний голос. — А ну, врежь ему ниже пояса!

— Вы что, никогда не смотрели немецкое порно? — сладким голосом врезала я, куда просили. — Если бы смотрели, то знали бы, как много всего можно сделать с обычным стулом!

Крупный Смит не то закашлялся, не то хихикнул. Я невинно похлопала ресничками и плавно повела рукой:

— Прошу вас, господа, присаживайтесь!

Господа охотно присели. Я осталась стоять, привалившись к подоконнику, и со своего места видела, как Мелкий Смит под столом шевелит натруженными стопами.

— Не задалась карьера балерины, — съязвил мой внутренний голос.

Я подавила смешок и сказала:

— Угостить, извините, ничем не могу. Но вы же не на чай с пирогами пришли?

— Вы правы, пироги нам не нужны.

— А что нужно?

— Информация.

Крупный Смит тонко улыбнулся: мол, что же еще?

Этот мужской вариант улыбки Джоконды вызвал у меня предсказуемую реакцию — множество опасений, но уходить от контакта было поздно. Любознательные агенты уже окопались за столом, и выбить их из-за него мне было бы сложно, тем более что боевая вешалка осталась в коридоре. К сожалению, в кухне у меня совершенно нечем вооружиться: сковородка маленькая и легкая — тефлоновая, скалки нет, топорика для разделки мяса тоже.

— Вот они, минусы скудного и нерегулярного питания сухим пайком и полуфабрикатами! — сокрушенно вздохнул мой внутренний голос.

— Информация о чем? — спросила я.

— О взрыве дома в Ларнаке, — ответил Крупный Смит и снова улыбнулся так тонко и многозначительно, что Леонардо да Винчи на моем месте потянулся бы за кистью.

— Какого дома? — Я выключила внутреннего Леонарда и включила внешнюю дурочку.

— Вот этого.

Крупный Смит кивнул Мелкому, и тот выложил на стол три фотографии.

На одной из них дом Александра в Ларнаке был запечатлен до взрыва, на второй — после.

На третьей была я — на фоне еще целого домика и рядом с машиной такси.

Мелкий Смит передвинул третье фото, поместив его в середину небольшой экспозиции и таким образом восстановив хронологию событий: стоял себе в тихой местности милый домик, но явилась рыжая девица с хищным взглядом и агрессивно выпяченной грудью — и вот уже нет того домика…

— Прям, иллюстрация к народной сказке! — невольно восхитился мой внутренний голос. — Была у Зайчика избушка лубяная, но пришла Лисица и лишила косого недвижимости, только полетели обгорелые клочки по закоулочкам!

— Это тенденциозная подборка! — Я показала пальцем на импровизированную фотогалерею. — «После того» не значит «вследствие того»! Я этот дом не взрывала, он сам!

— Не виноватая я, он сам пришел! — очередной киношной цитатой поддакнул мне внутренний голос.

— Расскажите нам все по порядку, — попросил Мелкий Смит. — И поподробнее.

— Да нечего тут рассказывать!

Я разволновалась и вместо того, чтобы насытить рассказ подробностями, свела повествование к краткому пересказу:

— Я курьер. Привезла хозяину дома пакет. Он его взял, и я ушла, но потом вернулась, чтобы спрятаться от дождя. Хозяина не было. Я немного посидела у камина, потом почувствовала запах газа, испугалась, что будет взрыв, и убежала. А взрыв действительно произошел!

— Как выглядел хозяин?

— Отвратительно! — честно сказала я. — Как битый жизнью питекантроп: нос переломанный, кривой, как турецкая сабля, глаза тусклые, морда вся волосатая.

— Он?

Мелкий Смит положил на стол еще одно фото.

Я присмотрелась:

— Ну, не знаю… Этот выглядит как приличный мужик — и бородка аккуратная, и взгляд не безумный… Нос тоже кривоват, вот и все сходство… Ручка есть?

— Что?

Смиты за полетом моей мысли не поспевали.

— Ручка или карандаш есть?

— Нет.

— Вы точно самозванцы, у правильных агентов все есть, — посетовала я. — Сидите здесь!

Я сбегала в комнату и вернулась со своей шариковой ручкой. Паста в ней была не черная, а синяя, но так получилось даже лучше: борода, усы, брови и патлы, которые я вдохновенно пририсовала к лицу на фото, в ультрамариновом колере выглядели особенно зловеще.

— Вот! — Я развернула собственноручно обработанный снимок к Смитам. — Вот так он выглядел! Как Синяя Борода!

— А что вы скажете о женщине? — вдоволь налюбовавшись на синебородого Александра, спросил Мелкий Смит.

— О какой женщине? — не поняла я. — Не было там никакой женщины. Или была?! — Я ужаснулась: — Вы хотите сказать, что в доме во время взрыва еще какая-то женщина находилась? И она тоже погибла?!

Смиты переглянулись, и Крупный дозированно выдал мне немного информации:

— Нет, погиб один мужчина.

— Фу-у-у, слава богу! — выдохнула я. — То есть, конечно, плохо, что человек погиб, но хорошо, что всего один… Так о какой женщине вы спрашиваете?

— О той, которая отправила письмо.

— Не вздумай проболтаться, что читала это письмо, — предупредил меня внутренний голос.

— Какое письмо? — Я расширила глазки.

— То, из-за которого, предполагается, адресат на Кипре покончил с собой, — ответил Крупный Смит, не отрывая от меня цепкого, как лейкопластырь, взгляда.

— Не вздумай сознаться, что видела, как он кончал с собой! — протараторил мой внутренний голос.

— А он покончил с собой?! — изумилась я. — Каким образом? Взорвал себя вместе с домом?!

Смиты таращились на меня в четыре немигающих глаза.

— Вот это экспрессия! — восхитилась я, продолжая спектакль, чтобы не разочаровывать благодарную публику. — Вот это, я понимаю, воистину бурное чувство! Другой бы намылил себе петельку и ушел в иной мир по-тихому, а этот подорвал себя, к чертовой бабушке, вместе со всем имуществом!

— То есть вы не знали, что в доставленном вами пакете было письмо, написанное некой женщиной? — уточнил Мелкий Смит.

— Я знала, что там какое-то письмо, — ответила я честно. — Мой шеф, вручая мне пакет, сказал, что в нем письмо, но ничего не говорил о том, кто его написал.

— Может, не надо было упоминать шефа? — запоздало встревожился внутренний голос. — Теперь они пойдут с расспросами к нему… С другой стороны, если бы к нему пришли, и он сказал, что говорил тебе про письмо, а ты сказала бы, что ничего о нем не знала, это выглядело бы подозрительно…

— Пожалуй, у нас к вам все, — взглядом посоветовавшись с коллегой, объявил Крупный Смит. — Позвольте откланяться…

— Да, конечно! — обрадовалась я. — Потом решила, что это прозвучало очень невежливо и добавила: — Желаю вам успехов в работе, в чем бы она ни заключалась.

— Легко отделалась, — прокомментировал мой внутренний голос, когда я закрыла дверь за нежданными гостями.

После ухода Смитов я успокоила нервы стаканом холодной водички и вернулась к работе над интервью мануфактурной леди, но трудовой энтузиазм куда-то улетучился, и дело застопорилось. Монолог героини о дорогих натуральных тканях меня никак не увлекал.

Я думала о той женщине, из-за которой свел счеты с жизнью Александр. Знает ли она, какую реакцию вызвало ее письмо? Сказал ли ей об этом кто-нибудь?

— Да кто бы ей сказал? — с готовностью включился в интересную беседу мой внутренний голос, помалкивавший, пока я билась в путах жаккарда и кашемира. — Если даже агенты ФСБ не знают, кто была та женщина, которая написала письмо!

— Думаешь, они не знают? — Я в этом сомневалась. — Мне кажется, они-то знают, просто хотели выяснить, знаю ли это я.

— Во-о-от, видишь, какие они скрытные! — Мое альтер эго было трудно обескуражить. — Все знают — и молчат! Думаешь, такие люди способны на тонкие душевные порывы?

— Тонкий душевный порыв — это рассказать бабе, что ее злые слова убили насмерть мужика? — максимально упростила я.

— Думаешь, ей это было бы неинтересно и маловажно?

— Почему же…

Я восстановила в памяти образ стервозной садистки, который сложился у меня в процессе знакомства с письмом, — этой гадкой бабе самоубийство отвергнутого поклонника могло только польстить.

С другой стороны, я могла ошибаться. Если дамочка не злая ведьма, а обыкновенная истеричная дура, такой финал ее шокирует.

Так, может, надо рассказать ей, чтобы впредь неповадно было посылать мужиков так далеко — аж на тот свет?

— Точно! Ты непременно должна это сделать! — воодушевился внутренний голос. — Тем более что именно ты последняя, кого бедняга видел перед смертью!

— Но я же…

— Понимаю, понимаю, ты не знаешь ни имени этой женщины, ни ее адреса или телефона, но этой информацией должен располагать Рюрикович, который принимал заказ! — Альтер эго мощным потоком слов смело мои робкие возражения.

Я посмотрела в окно. Погода была так себе — нормальная сочинская демисезонная: плюс тринадцать, облачно и ветрено.

Почему бы мне не подышать свежим воздухом?

— По дороге к офису свежего воздуха — завались! — поддержал мое намерение внутренний голос.

И добавил аргумент, который решил дело:

— Заодно отдашь Рюриковичу расписку в получении письма, и он расплатится с тобой за выполненную работу!

Я смекнула, что эти деньги — мой единственный реальный шанс питаться в ближайшие дни еще чем-нибудь, кроме пустой овсянки, и без промедления полезла в шкаф за чистой одеждой.

То, в чем я явилась домой вчера, откисало в тазике с мыльной водой, и у меня пока не было уверенности, что все вещи удастся спасти. Перспектива обновления гардероба нависла надо мной как дамоклов меч: денег на шопинг у меня не имелось вовсе.

— Будешь шить платья из занавесок, как Скарлетт О’Хара, — предложил выход внутренний голос.

Я покривилась. Велюровые шторы в моей съемной квартире — это богатая летопись старинного семейства моли, каждое из поколений которого оставило свой след в истории проплешинами и дырами. Я эти кулисы судьбы стараюсь лишний раз не трогать — боюсь порвать на лоскуты.

Воображая, как волшебно я буду выглядеть в самодельных велюрово-кружевных штанах и романтичной блузке из пожелтевшего тюля, я оделась к выходу. О, ничего такого винтажного, просто самые обычные джинсы и толстовка.

О появлении новых гостей я узнала раньше, чем они о себе заявили: на лестнице акустика, как в филармонии, а дверь у меня тонкая и, стоя в прихожей, я слышу все, что происходит на площадке. Тем более что «находиться в прихожей» как раз и означает «стоять под дверью»: это помещение моей хрущевской однушки крайне невелико, отнюдь не бальная зала.

— Хотя при большом желании потанцевать возможно и здесь, — напомнил внутренний голос, шутливо намекая на хореографические упражнения агентов Смитов.

Вверх по лестнице морским приливом поднялся многоногий топот. Трель звонка влетела мне прямо в ухо и испуганной летучей мышью заметалась по мозговым извилинам.

— Кто там?! — сердито и, вероятно, слишком громко спросила я. — И, поскольку только что вспоминала визит агентов ФСБ, язвительно добавила: — Надеюсь, не ЦРУ?

За дверью сделалось очень тихо.

Пауза затянулась.

— Если это действительно агенты ЦРУ, то они до онемения поражены твоей невероятной проницательностью, — прокомментировал внутренний голос.

— Так кто там? — повторила я, теряя терпение.

— Откройте, это из домоуправления, — ответил мне мужской голос.

— Хорошая «легенда», — сдержанно похвалила я. — А чем докажете, что вы не жулики?

— Наталья, открой, это Марья Васильна! — Мужской голос за дверью трансформировался в женский.

— Доказали, — согласилась я и открыла дверь.

На пороге, с трех сторон окруженная мужчинами в спецовках, нарядной новогодней елочкой высилась бабушка-управдом. Сходство с праздничным деревцем ей придавали зеленый в красный горошек махровый халат, ниспадающий почти до пят, и венчающий верхнюю оконечность бабушки изящный ободок из золотистой пластмассы со стразами.

— Что-то случилось? — спросила я, потому что столь богатый наряд определенно требовал особого повода.

Серую повседневность Марья Васильевна собой не украшает. Ее обычная униформа — байковые халаты темных тонов.

— Пока нет и надеюсь, что не случится, — ответила бабуля-управдом, без приглашения внедряясь в мое жилище.

Четверо мужиков с чемоданчиками и ящичками последовали ее примеру, причем в отличие от Марьи Васильевны не задержались в прихожей.

Я оглянулась, провожая взглядом вторженцев. Они мгновенно рассредоточились по квартире и деловито завозились, хлопая дверцами шкафчиков, скрипя сдвигаемой мебелью, простукивая стены и щупая батареи.

— Это налет или погром? — уточнила я у оставшейся не у дел управдомши.

— Это внеплановая проверка сейсмоустойчивости! — важно объяснила она. — Не пугайся, ребята аккуратные, ничего не испортят. У меня даже пыли не натрясли.

— А у вас они тоже в ящички заглядывали? — усомнилась я.

— А то как же! — Марья Васильевна кивнула так энергично, что ободок перекосился. — Сейсмоустойчивость — это очень серьезно!

— Похоже, что так, — согласилась я и вздохнула. — А это надолго?

Рюрикович не сидит в офисе целый день. Гарантированно застать его в здании, где помещается контора «Лично в руки», можно только с часу до двух, и то лишь в случае, если знаешь, где искать: на первом этаже у нас кафе-хачапурная, которое держит тесть шефа дядя Ашот. Зятя он кормит бесплатно, и в обеденный перерыв Рюрикович почти всегда в кафе «Ахтамар».

— Собралась куда? — Марья Васильевна оценила мой внешний вид (одна рука в рукаве пальто, вторая держит сумку, ноги обуты в сапоги и нервно подергиваются). — Торопишься?

— Очень!

— Беги, я присмотрю, чтобы все в порядке было, — предложила бабуля. — Ключ оставь мне, я дверь закрою, вернешься — заберешь.

— Спасибо!

Я отдала бабке ключ и ушла, оставив квартиру под надежным присмотром.

Марья Васильевна — мировая старуха, за ней весь наш дом как за Великой Китайской стеной.

Очень заблуждаются те, кто думает, что работа в офисе — это тепло, уютно, ля-ля-ля и печеньки.

Настоящая работа в офисе — это боль, кровь, кишки на паркете и невидимые миру слезы в два раунда с перерывом на обед. В перерыве — антагонизм столовского борща полуфабрикатной котлете и мысли о тщете всего сущего. Потом опять кровь, боль, кишки, пытки степлером и дыроколом, массовые убийства мыслью и словом на расстоянии по корпоративному тарифу сотовой связи, подковерное дзюдо, закулисное сумо и кулуарное строительство ноевого ковчега из макулатуры с параллельным оформлением лицензии на отстрел непарных тварей, которым не светит попасть на борт.

Настоящая работа в офисе — это как Бойцовский Клуб. И я не буду о ней рассказывать, потому что первое правило Бойцовского Клуба — не говорить о Бойцовском Клубе.

К счастью, у меня сейчас работа беспривязная. В конторе я появляюсь нерегулярно и не задерживаюсь надолго, а потому исключена из бурной офисной жизни и наблюдаю ее с отстраненным интересом посетителя террариума, надежно отгороженного от участников процессов прочным стеклом.

К тому же на этот раз я подгадала с приходом аккурат к обеденному перерыву, когда наш серпентарий пустеет. В просторном общем зале, насквозь просматривающемся из стеклянного кабинета шефа, задержалась только бухгалтерша Луиза — одна из многочисленных армянских родственниц Рюриковича.

У Луизы медальный профиль, стать солидной римской матроны и усы молодого гусара, которые она для маскировки обесцвечивает перикисью. Коллеги сплетничают, что бравая бухгалтерша страдает от дефицита мужского внимания и использует любую возможность поправить баланс. Судя по тому, что я застала Луизу воркующей с кем-то по скайпу, это не напраслина.

Мое появление коллегу не обрадовало. Она замолчала и резко подалась к монитору, закрывая от меня картинку на экране своей могучей грудью.

Судя по тому, что собеседник Луизы тоже умолк на полуслове, камера монитора передала ему изображение заградительного бюста в лучшем виде.

— Привет, я на минуточку, пришла отчитаться, — скороговоркой сообщила я коллеге, змейкой скользнув между столами в дальний уголок большой комнаты.

Этот тупиковый закоулок между стеллажом с дерматиновыми папками и платяным шкафом выделен в общее пользование таким приходящим сотрудникам, как я. В закуточке для низкорейтинговых персон сумрачно и пахнет пылью, но есть компьютер с принтером и сканером: в обязанности каждого курьера входит подготовка и архивирование отчетной документации.

Мне нужно было сделать скан расписки, которую я взяла у Александра, присвоить файлу название, содержащее дату выполнения заказа, и поместить его в папку со своим именем. В другой раз я бы так и сделала, но сегодня у меня был иной план.

Все компьютеры в офисе соединены в сеть, и при наличии определенных знаний и сверхнормативной наглости можно влезть в любой из них, даже в навороченный «Макинтош», украшающий стол в аквариуме шефа.

Правда, сотрудники хихикают, что шеф использует свой модный комп преимущественно как игровую приставку, и я давно уже убедилась, что ничего интересного в глубинах памяти этого чуда техники нет. Есть небольшая коллекция вполне ортодоксального порно, игры, фильмы, фотографии и всего одна папка с файлами какой-то иной тематики. Она так и называется: «Разное».

Рюриковича очень впечатлило «пысьмо» той дамы — бывшей возлюбленной Александра. Зная сентиментальность шефа, я была почти уверена, что он скопировал этот шедевр эпистолярного жанра, чтобы на досуге и под настроение читать его и перечитывать.

Я не ошиблась: скан-копия «пысьма» предсказуемо нашлась в папке-хламосборнике «Разное». Я распечатала ее в своем закутке, свернула вчетверо и спрятала в карман.

Тут очень кстати засобиралась на выход любвеобильная бухгалтерша. Я заверила ее в том, что не брошу офис открытым, обязательно дождусь возвращения с обеда кого-нибудь из сотрудников, и она удалилась, высоко держа голову, чтобы сохранять в расправленном состоянии складчатый подбородок.

Я сразу же залезла в бухгалтерский компьютер, открыла папочку с исчерпывающей информацией по моему последнему вояжу и скопировала для себя оформленный бланк заказа на доставку корреспонденции.

ФИО и паспортных данных заказчика там не было, зато был адрес по прописке: город Сочи, улица Раздольная, 8 — достаточно, чтобы найти горделивую стерву и испортить ей настроение рассказом о ларнакской трагедии.

— Герой О’Генри учил нас ничего не брать у людей просто так, всегда давать им что-нибудь взамен, — напомнил мой эрудированный внутренний голос.

— Достойный принцип, — согласилась я.

И в качестве благодарности и компенсации за стибренную у бухгалтерши информацию положила на стол Луизы привезенную с Кипра расписку Александра.

Я знаю, бухгалтеры питают маниакальную страсть к оригиналам отчетных документов. Луиза и скан сама с удовольствием сделает.

Затем я честно дождалась появления парочки подкрепившихся офисных кумушек и ускользнула прежде, чем они выплеснули на меня порцию свежевыработанного яда.

— Осталось найти Рюриковича, выжать из него деньги за Кипр — и сегодняшняя программа-минимум будет выполнена, — довольно заметил внутренний голос.

Программа-максимум включала встречу с дамой, написавшей роковое «пысьмо», но я не могла отправиться к ней до получения денег. Судя по адресу, мадам жила в элитном загородном поселке, брезгующем сливаться в экстазе с общегородскими коммуникациями. Трамваи, троллейбусы и автобусы туда не ходили, а для поездок на такси я еще финансово не созрела.

Безрадостно пересчитывая мелочь в кошельке, я спустилась на первый этаж — в кафе, где в это время по будним дням столуется Рюрикович.

В хачапурной у дяди Ашота было многолюдно, с порога открывался вид на множество голов, низко, как в молитве, склонившихся над тарелками.

Хачапури — это вам не суши с роллами! Хачапури надо есть горячими, чтобы масло текло по рукам, а сыр тянулся мягкой бахромой и не поскрипывал на зубах, потому что, если сыр пищит — значит, он остыл. Поедание свежайших хачапури сродни глубокой медитации: человек, который правильно ест правильные хачапури, временно умирает для окружающего мира.

Кухня у дяди Ашота исключительно национальная, поэтому едоки большей частью брюнетистые, и высмотреть среди истовых хачапуропоклонников черноволосого Рюриковича от двери у меня не получилось.

Я прошла к откидному барьеру, отделяющему зал от кухни, и поверх плеча подавальщицы громко позвала:

— Дядя Ашот, барев цес!

Это вежливое приветствие, аналог «здравствуйте». Я знаю несколько слов по-армянски — когда живешь в Сочи и работаешь у человека по имени Рубен Юрикович, это бывает очень полезно.

— О, барев, ахчик! — Из кухни, вытирая руки полотенцем, вышел дядя Ашот.

Он добрый дядька. Называет меня девочкой и норовит подкормить, искренне считая слишком худой и потому некрасивой.

— Кушать пришла?

— Нет, я дома поем, — отговорилась я, постаравшись сглотнуть слюну не слишком громко.

Не очень-то это у меня получилось, раз дядя Ашот тут же махнул полотенцем подавальщице, и она поставила передо мной тарелку с хачапури.

— Да я…

— Не болтай. Ешь!

Я перестала сопротивляться искушению и вгрызлась в обжигающую лепешку, урча, как медвежонок, — в хачапурной у дяди Ашота великосветские манеры не в чести. Здешнюю публику больше шокировало бы требование подать начищенные столовые приборы и крахмальную салфетку.

— А фэф фуф? — Я не забыла, что пришла в кафе в поисках шефа.

— Подуй, да, горячо! — не понял меня дядя Ашот.

Еще бы! Мало что так разительно меняет дикцию, как расплавленный сыр во рту.

Я дожевала хачапури и снова спросила:

— А шеф тут?

— Рубенчик? Нет его.

Я огорчилась:

— И не будет?

— Вай, кто скажет — будет, не будет? Когда эти люди его отпустят, тогда и будет, да! — рассудил дядя Ашот и вручил мне полный стакан. — Теперь пей, да!

Фирменный горячий напиток из мяты, чабреца и зверобоя с добавлением корицы, гвоздики, имбиря и сахара у дяди Ашота готовят только зимой, и это отличное средство борьбы с простудными заболеваниями, так что я не стала отказываться от вполне уместной профилактики. Но между глотками поинтересовалась:

— Какие люди, откуда отпустят?

— Вай, ты не знаешь? У вас сегодня проверка была.

— Налоговая? — предположила я, хорошо зная слабые места родной конторы.

— Не налоговая, сан… Сис…

Дядя Ашот явно запамятовал трудное слово.

— Землетрясение знаешь, да? Вот такая проверка!

— На сейсмоустойчивость? — догадалась я. — Надо же, наш дом тоже сегодня проверяют. Надеюсь, это не значит, что ожидается мощный катаклизм…

— Вай, какая такая клизма, что ты, у меня все свежее! — обиделся дядя Ашот.

— К вам ни малейших претензий! — заверила я.

И сообразила, что к Рюриковичу-то у проверяющего органа какие-то претензии возникли.

Ничего удивительного: в свое время, выкраивая на этаже офис в модном формате open space, шеф ликвидировал пару-тройку перегородок, сдерживавших широту его души и мешавших полету фантазии интерьерного дизайнера.

— Что, Рубен Юрикович поехал штраф платить? — догадалась я.

Дядя Ашот развел руками.

— Надеюсь, тебе самой не впаяют какой-нибудь штраф! — заволновался мой внутренний голос в связи со строгой проверкой.

Я тоже на это надеялась.

Я у себя никаких стен не сносила. Если наша хрущовка не пройдет эту сейсмопроверку, виноват будет кто-нибудь другой.

Например, регулярно концертирующий виртуоз электродрели дед Амбросов, расковырявший, наверное, уже все вертикальные поверхности в своем жилище. Или моя соседка слева Тамара — балерина по духу и сумоистка по виду, энергично худеющая после каждого праздника.

Когда Тамара переходит к упражнениям со скакалкой, у меня в серванте скачут и бьются рюмки!

Я распрощалась с дядей Ашотом, вышла из кафе и побрела по улице, размышляя над своими финансовыми перспективами.

На ближайщее будущее они практически не просматривались.

— Твое грядущее — иль пусто, иль темно, — лермонтовской строчкой поддакнул внутренний голос.

Получить честно заработанные денежки у Рюриковича не удалось. Можно было попробовать выклянчить аванс у Катюни, но я знала, что она не станет отправлять мне деньги с личной карточки, а бухгалтерия издательства никогда не причисляла себя к числу оперативно-спасательных служб, так что перевод мне придет никак не сегодня.

И чем же я буду нынче ужинать?

В данный момент в моем желудке, как в колыбельке, свернулась сытная лепешка, но очень скоро она растает, точно сладкий сон.

Может, попробовать собрать и сдать пустые бутылки? В детстве мы, дворовая мелюзга, регулярно зарабатывали таким образом себе на мороженое.

Мне вдруг ужасно захотелось того мороженого. Натурального, двадцатипроцентной жирности пломбира в вафельном стаканчике, немного помятом, с ободранным бочком и круглой блямбой-наклейкой на приплюснутой верхушке…

— Прекрати! — простонал внутренний голос, пуская слюнки.

Я не заметила, как свернула с центральной улицы на боковую и углубилась в старый жилой квартал.

— Правильно, на главной улице какие бутылки? Надо в парк идти, или к реке, или во двор, где гаражи, — деловито забормотал внутренний голос. — Ага, подворотня — это тоже перспективно…

— А ну, стой!

Я оглянулась и увидела позади пару молодцев люмпен-пролетарского вида.

— Ой, кажется, про подворотню — это была не очень хорошая мысль, — потерял лиричную мечтательность мой внутренний голос. — Ой, а это еще и тупик…

Парни приблизились.

— Кажется, конкуренция за счастье обладания бесхозной стеклотарой за последние двадцать лет приобрела суровые формы, — завибрировал мой внутренний голос.

— Заткнись! — буркнула я.

— Это ты мне, деточка? — удивился один из предполагаемых конкурентов, перебросив сигарету из правого угла рта в левый без помощи рук.

Руки он вынул из карманов и протянул ко мне:

— Сумку давай!

— И карманы выворачивай! — расширил грабительские требования его дружок.

Я попятилась и уперлась спиной в глухую стену.

Отступать дальше было некуда.

— Ребята, вы что? У меня же нет ничего! Я тут бутылки собираю!

Я затравленно огляделась и в самом деле увидела под стеной пивную бутылку.

И тут случилось небольшое чудо.

Наверное, в емкости сохранилось немного содержимого, и алкогольные пары разбудили мою внутреннюю супервумен, потому что наклонилась за бутылкой я, а разогнулась уже она, Наталья Скорость-и-Сила Ложкина.

— Офонарели совсем, экспроприаторы хреновы, неимущих грабить?! — вскричала я и с силой треснула бутылкой о стену.

Теперь у меня было оружие.

— Это называется «розочка», — просветил меня вмиг воспрянувший внутренний голос. — Очень опасная штука, между прочим, держи ее крепче и размахивай рукой, не давая уродам приблизиться.

Я с готовностью послушалась и сделала глубокий выпад стеклянной «розочкой», вынудив желающего собственноручно вывернуть мои карманы отпрыгнуть.

— А ну, пошли отсюда! Я живой не дамся! Русские не сдаются! — провозгласила я, прикидывая, что в данной тупиковой ситуации сработает лучше — мой прославленный бессмысленный визг или членораздельные крики: «На помощь! Полиция!»

— Не стал бы я рассчитывать на полицию, — высказался внутренний голос.

И, поскольку в этом вопросе мы были солидарны, я присела, напрягла диафрагму и напористо взвизгнула, пробуя голос.

Я давно не практиковалась в искусстве Соловья-разбойника, но мастерство, как говорится, не пропьешь: мне сразу же удалось взять верхнюю «си» — недостижимая высота для многих оперных звезд, между прочим.

На лицах нападающих отразилось удивление. Очевидно, они не рассчитывали на встречу с высоким искусством.

— Да ты у нас просто сногсшибательна! — похвалил меня внутренний голос, нисколько, кстати, не преувеличив, поскольку тот из бандитов, что стоял ближе к выходу из подворотни, как раз покачнулся и рухнул без чувств.

Я не успела возгордиться.

Из белого полукруга — с освещенной улицы под арку подворотни — в наш темный криминальный мирок ворвалась плечистая фигура, и второй бандит без звука и стука улегся рядом с первым.

Стремительность и эффективность собрата-сверхчеловека впечатляла.

— Эй, ты, стой где стоишь! Не подходи ко мне! — крикнула я Бэтмену, или кто это был, и очертила границы своей суверенной территории бутылочной «розочкой».

— Вот умеешь ты устраивать публичные сцены! — лениво восхитился знакомый голос. — И почему-то вечно апеллируешь к национальной гордости. То у тебя «Кто тут русский, налей, налей бокал полней!», то «Русские не сдаются!».

— Ты-ы-ы?! — промычала я.

— Я-а-а! — издевательски ответил блондин, которому я должна была двести евро.

— Теперь ты ему не только деньгами, а еще и жизнью обязана! — пафосно провозгласил мой внутренний голос. — А может, и честью. Девичьей! Слушай, пусть уже женится, а?

— Стекляшку-то брось, — велел спаситель и аккуратно стукнул меня по запястью.

Пальцы разжались, «розочка» жалобно звякнула об асфальт.

— Идем отсюда, пока эти говнюки не очнулись.

— А ты не убил их?

Это меня малость расстроило.

— Вроде не за что было.

Блондин увлек меня на свет.

Из подворотни мы вышли, как влюбленная парочка — бок о бок, почти в обнимку: рука блондина непринужденно возлежала на моей талии.

Мне понадобилась почти минута, чтобы очнуться, вырваться из захвата нахальной лапы и спросить:

— Ты что, следишь за мной?!

— А ты что, нарочно путаешься у меня под ногами?

