Александр Андреев

Белый ковчег

Действующие лица

СТАРУХА, Вера Аркадьевна, бывшая учительница литературы, 105 лет

ФОМА Еремеевич, друг Старухи, водопроводчик, 85 лет

ЮЛИЯ, бывшая школьная ученица Старухи, 50 лет

ИВАН, молодой человек с велосипедом

БОРОДАТЫЙ, продавец в магазине на заправке, 35 лет

НИНА, официантка в кафе на заправке, 25 лет

ЗАМШЕЛЫЙ, дед в зеленых прыщах

ДАНА, телохранительница Юлии, 35 лет

КСЮША, дочь Юлии, 16 лет

БОРЩЕВИК, говорящее растение-оборотень

Первое действие

Придорожная заправочная станция. Справа – вход в магазин с вывеской «Юлнефть», слева – вход с вывеской «Кафе» и два столика со стульями. Позади – заросли гигантского, выше человеческого роста, борщевика; в них виден пустой пьедестал от памятника. Жаркий день, ближе к вечеру. Из магазина выходит Бородатый в униформе с надписью «Юлнефть», принюхивается.

БОРОДАТЫЙ. Что за гадость? Какой-то кислятиной несет и несет! И так – не продохнуть, жарища глобальная… (Кричит в дверь кафе) Нин, а Нин! Какая дрянь у тебя там прокисла, а?.. (Подходит к борщевику). Ух ты! А тянет-то – отсюда! Запашок глобальнейший! Кто-то в этом борщевике подох, явно. Хорошая идея в такую жару: зайти в борщевик и подохнуть. (Нюхает растение) Ха! Да это ж он сам и киснет! Тьфу, мать твою налево: борщевик, и тот потеет! (Кричит в дверь кафе) Нин, а Нин! У тебя в холодильнике пиво осталось?.. И где ее носит? (Садится). А дорога все стоит и стоит, мать ее налево: тот же самый хренов джип у того же хренова столба… Ну до чего ж поганый день!

ГОЛОС БОРЩЕВИКА. Это – твой последний день.

БОРОДАТЫЙ. (Озираясь) Чего?!..

ГОЛОС БОРЩЕВИКА. Это – твой последний день.

БОРОДАТЫЙ. Это кто ж тут так шутит… глобально?

ГОЛОС БОРЩЕВИКА. Я не умею шутить.

БОРОДАТЫЙ. А ты – кто вообще? И где ты, мать твою налево?!

ГОЛОС БОРЩЕВИКА. Я – борщевик. Я – перед тобой. А мать моя – и налево, и направо: она – земля, из которой я расту. Скоро из тебя буду расти.

БОРОДАТЫЙ. Да ну?!.. А, может, в прятки закончим играть? Поговорим, как мужчины?

ГОЛОС БОРЩЕВИКА. О чем ты хочешь говорить с борщевиком, мужчина?

БОРОДАТЫЙ. Ну уж, кто ваньку валяет, тому и выбирать, про что говорим.

ГОЛОС БОРЩЕВИКА. Я – из земли: во мне голосов – тьма, и каждый свое говорит. Некоторые кричат. Вот один, слушай – уж давно в землю ушел, глубоко, а все кричит: Верю, настанет оно – счастье всех честных людей!

БОРОДАТЫЙ. (Борясь с внезапной сонливостью) Да ну?!..

ГОЛОС БОРЩЕВИКА.

Неотвратимо грядет мир без богатых и бедных:

Кто обездолен судьбою, те все обретут и воспрянут

К радостной жизни, к любви беззаветной! И эта идея

Стала из всех величайшей и гордым орлом воспарила,

Клекотом грозным вещая смерть буржуазному миру!

БОРОДАТЫЙ. (Постепенно засыпая) Глобально!..

А тебе вообще, чего надо-то, а?..

ГОЛОС БОРЩЕВИКА.

Жажду, чтоб слово мое тем клекотом стало орлиным:

Все, что мешает паренью великой идеи, клянусь,

Все сожжено будет в прах – ради всеобщего счастья!

Слышен рев подъехавшего мотоцикла. Входит Нина в униформе «Юлнефть» и в мотоциклетном шлеме.

НИНА. Ну и здоров же ты – спать в такое пекло!.. (Тормошит его). Клиентов проспишь.

БОРОДАТЫЙ. (Просыпаясь) Нин, ты чего, мотоцикл брала? Без спросу?

НИНА. Прости, мне в детский сад надо было, срочно: сына чтоб на пятидневке подержали. Анна позвонила: уволилась она. Я одна на кафе осталась, без сменщицы, представь!

БОРОДАТЫЙ. И что? Я – третью неделю без сменщика, в магазине ночую, как тебе известно. Такое время: разбегаются все. Но надо ж как-то держаться, Нин. Если все, кто без сменщика остался, начнут друг у дружки мотоциклы тырить, что тогда будет?

НИНА. Хорошо тебе, одному! А что бы с ребенком было, если б я туда не сгоняла?

БОРОДАТЫЙ. А по мобильному договориться нельзя было?

НИНА. По мобильному деньги не сунешь. Кто за так чего делает-то? (Отдает ему ключ).

БОРОДАТЫЙ. И ты сперла ключ из моих шорт? Это, Нин – беспредел глобальный!

НИНА. Да автобусом же не проехать, пойми ты: вся дорога – пробка, сплошняком!

БОРОДАТЫЙ. И что, меня уже спрашивать не надо?

НИНА. Да не было тебя нигде!

БОРОДАТЫЙ. Где я мог быть, кроме сортира? Скажи уж, боялась – мотоцикл не дам?

НИНА. Боялась.

БОРОДАТЫЙ. Правильно боялась, Нин: чтоб в последний раз… Что ж за поганый запах?

НИНА. Да это – борщевик: от него в жару то ли кислым веет, то ли тухлым.

БОРОДАТЫЙ. Я раньше не замечал.

НИНА. А я и сейчас особо не замечаю. Так что-то… вроде духов дорогих.

БОРОДАТЫЙ. Меня от этих духов мутит глобально… да еще и в сон морит.

НИНА. Этот борщевик, он – вообще странный. Разросся, как лес. Говорят – мутант. Слыхал – что про него дед Лукич болтает?

БОРОДАТЫЙ. Это Замшелый, что ль?

НИНА. Ну да, Замшелый.

БОРОДАТЫЙ. И что же он говорит, твой Замшелый?

НИНА. А он говорит, что будто голоса оттуда раздаются.

БОРОДАТЫЙ. Голоса?.. Откуда?

НИНА. Да из борщевика. Но голоса эти только тот услышит, кому помирать скоро.

БОРОДАТЫЙ. (Испуганно) Помирать?!.. Мать твою налево…

НИНА. Ты чего?

БОРОДАТЫЙ. Ничего… На жаре уснешь – такая дрянь приснится… А вроде полегче стало, ветерок задул… Нин, а Нин, давай, что ль, расслабимся, а? (Пристает к ней).

НИНА. (Вяло сопротивляясь) Прямо тут, что ль?

Средь бела дня? Клиенты же нагрянут…

БОРОДАТЫЙ. Да откуда? Пробка – ни с места; сюда не подъехать – ни за бензином, ни пожрать. Машину на дороге не бросишь. Все наши клиенты – до сортира и бегом обратно. Вон, три дамочки построились в черед. Ух ты, а с ними еще и – бабка в каталке!

НИНА. Ну, перестань, увидят же.

БОРОДАТЫЙ. Да не видно нас за борщевиком, Нин! Никто сюда носу не сунет, спорим?

НИНА. Ну не могу я здесь…

БОРОДАТЫЙ. Ну, хочешь, пошли ко мне в подсобку, на матрас… Ну, давай, Нин…

НИНА. Ой, смотри – дед какой-то, прямо сюда, на нас идет… пусти!

Входит Фома с сиденьем для унитаза.

ФОМА. Я извиняюсь, где тут туалет?

БОРОДАТЫЙ. Не туда пошел, отец. Там стрелочка была: «налево». По стрелочке надо.

ФОМА. Поглядеть бы, по какой стрелочке ты пойдешь на девятом десятке. Куда теперь?

БОРОДАТЫЙ. (Показывая) Теперь обратно и направо. И сиденье там есть, хорошее.

ФОМА. Сидение не для себя ношу.

БОРОДАТЫЙ И НИНА. А для кого?

ФОМА. Для прекрасной женщины.

НИНА. Для жены?

ФОМА. Мужем ей я быть недостоин. Она – учитель, а я – водопроводчик.

БОРОДАТЫЙ. (Показывая) Это случайно не та вон бабуля в каталке?

ФОМА. Никакая она не бабуля. Говорю же – женщина.

НИНА. (Посмотрев туда) Ишь, нарядная такая, не по-дорожному, в белом воротничке!

ФОМА. У нее – день рождения.

НИНА. И сколько ж ей?

ФОМА. Ей сегодня – сто пять лет. (Уходит).

НИНА. Бывает же такое…

БОРОДАТЫЙ. Не бывает. Заврался дед глобально. Откуда ему – девятый десяток?

НИНА. Неужели и эти старики – туда же?

БОРОДАТЫЙ. Куда?

НИНА. Ты же говорил: все уезжают.

БОРОДАТЫЙ. Да, многие. Но есть и патриоты. Наше движение набирает силу: народ – с нами. Люди поняли, что только мы, бородатые, спасем эту стран у.

НИНА. Ну да, ты говорил.

БОРОДАТЫЙ. Да, Нина, только Движение Бородатых остановит разграбление страны, потому что мы любим ее, как мать. А эти пусть едут, куда хотят (махнув в левую кулису).

НИНА. А что ж они всё – на машинах, почему на самолетах не улетают?

БОРОДАТЫЙ. Нет самолетов, Нина, нет. Проданы все самолеты.

НИНА. Кто ж их продал?

БОРОДАТЫЙ. Кто, кто… Ты будто не знаешь, кто у нас все продает? Кто довел нас до этой жизни? Бритые, мать их налево! Кто ж еще? Этой страной бритые править не должны, это – ошибка истории. А они везде засели, все разворовали, все распродали. Ну ничего, их власти скоро – конец, и с нами страна возродится. Потому что бородатые, Нина – честные патриоты. А те, что в пробке стоят, пусть катятся, без них просторнее будет.

НИНА. Тебе простору мало?.. Женился б ты на мне, а? Чего тебе на мне не жениться-то? Я вроде – ничего. А что ребенок у меня не твой, так я тебе и твоих нарожаю, что тебе?

БОРОДАТЫЙ. Если все будут жениться, кто страну спасет?

НИНА. Да какую страну? Где она, страна-то? Это я – страна, я, замученная работой баба! А мне страна – мой сыночек, только он мал еще совсем. И нет у меня больше ничего. Ничего! А у тебя что? Мотоцикл? Дружки на мотоциклах – погудеть на дороге, да пива попить, да про страну поговорить?

БОРОДАТЫЙ. Это, Нина – мои товарищи по борьбе.

НИНА. А поженились бы мы, и был бы ты у меня, а я – у тебя, и уехали бы мы с тобой – хоть к черту в зубы. И была бы у нас с тобой страна – где б сами захотели. А одной – куда мне?

БОРОДАТЫЙ. И ты, значит, туда же? Эх, Нина, не думал я…

Входит Иван с велосипедом.

ИВАН. Здравствуйте. Мое имя – Иван. Я случайно слышал, что вы хотите спасти страну.

БОРОДАТЫЙ. Вам послышалось.

ИВАН. Разве вы не хотите?

БОРОДАТЫЙ. А вы?

ИВАН. Мне это не под силу. Только вы уж, ради бога, не думайте, что я – осведомитель.

БОРОДАТЫЙ. С чего мне так думать? С чего мне вообще о вас думать? Я вас не знаю.

ИВАН. Вы – осторожный человек, но этого так мало, чтобы кого-то спасти! Вы не разбираетесь в людях: как же вы разберетесь в том, кого нужно спасать и от чего?

БОРОДАТЫЙ. Вы что-то хотели купить? Бензин вам, думаю, ни к чему.

НИНА. Есть соляночка. Есть борщ холодный – в жару хорошо, покушайте.

ИВАН. А борщ вы не из борщевика готовите? (Показывает на борщевик).

НИНА. Да что вы, бог с вами, как же такое говорить можно!

ИВАН. Я не обидеть вас пришел. Я всех спрашиваю об этом растении. В ваших краях оно разрастается с удивительной силой. Мне говорили, что здесь его едят.

БОРОДАТЫЙ. Вы – не ботаник? Не скажете, почему от него дохлятиной пахнет?

ИВАН. Я – не ботаник. Я думаю, что земля хочет говорить с людьми. Но то, что она хочет сказать, не всем будет приятно слышать. Когда-то это должно было начаться.

БОРОДАТЫЙ. Начаться – что?

ИВАН. Конец. Когда-то должен начаться конец. Время на исходе… Про этот борщевик говорят, что его испарения вызывают галлюцинации. Может быть, и так, но это – лишь внешность того, что происходит: земля заговорила с человеком.

БОРОДАТЫЙ. Сказано глобально. (За спиной у Ивана крутит пальцем у виска).

Входит Ксюша, останавливается, уставившись на Бородатого.

НИНА. (Ивану) Вам бы с Лукичом поговорить. Есть тут такой дед, Замшелым его прозвали: лицо у него в зеленых прыщах. Он этот борщевик ест постоянно. Питается им…

Бородатый убегает в магазин, зажав рот.

Худо ему что-то, пойду, присмотрю, вы уж извините. А если вам Лукич нужен, то езжайте вперед по пробке (показывая в левую кулису) и направо, на бетонку поворачивайте. Там увидите: вся деревня – четыре дома, остальные заколочены. Живут одни старики. Спросите Замшелого, вам покажут. (Ксюше) Вы что хотели, девушка?

КСЮША. Косяк есть? (Достает деньги). Вот – бабло.

НИНА. Иди-ка ты, девонька, к папе с мамой, пока я тебя сама к ним не отвела. (Уходит в магазин).

КСЮША. (Ивану). Эй, чувак, косячок дашь? Можем побарахтаться по-быстрому.

ИВАН. Думаю, что я не понял вас.

КСЮША. Да хорош тормозить-то! У тебя дурь есть? За косяк, хочешь – бабло, хочешь – лав сделаем?.. Ну, все – маза кончилась: моя родилка сюда прётся.

ИВАН. Если я хорошо вас понял, сюда идет ваша мать, и вы этому не рады.

КСЮША. Ну, трындец… Да у меня от нее – полный даун!

ИВАН. Мое имя – Иван. Мне так жаль вас: вы – существо крайне слабое духом, без всякой собственной воли. Я думаю, ваша мать вас подавляет, а вы настолько слабы, что неспособны даже подчиняться, и не знаете, как это бывает хорошо. Если б вы могли вообразить себе два тысячелетия полного одиночества!.. Поверьте на слово: ваша жизнь не совсем плоха, пока у вас есть мать. (Уходит).

КСЮША. Отпад!.. (Вслед ему) Эй, чувак! Я не врубаюсь: ты чего, две тыщи лет живешь? Если – под дурью, то я и десять могу, ништяк!

Входит Юлия, оглядываясь на Ивана.

ЮЛИЯ. (Волнуясь) С кем ты говорила, Ксения?.. Кто это?

КСЮША. Без понятия. Задвинутый какой-то. Бабахнутый на всю башню. Я пошла.

ЮЛИЯ. Ты опять клянчила наркоту?.. Ты опять украла у меня деньги?

КСЮША. Если б за все твое бабло можно было вернуть отца, я бы у тебя всё потырила.

ЮЛИЯ. Ты хоть что-нибудь чувствуешь ко мне, кроме ненависти, дочь?

КСЮША. Потрындеть охота? Вон, твой сервис чешет, с ней и трынди.

Ксюша уходит. Входит Дана.

(Вслед Ксюше) Я же с тобой разговариваю… (Дане) Дана, а как же там Верушка, одна?

ДАНА. (Говорит с акцентом). Пришел Фома Еремеевич вместе с ее сидением. Вера Аркадьевна сегодня очень добро себя чувствует. Она хочет обойтись со своей помощью.

ЮЛИЯ. Ты видела велосипедиста?

ДАНА. Конечно, я видела.

ЮЛИЯ. Как тебе показалось, сколько ему лет?

ДАНА. Мне показалось двадцать пять лет.

ЮЛИЯ. (Рассеянно) Да… мне показалось так же… Выходит, что мне показалось.

ДАНА. Юлия, ты увидела знакомого друга?

ЮЛИЯ. Если б я его увидела, он бы сейчас был на тридцать лет старше.

ДАНА. Ты печальна, Юлия. Ты печальна о ком-то через тридцать лет? В мире бывает мужчина, такой дорого ценный, кроме Бога?

ЮЛИЯ. Бога я не знаю. Драгоценных мужчин – тоже. Но его… забыть невозможно.

ДАНА. Я не имела такое. Я думаю, Бог захотел, чтобы ты его немножко узнала, и дал тебе такого мужчину. Ты не говорила мне. Я – твоя охрана, но еще я – чуть-чуть твоя подруга.

ЮЛИЯ. Конечно, Дана. Просто, о нем я ни с кем никогда не говорю.

ДАНА. Как его имя?

ЮЛИЯ. Иван.

ДАНА. Почему ты не забудешь его?

