Александр Израйлевич Шаров

Малыш Стрела — Победитель Океанов. Сказки

МАЛЫШ СТРЕЛА — ПОБЕДИТЕЛЬ ОКЕАНОВ

Огромная океанская Волна, синяя с белой короной пены, откатываясь, рокотала:

— Эта земля принадлежит старику Океану. Перед моими глазами Сухопутное Царство, где живут Люди, Звери, Травы, Цветы, Деревья. А там, в глубине, живут Водоросли, Рыбы, Киты и Дельфины. Пусть живут! Но в полосе прилива властвует один старик Океан. Так было всегда, с тех пор как Океан родился, и будет, пока Океан не умрёт. Вот я откатываюсь, откатываюсь, увлекая в пучину всё живое, что посмело зайти, залететь, заползти в полосу прилива, потому что Океан повелел ей быть мёртвой.

Так рокотала Волна — она любила говорить длинно и красиво, — когда подул береговой ветер, и маленькое зелёное существо оторвалось от зубчатого листа дерева, на котором оно до того висело, смело прыгнуло и опустилось на мокрый песок, под самым носом у Волны.

— Кто ты такой, неразумный пришелец? — важно и неторопливо спросила Волна.

— Меня зовут Малыш Стрела — Победитель Океанов! — пискнуло зелёное существо.

— Победитель Океана? — Волна даже задохнулась от негодования.

— Малыш Стрела — Победитель Океанов! — ещё раз, уже сердито, пискнуло зелёное существо. — Я маленький, но и маленькие не любят, когда путают их имена. Советую запомнить это!

Волна не стала возвращаться, чтобы сразу же наказать Малыша.

Был вечер, а в этот час по велению Океана она обязана откатываться, уходить в глубину, чтобы, когда стемнеет, вовремя улечься спать, как должны поступать не только послушные дети, но и послушные волны. А это была очень послушная Волна. Откатываясь, она рокотала:

— Я не стану запоминать твоего глупого имени, ты ничтожное существо, о котором даже нельзя сказать «от горшка два вершка», ибо в горшке утонули бы миллионы таких крошек. Завтра я смою тебя, как прежде смыла бессчётное множество семян тополя, ивы, берёзы, шишек сосны и ели, дубовых желудей. И самая память о тебе исчезнет!

— Ладно! — пискнул Малыш. — Завтра, если хочешь, померяемся силами, и все увидят, так же ли ты сильна и умна, как болтлива и хвастлива.

Все Деревья и Звери на берегу и все Водоросли и Рыбы в Океане, и Медузы, и Морские Звёзды, и Птицы — словом, все, кто слышал этот разговор, захохотали. Им показалось ужасно смешным, что такое крошечное существо вызвало на бой могучую Волну.

Только Дельфин, который жалеет маленьких, смело бросился к берегу, рискуя разбиться о камни, и закричал:

— Прыгай ко мне на спину, Малыш! Я спасу тебя.

— Спасибо, но Малыш Стрела не из тех, которые трусят, — ответил Малыш. — Иначе, посуди сам, зачем бы я носил имя «Победитель Океанов»?!

Все бы забыли, вероятно, о забавном зелёном существе, но наутро, когда Волна в положенный срок прилива накатилась на берег и в положенный срок откатилась, Деревья и Звери на берегу, Рыбы в Океане и Птицы в небе увидели, что Малыш зеленеет там же, где поселился вчера. И за ним стоят десятки, может быть, даже сотни его братьев.

— Завтра я уж наверняка смою маленьких наглецов, — пророкотала Волна, но совсем не так красиво, длинно и уверенно, как накануне.

А Дельфин, подплывая к берегу, спросил:

— Как же тебе удалось победить? Можешь довериться мне: дельфины умеют хранить тайны.

— В этом нет никакой тайны, — пискнул Малыш. — Когда я появился на свет, мама сказала: «Вся суша занята Людьми, Деревьями, Зверями, Травами и Цветами. Я не хочу, чтобы мои дети отвоёвывали у других детей место под солнцем. И Океан занят Водорослями, Рыбами и Китами. Только полоса земли, которую заливает прилив, свободна и мертва. Ты оживишь её! Я дам тебе для этого оружие. Ты будешь висеть у меня на зубчике листа, пока у тебя не вырастет корешок, острый, как стрела, и стебелёк, и листочки. Ты начнёшь жизнь не беспомощным семенем, а маленьким деревцом». Так сказала мать. И я вонзился острым корешком в мокрый песок. И держусь изо всех сил. И мне никто не страшен!

— У тебя мудрая мать, — задумчиво сказал Дельфин. — Что может быть лучше этого: владеть оружием, которое никого не убивает. Будь счастлив, Малыш Стрела — Победитель Океанов!

Именно Дельфин первый назвал Малыша его полным именем!

…С тех пор прошло очень много лет.

Малыш вырос в большое дерево. В положенное время он стал отцом, а потом — дедом, прадедом и прапрадедом. Потомки его заселили берега океанов и морей Мангровыми лесами, как называют эти леса учёные. Когда наступает час прилива, Волна приближается к очень старому дереву, которое любит, чтобы его по-прежнему звали детским именем Малыш Стрела Победитель Океанов, и просит его:

— Пожалуйста, разрешите мне накатиться на берег, а потом уйти обратно в глубину!

И когда Малыш разрешает ей это, она осторожно пробирается через строй его сыновей, внуков, правнуков и праправнуков, почтительно снимая белую пенную корону перед теми, кто, не пролив ни капли чужой крови и никого не обидев, завоевал и оживил мёртвую землю.

МАТЬ И ДОЧЬ

— Она — я говорю о матушке Медузе — похожа на раскрытый зонтик. Она плывёт по морским волнам очень медленно, но, если ей сказать об этом, ответит:

— Пожалуй, вы правы… Но зато разве я не применяю самую лучшую технику? Когда люди придумали ракетные двигатели? Десять… ах, простите, даже сто лет назад! А я двигаюсь как ракета, только выбрасываю не горящий газ, а воду, уже десять… нет, сто миллионов лет!

В ясную погоду она подплывает к самому берегу, поднимаясь на гребень каждой волны.

Кажется, что она высматривает кого-то, ищет и не может найти.

Кого она ищет?

Ну конечно же, свою дочь!

Если ты спросишь матушку Медузу на её родном медузьем языке, как, когда и почему она потеряла дочь, то услышишь грустный рассказ.

— Видите ли, мы, медузы, плаваем. Всегда, от самого рождения. Конечно, это сопряжено с беспокойством, даже с опасностями. Нет, штормов мы не боимся, но каждую из нас может проглотить большая рыба или перерезать нос корабля. И всё-таки… Какое это счастье — плавать, пересекать море, видеть новые места…

А дочь моя, как только родилась, сказала:

«Хватит, я устала!»

Подплыла к берегу, прикрепилась к скале и не двигается с места. Вот какие бывают странные странности!

— Но, может быть, и вам… На старости лет…

— Нет, нет! Я так и умру — в море, плавая. Как же жить без этого?

Попробуем отыскать её рассудительную дочь. Вот она. Она похожа не на зонтик, как матушка Медуза, а на… Да, больше всего она напоминает баскетбольную сетку, прикреплённую к скале. Волны бросают в неё вместо мячей мелкую морскую живность, которую она подхватывает щупальцами.

Подождём, пока она позавтракает, и спросим:

— Вы дочь матушки Медузы?

— К сожалению, — ответит она грубо. — Я дочь этой бродячей, неугомонной особы. Но имя моё — Полип! Можете меня называть Полипа Медузовна.

Спросим:

— Счастливы ли вы, Полипа Медузовна?

— Хм… Разумеется. Поскольку я не делаю глупостей, как матушка… Счастлива, но…

Она не закончила. Почему же она не договорила?

Присмотрись, и, может быть, ты догадаешься.

Что это набухает на её теле?

Маленький зонтик! Крошечная Медуза.

Она растёт, растёт. Вот она оторвалась от Полипы Медузовны и быстро поплыла.

Не оглядываясь! В море, в море!

— Куда ты, дочка?!-тоскливо окликнет Полипа Медузовна.

— Плавать! Прощай! — отзовётся маленькая Медуза. — Какое это счастье — плавать в открытом море!

Она плывёт всё дальше и дальше. Вот её и не видно больше с берега в синем безбрежном море.

Издали доносится песня матушки Медузы:

Проплыла я семь океанов,

Девяносто семь морей.

Я видала очень странных

Рыб поющих,

птиц молчащих,

рыб летящих

И удивительных зверей (даже китов!).

Ах, не надо!

Ах, не надо!

Не зовите вы меня!

Есть ведь в мире

Сине-сине-сине-сине

И еще синее даже

НЕИЗВЕСТНЫЕ МОРЯ!

Я слушал эту песню, стоя на берегу Чёрного моря вместе со знакомым школьником — между прочим, отличником по географии.

— Но, — сказал мальчик, — на земном шаре ведь всего четыре океана: Тихий, Атлантический, Индийский и Северный Ледовитый. И морей тоже… не знаю сколько, только гораздо меньше, чем девяносто семь. А матушка Медуза говорит, что…

«Она не говорит, а поёт, — подумал я. — Это разные вещи: отвечать на уроке по учебнику и сочинять и петь свои песни. И она никогда не держала в своих руках, то есть щупальцах, глобуса. И географические карты размокли бы в море. Нет, не стоит сердиться на матушку Медузу, даже если она немножко преувеличивает».

Да мы с моим мальчиком совсем ни капельки и не сердились на неё. Мы стояли на берегу, прислушивались к песне и следили за тем, как Медуза-внучка спешила на голос бабушки.

Нам самим очень хотелось поплыть вслед.

УМНЫЙ УГОРЬ

Плыли, плыли рыбы, пока путь им не преградила земля.

Летучая рыба поднялась в небо, посмотрела и сказала:

— Это очень большая земля, она называется «Материк», её не перелетишь. Поплыву-ка я домой. Злая рыба Акула сказала:

— Ну что ж, чем больше кусок, тем лучше. Глупый ни с чем поплывёт домой. Дорогу себе проложит злой! Давай-ка я проглочу этот материк.

Сказала и стала разевать пасть. Всё шире и шире разевала, пока не лопнула.

А сильная рыба Кит, которая и не рыба вовсе, подумала: «Глотать я этот материк не стану — и людей жалко, и деревья, и зверей, — а ударю-ка я плечом посильнее, он и отодвинется».

И ударила — раз, другой раз и третий раз — с разбегу, изо всей силы. Но материк не отодвинулся. Только сама она чуть не разбилась.

А хитрая рыба Меч решила: «Нет, глотать я материк не стану — не проглотишь, и плечом отодвигать не стану — не отодвинешь, а разрежу я его своим острым мечом на две половинки и поплыву».

Собралась она с силами. Острый меч глубоко вонзился в землю. Но материк не разделился на две части. И меч свой рыба Меч не смогла вытащить. Так она и сейчас лежит в океане-меч в береговой скале, а сама она в воде. И называется она теперь полуостров!

А рыба Угорь вспомнила, как ей мать говорила:

Там, где не проплывёт сильный НЕСОМНЕННО,

Там проплывёт умный НЕПРЕМЕННО!!

Пораскинула умом и решила: «Водолаз надевает водолазный костюм и в глубине моря вокруг него воздух. Дай-ка я изловчусь и надену воздухолазный водяной костюм!»

Дождалась раннего утра, вылезла на берег, доползла до луга и вывалялась в росистой траве, так что всю её — и жабры тоже — покрыли крупные капли росы. И поползла по лугу.

А жаркий день пролежала во встречном ручейке — до вечера, пока снова выпала роса. Так и ползла она — от ручья к речке, от речки к озеру, от озера к другому ручью — в замечательном своём воздухолазном костюме, сотканном то из капель росы, то из дождевых капель.

И проползла так через весь материк, до другого океана, где её ждала мама.

Та самая, которая учила:

Там, где не проплывет сильный НЕСОМНЕННО,

Там проплывёт умный НЕПРЕМЕННО!!

ПЕТУХ

Это был самый красивый, важный и уважаемый петух в совхозе, а там жили, кроме него, ещё сотни петухов. Он имел самый нарядный хвост из синих, зелёных и оранжевых перьев, самый сильный голос и самую красную бороду. Но гордился он не этим.

Среди всех птиц совхоза не было другой, которая бы так аккуратно и хорошо исполняла свою работу. Дело его заключалось в том, чтобы ежедневно, не исключая праздничных дней, когда каждому хочется поспать подольше, встречать и провожать солнце.

Только когда он кончал петь, лягушки на соседнем пруду приступали к ночному концерту, а профессор Воротайло, не глядя в окошко, поворачивал выключатель, доярки шли задать на ночь корм коровам, и подсолнух, который с рассвета до заката поворачивает жёлтую голову вслед за солнцем, сонно пригибался к земле.

Словом, только по сигналу этого петуха в совхозе наступала ночь, появлялись звёзды и в полную силу загоралась луна.

Сколько ни жил петух, он не пропустил ни одного рассвета, ни одного заката, и никто не скажет, что был случай, когда он опоздал хотя бы на минуту.

За это его уважали, и он этим гордился.

Он вовсе не походил на некоторых других петухов, которые больше всего на свете любят без дела прохаживаться по двору среди кур, медленно переступая с ноги на ногу, чтобы все могли полюбоваться их острыми шпорами.

Однажды профессор Воротайло получил приказ выбрать в совхозе шесть самых лучших поросят, десять породистых кур и лучшего петуха.

Взять для них провизии, построить удобные клетки и приехать в Москву.

А в Москве оказалось, что профессору вместе с его питомцами надо лететь к берегу Ледовитого океана, чтобы там развели для полярников птиц и свиней.

Так профессор Воротайло вместе с петухом, поросятами и курами начал путешествие.

Всю дорогу поросята даже ни разу не подняли свои пятачки к окошку: им было безразлично, летят ли они над неисследованными хребтами или реками, самыми широкими в мире; куры болтали между собой о разных пустяках, а петух по-прежнему исполнял дело, к которому привык с самого раннего цыплячьего детства: утром он будил сперва бортмеханика, чтобы он успел прогреть мотор, а потом штурмана и лётчика.

Без всяких приключений они прилетели на остров Врангеля.

Это был самый северный остров — дальше океан, ледяные горы плывут среди разводьев чёрной, неласковой воды. На тысячи километров не встретишь человека.

На острове всё было готово к приёму гостей. Поросята сразу протискались к кормушке и сразу поссорились из-за вкусного куска, хотя таких кусков было много. Куры прихорашивались после дороги и беседовали между собой, по своему обычаю перескакивая с предмета на предмет.

— Ах, — говорила та, которая считалась самой умной, — что это кругом? Море? Странно — зачем столько воды? Другое дело, если бы мы были какими-нибудь глупыми утками, но я всегда была, есть и буду курицей, и никем иным, как бы меня ни уговаривали.

— Как это красиво сказано! — отвечала другая. — Ну, разумеется, я тоже была, есть и буду курицей. Это просто смешно — иметь утиный нос. Если бы я имела утиный нос, я бы никогда не показывала его из воды. Но, к счастью, природа оказалась к нам милостивее, и мы можем не прятаться, не правда ли, милая?

А петух, не обращая внимания на кур, неторопливо осмотрел новые владения, остался доволен уютным птичником и теперь ждал.

Он очень устал во время перелёта и с удовольствием подремал бы час-другой на насесте, но так поступить он не мог. Дело в том, что солнце склонялось всё ниже. Оно скользило там, далеко, за причудливыми торосами, окрашивая всё — и разводья, и плавучие ледяные горы — в пурпурный цвет. Оно вырастало, становилось всё ярче, как бывает с солнцем всегда, когда оно собирается на покой. И петух ждал, чтобы по всем правилам проводить солнце, как он делал это всю жизнь — с той поры, когда, вылупившись из яйца, окончил обучение и стал петухом.

Он стоял неподвижно, выпрямившись, расправив синие, зелёные, оранжевые перья, и смотрел.

Куры устали и расположились в тёплом тёмном птичнике, поросята наелись, перестали спорить и задремали; стало тихо.

Петух ждал, а солнце тем временем коснулось краешком моря, помедлило секунду и, вместо того чтобы исчезнуть за горизонтом, начало медленно подниматься. Петух стоял, широко раскрыв круглые глаза, крайне удивлённый и обескураженный. Он не знал, что тут, на Крайнем Севере, день продолжается несколько месяцев, а затем солнце прячется и несколько месяцев тянется полярная ночь.

Он этого не знал и считал, что имеет право уснуть, только когда выполнит свой долг: проводит солнце и даст знать всем — птицам, звёздам, людям, что наступила ночь.

Когда профессор Воротайло проснулся и встал, хорошо отдохнув, он заметил, что петух выглядит заболевшим, стоит неподвижно и ничего не ест.

Профессор наблюдал несколько дней, пока, наконец, не понял, в чём дело. Он пытался обмануть петуха, запирая его на ночь в тёмном птичнике, однако это не помогло — петух с каждым днём худел.

Через месяц за профессором прилетел самолёт — пора было возвращаться домой. Так как было ясно, что петух не привыкнет на новом месте, профессор взял его в обратную дорогу.

Петух вернулся в свой совхоз, дождался заката, спел, одним глазом посмотрел на первую звезду, выглянувшую в небе, повеселев, прошёлся по двору и быстро уснул. С тех пор он жил, как прежде, и живёт благополучно до сегодняшнего дня.

Часто куры спрашивают его:

— Расскажите, пожалуйста, как вам понравился этот остров. Не очень ли там, на Севере, холодно, видели ли вы торосы и правда ли, что белые медведи белого цвета?

Выслушав все вопросы, петух отмалчивается или вежливо отвечает:

— Самое главное, что мне там решительно нечего было делать. А разве работа не самое важное в жизни? Поэтому я вернулся.

Куры недоуменно пожимают крыльями. Они не верят. Они считают, что тут скрывается нечто таинственное…

— Может быть, он зарыл где-то жемчужное зерно и вернулся, чтобы не потерять его? — говорит самая жадная курица.

— А может быть… — вмешивается её соседка. — Я бы, например, не могла кудахтать, если бы меня слушали только белые медведи, песцы и эти… как их… морские кролики.

— Морские зайцы, — робко поправляет очень образованный цыплёнок.

— Пусть будет по-твоему… От этого они не станут лучше понимать пение. Трудно петь или кудахтать, если тебя не окружают действительно умные и понимающие существа.

Кудахтая так, курица останавливается возле лужи, с удовольствием разглядывая в мутном зеркале чёрные перышки, маленькую головку и низкий красный гребешок.

Петух, не вмешиваясь в разговор, быстро идёт к забору и поднимается на него, чтобы не пропустить закат.

ИСТОРИЯ ЦВЕТОЧНОГО ОСТРОВА

Как он был прекрасен, Цветочный остров на Синем море! Он весь зарос клевером — белым и красным, — так что с палубы корабля казалось, что среди Синего моря расстелен вышитый шёлком ковёр.

От клевера пахло мёдом, и казалось, что среди моря лежит огромный медовый пряник.

Тысячи шмелей гудели низкими красивыми голосами, вытягивая длинными хоботками нектар из цветов клевера, и казалось, что над островом гудит праздничный колокол.

А жили на острове — Крэгг — Цветочный Гном и семейство Мяу: Мяу Кот, Мяу Кошка и котёнок Мяу Крошка.

Каждый вечер они ходили друг к другу в гости. Один вечер — семейство Мяу к Цветочному Гному Крэггу, а назавтра — Цветочный Гном Крэгг к семейству Мяу.

Крэгг угощал гостей клеверным мёдом, самым вкусным на свете, и рассказывал им клеверные сказки. Клевер бывает белым, как облако, и алым, как солнце; и сказки были задумчивые, как облако, и весёлые, как солнце.

А семейство Мяу угощало Крэгга молоком и мяукало ему кошачьи песни задумчивые и весёлые.

Цветочный Гном Крэгг работал днём: он обходил дозором остров, выпалывая сорную траву. А семейство Мяу работало ночью: оно обходило дозором остров, не давая бесчинствовать мышам.

Утомившись, Гном Крэгг ложился на цветочный ковёр, дышал медовым воздухом, слушал шмелей и думал: «На каком же прекрасном, лучшем в мире острове я живу!»

Но всего этого не стало оттого, что Крэгг в тот вечер, в тот несчастный вечер, оказался грубияном!

В тот вечер, когда так чудесно и сильно пахло клеверным мёдом и ничего не предвещало несчастья, Крэгг, как всегда, пришёл в гости к семейству Мяу. Перед ужином Мяу Кот, и Мяу Кошка, и котёнок Мяу Крошка, как всегда, сели в кружок перед весело горящей печуркой.

Мяу Кот, как всегда, взмахнул дирижёрской палочкой.

И семейство Мяу, как всегда, очень приятно замяукало.

Но Гном Крэгг, чего прежде никогда не случалось, вскочил, топнул ножкой и закричал грубым, злым голосом:

— Прекратите своё дурацкое мяуканье, оно мне надоело!

— Пожалуйста, не кричите, — сказала Мяу Кошка, — это невежливо и это вредно ребёнку!

— Вы сказали «дурацкое мяуканье» или мне только так послышалось? спросил Мяу Кот.

— Я сказал то, что думал, — «дурацкое мяуканье».

— Наверно, у вас болит голова? Или живот? Когда у меня болит голова или живот, я тоже говорю иногда совсем не то, что нужно, — сказала Мяу Кошка.

— Ничего у меня не болит! — закричал Гном Крэгг и выскочил из кошачьего домика, сильно хлопнув дверью

На самом деле у него действительно болела голова и болел живот. Но, к несчастью, он не захотел в этом признаться.

Гном Крэгг не попросил прощения ни завтра, ни послезавтра. А когда у него перестал болеть живот и прошла головная боль и когда он, наконец, пересилил своё упрямство и пришёл к дому, где жило семейство Мяу, двери и окна дома были заколочены, а на дверях висела записка:

Мы уезжаем, потому что котятам очень вредно, когда при них кричат и потому что никому не хотим надоедать «дурацким мяуканьем».

Мяу Кот,

Мяу Кошка,

Мяу Крошка

Вот какая записка…

— Ну и пусть! — громко сказал Гном Крэгг, хотя на душе у него было невесело. — Обойдусь без несносного семейства Мяу с его дурацкими кошачьими концертами. Буду один жить на этом прекрасном острове, слушать прекрасное пение шмелей, и самому себе рассказывать прекрасные клеверные сказки, и самого себя угощать самым вкусным на свете клеверным мёдом!

Прошло неизвестно сколько лет и месяцев и ещё много дней.

Как-то раз, наработавшись, Крэгг лёг на траву среди цветущего клевера, чтобы послушать шмелиное пение. Но странное дело — остров больше не гудел, как праздничный колокол.

Было тихо. И туча застлала солнце, так что было холодно.

Было ужасно неуютно лежать в этой холодной тишине.

Гном Крэгг поднялся и взглянул на тучу.

Это была совсем необычная туча. Все шмели, какие только жили на Цветочном острове, летели в открытое море.

— Куда вы?! — крикнул вслед Гном Крэгг.

— Мы улетаем навсегда, — прогудели шмели. — Мы больше не можем жить на Цветочном острове. С тех пор как не стало семейства Мяу, мыши разоряют наши гнёзда.

— Ну и летите! — сердито сказал Гном Крэгг. — Обойдусь без глупых шмелей с их унылым гудением, как отлично обхожусь без несносного семейства Мяу. Тишина полезна для здоровья! И теперь мне одному достанется весь самый вкусный на свете клеверный мёд! И… и сто лет назад меня ведь укусил этот прок… ужасно невоспитанный шмель, на которого я наступил. Теперь уж никто и никогда меня не укусит!

Так он сказал — очень упрямый и злопамятный Гном Крэгг. Но на душе у него не стало веселее.

Прошло ещё неизвестно сколько месяцев и дней. Однажды Гном Крэгг вышел в поле и увидел, что все цветы клевера — и совсем старые, и молодые — стоят понурив голову.

— Что вы невесёлые? — спросил Гном.

— Это потому, что мы умираем. Умирать очень грустно…

— Не умирайте! — попросил Крэгг, который на этот раз встревожился и испугался.

