Уварова Людмила Захаровна

Переменная облачность

Ю. ЦИРКУНОВ |Рига). Дождик.

Людмила Уварова

Переменная облачность

Рисунки Г. ПОНДОПУЛО.

ВАЛЯ

1

— А у меня не было всего этого, — сказала Валя.

— Чего не было? — спросил Дима.

— Того, что у тебя: «Синей птицы» в Художественном театре, елки с цветными лампочками, подарков ко дню рождения. Я и вообще-то никогда не справляла свой день рождения…

— Жаль, — сказал Дима.

— Говорят, детство всегда при нас, в кармане, что ли…

Он улыбнулся:

— Как зажигалка или записная книжка?

Она нахмурилась.

— Почему ты смеешься? Разве то, что я говорю, смешно?

— Нет, — сказал он, — совсем не смешно.

Смотрел на нее, сердитую, с коротко стриженными волосами — кажется, вот такая умышленно растрепанная прическа называется «Гаврош», — загорелую до того, «что глаза стали совершенно светлые, словно отмытые. Пожалел про себя: «А она права, детства у нее в общем-то не было…»

— Пошли купаться, — предложил он.

— Подожди, давай еще полежим немного на солнце…

— Ладно…

— Я подремлю, — сказала Валя, — немножечко, минут пятнадцать, а ты лежи и молчи.

На берегу реки разрослись густые липы. До чего прохладно под ними, ни одного солнечного луча не пропустят, зато выйдешь к воде, и сразу же в лицо ринется ослепительный светоносный жар солнца, и река в солнечных бликах, даже глядеть на нее больно…

Он отошел от Вали, лег в тени под липой, которую помнил еще давно, с той поры, как пошел в школу.

Он рос, переходил из класса в класс, а липа старела незаметно для всех, ширилась, словно бы толстела от старости, и ветви кое-где поредели, потому что иные поломались, а новые не выросли…

«Неужели и я когда-нибудь буду старым? — подумал он. — Нет, не хочу быть старым, постараюсь не стареть, это, наверное, можно — удержать молодость, но для этого надо заниматься спортом…»

Он передвинулся из тени на солнце. Сразу же стало жарко. Почти так же жарко, как на пляже где-нибудь в Евпатории или в Сочи…

Хватит! Пора купаться. И Валю взять с собой, а не то она и вправду заснет, а на солнце спать — нет ничего вреднее, это все знают…

Он вскочил с земли. Дернул Валю за руку.

— Пошли окунемся…

2

Валя познакомилась с Димой в Москве, на стадионе «Динамо». Он сидел впереди нее, и она поначалу не обратила на него никакого внимания: кругом было столько народа…

Потом на поле выбежали футболисты. Стадион разом выдохнул:

— Старички явились…

Это был матч ветеранов. Играли две команды, их так и называли: первая и вторая.

Когда-то имена «старичков» гремели. Спроси в ту пору любого мальчишку, и он подряд, без запинки перечислит всех: и Костеркина, и Яранцева, и Миловзорова, и братьев Бахрушиных — Костю и Кирилла.

Настал день, и они исчезли. Вернее, просто перестали играть в сборной, ушли из своих команд, и на их место пришли новенькие, быстро завоевавшие известность. И уже никто не вспоминал о тех, когда-то знаменитым, прославленных, чьи имена печатались в газетах и упоминались по радио.

А между тем никуда они не исчезли. Одни стали тренерами, другие — педагогами, третьи — еще кем-то.

Но как же им, наверно, хотелось хотя бы еще раз выйти на поле..

И вот матч ветеранов. Опять все как было.

Зеленое поле, трибуны, заполненные болельщиками. Судья со свистком и по краям одетые в синие тренировочные костюмы мальчишки, для которых поднять далеко залетевший в аут мяч — дело самой что ни на есть высокой чести.

Нюся, Валина подруга, купила две палочки эскимо. Одну отдала Вале:

— Попробуй московское мороженое!

Валя усмехнулась:

— Неужели не жалко?

— Чего жалко? — переспросила Нюся. Потом поняла, натянуто засмеялась: — Да ты что?

Нюся была жадненькой. Это было известно всем ее одноклассникам.

— Ладно, — сказала Валя, — попробую ваше московское мороженое…

Нюся добавила с притворным равнодушием:

— Если захочешь, я могу еще купить пломбир или стаканчик…

Валя не слушала ее, смотрела на футболистов, бегавших по полю.

Стадион бесновался. Болельщики кричали в голос:

— Давай, давай!..

Но мяч опять пролетал мимо ворот.

— Смешные эти старцы! — сказала Нюся.

— Чем же смешные? — удивилась Валя.

— Бегают, суетятся, будто и в самом деле за кубок борются!

— А мне их жаль.

Нюся широко раскрыла маленькие, в редких ресницах глаза:

— Вот еще, чего это их жалеть?

— Наверно, им трудно бегать.

— Подумаешь… — равнодушно уронила Нюся, облизывая липкие пальцы.

Дима обернулся к Вале. Внимательно посмотрел на нее.

И она взглянула: парень как парень, кажется, не очень высокий, густые волосы, карие глаза. Веснушки на носу.

— Мне тоже их жаль, — сказал Дима.

Нюся громко захохотала.

— Еще один нашелся жалельщик-болельщик!

— А вот вы несправедливы, — отрезал он, — и вообще нехорошо смеяться над теми, кому трудно.

— Почему нехорошо? — спросила Нюся.

Но он не ответил ей. Снова глянул на Валю, обращаясь лишь к ней одной.

— Вы правы, это в общем-то невеселое зрелище. Сегодня им дали возможность сыграть друг с другом, но это, должно быть, больше уже не повторится.

— А сколько им лет? Много? — спросила Валя.

— Самому старшему, Яранцеву, сорок один.

Толстый дяденька, сосед Димы, авторитетно произнес:

— Сорок два и семь месяцев.

— Какая точность, — сказала Нюся.

— Гол! Гол! — закричали кругом.

— Яранцев забил. — Дяденька привстал, приложил обе ладони ко рту: — Слава, молодец! Давай дальше!..

Судья свистнул. Футболисты послушно побежали друг за другом в раздевалку.

— Пошли пройдемся, — сказала Нюся.

Валя смотрела на футболистов. Очевидно, это они так только, для вида бегут, а на самом деле до чего же устали, наверно! Шутка ли, сорок с хвостиком…

Она вышла вслед за Нюсей. И Дима пошел за ней:

— У нас с вами то, что называется адекватностью ощущений.

— Повторите еще раз, — попросила Валя.

— Ладно, после повторю. Меня зовут Дима. А вас Валя?

— Угадали.

— Нет, не угадал, просто слышал. Она вас так называет.

— Она — это я? — вмешалась Нюся. — Кстати, я Нюся.

— Прекрасное имя, — рассеянно проговорил Дима.

Он, как и думала Валя, оказался невысоким. Узкие, приподнятые плечи, немного впалые щеки. Не очень красивый, но, отметила Валя, умеет сразу расположить к себе. Может быть, Валя подумала так потому, что почувствовала: она ему нравится. А нравиться кому-то всегда приятно, и тот, кому нравишься, кажется поэтому симпатичным. И еще он как-то необычно говорит. Не так, как другие.

Очевидно, Нюся тоже обратила внимание на него. И стала отчаянно кокетничать, заводить глаза, улыбаясь самой пленительной улыбкой. Но сколько Нюся ни старалась, он даже и мимоходом не глянул в ее сторону. Как будто не было ее вовсе. И обращался все время к одной лишь Вале.

Когда окончился перерыв и они возвращались обратно на свои места, он остановился, посмотрел на футболистов, вновь рассыпавшихся по полю:

— Как они, наверное, сейчас счастливы!

Да, сейчас футболисты словно вдруг разом помолодели, сбросили с себя лишние годы, и опять все, как прежде. Зато потом будет еще хуже. Почему еще хуже? Потому что наступит отрезвление, каждый поймет: все совсем не так, как бывало когда-то. И кубка им не видать и за первенство не бороться. Словно дети понарошку притворяются взрослыми…

Закинув голову, Дима посмотрел на небо.

— Дождь накрапывает. Чувствуете?

— Еще как! — воскликнула Нюся. — Бедная моя прическа, для чего же я в парикмахерской сидела?

— И тут старичкам не повезло, — сказала Валя. — До чего же обидно!

— Идемте ко мне, — предложил Дима, — я живу рядом, на Масловке,

Валя удивленно спросила:

— Почему это мы должны к вам пойти?

— Ни почему. Просто так. Посидите у меня, переждете дождь.

— А что? — Нюся встряхнула влажными, распрямившимися волосами, — Идея. Как ты считаешь?

— Можно пойти, — согласилась Валя.

Димин дом и вправду был совсем рядом. Маленькая современная квартира. Две комнаты, довольно низкие потолки. И в коридоре каждый метр использован с расчетом: книжные полки, стенной шкаф, журнальный столик на кривых ножках. На кухне плита в нише, над плитой в ряд на гвоздиках сковородки, чапельник, разливательные ложки. Треугольные табуретки, окрашенные в синий и зеленый цвет. И на столе клеенка в красных зигзагах по голубому фону.

— Модерновая обстановочка, — сказала Нюся, — все как в журнале мод.

— Есть хотите? — спросил Дима.

— Конечно. А вы?

— Я тоже. Тут мама оставила мне чего-то…

— Мама оставила вам, — сказала Валя. — а мы-то при чем?

— На всех хватит. Вот мозги жареные, будете?

— Мы — за, — сказала Нюся.

— Вот вы и будете их есть.

— А вы? — спросила Валя.

— Ни за что.

— Почему?

— Как вспомню, что этими самыми мозгами уже кто-то думал…

Валя и Нюся засмеялись.

— Это кто же, корова думала?

— Ну и что же? Корова тоже по-своему ворочает мозгами…

— Зачем же тогда мама оставляет вам мозги, если вы их не любите?

— А я не говорю ей, что не люблю.

— И как же вы обходитесь с ними?

— Весьма обыкновенно. Отдаю собаке. У нас во дворе собака живет, в общем-то ничейная, но все ее кормят…

— На этот раз у собаки будет разгрузочный день, — решительно заявила Нюся.

— Да будет так!

Дима зажег лампу, два белых плафона, в середине голубой.

— Со светом уютнее, — сказала Валя.

— Особенно, когда дождь.

Дима глянул в окно, по стеклу текли потоки. Вдали загремело.

— Вот вам все вместе, и гром и дождь. Ну, так как, будем чай пить? У меня есть конфеты «Золотой ключик» и мармелад.

— Конечно, будем, — обрадовалась Нюся.

Он налил чай в белые фаянсовые чашки, поднял свою.

— Давайте чокнемся на брудершафт.

Нюся вскинула на него коротенькие ресницы.

— На брудершафт? Тогда нужно вино.

— У нас нет вина, и потом я не пью, не люблю пить.

— А на брудершафт нужно целоваться, — кокетливо произнесла Нюся.

— Будет тебе, — оборвала ее Валя.

— Значит, на «ты», идет? — спросил Дима.

Он все время обращался только к Вале, но Нюся первая отвечала ему. И он опять смотрел на Валю и ждал, что скажет она.

Нюся ничего не замечала и говорила больше всех. Хотя никто не спрашивал ее, рассказала о себе все как есть.

— Сперва мы жили в Челябинске, а потом мой отец получил перевод в Москву, и теперь мы живем в столице, точнее, под Москвой, — говорила Нюся, поджимая губы, должно быть, наслаждаясь тем, что находится в центре внимания. — Мой отец — директор клуба. — Она снова улыбнулась особенной, как отметила Валя, улыбкой, показав широкие розовые десны с мелкими зубами. — Если хочешь, приезжай как-нибудь, я тебя поведу в наш клуб, там бывают такие картины…

— Спасибо, — сдержанно ответил Дима, — а где этот самый клуб находится?

— В Калошине.

— В Калошине? — Карие Димины глаза изумленно расширились. — Это же по одной с нами дороге.

— Как по одной дороге? — одновременно спросили Валя и Нюся.

— У нас садовый участок в Мизгирях, папа и мама вчера уехали туда. Слыхали, Мизгири — вторая остановка после Калошина?

— А как же? Конечно, знаю, — сказала Нюся. — Вот и приезжай, когда будешь на своем садовом участке, ехать недалеко…

Дима посмотрел на Валю.

— Ты тоже там будешь?

Валя кивнула:

— Да, я у Нюси жить буду.

— Долго будешь там жить?

— Удивительно, — с обидой произнесла Нюся, — стало быть, если я приглашаю, этого недостаточно, надо, чтобы еще и Валя была…

— Да нет, ты меня не поняла, — смутился Дима, — просто я хотел знать, вместе вы живете или отдельно?

Нюся поверила ему, потому что хотела поверить. Сощурила глаза, облизнула губы, чтобы стали поярче.

— Мы учились в одной школе в Челябинске. А потом, когда я уехала, мы с Валей переписывались, и она приехала ко мне из Челябинска погостить…

— Все понял? — усмехнулась Валя.

— Как будто все.

Валя отставила свою чашку. Свет лампы освещал ее смуглое лицо, выделяя высокие скулы, длинные густые брови, выгоревшие, словно бы полосатые волосы: одна прядь светлее, другая темнее.

— Твоя подруга мне рассказала о себе все, — начал Дима.

Нюся загадочно улыбнулась.

— Далеко не все…

— Хотя бы в общих чертах. А вот о тебе, Валя, я ничего не знаю.

— А что бы ты хотел обо мне знать?

— То, что ты захотела бы мне рассказать.

— Вот как, — сказала Валя. Задумалась, сдвинув длинные брови. — Давай так: встретимся еще раз, и тогда я тебе расскажу о себе.

— Ладно, договорились.

— А дождь перестал, — напомнила о себе Нюся.

— В таком случае пошли, — отозвалась Валя.

— Я провожу вас, — предложил Дима.

— Подожди, сперва мы помоем посуду…

— Нет, Валя, это уж мое дело.

— Ну, как знаешь…

3

Нет, они не то чтобы плохо ко мне относились. это не так… — Наклонив голову. Валя покусывала травинку. — Им было всегда не до меня. Я им, если хочешь знать, была постоянно в тягость.

— Зачем же они взяли тебя? — спросил Дима.

— Не рассчитали.

Провела ладонью по его горячему плечу.

— Ложись на спину, а то сгоришь.

Он повернулся, прикрыл рукой глаза от солнца.

— Я их звала папой и мамой и не знала, что они не родные. А после все равно узнала, только это случилось много позднее.

— Кто они такие?

— Папа работал в отделе снабжения завода. Это у нас, в Челябинске. Ты бывал когда-нибудь в Челябинске?

— Нет, никогда.

— Большой город. Там заводов очень много.

— Это я знаю. Читал.

— Папа был постоянно в разъездах, он, что называется, толкач.

— Фельетонный тип, стало быть.

— Но вкалывал будь здоров! То в Горький едет выбивать какие-то машины, то на Дальний Восток, то в Сибирь или на Алтай, а мама только одно знала — лечиться. Каждый день ходила в поликлинику то к терапевту, то к хирургу, то еще к кому-нибудь, каждый день находила у себя новые болезни…

— Папа или мама — кто из них был лучше?

Валя обхватила колени обеими руками. Волосы ее отливали на солнце золотом.

— Папа был сладкий, не любил ни с кем портить отношений, всегда всем говорил приятные вещи. Вот, например, идем мы с ним по нашей улице, а там все кругом знакомые, и он каждого остановит, каждого расспросит, как здоровье, как дела, и непременно накажет поцеловать жену и детей… — Она усмехнулась. — Только и слышишь бывало: Клавочку поцелуйте, Симочке мой привет, Верочку обнимите…

— И имена не путал?

— Что ты!.. Это все в нем было от профессии. Даже помнил, как зовут тещу или племянницу.

— Такие люди большей частью бывают фальшивыми, — сказал Дима.

— Фальшивыми? Не знаю, я этого не почувствовала. Такой уж он… Толкач, одним словом.

— А мама?

— Мама лечилась.

— Это была ее профессия?

— Да, вроде. У нас на подоконнике навалом стояли пузырьки, коробочки всякие — все ее лекарства.

Помню, я однажды спросила маму: «Почему это у всех на подоконниках стоят цветы, а у нас одни лекарства?»

— Ты не любила родителей, — не то спросил, не то сказал Дима.

— Я хотела любить, но как-то не получалось.

— Может быть, ты чувствовала, что и они к тебе не очень?

Валя помолчала, подумала.

— Нет, не то, чтобы не очень, просто им все время не до меня было.

Дима приподнялся, сел рядом с Валей.

— Ты изо всех сил стараешься быть справедливой.

— А тебе это нравится?

— Даже очень.

— Ну и вот, они не обращали на меня никакого внимания. Скажем, Новый год, у всех дома елка, а у меня нет. И мне завидно до черта! Как-то я спросила папу, почему у нас нет елки, а он отмахнулся: «Я же совсем замотался, какая там елка!» А мама чуть даже не заплакала: «Ты бы лучше меня пожалела, я вся изболелась, до елки ли мне…»

— У нас папа каждый год елку привозит, — сказал Дима. — Даже теперь, когда я уже большой.

— Хорошую елку?

— Еще бы! Мой папа если уж за что берется… — Дима не докончил. Стало совестно: хвастаться отцом перед Валей…

Он любил отца и гордился им. Мама тоже очень хорошая, но отец — самый лучший! Отец прошел войну, был разведчиком, получил тяжелое ранение в голову и в руку, у него есть ордена и медали. И отец любит Диму больше всех на свете…

— Если бы у меня был такой отец, как у тебя… — вздохнула Валя.

— Может быть, твой родной отец жив, и он отыщет тебя…

— Нет, его нет в живых. Он погиб, была авария на заводе… А мама умерла очень скоро после него…

…Не прошло и двух дней после их встречи на стадионе, как Дима поехал в Калошино.

Он забыл спросить у Нюси ее фамилию, не знал, где она живет, но помнил: ее отец — директор клуба. Он направился к клубу и долго стоял возле дверей, вглядываясь в проходивших мимо. Скоро должен был начаться фильм «Анжелика — маркиза ангелов». А потом увидел Нюсю и Валю.

Нюся первая заметила его.

— Вот молодец! — воскликнула она.

Дима подошел к ним.

— Как видите, я все-таки дождался вас…

— Это не так уж трудно, — ответила Нюся, — вечером здесь некуда деваться, разве только в кино пойти…

— И вы пойдете на эту пошлятину? — спросил Дима, глядя на Валю.

— Ты что?! Какая пошлятина? — возмутилась Нюся — Анжелика — это же первый класс!

— Тогда идите, — сказал Дима.

— А ты, — спросила Валя, — не пойдешь?

— Я подожду, где-нибудь погуляю.

Нюся заметила:

— Ждать надо часа, полтора, никак не меньше!

— Ну и что? Подышу воздухом, пока вы будете париться в душном зале.

— У нас зал совсем не душный, — обиделась Нюся.

В растерянности она переводила глаза с Вали на Диму. Никак не могла решить, как быть. С одной стороны, нельзя же не посмотреть эту самую Анжелику, но, с другой, приехал Дима, и ей хотелось думать, что он явился из-за нее, только лишь из-за нее одной.

— Подождите, — торопливо бросила Нюся, — я пойду узнаю, может быть, завтра она тоже идет…

Дима и Валя остались вдвоем.