— Хочешь сказать, эта встреча случайна?

Блондин вздохнул:

— Подумай своей лохматой головой! Если бы я хотел с тобой встретиться, позвонил бы по телефону!

— Что, я лохматая? — Я первым делом уловила только это.

Повернулась к стеклянной витрине ближайшего магазина, пригладила волосы, стряхнула с рукава побелку.

Определенно прогулки по подворотням девушку не красят.

— Не отвлекайся, давай закончим тему неслучайных встреч, — напомнил внутренний голос. — Парень прав, ты же оставила ему свою визитку со всеми телефонными номерами.

— Со всеми двумя, — буркнула я.

До недавнего времени у меня было два телефона — новый и старый. Новый я использовала как парадно-выходной, а старый держала дома, ведь в песне как поется? «Молодым везде у нас дорога, старикам всегда у нас почет». Увы мне, молодой-перспективный смартфон трагически погиб при взрыве дома, и пришлось мне вновь вернуться к хорошо забытому старому…

— Кстати, как его зовут? — повысил громкость внутренний голос.

— Кого?

Я точно помнила, что телефонам имена не давала. Не считала их настолько живыми.

— Да мужика этого! Помню только, что не Питер, — продолжил внутренний.

— Кстати, как тебя зовут? — Я перенаправила вопрос блондину.

— Ты что, забыла мое имя?! — неподдельно обиделся тот. — Ты вообще помнишь, кто я?!

— Точно не Брэд Питт, его бы я не забыла, — досадливо съязвила я. — Ты — добрый самаритянин, одолживший мне двести евро на билет из Ларнаки. А зовут тебя… Блин, да как же тебя зовут?! Как-то на «А», вроде… Антон? Андрей? Арнольд?

— Какой Арнольд?!

— Шварценеггер, нет? — Я присмотрелась. — Точно, нет.

— Эй! Я Артем!

— Точно! — Я щелкнула пальцами. — Ты Артем! А я Алиса.

— А на визитке написано, что Наталья, — Артем прищурился. — Ты сменила имя? Чем это вызвано? Похоже, ты в конфронтации с местными преступными элементами?

Он кивнул на подворотню, где остались лежать напавшие на меня грабители.

— Балда, ты же дала ему другую визитку! — припомнил внутренний голос. — Не ту, где ты журналист Алиса Лисина, а ту, где ты курьер Наталья Ложкина!

— Ладно, можешь звать меня Натальей, — разрешила я. — Это мое настоящее имя.

— Ты что, преступница? А в подворотне была разборка? — Блондин развеселился. — Слу-у-ушай, а где ты научилась обороняться разбитой бутылкой? Это же древнее сакральное знание пьяной шпаны!

— Все, хватит!

Я топнула ногой и подступила к блондину так близко, что могла бы укусить его.

— Слушай внимательно! По паспорту я Наталья Ложкина, а Алиса Лисина — мой журналистский псевдоним, и я не имею никаких связей с преступным миром!

— Уже имеешь, — Артем пожал плечами. — Ты только что унизила и оскорбила пару мелких бандитов. Кстати, хочешь дождаться, пока они встанут и присоединятся к нашей беседе, или предпочитаешь остаться в тесной компании тет-а-тет?

Я молча направилась прочь от роковой подворотни.

Блондин меня не удерживал.

— Речь шла о тесной, но все же компании, — напомнил мне внутренний голос. — То есть подразумевалось, что вы идете вдвоем.

Отойдя шагов на двадцать, я оглянулась.

Скрестив руки на груди и наклонив голову к плечу, компаньон наблюдал за мной с тем веселым интересом, с которым взрослые люди смотрят на забавных малышей и умильных зверушек.

— Что? — насупилась я.

Мне не следовало резко останавливаться и разворачиваться против людского потока.

Кто-то влип в мою спину, заодно ударив под коленки.

Я не удержалась на ногах и полетела носом вниз.

Отчасти мне повезло: добрые люди-пешеходы не оставили на тротуаре столько свободного места, чтобы я поместилась плашмя, и мое лицо впечаталось не в асфальт, а в чей-то дорогой портфель из мягкой кожи.

По ассоциации я тут же вспомнила о собственной сумке и сразу поняла, что левому плечу, которое она обычно отягощяет, непривычно легко.

— Где?!

Распрямившись, я заполошно огляделась и сразу же увидела ее, мою во всех смыслах дорогую сумку.

Она быстро удалялась от меня, раскачиваясь в чужой руке: удирающий вор держал ее на весу и чуть наотлете.

Я посмотрела на свои ноги (черт меня дернул влезть в туфли на каблуках!), на плотный встречный поток пешеходов…

— Не догонишь, — резюмировал внутренний голос.

Тогда я встала на цыпочки, вперила взгляд в лицо Артема, возвышающегося над толпой, и заорала:

— Тема! Держи вора, он украл мою сумку!

Люди шарахнулись от моего крика, а Тема не дрогнул. Он резко повернул голову, безошибочно поймал взглядом быстро движущуюся цель и выбросил в сторону мускулистую руку.

Бегущий вор налетел на нее, как на шлагбаум, и опрокинулся на спину.

Блондин наклонился и тоже скрылся с моих глаз.

Дальнейших действий в партере я не увидела, хотя вытягивала шею, подпрыгивала и при этом проталкивалась к месту событий, попутно собирая тычки локтями и негативные оценочные мнения о себе как личности и члене социума.

Идиоткой и дурой меня назвали дважды, коровой — трижды, сомнения в нормальном функционировании моих зрительных органов выразили пять человек, и еще один раз я услышала развернутую характеристику: «Куда прешь, психованная кенгуриха?!»

— Чего это кенгуриха? — обиделась я.

Насчет психованной дискутировать не стоило.

— А ты чаще подпрыгивай! — саркастично ответил мне внутренний голос.

И тут в очередном невысоком прыжке я совсем близко увидела лицо Артема, а мгновением позже приземлилась ему на ботинки.

— Уй-и-и-и! Ну ты лошадь! — скривился компаньон.

— И ты, Брут! — вздохнула я.

Но увидела на плече у Брута свою любимую торбу и передумала обижаться:

— О, ты спас мою сумку! Спасибо! Как мне тебя благодарить?

— Словом и делом!

— В смысле?

Моя радость немного померкла.

Какой благодарности делом ждет от меня этот тип?

— Может, ты не расслышала, и он сказал не «делом», а «телом»? — оживился мой внутренний голос.

— Давай сюда!

Блондин сошел с тротуара, проволок меня по пешеходному переходу (на красный свет!) и повел в обратном направлении по другой стороне улицы.

— Куда мы? — заволновалась я, видя, как приближается по правому борту роковая подворотня.

— Туда, куда я шел, когда услышал твой дикий визг и угодил в этот триллер!

— А куда ты шел?

Тему триллера я развивать не стала, потому что уже испытывала некоторое чувство вины. В самом деле, втянула мужика в историю…

— Обедать я шел!

— Обедать?

Я вмиг забыла об угрызениях совести: все, что касается еды, мне неизменно интересно.

— Куда?

— В какую-то хачапурную, ее мне в отеле порекомендовали.

— А, к дяде Ашоту!

Мне стало понятно, почему мы встретились.

Хачапурная дяди Ашота — лучшее по соотношению цены и качества заведение общепита в радиусе ста километров, то есть — во всем Сочи. Если Артем живет в одном из окрестных отелей, он не мог обойти главную гастрономическую достопримечательность здешних мест.

— Тебе туда, видишь вывеску на первом этаже? — Я вывела блондина на финишную прямую к хачапурной. — Приятного аппетита.

— А ты со мной не пойдешь? Я угощаю.

Я замялась.

С одной стороны, я чувствовала себя вполне в силах поесть про запас, тем более что это решило бы вопрос с ужином.

С другой стороны, в свете упоминания расплаты не то делом, не то телом мне было тревожно, не зовут ли меня к столу лишь затем, чтобы затем колонной по два проследовать к другому предмету мебели — к кровати.

— А почему бы и нет? — мурлыкнул мой внутренний голос.

— Это же не свидание? — игнорируя внутреннего провокатора, уточнила я.

— Какое может быть свидание в хачапурной? — Артем засмеялся. — Я, знаешь, несколько более романтичен, чем ты думаешь!

— Ты не выглядел большим романтиком, когда валил уродов в подворотне и ворюгу на улице, — несколько смущенная, напомнила я.

— А кем я выглядел? — Синие-синие глаза блеснули смешливым интересом.

— Джеймсом Бондом, — буркнула я. — И, чтобы он не зазнался, ехидно добавила: — Только не лощеным, как обычно, а одетым в секонд-хенд.

— А что не так с моей одеждой? — Блондин пытливо оглядел свое отражение в стеклянной витрине.

Я не стала дожидаться, пока спутник откроет мне дверь (у нас же не свидание), сама потянулась к ручке:

— Заходи уже, мы пришли!

Дядя Ашот, увидев меня так скоро, удивился и даже встревожился.

Хорошая армянская хачапурная — это вам не скудный шведский стол, тут между подходами проходит минимум полдня, большая частота компрометирует объем порций и питательность блюд.

— Опять кушать? — поднял барашковые брови дядя Ашот.

— Трехразовое питание: понедельник, среда, пятница! — отшутилась я, чтобы Артем не подумал, что я в хачапурной завсегдатай.

Кафе дяди Ашота, при всех его достоинствах, не то место, частые визиты в которое способны поддержать репутацию утонченной натуры. А мне почему-то хотелось произвести на Артема впечатление девушки культурной, интеллигентной и стильной.

Наверное, для компенсации, ведь до сих пор он меня видел только в комической роли горластой недотепы.

— Почему это тебя волнует? Ты так настаивала на том, что у вас не свидание, а сама стараешься ему понравиться? Вот она, женская логика! — фыркнул мой внутренний голос.

Возразить было нечего.

Женская логика — это как метеопрогноз: совершенно непонятно, на чем он основан, но выглядит так убедительно, что даже странно, почему опять не совпадает с погодой за окном?

Видите, я сознаю дефективность такого инструмента, как женская логика, но другой-то у меня нет и не было. Приходится пользоваться тем, что имею.

Помню, когда я была маленькой девочкой, мне показали карту звездного неба, а на ней Орион, Андромеду и что-то еще, но я запомнила только Большую Медведицу — и лишь потому, что увидела логическую связь между формой ковша, медом, который хорошо черпать ковшом, и животным, обожающим мед. С того момента я не просто с легкостью находила Большую Медведицу — я от каждой звезды в любом направлении запросто простраивала идеальный ковшик. И получалось у меня все небо в медведях, других созвездий я просто не видела.

Кстати, я говорю об этом в прошедшем времени не потому, что ситуация изменилась. Нет, просто я давно не смотрела на небо, где по-прежнему, я уверена, толпой пасутся ковшевидные Медведицы.

— И к чему это философско-лирическое отступление? — поинтересовался внутренний голос. — Заранее расписываешься в своем бессилии правильно решать задачки на дедукцию?

— Нет, намекаю на то, что для правильного решения нужно подавлять свою женскую природу.

— Ну, дави, — разрешило второе я. — Только не насмерть, а то вдруг потом опять захочешь стать дурой-бабой, а уже не получится. Смена пола — серьезное дело, с этим не шутят.

Пока я вела внутренний диалог, долговязый блондин с высоты своего роста высмотрел свободный столик, и мы уютно устроились в закутке между раскидистым фикусом и деревянной перегородкой, украшенной чеканкой с изображением волоокой девы с очень длинными руками, сплетенными крайне хитрым кренделем. По позе, повторить которую смог бы не каждый осьминог, было видно, что девица пребывает в полном и безоговорочном отчаянии.

— Ты бы тоже так убивалась, будь у тебя руки до колен, — ущучил меня разговорившийся внутренний голос. — С такой бедой даже современной пластической хирургии не справиться, что уж говорить о глухом армянском средневековье!

— Это Ахтамар! — опустив на стол блюдо с лепешками, прояснила личность рукастой девы подавальщица тетя Лаура. — Такой коньяк есть, знаешь?

— Да, тут много выпить пришлось бы! — заявил Артем, тоже заметно устрашенный красотой чеканной девы.

Тетя Лаура намека не поняла — и слава богу, за оскорбление национальной героини она могла и по шее накостылять, а рука у подавальщицы со стажем тяжелая.

Я задавила неуместный смешок лепешкой, а блондин, не обученный правильно есть настоящие хачапури, вскользь заметил:

— Смотри, не обожгись! — и потянулся к стулу, на который я заботливо уложила свою сумку.

Я ничего на это не ответила, потому что родители еще в раннем детстве отучили меня разговаривать с набитым ртом. Но, увидев свою ручную кладь в чужих нахальных лапах, презрела священные заветы предков и возмутилась:

— Ффо фы фефаеф?!

— Смотрю, что у тебя в сумке, — невозмутимо ответил нахал, приступая к раскопкам. — Ну-ка, ну-ка, что тут у нас?

Я замолчала. Отчасти из-за застрявшего в горле теста, но вообще-то мне тоже было интересно, что там у нас, то есть у меня.

Я девушка небогатая, сумка у меня всего одна, служит она хозяйке уже давненько и ревизии содержимого проходит нечасто…

— Кошелек, телефон, блокнот, ручка, ключи, очки в чехле, бумажные платочки, жвачка, блеск для губ, конфета, раз, два, три… Восемь канцелярских скрепок! И дырокол?

Я загадочно повела плечами. Ну дырокол, и что такого? Мало ли бывает таких ситуаций, когда современной девушке до зарезу нужен дырокол!

— Пожалуй, мало, раз ты забыла о том, что носишь его в сумке, — уел меня внутренний голос.

— Туристическая карта Ларнаки, билет горавтотранса Сочи…

— О, помню я этот билет, он счастливый, дай сюда! — Я выхватила билетик и сунула его в рот. — Что?! Счастливый билет надо съесть, это примета такая!

Блондин посмотрел на меня, как чуть раньше на долгорукую Ахтамар, и двинул ко мне по столу стакан с соком:

— Запей, пока не подавилась редким счастьем… Так, дальше смотрим. Один грецкий орех, одна засохшая баранка, одна дверная ручка и три разнокалиберные прищепки…

Он поднял на меня взгляд, в котором явственно читался вопрос.

— Привычка с детства, — хлюпнув соком, объяснила я. — Не могу удержаться, на ходу собираю прищепки под балконами.

— А это?

Блондин поднял повыше дверную ручку.

Ручка была архаичная — деревянная, в чешуйках отслаивающегося лака. Очень похожую ручку я видела на двери уличного нужника в бабушкином огороде. Не может быть, чтобы это была та самая ручка! На память о бабушке я храню серебряное колечко.

— Не помню, — честно призналась я. — Но наверняка у меня была веская причина положить это в сумку.

— Ну, предположим… Еще одна пуговица, один капроновый носок, кусок пемзы, одноразовая медицинская маска, наушники и шерстяные стельки в упаковке. — Артем закончил перепись моего имущества. — Хм, ничего особенного…

Я ощутила признательность к новому знакомому за то, что он не счел чем-то особенным набор из одинокой дверной ручки, непарного носка, медицинской маски и дырокола.

Возможно, мы с этим парнем еще найдем общий язык — похоже, у него достаточно широкие взгляды.

— А что вообще ты там искал? — спросила я, не получив ожидаемых объяснений.

— Не знаю, — Артем пожал плечами, и я снова невольно обратила внимание на их ширину. — А что там хотели найти все остальные? Сама подумай: на тебя дважды за четверть часа напали… На тебя вообще часто нападают грабители?

— К счастью, нет, это был первый раз…

— Первый, и сразу же за ним второй! — Блондин показал мне количество нападений на пальцах и потянулся получившейся двузубой вилкой к хачапури.

Поскольку я со своей порцией уже справилась, мне оставалось только смотреть, как он ест (неуверенно, явно испытывая неудобство от отсутствия столовых приборов), и обдумывать высказанное предположение.

В самом деле, типчики, приставшие ко мне в подворотне, сразу же потребовали отдать им сумку и вывернуть карманы. Уличный вор сцапал ту же сумку вообще без разговоров.

— Слу-у-ушай, а может, им нужна была та архаичная каменюка, которую изъяли из твоей сумки на границе? — Внутренний голос моментально родил стройную версию. — Смотри, как гладко получается: в аэропорту Кипра какой-то контрабандист, не пожелавший попытать счастья самостоятельно, подбросил тебе в сумку артефакт, который теперь подельники того контрабандиста по эту сторону границы хотят у тебя забрать!

— Но у меня уже все забрали на границе! — напомнила я.

— А подельники могут об этом не знать!

— Не думаю, — не согласилась я. — Если та штука была ценная, контрабандист не стал бы упускать ее из виду и проследил бы за тем, с каким результатом я прошла досмотр. Нет, тут что-то другое…

— Что же?

Я задумалась.

Так. Будем исходить из факта, установленного только что проведенной инвентаризацией: в данный момент в моей сумке нет ничего такого, ради чего стоило бы совершать бандитский налет. Однако два дерзких нападения подряд свидетельствуют о том, что у грабителей было веское основание полагать, что оно — это самое нечто особенное — находится при мне.

Судя по тому, что ребятки в подворотне намеревались осмотреть мои карманы, эта штука невелика. То есть это все-таки не та мраморная черепушка с ушком, из-за которой у меня возникла проблема на досмотре в Ларнаке — та массивная каменюка в карман моей куртки просто не поместилась бы.

Рассуждаем дальше.

Пример дырокола и дверной ручки показывает, что то, что попало в мою сумку, имеет серьезные шансы залежаться в ней на века. Регулярно нужные мне предметы — мобильник, ключи, блокнот, ручку и прочее — я достаю из сумки, пользуюсь ими и снова кладу обратно.

Вопрос: что еще недавно находилось в моей сумке, а сейчас уже там отсутствует?

— Письмо стервозы покойному Александру! — подсказал внутренний голос.

Я обдумала этот вариант и отвергла его:

— Глупо было бы искать это письмо у меня сегодня, если вчера я его доставила адресату.

— Тогда… О! Я знаю, знаю! — Внутренний голос завибрировал от возбуждения. — Это расписка Александра в получении того письма! Она небольшая, легкая и лежала у тебя в сумке еще час назад!

А вот это было очень похоже на правду.

И, хотя я не видела, кому и зачем (кроме бухгалтера нашей фирмы) могла понадобиться эта бумага, мне захотелось получить ее обратно. Раз уж она такая ценная, что за ней грабители толпами охотятся!

Однако делиться своими мыслями и планами с собеседником и сотрапезником я не стала.

Я просто поднялась и сказала Артему:

— Ты ешь, я на минуточку отлучусь.

— Фу-фа?

— Схожу в одно место, попудрю носик.

Стереотипы — штука мощная. Где дама в ресторане (ну ладно, в хачапурной) будет пудрить носик? По умолчанию — в уборной. Уверена, что Артем так и подумал.

Я же имела в виду совсем другое место, поэтому демонстративно проследовала в аппендикс с табличкой «WC», но вошла не в туалет, а в неприметную дверь без опознавательных знаков — да, да, это мой любимый финт!

Мимо тетенек, раскатывающих тесто, я просквозила легким ветерком и выскочила из кухни в зал у самой двери, которую Артем со своего места за перегородкой с княжной Ахтамар Долгорукой увидеть не мог.

Вихрем взбежала по лестнице на наш этаж, перед дверью офиса притормозила, выдохнула, спокойно вошла и спросила у секретарши в ближайшем окопчике:

— Рюрикович не вернулся?

Секретарша отрицательно потрясла патлами.

— А вернется?

Секретарша пожала плечами.

Я сделала вид, будто раздумываю, что же мне делать. Обвела помещение рассеянным взором, сфокусировала его в районе приметной фигуры бухгалтерши.

Бумажка, которую я оставила на ее столе чуть больше часа назад, так и лежала слева от клавиатуры, придавленная пышным локтем Луизы. Она еще не успела зарегистрировать и подшить документ. Она и сейчас была занята другим, значительно более важным делом — самозабвенно пила чай с конфетами.

Если бы на нужной мне бумажке не покоился массивный, как пресс-папье, Луизин локоть, я мимоходом стянула бы расписку со стола — и вся недолга. Теперь же, чтобы забрать документ незаметно, нужно было придумать какую-нибудь хитрость.

— Плевое дело! — отмахнулся внутренний голос. — Ты же помнишь, что Луиза боится пауков?

Я поймала намек на лету.

Одну секундочку подумала и сунула руку в сумку.

Вот и пригодились канцелярские скрепки!

Я прицелилась и одну за другой запулила мелкие металлические штучки в горшечное растение по правому борту бухгалтерши.

— Что это?

Луиза повернула голову на длинный шорох и удивленно уставилась на вздрагивающие листья растения.

— Ой, да там паук! Здоровенный какой! — испуганно ахнула я.

Чтобы так растрясти могучий фикус, воображаемый паук должен был быть размером с камчатского краба, но Луиза с ее арахнофобией как раз такими и видела ненавистных ей насекомых. Она отшатнулась в сторону, чай из чашки выплеснулся на стол, и я подоспела как раз вовремя, чтобы спасти от намокания бумаги на столе.

И никто не заметил, что верхний в стопке документ я присвоила, ловко спрятав его в рукаве.

На мой уход тоже никто не обратил внимания: добросердечные коллеги успокаивали взволнованную Луизу, а кровожадные затеяли охоту на воображаемого гигантского паука.

К столику, за которым как раз заканчивал трапезу Артем, я вернулась тем же конспиративным путем, и как раз вовремя: блондин промокнул губы бумажной салфеткой и деловито объявил следующий пункт программы:

— А теперь поговорим о твоем долге.

Я тяжело плюхнулась на стул.

Настроение тоже упало.

В глубине души я надеялась, что новый знакомый доведет спонтанную программу гуманитарной рыцарской помощи прекрасной деве-мне до логического конца, то есть не только оплатит счет за наш обед, но и великодушно простит мне долг в двести евроенотов.

— У меня сейчас нет денег, — призналась я, не тая вековой печали по этому поводу. — Но дай мне время и номер своей банковской карты, и постепенно я все тебе верну.

— Будешь выплачивать, как долгосрочный беспроцентный кредит? — хмыкнул блондин.

— А ты хочешь с процентами? — Я напряглась.

— Я не хочу долго ждать.

— Тогда извини, — я развела руками. — Я у тебя эти деньги не выпрашивала, ты сам мне их подбросил, и условия кредитования мы предварительно не оговаривали.

— К черту кредитование! — Артем широким жестом отправил в мусорку смятую в шарик бумажную салфетку. — Будем считать эти двести евро предоплатой за услуги личного характера.

— Ты за кого меня принимаешь? — запоздало уточнила я, даже не зная, сердиться мне или чувствовать себя польщенной.

Мои интимные услуги даже на бесплатной основе особым спросом не пользуются, и вдруг мне деньги за них дают, да еще и в валюте!

— Интересно, какие нынче расценки у ночных бабочек в «Интуристе»? — заинтересованно пробормотал мой внутренний голос.

— Я тебе не девушка легкого поведения! — заглушая его, гордо сказала я.

— В смысле?

Блондин посмотрел на меня как баран и заржал как конь:

— Ты подумала, что я… С тобой… За деньги?!

И мне стало очень стыдно, но, если честно, вовсе не потому, что я посмела предположить, будто у благородного рыцаря в отношении меня гнусные намерения.

Стыдно стало от понимания, какая же я жалкая личность женского пола, если мысль о постельных утехах со мной повергает симпатичного парня в дикий ржач!

— Ничего такого я не подумала! — отчеканила я, подавив порыв треснуть симпатягу по голове деревянным блюдом, хранящим жирный отпечаток съеденных хачапури.

— А-а, ну тогда ладно, — блондин стер слезы с глаз и улыбку с губ. — Хорошо, что мы оба с тобой ничего такого не подумали, это единодушие обнадеживает.

— Неужели? — Мой голос был зловещ и холоден, как испарения жидкого азота.

— Конечно, ведь взаимопонимание — гарантия успешного сотрудничества!

— Хотелось бы наконец узнать, в чем это загадочное сотрудничество будет заключаться.

— Ничего загадочного, все просто и логично: я приезжий, а ты местная и хорошо ориентируешься в этом городе. К тому же ты профессиональный курьер!

— И? — Я приподняла бровь.

— И пока я здесь, ты будешь у меня на посылках! — закончил блондин.

— Как золотая рыбка! — Мой внутренний голос закономерно проассоциировал ситуацию со сказкой Пушкина. — Нормальное предложение, соглашайся, только скажи, что ты высокооплачиваемый специалист, и двести баксов — это предоплата за два дня работы максимум.

— Максимум два дня, — проговорила я вслух. — Если больше — будешь снова раскошеливаться.

— Идет, — легко согласился мой новый работодатель и встал из-за стола. — Ну? Чего сидим, кого ждем?

— Задание ждем! Чего желаете, куда идти? — передразнила его я.

— За мной идти!

— Куда?

— В отель! А там я объясню тебе, что делать.

— Полагаю, смешно будет выразить опасения, что от тебя потребуется что-то непристойное, — вздохнул мой внутренний голос.

И я не поняла, чего в нем было больше — облегчения или сожаления.

Отель мой новый босс взял приличный, класса «четыре звезды», но скучный.

Принадлежность к международной сети с ее едиными стандартами во всем сказалась на архитектуре здания и дизайне жилых помещений неблагоприятно. Ни в холле, ни даже в номере, куда привел меня блондин, глазу было совершенно не за что зацепиться, и это здорово дезориентировало. Не знай я точно, что мы находимся в Сочи, затруднилась бы определить местонахождение этого безликого помещения с типичным интерьером.

Привязку к местности давала разве что пальма, на ветке которой странным плодом пузырился надутый ветром полиэтиленовый пакет с логотипом торгового центра «АРТ» и добросовестной расшифровкой этой трехбуквенной аббревиатуры: «Арам Рафикович Татулян».

Сочинские коммерсанты с армянскими корнями очень любят увековечивать в названиях своих предприятий собственные имена и фамилии. Только в моем жилом квартале есть парикмахерская «Сусанна», кондитерская «Аревик» и ночной клуб «Гамлет». И в том, что последнее из вышеназванных заведений поименовано не в честь принца датского, я абсолютно уверена, потому что специально наведалась в Уголок потребителя и узнала, что владелец бизнеса — некто Гамлет Вазгенович Папазян.

Полупрозрачный пакет имени господина Татуляна в порывах ветра трепетал и нервно вздрагивал, порываясь улететь, но десятиметровая пальма оказалась надежным якорем.

Экзотическое дерево высилось так близко к окну, что я бы на месте блондина забеспокоилась о сохранности малогабаритного личного имущества. Местный обезьянопитомник находится не настолько далеко и не так хорошо охраняется, чтобы шустрые мартышки с врожденной клептоманией не имели возможности ухудшить криминогенную обстановку в респектабельном квартале с зелеными насаждениями, идеальными для скрытой переброски партизанского отряда натуральных гориллос.

— Закрыл бы ты окошко, — посоветовала я Артему.

— Да кто тут нас подслушает? Третий этаж! — Блондин раскинул руки и крестом упал на кровать.

— Хм… У нас что-то секретное? — прищурилась я.

Чужие секреты и тайны я люблю, грешна, не скрою.

— Какой же серьезный бизнес без секретов? — вопросом на вопрос ответил «серьезный бизнесмен», призывно похлопав ладонью по кровати обочь себя.

Таким жестом галантный тюлень сопроводил бы приглашение присоединиться к лежбищу. Я поняла это, но предпочла сделать вид, будто совсем не знаю тюленьего языка жестов.

— Ладно, сядем за стол переговоров, — сообразительный бизнесмен уяснил, что в кровати переговоров меня не дождется, и встал. — Что будешь пить?

Он опустился на корточки у мини-бара и с интересом заглянул в крохотную, со скворечник, холодильную камеру:

— Есть виски, водка и белое вино в сувенирных бутылочках, пиво в банках и вода в пластике.

— Мне воду, — без раздумий определилась я.

— Решила бросить пить?

— Почему это — бросить? Я и не начинала! — обиделась я.

— Ага, рассказывай, а то я забыл, как ты у очереди в аэропорту опохмелку клянчила! — фыркнул гадкий тюлень и, расслабленно шлепая по полу задними ластами, притащился к столу с двумя банками пива. — На, можешь не стесняться, я не из тех начальников, кто не имеет снисхождения к маленьким человеческим слабостям.

Я демонстративно убрала руки со стола, сложив их на коленях.

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет, — проинформировал меня мой новый человечный начальник и со звучным хрустом открыл банку пива. — Итак, вопрос: у тебя есть водительские права?

— Представь себе, есть! — Я гордо задрала нос.

Не надо думать, что я вовсе уж голодранка. В моей жизни случались моменты, когда денег на руках было достаточно, чтобы делать небольшие инвестиции. Наиболее продуманной из них оказались десять баксов, которые я когда-то заныкала под подкладку портмоне как фэн-шуйский магнит для денег, но и десять тысяч рублей, потраченные на обучение в автошколе, я считаю хорошим вложением. Перспективным. Когда-нибудь я буду зарабатывать достаточно, чтобы обзавестись автомобилем.

— А зачем тебе мои права? Хочешь нанять меня в качестве личного водителя?

— Не совсем, — блондин запрокинул голову и сладострастно забулькал холодным пивом. — Нужно будет перегнать в автосервис машину, которую я покупаю.

— Покупаешь — и сразу в сервис? — удивилась я. — Бэушную тачку берешь?

— Она почти новая! — обиделся потенциальный автовладелец. — Шикарная машина, в прекрасном состоянии, только небольшие покрасочные работы нужны.

— Нацарапанное гвоздем нехорошее слово замазать? — предположила я, зная, как простой народ в наших широтах выражает свое отношение к дорогим буржуйским тачкам.

— Нет, — Артем поморщился. — Котика закрасить.

— Котика?

— Котика, котика! Хорошенького такого котика с лапкой, указывающей на отверстие бензобака.

— А-а-а, понятно, на машинке девочка ездила, — засмеялась я. — Ладно, перегоню я твоего котика. Когда это нужно сделать?

— Не сейчас, попозже, я скажу, когда пора будет. Сначала у тебя другое задание будет. Слушай и запоминай: улица Сиреневая, номер сорок восемь!

