Елена Арсеньева

Большая книга ужасов 68

Верни мое имя!

Все началось с того, что Васькин отец, Петр Васильевич Тимофеев, получил наследство от своей троюродной прабабки.

Звали ее Марфой Ибрагимовной Угрюмовой. Она одиноко обитала в деревне Змеюкино Шаманихинского района. Дом, в котором Марфа Ибрагимовна прожила свою долгую жизнь, и достался Тимофееву.

Обо всем этом он узнал из письма, которое прислала какая-то В. У. Угрюмова. Очевидно, родственница Марфы Ибрагимовны.

– Вот тебе раз! – воскликнул Тимофеев-старший. – Дом в наследство! Удивительно! Я и не знал, что моя троюродная прабабка жива!

– Ну, может, она с остальной родней перессорилась, поэтому и держалась от всех подальше, – предположила его жена, то есть Васькина мама Вера Сергеевна.

– Я об этой прабабке вообще никогда слыхом не слыхал! – продолжал удивляться Тимофеев. – Тем паче видеть ее не видел!

– Ну зато теперь увидел, – усмехнулась его жена. – Отчасти, так сказать.

Вместе с письмом Тимофеев получил бандероль с портретом троюродной прабабки: свернутым в трубку холстом без рамы.

К сожалению, полотно от времени почти сплошь покрылось трещинами. С трудом удавалось рассмотреть черты очень старой, но еще красивой женщины с гладко причесанными седыми волосами.

Но самое странное, что портрет оказался аккуратно разрезан посередине. Тимофеевым досталась только правая его половина.

– Интересно, дом тоже надвое разделен? – растерянно сказала Васькина мама. – Левую половинку портрета другому наследнику отправили?

Тимофеев-старший покачал головой:

– В письме сказано, что мне принадлежит весь дом. А может, вторая половина портрета там и осталась? А нам только одну прислали, чтобы подогреть, так сказать, интерес к наследству?

– С ума сойти, как интересно! – хмыкнула Васькина мама. – У меня вообще нет никакого желания в это самое Змеюкино тащиться! Одно только название чего стоит! Змеюкино, Гадюкино… И в деревне Змеюкино тоже дожди? Бр-р! Нет, не хочу туда!

– А почему бы не съездить? – нерешительно спросил Васькин отец. – Мы ведь подумывали о том, чтобы домик в деревне купить, а тут он как бы сам в руки идет. И наверняка там есть какой-нибудь приусадебный участок, а может быть, даже и сад…

– Если судить по сохранности портрета, это окажется развалюха какая-нибудь с протекающей крышей, – безнадежно вздохнула Вера Сергеевна. – Да еще у черта на куличках! Ты хоть знаешь, где это Змеюкино находится?

– Навигатор нам в помощь, – бодро отозвался Тимофеев-старший. – Так что готовьтесь, ребята: в субботу отправимся в родовое, не побоюсь этого слова, поместье. Васька, ты что скажешь? – обернулся он к сыну.

Васька пожал плечами. А что он мог сказать?

В книжках и фильмах наследство – это дворец, или огромные деньги, на которые можно такой дворец купить, а заодно съездить в кругосветное путешествие… или, к примеру, какой-нибудь волшебный перстень, благодаря которому ты становишься властелином Вселенной! Правда, случается иногда, что ты заодно огребаешь кучу неприятностей в виде проклятий, которые влачатся за тобой из глубины веков и норовят прикончить.

Но все равно – это круто! А деревенский домишко… и этот облупившийся портрет…

Ерунда, а не наследство!

Будь Васькина воля, он бы портрет немедленно выкинул на помойку, а про домик в деревне Гадюкино-Змеюкино вообще бы забыл. Вместе с приусадебным участком! Судя по рассказам одноклассников, они, бедолаги, на таких участках пашут не разгибая спины, и родителям-«садистам» (кажется, не только в переносном, но и в прямом смысле!) глубоко плевать на то, что это, прямо скажем, бесчеловечно: закопать ребенка живьем в землю на все время каникул.

Похоже, теперь и Ваську ждет такая участь!

* * *

И вот настала суббота.

Тимофеевы погрузили в багажник новенького, недавно взятого в кредит «Ситроена» сумку с продуктами, а потом и сами погрузились в салон: мама с папой впереди, Васька на заднем сиденье – и оправились в путь, послушно руководствуясь маршрутом, который прокладывал для них навигатор.

– Веди нас, Сусанин! – бодро сказал ему папа, а мама испуганно воскликнула:

– Я тебя умоляю! Обойдемся без приключений!

Васька тихонько вздохнул. Он бы не отказался от парочки-тройки небольших приключений! Например, от какой-нибудь незначительной поломки, или внезапно закончившегося бензина, или длиннющей пробки… Словом, от чего-нибудь, что застопорило бы путь на несколько часов и в конце концов вынудило взрослых вернуться, так и не доехав до деревни с отвратительным названием Змеюкино.

При этом Васька прекрасно понимал, что надежды его напрасны. В новых французских автомобилях поломок не бывает по определению, бензином отец заправился с утра пораньше и даже не забыл по запасную канистру, а в пробке стоять – себе дороже, особенно если за это время успевает разрядиться мобильник и даже в Интернет не выйдешь! Поэтому Васька смирился с судьбой и тупо смотрел на дорогу.

– Между прочим, – вдруг сказал Тимофеев-старший, – Феликс просил меня посмотреть, не найдется ли в этом Змеюкине какой-нибудь старой конюшни. Ты же знаешь, Верочка, он с ума сходит, так хочет открыть базу отдыха и хорошую конюшню при ней!

Настроение у Васьки несколько улучшилось. Феликсом звали директора фирмы, в которой работал отец. Если он будет держать лошадей в Змеюкине, определенно удастся покататься верхом, и не один раз!

Ехали примерно часа полтора по Семеновской трассе, миновали Шаманиху и начали высматривать указатель на Змеюкино, когда зазвонил отцовский телефон.

– Алло! – сказал Тимофеев-старший. – Привет, Феликс. Упомяни о черте, а он уж тут!

Но, кажется, директор не был настроен шутить. Мобильник громко и сердито кричал… Через пять минут очень темпераментного разговора отец наконец швырнул телефон под ветровое стекло и буркнул:

– Все, съездили посмотреть наследство! Придется срочно возвращаться.

– Я так и знала, – вздохнула Вера Сергеевна. – Опять потеряли какой-то договор и только ты можешь спасти мир?

Фирма, в которой папа возглавлял юридический отдел, называлась «Мир услуг», и Васькина мама частенько острила на эту тему.

– Да ну их в лес! – воскликнул Тимофеев-старший и принялся многословно объяснять, что случилось и почему он ни в чем не виноват.

Он так увлекся своим рассказом, что продолжал ехать в прежнем направлении и даже успел свернуть к Змеюкину!

Пришлось Ваське напомнить, что, по идее, пора бы и возвращаться.

Тимофеев-старший буркнул сердито:

– Не мог раньше сказать, что ли?! – круто развернулся – и заехал на обочину.

«Ситроен» резко накренился влево – и застрял левым задним колесом в какой-то яме.

– Нет, только не это! – воскликнул отец трагическим голосом.

– Погоди, мы с Васькой выйдем, – предложила Вера Сергеевна. – Может быть, легче будет?

Они выбрались из машины и отошли в сторону, уныло наблюдая, как приплясывает «Ситроен», пытаясь выбраться, но увязая в земле еще глубже.

– Кажется, это надолго, – безнадежно вздохнула Васькина мама.

Внезапно какой-то звук прорвался сквозь надсадные стоны мотора. Вроде бы мяукал кто-то совсем рядом!

Мать и сын огляделись – и обнаружили серого котенка, который сидел, аккуратно обвив лапки хвостиком, и тихонько попискивал, задрав голову и уставившись на людей огромными желтыми глазами.

– Ого! – воскликнула Вера Сергеевна. – Ты чей такой?!

Котенок мяукнул в ответ, прижался к ее кроссовке и принялся тереться о нее.

– Ах ты мой маленький! – умилилась Вера Сергеевна и осторожно взяла котенка на руки. – Ну какой же ты прелестный! Правда, Васька?

Котенок и в самом деле был очень хорошенький. Пушистый, с большими ушами, чистеньким розовым носиком и каким-то удивительно смышленым выражением мордочки.

– Ну да, ничего, – согласился Васька.

– Ничего?! – возмутилась мама. – Да это же просто чудо! Кстати, у него шерсть пепельного цвета – совсем как твои волосы, замечаешь? Вот именно о таком котеночке я и мечтала!

– Так что, мы его берем? – удивился Васька.

– Конечно! – пылко воскликнула мама. – Наверное, его завезли сюда и выбросили! Бывают же такие бессердечные люди!

Васька печально вздохнул. Котенка, конечно, жалко, но… но лучше бы его не находили. Теперь придется проститься с мыслями о собаке, потому что двух живностей родители держать ни за что не разрешат.

А вдруг папа не согласится брать котенка?

Однако надежда на это мигом рухнула, потому что отец, которому наконец-то удалось выбраться из ямины и выехать на дорогу, очень обрадовался, увидев у мамы на руках серенький пушистый комочек, и даже изрек:

– А ведь этот котенок принес нам счастье! Как только он появился, машина сразу перестала буксовать.

– Вот увидишь, – пылко подхватила мама, – у тебя и все проблемы с пропавшим договором уладятся! Говорят, спасенное животное приносит счастье в дом!

Васька вытаращил глаза.

Ну и дела! Интересно, среди его предков не было, случайно, древних египтян? Кажется, это они обожествляли кошек и приписывали им всевозможные магические свойства?..

Ну, короче, теперь их в машине стало четверо. Мама не спускала котенка с колен, папа поглядывал на них обоих с умилением и беспрестанно кискал, а еще они с мамой наперебой перебирали имена в поисках того, которое дадут новому обитателю квартиры Тимофеевых.

Ваську не спрашивали, да он и сам помалкивал, надеясь, что никто не додумается назвать котенка Васькой.

«Ситроен» повернул на федеральную трассу – и здесь вдруг уперся в хвост совершенно нереальной по размерам пробки. Сзади его немедленно подпер огроменный оранжевый «КамАЗ».

– Не выберешься! – воскликнул Тимофеев-старший.

Ваську так и подмывало посоветовать родителям помолиться котенку и попросить его разогнать пробку, но по зрелом размышлении он решил не нарываться на неприятности.

Внезапно котенок начал чихать. Вера Сергеевна тотчас всполошилась, что ему слишком холодно от кондиционера.

Кондиционер пришлось выключить; открыли окна, и в машину сразу же полезла бензиновая гарь и нетерпеливые гудки многочисленных машин, скопившихся на дороге.

Парило; облака нависли низко, сгустилась духота.

– Вот увидите, к вечеру гроза грянет, – пробормотал папа. – Хорошо бы успеть выбраться отсюда, а то столько мишеней для молний собралось – ужас!

Между тем котенку надоело сидеть на коленях у Веры Сергеевны: он начал пищать и вырываться.

Пришлось его отпустить. Котенок проворно перебрался на заднее сиденье и бесцеремонно залез на колени к Ваське. И начал подлезать ему под руку: погладь, мол, меня!

Васька убрал руки за спину. Он сам не понимал, почему не хотел его гладить. Ну вот не хотел, и все!

– Слушайте, а что, если мы назовем котенка Васькой? – сказал папа, оглядываясь.

– Неплохо! – обрадовалась мама. – Тем более что Васькины волосы – точь-в-точь, как Васькина шерстка!

И родители рассмеялись.

Ну да, это же прямо-таки верх остроумия! Васька (не котенок!) попытался протестовать, но его робкие возражения были заглушены громким и радостным мурлыканьем.

– Он согласен! – обрадовались папа с мамой, и вопрос, как поняли оба Васьки, решился большинством голосов.

А пробка стояла мертво, и конца ожиданию не было видно. Вера Сергеевна задремала, Тимофеев-старший тоже то и дело клевал носом.

Васька и сам не прочь был бы соснуть, однако мешал котенок, который сидел у него на коленях и внимательно смотрел в глаза. У него, как у всех кошек, были вертикальные зрачки, которые то расширялись и становились круглыми, огромными, то снова сужались и делались похожими на иголки.

Васька чувствовал себя под этим взглядом очень неуютно. Почему-то казалось, что котенок читает его мысли – и насмехается над ним.

Более того! Чем дольше они смотрели друг на друга, тем явственней казалось Ваське, что они ведут безмолвный диалог. Причем диалог очень странного содержания!

«Я знаю, что я тебе не нравлюсь, – словно бы говорил котенок. – А я тебя вообще ненавижу!»

«Вот интересно! – мысленно удивился Васька Тимофеев. – За что?!»

«Ты мне мешаешь», – ответил котенок.

«Я?! Тебе?! Это каким же образом?!» – спросил озадаченный Васька Тимофеев.

«Ты мешаешь мне сделать то, что нужно. Пока мешаешь. Но ничего! Это скоро кончится. А п????????????? – ???????????????????????????????!?ока что погладь-ка меня, чего сидишь таким истуканом?!» – потребовал котенок.

Взгляд желтых глаз и эти зрачки, то расширяющиеся, то сужающиеся, действовали на Ваську как-то странно, неодолимо подчиняя, словно бы гипнотизируя.

Против воли он поднял руку и положил ее на спину котенку. Рука немедленно показалась какой-то чужой… слишком легкой, слишком тонкой… и чем дольше Васька смотрел на нее, тем тоньше и меньше она становилась!

Нет, само собой, это полная ерунда, Ваське только кажется, что его рука превратилась в маленькую кошачью лапку, покрытую серой, вернее пепельной, шерсткой. И конечно, ему только кажется, что ногти на его пальцах стали длинными, загнутыми и острыми, будто коготки, а пальцы как бы скрючились и втянулись в ладонь!

Васька покосился на другую руку и обнаружил, что с ней произошло то же самое. Да и ноги у него тоже сделались маленькими, мохнатыми, четырехпалыми. Кроссовок на них уже нет – в кроссовки теперь обут какой-то мальчишка, на коленях у которого сидит Васька… И этот мальчишка одет в его джинсы и футболку, на запястье у него Васькины часы, а еще у него пепельные Васькины волосы, и чуть вздернутый нос, и светло-карие глаза, и вообще это вылитый Васька Тимофеев, ну самый настоящий Васька Тимофеев!

«А я тогда кто же?!» – всерьез испугался Васька и изо всех сил встряхнулся, чтобы прогнать этот дурацкий, этот пугающий, этот ужасный сон, однако чья-то тяжелая рука легла ему на шею и сжала изо всех сил.

– Ну ты, кошак, сиди тихо! – раздался противный грубый голос. – Убери свои дурацкие когти! Перестань царапаться, а то выкину из машины!

Васька Тимофеев и не собирался царапаться. Он просто пытался оторвать от своего горла жестокие пальцы, которые, кажется, норовили его задушить.

Кое-как ему удалось вырваться, однако пальцы тотчас стиснули его загривок и подняли в воздух.

Васька рвался и брыкался, силясь дотянуться до лица, которое ну вот только что, несколько минут назад принадлежало ему и было довольно симпатичным и добродушным, а сейчас казалось отвратительным, злым и хищным.

– Очень странно, – послышался голос отца. – А я где-то читал, что, если котенку стиснуть загривок, его можно обездвижить. А этот брыкается – вы только посмотрите как!

– Папа, спаси меня от него! – вскрикнул Васька Тимофеев, изо всех дергаясь, чтобы освободиться от немилосердной хватки, но из его горла вырвалось только жалобное мяуканье. Зато маленькие, покрытые шерстью лапки дотянулись до лица этого мерзкого и злобного мальчишки!

– Мама! Папа! – взвизгнул мальчишка. – Он меня поцарапал, этот ваш паршивый котенок!

– Я никакой не котенок, это ты котенок! – заорал Васька, однако вновь смог издать всего лишь какой-то возмущенный хриплый мяв.

– Как хотите, а я его выброшу! – плаксиво выкрикнул мальчишка и… и в самом деле вышвырнул Ваську Тимофеева в открытое окно – да с такой силой, что тот пролетел над обочиной, над придорожными кустами и мягко, на все четыре лапы, приземлился уже под березами, в лесу, близко подступившем к шоссе.

* * *

Васька сломя голову кинулся обратно, то и дело путаясь в траве и собственных конечностях, которых теперь было у него чрезмерно много, наконец добежал до дороги – и отпрянул от рычащих, стремительно мчавшихся по дороге машин.

Движение внезапно восстановилось! Пробка рассосалась с невероятной скоростью, и «Ситроен» умчался далеко вперед, увлекаемый общим потоком.

Родители уехали… они и заподозрить не могли, что мир вокруг них перевернулся и его уже не спасти, что они лишились своего сына, что его место занял кот-мальчик… а их Васька, их сын Василий, Василий Петрович Тимофеев, сидит сейчас на обочине трассы, упираясь четырьмя трясущимися лапками в землю, дрожит весь, от ушей до хвоста, не в силах смириться с тем кошмаром, который с ним внезапно приключился, и все ждет, что проснется от этого страшного сна, что эта жуть развеется словно черная туча, закрывшая небо, и сквозь ее обрывки проглянет наконец солнце реальности и все вернется на свои места.

Ждет, что он снова станет человеком!

Однако чуда не произошло. Васька с ужасом осознал, что ему придется на своих двоих, вернее четырех, тащиться в город, отыскивать дорогу домой, скрестись под дверью и…

И что?! Что делать потом?!

Жалобно мяукать и ждать, что его впустят? Или дадут пинка? А даже если и впустят, то как… как жить дальше котом?!

– Ха! Ха! Ха! – раздался вдруг рядом чей-то громовой хохот.

Васька испуганно огляделся, потом задрал голову.

Да нет, никто не хохочет. Это налетела большущая черная ворона, кружит над ним и каркает во все воронье горло:

– Кар! Кар! Кар!

На самом-то деле на хохот это ничуть не похоже. Куда больше напоминает какой-то воинственный клич! Вообще такое впечатление, что намерения у этой вороны самые недобрые. Вот она заложила над Васькой крутой вираж, будто фашистский самолет в фильмах про войну, а потом резко пошла на снижение… вернее, на штурм!

Интересно, вороны питаются котами?

Раздумывать над этим времени особо не было. Васька еле успел отпрянуть под защиту разлапистого куста, в который чуть не врезалась ворона. Однако это, похоже, ее не разозлило, а насмешило, потому что она снова разразилась своим «кар-кар-кар», и на сей раз это настолько напоминало издевательский хохот, что Васька озадачился.

Какая-то чрезмерно разумная ворона… Вообще, говорят, это мудрые птицы. Только вряд ли вороньей мудрости хватит на то, чтобы понять: перед ней не какой-то жалкий котенок, которого она, судя по всему, запросто может прикончить одним ударом своего черного костяного клюва по башке, а потом постепенно расклевать, а существо еще более разумное, чем она сама, – человек!

Хомо, так сказать, сапиенс. И вообще царь природы!

Каркающий хохот вновь раздался совсем рядом.

Васька очнулся от размышлений о собственном величии и обнаружил, что ворона стоит около куста, под которым он притулился, и поглядывает на него, забавно поворачивая голову. Казалось, ей удобней смотреть одним глазом, а не обоими. А может быть, она этой своей головой просто-напросто покачивала с откровенной насмешкой: «Нашел куда от меня спрятаться, дурачок! Да ведь я тебя запросто достану!»

И в самом деле – ворона, переваливаясь, заковыляла к Ваське, чуть нагнувшись вперед, чтобы удобнее было подлезть под ветки.

Ужасный черный клюв был уже совсем близко, когда Васька понял, что хватит думать – пора действовать!

Он выскочил из-под куста – и понесся куда глаза глядят, стараясь все время находиться под защитой травы, кустов и деревьев. Угодил в заросли крапивы, которые казались бесконечными. Мельком подумал, что человек, попав сюда, мог бы и умереть от боли и ожогов… правда, никакой нормальный человек сюда бы не сунулся! Наконец Васька выбрался из крапивы и помчался дальше, то путаясь в высокой траве, то выбираясь на какие-то узехонькие стежки-дорожки, протоптанные, похоже, такими же крохотными лапками, какие теперь были у него самого. Небось раньше, будучи человеком, Васька и не разглядел бы их!

Небось раньше, будучи человеком, он не драпал бы от вороны в таком темпе и в такой панике! Уж наверное нашел бы какую-нибудь палку и отбился бы! Еще и, гляди, обратил бы саму ворону в бегство!

Вдруг Васька замер. Он и не заметил, как лес кончился и теперь он оказался рядом с каким-то неказистым домишком: с просевшей крышей, повалившимся на один бок крылечком, покосившимися стенами, подслеповатыми окошками, в которых кое-где мутнели стекла, а кое-где они были просто забиты досками.

Кто здесь живет, какие люди? Добрые или недобрые? И есть ли вообще жизнь в таком домишке?!

Впрочем, толком поразмышлять на эту тему Ваське не удалось: ворона нашла его и вновь начала описывать над ним круги! Он метнулся вперед, запрыгнул с разбегу на одну ступеньку, вскарабкался на другую, чуть не провалился в щель на третьей, подскочил к двери, которая оказалась приотворена, протиснулся в нее, перевалился через ветхий порожек, миновал крохотные сенцы, заваленные каким-то старьем, – и оказался в полутемной комнатенке.

Ну и ну… Сколько же времени тут не ступала нога человека?! Все стены, пол, потолок и немногочисленная обстановка были оплетены паутиной, поросли мхом, подернулись белесой плесенью и выглядели совершенно отвратительно и пугающе. Окна запылились настолько, что ни единый солнечный луч не мог через них проникнуть.

Единственной вещью, которой не коснулось общее запустение, оказался висевший на стене портрет: просто холст без рамы.

К сожалению, полотно от времени почти сплошь покрылось трещинами. С трудом удавалось рассмотреть черты очень старой, но еще красивой женщины с гладко причесанными седыми волосами.

Вдобавок ко всему, портрет оказался аккуратно разрезан посередине. И на стене висела только левая его половина.

Васька разинул от изумления рот – да так и сел на заплесневелый пол. Да ведь перед ним висит вторая половина того самого портрета, который несколько дней назад получили Тимофеевы вместе с извещением о наследовании домишки в деревне Змеюкино.

То есть это получается что? То есть что же это получается? Это получается, что Васька сейчас находится в деревне Змеюкино?! В том самом доме, который был завещан Тимофееву-старшему?!

– Не может быть… – ошалело мяукнул он.

В этот миг половинка рта, еле различимая среди трещин на портрете, зашевелилась – и раздался старушечий голос:

– Зачем ты сюда пришел, Васька Тимофеев? Бежал бы восвояси! Хотя от нее ведь не отвяжешься… Теперь мучиться тебе, бедолаге, неисчислимыми муками, пока черная тварь злобу свою не насытит и местью не насладится!

– Какая месть? – пролепетал Васька ошеломленно. – Откуда вы знаете, как меня зовут? Какие муки? Какая черная тварь?! Кто это?

– Кто-кто! – буркнул портрет. – Известно кто! Ульяна Угрюмова! Ведьма Ульяна!

– Ведьма?! – тупо повторил Васька. – Но я никакой ведьмы не видел…

Зубы у него стучали от страха, мяуканье выходило прерывистым и неразборчивым, словно бы заикающимся…

– Не видел? – повторил портрет. – Ну так сейчас увидишь, бедолага!

Внезапно за Васькиной спиной повеяло мертвенным холодом. Он обернулся – и с визгом вскочил, заметался туда-сюда и наконец забился в угол, отчаянно желая сделаться таким же пыльным, замшелым и заплесневелым, как все в этой комнатушке, слиться с окружающим, только чтобы его не различила и не настигла черная мгла, которая медленно просачивалась в щелястую дверь.

* * *

Тьма сначала стелилась по полу, потом собралась в комок – и вдруг приняла очертания черной птицы, в которой Васька с ужасом узнал ту самую ворону, которая гналась за ним. Через миг ворона приняла облик змеи, вставшей на хвост, и закачалась в разные стороны, вертя маленькой плоской головкой, словно пытаясь отыскать скорчившегося в укромном уголке котенка. Вдруг змея свилась клубком и обернулась черной свиньей, которая мерзко хрюкнула, обратив к Ваське свой широкий вздернутый пятачок, но тут же вместо свиньи появилась женская фигура с понурой головой, распущенными волосами и руками, прижатыми к груди в том месте, где она была пронзена какой-то заостренной палкой.

При виде этой женской фигуры половинка портрета издала пронзительный вопль, яростный и в то время жалобный, а в ответ раздался издевательский хохот, снова напомнившей Ваське воронье карканье, – и черная тьма рассеялась: втянулась в щели в стенах, окнах, дверях, прилипла к потолку в виде черной паутинной бахромы – а посреди комнаты возникла одетая в длинное черное платье женщина, которая в одно мгновение нашла глазами Ваську и весело, добродушно улыбнулась ему:

– Здравствуй, котишка-оборотень!

На первый взгляд она была необыкновенно красива: черноволосая и черноглазая, с длинными стрельчатыми ресницами, белолицая и румяная… однако красота ее не восхищала, а пугала. Сросшиеся на переносице брови, тонкие, искривившиеся в недоброй ухмылке губы, острый подбородок и длинный, слегка загнутый нос придавали ей зловещее выражение.

Может быть, это не бросалось бы так в глаза при встрече на освещенной солнцем улице, но если вспомнить, где происходило дело и что предшествовало появлению красавицы, из какого черного дыма и мрака она возникла…

Да, тут уж было не до восхищения – от нее хотелось отвернуться и больше никогда в жизни не видеть!

«Ведьма, черная тварь», – вспомнил Васька слова портрета, и такая дрожь пробрала его, что показалось, будто даже стенка, к которой он прижимался, задрожала.

В самом деле – это была красота ведьмы, вампира, красота зла… если только зло может быть красивым.

– Ну, котишка-оборотень, – продолжала женщина, – я и не думала, что ты прыткий такой. Лихо от меня удирал! Или очень спешил наследство Марфы Ибрагимовны посмотреть?

И она захохотала, а портрет скривился словно в приступе боли.

Ваське было очень страшно, однако еще больше его разбирало любопытство.

– А скажите, пожалуйста, – робко мяукнул он, – неужели Марфа Ибрагимовна моему папе именно этот дом завещала? Уж очень он старый. Такое ощущение, что в нем вообще тыщу лет никто не жил.

– Ну ты скажешь, котишка-оборотень, – развела руками ведьма Ульяна. – Тыщу лет! Да всего каких-нибудь сотни полторы, не более того. С тех пор, как Марфа Ибрагимовна померла.

– Слушайте, здесь какая-то путаница! – воскликнул Васька. – Если она умерла сто пятьдесят лет назад, она никак не могла быть троюродной прабабушкой моего папы. Тогда даже моя троюродная бабушка еще не родилась! А про папу вообще и мыслей ни у кого не было. Значит, Марфа Ибрагимовна не могла завещать ему дом.

– А ты догадлив, котишка-оборотень! – одобрительно сказала Ульяна. – Само собой, ничего и никому Марфа Ибрагимовна не завещала – это я все подстроила, чтобы вместо тебя моего слугу к вам в дом заслать, а тебя сюда завести. Ты Васька, и он котом Васькой был! Думаю, уж достаточно долго! Я Петру Тимофееву буду вечно мстить через потомков его! Теперь твои мать с отцом хорошенько помучаются… и ты помучаешься, наблюдая за ними. А потом и сам сдохнешь!

Васька только хлопал глазами, слушая ее. «Какую-то пургу она гонит», – подумал растерянно.

– Ишь, вытаращился! – ухмыльнулась Ульяна. – А сейчас такое узришь… Эй, левый глазок, покажи нам то, что видит правый!

Портрет затрясся так, словно собирался сорваться со стены. Трещины пошли волнами, а потом вдруг все разгладились, словно и не было их никогда, и перед Васькой предстала половинка женского лица изумительной, несказанной красоты.

Какие седые волосы? Они оказались рыжими, золотистыми, солнечными. Какая старуха?! Женщина на портрете была молода и прекрасна.

Да, это вам не ведьма Ульяна с ее крючковатым носом! Все в лице Марфы Ибрагимовны было гармонично и неотразимо – это понимал даже Васька. И если она в молодые годы и в самом деле была такая, неудивительно, что с нее портреты писали!

На Ваську взглянул зеленый глаз – и ему почудилось, будто он заглянул в зеленый омут. А через мгновение в омуте показались какие-то фигуры, лица… и Васька увидел свой дом, увидел квартиру, в которой прожил почти тринадцать лет…

«Левый глазок, покажи нам то, что видит правый», – приказала ведьма Ульяна. Значит, сообразил Васька, левая половинка этого портрета может видеть то, что видит правая, которая в это время находится в доме Тимофеевых. Ну и чудеса…

И тут же Васька позабыл обо всем на свете, потому что увидел маму.

Свою маму!

– Мамочка! – заорал он что было сил, но в ответ получил только ехидный смешок Ульяны:

– Зря стараешься, котишка-оборотень. Тебя никто не слышит.

У Васьки все плыло в глазах, пока он не понял, что плачет, и не смахнул слезы сначала одной лапкой, потом другой. Чтобы не мешали смотреть на маму.

Мама стояла у окна Васькиной комнаты и печально глядела на улицу. А рядом с ней топтался тощий мальчишка с пепельными волосами и курносой физиономией, украшенной двумя изрядными царапинами.

Кот-мальчик!

– Не понимаю, как ты мог так поступить, – тихо сказала мама, не оборачиваясь. – Конечно, котенок оцарапал тебя, конечно, тебе было больно, но выбросить его на дорогу… просто взять и выбросить, будто огрызок от яблока, будто конфетную бумажку… это было жестоко, Васька, неужели ты не понимаешь?! Самое обидное, что именно в эту минуту пробка рассосалась, машины тронулись. Мы даже не сразу поняли, что произошло, а когда спохватились, было уже поздно… А вдруг котеночек разбился? Вдруг ударился так сильно, что погиб?!

– Да ладно тебе, мам, – сказал кот-мальчик невыносимо противным, каким-то мяукающим голосом.

Васька точно знал, что его собственный голос раньше был другим, и просто диву давался, что мама ничего, никаких изменений не замечает.

– Не переживай, – продолжал кот-мальчик. – Кошки всегда падают на четыре лапы, они с какой угодно высоты спрыгнуть могут и жутко живучи. Ничего с ним не случилось, с этим котенком. Спорим, он уже вернулся к себе домой? И вообще, ты так о нем переживаешь, будто он твой родственник! Давай лучше поедим, а?

– Подогреть суп или мясо тушеное? – спросила мама покорно.

– М-мяу-со! Конечно, м-мяу-со! – промурлыкал кот-мальчик, и опять мама ничего не заметила и вышла из комнаты, грустно опустив голову.

Может быть, она так переживает потому, что чувствует: она лишилась не просто какого-то там котенка, а родного сына? Ах, как бы Ваське хотелось так думать!

Дальше произошла вот какая странная штука. Васька одновременно видел и маму, которая грела на кухне обед для того, кого она считала своим сыном, и этого паршивого самозванца.

Оставшись в одиночестве в Васькиной комнате, которая теперь принадлежала ему, кот-мальчик первым делом бросился к дивану, вскочил на него с ногами и принялся остервенело драть пальцами диванную спинку! При этом он пофыркивал и подмяукивал ну совершенно как кот, которому приспичило срочно поточить когти.

Однако ничего у него не получилось, потому что Васькины ногти оказались коротко подстрижены. Дело в том, что его совсем недавно с превеликим трудом отучили эти ногти грызть, и мама теперь в оба глаза следила, чтобы они не отрастали больше чем на миллиметр.

Кот-мальчик с отвращением поглядел на свои, то есть Васькины, руки, злобно фыркнул и свернулся клубочком в углу дивана. Правда, спокойствия его хватило ненадолго. То, что он затеял потом, не лезло вообще ни в какие ворота. Поплевал себе на руку и принялся растирать слюну по лицу! Не сразу до Васьки дошло, что бывший котенок просто-напросто решил умыться.

Честно – если бы Васька не наблюдал это своими глазами, он ни за что не поверил бы, что человек может так себя вести!

Хотя, с другой стороны, разве перед ним был человек? Конечно нет!

Кот-мальчик оказался ужасным чистюлей. Он умывался очень старательно: и лицо помыл, и голову, и принялся за шею, когда мама позвала ужинать.

Тут он сверзился с дивана на четвереньки. Забыл, наверное, что уже не может падать на четыре лапы с любой высоты без всякого вреда для себя, ну и крепко ушиб локти и колени.

«Так тебе и надо!» – с ненавистью подумал Васька.

Злобно пошипев и пофыркав, кот-мальчик торопливо потер ушибленные места ладошкой – сначала, конечно, полизав ее и занеся, между прочим, в захваченный мерзким колдовством организм Василия Тимофеева очередное количество микробов.

Во что же превратится этот самый организм к тому времени, когда в него вернется законный хозяин?! Да он, наверное, из поликлиники вылезать не будет, горстями лекарства станет пить, когда вернется в свое тело!

Но тотчас до Васьки дошло, что его шансы на это возвращение равны не просто нулю, но нулю с минусом, и он чуть не разрыдался. Удержало его только то, что мерзкая ведьма Ульяна, конечно же, очень порадовалась бы его отчаянию, ну и Васька из гордости решил не давать ей такой возможности.

Тем временем кот-мальчик примчался на кухню, оглядел сначала все углы, видимо, пытаясь отыскать там кошачью плошку с едой, потом спохватился, посмотрел на стол, издал радостный мяв – и попытался вскочить на табуретку с ногами. Однако ничего из этого не вышло: табуретка была маленькая. Кое-как устроился по-человечески, придвинул к себе тарелку с тушеным мясом и картошечкой и облизнулся.

У Васьки Тимофеева рот наполнился голодной слюной, потому что это было его любимые блюдо, да и вообще – он ведь только завтракал сегодня, а сейчас дело к вечеру! Однако он мгновенно забыл о голоде при виде невероятной картины: кот-мальчик принялся есть прямо из тарелки, обходясь не только без вилки и ножа, но даже без помощи рук! А потом, заметив, что разбросал по столу куски мяса, картошки и разбрызгал подливку, проворно слизал все это языком. И надо же было так случиться, что именно в это мгновение на кухню вернулась мама!

Кот-мальчик начисто вылизал стол и теперь сидел с довольным видом и сыто щурился. А Васькина мама смотрела на него.

Васька видел ее лицо, такое изумленное и негодующее… такое любимое и родное!

«Мамочка, стукни его как следует! Стукни!» – мысленно взмолился он.

Нет, было бы еще лучше, если бы мама решила, что ее сын спятил, что нужно его срочно отправить в психушку, надеть на него смирительную рубашку, посадить за решетку и лечить с помощью лоботомии.

Несколько мгновений зрелище кота-мальчика в смирительной рубашке и за решеткой тешило воображение Васьки Тимофеева, а потом перестало. Просто потому, что мама никогда не отправила бы своего сына – даже такого, каким он стал теперь! – в психушку…

Вдруг все: и кухня родного дома, и кот-мальчик, и потрясенная мама – все это пропало, что-то оглушительно загрохотало, и Васька осознал, что снова смотрит в левый глаз портрета Марфы Ибрагимовны Угрюмовой. Глаз этот испуганно заморгал, портрет снова собрался морщинами-трещинами, а в следующее мгновение Васька понял, что так сильно грохотало. Это был удар грома!

Васька вспомнил, как папа предупреждал: мол, гроза к вечеру грянет.

И он не ошибся. Гроза разразилась-таки. По крыше ударили первые капли дождя.

– Боишься грозы, котишка-оборотень? – вкрадчиво спросила ведьма Ульяна.

Если бы Васька мог, он бы пожал в ответ плечами: мол, а чего ее бояться?

– Да ты, я погляжу, храбрец! – одобрительно кивнула Ульяна. – Значит, повезло мне… да и тебе, значит, повезло. Видишь ли, Васька, я заменила тебя своим слугой. Теперь назад ему ходу нет, а я осталась без помощника. Но ты мне нравишься! Ловко от вороны, то есть от меня, в лесу ускользнул, поглядеть в глаз Марфы Ибрагимовны не струсил, теперь вот грозы не страшишься… Люблю храбрецов! Хочешь, я тебя премудрости своей обучу? Послужишь у меня, а потом и сам станешь колдуном! Будешь ты могуч, богат сказочно и неодолим врагами, всех их ты в бараний рог согнешь одним махом! Все твои желания станут исполняться быстрей, чем ты пожелать успеешь… Ну что, согласен, Васька?

Быстрее молнии промелькнул в Васькиной голове собственный образ в виде кого-то, кто могущественней Дамблдора и Волан-де-Морта вместе взятых, кто запросто сгибает в бараний рог ведьму Ульяну и кота-мальчика… и он так старательно закивал, что у него даже шея заболела:

– Согласен! Я согласен!

– Ну, коли так, – довольным голосом сказала Ульяна, – настало время приступить к испытанию.

– К испытанию? – удивился Васька.

Вот те на, а он-то думал, что учеба прямо сейчас начнется и он будет стараться изо всех сил и превзойдет своими знаниями учителей своих и товарищей своих, как выразился бы старик Хоттабыч… главное, поскорей превзойти эту ужасную училку, чтобы расправиться с ней! А тут, оказывается, еще какие-то испытания…

– Конечно, – кивнула ведьма Ульяна. – Мне нужен не просто храбрец отъявленный, а тот, кто головой думать умеет, когда надо. Но знай: если не выдержишь испытания, я тебя из дома выброшу во двор, под дождь, гром и молнии.

«Велика беда! – мысленно усмехнулся Васька. – Можно подумать, я под дождь никогда не попадал! В грозу главное – не прятаться под высокое дерево и не лезть туда, где железо».

– Терпи, оставайся неподвижен, тогда ждет тебя удача, – предупредила Ульяна. – Ну а закричишь – конец тебе.

Ее фигура вдруг завилась крутым черным смерчем – и откуда ни возьмись появился перед Васькой огромный пес. Хотя нет, это был волк, потому что был он худ и сер, глаза у него сверкали голодным блеском, а из пасти капала слюна. Зубы у волка были очень острые: ясно, что он готов этими зубами перемолоть Ваську в мелкий фарш, а потом проглотить!

Васька отпрянул и прижался к стене. Волк подступил к нему и клацнул своими зубищами. У Васьки дыхание от ужаса сперло, и, наверное, именно поэтому он и не заорал с перепугу!

Но это оказалось еще не самое страшное. С головы волка вдруг полезла шерсть, потом начала отваливаться шкура, вытянутая морда сделалась более плоской – и Васька увидел, что никакой это не волк, а человек, хотя и страшно уродливый.

«Оборотень!» – ужаснулся Васька.

– Догадливый! – взвыл оборотень. Ухмыльнулся, вприщур глянул на Ваську злобными насмешливыми глазами, клацнул зубами все еще по-волчьи, потом когтем содрал со щеки ошметок шерсти, которая почему-то еще не сошла, – и протянул к Ваське когтистую лапу. Однако когти с каждым мгновением все больше становились похожи на человеческие ногти, пальцы вытягивались, покрытая шерстью лапа принимала очертания ладони…

«Да это ведь то же самое, что со мной происходило! – вспомнил Васька. – Только наоборот! Тогда я в кота превращался, а теперь волк превращается в человека! Довольно интересно…»

Уродливая физиономия оборотня недовольно исказилась, он снова клацнул зубами, закинул голову, протяжно и злобно взвыл – и исчез, как будто его и не было, а породившая его тьма снова расползлась по щелям и углам.

Васька перевел дух. Если это было первое испытание, то оно оказалось хоть и очень-очень страшным, но довольно интересным и даже, можно сказать, познавательным!

Вдруг его взгляд случайно упал на портрет Марфы Ибрагимовны, и Васька увидел, что половинка рта на портрете улыбается, а зеленый глаз поблескивает. Похоже, Марфа Ибрагимовна была довольна, что он преодолел первое испытание.

Интересно, а почему? Почему ей хочется, чтобы Васька пошел к ведьме Ульяне в ученики и стал колдуном? Уж не потому ли, что и Марфа Ибрагимовна мечтает, чтобы кто-нибудь Ульяну согнул в бараний рог?

Додумать Васька не успел: тьма вновь вырвалась из своих щелей и ринулась к нему так стремительно, что он влип в стену, словно хотел продавить рассохшиеся бревна насквозь. И вот из этой то зыбкой, то наливающейся плотью черной мглы начали возникать, сменяя друг друга, фигура за фигурой, и каждая была ужасней другой. На Ваську таращились пустые глазницы черепов, изъеденных гнилью; к нему тянулись окостенелые пальцы, которые высовывались из серых пыльных рукавов каких-то ряс…

Васька трясся, но терпел и молчал.

Потом вдруг явилась фигура в заплесневелом, туго запеленатом саване и начала выпутываться из него, извиваясь как змея. Наконец ей удалось высвободить одну руку, но это оказалась не рука, а в самом деле змея! Белая змея – отвратительно-белая, тускло-белая и влажная, словно слизень, притаившийся под грудой какого-нибудь заплесневелого, вонючего тряпья, давным-давно брошенного в сыром углу.

Из головы змеи-слизня показались не то зубы, не то пальцы, и они начали не то грызть, не то рвать саван на груди. Наконец ткань треснула – и Васька увидел, что там, в груди фигуры, на месте сердца кипит и клубится какая-то черно-сизо-белая куча… Но нет, это был клубок змеиных тел, понял он через мгновение! А ткань трещала, трещала, дыра расширялась, вот-вот должно было открыться лицо, и невозможно было представить себе, каким ужасным оно окажется!

Но вот саван на голове фигуры наконец треснул, и десятки змей разом высунулись в образовавшуюся дыру, завертели головами, словно озираясь, словно пытаясь понять, где находятся… и вдруг увидели крошечного котенка, замершего у стены.

Фигура медленно наклонила голову, все змеи разом потянулись к Ваське – и он не выдержал.

Нет, он не закричал и даже не замяукал, потому что ни кричать, ни мяукать было просто нечем: все нутро его словно спеклось от страха – горло ссохлось, и голос в нем ссохся. И все же то, что он чувствовал, был не страх, а что-то больше страха…

Ненависть, вот что это было! Да, Васька внезапно преисполнился смертельной ненависти к ведьме Ульяне, которая лишила его родителей, дома, привычной жизни, превратила в жалкого котенка, да еще и безжалостно донимала этими отвратительными ужасами. Он ринулся вперед – и вцепился зубами в одну из змеиных голов!

В те времена, когда Васька был мальчишкой, он, наверное, умер бы при одной мысли о том, что может схватить змею за голову, да еще зубами. Но сейчас, сделавшись котом, он откуда-то знал, что надо поступить именно так и стиснуть зубы как можно крепче. Васька так и сделал… и в то же мгновение раздался ужасный, исполненный боли визг!

Васька словно бы оглох и ослеп от этого визга, а потом что-то вцепилось ему в загривок с такой силой, что челюсти его разжались и змеиная голова выскользнула из них.

В следующее мгновение он обнаружил себя в руке у ведьмы Ульяны, которая слабо постанывала, потирая другой рукой шею, и с ненавистью смотрела на Ваську:

– Ах ты пакость живучая! Я тебя так и этак, а ты…

Внезапно она покачнулась и чуть не выронила Ваську, с такой силой вновь ударил гром, и дождь, который до этого лишь постукивал по крыше, хлынул неудержимо.

Там, где окна были заколочены досками, начало подтекать; с потолка закапало.

Грянул новый раскат грома!

Ульяна выскочила в сени, чуть приотворила дверь на крыльцо и быстро проговорила, ехидно глядя на Ваську, беспомощно висящего в ее руке:

– Хотела бы, ох как хотела бы я тебе шею свернуть, да, на беду, сама я тебя убить не могу. Однако вдруг да гроза поможет? Те, кто в Бога верует, говорят: в грозу-де черти за кошек прячутся, а Илья-пророк, который всех чертей норовит извести, бьет в них молниями без промаха. Потому в грозу знающие люди котиное племя вон из избы выбрасывают. Посмотрим же, каков ты удачник! Коли суждено тебе выжить – выживешь, ну а на нет и суда нет!

Выпалив все это одним духом, Ульяна с размаху швырнула Ваську во двор, а потом с грохотом захлопнула щелястую дверь.

* * *

Васька угодил в середину огромной грязной лужи, которая уже успела разлиться посреди двора. Рядом вскипали пузыри: дождь хлестал немилосердно, а громы и молнии чередовались с устрашающим упорством, причем огненные стрелы втыкались в землю практически рядом с лужей.

Да что ж он вытворяет, этот Илья-пророк?! Черт за кошкой прячется?! Нашел тоже кошку!

При очередной вспышке молнии Васька заметил неподалеку, в заросшем заброшенном огороде, какое-то строение. Оно казалось еще более кособоким и невзрачным, чем домишко Марфы Ибрагимовны, однако все же это были какие-никакие стены, какая-никакая крыша!

Васька кинулся в огород, немедленно угодив в джунгли из крапивы, полыни, лебеды и каких-то других сорняков, которым он не ведал названия.

И вот наконец исхлестанный травой Васька проворно взобрался на покосившееся крылечко и прижался всем телом к двери. Она громко, протяжно скрипнула – и Васька ввалился в какое-то помещение, пахнущее запустением и сыростью.

Вокруг царила темнота, однако темнота Ваське с некоторых пор стала не помеха. Ведь все кошки никталопы, то есть могут одинаково хорошо видеть и днем и ночью. Приобрел это умение и Васька Тимофеев, и, похоже, на сегодняшний день это было единственное благо, которое принесло ему случившееся с ним превращение!

Честно, он вполне обошелся бы без этого блага, только бы удалось вернуться домой!

И наконец хоть чего-нибудь поесть…

Например, тушенного с картошкой мяса или пару-троечку куриных котлет с рисом. Обыкновенная вареная курица из супа с вермишелью тоже прошла бы на ура.

От таких мыслей есть захотелось еще сильней – даже в дрожь бросило! Однако его трясло не только от голода, но и от холода. Он совершенно вымок – а вытереться-то было нечем.

Последовать примеру кота-мальчика и начать вылизываться Васька даже не собирался. Он чувствовал себя человеком и хотел нормально, по-человечески вытереться полотенцем!

И вдруг он сообразил, что за странный слабый запах царит в этой сараюшке. Пахло березовыми вениками!

И впрямь – возле пыльной, давным-давно остывшей каменки[1] и в самом деле была навалена груда старых-престарых березовых веников.

Значит, это не просто сараюшка, а старая заброшенная баня… А вдруг кто-нибудь из ее прежних посетителей забыл здесь свое полотенчико?

Васька обшарил все: заглянул в старые рассохшиеся деревянные ведра, протиснулся даже за большую кадку, стоявшую под стеной и почему-то полную воды, но ничего не нашел.

Осталась неисследованной только куча березовых веников возле каменки.

Он подошел и осторожно пошевелил лапкой ближайший веник. Тот высох так, что листья посыпались рыжей трухой и Васька расчихался.

Почудилось ему – или в самом деле что-то прошуршало там, за вениками, в углу? Небось притаившаяся мышка размышляет, в какую сторону кинуться наутек, чтобы спастись от кошачьих зубов…

Напрасно она трясется! Васька-человек мышей не боялся, а Васька-кот совершенно не рассматривал их в качестве пищи.

Еще не хватало всякую гадость есть! Да еще и сырую!

– Не бойся, мышка, я тебя не трону! – буркнул он и решительно полез было в гущу веников, как вдруг услышал, что там кто-то резко и тяжело дышит, словно стараясь сдержать и скрыть себя, но это ему плохо удается.

Это определенно была не мышка.

Может, крыса? Крыс Васька Тимофеев тоже не боялся, но это когда было! Тогда он мог какую угодно крысу пинком отогнать, а сейчас какая угодно крыса его запросто напополам перекусит…

Васька попятился, однако было поздно!

Раздалось ужасное храпение, хохот, вой и свист, такие громкие, что Васька чуть не оглох, а потом старые веники разлетелись в разные стороны, из них что-то выскочило, схватило Ваську за загривок, подняло в воздух, с силой размахнулось им – и швырнуло в стену.

Васька дернулся всем телом, пытаясь замедлить свой полет или хотя бы изменить его траекторию, чтобы не разбиться всмятку.

Фокус удался, потому что он не влип в стену, а только слегка задел ее, а потом…

Потом он с громким плеском свалился в кадку, полную воды, и камнем пошел ко дну! Как будто сорвался с вышки в бассейн!

Не далее как два месяца назад, незадолго до окончания учебного года, Василий Тимофеев участвовал в районных соревнованиях среди шестиклассников по плаванию и даже занял призовое третье место. Сейчас было покруче соревнований – надо было жизнь спасать!

На всякий случай он нырнул и затаился на дне. Вдруг этот, который швырнул Ваську в воду, тоже плюхнется в бочку и начнет его топить? Тогда придется нападать первым…

Однако в бочку никто не плюхался. Пора выбираться на поверхность, тем более что воздуха осталось не много.

Васька вынырнул, доплыл (правда не слишком стильно, а так себе, довольно неуклюже подгребая под себя лапками) до бортика этого странного бассейна, в смысле до края бочки, и, зацепившись когтями, выбрался на него.

Наконец Васька спрыгнул на пол, отряхнулся, потряс головой – и внезапно услышал рядом надтреснутый, скрипучий и шепелявый голосишко:

– Так я и знал, что никакой ты не кот!

Васька прижался спиной к кадке, чтобы защитить тылы, затравленно огляделся – и ошалело помотал головой, не в силах поверить глазам.

Перед ним стоял обросший полуседой бородой человек, до того маленький, сухонький и несуразный, что хотелось назвать его «человечком» или вовсе «человечишком», а бороду его – «бородкой» или вовсе «бороденкой». Был он чуть сгорблен, кривобок, кривоног, бос и почти гол, если не считать некоторого количества пожухлых дубовых и березовых листьев, которые, наверное, отвалились от веников и словно бы прилипли к его телу, образуя подобие одежды. Зато на его голову была нахлобучена большая ушанка – серая от времени, пыли и плесени, с длинными обтрепанными завязками, которые образовывали на макушке легкомысленный бантик.

Незнакомец был настолько неказист и невзрачен, что трудно было поверить, будто это именно он недавно издавал посвист, вполне достойный Соловья-разбойника, Одихмантьева сына.

– Никакой ты не кот! – повторил человечек своим скрипучим и шепелявым голосишком. – Зрак круглый, вкруг очей ресницы торчат, нырять да плавать умеешь… Кот немедля ко дну пошел бы, в такую глубь канув! Человек ты! Но кто же тебя так изурочил, болезный? Которая из нашенских ведьм?

Слово «изурочить» – совершенно непонятное, конечно! – вдруг самым болезненным образом напомнило Ваське о школьных уроках, попасть на которые он сможет когда-нибудь еще или нет – совершенно неведомо.

Странно, конечно, устроен человек… Раньше Васька пользовался бы любой возможностью избавиться от этих самых уроков, а сейчас вдруг осознал, что это неотъемлемая часть его прежней, человеческой жизни, которую он всю – со всем плохим и хорошим, невыносимым и отличным, – всю потерял! И это осознание совершенно пришибло Ваську. Стало, так сказать, соломинкой, которая сломала спину верблюда, последней каплей, переполнившей чашу страданий… и все, что накопилось в его душе в этот ужасный, ужаснейший день вдруг пролилось слезами.

Конечно, Ваське случалось плакать и в былые, человеческие дни, он знал вкус слез, но тогда эти слезы были так себе – малосольные какие-то, а сейчас стали именно горькими и даже, можно сказать, горючими!

Васька чуть не захлебнулся слезищами, как вдруг почувствовал прикосновение чего-то мягонького к своему лицу, то есть к мордочке своей, – мягонького, но такого пыльного, что он расчихался.

Открыл глаза – и увидел, что облепленный листьями человечек пытается вытереть ему слезы какой-то чрезвычайно ветхой тряпицей.

– Да будет тебе, котишко-оборотень! – ласково проговорил человечек. – Не бойся меня! Я ж только так… пугаю для порядка. Раньше службу свою исправно нес: только соберись кто после полуночи в баньке моей попариться – я его вмиг запарю до смерти. Или, скажем, ежели начнет кто словами непотребными крыть – тоже живой от меня не уйдет. Да уж, давал я себе волюшку в былые времена! Чтобы задобрить меня, люди оставляли мне краюшку ржаного, густо присоленного хлебца, обмылок да ветошку. Вот, – человечек помахал тряпицей, – все, что осталось мне от тех незапамятных времен, когда люди банника почитали, боялись, уважали!

– Кого-кого почитали? – все еще всхлипывая, спросил Васька.

– Да меня, кого же еще, – пожал плечами человечек. – Неужто не признал, котишко? Банник я здешний.

– Банщик? – растерянно переспросил Васька.

– Банник, глупый ты оборотень! – рассердился человечек. – Хозяин местный. Вот это все – мое владение, – он обвел сухонькой рукой неказистое строение. – Конечно, не бог весть что по сравнению с той избой, что у меня раньше была, – да разве мог я с рыжей ведьмой Марфушкой сладить!.. Не по силам мне это оказалось!

– С какой ведьмой Марфушкой? – удивился Васька. – Я знаю только ведьму Ульяну.

– Ульяна, разрази ее гром небесный, ныне живет и здравствует, а ведьма Марфушка вершила свои черные дела лет полтораста назад, – пояснил банник. – А потом, после долгих мучений, преставилась. Померла, стало быть.

– Это Марфа Ибрагимовна – ведьма Марфушка, что ли? – догадался Васька.

– Она самая, – кивнул банник. – Первейшая ведьма была по всей округе! Чего только не вытворяла! Бывало, придет баба утром корову подоить, а у той вымя пустое, ни капли молока не выцедишь. А почему? Потому что Марфушка рыжей кошкой ночью скинется, в коровник заберется, к вымени присосется да все молочко до последней капельки и выцедит. Или по истой злобе перевяжет вымя своим рыжим волоском – и корова доиться вовсе перестанет. Еще она большой мастерицей была заломы на полях делать. Слыхал, что такое залом?

Васька помотал головой.

– Залом заломать – это вернейший способ урожай загубить на корню, привести крестьянское хозяйство в полное сокрушение, – словоохотливо начал объяснять банник.

Судя по всему, он давным-давно ни с кем не разговаривал и теперь радовался случаю хоть с каким-то случайно забредшим котом-оборотнем пообщаться:

– Выйдет, бывало, ведьма в поле на вечерней заре – и начнет колосья в узлы связывать. И творит она сие лихое дело благодаря своей колдовской силе с такой быстротой, что за ночь успеет два, а то и три поля испоганить. От залома колосья мигом гниют. Придет хозяин утром урожай собирать, а тот наполовину погублен. А сколько народу она испортила! Кому хомут наденет, на кого порчу наведет, кого сглазит, а то и попросту напакостит: скажем, спит человек с разинутым ртом – так Марфушка заговором змею приманит и в рот ему запустит. Змея свернется у него в желудке да и живет там поживает. Страдальцу и невдомек, что за хворь на него напала, отчего его и тошнит, и мутит, и жизнь не мила… А уж меня-то она как злодейски изурочила!

Банник тяжело вздохнул и так сокрушенно закачал головой, что шапка сползла ему на глаза. Пока он ее поправлял, в торопливом рассказе его возникла пауза, в которую Васька немедленно встрял с вопросом:

– Что такое «изурочить»? И этот… «хомут надеть»?

– Да то же, что испортить, хворь навести или невзгоду какую сокрушительную, – последовал ответ. – Тебя, вишь ты, невольным оборотнем сделала.

– Невольным оборотнем? – пробормотал Васька.

– Ну да! Нешто ты по своей воле котом обернулся?!

Васька только вздохнул:

– Какое там…

– То-то и оно, – понятливо кивнул банник. – Ежели кто сам оборотнем становится, он веселится да радуется, а ты мне, вишь, слезами всю баньку залил. Я и сам сколько пролил слез, когда Марфушка меня сюда определила!..

– А вы раньше в другой бане обитали? – спросил Васька.

Не то чтобы его это очень уж волновало, но как-то неловко стало не спросить. Этот банник так ему сочувствует – элементарная вежливость требует проявить хотя бы небольшой интерес к его проблемам!

– Раньше? – горько усмехнулся банник. – Ты что ж, думаешь, я этакой нечистой силой и родился? Нет! Раньше, брат ты мой, был и я человеком, да не простым – был я знаменитым знахарем! Лечил людей травами и добрыми заговорами. А главное – с ведьмой противоборствовал. Что она испакостит – я приду и поправлю. На всякое Марфушкино злодейство находилось у меня добродейство. Ну и, сам понимаешь, она меня возненавидела – да и извела. Что самое обидное – моим собственным заговором извела!

– Это как? – спросил Васька – теперь отнюдь не из вежливости, а с искренним любопытством.

– Да так, – вздохнул банник уныло. – На Проклов день, двадцатого, стало быть, ноября[2], знахари извеку проклинают скрывающуюся в подземных недрах нечисть лукавую – чтобы не выходила она из своих нор, чтобы не мутила жизнь человеческую. А такое наиважнейшее заклятие только тогда действенно, когда оно без ошибки произнесено, громко и четко. Для этого нужно, чтобы знахарь был разумом крепок и светел и чтобы у него все зубы были целы. И вот на Проклов день, рано поутру, еще затемно, поднялась она на Гадючью горку, что на север от нашего села, плюнула на все четыре стороны, встала по ветру и молвила злое слово. А я в тот час из дому вышел, чтобы нечисть заклинать. Ну и вдохнул Марфушкино ведьмовское слово вместе с ветром…

Видимо, банник устал с непривычки так много говорить, а может быть, печальные воспоминания его слишком расстроили, потому что голос его сделался еще более надтреснутым, он закашлялся и, прервав рассказ, пошел к кадке с водой.

Ухватился за край, подтянулся, наклонился, начал пить, да вдруг его потянуло вниз! Он перевесился, смешно дрыгая ногами, да так и канул бы в кадку, когда бы Васька не вцепился передними лапками в его босые пятки и не потянул.

Банник встал на ноги – с него ручьем лило!

– Сколько раз тебе говорено, Кузьмич, – сказал сердито, постучав себя по лбу, – не пей нападкой[3] – подтолкнет черт лопаткой! Так и вышло. А тебе спасибо, брат! – обратился он к Ваське прочувствованно. – Еще не хватало – баннику в собственной бане утонуть! Спас ты меня. Я тебе добром за добро отплачу, даже не сомневайся. Ну, будем, что ли, знакомыми да друзьями?

И протянул Ваське маленькую сморщенную мокрую ладошку:

– Кузьмичом меня прежде звали, покуда знахарем да человеком был. Так и зови!

– Васька, – представился тот и подал правую лапку.

Банник Кузьмич осторожно потряс ее, а потом встряхнулся всем телом – и снова сделался сухим. Только из-под шапки самую чуточку подтекало.

– Вы бы шапку сняли да отжали, – посоветовал Васька.

– Нельзя! – Кузьмич значительно поднял палец. – Какой банник без шапки? Позор незабываемый, вселенский! Опять же моя шапка не простая: она мне невидимость придает.

– Какая же это невидимость?! – изумился Васька. – Я вас отлично вижу.

– А то как же! Теперь меня увидеть могут только коты, оборотни, ведьмы да такие же нечистики, как я, а человек рядом пройдет – и не заметит. Вдобавок я в своей шапке корень дягиля ношу.

– Дягиля? А это что такое? И зачем его корень в шапке носить?

– Дягиль – растение придорожное, а корень его в шапке надо носить, чтобы люди любили.

– Ну и как? – осторожно спросил Васька. – Помогает?

– Да не очень чтобы очень, – тяжело вздохнул банник. – А по правде сказать, и вовсе не помогает. Люди ж меня не видят – как могут полюбить?

«Даже если бы увидели, не полюбили бы!» – сочувственно подумал Васька.

Конечно, первое впечатление банник производил… не лучшее, прямо скажем! Однако сам Васька уже пригляделся к новому знакомцу, привык к его весьма своеобразной внешности, а главное – тот такие интересные вещи рассказывал, что забывалось и о собственных несчастьях, и даже о голоде.

– Ну а дальше? – нетерпеливо спросил Васька. – Дальше-то что случилось? После того как вы ведьминское слово вдохнули на Проклов день?

– Ничего хорошего не случилось, – уныло ответил банник. – Немедля зубы у меня заболели и муть какая-то в голову взошла. Пошел я вдоль деревни и твержу заклятие против нечисти. Только при каждом слове зубы у меня качаются, а иные и выпадают вовсе. И бормочу я чушь какую-то… Мне надо громко сказать: «Проклинаю нечисть зловредную! Изыди, сила злая, не мути крещеный мир, не морочь добрых людей!» А я выпадающими зубами давлюсь и бормочу: «Благословляю нечисть зловредную! Явись, сила злая, мути крещеный мир, морочь добрых людей!»

– Ничего себе! – так и ахнул Васька. – Все наоборот!

– То-то и оно, – всхлипнул банник. – Все наоборот вымолвил, да шепеляво, коряво, беззубо… Тут же этим неправильным заговором меня в дугу согнуло. Ну а святой мученик Прокл, именем коего проклятие произносится, конечно, осерчал люто и крикнул с небес: «Коли так, знахарь Кузьмич, коли призываешь ты на землю нечисть лукавую, быть тебе от века по веку такой же нечистью! Ступай в ближнюю баню да неси там банную службу, покуда тебя кто-нибудь тайным заговором не отчитает!» Крикнул он таковы слова – и немедля поднялся страшный вихрь, закрутило меня, потащило куда-то – ну и приволокло сюда. Ближней-то банька ведьмы Марфушки оказалась! Курам на смех! Хотела она только мне пакость подстроить, а вышло, что заодно и сама себе напакостила. С тех пор ей ход в баню был закрыт. Я б ее насмерть запарил во всяком пару, хоть в первом, хоть в четвертом!

– Да, сложные у вас тут отношения, – пробормотал Васька – и сам себя еле расслышал, так громко забурчало вдруг в животе.

– Извините, – смущенно сказал он. – Это просто от голода. Понимаете, я же не совсем кот, мышей есть не могу…

– Ах же я чудище безмозглое! – воскликнул банник Кузьмич, шлепнув себя ладошкой по лбу, однако угодил по шапке, из которой взвился маленький пыльный смерч. – У меня же гость, а я про угощение позабыл!

Васька навострил уши и невольно облизнулся. Хозяин бани тем временем исчез среди своих веников, пошуршал там – и вынырнул, волоча за собой маленькую корзинку, которую с торжеством поставил перед Васькой:

– Вот! Ешь сколько влезет!

Васька с превеликим энтузиазмом сунулся было в корзинку – и с таким же превеликим разочарованием отвернулся, увидев горку черных, засохших до состояния полной окаменелости кусков хлеба, посыпанных там и сям такой же окаменелой солью, кое-где даже сросшейся кристаллами.

– Спасибо, конечно, – пробормотал он печально. – Но…

И умолк, призадумавшись, как бы повежливей донести до Кузьмича мысль, что угощение его несъедобно.

Может, соврать, что у него тоже проблемы с зубами?..

Однако в это время банник сам заглянул в свою корзинку – и вытаращил глаза.

– Что за напасть? – пробормотал растерянно. – Я ж гостя угощаю, гостя! Слышите, хлеб да соль?! Вы пошто перед гостем в таком виде показываетесь?!

Хлеб да соль, как и следовало ожидать, молчали.

Банник подумал-подумал, а потом вдруг снова шлепнул себя по лбу, то есть по шапке, снова подняв маленький пыльный вихрь.

– Ты, Васька, сам виноват, что еда несъедобна, – сказал он деловито.

«Конечно, – подумал Васька, – конечно, я виноват в том, что не пришел сюда сто или вообще сто пятьдесят лет назад, когда этот хлеб был еще свежим!»

– Ты же ко мне в гости не попросился! – продолжал Кузьмич. – Влетел в дверь без слова приветливого, а надо было сказать: «Хозяинушко-баннушко! Пусти гостевать-ночевать!» И тогда был бы тебе тут и стол, и дом, да еще я бы тебя от всякого лиха оберегал. Знаешь, как-то раз прибрел ко мне ночью один человек, сказал все слова нужные и спать лег вот на этой лавке. А за ним леший гнался. Подбежал к моей двери, ну и говорит как нечистик нечистику: «Пусти меня, банник, хочу я этого человека до смерти замучить!» А я говорю: «Нет, леший, не пущу я тебя и замучить человека не дам, потому что он у меня просился!»

– И что? – с любопытством спросил Васька.

– Да что ж? – пожал банник худенькими плечиками. – Проспал человек всю ночь спокойно и ушел путем-дорогою. Может статься, леший его потом настигнул, однако это уже не в баньке было! Так что, брат ты мой, коли хочешь яств и питья моего отведать, выйди-ка за дверь, постучи три раза и попросись по-людски.

– Хм! – не без иронии фыркнул Васька, однако спорить не стал, а послушно выкатился за порожек.

Гроза, оказывается, давно утихла. Темные облака еще заволакивали небо, но лучи заходящего солнца делали их не страшными, а почти красивыми.

Васька опасливо покосился в сторону избушки Марфы Ибрагимовны, иначе говоря ведьмы Марфушки, и уже приготовился постучать трижды и произнести нужные слова, чтобы напроситься в гости к баннику, как вдруг увидел, что из трубы ведьминой избы вырвался клуб черного, пронизанного искрами дыма, более похожего не на обычный печной дым, а на ту ужасную тьму, в которую облекалась Ульяна.

Тьма взвилась было к небесам, однако, словно спохватившись, опустилась и начала стелиться над избушкой, двором и даже потянулась к огороду.

«Она меня ищет!» – понял Васька.

Медлить было нельзя.

– Хозяинушко-баннушко! Пусти гостевать-ночевать! – пискнул он и, трижды постучав, ударился всем телом о дверь, чтобы оказаться в укрытии как можно скорей.

Дверь распахнулась, и в нос Ваське ударил умопомрачительный, ни с чем не сравнимый запах только что выпеченного, свежайшего хлеба!

Однако страх оказался сильнее голода: Васька обернулся и приник к дверной щелке, пытаясь разглядеть, улетела Ульяна или все еще реет над огородом в поисках своей жертвы.

– Чего там? – удивился банник.

Проворно подскочил к двери, отодвинул дрожащего Ваську, высунулся – и тотчас отпрянул со словами:

– Ульянка над огородом реет! Ищет кого-то. Уж не тебя ли?

Васька испуганно кивнул. И тотчас спохватился: «Зачем я это сделал? Сейчас он меня выкинет вон. Зачем ему связываться, он и так от ведьм натерпелся, пусть и не от Ульяны, а от Марфы Ибрагимовны, но какая разница, ведьма есть ведьма!»

Однако случилось неожиданное. Банник смело вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь, и вызывающе крикнул:

– Чего тебе возле моей баньки надо, ведьма Ульяна? Сама знаешь – тебе сюда ходу нет, это мои владения!

– Скажи, Кузьмич, – отозвалась Ульяна, – не видел ли ты здесь котишку? Серенького такого, желтоглазого?

– Никого не видал, – буркнул банник. – Я от грозы прятался, во двор не выглядывал.

– Ну, тогда знай: этот котишка – мой. Он мне нужен! Найдешь – хорошо, тогда мне укажешь, где он. А коли станешь ему помогать – смотри, худо будет!

– Мне? – усмехнулся банник Кузьмич. – Мне – худо? Да куда уж хуже-то, а? Хуже, чем твоя свекровь мне подсудобила, уже не будет, потому что быть не может. Так что не пугай, Ульянка! Сама ищи своего котишку где хочешь, а ко мне не лезь. Поняла ли?

И он захлопнул дверь с такой силой, что дрожь сотрясла ветхое строение.

Васька с безнадежным видом сидел посреди баньки.

– Не унывай! – ухмыльнулся банник. – Ульяна хоть и превеликая ведьма, а все же не семи пядей во лбу. Да ей и в голову не взбредет, что мы с тобой дружбу свели. Она сама что с чистой силой, что с нечистой на ножах, ну и думает, что среди наших каждый-всякий готов другому горло перегрызть. Ан нет! Я от ведьм столько претерпел, что очень рад буду, если хоть одну из них в дурах оставлю. Конечно, кабы я мог Марфушке пакость какую-нибудь подстроить, было бы вообще расчудесно, но да ладно, и Ульянка сойдет. Поэтому ешь да пей – и ни о чем не тревожься.

И, видя, что Васька все еще пребывает в растерянности, вдруг поклонился ему в пояс и напевным голосом умильно проговорил:

– Милости просим, гость дорогой, к нашему столу да нашей скатерке. Чем богаты, тем и рады!

Потом Кузьмич указал на перевернутую шайку, на которой была раскинута уже знакомая Ваське ветошка, а на ней лежали ломти восхитительного, дышащего свежестью ржаного хлеба и серебрилась горка соли.

Совершенно невозможно было понять, откуда все это взялось! Васька помнил неприглядные каменные сухарики, которые предложил ему банник недавно… Неужто это они так чудесно посвежели только потому, что он, Васька, теперь гость банника?! Впрочем, даже если так, это всего лишь малая малость из тех чудес и приключений, в которые сегодня вдруг, внезапно, неожиданно рухнул Васька Тимофеев. И если он пережил собственное превращение в кота, разлуку с родными, бегство от вороны, общение с говорящим одноглазым портретом, те испытания, которым подвергала его ведьма Ульяна, скачки под молниями, знакомство с банником – то уж превращение сухарей в мягкий хлебушек тоже как-нибудь переживет… вернее, пережует.

Именно этим Васька и занимался в продолжение следующего получаса. А банник Кузьмич сидел на куче старых веников и смотрел на него с таким умилением и гордостью, словно принимал невесть какую важную персону и угощал ее невесть какими роскошными яствами!

Хотя, сказать по правде, ничего вкуснее этого банного хлеба Васька в жизни не ел!

* * *

Ни Тимофееву-старшему, ни жене его в ту ночь не спалось. Они лежали в постели в своей комнате и прислушивались к шуму, который устроил их сын за стеной. Шел уже двенадцатый час, а Васька все возился и возился. Это было на него совершенно не похоже: обычно он в десять вечера уже спал, зато поутру просыпался в половине седьмого. Но сегодня что-то никак не мог угомониться.

Создавалось впечатление, будто сын играет в мяч: швыряет его то в потолок, то в стены, то бьет им об пол. Удары в пол выходили особенно тяжелыми. Еще удивительно, что нижние соседи до сих пор не пришли скандалить! Наверное, с дачного участка не вернулись.

Конечно, самое простое было бы посмотреть, что делает Васька, а потом просто загнать его в постель. В любой другой вечер Тимофеевы так бы и поступили. Но сегодня они почему-то не могли заставить себя пойти к сыну.

Ими овладел какой-то совершенно необъяснимый страх. Понятно, что ужасно глупо родителям бояться собственного ребенка, однако мама Васьки Тимофеева ничего не могла с этим чувством поделать.

– Не пойму, что с ним происходит, – наконец прошептала она. – На кухне я чуть в обморок не упала, когда увидела, как он ест прямо со стола. Вечером не смогла заставить его почистить зубы. А когда напомнила про душ, он только фыркнул и ринулся из ванной бегом. Плюхнулся в постель и притих. Я думала, он заснул, а тут такое началось…

Она задрожала и сжалась под одеялом в испуганный комок.

Тимофеев-старший диву давался, почему этот загадочный страх жены передался ему. В том, что Васька насвинячил на кухне и не захотел мыться перед сном, не было, конечно, ничего хорошего, но и ничего особенно плохого тоже не было. Ну примет душ утром, какие проблемы, а в то, что он вылизывал стол, Тимофеев, если честно, не слишком поверил. Скорее всего, жене это померещилось, а может, просто преувеличивает. Однако буйство в комнате сына прекратить пора, это точно!

Отец поднялся с постели. Потребовалось сделать над собой усилие, чтобы прогнать оцепеняющую жуть, которая вдруг так и вцепилась в него, когда он коснулся босыми ногами пола. Почудилось, будто встал не на приятно прохладный паркет, а на сырую холодную землю, и под ногами вроде бы даже что-то чавкнуло, как бывает, когда наступаешь в грязь.

Тимофеев озадаченно наклонился и всмотрелся в пол.

Ерунда, конечно, паркет и паркет, чему бы там чавкать?!

Он хотел найти тапочки, однако они, как это обычно случается с домашними тапочками, залетели далеко под кровать, и Тимофеев-старший пошел босиком, старательно убеждая себя, что мороз, который пробегает у него по коже, – это самый обычный ночной озноб, а не дрожь необъяснимого страха.

И вот Васькина комната, из-за двери которой по-прежнему доносятся странные удары то в пол, то в потолок, то в стены.

Тимофеев-старший решительно рванул дверь.

Гроза, нагрянувшая под вечер, давно кончилась. Ветер разогнал тучи. В окно светила луна, и отец смог отлично разглядеть сына, одетого в пижаму.

Нет, Васька не играл в мяч. Он прыгал на стены, носился по потолку, а потом увесисто приземлялся на пол и начинал кататься по нему, то сворачиваясь клубком, то выгибая спину.

Это неописуемое зрелище заставило Тимофеева-старшего отпрянуть в коридор и в ужасе зажмуриться.

Тотчас все стихло, и когда он решился приоткрыть глаза и снова заглянуть в комнату, он обнаружил, что сын стоит, почесываясь, и насмешливо смотрит на отца нагло блестящими желтыми глазами.

Потом, так же нагло ухмыльнувшись, он пошел к постели и прыгнул на нее, свернувшись клубком поверх одеяла.

– Васька… Васька… – ошеломленно пробормотал отец, однако в ответ услышал только ровное и спокойное дыхание, какое бывает у спящего человека.

Тимофеев потряс головой, не понимая, то ли Васька притворяется, то ли все увиденное ему померещилось.

Проще и спокойнее было считать именно так, поскольку иначе выходило нечто, вовсе ни с чем не сообразное!

Уверив себя, что просто перегрелся сегодня, что из-за грозы начались такие скачки давления, которые помутили его разум, и вообще нельзя работать в выходные, а надо давать себе полноценный отдых, Тимофеев-старший отступил в коридор, поплотней прикрыв дверь Васькиной комнаты, – и тут ему снова внезапно померещилось, будто он ступает по чему-то мокрому, грязному, чавкающему.

Он нагнулся, пытаясь что-нибудь разглядеть в слабом лунном луче, падающем из двери спальни, – и онемел, увидев, что ноги его по щиколотку утопают в земле. Стремительно выпрямился, решив, что кровь прилила к голове, вот и почудилось невесть что, – однако обнаружил, что стоит не в коридоре собственной квартиры, а на каком-то странном поле, покрытом холмиками разной высоты и утыканном сломанными деревьями…

То есть это в первую минуту ему так показалось, однако почти сразу глаза привыкли к темноте и Тимофеев понял, что это никакие не деревья, а деревянные кресты.

Кресты, которые ставят на могилах. Эти холмики и есть могилы!

То есть он стоит посреди кладбища, вдобавок прямо на какой-то могиле, и босые ноги его по щиколотку утопают в неприятно пахнущей грязи!

Чудилось, ничего более унылого, чем зрелище этого заброшенного кладбища с раскисшей после недавнего дождя землей, оплывшими могилами и покосившимися крестами, освещенными полной луной, и вообразить невозможно. Тимофееву было до изнеможения тоскливо, но страха он почему-то не чувствовал. Он мимолетно удивился этому и порадовался собственной храбрости, однако тотчас понял, что радовался преждевременно…

За спиной послышалось какое-то движение. Морозом продрало кожу на спине, Тимофеев резко обернулся – и оказался лицом к лицу с высокой женщиной в черном.

– Это только начало, – проговорила незнакомка, глядя в глаза Тимофееву так пристально, что ему показалось, будто этот взгляд проникает в его мозг и производит там некое болезненное разрушительное действие. – Дальше хуже будет. Ты у меня так намучаешься, что света белого не взвидишь! Эй, Петр! – крикнула она вдруг, и, хотя Тимофеева-старшего в самом деле звали Петром, ему показалось, что эта странная женщина окликает не его.

И в самом деле… в самом деле откуда-то издалека донесся стон. Похоже было, что кто-то пытается ответить, но не может прорваться сквозь сон, вечный сон.

Один из крестов – как раз тот, напротив которого стоял Тимофеев! – вдруг дрогнул и накренился еще сильнее. Буквы, давным-давно вырезанные на перекладине, затекшие и побледневшие, внезапно вспыхнули красным пламенем, и в этот краткий миг Тимофеев успел прочесть имя: ПЁТРЪ.

Да-да, именно так, с твердым знаком, как писали в старину!

Потом свечение букв померкло, и женщина сказала ему:

– А теперь возвращайся и жди. Скоро я тебя опять сюда приведу. Когда он из могилы выйдет, ты вместо него туда сойдешь!

После этих слов незнакомка рухнула наземь, расползлась клочьями черного дыма и исчезла, а Тимофеев-старший обнаружил себя стоящим в коридоре собственной квартиры.

Его качало, ноги подкашивались.

В панике глянул на них. Ноги как ноги, ни следа могильной грязи на них!

Бред, чушь, дурман, морок!

Привалившись к стене, Тимофеев-старший осматривался, понимая, что стал жертвой ужасного кошмара. Наверное, и впрямь расшалилось давление. Завтра надо обязательно сходить в поликлинику. А сейчас поскорей в постель, лечь и уснуть, забыть о том, что померещилось!

Он отклеился от стены, сделал шаг, другой – и замер. При каждом шаге ему слышалось мерзкое чавканье сырой земли и тихий ехидный смешок, словно кто-то напоминал: «Я здесь, я не отстану от тебя… и это тебе не мерещится – это правда!»

* * *

Ночь Васька Тимофеев провел свернувшись клубочком в той же самой груде березовых веников, где обычно спал банник. На сей раз бывший знахарь Кузьмич уступил гостю обжитое местечко, а сам притулился рядом с давным-давно выстывшей каменкой.

Никаких снов о прежней, человеческой, жизни или о маме с папой Васька, к счастью, не видел, не то от них можно было бы с ума сойти. Вообще, как ни странно, проснувшись, он не хватался за голову этими своими ужасными кошачьими лапами, не рыдал горькими слезами – встал почти спокойным и готовым к действиям по собственному спасению.

Возник один план… правда, весьма сомнительный. Этот план нужно было с кем-то обсудить, но вот беда: обсудить его ни с кем, кроме банника, Васька не мог, а бывший знахарь Кузьмич его намерения ни за что бы не одобрил.

И все же попытаться следовало!

Чтобы набраться решимости, Васька для начала нырнул в ту же кадку, в которую был вчера так бесцеремонно заброшен, хорошенько искупался, вылез, встряхнулся, кое-как обтерся ветошкой, которая в их с банником немудреном обиходе служила и полотенцем, и скатеркой, потом съел кусок по-прежнему волшебно свежего – словно только что из частной пекарни! – хлеба, запил водой и приготовился начинать нелегкий разговор. Однако банник его опередил.

– Слушай, брат ты мой, – сказал он задумчиво, – я тут кое-что надумал… Я ведь не все свои былые знахарские премудрости позабыл за те годы, что в нечистиках пребываю. И ночью кое-что вспомнилось… Может быть, удастся тебя обратно в человека превратить! Только ты должен мне точно, точнехонько обсказать, как обернулся котом. Что именно с тобой ведьма сотворила. Прутиком зачарованным или кнутом-самобоем хлестнула? А не то наузы на тебя навязала? Или по имени кликнула? Видишь ли, колдун, зная имя человека, может запросто сделать его оборотнем, а потому имя необходимо утаивать и называться иным, вымышленным…

– Не было ничего такого, – прервал его Васька. – Палкой или кнутом меня никто не бил, по имени не окликал, а насчет науз сказать ничего не могу, потому что не знаю, что это такое.

– Проделки колдовские да ведьмовские, – с отвращением сморщился Кузьмич. – Чтоб кого-то испортить, нужно взять шерстяную нитку и со злобным заговором навязать на ней восемь двойных узлов. Эту нитку бросают в таком месте, где на нее непременно наступит тот, против кого порча направлена.

– Понятно, – задумчиво кивнул Васька. – Нет, честное слово, никто на меня никаких ниток не навязывал. Этот котенок просто забрался ко мне на колени… и как-то само собой так произошло, что я сделался котенком, а он – мною.

– Еще спасибо скажи, что тебя в рыбу не обратили! – проворчал банник. – А то, знаешь, в проточных водах, а особенно часто в омутах, на глубине, иногда увидишь вдруг рыбу, которая хвостом против течения стоит, а не по воде, как настоящая рыба. Это оборотень, и он раньше тоже человеком был!

– В самом деле, мне еще повезло, – с грустной усмешкой пробормотал Васька. – Не то пришлось бы искать помощи у водяного!

Кузьмич так и передернулся:

– Не знаю я случая, чтоб водяной хоть кому-то помог: он только пакостить да проказить способен. Ладно, домовой поможет, ладно – дворовой, но водяной – никогда! Ну да не о том речь. Что ж за котенок такой был, который тобой запросто обернулся?!

– Ведьма Ульяна говорила, что это ее ученик, – вспомнил Васька. – И она его очень хвалила.

– Ну да, по всему видать, прилежный был ученик, – согласился банник. – Но кто он, природа его какова? Знать бы, двоедушник он, к примеру, или обычный кот, наущенный против человека, или вообще слеплен из могильной земли будто кукла-зловредница?

– А зачем вам знать, кто он такой, этот кот-мальчик? – удивился Васька.

– Брось мне выкать сей же час и немедля! – внезапно рассердился банник. – Терпел я это, терпел, а больше не желаю. Я тебя братом зову, а ты мне выкаешь!

– Извините, я не могу звать вас на «ты», – жалобно ответил Васька. – Ну, это… вы же старше меня… намного… и как-то неуважительно получается… Нет, я не могу, не обижайтесь!

– Конечно, я тебя старше на ого-го сколько, – рассудительно сказал Кузьмич. – Но деду своему ты разве выкал бы?

Васька призадумался.

– Папиного отца я не знал, он умер очень давно, папа еще маленьким был, – наконец проговорил он. – Но когда мой другой дедушка, мамин отец, был еще жив, я его, конечно, на «ты» звал.

– Ну так считай, что я еще один твой дед, – решительно произнес Кузьмич. – Такое запросто могло бы случиться, когда б меня ведьма Марфушка не испортила. Ну так что? Станешь мне дальше выкать или на «ты» перейдем?

– Перейдем, – согласился Васька, не желая обижать банника – своего единственного друга в этом перевернутом мире.

– Ну так переходи! – велел банник. – Скажи: «Зачем, Кузьмич, тебе знать, кто он такой, этот кот-мальчик?»

Васька покорно, хотя и не без запинок, повторил.

– Понимаешь, брат ты мой, – ответил Кузьмич, – знал бы я, кто это чудище – может, смекнул бы, как его осилить. Но как узнать его природу – не ведаю.

При этих словах банник так пригорюнился, что Васька решился открыть ему свой план. Самое подходящее время!

– Я знаю, у кого можно спросить, – осторожно начал он.

– Ага, у ведьмы Ульяны, – ухмыльнулся Кузьмич. – Так она и скажет! Да ты и слова молвить не успеешь, как она тебя прикончит.

– Не прикончит, – качнул головой Васька. – Она сама говорила: «Хотела бы, ох как хотела бы я тебе шею свернуть, да, на беду, сама я тебя убить не могу. Гибель твоя в других руках». Но я не у нее собирался спрашивать.

– А у кого ж тогда?!

– Ну, есть один человек, то есть не совсем человек, а как бы половина… – начал объяснять Васька.

– Не человек, а половина?! – насторожился банник. – Да неужто ты о портрете… неужто ты об Марфушкином портрете речь ведешь?!

Васька робко кивнул, с опаской поглядывая на Кузьмича, почти уверенный, что сейчас тот разъярится настолько, что пойдут Васькины клочки по закоулочкам.