ЮЛИЯ. Ему было двадцать пять лет, но он читал жизнь, как книгу, выученную наизусть, словно прожил двадцать пять столетий. Он говорил невозможные вещи, но я ему верила.

ДАНА. Что он говорил тебе невозможное, что ты верила? Скажи мне.

ЮЛИЯ. Он говорил, что все люди, чего бы они ни искали, ищут только любви.

ДАНА. Это невозможно верить.

ЮЛИЯ. Да… Но он говорил так, будто стеснялся, что знает. И я верила… А он взял и пропал. Исчез бесследно… Что-то я заболталась… Знаешь, что, Дана: давай-ка сюда все наши запасы. Столики есть; у Верушки – день рожденья: устроим ей праздник.

ДАНА. Мы оставим на дороге нашу машину?

ЮЛИЯ. Куда она денется? Дорога стоит, и, черт ее знает, сколько она так будет стоять. Чует мое сердце: не простая это пробка. Неси все, что есть, и скажи Фоме Еремеичу, чтобы Верушку сюда катил. Ксении передай, что, если не явится к столу, отберу планшетку.

Дана уходит.

ЮЛИЯ. (Одна) Господи, Иван, неужели это был ты?.. Нет, это невозможно – совсем не измениться за столько лет! Это – какой-то мальчик, а я чуть не закричала, дура старая…

Из магазина выходит Нина.

НИНА. Вы что хотели, женщина?

ЮЛИЯ. Женщина хотела отпраздновать день рожденья своей старой учительницы. Этих двух столиков нам хватит. Еда у нас своя.

НИНА. Ну, что-нибудь-то закажите и сидите, сколько захотите.

ЮЛИЯ. Закажем обязательно. Коньяк есть у вас?

НИНА. А как же? Есть очень даже хороший, если подороже. И водка отличная.

ЮЛИЯ. Давайте и то, и другое, и подороже. Ну и там, рюмки, тарелки – на пятерых.

НИНА. Присаживайтесь. (Уходит в кафе).

Из магазина выходит Бородатый.

БОРОДАТЫЙ. Бросили машину на дороге? А если пробка тронется?

ЮЛИЯ. Объедут.

БОРОДАТЫЙ. Это – конечно… Чувствуете запашок?

ЮЛИЯ. Пахнет бензином.

БОРОДАТЫЙ. И все?

ЮЛИЯ. А что еще?

БОРОДАТЫЙ. Да так… ничего… Бензин, кстати, можно купить с канистрой: до машины я вам ее донесу.

ЮЛИЯ. У меня – полный бак.

БОРОДАТЫЙ. Запаслись бы: там бензин – дороже.

ЮЛИЯ. Где – там?

БОРОДАТЫЙ. Там (показав в левую кулису), на чужбине. Вы ведь за границу уезжаете?

ЮЛИЯ. Уезжаю, куда надо.

БОРОДАТЫЙ. Вот так все и говорят.

ЮЛИЯ. Кто – все?

БОРОДАТЫЙ. Все вы, кому на родину плевать. Пусть она себе сама спасается, да?

ЮЛИЯ. Ясно… Ты вот что, патриот, скройся с глаз моих, а то я рассержусь.

БОРОДАТЫЙ. И что будет?

ЮЛИЯ. А ничего не будет… хорошего. У меня сегодня праздник, понимаешь? А кто портит мне праздник, тот рискует испортить себе все оставшиеся праздники.

БОРОДАТЫЙ. Сказано глобально. Только я – не пугливый.

Из кафе выходит Нина с подносом. Входит Дана с сумками. За ней – Ксюша с планшетным компьютером, замирает, уставившись на Бородатого. Дана с Ниной накрывают столики.

ЮЛИЯ. Ксения, это – неприлично! Сядь, пожалуйста… И отвернись!

ДАНА. (Пристально глядя на Бородатого) Юлия, какая-то проблема в этом человеке?

ЮЛИЯ. Думаю, нет – если человек просто уйдет и прихватит проблему с собой.

БОРОДАТЫЙ. Я вообще-то – на работе, если вы не в курсе.

ДАНА. (Бородатому) А ты – хорошо в курсе, кто тебе давал твою работу?

БОРОДАТЫЙ. И кто же мне ее давал, интересно узнать?

ЮЛИЯ. Дана, не – стоит!

ДАНА. Хорошо, Юлия, я только представлю меня. (Бородатому) Я – Дана. На моей земле я – чемпионка в борьбе. Это – достаточно приятно познакомиться?

БОРОДАТЫЙ. Забавно говоришь! А чего ж ты не на своей земле борешься? У нас тут чемпионов хватает. Откуда ты, такая строгая? Глаза-то у тебя вроде – славянские, мягкие.

ДАНА. Да, моя мать – сербка. Но моя другая половина – дикая кровь, жестокая. Для тебя лучше уходить.

Входит Фома, везя в кресле-каталке Старуху с сумочкой на коленях.

ЮЛИЯ. (Старухе) Верушка, если вы – не против, мы прямо сейчас, вот тут, отпразднуем ваш день рожденья. Немножко пахнет бензином, зато здесь – тень и столики. Хорошо?

СТАРУХА. Все прекрасно, Юлька. Прекраснее быть не может: прожить сто пять лет и еще что-то соображать. Вези меня, Фома, к столу, будем веселиться. (Бородатому) И вы, голубчик, не знаю, как величать, будьте гостем. Всех приглашаю!

БОРОДАТЫЙ. Да нет уж, спасибо, я тут – лишний. (Уходит в магазин. Ксюша утыкается в планшетку).

СТАРУХА. Кто его обидел?

ЮЛИЯ. Он пытался обидеть меня, но у него не получилось.

СТАРУХА. Да уж, ты себя в обиду сроду не давала. Не забуду мальчишку, что впереди тебя сидел и все авторучку ронял на пол, чтоб нагнуться и к тебе под юбку заглянуть. Ты помнишь, какую штуку ты с ним выкинула?

ЮЛИЯ. Еще бы!

СТАРУХА. (Смеется). Я до сих пор, как вспоминаю, хохочу. Представь, Фома, эта паршивка взгромоздилась на его парту с ногами, встала, юбку вперед оттянула и говорит: «Теперь всё увидел, урод?» Он, бедный, покраснел до слез и неделю в школу не приходил. Юльку хотели исключить, да я заступилась. Наша директриса шуток не понимала: я с ней говорю серьезно так, а сама от смеха давлюсь.

ЮЛИЯ. Как я люблю ваш смех, Верушка! Вы всё – как девочка. Но давайте уже сядем, и я скажу тост. Фома Еремеич, налейте мне и себе…

ФОМА. Так за рулем я, как же?..

ЮЛИЯ. Бросьте, Фома Еремеич, не поедем мы сегодня никуда, помяните мое слово. Если я ошибаюсь, тем лучше, и вашу машину поведет Дана: она все равно пьет только сок.

ФОМА. А свою вы сами поведете? После выпивки? И Вера с вами?

ЮЛИЯ. Так и быть, пересажу Верушку к вам, чтоб вы не тревожились.

ФОМА. Да вы-то как же за руль сядете?

ЮЛИЯ. За меня не бойтесь: у моей машины – номера волшебные. Меня никто не остановит, наливайте смело. Ксения, возьми свой сок и оторви глаза от планшетки.

СТАРУХА. Погоди, Юлька, сядь, первый тост мой будет. И оставь ребенка в покое. Налей мне, Фома, каплю коньяку, да помоги подняться на ноги.

ФОМА. (Наполняя рюмки) Ты уже сегодня много стояла, Вера: устанешь.

СТАРУХА. Сегодня – мой день, и я чудесно себя чувствую. (Встает с помощью Фомы, берет рюмку). Почему не у всех в руках бокалы? (Нине) Вы – что же, милая девушка, не хотите выпить за мое здоровье?

НИНА. Я – на работе.

СТАРУХА. Вы часто пьете за столетних старух? Буду стоять, пока не возьмете бокал.

НИНА. Ой, я – мигом! (Убегает в кафе и возвращается с рюмкой).

СТАРУХА. Фома, налей девушке коньяку. Что ты в меня так вцепился? Уж если я встала, то не упаду… Ну вот, теперь все хорошо… Дорогие мои! Вы не знаете, не можете знать, как я счастлива – оттого, что вижу всех вас. Вы не можете этого знать потому, что еще не жили настоящей жизнью, которая начинается только тогда, когда к мысли о смерти привыкнешь, как к своему дому. Так жаль, что мало, кто доживает до этой настоящей жизни, когда просто радуешься, что рассвело, и можно взглянуть в окно и увидеть деревья. Но у меня есть больше, гораздо больше. У меня есть ты, Фома – ты, который любишь меня всю жизнь и ничего за это не требуешь. У меня есть ты, Юлька, моя ученица-хулиганка. Ты просидела у меня на уроках литературы всего-то четыре года, а, поди, уж скоро сорок лет, как ты меня не оставляешь. Не возьму в толк, за что мне такая радость: ведь забвение – вещь естественная. Теперь тебе вздумалось увезти меня куда-то, где я увижу океан. Я мечтала об океане еще девчонкой и давно про это забыла. Наверное, я совсем выжила из ума, но согласилась ехать с тобой, не раздумывая. А если я и впрямь доеду до океана, то, наверное, уверую в Бога: я и сейчас уже не знаю, куда мне еще девать мою благодарность за жизнь. Я пью за жизнь и за благодарность, которая и есть счастье. (Выпивает).

ФОМА. (Выпив и усаживая Старуху) Спасибо тебе, Вера, на добром слове, да только меня у тебя скоро не будет. Дай бог тебе счастья на твоем океане.

СТАРУХА. Я только хочу посмотреть на него.

ФОМА. Но ты уже не вернешься.

СТАРУХА. Может быть, и нет. Мне сто пять лет, Фома.

НИНА. А что ж вы, его-то с собой не берете, что ль?

СТАРУХА. Да не хочет он. Проводит меня до границы и – домой.

ЮЛИЯ. Фома Еремеич – гордый человек. Хочет на свою пенсию жить. Как – непонятно.

ФОМА. Ничего, тут я своими руками, хоть каких деньжат, да раздобуду: не разучился еще краны прикручивать. А там – что? Сам по-иностранному – ни бельмеса, а пойду у заграничных водопроводчиков работу отбивать? Это ж – курам на смех, да и позорно.

НИНА. (Старухе) Вы уж меня извините, я подумала, что друг он вам, ну… вроде мужа…

СТАРУХА. (Смеясь) Жених он мне, жених. Семьдесят лет уж, как жених.

НИНА. Как это?

СТАРУХА. А он, как меня увидал – мальчишка пятнадцати лет – так и влюбился. Я-то в тридцать пять еще хороша была, хоть и вдова. Он с отцом своим трубы у нас менял в доме. В первый день все глядел на меня, оторваться не мог и молчал, а на второй улучил минутку, пока родитель не слышал и говорит: «Вера, дело в том, что я тебя обожаю больше, чем даже мамашу мою и папашу моего, и жить без тебя никак не могу». Я ему ласково так отвечаю, что мне это очень приятно, но старшим нужно говорить «вы». А он заупрямился: какая ж ты, говорит, мне «вы», если я на тебе жениться хочу? Я ему объясняю, что не могу его в мужья взять – молод он для меня. А он от обиды покраснел, голос дрожит: возьми, говорит, меня пока хотя бы в женихи. Ну, я и взяла.

НИНА. Надо же… А дальше?

СТАРУХА. А дальше, сколько я квартир ни меняла, а он – за мной, из одного дома в другой: водопроводчиком устраивался. Доставал для меня самые лучшие краны, раковины, все делал. Я у него уроки проверяла, книжки читать заставляла, а он меня все замуж звал. Потом перестал. Передумал, видно: уж больно стара стала.

ФОМА. Ты, Вера, все смеешься, а я бы и сейчас за счастье посчитал тебя женой назвать. Только поумнел я малость: понял, что не достоин.

СТАРУХА. Будет глупости-то болтать, Фома. Ты – мой жених, женихом и оставайся. Подумай: кого б я еще могла называть таким прекрасным словом? Таких нет и не бывает.

НИНА. А вы, значит, так и остались незамужняя?

СТАРУХА. Да. Мужа своего так и не смогла забыть.

НИНА. Надо же! За такую жизнь… А мужа вашего, наверное, на войне убили?

СТАРУХА. Нет, милая девушка, не на войне. Расстреляли его как врага народа.

Из магазина выходит Бородатый с матрешкой. Ксюша отрывается от планшетки, уставившись на него.

БОРОДАТЫЙ. Вы уж извините, мне там все слышно. Невеселый у вас праздник. Я гость – незваный, но подарок сделать имею право. (Подает Старухе матрешку). Как бы на память вам. И со смыслом – можно сказать, глобальным.

СТАРУХА. Я люблю, когда со смыслом. Хорошо, что пришли. Садитесь, угощайтесь.

БОРОДАТЫЙ. Благодарю. (Садится). Угоститься можно, было б из чего.

НИНА. Я принесу. (Уходит в кафе и возвращается с прибором для Бородатого).

СТАРУХА. Ну, рассказывайте, что за смысл у вашей матрешки? Я – в нетерпении.

БОРОДАТЫЙ. (Наливая себе) А смысл такой. Матрешек – всего три, одна в другой. Большая матрешка – это большая мать человека, родина его. Внутри – вторая. Это уже – родина малая: родители, дети, близкие. А внутри этого – сам человек, простая куколка. Пока они все вместе, одна в одной, они – сила. А куколка без своих матрешек – кто?

СТАРУХА. И кто же она?

БОРОДАТЫЙ. Я не знаю. А вот у вас будет случай узнать. И выпить хочу за то, чтоб куколка не пожалела, что она – без матрешки. (Пьет).

СТАРУХА. Это мне-то о себе жалеть? Вы лучше спросите, что за матрешка без куколки?

БОРОДАТЫЙ. А тут и спрашивать нечего: родина без человека проживет.

СТАРУХА. Вы, голубчик, все перепутали: родина – внутри человека, а не снаружи. Человек ее в себе носит, а не на себе.

БОРОДАТЫЙ. А разве ж родина вас в себе не выносила?

СТАРУХА. Ну, если так, то я вам сейчас покажу, про что вы мне тут рассказываете. Вот, смотрите. (Разнимает большую матрешку, берет среднюю). Вот это, стало быть, по-вашему, моя малая родина. Ну, родственников, и близких и дальних, я уж давно всех перехоронила. Мужа у меня отняли быстро, детей я с ним нажить не успела. Потом уж узнала случайно, что родители мои умерли от голода вдалеке от меня. (Разнимает среднюю матрешку, берет куколку). Винить никого не виню, а только развалилась моя малая родина: нет ее. Улицу свою родную не узнаю, а дом снесли давно. Детей больше учить не могу, стара. Да и зачем им теперь Пушкин, Александр Сергеевич? (Показывает на Ксюшу). Он на другом языке говорил, а из их речи, бедный, ни слова бы не понял. Так что не осталось у меня, голубчик, ни малой матрешки, ни большой: одна распалась, и другая с ней.

БОРОДАТЫЙ. Большую матрешку собрать можно. И есть, кому ее собрать, и нас много.

СТАРУХА. Собирайте, голубчик: может, что и соберете. Только уж будет без куколки.

БОРОДАТЫЙ. Это как так?

СТАРУХА. Вы же сами сказали: куколка – это человек. Новую куколку растить долго придется, чтоб она в пустоте не болталась. А так вот просто засунуть ее в большую матрешку, что будет?.. (Ставит куколку в большую матрешку, закрывает и трясет). А будет погремушка. Я погремушкой быть не хочу и вам, голубчик, не советую. Даже если много-много погремушек вместе соберутся, все равно будет только одна большая погремушка и ничьей родиной она не сделается.

БОРОДАТЫЙ. М-да-а… Занятная вы дама!.. А хотите, я вам спою песню про матрешку-родину? Хорошая песня! У меня гитара есть.

НИНА. Принести?

ЮЛИЯ. Не надо петь.

СТАРУХА. Погоди, Юлька. (Бородатому) Вы что же, сочиняете песни?

БОРОДАТЫЙ. Нет, песню сочинил мой товарищ, лидер нашего движения.

СТАРУХА. Вот как! А что за движение такое, если не секрет?

БОРОДАТЫЙ. Движение Бородатых.

ЮЛИЯ. Час от часу не легче!

СТАРУХА. (Бородатому) А позвольте спросить, за что же выступает ваше движение?

БОРОДАТЫЙ. Мы выступаем против бритых.

СТАРУХА. Да что ж так? Уж и побриться нельзя?

БОРОДАТЫЙ. Бритые разграбили страну. Распродали всю. Даже самолетов не осталось.

СТАРУХА. Ага! Значит, если бритых поменять на бородатых, все наладится?

ЮЛИЯ. Не наладится. Те продали все самолеты, эти все поезда продадут.

БОРОДАТЫЙ. Обидеть хотите?.. Ничего, время нашу правду покажет. А я лучше спою.

ЮЛИЯ. Я уже сказала, что петь не надо.

СТАРУХА. Да почему, Юлька?

ЮЛИЯ. Да потому, Верушка, что устала я от болтунов. Так устала, что плакать хочется. А они все ле зут и лезут со своей болтовней. Их не спрашивают, а они лезут!