— Сиреневая, сорок восемь, — повторила я. — Это где?

— Кто из нас местный? — недовольно покривился блондин.

Я подобралась.

Пусть Артем мне всего лишь временный начальник, это не повод показывать себя негодным работником. Если уж я нанялась на работу как знаток Большого Сочи, проявлять топографический кретинизм не в моих интересах: глядишь еще, начальственный тюлень за недостаточный профессионализм снизит оплату моего труда!

А мне хотелось бы побыстрее рассчитаться с долгом и закончить с этой барщиной.

— Так, Сиреневая…

Я попыталась представить карту города.

Воображение предупредительно развернуло вширь чертовски длинный свиток: Сочи — второй по протяженности город в мире.

— Сиреневая, Сиреневая…

Мысленным взором я прошлась по извивам долгой кривой, которую мое воображение для пущего местного колорита нарисовало красно-коричневым, в цвет жареного мяса с острым соусом «Аджика».

В какой именно части тонкой «сочинской» колбасы длиной в сто сорок пять километров помещается улица Сиреневая, я, к сожалению, не знала, но могла резонно предположить, что это новый район где-то у черта на куличках.

Давно заметила, что самые красивые названия из области ботаники градостроители дают глухим закоулкам и дальним околицам, отягощенным в историческом анамнезе то мором, то язвой, то игом.

— Заплатово, Дырявино, Разутово, Знобишино, Горелово, Неелово, Неурожайка тож, — забормотал мой внутренний голос, вспоминая по наущению поэта Некрасова честные имена нынешних Сиреневых, Жасминовых, Нарциссовых и Лилейных.

— Новый микрорайон на окраине? — предположила я.

— Коттеджный поселок, — уточнил работодатель и перестал коситься на меня с сомнением.

Почти угадала, молодец я. Продемонстрировала похвальное для курьера знание местности.

Я расправила плечи:

— Ну и что у нас там, на улице Сиреневой, сорок восемь?

— Пока не у нас, в том-то и дело, — непонятно ответил блондин и неинформативно побулькал пивом. — Там очень милый домик, который я могу купить, а могу и не купить, если выясню, что он не так хорош, как кажется. Точнее, если ты это выяснишь.

Он некультурно запулил пустую банку в окошко и сбил с пальмовой ветки пакет ТЦ «Татулян».

— Он меня дико бесил, — пояснил, напоровшись на мой возмущенный взгляд. — Висел тут, шуршал, прекрасный вид нам портил!

— Решительный малый, однако, и методы у него нетрадиционные, — заметил по поводу этакой борьбы за чистоту и красоту мой внутренний голос.

— Давай-ка поподробнее, что именно ты хочешь узнать о милом домике на Сиреневой, — проводив взглядом канувший вниз пакет с жестянкой, попросила я и полезла в сумку за блокнотом.

Во избежание последующих расхождений в методах и оценках имело смысл аккуратно законспектировать задачи.

Через полчаса я вышла из гостиничного номера, который, чтобы морально не терзаться, постановила считать кабинетом руководителя, и за первым же поворотом коридора полезла в сумку за мобильником.

Современный телефонный аппарат с доступом в Интернет — настоящая палочка-выручалочка. Улицу Сиреневую я нашла на раз-два-три, а дом номер сорок восемь еще и рассмотрела на фото из космоса, не особо, впрочем, впечатлившись.

Дом как дом: прямоугольный, под красной крышей, на небольшом участке с невеликим же бассейном.

Я потягала картинку вправо-влево и вверх-вниз, осматривая соседние домовладения, и сформировала предварительное заключение: мой наниматель сделал не лучший выбор. Неподалеку имелись домики покруче — с бассейнами причудливой формы, с теннисными кортами, детскими площадками и зелеными зонами, где в героических трудах убился насмерть не один ландшафтный дизайнер.

Там же их всех, судя по искусственным неровностям почвы, и захоронили.

— А дороги, смотри, какие хорошие! — восхитился мой внутренний голос. — Сразу видно, что по этому поселку не ездят лягушонки в коробчонках и ломовые телеги!

— Там, наверное, даже общественного транспорта нет, — предположила я. — Зачем он буржуинам? У них у каждого свое ландо с табуном рысаков под капотом.

— А вот у тебя нет ланда, — напомнил внутренний голос.

— Ландо, — поправила я автоматически. — В нашем великом и могучем языке это слово не склоняется.

— Вот беда, вот беда, у Наташки нет ланда! — сочинил дразнилку внутренний вредина.

— Почему это беда?

Я девушка скромная, не избалованная, мне романтичные поездки на трамвайчике еще не приелись.

— Потому, что без ланды и не туды, и не сюды! — ответил внутренний, продолжая измываться над великим и могучим.

И тут до меня дошло, о чем речь.

Элитный поселок расположен за чертой города, общественный транспорт туда не ходит, а у меня из личных средств передвижения только ноги!

— И ты их протянешь раньше, чем завершишь свое пешее странствие, — напророчил внутренний голос. — Пока дойдешь до той Сиреневой, сама посинеешь!

— Типун тебе на язык!

Я плюнула и решительно развернулась на сто восемьдесят градусов.

Из-за двери «начальственного кабинета» доносился мощный храп. Я энергично поаккомпанировала ему ударами кулака в филенку, и исполнитель виртуозного соло на глотке прекратил музицировать.

— Не спать на работе! — велела я выглянувшему за дверь Артему.

Встрепанный начальник с помятым человеческим лицом почесал голую рельефную грудь и изрек вопросительное:

— А?

А я сказала:

— Бэ! Гони-ка деньги на расходы!

— Да зачем тебе деньги? — Блондин скривился и акцентировал местоимение.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

Не как «зачем тебе деньги, прекрасная, весь мир и так у твоих ног», а как «зачем тебе деньги, убогая, с твоими-то жалкими потребностями».

— Было бы хуже, если бы это прозвучало как «зачем тебе деньги, несчастная, ты не успеешь их потратить», — зловеще нашептал мне внутренний голос.

Хм. И в самом деле…

Я передумала обижаться и спокойно объяснила:

— На Сиреневую не ходят автобусы, мне придется брать такси.

— Понял.

Человечный начальник сунул руку в карман тесных джинсов, немного поизвивался а-ля ленивый стриптизер (я начала краснеть) и вытянул наружу смятую купюру.

— Пятьдесят евро хватит?

— На некоторое время.

Я забрала бумажку и, пламенея щеками, удалилась.

Чтобы конвертировать чужеземных енотов в родные рубли, пришлось зайти в валютный обменник банка на параллельной улице.

Следуя туда коротким путем по задворкам отеля, я прошла мимо пальмы, которую до меткого броска моего человечного, но некультурного шефа венчал надутый ветром пакет, и увидела всю композицию: кулек плюс просвечивающая сквозь тонкий полиэтилен пивная жестянка — на соседнем дереве.

Замечу, что на елке эта инсталляция смотрелась более органично, чем на пальме.

— Если провисит до Нового года — сойдет за элемент праздничного убранства! — хихикнул мой внутренний голос.

Разжившись деньжатами, мы с ним повеселели.

По дороге домой я зашла в супермаркет и потратила часть денег, выданных мне на такси, на хлеб насущный. А также на насущную колбасу, сыр, масло, молоко и шоколадки.

Внутренний голос, неожиданно усовестившись, вякнул было, что шоколадки насущными не бывают, но я с ним не согласилась.

Мало что так необходимо молодой одинокой даме, как стратегический запас шоколадок, являющихся, как хорошо известно всем счастливым обладательницам пары Х-хромосом, идеальным антидепрессантом.

Обладатели Х и Y-хромосом, в просторечии именуемые мужиками, те же целебные свойства склонны приписывать алкоголю, но у меня к спиртному, как уже говорилось, сложное отношение, и дома я ничего такого не держу. Во избежание, так сказать.

Перекладывая из одной руки в другую увесистый пакет, я с пыхтением, сопением и замедлением поднялась на свой пятый этаж и уже под дверью вспомнила, что у меня нет ключа. Он остался у Марьи Васильны, которая тоже живет на пятом этаже, но, к сожалению, в другом подъезде.

— Фигасе! — Мой внутренний голос громко возмутился перспективой нещадной эксплуатации частей тела типа «ноги».

Я застонала и пару раз стукнулась в дверь головой.

Получилось звучно.

— Кто-о-о та-ам? — пропел знакомый голос за дверью соседней квартиры.

Я встрепенулась:

— Ивась, это я!

Дверь открылась, являя мне чудное виденье, оно же гений чистой красоты — изящного вьюношу в фартучке с кружевами.

Под розовым фартучком на нем были салатового цвета лосины и приталенная футболка на два тона темнее. Все модненькое, чистенькое, новенькое, аккуратно облегающее изящную фигурку.

Это было как немой укор: я сразу же почувствовала себя деревенской коровой. Даже хуже: потной жирной бегемотицей из темных африканских грязей.

— Натуська, привет! Ты чего такая? — Укор перестал быть немым.

Я не стала уточнять — какая именно. Ивась парниша утонченный, но отнюдь не деликатный. Врежет правду-матку, а я обижусь и в сердцах побью его подручной колбасой, оно нам надо?

— Ключ забыла у управдомши забрать, — объяснила я, входя в гостеприимно распахнутую дверь. — Посижу у тебя, отдохну, потом пакет оставлю и схожу за ключом.

— Зачем ходить, я сейчас котику позвоню, он будет с работы возвращаться, заскочит к Бабке Ежке.

Ивась, благодетель мой, поплыл в глубь квартиры:

— Иди на кухню, я тебя супом накормлю!

— Ивасик, я тебя люблю! — сказала я с искренним чувством и пошла на запах вкусной домашней еды.

— Я тебя то-о-же! — пропел в отдалении Ивась. — Только котику говорить не будем!

Усмехнувшись, я бухнулась на кухонный диванчик, вытянула ноги и огляделась. Отметила чистоту и порядок, каких у меня никогда не бывает, цапнула из вазочки печенье и развернула к себе глянцевый журнал, сверяясь с которым, Ивась готовил модный супчик.

«Вот только мы успели привыкнуть к чизкейкам и смузи, как на слуху уже митболы с фалафелем, бейглы и кейк-попы», — сообщала красиво иллюстрированная статья.

Я пожала плечами. Кто-кто, а я к чизкейкам, митболам и смузям отродясь непривычная!

— К смузи, — поправил меня внутренний голос. — Это слово не склоняется.

— Отстань, — сказала я коротко, продолжая читать.

«В этом сезоне в кулинарии появилось сразу несколько модных трендов…»

— Тьфу! — плюнул мой внутренний цензор. — Почему не сказать по-русски: новые направления?

Тут я кивнула: мне никогда не нравилось слово «тренды». Оно коробит чуткое ухо филолога компрометирующим созвучием с «трындеть» и «трындец».

Хотя «модный трындец» — это чеканное определение жизненного кредо Гриши Васильева, более известного как Григор Иваси.

Справедливости ради скажу, что свое претенциозное прозвище Гриша придумал не сам.

Была у нас в студенческой группе староста — натуральная реинкарнация старой канцелярской крысы, большая любительница макулатурного делопроизводства. В первый же наш день в универе она взялась переписывать присутствующих на лекции, а поскольку имен и фамилий новых товарищей еще не знала, то просила их назваться. И Гриша, громко и с чувством представляясь как Григорий Васильев, после второго слога фамилии пустил петуха, смутился и онемел. А староста, особа без чувства юмора и такта, так и записала, как услышала: Григор Иваси.

Под этим именем Гриша и снискал себе позднее локальную славу городской иконы стиля.

И, кстати, натуральные иваси, даже умей они говорить, не стали бы открещиваться от родства с нашим Гришей: сколько я его помню, он всегда был тощим, как весенняя селедка.

— Рыба моя! — обратилась я к приятелю, который вплыл в кухню, держа у уха телефон.

Рыба помахала ухоженным плавничком, показывая, что сейчас занята, и проворковала в трубку:

— Ко-отик, будь лапочкой, заскочи после работы к Бабке Ежке, забери у нее Натуськин ключик, а то бедная крошка домой попасть не может, сидит у нас.

— Бу-бу-бу, — согласно пробубнила трубка, и владелец отклеил ее от своей сережки с бриллиантиком.

— Зайдет, заберет, — сообщил он мне.

— Гран мерсище!

Я исполнила поясной поклон в позиции сидя.

— Слушай, Ивась, давно хочу спросить, почему ты Марью Васильну Бабкой Ежкой именуешь? Она же мировая старушенция.

— А потому, что у ее мужа стрижка ежиком, то есть он Дед Еж, стало быть, она Бабка Ежка, — объяснил Ивась, ставя передо мной курящуюся паром тарелку.

— Логично, — согласилась я и замолчала, осторожно дегустируя супчик. — Гм… А недосол — это модный тренд или пространство для кулинарного маневра?

— Ой, да посоли, как тебе надо! — Ивасик переместил с подоконника на стол солонку. — Вообще, как получилось, вкусно?

— Язык проглотить можно! — кивнула я, чавкая.

— Язык не надо, он еще пригодится, я жду, что ты сейчас мне все расскажешь.

Ивасик сел на табуретку, поставил локоть на стол, положил в ладошку подбородок и призывно поморгал.

— Все — это что? — уточнила я опасливо.

Рыбонька только выглядит, как нежный лютик, на самом деле он цепкий, как бультерьер. Я считаю, зря Ивась не пошел работать по профилю — из него получился бы прекрасный репортер светской хроники: приставучий как банный лист.

— Все — это подробности твоего заграничного вояжа! — Ивасик снова поморгал, побуждая меня начать былинный сказ.

— А ты откуда знаешь, что я за границу ездила? — Я удивилась.

Помнится, я этой радостью ни с кем не делилась.

— А кто, ты думаешь, устроил тебе эту поездку?

Ивасик улыбнулся, щипком подобрал с высокой скулы завитую прядку и заправил ее за ухо, явно красуясь.

— Чтоб ты знала, Рюрикович хотел Рузанку отправить, пришлось заставить ее взять самоотвод.

Рузанка — это Рузанна Симонян, одна из моих коллег и конкурентов. У нее пронзительные желтые глаза и выдающийся крючковатый нос, на основании чего мы с Ивасиком предполагаем, что Рузанка происходит по прямой линии от горного орла.

Рюриковичу Рузанка приходится троюродной племянницей — по местным меркам родство достаточно близкое, чтобы шеф чувствовал себя обязанным покровительствовать кровиночке. В результате эта птица-орлица то и дело утаскивает в клюве самые выгодные заказы, обделяя неединокровных Рюриковичу честных работяг чуть менее высокого полета.

Ясное дело, обделенные трудящиеся Рузанке не симпатизируют.

Ивась вообще-то не работает у Рюриковича, он парикмахер-стилист в модном агентстве, которое расположено на том же этаже, что и наша контора, и все наши девчонки бегают к нему стричься и делать прически. Одна я не бегаю, наоборот, сам Ивасик бегает за мной, уговаривая отдаться в его вооруженные ножницами руки.

Нетушки, не верю я в высочайший профессионализм парикмахера с дипломом филолога! Он же ножницами щелкает так ритмично, словно Гомера декламирует!

— Так что там с Рузанкой? — Я тоже выразительно поморгала.

— Представь, эта мымра позвонила мне в одиннадцатом часу вечера с требованием срочно-обморочно принять ее, чтобы подкрасить корни и подстричь кончики.

— К чему такая спешка? — удивилась я.

В моем понимании, в одиннадцатом часу вечера все корни и кончики должны уже смирно лежать на подушке.

— А ей, видите ли, внезапно перепала заграничная командировка, а лететь на Кипр с неухоженным оперением орлица наша не желала, — объяснил Ивасик, хрустнув печенькой. — Ну, я и помог ей принять решение не в пользу поездки.

— Каким же это образом?

Мне и правда было интересно. Ивасик — удивительно изобретательный интриган. Думаю, сказывается университетское гуманитарное образование, основательно познакомившее рыбоньку с литературной классикой и мировой историей.

— А я ей про акцию «Ля Мажор» рассказал.

— А что там, в «Ля Мажоре»?

«Ля Мажор» — это популярная сеть магазинов декоративной косметики. Я-то по причине перманентного безденежья туда редко заглядываю, а другие девочки пасутся там постоянно.

— Да много чего там, но эту акцию я придумал, — проказливо усмехнулся Ивасик. — Орлица как-то хвасталась, что ей любимый на Восьмое марта подарил французские духи «Бонжур, мадам», вот я и сказал, что их в «Ля Мажоре» по акции продавали — два флакона по цене одного. И поинтересовался, кому же ее любимый второй флакон преподнес?

— Какой же ты коварный тип гражданской наружности! — притворно возмутилась я, уже догадавшись, что было дальше.

Рузанка ревнива, как фурия. Заподозрив, что у ее любимого сразу две равноценные дамы сердца, она, разумеется, забыла про заграницу и ринулась терзать мужика, добиваясь признательных показаний.

— Я коварный, орлица ревнивая, а ты счастливая: пришлось Рюриковичу на Кипр тебя налаживать, — хихикнул Ивасик. — Ну? Хоть спасибо скажи!

Мне, если честно, хотелось сказать доброхоту, втравившему меня в детективную историю, много разных нехороших слов, но я сдержалась и сказала:

— Большое тебе спасибо, добрый ты человек!

— Ну и как это было? — спросил он.

— Совершенно незабываемо! — искренне сказала я.

— А подробнее? — заерзал Ивасик.

Но тут запел дверной звонок, и добрый любопытный человек побежал открывать своему котику.

Ивасиков котик — застенчивый двухметровый водовоз. В смысле, он развозит по домам и офисам клиентов бутилированную воду.

Простая и незатейливая профессия современного водовоза не развивает ее представителей в плане интеллекта, зато держит их в хорошей физической форме, ведь одна баклажка с водой весит целый пуд, как чугунная гиря. Ивасиков котик запросто мог бы подменять скульптурных атлантов, которые держат портик Эрмитажа. Видеть, как хлипкий Ивасик командует этим кротким могучим гигантом, чрезвычайно забавно.

Кстати, зовут гиганта Ромой, и добрым знакомым он позволяет именовать себя Ромашкой.

— Котик ключики принес! — Ивасик вернулся в кухню и продемонстрировал мне оттопыренный пальчик, украшенный кольцом с ключом.

— Котик — золотой человек! — громко молвила я.

Это прозвучало несколько парадоксально, но спорить никто не стал.

— Привет, Наташка, — золотой котик боком вдвинулся в дверь и сгрузил на пол покупки.

— Привет, Ромашка! — ответила я в рифму, непроизвольно (привычка вечноголодного человека) посмотрев на пакет.

Сквозь прозрачный пластик я разглядела авокадо и кумкват и восхитилась педагогическими способностями Ивасика. Научить мужчину разбираться в экзотических фруктах — это серьезное достижение!

— Ну-у-у, котик — он не совсем мужчина, ты же понимаешь, — хихикнул мой внутренний голос. — Впрочем, это личное дело каждого.

Чтобы не мешать личным делам соседей, я не стала засиживаться у них в гостях и, торопливо выхлебав модный супчик, пошла домой.

Причем, Ромашка как самый настоящий мужчина проводил меня, не позволив девушке самой нести пакет с насущным хлебом и другими продуктами.

Чувствуя себя королевой при галантном паже, я привычно втолкнула в замочную скважину ключ и… не смогла его повернуть.

— Бабка Ежка не тот ключик дала?! — всполошился мой внутренний голос.

Как и я, он сознавал, что нам больше некого наладить в суровый и долгий поход из подъезда в подъезд, на этот раз придется своими собственными ножками топать.

Я вытянула ключ из скважины и одарила его взором, полным укоризны и недоумения: вроде мой? Или бабулька перепутала?

А паж Ромашка решил, что королева уже открыла путь в свои чертоги, и, явно торопясь покончить с благородной миссией сопровождения, толкнул дверь.

И она распахнулась.

— Не понял! — с претензией выразил нашу общую озадаченность мой внутренний голос. — Она что, открыта была?!

— Не понял! — эхом донесся из чертогов голос Ромашки. — Ты в доме вообще уборку не делаешь?!

— Вообще делаю, — я засмущалась. — Иногда…

— Редко, — в приступе неуместной честности добавил мой внутренний голос.

Мое смущение трансформировалось в раздражение.

Да, я не великая аккуратистка, но кто бы мне на это пенял! Между прочим, Ивасик плакался, что его котик Ромашка разбрасывает дома грязные носки в стиле сеятеля!

— Просто офигенный бардак! — не без почтения молвил тем временем сеятель.

— А ну пусти! — Я толкнула его в спину.

Застрял, понимаешь, в узком коридоре, как пробка!

Ромашка послушно продавился в кухню и восторженно вякнул про бардак уже оттуда.

А я заглянула в комнату и полномасштабно уподобилась легендарному овощу.

В смысле, основательно охренела.

Потому что ТАКОГО бардака у меня никогда раньше не бывало!

— Я даже не уверен, что ты смогла бы его создать, — солидарно со мной произнес внутренний голос, натолкнув на дельную мысль.

— Кто-о?! — взревела я. — Какая сволочь это сделала?!

— Не ты? — правильно понял мой вопль Ромашка.

Сообразительный.

Я, конечно, произвожу иной раз впечатление особы странной и порывистой, но все-таки не вываливаю на пол содержимое мебельных ящиков, полок и антресолей!

Во всяком случае, всех сразу.

— На кухне то же самое? — Я обернулась к Ромашке, азартно сопящему за моей спиной.

— Ага, — лаконично ответил он, с нескрываемым интересом оглядывая поруганный интерьер поверх моего плеча. — И во второй комнате, кажется, тоже…

Тут только я обратила внимание на то, что обычно запертая дверь в смежную комнату приоткрыта.

— Айда, посмотрим! — воодушевился мой внутренний голос.

Квартира, в которой я живу, вообще-то двушка, но сдали мне ее как однушку. Вторую комнату владелец запер еще до моего вселения, и мне всегда отчаянно хотелось увидеть, что там и как. Ну знаете, синдром супруги Синей Бороды.

Переступая через разбросанные по полу бумаги и тряпки, я проскакала к заветной двери и заглянула в секретную комнату.

— Ну чисто музей! — восхитился Ромашка, без сомнений и колебаний последовавший за мной.

Стены небольшой комнаты были плотно, квадратно-гнездовым способом, закрыты картинами. Из мебели присутствовал только старинный шкафчик-горка, заполненный бокалами, рюмками, графинами и прочей претенциозной стеклотарой. А бардака как такового не было, что меня странным образом задело.

Как будто у погромщиков на музейный интерьер рука не поднялась!

Это унизило меня как личность, ведущую непритязательный и скромный образ жизни.

— Придется Вадику звонить, — оборвала мое обиженное сопение реплика Ромашки.

— Зачем?

Я поежилась.

Вадик — это маклер, при посредничестве которого арендовали жилье и я, и Ивасик с котиком. Настоящих хозяев наших квартир мы не знаем и по всем вопросам, связанным с проживанием, контактируем с Вадиком. Мужичок он ничего так, добродушный, но квартирный вопрос его сильно испортил, и я уверена — Вадик обязательно попытается стребовать с меня арендную плату досрочно. Типа, чтобы два раза не ходить. А я еще не разжилась деньгами на очередную квартплату!

— А вдруг тут какого Рембрандта не хватает? — Ромашка кивнул на стену в картинах. — Доказывай потом, что не ты его сперла!

Я с сомнением оглядела немногочисленные территории, не охваченные высоким искусством.

Бреши были невеликие, максимум с почтовую открытку, но даже такое маленькое полотно кисти Рембрандта стоило бы больших денег.

— Не думаю, Рембрандт не мелочился, у него натурщицы такие габаритные были, что в миниатюры не помещались, — проворчала я, но все-таки позвонила Вадику.

Он примчался быстро, потому что живет на соседней улице и именно поэтому курирует наш квартал, но еще до его прихода я успела позвонить Марье Васильне и получить клятвенное заверение, что она оставила мое жилище в целости и сохранности.

Бабуля была абсолютно уверена, что заперла дверь на ключ, и сомневаться в ее словах оснований не было: ни склероза, ни маразма у нашей управдомши нет и в помине.

— Вроде все на месте, — сказал, явившись по тревоге, и Вадик. — А рембрандтов тут не было и нет, это все самодельные копии, мазня дедули, который оставил внуку хату с наказом хранить его сокровища в высшей степени бережно и трепетно, так в завещании и написал: коллекцию не продавать, не разбазаривать, из родных стен не выносить во веки веков, аминь. Наследничек, собственно, потому тут и жить не стал — диссонирует интерьерчик с его чувством прекрасного.

Тут он посмотрел на меня с новым интересом и сказал неуверенно, словно пробуя, как это звучит:

— Кстати, а ведь кражу-то дед не предусмотрел…

— Сколько? — спросила я прямо.

Не дура ведь, распознаю небрежно замаскированные деловые предложения.

— На квартплату за месяц потянет, — быстро ответил Вадик.

Он тоже не дурак.

— За квартал, — повысила ставки я.

— За два месяца, — отбил подачу маклер.

— Заметано.

Мы ударили по рукам.

— Вы это о чем? — спросил простодушный Ромашка, отслеживавший эту блиц-партию в бизнес-пинг-понг с видом заинтересованного, но туповатого зрителя.

Такие лица я видела у болельщиков на олимпийских соревнованиях по керлингу.

— Потом расскажу, — пообещала я.

Мое настроение улучшилось.

Вадик, тоже довольный, убежал, бросив мне через плечо:

— Меня тут не было, я ничего не видел!

Пришла Бабка Ежка, сокрушенно поцокала языком, спросила, буду ли я вызывать милицию.

— Полицию, — поправила я на автомате, мысленно прикидывая, сколько места займут картины, снятые со стены и сложенные аккуратным штабелем. — Нет, их я вызывать не буду. Хозяину позвоню, пусть сам решает, что делать.

— Что делать, что делать, — проворчала управдомша, тоже явно строя планы. — Деньги готовить, вот что делать! Будем на кодовый замок собирать, теперь-то уж у меня весь подъезд сдаст, как миленькие, никто не отвертится!

Она просветлела челом и, истово бормоча пугающее заклинание «двадцать три тысячи пятьсот разделить на пятнадцать квартир», удалилась.

Втроем с котиком Ромашкой и рыбкой Ивасиком мы до глубокой ночи переносили живописные полотна в неудобных тяжелых рамах в соседнюю квартиру.

Весь дедов музей поместился под кровать, размеры которой я только сейчас оценила по достоинству.

— Кто бы знал, что она так пригодится! — простодушно молвил Ромашка, и Ивасик зарделся, а я долго смеялась.

Спать я легла в хорошем настроении, омрачала которое только мысль о необходимости завтра заняться приведением в порядок разгромленной квартиры.

Я не стала на ней фиксироваться.

В конце концов, Ромашка прав, надо делать уборку в доме хоть изредка.

Четверг

Правильно говорят, что утро вечера мудренее.

Выспавшись, я поумнела и поняла, что спешить с уборкой не стоит. Сначала надо официально уведомить хозяина квартиры о ее поругании и ограблении и дать дедову наследнику возможность показательно предаться скорби на пепелище. А то ведь не поверит в свое внезапное счастье!

Я позвонила Вадику и, старательно пригасив живую бодрость голоса, доложила:

— Доброе утро, если оно, конечно, доброе, в чем я лично очень сомневаюсь! Случилось страшное: мое жилище ограбили, взломали дверь в хозяйскую комнату и вынесли все картины!

— Уже?!

Вадик поперхнулся каким-то утренним напитком, прокашлялся и поспешил замаскировать предательскую радость:

— Уже…ль такое случилось?!

— Представь себе, — вздохнула я. — Стены голые, все художественные ценности пропали.

— Все-все? — переспросил Вадик с недоверием и уважением одновременно.

Понимает же, какая это была весомая ценность — пара центнеров мазни в резных рамах.

— То-то и оно, — горделиво подтвердила я. — Абсолютно весь массив любительской живописи вынесен под кро… В смысле, под покровом ночи он вынесен.

— Ой, как хозяин будет сча… В смысле, сейчас хозяин будет плакать, как дитя, — Вадик тоненько вздохнул и тут же начал насвистывать, как птичка. Потом вспомнил важное и озаботился: — Как сейчас выглядит ограбленная комната?

— Как поле злаков после нашествия саранчи! — отрапортавала я. — Стихотворение помнишь? Нивы сжаты, рощи голы…

— На полях туман и сырость! — радостно подхватил Вадик.

Вот уж не думала, что он любитель классической поэзии.

— Колесом за сини горы солнце красное скатилось, — деловито закончила четверостишие я. — В смысле, я ухожу, у меня дела, уборку пока не делаю…

— Никакой уборки, что ты! — заволновался Вадик. — Нам же все запротоколировать надо, сфотографировать, чтобы подтвердить факт ограбления!

Тут я подумала, что могу сыграть на этой их надобности, и показательно задумалась:

— Или все-таки сейчас все убрать? Хм… Неохота в свинарнике ночевать, а вечером у меня никаких сил на уборку не будет…

— Не вздумай! Я потом уборщицу пригоню, она к твоему приходу все добросовестно вымоет и вычистит! — моментально «продавился» Вадик.

— Ну ладно, если ты так просишь…

Я закончила разговор в распрекрасном настроении, которое еще улучшилось после утреннего приема пищи.

Плотный завтрак — редкое природное явление в наших широтах! В смысле, в моей жизни.

Обычно в моем холодильнике мыши вешаются, а нынче имело место быть нетипичное продовольственное изобилие: и молочко тебе, то есть мне, и сырок, и колбаска, и яйца! Сочинить вкусный завтрак — пара пустяков!

Обычно-то мои гастрономические опыты ограничены скудными продуктовыми наборами типа «скисшее молоко, черный перец горошком и леденцы от кашля».

— Эх! — притворно загрустил внутренний голос. — Никаких условий для тренировки кулинарной изобретательности!

Но супротив омлетика с колбаской не вякнул, только мычал сладострастно, пока я вилкой работала.

Потом я позвонила в контору и убедилась, что срочной работы для курьера Ложкиной не предвидится. Трудовая жизнь журналистки Лисиной тоже не била ключом по голове, и я решила употребить имеющееся время и накопленные силы на выполнение задания, поставленного временным работодателем — Артемом.