— Вот что, — быстро проговорил Дима. — Иди с ней в кино, я поеду к себе, а завтра приезжай в двенадцать на речку, в Мизгири…

— На речку? Как же я ее найду?

— Спросишь — найдешь. У нас в Мизгирях она одна. Только не бери Нюсю с собой, ладно? Придумай что-нибудь, чтобы отвязаться от нее, и приезжай.

К ним подбежала Нюся.

— Нет, завтра уже другая картина. Дима, брось, идем с нами, не пожалеешь.

Дима взглянул на свои часы.

— Не могу. Я вспомнил, мне надо через час быть дома.

И, не давая Нюсе опомниться, торопливо попрощался, зашагал обратно, к станции.

— По-моему, он чокнутый, — сказала Нюся. — Во всяком случае, с большим приветом. Зачем-то приехал, а теперь вдруг убегает ни с того ни с сего…

— Может, и чокнутый, — равнодушно согласилась Валя. — Пошли, а то уже два звонка дали…

— Как же тебе удалось без нее приехать? — спросил Дима Валю.

— Я сказала, что еду в Москву, надо деньги по переводу получить.

— Она не догадалась?

— Наверно, нет. Она уверена, что пленила тебя.

— Вот как? Что ж, если ей так легче жить… Ты с ней давно дружишь?

— Дружу?.. Мы просто учились в школе вместе. Я даже удивилась, когда она меня пригласила к себе на дачу. Теперь я понимаю, у нее просто никого нет. Правда, есть мать… А у меня нет…

— Ты что, ей завидуешь?

— Завидую.

— Зависть — мерзкое чувство, — сказал Дима.

— Наверно, ты прав, но я ничего не могу с собой поделать.

— Тогда и мне завидуй. У меня тоже есть мама.

— И тебе завидую.

Он произнес не сразу:

— Как ты откровенна… Так говорить о себе не каждый может.

— А я могу, как видишь.

— Ее мать к тебе хорошо относится?

— Ничего. Я, как приехала, сразу же сказала ее матери: возьмите меня в долю.

— Как это в долю?

— Обыкновенно. Я им в первый же день заплатила вперед.

— Сколько?

— Двадцать пять рублей.

— И они взяли?

— Взяли. И я очень довольна, не люблю ни у кого одалживаться тем более что и Нюся и ее мама жадные донельзя.

— Я бы ни за что не поехал на твоем месте.

— Мне хотелось побывать в Москве, я ведь никогда еще не была здесь.

— А Нюся тебе, наверно, завидует.

— Чего мне завидовать?

— Ты красивая.

— Кто? Я? Да что ты, вот у нас на фабрике одна девушка работает — Вартуи Хачинян, мы с ней в одной комнате живем, та красивая, это да!

— И ты красивая, — упрямо повторил Дима. — Но не уверена в себе… Нужна уверенность.

— А ты в себе уверен?

— Нет, ни капельки. Мне всегда кажется, что я хуже всех, что надо мною втихаря смеются. Папа считает, что я весь в комплексах…

— Что значит — в комплексах?

— То и значит, когда кажется, что ты хуже всех.

— Ты совсем не хуже всех, а, напротив того, лучше очень многих… — Валя помолчала. — И никто над тобой и не думает смеяться. Меня учишь уверенности, а сам…

4

Когда она была в восьмом классе, ей сказала, что мама и папа у нее не родные, приемные. Это все произошло, как часто бывает, случайно.

Валя пошла в булочную за хлебом. Стояла в очереди к прилавку, и тут к ней подошел соседский Мишка, первый голубятник района, с золотой «фиксой» во рту, которой Мишка щеголял перед всеми. Толкнул ее в бок.

— Подвинься, я впереди.

— А вот и не пущу, — ответила Валя.

Мишка гулко захохотал, блеснув своей «фиксой».

— Ты, приемыш, — сказал он. — Туда же, вякаешь…

— Почему это я приемыш? — спросила Валя. Решила про себя: ни за что не пустит Мишку вперед.

— А ты что, не знаешь? Приемыш, самый настоящий, а тоже мне, фасон давит…

Кругом загалдели, закричали на Мишку, одна женщина сердобольно погладила Валю по голове.

— Не слушай его, дочка…

Валя даже не взглянула на нее.

Ей вспомнились жалостливые взгляды, неясные намеки, слова, услышанные ненароком, когда она приходила к подругам.

Ее не обижали дома, но и не ласкали. И никогда не делали подарков. И не спрашивали, чего бы ей хотелось. У ее папы и мамы были постоянно какие-то дела, более важные для них. Для Вали уже не оставалось места. Для нее всегда не хватало времени, как не хватало ласковых слов. Ни папа, ни мама не спрашивали, как она учится, какой предмет ей нравится больше. И на родительские собрания они приходили очень редко. Классный руководитель даже сказал, когда она переходила в седьмой класс:

— Хоть бы твоя мама послушала, как тебя хвалят учителя…

А Валя ответила:

— Маме некогда, она болеет…

И, придя домой, сказала, что классный руководитель хотел бы, чтобы мама пришла в школу. Но мама не дослушала ее:

— Есть мне время ходить…

А папа опять был в командировке, и так никто из них не пришел в школу, даже на последнее перед каникулами собрание.

…Она вернулась из булочной, положила хлеб на кухонный стол. Вошла в комнату. Мама лежала на кровати, укрывшись платком.

— Как себя чувствуешь? — спросила Валя. — Не полегчало?

— Какое там, — через силу ответила мама.

И Валя ни о чем не стала больше говорить. Но про себя вдруг решила: дольше здесь не останется. Надо устроиться на работу и жить в общежитии. Ей уже пятнадцать лет, она почти взрослая, через год получит паспорт.

На следующий день Валя отправилась на швейную фабрику. Их соседка по дому работала там, и от нее Валя слышала, что на фабрике набирают, учеников.

Валя пришла в отдел кадров, сказала:

— Как сделать, чтобы поступить к вам работать?

Начальник отдела кадров, молодой еще мужчина в военной гимнастерке без погон, спросил ее:

— А площадь у тебя имеется?

Валя ответила:

— Если можко, устройте в общежитие.

Начальник был, видно, человек понятливый. Не стал ее подробно расспрашивать, велел написать заявление, потом позвонил куда-то и еще куда-то, попросил помочь в его личной просьбе; должно быть, ему редко отказывали, и он с довольным видом, положив трубку, сказал Вале:

— Будет тебе общежитие. С понедельника выходи работать…

— А когда я могу переехать? — спросила Валя.

— В понедельник же, после обеда.

Утрем вернулся из командировки папа. Наскоро выпил чаю и снова засел за свои бумаги, все время что-то писал на вырванной из тетради странице. Мама была в поликлинике.

Валя не знала, как обратиться к нему. Папой называть не хотелось, а по имени-отчеству как-то было неудобно, непривычно. Она решила не называть его никак.

— Вот что, — сказала, подойдя к столу. — Я больше не буду здесь жить.

Он поднял голову, озабоченно взглянул на нее. Может, даже и не расслышал того, что она сказала. На тетрадной странице виднелись написанные его рукой столбики цифр.

— А? Что? — переспросил он и снова уставился на свои цифры.

— Я больше не буду здесь жить, — повторила Валя. — С понедельника.

Он удивленно посмотрел на нее

— Как не будешь? А где?

— В общежитии.

Он вынул из кармана сигарету, закурил.

— Это почему же ты так решила?

— Сами знаете, — сказала Валя. — Я же вам не родная…

Где-то в глубине души таилась надежда: сейчас он засмеется, накричит на нее — еще чего, дескать, придумала — или просто прикажет: «Брось все эти глупости, хватит!»

Она смотрела на него и ждала, опровергнет ли он ее слова? Пусть, пусть высмеет, закричит, разозлится, только бы не молчал…

Он спросил сравнительно спокойно:

— Кто это тебе сказал?

— Все говорят.

— Как все?

— Все, кого ни возьмите…

Он затянулся, Выпустил дым. При маме старался не курить, маме было вредно вдыхать дым, и теперь он старался вовсю, пока ее не было.

— Это что, правда?

— Да, — сказал он. — Правда.

Она отвернулась, пошла в свой угол, села на кровать, на которой спала все годы, — это была уже старая железная кровать, но еще приличная на вид.

— Где же ты жить будешь?

— Я же сказала, в общежитии. Пойду работать, поступлю в вечернюю школу рабочей молодежи.

Он погасил сигарету, открыл форточку.

— Все, как есть, успела обдумать…

Она промолчала. Он был верен себе, ни с кем не любил портить отношения.

— Ладно, — сказал. — Раз ты так хочешь, пусть так оно и будет. Соскучишься — приходи, будем рады…

— Кто мои родители? — спросила Валя. — Они живы?

— Нет. Тебе было неполных три года, когда мы взяли тебя к себе.

— А они кто были?

— Твой отец работал на нашем заводе. В цеху случилась авария, и он погиб.

— А мама?

— Она умерла спустя несколько месяцев, от заражения крови.

— Вы ее знали?

— Нет. Отца твоего видел, очень приятный был человек, хорошо пел, у нас на заводе многие его помнят.

— А я на кого похожа?

Он задумался.

— Пожалуй, немного на отца, глаза такие же…

— А как же вы взяли меня? Почему?

— Мне сказали в завкоме, что девочка, то есть ты, осталась одна. Совсем одна, ни отца, ни матери. И тогда мама… — Он запнулся, посмотрел на Валю, потом продолжал снова — Тогда мама сказала: «Возьмем девочку к себе». Мы взяли тебя, удочерили, и ты носишь нашу фамилию.

— Понятно, — промолвила Валя.

Как же это все ужасно! Почти одновременно потеряла родных отца и мать, осталась совсем одна. И чужие люди взяли ее к себе, и фамилия у нее с тех пор не своя, чужая…

Что ж, они, наверное, теперь очень даже будут довольны, что наконец-то избавились от приемыша!

Слово, только недавно услышанное в булочной, как бы жгло ее. И она все время повторяла про себя «приемыш, приемыш», будто хотела, чтобы это слово укрепило ее решение и не дало отступить назад.

А мама заплакала, когда Валя уже собралась уходить совсем. Хлюпала носом, не вытирая слез, катившихся по щекам, и Валя словно впервые увидела, как она постарела за эти годы: лицо желтое, виски обтянуты, на лбу и на щеках морщины, должно быть, и в самом деле больная.

— Как же, — спросила мама, — так и уйдешь от нас? Почему?

— Я уже сказала, — устало ответила Валя. — Ты все знаешь.

Мама заплакала еще горше. И плача, говорила все одно и то же:

— Как же так? А? Почему же ты так решила?

Валя не отвечала ей. Деловито собирала немногие свои вещи.

Сознавала ли она, что поступает жестоко? Позднее, когда осталась одна, уже в общежитии швейной фабрики, она снова вспомнила несчастное, заплаканное лицо мамы, прерывающийся от слез голос, худую ладонь, в которой был зажат мокрый носовой платок…

Нет, Валя не могла признать себя жестокой: она считала себя вправе поступить так, как поступала. И даже потом, когда стала старше, все равно оправдывала себя: ведь оба — приемные ее отец и мать— относились к ней совсем не так, как, ей казалось, они относились бы к родной дочери.

И хотя Валя не считала себя неблагодарной, в сущности, она все-таки оказалась я жестокой и неблагодарной: по молодости лет она не понимала, что от людей нельзя требовать больше того, что они могут дать. Каждый в силах давать лишь то, что он может. А Валя не понимала да и не хотела понимать этого…

5

Первый день в общежитии начался с конфликта. Комендантша — толстенная тетка, волосы завиты в мелкие кудельки, щеки тугие, красные, словно помидоры, — привела Валю в большую, светлую комнату, сказала:

— Вот твоя койка, у окна…

Валя обрадовалась: у окна, каждый знает, самое лучшее место. Спросила:

— Сколько девушек здесь еще живет?

— Умеешь до десяти считать?

— Умею.

— Тогда считай, — сказала комендантша, — вроде три, видишь? Вартуи, Маша, Нюра, ты будешь четвертая.

Валя глянула в окно. За окном возвышался четырехэтажный кирпичный дом. Должно быть, один из цехов фабрики.

— Все поняла? — спросила комендантша.

— Все.

— Тогда давай располагайся, а я пойду, у меня делов невпроворот…

Валя вынула из чемодана накидку — когда-то сама вышивала, по белому фону васильки, — положила на подушку. Оглядела койку, так вроде красивее, и вид совсем домашний.

«Теперь это мой дом», — подумала Валя.

Дом. Короткое слово, а как много в себя вмещает. Ей вспомнилось, она приходила к подругам, у которых был хороший, благополучный дом, заботливые родители… Мама и отец…

Почему так получается, что она все время думает о них? Ведь решила же раз и навсегда — больше никогда не видеться с ними. И вот вспоминает… Что-то они сейчас делают? Говорят ли о ней? Или забыли, вычеркнули из памяти?

Валя задумалась, не расслышала, как открылась дверь.

— Привет, — громко произнес кто-то рядом.

Валя обернулась. Возле нее стояла статная девушка, глядела на Валю черными продолговатыми глазами. Горячий румянец на покрытых пушком щеках, темные волосы немного вьются.

— Привет, — ответила Валя. Подумала про себя: «Какая красивая…»

— Только сейчас появилась? — спросила девушка.

— Только сейчас.

Девушка протянула руку.

— Меня зовут Вартуи. А тебя как?

— Валя. Как тебя зовут, я не поняла?

— Вартуи. Обычное армянское имя. А ты почему на меня так уставилась?

Голос у Вартуи был звучный, слова она произносила чуть нараспев, с каким-то мягким акцентом.

— Ты красивая, — сказала Валя. — Даже очень красивая.

— Кто? Я? — Вартуи задумалась. Не удивилась, не обрадовалась; должно быть, успела привыкнуть к этим, наверно, часто произносимым словам. — Может быть, и красивая, — сказала, — но это пройдет.

— Что пройдет?

— Красота пройдет, молодость пройдет.

— Почему?

— Все проходит. А на эту койку лучше не ложись.

— Как же так? Мне комендантша сказала: вот твоя койка.

— Не ложись. Это Лерина койка, у нас тут одна девушка живет, Лера…

Вартуи присела на койку, стоявшую рядом с Валиной.

— Тут вот какое дело: Лера у нас замуж сходила, — Вартуи засмеялась, блеснули ровные, один к одному, словно на рекламе зубной пасты, зубы. — А потом рассорилась с мужем и обратно к нам собралась, а Василиса, комендантша наша, ее пускать не хочет. Они с ней ругаются все время, Василиса говорит: «Ни за что не пущу обратно».

— А Лера что же?

— А Лера у нас пробивная, пошла в партком, потом к директору и, конечно, своего добилась наперекор Василисе… — Вартуи прислушалась. — Вот она сама, легка на помине…

В дверях появилась крохотная девушка. В руках чемодан и узел, должно быть, с постельными принадлежностями.

Подошла прямо к Вале, коротко бросила:

— А ну вставай!

— Это почему? — спросила Валя.

— Чего ты кипятишься, Лера? — сказала Вартуи. — Она же новенькая, ничего еще не знает.

Крохотная забияка положила узел на одеяло, а чемодан задвинула под кровать. У нее были темные, без блеска, похожие на антрацит глаза, пористая кожа, крупный рот, как бы взятый с другого, более широкого, большого лица.

— Это твой чемодан?

— Мой, — ответила Валя.

— Убери, он мне мешает…

Внезапно в комнату влетела комендантша. Щеки ее, казалось, пылали еще сильнее.

— Явилась, — бросила она на ходу Лере. — Долгожданная наша…

Лера достала из кармана какую-то бумагу, помахала перед носом комендантши.

— Можете не волноваться, Василиса Карловна, сам директор подписал.

— Покажи — сказала Василиса Карповна.

Взяла бумагу, стала читать про себя, надув толстые губы.

— Если и вслух прочтете, тоже не споткнетесь, — язвительно произнесла Лера. — Как, уяснили?

Василиса Карповна только глянула на нее — Валя даже удивилась, до того злыми, колючими показались эти маленькие, заплывшие глаза. Потом обернулась к Вале

— Что же мне с тобой делать?

— Не знаю, — хмуро ответила Валя.

— А я знаю, — вмешалась Вартуи. — Вот сюда можно еще одну койку поставить, рядом с моей.

Василиса Карповна саркастически усмехнулась.

— Может, лучше мы ее с тобой вместях положим?

Вартуи спокойно сказала:

— Зачем так говорить? А койку можно поставить, здесь есть место, сами видите…

Василиса Карповна вздохнула, однако, видно, решила смириться.

— Раз такое дело, идем, возьмем с тобой койку.

Валя мрачно шагала по коридору вслед за Василисой Карловной. Как все нескладно получилось. Думалось, заняла лучшее место, не тут-то было… Ее уже тянуло обратно, домой. Может, и вправду собраться да убежать? Она даже шагнула было к дверям, и вдруг ей вспомнилось наглое, ухмыляющееся лицо Мишки-голубятника, его слова: «Приемыш, а туда же»…

Она резко повернулась, пошла рядом с Василисой Карловной.

Кладовая была заперта на замок.

— Вот незадача, — досадливо буркнула Василиса Карповна. — Опять кастелянша куда-то смылась…

— Может, после прийти? — спросила Валя.

— Давай после, через часок…

Когда Валя вернулась в комнату, Лера и Вартуи сидели за столом, пили чай. Лера и головы не повернула, а Вартуи сказала:

— Садись с нами.

Налила Вале чаю в стакан, пододвинула тарелочку с нарезанным ломтиками бисквитным рулетом

Лера, не обращая на Валю внимания, продолжала, видно, начатый еще до прихода Вали разговор:

— А потом он мне говорит: «Если не повинишься перед моей мамой, ты мне не нужна больше!» А я ему говорю: «А мне никто не нужен, ни ты, ни твоя мама!»

Вартуи широко раскрыла глаза.

— Так и сказала?

— Так и врезала, слово в слово!

— Ну-ну! Сильна ты, Лерка…

— Да уж себе на хвост никому наступать не позволю!

Маленькая, сердитая, с воинственно сверкающими глазами, она держала в крошечной руке кружку с чаем, словно гранату. Казалось, еще секунда, и она швырнет эту самую кружку в кого придется…

«С такой лучше не ссориться…» — подумала Валя.

Лера ей не понравилась с первого взгляда. Этакая пигалица, а соображает о себе черт знает что.

И голос у нее противный, говорит немного в нос, отчеканивая каждое слово.

Зато Вартуи приветливо поглядывала на Валю своими красивыми глазами, как бы понимая, о чем думает Валя, ободряюще улыбалась ей.

— Ты тоже ученица? — спросила ее Валя.

— Нет, я уже выучилась, даже разряд имею.

— А я бригадир, — сказала Лера. — Вот попадешь ко мне в бригаду, будешь плохо работать, я с тебя шкуру спущу и голой в Африку пущу!

— Перестань, — остановила ее Вартуи. — Чего ты пристаешь к ней?

Лера задорно вскинула голову, должно быть, хотела сказать что-то, но сдержалась. Спросила Валю:

— У тебя родители есть?

— Нет, — помедлив, ответила Валя.

— Значит, ты, как и я, детдомовская?

— Нет, я не детдомовская.

— А у меня отец в Ереване живет, — сказала Вартуи, — обещал на праздники приехать.

— У тебя отец красивый? — спросила Валя.

Вартуи пожала плечами.

— Он уже старый, ему сорок два года или даже сорок три.

— А матери нет?

— У меня мачеха.

— Небось, злыдня, — определила Лера.

— Зачем так говорить? Ты же ее не знаешь, — ответила Вартуи, — у нее своих детей двое да с отцом у них общий сын, она день-деньской с детьми возится…

— …для тебя уже ничего не остается, — продолжила Лера.

— Я — старшая. Я им сама помогаю, ведь их пятеро, а отец один работает…

— Как это он взял ее с двумя детьми?

— А это ты его сама спроси, когда он к нам приедет.

Лера задумчиво сказала:

— Кому счастье, кому полсчастья, кому нет ничего…

— Зачем так говоришь? — спросила Вартуи.

— Да взять хотя бы твою мачеху. Нашелся мужик, взял ее с двумя детьми, видно, полюбил…

— Конечно, полюбил, — согласилась Вартуи. — Как же иначе?

— Почему одних любят, а других — ну ни в какую? — все так же задумчиво проговорила Лера. Встала из-за стола, подошла к своей койке. — Чья накидка? Твоя?

— Моя, — ответила Валя.

Лера рывком сдернула накидку.

— Небось, сама вышивала?

— Сама.

— Из тебя вышивальщица, как из меня космонавт. Всяких красок напихала, а толку чуть…

— Как умею, — отрезала Валя.

— Ладно, — неожиданно миролюбиво сказала Лера, — полежать, что ли, на старом месте?

— Пойдем, Валя, погуляем, — предложила Вартуи. — Пусть она поспит.

Они спустились во двор.

— А это что, фабрика? — Валя указала на кирпичный дом, который раньше увидела из окна.

— Это наш клуб. У нас там вечера бывают. Ты любишь танцевать? Я очень люблю.

Какая-то женщина шла им навстречу. Рослая, худощавая. Теплый вязаный платок накинут на темные с сединой волосы.

— Далеко отправились? — спросила она, поравнявшись с Вартуи.

— Нет, пройтись хотим немного…

Лицо у женщины было в морщинах, от носа ко рту глубокие складки, а глаза неожиданно голубые, веселые. Она посмотрела на Валю:

— Никак новенькая?

— Из нашего общежития, — ответила Вартуи. — Только сегодня поступила.

— Тогда давай, девочка, знакомиться. Меня зовут Ксения Герасимовна.

— А я Валя.

— Будем знакомы.

Она улыбнулась, прошла мимо.

«Вот я и стала «из нашего общежития», — подумала Валя. — Ну и что? Разве раньше я была мамина дочка? А, не все ли равно: была, не была, теперь уже все ни к чему…»

— Кто эта Ксения Герасимовна?

— Наша воспитательница.

Валя усмехнулась:

— Воспитательница… Словно в детском саду.

— Зачем в детском саду? Во всех общежитиях есть воспитатели, так положено. Она тебе понравилась?

— Понравилась: у нее глаза добрые.

— А оно и сама добрая, — сказала Вартуи.

6

Валя проснулась и не сразу поняла, где находится.

Было уже светло. В окно светило солнце. За столом сидели две девушки, у одной бигуди в белокурых волосах, у другой косынка на голове, синяя в белых разводах.

Валя догадалась, это были Маша и Нюра, о которых говорила комендантша.

Вартуи внесла чайник. Поставила его на стол, глянула на Валю.

— Хочешь, будем вместе завтракать? Кому еще чаю? Воды много, могу налить.

— Хотя бы мне, — произнес кто-то в дверях. Вошла Ксения Герасимовна. Румяная с мороза, платок спущен на плечи, седеющие волосы причесаны на прямой пробор.

Ксения Герасимовна села, продвинула к себе стакан. Спросила Валю:

— Как? Привыкаешь понемножку?

Валя кивнула.

— Будешь работать в третьем цехе.

— Вместе со мной, — сказала Вартуи.

— А что это за цех? — спросила Валя.

— По пошиву мужских пальто.

Лера язвительно скривила губы.

— За один день станешь мастером. Или, поднимай выше, инженером-технологом.

— А ты, Лера, не ершись, — беззлобно сказала Ксения Герасимовна. — Тоже, помнишь, поначалу не все ладилось.

— Это она как замуж сходила, так сразу все про себя забыла, — засмеялась Маша.

Ксения Герасимовна недовольно сдвинула брови.

— Нехорошо так говорить.

— Почему нехорошо? Я вот никогда не клюну на такого, — сказала Маша.

— Почему ты так уверена?

— Потому что его сразу было видно, самый настоящий прохиндей…

— Замолчи! — воскликнула Лера. Зрачки ее расширились, словно у кошки, готовящейся к прыжку. — Как ты смеешь Виталика прохиндеем обзывать? Может, он лучше тебя в сто миллионов раз! И никакой он не прохиндей, просто не любил меня! И все, и дело с концом…

Голос ее дрогнул, но она сдержалась. С силой отодвинула стул, выскочила из-за стола, хлопнула дверью.

— Лера, постой! — крикнула вслед Ксения Герасимовна.

Маша смущенно пожала плечами:

— Ее не поймешь, то ругает своего Виталика напропалую, а то ощерится, не тронь его…

Ксения Герасимовна глянула на часы.

— Девочки, а ведь на работу пора, как думаете?

— Ой, — воскликнула Маша, срывая с волос бигуди, — восемь минут осталось…

Вартуи взяла Валю за руку.

— Нам вместе, в один цех.

В третьем цехе горели лампы дневного света, и лица работниц казались от этого голубоватыми. Даже горячие южные краски Вартуи побледнели, как бы съеденные ровным, беспощадно обнажающим светом.

— Садись рядом со мной, — сказала Вартуи. — Бригадир поручила мне учить тебя.

Вартуи выполняла сложную операцию — втачку рукавов в пальто.

Длинные пальцы Вартуи так и мелькали в воздухе. Время от времени она поглядывала на Валю.

— Ну, как? Понимаешь, что я делаю?

— В общем, да…

— Надо не в общем, а все как есть понимать. Ну, это ты еще успеешь…

— Покажи, что мне надо делать.

— Успеется. Пока что наблюдай за мной.

Валя смотрела до тех пор, пока не устала от мелькания пальцев Вартуи. Захотелось поглядеть на остальных.

Немного поодаль сидела Лера. До того маленькая, что еле видна из-за машины. Сдвинув брови, строчила что-то — губы сжаты, >на щеках тень от ресниц. Подняла глаза, встретилась взглядом с Валей, снова опустила ресницы.

«Вот злючка», — подумала Валя. И снова стала следить за тем, что делает Вартуи.

В двенадцать часов все пошли обедать. Столовая помещалась в подвальном этаже того самого четырехэтажного дома — клуба. Там тоже горел:: лампы дневного света. Вкусно пахло гороховым супом.

Вартуи подвела Валю к столу.

— Сиди и жди меня. Я пойду к раздаче и принесу тебе и себе…

Едва Вартуи отошла, за стол села Лера. В руках поднос, на подносе тарелки с борщом и котлетами.

Поставила тарелки на стол, спросила насмешливо:

— А ты что же? Фигуру соблюдаешь?

— Сейчас Вартуи все принесет…

— Вартуи? Вот оно до чего дошло! А сама что, хворая?

Валя не успела ответить. Подошла Вартуи, расставила на столе тарелки.

— Давай кушай! Тут гороховый суп, беф-строганов и еще клюквенный кисель. Ты любишь кисель?

— Она все любит, за чем самой ходить не надо, — ответила Лера.

— Знаешь что? — спокойно сказала Вартуи. — Ты бы села за другой стол, а?

Лера отодвинула от себя тарелку. Встала из-за стола.

— Пойду пройдусь, а вы тут питайтесь на свободе…

— Почему она такая? — спросила Валя, глядя вслед Лере.

— Душа у нее болит. Потому на всех свою злость срывает.

— Так никто же не виноват, что у нее душа болит.

— Конечно, никто не виноват, — согласилась Вартуи. — Сама влюбилась, сама замуж решила выйти, никто не вынуждал…

— А он кто?

— Лекальщик, на трубопрокатном работает.

— Красивый?

— Мне такие не нравятся.

— И он бросил ее?

— Тут целая история, — сказала Вартуи. — В двух словах не расскажешь.

ЛЕРА

1

В детском доме она дружила больше с мальчишками. Признавалась:

— От девчонок только одни сплетни и больше ничего.

С себе говорила так:

— Я пошел… Я сказал… Я сделал…

Характер у нее был не из легких. Учителя в школе считали ее способной, но какой-то колючей, чересчур резкой.

Она была очень маленького роста, девочки посмеивались над ней, называли «карлицей», «ноготком», «коротышкой», она отвечала:

— Все равно я умнее всех вас…

Ее не любили, боялись острого языка, непримиримости, придирчивости. Она знала это, но нисколько не сокрушалась.

— Зато меня никому не проглотить. Каждый подавится…

Ей было четырнадцать лет, когда в детский дом явилась ее мать.

Директор вызвал Перу к себе. Войдя в кабинет, она встретилась лицом к лицу с незнакомой женщиной. Та бросилась к ней, с силой обняла, запричитала:

— Доченька! Вся в меня, как есть, вылитая! Родная, ненаглядная…

Лера старалась вырваться, но женщина крепко держала ее и причитала, не останавливаясь:

— Доченька моя! Наконец-то увидела тебя, кукушечка моя изумрудная…

Она была одета в красную кофту с широкими рукавами. На шее бусы, в ушах серьги, малиновые, ягодкой. Губы и брови сильно намазаны.

«Ну и ну! — подумала Лера. — Какая она мне мать? Не может этого быть!»

Директор, уже немолодой, с усталым лицом много видевшего на своем веку человека, глянул на Леру.

— Это твоя мать. Родная мать.

— Нет у меня матери, — сказала Лера.

Женщина всплеснула руками, и Лера облегченно отпрянула от нее.

— Как нет? — закричала женщина. — Это же я, твоя мама, а ты моя доченька ненаглядная…

Лера вызывающе вскинула голову:

— Ненаглядная? Что же вы о своей ненаглядной только сейчас вспомнили?

Директор сказал:

— Очень прошу вас, Галина Петровна, не кричите, у нас кричать не полагается.

Но Галина Петровна не умолкала:

— Лерочка, доченька, как же ты от меня отрекаешься? От своей матери!

— Это твоя мать, — сказал директор. — Ты мне веришь? Я тебе могу показать документы…

И Лера поверила. В детском доме директору привыкли верить.

Но в то же время сна никак не могла примириться с тем, что эта крикливая, безвкусно одетая женщина с неумело намалеванными глазами — ее мать.

Директор встал из-за стола.

— Я вас оставлю вдвоем.

Мать снова подошла к Лере, но Лера села на стул, и мать устроилась напротив нее.

— Доченька, — сказала мать. — Ты не ругай меня, ты только послушай…

— Я слушаю…

— Ты уже большая, должна понять. Я была тогда молоденькой, и я в доме отдыха работала…

— Ну и что?

Мать заплакала. По щекам потекли черные ручейки. Лера вынула из кармана носовой платок, молча протянула матери.

Мать вытерла лицо. Глаза ее, лишенные краски, поминутно моргали.

— Там был один отдыхающий… Ну и вот… Я думала, он женится, а он, сказывается, женатый был…

— Это что, мой отец?

— Ну да.

— Как его звали?

— Геной его звали Ты вся как есть в него, такая же складненькая…

— Ты же раньше сказала, что на тебя похожа?

— И на меня, — согласилась мать. — Ты и в него и в меня.

— А он знает обо мне?

— Нет, откуда же? Он уехал, а после, когда ты родилась, я отдала тебя в детский дом…

— И ни разу не приехала ко мне…

Мать закрыла лицо руками. Руки красные, на левой руке серебряный дутый браслет. Сквозь пальцы капают слезы, одна за другой.

— Тебе жаль меня, Лерочка? — спросила мать.

— Жаль, — подумав, ответила Лера.

Ей и в самом деле было жаль эту женщину, которая нежданно-негаданно оказалась ее матерью.

Но еще больше она жалела себя. Когда-то мечталось: вот наступит такой день, найдутся ее родители. Все ребята в детском доме мечтали найти родителей.

Лере представлялась ее мать: тоненькая, белокурая, похожая на артистку Любовь Орлову из кинофильма «Цирк». Мать отыщет ее, и она, Лера, скажет: «Наконец-то…» И все будут завидовать ей, потому что нашлась ее мать да еще такая симпатичная…

А на самом деле все получилось иначе. Плечистая, в красной кофте, с подкрашенными глазами, женщина никак не походила на тот образ, что жил в воображении Леры…

Мать, глядя на Леру, то принималась снова плакать, то молча, судорожно комкала Лерин платок в руках. Она тоже вспоминала… Ее ли вина, что ей хотелось хотя бы немного счастья? Тот, отец Леры, которого звали Геной, уехал и даже не написал ни разу. Что о нем говорить: подлецом оказался. Но и другой, появившийся вслед за ним, был не лучше. И третий тоже. И четвертый. Иных она позабыла. Но все почему-то казались на одно лицо. И слова у них были одинаковые. Они приезжали в дом отдыха кто на десять, кто на пятнадцать дней. И каждый раз думалось: «Это он, настоящий, ее судьба, суженый…» Но кончался срок, одни уезжали, приезжали другие. Снова казалось: вот он, самый верный, единственный. И опять ошибалась. Она знала, многие посмеивались над ней, иная сердобольная подруга пыталась увещевать ее: «Сколько так можно, Галя? Пора бы свою семью завести». Она отвечала с вызовом: «Очень надо! Ходи за ним, обстирывай, а он все одно не оценит…» «И что же, — спрашивали ее, — так лучше?» «Ясное дело, лучше. Я сама себе хозяйка. С кем захочу, с тем' и буду, а носки и рубашки пусть ему законная стирает».

И смеялась, задорно встряхивая травленными перманентом волосами.

На самом же деле никто не знал, как хотелось стирать носки и рубашки ему, единственному, ни с кем не деленному, и готовить для него щи, и пироги печь, и чтобы он говорил: «Против тебя никто не сравняется! Ты самая изо всех лучшая!»

Но эти свои мысли она никому не высказывала и продолжала жить весело, быстро заводя легкие, необременительные связи, которые так же быстро кончались, и говорила всем: «Мне хорошо. Никто надо мной не указчик, никому не желаю подчиняться…»

Между тем как-то незаметно промчались годы.

Всякое случалось — и в больнице лежала, и с одной стройки на другую переезжала, и на рыболовецком сейнере плавала, буфетчицей знакомый рыбак устроил, и уборщицей в парикмахерской работала… А теперь вот маляром на стройке, через год сулят комнату дать.

Растолстела, погрузнела. Что ни день, новые морщинки на лице, и встречи, которых так много бывало в молодости, случаются все реже. Тогда она вспомнила о Лере: ведь у нее есть дочь, стало быть, какая-никакая семья. И надо остановиться, забрать дочь из детдома и жить вместе, по-людски, так, как полагается.

В детском доме ребята все, как один, завидовали Лера.

— Счастливая наша пигалица: мать нашла!..

Ей устроили торжественные проводы. Дело было на Новый год. В зале поставили елку, она переливалась цветными лампочками, серебряная пушистая канитель обвивала ветви.

Лера с матерью сидели в зале, а на сцене выступали участники художественной самодеятельности.

Мать горделиво посматривала на ребят, положив руку на плечо Леры. Ногти на руке покрыты ярким лаком, на безымянном пальце колечко с сиреневым камешком. Глаза почти не намазаны, губы тоже — чуть тронуты помадой: это Лера упросила не мазаться.

Мать согласилась, но сказала:

— Без подмазки я прямо как голая…

— Тебе так лучше, — уверила Лера.

Она старалась изо всех сил привыкнуть к матери. Уговаривала себя: «Это же моя мама, родная мама…»

Вечером после представления Лера ушла вместе с матерью. Ушла насовсем.

Раньше думалось: вот уйдет она из детдома и разом все и всех позабудет, как не было ничего. А на деле оказалось не так. Покидая навсегда детский дом, она уже наперед знала, что будет скучать по девчонкам, дразнившим ее за маленький рост, по мальчишкам, с которыми дружила, даже по директору с его глуховатым голосом и усталым лицом.

Они долго ехали с матерью на трамвае, наконец, добрались до окраины города.

— Вот и наш дом, — показала мать.

Дом был пятиэтажный, стандартный. И кругом все дома были такие же, неотличимые друг от друга.

Слабо горели фонари, снег медленно падал с неба.

— Я пойду вперед, — сказала мать.

Поднялись на третий этаж. Мать отперла дверь.

В коридоре было темно.

— Соседи спят, — прошептала мать. — Идем.

И на цыпочках пошла в глубь коридора.

У нее была маленькая комната. Стол, кровать, комод. На комоде старый радиоприемник «Даугава». Возле окна, на стене, овальное зеркало. Тесно, повернуться негде, хотя, впрочем, уютно.

— Нравится здесь? — спросила мать.

— Нравится, — ответила Лера.

— Я снимаю эту комнату, — сказала мать, — у подруги. Она в столовой работает, недавно замуж вышла, к мужу переехала. А покамест я у нее живу.

— Жаль, что эта комната не своя.

Мать словно бы обрадовалась:

— Будет у нас своя комната, Лерочка! Увидишь, будет. Я теперь на стройке работаю, в домостроительном комбинате, обещают в будущем году дать.

— А кто здесь еше живет? — спросила Лера.

— Еще одна семья. Люди тихие, порядочные…

Мать достала из-под кровати раскладушку.

— Это мне, — сказала она, — ты будешь на кровати.

— Я буду на раскладушке, — решительно заявила Лера.

— Ладно, как знаешь, — сказала мать.

Лера легла. Мать склонилась над ней.

— Удобно тебе?

— Удобно. А ты чего же не ложишься?

Мать молча смотрела на нее, словно не верила своим глазам. Потом села прямо на пол, взяла Лерину руку, прижала к своему лицу.

— Не надо, зачем ты так?

— Ладно, ты спи, — говорила мать и не выпускала Лерину руку из своей…

В одной квартире с Лерой и ее матерью жила семья: мать, сын и его жена. Сын с женой работали на Челябинском тракторном, мать была воспитателем общежития швейной фабрики. Звали ее Ксения Герасимовна.

Лере понравилась Ксения Герасимовна. По всему видно, она была умная, спокойная, доброжелательная.

А у матери Леры резко менялись настроения. То вдруг начинала осыпать Леру бурными поцелуями, то, напротив, приходила с работы какая-то потерянная, на расспросы Леры отвечала:

— Ничего не случилось. Скучно мне, и все…

Иной раз мать пропускала рюмочку-другую. Тогда глаза ее задорно блестели, она беспричинно смеялась, поминутно гляделась в зеркало, охорашивалась и поправляла кудряшки.

— Я еще ничего, — говорила, — еще хоть кудз…

Ксения Герасимовна пыталась порой увещевать ее:

— Галина, у тебя ведь дочь на руках…

Мать беспечально отмахивалась от нее:

— Дочь дочерью, а моя жизнь тоже еще не окончена!

Вскоре Лера поняла: настроение матери зависело от ее очередного увлечения. Мужчины сменяли друг друга. Как только появлялся кто-то новый, мать преображалась, начинала наряжаться, мазать глаза и губы, становилась шумной, веселой и пела любимую песню:

На заре ты ее не буди.

На заре она сладко так спит…

Нередко являлась домой поздно. Зажигала свет и подолгу разглядывала себя в зеркало. От нее пахло вином.

Лера притворялась спящей, но из-под ресниц следила, как мать поворачивалась перед зеркалом то одним боком, то другим и загадочно улыбалась самой себе…

Но как же мгновенно она гасла и тускнела, когда кончалась «любовь»! Лера не знала, куда деваться от вздохов и жалоб на распостылую жизнь, ей не хотелось идти домой, и она старалась подольше задержаться в школе.

Потом появлялся новый ухажер, и мать снова оживала.

Ксения Герасимовна как-то сказала Лере:

— А ты ведь неправа…

— Почему же?

— Ты осуждаешь мать, потому и неправа.

Лера угрюмо пробормотала:

— Сколько так можно? Она уже старая!

— Сорок лет еще не старая.

— Старая, — упрямо повторила Лера.

— Она еще жизни-то настоящей не видела, — сказала Ксения Герасимовна.

— А какая она, настоящая жизнь? — спросила Лера. — Сегодня один, завтра другой?

Ксения Герасимовна не сразу нашлась, что ответить.

— Кто как считает.

— А как вы считаете?

— Я ей не дочь, ты дочь и потому не должна осуждать ее. Это мать, а не подруга Ты уже большая, пойми: у нее все это от одиночества.

— От одиночества?

— Конечно. Нет рядом теплой души, вот и рвется баба во все стороны, свой кусок счастья ухватить хочет, а он не дается, выскальзывает из рук…

Лера задумалась. Должно быть, Ксения Герасимовнa права. Каждому хочется счастья, только каждому счастье представляется по-разному. Неожиданно спросила:

— А вы счастливы?

— Так просто, одним словом, не ответишь. Сейчас вроде все хорошо. С сыном и с невесткой живем согласно, и работа у меня интересная, по душе.

— Значит, вы счастливая.

— Теперь да.

— Почему только теперь? А раньше не были счастливы?

— У меня было много горя. Муж погиб на фронте, оба брата погибли. И оказались мы с Андрюшей совсем одни…

Ночью Лера лежала в постели, думала о матери, о себе. Может, права Ксения Герасимовна и мать следует пожалеть от всей души? Но как же ее жалеть, если иногда даже глядеть на нее неохота? Однако она решила пересилить себя. Утром встала раньше матери, поставила чайник, накрыла стол. Мать удивилась:

— Что с тобой, дочка?

— Ладно уж, — сказала Лера, — пей чай, а то опоздаешь.

— Ты у меня уже совсем взрослая, — сказала мать, — только росточком не вышла…

Мать ушла на работу, Лера сказала самой себе: «Буду с ней поласковей…»

Вернувшись из школы, вымыла пол в комнате, до хрустального блеска протерла окно, все кругом прибрала, поставила на место.

А мать пришла поздно, веселая, возбужденная.

— До чего же мне, Лерочка, сегодня хорошо!

— Ты погляди, я пол вымыла, — сказала Лера.

— Какой там пол, — ответила мать. — он говорит, лучше тебя нет никого!

— Все они так говорят.

Мать возмутилась:

— А ты-то откуда знаешь, что все так говорят?

— В книгах читала.

— То книги, а то на самом деле. Хочешь, я его с тобой познакомлю?

— Очень надо! — отрезала Лера.

Но мать спустя несколько дней все-таки привела его в дом и познакомила с дочерью. Он был много моложе матери, мордастый, с острым носом и челкой на низком лбу. Мать звала его Васильком. Блестя глазами, прижималась к нему, спрашивала Леру:

— Как тебе мой Василек?

Он был настолько некрасив, что Лера поверила ему. Поверила, что он хотя и моложе матери, но кажется, ее не бросит.

Накрыла стол, и они все трое сидели друг возле друга, и Лера, словно старшая, снисходительно поглядывала на обоих, а Василек чокался с матерью и говорил:

— Ты, Галина, своя, самая что ни на есть…

«Может, и вправду женится на ней? — думала Лера. — Тогда бы она успокоилась…»

Но и он не остался. Бросил. И мать снова рыдала, кляла незадачливую свою судьбу, а Лере опять было жаль ее, и она утешала мать, уверяя, что на ее век дураков хватит, не один, так другой прибьется…

Иной раз Лере вспоминался детский дом, и она признавалась самой себе: там было лучше. Там были друзья-мальчишки, беспрекословно слушавшиеся ее; она хорошо училась, всегда добросовестно делала уроки, и учителя ставили ее в пример. А здесь стала хуже учиться, потому что не высыпалась: то мать придет поздно и разбудит Леру, то рыдает полночи, спать не дает. И Лере приходилось и ругать ее, и жалеть, и снова ругать… Мало-помалу Лара стала отставать в школе, и мать даже как-то вызвал классный руководитель и предупредил, что Лера может остаться на второй год.

Мать плакала, клятвенно обещала Лере больше никогда не приходить поздно, не мешать ей учиться.

А спустя три дня снова явилась домой под утро.

Однажды, года два спустя, мать заявила:

— Как хочешь, Лерочка, ты уже взрослая, должна понять меня.

— Что я должна понять? — спросила Лера.

— Есть один человек…

Лера не смогла скрыть усмешки.

— Опять самый изо всех лучший?

— Ты не смейся, потому что он хочет на мне жениться. И чтобы все было по-семейному, так, как надо…

В тот же вечер он пришел к ним. Пожилой человек, но, кажется, не злой. И к матери относится серьезно. Сразу все выложил Лере, словно Лера — глава семьи: он вдовец, живет в Свердловске, работает вахтером на заводе. Кроме зарплаты, получает полную пенсию. У него собственные полдома, огород, небольшой садик. На двоих всего хватит.

— И все у нас сразу решилось, — закончил он.

Мать от души радовалась:

— Господи, наконец! Буду дома сидеть, хозяйничать. Что еще надо?

Лера сказала:

— Только мазаться брось, теперь уже ни к чему…

Жених поддержал Леру.

— Конечно, ни к чему. Ты мне и так нравишься.

Мать бесшабашно ответила:

— Зачем мне мазаться? У меня теперь все мысли будут самые семейные…

Она уже представляла себе, как будет готовить обед для мужа и окучивать грядки в огороде — в своем огороде, — солить огурцы, квасить капусту. Она была упоена будущим счастьем, которого в конце концов сумела дождаться.

Потом вдруг вспомнила о Лере и заплакала.

— А ты-то как одна будешь, доченька?

— На троих места никак не хватит, — солидно объяснил жених.

— Я здесь останусь, — сказала Лера. — Можешь не беспокоиться…

— Как же ты одна? — спросила мать.

Мысленно Лера решила: через месяц окончит десятый класс и пойдет работать. Ксения Герасимовна не оставит ее, устроит на работу, хотя бы на ту же швейную фабрику. И с жильем поможет, при фабрике есть общежитие.

Так все и вышло. Мать расписалась со своим суженым и уехала с ним в Свердловск.

Лера проводила их на вокзал. Мать стояла на подножке — лицо ненамазанное, волосы по настоянию мужа гладко причесаны неузнаваемо скромная, уже ощутившая себя семейной, серьезной женщиной, хозяйкой дома.

Говорила Лере:

— Когда захочешь, приезжай, навести нас…

Муж, стоя за ее спиной, сдержанно кивал головой.

— Как-нибудь, милости просим…

«Вот и все, — думала Лера, — кончилась наша общая жизнь…»

Она была довольна: мать наконец-то прибилась к берегу, обрела семью. И в то же время было жаль ее: вдруг опять, как уже бывало, ничего не получится, вдруг сорвется?

Дома она прибрала комнату, выбросила все материны баночки с румянами и краской для глаз. Украдкой всплакнула: как ни говори, мать…

— Я тебя не оставлю, не бойся, — сказала ей Ксения Герасимовна. — Закончишь в школе экзамены и приходи к нам, на фабрику…

— Я бы хотела в общежитие, — сказала Лера. — Сами знаете, эту комнату мама снимала…

Лера сдала экзамены и поступила на фабрику. А Ксения Герасимовна выхлопотала место в общежитии.

Спустя неделю Ксения Герасимовна принесла Ларе письмо от матери — коротенькое, полное восторгов. Сбылись надежды матери, она стала полноправной хозяйкой дома, с утра до вечера занимается хозяйством, копается в огороде и довольна мужем. «Он у меня золотой, — писала мать, — такой хороший…» В конце была приписка: «Захочешь, приезжай погостить, я тебе на дорогу вышлю денег».

«Хорошо, что у нее все наладилось», — думала Лера. Она чувствовала себя старшей, словно сама была матерью и наконец-то выдала замуж засидевшуюся дочь.

Работала Лера в пошивочном цехе. Сюда поступали материалы из закройного цеха. В пошивочном проверяли по лекалам правильность кроя, ставили надсечки для рукавов и карманов.

Бригадир Маша Половецкая, строгая, но, как показалось Лере, не придирчивая, учила ее обрабатывать карманы. Это была самая легкая операция, обычно ее поручали новичкам

Маша была старше Леры — лет, наверное, двадцати.

— Сперва я тебе расскажу о самом процессе, — сказала она, посадив Леру рядом с собой. — Мы работаем на машинах двадцать второго класса.

— Двадцать второй — это много или мало? — спросила Лерз.

— Не перебивай, — сердито оборвала Маша. — Я все объясню. Это машины старого образца, на многих фабриках уже установлены более быстроходные машины.

— А у нас когда установят? — спросила Лера.

Маша хотела было совсем рассердиться, но вместо того засмеялась:

— Ну и настырная же ты!

Лера обиделась.

— Чем я настырная? Меня в школе учили: если что-тo не понимаешь, спрашивай.

Впрочем, Лера оказалась понятливой ученицей. Сама Маша позднее признавалась, что Лера удивила ее своей сообразительностью.

Работать в пошивочном цехе Лере нравилось, она быстро разобралась, что к чему.

Через несколько дней Лере уже поручили более сложную работу — притачивать кокетку, а потом обрабатывать воротник.

В первый месяц Лера заработала сорок пять рублей, в следующий — уже восемьдесят.

— Ты способная, — с невольным уважением сказала Маша. — Гляди, скоро и меня перегонишь.

Сама Маша работала на втачке рукавов — это была сложная операция, требовавшая мастерства и опыта.

Лера сказала:

— Я бы тоже хотела втачивать рукава…

— Подождешь! — перебила Маша.

— А я хочу, я знаю, у меня получится!..

Маша была вспыльчивой не меньше Леры.

— Не спорь со мной! — прикрикнула она на Леру. — Я знаю, что говорю!

Оки разругались вчистую.

— Пусть ее другой кто учит, а я не могу больше!..

— Меня не надо учить, — ответила Лера. — Я теперь сама кого хочешь научу!

Она гордилась тем, что так быстро сумела все понять и освоить. И знала: пройдет еще немного времени и она даже обгонит Машу. Как пить дать!

Когда Лера получила третий разряд, написала матери: «Я работаю хорошо, лучше остальных девочек. Скоро дадут четвертый разряд, думаю, до сотни в месяц заработаю…» Подумала и написала еще: Если тебе нужны деньги, могу прислать немного…»

Конечно, самой Лере были нужны деньги — как не нужны! — но до чего ж хотелось хотя бы чем-нибудь похвастать перед матерью и ее мужем! Пусть не думают, что она будет у них на шее сидеть, не таковская, не сядет, а, напротив, сама всегда помочь в силах.

Лере еще не исполнилось восемнадцати, когда она познакомилась с Виталиком Коростылевым. Произошло это в драматическом театре. За всю свою жизнь Лере довелось быть в театре три или четыре раза.

И вот Ксения Герасимовна пригласила ее на спектакль «Бал воров».

Лера обрадовалась, потом сказала:

— Мне надеть нечего…

Она ожидала, что Ксения Герасимовна будет смеяться над ней, ерунда, скажет, но Ксения Герасимовна спросила:

— Неужели и вправду нечего надеть?

— У меня платьев раз-два и обчелся, — ответила Лера. — Ни в одном в театр не выйдешь…

И тут Лера вспомнила: мать оставила одно свое платье. Она тогда призналась Лере: «Я из него вытолстилась…»

Платье было крепдешиновое, на оранжевом фоне зеленые полоски. По правде говоря, немного крикливое и сшито смешно: на боку бант, юбка в складочку, большой вырез, и на шее тоже бант.

— Я бы его подогнала по себе, — сказала Лера. — Платье не ахти, и я в нем, конечно, утону, но если переделать его, то будет ничего, все-таки крепдешиновое.

— Давай подгони, — сказала Ксения Герасимовна.

— А когда? Времени у нас нет, в театр-то завтра?

— Завтра.

— А, — сказала Лера, — посижу ночь и сделаю!

— Где же ты будешь шить? В общежитии?

— Где же еще?

— Нет, так дело не пойдет. Тебе никто не разрешит работать в общей комнате, да еще с лампой. Девочки тоже устают порядком, им ночью выспаться надо…

— Как же мне быть? — спросила Лера.

— Приходи ко мне, прямо после работы…

Так Лера и сделала. После работы отправилась к Ксении Гервсимовне.

Комната, в которой она прожила с матерью почти два года, была заперта. Проходя мимо, Лера вздохнула. Как-то она там, ее непутевая мама? Что-то давно писем не шлет…

Ксения Герасимовна первым делом накормила Леру. Затем вытащила швейную машинку. Сперва они пороли швы, потом Ксения Герасимовна наколола на Лере платье. А потом Лера села за машинку.

— Вы идите спать, — сказала Лера, — теперь я и сама справлюсь…

Ксения Герасимовна постелила себе на диване, в комнате сына, а Лера шила всю ночь.

К четырем часам утра платье было готово. Лера примерила его, поглядела в зеркало. Рукав короткий, по локоть, английский воротничок. Юбка прямая. Просто и строго. И, пожалуй, даже идет ей.

«Вот у меня и появилось новое платье», — с удовольствием подумала Лера.

Тихо открылась дверь. Вошла Ксения Герасимовна, зябко кутаясь в бумазейный халат.

— А вы чего не спите? — спросила Лера.

— Не спится чего-то. А ну покажись. — Внимательно оглядела Леру. — Платье что надо и тебе к лицу… Ты когда на работу?

— К восьми.

— Сейчас половина пятого. Ложись на мою кровать, поспи немного.

— Боюсь, вдруг просплю…

— Не бойся, я тебя разбужу.

Вечером отправились в театр. Проходя по фойе, Лера не пропускала ни одного зеркала: она нравилась себе в новом, сшитом собственными руками платье.

— Вы часто ходите в театр? — спросила она Ксению Герасимовну.

— Не так, чтобы очень часто, но когда жила в Москве, помню, была и в Большом, и в Малом, и в Художественном.

— Вот счастливая! — искренне произнесла Лера.

— Когда я была такая, как ты, то, приходя в театр, первым делом шла в буфет. Для меня театр начинался с бутылки ситро и пирожных…

— И мы пойдем в буфет, — сказала Лера. — Будем есть пирожные. Я угощаю.

— Почему ты, а не я?

— У меня сегодня получка.

К их столику подошел невысокий молодой человек. Темноволосый, с синими смеющимися глазами, на подбородке ямочка. Синяя рубашка под пиджаком оттеняет глаза.

«Хорошенький», — определила Лера.

— Кого вижу! — сказал он и протянул Ксении Герасимовне руку.

— Привет, Виталик, и ты здесь нынче? — спросила она.

— Как видите.

— Это Виталик Коростылев, — сказала Ксения Герасимовна, — познакомься, Лера.

Он глянул на Леру смеющимися глазами. Сел рядом с ней.

— Хотите пирожного? — спросила Лера.

Он энергично замотал головой.

— Никогда в жизни! Терпеть не могу сладкого… Я бы пива взял, только очередь…

— Сейчас уже звонок будет…

Как бы в подтверждение слов Ксении Герасимовны раздался звонок.

— Это первый, — успокоил Виталик. — У нас еще уйма времени.

— Как живешь? — спросила Ксения Герасимовна.

— Верчусь, как петух во щах.

Лера фыркнула. Он обернулся к ней.

— Ты чего смеешься?

— Как это вы… как это ты странно говоришь?

Лера решила, если он к ней обращается на «ты», то и она тоже будет звать его на «ты». В конце концов он же молодой, на вид лет двадцать или, может, двадцать один?

— А я так всегда говорю. Плюнешь в колодец — вылетит, не поймаешь. Или еще так можно сказать: семь раз отмерь, все равно на бедного Макара все шишки повалятся…

Глаза его искрились. Лера никак не могла понять, нравится он ей или нет. Скорее нравится. Веселый. К тому же хорошенький. Во всяком случае, симпатичный…

— Как с институтом? — спросила Ксения Герасимовна.

Он беспечно махнул рукой.

— Никак…

Раздался второй звонок.

В зале, когда Ксения Герасимовна и Лера сели на свои места, Ксения Герасимовна рассказала о Виталике. Парень симпатичный, веселый, но какой-то, как говорят, несамостоятельный. Без царя в голове.

— А ему сколько лет?

— Двадцать пятый. Уже действительную отслужил.

— Ну да? — удивилась Лера. — Я думала, он чуть старше меня.

— Да, он молодо выглядит. Вместе с моим Андрюшей в институте учился, бывал у нас, вот откуда я его знаю.

Лера хотела еще расспросить о Виталике, например, почему он неженатый, но в это время в зале погас свет.

После спектакля Виталик ждал их в раздевалке.

— Я уж думал, вы прошли мимо…

— Нам же не по дороге, — сказала Ксения Герасимовна. — Я знаю, где ты живешь: на улице Спартака.

Он пожал плечами.

— Какое это имеет значение? Я провожу вас… — И добавил: — За двумя зайцами погонишься, попадешь туда, куда Макар телят не гонял…

— Вот уж ни к селу ни к городу, — сказала Лера.

— А я люблю пословицы по-своему переиначивать.

— Чем бы дитя ни тешилось, — насмешливо произнесла Лера.

Сперва проводили Ксению Герасимовну. Потом Виталик сказал Лере:

— Пойдем погуляем, погода хорошая…

Лера согласилась.

Раньше, сидя в театре, думала: «Вот приду к себе в общежитие, как завалюсь спать…» А теперь спать не хотелось. Ни капельки. Так хорошо было гулять сколько угодно, не думая о том, что утром рано вставать и впереди долгий рабочий день. Хотелось слушать этот веселый голос, смеяться над тем, как Виталик смешно переделывает пословицы, и время от времени смотреть на него, встречаться взглядом с его синими, удивительно красивыми глазами…

3

Он и в самом деле любил коверкать поговорки и пословицы. Почему любил? Да просто так.

Еще в школе приучился произносить слова наоборот.

— Учох ташук, — говорил, приходя домой.

Мать переспрашивала:

— Чего? Что ты сказал?

Он повторял:

— Учох ташук, йад еерокс…

И смеялся. Очень было забавно, что говорит как-то по-своему, можно подумать, что на индонезийском, или вьетнамском, или на каком-нибудь там африканском языке…

Впрочем, скоро ему это надоело. Ему вообще быстро все надоедало, в том числе и товарищи. То с одним дружит, то с другим. Еще вчера с кем-то вместе ходил на каток и провожал до дома и делился всеми своими секретами, а сегодня, глядишь, уже и не смотрит в его сторону. Появился новый друг. И опять новый…

Мать говорила:

— Вот так когда-нибудь и девушек менять будешь…

— Ну и что? — спрашивал он и смеялся.

Случалось, Виталик вдруг начинал хорошо учиться, подолгу сидел над учебниками, прилежно выполнял домашние задания, без запинки отвечал у доски. А потом все приедалось, он забывал заглянуть в учебник, и мать вызывали в школу и увещевали ее, чтобы она повлияла на сына, способного, но на редкость ленивого и неровного. Тот опять принимался учить уроки и опять бросал.

Когда он учился в девятом классе, отец заболел. Врачи определили: микроинфаркт.

Отец сказал ему тогда:

— Вот для меня и первый звоночек прозвенел… Все может быть, Виталик. Тогда ты останешься за хозяина…

— Не хочу! — У Виталика слезы брызнули из глаз. — Не хочу! Не хочу!

Отец ласково ответил ему:

— И все-таки, мальчик, надо быть ко всему готовым…

— Но я ведь еще не взрослый! — возразил Виталик. — Какой из меня хозяин? И вообще очень прошу тебя, поскорее выздоравливай!

Однако он не забыл слов отца. И думал со страхом: «Неужели правда? Вдруг в самом деле отца не будет?..»

Он любил отца. Часами просиживал возле его постели, читал ему вслух, подавал лекарство. Мать не могла нахвалиться:

— Какой он у нас чуткий, какой отзывчивый…

Потом здоровье отца стало понемногу улучшаться, и Виталик все реже оставался с ним. Предпочитал пойти в кино или на каток, и отец говорил:

— Конечно, ему интереснее со своими сверстниками…

Окончив школу, Виталик подал заявление в политехнический институт. Не потому, что хотел учиться именно там, а потому, что в этот институт собирались многие его товарищи. Ему самому было все равно, где учиться.

Экзамены он сдал, но конкурса не прошел, не хватило очков. Отец и мать огорчались, он же говорил беспечно:

— Ничего, на следующий год пройду.

А пока что поступил на тракторный завод учеником лекальщика. Работа, как и все новое, поначалу захватила его. Он получил второй разряд, мастер хвалил его:

— Парень смышленый, развитой…

Летом он снова стал готовиться в институт, но готовился спустя рукава. Надеялся, как-нибудь выдержит. Но экзамены не сдал.

А осенью получил повестку из райвоенкомата.

В армии он служил на границе. Научился шоферить, стал заниматься спортом. Вернулся домой возмужавший, загорелый. Хвастаясь окрепшими мускулами, говорил:

— Вот что значит заниматься спортом!

— Поступай в институт, — настаивал отец. — Пока я жив, я хочу, чтобы ты учился…

В семье скрыли от Виталика, что в его отсутствие у отца случился инфаркт.

Виталик снова вернулся на завод. Поступил в институт, на этот раз легко. Ему, пришедшему из армии, полагались льготы, да и преподаватели относились снисходительнее. Днем работал, вечером учился. Потом ушел с тракторного на трубопрокатный завод, там, как он считал, работа была перспективнее. К тому же отец работал на трубопрокатном, тоже не последнее дело. Несмотря на свою беспечность, Виталик умел рассчитать, что к чему.

Он знал о своем обаянии. Откровенно говорил:

— Как улыбнусь, каждый в ответ улыбнется. Не устоит…

Непостоянство было в его характере; сегодня нравилась одна, завтра другая. Вспыхивал, увлекался, потом остывал. Просто забывал о той, с которой еще вчера встречался. Сбылись слова матери о том, что он будет менять девушек так же, как в детстве товарищей.

Учился он все хуже, часто пропускал занятия, потом и вовсе бросил институт.

— Я же не железный, — сказал он отцу, — меня на все не хватает…

В тот год у отца случился еще один инфаркт. Последний. Отца отвезли в больницу, врачи предупредили — положение серьезное. Отец никогда не жаловался, но на этот раз сказал:

— По-моему, я не выкручусь…

Виталик успокаивал отца:

— Да что ты, тебе кажется. Я уверен, все будет хорошо-

Поздно вечером Виталик пришел домой с очередного свидания. Мать не спала. И обе сестры, жившие отдельно, были тут же, сидели за столом.

— Кого я вижу? — начал было Виталик. — Что это вы все вместе собрались?

Мать сказала тихо:

— Отец скончался…

Сестры заплакали. Виталик бросился к матери, прижался лицом к ее плечу.

— Мамочка, не может быть!..

— Скончался, — все так же тихо сказала мать.

«Вот я и остался за хозяина», — подумал Виталик.

Ему было жаль отца и так страшно думать о будущем, о том, как оно теперь все пойдет…

Ночью Виталику не спалось. Он вошел в комнату отца, внезапно его как бы впервые пронзила мысль: отца нет, никогда не будет. Никогда, никогда…

Он упал на кровать и заплакал.

Он плакал об отце, горюя, что его уже никогда не будет, жалел мать, дружно и хорошо прожившую с отцом почти четверть века, но больше всего было жаль себя. Он ни за что никому не признался бы в том, что больше всего жаль себя, но так оно и было.

Постепенно жизнь вошла в свою колею. Мать поступила в заводскую поликлинику медсестрой. При жизни отца она не работала, теперь же пришлось, потому что заработки Виталика были невелики, а ему еще так много всего было нужно…

Виталик по-прежнему влюблялся, остывал и снова влюблялся, но не мог ни на ком остановиться.

Впервые ему, как никто другой раньше, понравилась Лера. Чем понравилась, он и сам бы не мог ответить. Она не была красивой: маленького роста, щупленькая, только глаза хорошие, темные, с длинными ресницами. Резкая, обидчивая, за словом в карман не полезет, она забавляла его, с ней было интересно, и его вечерами тянуло к Лере, он ждал у проходной фабрики конца ее смены, и они шли вместе в кино или на танцы.

Конечно, девчата с фабрики сразу это заметили, поздравляли Леру.

— Какого красавчика оторвала! — с завистью говорила Маша. — Не гляди, что такая крохотка, а вон куда прыгнула!

— Я бы от такого никогда не отказалась, — утверждала Нюрка.

Лера отвечала с досадой:

— Да ну вас, вам-то что за дело?

Изо всех девочек ей по душе была одна только Вартуи. Она даже пыталась сблизиться с нею, но Вартуи откровенно сказала:

— Мне трудно с тобой, Лера.

— Почему трудно?

— Ты колючая, — призналась Вартуи. — Злая не злая, а, чуть что, кусаешься…

Лера против ожидания не обиделась на нее, даже еще больше зауважала: с детства предпочитала правду. А сейчас она была счастлива и потому стала немного помягче, реже грубила, иногда, забывшись, улыбалась чему-то, только ей известному. Девочки подталкивали друг друга:

— Что с нею? Чего это она такая веселая?

А Лера думала о Виталике, о том, что вечером снова увидится с ним, и на сердце у нее теплело.

Одна только Ксения Герасимовна не одобряла Лериной любви.

— Ты не в того влюбилась, — говорила.

— А в кого же мне надо было влюбиться? — спрашивала Лера.

— В более серьезного человека.

— Виталик очень серьезный.

— Нет, ты ошибаешься…

Однако уговорить Леру было невозможно. Она любила и сознавала себя любимой. И неистово ревновала Виталика ко всем, даже проходившим по улице женщинам. Однажды в кино лицом к лицу столкнулась с Вартуи и сделала вид, что не заметила, быстро прошла с Виталиком вперед. Боялась: вдруг влюбится в Вартуи, ведь влюбиться в такую красавицу легче легкого…

Но Виталик, сам удивляясь, не смотрел ни на кого. И, подобно Лере, считал, что это его первая, самая настоящая любовь.

Весной они расписались. Перед загсом Виталик привел ее домой, познакомил с матерью и сестрами.

Лера сидела как на иголках. Квартира была чересчур, на ее взгляд, нарядной, в книжном шкафу много книг. Виталик сказал, это все книги покойного отца. Она рассматривала мать, не старую на вид, такую же синеглазую, как Виталик, и сестер, довольно хорошеньких.

Лере казалось, они все с удивлением разглядывают ее, стараясь понять, что же Виталик нашел в ней. И.потому она была настороженной, хмурой, ни на кого не смотрела, а если ее спрашивали о чем-нибудь, отвечала коротко, отрывисто. Когда она уже собралась уходить, мать сказала ей:

— Надеюсь, жить с тобой будем дружно…

Лере хотелось было ответить: «Конечно, дружно».

Но тут старшая сестра Виталика, рослая, красивая — Виталик называл ее «царь-баба», — вдруг засмеялась, сказала:

— Гляжу на тебя, до чего ты маленькая-премаленькая!..

И младшая сестра подхватила:

— Смотри, Виталик, ее потеряешь, не сразу найдешь…

Лера сжала губы. Если бы не Виталик, она бы ответила, не растерялась.

Мать глянула на помрачневшее лицо будущей невестки, подошла к ней, положила руку на ее плечо.

— Ты не обижайся на девочек, они же шутят…

Лера дернулась, сбросила руку матери:

— Я не люблю такие шутки…

— Стоит ли обижаться? — успокоил ее Виталик.

Мать вздохнула, сказала задумчиво:

— Ты же молоденькая, может быть, еще вырастешь?

— Нет, — отрезала Лера. — Не вырасту. Не ждите! — Обернулась к Виталику: — Я пошла.

— Я провожу тебя, — сказал Виталик.

Они ушли. Мать уронила:

— Характерец виден сразу…

— Язва, — уверенно определила «царь-баба». — Она еще его прижмет, можете не сомневаться!

А младшая добавила:

— Это ненадолго. Пройдет у него…

Перед тем, как переехать к мужу, Лера устроила в общежитии девичник. Даже Василису Карповну позвала, хотя и цапалась с нею чуть ли не каждый день.

Девочки собрали деньги, подарили Лере чайный сервиз. Она растрогалась:

— Зачем вы так потратились…

Знала, что с деньгами было у каждой не ахти, случалось, перед получкой складывались, покупали на всех две бутылки кефира и бублики. Вартуи говорила: «Надо воспитывать волю»…

По мнению Вартуи, человек, обладающий сильной волей, может выдержать любое испытание. И потому в такие дни, когда до получки почти не оставалось денег, она любила подробно рассказывать о том, какие бывают вкусные блюда — хаш, долма, хачапури…

Девочки глотали слюнки и делили на равные части последний бублик. Иногда все-таки кто-нибудь, не вытерпев, бежал к соседям раздобыть рубль и покупал колбасы, которую так же честно делили между собой…

Сервиз был красивый: чашки белые в красный горошек. Чайник для заварки, молочник, сахарница…

Лере было хорошо, и девочки, с которыми не раз доводилось ссориться, все, как одна, казались добрыми, и хотелось, чтобы они тоже, как и Лера, были счастливые.

Потом пели песни. Толстая Василиса Карповна тоже спела песню, которую, по ее словам, слышала от своей бабушки, старой уральской ткачихи:

Как не завидовать старшему мастеру.

Вижу в окошке сидит.

Чай попивает да гладит бородушку.

Видно, душа не болит!

…Спустя неделю Лера поселилась у Виталика. Молодым отвели комнату отца. Свадьбу решили не устраивать.

— Ни к чему — сказала Лера.

Она не хотела признаваться, что боялась: на свадьбе тоже кто-нибудь может сказать что-либо недоброе о ней, о ее росте или сравнить с Виталиком: чем, мол, могла его прельстить?

Порой, глядя на мужа, Лера думала: «Неужели он меня, правда, любит? Ведь он же куда красивей, чем я…» Но мыслей вслух не высказывала.

Первое время жили дружно. Во всяком случае, Лера старалась сдерживать себя.

Если свекровь говорила ей: «Ты опять ушла на работу, а комнату не прибрала…» — Лера принималась за уборку, хотя и приходила с работы усталой. Мало того, что весь день просидела за машинкой, так еще и добираться до нового ее дома было нелегко, часа полтора на трамвае и на автобусе.

Но однажды Лера сорвалась.

Свекровь сказала, что ей не нравится Лерино платье, то самое, переделанное из материного. Лера возмутилась: платье это было дорого ей хотя бы потому, что она была в нем в тот самый день, когда встретилась с Виталиком.

Лера резко ответила:

— Пока не на что другие покупать…

— Хочешь, я куплю тебе? — спросила свекровь. — Пойдем вместе в магазин, сама выберешь…

Но Лера уже закусила удила: она не нуждается ни в каких одолжениях, она сама знает, как ей жить, что носить, и самое лучшее, если поменьше будут вмешиваться в ее жизнь!

Свекровь обиделась. Виталик вступился за мать:

— Нехорошо, Лера; мама такого от тебя не заслужила.

— А ты молчи! — отрезала Лера. — Я сама знаю, что говорить!

Хлопнула дверью, ушла из дома. Ходила по улицам, все еще не остыв от своей вспышки.

Вот ведь какая свекровь, до всего ей дело!..

А ведь еще совсем недавно жизнь казалась Лере прекрасной. Она так и матери написала в Свердловск: «Живу очень хорошо, даже сама не ожидала…»

Мать ответила длинным, без единой запятой письмом, поздравила ее и Виталика, обращаясь к нему так: «Дорогой мой сыночек…»

Лера не показала Виталику письма. Постеснялась полной безграмотности матери, просто передала от нее привет.

…Вернулась Лера домой поздно. Виталик встретил ее на лестнице.

— Где ты была? — взволнованно спросил он, — Я так беспокоился…

Лера глянула на него и вдруг бросилась к нему, обняла. Боже, как чудесно, что он о ней думает, тревожится из-за нее! Как же это хорошо!

Со свекровью они помирились, но вскоре Лера снова с нею поссорилась из-за какого-то пустяка. Слово за слово, обе крепко рассердились друг на на друга и не разговаривали целую неделю. Виталик ходил потерянный, уговаривал то мать, то Леру помириться, но обе артачились, и Виталик в конце концов сказал:

— Выходит, мне хуже всех, честное слово!

Он уже всерьез качал злиться на Леру, появилось слабое, еще не осознанное сожаление: стоило ли жениться на такой вот своенравной?

Он стал иногда поздно приходить домой, сперва оправдывался со смехом: ребята на заводе уговорили пойти с ними в клуб, и Лера обижалась на него, а потом прощала. Но он все чаще являлся позже обычного, иной раз даже навеселе, и в ответ на ее сердитые расспросы отвечал почти резко:

— Отстань, Лера, надоело, я не маленький…

Лера плакала, приходила на работу с опухшими от слез глазами, но не жаловалась, если кто-то спрашивал, почему такая скучная, коротко отвечала:

— Ничего. Голова болит…

А потом произошла крупная ссора. И ссора эта имела последствия, которые ни Лера, ни, пожалуй, Виталик, никак не могли предвидеть.

Все началась с того, что Маша Половецкая сказала Лере:

— А я вчера твоего видела.

— Да? — рассеянно отозвалась Лера. — Ну, и что с того?

— Шел по улице, — продолжала Маша с видимым наслаждением, — под ручку с одной блондиночкой…

— Врешь!

— Нет, не вру. На шее у него красный в синих разводах шарф. А кепку с широким козырьком аж на нос натянул…

Это звучало уже убедительно. Лера поняла: Маша не врет. Красный в синих разводах шарф появился у Виталика недавно — подарила на день рождения старшая сестра, а модную кепку с широким козырьком он сам купил у командировочного из Москвы.

Однако Лера не хотела сдаваться.

— Ну и что, что под ручку? Наверно, с сестрой шел.

Маша засмеялась:

— С сестрой? Будто я не понимаю, как с сестрой, а как с кем-то другим ходят!.. И эта девчонка вроде тебя, ей лет двадцать. Или двадцать один. Что скажешь?

— Ничего не скажу.

Лера отвернулась от Маши. Высоко подняв голову, прошла мимо. Старалась не показывать вида, что больно, в самое сердце ударили слова Маши.

«С блондинкой? Кто же это такая?»

Вчера он опять пришел поздно, сказал, что в их цехе было собрание, а она не стала допытываться. Но, очевидно, никакого собрания не было.

Она едва дождалась конца смены и поехала домой. Всю дорогу, сперва в трамвае, потом в автобусе, думала, как начать разговор с ним. Выбирала самые что ни на есть ядовитые слова. Наконец решила: «Ничего не скажу. Просто спрошу спокойно: «У тебя когда еще будет собрание?» Что он ответит? Как поглядит на меня?»

Она вбежала по лестнице, открыла своим ключом дверь. Виталик был дома, сидел с матерью на кухне.

Свекровь сказала:

— Вовремя пришла. Садись ужинать…

Лера чувствовала, свекровь не любит ее, но ради Виталика старается быть с ней ласковой. Однако ей эта ласковость не всегда удавалась. В улыбке свекрови, в каждом взгляде, устремленном на нее, Лере чудилась с трудом скрываемая неприязнь.

Внезапно Лера спросила совсем не то, что собиралась:

— А у тебя, оказывается, никакого собрания вчера не было?

Виталик поднял на нее синие глаза.

— Как не было?

— Так. Нечего врать. Тебя видели на улице с ка-кой-то белобрысой девкой под ручку.

Свекровь поморщилась:

— Лера, что за выражения?

— А вы его не защищайте, — воскликнула Лера, — вы, я знаю, во всем его покрываете!

— Не ори на маму! — сказал Виталик.

Он любил мать по-своему, привыкнув все брать, ничего не давая, и, не умея заботиться о матери, он в то же время никогда не решался обидеть ее хотя бы одним словом.

А Леру уже невозможно было остановить. Не помня себя, она кидала в лицо обоим злые слова, припоминая все обиды, о которых не забыла.

Свекровь встала из-за стола, закрыла дверь.

— Тише, соседи за стеной услышат…

— Пусть слышат, — ответила Лера. — Это вы хотите, чтобы все шито-крыто, а мне скрывать нечего я вся на виду…

Свекровь посмотрела на Виталика.

— Сколько лет живу, никогда не слыхала, чтобы на меня так кричали…

Виталик пристукнул кулаком по столу.

— Замолчи, Лера!

— Не замолчу! С кем шлялся, говори!

Она стояла перед ним — маленькая, неуступчивая, разозленная до последней степени. И свекрови стало жаль ее. Все-таки совсем еще молодая, никогда не знавшая, что такое настоящая семья, что такое ласка и доброе слово…

— Успокойся, Лера, — сказала свекровь, — зачем ты так? Погляди на себя в зеркало, на тебя же глядеть страшно!

— А на вас и подавно! — огрызнулась Лера. — Полсотни скоро, а химическую завивку под май сделала и губы мажет…

Виталик снова ударил кулаком по столу.

— Немедленно извинись перед мамой!

— А вот и не извинюсь, пока ты мне не скажешь, с кем гулял!

— С кем хотел, с тем и гулял! — ответил он и, чувствуя, что уже не в силах сдержать себя, добавил — Во всяком случае, она лучше тебя!

— Ах, так, — сказала Лера, — значит, уже лучше меня нашел? Может, и мамаша твоя помогла отыскать?

— Немедленно замолчи! — закричал он. — Если не извинишься перед мамой, ты мне не нужна больше!

— А мне ни ты, ни твоя мама не нужны! — отпарировала Лера

И не говоря больше ни слова, ринулась в комнату. Быстро кинула свои вещи в чемодан: вязаную кофточку, два платья, белье, зимние сапоги, которые купила осенью. Завязала в узел две простыни и подушку, принесенные из общежития. Вышла в коридор. Прислушалась. Виталик и мать по-прежнему оставались на кухне. Дверь была закрыта, они о чем-то тихо переговаривались. Должно быть, ругали ее, Леру, на чем свет стоит.