БОРОДАТЫЙ. (Юлии) Я уже понял, что я вам не нравлюсь. Могу даже сказать, почему.

ЮЛИЯ. Страшно интересно послушать, но – в другой раз.

БОРОДАТЫЙ. Да я – заноза в вашей совести! Сознайтесь, стыдно удирать-то?

ЮЛИЯ. Стыдно?! Мне стыдно?! Ха! Парень, ты не знаешь, чего мне стыдно! Мне стыдно, что я с тобой на одном языке говорю! Ты понятия не имеешь, сколько я билась для того, чтоб никому не нужно было никуда удирать! Только делала я это молча, пока такие, как ты, болтали, до чего они любят родину, и ходили просить у меня денег на свои движения.

БОРОДАТЫЙ. Так-так… Выходит, я угадал, на что тут ваша охранница намекала! На кого, мол, я тут работаю? (Показывая на свою униформу) Вас ведь Юлия зовут? А Юлнефть, это значит – «Юлия-нефть»? Так что ли?.. Молчите?.. Понятно! В общем, выкачали из родной земли, что могли, и айда – к себе на острова? Учительнице океан показывать?

КСЮША. (Восхищенно глядя на Бородатого) Отпад!

ДАНА. (Вставая, Бородатому) Тебе надо уйти. Очень быстро.

БОРОДАТЫЙ. (Дане) Не заводись, чемпионка: я хотел людей повеселить.

ДАНА. Уже – весело достаточно.

БОРОДАТЫЙ. По тебе не скажешь. Что, тоскливо на чужой земле? Твоя-то чем плоха?

ДАНА. Моя земля – святая. Но я уже не имею мою землю. Ее сожигают и насилуют.

БОРОДАТЫЙ. Кто?

ДАНА. Дикие люди. Безбожные люди приходят с автоматами. Они сожигают храм и смеются. Дикие люди думают, что они сожигают Бога и радуются. Они говорят, что это – их земля, и приходят в монастырь, и гадят и насилуют монахиней. Ты – тоже дикий: хочешь гадить чужой праздник. Уходи сейчас!

БОРОДАТЫЙ. Что ж, празднуйте, если верите, что у вас – праздник. (Уходит в магазин).

КСЮША. Клевый чувак!

ЮЛИЯ. Играй лучше в планшетку, Ксения!

НИНА. (Юлии) Не обижайтесь на него, он – мужик-то нормальный, только сегодня – словно не в себе. Рвало его, бедного, так рвало… Пойду, присмотрю. (Уходит в магазин).

СТАРУХА. Юлька, это – правда?

ЮЛИЯ. Что – правда, Верушка?

СТАРУХА. (Обводя рукой заправочную станцию) Что это все – твое?

ЮЛИЯ. Да. И это, и еще много чего.

СТАРУХА. Я и подумать не могла… Я знала, что ты – деловая женщина, бизнес-леди, но никогда не расспрашивала. Я даже не представляла…

ЮЛИЯ. Что вы не представляли, Верушка? Что я настолько богата? Что я – такая акула?

СТАРУХА. Я не думаю, что ты – акула.

ЮЛИЯ. (С горечью) А напрасно. Я и есть акула.

СТАРУХА. Юлька, ну что ты говоришь?!

ЮЛИЯ. Да, да. И теперь я скажу тост. Вы, Верушка, учили меня самому лучшему, чему вообще можно учить. И я вас люблю, что бы вы обо мне не думали. На ваших уроках я поверила, что моя жизнь будет полна любви и благородных мыслей, как у ваших любимых героинь. Ничего похожего не вышло. Почему-то всю мою жизнь я только и делаю, что давлю вокруг себя разную мразь. Когда мразь слишком крупная, я ее обхожу, накапливаю силы и давлю позже. Я стала танком, Верушка, настоящим танком.

СТАРУХА. Но чего ради? Зачем, Юлька?

ЮЛЬКА. Было зачем, Верушка, было! Танк шел к цели! У меня была цель, и она казалась мне достойной. Я верила, что все здесь смогу перелопатить ради двух простых вещей: пусть люди работают так, чтобы их уважали, и пусть живут так, чтобы уважать себя. Я верила, что знаю, как это все устроить, и верила в свои силы: у меня их было невпроворот. Но, к моему удивлению, всех кругом заботило только одно: поменьше сделать и побольше получить. А еще лучше получить сразу очень много. Лучше всего – украсть. И так – повсюду на этой богом забытой земле. Я увидела, что здесь никому нет дела до уважения к себе – кроме вас, Верушка.

СТАРУХА. Я – не в счет.

ЮЛЬКА. Да – к сожалению. Я долго сражалась за то, чтобы вы были в счет: ваши литературные герои засели во мне крепко! Сражалась, пока не поняла, что ошибалась: те, кого я презираю, очень даже себя уважают – и как раз в точности за то, за что я их презираю. И тогда я сдалась. Этот парень прав: я удираю. И выпить я могу только за то, что вы со мной, Верушка! (Пьет).

СТАРУХА. Бедная ты моя девочка! Ты выбрала не свой путь.

ЮЛИЯ. Вот видите! Вы считаете, что я – хорошая девочка, а мой путь годится только для плохих. Если так оно и есть на этой земле, то на что же ей, бедной, надеяться?

ФОМА. Надеяться на хороших людей надо. У нас хороших людей много.

ЮЛИЯ. Это – точно. Только делать хорошие люди ни черта не хотят. А если и хотят, то боятся. У телевизора сидят хорошие люди. Некоторые шепчутся.

СТАРУХА. Не знаю, Юлька… Я не знаю… Мне очень тебя жалко, правда!.. А ведь было у тебя что-то другое, было, я же помню! Тот твой давнишний друг, Иван: ты была тогда так влюблена, что даже начала писать стихи.

ЮЛИЯ. Иван пропал тридцать лет назад. Исчез без следа. А вы его помните?

СТАРУХА. Как же, удивил он меня: двадцать пять всего, мальчишка еще, а о смерти толкует – да так, словно лучше ее и нет ничего.

ЮЛИЯ. Как странно, Верушка, что вы сегодня вспомнили об Иване! Как это странно!

СТАРУХА. Почему же странно?

ЮЛИЯ. Потому, что полчаса назад мне померещилось, что я его вижу – вот здесь.

СТАРУХА. Померещилось?

ЮЛИЯ. Здесь был какой-то человек с велосипедом – вылитый Иван.

СТАРУХА. И это не мог быть он?

ЮЛИЯ. Не мог. Никак не мог. Иван на пять лет меня старше. Мне – пятьдесят, а этому велосипедисту – не больше двадцати пяти. Но он – точно такой, каким я помню Ивана.

Из магазина выходит Нина.

НИНА. Вам нужно еще что-нибудь? Может, соляночки погрею?

СТАРУХА. (Нине) Как чувствует себя ваш друг?

НИНА. (Смутившись) Да что вы, какой друг…

СТАРУХА. Вы о нем заботитесь.

НИНА. Да я обо всех заботливая… А он вот просил передать, что извиняется.

ЮЛИЯ. Ну и ладно, только б не приходил больше. А вы садитесь с нами. Как вас зовут?

НИНА. Меня Ниной зовут. А вы, правда – наша хозяйка? Всей Юлнефти хозяйка?

ЮЛИЯ. Юлнефти я, правда – хозяйка, но не вам, Нина. Человек человеку – не хозяин.

НИНА. Ну, не знаю… Если хозяин хороший, так и хорошо человеку при таком хозяине.

ЮЛИЯ. Вот-вот… Господи, как же это по-нашему – мечтать о хорошем хозяине!

НИНА. Разве плохо?

ЮЛИЯ. Плохо, Нина, плохо. Кто сам себе – не хозяин, тому нужен плохой хозяин. Необходим! Так оно и выходит, и все – правильно.

НИНА. Не пойму, обижаете вы меня, что ли?

СТАРУХА. Нет, голубушка, нет! Переживает она за вас, горюет, не видите разве?

НИНА. (Юлии) Что ж вам горевать обо мне? Я – человек маленький. Для вас – пылинка.

ЮЛИЯ. (С горечью) Эх, Нина, Нина… Вот вам, Фома Еремеич, вопрос. Перед вами хороший человек – Нина. Думаю, она – очень хороший, добрый человек, каких у нас много, как вы говорите. И вы, конечно, правы. Вы говорите, что надеяться нужно на хороших людей. Боюсь, и тут вы правы. Но скажите мне, Фома Еремеич, что могут хорошие люди, мечтающие о хорошем хозяине?

ФОМА. Такие, как она – соль земли. На таких людях земля держится.

ЮЛИЯ. Еле держится, Фома Еремеич! Еле держится! Уже вон зарастает вся борщевиком!

ДАНА. Юлия, только один Бог может знать, как будет земля держаться. Это – Его воля всегда. Даже моя сгорелая земля зацветет, если Бог захочет. Если я хочу, я могу местить за мою землю, но я не могу держать ее. Ты держишь только себя, если можешь.

ЮЛИЯ. Похоже, что так, Дана. И раз уж Богу плевать на эту землю, буду держать себя.

СТАРУХА. Так! Ну вот что! Сегодня – мой день рожденья, и разговор ваш заунывный я прекращаю. Ничегошеньки мы угадать наперед не можем, хоть лоб расшиби. Вот послушайте, что я вам сейчас прочту. (Открывает сумочку, достает очки и конверт). Никогда этого никому не читала, а сегодня хочу прочесть. Это – письмо Вадима, моего покойного мужа. Написал он его мне перед самой нашей свадьбой. Вам и не снилось, какими тогда мы были горячими! Как мы верили, что устроим новую прекрасную жизнь! Верили, что не будет никаких хозяев, что каждый будет хозяином, и все вместе будут хозяевами. Вот, слушайте. «Верочка моя, любовь моя и надежда! Мы переживаем великое время: зарю новой, ослепительной жизни. Корабль истории разворачивается к миру лазоревому, миру счастия всех людей. Вековая мечта прорвала плотину рабства и неудержимым потоком несет нас к весне всечеловеческой любви – к коммунизму! И моя любовь к тебе, вливаясь в этот поток, ускоряет его бег страстным биением моего сердца. Чем же мне подарить тебя, моя дорогая? Как мне увековечить миг нашей полной близости? Будь я поэт, я подарил бы тебе поэму, трепещущую неведомым восторгом души. Но я – общественный деятель, я – оратор, я – рупор новых, ликующих идей, что парят в небе орлами. И мой дар тебе – моя клятва борца. И, хотя я – не поэт, но клятву эту я, как смог, облек для тебя в стихи:

Верю, настанет оно – счастье всех честных людей!

Неотвратимо грядет мир без богатых и бедных:

Кто обездолен судьбою, те все обретут и воспрянут

К радостной жизни, к любви беззаветной! И эта идея

Стала из всех величайшей и гордым орлом воспарила,

Клекотом грозным вещая смерть буржуазному миру!

Жажду, чтоб слово мое тем клекотом стало орлиным:

Все, что мешает паренью идеи великой – клянусь,

Все сожжено будет в прах ради всеобщего счастья!

Из магазина выбегает Бородатый с топором и бросается к борщевику. Ксюша вскакивает.

БОРОДАТЫЙ. (Борщевику) Опять ты!.. Изрублю в куски, гад!!

НИНА. Да что с тобой такое?!

БОРОДАТЫЙ. (Оборачиваясь) Нина, здесь кто-то прячется и орет… про орла какого-то…

СТАРУХА. Да что вы, голубчик! Я письмо читаю от мужа моего покойного, и он, правда, про орла пишет, но в переносном смысле. Что ж вы так переполошились? На вас лица нет!

БОРОДАТЫЙ. (Опуская топор) Извините, что помешал вашему чтению… Задремал я, привиделось что-то… (Уходит в магазин).

КСЮША. Я тащусь! (Садится, уткнувшись в планшетку).

СТАРУХА. Я продолжу. Осталось чуть-чуть. «Вера, этими неумелыми стихами я клянусь тебе, что мое слово – убежденное, страстное – не даст спокойно спать тем, кто еще цепляется за старое. А вместе мы, слившись нашими молодыми сердцами, зажжем светильник небывалой силы и чистоты и отдадим яркий свет нашей любви коммунистическому движению, чтобы усилить его порыв. И мы будем вознаграждены: обездоленные, измученные, сирые люди расцветут чудесными улыбками и запоют гимны восходящей заре социальной справедливости. Так пойдем же, рука об руку, вперед – к победе над мировой буржуазией! И пусть курится фимиам нашей любви на жертвеннике свободы! Твой Вадик».

НИНА. (Восхищенно) О-ой! Это надо же, какая любовь бывает!..

ФОМА. Да уж, любовь бывает всякая. Да не всякую любовь на бумаге прописать можно.

СТАРУХА. Что это значит, Фома?

ФОМА. Да ты, Вера, известно, очень уж много важности словам даешь.

НИНА. Слова женщине приятно слушать, да только не угадаешь, где враки, а где нет: больно уж верить хочется. А тут так написано, что сразу видно: все – правда.

ФОМА. Да уж… Если кто не силен любовь словами расписывать, тому надеяться нечего.

НИНА. Любовь сама слова находит.

ФОМА. Может, и находит, да не все слова доходят.

СТАРУХА. Слышишь Юлька? Фома ревновать меня вздумал… А ты что молчишь-то?

ЮЛИЯ. Страшное письмо вы прочитали, Верушка. Страшное.

СТАРУХА. Страшное, говоришь? Ну, это теперь – страшно. Тогда страшно не было. Тогда мечта была: никто и близко подумать не мог, что из этой мечты выйдет.

ДАНА. Люди мечтали без Бога. Они мечтали, что земля будет без Бога, а земля не может так. И тогда они насилуют землю. Без Бога ничего нет, ничего не можно, ничего…

ЗАМШЕЛЫЙ. (Навеселе, поет за сценой, как человек, лишенный слуха). А мой тятенька не верил, что на свете есть любовь. Веселый разговор! Взял я саблю, взял я востру и зарезал сам себя…

Входит Замшелый.

Веселый разговор… Ой!.. Люди гуляют!.. Вот это – правильно. Дай бог здоровья, как говорится, всей компании и тому подобное. Меня Лукичом звать. Некоторые Замшелым кличут – ничего, я не обижаюсь.

СТАРУХА. Как-как?! Как вас кличут?!

ЗАМШЕЛЫЙ. Замшелым. (Показывая на свои зеленые прыщи) Вроде как мохом я зарос, замшелый, значит, я. Прыщи по мне такие полезли, от борщевика: борщ я из него варю.

СТАРУХА. Боже мой! Это что – вкусно?

ЗАМШЕЛЫЙ. Вкус – не особенный, но под водку, горяченького, с сольцой – хорошо. А главное – польза моему здоровью исключительная. Борщевиком одним и держусь.

СТАРУХА. Как интересно! И кто же вам прописал такую диету?

ЗАМШЕЛЫЙ. Да уж прописали, чего там… Только про это всухую не поговоришь.

ЮЛИЯ. Садитесь. Налейте себе, чего хотите, чтоб не всухую.

ЗАМШЕЛЫЙ. Не откажусь, коли с уважением. (Садится, наливает водки, пьет).

НИНА. (Замшелому) А что, заезжал к вам парень-то на велосипеде? Иван, вроде?

ЮЛИЯ. Что? Иван?!

ЗАМШЕЛЫЙ. Ну правильно! Заезжал Иван. Отличный парень Иван, уважительный: угостил меня, как положено. Про борщевик со мной… консультировался, уважительно так…

ЮЛИЯ. Постойте! Нина, перед моим приходом здесь у вас был велосипедист, так?

НИНА. Был. Он и с нами про борщевик заговаривал, а я его к Лукичу направила. Немножко он чудной, велосипедист этот, говорит как-то так…

ЮЛИЯ. (Волнуясь) Немножко чудной?! И его зовут Иван? Вы точно помните?

НИНА. Да он сразу себя и назвал. Я потому и запомнила: редко, кто себя назовет, незнакомым-то людям – если трезвый, конечно. А он сходу: «здравствуйте, меня зовут Иван». Нет, вру, по-другому: «мое имя – говорит – Иван». Чудно! А он знакомый вам, что ль?

ЮЛИЯ. Похож на знакомого. (Замшелому) Где он сейчас?

ЗАМШЕЛЫЙ. Кто?

ЮЛИЯ. Иван, с велосипедом! Уважительный!

ЗАМШЕЛЫЙ. Да кто ж его знает… вроде говорил, что поедет… Ну правильно!

ЮЛИЯ. Куда?

ЗАМШЕЛЫЙ. Так куда… Дальше, говорит, поеду. Так и сказал.

ЮЛИЯ. Но куда?! Куда именно дальше?! В какую сторону?!

ЗАМШЕЛЫЙ. (Показав в левую кулису) Туда именно. Куда все.

ЮЛИЯ. Помогите мне, Нина! Мне очень нужен мотоцикл вашего друга. На пару часов.

НИНА. Ой, не даст он…

ЮЛИЯ. Я заплачу сколько нужно!

НИНА. Не знаю… пойду, спрошу. (Уходит в магазин).

СТАРУХА. (Юльке) Что ты задумала, отчаянная твоя головушка?

ЮЛИЯ. Я догоню этого велосипедиста. Я должна его увидеть и посмотреть ему в глаза.

ДАНА. Я не знаю, что ты хорошо управишь мотоциклом, Юлия! Мы должны ехать двое, ты едешь сзади меня!

ЮЛИЯ. Я справлюсь, Дана. Тебе придется остаться с Верушкой.

СТАРУХА. Ну вот еще, придумала! Что я – дитя, что ли? Со мной – Фома, да и люди кругом. Коль уж надо тебе лететь – лети, но не голову же разбить! Пусть Дана к рулю сядет, я тебя очень прошу!

ЮЛИЯ. Хорошо.

ЗАМШЕЛЫЙ. (Фоме) А вас, к примеру, как звать?

ФОМА. Фома Еремеевич.

ЗАМШЕЛЫЙ. Еремеич, значит. А я – Лукич. Будем знакомы?

ФОМА. Будем.

ЗАМШЕЛЫЙ. А что, выпьем, Еремеич? За знакомство?

ФОМА. Я уже выпил. Мне много нельзя.

ЗАМШЕЛЫЙ. Ну, ясное дело! И мне нельзя – стопочку-другую: восьмой десяток уж.

ФОМА. Мне – девятый.

ЗАМШЕЛЫЙ. Да ну?! Ей богу? А так – не видно. Ну, Еремеич, за твое здоровье я должен выпить обязательно, даже вред себе нанесу! Зауважал я тебя полностью.

ЮЛИЯ. (Замшелому) Вы, ради бога, не стесняйтесь, наливайте себе сами и закусывайте.

ЗАМШЕЛЫЙ. Спасибо, дочка, дай бог тебе здоровья. Ну, будь здоров, Еремеич! (Пьет).

Из магазина выходит Нина, подходит к Юлии и, стесняясь, шепчет ей на ухо.

ЮЛИЯ. Ваш друг – не промах. Такой суммы при себе у меня нет, но я переведу деньги сейчас же, если он скажет имя и номер карточки.

НИНА. (Протягивая ей бумажку) Вот.

ЮЛИЯ. (Совершая операцию на айфоне) Дана, пожалуйста, расплатись с Ниной из моего портмоне… Нет, погоди, я сама. (Взяв у Даны портмоне, протягивает Нине деньги).

НИНА. Ой, это вы слишком уж много даете!

ЮЛИЯ. Нет. Деньги могут стоить много, а могут ни черта не стоить. Я буду рада, если они принесут вам радость. Скажите мне сразу, как только поступит перевод, ладно?

НИНА. Конечно! (Уходит в магазин).

СТАРУХА. (Юльке) На что ты надеешься? Допустим, найдешь ты этого человека на дороге. Дальше что?

ЮЛИЯ. Но ведь такое сходство!.. Может быть, это – его сын, и я хоть что-то выясню и пойму, почему Иван тогда так внезапно исчез. Я не могу упустить такой шанс.

ЗАМШЕЛЫЙ. Санш упускать нельзя, ясное дело. От санша все зависит. У меня вот тоже санш был, когда я Панагею увидал. Потому и жив, что санш не упустил!

СТАРУХА. Что вы увидали??

ЗАМШЕЛЫЙ. Панагею.

СТАРУХА. Может быть, панагию?

ЗАМШЕЛЫЙ. Не-е! Панагея она. Такое ее прозвание: Панагея-Скудельница. В борщевике она живет и к старикам является – перед смертью, значит. Кто ее увидал, тому, выходит, помирать пора…

Из магазина выходит Нина, протягивает Юлии ключ от мотоцикла.

НИНА. Вот, езжайте.

ЮЛИЯ. Спасибо! Ксения, ты запрешься в машине и будешь нас ждать. (Передавая ключ Дане) Дана, отвези ее и возвращайся за мной.

Дана уходит, за ней – Ксения, уткнувшись в планшетку. Слышен рев отъехавшего мотоцикла.

НИНА. Да за девочкой-то я бы присмотрела: что ж она там одна-то будет?

ЮЛИЯ. Этой девочке – все до лампочки. Зато хлопот она вам может доставить несказанных. Нина, можно вас попросить еще об одной услуге?

НИНА. Говорите, конечно – что смогу…

ЮЛИЯ. (Протягивая ей визитку) На всякий случай, вот – мой мобильный. Если вдруг я не вернусь засветло, встанет вопрос о ночлеге. Ксения поспит в машине; у Фомы Еремеича – своя машина, а вот куда бы устроить Веру Аркадьевну с ее креслом?

НИНА. За это даже не переживайте: я сама в кафе заночую, и она со мной останется. Езжайте, ни о чем не беспокойтесь и возвращайтесь, когда вам надо.

ЮЛИЯ. Вы – золотой человек, Нина, и я перед вами – в долгу.

НИНА. И никакого тут нету долга. Езжайте: может, и догоните… свою радость.

Юлия уходит. Слышен рев подъехавшего и тут же отъехавшего мотоцикла.

СТАРУХА. Догнать радость? Сказано хорошо, только не придумали еще такой мотоцикл.

НИНА. А кто ее знает, где она тебя ждет, радость-то?

СТАРУХА. Да… только догонять ее ни к чему: радость от человека не бегает. Это человек все куда-то бегает. Бегает, бегает… пока не добежит… до погоста.

ЗАМШЕЛЫЙ. Это – правильно. Чего бегать-то? Все одно туда и прибегешь, к Панагее.

СТАРУХА. Да кто же она – эта ваша Панагея?

ЗАМШЕЛЫЙ. Панагея-Скудельница она. Скудельной землей она, значит, заведовает.

НИНА. Что ж это за земля такая, скудельная?

ЗАМШЕЛЫЙ. А земля эта, девонька – могильная. Что скудельница, что погост, что кладбище – все одно. Только сама-то Панагея в борщевике проживает, вот в чем штука.

СТАРУХА. Откуда вам это известно?

ЗАМШЕЛЫЙ. Так откуда? Сама Панагея мне все и прояснила, как есть.

СТАРУХА. Погодите. Вы сказали: кто Панагею увидал, тот умрет. Так как же вы живы?

ЗАМШЕЛЫЙ. А-а! К тому я разговор-то и поворачиваю. Вот только еще стопочку… (Наливает и пьет) Я, по правде сказать, много выпивать не привычный, но, как Панагею вспомню, стопку налью обязательно. А увидалися мы с нею так. На дворе я, по сумеркам уже, на лавке, значит, сижу, борщевик наблюдаю. И не сказать, чтобы сильно выпимши: обыкновенно – как сейчас, примерно. И на тебе: из борщевика баба выходит, в платочке черном, собой сухощавая. Выходит она спокойная, словно борщевик-то ее и не жалит, и тихо-тихо так мне: я, говорит – Панагея-Скудельница, хозяйка земли скудельной; хочу тебе, Лукич, радость сказать. Ты, говорит, сейчас со старухой своей повстречаешься. А я ей вопрос: как так повстречаюсь, ежели старуха моя тому уж семь годов, как на кладбище располагается? А она мне: так и ты, Лукич, помираешь ведь! Ну, я-то не растерялся и спрашиваю, вежливо: так, мол, и так, нет ли возможности встречу мою со старухой моей отложить, и эту самую радость мою чуток позадержать? А она и говорит: встречу отложить никак нельзя, а можно отменить насовсем. Такое, мол, только один раз предлагается: коли сейчас не помрешь, то уж со старухой со своей никогда не повстречаешься. Удивилась еще: старики-то, мол, все соглашаются. Ты, говорит, Лукич – первый такой. Хочешь еще пожить – поживи, но смотри: питаться будешь одним борщевиком. Ну, тут я струхнул маленько и спрашиваю: что ж, и водки нельзя? А Панагея-то улыбнулась, ласково так, и красивая сделалась, словно икона: водки, говорит, можно! На том и порешили. Так что, диета моя прописана мне окончательно. Вот.

ФОМА. Присниться всякое может, тем более, когда выпимши.

ЗАМШЕЛЫЙ. Обижаешь, Еремеич! Какой тут сон? Как сейчас ее вижу! Старуху мою не помню, какая она на лицо была, а эту ни в жисть не позабуду! Какой тут сон, Еремеич?

СТАРУХА. (Замшелому) Вы уж не обижайтесь: Фома Еремеевич – недоверчивый человек и привидений не признает. Я с ними тоже, правда, не встречалась, но думаю так, что знаем мы на свете не все, а скорей всего – и вообще очень мало. И скажу тебе, Фома, хоть ты уже и взрослый, но на всякий случай: если тебе чего-то не видно, нельзя быть так уж уверенным, что этого вовсе нет.

ЗАМШЕЛЫЙ. Вот это – правильно!

ФОМА. Что ж – мне не видно, а ему видно?

СТАРУХА. Знаешь, Фома, со мной такие вещи стали случаться, что и не знаю, как сказать… Я похожа на безумную?

ФОМА. Что ты, Вера, ты – всех умных умнее.

СТАРУХА. Ну так вот: ко мне кое-кто будто приходить стал и разговаривать со мной.

ЗАМШЕЛЫЙ. Ну вот! Правильно! А я что?

ФОМА. Кто к тебе приходит, Вера?

СТАРУХА. Бывает, что я мужа своего вижу, Вадима – вот, как тебя сейчас. И спрашиваю его, и отвечает он мне ясно. И никакой это не сон: я могу в это время сахар в чае помешивать и ложечкой звенеть.

ФОМА. Выходит, мерещится тебе?

СТАРУХА. Мерещится?.. Легче всего сказать, что мерещится. Часто что-то мерещиться стало… Но Вадим – это бы еще полбеды: случаются у меня и другие гости, каких я живьем никогда не видела. Александр Сергеевич, например, побывал у меня недавно.

ФОМА. Пушкин, что ль?

СТАРУХА. Если б он сам не сказал, что он – Пушкин, я б его и не узнала: не похож он на свои портреты. И знаешь, о чем он говорил со мной?

ФОМА. О чем же?

СТАРУХА. А, представь – о пустяках всяких: о моем здоровье, о погоде… Меня по имени-отчеству величал, а себя просил Сашенькой называть, либо Сашкой. Шутил, смеялся, а потом сказал: «Не удалось мне старость прожить. Старики что-то знают, чего я не узнал. Когда умираешь, ничего уже больше нового с тобою не происходит, кроме лишь одного».

ФОМА. Кроме чего?

СТАРУХА. Не сказал он, а я не спросила. Думала тогда, что поняла, а теперь не вспомню.

ФОМА. Сон – и есть сон.

СТАРУХА. А Фома – и есть Фома!

ФОМА. Пройдусь я, вот что!

ЗАМШЕЛЫЙ. Куда ты, Еремеич?

ФОМА. По делу. (Уходит).

ЗАМШЕЛЫЙ. А, ну это – правильно.

НИНА. (Старухе) Обижается он, что ль на вас?

СТАРУХА. Обижается. Бывает. Что тут сделаешь? Он меня любит, а любовь обидчива.

ЗАМШЕЛЫЙ. А я вот не обижаюсь: Замшелый и Замшелый. Зато – жив-здоров. А иной – и не замшелый, а помер. Вот и рассуди…

СТАРУХА. (Замшелому) Так вы говорите, что овдовели семь лет назад?

ЗАМШЕЛЫЙ. Ну правильно: восьмой год пошел.

СТАРУХА. А у меня вот уже – семьдесят восьмой… И вы не помните лицо вашей жены?

ЗАМШЕЛЫЙ. Лицо позабыл. Фигуру помню: сухощавая. А лицо – как вспоминать примусь – ничего: блин перед глазами и все. А фигурой-то она была как бы навроде Панагеи.

СТАРУХА. Навроде Панагеи, говорите? Так вы, наверное, жену свою и видели!

ЗАМШЕЛЫЙ. (Крестясь) Избави, боже! С чего бы это Клавдия моя назвалась Панагеей?

СТАРУХА. Ну, кто знает, решила над вами подшутить. Нет?

ЗАМШЕЛЫЙ. Да не шутница она была, какие шутки! У нее не забалуешь! Не-е! Я Панагею видел.

СТАРУХА. А вы все же подумайте, вспомните хорошенько: не жена ли это ваша была?

ЗАМШЕЛЫЙ. (Растерянно) Не-е… Какая жена? Старуху-то мою Клавдией звать…

СТАРУХА. Нина, голубушка, а что, если я попрошу вас со мной прогуляться?

НИНА. Ой, да о чем разговор, поедемте! (Запирает кафе и увозит Старуху в каталке).

ЗАМШЕЛЫЙ. (Один) Это что ж… моя старуха Панагеей заделалась? За какие заслуги? (Подходит к борщевику и кричит). Панагея!.. Панагея!.. Панагея!

Из магазина выходит Бородатый с гитарой.

БОРОДАТЫЙ. Ты чего орешь, Замшелый, мать твою налево?

ЗАМШЕЛЫЙ. Ой, ё!.. Мужиком обернулась! (Опустившись на колени, крестясь) Христом-богом, правду скажи: ты – Клавдия?

БОРОДАТЫЙ. (Поднимая его с колен) Замшелый, ты хоть иногда закусываешь?

ЗАМШЕЛЫЙ. А, это – ты, борода…

БОРОДАТЫЙ. (Усаживая его за стол) И куда же это все подевались? Матрешку мою бросили… Только я песню спеть хотел, и нет никого. От тебя, небось, сбежали?

ЗАМШЕЛЫЙ. А чего от меня бегать?

БОРОДАТЫЙ. Как чего? Смотреть на тебя страшно, вот чего. Жрешь всякую гадость – зазеленел вон весь. Ты закусывай, давай.

ЗАМШЕЛЫЙ. Я только борщевиком закусываю. Щас приду, борща согрею, и – порядок.

БОРОДАТЫЙ. Тьфу! (Наливает себе).

ЗАМШЕЛЫЙ. Ты уж и меня уважь, борода.

БОРОДАТЫЙ. А тебе не хватит?

ЗАМШЕЛЫЙ. Не-е! Ты, парень, не думай: это я с первой стопки – навеселе, а со второй – обратно тверезый, нужна третья. И вот так – все время: туда-сюда. Так что уважь.

БОРОДАТЫЙ. (Наливает ему). Ладно. Давай, Замшелый, выпьем, что ль, за отечество наше. Чтоб оно жило.

ЗАМШЕЛЫЙ. Это – правильно. (Чокаются, пьют). Не пойму только, кто угощает-то?

БОРОДАТЫЙ. А угощает нас с тобой, отец, очень-очень богатющая дамочка. Одолжил я ей мотоцикл на пару часов: говорит, заплачу, сколько скажешь. Я давать-то не хотел, но, думаю, дай хоть покуражусь над ней. Ну и заломил – аж две цены самого мотоцикла.

ЗАМШЕЛЫЙ. Ну правильно, а чего!

БОРОДАТЫЙ. Так что ты думаешь: дала! Глазом не моргнула!

ЗАМШЕЛЫЙ. Да ну?! Так ты, выходит, при деньгах? С тебя угощение, борода!

БОРОДАТЫЙ. (Наливая себе и ему) Я вот что думаю, отец. Про Движение Бородатых я тебе уже рассказывал, ты – человек из народа, нам свойский, нас понимаешь.

ЗАМШЕЛЫЙ. Ясное дело.

БОРОДАТЫЙ. Движение наше набирает силу с каждым днем. Мы близки к тому, чтобы взять власть в свои руки. Одна проблема: средств у нас мало. А вот если к этой дамочке подойти с правильной стороны, то может выйти большая польза… для страны. (Пьют).

ЗАМШЕЛЫЙ. Ясное дело. А какая у ей сторона правильная, вот вопрос?

БОРОДАТЫЙ. Как какая? Женская, конечно. Понимаешь, о чем я?

ЗАМШЕЛЫЙ. Как не понять? Твое дело – молодое. А ежели стране польза, так чего ж…

БОРОДАТЫЙ. Эх, ее бы денежки – да в наше движение, мы бы страну одним махом подняли. Можно сказать, на дыбы.

ЗАМШЕЛЫЙ. Ты парень, главное, не тушуйся: баба она складная и в соку. Давай, за это!

БОРОДАТЫЙ. Давай, отец. (Наливает себе и ему). За бородатых! Долой бритых!

ЗАМШЕЛЫЙ. Долой! (Пьют).

БОРОДАТЫЙ. Эх! Спою! Хоть тебе, отец, да спою про матрешку-родину. Хороша песня, слушай. Умный человек сочинил, лидер наш. Это, считай, наш гимн – бородатых. (Поет, бренча на гитаре; Замшелый встает).

Налей-ка беленькой,

Споем, ребятушки:

Матрешка-девонька —

В матрешке-матушке,

И все, одна в одну —

В матрешке-родине.

Вот только родину

Переуродили.

Ой, люли-люли-ля!

Уж деды с бабками

Ее курочили,

Матросам с Балтики

Отдали в очередь:

Все карлой-марксою

Ее брюхатили

Народных масс ее

Доброжелатели.

Ой, люли-люли-ля!

Чтоб родила народ

С сознаньем классовым:

Уж он свое возьмет

В порыве массовом!

Эх, только б сколотить

Всем буржуям гробы,

Да поскорей дойтить

До коммунизьма бы!

Ой, люли-люли-ля!

Чтоб разом прекратить

И сеять, и пахать —

Чтоб только жрать, и пить

И снова наливать.

Налей-ка беленькой,

Вздохнем, ребятушки:

Досталось девоньке,

Досталось матушке.

Ой, люли-люли-ля!

Бедняжка-родина

Кровилась, корчилась,

Никак не родила —

Едва не кончилась.

И рассекли ей пуп

Сеченьем кесаря

И извлекли, как труп,

Бухого слесаря.

Ой, люли-люли-ля!

Зрачком расширенным

Глаз тупо зырился,

Стаканом стыренным

Карман топырился.

Эх, гряньте пушки нам,

Что в нем – спасение

И выше Пушкина

Его значение.

Ой, люли-люли-ля!

Ему б с утра принять:

Чай, не учить-лечить,

Должны же вы понять —

Ему деталь точить!

Он в праздник первый шел,

Чуть свет, голосовать,

Пока он мог еще

В щель бюллетень совать.

Ой, люли-люли-ля!

И с этих бюллетней

Пошла такая власть,

Что стало грех при ней

Прожить и не украсть.

Плесни-ка беленькой,

Газуй, ребятушки:

Поможем девоньке,

Поможем матушке!

Ой, люли-люли ля!

(Пляшут).

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДЕЙСТВИЯ

Второе действие

Первая картина

Декорация та же. Вечер. Входит Фома с пледом подмышкой, везя в кресле-каталке Старуху.

ФОМА. Ты уверена?

СТАРУХА. Ночь будет теплой. Нина, кажется, уснула, и незачем ее тревожить: посплю под звездами.

ФОМА. (Закутывая ее пледом) А ну, забредет кто-нибудь? Люди разные бывают.

СТАРУХА. Кто бы ни забрел, какой прок ему во мне? Оставь уже плед в покое.

ФОМА. Хочу, чтоб тебе тепло было.

СТАРУХА. Тебе просто нравится меня трогать.

ФОМА. Это – правда, Вера. Мне нравится. Не уезжала бы ты, а? Как я без тебя буду?

СТАРУХА. А со мной как ты будешь? Мне нянька нужна, а кто мне ее теперь наймет?

ФОМА. Я сам за тобой ходить буду. Я все могу для тебя делать. Я – еще сильный: могу тебя на руках носить.

СТАРУХА. Мне жизни совсем немножко осталось, Фома. Зачем тебе меня хоронить?

ФОМА. Если б я тебя схоронил, я бы скоро за тобой в землю и ушел. Все думал, хоть в одной земле с тобой лежать буду, а ты уезжаешь невесть куда. Дался тебе этот океан.

СТАРУХА. Океан – это не любопытство мое. Это… как бы тебе сказать… Океан – это будет выдох мой последний. Я набрала в грудь слишком много воздуха и никак не выдохну. Никак не найду дверь, чтобы выйти. А увижу океан и уйду… в безбрежность. И уйду счастливая. Поедем с нами, Фома, и будет так все хорошо, правда!

ФОМА. Куда ж я поеду?.. У меня и документов-то нет заграничных.

СТАРУХА. Ну вот! Ты же сам и отказался! Юлька бы все устроила. Гордость, Фома – не для стариков. Роскошь это для нас ненужная.

ФОМА. Да какая гордость? Стыд у меня есть и все.

СТАРУХА. Получается, что у меня стыда нет.

ФОМА. Да ты-то ей – не чужая, Юльке твоей. Ты, можно сказать, жизнь ей дала, если разобраться. Ты для нее – почти, как мать, а, может, и поболее. Ты и мне жизнь дала, Вера, хоть и по-другому. Сила у тебя такая есть. Вот я при тебе и живу. Да видно, зажился. Незачем мне и жить-то теперь.

СТАРУХА. Зачем мы живем, боюсь, не нам знать, Фома. Только мне уж возврата нет.

ФОМА. Есть возврат, как – нет? Вон, встречная полоса – свободная. Пересажу тебя в мою машину, развернемся и – домой. Поедем назад, Вера, доживем вместе, а?

СТАРУХА. Поздно уже… Тебе нужно отдохнуть, Фома. Иди, поспи. И мне дай. А там, глядишь, Юлька вернется. Может, скоро поедем все. Надо поспать.

ФОМА. (Свинчивая матрешку) Выходит, бросаешь ты меня. Спокойной тебе ночи, Вера. (Уходит).

СТАРУХА. (Одна) Бросаю… Я его бросаю! (Пожав плечами). Господи… Господи! Сроду к Тебе не обращалась и не знаю, есть ли Ты вообще. А если Ты есть, то ничем Ты нас так не казнишь, как любовью. И ничем так не милуешь, как любовью. Чего Ты хочешь от нас? Чего ждешь?

Шевелится борщевик. Из него возникает человеческая фигура, напоминающая Пушкина, и забирается на пьедестал.

Кто там?.. Кто вы?

БОРЩЕВИК. Я – борщевик.

СТАРУХА. Борщевик?!.. Но почему вы похожи на Пушкина?

БОРЩЕВИК. Я расту из земли, где много людей лежат. Те, кто еще – на земле, видят и слышат во мне каждый свое – что кому ближе. А попросите – явлюсь, кем угодно.

СТАРУХА. Да нет уж, оставайтесь Пушкиным! Меня это очень даже устраивает, дорогой вы мой Александр Сергеевич!

БОРЩЕВИК. Вера Аркадьевна, я же просил вас!

СТАРУХА. Хорошо, хорошо! Коль ты так настаиваешь, буду звать тебя Сашкой. Ну, и зачем ты забрался на этот пьедестал? Захотелось пошалить?

БОРЩЕВИК. Это же – мой пьедестал. Здесь прежде был клуб деревенский;

Я перед входом в цилиндре стоял, на трость опираясь.

СТАРУХА. Здесь был колхозный клуб?

БОРЩЕВИК.

Да, и, представьте – с колоннами, а на фронтоне, над ними —

Феб с колесницей! Изваяны все мы были из гипса:

Я, с моей тростью, и Феб и четыре коня пышногривых.

С гипсом самим, однако же, что-то неладное было:

С Фебом у нас носы отвалились спустя уже месяц.

Следом он вожжи свои уронил, а кони – копыта.

А уж когда у цилиндра поля отломились, то скоро

Птичий помет закрыл мне лицо совершенно, и стало

Перед народом неловко стоять мне с загаженной рожей.

К счастью один из коней, рухнув с фронтона удачно,

Голову снес мне, и птицы ко мне интерес потеряли.

СТАРУХА. (Смеется) Бедный Сашка! А что это ты гекзаметром изъясняться вздумал?

БОРЩЕВИК. Не по душе вам гекзаметр? А ямбом шестистопным позволите?

СТАРУХА. Это – как твоей душе угодно. А с клубом-то что? Куда он делся!

БОРЩЕВИК.

О! С клубом этим что-то чудное творилось:

То ль дождь, то ль засуха, то ль зимний хлад в ночи

Тому виной, но штукатурка отвалилась,

И стали пропадать из клуба кирпичи.

И вот колонны уже начали трещать,

И клуб стал медленно, но грозно наклоняться.

И тут приехало начальство – покричать

На вольном воздухе, да водкою размяться.

«У вас же клуб – кривой! Кто строил, вашу мать?!» —

Начальник возопил, мгновенно багровея.

«Нагнутый этот клуб – немедленно сломать

И новый выстроить, да только чтоб – ровнее!»

Ему и говорят: мол, строить-то мы рады,

Да денег нет у нас – как строить-то без них?

Начальник отвечал: «Работать лучше надо!

А то, что денег нет, так – не у вас одних».

Дозволив проводить к столу свою персону,

Одобрил, помычав, расставленную снедь,

И милость оказал, отведав самогону

И важно обещав о деньгах порадеть.

СТАРУХА. Я поняла: старый клуб снести велели, а на новый – денег не дали?

БОРЩЕВИК. Не угадали! Денег-то дали. Да те, кому дали, строить не стали. Себе отсчитали, а половину отдали – тем, которые им дали. На том и стоят родимые дали.

СТАРУХА. Сашка! Ты – хоть и молод, да – гений, тебе тайны открыты. Может, скажешь мне: за что – все это? За что мы так наказаны? Скажи! Можно и в прозе, без балагурства.

БОРЩЕВИК. Да, стихи – вещь глупая. Это – вроде чесотки… А вы меня удивили!

СТАРУХА. Чем это?

БОРЩЕВИК. Наивностью вашей. За что наказаны? Да помилуйте: земля, по которой вы ходите, переполнена невинно убиенными, кровью невинной пропиталась насквозь. А от пролития невинной крови родится безумие. Уже сама земля сходит с ума и родит один борщевик. Чего же ждать от людей?

СТАРУХА. Невинная кровь?.. Да неужели, правда, есть Тот, кто за это накажет?

БОРЩЕВИК. Почему вы сомневаетесь, Вера Аркадьевна? Вы же спросили, за что наказаны, значит – уверены, что есть, кому наказать. Вы не верите, что верите?

СТАРУХА. Как поверить, Сашка, как? Вот ты – видел Его?

БОРЩЕВИК. Бога?

СТАРУХА. Да.

БОРЩЕВИК. Невозможно видеть То, что живет везде и во всем. Однако же и невозможно не видеть. Сокровенное бывает таким откровенным, а видимость такой ложью, что мир выворачивается наизнанку. Вернее, оказывается, что он был вывернут.

СТАРУХА. Я теперь думаю о том же, да не больно-то получается. Меня, видишь ли, крепко научили, что нет никого над человеком, потому что и быть не может. Да и детям я говорила так же. Я учила их, что честь, мужество, благородство, щедрость – это их собственное достояние, и только им самим и решать, как этим распоряжаться. Случалось, что они меня удивляли, и тогда казалось, что будто кто-то все-таки распорядился за них. Но я объясняла это собственной глупостью насчет человеческой природы. Я привыкла считать Бога темным суеверием, а веру в Него – чем-то отжившим, смешным и даже вредным.

БОРЩЕВИК. Так теперь вы поняли?

СТАРУХА. Нет, Сашенька, я не поняла. Что льется невинная кровь, я знала. Хорошо знала. Но почему за нее наказаны все? Разве все повинны?

БОРЩЕВИК. Наказываются только повинные. Если наказаны все, то все и повинны.

СТАРУХА. И я?

БОРЩЕВИК. И вы, Вера Аркадьевна, коли уж чувствуете себя наказанной. Вы не пролили крови, но с тем, что кровь лилась, вы жили. В желании жить обвинить нельзя, но вина от обвинения не зависит. Вина – это чувство. Случаются страшные времена, когда можно только умереть, чтобы не чувствовать вины.

СТАРУХА. Какой вины?

БОРЩЕВИК. Вины молчания. Вины страха.

СТАРУХА. Но мой Вадим! Он был само бесстрашие! Он был сама искренность, сама доброта и сострадание к обездоленным и угнетенным! За что же он наказан?

БОРЩЕВИК. А он и не наказан. Он – из тех, кто выбрал смерть.

СТАРУХА. Так я и думала. Он наказал меня: бросил на долгую одинокую жизнь…

БОРЩЕВИК. Не стоит его винить, Вера Аркадьевна: он нуждался в искуплении.

СТАРУХА. В искуплении?! Вадим невинен, как ребенок! Что ему было искупать?!

БОРЩЕВИК. Я не могу говорить о чужой совести – только о своей собственной.

СТАРУХА. Да, Сашенька, конечно. Прости дуру бестактную… И спасибо тебе! Спасибо, милый!

БОРЩЕВИК. За что?

СТАРУХА. За все. За все, что о тебе знаю. За чувства добрые… что лирой пробуждал.

БОРЩЕВИК. Да, тем долго был любезен я народу, но ничто не вечно. Я потихоньку ухожу в забвение, как все человеческое. Моя совесть – не сплошь белый снег, но, в общем, мне повезло… Да, я дерзил царям и над попами хихикал – к делу и не к делу, да и безобразил всяко, чего уж там… Но никогда бы, никогда, повеса и крамольник Сашка Пушкин не обрадовался бы убиению невинных. И даже, заметьте, ради спасения всех обездоленных и угнетенных – нет, не радовался бы. Покоя вам, дорогая Вера Аркадьевна!

Фигура спрыгивает с пьедестала и исчезает в борщевике.

СТАРУХА. (Одна) Куда же ты, Сашенька?.. Куда ты?.. Ушел… Ушел.

Из кафе выходит заспанная Нина.

НИНА. Ой, да что ж вы меня не кликнули-то? Я вас ждала-ждала, да задремала. Давайте, завезу вас в помещение.

СТАРУХА. Ни в коем случае, голубушка! Ночь так тепла, а звезды так ласковы! Мне тут – чудесно: гости ко мне приходят; говорю, с кем хочу и о чем хочу.

НИНА. Как так, гости? Это – во сне, что ль?

СТАРУХА. Во сне, милая, во сне… Скажите мне, вы Пушкина читали?

НИНА. Ну как – конечно, а как же: в школе проходили.

СТАРУХА. Ах, ну да… Как это я не сообразила…

НИНА. А вы почему спросили – про Пушкина-то?

СТАРУХА. Знаете, Нина… он ведь – не просто гениальный поэт: есть и другие гениальные… Но он, Нина… он нас с вами говорить научил… и думать. И даже – стыдиться… Мы не замечаем, что говорим и думаем – хоть капельку, а как Пушкин. Нам очень, очень повезло, что именно он научил нас, потому что он – очень хороший человек. Почитайте его, ну хоть немного, пожалуйста!

НИНА. Да когда ж мне? Со смены придти, сына покормить, спать уложить, да самой на подушку упасть: разве есть мне время книжку-то открыть, что вы!

СТАРУХА. Да, ничего не вышло… Ничегошеньки!

НИНА. Это – про что это вы?

СТАРУХА. А про то, что обездоленные воспрянут и гимны запоют… Какие уж тут гимны! Книжку открыть некогда – до гимнов ли! Вот тебе и скорбный труд, и дум высокое стремленье… А жил-то как недолго! Господи, как же недолго: мальчишка совсем!..

НИНА. Не пойму я: про мужа вы своего или про Пушкина?

СТАРУХА. Я-то?.. Да, пожалуй, и про Пушкина.

НИНА. Так застрелили его, вроде?

СТАРУХА. Застрелили… А какая разница? Он сделал, что должен был, и ушел. А, может быть, понял что-то, и его отпустили. Кто-то отпускает человека из жизни, либо нет.

НИНА. Бог?

СТАРУХА. Не знаю. Может быть. Меня вот всё не отпускают. Чего я не сделала? Какой урок я еще не выучила?.. Нина, а вы могли бы убить?

НИНА. Да что вы такое говорите?!

СТАРУХА. Нет, нет, я неверно спросила. Лучше так: за что могли бы вы убить человека?

НИНА. Да не смогла бы я ни за что в жизни! Да неужели вы бы смогли?!

СТАРУХА. Я не знаю. Я не знаю, смогла бы я или нет. Но я очень хотела убить, Нина. Очень! Я и сейчас, когда думаю о тех, кто уничтожил моего Вадима, я очень хочу их убить. Я никогда их не знала. Наверное, они уже все мертвы, но я бы убила их еще раз.

НИНА. Что же вы пережили-то, господи! Да что же это жизнь делает такое, а?.. Но убить… Как же рука-то подымется? Нет, не смогла бы я. Нет!

СТАРУХА. Ну и хорошо. Отдыхайте, Нина, идите, поспите, доброй вам ночи.

НИНА. И вам. Вы уж, если что, покричите мне, я услышу. (Уходит в кафе).

СТАРУХА. Непременно, непременно, голубушка…

(Слышится Adagio из Второго Концерта Сергея Рахманинова).

(Одна) Невинная кровь… Невинно убиенные… Сколько же вас тут спит кругом? И ты, мой Вадим – среди них, невинно убиенный… Что, если и вправду земля чувствует и помнит? Иногда мне чудится, что деревья думают, только очень медленно. Может быть, все, что растет из земли, это – ее думы? Думы земли? Леса – ее поэмы? Луга – ее песни? А борщевик – ее безумие? Мы – мелкие букашки на теле земли. С чего бы ей быть глупее нас?..

Крадучись, входит Ксюша и тихо стучит в дверь магазина.

Ох, девочка! Я – хоть слышу, хоть не слышу, а что я сделаю? Ничего. А вот если другая женщина услышит, как ты стучишься к ее мужчине?

КСЮША. А мне – по барабану.

СТАРУХА. Прекрасно! Бей в барабаны, любовь безрассудная!.. А были ведь и у меня ночи, когда я, девчонка, едва держалась, чтобы к жениху не убежать, чтобы в дверь его кулаками не замолотить со всей страсти девичьей.

КСЮША. Да вы гоните!

СТАРУХА. Да нет, правда, чего уж теперь… Тогда бы, конечно, никому не призналась, а ведь на стенку лезть хотелось: сядешь на кровати, коленки обхватишь, едва не кричишь, да мать с отцом разбудить боязно.

Дверь магазина открывается; на пороге – Бородатый. Ксюша шмыгает внутрь магазина; дверь закрывается.

Ох, девочка, девочка, что ж я матери твоей скажу?.. А что тут скажешь? Жизнь не остановить. И уж не мое это дело – точно. Долго ли этой девочке радоваться? Что ее ждет?.. Эх, Вадим, Вадим… Вадим!.. Вадим!!..

Шевелится борщевик. Из него возникает мужская фигура в гимнастерке и встает у пьедестала.

Это – ты?!

БОРЩЕВИК. Да, Вера, это – я, муж твой.

СТАРУХА. (Вставая с кресла) Здравствуй, Вадим! Я совсем уже стара. Не дойти мне до тебя.

БОРЩЕВИК. Не мучай себя, Вера, сядь. Обнять ты меня все равно не сможешь. Я давно уже стал землей. А теперь я – борщевик говорящий… Ты скучала по мне?

СТАРУХА. Всю жизнь! Всю мою жизнь! Я и сейчас скучаю.

БОРЩЕВИК. Прости меня. Прости!

СТАРУХА. За что?! За что мне прощать тебя?

БОРЩЕВИК. Я мог бы не умереть, если бы вовремя принялся лгать, как все.

СТАРУХА. Но ты бы изменил себе. Какой в этом смысл? Тогда это был бы уже не ты.

БОРЩЕВИК. А ты бы разлюбила меня, если б я стал другим – ради жизни с тобой?

СТАРУХА. Я не знаю… Но мне нечего тебе прощать, Вадим.

БОРЩЕВИК. Есть, Вера… Есть кое-что, чего я не смог себе простить. В этом – все дело.

СТАРУХА. Да в чем?!

БОРЩЕВИК. Тебе уже говорили…

СТАРУХА. Сашка?!

БОРЩЕВИК. Это – все равно… Не важно, кого ты видела. Ты поняла, о чем говорилось?

СТАРУХА. Нет. Он говорил об искуплении. Что я могла из этого понять? Разве ты мог носить в себе что-то, чего бы я не знала?.. Ты мог что-то скрыть от меня?

БОРЩЕВИК. Я слишком поздно понял, что все – ложь. Все – кроме нашей любви.

СТАРУХА. Неужели тебе и сейчас трудно мне сказать? Ты мучаешь меня!

БОРЩЕВИК. Нет на моих руках ничьей крови, нет! Но она… все равно, что есть на мне.

СТАРУХА. Нет! Нет, я не верю!

БОРЩЕВИК. С той крови все и началось – вся эта ложь. Она была самой первой – та кровь. Не я пролил ее, но я был рад ей, Вера, я пережил радость и облегчение, когда она пролилась, и всех вокруг звал радоваться. Я говорил: теперь, когда с ним покончено, мы обязательно выиграем нашу битву за счастье всех людей. Раз его больше нет, то и старому миру – конец, потому что он был лицом старого мира, и старый мир цеплялся за него.

СТАРУХА. Так ты говоришь о царе?

БОРЩЕВИК. Да. О царе. Я верил, что его нужно убить, потому что нужно было убить саму мысль о возврате к миру порабощения человеческого. Я был совсем еще мальчишкой. Я не знал, что нельзя построить любовь на ненависти, а жизнь на смерти. Это – ложь. И на лжи никак не построить правду. И я не знал тогда тебя, а ты была еще ребенком… Но однажды, когда я посмотрел в твои чистые девичьи глаза, забыв обо всем, меня вдруг словно кто-то хлестнул по лицу. И, знаешь, как видение промелькнуло: встали они перед глазами у меня – те самые барышни, дочери царские расстрелянные, в воротничках белых. В детстве я их в газете видел, всех на одной фотографии. И вот я с тобой говорю, а они будто глядят на меня – твоими ясными глазами и спрашивают: за что, Вадим? За что? А из-за юбок их будто мальчишечка выглядывает, братик их, царевич, что в одну яму с ними упал… Страшно, Вера! Потом сниться мне это стало. И пошла по сердцу трещина. Виду я не показывал, а только сильнее кипел об устройстве новой жизни: очень уж нужно было верить, что не напрасно все!

СТАРУХА. И что обездоленные, сирые люди расцветут чудесными улыбками и запоют гимны восходящей заре справедливости?

БОРЩЕВИК. Да, я страстно желал этого! Ты смеешься надо мной?

СТАРУХА. Я жалею тебя, Вадим. Зачем ты прятал от меня твою боль? Неужели стыдился? Я помогла бы тебе, вылечила. Разве бывает жизнь без ошибки?

БОРЩЕВИК. Видишь ли, Вера, эта ошибка – такая, что от нее заведется в душе личинка, поначалу незаметная, а потихоньку высосет из тебя радость, нагадит в тебе и вырастет в жирную гусеницу. Эту гусеницу ты и рад бы из себя вытошнить, да – никак. И мечтаешь, чтобы поскребли душу мочалкой, да отмыли бы. Только кто ж отмоет? Молиться не обучен был, да и как молиться, если всю жизнь с Богом воевал?

СТАРУХА. Вадим, милый, да зачем же такое страдание в себе таить? Сама не молилась, но не может того быть в природе, чтобы человеку прощения не было, коли он просит его!

БОРЩЕВИК. Да не честно это, Вера, пойми: просить у того, кого отвергал, как врага. Молитва богоборца не просто смешна, это – трусость изменника.

СТАРУХА. Бедный ты мой! Бедный!

БОРЩЕВИК. А ты знаешь, какое возникает чудесное мечтание, когда мерзкая гусеница выедает тебе нутро?

СТАРУХА. Господи! Господи!

БОРЩЕВИК. Прекрасное мечтание! Мечтание о муке! Мучиться, чтобы гусеницу свою замучить! И умереть, чтобы она умерла!.. Ты плачешь, Вера. Плачь, святая душа!

СТАРУХА. И поэтому ты умер?!

БОРЩЕВИК. Выходит, что так: меня оклеветали, но я и не пытался себя защитить и не сказал ни слова в оправдание. Я хотел все принять и претерпеть столько, сколько мне будет дано претерпеть. Я претерпел и умер спокойным.

СТАРУХА. И я ничего не знала! Ничего!

БОРЩЕВИК. Ты можешь простить меня, Вера? Только это теперь важно.

СТАРУХА. Да мне ли тебя прощать – тебя, столько выстрадавшего? Конечно, я прощаю!

БОРЩЕВИК. Ты хочешь пойти со мной?

СТАРУХА. Куда?

БОРЩЕВИК. Ты хочешь быть со мной вовеки?

СТАРУХА. Конечно! Почему ты спрашиваешь?

БОРЩЕВИК. Тогда идем. Ты можешь уйти со мной, но только теперь. Такое предлагается один раз. Если жизнь сейчас удержит тебя, ты уже со мной не встретишься.

СТАРУХА. Я хочу быть с тобой, Вадим! Конечно, хочу, дорогой мой! Я иду к тебе! (Встает). Одно только тревожит меня… Только одно: что будет с Фомой?..

БОРЩЕВИК. Тебе решать, Вера.

СТАРУХА. Так хорошо уйти сейчас с тобой, Вадим! Господи, как хорошо и совсем не страшно! Я не думала, что это может быть так прекрасно. Я подойду к тебе: ты ведь возьмешь меня за руку, правда? (Медленно идет к борщевику).

БОРЩЕВИК. Да, Вера. Я возьму тебя за руку, и ты уже не вернешься.

СТАРУХА. И не нужно! Зачем? Я так долго здесь была… Вот только как же Фома – без меня? Как же бросить его? Он умрет без надежды: он не понимает… Он не знает…

БОРЩЕВИК. Мы все уходим. И всегда кого-то бросаем. (Свет постепенно гаснет).

СТАРУХА. Да. Ты бросил меня; я бросаю его, и все – правильно. Конечно! Мы и в смерти думаем только о себе. Ну до чего же мы малы, Господи! Мы – совсем дети. Но чьи? Чьи мы дети? Где же рука твоя? Где твоя рука?!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КАРТИНЫ ВТОРОГО ДЕЙСТВИЯ

Вторая картина

Декорация та же. В своем кресле неподвижно сидит Старуха с закрытыми глазами. Светает. Слышен рев подъехавшего мотоцикла. Входит Дана, всматривается в лицо Старухи, касается ее, вздрагивает, крестится и начинает петь пасхальный светилен на сербский напев. Входит Иван с велосипедом, слушает.

ДАНА. (Поет). Плотию уснув, яко мертв, Царю и Господи, тридневен воскресл еси, Адама воздвиг от тли, и упразднив смерть: Пасха нетления, мира спасение.

ИВАН. (Дане) Эта песня – о воскресении из мертвых. Вы верите, что ее (показывая на Старуху) ожидает воскресение?

ДАНА. Моя мама пела это всегда. Когда я была маленькая малышка, я жила с моей мамой в монастыре, а одна старая монахиня учила меня. Моя мама была немножко не в уме и говорила так, что все люди имеют воскресение, когда Христос приходит на землю. Старая монахиня говорила не так, но я верила моей маме. Сейчас я больше не умею верить то, что такой, кто насилует и убивает, имеет воскресение. Но эта женщина (показывая на Старуху) имеет воскресение, когда Христос будет приходить на землю, я верю это.

ИВАН. А я верю вам. У нее будет воскресение.

ДАНА. Почему ты веришь мне? Ты видишь меня первый раз.

ИВАН. Я вижу вашу тайну.

ДАНА. Тайну?! Какая моя тайна?

ИВАН. (Берет со стола матрешку) Взгляните на эту игрушку. Это – человек, каким он виден всем. (Развинчивает большую матрешку, берет среднюю). Это – человек, каким он виден только себе самому. (Развинчивает среднюю матрешку, берет куколку). А это – тайна. Это – человек, каким и сам он себя почти не видит, пока живет на земле. Это – человек неуничтожимый: он не распадается ни на какие части. Это – вечный ребенок внутри человека. Он движет вашей жизнью, что бы вы с ней ни делали. Я вижу сейчас того ребенок, что жил в теле этой старой женщины. Он еще – здесь, совсем рядом, и слышит нас.

ДАНА. И ты видишь такого ребенка во мне?

ИВАН. Да.

ДАНА. Какой он?

ИВАН. Он – светлый. Но есть черная точка – маленький сгусток тьмы. Он может взорваться и заполнить вас в один миг.

ДАНА. Что такое – эта черная точка?

ИВАН. Жажда мести. Мучительное, жгучее чувство, способное делать вас жестокой.

ДАНА. Кто ты, чтобы видеть душу?! Ты – святой человек?

ИВАН. Я бы так не сказал. Но у меня необычное зрение.

ДАНА. Ты уже видел меня?

ИВАН. Я видел вас вчера. И вы это знаете.

ДАНА. Зачем ты пришел опять в это место? Ты ищешь что-то?

ИВАН. Да. Вчера я видел здесь не только вас, но и другую женщину. Теперь я ищу ее.

ДАНА. Зачем?

ИВАН. Чтобы говорить с ней.

ДАНА. Ты любишь эту женщину?

ИВАН. Да.

ДАНА. Почему ты не говорил с ней вчера?

ИВАН. Я не посмел.

ДАНА. Ты виноват?

ИВАН. Да, я виноват. Но не так, как вы думаете.

ДАНА. Ты знаешь, как я думаю?

ИВАН. Я знаю, что вы можете любить в целом мире только одного мужчину – распятого.

ДАНА. Да! Я люблю только его! Только его из мужчин! Он один – настоящий!

ИВАН. Вы любите его с такой болью! А он хочет, чтобы вы радовались и любили живых.

ДАНА. Я видела очень много таких мужчин, какие не годятся, чтобы быть в живых, а только умереть в лютой смерти. Я сама родилась от…

ИВАН. Говорите! Говорите все, что вас мучит!

ДАНА. Моя мама была монахиня. Она была дева. Я родилась от отца, который насиловал ее в церкови, где она пряталась… Этот дикий человек жив и поднялся высоко. Мне показали его далеко. Подойти до него близко никак не можно.

ИВАН. Вы мечтаете его убить?

ДАНА. Я мечтаю его убить много раз!

ИВАН. Вы пели песню о воскресении. Вы хотите, чтобы эта женщина (показывая на Старуху) воскресла, когда Иисус придет на землю. А вы верите, что он придет?

ДАНА. Конечно, он придет! Иисус не может обманывать, когда обещал! А ты не веришь?

ИВАН. Для чего ему приходить, если люди сами судят друг друга? Для чего дарить им воскресение, если они хотят убивать? Трудно поверить, что воскреснут все. Но разве вы решите, кому жить, а кому нет? Вы ничего не знаете о вашем отце, кроме пяти минут его жизни. Зачем вы судите? Суд все равно совершится без вас. А вы позволяете пожирать свою душу маленькой черной точке. Избавьтесь от нее!

ДАНА. Как?!

ИВАН. Простите! Просто простите, и вы проститесь с вашей страшной черной точкой!

ДАНА. Это – не можно! Это – не можно!!.. Не можно… (Плачет).

ИВАН. Вы плачете – значит, простили. Иисус войдет в тесные, но золотые врата милосердия. Он не придет через врата ненависти, распахнутые настежь в сердцах людей.

ДАНА. Он не придет! Никогда не придет! Конечно, он не придет!

ИВАН. Конечно, придет. Но когда? Я жду его так долго! Так долго! А он все не приходит.

ДАНА. Почему ты ждешь его так долго? Почему ты веришь, что он придет?

ИВАН. Потому что он сказал мне.

ДАНА. Иисус Христос сказал тебе, что он придет?!

Как он мог сказать тебе?!

ИВАН. Иисус очень любил меня. Я был его учеником. Он сказал: «Я покидаю землю, но вернусь, а ты будешь жить, пока не приду вновь». Мы плакали, когда он прощался с нами. Только мне одному он обещал, что я доживу до его возвращения. Я не знал, какое испытание он мне готовил. Я лишь понял, что переживу других учеников. Но Учитель не пришел ни через сорок лет, ни через сто, ни через тысячу. Он запер от меня ту дверь, в которую ушли все, кого я любил. Я живу, ожидая его прихода, потому что он не может обмануть. Его слово – сильнее природы: оно властвует над моей жизнью, а природа – нет: две тысячи лет я не меняюсь. Я редко открываю мою тайну, но порой она мне так тяжела, что я делюсь ею с тем, кто передо мной. Это – не от надежды, что кто-то поверит. Таких почти нет. Обычно смеются.

ДАНА. Я не хочу смеяться. Ты – Иван?

ИВАН. (Удивленно) Да, это – мое имя. Разве вы знаете меня?

ДАНА. Моя госпожа знает тебя. Она искала тебя всю ночь. Она искала тебя тридцать лет.

ИВАН. (Волнуясь) Как зовут вашу госпожу?

ДАНА. Сколько есть женщин, которые искали тебя тридцать лет?

ИВАН. Это – Юлия?!

ДАНА. Да.

ИВАН. Где она?

ДАНА. Она так же видела тебя вчера, но не верила. Ты – слишком молодой через тридцать лет. Поэтому я не хочу смеяться.

Входит Юлия.

ЮЛИЯ. Дана, Ксения пропала, ее нет в машине, я не знаю… (Застывает, увидев Ивана).

ИВАН. Здравствуй, Джульетта.

ЮЛИЯ. Так называл меня только один человек, но он не может быть так молод!

ДАНА. (Взволнованно) Юлия, это – твой Иван… Я буду искать Ксению (Уходит).

ЮЛИЯ. Иван! (Бросаясь ему на шею) Неужели это – ты, ты?!.. Как же долго я искала тебя! Где ты был, Иван?

ИВАН. И далеко, и близко, но важно то, что я был один. Мне нельзя иначе…

ЮЛИЯ. Нет-нет, я ни о чем не спрашиваю… Ты не то говоришь, погоди… Иван, а ты помнишь Верушку? Ты узнал ее, правда же? Уйдем, а то разбудим ее…

ИВАН. Не разбудим… Я почти узнал Веру Аркадьевну, но сомневался: она изменилась. Она сияет. Так ярко сияет!.. Ты тоже изменилась, Джульетта…

ЮЛИЯ. Но я не сияю, да?.. Конечно, нет… А ты – все тот же: все читаешь души! Знаешь, я ведь этому тоже немного от тебя научилась: я была старательной ученицей. А вот женой тебе стать не сумела… Я сильно постарела, да?.. Почему ты так молод, Иван?

ИВАН. Это – только видимость, Джульетта. Я исчез из твоей жизни, ничего не объяснив, потому что ты не поверила бы мне. Ты бы сочла меня сумасшедшим или кем-то хуже. Мы были так поглощены нашей дружбой, нашими разговорами, что страсть застигла нас врасплох. Ты изменила своему возлюбленному, а я обманул доброго друга.

ЮЛИЯ. Он простил нас обоих.

ИВАН. Да, он не хотел тебя терять.

ЮЛИЯ. И ты уступил меня ему?

ИВАН. Я не мог сделать тебя счастливой.

ЮЛИЯ. Ты сделал меня счастливой – на один день и одну ночь.

ИВАН. Это не могло длиться. Ты говоришь с глубоко больным: я не способен к счастью.

ЮЛИЯ. Что это значит?!

ИВАН. Счастье велит забыть о смерти. Я разучился это делать. Я пережил слишком много смертей для одного человека – так много, что вижу смерть во во всем, а в любви – особенно. Едва я понял, что полюбил тебя, передо мной уже стояло видение твоей могилы. Я слишком хорошо знал, что, оставшись с тобой, буду осужден тебя оплакивать.

ЮЛИЯ. Я не понимаю!

ИВАН. Это нельзя понять. Можно только поверить на слово. Но поверить невозможно. Поэтому я молча исчез, чтобы никогда больше с тобой не увидеться. Но раз уж это случилось, я скажу тебе все – пусть даже это будет смешно.