Поеду на улицу Сиреневую.

— Пройду-усь по Абрикосовой! Сверну-у на Виноградную! — запел мой внутренний голос. — И где-то на Сиреневой я посижу в тени!

— Не фиг рассиживаться! — строго сказала я, настраиваясь на ударный труд. — Надо побыстрее отработать кредит в дохлых енотах!

Внутренний голос проворчал что-то вроде «сама-то не помри, перетрудившись», но я его проигнорировала.

Убегая, я сунулась к соседям, но у них было закрыто, на мой стук в дверь никто не отреагировал. Вероятно, Ивась сегодня в первую смену работает, с семи до трех.

Я набрала его номер, и трубка, важно погудев, торжественно возвестила голосом Левитана:

— Внимание! Говорит Москва!

Это был сигнал, означающий, что Ивась работает, не покладая рук, а телефон лежит у него на подзеркальном столике и включен на громкую связь. И все мастера и их клиенты с огромным интересом слушают телефонные беседы Ивасика — он обожает шокировать и будировать мирную общественность.

Экономически выгодный имидж мастера-стилиста нетрадиционной ориентации требует довольно специфичного пиара.

— Привет тебе, о великий и ужасный! — кокетливо мурлыкнула я, давая приятелю понять, что готова разыграть небольшой радиоспектакль.

Обычно-то я к нему попроще обращаюсь: Ивась там или по фамилии — Васильев.

— Ой, да ладно тебе, крошка, чем это я ужасен? — напел в ответ приятель, явно улыбаясь во весь рот. — Хотя, конечно, местами я и вправду велик…

Я живо представила, как из-под недоделанных причесок жертв парикмахерского искусства, шевелясь и волнуясь, потянулись чуткие эльфийские ушки.

— Ты сама-то как после вчерашнего? — заботливо поинтересовался Ивась.

В салоне наверняка воцарилась кладбищенская тишь, даже ножницы не чирикают. А в зеркалах отражаются исключительно круглые глаза: присутствующие заинтригованы и озадачены. Не понимают, что за шуры-муры у голубого парня с какой-то крошкой?!

— Ой, да все мы после вчерашнего не в лучшей форме, полагаю, — я намеренно расширила круг участников загадочных шур и мур до бесконечности. — Лапы ломит, хвост отваливается, зато клиент доволен, как слон! И подтвердил предварительную договоренность по оплате!

Все, теперь коллеги Ивасика будут думать, что он высокооплачиваемый специалист чрезвычайно широкого творческого профиля.

— Чудненько! — не смутился намеками наш герой. — А что квартира в состоянии полнейшего разгрома, так это не беда, мы все тебе поможем с уборкой.

«Все», ага. Вот теперь народ уж точно уверился, что у нас была разрушительная групповуха.

— Не волнуйся, уборку сделают без нас, это подарок от благодарного клиента, — вот это я с искренним удовольствием сообщила.

— Дивненько! — порадовался Ивась. — Побольше бы таких благодарных клиентов!

Это уже явно присутствующим в салоне адресовалось. Думаю, сегодня у мастера на все руки и прочие органы будут добрые чаевые!

— Отдельное спасибо тебе и котику за выносливость! — поблагодарила и я.

Не знаю, как удаленные слушатели вписали в контекст информации о групповухе выносливого котика. Но Ивасик догадался, что речь о выносе картин.

— Все для тебя, крошка! — отозвался приятель. — А что с дровами делать будем?

С разбором простого шифра я не затруднилась: дрова — это что-то тяжелое, сложенное в поленницу. То есть однозначно штабель дедовых художеств в массивных резных рамах. Но специально для слушателей я еще подпустила туману:

— С теми, что остались бревнами лежать у тебя под кроватью?

Клянусь, я услышала, как завистливо и мечтательно ахнул женский голос.

И забила последний гвоздь:

— Пусть отлеживаются, авось еще на что-нибудь сгодятся!

— Изобретательная ты наша, — похвалил меня Ивасик. — Забегай вечерком, порадую тебя чем-нибудь.

«Горячим супчиком!» — попросила я его исключительно мысленно.

А вслух ответила:

— Обязательно забегу, незабываемый ты наш! Все, люблю, целую, до встречи томным вечером! — и, подхихикивая, отключилась.

Уже в такси я сообразила, что не подобрала себе «легенду» и подходящую к ней экипировку для похода.

Кто я? В каком образе не буду выделяться среди аборигентов улицы Сиреневой с ее элитными коттеджами?

— У-у-у, да там, поди, сплошь буржуины живут, ты слишком просто оделась! — упрекнул меня внутренний голос.

— Не смогла сделать выбор между джинсами с кринолином и сарафаном из шиншиллы! — съязвила я.

У меня гардероб простой, функциональный. Из дизайнерских нарядов только авторское пончо из павловопосадкого платка, середину которого я случайно прожгла утюгом.

— Где буржуи, там и пролетарии, — вспомнил внутренний. — Ты могла бы прикинуться безработной уборщицей в поисках нового места.

Воображение с готовностью нарисовало мне образ странствующей уборщицы: сутулой, с пыльными босыми ногами и шваброй через плечо. И с ведром, кокетливо пристроенным на сгибе локтя.

Не хочу быть уборщицей.

— А кем ты хочешь быть? Владычицей морскою? — съехидничал внутренний.

Талантливое воображение послушно переделало уборщицу во владычицу. Она выглядела как русалка с бюстом четвертого номера, в короне и со скипетром. Но скипетр все же предательски смахивал на швабру.

Я почесала макушку (удобно без короны-то!). М-да, надо было подготовиться…

— Кстати, где-то там староверы живут, которых из строящегося Олимпийского парка выселили, — сжалившись, подсказал мне внутренний голос.

— Староверы — это хорошо! — оживилась я.

Староверы — они же скромные, да? Одета я очень простенько, сейчас скучную мину сделаю — и буду типичная староверка.

Или староверша?

— Старовериха! — хмыкнул внутренний.

Я сделала личико постное, как полупроцентный кефир.

Посмотрела на себя в зеркало заднего вида.

Чего-то не хватает…

— Или что-то лишнее, — поддакнул внутренний голос.

Рыжие волосы прозрачно намекали на огненный темперамент, не свойственный скромным старовершам и староверихам, а потому предосудительный.

— Простите, у вас случайно не найдется чистого носового платка? — спросила я водителя, перехватив его любопытный взгляд в зеркале заднего вида.

— Реветь будешь? — добродушно предположил он. — С чего бы? Вроде ты без чемодана.

— И что?

Я озадаченно поморгала.

Какая связь между слезами и чемоданами?

— Ну-у, если чемодан из крокодиловой кожи, то какая-то связь угадывается, — встрепенулся внутренний голос. — Ведь крокодилы горько плачут, когда едят!

Я только вздохнула с прискорбием.

Мне тоже иногда хочется поплакать над своей горькой судьбой. Угораздило же меня родиться с переизбытком фантазии!

— Так это… Доведет мужик бабу, она чемодан соберет, в такси сядет — и к маме, — охотно пояснил таксист. — А в машине сидит и ревет! Или, наоборот, доведет баба мужика, он ее с чемоданом в такси затолкает — и к маме, а она снова ревет! Я уже знаю: если села баба с чемоданом — готовь носовые платки!

— Да ладно, — не поверила я в тотальную бабью инфантильность. — Что, все к маме едут?!

Лично я тех, кто меня достает, самих к такой-то матери посылаю! Или хотя бы к чертовой бабушке.

— Не все, — согласился таксист. — Некоторые к другому мужику уезжают, но те не плачут.

— Вот и я плакать не буду, — сообщила я. — Мне носовой платок для другого нужен.

Заинтригованный таксист выдал мне искомый платок. Я встряхнула его за уголки, пытливо посмотрела на просвет и, признав почти стерильным, ловко сварганила себе экологически чистый головной убор в крестьянском стиле.

— В храм? — предположил водитель.

О, значит, я таки попала в образ!

— А это уж как Богу угодно будет, — смиренно молвила я, не загадывая заранее, как сложится день.

Высаживаться непосредственно у нужного мне дома номер сорок восемь я не стала — зачем так явно демонстрировать подозрительный интерес к объекту?

Я вышла из машины на перекрестке, оставив самой себе и воображению таксиста пространство для маневра. Пересекающий улицу Сиреневую переулок Лилейный одним концом упирался в тихий молельный дом, другим вливался в набережную, откуда доносились разудалые песни и ароматы шашлыка.

— Сделай выбор между грешным и праведным! — призвал меня внутренний голос.

Я вытащила из сумки мобильник и посмотрелась в его темный экран, как в зеркальце. Поморщилась: мобильник был старый, битый жизнью и асфальтом, и разбежавшиеся по экрану тонкие трещинки легли на мое лицо в отражении как морщины. Впрочем, это только добавило убедительности образу простой доброй женщины, не чуждой похвального стремления к чистоте…

— Ах да, ты же играешь уборщицу! — вспомнил внутренний голос.

Вообще-то я имела в виду чистоту душевную, но определенно ничто не мешало простой доброй женщине делать карьеру в службе клининга. У меня только швабры при себе не имелось. И ведра.

— Ну ведь не каждый профи таскает с собой свои орудия труда, — рассудил мой внутренний голос. — Взять, к примеру, балерину или там банщика. Первая не бегает по улицам на пуантах, а второй не ходит с веником…

В этот момент из распахнувшейся передо мной неприметной калитки на улицу Сиреневую выступил красномордый дядька в белом махровом халате и с пуком какой-то сухой растительности в руках.

Я резко остановилась и за неимением другого собеседника (внешнего, а не внутреннего) с претензией объявила этому самому дядьке:

— Ну знаете ли! Если вот это не банщик, то я просто не знаю, как выглядят банщики!

Я даже палец на предполагаемого банщика нацелила пистолетиком.

И, хотя пистолетик у меня получился ничуть не страшный, даже декорированный относительно приличным маникюром, дядька крупно вздрогнул, а сухостой в виде шара подпрыгнул на его ладонях и спланировал на дорогу.

— Роза! — взвизгнул дядька и скрипнул резиновыми шлепанцами, беря разгон.

— Ну, знаете, если это роза, то я просто не в курсе, как выглядят розы! — охотно поделился со мной недоумением внутренний голос.

Сплетенный из сухих колючек колобок резво покатился в сторону набережной, и чокнутый банщик погнался за ним.

Оставшаяся открытой калитка призывно скрипнула, я машинально приблизилась к забору и заглянула во двор. Видимо, подсознательно высматривала покинутую психом баню.

Но бани там не было.

Прямо за калиткой, сладко потягиваясь, эффектно застыла дородная дама в шелковом кимоно расцветки «пожар в джунглях». Я бы подумала, что она занимается японской гимнастикой макко-хо, если бы не счастливейшая улыбка, ширину и блеск которой так и хотелось подкорректировать кусочком лимона.

— Япона мать! — восхитился фактурой мой внутренний голос.

— Чего надо? — опуская руки и поводя плечами, добродушно поинтересовалась япона мать.

— Доброе утро, извините, я случайно к вам заглянула, — я слегка попятилась, отдаляясь от внушительного декольте, образованного расходящимися полочками пестрого кимоно.

Происходящие в декольте физкультурницы сейсмические процессы выглядели несколько пугающе.

— Побирушка? — по-прежнему благодушно поинтересовалась дама, то ли оглаживая бока, то ли нашаривая карманы.

— Авось подаст тебе на бедность, — хихикнул внутренний голос.

Я постаралась не обидеться.

— Нет! Я просто шла, а тут калитка распахнулась, и выбежал красномордый дядька…

— Эй! — одернул меня внутренний голос. — Вообще-то он от нее выбежал! Ты полегче, не стоило бы хаять чужого мужика!

— Что, не понравился мужик? — мадам улыбнулась. — Ой, что б ты понимала! Это сосед мой. Забегал на утренний кофе.

— А убежал с розой, — пробормотала я.

— С какой еще Розой?! — Япона мама перестала улыбаться.

— С такой, — я нарисовала руками в воздухе колобок и еще чуток попятилась.

— Что?!

Моя собеседница вывалилась на улицу по пояс, как кукушка из ходиков.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как пресловутый мужик в халате, преследуя удирающий от него колобок из сена, скрывается за углом.

— За кем он гонится? — подняв одну соболью бровь, спросила дама с нехорошим интересом.

— Да говорю же, за розой, — досадливо объяснила я.

— Но Роза — это я!

— Ой! Если это роза, то мы никогда не видели роз! — вякнул мой внутренний голос прежде, чем до нас дошло, что Роза — это имя милой дамы.

— Ах, это вы Роза! То есть это вас он звал! — смекнула я и рассмеялась. — Извините, я подумала, что роза — это та круглая фигня из сухой травы…

— Это перекати-поле, — дама тоже улыбнулась. — Сувенир из Африки, прекрасное украшение интерьера ванной комнаты. У меня два таких, вот, поделилась с соседом.

— Перекати-поле в ванной?

Я попыталась осмыслить и переварить эту информацию. Получалось не очень.

Это каких же размеров должен быть санузел, чтобы в него органично вписалась такая легендарно беспокойная вещь, как перекати-поле?! Даже два перекати-поля!

В моем клозете от стены до стены меньше полутора метров. На такой площади вольно кататься может разве что молекула.

Например, самая маленькая в мире светящаяся молекула люциферазы морского рачка Медридиа Лонга, синтезированная российскими учеными. Я как раз недавно делала интервью с ученым-биофизиком…

— Эй, не выпадай из образа! — одернул меня внутренний голос. — Сейчас ты не журналист, а уборщица!

— Ты кто вообще? — очень кстати спросила япона мама, явно уловив охватившую меня классовую неприязнь.

— Уборщица, — ответила я со вздохом.

— Работу ищешь?

Я кивнула.

— В Белый Дом сходи, там прислугу меняют как перчатки, всегда кто-то нужен.

— Далековато мы от Вашингтона…

— Я про другой Белый Дом! Тут недалеко, на Сиреневой, особняк с колоннами, увидишь — мимо не пройдешь.

Взмахом руки собеседница указала мне направление — как раз в сторону интересующего меня сорок восьмого дома.

Я вспомнила, что на фото видела поблизости некое пафосное сооружение с фигурными бассейнами, полями для гольфа и японскими садиками. Наверное, как раз тот самый Белый Дом.

И я пошла «наниматься на работу».

Архитектор местного Белого Дома совместил красоту и безопасность в бестрепетной манере доктора Франкенштейна, собиравшего свое чудовище из разнородных кусков.

Белый Дом был прекрасен — мраморный, со стройными колоннами, поддерживающими изящный треугольный портик, на фронтоне которого был выбит исторический год строительства этого дворца — 2014-й, олимпийский.

Зато оборонительное сооружение типа «забор неприступный», открывавшее взорам прохожих только верхнюю треть колонн и пресловутый портик, наводило на мирного путника тихий ужас.

Забор был каменный, четырехметровой высоты, с подозрительными выпуклостями, похожими на башни, в которых можно было спрятать небольшую армию, и зубчатым краем, окаймленным колючей проволокой так художественно, что грозное металлическое рукоделие смотрелось изящным кружевом.

Ворота произвели на меня совершенно неизгладимое впечатление. Их сделали из дерева, которое снаружи обшили начищенными до блеска круглыми щитками размером с кастрюльную крышку. Только в том месте, где у кастрюльной крышки была бы петелька, на щитках высились острые треугольные шипы.

Я живо представила, как шипастые ворота с разгона таранит понукаемый захватчиками боевой слон, и пожалела того бедного слона от всей души.

Воображение с готовностью нарисовало мне выразительный образ стража, достойного таких ворот, и я немного струхнула.

У привидившегося мне привратника было огненное дыхание классического дракона и соответствующие нрав и аппетит.

— А не пошла бы ты? — малодушно предложил ретироваться внутренний голос.

Но я уже занесла кулачок над массивом дерева, прикидывая, куда конкретно ударить, чтобы не напороться на шип. Ни стилистически правильной колотушки, ни сигнального колокольчика, ни нормального электрического звонка я не увидела.

Неожиданно над моей головой послышалось негромкое зловещее жужжание.

— Ой! Это ж-ж-ж неспроста! — испуганно вскинулся мой внутренний голос.

— Должно быть, это неправильные пчелы, — опасливо согласилась я и подняла глаза, предварительно на всякий случай их прищурив.

Прямо на меня вытаращилось серебристо-сиреневое стеклянное око, упрятанное в небольшую пушку.

— Ща оно ка-ак жахнет! — напророчил внутренний голос, и я зажмурилась.

Но оно не жахнуло.

— И чего вам угодно, мадам? — поинтересовался хорошо поставленный голос.

Вопрос был сформулирован куда более изысканно, чем можно было ожидать в подобной ситуации. Вообще-то мадам не удивилась бы, услышав: «Кого несет, а ну, валите восвояси, пока целы!»

— Э-э-э, — проблеяла я, пинками сгоняя в кучку разбежавшиеся по закоулкам мозга мысли. — Нам угодно предложить достопочтенным хозяевам свои услуги!

— Какого рода?

— Женского! — тупо брякнула я.

Тут же смекнула, что едва ли не отрекомендовалась жрицей любви, и поспешила объяснить:

— Вы не подумайте чего плохого, я добропорядочная жрица клининга! В смысле, просто уборщица!

Сообразила, что простую уборщицу в такой особняк не возьмут, и добавила:

— В смысле, не простая уборщица, а с дипломом и верительными грамотами!

— И с родословной, — хихикнул внутренний голос. — Скажи еще: «потомственная уборщица дворцов в четвертом поколении»! Тебя сразу примут!

— В настоящее время открытыми вакансиями не располагаем, — ответил хорошо поставленный голос.

— А можно внести меня в лист ожидания? — вякнула я.

Совсем забыла, что на самом деле эта работа мне вовсе не нужна, и по привычке не пожелала отступиться.

Я упорная, как не знаю кто.

Маменька так и говорит иногда: «Натуся, ну, в кого ты у нас такая упорная?»

«В соседского бульдога, наверное!» — мысленно отвечаю я на этот риторический вопрос, но вслух свой ответ не озвучиваю, чтобы маменька не обиделась, а папенька не взревновал.

— Внести в лист ожидания? — задумчиво повторил хорошо поставленный голос.

— Ща тебя как внесут туда, так потом вперед ногами вынесут! — припугнул меня внутренний голос.

Очень ему не понравилось, как зловеще скрипнула доселе невидимая калитка.

Относительно небольшой прямоугольник — весь в шипах, чисто терка! — выдвинулся из массива ворот и открыл мне вид на привратника — крепкого мужчину в камуфляже.

— Здрасте, — сказала я вежливо.

Но этот черт пятнистый от меня отвернулся, продемонстрировав коробочку переговорного устройства за ухом и спиралевидный шнурок, уходящий за воротник.

— Добрый день, уважаемый! — повторила я с нажимом (проснулись гены бульдога).

Камуфлированный тип шагнул в сторону, пропуская товарища в цивильном штатском, и моя рука, по-прежнему занесенная над образовавшейся пустотой, попала в капкан захвата.

— Ой, отпустите!

Я как-то сразу поняла, что это не приветственное рукопожатие.

Штатский дернул, я оказалась во дворе, бронированная калиточка за мной со стуком закрылась.

— Доигралась! — припечатал внутренний голос, видимо, напрочь позабыв, что роль странствующей жрицы клининга я выбрала по его же наущению.

За воротами лежала полоса тени. Из нее меня, моргающую, как совенок, выдернули на яркий свет и снова погрузили в сумрак.

Проволокли, на поворотах небрежно прикладывая боками о стены, по коридорам.

Спустили, как ком сырого белья по стиральной доске, с крутой лестницы.

Закрутили вокруг своей оси, уронили в глубокое кресло и пришпилили к мягкому сиденью острым, как световой меч джедая, белым лучом.

И все это с такой скоростью, что я даже вчерне не успела сформулировать ноту протеста!

— Да какого хрена?! — прикрыв глаза ладошкой, емко возмутилась я в выражениях, далеких от дипломатических.

Где-то по пути я лишилась сумки и чувствовала себя не просто плененной, но еще и ограбленной.

— Молчать! Вопросы здесь задаю я! — прикрикнул кто-то, прячущийся за лампой.

— Кто — я? Я бывают разные! — в белый свет, как в копеечку, выпулила я цитату.

— Молчать! Вопросы здесь задаю я! — повторил невидимка.

— Что, у кого-то пластинку заело? Так я не буду разговаривать с граммофоном! — всеми лапами уперлись мы с бульдогом, порывшемся в моей родословной.

— А куда ты денешься? — фыркнул «граммофон» и повернул лампу.

Мое разгоряченное лицо накрыла приятная тень, а светлый круг с намеком лег на замочную скважину.

— Это намек на то, что я тут заперта? — спросила я враждебно. — А по какому, собственно, праву? Мне в профсоюз уборщиц пожаловаться? Вы вообще кто?

— Вопросы! Тут! Задаю! Й-а-а-а-а!

Острый луч нервно запрыгал и скачками, как пьяный заяц, вернулся ко мне.

Я зажмурилась.

— А граммофон-то конкретно поломанный, — опасливо отметил мой внутренний голос. — Прям псих! Ты с ним полегче, не доводи до греха, пусть уж задаст свои вопросы.

— Ладно, спрашивайте, — разрешила я и демонстративно зевнула.

Пусть не думает, что напугал меня.

— Нас, — поправила невидимая миру Наталья Скорость-и-Сила Ложкина, выражая солидарность со мной как с бойцом сопротивления чему-то пока непонятному.

— Имя! — гаркнул невидимка.

— Алиса!

— Врешь!

— Тогда Наталья!

— Фамилия!

— Чья?

— Твоя!

— В смысле, Натальина? — с учетом наличия вариантов я просто должна была уточнить. — Если Натальина, то Ложкина! А если Алисина…

— Р-р-р…

Невидимка негромко рыкнул.

Тоже, видать, какого-нибудь сенбернара в прадедушках числит!

— Ты кто?!

Тут мне, разумеется, очень захотелось брякнуть освященное вековой фольклорной традицией «конь в пальто», но я удержалась.

Мягко попросила конкретизировать:

— В смысле?

— Кто ты такая, Наталья Ложкина?

— Ну-у-у… Это же не философский вопрос?

— Я сейчас ее убью, — снова взрыкнув, пожаловался невидимка, кажется, не мне.

— Значит, не философский, — поняла я. — Тогда я милая и безобидная девушка двадцати пяти лет…

— И как дожила-то? — негромко удивился кто-то в тени за лампой.

Похоже, мужиков там двое.

— Ой, знаете, с трудом! — обрадовалась я вроде бы прозвучавшему сочувствию. — Жизнь у меня такая сложная, ни минуты покоя, ни секунды отдыха, сплошь труды, труды…

— Праведные? — ехидно уточнили из тени.

— Это намек? Или подсказка? — озадачился мой внутренний голос.

— Вроде ни в чем предосудительном пока не замечена, — сказала я вслух, подавив несвоевременные сомнения. — Не была, не имела, не привлекалась…

— Гм…

— Так, родная, думай, думай, — воспользовавшись паузой, забормотал мой внутренний голос. — Эти-то сами кто такие, а? Дом большой, богатый, построен как крепость, не иначе в твердом расчете на погром, раскулачивание, смену власти, военные действия и Апокалипсис. Судя по всему, тут либо чиновник высокого уровня живет, либо статусный бандюган, либо вообще два в одном!

Я послушно задумалась.

Фиг их знает, этих высокопоставленных чиновников и статусных бандитов, может, у них принято проводить собеседования с претендентами на вакансии прислуги в гестаповском стиле. Тогда ничего экстраординарного пока что не происходит, сейчас меня обстоятельно проинтервьюируют с раскаленным утюгом и пошлют себе лесом. То есть улицей Сиреневой.

Однако, кем бы ни был хозяин этого особнячка с уютным пыточным подвальчиком, ему наверняка не понравится, что какая-то подозрительная девица, неубедительно прикидываясь соискательницей не столько хлебного, сколько пыльного места уборщицы, слонялась вокруг его дома, что-то высматривая и вынюхивая.

А что я ненастоящая жрица клининга, тутошние церберы наверняка уже выяснили, покопавшись в моей сумке с богатым культурным слоем, хранящим в том числе и визитки — в двух вариантах. И ни одна из них не рекомендует меня как уборщицу, только как курьера и журналистку, что, прямо скажем, подозрительно…

А уж если я, понукаемая рычанием и вероятными пытками, признаюсь, что веду разведдеятельность по поручению какого-то интуриста, однозначно пришибет меня-шпионку от греха подале хоть топ-чиновник, хоть вип-бандит…

Нет уж, чистая правда — это как прозрачный деревенский самогон: с виду совершенно невинная жидкость, но залпом ее принимать нельзя, это смертельно опасно!

И тут (смотрите-ка, хватило даже одного упоминания спиртного!) супервумен Наталья Сила-и-Скорость внутри меня повела крутым плечом, решительно проталкиваясь на передовую.

— О! А это мысль! — на лету поймал и на зуб попробовал сырую идею мой внутренний.

Хм?

А что, вполне может сработать!

— Ладно, признаюсь, я сюда не просто так, а с конкретной целью явилась, — я вздохнула, якобы сдаваясь.

Потому что придумала «легенду», которая может показаться и убедительной, и интересной как ворюге, так и чинуше!

— Мне картины продать надо, — конспиративно понизив голос, сказала я. — Хорошие картины — холст, масло, рамы резные позолоченные, добротная такая живопись середины прошлого века. Пейзажи там, натюрморты, купальщицы ню и прочая чистая экология.

В тени за лампой заинтересованно помалкивали.

Я вдохновилась:

— Произведения эти мне достались случайно, торговля предметами искусства в сферу моих профессиональных интересов до сих пор не входила, и как ведется этот бизнес, скажу вам честно, я не знаю.

— Так ты в дело хочешь войти или крышу ищешь? — поинтересовался невидимка.

— Судя по сленгу, хозяин скорее бандит, чем чиновник, — шепотом прокомментировал мой внутренний голос.

— Вообще-то я просто покупателя ищу, — прикинулась я простодушнейшей дурочкой. — Я ведь как подумала? Дома тут новые, дорогие, люди в них живут материально и душевно богатые, авось и прикупит кто-нибудь с полтонны натуральной живописи оптом себе в дворцовые покои!

— Халтура эта твоя живопись!

— С чего это вы взяли? Вы эту мою живопись еще не видели! — неподдельно обиделась я. — Ничуть не халтура, добросовестнейший соцреализм. Холсты крепкие, масло толстым слоем, как на бутерброде от бабушки, а рамы вообще несбыточная мечта жучка-древоточца: деревянные, как Буратино, резные, как вологодское кружево, тяжелые, как сто собак!

— Вот про собак — это уже лишнее было, — одернул меня внутренний голос.

За лампой зашептались.

— Очень хорошие картины, себе бы оставила, да развешивать негде — на съемной маломерной площади живу, — жалобно добавила я.

— Ладно, оценщику свои картины покажешь, — решил невидимка.

— О как? — приятно удивился мой внутренний голос. — Похоже, ты выкрутилась из неприятной ситуации с перспективой на прибыль?

— Только учти: если полотна ворованные, все возможные проблемы твои, — умерил мою радость незримый собеседник.

Я прикусила губу.

Строго говоря, картины не ворованные — наследник автора сам пожелал от них избавиться, но все же дело это тайное.

— Полотна не ворованные, но по некоторым причинам я не хотела бы афишировать эту сделку.

— Мы тоже, — за лампой хмыкнули.

— Прекрасно. Значит, я могу надеяться, что все останется между нами? — нажала я.

— Конечно.

— А сколько нас тут сейчас? — Я начала наглеть. — Вы лампу-то выключите, а то я не вижу, с кем договариваюсь.

Скрипнул отодвигаемый стул.

— Ну, смотри.

Слепящий свет погас, и я увидела своего собеседника.

Дядечка как дядечка: среднего роста, среднего возраста, непримечательной внешности. Ничего интересного.

Гораздо больше меня заинтриговал тот, кто как раз в этот момент на цыпочках отступал за дверь.

К сожалению, я успела увидеть только ногу в белом носке и черной туфле.

Безобразное сочетание! Глаза б мои на это не смотрели!

— Если тебя так разочаровал один фрагмент, значит, и в целом мужик не достоин внимания, — успокоил меня внутрений голос.

Сумку мне вернули, из подвала, из дома и со двора последовательно вывели, и вскоре я вновь стояла на улице, таращась на щетинящиеся шипами ворота, как легендарный баран.

Наконец, осознав, что в аналогичном бараньем стиле на меня таращится камера наружного наблюдения, я с усилием ожила и с ускорением затопала к ближайшему проулку, а по нему — в сторону набережной.

Хватит с меня на сегодня разведдеятельности, хорошенького понемножку.

Как чудесно на пляже ранней весной!

Не лежат рядами, как сосиски на гриле, стремительно подрумянивающиеся гости из дальних холодных краев.

Не снуют туда-обратно, сноровисто перешагивая через дымящиеся тела, горластые продавцы чучхелы, хачапури и чебуреков.

В богатом йодом воздухе не доминируют ароматы средств для загара и от оного, в россыпях гальки не таятся стыдливо зарытые фруктовые косточки и огрызки.

Не орут в мегафоны зазывалы экскурсионных бюро, не рычат водные мотоциклы и прогулочные катера, не реют в небе тушки рожденных ползать, дерзнувших полетать на параплане…

Я легла на спину в паре метров от воды, раскинула руки и закрыла глаза, с удовольствием подставляя лицо ласковому солнцу.

Сочинское весеннее солнышко — это вам не гестаповская лампа с таким резким светом, что ее следовало бы запретить Женевской конвенцией!

Я лежала, покрывалась веснушками и мысленно составляла отчет, который убедил бы Артема, что я вполне отработала те двести импортных денег, которыми он оплатил мои опасные шпионские труды.

«Поселок тихий, спокойный, — скажу я ему. — Ни тебе заливистого собачьего лая, ни рева двигателей, ни говорливых бабушек и кумушек на лавочках. Ни собственно лавочек. Местные жители добродушны и общительны, они запросто ходят друг к другу на утренний кофе в халатах и обмениваются подарками».