«Неужели не выйдет?» — подумала Лера. Он не вышел, не окликнул ее, не захотел вернуть. «Ну и не надо!» — решила Лера. Спустилась по лестнице. И уже на улице вспомнила: «А сервиз-то забыла взять, у них в серванте остался…» Ну и пускай! Не нужен ей этот сервиз. И без него обойдется! «Я не вернусь, — говорила она себе, шагая к трамвайной остановке. — Как бы ни просил, никогда не вернусь!»

Чем дальше она удалялась от дома, тем сильнее крепла уверенность: нет, не будет он просить ее вернуться, не побежит за ней!..

Вот и кончилось все, что было. Должно быть, права была Ксения Герасимовна. он ей никак не подходит, да и она ему тоже. Но перед самой собой нечего лгать: она любит его, несмотря ни на что, любит…

ДИМА

1

Издали садовые участки были все одинаковы: небольшой квадратик земли, посередине домик, маленький, в два окошка. И на всех участках по нескольку яблонь, а вдоль ограды растут акация, смородина, малина.

Димин домик был окрашен в веселый зеленый цвет. Крыша красная, на крыше петух, вырезанный из жести. Спереди к дому пристроена крохотная веранда, вернее, большое крыльцо под навесом.

— Кукольный дом, — сказала Валя.

— Почему кукольный? — удивился Дима. — Для нас троих достаточно. Тем более, папа часто в командировках, он — геолог, так что живем здесь только мама и я.

— А вообще мне у вас нравится, — сказала Валя.

— Это все папа сделал своими руками, — с гордостью произнес Дима. — И дом этот выстроил, и в саду деревья посадил, и грядки с клубникой, и огурцы, все, все…

— Стало быть, у него руки правильно вставлены.

— Как это?

— Рукастый мужик, — сказала Валя. — Есть такие люди: все умеют, за что бы ни взялись.

С веранды послышался голос Диминой матери:

— Дима, Валя, чай пить!

Его мама сидела за столом, мягкая, улыбающаяся, светлые волосы стянуты на затылке узлом.

«Симпатичная, — подумала Валя. — И, видно, добрая. Наверно, ни в чем не может своему сыночку отказать».

Но вслух ничего такого не сказала. Сидела за столом, чинно пила чай из синей в цветочек чашки, внимательно слушала Димину маму, которая рассказывала о том, что Валя уже знала: каких трудов стоил этот домик и деревья, кусты, клубника-

Дима усмехался псо себя: «Ишь, какая пай-девочка!»

— Ешьте пирог, — говорила мама. — Свеженький, Димин любимый… — Глаза мамы приветливо вглядывались в Валю.

Дима знал, сейчас начнется, как он называл, разведка боем.

Обычно у его знакомых девочек мама осторожно выпытывала: кто родители, что любит делать, куда думает пойти учиться дальше. Таким образом мама определяла характер и наклонности Диминых знакомых. Ей казалось, она отличный дипломат и тонкий политик, но на самом деле все ее ходы были достаточно прозрачны, и Дима видел, что Валя тоже поняла всё. А потому и отвечает четко, с видом первой ученицы:

— Да, я окончила школу… Нет, это не обычная школа, это школа рабочей молодежи… Где собираюсь еще учиться? Хочу поступить в техникум, на вечернее отделение. Я работаю на швейной фабрике. Работа мне нравится, я привыкла к ней… Конечно, вы правы, если любишь свое дело, оно всегда интересно. А здесь я в гостях у подруги, они живут в Калошине, по одной с вами дороге… Сколько я пробуду у них? Может быть, недели две, еще не решила…

Так говорила Валя, и Дима чувствовал, каждое ее слово по душе маме. Мама любила солидных, самостоятельных девушек. Впрочем, он считал, что Валя не может не понравиться маме, потому что она нравилась ему. Ни одна девочка еще не нравилась ему так, как Валя. Просто-напросто — Дима это уже понял — он влюбился в нее. Самым настоящим образом.

Хлопнула калитка. Залаял Каштан в будке. Это приехал отец из города. Быстрым упругим шагом подошел к веранде.

— Привет, — сказал он и первый протянул руку. — Кажется, вы Валя?

Он был худощавый, но крепкий, спортивного склада. Волосы на косой пробор, еще густые, темные, только на висках кое-где поблескивают сединой. Дима был похож на него и карими глазами с голубоватыми белками и выпуклым лбом.

— Одну минуточку, — сказал отец. — Дима, идем со мной, ты мне нужен.

Дима вышел вслед за ним. Мать и Валя остались одни.

— Еще какую-то работу придумал Диме, — сказала мать с улыбкой, таким тоном говорят обычно о милых причудах близких людей.

Дима вскоре вернулся.

— Папа кирпичи привез.

— Кирпичи? — переспросила мама. — Сколько же?

— Не беспокойся, мама, всего-навсего семь штук. — Обернулся к Вале: — Папа, когда едет из города на своем «Запорожце», всегда, если что увидит, поднимет с дороги и в багажник. Кирпичи, доски, фанеру — все равно.

— А зачем ему кирпичи? — спросила Валя.

— Мечтает о кирпичном погребе… Спит и видит…

Дима говорил об отце в таком же тоне, как и мать, слегка насмешливом, но в то же время с нежностью, которую и не пытался скрыть.

— У нас папа хозяин высшего класса.

— А ты хозяин?

— Я? Нет, куда мне, зато папа мастер на все руки. Как это ты тогда сказала: у него руки правильно вставлены? Вот у папы именно такие руки…

— А теперь чаю, полцарства за стакан чаю, — сказал отец и вбежал на веранду. Сел за стол, подвинул к себе стакан. — Я вам еще не представился, — сказал. — Григорий Михайлович.

— А я Валя, — ответила она. — Это вы уже знаете.

— Да. — Он внимательно, даже с любопытством разглядывал ее. — Это я уже знаю.

2

В середине июля к родителям Димы приехал погостить Виталий Витальевич, единственный оставшийся в живых родственник матери. Дима с детства привык его звать Витвит.

Это был старик маленького роста, сохранивший быстроту движений и походки, хотя лет ему было немало, должно быть, все семьдесят.

Когда-то он работал в оркестре одного музыкального театра, числился первой скрипкой. Это были самые лучшие годы его жизни. Он не уставал вспоминать, как дирижер по окончании спектакля пожимал ему руку, таков был обычай — благодарить всех музыкантов, а руку пожимать только лишь первой скрипке, и как сам он, Витвит, стучал смычком по пюпитру, выражая свое одобрение тому или иному исполнителю, а за ним начинали стучать все остальные, и певцы после спектакля целовались с дирижером и тоже пожимали руку первой скрипке.

Витвит любил при случае прихвастнуть, говорил, что актеры носили его на руках, ибо он обладал необыкновенным музыкальным слухом и умел бегло и точно прочитать с листа любую партитуру.

А Дима жалел его. Первая скрипка… По мнению Димы, это не что иное, как неудавшийся солист. И только. И потом он жалел Витвита еще и потому, что тот был совсем одинок. Кроме Диминой семьи, у него не было никого на всем свете. Но ведь, как ни говори, это не своя семья, не родные дети.

Однажды он провел у них на даче три недели, а когда собрался уезжать, Дима поехал вместе с ним в Москву: Витвит обещал достать билет на концерт Рихтера, в консерваторию. Жил он в коммунальной квартире на Рождественском бульваре. Они вошли в темный, заставленный сундуками и корзинами коридор, Витвит открыл ключом свою дверь, и Дима увидел небольшую, с узким окном комнату, скудно обставленную: старинный, красного дерева стол, несколько стульев, кожаный потертый диван. На диване лежала скрипка в коричневом футляре. На подоконнике — целая кипа нот.

— Вот она, моя подружка, с которой столько всего вместе пережили. — Раскрыв футляр, Витвит показал Диме свою скрипку. Вынул смычок, поцеловал его. — Мой друг, — сказал. — Самый верный, самый неподкупный…

Все это было, возможно, и трогательно, но все-таки смешно.

Однако больше всего Диму удивила четвертинка водки, стоявшая на столе, а рядом с ней лист бумаги, на котором крупными буквами было написано:

«С приездом, Виталий Витальевич! Добро пожаловать, маэстро!»

Дима удивился и обрадовался за старика. Стало быть, он не так уж одинок, кто-то ждет его, поздравляет с приездом?

Он спросил:

— От кого это?

— От меня самого, — ответил Витвит и, глядя в недоумевающие глаза Димы, безмятежно пояснил: — Я так всегда пишу себе, если уезжаю. А приеду, погляжу — вроде, кажется, и в самом деле кто-то меня ждет.

Витвит взял скрипку, припал к ней щекой, тщательно протер струны. Осторожно провел смычком по струнам. И начал играть.

Дима не был силен в музыке и потому не смог бы сказать, как играл Витвит, хорошо или плохо. Да он и не очень слушал его. Все время глядел на лист бумаги, где были написаны слова, которые сразу же запомнил наизусть.

Витвит играл, полузакрыв глаза, видно, наслаждался знакомыми звуками, близостью скрипки, прижатой к его щеке и ставшей, наверное, оттого теплой.

А Диме внезапно захотелось увидеть отца, маму, ощутить привычный дух дома, родной семьи…

Что за страшная штука одиночество!

И он сказал намеренно резко:

— Ладно, пойдемте, нам пора в консерваторию…

Теперь Витвит снова у них на даче.

Они все вместе сидели на веранде, пили чай.

Отец подчеркивал, что Валя ему нравится. Порой Диме казалось, будто он это делает специально для Димы, понимая, как это приятно сыну. А вот Валя, ему думалось, чувствовала себя в их доме немного стесненной, больше молчала. Дима уверял, что мама и папа полюбили Валю, она, посмеиваясь, возражала: «Так уж и полюбили…»

Пили чай, слушали беседу отца и Витвита.

— Так о чем же вы вещали, маэстро? — спросил отец.

Он обычно называл Витвита «маэстро», и старик, как видно, принимал это прозвище всерьез.

— О Сальери. Перед смертью Сальери признался, что отравил Моцарта. Об этом свидетельствуют дневники его современников. И вот, представьте, ни один оркестр мира никогда, ни в одной стране не соглашался исполнить хотя бы одно произведение Сальери. Такова была месть музыкантов тому, кто погубил гения.

Витвит был заметно взволнован. Рисуясь, картинным жестом тряхнул седыми волосами.

— Старик распустил перья перед тобой, — шепнул Дима Вале.

Валя недовольно нахмурилась.

— Перестань… — Встала из-за стола. — Уже поздно, мне пора.

— Я провожу тебя, — сказал Дима.

Они дошли до реки, перебрались по мостику на другой берег. Река блестела под луной, обычно узенькая, незамысловато ровная, она казалась сейчас, поздним вечером, загадочной; знакомые деревья над ней словно бы выросли, таинственно шелестя ветвями.

— Скоро осень, — сказала Валя. — Все хорошее быстро кончается, вот и лето тоже кончается…

— Слушай, — начал Дима, — давай завтра с утра пойдем в Соколовский лес, там, говорят, уже грибы появились…

— Завтра я уезжаю.

Ему показалось, что он ослышался.

— Ты? Уезжаешь? Но почему? У тебя же еще отпуск не кончился. И почему только сейчас об этом говоришь?

— Мы с Нюсей поссорились. А прежде я не хотела говорить, потому что не хотелось тебя заранее расстраивать…

— Почему вы поссорились?

— Я ничего не умею скрывать. Нюся. как видно, обо всем догадалась. А я и не хотела врать, и вообще не люблю врать. Она пристала ко мне, скажи правду, ты видишься с Димой? Ну, я ей и сказала: да, вижусь, он и сам этого хочет…

— Молодец! Хорошо сделала, что так ответила. Ведь это правда.

— А она начала ко мне все время придираться: то не так, это не так, подкалывает меня то и дело, а мне это все уже вот… — Валя провела ребром ладони по горлу. — Нюсе кажется, что все от нее без ума с первого взгляда… Скажи, а ты мог бы в нее влюбиться?

— Никогда в жизни!

Валя улыбнулась.

— Тише, не кричи, я тебе и так верю.

3

Рано утром, когда все еще спали, Дима был уже на ногах. Наскоро умылся, выпил стакан молока, побежал к калитке. Отец выглянул в окно.

— Ты куда, Дима?

— Валю провожаю, она уезжает сегодня.

— Ты с ней в Москву едешь?

— Да, я дам ей ключ, она у нас поживет пару дней, пока не достанет билет.

— Ну-ну, — сказал отец. — Вечером приедешь?

— Да, — сказал Дима, — постараюсь.

— Передай Вале привет от нас.

— Есть, передам.

Валя ждала его в березовой роще, по дороге на станцию.

— Небось, не спал всю ночь? — спросила. — Боялся, что без тебя уеду?

— Чего мне бояться? — в тон ей ответил Дима. Вынул из кармана ключ, подбросил его на ладони. — Куда ты денешься без меня и без ключа? — Взял из ее рук небольшой брезентовый чемоданчик. — Пошли быстрее, скоро поезд.

Только успели взять билеты, как вдали послышался гудок электрички.

— Что будем делать? — спросил Дима, когда они сели в вагон.

— Оставлю у тебя чемодан и поеду на вокзал за билетом.

— Поедем, — поправил он ее.

— Хорошо, поедем.

— Поживи у нас хотя бы неделю.

— У меня уже денег нет.

— Возьми у меня. Сколько тебе нужно? Я попрошу у папы, он мне никогда не отказывает. У него, кстати, завтра получка.

— Не люблю ни у кого просить, — сказала она, — и давай больше не будем об этом.

— Ну, хорошо, а на билет у тебя есть?

— На это я с самого начала отложила.

— Я думал, мы друзья, нам нечего стесняться друг друга. Если у тебя нет, я тебе помогу. Если мне надо будет помочь…

— У тебя всегда все будет, — перебила она его. — Ты меня с собой не сравнивай.

— Какая ты все-таки! — с упреком проговорил он.

— Ладно, не сердись. Я что-то не то сказала, но ты не сердись.

Помолчали, глядя в окно вагона.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Валя.

— Что тебе рассказать?

— Что хочешь. Ты куда-нибудь ездил прошлым летом?

— Ездил с папой в Каунас. Это в Литве. Мы много ходили, каждый день с утра куда-нибудь отправлялись. Мне там особенно запомнилась одна небольшая корчма…

— Что такое корчма?

— Такой ресторан или погребок, называй как хочешь. Деревянные столы, свечи, на окнах решетки, на стенах скрещенные мечи. Я, как вошел туда, говорю папе: «Мы с тобой сейчас вроде как в романе Вальтера Скотта».

— А это кто такой?

— Был такой писатель. Шотландский. Ты не читала?

— А что он писал? Назови хотя бы одну книгу.

— «Айвенго». Не помнишь?

— Нет. Ты же знаешь, я вообще мало читала, куда меньше, чем ты.

Ее правдивость, лишенная какой бы то ни было рисовки, все сильнее покоряла Диму. Настойчиво, изо дня в день он открывал в ней только одно хорошее.

Ему хотелось сказать ей такие слова, которых еще никто никогда не говорил, сказать о том, как сильно он ее любит, но он не знал, как начать, и поцеловал ее в ухо.

— Перестань, ты что, с ума сошел?

— Здесь же никого нет!

— Все равно так нельзя, понял?

— Понял. Больше не буду.

Поезд остановился.

За окнами была Москва.

Над площадью трех вокзалов уже вовсю светило солнце, было жарко и душно. Валины каблуки врезались в мягкий, тающий от жары асфальт, оставляя крохотные ямки.

— Почему ты все время глядишь на мои ноги? — спросила Валя.

— Твои каблуки ввинчиваются в асфальт, словно дорожные шахматы в доску.

— Жарко. Зачем я только туфли на каблуках надела?

— Сейчас приедем домой, снимешь.

В троллейбусе Валя прошла вперед, Дима остался позади, оторвал два билета. Валина голова виднелась около передней двери.

«Вон стоит самый мой любимый человек, — подумал Дима, глядя на Валин затылок. — Как много здесь всяких людей, и все чужие, я никого не запомню, и меня никто не запомнит, и только она одна — самая любимая, самая необходимая мне». Могло же случиться совсем по-другому, и они никогда не встретились, если бы он не пошел в тот раз на стадион. Теперь уже и не вспомнить, почему это ему захотелось пойти на стадион, но если бы он туда не пошел…

Неужели могло так случиться, что они никогда не усидели бы, но узнали друг друга?..

4

Витвит умер неожиданно, субботним вечером. Несколько дней назад он приезжал на дачу, и они с Димой ходили по грибы.

Молодая осень уже позолотила верхушки деревьев, и, хотя день был пасмурный, серый, казалось, на деревьях застыл солнечный луч, потому что листья наверху были сплошь золотые, время от времени они слетали на землю, медленно кружась в воздухе. В лесу пахло грибной сыростью, грибов было много, под каждым кустом, под соснами и березами прятались их крепенькие, разноцветные шляпки.

За каких-нибудь два часа Дима собрал полное ведро, а Витвит ходил за ним следом и жаловался:

— Почему же я не вижу ни одного гриба? Ты видишь, а я — хоть бы один!

Дима с досадой показывал ему:

— Да вот, гляньте, у самых ваших ног подберезовик, неужто не видите?

— А разве это хороший гриб? — изумленно спрашивал Витвит. — Я думал, поганка.

Витвит решительно не умел разбираться в грибах. Он считал, что все съедобные грибы невзрачны на вид, а красивы и приглядны одни лишь поганки. Он срезал подберезовик, который ему показал Дима.

— Я буду сравнивать его с грибами, которые мне попадутся…

Дима прошел далеко вперед, потом обернулся и увидел: старик наклонился, срезал какой-то гриб, издали не различить какой, сосредоточенно вглядываясь, приложил его к своему подберезовику, видно, сравнивал, похожи ли…

Это было смешно и трогательно, как, пожалуй, все, что говорил или делал Витвит.

И вот — в воскресенье днем телеграмма. Прислали соседи Витвита. Димы дома не было, ушел в магазин. Отец получил телеграмму, молча показал матери. Мать заплакала:

— Боже мой! Он ведь только что, совсем недавно был у нас…

Дима вернулся из магазина, взглянул на мать и сразу понял: что-то произошло Когда узнал, произнес те же слова, что и мать:

— Только что я его видел…

Он вспомнил, как Витвит ходил по лесу и примеривал каждый гриб к тому, что был у него, как пел по дороге на станцию, как кричал Диме, стоя в дверях вагона: «Я позвоню, и мы обязательно пойдем с тобой в консерваторию…»

Теперь он уже никогда не позвонит, никогда не приедет к ним, не будет рассказывать о любимых композиторах, не будет играть на своей скрипке…

Это была первая смерть, с которой довелось Диме столкнуться.

— Поедем в город, — сказал Дима, — сейчас поедем…

Они заперли дачу и уехали, все трое.

Дверь открыла соседка Витвита, румяная говорливая толстушка, возбужденная тем, что случилось.

— Заходите, — быстро заговорила она. — Я знала, что вы приедете, ключ еще у меня…

Они вошли в комнату Витвита. Дима думал, что в комнате все стало иным, чем раньше, когда Витвит был жив. Но нет, все осталось по-прежнему: и скрипка лежала на диване, как обычно, в скромном коричневом футляре, и на подоконнике навалены ноты, только не было видно на столе бумаги с написанными самим хозяином словами.