— Не умирайте, ведь я так люблю лучший в мире клеверный мёд!

— Мы не можем жить без шмелей, которые переносят пыльцу с цветка на цветок, — тихо ответили цветы клевера.

И умерли…

…Недавно мы с сыном, который вырос и первый раз пошёл со мной в море, проплывали мимо Цветочного острова.

— Ты говорил, что остров гудит, как праздничный колокол. Почему же я слышу только мышиный писк? — спросил сын.

— Раньше он гудел, как праздничный колокол, — сказал я.

— И ты говорил, что остров пахнет, как медовый пряник. Почему же я чувствую только запах мышиного помёта? — спросил сын.

— Раньше от него пахло мёдом, — сказал я.

— И ты говорил, что остров похож на ковёр, вышитый белым и красным шёлком. Почему же мне он кажется серой тряпкой среди Синего моря? спросил сын.

— Раньше он был похож на прекрасный ковёр, — сказал я.

— Отчего же всё так переменилось? — спросил сын.

— Оттого, что в тот несчастный вечер Гном Крэгг был грубым, упрямым и злопамятным, — сказал я.

— Только оттого, что в какой-то несчастный вечер какой-то гном оказался грубым, злопамятным и упрямым? — недоверчиво улыбнулся сын.

Тогда я вспомнил и рассказал сыну всю эту историю.

И мы задумались о разных разностях, очень печальных, — бывают и такие. А остров между тем скрылся из глаз.

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ МАЛЬЧИК И ОБЫКНОВЕННЫЕ СЛОВА

Как-то раз вечером мальчик раскрыл учебник русского языка для пятых-седьмых классов, прочитал первую фразу заданного урока: «В лесу водятся волки, лисицы, зайцы и ежи» — и задумался.

«Ах, — думал он, — какие это всё скучные и обыкновенные слова: «В лесу водятся волки, лисицы, зайцы и ежи». И как скучно, что эти самые слова читали и мама с папой, когда были маленькими, и дедушка с бабушкой, а сейчас читают все мальчики и девочки из пятых-седьмых классов. И как скучно, что все слова на свете такие старые и ужасно обыкновенные. Каждый человек, увидев хлеб, скажет: «хлеб», а увидев солнце, скажет: «солнце», и, увидев кошку, скажет: «кошка».

Нет, — решил мальчик, — пускай другие, обыкновенные люди поступают так, как им нравится, а я больше не скажу и не напишу ни одного обыкновенного слова. Я буду ждать хоть сто лет и только когда увижу то, чего никто до меня не видел, назову это необыкновенное по-своему, и пусть уж другие повторяют моё слово. Именно так должен поступить мальчик необыкновенный, а уж я-то, конечно, необыкновенный мальчик»

Вот как началась эта странная история.

Мальчик захлопнул учебник и с этой самой секунды не говорил и не писал ни одного обыкновенного слова, то есть вообще ни одного слова, хотя это страшно огорчало его старенького отца, и его молодую и прекрасную мать, и всех его учителей, и бабушку с дедушкой.

Он был очень решительный и упрямый мальчик.

…Прошло шестьдесят лет. Тут не мешает напомнить, что это сказка, а в сказке, само собой разумеется, течёт не обычное время, а сказочное…

Мальчик проснулся среди ночи и увидел… Он увидел, как в чёрном осеннем небе среди обычных светил, которые все люди называют обычными словами «звезда» и «планета», мчится, летит к земле что-то серебряное, светящееся.

— Ауалоно муэло! — радостно воскликнул мальчик, сразу сочинив красивые, необыкновенные и никогда не существовавшие слова.

— Да, да! — сказал отец, который, как все старики, проснулся рано и посмотрел туда, куда мальчик показывал рукой. — Да, да, прекрасная падающая звезда.

Мальчик понял, что и для падающих светил уже придуманы слова, которые знают другие люди, огорчился и снова упрямо замолчал…

Прошло ещё шестьдесят лет. Мальчик — будем называть его так поднялся на рассвете, вышел на балкон и увидел…

Он увидел, как по небу, алому на восходе, над пустым городом, где не проснулись ещё даже дворники и трамваи, летят огромные и удивительные белые птицы и поют, трубят песню, от которой сердце бьётся чаще и хочется взмахнуть руками и полететь за этими птицами. И кажется, что сделать это так легко.

«Вот настоящее необыкновенное чудо», — радостно подумал мальчик и воскликнул счастливым голосом никому не ведомое слово, которое отныне для всех людей на всей земле будет обозначать это чудо:

— Таурапео! Таурапео!

— Да, — сказал отец, подходя к мальчику и кладя ему руку на плечо, летят лебеди… Лебеди-трубачи… Они трубят о том, что впереди дорога через океан. И уже осень. И им очень жаль расставаться с родной землёй, где они построили гнёзда и вырастили птенцов.

«Это тоже уже давно названо старыми словами, — печально подумал мальчик. — Ну и пусть. Я буду ждать, сколько бы ни пришлось, пока не увижу никем не виденное и назову это так, как захочу».

И он снова замолчал, этот немного странный мальчик.

А ещё через шестьдесят лет в гости к мальчику пришла девочка. Она долго сидела у него в комнате, ласково смотрела на него и рассказывала всякие смешные истории. Но он не смеялся и молчал.

Девочке стало скучно. Она ушла и, как это ни печально, больше не приходила.

— Миоррето у сигодоно… — почти про себя прошептал мальчик.

Но отец услышал его и ласково сказал:

— Ты думаешь: полюбила и разлюбила? Не знаю… Да, конечно, ей было скучно, потому что ты всё время молчал и ни разу не улыбнулся, хотя она рассказывала такие прелестные и смешные истории. Но может быть… Может быть, всё-таки она не разлюбила тебя… Она придёт.

И миновало ещё ровно шестьдесят лет. Перед закатом мальчик вышел на балкон и увидел, что везде — на перилах, на верёвке для сушки белья висят драгоценные камни. Они были круглые и всех цветов, какие только существуют на свете: зелёные, как изумруд, голубоватые, как опал, и красные, как рубин. И они отражали всё, что есть в мире: небо, облака, дома, даже его, мальчика, лицо, даже сны, которые приснятся ему следующей ночью.

— Сэтаао! — с торжеством воскликнул мальчик.

— Вечерняя роса… Капли росы, — сказал отец, который тоже вышел на балкон вслед за сыном.

— Капли росы, — прошептал мальчик и вдруг понял, что все капли разные, и даже эти два слова, как и все другие слова, всегда, всегда звучат по-разному. — Знаешь, — сказал он отцу, — жить, должно быть, вовсе не так скучно. И мне жаль, что я уже прожил весь свой век: ведь четыре раза по шестьдесят — это двести сорок! А даже слоны живут, кажется, только сто двадцать лет и совы только сто пятьдесят… И ещё мне жалко… Мне страшно жалко, что девочка больше не придёт.

— Не огорчайся! — задумчиво сказал отец. — Когда молчишь и скучаешь, каждый час тянется десять лет. В действительности прошли всего одни сутки… А девочка, может быть, придёт к тебе завтра. Садись лучше за уроки.

Мальчик раскрыл учебник на той же самой странице, на какой захлопнул его двести сорок лет… ах, что я, сутки назад!

И прочитал ту же фразу: «В лесу водятся волки, лисицы, зайцы и ежи».

Все волки, лисицы, зайцы и ежи на этот раз показались мальчику ужасно интересными. «Если бы можно было к каждому из них хоть раз прийти в гости и с каждым хорошенько поговорить».

Так думал мальчик. И ему совсем не было скучно. И было даже жалко, что так быстро течёт, бежит, мчится время.

СМОТРИТЕЛИ ПОЛЮСОВ

Старший Смотритель Полюсов бежал в своих семимильных сапогах что есть сил. Ему надо было поспеть вовремя — пока не проснулись путешественники, корабли и самолёты, — стереть пыль с Южного и Северного полюсов, чтобы они блестели как новенькие, да ещё смазать Земную ось, чтобы она не скрипела.

Дорога от дома не близкая — десять тысяч километров, да ещё с гаком.

Бежит Старший Смотритель, торопится и вдруг видит: стрелка компаса, который он держал в руке, чтобы не сбиться с пути, качнулась и — вот странность! — стала показывать не на север, как надо, а вниз — В ГЛУБЬ ЗЕМЛИ.

— Вздор! — пробормотал Старший Смотритель. — Не станет умный человек, который видел в жизни разные разности, обращать внимание на странные странности. А я ведь очень учёный человек.

И побежал он дальше. Взглянул на компас через несколько минут: всё хорошо, стрелка показывает как нужно — на СЕВЕР.

На службу он поспел вовремя и получил благодарность от начальства.

— Вот что значит быть очень учёным человеком и не обращать внимания на всякий вздор, — сам себе сказал Старший Смотритель.

И Младший Смотритель Полюсов — совсем ещё мальчишка, между прочим, бежал в семимильных сапогах что есть силы той же дорогой. Надо было перепрятать Полюс Недоступности из Арктики в другое потаённое место в Антарктиде. И проверить все холодильники на Полюсе Холода, и включить все магниты на Магнитном Полюсе.

Вот сколько дел!

Бежит он и вдруг видит, что стрелка компаса, который он держал в руке, чтобы не сбиться с пути, качнулась и — вот странность! показывает не на север, как положено, а вниз — В ГЛУБЬ ЗЕМЛИ.

— Удивительно! — сам себе сказал Младший Смотритель. — Не может любопытный человек пробежать мимо такой странной странности. А я, что греха таить, очень любопытен.

Остановился Младший Смотритель и думает.

Думал, думал и надумал:

— Должно быть, там, в глубине Земли, много железа. Так много, что оно притягивает сильнее, чем Магнитный Полюс.

Обрадовался Младший Смотритель, нашёл телеграф, разбудил телеграфистку и послал телеграмму:

МОЛНИЯ!!! ВСЕМ ЛЮДЯМ!!! ТУТ ОЧЕНЬ МНОГО ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО ЖЕЛЕЗА, ИЗ КОТОРОГО МОЖНО ДЕЛАТЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ВЕЩИ — КОРАБЛИ, ПАРОВОЗЫ И ВЕЛОСИПЕДЫ — ДВУХКОЛЕСНЫЕ И ТРЕХКОЛЕСНЫЕ!!! ПРИЕЗЖАЙТЕ СКОРЕЕ!!!

На работу в тот день Младший Смотритель немного опоздал.

И не очень хорошо перепрятал Полюс Недоступности. И получил тройку по поведению.

Но ничего, к концу года он свои отметки исправил.

ОНА НЕ БОИТСЯ ТЕМНОТЫ

Эту историю рассказал мне старый дельфин, а уж кому верить, как не ему…

Море было залито светом прожекторов. Кругом господствовала ночь без звёзд и луны, и сюда, в серебряное световое озеро среди черноты ночи, приплыли все рыбы, которые любят свет: сардина со своим племенем, стая кефали, усатые барабули, быстрые и тонкие морские иглы и даже ленивые камбалы по прозвищу Морские Языки.

Они купались в серебряном свете и от радости выпрыгивали на поверхность.

А потом бесшумно подплыли чёрные рыболовные лодки с высокими парусами.

От парусов на воду легли плотные чёрные тени, как стены.

Стены сближались, и рыбы в страхе отступали, пока отступать стало некуда. Рыб сгрудилось такое множество, что нечем стало дышать, и даже узкая вёрткая морская игла не могла пробить себе дорогу своим острым длинным носом.

Тогда вся эта плотная рыбья толпа устремилась к единственной светлой щели между чёрными стелами. Надо ли говорить, что там, за щелью, их ждала сеть.

Рыбы были уже на пороге гибели, когда впереди показалась минога, самая обыкновенная минога, которую раньше никто из морских жителей — ни морские коньки, ни сардины, ни даже медузы не считали умной и серьёзной особой.

Извиваясь своим длинным телом и смеясь, минога рванулась на чёрную стену.

И когда она проникла в черноту, все рыбы поняли, что там никакая не стена.

И поплыли за миногой все от мала до велика.

И выплыли на свободу.

Тогда умный морской конёк сказал о миноге:

— Слава ей, она не боится темноты.

А морская игла сложила о миноге песню, которую потом перевели на языки всех жителей моря.

Кончив рассказ, старый дельфин тихо просвистал мне эту песню:

Трусы боятся теми,

Трусы боятся тени.

Только минога не с ними.

Только минога с теми,

Кто не боится теми,

Кто не боится тени,

И ведёт за собой других.

СТАРИК МРАМОР И ДЕДУШКА ПУХ

Жили на свете два мастера. Один всё делал из камня, а другой — из тополиного пуха. Они были так стары, что люди забыли настоящие их имена и называли одного «старик Мрамор», а другого — «дедушка Пух».

Старик Мрамор запасал камень в лютые холода, когда слабые, непрочные камни дают трещины, отламываются ветрами, падают с крутизны и только мрамор спокойно сверкает алым пламенем на ледяном, зимнем солнце. А дедушка Пух — тот, конечно, запасал материал в те ласковые деньки, когда только и летит тополиный пух.

Мастера жили в одном доме, душа в душу. И соседи — а всегда найдутся соседи, любящие ссорить друзей, — нашёптывали старику Мрамору:

— Тебя мы уважаем. Ты создаёшь дома, дворцы, статуи. Всем известно, что однажды лава залила воздвигнутый тобой город, но, когда раскалённый поток схлынул, колонны дворцов возвышались по-прежнему. И когда несчётное воинство, всех убивая и всё уничтожая, прошло по миру, только твои статуи сохранились на площадях сожжённых городов. И когда варвары сбрасывали статуи в пропасти, те поднимались из глубины земли… Мы уважаем твою работу, — говорили соседи. — Но старикашка Пух… Что можно сделать из пуха? Подуешь — и нет его.

— Что можно сделать из пуха? — переспрашивал старик Мрамор, высекая статую и медленно двигая словно каменными губами. — О!.. Очень многое. Из пуха делают серебряные серёжки ив. И пыльцу, которая весной летит в лесу. И облака, приносящие дождь. И ту незримую ткань, которую пытались было соткать королю негодные портняжки, да только ославили короля на весь свет, — ту ткань, которую, если она есть на самом деле, ты чувствуешь, осторожно касаясь зелёного листа, и травинки, и руки ребёнка, и губ любимой. Из пуха делают…

— Но всё это так недолговечно! — перебивали соседи, удивлённые, что старик Мрамор, который, бывало, едва процедит одно словечко за тысячу лет, заговорил быстро и горячо, да ещё такими словами. — Но всё это так мимолётно — лист, пыльца, облако…

— А что может быть долговечнее весны?

И соседи уходили ни с чем.

Однажды выдалась особенно суровая зима.

Весной не зацвели ни яблони, ни сирень, ни тополя. Дедушка Пух заболел — он не мог жить без работы.

— Бери резец, молоток и попробуй ваять из камня, — предложил старик Мрамор.

В ту весну — люди запомнили её надолго — на ивах появились серёжки, сверкающие даже ярче, чем обычно, но такие тяжёлые, что ветки надламывались, падали в воду и зарывались в ил. И когда пришла пора куколкам превратиться в бабочек, они покрылись той самой незримой тканью, но, расправив радужные крылья, не смогли пробиться через эту ткань. Ведь она была каменная, а все знают, как прочен камень. И в гнёздах вывелись птенцы. Они были совсем как настоящие, даже взмахивали крылышками, но не могли подняться в воздух: ведь они были каменные, а все знают, как тяжёл камень.

И осенью птицы не потянулись на юг. Только одна стайка лебедей сумела подняться в небо. Но птица за птицей отставали, садились среди зелёных парков, чтобы навеки застыть с распростёртыми мраморными крыльями. Их, каменных лебедей, и сейчас можно увидеть почти в каждом городе- неподвижных, грустно следящих за полётом живых птиц.

Это была каменная весна, и она прошла. Но нельзя забывать, что она была.

— Давай лучше работать, как раньше, — сказал старик Мрамор. — Я буду ваять из мрамора, а ты…

— Да-да… Конечно, надо работать, как раньше, — ответил дедушка Пух.

Уже давно люди не видели старика Мрамора и дедушку Пуха. Кто знает, где они, живы ли? Вероятно, живы. Появляются же, когда приходит срок, статуи, не подвластные ни злу, ни силам уничтожения, даже самому времени. И летит тополиный пух, и в гнёздах выводятся птенцы, куколки превращаются в бабочек, и трубят свою песню лебеди, которых, раз увидев, не забудешь до конца жизни.

КУКУШКА И СОЛОВЕЙ

Один кукушонок вылупился в соловьином гнезде и совсем было собрался вытолкнуть соловьёнка, но не вытолкнул. Пожалел, что ли? А когда пожалел, решил:

«Дай я воспитаю из этого глупого соловьёнка, который не всегда же будет встречать добрых кукушек, хоть плохонькую, но кукушку».

И, решив сделать доброе дело, первое во всём кукушкином роду, стал учить соловьёнка.

— Ку-ку, — внятно и старательно куковал он утром и вечером. Повтори: «Куку, ку-ку…»

А соловей пел. Пел своё, то, что вошло в него через тонкую скорлупку яйца давно, до рождения, вместе с солнечным лучом, случайно проникшим в гнездо, вместе с лунным лучом, с шумом листвы, щебетом матери.

— Ку-ку, ку-ку… Я терпелив и могу повторить ещё сто раз. Ку-ку, ку-ку, ку-ку… Это совсем просто, надо только чуть-чуть постараться.

А соловей пел своё, хотя старался и очень не хотел огорчать доброго наставника.

Продолжаются ли эти уроки до сих пор? Трудно сказать, но много раз я слышал в лесу, как кукушка диктует внятно, раздельно и терпеливо:

— Ку-ку, ку-ку… Попробуй ещё раз: «Ку-ку, ку-ку…»

ЗВЕЗДНЫЙ ПАСТУХ И НИНОЧКА

1

В некотором царстве, в некотором государстве, в городе, окруженном дремучим лесом, жил-был Студент. Днём он, как все студенты, читал книги в библиотеке, слушал в университете лекции и ходил обедать в университетскую столовку. А по ночам, в тот Тайный час, когда не видно ни зги и все на свете спят — даже ночные совы, даже светляки гасят свои зелёные огни, даже мать у постели больного ребенка закрывает глаза, положив ему на голову тревожную руку, — в этот самый час, который никто на свете не видел, — что уж там увидишь во сне?! — Студент вставал и принимался за свою ночную работу так весело и старательно, будто совсем не устал за долгий день в университете.

Он принимался за трудную ночную работу, потому что далеко, в глухой деревеньке жили у него старенькие бабушка с дедушкой и им надо было каждый месяц посылать деньги на прожитьё; много ли выкроишь из студенческой стипендии?

Он вставал в этот Тайный час, когда даже вода в бурной горной речке становилась недвижной и засыпали ветер в лесу и ветер на лугу, мылся холодной водой, открывал настежь окно в комнате под крышей высокой, до самого неба, башни, где он жил, и ставил на подоконник два длинных корытца — одно серебряное, а другое золотое; они были сделаны из такого чистого серебра и золота, что светились и в этой совсем непроглядной темноте — они одни светились.

Странная это была, между прочим, башня. И если бы вы спросили Управителя дома номер двадцать три по Лесной улице, на крыше которого возвышалась Студентова башня, он бы сказал, что в его ведении вот уже сорок лет состоит только шестиэтажный кирпичный дом с чердаком и полуподвалом, ну и с крышей, разумеется. Но на крыше этой не числится, а следовательно, и не может быть надстроек ни башенного, ни какого-либо другого типа, если не считать четырёх печных труб в полной исправности.

«Да вы сами отойдите в сторонку, взгляните и убедитесь, — сказал бы Управитель. — А если уж вы такой, что и собственным глазам не верите, обеспокойтесь подняться и обойти крышу вдоль и поперёк; она у пас плоская, и опасности это не представляет».

А башня всё-таки существовала, иначе как бы мог жить в ней Студент?

А то, что её не замечал Управитель дома двадцать три по Лесной улице, которую назвали так, потому что прямо за ней начинается столетний бор, то объяснялось это совсем не его близорукостью, а только тем, что очень многое и притом часто самое важное, к сожалению, не увидишь обычными человеческими глазами; это подтвердит каждый серьёзный учёный не увидишь не только в тот Тайный час, но и при ярком дневном свете.

Да, башня была, есть и, вероятно, будет всегда на крыше дома двадцать три.

Поднявшись, распахнув окно и поставив на подоконник длинные золотое и серебряное корытца, Студент наливал в золотое корытце ключевой воды до краю, а в корытце серебряное насыпал, тоже до самого верху, отборного пшена.

Потом он легко отталкивался ногами от дощатого пола, вылетал в окошко — осторожно, чтобы не задеть ногами корытца, — и быстро летел по ночному небу от края до края, от созвездия Водолея до созвездия Льва и от созвездия Дельфина до созвездия Единорога, собирая звёзды, — равно большие и прекрасные, как и совсем крошечные звёзды-малютки, в стаю или, если хотите, в звёздную реку.

Ведь он был просто-напросто звёздным пастухом; в этом и заключалась ночная работа Студента.

Прежний пастух, тот, что служил до него, гнал звёзды тяжёлой дубинкой, сердился на них, кричал, особенно на самых маленьких, потому что некоторые малютки летели слишком медленно, другие останавливались поболтать с подругами, а третьи задрёмывали, чтобы досмотреть интересный сон. А Студент никогда не повышал голоса, и дубинку он забросил в очень глубокий колодец.

Он созывал звёзды тихо и ласково, как голубей: «Гули-гули-гуленьки…» И окликал их не трудными, хотя и красивыми, звёздными именами, записанными в атласах — Арктур, Бетельгейзе, Сириус, — а какими-то своими милыми прозвищами.

Звёздам нравились прозвища и нравился голос Студента. Они слушались его с первого слова и быстро летели к настежь распахнутому окошку комнаты под крышей башни.

Там Студент сперва по очереди поил их ключевой водой из золотого корытца, досыта кормил отборным пшеном, подсыпая и подсыпая его в серебряное корытце. А когда все звёзды — и самые большие и самые крошечные — наедались, наливал свежей ключевой воды; звёзды плавали и плескались в ней сколько хотелось.

Первой в воду входила планета Венера — ведь ей надо подняться обратно в небо, чтобы утро началось вовремя; после неё купалась Полярная звезда, ей надо сверкать так ярко, чтобы никто не сбился с дороги и чтобы все корабли приплывали именно в те страны и города, куда держали путь.

Последним очень долго мылся и мылся Марс — звезда войны со своими спутниками, которые зовутся «Страх» и «Ужас».

Всё старался смыть красную кровь.

— Ну как? — спрашивал Марс, время от времени робко взглядывая на Студента.

— Кажется, сегодня ты немного посветлел, — отвечал Студент, отводя глаза, становившиеся почему-то очень печальными.

А потом звёзды, одна за другой, вылетали в окошки, занимали свои места в небе, сверкая ещё ярче, чем в ночь минувшую.

И оканчивался тот неведомый Тайный час — горная речка вновь низвергалась в долину, ветер качал цветы на лугу и листья в лесу, мать вытирала лоб ребёнка и видела, видела, как уходит болезнь; сны, тоже остановившиеся было, плыли сквозь сонные головы.

Словом, потом ночь текла под звёздным небом как обычно — тихо и задумчиво.

А Студент, быстро раздевшись, укрывался одеялом и в тот же миг засыпал, чтобы проснуться вовремя и не опоздать на первую лекцию в университет.

2

А на другом конце города, недалеко от царского дворца и неподалёку от Звёздной палаты, о которой ещё будет речь в этой истории, в собственном домике жил колдун Людоед Людоедович со своими четырьмя дочерями — Эльвирой Людоедовной, Изабеллой Людоедовной, Марципаной Людоедовной.

Младшую дочь Людоеда — тихую, с чёрными косичками, длинными ресницами и большими карими глазами, все называли просто Ниночкой.