Однако бывший знахарь только сокрушенно покачал головой:

– Нашел подсказчицу! Да ведь Марфушка ведьма еще похлеще Ульяны! Забыл, что она со мной сделала? А от тебя вообще живого места не оставит!

– Да нет, это ты забыл, что она теперь только портрет! – выпалил Васька. – Вдобавок на половинки разрезанный. Когда я пришел, портрет меня жалел, говорил, лучше бы я сюда не являлся… Я так понимаю, у них с Ульяной отношения отвратительные, они друг дружку терпеть не могут. Портрет Ульяне просто подчиняется, подглядывает за моей семьей, а у самого у него жизнь довольно тяжелая: он только и знай слезы льет, аж пол вокруг заплесневел!

Банник довольно захлопал в ладоши:

– Ай да Ульяна! Поделом Марфушке!

– Ну при чем тут Марфушка? – с досадой воскликнул Васька. – Я ж говорю – это только портрет! Той ведьмы, которая вас… то есть тебя, изучиро… ирузочи… то есть которая тебя изурочила, – той ведьмы давным-давно нет в живых! А ее портрет Ульяну ненавидит – значит, возможно, захочет мне помочь.

– Так-то оно так, – пробормотал Кузьмич, – а все ж портрет не чей-нибудь, а Марфушкин! Значит, должен и он быть таким же вредным, какой она была!

Васька утомленно закатил глаза. Конечно, банника понять можно – от этой ведьмы Марфушки он натерпелся выше крыши. И все-таки что-то настойчиво подсказывало Ваське: нужно подружиться с портретом… ну не подружиться, так хотя бы хорошие отношения установить. Это хоть какой-то шанс выбраться из того ужаса, в который он угодил по милости ведьмы Ульяны и кота-мальчика.

Пусть самый малюсенький, но все-таки шанс!

– Кстати, я давно хотел спросить, – вдруг вспомнил Васька, – а ты не знаешь, откуда вообще этот портрет взялся? Написан масляными красками… как мог оказаться настоящий художник в вашей деревне?

– Художника барин из Нижнего Новгорода привез, – усмехнулся Кузьмич. – Марфушка же красавица была несусветная!

– Да, наверное, – прошептал Васька, вспомнив червонное золото кудрей и зеленый глаз – глубокий, точно омут.

– Красавица, несмотря на то что ведьма, а может, как раз поэтому! – продолжал банник. – Барин наш из-за нее совершенно ума лишился. Хотел Марфушку рядом с собой видеть денно и нощно! Влюбился а нее так, что небось женился бы, кабы не был уже женатым и не имел детей. Тогда он и привез в Змеюкино какого-то знаменитого художника, чтобы тот запечатлел Марфушкину красу на вечное барское любование.

– А кто разрезал портрет пополам? Ведьма Ульяна? – не унимался Васька, любопытство которого разгоралось все сильней.

– Вот чего не знаю, того не ведаю, – пожал плечами Кузьмич. – Это небось уже после того случилось, как Марфушка меня сюда определила на вечное жительство. С тех пор только слухи разные до меня доходили. Мол, Марфушкин сын женился на Ульяне и она потом ведьмой стала на смену умершей свекрови, – а как и что было на самом деле, сказать не могу. Одно знаю: от Марфушки добра не жди!

– И все же я попробую, – решительно сказал Васька. – Конечно, плохо мне придется, если Ульяна застанет около портрета…

– Не бойся, не застанет, – буркнул банник. – Я, так и быть, постерегу. Оно, конечно, мне за банный порог ходу нет, но я в дверях стану, в оба уха слушать буду, в оба глаза глядеть. Как зачую Ульянино приближение, сразу знак подам.

– Какой? – с интересом спросил Васька.

– Ну какой-какой… помнишь, как встретил тебя, когда ты первый раз в мои веники сунулся? Годится такой знак?

Васька вспомнил посвист, вполне достойный Соловья-разбойника, Одихмантьева сына, и засмеялся:

– Еще как годится!

Он был страшно рад, что не один, что кто-то поможет ему! И вот он скатился с банного крылечка об одной ступеньке и, помахав на прощанье Кузьмичу, отправился преодолевать сорняковые джунгли.

За ночь они отнюдь не стали проходимей! Трава подсохла только сверху, а у корней по-прежнему было грязно до ужаса, так что, когда Васька выбрался из огорода во двор, вид у него сделался такой, что он приуныл, оглядев себя. Мало того что промок, – вдобавок весь облеплен травой, мелкими листочками, лепестками, семенами…

Встречают, так сказать, по одежке. Применительно к нему – по шерстке. Кота с такой грязной шерсткой нормальные люди в дом не пустят – вышвырнут пинком!

А впрочем, у портрета ног нет, пинаться ему нечем. Кроме того, в избе, где портрет висит, царит такое ужасающее запустение и такая стоит грязища, что Марфе Ибрагимовне самой стыдиться надо, а не других стыдить.

Подбодрив себя таким образом, Васька вскарабкался на знакомое крылечко и прошмыгнул через сени. Его грязная шерсть аж топорщилась от страха, лапки буквально подкашивались, и, добравшись до двери в комнату, он чуть было не повернул обратно.

Очень может быть, что и повернул бы, кабы дверь сама собой не распахнулась гостеприимно и оживленный старушечий голос не позвал:

– А, снова явился наконец! Добро пожаловать, Васька Тимофеев!

Васька перелез через порог, и дверь за ним захлопнулась, как бы отрезая путь к отступлению.

Портрет старой-престарой ведьмы Марфы Ибрагимовны смотрел на него единственным глазом из-под морщинистого века, а половинка рта, еле видная среди трещин, морщилась в улыбке – как показалось Ваське, довольно приветливой.

– Входи, пока черная тварь где-то витает, – снова раздался голос. – Хоть словцом перемолвимся, а то вишу тут, понимаешь ли, в полном одиночестве и страшенной скуке! Был раньше домовой, и подполянник был, и кикимора коклюшками[4] стучала по ночам… Да только злобная Ульяна всех повыгнала. Ладно, хоть банника Кузьмича не тронула, у которого ты приютился, да ему сюда ходу нет, ему за свой порог выходить не положено…

– А откуда вы знаете, что я у банника приютился? – изумился Васька.

– Да ты на себя посмотри, – хихикнул портрет. – Нешто непонятно, откуда ты по грязи да через травищу выбирался? С огорода, конечно! А в огороде у меня банька стоит, а там известно кто живет – банник!

Васька перестал дышать.

– Да не бойся, – добродушно усмехнулась Марфа Ибрагимовна. – Я тебя Ульяне не выдам. Пускай сама ищет, где ты прячешься. К тому же я рада, что баннику хоть немножко, да повеселей теперь стало. Ведь это же бывший знахарь Кузьмич, мой старинный друг-приятель…

Сладенького ехидства, звучавшего в голосе портрета, Васька вынести не смог!

– Друг-приятель?! – возмущенно вскричал он. – Значит, это вы его банником сделали по дружбе? Ничего себе! Я бы таких друзей и врагу не пожелал! Вы были ведьмой, злой ведьмой…

И тут же прикусил язык.

Как бы Марфа Ибрагимовна не обиделась и не погнала его вон, отказавшись отвечать на вопросы! А еще она, рассердившись, вполне может рассказать Ульяне, где прячется беглый кот-оборотень по имени Васька Тимофеев…

– Зря ты меня коришь! – обиженно крикнул портрет. – У каждого в жизни свое предназначение. Надо ж кому-то и ведьмой быть, не всем в святые подаваться. И солнышко не всегда светит – ночь тоже надобна! На путь свой, роком назначенный, ступив, мы, ведьмы, с него сойти уже не можем, хоть иногда и рады бы. Вот и маемся до смерти, и даже иногда после нее! А тут всякие коты мне в глаза былыми грехами тычут! Ну-ка, пошел отсюда вон сей же миг!

Васька собрал все силы, чтобы не залиться слезами от разочарования. Ну кто его тянул за язык! Хотя как было смолчать, слушая такое наглое вранье?!

Все пропало. А он так надеялся на помощь портрета…

Васька повернулся и убито поплелся к двери, заплетаясь лапкой за лапку, как вдруг Марфа Ибрагимовна сердито воскликнула:

– Куда собрался?! А ну, воротись немедля! Приходил-то чего ради?

Васька замер, не веря удаче. Потом нерешительно повернул голову и осторожно пробормотал:

– Хотел увидеть маму с папой.

– А зачем? – подозрительно спросила старуха.

– Как зачем?! – изумился Васька. – Соскучился очень. Разве вы не скучали по своим родителям, когда разлучались с ними? Или не разлучались никогда?

– Не только не разлучались, но и не встречались, – буркнула Марфа Ибрагимовна. – Сирота я, не помню ни отца, ни матери, рано померли.

– Ужас какой… – сочувственно шепнул Васька.

– Зато не скучала по ним, не томилась, как ты томишься! – возразила Марфа Ибрагимовна и внезапно брякнула: – Так и быть, покажу тебе дом родной.

Васька, не веря своему счастью, одним прыжком очутился напротив портрета и уставился на него.

– Правый глазок, родименький браток! Покажи левому, что видишь! – прошамкала старуха.

В то же мгновение трещины на портрете разгладились – и дивное лицо золотоволосой красавицы возникло перед Васькой, который не смог сдержать восхищенного вздоха.

Он взглянул в зеленое око – однако ничего в нем не увидел, кроме черного зрачка, в котором сам же и отразился: серый чумазый котишка… смотреть тошно!

– Правый глазок! – повторила Марфа Ибрагимовна мелодичным голосом несказанной красавицы. – Сделай милость, покажи, что видишь!

Ничего не изменилось.

Прекрасное зеленое око сердито прищурилось.

– Ну и пакость же моя вторая половина! – пробормотала Марфа Ибрагимовна. – Кажется, вся моя вредность ведьминская в ней собралась с тех самых пор, как барин по портрету ножом полоснул!

Ничего себе… тот же барин, который был в ведьму Марфушку влюблен до одури и заказал художнику ее портрет, – он же его и разрезал?!

Васька чуть не задохнулся от любопытства и только хотел спросить, как и почему могло такое произойти, однако спохватился и прикусил язык.

Потом спросит. Сейчас не стоит отвлекать Марфу Ибрагимовну. Может, ей все-таки удастся договориться со своей второй половиной?

– Правый глазок, а правый глазок! – умоляла Марфа Ибрагимовна. – Ну потешь меня, родименький браток, ну порадуй, а то тоска берет несказанная – на одном месте висеть, в стенку пялиться. Я эту стенку уже наизусть знаю, до каждой трещинки! И я одна, вечно одна, ко мне даже таракан запечный не заползет, пауки и те давно сдохли. Тебе-то хорошо – тебя к людям отправили, веселее тебе! Ну покажи, что видишь! Ну сделай милость!

Правому глазу, наверное, стало все-таки жаль левого, пребывающего в тоске-печали, потому что зеленое око Марфы Ибрагимовны вдруг сделалось похожим на глубокий омут.

Васька словно бы нырнул в него – и увидел свою комнату…

Правда, узнал ее не без труда. Это же ужас, во что превратил ее новый обитатель!

На диване громоздится какая-то куча-мала из простыней, подушки, одеяла и всевозможной Васькиной одежды, смятой и даже наизнанку зачем-то вывернутой.

Книги валяются на полу, у некоторых оторваны переплеты.

Васькины грамоты за спортивные достижения и за победы на олимпиадах по русскому языку, раньше висевшие на стенах, теперь изодраны в клочья вместе с обоями.

Клавиатура компьютера покачивается над полом на одном проводе.

Монитор лежит экраном вниз.

Сам процессор, к счастью, коту-мальчику сверзить на пол не удалось: «железо» было тяжелое, старое, заслуженное, в свое время, до появления ноутбуков и планшетов, верой и правдой долго служившее еще отцу, – однако беспроводная мышка загнана в дальний угол. Видимо, с ней поганый захватчик жизни Васьки Тимофеева наигрался вволю!

Ну и куда, интересно, смотрят хозяева этой квартиры?! В смысле взрослые, в смысле родители? Если бы Васька в былые времена позволил себе устроить хотя бы половину этого разгрома, с ним вообще неизвестно что бы сделали! А этому самозванцу, значит, все можно?!

Впрочем, Васька благодаря правому глазу портрета немедленно разглядел, что дома нет ни мамы, ни папы, поэтому сделать неизвестно что с котом-мальчиком просто некому.

А вот и он! Вот и паршивый самозванец!

Кот-мальчик стоял у окна и внимательно туда смотрел.

Под окном находился небольшой пустырь, кое-где заросший травой, а кое-где усыпанный кучами песка. С другой стороны окна выходили в самый обыкновенный двор – уродливую коробку между семиэтажками, заставленную машинами до такой степени, что детская площадка, казалось, испуганно съежилась между ними. На эту горку, в эту песочницу и на эти качели никто никогда не ходил – все играли именно на пустыре. Обычно здесь было полно народу: на продавленных ящиках, принесенных от соседнего магазина, сидели мамочки и присматривали за своей малышней, копавшейся в песке. На другом конце пустыря мальчишки гоняли мяч или девчонки играли в бадминтон.

Сейчас же на пустыре было и в самом деле пусто, только какая-то девчонка в красном платье сидела на ящиках и что-то такое делала со своими пальцами на руках и на ногах.

Правый глаз портрета, видимо, этим занятием очень заинтересовался, потому что так в девчонку и впялился, и Васька смог разглядеть, что она красит ногти.

Для него в этом занятии не было ровно ничего необычного: его красавица мама очень следила за собой, и этих лаков у нее на особой полочке в ванной стояло флаконов, не соврать, двадцать, а то и больше. Но, понятное дело, коту-мальчику такое занятие оказалось в диковинку, вот он и не сводил глаз с девчонки.

Между прочим, Васька ее узнал. Это была Катька Крылова из шестого «Б». Дура противная… Почему если девчонка хорошенькая, то обязательно дура противная? Кстати, Марфа Ибрагимовна тоже подтверждала это правило. Правда, дурой ее назвать было сложновато, зато противности не оберешься!

С этой Крыловой у Васька вышла дурацкая история. У них была общая дискотека для шестых и седьмых классов. Катю почему-то никто не приглашал. Тогда Ваське жалко ее стало – ну надо же, красотка такая, а у стенки стоит, в то время как самые записные мымры танцуют! И он взял да и пригласил ее на медляк.

Крылова так на него посмотрела, как будто он был каким-то червяком земляным, честное слово! И захохотала. Тут как раз музыка кончилась, и все, конечно, услышали, как она над Васькой хохочет. А потом вдруг кто-то ка-ак взял его за плечо, ка-ак стиснул! Ваську аж скособочило! Еле-еле смог обернуться – и увидел, что его держит за плечо Борька Стольников из седьмого «А». Это был самый сильный мальчишка во всей школе, штангист, какой-то там призер каких-то чемпионатов: кулаки больше головы, надежда олимпийской сборной и все такое.

– Иди погуляй, Вася, – сказал Борька так ласково, что захотелось заплакать от ужаса. – А то как вмажу – мокрое место останется. Будешь знать, как к моей девочке подходить!

И повел Крылову танцевать. Ваське потом рассказали, что они уже целых две недели ходят вместе, а на дискотеках, если Борька отлучится, к примеру, в туалет, Катя будет стоять и ждать, когда он вернется, и никто не осмелится к ней подойти и пригласить. Васька об этом не знал, потому что на Катьку Крылову раньше вообще не обращал внимания. Она ему ничуть не нравилась: ему Зойка Семенова нравилась из его класса!

После этого случая у них с Борькой остались нормальные отношения. Однако Крылова, стоило ей только Ваську увидеть в школьном коридоре или вообще на улице, смотрела на него как на дебила и даже пальцем у виска крутила. Или начинала глупейшим образом ржать, ну вот натурально как лошадь. Или как Портос в старом французском фильме «Три мушкетера», который обожал Тимофеев-старший, а вслед за ним начала обожать вся его семья.

Если бы только девчонки знали, как они сами себе вредят, когда вот так ужасно хохочут!..

Короче, при виде Катьки Крыловой никакой радости Васька не испытал и с удовольствием посмотрел бы на что-нибудь другое, а не на этот маникюрный зал, устроенный на пустыре.

И вдруг Катька бросила свое дурацкое занятие, задрала голову и к чему-то прислушалась.

Тотчас Васька понял, что она слушает кукушку. Кукушку, которая сидит на березе, одиноко растущей в конце пустыря, около кустов.

Небось Крылова считает, сколько лет ей осталось жить.

Ну и дура. Ей сейчас двенадцать, лет шестьдесят-семьдесят точно осталось. Это какая же кукушка столько времени куковать сможет? Да у нее голос пропадет!

Кстати. А откуда взялась кукушка в городе? Заблудилась, что ли? Наверное, сейчас улетит.

В эту минуту кот-мальчик вскочил на подоконник – и прыгнул вниз.

Васька невольно ахнул.

Ничего себе! С пятого этажа вот так сигануть – это же верная смерть! А если он разобьется, куда потом Васька будет возвращаться? В мертвое тело, что ли?!

Однако кот-мальчик не грохнулся на землю, а с необыкновенной ловкостью, мягко, словно невесомый, перепрыгнул на перила балкона четвертого этажа, потом – третьего, второго, потом мягко съехал по застекленной лоджии первого этажа – и на четвереньках, смешно вскидывая обтянутый Васькиными джинсами зад, помчался к березе, умудряясь оставаться не замеченным Катькой. Подскочил к дереву и принялся возиться в траве, зачем-то вытащив из джинсов ремень и обвязывая его вокруг ствола.

– Ну хитрецы, ну мудрецы! – проворчала за Васькиной спиной Марфа Ибрагимовна. – Это ж самый верный способ заставить кукушку подольше куковать. Теперь она не умолкнет, покуда с березы пояс не снимут. И девчонка никуда не отойдет.

«Да зачем ему это?» – только хотел спросить Васька, но кот-мальчик вдруг вскинул голову, смешно подергал носом – и метнулся куда-то в сторону, в заросли травы. Там что-то жалобно пискнуло – и кот-мальчик появился снова. В зубах его что-то висело, какая-то серая веревка.

– Да, кот есть кот, – проворчала Марфа Ибрагимовна. – От себя никуда не денешься!

Кот-мальчик выплюнул веревку, облизнулся – и Ваську чуть не стошнило, когда он понял, что это была не веревка, а хвост. Хвост мыши, которую только что сожрал кот-мальчик!

Но тотчас Васька забыл об этом, увидев, что над деревом мелькнула черная тень большой птицы.

Ворона! Нет, ведьма Ульяна в образе вороны! Неужели кот-мальчик обрек несчастную кукушку ей на съедение?!

Однако он тут же понял, что кукушка Ульяну ничуть не интересует. Ворона принялась медленно кружиться над пустырем, то спускаясь ниже, то взмывая чуть не под облака, и Ваське чудилось, что она растягивает над Катькой какую-то совершенно прозрачную, возможно даже неразличимую обычным человеческим взглядом, сеть. Но Васька видел, ясно видел, что эта сеть опустилась и накрыла Крылову, а та сидит как ни в чем не бывало.

«Это сеть колдовства! – сообразил он. – Ведьма Ульяна колдует!»

Наконец ворона с удовлетворенным карканьем-хохотом взмыла в вышину, а кот-мальчик сдернул с березы ремень и выпрямился, вдевая его в джинсы.

Кукушка мигом умолкла, словно перепугавшись, и Васька ее понимал! Было чего перепугаться!

– Тимофеев? – воскликнула в эту минуту Катька Крылова, взглянув на кота-мальчика. – Ты что здесь делаешь? Подглядываешь за мной?! Нахал, вот я Борьке скажу!

И она открыла рот, видимо собираясь захохотать как Портос или заржать как лошадь, но кот-мальчик озабоченно сказал:

– Ты что-то заигралась, рыжая козочка. Хватит, хватит! В стадо пора!

Катька онемела… Потом она закачалась, словно потеряв равновесие, рухнула в траву, завозилась в ней, пытаясь подняться… А когда наконец поднялась, на пустыре топталась уже не девчонка, а небольшая козочка. Рыжая козочка с красной ленточкой на шее!

– Ну и сильна же Ульяна! – буркнула за Васькиной спиной Марфа Ибрагимовна то ли с восхищением, то ли с отвращением.

Кот-мальчик крикнул с хриплым свирепым подмяукиванием:

– В стадо пошла! Кому говорено!

Перепуганная Катька Крылова – нет, рыжая козочка! – опрометью бросилась с пустыря. Над ней в вышине кружила ворона, изредка испуская свое насмешливое, злобное, издевательское карканье.

А пустырь, дерево и кота-мальчика заволокла дымка, которая становилась все плотней и плотней, темней и темней, пока Васька не осознал, что смотрит в глаз портрета, покрытого трещинами.

– Что же это такое?! – воскликнул он огорченно. – Почему передача прекратилась?

Тут же спохватился, что вряд ли Марфа Ибрагимовна его поймет, а потому быстренько «перевел» на более доступный портрету язык:

– Почему ваш правый глаз больше ничего не показывает?

– Притомился, поди, – ответила Марфа Ибрагимовна. – А может, сызнова вредничает. Да ладно, и так все ясней ясного. Обернула Ульяна девку козой, так что жди – скоро ее сюда пригонит.

– Как это – пригонит? – изумился Васька. – По городским улицам?! Да там знаете какое движение?! Машины в обе стороны шныряют, то и дело пробки… а люди?! Люди же кругом! Вы что думаете, они будут спокойно смотреть, как по улицам коза бегает?

– Угомонись, – посоветовал портрет. – Никто и не заметит ничего. Ульяна так обморочить может, что честному народу покажется, будто это не коза бежит, а ветер мусор гонит. Так что будет она теперь до скончания века на Ульяну работать – белену топтать, беленное масло выжимать.

– Что? – не поверил ушам Васька. – Какое еще масло? Зачем?!

– От натирания беленным маслом ведьма может летать по воздуху, – сообщила Марфа Ибрагимовна. – А выдавить его из белены может только коза, да не простая, а превращенная ведьмой и василиском.

– Василиском?! – повторил Васька, у которого перед глазами вмиг возник ужасный-преужасный змей из «Гарри Поттера». – Что-то я там никакого василиска не видел…

– Как не видел? – хмыкнул портрет. – Да ты на него только что смотрел, и не в первый раз. Котишка-то наш, который тобой скинулся, – он, по-твоему, кто? Чистый василиск и есть.

– Кот-мальчик – это василиск?! – воскликнул Васька. И на миг онемел: вспомнил, как ведьма Ульяна ему насмешливо сказала: «Ты Васька, и он котом Васькой был! Думаю, уж достаточно долго!»

Вот что она имела в виду: что кот-мальчик – василиск, который в кота просто превратился. И уже достаточно давно. Привыкал быть котом, наверное… Василий, Васька, василиск… какое жуткое совпадение имен! Не иначе, в нем тоже какое-то колдовство кроется. Может быть, если бы Ваську Тимофеева звали, к примеру, Дима или Коля, ничего бы у ведьмы не получилось!

Хотя, с другой стороны, кто их, ведьм, знает!

– Василиск, ну надо же… – растерянно пробормотал Васька. – А я думал, василиск должен быть огроменным змеем!

– Совсем даже не обязательно, – возразила Марфа Ибрагимовна. – Вот послушай-ка, я тебе расскажу, кто это такой – подлинный василиск. Раз в сто лет петух снесет яйцо; называется оно спорышок. На первый взгляд, это так себе – пустая скорлупа, к тому же мягкая, пальцем продавить можно. Однако для знающего человека – настоящее сокровище! Если молодая ведьма проносит спорышок шесть недель под мышкой, он вывернется наизнанку и оттуда появится василиск – оборотень, в котором живет все ведьмино зло. Он считает ведьму своей мачехой и повелительницей. Все, что она прикажет, василиск исполняет, любой образ, который ей угоден, принимает.

– А как его победить? – жадно спросил Васька. – Волшебным мечом?

– Конечно, – сказала Марфа Ибрагимовна. – Некоторые из василисков имеют тело змеиное или даже драконье, а голову – петушиную. От взгляда этого существа люди умирают на месте! Против них только волшебный меч и поможет. А тот василиск, которого Ульяна вывела, – он попроще. Чтоб его одолеть, надобно, чтобы он обратно в свое яйцо вернулся. В этот самый спорышок. Ну, тут нужно на него быстренько наступить да и раздавить. И все! Кончено дело!

– Так просто? – изумился Васька.

– Просто? – расхохотался портрет. – Да ты сначала заставь его обратно в спорышок вернуться! Это он только по своей воле сделает, ни по чьей другой!

– И все же я не пойму, зачем Ульяна к нам этого василиска отправила, – задумчиво проговорил Васька.

Портрет молчал.

– Марфа Ибрагимовна! – осторожно позвал Васька. – Вы спите?

– Не сплю, – буркнул старушечий голос.

– А почему ничего не отвечаете?

– Не хочу.

– Понятно, – вздохнул Васька. – Вы с Ульяной заодно. Недаром она говорила, что ваш портрет должен мою семью погубить…

– Вранье! – возразила Марфа Ибрагимовна с такой пылкостью, что портрет даже покачнулся на гвозде. – Погубитель семьи твоей – василиск, которого Ульяна к вам в дом заслала.

– Но почему?! – отчаянно вскричал Васька. – Чем мы ее обидели?

– Вы – ничем, – ответил портрет. – За другого платить станете.

– За кого? Что он ей сделал? – снова и снова спрашивал Васька, но бесполезно: Марфа Ибрагимовна молчала, а портрет даже уголком рта не пошевелил.

* * *

– Петр Васильевич, вы идете с нами в кафе?

Тимофеев-старший с трудом покачал тяжелой, словно каменной головой.

Наконец-то! Наконец-то настало время обеденного перерыва! Сейчас все сотрудники уйдут – кроме него. Он воспользуется этим часом, чтобы наконец уснуть! Хоть немного отдохнуть после бессонной ночи и мучительного дня, когда он шагу не мог ступить, чтобы ему не почудилось чавканье могильной земли под ногами. Даже в машине, нажимая на педали, он словно бы слышал этот звук! И в офисе боялся лишний раз отклеиться от стула, и то трясся, вспоминая ужасный сон, то клевал носом.

Спать хотелось нечеловечески! Тимофеев с нетерпением ждал обеденного перерыва, уверяя себя, что стоит ему выспаться – и отвратительный морок ночи рассеется. И наконец хлопнула дверь в последний раз. Он уронил голову на стол, улыбнулся от счастья, что сейчас заснет, и закрыл глаза…

И немедленно перед ним сгустилась ночь, едва рассеиваемая блеклым лунным светом, и возникло то же самое холмистое, утыканное сломанными деревьями поле, которое было вовсе не полем, а кладбищем. Кладбищем с могильными крестами!

И снова ноги Тимофеева утопали в сырой могильной земле, но на сей раз он погрузился глубже – по колени.

Ночной ветер прошумел над ним, взъерошив волосы.

От этого летучего прикосновения по спине прошла такая дрожь, что Тимофеев пошатнулся и чуть не упал.

Легкий ехидный хохоток пронесся над ним вместе с очередным порывом ветра, и теперь Тимофеев ощутил не просто движение холодного воздуха, а прикосновение чьих-то ледяных, леденящих пальцев.

– Эй, Петр! – раздался голос, полный такой ненависти, что Тимофееву стало страшно. Чем он мог вызвать такую злобу, такую ненависть, чем он ее заслужил?!

Внезапно буквы на перекладине того креста, против которого он стоял, вспыхнули красным пламенем, высветив имя: ПЁТРЪ. А потом и фамилию: ТИМОФЕЕВЪ.

Да-да, именно так, с твердыми знаками, как писали в старину!

Это были его имя и фамилия. А крест?! Тоже его? И его могила?!

Потом свечение букв померкло, крест покачнулся, накренился еще сильней – и наконец рухнул, разбрызгав могильную грязь. Одна капелька этой грязи попала на лицо Тимофееву, и он ощутил боль как от ожога.

Принялся лихорадочно тереть лицо… и вдруг обнаружил себя сидящим за собственным столом в собственном офисе.

Сон! Опять этот безумный сон!

В голове стучало, звенело на разные голоса, и Тимофеев не сразу понял, что это разрывается его мобильник. На экране высветилась фотография жены, он нажал на кнопку ответа и прохрипел, отчаянно желая услышать ее спокойный голос, который немедленно развеет все его кошмары:

– Алло! Алло!

– Эй, Петр! – раздалось в ответ насмешливое. – Жди. Скоро я тебя опять туда отведу. А когда он из могилы выйдет, ты вместо него туда сойдешь!

Трубка выпала из рук Тимофеева и свалилась под стол. Он машинально нагнулся поднять ее – и увидел свои ноги. Ботинки и брюки – до колен! – были испачканы в грязи.

В могильной грязи!

Тимофеев потянулся стряхнуть эту жуткую грязь, но в глазах потемнело – и он свалился на пол.

Спустя полчаса Тимофеева нашли вернувшиеся сотрудники. Он был в таком глубоком обмороке, что поначалу даже решили, что Петр Васильевич мертв, однако бригаде «Скорой помощи» все же удалось привести его в сознание. Сначала хотели увезти его в больницу, но он настоял на том, чтобы отправиться домой. Только тогда сотрудники осмелились позвонить его жене.

* * *

Как Васька ни изощрялся с новыми вопросами, портрет по-прежнему молчал. Похоже, оставалось уйти ни с чем. Нет, не совсем ни с чем – все же он узнал, кто такой на самом деле кот-мальчик.

Ну и что толку, что Васька это узнал? Вряд ли Кузьмич найдет средство с ним справиться… Понятно же, что банник, пусть это даже бывший знахарь, слабее василиска и ведьмы Ульяны.

Если Васька сейчас уйдет, сюда еще раз он может и не попасть. Вдруг Ульяна, вернувшись, засядет тут, пока эта несчастная Катька-коза не выжмет столько беленного масла, сколько ей нужно? Может, это вообще до конца лета продлится! Или до зимы! Что ж, Ваське все это время в оборотнях ходить и ждать, пока кот-мальчик папу с мамой прикончит?! Нет, невозможно! Но как бы разговорить портрет? Какой вопрос задать, чтобы Марфа Ибрагимовна все же захотела на него ответить?..

– Марфа Ибрагимовна, – осторожно начал он, – вы говорили, что барин ваш портрет разрезал. А почему?

Немедленно выяснилось, что он задал именно тот вопрос, который был нужен.

Ох, как оживилось полотно! Как засверкал единственный глаз, в какой улыбке расплылась половинка рта! И голос портрета был уже не прежним, старушечьим, а почти молодым и очень оживленным.

– Барин был у нас, – сообщила Марфа Ибрагимовна гордо. – Совершенно спятил от любви ко мне. Говорил, что краше меня нет никого на свете: ни в странах дальних, ни в городах стольных. И вот однажды привез он из города художника… Барин повесил портрет в самой роскошной горнице в своем доме и любовался им, когда меня рядом не было. Ну а потом… – Марфа Ибрагимовна тоскливо вздохнула. – Потом он прознал о том, кто я такая, и решил, что приворожила я его своей ведьмовской силой.

– А на самом деле? – спросил Васька.

– И в мыслях не было его привораживать! – запальчиво выкрикнула Марфа Ибрагимовна.

– А вы его любили?

– Сначала не любила, – откровенно призналась Марфа Ибрагимовна. – Просто было мне лестно, что сам барин сердце мне под ноги бросил. А потом… потом и я его полюбила, да крепко-накрепко! А тут возьми и случись та незадача, несчастье то.

– Какая незадача? Какое несчастье?

– Да вот, – с досадой ответила Марфа Ибрагимовна, – пошли мы раз с девками в соседнюю деревню на крестины. А день такой жаркий-прежаркий выдался! Ну, подружка моя, Татьянка, говорит мне: «Марфуша, голубушка, сделай милость, раздобудь молочка холодненького, пить хочется – никакого спасу нет!» А подружки мои знали, что я вещая женка[5], много чего могу. Правда, никому я в ту пору зла не делала, лишь пользовала болящих разными травами да так, колдовала по малости, безобидно: пропажу какую найти или на святки суженого-ряженого девке в зеркале показать… «Напои, – другие подружки говорят, – нас, Марфуша, не то от жажды пропадем!» А мне и самой пить хотелось отчаянно. Ну, думаю, попытаю свою силу ради подружек! Пошла под ближнюю березу, села у корней да и надоила полную корзинку молочка холодненького.

– Что-что вы сделали? – переспросил ошарашенно Васька.

– Говорю же: с березы молочка надоила в корзинку, – повторила Марфа Ибрагимовна, и уголок ее рта дрогнул.

– А, вы надо мной смеетесь! – облегченно сказал Васька. – Нет, ну правда: откуда в березе молоко, и потом, корзинка – она же плетеная, разве в ней молоко удержится?! Оно же вытечет!

– И в мыслях не было над тобой смеяться, – серьезно сказала Марфа Ибрагимовна. – Все как было, так тебе и говорю. Конечно, простому человеку не понять, как это делается. Да и мне самой, правду сказать, тоже непонятно… Однако же поверь: мне такое сотворить было – что рукой махнуть. Я и сама не ведала, как это делала, а все же делала!

– Фантастика… – задохнулся Васька, глядя на портрет со священным ужасом.

– Ну, – продолжила Марфа Ибрагимовна, – стало быть, надоила я подружкам молока, принесла в корзинке, ни капли не пролив, а того не ведала, что счастье свое расплескала-пролила, что оно все у меня из рук вытекло! Барин-то… он вослед за мной увязался!

– И он увидел?! – с горечью спросил Васька. – Он увидел, как вы доили березу?

– То-то и оно, – вздохнула Марфа Ибрагимовна. – Вдобавок и люди по злобе да зависти наговорили обо мне всякое. Вот барин наш и поверил, что я ведьма злая, и решил бежать от меня прочь. Воротился домой, сорвал мой портрет со стены, из рамы вытащил – да и полоснул его ножом надвое! Левую половину мне велел отнести: мол, кончено все промеж нас и отрезано! – а правую в чулане бросил. Но того он не ведал, что нож не в портрет, а в сердце мне вонзил!

Марфа Ибрагимовна вздохнула так мучительно, что Ваське показалось, будто из зеленого глаза сейчас хлынут слезы… Но нет, тяжким вздохом обошлось.

– Вот дура я нарисованная, – вдруг сказала Марфа Ибрагимовна со злой усмешкой, – ну кому я все это рассказываю?! Кому душу открываю?! Ты хоть понимаешь, о чем речь-то идет, котишка-оборотень, дитя малое, неразумное?! Слово такое – «любовь» – слышал аль нет еще?!

Васька хотел заявить, что он по телевизору столько сериалов насмотрелся про любовь, что уже все про нее знает, однако слишком много пришлось бы Марфе Ибрагимовне объяснять и про сериалы, и про телевизор, а потому он просто сказал:

– Мои мама и папа очень любят друг друга. Очень! Жить друг без друга не могут. Так что я про любовь все знаю и понимаю, не сомневайтесь!

– А вот сомневаюсь я, – невесело усмехнулась Марфа Ибрагимовна, – да ничего не поделаешь: кроме тебя, выходит, мне душу-то излить вовсе некому… Ну, словом, томила меня по моему барину тоска тоскучая, в дугу гнула печаль плакучая. Не хотелось мне ведьминым приворотом его возвращать, ведь это не подлинная любовь! Ладно, думаю, раз не нужна я ему такая, какая я есть, пускай сам свое счастье ищет. Но все же очень мне хотелось знать, как он живет, не завел ли себе другую зазнобушку. И тогда пустила я в ход все свои силы недобрые, которые таила до поры до времени, и навела на портрет такие сильные чары, что правая половина, которая в чулане барском валялась, могла все разглядеть, что в доме делается, а я, стоя перед другой половиной и в глаз ее глядя, это увидеть могла как бы воочию.

– То есть это вы сделали одну половинку передатчиком, а другую – приемником? – восхитился Васька и тотчас испуганно пробормотал: – Извините, это я просто так… мысли вслух… не обращайте внимания!

– Что сделала, то и сделала, – горестно сказала Марфа Ибрагимовна. – Только счастья мне это не принесло! Всю свою душу я в это волшебство вложила, ни на что ее больше не осталось. Жила как придется… без души! Барин мой вскоре уехал – то ли оттого, что думать обо мне забыл, то ли для того, чтобы верней забыть. А половинка портрета моего так и валялась невесть сколько времени в чулане. Тем временем вышла я замуж, сына родила; потом сын мой на Ульяне женился. Она тоже ведьмой стала… ну и однажды, уже после моей смерти, вызнала у сына моего историю портрета, половину которого в доме увидела. А потом отыскала в заброшенном барском доме вторую половину. И завладела моей душой… Я ведь такую силу портрету придала, что он даже старился со мной вместе. И не будет моя душа знать покоя, пока Ульяна не помрет!

– Но ведь Ульяна, наверное, не бессмертна! – с надеждой воскликнул Васька. – Она тоже когда-нибудь умрет, хоть через сто лет!

– Смерть к ней придет от шестерых братьев з-з-з… – изрекла Марфа Ибрагимовна – и вдруг умолкла так внезапно, словно ее выключили, только несколько мгновений все еще звучало это «з-з-з», как будто муха зудела.

– Что с вами? – испугался Васька.

Портрет молчал, только рот его мучительно кривился, и прошло не меньше минуты, прежде чем Марфа Ибрагимовна заговорила:

– Ох, беда моя бедучая!

– Вам больно? – сочувственно спросил Васька.

– Проклятие немоты на меня наложено, – страдальческим голосом сообщил портрет. – Как заведу речь о том, что Ульяне повредить может, сразу немею.

– А про каких-таких братьев вы говорили? – робко поинтересовался Васька. – На букву «З»?

Портрет страдальчески искривился:

– Ох, даже не спрашивай ни о чем таком! Ни одного секрета ведьминского я тебе открыть не смогу! Дар речи немедля пропадет!

– Значит, никогда мне не стать человеком, – тоскливо проговорил Васька. – А я так надеялся, что вы мне поможете…

– Правду скажу – рада бы я Ульяне насолить, да слова молвить не смогу. Не веришь? Ну так слушай и смотри. Чтобы тебе снова человеком стать, надо-о-о…

Марфа Ибрагимовна вновь умолкла, а рот на портрете замер чуть приоткрытым. Как произносила она слово «надо», так на букве «О» и онемела.

Некоторое время Васька с испуганным сочувствием наблюдал, как Марфа Ибрагимовна пытается снова заговорить, но удалось это далеко не сразу. Наконец снова раздался ее голос:

– Ну что, видел? Веришь мне?

Васька сокрушенно кивнул, понимая, что последняя надежда рухнула.

Однако окончательно предаться унынию он не успел, потому что вдруг услышал ужасное храпение, хохот, вой и свист – такие громкие, словно бы их издавал не кто иной, как сам Соловей-разбойник, Одихмантьев сын.

Портрет испуганно перекосился:

– Что это?! Кто это?!

– Это банник мне сигнал подает! – заполошно крикнул Васька. – Ведьма Ульяна приближается! Мне бежать надо, спасибо вам за все!

Он ринулся было в сени, но тут портрет рявкнул командирским голосом:

– Стой!

Васька замер.

– Поздно! – выпалила Марфа Ибрагимовна. – Во дворе тебя черная тварь как раз и прищучит. Вон туда спрячься, в чуланчик… за твоей спиной, глянь, дверца… Да шевелись, не то поздно будет!

Васька в панике оглянулся – и самом деле увидел низенькую дверцу, до такой степени оплетенную паутиной и запорошенную пылью, что без указки он ее и не заметил бы. Ринулся туда.

– Осторожно! – вскричала Марфа Ибрагимовна. – Паутину не разорви, не то Ульяна сразу заметит! Уходи мышиными норками, да не шуми!

– Большое спасибо, Марфа Ибрагимовна! – выпалил Васька и кое-как протиснулся под паутинные кружева, тяжелые от налипшей на них пыли.

Чуть приотворил дверцу, шмыгнул в чуланчик и принялся искать выход на свободу.

Наконец он обнаружил какую-то дырку между земляным полом и стеной – и принялся изо всех сил скрести ее когтями, очень надеясь, что не ошибся и это и есть мышиная норка. Наконец ход расширился, Васька кое-как в него всунулся и пополз вперед, постоянно раскапывая себе дорогу.

Вдруг кто-то жалобно пискнул прямо у него под носом, и Васька увидел, что перед ним копошатся мышата! Крошечные, слепые, наверное только что родившиеся…

Бр-р-р!!!

Почему-то раньше Васька думал, что не боится мышей. Наверное, потому что никогда не сталкивался с ними лицом к лицу! Вернее, мордой к морде…

Хотя чего бояться беспомощной малышни? Они вообще-то даже симпатичные, трогательные такие…

Васька попытался рассмотреть мышат получше и придвинулся к ним поближе, но внезапно кто-то крикнул:

– Не погуби! Не погуби! Деточек не тронь!

Васька осторожно повернул голову и увидел серую мышку, которая сидела на задних лапках, а передние заламывала – как-то совсем по-человечески. Ее глазки-бусинки были выпучены с таким ужасом, что Ваське стало не по себе.

Только сейчас до него дошло, что мышка его до смерти боится! И молит его… молит его не есть ее мышат!

Васька вспомнил серый хвост, свешивающийся изо рта кота-мальчика, и его снова чуть не стошнило.

– Они не в моем вкусе, – буркнул он. – Я тут просто ползу, понимаете? А они на пути лежат! Мешают! Можно их как-то… ну, в сторону… – Он мотнул головой для наглядности. – Подвинуть как-то можно?

У мышки глаза полезли на лоб, и Васька ее вполне понимал. Однако разум у нее все же не отшибло: она быстренько вцепилась в одного мышонка зубами и потащила куда-то в боковой ход. Потом вернулась за другим.

Васька попытался было ускорить процесс и подтолкнуть одного из мышат, но вспомнил, что читал в какой-то книжке: звери могут отвернуться от детенышей, если их трогал человек или даже другой зверь, – и больше не лез не в свое дело, только вздохнул, набираясь терпения.

Наконец процесс эвакуации детенышей закончился. Васька только продолжил было свой путь ползком, как мышка-мать вдруг прибежала снова и пробормотала застенчиво:

– Спасибо тебе, котишко-оборотень! Я тебя отблагодарю. Как покличешь: «Мыши серые, полевые-домовые, явитесь на помощь!» – и я тут же явлюсь на подмогу! И не только я, но и все дети мои, мышата.

«Хороша подмога от таких малявок!» – подумал Васька, но все же буркнул довольно унылое «спасибо».

– Не сомневайся, котишко-оборотень! – серьезно сказала мышь. – Не только гадючата один за другого стоят, мышата тоже! Правда, гадючата только мстят обидчикам, а мышата и отблагодарить умеют!

– Да я и не сомневаюсь, – небрежно пробормотал Васька.

Мышка блеснула глазками-бусинками и скрылась, а он пополз дальше.

Наконец неудобный путь кончился. Перед глазами промелькнул свет, и Васька рванулся было наружу – да тотчас же и отпрянул, потому что прямо перед носом мелькнуло черное крыло.

Ворона!

На счастье, Ульяна его не замечала, потому что гоняла по двору рыжую козочку. Та со страху и усталости еле держалась на ногах, то и дело спотыкалась, а блеяла так тихо и хрипло, словно сорвала голос.

– Эй, девка глупая, коза неразумная! – каркнула ворона. – А ну ступай вон туда, в баньку, сыщи мне там серого котенка да гони его сюда!

Козочка затопталась на месте, озираясь и явно не представляя себе, что невзрачное строеньице посреди заросшего сорняками огорода – баня. «Может быть, у Крыловых на загородном участке стоит какая-нибудь шикарная сауна? – насмешливо подумал Васька. – Ну что же, сейчас их ждет масса новых впечатлений!

– Сюда, дурища! – злобно каркнула ворона, сделав круг над банькой, а потом спикировала на козу, клювом, крыльями и когтями гоня ее через огород в баньке.

Коза перевалилась через порог, и до Васьки донесся ужасный грохот, топот и шум.

«Банник! Она прогневили банника! Ну, он даст ей дрозда!»

Васька ожидал, что сейчас раздастся уже ему знакомый крик и посвист, от которого коза как сумасшедшая выбежит вон, однако банник почему-то не подавал голоса. Слышен был только шум, поднятый козой, которая разыскивала серого котенка, ну а его в бане, само собой, и в помине не было.

«Почему банник молчит? – встревожился Васька. – Что с ним? Уж не затоптала ли его Катька с перепугу?»

Наконец коза вывалилась вон, отчаянно мемекая и мотая головой, в страхе косясь на ворону, которая по-прежнему кружила над огородом.

– Ну что? – каркнула ведьма Ульяна. – Нашла?

Козочка еще сильней замотала головой и закричала голосом Катьки Крыловой:

– Нету там никого! Никакого котенка!

– А банника там видела? – каркнула ворона.

– Кого? – испуганно проблеяла коза Катька, и ворона раздраженно махнула крылом:

– Никого! Куда ж они оба подевались?.. Ладно, потом отыщу. А теперь, дура-коза, беги в лесок – белену рвать-топтать!

И она погнала козу через огородную калитку в близко подступивший лес.

* * *

– Я не понимаю, что происходит, – пробормотал Тимофеев-старший. – Такое впечатление, что мне надо к психиатру обратиться. Это просто навязчивая идея какая-то!

Жена тихо плакала, поглаживая его руку.

– А может быть, просто от переутомления? – всхлипнула Вера Сергеевна. – Полежишь дома, в тишине, отдохнешь от проблем…

За стенкой раздался страшный грохот, как будто со стеллажа разом рухнули все книги, а потом послышался дробный перестук, как будто кто-то бегал на четвереньках.

– Да, – уныло шепнул Тимофеев, – наш дом – самое подходящее место дл того, чтобы лежать в тишине и отдыхать от проблем!

Жена закрыла глаза руками:

– Я тоже ничего не понимаю! Ни-че-го! Знаешь, что мне сказала Маргарита Дмитриевна?

Так звали их соседку с шестого этажа.

– Она сказала, что видела, как Васька спрыгивал по балконам на пустырь и гонял там каких-то коз!

– Каких еще коз?! – рассердился Тимофеев. – Эта Маргарита Дмитриевна вечно наговорит неизвестно чего! Откуда возьмутся козы в центре города?!

– Петя, ты что? – с удивлением посмотрела на него жена. – Козы – это ерунда! Она сказала, что Васька спускался, прыгая по балконам! С пятого этажа!

– Как обезьяна, что ли? – попытался усмехнуться Тимофеев. – Слушай больше Маргариту Дмитриевну!

Жена взглянула на него полными слез глазами:

– Нет, не как обезьяна. Маргарита Дмитриевна сказала: «Прыгал как кот!»

Тимофеев не успел ничего сказать, потому что жена вдруг схватила его за руку.

– Тише! – выдохнула она. – Ты слышишь?!

Из-за стенки доносились какие-то странные звуки, напоминающие громкое мяуканье, которое перемежалось сердитым фырканьем.

– Что такое? – пробормотал Тимофеев. – У нас что, кот завелся?

– Это не кот, – прошептала Вера Сергеевна. – Это наш сын!

* * *

Васька влетел в баньку – да так и замер на пороге. Эта дура Катька Крылова устроила страшный беспорядок!

Кадка была опрокинула, вода вылилась, в лужицах плавала пожухлая листва, оборванная с березовых веников, в которых обычно прятался банник. Колченогая лавка валялась вверх ногами. Голые прутья, оставшиеся от веников, были бесформенной кучей ссыпаны в углу, а несколько нелепо торчали там и сям из щелей, будто их туда нарочно зачем-то воткнули. Перепуганная коза от усердия даже вымела из каменки золу вековой давности!

– Ни-че-го себе! – с ужасом простонал Васька, и вдруг его обуял истинный ужас: а как вообще пережил банник разорение своего жилища? Или… не пережил?.. Что, если он лежит где-нибудь под грудой обломков, умерев от разрыва сердца?!

Васька взвыл:

– Кузьмич! Дедушка! Брат ты мой! Где ты? Отзовись!

Гора березовых прутьев слабо шевельнулась, и оттуда раздалось слабое:

– Тут я! Где ж мне быть?

Васька ринулся вперед и принялся расшвыривать прутья лапками. Наконец они разлетелись в разные стороны, и его радостному взору явился банник Кузьмич: в съехавшей набекрень шапке, в оборванных листьях – злой-презлой, но вполне живой!

– Ах, поганка! Ах, зловредница! – причитал он скрипучим от ненависти голосом. – Не зря вся нечистая сила козье племя терпеть не может! Ну, попадись только мне – я тебя… я тебя…

От возмущения банник не смог продолжать, только потрясал кулачками и топал босыми ножонками.

Но все-таки он был жив – жив! Васька счастливо улыбнулся и невольно вспомнил знаменитый мультик про бременских музыкантов: «Последним выбрался петух – изрядно ощипанный, но непобежденный!»

– Зря ты козу бранишь, – сказал он ласково. – Это ведь была девчонка, которую превратила в козу ведьма Ульяна. Именно она заставила козу твою баню разорить, чтобы меня найти! Так что это все из-за меня случилось. Если тебе охота кого-нибудь поругать, то лучше меня ругай. Кстати, я тебя еще не поблагодарил за твой крик! Ты вовремя сигнал подал, я как раз успел спрятаться.

– Ну хоть на этом спасибо! – буркнул банник, явно отходя и успокаиваясь. – А теперь сказывай поскорей, как да что тебе Марфушка говорила. Обмолвилась хоть словечком тайным?

– Обмолвилась-то обмолвилась, но… – Васька вздохнул. – Есть тут свои сложности, как любит говорить мой папа. Я тебе все расскажу, только давай, может, сначала уберемся тут немного, а? Я тебе помогу!

Мама, конечно, упала бы в обморок от счастья, услышав такое, подумал Васька, но ведь он был перед банником в огромном долгу и навести хотя бы подобие порядка – это самое малое, что он мог сделать.

Однако такой реакции на свое самоотверженное и великодушное предложение Васька не ожидал.

– Да брось ты! – пренебрежительно махнул рукой Кузьмич, выслушав его. – Чего тут наводить-то особо? Тьфу, топ да шлеп!

При этих словах он и в самом деле плюнул на пол, притопнул босой пяткой, хлопнул в сморщенные ладошки – и, к полному остолбенению Васьки, в баньке воцарился совершенно тот же порядок, какой был утром.

Из разломанных дощечек сложились ведра и скрепились ржавыми ободками. Опрокинутая кадка поднялась, и вся вода каким-то образом снова оказалась в ней. Зола с шуршанием втянулась в каменку, заставив Ваську расчихаться. Голые прутья оделись ржавыми листиками и сложились горкой в углу… и даже паутина вновь оплела потолок и углы!

– Не слабо! – восхитился Васька. – Вот это, я понимаю, топ да шлеп!

– Плевое дело, я ж тебе говорю! – пожал плечиками банник и нетерпеливо воскликнул: – Да рассказывай же, не томи!

Васька принялся рассказывать. Кузьмич слушал чрезвычайно внимательно, не перебивал, не переспрашивал, только иногда – видимо, от полноты чувств! – всплескивал руками и восклицал:

– Ах, вражья сила, не к ночи будь помянута!

– Как ты думаешь, каких братьев «з-з-з», – Васька постарался как можно точнее изобразить тот звук, который издавал портрет, – имела в виду Марфа Ибрагимовна?

– Да бес их знает! – пожал плечами банник. – З-з… Здешних? Нет, у Ульяны братьев вроде не было… Знатных? Знаменитых? Здоровых?

– Злобных? – подхватил Васька. – Злющих? Зловредных?

– Знающих? – предположил Кузьмич. – Заветных? Закадычных? Замурзанных? Забывчивых?

– Заграничных? – тяжело вздохнул Васька, вспомнив, как они всей семьей ездили прошлым летом в Болгарию на Златы Пясцы. – Золотых? Знойных? Загорелых?

– Залётных? – выпалил банник. – Земляных? Зимних? Заурядных?

– Заразных? – из последних сил напрягался Васька. – Знакомых? Занудных? Зеркальных? Закопченных? Все, я больше не знаю слов на «З»! А, вот еще – зомбированных!

Банник Кузьмич глянул на него дикими глазами и зачастил:

– Заколдованных? Зубастых? Завистливых? Занятых? Занятных? Зорких? Злопамятных? Замечательных? Загадочных?

Тут Кузьмич умолк. Видимо, и он выдохся!

– Это сто пудов они будут замечательные, если расправятся с Ульяной! – согласился Васька. – И они, конечно, должны быть заколдованные – в смысле колдуны, только посильней, чем она. И, наверное, не забывчивыми, а злопамятными, если захотят свести с ней счеты… Но пока полнейшая засада, что же именно хотела сказать Марфа Ибрагимовна!

– Занимательные загадки запросто загадывать до завтра зазря, – согласно кивнул банник. – Заветная задача – заставить заговорить замороженно замолчавшую Марфушку и замыслы зверообразной Ульяны зашибить!

– Стоп, стоп, Кузьмич! – крикнул Васька. – Хватит! Мы сейчас от этих з-з-з свихнемся! Замолчи!

– Замолкаю, – кивнул банник и в самом деле умолк, но ненадолго: – Засим заговорю заново: знаю заветный затейливый…

– Перестань! – снова крикнул Васька. – Хватит! В ушах з-з-звенит!

Кузьмич зажал ладошками рот и посидел так несколько мгновений, потом начал:

– Знаю заветный…

Васька покосился сурово, но банник упрямо повторил:

– Знаю заветный способ, как самого неразговорчивого человека разговорить.

– Ну и как же? – насторожился Васька.

– Вообще таких способов два, – словоохотливо начал бывший знахарь. – Первый таков. Нужно скрытному человеку незаметно положить за пазуху язык собаки и хвост сороки.

– Ты серьезно? – спросил Васька недоверчиво.

– Серьезней некуда! – кивнул банник.

– Ты за пазуху портрету каким образом что-то положишь? – не без ехидства спросил Васька. – К тому же кто, предполагается, будет отрезать у собаки язык, а у сороки хвост? Я, что ли? Ну нет! Этот вариант отпадает! Говори, какой второй способ.

– Ну, это значительно проще, – заявил Кузьмич. – Вырывают из головы какой-нибудь свахи три седых волоса и цепляют их на одежду тому, кого разговорить желают.

– В самом деле проще простого, – горестно улыбнулся Васька. – Осталось сваху найти и три волоса у нее выдрать.

– Да чего ее искать? – пожал плечами банник. – Сваха знатная Аграфена Никитична в деревне живет, возле этого, как его звать-то… возле гамазина, где хлебом торгуют.

– Ну хорошо, а как ты предлагаешь свахины волосы добыть? – недоверчиво спросил Васька.

– Нам ее банник поможет, – усмехнулся Кузьмич.

– У нее собственный банник есть?! – поразился Васька.

– Вот же дитятко малое, неразумное! – снисходительно взглянул на него Кузьмич. – У всякого человека своя банька имеется, ну а в баньке кто живет? Банник! Ты что же думаешь, я один на свете? Нет, брат ты мой, в какую баньку ни загляни – моих родичей увидишь… конечно, если они соблаговолят тебе показаться. Само собой, они банники природные, от века, еще с тех времен, как Михаил-архангел сверзил воинство врага человеческого с небес. Черти тогда упали кто куда: иные в реки – и сделались водяными, иные в дома – стали домовыми, иные в болота и леса – там завелись болотники и лешие… а иные в бани угодили – ну и повелись с тех пор банники.

– Так, понятно! – оживился Васька. – Так что ты предлагаешь? Чтобы я сбегал к тому баннику и попросил его…

– Ну, глупости, он тебя и слушать не станет, – отмахнулся Кузьмич. – Мне самому его просить нужно. Самолично!

– Погоди, ты же вроде говорил, что тебе за порог ходу нет… – удивился Васька.

– Это правда, – кивнул банник. – Выйти не могу, а выехать – запросто.

– В чем же? – изумился Васька.

– В старом лапте, чудило! – засмеялся бывший знахарь. – Известно издревле – коли надо тараканов или, к примеру, нечисть с места на места перенести, ищи для этого старый лапоть. Вот и у меня он припасен.

С этими словами банник нырнул под каменку и вскоре выбрался оттуда, волоча какую-то смешную тапочку, сплетенную из серых пыльных полосочек. К заднику был привязан огрызок веревочки.

– Так вот он какой – настоящий лапоть! – почтительно пробормотал Васька. – А как он тебя повезет?

– Что ж тебе лапоть – сани-самоходы? – сердито глянул на него Кузьмич. – Сам он никого повезти никуда не может – ты меня повезешь. Возьмешь зубами вон за оборку, – он показал на веревочку, – и потянешь меня куда надобно. А не хочешь зубами, так я живенько упряжь смастерю!

Васька тяжело вздохнул, представив себя в упряжи, и покачал головой:

– Нет, я лучше зубами. Только скажи, куда ехать.

– Ты знай вези! – оживился банник. – А с дороги как-нибудь не собьемся!

Он подтолкнул лапоть к порогу и резво вскочил к него, мгновенно уменьшившись в размерах так, что ему удалось забиться в самый носок. И если бы Ваське навстречу попался какой-то человек, он бы увидел только котенка, который зачем-то тащит старый-престарый лапоть.

Картина, конечно, забавная, но особого внимания не привлекающая. Мало ли что бывает на свете!

Лапоть был очень легким, да и банник, конечно, веса не прибавлял, но уж больно неудобно оказалось его волочь!

С Васьки семь потов сошло, пока он выбрался из баньки и тайной окружной тропкой перебрался через огород! Кузьмич велел идти до «гамазина» рощицей – так, дескать, короче, – однако и этот путь показался Ваське невообразимо длинным!

– Правей бери, – бубнил над ухом банник, – а теперь левей. Прямо, прямо… осторожней, кочки! Гляди, лошадушко, куда скачешь, как бы седока не потерял!

Ишь ты, он еще и шутки шутит! Сам бы попробовал!

У Васьки жутко разболелись зубы, но он не разжимал их ни на мгновение, не желая медлить на пути к спасению.

И вдруг…

– Делать нечего, что ли? – раздался рядом противный визгливый голос.

Васька поднял голову и обнаружил, что находится посреди какой-то полянки, на которой трава частью вырвана и сложена в кучу.

На этой куче топталась рыжая козочка. Катька Крылова!

– Тапку рваную таскает, – проворчала она. – Ненормальный кот какой-то!

Васька не выдержал.

– Сама ты ненормальная, – сердито сказал он. – А я такой же кот, как ты – коза! И это никакая не тапка, а лапоть, чтоб ты знала!

* * *

Тимофеев-старший лежал и смотрел в окно. В окне виднелось темное ночное небо, где слабо светила луна.

«Что происходит? – думал он. – Что происходит со мной и с моим сыном? Почему мы боимся зайти к нему в комнату, когда начинается это котопредставление? Что с нами вдруг случилось? С чего все это началось?»

Жена, прежде чем уснуть, сказала:

– Нас всех как будто прокляли с той минуты, как Васька выбросил из машины этого котенка!

– Хватит глупости говорить, – буркнул Тимофеев. – Спи, утро вечера мудренее!

И вот жена уснула, а он лежал и смотрел на луну.

Шторы Тимофеев нарочно не задернул. В темноте сразу захочется спать. А вдруг снова приснится кладбище? Надо дождаться, когда начнет рассветать, и только тогда уснуть.

Хотя вчера, когда он уснул на работе, стало ясно, что солнечный свет – никакая не помеха кошмару.

Кошмару, который закончится тем, что он, Петр Тимофеев, сойдет в могилу другого Петра Тимофеева! А что будет делать тот, кто освободит ему место?

– Он придет в твой дом и будет здесь гнить заживо, – раздался чуть слышный шепот.

Тимофеев резко сел.

Что значат эти слова? Кто их произнес? Или он все-таки уснул и во сне снова появилась она, та женщина с глазами темными, словно разверстая могила, и предрекла такую жуть?

Но почему он не оказался снова на кладбище, если уснул? И этот голос – женский голос! – не был голосом черноглазой ведьмы. И он звучал не во сне, а наяву, Тимофеев в этом уверен!

Эхо голоса, чудилось, все еще витало в комнате. Нервы Тимофеева были так напряжены, что он словно бы видел некий звуковой след, видел некое мерцание, реявшее в воздухе! И вот он встал, и пошел по этому следу, стараясь двигаться неслышно – особенно когда миновал Васькину дверь! – и наконец смутное мерцание привело его в коридор – и померкло перед дверью кладовки.

Тимофеев постоял, прислушиваясь и убеждая себя в том, что у него просто мутится в голове, звенит в ушах и все такое, а за дверью кладовки ничего нет и быть не может, кроме какого-то старья. Но все же он наведался на кухню и взял там маленький топорик для рубки мяса.

Это было смешно и глупо, однако он почувствовал себя гораздо спокойнее, как всякий человек, у которого появилось оружие – средство защиты.

С этим топориком Тимофеев вернулся к кладовке и распахнул дверь, только в последнее мгновение спохватившись, что следовало бы взять фонарик: в кладовке не было света.

Но, как ни странно, он отлично разглядел лежащий на груде всякого хлама лист бумаги, свернутый в трубку. Казалось, бумага светится изнутри!

А ведь это никакая не бумага, вдруг сообразил Тимофеев. Это старый холст: загадочная половинка портрета, который прислала ему какая-то В. У. Угрюмова вместе с завещанием прабабки – Марфы Ибрагимовны Угрюмовой.

Тимофеев мгновение смотрел на холст, а потом вдруг решился – и, прижав к себе топорик локтем, развернул холст.

И чуть не выронил, ужаснувшись: половинка лица на портрете ожила!

Похоже, портрету что-то страшно не нравится – так морщился лоб, сходилась к переносице единственная бровь, так кривился и сжимался рот, словно бы пытаясь удержать рвущиеся из него слова:

– Поговори с Петром! Не сдавайся, не трусь, а то ведьма Ульяна всю твою семью под корень изведет! Дер…

Было похоже, что портрет собирался сказать «Держись!», однако в этот миг топорик выскользнул из-под локтя Тимофеева и с грохотом упал на пол.

Голос смолк, будто обрубило его, и холст перестал светиться.

Несколько мгновений Тимофеев еще ждал, не оживет ли портрет вновь, однако теперь он снова стал старым-престарым потрескавшимся полотном.

Тимофеев свернул его, положил на прежнее место, ощупью нашел на полу топорик и запер дверь кладовой. Пошел на кухню, положил топорик на место, а потом сел на табурет, скрестил руки на столе, склонил на них голову и закрыл глаза.

Он знал, что сейчас уснет, но не хотел возвращаться в спальню.

Боялся, что начнет кричать от страха и перепугает жену. А ей и так тяжко, бедной. Муж стал каким-то припадочным, сын… с сыном вообще невесть что творится!

Несколько мгновений Тимофеев ждал, когда явится сон, чтобы встретить его с достоинством, не трясясь от страха, но кошмар навалился внезапно, будто кто-то набросил на голову черное одеяло и начал душить. Ноги вмиг заледенели, и Тимофеев, еще ничего не видя, понял, что снова стоит на кладбище, провалившись в могильную землю.

* * *

Вполне можно было ожидать, что бывшая Катька Крылова, услышав Васькин голос, шлепнется в обморок с перепугу! Однако она только подскочила метра на полтора, потом кое-как утвердилась на разъезжавшихся копытцах и проблеяла слабым голосишком:

– Кто это? Кто?! Почему ты говоришь человеческим голосом?! Ты оборотень?!

– Да ведь ты и сама оборотень, – возразил Васька. – Тебя ворона – на самом деле это ведьма Ульяна – и василиск в козу превратили.

– Василиск?! – Узкие зеленые козьи глаза стали круглыми от удивления. – Врешь ты все. Видел бы василиска – уже умер бы сто раз!

– Здесь другие василиски, не такие, как в Хогвартсе, – пояснил Васька.

– Откуда ты про Хогвартс знаешь? – насторожилась Катька. – Про Гарри Поттера читал?

– И читал, и кино смотрел, – кивнул Васька.

– Погоди-ка… – вдруг насторожилась Катька Крылова. – Я твой голос раньше слышала. Ты в нашей школе учился? В четырнадцатой?

– Ага, – буркнул Васька, решив, что запираться нет смысла. – Учился. В седьмой перешел, как и ты. Я Василий Тимофеев.

– Тимофеев?! – возопила Катька. – Значит, ты это нарочно подстроил? Хотел мне отомстить, что я тогда с тобой танцевать не пошла?!

– И себе я тоже подстроил – котенком стал? – невесело усмехнулся Васька. – Нет, это все ведьма подстроила!

– Ну, надо еще выяснить, почему она с тобой так поступила! – заносчиво сказала Крылова. – Ты ведьме, наверное, что-то сделал… какую-то гадость… Не просто же так она тебя превратила!

– А тебя просто так? – фыркнул Васька. – Ты же просто так сидела на пустыре и ногти мазала этой своей разноцветной вонючкой, а ведьма тебя взяла и превратила в козу!

– Откуда ты знаешь, чем я занималась? – закричала Катька.

– Знаю, – вздохнул Васька. – Видел…

– То есть ты очень радовался, когда видел, как меня в козу превращают? – так и взвилась Крылова.

– Да я тебя вообще с удовольствием никогда бы не видел, – нелюбезно ответил Васька, которому чертовски надоело быть джентльменом. – Ни в образе козы, ни в человеческом.

– А ты так даже не смог в хорошенького котенка превратиться! – завопила оскорбленная Крылова. – Был уродом – уродом и остался!

– Да много ты в котах понимаешь! – раздался вдруг из лаптя возмущенный голос. – Молчи лучше, коза рыжая! У тебя вон борода и рожки, а туда же – моего друга забижаешь!

Васька думал, Катька Крылова со страху в обморок упадет, но она не испугалась, а презрительно спросила:

– Скажи мне, кто твой друг – и я скажу тебе, кто ты! Если ты, Тимофеев, дружишь с лаптем, значит, ты и сам лапоть. Впрочем, я это всегда говорила.

– Сама ты лапоть, Крылова, – сказал Васька. – В этом лапте спрятан банник, он и есть мой друг. Он хочет помочь мне превратиться обратно в человека.

– А кто такой банник? – настороженно спросила Катька Крылова.

– Тот, кто в бане живет, неужели непонятно? – ухмыльнулся Васька. – Вон в той! – махнул он лапкой в сторону огорода Марфы Ибрагимовны.

– Да я там все обшарила и никого не нашла! – заявила Крылова. – И вообще, банников на свете не бывает!

– А девчонки-козы бывают? – с удовольствием съехидничал Васька.

Довод оказался сокрушительным. Крылова явно призадумалась… Помолчала, а потом нерешительно пробормотала:

– Слушай, Тимофеев… а твой друг может помочь и мне? Ну чтобы я обратно в девочку превратилась?

– Нет!!! – так и взвизгнул возмущенный Кузьмич. – Чтоб я козе помогал?! Да ни в жисть! Ни-ког-да! Тем более такой дурной, которая мало того что все вверх дном в моей баньке перевернула, да еще и друга моего забижает и вообще не верит, что я на свете есть!

– Я верю, что вы есть на свете, – неохотно призналась Катька. – А если вы сердитесь из-за того, что я в бане все разбросала, так я прямо сейчас могу пойти и убраться там как следует. Я даже пол могу помыть! Хотите?

– Охота была бы поглядеть, как же коза копытами пол мыть будет, – хмыкнул Кузьмич, и Васька по голосу понял, что он уже не сердится.

Чувство юмора, так сказать, возобладало над злостью!

– Не переживай, я сам все в порядок привел. Чай, всему научился за ту сотенку с лишком годков, что сам по себе живу. А теперь слушай, коза. Коли хочешь, чтобы я тебе помог, для начала помоги нам с Василием… как тебя по батюшке-то?

– Петрович, – отозвался Васька несколько смущенно – с непривычки зваться «по батюшке».

– Значит, коза, помоги нам с Василием Петровичем! – велел Кузьмич. – Отволоки лапоток во-он туда, за дом с железной крышей, к баньке. У меня дело к ее хозяину.

– Там тоже живет банник, – пояснил Васька, – он поможет нам сделать первый шаг к спасению.

– Только первый?! – возмутилась Катька Крылова. – И вообще, как я уйду? Мне же велено беленное масло делать!

– Ну не ходи, – согласился Васька. – Так и будешь всю жизнь его делать. Станешь классным специалистом и со временем начнешь передавать опыт другим козам-оборотням! А Борька найдет себе другую девчонку.

Катька сверкнула глазищами, молча сжала веревочки губами и потянула лапоть туда, куда сказал банник.

«Подействовало! – гордо подумал Васька. – А Марфа Ибрагимовна говорила, что я ничего не понимаю в любви!»

И побежал догонять козу.

Вскоре они добрались до баньки. Сразу было видно, что ее построили гораздо позже, чем ту, которая находилась в огородике Марфы Ибрагимовны, да и пользовались ею не в пример чаще.

– Стой! – скомандовал Кузьмич. – А теперь, коза, подальше отойди. Нечего подслушивать, о чем два банника промеж собой разговаривать будут. И отвернись! На нас глядеть тоже ни к чему!

Катька Крылова с явной неохотой отвернулась и отошла к огородной изгороди.

– Не подглядывает? – озабоченно спросил Кузьмич.

– Не подглядывает! – подтвердил Васька, и только после этого из лаптя высунулась знаменитая шапка-невидимка с упрятанным внутри корнем дягиля, а затем выглянул и сам банник.

Он потянулся, распрямляя затекшие ручонки и ножонки, – и вдруг забавно застрекотал.

После мгновения тишины из баньки донесся похожий стрекот.

– Ага! – обрадовался банник. – Дома хозяин! Сейчас выйдет.

– Странно, – удивился Васька, – я думал, ты опять кричать и свистеть начнешь, а ты кузнечиком стрекочешь.

– Не кузнечиком, а сверчком, – поправил Кузьмич. – Мы, банники, друг дружке только так знак подаем, а крик да свист – это лишь для вас, для людей. Чтоб боялись! Но слушай, Васька: ты тоже в сторонку отойди да отвернись, а то как бы тутошний хозяин не осерчал. Может, он кошек не любит!

Васька со вздохом повиновался.

Какое-то время он стоял, уткнувшись в траву и прислушиваясь к торопливому стрекоту – переговорам двух банников, потом Кузьмич окликнул:

– Васька! Иди сюда, брат ты мой!

Васька кинулся обратно к банному крылечку, а за ним понеслась Катька Крылова, вопя:

– Ну как? Ну что? Когда я обратно в девочку превращусь?!

– Тихо! – прикрикнул Кузьмич, уже успевший снова нырнуть в лапоть. – Не все так просто… Слышь, Василий Петрович, неладны наши дела. Сваха-то, оказывается, уже месяц как померла! Диву даюсь, как до меня слухи об этом не дошли?!

– Сва-аха? – протянула Крылова. – А зачем тебе сваха, Тимофеев? Ты что, жениться решил?

И она протяжно заблеяла – видимо, смеялась.

Но Васька не обратил на нее внимания.

– Померла?! – ужаснулся он. – Как же так?!

– Да вот так, – вздохнул банник. – Вся деревня горюет, а пуще того – ее внучка Любаша. Бабка-то обещала ей сосватать хорошего жениха. Девка без ума в королевича влюбилась, ну бабка и посулила, а теперь…

– В королевича влюбилась?! – перебила Катька Крылова. – В принца, значит? И правда, что она без ума. Принцы все уже давно переженились: и Уильям, и Гарри. А дети их еще младенцы. Хотя нет, что я говорю! – возразила она сама себе. – Это только английские переженились, а еще остались холостые: Амедео, принц Бельгии, и Карл Филипп Шведский, и Феликс Люксембургский, и даже Альберт Турн-и-Таксис, он из Германии!

Васька буквально рот разинул, слушая все это. Ну и ну… Значит, правду говорят, будто всякая девчонка мечтает о принце?!

– Нет, этот, в которого Любаша влюбилась, вроде, наш, русский, – возразил банник. – Иваном его зовут. Королевич Иван, значит.

– Иван Королевич?! – изумленно взвизгнула Катька Крылова. – Королевич?! Она в Королевича влюбилась?! В самого Королевича?!

И она вдруг заблеяла, выстукивая ритм копытцами:

– Я от тебя с ума

Сошел на раз!

На два – в любви признался.

На три – отшила ты меня,

Сказала: «Обознался!

Не для тебя, не для тебя

Я здесь одна гуляю.

Вали отсюда, молодой!

Я знать тебя не знаю!»

– Чего это с ней? – испуганно спросил Кузьмич. – Чего это она?!

– Не знаю, – пробормотал Васька, которому тоже стало не по себе. – Типа, поет… Эй, ты чего?!

Катька Крылова перестала топотать и блеять, обернулась к нему и с уничтожающим выражением воскликнула:

– Тимофеев, ты, кажется, еще тупей, чем я думала. Не знать культовую песню «Раз-два – и вся любовь» Ивана Королевича?! Не знать творчество великого певца нашего времени?!

– А ты еще глупей, чем думал я, – огрызнулся Васька, – если называешь этого безголосого великим певцом!

Наконец-то он сообразил, в какого «королевича» влюбилась свахина внучка Любаша! От этого Королевича просто не было спасения. Чудилось, он снимался во всех концертах, ток-шоу, фильмах и рекламных роликах сразу!

– Какая жалость, – вздыхала Васькина мама, в очередной раз щелкая пультом, стоило ей увидеть на экране «великого певца». – Такой красавец, а голоса Бог не дал! Поет будто лягушка квакает! И, видимо, ума тоже нет, если вообще решается петь!

– Красавец?! – начинал возмущаться Тимофеев-старший. – Где ты видишь красавца?! Я и то лучше!

– Лучше, – соглашалась мама. – Ты вообще лучше всех мужчин на свете!

– А ты лучше всех женщин на свете! – восклицал отец.

После этого родители немедленно начинали целоваться, а Васька обижался, раздражался и начинал кричать, что это безобразие – забывать о присутствии собственного сына, который тоже, между прочим, нуждается в поцелуях. Тогда тройственные чмоки затягивались надолго!

Вспомнив это, Васька чуть не разревелся. Вернутся ли замечательные времена семейного счастья? Окажется ли он снова дома? Удастся ли выгнать оттуда паршивого самозванца кота-мальчика?!

Васька так задумался об этом, что даже не слышал возмущенных воплей Катьки Крыловой.

Наконец баннику надоело их слушать.

– А ну, хватит! – рявкнул он из лаптя так сердито, что коза мигом умолкла. – Надобно не воду в ступе толочь, а думать, как обратно в человека переделаться! Так что тихо! Умокла на раз! И не мешай нам с Василием Петровичем думать!

«Тихо! Чапай думать будет!» – вспомнил Васька любимейший отцовский фильм – и сокрушенно покачал головой, в которую не приходило ни одной толковой мысли.

– А правда, что же нам теперь делать? – спросил уныло. – Как же узнать ведьмины секреты?

– Выход, сдается мне, один: подслушать их, – решительно сказал Кузьмич. – Не может такого быть, чтобы обе эти пакостницы, Ульяна и ведьма Марфушка, не обсуждали промеж собой свои дела! Значит, надо исхитриться их разговоры подслушать. Незаметно в дом пробраться – и подслушать.

– Но как, как?! – почти в отчаянии спросил Васька. – Мантии-невидимки у нас нет!

Лапоть вдруг содрогнулся, как если бы сидевший в нем Кузьмич радостно подпрыгнул.

– Мантии такой у нас и в самом деле нету, и где ее добыть – не ведаю, – воскликнул он, – а вот шапку-невидимку достать можно.

– Неужели свою дашь? – спросил Васька, затаив дыхание.

– Нет, брат ты мой, прости сердечно, свою отдать никак не могу, – виновато вздохнул банник. – Однако же…

– А что, у вас и правда шапка-невидимка есть? – раздался восторженный голос Катьки Крыловой.

– Есть, как не быть, – буркнул банник, явно недовольный, что его перебили. – Слушай, Васька…

– Да нет, не может такого быть, – не унималась Катька. – И мантия, и шапка-невидимка только в сказках бывают.

– Не только, – ответил Кузьмич. – У каждого нечистика такая шапка имеется. Иначе всякий бы их увидеть мог. А под нашими шапками мы надежно скрыты!

– Банничек, голубчик, – умоляюще воскликнула Катька, – покажитесь нам в своей шапке! Ну пожалуйста!

– Ох и зануда ты, коза, – вздохнул банник. – Чую, не отвяжешься! Ладно, так и быть, гляди!

Лапоть подпрыгнул, потом на нем появилась крохотная фигурка, которая вмиг увеличилась в размерах – и бывший знахарь Кузьмич предстал в своем обычном обличье банника.

– Так вот она какая, шапка-невидимка! – ахнула Катька Крылова, а потом кинулась к баннику и… копытом сшибла с его головы шапку и пинками погнала ее прочь, крича: – Я в этой шапке и сама все ведьминские секреты узнаю! В девочку превращусь, а ты, Тимофеев, сиди тут и в баньке парься!

И вдруг Катька Крылова неуклюже затопталась на месте, озираясь и бестолково размахивая ногами.

Еще бы! Ведь шапка исчезла! Сделалась невидимой! Только какой-то сморщенный корешок свалился на землю. Наверное, это и был тот самый корень дягиля, который носил банник, чтобы его люди любили…

– Где шапка, где? – испуганно завертела головой Катька Крылова. – Куда подевалась?!

– Шапка моя! – отчаянно вскричал банник, хватаясь за лысину. – Где ж она?! Да как же я без нее?! Пропала моя головушка! Теперь меня каждый-всякий увидеть может! А позорище-то какой! Не оберешься позорища!

Его жалобный плачущий голосишко надрывал Ваське сердце! Он кинулся в ту сторону, куда упал корешок дягиля, и принялся шарить в траве. Шапка должна быть где-то здесь! Он перебирал чуть ли не каждую травинку, пытаясь нащупать что-то мягкое, пыльное, незримое…

И вдруг ему это удалось!

Не веря удаче, Васька схватил что-то зубами и бросился к баннику, который безутешно рыдал, уткнувшись в сложенные ковшиком ладошки, и неуклюже нахлобучил ему на голову свою добычу. И тотчас с облегчением перевел дух: он не ошибся! Это в самом деле оказалась шапка банника!

Кузьмич мигом перестал плакать, схватился за нее обеими руками, стащил с головы и принялся разглядывать, словно не веря глазам.

Однако дело еще было не сделано. Васька вернулся за корнем дягиля и принес его хозяину. Немедленно шапка со спрятанным в ней корешком была нахлобучена на лысую голову, и сморщенная физиономия банника Кузьмича выразила такой восторг, что Васька даже засмеялся от счастья.

– Спасибо тебе, брат ты мой, – дрожащим голосом выговорил бывший знахарь, – спас от позора неминучего! Да я теперь ради тебя все на свете сделаю! А вот е-е-ей, – с ненавистью провыл он, кивком указывая на козу Крылову, – ни за что помогать не стану! Ни за что! Пусть хоть веки-повеки с хвостом бегает, бородой трясет! Дура! Да шапка банника только на банника и действует! Только его невидимым делает! Надень ее, к примеру, домовой – и что? И ничего! Никакой невидимости! А ты… ишь, чего захотела! Не буду я тебе помогать! Волоки меня домой, Васька! Хватит! Напутешествовались!

И Кузьмич снова скрылся в лапте.

Васька вцепился в веревочные завязки и потащил лапоть обратной дорогой. Ему было ужасно тяжело, однако и в голову не приходило попросить Катьку Крылову о помощи.

«Предательница! – с ненавистью думал он, задыхаясь от усталости. – А главное – дура! Ну хоть бы головой подумала, что банник – единственная ее надежда на спасение!»

– Вася, – послышался сзади плачущий голос Крыловой, – давай я помогу, а? Тяжело ведь!

Но Васька не оборачивался. Наконец ему надоели всхлипывания за спиной, он остановился, перевел дыхание и сердито крикнул:

– Тебе что велено делать? Беленное масло давить? Вот и дави, а от нас отстань!

И потащил лапоть дальше.

А оттуда вдруг донеслось хихиканье:

– Ох, крутенек ты, Васька! Ох, гневлив! Однако укроти сердце свое. Хоть и глупа коза да противна, а все же пригодится.

– Это еще зачем?! – не разжимая зубов, пробурчал Васька, удивляясь, что банник так быстро сменил гнев на милость.

– Да ведь шапку-невидимку нам без нее никак не сшить!

Васька выплюнул изо рта осточертевшие завязки и изумленно уставился на лапоть:

– Да я на сто процентов уверен, что она и пуговицу-то не могла пришить, даже когда девчонкой была. А тем более теперь! У нее же не руки, а копыта!

– Шапку я сам сошью, – успокоил Кузьмич. – А коза должна будет баранец отыскать.

– Какой еще баранец? – изумился Васька – и увидел, как сквозь лыковые полоски весело блеснули глаза банника:

– Тот самый, из которого шапки-невидимки делают!

* * *

Да, Тимофеев-старший стоял на могиле, и крест с именем «Пётръ Тимофеевъ» – с его именем! – лежал на земле, а там, откуда он был вывернут, чудилось, шевелилась и кипела какая-то тьма… словно живая!

Тимофеев отдал бы сейчас все на свете, чтобы проснуться, однако он помнил слова портрета: «Не сдавайся, не трусь, а то ведьма Ульяна всю твою семью под корень изведет!» И еще он помнил совет – поговорить с Петром.

С тем самым, который «Пётръ Тимофеевъ». С тем самым, который находится где-то там, в клубящейся подземной темноте.

Но разве ведьма Ульяна, о которой упоминал портрет, позволит ему поговорить с Петром? Что ждет его за такую попытку? Какие кошмары она на него напустит?

А может, обойдется?

Тимофеев вздохнул, набираясь храбрости, однако запах сырой земли, который так и хлынул в легкие, был не лучшим успокаивающим средством!

Он оглянулся, отыскивая ведьму, однако нигде не увидел ее черной тени. И вдруг осознал, что впервые отправился сюда, в этот мир кошмаров, сам, по своей воле. И если ведьмы нет, то, может быть, и впрямь удастся хоть что-то узнать о том, что происходит? И понять, как противостоять шквалу ужаса, который настигает его и его семью?

Наконец он решился и тихо окликнул:

– Петр!..

Никто не отвечал, только ветер заунывно посвистывал среди крестов. Тимофеев позвал громче:

– Петр! Петр Тимофеев! Слышишь меня?

И чуть не завопил от ужаса, когда услышал мучительный стон из-под земли, а потом голос, полный страдания:

– Кто здесь? Кто меня кличет? Зачем?

– Меня тоже зовут Петр Тимофеев, – проговорил он, с трудом удерживая дрожь.

И вот голос из подземных глубин раздался снова:

– Это ты, мой потомок? Тот, кого ведьма Ульяна вместо меня в могилу уложить хочет? Зачем пришел? Или спешишь мое место занять?

Горькая, безнадежная усмешка звучала в этом исполненном страдания голосе, и вдруг Тимофееву стало не только страшно, но и очень жаль человека, который называет его потомком.

– Наоборот, я не хочу на твое место, – горячо сказал он. – А ты хочешь на мое?

– Нет! – выдохнула тьма. – Не хочу! Хочу только, чтобы Ульяна мою душу отпустила на покаяние! Сняла бы проклятие свое!

И этот говорит о проклятии! Что же такое происходит?!

– Чем же ты провинился перед ней, что она тебя прокляла? – осторожно спросил Тимофеев.

Из-под земли донесся тяжкий вздох:

– Да ничем я не провинился! Приворотное зелье пить не стал, на землю вылил! Только и всего!

– Какое зелье? – очумело спросил Тимофеев.

– Приворотное, – снова вздохнула тьма. – Ульяна, вишь ты, меня причаровать решила. Любила крепко! А я другую любил. И никто мне, кроме Марьюшки моей, не был надобен. Но Ульяна как ума лишилась! Пошла к нашей деревенской ведьме Марфе Ибрагимовне за помощью. Ну, та дала ей какое-то варево приворотное, а сама тайно меня предупредила: не пей, мол, худо будет, причарует тебя Ульяна – не отвяжешься, вся жизнь твоя прахом пойдет.

– Загадочно, – пробормотал Тимофеев, против воли заинтересовавшись таким поворотом сюжета. – Нет, правда загадочно! Сама делает приворотное зелье и сама же предупреждает, чтоб вы не пили…

– Да ничего тут загадочного нет! – с досадой ответил его предок. – Марфа Ибрагимовна теткой моей была по матери, ну и зла мне не желала – относилась по-родственному. А главное – Павел, сын ее, мой братан[6], без памяти любил Ульяну! И Марфа Ибрагимовна знала: Ульяна до того на меня разозлится, когда я зелье выплесну и от ее любви откажусь, что согласится за Павла замуж пойти. Так оно и получилось… Да только спустя год прокляла меня Ульяна страшным проклятием!

– Спустя год? – удивился Тимофеев. – Странно. А чего же она так долго ждала? Или вы ее еще чем-нибудь обидели?

– Да я ее с тех пор и в глаза не видел, не то чтобы обижать, – ответил тот, кто лежал в могиле. – Ушел в город на заработки и Марьюшку с собой забрал. Там наш сын родился, там я жил до самой смерти, а потом жена увезла меня хоронить в родные места, как исстари ведется. Прокляла меня Ульяна все за ту же старую обиду! А только через год ей это удалось, потому, что к тому времени она сама ведьмой сделалась вместо умершей Марфы Ибрагимовны. И сразу в такую силу вошла, что Марфа Ибрагимовна позавидовала бы ей, кабы могла. Ну и, поведьмившись, сквиталась Ульяна со мной от всей своей злобной души и черного сердца! Проклятие ее в могилу сводит всех мужчин в нашем роду, лишь только им тридцать семь лет исполнится!

Если бы у Тимофеева в душе оставались еще какие-то запасы страха, он бы сейчас испугался до онемения, потому что вмиг вспомнил: отец его скончался именно в тридцать семь лет. Как говорили, сгнил заживо от непонятной болезни… Тимофеев был тогда совсем мальчишкой. И, насколько он помнил разговоры о своем деде, тот тоже умер в этом возрасте – и тоже от страшной и непонятной болезни. А теперь… теперь Тимофееву до тридцати семи оставалось всего три дня! Значит, через три дня настанет его черед сойти в могилу, а вместо него будет гнить заживо оживший мертвец? А потом проклятие настигнет Ваську?! Но сначала Ваське придется вырасти без отца, как вырос Петя Тимофеев?..

Да, Петр Васильевич испугался бы, но, как ни странно, внезапно им овладело какое-то леденящее бешенство, жуткая злость на эту вздорную бабу, на эту ведьму, которая из-за отвергнутой любви сводит преждевременно в гроб множество людей и угрожает не только ему, но и его сыну. Это бешенство, как ни странно, не помутило Тимофееву разум, а помогло мыслить холодно и здраво… и даже вернуло какое-то подобие чувства юмора.

– Что-то больно много ведьм в вашей деревне развелось, – попытался улыбнуться он непослушными губами. – Как она называлась, кстати, деревня-то?

– Змеюкино, – вздохнула могила. – Ведьм было только две, а змей, вишь ты, множество. С того и прозвали Змеюкином.

– Змеюкино… – пробормотал Тимофеев, думая, что мог бы и сам догадаться. – А как фамилия была этой Марфы Ибрагимовны? Не Угрюмова ли?

– Угрюмова, – прозвучало глухо. – И Ульяна стала после свадьбы Угрюмовой.

Тимофеев вспомнил: письмо про завещание ему прислала какая-то Угрюмова В. У.

Угрюмова Ульяна? Но что такое буква В.? Почему она стоит перед именем? Не значит ли это – ведьма Ульяна?!

Что вообще происходит? Судя по словам далекого предка, ведьма Марфа Ибрагимовна Угрюмова умерла давным-давно, еще тогда, когда сам предок был жив. Каким же образом она могла сейчас завещать нынешнему Петру Тимофееву свой дом? Или это были какие-то происки той же В. У. Угрюмовой – ведьмы Ульяны? И все проделано только для того, чтобы Тимофеев приехал в Змеюкино?

И он отправился туда, но повернул назад из-за звонка Феликса, и тогда…

…тогда его начали мучить эти ужасные сны, а в доме – происходить невесть что. Говорящий портрет… сын, который мяукает по ночам, а днем скачет по балконам, как кот…

Ладно, о странностях сына Тимофеев подумает немного погодя – на досуге. Сейчас надо срочно посоветоваться с предком, как же отвязаться от Ульяны. Чтобы и мертвого она не мучила, и живого в гроб не сводила.

– Как от Ульяны избавиться, знаешь? – спросил напрямик.

Из-под земли донесся глухой унылый смешок:

– Кабы знал, неужто сам не избавился бы?

– Странно… – пробормотал Тимофеев. – Почему же портрет посоветовал мне с тобой поговорить?

– Какой портрет? – Подземный голос зазвучал настороженно. – Уж не Марфы ли Ибрагимовны?!

– Ее, чей же еще! – кивнул Тимофеев. – Вообще-то у меня только половина портрета…

– Нашел кого слушать! – рассердился предок. – Ведьма всегда ведьмой останется. Вот понадобилось ей Ульяну для Павла заполучить, она и дала мне добрый совет. Однако этим же самым меня на проклятие обрекла, и не только меня, но и всех прочих Тимофеевых. Ведьмин добрый совет… эх! – Он горько вздохнул. – Один только человек был в нашей деревне, который умел ее козни расстраивать, да и того извела, сжила со свету Марфа Ибрагимовна! Звали его знахарь Кузьмич, и доподлинно он все на свете знал про ведьминские происки.

– Ты говорил, все ваши деревенские здесь похоронены? – быстро спросил Тимофеев. – Значит, и этот знахарь Кузьмич тоже здесь лежит? А нельзя ли у него помощи попросить?

У Тимофеева немножко что-то как бы смещалось в голове: просит мертвеца, чтобы тот у другого мертвеца помощи просил, – ну не чистое ли это безумие?! Однако деваться было некуда – приходилось следовать безумной логике происходящего.

– Я бы его попросил, – вздохнул обитатель могилы. – Да нету здесь могилки Кузьмича. Марфа Ибрагимовна знахаря-то не убила, а банником обратила. Так он и обретается в образе силы нечистой – не на этом свете, не на том.

– Значит, что, пропали мы оба? – с безнадежной злостью воскликнул Тимофеев.

Его предок не успел ответить. Вдруг налетел ветер, взвился смерчем, а ночь стала, кажется, еще темней. А потом что-то тяжелое, громоздкое вонзилось в землю рядом с Тимофеевым!

Он отпрянул, потерял равновесие, упал – и чуть не заорал от ужаса, представив, что, если будет лежать, могильная земля поглотит его. Начал торопливо подниматься, однако ноги разъезжались и пришлось ухватиться за то, что воздвиглось на кладбище рядом с ним. Оно было покосившееся, разлапистое, похожее на ствол с несколькими обрубленными ветвями.

Почти тут же Тимофеев обнаружил, что это крест. На кладбище откуда ни возьмись появился новый крест!

Но над чьей могилой?

Тимофеев пригнулся к кресту и напряг зрение изо всех сил. Однако прошло немало времени, прежде чем он привык к темноте и смог прочитать надпись. А прочитав, отпрянул, не веря своим глазам.

Нет!

Такого не может быть!

Просто не может быть!

* * *

– Что же за штука такая – баранец? – удивился Васька. – Какой-то родственник барана? Как же коза сможет с ним справиться?

– Ничего, дело не шибко хитрое, – заверил Кузьмич. – Ты ее обратно покличь, а я научу всему, чему надо. Да иди скорей, не медли!

– Давай я тебя сначала домой отвезу, – предложил Васька.

– Нет, – отказался банник. – Что-то гнетет меня… что-то неладное случится, чует мое сердце! Спешить надобно! Иди же!

Пришлось оставить лапоть и бежать на лужок, где рыжая козочка вяло переминалась с копытца на копытце на кучке белены.

– Бросай все, пошли со мной! – скомандовал Васька.

– Зачем? – огрызнулась Катька. – Сначала прогнал, а теперь зовет! Иди в баню! В смысле, к своему баннику иди! Он тебя в человека превратит, а я на всю жизнь козой останусь!

И тут она громко, с подвизгиванием заблеяла, что, как смекнул Васька, означало горькие рыдания.

– Крылова, не реви! – велел он. – Банник просто так это сказал – сгоряча. Он нам обоим поможет, но сначала мы сами должны себе помочь и кое-что найти.

– Хэлп ю селф, ага! – всхлипывая, буркнула Катя. – Чего еще дождешься от тебя, Тимофеев?!

– Ты идешь или нет? – буркнул Васька и ринулся обратно.

– Придет девка? – обеспокоенно спросил Кузьмич, выглядывая из лаптя.

– Слышишь, лес трещит, земля дрожит? – не удержался от ехидного смешка Васька. – Это она бежит со всех копыт!

И в самом деле: Катька Крылова встала перед Васькой, как лист перед травой.

– Ну? – спросила, с трудом переводя дыхание. – Как спасаться будем?

– Сейчас расскажу, – раздался голос банника, и он в самом деле начал рассказывать.

– Нет… – простонала, выслушав, Катька. – Этого не может быть! Сказки какие-то!

Честно говоря, Васька и сам… как бы это повежливей выразиться… сомневался.

– Да, чудеса… – проронил задумчиво.

– Чудес, брат ты мой, настоящих ты не видывал! – усмехнулся Кузьмич. – К примеру, водится в Волге рыба-железница, или бешеная рыба. Порою она выметывается из воды и ходит-перескакивает по лугам, по росе на три версты! Видал такое?

– Не видал, – честно признался Васька.

– И хорошо, – обрадовался банник. – Смотри, завидишь – не вздумай ловить да уху варить. Враз и сам с ума спятишь.

– Уже, – буркнула Катька Крылова, однако сразу поправилась: – Ужас, я говорю, ужас просто!

«Попрошу банника, чтобы Крылову долго-долго превращал в девчонку, несколько дней. Пусть помучается!» – мстительно подумал Васька и попросил:

– Кузьмич, ну говори уже, где этот баранец искать! Темнеет, скоро ночь.

– Ничего, ночь нам не помеха: светляки помогут. Пошли туда, откуда пришли: за баньку свахи-покойницы, – сказал Кузьмич, и Васька ну натурально услышал, как Катька Крылова проглотила какую-то гадость, которую так и готова была ляпнуть.

А что, сама виновата! Не попыталась бы украсть у банника его шапку – не пришлось бы туда-сюда мотаться!

Коза старательно волокла лапоть, спотыкаясь в сгущавшихся сумерках, а Васька бежал вслед, то и дело оглядываясь. Не оставляло ощущение, будто за ним кто-то следит, однако Васька никого не видел.

Наконец они оказались на полянке, сплошь заросшей травой-муравой. Кое-где из нее поднимались какие-то кочки, покрытые мхом.

– Видите эти кочки? – указал банник. – Одна из них и есть животное-растение баранец. Но чтобы он показался, надо тебе, рыжая козочка, всю траву вокруг подчистую объесть. Да поосторожней, светляков заодно не проглоти.

– Я ненавижу овощи! – завопила Катька Крылова. – У меня от них живот болит! А уж траву есть… брр!

– А может быть, нам просто все кочки по очереди проверить и выяснить, в какой именно баранец прячется? – предложил Васька.

– Да он ни в жисть вам не покажется! – возразил банник. – Глянете и подумаете – кочка да кочка! И мимо пройдете. Нет, баранец только тогда высунется, когда вокруг ни травинки не останется. За дело, козочка!

Сначала Катька Крылова выщипывала по одной травинке с выражением глубокого отвращения.

– А ты чего отлыниваешь, Тимофеев? – спросила она зло. – Наш кот, к примеру, очень охотно ест траву, мы даже нарочно покупаем в зоомагазине специальную зелень.

– Я не ваш кот, – сообщил Васька с достоинством, однако все же по мере сил начал помогать Катьке. Щипать траву, он, конечно, не смог бы при всем желании, поэтому работал лапами и когтями: вырывал ее и отбрасывал в сторону. Крылова тоже начала работать изо всех сил.

С полянки то и дело вспархивали какие-то призрачно светящиеся бледно-зеленые огонечки и зависали над ней, словно летучие фонарики. Наверное, это и были светляки, о которых говорил банник. Собралось их множество, так что стало вполне светло.

Трава исчезла очень быстро: прошел, наверное, какой-то час, а на полянке уже остались только эти мшистые кочки, и впрямь очень похожие на свернувшихся клубком и крепко спящих овечек.

– Ну? – спросила Катька Крылова, отплевываясь. – И где ваш баранец? Или это было нарочно придумано, чтобы надо мной хорошенько поизмываться?

– Тиш-ше! – зашипел банник. – Спугнеш-шь! Вон он, баранец! Вон! Голову поднял!

Тут Васька в самом деле увидел, как одна кочка зашевелилась – и часть ее как бы приподнялась. Наверное, это была голова баранца.

– Молч-ч-чите! – продолжал шипеть банник. – Ни ш-шагу!

Катька и Васька послушно замерли.

– Эй! – слабо запищало что-то внутри кочки. – Есть тут кто-нибудь?

Все молчали как немые и стояли как вкопанные.

Кочка, попискивая жалобно, сдвинулась с места и покатилась в одну сторону, в другую, потом вдруг направилась прямиком к Ваське, и он едва подавил желание пуститься наутек. Однако, не докатившись до него какого-то шага, кочка заметалась на месте – и вдруг громко заплакала:

– Всю траву начисто подъели! Ничего мне не оставили! Придется на новое место перебираться. Эй, помогите кто тут есть, люди так люди, звери так звери, а нечистики так нечистики!

– Чего тебе надобно, баранец? – вкрадчиво спросил банник Кузьмич. – Чем тебе помочь?

– Помоги из шкуры моей выбраться! – слезно взмолился баранец. – Шкура хвостом в землю вросла, и, пока я не вылезу из нее, на новое пастбище идти не могу! Неужто придется мне с голоду помереть?

– Так и быть, поможем тебе, – согласился Кузьмич и, выскочив из лаптя, кинулся к баранцу, махнув Ваське: – Подсобляй, не мешкай!

Васька кинулся вперед, и они вместе с банником, действуя кто руками, кто лапами, довольно споро помогли вылезти из мягкой, как бы травяной шкурки какому-то смешному существу, очень похожему на ягненка, только с голым розовым тельцем. Впрочем, когда существо ударилось оземь и покатилось клубком, на нем тотчас начал появляться нарост: кучерявенький и мягонький, словно травушка-муравушка.

Что с этим существом было дальше, Васька не видел – так быстро оно укатилось прочь.

– Вот! – гордо воскликнул банник, разминая и растягивая в руках зеленовато-серую шкурку баранца – не то травяную, не то меховую. – Вот из этого я тебе, Васька, вмиг шапку-невидимку сошью! И все ведьмины секреты мы разузнаем!

– Ха-ха-ха! – раздался вдруг над ними хохот, напоминающий карканье… а может быть, карканье, похожее на хохот… а вслед за этим с неба камнем пала ворона, ударилась оземь, обратилась ведьмой Ульяной – и выхватила из рук банника шкурку баранца, да так стремительно, что никто и ахнуть не успел. Отшвырнула шкурку прочь, схватила Ваську за шкирку и подняла над землей так, что он повис беспомощным комочком, толкнула банника наземь и придавила его ногой, обутой в какую-то странную черную сандалию, из которой виднелись не человеческие пальцы, а птичьи когти – вороньи когти! Да и нос Ульяны был как никогда похож на клюв, и волосы торчали, словно черные перья.

Светляки при ее появлении мигом разлетелись кто куда и погасли, однако ведьма щелкнула пальцами – и ногти ее засветились мертвенным фосфорическим светом, при котором было все видно, однако всем стало куда более жутко, чем в самой кромешной темноте.

– Наконец-то ты мне попался, банник Кузьмич! – каркнула Ульяна радостно. – А ты прочь пошла, дурища! – махнула она рукой на Катьку Крылову. – Твое дело – беленное масло давить. За то, что работу бросила, надо бы тебя на базар свести да на мясо продать, но так уж и быть, пощажу, потому что помогла баранец отыскать. Ну, пошла на место, глупая девка! А ну!

И она каркнула так свирепо, что этот звук больше напоминал рычание.

Крылова на подгибающихся ногах кинулась прочь.

– Ну вот, все при деле, – удовлетворенно кивнула Ульяна. – А теперь твой черед настал, бывший знахарь Кузьмич…

«Что она с ним сделает? – трясся от ужаса Васька. – Неужели убьет?! И я буду на это спокойно смотреть? Буду спокойно смотреть, как ведьма убивает моего единственного друга? Убивать из-за меня?!»

– Кузьмич не виноват! – закричал он что было сил, пытаясь вырваться из ведьминской хватки или хотя бы достать когтями ее лицо.

Вот бы расцарапать физиономию Ульяны посильней, как расцарапал рожу ее поганого ученичка, кота-мальчика! Но ведьма держала его на вытянутой руке, так что у Васьки лапы оказались коротки – невозможно было до нее дотянуться.

Оставалось только кричать, что он и сделал:

– Кузьмич ни в чем не виноват! Это я его заставил мне помогать! Он не хотел, а я…

Банник попытался что-то возразить, однако Ульяна надавила ему на грудь с такой силой, что у него вырвалось только слабое сипение.

– Отпустите его! Отпустите! – надсаживался Васька.

И вдруг ему почудилось, что в свирепых ведьминых чертах мелькнуло сомнение.

– В самом деле отпустить, что ли? – пробормотала Ульяна нерешительно. – Вообще-то я тебе даже благодарна, Кузьмич… Этот секрет – что шапку-невидимку делают из баранца – только знахарям известен, а нам, ведьмам, никто и никогда его не открывал. Спасибо, что помог его узнать, пусть и невзначай. За это тебе многое прощается! Да и в самом деле – ты другу хотел помочь, что ж в этом дурного? Нет, не стану я тебя карать, стану миловать, ведь ты такая же жертва проклятой ведьмы Марфы Ибрагимовны, как и я…

– А за что вы на нее так злитесь? – с любопытством спросил Васька.

Ему и в самом деле было интересно узнать, чем Марфа Ибрагимовна так сильно разобидела Ульяну. Неужели в самом деле ведьмой ее сделала против воли?!

А еще он помнил по фильмам: всяких террористов и преступников надо забалтывать, надо тянуть время, надо их разжалобить… Ульяна вполне тянула на террористку, да еще какую! Вот Васька и пытался ее разговорить, несмотря на то, что висеть схваченным за шкирку было ужасно неудобно.

– За что обижена? – печально усмехнулась Ульяна. – Да за то, что она мне всю жизнь исковеркала, изломала! Была я самой обыкновенной девушкой, был у меня жених, однако ведьмин сын мне проходу не давал. И вот Марфа Ибрагимовна так подстроила, что я вышла-таки за него замуж… Год прошел после свадьбы, и затеяла Марфа Ибрагимовна помирать. А чтобы ведьма померла, ей надо свою волшебную силу кому-нибудь передать. Уж как она меня уговаривала, чтобы я приняла хоть что-то из ее рук! Но я знала: приму – сама ведьмой стану. И нипочем не соглашалась! Наконец померла Марфа Ибрагимовна после долгих мучений. Похоронили ее по обряду…

Васька вспомнил, как Марфа Ибрагимовна упомянула про осиновый кол, и его пробрала такая дрожь, что дрогнула даже рука Ульяны.

Ведьма подозрительно на него покосилась, но продолжала:

– Похоронили, значит, ведьму, сравнялась тому година – и вдруг завелись у нас в доме клопы. Да так одолевали, что спать ни на одной перине невозможно было. Ничто не помогало: ни ромашка, ни полынь, ни пижма, ни даже заговоры! Да и ни одного знахаря путевого у нас не осталось, когда Кузьмича Марфа Ибрагимовна изурочила, – вздохнула Ульяна печально. – И вот однажды начала я в кладовой убираться, гляжу – перина лежит. Откуда, думаю, такая хорошая да мягкая, пухом да пером набитая? Смотрю, в ней клопов нет. Может, думаю, на ней хоть одну ночь спокойно просплю? Взяла ее, взбила, на кровать свою положила – да и уснула сладким сном. Но вдруг слышу среди ночи – смеется кто-то. А мужа дома нет, он на охоту ушел. Кому смеяться? Подняла голову, а передо мной стоит Марфа Ибрагимовна, как живая, и говорит: «Что ж ты, Ульянушка, такая забывчивая? Забыла, что это была моя перина? А разве не знаешь, что, коли на ведьмину перину ляжешь, и сама ведьмой станешь?» И с той минуты я в самом деле стала ведьмой. Во зле живу, зло творю, ничего с собой не могу поделать… а виновата в этом одна только Марфа Ибрагимовна!

Выходит, Ульяна не виновата в том, что она ведьма? Выходит, во всех ее злодействах виновата Марфа Ибрагимовна? Жаль… она была такая красивая, ну такая красивая в молодости! И все-таки хоть немного, но помогла Ваське!

Но может быть, и она стала ведьмой из-за чьих-то происков? И, значит, не так уж виновата?

– А как сделалась ведьмой Марфа Ибрагимовна? – спросил он.

– Ну, это ведьма природная! – зло сказала Ульяна. – Вон Кузьмич не даст соврать!

– Что значит – природная? – не понял Васька.

– А вот что. Если у колдуна родится дочка, и она тоже дочку родит, а та – еще одну, а та девка тоже девку родит, вот она на возрасте сделается природной ведьмой, – пояснила Ульяна. – И она из всех ведьм будет самая злющая!

Васька задумчиво кивнул.

«Ну это все равно как родиться с веснушками или, к примеру, кривоногим. Против наследственности не попрешь! Марфа Ибрагимовна тоже не виновата, что ведьмой родилась!»

– Премного пакостей ведьма Марфушка в своей жизни натворила! – донесся до него сдавленный голос банника.

Ульяна, спохватившись, убрала ногу с лаптя, и Кузьмич наконец свободно вздохнул.

– Бедняга Кузьмич, ты от Марфы Ибрагимовны так же сильно пострадал, как я, – печально сказала Ульяна. – Как бы мне хотелось исправить то зло, которое она людям причиняла!

– Ну так исправьте! – вскричал Васька. – Например, превратите банника в человека! Вы можете?!

– У меня одной не получится, слабовата я против ее заклятий, – покачала головой ведьма Ульяна, – но все вместе мы сладим. Тут главное, чтобы заговорные слова от самого сердца шли! Ты же всем сердцем хочешь, чтобы Кузьмич человеком стал?

– Конечно! – горячо ответил Васька.

– Да разве возможно это? Больше чем полтораста лет с тех пор прошло, – усомнился банник.

– Ничего! – горячо воскликнул Васька. – Мы попробуем! А вдруг получится?

– Ну давайте, пробуйте! – нерешительно согласился Кузьмич.

– Надобно в твою баню вернуться, – деловито сказала Ульяна.

А потом она подхватила Кузьмича и лапоть свободной рукой – и сделала шаг. Только один небольшой шажок – а они уже оказались возле баньки!

– Теперь дозволь мне, Кузьмич, туда войти, – сказала Ульяна.

Бывший знахарь ударился оземь и покатился кубарем вокруг своего жилища, потом вскочил на порожек, трижды топнул одной ногой, другой, пробормотал что-то неразборчиво – и развел руками:

– Теперь заклятие снято! Входи!

– Спасибо, Кузьмич, – вежливо ответила Ульяна и, пригнувшись, вошла в баньку.

Огляделась, взяла ковшик и сказала:

– Я буду трижды переснимать с каменки воду, а ты, Васька, громко повторяй слова, которые нашепчу. Только слушай внимательно, ничего не пропусти! Кузьмич, вот сюда ложись!

Тот взобрался на лавку и вытянулся во весь своей небольшой росточек. Глаза его встретились с Васькиными, и Кузьмич шепнул:

– Спасибо, брат ты мой!

Ульяна улыбнулась, взглянув на них, потом зачерпнула в ковш воды из кадки и выплеснула на холодную каменку. При этом умудрилась так проворно подставить ковш к каменке, что вода снова в него стекла.

Это она проделала трижды, едва слышно бормоча слова, которые Васька повторял во весь голос – как мог громко:

– Как на каменке на матушке подсыхает и подгорает, так на рабе Божием знахаре Кузьмиче пускай подсыхает и подгорает! Иди, изурочье, вон, банник под лавку – человек на лавку!

Выплеснутая в последний раз на холодную каменку вода зашипела, словно та была раскаленной, от нее клубами повалил пар, да такой плотный, что на миг все в бане им заволокло, однако тут же пар снова втянулся в каменку, и Васька увидел…

…Васька увидел, что на той лавке, где только что лежал банник Кузьмич, теперь лежит… черный, изъеденный временем скелет! А в следующий миг банька рухнула – и все обратилось в прах, и ее обломки, и скелет – все исчезло в черной мгле, которая вилась по огороду и хохотала… злорадно хохотала голосом ведьмы Ульяны!

* * *

Тимофеев-старший отер глаза рукой и снова прочитал надпись на кресте, который только что воздвигся на кладбище.

«Знахарь Кузьмичъ», – вот что было там написано!

Но ведь предок Тимофеева говорил, что Кузьмич не умер, что он мается в образе какого-то банника!

– Знахарь Кузьмич? – изумленно проговорил он.

– Знахарь Кузьмич? – раздалось такое же изумленное восклицание из могилы. И вдруг тяжелым эхом отозвался им чей-то голос:

– Кто кличет меня из мира мертвых и мира живых?

– Это я, Петр Тимофеев, – нестройным хором ответили предок и потомок. – Как ты сюда попал, Кузьмич?!

Некоторое время царило молчание, потом последовал глубокий вздох – и Кузьмич проговорил:

– Понимаю… теперь вижу вас и все понимаю… Один из вас в могиле лежит, другого ведьма Ульяна хочет туда живым положить? Эх… А я-то думал, злей да хитрей Марфушки нет на свете ведьмы! Что и говорить, Ульяна ее перещеголяла. Эк она нас вокруг пальца обвела, какой добренькой скинулась… а мы, два дурня, поверили! Мне-то ничего, мне давно пора в земелюшку, мне лучше в могиле лежать, чем в образе нечистой силы добрых людей пугать, да только мальца жалко. Один он теперь, один – против всей ведьминской силы! – вздохнул Кузьмич и вдруг воскликнул с тревогой: – Но тише! Слышите, вихри воют, ветры шумят? Ульяна сюда летит, тварь черная, ворона проклятая! Если хотите от нее избавиться, не мешкайте: делайте что скажу! Ты, младший Тимофеев, крещеный ли?

Тимофеев-старший не сразу сообразил, что знахарь обращается к нему.

– Крещеный, – выпалил наконец. – Вот и крестик ношу.

– Это хорошо, – одобрил Кузьмич. – А ты, Петр-старший? На тебе ли твой тельный крест? Не истлел ли гайтан?[7] Не смешался ли крест с прахом?

– Плоть истлела, а кипарисный крест мой цел, и гайтан цел, – отозвался предок Тимофеева, и в голосе его прозвучала гордость. – Неужто забыл, Кузьмич? Ты же сам их от тлена и гнили заговаривал! Не помнишь?!

– Может, и помню, – проговорил Кузьмич. – Да вот только с годами позабывать стал, что помню, а что нет. Но не о том сейчас речь! Меняйтесь крестами! Не медлите!

– Как же? – удивился Тимофеев-младший. – Тот крест ведь в могиле лежит, а мой на меня надет, как же нам поменяться?

– Экий ты непонятливый! – проворчал Кузьмич. – Сними крест да в могилу и опусти, а Петр-старший тебе свой передаст, всего и делов-то!

Тимофеев-младший расстегнул цепочку, снял с шеи свой серебряный крест и вдруг ощутил себя страшно одиноким и беспомощным. Ему стало куда страшней, чем было раньше, хотя, казалось, страшней некуда!

Он склонился над могилой своего предка, сжимая крестик в кулаке, – и снова увидел кипение тьмы в земляном провале.

«Если оттуда сейчас высунется рука, чтобы забрать мой крест, я умру на месте», – подумал Тимофеев как-то отстраненно, словно о ком-то другом.

– Видишь глубь земную? – подсказал ему Кузьмич. – Бросай туда свой крест! Да быстрей, быстрей!

Тимофеев-младший разжал пальцы, проследил взглядом серебряный промельк канувшего в бездну крестика – и в следующее мгновение что-то вдруг ударило его в ладонь!

Тимофеев проворно стиснул кулак – и ощутил кожей гладкость от полированного дерева.

Содрогаясь всем телом и всей душой, взглянул – да так и ахнул.

На ладони лежал небольшой деревянный крест с черным витым шнурком. И если Тимофеев опасался увидеть прилипшие к нему комья земли и того, что называется прахом и тленом, то он ошибался! Крест был чист и сиял, словно сделанный не из дерева, а из серебра или золота, а гайтан оказался сух, будто лежал не в могильной сырости, а сушился на солнышке.

– Надевайте оба разом, в миг един! – велел Кузьмич – и Тимофеев торопливо сунул голову в гайтан и поправил крест на груди, зная, что так же поступил сейчас его мертвый предок.

– А теперь трижды осените себя крестным знамением – на восток, на запад и на юг, а к северу спиной повернитесь, – торопливо приказывал Кузьмич. – На звезду смотрите, что стоит в зените, да повторяйте за мной!

И он заговорил так страстно, словно обращался к некоему живому существу и молил его о милости:

– Заря-заряница, звезда ночная и дневная, всевидящая, ты, что зришь в домы и хоромы, в леса, пастбища звериные и моря, нивы рыбные, что видишь сквозь погосты забытые! Защити меня, раба Божия Петра Тимофеева, от ведьм и колдунов зверообразных, не дай до срока в могилу сойти, не дай в упыри уйти, не дай против веры христианской согрешить, помоги злую силу укротить! Жизнь мою отмерь тем сроком, что на роду написан, а не ведьмовским происком! Праху – прах, живому – живое! Слово мое крепче креста кипарисного и ярче креста серебряного да будет! Аминь!

Тимофеев повторял вслед за Кузьмичом, задыхаясь от волнения и боясь пропустить или перепутать хоть слово. Он слышал гулкое эхо, отзывавшееся ему из-под земли. Это повторял заговор его предок. И, как только они разом произнесли «Аминь!», неведомая сила дернула Тимофеева, поволокла, швырнула куда-то…

И внезапно он обнаружил себя лежащим на полу в собственной кухне.

Ночь тихо вздыхала за окном.

Тимофеев потрогал шею, стиснул в кулаке крестик – тот самый, кипарисный, полученный в обмен на свой! – и поднялся. Включил свет – да так и ахнул: на ногах не было ни следа могильной земли! Ничто не чавкало под ногами, не смердело гнилью и тленом! И не слышно было зловещего женского голоса, обещавшего смерть и муку!

Значит, он спасен? Ведьма больше не подберется к нему?!

«И наконец-то я высплюсь!» – сладко зевнул Тимофеев.

* * *

– Кар-рк я вас! Кар-рк я вас! – восторженно орала ворона, мигом создавшись из клочьев тьмы, и то взмывала в вышину, то снова пикировала на Ваську, навострив клюв, и это было так страшно, что он подумал: «А вдруг ведьма Ульяна просто наврала, что не может меня убить? Просто так, чтобы я расслабился, а она сейчас меня просто заклюет, и останется от меня один скелет, как от Кузьмича?!»

При мысли о Кузьмиче он едва не расплакался и не лишился остатков сил, однако вороньи крылья просвистели совсем близко и клюв щелкнул над самой головой – Васька бросился наутек, сам не зная куда, только бы от вороны убежать, а она то и дело била клювом в землю, то справа, то слева, взрыкивая от ярости, что не попала.

Очень возможно, что в конце концов ей бы это удалось, потому что эта погоня длилась очень долго, Васька задыхался и все чаще спотыкался, как вдруг совсем рядом раздался громкий сердитый женский голос:

– Пошла вон, черная! А ну пошла!

Ворона взвизгнула яростным человеческим провизгом, а потом Ваську кто-то подхватил, и ему сразу стало необыкновенно тепло и уютно, и он осмелился открыть глаза.

Заложив неуклюжий вираж, ворона подалась прочь, но двигалась как-то косовато-кривовато, явно «хромая» на одно крыло, словно оно было подбито. В следующую минуту Васька осознал, что его одной рукой прижимает к себе какая-то девушка, а в другой руке она держит увесистый сук, и, похоже, именно им была отогнана Ульяна.

Ворона исчезла вдали, и там, где она скрылась, небо потемнело как-то особенно быстро.

Проводив ее взглядом и переведя дух, Васька наконец поглядел на свою спасительницу.

У спасительницы были серо-зеленые глаза с длинными ресницами и чуть курносый нос, усыпанный веснушками, которые переходили и на румяные щеки. Русые волосы были заплетены в длинную косу, только на висках завивались кудряшки.

– Ах ты бедненький, – сказала спасительница ласково. – Отдышался? Ну надо же, эта пакость тебя чуть не заклевала! Ты откуда взялся? Вроде бы в Змеюкине не было в последнее время котят. Прибежал издалека, да? Устал, проголодался? Хочешь, пойдем ко мне? Как тебя зовут?

– Васька, – ответил наш герой.

Однако девушка, видимо, услышала только жалкое мяуканье, потому что покачала головой и сказала:

– У тебя такие умные глаза, что я тебя как человека про имя спрашиваю!

Ну, товарищи… Никто и никогда не говорил Ваське, что у него умные глаза! Особенно такая красивая девушка. Крылова, к примеру, считала его лаптем… Хотя, с другой стороны, может быть, для человека эти глаза были так себе, ничего особенного, ну а для кота – наверное, да, умные!

– А хочешь, я буду звать тебя Васькой? – спросила девушка, и он радостно закричал:

– Конечно, ведь меня именно так и зовут!

Само собой, ничего путевого в его мяуканье нельзя было разобрать, однако спасительница каким-то образом все же уловила общий смысл и сказала:

– Ну, кажется, тебе это имя нравится. Значит, ты – Васька. А меня Любашей зовут. Будем знакомы!

«Любаша… Потрясающее имя, – подумал Васька. – Это вам не какая-то там Катька! Но я его где-то слышал, это имя… Где?»

Он попытался вспомнить, но не смог, а тем временем Любаша куда-то шла, при этом почесывая его за ушами, и хотя Васька Тимофеев был бы в ярости от таких почесываний, котенку Ваське это нравилось до такой степени, что он начал издавать какие-то странные звуки, довольно громкие…

«Это я мурлычу!» – вдруг понял Васька и ужаснулся: до чего же сильно, оказывается, уже развились в нем кошачьи инстинкты! Если начал мурлыкать, то, может быть, и вылизывать себя скоро начнет? Умываться лапкой?! Нет, надо как можно скорей превращаться обратно в человека!

Но как же это сделать – теперь, без Кузьмича?!

И снова горе навалилось на него словно тяжеленный камень. Васька перестал мурлыкать и с трудом удерживал слезы, которые вот-вот готовы были хлынуть из глаз.

Любаша что-то говорила ему, но Васька не слушал: думал свои тяжкие думы.

Он сам виноват в том, что случилось. Он сам погубил Кузьмича! Как можно было не догадаться, что произойдет, если тот превратится в человека?! Ведь бывший знахарь Кузьмич прожил так долго лишь потому, что стал банником! Нечистая сила бессмертна. А остался бы человеком, его давно бы на свете не было.

Ох, как же, наверное, потешалась в душе – если у нее вообще есть душа! – Ульяна! И Васька сам – сам! – попросил ее превратить Кузьмича в человека – то есть практически убить его!

Да, правильно говорят умные люди: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»… Но Васька все же надеялся, что Кузьмич, такой добрый, так много помогавший людям при своей человеческой жизни, попадет не в ад, а в рай!

«Если вернусь домой, обязательно схожу в церковь и поставлю свечку, – пообещал он себе. – Я, правда, не знаю, как это делается, но, говорят, душа покойника радуется, когда ему свечку ставят. Может, Кузьмич порадуется и поймет, как сильно я по нему горюю! Если бы он только знал, до чего же мне его не хватает!»

– Голубчик, Васенька, попей, попей молочка! – отвлек его ласковый голос.

И Васька вдруг обнаружил, что сидит на полу, а перед ним стоит большое блюдце, до краев полное молока.

Ох, как же он проголодался! Так и припал к этому блюдцу – и лакал, лакал, захлебываясь… как самый настоящий кот.

Ну а что было делать?! Не попросишь ведь у Любаши кружку! Надо уметь применяться к обстоятельствам.

Когда блюдце опустело, Любаша сказала:

– Молодец. А теперь пора спать. Ты сам себе выбери местечко. Погуляй по дому, осмотрись. И ложись где понравится.

Васька пошел осматриваться. Он ни на минуту не сомневался, что смоется отсюда при первом же удобном случае, потому что вести жизнь домашнего животного – даже у такой милой, доброй и красивой девушки, как Любаша! – он совершенно не собирался.

Дом оказался невелик; Васька его в два счета обежал и оказался в комнате, где стояли кровать и двустворчатый шкаф с зеркалом. Наверное, это была Любашина спальня. Больше никакой обстановки здесь не было – видимо, чтобы ничто не заслоняло фотографий, которыми были увешаны стены.

Васька поглядел на них – и голова его пошла кругом, потому что его окружал один сплошной Иван Королевич!

И тут Васька вспомнил, где слышал Любашино имя. Ну конечно! Кузьмич говорил про свахину внучку, которая до потери разума влюблена в Ивана Королевича.

Это и есть Любаша. И, к сожалению, потеря разума налицо!

Королевич, Королевич, Королевич! На концертах, в телестудиях, на репетициях, с родителями, в компании школьных друзей и знаменитых, примелькавшихся по телевизору личностей. В автомобиле (вернее, в пяти разноцветных и разномарочных автомобилях, один из которых, приземистый, длинный гоночный «Феррари», был разрисован под черную кошку), на велосипеде и на мотоцикле, на яхте, в кабине маленького самолета, верхом на коне, в бассейне, в тренажерном зале. В джинсах, во фраке, в шортах, в плавках, в костюме для дайвинга…

Васька попытался было посчитать, сколько же Королевичей обитает в этой комнате, но на пятидесятом сбился и махнул на это дело лапой.

Как ни приманивала его Любаша, призывая улечься в ногах ее кровати или хотя бы на пуховое одеяло, которое она положила на пол, Васька в спальне не остался, боясь, что его начнут мучить кошмары с участием неисчислимых Королевичей.

Устроился на диване в большой комнате.

Воспоминания о Кузьмиче и мысли о том, как жить дальше, что предпринять для своего спасения, одолевали его и не давали уснуть. Но внезапно он услышал, что Любаша в соседней комнате встала, раскрыла окно и крикнула куда-то в ночь:

– А ну пошла домой! Чего это ты здесь разоралась? Домой пошла!

Потом она захлопнула окошко и снова улеглась в постель, ворча:

– Какая-то бездомная коза, что ли, забрела? Орет и орет под окнами!

Коза?!

Васька так и подскочил на диване и прислушался. В самом деле – издалека доносился настойчивый девчоночий голос:

– Тимофеев! Выходи! Есть новости! Выходи, Тимофеев!

Любаша слышала, конечно, только бессмысленное блеяние, но это был голос Катьки Крыловой!

Выйти? Отозваться? Или забыть, что он вообще знал эту дуру?

Не получится. Катьку Крылову превратил в козу кот-мальчик. Тот, кто занял Васькино место. Значит, и сам Васька отчасти виноват в том, что случилось с Катькой.

Придется выходить.

Однако сначала надо было еще найти выход! А как его найдешь, если двери заперты?! Васька и так толкался в них, а этак, но в конце концов уселся у порога и принялся громко кричать:

– Любаша, открой! Открой! Мне надо выйти!

Любаша, понятно, ни единого слова не поняла, однако большого ума не нужно – догадаться, почему орет благим матом кот, сидя у порога.

– Ну выйди, выйди, – сказала она благосклонно. – Смотри, вон дырка в двери проделана, над самым порогом. У нас раньше кошка была, вот для нее и пропилили ход, чтобы не будила никого по ночам.

«Ну, если я пока кот – значит, должен вести себя как кот!» – мрачно подумал Васька, пролезая через дырку.

Он выскочил на крылечко, спрыгнул со ступенек, огляделся и позвал:

– Эй, Крылова, ты где?

– Наконец-то, Тимофеев! – послышался недовольный голос Катьки Крыловой, и она высунулась из-за куста смородины. – Тебя не дозовешься! Очень понравилась эта тетка, которая тебя приютила? Видела, видела! Она тебя по головке гладит, а ты мурлычешь как дурак!

– Это ты про Любашу говоришь, что ли? – удивился Васька, пропустив мимо ушей шпильку насчет мурлыканья, тем более что Крылова попала не в бровь, а в глаз. – Ничего себе, нашла тетку! Да она же молодая совсем! Косичку носит!

– Да ей лет двадцать, не меньше! – уничтожающе воскликнула Катька. – Старуха! А косичку носит, чтобы моложе выглядеть и таких дураков, как ты, заманивать.

– Ты меня зачем звала? – зло спросил Васька. – Гадости говорить? Не надоело?

– Говорить тебе гадости мне никогда не надоест, – сообщила Крылова. – Но сейчас перестану: у меня важнейшая, ну просто важнейшая инфа!

– Какая инфа? – насторожился Васька. – О чем?

– Когда меня ведьма погнала беленное масло давить, я сначала послушалась. Потом ворона улетела, и я решила отдохнуть. Уже ночь, спать пора… В лесу холодно, я решила к дому пойти, может, думаю, найду какой-нибудь сарайчик. Только подошла к забору, вдруг вижу – прилетает ворона, падает на крыльцо этого домика, превращается в ведьму, врывается внутрь и начинает орать, да так злобно: «Отец этого маленького паршивца с Петром Тимофеевым крестами обменялся! Я ничего не смогла с ними поделать! Кто его надоумил самому на кладбище отправиться? Он же боялся, страшно боялся! А главное, откуда он узнал, что спастись можно, только если крестами с мертвым обменяешься?! Теперь я не смогу их самих местами поменять! А ведь так хорошо началось! И имена Петров Тимофеевых совпали, и сын Васька – кошачье имя василиска… Все к тому шло, чтобы их всех, всю семью под корень извести! И все рухнуло!» А ведьме отвечает другой голос – старушечий такой и очень ехидный: «Наверное, Кузьмич подсказал. Он знахарь великий был, он такие тайны знал, что нам с тобой и не снилось! Так что, Ульянушка, ты сама себе напакостила, тем что Кузьмича во гроб свела!»

Тут Катька перевела дыхание и продолжила рассказ:

– А ведьма снова кричит: «Когда Кузьмич на кладбище попал, отец мальчишки уже там был! Кто ему подсказал, как меня обойти?! Уж не ты ли, старая ведьма, чего наворожила? Уж не ты ли с правой половинкой портрета сговорилась?! Ну смотри, дознаюсь про такое – изрежу вас обеих на сто частей и по всему свету раскидаю!»

– Ужас… – пробормотал Васька, с жалостью подумав, как перепугалась бедная Марфа Ибрагимовна.

Вот странно – она была ведьма, а злиться на нее он почему-то не мог… Вспоминал зеленое око, глубокое, словно омут, и золото волос – и не мог злиться!

Тем временем Катька продолжала рассказывать:

– Ну, значит, старушка плачет, а ведьма Ульяна на нее кричит: «Перестань реветь! Быстро говори, куда гадюки рожать гадючат приползают? Ты сболтнула как-то, что знаешь! Пойду туда, потом зелье сварю – и добьюсь своего! Так или иначе, изведу мальчишку, пусть его отец помучается! Все же ответит он за своего предка!»

Катька Крылова перевела дух и непривычно серьезно сказала:

– Тимофеев, ты понимаешь? Мальчишка, которого Ульяна хочет извести, это ты!

– Понял, чего тут не понять! – буркнул Васька. – Что ты еще слышала? Куда ведьма собирается идти?

– На какую-то Гадючью горку, – быстро ответила Крылова. – И успеть туда ей надо обязательно к самому восходу солнца, прежде чем гадюка своих гадючат пожрет! Бр-р!! – передернулась она. – Это же ужас что такое! Ну и нравы у этих ведьм! Давай уже скорей обратно превращаться, Тимофеев! – В голосе ее вдруг зазвучали слезы.

– Погоди, не верещи! – приказал Васька, и Крылова притихла. – Инфа и в самом деле ценная, спасибо тебе. Значит, говоришь, Ульяна пойдет на Гадючью горку…

Он помнил, что про эту горку упоминал Кузьмич, когда рассказывал, как его прокляла бывшая ведьма Марфушка, ныне Марфа Ибрагимовна. Наверное, это такое специальное место у всех здешних ведьм, где они или проклятия произносят, или собирают какую-то траву, чтобы приготовить смертельные зелья. И одно из них будет сварено для Васьки Тимофеева…

Ну, надо еще его заставить, чтобы он выпил отраву! Теперь Васька знает, что Ульяна может ему что угодно подсунуть, и он будет держаться настороже. Как говорится, кто предупрежден, тот вооружен! И все же как бы умудриться подсмотреть, что именно будет делать Ульяна на Гадючьей горке? Вдруг пригодится? И вообще, надо быть в курсе планов врага…

Надо ее опередить. Катька сказала, что Ульяна должна быть там к восходу солнца…

– А ты не в курсе, Крылова, ведьма еще из дому не вылетела?

– Вроде нет, – ответила Катька, опасливо оглянувшись.

– Отлично, – кивнул Васька. – Тогда я побежал.

– Куда? – резко спросила Крылова. – К Любашке своей хочешь вернуться? Что ты в ней нашел, не понимаю!

– Я вот тоже не понимаю, – буркнул Васька, – что Борька в тебе нашел! А побежал я на Гадючью горку!

* * *

А Тимофееву снова не удалось выспаться! Жена разбудила.

За окном уже чуть брезжило, близился рассвет, но вставать было еще явно рано.

– Что?.. – мучительно простонал Тимофеев.

– Проснись. Пойдем посмотрим, что он делает, – прошептала Вера Сергеевна. – Я одна боюсь. Днем еще как-то ладно, а ночью… я его боюсь!

Не составило труда догадаться, о ком шла речь. Тимофеев подумал, что бояться собственного сына – это даже круче тех непоняток и жутей, которые происходили с ним на кладбище. Однако он не сомневался, что все это каким-то образом связано. Поймет каким – выпутается из паутины ужаса и семью выпутает.

Вот только как понять?! Жаль, не успел у знахаря Кузьмича спросить.

– Пойдем посмотрим, – согласился Тимофеев, вставая и вслушиваясь в скрежет и царапанье, которые доносились из коридора.

Они с женой прокрались к двери и, как только открыли ее, Тимофеев включил свет в коридоре. И родители невольно вскрикнули, увидев сына, который изо всех сил тряс дверь в кладовку и царапал ее ногтями, да так, что на покрашенном дереве оставались глубокие борозды.

– Васенька! – жалобно простонала Вера Сергеевна. – Что ты делаешь?

– Там крыса! – буркнул тот, щурясь от яркого света и злобно косясь на родителей. – Проклятая крыса!

– Какая еще крыса, ты что? – изумился Тимофеев. – Сроду у нас ни крыс, ни мышей не было.

– А жаль, – пробурчал сын, – я бы их всех…

Он осекся и продолжал с удвоенной яростью царапать дверь.

– Васенька! – всхлипнула Вера Сергеевна. – Перестань! Тебе почудилось!

– Да вы что, оглохли? – грубо фыркнул сын, падая на четвереньки и пытаясь когтями выцарапать что-то из-под двери. – Не слышите, как крыса пищит?

И Тимофеев вдруг и в самом деле расслышал слабый писк, доносившийся из-за двери: жалобный, перепуганный, умоляющий о спасении писк. Но это была никакая не крыса, это жалобный женский голос умолял: «Спаси, голубчик! Помоги!»

Слова эти прозвучали настолько отчетливо, что Тимофеев даже оглянулся на жену, изумляясь, что она ничего не слышит. А вот Васька… Васька услышал!

Ох, как злобно вспыхнули его желтые глаза! Впервые Тимофеев заметил, что у его сына не светло-карие, а совершенно желтые глаза. А зрачки не круглые, а… вертикальные… будто у кота!

– Крыса пищит! – вскрикнул сын. – Я не могу открыть! Помогите мне!

И только тут до Тимофеева дошло, что раньше дверь открывалась совершенно спокойно. Ее держит кто-то изнутри, что ли? Не тот ли, кто там так жалобно пищит и умоляет о спасении?

Крыса… А ведь словом «крыса» обозначают и предателя!

Предатель в кладовке?! Что за чушь! Да ведь там нет ничего, кроме всякого старья!

Нет, там есть еще кое-что… Там спрятана половинка портрета, которая ночью подсказала Тимофееву отправиться на кладбище и поговорить с предком!

Он оттолкнул сына и с силой дернул дверь. Та распахнулась сразу, однако Тимофеев успел схватить свернутый в трубку холст прежде, чем Васька ворвался в кладовку.

Тимофеев высоко поднял руку, сжимавшую портрет, – так, чтобы ее не достал мальчишка, который прыгал вокруг с яростью взбесившегося животного и пытался вырвать холст. Пальцы Тимофеева ощущали дрожь ужаса, которая сотрясала несчастную картину.

– Так, спокойно, – прикрикнул он, свободной рукой крутанув Ваську и схватив его за загривок. Он сам не понимал, повинуясь какому наитию поступил так, однако поступил правильно: сын мигом сник и тяжело обвис в его руке.

Такими послушными и неподвижными становятся кошки, если схватить их за загривок и стиснуть покрепче…

Тимофеев втолкнул его в кладовку:

– Пожалуйста, ищи свою крысу.

Но сын сразу вышел, буркнув:

– Мне почудилось, наверное.

Бросил злобный, мстительный взгляд на Тимофеева – и ушел в свою комнату.

– Что это было? – пролепетала жена, однако Тимофеев свободной рукой обнял ее и повел в комнату:

– Давай поспим еще немного. Ну почудилось парню, всякое бывает.

– А зачем ты тащишь с собой эту рвань? – удивилась жена, и Тимофеев брякнул первое, что пришло в голову:

– Давно хочу картину отреставрировать, да забываю. Все, спим!

Холст он положил под подушку. Вера Сергеевна взглянула дикими глазами, но не сказала ни слова, отвернулась к стенке.

Тимофеев зажмурился, пытаясь хоть что-то понять в происходящем – и точно зная, что понять ничего не сможет. И вдруг женский голос чуть слышно шепнул ему прямо в ухо:

– Зеевыеей!

– Что? – подскочил Тимофеев.

– Я молчала! – испуганно ответила жена.

Тимофеев ждал, что голос раздастся снова, но под подушкой царило полное молчание.

* * *

Васька мчался со всех лап, с тревогой поглядывая на небо, которое неудержимо светлело. Главное, разных горок вокруг было множество и которая из них Гадючья – поди знай! Одно время он даже решил, что заблудился, как вдруг резкий запах, исходивший от тропы, заставил его шерсть встать дыбом.

Васька принюхался. Пахло гладким холодным телом, которое стремительно проползло здесь. Запах был отвратительный, опасный… змеиный запах!

Васька осторожно пошел по следу – и вскоре понял, что не ошибся. Здесь буквально только что проползла змея… может быть, спешила на Гадючью горку?

Начался подъем, который становился все круче и круче. И когда Васька одолел его почти наполовину, вверху что-то зашумело, засвистело – и в небе пронесся клуб черного дыма, очертаниями напоминающий ворону.

Зря он надеялся, что опередит Ульяну! Хотя… может быть, еще не все потеряно? Марфа Ибрагимовна говорила, что на Змеиной горке нужно быть как раз на восходе солнца. А еще ни один лучик не проглянул из-за слоистых серых облаков!

Вот если бы научиться летать…

Васька взглянул на низко свисающие ветки деревьев – и вдруг его осенило. Летать он не может, зато сможет перелетать!

Залез, цепляясь коготками, до середины березового ствола, пробрался на ветку, раскачался на ней – и очутился на осине, стоящей метрах в двадцати.

«Ого! Здорово! Хорошее начало полдела откачало, вернее раскачало!» – подумал Васька и прыгнул на другую ветку. Потом на другую! И еще, еще!

Очень скоро он добрался почти до лысой горки, на вершине которой стояло только одно дерево – кривое, сухое, безлистное.

На дереве сидела черная ворона.

Ульяна!

На Васькино счастье, она внимательно смотрела в другую сторону, так что он успел затаиться в листве.

Однако не зря он спешил! Внезапно в извивах серых облаков вспыхнул яркий свет, и в небо выкатилось солнце.

И тут Васька увидел, куда смотрит ворона. По траве, окружающей горку, словно бы волна шла. Там, где трава расступалась, сквозило длинное черное тело.

Гадюка! К дереву ползла гадюка!

Не ее ли поджидала ворона? Или нет? Она сидела неподвижно, словно крепко спала.

Тем временем гадюка скользнула к дереву и начала медленно подниматься по стволу. Примерно на середине она вдруг резко повернулась хвостом вверх, обвилась вокруг дерева покрепче… и в то же мгновение из ее тела вырвался какой-то червячок и свалился на проплешину, окружающую сухое дерево. За ним – другой, третий…

Васька буквально рот разинул. Он думал, что гадюка будет откладывать яйца, как это делала кобра Нагайна в мультике «Рикки-Тикки-Тави», а она… она производила на свет уже готовых малёхоньких гадючат![8]

Их было семеро – маленьких змеенышей, которые свалились на землю и слабо шевелились, видимо, еще не освоившись с тем, что они больше не зародыши, а живые существа. И вдруг гадюка, эта их мамаша… она ринулась вниз со ствола с разинутой пастью! И чуть не проглотила одного своего родимого змеенка… И ей бы это удалось, если бы с вершины дерева камнем не пала ворона и не тюкнула своим клювом гадюку по голове.

Змея вытянулась на земле как длинная черная веревка, а над ней сгустился клуб тьмы – и вместо вороны под деревом возникла Ульяна.

Ведьма Ульяна!

Схватила змею за голову, посмотрела в мертвые глаза, улыбнулась как лучшей подруге, – и повесила ее длинное тело себе на шею. Потом задумчиво взглянула на змеенышей, которые как раз начали приходить в себя, шевелиться, словно решая, куда ползти.

– Одна змея хорошо, а восемь лучше, – решительно заявила Ульяна. – У меня как раз заканчивается зелье, которое помогает понимать язык зверья и птиц! Варят его из гадючат. А вот и они!

С этими словами Ульяна схватила крепкий сук, валявшийся в траве, и размозжила голову одному из змеенышей.

Остальные, даром что только родились, смекнули, что дело плохо, и бросились врассыпную. Ульяна заметалась, пытаясь поймать всех сразу, но успела наступить на хвост только одному гадючонку. Снова занесла сук – и в это мгновение Васька сорвался с ветки, на которой таился, упал на руку Ульяне – и впился в нее когтями и зубами.

Взвизгнув от боли, Ульяна так тряхнула рукой, что у Васьки разжались зубы и он снова улетел в чащу, врезался в какое-то дерево – аж голова кругом пошла от удара! – и рухнул наземь.

Однако очухиваться времени не было! Ульяна, рыча от злости и боли, уже почти добежала до него, и Васька ринулся наутек, стараясь сделаться как можно меньше ростом, смешаться с травой, зарыться в листву, как-то замаскироваться среди мха, чтобы ворона его не нашла…

И вдруг до него донесся хохот Ульяны.

Васька оглянулся на бегу – и обнаружил, что его никто не преследует. Ульяна осталась позади – однако сквозь переплетение древесных ветвей до него долетал ее хохот и задыхающийся от смеха голос:

– Беги-беги, котишка-оборотень! Недолго тебе бегать осталось! Видел, как змея своих змеят извести хотела? Вот так же и тебя скоро родная мать изведет! Ха-ха-ха! Кар-кар-кар!

* * *

Вера Сергеевна давно поняла, что в их доме творится что-то неладное. Жить стало невыносимо, сына точно подменили! Она все надеялась, что муж спохватится и примет какие-то меры, но он и сам стал странным до ужаса. Половинку старой картины зачем-то сегодня под подушку спрятал… А главное, Вера Сергеевна чувствовала, что он точно так же боится сына, как она сама.

Еще бы не бояться! На Ваську, конечно, наведена порча. А порча – это страшно. Это страшнее всех болезней!

Но есть же на свете люди, которые порчу снимают. Специальные такие колдуны… С каждым днем Вера Сергеевна все больше укреплялась в мысли, что найти такого колдуна – единственный шанс спасти семью.

Этим утром она вышла из дому, собираясь пойти в магазин, как вдруг взгляд ее упал на объявление, наклеенное прямо на двери их подъезда. Там было написано следующее:

«СНИМАЮ ПОРЧУ, НАВЕДЕННУЮ НА РЕБЕНКА».

Уголки объявления были еще сырыми от клея, и Вера Сергеевна оглянулась в надежде найти человека, который ей сейчас так нужен.

Неподалеку стояла темноволосая женщина в черном платье и держала в руках пачку каких-то бумаг.

Вера Сергеевна бросилась к ней:

– Извините, это ваше объявление? Вы в самом деле можете снять порчу?!

Женщина повернулась. Она была необыкновенно красива: черноволосая и черноглазая, с длинными стрельчатыми ресницами, белолицая и румяная… Правда, сросшиеся на переносице брови, тонкие, искривившиеся в недоброй ухмылке губы, острый подбородок и длинный, слегка загнутый нос придавали ей несколько зловещее выражение. Васька Тимофеев, да и отец его, Тимофеев-старший, боялись встречи с этой женщиной пуще смерти, однако Вера Сергеевна ничего об этом не знала.

Незнакомка посмотрела ей в глаза, и этот взгляд, казалось, проникал до самого сердца! Вера Сергеевна ощутила огромное доверие к этой женщине и желание рассказать обо всем, что сделало жизнь невыносимой.

– Охо-хо-хо, – вздохнула незнакомка. – Вижу, дела твои совсем плохи! Извел тебя обменыш проклятый? И мужа твоего извел?

– Обменыш? – в ужасе повторила Вера Сергеевна. – Как это?

– Да разве ты сама не чувствуешь, что сына твоего будто подменили? Был мальчик как мальчик, а теперь словно зверек в доме поселился!

– Откуда вы знаете?! – ужаснулась Вера Сергеевна.

– Дар у меня такой – видеть беду человеческую, – пояснила женщина. – Особенно если порча через подарок наговоренный пришла.

– Подарок? – пробормотала Вера Сергеевна. – Нам вроде бы никто ничего не дарил… Хотя нет! Прабабка моего мужа оставила ему какое-то наследство… мы поехали посмотреть, да так и не доехали…

– А еще что? – настойчиво спросила незнакомка. – Что еще она вам оставила?

– Представляете, половинку какого-то совершенно потрескавшегося портрета, на котором ничего разглядеть невозможно! – пожаловалась Вера Сергеевна.

– Зато он вас отлично видит, этот портрет, через него-то ведьма старая и навела на вашу семью порчу! – воскликнула женщина. – Ей все равно было, кого изувечить, но ребенок – самый слабый, по нему сильнее всего ударило. Муж твой тоже изменился, разве нет?

– Изменился… – выдохнула Вера Сергеевна. – Ночью у нас такой ужас был, вы не представляете! Сын хотел этот портрет порвать, а муж ему не дал! Положил под подушку!

– А теперь? – насторожилась незнакомка. – Теперь этот портрет где?

– Петр его куда-то спрятал, – развела руками Вера Сергеевна. – Петр Тимофеев – это моего мужа так зовут.

– Петр Тимофеев… – повторила женщина с каким-то странным выражением. – Значит, и правда портрет!

– Что? – непонимающе переспросила Вера Сергеевна.

– Да на портрет чары были наложены – злобные, проклинающие чары, – пояснила целительница. – Забери портрет у мужа и мне отдай – я с него порчу сниму.

– И тогда мой сын выздоровеет? – с надеждой спросила Вера Сергеевна.

– Конечно, – улыбнулась незнакомка. – Да еще я тебе отвар дам целебный. Зелье чудодейственное! Как только сын его выпьет – все кончится!

– Пожалуйста, помогите! Я вам заплачу, заплачу, сколько бы это ни стоило!

– Деньги свои себе оставь, пригодятся на похороны, – ответила женщина.

– Что?! – покачнулась Вера Сергеевна. – Что вы сказали?! На какие похороны, господи?!

– Похороны?! – изумилась незнакомка. – Послышалось тебе. Я сказала: «Деньги свои себе оставь, пригодятся, схорони!» Схорони – значит спрячь. Поняла?

– Да, – нервно провела рукой по лбу Вера Сергеевна. – А когда я смогу это зелье у вас забрать?

– Да хоть сейчас, – ответила незнакомка и похлопала по сумке, висевшей у нее через плечо.

Вера Сергеевна растерянно моргнула. Вроде бы только что этой сумки вообще не было…

– А вы что, лекарство с собой носите? – удивилась она.

– А как же? – усмехнулась женщина. – Я ведь целительница, все мои целебные средства всегда при мне. Порча дело такое, с ней медлить нельзя! А теперь мужу позвони, спроси, куда он портрет спрятал.

Вера Сергеевна хлопнула глазами и достала из сумки телефон. Набрала номер…

– Петя, – пробормотала она, – скажи, пожалуйста, ты куда дел портрет?

– Спрятал, – ответил муж. – А что?

– Ты понимаешь… – начала Вера Сергеевна и запнулась. Она хотела рассказать про то, что портрет нужен женщине, которая снимает порчу, но вместо этого проговорила: – Васька везде этот портрет ищет, всю квартиру вверх дном перевернул. Отдай ты ему этот портрет, Петр Тимофеев! Отдай!

«Странно… почему я назвала мужа Петром Тимофеевым? Почему мой голос звучал так странно?!» – подумала Вера Сергеевна да тотчас и забыла об этом.

Какое-то мгновение ее муж молчал, потом сказал:

– Я его спрятал на антресолях, за коробками.

– Хорошо, – сказала Вера Сергеевна и нажала на кнопку сброса.

– Хорошо, – повторила целительница, улыбнувшись. – А теперь пойдем к тебе домой. Портрет искать и сына лекарством поить.

Вера Сергеевна сто или тысячу раз слышала о том, что незнакомых людей нельзя приглашать в свой дом. И такая здравая мысль даже мелькнула у нее, однако… однако тут же улетучилась неведомо куда.

Они вошли в подъезд, поднялись по лестнице, Вера Сергеевна отперла замок – и ахнула. Она, может быть, даже упала бы, если бы целительница не поддержала ее под руку.

В квартире царил жуткий, невообразимый кавардак! Все, что можно было сбросить с полок, было сброшено, все, что можно было выкинуть из шкафов, – выкинуто. Осколки, обрывки, клочья…

– Ой, мамочки… – простонала Вера Сергеевна. – Кто это… кто это сделал?!

С кухни раздался ужасный грохот. Вера Сергеевна бросилась туда и увидела сына, который выгребал из кухонной плиты сковородки и крышки.

Все вокруг было усеяно рассыпанной крупой и заметено мукой.

– Васенька! – простонала Вера Сергеевна.

– Хватит! – рявкнула целительница. – Не там ищешь, Василиск!

«Василиск? – изумилась Вера Сергеевна. – Нет, наверное, мне послышалось! Наверное, она сказала – Васька».

Между тем целительница резко махнула рукой, и то, что было раскидано, разбросано, расшвыряно, – все это каким-то неведомым образом вернулось на свои места. Взвился черный вихрь – и квартира сделалась такой же чистой, как была утром, когда Вера Сергеевна уходила.

– Где портрет спрятан? – повернулась целительница к Вере Сергеевне. – Где?!

Та молча ткнула пальцем вверх, где находились антресоли.

Гостья вскинула руку – дверцы раскрылись, и на пол посыпались старые коробки от кухонного комбайна, электрочайника, скороварки, кофемолки…

С антресолей вывалилось все… кроме старого холста. Просто потому, что его там не было.

– Странно, – сказала Вера Сергеевна, – Петя же сказал, что…

– Обманул нас Петр Тимофеев, – медленно проговорила целительница. – Да ладно, черт с ним, с портретом. Главное, чтобы Василиск зелье выпил. Не выпьет – совсем худо будет. Поняла?!

Черные глаза целительницы словно бы вонзились в глаза Веры Сергеевны, и у той перехватило дыхание. Она только и могла что кивнуть, понимая, что обязательно должна заставить Василиска… то есть Ваську, выпить лекарство.

Потом в руках у нее оказалась бутылочка темного стекла. Она и не заметила, когда взяла лекарство у целительницы.

А где, где она сама?..

Вера Сергеевна растерянно оглянулась.

Никакой целительницы рядом не было. В углу стоял сын и смотрел на нее, сузив глаза.

– Василиск… то есть Васенька, – ласково позвала Вера Сергеевна. – Давай лекарство выпьем, миленький…

Щелкнул замок, в коридор ворвался Тимофеев-старший.

– Петя! – вскричала Вера Сергеевна возмущенно. – Где портрет?! Мы его не нашли!

– Вот он, – ответил Тимофеев, похлопав по портфелю, который держал в руке.

У сына лютым желтым блеском сверкнули глаза, он содрогнулся и зашипел, словно кот.

– Ему надо скорей выпить лекарство! – воскликнула Вера Сергеевна и открутила пробку на бутылочке.

Тимофеев настороженно смотрел на жену.

Он сам не мог понять, почему вдруг сорвался с работы и примчался домой после разговора с женой по телефону. Его напугало это обращение – Петр Тимофеев… И вообще это был не голос жены! Он только не мог понять, где раньше слышал его. Однако сейчас, при взгляде на бутылочку темного стекла, которую держала в руках Вера Сергеевна, Тимофеев-старший вспомнил, кому принадлежал чужой голос!

Он принадлежал женщине, которая уводила его на кладбище, которая пыталась уложить его в могилу предка – другого Петра Тимофеева… Это был голос ведьмы Ульяны, поклявшейся отомстить ему во что бы то ни стало!

Вера Сергеевна осторожно поднесла горлышко бутылочки к губам неподвижно стоявшего сына.

Портфель задрожал в руках Тимофеева, словно портрет, который был там спрятан, затрясся от страха, и Петр Васильевич вдруг догадался… наконец-то догадался, что значили те слова, которые он слышал нынче ночью из-под подушки и о которых думал весь день.

«Зеевыеей!»

Нет! «Зелье вылей!»

Тимофеев кинулся вперед и вышиб бутылочку из рук жены!

Стекло не разбилось – только гулко стукнуло об пол. Темно-зеленая жидкость поползла тонкой черной струйкой, распространяя вокруг такую гнусную, омерзительную вонищу, что она превосходила даже вонь могильной земли, которая когда-то липла к ногам Тимофеева. А потом оказалось, что это вовсе не струйка течет по полу – это ползет змея! Тонкая черная змея…

Вера Сергеевна громко вскрикнула. Тимофеев повернулся – и едва успел подхватить жену, которая потеряла сознание от ужаса.

Зато сын ничуть не испугался. Он присел на корточки и осторожно поднял бутылочку. Что-то пошептал над ней – и черная зловонная струйка втянулась обратно.

– Не получилось, – прошептал сын и вдруг яростно крикнул: – Не получилось!

Размахнулся, вышвырнул бутылочку в окно – и бросился в свою комнату, захлопнув за собой дверь.

Тимофеев, у которого голова шла кругом и подкашивались ноги, понес жену в комнату. Ему что-то ужасно мешало, и наконец он понял, что по-прежнему сжимает под мышкой портфель с портретом.

Положил Веру Сергеевну на кровать. Портфель упал рядом. И вдруг какой-то странный звук послышался оттуда…

Тимофеев не поверил ушам.

Это был смех. Веселый, счастливый, молодой женский смех.

И Тимофеев догадался, что это смеется портрет!

* * *

На обратном пути Васька заблудился и сначала даже думал, что не найдет дорогу в деревню. Он и не подозревал, что преодолел такое расстояние благодаря своим прыжкам по веткам деревьев!

Теперь он еле тащился, заплетаясь лапами от усталости, зато время, судя по движению солнца в небе, летело с какой-то невероятной быстротой. А может быть, и впрямь здесь что-то не то со временем? Может быть, оно отличается от того, которое присутствует в обыкновенной жизни, которой раньше жил-поживал Васька?

Может быть… Вот только вряд ли получится сравнить! Во-первых, не до того, а во-вторых, может, ему и жить-то осталось всего ничего, если все случится так, как сказала ведьма Ульяна!

Мама… мама должна его отравить! Как это понять?!

Васька взглянул в небо и даже споткнулся. Солнце стояло уже в зените! А он спешил на Гадючью горку к восходу…

Нет, точно здесь все наперекосяк, и не только со временем. Вопросы, вопросы разрывают бедную Васькину головушку! И осталось на свете единственное существо, которое может на них ответить. Это Марфа Ибрагимовна, вернее левая половинка ее портрета.

Надо поговорить с ней во что бы то ни стало!

Наконец впереди показались рассыпанные по берегу реки домики деревни. Вон там, за поворотом дороги, – магазин, рядом Любашин дом.

– Наконец-то, Тимофеев! – раздался вдруг раздраженный голос, и из придорожных зарослей выскочила рыжая коза.

Катька Крылова.

– Ты что, меня ждешь? – удивился Васька.

– Тебя сюрприз ждет! – захохотала Катька – в точности как Портос.

– Какой еще сюрприз? – буркнул Васька без особого интереса.

– Ты ей больше не нужен! – взвизгнула Катька. – Любашке-дурашке этой! К ней Королевич приезжал!

– Ага, – устало кивнул Васька. – Королевич приезжал! На «Феррари»!

– Именно что на «Феррари», – подтвердила Крылова. – А откуда ты знаешь? Видел, как он уезжал?

– Чего сочиняешь-то? – буркнул Васька.

– Никто ничего не сочиняет! – заявила Крылова. – Честное слово! Вдруг оттуда ни возьмись по улице такой свист… я из белены выглянула, а там несется черная кошка! В смысле, автомобиль, разрисованный под черную кошку. Я по телевизору видела Королевича в этом «Феррари». Ох и крутой!

Неужели правда?! Неужели сюда мог приехать Королевич?! К Любаше? Откуда он про нее узнал? Или это случайность какая-то?

Хотя, скорей всего, Катька врет. Решила посмотреть, как Васька будет реагировать.

– Ладно, все эти ваши девчачьи фокусы меня не интересуют, – отреагировал он пренебрежительно. – Ведьма вернулась?

– Нет, – покачала головой Крылова. – Как улетела перед рассветом, так и не возвращалась.

– Отлично, – кивнул Васька. – Ты можешь мне кое в чем помочь?

– Это как-то связано с нашим возвращением домой? – деловито спросила Катька.

– Само собой!

– Тогда помогу, – согласилась Крылова. – Нет вопросов!

– Мне нужно попасть вот в этот дом, – показал Васька на избушку Марфы Ибрагимовны. – А тебя прошу покараулить, чтобы ведьма не застукала. Потому что если она меня поймает, домой мы фигушки вернемся! Покарауль и сигнал подай, если что не так.

– Какой сигнал? – спросила Катька Крылова.

– Кричать начни погромче. Ори, бей копытами по крыльцу, проси Ульяну вернуть тебя домой… В общем, подними шум и задержи ее. Договорились?

– Сделаю, – согласилась Крылова, и Васька опрометью кинулся к домику Марфы Ибрагимовны.

Знакомое крылечко, знакомая дверь. Как давно он тут не был! На самом деле – только со вчерашнего дня, но столько всего с тех пор приключилось, что и не счесть!

– Василий Тимофеев! – радостно воскликнула Марфа Ибрагимовна молодым веселым голосом. – Как же я рада тебя видеть живым и здоровым! Не забудь спасибо сказать: ведь это мы с моей половинкой тебя от верной смерти спасли.

– С вашей половинкой? – изумился Васька. – С правой половинкой портрета? Вы же с ней в ссоре были!

– А вот теперь и помирились, – радостно сообщила Марфа Ибрагимовна. – Осточертело ей подглядывать за этим поганым оборотнем да видеть, как они с Ульяной ни в чем не повинных людей в могилу свести норовят. Уговорила я правую половинку надоумить твоего батюшку сделать кое-что… Она согласилась помочь. Это и ему жизнь спасло, и тебе.

– Что же это было? – с замиранием сердца спросил Васька.

– Ульяна хотела напоить василиска змеиным отваром, а мы не дали! – гордо заявил портрет.

Так, смекнул Васька, значит, за то время, покуда он добирался из леса, ведьма Ульяна успела и отвар из убитой змеи изготовить, и попытаться напоить этим зельем кота-мальчика. Нет, здесь и в самом деле что-то не то со временем!

А у ведьмы Ульяны что-то не то с головой!

– Но если бы кот-мальчик выпил это зелье, он бы умер! – вскричал Васька.

– Да ничего бы ему не сделалось, – фыркнул портрет. – Ну конечно, он пал бы аки мертв, твои родители оплакали бы его да схоронили, а он опять возродился бы спорышком-оборотнем, готовым на новые мерзкие пакости по первому слову Ульяны. А вот тебе куда хуже пришлось бы! Тело твое было бы в земле погребено, а ты остался бы котишкой-оборотнем на веки вечные. И сгнил бы заживо вместе с образом твоим человеческим. Так что Ульяна и своего добилась бы, тебя погубив, и зарок не был бы нарушен.

– Уж-ж-жас… – пробормотал Васька, и зубы его застучали от страха. – К-какой зар-рок-к?!

– А такой, что если колдун либо ведьма своими руками кота убьют, им семь лет ни в чем удачи не будет. Вся сила волшебная изойдет на нет. А этого Ульяна пуще смерти боится. Помнишь, она тебе испытания устраивала, дескать, в слуги возьмет? Куда там! Это она надеялась, что ты со страху помрешь – ну она своего и добьется. Она тебя в кота обратила, чтобы василиска в твой дом пристроить и всю твою семью искоренить, но заодно сколько трудностей сама себе создала! Вот и старается двух зайцев убить: и тебя прикончить, руки в твоей крови не обагрив, и месть свою совершить.

– Да за что же она мстит?! – вскричал Васька. – Что мы ей сделали?!

– Предок твой, Петр Тимофеев, отверг ее, на любовь ее не ответил, вот она и сбесилась от злости. С того и ведьмой стать захотела. С того и на перину мою бухнулась немедля, стоило мне только помереть. А всем на свете рассказывает, что это я так подстроила! – с негодованием воскликнула Марфа Ибрагимовна.

Васька вспомнил, что в пересказе Ульяны эта история и впрямь звучала иначе, но в эти бабские, извините, дамские, а точнее ведьминские, разборки он вмешиваться не собирался. Его больше интересовало другое.

– Да разве такое возможно – за какую-то там любовь мстить веками?! – возмущенно воскликнул он.

– За какую-то там любовь! – сердито передразнила Марфа Ибрагимовна. – Я ж говорила, что ты в любви ничегошеньки не понимаешь! У тех, кто любит, сердце слабеет. Их и на доброе, и на злое подвигнуть можно. Ежели, скажем, ревнует кто – он везде дрова для этого костра отыщет, а не будет дров, так хоть солому подбросит. Любящих вокруг пальца обвести можно запросто. Они ж слышат и видят только то, что хотят, а не то, что на самом деле происходит. Вот теперь Ульяна взялась одну девку морочить. Та, бедняжка, сердце крушит из-за какого-то добра молодца, сына царского.

– Из-за сына царского? Из-за Королевича?! – так и подскочил Васька. – Ну вот, я сразу понял, что здесь дело нечисто!

– Само собой, нечисто, но это ты сейчас так думаешь. А как встретишься с Ульяниным мороком лицом к лицу, поверишь, что все совершенно как на самом деле.

– А зачем Ульяне это нужно – Любаше голову морочить?

– Зачем? – зловещим тоном повторила Марфа Ибрагимовна. – Да затем, чтобы-ы-ы…

– Что-что? – озадаченно переспросил Васька.

– Ы-ы-ы… – провыл портрет, кривясь в болезненной гримасе. – Ы-ы-ы…

Васька вспомнил, что уже видел подобное.

– Так, – сказал со вздохом, – понятно! Опять проклятие немоты действует?

– Оно, оно, – с трудом шевельнул стиснутыми судорогой губами портрет. – Но послушай, что скажу! Найди какого ни есть дворового и возьми у него старый недоуздок[9]. Как приедет этот царский сын, накинь на него! И морок вмиг развеется. А не то до беды дело дойдет.

– До какой? – жадно спросил Васька.

Портрет молчал, только рот его мучительно кривился. Проклятие молчания сурово стояло на страже!

– Все ясно, что ничего не ясно, – вздохнул Васька. – Где же мне дворового найти?

– На конюшне, – обрела дар речи Марфа Ибрагимовна. – За моим домом сарай полуобвалившийся – там раньше, в старые времена, коней держали. Кони вывелись – дворовушка остался.

– Это тоже нечистик, вроде банника? – смекнул Васька.

– Нечистик, – подтвердила Марфа Ибрагимовна. – Только самый настоящий, природный. От веку дворовым был. А потому с ним обхождение деликатное нужно! В одну руку крашенку[10], освященную на прошлую Пасху, возьми, в другую – свечку зажженную, а потом ночью, до петухов, стань перед зажженной дверью хлева и скажи: «Дяденька дворовой, приходи ко мне не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал, – приходи таким, как я, а я тебе крашенку дам!» А когда он тебе явится, проси чего хочешь!

– Батюшки мои, – растерянно протянул Васька. – Да где ж я эту крашенку раздобуду?! И как ее в одну руку возьму, а в другую – зажженную свечку, если у меня и вовсе рук нет?!

И вдруг с крыльца донесся пронзительный крик! Это был голос Катьки Крыловой! Она во всю мочь орала:

– Я от тебя с ума сошел на раз! На два – в любви признался…

«Спятила Крылова!» – в первую секунду испугался было Васька, но тут Катька закричала еще громче:

– На три – отшила ты меня,

Сказала: «Обознался!

Не для тебя, не для тебя

Я здесь одна гуляю.

Вали отсюда, молодой!

Я знать тебя не знаю!»

Да ведь это культовая песня Королевича «Раз-два – и вся любовь»! И это не просто песня – это предупреждение!

– Черная тварь близко! – воскликнула Марфа Ибрагимовна. – Беги! И помни, что я тебе в прошлый раз говорила: с василиском справишься, если он самим собой станет, причем по своей воле! А теперь беги мышиными ходами и больше сюда не возвращайся!

Васька шмыгнул под уже знакомые ему паутинные занавеси, и вдруг Марфа Ибрагимовна тихо сказала:

– Прощай, Васька Тимофеев! Храни тебя Господь!

Васька оглянулся было, однако на крыльце совсем рядом раздалось злобное карканье:

– Ты что здесь делаешь, дурная коза?! А ну, говори!

– Я ничего, я просто так! – испуганно закричала Катька Крылова. – Я пришла просить вас снова превратить меня в девочку! Я хочу домой вернуться!

Васька, не слушая, кинулся в чуланчик и пополз по уже знакомому мышиному ходу.

В голове была жуткая, невообразимая каша! Просьба, вернее мольба, Марфы Ибрагимовны, вновь нахлынувшие воспоминания о Кузьмиче, которые Васька старательно гнал от себя, чтобы снова не затосковать, беспокойство о Катьке Крыловой, которая героически его прикрывала, страх за родителей, по-прежнему остававшихся во власти василиска, ужас перед беспощадной Ульяной – да еще мысли о дворовом, которого надо найти, чтобы избавить Любашу от наваждения!

Конечно, влюбиться в Королевича могла только полная идиотка, и, наверное, по-хорошему следовало бы заниматься собственным спасением и заодно вызволять Катьку Крылову, однако Васька не мог, ну просто не мог перестать думать о Любаше. В том, что Ульяна наводит на нее помрачение через любовь, крылась какая-то особенная гнусность, и Васька вдруг осознал: ему необходимо не просто вернуться домой, а одолеть Ульяну!

Нет, это слишком громко сказано, конечно: одолеть ее вряд ли Ваське по силам! – но хоть какие-то палки в колеса надо вставить. Пусть знает, что хоть кто-то есть на свете, кто ей противится. Пусть это даже котишко-оборотень, как она его называет с презрением. Да хоть горшком назови! Марфа Ибрагимовна вообще портрет, а все же пытается с ней бороться, помогая Ваське. Кузьмич вообще… до последнего дыхания!

Вот и Васька будет бороться!

Наконец он выбрался из подвала, потом из огорода, огляделся, прикидывая, где может находиться старая конюшня, – и ринулся в том направлении.

* * *

У Веры Сергеевны жутко болела голова. Муж вернулся на работу, а она все лежала, с трудом приходя в себя от страшного потрясения, испытанного утром. Причем чем больше проходило времени, тем с большим трудом она могла вспомнить, что вообще случилось. Какая-то целительница, какое-то лекарство, которое Васька разлил… Все было словно туманом подернуто.

Очень хотелось пить. Она кое-как встала и пошла на кухню. Из ванной доносился плеск воды.

Вера Сергеевна удивилась. В последнее время сына невозможно было заставить умываться. У него появилась просто какая-то водобоязнь!

«Вот в чем дело! – вдруг сообразила Вера Сергеевна. – Его укусила собака! Бешеная собака! И у него в самом деле развилась водобоязнь! Отсюда все странности! Его нужно немедленно к врачу тащить, а не дурацких целителей искать. Хотя… хотя если сейчас он плещется в воде, значит, у него нет никакой водобоязни?»

Она не выдержала и распахнула дверь.

В ванной пахло почему-то нашатырным спиртом. Сын, в одних шортах, стоял, нагнувшись над ванной, и мыл голову.

Вот он закрутил воду, выпрямился, снял полотенце, начал вытираться – и увидел Веру Сергеевну.

Отбросил полотенце и начал пятерней приглаживать еще мокрые волосы. Они показались Вере Сергеевне какими-то очень темными.

Вера Сергеевна растерянно огляделась – и вдруг увидела валяющийся на полу тюбик черной краски для волос. Этой краской она пользовалась когда-то давным-давно, а потом быть брюнеткой ей разонравилось.

– Ты покрасил волосы?! Зачем?! – воскликнула Вера Сергеевна.

– Ну, теперь ему точно конец придет, – непонятно ответил сын, довольно ухмыльнулся и прошмыгнул мимо нее в свою комнату.

* * *

Вообще ситуация была, как иногда выражался Васькин отец, патовая. Ну где, где, где в разгар июля взять освященную крашенку – вдобавок прошлогоднюю! – и свечку? Да еще зажженную? Как отнести их в конюшню?

Полный бред. А не будет поношенного недоуздка – не удастся справиться с наваждением, которое Ульяна напускает на Любашу. А Васька должен, просто обязан спасти ее!

Он подошел к старым воротам, которые, казалось, никто не открывал последние лет десять, а то и сто. Их оплело паутиной, они заросли травищей и замшели, но Васька прополз под ними, извиваясь ужом, задыхаясь и чихая от густого земляного и травяного духа.

«Сделаться бы человеком, стать на Зеленском съезде или на Сормовском повороте в час пик – и стоять, дыша нормальным воздухом!» – подумал сердито.

Наконец Васька выпрямился – да так и ахнул, обнаружив себя посреди двора, в котором каждая травинка была подстрижена и приглажена, и выглядело все это так, словно двор кто-то только что причесал.

Да и в самом деле причесал, как немедленно обнаружил Васька! В уголке двора около поленницы возился какой-то малорослый дедок в лаптях, полосатых штанах и серой рубахе чуть ли не до пят, подпоясанной потертым ремешком. Рядом валялись крохотные грабельки, а сам дедок насыпал в длинное корыто зерно из небольшого ведерка и причитал:

– Хынь-хынь! Ох, тоска, ох, смертная! Мне бы хоть махонькую да пегонькую лошадушку! Пропадает дворовушка безлошадный! Пропадает-погибает!

И он залился мелким старческим плачем, таким жалобным, что у Васьки у самого слезы выступили. Этот дедок был до того похож на Кузьмича, ну прямо как близкий родственник!

Ну да, тот нечистик – и этот нечистик, а что один заколдованный, а другой природный, так разве в этом дело? Оба они за крестьянским двором присматривали: один баньку стерег, другой – конюшню…

Внезапно дворовой увидел Ваську – да так на него и вытаращился:

– Котишка-оборотень? Не ты ль у Кузьмича жил-поживал?

– А вы откуда знаете?! – изумился Васька.

– Ну, брат ты мой, где ж это видано, чтоб один нечистик не ведал, что у другого делается! – ухмыльнулся дворовой, и от этих слов «брат ты мой», с которыми так часто обращался к нему Кузьмич, Васька не выдержал и расплакался.

– Ты чего, чего?! – засуетился дворовушка. – Ты сядь, посиди. Водички вон выпей! Успокойся. Ты чего ревешь-то? Переживаешь, что теперь бездомным остался? Так живи у меня! Милое дело – коту на конюшне поселиться. А то ведь от мышей спасу нет никакого. Известное дело – где зерно, там и мыши. Останешься здесь – каждый день сыт будешь!

– Ох, нет, – всхлипнул Васька. – Не могу остаться, не обижайтесь. Я домой хочу. Я все же не кот, а человек! Кузьмич это понимал, он мне хотел помочь домой вернуться, за это его ведьма Ульяна и прикончила. А теперь она новое злодейство замышляет. Против девушки одной. Любаша ее зовут.

– А, знаю, знаю! – всплеснул сморщенными ладошками дворовой. – Ее баньку мой брательник[11] стережет. Хорошая девушка, только, слух прошел, сильно крушит сердце по какому-то там королевичу. А куда деревенской девке до королевского сына?! Это ж только в сказках бывает, чтобы царевич-королевич на охоту поехал да в крестьянскую девку влюбился. А в жизни всяк себе ровню ищет!

– Вот! – вскричал Васька. – Я тоже думаю, что Любашу от этой глупости нужно излечить. Говорят, поможет старый недоуздок…

– Истинно так! – оживленно воскликнул дворовой, срывая с себя поясок. – Вот, держи – самый старый, старее некуда, еле держится. Твое дело – половчей набросить, а дальше морок сам собой рассеется.

– Спасибо! – вскричал Васька. – Тогда я побежал?

– Беги-беги, – кивнул дворовой. – А коли передумаешь обратно человеком скидываться – приходи ко мне! Местечко всегда найдется. Конечно, кабы жили тут лошадки, куда веселей было бы. А то ведь с тоски зачахнуть можно. Главное дело, не помрешь – мы, нечистики, бессмертные! – а зачахнуть – это запросто…

– Вы… держитесь, – пробормотал Васька нечленораздельно, сжимая в зубах недоуздок. – Может, еще заведутся когда-нибудь лошадки!

– Э-эх! – уныло вздохнул дворовой. – Ну ладно, беги, брат ты мой! Беги, не медли!

Васька прихватил недоуздок зубами, опрометью кинулся под ворота, с трудом продрался сквозь траву, за которую теперь цеплялся еще и недоуздок, выскочил на задворки дома Марфы Ибрагимовны – и увидел знакомую рыжую козочку.

Она равнодушно скользнула по нему глазами и отвернулась.

«Странно… Это что, не Катька Крылова? – удивился Васька. – Неужели самая обыкновенная коза?»

Он разжал зубы, положил недоуздок на траву и окликнул:

– Эй, Крылова, не узнаешь, что ли?

Коза мигом повернулась к нему и уставилась изумленными зелеными глазами:

– Тимофеев?! Это ты?! Что с тобой?

– А что? – озадачился Васька. – Может, я уже начал в человека превращаться?

– Нет! – страшным шепотом воскликнула Катька Крылова. – Ты начал превращаться в кота-негра!

– Чего?! – возмущенно воскликнул Васька, посмотрел на свои лапы – и не поверил глазам.

Лапы были черные.

– Куда это я влез? – удивился он и покосился на бок.

Бок тоже был черный…

– Тимофеев, я же говорю, ты весь как негр! – воскликнула Катька – и вдруг с испуганным визгом понеслась прочь.

– Крылова, ты что… – начал было Васька, но что-то упало на него и опутало.

Это была сетка.

– Ага, попался! – воскликнул знакомый голос, а потом чьи-то руки подхватили его.

Васька кое-как повернулся и посмотрел, кто это.

Любаша! Это она держала его на руках завернутым в сетку! Но держала так крепко, что трудно было дышать.

Васька попытался вырваться, но бесполезно, он задыхался… все помутилось в голове, поплыло – и вдруг перестало существовать.

* * *

Василиск лежал на диване и смотрел в потолок. С минуты на минуту он должен был умереть – вернее, не он, а этот кот-мальчик, в образе которого он уже зажился! Сначала он довольно долго пробыл обычным котом, и поэтому множество привычек этого животного накрепко к нему прилипли. Прыгать на стены, точить когти, вылизываться, фыркать… В этих привычках он не стеснял себя, даже когда начал жить среди людей, и ему было совершенно наплевать, как они к этому относятся. Но то, что теперь редко приходилось ловить мышей, его очень удручало. Мышиное мясо ему необыкновенно нравилось! Больше всего на свете. А в этом человеческом жилище даже намека на запах мышей не было! Приходилось украдкой шнырять по подвалам или по кустам на пустырях, но это была капля в море. Иногда ему снилось полчище мышей, покорно ждущих, когда он их сожрет.

«Хорошо, если бы перед тем, как сбросить с себя эту ненавистную личину, удалось мышатины вволю поесть, – мечтал василиск, облизываясь. – Я просил хозяйку, чтобы порадовала напоследок. Как бы она не забыла! Конечно, немудрено забыть, коли так многое наперекосяк идет. Предатель-портрет из рук ушел, отец гнусного мальчишки исхитрился избегнуть могилы и вылил ведьмино змеиное зелье. Но теперь я покрасил шерсть – и все наладится!»

Василиск потрогал еще влажные волосы и сморщился. От краски пахло мерзко, но он знал, что терпеть осталось недолго. Конечно, в первые минуты будет больно… но еще больней станет людям, которые будут наблюдать страшную смерть своего «сына»! Наконец-то хозяйка сможет насладиться местью, а его, василиска, долг – служить ей, радоваться ее радостью и печалиться ее печалями. Ведь она дала ему жизнь. Не будет хозяйки – не будет и его.

Но она бессмертна! С ее могуществом, с ее ведьминской силой она непобедима!

Василиск начал размышлять о том, что ему предстоит. Главное – как можно скорей принять свой собственный облик, снова стать мягким яйцом-спорышком. Хозяйка тут же явится, чтобы забрать его к себе обратно, а потом придать ему новый образ.

Ему все равно, кем теперь придется обернуться… но какое было бы счастье, если бы напоследок удалось вволю наесться мышатины!

* * *

– …Да-да, самое действенное средство в любовных делах – это косточка-счастливка. Умница, что меня послушалась и поймала этого кота!

Голос Ульяны подействовал на бесчувственного Ваську будто ушат ледяной воды и мигом вернул сознание! Захотелось вскочить и дать деру со всех лап, однако он тут же обнаружил, что сеть по-прежнему сковывала его движения.

Далеко не убежит, схватят! Надо потихоньку послушать, о чем говорит Ульяна, и осторожно осмотреться – не удастся ли сбежать тайком?

– Жалко мне его, – проговорил кто-то, всхлипывая, и Васька с трудом узнал голос Любаши.

– Ну ты, милая моя, или кота черного жалей, или любовь свою, – презрительно воскликнула Ульяна. – Думаешь, жених-красавец долго тебя ждать будет? Не удержишь – скроется навеки!

– А как его удержать? – с придыханием спросила Любаша.

– Надо его одежду косточкой-счастливкой к своему платью пристегнуть!

– А может быть, есть какой-нибудь другой способ? – Любаша снова начала всхлипывать.

– Много их, но для тебя только этот годится, – решительно заявила Ульяна. – Это ж судьба, судьба! У жениха машина в точности как черная кошка – значит, его непременно нужно косточкой-счастливкой, вываренной из черной кошки, привораживать! Ты меня слушайся, девушка, и счастлива век будешь!

– Скажи, что именно я должна сделать? – спросила Любаша покорно.

– Первым делом воду вскипятить, – зачастила Ульяна. – Потом швырнуть в крутой кипяток черного кота – и варить до тех пор, пока мясо от костей отделяться не станет. Тогда на поверхность всплывет косточка-счастливка. Ею надобно подцепить одеяние любимой особы и к своему собственному пристегнуть. И все, любовь навеки приворожена!

– Такой котеночек хорошенький, – тяжело вздохнула Любаша. – Страшно подумать, что придется его заживо сварить.

– Ты давай не плачь, а воду ставь на огонь! – скомандовала Ульяна.

– Хорошо, – послушно проговорила Любаша, а вслед за этим послушался шум воды, которую наливали в кастрюлю.

Васька оцепенел.

Что-о?! Поставить воду?! Сварить?! Его сварить?!

Или речь шла о ком-то другом? О каком-то черном котенке? А он разве черный?

Покосился на свои бока.

Речь шла о нем. Это он – черный котенок. Он как сделался почему-то черным, так черным и остался!

Почему-то?! Понятно почему! Тут не обошлось без Ульяны и василиска! Ведьма задумала убить Ваську руками одуревшей от любви Любаши! И теперь единственное средство спастись – это успеть набросить на «Феррари» Королевича недоуздок, чтобы Любаша поняла: ее дурят, несусветно дурят!

Но как это сделать, если лежишь, накрепко опутанный сетью? И ее не распутать и не перегрызть, потому что даже повернуться невозможно. Да и зубы не такие уж острые, как, например, у…

Как, например, у мышей!!!

– Мыши серые, полевые-домовые, явитесь на помощь! – пробормотал Васька и зажмурился, даже не зная, что будет делать, если заклинание не подействует.

Но оно подействовало!

– Что велишь, котишко-оборотень? – послышалось рядом, и Васька, открыв глаза, увидел рядом свою знакомую мышь, а рядом с ней трех мышат.

Теперь это были отнюдь не беспомощные, слабо копошащиеся комочки, а самые настоящие мышки, хоть и маленькие.

– Пожалуйста, пусть кто-нибудь эту сетку перегрызет, а кто-нибудь побежит найдет рыжую козу, которая в роще белену топчет, и скажет ей, чтобы подобрала недоуздок, который я на дороге уронил. А потом пусть ждет меня около дома, – выпалил Васька – и тут же подумал, что задание дает, наверное, слишком сложное для крошечных мышиных мозгов…

Однако мышка-мать деловито кивнула, потом строго пискнула – и ее дети принялись прилежно грызть сетку, а сама мышка шмыгнула в какую-то почти незаметную щелку между стеной и полом – и исчезла.

Спустя несколько мгновений Васькины путы упали.

– Спасибо, – чуть слышно выдохнул он.

– Мы тебе еще не все долги отдали, котишко-оборотень, – пропищал один из мышат. – Понадобимся – только позови!

И все трое один за другим мгновенно прошмыгнули в норку.

Теперь надо было удирать и Ваське.

Он попытался последовать за мышатами, но эта норка оказалась слишком мала.

Что же делать?! Окно закрыто противомоскитной сеткой, пока ее продырявишь, время уйдет – схватят.

Стоп! Да ведь в коридорной двери есть кошачья дырка! Васька через нее уже пробирался ночью, он еще подумал тогда: «Ну, если я пока кот – значит, должен вести себя как кот!»

Должен вести себя как кот…

Его словно ударило по голове догадкой!

Вести себя как кот!

И Марфа Ибрагимовна сказала: «Да, кот есть кот. От себя никуда не денешься!»

Кот есть кот!

Конечно!!!

Васька даже зажмурился от потрясения. Он догадался! Теперь он знал, как справиться с василиском.

Но сначала – уничтожить морок!

Бесшумно, стараясь даже не дышать, Васька прошмыгнул в коридор, к кошачьей дырке – и наконец-то с наслаждением вдохнул свежий воздух свободы!

И чуть не упал, увидев грандиозный «Феррари», расписанный под черную кошку и припаркованный возле булочной. Королевич сидел, развалившись за рулем, и пялился в окно с бессмысленно-широкой улыбкой.

Странным показалось Ваське то, что на «звезду» никто не обращал внимания. Люди шли и шли мимо по своим делам. Ну, предположим, они такого же низкого мнения о творчестве Королевича, как Васькины родители, или вообще слыхом не слыхали его пения – но на этот потрясающий автомобиль они должны были хотя бы взглянуть!

Ничего подобного.

Понятное дело, это ведь морок! Морок, созданный только для Любаши. А Васька и рыжая коза Катька Крылова, которая не сводит с Королевича восхищенных глаз, видят его потому, что они оборотни!

Коза, глазевшая на Королевича, держала во рту старый недоуздок…

Ай да мышка! Все правильно поняла, все сделала!

– Удрал! – раздался вдруг злобный крик Ульяны, и Васька увидел, что ведьма и Любаша выскочили на крыльцо.

Времени терять было нельзя! Васька метнулся к козе-Крыловой, вцепился зубами в конец недоуздка, вырвал его из Катькиного рта и вскочил на капот черного «Феррари», а потом пробежал по нему так, чтобы недоуздок вытянулся во всю длину.

И спрыгнул наземь.

Королевич какое-то мгновение еще сиял бессмысленной улыбкой… но вдруг на месте «Феррари» сгустилась черная мгла, которая со свистом закрутилась вихрем, полетела к крыльцу – и окутала Ульяну, а потом как бы растворилась в ее теле.

Ведьма взвилась вороной, бестолково размахивая крыльями и оглушительно каркая.

А Любаша, которая вытаращенными глазами наблюдала исчезновение своего жениха-красавца, повалилась на крыльцо.

Наверное, упала в обморок.

Ваське совершенно не было ее жалко! Он только надеялся, что после этой истории Любаша поумнеет. И найдет себе нормального жениха, а не какого-то там Королевича, тем более нереального!

– Что ты натворил, Тимофеев! – завопила Катька Крылова. – Что ты наделал?!

– Я нас спасаю, не ори! – буркнул Васька и с опаской глянул вверх.

Ворона бестолково моталась в небесах, кидалась туда-сюда, то падая, то взмывая ввысь. Наверное, мгновенное разрушение морока не прошло для нее бесследно!

Ну что ж, она скоро соберется с силами. Значит, медлить нельзя!

– Мыши серые, полевые-домовые, явитесь на помощь! – заорал он во всю глотку.

– Я боюсь мышей! – взвизгнула Крылова.

– Домой хочешь вернуться? Придется потерпеть! – приказал Васька и наклонился к мышке, которая уже сидела рядом, весело поблескивая глазками-бусинками.

Крылова замерла, будто окаменела.

– Приказывай, котишко-оборотень! – пискнула мышка. – Все, что велишь, исполню! Мышиное племя – благодарное племя.

– Это хорошо, – пробормотал Васька. – Это очень хорошо, потому что мне понадобится помощь всего твоего племени.

И, поминутно косясь в небо, где все еще беспомощно трепыхалась ворона, он рассказал мышке, что нужно сделать.

– Хитер же ты, котишко-оборотень! – восхищенно пропищала она и исчезла в высокой траве.

– Я нич-чег-го н-не п-поним-маю! – проблеяла Крылова, выходя из ступора и обретая дар речи.

Васька видел заикающуюся козу в первый раз в жизни – и от души надеялся, что больше не увидит.

– Вот что, Крылова, – сказал он сурово. – Настал момент истины. Это есть наш последний и решительный бой. Или мы сегодня в людей превратимся, или не превратимся никогда. От тебя требуется одно – не мешать. И ждать меня!

И он побежал к роще.

Катька Крылова мигом оказалась рядом.

– Я одна не останусь, Тимофеев, даже не думай! – решительно проблеяла она. – Я тут с ума сойду! Побежали вместе.

– Ладно, – согласился Васька, рассудив, что, если Крылова окажется слишком далеко от него, она может и не расколдоваться в решающий момент. – Тогда беги вперед во-он по той тропке и, как увидишь возле дороги заросли крапивы, стой и жди меня.

– А ты что, не побежишь? – подозрительно прищурилась Крылова.

– Я не могу бегать так быстро, как ты, не понимаешь, что ли? – прошипел Васька зло.

Катька Крылова растерянно моргнула и вдруг… предложила:

– Тогда садись ко мне на спину, я тебя повезу!

Васька чуть не рухнул где стоял.

Ну и ну… Вот это поступок! Крылова… Вот это боевая подруга!

Только ведь потом, когда все кончится, она Ваську не простит. Никогда в жизни не простит ему, что ехал у нее на спине!..

А главное, в этом нет никакой надобности. Как же он забыл, что, если нельзя лететь, можно перелетать!

– Спасибо тебе, Крылова, – сказал Васька. – Родина тебя не забудет. Но сейчас я сам доберусь.

Добежав до опушки, он взобрался на ближайшее дерево, раскачался на ветке – и пустился в свой стремительный перелет.

Внизу Крылова мчалась со всех копыт и почти не отставала от Васькиных прыжков-полетов.

* * *

Дивный аромат налетел внезапно.

Кот-мальчик вскочил с дивана, на котором валялся в ожидании превращения, и выскочил на балкон.

Не может быть… не может быть! Значит, хозяйка все-таки решила побаловать его напоследок?

Какое счастье!

От этого запаха закружилась голова.

Может быть, обычный кот и не почуял бы ничего, но он василиск! Он может и почуять мышей на таком расстоянии, и мигом домчаться до них!

Позабыв обо всем на свете, кот-мальчик вскочил на перила – и ринулся вниз.

Теперь он мог дать себе волю! Довольно изображать из себя человека! И если он пока не мог сбросить надоевшую безобразную человеческую оболочку, то все-таки некоторым своим способностям мог дать волю. Например, умению мчаться вперед с поразительной, нечеловеческой скоростью!

Люди шарахались в стороны – им казалось, что мимо проносится вихрь. Разглядеть что-то в клубах пыли, несущихся по улице, было совершенно невозможно. Правда, кто-то слышал какой-то вой, рык и свист, но подумал, что это ему просто почудилось.

Кот-мальчик орал, свистел, вопил, рычал от восторга. Близок, близок миг свободы от этой мерзкой личины, но сначала он насладится любимой едой. Он будет есть, есть, есть…

Город остался позади. Теперь кот-мальчик несся по обочине шоссе, с каждым мгновением приближаясь к тому месту, где он перевоплотился в человеческого детеныша. Здесь восхитительный запах сделался так силен, что у кота-мальчика совершенно помутился рассудок.

И вот он увидел серую массу, шевелящуюся у обочины дороги.

Мыши! Это были мыши! Они ждали его!

Испустив пронзительный жадный вопль, кот-мальчик метнулся вперед, и вдруг до него донесся голос, почему-то показавшийся знакомым.

– В крапиву! – крикнул этот голос, и, повинуясь ему, серая масса кинулась прочь от дороги, мгновенно скрывшись в траве.

Ну нет! Еда не сможет убежать!

Одним прыжком кот-мальчик оказался в гуще травы… и дико завизжал от невыносимой боли, которая пронзила тело и словно заживо содрала с него кожу.

Казалось, он очутился в середине костра! Его жгло как огнем, от боли глаза вылезли на лоб. Он бился, метался, орал, топча крапиву, пытаясь вырваться, однако запах еды по-прежнему кружил голову, опьянял, дурманил рассудок, мешал соображать.

И вдруг снова раздался тот же голос:

– Попался, самозванец!

Сквозь потоки слез, которые лились из глаз, кот-мальчик разглядел черного котенка, который сидел среди вытоптанных, измятых стеблей крапивы.

Это был тот самый котенок! Тот самый мальчишка! Да-да, он стал черным, но кот-мальчик отлично знал, почему это произошло.

Как этот мальчишка, этот котенок оказался здесь? Ишь, сидит – спокойненький такой! Неужели нарочно заманил противника сюда, чтобы заставить кричать от боли?

Ну так он сейчас сам закричит!

Кот-мальчик уставился в сверкающие ненавистью глаза котенка и призвал на помощь все могущество, которым наделила его хозяйка. Если он сумел поменяться с ним обличьем один раз, то сумеет и другой!

Его качнуло так, что он едва удержался на ногах, а потом окружающий мир начал расти, расти, стебли крапивы устремились верх… и какое чудесное, блаженное ощущение он испытал!

Исчезла боль! Крапива не страшна его телу, покрытому шерстью, зато мальчишка… ох, как ему было больно!

* * *

Да, Васька думал, что сейчас умрет от этой боли, которая вдруг навалилась на него с такой силой, что он еле-еле сдержал крик. Может быть, даже закричал бы, если бы на него не смотрел с земли его враг – черный котенок, – и перед этим врагом он не мог, не должен был кричать.

Ничего, преодолеть боль – это еще не самое трудное. Куда труднее будет убить котенка.

Просто так взять, схватить его – и придушить. И тогда, чтобы спастись от смерти, василиск примет свой первоначальный, подлинный облик.

Васька хорошо помнил, как Марфа Ибрагимовна сказала:

«Чтоб его одолеть, надобно, чтобы он обратно в свое яйцо вернулся. В этот самый спорышок. Ну, тут нужно на него быстренько наступить да и раздавить. Но ты сначала заставь его наизнанку вывернуться и обратно в спорышок вернуться! Это он только по своей воле сделает, ни по чьей другой!»

Васька надеялся, что именно так и произойдет. И тогда ему только и останется, что наступить на спорышок и ждать появления Ульяны. Когда она увидит, что жизнь василиска под угрозой, она, конечно, согласится для его спасения превратить Крылову, которая топталась неподалеку, в девчонку.

Васька продумал все это очень хорошо. Он был уверен, что все получится. И все почти получилось! Благодарная мышь собрала свое племя, кот-мальчик примчался и угодил в крапиву, потом не выдержал боли и вернул Ваське его прежний облик, и теперь… осталась такая малость!

Просто схватить его и стиснуть пальцами горло.

Сжать горло маленького котенка…

Котенок что-то промяукал, но Васька не смог разобрать ни слова.

Он перестал быть оборотнем, а значит, перестал понимать речь животных, оборотней и нечистой силы, но… но и без этого было понятно, что сказал ему василиск.

Василиск насмехался над Васькой! Знал, что он не сможет убить котенка!

Ведь это значило как бы убить самого себя… того, каким он был только что, минуту назад! Убить того, кто был другом банника Кузьмича, и смотрел в зеленое око-омут Марфы Ибрагимовны, и слушал ее рассказ о том, как крепко любил ее барин… Убить того, кто сидел на руках у Любаши, и спасал ее от Королевича, и утешал дворового, и звал на помощь все мышиное племя…

Васька не сможет!

Не сможет…

Все пропало.

Время ушло. Поздно!

Вихрь пронесся в небесах, запищали, разбегаясь, мыши, истерически завизжала перепуганная коза Крылова – и перед Васькой сгустился черный вихрь.

Ульяна…

– Да ты осмелел, котишко-оборотень! – прорычала она. – Но ненадолго! Сейчас конец тебе придет! Раньше, пока ты был котом, я опасалась тебя убить, чтобы удачу свою не спугнуть, а теперь чего бояться? Теперь ты снова человеком стал! Теперь я все могу!

Она вскинула руки, лицо ее исказилось злорадной ухмылкой, и вдруг…

…вдруг Ульяна испустила такой дикий крик, что Васька сам чуть не заорал от ужаса, а черный котенок почти влип в землю.

Ведьма покачнулась и рухнула наземь. Лицо ее побледнело, глаза вылезли из орбит, губы посинели и безобразно вздулись. Руки покрылись черными пятнами.

Но не это было самым страшным. Самым страшным были шесть черных змеек, которые ползали по ее телу и кусали, кусали руки, ноги, шею, лицо…

Шесть змеек… шесть гадючат…

Мышка говорила, что гадючата стоят один за другого и мстят обидчикам.

Ульяна убила одного из семи змеенышей, и вот шесть его братьев явились отомстить за него.

Марфа Ибрагимовна предсказывала, что смерть придет к Ульяне от шестерых братьев… змеенышей! Вот что значило ее загадочное «з-з-з»!

А они-то с Кузьмичом голову ломали! Заколдованных, закопченных, заграничных!

Зомбированных, главное!!!

Наконец все было кончено.

На том месте, где только что лежала Ульяна, сомкнулись заросли крапивы, и Ваське стало так легко на душе, что он даже про боль от крапивных ожогов забыл.

Какая боль?! Ее можно перетерпеть! Главное, что Ульяны больше нет! Исчезла черная тварь, которая терзала его семью! И душа Марфы Ибрагимовны обрела покой!

Наверное, теперь ее портрет – это просто разрезанное на две части полотно. Как жаль, что больше не удастся с ней поговорить, заглянуть в колдовской зеленый омут…

Но она так хотела покоя!

Васька вздохнул, мысленно простившись с ней, и огляделся.

Что-то изменилось вокруг. Чего-то не хватало…

Не видно черного котенка! Василиск удрал?!

Нет! Вот он – серый комочек, спорышок. Вот он валяется. Он вернулся в свой собственный образ и надеется отлежаться в тишине…

Наверное, если бы здесь оказались колдун или ведьма, они были бы очень рады заполучить его в свои подручные. Ну а Васька не был ни колдуном, ни тем более ведьмой и хотел только одного: чтобы весь этот ужас поскорее кончился. Поэтому он просто взял да и наступил на спорышок.

Что-то глухо чпокнуло под ногой, и когда Васька снова посмотрел на то место, там уже ничего не было, кроме нескольких крупинок серой пыли. Да и ту почти сразу развеяло ветром.

Вдруг раздался визг – и из-под деревьев прямо на него вылетела Крылова.

Нет, не коза-Крылова! Это была Катька Крылова – обыкновенная девчонка в красном платье. Она бежала, взвизгивая и подпрыгивая от боли в изжаленных крапивой ногах.

– Тимофеев! – кричала она сквозь слезы. – Тимофеев!

Катька протянула вперед руки, и Васька решил, что она сейчас бросится ему на шею.

Ну что ж, это нормально! Они столько пережили вместе, и вообще… На самом деле Катька Крылова не такой уж пакостью оказалась. И не такой уж дурой.

И она все-таки довольно хорошенькая…

Однако никто на шею к Ваське почему-то не бросился. Хорошенькая Крылова сжала кулаки и сердито потрясла ими прямо перед его физиономией:

– Тимофеев, ну ты нашел, где нам в людей превращаться! Так бы и стукнула! Тут же крапива кругом! На мне живого места нет, и ты вообще на себя посмотри! Жуть, просто жуть! Я всегда говорила, что ты дурак, но чтоб до такой степени?! Я вот расскажу Борьке, он тебе… он тебя…

– Ты расскажешь Борьке, что была рыжей козой? – ошарашенно спросил Васька.

Крылова замолчала, будто ее выключили.

Васька вздохнул.

Вот только разборок с Борькой ему не хватало. Достаточно того, что придется перед родителями отвечать за все, что натворил василиск!

Но ничего, все уладится, Васька не сомневался. Он им расскажет, он объяснит… А потом, когда-нибудь потом, когда страхи улягутся и все Тимофеевы смогут вспоминать о случившемся без дрожи, они обязательно съездят в Змеюкино. И пригласят с собой папиного начальника Феликса, чтобы показать ему заброшенную конюшню. Вдруг она понравится Феликсу и он поставит там лошадей? Как же обрадуется дворовой!

Еще они, конечно, посмотрят старый дом. И заглянут в баньку, которая притулилась в заброшенном огороде…

А потом, решил Васька, надо будет зайти в деревенскую церковь и поставить свечку за упокой души банника Кузьмича.

Нет, две свечки.

Еще одну – за Марфу Ибрагимовну.

За ведьму Марфушку!

Сын тумана

Травинка была ярко-белая, сверкающе-белая, с белыми искрящимися ворсинками. Невиданная соседка однообразной зелени! Она была выше прочей стелющейся муравы и странно шевелилась, словно с любопытством оглядывалась по сторонам.

Откуда и каким ветром ее сюда занесло? Может, из тропиков?

Да ладно, пусть растет.

Женщина пошла было своей дорогой, однако остановилась и оглянулась. Почему-то любопытство донимало, хотя раньше ее никогда в жизни не интересовала никакая трава и даже цветы.

Сама не понимая зачем, вернулась и сорвала травинку.

Та мягко обвилась вокруг пальцев, ворсинки прильнули к коже мягко, ласково, но через мгновение женщина ощутила боль, похожую на ожог… впрочем, боль тотчас прошла, а ворсинки сделались красными. Через миг таким же красным цветом налился стебель.

Женщина вдруг осознала, что травинка покраснела потому, что высасывает ее кровь, и что это не травинка вовсе, а какое-то насекомое со щупальцами! Опасное насекомое!

Она испуганно тряхнула пальцами, но белые ворсинки-щупальца присосались, чудилось, намертво. Вцепилась в травинку другой рукой, но и та немедленно оказалась оплетена ворсинками. Их нарастало все больше и больше, они удлинялись на глазах, они оплели руки женщины до плеч, поползли по туловищу верх и вниз… но боли по-прежнему не чувствовалось, оставалось только безмерное изумление видом своего тела, которое вдруг покрылось ярко-красным ворсистым нервно пульсирующим покровом.

Изумление оставалось последним чувством, когда тело потеряло свои очертания. Последним живым чувством.

Плотно сплетенный красный кокон упал на землю. Дернулся раз, другой – и затих.

Ворсинки вонзились в почву, и кровь, только что высосанная из женщины, впиталась в земляные слои.

Обескровленный кокон быстро бледнел, иссыхал, рассыпался на искрящиеся частички, похожие на крупные снежные хлопья, переливающиеся в солнечном свете.

Налетевший ветерок размел их по сторонам.

Там, куда попали эти хлопья, из земли проклевывались ярко-белые сверкающие травинки с искристыми белыми ворсинками. Они поднимались над окружающей однообразной зеленью, странно шевелясь, будто с любопытством озирались по сторонам.

Ожидали новых жертв.

* * *

Валерка даже не успел вытащить мобильник, а звонок уже прекратился. Посмотрел – оказалось, звонил Сан Саныч.

Это Валеркин дядя, Сан Саныч Черкизов. Его все, даже Валерка, называли только так, никаких там «дядей Сашей» он не признавал.

Валерка, конечно, немедленно набрал его номер, однако Сан Саныч не ответил.

Странно. А зачем тогда звонил? Просто чтобы удостовериться: готов ли племянник прибыть к нему в гости? Да все в порядке: Валерка уже едет в маршрутке на вокзал, билет в кармане, вещи – вот они, в рюкзаке.

Наверное, Сан Саныч не отвечает потому, что его немедленно отвлекли какие-нибудь важные дела. Он все-таки начальник городской полиции (пусть даже в совсем маленьком городке под названием Городишко), и забот у него невпроворот. Он там небось с очередными браконьерами или поджогами соседских коптилен (Городишко летом жил рыбным промыслом) разбирается. Вот эти браконьеры и не дали ему поговорить с племянником.

Да ладно, ничего страшного, Валерка уже через несколько часов будет на месте, там и наговорятся.

Давно не виделись! С прошлого августа! И все последние полгода, начиная с самой зимы, Сан Саныч названивал чуть не каждый день и уговаривал племянника снова провести летние каникулы у него. В прошлом году Валерка твердо решил, что больше ногой не ступит в Городишко, где буквально за пару дней пережил столько неприятностей и страхов, сколько за всю свою двенадцатилетнюю жизнь не переживал![12] Но с тех пор миновал год, Валерке исполнилось тринадцать, он перешел в восьмой класс, и все случившееся стало казаться и менее трагичным, и менее романтичным.

Ну влюбился.

С кем не бывает!

Ну, влюбился безнадежно.

С кем, опять же, не бывает!

Первая любовь и должна быть безнадежной, так в книжках пишут. И ее, типа, надо помнить всю жизнь.

Однако Валерка решил эту самую любовь забыть как можно скорей. Да и не любовь это была, а так… туман!

Вот именно. Из тумана пришла, в туман ушла.

А вот и вокзал. Валерка выскочил из маршрутки и помчался на четвертую платформу, откуда должен был уходить его поезд.

Вагон сначала набился довольно крепко, но по пути, когда вышли дачники, постепенно стало просторней.

Валерка смотрел в окно и думал, как здорово, что до Городишка пустили электричку. Раньше надо было три часа тащиться в автобусе по вечно перегруженной федеральной трассе, то и дело застревая в пробках, особенно во время тумана, а поезду не страшны никакие пробки! А интересно, туманы могут помешать движению электрички?.. Хотя Сан Саныч уверял, что таких туманов, какие были в прошлом году, теперь и в помине нет.

Туманов нет, можно спокойно сидеть на старом причале и смотреть на реку. Или рыбачить около заброшенного дебаркадера…[13]

Хотя нет, на берег Валерка больше ни ногой!

А что делать в Городишке, если на берег не ходить?

Странно – он только сейчас об этом задумался.

В Городишке скукота… В прошлом году, честно сказать, Валерка с тоски помирал, пока не появилась Ганка и не развязалась вся эта жуткая история с Ураном, Верой Беловой и зелеными зайцами.

Потом, когда все закончилось, Валерка тоже помирал с тоски. Правда, по причине разбитого сердца.

А у кого оно не разобьется, если ты встречаешь лучшую в мире девчонку, два дня сходишь по ней с ума, а потом оказывается, что это вовсе не девчонка с чудесным именем Ганка, а вообще замминистра экологии Марья Кирилловна Серегина, и у нее уже есть дети и даже внуки, а девчонкой она была только временно, пока длилось жуткое колдовство Веры Беловой, хозяйки острова Туманный?!

Эта самая Вера-мегера и ее сын Юран (на самом деле его звали Уран, и он был такой же красивый и жуткий, как это слово!) решили покарать врагов природы. Как пишут в газетах, тех, кто портил окружающую среду. Взяли на себя роль этаких мстителей! Те, кто выливал в реку токсичные отходы производства, вырубал леса и так далее, были наказаны Верой и ее сыном.

Марья Кирилловна, к примеру, выступала за добычу сланцевого газа на Волге. Потом-то она стала ярой противницей этой самой добычи!

Наверное, станешь, если тебя превратят в зеленого зайца и ты вообще все о себе забудешь!

Ганка спаслась от Веры и Урана только чудом. А потом на остров высадились специалисты МЧС (а может быть, они были сотрудниками вовсе не МЧС, а другой, гораздо более хитрой конторы!), и Валерка сам видел, как Вера Белова их тоже чуть было не превратила в зеленых зайцев! Одного даже превратила – и до остальных бы добралась, если бы ее не застрелил Сан Саныч. Тогда же по непонятной причине погиб ее сын. Труп Юрана-Урана исчез, а мертвую Веру привезли в Городишко. Ну а что с ней было потом, Валерка не знал.

Похоронили, наверное, что еще с мертвыми бывает!

Все зеленые зайцы постепенно снова стали людьми и вспомнили свое прошлое. Одного, впрочем, там, на острове, один из эмчеэсовцев застрелил.

Нечаянно. С перепугу.

Хотя на его месте кто угодно перепугался бы, там такое творилось…

Сан Саныч рассказывал, что потом на остров несколько раз попытались попасть еще какие-то экспедиции, но там все заволакивало таким непроницаемым туманом, что шагу не сделать. И на этом очень быстро поставили крест.

Ну бывают непознанные явления природы. Всякие там Бермудские треугольники, Марианские впадины… Вот и остров Туманный – что-то в этом роде.

Об этой истории поговорили – и перестали. Она была слишком страшная и непонятная, чтобы про нее хотелось вспоминать.

Потому и не вспоминали.

Вот и Валерка хотел забыть – и забыл, а теперь вдруг почему-то все ожило в памяти.

Чтобы отвлечься, он поел. Бутерброды с колбасой, сыром, маслом – и яблоки. Любимая еда! Мама такие бутеры делать дома не разрешала, говорила, что это нездоровая пища. А в путешествии, значит, лопай сколько влезет. Вообще логика взрослых способна поставить в тупик кого угодно!

Позади него сидели две женщины и всю дорогу о чем-то жу-жу-жу да жу-жу-жу. Валерка сначала не слушал, занятый своими мыслями, но тут вдруг до него долетело слово «колдун», и он невольно навострил уши.

– Да какая разница, колдун или экстрасенс, оба шарлатаны! – пренебрежительно произнесла одна женщина.

– В экстрасенсов не верю, а колдуна сама лично знала, – ответила другая. – В нашем подъезде жил.

– Понимаю! – усмехнулась первая. – В таких же газетках объявления давал? – И она пошелестела бумагой, наверное газетой. – Денежки из несчастных людей выкачивал за свое вранье?

– Деньги он брал, это точно, – согласилась ее собеседница. – Всем жить надо. Только в газетах о нем не писали – шепотком рассказывали друг другу. Так-то ничего особенно, старикашка седенький, но глаза… Вот правда, что видел людей насквозь. Но главное, он умел порчу не только снять, но и навести. До смерти мог человека загубить. Но хороших людей он не убивал! Был справедливый!

– И кто докажет, что какой-то человек не сам по себе помер, а его колдун погубил? – недоверчиво спросила первая женщина.

– Я и докажу! Был у нас по соседству один мерзавец, который как напьется, так свою жену чуть не до смерти бьет. Никакой на него управы не было! И вот вдруг стала у него левая рука болеть, неметь, а потом и вовсе отсохла. Скрючилась чуть ли не за неделю! А потом и правая начала неметь. Он перепугался и поклялся жене, что больше ее пальцем не тронет. Рука неметь перестала. Ну, он клятву сдержал, вообще другим человеком стал.

– Ну ты, конечно, веришь, что это колдун наколдовал! – фыркнула первая женщина.

– Верю, – согласилась вторая. – Потому что точно знаю! Я уже говорила, что этот колдун был нашим соседом. И вот его на улице сбила машина. Сразу насмерть! И к нему на квартиру пришли из полиции – проверить, что да как. Меня и еще двух соседей пригласили в понятые. Ну и квартира была! Какие-то книги непонятные, старые, из них аж труха сыпалась, травы в глиняных горшках, всякие странные штуки вроде змеиной кожи или сушеных лягушек… Ужас! Но самое страшное – это были куклы.

– Куклы?!

– Ну да! Куклы, слепленные из земли или из глины. И вот у одной была воткнута в левую руку огромная игла, а на голову прилеплены рыжие волосы. А тот пьяница, у которого рука отсохла, – он рыжий, рыжеволосый! Понимаешь? То есть наш колдун на него порчу навел! Чтобы отучить драться!

– Ну, не знаю… – пробормотала первая женщина.

– Я тебе больше скажу! – решительно заявила вторая. – Там была кукла с проткнутым сердцем. На лбу нацарапаны две буквы: «Б.Б». Когда ее полицейский взял, она развалилась, и на пол выпали какие-то обрезки, волосы спутанные. И один полицейский воскликнул: «Да это же черная магия! Натуральное вуду! Как по телевизору показывают!» Потом смотрим – а под куклой лежит газетная вырезка с заголовком: «Предполагаемый убийца нескольких человек Борис Быков освобожден из зала суда за недостаточностью улик». И полицейский говорит: «Так вот почему этот гад сдох от инфаркта! Не могли его засудить, так колдун достал!» Ты понимаешь? Борис Гусаков! Б. Б. – это ведь его инициалы! Ой, слушай, пошли, наша станция!

– И все равно это ерунда! – донесся насмешливый голос. – Не верю!

Валерка обернулся и увидел двух женщин с тяжелыми сумками, которые спешили к выходу.

Ерунда, значит?.. Валерка и сам бы раньше так сказал. И тоже добавил бы: «Не верю!» Но после того что происходило прошлым летом, он мог поверить во что угодно. Хозяйка Туманного острова была самая настоящая колдунья! Вообще что-то немыслимое!

Так что запросто тот колдун мог и руку иголкой изувечить, и даже человека прикончить через куклу. Валерка тоже смотрел по телевизору передачу про магию вуду: там колдуны и впрямь кукол протыкали ножами и иглами. Всякое бывает, вот что тут можно сказать!

Женщины, уходя, забыли газету. Валерка ее достал, просмотрел от нечего делать…

Газетка оказалась ужасно скучной, какие-то дурацкие сплетни про артистов. Но последняя страница была поинтересней. Там-то и обнаружились рекламы экстрасенсов и даже интервью с одной из них.

Сначала Валерка прочитал объявления.

Чего они только не делали, оказывается, эти экстрасенсы! По фотографиям отыскивали пропавших людей, расследовали преступления, привораживали любовь с помощью каких-то там ниток, связанных в узел, снимали венец безбрачия (Валерка, честно говоря, так и не понял, что это за штука такая)…

Ну а в интервью рассказывалось, как избавиться от недоброжелателей.

Дама-экстрасенс была женщина решительная и способы избавления предлагала очень радикальные! Советовала прибить к земле тень вредного человека. А не поможет – сделать из могильной земли куклу в его образе, а потом проткнуть ножом в том месте, где как бы находится куклино сердце. Что-то вроде этого и проделывал тот колдун!

Валерка отбросил газету.

Эти разговоры и статья разбудили такие ужасные воспоминания… Зачем он только поддался на уговоры Сан Саныча и согласился приехать!

Хотя, с другой стороны, куда деваться было? У родителей с завтрашнего дня начинаются, как обычно, летние полевые командировки: они оба геологи. Валерке оставаться дома не с кем. Надо куда-то уезжать. Именно поэтому он сорвался, как только занятия в школе закончились. Вчера, 29 мая, закончились – а сегодня, 30-го, он уже едет в Городишко. Сан Саныч – их единственный родственник. То есть Валерка обречен каждое лето таскаться в Городишко и вспоминать, вспоминать…

Поезд повернул, и в глаза начало светить солнце.

Тут газета пригодилась – ею удалось загородиться от ярких лучей. Но скоро Валерке надоело держать газету. Положил ее, зажмурился от света – и немедленно захотелось вздремнуть. Он привалился головой к стеклу…

Вдруг его кто-то позвал:

– Эй, слышишь? Ты спишь?

Валерка аж подскочил на жесткой вагонной лавке!

Прямо перед ним стоял Юран… ну, Уран Белов! Точно такой же, каким Валерка его помнил: высокий, тонкий, как спица, зеленоглазый, с белыми волосами; черты лица чеканные, словно изо льда выточены. И одет он был как всегда: в черный комбинезон с эмблемой горзеленхоза: раньше Юран подстригал деревья в Городишке.

– Знаешь, кто предаст? – спросил Юран своим мягким, негромким голосом. – Тот, кто у нас побывал – и не может этого забыть. Он навсегда с нами останется! Так что долго искать не придется.

И умолк, со странным выражением глядя на Валерку. С жалостью он смотрит, что ли?!

– Не понял… – пробормотал Валерка, сам себя не слыша от страха.

Но Юран только покачал головой – и стремительно отдалился от Валерки. Оказывается, он отплыл в своей лодке.

Лодка была необыкновенная: с нарисованными по бокам от носа глазами. Один глаз был синий, а другой зеленый. Глаза то открывались, то закрывались. И на самом деле не лодка это была, а…

Валерка вздрогнул и проснулся.

Какой Юран? Какая лодка с двумя глазами?! Это был всего лишь сон! Он просто задремал, привалившись к стеклу. Вот и приснилось то, о чем думал перед этим.

Думал про Юрана – Юран и приснился!

А вот не думай. Или тебе думать больше не о чем?

А между прочим, не получится в Городишке не думать про Юрана! И про Веру!

Ладно, надо взять себя в руки. Сан Саныч должен его встречать. Больно радостно ему будет увидеть племянника с такой кислой физиономией!

Поезд остановился. За окном прокричали, к первой, мол, платформе прибыла электричка сообщением Нижний Новгород – Городишко.

Валерка нацепил улыбку в тридцать два зуба, поправил ее, чтобы лучше сидела, снял с багажной полки рюкзак, завернул в газету пакет с оставшимися бутербродами, сунул в карман рюкзака – и потащил свое добро к выходу.

Спустился на перрон – и обнаружил, что напяливать улыбку мог бы и не спешить: Сан Саныча на перроне еще не было.

Валерка вертел головой, его толкали со всех сторон… На самом деле Городишко был не сильно многолюдный. Зимой в нем вообще полтора человека жили, а летом, конечно, наезжал народ: любители рыбалки и купалки, как выражался Сан Саныч.

Электричка уехала, приезжие разошлись, однако Сан Саныч так и не появился. На перроне оставались только Валерка и еще три человека. Высокий, худой, сутулый дядечка с седой головой и седыми усами и двое ребят: парень и девчонка, одинаково одетые – в голубые джинсы и белые футболки. Девчонке было лет тринадцать, а парень года на два, на три постарше.

Дядечку Валерка видел прошлым летом: это был здешний доктор Михаил Иванович Потапов, знакомый Сан Саныча. А парня и девчонку не знал. Это были, наверное, брат и сестра: оба голубоглазые, с льняными волосами, только девчонка розовощекая и крепенькая, а парень бледный и тощий. Ее волосы были завязаны в аккуратненький хвост, а его довольно неопрятные патлы мотались по плечам.

Парень осматривался с каким-то странным выражением: как бы и не видя ничего. И на Валерку он так же глянул – невидяще, – а потом уставился в пространство поверх его головы. А девчонкины глаза, наоборот, словно приклеились к нему!

– Привет, Валера! – сказал доктор Потапов, подавая ему руку. – К дядьке в гости приехал?

– Ну да. – Валерка огляделся. – Только его нету… – И насторожился: – Слушайте, а вы тут почему? Сан Саныч что, заболел?!

– С чего ты взял? – поднял брови доктор Потапов.

– Ну, его нет, а вы, врач, меня встречаете… – пожал плечами Валерка. – А это кто такие? – взглянул он на ребят, которые подошли ближе.

– Это Лёнечка Погодин, – сказал Михаил Иванович. – А это Валюшка Морозова.

– Валентина, – быстро поправила девчонка, зыркнув на Валерку исподлобья.

– Чтой-то? – смешно удивился доктор. – С утра была Валюшкой. Да еще пять минут назад Валюшкой была… И теперь вдруг Валентина. С какой печки ты упала, Валюшка?!

– Валюшка – зверушка, Валюшка – мягкая игрушка, – буркнула девочка. – Надоело!

«Валюшка – подушка, погремушка, душка, закидушка, нескладушка», – хотел предложить еще варианты Валерка, но не решился.

Еще обидится девчонка. Уж очень она, по всему видно, чувствительная!

– А просто Валя не пойдет? – осторожно спросил Михаил Иванович.

– Валентина! – отрезала девчонка, снова зыркнув на Валерку своими голубыми глазами.

– Ну, как скажете, барышня, – покорно вздохнул доктор. – Значит, это Лёнечка Погодин, а это Валентина Морозова. Они с твоим дядькой друзья.

– Надо же! – недоверчиво пробормотал Валерка. – А он никогда про таких друзей не рассказывал. И давно вы подружились?

– Зимой, – сообщила Валентина. – Тут у нас такое творилось…[14]

– Валентина! Помалкивай! – строго сказал доктор.

– Когда в компании все вдруг замолчат, то говорят, что в это время пролетел ангел, – пробормотал Лёнечка, все так же отрешенно глядя в пространство.

Валентина с обреченным видом завела глаза, но губы стиснула покрепче. Как будто замок навесила на сейф!

Впрочем, Валерка не сомневался, что этот сейф недолго будет закрытым. Или эта Валентина страшная болтушка (Валюшка-болтушка!), или он ничего не понимает в девчонках.

Хотя прошлое лето показало, что Валерка в них и впрямь ничегошеньки не понимает!

– Сан Саныч занят, да? – спросил он доктора. – И он вас попросил меня встретить?

– Ну… в общем, он давно рассказывал, что ты приедешь, – сказал Михаил Иванович. – А я до него дозвониться никак не могу по одному срочному делу. Уже часа три – и домой звоню, и на работу. И подумал: он ведь всяко будет на вокзале, чтобы тебя встретить! И поэтому мы решили сюда заехать. А Сан Саныча так и нету…

– И я тоже не мог до него дозвониться… Куда же он мог подеваться? – с тревогой спросил Валерка.

– Да говорил, что на кладбище собирался съездить, – пояснил доктор.

– Если на кладбище зарыть самоубийцу, особенно висельника, жди жестокого града, – меланхолически сообщил Лёнечка.

Валентина снова закатила глаза, но, к Валеркиному изумлению, сейф остался закрытым.

* * *

Доктор Потапов рассказал, что сегодня исполнилось десять лет со дня гибели предшественника и товарища Сан Саныча, бывшего начальника городишкинской полиции (вернее, милиции) Максимова. Сан Саныч решил проведать его могилку – и не вернулся. Ему беспрестанно названивали из отделения, и доктор Потапов звонил, но на звонки никто не отвечал.

Валерка вспомнил, что в прошлом году на кладбище ездили все вместе: он, Сан Саныч и вдова этого самого бывшего начальника баба Катя.

Баба Катя была соседкой Сан Саныча и относилась к нему по-матерински: наводила порядок, когда жилье одинокого мужчины, как она выражалась, «теряло человеческий облик», варила умопомрачительные гороховые и куриные супы, жарила умопомрачительные котлеты и пекла умопомрачительные пироги, которые Валерка обожал, особенно вишневые. Но теперь ни котлет, ни супов, ни пирогов ему больше не поесть. Оказывается, баба Катя тоже пропала – причем еще несколько дней назад.

– Что же это в Городишке делается? – возмутился Валерка. – Пропадают люди – и никто их не ищет?!

– Почему ты так думаешь? – удивился доктор Потапов. – Сан Саныч немедленно поднял тревогу, когда Катерина Ивановна домой не вернулась. Она ему говорила, что собирается сходить на кладбище – прибраться там, ну чтобы к десятилетию мужниной смерти ухоженной могилка была. Мы с твоим дядькой туда сразу поехали, и патруль он вызвал. Нашли сумку Катерины Ивановны с ключами и кошельком, а ее самой не было. Возможно, она просто забыла, зачем вообще туда пришла.

– Как так? – не понял Валерка.

– В последние полгода у Катерины Ивановны начались провалы в памяти, – объяснил Михаил Иванович. – Может быть, senior moments, так сказать, моменты возраста, может быть, что-то посерьезней. Нужно было в Нижний ехать обследоваться, но ее просто невозможно было заставить туда отправиться. Сан Саныч сам хотел отвезти ее, но она ни в какую не соглашалась. Не исключено, что у Катерины Ивановны на кладбище внезапно случился такой приступ и она не могла вспомнить, как здесь оказалась. Но куда она могла потом забрести, совершенно непонятно! Ее ведь практически все знают в Городишке, кто-то обязательно бы заметил. Но никто ее не видел. Полиция прочесала весь город, искали даже на реке… Но Катерина Ивановна исчезла бесследно. Может быть, вернется. Мы уж и объявления по всему городу расклеили… Сан Саныч очень переживал, все надеялся, что она вернется.

– Но у него-то не мог провал памяти случиться! – подавленно сказал Валерка. – Он должен был меня встретить! Он помнил об этом! Он мне даже звонил, только вызов оборвался. А потом он перестал отвечать…

И вдруг Валерку осенило:

– А может быть, Сан Санычу внезапно плохо стало? И он там, на кладбище, лежит без сознания?! Надо немедленно туда поехать.

– Сейчас сгоняем, – согласился Михаил Иванович, махнув в сторону довольно побитой «Нивы», стоявшей у здания вокзала. – Нет, погодите, я позвоню в полицию: пусть патрульную машину тоже отправят.

Валерку так и трясло от нетерпения, пока Михаил Иванович звонил в отделение и объяснял ситуацию.

– Да ты успокойся, – сочувственно сказала Валентина. – Ну не тот человек Сан Саныч, чтобы вдруг взять и пропасть!

– Если хочешь вернуть пропавшего, надобно пойти в сосновый лес и сговориться с боровиком, чтобы он отдал того, кого взял. Для этого берут с собой кошку и в лесу начинают ее душить. Заслышав кошачье мяуканье, боровик выходит к человеку и вступает с ним в переговоры, – меланхолично сообщил Лёнечка.

Валерка даже покачнулся от изумления.

– Прекрати! – взвизгнула Валентина. – Опять начал чудить?!

Валерка уставился на Лёнечку. Вроде бы парень как парень, только очень худой и бледный. Но выражение глаз…

– Он что, крезанутый малость? – пробормотал краешком рта, чтобы слышала только Валентина.

– Да кто его разберет! – ответила та с досадой, причем в полный голос. – Иногда нормальней нормального, а иногда как завернет что-нибудь этакое! Зимой он вообще одними приметами и всякими поговорками сыпал. «Словарь русских суеверий» наизусть шпарил! Ну тогда это было хотя бы к месту…

Она осеклась, стиснула губы и помолчала, как будто уговаривая себя о чем-то не говорить. Валерка по ее лицу видел, каких усилий ей это стоило! Наконец Валентина продолжила:

– Потом, когда Лёнечка у Михаила Ивановича пожил и в школу походил, он стал говорить нормально, как все. Но иногда его опять переклинивает – вот как сейчас. Ничего, это пройдет.

– А Михаил Иванович не его отец, я так понимаю? – спросил Валерка. – Он Потапов, а Лёнечка – Погодин…

Конечно, это было не слишком-то вежливо – обсуждать человека в его присутствии, – но Лёнечка выглядел так, словно он ничего не слышит. А если и слышит, то ему все это глубоко по фиг.

– Лёнечкиного отца убили много лет назад, – рассказывала Валентина, косясь на безучастного приятеля. – Мама его умерла, бабушка тоже. Он чуть не замерз этой зимой до смерти, его нашли, привезли в больницу. Он там и жил некоторое время. Потом его Михаил Иванович забрал, усыновить хочет, как меня мама Марина усыновила, в смысле удочерила. Только с документами мороки много. Сан Саныч нам знаешь как помогал! Хоть бы он нашелся скорей!

В это время Михаил Иванович закончил говорить по телефону, сунул его в карман и открыл дверцы «Нивы»:

– Патруль выехал. Встретимся на месте. Грузимся.

Когда начали садиться в машину, из-под нее лениво выбрался пыльный черный пес.

Валентина взвизгнула, шарахнулась, вцепилась в Лёнечкину руку.

Тот терпеливо вздохнул:

– Успокойся. Лето сейчас!

Пес прихрамывая потрусил по улице, опасливо оглядываясь. Видимо, побаивался, что Валентина с перепугу может дать ему пинка.

Над глазами у него было по смешному светлому пятнышку, а в общем-то выглядел он довольно уныло.

– Ты, может, есть хочешь? – спросил Валерка.

Пес мигом остановился и завилял хвостом. Валерка достал из кармана рюкзака газету и развернул ее.

Пес с урчанием вцепился в пакет с бутербродами и быстренько утащил его в кусты.

– Приятного аппетита, – усмехнулся Валерка и, сложив газету, снова сунул ее в карман рюкзака.

Ни одной урны поблизости не просматривалось, а выбрасывать газету прямо на тротуар или на газон было неохота. Городишко и так не блещет чистотой, не стоит еще больше мусорить.

– Ты не боишься собак? – с дрожью в голосе спросила Валентина.

– А ты боишься, что ли? – удивился Валерка.

– Боюсь, – буркнула она, отпуская Лёнечкину руку и забираясь на переднее сиденье «Нивы».

Валерка и Лёнечка сели сзади.

Тронулись.

Когда ехали мимо берега, Валерка не удержался – глянул-таки в сторону реки.

Ничего не изменилось! Вон старый причал, еще более покосившийся и почерневший от сырости, вон вросший в песок дебаркадер, рядом затон, где держат свои лодки местные рыбаки, в том числе и Сан Саныч, а поодаль – неуклюжее пластиковое сооружение: летнее кафе, где Ганка жила некоторое время у его хозяйки Фани и мыла там посуду…

Нет, кое-что изменилось: кафе заколочено, на площадке для парковки пусто, а раньше здесь всегда останавливались машины, идущие по федеральной трассе.

Наверное, Фаня уехала. Хотя это странно – бросить такой прибыльный бизнес: тут всегда было очень бойкое место, Ганка говорила, что ей приходится перемывать горы посуды!

Да какое, собственно, дело Валерке до противной, крикливой и толстой, как подушка, Фани, вечно одетой в «наволочки» с восточным узором!

И вообще, какое ему дело до всего остального!

Он отвернулся, чтобы не видеть ни заколоченного кафе, ни дебаркадера, ни берега, ни, главное, старого причала, где однажды к нему подошла Ганка…

«Все! Хватит! Вспоминаешь невесть что, а у тебя, между прочим, дядька пропал!» – сердито сказал себе Валерка.

А вот и кладбище.

Ворота были нараспашку. Около приземистого барака, где с одной стороны помещалась контора, а с другой – жилье сторожа, уже стояла патрульная машина. И тут же – огромный джип Сан Саныча!

Валерка к нему так и кинулся, но джип оказался закрыт.

Подошли двое крепких парней в полицейской форме. Поздоровались за руку с доктором, потом с Валеркой: они были знакомы по прошлому году. Их звали сержант Кравченко и рядовой Федин.

Полицейские сообщили, что контора нынче закрыта, а сторожа полдня на месте не было: зуб вырывал. Так что он не знает, когда приехал Сан Саныч. Да и вообще никого не видел.

– В самом деле, он был у меня на приеме сегодня, сторож здешний, – кивнул Михаил Иванович. – Я ведь тут на все руки от скуки, в том числе и за стоматолога.

Валерка нетерпеливо воскликнул:

– Чего ж мы стоим? Пошли скорей Сан Саныча искать!

– Движемся цепью, расстояние в две могилы, – скомандовал Кравченко. – Смотрим внимательно. Направление – вон та рощица, за ней находится могила товарища Максимова.

Вытянулись цепью, двинулись вперед.

Михаил Иванович был хмур и сосредоточен, Лёнечка шел с обычным отсутствующим видом. Проку с него было, конечно, не больно много, но все-таки лежащего между могил Сан Саныча даже он вряд ли бы не заметил.

Валерка опасался, что Валентина будет пищать и бояться, однако она держалась совершенно спокойно. Более того! Она даже расшнуровала кроссовки, сняла их и пошла босиком.

Лёнечка покосился на нее и тоже стащил, пятка за пятку, кроссовки.

– Какая земля теплая, – пробормотала Валентина, переминаясь с ноги на ногу. – Вот здорово!

– Вы чего? – хрипло спросил Валерка. – Неужели не страшно?!

Ребята разом помотали головами.

– Они зимой здорово поморозились, – обернулся доктор Потапов. – Что Лёнечка, что Валюш… то есть Валентина. Ступни практически утратили чувствительность. Надо эту чувствительность возвращать. Дома они носят носки с аппликаторами, а на улице при малейшей возможности ходят босиком по траве. Кладбищенская же земля обладает многими целебными свойствами. У нас даже дома на балконе ее целый мешок стоит, мы недели две назад набирали: чтобы ребятам ноги парить в горячей воде с примесью этой земли.

– А я читал в каком-то журнале, что из кладбищенской земли делают кукол, чтобы порчу на врагов наводить, – сообщил Валерка.

– Бр-р! – передернул плечами Михаил Иванович.

– Ну ты скажешь! – недоверчиво воскликнула Валентина.

– До чего только не додумаются злобные лукавцы, – буркнул Лёнечка.

И пошел дальше как ни в чем не бывало.

Остальные последовали его примеру.

«Странная парочка – эти усыновленные-удочеренные, – подумал Валерка. – Доктор тоже странноватый! Кладбищенская земля целебная – надо же до такого додуматься!»

Он рассеянно размышлял об этом, шныряя глазами по сторонам, но никаких признаков Сан Саныча не обнаружил. А вообще-то ему было не по себе – не любил он кладбищ.

А кто их любит, интересно?!

Скоро миновали рощицу и увидели большой гранитный памятник Максимову.

Все начали озираться с удвоенным вниманием, но напрасно: Сан Саныча, ни живого и здорового, ни без сознания, нигде не было.

Двинулись дальше и скоро дошли до края кладбища.

Встали около одинокой березы, снова огляделись.

Никого!

– Давайте его позовем, – предложила Валентина. И первая закричала: – Сан Саныч, вы где?! Отзовитесь!

Все тоже принялись звать пропавшего, но ответа не дождались.

Молчал только Лёнечка.

– А ты чего не кричал?! – возмутилась охрипшая Валентина.

– На кладбище кричать – мертвых будить, – буркнул тот.

У Валерки аж мурашки по спине пошли!

– Тогда почему ты нас не остановил?! – еще больше возмутилась Валентина.

Лёнечка только плечами пожал.

Валерка зябко передернулся, озираясь.

Тишина стояла такая, что аж в ушах звенело.

– Ну что, пошли еще поищ… – начал было сержант, но не договорил: Лёнечка вдруг резко махнул на него рукой и прошипел:

– Слушайте!

И тут Валерка понял, что это не от тишины у него в ушах звенит! Откуда-то доносился тонкий мелодичный перезвон. Буквально из-под ног!

Наклонился, раздвинул густую зелень травы – и увидел мобильник Сан Саныча! «Самсунг» в черном чехле! Это он звенел!

Ну и Лёнечка – даром что спит на ходу, а вон какой внимательный оказался!

Валерка схватил мобильник, открыл чехол. На дисплее слабо вспыхнула надпись «Валерку встретить» – и экран погас. Телефон разрядился, подав последний сигнал!

– Погодите, здесь еще что-то есть! – воскликнул рядовой Федин и вытащил из травы две связки ключей, бумажник, ручку и блокнот.

Ручку и блокнот Валерка видел впервые, а все остальное сразу узнал. Это были вещи Сан Саныча, которые он обычно носил в карманах! Бумажник его, ключи от дома и – с брелоком – от машины.

Валерка шагнул вперед, ничего не видя от волнения, и чуть не упал, обо что-то споткнувшись.

Это оказалась проржавевшая табличка, вбитая на какой-то могиле почти вровень с землей.

Рядовой Федин поддержал его под руку, а Кравченко строго сказал:

– Федин, дай-ка мне вещдоки, а то растеряешь!

Валерка нервно сглотнул.

Вещдоки… значит, сержант Кравченко уже не сомневается, что Сан Саныч стал жертвой преступления?!

Постоял, с необычайным вниманием глядя на эту ржавую табличку. На самом деле он изо всех сил старался сдержать слезы.

Где Сан Саныч?! Что с ним?!

Валентина подошла поближе и тоже уставилась на табличку.

– Здесь только номер какой-то написан, – сказала она. – Это почему?

– Так хоронят неопознанные трупы, – проговорил Михаил Иванович.

– Там тоже неопознанные трупы? – махнула рукой Валентина на еще одну такую же ржавую табличку – на самом краю кладбища, на склоне, ведущем к реке.

– Наверное, – пожал плечами Михаил Иванович. – Ребята, обуйтесь-ка. Неизвестно, сколько тут еще таких колышков натыкано. Напорешься на ржавую железяку – не обрадуешься!

Лёнечка постучал ногой об ногу и всунулся в кроссовки, а Валентина села, обтерла пыльные ступни носками, потом надела носки, кроссовки и принялась завязывать шнурки какими-то ужасно сложными узелками.

– Это называется «узел хирурга», – сообщила она, заметив, что Валерка таращится на эти хитросплетения. – Нас Михаил Иванович научил. Лёнечка вообще кроссовки не расшнуровывает, а я так не люблю. Этот узел целый день не развязывается! Я тебя научу, хочешь?

Валерка кивнул, чувствуя, что немного успокоился от ее незамысловатой болтовни.

– Пошли, пошли, – взял его за плечо Михаил Иванович и подтолкнул вперед.

Валентина не отставала от них.

Задержался только Лёнечка. Он снова взглянул на ржавый колышек – и вдруг его так и затрясло, даже ноги подкосились.

Лёнечка с трудом удержался от крика.

Что его так напугало? Он не знал, не понимал, откуда взялся этот внезапный приступ необъяснимого ужаса.

Ну, чья-то могила. Забытая, заброшенная… Такое бывает. Ну и что?!

Но стало страшно, страшно, невыносимо страшно!

Лёнечка бросился догонять остальных, но ему еще долго чудилось, будто вслед смотрят чьи-то холодные, ненавидящие глаза.

Если бы он оглянулся, то увидел бы, что из густых зеленых зарослей тут и там поднимаются стебли белой искрящейся травы и тянутся вслед ушедшим людям, жадно пошевеливая своими ворсинками.

Белой траве не нужны были все эти люди – ей нужен был только один из них. Но другие могли помешать расправиться с ним, поэтому она пока оставила будущую жертву в покое.

Этот человек никуда от нее не денется. Он вернется, обязательно вернется сюда – вернется ночью! И тогда она уничтожит его – как уже уничтожила тех троих обреченных. А потом дойдет черед и до всех остальных… И она настигнет их, где бы они ни скрывались!

* * *

Мама Марина уехала в Нижний проведать заболевшую сестру. Обещала вернуться через два дня. Это время Валюшка должна была провести у Михаила Ивановича вместе с Лёнечкой. Она ничего не имела против. Вдобавок должен был приехать племянник Сан Саныча.

Он приехал. Однако Сан Саныч исчез!.. И вообще все пошло не так, не так…

Валюшка нервно повернулась на бок, потом опять на спину, потом на другой бок.

Перед тем как отправить ее к Михаилу Ивановичу, мама Марина чуть ли не полдня стояла у плиты – и в результате Валентина принесла с собой немалый тазик с булочками и еще один с печеньем. Пообедать никто не успел, вот и наверстали упущенное за ужином, а заодно прикончили булочки и печенье. Очень старались, чтобы ничего наутро не осталось: ведь мама Марина пользовалась каким-то особенным французским рецептом и все это было вкусное, только пока свежее. А как зачерствеет – в рот не вломишь.

Короче, булочки с печеньем тяжело ворочались в желудке, а Валюшка ворочалась с боку на бок.

А еще разные мысли ворочались в голове и мешали даже посильней, чем булочки…

Ключи от машины и дома Сан Саныча забрали полицейские и нипочем не хотели отдавать Валерке. Поэтому Михаил Иванович пригласил его остаться ночевать у него, благо квартира большая, всем места хватит.

Ему-то хорошо, доктору Потапову! Его сразу после ужина вызвали к какому-то больному в деревню Безводную. Лёнечке тоже хорошо – он опять впал в привычную прострацию, сидел с отсутствующим видом… Впрочем, Валюшка к этому уже привыкла и никакого внимания на Лёнечку не обращала.

Да, им-то хорошо! А Валюшка была вынуждена весь вечер принимать огонь на себя и развлекать этого вновь прибывшего племянника. А тот так беспокоился о своем пропавшем дядьке, что на попытки развлечь его совершенно никакого внимания не обращал. Но самое печальное, что заодно не обращал внимания и на Валюшку…

Впрочем, она сразу поняла, что у них ничего не будет. Еще когда племянник вышел из поезда и посмотрел на нее как на пустое место. А когда она сообщила, что отныне будет зваться не Валюшкой, а Валентиной, ей показалось, он с трудом удержался, чтобы не бросить ехидненько: «Знаю-знаю, с чего ты вдруг имя решила поменять, Валюшка-толстушка! Из-за меня? Да мне все равно. Для меня ты ничто, никто и звать никак!»

Валюшка очень любила старый-престарый фильм «Человек-амфибия».

Впрочем, нет, такой классный фильм не может устареть. Он на все времена!

Короче, там Ихтиандр признается Гуттиэре в любви, а она такая: «Значит, это была любовь с первого взгляда?» Ну, Ихтиандр печально смотрит на нее своими потрясающими глазищами и спрашивает: «А разве бывает другая любовь?..»

Вот и Валюшка была уверена, что никакой другой любви быть не может. Только с первого взгляда! Или тебе сразу пронзило сердце, или не пронзит вообще.

Вот ей сердце пронзило. А этому племяннику – нет!

И не потому, что Валюшка уродина. Она хоть и плотненькая вся такая (небось станешь плотненькой, если почти каждый день будешь стряпню мамы Марины лопать!), но очень хорошенькая. Это все мальчишки в классе признают. Да и раньше, еще когда она в детдоме жила, ей вечно кто-нибудь объяснялся в чувствах. Но ей это было не нужно. А теперь не нужно племяннику. Он уже влюблен в какую-то девчонку – это сразу видно. И так же влюблен, как Валюшка – в него.

Сильно и безответно.

Она сама не знала, каким образом, но просекла ситуацию моментально!

С одной стороны, плохо, что влюблен. С другой – хорошо, что безответно! В таких случаях всегда остается надежда, что, может быть, когда-нибудь повезет другой…

Ну вот Валюшка и надеялась, что это волшебное «когда-нибудь» наступит хоть когда-нибудь!

Словом, она лежала и мечтала, как вдруг услышала, что в прихожей раздается какой-то странный скрежет.

Очень похоже было, что кто-то пытается открыть замок.

Михаил Иванович вернулся, что ли? Ну такого никак не могло быть. За это время он еще до Безводного не доехал!

Ага, понятно. Это Лёнечкой овладела страсть к ночным прогулкам!

С ним такое случалось. Все-таки, столько пережив, сколько они пережили минувшей зимой, можно иногда позволять себе некоторые странности. Странностей у Лёнечки было пруд пруди, и ночные прогулки еще самые безобидные из них!

У Валюшки тоже имелись свои странности. Например, она панически боялась черных собак.

А кто бы не боялся на ее месте, интересно знать?!

Ну, пусть Лёнечка идет, никуда он не денется. Надо только последить, чтобы дверь нараспашку не оставил, с него станется. Или вообще не захлопнул. А то будет до утра сидеть на ступеньках и ждать, пока Валюшка проснется. Звонить в дверь и будить всех ни за что не станет – он ведь жутко деликатный, Лёнечка Погодин!

Ни один нормальный человек не станет коротать ночь на ступеньках, но это ведь нормальный…

Словом, Валюшка выбралась из постели, надела халат, осторожно, чтобы не разбудить спящего племянника, прошла в прихожую и включила свет.

В прихожей уже никого не было, а дверь оказалась прикрыта очень аккуратно.

Не захлопнута, а прикрыта. Значит, Лёнечка скоро вернется.

– Ишь ты, научился! – усмехнулась Валюшка и протянула руку к выключателю, но тут взгляд ее упал на кроссовки, стоявшие под вешалкой.

Это были никогда не расшнуровываемые Лёнечкины кроссовки.

Лёнечкины!

То есть он дома? Он никуда не ушел?

А кто тогда ушел?

Валюшка нагнулась и уставилась на пол, где еще недавно стояли довольно крутые, хоть и здорово побитые кроссы Сан Санычева племянника.

Теперь их там не было. А с вешалки исчезла его серая ветровка.

Валюшка вернулась в коридор и обнаружила то, чего не заметила раньше. Дверь в кабинет Михаила Ивановича, где устроили на ночь гостя, была приотворена.

Так это не Лёнечка ушел, наконец-то догадалась Валюшка.

Это ушел Валерка!

Она ринулась в кухню и прижалась лицом к стеклу – как раз вовремя, чтобы увидеть племянника, который выходил из двора на улицу.

– Куда он, интересно, навострился? – пробормотала Валюшка. – Неужели к Сан Санычу? Но у него же ключа нет… Тогда куда же? Может, просто погулять? Может, у него тоже есть свои странности?

И вдруг… вдруг она увидела что-то, промелькнувшее по двору вслед за племянником.

Нечто промелькнуло – и исчезло, однако Валюшка отлично успела его разглядеть.

Это была собака.

Большая черная собака!

* * *

На улицах было тихо, темно и совершенно безлюдно. Иногда из-за облаков выглядывала полная луна, но почти сразу снова пряталась.

Валерке казалось, будто луна спешит скрыться, чтобы не мешать тому, кто постоянно смотрит ему вслед. От этого ощущения невозможно было избавиться! Он то и дело оглядывался, но сзади никого не было. Хотя один раз показалось, что какая-то большая собака перебегает дорогу.

Ну, собак Валерка не боялся.

Он боялся за Сан Саныча!

Наверное, у полицейских были какие-то догадки насчет исчезновения их начальника. В детективных сериалах это называется «иметь версии». Но никто ничего Валерке не говорил. А у него никаких версий не имелось.

Скорее всего, на Сан Саныча напали, ударили по голове. Потом куда-то уволокли, а по пути выкинули в траву его вещи.

Значит, напали не для того, чтобы ограбить. Не для того, чтобы угнать машину или забраться в дом. Им нужен был сам Сан Саныч.

Зачем?! Кому «им»?!

Первое, что приходило в голову: Сан Санычу мстят какие-то преступники.

Валерка даже представить не мог, кто и за что. Он ведь о работе своего дядьки практически ничего не знал. Может, у его сослуживцев и появились какие-то мысли на сей счет (версии!!!), но, как уже было сказано, делиться ими с племянником пропавшего начальника городишкинской полиции никто не собирался.

Валерка позвонил маме и сообщил, что все в порядке, только Сан Саныч, после того как его встретил, отправился на два дня в срочную командировку.

Мама поворчала было на тему, что не успел ребенок приехать, как оказался совершенно заброшенным, но потом вспомнила, кем работал ее деверь[15], и ворчать перестала. Договорились, что Сан Саныч позвонит ей, когда вернется.

Когда вернется… А когда это произойдет?!

Ладно, главное – чтобы произошло. Главное, чтобы он все-таки вернулся!

Валерка не мог спать: все время думал об этом. И до того додумался, что ему стало казаться: разгадка исчезновения Сан Саныча может найтись у него дома.

Конечно, полицейские там побывали – ведь они с кладбища поехали прямо туда. И Валерку взяли с собой. Они зашли в дом, оглядели все комнаты, но довольно бегло. Валерка не мог понять, почему никто не роется в ящиках письменного стола, не перебирает бумаги в папках, не включает компьютер, чтобы проверить почту. А потом случайно услышал, как сержант Кравченко сказал второму полицейскому:

– Сказать по правде, я здорово надеялся, что мы найдем товарища Черкизова где-нибудь под столом у него дома, как в прошлый раз.

– Ну, значит, мы найдем его где-нибудь с лодкой на берегу, как в позапрошлый раз, – ответил его напарник, и они слаженно хихикнули, видимо уверенные, что никто ничего не слышал.

Однако Валерка слышал! И понял: полицейские были уверены, что Сан Саныч просто напился! Пошел на кладбище помянуть старого товарища, ну и… помянул от всей души. И потерял там все свои вещи. А сам куда-нибудь забрел – и уснул.

Вообще, Валерка презирал пьянство и пьяниц. Но сейчас он был бы просто счастлив, если бы полицейские оказались правы. Только бы Сан Саныч был жив! Только бы с ним ничего ужасного не произошло!

И все же он чувствовал: полицейские не правы! Сан Саныч мог, конечно, выпить… однако он ни за что в жизни не напился бы до потери сознания в тот день, когда должен был встречать Валерку. Ведь Сан Саныч так его ждал! Так уговаривал приехать!

«Ты мне за сына, – говорил он не раз. – Если б мой не умер, вы были бы с ним друзья».

У Сан Саныч была когда-то жена. Она умерла, а вместе с ней умер ребенок, который должен был у нее родиться. Сан Саныч почему-то не сомневался, что это был сын. Он очень сильно любил жену – и так и остался на всю жизнь одиноким.

И Валерку он очень любил. Сан Саныч обязательно бы встретил его! А если не сделал этого, значит, ему помешали какие-то непреодолимые обстоятельства.

Но какие?!

Как Валерка ни просил, полицейские не разрешили ему остаться дома у Сан Саныча. «Нельзя до выяснения обстоятельств дела», – сказали они. И заперли дом, а ключи забрали.

Но Валерке это не могло помешать. Штука в том, что в кирпичной ограде, которая разделяла участки Сан Саныча и бабы Кати Максимовой, был устроен маленький тайничок. Там лежал запасной ключ. Знали о тайничке трое: Сан Саныч, Валерка, ну и баба Катя, конечно. Она брала этот ключ, когда приходила к Сан Санычу в его отсутствие – прибраться или принести еду. А Сан Саныч завел этот запасной ключ на всякий случай.

– Мало ли что, – говорил он. – А вдруг потеряю свой? Как-то неловко будет начальнику полиции в своем доме дверь взламывать, будто ворюге какому-нибудь.

Валерка не сомневался, что ключ по-прежнему на месте. Спать он все равно не мог, поэтому потихоньку, стараясь никого не разбудить, выбрался из квартиры Михаила Ивановича. Дверь захлопывать не стал: его ночная вылазка должна остаться тайной. Он осмотрит дом Сан Саныча, а потом вернется – даже Валентина и Лёнечка не заметят его ухода. Только надо действовать очень осторожно, чтобы полицейские не заподозрили, что кто-то вмешивается в их дела. Полицейские такого не любят: они во всех сериалах отчаянно враждуют с частными детективами, даже если те стараются им помочь.

Внезапно за спиной что-то прошелестело.

Валерка резко обернулся – и снова ему показалось, что мелькнула тень собаки.

Может, это тот самый пес, которого он покормил на вокзале?

Валерка свистнул.

Тишина.

Наверное, псина умчалась по своим ночным делам. Ну и ладно.

Дом Сан Саныча был обнесен довольно высоким каменным забором с металлическими воротами и калиткой в них. Открыть калитку и ворота можно было только особым ключом. Этого ключа у Валерки, понятное дело, не было, зато он знал, где находится одна секретная планка. Отодвинул ее – открылось окошечко, достаточное, чтобы только руку просунуть.

Валерка так и поступил. А потом нашарил кнопку внутреннего замка – и калитка распахнулась.

Вошел, снова запер ее, прокрался по двору к кирпичной стене между двумя участками и нашел тайник.

Отлично! Ключ оказался на месте. Это был как бы привет от Сан Саныча, и у Валерки стало чуточку полегче на душе.

Стараясь держаться в тени, будто ночной воришка, он поднялся на крыльцо, открыл дверь, вошел в дом.

И немедленно сделалось так страшно и тоскливо в темноте, что захотелось включить свет. Но его могли заметить с улицы. Вдруг именно сейчас мимо проедет патрульная машина? Тогда проблем не оберешься.

Стоп, тут же шторы должны быть! Очень плотные.

Валерка подошел к окну, попытался задернуть шторы, но их заело.

Ладно, жалко тратить на них время. Можно ограничиться фонариком мобильника.

Фонарик был мощный, но Валерка только сейчас осознал: он сам не знает, что именно надо искать. Если бы Сан Саныч оставил ему записку, ее увидели бы еще днем…

И все же он не сдавался. Сначала решил обшарить холл, потом подняться в кабинет, на второй этаж.

В холле стояли диван, журнальный столик, два кресла и книжный шкаф. На столике Валерка еще днем заметил вазу с увядшими ирисами.

Такие роскошные ирисы росли только в саду у бабы Кати. Наверное, это она принесла их Сан Санычу. Суп, пироги – и цветы.

Принесла, когда была здесь в последний раз…

Валерка вздохнул и скользнул лучом фонарика дальше.

На диване и креслах пусто. В книжном шкафу он копался долго. У Сан Саныча было много книг!

В одной из них оказались вложены какие-то бумаги. Валерка раскрыл ее и увидел две фотографии.

На одной была изображена коротко стриженная женщина в шортах, футболке и высоких резиновых сапогах. В одной руке она держала удочку, а в другой – садок с рыбой и радостно улыбалась.

Эту фотографию Валерка видел и раньше. Сан Саныч рассказывал, что его жена Надюша очень любила реку, рыбалку…

Вторую фотографию Валерка тоже видел раньше. Собственного говоря, это была даже не фотография, а листовка. Такие часто можно увидеть на стендах полицейских управлений, да и на стенах домов тоже. На них обычно написано: «Разыскивается опасный преступник» или «Помогите найти человека». На листовке, которую держал в руках Валерка, было написано: «Разыскиваются те, кто знает эту девочку».

Девочка была очень хорошенькая, с растрепавшимися косичками и огромными черными глазами в круто загнутых черных ресницах.

Валерка ее знал.

Это была Ганка.

Он выключил фонарик, но все равно видел эти черные глаза и круто загнутые ресницы. Таких он больше никогда в жизни не видел. Ни у кого! И не увидит никогда.

Она была одна на свете – такая…

Валерка аккуратно сложил листовку с изображением Ганки и спрятал в карман ветровки. Раньше у него уже была такая же листовка, но потом Валерка ее выбросил – когда узнал, кто такая Ганка на самом деле. А сейчас вдруг подумал: ну и дурак же он! Ганка и Марья Кирилловна – это вообще разные люди и даже, если так можно выразиться, разные существа. Зачем забывать те два дня, которые, может быть, были самыми прекрасными в его жизни? Сан Саныч ведь не забыл свою жену, хотя она теперь мертвая, утонула много лет назад, от ее тела вообще остались только атомы и молекулы… Сан Саныч ведь не ужасается, думая про эти молекулы. Да он про них и не думает! Он вспоминает свою любимую Надюшу, думает только о том, как им было хорошо вместе, и радуется, что она однажды встретилась ему, что вообще была в его жизни.

Так почему Валерка не может вспоминать Ганку – и радоваться тому, что она однажды встретилась ему, что вообще была в его жизни?!

И впервые за весь этот год ему стало не больно, не стыдно от воспоминаний о ней, а хорошо и легко на сердце!

Валерка ласково погладил карман, в котором лежала листовка, и вдруг услышал, как на улице, совсем близко, завыла собака. Было что-то невыразимо жуткое в этом звуке!

И тут же собака громко и злобно залаяла.

Валерка шагнул к окну, однако замер, услышав какой-то странных шорох, напоминающий шелест сухих цветов.

Луна с откровенным любопытством приникла к окну. И в ее ледяном, бледном, голубовато-белом свете Валерка увидел, как засохшие ирисы вдруг поднялись над вазой, словно кто-то вытащил их оттуда.

* * *

– Да что ж это я стою?! – всполошилась Валюшка.

Она кинулась в комнату, где спала, и торопливо переоделась. Умылась в ванной, кое-как собрала в хвост свои длинные гладкие светлые волосы и выскочила в коридор. Обулась, проворно завязала шнурки знаменитым «узлом хирурга», набросила ветровку и только взялась за ручку двери, как в коридор выглянул заспанный, всклокоченный Лёнечка.

– Ты чего? – спросил он, зевая и сонно щурясь.

Валюшка в двух словах объяснила: племянник Сан Саныча куда-то ушел, а вслед за ним прошла большая черная собака. И Валюшка боится за него!

– Какие мы дураки, что не взяли у него номер мобилы, – сокрушенно сказала Валюшка. – Сейчас бы позвонили, узнали, что с ним и как он. А теперь надо идти! Вдруг ему помощь понадобится?

Лёнечка поморгал-поморгал, потом осторожно спросил:

– А этой собаки ты разве не боишься?

– Боюсь, – призналась Валюшка. – Но за него еще больше боюсь.

– Ага, – сказал Лёнечка. – Понятно.

И тут до Валюшки дошло: да ведь она себя только что выдала, и еще как! Теперь только чокнутый не догадается, что она влюбилась в племянника Сан Саныча!

Хотя Лёнечка и есть чокнутый. Значит, он не догадается. Он может подумать, что Валюшка всего лишь проявляет вполне естественную тревогу за ближнего своего. Или вообще подумает что-нибудь несусветное!

И Лёнечка тут же это подтвердил, промямлив:

– Ежели кто подвержен боязни, тому надо на руке яхонт лазоревый носить. Он и тревоги изгоняет, и красоту лицу придает.

Валюшка фыркнула, но тут Лёнечка сказал нормальным голосом:

– Подожди меня. Вместе пойдем. Я быстро.

Валюшка и слова молвить не успела, как он исчез в своей комнате – и почти мгновенно вернулся одетым. Проворно вскочил в кроссовки и взялся за дверь:

– Двинули.

Захлопывать замок они не стали: вдруг разминутся с Валеркой и он вернется раньше их?

«Вообще надо научиться скрывать свои чувства, – наставляла сама себя Валюшка. – Если я не нравлюсь Валерке, он не должен заподозрить, что он мне – совсем наоборот!»

Вышли во двор, свернули на улицу. Тишина стояла, тишина и темнота, только ветер слегка шевелил листья деревьев, и они о чем-то перешептывались с травой.

– А куда он пошел? – спросил Лёнечка. – В какую сторону?

Валюшка пожала плечами, только сейчас поняв, какую глупость сморозила. В самом деле, где искать Валерку? Куда он направился? Вряд ли просто так, бесцельно, по улицам шлендрает!

– Может, опять на кладбище пошел? – пробормотала нерешительно.

– Я бы на его месте пошел к дому Сан Саныча, – спокойно ответил Лёнечка, и Валюшка уставилась на него круглыми глазами.

Они уже больше полугода знакомы, видятся каждый день, вообще, можно сказать, лучшие друзья, их даже за брата и сестру принимают, а она до сих пор не может привыкнуть к этим перепадам Лёнечкиного состояния. То он лопочет что-нибудь этакое, не разбери поймешь, а то в тупик ставит своей совершенно железной логикой. Вот почему Валюшке и в голову не пришло, что Валерка может к Сан Санычу домой вернуться?! А ведь догадаться об этом было так просто!

– Ладно, давай туда наведаемся, – согласилась она. – Только… надо зайти ко мне домой и взять айсбайль.

– Сейчас лето, – напомнил Лёнечка.

– Ну и что? – буркнула Валюшка.

После того что она испытала зимой, она почти не расставалась с топориком альпиниста: маленьким легким ледорубом, который называется айсбайль. Валюшка таскала его с собой в рюкзачке или в школьной сумке, хотя, конечно, это была лишняя тяжесть. Но летом она немного расслабилась – вот и забыла прихватить айсбайль, когда проводила маму Марину и отправилась к доктору Потапову. К тому же руки у нее были заняты тазиками с печивом: если нести айсбайль, то разве что в зубах, а он ведь железный!

Валюшка уже повернула было к дому мамы Марины, но вдруг спохватилась, что если они с Лёнечкой туда пойдут, то потеряют кучу времени. От обычной бродячей собаки не обязательно отбиваться айсбайлем – для нее и палки хорошей хватит.

Она побрела по тротуару, вглядываясь под деревья на обочине: не валяется ли там подходящий сук.

Очень кстати ветер унес легкие тучки с небосклона, и вышла круглая, яркая, словно добела отмытая луна.

Вскоре сук нашелся – довольно увесистый, напоминающий хорошую дубинку. Для Валюшки он оказался даже тяжеловат, поэтому нести его вызвался Лёнечка.

Они пошли по направлению к дому Сан Саныча. Идти предстояло совсем недалеко – квартала три, и когда они были уже на полпути, вдруг впереди раздался заунывный собачий вой.

Валюшка затряслась от страха и схватила Лёнечку за руку:

– Слышишь?

– Кажется, это в той стороне, где дом Сан Саныча, – сказал Лёнечка. – Пошли скорей!

Валюшку не надо было уговаривать – она понеслась со всех ног.

Лёнечка, волоча увесистый сук, едва поспевал за ней.

«Услышать собачий вой лунной ночью – к сердечной печали и потере друга», – подумал он, тяжело дыша.

* * *

Валерка отшатнулся, наткнулся на кресло и свалился в него.

Ирисы проплыли мимо, и кто-то укоризненно прошептал:

– Ну разве он подольет водички цветочкам?!

Никого не было видно. Одни только надсадные вздохи блуждали по комнате…

Собака на улице продолжала надрывно лаять. И вновь кто-то шепнул озабоченно:

– Пойти, что ль, посуду прибрать?

У Валерки пересохло в горле. Он тупо смотрел, как ирисы медленно плывут по направлению к кухне, сопровождаемые чьим-то укоризненным бормотанием.

Чьим-то?! Он знал этот голос! Он его сто раз слышал!

– Баба Катя! – крикнул Валерка.

Вернее, ему только показалось, что он крикнул. На самом деле издалось только слабое сипение.

Кухонная дверь открылась и закрылась. Ирисы исчезли.

Валерка сорвался с кресла, одним прыжком подскочил к кухонной двери и распахнул ее.

Ирисы лежали на кухонном табурете, а на столе была расстелена клетчатая скатерка.

Валерка ее сразу узнал…

Баба Катя не признавала сумок. Она всю свою стряпню увязывала в такие вот клетчатые скатерти и приходила к Сан Санычу со смешными старомодными узелками.

«Так вкуснее», – уверяла она.

Валерка удивлялся, а Сан Саныч даже не спорил.

«Однажды принесла кастрюлю с куриной лапшой, – рассказал он Валерке. – Принесла в сумке… Лапша была пресная, совершенно невкусная… а между прочим, это ее фирменное блюдо!»

С тех пор против смешных узелков никто не возражал.

И вот теперь одна из клетчатых скатерочек бабы Кати лежала на столе и чьи-то невидимые руки аккуратно ставили на нее эмалированную кастрюльку, две расписные глиняные миски, разделочную доску – наверное, на ней баба Катя приносила очередной пирог. Может быть, даже вишневый…

– Так, вроде бы все собрала, – донесся до Валерки озабоченный шепот. – Теперь ему уж больше ничего не понадобится. Зачем ему теперь…

– Баба Катя! – выдавил Валерка. – Это вы?! Баба Катя!!

Над горкой посуды медленно выступили из тьмы очертания пухлых женских рук. Но они были белесыми, прозрачными, призрачными.

– Баба Катя, что с вами случилось? – бормотал, задыхаясь, Валерка. – Что случилось?

Он заметил странную вещь – с каждым его словом бабу Катю было видно все отчетливей. Теперь стало можно различить очертания ее полной фигуры, потом появилась голова с гладко причесанными седыми волосами. Выступило из тьмы лицо, и, как ни был Валерка испуган и потрясен, слезы невольно навернулись у него на глаза – таким печальным выглядело это лицо.

Это была воистину смертельная печаль, и Валерка осознал, что перед ним не просто видение, а призрак мертвой женщины. Бабы Кати нет в живых!

Он торопливо вытер глаза и уставился на призрак. И только сейчас заметил, что бледное лицо, руки, шея, даже вся одежда бабы Кати были покрыты множеством маленьких дырочек.

– Баба Катя, – пробормотал Валерка, – что это… что с вами сделали?!

– Трава, – тихо ответил призрак, теряя четкость очертаний. – Тра-ва-а…

– Где Сан Саныч? – закричал Валерка. Он протянул вперед руки, но они прошли сквозь прозрачный, с каждой минутой бледнеющий силуэт.

Голос бабы Кати был уже еле слышен.

– Троица… береза… – выдохнула она – и все стихло.

Валерка еще несколько мгновений бестолково шарил руками в воздухе, но рядом уже никого не было.

Баба Катя исчезла.

На столе так и остались лежать засохшие цветы и посуда.

Сам не зная зачем, Валерка собрал все четыре угла скатерки и попытался связать их, но не смог – руки дрожали. Потом дрожь перешла на тело, и Валерку затрясло так, что пришлось вцепиться в стол – иначе не удалось бы, наверное, удержаться на ногах.

И тут до него донесся с улицы громкий крик:

– Валерка! Ты здесь? Это мы! Это Валентина и Лёнечка! Ты здесь? Открой!

* * *

– Да… неважные пошли дела, коли стали являться мертвые и высказывать свои обиды, – пробормотал Лёнечка. – А вообще-то, в нежилом доме и должна обитать одна нежить. Пропал хозяин – пришли другие.

– Интересно, почему баба Катя все же появилась именно здесь? – спросила Валентина.

– Ну, пока мертвеца до сорока дней отчитывают, он к жизни пытается вернуться и норовит завершить те дела, что доделать не успел, – ответил Лёнечка. – Она вот посуду хотела забрать…

Валерка смотрел на них, натурально вытаращив глаза. Даже потрясение и ужас улеглись! Прежде всего потому, что эти двое вообще никакого потрясения и ужаса не испытывали, слушая его рассказ. Теперь, когда задвинули шторы (они почему-то мигом послушались Валентину и безропотно задернулись) и включили свет, все случившееся ему самому стало казаться совершенной фантастикой. Однако Валентина и Лёнечка восприняли появление бабы Кати как нечто вполне естественное и даже обыденное! Будто встреча с привидением – это что-то само собой разумеющееся!

– Только вот что странно, – задумчиво проговорила Валентина. – Как ты мог увидеть призрак? Это ведь не каждому дано… Полная ерунда, будто призраки являются всем напропалую. Я читала, что на самом деле их увидеть могут только некоторые.

– Только некоторые? – повторил Валерка удивленно. – Типа, избранные? Значит, я тоже избранный, если видел бабу Катю?

– Видимо, да, – задумчиво сказала Валентина. – Но почему?! Слушай, а ты, случайно, на грани смерти никогда не находился? Или, может быть, клиническую смерть переживал?

Валерка даже ответить не смог на такой ужасный вопрос – только головой помотал.

– Тогда тем более странно, – протянула Валентина. – Да, Лёнечка? Ну, нас зимой призраки мучили, с этим все понятно – но он вообще тут при чем?!

Этого тона самодовольной всезнайки Валерка снести не мог. Врет и не краснеет! Вот уж воистину Валюшка-погремушка!

– Ага, понятно, – фыркнул он с отвращением. – Хочешь сказать, вы оба смотрели, так сказать, в глаза смерти?

– Было дело, – пробурчал Лёнечка. – Врагу не пожелаешь.

И даже передернулся.

– Правда, что ли? – недоверчиво спросил Валерка.

Лёнечка кивнул и махнул рукой в сторону Валентины: мол, пусть она расскажет.

– Понимаешь, – начала она нерешительно, – Лёнечка с бабушкой жили в совершенно глухой, заброшенной деревне. Прошлой зимой, в декабре, его бабушка умерла. Он пошел в город, к людям, и чуть не заснул в сугробе.

– Метель песни пела, ага, – мечтательно улыбнулся Лёнечка. – Я и лег послушать, а как метель стихла и песни смолкли, проснулся.

– В общем, он был недалеко от гибели, – продолжала Валентина. – Я тоже. На меня обрушился сугроб с крыши. Я замерзла до смерти и даже попала в ад.

– Ну и как, согрелась там, возле адского пламени? – хмыкнул Валерка, но тут же пожалел об этом: глупая получилась шутка.

– Это был ледяной ад, – очень серьезно ответила Валентина. – Он называется Хельхейм. Его обитатели – люди, погубленные зимой. Замерзшие в сугробах, утонувшие в ледяной воде… Там меня заставили дать зимнюю клятву, но все же мне удалось оттуда вырваться! Меня спасли айсбайли – разрушители Хельхейма. А к жизни вернули доктор Михаил Иванович и мама Марина. Я была совсем как сосулька, вернее как снегурка: в тепле не могла находиться, обычное прикосновение меня обжигало… Вдобавок силы ледяного ада не оставляли в покое. Меня преследовали зимние призраки, ожившие мертвецы, но самым страшным был Гарм.

– Это кто такой? – спросил Валерка, силясь понять, врет или не врет Валентина. Вроде бы несет какую-то пургу. Но в ее голосе было нечто такое, что заставляло ей верить.

В ее голосе звучал искренний ужас…

Точно так же трясло бы от ужаса Валерку, если бы он начал кому-нибудь рассказывать о Вере-мегере и о том, что происходило совсем рядом с Городишком, на Туманном острове прошлым летом.

– Гарм – это четырехглазый черный пес, страж Хельхейма, – продолжала Валентина. – Когда нам удалось с помощью одного из айсбайлей заманить его в ловушку, он освободил меня от клятвы, но пригрозил, что когда-нибудь зимой меня погубит черный пес. С тех пор я боюсь черных собак. Тут сейчас лаяла одна около ворот, но убежала, когда мы ближе подошли. А то у нас была такая хорошая дубинка… – Валентина криво улыбнулась. – Понимаю, что летом проклятие не действует, но… все равно стрёмно.

– Ты говоришь, что айсбайль этот вам помог… а кому – вам? Вам с Лёнечкой, что ли? – спросил Валерка.

– Ну да. Айсбайль вообще через него со мной общался.

– Почему? – изумился Валерка, оглянувшись на Лёнечку, который снова сидел с отсутствующим видом.

– Айсбайлем стал его убитый отец, – объяснила Валентина.

– О господи… – пробормотал Валерка. – Ну, ребята… ну и дела!

– Честно, я не вру, – сказала Валентина, глядя на него очень серьезно. – А вот ты чего-то не договариваешь.

– В смысле? – насторожился Валерка.

– Да ты как-то не очень удивился, – пояснила Валентина. – Другой на твоем месте орал бы, что этого не может быть, хватит мне лапшу на уши вешать и все такое. А ты воспринимаешь все совершенно спокойно.

– Я тоже удивился, что вы с Лёнечкой восприняли мой рассказ о появлении бабы Кати совершенно спокойно, – усмехнулся Валерка. – Вы тоже не стали орать про лапшу на уши.

– Я же тебе говорю – мы всякого навидались. А ты… ты тоже навидался? Помню, ходили в Городишке разговоры про каких-то зеленых зайцев, про какие-то страхи на острове… Это правда было? И ты это видел?

– Правда, – буркнул Валерка. – Видел. Только грузить вас этим сейчас некогда. Надо Сан Саныча искать, а мы время теряем!

– Да где ж его искать-то? – беспомощно развела руками Валентина.

– Жаль, что ты бабу Катю не спросил об этом, – подал голос Лёнечка.

– Как это не спросил?! – воскликнул Валерка. – Да что толку? Я спросил, где Сан Саныч. А баба Катя пробормотала: «Троица… береза…» И исчезла. Ерунда какая-то.

– Почему ерунда? – удивился Лёнечка. – Никакая не ерунда! Известно, что если на Троицу ночью под кладбищенской березой посидеть, то можно увидеть своих умерших родственников и поговорить с ними. Только надо до первых петухов успеть.

– Что за чудеса? – пробормотал Валерка. – Береза тут при чем?

– Ну, деревья иногда такие номера выкидывают! – восторженно воскликнул Лёнечка. – К примеру, в купальскую полночь они сходят с места, блуждают по лесам и переговариваются друг с другом.

– Ага-ага, наш Лёнечка в своем репертуаре, – хмыкнула Валентина. – Слушай его больше!

– Посидеть под кладбищенской березой… – повторил Валерка. – Кто-нибудь помнит, где на том кладбище березы растут?

Все призадумались. На кладбище было полно тополей и ясеней, как и во всем Городишке, но берез там что-то не наблюдалось.

Хотя…

– Вспомнил! – закричал Валерка. – Неподалеку от могилы Максимова есть береза. Как раз под ней мы нашли вещи Сан Саныча!

– Точно! – хлопнула в ладоши Валентина. – Погоди, ты что, в самом деле собираешься идти ночью на кладбище?!

– Ну да, – буркнул Валерка.

– Спятил, что ли?! – сердито воскликнула Валентина. – Нашел, кому верить! Откуда бабе Кате знать, где Сан Саныч?! Она же призрак!

– Призракам такое ведомо, о чем живые и подозревать не могут, – наставительно изрек Лёнечка.

– Баба Катя исчезла – и Сан Саныч исчез, – сказал Валерка. – Странное совпадение! Может быть, она и в самом деле все знает о тех, кто исчезает. Кроме того…

– Кстати, еще одна женщина исчезла не так давно, – вдруг перебила его Валентина. – Примерно месяц назад. Она держала кафе около федеральной трассы, недалеко от берега. Может, видел? Оно называлось «У Фани».

– Да ты что?! – так и ахнул Валерка. – Фаня исчезла?! А я-то думал, почему кафе закрыто в самое бойкое время!

– Ты ее знал? – удивилась Валентина.

– Немного знал, – кивнул Валерка. – У нее жила…

И осекся.

– Ну? – нетерпеливо ткнула его в плечо Валентина, однако он промолчал.

Валерке меньше всего хотелось рассказывать этой Валентине, у которой так и сверкают глаза от любопытства, что у Фани жила Ганка. Тогда придется рассказывать и про все остальное. Про мучительное, незабываемое… самое дорогое!

Вот удивительно! К примеру, про страшные – по-настоящему страшные! – приключения на острове он вполне готов рассказать, когда придет время. А про Ганку – нет. Он даже имени ее произнести не может.

«Дурак, зачем я вообще сюда приехал?!» – в очередной раз упрекнул себя Валерка. А потом вспомнил пропавшего Сан Саныча… Нет, хорошо, что приехал! На кого дядьке еще надеяться, как не на племянника?!

– Короче, я на кладбище обязательно схожу. Надо только узнать, когда эта самая Троица настанет. Вот дождусь ее…

– А чего ждать-то? – подал голос Лёнечка. – Завтра Троица. В этом году она на тридцать первое мая выпадает, ну а сегодня тридцатое. То есть нынче как раз та самая ночь, когда под березой надо сидеть.

Валерка даже покачнулся!

Ничего себе… прямо сейчас идти на кладбище?!

– Ну что ж, – еле выговорил он. – Надо – значит, надо!

– Я с тобой пойду, – вдруг сказала Валентина.

– Куда? На кладбище?!

– Ну да, – кивнула она. – Мне Сан Саныч однажды жизнь спас. Я бы в прорубь свалилась и утонула, но он меня спас. Поэтому я очень хочу ему помочь. И пойду с тобой.

– Ага-а, – протянул Лёнечка. – Коне-ечно…

Валентина бросила на него убийственный взгляд, но Валерке было не до того, чтобы задумываться о смысле ее взглядов.

Он был просто поражен.

Вот это девчонка! Оказывается, не такая уж она игрушка-погремушка, какой показалась сначала. И с какими-то адскими псами сражалась, и на кладбище собралась идти среди ночи… Натурально бесстрашная девчонка! С такой можно и в разведку, и на кладбище!

– Ну если так, я тоже с вами пойду, – сказал в это время Лёнечка. – Мне Сан Саныч тоже помогал. Нельзя его бросать.

– Ребята, ну вы… – пробормотал Валерка. – Я даже не ожидал, честное слово…

– Ладно, на дорогу лишнее болтать – только путь удлинять, – провозгласил Лёнечка. – Пошли.

– Надо зайти за айсбайлем, – спохватилась Валентина.

– За кем?! – заорал изумленный Валерка, вообразив, что Валентина предлагает зайти за тем самым нереальным существом, которое помогло ей избавиться от зимних призраков.

– Не за кем, а за чем, – поправила она. – Айсбайль – это топорик альпиниста. Ледоруб. Нам его оставил Лёнечкин отец.

– Да зачем нам этот ледоруб? – отмахнулся Валерка. – Ты с кем на кладбище драться собралась? Ожившие мертвецы только в триллерах бывают.

– А призраки? – серьезно спросила Валентина.

– А, ну да… – вспомнил Валерка. – Призраки… да. Но топориком призраков бить все равно бесполезно. Так что вперед. До кладбища еще идти да идти. И пока березу разыщем… А будем туда-сюда мотаться, так и время пройдет. Кстати, кто-нибудь знает: первые петухи – это во сколько?

– Вскоре после полуночи. Примерно полпервого, – сообщил Лёнечка.

– Да вы на часы посмотрите! – воскликнул Валерка. – Когда тут ходить туда-сюда? Некогда!

– Ладно, двинули, – согласилась Валентина. – Только ты, Лёнечка, не забудь хотя бы тот сук, который мы подобрали. Ты его где бросил, около крыльца?

Лёнечка шагнул к двери.

– Погодите! – сказал Валерка. – У всех мобильники с собой?

Лёнечка и Валентина похлопали себя по карманам курток.

– Фонари в них есть?

Оба слаженно кивнули.

– Берегите зарядку до кладбища, чтобы не шариться там в темноте, – скомандовал Валерка. – А теперь пошли!

* * *

Днем на машине доктора Потапова они домчались до кладбища очень быстро, но пешком, да еще ночью это оказался не слишком близкий путь.

Валерка шел и снова думал о том, что деревья с прошлого года очень сильно разрослись и выглядят неопрятно. Свет немногочисленных уличных фонарей с трудом пробивался меж ветвей. Видимо, в фонарях были уже старые лампы, они едва держали напряжение, поэтому иногда свет начинал вдруг меркнуть, мелькать, и тогда Валерке казалось, что свет дрожит и ежится от страха.

Так же, как он.

Ну да, было страшно, очень страшно! Однако ни на миг не прокралось в душу колебание, ни на миг не усомнился он в принятом решении.

Валерка знал: в Городишке может произойти все что угодно, самое невероятное. Прошлым летом он это накрепко усвоил. Поэтому готов был участвовать в любом ужастике, лишь бы только спасти Сан Саныча.

Само собой, он меньше всего хотел бы встретиться с его призраком. Лучше бы увидеть Сан Саныча живым и здоровым! Ладно, пусть больным, пусть даже раненым, но только живым!

– По-моему, – вдруг шепнула Валентина, – за нами кто-то идет. Слышите?

Остановились, прислушались, вглядываясь в пронизанную лунными лучами темноту. Подсветили своими фонариками, но никого не обнаружили.

В вышине шуршали листья тополей, больше не было слышно ни звука.

Двинулись дальше.

– Стойте! – нервно прошептала Валентина. – Вот опять!

Нет, тишина.

– Вроде никого, – сказал Валерка, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойней.

– Оно движется, когда мы идем, – ответила Валентина. – И замирает, когда мы останавливаемся.

– Тебе мере… – начал Валерка. Он хотел сказать «Тебе мерещится!» – но не успел.

Из придорожных кустов раздался собачий вой, да такой пронзительный и тоскливый, что ребята вцепились друг в друга и аж согнулись, словно под порывом злого ветра.

Этим злым ветром был страх.

– Опять собака! – вскрикнула Валентина. – Лёнечка, где дубинка?

– Уронил, – пробормотал тот. – Сейчас найду, вот она… сейчас…

– Да успокойтесь, – велел Валерка и крикнул, стараясь перекричать свой страх: – Эй, пес, а ну тихо! Чего развылся?!

Вместо пса ответил Лёнечка:

– Собака воет, опустив морду, – к покойнику; подняв – к пожару.

– Тебя снова заглючило? – простонала Валюшка. – Не пугай меня!

– Если ночной собачий вой тебя пугает, переверни подушку под собой и скажи: «На свою голову!» – спокойно посоветовал Лёнечка.

– Мне кажется, это воет та самая собака, которая выла около дома Сан Саныча перед тем, как там появилась баба Катя, – пробормотал Валерка.

– Собака выла перед тем, как появился призрак? – напряженно переспросил Лёнечка и вдруг крикнул: – Смотрите!

Сначала Валерке показалось, что это по-прежнему дробится и мелькает свет уличных фонарей. Но нет, они ведь уже давно шли по обочине федеральной трассы, где не было никаких фонарей, светила только луна и неподалеку уже можно было разглядеть очертания заброшенного кафе с поблекшей вывеской «У Фани»…

Эти бледные огоньки появились из кустов и двинулись к ним. Нет, они не плыли – они именно двигались, как будто у каждого были короткие лапы, которые тяжело ступали по земле. При движении огоньки издавали странные звуки, напоминающие сдавленное мычание, а порою какое-то гнусавое и оттого особенно гнусное хрюканье.

– Что это, что это? – чуть слышно выдохнула Валентина.

Валерка хотел ответить, что не знает, но ему удалось только слегка покачать головой.

Лёнечка и этого сделать не смог: стоял столбом и только слабо поводил перед собой руками, словно надеялся отмахнуться от огоньков.

Про дубинку, кажется, он начисто забыл.

А огоньки приближались, и теперь мелькание их не только пугало, но и производило какое-то оцепеняющее действие. Валерка чувствовал, что хотел бы двинуться с места, хотел бы даже убежать прочь, однако ноги сделались словно ватные.

И вдруг раздался громкий лай, а потом из кустов выломился большой лохматый черный пес.

Валентина пронзительно завизжала и так сильно покачнулась, будто изготовилась рухнуть в обморок.

Валерка едва успел ее поддержать.

– Пшел! – прохрипел Лёнечка, продолжая бестолково размахивать руками, но пес мощным прыжком обогнул странные огоньки и заслонил от них ребят. И чем громче и злее он лаял, чем отчетливей становилось видно, что это не просто огоньки, а какие-то белесые существа, казалось, сплетенные из белой искрящейся травы.

Их было три. Они напоминали собой не то коз, не то поросят, не то кур, они были страшны, а еще больше – отвратительны, потому что трава, из которой они состояли, извивалась и шевелилась, словно это кишмя кишели черви. Какие-то мерзкие мерцающие черви! Вдобавок покрытые крошечными дырочками!

Валерка почувствовал, что его сейчас вырвет. Стоять и смотреть на это больше не было сил!

Он огляделся и увидел наконец оброненную Лёнечкой дубинку. Схватил ее и, не целясь, метнул в ближайшее к нему существо.

Оно мигом рассыпалось белым прахом. Эта россыпь секунду еще мерцала, потом почернела и растворилась в темноте.

Немедленно исчезли и два других мерзких существа, а собака, все еще воинственно скалясь, повернулась к людям.

– Пошел вон! Пошел вон! – истерически взвизгнула Валентина, но Валерка с досадой крикнул:

– Тише ты! Этот пес за нас, ты что, не видишь?! Он нас защищал!

– Да ведь это двоегла-азка! – изумленно протянул Лёнечка. – Тот самый, которого ты на вокзале покормил, помнишь, Валерка?

– Ну да, вроде он самый! Неужели он такой благодарный?! – удивился Валерка, протягивая руку вперед. – Спасибо, выручил!

Немедленно лохматая, пыльная собачья голова приткнулась к его ладони и начала настойчиво пошевеливаться, словно прося погладить.

Валерка сделал это с большим удовольствием. Пес радостно тявкнул, лизнул ему руку и снова подсунулся под ладонь.

– Бедняга, трудно тебе без хозяина, – сочувственно пробормотал Валерка. – Тоскуешь? Ладно, держись пока рядом, потом решим, что с тобой делать.

– Точно, двоеглазка, – сказал Лёнечка, осторожно освещая морду пса фонарем своего телефона.

Пес щурился и мотал головой, но, в общем, стоял спокойно.

– А что значит «двоеглазка»? – спросил Валерка.

– Видите, у него над каждым глазом по светлому пятну? Эти пятна и зовутся «другими глазами», а сами собаки – «двоеглазками». Ну как бы двойные глаза у них! Настоящими они видят обычные, вещественные предметы, а пятнами – нечистую силу. Леший, например, таких собак терпеть не может, – заявил Лёнечка.

– Леший? – криво усмехнулся Валерка. – А леший тут вообще при чем?! Мы что, в лес собрались?

– В лес не в лес, а что мы сегодня еще увидим – никому не известно, – с какой-то особенной, весомой, почти стариковской рассудительностью проговорил Лёнечка. – Небось на кладбище идем. И двоеглазка этот нам очень пригодится! Мы все слышали его вой – это было как раз перед тем, как появилась баба Катя. Он выл потому, что чуял приближение призрака. А когда ее призрак уже явился, пес лаял на него. Пытался тебя защитить, Валерка! И сейчас… неизвестно, что бы сделали с нами эти белесые уроды, если бы пес на них не залаял.

– Да они ведь за нами просто шли! – крикнула Валентина. – Может быть, они даже не появились бы, если бы не ваш дурацкий пес!

– Шли? – не смог сдержать нервный смех Валерка. – Они просто шли?!

– Ну не шли, – замялась Валентина, – ну, это… Они следовали за нами.

– Вернее, преследовали нас, – уточнил Валерка.

– Это не известно! Я думаю, им до нас и дела не было! – надсаживалась Валентина. – И если бы не этот пес, они, может быть, к нам даже и не приблизились бы! Прогоните его, в конце концов!

– Да неужели ты всерьез думаешь, что эти червивые пакости нам добра желали? – с неожиданной резкостью спросил Лёнечка, и Валентина нервно сглотнула, словно подавилась тем, что хотела сказать, а потом сердито передернула плечами.

«Похоже, – подумал Валерка, – Лёнечка ее убедил, только признать это для нее просто влом!»

– Ну что, может, теперь дальше пой… – начал было он, но не договорил.

Двоеглазка внезапно взвыл, вырвался из-под его руки и прыгнул почти на Валентину.

Девочка плюхнулась на дорогу, хрипло заорав, но ее голос был заглушен неистовым рычанием и лаем двоеглазки, который так и метался вокруг какого-то бледного пятна, появившегося над дорогой совсем рядом с Валентиной.

Пятно явно пыталось приблизиться к ребятам, а двоеглазка преграждал ему путь.

Особо всматриваться в белесое мерцание Валерка не стал. Он просто опять схватил дубинку, которая уже проявила нынче ночью свои замечательные боевые качества, замахнулся и… выронил свое оружие из рук, потому что бледное пятно вдруг приняло очертания женской фигуры!

Постепенно стало возможно даже различить черты лица. Слабый голос прошелестел:

– Сама виновата…

Валерка так и ахнул.

Он знал эту женщину! Он видел ее живой – правда, только один раз, но эту толстуху, похожую на подушку в вылинявшей наволочке, трудно было спутать с кем-то другим!

– Фаня! – изумленно позвал Валерка. – Это вы?

Как только он произнес имя призрака, лицо стало видно отчетливей, и Валерка обнаружил, что все оно как бы усеяно мелкими дырочками.

Совершенно как у бабы Кати и у этих чудищ червивых…

– Что? Что с вами?! – крикнул Валерка.

Глаза призрака смотрели на него неприязненно, почти с ненавистью.

– Сама виновата… зачем ее взяла… – выдохнула Фаня еще раз и растворилась в темноте.

* * *

– Ну двоеглазка – это еще ничего, – бубнил Лёнечка. – От таких собак хоть добро есть. А вот двоедушника встретить куда хуже! Это существо такое, у которого две души: человеческая и демона злобного. Днем он ведет себя как все люди, а как стемнеет, засыпает глубоким сном, так что невозможно разбудить. В это время душа его вырывается на свободу и вселяется в любое живое существо, какое только встретится на пути, подчиняет его себе и может сделать орудием своей злобы…

– А я думал, двоедушник – это что-то вроде предателя, – пробормотал Валерка.

– Ну можно и так сказать, – покладисто ответил Лёнечка и продолжал что-то бормотать, но Валерка не слушал.

Было о чем подумать!

Например, о том, кто еще в Городишке за последнее время пропал. Или только Фаня, баба Катя и Сан Саныч? А если так, то почему это случилось именно с ними?!

Хотя Сан Саныч, может быть, еще найдется. Вся надежда на Троицыну ночь и на кладбищенскую березу!

Валентина громко всхлипнула рядом.

Валерка покосился на нее. Сначала Валентина истерично требовала прогнать двоеглазку, который ее так напугал, а потом умолкла и брела между мальчишками, иногда протяжно всхлипывая. Чувствовалось, что ей ужасно хочется повернуть назад. Однако она кое-как держалась, то ли потому, что «давши слово – держись», то ли ее просто пугал ужас обратного пути домой в одиночестве.

Да им всем было страшно! Лёнечка тоже ведь не ради чистого просветительства непрерывно молол языком! Пытался хоть как-то отвлечься и других отвлечь.

– Между прочим, ворота кладбища, наверное, на ночь закрывают, – шепнула вдруг Валентина. – И вряд ли сторож нам откроет.

– И верно, – поддержал Лёнечка. – Надо идти в обход. Придется лезть через забор. Главное, лишнего не пройти, а то недолго и в обрыв угодить. Там лодочная пристань внизу.

– Ничего, – сказал Валерка. – Лучше в обход, чем через все кладбище… ночью…

– С нами же двоеглазка, ты забыл? – усмехнулся Лёнечка.

– Не пойму все-таки, почему «двоеглазка»? Два двойных глаза – это значит четыре, – проговорила Валентина. – Четырехглазка он!

– У кого четыре глаза, тот похож на водолаза, – автоматически выдал Валерка.

– У кого четыре глаза, тот похож на Гарма, – тяжело вздохнула Валентина. – И мне это очень не нравится…

Валерка вспомнил: Гарм – это какой-то пес из ледяного ада, как его там, Хельхейма, что ли… Интересно, история, которую рассказала Валентина, – правда или фантастика?

А то, что этим вечером происходило и даже, может быть, еще будет происходить, – правда или фантастика?!

– Странно, почему этот ваш дурацкий двоеглазка молчит, – проворчала Валентина. – Тут ведь кладбище! Тут мертвых полно! От него нет никакого толку! Лучше его прогнать! Если он опять бросится на меня, я просто умру!

И в самом деле: пес не выл, не лаял. Валерка чувствовал ладонью, как напряжены его шея и спина, но все-таки двоеглазка не подавал голоса.

– Он молчит потому, что здешние все спят, нам никто не угрожает, – так же шепотом ответил Лёнечка.

Странно – Валерке после этих слов стало спокойней. Вот только мысли покоя не давали.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он. – Теоретически на кладбище должно быть полным-полно всяких призраков. Однако их не видно. А дома у Сан Саныча… и на дороге…

– Я ж тебе говорил, что до сорока дней мертвые могут являться в те места, с которыми для них что-то связано, – перебил Лёнечка. – Являться по своим земным заботам. Баба Катя пришла за своими вещами. Фаню мы видели около ее кафе…

– А эти животные – страшные такие, которых двоеглазка разогнал? – напомнил Валерка. – У них какие заботы вдруг образовались?

– Жуткие, как будто из разных существ составлены, – пробормотала Валентина.

И Валерку вдруг осенило!

– Слушайте! – воскликнул он, но тут же испуганно прихлопнул рот ладонью и продолжал уже шепотом: – А ведь там была помойка! Я помню! От нее всегда несло тухлятиной! Что, если эти остатки свинины, курятины, коровятины…

– Говядины, – поправила Валентина, нервно хихикнув.

– Да без разницы, – махнул рукой Валерка. – Что, если их остатки просто маячат на месте своего последнего пребывания? Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаем, – в один голос ответили Валентина и Лёнечка.

– Только я не понимаю, почему и эти чудовища, и призраки бабы Кати и Фани были все как будто в мельчайших дырочках, – добавил Валерка.

– Я не заметила дырочек, слишком испугалась, – призналась Валентина.

– Ну, я бабу Катю хорошо разглядел, поэтому и на Фане их заметил. – пояснил Валерка. – Странные такие дырочки… Маленькие-маленькие…

Минуту шли молча, потом Валерка задумчиво проговорил:

– Хотя, может, так и должно быть? Я ведь раньше ни одного призрака не видел, мне сравнивать не с чем.

– Мы видели, – в один голос сказали Валентина и Лёнечка. – И тоже никаких дырочек не заметили.

– Это просто цирк! – хохотнул Валерка. – На полном серьезе проводим сравнительный анализ призраков. Наверное, у нас с мозгами что-то случилось. Мы ничему не удивляемся! Нам страшно, но мы не удивляемся!

– Наверное, это и в самом деле потому, что мы всякого насмотрелись, – сказал Лёнечка.

– Наверное, – согласился Валерка.

– Мы рассказали тебе, чего насмотрелись, а ты нам когда расскажешь? – вкрадчиво спросила Валентина.

«Когда-нибудь потом», – хотел сказать Валерка, но не успел.

Двоеглазка вдруг вырвался из-под его руки и бросился к кладбищенской ограде. И исчез, словно прошел сквозь нее! А потом раздался его тоскливый вой…

Валентина схватила Валерку за руку. Пальцы у нее были как лед.

– Он нас бросил! – взвизгнула она. – Этот ваш дурацкий пес бросил нас!

– Смотрите! – воскликнул Лёнечка. – Вон пролом в ограде. Двоеглазка туда проскочил. Давайте за ним, быстро!

Он приподнял доску. Валерка прошмыгнул первым, за ним – Валентина, так и не отцепившаяся от него, потом они вдвоем придержали доску для Лёнечки. И сразу заметили неподалеку смутно белеющий в лунном свете ствол высокой березы.

Рядом стоял двоеглазка и выл, глядя на эту березу.

– Он чует призрака, – пробормотал Лёнечка. – Пошли туда.

– Нет, я должен один, сам… это я должен посидеть под березой, чтобы увидеть Сан Саныча, – пробормотал Валерка, сделав несколько шагов вперед непослушными ногами.

Двоеглазка громко залаял, но по-прежнему стоял на месте и смотрел на березу.

Валерка подошел ближе и сел на траву – как раз в том месте, где днем они нашли вещи Сан Саныча.

Внезапно за спиной понесло холодом, он резко обернулся, вскочил – и проговорил, сам себя не слыша:

– Сан Саныч, это ты?

Да, это был он… вернее, его призрак.

Такой же белый, чуть искрящийся, как баба Катя и Фаня. С таким же печальным выражением лица. И точно так же и лицо, и руки, и шея, и даже одежда его были усеяны множеством дырочек, только они оказались почему-то бледно-красными.

– Сан Саныч, – сдавленно выговорил Валерка, – что с тобой?! Что с тобой сделали?!

Бледные губы слабо шевельнулись.

– Трава, – раздался едва слышный голос. – Берегись травы. Берегись предательства! Берегись…

И в это мгновение голос его был заглушен свирепым рычанием двоеглазки.

– Подожди! Не исчезай! – крикнул Валерка, с болью видя, что призрак Сан Саныча бледнеет, словно растворяясь в ночи, но тут рядом взвизгнула Валентина, и Валерка резко обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как вспучивается и рассыпается комьями земля на могиле, куда была воткнута проржавевшая железная табличка.

* * *

Трава вокруг, казалось, внезапно покрылась изморозью. Она слабо искрилась и дышала холодом. Тишина стояла такая, что звенело в ушах, и к этому звону примешивалось металлическое шуршание, словно какие-то ночные голоса вливались в хор безмолвия.

Валерка не сразу понял, что слышит шуршание травы. Белой искрящейся травы.

Она восторженно шелестела, склонялась перед туманным облаком, которое поднималось из земли все выше и выше. Так теплый парок поднимается изо рта человека на морозе.

И Валерка вдруг понял, что там, под землей, кто-то дышит. Дышит ледяным туманом!

Двоеглазка снова взвыл, но едва слышно.

– Пойдемте отсюда! – умоляюще шепнула Валентина. – Пожалуйста!

Никого не нужно было уговаривать! Всем хотелось одного – как можно скорей оказаться от кладбища как можно дальше!

Но они не успели и шага сделать, как под ногами дрогнула земля.

Ребята зашатались, цепляясь друг за друга, чтобы не упасть.

Какое-то кошмарное мгновение Валерке казалось, что их всех сейчас затянет в бездну, которая разверзалась под ногами, но они все же успели отпрыгнуть в сторону прежде, чем из глубин земли начало медленно подниматься какое-то существо.

Нет! Множество существ!

Двоеглазка слабо, жалобно тявкнул и умолк. Похоже было, его обуревал ужас.

Да всех обуревал ужас!

Ребята замерли на месте, не в силах шевельнуться.

Те существа, которые лезли из земли, не имели названия. Они словно бы состояли из разных частей человеческих тел – и тел животных и птиц. Они являлись в зверином и птичьем обличье, но у многих были человеческие лица… И при этом все они чудились сплетенными из шевелящейся, шуршащей, белесой, мерцающей травы.

Они поднимались из земли, однако ни следа земли на них не было. Зато там и сям виднелись пятна крови, и когда какой-то белый волкочеловек обратил к ребятам морду и начал медленно разевать окровавленную пасть, они словно проснулись! Заорали хором и кинулись к пролому в ограде.

Однако монстры метнулись вперед и преградили им путь. А через миг из курящейся туманом могилы возникла женская фигура.

Ее длинные волосы были белыми и такими длинными, что стелились по земле будто белая трава.

Лицо, прекрасное и свирепое, искрилось, словно выточенное изо льда.

Туман обвивал ее тело подобно савану.

Глаза – белые, пустые, будто у гипсовой статуи – обратились к ребятам, и вдруг чудовищная улыбка тронула ее губы.

Она подняла безжизненно висящие руки и протянула их к Валерке.

Он смотрел в это ужасное лицо, смотрел – и понимал, что это его смерть.

Губы чудовища разомкнулись, словно готовясь что-то произнести… дать какую-то команду…

«Этот!» – вспомнил Валерка, и ноги его подкосились.

– Бежим вон туда! – взвизгнул Лёнечка. – Обойдем их!

Белая фигура резко повернулась к нему, и руки ее, только что тянувшиеся к Валерке, простерлись к Лёнечке. Волосы ее взметнулись – и обвили его.

Однако в следующее мгновение стало видно, что Лёнечку оплетает белая мерцающая трава!

Побеги ее скользили по земле, приближаясь к застывшим на месте Валентине и Валерке.

Вдруг пес бросился вперед и прыгнул прямо на Лёнечку!

Тот упал. Трава отпустила его и жадно впилась в двоеглазку, стремительно оплетя его белесым коконом. И тотчас кокон сделался красным, словно налился кровью, и Валерка понял, что трава высасывает кровь из пса!

Валерка метнулся было к нему, но Валентина вцепилась ему в плечи и повисла всей тяжестью, удерживая на месте.

Кровавый комок быстро белел, словно кровь двоеглазки впитывалась в землю. Однако несколько кровавых травинок взлетели в воздух и прильнули к груди кошмарной женщины. И стало видно, что там, в белесой мути, пульсирует красный комок – словно в груди у этого восставшего из могилы чудовища билось живое сердце!

И на губах владычицы монстров появилась блаженная улыбка… улыбка вампира, напившегося крови. Она даже зажмурилась от удовольствия!

– Она на нас не смотрит! Бежим! – прошипела Валентина.

Лёнечка метнулся к ограде – от ужаса сам неестественно бледный словно призрак.

Валентина попыталась сдвинуть Валерку с места, но он сопротивлялся, не сводя глаз с вороха белой иссохшей травы, который вдруг рассыпался искрящимися крошками, похожими на крупные снежные хлопья, искрящиеся в лунном свете.

Это было все, что осталось от двоеглазки…

Валентина дернула Валерку за руку так, что чуть не вырвала ее из плеча, и потащила за собой.

Он подчинился, начиная соображать, прорываясь сквозь губительное оцепенение.

Ребята один за другим проскочили сквозь пролом в кладбищенской ограде – и тут силы внезапно оставили их. Они понимали, что надо бежать дальше, спасаться, однако все трое рухнули наземь под прикрытием забора и замерли, пытаясь отдышаться – и в то же время стараясь не дышать.

– Может, они про нас забудут? – с отчаянной надеждой прошелестела Валентина.

Жуткий вой раздался за забором! Их бегство было обнаружено! А потом этот вой начал приближаться, словно кладбищенские монстры вознамерились выбраться наружу.

– Откуда они знают, где мы? – слабо выдохнула Валентина. – Они же сейчас нас не видят!

– Они чуют наш запах, – прошептал в ответ Лёнечка. – Бестелесные духи не пахнут. А мы живы…

Он не сказал «пока», но это слово будто повисло в воздухе.

– Эй! – вдруг донесся из-за стены веселый женский голос. – Эй, вы!

А вслед зачастили голоса один за другим: мужские, женские, детские – и нечеловеческие, звериные, хриплые, воющие, с трудом управляющиеся со звуками человеческой речи:

– Эй, вы! Эй! Эй, вы!!!

Голоса впивались в уши так же, как белая трава – в тело двоеглазки.

Это было мучительно! Казалось, они высасывают мозг, как трава высасывала кровь!

Ничего в жизни Валерке так не хотелось, как вскочить и яростно заорать: «Пошли вон! Отстаньте!»

Но Валентина, видимо почувствовав это, впилась ему в руку пальцами и ногтями:

– Молчи! На зов мертвых нельзя откликаться! Иначе навсегда останешься с ними. Они завладеют тобой! Это я еще в Хельхейме поняла!

– Надо бежать, – пробормотал Валерка. – Чего мы ждем?!

– Я не могу, – простонал Лёнечка, – ноги отнимаются!

– Мы тебя под руки возьмем и потащим, – решительно прошептал Валерка. – Нельзя сидеть! Они уже близко. Они сейчас набросятся на нас!

– Я не могу… – всхлипнул Лёнечка.

И вдруг сквозь сонмище разноголосых окликов прорвался какой-то хриплый крик.

В тот же миг наступила тишина. Налетел ветерок, принес откуда-то дуновение тепла.

И Валерка каким-то немыслимым образом догадался, что это был за крик.

Это пропел первый петух!

* * *

– Идите спать, – сказала Валюшка, разглядывая сонных ребят, которые клевали носом. – Вы сейчас в тарелки рухнете.

– Не страшно, они уже пустые, – промямлил Валерка, пытаясь улыбнуться.

Лёнечка молча поднялся и, старательно тараща слипающиеся глаза, побрел в свою комнату. Его наполненный желудок забавно выпирал.

Ох, сколько всего было съедено… Что там сыр, колбаса, хлеб и салат – они исчезли в минуту! Кроме того, Валюшка нажарила сковороду котлет (правда, из фарша, приготовленного на завтра, но во втором часу ночи вполне можно считать, что завтра уже настало) и сковороду картошки. Половина котлет осталась доктору Потапову, который должен был вернуться утром, однако и картошку, и вчерашний суп прикончили.

Вообще это была дичь, конечно… теоретически, они должны биться в истерике от пережитого ужаса, а они ели, ели… как говорится, аж за ушами трещало.

Впрочем, сначала Валерка говорил по телефону. Вернее, пытался.

Еще пока бежали с кладбища, Валерка позвонил в милицию. Трубку взял сержант Кравченко – он дежурил. И тут Валерка понял, до чего трудно рассказать нормальному человеку о том, что творится нечто ненормальное. К тому же Кравченко слова не давал ему сказать! Стоило Валерке только обмолвиться, что он был ночью на кладбище, как сержант рассердился:

– Не хватало нам, что Сан Саныч невесть куда подевался, да еще и ты ведешь себя как идиот! Это же надо – ночью пойти на кладбище! Спятил, что ли?! Еще скажи, что ты там призраков и ходячих мертвецов видел.

– Видел, – быстро сказал Валерка, – я видел призрак Сан Саныча, и белую траву, и еще вышедшую из могилы…

Он не договорил – Кравченко начал на него орать.

После этого Валерка некоторое время держал трубку далеко от уха. Впрочем, и так было слышно, как разоряется сержант. Валерка очень много нового о себе узнал! И что он насмехается над милицией, и что совести у него нет ни капли, раз о судьбе Сан Саныча не волнуется, а шутит дурацкие шутки, и вообще, если Сан Саныч в самом деле погиб, то племянник не уважает его память, а издевается над ней…

Наконец Кравченко бросил трубку. А когда Валерка немножко очухался и попытался набрать номер снова, никто ему не ответил. Ну да, в полиции телефон ведь с определителем номера.

– Не поверил, – вздохнула Валентина. – И сто пудов никто не поверит. Пока сами не увидят. Но я как-то слабо верю, что нам удастся их уговорить на кладбище ночью пойти!

Лёнечка только хмыкнул уныло.

Да уж… ни один нормальный человек не поверит, это Валерка отлично понимал! Ни один! Глупость он сделал, что вот так, с места в карьер, начал все рассказывать сержанту Кравченко! И можно сколько угодно напоминать о тех странных событиях, которые творились здесь в прошлом году, – это не помогло бы. Превращения зеленых зайцев в людей наблюдали только сам Валерка, Сан Саныч и двое эмчеэсников (или как их там?), которые живут в Москве. Они называли себя Бета и Гамма. Все остальные увидели только людей, которых они привезли в Городишко с острова: почему-то совершенно раздетых и потерявших на время память. Сама по себе эта история была настолько невероятной, что в нее мало кто верил еще тогда.

А теперь тем более не поверят!

«Нет, я знаю, кто бы поверил, – подумал Валерка. – Эти Гамма и Бета поверили бы. Но как их найти?! Я даже имен их настоящих не знаю. И даже не знаю, из какой они были организации! Говорили из МЧС, а на самом деле… И еще, наверное, Мария Кирилловна поверила бы! Но что толку? Чем она может помочь? Хотя… она ведь замминистра экологии, у нее есть какие-нибудь связи… Если бы у меня был ее телефон, я бы ей позвонил. Но телефона нет, а ее адрес я прошлым летом выбросил, дурак! Может, позвонить в это самое министерство и спросить, как ее найти? Да кто мне скажет… Или, к примеру, маме позвонить и попросить раздобыть телефон Марии Кирилловны? Но тогда надо маме рассказать про все, что я видел, и про Сан Саныча тоже… Да она с ума сойдет! Или тоже не поверит и решит, что это я тут с ума сошел. И они ведь с отцом улетают завтра с утра в Москву! У них же экспедиция! Они ее так ждали… Нет, я не знаю, что делать. И вообще, сейчас ночь… Может, утром что-нибудь придумаю?»

– Ладно, утро вечера мудренее, – сказала Валентина, словно прочитав мысли Валерки. – А сейчас надо поесть! Еда – это самый лучший транквилизатор, понятно?

Ну вот они и потребляли этот самый транквилизатор со страшной силой.

Наконец Валерка сказал:

– Я завтра снова на кладбище пойду. Днем. Надо кое-что выяснить.

– Я с тобой, – в один голос воскликнули Лёнечка и Валюшка.

– Не страшно? – спросил Валерка.

– А тебе? – спросил Лёнечка.

Валерка только плечами пожал:

– Днем-то ничего. Днем мертвецы спят. Даже ожившие.

– Между прочим, не факт, – пробормотала Валюшка, которую очень задело, что Валерка не выразил особого восторга по поводу ее самоотверженной готовности снова ему помогать и следовать за ним, можно сказать, в огонь и в воду. – Не факт, что не спят. Сан Саныч погиб среди белого дня. Так что… к встрече с ними нужно серьезно подготовиться.

– Серебряная пуля? – усмехнулся Валерка. – У нас ни пули, ни ружья для нее.

– Есть такое ружье, из которого можно какой угодно пулей стрелять, – заявила Валюшка. – Оно называется иорданка.

Лёнечка поперхнулся и закашлялся.

– Это еще что такое – иорданка? – воскликнул Валерка, колотя его по спине.

– А ты откуда про нее знаешь?! – прокашлявшись, спросил Лёнечка, глядя на Валюшку с невыразимым удивлением. – Про иорданку в «Словаре русских суеверий» написано… Ты что, этот словарь читала?!

– Нет, – качнула головой Валентина. – Мне Ефимыч рассказал.

– Точно… – пробормотал Лёнечка. – Ефимыч…

– Да что за иорданка? Что за Ефимыч?! – сердито спросил Валерка, видимо изнемогавший от любопытства.

Наконец-то Валюшка добилась того, что он смотрит на нее с интересом! А уж когда она начнет рассказывать…

– Это ружье, которое бьет без промаха, ведь его заговаривают на Иордани, – пояснил Лёнечка, и Валюшка покосилась на него сердито.

Вечно этот чокнутый суется куда не надо!

– В Иордании?! – почти с ужасом повторил Валерка. – И как мы туда попадем?!

– Не в Иордании, а на Иордани! – засмеялся Лёнечка. – Иордань – это прорубь, которую делают на Крещение. Если на Иордани ружье заговорить, оно кого угодно поразит, хоть упыря, хоть ведьму.

– Лёнечка, да ты в самом деле крезанутый, извини, конечно?! – с досадой воскликнул Валерка. – Что в эту Иорданию ехать, что Крещения ждать – одинаково нереально. Где мы такое ружье прямо сегодня раздобудем?!

– Сегодня нет, а завтра – легко, – быстро сказала Валюшка, вновь переключая на себя внимание Валерки. – Иорданка у Ефимыча есть. Он мне сам говорил!

– У Ефимыча есть, – подтвердил Лёнечка. – Как это я мог забыть?!

– Да все-таки кто он такой – Ефимыч? – спросил Валерка и смущенно покосился на почти пустую сковородку.

Валюшка мгновенно вскочила и наскребла на его тарелку самых вкусных, самых прожаренных остаточков!

– Ефимыч – это сторож морга в той больнице, где работают доктор Михаил Иванович и мама Марина, – пояснила она, с наслаждением наблюдая, с каким аппетитом Валерка ест картошку.

Поджаренную ею картошку!

Любуясь этой картиной, она замешкалась, и Лёнечка, конечно, тут же этим воспользовался!

– Я у Ефимыча почти ползимы прожил, – сказал он. – В больничном морге раньше хранилось несколько трупов. За ними никто не обращался – ну, видимо, родственников не было, никто о них не вспоминал. Ефимыч, конечно, привык к ним, даже называл своими постояльцами, а все же понимал, что от мертвых всего можно ожидать.

– Да уж, – перебила Валюшка, пытаясь снова привлечь к себе Валеркино внимание. – Одна Пятнистая Молчунья чего стоила!

– Что еще за Пятнистая Молчунья?! – чуть не подавился Валерка.

– Ой, не спрашивай! – отмахнулась Валюшка. – Ходячий ужас!

Она очень надеялась, что Валерка все-таки потребует подробностей, и тогда Валюшка расскажет, как однажды Пятнистая Молчунья в полночь притащилась в Валюшкину больничную палату и как Валюшка героически и бесстрашно пыталась отбиться от нее табуреткой.

Однако Лёнечка опять помешал!

– Ну, в общем, Ефимыч, конечно, знал, что мертвые на многое способны, потому и обзавелся заговоренным ружьишком, – сообщил он, но Валюшка тотчас перехватила инициативу:

– Надо, как проснемся, сразу же к нему пойти и попросить на время иорданку. А то мало ли что, да?

– Сторож морга, – пробормотал Валерка, подбирая с тарелки остатки остаточков, но уже без особого аппетита. – Это интересно… Я бы ему задал пару вопросов… Хотя, наверное, об этом лучше у кладбищенского сторожа спросить…

– Ты о чем? – спросил Лёнечка.

– Да так, – отмахнулся Валерка. – Короче, без похода на кладбище не обойтись!

– Между прочим, про айсбайль мы зря забыли! Надо и его прихватить, – категорично заявила Валюшка и сообщила: – А вот и чайник вскипел.

К чаю отыскали в глубине кухонного шкафа подсохший мармелад и доели его весь, даже сахарные крошки подобрали.

И до конца ужина на случившееся ночью больше даже не намекали.

Но все же Валюшка видела, как взгляд Валерки то и дело туманится и словно уплывает в какие-то дали, видимые только ему.

Это неспроста…

Там, на кладбище, Валюшка успела заметить, что на лице Валерки при виде женщины-чудовища выразился не только ужас, но и изумление. Ясно – он знал эту женщину! Знал, и она знала его, она хотела уничтожить не двоеглазку и даже не Лёнечку – она хотела уничтожить именно Валерку.

Оплести его белой травой, высосать из него кровь…

Именно так, не сомневалась Валюшка, были убиты Фаня, баба Катя и Сан Саныч. Там, на кладбище, она все-таки разглядела мельчайшие дырочки, которыми была покрыта призрачная тень Сан Саныча. Призраки в мельчайших деталях отражают облик живых… значит, накануне смерти так выглядел и Сан Саныч. Трава… вот почему и он, и баба Катя говорили о траве! О ней молчала только Фаня. Она винила себя за что-то… за что? Валюшка почему-то не сомневалась, что Валерке и это известно. Но пока он ни словом об этом не обмолвился – и, очень может быть, не собирается этого делать.

Почему? Что такое кроется в его прошлом? Удастся ли об этом узнать хоть когда-нибудь?

А главное, удастся ли узнать о том, кто эта девчонка, фотографию которой он носил в кармане ветровки?

Собственно, это была не фотография, а отпечатанная типографским способом листовка с надписью «Разыскиваются те, кто знал эту девочку».

Листовка выскользнула, когда ветровка упала с вешалки. Валерка поднял ветровку и повесил, не заметив выпавшей листовки, а Валюшка заметила. Хотела сказать ему об этом, но что-то ее удержало.

Сердце, наверное, подсказало, что лучше промолчать!

Когда Валерка вышел из прихожей, Валюшка нырнула под вешалку и подобрала листок.

Девчонка была совсем еще маленькая, лет десяти или чуточку больше, но хорошенькая – спасу нет! Черноглазая – Валюшка всегда завидовала тем, у кого темные глаза. С длиннющими и какими-то просто ненатурально загнутыми ресницами. Валюшка, даже если бы накрасилась сразу «Максом Фактором» и какой-нибудь там «Хелен Рубинштейн», не смогла бы добиться такого эффекта, а девчонка, понятное дело, ничем не была накрашена. У нее были свои, естественные ресницы. И брови, словно нарисованные тоненькой кисточкой, и четко очерченные губы, и немыслимые глаза, и черные волосы, заплетенные в косички… И Валюшка не сомневалась, что она не из тех, кого фотография приукрашивает. Наоборот! Можно спорить, что в жизни она еще красивей! При виде таких девчонок мальчишки задерживают дыхание и ошеломленно думают: «Ого, какая!»

Кажется, именно это и случилось с Валеркой.

Фотография девчонки, судя по типографским данным (ревнивое Валюшкино око изучило содержимое листовки самым скрупулезнейшим образом!), была сделана год назад. Сейчас незнакомка, конечно, стала еще красивей. Наверняка нашлись те, кто ее знал, может быть, теперь Валерке известно ее имя… Она, конечно, какая-нибудь там Алла, Рая или Лариса! На взгляд Валюшки, это были самые противные на свете имена, и такая хорошенькая, а потому очень противная девчонка непременно должна была называться одним из них! Но если Валерка таскает в кармане этот старый плакат, значит, он с ней, Аллой, Раей или Ларисой, не общается. Иначе уж конечно раздобыл бы ее новую фотографию…

Хотя кто знает! Может быть, он ее снял на мобильник. И теперь любуется в свое удовольствие.

А может быть, Валюшка зря себя накручивает? Может быть, Валерка случайно эту листовку подобрал? Ну просто чтобы мусор на полу не валялся? Он ведь очень аккуратный – Валюшка помнила, как он убрал в карман рюкзака газету, в которую был завернут пакет с бутербродами, а не бросил ее на землю, хотя привокзальная площадь была довольно здорово замусорена. Может быть, эта девчонка вообще не имеет для него никакого значения.

Валюшка покосилась на Валерку, который по-прежнему сидел за столом.

Лёнечка ушел спать, а Валерка остался… Неужели хочет побыть вдвоем с Валюшкой? Может быть, он к ней так же неровно дышит, как она к нему, просто очень тщательно скрывает свои чувства?..

Валюшка даже вздрогнула от волнения – и от стыда. Столько людей погибло страшной, таинственной смертью, ребята натерпелись таких ужасов, встретили столько опасностей, вообще неизвестно, что будет дальше, а Валюшка, как заколдованная, думает только о любви!

«Ну и что же, – запальчиво возразила она себе, – люди даже в войну влюблялись, и еще как! Сколько книжек об этом написано!»

– Утро скоро, ты что спать не идешь? – спросил Валерка, и Валюшка почувствовала себя совершенно счастливой от этого вопроса.

Он о ней заботится! Беспокоится о ней!

– Ну, надо посуду домыть, уже немного осталось, – сказала Валюшка.

В самом деле, пока они с Валеркой думали каждый свою думу, она перемыла почти всю посуду, остались только кружки, из которых пили чай.

– Ага, – рассеянно пробормотал Валерка. – Слушай, ну ты молодец! Помочь?

Валюшка обнаружила, что предыдущее состояние было еще не самым счастливым. Вот теперь наступило счастье!

– Ну что ты, я сама, – самоотверженно ответила она. – Это все-таки женское дело. Иди отдыхай!

И тут градус счастья в ее душе несколько понизился, потому что Валерка не стал уверять ее, что непременно хочет помочь или хотя бы дождаться, пока она закончит мытье, а выбрался из-за стола, улыбнулся извиняющейся сонной улыбкой и пошел в прихожую, пробормотав, что ему надо взять из куртки мобильник и поставить на подзарядку.

Валюшка успела домыть кружки, вытереть их и поставить на место. Успела даже раковину вымыть, а Валерка все не возвращался.

«Наверное, сразу спать пошел, – подумала она снисходительно. – Совсем замучился!»

Она вышла из кухни и увидела, что в прихожей горит свет. Конечно, Валерка забыл его выключить!

Валюшка пошла туда и обнаружила в прихожей не кого иного, как Валерку, который стоял на коленях и шарил под вешалкой.

Рядом валялась его ветровка с вывернутыми карманами.

У Валюшки упало сердце.

– Ты что-то потерял? – спросила она, от души надеясь, что голос звучит не слишком фальшиво.

На самом деле она сразу поняла, что потерял Валерка…

– Да так, одну бумажку, – вроде бы небрежно ответил он, поднимаясь на ноги. – Ты тут не видела такую… ну, листовку типографскую?

Говорил он спокойно, однако вид у него был расстроенный до ужаса, и у Валюшки упало сердце. От ощущения счастья не осталось и следа.

Значит, все серьезно с этой девчонкой, очень серьезно! Если Валерка так старательно ищет ее портрет, значит, у него нет ее фотки в мобильнике, то есть он с ней не встречается, но ясней ясного, что эта черноглазая накрепко зацапала его сердце, а Валерка даже не пытается вырваться на волю…

Выходит, первое впечатление Валюшки было верным! Это любовь, это безнадежная любовь… и Валюшке рядом с этим парнем делать нечего.

То есть она вполне может быть ему другом и товарищем, она может принимать с ним участие в самых опасных приключениях, даже спасать ему жизнь (а что, разве не спасала этой ночью, когда тащила его с кладбища изо всех сил, а он не мог сдвинуться с места?!), она может готовить ему ужин, наскребать со сковородки поджарочков и мыть потом посуду – но не больше.

Не больше!

Его сердце отдано другой. С черными глазищами и дурацкими ресницами…

Валюшке вдруг стало до того обидно, что захотелось швырнуть Валерке эту несчастную листовку, сказав, что нашла ее на полу. Однако стоило ей представить, как он обрадуется, как потом положит листовку под подушку и будет осторожно гладить ее, воображая, что гладит по щеке эту девчонку, а может быть, даже поцелует ее изображение… и не только в щеку, но даже в губы!!! – в общем, как только она это представила, так сразу расхотела возвращать листовку и осчастливливать Валерку.

Ничего! Она мучается – и он пусть помучается!

– Нет, не видела, – ответила сурово. – Слушай, иди спать, а? Сколько можно?! Я до смерти устала!

– Да, точно, – смущенно пробормотал Валерка. – Я тоже ужасно устал. Спокойной ночи.

Он еще раз торопливо обшарил свою ветровку, потом уныло повесил ее и побрел в коридор.

Ему надо было пройти мимо Валюшки. В дверях было тесно для двоих, но Валюшка не подвинулась. Она хотела, чтобы Валерка наткнулся на нее, чтобы вспомнил, что надо бы, может быть, даже чмокнуть ее на ночь…

И тогда все переменится! Валюшка снова почувствует себя самой счастливой на свете!

Однако ничего из того, чего она ждала, о чем мечтала, не произошло.

Валерка как-то так ловко изогнулся и извернулся, что прошмыгнул в дверь, не только не задев Валюшку, но даже умудрившись оставить между ними столько свободного места, что там мог бы просочиться еще и Лёнечка, причем даже с набитым животом…

* * *

– Здравствуй, – сказал кто-то ласково, и Валерка открыл глаза.

Странно… где это он? Все белым-бело вокруг: и небо, и трава, и стволы деревьев, и листва, и птицы, которые сидят на ветвях и поют великолепными мелодичными голосами.

Среди деревьев мелькают какие-то белые звери неведомых пород, и морды у них такие добродушные, даже веселые, как будто они улыбаются, и потому хочется улыбнуться в ответ.

Вдали вздымаются белые строения необычайной красоты, почему-то похожие на китайские пагоды и древнегреческие храмы, какие Валерка видел по телевизору или на разных сайтах туристических агентств. Родители все время куда-нибудь собирались поехать, в какие-нибудь интересные страны, но вечно не хватало денег, курс евро подскакивал, и путешествие откладывали до лучших времен, а эти времена никак не наступали, и Валерка уже смирился с тем, что на каникулы в чудесные и прекрасные места будет ездить кто угодно, только не он…

Но вот он вдруг оказался среди невероятной, фантастической красоты, и солнце светит, и веет теплый ветерок, который пахнет цветами, и белая трава искрится, как снег под солнцем, а рядом кто-то сидит и говорит ему так ласково-ласково:

– Здравствуй…

Валерка повернул голову.

Это была женщина – удивительно красивая! У нее были ясные светлые глаза и белые волосы, заплетенные в косы и закрученные короной вокруг головы. Она была похожа на королеву – и, наверное, она и был королевой этого чудесного, радостного, белого, сверкающего мира.

– Ты помнишь меня? – спросила она, глядя в глаза Валерке, и ему показалось, что этот взгляд проник ему прямо в душу.

– Конечно, – робко кивнул он.

– А ты помнишь, как меня зовут?

– Вера, – прошептал он. – Тебя зовут Вера, и ты жила на острове Туманный.

– Я была его владычицей, – улыбнулась Вера. – А еще я была владычицей наказаний. Но теперь я стала владычицей смерти. Ты будешь мне помогать?

– Да! – радостно воскликнул Валерка.

– Ты сделаешь все, о чем я попрошу?

– Конечно! – согласился он.

– А мне показалось, что ты испугался, увидев меня на кладбище…

– А я разве видел тебя на кладбище? – изумился Валерка. – Там было какое-то чудовище.

Вера засмеялась:

– Нет, это была я. Но разве я похожа на чудовище?

– Конечно нет! Ты похожа на королеву!

– Точно так же называл меня мой сын, – вздохнула она. – Помнишь его?

Валерка кивнул.

– У него не было от меня тайн, – продолжала Вера. – И у тебя не должно быть, понимаешь?

– Да, да! – восторженно подтвердил Валерка.

– Тогда расскажи мне, что вы решили делать дальше.

Валерка смотрел на нее, любовался – и рассказывал, рассказывал, рассказывал, чуть ли не захлебываясь в словах от готовности услужить ей. А она кивала и улыбалась. Потом взяла его за руку и хотела надеть на запястье какой-то необычайно красивый белый плетеный браслет. Валерка думал отказаться: что он, девчонка, что ли, браслетики носить?! – но жалко было огорчать прекрасную королеву по имени Вера.

Внезапно она резко повернулась, уставилась куда-то в сторону – и браслет выпал из ее рук, а лицо удивительным, пугающим образом изменилось. Теперь оно было жутким, свирепым, исполненным ненависти. Особенно страшными стали мигом побелевшие глаза, напоминавшие глаза гипсовой статуи или мертвеца…

Валерка обернулся, чтобы понять, куда она смотрит, – и вдруг увидел Ганку!

Ганка была точно такой, как тогда, год назад, когда подошла к Валерке на старом причале: в стоптанных кроссовках, в слишком коротком и тесном платьишке и слишком длинном и широком плаще без пуговиц, с растрепанными косичками и огромными черными глазами в черных, кукольных, круто загнутых ресницах.

Тогда она только раз взглянула на Валерку этими своими глазищами – и он пропал…

Какое же счастье увидеть ее снова!

– Ганка! – воскликнул он. – Ганка!

Но она не смотрела на него. Она смотрела на королеву Веру – с такой же ненавистью, с какой та смотрела на нее.

– Не смей его трогать, Вера-мегера! – закричала Ганка.

И от ее крика Валерка проснулся и даже подскочил на диване, суматошно озираясь по сторонам.

Так это был только сон?!

Ну и сон… Самый дурацкий на свете!

Как ему вообще могло присниться такое? Как?! Ведь Валерка ненавидит Веру! Он боится ее, он чуть не умер от ужаса, когда вдруг там, на кладбище, ему показалось, что беловолосое чудище похоже на нее…

Нет! Он не будет думать об этом. Это слишком страшно! Слишком страшно думать о гибели двоеглазки, который спас их всех. И о призраке Сан Саныча, которого – это теперь ясно! – нет в живых…

Валерка упал лицом в подушку, натянул одеяло на голову и, чтобы прогнать кошмары, от которых ломило сердце и хотелось плакать, стал вспоминать Ганкины черные глаза, и ресницы, и кудряшки на висках.

Вдруг раздались чьи-то легкие шаги. Кто-то прошел по коридору мимо кабинета, где лежал Валерка, в сторону прихожей.

Потом все стихло.

«Кто это может быть, кроме Лёнечки и Валентины? – подумал Валерка, злясь, что отвлекся от приятных мыслей. – А там, рядом с прихожей, как раз туалет».

Заткнул уши, чтобы его больше ничто не отвлекало, и снова начал думать про Ганку.

Как жаль, что он потерял листовку! Как жаль!

Где? Наверное, на кладбище выронил. А вдруг найдет, когда снова там окажется завтра, то есть уже сегодня? Хоть бы найти!

Если бы у него была сейчас листовка, он положил бы ее под подушку и погладил, представляя себе, что касается Ганкиной щеки…

Эти мысли были спасением. И они помогли Валерке снова заснуть – на сей раз крепким сном без всяких сновидений.

* * *

– Ребята, что такое? Уже десять, а вы еще спите? – удивлялся доктор Потапов, переобуваясь в домашние тапочки. – Поздно легли, что ли? И куда это Валюш… то есть Валентина наша куда подевалась?

Валерка пожал плечами, переминаясь с ноги на ногу, позевывая и протирая заспанные глаза. Он ни умыться, ни одеться не успел. И даже не знал, что Валентины нет дома.

Лёнечка тоже помалкивал. Он уже успел одеться и то и дело одергивал длиннющие рукава рубахи, которые и так доходили ему чуть не до кончиков пальцев.

Валерка подумал, что это, наверное, и называется «спустя рукава». Из-за этих рукавов вид у Лёнечки был еще более нелепый, чем обычно. Обычно – нелепый и заоблачный, а сейчас – нелепый и вдобавок почему-то очень мрачный.

– Про Сан Саныча новости есть? – спросил Михаил Иванович.

Валерка покачал головой.

Доктор Потапов позвонил в полицию и узнал, что и там не имеют никаких известий о судьбе начальника.

– Ищем, – был ответ.

Валерка опасался, что Михаилу Ивановичу сейчас расскажут о его ночном звонке, но, наверное, утром на дежурство заступил кто-то другой, а сержант Кравченко уже ушел домой. Обошлось!

– Ладно, – сказал Михаил Иванович, положив трубку, – мне надо отдохнуть, ребята. За ночь даже покемарить ни разу не удалось. Тяжелый был больной, я глаз с него не спускал. Так что иду спать. А вы пока погуляйте, что ли.

Положил руку на плечо Валерке:

– Слушай, ты не расстраивайся так. Может, ничего плохого и не случилось. Подождем новостей из полиции. Мы ведь все равно ничего не можем сделать сами!

Валерка кивнул, отводя глаза. А что, если рассказать? Или хотя бы попробовать?.. Вдруг Михаил Иванович поверит?

В это самое мгновение дверь открылась и появилась Валентина. Она переоделась в другую футболку и ветровку и тащила в обеих руках сумки, полные продуктов.

– Хозяюшка ты наша! – восхитился Михаил Иванович, чмокнув ее в щеку. – С утра пораньше в магазин сбегала?! Ну, накорми ребят завтраком, а я так устал, что даже на еду сил нет. Не будите меня, ладно? Я сам встану и уже тогда поем.

И ушел в свою комнату.

– Ребята, может, скажем ему? – прошептал Валерка.

– Не болтай вздору – не выноси из избы сору, – изрек Лёнечка, не поднимая глаз.

– Мало тебе, что ли, как ночью на тебя орали? – презрительно спросила Валентина. – За ночной поход на кладбище можно здорово поплатиться! Например, Михаил Иванович запрет нас дома и запретит выходить. Да еще в полицию сообщит, что мы самовольно влезли в запертый дом Сан Саныча! Или, всего верней, отвезет нас в город, к психиатру. Ничего, Валерка! Мы зимой с Лёнечкой без посторонней помощи вполне обошлись. И сейчас обойдемся, правда?

– Обойдемся, – кивнул Лёнечка, одергивая рукава.

– Ну что, тогда пошли за иорданкой к Ефимычу? – нерешительно спросил Валерка.

– Да, да! – кивнул Лёнечка.

И вдруг затея с этим заговоренным ружьем показалась Валерке удивительно глупой. Ну найдут они его – и что, будут ходить с ружьем наперевес? Передавая его друг другу? Или выберут главного носильщика и стреляльщика?

– Только поешьте сначала, – велела Валентина, уходя на кухню.

Было, конечно, довольно странно, что после такого чревоугодия, которому ребята предавались ночью, они оказались способны проглотить хоть кусок, однако ничего, проглотили, причем проглоченных кусков батона с маслом, колбасой и сыром оказалось немалое количество!

Правда, Валентина почти не ела – казалось, о чем-то думает и эти мысли ее не радуют.

– У нас проблемы, – наконец сказала она. – Исчез айсбайль. Бесследно!

– Как исчез? – недоверчиво спросил Валерка.

– Если хочешь, чтобы чирьи исчезли без следа, приложи к ним вареный и толченый чеснок, – пробормотал Лёнечка.

Нашел время чудесить!

– Как исчез?! – повторил Валерка.

– Не знаю, – пожала плечами Валентина. – Как-то так! Я нарочно с утра пораньше не только в магазин сбегала, но сначала зашла к нам с мамой Мариной домой. Думаю, пусть айсбайль зимнее оружие, но я его возьму с собой на всякий случай. Он у меня в верхнем ящике письменного стола лежал, ну ты знаешь, – взглянула она на Лёнечку. – Да только не оказалось его там!

– Ну, наверное, твоя мама Марина куда-нибудь перепрятала, – сказал Валерка.

Однако Валентина взглянула на него уничтожающе:

– Во-первых, я все перерыла, все пересмотрела. И в кладовке, и в шкафах, и на шкафах, и под диванами – везде, короче! А главное – ну с какой стати маме Марине его перепрятывать, причем даже не сказав мне?!

– Да ну брось! Убрала куда-то и забыла сказать, – пожал плечами Валерка. – С женщинами такое бывает. У меня мама вечно что-нибудь куда-нибудь переложит, а мы с отцом потом найти не можем. И твоя мама Марина такая же. Не вижу, из-за чего на стенку лезть.

– А кто тут лезет?! – возмутилась Валентина.

– Да ты, – улыбнулся Валерка. – Ну хватит, правда, так переживать из-за ерунды!

Валентина пробурчала:

– На самом деле я совершенно не из-за айсбайля переживаю.

– А из-за чего? – изумился Валерка.

Валентина насупилась и промолчала, убирая со стола.

Валерка покосился на Лёнечку: может, он что-нибудь понимает? Но тот таращился в потолок и все одергивал свои несчастные рукава.

Валентина зыркнула на него исподлобья, потом еще раз… Очень неравнодушно зыркнула!

А Лёнечка на нее и не взглянул.

Тогда Валентина сердито отшвырнула посудное полотенце и вышла их кухни.

«Кажется, у этих двоих какие-то тёрки, – подумал Валерка. – Может, у них роман в зачаточной стадии? Может, они отношения выясняют и чувства проверяют? Может, Лёнечка ко мне ревнует? Вот уж полная ерунда! Надо как-то дать ему это понять… ну объяснить, что Валентина мне вообще до лампочки, не более чем Валюшка-подружка, ведь после Ганки я ни на кого и смотреть не могу! Но как ему дать это понять? Про Ганку рассказать? А как про нее расскажешь?! Никак!»

– Вы долго там животы будете набивать? – раздался нетерпеливый голос «Валюшки-подружки». – Если решили идти на кладбище, то надо до вечера обернуться. Ночью я туда ни за какие коврижки не потащусь!

Ребята поспешно встали из-за стола.

За окном было ветрено, облака то собирались, то развеивались; Валерка и Лёнечка снова надели ветровки, как вчера, а Валентина свою так и не снимала.

Лето натурально задерживалось. Хотя, с другой стороны, сегодня 31 мая, еще весна, можно сказать…

Когда вышли на улицу, Валерка невольно замедлил шаги, начал оглядываться. А вдруг с двоеглазкой ничего не случилось? Вдруг он сейчас прибежит и подставит пыльную голову под ладонь?

Но нет, никто не появился, и Валерка загнал боль и страх в тайники души.

До старой больницы дошли быстро. Она являла собой весьма причудливое зрелище: на крыше кое-где проросла трава и даже качались тоненькие тополя, стены облезли, зато в некоторые окна были вставлены стеклопакеты в обрамлении комьев неопрятно-желтой застывшей строительной пены.

– Начинали делать ремонт, – пояснила Валентина. – Кое-где окна заменили, а потом все бросили. С противоположной стороны везде старые рассохшиеся рамы.

– Со стеклопакетами лучше, – сказал Валерка. – Зимой стекла не замерзают.

– Когда как! – многозначительно провозгласила Валентина. – Всякое бывало!

Она явно хотела, чтобы Валерка начал расспрашивать, какое именно всякое бывало, но тот решил не нервировать мрачно помалкивающего Лёнечку, не давать ему лишних поводов для ревности, а потому перевел разговор на другое:

– Неужели здесь кого-то лечат?!

– Работают два-три кабинета, самые приличные. Михаил Иванович прием ведет, Марина Николаевна ему помогает, а всех остальных врачей в другие больницы перевели или сократили, – рассказывал Лёнечка, поднимаясь на крыльцо и открывая тяжелую обшарпанную дверь.

Валерка обратил внимание, как опасливо Валюшка обогнула большой ясень, росший у крыльца. Боится, что дерево упадет и придавит ее, что ли? Или с этим ясенем связаны какие-то прошлогодние приключения, вот она и боится?

А ночью на кладбище храбрости ей было не занимать!

Забавная все же публика – эти его новые друзья…

– Ребята, что-то я не пойму, – сказал Валерка. – Марина Николаевна вроде бы в Нижний уехала, Михаил Иванович дома спит, то есть приема нет. А почему тогда больница не заперта?

– Ну так ведь сторож на месте, – буркнул Лёнечка.

Ребята вошли в длинный пустой коридор. На стене висело старое-престарое, поблекшее, вдобавок потрескавшееся зеркало. Лёнечка и Валентина прошли мимо, старательно отворачиваясь. Валерка в зеркало заглянул, но узрел лишь весьма отдаленный намек на собственное отражение.

Начали спускаться по довольно крутой лестнице с погнутыми перилами. С каждым шагом становилось все холодней, и Валерка передернул плечами: даже ветровка не спасала.

– Ничего, Валера, – простучала зубами Валентина, – в комнате у Ефимыча тепло: там всегда обогреватель включен.

«Лучше бы она так обо мне не заботилась, – подумал Валерка, – Лёнечка идет какой-то сам не свой!»

В крохотной и совершенно до неприличия захламленной каморке было в самом деле очень тепло благодаря допотопному «ветродую», однако хозяина здесь не оказалось.

– Ефимыча что-то нету, – сообщил Лёнечка, хотя это и так было всем понятно.

– Может, он в морге? – предположила Валентина, но Лёнечка покачал головой:

– Чего ему там делать? Морг сейчас пустой, всех «постояльцев» наконец похоронили. Помните ржавую табличку на кладбище? Михаил Иванович говорил, что так неопознанные трупы хоронят. Наверное, теперь и Пятнистая Молчунья, и Синяя Толстуха, и все другие там лежат.

«А под дальней табличкой кто? – не без дрожи вспомнил Валерка. – Как раз оттуда чудище беловолосое появлялось».

Именно об этом он и хотел спросить Ефимыча, хотя, кажется, и сам знал ответ…

– А давайте пока иорданку поищем, – предложила Валентина.

– Ты что, собираешься без хозяина здесь рыться?! – возмутился Валерка.

– Может, так оно даже лучше будет, – рассудил Лёнечка. – Еще не известно, даст нам Ефимыч свою драгоценную иорданку или нет. А без него возьмем потихоньку, попользуемся – и потом так же потихоньку вернем. Он и не заметит ничего!

– А ты знаешь, где она лежит? – деловито спросила Валентина, и Валерка подумал, что эта парочка авантюристов очень подходит друг другу.

Ему не слишком-то хотелось копаться в чужих вещах и брать без спроса эту самую иорданку.

Но его возражений никто не слушал.

– Она вон там хранится, – показал Лёнечка на вешалку. – На дальнем гвозде. В самом низу.

Валерка только сейчас обратил внимание, что никакого шкафа в каморке нет, а вся одежда – и тулуп, и плащ-палатка, и ватные штаны, и меховые безрукавки, и какие-то более цивилизованные вещи – просто понавешана одна на другую на обшарпанной стенной вешалке или вообще на вбитых там и сям громадных гвоздях.

– Ну, я полез доставать, – сообщил Лёнечка – и в самом деле полез вперед, продираясь через горы стоптанных башмаков, резиновых сапог и валенок.

– Ефимыч этот ваш прямо Плюшкин, – пробормотал Валерка, наблюдая, как с вешалки падают шапки, шляпы и старые врачебные колпаки.

Валентина фыркнула – оценила юмор.

Лёнечка тоже фыркнул, но весьма неодобрительно: ему на голову как раз нахлобучился громоздкий капюшон от старого брезентового плаща.

Сам плащ, по непонятной прихоти хозяина, висел вообще в трех метрах от капюшона.

Наконец Лёнечка добрался до «дальнего крючка» и принялся шарить в ворохе навешанной на него одежды. Видимо, делал он это не слишком аккуратно, потому что все вещи вдруг свалились на пол, причем никакого ружья на крючке не обнаружилось.

– Наверное, Ефимыч его перевесил куда-нибудь, – сердито пробурчал Лёнечка.

Он поднял барахло, кое-как водрузил его на место и принялся обследовать соседние крючки, иногда чихая от застарелой пыли. Однако знаменитой иорданки не нашлось и там.

Валентина посмотрела-посмотрела на Лёнечку – и тоже подключилась к поискам, ворча:

– Да тут все пылью и мохом поросло, ужас!

Через несколько минут беспорядок в комнатушке достиг совершенно космических масштабов, и Валерка счел необходимым вмешаться:

– Слушайте, хватит тут шуровать! Когда ваш Ефимыч вернется, он нам не иорданку даст, а по шеям надает. Давайте вернем этот бардак в первозданное состояние и пойдем поищем хозяина. Пусть сам скажет, куда ружье убрал.

– Ладно, пошли, – сказала Валентина, – он, наверное, все-таки в морге. Наверное, убирается там. Он же такой чистюля, ты не представляешь, Валера!

Он и в самом деле не представлял, как понятие «чистюля» может сочетаться с горами старого хлама, но спорить не стал, чтобы не вдыхать лишней пыли.

Кое-как все развесили, расставили, растолкали по углам и вышли в коридор.

Чтобы попасть в морг, надо было спуститься еще ниже – в самый подвал.

– Странно, – пробормотал вдруг Валерка.

– Что? – спросил Лёнечка.

– Да странно, что одновременно и Марина Николаевна айсбайль убрала, и Ефимыч ружье перевесил, – задумчиво сказал Валерка. – Что это на них вдруг нашло?

– Странно, – согласилась Валентина. – Будто сговорились!

– Или будто кто-то нас опередил, – задумчиво сказал Валерка.

– В каком смысле? – насторожился Лёнечка. – То есть и айсбайль и ружье забрал кто-то вообще другой?! Кто-то чужой?!

– Откуда мне знать? – пожал плечами Валерка.

– А не знаешь, так и не болтай! – с неожиданной резкостью сказала Валентина. – Кто чужой мог узнать, что нам понадобится айсбайль или иорданка? Вы никому не говорили?

Лёнечка и Валерка покачали головами.

– Ну и я никому не говорила! – заявила Валентина.

«Тогда расскажи мне, что вы решили делать дальше?» — вдруг словно бы произнес совсем рядом женский голос.

Валерка оглянулся, но никого не обнаружил.

– Вы ничего сейчас не слышали? – спросил с тревогой.

– Да нет, – качнула головой Валентина.

– Я тоже не слышал, – сказал Лёнечка, берясь за ручку громоздкой металлической двери, к которой они как раз подошли.

«Мне показалось, что ли?» – подумал Валерка… и внезапно сообразил, что этот голос звучал в его памяти.

Это был голос из его сна!

Во сне его спросили: «Тогда расскажи мне, что вы решили делать дальше?» И он с готовностью рассказал…

Кому? Какой-то женщине…

О чем?! Сейчас он не мог вспомнить.

Маячил какой-то белый ужас, от которого его спасло появление Ганки, а больше он ничего не помнил.

Заспал!

Лёнечка тем временем справился наконец с тяжелой дверью, шагнул на порог – и замер.

Потом обернулся и сказал растерянно:

– А здесь нету никого.

Валентина глянула через его плечо:

– Ага, Ефимыча нету. И не убирались тут сто лет, все какой-то белой пылью покрыто. Со стен она осыпалась, что ли?

Валерка протиснулся между ними и оглядел просторное низкое помещение с кафельными стенами, освещенное яркими лампами, укрепленными под самым потолком. Несколько металлических столов было составлено в углу. Из крана в проржавелую раковину методично капала вода. Ужасно воняло какой-то больничной гадостью, и Валерка прикрыл нос ладонью.

А пол и в самом деле оказался присыпан белой пылью, вроде бы и похожей на известку, но не совсем. В любом случае, известка не могла осыпаться с кафельных стен. Да и странная была эта пыль – какая-то не очень-то известковая. Крупные белые хлопья искрились в ярком электрическом свете словно снег под солнцем, а между ними извивались какие-то белесые травинки, покрытые шевелящимися ворсинками. И еще там валялась большая связка каких-то ключей…

– Что такое? – пробормотал Лёнечка, делая шаг вперед.

Но Валерка схватил Лёнечку за руку и выволок его в коридор, чуть не сбив с ног Валентину. Лёнечка немедленно начал поправлять свои дурацкие рукава.

Валерка с силой захлопнул дверь и посмотрел, насколько плотно она прилегает к полу.

Вроде плотно. И очень хорошо, что есть тяжелый засов. В петле его болтался замок. Очень может быть, что его можно было запереть одним из тех ключей, которые валялись на полу морга, но Валерка не собирался за ними возвращаться. И никому другому не позволил бы!

– Пошли отсюда, быстро! – скомандовал он, бесцеремонно подталкивая Валентину и Лёнечку к лестнице. – Пошли, пошли! Я совсем замерз! Не хочу заболеть!

И он буквально толчками и пинками погнал их наверх, а потом и через коридор к выходу.

Валерку бил жестокий озноб, но не только потому, что он замерз.

Его знобило от ужаса!

Он отдал бы все на свете, чтобы ошибиться, но знал, что не ошибся. Связка ключей и белые искрящиеся хлопья на полу морга – это было все, что осталось от Ефимыча.

Вернее, все, что от него оставила белая трава.

И в это самое мгновение Валерка вспомнил свой сон и кому принадлежал вкрадчивый женский голос.

* * *

– Ты чего так запаниковал, я не поняла? – спросила Валентина, когда они поднялись по лестнице, вышли из больницы и сели на лавочку около крыльца. – А, Валерка?

Он молчал.

– А ты ничего не заметила? – осторожно сказал Лёнечка. – Там, на полу… Эта пыль – как будто снежная, искрящаяся, и белая трава…

Валентина тихо ахнула.

– Ага, а я думала, мне показалось, – шепнула она. – То же самое было ночью на кладбище, да? Когда трава набросилась на двоеглазку! А я еще подумала – где я такую пыль видела?!

– Вот именно, – буркнул Лёнечка.

– Слушайте, что вообще происходит? – воскликнула Валентина. – Вы что-нибудь понимаете?

– Не очень, – пробурчал Лёнечка.

– Валера, да ты чего все время молчишь? – тронула его за плечо Валентина.

Ну да, он по-прежнему молчал.

Не знал, что сказать. И как вообще о таком можно сказать?!

Ведь это он во всем виноват!

Сан Саныч, вернее его призрак, предупредил любимого племянника: «Берегись травы! Берегись предательства! Берегись…»

Дальше Валерка не расслышал, потому что зарычал двоеглазка, предупреждая о появлении кладбищенских монстров, и Сан Саныч исчез. Валерка так перепугался того, что происходило потом, что просто забыл о его словах. А сейчас вспомнил.

И впервые задумался о том, что же именно хотел сказать Сан Саныч.

«Берегись предательства! Берегись…»

Кого? Того, кто предаст?

Ну и кто это? Кто предал?

И еще вспомнилось…

Тогда, в электричке, по пути в Городишко, Валерка задремал, и ему вдруг привиделся Юран Белов, который сказал: «Знаешь, кто предаст? Тот, кто у нас побывал – и не может этого забыть. Он навсегда с нами останется! Так что долго искать не придется».

А потом он посмотрел на Валерку с каким-то странным выражением. И тот еще подумал: Юрану его жалко почему-то, что ли? Но почему?!

Это была не жалость. Презрение это было, вот что!

Тот, приснившийся, Юран все заранее знал…

Это был вещий сон. Сон, который предупредил: ты станешь предателем, потому что побывал на Туманном острове, проник в его тайну, разрушил его чары. И ты не можешь этого забыть, потому что это мучает тебя, ты чувствуешь себя виноватым!

На самом деле ты ведь понимаешь, что Вера и Уран были правы, когда пытались наказать тех, кто жестоко терзает природу – просто ради денег или, как часто говорят по телевизору, ради политических амбиций.

Конечно, Вера и Уран были жестоки, но ведь все их жертвы остались живы! И даже того зеленого зайца погубили не они – его застрелил эмчеэсовец (ха-ха!) по кличке Альфа. Остальные вернулись домой и живут себе поживают. И теперь уже никто и никогда не ответит на вопрос, который, оказывается, тайно мучил Валерку весь этот год: а надо ли было вмешиваться? Может быть, Вера и Уран отпустили бы всех, если бы сочли, что губители природы не вернутся к своим прежним занятиям?

Вот причины – тайные, глубоко скрытые, загадочные даже для самого Валерки! – по которым он этой ночью все рассказал во сне Вере. Рассказал, что они опять пойдут на кладбище, но сначала возьмут с собой айсбайль и зайдут к Ефимычу за иорданкой. Поэтому айсбайль и иорданка исчезли, а Ефимыч погиб.

Погиб, в этом нет никаких сомнений!

Погиб из-за предательства Валерки.

Значит, их уже двое – кого убили из-за него. Двоеглазка и Ефимыч. И теперь что? Теперь можно за себя не бояться?

Вера выманила у него важные сведения – теперь она обезопасила себя и своих служителей, кладбищенских монстров. Значит, этим предательством Валерка купил себе жизнь? Или… нет? Или месть Веры все равно настигнет его?

– Нет, я не понимаю, – перебил его размышления голос Валентины, – куда же, интересно, подевался Ефимыч? И куда он иорданку дел?

Значит, она ни о чем не догадалась! Как же ей сказать?!

– И получается, мы против белой травы беззащитны… – продолжала Валентина.

– Да вам не о чем беспокоиться! – зло крикнул Валерка.

Даже с ненавистью! Только ненавидел он не Валентину и Лёнечку, а себя.

– Траве нужен я! Она за мной охотится. Она и двоеглазку прикончила потому, что тот предупреждал меня о появлении призраков. А она хотела взять меня врасплох. И убила пса, который меня предупреждал и защищал. Я его всего лишь накормил один раз, а он… а он стал меня охранять и даже отдал за меня жизнь!

– Собаки готовы умереть за своих хозяев, – грустно сказал Лёнечка. – Знаете, когда я был еще совсем маленьким и жил с бабушкой в деревне, на меня один раз волки напали. Зимой они подходили прямо к околице и норовили пробраться в коровники. А у меня был пес Пират. Я родился, а у соседки сука ощенилась. Мы выросли вместе, были как родные! Он дрался с волками так, что троих загрыз, а потом они загрызли его.

– А ты как же? – ахнула Валентина.

– Ну, тут набежали мужики, отогнали зверюг. Но я этого не видел. От ужаса умер.

– То есть как это умер?! – вытаращилась на него Валентина.

– Ну как умирают? – невесело усмехнулся Лёнечка. – Небось сама на том свете побывала, чего же спрашиваешь? А у нас тогда жил один знахарь, ну он меня и вернул с того света. Я, конечно, сам этого не помню, но бабка рассказывала, что он со страшной быстротой окунал меня то в ледяную воду, то почти в кипяток, а еще растирал мне грудь и дышал мне в горло.

– Контраст температур, массаж, искусственное дыхание и дыхание рот в рот, – с ученым видом знатока прокомментировала Валентина.

– Да хоть горшком назови, – отмахнулся Лёнечка. – Ожил я, короче говоря, и вот почти до семнадцати лет дожил, а Пирата помню, который за меня жизнь отдал. Вот так же и двоеглазка за тебя, Валерка, отдал жизнь. Для собак умереть за хозяина – высшая доблесть, ты не сомневайся и не жалей ни о чем.

– Может быть, они за это в рай попадают, как эйнхерии – в Вальхаллу[16], – шепнула Валентина.

– Лучше бы он все-таки остался жив, – вздохнул Валерка.

– Тогда трава убила бы тебя, – рассудительно сказал Лёнечка.

– Но почему?! – воскликнула Валентина. – Почему она убила бы тебя, почему охотится за тобой?! Откуда ты знаешь, что это ты ей нужен?

Валерка тяжело вздохнул.

Так, отмалчиваться больше нельзя. Настало время рассказать.

Не обо всем, конечно. Это просто невозможно – рассказать обо всем!

– Ну, в прошлом году тут творились всякие странные дела, – начал Валерка с трудом. – Пропадали люди, которые совершали разные экологические преступления. На острове Туманный жили мать и сын – Вера Белова и Уран. Они… они были очень непростые… существа. В это трудно поверить, но… но вы поверьте. Они превращали тех, кого похитили, в зеленых зайцев и как бы… ну перековывали их психику, что ли. Те люди теперь все бросили свои прежние занятия и стали яростными защитниками экологии. Но в прошлом году никто не знал, что творится на острове. Пропавших людей искали! И туда прибыл отряд МЧС… то есть они себя так называли, а из какой организации они на самом деле были, я так и не знаю до сих пор. Они отправились на остров и застряли там. Но Сан Саныч очень за них беспокоился и тоже поехал туда. И я с ним. По пути мы чуть не утонули: нас опрокинула лодка Урана. Она была… в общем, я до сих пор не знаю, лодка это была или живая рыба. Да не смотрите на меня так! – не выдержал и заорал он. – Я не сумасшедший! Это все правда было!

Валентина поспешно опустила глаза, а Лёнечка сказал:

– Да ты не волнуйся, Валерка. Мы тебе верим. Но ты ведь рассказываешь совершенно необыкновенные вещи, поэтому мы не можем не удивляться.

Валерка благодарно кивнул. Ай да Лёнечка, как все хорошо рассудил! То несет жуткую пургу, а то умом блещет. И сразу стало видно, что он и впрямь старше Валерки с Валентиной. Правду говорят, что опасности людей преображают.

Вот и его, Валерку, они преобразили… предателем сделали!

Но он же не от страха перед Верой все ей выдал! Она ему просто голову заморочила…

А может быть, он вообще зря с ума сходит? Это ведь был всего лишь сон! Разве можно это всерьез принимать?! Ну и дурак же он! Самоед несчастный.

Но тогда почему пропали айсбайль и иорданка?!

И вдруг какая-то мысль просверкнула, будто молния, какая-то очень важная мысль…

– Валера, ну чего ты опять замолчал? – нетерпеливо вскричала Валентина. – Так нечестно: на самом интересном месте остановился – и опять рот на замок!

Валерка нахмурился: Валентина спугнула догадку. Ладно, потом он к этому вернется, все как следует обдумает. А пока надо продолжать рассказ.

– Ну, короче, на острове дела так сложились, что Вера начала этих эмчеэсовцев, или кто они там были, в зеленых зайцев превращать. Сан Санычу пришлось стрелять. Он Веру убил, а Уран каким-то странным образом умер сам. Сан Саныч попал только в Веру, а рана была на груди Урана… Я же говорю – там сплошные непонятки творились! Уран после этого исчез, тело Веры привезли сюда. Зеленые зайцы постепенно снова стали людьми. И вроде бы все забылось. Только… только вы должны знать… вчера на кладбище эта женщина с всклокоченными белыми волосами… это была Вера! Призрак Веры! Понимаете?

– Значит, ты сегодня хотел на кладбище попасть, чтобы уточнить, в какой именно могиле она похоронена, – задумчиво сказал Лёнечка. – Так?

– Ну да. Теперь понятно, почему баба Катя и Сан Саныч исчезли именно на кладбище. Вера днем выходить из могилы не может, но выпускает на охоту свою кровожадную траву. И она уничтожает тех, кто имел отношение к этому делу, кто ей мешал.

– Ну ладно, Сан Саныч ее убил, поэтому она ему отомстила; ты ему помогал, поэтому она охотится за тобой; но остальные-то тут при чем? – спросил Лёнечка. – Баба Катя при чем? И женщина из придорожного кафе? И кто еще? Кого ты еще знаешь, кто ей мешал?

– Другие – они все в Москве, – с трудом ответил Валерка. – А баба Катя… она нам помогала. Она один раз Урана обманула. Он охотился за Сан Санычем, чтобы его тайно на остров увезти и там тоже сделать зеленым зайцем. Баба Катя Урана со следа сбила. То есть она им тоже как бы врагиня.

– А эта, из кафе? – подала голос Валентина. – Феня или как ее там? Фая?

– Фаня, – вздохнул Валерка. – Ее звали Фаня… Помните, ее призрак повторял: «Сама виновата… зачем ее взяла…»? Ну, это… в общем, Фаня… ну, она…

– Валерка, кончай солому жевать! – приказал Лёнечка. – Начал говорить, так говори!

Ох, как это было невыносимо… Но все же Валерка набрался сил и выпалил самое трудное:

– Фаня спасла из Волги одну девчонку. Она бежала с острова. Ей одной удалось бежать, больше никому! Но эта девчонка потеряла память, не знала, кто она и откуда. И Фаня приютила ее у себя в кафе. Ганка там посуду мыла.

– Ганка? – странным голосом повторила Валентина.

Ч-черт… Не хотел он называть это имя! Но теперь делать нечего.

– Ну да, ее так звали. И мы с ней подружились. Она вспомнила, что происходило на острове, и нам с Сан Санычем рассказала про Веру, Урана и про все остальное. А если бы Фаня ее не спасла, мы бы ни о чем не узнали. То есть с Ганки все началось…

– А где она теперь? – тем же странным голосом спросила Валентина.

– Ее больше нет, – ответил Валерка чистую правду.

– Умерла, что ли?

– Ее больше нет, – повторил Валерка, стараясь держаться как можно спокойней.

– Слушай, я не пойму, – не унималась Валентина, – Ганка ведь еще девчонка была, да? Ну и какие у нее могли быть экологические преступления? За что ее эти Беловы похитили? За что держали на острове? А кстати, ее в зеленого зайца превращали?

В принципе, Валерка знал, что девчонки любопытные как невесть что, но раньше это его не особенно напрягало. А сейчас… сейчас он еле сдерживался, чтобы не заорать на Валентину или вообще не стукнуть ее как следует.

Как ни странно, спас положение Лёнечка.

– Валентина, отвяжись от человека, – сказал он. – Ганка, Ганка… При чем тут вообще какая-то Ганка?! Как будто говорить больше не о чем! С этой старой историей все ясно. Но Ефимыч тут каким боком замешан?!

– А что Ефимыч? – захлопала глазами Валентина.

Лёнечка и Валерка переглянулись.

– Я думаю, это потому, что тело Веры держали в больничном морге, – вздохнул Валерка. – А Ефимыч – сторож морга. Вера мстит всем, кто имел хоть какое-то отношение к этому делу. Кстати, вы не знаете, кто-то из Городишка был еще с этим связан?

Валентина и Лёнечка переглянулись и покачали головами.

– Хотя да, откуда вам знать, – пробормотал Валерка. – Вас тут в то время еще не было.

– Погодите! – перебила Валентина. – Вы хотите сказать, что Ефимычу Вера тоже отомстила?! Что Ефимыча она тоже…

У нее задрожали губы.

Ясно, понял Валерка, до Валентины только сейчас дошло, что значат тот белый мусор на полу морга и связка ключей. Они с Лёнечкой оказались куда догадливей!

Как бы у Валентины не началась истерика. Что тогда делать?

Внезапно телефон в Валеркином кармане зазвонил.

Мама!

Что ей говорить?!

Что-что! Врать вовсю придется, вот что!

Валерка достал телефон и отошел в сторону. На счастье, особо напрягать фантазию не пришлось: мама звонила уже из Москвы, из Домодедова. Родители улетали в Хабаровск, где формировалась их геолого-разведочная экспедиция. Слышно было плохо, и Валерка только успел прокричать, что у него все в порядке и он хорошо ест. Мама пообещала перезвонить завтра уже из Хабаровска и положила трубку.

«Сейчас повезло, – подумал Валерка. – А потом что? Как ей про Сан Саныча сказать? Ведь она его просто обожает! А папе как сказать про его любимого брата? А я… как я буду без Сан Саныча?! – Он зажмурился, чтобы не полились слезы, которые, оказывается, были совсем близко, и успокоил себя: – Да ладно, может, меня вообще не будет… Так что и объяснять ничего никому не придется…»

Он медленно убрал трубку, поглядывая на Валентину, которая плакала, уткнувшись в тощую Лёнечкину грудь. Лёнечка что-то бормотал и поглаживал ее по голове.

«Точно у них роман! – подумал Валерка. – Везет людям! Они друг другу ужасно подходят, у них вообще много общего… не то что у нас…»

И вдруг та мысль, которую он не успел поймать раньше, вернулась!

Если остались целы телефон и ключи Сан Саныча и кошелек Кати, то почему же тогда…

Догадка была настолько очевидной и пугающей, что Валерка даже покачнулся. И тотчас стал торопливо гнать ее прочь, мысленно твердя, что этого не может быть, что надо все проверить!

Но как такое можно проверить?

Он не знал.

То есть знал. Но было страшно… очень страшно!

– Валерка, – окликнул его Лёнечка, – слушай, я не пойму, мы что дальше делаем? На кладбище идти больше не надо, верно?

– Почему?

– Ну, мы ведь и так знаем, что в той могиле именно Вера похоронена.

– Мне все равно нужно, – сказал Валерка. – Вы не ходите туда, если не хотите. А я пойду.

– Да зачем?! – вскричал Лёнечка. – Что ты там забыл?!

– Не забыл, а потерял, – вздохнул Валерка. – Я думаю, что потерял там одну листовку… я дома у Михаила Ивановича все обыскал, но ее так и не нашел.

– Может, ее тоже трава зацапала? – предположил Лёнечка, и Валерка вздрогнул.

Трава зацапала… листовка ей не нужна, траве! Ей нужны живые люди. Как бы далеко они ни находились, она до них дотянется!

Дотянется до Москвы и до всех, кто там живет.

Валерка представил, во что превратит трава Марью Кирилловну, – и ему буквально дурно стало от этой мысли.

Надо Веру вместе с ее проклятой травой остановить. Во что бы то ни стало.

– Все равно пойду искать! – упрямо крикнул он.

Валентина как-то странно дернулась, как будто хотела что-то сказать, но промолчала.

– Ребята, вам со мной идти на кладбище не нужно, – уже спокойней проговорил Валерка. – Вдруг трава сочтет вас моими сообщниками и все же решит с вами разделаться? И вообще… вам бы лучше держаться от меня подальше. Я один пойду.

– Слушай, – осторожно сказал Лёнечка, – а что, если мы возьмем лодку и сплаваем на остров?

– Куда?! – изумился Валерка.

– На кудыкину гору, воровать помидору, – буркнула Валентина. – Хорошая мысль! Конечно, надо отправиться на остров.

– Но зачем?! – по-прежнему недоумевал Валерка.

– Да ведь вся эта история с острова началась, – объяснил Лёнечка. – Может быть, там найдется какая-нибудь разгадка того, что происходит. Или хотя бы намек на нее!

– Да мы туда просто не попадем, – возразил Валерка. – Мне Сан Саныч рассказывал, что туда уже несколько экспедиций пытались высадиться, но поднимался такой туман, что даже к берегу причалить было невозможно, шагу ступить нельзя было. Туман не пускал туда людей, а меня уж и подавно даже близко не подпустит! И вообще, если честно, мне страшно.

– На кладбище – не страшно, а на остров – страшно? – изумилась Валентина.

Валерка кивнул.

– Ну ладно, пошли на кладбище, – согласился Лёнечка.

– Я сам! – закричал Валерка.

– Не ори, – велел Лёнечка. – Мы все равно пойдем с тобой. Может быть, если что… ну, если трава все же нападет, нам хоть как-то удастся спасти тебя от нее.

– Может быть, – сказал Валерка, хотя сам в это не верил.

– Дурак ты, – шепнула Валентина. – Зачем тебе эта листовка?

Он кивнул. Он и сам знал, что дурак, что нельзя идти на кладбище. Но он должен проверить свою кошмарную догадку! И для этого был только один способ.

Нет, ну в самом деле, не спросишь же напрямую: «Ребята, кто из вас предатель?»

* * *

Настала пора просыпаться. Настала пора мстить…

Сын тумана почувствовал, что открывает глаза и медленно шевелит пальцами.

Странно… значит, он жив? Значит, он не умер?

Наверное, нет. Мертвые ничего не слышат, а он слышал голос, который его звал. Звал настойчиво, терпеливо, и он не мог не проснуться, хотя вовсе этого не хотел.

Сын тумана знал, кому принадлежит голос. Когда-то он с готовностью повиновался каждому слову, которое было им произнесено! Вот и теперь повиновался, хотя от голоса веяло смертью – и ужасом.

Захотелось вновь уснуть вечным сном! Но сын тумана знал, что голос не даст ему ни мгновения покоя. Будет звать и звать, будет проникать в каждую клеточку тела, в каждую капельку крови, которая медленно и словно бы неохотно начала струиться в его венах.

Голос не позволит пребывать в тишине и забвении. Он снова и снова будет требовать подчинения – притом беспрекословного.

Этому голосу не мог противиться даже сам туман!

Ведь озеро тумана находилось на острове, а остров принадлежал ей. Это был голос владычицы острова!

Сын тумана вышел из белой пелены, в которой ему так сладко спалось, и побрел по острову, где появился на свет и где прошла его недолгая жизнь.

Белая туманная мгла реяла над землей, и он видел: все вокруг разительно изменилось за то время, пока он спал!

Старые тропы заплело сухой травой, и она не отзывалась, когда сын тумана пытался уговорить ее дать дорогу.

Трава была мертва…

Приходилось продираться сквозь нее.

Деревья тоже молчали, когда он окликал их. Поникли их ветви, высохли листья. Они тоже умерли.

А ведь прежде они были полны жизни и по одному слову сына тумана готовы были сойти с места, двинуться войной на людей – и только огромная река, окружавшая остров, останавливала их!

Но теперь и воинство деревьев было мертво, и сыну тумана не хотелось думать о войне.

Впрочем, что значат его думы и его желания! Он должен исполнить волю владычицы острова!

Ведь она не успокоилась даже в мире вечного покоя.

Она пробудилась. Она жаждет войны. Она жаждет мести.

Горе тем, кого настигнет эта месть!

Сын тумана знал имена обреченных. Он только не знал, какую форму примет месть владычицы острова. Но она будет ужасна, эта месть… нет сомнений!

И вдруг сын тумана почувствовал, что к его страху, к его слабости и нерешительности примешивается мрачная, торжествующая гордость.

Да! Она неумолима! Ее не остановить! Она погубит всех, до кого сможет дотянуться.

Внизу что-то шевельнулось, оплело его ноги.

Трава! Трава пробудилась и льнет к нему. Трава ласкает его, одобряет…

Это владычица острова дотянулась до сына тумана и ласкает его пальцами травы. Они так ласковы, но могут быть и жестоки. Они могут сдавить смертельной хваткой, задушить смертельной петлей.

Если он откажется повиноваться…

А разве он не хочет исполнить ее волю, как исполнял раньше?..

Хочет, не хочет – противиться бессмысленно. Она настигнет его везде.

Лучше уж подчиниться.

Смириться. Сын должен поступать так, как того требует мать.

Сын тумана вспомнил… Он был еще маленьким, когда однажды нашел гнездо с тремя недавно вылупившимися птенцами и забрал его домой. Птица-мать кричала жалобным криком, вилась над ним и молила вернуть ее детей, однако он утешал ее:

– Ничего, я только немножко поиграю – и отнесу гнездо на место. Мне просто скучно, а они такие хорошенькие.

Птица нападала на него, и он отогнал ее камнями. И начал играть с птенцами. Ему очень хотелось, чтобы они полетали, а они почему-то не могли.

Тогда он залез на дерево и начал сбрасывать их вниз. Пусть полетают!

Но они не летели. Они камнем падали наземь – и оставались лежать неподвижно.

Птица-мать подлетела к ним, поворошила клювом, пытаясь поднять – и вдруг упала рядом, такая же безжизненная, как ее птенцы.

Она умерла от горя.

Тогда он испугался и побежал к владычице острова.

– Мама, мама, – кричал он, – оживи их!

Она все могла, он знал это. Сколько раз она возвращала к жизни таких же птенцов, нечаянно выпавших из гнезда, или вправляла деревьям сломанные ветром ветки и даже оживляла высохшие от бездождия травы и цветы.

– Я не могу, – печально сказала она. – Я не могу вернуть к жизни то, что погубил человек.

Тогда сын тумана впервые узнал, что он еще и человек.

– Значит, они умерли насовсем? – с ужасом спросил он.

– Да, они умерли, и мы похороним их в земле, – проговорила мать. – Ты убил их.

– Не может быть, этого не может быть! – твердил он сквозь слезы. – Я не хотел. Я не хотел! Я не знал…

– Тебя бы следовало сделать зеленым зайцем, чтобы ты осознал свою вину, – сурово сказала владычица острова. – Но я не стану наказывать тебя: ведь ты убил птенцов не со зла, а по неразумию. Однако ты должен запомнить, что так поступать нельзя!

Конечно, он запомнил. Он стал защитником и спасителем живой земной жизни – таким же, как его мать. Он и сам научился обращать людей – губителей природы в зеленых зайцев и наслаждался тем ужасом, который они испытывали, вспоминая свои деяния. Он считал это справедливым наказанием!

Однако ни разу он не подумал о том, что эти люди поступили так по неразумию, а не со зла. Вот только сейчас вдруг явилась эта мысль…

Может быть, их следовало простить? А они с матерью наказывали?

Наказывали вечным превращением в беззаботных зеленых зайцев, которые мучились страшными снами о своем прошлом.

Они не должны были спастись с острова. Но тот мальчишка, который однажды обманул сына тумана, все погубил. Он разрушил их жизнь.

Владычица острова замыслила погубить и его, и всех остальных, кто был так или иначе замешан в гибели острова.

До остальных она дотянется сама. А уничтожить мальчишку должен сын тумана.

Ее сын, которого она однажды простила…

Наверное, это было единственное живое существо, которое она сумела простить!

Это было давно.

А теперь?..

А теперь сын тумана знал, что ее прощение надо заслужить!

* * *

На кладбище шли молча. Валерка сказал, что ему надо написать эсэмэску – поздравить приятеля с днем рождения. И всю дорогу набирал сообщение.

Лёнечка тащился с самым отрешенным видом на свете, а Валентина косилась на Валерку чрезвычайно неприязненно. И все время порывалась о чем-то спросить.

Наконец не выдержала:

– А как приятеля зовут?

– Серега Сапожников, – ляпнул Валерка первое имя, которое пришло в голову.

Валентина как-то странно хмыкнула, как будто не слишком поверила, но все же отвязалась.

Валерка и Серега Сапожников в самом деле учились в одном классе и дружили, но ни у Сереги, ни у кого-то еще из Валеркиных закадычных друзей – ни у Володи Зиновьева, ни у Антона Волкова – не было в ближайшее время дня рождения.

Он набирал не поздравление, а письмо с погибающего судна. Такие письма моряки запечатывают в бутылки и бросают в волны, чтобы когда-нибудь кто-нибудь узнал о том, что случилось с кораблем.

В данном случае – с кораблем под названием «Валерий Черкизов».

Валерка намеревался бросить свои «бутылки» не просто в волны, а отправить по трем адресам. Во-первых, на номер Сан Саныча, который полиция постоянно проверяет: вдруг появится какая-то информация, которая поможет разгадать тайну гибели начальника. Об этой проверке обмолвился сержант Кравченко, и у Валерки не было оснований ему не верить.

Два других сообщения должны были прийти на телефоны Валеркиных родителей. Конечно, сначала они решат, что сын лишился рассудка, однако все же забеспокоятся, начнут ему названивать, он не ответит, тогда они позвонят в полицию Городишка, где уже получат это странное сообщение. Наверное, тогда даже сержанту Кравченко придется поверить: творится что-то неладное! И Валерку начнут искать…

Предатель (или предательница!), конечно, будет морочить голову, отводить подозрения и путать следы, но полиция все же забеспокоится и если ничего толком не выяснит, то хотя бы предупредит об опасности тех, кого надо предупредить!

Во всяком случае, Валерка на это очень надеялся. Он не слишком-то верил в собственную гибель (наверное, в это никто не верит до той последней минуты, когда смерть уже закрывает глаза своей жертве!), но все-таки могло произойти что угодно, даже самое страшное, и на душе легче как-то, когда понимаешь, что погибнешь не зря и, может быть, другие жертвы спасутся, а виновные будут наказаны…

Нет, насчет наказания виновных – вопрос сложный!

В общем, в своем сообщении Валерка, стараясь не сажать чрезмерное количество ошибок, хотя у него с русским языком вообще проблем не было (мама называла это интуитивной грамотностью, а вот тот же Серега Сапожников, к примеру, такого бы навалял, что никто до смысла писанины не добрался бы!), описывал сложившуюся ситуацию. Он заранее ввел в адресную строку телефоны родителей и Сан Саныча. Если трава нападет, он успеет нажать на кнопку отправления. Какие-то секунды у него, наверное, будут.

Может быть, это пойдет на пользу делу.

Не ему, нет – он не слишком-то надеялся, что предатель даст ему уйти! – но делу спасения других.

«Хоть бы найти Ганкину фотографию, прежде чем все это начнется, – подумал он. – Как-то легче будет!»

Однако это началось так внезапно и неожиданно, что Валерка ничего не успел.

Они как раз дошли до пролома в ограде – того самого, через который вчера сначала проникли на кладбище, а потом убежали оттуда, – как поднялся ветер. Причем дул он не с Волги, а ведь именно оттуда несло каким-то совсем не летним холодком весь день. Дунуло с кладбища! Сначала ударило в лицо глинистой пылью, полегли вершинами до самой земли толпившиеся вокруг кладбища ясени и тополя, а потом вдруг полезла через забор и начала проламываться сквозь все щели белая трава!

Каждый стебель быстро вытягивался, обрастая множеством жадных ворсинок. Ребята едва успевали уворачиваться и пятиться от них и даже не заметили, как оказались на обрыве над лодочным затоном.

Дальше отступать было некуда. Или сдаваться, или прыгать!

– Вниз! – крикнул Валерка и сиганул в мягкие, осыпающиеся под ногами напластования глины и песка, а потом понесся гигантскими прыжками по неимоверной крутизне, едва удерживая равновесие и думая только о том, как бы не упасть головой вперед. Тогда покатишься кувырком и точно шею сломаешь!

Рядом с визгом скакала Валентина, а Лёнечка запутался в своих длиннющих ногах, шлепнулся – к счастью, на задницу! – и поехал вниз, не в силах подняться, панически оглядываясь на преследующую их траву и только бестолково размахивая руками.

Когда склон стал чуть менее крутым, Лёнечка все же умудрился подняться на ноги и выскочил на берег первым.

Оглянулся и заорал:

– Быстрей!

Валерка не стал оборачивался – и так чувствовал, что трава стелется по пятам и вот-вот накинет на них с Валентиной свои смертельные путы.

Мобильник он потерял – и даже не заметил когда. Да что там: он ведь даже не помнил, что у него был мобильник и зачем он вообще нужен!

Лёнечка уже вскочил в какую-то лодку и пытался оттолкнуть ее от берега, забыв про цепь, обмотанную вокруг бревна, торчащего из песка.

– Замок на цепи! – завопила Валентина, давясь слезами. – Не успеем открыть!

Лёнечка выскочил в воду, и какое-то мгновение Валерка думал, что он побежит в глубину, ударится вплавь, однако тот чесанул вдоль берега, вздымая тучи брызг.

Лодок было довольно много, однако все оказались прикованы насмерть, да и моторы и весла хозяева унесли с собой, как это всегда делали все предусмотрительные городишкинцы.

– Вон лодка, вон! – закричала Валентина, и Валерка в самом деле увидел простенькую лодчонку, наполовину вытащенную из воды. Весла торчали в уключинах, и он мельком подумал, что хозяин вот-вот вернется. Но им было некогда ждать, они ни о чем не думали – только о белой траве, которая неслась по их следам.

А если ее не остановит вода?!

Ребята вскочили в лодку, оттолкнулись.

Валерка с Лёнечкой схватились за весла и сначала суматошно и вразнобой били ими по воде, но вскоре кое-как подладились друг к другу и развернулись кормой к берегу.

Валентина, которая сначала сжалась в комочек на корме, закричала и кинулась на нос, подальше от травы, ужасно раскачивая лодку.

– Осторожно! – заорал Лёнечка. – Перевернемся!

Валентина замерла, вцепившись в Валеркино плечо, оглянулась – и громко ахнула:

– Остановилась! Она остановилась!

Все недоверчиво уставились на берег.

Трава высокой стеной стояла на песчаном краю, алчно пошевеливая искристыми щупальцами.

– Она боится воды, – с облегчением выдохнула Валентина. – Ну слава богу!

– Лёнечка, давай вон туда догребем, – показал Валерка в сторону заброшенного дебаркадера, уродливые серые очертания которого виднелись поодаль. – Там выйдем.

В это мгновение трава словно услышала его! Стебли и листья ее вытянулись именно в сторону дебаркадера!

– Если мы поплывем туда, она последует за нами, – тихо сказал Лёнечка.

– Давайте уже гребите, что ли! – вскрикнула Валентина. – Смотрите, нас относит от берега!

Валерка и Лёнечка налегли на весла, пытаясь развернуть лодку и направить вдоль берега, но это оказалось бессмысленно: ветер усилился и понес лодку на середину реки.

Лёнечка всмотрелся в воду и поднял весло.

– Ты что? – крикнул Валерка, пытаясь грести. – Давай к другой пристани, на другом конце города!

– Да ты посмотри, нас против течения несет, – тихо сказал Лёнечка.

И правда… Отчетливо видна была стремнина, однако они шли против, словно на лодке был поставлен парус, надуваемый бурным противоположным ветром.

Не было паруса. Они шли против ветра и против течения…

Казалось, это уже не Волга, с детства знакомая, несет перед ними свои воды, а чудесят то кипящие, то мутные волны реки под названием Ужас!

– Куда, куда мы плывем?! – хрипло вскрикнула Валентина.

Валерка оглянулся. Вдали маячил светлый берег небольшого острова, усыпанный мелкой галькой и песком. Кое-где лежали камни побольше. Ничего, кроме кромки берега, не было видно сквозь туман, который окутывал этот остров.

– Я не понимаю, – пробормотала Валюшка. – Почему… ведь небо ясное, почему здесь такой туман?!

– Странный остров, – тихо сказал Лёнечка. – Очень странный!

«Кто-то из вас врет, – думал Валерка, слушая их. – Кто-то из вас делает вид, будто ничего не понимает, а на самом деле заранее знал, что случится, и знает, что нас ждет. Впрочем, я тоже знаю, что меня ждет…»

– Это остров Туманный, – с трудом выговорил он. – Вы же хотели сюда попасть? Пожалуйста. Попадайте!

* * *

И у того, кто хотел, и у того, кто не хотел, – у них совершенно не было выбора. Лодка ткнулась в песок и замерла.

Ребята оставались сидеть.

Все молчали. Валерка понимал, почему молчит предатель: чтобы не выдать своего нетерпения. Двое других – от страха.

Что там таится, за этой плотной туманной завесой, которая спускается с самых небес и мягко колышется над землей? Какие чудовища? Какие враги?

«Буду сидеть до последнего, – подумал Валерка. – Пусть они оба сойдут на берег, а я тогда схвачу весла и отплыву!»

И мрачно усмехнулся: если река, повинуясь чьей-то злой воле, принесла его сюда, вряд ли она даст ему так просто отплыть. Это первое. А второе… Из его спутников предатель кто-то один. А другой? Как можно самому удрать, а его бросить на произвол судьбы?!

Валерка даже не знал, кого ему легче было бы увидеть предателем – Лёнечку или Валентину. За эти сутки (да неужели только вчера он сошел с электрички и начался весь этот необъяснимый кошмар?!) они пережили вместе столько опасностей, что кому-то на целый век бы хватило. Они цеплялись друг за друга в минуты ужаса, который вышибал почву из-под ног и лишал рассудка, они выручали друг друга, помогали, успокаивали…

Кто враг? Кто предал?

А кто-то предал, это несомненно! И не только в предупреждениях Урана и Сан Саныча было дело. Дело было в том, что исчезли айсбайль и иорданка!

Ни одна из вещей Сан Саныча и бабы Кати не пропала: кроме одежды, которая была на них, которую опутала собой и уничтожила белая трава. Предметы, которые она не смогла оплести своим кровожадным шевелящимся коконом, остались целы. Это значило, что они неподвластны смертоносной траве. В этом смысле ледоруб-айсбайль и одноствольное ружье-иорданка ничем не отличались от сумки и кошелька бабы Кати и мобильника, часов и ключей Сан Саныча. Даже если трава каким-то неописуемым образом смогла проникнуть домой к Марине Николаевне и в больницу к Ефимычу, она все равно не справилась бы с ледорубом и ружьем!

Их мог унести только человек. Кто-то – Валентина или Лёнечка – ночью, тайком выбрался из квартиры доктора Потапова и забрал те орудия, с помощью которых Валерка мог бы хоть как-то защитить себя. Не было проблем для Лёнечки вытащить у Валентины ключи от ее дома и пойти туда, и точно так же для Валентины не было проблем потихоньку проникнуть в больницу! Не зря Валерка слышал ночью чьи-то крадущиеся шаги…

Кто-то из этих двоих связан с Верой…

Кто? Почему?

Да потому, что они оба побывали в царстве мертвых, вот почему! Они оба пережили смерть и вернулись к жизни.

Все же сон, который приснился Валерке в электричке, был и в самом деле вещим. Уран говорил о каком-то человеке, который побывал «у нас» и не может этого забыть. Валерка решил, что речь идет об острове. На острове был только он – и в самом деле был не в силах этого забыть.

А на самом деле речь шла о смерти, о царстве смерти – ведь и Уран, и Вера мертвы.

Может быть, конечно, Валерка во сне и сболтнул что-нибудь лишнее об их планах Вере, но он совершенно точно не был тем человеком, который забрал айсбайль из письменного стола в квартире Марины Николаевны и снял иорданку с вешалки в захламленном обиталище Ефимыча. Во-первых, он не знал, где их искать: он вообще не знал, где живут Марина Николаевна и Ефимыч. А во-вторых, какой, ну какой ему смысл уничтожать оружие, которое может при случае спасти ему жизнь?!

Значит, опять приходим к тому же выводу: предатель – кто-то из этих двоих…

Кто?!

Лёнечка? От него отпрянула трава тогда, на кладбище. Что, если ее остановила Вера, которая почуяла в Лёнечке будущего предателя? Впрочем, возможно, трава не тронула его только потому, что набросилась на самоотверженного двоеглазку…

Кто?!

Валентина? Она все время хотела прогнать пса, который защищал Валерку! Впрочем, ведь ей было предсказано, что ее погубит черный пес, отсюда ее неизбывный страх…

А что, если и Лёнечка, и Валентина – они оба предатели? Но почему? Когда Вера успела завладеть их душами?

Когда – понятно. Той же ночью, когда приснилась Валерке. Видимо, она явилась и кому-то из них – и околдовала. Или уговорила? Или подкупила?.. Но что посулила взамен?

Они оба враги? Или кто-то один?

Кто тогда?!

Пусть лучше Лёнечка.

Нет, лучше Валентина.

Нет, лучше никто!!!

– Смотрите! – раздался вдруг крик Валентины, и Валерка очнулся.

Оказывается, он настолько глубоко погрузился в трясину своих мучительных мыслей, что даже не заметил, когда они все трое выбрались из лодки.

Более того! Река, которая только что властно притащила лодку к острову, теперь уже отнесла ее довольно далеко и предоставила воле течения, которое влекло ее дальше – к противоположному берегу. Возвращало в Городишко.

«То есть мы все трое теперь останемся здесь? Мы не выберемся отсюда? – сообразил Валерка. – Ни я, ни Валентина с Лёнечкой? То есть они подвергаются такой же опасности, как и я? Но это значит… значит, никто не предавал?! А я просто дурак заумный?! Да это же просто классно, что я дурак!!!»

Радость, которую испытал Валерка при этой мысли, была так огромна, что навалилась на него подобно невероятно тяжелой ноше.

Он даже покачнулся, и в то же мгновение Лёнечка и Валентина подхватили его с двух сторон.

Друзья встали рядом. Друзья поддержали его. Он не один – они вместе!

– Посмотри, Валерка, – шепнула Валентина. – Нет, ты только посмотри на все это…

Туман, мгновение назад казавшийся непроницаемым словно толстое белое сукно, начал редеть. Сквозь него смутно просвечивали очертания не то людей, не то деревьев.

«Откуда здесь люди? Здесь могут быть только какие-то монстры!» – в панике подумал Валерка.

– Что творится! – ошеломленно пробормотал Лёнечка.

Внезапно завеса тумана резко пошла вверх, словно театральный занавес, и как бы втянулась в белое облако, низко висящее над землей.

И перед ними открылся остров.

Остров Туманный…

Но это был совсем не тот остров затаившегося за каждым кустом ужаса, который запомнился Валерке с прошлого года. Это был остров невероятной красоты! Чудилось, они попали в какую-то сокровищницу, где были собраны самые удивительные драгоценные камни, которые только мог представить себе человек.

Стволы и ветви деревьев казались созданными из белых и розовых кораллов. Листья и трава – вырезанными из белого шелка и серебристой парчи. Цветы словно состояли из золота, жемчуга, рубинов, сапфиров, изумрудов. И какие-то дивные существа мелькали в чаще, изредка останавливаясь и давая рассмотреть себя и восхититься собой. Они имели облик обычных зверей, но тоже словно свитые из шелковой белой пелены. Это был остров прекрасных и добродушных призраков, которые заставляли умиленно улыбнуться. Вдали мелькали фигуры людей, и Валерка чуть не закричал, когда ему вдруг почудилось, что там прошел Сан Саныч, обнимающий какую-то женщину, которая держала на руках ребенка. А еще дальше мелькнула… мелькнула Ганка!

Он зажмурился, желая прогнать наваждение, от которого заболело сердце, и вдруг услышал испуганный голос Валентины:

– Кто это?!

Валерка снова открыл глаза и увидел, что из дебрей чудесного шелкового леса вышел высокий юноша с белыми волосами и зелеными глазами. Он казался одним из нереальных существ, которые населяли этот лес, однако лицо его было знакомо Валерке…

– Юран? – ошеломленно воскликнул он. – То есть Уран?! Это ты?! Ты жив…

Валерка был несусветно рад, что видит этого необыкновенного парня, которого раньше так боялся, которого считал врагом, но который перед смертью открыл ему тайну спасения зеленых зайцев. Бросился к Урану и схватил за руку:

– Как здорово, что ты жив!

Но тотчас пальцы его разжались – он словно схватился за холодное стекло, нет, даже хрусталь.

Да и тело Урана было прозрачным, сквозь него можно было увидеть очертания прекрасного леса и тех, кто в нем обитал.

– Ты… мертв?!

Валерка отпрянул, однако Уран протянул руку одновременно в повелительном и в то же время умоляющем жесте:

– Погоди. Эти слова из мира людей нельзя применить ко мне. Ведь я сын тумана. Я оживаю среди людей, но когда люди захотели от меня избавиться, я вернулся к своему отцу. Вы называете это смертью – а я называю это сном. Я спал до тех пор, пока меня не позвала владычица острова. Моя мать.

– Она… Вера… она стала ужасным призраком, она… она погубила множество людей, она хочет моей гибели, она мстит… – бормотал Валерка, сам не понимая, что говорит, зачем вообще это говорит.

Рядом испуганно всхлипнула Валентина. Уран взглянул на нее своими зелеными глазами и слегка нахмурился, а потом снова посмотрел на Валерку:

– Не бойся меня. Я должен был погубить тебя, чтобы заслужить ее прощение, но я этого не сделаю. Ты же видишь, как теперь здесь мирно и спокойно. Я мог бы населить свой остров ужасными призраками, как приказывала мне моя мать, но я не хочу ей подчиняться. Не хочу опять быть творцом кошмаров! Довольно того, что владычица острова однажды подчинила себе туман и сделала его орудием страха, орудием своей ненависти к людям. Понимаешь, Валерка?! Она подчинила себе явление природы, чтобы бороться с теми, кто приносит вред природе. Но ведь таким образом она уподобилась тем, с кем расправлялась! А я слишком долго помнил лишь о том, что я сын своей матери, который обязан ей повиноваться. Я всегда хотел, чтобы она видела во мне не монстра, а самого обычного любимого ребенка. Но был таким же ее орудием, как и мой отец-туман. Однако теперь с этим покончено. Туманный остров станет теперь приютом радости, воплощенных желаний. Призраки, созданные нами, никому не будут мстить. Если человек захочет встретиться с теми, кого он потерял, но по ком скорбит и тоскует его душа, он может приехать сюда – течение всегда поможет ему достичь берегов этого острова! – и увидеть тех, кого любит, обнять их, свитых из белого туманного шелка, услышать их шепот, подобный шелесту листьев, и утишить свою тоску, смирить свое горе…

– Ты отказываешься повиноваться владычице смерти?! – внезапно воскликнул Лёнечка.

Хрустальное лицо Урана стало невыразимо печальным.

– Однажды мне приснилось, что я плыву в своей любимой лодке, – сказал он. – Помнишь ее, Валерка? Она верно служила мне и однажды чуть не утопила тебя и твоего дядю. Лодка пыталась спасти меня, а когда ей это не удалось, она ушла в речные глубины и теперь живет там. Но во сне она вернулась ко мне и несла меня по волнам к берегу. На берегу стоял ты – мой враг, который обманул меня, ты, один из тех, кто погубил нашу прежнюю жизнь и разрушил наши замыслы. Но я больше не чувствовал к тебе ненависти. Я жалел тебя, потому что знал, сколько бед и ужасов тебе предстоит пережить, и решил предупредить об опасности. Помнишь, что я сказал тебе тогда?

У Валерки пересохло в горле. Он не мог произнести ни слова и только кивнул.

– Но я вижу, что все было напрасно, – вздохнул Уран. – Ты не распознал предательства. И все же я помогу тебе спастись!

– Ничего у тебя не выйдет! – вдруг закричал Лёнечка. – Ему уже никто не поможет!

Он резко засучил слишком длинный рукав своей нелепой рубахи, и Валерка с ужасом увидел, что его левое запястье оплетено белой травой!

Так вот почему Лёнечка все время одергивал эти рукава… Так вот кто предатель!

– Валентина, беги! – крикнул Валерка, но та не двинулась с места.

Она рванула манжету ветровки – пуговица отлетела! – освобождая левое запястье, обвитое белой травой… в точности как у Лёнечки.

Это был знак предательства!

– Вы оба? – прохрипел Валерка, все еще не веря тому, что видит. – Все-таки вы оба?!

Они оба кивнули, одинаково бледные, одинаково спокойно глядя на него. И Валерка почему-то только сейчас заметил, что у них у обоих белые глаза.

Белые, безжизненные, как глаза Веры! Белые, как глаза кладбищенских монстров! Белые, как ужас-трава, щупальца которой вытягивались, приближались к нему с каждым мгновением, искрясь, сверкая, переливаясь…

Это сверкание травы завораживало, гипнотизировало Валерку. Он хотел бежать, но не мог сдвинуться с места. Еще мгновение – и…

– Нет! – вдруг крикнул Уран и, вцепившись в шевелящиеся травяные «браслеты», сорвал их с запястий Лёнечки и Валентины.

В тот же миг щупальца травы жадно оплели его руки, плечи, грудь, упали к ногам, стремительно удлинившись, опутали их…

Уран покачнулся.

Из витков травы исходили струи тумана, и она напитывалась ими, как раньше напитывалась кровью людей и животных. Уран бился, рвался, но не мог сбросить путы. Трава одолевала сына тумана, как одолевала реальных людей и животных.

– Твои друзья не виноваты! – выдохнул Уран, падая, и белая трава мгновенно покрыла его лицо, словно стремясь заглушить его голос. – Сердце… огонь… спеши… – слабо донеслось сквозь белый кокон – и наступила тишина.

На травяных путах моментально нарастали новые побеги, которые вытягивались с ошеломляющей быстротой и пожирали пространство острова. Казалось, сам туман пятится перед ужас-травой, уступая ей свои владения, и чудесные призраки, созданные Ураном, становились ее жертвами один за другим.

– Бежим! – раздался вдруг пронзительный крик, и Валерка, очнувшись наконец от губительного оцепенения, повернул голову.

Это кричала Валентина.

Кто-то ткнул Валерку в плечо с такой силой, что он едва удержался на ногах.

Да это Лёнечка!

– Беги к реке! – завопил он и снова толкнул Валерку вперед, а когда тот замешкался, вцепился в него одной рукой, другой схватил Валентину и помчался со всех своих длинных ног, увлекая ребят за собой.

Трава стелилась по пятам!

«Ишь, испугались! – с ненавистью думал Валерка на бегу. – Предатели! Предатели! Сами выпустили траву на волю, а сами испугались?! Убили Урана…»

Ломило сердце от жалости – к Урану, к чудесным призракам Туманного острова… Валерка будто снова пережил потерю Сан Саныча! Эта боль заглушила даже страх перед травой и ненависть к предателям, трусливым предателям! Слезы мешали, Валерка не видел, куда бежит, не различал дороги и очнулся, только когда почувствовал, что стоит по колено в воде.

Он и не заметил, как они добежали до реки.

Что ж, все правильно! Остановить траву могла только вода, однако Валерка тотчас вспомнил, что лодку, на которой они сюда приплыли, давно унесло течением.

Ее уже и видно не было.

Ну и ладно! Обойдемся без лодки!

Не раздумывая, Валерка кинулся на глубину. Валентина и Лёнечка шумно шлепали следом.

Через несколько шагов Валерка почувствовал, что дно уходит из-под ног. Оттолкнулся, сделал несколько гребков… Он отлично плавал! Конечно, до противоположного берега далеко, но Валерка знал, что доплывет. Зря он не сбросил кроссовки, они будут мешать, но ладно, уж как-нибудь! Только надо постараться выбраться на берег не в городе, а где-нибудь в стороне, куда еще не дотянулась трава. А потом он…

Жалобный крик оборвал его мысли.

Валерка оглянулся. Из воды торчали, как ему сначала показалось, две какие-то кочки… нет, это не кочки – это две головы! Это Лёнечка стоит по горло в воде, поддерживая Валентину, которая цепляется за него и кричит «Акула!».

Что за глупость?!

Вдруг что-то всплеснуло неподалеку.

Валерка увидел, что к острову стремительно приближается острый рыбий плавник.

– Акула! – завопил и Лёнечка, метнувшись было к берегу, но оттуда, рея над волнами, тянулись непомерно удлинившиеся щупальца белой травы.

Да, вода могла остановить стебли травы, однако щупальца не собирались упускать добычу!

Лёнечка замер, поддерживая Валентину.

Плавник приближался, и теперь Валерка видел в волнах очертания огромной рыбины. Но все же это была не акула, конечно. Это был осетр непредставимой величины!

Он поднимался все ближе к поверхности воды и теперь стал виден весь: гладкий, желто-коричневый, шелковистый, но с панцирной спиной, похожий на лодку, плывущую килем вверх.

Но вот осетр перевернулся – и стало видно, что это вовсе не рыбина, а и впрямь лодка!

Она шла носом к берегу, и можно было разглядеть, что справа и слева от носа нарисованы глаза. Один синей краской, другой зеленой. Синий – закрытый, зеленый – открытый.

Год назад эта лодка, эта рыба чуть не утопила Валерку и Сан Саныча!

Но это было год назад. Тогда она слушалась Урана, а теперь…

А теперь она его тоже слушалась. И исполнила его последнюю волю. Уран сказал: «И все же я помогу тебе спастись!» Он сдержал слово и отправил на помощь Валерке свою лодку!

Вот она совсем рядом. Подплыла справа и наклонилась к Валерке левым бортом, чтобы ему было удобней взобраться!

Какой-то миг он еще колебался, однако лодка подмигнула зеленым глазом, словно ободряла, и Валерка решился: перевалился через борт.

Внутри это оказалась самая настоящая лодка, вот только ни весел, ни даже уключин для них не было. Хотя зачем рыбе весла? Она и без них обойдется!

Лодка начала разворачиваться кормой к острову, и Валерка снова услышал вопль.

Он обернулся.

Валентина билась в воде так, что Лёнечка уже не мог ее удерживать:

– Валерка, помоги! – кричала она. – Спаси! Они тащат меня на дно! Они меня в Хельхейм уволокут! Они меня…

Она погрузилась с головой, словно и впрямь какая-то сила вырвала ее из рук Лёнечки, и Валерка увидел, как ее волосы расплылись по сизым волнам, словно светлые водоросли.

Лёнечка отчаянным усилием выдернул ее на поверхность. Он не кричал, не звал на помощь, но Валерка видел, каким страданием полны его голубые глаза.

Что?! Голубые глаза?..

Не белые, а голубые?!

Что это значит?

Но сейчас было некогда раздумывать, некогда было пытаться что-то понимать. Или спасать их, этих… – или уплыть, забыть о них.

Нет, Валерка не мог уплыть. И знал, что не забудет!

– Давай к ним! – велел он лодке.

Та строптиво дернулась было, но Валерка сердито стукнул кулаком по банке[17]:

– Спокойно. Все под контролем!

Лодка послушалась, неохотно потащилась ближе к берегу, остановилась.

Валерка с Лёнечкой с трудом затолкали в лодку Валентину, потом неуклюже забрался и сам Лёнечка.

Лодка последний раз недовольно колыхнулась – и споро пошла по течению.

Только сейчас Валерка решился наконец поглядеть на остров, заранее страшась того, что увидит, но не увидел ничего: там, как и прежде, висела белесая мгла. Только раньше это был туман, а теперь – облако белой травы, которая пожирала остров.

* * *

– Кто тебя там в Хельхейм тянул? – буркнул Валерка не слишком приветливо, стараясь не глядеть на Валентину – мокрую, скорчившуюся, несчастную.

– Дети, – всхлипнула Валентина. – Два брата. Они утонули в проруби, совсем недалеко от берега. Они совсем маленькие еще… Я видела их в Хельхейме. А потом, когда я уже выбралась оттуда, я сама чуть не свалилась в ту же прорубь: они звали меня туда, заманивали… Меня тогда Сан Саныч спас, я говорила…

– Сан Саныч спас тебе жизнь, а ты меня, его племянника, хотела отдать на расправу белой траве?! – Валерка аж задохнулся от негодования. – И ты, Лёнечка… За что?! Почему?! Вы меня убить хотели, а я, дурак, снова вам помог! Надо было оставить вас! Не потонули бы, так трава бы до вас дотянулась! Поделом бы вам! Надо же… Уран, которого я считал врагом, спас меня ценой собственной жизни, а вы… вы привезли меня на смерть. Называли другом, а сами… Правильно я говорил, что двоедушник – это предатель! Оба вы двоедушники! Оба предатели! – Он захлебывался словами и подступающими слезами. – Лёнечка, ну вот почему?! Из ревности, что ли? Да Валентина мне совсем не нра…

Валентина закрыла лицо руками, и Валерке вдруг стало стыдно. Он забормотал:

– Ты мне совсем не так нравилась, как Лёнечке нравишься, а просто как друг. То есть бывший друг!

– Ты дурак… – вздохнул Лёнечка и больше ничего не сказал.

«Конечно, я дурак, – подумал Валерка. – Валентина пыталась меня прикончить, а я еще перед ней оправдываюсь! Щажу ее самолюбие!»

Валентина вытерла ладонью заплаканное лицо и посмотрела на Валерку так устало, словно вместе со слезами из нее вообще вытекли все силы.

– Ничего ты не понял, – горестно сказала она. – Какая ревность? Мы вместе с Лёнечкой через такое прошли, что тебе и не снилось. Он мне просто друг, просто брат. Нет, не просто! Он мой единственный друг и единственный брат. И я знаю, почему он так поступил с тобой. Потому что не мог иначе! И я тоже не могла. Правда, Лёнечка?

– Ты, Валерка, твердишь только одно слово: предать, предать! – пробормотал тот. – Но ведь есть и другое: спасти… Спасти тех, кто тебе близок и дорог.

– Я… не понимаю, – нахмурился Валерка. – О чем это ты?

Лёнечка хотел что-то сказать, но его опередила Валентина.

– Конечно, ты не понимаешь! – зло воскликнула она. – Ты не понимаешь, что это такое – быть одиноким, никому не нужным на целом свете, а потом вдруг найти родных людей. Ну, вообще-то чужих, но они тебя любят как родных – и сами становятся тебе дороже всего на свете. Для Лёнечки это доктор Михаил Иванович, а для меня мама Марина. Они пожениться собирались, между прочим. Мы бы жили одной семьей, правда, Лёнечка?

Тот печально кивнул.

Голос Валентины прервался горьким рыданием:

– Но теперь не знаю, как будет… Ты не думай, Валерка, мы против тебя ничего не имели, да, Лёнечка?

Тот снова кивнул. А Валентина продолжала:

– Ты нам очень понравился, особенно мне… – Она смущенно улыбнулась: – Даже не представляешь, до чего понравился! Я, может быть, даже влюбилась в тебя с первого взгляда! Но когда владычица острова явилась нам ночью во сне и спросила, чья жизнь для нас важней: твоя или тех, кто нам заменил отца и мать…

У Валентины вдруг сел голос, она пыталась прокашляться, чтобы заговорить, но Валерка перебил:

– Не надо. Я все понял… Помнишь, когда мы нашли Ефимыча… вернее, то, что от него трава оставила, я сказал, что Вера мстит всем, кто имел хоть какое-то отношение к ее смерти, даже обыкновенному сторожу морга. И спросил: «Вы не знаете, кто-то из Городишка был еще с этим связан?» – а вы с Лёнечкой переглянулись и покачали головами. И я сказал, типа, откуда вам знать, вас тут в то время еще не было. Но на самом деле вы знали!

Лёнечка глянул ему прямо в глаза:

– Да, мы знали. Труп владычицы острова в нашем морге вскрывали, как положено. Вскрытие производил патологоанатом. А его обязанности в то время в Городишке исполнял доктор Потапов. Михаил Иванович! А помогала ему медсестра Марина Николаевна. Мама Марина, как ее называет Валюшка. Поэтому и она, и доктор Потапов тоже были обречены. Владычица острова убила бы их!

– И она предложила вам обмен, – понимающе кивнул Валерка.

– Она предложила нам их спасти… – очень тихо сказала Валентина.

– И вы согласились…

Оба молчали.

А что говорить? И так все ясно!

– Нормально… – хмыкнул Валерка. – И вы так сразу поверили, что это не просто сон? Мало ли что кому приснится?! Мне вон тоже…

И осекся. Ему тоже снились сны, которые были не просто сны!

– Одинаковый сон не могут видеть два человека, – покачала головой Валентина. – А мы видели. Вдобавок… владычица острова оставила на нас метки.

– Какие? – удивился Валерка.

– Помнишь, когда я засучил рукав, у меня запястье оказалось оплетено белой травой? – вмешался Лёнечка. – И у Валюшки был такой же «браслет». Мы не могли их сбросить, эти метки! И не могли противиться их силе! Мы бы согласились на что угодно. Как только надели браслеты – так все, сами больше ничего не решали. Нам было приказано заманить тебя на остров. Владычица хотела, чтобы Уран сам уничтожил тебя. Сам отомстил тебе. Но… он не смог. Не захотел.

– А вы смогли бы? – с кривой улыбкой спросил Валерка. – Вы хотели?

– Мы не могли иначе! Если можешь, прости! – с мучительным выражением крикнул Лёнечка, но его перебила Валентина:

– Не знаю! Я не знаю! Но ты сам разве не надел бы браслет, не пошел бы на все, если бы надо было выкупить жизнь твоей мамы и отца или, к примеру, Сан Саныча. Или… той девчонки, Ганки?

Валентина сунула руку во внутренний карман своей курточки и выхватила какую-то промокшую бумажку. И еще что-то упало на дно лодки.

Белая трава! Мокрая, слипшаяся в комок…

Но Валерка не смотрел на нее. Он о ней даже не думал.

Он смотрел только на бумажку.

Да ведь это… Это листовка с портретом Ганки!

– Отдай! – крикнул Валерка яростно. – Где нашла?

– Там, где ты потерял, под вешалкой, дома у Михаила Ивановича, – огрызнулась Валентина. – Я сразу поняла, что ты в нее влюблен. Я… я… я не знаю, что готова была сделать!

– Даже убить меня, да? – тихо спросил Валерка.

Значит, без ревности тут все же не обошлось.

Эх, и дурак же он был! Думал, что Валентина просто из любопытства допрашивает его так пристально о том, кто такая Ганка…

Выходит, не из любопытства!

Валерка вдруг страшно устал. И ему стало все равно. Вообще все равно.

Вот лежит белая трава. Сейчас она мокрая, не страшная, но она высохнет. И тогда Валентина или Лёнечка могут снова бросить ее на Валерку, чтобы заслужить одобрение Веры.

Что же она сотворила с ними? Вот уж воистину чудовище! Эти двое вместе пережили страшные опасности, они были отважны, бесстрашны, они лицом к лицу схватились с призраками Хельхейма – но владычица острова сделала их предателями, пользуясь тем, что они любят приемных родителей и Городишко, где они обрели дом и семью.

Да, Лёнечку и Валентину можно только пожалеть!

И вдруг Валерка словно бы опять увидел белый кокон, которым стало хрустальное лицо Урана, и услышал прорывающийся сквозь переплетение травы слабый голос: «Твои друзья не виноваты!»

Что это значило? Зачем он это сказал? Почему хотел оправдать тех, из-за кого погибал?

Стоп!.. А что это говорил Лёнечка, когда рассказывал сон? «Мы не могли их сбросить, эти метки! Мы не могли противиться их силе! Мы бы согласились на что угодно…»

Валерка тогда пропустил эти слова мимо ушей, а зря. Это ведь все объясняло!

Значит, Лёнечка и Валентина были не властны в своих поступках! Ими руководило чудовище – Вера! Они действовали по ее принуждению. Они стали предателями по ее принуждению! Вот почему у них вдруг сделались белые глаза – это Вера смотрела на Валерку их глазами! А когда Уран сдернул с них «браслеты» из травы, они освободились из-под ее власти. Поэтому и глаза у них стали прежними. Какими были раньше, когда они были вместе, были друзьями!

Уран заступился за них, уже умирая…

Почему?

Кто подскажет?

Валерка осторожно, чтобы не порвать, начал расправлять портрет Ганки. И в памяти возникло лето прошлого года. Они с Сан Санычем и эмчеэсовцами (или как их там?!) вернулись с острова после гибели Веры и Урана. Валерка подошел к Марии Кирилловне (да, это была уже не Ганка!), которая ждала его на берегу, и рассказал ей о том, что происходило на острове. А она тихо проговорила:

– Я должна ненавидеть их, а мне их жалко. Они хотели исправить то, что делали мы, исправить нашу жестокость… но оказались так же жестоки. Может быть, все ошибки можно исправить только добротой?

Валерка тогда только пожал плечами: он не знал.

Зато знал теперь. Понял это благодаря Урану!

Жестокость и вправду можно исправить добротой.

Если Уран смог простить Валерку, то и Валерка сможет простить Валентину и Лёнечку.

Простить друзей! Они перед ним виноваты, но и он виноват перед ними. Это из-за него Вера опутала их сетью своей власти! И на самом деле еще не известно, как бы повел себя он, Валерка, если бы Вера им завладела. В ее силе он мог убедиться в том сне. Если бы не появилась Ганка и не закричала бы на Веру, предателем мог бы стать и сам Валерка!

Если бы не Ганка…

У него задрожали руки, и мокрая бумага чуть не порвалась.

Нет, надо подождать, пока эта рыхлая, непрочная газетная бумага высохнет.

Газетная бумага?

Газета?!

Вдруг промелькнуло воспоминание: вот Валерка отдает двоеглазке остатки своих бутербродов и ищет урну, куда можно выбросить газету. Но урны на улицах Городишка так же редки, как, к примеру, кактусы, и, чтобы не мусорить, он сворачивает газету и убирает в карман рюкзака.

Сворачивает газету.

Газету, которую читал в электричке.

В электричке… после того, как нечаянно подслушал разговор двух женщин…

И в этот миг он понял, что надо делать!

* * *

Сначала Валерка спрятал мокрую листовку с Ганкиным портретом в карман рубашки, потом стащил с себя ветровку и, перегнувшись через борт, окунул ее в воду. Она была и так мокрая, но чем больше, тем лучше! А потом Валерка осторожно, стараясь не касаться руками, завернул в нее ком травы.

– Ты что делаешь? – испуганно спросила Валентина.

– Я хочу взять траву домой, – ответил Валерка.

– Зачем?! – ужаснулся Лёнечка.

– Надо.

Они переглянулись, потом стащили с себя куртки, пополоскали их с левого и правого борта – и протянули Валерке.

– Заверни еще и в наши, – сказала Валентина. – Так надежней.

Лёнечка кивнул.

Валерка взял их куртки и обмотал поверх своей. Ком получился внушительный. Теперь трава не выбьется!

– Дружно не грузно, а врозь хоть брось, – вдруг сказал Лёнечка.

– Это точно, – кивнул Валерка. – Потому что дружно.

– Ой, Валерочка… – вдруг всхлипнула Валентина. – Значит… значит…

– Значит, всё забыли, – решительно заявил Валерка. – Всё плохое забыли! И вообще мы уже почти приплыли.

Да, они были напротив того самого старого причала, где все это началось, где Валерка впервые услышал в тумане голоса Веры и Урана, а потом сбросил в воду чалку, которой была привязана его лодка, а потом к нему подошла Ганка…

В ту же минуту он оказался по пояс в воде, а рядом – испуганно взвизгнувшая Валентина и Лёнечка, у которого был обычный невозмутимый, отрешенный вид.

Лодка, на прощание мигнув обоими глазами, синим и зеленым, стремительно отплыла и, чиркнув по водной глади острым хвостовым плавником, ушла на глубину.

Валерка знал, что больше ее не увидит.

– Спасибо! – крикнул с запозданием.

А впрочем, может быть, его все же услышали?..

– Мы куд-да т-теп-перь пойд-дем? – проклацала зубами мигом озябшая Валентина.

– Д-домой к Михаилу Ивановичу, – проклацал зубами Валерка в ответ. – Я кое-чт-то прид-думал… Буд-дет-те помогат-ть?

– Д-да! – радостным хором крикнули Валентина и Лёнечка.

* * *

Они довольно долго шли по самой кромке воды, причем Валерка иногда окунал куртки в реку, внимательно следя, чтобы не уплыла трава. Потом ношу взял Лёнечка, и они еще дважды останавливались около уродливых чугунных колонок, которые кое-где сохранились среди старых домов Городишка, и поливали свой нескладный сверток.

Им повезло: Михаила Ивановича дома не оказалось. Наверное, он уехал в больницу.

Конечно, надо было переодеться, но почему-то никому это даже в голову не пришло. Да и времени нельзя было терять.

Валерка сразу прошел на кухню, велел Валентине положить куртки с травой в таз с водой и спросил:

– Где айсбайль и иорданка?

– Там, в шкафу, в комнате Михаила Ивановича, – ответил Лёнечка. – Принести?

Валерка кивнул.

– Я помогу! – вызвалась Валентина, и они вместе ушли.

Это был опасный момент… Не хотелось верить, что Валентина способна наброситься на него с ледорубом, а Лёнечка выпалить в лоб из иорданки, – но кто их знает?!

Чтобы успокоиться, он достал из кармана Ганкин портрет и положил на холодильник. Чуть подсохнет – потом он расправит бумагу.

Если останется жив…

Прибежала Валентина и брякнула на кухонный стол небольшой топорик с блестящим длинным «клювом» и заостренной рукояткой. На рукоятке сохранились какие-то красные пятна. Валерка не знал, что это такое, но предпочел думать, что остатки краски. Следом пришел Лёнечка со стареньким, простеньким одноствольным ружьецом.

На стволе иорданки висел коврик из прихожей.

– Это что такое? – удивился Валерка.

– Да там белая трава прицепилась, когда я иорданку из морга забирал, – с отвращением пробормотал Лёнечка. – Ну я и прикрыл на всякий случай. Может, ее тоже в воду бросить? Или в унитаз смыть?

– Нет, – ответил Валерка, стараясь говорить как можно спокойней, но все же чувствуя, что голос садится от страха. – Положи вон в пустую кастрюлю и закрой крышкой.

Его бросало то в жар, то в холод, но Лёнечка послушался: стряхнул траву в кастрюлю и прикрыл крышкой. А сверху еще коврик положил!

Стало чуть спокойней: теперь эта белая гадость из кастрюли не выберется. Ну и пусть ждет своего часа.

– Слушайте, ребята, – сказал Валерка. – Я вам что-то хочу рассказать…

Для начала он достал из кармана рюкзака газету, которую подобрал в электричке, и вслух прочитал интервью с экстрасенсом. Потом пересказал историю о колдуне и о куклах, которые нашли в его квартире.

Валентина и Лёнечка смотрели непонимающе.

Ну да, информации маловато…

– Мне надо выйти в Интернет, – сказал Валерка. – Телефон я потерял, когда мы с кладбища бежали. У кого есть?

– И я тогда потерял! – вздохнул Лёнечка.

– А мой утонул, – грустно призналась Валентина. – Когда я барахталась в воде.

– У Михаил Ивановича есть компьютер! – заявил Лёнечка. – И он включается без пароля.

Пошли в кабинет, включили ноутбук.

Открылся Гугл; Валерка набрал в поисковике: «Кукла, магия вуду». На мгновение стало смешно: ищет рецепт убийства, как будто пиццу хочет заказать через Интернет! Хотя все это было совсем не смешно, а очень страшно… Через несколько секунд уже читал «инструкции» по применению древней африканской магии.

Валерку тошнило от отвращения, и еще отвратительней было представлять, что он все это должен осуществить, но деваться было некуда. Он очень сомневался, что возможно поразить Веру с одного выстрела из иорданки или умудриться ударить ее айсбайлем так, чтобы уничтожить. Значит, действовать следовало похитрей. На колдовство Веры можно было воздействовать только колдовством.

– Слушай, я, кажется, начинаю понимать, – пробормотала Валентина, которая смотрела на экран через его плечо. – Ты хочешь… Ты хочешь слепить куклу и ее как бы убить?! Да ты что?!

Она смотрела на Валерку как на сумасшедшего.

– А что делать? – рассердился тот. – Какие есть варианты? Предлагайте, не скромничайте!

– Когда народ подозревает какого-то покойника в страшных ночных прогулках, его выкапывают из могилы, вбивают ему в сердце осиновый кол, а потом сжигают труп на осиновом костре, – изрек Лёнечка наставительно.

Понятно. «Словарь русских суеверий» – это наше всё!

– Совет отличный, – тяжело вздохнул Валерка. – Осталось решить, кто из нас будет труп Веры из могилы выкапывать, кто осиновый кол вбивать, а кто костер разжигать.

Лёнечка уныло повесил голову:

– Ну, тогда я не знаю.

– Зато я знаю! – решительно заявил Валерка. – Смотрите!

Он отыскал в ящике кухонного стола упаковку латексных хирургических перчаток (наверное, Михаил Иванович в них мыл посуду), напялил три пары и взялся за дело.

Он помнил, как в первое посещение кладбища доктор Потапов обмолвился, что набрал там земли – делать ножные ванны Лёнечке и Валентине – и хранил ее на балконе.

В самом деле – земля нашлась. Большая полиэтиленовая сумка.

Валерка насыпал половником в миску некоторое количество земли и принес на кухню. Долил воды. Получилась жидкая красноватая грязь. Пришлось добавить еще земли. На счастье, она была глинистой, то есть лепить из нее будет удобно, но придется ждать, пока подсохнет… А на это времени не было.

Валерка попросил Валентину, которая испуганно наблюдала за его манипуляциями, найти муку.

Она достала из шкафчика пакет, плюхнула на стол.

Валерка подмешал в землю муку. Теперь получился отличный материал для, так сказать, ваяния.

– Хитро… – пробормотал Лёнечка с явным восхищением.

Валерка вылепил женскую фигуру. Руки, ноги, голова, туловище. Скульптор из него был просто никакой, но он старательно, как только мог, думал о Вере и если руки его в это время тряслись, то просто потому, что было реально страшно.

Лезвием кухонного ножа он нацарапал на голове куклы инициалы «В. Б.», что означало «Вера Белова», и задумчиво оглядел свое творение.

В кукле – благодаря именно кладбищенской земле! – должно быть довольно много частиц тела Веры. И все-таки для надежности туда следовало подмешать кое-что еще.

Подмешать траву! Это уж точно была часть Веры: ее суть, ее орудие, ее волосы… Если не удастся подействовать на Веру через траву, то у Валерки вообще ничего не получится.

Тогда останется только крестным ходом вкруг кладбища пойти… но в том-то и беда, что не было у Валерки времени идти в церковь, убеждать, объяснять и доказывать, что конец света – понятие не абстрактное, что он на самом деле очень близок!

Не было времени. Приходилось рассчитывать только на себя и на друзей.

Валерка достал из тазика с водой сверток курток, большой вилкой (дома у них была такая же, мама использовала ее, чтобы курицу в духовке переворачивать) вытащил оттуда комок слипшейся мокрой травы и впихнул эту траву в заранее оставленное на груди куклы отверстие. Залепил его остатками месива из земли и муки. Потом старательно вымыл с помощью беспощадного «Фэйри» миску, вилку, перчатки, протер стол, чтобы ни крошечки земли, ни пылинки не осталось. Из полиэтиленовой сумки высыпал землю в унитаз и тщательно смыл ее. Сумку выстирал, а пол вокруг унитаза вымыл.

Сделал Валерка это потому, что вспомнил, как читал в каком-то ужастике: из рассыпанной могильной земли могут появиться ожившие мертвецы! И он постарался отрезать Вере малейший путь проникновения в этот дом.

Лёнечка и Валентина сидели как в театре и следили за каждым его движением. И вроде бы даже не дышали!

Пора было уже переходить к решительным действиям, но Валерка тянул время. Вернее, набирался храбрости…

Ведь если он ошибся и ничего не получится, то… то… ну он просто не знает, что тогда делать!

Нет, нельзя думать о неудаче, когда собираешься как минимум спасать человечество!

Подтянулся на цыпочках, посмотрел на Ганкин портрет, который лежал на холодильнике…

– Ну… – пробормотал Валерка, беря айсбайль и занося его для удара.

Он вспомнил Веру – прекрасную и страшную женщину с белыми косами, закрученными вокруг головы; вспомнил ужас в голосе Ганки, которая кричала «Вера-мегера!»; вспомнил Сан Саныча возле Троицыной березы; вспомнил верного двоеглазку и как он подсовывал теплую пыльную голову под ласковую ладонь. И хрустальное лицо Урана вспомнил, и чудище с белыми волосами, восставшее из комьев могильной земли…

Вспомнил все это – и еле сдержался, чтобы не разреветься.

– Ну, вперед, что ли? – хрипло пробормотал Валерка, а потом взял со стола айсбайль и с силой вонзил его «клюв» в то место, где теоретически находилось куклино – а значит, Верино! – сердце.

И…

* * *

И ничего не произошло! По-прежнему лежит на столе какая-то уродина из муки и глины с корявой надписью на голове и дыркой в груди, из которой торчит айсбайль.

Валерка растерянно огляделся.

Тишина. Ни фанфары не трубят, ни озверевшая травища не ломится в окна.

А вообще-то он и сам не знал, что должно случиться.

Да и случилось ли что-то?!

Может, на кладбище пойти проверить?

Ну нет, хватит. Надо попытать удачу более простым способом.

Простым и действенным.

– Лёнечка, – сказал он, – возьми иорданку.

Тот послушался.

– Ты стрелять умеешь?

Тот кивнул.

– Слушай, – сказал Валерка, – я сейчас открою кастрюлю и возьму в руки траву. Ту, которая сухая.

Лёнечка и Валентина вскрикнули в один голос:

– Нет!!!

– Спокойно, – сказал Валерка, очень желая быть спокойным сам. – Понимаете, если то, что я тут делал… ну, если мое колдовство удалось, подействовало на Веру, то трава меня уже не тронет. Если Вера умерла, то и трава умерла. А если ничего не получилось, то трава меня схватит и… Ну вы меня поняли. Тогда ты, Лёнечка, пожалуйста… ты не дай ей меня заживо сожрать. Выстрели мне в голову. Ладно?

– С ума сошел?! – взвизгнула Валентина.

– Да нет, – вздохнул Валерка. – Я просто любой ценой должен узнать, победил Веру или нет. Не могу жить в этом ужасе, в этой неопределенности. А проверить можно только таким способом. Понимаете?!

– Нет! – снова завопила Валентина. – Это глупость какая-то! Бред!

– А я понимаю, – спокойно ответил Лёнечка. – Я понимаю, что ты дурак. Причем первой и второй степени. Первой – потому что решил, будто я смогу тебя убить. Да я бы бросился тебя у этой травы вырывать, я бы лучше сам погиб, чем тебя убил! Как Уран… Один раз я Вере поддался, но больше она от меня этого не дождется! Ясно?

– Ясно, – повторил ошеломленный Валерка. – Спасибо, конечно…

– Погоди, – прервал его Лёнечка. – Это я объяснил, почему ты дурак первой степени.

Валентина неожиданно хихикнула, но тут же прикрыла рот ладошкой.

– А вот почему ты дурак второй степени, – продолжал Лёнечка сурово. – Эта твоя кукла, это твое вуду, это колдовство – оно рассчитано на то, чтобы погубить живого человека. Живого! А Вера уже мертвая. У нее и сердца-то нет! Ее невозможно уничтожить таким образом. Невозможно! Нужно что-то более сильное, но я не знаю что!

Валерка даже покачнулся.

Лёнечка был прав, абсолютно прав!

И что? Оставалось сдаться? Признать, что проиграл? Как еще бороться? Как?! Выйти на улицу и кричать «Берегитесь белой травы!»? Умолять, чтобы затопили кладбище, потому что трава боится воды? Но кто его послушает, кто?!

Полное отчаяние. Полная безнадежность…

– Погодите-ка! – вдруг воскликнула Валентина. – Почему ты говоришь, Лёнечка, что у Веры нет сердца? Помните, у нее было что-то красное на груди? И оно билось, оно пульсировало, оно…

– Да! – завопил Валерка. – Сердце! Ее сердце…

Он вдруг умолк. Догадка ударила его – ошеломляющая догадка!

Да ведь Уран точно подсказал ему что делать! Но Валерка тогда был до такой степени подавлен, уничтожен предательством друзей, что мог думать только об этом. Он не обратил внимания на эти слова, а надо было! Надо было!

Он взглянул на Лёнечку и Валентину – и вдруг понял, что им в то же самое мгновение пришла та же мысль.

– Уран! – воскликнула Валентина.

– Сердце! – шепнул Лёнечка.

– Огонь, – закончил Валерка.

Он посмотрел на куклу с надписью «В. Б.» на лбу и осторожно вытащил из ее груди айсбайль.

Показалось, что комок травы, изображавший ее сердце, шевельнулся? Или не показалось?! Трава почти сухая! Она высохла как-то подозрительно быстро! Надо спешить!

– Спички! – крикнул Валерка. – Скорей!

Валерка стремительно выхватил коробок из ящика кухонного стола.

– Нет, погоди! – воскликнул Лёнечка и вытащил из другого ящика черный металлический флакончик с красной крышкой. На флаконе была надпись «Zippo» – и Валерка мигом понял что это.

Жидкость для зажигалок. У его папы есть такая же. Молодец Лёнечка!

Тот открутил крышку и щедро плеснул из флакончика пахнущую бензином жидкость на комок травы. А Валерка бросил туда горящую спичку.

Они еле успели отскочить – такой столб пламени вдруг взметнулся! К самому потолку!

Валентина схватила мокрую куртку и кинулась было тушить огонь, но Лёнечка остановил ее.

Трава горела кроваво-красным пламенем, и ребята увидели сквозь дым, что кукла корчится, словно пытается встать! Тогда Валентина схватила айсбайль и разбила кукле голову. Мгновением позже грянул выстрел: это Лёнечка всадил в куклу пулю.

Когда дым рассеялся, все увидели, что трава догорела. Только невесомый серый пепел лежал между кусками расколовшейся земляной фигуры.

– Если соседи слышали выстрел, они могут вызвать полицию, – деревянным голосом изрекла Валентина. – А до этого запросто могли пожарным позвонить! Дымом пахнет!

Валерка отмахнулся.

Тишина. Опять тишина. Ни фанфары не трубят, ни озверевшая травища не ломится в окна.

Опять неизвестность!

– И что теперь? – прошептал Лёнечка. – Мы победили? Мы ее победили?

Валерка пожал плечами.

– Я знаю, как проверить! – вскрикнула Валентина. – Надо посмотреть на ту сухую траву, которая в кастрюле! Если сердце владычицы острова уничтожено, значит, уничтожена вся белая трава! По идее, там должен остаться только пепел. Такой же серый пепел, как вот этот!

Она ткнула айсбайлем в горстку пепла на столе.

– Это мысль! – задумчиво сказал Валерка. – Надо посмотреть.

И он потянулся к коврику, прикрывающему кастрюлю с травой.

– Стой! – крикнул Лёнечка. – Я сам!

– Нет, я! – закричала Валентина.

Все переглянулись.

– Вместе, – сказал Валерка.

Они сдернули на пол коврик и положили руки на крышку. Такую обыкновенную белую эмалированную крышку.

– На счет «три», – шепнул Валерка и перевел дыхание.

* * *

Теперь осталась сущая ерунда. Досчитать до трех и поднять с кастрюли крышку.

И тогда они всё узнают…

Дверь для призраков

Кайтэн с тоской глядел по сторонам. Кто бы только знал, как ему все это надоело! Договор, заключенный с родом Корио, Ловцов призраков, превратился в тяжкие путы, которые сковывали его вот уже сколько времени. Миссия рода Корио на этой планете что-то затянулась…

Ничуть не удивительно! Кого они прислали на Землю на сей раз?! Неопытного юнца! Вот он и возится – бестолковый, медлительный…

Ну ладно, Ловец призраков хотя бы занят делом, а Кайтэн?!

Еще никогда в жизни он не влачил столь безрадостное, беспросветное существование, да еще в таком гнусном обличье. Не сосчитать, сколько раз Кайтэн уже был готов покинуть это унылое, серое, неприглядное место, куда привела его судьба. Вдобавок именно здесь некогда погиб его родич…

Вспоминать об этом невыносимо тяжело. Как только Кайтэн мог дать Ловцам призраков уговорить себя!..

Это все его проклятое чувство долга! Никак от него не избавиться! Издавна все Истребители демонов помогают Ловцам призраков чистить Землю от нечисти. Погибший родич тоже помогал им. И Кайтэн не мог опозорить его благородную память своим отказом.

Так что делать нечего. Приходится терпеть. Если Кайтэн исчезнет, этот молодой, неопытный Ловец-Корио окажется совершенно беспомощен и не сможет выполнить свою миссию. Кто откроет для него новый портал для перехода во вселенские тоннели? Кто распахнет незримые для обитателей Земли двери, чтобы Корио могли беспрепятственно войти в них со своей добычей, призраками?

Нигде и никогда! Кайтэн незаменим.

Но как же ему скучно и одиноко!

Правда, в последнее время появилось хотя бы небольшое развлечение…

* * *

Да здравствует конец октября! Да здравствуют эти отвратительные, мокрые, снежные, ветреные, холодные дни! Потому что начались каникулы. Каникулы – это свобода! Родители рано уходят на работу, и Роза вольна делать что хочет. Да и в школе можно больше не придумывать причин, почему она день за днем опаздывает на уроки. Трижды Роза отвиралась, будто ходила в медицинский центр на какие-то там процедуры. Ей верили: всем известно, что у нее слабое здоровье. Из простуд она не вылезает сколько себя помнит. Ее нос вечно уткнут в шарф.

Этих шарфов у Розы полным-полно, и все очень классные. Говорят, они ей идут, она умеет их носить.

А что делать – приходится превращать свои недостатки в достоинства!

И вот уже который день она накручивает на себя самый яркий и эффектный шарф и прячет туда нос, чтобы не озяб. А потом по часу или даже больше стоит буквально по щиколотку в снежной каше. И, что самое смешное, не чихает, не кашляет, даже носом не шмыгает, хотя раньше и представить такого не могла!

Похоже, она вылечилась от всех простуд на свете. Не зря умные люди говорят: любовь – лучший лекарь.

Ну да, Роза влюблена! Влюблена первый раз в жизни… потому что Витька Васильев, конечно, не в счет. Это было три года назад, тогда ей еще не исполнилось одиннадцати – а какая может быть любовь в таком щенячьем возрасте?! Чепуха одна. А сейчас Розе уже почти четырнадцать – как Джульетте! Да, ей почти четырнадцать – и она влюблена по уши!

А тот, в кого Роза влюблена… Конечно, он даже не подозревает, с какого перепугу эта долговязая девчонка с пружинистыми каштановыми кудряшками, обмотанная по самую макушку цветастым шарфом, каждое утро торчит напротив старой развалюхи, укрывшейся за таким же ветхим забором.

Не подозревает потому, что он Розу даже не замечает. Он на Розу даже ни разу не взглянул. Он проходит мимо Розы, как будто ее на свете нет!

Роза встретила его случайно: бежала в медицинский центр, опаздывала, свернула в проходной двор, чтобы сократить путь, – и вдруг мимо прошел он.

Розу словно молнией ударило.

Правильно французы называют любовь с первого взгляда coup de foudre – удар молнии! Кажется, это самое полезное выражение, которое выучила Роза Карамзина в своей школе с французским уклоном.

Роза машинально взглянула на часы. Оказывается, сoup de foudre настиг ее полдевятого утра.

Как его зовут, этого потрясающего парня? Александр, Максим, Георгий, Кирилл?

Имена красивые, но ему не подходят.

У него черная гладкая челка до самых бровей. Прямой нос, высокие скулы. Губы напряженно стиснуты. Ресницы такие густые, что цвета прищуренных глаз не разглядишь, но, наверное, глаза тоже черные.

Он такой красивый, что кажется ненастоящим. Таких невообразимых парней рисуют на обложках японских комиксов, которые называются «манги». Поэтому Роза назвала его Манг.

На другой день ровно в полдевятого утра Роза снова пришла сюда. И снова увидела Манга! Он медленно, устало прошагал мимо и зашел в тот же самый старый и невзрачный дом.

И на третий день случилось то же самое.

Каждое утро Роза пыталась дождаться, когда Манг снова выйдет на улицу, но ей это так и не удавалось. Приходилось уходить ни с чем, чтобы не слишком уж безобразно опоздать в школу.

Но сегодня начались каникулы! И теперь можно ждать Манга сколько угодно!

У Розы наготове мобильник. Звук отключен, чтобы случайный звонок не помешал. Она решила украдкой сфотографировать Манга. Завтра и послезавтра выходные: родители будут дома, так что, может быть, Розе не удастся улизнуть из дому рано утром и повидать этого парня. Но у нее хотя бы останется его фото! Чтобы совсем с тоски не помереть, не видя любимого!

Роза взглянула на часы. По идее, Манг сейчас появится: высокий, худой, угрюмый, недоступный, с этим ворохом жестких черных волос, которые наполовину закрывают лицо. Сзади волосы смяты поднятым воротником черного широкого длинного плаща, который вьется за его спиной будто королевская мантия. Из-под плаща видны черные джинсы, заправленные в черные короткие сапоги.

На вид ему лет семнадцать, по возрасту старшеклассник, но он, конечно, не учится в школе. Потому что дом, в который он входит, на школу похож меньше всего.

Дом совершенно дурацкий! Как будто больной на голову архитектор сочинил его из нескольких разных построек. Просто так – отрывал от них куски и лепил один к другому. Даже странно, что Роза его раньше не замечала. Такую нелепицу не заметить было просто невозможно!

Одна стена кирпичная, глухая, без окошек. Типичный брандмауэр[18]. Около самой крыши из стены произрастает чахленькая березка, на которой до сих пор дрожит одинокий желтый листок.

Дом огорожен забором – дощатым, щелястым, неопределенного цвета, замшелым до зелени и заплесневелым до белизны. Определенно его не красили с тех пор, как поставили, а поставили небось еще при царе Горохе!

Одна часть дома выглядит совершенно так же – допотопно. Почерневшие бревна, пыльные стекла окон, а одно вообще разбито и заставлено кособокой фанеркой.

Другая половина чуть поприглядней и капельку поновей. Даже можно угадать, что некогда стены были выкрашены зеленой краской. На втором этаже сбоку находится затейливый эркер[19] с тремя мутными окошками, а под ним – дверь единственного подъезда. Она обита грязной клеенкой неопределенного цвета и всегда стоит нараспашку, но там, внутри, так темно, что не разглядишь ни лестницы, ни площадки.

Манг входит в эту дверь и исчезает с влюбленных Розиных глаз.

Над дверью укреплен ржавый железный козырек, а под ним стоит кресло. Когда-то оно было, наверное, красивое, удобное, но сейчас место ему только на свалке. Вид у него такой же убогий и заброшенный, как у всего этого дома.

Создается впечатление, что там никто не живет, кроме Манга.

Впрочем, Розу больше никто не интересует.

Но где же он, где? А вдруг сегодня повезет и он взглянет на Розу?!

Она быстро вынула из кармана зеркальце и озабоченно уставилась на свою физиономию.

Нос немножко покраснел, но Роза, в случае чего, спрячет его в шарф. Кудрявые волосы, как обычно, в живописном беспорядке, но с этим уже ничего не поделаешь.

И вдруг она вскрикнула от испуга.

Испугаешься, наверное, если рядом с твоим лицом в зеркальце вдруг оказалось чье-то еще, да такое страшное!

Это было, конечно, женское лицо, однако при этом оно напоминало звериную морду: узкую, огненно-красную, пугающую и в то же время прекрасную, окруженную вздыбленными красными волосами.

Мелькнуло – и исчезло.

Померещилось?! Конечно померещилось! Таких лиц на свете не бывает!

Роза сунула зеркальце в карман, повернулась – и отшатнулась, увидев совсем рядом какую-то старуху.

Вся в черном, высокая, худая, но сильно сгорбленная, она стояла, опираясь на палку. А может, даже на клюку. На голову нахлобучен черный платок, из-под него торчат неприбранные седые волосы, а лицо – одни сплошные морщины. Рот и глаза в них просто тонут!

– Ты поосторожней будь, когда зеркальце на улице достаешь, – пробормотала старуха. – В нем вполне может отразиться оборотень-скиталец. Вообще-то наша братия кому угодно голову заморочит, но зеркало иной раз показывает нас такими, какие мы есть на самом деле.

Роза поддержала свой подбородок, чтобы отвалившаяся челюсть в грязный снег не брякнулась. А старуха повернулась и заковыляла прочь, прихрамывая, тяжело опираясь на свою палку (а может, даже на клюку!), и вскоре скрылась в подворотне, оставив Розу стоять и трястись от страха.

Да, ей стало страшно. А вдруг через сколько-нибудь много-премного лет она тоже станет шизанутой бабулькой? И тоже будет шляться по улицам и нести всякую пургу?!

Однако через секунду Роза начисто забыла об этой жуткой перспективе, потому что из-за поворота появился…

Он! Манг!

Такой же, как всегда: невероятный, необыкновенный, самый красивый на свете. И у него такой же, как всегда, угрюмый и измученный вид. Еле идет, будто какую-то незримую тяжесть тащит.

Наверное, он работает по ночам (не иначе какие-нибудь вагоны разгружает, судя по его бледности и усталости!), а затем целый день отсыпается. Именно поэтому Розе не удавалось его дождаться!

Манг – опять же как всегда! – не обращал на Розу никакого внимания, и она без стеснения навела на него мобильник. Нажала на экран раз, другой, третий… пятый…

Он прошел мимо, ничего не заметив, и теперь в кадр попадали только его узкая прямая спина и черные пряди над воротником черного плаща.

А что, если сейчас окликнуть его: «Манг!» – и быстро сфотать, как только он обернется?

Нет, вряд ли он обернется. На самом же деле он никакой не Манг! А даже если обернется, вряд ли будет рад увидеть, что его фотографирует какая-то девчонка! Еще отругает… нет, Роза этого не переживет!

И тут вдруг откуда-то выскочила большущая черная псина и издала такой рык, как будто стояла на страже Госбанка и увидела какого-нибудь отмороженного чела, который пытается взломать дверь в этот самый банк.

Манг резко обернулся (палец Розы рефлекторно дернулся, нажав на дисплей и запечатлев его бледное лицо) и…

…и одним прыжком оказался на заборе. Каким-то совершенно нереальным прыжком!

Вскочил – и застыл на воротном столбе, чудом поймав равновесие.

Вот это акробатический этюд!

А черная собака по-прежнему мчалась вперед, явно намереваясь допрыгнуть до Манга.

– Пошла вон! – истошно завопила Роза, и в этот момент Манг мельком взглянул на нее, а потом спрыгнул с забора и исчез в темном провале подъезда.

Псина, сообразив, что непонравившийся ей человек улизнул, с рычанием кинулась было к Розе, но тут же замерла.

Видимо, вспомнила, что у Розы еще до рождения был подписан с собаками негласный пакт о ненападении. В смысле, собаки этот пакт подписали. В нем значилось: Розу Карамзину запрещается кусать, лаять на нее и даже огрызаться. Разрешается заискивающе заглядывать в глаза, лизать руку и тереться об ногу.

Возможно, эта собаченция подписала только первую часть пакта, потому что ни в глаза Розе заглядывать, ни об ногу тереться, ни тем паче руку лизать она не стала, а просто повернулась и помчалась прочь, поджимая хвост, как будто опасалась получить хорошего пенделя.

Хотя на самом деле Роза была ей очень благодарна. Ведь не появись эта глупая псина, вряд ли удалось бы заснять Манга анфас. И крутейший прыжок на забор тоже не обломилось бы понаблюдать. Так что все, что ни делается, делается к лучшему!

А теперь посмотреть снимки, да поскорей!

Роза взволнованно открыла галерею своего мобильника.

– Все еще здесь торчишь? – раздался рядом злобный шепоток.

Роза снова едва не выронила телефон.

Та самая старуха! Опять нарисовалась!

– Иди отсюда, да поскорей! – прошипела бабка. – Дождешься, что Кайтэн заманит в свою нору, да только тебя и видели! Сгниешь там в каком-нибудь углу!

Морщинистые веки вдруг раздвинулись – и у Розы возникло жуткое чувство, будто в глаза ей пригоршню раскаленных искр сыпанули, так злобно взглянула на нее старуха.

– Какой капитан?! – в ужасе спросила Роза, но старуха буквально рявкнула:

– А ну, беги отсюда!

Почудилось, или в самом деле из ее рта вдруг высунулись острые, словно сабли, клыки?..

Проверять, глюк это или реальность, у Розы не было ни малейшего желания.

Она отпрянула от старухи, резко повернулась и бросилась наутек.

* * *

Кайтэн разочарованно смотрел ей вслед подслеповатыми, запыленными окнами, которые на сей раз вставил себе вместо глаз. Потом взглянул на старуху…

Тамэо! Да ведь это Тамэо!

А он-то был убежден, что эта демоница из рода Нацу-нэ давно сгинула в каких-нибудь закоулках Вселенной после тех страшных ран, которые нанес ей он, Кайтэн. Нет, оказывается, жива… Так вот где она скрывалась все эти века! Затаилась среди людей! Но, похоже, не изменила своей злобной сущности…

Сколько же времени она провела на Земле? И не она ли приложила руку к гибели родича Кайтэна? Ведь это произошло именно здесь, на этом самом месте…

Ишь, как победно ухмыляется, мерзкая демоница! Один раз она ускользнула от Кайтэна, но пусть не надеется, что это удастся ей вновь!

Он отомстит. Непременно отомстит. Пусть только Ловец призраков завершит свои дела! После этого Кайтэн вновь станет свободен и вернется к своим прямым обязанностям Истребителя демонов.

И первым демоном, которого он истребит, станет Тамэо!

* * *

Роза скатилась по ступенькам подземного перехода и уже почти перебежала на другую сторону площади, когда сообразила, что за ней никто не гонится.

Остановилась, отдышалась, успокоилась.

Пожала плечами.

Это ж надо было – до судорог перепугаться какой-то старухи, у которой за древностью лет крышняк отъехал так далеко, что его уже и не догнать! Забудь о ней и займись чем-нибудь приятным. А что может быть приятней, чем вновь увидеть Манга – хотя бы на экране своего телефона?

Роза открыла галерею – и опять, в который уж раз за это богатое на потрясения утро, чуть не выронила мобильник.

Выронишь, наверное, увидев, что ни один снимок не получился!

Она снова и снова перелистывала эти шесть кадров, которые успела отщелкать. В чем дело, товарищи?! Вот виден перекресток, где трамвай поворачивает с площади, вот край здания, в котором помещается какой-то продуктовый магазин, «Павловская курочка», что ли, вот тротуар… однако и в помине нет Манга, шедшего по этому тротуару к своему дому.

И самого этого нелепого дома, словно бы слепленного из разных кусков, тоже нет! Остался только брандмауэр.

Но что самое обидное – нет крупного плана Манга.

Зато есть черная собака, бегущая с грозным выражением морды. И еще какое-то светлое размазанное пятно…

Это пятно странной формы было на всех кадрах. Роза растянула сенсорный экран пальцами. Пятно напоминало то ли большой мешок, то ли человеческое тело.

Чепуха какая-то. Не было там никакого тела, и мешка не было!

Был Манг, который шел к дому.

Был дом, к которому шел Манг.

На снимках нет ни дома, ни Манга.

Да что делается?! Что вообще творится-то?!

– Что творится! – раздался рядом противный мальчишеский голос. – Я тебе звоню-звоню, а ты вот она! Чего трубку не берешь?

Надо ли упоминать, что Роза в очередной раз чуть не выронила мобильник, или это и так понятно?

Сунула телефон в карман куртки, обернулась, неприязненно сузив глаза:

– Привет, Чихов. Что ты здесь делаешь?

– Я же сказал – тебя всюду ищу! – повторил невысокий мальчишка в синей куртке, синих джинсах и смешной синей шапчонке.

Синий – его любимый цвет. А на самом деле и по успеваемости, и по кругу интересов Чихов – полная серость, на которую Роза Карамзина никогда и не глянула бы с высоты своего практически модельного роста и сплошных пятерок.

Однако Чихов очень даже осмеливается на нее глядеть!

Штука в том, что они вместе учатся с первого класса. За семь минувших лет их класс не единожды расформировывали и переформировывали, кто-то уходил в другую школу, не выдержав жутких нагрузок, кто-то оставался на второй год… словом, так уж вышло, что из того первого класса «Б» остались только Роза Карамзина и Чихов. И Чихов вбил себе в голову, что эти годы совместного обучения их как-то связывают. Устанавливают между ними особые отношения.

Чихов постоянно маячит в поле зрения Розы и донимает своей болтовней.

Розина подружка Люда Мельникова вообще уверена, что Чихов к Розе неравнодушен и рано или поздно сделает ей предложение.

Стать на всю жизнь Чиховой?! Вот перспектива – с ума сойти от счастья, да?

Вообще-то зовут Чихова Денис, но по имени его никто – никто! – не называет. Так уж сложилось исторически!

Два года назад в их классе появилась новая учительница истории и начала делать перекличку.

Дошла до фамилии «Карамзина» и, когда Роза встала, говорит:

– Я заметила, что у вас тут двое учеников носят фамилии великих русских писателей. Ты, Карамзина, и Денис Чехов. Только в журнале почему-то с ошибкой написано: Чихов.

И она исправила фамилию к классном журнале! И весь урок называла Чихова Чеховым!

Сказать, что класс в это время дружно валялся под партами, – значит, ничего не сказать…

На другой день мама Чихова навестила директора школы, и после этого историчка Чеховым никого больше не называла.

Эта история вошла в школьные анналы, то есть, грубо говоря, сделалась общеизвестной и передается отныне из поколения в поколение. Кто-нибудь нет-нет да и окликнет в коридоре:

– Чехов! Привет великому русскому писателю!

Или даже:

– Салютик, Антон Павлович!

Раньше Чихов нервически дергался, а потом привык и либо вовсе не отзывается, либо высокомерно поправляет:

– Меня зовут Чихов.

Типа, Чихов – это наше все: имя, отчество и фамилия.

И идет себе дальше.

На самом деле все знают: хочешь с этим челом испортить отношения – назови его Чеховым.

Розу иногда так и подмывает это сделать. Чтобы обиделся и отвязался.

Но ведь он все равно не отвяжется! Вечно будет ни с того ни с сего возникать на ее пути!

Вот и сейчас: ну откуда он взялся?! Каким дурацким ветром его принесло в подземный переход на площади Лядова?!

– Чего тебе, Чихов? – неприязненно спросила Роза.

– Сегодня дежурит Женька, – ответил тот.

Женька – чиховский двоюродный брат. Он работает охранником в кинотеатре «Октябрь» на Большой Покровке. И когда Женька дежурит, Чихов может ходить в кино хоть на все сеансы подряд, хоть во все залы одновременно. Надоест смотреть кино – может терзать игровые автоматы, пока мозг не скрутится в трубочку.

Ну, в обычные дни Чихову особо не до кино и автоматов: в их школе с французским уклоном столько задают, что можно тихо помешаться. Или буйно – это уж от крепости нервной системы зависит… Зато в выходные или в каникулы Чихов практически живет в «Октябре». И даже иногда приглашает пожить с собой кого-нибудь из одноклассников.

Например, Розу Карамзину, которую считает своей собственностью.

Чихов, конечно, уверен, что она сейчас должна восторженно заорать: «Спасибо, дорогой Чихов! Пошли в «Октябрь» скорей!»

Даже не спрашивая, что там вообще идет, какой фильм.

Впрочем, зачем спрашивать? Роза и так знает, что там идет «007: Спектр».

Новый Джеймс Бонд!

Ну и какие могут быть причины у нормального человека, чтобы не пойти и не посмотреть – бесплатно! – нового Джеймса Бонда?

Не существует таких причин. Кроме одной: нет настроения.

– Иди один, Чихов, – буркнула Роза. – Что-то неохота мне в кино.

– А че так? – удивился Чихов.

Вот зануда.

– Да вот так, – пожала плечами Роза. – Бывает!

– Слушай, а что ты тут делала с утра пораньше? – спросил Чихов. – Хотела ко мне в гости зайти?

И чрезвычайно глупо хихикнул.

Ну да, Чихов ведь неподалеку живет… как раз в том доме, где эта самая «Павловская курочка», Роза совершенно забыла! Так что ничуть не удивительно, что он возник в этом переходе!

– В медицинский центр ходила. А теперь до свиданья! – буркнула Роза и отвернулась, но Чихов – самый известный в мире репей! – вцепился в ее рукав:

– Идем в «Октябрь»! Там новая выставка: «Город, которого нет, в фотографиях».

Роза оглянулась:

– Выставка старых фотографий? Прикольно…

– Еще как! – сказал Чихов, самодовольно улыбнувшись.

Вовремя он бросил козырную карту! Теперь Карамзина никуда не денется и пойдет-таки с ним в «Октябрь». Само собой, весь первый сеанс она будет шляться вдоль стен кинотеатра, надолго прилипая то к одной, то к другой фотографии, чуть ли не обнюхивая их, а некоторые даже переснимая на свой мобильник. У нее совершенно патологическая (по скромному мнению Чихова) страсть к картинам и фоткам с городскими пейзажами. Карамзина и не скрывает, что после школы пойдет в Строительную академию. Будет архитектором или реставратором старых зданий.

Все в их школе намерены продолжать образование непременно во Франции, и непременно в Сорбонне (резиновая она, что ли, эта Сорбонна?!), а Роза Карамзина мечтает о Строительной академии.

Ну и ладно, пусть будет кем хочет, главное – чтобы пошла сейчас с Чиховым в кино. И даже если они пропустят первый сеанс, можно будет остаться на второй или на третий. Ведь сегодня Женька дежурит!

Однако Чихова ждал сюрприз.

Карамзина вовсе не липла к каждой фотографии и не разглядывала ее по четверти часа, буквально водя носом по стеклу и бормоча непонятные слова типа «портик», «фриз», «бордюр», «эркер» и прочую архитектурщину, которой она любит щегольнуть, надо или не надо.

Она пролетела вдоль стен, лишь искоса поглядывая на снимки, как будто искала что-то конкретное. И вдруг замерла перед одной фотографией, словно ее к полу прибили.

Чихов подошел, тоже уставился на фотку.

Какое-то место вроде знакомое… Вдали большая церковь, а на улице, по которой проложены трамвайные рельсы, стоит кирпичный дом. Довольно скучный и слишком уж строгий. Одна стена вообще глухая; в другой – ровные ряды унылых окон.

Под фотографией подпись:

«Здание построено в 1900 году по проекту архитектора Лисина. Здесь был размещен приют для малолетних сирот под присмотром сестер Крестовоздвиженского женского монастыря. После 1917 года помещение использовалось как приют для беспризорников, который был преобразован в детский дом имени Красного Флота и оставался таковым до 1995 года. После пожара, уничтожившего все внутренние переборки, здание было практически все снесено. Теперь от дома остался только брандмауэр. Прекрасная площадка в центре города по-прежнему пустует, никакого нового строительства там не развернуто. Увидеть печальные останки этого архитектурного памятника минувшего века можно на соседней фотографии».

– Вау! – заорал Чихов, взглянув на эту самую соседнюю фотографию. – Да это ж наша улица! Здесь как раз трамвай поворачивает! А я-то думаю – что за место такое знакомое?! Правильно, там же эта церковь до сих пор стоит! А вот мой дом!

И он ткнул пальцем в стекло, показывая на угол серого здания с вывеской «Павловская курочка».

– А это что? – странным голосом спросила Карамзина, показав на уродливые остатки кирпичной стены, торчавшей на том месте, где раньше находился приют, он же детский дом.

– Как что? – удивился Чихов. – Тут же русским языком написано: брандмауэр. Да я его каждый день вижу, когда в школу иду. Вон там, чуть сбоку, прямой путь как раз на площадь. Народная тропа. Конечно, в такую слякоть там делать не фиг – ноги до колен промочишь, – зато в хорошую погоду реально сокращаешь путь.

– Погоди, – все тем же странным голосом проговорила Карамзина, – а где дом?!

– Какой? – не понял Чихов. – Бывший приют, что ли? Да он же сгорел и его разрушили. Читать разучилась?

– Да нет же, – сердито воскликнула Карамзина. – Там стоит другой дом, ужасно нелепый. Очень старый, обветшавший, может быть, тоже начала прошлого века! И забор есть – щелястый, ветхий…

– Да нету там никакого деревянного дома, ты что, Карамзина? – усмехнулся Чихов. – Я его не видел никогда!

– Если ты чего-то не видишь, не факт, что этого не существует, – с высокомерным видом отозвалась Карамзина, и Чихов чуть не взбесился:

– Да под этим брандмауэром все травищей позаросло! Даже из него, видишь, березка растет! – Он снова стукнул пальцем по фотографии, причем довольно яростно.

– Ты, братан, шибко не стучи, – послышался рядом недовольный голос Женьки. – Я тут, понимаешь, за порядком должен смотреть, а ты вот-вот стекло расколотишь!

Чихов обернулся с виноватым видом:

– Ладно, Жень, я больше не буду. Просто Карамзина болтает, будто там какой-то дом стоит, а я же на этой улице практически четырнадцать лет живу, я же знаю, что никакого там…

– Куда это она чесанула? – озадаченно перебил его Женька.

Он смотрел куда-то в сторону.

Чихов обернулся – и увидел красную куртку, исчезавшую в дверях.

Внутри куртки, понятное дело, находилась Карамзина.

– Эй! – крикнул Чихов возмущенно. – Ты куда?! А кино?!

Ответа не последовало.

* * *

Роза стояла на знакомом перекрестке и таращилась на знакомый дом.

Ну вот он, как был на своем месте, так и не делся никуда. Но как же фотография, виденная на выставке? Как же уверение Чихова, что на этом месте нет ничего, кроме пустыря?

Ну, то, что там лепечет Чихов, можно в расчет особо не принимать. Он и соврет – недорого возьмет. Но фотография? Как быть с ней?

Да никак. То какая-то фотография, изготовленная, вполне возможно, с помощью монтажа. А то собственные глаза. Чему нужно верить?

А вдруг у Розы галлюцинации?..

На всякий случай она ущипнула себя за руку. На руке появилось красное пятно, а дом никуда не исчез. Значит, все в порядке, а фотография и Чихов нагло врут.

Но почему? Зачем?!

И тут Роза вспомнила, что и на ее снимках дом тоже не получился.

На всякий случай снова пролистала эти шесть кадров. Нет дома!

Как же все это понимать?!

И вдруг Розу осенило, что надо сделать, чтобы понять. Надо попасть внутрь дома! Если она спокойно войдет в подъезд, рядом с которым стоит доисторическое кресло, значит, все чики-поки, как выражается, между прочим, все тот же Чихов. Если же она окажется на каком-то пустыре, значит…

Ну, о том, что это значит, она подумает потом, а пока – вперед!

Роза подошла к перекошенной щелястой калитке и осторожно толкнула ее. Возникло странное ощущение, будто рука ее наткнулась на что-то упругое, неподдающееся, но Роза надавила посильней – и сопротивление исчезло, калитка открылась – как ни странно, совершенно бесшумно, хотя, если судить по ее виду, она должна была ужасно скрипеть.

Роза вошла во двор, заваленный раскисшей желтой кашей, в которую превратилась опавшая и засыпанная снегом березовая листва, и, не чуя ног от волнения и холода, понеслась к распахнутой двери подъезда. Мимоходом коснулась обивки кресла, удостоверилась, что оно вполне реальное, и ворвалась в дом, снова ощутив в первое мгновение сопротивление чего-то незримого, упругого, тотчас же, впрочем, исчезнувшего.

В подъезде оказалось темновато. Она на ощупь двинулась было вверх по ступенькам, однако через несколько шагов поняла, что больше не поднимается по лестнице, а идет по какой-то ровной поверхности через сплетение множества помещений.

Смех смехом, но слово «сплетение» оказалось тут самым подходящим. Перед Розой простирался не лабиринт с прямыми углами и четкими поворотами, а какая-то путанка… Можно было сделать шаг в одном направлении, посмотреть в сторону – и тут же оказаться вообще в другом месте, не представляя, как вернуться обратно. И при всем при том Роза не боялась заблудиться: она все время видела перед собой лестницу, видела ступеньки, ведущие вниз и вверх, видела – даже не оборачиваясь! – дверь подъезда, за которой желтела лиственно-снежная каша и раскачивалась взад-вперед неплотно прикрытая калитка щелястого забора.

Но возвращаться Роза не собиралась – она шла дальше, движимая неодолимым любопытством и отчаянной надеждой: а вдруг откуда-нибудь появится Манг? Вдруг спросит: «Барышня, что вы здесь делаете?»

Ну, Роза, конечно, не будет рассказывать про выставку фотографий «Город, которого нет», а пояснит, что просто интересуется архитектурой – а Роза и в самом деле ею интересуется, – любит старые дома – а она и в самом деле их любит! – а потому забрела сюда просто так, из любопытства. Ну а потом…

Роза споткнулась на ровном месте.

Откуда может появиться Манг?! Здесь нет квартир, здесь нет комнат, здесь нет дверей – кроме двери подъезда. Здесь нет никакой мебели, вообще нет вещей, даже обоев нет!

Куда она попала? Разве это дом? Это целый мир: незнакомый и очаровательный своим непредсказуемым разнообразием! Чужой, непонятный, непостижимый, но такой манящий, что Розе совершенно не хотелось его покидать! Она готова снова и снова бродить по этому дому, не ощущая ни малейшей усталости.

Мысли мелькали, мелькали… и Роза вдруг заметила, что дом меняется в зависимости от ее мыслей. Из стен тут и там начали выступать балконы, эркеры, башенки, мезонины, кариатиды, колонны, которые раньше Роза видела только в альбомах, посвященных красивейшим архитектурным сооружениям мира. Больше всего ей нравилась архитектура Гауди[20]: она не уставала рассматривать в Интернете созданные им дома – и вот теперь вокруг нее вдруг образовалась некая совершенно волшебная Барселона.

От этой красоты перехватывало дыхание и наворачивались слезы. Все расплылось в глазах, Роза быстро вытерла их, подумав, что выглядит, наверное, чрезвычайно глупо и было бы не худо посмотреться в зеркало, чтобы привести себя в порядок, потому что у нее от слез идут красные пятна по лицу и мигом распухает нос.

Зеркальце лежало, как всегда, в кармане куртки. Роза вытащила его, взглянула – и вдруг уронила, испугавшись того существа, которое увидела в этом блестящем кружочке!

Это было, конечно, женское лицо, однако при этом оно напоминало звериную морду: узкую, огненно-красную, пугающую – и в то же время прекрасную. Нечеловеческая свирепость – вот что делало эту женщину с красными, дыбом стоящими волосами похожей на дикого зверя. Непредставимая и необъяснимая свирепость!

Розу так и пронзило ужасом: а что, если это она? Что, если блуждания по этому фантастическому дому превратили и ее в такое же фантастическое существо?!

Она лихорадочно ощупала свое лицо, но собственный нос оставался по-прежнему курносым, а не длинным, как у женщины в зеркале, и волосы пружинками рассыпаны по плечам, а не стоят дыбом. И руки, руки были ее, человеческие, с обыкновенными ногтями, а не когтищами и не покрытые шерстью.

В это мгновение рука – нет, лапа! – этой женщины внезапно высунулась из зеркала, и Роза отпрянула: ей показалось, что отточенные, переливающиеся когти, сделанные не то из изумрудов, не то из сапфиров, сейчас вцепятся в нее.

Но ничего подобного не произошло. Длинный указательный палец (если его можно было назвать пальцем!) ткнул куда-то в сторону.

Жест этот был настолько властным, что Роза невольно обернулась в ту сторону – и хрипло вскрикнула от ужаса.

Там оказался уголок какого-то другого мира… но явно не того, в котором она сейчас находилась.

В том мире был голый, пыльный, щелястый пол, на котором уже почти не осталось краски, и стена с повисшими клочьями бесцветных обоев. На полу, облокотившись на стену, полусидела-полулежала какая-то девчонка в джинсах, сапожках и красной курточке. На шее у девчонки был намотан яркий шарф, и она сидела, опустив голову и уткнувшись в этот шарф.

«Странно, – подумала Роза, – у меня точно такая же куртка! И сапоги, и джинсы, и даже шарф… и волосы такие же кудрявые…»

Волосы девчонки казались серыми от пыли и свешивались на лицо, прикрывая его. Да и одежда у нее была покрыта пылью. Из рукава курточки высовывалась рука… нет, это были кости! Мертвые кости! Там, в красной курточке, сидела мертвая…

– Это я?! – в ужасе крикнула Роза, снова взглянув в зеркало.

Красноволосая женщина смотрела на нее с уничтожающим презрением, а потом ее глаза расширились и начали менять цвет. Из зеленых они, потемнев, стали черными, потом, через темно-багровый, – красными, алыми, оранжевыми, ярко-желтыми… и вдруг словно затопили Розу золотым сиянием. Но за миг перед тем, как она ослепла от этого жгучего света, женщина выкрикнула какое-то слово.

Это был приказ, которому нельзя не повиноваться.

И Роза повиновалась.

* * *

Кайтэн дрожал от гнева.

Крыша вздыбилась, стены шатались, ступени ходили ходуном, а кресло, стоявшее у двери единственного подъезда, само собой вдруг опрокинулось.

Окна распахнулись и хлопали створками. Стекла испуганно дребезжали, а некоторые из них вообще разбились.

Зачем ему помешали?! Зачем у него отняли эту игрушку?!

Корио, этот молодой ловец, который стремительно пробегал сквозь него, воспринимая его только как некую дверь, через которую можно пройти, волоча пойманных призраков, в иные миры и вернуться обратно, оскорблял его своим невниманием. Кайтэн не хотел быть только какой-то дверью! Он хотел оставаться Истребителем демонов, уважаемым во Вселенной существом! Он служил роду Корио, исполняя свой долг, однако изнемогая от скуки! И он пришел в восторг, когда в доме вдруг появилась эта девчонка.

Кайтэн проник в ее мозг. Еще совсем немного – и он вызнал бы все ее мысли и окружил бы миром этих убогих, но таких забавных человеческих мечтаний. Еще немного – и она бы забыла о своем прошлом! Она навсегда осталась бы здесь…

И тут… и тут ему помешали! У него отняли эту забаву!

Опять вмешалась эта проклятая Тамэо. Какая жалость, что в свое время он не прикончил эту демоницу!

Кайтэн попытался понять, почему демоница Нацу-нэ заступилась за человеческого детеныша. Это было непросто, однако он вчитался в следы, оставленные девочкой в памяти портала, а потом попытался проследить небесные и земные пути Тамэо…

Открытие изумило его.

Так вот почему девочка смогла увидеть портал!

Мало того! Она увидела Корио!

Это очень плохо…

Кайтэн виноват, что не спохватился сразу, что не предупредил Ловца призраков об опасности. А ведь он не единожды наблюдал за девчонкой, которая поджидала появления этого равнодушного ко всему на свете, кроме ловли призраков, Корио.

Одного из тех вселенских скитальцев-оборотней, к числу которых принадлежали и Кайтэн, и Тамэо…

Кайтэн ничего не сказал Корио потому, что эта ситуация его развлекала! Развеивала скуку! Он веселился, размышляя: может быть, девчонка полюбила Корио?! Это чувство обошло Кайтэна стороной, однако он не единожды слышал о том, какие безумства совершали влюбленные: и творцы Вселенной, и скитальцы-оборотни, и призраки – ну и люди конечно. Многочисленные истории о сердечных бурях кочевали по Вселенной, передаваясь от племени к племени, от поколения к поколению.

Но теперь Кайтэн больше не веселился, а проклинал свою беспечность. Как можно было сразу не понять, что девчонка опасна?!

Люди могли увидеть Кайтэна и Корио, если бы они сами сбросили защитную завесу невидимости. Разумеется, ни тот ни другой не делали этого – однако девочка все же смогла их разглядеть!

И вдобавок ко всему она еще и…

Теперь у Кайтэна две причины расправиться с ней.

Пусть она только вернется!

Истребитель демонов встретит ее, как подобает встречать врага!

Сначала напугает до полусмерти.

А потом и до смерти!

* * *

– Ну ты даешь, Карамзина!

Роза вздрогнула и обернулась.

Чихов, конечно, кто же еще.

– Нет, это уже наглость! – выкрикнул Чихов. – Чего ты сюда понеслась как дура? Не поверила мне? А теперь ты видишь, что никакого дома здесь нет?

– Какого дома? – удивленно спросила Роза. – Где?

– Да вот здесь! – Чихов ткнул пальцем в сторону полуразрушенного брандмауэра, почти на вершине которого притулилась тонюсенькая березка.

На ее ветке дрожал чудом уцелевший желтый листок, в то время как со всех деревьев вокруг листья давно уже опали, раскисли и превратились в кашу, присыпанную снегом. И Роза с какого-то перепугу забралась в эту ледяную кашу и стояла в ней – рядом с зарослями пожухлой травы, покрывавшими какой-то пустырь!

– Ты спятил, Чихов? – раздраженно спросила она, выбираясь на более или менее сухое место и чувствуя, как промокли и замерзли ноги. – Да нет здесь никакого дома, одни развалины!

– Издеваешься? – обиделся Чихов. – А в «Октябре» ты что говорила?!

– В «Октябре»? – еще больше удивилась Роза. – Что, сегодня Женька дежурит?

Чихов моргнул и сказал, отделяя одно слово от другого:

– Да. Сегодня. Женька. Дежурит. И. Мы. С. Тобой. Ходили. В. «Октябрь». Но. Ты. Сбежала. С. Фильма. И. С. Выставки!

– С какой выставки? – непонимающе уставилась на него Роза.

– С меня хватит! – возмущенно взвизгнул Чихов, повернулся и быстро ушел.

Даже спина его показывала, насколько глубоко он оскорблен.

Роза растерянно смотрела ему вслед.

Все-таки он очень странный, этот Чихов. Какой-то фильм, какая-то выставка… И, главное, она с этой выставки сбежала?!

Бред. Полный бред.

Интересней другое: что она делает здесь, около этих невзрачных развалин, утром, да еще в каникулы, когда все нормальные люди пользуются случаем подольше поспать? Самое малое – до обеда!

– Не ты зеркальце потеряла? – раздался рядом скрипучий голос.

Роза повернула голову и увидела высокую худую сгорбленную старуху в каком-то длинном черном балахоне. Из-под черного платка торчали седые пряди, лицо тонуло в морщинах.

В одной руке она держала палку, больше напоминающую клюку, а в другой – маленькое круглое зеркальце.

Роза его сразу узнала!

– Я потеряла, я! – воскликнула Роза. – Вы его где нашли?

– Да вон там, – неопределенно махнула бабка рукой. – Увидела его – и сразу поняла, что оно может принадлежать только такой красавице, как ты.

Слово «красавица» на всех девчонок в мире действует совершенно одинаково. Роза польщенно засмеялась:

– Спасибо вам, бабушка!

– Да не за что, – усмехнулась старуха. – Ну, будь здорова!

И она пошла на остановку, к которой, звеня, подкатывал трамвай.

– И вам того же! – крикнула Роза вслед.

Ну надо же, какая милая бабуля! Обычно такие вот старушенции оказываются довольно противными и сварливыми, а эта – приятное исключение.

Внезапно Роза чихнула раз, другой, третий… и поняла, что надо срочно возвращаться домой, иначе она и в самом деле станет Чиховой!

А этого ей совершенно не хочется!

И Роза убежала.

* * *

Тамэо из рода Нацу-нэ понимала, что ее спокойному существованию пришел конец. Да, тишина не может длиться вечно – рано или поздно ее нарушит удар грома! Ну что ж, судьба была к ней щедра: дала возможность избавиться от преследования Кайтэна и прожить долгое время в неведомом прежде покое и даже счастье.

Сколько уже она находится на Земле – по людскому исчислению?.. Около тридцати пяти лет. Всего лишь миг для существа из рода Нацу-нэ, умеющему сжимать время, – но довольно долгий срок для человека!

Тогда, давно, погибая от нанесенных Кайтэном ран, Тамэо дала себе клятву: если она выживет, то будет спасать тех, на кого охотится род Истребителей демонов. Будет спасать и демонов, и людей, и призраков, и оборотней – все равно кого, это не важно! Лишь бы только спасти – и хоть так отомстить врагу, чуть не прикончившему ее.

Но за все время земной жизни Тамэо удалось исполнить свою клятву только один раз…

Это произошло лет этак двадцать назад. Тогда Корио, Ловцы призраков, исполняя свою миссию на Земле, призвали к себе на помощь одного из Истребителей демонов. Конечно, он был из рода Кайтэнов. Никто лучше Кайтэнов не умеет наводить мосты в чужие миры, открывать надежные порталы и помогать Ловцам призраков! Вот только милосердием Кайтэны не отличаются! И однажды этот портал стал опасным для людей…

Жизнь на Земле, страстная любовь к человеку, который стал ее мужем, смягчили ожесточенное сердце Тамэо. Иногда она вообще забывала о том, кем была прежде, и находила свое счастье в череде тех мелких забот, которыми заполнен каждый день жизни земной женщины. Среди множества земных имен она выбрала для себя то, которое больше всего напоминало ее собственное. Словом, она почти растворилась в обыденности! Однако то, что делал Кайэтэн, не могло оставить ее равнодушной. На то были свои причины. И эти причины могли оправдать все, что она сделала!

Тамэо не любила вспоминать подробностей этой истории…

Уничтожив Кайтэна и его опасный портал, она продолжила жить в прежнем своем образе обыкновенной женщины, вести размеренное земное существование. Однако, видимо, своей расправой с Истребителем демонов она нарушила некое вселенское равновесие, потому что ее тихому простому счастью пришел конец.

Муж ее умер. Тамэо жила теперь совсем одна. Ее называли странной старухой, однако это ее ничуть не волновало. Возможно, следовало бы вернуться к своему роду Нацу-нэ, приняв прежний облик, однако не так-то просто оказалось забыть земную жизнь и расстаться с ней! На это потребовалось некоторое время.

И вот наконец Тамэо поняла: она вполне готова к этому. И даже назначила день прощания с Землей! Но в тот же день она почувствовала, что здесь вновь появился один из Корио, Ловцов призраков.

А если здесь Корио, значит, вполне может оказаться и один из Кайтэнов…

Тамэо не ошиблась! И ничуть не удивилась, обнаружив новый портал на развалинах старого. Здесь погиб один из Кайтэнов – значит, кто-то из его рода непременно явится, чтобы почтить его память.

К глубочайшему отвращению Тамэо, им оказался тот самый Истребитель демонов, от которого она когда-то спаслась истинным чудом.

Этот Кайтэн извлек кое-какие уроки из гибели своего родича. Он заботился о своей безопасности, а потому сделал дом невидимым для людей.

Но не для Тамэо из рода Нацу-нэ!

Она долгое время таилась от Истребителя демонов, наблюдая за ним со стороны и не давая заметить себя.

Сначала Кайтэн вел себя вполне пристойно, однако чутье подсказывало Тамэо, что это долго не продлится. Все Кайтэны одинаковы! Они любят морочить голову людям, особенно детям. И Тамэо вовремя уловила миг, когда Кайтэну стало невыносимо скучно и он решил развлечь себя, погубив для начала одну забавную девчонку.

Он не мог выбрать никого другого! Из тысяч взрослых и детей, которые с утра до вечера проходили мимо старых развалин, она одна-единственная разглядела нелепое, уродливое строение, под которое был замаскирован портал.

Сложнейшие приборы наблюдения и съемки, которыми обладали люди, оказались бессильны против маскировки скитальцев-оборотней. А она – увидела.

Ну что ж, у нее был наследственный дар! Когда Тамэо поняла это, она снова подивилась тому, насколько же на самом деле однообразны вихри судеб, как же часто они плетут одни и те же узоры в разных слоях времени…

Тамэо следила за девочкой несколько дней. Ситуация осложнилась тем, что эта глупышка увидела Корио…

Собственно, именно из-за Корио она и стояла около дома, а потому была замечена Кайтэном.

Мужчины рода Корио обладают необычайной привлекательностью, это известно всем во Вселенной. В свое время Тамэо тоже была влюблена в одного из Корио. Ловцы призраков всецело заняты своей миссией и ни на что не обращают внимания, поэтому Тамэо и Корио были вместе очень недолго и расстались навсегда. Однако именно эта страсть к Корио настолько закружила Тамэо, что она стала легкой добычей Истребителя демонов, а потом попала на Землю.

Несколько дней подряд девочка караулила обворожительного Корио, чтобы всего лишь проводить его нежным взглядом, когда он, усталый, измученный, возвращался с ночной охоты, волоча за собой ловушку, полную призраков.

Тамэо украдкой наблюдала за девчонкой – и тревожилась все сильней. Что, если та вздумает заговорить с Корио?

Быть разоблаченным людьми – позор для Ловцов призраков. И опасность: ведь люди необычайно болтливые существа! Пойдут страшные рассказы, поползут таинственные шепотки, а призраки отлично умеют подслушивать, о чем шепчутся люди. Они узнают, что на них снова открыта охота. Они будут скрываться от Корио. И тогда неведомо, на сколько времени затянется его миссия! Каждый лишний день увеличивает опасность того, что демоны Нацу-нэ проведают: к отправке с Земли готов новый транспорт с призраками – и набросятся на него…

Из соображений безопасности Корио вполне может убить девчонку!

Чтобы этого не случилось, Тамэо постаралась ее напугать.

Девчонка убежала, но вскоре вновь вернулась к порталу. Мало того – она вошла внутрь прежде, чем Тамэо успела ее остановить!

Тамэо знала, что Кайтэн не отпустит эту игрушку. Соскучившись в одиночестве, он вовсю оплетал девочку сетями ее же собственных мечтаний, чтобы погубить, как его родич погубил других детей – тогда, давно, в те времена, о которых Тамэо не любила вспоминать!

На счастье, она предусмотрительно успела взглянуть в карманное зеркальце девчонки. Через него Тамэо смогла отправить к девочке свое отражение. Оно должно было открыть ей опасность, напугать гораздо сильней, чем раньше, а главное – заставить все забыть.

Ну что ж, демоница из рода Нацу-нэ исполнила все что хотела. Исполнила блестяще!

Теперь беспокоиться не о чем, была убеждена Тамэо. Она подождет, пока Корио и Кайтэн покинут Землю, а потом и сама сделает это.

Ей казалось, она все предусмотрела.

Однако это ей лишь казалось!

* * *

Роза чихала всю дорогу до дома. Все же умудрилась простыть! Этого следовало ожидать.

Впрочем, простужалась она настолько часто, что привыкла лечиться без посторонней помощи. Едва войдя в квартиру, сняла промокшие сапоги и носки, надела теплые гольфы из овечьей шерсти, потом согрела молока (она любила молоко), напилась его с медом (и мед Роза тоже любила, и малиновое варенье, и этих радикальных средств спасения дома всегда было достаточно), запихала в промокшие сапожки «сушилки» из спортивного магазина (совершенно волшебные штуковины, надо сказать!) – и устроилась на диване под пледом.

Сначала Роза хотела полежать и почитать – даже открыла новую книжку-страшилку из любимой серии «Большая книга ужасов», – но почему-то не читалось. Какая-то странная тревога томила, и все казалось, будто она забыла сделать что-то очень важное, а что именно – никак не вспомнить.

Наконец от напряжения стало клонить в сон, и Роза уснула. В конце концов, каникулы для того и предназначены, чтобы следовать своим желаниям!

Снился ей почему-то собственный мобильник и его галерея, которую никак не удавалось открыть. Дурацкий был сон, в общем.

Проснувшись через полчаса и почувствовав себя гораздо лучше, Роза пошла на кухню, чтобы перекусить, – и очень удивилась, обнаружив там маму, которая стояла у окна и задумчиво смотрела во двор.

– Ма! – изумленно воскликнула Роза. – Ты уже на обед пришла?! Еще и двенадцати нету. Что-нибудь случилось?

– Ничего, просто ходила в налоговую и освободилась раньше, чем рассчитывала, – ответила мама.

Показалось, или ее голос звучит как-то не так? Печально как-то?..

Впрочем, само слово «налоговая» кого угодно заставит опечалиться!

– Что-то случилось? – встревожилась Роза. – Что-нибудь с документами не так?

– У меня всегда все так, – улыбнулась мама. – Не беспокойся. Давай лучше поедим, а там, глядишь, и папа придет. Пообедает – и отвезет меня снова на работу.

И она поставила на плиту сковородку с котлетами.

Котлеты Роза обожала, поэтому они в их доме практически не переводились. Всякие: куриные, говяжьи, свиные, рыбные… На сей раз это были куриные котлеты с тыквой: мама очень заботилась о здоровом питании своей семьи!

– А почему тогда ты грустная? – подозрительно спросила Роза, выставляя на стол тарелки, раскладывая вилки с ножами и доставая из холодильника большой огурец.

– Я совершенно не грустная, – ответила мама и включила телевизор. – Надо новости посмотреть.

Роза начала резать огурец, исподтишка поглядывая на маму. Определенно что-то не то, но опыт жизни учит: ко взрослым лучше не приставать с расспросами. Захотят – сами расскажут. А станешь избыточно наезжать – отоврутся, вот и все. И ничего не узнаешь.

В отношении детей, между прочим, действуют те же самые правила, только почему-то взрослые им практически никогда не следуют.

У мамы было какое-то странное выражение лица. Потерянное какое-то… И Роза вспомнила, что в последнее время это выражение не раз мелькало на мамином лице. И даже папа спрашивал, о чем она все время думает! Но мама отвечала, что думает о налоговой проверке, которая предстоит ее фирме.

А теперь оказывается, что с налогами все нормально, однако это выражение на ее лице осталось!

Мама смотрела на экран телевизора, но, сразу чувствовалась, ничего не видела и не слышала, никакие новости ее не интересовали!

Поели; Роза без единого слова встала около раковины и принялась мыть посуду, искоса поглядывая на маму, которая продолжала отрешенно сидеть за столом. Потом резко поднялась и вышла из кухни.

Розе стало не по себе. Она поспешно расправилась с посудой и кинулась искать маму.

Та нашлась в родительской спальне – сидящей на полу возле выдвинутого нижнего ящика комода. Перед ней лежал альбом со старыми фотографиями, а один снимок мама держала в руках.

«Кто-то умер, – сообразила Роза, взглянув на бесконечно печальное мамино лицо. – Кто-то из ее бывших друзей!»

Она подкралась к маме и осторожно взглянула через ее плечо.

К ее изумлению, та рассматривала не чей-то портрет, а снимок городской улицы.

Роза присмотрелась.

Какое-то место вроде знакомое… Вдали виднеется большая церковь; возле дороги, по которой проложены трамвайные рельсы, стоит кирпичный дом. Довольно скучный и слишком уж строгий. Одна стена вообще сплошная – брандмауэр; в другой – ровные ряды унылых окон.

– Это детский дом, в котором я воспитывалась, – не дожидаясь ее вопроса, объяснила мама. – Пересняла фотографию в городском архиве не так давно. Все документы, другие фотографии и вещи воспитанников сгорели в ужасном пожаре. Люди спаслись чудом… но не все.

– Теракт? – испуганно спросила Роза. – Взрыв бытового газа?

– Никто ничего так и не узнал. Эту историю то ли не расследовали, то ли держали в строгом секрете – не могу сказать, – пожала плечами мама.

– Слушай, но ты ведь говорила, что жила в детском доме в Сормово, – вспомнила Роза. – Мы даже ездили туда на встречи бывших воспитанников! А это совсем другое здание!

– Да, но в Сормово я попала, когда мне уже было четырнадцать, – пояснила мама. – А до этого практически всю жизнь провела вот здесь, – она кивнула на фотографию. – Нас всех после взрыва пристроили в другие места. Ну и меня, когда из больницы выписали.

– Тебя что, при том взрыве ранило? – перепугалась Роза.

– Только контузило. Я даже на некоторое время теряла память, – слабо улыбнулась мама. – Однако тогда погибли двое моих друзей. Самых близких друзей! Они были братом и сестрой. Их звали Ната и Лёха Колокольцевы. Мы знали друг о друге все, мы без слов понимали друг друга! И вот незадолго до взрыва они вдруг исчезли – исчезли бесследно. Наши воспитатели думали, что они просто убежали: случалось порой, что ребята убегали, – но я знала, что это не так. Они бы не убежали без меня. Они бы меня не бросили! Они находились где-то в доме. И я пошла их искать.

Мама умолкла. Роза ждала.

– И нашла? – не выдержав, выдохнула она наконец.

Мама ответила не сразу. Вздохнула, убрала снимок в альбом, положила альбом в ящик и задвинула его. Встала с пола и пошла в гостиную.

Роза побрела следом.

Мама села на диванчик, где недавно спала Роза, где еще лежали ее книжка и плед, и похлопала рядом с собой – садись, мол, и ты.

Роза мигом свернулась калачиком у нее под рукой.

– Да, я их нашла, – наконец заговорила мама. – Но было уже поздно. Они были мертвы. Дом заморочил им головы и погубил их.

– Как это? – вскинула голову Роза.

– Я не знаю как, – откровенно сказала мама. – Сколько я их потом ни спрашивала, они мне так ничего и не рассказали.

– Погоди-ка, – озадаченно уставилась на нее Роза. – Ты же говоришь, они умерли!

– Да, они умерли, – отводя глаза, шепнула мама. – Но, понимаешь…

Она взяла «Большую книгу ужасов», недочитанную Розой, перелистала страницы, улыбнулась:

– Оборотни, призраки, ожившие мертвецы… ты веришь в то, что это существует на самом деле?

Еще час назад, еще полчаса назад Роза, конечно, сказала бы: «Нет». И добавила бы: «Что я, маленькая дурочка, что ли?!» И еще уточнила бы: «Все читают БКУ просто для того, чтобы нервишки пощекотать!»

Но после того как Роза выслушала мамин рассказ, она почему-то не могла так ответить. Что-то было в мамином голосе такое… необыкновенное… ну, в общем, следовало сказать: «Да, верю!».

– Да, верю! – сказала Роза.

– Я тоже верю, – шепнула мама. – Тем более что все эти годы мои друзья не покидали меня.

Ну, ребята!.. Одно дело – просто так брякнуть, что ты веришь в призраков. И совсем другое – услышать такое от своей собственной мамы, главного бухгалтера, человека суперреалистичного!

– После их гибели я чувствовала себя страшно одинокой, очень тосковала и часто приходила к развалинам нашего детдома, чтобы вспомнить прошлое, – говорила мама. – Однажды я вот так стояла, смотрела на этот чудом уцелевший брандмауэр, на груды камня и скрюченной арматуры, постепенно зарастающих травой. И вдруг увидела их – моих друзей! Нату и Лёху!

Роза невольно вздрогнула.

– Не пугайся, я не сошла с ума, – усмехнулась мама. – Они рассказали мне, что произошло.

– Что?! – испуганно спросила Роза.

– Ну… это трудно объяснить… – Мама смотрела на Розу нерешительно, потом сказала: – В общем, они стали жертвой галлюцинации. И я тоже чуть было не поддалась этой галлюцинации, но осталась жива. Я говорила им, что жалею об этом…

– Жалеешь?! – вскинулась Роза. – Ничего себе! Но ведь если бы ты погибла, я бы тоже не родилась?!

– То же самое твердили мне и Ната с Лёхой, – кивнула мама. Снова осторожно опустила дочкину голову себе на плечо и поцеловала в волосы. – Ведь призракам ведомо не только прошлое, но и будущее. Собственно, благодаря им я встретилась с твоим отцом. Однажды, когда я стояла около развалин, он шел мимо. И увидел меня. Мы посмотрели друга на друга и…

– …и влюбились! – довольным голосом сказала Роза.

И вдруг ее что-то словно толкнуло в сердце.

Случайная встреча, случайный взгляд – и вдруг любовь! Coup de foudre, как говорят французы… И ты каждое утро бежишь, чтобы хоть один разочек увидеть его, даже если он проходит мимо, не замечая тебя…

О чем это она? С ней такого не бывало… к сожалению! А любовь к Витьке Васильеву – это, конечно, не в счет. Розе тогда было одиннадцать, щенячий возраст – о чем вообще говорить? А вот теперь ей почти четырнадцать, совсем как Джульетте. А она до сих пор не влюблена…

Да ладно, какие проблемы? Вся жизнь впереди!

– Да, мы влюбились, – ласково сказала мама. – Сначала встречались, потом поженились, потом родилась ты. Я училась, работала, у меня появились новые заботы, новые друзья, даже новые родственники – родители твоего папы, его братья и сестры. Я больше не ощущала себя одинокой. И все же Ната с Лёхой не покидали меня. Они появлялись редко – в те минуты, когда мне больше всего нужна была дружеская поддержка: когда я болела, или когда грустила, или когда что-то не ладилось. И я всегда чувствовала – всем существом своим чувствовала! – что они где-то есть. Они где-то рядом! Но вот некоторое время назад…

Мама запнулась, и Роза снова настороженно подняла голову:

– Что – некоторое время назад?

– Они исчезли, – с отчаянием сказала мама. – И дело не в том, что я просто перестала их чувствовать. Тут все страшней, все серьезней! Их просто нет больше в том мире, в котором они обитали прежде. Как будто они… ну, я не знаю! – как будто они улетели с Земли в какую-то другую Галактику! Или… или их убили.

– Как это? – озадачилась Роза. – Ну они же это… типа, призраки… как же их могут убить?!

– Ну уничтожили, я не знаю, как сказать! Все те, кого я люблю, по-прежнему со мной, и все же… я чувствую, мне не хватает друзей.

– Может, тебе это просто кажется? – робко спросила Роза.

– Нет, – категорично ответила мама. – Не кажется. Наш детский дом был разрушен ровно двадцать лет назад. И каждый год в этот день Ната и Лёха приходили ко мне. А в этом году они не появились. Не могу передать, как тоскливо мне стало! А ночью я видела сон. Мне приснился странный поезд, который несется сквозь какие-то черные ледяные вихри. В этом поезде мучительно теснится множество светлых теней… И мне казалось, что они, мои любимые друзья, там, в этом поезде, среди этих призраков! Ужасный сон!

Раздался скрежет ключа, поворачиваемого в замке.

Мама и Роза вскочили и испуганно уставились друг на друга.

– Катюша, Розочка! – раздался веселый голос. – Девчонки, вы дома?

Папа пришел на обед!

– Ничего не говори ему, ладно? – шепнула мама и выбежала из комнаты.

– Конечно, – шепнула вслед Роза.

Ну как про такое вообще можно сказать?! Наверное, папа их с мамой на смех бы поднял.

А уж что было бы с Чиховым, услышь он что-нибудь подобное, это и вообразить невозможно!

…Это и вообразить невозможно, но Чихов сейчас и впрямь слушал что-то подобное.

* * *

Фактически эта чокнутая Карамзина испортила ему день. Сама из кино сбежала и у Чихова отбила всякую охоту смотреть «007: Спектр». А потом еще и делала вид, будто ничего не помнит!

Издевается она, вот что. Думает, если они с Чиховым вместе с первого класса учатся, то с ним можно обращаться как угодно! Считает его своей собственностью! Все потому, что слишком хорошенькая.

Да мало ли хорошеньких девчонок!

Выходит, мало…

– Деня, ты чего сидишь как неживой? – заглянул в его комнату дед.

Дома Чихова никто Чиховым не называет. Здесь и без него таких достаточно, позовешь по фамилии – отзовутся и он, и отец, и дед. Поэтому дома все как у людей. Деня или Дениска – это Чихов-младший, Коля или Николай Анатольевич – Чихов-средний, отец младшего, ну а Анатолий Иванович – самый старший Чихов, отец среднего и дед младшего.

Услышав вопрос, Деня Чихов пожал плечами.

– Не знаешь? – удивился дед.

Чихов снова пожал плечами. Он знал, конечно, просто рассказывать про то, как его обломила Карамзина, было неохота.

– Ладно, хватит хандрить! – сказал дед. – Пошли лучше посмотрим, как там лед, может, уже встает?

Чихов, как ни был сердит и печален, не мог не засмеяться. Конец октября – какой вообще может быть лед?! Тот снежок, который недавно натрясло с небес, уже превратился в мокрую кашу, то есть температура плюсовая. А река замерзнет при минусовой температуре! Да еще сколько времени пройдет, пока лед сделается такой толщины, чтобы на него можно было выйти!

Но дед страстный любитель подледного лова. И, чуть только повеет холодами, он начинает торопить зиму. Выходит на еще совсем слабый ледок, несмотря на риск, а прекращает рыбачить по весне, уже когда МЧС передает последнее предупреждение об опасности. Один раз его вообще на льдине чуть не унесло. А все равно не бросает зимнюю рыбалку!

Все прочие Чиховы не находят никакого удовольствия в том, чтобы на льду с махалкой сидеть, но сейчас младший даже обрадовался смешной просьбе деда.

Очень хотелось отвлечься.

Строго говоря, чтобы увидеть реку, им было вполне достаточно пройти проходными дворами на крутояр – и вот она, внизу простирается. Но, во-первых, это была не вполне Волга, а все же Ока (она впадает в Волгу чуть дальше, уже за Стрелкой), а во-вторых, деду надо было непременно «пощупать», как он выражался, воду, чтобы «уразуметь», когда она начнет замерзать.

Поэтому предстояло пройти – опять же проходными дворами – аж до набережной Федоровского, а оттуда спуститься на Нижневолжскую.

Путь был долгий, пришлось даже сделать привал в одной «сушильне» – так у Чиховых назывались кафе, где суши подают. Все они обожали японскую еду и отлично управлялись с палочками.

«А Карамзина, между прочим, палочками есть не умеет и вообще не любит суши, – вдруг вспомнил Чихов. – Такое впечатление, что из всей еды в мире для нее только котлеты существуют!»

Ну вот при чем тут Карамзина?! Умеет же она появиться в мыслях не вовремя и испортить аппетит!

Наконец они с дедом спустились по ступенькам набережной к самой воде, сели на корточки и «пощупали» воду.

По мнению Чихова, вода была как вода: мокрая и холодная. Однако дед гладил и перебирал ее пальцами, как Роза Карамзина гладила и перебирала бахрому своих многочисленных шарфов (шарфы были какие-то попугайные, но почему-то ужасно шли Карамзиной!). Вид у деда при этом был такой радостный, как будто он встретил старинного приятеля.

– Самое время сейчас живца для щуки брать, – бормотал он. – Самое-пресамое времечко настало! А потом мы щучку, как ледок встанет, – цап! На этого миленького живца!

Чихову стало смешно, однако своего деда он очень любил, а потому решил сделать вид, что его чудачеств не замечает.

Он отвернулся – и увидел какого-то человека, который, видать, тоже интересовался состоянием реки, потому что стоял у самого края набережной и пристально вглядывался в серую воду.

Реке, похоже, было так холодно от ветра, что она морщилась, а местами аж белыми барашками шла.

– Лида… Сашенька… – вдруг тихо позвал человек, не отрывая взгляда от волн. – Милые мои! Да куда ж вы подевались? Отчего не приходите ко мне? Жду вас каждую ночь, а вас все нет…

Голос и лицо его выражали такое страдание, что Чихову стало не по себе. Вдобавок человек покачивался и, похоже, даже не замечал, что запросто может свалиться в воду!

Чихов ткнул деда локтем в бок и прошептал:

– Дедуль, посмотри, какой дядька странный.

Дед покосился в ту сторону – и резко поднялся на ноги.

– Погоди, Деня, – сказал он.

Потом подошел к «странному дядьке», чуть приобнял его и тихо сказал:

– Здравствуй, Сергей Дмитриевич, здравствуй, дорогой. Ну как ты?

Человек кивнул, не отрывая взгляда от реки:

– Ничего. Я-то ничего. А они пропали! Понимаете, Анатолий Иванович? Пропали, и вот уж сколько времени я их не вижу. Почему?! Мало того что я их один раз потерял, так теперь они как бы второй раз умерли.

– Успокойся, Сережа, – ласково попросил дед. – Успокойся!

Но его собеседник словно не слышал ничего. Он глухо твердил:

– Я сколько раз хотел за ними уйти, но они меня уговорили остаться. Жить умоляли! Обещали, что я с ними, когда мое время придет, обязательно встречусь. А теперь… теперь их нет! Я знаю, что их нет там, где они меня ждали! И даже если я умру прямо сейчас, я их не найду! Да что же это?! Ни в смерти смысла нет, ни в жизни!

– Тише, Сережа, тише! – уговаривал дед, осторожно отводя его подальше от воды. – У тебя же семья, дети. Ради них живи, а дорогие твои – они вернутся! Вернутся!

– Вы думаете, вернутся, да, Анатолий Иванович? – с надеждой уставился на него Сергей Дмитриевич.

– Конечно! – энергично кивнул дед. – Сколько лет они тебя не покидали – неужто теперь бросят? Мало ли у них там какие дела могут быть, нам неведомые? Но они вернутся! Вот увидишь! Надо просто подождать, только и всего.

Так, за разговорами, дед осторожно отвел Сергея Дмитриевича подальше от воды, заставил подняться по ступенькам и махнул случайному такси.

Все трое сели сзади, и дед попросил отвезти их в Верхние Печеры, а там, около одного из домов, подождать, пока он проводит Сергея Дмитриевича до квартиры.

Всю дорогу молчали. Чихова так и разрывало от любопытства, но он понимал, что ничего спрашивать сейчас нельзя.

Хотя чего тут спрашивать? Дяденька этот малость не в себе, дураку ясно.

Вылезая из такси, Сергей Дмитриевич снова спросил:

– Так они правда появятся снова, да, Анатолий Иванович?

– Конечно, – ответил дед. – Они ведь тебя любят!

И увел Сергея Дмитриевича в ближайший подъезд.

Дед не возвращался довольно долго. Чихов уже начал нервничать.

А вдруг этот чокнутый напал на него?! Может, уже бежать на помощь? Но куда, в какую квартиру?!

Ничего, все обошлось – дед вышел из подъезда, сел в машину, погладил Чихова по голове и с тяжелым вздохом сказал:

– Поехали на Красносельскую.

На Красносельской жили они, Чиховы.

– Что это за дядька? Кто к нему приходил? Мне показалось, он про призраков говорил? – обрушился на деда с вопросами истомившийся от любопытства Чихов. – Он сумасшедший, что ли?

– Не сумасшедший, а просто несчастный, – мягко пояснил дед. – Десять лет назад у него утонули жена и маленький сын. Катер перевернулся. Его самого спасатели вытащили почти бездыханным, но все же сумели откачать, вернуть к жизни. Долгое время Сергей шатался по берегу как неприкаянный, плакал, звал своих… ну ты слышал сам: жену Лидой звали, а сына Сашей – вот их он и звал. Утопиться порывался… Я его спас тогда, в больницу отправил. Потом навещал. С тех пор он мне начал доверять. И вот раз встретились, смотрю – Сережа как бы поуспокоился немного, приободрился. И рассказал по секрету, что жена и сын стали к нему приходить. Утешать его стали. Уговаривать, чтобы жил, радовался жизни. А они, мол, его не покинут. Ну что ж, он в самом деле живой человек! Жизнь свое берет. Женился Сергей, двое детей у него. Но он своих первых, самых дорогих и любимых, так и не позабыл. Мы давно не виделись, а оказывается, все это время они его навещали, являлись ему. Но теперь вдруг перестали. И он понял, что для него та, призрачная, жизнь дороже реальной, он без встреч с любимыми погибает!

– Дед, – изумленно воскликнул Чихов, – ты что такое говоришь?! Он, этот Сергей Дмитриевич, просто ненормальный! Ну как могут призраки являться?! Даже я в это не верю, а ты…

– Ну и дурак, что не веришь, – раздался спокойный голос, и Чихов поймал в зеркальце заднего вида неприязненный взгляд шофера. – Извините, конечно, товарищ, – это адресовалось деду, – но только внучок ваш молод еще, а потому глуп. Вы-то, я так понимаю, знакомому своему верите – ну этому, к которому утонувшие жена и сын являлись?

– Верю, – спокойно отозвался дед, похлопав по плечу глубоко возмущенного Чихова. – А внук мой не глуп, да только не видел он еще ничего в жизни, горя не знал, оттого и маловер. Ему небось в зомби да терминаторов поверить легче, чем в такие дела. А вы, как я понимаю, с чем-то подобным тоже сталкивались?

– Еще как, – проговорил шофер. – Вы машину водите?

– Много лет уже не вожу после инфаркта, – отозвался дед. – Сын водит.

– А он вам про Окский мост ничего не рассказывал? – остро глянул в зеркальце шофер.

– А, понимаю… – задумчиво покивал дед. – Вы про девушку из тумана?

– Видел ее? Он ее видел? – нервно полуобернулся таксист, но тотчас снова уставился на дорогу.

– Нет, но много слышал о ней, – ответил дед.

– А я видел сам! – заявил таксист. – В позапрошлом году! Я тогда еще на большегрузе работал. Занесло меня в тумане после гололеда на скользком мосту ранней весной… Чувствую, тащит к бортику, который отделяет встречную полосу, и знаю, что сейчас не упрусь в него, а перевалюсь! Эти бортики легковушку задержат, а большегрузам они что есть, что нет, только еще хуже: перевалишься через бортик, упадешь на встречку – и в тебя непременно машина, которая спускается на скорости, врубится. А за ней вереница других. Это ведь жуть, что может быть! Ну, короче, вот я чую: тянет меня, ведет, грузовик руля не слушается… И вдруг замер, как будто что-то в борт уперлось. Я, весь мокрый от пота, глянул в боковое зеркало, а там стоит какая-то девчонка в белой майке и джинсах – и все это в черных и красных пятнах! – и придерживает мой большегруз. Поймала в зеркальце мой взгляд, усмехнулась, помахала рукой – и исчезла. А я грузовик сумел выровнять. Потом мне рассказали, что ее видел не только я, что она не только мне помогала. Она тут, на мосту, погибла при аварии: ночью в тумане скорость превысила, автомобиль ее перевернулся, взорвался и сгорел дотла. И с тех пор призрак ее как бы взял мост под охрану. Она в туманные дни и ночи появлялась и часто спасала неосторожных водителей, которым угрожала авария. Даже полицейская статистика подтверждала, что аварий стало меньше! А в последний месяц… помните, какой октябрь был туманный? Но ее не видели ни разу. В маршрутку врезался грузовик, две машины перевернулись, мотоциклист попал под фуру… И никто их не спас. Она исчезла!

– Странные дела, – тихо сказал дед.

– Странные, – согласился шофер.

Разговор закончился – они приехали. Дед расплатился; вышли.

– Странные дела, – повторил дед.

Чихов молчал и думал: «Я в эти странные дела не верю. Или верю?! Не знаю. А Карамзина… поверила бы она или нет?»

– Дедуль, ты иди, а я еще немножко погуляю, – буркнул он.

Дед глянул внимательно и серьезно, но ничего не сказал, только кивнул – и ушел домой.

А Чихов встал на остановке, как будто трамвая ждет, и задумчиво уставился через дорогу – на кирпичную стену брандмауэра.

Взрослые очень любят пудрить мозги младшему поколению. В памяти у Чихова еще живы были некоторые детские воспоминания. Он никогда не страдал хорошим аппетитом (если, конечно, речь не шла о японской еде!), а в детском возрасте это вообще было что-то ужасное. Начать кормить его суши, роллами и супчиком с водорослями мама тогда еще не додумалась, зато додумалась рассказывать сыну про какого-то мальчика. Этот мальчик точно так же плохо ел, как Чихов-младший. И однажды налетел ветер и унес его! И дотащил до крыши американского небоскреба! Несчастного худосочного пацана с трудом оттуда сняли, но долго не возвращали родителям и чуть не оставили жить в Америке. Еле-еле родители вытребовали его обратно. И с тех пор он ел очень хорошо. Чтобы опять ветром не унесло!

Эту жуткую историю Чихов слышал так часто, что еще с раннего детства яростно невзлюбил Америку (даже в «Макдоналдс» его было не затащить!) и стал бояться высоты… Однако ел теперь гораздо лучше.

Когда, повзрослев, Чихов стал несколько разбираться в жизни, он гневно уличил маму во лжи. Мама, впрочем, ничуть не смутилась и ответила, что это была ложь во спасение: если бы она не наврала про бедного мальчика на крыше небоскреба вдали от родины, Чихов, вполне возможно, умер бы с голоду и до сего дня вообще бы не дожил!

Ну ладно, мама врала во спасение.

Ну ладно, этот Сергей Дмитриевич, наверное, и впрямь… немножечко помешался от своего страшного горя и плетет невесть что.

А дед? А таксист? Им какой интерес страшные байки травить? Какой интерес врать и компостировать Чихову мозг?

Тем более таксист уверял, будто сам видел ту девушку на мосту, будто она его самого спасла! И папа тоже что-то такое рассказывал, Чихов вспомнил! Тогда он в какую-то стрелялку резался и мимо ушей пропустил папин рассказ, а теперь вспомнил…

Может, оно и в самом деле есть? Ну это… непонятное, невидимое? Потустороннее? Только одни могут это видеть, а другие нет.

Не могут? Или не хотят?..

А если так… если так, то, возможно, Карамзина и правда видела какой-то дом там, где Чихов способен разглядеть только одинокий брандмауэр с торчащей из него чахленькой березкой?!

Сейчас, после разговора в такси, он вполне готов был это допустить. Только один вопрос мучил: почему, сбежав с выставки, Карамзина уверяла, что ни про какой дом знать не знает и видеть его не видела?

Голову Чихову морочила?

Зачем?

Из любви к искусству?

Она такая.

Она может!

Или… или что-то случилось? Из области все того же непонятного, невидимого, потустороннего?

Как узнать? Карамзина вряд ли скажет! Значит, надо разобраться самому.

Но каким образом?! Ну не видит он этот дом, не видит!

Но если ты чего-то не видишь, не факт, что этого не существует…

Это Карамзина сказала, когда они стояли перед той фотографией на выставке.

Тогда Чихов взбесился. А сейчас подумал: в этом что-то есть!

Слепой ведь не видит, к примеру, дверь. Но это не значит, что двери не существует! Слепой находит ее ощупью, открывает и входит!

«Значит, так, – сказал себе Чихов. – Предположим, я слепой. Предположим, дом есть, но я его не вижу. Если он есть, значит, его можно потрогать. Я сейчас подойду туда, где вроде бы он должен стоять. Подойду – и все там потрогаю. Если я что-то нащупаю – он есть. Если не нащупаю – его нет».

Он перешел через дорогу, приблизился к брандмауэру и снова замер, набираясь храбрости.

Из-за угла выбежала, мелко перебирая лапками, кошка – серенькая и пушистенькая. Обвилась вокруг ног, подняла зеленые глаза, мяукнула вопросительно: мол, у тебя кусочка колбаски, случайно, нету, мур-мяу?

– Извини, ничего нет, – развел руками Чихов.

Кошка, впрочем, не слишком огорчилась: видимо, была сыта, а про колбасу спросила просто так, на всякий случай. Выбрала пятачок земли посуше, села, уложила хвост вокруг лапок и внимательно уставилась на пустырь неподвижными глазами.

Что она там высматривала, было совершенно непонятно. Но еще непонятней, почему кошка вдруг подскочила метра на два – и дала такого деру! И серый хвост трубой!

– Да ты что?! – испуганно крикнул вслед Чихов, но кошка ничего не ответила и мигом скрылась за тем же углом, из-за которого вышла.

И вдруг случилось что-то очень странное. У Чихова возникло ощущение, будто мимо него кто-то прошел. Стремительным, легким шагом, почти не касаясь земли, не оставляя следов. Но именно его появление заставило кошку удрать! Как будто она увидела этого невидимого человека – и очень испугалась.

Чихов огляделся. Нет никого.

Откуда же взялся этот… кто?!

Тот, кто прошел мимо.

Тот, кто напугал кошку.

Да это же смешно! Никто не проходил! А кошка гуляет сама по себе, это каждому известно! Чихов сегодня наслушался всяких страшилок, вот у него чердачок самую малость и покосился. Надо мотать отсюда домой, сесть за стрелялку, где все зримо, реально, понятно и нет никаких невидимых людей, которые выходят из невидимых дверей невидимых домов…

И тут Чихов обмер. Потому что он увидел… он вдруг увидел дверь.

Это была отдельная дверь – прямо на развалинах, присыпанных снежком, дверь без дома!

Покосившаяся, разбухшая от сырости, обитая рваной клеенкой, из-под которой торчали клочья ваты. Рядом валялось старое-престарое кресло, которому место только на свалке.

Очень может быть, что его уже даже туда несли, а потом устали и бросили прямо около двери.

Что за чушь лезет в голову?!

Чихов нервно сглотнул и осторожно двинулся вперед, не отрывая глаз от темного дверного проема.

Он увидел! Он тоже умеет видеть! Не хуже, чем Карамзина!

Внезапно показалось, что очертания двери начинают блекнуть, меркнуть, как бы растворяясь в воздухе.

Сейчас все исчезнет? И он так и не узнает, что там, за этой дверью, в этом доме? Нет, надо успеть, успеть!

Чихов рванулся вперед, добежал до двери, уткнулся на мгновение во что-то плотное, как бы в преграду какую-то, но тотчас же ощутил, что путь свободен, и вбежал в темноту подъезда.

Сзади раздался знакомый голос:

– Чихов! Стой! Не надо!

Голос Карамзиной, что ли?

Чихов обернулся.

Сзади ничего не было: ни улицы, ни мокрого снега, ни белого дня… ни самой этой двери, в которую он только что вбежал!

Кругом царила темнота.

Непроглядная темнота!

* * *

Отец сел за стол; мама налила ему супу, нарезала хлеб. На сковородке скворчала, разогреваясь, новая порция котлет.

Роза стояла в кухонных дверях и смотрела на родителей.

Как хорошо, что папа пришел! Сейчас у мамы совсем другое лицо, чем было недавно. Нет того тягостного, потерянного выражения: она смеется, что-то спрашивает у папы, сама что-то отвечает ему… Вот полуобернулась, увидела в дверях Розу и просияла улыбкой. Сразу видно, что именно эти двое, муж и дочь, – для нее самое главное в жизни, а вовсе не какие-то там печальные воспоминания о давно погибших друзьях!

Розе ужасно захотелось запечатлеть эту счастливую сцену. Она принесла мобильник, поймала кадр, нажала на экран…

И ничего не произошло.

На экране вспыхнула надпись: «Память вашего телефона переполнена. Удалите ненужные фотографии, чтобы можно было сохранить новые».

Да, она уже давно собиралась почистить телефон, жаль, что так и не собралась!

Роза открыла галерею – и сразу наткнулась на шесть очень странных кадров: темных, с какими-то мутными пятнами. Автоматически удалила один из них, быстренько сфотографировала родителей. Снимок сохранился на освободившемся месте, а потом телефон снова забастовал.

Однако прежде чем удалить эту невнятицу, Роза все-таки решила выяснить, что это за кадры. Когда и зачем она их отщелкала? Такое ощущение, что она видит эти снимки в первый раз!

На них был запечатлен перекресток, трамвайные рельсы, край здания с вывеской «Павловская курочка», тротуар – и кирпичный брандмауэр какого-то разрушенного дома. И рядом блеклое, размытое пятно…

Все кадры были практически одинаковыми, только на последнем появилась черная собака, бегущая к брандмауэру. А пятно, которое раньше лежало на земле, теперь повисло в воздухе.

Было похоже, будто пятно испугалось собаки и подпрыгнуло!

Собака, черная собака…

Глядя на нее, Роза словно бы услышала свой крик: «Пошла вон!»

Кажется, она кричала на эту собаку. Но почему? С какой стати? У нее же с собаками мир, дружба и улыбки на веки вечные! Почему ей понадобилось отгонять псину от этого светлого пятна?

А главное, почему она не помнит, как и когда это происходило?!

Роза снова и снова просматривала оставшиеся пять кадров.

Этот брандмауэр… Мама сказала, что от ее детского дома после взрыва уцелел только брандмауэр… Да ведь на фотографии, которую мама пересняла в городском архиве, изображено именно это место! Этот перекресток, эти трамвайные рельсы… этот брандмауэр!

Может, спросить маму, в самом ли деле здесь то же самое место?

Нет, Роза не хотела огорчать ее воспоминаниями, тем паче что родители поспешно собирались на работу.

– Мы пошли! До вечера! – окликнула ее мама. – Целуем!

– Ага, целуем, – рассеянно отозвалась Роза, снова и снова перелистывая эти пять кадров.

Судя по цифрам в углу каждого снимка, она сделала их без двадцати девять утра, один за другим. С чего, с какого перепугу ее в такую рань понесло на этот перекресток? Зачем ей понадобилось нащелкать эти кадры?

А что она делала потом невесть сколько времени? Ведь домой вернулась около одиннадцати!

Странно… Роза не помнит ничего до того момента, как появился Чихов и начал на нее орать из-за того, что она убежала из кино.

Из какого кино?! Не была она сегодня ни в каком кино!

В который уже раз пересмотрела снимки, вглядываясь в бледные пятна. Почему-то казалось, что разгадка всех этих непоняток именно в них.

Надо их рассмотреть при увеличении, вот что надо сделать!

Роза с телефона вошла в свою электронную почту на mail.ru и отправила снимки на домашний электронный адрес. Потом включила большой компьютер в гостиной.

Снимки уже пришли. Она перегрузила их в отдельную папку и принялась рассматривать, максимально увеличивая пятна.

Они оказались вовсе не такими уж блеклыми и мутными, какими выглядели на маленьком экране. И чем дольше Роза всматривалась в них, тем отчетливей различала какие-то причудливые линии. Больше всего это напоминало… человеческие тела!

Как страшно это ни звучит, но при тщательном рассмотрении пятна напоминали мешки, наполненные телами мертвецов!

Розу так и затрясло!

Она выключила компьютер, убрала телефон, но страшные силуэты продолжали маячить перед глазами.

Что все это значит? Что она увидела, что сфотографировала этим утром – и почему так прочно все забыла?

Нестерпимо захотелось побывать на том же самом месте.

Торопливо оделась, намотала на шею шарф и со всех ног кинулась к загадочному перекрестку.

Когда Роза поднялась из подземного перехода, ей показалось, что на углу маячит Чихов.

Точно, он! Стоит как зачарованный, уставившись на тот самый брандмауэр, который очень интересует и Розу.

А ему-то какое дело до этого брандмауэра?! Чихов-то вообще тут каким боком замешан?!

Неохота с ним встречаться. Опять начнет отношения выяснять, а ей надо сосредоточиться, чтобы понять, что же произошло.

Трамвай на минуту перекрыл угол улицы, а когда проехал, Чихова на прежнем месте не оказалось.

Роза вздохнула с облегчением: ушел, не будет мешаться! – но в то же мгновение снова увидела его. Чихов пробежал мимо брандмауэра и приближался к какой-то двери… а дверь эта – обитая драной клеенкой, из которой торчали клочья сырой серой ваты, – эта дверь висела в воздухе! Рядом с ней висело какое-то дряхлое, продавленное кресло, поваленное набок.

От изумления Роза остановилась так резко, словно получила удар по лбу. И в ту же секунду она увидела, что кресло не висит в воздухе, а валяется на снежно-лиственной каше. И дверь не висит! Это дверь единственного подъезда какого-то странного, нелепого, неказистого дома, пристроенного к брандмауэру и словно бы слепленного из разных строений.

Дом… этот дом… Роза уже видела его! Возле этого дома она стояла сегодня утром!

Роза вспомнила дом – и тотчас вспомнила все, что произошло. У нее даже в глазах зарябило, словно воспоминания развернулись перед ней сверкающей чередой!

Роза вспомнила, как влюбилась в неизвестного красавца, которого она называла Мангом, и подкарауливала его, чтобы сфотографировать. Вспомнила, как прогнала собаку, которая залаяла на Манга. Вспомнила его потрясающий прыжок на забор! Вспомнила, как побывала с Чиховым в кинотеатре «Октябрь» и убежала оттуда.