— Это сухое-то перекати-поле — подарок? — усомнился мой внутренний голос.

— Подарок, и ценный: редкое растение, между прочим, — отбрила я и продолжила сочинять отчет.

«Ближайшие соседи — люди состоятельные и респектабельные. Держат целый штат специально обученной прислуги, очень интересуются живописью».

Тут я села: вспомнила, что специально обученные люди разлучали меня с моей сумкой, проверила ее содержимое и выяснила, что эти гады не только живописью интересуются.

В торбочке моей покопались так активно и бесцеремонно, что степлер, лежавший в придонном слое, оказался наверху, а полезные мелочи из бокового кармашка, наоборот, утонули. Никакой пропажи я, правда, не обнаружила. Возможно, визиток поубавилось, но против этакого заимствования я и не возражала: надо же будет обещанному оценщику как-то меня найти.

— Оценщик! — спохватился мой внутренний голос. — Вдруг он придет уже сегодня? А картины, как дрова, под кроватью лежат! Не лучший способ показать товар лицом!

— Точно, с такой презентацией на хорошую цену рассчитывать не стоит, — я тоже заволновалась. — Но что же делать?

Возвращать полотна в маленькую комнатку и снова развешивать их по местам и не хотелось, и не моглось. Я ведь уже отрапортовала Вадику, что картины тю-тю.

Значит, демонстрацию коллекции оценщику нужно произвести в другом месте.

У Ивасика с его котиком двушка, может, перетащить картины из спальни в гостиную и расставить вдоль стен?

— У меня есть идея получше, — забраковал мой план Ивась, которому я позвонила, чтобы посоветоваться и заручиться поддержкой. — Мы же хотим создать впечатление, будто продаем настоящий антиквариат, так?

— Так, — согласилась я заинтересованно. — Хотя мазню полувековой выдержки, наверное, нельзя назвать антиквариатом.

— Хорошо, не антиквариат, так винтаж, — легко согласился стилист.

Я послушно кивнула. Винтаж — он тоже определенно дороже, чем дрова!

— Значит, нужен соответствующий антураж, — припечатал матерый стилист. — У нас в гостиной хай-тек, картины маслом будут невыигрышно диссонировать с интерьером. Нужны полумрак, таинственная тишина, атмосфера забытой старины и прочая пыль веков…

— В музей не пойду, — отказалась я сразу. — Вернее, сама по себе или в твоей компании еще пойду, а вот с картинами на хребте — ни за что. Кто ходит в музей со своими картинами? Это же нонсенс, как в Тулу со своим самоваром! Я уж не говорю о том, что понадобятся бригада грузчиков и фургон, а до ближайшего к нам музея километров двадцать, и, кстати сказать, это музей кавказского быта, где пейзажи а-ля Шишкин будут крайне неорганично смотреться!

— Вечно ты недослушаешь, — упрекнул меня приятель. — Какой музей? Мое предложение — чердак!

— Наш чердак? — Я хмыкнула и задумалась. — И в самом деле… Там пыльно, полно паутины и древнего хлама — коллекция картин будет выглядеть, как ценный старинный клад!

— И тащить недалеко, — подсказал дополнительный аргумент Ивасик. — С нашего-то пятого этажа…

На мое счастье, смена Ивасика вот-вот заканчивалась, и он готов был принять посильное участие в предстоящих работах. На непосильное по умолчанию предполагалось бросить нашу гвардию — котика Ромашку. Он ведь уже наловчился тягать бутыли с водой, пусть теперь культурно растет, повышает квалификацию и осваивает транспортировку предметов искусства.

Мы договорились, что встретимся у меня через час, и я пошла ловить такси.

Что Вадик выполнил свое обещание и прислал мне уборщицу, я поняла еще на лестничной площадке.

— Вот это, я понимаю, образцовая жрица клининга! — восхитился мой внутренний голос, оценив беспрецедентное состояние входной двери.

Богатая коллекция отпечатков обуви, годами копившаяся в ее нижней части, пропала буквально бесследно. Потрепанный дерматин обивки, до сих пор являвший цвет и фактуру подгнившей прошлогодней свеклы, свежо румянился и блестел, как щеки благородной дамы после серии косметических процедур.

Я тщательно вытерла ноги о невесть откуда взявшуюся влажную тряпочку, открыла дверь и переступила порог, морально готовясь к новым чудесам чистоты.

Неведомая жрица клининга, да хранят ее соответствующие боги, основательно постаралась. Полы на участках, доступных для обозрения из прихожей, сияли чистой и, кажется, даже полировкой. В воздухе витали слабые ароматы лимонного освежителя и… пирожков с вишней?

Я пытливо принюхалась.

Очень необычный освежитель воздуха…

Я сбросила обувь, прошла в кухню и замерла в недоверчивом изумлении при виде облагороженного белоснежной скатертью стола, в центре которого стояло блюдо со свежей выпечкой. Не с пирожками — со слойками, я чуточку ошиблась.

Слойки были еще теплые.

Я не поняла, Вадик мне еще и кухарку прислал?!

Высоко подняв брови, я пошла в комнату, по пути отмахнувшись от нарисованной неуемным воображением картины встречи долгожданной хозяйки-барыни верной прислугой. А то перед внутренним взором уже встали в два ряда, как живые, воображаемые горничные в кружевных наколках, кучера и конюхи с наскоро подстриженными бородами, повара и посудомойки в парадных фартуках…

— К нам приехала, к нам приехала! Наталиванна дорогая! — в тему запел внутренний голос.

— А ну тихо! — шикнула на него я.

В большой комнате, изначально отведенной мне для проживания, было чисто и пусто. В смысле, никаких тебе неожиданных горничных и поварих.

Маленькую комнату, прибрав, почему-то не заперли. Дверь была приоткрыта, и в широкую щель я ясно видела сияющий пол и… что?

Ножку раскладушки?!

Беззвучно (пока) закипая, я подкралась к двери и аккуратно вдвинула голову в проем.

Посреди пустой и чисто прибранной, отчего она казалась просторной, комнаты стояла раскладная кровать, ранее в перечне мебели и инвентаря не фигурировавшая.

На раскладушке имелась крахмальная простыня, на простыне имелся мужик.

На мужике имелись трусы, но я все равно была шокирована.

Мордой лица мужик уткнулся в подушку, которую еще и страстно обнял мускулистыми руками. Сладкое посапывание доказывало, что оккупант освоился и чувствует себя совсем как дома.

Отчаянно захотелось сбегать в кухню за скалкой и дать этому гаду по башке в лучших традициях боевого стиля «Дубина народной войны» от сенсея Толстого Льва Николаевича. Жаль, совесть не позволяла бить лежачего.

— Давай сначала поднимем его, а потом вдарим! — кровожадно предложил внутренний голос.

— Давай, — согласилась я.

После чего примерилась и с чувством пнула опору раскладушки со стороны изголовья.

Ножка с хрустом подогнулась, кровать моментально превратилась в горку, и спящий красавец стукнулся головой о паркет. Несильно: подушка смягчила удар, но пробуждение вышло тревожным.

— А?! — беспокойно трепыхаясь в тщетной попытке выйти из пике, молвил проснувшийся красавец.

— А и Бе сидели на трубе! — уведомила я его прокурорским голосом.

По тону было ясно, что сидели те А и Бе долго, лет двадцать они сидели, и в крайне некомфортных условиях.

— Что?

Не сумев восстановить горизонталь, красавец сполз на пол, сел, потряс головушкой и взглядом нашел точку вещания в моем лице.

— А упало, Бе пропало! — грозно притопывая, дочитала я сымпровизированную полицейскую сводку. — Кто остался на трубе?

— На какой трубе?

— На нефтегазовой! — рявкнула я. — Ты кто такой, неприличная буква алфавита?!

— Я Саша, — ответил мужик и поерзал волосатыми ножками в жалком подобии книгсена.

— Какой Саша?!

— Шла Саша по шоссе и сосала сушку! — зачем-то сообщил мне внутренний голос, наскоро ревизовав весьма короткий список знакомых мне Саш.

— Шел бы Саша по шоссе! — сказала я вслух и кивнула на открытую дверь.

— Ой, вы, наверное, Наталья? — догадался любитель сушек.

— Ой, да! А ты-то, ой, кто и, главное, ой, что тут делаешь?!

— А Вадик вам разве не звонил?

Я нахмурилась.

Вот оно что — Вадик, значит… Наш ушлый маклер решил, что для меня одной целых двух комнат будет слишком много, и без предупреждения подсунул мне сожителя?

Не сводя инквизиторского взгляда с Саши-без-сушек, я вытянула из кармана мобильник и позвонила маклеру-без-стыда-и-совести.

— Что за дрянь у меня тут валяется? — спросила я без церемоний и предисловий.

— Какая дрянь, почему валяется, уборщица должна была все вычистить! — заволновался Вадик.

— На раскладушке кто валяется, спрашиваю?!

— Ах, на раскладушке! — Вадик успокоился. — Это никакая не дрянь, это просто Саша. Не бей его, он хороший и переночует в маленькой комнате всего ночь-другую.

— Мы так не договаривались, — напомнила я. — Или я единственный квартиросъемщик, или ищи других жильцов, у меня нет ни малейшего желания делить площадь с посторонним хмырем, просто Саша он там или Мафусаил Енохович, мне однофигственно!

— А кто такой Мафусаил? — вякнул Саша.

— Те-омный! — заклеймил его мой внутренний голос, имея в виду вовсе не цвет волос.

— Ну, Ната-а-а-аш, — заканючил Вадик. — Парню надо всего пару дней где-то перекантоваться, он приезжий, в городе по делам, а у меня прямо сейчас все забито, не на пляже же ему ночевать? Зимой-то?

Видимо, летом ушлый маклер и на пляж неприхотливых постояльцев укладывает.

— Сколько? — неприязненно посопев, спросила я вместо ответа.

— Ладно, двести за ночь твои.

— Триста.

— Двести пятьдесят!

— Заметано, но соглашение действительно в течение недели, не более, и аванс за двое суток наличными прямо сейчас!

— Саша отдаст!

— Пусть попробует не отдать!

Я закончила деловые переговоры и критически посмотрела на своего постояльца.

Стремительно легализованный Саша уже прыгал по полу, натягивая спортивные штаны.

— С тебя пятьсот рублей предоплаты за двое суток, — уведомила я его. — Будешь вести себя прилично — оставлю в живых. В доме не пить, не курить, баб не водить…

— Крошка, ты уже дома? — донесся из прихожей голос Ивасика.

— Мужиков тоже не водить, — оглянувшись, дополнила я список запретов.

И, погрозив Саше пальцем, пошла к Ивасику.

— Чем у тебя так вкусно пахнет? — спросил он, уже семеня на запах в кухню. — О! Слоечки! Крошка, в тебе проснулась хозяюшка?

— Квартирная хозяюшка, — мрачно уточнила я, потыкав пальцем за спину, где топал, шлепая по сверкающему паркету босыми лапами, жилец мой Саша.

— О! Мальчик! — Саше Ивасик возрадовался почти так же плотоядно, как чуть раньше — слоечкам. — Крошка, неужели у тебя нормализуется личная жизнь?

— Скорее финансовое положение, — я призывно пощелкала пальцами, и Саша послушно вручил мне пятисотрублевку.

— Ой! Что за расценочки такие интересные? — заморгал Ивасик.

— Ты что подумал, развратник? — нахмурилась я. — Мальчик платит за койко-место. Его Вадик, морда наглая, без спросу подселил ко мне в маленькую комнату на пару дней и очень просил не выгонять…

— Крошка, можно тебя на минуточку?

Ивасик обольстительно улыбнулся Саше и утянул меня на лестничную площадку.

— Ну что? — досадливо спросила я.

Квартирант стремительно обживался на кухне. Я услышала, как свистит закипающий электрочайник и хрустит надкушенная слойка.

Будет весьма досадно, если он все сам сожрет, ничего мне не оставит…

— Что-что! — передразнил меня Ивасик, перейдя на заговорщицкий шепот. — Ты видела, какие у него мускулы?

— Ну, видела, — я покраснела.

— И собиралась выгнать парня с такой мускулатурой?! — Ивасик ужаснулся. — Даже не думай! Во всяком случае, не сегодня! Соображай хоть немножко, нам же сейчас кучу тяжелых картин на чердак поднимать, в такой ситуации крепкий сговорчивый мужик ценится на вес золота!

— Хм?

Я секундочку подумала и похвалила приятеля:

— Ивась, а ты голова!

— Еще какая голова! Ухоженная! — Ивасик любовно погладил себя по блестящим кудрям и прислушался. — А чем там наш мальчик чавкает, слойками?

— Идем пить чай и знакомиться как следует, — постановила я.

Оценщик позвонил в шесть и приехал в семь.

К этому времени Саша с Ромашкой под чутким руководством Ивасика перетащили на чердак все крупногабаритные шедевры. Что помельче и полегче, я оптом сложила в бабушкину авоську и за два рейса перенесла самолично.

— Зачтется, когда будем прибыль делить, — одобрил мои действия внутренний голос.

На чердаке было много хлама, пыли и паутины, но мало света. Ивасик притащил кучу ароматических свечек-таблеток, и Котик необыкновенно сноровисто их расставил и зажег.

— Напрактиковался, — хихикнул мой внутренний голос.

Банальный чердак превратился в волшебный чертог. Для полной красоты не хватало пары-тройки бесплотных привидений в немодных, но стильных нарядах.

— А что это мы тут делаем? — запоздало поинтересовался вполне себе реальный Саша, поводя натруженными плечами и слабо морщась.

Почувствовал, видимо, что диссонирует с обстановкой.

— К фотосессии готовимся, — находчиво ответил наш стилист.

— Оценщика ждем, — брякнул простодушный Ромашка.

— Сейчас главный декоратор придет и все оценит, — ловко увязала я две версии в одну.

— Идите, мальчики, отдыхайте, дальше мы сами тут, — отпустил нашу тягловую силу Ивасик.

Оценщик оказался хмурым неразговорчивым дядечкой с лохматыми бровями. Ими он собрал немало пыли, потому что не остался в границах, отмеченных огоньками свечек, а буквально потыкался носом в каждый художественный объект. Результаты своих наблюдений оценщик не озвучивал, только записывал в потрепанную книжечку.

Ивась тут же извлек из собственной щегольской сумки-планшета стильный молескиновский блокнот и ручку со стразами, надел фирменные очки с простыми стеклами и с видом заправского спеца обошел всю экспозицию, издавая отчетливо одобрительно хмыканье и восторженные возгласы.

Дождавшись, пока настоящий оценщик начнет коситься на него с таким же подозрением, как на представленные шедевры, Ивась достаточно громко нашептал мне на ухо:

— Душечка, когда коллега назовет вам свою цену, позвоните мне, не прогадаете! — и удалился со сцены.

Когда я спустилась с чердака, Ивасик, Котик и Саша готовили на моей кухне праздничный ужин.

Квартирант мой, оказывается, успел забить морозилку полуфабрикатами и теперь намеревался побаловать честную компанию разогретыми в микроволновке блинами с мясом. Ивасик не остался в долгу и притащил кучу экзотических фруктов, из которых вдохновенно сочинял красивый и модный салат. Ромашка с ловкостью профессионального бармена натирал салфеткой бокалы — очевидно, предполагались возлияния.

— Немного преждевременно, — заметила я, наблюдая за происходящим от дверного косяка, чтобы меня не втянули в работу. — Оценщик пока не высказал свое компетентное мнение.

— Что ж нам теперь, не ужинать? — расстроился Ромашка.

— Крошка, мальчики хорошо поработали и хотят есть, — мягко упрекнул меня Ивасик — семьянин со стажем.

— И пить! — добавил Саша, с намеком открывая дверцу холодильника.

Тускло блеснул пластиковым боком «снаряд» с пивом, игриво ослепила меня солнечным зайчиком бутылка шампанского.

— О? — встрепенулась во глубине моей души супервумен.

Я кашлянула, загоняя ее поглубже:

— Я алкоголь не буду.

— Ну-у, крошка-а… — заканючил Ивасик.

— Мне нельзя спиртное, я только что выпила таблетку от головы, — соврала я и помассировала пальцами виски. — На чердаке было так душно…

— А хотите, я сделаю вам безалкогольный мохито? — вызвался Саша.

— А ты умеешь? — не поверила я.

Парнишка-то не выглядел натурой утонченной.

Ивасик тоже так удивился, что без возражений позволил самозваному бармену забрать приговоренный к четвертованию в салатик лайм, а Котик послушно сбегал к себе за тростниковым сахаром.

— У нас нет мяты, — напомнила я, показывая, что и мы не лыком шиты.

Знаем, почем фунт лаймов!

— А вместо свежей травы можно использовать холодный мятный чай, вы разве не в курсе? — блеснул редким знанием Саша.

— Ты присмотрелась бы к парню, — шепнул мне внутренний голос, пока квартирант возился, готовя для меня напиток: заваривал чай, процеживал настой, охлаждал его, смешивал и взбалтывал ингредиенты в миксере за неимением шейкера. — Я гляжу, он полезен в быту и подкупающе заботлив! Кажется, ты ему понравилась.

— Какой хороший мальчик, а? Галантный! — Ивасик тоже оценил старания нового знакомого.

— Глупости, — буркнула я, но, попробовав приготовленный специально для меня коктейль, против воли подобрела.

Безалкогольный мохито неожиданно хорошо пошел и под простецкие блины, и под модный салат. Саша, не мелочась, намешал примерно два литра коктейля — сколько в чашу миксера поместилось, так что напитка мне хватило надолго.

Уже закончились полноценная еда на столе и закусь быстрого приготовления в холодильнике, уже ушел спать и набираться сил для нового трудового дня Ромашка, уже Ивась допил в одиночку шампанское и наконец-то прекратил мне с намеком подмигивать, потому что плотно закрыл глаза…

Мы с Сашей транспортировали субтильное сонное тело соседа под бок к похрапывающему Ромашке, вернулись к себе на кухню и сели допивать коктейль, потому что бармен авторитетно сказал, что свежий лайм к утру даст горечь и испортит вкус напитка.

Собственно, коктейль допивала я, а Саша прикончил пиво, сказав, что из бутилированных напитков только вино может немного постоять в откупоренной стеклотаре. В пластике спиртное вообще долго хранить нельзя.

Я с ним не спорила, я вообще тем вечером была удивительно сговорчива, доброжелательна и общительна.

Наверное, я слишком долго держала в себе чувства, мысли и собственно информацию, так что в какой-то момент клапан сорвало, и я загудела мощно, как пароходная труба, — не заткнешь!

Саша поинтересовался моей работой, Ивась упомянул, что у меня случаются заграничные командировки, закономерно всплыла тема недавней поездки на Кипр — и все, Остапа понесло.

Я рассказала о своей незабываемой командировке в Ларнаку и Лефкошу так обстоятельно и подробно, что сама удивилась глубине детализации.

Внутренний голос пару раз пытался наступить на горло моей акынской песне, но я испытывала от чистосердечной исповеди небывалое удовольствие и замолчала только тогда, когда добавить к сказанному было уже совершенно нечего.

К этому моменту Саша, на протяжении всего вечера старательно демонстрировавший подкупающий интерес, уже зевал в ладошку и ерзал, тщетно пытаясь поудобнее устроиться на жестком стуле. До меня наконец дошло, что авторский вечер воспоминаний неприлично затянулся, и я предложила объявить отбой.

Квартирант охотно принял это предложение и рухнул в объятия заждавшейся его раскладушки с такой готовностью, что разделяющая наши комнаты дверь не приглушила стон пружин.

— Хорошая ты хозяйка, — ехидно молвил мой внутренний голос. — Замучила парня россказнями до смерти!

— Зато он будет спать как убитый, — отговорилась я, не показывая, что смущена.

Что это на меня нашло, а? Никогда еще не переживала такого приступа неудержимой болтливости!

— Это старость приближается, — опять съезвил внутренний голос. — Тренируйся, и пятидесяти лет не пройдет, как ты будешь крючковатыми пальцами хватать за пуговки пробегающих мимо молодых людей и шамкать им в ушко мечтательно: «Как шейшаш помню, в одна тышаша девятьшот мохнатом году…»

Чтобы не слышать его, я зарылась в подушку.

И уснула.

Пятница

Утро началось не со света, как следовало бы, а со звука, и звуком тем был бубнеж моего внутреннего голоса.

Я прослушала — явно не с начала — пару фраз, и у меня сложилось впечатление, что кое-кто ночью вовсе не спал.

Кое-кто мыслил, анализировал, рассуждал и к семи утра (я безрадостно посмотрела на часы) готов был поделиться со мной результатами ночных раздумий.

Имеется ли соответствующее желание у меня, кое-кого вовсе не интересовало.

— Ну что еще? — спросила я обреченно.

Внутренний голос — это такая штука, для которой просто необходимо изобрести пульт управления. Без пульта его никак не заткнешь, я в свое время все перепробовала: и беруши, и вопящий в уши плеер, и политику игнорирования, и медитации, и аутотренинг… Проще эту заразу выслушать, чем пытаться не замечать.

— А в-третьих…

Внутренний голос с готовностью прибавил звук.

— Стоп! А где первые два?

— Ты не слушала?

Альтер эго обиделось, но не стало молчаливо дуться.

А жаль.

— Во-первых, ты в этой квартире год жила уединенно и спокойно, даже гостей принимала всего раз-другой. Никто к тебе не приходил, даже продавцы «Эйвон», даже агитбригада свидетелей Иеговы, и вдруг народ повалил косяком, как лосось на нерест! Сначала агенты Смиты, потом землетряхнутая проверка, потом нашествие с погромом, а теперь еще целый жилец неожиданно образовался! С чего бы это, а?

— Сезон миграций? — предположила я просто для того, чтобы что-то сказать и тем самым продемонстрировать участие в беседе.

Ясно же, раз там уже «во-вторых» и «в-третьих» приготовлены, в моих комментариях на данном этапе кое-кто не нуждается.

— Эмиграций! Все это началось с командировки на Кипр и, зуб даю, как-то связано с произошедшими там событиями, — загорячился внутренний голос, смело рискуя априори отсутствующими у него зубами.

— Агенты Смиты даже не скрывали, что их интересует моя поездка на Кипр, — припомнила я. — Что касается всех остальных, то можно только предполагать…

— Вот и давай предположим! — перебил внутренний.

Ему, чтобы заткнуть меня, пульт не нужен.

— Предположим, что жилец образовался не случайно, а с целью поближе к тебе подобраться и побольше у тебя разузнать. О чем же, как ты думаешь?

— Ну да, о Кипре, — молвила я, вспомнив ключевую тему вчерашней беседы. — Но ведь не только он…

— А вот это у нас во-вторых: совсем недавно о командировке на Кипр тебя в доверительной обстановке тет-а-тет заинтересованно расспрашивал старый добрый друг Ивась, которого очень трудно заподозрить в каких-либо происках против тебя. Однако ему, проверенному товарищу, ты описала свое интересное путешествие в самых общих словах, тогда как вчера, в присутствии незнакомца, почему-то вдруг исповедовалась как на духу! Почему?

— Э-э-э, — протянула я, не имея внятного ответа. — Хотелось бы мне знать…

— А ведь ты уже знаешь, вернее, определенно догадываешься: что-то крайне расположило тебя к незнакомцу и побудило к чистосердечной болтливости.

— Но я же не пила спиртное! Я пила…

Я замолчала и нахмурилась.

— Безалкогольный коктейль, который сделал персонально для тебя этот самый незнакомец, — вкрадчиво договорил внутренний голос. — И это у нас в-третьих: коктейль хлебала только ты, и болтала, как заведенная, ты одна.

— Я убью его, — мрачно пообещала я.

— Но не сразу! — возразил внутренний голос. — Сначала…

— Сначала помучаю, — согласилась я и села в кровати.

— Сначала разберись, что к чему!

— Разберусь, пока буду мучить, — пообещала я и встала.

Тихо, чтобы не услышал соседушка, подкралась к закрытой двери и распласталась по ней ухом.

Клац, клац, клац-клац-клац-клац…

Мы, работники пера, в эпоху высоких технологий должны были бы называться работниками клавиатуры, так что не узнать знакомые звуки я не могла.

— Судя по темпоритму, у кого-то вдохновение, — заметил мой внутренний голос и преисполнился ехидности. — В семь утра! После бурной ночи! И что же это мы там строчим, а? Уж не запись ли свидетельских показаний?

Я решительно потянулась к часам на стене.

Часы были красивые — с поясным портретом Чебурашки, но ходить уже давно не изволили (я как-то неудачно их уронила) и выполняли исключительно декоративно-прикладную функцию — закрывали сквозную дырочку в стене. С другой стороны ее загораживала одна из картин, так что до сих пор у меня не было возможности выяснить, какой вид из большой комнаты в маленькую открывает это отверстие. Собственно, до сих пор меня это вовсе и не интересовало.

Но теперь…

Я осторожно, чтобы даже не звякнул, сняла со стены диск со стрелками и заглянула в дырочку одним глазом.

Правым. У него острота зрения 95 %, у левого поменьше.

Я не боялась, что Саша обратит внимание на подозрительное отверстие. Торопливо и без особого почтения снимая картины, мы с Ромашкой и Ивасиком выдернули не один гвоздь вместе с куском штукатурки, так что оспин и выбоин на стенах маленькой комнаты было предостаточно. Выглядело это несколько устрашающе — а-ля пыточный подвальчик после расстрела.

— Пытки — это для некоторых самое то, что доктор Лектор прописал! — кровожадно молвил мой внутренний голос.

Он явно имел в виду постояльца, которого секретная дырочка показала мне в профиль.

Сидя на раскладушке, Саша с вызывающей профессиональную зависть скоростью стучал по клавиатуре ноутбука, изобретательно пристроенного на выдвинутый ящик комода.

Значит, ультратонкий ноут у сиротинушки есть, а денег на нормальное жилье нет?

Как сказал бы Станиславский — не верю!

Вадик — гад. Подсуетил мне засланного казачка!

А казачок меж тем строчил, как Пушкин в Болдино.

— Младой пиит! Юноша бледный со взором горящим! — фыркнул мой внутренний голос.

Дефицита материала для записей юноша явно не испытывал, отсутствием трудового энтузиазма тоже не страдал: ишь, кинулся к компу в одних трусах, даже не умылся, похоже, и не причесался!

Не сдержавшись, я выругалась, и тут же зажала себе рот свободной рукой, но младой пиит, или кто он там, и ухом не повел.

Присмотревшись, я увидела, что упомянутое ухо тонким шнурком соединено с плоским прямоугольником, отчетливо выделяющимся на белой простыне.

— Да он же расшифровывает аудиозапись! — возмущенно взвыл мой внутренний голос, опознав диктофон. — Вот мерзавец, он твои ночные откровения еще и записывал!

— Может, все-таки не мои? — без особой надежды спросила я нарисованного на циферблате Чебурашку, тихонько пристраивая часы на гвоздик.

Чебурашка печально таращился, как бы говоря, что нечем ему меня порадовать, увы.

Я вздохнула и пошла на кухню — заесть огорчение чем-нибудь сладким и заодно подпитать глюкозой мозг, которому предстояло срочно придумать план мести обманщику.

Я ведь уже поверила, что этот Сашок славный малый, а он, оказывается, воспользовался моей добротой, втерся в доверие и им же цинично злоупотребил!

Я открыла шкафчик, чтобы взять с полки банку с кофе, и замерла, озаренная светлой мыслью, мгновенно переоформившейся в черные планы.

В дальнем углу шкафчика прозябала в небрежении обувная коробка с аптечными пузырьками и блистерами, доставшаяся мне от прежних жильцов. Я-то, слава богу, редко болею («зараза к заразе не липнет», — со знанием дела говорит моя маменька), а вот предшественники мои собрали коллекцию лекарств на все несчастные случаи жизни.

Я вытащила и кофе, и коробку с лекарствами. Поставила на огонь большую медную турку и, пока вода в ней нагревалась, нашла в аптечной коллекции слабительное. Сварила кофе, наполнила чашку для себя, а то, что осталось в турке, щедро сдобрила порошком для радикального улучшения моторики кишечника.

Потом убрала на место коробку с лекарствами, закрыла ее декоративными банками со специями и села пить кофе, предварительно настежь открыв двери в кухню и в большую комнату, чтобы пленительный аромат эспрессо беспрепятственно распространился по квартире вплоть до самых до окраин.

На аромате традиционного утреннего напитка необычная добавка никак не сказалась.

Я полагала, что и на вкус слабительное в крепком кофе будет неразличимо.

— Раз, два, три, четыре, пять, начинаю колдовать! — забормотал мой внутренний голос. — Ехал кто-то темным лесом за каким-то интересом, инте-инте-интерес, выходи на букву «эс»!

Рукой, свободной от чашки, я сделала магический пасс, и он появился — мой интерес на букву «эс» — Саша!

— Кофе? — ловко трансформировав магический пасс в приглашающий жест, предложила я и коварно спрятала за чашкой улыбочку типа «оскал гиены юной».

— С удовольствием!

Саша беззастенчиво наполнил кружку до краев.

— Пей, пей, — ласково кивнула я. — Только смотри: кофе очень крепкий.

— Мне сейчас такой и нужен.

— Молоко, сахар? — Я была дивно любезна.

— Не, я горький люблю. Сахар вреден для здоровья!

С кружкой в руках Саша заторопился обратно.

— Здоровье — это важно, — согласно изрекла я уже в отсутствие собеседника и приготовилась ждать, не зная, как скоро подействует слабительное.

Сашок здоровый лось, а лекарство за время хранения могло подпортиться — хотя мне трудно представить, как может испортиться слабительное. Полагаю, со временем оно только эффективнее становится! Тем не менее я бухнула в кофе сразу два порошочка.

Минутки через три послышался приближающийся топот. С кофейной чашкой в руке и доброй улыбкой на устах я выглянула из кухни и увидела, как Сашок, придерживая руками животик, прогалопировал в клозет.

Я тут же поставила чашку и на цыпочках, как маленький балетный лебедь, пробежала мимо уборной, откуда доносились звуки, однозначно выдающие физические страдания и полную сосредоточенность на их переживании.

— Минут пять, как минимум, — оценил имеющееся у меня время внутренний голос.