Раньше, очень долго — сто, а может быть, и тысячу лет, кто знает? — колдун квартировал на Гадючьем болоте, среди Чёрного бора, куда не решались заходить самые храбрые царские охотники; да и что они стали бы делать там, если и звери — даже медведи и волки, не говоря уже о зайцах — бывало, остановятся на опушке, шерсть на них сама собой встанет дыбом, и они, жалобно заскулив, со всех ног побегут прочь.

А если, сбившись с пути, кто-нибудь и забредал, на свою беду, в Чёрный бор, то уж никогда-никогда не возвращался оттуда.

Жил бы Людоед Людоедович на Гадючьем болоте в тишине и покое, может быть, и сейчас, но сначала перебралась в город соседка его, Вампира Вурдалаковна (и хорошо ведь устроилась в городе — директрисой Первой образцовой ведьминской гимназии), не с кем на старости лет стало словом перемолвиться. Потом кости заломило от сырости, да и дочери подросли, пора было отдавать их в ученье.

Вот по этим причинам Людоед Людоедович не спеша присмотрел в городе домик с хорошим садом, где росли цветы с огромными жёлтыми, красными и синими венчиками. Сядет на венчик пчела, шмель, бабочка и птица, а цветок сам собой сомкнёт лепестки, переплетёт их, как прутья решётки; когда через некоторое время цветок расправит лепестки — нет уж ни пчелы, ни шмеля, ни бабочки; только птичьи косточки бесшумно скатятся с венчика и упадут на землю.

Понравилось всё это колдуну, так понравилось, что он тут же купил домик с садом, обнёс высоким забором с гвоздями и битым стеклом поверху, справил новоселье и отдал девочек в ученье к Вампире Вурдалаковне.

Утром он сам следил, чтобы дочки хорошенько умывались, позанимались гимнастикой, положили в ранцы учебники, тетради и школьные дневники. И сам приготовлял для них бутерброды.

А вечером, когда девочки возвращались из гимназии, проверял и подписывал дневники.

Жить бы и радоваться на склоне лет старику после трудной людоедской жизни, да вот беда — младшая дочь Ниночка.

Мало того, что она приносила из гимназии бутерброд даже не развёрнутым и дома ничего не ела, в дневнике у неё были одни единицы.

И откуда она такая взялась, Ниночка?!

«Должно быть, в родильном доме подменили. Надо бы главного врача вовремя съесть. Говорило сердце: «Съешь Людоедыч, съешь, после поздно будет». А я поленился, да и врачишка попался старый, жилистый. Теперь кайся не кайся — делу не поможешь», — думал про себя колдун, вслух выговаривая Ниночке:

— Когда ты возьмёшься за дело?! Когда ты осознаешь неокрепшим умом, что в нашем роду было 9999 людоедов, из них 999 заслуженных. И ведьм в нашем роду было 12545! — кричал он, всё повышая голос. — И никогда не было, чтобы девица нашего рода не становилась хорошей ведьмой!

А Ниночка, опустив ресницы, отвечала одно:

— Не было, так будет. Не хочу я жить в страшном людоедском доме. И не хочу учиться в страшной ведьминской гимназии.

Скажет и сразу уйдёт в свою каморку, захлопнет дверь, да ещё два раза повернёт ключ в замке, уткнётся в подушку да зальётся слезами. И уснёт, не переставая плакать.

Слезы всё будут литься из милых её глаз, из-за крепко сжатых ресниц на мокрую подушку.

Такие это были горькие, горючие слезы, что как-то Ниночка проснулась от собственных рыданий.

И не так просто среди ночи проснулась — а в тот, Тайный час.

Она увидела то, что не видел прежде никто: звёздного пастуха, летящего по совсем чёрному небу, звёздную реку, льющуюся перед ним сверху вниз, но полого и тихо, журчащую, как всякая полноводная, совсем не бурная река.

И увидела далеко, на другом конце города, башню на крыше дома двадцать три.

На секунду Студент повернул к ней лицо, словно Ниночка позвала его, — но как же она могла позвать его, если даже не знала его имени, если она лежала на мокрой подушке, боясь перевести дыхание, чтобы не вспугнуть чего-то, боясь, чтобы не исчезло то, что происходило перед ней; во сне происходило или наяву, она не знала.

Ей показалось, что Студент не только повернул к ней голову, но и увидел её. Через окошко? Но окно ведь было задёрнуто занавеской. Через стену?

Увидел её, встретился с ней взглядом и улыбнулся одними губами; серые глаза его были, как ей почудилось, озабоченные и усталые.

Взглянул на неё только один миг, отвёл усталые глаза и снова занялся своим пастушеским делом, тихо приговаривая «гули-гули-гуленьки».

И она увидела, одна в целом свете, как звёзды опускались на подоконник Студентовой комнаты в башне, не споря и не толкаясь, неспешно пили и ели сколько хотелось. Плескались в прозрачной воде и снова поднимались в небо.

И ещё… Она увидела, что Студент, проводив последнюю звезду, прежде чем закрыть окно — уже наступила осень и с каждым днём становилось холоднее, — ещё раз взглянул ей в самые глаза — закрытые!

Слезы у неё сразу высохли, и, что уж совсем удивительно, сразу высохла подушка, а Ниночка уснула; теперь уж крепко, очень спокойно, без снов, как не спала никогда, — может быть, только давным-давно, в колыбели.

Во сне она ничего не сознавала, но чувствовала себя счастливой, какой была тоже только давным-давно, в колыбели; а может быть, и тогда не была.

Проснувшись рано утром, Ниночка не вспомнила того, что происходило ночью, только глаза Студента, усталые, чуть-чуть улыбающиеся, светились где-то далеко. Но она не помнила, чьи это глаза.

И нет-нет возникала над городом — как бы из ничего выступала башня; но она не помнила, кто в башне живёт и что в ней совершается по ночам.

3

Когда оканчивался учебный год, Людоеда Людоедовича вызывали в образцовую ведьминскую гимназию, к директрисе.

Прежде, на Гадючьем болоте, они, когда встречались, бывало не нарадуются: «Людоедик, хороший мой!», «Вампирочка-лапушка…» — а тут Вампира Вурдалаковна заговорила строго и на «вы».

— Подведем итоги. Старших я поставила на ноги. Эльвирочку в царской канцелярии пристроила — девица на хорошем счету. Со дня на день замуж выйдет за Математика. Не лежит сердце к этим, с Лесной, но, надо думать, попадёт в приличный дом, остепенится. А если что, мы с тобой его как-нибудь приспособим; он ничего, в меру пухленький, сочный. Изабелла в гимназии — директрисой. Ну, не в образцовой, не в ведьминской, да и район захудалый, так ведь прямо со школьной скамьи — из молодых, да ранняя. В возраст войдёт — себя покажет. Марципана и вовсе гордость гимназии. Шутка ли — старшая хранительница Звёздной палаты; тут, если руки ловкие, что загребать очень найдётся… Не о них разговор, Людоед Людоедыч. Что с Нинкой делать, вы мне скажите? Какие у нас ведущие, или, как теперь выражаются, профилирующие дисциплины? Сами знаете: «элементарное людоедство», «летание на метле» и «превращении». Так по всем этим предметам — позорище. Учителя — на что уж у нас выдержанный педагогический коллектив — на стену лезут! По «элементарному людоедству» и предварительного задания не выполнила: жалко, видите ли. По «летанию на метле» способности выдающиеся. Скорость развивает до двухсот километров, за ней и я не угонюсь. Чисто выполняет «мёртвую петлю», «бочку» и «иммельман». Но куда направлены способности? В начале зимы летим в строю. А она — раз! — в штопор. У самой земли выходит из пике, садится на замёрзшее озеро, поднимает лебедёнка, к которому по льду совсем уж подобралась лиса, уносит его в Африку, к лебедихе. Конечно, мамаша-дура радёшенька. Оставила сыночка, потому что слабый, к зиме летать не научился, — и нате, получай живого и здорового! А лисе каково? А каков пример другим? Или «превращения». Зацапали ведьмы-воспитательницы для практических занятий девочку-сироту — тощую, веснушчатую. Та стоит среди класса и плачет: «Отпустите!..» Вызываю распоследнюю ученицу. Та мигом три раза повторила «Гуррарум-тумм-пумм!» — из девчонки образовалась мышка. Какая отметка? Пятёрка, Людоедыч, сам понимаешь! Вызываю другую второгодницу. Та три раза «Гуррарум-тумм-пумм-пумм!». Из мышки получился червяк. Снова пятёрка. Вызываю Нинку твою. Ей по экзаменационному листу из червяка надо таракана сотворить. Пустяковое задание при её способностях. «Исполняй», — говорю я Нинке. А она как вскинула длинные ресницы, на которых слезы висят, как взглянула на меня, да вдруг топнула ножкой и говорит: «Гуррарум-пумм, пуммцум-цум-пумм-цум-цум-цум». Все обмерли. Конечно, вместо червяка образовалась принцесса неописуемой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И ничего не поделаешь, сам знаешь: третье превращение — последнее. Вот и ходит неописуемая принцесса по городу, а над ведьминской гимназией воробьи смеются. Спрашиваю Нинку: «Да как ты могла, бессовестная?!» — «Жалко стало». У неё на всё один ответ: «Жалко». Как хочешь, Людоедыч, старинные мы с тобой друзья, но терпение лопнуло. Либо выбей дурь из мерзавки, либо бери из гимназии.

Приходит Людоед Людоедыч домой чернее тучи, хочет выбить из Нинки дурь.

А её нет.

На столе записка:

«Людоед! (Не «папочка», не как-нибудь ещё.) Не хочу я жить в людоедском доме и учиться в страшной ведьминской гимназии. Ухожу на все четыре стороны и стану доброй феей».

Заглянул Людоед в сарай — Нинкиной метлы нет. Улетела дочка, не догонишь.

Выскочил Людоед на крыльцо и увидел в вечернем небе младшую дочь.

— Хотела быть доброй феей, — крикнул он ей вслед, — так тому и быть! Станешь ты доброй феей. Будешь знать все злые дела, которые готовятся в нашем Царском городе. Но не сможешь ни словом предупредить того, кому грозит беда, ни письмом, ни телеграммой. Не сможешь спасти того, кому грозит гибель, как спасла лебедёнка. И не сможешь превращать некрасивых замарашек в принцесс. И злых людей в добрых. Таково моё колдунское отцовское заклятье — Ланноромос-питтоннокос-вантополос!

Ниночка, хотя и улетела уже далеко, услышала отцовское заклятье и расплакалась. А потом сделала «мёртвую петлю», «иммельман», «бочку», «двойной разворот», встряхнулась хорошенько и сама себе сказала: «Плохо, но как-нибудь наладится».

…Опустилась она на самом краю города у шестиэтажного кирпичного дома номер двадцать три по Лесной улице, будто метла сама принесла её сюда.

Подняла голову и увидела в темнеющем небе высокую, до неба, башню.

И увидела Студента. Он стоял у окна своей комнаты под крышей с раскрытой книгой в руках. Вдруг он оторвался от книги и как бы даже не удивился Ниночке, будто ждал её; он кивнул ей и что-то прошептал, но, что именно, она не расслышала. Кажется: «Здравствуй, девочка!» А может быть: «Оставайся!»

Как только он это сказал, башня исчезла.

А Ниночка уверенно шагнула к воротам и увидела объявление:

СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ДВОРНИК

СО СВОЕЙ МЕТЛОЙ

В глубине ворот стоял толстый человек с усами.

— Вы не Управитель дома? — спросила Ниночка.

— Он самый.

— Я по объявлению прилетела… пришла то есть. Метла своя — вот, смотрите!

— Метла метлой, да какой ты дворник?! Тебе бы в гимназию ходить и усиленное питание.

— Я только с виду слабая.

— И жить придётся в полуподвале.

— Всё равно.

— Ладно, иди в контору, оформляйся!

Так Ниночка стала дворничихой.

Жилось ей в полуподвале хорошо. Иногда в открытое окошко воробьи залетят. Этих и не расспрашивай, сами чирикают, что было и чего быть не может. Три увечных кошки повадились: рыжая трёхногая, серая с отгрызенным ухом и третья — беленькая, одноглазая. Лакают молоко и мяукают новости. Или соседки, когда Нина двор мела, подойдут посудачить.

А ночью Ниночка сама летала на метле над городом. Так что она всё знала: кто хочет обидеть жену, кто затеял оболгать перед царём друга, обокрасть бедняка.

Всё знала, а какой толк?! «Ланноромос-питтоннокос-вантополос» крепкое заклятье: крепче не бывает.

Всё знает, а как предупредить об опасности?

И беду ни от кого не в силах отвести.

Как-то Управитель дома остановил её и говорит:

— Что-то ты с лица спала. Работаешь старательно, я тебя к премии представил. Надо питаться лучше, авось поправишься.

— Спасибо! — поблагодарила Ниночка.

А сама знает, что худеет не оттого, что мало ест. В людоедском доме она и вовсе ни к чему не прикасалась, а сейчас и чай с молоком, и хлеб с маслом, картошку себе варит, сосиски. Но ничего не идёт на пользу, потому что она всё думает, думает, сама себя изводит и ничего не придумывается: телеграммы не доходят, предупредительные письма возвращаются нераспечатанными — будто она не фея, а обыкновенная дворничиха, только что летает на метле.

4

Ниночка решила во что бы то ни стало дождаться Студента — больше ведь ей не с кем было посоветоваться. Сидит она в дворницкой у стола. На полу гостья — трёхногая рыжая кошка лакает молоко, мурлычет. Вечер наступил, ночь надвинулась — тёмная, холодная. Сидит Ниночка и сама себя уговаривает: «Ни за что не усну! Ни за что не усну!»

Вдруг видит: рыжая кошка не лакает молоко, не мурлычет — спит. «Надо ущипнуть себя посильнее, дремота разом пройдёт».

Но не успела она себя ущипнуть. Глаза сами собой закрылись, голова упала на руки.

Наступил Тайный час.

Лишь только глаза её смежились, приснился Ниночке сон (или она увидела?). Высоко, очень высоко в чёрном небе летит Студент. Только лицо у него не как тогда — немножко усталое, а ужасно измученное, тревожное.

Звёзды перед ним льются не полноводной тихой рекой, а как бы узким, порожистым да и неглубоким ручьём; не журчит ручей.

Студент не скликает звёзды ласковыми и смешными прозвищами, прежним своим «гули-гули-гуленьки», а только торопит их: «Летите, милые, летите!» Но всё-таки, как ни был Студент встревожен и измучен, на мгновенье взглянул он на Ниночку; ничего не сказал, губы его даже не дрогнули, но Ниночка всё поняла, что она должна делать, как ей быть.

Спала она очень крепко и долго, так что проснулась только к вечеру следующего дня. И рыжая кошка потянулась, помыла лапками мордочку и снова как ни в чём не бывало принялась за молоко.

Взглянула Ниночка и через стены увидела (она ведь фея и хорошо видит через стены): во втором этаже дома напротив Математик — ласковый такой юноша, доверчивый, простой — прихорашивается перед зеркалом.

Волосы назад зачесал, а потом на пробор.

Надел джинсы с новой клетчатой ковбойкой.

Сбросил ковбойку и натянул нейлоновую рубашку с пёстрым галстуком. Открыл дверь, вернулся к зеркалу и чуть ли не флакон одеколона вылил на платок.

Всё время на часы посматривает; глаза блестят, на щеках красные пятна.

Ниночка знает, в чём дело, давно знает. Ровно в семь часов Математик условился встретиться у телеграфа с Нининой сестрицей Эльвирой Людоедовной, которая служит в царской канцелярии. И попросит Математик Эльвиру стать его женой. А Эльвира только и ждёт предложения. Она из Математика по капельке кровь выпьет.

Уже шесть часов тридцать минут. Математик, не чуя ног, бежит вниз по лестнице; Нина сквозь стены видит. В руках у него огромный букет белой сирени.

«Глупый ты, глупый, бедненький мой… Учёный, а глупый, так ведь тоже бывает», — подумала Нина, а вслух три раза быстро сказала: «Гуррарум-тумм-румм!»

Только она это сказала в третий раз, рыжая трёхногая кошка превратилась в хорошенькую кошечку, здоровую, со всеми четырьмя лапами, но совсем чёрную, с белой звездой на лбу.

Ниночка подняла превращённую кошку, прижала её к груди и шепчет на ухо. Только и слышно:

— Ты уж постарайся, хорошая! Сделай, как надо, умница!

— Хорошо! — мяукнула кошка.

Математик к воротам подходит. Идёт он быстро, боится опоздать.

У ворот ему дорогу перебежала чёрная кошка с белой звездой на лбу.

Математик огорчился, но домой возвращаться не стал — суеверие, думает. Пребольно пнул кошку ногой — и бегом к автобусной остановке.

А кошка проходным двором обогнала Математика и опять, у самой остановки, перебежала дорогу. Он пнул её сильнее прежнего — «кыш, проклятая!» — но тем временем пропустил машину, а следующего автобуса пришлось ждать минут двадцать.

Сел он наконец в автобус, а кошка — крышами, крышами, с дома на дом — напрямик. У телеграфа слезла с пятого этажа по водосточной трубе. Математик с машины — кошка под ноги.

На этот раз остановился Математик, задумался: «Как же так, третий раз она самая — чёрная с белой звездой. Может ли это быть случайностью с точки зрения теории вероятностей (есть такая наука). Давай посчитаем. Очень это интересно».

Вытащил он счётную линейку из кармана, остановился у фонаря — уже стемнело, — давай считать. Как ни считает, всё получается: не может быть, чтобы случайно, не может и не может!

Посчитал, взглянул на часы. Восемь!

Всё равно на свидание поздно. Повернулся и пошёл домой.

Никаких теперь чёрных кошек с белыми звёздочками, одни зелёные семафоры.

И почему-то радостно стало на сердце у Математика. «Во-первых, — подумал он, — задачка интересная. Решить не решил, а кое-что сообразил, пригодится. Во-вторых, совсем неплохо, что с Эльвирой не сладилось».

Вспомнил он, какие у неё глаза, у Эльвиры. Ночью, если приснится, в холодном поту просыпаешься.

«Нет, — подумал Математик, — славная эта чёрная кошка с белой звездой. Напрасно я её обижал. Если после зарплаты встречу, непременно скормлю ей бутылку сливок или пирожное безе, что захочет».

Кошка тем временем вернулась во двор, через открытое окошко соскочила в Нинин полуподвал и мяукнула:

— Всё исполнила.

— Я знаю, — ответила Ниночка. — Спасибо тебе, милая.

— Только не желаю я больше быть чёрной кошкой с белой звездой. И так все бока болят от Математикова ботинка. Не любят люди тех, кто им горькую правду мяукает.

— Воля твоя, — ответила Ниночка. — Гуррарум-тумм-цум-пумм!

Стала кошка, как была, рыжей, только не увечной, а на всех четырёх лапах.

А Математик через некоторое время женился на красавице принцессе. Той самой, которую Ниночка, когда училась в школе, из червяка превратила в принцессу.

Живут они очень счастливо. Математик сделался профессором или даже академиком. А принцесса как была, так и осталась принцессой.

Между прочим, Математик этот долго ходил но всем закоулкам с пирожным безе и бутылкой сливок в руках. Всё звал свою спасительницу: «Кис-кис-кис…»

Люди и верно вначале иногда не жалуют тех, кто предрекает им горькую правду и наводит на печальные мысли. А поживут подольше, испытают то, что человеку суждено испытать, и начинают горькую правду любить, если они умные, конечно.

— Кис-кис-кис… — звал Математик.

…Повеселела Ниночка. Встретил её Управитель дома, улыбнулся и сказал:

— Премия на пользу. Через некоторое время другую схлопочем. Из подвала переведём в однокомнатную квартиру.

— Нет, нет, спасибо! — ответила Ниночка. — Мне и тут хорошо, я привыкла.

5

В другой раз сидела Ниночка у себя в дворницкой и думала: «Отчего у Студента тогда было такое измученное лицо и почему, что ни сутки, ночи темнее, беззвёзднее?»

Серая кошка с отгрызенным ухом — другая её подружка — тем временем лакала молоко из блюдечка.

Подняла Нина глаза и видит через стены: на углу гимназия-новостройка, не ведьминская, а обычная. На третьем этаже кабинет директрисы. В кабинете, в чёрном кожаном кресле перед столом, Изабелла Людоедовна; располнела сестрица, но Нина сразу её узнала.

Сбоку от Изабеллы на краешке стула примостился худой, встрёпанный человек. По всему видно — нервный: за голову хватается, вскочит со стула, сядет и опять бегает по кабинету. И, видно, живётся ему нелегко: лицо жёлтое, щёки впалые, мятая серая рубашка заправлена в мятые синие брюки с чёрной заплатой на одной коленке, ботинки нечищеные, — очень, очень неухоженный. Изабелла делает ему внушение:

— Положение вашего сына можно охарактеризовать как крайне неблагополучное или, точнее, катастрофическое. Дисциплина из рук вон — жалоба классного руководителя, полюбуйтесь. Трудный ребёнок. Стихов злостно не учит — жалоба словесника. Не знает, какая река самая длинная в мире, — жалоба географа. Мы все возможные меры исчерпали; подействуйте твёрдой отцовской рукой.

— Выругать его, что ли? Так он меня не слушает, — говорит встрёпанный человек, вскакивая со стула и хватаясь за голову.

— Речь не о словесном воспитании, — отвечает Изабелла. — Словесное воспитание с такими вредными мальчишками не поможет. Речь идёт именно о твёрдой мужской руке!

— Об этом, что ли? — отчаянно вскрикивает встрёпанный человек, хватаясь за поясной солдатский ремень.

— Как знаете, родитель… Ну, мне некогда.

Встрёпанный человек бежит по улице. Руки как положил на ремень, так там и держит.

— Ну и задам я ему, негоднику! — бормочет он, сам себя распаляя. — До конца жизни будет помнить!

— Гуррарум-тумм-пумм! — повторяет Ниночка.

Только она сказала это в третий раз, серая кошка с отгрызенным ухом обратилась в чёрную кошку с обоими ушами и с белой звездой на лбу. Нина подняла её с полу, прижала к груди и что-то шепчет на ухо. Только и слышно:

— Быстрее, милая! Видишь, как Изабелла его накачала… И до чего же он быстро бежит! А мальчик сама знаешь какой. Прибьёт его отец — сердце на всю жизнь в крови. И отец себе не простит. Быстрее, золотая моя!

А встрёпанный человек уже перебегает дорогу. Чёрная кошка со звездой ему под ноги. Он как крикнул: «У, животная проклятая!» и как ударил ногой. Кошка чуть не на ворота взлетела. А сам бежит по двору. Кошка упала на все четыре лапы, догнала встрёпанного — и снова под ноги.

— Так, милая, так, хорошая, так, храбрая… — шепчет Нина.

Встрёпанный человек хотел ещё раз ударить кошку — посильнее, даже ногу занёс, как футболист.

Но не ударил.

— Ну и глупая ты животная! — только сказал он удивлённо и остановился.

Подумал и ещё сказал:

— Да ты, видать, не обычная кошка?!

— Умная! — мяукнула в ответ кошка и не движется с места.

«Это неспроста», — подумал встрёпанный человек. Потоптался он перед кошкой, сел на скамейку посреди двора, задумался.

Как раз весна была. Солнце пригревает, листья на деревьях только выглянули: зелено, светло.

Задумался встрёпанный человек о том, что растёт сын без матери. Да и он — какой он отец… Придёт с завода усталый, завалится спать или к соседу — пару пива сгонять, постучать в «козла». Думает, а ладони лежат на ремне. Взглянул он на них случайно и удивился: «До чего эта Изабелла Людоедовна меня заговорила, и отчество странное у неё… А глаза — страшно взглянуть».

Спрятал он руки в карманы, чтобы не видеть их; даже как будто испугался.

Подумал он: «Совсем не для того мне этот ремень выдали, когда в войну я пошёл в солдаты. И как же я мечтал о моём мальчике, который тогда родился, пока столько лет топал в пехоте — от окопа к окопу, от города к городу. Сколько раз, когда накрывало нас миномётным и орудийным огнём или над головой летели вражеские самолёты, забьёшься в снарядную воронку, ждёшь судьбы, а в голове нет-нет да и блеснёт: «А мальчик останется, что бы со мной ни случилось. И вырастет. Будет счастливым»».

Поднялся встрёпанный человек, побрёл домой. А кошка вернулась к Нине и ничего не промяукала, даже молока не стала пить. Может быть, тоже задумалась о своих котятах, которые неизвестно где мыкают горе.

Задумалась так, что даже не заметила, как Нина сказала «Гуррарум-тумм-пумм!» и она из чёрной снова превратилась в серую кошку, но только с обоими ушами.

Через несколько минут Нина заглянула через стену в комнату встрёпанного человека и видит: они с сыном читают стихи — на соревнование, кто лучше. Мальчик на стул вскочил, руку поднял, как артист, а отец улыбается. Мальчик прочёл: «Люблю грозу в начале мая…» А отец: «Чем осенью бурливее река, тем холодней бушующие волны». Мальчик: «Что такое хорошо и что такое плохо», а отец, словно отвечая ему: «Есть, есть божий суд…»

Потом мальчик сказал:

— Знаешь, папа, а я ведь незаметно четыре стихотворения выучил.

И прочитал четыре стихотворения; ни разу не сбился. С той поры они с сыном жили дружно, — лучше не надо.

…Кошка посмотрелась в Нинино зеркало, промяукала:

— А узнают ли меня котята, если я их отыщу? Они привыкли, что у матери ухо отгрызенное и что мать тощая, грязная, а ты меня вон в какую гладкую превратила.

— Узнают! — рассеянно отозвалась Нина. — Готолоко-роко! Это я ещё могу сделать, чтобы узнали. Кошка выскочила из окна и убежала.

6

Прошло ещё некоторое время — наступила зима. Раз под вечер сидела Нина у себя в дворницкой и играла с кошкой — белой одноглазой; наработалась она за день — легко ли все дорожки подмести, снег соскрести с тротуара.

Поиграла с кошкой, подняла глаза и видит: Студент идёт мимо окошка дворницкой. Сердце обмерло у Ниночки: ведь она первый раз видела Студента наяву, а не во сне, на земле, а не на небе, так близко.

Идёт Студент медленно, с трудом, будто ноги его увязают в глубоком снегу, — но ведь дорожку эту Ниночка сама только что расчистила и подмела… Идёт он сгорбившись, не глядит по сторонам. Лицо у него такое, будто он месяц ничего не ел, глаза запали.

Вгляделась Ниночка в его глаза и всё поняла. Идёт Студент не куда-нибудь, а в Звёздную палату.

Идёт, чтобы рассказать Учёным Звездочётам всю правду о Нининой сестрице Марципане Людоедовне, которая работает в палате Старшей Хранительницей.

Что это за правда, Нина не знает, но знает, что, услышав её, Марципана так рассердится, что превратит Студента в жабу или в паука.

— Гуррарум-тумм-пумм! — задыхаясь от волнения, три раза шепчет она, превращая белую одноглазую кошку в чёрную кошку с обоими глазами, с белой звездой на лбу, и прижимает её к груди, где часто и сильно колотится сердце, вот-вот разорвётся. Кошка стремглав выскакивает из форточки дворницкой под ноги Студенту.

Студент смотрит на неё и осторожно обходит, чтобы не наступить нечаянно.

Идёт он своей дорогой к автобусной остановке.

А кошка проходным двором — и снова под ноги.

А потом мчится напрямик по крышам и в третий раз бросается под ноги Студенту, когда тот сходит с автобуса.

— Опять ты, киска? — говорит Студент, наклоняясь и заглядывая в зелёные кошкины глаза. — Ты думаешь, я не знаю, кто тебя послал и зачем? Подожди немного, мы погуляем и поговорим; до собрания ещё полчаса.

Он заходит в магазин и покупает двести граммов нарезанной любительской колбасы.

— Кис! Кис! — подзывает он кошку, и они сворачивают в тёмный переулок, где только и свету — два светящихся кошкиных глаза. — Думаешь, я не догадался, кто и зачем тебя послал? — говорит Студент, бросая кошке ломтики колбасы. — Нина послала тебя, чтобы я поберёгся беды и не выступал на собрании. Но разве это беда — сказать правду, даже если придётся пострадать за неё?! Беда — знать правду, а говорить ложь; вот настоящая беда. Это люди всегда помнили: смотри своими глазами, думай своим умом, пиши своей рукой и говори своими словами.

Кошке жалко Студента. На глазах у неё слезы, так что глаза почти не светятся. Она мяучит то, что слышала от Нины:

— А если тебя в паука превратят или в жабу? Как тогда?!

Но он не слышит кошки или слышит, да не понимает; а может быть, понимает, но только думает своим умом.

— Мне пора, киска! — говорит он ласково.

И идёт прямиком к Звёздной палате.

Царские гвардейцы скрестили алебарды — Старшая Хранительница приказала не пускать Студента, — но он поднял руку, и хотя он не был волшебником, простой студент, ну ещё звёздный пастух, и не знал он никаких заклятий, гвардейцы почему-то отвели алебарды, и он прошёл в зал.

Под хрустальным куполом, справа и слева от устланного пурпурным ковром прохода, который вел к золотому помосту, в креслах, обитых голубым бархатом, сидели Учёные Звездочёты в длинных синих хламидах, расшитых серебряными звёздами, в синих колпаках и с телескопами в руках. Сквозь прозрачный купол они смотрели в свои телескопы на тёмное ночное небо и печально покачивали седыми головами.

Старшая Хранительница стояла на золотом помосте рядом с кованым сундуком и говорила пронзительным голосом:

— Да, вы правы, почтеннейшие и учёнейшие Звездочёты, звёзд осталось совсем мало. Во всём виновен глупый юноша, которого против моей воли вы назначили звёздным пастухом. Он забросил тяжёлую дубинку в колодец, звёзды перестали бояться и разбрелись по небу кто куда, так что их и не сыщешь. Давно надо было Студента зажарить и съесть. То есть я хотела сказать — уволить по собственному желанию.

Пока она говорила, Студент по проходу, устланному пурпурным ковром, шёл к золотому помосту.

Учёные Звездочёты укоризненно глядели на него и, перебивая друг друга, говорили:

— Нехорошо, молодой человек, молодой человек! Я прожил сто лет и открыл десять прекрасных звёзд. Где они, о ленивый юноша?

— Стыдно, ужасно стыдно! Я прожил тысячу лет и открыл сто звёзд. Только что я внимательно оглядел всё небо и отыскал всего лишь семнадцать моих дорогих, моих любимых звёздочек.

Студент остановился и, глядя на Учёных Звездочётов, сказал:

— Неужели вы, такие учёные и мудрые люди, до сих пор не догадались, что Старшая Хранительница — ведьма. По ночам она летает на метле, собирает звёзды в мешок, чтобы продать на царский монетный двор. Звёзды — там, — сказал Студент и протянул руку в сторону кованого сундука, стоявшего на золотом помосте. — Прислушайтесь!

Учёные Звездочёты затихли и затаили дыхание.

И Марципана Людоедовна стояла молча — страх сковал ей язык.

В этой тишине все услышали, как за толстыми стенками сундука ворочаются, взлетают и бессильно падают уже почти задохнувшиеся в своей тюрьме звёзды.

— Да, они там, — сказал самый старый Учёный Звездочёт, поднялся и спотыкающейся, старческой походкой побрёл вслед за Студентом к золотому помосту, к кованой тюрьме, где гибли те, кому он посвятил жизнь. — Я слышу, я знаю, что они там. Надо освободить их, даже если придётся… Да, даже если придётся умереть за это… Ведь без звёзд жить нельзя…

И остальные Учёные Звездочёты поднялись вслед за своим старейшиной и, угрожающе размахивая телескопами, повторяли:

— Без звёзд жить нельзя…

Только теперь Марципана Людоедовна опомнилась. Она вскочила на кованый сундук и, выставив вперёд руки, на которых вдруг выросли длинные железные когти, заверещала:

— Назад, мерзкие старикашки! Ещё шаг, и я превращу вас в комаров!

Учёные Звездочёты остановились, потом они переглянулись и стали пятиться к своим креслам, обитым голубым бархатом.

— Ничего не поделаешь, приходится подчиняться грубой силе, — переговаривались они. — Ведь если мы превратимся в комаров, кто же будет носить наши прекрасные синие хламиды, расшитые серебряными звёздами? И кто тогда будет смотреть в наши телескопы? И составлять гороскоп для его величества, чтобы он начинал войны и казнил непослушных при благоприятном сочетании светил?

Так переговаривались Учёные Звездочёты; только один из них, самый смелый, украдкой взглянул на Марципану Людоедовну и укоризненно сказал правда, так тихо, что не слышал самого себя:

— Нехорошо, просто невоспитанно красть звёзды, достопочтенная сударыня Ведьма…

А Студент по-прежнему упрямо шёл к золотому помосту.

И за ним, задыхаясь, спотыкаясь, шаркая ногами, брёл самый старый Учёный Звездочёт.

Но сколько они ни шли, помост не становился ближе, потому что проход, устланный пурпурным ковром, удлинялся и удлинялся. Так наколдовала Марципана Людоедовна. Недаром она окончила ведьминскую гимназию медалисткой.

Марципана Людоедовна приплясывала на крышке сундука и прямо покатывалась со смеху:

— Поторопитесь, я соскучилась, эй вы, старикашка, выживший из ума, и нахальный студентик! Сейчас я вас обоих превращу в миленьких маленьких блошек, может быть, тогда вы наконец припрыгнете в мои объятья, ха-ха-ха, хи-хи-хи!

А Студент и Старый Звездочёт шли и шли по проходу, ставшему бесконечным.

С каждым шагом Студент повторял «гули-гули-гуленьки», звал звёзды, задыхающиеся в сундуке, уже почти мёртвые, милыми прозвищами, которых нет в звёздных атласах.

Услышав его голос, звёзды собрали последние силы и стали летать там, внутри сундука, быстрее и смелее.

— Прожигайте крышку! Пробивайте себе выход на волю. Прожигайте железо последним теплом, которое в вас осталось! — повторял Студент, шагая по бесконечному проходу, устланному пурпурным ковром.

Как прекрасно, чудесно и замечательно, что Марципана Людоедовна хохотала и визжала и совсем не услышала слов Студента.

Но звёзды хорошо расслышали голос своего пастуха.

Они уже не метались в тёмном сундуке как попало, а из последних сил летели все вверх, к крышке сундука, ужасно толстой и выкованной из самого прочного железа самыми умелыми царскими кузнецами.

Они летели вверх — одна за другой, одна за другой — и жгли, прожигали крышу своей тюрьмы.

И хотя железо было очень крепким — это ведь было то самое железо, из которого изготовляются топоры для царских палачей и решётки царских тюрем, — оно поддалось наконец: крышка вместе с Марципаной Людоедовной провалилась внутрь сундука.

А звёзды вылетели на свободу — все разом, огромной, шумной и весёлой стаей.

Они отфыркивались, отряхивались, жадно вдыхали ночной воздух и устремлялись к вершине хрустального купола.

Звездочёты узнавали своих любимиц и, хлопая от радости в ладоши, кричали им вслед:

— Арктур, сыночек мой!

— Кассиопея, милая!

Студент тем временем легко оттолкнулся ногами от пола, взлетел и открыл люк в куполе. Когда в хрустальном зале звёзд больше не осталось, Старый Звездочёт сказал:

— Надо вознаградить по достоинству бесстрашного юношу! Предлагаю избрать его Учёным Звездочётом.

— Не преждевременно ли это? — возразил Осторожный Учёный Звездочёт.

— И кто тогда будет работать пастухом? — сказал Увёртливый Учёный Звездочёт. — Не самим же нам — в наши лета и при наших заслугах гоняться по небу за звёздами.

— К тому же госпожа Ведьма когда-нибудь выберется из сундука и, несомненно, превратит симпатичного, но дерзкого юношу в жабу или блоху, — понизив голос, сказал Предусмотрительный Учёный Звездочёт. — А будучи блохой, точно так же, как и будучи жабой, Студент, к сожалению, не сможет смотреть в телескоп и носить голубую хламиду, расшитую серебряными звёздами.

— Звёзды так любят юношу, — снова заговорил Старый Звездочёт. — И им важнее всего, чтобы на них глядели любящие глаза: они от этого ярче сверкают.

— Позволим себе не согласиться с вами, коллега, — в один голос возразили Осторожный, Увёртливый и Предусмотрительный Учёные Звездочёты. — Звёзды не имеют права любить или не любить. Они — небесные тела, а небесные тела, в отличие от земных тел, должны быть холодными и спокойными!

Пока шёл этот спор, Ниночка влетела сквозь раскрытый люк в хрустальный зал. Она увидела Студента и ужасно обрадовалась; она уже почти не надеялась увидеть его живым и здоровым.

И ещё она увидела сестрицу свою Марципану, которая, цепляясь длинными железными когтями за стенки, выбиралась из сундука.

Ниночка скорее посадила Студента на метлу позади себя и взлетела в ночное небо.

— Стань жабой, Студент! Гурарум-пум! — диким, ведьминским голосом завизжала вслед Марципана.

Ниночка припала к метле и летела что было сил.

Никогда ещё никто на свете не летал так быстро на метле. Она летела быстро, как только могла, потому что надо, чтобы когда ведьма в третий раз выкрикнет заклятье, голос её не был бы слышен. Тогда страшное заклятье не подействует.

Ветер свистел в ушах. Звёзды услужливо сторонились, открывая дорогу.

— Гурарум-пум-пум! Будь жабой, Студент! — второй раз донеслось издали, но всё-таки достаточно внятно и громко заклятье Марципаны.

От скорости захватывало дыхание. Руки устали сжимать метлу. Далеко и высоко улетели Ниночка и Студент. Так далеко, что уже и Звёздной палаты не стало видно, и всего Царского города, и дремучего леса, окружающего город. Только звёзды и облака, облака и звёзды. И всё-таки из дальней дали в третий раз прозвучал ведьминский крик:

— Гурарум!..

Ниночка в ужасе оглянулась, чтобы посмотреть, не превратился ли уже Студент в жабу. «Всё равно я буду тебя любить до самой смерти…» — про себя прошептала она.

Но Студент не стал ещё жабой.

— Тум-пум! — провизжала ведьма и вдруг… уснула, не закончив заклятья.

Ведь наступил Тайный час.

Ведьма уснула, уснули, прильнув к телескопам, Звездочёты. Уснули все люди в городе, звери в лесу, вода в реках, ветер в поле, цветы на лугу.

А Студент и Ниночка летели по чёрному небу за звёздной рекой, льющейся полого и тихо, как всякая полноводная река.

— Пастух и пастушка… — журчали звёзды. — Пастух и пастушка…

В ту памятную ночь Студент раз десять подсыпал пшено в серебряное корытце — звёзды так наголодались — и много раз менял ключевую воду в золотом корытце, чтобы они могли как следует смыть пыль. Ниночка помогала ему. Всякий раз, взглянув на Ниночку, студент думал: «Плохо бы мне пришлось одному!»

Звёзды вдоволь ели и пили, а потом долго-долго плескались в ключевой воде.

Но зато как прекрасно сверкали они в ту ночь, когда снова поднялись в небо.

«Ах, как вызвездило сегодня», — повторяли все те, кто хоть на секунду проснулся в ту ночь, прежде чем снова закрыть глаза. А в ту ночь просыпались все, у кого завтра день рожденья, или если не завтра, то через несколько дней, или через несколько недель, несколько месяцев…

И просыпались влюблённые. И те, кому суждено когда-нибудь полюбить. И те, кто любил когда-то.

Проснулся и Старый Звездочёт. Он открыл глаза и тоже сказал:

— Ах, как вызвездило сегодня!

СКАЗКА О НАСТОЯЩИХ СЛОНАХ

Алёшка и его отец

Алёшка и отец его, Николай Васильевич Кузнецов, жили вдвоём в маленьком доме возле больничной ограды. Раньше был у них сосед, старый доктор Илья Матвеевич, но он уехал в тёплые страны лечить маленьких людей — пигмеев: они очень слабые и своих докторов не имеют. А через некоторое время уехала в эк-спе-ди-ци-ю Алёшина мама. Как объяснить трудное слово «экспедиция», Алёша не знал. Знал только, что оно означает «далеко-далеко».

Илью Матвеевича Алёшка скоро совсем забыл, а маму помнил.

Сперва помнил и что она говорила, и какие платья носила, и как целовала его, и её голос. А потом многое стёрлось. В памяти осталась только длинная, совсем золотая мамина коса; коса щекоталась, когда Алёшка лежал с закрытыми глазами, а мать целовала его на ночь.

И ещё он помнил песенку, которую мама пела ему, укладывая на ночь:

Спи, моя радость, усни,

В доме погасли огни,

Птички замолкли в саду,

Рыбки уснули в пруду…

Отец Алёшки был учителем и работал в школе рядом с больницей. Иногда он уходил ещё затемно, но Алёшка непременно завтракал вместе с ним; и обедали они и ужинали тоже вдвоём.

Алёшкин отец был очень высокого роста. Когда он возвращался из школы, то часто забывал наклонить голову и стукался о притолоку. Потирая ушибленный лоб, он говорил одно и тоже:

— Эх, искры даже посыпались…

Алёшке было жалко отца, но очень хотелось хоть бы один-единственный разочек увидеть эти искры. Какие они?

Такие, что летят, когда топится печка?

Но ни одной искры Алёшка не углядел и догадался: просто искры невидимые.

Комната у них была большая и хорошая. Только весь её дощатый пол прорезали щели.

Отец часто повторял самому себе, укоризненно качая головой:

— Была бы мама, мы бы уж давно всё законопатили и закрасили, в лучшем виде.

Но мамы с ними не было.

А Алёшке щели нравились. Так хорошо было сидеть на полу и думать-гадать: вот эта щель ведёт в царство подземных жителей — есть такие, Алёшка знал из сказки.

А по этой щели, если бы стать ненадолго гномом, можно было бы выйти к берегу канавы, которая течёт через двор. А после сколотить плот из щепок и спичечных коробков и поплыть в реку, а оттуда в море-океан. Интересно, куда попадёшь, если всё плыть и плыть — в страну, где доктор Илья Матвеевич лечит пигмеев? Или лучше бы в ту страну, где мамина эк-спе-ди-ци-я?!

Чёрное королевство Бурбурдия и королевство Белой Королевы

Пока отец учил в школе, Алёшка не скучал, а играл с ребятами во дворе. А дома у него были книжки-раскладушки — одна с полосатым тигром и медведем; а другая с орлом и кораблём, который вёл по бурному морю, крутил руль-штурвал Чернолицый Капитан, и с китом. Читать он не умел, ему ведь только-только исполнилось три года, но если долго смотреть в книжки-картинки, длинные строки букв под ними каждый раз рассказывают другую сказку.

А если сказка получается старая, тоже не беда, зато самая интересная.

Кроме того, у мальчика были настоящие шахматы. Шахматные фигуры стояли на подоконнике на доске. Как только отец уходил, чёрные и белые войска объявляли войну или посылали гонцов на красивых конях и заключали вечный мир.

В чёрном королевстве Король Бурбурд Злой и Королева Бурбурдина Злющая правили чёрными солдатами-пешками, чёрными конями и слонами и чёрными ладьями, которых все боялись.

А в белом королевстве правила Белая Королева, и, кроме пешек, коней и ладей были у неё ещё белые слоны. Они ходили из угла в угол шахматной доски и охраняли Королеву. Один слон нёс караул днём, а другой — ночью.

Однажды, когда чёрная ладья чуть не взяла в плен Белую Королеву, чтобы продать её навсегда в рабство, один из слонов пересек шахматную доску и столкнул ладью. Да так сильно, что она упала на пол, нырнула в щель и убежала неизвестно куда -только её и видели. С тех пор его стали называть не просто «слон», а — Храбрый Слон Белой Королевы.

Алёшка заболел, но зато нашёл верного навсегда друга

Однажды под осень Алёшка всё утро пускал бумажные корабли в большой луже, промочил ноги и к вечеру заболел.

Две недели он бредил, метался в жару, а потом вдруг, ранним утром, когда отец ещё спал, почувствовал себя как будто совсем здоровым. Он попробовал встать, но почему-то сразу упал и, пока не подбежал отец, так и не смог подняться на ноги.

С того дня мальчик лежал в кроватке, которую отец пододвинул к окну. Сквозь стекло он видел, как его друзья идут в детский сад и возвращаются оттуда.

Теперь, когда Алёшка заболел, отец в каждую получку дарил ему новые игрушки: «конструктор», из которого можно построить мост, ветряную мельницу и подъёмный кран, оловянных солдатиков, заводную грузовую машину, паровоз с вагонами. Мальчик делал вид, что радуется подаркам, но не любил их. Оставшись один, он засовывал игрушки под стол или под шкаф, куда добирался, держась за стену, стол и стулья. Он не любил подарки потому, что это всё были «больные игрушки», то есть пришедшие вместе с болезнью. А любил он только то, что сохранилось с далёких пор, когда он был совсем здоровым: футбольный мяч без камеры, набитый тряпками, и шахматы с шахматными странами — Бурбурдией и королевством Белой Королевы.

Он очень любил эти игрушки. Но вот беда: жители Бурбурдии и страны Белой Королевы исчезали один за другим — пешки-солдаты, кони, слоны и ладьи, даже короли и королевы. Вероятно, им было скучно с больным мальчиком, который всё лежит и лежит, и они отправлялись в другие, тёплые страны.

Они уходили через щели в полу, а дальше плыли по канаве, рекам и морям.

Как-то, когда Алёшка проснулся осенним утром — дождь бил в стёкла и в комнате были сумерки, — он увидел, что на доске в самом углу стоит один-единственный Храбрый Слон Белой Королевы.

Слон стоял выпрямившись, как часовой. Отец ещё спал. Алёшка осторожно положил слона на ладонь и спросил на ухо:

— Ты мой верный слон?

— Нет, — ответил слон тоненьким, неслышным голосом. — Я храбрый и верный слон Белой Королевы. И если бы чёрная ладья ещё раз напала на неё, я бы ещё раз защитил её грудью, даже если бы погиб при этом. Я Храбрый слон Белой Королевы и никогда ей не изменю.

Алёшка в первый раз за всю болезнь чуть не заплакал.

Нет, он действительно заплакал. Когда одна слезинка упала на голову слона, тот вытянулся ещё больше, как только мог, и сказал:

— Да, я слон Королевы, но тебе я тоже верный и навсегда друг. И тебя я тоже буду защищать от Бурбурдов. И ты не плачь, потому что я никуда и никогда не уйду от тебя.

— Даже в тёплые страны? — спросил Алёшка, всхлипнув в последний раз.

— Я не уйду от тебя ни в какие страны. Конечно, если только Бурбурды не нападут на мою Королеву и она не…

Слон не закончил фразы и замолчал. Алёша огляделся и увидел, что отец одевается. Он понял, что слон замолчал, потому что всё, что он рассказывал, это секрет. А секреты могут знать одни только верные и навсегда друзья. Алёшка ужасно обрадовался, что у него есть такой друг.

Алёшкин отец был, как говорят, мастером на все руки. Однажды он вернулся вечером с работы и вкатил в комнату удобное мягкое кресло на больших колёсах с дутыми шинами. С тех пор каждый воскресный день Алёшка с отцом отправлялись гулять. Чаще всего мальчик сидел в кресле, которое катил отец, а иногда Алёшка сам брался за ручки кресла. Ему ведь каждый день по два раза делали уколы и давали синие и жёлтые таблетки, и он уже немного держался на ногах, хотя быстро уставал.

Слон Королевы потерялся, а после нашёлся

Храброго Слона Королевы Алёшка тоже брал с собой на прогулку, чтобы тот не скучал. Раз, когда они переходили улицу, Алёшка поскользнулся, упал и выронил слона. Улица была в мутных лужах, а по канавам и водостокам текли бурные ручьи.

Все стали искать слона: отец, шофёр грузовика, инвалид на деревяшке и многие другие.

Мальчик уже совсем решил, что слон нарочно нырнул и по канаве поплывёт к Белой Королеве, потому что Королева позвала его на помощь. Но инвалид на деревяшке вдруг нагнулся и вытащил слона из лужи.

— Это, что ли, твоя цацка? — спросил он насмешливо, вытирая слона платком. — Было из-за чего реветь. Таких слоников за минуту можно пяток выточить.

Милиционер взмахнул рукой в белой перчатке: трамваи, машины, троллейбусы и пешеходы снова поехали и пошли. Мальчик почему-то обрадовался, когда инвалид, который хвалился, будто может выточить много слонов, затерялся в толпе.

Больше Алёшка не брал слона с собой. Он с отцом уезжал, а слон оставался на подоконнике и смотрел вслед.

Когда Алёшка возвращался, слон рассказывал ему всё, что видел. Старик, которого привезли месяц назад в больницу на санитарной машине, выписался, а молодая женщина, та, что всё сидела и сидела в больничном парке под облетевшим дубом, вдруг встала и пошла, опираясь на костыли. А после отбросила костыли.

А вдоль больничной ограды роют для чего-то большие квадратные ямы. Для чего бы это?

А Алёшка рассказывал про огромный белый цветок, плавающий в бассейне Ботанического сада. И про крошечную девочку — она живёт в самой середине цветка, но её никто на свете не видел.

В другой раз он рассказал слону про дом, где под куполом горят звёзды и движутся друг за другом, будто играют в пятнашки. И в чёрном небе, только не совсем таком большом, как настоящее небо, поднимается и заходит луна.

— Ты не завидуешь мне, что я всё это видел? — спросил мальчик.

— Нет, — ответил слон. — Я тебе ни капельки не завидую. Ты ведь мальчик и спишь по ночам, а я Храбрый Слон Белой Королевы и не сплю: вдруг она позовёт меня на помощь? И я вижу настоящие звёзды и настоящую круглую и жёлтую луну — как она поднимается и как заходит. Но я не завидовал бы тебе, даже если бы никогда не видел настоящих звёзд и настоящей луны, — ведь ты мой друг, а друзьям не завидуют.

— А я смогу путешествовать в эк-спе-ди-ци-и? — по слогам выговаривая трудные слова, спросил как-то Алёшка своего друга. — Ведь для этого надо взбираться на горы и переходить пустыни, а у меня так болят ноги.

— У тебя ничего не будет болеть, — как всегда уверенно и решительно, ответил слон. — Сестра сделает тебе ещё сто уколов, и ты совсем выздоровеешь.

Алёшка с отцом попадают в страну зверей

В тот день отец, уходя в школу, взял с собой старый вещевой мешок. А когда он вечером вернулся, мешок стал круглым, как воздушный шар. На другое утро было воскресенье, но отец разбудил сына даже раньше, чем в будние дни.

Пока Алёшка одевался, он сказал:

— Ты хочешь стать путешественником, как наша мама и Илья Матвеевич, вот мы и отправимся сегодня в первую экспедицию и увидим всех зверей, какие живут на свете.

— Ж-ж-живых? — немного заикаясь от волнения, спросил мальчик. — И медведя, и тигра, и орла, и кита, и кошку, и курицу?

Других зверей, кроме тех, что были нарисованы в книжках-раскладушках, и тех, что жили во дворе, он ведь не знал.

— Про кита не скажу, а вот других зверей мы непременно увидим: и медведя, и тигра, и обезьян, и бегемота, и орлов…

Алёшка быстро оделся, позавтракал, сел в своё кресло, и они покатили по улице, на которой когда-то чуть было не утонул слон. Улица оказалась очень длинной. В конце её был парк, вроде больничного, только гораздо больше и с оградой гораздо выше.

Тут действительно жило множество всяких зверей.

Прежде всего Алёшка с отцом подъехали к просторному вольеру, окружённому сеткой, — это была Страна Кроликов. В ней жили серебристо-белые кролики с белым животом и тёмными глазами, и чёрные кролики с апельсиновым животом, и ангорские с длинной шёрсткой и красными глазами, и огромные кролики-великаны с ушами, свисающими чуть ли не до земли, и кролики совсем крошечные, чуть побольше мышонка. Отец скинул вещевой мешок, развязал его и вытащил много морковок, три кочана капусты, брюкву и нарезал всё это ломтями. Мальчик просовывал угощение кроликам, и они ели, касаясь Алёшкиных ладоней тёплыми, влажными губами.

Из Страны Кроликов Алёшка с отцом попали к обезьянам. Для них в вещевом мешке нашлись бананы. Старичок шимпанзе, когда брал банан, каждый раз вежливо кланялся, а мартышки хватали угощение жадно, вырывали друг у друга и проглатывали даже не разжёвывая.

Потом они побывали у тигра, которого угостили колбасой, у большой собаки по имени «волк», у львов, у медведей; и для всех у отца хватило подарков. Попугаи очень ловко на лету ловили орехи и с треском раскалывали их твёрдыми клювами.

В Стране Тюленей отец вытащил целлофановый пакет со множеством серебристых рыбок. Алёшка не захотел бросать рыбок тюленям, и отец бросал их сам. Алёшка, конечно, знал, что рыбы мёртвые, но ему казалось, что когда их бросают и они летят, то там, в воздухе, они немного оживают.

Ему даже почудилось, что одна рыбка ожила совсем и улетела. Он теперь смотрел не на тюленей, а в небо и ясно видел, как быстро летит ожившая рыбка.

Алёшка почему-то подумал, что рыбка волшебная. «Есть золотая волшебная рыбка, а это — серебряная».

А потом отец сказал:

— Теперь держись. Мы едем в страну самых главных зверей.

— Разве не лев и медведь — самые главные звери? — спросил Алёшка.

— Лев и медведь — главные, но есть зверь ещё главнее, — ответил отец. — Закрой глаза, и откроешь их, только когда я скажу: «Стоп! Приехали!» Вот тогда-то ты увидишь самого сильного и мудрого зверя.

Алёшка закрыл глаза, и ему почудилось, будто они плывут — всё быстрее и быстрее. Мальчик подумал, что они сейчас попадут в Страну Китов. Уж конечно, кит гораздо больше льва и, если захочет, может даже проглотить его.

Но потом они полетели вверх. Алёшка чувствовал, что они летят; даже сердце замирало в груди и казалось, что земля далеко внизу.

Мальчик подумал, что они летят в Страну Орлов. И он представил себе, как орёл взлетает, держа в когтях и в клюве льва.

Тем временем кресло остановилось, и отец сказал:

— Стоп, машина! Страна Слонов!

Алёшка открыл глаза как мог шире, очень радуясь, что сейчас увидит братьев своего верного друга Храброго Слона Белой Королевы.

Но хотя он вглядывался изо всех сил, слонов он не увидел.

Ни белых, ни чёрных — ни одного слона. Тут не было даже шахматного поля.

— Где же слоны? — удивлённо спросил Алёшка.

— «Слона-то он и не приметил», — сказал отец строчку из басни и улыбнулся, показывая на огромное животное, которое важно прохаживалось на вершине холма за оградой из толстых металлических прутьев.

У этого животного были четыре ноги, толстые, как деревья, серая морщинистая кожа, большие уши и маленькие улыбающиеся глаза; и был ещё длинный, длинный нос («хобот», — сказал отец), которым он ловко, но неторопливо стал брать плюшки из рук отца и отправлять их себе в рот.

— Это называется «слон»? — тихо и удивлённо переспросил Алёшка.

— Разумеется! — ответил отец, который ведь был учителем и знал всё на свете.

Алёшка больше ни о чём не спрашивал, всё сидел в своём кресле и молчал, хотя они побывали ещё в Стране Белых и Чёрных Лебедей, Странах Черепах, Розовых Фламинго, Горных Козлов — архаров, верблюдов и яков.

«Мальчик устал! — сам себе сказал отец. — Пора возвращаться!»

Дома всё было по-обычному. Храбрый Слон Королевы стоял на подоконнике. Он показал Алёшке на ряд лип с жёлтыми листьями, которые посадили в квадратных ямах, пока Алёшки не было, и спросил:

— А что видел ты?

Алёшка промолчал.

Отец быстро раздел мальчика, уложил его и подоткнул байковое одеяло со всех сторон так, как умел это делать он один — чтобы сразу стало совсем тепло.

А на подушку рядом с Алёшкиной головой отец, как всегда, положил Храброго Слона, чтобы мальчику не было скучно и страшно ночью.

Алёшка закрыл глаза, притворяясь, будто он уснул: сейчас ему совсем не хотелось говорить со своим верным другом, он даже боялся этого разговора.

Алёшка притворился, что спит, а после и в самом деле крепко уснул, но открыл глаза не утром, как всегда, а среди ночи.

Ночь выдалась светлая. Над появившимися вдоль больничной ограды липами ярко горела круглая луна. Проснулся мальчик оттого, что его друг Храбрый Слон Королевы тихонько дёрнул его за мочку уха.

— Почему же ты не рассказываешь мне, что ты видел вчера? — спросил слон. — Разве можно скрывать что-нибудь от друзей!

— Я видел слона, — не сразу и так, будто был в чём-то очень виноват, ответил мальчик.

— Почему же ты не рассказал сразу? И что тут удивительного? Разве я говорил тебе, что я единственный слон на свете? А вообще-то слонов очень-очень много — белых и чёрных.

— Я видел серого слона, — так же тихонько, словно виновато, ответил Алёшка.

— Серых слонов не бывает.

— Но отец сказал, что это слон. А ведь он знает всё.

— Да, твой отец учитель и знает всё, — кивнул Храбрый Слон Королевы, глубоко задумавшись. — Но если твой слон серый, то по каким же клеткам он ходит, скажи на милость? Ведь клетки на шахматной доске только белые и чёрные…

— Он ходит не по шахматной доске, а по траве, которая растёт в слоновнике. А у себя на родине, в тёплой стране, он бегает по лесам и горам, по пустыне, где песок, и по полям, где трава выше деревьев.

— Это тебе тоже рассказывал отец? — спросил Храбрый Слон теперь уже совсем недоверчиво и даже чуть-чуть хихикнул. — В жизни не слыхал о таких чудесах, хотя я живу гораздо дольше, чем ты, и много чего слыхал.

— Да, это мне тоже рассказал отец! — горячо ответил Алёшка. — И если бы ты сам разочек взглянул на серого слона, то тоже сказал бы: вот самый огромный и главный зверь на свете.

— Самый огромный? Что ж, может быть… — задумчиво и немного сердито ответил Храбрый Слон Королевы. — Но ведь главнее быть не самым огромным и сильным, а самым храбрым, самым умным и самым верным. Чёрная ладья тоже была сильнее меня, а я победил её.

Храбрый Слон Белой Королевы и серый слон отправляются в путешествие

— Вот что, Алёшка, — сказал Храбрый Слон Королевы после долгого молчания. — Мы сейчас же пойдём к этому странному серому слону и вместе отправимся на его странную родину, где растёт трава выше деревьев. Мы будем вместе путешествовать и сражаться с чёрными ладьями и другими Бурбурдами и всякими дикими зверями, пока ты сам не увидишь, кто из нас умнее, храбрее и вернее: я, твои старинный друг, или твой недавний серый знакомец. И тот, кто окажется умнее и храбрее, только один он пусть будет называться настоящим слоном. А тот, кто окажется глупее и трусливее, пусть больше никогда не станет называться слоном.

— А я смогу путешествовать с вами? — спросил Алёшка.

— Конечно! Ты ведь не больной, какие лежат в больнице, а только немного болел, пока не вылечился. И если тебя не будет с нами, кому же тогда решить, кто храбрее и умнее: я или твой серый великан?

Сказав так, Храбрый Слон Королевы ловко соскочил с Алёшкиной подушки на пол и зашагал к дверям. А Алёшка пошёл вслед за своим другом легко и быстро, не держась за кресло с дутыми шинами, так, будто никогда и не был болен.

У двери Храбрый Слон Королевы взглянул на Алёшку и строго сказал:

— Накинь пальтишко! Нет, не на плечи, а надень его в рукава и застегни все пуговицы. Ведь если родина твоего нового серого друга далеко, придётся плыть по морю. И может быть, корабль попадёт в бурю… А теперь наклонись, я тебе повяжу шарф.

Потом они открыли дверь и спустились во двор так тихо, что не скрипнула ни одна ступенька, и долго шли по улице, не встречая прохожих, и шли по пустым аллеям зоопарка, где спали все звери, пока не очутились у слоновника.

— Ту-ту-у-у, здравствуй, мальчик! — громко протрубил серый слон. Он не говорил, а именно трубил через свой длинный нос-хобот. — Твой отец, которого я помню ещё таким же мальчишкой, какой ты сейчас, угостил меня вчера очень вкусными плюшками. Спасибо ему! И о тебе я слыхал, продолжал слон, взглянув на Храброго Белого Слона Королевы, и с сомнением покачивая умной головой, по бокам которой висели большие серые уши.

— Ты не хочешь называть меня моим настоящим именем?- спросил слон Королевы.

Серый слон не ответил, но продолжал слушать, наклонив к Храброму слону морщинистое ухо.

— Хорошо! — продолжал Храбрый Белый Слон Белой Королевы. — Называй меня пока просто — Маленький Слон. А я тебя пока буду называть просто Большой Слон. Но мы сейчас же отправимся в путешествие. И будем сражаться с дикими зверями и с чёрными ладьями из Королевства Бурбурдии. А уж после путешествия тот из нас, кто окажется храбрее, умнее и вернее, пусть он один будет называться Слоном, а другой, тот, кто окажется трусливее, пусть никогда больше не станет называться Слоном. Ведь ты не станешь спорить, что мы не очень-то похожи друг на друга. И не может быть, чтобы два таких ужасно различных слона оба были настоящие!

— Ту-ту-у, согласен, — протрубил в ответ серый слон.

Он просунул сквозь прутья слоновника длинный хобот, осторожно поднял Алёшку и завернул его хоботом в своё правое ухо, большое, как одеяло: Алёшке сразу стало тепло, мягко и совсем хорошо. А Маленького Слона Большой Слон завернул в левое ухо, да так, чтобы тот мог смотреть на дорогу.

После этого он ловко открыл хоботом ворота слоновника, и они отправились в путь.

На ходу Большой Слон покачивался, и Алёшка не заметил, как уснул.

Путешественники становятся матросами на корабле Чернолицего Капитана и отправляются за море

Проснулся Алёшка на берегу. Вода была такая синяя, несмотря на ночь, что мальчик сразу понял: это — море.

У берега стоял корабль с белыми парусами. Около корабля лежали груды ящиков и стояли большие бутыли с белыми сигнатурками, какие всегда бывают на лекарствах.

Между ящиками, бутылями и кораблём ходил высокий Чернолицый Капитан в клеёнчатом плаще и в белой матросской бескозырке с синими лентами. Алёшка подошёл к нему и спросил:

— Вы скоро пойдёте за море?

— Конечно! — сердито ответил Чернолицый Капитан. — Мне нужно сейчас же отвезти доктору Илье Матвеевичу лекарства в ящиках и бутылях. Илье Матвеевичу совсем нечем лечить пигмеев, а они очень болеют. Нужно немедленно отправляться в плавание, но негодники матросы сбежали и некому погрузить лекарства на корабль.

— Возьмите матросами нас! — попросил Алёшка. — Нам очень нужно попасть на тот берег моря.

— Кто это хочет поступить ко мне матросами?! Ха-ха-ха! — Капитан смеялся так громко, что на море поднялись волны. — Ты -маленький мальчик и это беленькое существо? Вы, ха-ха-ха, хилые малютки, задумали служить на корабле у меня, знаменитого во всех морях капитана?!

Большого Слона Чернолицый Капитан не заметил, потому что была ночь, а ночью, даже самой светлой, серое не видно.

Пока Чёрный Капитан хохотал и хохотал, взявшись за бока, Большой Слон поднимал невидимым в темноте серым хоботом ящики с лекарствами, переносил на палубу и осторожно опускал через люк в трюм. А после он так же осторожно погрузил в трюм бутыли с сигнатурками.

Капитан заметил наконец, что на берегу не осталось ни одного ящика и ни одной бутыли с лекарствами. Тогда он вгляделся в темноту не как прежде, а через капитанскую подзорную трубу и увидел Большого Слона.

— Это ты погрузил лекарства на корабль? — спросил Чернолицый Капитан.

— Я, — ответил Большой Слон.

— А как тебя зовут? — спросил Капитан.

— Большой Слон! — ответил слон.

— Поступай ко мне матросом, — сказал Капитан. — Именно такой матрос нужен моей старой посудине. — Поднимайся на палубу, и мы сейчас же отчалим.

— Хорошо, — согласился Большой Слон, — но ты должен взять к себе матросами и моих друзей — мальчика Алёшку и вот этого моего друга, которого пока мы все будем называть Маленький Слон. Мы с моими друзьями договорились не разлучаться и путешествовать вместе.

— Ну что ж, уговор не годится нарушать. Поднимайтесь на палубу все трое.

Большой Слон снова завернул Алёшку в правое ухо, как в тёплое одеяло, чтобы тот не простудился на пронзительном морском ветру.

Ветер дул всё сильнее с севера на юг, и маленького Слона Большой Слон завернул в левое ухо, но так, чтобы тот мог выглядывать и вовремя увидеть берег той страны, куда плыл корабль.

Когда корабль понёсся по волнам, Большой Слон стал на носу и во весь голос затрубил песню:

Скорее, скорее

На родину мою!

Скорее, скорее,

Ведь я её люблю!

Плыли они долго, и Маленький Слон первым увидел берег.

— Скалы! — крикнул он.

Чернолицый Капитан, к счастью, расслышал голос маленького дозорного и повернул руль.

Но тут разыгралась буря. Волны поднимались всё выше и выше — не волны, а прямо водяные горы.

И хотя Капитан был сильнее всех людей на свете и крутил руль-штурвал как только мог, корабль несло прямо на острые чёрные скалы.

Капитан совсем потерял надежду и сквозь рёв океана крикнул Большому Слону:

— Сейчас мы все утонем. И утонут лекарства. Пигмеи умрут, потому что доктору Илье Матвеевичу нечем будет их лечить. И другие капитаны, мои враги, скажут: «Этот чёртов черномазый капитан, который всегда доставлял груз в срок, утонул, как слепой щенок, вместе со своим чёртовым кораблём и матросами — белой деревяшкой, больным малышом и серым слоном, вместе со всем своим экипажем, нелепее которого уж наверное никогда не было и не будет на свете».

Волшебная серебряная рыбка

Но в то самое мгновение, когда все потеряли надежду, вдруг что-то светящееся прорезало темноту, и Алёшка узнал серебряную рыбку, ту, которая ожила, когда её кинули тюленям, и улетела.

Так вот куда она прилетела!

А рыбка прорезала темноту ночи узким серебряным телом, и за нею протянулся серебряный луч; нет, не луч, а река света. Эта река была окружена темнотой, как берегами, и несла корабль туда, где между острыми скалами открылись ущелье и бухта.

На берегу росло большое дерево.

— Хватайся за ствол! — крикнул Маленький Слон в самое ухо Большому Слону.

И Большой Слон выбросил вперёд хобот так далеко, как только мог. Он обвивался хоботом вокруг дерева, виток за витком, пока корабль Чернолицего Капитана не очутился на берегу

— Ту-у-у-уф! — протрубил Большой Слон, как только он распутал хобот и наклонился к Маленькому Слону, который успел соскочить на песок Ту-у-у-уф, хотя ты такой маленький и у тебя такая крошечная голова, но соображаешь ты лучше и гораздо быстрее, чем я соображаю своей большой головой. И когда окончится наше путешествие и окажется, что я сильнее и храбрее, то и тогда я буду всем повторять, что ты умнее меня, а ведь ум, как говорят учёные- люди и учёные звери, может быть, даже важнее, чем храбрость и сила.

— Хорошо, что ты хоть это наконец сообразил, — ответил Маленький Слон, как бы чуть-чуть посмеиваясь. Но Алёшка отлично знал своего верного друга и понимал, что Маленький Слон очень рад похвале Большого Слона.

— Ты ужасно испугался, когда нас несло на скалы? — спросил Алёшка Маленького Слона. — Я ужасно испугался, потому что подумал, что никогда не увижу папу, и тебя, и маму, когда она вернётся из эк-спе-ди-ци-и.

— Хм, — всё так же чуть-чуть насмешливо отозвался Маленький Слон. Я, уж конечно, ничуточки не испугался. Во-первых, я ведь слон, а слоны храбрые. А во-вторых, посуди сам, как могли бы мы разбиться и утонуть?! Ведь тогда никто в целом свете не узнал бы, кто из нас настоящий слон — я, который спас Белую Королеву от злой и могучей чёрной ладьи, или наше славное серое чудовище, которое, надо сказать правду, спасло корабль, лекарства для пигмеев и всех нас.

Подумав, Маленький Слон сказал ещё:

— Да, я умнее и сообразительнее, но он, тот, которого пока все мы будем называть Большой Слон, сильнее, да, пожалуй, и добрее меня. А ведь доброта, как говорят самые хорошие люди и самые хорошие звери, может быть, важнее даже, чем ум и сила.

Маленький Слон говорил совсем тихо, и Алёшка скорее угадал, чем услышал последние его слова:

— Да, очень жалко, что не может быть на свете двух таких непохожих настоящих слонов.

Пока Алёшка и его друг разговаривали, Большой Слон погрузил на широкую сильную спину ящики и бутыли с лекарствами.

Чернолицый Капитан крепко-накрепко перевязал ящики и бутыли морским канатом.

Потом Алёшка закутался в своё, как он теперь говорил, правое слоновье ухо, а Маленький Слон закутался в своё левое слоновье ухо.

— Идите всё прямо и прямо, и вы попадёте туда, куда нужно, — показал Чернолицый Капитан дорогу Большому Слону, а сам принялся чинить корабль.

Он зашивал паруса, разорванные бурей, толстой чёрной ниткой, привязанной к хвосту рыбы-иглы, и часто опускал рыбу-иглу в воду, чтобы она могла вволю подышать. А гвозди, выскочившие из пазов, он забивал рыбой-молотом и тоже часто опускал её в воду, чтобы она надышалась сколько хотела.

Большой Слон шёл по пескам пустыни, и ноги его, сильные и толстые, как самые большие деревья, по колено увязали в песке, так что ему трудно было вытаскивать их. Но он шёл и шёл и тихонько, чтобы не разбудить Алёшку, прикорнувшего в его правом ухе, трубил своё:

Скорее, скорее,

На родину мою!

Скорее, скорее,

Ведь я её люблю!

— Я буду ждать вас до самого утра, даже до полудня! — крикнул им вслед Чернолицый Капитан. — Вы были славными храбрыми матросами, и я буду терпеливо ждать вас, чтобы отвезти домой.

Синие горы

Алешка сквозь сон услышал слова Капитана и обрадовался, потому что он уже сильно соскучился по отцу и по всем-всем, даже по медицинской сестре, которая больно колола его.

Ему даже приснилось, будто он лежит не в слоновьем ухе, а в своей кровати у окна, за которым липы с жёлтыми листьями и больничная ограда. Алёшке приснился странный сон, будто отец тихонько подошёл к нему, потрогал губами его лоб и со всех сторон подоткнул одеяло.

Потом Алёшка услышал, как Капитан, хотя они уже отошли далеко от берега, крикнул вслед:

— Эй, вы! Ловите! Она вам очень пригодится там, в Бурбурдии!

Капитан крикнул это и швырнул им капитанскую подзорную трубу. Маленький Слон ловко подхватил трубу и стал глядеть через неё вдаль.

— Впереди Синие горы! — сказал он. — Но они ещё не близко.

— Очень хорошо, что ты видишь Синие горы, — тяжело дыша, протрубил Большой Слон. — Ведь за Синими горами Страна Свободных Больших Слонов моя родина.

Слон сказал это и снова затрубил:

Скорее, скорее

На родину мою!

Скорее, скорее,

Ведь я её люблю!

Он трубил песню и всё шагал и шагал — сперва через прибрежные жёлтосеребристые пески, потом через чёрные зыбучие пески, увязая в них по самое брюхо и с трудом вытаскивая могучие, как ствол дерева, ноги.

Он очень устал. Он дышал громко и тяжело, но трубил и трубил песню:

«Скорее, скорее на родину мою…»

А на вершине Синих гор Большой Слон остановился.

— Ту-у-у-уф, теперь я посплю немного. Потому что уже давно наступила ночь и я ужасно устал.

Маленький Слон и Алёшка быстро развязали канаты, а Большой Слон осторожно снял со своей спины ящик за ящиком и бутыль за бутылью.

— Я хорошенько отдохну, — протрубил он. — А как только взойдёт солнце, мы пойдём прямо вперёд. Ведь слоны ходят только прямо вперёд. И там впереди моя родина, Страна Свободных Больших Серых Слонов.

С этими словами он опустил голову и длинный хобот, закрыл улыбающиеся глаза и сразу уснул.

А Маленький Слон сказал:

— Нет, когда взойдёт солнце, мы пойдём направо, наискосок, по диагонали: настоящие слоны ходят только так — наискосок, по диагонали.

Большой Слон ничего не ответил. Он крепко спал и видел слоновьи сны. Он очень громко втягивал носом-хоботом воздух — ту-у-у-уф и очень громко выдыхал его — ту-уу-уф…

И хотя Большой Слон так громко дышал во сне, Маленький Слон и Алёшка услышали ещё один звук: «з-з-з-з» — как будто далеко впереди что-то с железным скрипом входит в песок и песок, шурша, летит в сторону.

— Сдаётся мне, что впереди Бурбурдия, — тихо сказал Маленький Слон Алёшке, прислушиваясь к этому пронзительному и неприятному звуку. Король Бурбурд Злой и Королева Бурбурдина Злющая приказали чёрным солдатам-пешкам вырыть глубокий ров, чтобы наш Большой Слон провалился в него, как только взойдёт солнце и он пойдёт вперёд. Я слышу, я очень хорошо слышу, как чёрные пешки-солдаты уже копают железными лопатами ров в чёрном песке. Если упрямый Большой Слон побежит вперёд, как он сказал, мы все провалимся в ров. Чёрные солдаты опутают Большому Слону ноги верёвками и сделают его рабом Бурбурда Злого. А тебя они заставят стать погонщиком Большого Слона и больно бить его палкой…

— Ту-у-у-уф… — громко и сильно дышал во сне усталый Большой Слон.

— Я ни за что на свете не стану бить Большого Слона! — сказал Алёшка.

— Ту-у-у-уф… Ту-у-у-уф, — по-прежнему громко дышал во сне Большой Слон.

Железные лопаты входили в чёрный песок, и он, шурша, летел в сторону.

Маленький Слон отлично слышал всё это и шептал своему другу Алёшке:

— Они заставят тебя! Они будут тебя мучить и не давать тебе ни крошки хлеба и ни капли воды, пока ты не согласишься бить палкой Большого Слона и не погонишь его в Страну Пигмеев. А на спине слона поедут в Страну Пигмеев солдаты Бурбурда Злого и Бурбурдины Злющей. А пигмеи, все до одного, будут лежать под пальмами в своих кроватках больные, потому что Бурбурды разобьют в щепки ящики с лекарствами и расколют бутыли с лекарствами, чтобы доктор Илья Матвеевич не смог вылечить пигмеев. Ты будешь гнать палкой нашего друга Большого Слона, пока король Бурбурд Злой и королева Бурбурдина Злющая не завоюют Страну Пигмеев, и Страну моей Белой Королевы, и Страну Свободных Больших Серых Слонов. Бурбурд Злой завоюет все эти страны, и Белую Королеву он тоже сделает своей рабыней; а я, её защитник, которого когда-то прозвали «Храбрый Слон Белой Королевы», буду лежать на дне рва, и я умру с горя оттого, что не сумел её защитить…

Так он сказал и заплакал. А раньше Маленький Слон не плакал, даже если падал с подоконника.

И Алёшка тоже заплакал, подумав, что всё, о чём сказал Маленький Слон, может случиться на самом деле…

— Кажется, ту-у-у-уф, дождик! — протрубил Большой Слон и приоткрыл сперва один маленький глаз, а затем и другой. — Нет, ту-у-уф, погода ясная, но ночь уже окончилась. И там далеко, где родная моя страна, поднимается солнце. Пора в путь!

Он принялся грузить хоботом на спину ящики и бутыли с лекарствами. Алёшка перевязал ящики и бутыли канатами, а Маленький Слон тем временем смотрел вдаль через капитанскую подзорную трубу.

Он увидел всё то, о чём шептал Алёшке ночью. Ров в чёрных песках тянулся далеко вправо и далеко влево и был такой глубокий, что казалось, будто у него вовсе нет дна.

По всей длине рва стояли чёрные солдаты-пешки с ружьями и пиками в руках. За пешками в несколько рядов выстроились ладьи с пушками.

Среди своих войск разъезжали на чёрных конях Король и Королева Бурбурдии. Достаточно было разочек взглянуть на них, чтобы понять, почему короля Бурбурда прозвали Злым, а королеву Бурбурдину — Злющей; иначе их никак нельзя было назвать.

Маленький Слон взглянул налево и с вершины гор увидел море. Оно было розовое от восхода и совершенно спокойное, не то что минувшей ночью. Чернолицый Капитан сидел на берегу, а его друзья работали — рыба-игла сама сшивала парус чёрной ниткой, время от времени ныряя в спокойное море, а рыба-молот сама забивала гвозди.

А справа, далеко за чёрными песками, Маленький Слон увидел пигмеев. Они лежали под зелёными пальмами в детских кроватках совсем больные. Но доктора Илью Матвеевича Маленький Слон не увидел и шепнул Алёшке:

— Неужели Илья Матвеевич бросил бедных больных пигмеев? Этого не может быть, но я не вижу ни одного доктора там, среди зелёных пальм.

Тогда Алёшка взял подзорную трубу из рук Маленького Слона и сразу разглядел совсем крошечного человека в белом халате. В одной руке человечек держал докторскую трубку, а в другой — градусник. Он ходил между кроватками больных пигмеев, выслушивал их и мерил им температуру. А за ним шагала сестра, тоже в белом халате, со шприцем; но уколов больным пигмеям она не делала, потому что лекарства давно кончились.

Алёшка сразу догадался, что маленький человечек и есть доктор Илья Матвеевич.

Потом Маленький Слон ещё раз взглянул в подзорную трубу и сказал страшно испуганным голосом:

— Там, за пальмами, Белая Королева. Она совершенно одна, и никто её не охраняет.

И ещё он сказал:

— Бурбурдские чёрные солдаты и ладьи уже идут завоёвывать Страну Пигмеев. Они непременно победят, если мы с нашим могучим Большим Слоном не поспеем на помощь храбрым, но совсем больным пигмеям и моей одинокой Белой Королеве.

Так он говорил, но Большой Слон не расслышал его слов. Да и как он мог услышать хоть что-нибудь, если уже закутал в правое ухо Алёшку, а в левое ухо Маленького Слона и мчался вперёд, не глядя под ноги, сперва вниз, по склону Синих гор, потом прямо по чёрным пескам — ко рву, который становился всё ближе.

Он мчался не разбирая дороги и. подняв хобот, во весь голос трубил:

Скорее, скорее

На родину мою!

Скорее, скорее,

Ведь я её люблю!

И ещё Большой Слон трубил:

— Ту-ту-у-у, слоны идут только прямо! Только прямо на врага.

Он бежал во весь дух ко рву, поднимая ногами вихри песка, как грозовые тучи.

Ров был уже совсем близко, когда Маленький Слон в последний раз закричал на ухо Большому Слону:

— Беги наискосок, по диагонали, обходя ров — только так бегут настоящие слоны! Беги наискосок, направо, мимо рва без дна! Там под зелёными пальмами больные пигмеи, и там Белая Королева. Они все попадут в рабство к Бурбурдам, если мы сейчас же не прибежим к ним на помощь.

Маленький Слон кричал тоненьким голоском, но так громко, что его услышали и Чернолицый Капитан, который на далёком морском берегу чинил свою старую посудину, и доктор Илья Матвеевич, и сестра со шприцем, и Свободные Большие Серые Слоны на своей далёкой родине.

И все они закричали и затрубили что было сил:

— Беги наискосок! Бежать на помощь тем, кого предают и убивают, — это и значит бежать прямо! Беги защищать больных пигмеев и Белую Королеву, иначе все люди, и все слоны, и все другие звери скажут о тебе: нет, ты не настоящий слон!

Вот тут-то, вот тогда-то Большой Слон услышал, что ему кричали. И он задумался: может быть, и действительно идти на врага, на помощь тем, кого предают и убивают, — это и значит идти прямо.

Он задумался, продолжая бежать ко рву. И конечно, он не виноват, что мысли так медленно ворочались и росли в его большой голове. И когда он наконец-то повернул направо к зелёным пальмам, левая передняя нога и левая задняя нога уже скользнула за край рва. И бездонный ров стал засасывать Большого Слона всё глубже в чёрный песок, пока на поверхности не остались только голова и длинный хобот.

И тогда, как в бурю на море, в небе снова появилась волшебная серебряная рыбка.

— Хватайся за хвост рыбки! — что было сил крикнул Алёшка в слоновье ухо.

— Хватайся за хвост волшебной рыбки! — крикнул и Маленький Слон в левое ухо Большого Слона.

И то же самое зычным голосом закричал Чернолицый Капитан с высокой мачты своего корабля, и крикнул маленький доктор, ловко вскарабкавшийся на вершину пальмы, и нежным голоском попросила Белая Королева.

А Свободные Большие Серые Слоны — отец и мать, тётушки и дядюшки, дедушки и бабушки, братья и сестры Большого Слона затрубили из своей далёкой страны:

— Пока не поздно, хватайся, ту-у-у-ту, за хвост волшебной рыбки!

Большой Слон ухватился хоботом за хвост рыбки.

И снова, как в бурю на море, от рва, где он тонул, протянулась серебряная река с берегами из предутренних сумерек. Эта река сильным течением подняла слона в воздух, как невиданную птицу.

Большой Слон даже успел подумать: «Сколько ни живу на свете, никогда не видал летающих слонов и даже не слыхал про такое».

Большого Слона подняло в воздух, и сразу же он всеми четырьмя толстыми ногами опустился на твёрдую землю. Он посмотрел в небо, но не увидел волшебной рыбки: она исчезла, будто её и не было, виднелся только серебристый след, какой оставляет высоко в небе летящий самолёт.

«Куда она пропала? — спросил было сам себя Большой Слон, но сразу понял, что думать нет времени. — Ведь я думаю так медленно, а мне надо бежать что есть сил и догнать армию Бурбурда Злого и Бурбурдины Злющей».

И Большой Слон протрубил своим друзьям — Маленькому Слону и Алёшке:

— Ту-у-у-ту, завернитесь поплотнее в мои уши и не высовывайте носа, потому что, сдаётся мне, будет ужасный бой. Я как-никак слоновый слон и покрыт толстой слоновьей кожей, а ты, Маленький Слон, — чур, не обижаться! — деревянный и покрыт только краской и лаком. А ты, Алёшка, хоть и храбрый, но маленький и немного больной.

Большой Слон, Маленький Слон и Алёшка идут в бой

Протрубив это, Большой Слон помчался за армией чёрных Бурбурдов. Теперь его толстые ноги не поднимали вихри песка, потому что пустыня чёрных песков окончилась и началась серая каменная пустыня, гладкая, как пол в Алёшкиной комнате, и тоже прорезанная трещинами.

Большой Слон скоро догнал злую чёрную армию и разметал хоботом ряды чёрных пешек. Он бросал пешек-солдат так сильно и далеко, что они пролетели над всеми пустынями до самого моря. И упали возле Старого Чернолицего Капитана и его корабля.

— Первый раз вижу деревянный дождь. Но это, клянусь всеми морскими дьяволами, очень кстати, потому что с моря дует прямо-таки ледяной ветер, — пробурчал Чернолицый Капитан, потирая замёрзшие руки.

Сказав это, он собрал чёрные деревяшки, которые раньше притворялись злыми солдатами, разжёг костёр, согрелся сам и согрел своих помощников рыбу-иглу и рыбу-молот; и работа пошла быстрее.

Но в это время Маленький Слон и Алёшка, которые и не подумали закутываться с головой в слоновьи уши, а высунулись по пояс и зорко смотрели во все стороны, увидели нового врага.

— Слева ладьи с пушками! — крикнул Маленький Слон.

— Они близко, и их много! — крикнул Алёшка.

Ладьи с пушками были совсем рядом. Большой Слон подскочил так высоко, будто и в самом деле был летающим слоном, и всеми четырьмя толстыми, могучими ногами обрушился на ладей, которые разлетелись в мелкие щепки вместе со своими пушками.

И Большой Слон затрубил победную песню:

Скорее, скорее,

Мы победим в бою!

А после вернёмся

На родину свою

Маленький Слон и Алёшка тем временем развязали верёвки, и Большой Слон очень осторожно снял хоботом со спины ящики и бутыли с лекарствами и поставил их ящик на ящик и бутыль подле бутыли у зелёных пальм Страны Пигмеев.

Сестра набрала в шприц лекарство из первой бутыли, а Илья Матвеевич сказал больным пигмеям строгим докторским голосом:

— Вам будет больно от уколов, но вы терпите, потому что это очень хорошее лекарство и теперь все вы непременно выздоровеете.

Пока сестра делала уколы, доктор повернулся к Большому Слону, мальчику Алёшке и к Маленькому Слону и сказал им, всем троим:

— Какое счастье, что вы не попали в плен к Бурбурдам. Тогда бы… Да, тогда уж наверное на свете не осталось бы ни одного пигмея. А меня, и медицинскую сестру, и Белую Королеву Бурбурды убили бы или продали в рабство.

Слоны-братья

Как только Илья Матвеевич сказал это. Большой слон поднял хобот и протрубил громко, как никогда прежде:

— Ту-ту-у-у, слушайте все, папа и мама, братья и сестры, тётушки и дядюшки, бабушки и дедушки! Слушайте все слоны — и те, что живут в зоопарках, и те, чья родина — дорогая Страна Свободных Больших Серых Слонов. Слушайте! Наше путешествие оканчивается, и я хочу, чтобы вы все запомнили навсегда: Маленький Слон — тоже настоящий слон, хотя он такой крошечный, и у него нет хобота, и он не похож на нас, Больших Слонов, и он ходит не прямо, а по диагонали, наискосок, и не по пустыне, и не среди высоких трав тёплых стран, а по шахматной доске. Слушайте! Он настоящий слон, потому что он храбр и мудр, мудрее и сообразительнее, чем мы, Большие Слоны. И потому, что он прав: идти прямо — это значит повернуться хоботом и бивнями к врагу и идти на врага, где бы он ни был — впереди, или в стороне, или позади.

Когда он протрубил это и его услышали звери и люди, живущие в пустыне, и в пальмовых странах, и в других странах, и услышали рыбы, плавающие в морях, и птицы, летающие в небе, Маленький Храбрый Слон Белой Королевы тихо проговорил:

— Да, наше путешествие подошло к концу. Скоро мы расстанемся. Ты, Большой Слон, пойдёшь через пустыню на родину, а мы с Алёшкой на корабле Чернолицего Капитана вернёмся в свой дом, где жили всегда. И теперь, перед разлукой, я непременно должен сказать: ты тоже настоящий слон, хотя ты так непохож на меня. Ты настоящий слон, потому что храбро пошёл на армию Бурбурдов с их пешками и ладьями и победил Бурбурдов, как я когда-то победил чёрную бурбурдскую ладью. Ты очень храбр, очень добр и очень силён — пожалуй, добрее и сильнее, чем я. И ты… хм… мудр. Потому что самое мудрое — слушаться моих советов. Мы оба настоящие слоны, слоны-братья!

— Да, ту-у-у-ту, мы слоны-братья! — весело и радостно протрубил Большой Слон.

— А я? Кто я? — тихо и робко спросил Алёшка, которому вдруг стало грустно и одиноко.

— Ты — человеческий детёныш; маленький, немного больной, но храбрый и верный человеческий детёныш, — сказал Маленький Настоящий Слон. — Ты человеческий детёныш, но если мой брат Настоящий Большой Слон согласится, мы подарим тебе имя — «Мальчик Алёшка по прозвищу «Настоящий Слон». И ты будешь нашим названым братом и нашим верным навсегда другом, потому что ты вместе с нами выдержал ужасную бурю и страшное сражение.

— Да, ту-ту-у-у, мы все трое братья! — протрубил Большой Слон.

Алёшка очень обрадовался и сразу повеселел. А Большой Слон взял его и Маленького Настоящего Слона хоботом, осторожно подбросил их три раза в воздух, а после бережно завернул в свои уши и повёз к берегу моря, где Чернолицый Капитан уже стоял на палубе корабля и только ждал Алёшку и Маленького Слона — своих храбрых матросов, чтобы отправиться в обратный путь.

Возвращение Белой Королевы

Пока корабль отчаливал, пигмеи, и доктор, и медицинская сестра со шприцем махали им вслед рукой.

А Большой Слон размахивал длинным хоботом и трубил:

— Ту-ту-у-у, счастливого плавания!

И ещё он трубил:

— Прощай, Храбрый Настоящий Белый Слон Белой Королевы!

А ведь никогда раньше он не называл Маленького Слона его полным именем Ветер наполнил паруса корабля, и он понёсся по тихому синему и немного розовому на восходе, совсем спокойному морю.

Алёшка и Маленький Слон долго видели, как Большой Слон бежит сперва по серебристо-желтым прибрежным пескам, потом по совсем жёлтым пескам мимо Синих гор, по чёрным пескам, где не осталось злых Бурбурдов.

Они следили глазами за своим братом и слышали, всё слабее и слабее, все отдалённее и отдалённее, как тот трубит на бегу:

Скорее, скорее

На родину мою!

Скорее, скорее,

Ведь я ее люблю!

А после слоновья песня оборвалась, и Алёшка услышал тихий и нежный голос, певший:

Спи, моя радость, усни…

Алёшка приподнял голову и увидел над собой синие глаза и золотую косу, которые он знал всегда, но потом почти забыл.

И увидел, что он уже не на корабле, а в своей комнате, где за окном жёлтые, освещённые утренним солнцем липы вдоль больничной ограды.

— Ты Белая Королева? — спросил он.

— Я твоя мама, — ответила Королева с золотой косой и синими глазами, из которых почему-то полились слезы. — Ты не узнал свою маму?!

Лежать на руках завёрнутым в байковое одеяло было тепло и уютно, ещё теплее и уютнее, чем даже в слоновьем ухе. Алёшка то закрывал глаза, то открывал их, то засыпал, то просыпался.

Один раз, открыв глаза, он увидел Маленького Настоящего Слона Белой Королевы: тот стоял, как всегда, на подоконнике, в углу шахматной доски. Встретив взгляд Алёшки, Слон ещё тише, чем обычно, сказал:

— Она — Белая Королева и она — твоя мама.

— А почему у тебя нет короны? — сквозь сон спросил Алёша маму.

Мама не ответила, она всё плакала и плакала.

— Ты потеряла её там, где Бурбурды, чёрные пески и больные пигмеи? Ты плачешь оттого, что потеряла корону? Не плачь! Ты очень долго путешествовала? — спросил он ещё.

— Я ведь не знала, что ты так болен, — ответила мама, продолжая плакать.

— Я не по-настоящему болен, — сказал Алёшка. — Настоящие больные лежат в больнице — там, за деревьями, которые посадили вчера перед оградой, во-о-он в том большом доме среди парка. А я был здоровый, а после немного заболел и скоро совсем выздоровею.

Мама всё плакала и плакала, и слезы капали на лицо мальчика.

— Ты плачешь оттого, что очень устала, когда пу-те-шест-во-ва-ла? спросил Алёшка, высвободил руки из-под одеяла и погладил маму по мокрому от слез лицу. — Ты плачешь оттого, что Бурбурды хотели взять тебя в плен и продать в рабство? Но ведь с тобой был другой белый слон. Разве он плохо тебя охранял?

— Меня никто не охранял, — ответила мама. — И я не знала, что ты так болен…

А у двери, прислонившись к ней, стоял отец, и голова его была выше притолоки. Алёшка увидел, что лицо у него такое счастливое, каким прежде никогда не бывало.

МАЛЕНЬКИЙ МАК И ЗЕЛЕНОЕ СОЛНЦЕ

Это был самый обыкновенный кротёнок — в бархатистой шубке, с крошечным хоботком.

Вначале могло показаться, что от других обитателей Подземного Королевства Кротов, протянувшегося на расстояние ста пятидесяти семи тысяч земляных червей к северу и на расстояние ста тысяч земляных червей к югу, он отличается только одним — тем, что он такой маленький. Когда он родился, мать ласково погладила его сильными лапами с мягкими подушечками и, покачав головой, сказала:

— Ты словно игрушечный, и нет смысла придумывать тебе настоящее имя; я буду называть тебя просто «Маленький Крот».

И все согласились с ней:

— Да, кротёнок такой маленький и слабый, что, наверное, недолго протянет; незачем придумывать ему настоящее имя.

Но Маленький Крот всё жил и жил, хотя оставался всё таким же крошкой.

Когда наступил срок, его, как и остальных кротят, отдали учиться в Главную Кротовую Школу. И товарищи стали называть его не Маленький Крот, а коротко — «Мак».

Однажды Учитель, такой старый, что шуба его на ощупь казалась сухой, как прошлогодний опавший лист, рассказал кротятам, что когда-то, давным-давно, кроты жили не под землёй, в Великом Королевстве, а на поверхности земли, где летом нещадно жжёт солнце, особенно если ты одет в прекрасную кротовую шубу, и текут реки, в которых очень просто утонуть или попасть в зубастую пасть щуки. А вдоль берегов тянутся луга и леса, где водятся волки и медведи, от одного вида которых разрывалось сердце, потому что в те давние времена кроты были ещё не Великим народом, а обыкновенными «кротишками-воришками», как дразнились люди.

Учитель замолчал, вспоминая, может быть, те старые времена — ведь он был такой ужасно старый, что и тогда уже жил на свете, — а маленький Мак, сидевший в школьной норе на первой парте, тоненьким голосом спросил:

— А какое оно солнце, господин Учитель?

— Белое, горячее и страшное! — ответил Учитель.

— А какие они, реки? — продолжал спрашивать Мак.

— Синие и страшные!

— А какой он, лес?

— Зелёный и страшный!

— А луга?

— Пёстрые и… и красивые, — неожиданно для самого себя закончил Учитель.

Он сказал так потому, что вдруг вспомнил, будто видел их только вчера — луга, покрытые ковром цветов: красных тюльпанов, белых ромашек, гвоздики, и даже будто почувствовал медовый запах клевера.

И вспомнил, как жужжали пчёлы, пролетая над лугами, и как красиво пели соловьи и малиновки.

Он повторил: «пёстрые и красивые» и очень рассердился на себя, но ещё больше рассердился на любопытного маленького Мака и сказал:

— В твою крошечную голову не влезет и сотой доли Великой Кротовой Науки, а ты ещё выдумываешь всякие глупые вопросы и мешаешь прилежным школярам заниматься. Запомни хорошенько, Мак: если ты не исправишься, придётся выгнать тебя из школы!

Но Мак не испугался. Может быть, потому, что сам был такой маленький и сердце у него было таким маленьким, что Страх в нём не умещался: Страх ведь большой!

А может быть, он почти и не расслышал слов Учителя, а всё думал и думал, как это понимать: «луг пёстрый и красивый»?

И что это за слово «красивый»?

И как интересно было бы это увидеть: луг, и страшное белое солнце, и страшную синюю реку, и страшный зелёный лес.

Тем временем урок окончился.

А на другой день Учитель стал рассказывать кротятам, как Великий Король Крот собрал кротиный народ и научил его рыть подземные ходы лапами, хоботком и зубами. Кроты вырыли подземные ходы, и подземный дворец для Короля, и подземные каморки, чтобы хранить зёрна, сушёных пауков, корни, сушёных земляных червей и личинки майских жуков.

Тогда весь Кротовый Народ ушёл под землю. Но иногда некоторые глупые кроты вдруг убегали из Подземного Королевства неизвестно куда и не возвращались.