ЮЛИЯ. Ты боишься быть смешным? Ты? Я не верю! Ты же – мой Иван!

ИВАН. Зови меня Иваном, как звала. Хотя мое имя длиннее – Иоанн. Когда я был молод, оно длилось еще дольше – Иоханаан. Та жизнь была неспешной и мечтательной. С отцом моим Зеведеем и братом Иаковом мы жили у большого голубого озера Киннерет. Мы проводили наши дни в лодке, бросали сеть и просили у Бога рыбы. Но однажды пришел человек и наполнил нашу сеть рыбой – одним своим словом. Он забрал у отца нас обоих, меня и брата, и стал нам Учителем. Пришел он из деревушки Назарет, а имя ему было Иисус. Несколько лет мы бродили с ним и с другими учениками от деревни к деревне, и он учил нас тайнам жизни и смерти. Мы любили его больше отца, потому что в нем был Бог, и мы это видели. Мы не все понимали. Нам выпала тяжкая скорбь – казнь Учителя. Но потом мы видели его живым и уже не понимали, была ли казнь, или она приснилась нам. Он говорил, что теперь должен совсем покинуть нас, но зачем, если он жив? Мы не понимали! Он сказал, что я один из всех доживу до его возвращения на землю. И мы все подумали, что он вернется, пока длится одна человеческая жизнь, пусть даже и долгая. Но мы опять его не поняли. Его слово попросту остановило природу в моем теле, и я перестал стариться. За две тысячи лет я не раз бывал на грани гибели – от стихий, от зверей, от людей. И всегда что-то нежданное отводит от меня смерть. Я знаю, что это делает он. Но зачем? Зачем так долго испытывать меня?.. Ты молчишь… Скажи что-нибудь, Джульетта. Хотя бы посмейся.

ЮЛИЯ. (Задумчиво) Ты говоришь, что тебя испытывают. Чем?

ИВАН. Одиночеством.

ЮЛИЯ. Одиночеством? Но земля полна одиночеством. Чем твое одиночество горше других, если ты не знаешь ни старости, ни болезней?

ИВАН. Болезни и старость дают надежду.

ЮЛИЯ. Надежду?!

ИВАН. Да – надежду: не пережить тех, кого любишь; не похоронить своих детей; надежду, что тебе повезет, и ты не закроешь остановившиеся глаза любимой жены. В моем никогда не болевшем теле заперта изболевшаяся душа. Она окровавлена утратами и рвется на волю. Нельзя человеку жить без надежды. У меня есть только одна: Учитель.

ЮЛИЯ. Я поняла… Ты устал. Ты ждешь его прихода, чтобы он отпустил тебя, так?

ИВАН. Ты веришь мне?! И не смеешься?! Ты поверила каждому моему слову?!

ЮЛИЯ. Ты живешь так долго, что должен был научиться все понимать. Мне легче не верить, что настало утро, что восходит солнце, чем не верить тебе! Ты не знал этого?

ИВАН. Я не знал, Джульетта. Я действительно не знал.

ЮЛИЯ. И ты бросил женщину, потому что боялся потерять ее? Ты так боишься боли? И поэтому сделал так больно мне?.. Не молчи, пожалуйста, Иван!

ИВАН. Джульетта, твои вопросы – как пощечины… Я заслужил их.

ЮЛИЯ. Тридцать лет… Тридцать лет! Я – не бессмертна: для меня это – почти вся жизнь. Ты не захотел подарить мне кусочек своего бессмертия, и теперь я стара.

ИВАН. Нет, ты – прекрасна! Если бы я мог стать таким, как все, я упал бы перед тобой на колени и просил бы позволить мне состариться с тобой вместе. Но я останусь тем же, а ты будешь угасать. Твои чувства притупятся, а мои будут все так же кровоточить. Ты бы хотела, чтоб я возил тебя в кресле, как Веру Аркадьевну, и тайком плакал у тебя за спиной?

ЮЛИЯ. (Закрыв лицо руками) Нет! Нет! Нет!.. (Отняв руки от лица и вглядываясь в Старуху) Иван, смотри… она не просыпается… Я кричу, а она спит!

ИВАН. Она не проснется больше. Она еще здесь, но глаза ее повернуты к другому миру.

ЮЛИЯ. (Плачет). Нет… Нет… Нет…

ИВАН. (Обнимая ее) Милая, милая моя Джульетта! Поплачь, но знай: она счастлива. Я вижу это. Ей там светло.

ЮЛИЯ. А меня обступает тьма…

ИВАН. Нет, нет!

ЮЛИЯ. Да, Иван. Вокруг меня – тьма, и она все плотнее и непрогляднее. Верушка была таким веселым, таким ярким фонариком в моей тьме! Я теперь – совсем одна. Моя дочь меня ненавидит. Мы с ней – чужие… Ты помнишь ту нашу птицу, Иван?

ИВАН. Ту, что влетела в окно и разбилась о зеркало?

ЮЛИЯ. Да. Вот и я так все летела-летела – прямиком в собственную выдумку, а там – ничего: стена… Ты гладишь меня, как тогда гладил ту птицу… Признайся, ты ведь что-то с ней сделал: она не сама очнулась, да?

ИВАН. Ты так заплакала, когда она упала камнем на пол! Ты сказала, что это влетело к нам наше будущее дитя, и теперь оно не родится. Нужно было тебя успокоить, и я сказал, что она жива и сейчас очнется.

ЮЛИЯ. Это была неправда?

ИВАН. Она была мертва. Но ее маленькая душа еще не успела упорхнуть, и я вернул ее.

ЮЛИЯ. Как ты это сделал?

ИВАН. Я попросил ее вернуться. Я очень попросил ее – ради тебя. И она согласилась.

ЮЛИЯ. Иван, верни мне Верушку, пожалуйста! Ты же сможешь, правда? Верни мне ее! У меня больше ничего нет…

ИВАН. Джульетта, ты – все та же маленькая девочка. Вера Аркадьевна – не глупая птичка, обманутая зеркалом. Она вряд ли захочет вернуться.

ЮЛИЯ. Иван, попроси ее! Она, наверное – тоже еще близко! Я тебя умоляю, я встану на колени… (Пытается встать перед ним на колени; он ее удерживает). Ты же сможешь, Иван, я верю! Пожалуйста! Я верю!!

ИВАН. Хорошо, я поговорю с ней. Но решать – ей. (Молча гладит Старуху по голове).

СТАРУХА. (Глубоко вздохнув и открывая глаза) Здравствуй, Иван. Хорошо, что ты здесь. А я вот думала, помирать мне уже или нет еще. Но вижу, что надо повременить… А почему?.. Забыла… А ты, молодой человек, все по смерти тоскуешь, и жизнь тебе – чужбина?

ИВАН. Вы все слышали?

СТАРУХА. Слышала… А знаешь, там, может, и неплохо, но разница-то невелика… Что там, что тут – человеку нужен человек: все остальное – вздор… Почему же я помирать-то раздумала, в толк не возьму?.. Ах, ну да, Фома… Все дело в Фоме: не могу я его бросить, нельзя так. Ты, Юлька, не сердись, поезжай на океан без меня. Я с Фомой останусь.

ЮЛЬКА. (Обнимая Старуху) Я не поеду на океан. Туда уже не проехать: дороги нет.

СТАРУХА. Как это – нет дороги? Куда она делась?

ЮЛИЯ. Мы с Даной ехали долго, пока не увидели что-то невообразимое. Там, далеко впереди, разрушается дорога. Асфальт дыбится и трескается; из трещин лезут стебли и зеленые стволы; стоит тяжелый кислый запах; машины обрастают борщевиком, а люди бродят вокруг них, одурманенные, спотыкаются и разговаривают непонятно с кем.

ИВАН. С мертвыми! Они говорят с мертвыми! Значит, это началось! Это началось!

СТАРУХА. Что началось?

ИВАН. Начались знамения! Мертвые слышат голос Сына Божия и выходят из могил! Это предсказано! Теперь Он придет скоро, я дождался!

СТАРУХА. Ты в этом совершенно уверен?

ИВАН. О, я давно предчувствовал, что все начнется именно здесь, на этой земле, где не действует здравый смысл и поругано все, что держит людей вместе!

СТАРУХА. Да почему же так-то?! Почему же безумию предпочтение такое?

ИВАН. Но как иначе?! Учитель придет, чтобы дать миру новую истину. А для новой истины нужно расчистить путь к сердцу человеческому. А путь к человеческому сердцу забит предрассудками, как эта дорога – машинами. Только безумные чисты от предрассудков… Мне нужно ехать… (Берет велосипед) Я должен быть там – там, где разрушается дорога! Мне нужно туда… Прощай, Джульетта, и прости меня, если можешь. Прости!

ЮЛИЯ. Что мне простить тебе?

ИВАН. Мою слабость. Я не должен был уступить тому чувству, что завладело мной тридцать лет назад. Не должен был.

ЮЛИЯ. Прощай, Иван.

ИВАН. Прощайте, Вера Аркадьевна.

СТАРУХА. Постой! Давай договорим. Значит, по-твоему, Он придет к безумным?

ИВАН. Его благодатная истина подобна огню. Благоразумие бежит от огня. И благополучие не ищет благодати. А на этой земле ни благоразумия, ни благополучия не было и нет.

СТАРУХА. И поэтому Он придет сюда?!.. Должен ли ты сам быть безумным, молодой человек, если ты – ученик Сына Божьего?

ИВАН. Вам кажется, что я ищу его не там, где нужно?

СТАРУХА. Да что ты, милый! Откуда ж мне знать, где его искать? Я понять не могу, почему ты ищешь его? Разве он сам тебя не найдет, если ему надо? А ну как найдешь ты его, а он скажет: не знаю тебя, ты – не тот, кого мне надо?

ИВАН. Почему?

СТАРУХА. А вдруг – как раз и потому, что не понял ты, к чему твое испытание? Ты старше меня на столько, что и подумать страшно, и узнал ты многое. Но ты никогда старым не был. Не можешь ты всего знать, пока не жил в немощи старческой.

ИВАН. Скажите мне. Что вы знаете?

СТАРУХА. Сказать-то можно, да откроется ли тебе то, что скажу – такому молодому, пусть даже и прожившему двадцать моих жизней? Тебе такое открывалось, что мне и не вообразить, да только в теле твоем страсти не утихали никогда. А вот когда они совсем уж улягутся – эти самые страсти-то – тут только и сообразишь, что, сколько ни возьми от жизни, а с собой унесешь не много. Всякая дорога приятней налегке, а уж последняя…

ИВАН. Я и так – налегке, но дороги мне нет! Я давно ничего не хочу от жизни и не беру.

СТАРУХА. И напрасно! Зачем бы тебе давали, если не для того, чтобы ты брал? Ты, конечно, устал от всего, что жизнь дает, и о покое мечтаешь. Ну, не хочешь, не бери! Но все ли ты отдал, что мог? Ведь если тебе есть, что отдать, а ты не отдаешь, это же будет тяготить тебя везде, милый ты мой – хоть здесь, хоть там!

ИВАН. Что же мне отдать?

СТАРУХА. Да нет ничего проще: отдай то, что у тебя просят. Дай просящему, вот и все.

ИВАН. Просящему? Чего можно у меня просить?

СТАРУХА. Послушай. Ты ждешь, что придет кто-то и отпустит тебя, а он не идет, так?

ИВАН. Да.

СТАРУХА. Разве ты не понимаешь, что тебя испытывают?

ИВАН. Конечно, я понимаю!

СТАРУХА. Понимать – понимаешь, а испытание никак не пройдешь! Только, когда урок закончится, наступает перемена, дружок. Каждая душа, в ком бы она ни жила, должна выучить какой-то свой урок, и тогда получит отдых. Что твой урок тяжел, я тебе верю, но это – твой урок, и ничего тут не попишешь. То, что тебе нужно усвоить, написано белым мелом на черной доске у тебя перед носом, а ты не видишь.

ИВАН. Белым мелом на черной доске?.. (Медленно ставит велосипед на место).

СТАРУХА. Конечно! Это же – обычная игра: жизнь играет с человеком в жмурки, и человеку водить. И время тут роли не играет: повязку на глазах одни носят сорок лет, а другие – все сто. Почему бы и не тысячу и не две?

ЮЛИЯ. (Ивану) Ты не уезжаешь?.. Почему?..

ИВАН. (Пристально вглядываясь в нее) Я пытаюсь снять повязку и прочитать…

Входят Дана и убитый горем Фома.

ФОМА. (Застыв) Вера…

СТАРУХА. Доброе утро, Фома.

ФОМА. Вера… (переведя дух) а мне сказали, что ты…

СТАРУХА. Умерла? Да нет: хотела, уж было, но передумала. Ты-то ведь без меня пропадешь, небось?

ФОМА. Пропаду! Пропаду! (Плача, опускается на колени перед ее креслом).

СТАРУХА. Ну, что это ты вздумал, Фома? Ну же, ну! (Гладит его по голове).

ФОМА. От радости я, Вера, от радости: ведь не думал уже тебя живую увидеть! Ты уж теперь езжай спокойно на свой океан, радуйся там, а я тут буду радоваться, что живая ты!

СТАРУХА. Нет, Фома, не поеду я на океан. Я с тобой остаюсь.

ФОМА. Ты остаешься?!

СТАРУХА. Остаюсь.

ФОМА. Со мной?!

СТАРУХА. Да с тобой, с тобой, с кем же еще-то?

ФОМА. Ты что же… решила так?

СТАРУХА. Ну, конечно, я решила.

ФОМА. Вера…

СТАРУХА. Что?

ФОМА. Вера, а ты…

СТАРУХА. Ну?

ФОМА. Вера, а ты… замуж пойдешь за меня, а?

СТАРУХА. Ваше предложение, Фома Еремеевич, так неожиданно! Дайте мне время.

ФОМА. Не шути, Вера, не шути, прошу тебя! Дай мне ответ!

СТАРУХА. Фома Еремеевич, я ведь – женщина: не могу я так вот сразу сказать «да». Но вы можете надеяться.

Дана, Иван и Юлия аплодируют.

ФОМА. (Поднимаясь и стуча в дверь кафе) Нина!..

Нина!

СТАРУХА. Ты что, Фома? Ни свет, ни заря еще – спит она. Ты что задумал-то?

ФОМА. (Стуча сильней) Нина! Откройте, Нина!

Из кафе выходит заспанная Нина.

Нина, извиняюсь я, конечно, а есть у вас шампанское?

НИНА. Шампанское есть, конечно. А что случилось-то?

ФОМА. Нина, я женюсь: Вера согласилась мне женой стать! Я семьдесят лет этого дня ожидал. Надо шампанское открыть обязательно. И бокалы (считая присутствующих)…

НИНА. Ой!.. Ой, это – надо же! Вот уж поздравляю, так поздравляю!

ФОМА. (Ивану) А ты, парень – с нами, или как?.. Чего молчишь? Говори, как есть.

ЮЛИЯ. Он – с нами, Фома Еремеич. (Ивану) Ты ведь – с нами?

ИВАН. Если ты этого хочешь.

ЮЛИЯ. Я хочу этого, Иван. Я этого очень хочу. ФОМА. (Нине) Ну, значит, шесть бокалов получается.

НИНА. Так я – сейчас, минутку обождите. Бокалов-то нет – стаканы посмотрю, какие получше. (Уходит в кафе).

ФОМА. А я помогу. (Уходит вслед за ней).

ДАНА. Вера Аркадьевна, я должна спросить себе ваше прощение на мою ошибку.

СТАРУХА. Что меня за мертвую приняла? Не было тут твоей ошибки, Дана. Я уже там была, в дверях стояла, только тянуло меня в разные стороны: то туда, то обратно. И вдруг (показывая на Ивана) его голос слышу: «Вернитесь, Вера Аркадьевна, пожалуйста, вы очень нужны нам». Я тут же и очнулась.

ДАНА. (Ивану, упав на колени) Благодарение тебе! Благодарение тебе великое, апостол Христов! Благодарение великое! И прости мой грех и отпусти! И госпожу мою не оставь без света твоего! Не оставь!

ИВАН. (Поднимая ее) Нет, нет, встаньте, так нельзя! Так можно говорить только с Ним! Только с Ним! Я – всего лишь человек.

ДАНА. На тебе – Дух Святой!

ИВАН. Он – на всех! Дух Святой обнимает вас всех своими белыми крыльями и терпеливо ждет, когда вы заметите радужный трепет его перьев. Он так прозрачен, что виден только смотрящему на облака. Он так нежен, что его дыхание слышно только в тишине сердца. Если вас не тревожит ни гнев, ни зависть, ни страх, он сам садится к вам на плечо.

Из кафе выходят Фома с бутылкой шампанского и Нина с бокалами на подносе.

СТАРУХА. А бокалы-то нашлись! И какие!

НИНА. Да я своих коробку открыла. Купила по случаю – зачем, сама не знаю. Вот и пригодились.

ФОМА. Да как пригодились-то, как пригодились! (Откупоривает шампанское, разливает). Все берите бокалы! Дана, и ты уж пригуби, не обижай старика! (Разбирают бокалы). Хотя, какой я старик? Я теперь – молодой! Так что поздравьте меня и молодую мою!

СТАРУХА. (Взяв бокал) Нет, ты, Фома, уж коли начал людей смешить, так сам и говори. Очень послушать хочу.

ФОМА. А и скажу! Говорить я – не мастер, не приучен, но скажу. Любовь бывает всякая. У кого-то, может, любвей много, у кого-то – ни одной, и такое бывает. А у меня вот – семьдесят лет, а все одна-единственная. И вот вопрос: любовь моя – не взаимная, а я – счастливый, как это так получается? Не знаю. А только знаю, что вся сила моя – силища! – из этой любви происходит. Для нее одной и живу. Жить хорошо, когда любовь есть. С любовью и старому жить хочется. Так что, прошу выпить за здоровье жены моей Веры!

СТАРУХА. Браво, Фома! (Все кричат «браво!» и пьют).

НИНА. (Юлии) А что, девочка-то ваша – спит еще?

ЮЛИЯ. (С трудом отведя взгляд от Ивана) Дана, ты нашла Ксению?

ДАНА. Ее нет вокруг. Я не знаю, куда идти, чтобы искать ее.

ЮЛИЯ. И ты молчала?

ДАНА. Прости меня, Юлия. Я все забыла на эти минуты.

ЮЛИЯ. Кто-нибудь видел Ксению?..

Старуха жестом подзывает к себе Юлию и шепчется с ней.

Теперь все ясно… Ну, в общем, Ксения скоро придет, а я пока скажу… Дорогой Фома Еремеевич! Я поздравляю вас от всего сердца. Я очень рада за вас и за Верушку и надеюсь, что вы оба не откажетесь принять от меня подарок. Я дарю вам свадебное путешествие.

ФОМА. (Помрачнев и показывая в левую кулису) Это – туда что ль, на океан? Спасибо, конечно, но только…

ЮЛИЯ. Да нет, Фома Еремеич, не туда, а – туда (показывая в правую кулису). И я – с вами, если позволите.

ФОМА. Так вы что же, значит, решили все-таки в родной стране жить остаться?

ЮЛИЯ. Путешествовать, Фома Еремеич, путешествовать, понимаете? Свадебное путешествие по родной стране: это же – здорово?

ФОМА. (Растерянно) Здорово…

ЮЛИЯ. Вот и договорились! Проедем всю родную страну до конца (показывая в правую кулису), а там – что, угадайте?

ФОМА. А там – что ж? А там – назад, домой?

ЮЛИЯ. А там – опять океан, Фома Еремеич! О-ке-ан! Синяя бесконечность, и белый корабль на горизонте! Полюбуетесь с Верушкой вместе на океан – причем в своей родной стране на свой родной океан! Разве же плохо я придумала?

СТАРУХА. (В сторону) Ну до чего ж хитра, паршивка!

ФОМА. Оно – конечно, только вот…

СТАРУХА. Соглашайся, Фома, буду твоей женой!

ФОМА. Ну, раз такое дело, мне и сказать нечего: поехали!

ЮЛИЯ. Что ж, тогда поспешим, Фома Еремеич. Устраивайте Верушку в машине, пока я разберусь со своей дочерью. Мы скоро подойдем, развернемся и поедем.

НИНА. (Старухе и Фоме) Счастливой дороги вам!

СТАРУХА. Прощайте, Нина… А знаете, что? Вам бы тоже… развернуться. Что проку в одну сторону глядеть?.. Ну, Фома, не захотел ты на тот океан, кати меня теперь на другой!

ФОМА. Мне, Вера, все равно, куда тебя катать, только б катать. Поехали! До свиданья, Нина, не поминайте лихом! (Уходит, увозя Старуху в кресле).

НИНА. (Им вслед) Здоровья, счастья вам!

ЮЛИЯ. (Говорит по мобильному телефону) Здравствуй, капитан!.. Сколько тебе нужно времени перегнать яхту во Владивосток?.. Отлично. Как будешь в Японском море, свяжись со мной, я тебе список пассажиров дам, для оформления… Давай, семь футов тебе!

НИНА. (Мечтательно) Ох, яхта-то, наверное, белая у вас?

ЮЛИЯ. (Глядя на Ивана, рассеянно) Белая?.. Да, белая.

ИВАН. (Юлии) Ты стала такой взрослой, такой сильной!

ЮЛИЯ. Это – такая игра. Когда не играю, я – та же девочка, что плакала над птичкой.

НИНА. Как же хорошо все устроилось-то, надо же! Вот и друг ваш отыскался!

ЮЛИЯ. Да, друг отыскался… Только я не знаю, рад он или нет, что отыскался.

НИНА. А мы его сейчас спросим… А и не надо – я по глазам вижу: любит он вас.

ИВАН. (Нине) Это – так. А скажите мне, чего вы ждете от любви?

НИНА. Гм… Чего жду?..

ИВАН. В ваших глазах – жажда любви. Но чего вы хотите от нее?

НИНА. Чего хочу?.. Так… себя позабыть! От любви себя не помнить и жизнь свою проклятую – вот чего!

ИВАН. Не помнить жизнь… Это – хорошо… (Юлии) Ты бы хотела не помнить жизнь?

ЮЛИЯ. Иван, ты – смешной! Да я ее и не помню, эту жизнь, когда я – рядом с тобой. Ты все еще не понял? Я тебе кажусь сильной, а я – просящая, как говорит Верушка. Дай просящему, Иван! Дай мне маленький кусочек твоей жизни и возьми всю мою.

ИВАН. Если от моей странной жизни ты сможешь взять хоть что-нибудь хорошее, оно – твое. Конечно же, все – твое, Джульетта.

ЮЛИЯ. Если ты позволишь, я попробую дать тебе немножко счастья… Нужно ехать… (Свинчивая матрешку) Верушка забыла свою игрушку… Черт!

Черт!.. Нина! хорошая вы моя! Я постаралась спрятать мою дочь от вас подальше, но даже я не могла такое предвидеть. Мне очень жаль, но Ксения – в магазине.

НИНА. (Растерянно) Как это?.. (Идет и стучит в дверь магазина, сильнее и сильнее).

Из магазина выходит Бородатый, за его спиной прячется Ксюша.

Ты чего это?.. Ты чего сделал? Ты что ж делаешь-то, а?!

БОРОДАТЫЙ. Я делаю объявление. Мы с Ксенией полюбили друг друга и решили пожениться.

НИНА. Да ты что… Да как же ты так можешь-то?.. У тебя что, стыда нет совсем?.. Взял и девочку глупую использовал, да?

БОРОДАТЫЙ. Во-первых, девочка – совершеннолетняя, а во-вторых, разговор у меня об этом – с ее матерью. (Юлии) Поскольку мы скоро станем родственниками, ваши деньги за мотоцикл я вам, само собой, верну. Хочу также сообщить, что намерен выставить свою кандидатуру на ближайших выборах. У меня созрела одна глобальная идея, с помощью которой мы с вами возродим страну и приведем ее к процветанию.

НИНА. Господи! Господи! А я-то, дура, замуж за тебя хотела… А ты – девочку, ребенка еще совсем… (Плачет).

ЮЛИЯ. За девочку не переживайте, Нина. С девочкой ничего особенно нового не произошло. А вот, что замужество ваше расстроилось, то, может, и радоваться надо, что оно сейчас расстроилось? Заранее – все-таки лучше.

НИНА. (Бородатому) Бессовестный ты, бессовестный! Бессовестный! (Убегает в кафе).

ИВАН. Я ее успокою. (Уходит в кафе).

ЮЛИЯ. (Бородатому, возвращая ему ключ) Что ж, спасибо тебе за мотоцикл, кандидат.

БОРОДАТЫЙ. (Кладя ключ в карман) Не за что. Вам – всегда пожалуйста.

ЮЛИЯ. Признаюсь тебе, твоя яркая личность видится мне все более многогранной. Как будущей теще, мне, конечно, не терпится познакомиться с твоей политической программой, но это уж – как-нибудь за чаем, в семейном кругу. Сейчас главное – понять масштаб наших с тобой будущих преобразований. Я должна быть уверена, что моему зятю хватит моих денег на его благородные цели.

БОРОДАТЫЙ. Ирония ваша понятна, но в настоящем деле опереться в стране не на кого, кроме Движения Бородатых. Все остальные вас обманут и ограбят. Нам бы только начать!

ЮЛИЯ. Что начать?

БОРОДАТЫЙ. Начать дело, о котором я вам сказать хочу. Идея – глобальнейшая! Вы на ней и сами заработаете и страну обогатите!

ЮЛИЯ. Ты меня воодушевил. Но намекни: скажи хоть, с чего начнем?

БОРОДАТЫЙ. Сначала нужно организовать по всей стране сбор борщевика!

ЮЛИЯ. Борщевика?

БОРОДАТЫЙ. Борщевика!

ЮЛИЯ. Сбор по всей стране?

БОРОДАТЫЙ. Вам известно, что ни в одной стране больше он так не растет?

ЮЛИЯ. Я догадываюсь. Что дальше?

БОРОДАТЫЙ. Дальше? А дальше нам понадобится мощная рекламная кампания в мировых средствах информации – о бесценных целебных свойствах этого замечательного растения. Нужны кулинарные книги с рецептами блюд из него. Нужна телепередача с участием человека из народа, который мне известен и который продлевает свою жизнь регулярным употреблением борщевика.

ЮЛИЯ. В качестве закуски?

БОРОДАТЫЙ. Да хоть бы и закуски! Все захотят продлить свою жизнь! Весь мир будет покупать у нас борщевик, вы понимаете?!

ЮЛИЯ. Начинаю понимать.

БОРОДАТЫЙ. Мы станем великой борщевой державой! Вы осознаете?

ЮЛИЯ. Уже осознала. Дана, Ксению – в машину, быстро! Я – следом.

БОРОДАТЫЙ. Что?!! Это – моя невеста! Она никуда не пойдет без моего… (Загораживает собой Ксюшу, но получив удар от Даны, падает на землю, хватая ртом воздух).

ДАНА. Юлия, он немножко будет лежать, но тебе не можно долго задержаться. (Уходит, унося Ксюшу подмышкой).

ЮЛИЯ. (Кричит в дверь кафе) Иван! Иван!

Из кафе выходит Иван, за ним – заплаканная Нина.

Иван, мне пора… Меня ждут мои старики. Они должны увидеть океан. Они заслужили – и синюю бесконечность и белый корабль.

ИВАН. Белый ковчег… Ты построила для них ковчег.

ЮЛИЯ. Иван, ты… ты проводишь нас?

ИВАН. Куда?

ЮЛИЯ. Хотя бы до ковчега.

ИВАН. Конечно. Конечно, я провожу.

ЮЛИЯ. Пора прощаться, Нина. Простите нас всех за то, что мы ворвались в вашу жизнь и что-то в ней изменили. Но кто знает – не в лучшую ли сторону? Не держите зла на нас… А хотите с нами? Нет, серьезно: место найдется – и для вас, и для малыша. Поедемте!

НИНА. Да нет, спасибо, куда уж… (Показывая на Бородатого) Это что ж вы – били его?

ЮЛИЯ. Да бог с вами: Дана – девушка деликатная. Нужно же было как-то увести Ксению. Сейчас он отдышится и будет в порядке. Прощайте!

ИВАН. Храни вас Бог, Нина. Помните о Золотых Воротах. Ваша жизнь скоро изменится. (Сажает Юлию на велосипед и увозит).

НИНА. Когда? И куда она изменится-то?.. (Бородатому) Давай, помогу. (Помогает ему подняться и сесть за стол). Эх, ты! Взял и все порушил. И самому ничего не обломилось.

БОРОДАТЫЙ. А это мы еще посмотрим! (Достает из кармана мобильный телефон и пытается дозвониться). Ты, Нина – дура, все-таки, хоть ты мне и нравишься. Неужель ты не поняла, что не для себя я старался, а для страны? Мне эта пигалица, сикушка, даром не нужна. Но уж, коль она сама на меня прыгнула, я должен был, понимаешь? Обязан я был, Нина – ради движения нашего, ради спасения страны, сделать, что от меня зависело… Алло!.. Алло!.. Алло!.. Не слышно, мать твою налево…

НИНА. Ну вот что. Ты спасай страну, а я увольняюсь.

БОРОДАТЫЙ. А, ну-ну! Молодец, Нина! С хорошими людьми поговорила, чувствуется!

НИНА. А знаешь, скоро ведь Бог на землю придет.

БОРОДАТЫЙ. Ух ты! Это кто ж тебе сказал?

НИНА. Иван. Парень этот, с велосипедом. Чудной он, а говорит так, что веришь.

БОРОДАТЫЙ. Так-так. Что еще тебе чудной наговорил?

НИНА. А он мне про город Иерусалим рассказывал. Вокруг города – стена высокая, а в стене ворота спрятаны, замурованы, «Золотые» называются. Через них Бог и придет.

БОРОДАТЫЙ. Золотые?.. Алло!.. Алло!.. И как же он придет, если ворота замурованы?

НИНА. На то он и Бог.

БОРОДАТЫЙ. Не знал, что ты такая верующая… Алло!..

НИНА. Да какая я верующая? Человек просто попался хороший… Слушай, мне бы сына надо забрать из детсада. Слышишь?

БОРОДАТЫЙ. Что?

НИНА. Сына мне из сада забрать нужно!

БОРОДАТЫЙ. И что?

НИНА. Дай мотоцикл – последний разок, а?

БОРОДАТЫЙ. Не, Нин, не дам. Алло!.. Алло!.. Да что ж со связью-то, мать ее налево?!..

НИНА. Я же через полчаса верну. Дай мотоцикл, будь человеком! Ни на чем же не доехать, стоит все: на мотоцикл одна надежда.

БОРОДАТЫЙ. Нин, ты увольняешься?

НИНА. Увольняюсь.

БОРОДАТЫЙ. И откуда мне знать, что ты мне мотоцикл вернешь?

НИНА. Ты что, меня не знаешь?

БОРОДАТЫЙ. Теперь уже не знаю.

НИНА. Не дашь?

БОРОДАТЫЙ. Не дам… Алло!.. Алло! Ну, наконец! Слушай, Мефодий, такое дело: нужно тут кое с кем разобраться – с одной шикарной машиной – догнать и поучить маленько… Нет, номер я не знаю… Что?.. Ну не посмотрел я номер, не успел!.. Да я их и так узнаю, без всякого номера… Там – старички больно уж приметные, не ошибемся… Да девчонку одну хорошую выручить надо, понимаешь?.. Как зовут, потом скажу…

Нина уходит в кафе.

Что… Нет, не слышал… Да не слушаю я радио, Мефодий!.. Какие еще ворота?.. Золотые?!.. Да хоть золотые, хоть алмазные, что нам до их еврейских дел? Ну, взорвали и взорвали – развлекаются люди, бывает… Ага… Ага… Ну понятно… Так! ты кончай трепаться, Мефодий, время теряем!.. Ты слушай меня: бери ребятушек, всех кто рядом, заезжайте по-быстрому за мной и покатим. А когда догоним, я их узнаю – не вопрос…

Нина выходит из кафе с чугунной сковородой.

Что?.. Я говорю, узнаю я эту компанию, когда догоним!.. Надо девчонке помочь: отстоять ее права человека… Да, ее права попираются, притом самым глобальным образом…

Нина подходит к Бородатому сзади и бьет его сковородой по голове. Бородатый падает головой на стол.

НИНА. Это тебе – за хорошую девчонку и за ее права. И за твой мотоцикл – спасибо тебе глобальное.

ЗАМШЕЛЫЙ. (Навеселе, поет за сценой). А мой тятенька не верил, что на свете есть любовь. Веселый разговор! Все на свете девки ровны, можно каждую любить…

Входит Замшелый.

Веселый разговор!.. Ой!.. А ты чего, Нинка, со сковородой-то?.. Убила, что ль, мужика?

НИНА. А убила. (Достает у Бородатого из кармана ключ от мотоцикла).

ЗАМШЕЛЫЙ. Ну правильно!.. А чего так?

НИНА. А ключ от мотоцикла нужен. А вообще-то я, Лукич, страну спасаю, понимаешь? Одним уродом в стране меньше будет.

ЗАМШЕЛЫЙ. Ну правильно! (Садится к столу). Помянем что ль?

НИНА. Сам поминай, Лукич, уезжаю я. Насовсем уезжаю.

ЗАМШЕЛЫЙ. (Наливая себе) Куда едешь-то?

НИНА. А на океан.

ЗАМШЕЛЫЙ. А!.. А чего там, на океане, делать-то будешь?

НИНА. А на белый корабль сяду, с хорошими людьми. Пригласили меня. Поплыву в другую жизнь. Так что, будь здоров, Лукич, пей водку на всю пенсию, да борщевиком закусывай хорошенько. (Уходит; слышен рев отъехавшего мотоцикла).

ЗАМШЕЛЫЙ. (Бородатому) Ты как, борода, взаправду помер, или налить тебе?.. Ну гляди, я тогда допью, тут – на донышке. В общем, земля тебе – пухом!.. (Пьет и поет). Взял я саблю, взял я востру и зарезал сам себя. Веселый разговор! Голова моя скатилась прямо к тяте под окно. Веселый разговор! Тогда тятенька поверил, что на свете есть любовь. Веселый разговор… (Кричит) Панагея!.. Панагея!!.. Панагея!!!

Слышен нарастающий рев множества мотоциклов.

КОНЕЦ

Content

Александр Андреев
Белый ковчег

Действующие лица

Первое действие

Второе действие

Первая картина

Вторая картина