Я пожалела, что не сообразила забрать из клозета туалетную бумагу — это подарило бы мне практически неограниченный лимит времени!

— Задним умом все крепки, — укорил меня внутренний.

Я только злорадно захихикала: упоминание слов «задний» и «крепкий» в одном контексте в сложившейся ситуации воспринималось как актуальная шутка.

Дверь в маленькую комнату страдалец все-таки прикрыл, но не плотно. На то, чтобы озаботиться поисками ключа, у него и вовсе времени не нашлось.

Я обернула пальцы полой халата, чтобы не оставить никаких следов на дверной ручке, открыла дверь, вошла в комнату и с ходу оценила обстановку.

Выключить компьютер Сашок не успел, даже не закрыл страницу документа, с которым работал. Я выхватила из мешанины буковок словосочетание «свидетель Ложкина» и утвердилась как в подозрениях, так и в злокозненных намерениях.

Одну секундочку я раздумывала, не скачать ли мне этот интригующий документ на флешку, но решила не рисковать, ведь компьютер зафиксирует факт загрузки файла на внешнее устройство.

— Мы пойдем другим путем! — сказал мой внутренний голос.

И мы с ним пошли, вернее даже побежали в большую комнату — за фотоаппаратом.

Так себе аппарат, фотограф не назвал бы его профессиональным, но начинающему шпиону сойдет!

Мышкой прокручивая текст на экране, я страница за страницей отсняла его, вернула курсор на исходную позицию и удалилась прежде, чем туалетный сиделец вышел из своего добровольного одиночного заключения.

— Что, тебе тоже не очень хорошо после вчерашнего фруктового салата? — сочувственно поинтересовалась я у страдальца, проследовавшего наконец по маршруту «уборная — маленькая комната» без прежней резвости.

— Угу. А у тебя не найдется таблеточки от…

Страдалец замялся.

— От поноса? — ласково договорила я. — Нет, к сожалению, я не держу дома никаких лекарств.

— Тогда я в аптеку, а потом по делам.

— Бог в помощь, — сердечно ответила добрая я.

Ушел он очень скоро — не иначе спешил успеть в аптеку до того, как его скрутит снова, и ноутбук забрал с собой. А дверь в маленькую комнату не просто закрыл, а еще и запер на ключик, что меня до крайности оскорбило.

Неужели этот зас…

— Засланный казачок! — дипломатично подсказал внутренний голос.

Я-то хотела сказать совсем другое слово, имеющее непосредственное отношение к затяжному пребыванию в уборной без штанов и туалетной бумаги.

— Неужели этот зас… казачок подумал, что я без спросу полезу в его комнату? — возмутилась я.

Внутренний голос многозначительно кашлянул.

— Ага, а ему, значит, можно шляться туда-сюда через мою проходную комнату в дезабилье? — сменила я песню. — Он, значит, по моей суверенной территории гуляет когда хочет, а я по его погулять не могу? И вообще, почему это у временного жильца на один ключ больше, чем у постоянного квартиросъемщика?!

— Да-да, это ужасно несправедливо, — внутренний голос со мной согласился, но как-то безразлично. Явно думал о другом. — Давай уже ознакомимся с результатами разведдеятельности!

Говорят, идеи носятся в воздухе. Очевидно, это относится не только к гениальным идеям, потому что в этот момент зазвонил мой телефон, я приложила трубку к уху и услышала недовольное:

— И когда же мне доложат результаты разведдеятельности?

Мне бы сообразить, что голос в трубке принадлежит Артему, и, стало быть, интересуют его промежуточные итоги моего доморощенного шпионажа на Сиреневой, а я не успела переключиться с одного объекта разведдеятельности на другой и отчиталась:

— Пересняла с экрана файл, сейчас читать буду!

— Какой файл? Ты что, там до компьютеров добралась? — Артем удивился. — Я думал, ты просто по улице походишь…

— А, ты про улицу Сиреневую! — До меня наконец дошло, что я спутала шпионские карты. — Извини, не поняла, у меня тут свой Джеймс Бонд с доставкой на дом, и мы с ним ведем незримый бой с применением химического оружия.

— Это как?

— Да очень просто: он мне сыворотку правды в коктейль — я ему слабительное в кофе!

— И?

— И все работает, — вздохнула я. — И сыворотка, и слабительное. Сначала я надиктовала главу шокирующих мемуаров, потом выкрала их печатную копию. Сейчас буду знакомиться с текстом.

— А можешь вслух почитать?

— Зачем это?

— Интересно же!

— Да нет, — я как раз успела развернуть на полный экран первый снимок. — Если бы это я сама рассказывала, было бы интересно, а в записи этого бесталанного типа скукотень получилась. Один кондовый заголовок чего стоит: «Показания свидетеля Ложкиной».

— Н-да, не «Приключения барона Мюнхгаузена»! — хмыкнул Артем. — Ладно, а по моему заданию есть хоть что-нибудь?

— По твоему заданию я вчера от рассвета до заката провела на Сиреневой, — ответила я, немного расширив временные рамки. — И на данный момент могу сообщить тебе следующее…

— «Поселок тихий, спокойный», — напомнил мне начало заранее подготовленного текста внутренний суфлер.

— Поселок тихий, спокойный! — отбарабанила я, как зазубренный стишок. — Ни тебе заливистого собачьего лая, ни рева двигателей, ни говорливых бабушек и кумушек на лавочках. Ни собственно лавочек. Местные жители добродушны и общительны, они запросто ходят друг к другу на утренний кофе в халатах и обмениваются подарками.

— Какими еще подарками?

— Ну, лично я зафиксировала передачу из рук в руки подарка растительного происхождения.

Артем немного помолчал, потом чертыхнулся:

— Не интригуй, говори прямо, а то я не могу придумать, чем они там ценным растительным обмениваются — рассадой марихуаны?!

— Почему марихуаны? — Я удивилась. Потом догадалась: — А, значит, я верно предположила, что в Белом Доме живет глава мафии?

— А ты видела Белый Дом? И что скажешь? — Интереса в голосе Артема прибавилось.

— «Ближайшие соседи — люди состоятельные и респектабельные», — подсказал мне нужный абзац внутренний голос.

Я отмахнулась от помощника.

— Я этот Белый Дом не просто видела, я там была! — похвасталась я, надеясь, что этот успех мой наниматель оценит по достоинству. В енотах, пожалуйста. —  И вот что я могу тебе сказать об этом самом Белом Доме: с виду — дворец, а по сути — казематы какие-то! Меня, невинную уборщицу, бросили в темный подвал и допрашивали, как вражескую партизанку!

— Да ладно? И о чем допрашивали?

— О чем всегда допрашивают? — Я пожала плечами. — «Имя, фамилия, род занятий, коварные планы»? Счастье, что совесть у меня чиста, как божий ангел, иначе небось замучили бы пытками, белоносочники!

— Бело… кто?

— Белоносочники, — объяснила я. — Как белогвардейцы, тот же принцип словообразования. Люди в белых носках.

— Захватывающе повествуешь, — похвалил благодарный слушатель. — Пожалуй, я бы хотел послушать эту историю не по телефону. Ты уже завтракала?

— А ты хочешь меня накормить? — Я обрадовалась.

Покушать я люблю, тем более за чужой счет!

— Завтрак у меня уже был, но скоро я захочу обедать, — я покосилась на индифферентного часового Чебурашку, потом на дисплей компа с исправным таймером, наскоро произвела мысленные рассчеты и предложила: — Можем встретиться в хачапурной дяди Ашота через два часа.

— Договорились.

Артем отключился.

— Смотри-ка, какая козырная масть пошла! Уже второй день тебя кормят и поят добрые мужчины! — искренне порадовался за меня внутренний голос.

— Вот, кстати, вернемся-ка от кормильца к поильцу, — вспомнив о недобром мужчине, угостившем меня коктейлем «Чистосердечное признание», я перестала улыбаться и уткнулась в экран, на который вывела свежие снимки с фотоаппарата.

Сначала я думала обработать их, чтобы обрезать все, кроме собственно текста, но заметила по нижнему краю рабочего стола иконки свернутых документов и оставила картинку нетронутой для последующего внимательного изучения.

Перефотографированный текст действительно оказался унылым и бездарным пересказом моего талантливого и вдохновенного повествования о путешествии на Кипр.

— М-да, этот Саша — не Пушкин, — отметил мой внутренний голос.

Саша не-Пушкин придерживался излишне лаконичного стиля «упал, очнулся — гипс» и выбросил из текста все мои эмоциональные пассажи, оставив сухие факты. С большинством из них я была знакома, но нашлись и новые для меня детали.

К примеру, бытоописатель мой упоминал незнакомое имя «Платон Угрюмов».

— Для Кипра имечко редкое, — справедливо заметил мой внутренний голос.

Я кивнула: у меня Платон Угрюмов четко ассоциировался с масштабной коммерческой деятельностью на широких просторах дореволюционной Сибири.

Воображение широкими мазками набросало портрет дюжего купчины с пронзительным взглядом и окладистой бородой.

Поскольку одного такого бородатого я на Кипре действительно встречала, резонно было предположить, что Платоном Угрюмовым звали самоубийцу.

Эту версию подкрепляли и записи Сашка: «Свидетель Ложкина приехала к дому Угрюмова на такси…», «Свидетель Ложкина вручила Угрюмову письмо…», «Свидетель Ложкина обнаружила тело Угрюмова в кухне и извлекла его голову из духовки включенной газовой печи».

Ужасно неаппетитно написано было, просто фу! Как будто голова пребывала в духовке отдельно от тела! И как будто свидетельница Ложкина какой-то бестрепетный монстр!

Кривясь и плюясь, я прочитала весь текст — он описывал только мое пребывание в доме и уместился на двух страничках, что соответствовало четырем фотоснимкам.

У меня сложилось стойкое впечатление, что автора текста и того или тех, кому он предназначался, интересовала главным образом персона пресловутого Угрюмова.

Пятый снимок запечатлел интригующее начало отчета: «На трижды упомянутое при ней имя «Маргарита» свидетель Ложкина никак не прореагировала».

Я наморщила лоб, припоминая. Когда это при мне звучало имя «Маргарита», да еще трижды?

— А помнишь, Сашок назойливо напевал не в лад и не к месту: «Маргари-ита! Маргарита, ведь ты не забыла? Маргари-ита! Ты же помнишь, как все это было!» — встрепенулся мой внутренний голос. — Ты еще подумала, что это его от пива развезло и потянуло на лирические песнопения.

— А он, значит, проверял меня, — задумалась я. — То есть Маргарита эта, надо полагать, имеет какое-то отношение к тому Угрюмову… Да уж не ее ли то было письмо?!

Я открыла файл, тайком скопированный из шефовой папочки «Разное», и еще раз посмотрела на роковое письмо, загнавшее бородатого мужика транзитом через духовку на тот свет.

Никакой подписи там не было, вместо нее присутствовал отпечаток напомаженных губ, и понять, принадлежит он Маргарите или Фросе какой-нибудь, не представлялось возможным.

Я бы скорее на деревенскую Фросю поставила — губы были не тонкие, мясистые такие были губы, видимо, целовальщица отнюдь не субтильная дамочка.

— Или она себе в губы силикон закачала, — подсказал мне внутренний голос.

— Силиконовые губы по нынешним временам отнюдь не редкая примета, у каждой первой гламурной кисы «уточка», — с сожалением констатировала я. — И чего это Сашок одним именем ограничился? Лучше бы он фамилию мне напел!

— Ну, знаешь ли, не каждая фамилия в песню ложится, — справедливо заметил внутренний голос. — Может, она Маргарита Трусель-Голопопель, например? Или, скажем, Маргарита Борзосвинова. Попробуй-ка, спой такое!

Я попробовала и лирично напела на мотив «Черного ворона»:

— Борзосви-и-инов! Что ж ты вье-о-ошься…

— А с Голопопелем как? — заинтересовался внутренний. — Так же?

— Можно и по-другому: Трусель-Голопопель в поле у ручья! — талантливо перековеркала я «Ой, цветет калина».

— А…

— Достаточно, — волевым усилием я остановила неуместное веселье. — Сначала дело.

Я переключила внимание на свернутые файлы в нижней части экрана. Машинально потянулась к ним курсором, нажала и чертыхнулась, вспомнив, что передо мной не настоящий рабочий стол, а всего лишь его фотография.

— Файлы текстовые, — сообщила я, рассуждая вслух. — Вероятно, Сашок обращался к ним, работая над своим отчетом. Тогда можно предположить, что эти три документа объединены общей темой. А называются эти файлы…

Я присмотрелась к мелким буковкам:

— «Наш Бонд» и «Крестный папа»!

— Названия явно не сухарь Сашок придумывал, тут чувствуется конкретное настроение, а именно: ехидство, — вставил свои пять копеек внутренний голос. — И еще есть ощущение, что тема криминала и противостояния ему цветет и крепнет. Интересно, на какой стороне силы был бородач Угрюмов? На темной или на светлой?

— Спасибо, что не спрашиваешь, на какой стороне я, — пробурчала я, открывая браузер. — Сейчас попробуем что-нибудь узнать…

Я начала с того, что без затей забила в строку поиска имя и фамилию: Платон Угрюмов.

Выскочила всякая ерунда: «Значение фамилии Угрюмов», «Улицы в России, названные фамилией Угрюмов», «Списки хорошистов СШ № 8 по итогам второй четверти, 3-й «Б», Платон Угрумов» и прочая чушь.

Тогда я протестировала поисковую фразу «Платон Угрюмов и мафия», и тут же мне выпал джекпот — с десяток свеженьких новостей под заголовком «Свидетель обвинения по делу Коробейникова погиб на Кипре»!

— Вот оно! — дружно ахнули мы с внутренним голосом и пошли рвать ромашки в информационном поле.

Собранный в итоге букет разнородных сведений не впечатлял объемом, но радовал третий глаз волнующим предчувствием в духе «истина где-то рядом».

Платон Угрюмов определенно был темной лошадкой. Откуда он взялся, журналисты не писали, но отмечали его стремительную карьеру в близком окружении крупного красноярского бизнесмена Максима Коробейникова, о котором тоже можно было с уверенностью сказать, что он тот еще жук.

Официально Коробейников был известен как владелец заводов, домов, пароходов и прочих добропорядочных бизнесов, неофициально — как доморощенный мафиози.

— А вот и Крестный Папа! — воскликнул мой внутренний голос, увязав характеристику персонажа с названием файла.

Два года назад у Коробейникова приключилась серьезная неприятность: его обвинили в смерти депутата, с которым у Папы были очень сложные товарно-денежные отношения. Депутат был связан пуповиной с кем-то на самом верху, так что с делом о его убийстве разбирались не прикормленные местные сыскари, а цепкие и злые московские гости. И пошел бы Папа Коробейников на ПМЖ к другим паханам по этапу, если бы не внезапное и бесследное исчезновение главного свидетеля обвинения — Платона Угрюмова.

Без него дело развалилось, и Коробейников остался при своих и на свободе, однако из привычного ареала обитания все же предпочел мигрировать, удачно променяв Красноярск на Сочи. Тут он пока не засветился в прессе и удостоился упоминаний только в связи с гибелью Угрюмова, который умудрился найтись посмертно, прогремев взрывом дома на Кипре.

Вопрос: как узнали о том, что погиб не кто-то, а именно Платон Угрюмов, если взрыв и пожар наверняка уничтожили тело, да и жил мужик на Кипре, я уверена, не под собственным именем?

Тут я вспомнила фотографии, которые мне настойчиво демонстрировали агенты Смиты. Судя по наличию этой оперативной съемки, за домом в Ларнаке, где проживал Угрюмов, следили. Судя же по тому, что фотографии оказались у агентов, Угрюмов был под колпаком у спецслужбы.

И тут я подумала — а не был ли Платон Угрюмов засланным казачком? Может, это его автор файла с насмешкой назвал «Наш Бонд»?

Что, если эти самые спецслужбы нарочно внедрили Угрюмова в близкое окружение Коробейникова, чтобы в нужный момент использовать как свидетеля обвинения?

— Чего ж не использовали? — озадачился внутренний голос.

Я пожала плечами.

Может, свидетеля законсервировали, планируя использовать позже, когда обвиняемый побольше жира накопит, чтобы было, что у него отнять. А может, свидетель решил, что вдали от разборок спецслужб и мафии он целее будет, и сбежал, поломав коллегам всю схему.

Так или иначе, а контора Смитов выяснила, где хоронится беглец, и, значит, теперь агенты хотят убедиться, что Угрюмов действительно погиб, а не слинял под шумок газового взрыва еще куда-нибудь. И я для них именно «свидетель Ложкина», мои чистосердечные показания нужны, чтобы закрыть это дело.

Я почесала в затылке.

Схема получалась стройная, в нее прекрасно вписывались и вежливые агенты Смиты, и галантный гад Сашок…

А вот двойная попытка наглого уличного ограбления и разгром квартиры — нет, не вписывались. Стилистически диссонировали.

— Возможно, тут задействована не одна организация, а две конкурирующие? — предположил внутренний голос.

— Мафия Коробейникова! — вспомнила я. — Не ее ли руками творились разбой и разгром? Коробейников же где-то в Сочи живет, правильно? Руке мафии недалеко было тянуться.

— А им-то что от тебя нужно? — озадачился внутренний голос.

— То же самое, наверное, — предположила я. — Подтверждение того, что неудобный свидетель Платон Угрюмов мертв.

— Но у тебя не имеется справки о его смерти, а мы уже пришли к выводу, что и в сумке твоей, и в квартире разбойники хотели найти что-то бумажное, — напомнил внутренний голос.

— Нестыковочка, — согласилась я и потрясла головой.

Было такое ощущение, будто, энергично шевеля мозгами, я их намозолила.

— Пора принять таблетку от мигрени, — посоветовал внутренний голос. — Такую круглую, большую, горячую…

Воображение сноровисто нарисовало маслом (и сыром) дымящуюся лепешку хачапури.

Я решительно закрыла ноутбук и пошла одеваться.

Уходя из дома, ноут я от греха (читай — от Сашка) подальше занесла Ивасику, который сегодня с утра был дома, потому что работал во вторую смену.

— Спрячь это и никому не показывай, — велела я, впихнув ему в руки свой комп. — Потом расскажу почему!

— Ну рассказывай! — повелел Артем, взмахнув сверкнувшим ножом, как саблей.

Он вытребовал себе приборы, шокировав местный бомонд.

— Вот ты чукча гламурный! — хихикнула я. — Кто же ест хачапури ножом и вилкой?! Нужно, чтобы растопленное масло широко, в свободном экспрессивном стиле размазывалось по физиономии, а расплавленный сыр тянулся за руками и склеивал пальцы и зубы! Вот так!

Я показала, как надо есть хачапури, и вместо «Вот так» с набитым ртом произнесла «Фоф фак», отчего Артем заметно напрягся:

— Чего ругаешься?

— Фа фе фуфауф, — не выпуская изо рта крепко зафиксированный челюстями ломоть хачапури, я помотала головой.

Мол, не ругаюсь я.

Гламурный чукча вздохнул, показательно отпилил ножом маленький кусочек лепешки, аккуратно загрузил его в рот вилкой и зажевал, скосив глаза, как внимательный дегустатор.

Я в три укуса уничтожила свою лепешку, отдышалась, хлебнула компотика и сказала:

— Ладно, слушай. История и впрямь прелюбопытная.

Гламурный чучка тюкнул вилочкой, нацепил на нее крошечку и шевелением бровей пригласил меня продолжать.

— Ты так долго жрать будешь, а у меня рассказ короткий, — сказала я. — Полетела я в командировку на Кипр и там передала одному мужику лично в руки важное письмо шокирующего содержания. Мужик его прочитал, расстроился и с горя сунул голову в газовую печь.

— При тебе?! — шокировался Артем.

— С ума сошел? — Я покрутила у виска пальцем и замаслила локон. — Думаешь, я стояла бы и смотрела, как кто-то себя убивает? Разумеется, фатального процесса я не наблюдала, увидела уже только мертвое тело. Помогать самоубийце было поздно, мне самой пришлось спасаться бегством, потому что в комнате был открытый огонь, а в кухне такой же открытый газ, и всего через минуточку бабахнуло так, что мама не горюй! Меня на пляже в землю впечатало!

— О, так ты поэтому в аэропорту выглядела, как соломенное чучело после бурной встречи с голодной коровой?

— Не преувеличивай, — я запила досаду компотом. — И вообще не обо мне речь. Этот самоубийца оказался довольно известным человеком. Звали его Платон Угрюмов, и был он подручным одного мафиози и, видимо, одновременно агентом под прикрытием. И от мафии, и от спецслужбы мудрец Платон сбежал…

— И от бабушки ушел, и от дедушки ушел, а от Лисы не ушел! — захихикал Артем, видимо, намекая на мой псевдоним — я же Лисина.

— Забавно, ага, но погоди ржать, — попросила я. — Мне совсем не смешно, потому что от меня теперь активно домогаются свидетельских показаний.

— Кто домогается?

— Да много кто! Помнишь, на меня в подворотне напали?

— О, век помнить буду! — Артем мечтательно прижмурился. — Стоишь ты такая в боевой стойке уличной шпаны и визжишь, как милицейский свисток!

— Будешь издеваться, ничего не расскажу, — пригрозила я.

— Нет уж, рассказывай.

— Так вот, разбойники в подворотне были только первыми ласточками! Потом, как ты помнишь, меня пытались ограбить на улице…

— Век помнить буду! — повторил Артем. — Стоишь ты такая…

— Довольно обо мне! — перебила я, сердясь. — В этой истории уже немало более интересных типов! Два мужика, похожих на агента Смита из «Матрицы», потом те ребятки, которые под предлогом проверки на сейсмоустойчивость аккуратно обыскали мою квартиру и наш офис, а еще мой новый жилец — засланный казачок. По-моему, все они охотятся за одной бумажкой, которую я ношу при себе…

— Зачем? — серьезно спросил Артем.

— Зачем — что? Зачем охотятся? Затем, что это расписка в получении письма, ее можно подвергнуть экспертизе и установить личность по отпечаткам пальцев и оригинальной подписи…

— Я спрашиваю, зачем ты ее носишь с собой?

Я только моргнула.

— Если ты думаешь, что кому-то нужна бумажка, ради которой можно и на преступление пойти, то почему не отдашь ее, а подвергаешь себя риску стать жертвой нападения, ограбления или чего еще похуже?

— А вот с этой стороны мы на ситуацию не смотрели, — признал ошибку, способную стать фатальной, мой внутренний голос.

— Так я же не знаю, кому именно ее отдать! — Я нервно побарабанила пальцами по столу. — Как ты себе это представляешь? Стою я такая и кричу во все горло: «А вот кому расписка Платона Угрюмова? С собственноручной подписью Платона Угрюмова! Налетай, отдам за интерес!» Так, что ли?

— Тебе просто нужно было оставить эту бумажку в офисе, — Артем перестал сверлить меня взглядом и снова затюкал вилкой по тарелке, подбирая мелкие, как фрагменты мозаики, кусочки лепешки. — Это же документ отчетности, правильно я понимаю?

— Ну…

Не хотелось признавать, что во всем виновата моя недисциплинированность.

— Я думаю, еще не поздно это сделать, — решила я и потянулась за телефоном, чтобы позвонить царь-боссу.

— Рубен Юрикович, добрый день! Я совсем забыла отдать вам расписку в получении письма, которую я с Кипра, из Ларнаки привезла. Вы ее еще не ищете?

— Ищут! Ищем! Ищу! Гдэ она?! — Рюрикович энергично выпутался из плена глагольных форм неродного ему языка. — Наташка, мине этот расписка очэнь нужэн, давай-давай!

— До сих пор никакие расписки ему не были так уж нужны, — заметил мой внутренний голос. — Вот точно, не случайно та «сейсмическая проверка» в офисе завершилась уводом Рюриковича незнамо куда! Зуб даю, его тоже допрашивали!

Я усмехнулась: зуб он дает. Да нет у него зубов!

— Ставлю верхнее «си» против хрипа курильщика! — внутренний голос поменял образный ряд.

А я не спорила, сама пришла к такому же выводу.

— Так я занесу вам в кабинетик бумажечку? — спросила я Рюриковича. — Заодно и гонорар за последнюю командировочку получу, да?

— Какой послэдний, пачэму последний, вах, Наташка, зачэм так гаварышь? — заволновался царь-босс. — Типун тибэ на язык! Ми будэм жить долго и счастливо!

— Он у нас суеверный, — объяснила я Артему, нажав на кнопку отбоя. — Скажи мне, у тебя айфон?

— Да, но какое это имеет значение?

— Большое! — Я приподнялась, вытянула из заднего кармана сложенный вчетверо листок.

Развернула его, припечатав к столешнице, разгладила ладошками. Объяснила:

— У тебя там есть функция превращения фотографии в скан. У меня в погибшем мобильнике она тоже была, а этот аппарат старенький, им только фото сделать можно. — Я требовательно посмотрела на Артема: — Чего сидишь? Сфотографируй расписку.

— Зачем?

— Я не собираюсь расставаться с оригиналом, не оставив себе хотя бы копию!

— Предусмотрительная, — хмыкнул парень, но просьбу мою выполнил.

— Перешлешь мне на мейл, — велела я и пошла в офис, чтобы передать шефу важный документ, как эстафетную палочку.

Пусть теперь банды и бонды Рюриковича трясут, у меня для них ничего интересного не осталось!

Сцапав расписку, шеф едва ли не покрыл ее страстными поцелуями. Я еще не видела, чтобы кто-то так радовался заурядному отчетному документу. Значит, правильно догадалась: Рюриковичу доходчиво объяснили ценность этого манускрипта.

Уходя из офиса, я сквозь стеклянную стену «аквариума» царь-босса увидела, как он энергично тычет мясистым пальцем в дисплей своего смартфона.

Не сомневаюсь, что заинтересованные лица будут сейчас же уведомлены о появлении важной бумажки!

Нежно поглаживая карман, куда я затолкала выбитый из Рюриковича гонорар за поездку, я спустилась в подвальчик.

Артем все еще доедал хачапури, продолжая нервировать окружающих демонстрацией светских манер. Дядя Ашот и тетя Лаура, одинаково поставив локти на стойку, а щеки на кулаки, наблюдали за ним со смесью любопытства и отвращения.

Я хотела молча проскользнуть мимо них, но дядя Ашот поймал меня за локоть и спросил:

— Вай, ахчи! Откуда такой странный мужчина взяла?

— Ой, извините его, пожалуйста, он иностранец и не знает, как у нас тут принято!

— Иностранец?

Дядя Ашот задумчиво погладил усы.

— Жених твой? — подмигнула мне тетя Лаура.

— Ой, что вы! Просто знакомый, — отговорилась я и поспешила убраться подальше, не увидев, как дядя Ашот и тетя Лаура перемигнулись за моей спиной.

Армянские тетушки с неукротимым энтузиазмом устраивают знакомства, смотрины и браки. Тетя Лаура, дай ей волю, кому угодно подберет жениха с такой же легкостью, как даст совет по меню.

— Ну что? Отдала роковую бумажку? — увидев меня, поинтересовался Артем.

Я кивнула, но ничего не успела сказать, привлеченная неожиданным зрелищем: в результате ряда волшебных изменений милого лица глаза у моего визави сделались большими, как сливы, а брови встали финским домиком.

Я оглянулась и увидела выступающего по проходу между столиками дядю Ашота с инкрустированным серебром коровьим рогом в руках. Вздыбленные улыбкой усы конфигурацией повторяли форму рогов, глаза блестели предвкушением.

— Ой, мама, — вякнула я.

Но там была не мама, а тетя. Из-за спины дяди Ашота лебедушкой выплыла тетя Лаура с блюдом, где дымился оформленный зеленью шашлык.

— Дарагому иностранному гостю — комплимент от заведения! — провозгласил дядя Ашот, протягивая «комплимент» литровой емкости изумленному Артему. — Пей, дарагой! Хорошую дэвушку выбрал, маладэц, счастливый будешь!

— Но я не…

— Просто пей! — перебила я парня, явно собиравшегося от меня отказаться.

Не стоило разочаровывать дядю Ашота и тетю Лауру. С них станется моментально поменять программу и вместо чествования дорогого гостя устроить ярмарку-продажу невостребованной невесты. И тогда меня мигом помолвят с каким-нибудь правильным ценителем хачапури и женской красоты из числа трапезничающих, а иностранного капризулю как минимум щедро нахлещут по наглой морде пышным веником из кинзы и регана.

Дядя Ашот качнул рогом. Звякнула цепочка. Шум в зале стих.

— Сегодня мы собрались за этим столом, чтобы приветствовать нашего дарагого гостя…

— Возьми рог! — беззвучно, но выразительно проартикулировала я, сверля дорогого гостя взглядом.

— …который прибыл к нам из чужой страны, но прикипел сердцем к красоте нашего края…

— Возьми! Рог!

— …ведь только любовь и дружба соединяют миры, как висячий мост соединяет края пропасти…

— Рог возьми!!!

— Так выпьем же за то, чтобы тонкая ниточка стала прочнее каната!

Я схватила Артема за руку и положила его ладонь на рог с вином. Дядя Ашот отступил, и под рокочущее в хачапурной «Пей до дна, пейдодна, пейдодна-а-а!» загипнотизированный происходящим дорогой гость приложился к сосуду.

Я поддержала емкость снизу, чтобы он не вздумал остановиться раньше, чем выпьет все до капли.

— Ай, маладэц! — похвалил дядя Ашот.

— Кушайте, кушайте! — захлопотала тетя Лаура.

Артем отклеился от рога, и я ловко затолкала ему в рот веточку петрушки. А то еще скажет что-нибудь политически неправильное!

Тетя Лаура растроганно всхлипнула и погнала дядю Ашота назад, в кухню, тесня его могучей грудью и подносом, с которого она сгрузила на наш стол комплиментарный шашлык.

— Сядь, — велела я Артему.

Литр вина залпом его несколько дезориентировал.

— Ешь. Шашлык у дяди Ашота такой же замечательный, как хачапури.

— А почему…

— Ешь, говорю!

— А что…

— Что это было? — Я оглянулась и послала солнечную улыбку умиленно наблюдающим за нами дяде Ашоту и тете Лауре. — Это было легендарное южное гостеприимство в его спонтанном проявлении.