Учитель замолчал. Может быть, он задумался о том, что и сам в молодости задумал было уйти из Подземного Королевства.

А пока он молчал и думал, маленький любопытный Мак, сидевший на первой парте, спросил тоненьким голосом:

— А почему некоторые кроты вдруг уходили куда-то?

— Вероятно, они хотели последний раз взглянуть на солнце, реку, леса и луга… — начал было Учитель.

Он как бы со стороны услышал свои слова и закричал страшным, сердитым голосом:

— Потому что они были ужасно глупые, совершенно как ты, маленький Мак, и выдумывали всякие дурацкие вопросы, вместо того чтобы прилежно учиться Великой Кротовой Науке!.. И ещё потому, что тогда мы, кроты, были ещё зрячими. И перед каждым из нас летал светляк, — иначе мы бы заблудились в подземных ходах. А светляки любят луга и леса, прибрежные ивы, и некоторые из них уводили за собой молодых кротят…

Учитель замолчал, вспомнив своего светляка: «Где-то он сейчас, мой летучий огонёк… Как было бы прекрасно увидеть его ещё хоть раз перед смертью; ведь я такой старый и, наверно, скоро умру. Последний раз хоть издали увидеть моего весёлого светлячка…»

Тем временем урок окончился.

А на другой день Учитель рассказал, как Великий Учёный Крот сообщил КоролюКроту, что если каждый кротёнок с детства будет съедать после уроков по одному сушёному пауку, на глазах его непременно вырастет толстая кожа. И он уже не станет мечтать о том, чтобы последний раз взглянуть на солнце, лес и луга. И светляки станут не нужны слепым кротам — их можно будет переловить, высушить и спрятать в кладовые.

— С этого времени наш народ стал Великим Народом Слепых Кротов.

Сказав это, Учитель стал обходить кротят ряд за рядом и парту за партой. Перед каждым кротёнком он клал сухого паука.

И каждый кротёнок — кроме маленького Мака — съел своего паука.

Может быть, паук Мака оказался не совсем сухим и убежал.

А может быть, маленький Мак просто задумался о чём-то своём и забыл сделать то, что велел Учитель.

И на другой день маленький Мак не съел, как другие прилежные ученики, своего сушёного паука. И на третий, четвёртый, пятый и шестой день повторилось то же самое — известно, что, раз появившись, дурные привычки не так-то легко исчезают.

Тем временем похолодало, занятия в школе окончились, и кроты улеглись спать, как делают это каждую зиму.

Заснул и маленький Мак.

Он спал крепко, как все его сверстники, и ему снились весёлые, разноцветные сны.

А однажды он увидел солнце.

Оно было прекрасным, а совсем не страшным. И оно светило не белым, а зелёным светом.

Другие сны появлялись и сразу исчезали, а солнце, раз возникнув, так и висело перед глазами и горело ярче и ярче.

Тогда маленький Мак открыл глаза; у него ведь не выросло на глазах толстой кожи, как у других кротят.

Он широко открыл глаза, но сон всё равно не исчез.

— Ты солнце? — спросил он, ещё не уверенный, видит ли этот странный свет наяву. — Почему же ты не страшное и белое, а зелёное?

— Что ты! — засмеялся огонёк. — Я самый обыкновенный зелёный светляк. Других светляков переловили, высушили и съели, а я спрятался. Идём за мной, если хочешь увидеть настоящее солнце. Только помни: нам предстоит очень трудная, опасная и долгая дорога. И я даже не знаю, сумеем ли мы добраться до цели.

Была зима. Кроты спали. Спало всё Великое Слепое Кротовое Королевство; и сам Великий Король Крот, и Великий Учёный Крот, и старый Учитель.

— Но если мы выберемся из подземного царства, то замёрзнем; Учитель говорил, что сейчас зима, а зимой на земле страшно и холодно, — сказал Мак.

— Что ты! — улыбнулся зелёный светлячок. — На тебе ведь кротовая шуба, а кротовые шубы самые тёплые на свете. Тебе не опасны никакие холода…

— А что, если замёрзнешь ты? — немножко дрожащим голосом спросил Мак, который успел полюбить своего нового весёлого друга и ужасно боялся его потерять. — На тебе ведь нет самой тёплой в мире кротовой шубы.

— Не бойся! — ответил светлячок. — Там, на земле, я сразу превращусь в искорку. Ты увидишь, как это красиво: зелёные, красные и синие искры на белом-белом снегу. И как нам, искоркам, хорошо и весело играть и гоняться друг за другом под зимним солнцем.

Так сказал светлячок, и маленький Мак окончательно решился. Он поднялся на слабые ноги и пошёл по длинному подземному ходу за мерцающим впереди, не гаснущим зелёным огоньком.

КУКУШОНОК, ПРИНЦ С НАШЕГО ДВОРА

Кукушонок знакомится с гномом

В маленьком городе на окраинной улице, в доме N 10, жили-были одиннадцать принцев и одна принцесса.

Принцы были самые обыкновенные — гоняли в футбол, иногда дрались, а иногда мирились, а вот принцесса… Словом, принцесса была такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Звали ее Таня.

Старший принц, по имени Кешка, был лучшим форвардом дворовой футбольной команды и умел шевелить ушами. А младший принц, Сашка, которому только исполнилось одиннадцать лет, был вратарем, и ребята чаще звали его не по имени, а Кукушонком, оттого что лицо у него было все в веснушках.

Раз вечером принцесса вышла во двор. Принцы бросили мяч и подбежали к ней. Кешка пошевелил ушами и сказал:

— Вот чего, принцесса Танька, скажи правду: кого ты из нас полюбишь, когда мы вырастем?

Принцы ждали ответа спокойно, только маленький Сашка, который ужасно любил Таню, открыл рот от волнения, шагнул к ней и смотрел не отрываясь.

— Вот еще! — фыркнула Таня, закинула русую косу за спину, посмотрела своими огромными синими глазами на ребят и сказала: — Никого я не полюблю очень надо. А уж тебя, Кукушонок, и подавно. Закрой рот, а то воробей влетит. И айда в кино на семичасовой!

Она выбежала на улицу, и принцы за ней.

Только Сашка остался стоять посреди опустевшего двора. Постоял немного и тоже побрел за ребятами. По улице мчались машины, автобусы и троллейбусы. Электрические часы на столбе, пошевелив черным усом, показали без четверти семь. Шло множество пешеходов, торопясь со службы домой. Принцессы не было видно, и принцев тоже. Совсем грустно стало Сашке. Он уже решил идти домой, когда рядом остановился маленький старичок в высокой остроконечной синей шапке с красной кисточкой и тихим голосом попросил:

— Не можете ли вы… кхе… кхе… молодой человек, перевести меня на другую сторону?

Сашка взял старичка за руку и перевел через улицу.

— Спасибо! — сказал старичок и вежливо приподнял высокую синюю шапку с красной кисточкой.

Он приподнял шапку только на одну секунду, но Сашка успел заметить, что на голове у старичка растут не волосы, а цветы — одуванчики и ромашки. И хотя Сашка знал не очень много древних старичков, все-таки он подумал, что это странно. Да и зима ведь — какие зимой одуванчики и ромашки?!

Сашка не подал вида, что разглядел цветы, но старичок сам догадался, поднялся на носки, чтобы дотянуться до уха мальчика, и зашептал:

— Тут нечего удивляться, потому что я ведь не обыкновенный гном, а Гном Цветочный. Сам посуди, чему же расти на голове Цветочного Гнома? — В молодые годы росли пионы и розы, а теперь… кхе, кхе… одуванчики и ромашки. Это ведь тоже не так уж плохо.

— Нет, я ужасно люблю одуванчики и ромашки, — сказал Сашка и по лицу гнома угадал, что его ответ понравился.

— Да, — сказал гном, — одуванчики и ромашки — хорошие цветы. И я очень рад, что встретился с тобой, потому что ты воспитанный мальчик и у тебя на лице столько прекрасных веснушек, таких ярких, что они даже светятся; а веснушки — цветы весны. И я рад, что встретился с тобой сейчас, потому что сегодня у меня особенный день. Десять тысяч лет я был Цветочным Гномом, а теперь перехожу на пенсию и становлюсь гномом-пенсионером! Пойдем ко мне и посидим вместе: в такой вечер не очень приятно быть одному. А я сделаю для тебя свое самое последнее волшебство.

У цветочного гнома

Гном жил на четвертом этаже обыкновенного шестиэтажного дома. В комнате его около двери стоял кактус, согнувшийся от старости, с длинными колючками. На полу и на подоконнике выстроились горшки с цветами: розами, гвоздиками, фиалками, астрами и всякими другими, названий которых Сашка не знал.

Между цветами, громко жужжа, летало множество пчел и шмелей. Посреди комнаты стоял стол — лист водяной лилии на зеленом стебле.

— Милости просим! — сказал гном и повесил на одну из колючек кактуса пальто и шапку.

Сашка тоже повесил на кактус куртку и кепку.

— Тжи-тжи, — сказал гном. — Тжи-тжи!..

Пчелы и шмели еще быстрее стали летать от цветка к цветку. Они роняли в чашки — ландышевые колокольчики — капли цветочного нектара.

— Скоро мы расстанемся, мой мальчик, — сказал гном. — Запомни, если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, скажи такие слова: «Тамбарато клуторео римбеоно», и я появлюсь. Но я могу прийти к тебе, только если ты будешь один. И только два раза в жизни я откликнусь на твой зов.

Гном и Сашка выпили цветочный нектар за счастье всех хороших людей и всех хороших гномов.

— А теперь, — торжественно сказал гном, — подумай хорошенько, какое волшебство ты хочешь, чтобы я сделал для тебя.

Сашке и думать было нечего: больше всего на свете он хотел, чтобы веснушки у него на лице стали невидимыми…

Ах, наверно, Сашка слишком тихо высказал свое желание. Да еще пчелы и шмели громко жужжали, заглушая голос мальчика. Поэтому-то и произошло ужасное несчастье, о котором будет рассказано в этой правдивой истории.

— Быть по-твоему! — воскликнул гном и высыпал на середину стола — листа водяной лилии — зеленый порошок из зеленой коробочки.

Зеленый туман, пахнущий цветами и травами, поднялся над столом и окутал все, что было в комнате. Из дымки парами стали появляться цветы: пион с бледно-желтой розой, тюльпан с астрой, важный львиный зев с маргариткой. И почему-то Сашка совсем не удивился: как это цветы ходят словно человечки, мягко ступая крошечными ногами.

Лица у цветов были печальные, цветы выходили из зеленого тумана и, коснувшись руками мальчика, повторяли одно и то же:

— Что же теперь с тобой будет?!

И, сказав это, снова скрывались.

А потом зеленый туман рассеялся, и Сашка увидел, что он снова стоит у ворот своего дома под ярким уличным фонарем, там, где гном попросил перевести его через улицу. Только автобусов, автомобилей и пешеходов к вечеру стало гораздо меньше.

Сашка подумал, что, может быть, вся история с Цветочным Гномом приснилась ему да и сейчас он спит, и быстро проговорил стишок, по которому Таня узнавала, снится ли это или происходит на самом деле:

Кит по улице бежит,

Прямо к солнцу слон летит.

Я гляжу и удивляюсь

И, конечно, просыпаюсь.

Сашка проговорил Танин стишок, как можно шире открыл глаза и понял нет, он не спит.

Часы показывали без двадцати девять, значит, подумал он, Кешка и другие принцы и принцесса вот-вот вернутся с семичасового сеанса.

Он обрадовался и решил, что расскажет обо всем ребятам — вот удивятся-то.

Сашка понимает, что произошло

Только он успел это решить, в конце улицы показались принцесса и принцы. На ходу они переговаривались веселыми голосами — значит картина была хорошая.

Принцы подбежали и остановились на своем любимом месте у часов. Принцесса стояла так близко от Сашки, что могла бы погладить его по голове, как она иногда делала.

— И куда это Кукушонок подевался? — невесело проговорила принцесса.

Она смотрела огромными синими глазами вперед, но почему-то не видела Сашки.

— Ой, ребята! — воскликнула она. — Смотрите, какие красивые желтые искорки. Вот, рядом со мной!

Принцесса сказала это и вместе с принцами побежала к воротам.

Только Сашка не двинулся с места. Он зажмурился, протянул вперед руку, а потом стал медленно открывать глаза. И когда он совсем открыл их, то увидел… В том-то и дело, что он ничего не видел. Он снял варежку, но и без варежки рука не стала видимой.

Теперь Сашка понял, что с ним произошло. Старичок гном не расслышал и превратил в невидимку его, а веснушки оставил видимыми.

Кукушонок бежал домой и думал: «Но мама-то меня увидит!»

На звонок мама открыла сразу: время было позднее.

— Опять ребята балуются, — тихо сказала она и закрыла дверь; Сашка под ее рукой проскользнул в квартиру.

Мама позвонила по телефону Тане, спросила:

— Ты Сашку моего не встречала? — и медленно опустила трубку. — Боже мой! Боже мой! Где же он пропадает? — прошептала она.

— Я здесь! — сказал Сашка.

— Не смей играть со мной в прятки! Я и так переволновалась.

Но Сашка и не думал играть в прятки.

— Где же ты? — уже сердито окликнула мама.

Тогда Сашка рассказал, что с ним произошло.

— Глупый, скверный гном! — воскликнула мама и заплакала. — Сколько раз я предупреждала, — не смей говорить с незнакомыми! Какой злой гном!

— Нет, — сказал Сашка, — гном добрый, просто он не расслышал.

— Веснушки видны… — сквозь слезы сказала мама. — Они даже светятся. Одни только веснушки…

Мама пошарила в воздухе и посадила сына к себе на колени.

— Я выпью бутылку чернил, — сказал Сашка.

— Выдумал! Так и отравиться недолго. Я тебе никогда не позволю.

— Тогда я вымажусь черной… нет, лучше желтой ваксой. И ты меня натрешь щеткой.

— Нет, нет! — сказала мама.

Она выбежала на кухню и скоро вернулась с чашкой гоголя-моголя и бутылкой с рыбьим жиром:

— Это обязательно поможет. Доктор говорит, что это всегда помогает.

Сашка терпеть не мог гоголь-моголь, но съел все, что было в чашке, и, взглянув на маму, умоляюще спросил:

— Немножко видно? Чуточку?

— Иди спать, — сказала мама, даже забыв о рыбьем жире. — Иди спать. У меня предчувствие, что завтра мы проснемся, и все будет… ну, как всегда!..

Она подождала, пока Сашка разденется, подоткнула одеяло, наугад поцеловала сына и вышла из Сашкиной комнаты.

Гном гадает по ромашке

— Тамбарато клуторео римбеоно! — прошептал Сашка, как только остался один.

Гном сразу появился. Он снял шапку, аккуратно расчесал гребенкой ромашки и одуванчики и подошел к Сашиной постели.

Лицо гнома было очень довольное.

— Здорово получилось, — сказал он, наклонив голову, маленькой сморщенной ладонью погладил Сашку по лицу и удивленно воскликнул: — Да ты плачешь? Почему?.. Ах, вот в чем дело! Я, старый дурак, ослышался. Но это же так прекрасно — быть невидимкой! Кино? Ехе, кхе… на любой сеанс, все равно, можно до шестнадцати лет или нельзя. Футбол? На любую трибуну! В трамвай? Милости просим без билета. Хоть в космический корабль…

Сашка всхлипывал:

— Пусть, пусть хоть мама меня видит. И Таня. И Мария Петровна, если я приготовил уроки…

— Да, да… — печально сказал гном, в глубокой задумчивости шагая из угла в угол. — В сущности, у гномов все, как у людей. Думаешь сделать самым прекрасным образом, а получается хуже некуда. Конечно, неделю назад или даже вчера я бы тебя в два счета расколдовал. Но теперь я на пенсии. А гномам-пенсионерам нечего думать о волшебстве.

Гном поднял голову и огляделся. На стене висел солдатский вещмешок.

— Хм… — пробормотал гном. — А если попробовать все-таки?.. Чей это мешок?

— Дедушкин… — сквозь слезы выговорил Сашка. — Он с ним уходил на фронт и с ним вернулся в сорок пятом.

— Прекрасно, — сказал гном. — Солдатский мешок счастливый, раз солдат вернулся с войны… А если не выйдет?.. Так ведь другого не придумаешь! Погадать? Хотя я не очень люблю всякие суеверия. Ну, а вдруг?..

Гном сорвал с головы самую большую ромашку и стал отрывать лепесток за лепестком, приговаривая:

— Получится… заблудится… с дороги собьется… домой вернется…

Лепестки падали на пол.

— Страшной смертью умрет… — бормотал гном, — счастье найдет… получится… заблудится… с дороги собьется… домой вернется… страшной смертью умрет…

Последний лепесток оставался на ромашке. Только странный какой-то. Вроде бы и лепесток, но очень маленький и кривой, и чуть синеватый. Гном протянул руку к этому лепестку, но не тронул его и тихонько проговорил:

— Принц Звездочка! Теперь я буду звать тебя так. Есть одно-единственное средство расколдовать тебя. Но средство это трудное и опасное.

— Я ничего не боюсь! — сказал Сашка, хотя он многого боялся — темноты, диктантов, Марии Петровны, когда она сердитая, Кешки, когда тот с мячом несся к Сашкиным воротам. — Я ничего не боюсь! — твердо повторил Сашка.

— Это великолепно, что ты ничего не боишься! — воскликнул гном и от радости захлопал в ладоши. — Мое средство по плечу только самому храброму. Вставай! Одевайся потеплее — шубу, валенки, шапку-ушанку. Вещмешок за спину! Вот так… Ну, посидим перед дорогой. На всякий случай запомни: последнюю неделю перед Новым годом и в первый новогодний день все звери понимают людей, а люди — зверей. Может быть, тебе это пригодится… А теперь самое главное. Когда встретишь веснушчатого человека, скажи про себя: «Веснушка, веснушка! С носа слезай, в мешок полезай!» Наберется полный мешок веснушек, возвращайся домой, позови меня, и я тебя в два счета расколдую.

Не очень приятно в декабрьский мороз — а всего-то одна неделя оставалась до Нового года, — да еще глухой ночью, уходить из теплой комнаты в неведомый путь. Но что поделаешь, если иначе нельзя?

— Согласен? — еще раз спросил гном.

— Согласен, — ответил Сашка.

Как только гном услышал это, он ухватился за кривенький синеватый лепесток — последний у ромашки, сказал:

— Маленький-то маленький, но маленькие чаще всего и говорят правду, — и оторвал лепесток.

Едва только он оторвал его, лепесток превратился в белую птицу с синими крыльями, как у зимородка. Птица стрелой взвилась в воздух и звонким голосом пропела: «Счастье найдет!»

Сразу исчез потолок, тонкая стенка, за которой спала, горько всхлипывая во сне, Сашина мама. Исчезли гном, весь дом № 10…

Кругом шумел дремучий бор. Ярко освещенные луной стояли высокие ели. Кутаясь в снежные шубы и потрескивая от мороза, они пели:

Не бойтесь, ели, холода,

Не бойтесь, зайцы, голода,

И люди — колдунов.

Не бойтесь странных снов!

Не бойтесь страшных слов!

Дорожка вьется, вьется,

Бежит, бежит, несется

С бедой вперегонки.

Спеши и ты, не мешкая,

Как белка за орешками,

Как птица за весной,

Ты — за своей судьбой!

Сашка прислушался к песне и побежал в глубь леса.

Сашка знакомится с зайцем, варит с ним суп и говорит о жизни

Невесело было на душе у Сашки. А тут еще мимо пробежал Заяц и изо всех сил крикнул:

— Спасите!

Сашка посмотрел и увидел два зеленых огня. Он вначале подумал: «Машина с зелеными фарами». Вгляделся, а это волк. Сашка едва успел юркнуть за сосну. Волк прыгнул и опустился совсем рядом. Потом снова сжался для прыжка, взвился в воздух, и еще б секунда — конец косому.

Сашке так страшно стало за Зайца, что он, забыв об опасности, закричал:

— Стрелять буду!

От человеческого голоса волк шарахнулся в чащу. Глядит из-за стволов зелеными глазами, думает: «Голос — человеческий, но тоненький. Да и какой охотник станет предупреждать волка?! Взял да и пристрелил. Нет, это не охотник, а мальчишка заблудился. Заяц убежал, не догонишь. Хорошо бы хоть человечинкой закусить. В мороз ложиться натощак — самое вредное дело». Подумал все это волк, вышел на дорожку и сказал сладим голосом:

— Ты чего испугался? Я с косым в прятки играл. Теперь, если хочешь, с тобой поиграем, погреемся. Я ведь хорошо вижу — вон ты где, во-о-он!

Очень хотелось Сашке сказать волку: «Старый, а врешь! Ничего ты не видишь, потому что я невидимка». Но он удержался и тихонько, на носках, пошел прочь.

А потом побежал что есть духу.

И все ему казалось, кто-то дышит близко, за спиной — догоняет.

Бежал Сашка, бежал — чувствует, нет больше сил, и остановился. Будь что будет…

— А я думал, ты волк! — сказал Сашка, обернувшись и увидев косого.

— Какой я волк, если я Заяц. Волк давно спит. А мне не захотелось тебя одного в лесу оставлять. Мало ли чего…

— Как ты меня нашел? — спросил Сашка.

— По следам, — ответил Заяц. — Следы, а над ними искры золотые.

— Есть хочется и холодно, — пожаловался Сашка.

— Беда не велика.

Заяц убежал и скоро вернулся. Идет на задних лапах, а в передних у него морковка, три картошки и петрушка. Заяц бросил все это на снег и говорит:

— Давай супчику горячего сварим! Посмотри, что у тебя там, в мешке. В солдатских мешках много чего бывает.

Сашка вытряхнул мешок, и на снег вывалились соль в тряпочке, коробок спичек, завернутый в клеенку, закопченный котелок и две ложки.

Натаскали Заяц с Сашкой хворосту, сидят у огня, варят суп в котелке и разговаривают.

— Дедушка у тебя живой? — спрашивает Заяц.

— Его с войны раненого привезли… Он через год умер… А у тебя дедушка живой?

— Охотники убили.

Понравился Сашке Заяц, он и рассказал, что с ним приключилось.

— Не знаю, что и посоветовать, — ответил Заяц. — Если бы тебе шишки были нужны или желуди, а то — веснушки. Где их найдешь в лесу — веснушки?! Веснушчатых волков я не встречал. И лисиц, и медведей веснушчатых тоже не встречал. Дедушка, когда живой был, рассказывал, будто есть такие звери с длинной шеей — выше сосны, так у них по всей шкуре вроде веснушек. И кошки есть больше человека, тоже вся шкура в веснушках.

«Это он о жирафах и леопардах, — догадался Сашка. — Есть-то они есть, но за морем — в Африке».

— И еще дедушка рассказывал, что где-то недалеко тут есть царство-государство, называется Золотое. Может, там… Только очень оно страшное!

— Чем же страшное? — спросил Сашка.

— Дедушка рассказывал: окружено Золотое царство золотой оградой. А за оградой золотой дворец. И там на золотом троне царь Колдун. Приведут тебя к царю Колдуну, и он задаст один-единственный вопрос, а какой — никому не известно. Ответишь как нужно, скажи три каких хочешь желания, Колдун выполнит. А не ответишь — отрубят голову.

Сказал это Заяц, положил соль в суп и заплакал.

— Чего плачешь? — спросил Сашка.

— Жалко мне тебя, — ответил Заяц.

— Не жалей прежде времени. Я иногда очень хорошо отвечаю на вопросы. Раз на контрольной по арифметике четыре с плюсом у Марии Петровны отхватил, а она знаешь какая строгая!

— Строгая-то строгая, да ведь голов не рубит?!

— Нет, голов она не рубит, — ответил Сашка и спросил: — Плохо зайцам живется?

— Вроде бы ничего, только все дразнятся.

— Как? — спросил Сашка.

— И «косой», и «что это такое — кругом шуба, внутри жаркое»?

— Ну это и меня дразнят: и «конопатый», и «кукушонок», по-всякому.