«Вот он уехал, — подумал Дима, — навсегда уехал и уже не напишет сам себе: «С приездом, маэстро!», — потому что никогда, никогда не вернется…»

Он взял скрипку, подержал ее в руках.

— Возьмите ее себе, — предложила соседка. — Я уверена, он бы захотел, чтобы вы взяли…

Отец вопросительно обернулся к Диме.

— Нет. — Дима снова положил скрипку на диван. — Зачем она мне?

— На память.

— Скрипка должна остаться с хозяином, — сказал Дима.

— Дело ваше. — Соседка стала подробно рассказывать, как это все случилось, рассказывать уже, видимо, не в первый раз. И, как свойственно человеку, обычно не избалованному вниманием, она искренне упивалась своими словами. И продолжала говорить, что он постучал ей в стену, и она вдруг испугалась, сразу поняла, не иначе, что-то плохое случилось, и бросилась к нему, а он лежал вот здесь, на диване, — она показала, где он лежал, — и рот у него был открыт, он задыхался, и руки его рвали воротник рубашки, и она тогда, не говоря ни слова, побежала звонить в автомат, вызвала «Скорую помощь», его сразу же увезли, а через два часа он умер в больнице, не приходя в сознание.

Отец и мать слушали ее, и Диме казалось, никто из них, ни родители, ни соседка, по-настоящему не горюет о старике, просто им интересно — ей рассказывать, а им слушать о том, как умер Витвит.

И еще он подумал, что люди невнимательны, небрежны друг к другу, а ведь все, решительно все смертны и, может быть, после, когда ничего нельзя вернуть, жалеют о своей небрежности, но уже поздно, поздно…

Хоронили Витвита через два дня, в крематории. Пришло неожиданно много народа, все больше музыканты из оркестра, в котором он раньше работал. И еще соседи по квартире. Была гражданская панихида, говорили о нем одно хорошее. Вспоминали его доброту, легкий нрав, светлое, оптимистическое отношение к жизни, любовь к музыке. А Дима, глядя на застывшее, белое лицо Витвита, все время видел одно и то же: вот они идут по лесу, Витвит озабоченно вглядывается в найденный гриб, и примеряет его к своему подберезовику, и все никак не может решить, какой же этот гриб — хороший или поганка.

Потом все стали прощаться с Витвитом. И седоголовый, осанистый человек, может быть, это был дирижер, который когда-то пожимал руку первой скрипке — Витвиту, положил его скрипку в коричневом, знакомом Диме футляре в гроб, рядом с покойным, и, нагнувшись, поцеловал Витвита. И Дима тоже поцеловал старика в лоб, холодный, словно каменный, и быстро отошел, чтобы не видеть того, что должно было произойти в последний момент.

ВАРТУИ, ВАЛЯ И ЛЕРА

1

Поздно вечером, когда в общежитии уже собирались ложиться спать, Вартуи открыла дверь красного уголка. В красном уголке находился приемник «Мир», вконец разбитое пианино, гитара и шахматы. Это была святая святых Василисы Карповны. Она сама отпирала дверь красного уголка и сама запирала, доверяя ключ одной лишь Вартуи.

— Я на тебя надеюсь, — говорила, — ты человек обстоятельный!

Здесь Вартуи обычно готовила институтские задания. Она зажгла настольную лампу. Разложила на столе тетради и учебники. Невольно вздохнула. Сейчас бы, конечно, лечь в постель, укрыться потеплее… Нет! Пока что о сне нельзя думать. Заданий много и по математике и по физике. Через четыре дня, когда все будет сделано и отправлено в Москву, она поспит вволю…

Первым делом Вартуи прочитала письмо от отца. Получила еще вечером, но в комнате было шумно, и она положила его в карман, чтобы потом прочесть спокойно.

«Все по тебе скучают, — писал отец своим размашистым почерком. — Шушка как проснется, первым делом спрашивает: «Когда Вартуи приедет?»

Шушка была любимицей Вартуи. Тоненькая, неожиданно светлоглазая, смуглолицая. В этом году уже переходит в четвертый класс.

«Арик научился ездить на велосипеде, — писал дальше отец, — мама боится, чтобы не попал под машину, а я считаю, пусть ездит, не попадет, если будет внимательный. У нас всю мостовую разворотили, хотели покрывать асфальтом, а потом почему-то передумали. Конечно, я тут же написал в горкомхоз, это же надо придумать такое безобразие — целый месяц мостовая разворочена, пройти невозможно, не то что проехать!»

Вартуи дочитала последние строки, улыбнулась. Отец был очень активный, не желал и не умел спокойно проходить мимо чего-либо.

Говорят, противоположности сходятся. Первая его жена была женщина поразительной красоты, на редкость молчаливая и тихая. Она умерла, когда Вартуи было десять лег.

Вторая жена оказалась такой же несловоохотливой. У нее было двое своих детей, младше Вартуи, и она любила по целым дням наводить порядок в доме: каждый день мыла полы, протирала окна, стирала занавески, салфетки и полотенца.

— У меня хозяйка что надо, — с гордостью говорил Арутюн Самсонович.

Вартуи училась в девятом классе, когда решила на время каникул поехать в Дилижан, в дом отдыха, поработать там летние месяцы официанткой.

Отец резко воспротивился, и мачеха недовольно сказала:

— Как же это так? Тебе отдохнуть надо, весь год училась…

Но у Вартуи, несмотря на внешнюю мягкость, был твердый характер. Она сказала:

— Меня не переубедить. Я настойчивая — в отца!

Она не хотела признаваться, почему решила поехать в Дилижан. Причина была одна: семья большая, отец — единственный работник; как мачеха ни изворачивается, прокормить и одеть такую семью нелегко.

Подруги Вартуи разъехались на каникулы отдыхать, а она отправилась в Дилижан с Клавой Селивановой, русской девушкой, жившей по соседству.

Дом отдыха находился в горах. Двухэтажные деревянные коттеджи, кругом сад, в котором растут персики, алыча, грецкий орех.

Клаве и Вартуи отвели мапенькую комнату в доме для служащих. В окно виднелись поросшие, зеленью горы, над вершинами гор проплывали тучи.

С непривычки Вартуи сильно уставала. Надо было три раза в день обслужить восемь стопиков. За каждым столиком — четыре человека. К вечеру тело наливалось свинцовой тяжестью. Она опускала ноги в таз с холодной водой, блаженно закрывала глаза. Все время виделось одно и то же: вот она идете подносом из кухни в зал, и обратно, и снова в зал. Даже во сне ей снились тарелки — чистые, грязные, с остатками еды, блестящие после мытья…

В августе в дом отдыха приехала с Урала Василиса Карповна Горячих, комендантша молодежного общежития.

Ей было скучно, и она сблизилась с Клавой, звала ее к себе в комнату скоротать вечерок.

— Я не одна, с подругой, — говорила Клава.

— Давай приходи с подругой, — соглашалась Василиса Карповна.

Они пили чай с конфетами. Потом Василиса начинала петь грубым, почти мужским голосом. Клава подпевала ей.

Вартуи слушала, удивлялась. Какие русские песни красивые и печальные! Сама Вартуи петь нё умела, сколько Василиса Карповна ни упрашивала, отвечала одинаково:

— У меня слуха нет…

— Все при тебе, — говорила Василиса Карповна. — Хороша, глаз не оторвешь, а петь не можешь…

И тут же заводила новую песню.

Перед отъездом она пригласила обеих:

— Копи надумаете, приезжайте в Челябинск, на нашу фабрику, а я вам общежитие сразу устрою…

— А что? — сказала после Клава. — Давай, Вартуи, махнем в Челябинск. Пока молодые, надо побольше ездить!

— Нет, — ответила Вартуи. — Ты как хочешь, а мне еще надо десятый класс закончить.

Она вернулась домой, привезла с собой сто сорок пять рублей — все, что заработала за это время. Отдала деньги мачехе.

— Возьмите, мама, вам пригодятся…

Мачеха спросила:

— А ты как же? Хотела же себе новое пальто справить м туфли купить?

— Как-нибудь в другой раз, — сказала Вартуи. — В этом году можно и в старом пальто походить, а туфли у меня еще вполне приличные.

Вартуи, по правде говоря, хотела было купить новые туфли. Она даже уже присмотрела себе — темно-коричневые лодочки с маленькой пряжкой. Но, приехав, увидела, что сандалики брата пришли уже в полную негодность: ремешки оторваны, подметки держатся, как говорится, на честном слове.

«Ладно, себе успею купить новые лодочки как-нибудь в другой раз, — решила Вартуи. — Арику скоро в школу, нужна и форма, и ранец, и ботинки, в таких сандалиях он долго не проходит».

…Вартуи перечитывала отцовское письмо, усмехалась про себя. Должно быть, правильно говорят: детское живет в человеке долго, порой даже до глубокой старости.

Вот мачеха — та другая, куда разумней, расчетливей. Что ж, в сущности, она глава семьи, а не отец. На ней все заботы о ребятах и об отце, который иной раз хуже малого ребенка.

Он очень горевал, когда Вартуи, окончив школу, решила поехать в Москву, держать экзамены в текстильный институт. Кричал, не стесняясь соседей, выглядывавших из окон.

— Одна в Москве! Такая девушка! Да тебя там украдут в первый же день…

Потом успокоился, примирился с решением Вартуи, взяв с нее слово, что из Москвы она будет писать каждый день.

Под Москвой, в деревянном дома, жил приятель отца дядя Ашот, родоначальник большой, на диво шумливой семьи. День-деньской в трех маленьких, оклеенных пестрыми обоями комнатах стоял шум от множества голосов. Со стороны могло показаться, что они ссорятся, хотя на самом деле семья была дружной.

Вартуи встретили приветливо, зажарили в ее честь шашлык, и дядя Ашот, привыкший быть бессменным тамадой, провозглашал тосты за отца Вартуи, за его жену, за детей и за красавицу старшую дочь.

Все было, разумеется, отлично. Одно жаль: готовиться к экзаменам трудно, голова раскалывалась от непривычного шума. И Вартуи либо уходила в лес, либо занималась по ночам, на кухне, когда все спали.

Экзамены она не сдала…

Дядя Ашот кричал возмущенно:

— Интриги! Я сам пойду поговорю с директором!

Но Вартуи понимала: никто не виноват в том, что случилось. Только она одна.

— Что ж, — сказала. — Видно, придется обратно ехать, ничего не поделаешь…

Какой поднялся крик! Все кричали разом, не слушая друг друга, дети визжали, дядя Ашот бегал из угла в угол, тетя Аруся вопила:

— Мы тебя не пустим!

Дядя Ашот, успокоившись, неожиданно проявил деловую сметку:

— Поступай на заочный, все-таки недаром же столько времени потеряла, готовясь.

— На заочном не дают общежития, — ответила Вартуи.

Дядя Ашот и тетя Аруся снова закричали:

— Будешь жить у нас, какой разговор!

— Нет, — сказала Вартуи. — У вас и без меня тесно…

И сколько ни уговаривали ее, не согласилась.

«А мне все же везет на хороших людей», — подумала Вартуи.

И в самом деле, какие же они оказались сердечные, отзывчивые, дядя Ашот и тетя Аруся! Как помогли ей! Дядя Ашот раздобыл справку о том, что Вартуи работает у него в строительном управлении учетчицей. Вартуи противилась, не любила и не признавала никаких ложных справок, но на этот раз дядя Ашот сумел уговорить ее. Без справки с места работы не принимали на заочный факультет.

Когда ее зачислили в институт на заочное отделение, дядя Ашот дал пространную телеграмму отцу Вартуи и снова закатил праздничный вечер в честь, как он выразился, нашей дорогой студентки.

И опять провозглашал витиеватые тосты, и тетя Аруся обнимала ее своими толстыми, добрыми руками, и дети дружно пели армянские песни.

Тогда, на этом самом вечере. Вартуи пришла в голову мысль, внезапно удивившая ее своей простотой и доступностью.

Надо пойти работать. Конечно, она могла устроиться и в Москве. Но ей вспомнилась Василиса Карповна, так много рассказывавшая о фабрике, об общежитии. Клава уверяла, что, пока молоды, надо побольше ездить, увидеть новые города, новых людей…

Вартуи любила принимать быстрые решения.

В самом деле, почему бы не поехать в Челябинск? В Москве она уже побывала. Кто знает, доведется ли когда-нибудь увидеть Челябинск? По словам Василисы Карповны, это большой, красивый город, в нем много заводов, и окружают его глубокие, необыкновенной красоты озера… Вот бы увидеть все это своими глазами!

И спустя три дня Вартуи уехала в Челябинск, прямо с вокзала отправилась к Василисе Карловне, а еще через несколько дней уже сидела за машиной в цехе, выполняя одну из нехитрых операций — втачку воротника на мужском пальто.

Василиса Карповна сдержала слово и выполнила второе свое обещание — поселила Вартуи в молодежном общежитии.

Вартуи зевнула. Однако до чего же хочется спать…

Собрала свои тетради, учебники, погасила лампу. «Пойду посплю, — подумала она. — До работы еще целых четыре часа…»

2

В Челябинске была уже осень в разгаре. Шелестели на тротуарах опавшие листья, в ларьках и киосках появились первые арбузы, полосатые и светло-изумрудные, у некоторых арбузов был смешной поросячий хвостик, и опытные, понимающие свое дело знатоки сосредоточенно дергали этот хвостик, сжимали арбузы руками и прикладывали к ним ухо, слушая, трещит ли внутри.

Валя купила в вокзальном киоске огромный арбуз, положила его в сетку. Заранее предвкушала, как обрадуются девочки.

Она вдруг поняла, что соскучилась по ним всем. Конечно, больше всех соскучилась по Вартуи, но все равно хотелось видеть Машу с Нюрой, и Василису Карповну, и даже сердитую Леру. Привыкла, что ли, и вот хочется встретиться с ней. Ну, и, разумеется, с Ксенией Герасимовной…

Было воскресенье, все девочки сидели дома.

— Явилась — не запылилась, — сказала Лера, идя навстречу по коридору с чайником в руках.

— Привет, — миролюбиво ответила Валя.

Подумала про себя: «Скажи ей, что хотелось ее увидеть, не поверит…»

Валя открыла дверь.

Вартуи сидела за столом, расставляла кружки и тарелки с пирожками и колбасой.

— Мы о тебе только сегодня утром говорили. — Вартуи сощурила в улыбке прекрасные свои глаза. — Высчитывали, когда должна приехать. И вот, нате вам, как раз к завтраку прибыла!

— Знала когда, — не удержалась Лера.

— Вот вам арбуз. — Валя поставила арбуз на стол. — Вроде хороший.

— Из Москвы? — спросила Нюра.

— Еще чего, из Москвы таскать! Здесь купила, на вокзале.

— До чего загорела, — сказала Маша, оглядывая Валю. — Словно с юга приехала.

— В Москве было очень жарко, весь месяц почти ни одного дождя.

— Веселилась там, небось, как надо? — спросила Нюра.

Лера рассмеялась:

— Это в Москве умеют.

— А ты что, разве была когда-нибудь в Москве? — спросила Вартуи.

— Не была, но знаю.

— Все-то ты знаешь, — сказала Маша. — Что ни спроси, все тебе известно!

— Будет, девочки, — сказала Вартуи. — Давайте лучше чай пить, а я пока что арбуз разрежу.

Валя придвинула к себе кружку. Все кругом было свое, хорошо знакомое: и по-утреннему свежие лица Маши и Нюры, и даже неукротимая забияка Леpa, и. конечно, ближе, приятнее всех красавица Вартуи.

Она почувствовала, что это ее дом, здесь ее ждали, о ней думали.

— Как Ксения Герасимовна? — спросила она.

— Хорошо. Она в доме отдыха, на той неделе должна приехать.

— Меня, вот только жаль, не застанет, — сказала Вартуи.

— Почему не застанет? — удивилась Валя.

Лepa в сердцах отодвинула свою кружку.

— Ты же ничего не знаешь.

— А что надо знать?

— Вартуи собралась уезжать.

— Куда?

— Приходится ехать домой, в Ереван, — сказала Вартуи. — Папа и мама письмо прислали, пишут: «Хватит тебе вдалеке от родной семьи жить…» Им трудно там… — Вартуи вынула из кармана письмо. — Вот и Шушка тоже пишет… — Громко прочитала вслух: — «Приезжай скорее, мы все по тебе скучаем. Арик меня не хочет слушаться, говорит: ты не Вартуи, Вартуи скажет, я все сделаю, а тебя ни за что слушать не буду!» — Улыбнулась. — У Арика такой характер!

— Характер, — повторила Лера, хотела еще что-то сказать и вдруг заплакала, морща губы и не вытирая слез.

Вартуи уехала спустя четыре дня. Утром, в день отъезда, вместе с Валей пошла в универмаг — купить уральских гостинцев ребятам. Набрала всякой всячины, игрушек, лошадку каслинского литья, вязаные рейтузы Шушке, свитер Арику. Напоследок выбрала теплую шерстяную кофточку, темно-синюю, с белым воротничком.

— А это кому? Себе? — спросила Валя.

— Зачем себе? Маме.

— Она же тебе мачеха.

— Я зову ее мамой, привыкла так.

Вале вспомнилась мама. Та, кого она тоже привыкла звать мамой.

Как-то она теперь, без нее?

Однажды мама пришла к ней в общежитие. Это было еще ранней весной. Девушки все вместе собирались в цирк, Валя торопилась, боясь опоздать, и сказала маме:

— Приходи как-нибудь в другой раз…

И мама ушла.

Валя случайно обернулась тогда, увидела, что мама идет, опустив голову.

Вартуи сказала Вале:

— Ты бы пошла как-нибудь к матери, навестила ее… — Валя промолчала, а Вартуи добавила: — По-моему, с тех пор, как ты у нас в общежитии, ты у нее ни разу не была?

— Нет, не была, — ответила Валя.

— Надо навестить.

Вечером все девочки отправились на вокзал провожать Вартуи. Напоследок сели в вагоне рядышком на скамейке.

Толстый проводник с кошачьими усами прошел по вагону.

— До отхода поезда осталось пять минут…

На прощание еще раз обняли Вартуи и друг за другом высыпали на перрон.

Лера хмуро глядела вслед уходящему поезду. Сказала, покусывая губы:

— Мать провожала — и то не плакала…

— Ладно, пошли, — ответила Валя.

С того дня Лера как-то заметно подобрела к Вале. Перестала придираться, подкалывать, а однажды даже поделилась, что собирается зимой поехать к матери в Свердловск.

— Она в Свердловске живет?

— Да. Замуж вышла и с мужем туда уехала.

Вале снова вспомнилась мама. Почему-то она вспоминалась куда чаще, чем папа. Может быть, из-за того, что мама постоянно болела, и теперь, став старше, Валя осознала, что ей все-таки жаль ее. Ведь мама совсем одна, никого родных нет, а папа вечно в разъездах…

Ксения Герасимовна узнала о том, что мама приходила к Вале в общежитие, а Валя так и не успела даже поговорить с нею.

— Может быть, ей плохо, и она пришла, потому что, наверно, тебя любит… — сказала Ксения Герасимовна.