— Такого я еще не видел, — дорогой гость потянул носом, принюхиваясь к шашлыку.

— Не вздумай к мясу вилкой тянуться, только руками! — скороговоркой предупредила я и взяла себе сочный кусок. — А что ты вообще у нас в Сочи видел? Хотя бы обязательные к посещению достопримечательности осмотрел?

— Какие достопримечательности?

— Значит, не осмотрел, — поняла я. — Что ж, это нужно исправить. Ты ешь, ешь. Тебе силы понадобятся.

Экскурсию мы совершили долгую и основательную, убив примерно четвертую часть суток и все четыре ноги.

Сначала посмотрели дельфинов в дельфинарии, пингвинов в пингвинариуме и самых разных рыб в океанариуме.

Решив, что хватит с нас фауны, пошли знакомиться с экзотической флорой и чинно-благородно погуляли по парку в дендрарии.

Устали, проголодались и посетили легендарную местную хинкальную, где утолили голод, но ощутили жажду, а потому логично отправились промочить горло в винный погребок.

Много чего продегустировали и кое-что еще взяли с собой.

Почувствовав прилив душевных и физических сил, решились на пешеходный марш-бросок на смотровую башню и там, усевшись на парапет с невероятным видом на морские дали и отроги Главного Кавказского хребта и свесив ноги в бездну, горланили песни о главном.

Поскольку пошатывающийся Артем по дороге умудрился влипнуть в свежеокрашенный забор и обзавестись подобием татуировки на плече, очень хорошо пошел у нас репертуар В. Цоя. «Группа крови! На рукаве! Мой порядковый номер! На рукаве!» — орали мы дуэтом, ритмично колотя пятками по древним камням.

Было здорово.

А после концерта мы кое-как сползли вниз, к морю, и там затихли, обессилев.

Я легла на спину и закинула руки за голову.

С небом творилось что-то невероятное. Оно плавно вращалось, так, что звезды смазывались в сияющие полосы, закручивающиеся спиралью. А если моргнуть — созвездия мгновенно менялись местами.

— Как будто купол неба, отлитый из черного искрящегося стекла, разбили на кусочки и засыпали их в калейдоскоп, — поделилась я впечатлением с сидящим неподалеку Артемом.

— Да ты романтик, Рыжик, — хихикнул он.

— Да, Белобрысик, я такая! — поддакнула я.

И тут, разрушая очарование момента, в отдалении запел чей-то мобильник:

— «Лада» седа-ан! Бак-ла-жан! «Лада» седа-ан! Бак-ла-жан!

— Ходят тут всякие… торговцы сезонными овощами, — проворчала я недовольно.

Лирическое настроение пропало, я с сожалением вспомнила, что мы с Артемом вообще-то не парочка, а начальник и подчиненный, вздохнула и спросила по делу:

— А та машина, которую тебе нужно перегнать, она не «Лада» седан-баклажан, я надеюсь?

— Ну не-е-ет! — Артем обиделся. — Это хорошая машина. Между прочим, кабриолет.

— Кабриолет! — протянула я мечтательно. — Я всегда хотела прокатиться, как в кино, по горному серпантину в сверкающем кабриолете… Чтобы ветер бил в лицо и развевал волосы… Твой кабриолет не желтый, я надеюсь?

— Фиолетовый ей не нравится, желтый тоже не нравится! — комично пожаловался Артем медленно вращающемуся небу. — Ты почему вообще спрашиваешь?

— Потому что волосы у меня, видишь, какие? — Я приподняла рыжую прядь и потрясла ею. — На желтом они не смотрятся.

— А на красном?

— Лучше бы на зеленом.

— Извини, перекрасить машину я не успею. Может, ты волосы перекрасишь?

— Не хочу, мне лениво. Ладно, красный сойдет, — я расслабленно зажмурилась, воображая себя, красивую, в красном кабриолете. — Хочешь, я его прям завтра перегоню?

— Завтра не надо.

— А когда?

— Как-нибудь на днях, я еще не определился.

— Ждешь у моря погоды? — сострила я.

Артем как-то странно хмыкнул:

— Ты удивительно проницательна, Рыжик.

— Да, Белобрысик, я такая, — повторила я сказанное ранее.

— У нас еще домашнее клубничное осталось, будешь? — сменил тему Белобрысик.

— Кто же в здравом уме и твердой памяти откажется от домашнего клубничного? — Я села и потянулась за стаканчиком.

Внутренний голос вякнул было что-то ехидное про псевдоздравый ум, но я даже не ощутила укола.

Продегустированные ранее домашнее ежевичное, вишневое и смородиновое здорово притупили чувствительность к мелким обидкам.

Несмотря на мелкие несообразности вроде отсутствия у меня — красивой, умной, проницательной и романтичной — пары, жизнь казалась прекрасной и удивительной.

Суббота

Разбудил меня Голос Свыше:

— Совсем сдурела, да?! — мощно пророкотал он.

Я протестующе замычала и попыталась спрятать голову под подушку.

Не получилось.

Во-первых, было ощущение, что у меня нет головы — вместо нее чугунный горшок. Тяжелый, пустой и замечательно резонирующий.

О Голос Свыше, я молю тебя, заткнись!

Во-вторых, у меня не было и подушки.

Судорожно подергивающиеся пальцы нащупали под щекой и скомкали какую-то тряпочку, недостаточно свежую и мягкую для того, чтобы обоснованно называться постельной принадлежностью. Я приоткрыла один глаз, рассмотрела эту некачественную подушку-самозванку и с умеренным удивлением опознала в ней полотенце для ног.

Почему с удивлением? Потому что ноги у меня с противоположной стороны тела.

Почему с умеренным? Так полотенце было явно мое, любимое, с логотипом Газпрома. Мне его подарили на какой-то пресс-конференции, и я со всем моим пролетарским удовольствием вытирала ноги о буржуйский бренд.

— Где я? — промямлила я.

По ощущениям, во рту у меня была вата. Много ваты. Как будто я собирала урожай хлопка на полях без рук, выкусывая ценное сырье непосредственно из коробочек. Как будто я инвалид и ударник социалистического труда одновременно.

— Инвалид на голову, по ней же и ударенный, — полностью согласился с предложенной характеристикой внутренний голос.

— Ты дома, идиотка! — прогремел Голос Свыше.

Я поморщилась.

Во-первых, я и сама поняла, что я дома. Полотенечко газпромовское подсказало. И, задаваясь вопросом «Где я?», я главным образом желала сориентироваться в пространстве своего жилища.

Обычно-то я на кровати просыпаюсь, а тут, похоже, какой-то сбой в навигации произошел.

С чего было это, а?

— Ты напилась?! — гаркнул Голос Свыше.

О! Точно!

Я шлепнула себя ладонью по лбу и охнула от того, как загудело в голове.

— Напилась!

Премудрый Голос Свыше понял пантомиму совершенно правильно.

— В дверь вошла и отключилась! Интересно, и давно ты валяешься на полу?

— Вот ты где — на полу, — внутренний голос вычленил нужную информацию и любезно передал ее мне.

Я разлучила щеку с газпромовским лого, сдвинула в сторону полотенце и посмотрела вниз: точно, пол. Облезлый паркет в старомодную «елочку».

Я замедленно перетекла в сложную йоговскую позу «Собака мордой вниз», потом кое-как перевоплотилась в корявый лотос и наконец посмотрела, кто это орет на меня из поднебесья.

Я бы не удивилась, если бы это был ангел возмездия, развернувший черные крылья под потолком, но это был всего лишь Ивась. И ничего такого необычного он не разворачивал, стоял себе в дверном проеме, скрестив на груди руки и сверкая стразами на майке и глазами.

— Привет, — я вяло помахала другу влажной ладошкой. — Ты что тут делаешь?

— Удивляюсь человеческой глупости!

— Моей, что ли? — Я с трудом поднялась с пола, чтобы сделать два шага к кровати и рухнуть на нее. — Представь, а я с этим живу…

— С кем?

— С чем! С глупостью своей…

Я зевнула и сладострастно повозила щекой по подушке, давая понять, что вообще-то уживаемся мы с моей глупостью не так уж и плохо, а если нам прямо сейчас дать немного поспать, то будет и вовсе хорошо.

— Ты где была?

— Ой, где я только не была… Давай об этом утром поговорим, а?

— Уже день!

— Тогда завтрашним утром…

Я прикрыла лицо ладошкой и сквозь растопыренные пальцы понаблюдала за Ивасиком.

Он поджал губы, поморщил лоб, пошевелил бровями — позанимался, короче, фейслифтингом. Я делала вид, что уснула, и через некоторое время услышала:

— У меня просто нет слов! — А затем тихо стукнула аккуратно прикрытая дверь.

— Ивась все-таки душечка, другой на его месте хлопнул бы дверью, а он жалеет идиотку, — растрогался мой внутренний голос.

Я безропотно проглотила «идиотку» и погрузилась в сон.

Вновь проснулась я уже к вечеру.

За окном колыхалось кумачовое знамя заката, за стеной грозно рокотал Высоцкий:

— Здесь вам не равнина, здесь климат иной!

Я узнала позывной, установленный на входящие звонки пресс-секретаря тематического парка Норки Город.

Это забавное место — волшебный мир хоббитов. В довольно удобных тоннелях внутри зеленых холмов и на поверхности последних обитает множество персонажей фэнтези — там есть и бородатые гномы с секирами, и остроухие эльфы со смазливыми мордашками, и величественные волшебники с длинными бородами, и зверовидные орки с клетчатыми животами. Там только толковых копирайтеров с нормальными мозгами вовсе нет, поэтому мне, как видному представителю этого племени, из Норильска, как я про себя называю Норки Город, регулярно перепадают небольшие халтурки.

— Работа — это деньги, — напомнил внутренний голос, пытаясь сподвигнуть меня на подъем.

— Работа — это не волк, — парировала я фольклорной мудростью.

Вставать и идти на поиски телефона в сумке, оставленной, судя по звуку, в прихожей, откровенно не хотелось.

— Работа — это очень даже зверь! — заспорил со мной внутренний голос. — Енот, и даже не один!

Норки Город платят мне два доллара за тысячу знаков. В европейских дохлых зверях — это один енот и один енотовый хвостик.

Вообще говоря, в другой раз я бы и за одну облезлую енотовую лапку подорвалась ударно потрудиться, но вчера Артем сделал мне щедрый подарок, простив весь оставшийся долг в валюте, и сегодня я себя чувствовала состоятельной енотозаводчицей и без подачек от хоббитов-эксплуататоров.

Короче, к телефону я не пошла. Он позвонил раз, другой и третий, но я лежала себе в постели и даже не дергалась. Тренеровала великолепный пофигизм, который до сих пор проходил у меня по разряду непозволительной роскоши.

Потом хлопнула дверь, и появился Ивась. На голове у него были бигуди, размещенные в сложном порядке, в руках мой ноутбук.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил приятель.

— А засланец где? — Я сообразила, что не вижу и не слышу шпиона-квартиранта.

— Съехал, — пожал плечами Ивась. — Еще вчера вечером ушел с вещичками. Сказал, что досрочно решил свои вопросы, и уезжает восвояси, где бы там они не были.

— Кто? — не поняла я.

— Его восвояси.

— Его восвояси — застенки тайной канцелярии! — сердито выдохнула я и аккуратно, чтобы не потревожить гудящую чугунную голову, скатилась с кровати.

— Какая еще канцелярия? — Заботливый Ивасик подпихнул к моим ногам тапочки.

— Ну, точно не небесная! Какая-то весьма приземленная, то бишь с конкретными интересами и классической практикой!

Я сунула ноги в тапочки и побрела в кухню, на ходу бросив через плечо:

— Представь, он подлил мне в коктейль какую-то сыворотку правды, выпытал все про злосчастную поездку на Кипр и зафиксировал мои показания!

— Да ладно!

Ивасик ахнул, помянул недобрым словом мужское коварство и заторопился следом за мной.

— И как же ты это выяснила?

— Просто и гениально: скормила вражьей морде чудо-средство со слабительным эффектом и, пока вражий зад сливался в экстазе с унитазом, порылась в его компе! — похвасталась я.

Потом открыла кухонный шкафчик, сняла с полки початый пакет с кофе и продемонстрировала приятелю спрятанную в углу коробку с лекарствами.

— Чем тебя угостить? Американо или латте? У меня сегодня есть молоко.

— Угости меня подробным рассказом о том, что с тобой происходило за последние сутки, — попросил Ивась, устраиваясь за кухонным столом. — Что я пропустил с того момента, как оставил тебя на этом самом месте в компании морально нечистоплотного автора хитрого коктейля?

Спешить мне было некуда, настроение с похмелья образовалось достаточно исповедальное, и я не поскупилась на пищу для пытливого юного ума.

Рассказ мой отчетливо делился на две части, из коих первая была сложившимся шпионским боевиком, а вторая — незаконченным наброском женского романа.

Чутким ухом дипломированного специалиста по художественным текстам Ивасик это жанровое разнообразие уловил и с ходу навел критику, спросив меня жестко и прямо:

— Мать, а ты, часом, не влюбилась?

— С чего такая чушь? — огрызнулась я.

— А чушь ли?

Приятель перегнулся через стол и попытался заглянуть в мои бегающие глазки.

Не преуспел и заметил:

— С каким-то подозрительным жаром ты рассказываешь о прогулке с этим Артемом!

— Может, мне просто голову напекло, — отговорилась я. — Может, у меня поднялась температура.

— Ага, ага!

Ивась покивал и ехидно процитировал Пушкина:

— Он чуть вошел — она узнала, вся обомлела, запылала…

— И молча молвила: вот Он! — машинально договорила я, имея в виду исключительно Татьяну Ларину.

От меня-то Ивась таких признательных показаний не дождется.

— А он — Он? — не отставал Ивасик. — Артем — герой твоих девичьих грез?

— Нет! Ни разу!

Я слишком энергично помотала головой и застонала, схватившись за виски:

— Ой-и-и-и…

— Ни разу, ни полразу? — Ивась вцепился в меня, как клещ.

— Ну… Может, некоторое сходство с героем моих грез он и имеет, — призналась я. — А что? Парень видный, не жадный, не скучно с ним. На авантюры ведется легко, это мне нравится…

— Но?

— Но мне не показалось, что ему очень уж нравлюсь я, — тут я досадливо забренчала ложечкой в чашке. — Мы, конечно, весело провели время, но все было вполне невинно.

— Ни поцелуев, ни объятий, ни прочих грешных радостей? — правильно понял Ивась.

Я сдержанно кивнула.

Не потому, что меня этот факт не расстраивал, а чтобы не травмировать дополнительно больную голову.

— Что, вообще ни разу не поцеловал?

— Только в щечку, — вздохнула я. — Как младшую сестренку. Со словами: «А ты славный, Рыжик».

— Да-а-а, — Ивась откинулся на стуле и посмотрел на меня с жалостью. — Это действительно не похоже на бурный роман.

— Ну и ладно, — я попыталась взбодриться. — Не больно-то и хотелось. Можно подумать, мне больше заняться нечем, кроме как бурные романы с дураками разными крутить! Мне интервью для Питера закончить нужно, картины продать, Норки Город вот чего-то от меня хотят, все утро названивали…

— Вот! Это правильная линия, ее и придерживайся, — одобрил Ивась и пошел к себе — готовить ужин для Котика.

А я осталась одна и провела на редкость тихий и спокойный вечер. Никто ко мне не приходил, не звонил, не писал писем, не присылал СМС, почтовых голубей и денежных переводов.

— Что такое случилось, почему ничего не случается? — удивился мой внутренний голос.

Формулировочка была корявая, но суть вопроса и невысказанные опасения я уловила: было ощущение, что эта мертвая тишь не к добру. Как будто я попала в око урагана.

В недоброй тишине и не радующем душу покое я закончила работу для питерского журнала.

Поужинала чем бог послал (сыром, как басенная Ворона).

Позвонила в Норки и взяла заказ на написание рекламного текста. Даже набросала план статьи, но никакого удовлетворения от содеянного не почувствовала и легла спать в плохом настроении.

— Ничего, утро вечера мудренее, — бормотал, утешая меня, внутренний голос.

Мне вспомнилось, что слово «мудреный» синонимично словечкам «головоломный», «сложный», «запутанный» «каверзный» и «причудливый».

Это определенно давало надежду на то, что утро будет куда интереснее вечера…

Воскресенье

Мажорный запил электродрели одним разом нарушил мой сон и целостность электропроводки.

Холодильник в кухне недоуменно всхрюкнул и выключился.

В наступившей тишине стало слышно, как вдохновенно матерится за стенкой мастер-ломастер дед Амбросов.

Обилие в его монологе ругательных слов не скрыло от меня суровую правду: наш виртуоз электродрели умудрился перебить провод и обесточить как минимум два подъезда.

Тоненько, как подстреленный зайчик, взвизгнул у себя в квартире Ивась. Не так давно он украсил свой быт электрической хлебопечкой и одновременно усложнил себе жизнь привычкой баловать Котика по выходным кофе с теплой булочкой в постель.

Слава богу, что наш дом газифицирован, и свою собственную пошлую яичницу я благополучно пожарю даже в суровых условиях отсутствия электричества!

— Хотя газовая плита — это, как показывает международная практика, палка о двух концах, — забубнил мой внутренний голос, проснувшийся одновременно с хозяйкой.

Я поняла, что кое-кто намекает на ларнакского самоубивца. А еще — что кое-кому очень хочется покалякать о делах наших скорбных. А мне калякать не хотелось, мне хотелось весело и интересно провести воскресный день.

— В приятной компании, — добавил внутренний голос.

В самом деле, в Сочи так много достопримечательностей, а гость курорта Артем осмотрел с моей помощью только малую их часть… Он еще не видел пещеры и водопады, не сплавлялся по горной реке на рафте, не прыгал на банджи с подвесного моста, не катался на лошадях по высокогорью, не пробовал копченый абхазский сыр с грузинской чачей, не смотрел постановочную свадьбу горцев…

— Обширный план, как раз до свадьбы управитесь, — съехидничал внутренний голос, и я очнулась.

Размечталась, дурочка.

Я без особой надежды проинспектировала мобильный на предмет случайно пропущенных звонков и сообщений — их не было.

Да не нужна я ему, не нужна!

Я достала коробку с аптечными средствами, щедро накапала в свежесваренный кофе настойку элеутерококка на спирту (очень тонизирует, рекомендую!) и шумно отхлебнула, маскируя некультурным хлюпом предательский всхлип.

— Стоп. Как — не нужна? — возроптала мгновенно пробужденная алкоголем супервумен Наталья Сила-и-Скорость. — А ну, отставить коньяк и сопли! Ты забыла? Артем ведь просил тебя помочь с перегоном его машины!

— Точно! — Я щелкнула пальцами и улыбнулась, приободренная.

Стук в дверь заставил сердце вздрогнуть.

Неужели?!

Я вихрем пролетела в прихожую и распахнула дверь, даже не поинтересовавшись, кого принесло.

А зря, потому что принесло вовсе не Артема, как я понадеялась, а соседа со сковородкой.

— Пусти! — наплевав на вежливость, Ивась решительно протолкался мимо меня в квартиру и бегом направился в кухню.

Чиркнула спичка, зашипела газовая конфорка.

— Что случилось? — спросила я, созерцая энергично шевелящиеся лопатки Ивася. — Что ты делаешь?

— Булки спасаю!

— А что не так с твоими булками? — Я оглядела приятеля, обращенного ко мне на зависть аккуратным тылом, облаченным в пижамные шорты с мультяшными зайками.

— Они опали!

— Да ладно?

— Ну я же не слепой! — Ивась наконец обернулся, проследил направление моего взгляда и покраснел. — Ты о чем подумала? Булки на сковородке! У нас электричество отключили, пришлось вытряхивать тесто из хлебопечки и дожаривать на плите.

Он наконец вспомнил о хороших манерах и запоздало поинтересовался:

— Ты же позволишь воспользоваться твоей газовой плитой?

— За скромные проценты в виде одной свежей булочки, — кивнула я.

Ивась довел до кондиции выпечку и убежал к себе, а я со вкусом допила кофе, заедая его свежей сдобой, дождалась приличного времени — десяти утра — и позвонила Артему.

— Привет, не разбудила? — спросила я, маскируя нервозность деловитостью. — Извини, что звоню в воскресенье, просто для меня это не выходной, появились кое-какие дела, а я вспомнила, что у тебя для меня было поручение, вот, хочу спланировать свое расписание…

— Поруче-уэ-ние? — Мой собеседник явно зевнул. — Какое поручение?

— Что-то насчет машины, которую надо перегнать в сервис, — напомнила я.

— А, это…

В трубке повисла пауза.

— Ну? Тебе вообще когда это нужно? Я могу сегодня вечером, — предложила я.

— Может, и вечером, но…

— Вот нервомот! — негромко возмутилась у меня в голове Наталья Сила-и Скорость.

— Что — но? — поднажала я.

— Но тебе не нужно в этом участвовать, я сам разберусь.

Опа! Обломалась моя поездка в красном кабриолете!

— Так, может быть, нужно поучаствовать в чем-то другом? — не сдалась я.

— Эй, на шею-то ему не вешайся! — одернула меня внутренняя супервумен.

— Нет, ничего не надо. Живи спокойно, Рыжик, чао.

И гудки.

Теперь уже я замолчала, наливаясь обидой, как ягодка соком.

Итак, симпатичный мужчина мне только что дал понять, что я не нужна ему ни в каком качестве. И что с этим делать?

— А наплевать и жить в свое удовольствие! — сказала, как отрезала, моя супервумен. — Чем ты там предлагала заняться? Прыгнуть с парашютом, сплавиться на плоту, напиться чачи? Нам все подходит, собирайся, идем гулять!

И мы пошли — я и мои внутренние голоса, мысли и переживания. Большая компания получилась.

Маршрут я не выбирала, ноги сами несли меня куда-то в поисках хоть чего-то приятного. В итоге я двигалась по ломаной линии, ненадолго задерживаясь в узловых точках, чтобы выпить кофе, купить мороженое, поглазеть на представление уличных артистов, потискать тигренка знакомого фотографа, полюбоваться новой клумбой, зависнуть над прилавками с сувенирными изделиями местных ремесленников…

Невзначай затесавшись в какую-то туристическую группу, я села вместе со всеми в автобус, полюбовалась видами из окна, так же бездумно вышла на следующей остановке и побрела к морю.

Знаете, сочинский пляж в конце зимы — начале весны даже красивее, чем летом. Море шелковое, гладкое, не порезанное на дольки загончиками для купания, не пестрящее буйками, поплавками и телесами в купальниках. Берег чистый, гладко зализанный волнами, пустой и просторный. То есть на глаз зимнее побережье ничуть не хуже летнего, а вот на слух летний пляж куда интереснее.

Лежа на сочинском пляже летом, я ощущаю некое душевное родство с каннибалами: мне тоже нравятся жареные люди. Такие, знаете, с розовой блестящей корочкой, в подливке из средств для/против/до/после/вместо загара, с белыми кругами от очков на лицах а-ля Красный Пролетарский Панда…

А нет, не надо на них смотреть.

Просто слушайте.

Вот мальчик, пыхтя, выкладывает на просторной спине отца слово из камешков.

— Что пишешь? — не мешая потомку самовыражаться, интересуется папа.

— Угада-а-ай…

— Ну, сколько букв?

— Три-и-и…

— Какая первая?

— Сэ…

— Какое «сэ»? Ты че, балбес?! В этом слове четыре буквы!

— Женщина, уберите от меня ваши булки! Да не те булки, хоссподи, вот эти, в пакете, разбросают еду, а потом по пляжу муравьи маршируют, как на параде!

— Саня! Са-ня! Са-а-аня! Ты не утонул? Не утонул, спрашиваю? Громче говори, я не слышу, что ты мямлишь, повтори, не утонул?

— Мужчина на надувном крокодиле, пилотируйте своего аллигатора аккуратнее, он меня лапает, как живой!

— Люся, перестань петь.

— Где баоба-а-бы вышли на склон…

— Люся, я же попросила!

— Жи-ил на поляне розовый слон…

— Петя, скажи Люсе, чтобы она прекратила издеваться над матерью!

— Люсь, смени песню, про розового слона мама на свой счет принимает.

— Мам, мам, дай сто рублей на чурхе… Чухре… Чурхеч… Мать! На чукчелу дай!

— Котик, ты персик съешь, а косточку закопай…

— Как собачка? И завтра выкапывать будем?

— Даш, а Катька пошла кататься на банане…

— Вот шалава, и тут она за свое! Ни одного банана не пропустит!

— Даш, это не тот банан…

— Да ей, шалаве, все бананы не те!

— Извините, вы не подскажете, тут есть вай-фай?

— Вай ме тут есть, ара…

— Вить, а если море начнет отступать, значит, скоро придет цунами, и куда мы тогда побежим?

— Давай поговорим об этом, когда море начнет отступать, а? Сейчас оно спокойное, бери с него пример…

— Вер, я вчера впервые этим летом сварила кукурузу и съела четыре кочана…

— Надо говорить — початка.

— Нет, Вер, надо говорить — с почином!

— Почему?

— По кочану!

— Владка, а про тебя песня есть, знаешь? «Влада седан! Баклажан»!

— Дурак, это песня про футболиста! Надо петь: «Да-да, Зидан!»

— Нет, если про футболиста, то баклажан ни при чем…

— А если про меня, то при чем?!

— Васька! Ты офигел, в родного отца камнями бросать?! Тебе чужих дядей в море мало?!

— Пи-и-во! Ри-и-иба! Капчени риба!

— Мужчина, а вы эту рыбу в магазине взяли или сами коптили?

— Сам.

— А покупали или сами ловили?

— Сам, да.

— А…

— Слюши, я сам икру металь! Бери уже риба, вкусни-и-и!

— Ленка! Я кому говорила — не нырять! У тебя еще вчерашняя вода из уха не вылилась!

— Мама, вчерашняя вода у меня в левом ухе, сегодня я только правым ныряю!

— Смотри, смотри, маленький, а что это у нас тут такое большое, красивое, синее?.. Паша, отодвинься и расслабься, я не про тебя говорю и ни на что не намекаю, я ребенку море показываю…

Голоса сливаются в хор, волны задают ритм, ветер подхватывает песнь о лете и уносит ее далеко-далеко…

Я вздохнула, открыла глаза и пошла вдоль линии прибоя.

Озябнув, свернула к поселку на берегу и через некоторое время с удивлением поняла, что знаю, где оказалась! На улице Сиреневой, у дома номер сорок восемь!

— Все понятно, — уязвил меня мой внутренний голос. — Ты пришла сюда, подсознательно надеясь на случайную встречу с Артемом.

— Тряпка, — презрительно обронила Наталья Сила-и-Скорость.

Я сердито засопела и поспешила убраться от сорок восьмого номера куда подальше, вскоре закономерно оказавшись вблизи Белого Дома.

Вот с его обитателями мне контактировать ничуть не хотелось, поэтому я ускорила шаг и даже перешла на другую сторону улицы, чтобы никто не подумал, что я ищу встречи с местным народонаселением.

Обходить домовладение пришлось долго, оно было дивно обширным. Похоже, собственник объединил сразу несколько участков, и образовавшееся в итоге царство-королевство получило выходы на разные улицы — буквально, как в сказке, на все четыре стороны.

Жилых строений за четырехметровым забором оказалось несколько, и с балкона одного из них, ориентированного на перпендикулярную Сиреневой улицу Прохладную, меня все же заметили.

— Здрасте! — вежливо помахала я ладошкой красотке, в одиночестве расположившейся на просторной террасе.

Прекрасная дева с волосами такими блестящими, гладкими и прямыми, словно ее прическу сделали из медной обмотки аккумулятора, надула и без того пухлые губы, одарила меня взглядом, какие обычно достаются тараканам, и резко отвернулась.

— За тапком потянулась, — напророчил внутренний голос. — Сейчас метнет в тебя чем-нибудь!

Я тут же прыгнула ближе к забору, спрятавшись от гнева вельможной дамочки под выступом балкона, и собиралась так продолжить свой путь, но остановилась, услышав над головой сердитый голос:

— Чмоки-чмоки, а что, скажи мне, тут опять вынюхивает твоя рыжая сучка?!

Это про меня, что ли?!

А сама она какая, не рыжая?!

Я обратилась в слух.

Очевидно, красавица вооружилась не тапком, а телефоном и позвонила…

Кому?

— Да, да, кому? — подначил меня внутренний голос. — Если учесть, что чьей-то рыжей… гм… собачкой женского пола эта фифа назвала тебя, а ты и впрямь уже бывала тут по чьему-то спецзаданию?

— Это она… Артему звонит? — догадалась я.

Сердце защемило.

Ну да, все сходится. Если у Белобрысика шуры-муры с этой фифой, понятно, зачем он хочет купить домишко поблизости.

— Чтобы по-соседски ходить на утренний кофе, как тут заведено, — съязвил внутренний голос.

Ответа фифе собеседника я, конечно, не услышала, только ее собственную вторую фразу, произнесенную совсем другим голосом — с волнением и предвкушением:

— Сегодня вечером? Ну наконец-то! Да, у меня все готово, осталось прическу сделать.

— У кого-то богатая личная жизнь, — завистливо произнес мой внутренний голос.

Стиснув зубы и кулаки, я зашагала прочь, держась поближе к заборам, чтобы эта стерва медноволосая ни словом, ни взглядом не поцарапала мое многострадальное эго еще больше.

Очень неприятно мне было осознавать, что Белобрысик не просто недооценил меня — он сделал выбор в пользу красивой богатой дурочки, которая даже разговаривать нормально не умеет! «Чмоки», «сучка», «вынюхивает» — какой убогий лексикон!

— Не всех судьба одарила интеллектом и университетским образованием, — заметил мой внутренний голос. — Некоторые как-то обходятся кукольной мордашкой и бюстом четвертого номера.

Если он хотел меня утешить, то не преуспел.

Я вернулась к морю и сидела на берегу, хмуро глядя в затягивающиеся тучами дали, пока в отдалении не громыхнуло с прямым намеком.

— Синоптики обещали грозу, — напомнил внутренний голос.

— А также шторм, выход горных рек из берегов, сход селей и подтопления, — вспомнила я утреннюю сводку.