— И обижают очень волки, лисы… — вздохнул Заяц. — От волка надо так бежать — «вздвойкой» называется: в одну сторону бежишь, а после по своему следу — обратно. Или «петлей»; или «скидку» делаешь: бежишь, бежишь, а потом ка-а-ак прыгнешь в сторону сколько сил хватит — волк и собьется со следу. От лисы — по-другому, от охотника тоже надо уметь улизнуть… Пока научишься…

— И людям не очень легко учиться, — сказал Сашка. — А тебя б на человека можно выучить. Ну, на отличника — не знаю, а на троечника, как я… Хочешь?

— Да нет, я заячью капусту люблю.

— И человеческая капуста есть!

— Есть-то есть, да я у мамы один. Она меня «мой зайчушка» зовет. Как бы она меня стала называть, если бы я человеком стал?

— Не знаю, — подумав, сказал Сашка.

— То-то и оно. Нет, я как был зайцем — «комочек пуха, длинное ухо, прыгает ловко, любит морковку», — так и останусь.

За разговором незаметно суп поспел. Поели Сашка с Зайцем, подложили хворосту в огонь, прижались друг к другу, чтобы было теплее, и уснули.

Проснувшись, Сашка решил, что обязательно пойдет в Золотое царство: веснушки ведь тоже золотые, там их должно быть видимо-невидимо.

Поднялись они с Зайцем, как только рассвело, позавтракали — ив путь.

Сашка и заяц знакомятся с рыцарем

Вышли друзья из лесу, видят — в поле две дороги. Одна дорога торная и на краю столб со стрелкой: «В Золотое царство». А вторая дорога, рядом, вся в белом, чистом снегу. Ни одного следа — ни лошадиного, ни волчьего, ни заячьего. Стрелка на столбе в обратную сторону указывает: «Дорога из Золотого царства».

Заяц посмотрел и пригорюнился.

— Чего приуныл? — спрашивает Сашка.

— Как же не горевать? — отвечает Заяц. — Сколько рыцарей, и конных и пеших, проехало и прошло в Золотое царство, а на той дороге, которая ведет обратно, — ни следочка.

Сашка пожал плечами, улыбнулся:

— Значит, хорошо в этом царстве, недаром оно Золотым называется, рыцари и остаются там, которые любят золото. А мы нагребем мешок веснушек и домой.

— Здорово бы, — вздохнул Заяц. — А если голову потеряем?

Только он это сказал, на дороге показался Рыцарь: огромный, в железной кольчуге и в железных латах, на саврасом коне.

Заяц выбежал навстречу, поклонился и вежливо спросил:

— Удостойте ответом, высокородный господин Рыцарь, не знаю, как вас звать-величать: куда путь держите и по какой надобности?

— Зови нас просто: Герцог Непобедимый, Граф Неустрашимый, Барон Всезнайский, — ответил Рыцарь таким громким голосом, что деревья близ дороги согнулись до земли. — А едем мы в Золотое царство по той причине, что в собственном нашем герцогстве даже мыши с голоду подохли, не считая подданных; так что пришла пора золотишком раздобыться. Вот и надумали мы податься в это самое Золотое царство и либо к тамошней царевне посвататься, будь она неладна, либо на службу поступить к царю Колдуну, мечом позабавиться. Понял заячьим своим умишком?

— Понять-то понял, но только слух идет — в Золотом царстве, прежде чем не то чтобы золото добыть, а самую обыкновенную морковку, надо на неизвестно какой вопрос неизвестно как ответить. Кто ответит, царь Колдун три его желания выполнит. А кто не сумеет — голову в плеч. И еще слух идет, будто уже тысячу лет сколько рыцарей ни приезжало в это царство, ни один не сумел на неизвестный вопрос правильно ответить.

— Ха-ха-ха! — захохотал Рыцарь. — Это все были не высокородные рыцари, а рыцаришки. И сообрази ты заячьим умишком: какой вопрос надо выдумать, чтобы в моей башке, где можно сварить сорок бочек самого крепкого меда, да еще быка, не сварился бы наилучший ответ.

Сказав это, Рыцарь пришпорил костлявого коня ржавыми шпорами и затрусил в Золотое царство.

А Сашка взял Зайца за лапу и побежал следом.

Дорога поднималась в гору. Как только Рыцарь, Сашка и Заяц добрались до вершины, перед ними открылась такая чудесная картина, что Сашка тихонько ахнул.

Внизу, в ложбине, под ясным синим небом высились золотые ворота. От них, сколько хватало глаз, тянулась золотая ограда, а за оградой сверкал золотой дворец.

— А ты, глупый, боялся! — сказал Сашка Зайцу и побежал вслед за Рыцарем, который при виде Золотого царства стегнул плеткой коня.

Сашка с Зайцем бежали за Рыцарем не отставая, так что видели впереди только длинный седой хвост саврасого коня. А у самых ворот конь испугался чего-то, шарахнулся в сторону, и Сашка во второй раз увидел Золотое царство, издали так ему приглянувшееся.

Да, было чего испугаться, и не только коню, но и самому бесстрашному человеку.

Ограда состояла из тесного ряда высоких золотых пик, переплетенных золотыми змеями. На острие каждой пики торчала отрубленная голова. Во дворе, вымощенном золотыми плитками, понурившись, стояло бессчетное множество коней, на которых неподвижно сидели рыцари в богатом боевом убранстве, в кольчугах и латах, но без голов. Между безголовыми всадниками бродили воины богатырского роста с золотыми топорами, заткнутыми за красные кушаки.

— Бежим скорее! — не своим голосом крикнул Заяц.

— Поедем-ка и мы подобру-поздорову в свое Великое Герцогство. Авось мышки оставили что-нибудь нам с саврасым на обед, — сказал Рыцарь и дернул повод.

Но поздно. С грохотом распахнулись ворота. Два воина стащили Рыцаря с коня, схватили за руки и повели ко дворцу.

— А ты, косой, тоже на золотишко позарился?! — закричал третий воин и сгреб Зайца за уши. — Чего хотел, то и получишь. Зажарит тебя повар на сковородке и подаст их Колдунскому Величеству на золотом блюде; кстати, и время обеденное.

Видит Сашка — конец Зайцу. Подбежал к воину и крикнул:

— Отпусти сейчас же верного моего друга!

Воин оторопел и разжал руки.

— Беги в лес! — шепнул Сашка.

— Ты меня не выдал в беде, и я тебя не оставлю! — ответил Заяц.

Воин опомнился, поглядел на то место, откуда слышался человеческий голос, и заорал:

— Кто ты такой, чтобы приказывать, да еще тут, во владениях их Колдунского Величества?

— Я — принц Звездочка по имени Сашка и по прозвищу Кукушонок! — смело ответил Сашка.

— Сколько имен, а не видно, — сказал воин. — Ты что, маленький такой, что тебя не видать?

— Я не маленький, я уже в школе учусь. А не видно меня потому, что я невидимка.

Подумал воин, почесал голову и сказал:

— Ну, ладно, пусть их Колдунское Величество сами разбираются, что с тобой делать.

Дверь захлопнулась и сразу снова распахнулась, теперь уже для Сашки.

Царь Колдун и колдунская дочка

Сквозь широкие окна дворца лил яркий свет, и Сашка сразу увидел царя Колдуна. Тот сидел на золотом троне, стоящем на помосте, покрытом коврами. Туловище и шея у него были такие длинные, что голова находилась где-то под самым куполом.

От подножия трона к голове царя Колдуна поднимались две узенькие лестницы с перильцами. У одной сидел худой карлик в белом халате и белом колпаке, а у другой лестницы — толстый карлик в парчовом халате.

В левом окне тучей кружила стая черных птиц с голыми шеями, похожих на коршунов и все время каркающих противными вороньими голосами: «Карр, карр, карр!»

А в правом окне светило солнце, и в синем небе бесшумно летали белые птицы — лебеди-трубачи и чайки. Выше всех парила маленькая птица с синими крыльями, похожая на зимородка. Она широко открывала клюв, и, хотя Сашка ничего не мог расслышать, ему казалось, будто птица повторяет знакомые слова: «Счастье найдет!»

Рядом с правым окном стоял еще один помост, закрытый голубым занавесом, по которому были вышиты одуванчики и ромашки.

— Эй, ты! — зычным грубым голосом крикнул царь Колдун. — Эй, лейб-медик, тощий дармоед, живо поднимайся к нашему Колдунскому Величеству, а то пыль насела на царственные очи и мы не видим нового рыцаря!

Карлик в белом халате ловко, как обезьяна, вскарабкался по лестнице, и из-под купола послышался его тоненький голос:

— Разрешите доложить вашему Колдунскому Величеству, что сиятельнейшие ваши глаза не видят нового рыцаря, именующего себя принцем Звездочкой, не из-за пыли, а оттого, что он невидимка.

— Эй ты, Первый Министр, начинай, если не хочешь, чтобы я отрубил и твою глупую башку! — снова раздался голос царя Колдуна.

Карлик в парчовом халате подбежал к краю помоста и, развернув свиток пергамента, ровным голосом, каким на уроке диктуют условия задачи, прочитал:

— «Слушай и внимай, Невидимка, именующий себя принцем Звездочкой! Сейчас тебе будет задан их Колдунским Величеством вопрос, и ты должен будешь ответить на него одним-единственным словом, потому что молчание — золото, а если ты выговоришь два или три слова, то тем самым ограбишь их Колдунское Величество, а такое преступление карается казнью.

И если слово, которое ты скажешь, будет ложью, ты будешь казнен, потому что ложь перед лицом их Колдунского Величества карается смертью.

И если твое слово будет правдой, ты будешь казнен, потому что правдой, как и золотом, во всем Золотом царстве может владеть и распоряжаться один только царь Колдун.

Но если ты ответишь словом, которое не будет ни ложью, ни правдой или, родившись ложью, само собой станет правдой, то есть исполнишь то, что тысячу лет не удавалось ни одному рыцарю, то твое слово будет помещено в комнате царских драгоценностей рядом с алмазом в тысячу каратов и Драконом с двадцатью головами, побежденным царем Колдуном и хранящимся в банке со спиртом. А ты будешь отпущен подобру-поздорову, и царь Колдун выполнит любые твои три желания!»

Карлик свернул пергамент. Едва он замолк, снова раздался грозный голос царя Колдуна:

— Слушай вопрос и отвечай: какая она, нашего Колдунского Величества колдунская дочка, которую — так и быть, открою тебе великую тайну — во всем нашем Золотом царстве зовут Уродина? Отвечай, рыцарь Невидимка, раз уж тебе надоела собственная голова.

Едва царь Колдун вымолвил это, сам собой раздернулся голубой занавес, и Сашка увидел трон, поменьше царского, и на нем колдунскую дочку!

Не правда и не ложь, так что ж?

Ах, Сашка был веснушчатым и зимой и летом, очень веснушчатым — недаром принцесса Таня прозвала его Кукушонком, — но у колдунской дочки веснушек было в сто раз больше, всяких: светлых и почти черных, крошечных, как крупинки пшена, и больших, как медные монеты.

Она была ужасно веснушчатая. И едва Сашка увидел ее, он пожалел девочку так сильно, что забыл о грозном царе Колдуне и вообще обо всем, и сказал тихо, только ей, первое слово, пришедшее на ум:

— Милая!..

Черные птицы ворвались во дворец и закаркали:

— Карр! Карр! Карр! Уродина! Уродина! Уродина! Карр! Карр! Карр! Ложь! Ложь! Ложь!

Но девочка будто не слышала страшного карканья.

— «Милая», — повторила она слово, которого никогда в жизни никто ей не говорил. Ведь как только она родилась и царь Колдун увидел дочку, он сказал: «Уродина!» — и повелел изгнать царицу за то, что она родила ему безобразную дочь.

С тех пор вслед за царем Колдуном ее называли Уродиной и Первый Министр, и Лейб-медик, и царские воины, и царские слуги; даже Кормилица, жалевшая девочку, называла ее так, боясь прогневать царя.

Теперь первый раз в жизни она услышала: «Милая!»

— Карр! Карр! Карр! Ложь! Ложь! Ложь! — пронзительно кричали вороньими голосами черные коршуны, но ни Сашка, ни царевна не слышали их.

Царевна тихо, словно про себя, еще раз повторила это слово. И просияла, как солнце. Как только она улыбнулась, черные коршуны перестали каркать и один за другим вылетели в окно.

— Веснушка, веснушка, с носа слезай, в мешок полезай! — не теряя времени, прошептал Сашка.

Веснушки, одна за другой, стали исчезать не только с носа, но и со щек, со лба, с подбородка царевны и золотой дорожкой полетели туда, где стоял Сашка с солдатским мешком за плечами.

А сияющее лицо царевны становилось все прекраснее.

В окно дворца влетели белые птицы: самой первой та, с синими крыльями, как у зимородка, за ней белые чайки и белые лебеди. И лебеди-трубачи протрубили:

— Правда! Правда! Правда!

— Да! — проговорил царь Колдун. — Ты сказал слово, которое, родившись, стало правдой. Выходит, ты победил меня, самого мудрого на свете царя Колдуна. Ну, говори скорее свои желания, дерзкий невидимый мальчишка! Хотя я и так знаю, чего ты потребуешь: половину моего Золотого царства, красавицу-царевну и еще бриллиант в тысячу каратов, который хранится в комнате драгоценностей.

— Нет! — сказал Сашка, сам удивляясь своей смелости. — Половины Золотого царства мне не нужно, потому что я живу с мамой очень далеко, в своем микрорайоне. И на красавице-царице я не хочу жениться, потому что я еще учусь в пятом классе и есть у нас в доме принцесса Таня. И алмаза в тысячу каратов мне не нужно. Мое первое желание: чтобы всем рыцарям и всем твоим подданным, которых казнили палачи, сейчас же пришили головы и отпустили их с подарками по домам.

— Ты слышал, что приказал Невидимка? — грозным голосом крикнул Колдун Лейб-медику.

Лейб-медик, подхватив два ведерка — одно с живой, а другое с мертвой водой, — сломя голову бросился из дворца.

Скоро начали доноситься приветственные возгласы:

— Да здравствует Невидимка!

Тем временем Сашка, которого никто уже не охранял, подошел к открытым дверям дворца. Никогда еще дворцовая площадь не была такой прекрасной. Над ней кружили лебеди, на золотой мостовой гарцевали сотни рыцарей, тысячи принарядившихся обитателей Золотого царства размахивали флажками, плясали и прыгали от радости. Ведь так мало праздников выпадало им на долю; и у очень многих только что воскресли отцы и матери, деды и бабушки, которых они никогда уже не надеялись увидеть живыми.

Солнце светило совсем по-весеннему, и на лицах прохожих появились веснушки.

— Веснушка, веснушка, с носа слезай, в мешок полезай! — прошептал Сашка.

Его шепота никто не слышал из-за громовых криков: «Да здравствует Невидимка!» — но веснушки одна за другой стали подниматься в воздух, собираться в стаи и облачками полетели к Сашке, опускаясь в солдатский мешок.

Когда мешок раздулся, как футбольный мяч, Сашка тихонько вернулся во дворец и сказал, обращаясь к царю Колдуну:

— Второе мое желание: чтобы во все части света отправились кареты и гонцы за царицей. Мама-то уж никому не позволит обижать дочку.

— Ты слышал, что приказал Невидимка? — грозным голосом крикнул царь Колдун толстому Первому Министру, и тот выбежал из дворца, чтобы отдать необходимые распоряжения.

— А третье мое желание, чтобы сейчас же мы оба, мой верный друг Заяц и я, очутились у меня дома.

— Закрой глаза! — сказал царь Колдун.

Заяц играет зайца

Когда Сашка открыл глаза, то увидел, что стоит на своей лестничной площадке.

Он позвонил, и мама сразу открыла, будто ждала звонка:

— Мамочка, это я! — сказал Сашка.

— Сашок? — переспросила мама и сначала счастливо улыбнулась, а потом сказала: — Ты превратился в зайца?! Какой ужас! Оставался бы уж лучше невидимкой!

— Мамочка, мамочка! Это мой друг Заяц, — сказал Сашка. — А я как был невидимкой, так пока и остался.

— Очень рада познакомиться с другом моего сына, — сказала Сашина мама, немного покраснев. — И пожалуйста, простите меня. Меня зовут Анна Максимовна, но лучше называйте меня просто — тетя Аня.

— А меня зовут Заяц Зайцевич, но лучше называйте меня просто Заяц.

— Чего это мы стоим на площадке? — сказала Сашина мама и пропустила Сашку и Зайца впереди себя.

Заяц с мамой прошли в мамину комнату, а Сашка юркнул в свою, и сквозь тонкую стенку он услышал их голоса. Заяц хорошо и интересно рассказывал, как надо зимой хранить морковку в норе, а мама — как шинковать капусту.

Сашка понял, что Заяц и мама понравились друг другу и больше не прислушивался к их беседе, тем более что пора было приниматься за свои дела.

Он сбросил тяжелый дедушкин мешок на пол и прошептал три слова:

— Тамбарато клуторео римбеоно!

Гном появился в тот же миг; он потрогал мешок и сказал Сашке:

— Молодец! Скорее в ванную…

Гном высыпал все, что было в мешке, в ванну, и она наполнилась золотой пеной. Всплывшие наверх темные веснушки гном собрал черпаком, как снимают пенку, когда варят варенье, и слил их в раковину.

Несколько секунд он думал, озабоченно наморщив лоб, потом улыбнулся, повесил на крючок для полотенец свою синюю с красной кисточкой шапку, сорвал с головы одуванчик и из стебля выжал пять капель густого мелочно-белого сока. Пена посветлела и стала похожа на взбитый белок.

— Раздевайся! — скомандовал гном.

С головой нырнув в теплую пену, Сашка снова услышал тонкий голос гнома:

— Пусть все станет, как прежде! Все! Все! Все!

Вынырнув, Сашка увидел свои руки, а скосив глаза, увидел нос и понял, что стал видимым.

Ему захотелось закричать во весь голос «ура», но он удержался и подбежал к зеркалу.

— Все, как было, — довольным голосом проговорил гном. — И веснушки светятся…

Сашка понял, что гном снова немного напутал, но, взглянув на свое отражение, не огорчился, а, может быть, даже обрадовался тому, что все осталось по-прежнему.

Надо было поскорей поблагодарить гнома, но, когда Сашка обернулся, в ванной никого не оказалось.

«Жалко», — грустно подумал Сашка.

Из коридора он услышал голос Зайца:

— Я вас обязательно научу бегать «вздвойкой» и делать «скидку». Вот увидите, это совсем легко!

— Спасибо! — ответила мама. — Но бегать «вздвойкой» по городу не разрешит милиция и…

Она не закончила, потому что в этот миг Сашка переступил порог.

— Кукушонок! — воскликнула мама и бросилась обнимать его.

Зазвонил телефон. Мама сняла трубку, и Сашка услышал недовольный голос Марии Петровны:

— Мы начинаем наш новогодний спектакль, дорогая Анна Максимовна. Все уже в костюмах, загримированы, а вашего сына нет и нет…

— Он сейчас придет, — через силу сказала мама. — Сейчас, сию минуту, — и опустив трубку, почти упала на стул.

— Что с тобой? — испуганно спросил Сашка.

— Костюм… — еле слышно ответила мама. — Я подумала: раз ты невидимый, зачем же шить заячий костюмчик.

Она открыла шкаф и вынула распоротые муфту и горжетку:

— Боже мой, как нам быть?!

Сашка молчал.

— А если мне сыграть эту роль? — вдруг предложил Заяц. — Я всегда мечтал сыграть в настоящем спектакле.

Сашка и Заяц вперегонки побежали в школу на новогодний утренник. А мама осталась дома.

Спектакль прошел хорошо, но лучше всех сыграл Заяц. Когда опустился занавес, его вызывали без конца. После утренника Мария Петровна позвонила Сашиной маме:

— Это просто удивительно, как играл ваш сын! Я человек сдержанный, но не удержалась и аплодировала. Как он вошел в роль, какая собранность… От всей души поздравляю!

Анна Максимовна хотела сказать всю правду, но подумала, что Заяц и Сашка обидятся на нее, если она выдаст их тайну, а Мария Петровна все равно не поверит, скажет: бабушкины сказки…

Ели качаются, и сказка кончается

Вечером принцесса Таня вышла во двор. Десять принцев бросили играть в футбол и подбежали к ней. Кешка пошевелил ушами и сказал:

— Вот и Новый год. Все мы стали старше, и ты должна наконец решить, кого из нас полюбишь, когда мы кончим учиться!

— Да ну вас! — фыркнула Таня и пошла прочь.

У ворот она увидела Сашку и Зайца.

Зайцу было пора в лес, и Сашка его провожал; он нес авоську, в которую мама положила морковку и капусту.

— Кукушонок! — радостно воскликнула Таня. — Я так соскучилась… Где ты пропадал?

— Проводим моего друга. На обратном пути я все объясню.

И они пошли втроем, взявшись за руки, по улице, потом по полянке до опушки леса, потом по лесу.

Около высокой ели Заяц закопал подарки в снег.

— Завтра перетащу в нору. — И, протянув лапку сперва Тане, а потом Сашке, грустно добавил: — Дальше нельзя. Во-первых, следы, А во-вторых, поздно.

— Встретимся завтра вечером, — предложил Сашка.

— Нет, — ответил Заяц. — Завтра я уже не смогу говорить по-человечьи. Давайте встретимся через год!

— Непременно! — воскликнул Сашка.

И Таня тоже сказала:

— Мы непременно придем! Через год, в новогодний вечер.

Заяц помахал лапкой и побежал.

— Смотри берегись! — крикнул Сашка вслед.

Заяц разбежался и, прыгнув в сторону, сделал «скидку». Он пролетел над маленькими елочками, далеко и высоко, и скрылся в чащобе.

Таня и Сашка постояли немного и пошли домой. На опушке они остановились, и Сашка рассказал Тане всю эту историю, с той самой минуты, когда он познакомился с гномом.

Я тоже был на полянке, сидел на пне и все слышал. Нет, я не был невидимкой, но они не замечали меня.

Когда Сашка закончил рассказ, Таня посмотрела вверх и сказала:

— Красиво… Звезды горят — правда, как веснушки, и ели качаются…

«Ели качаются, и сказка кончается», — подумал я.

Content

Александр Израйлевич Шаров
Малыш Стрела — Победитель Океанов. Сказки

МАЛЫШ СТРЕЛА — ПОБЕДИТЕЛЬ ОКЕАНОВ

МАТЬ И ДОЧЬ

УМНЫЙ УГОРЬ

ПЕТУХ

ИСТОРИЯ ЦВЕТОЧНОГО ОСТРОВА

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ МАЛЬЧИК И ОБЫКНОВЕННЫЕ СЛОВА

СМОТРИТЕЛИ ПОЛЮСОВ

ОНА НЕ БОИТСЯ ТЕМНОТЫ

СТАРИК МРАМОР И ДЕДУШКА ПУХ

КУКУШКА И СОЛОВЕЙ

ЗВЕЗДНЫЙ ПАСТУХ И НИНОЧКА 1

2

3

4

5

6

СКАЗКА О НАСТОЯЩИХ СЛОНАХ Алёшка и его отец

Чёрное королевство Бурбурдия и королевство Белой Королевы

Алёшка заболел, но зато нашёл верного навсегда друга

Слон Королевы потерялся, а после нашёлся

Алёшка с отцом попадают в страну зверей

Храбрый Слон Белой Королевы и серый слон отправляются в путешествие

Путешественники становятся матросами на корабле Чернолицего Капитана и отправляются за море

Волшебная серебряная рыбка

Синие горы

Большой Слон, Маленький Слон и Алёшка идут в бой

Слоны-братья

Возвращение Белой Королевы

МАЛЕНЬКИЙ МАК И ЗЕЛЕНОЕ СОЛНЦЕ

КУКУШОНОК, ПРИНЦ С НАШЕГО ДВОРА Кукушонок знакомится с гномом

У цветочного гнома

Сашка понимает, что произошло

Гном гадает по ромашке

Сашка знакомится с зайцем, варит с ним суп и говорит о жизни

Сашка и заяц знакомятся с рыцарем

Царь Колдун и колдунская дочка

Не правда и не ложь, так что ж?

Заяц играет зайца

Ели качаются, и сказка кончается