Вспомнила, как вернулась сюда – и ворвалась в этот дом, вбежала в этот подъезд, задыхаясь от любопытства и страха, – и оказалась в мире своей мечты, где были собраны самые прекрасные и загадочные архитектурные сооружения… дома Гауди!

Вспомнила появившееся в огромном зеркале разгневанное лицо красноволосой ведьмы, которая своим взглядом чуть не испепелила ее, а потом показала иссохший труп… ее собственный, Розы Карамзиной, иссохший труп! Вспомнила милую бабулю, которая вернула ей зеркальце… вспомнила, что незадолго до этого бабуля вовсе не казалась милой – она была довольно страшной, она довела Розу до дрожи своими словами: «Ты поосторожней будь, когда зеркальце на улице достаешь. В нем вполне может отразиться какой-нибудь скиталец-оборотень. Вообще-то наша братия кому угодно голову заморочит, но зеркало иной раз показывает нас такими, какие мы есть на самом деле!»

Словом, Роза в одно мгновение вспомнила все странные, необъяснимые и пугающие утренние события, так или иначе связанные с этим домом.

Затравленно взглянула на него – и поразилась: чудилось, не покосившееся здание смотрело на нее подслеповатыми пыльными окнами, а какое-то живое существо… какое-то очень недоброе, мстительное, коварное существо. Розе даже послышался его злорадный, издевательский хохоток!

И тут же она увидела, как Чихов влетел в дверь этого злобного дома.

– Чихов! Стой! Не надо! – испуганно закричала Роза, но было уже поздно.

Он скрылся в темноте подъезда.

Роза бросилась следом.

Вбежала внутрь – и обнаружила, что подъезд пуст.

Никакого Чихова там и в помине не было!

* * *

«Наверное, именно такую темноту и называют кромешной», – подумал Чихов.

Невозможно было разглядеть вообще ничего. Ну то есть ничегошеньки! И сразу стало понятно, что к этой темноте глаза ни за что не привыкнут, даже если вглядываться в нее часами.

Чихов панически боялся темноты…

Да ее кто угодно будет бояться, особенно если вдруг послышатся чьи-то осторожные шаги.

Кто-то подкрадывался к нему сзади, понял Чихов!

Резко повернулся в ту сторону – все стихло. Однако за спиной снова зазвучали шаги – теперь другие, шаркающие, усталые, перемежающиеся утомленными вздохами.

Чихов сделал резкий поворот на 180 градусов. И снова шаги за спиной! Вернее, легкий дробный топот, как будто кто-то бежал к нему, перебирая маленькими ножками. Топот, хохоток, а потом шаги раздались со всех сторон, причем казалось, будто они – ну эти, кто там шарахался в темнотище! – беспрестанно менялись местами. К хохотку и вздохам добавились странные чавкающие звуки, словно в темноте кто-то жевал, давился, отхаркивался – и продолжал жевать…

Что?! Или кого?!

Чихов вглядывался в темноту, пока не начало ломить лоб, ноги уже подкашивались вертеться туда-сюда, и руки отваливались отмахиваться от невидимой угрозы. Чье-то холодное дыхание студило шею, чьи-то ледяные пальцы легонько касались его пальцев и тотчас отдергивались, кто-то сопел над ухом – и немедленно отшатывался.

Все на свете ожившие мертвецы, оборотни, вампиры, спруты, «чужие», привидения, полуразложившиеся трупы, инопланетные монстры, мумии, скелеты, пауки, криптозоиды[21], убийцы-маньяки, гигантские крысы, гоблины, чупакабры, соломенно-смоляные чудища, триффиды, полтергейсты, мухи-людоеды, дементоры, тираннозавры, лангольеры, возненавидевшие людей птицы… бесчисленные множества ужасов, о которых только слышал Чихов в жизни, – они все окружали его сейчас, кишели вокруг, отталкивая друг друга и выбирая, кто набросится на него первым!

Все эти дракулы, годзиллы, левиафаны, дьяволы, ганнибалы лекторы, дагоны, франкенштейны, ведьмы, волан-де-морты, фредди крюгеры…

В глаза ударил резкий свет, и Чихов увидел совсем рядом жуткое лицо, обгоревшее до костей. Черная шляпа сдвинута на затылок, на руке перчатка с металлическими лезвиями…

Чихов отпрянул, нога подвернулась, он заорал от боли и страха – и Фредди Крюгер тотчас исчез, словно испугался его крика.

Чихов снова заорал, озираясь по сторонам.

Никого.

Чихов перевел дыхание.

Фредди испугался его вопля, – но испугается ли, к примеру, какой-нибудь Чужой?!

И тотчас снова по глазам ударил свет, и к Чихову придвинулась черная блестящая голова инопланетного чудовища. Раскрылась пасть, обнажились зубы, а из глубины пасти вылезла такая же кошмарная голова, только маленькая…

Чужой и его детеныш!

Чихов взвизгнул так, что в горле у него что-то словно бы порвалось. Не думая ни о чем, кроме как о боли, он мучительно застонал… и Чужой растворился в темноте.

Тьма снова кипела, клубилась вокруг, кишела монстрами, но ни один из них пока не показывался.

И вдруг до Чихова дошло, что происходит…

Один раз он пожаловался деду, что стыдится своей боязни темноты. И дед ответил:

– Есть два вида страха. Один связан с тем, что человек видит нечто угрожающее, опасное – и пугается этого. Это, так сказать, страх конкретный. А другой связан с богатым воображением. Это именно страх темноты. Ты ничего не видишь, но населяешь окружающий мир фантомами своего воображения. Чем беднее воображение у человека, тем спокойней тьма, сомкнувшаяся вокруг него. И наоборот: если оно очень богатое, тьма будет кишеть пугающей, но несуществующей ерундой.

Теперь Чихову все стало понятно: «Приходят те, о ком я думаю! Я вызываю их своим воображением! Все как говорил дед! Надо не думать ни о ком из них, и тогда…»

И только он решил не думать, как в голове замелькали одновременно все эти чудовищные рожи и тьма запульсировала вспышками света, из которых сейчас должны были показаться они все, чтобы наброситься на него!

– Нет! – истошно завопил Чихов. – Я не думаю о вас! Я не думаю о страшном!

Это были только слова. Его взбудораженный мозг посылал сигналы ужаса во тьму, и она отвечала ухмылками окровавленных ртов, скрежетом тянущихся к нему когтей, змеиным шипением очередного кошмара.

«Надо отвлечься! Отвлечься чем-то!»

– Je ne pense pas du terrible! – заорал он, поперхнувшись было оттого, что заговорил по-французски, но тотчас понял, что это именно то, что нужно сейчас. Времена французских глаголов – Чихов вечно путал их! Вот и потренируется, напряжет память – а чудовища, может быть, тем временем отступят!

– Je ne pensais pas du terrible! Je n’ai pas pensй du terrible! Je ne penserai pas du terrible! Je ne penserais pas du terrible![22] – зачастил он, перебрав все четыре времени, которые проходили в школе, а для пущего эффекта добавив к ним условное наклонение и даже простое прошедшее, употребляемое только в книгах.

Перевел дыхание, чтобы теперь показать свою удаль молодецкую, прокричав еще и «Je ne crains pas!»[23], а потом продолжить изменять по временам глагол craindre – «бояться», как вдруг откуда-то – почудилось, из неимоверной, неизмеримой дали! – до него донесся знакомый голос:

– Чи-и-ихов! Где ты-ы?!

Карамзина! Это она! Ее голос! Она его ищет!

Вся нечисть, затаившаяся по углам в ожидании того, когда он наконец устанет оживлять свой несчастный французский и снова задумается о страшном, озадачилась, стушевалась, притихла.

И правильно! Чихову уже не страшно! Он не один!

– Я здесь! – завопил он и бросился куда-то в ту сторону, откуда донесся голос Карамзиной, однако всем лицом и всем телом наткнулся на что-то плотное, непроницаемое, упругое.

Словно бы незримая стена выгнулась ему навстречу!

Тотчас его развернуло на месте, а потом он получил удар в спину – больше напоминающий пинок… не удержался на ногах и полетел, полетел, полетел куда-то вперед, крутясь, переворачиваясь, полетел с такой скоростью, от которой захватило дух…

* * *

– Чихов! – негромко позвала Роза, однако никто не отозвался.

Она всмотрелась в сумрак подъезда и увидела справа от лестницы дверь какой-то квартиры. Дверь выглядела вполне достойной этого нелепого дома: накрест обитая почерневшей от времени планкой, из-под которой торчали клочья клеенки и, конечно же, полусгнившей ваты.

Наверняка Чихов вошел в эту дверь. На второй этаж он просто не успел бы подняться – ведь Роза вбежала в подъезд практически вслед за ним.

Она шагнула было к двери – но остановилась.

Как-то все это странно…

В доме всего один подъезд. Располагается он в самом конце строения – справа. Дверь тоже справа. Но ведь там, логически рассуждая, уже боковая стена! Дверь находится в торце здания, в самой стене! Теоретически ей некуда открыться, только в бревна, или кирпич, или из чего там построен дом!

И при этом в подъезде нет ни одной двери, через которую можно было бы попасть в левую часть здания, примыкающую к брандмауэру. А ведь с улицы Роза не единожды видела множество окон на первом этаже этой части дома. Как же входить в эти квартиры?!

Впрочем, она не особенно морочила себе голову такими вопросами. Еще в прошлый раз усвоила, что этот дом способен на множество сюрпризов!

И все же Роза подошла к двери и внимательно осмотрела ее. Самым примечательным в ней оказался глазок.

Всем известно, что в каждом глазке есть окуляр (в который смотрит человек из квартиры) и объектив (который показывает, что происходит на площадке перед дверью). Так вот – глазок этой двери был поставлен наоборот. То есть на площадку выходил окуляр, а объектив смотрел… куда? В стену, что ли?!

Роза, не мудрствуя лукаво, подошла к двери и заглянула в глазок.

Сначала она вообще ничего не видела, кроме какой-то чернильной черноты, и уже хотела было отстраниться, но вдруг почувствовала, что не может этого сделать. Казалось, кто-то вцепился в ее глаза и держится за них!

Попятилась – и вскрикнула от боли! И тотчас увидела какое-то маленькое голенькое, с ног до головы сморщенное существо, несколько похожее на человека, которое держало в руках ее глаза… ее зеленые, испуганные, круглые глаза!

– Мне нужны были глаза, – довольным голосом сказало существо. – Я давно хотел у кого-нибудь их забрать. Эти мне нравятся.

Существо принялось вертеть их так и этак, словно разглядывало. И Роза – своими вытащенными из орбит глазами! – увидела, что у существа в голове находятся всего лишь две зеленовато мерцающие вмятины. Так это ими он осматривал ее глаза?!

Наконец существо, повертев несчастные Розины глаза в маленьких тощих ручонках, приставило их к своей морщинистой физиономии с повисшими щеками – однако тотчас выронило. Глаза, крутясь, покатились по полу, а у Розы страшно закружилась голова.

Она отпрянула, с трудом удержавшись на ногах. А существо куда-то побрело вдоль стены, придерживаясь за нее, осторожно ступая и недовольно бормоча:

– Забери назад свои гляделки! Они мне не годятся!

Лицо словно огнем обожгло – и Роза почувствовала, что глаза снова вернулись к ней. Словно бы втянулись в глазницы!

Несколько секунд она стояла согнувшись, прижимая ладони к лицу и силясь утихомирить потоки слез, которые так и струились по щекам. Было такое ощущение, что глазные яблоки покрыты пылью и мусором, а потому ужасно колют веки.

Не сразу удалось справиться с этим ощущением, а со страхом справиться вообще не удалось.

«Надо бежать отсюда! Мне, наверное, просто почудилось, что Чихов сюда вошел! Надо смыться, смыться… В прошлый раз дом был совсем другой! Здесь было хорошо, пока не появилась эта красноволосая ведьма в зеркале! А сейчас мне здесь страшно! Жутко, невыносимо!»

Наконец она проморгалась, вытерла слезы и выпрямилась.

Огляделась – да так и ахнула! Двери подъезда, через которую она совсем недавно сюда вошла, уже не было. У подножия лестницы воздвиглась глухая стена.

Дверь с перевернутым глазком тоже исчезла. Весь подъезд сузился до размеров лестницы, и Розе ничего не оставалось, кроме как начать подниматься по ней.

Она сделала было шаг, но споткнулась на первой же ступеньке. Схватилась за перила, чтобы удержаться, но тотчас отдернула руку: показалось, будто вокруг запястья захлестнулись незримые путы!

Нет, это просто показалось. И все же она больше не касалась перил – просто на всякий случай! – а двинулась наверх, придерживаясь за стену.

И вдруг ступенька провалилась под ногой, а в щиколотку будто зубы впились!

Роза взвизгнула – зубы разжались.

– Какие тут могут быть зубы? – сердито спросила она вслух, чтобы приободриться от звука собственного голоса. – Да я просто за доску треснувшую ногой задела!

– Задела! – отозвалось эхо.

Тако-ое громкое эхо! Очень похожее на чей-то смех…

Роза вздрогнула, метнулась вперед, споткнулась, попыталась удержаться за стену.

Под рукой оказалась какая-то выпуклость, что-то вроде выключателя или электрической розетки. Роза вцепилась в нее, а розетка… розетка вцепилась в нее! И это Розе не показалось! Она даже в полутьме разглядела бледно-белые щупальца, которые вытянулись из этой штуковины – длинные, как спагетти! – и осторожно, можно сказать вкрадчиво, оплели руку аж до локтя.

Даже сквозь рукав она почувствовала сначала холод, потом тепло, потом руке стало горячо… и Роза завопила от ужаса!

Щупальца мигом отдернулись, словно испугались ее крика, раскатившегося громогласным эхом… тоже похожим на хохот.

В тот же миг Роза увидела себя лежащей на ступеньках: все тело опутано белыми щупальцами, ими же перехвачено горло, ноги оторваны по колени, из оборванных, словно обгрызенных джинсов торчат окровавленные кости, а ступеньки как-то странно движутся, словно пережевывают нижние части ее ног… Вот одна из ступенек выплюнула недожеванную кроссовку, потом другую…

Роза снова вскрикнула – страшная картина исчезла, но эхо ее крика и чьего-то далекого злорадного хохотка продолжало реять в воздухе.

Не сразу удалось осознать, что она цела и невредима, по-прежнему тащится наверх по ступенькам, одной рукой цепляясь за перила, другой придерживаясь за стену, и ни эта стена, ни перила, ни ступеньки никак на нее не покушаются.

«Дом снова морочит мне голову! – сообразила Роза. – В прошлый раз это были красивые картины, а теперь ужастики. Но и то и другое – ерунда, это просто… просто морок!»

Додуматься до этого было не так уж сложно. Сложней оказалось ответить вот на какой вопрос: зачем это нужно дому? И что же это за дом такой?!

Роза поднялась на площадку, то и дело дрыгая ногами, потому что беспрестанно казалось, будто кто-то хватает ее за щиколотки, и очутилась перед очередной дверью. Глазка в ней не было, да если бы и был, Роза вряд ли решилась бы в него заглянуть.

Да и заходить в эту дверь не слишком хотелось…

Она нерешительно оглянулась на лестницу – и обнаружила, что пути к отступлению окончательно отрезаны.

Лестницы уже не существовало. Почти вплотную к Розе придвинулась стена с облупленной известкой, сквозь которую видна была штукатурка – глина с соломой.

Чего она хочет, эта стена? Зачем придвигается? Намерена расплющить Розу о дверь?!

Значит, идти можно только вперед. Открыть дверь… но что там ждет, за этой дверью?!

И вообще – войдет ли туда Роза? Или дверь с ней что-нибудь сделает? Раздавит о косяк? Разрежет надвое? Или спокойно впустит в очередную компанию ужасов?

Роза затаила дыхание, пытаясь услышать, что происходит за дверью, и понять, к чему должна быть готова.

В комнате что-то явно шевелилось… В этом звуке было что-то жутко-вкрадчивое, омерзительное… заставляющее спину леденеть, а волосы на затылке шевелиться.

Внезапно шуршанье и царапанье за дверью стали громче. Что-то неведомое пыталось вырваться наружу, но не могло.

Почему-то Роза совершенно не была этим испугана…

Она попятилась сколько могла, прижалась спиной к холодной облупленной стене и настороженно смотрела на дверь, которую больше не намерена была открывать.

Ни за что!

И вдруг…

Вдруг она увидела, что снизу, из щели между дверью и полом, высунулись пальцы и принялись ощупывать дверь.

Роза обмерла и только смотрела. Это были вроде бы обычные человеческие пальцы, правда очень длинные, бледные и покрытые слизью. Вот только ногти у них оказались очень короткие, как бы обгрызенные. Но по мере того как пальцы ощупывали дверь, ногти начали удлиняться. Через миг они были уже длиннее пальцев и вцепились, ввинтились, врезались в дверь. От нее только щепки полетели!

Щель становилась шире, рука неведомой твари высовывалась все сильнее.

На запястье этой руки оказались часы. Обычные металлические часы с браслетом. И они тоже были покрыты такой же гадостной гнилостной слизью…

Розу затошнило от страха, внутри словно бы все застыло, внутренности свело судорогой… А ногти все скребли дверь, издавая омерзительные звуки, словно царапали стекло.

Роза замотала головой, принялась оглядываться в поисках спасения… и внезапно до нее откуда-то донесся истошный крик:

– Je ne pense pas du terrible!

Розе показалось, что у нее начались галлюцинации. Или у этого воистину сумасшедшего дома окончательно снесло крышу и он в самом деле прокричал по-французски «Я не думаю о страшном!»?!

А крики продолжались:

– Je ne pensais pas du terrible! Je n’ai pas pensй du terrible! Je ne penserai pas du terrible! Je ne penserais pas du terrible! Je ne pensai jamais du terrible!

Роза поняла: ей не мерещится. Это человеческий голос! Это знакомый голос! И она знает чей!

– Чи-и-ихов! – завопила она что было сил. – Где ты-ы?!

– Я здесь! – донесся до нее крик Чихова.

Роза бросилась в ту сторону, однако всем лицом и всем телом наткнулась на что-то плотное, непроницаемое, упругое.

Словно бы незримая стена выгнулась ей навстречу!

Тотчас ее развернуло на месте, а потом она получила удар в спину – больше напоминающий пинок… не удержалась на ногах и полетела, полетела, полетела куда-то вперед, крутясь, переворачиваясь, полетела с такой скоростью, от которой захватило дух…

* * *

Чихов с силой брякнулся на что-то твердое, холодное.

И тут же в лицо ударило свежим зимним воздухом – совсем другим, чем тот, которым он дышал в странном доме, наполненном темнотой.

Здесь был привычный земной воздух. А там?..

Впрочем, Чихову сейчас было не до таких тонкостей. Non jusqu'aux nuances[24], если уж продолжать вспоминать французский!

Суматошно огляделся.

Что это? Где это он? Куда это он угодил?!

Сидит в какой-то глубокой прямоугольной яме на комьях холодной глины… наверху серое октябрьское небо, и уже начинает смеркаться.

А где же Карамзина? Неужели осталась в том кошмарном доме?!

Но его-то куда забросило?

Края ямы находились высоко – пришлось подпрыгнуть, чтобы вцепиться в них, но подтянуться не удалось – руки сорвались. Вторая попытка… на этот раз Чихов смог схватиться за края и даже чуть-чуть подтащить тело вверх.

Выглянул, но тотчас бухнулся вниз с хриплым криком.

Скорчился в углу ямы, с ужасом таращась вверх, а в глазах все еще стояло то, что он увидел.

Холмики рыжей глинистой земли, чуть припорошенные снегом, ровные ряды крестов, увешанных венками с черными лентами…

Он на кладбище!

Он оказался на кладбище!

Чихов заорал, забился в диком ужасе.

– Эй, кто тут орет? – раздался удивленный голос, и Чихов замер.

Онемел.

Зажмурился, сжался в комок.

Это было страшнее всего, что он уже испытал. Даже страшнее сгоревшего лица Фредди Крюгера, вдруг показавшегося из кромешной тьмы!

Кто… кто зовет его?

И откуда? Из соседней могилы, что ли?!.

– Ты как сюда попал? – раздался прямо над ним безмерно изумленный голос. – Эй, пацан, ты живой? Отзовись!

Чихов слабо шевельнул губами, но не смог издать ни звука.

– Да открой глаза, если жив! – встревоженно воззвал голос, и Чихов кое-как разлепил сведенные судорогой веки.

Сверху на него смотрел какой-то веснушчатый человек в лыжной вязаной шапочке, съехавшей на лоб.

На его лице не наблюдалось ни следов могильной земли, ни зеленых трупных пятен. Зато на щеках играл весьма здоровый румянец.

– Давай руку! – скомандовал незнакомец, протягивая Чихову сверху не какую-то там изъеденную гнилью конечность ожившего мертвеца, а вполне здоровую, сильную человеческую ладонь.

Чихов робко схватился за эту теплую ладонь – и резким рывком был немедленно выдернут из страшной ямы.

– Ты чего туда залез? – спросил высокий мужчина в теплой куртке, помогая ему утвердиться на подгибающихся ногах. – Поскользнулся, что ли?

Чихов кивнул, растерянно озираясь.

Кладбище… Он и в самом деле оказался на кладбище!

– А вы кто? – с трудом выдавил из трясущихся губ.

– Могильщик, – ответил незнакомец как ни в чем не бывало. – Мы тут с бригадой могилки копали для будущих покойничков, – словоохотливо объяснял он. – Тут, видишь, новый участок, недавние захоронения, оттого и памятников еще не поставили, и плиты не положили. Ждут, чтобы земля осела, иначе памятники завалятся! Копали, мы, значит, потом пошабашили, собрали инструмент, а я не заметил, как рулетку обронил. Сложил инструмент в кладовке, там, у нас в конторе, – он махнул рукой куда-то в неопределенном направлении, – глядь – а рулетки нету. А как же завтра без нее работать? Пошел искать, да тут слышу – ты орешь.

– Нашли? – слабым голосом спросил Чихов, которому эта ситуация вдруг показалась очень забавной.

– Чего? – удивился могильщик.

– Рулетку, – пробормотал Чихов, хихикая.

– Рулетку-то? – переспросил могильщик, глядя на него с большим любопытством. – Нашел, а как же иначе!

– Это хорошо, – с трудом выдавил Чихов и зашелся истерическим смехом.

Могильщик посмотрел-посмотрел на него – а потом и сам захохотал.

За компанию.

* * *

Вокруг было темно-темно, и качало так, что Роза едва удерживалась на ногах. В глазах мельтешили мутные разноцветное пятна, и далеко не сразу удалось понять, что это мелькает небо в окнах вагона.

Какое небо?! Какие окна?! Какой вагон?!

Ну да, она в вагоне какого-то поезда. Здесь множество людей, им очень тесно, все прижаты друг к другу… однако вокруг нее свободное пространство. Такое ощущение, что эти люди боятся ее коснуться, словно она заразная.

Через мгновение Роза поняла, что никто от нее нарочно не отстраняется. Более того, ее, кажется, вообще никто не замечает!

Эти люди явно чем-то опечалены – такая беспросветная тоска на их лицах. И… какие же они все странные… Прозрачные! Сквозь фигуру молодой женщины в мокром, липнущем к телу платье (и у маленького мальчика, которого она держит на руках, с одежды тоже капает вода) отчетливо виден силуэт красивой девушки в джинсах и майке, испачканных чем-то красным и черным. Такое ощущение – кровью и сажей… За девушкой стоят двое подростков, может быть чуть старше Розы. Они очень похожи друг на друга: наверное, брат и сестра. Вид у них такой истощенный, словно оба не ели уже много дней. Парень одет в свитер с растянутым воротом, у девочки длинная-предлинная коса, до половины расплетенная. Просто восхитительная коса! Подростки держатся за руки, отрешенно глядя в никуда, с мечтательными, но такими печальными улыбками, что, глядя на них, хотелось плакать.

Роза зажмурилась.

Конечно, это очередной морок, созданный домом. Но что он означает? И если не смотреть на этих людей, может быть, они исчезнут?

Роза подождала немного, потом робко открыла глаза.

Нет-нет, ничего не изменилось.

Все то же ощущение тряски. Все те же странные, печальные люди кругом. И через каждую призрачную фигуру можно увидеть еще другие – множество других!

Вдруг Роза ощутила, что ей становится все холодней и холодней. Холодом веяло от этих неподвижных фигур.

«Они похожи на призраков! А может быть, это и есть призраки?!» – мелькнула пугающая мысль, и в то же мгновение Роза почувствовала какое-то движение за спиной.

Обернулась – и вздрогнула от страха.

Оказывается, пассажиры этого странного вагона делились как бы на две группы. Те, которых только что рассматривала Роза, были печальны и отрешенны. Но другая группа, на которую она сначала не обратила внимания, выглядела совершенно иначе! Эти мужчины и женщины пристально смотрели на Розу, вид у них был агрессивный, по бледным лицам блуждали недобрые улыбки, а некоторые алчно облизывались и даже причмокивали, как будто хотели отведать чего-то очень вкусного.

Вдруг, расталкивая остальных, к Розе приблизился худой мужчина. Его голова была странно склонена на одно плечо, его серое лицо покрывали язвы, сочившиеся сукровицей. Вместо одного глаза зияла яма, из рукава торчала не рука, а какой-то обрубок. И он тянул этот обрубок вперед, явно пытаясь прикоснуться к Розе!

В первый момент она ничего не почувствовала, однако провалившийся рот серолицего существа распялился в улыбке, а вслед за этим его соседи начали тянуться к Розе, стараясь коснуться ее.

Ее словно иглами кололо! Силы уходили, нахлынуло ощущение горя, сердце заболело так, что Роза прижала руки к груди и слабо застонала.

Недобрые лица тянущихся к ней существ выразили радость, и с каждым ее стоном они становились все счастливей.

Она переводила глаза с одного жуткого лица на другое, и, хотя что-то подсказывало, что смотреть на них не нужно, нельзя, Роза была не в силах оторвать от них глаз!

В голове мутилось, ноги подкашивались…

Внезапно что-то обожгло бок, да так сильно, что Роза вскрикнула. В голове мигом прояснилось.

Она сунула руку в карман и нащупала зеркальце.

Оно было горячим и почему-то содрогалось, как бы просилось наружу.

Роза выхватила его, глянула – и изумилась. Ее отражения в зеркальце не было, зато в нем отразилась внутренность этого странного и пугающего «вагона» вместе с его «пассажирами»: и печальными, тихими, – и злобными, которые тянулись к Розе. В то же мгновение зеркальце вспыхнуло ярким светом, в лучах которого Розе почудилось лицо той самой красноволосой ведьмы, которую она уже видела в доме! А вслед за этим по «вагону» пронесся вихрь – и рядом с Розой появился… Манг!

Прекрасное, чеканное лицо с высокими скулами, хмуро сдвинутыми бровями, длинными ресницами, прищуренными глазами и крепко стиснутыми губами выглядело спокойным, однако черные волосы были разлохмачены, а плащ едва держался на плечах, словно его сдернуло порывом какого-то сильнейшего ветра.

Манг что-то сорвал с пояса – Розе показалось, меч, – однако это оказался кнут с длинным пылающим ремнем, словно сотканным из множества искр.

Манг взмахнул кнутом – и злобные существа отпрянули от Розы, влипли в стенки, а некоторые даже припали к полу в униженных трусливых позах.

Точно такое же пугающее впечатление произвело появление Манга и его огненного кнута на других призраков. Облик их стал еще более несчастным и печальным. Они тоже отпрянули, цепляясь друг за друга, отворачиваясь от Розы, и она ощутила мгновенный приступ тоски, словно прощалась с друзьями.

Но дышать ей все же стало легче, и сердце перестало болезненно сжиматься.

– Как ты здесь оказалась? – громко спросил Манг, очень странно произнося слова, словно иностранец, без привычки заговоривший на чужом языке.

Внезапно – неведомо почему! – Роза догадалась, что он и впрямь иностранец, иноземец, и сейчас говорит не просто на чужом, а на совершенно чуждом ему наречии, и даже не говорит, а как бы транслирует свои мысли в голову Розы, облекая их в привычные для нее словесные формулы и образы.

– Отвечай! Как ты сюда попала?! – повторил Манг.

– Я вошла в дом, – пролепетала она испуганно.

– Зачем? – В голосе Манга звенел металл. – Что тебе там было нужно? Я видел тебя раньше. Ты стояла возле Кайтэна, когда на меня напал инугами! Инугами и нэко сразу видят оборотней-скитальцев!

Роза растерянно моргнула. Перед глазами мелькнула картина: черный пес, оскалившись, несется вперед… потом откуда-то взялась маленькая серая кошечка, которая сидит на тротуаре, задумчиво созерцая дом, а потом вдруг, ни с того ни с сего, подскакивает – и с шипением бросается прочь. Причем Розе показалось, что видит она эти сцены не своими глазами, а как бы со стороны! Как бы глазами Манга!

– Инугами и нэко? – повторила она растерянно. – Видят оборотней? Оборотней-скитальцев?!

И опять вспомнилась старуха, которая говорила про оборотней-скитальцев…

– Да! – крикнул Манг. – Инугами и нэко, по-вашему – собаки и кошки, видят нас: Корио, Кайтэнов, демонов Нацу-нэ, видят призраков… Но отвечай, наконец, что ты делала около портала… около Кайтэна… около этого дома?!

Манг по-прежнему сыпал непонятными словами, однако Роза обратила внимание, что произносит он их все лучше и лучше, как будто русский язык стал ему менее чужим. И в голосе появились не только безжизненные металлические, но и живые человеческие интонации. Однако лицо его оставалось неподвижным, равнодушным, и Розе стало ужасно больно из-за этого его равнодушия.

Она вспомнила, как мерзла на перекрестке, лишь бы взглянуть на него, и пробормотала с досадой:

– Я стояла там потому, что хотела увидеть тебя! Я в тебя влюбилась с первого взгляда!

Глаза Манга не дрогнули, лицо его по-прежнему было холодным, и Роза внезапно вспомнила, как слушала в Оперном театре с родителями «Евгения Онегина» и как пел Евгений, прочитавший письмо Татьяны, – с таким же, как у Манга, ледяным выражением: «Но я не создан для блаженства; ему чужда душа моя; напрасны ваши совершенства: их вовсе недостоин я!»

Роза тогда жутко ненавидела Онегина за то, что он такой жестокий, такой холодный, такой инопланетянин!

И внезапно она осознала, что это то самое, точное слово, что оно имеет прямое и непосредственное отношение к Мангу!

Инопланетянин…

Чужой. Не человек. И не лицо у него, а маска – очень красивая, но не живая. Это не более чем одежда для его истинного лица: такая же одежда, как его плащ, черный свитер, джинсы и сапоги: все это нужно лишь для того, чтобы Роза не боялась, чтобы принимала его за человека. Да и язык, на котором он с ней говорит, – такая же маска, надетая лишь для нее, а на самом деле перед ней что-то непостижимое, как солнечное затмение или черная дыра, и оно называется словом «Корио»…

Корио, а не Манг!

– Зачем ты вошла в Кайтэн? – резко спросил Корио и уточнил: – В этот дом?

Так, все ясно… О любви разговоров больше не будет.

«Учитесь властвовать собою; не всякий вас, как я, поймет; к беде неопытность ведет…»

Роза на миг стиснула зубы, потом со всем возможным спокойствием, властвуя собою изо всех своих сил, выговорила:

– Я вошла потому, что хотела выручить Чихова. Это мой друг.

– Он тоже человек? – с самым безразличным видом поинтересовался Корио.

– Да, – выдохнула Роза, задрожав от этого нечеловеческого вопроса.

Корио на мгновение опустил свои необычайно густые ресницы, потом вскинул их и остро взглянул на Розу:

– Этот человек жив и в безопасности. А сейчас дай мне руку, я выведу тебя отсюда.

И только тут Роза опомнилась. Огляделась с новым приступом испуганного недоумения и страха:

– Где я? Кто эти существа?

Язык не повернулся спросить «Кто эти люди?».

– Тебя это не должно интересовать! – равнодушно ответил Корио. – Мы приближаемся к самой опасной зоне. Я должен увести тебя, не то… – Он вдруг осекся, замер, прислушиваясь к чему-то, а потом крикнул: – Нет, поздно! Они напали! Демоны Нацу-нэ здесь! Берегись!

«Вагон» резко остановился, Роза не удержалась на ногах и упала, видя, как на нее валятся призраки, но не чувствуя их веса.

В это мгновение между дверьми просунулась огромная красная когтистая лапа и разжала их, а потом в образовавшуюся щель одно за другим хлынули чудовища – те, кого Корио назвал демонами Нацу-нэ.

Там было животное, напоминающее лису, но с девятью хвостами и огромной зубастой пастью. Из этой пасти вырывались звуки, напоминающие плач ребенка.

Были странные существа, похожие на детей, прыгающие на одной ноге, повернув головы назад и размахивая шестью руками.

Была белая пятнистая собака с человеческим лицом… В лапах она держала камни и швыряла их в призраков, весело смеясь скрипучим старческим голосом.

Была огромная белая жаба с окровавленной пастью.

Но самым страшным показалось Розе бегущее дерево, на ветках которого качались новорожденные младенцы, заливающиеся разноголосыми криками и размахивающие ручками и ножками. Только это были не человеческие младенцы, и ручки и ножки у них тоже были не человеческие…

Описать и сосчитать чудовищ оказалось невозможно! Они вышвыривали из «вагона» призраков, которые тотчас исчезали в какой-то черной, стремительно вертящейся воронке.

Через мгновение вокруг сделалось пусто.

Остались двое – Роза и Корио.

Демоны Нацу-нэ, сгрудившись, пристально смотрели на них.

Корио выступил вперед и загородил Розу собой.

Он что-то крикнул на незнакомом языке… однако этот язык оставался незнакомым Розе только какое-то мгновение. Почему-то она все поняла.

«Не троньте ее! Это человек!» – вот что крикнул Корио.

Девятихвостая лиса осторожно подсунула нос к Розе и обнюхала ее. При этом цвет ее шкуры сменился с рыжего на зеленый.

Лиса отпрянула, смешно размахивая передними лапами, и взвизгнула:

– Отдай ее нам! Она принадлежит нам!

Вместо ответа Корио взмахнул кнутом, который обвился вокруг тела лисы и разорвал ее надвое!

Раздался общий вой – и толпа демонов Нацу-нэ метнулась вперед.

Огненные извивы кнута ненадолго преградили им путь, и в этот миг недолгой передышки Корио схватил Розу за руку и прокричал:

– Кайтэн! Ты не только Истребитель Нацу-нэ, но и защитник Корио! Исполни свой долг!

Страшным рывком Роза была поднята ввысь и пролетела сквозь тьму. Прежде чем ее завертела та же темная воронка, в которую были чуть раньше втянуты призраки, она успела увидеть Корио, которого рвали на части чудовищные демоны, и лицо его уже не было лицом ледяного равнодушного красавца: оно было кипением синей дымящейся крови…

Все смешалось в ее мыслях, а чувства словно окаменели от ужаса и горя: «Корио погиб, спасая меня! Но почему его не спас этот подлый дом?! Корио ведь звал его на помощь!»

Она бы заплакала, если бы могла…

Вдруг в лицо хлестнул ледяной ветер – с такой силой, что Роза чуть не задохнулась! И тотчас почувствовала что падает, падает все стремительней, – а потом последовал сильный удар обо что-то твердое и холодное.

Роза закричала от боли… тьма отхлынула от ее глаз, и она обнаружила себя в какой-то глубокой прямоугольной яме. Ее глинистые стенки были с трудом различимы в сгущавшихся сумерках. Мутно-серое небо низко нависало над краями ямы.

Роза завопила от страха.

Внезапно сверху наклонилось чье-то лицо и выкрикнуло:

– Еще одна! Ну и ну!

Розе с трудом удалось сообразить, что это человек.

И говорит он по-русски!

Немедленно рядом оказалось еще одно лицо: с изумленно вытаращенными синими глазами.

– Привет, Карамзина! – сказал Чихов. – Сейчас мы вытащим тебя отсюда!

И Роза наконец-то расплакалась.

* * *

Глупец, этот глупец Корио! Что натворил?! Разом уничтожил плоды всех своих трудов, после которых возвращался к порталу едва живой от усталости! Он заполнил своими жертвами почти весь транспорт для отправки его из портала по вселенскому тоннелю, но теперь… Теперь миссия Ловцов призраков на Земле провалена.

И этого мало… Сам Корио погиб.

Ну, значит, такую судьбу предписали ему Творцы Вселенной! Каждому отмерен свой век! Кайтэн может наконец сворачивать портал и убираться отсюда. Бессмысленному, скучному существованию его пришел конец!

Вообще-то следовало радоваться… Однако Кайтэн был в ярости! И к этой ярости примешивалось немалое беспокойство.

Кайтэн понимал: если все Корио поднимут шум, Истребителю демонов будет довольно сложно оправдаться перед Советом Вселенной. Расследование легко установит, что миссия Ловцов призраков провалилась прежде всего потому, что Кайтэн заскучал и решил немного поразвлечься: начал морочить головы аборигенам.

Его родич погиб на этом же самом месте именно по этой же самой причине. Если кто-нибудь из Совета припомнит тот случай, на Кайтэнов обрушится вселенский гнев. Как бы их род не отстранили от миссии установки порталов!

Конечно, можно сколько угодно ворчать, что это скучно и даже унизительно для Истребителя демонов, однако… Однако считать себя незаменимым, самым лучшим и необходимым все-таки весьма лестно! Очень тешит самолюбие, а ведь Кайтэны весьма самолюбивы.

Одно дело – если ты обычный Истребитель демонов: безжалостный убийца, какими, прямо скажем, переполнена Вселенная и которых все хоть и боятся, но мало уважают, а порою даже тайно презирают. И совсем другое – если ты помогаешь наводить мосты в другие миры, содействуешь благоденствию этих низших и не слишком-то симпатичных существ – людей, о которых почему-то пекутся во Вселенной все, начиная с ее Творцов и заканчивая даже самыми незначительными из демонов, которые рождаются на бродячих деревьях и считаются отбросами вселенского общества.

Если бы Кайтэну удалось доказать, что он провалил миссию Корио и не смог предотвратить гибель одного из них, потому что исполнял его приказ! Он был потрясен этим приказом, он даже не сразу поверил, когда услышал: «Кайтэн! Ты не только Истребитель Нацу-нэ, но и защитник Корио! Исполни свой долг!» Однако он сразу понял, чего хотел от него Ловец призраков, и повиновался его последней воле.

В результате Корио погиб.

Это звучит нелепо! Нелепо! И никто из Творцов Вселенной не поверит оправданиям Кайтэна. Никто не поймет, почему Корио просил его защиты, а Кайтэн допустил его гибель.

Никто не поймет!

И это все из-за Тамэо! Это она открыла Корио тайну, потому он и пожертвовал собой ради девчонки. И погубил карьеру Кайтэна…

Осталась одна радость – отомстить. Отомстить Тамэо – и за себя, и за своего родича, которого она когда-то уничтожила! На какой бы вселенской дороге Кайтэну ни встретилась Тамэо, он прикончит эту тварь.

* * *

– Да, ребята… – бормотал могильщик. – Думал уж, все ужастики на нашем кладбище кончились, когда Серый отморозок сгинул. Думал, поживем спокойно! А тут вы с неба свалились! Но вы хоть вроде живые! Спасибо и на том. Да осторожней, осторожней, ноги не переломайте на наших тропочках!

Снег с дождем разошлись вовсю, глина раскисла, разъезжалась под ногами. Могильщик шел впереди; Роза и Чихов тащились за ним, поскальзываясь и поддерживая друг друга.

Розу трясло от пронизывающего ветра и еще не утихшего страха. Чихов время от времени нервически хихикал.

Они не обсуждали случившееся: это было невозможно при постороннем человеке. Хотя… хотя, честно говоря, Розу удивило, что могильщик их ни о чем не спрашивал, не приставал с выяснениями подробностей их появления в могиле. Причем, если Чихов хотя бы мог худо-бедно отовраться и сочинить, будто просто гулял по кладбищу (в какую только сторону крыша у людей не заруливает!) и нечаянно свалился в могилу, то появление в той же могиле Розы трудно, а то и невозможно было объяснить. Могильщик же бормотал себе под нос что-то ему одному понятное, вот и все.

– А кто такой Серый отморозок? – не выдержав, спросил его Чихов.

Могильщик полуобернулся, дернул плечом:

– Был тут один… Был, да перестал быть. А чего? На кладбище, чай, всякое может случиться.

И ускорил шаги.

– Знаешь, как его зовут? – тихонько спросил Чихов.

– Кого? – безразлично отозвалась Роза. – Серого отморозка?

– Да какого отморозка, ты что? – отмахнулся Чихов. – Вот этого дядьку. Его зовут Костян Лопатин. Он мне сам сказал. Ты представляешь?!

И Чихов снова затрясся от смеха.

Ну да, наверное, смешно: ведь этот человек имеет дело с лопатой, которой выкапывает и закапывает могилы, а в могилах лежит что? По большому счету, кости… В самом деле смешно, однако у Розы на смех просто не осталось сил. Она была настолько потрясена случившимся в том страшном «вагоне», что даже вспоминать об этом не могла. Сразу глаза наливались слезами, поэтому она просто смотрела себе под ноги, чтобы не поскользнуться и не упасть, – и шла дальше, лениво ворочая в голове мысли: «Как же мы отсюда выберемся? Маме позвонить, попросить, чтобы они с отцом за мной приехали? А как им объяснить, что произошло? Они же не поверят, что мы с Чиховым просто так загулялись – и попали невесть куда! На кладбище! Правда, в то, что на самом деле произошло, они поверят еще меньше…»

Хорошо хоть, Роза представляла, где сейчас находится. Вдали сквозь сгущавшиеся сумерки виднелась башня с вывеской «Мега». Рядом с этим большим магазином, довольно далеко за городом, находилось Федяковское кладбище.

Вот, значит, куда их занесло! В «Меге» Роза, конечно, бывала с мамой и помнила, что добирались они сюда на маршрутках, с пересадками. Однако сейчас денег на дорогу у Розы не было. У Чихова, наверное, тоже. Хорошо, что Костян Лопатин пообещал отвезти их по домам.

Нет, все-таки странно – почему он ни о чем не спрашивает? Почему почти не удивляется их появлению здесь? Или и впрямь все ужастики про кладбища правдивы, здесь происходят самые невероятные вещи, поэтому могильщик Костян Лопатин ко всему привык?..

Да неужели может случиться что-то ужасней, чем битва Корио с демонами?!

Телефон в кармане куртки зазвонил так неожиданно, что Роза чуть не упала.

Чихов поддержал ее под руку и простонал:

– Это, наверное, наши родители нас потеряли.

Он как в воду глядел: звонила мама Розы.

– Ты куда пропала? – спросила она весело.

– Мама, я… – залепетала Роза, совершенно не представляя, что делать. Правду сказать нельзя, а никакое толковое вранье в голову не приходило, хотя, если честно, обычно она врала без запинки и на любую тему. И тогда она решила обойтись полуправдой: – Мамочка, мы с Чиховым случайно встретились и теперь гуляем.

– С Дениской? – засмеялась мама. – Хорошее дело. Ну гуляйте. А где вы встретились-то?

Не врать так не врать, подумала Роза и выпалила:

– На развалинах того детского дома, о котором ты мне рассказывала.

– На тех развалинах? – голос мамы стал взволнованным. – А помнишь, я тебе говорила про Нату и Лёху?

– Еще бы, конечно, помню! – ответила Роза.

– Ты знаешь, я вдруг снова почувствовала, что они вернулись! – радостно сказала мама. – Как будто вижу их: Лёху в его любимом свитере с растянутым воротом и Нату с ее длинной косой, которой завидовали все девочки.

Роза почувствовала, что у нее замерло сердце.

– С длинной косой? – повторила, не слыша своего голоса. – У нее была длинная коса?..

– Просто сказочная, – с удовольствием подтвердила мама. – Ната все время теряла ленты и в конце концов перестала их носить, коса расплеталась чуть ли не до середины, воспитатели все время ее ругали за неаккуратность… Ой, погоди, меня твой папа зовет. Ладно, гуляйте, только возвращайся не позже восьми, договорились?

– Хорошо, – непослушными губами выговорила Роза и нажала на отбой.

– Мы тут с Карамзиной прогуляться пошли, проветриться, – долетел до нее голос Чихова, который тоже, видимо, решил не врать без крайней надобности.

Роза убрала телефон в карман…

Те двое подростков, которых она видела в вагоне, полном призраков!

Что, если это были Ната и Лёха?

Жуткие чудища, которые убили Корио – убили Манга! – выпустили на волю призраков, и теперь мама радуется, что они вернулись…

Как все это понять?! Кто плохой, кто хороший, кто добрый, кто злой?!

Нет, Роза не сможет разобраться в этом сама. Кто-то должен объяснить… но кто?! Кто во всем мире хоть что-нибудь в этом понимает?!

– Ну, вот и пришли, – перебил ее мысли голос Костяна Лопатина. – Сейчас запру кладовую и поедем. Это моя машинешка.

Он вытянул руку в сторону здоровецкого темно-зеленого автомобиля очень агрессивного вида. Раздался писк пульта.

– Грузитесь пока, – сказал Костян Лопатин и ушел в приземистое невзрачное здание с вывеской «Администрация кладбища».

– Ничего себе, «машинешка»! – с уважением протянул Чихов, обходя вокруг автомобиля. – Смотри, Карамзина! Джип «Ренегад кроссовер»! – Последние слова он произнес с придыханием. – Похоже, могильщики хорошо зарабатывают, да? Я б в могильщики пошел, пусть меня научат! – хихикнул он.

– Чихов, – сердито сказала Роза, – тут дверь почему-то заклинило.

В самом деле – она никак не могла открыть заднюю дверцу.

– Сейчас я залезу внутрь и сниму блокиратор, – пообещал Чихов, хватаясь за ручку передней дверцы, – и вдруг замер, глядя внутрь джипа.

Роза увидела, что его лицо вытянулось просто нереальным образом.

И в то же мгновение она увидела, на что с таким ужасом смотрит Чихов.

Вернее, на кого…

За рулем сидел какой-то человек во всем сером. Причем откуда он взялся, угадать было невозможно. Совершенно точно, что его не было, когда ребята вместе с Костяном Лопатиным подошли к машине!

Роза видела незнакомца в профиль. Голова его была как-то странно склонена набок. Но вот он повернулся, словно почувствовал ее взгляд, – и Роза обмерла.

Теперь она понимала, почему Чихов так напуган. Ведь в самом деле трудно было представить себе что-то страшнее лица этого человека!

Оно было серым, покрытым язвами, сочившимися сукровицей. Вместо одного глаза зияла яма; из рукава серого плаща торчала не рука, а какой-то обрубок. И он тянул этот обрубок вперед, явно пытаясь прикоснуться к Розе!

Почему-то она не сомневалась, что ему не помешает никакое стекло…

Уж не этого ли серолицего видела она в том странном и страшном «вагоне», где ей встретились призраки Наты и Лёхи?!

– Костян Лопатин! – взвизгнул Чихов. – На помощь!

Роза с усилием оторвала взгляд от ужасной рожи и посмотрела в сторону конторы. За освещенным окном был виден Костян Лопатин, который метался туда-сюда и так колотил в стекло, словно пытался его выбить. Стекло, впрочем, даже не дрожало, как будто было бронированным.

Временами Костян отскакивал от окна, и тогда начинала трястись дверь конторы, словно он силился ее открыть, но не мог.

Да, похоже, помощи от него ждать не приходилось…

В это время человек в сером – да какой там человек! Жуткий призрак… наверное, тот самый Серый отморозок, о котором упоминал Костян! – простер обрубок руки к дверце, за которую по-прежнему держался оцепеневший от ужаса Чихов, и широко разинул рот.

Чихов так и влип в дверцу, словно пытался во что бы то ни стало проникнуть внутрь машины. И… и это ему удалось!

То есть нет… то, что проникло в кабину, было как бы тенью Чихова, которую втягивало в пасть Серого отморозка. А тело Чихова оставалось на улице.

Роза с криком бросилась к нему, вцепилась в плечи и потянула к себе. Тень затрепетала, словно пыталась освободиться от Серого отморозка. Тогда Роза обхватила Чихова еще крепче и попыталась отойти от машины и оттащить его. Тень Чихова начала медленно втягиваться в его тело. Но тут призрак вырвался из машины и навис над Розой. При одном только взгляде на жуткие язвы, покрывавшие его одноглазое лицо, она почувствовала, что лишается сил.

Руки разжались, Чихов рухнул наземь. Роза вдруг заметила, что снег, падая на его бледное лицо, не тает…

Тень его бессильно вилась между Розой и призраком, и вот Серый отморозок вытянул свой обрубок в сторону тени, а целую руку простер к девочке.

Она почувствовала, что в глазах меркнет, а сердце пропустило один удар, другой…

Внезапно красный, золотисто-огненный, ослепительный вихрь пронесся перед ней, Роза ощутила обжигающее дуновение чьей-то бешеной ярости – и тотчас дыхание вернулось, сердце вновь забилось, зрение прояснилось, и она увидела, что Чихов открывает глаза, поднимает голову, пытается сесть и вытереть мокрое от растаявшего снега лицо…

От здания конторы к ним бежал Костян Лопатин, заплетаясь длинными ногами и смешно всплескивая руками.

– Что такое тут было?! – кричал он. – Что это было?!

– Ох, как мне холодно, – пробормотал Чихов бледными губами.

Роза огляделась.

Никого…

– Ты видела его? – крикнул Костян Лопатин Розе. – Видела Серого отморозка?! Он вернулся! Опять вернулся, тварь такая! Нет, уволюсь, уволюсь на фиг! Сколько он народу тут загубил, гадина! Мы уж вздохнули было спокойно, а он опять!.. Садитесь в машину, поехали скорей отсюда. А то он опять…

Роза хотела сказать, что Серый отморозок больше не вернется, никогда не вернется, потому что его уже не существует, он уничтожен, – однако благоразумно промолчала.

Немедленно последует вопрос, с чего она это взяла, а объяснить Роза ничего не сможет. Она просто знала это – знала совершенно точно!

Как будто кто-то шепнул ей об этом на ухо. Но кто?!

Тем временем Костян Лопатин втолкнул Чихова на заднее сиденье, но тот то и дело бессильно заваливался набок, поэтому Роза села рядом, чтобы поддерживать его.

– Что это за Серый отморозок? – тихо спросила она.

Руки у Костяна Лопатина тряслись так, что ему никак не удавалось повернуть ключ в стояке.

– Да убили тут уголовники одного своего, еще когда только-только открыли это кладбище и начали первые могилы копать, – неохотно выговорил он, кое-как повернув наконец ключ.

Толку, впрочем, было, мало: мотор не заводился.

– Что за напасть! – бормотал Костян Лопатин, испуганно озираясь, словно ожидал нападения.

Роза снова захотела успокоить его: мол, с Серым отморозком покончено навсегда! – и снова благоразумно промолчала, только поправила голову Чихова, соскользнувшую с ее плеча.

Наконец мотор завелся, Костян Лопатин немного успокоился и потихоньку повел машину к кладбищенским воротам.

– Говорят, будто он из них был самый отмороженный, самый безжалостный. За лютую жестокость и убили, свалили в пустую могилу, а рожу его кислотой полили, чтобы, значит, не узнал никто, – продолжал рассказывать Костян Лопатин. – Но убитого нашли и опознали по культе. Рука у него отрублена, видела? Я не знаю, кто там ему руку обкорнал и за какие провинности… может, и за дело. Говорили, был он отъявленным злодеем! Где его похоронили, я не знаю, однако с тех пор повадился по этому кладбищу шастать мерзкий серый призрак. Сами его видели! – Могильщик задрожал так, что джип даже немножко в сторону повело, но он тут же выровнялся. – И наши, ну работники здешние, погибать начали. То одного в пустой могиле мертвым нашли, то другого. Ну вот как я вас нашел. Только вы, слава тебе господи, живые, а те-то мертвые были. И не сказать, что, к примеру, шею сломали при падении. Все кости целы, а на лицах такой ужас застыл!.. Потом один мужик рассказал, что гнался за ним Серый отморозок – однорукий, вся рожа в язвах… Спасся человек только тем, что успел в нашу часовенку забежать – видели, там, около конторы, часовенка? С тех пор мы все крестами да образками обвесились словно схимники! – Тут Костян Лопатин и впрямь выволок из ворота рубашки связку больших и малых крестиков и образков. – Помогало вроде… а потом и сам Серый отморозок сгинул куда-то. Да ведь не навсегда! Вот он на вас навалился – на вас крестов-то небось нету?

– Нету, – качнула головой Роза.

– И у меня нету, – слабо выдохнул Чихов.

– Ну теперь будете знать, как ходить без… – начал было Костян Лопатин – и вдруг резко тормознул.

Джип замер около высокой старухи в черном, которая стояла в кладбищенских воротах, преграждая им путь.

* * *

Роза чуть не схватилась за сердце, так оно вдруг затрепыхалось!

Она знала эту старуху! Но что, что она делает здесь?!

«Поехали скорей!» – чуть не крикнула Роза, однако не успела.

– Ой, да это же Тамара Демьяновна! – удивленно сказал Чихов. – Наша соседка! Наверное, она на могилку к мужу приезжала: у нее муж на этом кладбище похоронен. Давайте ее с собой возьмем, пожалуйста!

– А я зачем остановился, как ты думаешь? – буркнул Костян Лопатин и, перегнувшись через пустое пассажирское сиденье, открыл переднюю дверцу: – Подвезти вас, бабушка?

– Спасибо, добрый человек, – ответила старуха. – Только я сзади сяду, с ребятами.

Роза незаметным движением опустила кнопку, блокируя свою дверцу, чтобы ее нельзя было открыть снаружи, но… но, видимо, слишком слабо нажала на кнопку, потому что старуха спокойно открыла дверцу.

Тогда Роза проворно сдвинулась на самый край сиденья, чтобы показать бабке: места здесь нет! – однако в тот же миг ее непонятным образом отшвырнуло к Чихову, а старуха проворно влезла в машину.

Можно сказать, вскочила в нее – без кряхтенья, оханья и аханья, приличествовавшего ее почтенным годам.

– Тамара Демьяновна, здравствуйте, – воскликнул Чихов так оживленно, словно и позабыл, как только что едва не помер на этом ужасном кладбище.

– Здравствуй, Денис, – ласково сказала старуха. – Вот куда тебя занесло, оказывается… ну и ну! Родители, наверное, тебя потеряли?

– Да нет, я наврал, что гуляю вот с ней, с Карамзиной, – сообщил Чихов. – Вы меня не выдадите, Тамара Демьяновна?

– Нет, милый, – улыбнулась старуха. – А она что своей маме сказала? – И чуть кивнула в сторону Розы.

– Да то же самое, – хихикнул Чихов, который как-то очень быстро пришел в себя.

Честно говоря, Роза тоже внезапно почувствовала себя куда бодрей и крепче.

Но только физически! Что же касается морального состояния…

Немедленно вспомнились все встречи с этой старухой – странные, пугающие – и эти ее слова про скитальцев-оборотней… Откуда она может знать про них?!

– Да оттуда, что я сама из них, – вдруг проговорила старуха, словно подслушав ее мысли, и у Розы промелькнуло перед глазами что-то красное, огненно-золотистое, ослепительное, подобное тому же вихрю, который уничтожил Серого отморозка…

Промелькнуло – и тотчас исчезло.

Роза испуганно оглянулась на Чихова. Он видел это?! А Костян Лопатин заметил хоть что-то?

Оба сидели с таким отсутствующим выражением лица, что стало понятно: ничегошеньки они не видели!

– Не беспокойся, – сказала старуха. – Они ничего не увидят, пока я не позволю.

Только тут Роза заметила, что и Чихов, и Костян Лопатин совершенно неподвижны, да и джип стоит перед воротами как вкопанный!

А перед ветровым стеклом висят замершие в воздухе хлопья снега и капли дождя…

– Я сжала время, – сказала старуха. – Видишь?

Она протянула руку со стиснутым кулаком, и Роза увидела, что между худыми пальцами что-то мерцает и искрится.

– Видишь! – довольным голосом повторила старуха. – Было бы очень странно, если ты бы не видела! Когда я разожму пальцы, время распрямится и пойдет по-прежнему. Но они двое, – она кивком указала на Костяна Лопатина и Чихова, – забудут обо всем. А ты…

– Я тоже забуду? – выдохнула Роза.

– Придется, – серьезно ответила старуха. – Я все объясню тебе по пути. Сейчас мы должны вернуться к тому самому месту, куда вас забросил Кайтэн.

– Кайтэн! – вскрикнула Роза. – Корио так называл тот странный дом! И еще он говорил, что это портал…

– Да, – кивнула старуха. – Я все тебе расскажу. А теперь выходи из машины и помоги Денису удержаться на ногах.

Она выбралась первой, Роза за ней; последним вылез Чихов – с отсутствующим, словно бы сонным видом.

Костян Лопатин остался за рулем.

Снег и дождь по-прежнему висели над землей.

– Идите вон туда, – махнула рукой старуха, и Роза вдруг заметила, что она одета уже не в черные, а в багрово-красные одежды!

– Я не понимаю, вы что, хотите, чтобы мы вернулись к той же могиле, откуда выбрались?! – испуганно вскричала Роза, сообразив, куда показывает старуха.

– Конечно, – кивнула та. – Ведь именно этим путем протащил вас Кайтэн. Сначала швырнул сюда Дениса – от злости на него, сумевшего, как сказали бы люди, задурить Кайтэну голову и не умереть от ужаса при виде тех страхов, которыми тот его окружил. Кайтэн решил, что он уж точно не выдержит, очутившись на кладбище, которых в глубине души боятся все люди. Тебя же он забросил в транспорт с призраками – в надежде, что ты там погибнешь. Но, исполняя последнюю волю Корио, вырвал тебя оттуда… и перекинул в первый попавшийся ход, еще остававшийся открытым. Это был именно тот ход, через который он забросил сюда, на кладбище, Дениса. Именно поэтому ты оказалась в той же могиле.

– Я ничего не понимаю! – вскричала Роза, с трудом удерживая Чихова, который буквально висел на ней, еле-еле передвигая ноги. – Кто такой этот Кайтэн? Кем был Корио? Почему он спасал меня? Что за транспорт с призраками? А главное, кто вы такая?! Вас в самом деле зовут Тамара…

Слова застряли у нее в горле, когда багровые одежды старухи вновь изменили цвет. И не только одежды – изменилась и она сама! Казалось, она одета языками пламени – так струились и переливались ее шелковые одеяния, облекавшие высокую, статную фигуру. Руки ее были покрыты огненно-рыжей шерстью, длинные пальцы оканчивались остро отточенными не то изумрудными, не то сапфировыми когтями. Одна рука по-прежнему крепко стискивала снежно мерцающее, сверкающее время…

Но самым поразительным было ее лицо!

Это было, конечно, женское лицо, однако при этом оно напоминало звериную морду: узкую, огненно-красную, пугающую и в то же время прекрасную. Эта женщина с зелеными глазами и красными, дыбом стоящими волосами, казалась диким зверем, свирепость которого на мгновение почему-то смягчилась…

– Меня зовут Тамэо, – проговорило неведомое существо, и Роза, вскрикнув от боли, зажала уши, потому что показалось будто звук этого голоса режет ее душу.

Чихов, лишенный поддержки, рухнул наземь, однако Тамэо щелкнула своими страшными когтистыми пальцами – и он немыслимым образом оказался вновь вздернут на ноги и даже побрел невесть куда, качаясь и чуть не падая снова.

– Помоги ему, – произнесла Тамэо, и на сей раз у нее был уже нормальный человеческий голос, в котором, правда, слышалось эхо каких-то далеких звонов, но слух они не резали.

Роза покорно подхватила Чихова под руку, и тот снова тяжело обвис на ней.

– Меня зовут Тамэо, я из рода демонов Нацу-нэ, – продолжала красноволосая женщина. – Род Нацу-нэ принадлежит к сообществу скитальцев-оборотней. Именно этими разноплеменными существами в большинстве своем населена Вселенная.

– Демоны Нацу-нэ?! – повторила Роза.

Она не слышала своего голоса, потому что в ушах ее звучал крик Корио: «Демоны Нацу-нэ здесь! Берегись!»

Корио выкрикнул эти слова, а потом в «вагон» с призраками одно за другим хлынули ужасные, неописуемые, непредставимые чудовища… убившие его!

– Вы из них?! Вы тоже из них?! – с ненавистью выкрикнула Роза.

– Да, я тоже из этого племени, – холодно ответила Тамэо. – Будет больше толку, если ты начнешь слушать меня внимательно. Я все объясню, и ты поймешь куда лучше, если перестанешь меня перебивать. Впрочем, эта привычка свойственна всем людям – необычайно суетливому племени, которое, к несчастью, привлекает к себе внимание скитальцев-оборотней с тех пор, как существует Вселенная.

Она пристально взглянула на Розу, предусмотрительно прикусившую язык, и показала в короткой ухмылке острые белые клыки:

– О, да ты уже кое-чему научилась… прекрасно. Итак, слушай. Творцы Вселенной предписали каждому племени свою роль. Люди обладают такой страстностью, такой силой воображения и духа, но в то же время настолько слабы плотью, что гибнут чаще других обитателей Вселенной. Однако сила добра или зла, которая обуревает при жизни того или иного человека, продолжает существовать сама по себе еще некоторое время после его смерти. Вы называете эти сущности, задержавшиеся на земле после физической смерти тела, призраками. Советом Творцов Вселенной неизмеримо давно – еще, как вы любите выражаться, в незапамятные времена! – было установлено, что призраки приносят вред людям. Племя Корио, иначе называемое Ловцами призраков, время от времени освобождает Землю от этих потусторонних существ, отправляя их в посмертные жилища людей: вы называете их адом и раем. Однако Корио сами по себе не могут попасть на Землю. Им нужны порталы – проще говоря, пути транспортировки их самих и пойманных призраков. Непревзойденные мастера устанавливать порталы – род Кайтэнов. Также Кайтэны известны как Истребители демонов.

Роза вскинула глаза на Тамэо, и та слегка усмехнулась:

– Да, в том числе и демонов Нацу-нэ. Ведь мы освобождаем тех призраков, которых похищают Корио, и возвращаем их на Землю. Мы считаем, что они необходимая часть духовной атмосферы вашей планеты. И очищать от них Землю – все равно что нарушать природное равновесие, необходимое людям.

Роза тотчас вспомнила маму и ее призрачных друзей, потом тех, кого видела в «вагоне». Может быть, та женщина с ребенком и девушка в окровавленной и обожженной одежде тоже кому-то нужны и дороги? А вот Серого отморозка лучше было бы, конечно, не возвращать на Землю! Пусть бы болтался по вселенским тропам, пока его не прикончил бы кто-нибудь из скитальцев-оборотней!

– Некоторые призраки людям очень нужны! – воскликнула Роза. – Конечно, есть и такие монстры, как Серый отморозок, от которого вы нас спасли, но все же призраки – это как бы добрые воспоминания, которых людей нельзя лишать! Пожалуйста, вы не могли бы передать это племени Корио или Кайтэну?

Тамэо расхохоталась, и Розе показалось, что у нее в мозгу зазвенели цимбалы.

– Об этом должны позаботиться Творцы Вселенной, – наконец выговорила Тамэо. – Именно они дают задания Ловцам призраков. И те не смеют ослушаться. А от Кайтэна лучше держаться подальше, ты сама могла в этом убедиться. Я тоже! Один раз моя тропа уже пересеклась с его путем. По вашему человеческому счету, это произошло примерно тридцать пять лет назад. Мы схватились… но это была неравная битва! Даже враги не нападают на женщин, которые заняты продлением жизни! Как вы это называете – я ждала ребенка. Но Кайтэны подлы по сути своей! Они преследуют только свою цель – истребление демонов! Кайтэн набросился на меня и тяжело ранил. Однако мне все же удалось ускользнуть, скрывшись на Земле.

– А ваш ребенок… он родился? Он жив? – изумленно спросила Роза.

– У меня есть кокэ-нэ, то есть дочь, и кокэ-си, что значит дочь моей дочери.

– Дочь вашей дочери? То есть внучка? У вас есть дочь и внучка? – недоверчиво воскликнула Роза. – И как они выглядят?! Как вы? Или как люди?! Или как те… которые напали на Корио?!

Тамэо засмеялась, и у Розы снова зазвенело в голове:

– Неужели ты не понимаешь, что оборотни потому и называются оборотнями, что могут менять обличье? И сами выбирают его для себя. Я кое-что слышала о тех существах, которые называются оборотнями у людей. У ваших оборотней есть только один образ для перевоплощения. Это или волк, или кошка, или лошадь, или лиса, или ворона… Один образ! Но мы, скитальцы-оборотни Вселенной, обладаем свободой выбора! Мои соплеменники, напавшие на транспорт с призраками, избрали себе образы, подходящие для устрашения противника и для битвы. Твой Корио, знаешь, тоже надел на себя красивую земную маску! Хотя, не стану отрицать, Корио все красавчики, хотя и в другом смысле, чем это понимают люди! Я в свое время тоже, как вы выражаетесь, с ума сходила по одному из них. И моя кокэ-нэ – моя дочь! – она была рождена от одного из Ловцов призраков. А ведь Корио и Нацу-нэ – смертельные враги!

– Вы как Джульетта! – прошептала Роза с невольным восхищением. – Вы с ним были как Ромео и Джульетта!

Тамэо посмотрела на нее с таким выражением в своих узких, длинных зеленых глазах, что Роза поняла: демоница Нацу-нэ отлично знает, о чем идет речь!

– Я уже говорила тебе, что все скитальцы-оборотни могут выбирать для себя образы по своему желанию, – продолжала Тамэо. – И я выбрала для своей кокэ-нэ, для своей дочери, человеческий образ. Более того – я сумела сделать так, что этот образ стал для нее постоянным. Она росла и развивалась как человеческое существо.

– А вы когда-нибудь представали перед своей дочерью в своем истинном обличье? – спросила Роза. – Она знала, кто вы на самом деле? А ваша внучка видела вас?

Тамэо качнула головой:

– Нет. Я… давно потеряла их обеих.

Она искоса взглянула на эту чрезмерно любопытную девчонку.

Разговор становился опасным! Не только потому, что слишком затянулся и время, стиснутое в кулаке, начинало колоться и сопротивляться, вырываясь наружу. Разговор становился опасным прежде всего потому, что не всё, далеко не всё Тамэо могла объяснить этой девочке!

Люди отличаются от скитальцев-оборотней не только тем, что не могут изменить по своей воле облик, не способны перемещаться в пространстве со скоростью звука, не умеют управлять временем и материей и дышат только кислородом. Они отличаются также отношением к детям.

Для скитальцев-оборотней родить ребенка – все равно что посадить цветок и пойти дальше, не поливая его. Может быть, вырастет… Может быть, нет! Впрочем, Кайтэны и Корио куда крепче привязаны к своим родичам и соплеменникам, чем демоны Нацу-нэ.

Однако Тамэо на Земле сделала для своей дочери все что могла. Она отнесла ее на порог некоего заведения, где воспитывались дети, лишенные родителей. Она даже не сразу умчалась прочь – подождала и убедилась, что девочку подобрали, внесли в дом… Теперь Тамэо могла вздохнуть свободно и всецело позаботиться о себе, о восстановлении своего организма, измученного родами и последствиями тяжелого ранения.

Она, возможно, умерла бы где-нибудь в земном закоулке, если бы ее не подобрал человек. Потом он стал ее мужем, и это был воистину прекрасный человек, достойный той любви, которую испытывала к нему Тамэо. Единственное, чего она не могла ему дать, это ребенка. Демоницы из племени Нацу-нэ способны произвести на свет только одно дитя! А муж Тамэо очень любил детей, поэтому он работал в одном из детских домов, куда попадали лишенные родителей малыши… и среди его воспитанников оказалась не кто иная, как дочь Тамэо.

Конечно, произошло это не само по себе. У Тамэо осталось еще достаточно возможностей управлять теми случайностями, которые определяют судьбу обычного человека!

Тамэо не интересовалась своей кокэ-нэ. Просто иногда муж рассказывал ей о своих любимых воспитанниках. Катя Насонова была одной из них. Почему ее назвали именно так, Тамэо не знала и знать не хотела. Однако фамилия «Насонова» отдаленно напоминала название ее родного племени… настолько же, насколько имя «Тамара Демьяновна» напоминало о демонице Тамэо!

А потом в этом унылом, уродливом детском доме устроил свой портал один из Кайтэнов…

Тамэо всегда чувствовала, когда Кайтэны или Корио оказывались поблизости. И всегда знала, чем они занимаются. Недаром она была сильной демоницей!

И она решила наблюдать за Кайтэном.

Для наведения порталов всегда выбираются именно те сооружения, которые находятся на перекрестье незримых путей, пронизывающих Землю: путей, по которым перемещаются демоны, призраки, оборотни и прочие… словом, те, кого люди называют нечистью.

Кайтэн был уверен в своей безопасности. И этот Истребитель демонов, которому было скучно и утомительно стоять и ждать, пока Ловцы призраков исполнят свою миссию, решил немного поразвлечься.

Дом, которым сделался Кайтэн, начал играть с детьми. Он проникал в незамысловатый мир их мыслей и желаний – и моделировал для каждого крошечную Вселенную сбывшихся мечтаний. Там дети находили себе воображаемых родителей, там они жили не в приюте, а в родных домах, там они путешествовали по неведомым странам… Они там даже ели и пили самые вкусные яства и напитки! То есть им только казалось это…

О, Кайтэны большие мастера морочить людям голову! Пожалуй, в этом они превосходят всех скитальцев-оборотней!

А потом дети начали исчезать. Сначала пропал один. Потом второй. И наконец пропала кокэ-нэ…

Катя.

Дочь…

Директор детского дома, муж Тамэо, был убежден, что дети просто убежали.

Такое случалось!

Конечно, пропавших искали по всему этому большому городу и по всей этой огромной стране, однако Тамэо не сомневалась, что дети по-прежнему оставались в том же здании, заблудившись на его тайных тропах и не желая их покидать!

Другое дело, что никто из обычных людей не мог пройти по тем же тропам…

Тамэо заглянула в дом глазами своей дочери – и нашла двоих детей… увы, уже мертвыми!

Их смерть не была мучительной: не чувствуя голода и жажды, они уснули вечным сном в счастливом мире своих мечтаний, не желая возвращаться в унылую, безрадостную реальность.

Но Тамэо знала одно: это Кайтэн лишил их жизни! Истребитель демонов, он стал убийцей людей – просто ради забавы.

Дочь Тамэо еще оставалась жива. Однако медлить было нельзя! Вот-вот и она станет очередной жертвой Кайтэна!

Тамэо понимала: если разрушить портал, удастся спугнуть или даже уничтожить самого Кайтэна. И спасти девочку! Но надо ухитриться сделать это так, чтобы не пострадали другие дети и взрослые.

При этом Тамэо не хотелось причинить вред и Корио. Традиционно демоны Нацу-нэ сражались с Ловцами призраков и стремились разрушить все их замыслы, однако ей самой Корио не сделали ничего плохого, а значит, убивать кого-то из них было бы несправедливо. Кроме того, она помнила о былой любви…

Поэтому Тамэо дождалась, когда Ловец призраков со своей добычей покинул Землю, и навела на здание – портал Кайтэна – свои чары.

Конечно, за годы жизни в образе человека она утратила кое-какие демонические способности, однако возжигать вселенские костры не разучилась!

И вот среди бела дня всех обитателей детского дома внезапно охватила непонятная, мучительная, неодолимая тревога, которая заставила их броситься на улицу. Воспитатели во главе с директором буквально гнали тех, кто замешкался, вон из дома! И едва только последний человек покинул здание, как в нем вспыхнул страшный пожар. Люди пытались бороться с ним – но как может человек бороться с Тамэо, особенно если она задалась целью уничтожить Кайтэна?!

Да, ей удалось застать его врасплох. Он не успел свернуть портал и погиб.

Все видели страшный взрыв, после которого от дома осталась лишь одна стена брандмауэра, да и та покореженная. Когда погибают Истребители демонов, и не такое может случиться!

Но самое страшное потрясение еще только ожидало людей. На обугленных обломках здания лежали тела двух пропавших детей – не тронутые ужасным пожаром мертвые тела! А рядом нашли чуть живую от слабости третью девочку, которая напрочь забыла о том, что с ней происходило в доме и по каким тропам она блуждала.

Тамэо позаботилась об этом! Больше никаких сверхъестественных способностей у нее не осталось. Тамэо постаралась, чтобы ее кокэ-нэ была избавлена от тех даров, которые мешали бы ей оставаться обычным человеком и наслаждаться обычной жизнью. Правда, некоторые, совсем незначительные, свойства Тамэо потом внезапно проявились в ее кокэ-си… Но демоница надеялась, что они не осложнят жизнь этой девочке.

Впрочем, надо постараться избавить ее даже от таких мелочей, как умение видеть скитальцев-оборотней и порталы. Ни к чему ей это. Она должны все забыть – и забудет!

…А тогда, много лет назад, после непонятного пожара, люди сделали все, чтобы скрыть столь невероятный и необъяснимый случай. Они ведь не любят невероятного и необъяснимого. О происшедшем не писали в их газетах, не рассказывали по телевидению. Однако какие-то слухи все же блуждали. Возможно, именно из-за этих слухов на месте сгоревшего дома больше ничего не решались строить. Здесь так и остался пустырь…

Пустырь, на котором затем создал свой портал очередной Кайтэн!

– Почему вы молчите? – раздался тихий голос, и Тамэо очнулась от воспоминаний.

– Потому что мы пришли, – сказала она, показывая на яму, темневшую у них под ногами. – Сейчас вы с Денисом вернетесь тем же путем, которым пришли. Это самая прямая дорога.

– Я туда не хочу, – пробормотала Роза. – Не хочу!

Тамэо только повела своей длинной бровью, а Роза вдруг обнаружила себя стоящей на дне могилы. Чихов по-прежнему висел на ее плече как довольно увесистый рюкзак. Даже странно, что она почти не замечала его тяжести…

Роза с опаской взглянула на Тамэо, которая оказалась рядом, высоко вскинув руку с зажатым в кулаке временем.

Похоже было, что времени это здорово надоело, так оно пульсировало и искрилось!

– Ничего не бойся, – сказала Тамэо. – Просто дай мне руку. И держи Дениса как можно крепче! Хорошо?

Роза смотрела на Тамэо. Что-то не то было в ее словах, в ее голосе – что-то, навевавшее печаль…

– А мы еще увидимся? – спросила Роза с тревогой.

– Нет, – качнула головой Тамэо.

«Мы не увидимся, потому что время моей земной жизни истекло. Пора, давно пора мне возвращаться на вселенские дороги скитальцев-оборотней! Конечно, Кайтэн будет преследовать меня и пытаться отомстить… Мы не увидимся, и ты забудешь и обо мне, и обо всем, что с тобой происходило, и о том, что я тебе рассказала. Я не стану открывать тебе всю правду, как открыла ее Корио. Именно поэтому он бросился тебе на помощь и с готовностью пожертвовал ради тебя жизнью. Корио гораздо больше похожи на людей, чем мы, демоны Нацу-нэ. Для Корио жизнь их родичей дороже собственной… даже если в крови этого родича есть еще и кровь демоницы Нацу-нэ и человека…»

– Прощай, не грусти, – сказала Тамэо, слегка сжимая руку Розы.

– Тогда ладно, если так нужно, то прощайте, – чуть обиженно пробормотала она. – Но я вам желаю всего хорошего и когда-нибудь увидеть вашу дочку и… вашу… – Она нахмурилась, вспоминая, а потом старательно произнесла: – И вашу кокэ-си! Вашу внучку!

– Я уже увидела ее, – сказала Тамэо и разжала руку, в которой держала время.

В то же мгновение ее глаза расширились и начали менять цвет. Из зеленых они, потемнев, стали черными, потом, через темно-багровый, красными, алыми, оранжевыми, ярко-желтыми… и вдруг словно затопили Розу золотым сиянием. Но за миг перед тем, как она ослепла от этого жгучего света, Тамэо выкрикнула какое-то слово.

Это был приказ, которому нельзя не повиноваться.

И Роза повиновалась…

* * *

– Что ты здесь делаешь, Карамзина? – раздался рядом мальчишеский голос, и Роза неохотно повернула голову.

Чихов.

Конечно! У кого еще может быть такой противный голос!

– Стою, – буркнула она. – А что, нельзя?

– Да стой, жалко, что ли? – уныло пожал плечами Чихов, разглядывая свой телефон и ожесточенно тыча пальцем в экран.

– Ты поосторожней, – посоветовала Роза. – Стучишь, как в дверь! Сенсоры такого не любят. Сломаешь!

– Да он уже сломался, – пожаловался Чихов. – Сначала завис, я его перезагрузил, а в нем вся память взяла да очистилась. Представляешь?! Вообще все исчезло. Контакты, звонки, фотографии, музыка, тема экрана, календарь…

– Ужас! – сочувственно вздохнула Роза. – Обидно, да?

– Еще как… – простонал Чихов.

В эту минуту из-за угла выбежала, мелко перебирая лапками, кошка – серенькая и пушистенькая. Обвилась вокруг ног Розы, подняла зеленые глаза, мяукнула вопросительно: мол, у тебя кусочка колбаски, случайно, нету, мур-мяу?

– Извини, ничего нет, – развела руками Роза.

Кошка, впрочем, не слишком огорчилась: видимо, была сыта, а про колбасу спросила просто так, на всякий случай. Выбрала пятачок земли посуше, села, уложила хвост вокруг лапок и внимательно уставилась на пустырь неподвижными глазами.

Что она там высматривала, было совершенно непонятно. Брандмауэр разрушенного дома, засыпанные снегом развалины, чахлая березка, чудом проросшая сквозь кирпич… Смотреть не на что. Но еще непонятней, почему кошка вдруг подскочила метра на два – и дала такого деру! И серый хвост трубой!

– Да что ты?! – испуганно крикнула вслед Роза, но кошка ничего не ответила и мигом скрылась за тем же углом, из-за которого вышла.

– Ну и ну, – сдавленным голосом пробормотал Чихов. – С ума кошка сошла, не иначе.

– Говорят, кошки и собаки видят призраков, – сообщила Роза.

Чихов повертел пальцем у виска и скрылся в сумерках.

Наверное, домой пошел.

Роза постояла, подумала – и тоже пошла домой, изредка оглядываясь на пустырь.

С тех пор как мама рассказала сегодня потрясающую историю про свое детство, эти развалины бывшего детдома казались Розе необычайно романтичными и таинственными.

Розе вдруг очень захотелось сфотографировать этот живописный брандмауэр. Достала телефон, нажала на экран, однако ничего не произошло. Завис, что ли? Нажала на кнопки перезагрузки, однако на дисплее вдруг вспыхнула надпись: «Вы уверены, что хотите вернуться к заводским настройкам?» И еще две надписи: «ОК» и «Нет».

– С чего это вдруг? – удивилась Роза. – Я просто перезагрузиться хотела. Какие могут быть заводские настройки?! Нет конечно!

Она решительно коснулась надписи «Нет», и экран погас. А когда всплыхнул снова, Роза глазам своим не поверила! Экран выглядел так, как раньше: когда Роза только получила этот телефон ко дню рождения. Она просмотрела список контактов, сообщений, фотографий… Исчезло все! Совершенно как у Чихова! Только если у него просто заглючил телефон, то Роза, наверное, все же нечаянно нажала на кнопку «ОК».

Вот же ужас! Свинство! Сколько хлопот теперь… Контакты восстанавливать, фотки из компьютера обратно перезагружать.

Ладно, что попусту тут стоять, мерзнуть и сокрушаться. Скорей домой – приводить телефон в порядок!

Роза убежала, и внезапный ветер дунул ей в спину с такой силой, словно решил прогнать отсюда прочь.

* * *

Она убежала…

Кайтэн посмотрел ей вслед, – и захлопнул дверь, в которую когда-то входил Корио с ловушкой, полной призраков, а потом ворвалась эта девчонка и ее приятель. Свернул портал и убрался с Земли.

Незаметно сделать это не удалось, пришлось поднять довольно сильный ветер, но Кайтэн думал о другом.

О том, как все повернулось…

Ловцов из племени Корио больше не будут присылать на Землю. Тамэо удалось убедить Совет в том, что люди заслуживают права разбираться со своими призраками самостоятельно.

Может быть, это и неплохо, однако до чего же тоскливо будет Кайтэну влачить существование Истребителя демонов без малейшей надежды вернуться когда-нибудь на эту чудесную планету и как следует повеселиться в качестве портала!

«Ну а вдруг… а вдруг когда-нибудь вернусь?! – подумал он с надеждой. – Чего только не случается во Вселенной!»

Примечания

1

Каменка – печка в деревенской бане, сложенная из камней. На эту раскаленную печку плещут воду, чтобы поддать пару.

2

По старому стилю – 20 ноября, а по новому день святого мученика Прокла отмечается 3 декабря.

3

Нападкой – то есть наклонившись через край ведра, кастрюли или бочки (старин.).

4

Подполянник – тот же домовой, только обитающий в подполе крестьянской избы. Вход в горницу, где всем заправляет домовой, подполяннику строго запрещен.

Коклюшки – деревянные палочки для плетения кружев. Считается, что если ночью слышен дробный перестук, то это кикимора (жена домового) коклюшками стучит, плетет паутинные кружева.

5

Так в старину называли колдуний и ведьм.

6

Братан – так в старину называли двоюродного брата.

7

Гайтан – так в старину часто называли шнурок для крестика.

8

Гадюка – живородящее пресмыкающееся: яйца развиваются и детеныши вылупляются в утробе матери, на свет появляются живые змееныши. Нередки случаи, когда гадюка пожирает их.

9

Недоуздок – деталь конской упряжи, ремешки, которые надеваются на голову лошади, а к ним прикрепляется уздечка или поводья.

10

Крашенка – простонародное название пасхального яйца.

11

Брательник – старинное название двоюродного или троюродного брата.

12

Об этой истории можно прочитать в повести Елены Арсеньевой «Остров погибших душ» в сб. «Самые страшные каникулы» («Большая книга ужасов», издательство «ЭКСМО»).

13

Дебаркадер – плавучая пристань в виде большого судна с двумя или тремя палубами, которое обычно стоит у берега. Через дебаркадер проходят с берега на корабли.

14

Об этом можно прочитать в повести Елены Арсеньевой «Демоны зимней ночи» («Большая книга ужасов – 2016», издательство ЭКСМО).

15

Деверь – брат мужа.

16

Согласно германо-скандинавской мифологии, эйнхерии – это самые доблестные из воинов, павшие в битве. После смерти они попадают в небесный чертог, рай для героев – Вальхаллу.

17

Банка – поперечная перекладина в лодке, сиденье.

18

Брандмауэр – глухая стена здания. Обычно такие стены делались для того, чтобы помешать возможному пожару проникнуть внутрь помещения.

19

Эркер, или «фонарь», – выступающая из фасада часть здания, благодаря которой увеличивается размер и освещенность комнаты.

20

Антонио Гауди (1852–1926) – знаменитый испанский архитектор, создатель собственного уникального стиля, который придал домам, созданным по его проекту, изысканность, фантастическую красоту и неповторимость. Большинство его творений находятся в Барселоне.

21

Смертельно опасные, жуткие мутанты из одноименного голливудского фильма.

22

Я не думаю о страшном! Я не думал о страшном! Я не подумал о страшном! Я не буду думать о страшном! Я бы не подумал о страшном! (франц.).

23

Я не боюсь! (франц.).

24

Не до нюансов (франц.).

Content

Елена Арсеньева
Большая книга ужасов 68

Верни мое имя!

Сын тумана

Дверь для призраков

Примечания