Валя все никак не могла собраться. Откладывала со дня на день. Но теперь, после отъезда Вартуи, решила:

— Пойду. В первый же выходной…

Мама была дома по обыкновению одна. Сидела за столом, подшивая подол к белому больничному халату.

Увидела Валю, лицо ее осветилось улыбкой.

— Неужели ты? Я думала, уже никогда не придешь…

— Выходит, ошиблась. — Валя положила на стол бумажный пакет с виноградом. — По-моему, болгарский виноград тебе понравится…

— Мне все нравится, — вздохнула мама.

За те месяцы, что Валя не видела ее, она еще больше похудела, и лицо сплошь в морщинках.

— Что глядишь? — спросила мама. — Хороша, небось?

Валя помолчала.

— Что это у тебя за халат?

— Я в нем на работу хожу.

— На работу? — переспросила Валя.

— Да, я работаю, скоро два месяца. Устроилась в поликлинику регистраторшей. Как, одобряешь?

— Папа-то одобряет?

Мама ответила не сразу:

— Папы нет.

— Как нет? Что с ним случилось?

— Ничего с ним не случилось. Просто не живет здесь больше.

— А где же?

— У другой жены.

— Ну да? — не выдержала Валя. — Не может быть!

Мама только рукой махнула. Чего тут рассказывать?

В одной из своих командировок папа познакомился с молодой женщиной, работницей Ильменского заповедника. И в конце концов ушел к ней, уволился с завода и переехал в Миас.

— Теперь там в заповеднике работает… — Горькая усмешка скривила мамины губы. — Вместе с нею пятнистых оленей и зайцев охраняет…

— Может, тебе деньги нужны? — с тревогой спросила Валя.

Мама вдруг всплеснула руками.

— Валечка, дочка, вот я и дождалась…

Валя подошла к ней, положила руку на ее плечо, с болью почувствовала, до чего же худенькое плечо, одни косточки…

— Вот я и дождалась, — сказала мама. — Ты ко мне пришла, деньги предлагаешь, стало быть, жалеешь меня…

— Я буду теперь часто приходить, — сказала Валя и нахмурилась, чтобы не заплакать.

3

Вскоре после октябрьских праздников Лера получила открытку. Крупным, знакомым Лере почерком было написано всего лишь две строчки:

«Лера, хочу тебя видеть, позвони на этих днях, буду ждать. Виталий».

Лера читала и перечитывала эти слова, словно бы пытаясь разгадать, что скрывается за ними. Может быть, хочет помириться? Может, соскучился, понял, что без нее тяжело?

Не было дня, чтобы она не вспоминала Виталика Идя по улице, с надеждой и опаской вглядывалась в прохожих. Вдруг встретятся случайно? Она и ждала и боялась этой встречи. И все-таки не переставала думать о Виталике и хотела, страстно хотела одного: чтобы он сделал первый шаг. Пусть самый маленький, но все-таки шаг к примирению, тогда она тоже согласится позабыть о прошлом.

Радость переполняла Лерино сердце, ей надо было с кем-то поделиться, и она побежала к Ксении Герасимовне. Сказала нарочито равнодушным, даже вроде бы усталым тоном:

— Почитайте, что пишет. Очевидно, истомился…

Ксения Герасимовна пробежала глазами открытку.

— Истомился? Почему ты так думаешь?

— Просит позвонить, видеть меня ему захотелось…

Антрацитовые глаза Леры горели, хотя она изо всех сил старалась казаться безразличной.

— Может быть, ты и права, — согласилась Ксения Герасимовна. — Наверно, и вправду соскучился без тебя.

— Пусть не думает, я сразу не перееду, — решительно заявила Лера. — Я его заставлю раз и навсегда пообещать, первое — чтобы мы от матери его отделились, второе — чтобы мать не вмешивалась ни во что. А иначе не перейду обратно!

— Ты все же постарайся быть с ним помягче, — посоветовала Ксения Герасимовна.

Лера вздернула подбородок.

— Как сказала, так и будет. Я ему ни в чем уступать не собираюсь…

Лера хотела было удержаться, не звонить подольше, но все-таки позвонила на следующий же день.

— Это я, — сказала сухо, но, помимо воли, сердце вдруг бурно заколотилось, едва лишь она услышала его голос. — Узнаешь?

— Узнаю, — ответил Виталик. Судя по голосу, он улыбался. — Ты где?

— У себя, в общежитии.

— Приезжай ко мне, есть о чем поговорить.

— Когда?

— Хоть сейчас.

— Нет, — сказала Лера, с радостью сознавая, что снова держит себя в руках и говорит деловым, сдержанным тоном. — Сейчас не могу.

— А когда сможешь?

— Завтра вечером.

— Хорошо — ответил Виталик. — Буду ждать.

— Встречай меня возле проходной, я кончаю в четыре.

— Ровно в четыре у твоей проходной, — согласился Виталик. — Буду ждать.

— Да, — сказала Лера и положила трубку.

Прижала руки к щекам, они горели, словно обожженные морозом.

Значит, завтра. Завтра все решится, все будет так, как она хочет.

Вот даже и сейчас он ей уступил, согласился прийти к проходной, подождать ее там.

Жаль, что нет Вартуи. Вот бы с кем посоветоваться, поговорить по душам. Правда, Ксения Герасимовна, бесспорно, ее любит, тревожится за нее но Ксения Герасимовна — взрослая, должно быть, давно уже позабыла, как у нее было в молодости, не то, что Вартуи…

Лера хотела было промолчать, никому больше ничего не говорить, но не выдержала. Когда все девочки собрались вместе, сказала небрежно:

— Завтра встречаюсь со своим бывшим.

— С Виталиком? — спросила Маша.

— С кем же еще?

— Сама, небось, напросилась, — сказала Нюра.

Лера презрительно усмехнулась.

— Плохо ты меня знаешь, стану я напрашиваться!

— Стало быть, опять к нему переедешь, — проговорила Валя.

— Там поглядим.

— Расскажи, как все было, — попросила Нюра. — Он что, сам пришел кланяться?

— Письмо прислал. Пишет, что не может без меня, давай, значит, все позабудем, потому что ты для меня одна-единственная…

Почему у нее вырвались эти слова? Она никогда не лгала, даже презирала тех, кто лжет, а вот теперь упивалась собственной выдумкой. Может быть, так получилось потому, что девочки с нескрываемым удивлением смотрели на нее и ей вдруг захотелось поразить их, доказать, что такими, как она, не бросаются.

И потом она верила тому, что сказала. Ведь не она, а он прислал открытку, он просил ее встретиться. А зачем ему эта встреча? Ясное дело, думает снова семейную жизнь наладить…

Вместе до позднего часа они обсуждали, как все будет. Каждая советовала свое.

— Ты первым делом молчи, слушай, что он говорить будет, — учила ее Маша.

— Сразу не соглашайся, помучь его немного, — сказала Нюра.

— Это уж можешь быть спокойна, я ему перво-наперво условие поставлю, чтобы от матери его отделиться!

— В чем ты пойдешь? — спросила Валя.

— В синем костюме.

— А на шею шарфик, — сказала Маша. — Хочешь, возьми мой?

Она протянула ей газовый, светло-сиреневого цвета шарфик.

— Нет, — решительно произнесла Валя, — синий с сиреневым нехорошо. Лучше белую вставочку, я себе недавно купила. Хочешь?

Вставочка была легкой, воздушной. Лера приложила ее к себе.

— Ладно, возьму твою вставочку, не бойся, не запачкаю…

Лера долго не могла заснуть. Что-то он скажет ей? Как поглядит? А она что скажет? Им всем хорошо советовать, он им чужой, а Лера его любит.

И все-таки Виталик сделал первый шаг, не она!

Лера ни за что не позвала бы его первой. Лучше перетерпеть, перестрадать, все в себе пережить, но не унизиться. Нет никогда!

Впрочем, что там думать да гадать? Завтра, нет, уже сегодня они встретятся, и Лера заранее на все согласна. Она хочет его видеть, хочет опять переехать к нему и постарается быть помягче, поласковее и с ним и со свекровью.

Весь день Лера поглядывала на часы. Стрелки двигались невероятно медленно, словно нарочно…

Она сидела за машиной, притачивая рукава к пальто.

Волосы тщательно взбиты, на лоб начесана густая челка. Белая вставочка, синий костюмчик. Жаль, немного узок в плечах, работать не очень удобно.

Но руки двигались привычно легко. Изредка Лера ловила ободряющий взгляд Маши или Нюры. Валя, проходя мимо, поправила ее прическу.

Виталик стоял возле проходной, поглядывая на идущих мимо работниц. Редкие снежинки — зима в тот год была ранней — падали на его плечи, на коричневую меховую шапку-ушанку.

Лера остановилась в дверях проходной. Вот он, Виталик… Красив, ничего не скажешь, глаза синие, и шапка-ушанка ему идет.

Подошла к нему. Он обернулся, вынул руки из карманов пальто.

— Вот хорошо, а то я думал, ты позабыла…

— Как видишь, помню…

Они перешли на другую сторону. Она споткнулась, и Виталик взял ее под руку Она с радостью ощутила тепло его руки. Интересно, заметил ли он, что у нее другая прическа? Она расстегнула воротник, чтобы открыть белую вставку. Белый цвет ей к лицу, он это всегда говорил.

— Разговор у меня короткий, — сказал Виталик. Улыбнулся, блеснули ровные зубы.

Лера кивнула. Сперва надо молчать, выслушать все, что он скажет, хотя так хотелось бы от всей души признаться, сказать просто: «Как же я по тебе соскучилась…»

Виталик высвободил руку, вынул пачку сигарет из кармана, закурил.

— Вот что, Лера, сколько же так будет?

Она вопросительно взглянула на него.

— Нам надо развестись, — сказал Виталик. — Надеюсь, и ты согласна?

Ей почудилось, что она ослышалась. Не может такого быть! Это он не ей сказал, совсем не ей…

— Конечно, я пока не собираюсь жениться, но всю жизнь не проживу один, — продолжал Виталик. — И ты, наверно, тоже, надо полагать, не задержишься, выйдешь замуж. Правда?

— Да, конечно, — ответила Лера.

С удивлением поняла: голос ее звучит спокойно, совершенно спокойно.

Он неподдельно обрадовался. Должно быть, не ожидал, что она окажется сговорчивой.

— Вот и чудесно. Значит, я подам на развод…

— Хорошо, — сказала Лера.

— Это все будет скоро. Впрочем, я сразу же дам тебе знать…

Лера застегнула воротник пальто.

— Ладно. Ну, привет.

— Привет, — сказал он и протянул ей руку.

Она заставила себя пожать его руку. Потом повернулась, быстро зашагала обратно.

Она шла, не разбирая дороги. Улицы, переулки, какой-то парк, весь заснеженный, с толстыми от снега деревьями. По мостовой, покачиваясь, едет троллейбус. Смешной троллейбус, похож на слона. Этакий голубой слон. А окошки в нем уже замерзли. А что, если сесть в троллейбус, поехать куда-нибудь, куда повезет, до конца… Лера вошла в троллейбус.

— Следующая — «Драматический театр», — сказал водитель в микрофон.

Драматический театр… Там они познакомились. Он сам подошел, синяя рубашка и глаза синие. Сразу же стал ее на «ты» звать.

На ком он женится? Будет ли новая жена ладить с его матерью? Будет, как же не будет! Не все же такие колючие, как она.

Маша говорит: «Ну и характерец же у тебя!»

Но ведь всяких любят! У другой характер куда хуже, чем у нее, Леры, а муж ей пятки лижет и во всем подчиняется…

— Конечная остановка… — сказал водитель.

Лера вышла из троллейбуса. Окраина города. Она еще ни разу не была здесь. Уже упали ранние зимние сумерки, снег казался голубоватым, очень твердым на глаз, словно сахар. В такую погоду хорошо дома. Когда теплый, уютный дом и кругом добрые лица, а за окном пусть мороз, метель, ветер…

Надо идти домой. Домой? Да, к себе, в общежитие.

Дома была одна только Валя. Сидела на своей кровати, читала какое-то письмо. Мгновенно вскочила с кровати.

— Лера, ну, как? Все хорошо?

— Да, — ответила Лера. — Порядок.

— Прощения просил?

Лера кивнула, медленно сняла с себя пальто, отряхнула снежинки, повесила пальто на вешалку возле двери.

Валя сунула письмо обратно в конверт.

— Не врешь, честное слово?

— С чего это я врать буду?

— А вставочка понравилась?

— Понравилась.

— Я же говорила, она тебе очень идет.

— Мне все идет, — сказала Лера.

Что-то в ее голосе насторожило Валю. Она пристально посмотрела на. Перу.

— Лера, скажи правду, все хорошо?

— Все хорошо, — с досадой ответила Лера.

— А почему глаза у тебя такие?

— Какие?

— Не знаю. Странные, не такие, как всегда.

— Это тебе кажется, — сухо сказала Лера. Сняла вставочку, аккуратно свернула и отдала Вале. — Спасибо, очень красивая вставочка. — Потом села на свою кровать, опустила голову. — Ты что, читала письмо?

— Да. Из Москвы.

— Это тот, кто тебе всегда пишет?

— Да.

— Тебе везет…

Валя недовольно нахмурила брови. Однако ничего не ответила. Прислушалась к шагам в коридоре. Подбежала к дверям.

— Ксения Герасимовна, вот хорошо!

— Лера пришла? — спросила Ксения Герасимовна.

— Пришла… По-моему, не в себе, — прошептала Валя.

Ксения Герасимовна взяла ее за руку.

— Знаешь что? Пойди, Валя, погуляй немного…

Закрыла за Валей дверь, подошла к Лере. Села рядом на кровать.

— Что, дочка? Плохо тебе?

Лера кивнула.

— Молчи, не говори ничего, не надо. Положи голову ко мне на плечо, вот сюда, и молчи. И я помолчу. Давай вместе посидим, помолчим, подумаем…

Лера прижалась к теплому плечу. Закрыла глаза.

— Не уходите, — сказала.

— Никуда я не уйду, — сказала Ксения Герасимовна, — я все время с тобой буду.

ЕЩЕ РАЗ ДИМА

Через два дня начинаются весенние каникулы, — сказал отец Диме. — Надо будет нам с тобой обдумать, как бы тебе поинтереснее и получше отдохнуть…

— Последние мои каникулы, — сказал Дима.

— Почему последние? Разве у студентов не бывает весной каникул?

— Кажется, нет. Впрочем, еще неизвестно, стану ли я студентом! Вдруг не поступлю?

— Поступишь! Я до министра дойду…

Дима решительно оборвал отца.

— Ни за что! Даже и не думай никого ни о чем просить…

— Ну, хорошо, хорошо, только не кипятись. А в «Березку» хотел бы поехать?

— В пансионат?

— Да. Я могу достать две путевки на десять дней, тебе и мне.

Дима ничего не ответил.

— Так как же, Дима? Согласен? Там такие места, ты себе даже представить не можешь, необыкновенно красивые!

— Я поеду в Челябинск.

— В какой Челябинск? — удивился отец.

— Есть такой город на Урале.

— А, понимаю. К Вале поедешь?

— Да, к ней.

— Понимаю, — повторил отец.

— Я скучаю по ней, — сказал Дима. — И она скучает. И я у тебя денег не возьму, ни одной копейки. У меня есть свои.

Отец натянуто улыбнулся:

— Свои? Откуда же?

— Я не говорил ни тебе, ни маме. Это был мой секрет. Я после школы разносил «Вечерку». Устроился в нашем почтовом отделении. За два месяца целых восемьдесят рэ тридцать одну копейку заработал.

— Даже тридцать одну копейку.

— Я не говорил тебе и маме.

— Ты что же, боялся нас?

— Нет, не боялся, но вы, наверное, стали бы волноваться, что я переутомляюсь, и зачем мне все это, и времени для уроков не хватит…

— А ты хитрый, сын, — удивленно заметил отец. — Я ведь ни о чем не догадывался.

— Это было совсем нетрудно. От полседьмого до полдевятого разнесу «Вечерку», и все, свободен до завтра.

— А мы думали, что по вечерам на каток ходишь…

Должно быть, против воли голос, отца звучал грустно.

— Пойми, я хотел заработать, чтобы у меня были свои деньги.

— Неужели я бы отказал тебе?

— Конечно, не отказал бы, я знаю, но зачем просить у тебя, когда можно заработать самому? — Дима прижался щекой к щеке отца. — Не сердись, папа. Я завтра еду. У меня уже билет в кармане.

— А где же ты жить будешь?

— У Валиной мамы.

— У нее же нет мамы.

— Ну, у приемной мамы. Валя с ней помирилась. Валя пишет, что мама с радостью примет меня.

Отец помедлил, прежде чем ответить.

— Помнишь, мы с тобой вместе ездили о Литву?

— Помню.

— А как по горам бродили?

— Еще бы!

— И теперь мы бы с тобой хорошо отдохнули о «Березке». Тебе надо хорошенько набраться сил, самая трудная четверть осталась.

— Я решил. Все равно, что бы ты ни говорил, папа… Только не сердись, прошу тебя, я же решил, понимаешь?

Поезд уходил в семь пятнадцать вечера.

— Как только приедешь, сразу же позвони, — сказал отец.

— Или в крайнем случае дай телеграмму, — попросила мама.

— Ничего со мной не случится, — пообещал Дима, — не бойтесь!

— А я не боюсь, — возразил отец.

Мама улыбнулась.

— В первый раз уезжаешь от нас совсем один…

— Мама, мне уже скоро восемнадцать.

— Не так уж скоро…

— Если бы ты мог звонить хотя бы два раза в неделю, — сказал отец.

— Перестань, Гриша, — обернулась к нему мама. — Ты хочешь заставить его с утра бежать на переговорный пункт и сидеть там по нескольку часов, ожидая, пока дадут Москву?..

— Хорошо, хорошо, — с необычной покорностью согласился отец. — Пусть будет по-вашему.

Почему-то в этот миг оба, отец и мать, показались Диме похожими друг на друга. И — словно увидел впервые — постаревшими. Да, как ни горько сознавать это, оба они незаметно постарели…

Дима спрыгнул с подножки, обнял отца, на ходу поцеловал маму, мигом вскочил обратно.

— Осторожно, мальчик! — воскликнул отец.

Дима уезжает без него, один. Что ж, когда-нибудь это неминуемо должно было случиться. Он все понимает, нельзя постоянно опекать мальчика, не спуская с него глаз, нельзя, наконец, бесцеремонно вторгаться в его душу, противясь его любви. Ведь Дима любит впервые в жизни. А первая любовь, как известно, самая сильная… Как сложатся отношения Димы и Вали в дальнейшем? Вдруг вернется обратно начисто отрезвленным, разочаровавшись в своей любви? Только как же он перенесет все это, если так случится? Неровен час, сломается, не выдержит, что тогда? Или нет, не сломается, выдержит? В нем есть какое-то кроткое упрямство. Да, есть. Именно, вот такое, пусть кроткое, но неуступчивое…

Дима все еще стоял на подножке. Потом закричал:

— Папа, мама, всего хорошего!

Вскочил в вагон, замахал ладонью из-за спины проводника.

— Будь здоров, мальчик, — крикнул отец. Побежал вслед за вагоном, не спуская глаз с сына….

Content

Уварова Людмила Захаровна Переменная облачность

Людмила Уварова Переменная облачность

ВАЛЯ

ЛЕРА

ДИМА

ВАРТУИ, ВАЛЯ И ЛЕРА

ЕЩЕ РАЗ ДИМА