Как журналист, я подписана на сообщения от МЧС.

Мне было все равно, что там обещано на вечер — хоть цунами. Настроение у меня уже было вполне штормовое.

Я позвонила лучшему другу — Ивасику и поинтересовалась, как он относится к смелой идее отправиться сегодня в ночной клуб «Койот и кольт», славный разгульными вечеринками с мужским стриптизом?

— Вообще-то я всеми руками «за», но сегодня вечером у меня эти руки будут заняты ножницами и расческой, — посетовал Ивась. — А с чего вдруг такие наполеоновские планы? Вроде с утра твое настроение было вполне пацифистским?

— Я узнала, из-за чего у меня не сложился роман с Артемом, — призналась я. — Вернее, из-за кого. Оказывается, у него уже есть дама сердца и прочих органов.

— Красивая? — понятливо уточнил Ивась.

Я засопела.

— Значит, красивая, — понял он. — Так. Через два часа я жду тебя в салоне. Пора тебя, алмаз мой, огранить.

— У меня на ваши ювелирные работы денег нет, — я трепыхнулась, но слабо, и приятель это понял.

— Откроем тебе кредитную линию, — пообещал он. — Сколько можно прятать от мира сокрушительный потенциал и коротать бабий век в одиночестве! Все, записываю тебя на полномасштабный апгрейд, и это не обсуждается!

— Ну? Разве она не красавица? — требовательно вопросил Ивась, повернув спинкой к зеркалу кресло, в котором угрюмым изваянием замерла я.

Конусом расходящийся от шеи до пят белоснежный пеньюар придавал мне дополнительное сходство со статуей, заботливо подготовленной к торжественному открытию.

— Краса-а-авица!

— Просто прелесть!

— Чудо, как хороша! — послушно загомонили коллеги Ивасика, тоже немало надо мной потрудившиеся.

Охранник Гена — единственный среди нас представитель однозначно мужского пола — молча показал большой палец. Я постаралась признательно улыбнуться.

Обычно я спасаю мир натуральной красотой, не пытаясь повысить ее мощность какими-либо ухищрениями, потому что мне жалко тратить на это время и деньги. Сегодня же благотворительный фонд «Ивасик и К°» одарил меня маникюром, педикюром, масками для всего, что только можно было намазать, коррекцией и окраской бровей, завивкой ресниц, стильным макияжем и новой прической.

На стрижку я согласилась только после того, как Ивась торжественно поклялся на альбоме с образцами сложно окрашенных прядей, что в его понимании сантиметр — это именно десять миллиметров, а не дюйм, как установлено в тайной злокозненной системе мер и весов парикмахеров. А вот изменить цвет волос я пожелала сама, не желая более быть рыжей, раз это излюбленный типаж мужчины, которого я решила забыть навсегда.

— Каштановый с медной искоркой, — назвал мой новый цвет Ивась. — Очень благородно, тебе идет.

Поскольку мой личный стилист поторопился похвастаться перед коллегами, сама я оценить результат не могла — просто не видела себя в зеркале. Зато мне хорошо виден был экран на стене, а на экране — кадры набирающего силу наводнения. Бурые речки, образовавшиеся в низинах городских улиц, выглядели пугающе.

Я поежилась.

— Тебе не нравится прическа? — неправильно понял меня Ивась.

— Мне не нравится погода, — объяснила я.

— Да, такая погода для прически убийственна, — со знанием дела закивали мастерицы, с сожалением оглядывая пустой салон.

— Кажется, не только для прически, — я жестом попросила добавить новостной трансляции громкости.

— На Курортном проспекте образовалась огромная пробка, вызванная подтоплением большого участка дорожной развязки, — с готовностью поведала дикторша. — А на старом участке трассы Сочи — Норки Город произошла серьезная авария…

— Опять! — выдохнула одна из мастериц.

Остальные снова покивали: на старой горной дороге есть несколько мест, где постоянно происходят аварии.

— Водитель автомобиля «БМВ» на мокрой дороге, дополнительно суженной сошедшим грязевым потоком, не справился с управлением, и машина, пробив ограждение, упала в реку.

Камера показала кусок капота, нелепо вздымающегося в разливе бурых вод.

— О-о-о, хана парню, — сочувствуя невезучему водителю, вздохнул у меня над ухом Ивась.

— Не парню, а девке, — машинально поправила я.

В углу экрана как раз появился фотографический снимок длинноволосой блондинки.

— По информации пресс-службы ГИБДД, автомобиль принадлежал супруге известного сочинского бизнесмена Максима Коробейникова Маргарите, — с прискорбием сообщила дикторша.

— Кому?!

Я привстала в кресле, спешно разматывая простыню на шее.

— Кому? Риточке?! — эхом ахнула одна из мастериц. И зачастила: — Я же ее знаю, она у меня обслуживалась, вот только на днях приходила на окрашивание в солнечный апельсин, на фото-то она еще золотистая блондинка…

Я выпуталась из пеньюара, подбежала к экрану и запрокинула голову, всматриваясь в изображение «Риточки».

Это была она, та самая рыжая фифа из элитного коттеджного поселка, из дома на Прохладной.

И тут вдруг до меня дошло, что название этой улицы мне знакомо!

— Конечно, знакомо, это же из песни про топографический кретинизм, как там? — Внутренний голос частично поборол склероз и фальшиво напел: — Такие-то, сякие-то, Зеленые, Прохладные — как будто в детство давнее ведут меня они!

Я судорожно охлопала себя по бедрам и в боковом кармане джинсов нашла помятый листочек — распечатку скан-копии чин-чином оформленного заказа на доставку корреспонденции адресату в Ларнаке. «Улица Прохладная, 8», написано было в графе «Адрес заказчика».

Я хлопнула себя по лбу и шепотом обозвала себя дурой.

В другой раз Ивась не пременул бы поинтересоваться основаниями для такого самокритичного заключения, но сейчас он мою реплику пропустил — заслушался словами дикторши.

— Погодная ситуация не позволяет извлечь автомобиль из реки, специалисты полагают, что ночью его унесет в море, и это чрезвычайно затруднит поиски тела погибшей автовладелицы, — с сожалением поведала телевизионная девушка.

Один взгляд на кручу, с которой слетела красная машинка, объяснял, почему госпожу Коробейникову уже объявили погибшей.

— А в море от устья речки тягун, и то, что останется от тела, может выбросить через месяц где-нибудь под Анапой, — бестрепетно прокомментировал охранник Гена.

— Маргарита Коробейникова, — повторила я механическим голосом.

— Что? — Ивась поправил завиток у меня на виске.

— Красный кабриолет, — сказала я с той же интонацией.

— И что?

— И она рыжая.

— Крошка, о чем ты вообще?!

Я повернула голову и посмотрела на друга, чувствуя, что горло распирает ком, а голова пухнет от мыслей.

— Что?! — нервозно повторил Ивась.

— На ее месте должна была быть я!

— С чего бы?

— С того!

Едва не обрушив вешалку, я сдернула с нее свою сумку, подрагивающими руками взгромоздила ее себе на плечо и заспешила к двери.

— Куда?! — возмущенно завопил мне вслед Ивась. — Без зонтика, без дождевика! Я зачем тебе прическу делал, а?!

Я вернулась:

— Гриш, я знаю, ты мне друг.

— Ну и?.. — Ивасик, впечатленный тем, что я в кои-то веки назвала его по имени, выжидательно замолчал.

— Ты же за рулем? Пойдем сейчас со мной, это очень важно.

— Но у меня еще два часа…

— Ты же видишь, брат, дело важное, иди, — неожиданно поддержал меня охранник Гена.

— Иди, иди, мы тут сами, все равно людей нет, — загомонили мастерицы.

— Наташ, куда тебя несет, а? — уже сдаваясь и спешно пакуя свои инструменты, риторически вопросил Ивась. — В такую погоду не то что собаку — выдру водоплавающую грех на улицу выгонять…

— Вот именно, — согласилась я и распахнула дверь в серый дождливый вечер, окончательно и бесповоротно переставший быть томным.

На западе еще мощно громыхало, но на востоке уже синела полоска чисто вымытого неба. Непогода твердо обещала закончиться, хотя с выполнением обещания не особо спешила, и город еще кутался в частую сеточку дождя, но уже не как тяжко раненый в старые бинты, а как кокетка в дымчатую вуаль.

Ярко-зеленая горбатая машинка Ивасика целиком поместилась под нависающим балконом второго этажа, так что до нее я дошла, не нанеся непоправимого урона своей новой прическе.

Относительно дальнейшего пути у водителя сразу же возник вопрос:

— Ты сама слышала, по телику сказали, что на проспекте огромная пробка, и куда же мы поедем?

— Для начала — дворами на соседнюю улицу, — ответила я, пристегиваясь ремнем безопасности.

Ивасик, хоть по нему об этом и не скажешь, лихой водитель, а его лягушонка-коробчонка поворотиста и резва.

Через пять минут мы уже были во дворе отеля, где я встречалась с Артемом в бытность его моим временным работодателем.

— Ты посиди, я сейчас, — пообещала я приятелю, выбираясь из машины.

Мои надежды оправдались.

Пакет с логотипом «АРТ» все еще висел на елке, только под действием ветра и земного притяжения перебрался пониже к земле.

Я оценила высоту, сбросила туфли, и под доносящиеся в приоткрытое любопытным Ивасиком окошко машины оскорбительные причитания «Прощай, педикюр, прощай, маникюр, прощай, приличная прическа, на что вы этой дикой макаке?» полезла на дерево.

— Хорошее дерево — елка, — одобрил мой выбор штурмуемого растения внутренний голос. — Ветки широкие, лезть удобно, главное — глаза и морду от иголок беречь… Ты далеко-то собралась?

Сберегая глаза, я пробивалась головой сквозь хвою, крепко зажмурившись, и едва не промахнулась мимо нужной ветки.

— И вот за этой великой ценностью ты лезла на дерево, презрев и поправ труды как минимум четырех мастеров красоты? — язвительно вопросил Ивась, дождавшись моего триумфального возвращения в машину. — Ну и что это такое?

— Вот, — я потрясла в воздухе пакетом с логотипом «АРТ» и содержащейся в нем пивной жестянкой.

— Думаешь начать зарабатывать на сборе пищевой жести? Планируешь податься в промышленные альпинисты-древолазы? — съехидничал приятель. — На кой бес тебе сдался этот мусор?

— А это, Ивасик, не мусор, — возразила я, заглянув в пакет и с удовольствием убедившись, что внутрь него дождевая вода не попала.

Хорошее дерево — елка!

— И что же это, если не мусор?

— Это улика.

— Да? — Ивась заинтересованно поморгал. — А поподробнее?

— Я расскажу тебе, если ты обещаешь, что это останется нашей тайной, — сказала я.

— Клянусь моим котиком!

— Это серьезно, — согласилась я. — Поехали потихоньку, на проспекте все равно пробка, пока будем стоять — расскажу тебе эту детективную историю.

Мы вырулила на проспект, ожидаемо встали в пробке, и я начала повествование классическим:

— Жил-был…

— Царь! — подсказал Ивась.

Я посмотрела на него вопросительно.

— Ну, сказки так обычно начинаются: «Жил-был царь, и было у него три сына», — чуть смутившись, объяснил приятель. — А дальше тех сыновей по полочкам раскладывают: умный налево, так и сяк — направо, совсем дурак — прямо, и ему-то и достаются основные приключения.

— Сказки правду говорят, — самокритично признала я. — В данном случае приключения достались дурочке, то есть мне.

— А ты разве дурочка?

— Временами.

— Но сейчас, я так понимаю, ты умная?

— Полагаю, что так, раз я во всем разобралась, — я не видела повода не похвалить себя, любимую. — Но вообще-то начать я хотела с другого, и ты меня, пожалуйста, не перебивай, а то я нить потеряю. Короче, жил-был один парень, по имени Платон Угрюмов, по натуре Джеймс Бонд. Служил он в какой-то специальной конторе и однажды был внедрен в окружение криминально-делового воротилы Максима Коробейникова.

— Я уже слышал от тебя эти имена, — все-таки перебил меня Ивась.

— Вот тебе еще одно имя, которое уже звучало: Маргарита. Она была женой Коробейникова и тайной зазнобой Угрюмова.

— Царство ей небесное, — поддакнул Ивась, вспомнив последние печальные новости.

— Не спеши, — я покачала головой. — Давай по порядку. Если я правильно поняла, Платон и Маргарита закрутили роман, но в сложившейся ситуации у них не было будущего.

— Ясное дело, за ним — контора, за ней — муж-мафиози, откройся все, и недолго жили бы Ромео и Джульетта, — правильно понял сюжет мой начитанный друг.

— А они, видимо, очень хотели жить долго, счастливо и вместе, — я невольно вздохнула — мне тоже чего-то такого хотелось. — Просто сбежать у них не получилось бы, ведь их искали бы и контора, и мафия. Когда-нибудь непременно нашли бы… И тогда наши герои придумали хитрый план. В один прекрасный день Угрюмов неожиданно исчез со всех радаров. Его, конечно, искали, но нашли только тогда, когда наш герой уже был к этому готов. Почти через год.

— И как же он к этой встрече подготовился?

— Основательно. Во-первых, сделал пластическую операцию.

— Классика жанра, — хмыкнул Ивась.

— Раз ты такой умный, догадайся, как Угрюмов изменил свою внешность, если раньше он был горбоносым кареглазым брюнетом с бородой? — предложила я.

— Стал гладко выбритым блондином с римским профилем и светлыми глазами?

— Почти угадал. Глаза у него ярко-синие, — я подавила предательский вздох. — Светлые линзы не перекрыли бы природный цвет радужки…

— Минуточку! — Ивась вывернул шею, чтобы заглянуть мне в лицо. — Аномально синеглазый блондин тоже уже упоминался в святцах! Это… Артем?!

— Он самый, — я невесело усмехнулась. — Но ты снова забегаешь вперед, слушай дальше. Поменяв наружность, наш герой всплыл на Кипре и позволил засечь его там все в том же образе горбоносого брюнета-бородача…

— Он гримировался? — азартно догадался Ивась.

— Ага, и хорошо гримировался — на фотографиях выглядел совсем как прежде.

Я вспомнила снимки, которые показывали мне Смит и Смит, и пояснила:

— За ним, похоже, из соседнего дома следили, оттуда и фотографировали.

— Стоп, а вот тут у тебя что-то не сходится, — наморщил лоб Ивась. — Зачем конторе было наблюдать за беглым агентом? Пришибли бы по-тихому — и все дела.

— Логично мыслишь, — согласилась я. — Я думаю, что наблюдали за Угрюмовым вовсе не конторские.

— А кто?

— А кому могло быть очень интересно выяснить, с кем он поддерживает связи?

— Любовные связи? — на лету поймал намек специалист по мудреным сюжетам. — Так-так-так… Наверное, муженек Маргариты все же питал серьезные подозрения…

Я демонстративно похлопала в ладоши:

— Вот ты сразу понял, а я поначалу запуталась. Можно сказать, заблудилась в двух соснах.

— Это была елка, — Ивась вспомнил дерево, уже сыгравшее свою роль в истории.

— Я выразилась фигурально! Понимаешь, я не сразу поняла, что имею дело с двумя разными структурами. Я поверила Смитам, что они из ФСБ, а не надо было верить. Слишком правильные они были агенты, голливудские какие-то, киношные. Настоящие агенты приходили инкогнито и обыскали мою квартиру под предлогом проверки на сейсмоустойчивость…

— Ты перескочила на следующую главу, — Ивась отметил нестройность повествования.

— Да, но давай уж так, как получается. Я на ходу соображаю… Знаешь, когда меня утянули на допрос в подвальчик Белого Дома, один из двух пытливых убежал, едва я пожелала увидеть, с кем разговариваю. Я тогда только белые носки и черные туфли разглядела…

— Фу! — с чувством сказал стилист.

— А ведь в белых носках, сбросив черные туфли, у меня в прихожей Смиты дефилировали…

— Так, стоп, давай восстановим хронологию нашествий и нападений, — предложил Ивась и начал загибать пальцы: — Сначала к тебе пришли ложные агенты, которые на самом деле работают на Коробейникова, так? Потом под видом официальной проверки явились настоящие конторские. Затем на тебя дважды напали на улице, судя по стилю, тоже коробейниковские ребятки. И они же, я так понимаю, учинили в квартире неаккуратный обыск, больше похожий на погром. И что же им всем от тебя было нужно?

— Собственноручная расписка Угрюмова. Бумажка, изучив которую, эксперты-почерковеды подтвердили бы, что при взрыве дома в Ларнаке погиб именно Платон Угрюмов. Ведь тело после взрыва опознать не представлялось возможным.

— Вот, кстати, а чье было тело, если настоящий Угрюмов жив-живехонек? — спохватился Ивась.

— Я думаю, того самого наблюдателя, который был приставлен следить за Платоном, — рассудила я. — Иначе это его, а не меня терзали бы как свидетеля. Наверное, Угрюмов заманил его к себе, оглушил или сразу пристукнул, загримировал под себя и сунул в духовку…

— Минуточку, — Ивасик жестом попросил меня притормозить. — А с кем ты общалась, когда пришла в тот дом? С настоящим Угрюмовым или с поддельным?

— С настоящим, разумеется. Поддельный, думаю, уже ждал своего звездного часа, в смысле, взрыва, на кухне.

Ивась немного подумал и заметил:

— Это был рискованный план. Ты тоже могла взорваться, и тогда никакого свидетеля бы не было.

— Я не должна была взорваться, — я помотала головой. — Понимаешь, Угрюмов видел, что я ушла, но не знал, что потом я вернулась. По всей видимости, дело было так: я ушла, он подготовил все для взрыва и тоже ушел, и тут я, дурочка, вернулась… Кстати, теперь я понимаю, что видела, как он уходил — прошмыгнул мимо дома какой-то подозрительный негр с большой спортивной сумкой… А потом я в мусорном баке нашла пальто и шляпу… О! Так, значит, это Артем был той дамой!

— Какой еще дамой? — Похоже было, что мой собеседник теряет терпение.

— Высоченной гражданочкой в длинном пальто и шляпе с полями, — объяснила я. — Мы с ней вместе летели из Сочи в Ларнаку.

— Подожди! — Ивась потер виски. — Если Артем, он же Угрюмов, он же дама в пальто, тайно жил на Кипре, зачем он еще более тайно оттуда уехал и снова вернулся в одном самолете с тобой?!

— Затем, что он там не жил! Он ДЕЛАЛ ВИД, что живет там! А сам готовил сложную многоходовку, которая требовала его участия на разных стадиях подготовки и в разных местах! Ну ты же не думаешь, что такой продуманный парень доверил бы подготовку той части операции, которая должна была пройти в Сочи, кому-то другому?

— То есть он тайно слетал из Ларнаки в Сочи, убедился, что тут процесс пошел, и точнехонько в него включился, сев тебе на хвост?

Я кивнула:

— У него в Ларнаке передо мной небольшая фора была, потому что «дама в шляпе» сразу же взяла такси, а я еще некоторое время искала свою машину… То есть Артем точно знал, когда нужно будет разыграть представление… Приехал чуть раньше, чем я, подготовил жертву, загримировался сам, а тут и курьер Наташка в дверь постучалась… Все, как по нотам!

— А ты и не заметила, что в духовке другой мужик лежал, не тот, с которым ты общалась раньше?

— А ты думаешь, я его, этого мужика из духовки, рассматривала? — рассердилась я. — Черноволосый, бородатый, одет так же… Может, я бы заметила разницу в росте или там манере двигаться, но он же лежал, как убитый, в смысле, какой был, такой и лежал…

— Ты попозже мне еще раз эту историю изложишь, ладно? Сейчас у тебя не очень связно получается, — деликатно покритиковал меня Ивась и продвинул машину на пяток метров вперед.

Затор на проспекте медленно рассасывался.

— Какая связность, когда у меня озарение за озарением! — Я подпрыгнула на сиденье. — Слушай, я же поняла, откуда взялся тот булыжник!

— Какой еще булыжник?!

— Древний, мраморный, с ухом!

— Я молчу, не спрашиваю уже ничего, ты просто говори, говори, — Ивась искательно оглядел забортные окрестности и пробормотал что-то про аптеку.

— Я не больная, не думай, — обиделась я. — Я же рассказывала тебе, в аэропорту Ларнаки меня едва не арестовали за попытку вывоза исторической ценности — того самого камня с ухом. Я все думала, как же он попал в мою сумку? А мне его подбросили, пока я в очереди на досмотр стояла! Артемушка и подбросил!

— Да зачем?

— Да затем! Чтобы меня полиция задержала! А когда стало бы известно о взрыве, я была бы уже под рукой для допроса и по этому поводу тоже! Ты же понял, что Артему нужно было убедить и контору, и Коробейникова в своей трагической гибели!

— И вовсе незачем так орать, — поморщился Ивась. — Я не глухой и не тупой… Слушай, а в чем был смысл затеи с курьерской доставкой письма прекрасной дамы?

— А говоришь — не тупой, — съязвила я. — Во-первых, как уже говорилось, курьер должен был рассказать о своей встрече с бородатым хозяином, а уже расписка подтвердила бы, что то был Угрюмов. А во-вторых, это письмо должно было снять подозрения с Маргариты.

— А-а, типа, она чиста пред мужем, от сделанного ей непристойного предложения напрочь отказалась, такая молодец!

— Ага, — я посмотрела вперед. — Ты поезжай, смотри, дорога уже расчистилась.

— А куда ехать-то?

Это был хороший вопрос.

Я как следует его обдумала.

— Ну? — поторопил меня Ивась. — Решай уже, впереди развилка.

— В аэропорт, — решила я и крепче стиснула пакет с пивной жестянкой.

— Кстати, ты так и не сказала, кого и в чем уличает этот мусор, — вспомнил Ивась.

— На этой банке отпечатки пальцев Артема, — объяснила я. — Соответственно она является доказательством того, что он вовсе не погиб при взрыве в Ларнаке.

— Серьезная вещь! — присвистнул Ивась. — Так, погоди-ка…

Он съехал на обочину, остановил машину и только после этого пытливо воззрился на меня:

— И что ты собираешься с этим делать? Не шантажировать Угрюмова, я надеюсь? Он, похоже, мужик суровый, под стать фамилии, перейдешь ему дорогу — пришибет и не поморщится.

— Гриш, он убить меня планировал, — пожаловалась я и всхлипнула. — Вот что я ему сделала? Ничего! А он хотел, чтобы это я машину… Вместо его любимой Маргариточки… В грозу… И в море…

Я не выдержала и разревелась.

— Все, макияж тоже непоправимо погублен, — вздохнул мой стилист и погладил меня по растрепанной голове. — Ты чудовище, Ложкина, знаешь об этом? Рыжий монстрик.

— Вот именно! — размазывая по лицу слезы, поддакнула я невпопад. — Ты вообще понял, зачем Артем посылал меня бродить по улице Сиреневой?

— Чтобы Коробейников с компанией наконец вступили с тобой в контакт, порылись в твоей бездонной сумке и нашли ту расписку? — подумав, предположил приятель.

— Я тоже так думала, а теперь поняла, что была еще одна причина: Маргарите нужно было на меня посмотреть.

— Это зачем же?

— Затем, что эта блондинистая зараза должна была специально в рыжий перекраситься так, чтобы мы с ней сделались похожи! Нужно же ей было увидеть мою прическу?

— Разумеется! — Ивасика не пришлось убеждать. — Рыжий — это очень растяжимое понятие. От «Молодой моркови» до «Старой бронзы» восемь оттенков!

— Да ладно? А у меня какой рыжий был? — запоздало поинтересовалась я.

— У тебя был «Солнечный апельсин», — уверенно ответил стилист.

— Ну вот видишь, значит, и Маргарите нужен был именно апельсиновый цвет, и тогда в черных очках да на большой скорости — кто бы там отличил одну рыжую от другой! А если бы потом где-нибудь под Анапой нашли то, что от меня осталось, то похоронили бы как Маргариту Коробейникову. Муженек ее поубивался бы, но искать уже и не подумал бы…

— Стоп, стоп! — Ивась поднял руку и еще пальчиками перед моим носом пощелкал. — А к чему была придумка погубить тебя вместе с машиной, если, как оказалось, прекрасно можно было обойтись вообще без жертвы?

— Затем, что эта придумка позволяла элегантно избавиться от ненужного свидетеля. Я, согласись, уж очень много знала и видела, могла впоследствии додуматься до понимания всей комбинации, — тут я горделиво шмыгнула носом. — И ведь додумалась-таки! А оно заговорщикам надо? Им было бы куда спокойнее буквально спрятать концы в воду.

— Хорошая идея была, — подумав, сказал Ивась и непринужденно щелкнул меня по мокрому носу. — Умный мужик этот Артем, а ты дура. Не понимаешь разве, как сильно ты ему приглянулась, раз он поломал ради тебя такой стройный план?

— Ты вот так это видишь? — Я перестала хныкать.

Кстати, да! Я ведь сама набивалась в водители приговоренной красной машины, а он сказал: «Не надо, Рыжик, живи спокойно». И еще: «Славный ты, Рыжик».

— Так что, куда ехать? — спросил Ивась, увидев, что я успокоилась.

— Влажные салфетки есть? — спросила я деловито — Дай. Что значит, куда ехать? Я же уже сказала — в аэропорт!

В аэропорту было людно. Из-за непогоды больше десятка рейсов задержали, что меня лично искренне радовало.

В сопровождении Ивасика, который тянулся за мной гибким хвостиком, я обошла общедоступную площадь аэровокзала, искомого не обнаружила и направилась к зоне предполетного досмотра.

— Без билетов туда не пропустят, — предупредил меня Ивась.

— А то я не в курсе! — фыркнула я. — Не учи ученую, я знаю, что делаю.

Когда на протяжении полугода летаешь не реже раза в неделю, большинство сотрудников родного аэропорта знаешь в лицо, а с меньшинством по-свойски общаешься и даже кокетничаешь. Мне казалось, что у меня уже в каждой смене есть знакомый контролер. Вот и выпал случай это проверить!

Сегодня мне везло.

— Привет, Наталья! — приветливо помахал мне молодой человек на контроле. — Опять летишь? Куда на этот раз?

— О, это тот парнишка, который все тебя на свидание зовет? Как его — Вася, Витя?

— Веня! — сказала я вслух, расплываясь в улыбке. — Привет, как удачно, что я тебя встретила! На этот раз я никуда не лечу, просто посылку должна была передать одному пассажиру, но не успела, он уже прошел в зал ожидания. Вень, спаси-помоги, буду тебе очень признательна!

— Вообще-то это запрещено, ты же знаешь…

— Ну, Венечка!

— А что за посылка-то?

— Абсолютно безобидная посылочка, вот! — Я подняла повыше кулек с жестянкой.

— Пустая банка?

— Конечно, пустая, я же знаю правила!

— Посылочка безобидная, но странная, — в режиме «реплика в сторону» пробормотал Ивась.

Я наступила ему на ногу.

— Зачем передавать кому-то пустую банку? — логично поинтересовался Веня.

— Для коллекции, разумеется! — Я пожала плечами. — То, что для нас с тобой обыкновенный мусор, для коллекционера — ценный экспонат. Вень, так ты передашь?

— Ну ладно. Кто адресат-то?

— Очень высокая дама в длинном пальто и шляпе с полями. Она, наверное, будет с подругой — смуглой темноглазой брюнеткой…

Взяв у меня кулек, контролер Веня ушел в «чистую» зону.

— Почему обязательно с брюнеткой? — заинтересовался Ивась.

— Потому что блондинкой Маргарита уже была, рыжей тоже была, и теперь радикально изменить внешность ей позволит только темный парик, — объяснила я.

— Или стрижка под ноль, — хихикнул стилист. — Но ты права, красавица не захочет расстаться с длинными ухоженными волосами, так что брюнетка гораздо более вероятна, чем лысая.

Минут пятнадцать мы ждали. Наконец наш посыльный вернулся.

— Передал?

— Передал, но пришлось поискать их, — Веня хмыкнул. — Если бы ты сразу сказала, что нужно высматривать не просто брюнетку, а знойную мулатку с косичками, я бы скорее управился!

— Так передал или нет? — нетерпеливо уточнила я.

— Конечно, передал, не себе же оставил! Сначала спросил у тетеньки: «Вы Наталью знаете, рыженькая такая?», а потом передал.

— Она не рыженькая, она каштановая с медной искоркой, — влез в беседу стилист.

— Вот, а это просили передать тебе, — продолжил Веня. — Тоже в коллекцию?

— Что, что в коллекцию?! — сунулся вперед меня Ивась.

Я хлопнула его по руке и приняла передачку — конфетку в бумажке с изображением синего солнышка.

— Да, это я обязательно сохраню в своей личной коллекции, — я положила конфету за пазуху — поближе к сердцу.

— А на свидание когда? — спросил осмелевший Веня.

— Скоро, Веня, скоро, — пообещала я и пошла к выходу, лунатично улыбаясь.

Над аэропортом небо уже очистилось. В голубую высь над морем один за одним поднимались заждавшиеся погоды авиалайнеры.

— Подожди тут, я подгоню машину, — сказал Ивась и поскакал, грациозно перепрыгивая через лужи, на стоянку.

— Дзынь! — звякнул принятой эсэмэской мой мобильник.

Я открыла сообщение с незнакомого номера и прочитала: «Умный Рыжик».

Ветер влажно дыхнул мне в лицо, сдул с головы капюшон, отступающая туча над морем приняла в себя догнавший ее самолет.

— Удачи вам обоим, Белобрысик, — шепнула я. — Ладно уж, я не сержусь и почти не завидую.

— О, за это надо выпить, — встрепенулась Наталья Скорость-и-Сила.

— Обойдешься, — ворчливо отказалась я. — Я хоть немного отдохну от приключений.

— Ну-ну, надейся, — хмыкнул внутренний голос. — Тебе еще якобы украденные картины сбывать предстоит, не забыла? Это может стать отдельным приключением!

— Я — «за»! — моментально откликнулась Наталья Скорость-и-Сила.

Вот что с ними сделаешь? Авантюристы!

— Я тоже «за», — сказала я и уже без печали улыбнулась чистому небу.

Content

Елена Ивановна Логунова
Синяя курица счастья

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье