Егор Лосев

Багряные скалы

Об авторе

Егор Лосев, израильский русскоязычный писатель. Автор повестей и рассказов, в основном об израильской армии, а также ряда статей и интервью, написанных для российской, канадской и американской русскоязычной периодики.

Лауреат Шестого Фестиваля молодых литераторов Израиля в номинациях – „Проза“ и „Фантастика“. Автор сборника „Резервисты“, выпущенного издательством ЭКСМО в 2007 году.

вместо предисловия

Посвящается безбашенному поколению израильтян, построивших эту замечательную страну.

Тех, кто не боялся идти навстречу неизвестному, по откровенно враждебной земле, тем, кто ставил цели и шел к ним до конца, не считаясь с ценой.

События и люди, описанные в этой повести, реальны. Но все же не стоит требовать документальной точности, это художественное произведение и многое – плод авторской фантазии.

Почти у каждого из реальных героев изменилось что-нибудь одно: имя, фамилия или кличка, лишь несколько остались под своими настоящими именами.

В шестидесятые годы в Израиле пользовалась особой популярностью песня «Красная скала».

"Там за пустыней, за горой,

Есть место, как о том гласит молва,

Откуда не пришел еще живой,

Зовут то место Красная скала…"

Песню эту запретили, чтобы не будоражила воображение. Она не звучала по радио. Не исполнялась на концертах. Бродягой шлялась по дорогам, появлялась на школьных вечеринках, надолго задерживалась в военных лагерях.

Красная скала – это Петра, легендарная столица Набатейского царства, просуществовавшего до начала второго века, когда наместник Сирии Корнелий Пальма по указу императора Траяна превратил "относящуюся к Петре Аравию" в римскую провинцию. Давно исчезли набатеи, номады семитского происхождения, не изменившие арамейской культуре и потому уничтоженные воинственными приверженцами пророка Мухаммеда.

Но остался высеченный в скалах удивительный город, избежавший тлетворного влияния времени, сохранивший дикое, первозданное очарование.

…Меиру было пятнадцать лет, когда кто-то из друзей подбил его на экскурсию в район знаменитых медных рудников Тимны. Броская красота соломоновых столбов произвела впечатление, и Меир не мог оторвать от них глаз. Как вдруг он услышал голос экскурсовода: "То, что вы видите – ничто по сравнению с Петрой".

Позднее Меир записал в своем дневнике: "Что-то дрогнуло во мне, когда я впервые услышал дразнящее, пленительное слово "Петра". Но потом, постепенно, штрих к штриху, образ к образу, стала вырисовываться легенда, настолько призрачная и далекая, что навсегда должна была остаться дивной сказкой – и не более.

Прошло несколько лет. Изменились реалии. Невозможное стало возможным. Тогда и дала о себе знать, как старая рана, давняя мечта. Она ожила во мне, и я не знал покоя до тех пор, пока не решил: пойду, и будь, что будет. И мне сразу стало легче".

В Петру его сопровождала давняя приятельница Рахель Сабураи. Боготворившая Меира, она была готова идти за ним хоть на край света. Впрочем, как и многие другие.

Четыре ночи и три дня длился их отчаянный поход. И они добрались до цели. И шесть часов провели среди варварского великолепия древних дворцов, высеченных в скалах цвета крови, покрытых узорными надписями на мертвом языке.

И вернулись, чудом обойдя посты легионеров, избежав встречи с ненавидящими Израиль бедуинскими кочевниками.

Так Меир Хар-Цион положил начало рыцарской традиции, просуществовавшей в израильской армии многие годы.

Когда Данте проходил по улицам Вероны, то жители города долго провожали его глазами. Им казалось, что они видят на его лице отблеск адского пламени. Приблизительно с таким же чувством смотрели бойцы на Хар-Циона.

Он побывал в Петре и вернулся живым…

И вот начались походы в Петру сначала бойцов сто первого отряда, а затем парашютистов. Это было похоже на повальное безумие, на попытку сумасшедшего художника расписать красками неистово пылающий закат.

Скала-молох требовала все новых и новых жертв. Бойцы – лучшие из лучших – погибали на пути в Петру или при возвращении. Легионеры, знавшие о странном ритуале израильских парашютистов, устраивали засады. Лишь немногим удавалось побывать ТАМ и вернуться. Но зато они сразу как бы вступали в замкнутый, почти кастовый "рыцарский орден". На них смотрели как на титанов, для которых не существует невозможного. Они стали легендой армии, создававшей героический эпос, охвативший все годы существования Израиля.

Меир, терявший товарищей, не раз сожалел, что это он положил начало кровавой традиции.

По следам Хар-Циона, например, отправились двое его бойцов Дмитрий и Дрор…

Владимир Фромер

Май 56-го

Лежит мое сердце на трудном пути,

Где гребень высок, где багряные скалы…

Ю. Визбор

Жук грузно пролетел сквозь решетку на окне. Толстый, похожий на набитую парашютистами «дакоту», он снизился, заложил вираж и перешел в горизонтальный полет. Казалось, вот-вот в боку у жука откроется дверца, и вниз посыплются десантники, раскрывая над собой купола парашютов.

По дуге обогнув камеру, жук со всей дури шмякнулся об железную дверь, закувыркался и рухнул на пол.

Дмитрий, чуть повернув голову, с интересом следил за всеми пертурбациями насекомого. Вспомнилось, что этих жуков в Израиле называют "хомейни".

Тем временем жук захлопнул половинки панциря и приготовился встретить любую опасность. Убедившись в отсутствии оной, жук снова приподнял свою броню, аккуратно сложил крылья и уполз под кровать.

За окном громко затарахтел сверчок.

Дмитрий зевнул и уткнул взгляд в грязноватый потолок. Рифленый отпечаток армейской бутсы чернел на штукатурке прямо над кроватью. Какой-то озверевший от безделья узник, видимо, подбрасывал ботинок снизу, чтобы оставить следы на потолке.

Яркий свет лампы прикрытой "намордником" резал глаза. Дмитрий надвинул на лицо берет и попытался задремать.

Сон не шел.

Мысли в голове тянулись безрадостные и тоскливые.

Саднило простреленное бедро. Где-то под повязкой ныли фаланги безымянного пальца. Несуществующие фаланги. Доктор так и назвал эти странные боли – "фантомными". От пальца остался жалкий огрызок, да и вся пятерня потеряла "товарный вид".

С одной стороны, он добился того, чего хотел. Исполнил мечту. Прикоснулся к запретному. Оказался принятым в касту посвященных. Как Бар-Цион. Салаги в роте будут глядеть на него с восхищением, да и не только салаги. Не один ветеран, поглядев на фотографии, завистливо вздохнет.

Жаль только, что фотографы из них с Двиром оказались никудышные, перемудрили немного со всеми этими "выдержками", "диафрагмами", но это мелочи.

Простреленное бедро и покалеченная рука – ерунда. Да и завтрашний суд не страшен. Батальонное начальство отмажет. У десантников не принято вываливать напоказ грязное белье. Потом, когда он вернется в строй, влепят, конечно, по самое "не горюй", но на суде прикроют.

Он счастливчик, особенно если сравнивать с теми пятью, что рискнули в августе пятьдесят третьего.

Но на душе все равно погано скребли кошки. Как только он забывался в коротком сне, звенел в ушах крик Двира: "Прикрываю! Пошел!". Мерещились команды на арабском, выстрелы. Иногда снилась пустыня, жгучее солнечное марево… красная пыль… обманчиво-сонная змея-цефа шуршала по песку.

Очнулся он от того, что скрипнул стул.

Напротив сидел Узи. Весь какой-то светлый, в чистой форме, только на голове все та же каска с вывороченной наружу дырой, поблескивающей зазубренными краями.

Узи улыбнулся и помахал рукой.

– Ахалян…

– Ты… – удивился Дмитрий. – Как? Откуда?

– Оттуда… – Узи закатил глаза под срез каски, – а то ты не понимаешь?

Слабый свет лился из-за его спины, будто между лопаток Узи прикрутили лампочка.

Дмитрий ошалело потер глаза:

– И как у вас, – он показал глазами в потолок, – там…?

– Да нормально… – пожал плечами Узи, – нас там много… сам знаешь, компания подобралась подходящая…

Он обвел рукой комнату и позади него, словно на фотобумаге под линзой увеличителя, стали проявляться прозрачные, бледные фигуры: …ротный – Саадия, в чистой, но разорванной на груди гимнастерке, пацаны-пограничники из Бейт Нехемии, с жутковатыми от уха до уха ранами на горле. Еще кто-то знакомый, стоящий спиной…

Дмитрий поежился. Берль все так же безмятежно улыбался.

– Тут хорошо… я деда встретил… с детства мечтал… Да и тебя мы ждали… ты ведь почти пришел, а в последний момент сорвался.

– А это кто такой? – холодея, спросил Дмитрий, тыча пальцем в стоявшую к нему спиной призрачную фигуру.

– Как кто? – засмеялся Берль. – Ты чего, не узнаешь?

Стоявший спиной силуэт медленно повернулся…

Дмитрий заорал, подскочил на кровати и проснулся. Стоявший напротив стул был пуст.

Он помотал головой, отгоняя приснившийся кошмар.

Он не виноват. Так уж легли карты… или звезды… или кто-то там на небе распорядился… Да и кто мог подумать, что этот кретин Адам откажется? Хотя, какая теперь разница?

Он утер пот со лба.

За дверью послышались шаги. Ключи зазвенели. Кто-то заглянул в глазок. Потом замок лязгнул, и дверь приоткрылась. В темноте коридора различалась худощавая подтянутая фигура, позади маячил военный полицейский в белой каске.

Дмитрий поднял голову, щурясь от слепящего сияния лампы.

У двери стоял Бар-Цион.

Ротный шагнул вперед на свет. Пыльная куртка-американка без знаков различия, пыльные штаны и грязные ботинки. Наверное, приехал прямо с учений, кажется там сейчас рота.

– Только не долго, – буркнул из коридора полицейский и захлопнул дверь.

Бар-Цион неторопливо оглядел камеру, и угол его губ пополз вверх, обозначая кривую ухмылку.

Вскакивать и приветствовать ротного по уставу Дмитрий не собирался. В роте были не такие отношения. Но он все же уселся на кровати, пристроив поудобней больную ногу.

Бар-Цион невозмутимо покачивался с пятки на носок, изучая Дмитрия цепкими черными глазами.

– Ну, Фридман? – бросил он, наконец. – Как погуляли? Понравилось?

Дмитрий неопределенно шевельнул здоровой рукой. Ротный был не тем человеком, с кем он стал бы вести дружеские беседы.

Бар-Цион, не вынимая рук из карманов, потянулся, подавил зевок и негромко произнес:

– Мне понравилось… правда, давненько это было…

Дмитрий только понимающе кивнул. Еще бы ему не понравилось. Бар-Цион – редкостно везучая сволочь. Он просочился, словно вода между пальцами. Да еще не один, а с девушкой. Причем Рахель была старше его на восемь лет. Интересно, подумал Дмитрий, было у них там что-нибудь…, уж наверняка Меир своего не упустил…

Ротный тем временем прошелся по камере, изучил отпечаток ботинка на потолке и вдруг бросил:

– Скольких из них вы убили?

– Думаю, троих… – ответил Дмитрий, – следопыта… парочку легионеров…

Бар-Цион помолчал, потом шагнул к кровати.

– Тебя ведь уже предупреждали, верно? Завтра скажешь, что выполнял секретное задание. Как обычно: патрули, пути снабжения, опорные пункты. Спросят о подробностях, свали на Двира, он сержант, из вас двоих старший по званию.

– Я понял, – кивнул Дмитрий.

– Молодец. – Ротный снова покачался с пятки на носок, – Ты не расслабляйся. Вернешься, огребешь сполна.

– Есть не расслабляться! – Дмитрий полушутливо вытянулся.

– До завтра, – бросил Бар-Цион и шагнул к двери. Пнул ногой гулкое железо. По ту сторону завозились, зазвенели ключами. Дверь приоткрылась.

Бар-Цион вдруг повернул голову к Дмитрию и подмигнул:

– Добро пожаловать в клуб!

Ротный плечом отодвинул полицейского и вышел в коридор.

Дмитрий снова откинулся на матрац. За окном стихали привычные звуки военного лагеря. Интересно, мелькнуло в голове, сколько солдат дрыхло на этом драном тюфяке… турецких, английских, теперь вот израильских…

Он почему-то вспомнил тот день, когда впервые услышал о Бар-Ционе. Их, совсем еще зеленых солдат НАХАЛ дернули в окопы прямо с сельскохозяйственных работ. Назревало очередное осложнение на границе с Сирией. Соседям не понравились работы по осушению озера Хула и окружающих болот.

Два дня с Голан в Галилею со страшным воем летели "чемоданы". Разрывы шарахали где-то позади, в тылу, откуда бухала в ответ батарея 155 миллиметровых гаубиц.

К вечеру второго дня все стихло. Сирийцы успокоились. Наутро Голанские высоты снова превратились в пасторальные холмы. Внизу, в долине камикадзе-кибуцники вывели в поля свои обшитые листами брони трактора и принялись наверстывать упущенное.

Пехота загорала в траншеях. Солдаты курили, травили байки, резались в карты и в шешбеш, гадали, когда их отпустят по домам. К полудню над позициями повисло невидимое напряжение. Забегали и засуетились офицеры. У штабного блиндажа блеснуло на солнце зеркало, кто-то торопливо брился. В тупиковом ответвлении траншеи, служившей полевым сортиром, мелькали лопаты, устраняя источник "благоухания".

– Зуб даю, – Адам ткнул Дмитрия локтем в бок, – начальство едет. Ради кого-то другого хрен бы стали дерьмо присыпать.

Никто с этим утверждением не спорил, но увидеть самого начальника генерального штаба они как-то не ожидали.

Даян неторопливо шел по обратному склону холма, скрытый от глаз сирийцев каменистым гребнем. Он что-то оживленно обсуждал с сопровождающими его офицерами. Единственный глаз живо поблескивал под козырьком фуражки.

Молодые солдаты с интересом пялились на генерала. И только взводный, сержант Арье Гнлад, в оригинале грузинский еврей Георгий Гатиашвили, а для близких друзей просто Гоша, сидел на снарядном ящике и невозмутимо стругал ножом ветку оливы.

Когда Даян и сопровождающие офицеры скрылись в штабном блиндаже и солдаты начали расходиться, Гоша ухмыльнулся и проворчал:

– А ведь Бар-Цион когда-то обломал Даяна, да еще и при всем начальстве…

К сержанту молодые солдаты относились с уважением. Арье, то бишь, Гоша, был человеком бывалым, всегда имеющим в запасе какую-нибудь интересную историю. А тот факт, что сержанту довелось послужить в подразделении 101 под командованием людей вроде Арика Шарона, превращал его в глазах "молодых" в существо если не божественное, то, безусловно приближенное к Олимпу.

Вокруг сержанта сразу же образовался кружок слушателей.

Тот сунул нож в ножны и продолжил:

– Случилось это внизу, у моста Дочерей Яакова. Года полтора назад. Даян тоже на позиции приехал. Шлялся по траншеям, а рядом с нами остановился. И вдруг увидел орла в небе. Орел нарезал круги прямо над нами, красиво так… охотился, наверное. Ну и Даян решил поохотиться. Взял у меня "чешку", вскинул вверх.

Сержант поднял взгляд на слушателей и оглядел их внимательными карими глазами.

– И чего? – не выдержал кто-то.

– Ничего, – ухмыльнулся сержант, – Бар-Цион стоял рядом со мной, и вдруг шагнул вперед, винтовку Даяна за ствол сцапал и вниз опустил.

У Даяна единственный глаз чуть не выпал, а Бар-Цион ему, мол, не так уж много орлов в нашей стране…

Ну, Даян, как рявкнет: Фамилия!?!!!

Бар-Цион вытянулся и спокойно ему отвечает: Меир Бар-Цион.

Тут Даян сообразил, что если при всех ему всыплет, окажется в дурацком положении, ну и бросил только, мол, ты прав Бар-Цион. Вернул мне винтарь и пошел дальше.

Парни заулыбались, восхищенно зацокали языками.

На закате они с Адамом стояли на посту. Обсудили поступок Бар-Циона, сошлись во мнениях по поводу того, что у них духу бы не хватило у самого Даяна из рук винтовку хватать.

Далеко внизу, подсвеченный багровым светом заката, чернел мост Дочерей Якова. Точнее то, что от него осталось.

На вопрос Дмитрия о названии моста Адам только пожал плечами. Он хоть и "сабра", но про мост слышал лишь, что в сорок шестом бойцы ПААЬМАХа рванули его вместе с остальными в Ночь Мостов.

Когда-то мост был красивым каменным сооружением, но прошедшие века его сильно потрепали, центральный пролет обрушился. Потом на старые опоры уложили новые стальные балки с деревянными перекрытиями. Затем мост взорвали. То, что осталось от балок и настила бесполезно ржавело на противоположном сирийском берегу.

Дмитрию нравилось копаться в истории, узнавать о тех местах, где побывал. В этом Эрец Исраэль сильно отличался от Советского Союза. Истории последних столетий здесь как бы и не существовало, стоило чуть копнуть, и ты сразу проваливался, словно в колодец, в глубину веков и эпох. Крестоносцы, персы, византийцы, римляне, иудеи, финикийцы, набатеи. Все переплеталось словно клубок ниток, при распутывании которого у Дмитрия всегда сладко ныло под ложечкой.

Название моста заинтриговало Дмитрия, да и заняться на посту все равно было нечем. С полчаса поломав голову они пришли к выводу, что без Торы здесь не обошлось. Адам даже вспомнил, что у Иакова вроде была дочь, но только одна. Проходивший мимо религиозный солдатик-связист факт подтвердил, вот только понесло солдатика, как на проповеди.

Дмитрий вообще-то был не против послушать. Когда учился в школе в Кфар Сабе, слишком плохо знал иврит, чтобы понимать уроки Торы, а позднее в кибуце Пятикнижие уже никто не вспоминал.

Адам же, послушав об изнасиловании дочери Иакова Дины и печальной участи жителей Шхема, начал откровенно зевать. А минут через десять он невзначай подошел к полевому телефону, покрутил ручку, подул в трубку, растеряно развел руками и сообщил солдатику, что связи нет.

Тот фазу подхватился, и, попрощавшись, пополз из траншеи проверять провод. Адам тихонько воткнул отключенный провод обратно в телефон и пробормотал, что трындеть, мол, не мешки ворочать.

История с названием моста так и осталась без ответа.

Жук выбрался из-под койки, расправил крылья, немного погонял их на холостом ходу будто прогревал моторы, а затем взмыл в воздух. Пролетая мимо висящей на спинке стула парадной формы, он замедлил ход, словно изучая нашивки, но крылатый значок парашютиста его не заинтересовал, и жук плавно, с достоинством умчался в ночную тьму.

Сон не приходил.

Он подумал о матери. Она ведь до сих пор ничего не знает. Да и не поймет наверняка. Отец, тот понял бы. Подумаешь – самоволка. Сам-то он отслужил от звонка до звонка, с сорок второго и по самый их отъезд, в пятидесятом. Война, потом служба в Германии, в Польше. Три ранения. Эх, батя, батя… как же так получилось…

Остаток ночи он пролежал без сна, пялясь в потолок. Даже мысли все куда-то делись. В голове было пусто.

Когда за окном посветлело, он встал, умылся. Военный полицейский принес ведро теплой воды, бритву и зеркало. Пока Дмитрий брился, он стоял рядом. Это был молодой улыбчивый парень, совсем не похожий на дежурившего ночью.

– Не боись, не зарежусь… – мрачно буркнул Дмитрий.

– Дык… инструкция… – парень улыбнулся, показав белоснежные зубы.

– В задницу твою инструкцию, – проворчал Дмитрий, – отвали, мешаешь.

Полицейский снова улыбнулся и отодвинулся к двери.

Побрившись, Дмитрий надел парадную форму, повязал галстук, одернул китель, тщательно натянул берет.

Сел на кровать, вытянув больную ногу.

Через четверть часа в дверях лязгнул замок, тот же полицейский заглянул и сделал приглашающий жест:

– Машина подана.

Грузовичок-"командкар" мирно тарахтел мотором. Его подсадили, втянули в кузов под брезентовый тент. Двое конвойных сели по бокам.

Ехали не долго. Командкар остановился у большого блочного барака с часовыми у дверей. Чуть в стороне курила кучка офицеров. Он узнал мощную фигуру комбата и худощавую жилистую – ротного.

Его провели в зал, посадили за барьером между двумя полицейскими.

Вскоре снаружи послышалась возня, крики. Дверь распахнулась, на мгновение мелькнул взъерошенный человек в капитанских погонах. На его плечах повисли двое полицейских, но он все равно отчаянно ломился в зал. Перекошенное гримасой лицо казалось белее, чем оштукатуренная стена.

– Пустите меня! – выкрикнул он.

На помощь полицейским подоспели еще двое. Совместными усилиями они выставили нарушителя спокойствия.

– Мой брат! – донеслось из-за дверей.

Дмитрий уныло свесил голову. Он узнал капитана, это был брат Двира. Ему-то чего здесь понадобилось? Он же все ему рассказал, еще тогда в госпитале…

Судьи, обвинитель и защитник расселись по местам. Скамейку первого ряда заняли его командиры: комбриг Арик Шарон, собственной персоной, командир батальона Давиди и ротный Бар-Цион.

Майор с эмблемой прокуратуры на шевроне, помещавшийся слева от судьи, поднялся на ноги и крикнул:

– Встать! Суд идет!

Апрель 56-го

О, Набатея, ушедшая в небытиё,

Камни поют, – ударяясь о гулкие стены.

Вспомню во сне я лиловое небо твоё

В дальнем краю, где снега и дожди неизменны.

А. Городницкий

Грузовик, взревывая двигателем полз по серпантину вниз, к Араве. Одной рукой Дмитрий цеплялся за борт, другой придерживал винтовку, а ногами прижимал рюкзаки и канистру с водой.

Поскрипывал ржавый кузов, в воздухе висел запах горячей резины и асфальта.

А вокруг… вокруг расстилался такой пейзаж, что захватывало дух. И хотя Дмитрий уже бывал здесь, восхищение переполняло его. Узкая дорога вилась по краю скалы. За обочиной, где-то там, на дне пропасти:, раскинулась во всей своей весенней красе ее Величество пустыня.

Насколько хватало глаз, лежало желто-коричневое пространство, изрезанное руслами пересохших рек, вспученное холмами и взгорками, обсыпанное, словно приправой, шариками верблюжьих колючек. Низкорослые редкие деревья с приплюснутыми кронами зеленели, призывая отдохнуть в тени. Воздух прозрачный и чистый пьянил как вино.

Грузовик парил над пустыней на одной высоте с птицами.

Неохотно, поскрипывая железом, машина поплыла вниз.

Дмитрий в душе порадовался, что полез в кузов на жесткие доски. Сейчас он мог вдоволь напиться всей этой прелести, не размениваясь на разговоры.

Когда они, наконец, спустились на равнину, грузовик сполз на обочину и встал. Водительская дверь открылась, и на асфальт выпрыгнул длинный нескладный сержант Рафи Медина.

Он потер спину, медленно распрямился, сощурился на солнце и объявил:

– Привал! Можно оправиться и закурить.

Дмитрий поднялся, разминая затекшие ноги. Постоял немного, переминаясь, и рывком перебросил тело через борт.

Приземлился он нос к носу с Двиром, вылезшим из кабины.

– Живой? – поинтересовался тот.

– Все путем… – успокоил Дмитрий, расстегивая ширинку. Они отошли к краю обочины, где уже журчал струей Медина.

Раскалившаяся за день пыль жадно впитывала влагу. Облегчившись, они еще немного попрыгали, размялись и снова полезли в машину. Место в кабине Дмитрию никто не предложил, да он бы и сам не согласился. В кузове куда красивее.

Вообще-то Двир мог бы поменяться, но это не в его характере.

Дмитрий уселся поудобней, уперся ногами и уставился на бегущие по небу облака.

Мелкая белесая рябь покрывала небо, словно поверхность моря, под легким бризом. Надвигался хамсин.

Парни в кабине над чем-то ржали, заглушаемые ревом двигателя. Пустыня монотонно неслась за горизонт. Однообразная и в то же время многоликая. То мелкий песок и пыль образовывали волны, то открывалась взгляду окруженная скалами расселина, на дне которой зеленели тамариски.

Он подумал о Двире. Никогда не поверил бы, что тот захочет присоединиться. Двир всегда был таким… как бы объяснить… не то, что бы правильным… положительным что ли. Двир никогда не сомневался, и если выбирал путь, то следовал по нему до конца. И ведь почти никогда не ошибался, сукин сын.

Он родился в Палестине и принадлежал к той особой породе зазнавшихся сабр, презирающих репатриантов и считающих, что они всем обязаны им, коренным палестинцам.

Впервые они встретились в учебном лагере бригады НАХАЛь. В палатке шумел сформированный всего лишь утром взвод. Парни знакомились, трепались, травили анекдоты.

Дмитрий валялся на койке в темном углу, приглядывался к новым сослуживцам, подсознательно выискивая "славян".

В палатке кипел водоворот культур и наций. Здесь были выходцы со всех концов света: тихие, молчаливые восточно-европейцы, по которым страшным катком прошла Вторая мировая, шумные и независимые сабры – потомки первых репатриантов из России и Германии, диковатые йеменцы и иракцы, многие из которых впервые увидели электрическую лампочку здесь, в Израиле.

Сабры Дмитрия раздражали. Не все, конечно, были среди них и нормальные ребята вроде Адама, с которым они как-то моментально сдружились. Но часто попадались кактусы, как Двир.

В его манере держаться было нечто особенное. Уверенность в себе, неуловимое вызывающее высокомерие. Высокая, крепкая фигура, открытое лицо, густые черные волосы. Широко расставленные глаза. Упрямый рот.

Дмитрию нравилось классифицировать людей, находить в них общие черты и раскладывать по группам. Таких как Двир во взводе набралось человека четыре. Похожих манерами и поведением. Именно такие, словно сошедшие с одного конвейера, ассоциировались у Дмитрия с названием "сабры".

Двир, сидя на койке, о чем-то спорил с Саней, тихим пареньком родом из Западной Белоруссии.

Дмитрий почти не прислушивался, но одна долетевшая до ушей фраза вздернула так, словно кто-то плеснул за ворот ведро ледяной воды, – … да ладно, – говорил Двир, презрительно морщась, – вы там, в Европе шли, как скотина на убой. Если бы наши родители не победили здесь, и не основали Израиль, еще неизвестно, что бы с вами сталось.

Санек резонно возразил, что его отец воевал в дивизии имени Костюшко, и благодаря ему и миллионам других солдат, разбивших Гитлера, стало возможным создание Израиля.

– "Костюшко-Шмастюшко" – презрительно бросил Двир, – все это ерунда: мои братья воевали в Европе в Еврейской бригаде, вот где была настоящая война. Если бы не они, хрен бы вы сидели сейчас здесь в палатке и травили анекдоты.

Ну почему с сабрами каждый раз повторялась одна и та же история? Снова и снова Дмитрию приходилось слышать: "как скотина на убой". Он мучительно переживал, лез в бесполезные споры, ощущая себя Дон Кихотом, бросающимся на ветряные мельницы.

Почему именно себя местные считали победителями, спасителями остатков европейского еврейства? Они ничего не знали, да и не хотели знать ни о Сталинграде, ни о Ленинграде, ни о Курской дуге. Восточный фронт будто и не существовал вовсе.

Реплика Двира и Саню задела до слез. Он покраснел, сжал кулаки, соображая как бы ответить.

Дмитрий подошел и хлопнул его по плечу.

– Если бы не русские, – медленно и веско произнес он, глядя Двиру в глаза, – угробившие миллионы немцев и, в конце концов, дошедшие до Берлина. – Если бы не Красная армия, – повторил он, – в которой воевали и евреи из России, Польши и других стран, вы бы здесь существовали в виде дымного облака над каким-нибудь местным Освенцимом.

Наверное, он не должен был так говорить, у многих солдат во взводе родители выжили в концентрационных лагерях, потеряв там большую часть близких, но сдержаться Дмитрий не мог. Обида жгла его изнутри каленым железом.

В палатке повисла мертвая тишина. Враждебные взгляды ощущались со всех сторон.

– Что ты сказал? – угрожающе проговорил Двир, приподнимаясь.

– Ты все слышал. – Спокойно ответил Дмитрий.

Двир был выше и явно сильнее его, но и Дмитрий знал себе цену, в эвакуации в Казахстане драться приходилось часто. На всякий случай он заранее прикинул, как бы половчее обрушить деревянную подпорку палатки.

Несколько солдат встали позади Двира. Однако и к ним с Саней подошли двое из "славян".

– Успокойтесь… – протянул Адам, в растерянности морща белесые брови.

– Зря ты это сказал… – угрожающе бросил кто-то, наматывая на кулак ремень.

Хриплый голос за спиной с сильным русским акцентом произнес:

– Тут дело принципа, наши отцы всю войну не за печкой отсиживались…

Двир продолжал жечь Дмитрия взглядом так яростно, что тот начал подумывать, не ударить ли первым.

– Строиться!!! – заорал снаружи сержант, – Выходи строиться!!!

На этом конфликт угас, причем врагами они с Двир ом не стали. Даже, наоборот, между ними возникло что-то вроде взаимной симпатии.

Грузовик тряхнуло на колдобине, Дмитрий открыл глаза. Пустыня все также величественно текла по обе стороны дороги. На востоке вырисовывались окрашенные розовым гребни гор. Солнце висело над ними, словно выбирая место для ночлега.

Стрелки на часах подползали к шести. Он заглянул в кабину. Двир дрых, уткнувшись лбом в панель. Медина курил сигарету.

Дмитрий стукнул в окно, и, подождав пока сержант оглянется, показал на часы.

Сержант закивал и помахал сложенными щепотью пальцами, мол, еще немного.

Вскоре на обочине показался ржавый и перекошенный, пробитый пулями указатель: "Беер Менуха".

Машина свернула с шоссе и запрыгала по проселку, дребезжа железом. Дмитрий вцепился в борт. Наконец Медина зарулил в узкую ложбину между холмов и заглушил мотор.

Тишина сразу ударила по ушам, навалилась, словно укрыла ватным одеялом.

После долгих часов проведенных в кузове под рев двигателя, Дмитрий подумал, что оглох.

Иврит вообще интересный язык, в чем-то похожий на русский, но одновременно и отличающийся. Дмитрий часто ловил себя на мысли, что для описания чего-либо подходит определенное ивритское слово, а на русском найти подходящий эпитет он затруднялся. Вот и сейчас, слово "тишина", или как говорят на иврите "шекег", совсем не подходило. Ощутив это глубокое, величественное безмолвие Дмитрию на язык само прыгнуло ивритское – "дмама".

Медина со скрипом распахнул дверь, ступил на землю, захрустев гравием. Каждый звук отчетливо разносился в воздухе, будто усиленный динамиками.

Дмитрий спрыгнул в красноватую пыль и огляделся. Склоны холмов подковой загибались вокруг. Он медленно обошел машину. Впереди зеленели два дерева похожих на акации. Между ними в розовом закатном свете белел кусок скалы с привинченным к нему листом железа.

Дмитрий приблизился.

На ржавом исцарапанном металле, стилизованном под свиток, были выбиты буквы:

Путник!

Ты видишь перед собой гряду Красных гор! Ясным днем можно разглядеть отсюда вершину называемую арабами Джабель Арун.

В начале на скале находилась столица идумеев, не позволивших сынам израилевым пройти через свои границы. Позднее столица набатеев проложивших отсюда караванные тропы и "Путь благовоний" к берегам Средиземного моря. Пришли сюда и римляне, направившие караваны по другим, обходным тропам, что привело город к упадку. Последними жителями здесь были византийцы.

Пятерым отправившимся туда и не вернувшимся назад:

15.8.1953

Гила Бен-Акива (Друкер)

Арье Магер

Мириам Мундерер

Эйтан Минц

Яаков Клифельд

Пятеро – любили они путешествовать по стране.

Пятеро – были они солдатами Войны за независимость.

В детстве, в дни Второй мировой войны, каждый поход граничил с опасностью. Но когда они демобилизовались, отдав долг стране, можно было безопасно путешествовать по дорогам Галилеи и южного Негева.

Вы исходили тропы и ущелья этой пустыни, но решили заглянуть чуть дальше…

Дмитрий сдвинул на лоб широкополую армейскую панаму, поскреб в задумчивости затылок. Он много слышал про этих пятерых ребят, но сейчас на него словно дохнуло могильным холодом. А ведь тогда кто-то заметил их и настучал в полицию. Только пока полицейские из Эйлата добрались до Беер Менухи их уже и след простыл. Кто знает… задержись они немного, может, попались бы полиции и остались живы.

Дмитрий в тысячный раз спросил себя, зачем он "решил заглянуть чуть дальше" и в тысячный раз не смог найти ответа.

Он поднял глаза на холм. Обычная, ничем не выделяющаяся возвышенность, каких тысячи разбросаны по Негеву. На вершине кто-то сложил из камней пирамиду высотой с человеческий рост.

Дмитрий медленно побрел вверх. Влез на гребень и уселся на нагретый солнцем камень. Панорама отсюда и впрямь открывалась красивая.

Залитые кроваво-красным светом заката, уходили вдаль холмы, плавно перетекая в горы. Вместо границы тянулся внизу покосившийся местами перерезанный забор с колючкой поверху. Пыльный гриф, вытянув голую шею, что-то клевал на обочине.

Там, где, судя по надписи, находилась вершина Джабель Арун, все тонуло в дымке. Диск закатного солнца плавал по верхнему краю мутной серой мглы, словно мяч по луже.

За спиной зашуршали шаги.

– Что, Фридман, – поинтересовался знакомый голос, – трусишь?

Вот же ершистый народ эти сабры, подумал Дмитрий, ну не могут без подначки.

Он помолчал, помедлил… и вдруг бросился Двиру на грудь, зачастил, запричитал скороговоркой, подпустив в голос фальцета:

– Двир, миленький, я не хочу, я боюсь, давай ты один сходишь, родненький, я тебя здесь подожду, я никуда не уйду, честное слово, я боюсь, мне страшно, не хочу, не буду, не пойду!

– Тьфу, черт! – Двир отпихнул его от себя, – Поверил было, думал ты и вправду зассал… Что ты за человек Фридман, все тебе шутки шутить.

Дык, не понимаешь ты, по-другому, подумал Дмитрий. Промолчал, сел обратно, уставившись вдаль.

Двир пинком пододвинул соседний камень и сел рядом. Медина тоже вскарабкался к ним и уселся прямо на песок. Сунул в зубы сигарету, но передумал. Ткнул ее обратно в пачку и вдохнул полной грудью.

Двир вдруг высвистал мелодию и тихо пропел:

"Там за пустыней, за горой,

Есть место, как о том гласит молва,

Откуда не пришел еще живой,

Зовут то место Красная скала…"

– Один живой все же пришел… – тихо возразил Медина, – точнее два: Бар-Цион и Рахель Бен Хорин.

Он помолчал и добавил:

– А теперь придут еще двое Двир и Дмитрий.

Вот так всегда, печально размышлял Дмитрий, он все это затеял, он разведал дорогу, он добыл карту, а Медина все равно первым назвал Двира. Нет, не стать ему своим среди них…

Солнце скрылось за горизонтом на три четверти. Дмитрий поднялся, закинул на плечо винтовку и сердито буркнул:

– Пошли, скоро стемнеет.

Шурша и оскальзываясь на сыпучем склоне, они вернулись к машине и принялись собираться. Очередной раз проверили каждую мелочь. По две фляги на брата, по пачке галет, мешок сушеных фиников с орехами, фотоаппарат, бинокль, фонарик, компас… Перешнуровали ботинки, нацепили краги. Дмитрий укрепил на рюкзаке моток веревки, проверил компас, глянул на карту, хотя знал ее наизусть. Двир подтянул ремень "узи". Ботинки они обмотали тряпками. Детская хитрость, но легионеров или неопытного следопыта с толку авось собьет.

Темнота обрушилась на них, как ястреб на добычу. Все моментально погрузилось в кромешную тьму. Подсвеченное, огоньком сигареты лицо Медины реяло во мгле, словно маска какого-то бесплотного огненного божка.

Закончив приготовления, вся троица снова вскарабкалась на гребень. Постояли молча, думая каждый о своем.

– Пора, – сказал Дмитрий. Они спустились и направились к забору. Все тот же гриф, завидев их, хрипло каркнул, захлопал крыльями и взлетел.

У самого забора Медина хлопнул их обоих по спинам:

– Удачи, пацаны. Адам с ребятами приедут завтра ночью и будут ждать два дня. Сигнал, как договорились, три выстрела.

– Бывай, Рафи… – попрощался Двир. Дмитрий ограничился рукопожатием.

Две тени бесшумно растворились во тьме. Они отдалились метров на двести, когда взревел позади мотор, свет фар мазнул по холмам. Медина двинул свой агрегат в обратный путь.

«Там за пустыней, за горой, Есть место, как о том гласит молва, Откуда не пришел еще живой…» – шептал Дмитрий, нащупывая в кармане обойму с тремя заранее приготовленными патронами.

Сентябрь 51-го

Учитель истории господин Циммерман напоминал цаплю, вышагивающую по болоту в поисках лягушек. Долговязый, худой и длинноносый он выхаживал перед доской, глядя под ноги, периодически обводя указкой очередное место, на карте.

– Люди всегда селились на берегу моря. Одни поселения разрушались или уничтожались, на их месте возникали другие. Но первыми, пожалуй, на наших берегах обосновались финикийцы. Недавно два израильских археолога, Бен-Дор и Кахане, проводили раскопки на берегу рядом с Герцлией. Там где находятся руины крепости крестоносцев. Они обнаружили развалины большого города, по ним, как по книге, можно прочитать его историю, от создания, до забвения.

Циммерман откашлялся, вытер платком лоб и продолжил.

– Сначала финикийцы построили на берегу порт, назвав его Решев, в честь одного из своих богов. Затем здесь появились греки, изменившие название в честь своего бога Аполлона. Упоминает город и Иосиф Флавий, описывающий эпоху Александра Яная. Судя по найденным остаткам римских домов и богатых вилл, эти господа появились здесь во времена хасмонеев. Во времена Византии город получил новое название – Созуса, археологи пишут, что это был наибольший расцвет города.

Густой душный воздух вдавливался в класс сквозь открытые окна. Кто-то из детей слушал с интересом, кто-то позевывал. А два оболтуса на последней парте, Бузагло и Шапиро, откровенно дремали.

Дмитрий же ловил каждое слово. Если слово попадалось незнакомое, он пихал локтем соседа по парте и закадычного дружка болгарина Миньку, тот растолковывал значение, пользуясь набором из русских и болгарских слов.

– Затем в город пришли персы, а еще позднее арабы принесшие новое название – Арсуф. И наконец, к началу второго тысячелетия нашей эры здесь появились крестоносцы. Захватив город, они в очередной раз сменили его название, на этот раз он стал называться Ар сур.

Поначалу крестоносцам удалось добиться значительных успехов, они захватили и контролировали огромные территории от современного Айвана до берегов Красного моря. А Рене Де Шатильон однажды предпринял поход на Мекку и Медину, и только предательство проводников бедуинов спасло эти святые для мусульман города. Захватили они и Петру, этот потрясающий воображение город, вырубленный в скалах посреди пустыни.

Звонок загрохотал, разгоняя духоту жаркого дня.

– Расскажите про Петру! – потребовали сразу несколько голосов, пробиравшемуся к выходу историку. Но Циммерман только отмахнулся: – Напомните на следующем уроке.

Минька грохнул портфелем об парту и заявил:

– Ты как хочешь, а я смываюсь. Нет у меня больше сил на это мучение.

Последним уроком шел "сефруг", то бишь, литература. Дмитрий мало что понимал из рассказов училки, миниатюрной строгой женщины говорившей на слишком высокопарном для его понимания языке.

– Я тоже сваливаю, – буркнул он Миньке, – есть одно дельце.

Минька ухмыльнулся и хлопнул его по плечу:

– Приходи потом на наше место.

Дмитрий кивнул. Собрав сумку, он вышел из класса, спустился на первый этаж и шагнул во двор, внимательно глядя по сторонам, чтоб не нарваться на литераторшу. Не приведи господь, заметит, занудит до смерти.

Обогнув школу, он оказался у маленькой дощатой пристройки. Обшарпанная дверь была приоткрыта, изнутри тянуло крепким табачным духом, звонко шаркал по металлу напильник.

Дмитрий два раза стукнул в растрескавшиеся доски и толкнул дверь.

Дядя Саша стоял к нему спиной, склонившись над тисками, и что-то мастерил. Из зажатой в зубах трубочки поднимался едкий дымок. Курил дядя Саша какой-то ядреный самосад.

Пристройка была тесно заставлена поломанными партами, стульями и досками, в единственном свободном углу стоял верстак и висели на гвоздиках инструменты. Ну и еще картинка из немецкого журнала под стеклом в рамке.

– А-а-а, протянул хозяин, оглянувшись, – Димон-охламон… опять прогуливаешь?

– Ну, я…, покраснел Дмитрий, – последний урок только… не лезет в меня этот "сефрут".

– Не лезет, значит, не лезет…, – дядя Саша отвернулся от верстака, уселся на стул, пристроив на соседний культю с деревянным протезом.

Выколотив трубку, он сунул ее в карман и уставился на Дмитрия живыми синими глазами.

– Садись, вон там стул целый, рассказывай, как жизнь?

– Да все по-старому… Дмитрий пожал плечами и уселся.

– Как мать? – поинтересовался завхоз.

– Ничего вроде, спасибо. Я пойду, поработаю.

– Вон там твое хозяйство, – дядя Саша ткнул рукой в сторону прислонённой к стене, вспученной и рассохшейся грифельной доски и принялся набивать свою трубочку.

Дмитрий извлек из-за доски ведро, кисть и холщевый мешок, кивнул завхозу:

– Спасибо.

– Валяй, Димон! – Дядя Саша протянул ему крепкую мозолистую ладонь, – Заходи еще, поболтаем.

Дмитрий вышел на притихший школьный двор. Урок уже начался. Подойдя к умывальнику, он плеснул воды в ведро. Клей быстро размок, он тщательно размешал его кистью, потом закинул на плечо мешок и выскользнул со двора.

На пустой улице умывалась, облизывая лапу, кошка. Бездонное небо слепило синевой. Жара стекала вниз на черепичные крыши домиков, на плиты тротуаров.

Первая тумба для объявлений находилась прямо за углом. Дмитрий подошел, щедро мазнул кистью, достал из мешка лист, приложил и разгладил. Шагнул назад, полюбовался. Кривовато, но переклеивать он не стал – много чести.

Объявление извещало обо всех видах ремонтных работ, побелке, покраске и шпаклевке. Обращаться следовало к братьям Леви по адресу: улица Ха-Шарон, угол Ха-Пардес или по телефону.

Платили братья Леви не очень щедро, но и на том спасибо. За обклеенную центральную улицу выходило пол лиры. А за прилегающие улочки и переулки еще половина. Какая никакая, а помощь матери.

Работал Дмитрий на автомате: мазок – прилепил, разгладил. Следующий. Специальные доски или тумбы для афиш и объявлений попадались редко, в основном приходилось клеить на столбы, заборы, кое-где на стены домов.

Работа умственных усилий не требовала, так что, помахивая кистью, Дмитрий размышлял о всяком разном.

Сегодня, например, думал о дяде Саше. За тот год, что они прожили в Кфар Сабе, он сблизился всего-то с тремя людьми: с Минькой, с братом его Борисом, да вот со школьным завхозом.

Дмитрий любил сидеть в подсобке, наблюдать, как тот чинит столы, стулья и всякую другую всячину, поломанную неуемными учениками. На запястье играла, словно живая, хитро наколотая татуировка "Саня". Да и поговорить на родном языке приятно.

Завхоз, как оказалось, к еврейству отношения вообще не имел, если не считать пацанов-дружков среди пяти десятков еврейских семей в родной деревне где-то под Пинском. Отец его был русский, мать белоруска. Жила семья в нищете, батрачили на тех, кто богаче.

За год до войны дядя Саша женился, хотели детей завести, да где там, за душой-то ни гроша. Красную армию встретили приветливо. Во-первых, защита от немца. К тому времени потекли уже через их места беженцы, а с ними и слухи тревожные и страшные.

Ну а во-вторых, советские товарищи бедняков не трогали, наоборот, даже назначали на разные должности. Жить при новой власти чуть стало полегче. Правда, всех, кто с запада от немца бежал, да в деревне осел, увезли куда-то. Из зажиточных тоже кое-кого забрали.

В округе затеяли строительство сразу трех военных аэродромов. Деревенским, кто на стройке подрабатывал, платили неплохо. Дядя Саша тоже пошел. Денег немного скопили. Родили, наконец, ребеночка. Окрестили Михасем. Жизнь налаживалась.

Местные продавали бравым военлетам бимбер, сало. Махали в небо юрким краснозвёздным ястребкам, да грозили исподтишка кулаком на запад, суньтесь-ка, рискните.

И сунулись, будь они неладны. Загрохотало под утро, заполыхало сразу с трех сторон. Зазвенели в хатах окна.

До темноты чадили на разбитых аэродромах черные переломанные остовы. Летчики и обслуга повозились еще денек, покопались на пепелищах, разобрались по своим грузовикам и мотоциклеткам, да потянулись на восток, под полными растерянности и обиды взглядами местных.

Повестку дядя Саша еще до войны получил, аккурат на середину августа, а тут какой уж август. Двинул следом за летчиками в Пинск, в военкомат. Потом долго уходили они на восток, то растворяясь в орущих, мычащих, плачущих толпах беженцев, то вновь собираясь вокруг сопровождающего их старшины, еще не солдаты, но уже не гражданские. Справа и слева ревели танковые моторы, тарахтели мотоциклетки. Вспыхивала и угасала стрельба. Иногда показывались серые силуэты танков, укутанные в клубы пыли.

Где-то в районе Чернигова им, наконец, выдали форму, винтовки и отправили в тыл, в формировавшуюся дивизию.

Потом, уже, выздоравливая после очередного ранения, подвизался он при штабе армии. Писарь знакомый помог, с которым вместе из-под Пинска от немца драпали. Писарь-то рассказал и даже показал на карте, что наступавшую в их секторе группировку немцев задержала Брестская крепость. Тем стоявшим насмерть солдатикам, что в крепости полегли, и были они с писарем, скорее всего, обязаны жизнью. Тогда и поселилась в его вещмешке вырезанная из трофейного журнала фотография непокорных Брестских бастионов.

Всю войну прошел дядя Саша, до сорок пятого. Был танкистом, самоходчиком, водителем. Три ранения. В Восточной Пруссии отвоевался. Накрыли их из минометов. Ему ногу и отчекрыжило повыше колена.

Подлечился, война кончилась, сунулся было домой, а там пепелище. Как по писаному все: враги сожгли родную хату, убили всю его семью…

Уцелевшая в партизанах теща председателя рассказала: мол, немец, как пришел, для начала тех пятьдесят еврейских семей в ближайшей балке из пулеметов покрошил.

А через восемь месяцев и деревню всю спалили к чертям вместе с жителями, мстя за подорванный у моста через Пину эшелон с ранеными.

Старуха нацедила ему стакан мутной самогонки, за упокой душ невинно убиенных, да проводила восвояси.

Идти было некуда, он бесцельно скитался по стране, пропивая, полученные при списании со службы деньги. Страна-то огромная, а дома родного нет. В Ташкенте узнал, что полякам-беженцам в Польшу разрешают репатриироваться.

В душе чернела полная отрешенность и равнодушие. Куда ехать, значения не имело, хоть к черту в пекло. Он и поехал.

Но в Польше не задержался, познакомился с сионистами, и, не задумываясь, двинул дальше, в Палестину. Про национальность никто особо не расспрашивал, в душу не лез, слишком свежими и кровоточащими были в душах у людей оставленные войной раны, чтобы теребить их расспросами. А он при разговоре вставлял словечки на идише, может, потому его и записали, не придираясь. Вообще-то записывались многие: поляки, русские, чехи. Было в этом порыве что-то светлое, дающее надежду. Надежду выбраться из перемолотой войной Европы, где топтались миллионы опаленных войной людей, начать все сначала, в другом незнакомом месте.

Сначала поездами и автобусами их переправили в Италию. А там на пароход. В трюмах – ящики с винтовками и патронами, на палубах – эмигранты.

В армию его загребли сразу по приезду, несмотря на ногу, точнее на ее отсутствие. Опытных инструкторов не хватало, а он танкист с боевым "стажем", хоть и инвалид.

Танков у евреев имелось раз, два и обчелся. Меньше десяти. Пара "Кромвелей", "шерман" и "гочкисы". Числилось все это хозяйство аж в двух бронетанковых ротах. "Кромвели" с "шерманом" в англо-саксонской, а "гочкнсы" в славянской роте. У англосаксов все больше ветераны союзных армий подобрались, а у славян – бывшие красноармейцы, да поляки из дивизии Костюшко.

Гочкисы оказались жуткими постоянно ломающимися колымагами с тонкой клепаной броней и слабым вооружением. Однако каким-то чудом египтян они уделали.

Кончилась война, и опять нужно было как-то устраиваться, искать свое место в жизни. Помог командир взвода на гражданке – учитель географии, устроил к себе в школу завхозом.

Трофейная же журнальная вырезка кочевала вместе с владельцем, сменила вещмешок на фанерный чемодан, потом на вещмешок, другой армии и, в конце концов, уже порядком выцветшая и затертая на сгибах утвердилась на стене подсобки, в чинной рамочке, под стеклом.

Такую вот жизненную историю Дмитрий выпытал у завхоза, заодно и про Брестскую крепость услышал впервые.

Ну и свою историю завхозу поведал, хоть и была она не в пример проще, да и короче.

Про Питер, про Блокаду, про эвакуацию… ну и остальное, про поездку к отцу в Польшу и про то, как отца нашли рядом с расположением части с ножевой раною в сердце. Как выяснило следствие, раскрывшее все довольно быстро, подкараулили советского капитана-танкиста двое бывших АКовцев, когда тот возвращался из города. Выразили, так сказать, протест против присутствия советских войск на польской земле.

Мать, однако, этот удар судьбы с ног не сбил. Получив в части отцовские вещи, отыскала она письмо, которое батя написал на всякий случай, нехитрым шифром, только им с матерью понятным. Через письмо мать и вышла на тех, кто переправлял из Европы в Палестину уцелевших евреев и им сочувствующих.

Так перекочевали они из-под Познани в Кфар-Сабу, где мать устроилась на обувную фабрику. Заказы шли потоком, Болгария заключила с Израилем бартерный договор, по которому поставки обуви оплачивались болгарским луком. Все бы ничего, да только в последнее время начались у матери проблемы со здоровьем, то ли из-за работы в цехе, то ли из-за климата.

Доктор посоветовал переехать куда-нибудь на север, сменить обстановку. Но мать не торопилась. Не получалось подыскать место. Без мужа, да с двумя детьми не очень-то поскачешь.

Дмитрий тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться. Ляпнул клея на телеграфный столб и сунул руку за очередным объявлением. Рассохшийся столб торчал криво, напоминая кладбищенский крест. Здесь заканчивалась улица, а вместе с ней и город. Тянулись вдаль поля, за которыми подрагивали в послеполуденном мареве минареты арабской Джальджулии.

Дмитрий повернулся и зашагал обратно, удовлетворенно поглядывая на обклеенные рекламой братьев Леви столбы.

За два квартала до дома он привычно заглянул в переулок, откуда доносилось размеренное постукивание молотка. В переулке, в тесной деревянной будочке работал сосед Фридманов сапожник Яков.

– Привет Яшка! – поздоровался Дмитрий. Яков был родом из Бухары и по-русски говорил вполне сносно, хоть и с комичным акцентом.

– М-м, – промычал Яшка, сквозь зажатые зубами гвозди.

– Как там наши туфли?

– Погодь… – промычал сосед. Он осторожно воткнул гвоздь в одетый на сапожную "лапу" ботинок. Взял молоток и одним четким ударом вбил гвоздь в подошву. Работал он одной правой рукой. Левая, безжизненная и усохшая висела вдоль тела. В сорок седьмом, охраняя конвой, где-то по дороге в Бен Шемен, Яшку угораздило поймать плечом очередь из "брена". Две пули не причинили особого вреда, одна скользнула, оцарапав кожу, вторая прошла навылет, вырвав кусок мяса, а вот третья понаделала дел. Лрабы, расстрелявшие машину, доставлять Яшку в больницу не торопились, ну да спасибо, что не убили. Начались осложнения, и рука потеряла чувствительность и возможность двигаться.

Будучи по натуре оптимистом, Яшка научился управляться своей одной рукой получше, чем некоторые двумя. Главное, голова цела, приговаривал он.

Покончив с гвоздем, сапожник достал из-под прилавка газетный сверток.

– Спасибо, – поблагодарил Дмитрий.

Яшка что-то промычал в ответ.

Закинув домой рабочий «инвентарь» и, отмыв руки, он побежал на их с Минькой обычное место встречи.

"Место" находилась на крыше старого сарая, сплошь окруженного апельсиновыми и лимонными плантациями. Скат крыши защищал их от послеполуденных солнечных лучей. А еще, отсюда прекрасно просматривался маленький военный лагерь, скрытый среди деревьев.

Лагерь, как лагерь: пара палаток, вышка, барак, несколько автомашин и прицепов. Внимательный наблюдатель отметил бы необычные обтянутые сеткой кузова машин, услышал бы доносящийся изнутри непонятный шум. Да и солдаты, разносящие по прицепам семена и приговаривающие: "гуль… гуль… гуль…" тоже выглядели не совсем обычными.

Это была база войск связи, подразделение воздушной голубиной почты.

Однажды мальчишки набрались смелости, и подошли к забору. Какой-то солдат заговорил с ними и даже принес почтового голубя, показать.

Голубь смахивал на обычного уличного, но поперек крыльев у него темнели две полоски, да еще одна на хвосте. Грудь выдавалась вперед более выпукло. Эти признаки, да еще характерный светлый горбик у основания клюва, выдавали в нем особого голубя, почтаря.

"У него и сил побольше, чем у обычных голубей, – объяснял солдат, – мах крыльев чуть не вдвое сильнее".

Голуби напоминали Дмитрию ту, прошлую, довоенную жизнь. Он хоть и был тогда совсем маленьким, но помнил повальное увлечение ленинградских мальчишек голубями.

Им нравилось сидеть здесь, следить за солдатами, за птицами, лениво трепаться, лопать цитрусовые. Чистить апельсины они ленились, просто резали их на четыре части перочинным ножом, обгрызали корки и швыряли вниз.

Дмитрий влез на крышу, и уселся рядом с товарищем, свесив ноги.

– Ты бы хотел стать археологом? – поинтересовался Минька.

Общались они на жуткой смеси русских и болгарских слов, с редкими вкраплениями иврита, но друг друга вполне понимали.

– Представляешь…, – продолжал Минька, – приезжаешь в какую-нибудь дыру, копаешь, копаешь и вдруг: хлоп, находишь древний город.

– Или копаешь, копаешь и ни хрена не находишь. – Настроение у Дмитрия в тот день оставляло желать лучшего.

– Тоже бывает… – философски согласился Минька, разделывая очередной апельсин.

– Что ж с крепостью делать… – тоскливо протянул Дмитрий, – где ж ее искать?

Крепостями мальчишек заразил историк Циммерман, организовавший школьную экскурсию по разным интересным развалинам.

Дмитрий и Минька сговорились отыскать остатки какого-нибудь замка, никому не известного, а потом рассказать о нем на уроке истории.

Друзья облазили все окрестности их родной Кфар Сабы и соседних поселков, заглянули в арабскую Джальджулию, исходили русло и притоки Яркона, но кроме развалин водяной мельницы, и заброшенных английских ДОТов ничего не нашли.

– Может, Бориса попросим? – предложил Минька помощь старшего брата, – он нас подвезет.

Борис занимался доставкой овощей, товар он развозил на собственном ржавом "шевроле".

– Куда?

Минька уныло пожал плечами.

Минут десять друзья молча жевали. Наконец Минька поднял голову.

– Знаешь… а меня есть идея.

– Ну, валяй. – Дмитрий с интересом посмотрел на приятеля.

– Если англичанам так важно было охранять мосты через Яркон, значит и крестоносцы их в свое время как-то охраняли. Замок не ДОТ, его куда попало не воткнешь. Надо искать где-то там, у истоков реки.

– А что, – поддержал Дмитрий, – В случае чего оттуда можно по реке до Яффы сплыть, да и Циммерман рассказывал про Древний караванный путь на Иерусалим где-то в тех местах. Пряности там и все такое…

– Завтра? – подмигнул Минька.

– Завтра! – Дмитрий согласно хлопнул друга по спине, – Если мать разрешит…

Мать разрешила. Даже снабдила бутербродами в дорогу.

Когда Минька свистнул под окном, Дмитрий уже натягивал ботинки.

Они вышли из города и зашагали на юг в сторону Петах-Тиквы. Достигнув Яркона, двинулись вдоль реки шагая по полям и апельсиновым плантациям, пробираясь сквозь камышовые заросли. Здесь лежали руины водяной мельницы, брошенной арабами в 1948-м, рядом возвышался мавзолей какого-то мусульманского святого.

То и дело попадались насосные станции, подававшие воду на поля. Река здесь дробилась на протоки, разбегающиеся и сливающиеся среди камышей и осоки.

Они миновали баптистский дом сирот: ветхий трехэтажный особняк и маленькую скромную церковь.

Дальше начинались болота, где в прошлые разы мальчишки поворачивали в обратный путь. На юг тянулись посадки эвкалиптов, с помощью которых, как им объяснили в школе, министерство сельского хозяйства пыталось эти самые болота осушить. Где-то за эвкалиптовыми рощами раскинулся Рош Ха Айн: унылые однообразные ряды жестяных и деревянных бараков, заселенных репатриантами из Йемена.

Удача улыбнулась им, когда они устало брели по краю рощи, разглядывая ярко-желтые головки лилий, сплошь покрывающие заболоченные заводи. Впереди, среди деревьев вдруг забелели какие-то постройки.

А когда они подошли ближе, отчетливо увидели выступающие из леска башню и стены.

– Ура!!!! – заорал Минька и побежал вперед. Дмитрий рванул следом.

Крепость оказалась довольно большой, в форме правильного квадрата. Три полуразрушенные башни возвышались по углам, от четвертой башни уцелело лишь массивное основание. Со стены открывался шикарный обзор на всю округу. В отцовский бинокль отчетливо просматривались однообразные бараки Рош Ха Айна, утопающие в океане цитрусовых деревьев домики Петах Тиквы. На востоке карабкались в гору, налезавшие друг на друга постройки арабского села Кфар Касем.

Из ложбины между холмами, южнее Рош Ха Айна, столбом поднимался белый дым, гулко бабахали какие-то то ли взрывы, то ли удары.

– Каменоломня, – предположил Минька, оторвавшись от окуляров.

– Похоже на то, – согласился Дмитрий.

Они облазили крепость и окрестности, обнаружив в роще много интересного. Здесь находился какой-то заброшенный завод с большими бетонными отстойниками. На крыше главного здания торчал неизбежный ДОТ английской постройки.

Рядом с заводом зеленели палатки, обнесенные изгородью из колючей проволоки. Несколько солдат играли в волейбол, натянув вместо сетки веревку.

Мальчишки искупались в заводи и тронулись в обратный путь. Солнце повисло над верхушками эвкалиптов.

На улице у Минькиного дома Борис мыл свой тарантас.

– Чего это у него? – поинтересовался Минька, – На лобовом стекле?

И действительно изнутри на лобовом стекле белела бумажка: буква "бег" в черной рамочке.

– Здорово, орлы! – Борис говорил по-русски чисто, почти без акцента, сказывались военные годы, проведенные в партизанах, с советскими разведчиками.

– Мы замок нашли! – похвастался Минька.

Борис швырнул тряпку в ведро и распрямился.

– Замок, говорите… – он потянулся, так что мышцы забугрились под грязной майкой, – а я завтра утром в Тель-Авив еду, хотите со мной прокатиться?

– Угу, – усмехнулся Минька, – Иерусалим уже посмотрели!

– Тьфу! – Борис выудил из ведра тряпку и принялся тереть облезлый бок "шеви", – подумаешь, влипли, с кем не бывает?

– А это чего за хреновина? – Минька ткнул пальцем в наклейку.

– Это, – буркнул себе в бороду Борис, – экономия бензина. Теперь каждому автомобилю один день в неделю запрещено ездить. Он смачно сплюнул под ноги и тоскливо добавил: – Нам вот, понедельник достался…

Распрощавшись с братьями, Дмитрий зашагал домой.

С Иерусалимом действительно получилось целое приключение. Борису понадобилось зачем-то поехать в те края и мальчишки, сбежав с уроков, присоединились.

Они немного покатались по Иерусалиму, а потом Миньку осенила идея поглазеть на Кнессет.

Сказано-сделано, покрутились на площади Циона, поглядели на невзрачный трехэтажный дом, где заседали парламентарии, на полицейских у дверей, на расфуфыренную публику в кафе "Вена".

А на обратном пути, отъехав от площади всего метров на сто, застряли в пробке. Улицу запрудила толпа. Дмитрий с Минькой влезли на крышу фургона и поняли, что торчат они посреди огромной демонстрации.

Над головами плыли транспаранты и плакаты с непонятными лозунгами:

"Не забудем, не простим!" – прочел Дмитрий на одном из транспарантов.

Минька прочел на другом: "Не забудем Бабий Яр!".

– Чего это они? – поинтересовался Борис у водителя соседней машины, так же застрявшей в сплошном человеческом море.

– Вы что газет не читаете? – спросил тот, перекрикивая рев толпы, – Демонстрация против немецких репараций.

Люди пробивалась к дверям Кнессета, туда, где чернели мундиры полицейских.

В толпе скандировали, орали, вдруг притихали, прислушивались к речи кого-то влезшего на ящик и размахивавшего руками.

В какой-то момент поведение толпы изменилось, крики стали более агрессивны, лица стали злее. У дверей закипела драка, мелькнули полицейские дубинки и палки демонстрантов. Полетели булыжники, зазвенели стекла.

– Влипли… – помрачнел Борис.

Люди рекой текли мимо них. Какой-то важный толстяк в кепке подскочил к Борису и заорал, брызгая слюной:

– Вы чего здесь прячетесь, вам, что дела нет!?

Борис, молча, схватил толстяка лапищей за грудки, притиснул к себе, а потом вдавил в дощатый борт "шевроле", глаза толстяка округлились, но этого Борису показалось недостаточно и он второй лапищей ткнул жертву в подбородок, так что тот стукнулся затылком о доски и кепка свалилась под ноги.

Сделав зверские глаза, Борис для убедительности выждал секунд десять, а потом прошипел:

– Вали отсюда пока кости не переломал! Понял?

Толстяк лихорадочно закивал. Борис ослабил хватку и тот плавно осел на мостовую, нашарил кепку, нетвердо поднялся и втиснулся в толпу.

Им пришлось проторчать в Иерусалиме до поздней ночи, но поездка выдалась познавательной во всех смыслах.

Фридманы снимали одну комнату в двухэтажном доме в конце улицы Ха Шарон. Дом был относительно старый, да и бесчисленные поколения квартиросъемщиков отнюдь не способствовали сохранности.

Дом, как впрочем, и соседний, принадлежал немецкому еврею господину Тристану Шульцу.

Старые Рубинштейны со второго этажа и "Косая" Элишка из однокомнатной помнили Шульца еще с довоенных времен, как улыбчивого пожилого человека, всегда щегольски, с иголочки одетого, фанатично пунктуального, настоящего "йеки".

Однако, Фридманы застали опустившегося неряшливого старика, вечно что-то недовольно брюзжащего. Хотя, в общении с ним все еще ощущалась былая воля и характер.

О причинах столь резкой метаморфозы, Дмитрий узнал от соседей. Сыновья. Оба младших Шульца погибли: один на Русской высоте в Гуш Эцпоне, другой – при штурме Бейт Махсира.

После войны Шульц отошел от дел. На деньги, получаемые от квартиросъемщиков, они с женой доживали безрадостный век в собственной вилле, с красивой круглой террасой, выходящей на цитрусовые плантации.

Раз в месяц Шульц, облачившись в костюм, лично обходил владения, общался с квартирантами и собирал деньги. Жильцы любили домовладельца. При всей своей брюзгливости и напускной строгости, цену за съем он брал вполне божескую, при нужде легко соглашался на отсрочку, а бывало, прощал долг.

Дмитрий открыл калитку и взбежал на крыльцо. Яшкина жена Малка мыла пол. Яростно шлепала тряпка. Струйки грязной воды вытекли в коридор через распахнутую дверь.

Он толкнул дверь, и сразу увидел на вешалке шляпу. Шляпа была мужская, дырчатая, с лентой вокруг тульи. Из комнаты доносились голоса. Дмитрий вошел. За столом сидели мама и старый Шульц. На скатерти стоял чайник, опустевшие чашки, кусочки шоколада в обертке, с которой таращилась пятнистая корова.

Зюня возил под столом деревянную машину.

– Димочка, садись, – мама показал на свободный стул. Дмитрий сел и поздоровался.

– Господин Шульц помог нам, наконец, устроиться в кибуц, – продолжала мама по-русски.

Услышав слово "кибуц" Шульц улыбнулся:

– Кибуц Дан, на севере, там живет мой брат, вам там понравится.

– Спасибо, – поблагодарил Дмитрий.

Шульц грузно поднялся:

– Не стоит благодарности, мы должны помогать друг другу.

Урок истории был последним. Друзья с нетерпением ерзали за партой. Дмитрий уже поделился с товарищем новостью о переезде в кибуц. Минька слегка загрустил, но поразмыслив, пообещал приехать в гости.

Наконец наступило время последнего урока. Историк Циммерман вошел в класс и поздоровался. Минька тут же поднял руку.

О походе отчитывался он, Дмитрий помалкивал, его иврит был еще слабоват для таких публичных выступлений.

Выслушав Миньку, господин Циммерман улыбнулся:

– Вы молодцы, но вынужден вас огорчить, крепость, которую вы посетили, построили турки османы, они называли ее Бинар Баши, видимо от искажённого арабского Пинар Баша – "главный исток". Так что крестоносцы тут не причем.

Дмитрий и Минька загрустили.

Циммерман заложил руки за спину и прошелся вдоль доски, взял указку, завертел в пальцах. Обычно с этого жеста начиналась какая-нибудь интересная история.

"– Так вот, – продолжил историк, – вообще-то исток Яркона всегда играл в истории важную роль. Здесь проходили древние караванные пути из Египта в Сирию. Здесь находился город Афек, упоминающийся в Торе, а позднее, в римско-византийский период на его руинах возник другой город Антипатрис. Из его камней турки и построили крепость. Всю прибрежную равнину, раскинувшуюся перед холмами Самарии, покрывали болота. А в районе Антипатриса оставался сухой и пригодный для продвижения стратегический проход вглубь страны и дальше в Сирию. Кстати, англичане во время Первой мировой войны не решились пересекать эти болота и захватили только побережье. Естественно, проход требовалось охранять…"

Господин Циммерман так увлекся, что налетел на все еще стоявшего у доски Миньку, и удивленно воззрился на него, выныривая из глубины веков.

– Садись на место… – отпустил он Миньку и продолжил – Если бы вы прошли немного на восток, вы наткнулись бы на большую каменоломню.

– Точно! – встрепенулся Дмитрий, вспомнив облако пыли над холмами, мы ее в бинокль видели.

– Если бы вы добрались до туда, непременно обнаружили бы еще одну крепость. Крестоносцы называли ее Мирабель. Хотя укрепления там строили задолго до крестоносцев, это место упоминает еще Иосиф Флавий. Крепость переходила из рук в руки, за господство над важным проходом крестоносцы дрались и с мусульманами и между собой, до тех пор, пока воины Бейбарса не поставили точку в этой истории, утвердив над донжоном зеленое знамя пророка. Война за Независимость так же не обошла ее стороной. Местность вокруг крепости занимали иракские войска, и пальмахникам пришлось потрудиться, выкуривая их.

– А расскажите про Петру! – вдруг попросил Дмитрий, – вы на прошлом уроке обещали!

– Петра… – произнес историк, словно пробуя это слово на вкус, – Петра была столицей Наббатейского царства. Потрясающий город, высеченный в красных скалах. Мне довелось побывать там незадолго до войны, в 38-ом. Петру невозможно описать словами, ее нужно увидеть. Целый город в пустыне, со своими зданиями, храмами, бассейнами, амфитеатром. Система каналов и акведуков накапливала воду, собирая ее в резервуары.

– Но, – историк развел руками, – поговорим о наббатеях в другой раз. А сейчас откройте учебники.

После уроков Дмитрий побрел в подсобку. Больше всего в будущем переезде его расстраивала мысль о расставании с завхозом. У него в подсобке всегда можно было отсидеться, поболтать на русском, спросить совета.

Из-за двери неслось негромкое пение. Завхоз часто подпевал сам себе за работой, причем всегда одну и ту же песню. О русской бригаде бравшей Галицийские поля.

Дмитрий постучал и распахнул дверь.

Из села мы трое вышли,

Трое первых на селе

Дядя Саша чего-то мастерил на верстаке.

И остались в Перемышяе

Двое гнить в сырой земле…

Завхоз допел куплет у оглянулся, – А-а-а… Димон-охламон… как жизнь?

– Спасибо, нормально, а у вас?

– А что у нас? Вы все стулья ломаете, непоседы, а я чиню.

– Мы переезжать собрались, – вздохнул Дмитрий.

Завхоз повернулся и уселся на верстак:

– Да ну? Мать решилась, наконец? И куда?

– Далеко, в кибуц Дан. Это где-то на самом севере.

– Ну, философски пожал плечами завхоз, – чего ж делать, главное чтоб матери получше стало.

– Ну да, – согласился Дмитрий, – но все равно, тоскливо как-то.

– Это ты, брат, брось. Перемены, они всегда к лучшему…, – старый танкист запнулся и добавил, – или почти всегда.

Апрель 56-го

Искры и гром высекает табун на скаку.

Соты гробниц в полыхании жаркого ветра.

Тот на своём ничего не увидел веку,

Кто не бродил у подножия города Петра.

А. Городницкий

Завтрашний хамсин заранее укутал луну в зыбкое многослойное кружево, сквозь которое свет почти не пробивался. Две тени плавно скользили во тьме, соблюдая необходимую дистанцию, дабы по возможности не подвернуться обоим под одну очередь.

Двир шел первым. Дмитрий следом. Рассеянного лунного сияния едва хватало, чтобы различать силуэт напарника.

Карту Дмитрий помнил во всех подробностях, каждую складочку, потертость. Слабым красным карандашом кто-то вычертил на ней маршрут Бар-Циона. Его имя было нацарапано тем же карандашом, арабскими буквами в начале линии, там, где она пересекала границу.

Свой собственный маршрут Дмитрий на карту не наносил, мало ли в чьи руки она попадется. Они с Двир ом вычертили его на отдельном листе кальки.

С картой Фридман носился, как с писаной торбой, прятал ее от жадных чужих глаз, разглядывал только наедине, переписал все арабские слова и названия, перевел их, по одному выспрашивая то тут, то там.

Бар-Цион шел через Вади Муса.

Вади – по-арабски – пересохшее русло реки, наполняющееся в период дождей. Такими вади изрезана вся пустыня и многие из них имеют имена. Идти по ним легче, чем карабкаться по верху, по хребтам. Да и не пройти во многих местах по-другому. Но и опасностей для путников тоже хватает. Вади всегда находится в низине, то есть в тактически невыгодном положении. В сезон дождей почва в руслах рек, лучше сохраняет следы.

Дмитрий долго изучал карту, разговаривал с бедуинами-кочевниками из дружественных племен, пару раз допрашивал задержанных контрабандистов.

Маршрут Бар-Циона ему не нравился, слишком людно стало в Вади Муса, караваны, контрабандисты, легионеры…

Они с Двир ом выбрали другой путь, через Умм Кемер. Глик как-то рассказывал о караванном пути, проходившем через это русло и о колодце в развалинах римского сторожевого поста.

Обратно Бар-Цион и Рахель возвращались самым коротким и прямым путем через вади Абу Хушейба, Дмитрий же рассудил так: если их заметят, то вспомнят предыдущих ходоков и засаду выставят именно там. Так что и обратный маршрут они проложили другой.

Ночная пустынная фауна копошилась вокруг, выли и лаяли шакалы, ухали совы. Двир маячил впереди. Равнина вскоре закончилась, потянулись каменистые овраги, возвышенности, дюны.

Они карабкались по склонам вверх и вниз, помогая друг другу. Воздух становился все прохладнее, но они, взмыленные и разгоряченные, не замечали этого. Наконец выбрались из очередного вади и растянулись на песке, хранившем дневное тепло.

– Привал… – прохрипел Двир отплевываясь.

Сели в тени огромного, с самоходку, валуна. Дмитрий прислонил винтовку к скале, глотнул воды, отдышался.

Впереди простиралась небольшая долина. Сквозь просвет в облаках, луна освещала ровную, как футбольное поле поверхность.

Дмитрий припомнил карту и констатировал:

– Сааль а Тайбе…

Так равнину называли бедуины.

Двир прополоскал рот, сплюнул на землю и кивнул:

– Она…

Вади Умм Кемер начиналось по ту сторону равнины. Треть пути они одолели.

Дмитрий набрал полную грудь прохладного воздуха, но тут Двир саданул его локтем вбок.

Фридман поперхнулся, давя кашель. В тишине отчетливо похрустывали шаги.

Двир положил руку на рукоятку "узи". Дмитрий прижал к губам палец и потянул из ножен штык.

Левая рука нырнула в подсумок и обхватила ребристое тело гранаты.

Шаги приближались, Двир выглянул из-за валуна, затем обернулся к напарнику.

– Верблюд, – выговорил он одними губами.

Приготовив оружие, они вжались в тень. Клацать затвором Дмитрий не стал, в ближнем бою, с "чешкой" много не навоюешь.

"Корабль пустыни" прошагал метрах в пятнадцати от них, беспокойно вертя головой. В тишине негромко позвякивала уздечка.

Верблюд с уздечкой означал две вещи, и обе – нехорошие.

Первая – животное чье-то, и хозяева неподалеку.

Вторая – верблюда рано или поздно будут искать и могут наткнуться на их следы.

Из этих двух вещей проистекала третья: надо уносить ноги, как можно быстрей, то бишь продолжать движение.

Долину они пересекали перебежками, прикрывая друг друга.

Первым со склона вниз скатился Двир, огляделся по сторонам и махнул рукой. Дмитрий полез следом, оступился на покачнувшемся камне, чуть не полетел кубарем. Кое-как устоял, съехал вниз и застал любопытную картину: Двир лежал на земле, что-то внимательно изучая.

Дмитрий наклонился к нему.

На песке темнели в лунном свете отпечатки. Одни побольше, другие поменьше. Следы тянулись по дну вади с запада на восток, как раз по пути.

Двир поднял на него глаза.

– Давно? – шепнул Дмитрий.

– Максимум вечером…

Дмитрий опустился на колени. Внимательно осмотрел отпечатки. Он не мог читать следы так, как следопыты-бедуины, но кое-чему все же научился.

Следы поменьше легкие, неглубокие оставила женщина или ребенок, об обуви он ничего сказать не мог. А вот вторые следы, основательные вдавленные в песок, были мужские, кроме того, подозрительно напоминали израильские военные ботинки, точь в точь как те, что надеты сейчас на ноги самого Дмитрия.

Вот так фокус…

Дмитрий уставился на Двира. Тот только пожал плечами.

Помолчав, Дмитрий решительно дернул головой туда, где скрывалось за поворотом пересохшее русло: продолжать путь. Вскочил на ноги и жестом показал, что теперь пойдет первым.

Двир поднялся, поправил на шее автомат и послушно отступил.

Русло извивалось, словно змея, местами втискивалась в узкую каменную теснину, срывалась вниз с отвесов. Иногда выплескивалось на равнину, где растекалось вширь, но тут же снова сужалось, проваливалось в крутые каменистые каньоны.

Насколько позволял рассеянный лунный свет, он старался не терять из виду почти незаметную цепочку следов.

Интересно, кто бы это мог быть? – размышлял на ходу Дмитрий, – а вдруг ротный с той самой, Рахелью, как там ее… Бен Хорин… решили снова повторить "подвиг", вот будет номер, если они встретятся…

Хотя нет, ротный роста среднего, сложения мальчишеского, а следы тянут на добрый 44–45, да и вдавлены глубоко, значит вес не малый.

Русло снова вырвалось на простор и раскинулось вширь.

Двир, позади, издал тихий предостерегающий посвист. Дмитрий замер на месте и тут же сам уловил почти незаметный растворенный в воздухе запах дыма.

Ночная тьма, посеребренная лунным сиянием, оставалась непроницаемой. Дул легкий ветер с севера. Дальше продвигались медленно, насторожено прислушиваясь.

Пройдя метров двести, разглядели силуэты верблюдов, а за ними и шатры бедуинского табора. Собаки, хвала Аллаху, пока молчали.

Дали крюка, обходя стойбище по широкой дуге.

Снова вернулись в вади и заскользили по песчаному руслу. Загадочные следы все так же тянулись по песку.

Место, где следы выстроились в ряд, он заметил в последний момент и резко остановился. Махнул Двиру, чтоб глядел в оба. Их предшественники стояли рядом друг с дружкой. Носки были сильно вдавлены, значит, наклонившись вперед, что-то разглядывали.

Дмитрий вгляделся повнимательнее, и понял. Русло здесь пересекала другая цепочка следов. Этих было много и все одинаковые: добротные армейские ботинки. Легион… Пустынная стража Глабб-паши… старые знакомцы.

Следы уже различались плохо, оставили их, пожалуй, дня два-три тому назад.

Сзади приблизился Двир. Шумно потянул носом, словно мог услышать, давно растворившуюся в воздухе смесь запахов пота, амуниции, оружейной смазки.

– Легионеры?

Дмитрий кивнул и аккуратно перешагнул через следы. Теперь темп замедлился. Они продвигались осторожно, внимательно глядя по сторонам.

Вади сужалось, втискиваясь между двух отвесных стен. Идеальное место для засады.

Вскоре русло снова расширилось и стало круто забирать на север. Пора было вылезать.

До намеченного места привала оставалось всего ничего. Привал они спланировали в развалинах римского сторожевого поста и наббатейского поселения, в этом месте их маршрут сходился с маршрутом Бар-Циона, но затем они разбегались по разным ущельям.

Только набатеи селились на голом месте, в пустыне, посреди ничего. Место, конечно, не от фонаря выбиралось, а со стратегическим значением, на караванных путях, ведущих в Газу и к другим портам на побережье. Глик много рассказывал о них.

Набатеи рыли колодцы, цистерны-водосборники, поднимали воду на поверхность. Специальными террасами ограждали поля, удерживая землю, не давая ветру разметать все по бескрайним просторам Лравии.

Не было тогда равных набатеям в ирригации. Садами расцветала при них пустыня, на огромном пространстве, от берегов Красного моря и до самой Пальмиры.

Поскольку Дмитрий своими расспросами боялся вызвать подозрения ротного, и так уже в самые печенки влез, об источниках воды справки наводил Двир. Получалось у него классно, легко, ненавязчиво. То разговор в нужное русло направит, то поинтересуется, как бы случайно, ас, в общем. Ему теперь и карты в руки. Двир молча обогнал напарника, глянул на компас и уверено зашагал вперед.

На карте место привала никак не обозначалось, но если верить словам ротного, находилось оно юго-восточнее высоты 1283.

Вскоре забелели под ногами правильной прямоугольной формы камни, остатки фундаментов. Двир уверено шел к невысокому холму.

Обогнув подножье холма, он остановился у квадратной дыры в скале. Прибыли.

Двир кивком показал Дмитрию на вход и оттянул затвор.

Фридман зажал в правой руке штык, в левую взял фонарь. Бесполезную в тесной пещере винтовку он прислонил к скале. Вдохнул, и на выдохе шагнул черноту.

Слабый лунный свет позволял различить небольшую комнату, размером примерно два на два метра, в каждой из трех стен которой чернели низкие ходы. Дмитрий лег на землю у левого лаза и зажег фонарь. Стекло фонаря было залеплено бумагой, оставляя прорезь для узкого луча света.

Когда-то пещера была погребальной. В левом и центральном ответвлении находились глухие комнаты, в стенах которых имелись специальные ниши. Луч фонаря обежал стены, высветив отложенные ящерицами яйца, пыль на полу, обломки крышек, когда-то закрывавших ниши с покойниками.

От покойников, понятное дело, не осталось и воспоминаний. Гробницы давно вскрыли, все представлявшее малейшую ценность унесли, а с останками разобрались целые поколения пустынной фауны.

Убедившись, в том, что обе комнаты пусты, Дмитрий быстро осмотрел колумбарий. Луч фонаря обежал круглое колоколообразное помещение, причудливо заметались тени по стенам, покрытым выемками, где когда-то сидели голуби. В одной из ниш даже обнаружилась плошка с промасленным фитилем.

Отверстие в полу было закрыто большим круглым камнем. Дмитрий поднатужился, откатил его в сторону и глянул в дыру. Внизу играла бликами темная вода.

Двир уже расположился на отдых. Он сидел у входа и грыз галету.

Дмитрий уселся рядом, прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Несмотря на увесистый груз и пройденную в хорошем темпе дистанцию, спина не ныла, плечи не болели.

Он вспомнил свой первый марш-бросок в армии. Новобранцы, навьюченные полной боевой выкладкой: винтовками, касками, обоймами, фляжками выстроились в каре у палаток. В центре на расстеленном брезенте лежало взводное имущество, три двадцатилитровых канистры, ящики с патронами, рация и аккуратно упакованные в брезентовый чехол труба 60 миллиметрового миномета и небольшая опорная плита.

Первое, что пришло в голову: все это хозяйство повезет следом за ротой грузовик.

Но тут позади, кто-то опытный прошептал:

– Миномет, это самая задница, кому он достанется, лучше сразу косите…

Дмитрий растерянно оглядел разложенное под ногами барахло и сообразил: никакого грузовика не будет… Затем поднял глаза на такие же растерянные лица остальных и вдруг, словно на кулак, налетел глазами на насмешливо вызывающий взгляд Двира.

Несколько секунд они жгли друг друга глазами. Явно собиравшийся кликнуть добровольцев, сержант засек их противостояние и замолчал, с любопытством глядя то на одного, то на другого.

Двир сплюнул под ноги, шагнул вперед и ловким движением вскинул на спину канистру:

– Я возьму воду… – сказал он и снова презрительно цыкнул слюной.

И хотя ни один мускул не дрогнул в лице Дмитрия, изнутри его взорвало.

И этот городской еще будет перед ним выпендриваться и героя изображать! Попахал бы разок в поле!

Он ухмыльнулся, глядя прямо в глаза Двиру, и сказал:

– А мне нравится миномет, если никто не возражает, я, пожалуй, возьму… и плиту тоже.

В глазах Двира мелькнула досада, в глазах сержанта – уважение.

Сзади кто-то прошептал:

– Только посмотрите на этого придурка…

Май 52-го

Автобус затормозил, издав протяжный визг. Дмитрий боднул головой стекло и проснулся.

– Кибуц Дан! – крикнул водитель в проход между сидениями, – Приехали!

Дмитрий поднялся, притопнув затекшими ногами. Подал руку матери, помогая сойти. Следом выпрыгнул Зюня, огляделся и тут же картаво прокомментировал:

– Как кгасиво!

Дмитрий полез на крышу отвязывать узлы и чемоданы. Водитель помог спустить багаж на землю, уселся обратно в кабину и махнул рукой, автобус покатил на запад, туда, где желтела гряда галилейских гор.

На дорогу опустилась тишина, вокруг, сколько хватало глаз, тянулись зеленые поля и дикие заросли шелковицы.

Зюня уже потянул спелые черные ягоды в рот и весь перемазался.

От шоссе отходила, прячась среди деревьев, грунтовка.

– Нам туда? – Спросил Дмитрий.

Мать промолчала, раздумывая, в этот момент из-за деревьев выкатился смешной полный человечек в рубашке цвета хаки и выгоревшей панаме. Перед собой человечек катил тачку на дутом резиновом колесе.

Завидев их, толстяк замахал рукой и перебежал шоссе.

– Вы Фридманы? – отдуваясь, поинтересовался он.

Дмитрий кивнул. Человечек стянул панаму, обнажив влажную розовую лысину, учтиво поклонился маме, после чего протянул Дмитрию ладонь.

Ладонь, несмотря на кажущуюся пухлость, оказалось жесткой и мозолистой, а рукопожатие крепким.

– Я Сорин, – представился кибуцник, – из канцелярии. Пойдемте, мы вас ждем.

Они погрузили вещи в тачку, Дмитрий сунулся было помочь, но Сорин энергично отмахнулся и взялся за ручки.

Весь их недолгий путь Сорин трещал без умолку, когда подошли к аккуратному одноэтажному домику с вывеской, они уже знали, что кибуц был основан перед войной выходцами из Румынии, и что он, Сорин, один из них.

Рядом с кибуцем течет река, которая орошает поля, на полях выращивают овощи, фрукты и еще хлопок. Во время Войны за Независимость сирийцы три раза штурмовали кибуц, но все три попытки местные отбили.

Маму и Зюню вселили в отдельную комнату рядом с медпунктом. Вообще-то дети здесь жили отдельно, но Сорин сказал, что Зюня еще мал, и переселять его в "дом детей" нужно постепенно.

Перетаскав все вещи, толстяк повернулся к Дмитрию:

– Ну-с… молодой человек… теперь займемся вашей пропиской.

Они пересекли большую лужайку, прошли мимо столовой, из окон которой доносился аппетитный запах.

Сорин потянул носом, причмокнул и сообщил:

– На обед будет борщ! Знаешь, – повернулся он к Дмитрию, – рецепт борща по-румынски?

Дмитрий пожал плечами.

– Пункт первый – украсть кастрюлю! – Толстяк заразительно захохотал собственной шутке, и Дмитрий тоже улыбнулся.

– А вот и твой новый дом, – Сорин ткнул пальцем-сосиской в длинный барак, выстроенный из массивных каменных блоков.

Распахнув дверь, он пропустил Дмитрия вперед.

Внутри барак напоминал казарму. Длинные ряды кроватей и шкафчиков разделялись листами фанеры. За каждой загородкой помещались две кровати.

Внутри никого не оказалась. Но веселые голоса мальчишек доносились снаружи.

– Наверное, мяч гоняют, – сообщил Сорин, останавливаясь у третьей загородки слева. Половина загородки была явно жилая, мятое одеяло топорщилось на кровати. На тумбочке были навалены тетрадки и учебники. С потолка свисала на нитке модель самолета с голубыми звездами на крыльях.

Правая кровать была аккуратно застелена, а за приоткрытой дверцей шкафчика виднелись пустые полки.

– Ну вот, – Сорин улыбнулся, – с новосельем. Обживайся. Если что понадобится, меня можно всегда найти в канцелярии.

Когда румын ушел, Дмитрий сунул чемодан под кровать, скинул ботинки и растянулся на одеяле. День выдался длинный, полный впечатлений. Голова гудела.

Из-за переезда на новое место Дмитрий не переживал, жаль только пришлось расстаться с Минькой, но здесь наверняка найдутся нормальные ребята. Он зевнул и принялся изучать модель самолета, лениво качавшуюся над кроватью соседа.

Хищный силуэт был знаком с детства – сто девятый "мессер". Только здесь в Израиле он назывался Авия и являлся не слишком удачным гибридом фюзеляжа от "мессершмидта" и двигателя от "хенкеля".

Как-то незаметно Дмитрий задремал.

Когда он проснулся, в бараке было шумно. Галдели за перегородками детские голоса. Взрослый мужской голос что-то строго выговаривал.

Дмитрий сел на кровати и провел руками по заспанному лицу. По коридору кто-то пробежал, стрельнув глазами, тут же шумно затормозил, и задним ходом вернулся, с любопытством уставившись на Дмитрия. Это был белобрысый мальчишка, такого же возраста.

– Новенький, что ли? – заговорил мальчишка, смешно топорща белесые брови.

– Ага, – отозвался Дмитрий.

– Это моя кровать, – он кивнул на противоположную сторону и добавил, – и самолет мой, ты руками лучше не трогай, развалится.

Дмитрий кивнул и протянул руку:

– Дмитрий!

Белобрысый хлопнул его по ладони:

– Адам! Акива предупреждал, что ты приедешь.

– Акива?

– Ну… воспитатель, – белобрысый высунулся в коридор и замахал руками.

По полу загрохотали тяжелые шаги, и в проеме возник высокий крепкий парень в шортах и рубашке защитного цвета, обутый в облезлые солдатские ботинки.

– Проснулся, соня! – Широко улыбнулся парень, – Давай знакомиться. Я Акива!

Дмитрий пожал большую, твердую, как доска ладонь.

За спиной Акивы замелькали любопытные детские лица.

Казалось, воспитатель заполнял собой все свободное пространство загородки от пола до самой болтавшейся на нитке модели. Голос у него тоже соответствовал фигуре, трубный и грохочущий так, что слышно было в каждом закутке барак.

– Дети познакомьтесь, у вас появился новый товарищ, его зовут Дмитрий!

Акива отступил в сторону, давая возможность населению барака познакомиться с новичком.

Ребят было человек сорок пацанов и девчонок.

– Ты что, русский? – поинтересовалась рыжая девочка.

Дмитрий кивнул.

– Русских у нас еще не было, – сообщила рыжая, и начала перечислять, загибая пальцы, – венгры, поляки, чехи…

– … румын навалом, – добавил кто-то, и все засмеялись.

– Адам, – снова загрохотал Акива, – присмотри за своим новым соседом, и завтра в школе тоже.

Вскоре шум и суета начали стихать, дети укладывались. Дмитрий собирался порасспрашивать соседа о новой для него киббуцной жизни. Но Адам плюхнулся в кровать, моментально вырубился и захрапел. Дмитрий лишь успел выяснить, что своей школы в кибуце нет. Учиться старшие дети ходят в соседний кибуц Дафна.

"В общем, пока все хорошо", мысленно подводил Дмитрий итоги первого дня, "Ребята вроде нормальные, Акива этот тоже ничего. Адам что-то говорил про еще одну воспиталку, по имени Талья. Ладно, завтра поглядим, что к чему. А сейчас спать…"

… тягучий вой сирены за окном. Черная тарелка радиоточки на кухне сообщает: Внимание! Воздушная тревога! Воздушная тревога! Голос диктора сменяется быстрыми щелчками метронома.

Дмитрий вскакивает, сует ноги в валенки и бежит в коридор. Мать уже здесь, возится с керосинкой. При дрожащем свете пламени проверяет, документы, карточки. Помогает ему закутать лицо теплым платком.

Единственное уцелевшее стекло, перекрещенное газетными полосами, начинает противно дребезжать. Тяжелый гул доноситься с неба.

– Скорее, Димочка, скорее… – поторапливает мать.

Они бегут вниз, потом по улице за угол. Снег искриться в лунном свете, холодный ночной воздух сразу пробирается в рукава и под платок. Жутковато завывает сирена, где-то вовсю хлопают зенитки.

Вот и бомбоубежище. Уже на лестнице, спиной он чувствует глухой удар, следом толчок в спину и в испуге жмётся к матери…

Гулкий, тяжелый удар чуть не сбросил его с кровати. Толстая кладка стен ощутимо дрогнула. Сыпанула с потолка струйка песка и пыли. За перегородкой кто-то зашелся в испуганном крике. В коридоре мазнул луч света.

Дмитрий ошалело подскочил и сел на постели. Хрена себе, это же сон! Что за новости!?

Он уставился на соседа.

Адам потер кулаками глаза, завозился нащупывая ногами ботинки.

Второй удар гулко ахнул снаружи, стены снова вздрогнули, но уже послабее.

– Обстрел! – Сообразил Дмитрий.

В коридоре загремел голос Акивы:

– Не бойтесь! Скорее все сюда! Не бойтесь, это далеко от нас!

Адам сунул ноги в ботинки и толкнул Дмитрия в плечо:

– Быстрее, в убежище!

Акива стоял в конце коридора, одной рукой придерживая створку люка, в другой руке он сжимал фонарь, подсвечивая под ноги. Дети вперемешку ссыпались вниз по бетонным ступеням.

На улице снова ухнуло.

Кто-то повернул выключатель и из люка полился тусклый желтый свет. Спустившись, Дмитрий огляделся по сторонам. Бетонное убежище было довольно тесной комнатой с низким потолком. В дальнем углу темнел квадрат вентиляционного колодца.

Дети привычно рассаживались вдоль стен. Акива захлопнул люк и повернул ручку.

– Сирийцы обстреливают, – почему-то шепотом пояснил Адам.

– И часто у вас так?

Адам пожал плечами.

– Да уж месяца два прошло с последнего раза… это они тебя так встречают.

Дмитрий с ужасом подумал о матери и о Зюне, как они там?

Больше разрывов не было. Акива вылез наружу, закрыв за собой люк. Все продолжали сидеть, напряженно прислушиваясь. Кто-то из детей помладше всхлипывал.

Дмитрий прислушался к ощущениям. Все чувства обострились. Адреналин кипел в крови. Но страха не было. Было давно забытое ощущение неизбежности и беспомощности, перед летящей с неба смертью.

И все-таки ТАМ было гораздо страшнее. А может просто повзрослел.

Дмитрий с любопытством принялся разглядывать четырех девчонок сидящих у противоположной стены. Давешняя рыжая испуганно стреляла глазами по сторонам. Некрасивая толстуха что-то нервно жевала. Третья, в круглых очках рисовала пальцем по полу. А вот четвертая… четвертая сама с интересом изучала Дмитрия. Он смутился, и опустил взгляд.

Через полчаса люк широко распахнулся и голос воспитателя известил:

– Все в порядке, обстрел кончился, выходите.

Дмитрий украдкой глянул на девчонку напротив. Симпатичная, стройная. Две каштановые косички, вздернутый носик.

Повеселевшая ребятня разбрелась по кроватям. Акива ходил по коридору и что-то успокоительно бубнил.

Дмитрий принялся одеваться, надо было проведать мать и Зюню.

Когда он вернулся, все уже спали. Дмитрий, вытянулся на кровати, закрыл глаза и дал себе команду "отбой".

Завтрак в столовой оказался вполне вкусным. Перед школой Дмитрий еще раз забежал к своим. Затем все дети собрались и неторопливо зашагали в школу. Дорога шла по полям. Две воронки среди желтого моря ржи напоминали о ночном обстреле.

Киббуцная школа оказалась совсем необычной. Ни экзаменов, ни оценок. Полное равенство и братство. Блеск!

Аттестата зрелости, правда, в конце тоже не получали.

Из окна класса открывался вида на всю округу. Адам, прилежно отвечал на вопросы, рассказывая как заправский гид.

На восток тянулись поля, за ними среди деревьев угадывалось русло Дана и белели домики одноименного кибуца. Восточнее Дана вздымались вверх крутые желтые склоны Голанских высот. С расположенных там артиллерийских позиций и прилетели ночные "гостинцы".

– Во-он оттуда… – Адам указал пальцем на плохо различимые земляные валы на одном из склонов.

С севера над кибуцем нависала громада гряды Хермона, начинавшаяся с гор поменьше. Дмитрий внимательно слушал, пока его новый друг перечислял, загибая пальцы: гора Джабель Рос, гора Голубая, гора Груша. На северо-западе тянулся пограничный забор. По ту сторону, простиралась заросшая сухим бурьяном равнина. На самом ее краю прицепились разбросанные в беспорядке домишки сирийской деревни Раджар.

Еще западнее граница круто взбиралась к северу и карабкалась на холм, огибая Метулу.

Больше из окон ничего разглядеть не удалось, но Адам пообещал как-нибудь сводить новенького на крышу и продолжить урок географии.

Размерено потекли дни новой киббуцной жизни.

Мать, правда, расстроилась, узнав о том, что аттестата не будет. Дмитрия это тоже немного напрягло, но больше как-то теоретически, на практике он плохо представлял себя в университете.

На всякий случай Дмитрий поинтересовался у Акивы, как быть, если он захочет учиться дальше.

Акива объяснил, что для продолжения учебы требуется разрешение кибуца. А уж если кибуц решит послать тебя грызть гранит науки, то школьные учителя помогут подготовиться к экзаменам. Ответ Дмитрия удовлетворил и он принялся использовать преимущества киббуцной школы позевывая и мечтая на уроках о чем-то своем. А зачем стараться, если оценок все равно не ставят?

Не тут-то было. Учителя, замечавшие подобный акт саботажа учебного процесса, как один принимались третировать его со всем усердием. Постоянно вызывали к доске, задавали вопросы. Вскоре он и думать забыл о каком-либо раздолбайстве. Приходилось каждый день корпеть над учебниками. Киббуцная школа оказалась гораздо сильнее той, обычной школы в Кфар Сабе, где он учился.

Учитель истории, смешной толстяк в пенсне, по фамилии Фишерберг напоминал фашистских офицеров, из советских фильмов. Узнав, что Дмитрия интересуют замки и крестоносцы, толстяк сообщил, что скоро состоится школьная экскурсия. А уж какой-нибудь замок или крепость он им обязательно покажет…

Школьная экскурсия случилась через два месяца. Где они только не побывали: горы и холмы Галилеи, зеркальная гладь Кинерета, огромное мутное болото Хулы, окруженное лоскутным одеялом полей. Но больше всего подействовали на Дмитрия древние развалины. Ему хотелось ощупать каждый камень, осмотреть каждую постройку или пещеру.

Та рыжая, в первый день поинтересовавшаяся, не русский ли он, как-то незаметно и без спроса взяла над Дмитрием что-то вроде шефства. Звали ее Малка. Ее непрошенная забота иногда раздражала, иногда, наоборот, льстила. Вот и сейчас, пока весь класс упорно карабкался вверх от ручья Кзив к бастионам Монфора, рыжая уже строго выговаривала забравшемуся на обломок крепостной стены Дмитрию.

– Дмитрий! Куда ты так несешься?!

– Эй, поосторожнее там! – вмешался учитель Фишерберг.

Но Дмитрий не слушал. Он карабкался вверх по тропинке завороженный открывающимся зрелищем. Руины замка крестоносцев разворачивались ему навстречу, словно страницы книги. Арка ворот, разрушенные стены, бастионы.

Рыжая проводила его взглядом, капризно прикусив губу.

Иврит он все еще знал слабо, но большую часть рассказов историка понимал, правда, не без помощи Адама.

Теперь ему казалось, будто он ясно видит следы прокатившихся по замку эпох. Всплывали в памяти слова Фишерберга, мерещились в уцелевших проемах, на заросших травой террасах рыцари-тевтоны, тамплиеры, госпитальеры. За уцелевшей кладкой стен покачивались призрачные знамена хитрого Бейбарса – разрушителя городов.

Тропинка выскальзывала из-под арки и змеей вилась вверх на вершину утеса. Дмитрий взбежал по ней, оказавшись на небольшой площадке у контрфорса, подпиравшего стену. Голоса одноклассников шумели внизу.

Дмитрий приложил обе ладони к шершавым каменным блокам стены. Словно электрическим током пронизало все тело. Голова закружилась, камни и зелень замелькали перед глазами. В ушах шумели крики атакующих, бряцали доспехами рыцари на стенах, звенели спущенные тетивы луков, с грохотом оседала стена, подкопанная воинами султана.

Он медленно открыл глаза, пробиваясь обратно, сквозь толщу веков.

– Даже когда воины Бейбарса подкопали стену, – донесся снизу голос Фишерберга, – крестоносцы сопротивлялись столь упорно, что сумели, в конце концов, договориться с султаном и отступили в Акру. Они даже смогли увезти с собой все сокровища и архивы.

Дмитрий спустился по тропе обратно, к остальным детям. Рыжая тут же наградила его подзатыльником и сурово сдвинула бровки.

– … поставьте себя на место крестоносцев, – продолжал историк, – вы целиком зависите от прибывающего из Европы снабжения, значит самое важное – держать в руках порты на побережье. Какой порт ближе всего к нам?

– Акко, – выкрикнул кто-то.

– Правильно, Акко… или, как его тогда называли, Акра, – толстый Фишерберг перевел дух, поправил очки на носу и продолжил: – нам нужно охранять Акко и контролировать все подступы и дороги, ведущие в порт. Одна из важнейших дорог проходила там внизу в долине.

Он указал палкой в складки холмов, где терялась узкая тропинка, вьющаяся среди деревьев.

– А теперь дети, давайте поднимемся в замок.

Апрель 56-го

Теми местами, где деды и прадеды шли,

Общей тропою уйдёшь ты и сам, незаметен,

Если станешь сверкающей солью Земли,

Тёмной скалою, багровым песчаником этим.

А. Городницкий

Двир протянул галету. Дмитрий отрицательно мотнул головой. Прислушался, успокаивая дыхание. Пустыня вокруг жила своей ночной жизнью.

Купол неба мерцал и подмигивал мириадами звезд. Млечный путь, тек, как молочная река. Дмитрия подумал, насколько же ничтожно все, что они тут делают, если смотреть оттуда, из космоса.

Двир дожевал, достал резервные фляги и полез в дверной проем набирать воду.

На луну наползло облако и все вокруг погрузилось в непроглядную тьму.

Вскоре они снова шагали по каменистому склону, спускаясь в очередное ущелье. Внизу темп пришлось снизить. Дно вади было завалено каменными глыбами, Те, что поменьше, размером с футбольный мяч, были самыми опасными. Они шатались под ботинком, соскользнуть с такого и сломать или подвернуть ногу было делом плевым. Попадались и глыбы размером с автомобиль, а то и вовсе с хороший коттедж, их приходилось обходить или перелезать.

Ходьба по ущелью вымотала Дмитрия больше чем вся предыдущая дорога. Смотреть по сторонам и прислушиваться уже не получалось, все внимание уходило под ноги, на проклятые каменюки.

Когда, наконец, они выбрались на ровную каменистую поверхность, Дмитрия можно было выжимать. Где-то позади пыхтел Двир.

Через пятьдесят метров ущелье привело их к развилке.

Вот только на карте никакой развилки не было. Дмитрий точно помнил, никакой развилки.

Хотя карта, это дело такое… гладко было на бумаге, да забыли про овраги…

Стараясь успокоить дыхание, он уселся на песок. Расстегнул карман и бережно извлек карту. Развернул. Лунного света не хватало и он, накрыв фонарик панамой, подсветил.

Двир уже дышал над ухом, заглядывая через плечо.

Никаких развилок…

Единственное объяснение, пришедшее в голову – зимние наводнения. Мощный поток воды, кативший за собой каменные глыбы и мусор, по какой-то причине свернул с привычной дороги, пробив себе новую, словно завоеватель, разбивший пушечными ядрами городскую стену.

Посоветовавшись и исползав все окрестности, выбрали правое ответвление, оно казалось более верным.

Под ногами захлюпало. Луна снова вышла из облаков, пустила призрачные дорожки по лужам вонючей цветущей воды.

При лунном свете шагать стало значительно легче.

Дмитрий подумал о тех, пятерых, погибших где-то здесь в пятьдесят третьем. Интересно, что там у них приключилось?

Бар-Цион как-то рассказал, что всех их расстреляли в упор. А ведь тогда рискнули не простые ребята, он разузнал про них. Все пальмахники, успевшие повоевать и в сорок седьмом и в сорок восьмом.

Гила Бен Лкива командовала отделением разведки в бригаде Харель, даже заработала поощрение за храбрость. Мирьям Мундерер воевала в той же бригаде санитаркой. Мегер служил в бригаде Негев. Клифельд командовал отделением в бригаде Ифтах. Кто там еще… а, Эйтан Минц. Из-за него видимо все и случилось. Этот был рядовым бойцом в бригаде Ифтах.

Однажды на День Независимости в роте устроили что-то вроде пикника. Бар-Цион добыл у бедуинов двух баранов, и вечеринка удалась на славу. К кому-то приехала подруга, кого-то навестили родители. А ротный пол вечера сидел и трепался о чем-то с молодой женщиной. Лицо ее не отличалось красотой, но было живым и симпатичным. Простое белое платье обтягивало стройную фигуру.

– Это и есть Рахель Бен Хорин, – пояснил "Линкор", – с которой он ходил к Красной скале. Все никак наговориться не могут…

– … птенчики… – закончил фразу Гаврош, но, заметив хмурящееся лицо взводного, добавил: – я чо? Я ничо! Чисто платонические у них отношения, сразу видно, можно сказать возвышенн…

Тут Гаврош заткнулся, получив от Ишая увесистую плюху.

Дмитрий уже не слушал трепа парней. Ему хотелось любой ценой расспросить гостью. Причем желательно, без Бар-Циона. Ротный сразу просечет, что к чему.

Но они все говорили и говорили, над чем-то смеялись. Дмитрий извелся ходить кругами.

Наконец Бар-Цион отвалил, а Дмитрий, придумав какой-то предлог, вцепился в гостью клещом и выспросил про Петру все. Все что Рахель помнила. До последнего слова.

Она хорошо знала тех, пятерых. Гила была ее близкой подругой. Видела она и тела, после того как их вернули иорданцы. Эйтан Минтц был нездорового темного цвета. И на ноге рана, смахивавшая на укус цефы. Наверное, после встречи со змеей они решили обратиться за помощью в ближайшую деревню. В Бир-Мадкур. Там их сдали в местный участок. А в полиции просто расстреляли. Рахель расспрашивала бедуинов, кто-то из них рассказал ей, что начальника участка тогда понизили в звании, видать, за самоуправство.

М-да… размышлял на ходу Дмитрий… не повезло ребятам… в общем-то и мы с Двиром вполне реальные кандидаты на такое невезение…

Русло все сужалось. Постепенно превращаясь в узкую, шириной меньше метра, щель. Иногда проход перекрывали застрявшие еще зимой валуны. Приходилось перелезать или проползать под ними.

Вскоре русло привело их к обрыву. Внизу, метрах в пяти просматривалась каменистая поверхность. За зиму падавшая сверху вода и камни успели выдолбить в скале приличное круглое углубление. Луна снова спряталась, а слабого луча фонаря не хватало, чтобы разглядеть маршрут.

Дмитрий принялся разматывать веревку.

– Спущусь, гляну, – сообщил он Двиру.

– Угу, – прилетело из тьмы.

Он обвязался, и встал у края.

Двир закрепил веревку, и буркнул: – Пошел.

Дмитрий перелез через отвес, уперся ногами в скалу, зависнув параллельно земле.

Натянутая веревка немного ослабла, это Двир принялся "травить". Дмитрий сделал шаг вниз. Веревка натянулась, затем снова ослабла. Еще шаг.

Спустившись, Дмитрий отвязался. Луна не показывалась. Он сделал пару шагов вперед и включил фонарь. Луч высветил только пустоту, и парящие пылинки. Что еще за ерунда…

– Ну как там? – прошипел сверху Двир, – Мне спускаться?

– Погоди… – пробормотал Дмитрий и сделал еще шаг вперед. Нога повисла в пустоте.

– Чертовщина какая-то…

Дмитрий осторожно вернул ногу на место, крепче обхватив веревку.

И тут луна выкатилась из облаков и залила все бледным, призрачным светом.

От увиденного Дмитрия продрало холодом по спине, аж ослабели и подогнулись ноги.

Он стоял на самом краю бездны. Дно, залитое мертвенным светом, виднелось внизу, метрах в ста не меньше.

Он судорожно вцепился в веревку и отпрыгнул назад к скале.

– А-а-хренеть! – прокомментировал увиденное Двир.

– Тяни, давай! – рыкнул на него Дмитрий, не своим голосом. Ему до боли захотелось вернуться наверх, в узкий промытый водой коридор.

Веревка дернулась, натягиваясь.

Выбравшись, Дмитрий обессилено плюхнулся на камни, уперев в противоположную стену дрожавшие ноги. Выдохнул.

Двир молчал, разглядывая расстилавшееся внизу ущелье.

– Придется возвращаться, – констатировал он, наконец. – Слишком высоко… метров сто двадцать будет, а то и все сто пятьдесят.

Дмитрий покопался в рюкзаке, и сунул в рот щедрую горсть фиников с орехами. Медленно разжевал, сплевывая косточки, проглотил и запил водой из фляги.

Это ж, какого крюка они дали… метров шестьсот-восемьсот. Плевое расстояние на ровной земле, а тут минут сорок медленного изматывающего подъема.

Он сидел, ощущая, как приливают силы от съеденных сухофруктов.

– Глянь, – Двир ткнул рукой в темноту, – огонек.

Далеко за ущельем с трудом различалась во тьме зеленая точка.

– Минарет, наверное…

– Бир Мадкур где-то в той стороне, а может другая какая деревня.

Двир уже сматывал веревку. Дмитрий поднялся, одел рюкзак.

– Двинули…

Снова узкий скальный коридор, только теперь ведущий вверх.

После развилки тропа спустилась в узкое каменное русло. Через некоторое время стены сомкнулись над головой оставив лишь узкую щель. Проход же напротив начал расширяться. Скоро под ногами захрустела мелкая галька. Дохнуло затхлостью и сыростью. Под ботинками плеснула вода. Косой слабый свет лучом пробивался сверху, пуская блики на черной воде.

Двир посветил вокруг.

Узкий луч фонаря выхватил стены, камни, густо покрытые птичьим пометом, зеленую скверно пахнувшую воду, на поверхности которой плавали перья, помет и голубиные трупики. Впереди чернел проход, перекрытый высоким каменным порогом.

"Гев", так на иврите называются лужи и бассейны со стоячей оставшейся с зимы водой. Они на правильном пути, Бар-Цион рассказывал про целую анфиладу подобных залов-"гевов".

Задрав повыше рюкзаки и оружие, они вошли в воду и побрели к проходу. Метнулась над головой потревоженная птица.

Мерзкая зеленая жижа доходила местами до груди. Перебравшись через порог, они попали в другой похожий зал, где спугнули целую колонию пернатых, испуганно заметавшихся под сводами. Далее русло превратилось в круглый тоннель, дно которого состояло из маленьких и больших воронок, заполненных все той же цветущей водой.

Затем снова потянулись "залы", но уровень воды в них доходил лишь до щиколотки.

Наконец вади вырвалось из каменного плена.

– Сейчас бы кофе… – пошевелил продрогшими плечами Двир.

– Почти пришли, – сообщил Дмитрий, убирая карту в карман. – Мы на финишной прямой.

Они шагали до рассвета. Тропа здесь была довольно ровной и плавно сбегала с перевала вниз. Светало. Силуэты гор выступили из темноты.

На фоне синеющего неба Джабель Арун отчетливо выделялся размерами. А когда первые лучи солнца упали на скалы, те заиграли всеми оттенками багряно-красного. Стало ясно: Красная скала перед ними.

Октябрь 54-го

Долгожданный приказ о переводе в парашютисты пришел в начале осени. Позади осталось много всего: призыв, курс молодого бойца, служба в НАХАЛе, бой с сирийцами.

Вместе с ним в первую роту 890 парашютно-десантного батальона переводили еще восемь человек, остальные жгли собиравших вещи счастливчиков полными черной зависти взглядами.

Пополнение раскидали по взводам, восполнив понесенные недавно потери.

Скучать парашютистам не приходилось. Каждую неделю газеты пестрели заголовками о терактах. Границы страны буквально дымились на всем протяжении. Сирийская артиллерия с Голанских высот расстреливала рыбачьи лодки на Кинерете, словно уток в тире. С востока, из захваченной Иорданией Иудеи и Самарии через прозрачные границы просачивались банды, убивали людей, жгли посевы, расстреливали машины на дорогах. Солдаты Арабского легиона тоже не брезговали участием в подобных «забавах». На юге граница полыхала. Египтяне, оккупировавшие Газу после Войны за Независимость, сформировали там палестинскую дивизию, солдаты которой регулярно наведывались «в гости».

Когда количество погибших достигало критической точки, Старик давал отмашку Даяну, и тот спускал парашютистов с цепи.

Знаменитый 101 отряд к тому времени уже расформировали, бойцов влили в 890-тый парашютно-десантный батальон.

Однако командовал батальоном тот же человек, что вел в бой сто первый – подполковник Арик Шарон.

Парашютисты раз за разом просачивались в тыл противника, взрывая штабы, захватывая пленных, перерезая дороги и наводя панику. Но главной целью являлась, демонстрация возможности появиться в любом месте и в любое время, показать, что никто не застрахован от возмездия.

На какое-то время соседи успокаивались, но затем все начиналось сначала.

Служба в парашютистах сильно отличалась от остальной армии. Для Дмитрия начало вообще оказалось впечатляющим.

Батальон выстроился на плацу Тель Нофа, под хмурым осенним солнцем. Комбат Арик Шарон осмотрел строй и громко произнес.

– Для участия в чемпионате мира по парашютному спорту нам нужны добровольцы. Кто хочет поехать в Москву, выйти из строя!

Ни хрена себе начало… уныло размышлял Дмитрий, Побывать в Москве очень хотелось, но куда ему, он парашюта пока в глаза не видал.

Он покосился на вышедших из строя. Тут были несколько взводных и старослужащих, все опытные вояки.

Двир тоже не постеснялся, шагнул из строя и нарвался.

– Эй, салага! – презрительно пробурчал ему в затылок взводный, если ты такой опытный поучаствуй на кухне в соревнованиях. Парашютист, нашелся.

В строю засмеялись. Двир покраснел, но упрямо остался стоять.

– Рядовой! – повысил голос сержант, – приказываю встать в строй! После построения два внеочередных дежурства по кухне.

Двир понуро шагнул обратно.

Потянулись учебные будни. Базы они почти не видели. Одни маневры и марш-броски. Обычно длились подобные учения неделю. Они проходили огромные расстояния, учились ориентироваться днем и ночью, знакомились с местностью.

Для начала, Бар-Цион гонял их вдоль и поперек по Галилее. Они выучили каждую гору, каждый холм.

В тот период Шарон задумал подобрать Меиру Бар-Циону заместителя, как в любой нормальной роте.

Бар-Цион сам рассказал об этом на одном из привалов у костра, и с обычной кривой усмешкой добавил, мол, пусть попробуют найти.

Однако Шарон нашел, и однажды прямо перед ночным маршем к ним подкатил "виллис", из которого выскочил молодцеватый летеха в отглаженной форме.

История с заместителем закончилась той же ночью и больше не повторялась. Бар-Цион послал летеху во второй взвод с каким-то заданием. Заместитель, плохо знакомый с местностью, заблудился в темноте и пришел к Пкиину. Друзские сторожа открыли стрельбу, летеха получил пулю в руку и чудом унес ноги.

Здесь, в Верхней Галилее у Двира открылся замечательный дар ориентирования на местности. Дмитрий только диву давался, поражаясь, насколько точно его товарищ называл направление или предсказывал, когда они доберутся до контрольной отметки. Ориентироваться в Галилее не сложно, слишком много заметных объектов, однако Двир продолжал удивлять и позднее, когда учения сместились на юг, в пустыню, где один холм похож на другой, как две капли воды.

Легкий ветерок чуть колыхнул тяжелый влажный воздух. Двир зашелестел газетой, затем возмущенно скомкал ее и запустил бумажный ком в Дмитрия. Вскочил с койки, зло сплюнул и вышел из палатки.

Жара стояла такая, что протянуть руку и взять газету представлялось долгим и трудным делом. Хотелось растечься по койке, просочиться сквозь матрац и впитаться в землю, в надежде найти убежище от зноя в глубине недр земных.

Дмитрий скосил глаза на развернувшийся газетный ком.

"Четверо рабочих убиты…" гласил кусок заголовка, остальное Фридман знал и так. Вчера федаины убили четырех рабочих в полях у кибуца Бейт Овед. За последний месяц они просто озверели, через день новые нападения и убийства. А командование не мычит, не телится, парашютисты валяются в палатках и читают газеты.

Дмитрий вздохнул и отвернулся. Территория базы за поднятыми боковинами палатки казалась вымершей, все живое пряталось от послеполуденного зноя. Только со стороны стрельбища доносились признаки жизни: глухо хлопали выстрелы.

Он отвинтил крышку фляги, глотнул невкусной тепловатой воды и прикрыл глаза.

Очнулся от пинка по кровати. Открывать глаза и не хотелось, Дмитрий решил подождать продолжения.

– Подъем, пацаны! – голос принадлежал Узи Берлю, – ротный вызывает.

Дед Берля когда-то участвовал в бою за Тель Хай, вместе с Трумпельдором, Берль жутко гордился героическим дедом и жаждал доказать, что он не хуже. Вот только случая все никак не представлялось.

– Пошли, пошли! – подгонял Узи.

– Опять учения? – лениво спросил Дмитрий, скосив левый глаз.

– Говорят, намечается что-то серьезное, – взволнованно сообщил Берль, – вставай.

– Кто говорит? – вяло поинтересовался Дмитрий.

– Рав серен Шмуати!

– Кто?! – вскинулся, было, Дмитрий, но тут же, сообразил и осел обратно, – А… Шмуати…

"Майор Слухин", или, как говорили в армии, "рав серен Шмуати", являлся аналогом русского "одна баба сказала", только на армейский лад.

Дмитрий отклеился от тюфяка и сел, мокрая от пота гимнастерка облепила спину.

– Давай, давай… – торопил Узи, расталкивая спящих.

– Думаешь, пошлют, наконец, на серьезное дело? – поинтересовался Дмитрий.

– Давно пора… – оскалился Берль, – Может тагмуль? Мицрим, вон, совсем страх потеряли… Ладно, сейчас все узнаем, поторапливайся…

Дмитрий поднялся, подобрал оружие и вышел из палатки.

Под навесом прохаживался ротный, за его спиной кто-то из штабных прикалывал к доске карту. Бойцы рассаживались на земле. Молодые взволнованно перешептывались, ветераны, наоборот, громко шутили.

– Что, Бар-Цион, – весело выкрикнул кто-то, – есть приказ? Идем на Каир?

– Или на Дамаск? – поддержал голос из рядов.

Бар-Цион глянул сквозь шутников, промолчал. Прошелся туда-сюда, почесал щеку.

Ишай, командир взвода Алеф, обвел бойцов глазами и крикнул:

– Все здесь, командир!

Бар-Цион повернулся к карте, взял в руку карандаш. Разговоры и шум сразу стихли.

– У нас есть информация, что со стороны Дир Балута возможно проникновение группы нарушителей. Кто они такие, мы не знаем. Может легионеры, федаины, а может и просто "беженцы-возвращенцы". Наиболее вероятных путей у них два, южнее и севернее высоты Умм Эль Хамам.

Карандаш описал окружность вокруг коричневого пятна Дир Балута и протянулся через синюю линию границы к другим коричневым пятнам, обозначавшим израильские города и кибуцы.

– Целей для них в этом районе много… шоссе, – карандаш подчеркнул красную нитку на карте, – Рош ха Айн, кибуц Нахшоним, кибуц Эйнат, Барекет….

Ваша задача перекрыть обе дороги. Возможно, они выберут другие пути, но ими займутся пограничники. Ваше дело Эль Хамам. Первый взвод перекроет оба склона: южный и северный. Там древние развалины, легко укрыться. Второй взвод будет в резерве на базе пограничников в Афеке, я тоже буду там.

Среди нас есть новички, для них это шанс показать себя в бою. Ну а остальным – присматривать.

Это в общих чертах. Во все подробности вас посвятит Миха. Выход сегодня ночью, в два ноль-ноль.

Ротный засунул руки в карманы и задвинулся в тень штабного барака.

Миха командовал разведвзводом. Невысокий, поджарый со щегольскими усиками на верхней губе, почему-то весь батальон называл его русским словом Картошка. Он родился в Иордании и знал пустыню, как свои пять пальцев.

Картошка поднялся на ноги, отряхнул мятую полевую форму без знаков различия и подошел к карте. Оглядел подчиненных, откашлялся и ткнул пальцем в линию прекращения огня.

– Наша задача перекрыть возможные пути здесь и здесь…

– Наконец-то, – шепнул Берль, – повоюем…

Они выдвинулись ночью, так чтоб к рассвету успеть занять позиции. Сначала на грузовиках до Нахшоним, оттуда пешими к Умм Эль Хамаму.

Дмитрий топал по узкой каменистой тропинке, извивающийся между камней. Впереди в полумраке светлела спина Двира, утыканная винтовочными гранатами, как дикобраз иглами. В затылок хрипло дышал Берль, позвякивая навешанной амуницией.

Тропа вилась, огибала холмы, то взбираясь, то скатываясь вниз. Внезапно выкатившаяся из облаков луна осветила всю муравьиную цепочку взвода растянутую по склону. Первым ковылял проводник, старикан-кибуцник из Эйната, смахивающий на сказочного гнома или лешего: борода по самые глаза, выгоревшая панама, неизменная "чешка" за спиной. За ним шагали ветераны из его, Дмитрия отделения: нескладный Гаврош, коренастый приземистый Линкор перечеркнутый обожаемым MG34.

Герши и Шарабани шли следом. За глухо матерившимся под нос Шарабани топал Адам, потом Двир со своими гранатами в рюкзаке. За ним Дмитрий. Позади, за спиной, пыхтел Берль, хрипела глухо рация, шелестел тихий шепот взводного.

К рассвету они укрепились в развалинах, перекрыв обе тропы. На склоне, когда-то находился поселок или деревня, остатки домов квадратами карабкались к вершине, белел на гребне единственный дом с уцелевшей крышей. Среди его толстенных стен разместился НП Ишая. Ниже, над тропой, как положено, наметили основную позицию, запасную, распределили сектора обстрелов.

Для отдыха командовавший отделением сержант Горелый присмотрел глубокий фундамент, окруженный четырьмя массивными стенами. На дне росло оливковое дерево, покрывавшее тенью все вокруг. Дверной проем и несколько окон позволяли быстро и незаметно рассредоточится по местам.

Дежурная смена наблюдателей залегла в сухой траве, остальные устроились внизу, у стен, в тени оливы. Не хватало только Берля. Но вскоре сверху зашуршала трава, посыпались комки земли и потомок защитников Тель Хая скатился вниз, волоча за собой катушку с проводом.

Он отдышался, извлек из-за спины черную эбонитовую коробку полевого телефона, смотал в катушку лишнее, прикрепил провода. Прижав к уху трубку, Берль покрутил ручку, прислушался, потом ухмыльнулся и ткнул трубку сержанту. Горелый пробурчал несколько слов и вернул трубку.

Бойцы потихоньку обживались. Потянулись долгие часы ожидания.

Дмитрий разглядывал ветеранов. Все они, как на подбор, были колоритнейшими личностями. Опытные вояки, настоящие бойцы, порой вели себя как расшалившиеся школяры. Иногда Дмитрию казалось, будто он не в армии, а на съемках какой-то комедии.

Напротив него прислонился к стене Иоське. Положив на колени винтовку, он смешно, по собачьи, выгрызает мозоль на ладони.

Иоське – иерусалимский Гаврош. Он участвовал в боях за Еврейский квартал в прошлой войне. Берль рассказывал, что про него даже упоминали в одной книге, посвящённой боям в Иерусалиме. Дмитрий, как-то прикинул, если сейчас Иоське около двадцати, как и всем им, значит воевать он начал лет в двенадцать. Худой жилистый быстрый в движениях, с живым румяным лицом, Через всю правую щеку шрам, память о легионерской пуле. Гаврош – отпетый пошляк, и когда кто-то распевает вслух песни или молитвы, он не упустит случая вставить нараспев похабную фразочку, подобрав соответствующую рифму. Голос у него высокий, с типичным иерусалимским акцентом.

Рядом с Гаврошем прислонился к стволу оливы Яки. Маленького роста, но крепкий, мускулистый.

Влюбленный в свой MG-34, как в женщину. Вот и сейчас, что-то перебирает в патронной ленте, проверяет, поправляет. Сам же агрегат стоит наверху, на позиции, заботливо покрытый мешковиной. Из бандуры своей Яки творит чудеса, на стрельбище то цифры на мишени дырками выводит, то буквы. За компактные габариты и огневую мощь, кличка у него "Карманный линкор", для удобства, естественно, укороченная до "Линкора".

В углу похрапывает Буадана. Сын иерусалимского строительного подрядчика. Темпераментный, как дохлая медуза, Буадана оживляется только в бою… ну или если есть шанс с кем-то подраться. Остальное время этот здоровенный "иракец" тихо дрыхнет где-нибудь подальше от командирских глаз. Вроде сын богатого папочки, ходил в хорошую школу, а шпана шпаной. Формально он второй номер у Линкора. На деле же Линкору никто не нужен, ему только ленты подноси, вот Буадана и носит.

Справа от Буаданы ковыряет ножом пол Шарабани, высокий, тощий йеменец. Бормочет под нос ругательства. Он всегда ругается, со своим смешным певучим акцентом. Разговаривает Шарабани оглушительно громким голосом. Его всегда слышно. По-другому он просто не умеет. Каждый раз перед отходом ко сну Шарабани выдает краткую тираду, характеризующую минувший день. Форма может варьироваться, но смысл обычно остается неизменным:

Все сабры – бляди,

Включая репатриантов и арабов…

Покончив с обвинительной частью Шарабани переходит к политинформации и заявляет что-то вроде того, что следующая мировая война начнется в гребаном Китае, после чего наступает очередь «вестей с полей» и обещаний создать кибуц прямо в море или под землей. Завершив монолог, Шарабани бревном валится в постель или в то, что ее заменяет на данный момент, и засыпает.

Главное достоинство Шарабани, кроме умения ругаться – потрясающее чувство местности, он плохо читает карту, но каким-то внутренним чутьем улавливает ландшафт. Без всякого компаса определяет стороны света, всегда знает нужное направление.

Наверху, в выжженной солнцем траве лежат Двир и Герши. Фраза Наполеона о маршальском жезле в ранце каждого солдата, как нельзя лучше подходит к Герши. Даже прогуливаясь с девушкой в парке, он приговаривает: здесь удачная позиция для пулемета, а тут самое место для засады.

Девушки реагируют по-разному. Кто-то пугается и крутит пальцем у виска, другим нравится. Попадаются, однако, и видавшие виды девицы из приграничных мошавов и кибуцев, эти легко поддерживают разговор, высказывая свою точку зрения на сектора ведения огня, расположение пулеметных позиций, и прочую установку минно-проволочных заграждений.

Командиры, естественно, к болтовне Герши не прислушиваются, действуя по собственному разумению, но если что-то идет наперекосяк, он обязательно бормочет под нос: я ведь говорил…

Еще был Адам – дружок Дмитрия по кибуцу, все такой же: белобрысый, спокойный, как и в день их первой встречи в киббуцном общежитии. Вместе призвались они в НАХАЛь, вместе попали в парашютисты.

В других отделениях тоже хватало персонажей. Один Шарет чего стоил. Его всегда называли только по фамилии, видимо из-за дяди Моше Шарета, главы правительства Израиля. Парень подобным родством совершенно не кичился и не отличался от остальных. Но однажды отколол номер как раз в духе парашютистов. Их отпустили на "автэр" то есть в увольнение с вечера до завтрашнего утра. Шарет был родом из Дгании и за ночь никак не успел бы смотаться домой через всю страну. И тут он вспомнил про дядю. Проживал дядя в Тель-Авиве, в собственном доме. Будучи избран главой правительства, он не посчитал нужным сменить жилье, просто дом усиленно охранялся. Племянник в детстве частенько и подолгу гостивший у дяди, пролез через одному ему известный лаз. В доме все уже спали и он, перекусив, чем бог послал, улегся спать в салоне. Рано утром племянник выбрался тем же потайным способом, незамеченный ни охраной, ни обитателями. На дядином столе он оставил записку, в которой предложил уволить охрану и набрать новых, желательно из парашютистов.

За племянником приехали на следующий день, прямо на стрельбище. Правда, выяснив подробность проникновения, отпустили восвояси.

Медленно тянулось время. Солнце взошло, и густая влажная жара постепенно просачивалась в развалины, изгоняя иллюзию ночной прохлады. Горячее душное марево заполнило колодец фундамента. Листья оливы лениво шелестели над головой.

Дмитрий, отстранено, словно со стороны поглядывал на товарищей. Прикидывал, сможет ли когда-то и он стать таким. Готовым в любой момент, не задумываясь пожертвовать собой, ради других. Например, таким, как недавно вернувшийся из иорданского плена Малыш Дамари. Его ранило в ногу и в голову во время операции в Иорданской долине, за линией границы. Видя, что он задерживает движение, подвергая опасности остальных, Дамари потребовал оставить его. Иорданцы пытали Малыша Дамари полгода, но он им не сказал ни слова.

Или таким, как погибший в операции "Кинерет" капитан из второй роты, по кличке Гулливер, спасший жизнь комбату в бою под Латруном, в сорок восьмом. Тогда во взводе осталось всего четыре невредимых бойца. Гулливер взял "брей" распихал по подсумкам оставшиеся обоймы и прикрывал взвод, пока уцелевшие и ходячие раненые ковыляли по дну вади, вынося тех, кто не мог идти.

Хотелось думать, что сможет. Однако где-то в подсознании промелькнула неприятная мысль о том, что сидя целым и сытым с оружием в руках, в окружении товарищей очень легко рассуждать о самопожертвовании. А вот когда товарищи валяются рядом, собирая с земли собственные кишки, а последние силы каплями уходят в красную от пролитой здесь за века крови землю, только тогда и будет ясно, какой ты фрукт.

К полудню Дмитрий и Берль с Линкором сменили наблюдателей. Щурясь от ослепительного солнечного света, Фридман вполз в приготовленное ночью углубление, обложенное камнями и укрытое сверху ветками сухого репейника. Рядом ящерицей юркнул на свою позицию Яки. Берль устроился поодаль.

Пока Линкор осматривал пулемет, Дмитрий огляделся. На сколько хватало глаз тянулись разнокалиберные холмы, покрытые сухой желто-рыжей травой. Кое-где зеленели одинокие приземистые деревья. Никаких признаков жизни не наблюдалось. Слева, метрах в ста выше по склону торчал большой дом, сложенный из каменных глыб. Там находился НП взводного.

Впереди, прямо под ними петляла едва заметная тропа. Дмитрий притянул к себе бинокль. Через окуляры все виделось как-то отстранено, словно на экране в кинотеатре.

Грязные комочки на боку далекого пригорка оказались овцами. Пастуха Дмитрий разглядеть не успел, Линкор отобрал бинокль, проворчав что-то об обнаглевших новобранцах.

В ослепительной безоблачной синеве неба кружила хищная птица, не то ястреб, не то орел.

Он снова глянул на тропу в ложбине, на желтые сухие склоны. Ни души…

Линкор продолжал пялиться в бинокль, а чем занимался Берль, Дмитрий не видел. Он принялся потихоньку обживаться. Устроил поудобнее винтовку, положил под руку флягу с водой. Ничего интересного на всем пространстве так и не происходило, и Дмитрий стал наблюдать за длинной толстой сороконожкой, переползавшей с одного камня на другой. Блестящая темно-коричневая зверюга выглядела диковинно: длиной сантиметров пятнадцать, конечностей – на глаз все сто.

Яки оторвался от бинокля, прополоскал рот, сплюнул и снова уткнулся в окуляры.

Ослепительный шар солнца карабкался в зенит. Легкий бриз изредка шевелил стебли сухой травы.

Зной висел в пространстве осязаемой горячей пеленой. Щекотал нос густой травяной запах.

Минуты набухали каплями воды и срывались в вечность. На холмах ровным счетом ничего не происходило. Белые глыбы известняка дышали накопленным жаром.

Часа через два ошалевший от скуки Дмитрий засек переползавшую с камня на камень черепаху.

Еще через час его сменил Шарабани. Дмитрий сполз обратно под тень дерева и расстегнул пуговицы на мокрой от пота гимнастерке.

Воды во фляге почти не осталось. Он вылил в рот последние капли и бросил флягу Берлю, возившемуся у канистры с водой. Тот озабочено покачал головой.

– Воды осталось не густо… Эй, сержант, сколько нам здесь сидеть?

Горелый приоткрыл один глаз:

– Сколько надо, столько и просидишь…

Берль от удивления раскрыл рот:

– Без воды в такую жару много не протянешь.

В другом углу завозился Буадана:

– Не боись, цадик. Все в руках божьих. Будешь исполнять заповеди, получишь воду.

Рот у Берля раскрылся еще шире.

Линкор хлопнул Узи по взмокшей спине:

– Кибуцник что-то говорил про колодец наверху в развалинах.

Берль утер потный лоб. Уселся, упершись спиной о дерево, и бросил Дмитрию ополовиненную флягу.

К вечеру жара немного спала, потянуло прохладным сквознячком. Темнота стремительно накрыла холмы, словно театральный занавес.

Глухо затарахтел телефон. Сержант, не глядя, нащупал трубку рукой покрытой шрамами и прижал к уху. Какое-то время Горелый слушал, затем два раза утвердительно буркнул и вернул трубку обратно в черную коробку телефона.

– Фридман, Берль! – сержант бросил в задремавшего Берля камешком, – Возьмите канистры, сходите наверх наберите воду. Услышу шум, пеняйте на себя.

– Мне через пять минут заступать, – сообщил Берль.

– Я схожу, – поднялся Адам.

– Пароль, кстати! – повысил голос сержант, – "Паприка", "Пильпель"! Все слышали?

– Чего за пароль такой, кулинарный? – Поинтересовался Двир.

– Арабы букву "п" не выговаривают, – пояснил кто-то.

Дмитрий взвалил на спину пустую канистру в специальной брезентовой обвязке, перехватил половчее винтовку и полез наверх.

Склон холма вырисовывался во тьме. Дмитрий пригнулся и пополз на четвереньках. Под ногами лежали обломки кирпичей.

– Пароль? – отчетливо прозвучал вопрос, подкрепленный щелчком предохранителя.

– Паприка! – пропыхтел в темноту Адам.

– Пильпель! – ответила темная фигура, поднявшаяся им навстречу из-за кустов. – За водой? Вон там в углу…

Боец показал на массивную каменную изгородь, загибавшуюся углом у противоположного склона, – Возьмите в доме ведро.

Дверной проем был занавешен одеялом. Дмитрий отодвинул полог и скользнул внутрь.

За одеялом царила тьма, лишь в центре комнаты метался тусклый голубоватый огонек таблетки сухого спирта, под консервной банкой.

Ослепительно полыхнул фонарь. Дмитрий заслонился было ладонью, но луч уже ушел вниз под ноги.

– А…, Фридман… – протянул из угла хрипловатый голос взводного. – Ведро в углу возьмите и не шуметь там!

Луч фонаря метнулся в угол, осветив моток веревки и брезентовое ведро.

Качнулись по закопчённым стенам тени. У импровизированного очага, выложенного булыжниками, Дмитрий вдруг разглядел лицо ротного… его-то каким ветром сюда занесло, мелькнула мысль.

С земли кто-то поднялся и надтреснутый голос протянул:

– Погодите, я покажу…

Фонарь снова вспыхнул, высветив бородатого проводника-кибуцника. Тот подобрал с земли ведро, смотал веревку и сообщил:

– Наливать вам здесь придется, чтоб на улице не шуметь, не булькать.

Они вышли наружу. Подойдя к изгороди кибуцник, крякнув с натуги, откатил в сторону круглый камень закрывавший отверстие в земле.

Дмитрий заглянул внутрь. Лунный свет отражался от маслянистой водяной глади, пахнуло сыростью и затхлостью. Адам поморщился.

Кибуцник только хмыкнул в бороду и прошептал:

– Пастухи эту воду все лето пьют и ничего.

Он сунул Адаму ведро:

– Черпай…

Тот сунул ведро в дыру и принялся травить веревку.

– Потише лей, все мимо!

Дмитрий держал канистру, Адам лил струйкой из ведра, проливая на землю.

Канистру заполняли в доме, как и было приказано.

Кто-то из бойцов подсвечивал им фонарем. Остальные уплетали консервы.

– Да нормально жили.. – скрипел в темноте голос кибуцника, – и с арабами дружили. "Солель Боне" бараки построила, детский сад. Ну, работали, конечно, тяжело, под землей в шахте горбатиться, это вам не поле вспахивать. Арабы, кстати, тоже к нам на работу нанимались. Из Мадждель Яабе, деревня там такая находилась, рядом. Ну а потом, в сорок седьмом им, как вожжа под хвост попала. Еще и иракские войска подошли, крепость заняли. Мы тогда ели ноги унесли, хорошо хоть не погиб никто. Каменоломню всю разграбили, бараки наши пожгли.

– Чего встал!? – Адам ткнул Дмитрию мокрое ведро, – Давай, твоя очередь…

Дмитрий вышел наружу, вслед ему летел дребезжащий тенор кибуцника:

– …ну, а через годик уже мы обратно вернулись, да не одни, с пальмахниками. Тут уж арабы драпанули, а иракцев пальмахники вышибли. Только я больше в шахты не вернулся, хватит с меня. К солнышку на старости лет потянуло.

Когда заполнили последнюю канистру, Ишай сунул Дмитрию горячую банку тушенки:

– Подкрепитесь на дорожку.

Адам извлек штык и отобрал банку. Толстое исцарапанное лезвие легко вспороло крышку.

– Эй, ротный! – попросил Ишай, – ты бы рассказал молодежи про Красную скалу, а?

– Про Красную скалу им профессор Глик должен рассказывать, – подал голос Бар-Цион, – это он специалист по всяким набатеям и прочим первобытным людям.

В темноте хохотнули.

– Глик им не расскажет, как ты четыре дня и ночи шлялся по Петре и окрестностям, – снова заговорил взводный, – а затем умудрился вернуться назад, ни разу не нарвавшись на легионеров, и даже никого не убив. Петра, если кто не знал, находится в очень дружелюбно настроенной к нам стране, Иордании, – Ну, я же пошел с девушкой, – фыркнул Бар-Цион, – а убивать живых людей, дурной вкус.

– Ага, – хохотнул кто-то невидимый рядом с Адамом, – особенно если это легионеры, которые в тебя стреляют!

Все засмеялись. Когда смех стих, ротный вдруг заговорил негромким спокойным голосом, без обычной для него скрытой иронии.

– Мы перешли границу севернее Беер Менухи и почти сразу заблудились. Поплутали, конечно. Не получалось выдерживать направление. Ущелья уводили нас в сторону, идти приходилось скрытно, чтоб не нарваться. Топали даже ночью под лунным светом. Воду во флягах не трогали, оставили ее про запас, а сами пили воду из гевов. Весна тогда была дождливой и воды хватало.

К Петре мы вышли утром. Ну и красотища там… Красные скалы, разноцветный песок, блестящий на солнце, дворцы, высеченные в ущелье, громадный амфитеатр из бордового камня… Мы спрятали оружие и прикинулись простыми туристами. Гуляли там целый день.

– Ешь, давай, чего рот раскрыл! – Адам сунул ему полупустую банку, но Дмитрий сердито отмахнулся, тут не до тушенки. Он слушал ротного как змея, завороженная дудкой факира.

– На легионеров, кстати, мы нарвались, но они нас не заметили. Потом ночью несколько раз натыкались на бедуинов-контрабандистов, но обходили их стороной.

Где-то в темноте затарахтел телефон. Бар-Цион умолк.

– Здесь твои орлы, – заговорил Ишай, – тушенкой подкрепляются.

Он зажег фонарь и приказал: – Фридман, Адам! Дуйте вниз, там сержант без вас совсем заскучал.

Дмитрий подхватил обвязку с канистрой.

– Спасибо за тушенку, – поблагодарил за его спиной Адам.

– Что это за профессор Глик? – первым делом поинтересовался Дмитрий у сержанта, поставив на камни тяжеленную канистру.

Горелый уставился на подчиненного, его обезображенное ожогами лицо удивленно сморщилось.

– Это старикан один, – вместо сержанта ответил Гаврош, – не то археолог, не то историк, мы пару раз его экспедиции охраняли, пока они там песок перекапывали.

– Ох, и сказки он тогда задвигал, – подал голос Буадана, – про каких-то не то набатеев, не то идумеев. У меня в башке через десять минут все перепуталось.

– У тебя там при рождении все перепуталось, – поддел Гаврош. – Видать акушерка не поймала. Вот и выпал башкой об пол.

Буадана засопел и пнул обидчика ботинком. Гаврош ловко увернулся.

Дмитрий сидел, прислонившись к стене, и думал. Петра не выходила у него из головы. Он пихнул локтем дремавшего рядом Адама.

– Чего? – удивленно зашептал тот.

– Слушай, – поделился наболевшим Дмитрий, – давай тоже махнем Петру. Как Бар-Цион.

– Те чего делать нечего? Как ты туда попадешь-то?

– Как, это потом, сначала надо решить идем или нет. Рискнешь?

Адам подавился зевком и посмотрел на Дмитрия, моргая белобрысыми ресницами.

– Отстань от меня, а? Хочешь в Петру, пойдем в Петру, только спать не мешай.

Он откинулся вдоль стены и надвинул на лицо панаму.

Ночь принесла легкий бриз, а на рассвете стало почти прохладно. Запахло сухой влажной травой, и роса выступила на стеблях. Звезды потускнели, а небо наоборот засветилось сначала фиолетовым, а затем темно-синим. Из грязной дымки застилавшей линию горизонта блеснул желто-оранжевый свет.

Дмитрий потянулся, зевнул так, что в ушах захрустело, и тут внизу, в фундаменте затарахтел телефон.

В яме кто-то ответил, забурчал в трубку, а затем четким голосом подтвердил: "Понял!".

Безмятежность раннего утра смахнуло, как рукой. В фундаменте завозились. Потом на поверхность высунулась голова сержанта и рявкнула:

– Быстро снимаемся и к шоссе! Бегом!

Дмитрий рванулся назад за ранцем и канистрой. Краем глаза он заметил сыпавшихся по склону бойцов первого отделения. Берль возился с телефоном. Дмитрий нацепил на себя рюкзак и канистру, оглянулся по сторонам, убедившись, что все взял, полез наверх.

Мимо пробежал Ишай, что-то говоря в рацию.

Взвод вытянулся в цепочку и припустил обратно к шоссе.

– Не отставать! Подтянуться! – подгонял сзади Горелый.

– Какого хрена стряслось-то, сержант? – прохрипел на бегу Двир.

– Федаины! – ответил тот, – Обошли нас южнее! Поберегите дыхалку, пригодится!

Раз они прорвались южнее, значит облажались пограничники. Интересно, думал, на бегу Дмитрий, как они их обошли?

Жара наваливалась упругой, плотной волной. Не хватало воздуха. Взмокшая гимнастерка прилипла к телу. Но парни упрямо топали по тропе, изредка переходя на шаг. Только гном-кибуцник безнадежно отстал и плелся где-то в хвосте.

Грузовики их уже ждали. Первым до них добежал ротный.

– Быстрее, быстрее! – орал он.

Дмитрий тяжело перевалился через борт и упал на дно, хватая ртом воздух. На него рухнул Линкор, бережно обнимавший пулемет. Сверху навалилось еще несколько человек.

Ротный запрыгнул на переднее сиденье, и машина рванула с места, расшвыривая колесами сухую землю.

Влажный, не приносящий прохлады воздух бил в лицо. Дмитрий немного отдышался. Двир лежал рядом у борта. Берль где-то отстал, и в машине его не было.

Они мчались по грунтовке. Бешено ревел мотор, грохотала на колдобинах подвеска. Каждый раз, когда водитель пытался снизить скорость, Бар-Цион бил его кулаком в плечо.

– Бар-Цион, ты псих! – ругался водитель, – ты нас всех угробишь!

– Штульцман, мать твою! Заткни пасть и гони! – орал в ответ ротный.

Штульцман гнал, судорожно выкручивая руль, огибая ямы и колдобины. Дорога металась между выгоревшими холмами и взгорками, то взбираясь наверх, то огибая склон траверзом. Грузовик подскакивал и проваливался, гремя железом. В глаза било восходящее солнце.

Дмитрий вцепился в стойки кузова обеими руками, сжал зубы, чтоб не откусить язык и зажмурился.

– Не выспался? – проорал в ухо Двир.

"Вот ведь, язва!" выругался про себя Дмитрий, но промолчал.

Далеко позади вынырнул второй грузовик и, завывая мотором, пополз вслед за ними вниз с холма.

Наконец дорога стала чуть лучше. Ротный сидел, прижав к уху рацию похожую на громадную телефонную трубку.

Когда вылетели на равнину, впереди показался поселок. Бар-Цион передернул затвор своего "томигана" и повернулся к ним:

– Приготовить оружие! Смотрите по сторонам!

Парашютисты защелкали затворами.

Словно подтверждая слова ротного, где-то слева вспыхнула стрельба, эхо гулко разносилось вокруг. Все завертели головами.

Страха пока не было, но адреналин вовсю хлынул в кровь.

Они влетели в ворота поселка. Наперерез им выскочил офицер пограничник и замахал руками. Водитель дал по тормозам. Всех швырнуло вперед. Двигатель заглох.

Дмитрий поднялся на ноги и огляделся. Маленькую площадь загромождали машины. Он узнал знакомый грузовик их батальона, значит второй взвод уже здесь. Между домами торчал белый медицинский автобус. Внутри кто-то, вскрикивая, плакал навзрыд.

– Куда? – выспрашивал у офицера Бар-Цион, – направление?

– Да все уже, – успокаивал его тот, – на старом кладбище их зажали. Вон и стрельба стихла.

Чисто выбритый аккуратный офицер казался пришельцем из космоса по сравнению с толпившимися рядом взмокшими, небритыми и грязными парашютистами.

– Там они, – махнул рукой офицер, показывая на дощатый барак с вывеской "Канцелярия" и презрительно добавил: – Красавцы… Засаду пограничников вырезали подчистую.

Пять тел рядком вытянулись у дощатой стены. Тут же лежало оружие. Два Карл-Густава, две винтовки, гранаты ножи и револьвер.

Четыре трупа, смуглые усатые. Глядя на их мозолистые, крупные ладони, Дмитрий поежился, представив, как все случилось ночью с засадой пограничников.

Труп, лежавший чуть в стороне, сильно отличался от остальных. Белая, поросшая рыжими волосами кожа, и никакой растительности на лице. Точнее на том, что осталось от лица. Осколком гранаты ему разворотило правую щеку, левый глаз вытек, а на месте брови чернела запекшейся кровью дыра. Рядом валялся фотоаппарат в кожаном чехле с выдавленной надписью LEICA.

– Странный какой-то федаин, – прокомментировал Двир.

– За мной… – Ротный плечом отодвинул хотевшего что-то сказать офицера и зашагал по дорожке между бараками.

Они вышли на окраину, откуда виднелись старые арабские надгробья, разбросанные по пологой боковине холма. Офицер был прав, все уже кончилось. По склону цепочкой спускались солдаты пограничной охраны. Двое легко раненых шли сами, поддерживаемые товарищами.

Последние тащили трупы федаинов.

У канцелярии толпились какие-то гражданские, молнией поблескивала вспышка фотоаппарата. Дмитрий протолкался ближе.

Толпа вдруг расступилась пропуская мрачных пограничников с носилками. Одни… вторые… третьи… четвертые…

Тела на носилках были укрыты грубыми армейскими одеялами. Пограничники поставили носилки рядком у медицинского автобуса, отошли в сторону. Задымили сигаретами.

Бар-Цион подошел к телам и откинул край одеяла. Под ним лежал молодой парень, выкатив в небо остекленевшие глаза. Страшно чернело взрезанное от уха до уха горло. За спиной Дмитрия кто-то охнул и зашептал молитву.

Берль приподнял второе одеяло… та же картина.

Ротный вернул одеяло на место и зашагал к стене канцелярии. На скулах у него катались желваки.

Рядом шел офицер-пограничник.

– Да они забор повалили и в первый же дом вломились. – Пояснял тот, – Хозяйку убили, а муж с улицы услышал выстрел, детей прихватил и бежать. Они ему в спину очередью. Всех зацепили, но чудом не убили никого. А в доме напротив дед один живет, небось еще с Бар Кохбой против римлян воевал. У него винтарь имеется, сторожем дед подрабатывает.

Ну, он винтарь свой достал и двоих кончил, прямо через окно. А там и наши подтянулись, как раз у ворот патруль стоял.

– А чего там за рыжий? С фотоаппаратом? – вмешался Ишай.

– Хрен его знает… – пожал плечами пограничник, – Бритиш явный. Может журналист какой, в Санди Таймс решил эксклюзив тиснуть, или из Легиона офицер поразмяться решил.

Дмитрий отошел к машине. Там уже курила группка парашютистов.

Вскоре раздалась команда грузиться. На этот раз бойцы спокойно расселись в кузове. Штульцман завелся первым, выбрался с забитой машинами площади, подкатил к воротам поселка, и встал, дожидаться остальных.

Адам сидел рядом. Посмотрев на Дмитрия, он спросил:

– Че ты от меня ночью-то хотел? Вроде звал куда, а я спросонья согласился.

– Да так…, шепнул Дмитрий, – не бери в голову. В Петру мы с тобой договорились прогуляться.

Адам удивленно открыл рот:

– А маршрут? Ты знаешь куда идти?

– Нет, – Дмитрий смущенно почесал щеку, – но я узнаю, обязательно узнаю.

– Ну, когда узнаешь, скажи. Если будет карта, я б, пожалуй, рискнул.

Дмитрий стиснул шершавую ладонь друга в пятерне.

– Слушай, сержант, – поинтересовался Дмитрий, – а кроме Бар-Циона в Петру кто-то еще ходил?

– Ходили… – протянул сержант, – было дело.

Он помолчал, сплюнул на дорогу и тихо добавил, – Только живым никто не возвращался.

Бар-Цион где-то задерживался, машины стояли на обочине. Радист, сидевший рядом с водителем, отстукивал сообщение в штаб батальона. МК19 пищал морзянкой. Рации были седыми ветеранами английской радиотехнической промышленности. Перед тем, как попасть на "командкары" первой роты, старички по ленд-лизу сплавали из Англии в СССР, затем оказались в Чехословакии, и оттуда уже попали в новорожденный Израиль. На их помятых и облезлых корпусах имелись надписи на четырех языках. Рации напоминали Дмитрию буржуйский чемодан с наклейками, из детской книжки "Мистер-Твистер".

Утренний зной набирал силу.

За деревьями, метрах в десяти от обочины Дмитрий заметил столб с черным дощатым щитом, на котором белели буквы. Засохшие цветы желтели на земле у подножья столба.

Он перевалился через борт и спрыгнул на дорогу.

– Куда? – строго поинтересовался Горелый.

– Отлить… – буркнул Дмитрий и зашагал к столбу.

Облезлые белые буквы гласили:

В память о тринадцати бойцах погибших в беншеменском конвое, при попытке оказать помощь блокированному врагом Бен Шемену. 14.12.1947

Ниже шел список из тринадцати имен и фамилий. И подпись:

Да благословит господь их память.

"Вот, значит, где попал в заваруху сосед-сапожник… Ну земля вам пухом, мужики".

Дмитрий постоял немного, повернулся и побрел обратно к машине.

Ротная колонна вырулила на шоссе. Проплыли мимо забор и казармы Бейт Набаллы. Машины, натужно гудя, поползли по склону вверх, к развалинам Колы.

Дмитрий откинул голову к дощатому борту и прикрыл глаза. Представил, как неслись по спуску вниз грузовики "сэндвичи" обшитые самодельной броней. Как примыкали к "бренам" магазины, залегшие в обоих кюветах легионеры.

Яшка-сапожник был мужиком молчаливым, но тогда, на Пурим заложил лишнего за воротник и его прорвало. Навалившись на стол, раскрасневшийся, взъерошенный он медленно, через силу выдавливал слова, описывая тот самый страшный в его жизни день.

Конвой поехал окружной дорогой, потому, что два предыдущих с трудом прорвались через Лод, а днем раньше толпа арабов остановила в центре Лода грузовик с еврейскими рабочими и растерзала всех.

Бейт Набалла была английской военной базой. В Пальмахе знали о расквартированной там роте легионеров, но рассчитывали, что англичане не допустят нападения.

Возле Мадж дель Ябы конвой обстреляли, но они лишь прибавили ходу. Кто-то позаботился предупредить легионеров и у Бейт Набаллы грузовики встретил пулеметный огонь.

Стрельба по английской военной базе, даже ответная, грозила крупными неприятностями, так что они сделали ставку на скорость, да на хлипкую самодельную броню. Но это ничего не изменило, позднее англичане заявили, что конвой обстрелял базу и ответ был легитимным.

Каким-то чудом пять изрешеченных нулями машин прорвались и ушли в сторону Тель Хадида. Две других остались догорать на шоссе. Якову и еще одному раненому крупно повезло. Легионеры выволокли из машины тела и, обнаружив, что двое еще живы, принялись примыкать штыки и орать: Итбах эль яхуд!

Но к ним подбежал английский офицер. Резать при нем раненых легионеры не решились.

Тем, кто ехал во второй машине, повезло меньше.

Руку Якову не спасли. Но он всегда шутил – главное, мол, голова уцелела.

Апрель 56-го

Гавань морей, омывающих небытие,

Горький подсчёт, приходящий на смену веселью.

Лишь умерев, мы своё обретаем жильё,

Жизнь же течёт, как течёт караван по ущелью.

А.Городницкий

В первых лучах рассвета они спустились с перевала в ущелье. Под ногами шуршал мелкий белый песок. На окружающих склонах чернели четкие квадраты пещер, кое-где виднелись вырубленные в камне лестницы. Скалы громоздились причудливыми, оплывшими формами, будто подмокшие песочные башни на морском берегу.

В полной тишине брели они по ущелью, все глубже погружавшемуся в толщу горы. За очередным изгибом по обе стороны показались огромные квадратные глыбы.

Дмитрий помнил каждое слово из рассказанного Гликом.

"Вход в ущелье сторожат Джинновы глыбы, бедуины называют их Сахаридж. Возможно, это гигантские гробницы или каменные идолы-божества".

Голос профессора вел, словно на экскурсии. Перед глазами вставало его разгоряченное лицо, подсвеченное красными отблесками костра, замершие лица студентов и археологов и невозмутимая, словно индейская маска, физиономия Бар-Циона.

"Ущелье называется Сик. По легенде оно образовалось от удара посоха Моисея. Так как посох был кривой, ущелье и дорога в нем тоже извивается под сводами скал. Склоны ущелья усеяны гробницами, погребальными пещерами и мавзолеями".

Двир брел впереди, с интересом осматриваясь по сторонам. Подойдя к одной из пещер, он озадаченно остановился. Вход украшал внушительный портал, а над ним расходились вверх по скале вправо и влево ступенчатые узоры.

– Интересный узор, – сообщил он подошедшему Дмитрию.

– Ага, – подтвердил Дмитрий, – это гробница, а над ней в скале лестницы для душ, так проще в небо подниматься…

– Слушай, Фридман! – взорвался Двир, – Вот откуда ты все знаешь? Может это и не лестницы вовсе, а другая какая хрень? А ты мне голову морочишь!

Дмитрий засмеялся.

– Пока ты в палатке бока отлеживал между караулами, там, на раскопках, я у профессора Глика все выспросил.

Двир недоверчиво хмыкнул и зашагал вперед.

Каждый изгиб ущелья открывал новое высеченное в красной скале архитектурное чудо. Они миновали обелисковую гробницу, увенчанную огромными конусообразными столбами, расположенный ниже зал для трапез: триклиний, подошли к входной арке. Стены ущелья здесь вздымались на добрый десяток метров. От самой арки остались лишь вырубленные опоры, да часть свода из массивных блоков. Странно, подумал Дмитрий, на акварели Робертса, что он видел в библиотеке, арка была цела.

Рядом с опорами обнаружились культовые ниши, где когда-то стояли статуи наббатейских богов.

Двир беспокойно огляделся и тихо сказал:

– В этой каменной кишке нас можно брать голыми руками. И никуда не денешься…

Дмитрий лишь пожал плечами и шагнул вперед. Сейчас, пожалуй, никакая сила не смогла бы завернуть его обратно.

Ущелье сужалось, а стены поднимались все выше, оставляя над головой лишь узкую щель. Сверху струился солнечный свет разбиваясь о красные с причудливым узором камни.

Горная порода поражала своей красотой и многообразием. Барельефы, остатки скульптур, попадавшиеся в ущелье, были затерты, грани зализаны.

"Сик являлся основным акведуком Петры…" – рассказывал Глик. Дмитрий провел рукой по шершавой поверхности скалы, за тысячи лет время, вода и ветер сгладили все углы и выступы, стерли статуи богов, хотя, тут наверняка не обошлось без вандалов и мародеров.

Двир брел впереди, настороженно вертя головой. Дмитрий тащился следом. Ночной переход его порядком утомил, саднили ноги, спина ныла. Вот только сна не было ни в одном глазу, а под ложечкой сладко сосало при виде красных стен, вздымавшихся над головой.

"Полдела мы сделали, " размышлял Дмитрий, "теперь бы еще вернуться с миром. Пацаны в батальоне удавятся от зависти".

Стены почти сомкнулись над их головами, ширина прохода в этом месте составляла не больше трех метров. Двир вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

– Чуть не забыл! – Он скинул ранец, распахнул крышку, и аккуратно извлек кожаный футляр с предметом жгучей зависти всей роты. В футляре лежала "Лейка" третьей модели, купленная старшим братом Двира у немцев, не то в галилейском Бейт Лехеме, не то в Вальдхайме, перед тем, как последних темплеров вышвырнули на Кипр.

Двир закинул ранец на спину и гордо водрузил фотоаппарат на шею. Покрутив колесики настройки, он повернулся:

– Ну-ка встань в проходе!

Дмитрий сдвинул панаму на затылок и облокотился плечом о стену.

– … та-ак… чуть левее… – бормотал Двир, мудря с камерой, – замри…

– Все, – буркнул он, наконец оторвавшись от видоискателя, – свободен.

Ущелье несло их все дальше, завлекая новыми оттенками красного. Периодически песок под ногами сменялся гладкими булыжниками римской дороги. Проступали на стенах полустертые очертания скульптур, чьи-то ноги, головы, узоры.

Голос Глика звучал в ушах:

"Петра находилась в забвении, пока ее не открыл заново швейцарец Иоганн Буркхард. Он хорошо знал арабский и много путешествовал по арабскому востоку. Однажды в Караке он услышал, как местные рассказывали о необыкновенном розовом городе, скрытом в скалах. Но попасть туда оказалось непросто. Бедуины верили, что в Петре спрятаны несметные сокровища и ревностно охраняли город от посторонних. По слухам, тех, кто увидел город, не выпускали живыми. Сами "дети пустыни" пытались искать клад довольно своеобразным способом: периодически кто-нибудь торжественно заявлял, что ночью узрел видение и точно знает, клад откроется тому, кто метко попадет в статую, венчающую ту или иную гробницу. Все племя принималось с воодушевлением палить по статуе, пока тысячелетние произведение искусства не превращалось в пыль. Хвала Всевышнему, статуй на гробницах было много, а патроны стоили недешево.

Буркхард пошел на хитрость. Он сумел договориться с бедуинами, чтобы ему разрешили принести в жертву ягненка в святилище пророка Аарона на горе Джабель Арун. Он прошел за проводником через ущелье Сик и оказался перед прекрасными фасадами высеченного в скалах города. Но договор касался только жертвоприношения у Джабель Арун, и Буркхардту пришлось, не выказывая своего волнения и любопытства, двигаться мимо. Миновав город, они добрались до подножья горы, где Буркхардт и совершил жертвоприношение.

Так таинственный город набатеев был вновь открыт миру".

Январь 56-го

Дождь нещадно колотил по крыше барака. Дмитрий, только сменившийся из караула, лежал на верхнем ярусе двухэтажной койки, свернувшись и зажав между колен задубевшие на холоде ладони.

Окоченевшие пальцы приятно ныли, отогреваясь.

Внизу посапывал Адам. Казарма жила своей обычной жизнью. Грохал фишками по доске Шарабани, громогласно комментируя игру. Линкор, как всегда, возился с пулеметом. Берль натирал жиром ботинки. Герши вполголоса рассказывал Буадане о своих любовных похождениях.

Мысли в голове крутились вокруг одного и того же, а именно: зачем они здесь. С неделю назад египтяне подорвали патрульный джип батальона, погибли двое солдат. После этого роту перекинули к границе. Для простого усиления? Или для чего-то серьезного?

Дмитрий ощущал в душе какой-то дискомфорт. Не страх перед предстоящим боем… что-то другое. Он прислушался к ощущениям и понял: ротный. После ареста Бар-Циона у них словно отобрали талисман, всегда приносящий удачу.

Громко хлопнула входная дверь и все уставились на закутанную фигуру. Под намокшей плащ палаткой оказался Гаврош.

Он зябко повел плечами и втиснулся между Буаданой и Шарабани ближе к маленькой печке.

– Какие новости? – загрохотал Шарабани.

– Новости… – протянул Гаврош, – и вдруг хитро ухмыльнувшись, сообщил: – Поздравляю вас, господа!

– Господа все в Париже! – засмеялся Дмитрий, вспомнив старую советскую присказку.

– Вот что значит коммунистическое воспитание! – все также улыбаясь, объявил Гаврош, – Из какого кибуца вы к нам прибыли, юноша?

– В связи с чем поздравления-то? – мрачно поинтересовался выглянувший из-под грубого армейского одеяла Адам.

– Как это с чем?! – продолжал паясничать в обычной своей манере Гаврош, – Вам назначен новый ротный командир, а вы еще спрашиваете!?

– А Бар-Цион? – возмутился Шарабани, – его что, уже списали?

– Бар-Цион, – пояснил Иоське, – все еще под арестом, в участке в Нес Ционе. От командования он отстранен.

– А новенький?! – Перебил Шарабани, – что за кадр?

Гаврош поморщился.

– Где вы воспитывались, молодой человек? Перебиваете старших! Называете командира "кадром"!

Шарабани лениво потянулся и вдруг молниеносно протянув длинную смуглую руку отвесил Гаврошу подзатыльник.

– Где мы воспитывались, не твоя забота! Небось, про Микве Исраэль слыхал!? Договаривай, давай!

Гаврош скорчил недовольную рожу, но наконец-то "родил" все подробно.

– Ротный, как ротный. Капитан, раньше служил в НАХАЛе. Мужик вроде нормальный, обстрелянный. Кликуха только какая-то механическая, не то "Поршень", не то "Шатун".

– Может "Клапан"?! – хором поинтересовались Дмитрий с Адамом.

– Точно, "Клапан"! – подтвердил Гаврош.

– Знаете такого? – прогудел Шарабани.

– Знаем, – пожал плечами Дмитрий, – приходилось с ним служить. Хороший "кадр"!

Дмитрий подмигнул подозрительно прищурившемуся Шарабани.

– Он из "наших" или из "ваших"? – поинтересовался, вечно озабоченный темой ашкеназов и сефардов, Буадана.

– Из ваших, – успокоил его Адам, – он марокканец.

– "Наши", "ваши"… – передразнил Герши, – тьфу, придурки, слушать противно! А чего там с Бар-Ционом-то?

– Ничего, начальство, как воды в рот набрало, – пожал плечами враз посерьезневший Гаврош, – видно в этот раз учудил что-то особенное. До суда дойдет, там и узнаем.

Дмитрий откинулся на стену, с удовольствием распрямляя согревшиеся руки и ноги. Клапан, а звали его Саадия Эльмакиас, был хорошим командиром, но Бар-Циона все равно жаль, что бы там не произошло.

В последние недели ротный ходил сам не свой. Дмитрий вспомнил, его помертвевшее лицо, запавшие с нездоровым блеском, глаза. Бар-Цион никому ничего не рассказывал. Все стало известно и так, из газет.

Сначала появились общие заголовки "Двое израильтян убиты в Иудейской пустыне", "В высохшем колодце обнаружены тела двоих молодых израильтян" и так далее.

Затем постепенно всплыли все подробности. У ротного была младшая сестра.

Боевая девчонка, во всем пошла в брата. Когда Бар-Циону было шестнадцать, а Шошане четырнадцать, они отправились в поход вокруг Кинерета. Тот факт, что часть восточного берега контролировали сирийцы, их как-то не смутил. Оба попали в плен. С месяц их держали в тюрьмах Кунейтры и Дамаска, допрашивали, били. Через месяц все же обменяли. Другой бы после такого зарекся из дому выходить. А эти исходили ногами всю страну вдоль и поперек. Ротный, вон, даже в Иорданию сходить умудрился. Незадолго до призыва Шошана попала в аварию на мотоцикле. Армия отказалась ее призывать по состоянию здоровья. Но куда там. Отлежавшись в родном кибуце, Шошана ополчилась на военкомат и добилась-таки своего. Ее должны были призвать, и не куда-нибудь, а в парашютисты.

Перед призывом они с другом отправились в поход, последний раз погулять перед службой. И вышел тот поход самым последним в их короткой жизни.

Они шли из Иерусалима в Эйн Геди. Через территорию, оккупированную иорданцами. На обратном пути, ночью, на них напали бедуины. Шошана и Одед продержались до утра. У них был самозарядный "гараид", граната и "стен". Под утро погиб Одед, а у раненой Шошаны кончились патроны. Она подпустила кочевников поближе и взорвала себя гранатой.

Бедуины спрятали тела в высохшем колодце. Но бедуинская молва разнесла слухи по всей пустыне.

Дембеля из 101 команды прочесали Иудейскую пустыню лучше любого археолога, но ничего не нашли. Только через месяц разведка раздобыла сведения, и останки обнаружили.

А две недели назад на базу приехал автобус военной полиции. Хмурые "мемцадики" одели на Бар-Циона наручники, затолкали в автобус и увезли.

Слухи ходили самые разные, от обвинения в краже армейского имущества, и до подготовки покушения на иорданского короля.

Дмитрию было жаль ротного. Парень он что надо, хоть и псих. А на вид щуплый пацан, с лицом послушника. Бар-Цион хоть и не был "йеке", но всегда продумывал все до мелочей. Каждая операция тщательно планировалась. Обычно все шло как часы. И поставленную задачу рота выполняла всегда, что бы ни случилось. И еще, ротный всегда шел впереди. Характерный грохот его "томмигана" доносился из самого пекла. За ним Дмитрий, да и вся рота пошла бы хоть в ад…

Что ж Бар Цион такое все-таки натворил… – думал он, погружаясь в сон.

Бар-Циона замещал Картошка, он явно знал, что случилось с ротным, но на все вопросы лишь пожимал плечами и отводил глаза.

Почему родившегося в Аммане и свободно болтавшего по-арабски лейтенанта окрестили русским названием корнеплода, Дмитрий так и не понял. Но ему нравилось подчиняться командиру разведвзвода. Картошка много и интересно рассказывал о пустыне.

Во время патрулирования заходил в бедуинские стоянки говорил с кочевниками, заставлял солдат общаться с обитателями, знакомиться, присматриваться, "проникаться пустынным духом", так он это называл. Здешние кланы бедуинов дружественно относились к Израилю. Враждебные ушли на Синай или в Иорданию.

Обычно в патруле участвовал взвод. Картошка подводил их к шатрам и начинал свою лекцию:

– Видите того, молодого. Куфия без обруча – значит холостой. С обручем – женатый.

Бедуины приветствовали Картошку, угощали всех густым, горьким кофе в маленьких чашечках. Солдаты рассаживались, слушали, поглядывали по сторонам, а табор вокруг них жил своей жизнью. Лейтенант негромко пояснял:

– Дверь палатки обычно смотрит на восток. Женская половина всегда будет слева. Мужская – справа.

Когда неподалеку проходила закутанная в черное платье женщина, Картошка комментировал:

– Видите, на платье красная оборка? Это как социальное положение, статус. Красная – замужняя, зеленая – вдова, ну а синяя, сами догадайтесь… – ухмылялся он.

Дмитрию нравились патрули с новым ротным. Он старался научиться понимать бедуинов, их жизнь, привычки. Даже стал учить арабский. Кочевники относились к ним достаточно дружелюбно, а Картошка был хорошим учителем.

Однажды Дмитрий обратил внимание на мальчишек, игравших во что-то, сидя в кружке. Приблизившись, он увидел, скорпиона метавшегося по песку. Ядовитая зверюга вскинув клешни и выставив над головой жало, то пятилась, то кидалась вперед. Мальчишки смеялись, тыкали в него пальцами, не давая сбежать.

Через несколько минут опасной игры один из мальчишек ойкнул и сунул палец в рот, а другой молниеносным движением прихлопнул скорпиона камнем.

– У них иммунитет на яд этих тварей, – рассказывал Картошка, потягивая кофе у шатра. – Говорят, что бедуинские женщины при кормлении мажут соски ядом скорпиона, вот их отрава и не берет.

В другой раз Картошке, ожидавшему у шатра, вынесли не обычную маленькую чашечку, а кружку. Лейтенант нахмурился.

Пока растянувшиеся по дороге бойцы подходили, он торопливыми глотками осушил кружку и махнул следовать за ними. На следующем привале объяснил: большая чашка – намек на то, что мы не вовремя. Это значит: пей и проваливай.

Утром после поднятия флага, Картошка представил нового командира. Капитан, в помятой и выгоревшей полевой форме обвел строй ярко зелеными глазами.

Адам, Дмитрий и еще несколько новобранцев знали его по старому месту службы, до перевода в батальон. Остальные встретили нового командира слегка насторожено.

Стоявший в первом ряду Гаврош раскрыл, было, рот отпустить какую-то шуточку, но наткнувшись на глаза капитана, передумал и лишь дернул кадыком.

– Вольно!

Ротное каре обмякло и заколебалось.

– Меня зовут Саадия Эльмакиас, – представился капитан, – я командовал ротой в НАХАЛе, но так как у Бара неприятности я его заменю насколько понадобиться. Если есть вопросы, задавайте.

Шарабани наивно поинтересовался, почему ротного называют "Клапан".

Капитан улыбнулся.

– Кличка осталась с той поры, когда я работал в мошаве. Там я так насобачился чистить тракторам карбюраторы и промывать клапана, что мошавники наградили меня этой кличкой.

– А что там с Бар-Ционом, – выкрикнул Линкор, – чего он отмочил?

– Пока не знаю, – пожал плечами Саадия. – Если будут какие-то подробности, обязательно поделюсь с вами.

Больше вопросов никто не задавал, и капитан повернулся к Картошке:

– А сейчас, если с вопросами покончено, стройте роту, завтрак стынет.

Миха отдал команду, и рота затопала по щебенке в сторону столовой.

Гаврош подмигнул Буадане, ткнул локтем Линкора, пихнул в спину Шарабани и гнусаво затянул:

– Однажды утром я проснулся дезертиром,

Вокруг сразу подхватили:

На теплом пляже, рядом с сортиром.

Дмитрий всегда считал, что песню сочинил какой-то сорвавшийся из К Mb новобранец, озабоченный тем, что разрешение для оправления надобностей нужно спрашивать у командира. От того и пляж и сортир под боком.

Песня явно не способствовала поднятию боевого духа, но Клапан, как ни в чем не бывало, вытянул губы трубочкой и высвистел продолжение.

А на песочке лежат девчонки, и продавец разносит пиво.

Посрамленный Гаврош на полуслове заткнулся и молчал в течение всего завтрака.

Обычно "старики" садились вместе в торце длинного ряда столов. Многих из них Дмитрий знал только по кличкам. Это была элита, ветераны 101 подразделения, такие как Малыш Дамари, Картошка, Кача и другие. К ним запросто подсаживались командиры, Шарон, Дав иди… на их конце стола отсутствовала субординация.

В разгар завтрака к ветеранам подошел Горелый и бросил на стол свежий выпуск "Давар".

Ветераны зашумели, зашелестели страницами. Несколько раз прозвучало имя Бар-Циона.

Вскоре газета поползла вдоль стола, передаваемая из рук в руки. Наконец сидевший рядом Двир подтянул к ним первую страницу.

На газетном развороте был запечатлен фасад типичного здания израильской полиции, детище сумрачного гения сэра Чарльза Тегарта, коих англичане понастроили по всей подмандатной Палестине. На крыльце стояла группа людей, среди которых отчетливо узнавалась мальчишеская фигура Бар-Циона.

Черный жирный заголовок гласил:

ОФИЦЕР И ТРОЕ СОЛДАТ АРЕСТОВАНЫ ПО ПОДОЗРЕНИЮ В УБИЙСТВЕ БЕДУИНОВ!

ИОРДАНИЯ ПОДАЛА ОФИЦИАЛЬНУЮ ЖАЛОБУ В ООН!

– Я так и думал, – прошептал Линкор, – он просто отомстил. Так же, как принято у этих ублюдков.

– Красавец! – подтвердил Гаврош.

– Ца-а-а-дик… – протянул Буадана.

Картошка сцапал газету со стола и скомкал в руке:

– Ну-ка валите отсюда. Через пятнадцать минут, чтоб были на плацу в полной выкладке!

Пока остальные готовили снаряжение, Горелый извлек из кармана газету, влез на верхнюю полку кровати и начал читать вслух.

– "Подозреваемые захватили пятерых мужчин из племени Азазма, привели их к колодцу, где недавно были обнаружены тела двух израильтян. Подозреваемые зарезали четверых бедуинов, бросив их тела в колодец. Пятого бедуина они отпустили. Он-то и предал гласности всю историю"

– Так и надо! – прокомментировал Шарабани, – Глаз за глаз!

Метрах в пятидесяти за спиной металось пламя костров, плюясь в ночь снопами искр. Огоньки вспыхивали на фоне черного полного звезд неба и неторопливо угасали. Дмитрий сидел в мелком окопчике, поглядывая на часы, до смены оставалось сорок минут.

От костра, где отдыхали археологи и рабочие доносился веселый смех, крики, бренчала гитара.

Парашютисты сидели отдельно и тоже веселились, пели песни, перекрикивались, шумно сражались в шешбеш, уплетали сух-пай, запивая его чаем. Но было в этом веселье что-то неискреннее. То один, то другой вдруг замолкали, печально переводя взгляд на огонь, и унылая тишина повисала над костром. Не помогли даже добытые Гаврошем две бутылки арака.

Какое-то подходящее к ситуации русское слово, вертелось у Дмитрия в голове, но никак не вспоминалось.

Он отхлебнул чая и отвел глаза от костра, напрягая память: поминки, не поминки… как же там… "Тризна!" осенило его, наконец, тризна по погибшим товарищам, хотя, это вроде только у славян…

Дмитрий заметил, как Картошка, поднял автомат и шагнул в темноту.

Пошел проверить посты…

Дмитрий отвернулся и уставился в ночную пустыню.

На должность ротного Картошку вернули два дня назад, после того как Клапан получил пулеметную очередь в грудь, там, на чертовом проселке между Газой и Джабалией.

Когда они вернулись на базу, Картошка ударом ноги вынес дверь в штабной барак и шагнул внутрь, расстегивая клапан кобуры с трофейным "Веблеем". Вышел он минут через десять совершенно растерянный.

– Ну? – поинтересовался Малыш Дамари, – В чем лажа?

– Аэрофотосъемка, – убито прошептал Миха, – из генштаба прислали старую, британскую съемку… с тех пор египтяне все перестроили, вместо тыла мы атаковали в лоб…

– Кус-сэм-мек… – отозвался Дамари.

Сколько Дмитрий не размышлял над этим, он так и не смог осознать, как можно было использовать информацию восьмилетней давности при планировании операции, посылая в опасную неизвестность десятки людей. Но, видимо, какой-то штабной бездельник в погонах рассудил по-иному. И случилось то, что случилось.

Повод для операции возмездия было легко узнать, раскрыв любую газету. Теракты следовали один за другим. Федаины очередной раз взорвали трубу трансизраильского водопровода, зарезали кибуцника в Кфар Гвироль. Вломились в правительственное учреждение в Ришоне и унесли какие-то секретные документы.

В детали операции их посвящал заместитель комбата – Давиди. Он стоял у карты, прицепленной к стене, и обстоятельно растолковывал задачи, помогая себе указкой. Шарон сидел здесь же, в первом ряду, рядом с Клапаном и внимательно слушал своего заместителя. Позади Шарона скромно улыбался Малыш Дамари.

Иорданцы продержали его в плену полгода, таскали по разным тюрьмам, допрашивали, били. Но так ничего и не добились. Малыш кривлялся, орал, плевался кровью в иорданских офицеров. В конце концов, заработав кличку Эль Маджнун – псих, он был отпущен. Теперь Дамари сидел со всеми и слушал.

Операция выходила крупная. От них требовалось просочиться через границу, захватить и удерживать вокзал, насосную станцию и военный лагерь до тех пор, пока саперы не закончат минирование. Все объекты находились рядом. Для захвата сформировали специальную штурмовую группу, следом за которой шла группа поддержки, зачищавшая территорию и охранявшая саперов. Кроме нее имелись группы прикрытия, расставлявшие на дорогах засады, на случай если противник подтянет подкрепление.

Штурмовой группой командовал Клапан. Для усиления огневой мощи ему специально прислали "базукаи" – гранатометчика-снайпера с американской базукой. В египетский военный лагерь, как пояснил Давиди, они ворвутся с тыла, пройдя через насосную станцию. У "парадного" входа на базу, стоят вышки с пулеметами. "Базукаи" потребовался для быстрого и меткого подавления вражеских пулеметов. В предстоящей операции участвовали бойцы из разных рот, но фактически был задействован почти весь батальон.

Давиди закончил объяснять, ответил на несколько вопросов, и вопросительно уставился на Шарона. Тот кивнул и поднялся.

Давиди сел. Комбат не торопясь косолапой медвежьей походкой подошел к карте. Внимательно оглядел лица офицеров и солдат.

– В принципе, – сообщил комбат, – Аарон уже все рассказал. Я только хочу добавить, что, именно из этого лагеря федаины отправляются к нам в гости. Там у них что-то вроде арсенала, в общем, давно пора подчистить. Думаю, ваши близкие в тылу будут очень благодарны.

Шарон уперся взглядом в Малыша Дамари и удивленно вскинул брови.

– Куда это ты собрался? – поинтересовался комбат.

– Куда прикажете! – гаркнул Малыш выкатывая грудь. – Готов к выполнению боевой задачи!

– Ты, вот что, – твердо сказал Шарон, – свою задачу уже выполнил. Хватит тебе по вражеским тылам бегать. Не приведи господь, второй раз вляпаешься, живым тебя уже не отпустят. Останешься на границе с группой поддержки.

– Кен, а мефакед… потухшим голосом прошептал Дамари.

Дмитрий, вместе с Двир ом оказались в штурмовой группе, туда же попали почти все ветераны. Берля зачислили в группу поддержки, он чуть не плакал, и не успокоился пока не перевелся к "штурмовикам".

Границу перешли ночью. С полчаса петляли по дну вади. Похолодало, облачка пара поднимались над цепочкой бойцов. Наконец выбрались на дорогу у опорного пункта египтян. ОП прикрывал перекресток обычной и железной дорог.

Это был земляной вал, поверху увитый колючкой. На крыше возвышался сторожевой пост, обложенный на тяп-ляп мешками с песком. Позади тускло поблескивали рельсы, уходящие в сторону Газы.

Не прошло и минуты, как пост был окружен, телефонные провода перерезаны.

Малыш Буадана подобрал камень и швырнул в сторону торчащего из амбразуры пулеметного ствола. Над мешками с песком возникла каска.

– Мин ада?! – нервно выкрикнул часовой. Ночь разорвал винтовочный выстрел. Тело египтянина повалилось обратно за бруствер. Еще один выстрел грохнул с другой стороны.

Следом донесся предупреждающий выкрик – Граната!

В недрах поста глухо ухнуло, в небо повалил дым.

– Быстрей, быстрей! Ялла, не тормозить! – подгонял людей Давиди. Штурмовая группа устремилась вперед. Шли по шпалам, но потом с одного из дальних постов египтян взвилась осветительная ракета, и Клапан приказал убраться с насыпи.

Водонасосная станция выглядела мирно и безмятежно. Поскрипывали на ветру фонари, качая над забором конусы желтого света, мерно гудели под навесами огромные насосы.

Никакой охраны не наблюдалось.

Линия ограды превратилась в грань, отделяющую ночную тишину и покой от хаоса и разрушений. В душе на миг колыхнулась жалость к мирным, подающим воду, машинам, но с другой стороны, если уж ты взрываешь водопровод в чужой стране, пеняй на себя. Как говорят на иврите, не бросайся камнями, если живешь в стеклянном доме.

Щелк! – Шарабани перекусывает проволоку здоровенными кусачками.

Щелк! Щелк! – Колючка беспомощно виснет на опорах.

– Ялла, ялла, кадима! – подгоняет Клапан ныряющих в пролет бойцов.

Ночь наполняется приглушенным звяканьем амуниции, хриплым дыханием.

Вот и домик охраны. В воздухе чувствуется сладковатый аромат наргилы.

Кто-то шарахается в сторону от дверей, но валится перечеркнутый несколькими очередями.

Шарабани швыряет внутрь гранату:

– Римон!

Атакующие валятся на землю.

За окнами вспыхивает, брызгами вылетают стекла. Густой дым выдавливается сквозь проемы.

Вторая граната на мгновение освещает домик изнутри.

От ворот доносится выстрел, там тоже есть пост охраны. Грохочет очередь и все стихает.

– Быстрее, вперед! – подгоняет Клапан.

Следующая за ними группа поддержки зачистит территорию, а их цель – база.

Половинки ворот стянуты цепью и закрыты на замок.

Клапан уже тянет из кобуры кольт.

Бум! Збанг!

Цепь со звоном соскальзывает на землю.

Быстрее, пока египтяне не очухались.

Дмитрий, что есть силы, мчится за ротным, спотыкается на бегу и летит на дорогу, больно стукнувшись об булыжник. Его обгоняют, проносится мимо "базукаи" со своей трубой в руках, Линкор с МГ, еще кто-то.

Дмитрий вскакивает, прихрамывая, несется следом.

За колючкой серые стены стоящих вплотную пакгаузов. Оттуда слышны возбужденные крики, команды, лязг оружия. Взревела сирена. Впереди что-то белеет, то ли кучи песка, то ли еще что-то.

По глазам ударяет ослепительный сноп света. Одновременно режет уши рев нескольких пулеметов. Пули взбивают пыль на дороге, сметают замешкавшихся парашютистов.

Мгновение Дмитрий заворожено глядит на приближающиеся фонтанчики пыли, затем рыбкой сигает в неглубокую канаву. Справа и слева от него скатываются другие. С дороги почти перекрикивая сердитое стаккато пулеметного огня, страшно орет раненый.

Перед глазами сплошные разноцветные круги.

Он ползет на четвереньках вперед. Где-то рядом характерно грохочет МГ Линкора и света сразу становиться меньше. Проморгавшись Дмитрий выглядывает на дорогу. Вместо забора, там добротный КПП обложенный мешками с песком, рядом две деревянные вышки, на обеих зло пляшут огоньки пулеметных очередей. С крыши правой вышки светит прожектор. На левой прожектор уже разбит, Линкор постарался.

На дороге распластаны тела парашютистов. Один дергается, пытается ползти. Другого тянут за ноги в кювет. Третий выгибается в агонии. Остальные лежат неподвижно. На глазок человек пять там полегло.

Из канавы вразнобой отстреливаются. Он тоже стреляет по прожектору, но мажет.

– Клапан ранен! – орут спереди.

Дмитрий ползет на крик. Над ротным бестолково суетится перемазанный кровью Буадана, хотя с первого же взгляда ясно: ротному крышка. Грудь его разворочена пулеметной очередью. Все залито парящей кровью, на дне канавы натекла лужа.

– Клапан!!! – орет Буадана, – Клапан, держись!!!

Саадия не реагирует, глаза его давно закатились.

"Блядь!" шепчет Дмитрий по-русски, "Блядь! Блядь! Блядь! Твари! За Клапана к вам отдельный счет!"

Он вынимает из подсумка ротного две гранаты. Ему теперь без надобности. Надо подползти ближе, к воротам, и попытаться закидать КПП.

Над головой свистят пули, щелкают в щебенку, с глухим звуком бьют в тела лежащих наверху. Кто-то протяжно стонет.

Он натыкается на железо. Это "базукаи" возится со своей трубой. Он тоже весь в крови, на боку большое темное пятно.

– Прикрой, – хрипит "базукаи" пристраивая трубу на плече.

Дмитрий швыряет в сторону ворот гранату. Потом опустошает обойму по перебегающим в темноте силуэтам. Кто-то падает на землю.

В голове в такт выстрелам бьется мысль: Это вам за ротного, суки!

Над головой шипит, грохочет. Огненная комета проносится поверх дороги и бьет в левую вышку.

Дощатая будка исчезает в огненно-дымном разрыве.

Гранатометчик, тяжело дыша, откидывается и принимается перезаряжать свою трубу.

Пулемет Линкора смолкает. Неужели накрыли? Дмитрий ползет вперед.

Кювет заворачивает в бок и сливается с канализационной, судя по запаху, канавой. Здесь неожиданно людно. Ишай, бледный, со сжатыми зубами, изодранный рукав в крови. Герши наматывает взводному бинт на руку. Двир, с нацепленной на ствол винтовки гранатой, Линкор, слава богу, целый и невредимый, заправляет новую ленту.

Сзади возникает Давиди. Несмотря на свистящие вокруг пули, замкомбата, не ползет на брюхе, а пригнувшись, сохраняя достоинство, идет шагом.

Спокойно, как на учениях, Давиди интересуется:

– Что здесь происходит?

Разглядев взводного-один, он приказывает:

– Доложите обстановку!

Ишай открывает, было, рот, но на дороге ухает разрыв, и он сползает ниже, втянув голову в плечи.

Замкомбата не пригибается, продолжает спокойно-выжидательно смотреть на подчинённого.

Это действует. Ишай подтягивается и докладывает.

– Мы под пулеметным огнем, несем большие потери. Командир роты тяжело ранен.

Давиди невозмутимо кивает:

– Ваши дальнейшие действия?

Ишай уже взял себя в руки и спокойно отвечает:

– Собрать людей, подорвать забор и ударить с фланга.

Давиди удовлетворенно кивает:

– Начинайте! – Он поворачивается и уходит по траншее обратно.

Ишай что-то орет Линкору, перекрикивая пальбу. Тот согласно машет головой. Взводный и Гершн уползают следом за Давиди.

Линкор, закончив с лентой кивает Двиру, высовывается и бьет короткими злыми очередями. Звеня осыпаются под ноги гильзы. Доски вышки под амбразурой, покрываются строчками пулевых пробоин, летят ошметки мешков с песком. Пулемет в амбразуре смолкает, ствол задирается в небо.

Двир, приподнявшись, всаживает гранату прямо в вышку, чуть ниже амбразуры. Вниз летят какие-то обломки, доски, мешки.

Прожектор чудом уцелел, теперь светит косо в сторону. Пулемета на вышке больше нет, но другой египетский пулемет лупит снизу от будки КПП. Пули густо щелкают по камням, совсем рядом.

Двир разворачивает Дмитрия за плечо и толкает в спину:

– Меняем позицию, быстро, быстро!

Они ползут назад по кювету. Натыкаются на сползшее с дороги тело. В каске, блестя вывернутыми наружу зазубренными краями, чернеет выходное отверстие. Дмитрий осторожно стягивает тело вниз, пачкаясь в чужой крови. Пульса нет. Переворачивает раненого лицом вверх. В тусклом отблеске света, на него смотрят невидящие глаза Узи Берля.

Двир расстегивает Берлю ремешок каски, тянет, но увидев под ней кровавое месиво возвращает на место. Глядя в глаза Дмитрию, он отрицательно качает головой, берет его за рукав и тащит за собой.

Где-то грохочут взрывы, и стрельба вспыхивает уже за забором, внутри периметра.

Бессильно откинувшись на скат канавы, лежит "базукаи". Глаза закрыты. Под разрезанной гимнастеркой белеют бинты, заляпанные кровью. Руки крепко сжимают трубу.

Дмитрий осторожно трогает его за плечо. Гранатометчик открывает глаза.

– Ты как? – спрашивает Дмитрий, – Еще разок вмазать сможешь?

Утвердительный кивок в ответ.

– Надо по укрытиям, там, где мешки с песком…

Земля под ногами начинает мелко вибрировать.

– Какого хрена?!? – орет Линкор, – Танки?!

Дмитрий осторожно выглядывает и замирает.

В проем ворот, круша измочаленные створки, неуклюже втискивается знакомая и до боли родная "тридцать четверка". Линии, обводы, то, что они с мальчишками разглядывали и обсуждали столько раз в детстве. Только краска, непривычно желтая.

Пальба, крики, отступают, оставляя лишь дрожь земли под ногами и рев танкового двигателя. Вместо темноты и пустыни все вокруг становиться белым, холодным.

Редкие хлопья снега валяться с серого ленинградского неба.

Перекопанный снарядами и бомбами сквер, редкие огрызки деревьев. Детские санки, на которые они с матерью увязывают щепу, ветки и то немногое, что еще может сойти на растопку. Рядом копошатся, собирая дрова, соседи.

На другой стороне улицы битая осколками кирпичная стена, покосившаяся облупленная табличка «Улица Стачек». Из-под заводской арки неповоротливо, осторожно ползет вымазанный белым танк. Откинутый люк, напряженное лицо водителя в черном обрамлении шлемофона.

Следом за первой машиной, уже ползет в облаке выхлопа вторая.

– После ремонта, на фронт возвращаются… – простуженным фальцетом комментирует дед в треухе и драном бабском пальто.

Танк почему-то поворачивает башню, так, что ствол пушки смотрит прямо в лицо Дмитрию.

Все пропадает в грохоте разрыва, раскаленная волна обжигает кожу.

Чья-то рука трясет за плечо:

– Цел? – Двир хлопает его щеке. Дмитрий ошалело кивает.

Танк стоит у ворот, из открытых люков валит дым. В левом борту прожжённая базукой дыра. Ткнулся под гусеницу мертвый водитель. Другой танкист безжизненно свешивается с башни.

Пулемет у ворот смолк. За забором слышна редкая стрельба и разрывы гранат. Бой закончился, идет зачистка.

"Базукаи" приподнимается, опираясь на трубу.

– Видел, как я его? – спрашивает он у Дмитрия, – Первый раз по танку сработал.

Отвечать не хочется, Дмитрий встает, подходит и проводит рукой по броне. На ощупь танк теплый, внутри что-то горит, глухо взрываются патроны.

– Прости, земляк… – шепчет Дмитрий застывшей стальной машине. – Так получилось…

Гранатометчик издали растерянно смотрит на него и просит:

– Отойди, от греха, еще БК рванет…

Войдя в размочаленные ворота, Дмитрий огляделся. Адреналин еще бурлил в крови, но уже накатывала слабость, мышцы расслабились, задрожали руки.

У длинного кирпичного пакгауза возились двое. Точнее, один плескал на себя воду из бочки, а второй сидел у стены и видимо ждал, пока "санузел" освободится.

Едва переставляя ставшие чужими ноги, Дмитрий побрел к пакгаузу. Плескавшийся у бочки оглянулся и Дмитрий остолбенел. На него смотрел Гаврош, точнее, тело, лицо, полностью залитая кровью гимнастерка принадлежало Гаврошу. Только глаза… вместо обычного балагура, похабника и забияки, на него уставилось какое-то потустороннее существо. Из глаз шибануло таким могильным холодом, что у Дмитрия подкосились колени.

– Гаврош, ты чего… пролепетал Дмитрий.

Окружающие детали отпечатывались в сознании: рана на плече, рассеченный лоб, пустые ножны на поясе. У его ног откинувшийся к бочке здоровенный египтянин, выкативший невидящие глаза. Из груди торчит рукоять ножа. И кровь. Кровь везде. Черная, впитавшаяся, на песке. Подсыхающая бурыми пятнами на гимнастерке. Свежая, сочащаяся из резаной раны на лбу у Гавроша, текущая струйками между пальцами египтянина. Тело другого египтянина на полу, за распахнутой дверью пакгауза. Из-под него тоже расползается, ручейком стекая по ступеням, темная лужа.

Гаврош расфокусировал глаза и словно вернулся обратно в этот мир из того.

– Ничего, – чужим голосом прохрипел он, и осел на залитое кровью крыльцо.

Шумно сглотнул, дернув кадыком на тощей шее.

– Прямо на меня выскочили…

Он перевел дух.

– Здоровые черти… думал все, хана, к Абдель Кадеру отправят.

Гаврош оттянул пальцем гимнастерку, заглянул в рану на плече и брезгливо поморщился.

Убитых было восемь, раненых почти вдвое больше. Египтян погибло человек сорок. Остальные убежали в пустыню.

Со стороны водонасосной станции уже донеслись резкие раскаты взрывов. Полыхнуло зарево и со стороны вокзала.

– Заканчивайте! – Давиди ударил ладонью по борту трофейного "бедфорда".

Дмитрий и остальные грузили в кузов найденное вооружение. Пулеметы, минометы, целую гору "Порт Саидов", патроны и гранаты сложили в кузова двух грузовиков. На третий погрузили раненых. Найденные запасы взрывчатки замкомбата предусмотрительно приказал не брать, а подорвать вместе с оружейкой.

Уйти с комфортом не получилось.

– Мудрый у нас замкомбата.. – рассуждал Герши, разглядывая грузовик с трофеями, печально чадивший поперек дороги. – Приказал бы грузить взрывчатку, небось, даже колес не осталось бы.

Кузов и кабину машины разворотило пулями крупнокалиберного пулемета. Водитель чудом успел выскочить. Оказалось, что дорога хорошо пристреляна с близлежащего ОП египтян. Заслышав звук мотора, они пустили осветительную ракету и разделали грузовик из пулеметов, как бог черепаху.

Второй грузовик с трофеями умудрился проскочить. Машину с ранеными Давиди приказал разгрузить и нести на руках по проходящему параллельно шоссе оврагу. Носилок не хватило. Пришлось импровизировать, просовывать винтовки в куртки и гимнастерки.

Уставшие парашютисты, отдуваясь, проволокли носилки и тела погибших по узкой козьей тропе и выбрались на дорогу уже в мертвой зоне. Позади продолжали глухо и раскатисто долбить египетские пулеметы. Изредка взлетали осветительные ракеты, заливая все мертвенным светом. Вскоре их догнал порожний грузовик. В дощатом кузове зияли занозистые пулевые пробоины, лобовое стекло осыпалось. За рулем глупо улыбался бледный Штульцман.

– Вот, чуть мне башку не снесли, сволочи! – сообщил он прыгающими губами. – Грузите обратно.

В общем, задачу рота выполнила, только цена оказалась непривычно высокой. На этот раз все детали попали в газеты. Впервые, на памяти Дмитрия, опубликовали и номер подразделения и подробности операции.

А их отвели на отдых, что означало – несение караульной службы и тому подобные несложные задания.

Второй день, как они охраняли раскопки на какой-то безымянной горе в пустыне.

Картошка бесшумно выскользнул из темноты, словно из воды вынырнул.

Присел на край окопчика и поинтересовался.

– Бдишь?

Фридман кивнул. Картошка протянул ему флягу.

– Чаю хочешь?

Дмитрий принял теплую флягу, открутил пробку и глотнул. Чай был знатный, сладкий, с листками мяты.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Картошка молча кивнул.

Дмитрий глотнул еще и поинтересовался:

– Слушай, а почему у тебя кличка такая странная? Картошка?

Ротный усмехнулся в усы:

– А это не кличка, – объяснил он, – это фамилия.

Дмитрий от удивления захлопал глазами:

– Как так? Откуда? Ты ж в Иордании родился?

– Откуда… откуда… – проворчал Картошка, – оттуда же откуда у тебя такое имя.

И видя, что совсем запутал собеседника, пояснил:

– Родители у меня из России. Потом, здесь уже, отец пошел служить в британскую армию. Стал офицером, вот его и послали в Трансиорданию, а там я возьми и родись.

Дмитрий хмыкнул:

– Я-то был уверен, что ты из восточных…

– Из каких таких восточных? – насторожился лейтенант.

– Ну… бедуинских евреев! – заржал Дмитрий.

Картошка захохотал.

– Ха! Бедуинский еврей, это все равно, что ашкеназский араб! Ох! Ну, ты умора, Фридман!

Картошка встал:

– Ты лучше шутки для пацанов прибереги, вон они какие кислые. Ладно, приятного дежурства.

Он зашагал по склону, огибая вершину.

"Все же, нет худа без добра", размышлял Дмитрий, "торчать тут, посреди ничего, конечно, тоскливо, но зато с профессором Гликом познакомился."

Глик Дмитрию понравился, это был высокий немного сутулый мужчина, лет пятидесяти. Дмитрию он показался открытым и общительным. Вечером, у костра он рассказывал столько интересного, что Дмитрий все собирался "переехать" от их солдатского костра, к костру "археологическому". Сдерживала лишь реакция сослуживцев.

– …и когда увидел, что города разрушены и путники там больше не появляются., отправился оттуда Авраам на землю южную, и поселился он между Кадешем и Шуром, и проживал он в Тер аре…

Голос профессора с характерным английским "Р" разносился в звенящем от свежести утреннем воздухе. Вокруг безмолвно застыли рабочие, студенты, археологи. Торжественность минуты портил Гаврош, прохаживавшийся где-то на заднем плане, пиная булыжники и дымя сигаретой. История и археология вместе взятые, интересовали его примерно так же, как скорпиона интересуют диаметры лунных кратеров.

Профессор захлопнул книгу, и продолжил:

– Установить достоверно, где именно находился этот Герар, Хегер или Хагра, невозможно. Некоторые ученые считают, что это название не города, а области граничащей с пустыней. Существует мнение, что Хегер-Хагра был набатейским центром на северо-западе Аравийского полуострова. Возможно, он лежит у нас под ногами.

Гаврош прекратил пинать камни и удивленно уставился под ноги. Не увидев там чего-то необычного он принялся нагло изучать задницы студенток, внимавших каждому слову профессора.

– А теперь, за работу!

Профессор развернулся и зашагал к натянутым над развалинами тентам. Следом потянулись археологи, рабочие и студенты.

Развалившись на теплом капоте джипа, Дмитрий провожал глазами худую долговязую фигуру. Профессор ему определённо нравился. Хотя бы тем, что каждый мог с ним заговорить, спросить, Глик всегда внимательно выслушивал собеседника и, хотя иногда вопросы ему задавали откровенно глупые, всегда вежливо отвечал.

Дмитрий слез с джипа, закинул за плечо винтовку и неторопливо побрел вокруг площадки. В небе белоснежной отарой паслись облака. А под ногами кипела работа.

Процесс раскопок завораживал Дмитрия. Он не верил своим глазам, когда из-под кисточки или веника вдруг показывался мозаичный пол или мраморный алтарь.

История открывалась слоями. На самом верху под слоем песка и камней лежали следы Османской империи, под ними мраморные алтари и кресты Византии, потом открывались руины, оставленные настоящими хозяевами этих мест, иудеями, римлянами, набатеями. При них пустыня расцветала садами и полями, по акведукам и подземным водоводам струилась живительная вода, тщательно собранная в сезон дождей. А по проложенным между холмами дорогам мерно вышагивали караваны верблюдов, неся в порт Газы бесценный груз благовоний и специй.

Специалист по керамике, жизнерадостный бородатый пузан внимательно изучал под увеличительным стеклом черепки, что-то оставлял себе, но большую часть с пренебрежительным жестом возвращал рабочим, те складывали обломки в огромную кучу, скопившуюся у тента.

Дмитрий поднимал глиняные обломки, презрительно отбрасываемые рабочими, и чувствовал, как по его пальцам словно пробегал электрический разряд. Тысячу лет назад этот кусочек глины был частью кувшина, амфоры или кубка. Люди держали его в своих руках, подносили ко рту, и глина впитала отпечатки их пальцев, тепло их губ.

Гаврош топтался рядом с американскими студентками.

Дмитрий подошел ближе и поинтересовался:

– "Патроль" сделал?

Гаврош хохотнул, словно Дмитрий сказал что-то смешное.

– Вот, познакомьтесь, – объявил он, обнимая товарища за плечо, – Мой русский друг Дмитрий!

Американки, ковырявшиеся в траншее, одновременно подняли головы, улыбнулись и хором поздоровались.

– Хай!

– Это Джесс, – продолжал Гаврош, – а это Шэрон.

Он притянул Дмитрия поближе и зашептал скороговоркой прямо в ухо:

– Ну, какого черта ты приперся, Фридман, у меня как раз наклевывается, а тут ты со своим "патролем". Не бойся, если чего, у меня глаза на затылке. Давай, вали отсюда, не мешай!

Дмитрий пожал плечами, повернулся было уходить, но зацепился взглядом за дно траншеи и застыл.

Там, на дне, белели маленькие четкие квадратики камней, уходящие под земляные стены траншеи. Этот фрагмент мозаики не имел рисунка, но с одного края уже виднелись коричневые камни, образующие какой-то узор, скрытый до поры землей.

Американки аккуратно раскапывали стенку совками, похожие на двух маленьких девочек в песочнице.

Игнорируя страшный взгляд Гавроша, Дмитрий шагнул ближе и нагнулся, изучая находку.

Шэрон бросила на него снизу быстрый взгляд и продолжила осторожно ковырять землю.

Вторая студентка, Джесс, выпрямилась, медленно заправила под косынку пшеничный локон, поглядывая на Дмитрия оценивающим взглядом. Потом присела на край траншеи и достала сигареты.

– Мозаичный пол? – поинтересовался Дмитрий.

Девушка сунула в рот сигарету. Гаврош тут же подскочил с зажигалкой, посылая товарищу устрашающие взгляды.

Свежий шов на лбу топорщился обрезками ниток, делая иерусалимца похожим на поцарапанного уличного кота.

Девушка прикурила, кивнула в знак благодарности и подтвердила.

– Он самый, похоже, ранне-христианское что-то.

Она говорила на иврите медленно, коверкая букву "р", как все англосаксы.

Дмитрий снова глянул на одинаковые белые камни и удивился.

– Почему именно ранне-христианское?

– А вон, – девушка показала сигаретой на фрагмент узора, который ее подруга аккуратно освобождала от слоя земли и грязи, – хвост рыбий виднеется, а рядом, вроде, гроздь винограда. Символика…

Дмитрий снял "чешку" с плеча, и спрыгнул вниз.

Гаврош украдкой провел ладонью по горлу, но Дмитрий сделал вид, что не заметил.

Улыбнувшись Джесс, он нагнулся над мозаикой. Действительно ровные коричневые квадратики явно складывались в ягоды.

– Ефрейтор Фридман! – рявкнул возмущенный, столь бесцеремонным вторжением в свою личную жизнь, Гаврош, – Как старший по званию, приказываю вам немедленно вернуться в охраняемый вами сектор!

– Иду, иду, – недовольно пробурчал Дмитрий, поднялся, подобрал винтовку.

Джесс взглянула на Гавроша с ухмылкой и вдруг озорно подмигнула Дмитрию.

Фридман на секунду представил себе, что сотворит с ним Гаврош, начни он сейчас крутить шашни с девушкой и рассмеялся.

Неожиданно американка улыбнулась в ответ.

Дмитрий подмигнул ей и полез наверх.

Вскинув винтовку на плечо, побрел, обходя по краю разрытый холм. Внизу, насколько хватало глаз, тянулась пустыня.

Археологи копошились в своих канавах и ямах. Он заметил высокую, худощавую фигуру профессора, возвышавшуюся над согнутыми спинами. Тот что-то объяснял, возбужденно жестикулируя.

Сменившись, Дмитрий пообедал и завалился спать. Проснулся к вечеру. Тусклый свет заходящего солнца окрашивал полог палатки в желтовато-розовый.

В палатке топился народ, готовилась к выходу караульная смена, проверяя подсумки и бряцая оружием. Шумно сражались в шешбеш отдыхающие до поры.

Дмитрий любил наблюдать за сборами караульной смены, зная, что ему самому никуда торопиться не надо.

Лениво позевывая, он поглядывал на то, как Буадана распихал обоймы и фляги по подсумкам, зашнуровал ботинки. Караул, наконец, вытряхнулся наружу.

Герши, валявшийся на соседней кровати завел свою привычную "шарманку":

– Сидим тут на горе, как утки в тире… пост внизу, да три поста наверху. Голыми руками брать можно. Если федаины до нас доберутся, вырежут в два счета…

Горелый оторвался от игры.

– Герш, заткнулся бы ты, от греха…

Над нытьем Герши никто не смеялся. Слишком часто он повторял позднее: "Я же говорил…"

– И вообще, – подал голос Линкор, – не спи на посту, братан, и все будет хорошо.

– Кто спит!?! – возмутился Герши.

Но тут полог откинулся и в палатку зашел взъерошенный Гаврош.

На щеке его багровел отпечаток пятерни.

Он уселся на кровать и громко заявил:

– Ну и стервы эти американки!

Двир заметил пылающую щеку и заржал.

– Не знаю, которая из них тебя приласкала, но ручка увесистая…

– Еще бы, – поддержал его Горелый, – целый день лопатой махать.

– Приласкала… – не уловил иронии герой-любовник. – Скажешь тоже… так вломила, у меня чуть зубы не повылетали.

– Джесс? – поинтересовался Дмитрий.

– Она самая, – ухмыльнулся Гаврош, – но с Шэрон я тоже еще не закончил.

Он прислонил автомат к пологу, откинулся на кровати и закинул руки за голову.

– Эх… вот, помню, у нас в Меа Шеарим еще при англичанах одно заведеньице открыли, там работали девушки, куда как сговорчивее.

Гаврош мечтательно зажмурился: – Про дома Габи Миллера, никто не слыхал? Вообще-то, те дома прикрыли еще до Второй мировой, но пара квартирок там продолжала работать какое-то время. Энтузиасты, так сказать, своего дела.

– Ты как, – негромко поинтересовался из угла Линкор, чистивший пулемет, – туда прямиком из яслей забегал, по дороге домой?

– Гы-гы-гы! – заржал Шарабани, – А мамаша твоя с коляской за дверью поджидала?

– За дверью, не за дверью…, – продолжал жмуриться Гаврош, – а подглядывать с соседней крыши я начал почти в младенческом возрасте.

– Извращенец! – поставил диагноз Шарабани.

Гаврош только улыбался, продолжая свое: – Работала там одна девочка, я все на ней жениться мечтал, думал подросту и заберу ее оттуда.

– Мне лет двенадцать тогда было. – Добавил он извиняющимся тоном. – Потом началась блокада, война, потом заведение прикрыли, а девочки разъехались.

– И жили они долго и счастливо… – подсказал из своего угла Линкор, захлопывая крышку ствольной коробки.

– Гыг! – снова хохотнул Шарабани, – И умерли в один день!

Улыбка медленно сползла с лица Гавроша. Дмитрий заметил, как побелел давний шрам на щеке.

– Почему же в один день? – чуть слышно прошептал Гаврош, таким тоном, что у Дмитрия мурашки поползли по коже, а перед глазами встало ТО существо, умывающееся из бочки рядом с трупами двух египетских солдат.

– Она умерла гораздо раньше… В последний день Квартала…

В палатке стало тихо. Горелый застыл над шешбешом с костями в кулаке. Все головы синхронно повернулись к Гаврошу.

– Уж не знаю, каким чертом ее занесло в Старый город, – помолчав продолжил он, – Она приехала последним рейсом "двушки" прикинувшись медсестрой. Тогда, война интересовала меня куда больше, чем всякие глупости. Мне как раз исполнилось двенадцать с половиной, а Кими десять. Мы с ним исполняли роль посыльных: передавали приказы, подносили патроны, помогали взрослым, чем могли. Так что я не обратил на нее внимания.

А в тот, последний день уже стало ясно, что нам хана. Утром отмучился Кими, получивший ночью пулю в шею. Потом легионеры заняли и взорвали Тиферет, после чего принялись долбить из минометов дом за домом. Все живые давно попрятались под землей, в Четырех синагогах. Ближе к полудню кончились патроны. Наши еще кое-как держались, отбиваясь гранатами и в рукопашную, хотя было понятно – дело "табак". Вода у нас кончилась два дня назад, потому, что площадь с колонкой простреливалась. Раненые просили пить. И тогда она вдруг взяла ведро, поднялась наверх и пошла к колонке.

Гаврош замолчал. Нашарил в кармане пачку, вытащил сигарету и долго прикуривал. Затем глубоко затянулся и пустил в потолок струю дыма.

– На обратном пути ее прикончил снайпер. В десяти метрах от меня, попал ей в голову разрывной пулей.

Под пологом палатки висела тишина, нарушаемая лишь посвистом ветра.

Линкор пожал плечами и отвернулся. Горелый аккуратно опустил кости на поле и сложил пополам коробку с шешбешем.

– Прости… – буркнул покрасневший Шарабани.

Гаврош затушил сигарету, и отвернулся, поджав ноги к животу.

Поздно вечером, отдежурив свою смену, Дмитрий подошел к костру археологов.

Здесь обсуждали самые разные темы: историю, религию, археологию. В основном говорил профессор Глик, возбужденный и раскрасневшийся, остальные лишь задавали вопросы.

Обе американки сидели тут же. Рядом с Шарон помещался Гаврош, всей свой физиономией изображая живейший интерес к археологии.

Завидев товарища, Иоське подмигнул.

Джесс подвинулась и замахала рукой.

Он сел между Гаврошем и Джесс.

Шэрон покосилась на него и усмехнулась. Иоське использовал момент и ненавязчиво положил ей руку на талию. Но его атака была решительно отбита.

Дмитрий прислушался к рассказу профессора и забыл обо всем, о девушках, о Гавроше.

Это было похоже на кинохронику, что крутили в кинотеатрах, перед картиной. Только там, диктор за кадром сообщал о боях на разных фронтах, а здесь Глик рассказывал, легко скользя по столетиям и эпохам, перескакивая с одних народов на другие. Иудеи, филистимляне, набатеи, римляне, греки, цезари, цари, священники и жрецы, все они оживали, в устах профессора, получали те или иные характерные черты.

Немного осмелев и освоившись, Дмитрий улучил момент и поинтересовался:

– Скажите, профессор, а почему мост Дочерей Якова, что над Иорданом, так называется, ведь в Торе упоминается только одна дочь – Дина?

Глик внимательно посмотрел на него:

– Вы очень точно подметили, молодой человек, в Торе у-п-о-м-и-н-а-е-т-с-я. Упоминается, понимаете? – профессор воздел к небу сухой, длинный палец. – А сколько дочерей не упоминается? А сколько их было всего?

Дмитрий растеряно пожал плечами и оглянулся, ища поддержки, но никто из сидевших у костра не произнес ни слова.

– Мы этого не знаем, – сам ответил на свой вопрос Глик, – в книге Берешит несколько раз упоминаются дочери Якова во множественном числе.

Профессор замолчал, задумавшись и наморщив лоб. Затем улыбнулся и продолжил:

– Но, если все ж когда-нибудь достоверно выяснится, что дочь у Якова имелась лишь одна, есть и другая версия этого названия. В средние века, когда Цфат был в руках крестоносцев, там находился монастырь святого Якова. Монашки нанимали стражников, а те сторожили мост и взимали пошлину за проезд.

– Спасибо, – поблагодарил Дмитрий.

– Всегда рад, – улыбнулся Глик.

Следующий вопрос задал кто-то из студентов, что-то о крепости крестоносцев охранявшей у того же моста переправу через Иордан.

Далеко внизу ночь разорвал монотонный гул мотора. Гаврош пихнул Дмитрия в бок.

– Сделай старику одолжение, узнай, кого там принесло. А я тебе местечко посторожу, – осклабился Иоське.

Подобрав "чешку", Дмитрий поплелся к шлагбауму. Картошка уже стоял у импровизированных ворот их маленького лагеря, всматриваясь в темноту. Свободные от караулов тоже высыпали из палаток. Ночные гости сюда не заезжали, а значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

Два тусклых конуса фар петляли внизу, повторяя изгибы дороги. Вскоре равномерное гудение мотора сменилось натужным ревом: автомобиль карабкался вверх.

Заскрипели тормоза, машина остановилась у поста внизу. С минуту двигатель стучал на холостом ходу, потом снова газанул и пополз вверх.

Шум мотора все усиливался. Наконец свет фар мазнул по палаткам. Машина с грохотом вкатила на вершину и застыла, упершись в обмотанные колючкой козлы. Водитель заглушил мотор, фары погасли.

Картошка вытянул подальше от себя руку с фонариком и крикнул:

– Кого там принесло, на ночь глядя?

Слабый луч фонаря освещал застывший во тьме силуэт "виллиса" и две головы за лобовым стеклом.

Повисла пауза, а потом знакомый голос сварливо проскрипел:

– Похоже, Штульцман, нам здесь не рады.

– Бар!!! – заорал в ответ Картошка, – Какого хрена? Только не говори мне, что ты взорвал участок в Нес-Ционе и сбежал!

Скрипнул кузов джипа, захрустели шаги по камням, и в тусклом свете нарисовалась знакомая долговязая фигура.

Картошка опустил фонарь и шагнул на встречу.

За лобовым стеклом "виллиса" чиркнула спичка, осветив лицо Штульцмана с зажатой в зубах сигаретой.

Бар-Циона сразу окружили, хлопали по плечу, жали руки.

– Ну, рассказывай! – потребовал Картошка, – Как ты вывернулся?

– Из чего? – невинно поднял брови Бар-Цион.

– Ну… – протянул Картошка, – в газетах писали всякое… насчет убитых бедуинов…

– Ага, – радостно подхватил Бар-Цион, – в Иордании кто-то убил троих кочевников, но я-то тут причем? Да и вообще, нам-то какое дело, на территорию Иордании израильские законы не распространяются, – он усмехнулся и добавил, – пока…

Картошка удивленно хлопал глазами.

Бар-Цион подмигнул ему и добавил, – Поскольку никто не видел, чтобы я переходил границу, меня отпустили.

Капуста понимающе кивнул.

Бар-Цион помолчал, потом нахмурился и тихо сказал:

– А теперь, расскажи мне в какое дерьмо штабные втравили мою роту?

Картошка вздохнул и уселся на перевернутую бочку, кивнув Бар-Циону на скамью, напротив.

– Садись, Меир, тут в двух словах не опишешь.

Бар-Цион посмотрел в лицо Картошки, лишь сжатые зубы и перекатывавшиеся желваки выдавали его эмоции. Наконец он сел и хрипло выдавил:

– Ладно, давай все подробно.

Переживать заново те события Дмитрию не хотелось, он вернулся к костру археологов, прихватив из палатки одеяло.

Гаврош умудрился-таки обнять американку за талию и теперь пытался развить успех.

– Чего там за шум? – поинтересовался иерусалимец.

– Бар-Цион вернулся.

– Да ну?! – Поразился Иоське. – Выкрутился, значит… хотя… кто бы сомневался…

На его хитрой физиономии отчетливо читалась борьба чувств. На одной чаше весов ротный, на другой американка.

Дмитрий чуть не рассмеялся, глядя на растерянное лицо сослуживца. В конце концов, Гаврош поступил, как настоящий десантник, убив одним выстрелом двух зайцев. Вскоре он исчез в темноте, уводя за собой удивленную Шэрон.

Глик продолжал самозабвенно рассказывать о способах наббатейской ирригации.

Пламя костра затухло, только угли еще ярко тлели в темноте.

Джесс зябко повела плечами.

Дмитрий развернул принесенное одеяло, накинул девушке на плечи. Расправил грубую шерстяную ткань, но руку не убрал, а наоборот плавно привлек Джесс к себе, полуобняв податливые плечи, и настороженно замер, ожидая сопротивления, но его не последовало.

Когда профессор выдохся, а костер затух окончательно, уставшие за день археологи стали расходиться.

– Давай еще посидим, поглядим на звезды? – предложила Джесс, скидывая одеяло и расстилая его на земле, – у нас в Бостоне небо совсем другое.

Дмитрий согласно кивнул. Они растянулись на одеяле и уставились в бескрайний купол неба, развернувший над ними вселенную.

– Смотри… – Джесс протянула руку, – вон Большая медведица…

– А вон, Полярная звезда! – наугад ткнул пальцем Дмитрий, – А там Маленькая Медведица.

– Дурачок, это Марс, а Маленькая медведица вообще должна быть где-то там! Ты что, не учил астрономию?

– Не-а… – признался Дмитрий, приподнимаясь на локте.

– А зачем тогда выдумываешь?

– Ну… – засмеялся Дмитрий, глядя в зеленые, с озорными искорками, глаза, – надо же произвести на тебя впечатление.

– Придумал, тоже, – фыркнула Джесс, тряхнув челкой, и без малейшего кокетства добавила, – Лучше поцелуй меня.

Апрель 56-го

Город зари, предваряющий небытиё.

Грифы прилежно над красною кручей кружатся.

Мне подари снаряжённое ядом питьё,

Злую надежду в пещере твоей задержаться.

А. Городницкий

Дмитрий знал, куда приведет их ущелье, он видел эту картину в книге Робертса, в библиотеке, на горе Скопус, много раз он представлял в мыслях этот момент, но все равно оказался не готов.

Когда Двир дошел до поворота красно-багровых стен, он вдруг застыл, как вкопанный, уставившись куда-то вперед. Руки его спокойно лежали на оружии, и Дмитрий понял, это не опасность. Он приблизился и сам замер, пораженный величественным зрелищем.

В высокой, узкой, образованной стенами щели открывался вид на фасад прекрасного дворца. Вырубленное из розового камня, купавшееся в солнечном свете, здание казалось призрачным миражем. Колоннады, портики, статуи, дрожащие в нагретом утреннем воздухе, выглядели настолько сказочно, что Дмитрий потер глаза. Но изумительное, не постижимое умом видение, будто парящее в воздухе, не исчезло.

Он подтолкнул товарища плечом:

– Пошли?

Двир закрыл рот, сглотнул и забористо выругался.

– Оно не настоящее, это мираж…

Медленно, словно заходя в холодную воду, они вышли из узкой скальной теснины на свет.

Изумительное здание Эль-Хизне – Сокровищницы фараонов предстало перед ними во всей своей красе.

Двир вскинул фотоаппарат и припал к глазку, в поисках лучшего ракурса.

"Прошли годы после Буркхарда, прежде чем еще кто-то из европейцев смог попасть в Красный город. В 1828 году, в Петру пробрались два молодых француза – Леон де Лаборд и Луи Линан. Они воспользовались вспыхнувшей среди бедуинов эпидемией. В тридцатые годы того же столетия их отчеты и зарисовки были изданы в Европе, принеся им известность.

Следующим гостем набатейской столицы оказался шотландский художник Дэйвид Робертс. Он появился в Петре в 1839 году вооружившись новейшим достижением техники того времени: камерой-люцидой. Гравюры и эскизы, привезенные Робертсом из путешествия по Ближнему Востоку, принесли ему европейскую славу и популярность, он стал известнейшим художником викторианской эпохи. В те годы фотографии еще не существовало, Так что рисунки были единственным способом показать, как выглядят далекие страны."

Оставив товарища возиться с фотоаппаратом, Дмитрий шагнул в гулкий полумрак мавзолея. В темных внутренних помещениях было пустынно. Сквозняк катал под узорными сводами пучки верблюжьей колючки.

"Интересно, – размышлял Дмитрий. – Что было в этих комнатах? Могила наббатейского царя, сокровищница фараона, резиденция римского наместника?"

Он вышел обратно на солнечный свет, угодив прямо в объятия Двира. Тот сунул ему в руки камеру и затараторил:

– Сюда смотришь, наведи, так, чтоб я и эта хреновина попали в рамку. Сюда жмешь, потом здесь крутишь, наводишь и снова жмешь. Усек?

– Усек, – усмехнулся Дмитрий, – наводить и жать меня научили, рука не дрогнет.

Первый раз все вышло чин чинарем, навел, нажал. Удивился отсутствию привычной отдачи. Это ж камера чудило, мелькнула запоздалая мысль.

Он перемотал пленку вскинул камеру, но в последнюю секунду из каменной щели прилетел заливистый женский смех и рука дернулась.

Потом он долго разглядывал эту карточку, не резкую, но запечатлевшую всю стремительную динамику момента: удивление и настороженность на лице Двира, руки тянувшие к плечу "узи", смазанный прекрасный фасад на заднем плане.

– Куд-да, я тембель! – Он рванул ломанувшегося было под свод Двира, – За мной!

Возможное укрытие, узкую квадратную дыру в скале напротив, он присмотрел сразу, как только смог оторвать взгляд от завораживающего фасада.

Дмитрий ящерицей юркнул в спасительную черноту, бережно придержав фотоаппарат.

Пол пещеры оказался метра на полтора ниже уровня поверхности, Он кулем обрушился вниз, сверху на него свалился Двир.

Первым делом отобрал назад свою камеру, осмотрел и захлопнул футляр.

Дмитрий откатился в темноту и неторопливо, ощупав себя, поднялся. Все оказалось целым, кроме разбитого локтя. Напротив, морщился, растирая колено, Двир.

Оставаясь в тени, Дмитрий осторожно выглянул.

Из ущелья все громче неслись веселые голоса. Наконец на свет показался высокий старик в широкополой шляпе. За ним потянулась целая группа туристов: девушки, пастор, несколько немолодых монашек, двое солидных мужчин, средних лет, явно ученых мужей.

Старик в шляпе громко что-то рассказывал. Они прошли мимо мавзолея не задержавшись, видимо гуляли здесь не впервые.

Дмитрий шепотом поинтересовался: – Английский?

Двир кивнул.

Переждав минут десять они выбрались обратно. Дальше шагали медленно, внимательно оглядываясь и прислушиваясь. Ущелье расширилось, редкие кусты и деревья слегка разбавили багрянец камней. Под ногами попадались плоские булыжники древней мостовой.

За следующим поворотом им открылся театр. Полукруглые каменные скамьи, вырубленные в изгибе ущелья, разделялись двумя проходами-диазомами. Над скамьями чернели неизбежные провалы гробниц.

– Ма-а-ать твою… – восхитился Двир, и повторил: – Твою ж мать…

Он снова вцепился в фотоаппарат.

Дмитрий поднялся по ступеням. Затем продолжил карабкаться по стене наверх, пока не выбрался из ущелья на гребень. Фигурка Двира внизу казалась отсюда размером с муравья.

Вокруг, до горизонта раскинулся разноцветный горный ландшафт. Багровые, алые, розовые, песочно-желтые, коричневые, природа, используя всего несколько красок, щедро расцветила скалы самыми разными оттенками.

Дмитрий вытащил из рюкзака отцовский бинокль. Горы рассыпались на ущелья и из каждого склона выступали высеченные в камне мавзолеи, дворцы, какие-то колоннады, арки, лестницы, ниши. Людей не было видно, но километрах в двух южнее поднимался столбик жидкого дыма.

"Саидины" вспомнил он вдруг слова Глика, "бедуинское племя, живущее в Петре. Сторожа Красной скалы, они охраняют Петру от непрошенных гостей".

Дмитрий полез обратно в театр. Уселся на прохладную каменную скамью. Двир все возился с камерой, в поисках лучшего ракурса он то отбегал в сторону, то опять приближался, опускался на одно колено, снова вскакивал. Видимо восходящее солнце мешало сделать удачный кадр. Наконец нажав на спуск, Двир удовлетворенно спрятал камеру в чехол. Дмитрий закинул ногу на ногу и громко зааплодировал. Хлопки рукоплесканий заметались, отражаясь от стен.

Двир оскалился, поднял с земли камень и запустил в приятеля.

От театра начиналась длинная колоннада, вернее то, что от нее сохранилось. Большинство колонн валялись на земле.

Скалы постепенно понижались и раздвигались образуя небольшую долину.

Впереди показались сложенные из крупных блоков столбы. Глик говорил, что это развалины ворот, вход на площадь главного храма города.

Двир замер, всматриваясь в раскинувшийся перед ним пейзаж, а потом показал рукой, – Видишь, там, у стены?

Там, у подножья очередного дворца, толпилась группа людей, четко выделяясь на фоне розовато-красной породы.

Дмитрий поднял к глазам бинокль. Ну да, старые знакомые, так напугавшие их у Эль Хизме. Старик в шляпе стоял у колонн подпирающих портик и что-то рассказывал оживленно жестикулируя.

– Это те самые.

Двир кивнул:

– Что будем делать дальше?

Дмитрий пожал плечами. Самые смелые его мечты обычно заканчивались у резного фасада Казны Фараона, это был предел его мечтаний и о дальнейших планах он как-то не задумывался.

– Кончится это тем, – подал голос Двир. – Что мы попадемся на глаза какому-нибудь арабчонку, который сдаст нас полиции или легионерам.

– У тебя чего-то конкретное, сержант? – ехидно поинтересовался Дмитрий, – Или так, мозги мне посношать?

– Нельзя сношать то, чего нет, – парировал Двир, – это онанизм какой-то получится. А если конкретно… я бы выбрал пещерку поукромнее и оставил в ней рюкзаки и оружие. Ну а дальше погуляем здесь, как культурные туристы.

– А отбиваться как, если что? Тут красиво конечно, но у нас еще дорога обратно запланирована.

– Ну и много ты тут в ущелье навоюешь? Побегаешь немного по пещерам и привет, деваться по любому некуда.

– Так что, – взвился Дмитрий, – сдаться, чтоб как тех, в пятьдесят третьем, расстреляли?

Двир пожал плечами: сдается мне, что с оружием нас тут срисуют очень быстро… Дмитрий помолчал, но затем согласился:

– Лады, но я хоть гранату в карман суну, на всякий случай.

Полазив немного по пещерам, они выбрали ту, что имела второй выход, ведущий на обратную сторону, в соседнее ущелье. Оружие и ранцы сложили в одну из погребальных ниш, завалив верблюжьей колючкой.

Затем они чинно, как заправские туристы спустились вниз и приступили к осмотру достопримечательностей.

Стараясь не приближаться к группе со стариком во главе, они шагали дальше по ущелью.

За колоннадой оказалось отдельно стоящее здание, сложенное из светло-розовых кирпичей, с карнизами и остатками барельефов по верху.

– Вот так номер! – удивился Двир, – Все скалы вокруг на фасады порубили, и вдруг, на тебе, из нормальных кирпичей отгрохали. Слышь, Фридман, твой профессор чего по этому поводу говорит?

– Говорит, что это Каср Бинт Фараун, дворец Дочери Фараона. Вообще это храм наббатейского бога Душары. Перед входом когда-то стояла статуя дочери царя Малха, по имени Суудат, а бедуины придумали легенду, будто фараон заточил здесь свою непокорную дочь. И это только издали на кирпичи смахивает, а на самом деле там немалых размеров каменные блоки.

– Мальха-Шмальха, – презрительно фыркнул Двир и зашагал к квадратному строению. Вскоре его фигура замаячила в единственном узком окне.

Дмитрий в храм не полез, обошел кругом и оказался у небольшой, отдельно стоящей скалы. Называлась она Джебаль Хабис и на ее вершине построили замок крестоносцы.

Путь наверх лежал по карнизу, видимо заменившему ров и подвесной мост, там, где карниз обрывался, на противоположный конец была перекинута доска. Он медленно пересек раскинувшуюся под ногами пропасть. По вырубленным в камне красным ступеням поднялся на плоскую вершину. Хотя Глик упоминал, что от замка осталось немного, Дмитрий разочаровался. Стены давно рухнули, а о башнях напоминали лишь массивные фундаменты.

Немного поглазев в бинокль, он полез вниз.

– Пленка кончилась, – сообщил Двир, убирая камеру в чехол. – И вообще, неплохо было б передохнуть и пожрать.

Еще немного побродив по окрестностям они вернулись к тайнику, где спрятали оружие. Пообедали галетами с водой. Дмитрий откинулся на теплую стену и почувствовал, как его плавно уносит в сон.

Февраль 56-го

Весь свой отпуск Дмитрий провел с профессором Гликом и с Джесс на раскопках в Шивте. Он таскал ведра с землей, набивал песком мешки. Учился истории, археологии. Но в основном слушал. Слушал, словно губка впитывая информацию, безжалостно отсеивая все ненужное и намертво запоминая то, что могло пригодиться.

На лице Глика возникала хитрая улыбка каждый раз, когда Дмитрий заводил речь о Петре. Наверняка, он давно все понял, но не подавал виду. А главное исправно рассказывал обо всем, что интересовало юного "археолога".

Под конец отпуска они с Джесс провели незабываемые два дня в Тель-Авиве.

Приличной гражданской одежды у Дмитрия не было, точнее она висела в шкафу в кибуце Дан. Он сгонял на базу, в Тель Ноф, за парадной формой.

В ротном бараке на койке валялся один Шарет, с простреленной ногой.

– А где все? – поинтересовался Дмитрий.

– Тренируются в беге на длинные дистанции, – Шарет ухмыльнулся, – У Арика приступ дисциплины, так что лучше не попадайся ему на глаза.

– Спасибо, – поблагодарил за предупреждение Дмитрий, – А что стряслось?

– Как всегда… – пожал плечами Шарет, – автомобили…

Пока Дмитрий надраивал ботинки, племянник премьер-министра Израиля пускал к потолку колечки дыма и задавал глупые вопросы: а как ее зовут, а она блондинка или брюнетка, и прочий бред.

– Слушай, Шарет – решил извлечь из сослуживца немного пользы Дмитрий, – ты же Тель-Авив знаешь! Куда бы там сходить, чтоб посидеть культурно, выпить?

– Да я, как ты понимаешь, в детстве по таким местам не сильно разгуливал… – смутился Шарет. – Дед у меня там живет, он полицейский на пенсии. Вот он всегда в "Кибеипмать" ходил, после работы расслабиться.

– Куда ходил…? – ошалело спросил Дмитрий. – К какой матери?

– Да ты не понял, – засмеялся Шарет. – Это название такое. Место вполне приличное, пиво всегда свежее… публика, правда, специфическая… это ж на Саламе, напротив полицейского управления. Ты скажи бармену, что тебя внук Морди Шарета прислал. Вот увидишь, все будет в шоколаде.

Дмитрий поблагодарил товарища, натянул выходную форму и двинул к КПП. У ворот базы толпились возмущенные гражданские, громко переругиваясь с дежурным, поодаль маячила массивная фигура Арика Шарон.

Припомнив слова Шарета, Дмитрий решил не рисковать и отправился к другому КПП, хоть это и было чревато приличным крюком.

"Припадки дисциплины" обычно случались у Шарона, если ему "вставляли фитиля" высшие начальники. В этом случае в расположение, словно звучала команда: спасайся кто может! Роты тут же организовывали внеплановые учения, уходили в неожиданные марш-броски, на худой конец забивались в укромные щели на базе, только бы не попасть на глаза начальству.

Упоминание же Шаретом автомобилей, все объясняло. В увольнительные десантников организованно вывозили автобусы. Ровно в ноль часов автобусы возвращали отпускников обратно. Опоздавшие, не долго думая, угоняли частные автомобили, аккуратно паркуя их на обочинах перед КПП, не забыв оставить на сидении записку с благодарностью владельцу за оказание содействия армии.

Когда количество автомобилей превышало критическую массу, мэр и начальник полиции шли на поклон Даяну, который давал Шарону по шапке, после чего тот впадал в "приступы дисциплины".

Джесс с подругой снимали крохотную комнату на чердаке, на улице Бен Иегуда.

Когда он с замиранием сердца постучал в обшарпанную фанеру чердачной двери, то подумал, что ошибся дверью. Дверь открыла Джесс, невероятно элегантная, в белой блузке и обтягивающей плисовой юбке. Ошарашенный Дмитрий глупо встал столбом, но тут он заметил развешанную на веревках, за окном, сохнущую рабочую одежду, сообразил, что не ошибся и с опаской обнял подругу.

Они посмотрели кино в Муграби в зале с открытой по случаю хамсина крышей, погуляли по набережной, потом отправились в "Кебенимать".

Шарет не подвел. Место оказалось вполне приличным, контингент, правда, был специфический, не то полицейские, не то уголовники, и сразу и не разберешь.

Но колоритные рожи посетителей привели Джесс в полный восторг. А бармен, услышав, что их прислал внук самого Морди Шарета, выдал им тарелку соленых орехов за счет заведения.

Ночью Дмитрий выволок кровать на крышу, и они завалились спать, как в пустыне, под открытым полным звезд небом.

Все это больше напоминало сказку, и так же, как сказка заканчивается с переворотом последней страницы, кончился и отпуск.

Дмитрию пришлось возвращаться в батальон, а Джесс уехала в свой далекий, как другая планета, Бостон, продолжать учебу.

Зима 56-го выдалась холодной. Иерусалим разок даже накрыло снегом. А потом вдруг задул хамсин. Пыльный ветер сносил палатки. Днем стояла жара, и чистое без единого облачка небо слепило голубизной. Только ночью, обиженная несправедливостью, зима брала свое, да с такой яростью, что утром трава покрывалась чуть заметным инеем.

Лагерь легионеров раскинулся в низине у подножья холма. Брезентовые палатки, вышки, несколько джипов и грузовиков, три бронемашины. Над забором раскачивались под натиском бриза редкие фонари, два прожектора на вышках бросали в траву лучи желтого света, еще один прожектор светил от ворот на дорогу.

– Арабы те еще лентяи, – рассуждал Герши, – евреи построили бы базу на вершине…

"Наше счастье, думал Дмитрий, наверху за ними не очень-то понаблюдаешь, а здесь, все на ладони…"

Правда, на вершине торчала сторожевая вышка. Но ложбина и сам лагерь с нее просматривались плохо, и вышка явно предназначалась для наблюдения за ведущим в Дженин шоссе, да и часовой находился там только днем.

А здесь, на обратном склоне холма, среди ядовито-зеленой, буйной растительности пряталась пещерка, укрывавшая их от непогоды и позволявшая спокойно вести наблюдение.

По данным разведки федайны проходили тут инструктаж перед выходами на диверсии, получали взрывчатку и оружие.

Информация подтвердилась. Местные "курбаши" регулярно наведывались на базу, высокий англичанин, в кафие уводил их старшего в стоявшую поодаль палатку, пока подчинённые "курбаши" вьючили на ослов и лошадей увесистые зеленые ящики.

Английские офицеры в лагере вычислялись легко даже на расстоянии, через окуляры бинокля, несмотря на то, что одевались так же, как остальные. Но они курили трубки и сигары, иногда боксировали, нанося подвешенной на перекладине груше звонкие удары, в общем, на досуге занимались вещами арабам несвойственными.

Их дозор состоял из пяти солдат и сержанта: Дмитрий, Двир, Адам, Линкор и Герши. Сержант Горелый, худощавый и вечно хмурый, он был натурально горелым, точнее обгоревшим. Перед самым призывом у них в кибуце случилась какая-то торжественная церемония, вроде открытия памятника. Пришла куча народу и даже сам Моше Шарет. Над толпой летали два «пайпера» с которых должны были разбрасывать листовки с обращением президента. Вдруг один из самолетов снизился, врезался в толпу и загорелся. Погибло много народу, в том числе и родители Горелого, сам он получил сильные ожоги, а позднее и кличку.

Они составили подробный план лагеря, изучили расписание караулов, записывали прибывающие и уезжающие автомобили, поглазели на новенькие английские броневики «сарацины».

Несмотря на сумерки, Горелый не отлипал от бинокля. Вглядываясь в злополучную палатку стоявшую поодаль от остальных. Тусклый свет пробивался через полог и щели неплотно зашторенных окон.

– Интересно… – протянул сержант, отложив, наконец, оптику. – Что ж там у них?

– Что, что… – заявил Двир, – карта, небось, ну, может бюрократия всякая, накладные на боеприпасы, деньги. Легионеры федайнам по-братски помогают, но порядок и отчетность должны быть.

– Слушай, командир, – брякнул вдруг Дмитрий, испугавшись собственной смелости, – а давай я туда схожу и загляну, в эту твою палатку?

– Ты чего, Фридман? – удивился Двир, – Ладно, сам допрыгаешься, но ведь и нас под удар подведешь! Легионеры, они пленных брать не любят. Ты про Кфар Эцион слыхал?

– Погоди, – поморщился Горелый, и повернулся к Дмитрию, – давай, рассказывай.

Вообще-то Дмитрий обдумал и прикинул все еще днем, вот только предлагаться лезть вниз, в лагерь он как-то не собирался. Слова сами сорвались с языка.

А теперь чего уж, назвался груздем…

– Да нечего особенно рассказывать. Там вышка рядом с палаткой, верно?

Сержант кивнул.

– А левее, ручеек, от самой кухни тянется, слив, канализационный. Там где ручеек под забор подныривает, никакой колючки снизу не наверчено, можно под ограждением просочиться.

– А часовой на вышке?

– Часовые у них люди набожные, – ухмыльнулся Дмитрий, – скоро у них эта, как ее… не то "магриб", не то "иша", намаз короче. Вот и будет, от часового, только задница кверху торчать.

– А "бритиш"?

– С "бритишем" сложнее… если повезет, он пойдет с остальными виски глушить, а если не повезет… – Дмитрий провел пальцами по горлу. – … Сколько у него крови на руках?

Соображал Горелый быстро, и по его лицу Дмитрий понял: он нарвался. Леший его за язык потянул, не иначе.

Сержант снова прилип к биноклю. Пару минут водил окулярами по палатке, вышке и канаве. Затем оторвался и уставился на Дмитрия.

– Там на террасе, – он показал пальцем вниз. – Линкора посадим с пулеметом, лучшей позиции не придумаешь. Он прикроет, по мере надобности. А мы к дороге выдвинемся, если запорешь чего, отвлечем внимание.

– Хотя, – тут Горелый запнулся, – в общем, если запорешь, шансов у нас у всех не густо. Не передумал?

Идти на попятную Дмитрию не хотелось, да и в батальоне потом припомнят. Он отрицательно качнул головой.

– Ну и отлично, встретимся у перекрестка, где поворот на Дженин. Ранец свой разгрузи, барахлишко мы подберем, пока. Ну и чего найдешь, все туда пихай.

Дмитрий кивнул и подтянул к себе брезентовый ранец.

– Погоди, – придержал его Горелый, придвигая карту. – Если вляпаешься, постарайся отвалить в направлении Кабатии, а мы отвлечем в другую сторону. Как оторвешься, сворачивай на запад, к границе.

Дмитрий вгляделся в карту, запоминая.

– Линкор! – сержант пнул дремавшего пулеметчика в подошву ботинка.

Тот лишь подтянул ноги и причмокнул во сне.

– Полундра, – пихнул его в бок Двир, – свистать всех наверх.

Яки открыл глаза и уставился на сержанта.

– Пойдешь с этим "героем", прикроешь, на всякий случай.

– Куда?

– Вниз.

Линкор невозмутимо поднялся и принялся собираться.

– Остальным тоже приготовиться, через пятнадцать минут выдвигаемся, – продолжал раздавать указания сержант, – если у этого психа все получится, придется уносить ноги.

Он помолчал и добавил: – Если не получится, тем более…

Пока планировали, уточняли, высматривали позицию для пулемета, уже совсем стемнело.

Горелый критически осмотрел "экспедиционные силы", поморщился при виде винтовки на плече Дмитрия. Вытащил из кобуры кольт, добавил к нему две обоймы и протянул ему рукоятью вперед.

– Так половчее будет.

Вымазав лица грязью они выползли на исходную. Линкор с Двиром укрылись за глыбами каменистой террасы и принялись тихо оборудовать пулемётную позицию, Линкор – основную, Двир – запасную.

– Если что, – напомнил Двир, – как обычно, крик совы.

Дмитрий кивнул и осторожно прополз дальше вниз.

Прожектор на вышке светил на противоположную сторону склона. Там в темноте что-то зашевелилось, задвигалось.

Он замер внимательно прислушиваясь. До ушей долетело блеянье, перестук копыт.

"Принесла же нелегкая, мелькнуло в голове, только пастуха со стадом не хватало. А ведь где пастух, там и собака…"

В желтом луче прожектора замелькали острые черточки рогов, разноцветные козьи спины.

Часовой на вышке навел пятно света на невзрачную фигурку пастуха и что-то недовольно крикнул. Пастух ответил, и легионер отвел луч в сторону.

Воспользовавшись диалогом часового с пастухом, Дмитрий подобрался к забору и зарылся в кусты. Оставалось дождаться молитвы. Над травой стоял одуряющий аромат цветов, сена, еще чего-то терпкого. Запах почему-то напоминал детство. Не то, искореженное войной, блокадой, голодом, эвакуацией, а нормальное, довоенное. Когда они ходили с отцом и матерью в ЦПКО, катались на лодке, пили лимонад. Потом, довольные и усталые, возвращались на трамвае домой.

Сквозь сладкие воспоминания прорезался далекий протяжный крик муэдзина. Его подхватил другой муэдзин в деревне за холмом.

Часовой на вышке засуетился. Снизу, через щели в дощатом полу Дмитрий видел, как солдат расстилал молитвенный коврик.

Пора.

Дмитрий ящерицей юркнул над зловонным ручейком. Бесшумно подлетел к двери палатки. Полоска света пробивалась снизу, значит "бритиш" на месте. Тем хуже для него.

Он старался не думать, о том, что произойдет. Ему еще не приходилось убивать в рукопашной, и Дмитрий немного нервничал. Но в одном он был уверен: там, за брезентовым пологом, враг. Не просто враг, каких он насмотрелся в прорезь прицела, в кого стрелял и кидал гранаты, не федаин, не легионер, а офицер английской армии.

Офицер, посылающий смерть руками других.

Смерть, которая веером расползается отсюда, из Северной Самарии дальше на север, в Израэльскую долину, к Афуле, перехлестывает через хребет Гильбоа, на восток, к Бейт Шеану.

Он вытер вспотевшую ладонь о гимнастерку, вытянул из ножен штык и заглянул под брезент.

Никого…

В тусклом свете керосиновой лампы стоял стол с кипой документов, два стула. На стене приколот огромный лист аэрофотосъемки всего района, от Дженина до Кфар Тавора, от моря до Иордана. Много пометок, стрелок кружков.

Дмитрий заметался по палатке, пихая в ранец все подряд, ежесекундно выглядывая наружу.

Фотографии, какие-то бумаги на арабском, на английском, карты. Вроде все. Он уже закинул ранец на спину, но на глаза попался стоявший в тени, под столом кожаный портфель. Внутри оказались документы, трубка и табак.

Он запихал в боковой карман все, кроме табака и трубки. Снова выглянул наружу и в животе противно заныло. Одинокая долговязая фигура неторопливо шагала к палатке.

В голове пронеслось сразу множество мыслей: о предстоящей схватке, о том, что если проскользнуть под задней стенкой, удастся уйти незамеченным, о тревоге, которую поднимет англичанин, о неизбежной погоне, а еще, о тех, кого он обречет на смерть, посылая в Израиль следующую группу федаинов. И эта последняя мысль решила все. Он крутанул колесико лампы гася свет. Ладонь обхватила деревянную рукоять штыка, вытягивая клинок из ножен.

Англичанин откинув полог шагнул в палатку. На мгновение падавший снаружи свет осветил высокую фигуру и спокойное, безмятежное лицо.

Дмитрий подловил его на этом шаге, ударил снизу, целя под сосок, как учил когда-то Бар-Цион.

Миг растянулся до бесконечности. Казалось, пока летит рука с зажатым клинком, англичанин спокойно выйдет из палатки и позовет легионеров.

Но тот успел лишь нелепо вскинуть перед собой руку, глаза его расширились от удивления.

Штык вошел в тело по самую гарду.

Полог захлопнулся, погружая все во тьму.

Левой рукой он вцепился офицеру в горло, но тот и не пытался кричать, только забился и жутковато захрипел. Одна рука его оказалась зажата в кармане, второй он вцепился Дмитрию в воротник.

Оба рухнули на землю.

Дмитрий вытащил штык и всадил снова. На этот раз угодив во что-то твердое.

"Ребро", бесстрастно констатировало подсознание.

Тело под ним задергалось, из стиснутого горла донеслось бульканье.

Дмитрий бил еще и еще, пока англичанин не затих.

Казалось, прошла вечность, но снаружи все оставалось по-прежнему. Протяжно кричал далекий муэдзин. Часовой молился.

Дмитрий прополз под забором, на этот раз перемазавшись-таки в вонючей жиже, нырнул в кусты.

– Уходим, – шепнул он Линкору и Двиру, подбирая винтовку, – все нормально!

– Чего-то ты быстро… – удивился Двир.

Ползком, дав крюка, выходя за пределы видимости часовых, они спустились к дороге и припустили по гравию. У перекрестка им навстречу поднялся Горелый.

– Ну как?

– Порядок, – буркнул Дмитрий, чувствуя, что его вот-вот вывернет. Остекленевшие глаза англичанина мерещились в темноте.

– А "бритиш"?

– Ушел.

– Куда ушел? – не врубился сержант.

– В свой мир… – пояснил Дмитрий. Горелый кивнул.

– Двигаем, у нас мало времени.

Короткий отряд свернул с дороги и полез на склон. В попытке обмануть возможную погоню, Горелый уводил их на юг, к Кабатии, вглубь иорданской территории.

Иногда сержант останавливался, вскидывая руку, и они замирали, слушая ночь. Тарахтели в траве сверчки, да шакалы выли "на всю Ивановскую".

Через полчаса долетел из-за спины глухой хлопок. Желтая звезда осветительной ракеты взмыла над холмами. Следом за ней посыпались еще две, а потом еще и еще. Ночь заполыхала оранжевым заревом.

Легионеры опомнились.

Дмитрий на ходу прикинул действия иорданцев. Перво-на-перво, наверняка поднимут шухер на весь район. Дороги перекроют. Затем попробуют прочесать местность, подсвечивая ракетами. Но тут шансов у них немного. Народу в лагере чуть больше роты, а кругом, куда не глянь тьма, да холмы. Ну и главное, с первым светом поднять в небо хоть самый завалящий самолетик. Дмитрий даже поежился при этой мысли. Холмы здесь голые, трава невысокая, найдут в два счета.

До Кабатии добрались без приключений.

Там явно кому-то не спалось. У стоявшего на отшибе административного здания светили фары и доносились отрывистые команды.

Горелый повернул на запад. Отсюда, пересечь шоссе, подняться на очередную гряду холмов, а там, по ущельям до границы почти финишная прямая.

Они залегли в оливковой роще у дороги, внимательно прислушиваясь.

Нарастающий шум мотора висел в воздухе. Вскоре из-за поворота вылетел "виллис", потом грузовик с солдатами, оба пронеслись мимо, подняв облако пыли.

Снова повисла тишина.

– Двир, – негромко бросил Горелый.

Двир, пригибаясь, перебежал шоссе. Какое-то время карабкался вверх по камням, залитый зыбким лунный свет, затем все стихло.

Два раза ухнула сова.

– Герш, пошел… Адам… Дмитрий…

В холодном ночном воздухе, как назло, возник гул.

Линкор с Горелым перемахнули шоссе последними.

– На склон, быстро! Под ноги смотреть! – поторапливал сержант.

Они почти добрались до вершины, но перевалить через спасительный гребень не успели. Из-за поворота вывернул "сарацин", в лунном свете смахивающий на мифическое чудовище. Установленный на башне прожектор шарил по склонам. Пулеметчик в кормовом люке старательно водил стволом за лучом света.

Дмитрий ткнулся лицом в траву.

За первой бронемашиной, грамотно сохраняя дистанцию, выкатила вторая.

Яркий ощутимый всем существом столб света на миг заполнил окружающее пространство, помедлил и скользнул дальше.

Дмитрий облегченно выдохнул. Но рано.

Впереди кто-то зашевелился, рванулся, побежал и басистый грохот "брена" разорвал ночь.

По склону вспугнутое светом и шумом моторов неслось какое-то парнокопытное, не то олень, не то антилопа.

То ли пулеметчик в корме "сарацина", сам испугался, то ли при виде бегущего зверя, ощутил охотничий азарт.

Прожектор не выпускал обезумевшее животного, пули стригли траву под ногами, а проклятая антилопа мчалась прямо на Дмитрия.

Сквозь какофонию пальбы вдруг отчетливо донесся глухой человеческий вскрик.

Под ложечкой противно заныло. От бессилия Дмитрий, закусил воротник гимнастерки, – С-сука! – застонал он, – Ну почему, сейчас, почему так глупо…

К грохоту "брена" присоединился рев башенного "броунинга", несчастное животное пробежало в паре метров от Дмитрия, он грудью ощутил, удары впивавшихся в землю пуль.

Пробежав два десятка метров, антилопа грохнулась на землю. Прилетевшая следом очередь из "броунинга" разнесла ее в кровавые клочья.

Тем временем первый "сарацин" вывернув все четыре рулевых колеса, развернулся, приминая кусты и пополз назад. Метров за десять до горе-охотника из башни выскочил офицер, спрыгнул на землю. Бегом обогнув вторую машину, он забрался на броню.

Кормовой пулеметчик продолжал увлеченно палить по бренным останкам оленя, пока прилетевшая плюха не вернула его в реальный мир.

Офицер что-то орал, пулеметчик ослепленный фарами развернувшегося "сарацина", оглушенный пальбой, плюхой и воплями начальства, испуганно моргал, вжав голову в плечи.

Не довольствуясь выговором пулеметчику, офицер подобрался к командирской башенке и, судя по жестикуляции, прописал командиру машины смачный пистон, правда, без рукоприкладства.

Вскоре оба "сарацина" убрались за поворот, и тишина повисла над шоссе. Со склона донесся протяжный стон.

Дмитрий бросился туда. Горелый и Двир уже склонились над кем-то. Адам рылся в своем ранце, вытаскивая аптечку. Снизу, пыхтя, поднимался Линкор.

Значит Герши.

Черт подери эту антилопу, хотя, от нее, бедолаги, и так мало что осталось.

– Наверх, наверх, чтоб с дороги не углядели! – шептал Горелый.

Они подхватили стонущего Герши и буквально взлетели по склону, выбрав место за большим валуном, спрятавшем их от посторонних глаз.

– Прикройте меня. – Руководил Адам, – Ты свети!

Он сунул Дмитрию фонарь.

Под разрезанной гимнастеркой пульсировала рана, чуть не с кулак размером, совсем не похожая на аккуратное входное отверстие, их– то Дмитрий насмотрелся.

Адам всадил морфий, наложил пакет первой помощи.

– Как его угораздило? – тихо спросил Дмитрий.

Адам пожал плечами, – я ж не врач, на рикошет похоже. Приподнимите его потихоньку.

Линкор и Двир подхватили Герши за плечи. Раненый выпучил глаза и заскрипел зубами.

Адам быстро наложил повязку, Отобрал у Дмитрия фонарь и погасил.

– Как он? – спросил сержант.

– Как его состояние, я спрашиваю!?! – рявкнул не получивший ответа Горелый, ударив Адама кулаком в плечо.

– Я чо, рентген!?! – вызверился на него обычно спокойный и тихий Адам, – Я забинтовал, успеем донести, может и выживет!

– Ссэм-эммек!!! – Горелый в ярости пнул валун ботинком и рявкнул на Двира: – Носилки организуй!

Две винтовки, продетые в гимнастерку и куртку, заменили носилки.

– За мной, – спокойным голосом скомандовал Горелый и начался ад.

Они тащили носилки по каменистым, заросшим густой травой холмам, в темноте, понимая, что жизнь раненого зависит от их проворства и скорости.

Менялись каждые пять минут. Четверо несли носилки, пятый шагал в авангарде, предупреждая о ямах и прочих "радостях".

– Эх, до рассвета бы проскочить, – протянул Двир.

– Далеко нам, Горелый? – прохрипел Дмитрий сержанту.

– От Кабатии, километров десять по прямой.

Где позволял ландшафт бежали, но все больше топали быстрым шагом, стараясь по возможности не трясти самодельные носилки. Герши стонал, когда приходил в сознание, грыз окровавленные губы, просил пить. Адам смачивал ему лицо мокрой тряпкой.

Наконец Горелый скомандовал:

– Привал!

Они рухнули на камни.

Сержант отдышался, взял рацию и полез наверх.

Вернулся он повеселевший.

– На связь вышел, – поделился он, отдуваясь, – нас встретят! Подъем!

Они снова ухватились за самодельные носилки. Начинало светать. Дмитрий чувствовал себя вымотанным до полного безразличия, все силы уходили на то, чтоб не споткнуться и не выпустить из рук скользкий винтовочный ствол. Пот заливал лицо, смывая кусками корку грязи.

Впереди прогремели два выстрела. Они отупело встали, опустив носилки. Винтовка Дмитрия находилась под шепчущим в бреду Герши. Но тут прилетел успокоительный крик Линкора, и они снова взялись за свою ношу.

За изгибом оврага, текла грязно-шерстяная река овечьих спин.

Пастух лежал навзничь, поджав руку с палкой. Кафия его свалилась с головы, обнажив старческую лысину в обрамлении редких седых волос. Из дыры во лбу тянулась струйка крови, а на лице застыло недовольное выражение.

Рядом рычал, вздыбив шерсть, большой бурый пес. Он скалил клыки, но кидаться на незнакомцев не решался.

– Раббак, – сквозь зубы выругался Горелый.

– Прости дед, – прошептал Дмитрий по-русски, поравнявшись с телом, – Не повезло тебе…

Остальные промолчали.

Линкор сделал все верно. Старика жаль, конечно, но урок прошлой войны был усвоен железно. Терять своих ради чужого пастуха… поищите других фраеров…

Линкор вернулся, хмуро впрягся в носилки, сменив Адама. Тот пару раз махнул затекшей рукой и затрусил вперед.

Через положенные пять минут они поменялись с Двиром. Следующим был Дмитрий, но своей очереди он так и не дождался. Раздались приглушенные голоса, и они вылетели прямо на пацанов из второй роты.

Положив носилки, Дмитрий рухнул на траву. Краем глаза он следил, как врач осматривает Герши, чего-то колет ему, ставит капельницу. Как его перекладывают на нормальные носилки.

Он уселся и подтянул за ремень свою винтовку. Что-то неудобно кололо в боковом кармане. Дмитрий сунул руку и извлек ворох бумаг, добытых из портфеля британца. Среди листов исписанных арабскими закорючками и английскими буквами, оказалась сложенная вчетверо карта. Он лениво развернул плотную бумагу, вгляделся.

И тут Дмитрия, аж подкинуло. Перед ним лежала карта 1:100000 южной пограничной зоны Аравы. Глаз моментально выцепил Петру, пунктирную линию, ведущую к ней из Израиля. Дмитрий сложил карту, осторожно убрал в карман и задумался.

Он никогда не был верующим, и не тянулся к религии, сказывалось советское воспитание: опиум для народа и все такое прочее. Хотя иногда, все же подозревал, что кто-то там, на небе периодически вмешивается, подправляя происходящее внизу по своему разумению.

Вот и сейчас, у него возникло стойкое ощущение: карту в портфель англичанину сунул именно этот "кто-то".

Слегка ошарашенный свалившимся на него подарком Дмитрий поднял глаза в мутное рассветное небо и прошептал: – Спасибо… – затем спохватившись, на всякий случай продублировал на иврите: – Тода раба…

Апрель 56-го

Не потому ли верблюды, от пыли белы,

Мерно шагая вослед за исчезнувшим Лотом,

Входят, сутулясь, в игольное ухо скалы

И исчезают навек за крутым поворотом.

А. Городницкий

Проснулся он сразу, рывком. В груди тревожно ныло. Солнце уже клонилось к рваной кайме гор, значит время – около трех, на глаз определил Дмитрий.

Он осторожно выглянул наружу. Ничего подозрительного. Но где-то в груди надрывался сигнал тревоги.

Двир не спал, невозмутимо наблюдая за товарищем.

Дмитрий вопросительно взглянул на него.

– Пора уходить, – глухим голосом, без тени привычного превосходства или насмешки произнес Двир, – нутром чую, пора.

Он подсел к проему, подобрал бинокль и выглянул. Не обнаружив ничего подозрительного, пожал плечами:

– Ничего…

И вдруг, чертыхнувшись отпрянул к стене:

– Вот же они!

У самого подножья скалы, метрах в ста левее протянулась цепочка солдат. Их было человек десять. Первым шел чумазый и оборванный пацан-бедуин, то и дело нетерпеливо оборачиваясь и что-то говоря шагавшему следом солдату.

Они шли, неторопливо, но заглядывали в каждую попадавшуюся на пути гробницу или пещеру. В их движениях проглядывала четкая слаженность, один проверял, двое прикрывали.

– Легионеры, – прошептал Двир. Дмитрий согласно кивнул.

Разобрав оружие и рюкзаки, они выкатились через "запасной выход" на обратный склон.

Спустились в ущелье и припустили обратно к перевалу. У ближайшего поворота Двир остановился, так резко, что Дмитрий налетел на него.

– Ш-ш-ш… – зашептал Двир, – там эти… туристы, чертовы, прямо за углом…

И точно в подтверждение его слов, совсем рядом раздался дребезжащий голос старика-гида.

Они вжались в украшенную барельефом скалу.

Позади них в любой момент могли появиться легионеры или бедуины: и те и эти – ничего хорошего.

Словно прочитав его мысли, позади гулко забухали солдатские ботинки.

Двир глухо выругался под нос. Прижался спиной к скале и потянул напарника за собой.

На мгновение мелькнули перед глазами тени стоящих совсем рядом туристов, но Двир скользнул куда-то вбок и втянул Дмитрия в узкую каменную щель.

Они оказались в высеченном в скале извилистом коридоре. Коридор вел в небольшой зал, освещенный лившимся сверху тусклым светом.

Судя по запаху, сей архитектурный памятник использовался потомками наббатеев в качестве уборной.

Двир пропихнул товарища вглубь узкого прямоугольного коридора. Минут пять они стояли без движения, невидимые снаружи, прислушиваясь к доносящимся звукам.

А звуки совсем не радовали. К бормотанию экскурсовода добавились топот, хриплые громкие выкрики на арабском.

Двир быстро выглянул и тут же развернулся, толкнув его вглубь прохода.

– Девчонка… идет прямо сюда… – прошипел он в спину.

Там, где узкий коридор вливался в небольшой зал, они вжались в стены. Дмитрий успел помечтать о том, как было бы здорового, если б скалы расступись, и укрыли их в своей толще. Приближающийся шорох шагов разогнал его детские фантазии.

"Остановись! – мысленно молил он. – Останься в проходе!"

Но легкая поступь слышалась все отчетливее.

Двир вдавился спиной в стену, правая рука легла на рукоять штыка.

Коридор загибался под таким углом, что входящий человек оказывался спиной к Двиру.

Шаги прошуршали совсем рядом, Дмитрий лихорадочно прокручивал в голове возможные сценарии, один хуже другого. Черт, должен же быть какой-то выход?

Девушка вышла из коридора. Падающий сверху луч очертил ладную фигурку.

Что-то знакомое почудилось в ней Дмитрию, но разглядывать было некогда.

Заметив его, туристка испуганно шагнула назад, прямо в объятия Двира.

Одно движение – и жертва, не успев даже пискнуть, оказалась надежно зажата в его руках.

Дмитрий шагнул к ним, и вдруг, словно на стену, налетел на взгляд таких знакомых, зеленых с озорными искорками глаз. Тех самых глаз, насмешливо смотревших на него поверх пенистой шапки над кружкой в зале "Кибенимать".

– Твою мать… – растерянно прошептал он по-русски, чувствуя, как горячая волна слабости валит с ног.

Из под ладони Двира донеслось гневное мычание и Дмитрий глядя в округлившиеся от удивления глаза друга отодрал его ладонь от лица девушки.

– Ты откуда здесь взялся?! – возмущенно зашептала Джесс, – Что это у вас за шутки такие?!

– Ш-ш… – прошептал Дмитрий, приложив палец к губам, и вдруг притянул Джесс к себе и поцеловал в губы.

Позади раздался шорох: совершенно растерянный Двир сполз по стене на пол.

– Мы захотели посмотреть Петру, – оправдывался Дмитрий через пару минут. – Почему тебе можно, а нам нельзя?

– Ты… Вы… Да вы сумасшедшие! Психи! – возмущенно трясла челкой Джесс. – Вас же убьют!

– Ну, это мы еще посмотрим… – буркнул Двир.

– Хей, Джессика! – донеслось снаружи. – Ю ОКей?

– Я, – крикнула Джесс в коридор, – Ай ам файн!

Она посмотрела в глаза Дмитрию: – Мне надо идти…

– Там это… – вмешался Двир, – легионеры снаружи, они по нашу душу. Ты уж скажи, что тут никого нет.

Джесс кивнула, потом обняла Дмитрия и зашептала, скороговоркой, глядя прямо в глаза:

– Будь осторожен, пожалуйста, береги себя, я приеду, через три месяца, обязательно приеду. Ты только вернись…

Двир тактично отвернулся.

Она шла к выходу, с каждым шагом окутываясь солнечным светом, потом оглянулась и исчезла.

Дмитрий потер глаза, все еще не в силах поверить в случившуюся мгновение назад встречу, он даже недоверчиво облизал губы.

Снаружи что-то произнес грубый мужской голос, Джесс засмеялась и ответила. Ее звонкий голос проник в пещеру, словно подтвердив Дмитрию: "Нет-нет, не показалось".

Кто-то там, снаружи что-то скомандовал, Дмитрий разобрал только "удруп". Тяжелые шаги, удаляясь, захрустели по гравию.

Украдкой, скользя вдоль стен, они добрались до Бааб Эль Сик и рванули в направлении выхода из ущелья.

Теперь окружающие красоты воспринимались совсем по-другому. Призма опасности обесцветила прекрасные дворцы и монументы, мистическим образом трансформировав их в укрытия и стрелковые ячейки, разбила их на панорамы, простреливаемые и мертвые сектора.

У самой Казны, Дмитрий засек краем глаза закутанную в чадру женщину, возившуюся в над саджем.

– Вот дерьмо, – прохрипел на бегу Двир, – теперь сядут на хвост.

Дмитрий ничего не ответил. Теперь уже ничего не попишешь, лучше поберечь дыхание.

Выбравшись из Сика они начали подъем.

До темноты дотянуть, это часа три, а там, глядишь, и оторвемся, размышлял он на бегу.

Сердце выскакивало из груди, пот заливал глаза. На полпути они выбились из сил, рухнув за огромный квадратный болдер.

Минут пять лежали молча, хрипло втягивая горячий воздух. Немного отдышавшись, Дмитрий выглянул и застонал от досады.

Внизу тянулась из ущелья редкая цепочка фигурок цвета хаки. Он поднес к глазам бинокль.

Мальчишки уже не было, первым шагал невысокий бедуин в галабии и в белоснежной кафие с обручем. Он внимательно смотрел под ноги указывая следующему за ним легионеру. "Саидин" – подумал Дмитрий, – следопыт, из местных.

– Вон, гляди, – Двир показал пальцем.

Третьим в цепочке шагал пулеметчик, неся на плечах "брен", брезентовые подсумки на груди топорщились от запасных обойм.

Дмитрий чертыхнулся.

– Надо уходить, пока они не добрались до сюда.

– Они нас заметят, – констатировал Двир.

– Другого выхода нет, – пожал плечами Дмитрий.

– Ну, тогда держись от меня подальше, – буркнул Двир, – если парниша наладит свой агрегат, одной удачной очереди хватит обоим.

– Далековато будет, – оценил шансы пулеметчика Дмитрий.

Снова выматывающий подъем по сыпухе, оглушительные удары сердца в висках, разрываемые раскаленным воздухом легкие, и спина, полыхающая в ожидании пули.

Шагавший первым "саидин" внимательно поглядел вслед беглецам и уверенно свернул в бок, обходя подъем траверзом.

Сжимающие в объятиях теснину вади Абу Хушейба горы невозмутимо наблюдали за двумя козявками, упрямо карабкавшимися вверх по крутому склону. Люди нечасто нарушали их вечный покой, разве что внизу, в ущелье бедуинские пастухи пасли своих тощих коз и овец.

На мгновение застывший в восходящем воздушном потоке тристрамов скворец раскинул свои черно-оранжевые крылья.

Удивленно скосив на чужаков глаз-бусину, он чуть снизился и не заметив ничего полезного, замахал крыльями, взмыв над плато.

Здесь он снова замер, неподвижно скользя в потоке. Глаз скворца наткнулся на десяток других чужаков, поднимающихся на плато по обратному склону. Склон здесь был гораздо более пологий и подъем давался им намного легче, чем тем двоим. Любопытный скворец спикировал ниже и сел на утес, соблюдая безопасную дистанцию.

Поворачивая голову с боку набок, он проводил людей недоверчивым взглядом. Чужаки прошагали мимо, топая тяжелыми ботинками.

Потеряв к ним интерес, скворец расправил свои двухцветные крылья и скользнул вниз.

Двир первым выбрался на ровную поверхность, огляделся и пропыхтел:

– Все, вроде оторвались. Куда теперь?

– Сейчас… – загнанно прохрипел Дмитрий оглядываясь. – Кажется туда, – он кивнул головой на западную окраину плато, откуда начинался новый подъем.

– Уверен? – поинтересовался Двир.

Дмитрий пожал плечами:

– Уверен. Да и сориентироваться сверху, в любом случае легче.

Скалу огибали две козьи тропы ведущие в противоположные стороны. Дмитрий чертыхнулся, развернул карту. Двир сунул ему под нос компас и пробурчал:

– Быстрее давай, а стоим тут, как утки в тире…

Словно в подтверждение, тишину гулко разорвала очередь. Пулеметчик знал ремесло – каменная крошка брызнула в полуметре над их головами.

Втянув голову в плечи, Дмитрий обернулся, на мгновение запечатлев взглядом усатого пулемётчика, за характерным силуэтом Брена, белую галабию саидина за его спиной.

В одной руке была карта, в другой компас. На секунду он растерялся, но мощный толчок в спину бросил его на правую тропу.

– Двигай! – прорычал позади Двир.

В ушах свистел ветер. Запоздалая пуля ударила в скалу, обсыпав спину и шею крошевом.

Тропа огибала гору и змеилась вверх к перевалу. С одной стороны скала, с другой пропасть. Минут через десять, добравшись до небольшой ступеньки, Дмитрий повернулся, столкнувшись с Двир ом нос к носу, и задушено прохрипел:

– Там этот, в галабие… следопыт из местных… он их ведет… нужно кончить его… засада…

Двир оглянулся назад:

– Отсюда тропа, как на ладони, одного-двух можно снять, но если они обойдут сверху, нам хана.

Дмитрий задрал голову. Клонившееся к закату солнце слепило глаза. "Куда же вела вторая тропа?" мучительно билось в голове, "если в обход и наверх, нам крышка, если нет, мы в дамках!"

– Давай рискнем, – решился он, наконец, – дуй наверх, если они разделились, задержишь, как сможешь. А я тут попробую их встретить.

Двир кивнул и добавил: – Если свистну два раза, уходи!

– А если я свистну, значит их меньше, чем должно быть.

Двир хлопнул его по плечу и зашагал вверх.

Он лег, положил перед собой ранец, навалил несколько крупных камней, пристроил поверх "чешку". Вытащил бинокль. Какое-то время сверху шуршали шаги товарища. А потом наступила тишина. Та, что бывает только в горах, объемная, осязаемая, безграничная. Где каждый шорох разносится на километры кругом.

Позиция на карнизе оказалось удачной, только сейчас он до конца это осознал. Отсюда просматривались два участка тропы, один далекий, метрах в двухстах, другой ближе, всего в сотне метров. Близкий отрезок, правда, короткий, метров пять всего, потом изгиб скалы заслонял обзор. Но для одного, а то и двух выстрелов должно хватить.

Они появились неожиданно. Словно из неоткуда, на тропе возникали один за другим крохотные фигурки. Он припал к биноклю.

Легионеры поднимались быстрым шагом, сжимая в руках винтовки, поглядывая по сторонам. "Прут, как лоси!" – мелькнуло в голове. Он принялся считать преследователей наводя на них перекрестье артиллерийской сетки: первый, лет сорока, настороженный, за ним второй, молодой беспечно улыбающийся, третьим шагал усатый пулеметчик, вскинув Брен на плечо… четвертый… пятый… все. Пятерка вышла из поля зрения, тропа опустела… значит, остальные двинулись в обход. Но главное, следопыта-саидина среди них не было. "Твою мать!" – выругался шепотом Дмитрий.

Он оглянулся назад, сунул в рот грязные пальцы и разорвал тишину протяжным свистом. Спустя пару секунд сверху прилетел ответный приглушенный свист.

Убрав бинокль, он обнял приклад "чешки" и стал ждать. Рассудив, что если уж саидина нет, так хоть бы пулеметчика уделать.

Время тянулось слишком медленно. Задувший вдруг ветер холодил спину, слезились глаза. В голове было пусто, как в ущелье внизу. Тот факт, что сейчас он собирается убить человека, как-то вяло колыхнул душу и погрузился на самое дно сознания. "Если не я его, так он меня…" – лопнула пузырем одна единственная мысль.

Первый иорданец показался из-за скалы. Дмитрий сморгнул слезы и навел мушку ему в грудь. За первым вышел второй, все с той же полуулыбкой на лице. Следом шагнул пулеметчик.

Сверху вдруг прилетел взрыв. "Черт, – успел подумать он, – Двир нарвался".

Пулеметчик и остальные застыли, глядя вверх и прислушиваясь.

Дмитрий спокойно, как на стрельбище, прицелился в грудь, повыше подсумков с магазинами, выдохнул и нажал на спуск. Выстрел шарахнулся эхом по всему ущелью. Пулеметчика швырнуло назад, на груди возникло маленькое черное пятно. Но иорданец еще стоял на ногах, откинувшись на скалу, упираясь в землю прикладом пулемета. Выругавшись, Дмитрий передернул затвор. Времени на раздумья не оставалось, он чуть сместил мушку, наведя ее на колено пулеметчика, выстрелил снова. И тут же ответный выстрел ударил в камни импровизированного бруствера.

Ухватив ранец, Дмитрий откатился в сторону, удовлетворенно отметив, как пулеметчик с глухим воплем валится вниз по отвесу, а следом лязгая катиться злополучный "Брен".

Следующая пуля просвистела в том месте, где секунду назад находилась его голова. Стрелять легионеров учили отменно.

Он метнулся за скалу и рванул вверх.

Пробежав полсотни метров, притормозил и свистнул. Дождавшись ответного свиста, снова прибавил ходу.

Завернув за очередной изгиб тропы, увидел напружиненную, подавшуюся вперед спину товарища.

– Ну как? – хрипло поинтересовался он.

Двир оглянулся.

– Гранатой отоварил! А у тебя?

– Пулеметчика снял.

– Молодец, – Двир хлопнул его по плечу.

Рядом ударила в стену пуля, с визгом рикошетировав вниз.

– Погнали! – выдохнул Двир, оглядываясь вниз.

Теперь двигались вперед осторожно, прикрывая друг друга.

Лежавшая перед ними неширокая равнина, зажатая между хребтом и пропастью, была завалена крупными отколовшимися от стены болдерами, почти идеально кубической формы.

Погоня не отставала, постреливая вслед. Пули свистели над головами, били в камни. Высунувшись из-за очередного болдера, Двир вдруг отпрыгнул назад. Место, где он стоял мгновение назад, взорвалось пылью и каменной крошкой. Тут же донесся окрик команды и пальба стихла.

Били откуда-то сверху.

– Обошли, суки, – выдохнул Дмитрий, – по верху…

Просвет между валунами, судя по плотности огня, контролировали стволов в пять. Повезло напарнику, реакция – что надо.

Они поняли друг друга без слов. Дмитрий расстегнул подсумок, обхватывая пальцами круглое тело гранаты. Двир вытянул штык и нацепил на лезвие панаму.

Указательный палец плавно потянул за кольцо.

Грянувшим залпом изорванную панаму отшвырнуло в сторону. Защелкали затворы, но Дмитрий успел высунуться. Так и есть, метров на десять выше них, над гребнем торчат стволы и головы. И белая кафия саидина тоже там. Причем сгрудились все в одном месте, видать только оттуда просвет можно держать. Гранатой их вряд ли накроешь, но даже если с недолетом рванет, мало не должно показаться.

Описав дугу, граната улетела вверх, взметнуло разрывом облако песка и осколков. Перебежав опасное место, Дмитрий хлопнул товарища по спине и крикнул:

– Прикрой!

– Уходить надо… – пробурчал Двир, выставив назад короткое рыло Узи.

Дмитрий задрал ствол винтовки и удобно приладил на косом ребре скалы:

– Сейчас… сейчас…

Порывом ветра развеяло дым и над рваной бахромой гребня.

– Ну, давай, миленький, ну выгляни… шептал он.

Повезло. Над камнями медленно поднялась уже порядком запачканная кафия саидина. Дмитрий выждал, пока планка прицела совпадет с черным обручем, потянул спуск, привычно приняв плечом отдачу. Голова в кафие дернулась назад, кровь брызнула на камни.

– Вот теперь уходить! – удовлетворенно пробормотал он.

Вместо ответа Двир рявкнул: Берегись! – и толкнул Дмитрия за валун.

По камням защелкали нули. Но Двир уже волок его за собой.

Оранжевый диск солнца плавно нырнул за гряду. Приближалась ночь.

Минут через десять бега с препятствиями. Квадратные болдеры вдруг кончились. Перед ними протянулась полоса земли и засохшей грязи, тут и там утыканная небольшими с арбуз камнями, между которыми петляла козья тропа сбегающая в Вади Муса, а там уж разветвления, пещеры, да и темнота на носу, от погони оторваться несложно.

Оставалось лишь прорваться по этой открытой полоске земли к спасительному обрыву. Они переглянулись и рванули вперед, аж ветер засвистел в ушах.

Но далеко убежать им не дали. Оглянувшись, Двир крикнул: Ложись!

Дмитрий, четко, как на плацу, выполнил "пазацту". Упал, извернулся лицом к врагу, изготовился к стрельбе.

Двое легионеров возились за камнями, занимая удобные для стрельбы позиции.

Закат заляпал небо кроваво-красными разводами.

– Давай, прикрываю! – каркнул пересохшим горлом Дмитрий, выцеливая одного из преследователей. Выстрелил. Тот нырнул за камень.

За спиной забухали ботинки напарника. Дмитрий передернул затвор и пальнул в другого иорданца. Ответная пуля просвистела над головой. Он перекатился в сторону и добил обойму.

– Прикрываю! – донеслось сзади, характерно захлопали выстрелы Узи.

Дмитрий сунул новую обойму, вскочил и петляя помчался назад, миновав раскинувшего ноги товарища, отбежал еще с десяток метров, и выбрав глазами камень покрупнее снова сделал "пазацту".

К легионерам присоединилось еще несколько. Что-то рычал по-арабски офицер.

– Прикрываю! – прохрипел он, находя мушкой розовую кафию одного из легионеров.

Двир подскочил и рванул назад, отклоняясь то вправо, то влево. Пули взметнули фонтанчики пыли позади.

– Пошел! – Деловито захлопали выстрелы "узи".

Дмитрий подскочил и припустил назад. Пуля ударила в камень, рядом с ногой.

Он выбрал глазами удачное место для приземления, но тут что-то раскаленное шибануло по кисти и по ноге. От неожиданности Дмитрий уронил винтовку и рухнул.

Сжав зубы, он подтянул руку к глазам. Кисть оплывала кровью. На месте безымянного пальца торчал белый обломок кости, от среднего тоже немного осталось.

Нога вроде сгибалась, хоть и сильно отдавала болью при каждом движении. Здоровой рукой он ощупал бедро, наткнулся на входное отверстие. Выходного не было.

– Черт! – простонал он, откинув голову, глядя в темнеющее небо, – Меня зацепило…

До спасительного обрыва оставалось каких-то метров пять.

Загрохотал автомат Двира. В ответ гулко захлопали винтовочные выстрелы. Затем Двир крикнул:

– Сильно?

Что ответить, Дмитрий не знал.

– Относительно… – сообщил он, разрывая зубами пакет первой помощи.

Рядом ударила в землю пуля.

Дмитрий выматерился, отбросил в сторону винтовку и перекатился сам. Затем лежа на боку, принялся бинтовать руку. Морщась, примотал покалеченные пальцы к здоровым, кое-как затянул зубами. Хорошо, хоть левая пострадала.

Подтянув винтовку, он осмотрелся. Легионеры залегли за камнями и прижимали Двира к земле.

Прицелившись по вспышке выстрела, он потянул спуск.

– Прикрываю!

Двир подскочил и рванул назад. Легионеры открыли бешеную стрельбу.

Он тоже стрелял, целясь на вспышки, досылая патрон за патроном. Каждый выстрел отдавался острой болью в раненой руке.

Двир вдруг нелепо взмахнул руками и рухнул на камни. Преследователи радостно заорали.

От отчаяния Дмитрий впился зубами в рукав гимнастерки.

Двир неподвижно лежал на камнях, под головой растекалась темная лужа. Дмитрий присмотрелся и заскрипел зубами. Напарнику снесло пол затылка.

Ладно, эмоции потом.

Он сменил обойму. Наощупь посчитал. В подсумке осталось четыре, да где-то в ранце коробка патронов. Только, как с такой рукой снаряжать. Еще оставалась граната.

От боли в глазах расходились цветные круги. Он выстрелил, перекатился в сторону.

Впереди раздалась гортанная команда, характерно лязгнули примыкаемые штыки.

Надо было что-то решать.

Поудобнее ухватив гранату, вытянул зубами чеку. Сгруппировавшись швырнул ее как можно дальше, навстречу выпрямлявшимся в полный рост силуэтам и не дожидаясь разрыва ползком метнулся назад.

За спиной шарахнуло. Свистнули над головой осколки. Он дополз до края карниза, свесился, пытаясь разглядеть тропу. Тщетно. Метрах в трех ниже белел только узкий каменный карниз. Он повернул голову. Тропа тянулась вдоль обрыва и терялась где-то слева.

Это был конец.

Не раздумывая Дмитрий сбросил тело вниз, на мгновение повиснув на здоровой руке, разжал пальцы и рухнул, пытаясь сгруппироваться. Ночь взорвалась вспышкой боли, а потом все поглотила тьма.

Февраль 56-го

Тучи, низкие и свинцовые висели над Иерусалимом, то и дело разражаясь ледяной крупой дождя и града. Ветер подвывая разгонялся на безлюдных улицах взорванного еврейского квартала. Несся над заброшенными домами нейтральной полосы, заставляя звенеть колючую проволоку вдоль «городской линии», а часовых зябко ежиться. Иорданцы плотнее наматывали на шеи и уши клетчатую ткань кафии. Израильтяне кутались в воротники шинелей.

Ветер с бандитским свистом проносился между "драконьими зубами" перегораживавшими площадь перед КПП Мандельбаума. Без всякой визы пересекал он границу, и с разгону напарывался на торчащий, как гнилой зуб в больной челюсти, Дом Турджемана.

Но дом, такой красивый и заманчивый издали, вблизи оказывался мрачным и угрюмым. Красивые стрельчатые окна замурованы бетоном. Узкие, усиленные стальными листами, щели вмурованных в бетон амбразур прикрыты задвижками. Обложены мешками с песком узорчатые балюстрады, балкон и галерея побиты снарядами.

Разочарованный ветер сходился грудь в грудь с испещренным пулевыми отметинами фасадом, разбивался на сквозняки и уносился по узким улицам Меа Шеарим в поисках легкой наживы, грохая ставнями, срывая со случайных прохожих – ортодоксов шляпы и парики.

Когда-то дом в престижном по тем временам иерусалимском районе Шейх Джерах, в квартале Хасана Турджемана построил для себя архитектор Антон Брамхи.

Вспыхнувшая война вынудила жителей: евреев и арабов, бежать. Так как через Шейх Джерах проходила единственная дорога в еврейский анклав на Масленичной горе, дома превратились в поле боя между отрядами Аганы и Пальмаха с одной стороны и арабской милицией, называвшей себя Армией Священной Войны, с другой. Разбитая грунтовка, виляющая меж заброшенных домов, оказалась последним, что видели в своей жизни многие из направлявшихся в больницу Хадасса или в университет на горе Скопус. Однако конвои сопровождались бронемашинами, в бронированных автобусах устанавливали пулеметы и огнеметы, так что колдобины старой грунтовки были последним зрелищем и для приличного количества атакующих.

Перемирие разделило квартал между сторонами. Часть жителей не побоялась вернуться в ставший пограничным район и поселилась по обе стороны "городской линии". Но дом Турджемана, господствующий над подступами к КПП, превратился в опорный пункт.

Если снаружи ОП Турджемана смахивал на обычный жилой дом, (разве что окна заложены, да амбразуры проделаны), то изнутри он был настоящей крепостью. Железобетонные перекрытия, казематы, пулеметные точки и даже маленький лазарет.

Они толпились в главном каземате, наливали чай из огромного бака-водогрея в углу, подшучивали друг над другом.

Горячая кружка чая обжигала пальцы, и Дмитрий поставил ее на стол. Черная полицейская форма сидела как-то непривычно, фуражка норовила свалиться с головы. "И как они в таком головном уборе жуликов ловят…" – тоскливо размышлял Дмитрий, поглядывая на остальных. Зрелище радовало глаз, куда там цирку.

Двир в новой форме выглядел необычайно строго и официально. Гаврош смахивал на пугало, Адам напоминал школьника, нацепившего на Пурим костюм полицейского. Линкор с подвернутыми рукавами и расстегнутым воротом походил на типичного фашистского офицера из пропагандистского фильма про войну.

Наконец снаружи зашумели двигатели. Внизу лязгнули стальные двери и голос Бар-Циона громко выкрикнул:

– Рота Алеф! Заткнитесь!

Гул стих. Все глаза устремились на ротного. В своей выгоревшей "американке" он резко выделялся среди черных мундиров подчиненных.

– Машины уже здесь. Помните инструктаж. На досмотре не выеживаться. Пусть делают, что хотят.

После досмотра в каждом автобусе с вами поедет легионер с "томиганом". Обычно они стоят в проходе, рядом с водителем.

– Буадана!

– Ма-а-а-а… – индифферентно отозвался громила иракец.

– Тапуах адама. – отрезал ротный, – Твои действия в случае заварухи?

– Прыгать на иорданца и валить его в нишу, к дверям автобуса и душить, пока Гаврош будет отбирать у ублюдка автомат.

– Верно. Во втором автобусе валит Шарабани, ствол отбирает Картошка. С двумя стволами много не навоюешь, но хоть кого-то постарайтесь подстрелить.

Бар-Цион говорил спокойно, глядя попеременно в глаза каждого из сидевших перед ним.

– Вы поедите через Шейх Джарах, по вражеской территории. Вы едите открыто, ваш маршрут и время проезда известны, если они захотят напасть, шансов у вас ноль. Два ооновских джипа поедут перед конвоем, но это лишь иллюзия безопасности, в случае чего толку от них никакого. В общем, удачи и до встречи через две недели.

Картошка глянул на часы.

– Пора…

Дмитрий вскинул на плечо потертый "китбэг".

В переулке фырчала на холостом ходу короткая колона: два древних, бронированных автобуса – призраки прошлой войны, и тентованный "студебеккер" груженый коробками.

До Ворот "Мандельбаума" спустились пешком.

Картошка подошел к воротам. Рядом с ним встал военный полицейский в белой портупее. Имя каждого проходившего в ворота они сверяли со списком.

Наконец все столпились на нейтральной территории. Из переулка послышался рев моторов. Ворота растворились, "двухнедельный конвой" вполз на территорию КПП и остановился.

Минут десять ооновские и иорданские офицеры изучали бумаги. "Полицейские" мерзли на ледяном ветру.

Покончив с бумагами Картошка крикнул: В колонну по трое, стаааановись!

Шесть десятков черных мундиров построились образовав прямоугольник три на двадцать.

– Сейчас будет шмон, – тихо добавил Картошка, – держите себя в руках.

– Без оружия, как голый себя чувствую, – посетовал Гаврош, – особенно перед этими… он кивнул на двух закутанных, словно фрицы под Сталинградом, легионеров.

– Первая шеренга четыре шага вперед!

– Вторая шеренга два шага вперед!

К строю приблизились трое: низкий, коренастый израильский майор, высокий стройный ооновец с французским флагом на рукаве и легионер в черной островерхой каске.

– Личные вещи к осмотру! – негромко скомандовал Картошка.

Шестьдесят китбегов гулко шлепнули об асфальт, шестьдесят спин согнулись выкладывая под ноги содержимое.

Все вещи были заранее проверены и одинаково сложены, что бы придраться было не к чему. Рабочая форма, повседневная форма, рабочие ботинки, книги, умывальные принадлежности и белье.

Но иорданец с недовольным выражением шел между рядов, внимательно изучая солдатские пожитки. Иногда, что-то привлекало его внимание и он указывал ооновцу на ту или иную вещь. Француз присаживался на корточки, брал в руки подозрительные предмет и демонстрировал его легионеру. Тот морщился и шел дальше.

Вся процессия остановилась перед Шарабани.

– Шу ада? – поинтересовался легионер по мышиному шевеля усами и тут же сам себя перевел на иврит, смешно коверкая слова, – Ма зеее?

Его палец показывал на свернутые кальсоны.

– Белье! – гаркнул Шарабани, так что офицер отшатнулся, схватившись за кобуру.

– Че ему за дело? – недоуменно оглянулся Шарабани на израильского майора.

– Так надо, – пожал плечами тот, – досмотр. За границу ведь едешь.

Шарабани презрительно фыркнул и развернул кальсоны, весело заполоскавшиеся на ветру.

– Шукран… – снова перешел на родной язык легионер, махнул на Шарабани рукой и шагнул к Дмитрию.

– Тфаддаль! – оглушительно рявкнул Шарабани, вздрогнувшему иорданцу сминая белье в комок.

– О, – пошутил сзади в очереди Адам, кивая на кальсоны, – белый флаг у нас уже есть. Если что, используем по назначению.

– По назначению, – зло отчеканил Линкор, – можешь запихать кальсоны себе в задницу. – Когда арабы жгли конвой в Хадассу, те тоже махали белыми флагами. Домахались, сгоревшие трупы даже опознать не смогли. Так что лучше используй по назначению ствол.

– Где только его взять, ствол-то? – тоскливо пробормотал Адам.

Дмитрий стоял на ветру, пока иорданец изучал сложенные перед ним манатки. Он подумал о карте. Зашитая в подкладку мундира, она, вроде, надежно спрятана. Интересно, что будет, если иорданцы ее найдут?

Чтобы отвлечься, Дмитрий принялся разглядывать окна в соседних домах. Прямо напротив, на иорданской стороне прилипли к окну детишки, наблюдая за происходящим. Дмитрий скорчил им смешную гримасу. Детвора за стеклом запрыгала, заулыбалась. Потом старший, лет десяти мальчуган отогнал от окна мелюзгу, и, внимательно глядя на Дмитрия, провел ладонью поперек горла.

Дмитрий покачал головой и отвернулся.

Шмон тем временем продолжался.

Мимо удивленно стреляя глазами просеменила группа монашек-шариток, придерживая руками свои белые широкополые шляпы.

От грузовика послышались возмущенные крики. Легионер ковырявшийся в кузове вдруг примкнул штык к винтовке, и ловко крутанув руками тупорылый "эйнфилд" вонзил штык в мешок. Из прорехи, ему под ноги сыпанула гречка.

– Спокойно, спокойно… – приговаривал Картошка. Но было поздно.

– Я кальб! – взревел Шарабани, – Это же наша жратва!

– Кусссохтак! – Поддержал Буадана, – Я шармута!!!

Легионер пошел пунцовыми пятнами. Вскинул винтовку, передернул затвор и навел ствол на иракца.

Воцарившуюся тишину нарушил отчетливый лязг взводимого пулеметного затвора, прилетевший из окна Мандельбаумовского дома. Легионеры тоже защелкали затворами. Заметались между ними встревоженные ооновцы. К "студебеккеру" подошел иорданский офицер и что-то крикнул легионеру.

Тот постоял с минуту, прожигая Буадану ненавидящим взглядом, опустил винтовку и зло, оскалившись, снова воткнул штык в несчастный мешок.

– Инта маньюк, – прошептал Буадана, глядя на легионера – ибн манюк!

Иорданец вспыхнул, но, сжав зубы, продолжал терзать штыком мешок.

Досмотр тянулся часа полтора.

Наконец иорданский офицер подошел к грузовику и заорал, размахивая рукой: "Удруп! Удруп!"

– По машинам, – скомандовал Картошка. Они расселись по заранее оговоренным местам.

В ледяном нутре бронированной махины стояли три узкие, на всю длину бортов лавки. В самом торце в переборке чернела распахнутая дверца, ведущая в кормовой отсек. В проеме виднелись штабеля коробок сухпайка, от пола и до потолка.

Последним в автобус влез бледный сержант-легионер с разлапистым шевроном на рукаве. Одной рукой он держался за поручень, в другой сжимал магазин "томигана". Разряженный автомат свободно висел у него на груди.

Между автобусами вклинился иорданский джип с пулеметом. Колонна тронулась.

Ехали недолго, но дорога оставляла гнетущее впечатление. Снаружи бесновалась толпа, летели в борта булыжники, гулко ударяя по броне.

Бледный от страха легионер сжимал в потной руке обойму, сидевший перед ним Буадана угрожающе заглядывал в глаза.

Миновав Шейх Джерах, водитель лязгнул передачей и автобус, натужно взвыв, пополз в гору.

Через узкий квадратик бойницы открывались незнакомые виды города: кусок крепостной стены, бескрайнее море могильных камней, серый купол над Храмовой горой. У ворот университета иорданские и ооновские джипы съехали на обочину. Лязгнула дверь, и легионер нулей вылетел наружу.

Вильнув между бетонными заграждениями, конвой втянулся на территорию анклава.

Когда Дмитрий выбрался из автобуса, в глазах с непривычки почернело от суетившихся полицейских мундиров.

Невысокий широкоплечий лейтенант отвел их в сторону и построил в каре.

– Доброе утро! – начал офицер, – Меня зовут Мордехай Цибульский, я из "Поплавка 247". Весь следующий месяц я буду вашей мамой.

Он улыбнулся и кивнул на Картошку, – Папа у вас уже есть.

Все заулыбались. Гаврош хмыкнул и поинтересовался:

– Мамаша, а как насчет сестричек или там, племяшек?

Лейтенант внимательно посмотрел на остряка, стер с лица улыбку и отчеканил:

– На следующий месяц, твоя сестра – это твоя винтовка, солдат!

Гаврош открыл было рот, но Цибульский рявкнул поставленным командирским голосом:

– Приступить к разгрузке грузовика!

Перекидав ящики и мешки из "студебеккера", они принялись грузить обратно тяжелые связки с книгами.

– Университетскую библиотеку вывозят, – пояснил кто-то.

Закончив погрузку, прибывшие собрались в холле.

Цибульски повел их в оружейку.

– Шарабани, – поддел мимоходом Гаврош, – запоминай, как выглядит университет, небось, на гражданке тебя к нему не подпустят на пушечный выстрел.

– Не очень-то и хотелось, – бурчал Шарабани, – чего я там не видел?

В маленькой чисто побеленной комнате вытянулись на стеллажах длинные ряды английских "лиэйнфилдов", отдельно стояли на сошках пяток "бренов". На белой стене, чернела кривоватая начертанная от руки надпись, гласившая:

"Оружие, соответствующее договору о прекращении огня."

У стены, под надписью "Угол связи" скучал у тумбочки с телефоном тощий очкастый солдатик.

– Мишке, – позвал его лейтенант, – принимай новеньких.

Солдатик оживился, извлек из тумбочки пачку бумаг, ручку и разложил все на снарядном ящике.

– По одному берем винтовку, подходим, четко называем мне номер, подписываемся. Поехали.

Заметив в углу одинокий МГ-34, Линкор с облегчением выдохнул.

– Значит так, – лейтенант продолжал знакомить новичков с местом службы, – в течение следующего месяца вы поступаете в распоряжение «Царя горы», – командира гарнизона. Кроме него вы подчиняетесь нам, бойцам «поплавка». Нас еще называют «царевыми людьми».

Здесь, на Горе, вы в полном нашем подчинении, помогаете следить за противником, оборудовать позиции, охранять здания университета и больницы. В случае войны вы получите от нас нормальное оружие и даже технику вместо старья, выданного вам в оружейке.

Следующим пунктом их экскурсии была крыша кампуса.

– Посмотрите вокруг… – Цибульский сделал жест рукой, – Весь Иерусалим лежит перед вами.

Они стояли на крыше университетского здания в укрытии из мешков с песком. У стены уставилась в небо ржавая водопроводная труба на подпорках, явная имитация миномета.

Ледяной ветер пробирал до костей, заставляя прятать лица в воротники шинелей.

Внизу распростерся склон Масличной горы, долина Кедрона, мусульманское кладбище. За ней сказочной твердыней возвышалась стена Старого города, с наглухо замурованными Воротами Милосердия. А выше парили в небе свинцовые купола Эль Акцы и Куббат ас-Сахры. Город казался вымершим напрочь.

– Линия прекращения огня находится там, позади, а здесь мы в тылу врага. В случае войны арабы первым делом попробуют уничтожить анклав, а наши – прорваться и соединить гору с остальным Иерусалимом. Задача гарнизона продержаться сутки, пока ЦАХАА не прорвется сюда.

По соглашению о прекращении огня, Израилю позволено держать на горе сто двадцать полицейских, без тяжелого вооружения.

Цибульский усмехнулся в редкие юношеские усики, – Но, поверьте мне, в случае боевых действий иорданцев ждет немало сюрпризов, а пока мы отвлекаем внимание такими игрушками. – Он похлопал рукой по ржавой трубе.

– Все понятно, инспектор! – хохотнул Гаврош.

Лейтенант невозмутимо надвинул фуражку на лоб и показал рукой в сторону черепичных крыш Августы Виктории. Крохотная фигурка иорданского часового застыла на колокольне.

– Не стоит себя обманывать, не мы одни такие умные. Иорданцы делают то же самое. Их полицейские на горе, – переодетые легионеры. Комплекс Августы Виктории превращен в крепость. Скорее всего, именно оттуда они будут атаковать.

Цибульский откашлялся, потер руками покрасневшие от холода уши. Поглядел вниз и сплюнул через парапет.

– Деревня Исауие вон там, официально находится в израильской демилитаризованной зоне, на деле, легионеры гуляют там как у себя во дворе, под домами строится укрепрайон.

Короче, формально соблюдается перемирие, но в реальности обе стороны кладут на него с прибором, а карта "Офицерского договора", как известно, потерялась, и разобраться в территориальной принадлежности там внизу не сможет никакой ООН.

Теперь посмотрите сюда.

Он подошел к противоположной стороне крыши:

– Там, – он указал на горстку зданий, словно сбившихся в кучку между деревьями, – больница. Больных в ней давно нет, но кое-какое оборудование еще осталось. Там же, естественно, наша санчасть.

– Это, – он ткнул рукой в сторону на трехэтажного здания с белым куполом, – Национальная библиотека. Каждые две недели мы отправляем обратно книги, но их там хватит еще лет на десять.

Цибульский зябко подышал на замерзшие ладони, – В общем, добро пожаловать на Гору Скопус. Постепенно будете входить в курс дела.

К вечеру неожиданно пошел снег. Вымороженная Гора и без того недобрая и пугающая, укрывшись белым саваном, стала совсем зловещей. Дмитрий никогда не верил ни в бога, ни в черта, но, бродя по пустым заброшенным университетским коридорам и аудиториям, он чувствовал, мороз, пробегавший по коже.

Когда совсем стемнело, в казарму явились трое "царевых людей" и попросили свободных от караулов подсобить. Они перетащили из университетских подвалов в больницу десятка два тяжеленных зеленых ящиков.

– Ждите здесь, – бросил им один из "поплавков". Все трое куда-то испарились.

Адам поднял горящую зажигалку и медленно двинулся по кругу. Язычок пламени осветил ржавые кровати, истрепанные рваные занавески, горы бумаг. Дмитрию стало не по себе.

Масла в огонь подлил стенд с фотографиями. Несколько десятков карточек, на них веселые, беззаботно улыбающиеся люди. Адам водил вдоль стенда зажигалкой, освещая новые и новые лица. Одно из них показалось Дмитрию знакомым.

– Это ж вылитый Линкор! – подтвердил его догадку Адам.

– Точно, – Двир присмотрелся, – и фамилия его.

– Эй, Линкор, – позвал Двир, – ты как тут оказался?

Линкор исподлобья глянул на стенд и отвернулся.

Адам озадаченно пожал плечами, поднял зажигалку повыше и прочел заголовок: "Вечная память павшим 13 апреля 1948 года".

– Черт! – выругался Адам, выронив зажигалку, – да они же все мертвецы…

Свет фонарика мазнул по стенам "поплавки" вернулись.

– Эй, служивые! – позвал старший "царских людей" – Берись за ящики и за мной.

Они проволокли свою ношу по темным подвальным коридорам. Сложили их штабелем у выхода на улицу.

– Спасибо, парни! – поблагодарил их старший и передал фонарь одному из своих, – Моти проводит вас.

Обратно шагали молча. Уже в здании университета Двир не выдержал и поинтересовался у проводника:

– А что у вас в ящиках-то?

– Противопехотки, – пожал плечами Моти, – будем склон минировать.

– Ого, – удивился Двир, – откуда такое богатство? В оружейке-то только винтари ржавые, да "бренов" пяток.

Моти лишь загадочно хмыкнул.

Дежурить Дмитрию выпало на рассвете. Товарищем по несчастью был Гаврош.

Прихватив термос с кофе, они дождались разводящего и сменили на крыше двух посиневших от холода пехотинцев.

Гаврош пристроился в углу, зарылся в поднятый воротник, пробормотал что-то про недосмотренный сон и отключился.

Карта жгла Дмитрию карман, но даже при спящем Гавроше он не решился. Вместо карты принялся разглядывать окрестности.

Тонкий, покрытый проталинами слой снега укрывал город.

Клочья тумана полоскались в роще у Августы Виктории, словно белье на ветру.

Робкие лучи просыпающегося солнца шарили по склонам, их зыбкий свет освещал окружающее Гору царство мертвых: ровные ряды могил британского военного кладбища, беспорядочно разбросанные еврейские захоронения, сползавшие в ущелье Кедрон, противоположный склон полный мусульманских могил. Весь этот парад покойников упирался в наглухо замурованные Врата Милосердия.

Дмитрий достал отцовский бинокль. Цейсовская оптика приблизила, развернула перед ним старый город, словно иллюстрацию из журнала. Свинцовый купол над скалой, мечеть Аль Акца, башенки колоколен и минареты.

Он отложил бинокль. Плеснул себе кофе. Кружка приятно обжигала пальцы. Вкус оказался так себе, но в такую холодину выбирать не приходилось.

Гаврош причмокнул во сне.

Выхлебав половину содержимого, Дмитрий сунул парящую кружку под нос товарищу.

Иоське втянул кофейный аромат и рывком вцепился зубами в эмалированный край.

Только потом открыл глаза, отобрал кружку и промурлыкал – Ко-о-ффе-е…

– Ух, ты, – удивился биноклю проснувшийся Гаврош, – ну-ка…

Он подкрутил окуляры и уставился на Старый город. – Пост, где им выпало дежурить, имел позывной "Физика", и, по словам разводящего "поплавка" являлся самой лучшей обзорной точкой в анклаве.

Гаврош всматривался в окуляры, бормоча себе под нос.

– Вот Хурва, – бормотал он, – одна только арка уцелела, а от Тиферет и того не осталось. А Греческая церковь у армян так и стоит.

Он оторвался от бинокля и показал Дмитрию на нависавшую над руинами Еврейского квартала колокольню.

– Видишь? У нас там такая позиция была. Оттуда пол Старого города простреливается. Если б не армяшки, мы б еще долго могли держаться.

– Причем тут армяне? – не понял Дмитрий.

– Они потребовали солдат с колокольни убрать, чуть ли не самому Старику побежали жаловаться, клялись, что никаких арабов туда на пушечный выстрел не подпустят. Сам Шалтиэль приказал нашим оттуда убираться.

– И, правда, не пустили?

– Ага, держи карман шире, – невесело усмехнулся Гаврош. – Их поп вышел, да сам для них ворота распахнул. На этом все "не пускание" закончилось, а ведь обещали…

– Эх… – вздохнул Гаврош, откладывая бинокль, – вот бы куда пробраться, побродить, молодость вспомнить.

Дмитрий помолчал, раздумывая, и вдруг брякнул:

– Слушай, Гаврош! В Старый город попасть, у тебя шансов нет, – он запнулся, но все же закончил фразу, – А в Петру ты хотел бы сходить?

Гаврош сощурился и внимательно посмотрел на Дмитрия:

– К Красной скале? – переспросил он.

– Ага.

– Как Бар-Цион?

– Как Бар-Цион, – подтвердил Дмитрий.

Гаврош задумался, смешно наморщив лоб.

– Не-е, – протянул он, наконец, – это ж в какую даль тащиться… да и зачем…

– То есть как, зачем? – задохнулся Дмитрий.

– Ну а че там делать… – принялся рассуждать Гаврош, – ну камни там красивые, древние, дык их и здесь навалом, – он кивнул головой на раскинувшийся за парапетом город. – Зачем еще… доказать, что у тебя яйца железные…

Гаврош невесело усмехнулся, – тут я пас…

Дмитрий вспомнил Газу, трупы египетских солдат и Гавроша, устало умывавшегося водой из пожарной бочки. Пожалуй, у него с этим пунктом все в норме.

– Я бы вот в Старый город сходил… – зло сказал Гаврош, – оптику на винтовку прикрутить, патронов мешок, гранат десяток. Заглянул бы в Армянский квартал, к старым знакомым. С попа ихнего старый должок взыскать. А потом на колоколенку, ту самую, в Греческой церкви. И ни одна падла у меня носа на улицу не высунет, я им припомню сорок восьмой.

Он пнул ботинком парапет, и бросил презрительный взгляд на Храмовую гору, – Вот он, сука, лежит передо мной как картинка… и зовет, – заходи, мол, Иоселе, в гости…

Гаврош сдвинул на затылок полицейскую фуражку, одетую поверх вязаной шапки. Посмотрел на Дмитрия, словно вспоминая, с чего, собственно, начался разговор.

Дмитрий, малость ошарашенный всей этой тирадой, пожал плечами, ответить было нечего. У каждого свои тараканы в голове. Кому Петру подавай, а кому колокольню, да патронов мешок. В философских размышлениях над этим парадоксом пролетело дежурство.

Сортир был единственным местом, где имелась возможность спокойно уединиться, тем более сортир добротный университетский, с деревянными стульчаками, а не обычное бетонное очко, с углублениями для ног.

Карта лежала на коленях, и Дмитрий внимательно вглядывался в плотный, разлинованный бумажный лист.

Точкой с арабскими каракулями обозначалась Петра, такая же точка стояла на Беер Менухе, откуда начинался маршрут Бар-Циона.

Дмитрию иногда казалось, что карта всасывает его в себя. Безликие цветные пятна и отметки обращались в ущелья и горы, закорючки арабской вязи в бедуинские стойбища и деревни. В ушах звучал насмешливый голос Бар-Циона:

«Ну и красотища там… Красные скалы, разноцветный песок, блестящий на солнце, дворцы, высеченные в ущелье, громадный амфитеатр из бордового камня…»

"Да или нет?" билось в голове Неужели, карта в портфеле британца всего лишь глупое совпадение? Может прав Гаврош и нет там ни хрена, одни камни да легионеры? Вполне могут пристрелить. Но с другой стороны, на тот свет он может попасть в любую секунду, прямо сейчас, завтра, послезавтра, да мало ли подходящих возможностей.

А с другой стороны: хотел пойти к Красной скале, но не знал как? На тебе карту!

И ведь струсишь, потом всю жизнь казнить себя будешь за упущенную возможность. Не, такой шанс терять никак нельзя…

Интересно, что бы сказал отец? Одобрил бы… или отругал… эх, батя, батя… как же рано ты ушел, как много осталось между ними не досказанным и не сказанным вообще.

Он опять уткнулся в карту.

Увидев ее, Адам потерял дар речи, вертел карту в руках, разглядывал, словно никак не мог поверить, что она настоящая.

– Когда? – только и спросил он, отложив карту.

Дмитрий не ответил. Слишком многое еще предстояло сделать.

Он в который раз уставился, на ведущую в Петру красную карандашную линию, словно ожидал от нее ответа.

В дверь стукнули, голос Двира поинтересовался: – Фридман, ты!?

– Ну.

– Вылазь, летеха пришел из этих, как их, "поплавков"! На земляные работы гонит.

Цибульский привел их к перекопанному проселку, перегороженному ржавыми и покосившимися воротами. Здесь под кронами кедров уже возились с лопатами Линкор, Буадана, Адам и еще несколько человек возглавляемые сержантом из «поплавков».

Улыбающийся Цибульский показал вниз вдоль дороги и пояснил:

– Это место мы называем "Ворота Панфилова". Кто-нибудь слышал про генерала Панфилова?

– Вообще-то я из России, – буркнул Дмитрий.

– Вот, – удовлетворенно кивнул Цибульский, – это же он спас Москву от немцев, удержав какую-то там главную дорогу, верно?

– Э-э… – растерялся Дмитрий, озадаченный столь вольной интерпретацией истории, – в общем да.

– Эта дорога, – он кивнул на грунтовку, – ведет прямо к Августе Виктории. В случае войны, она, кратчайший для легионеров путь на Гору. А значит нужно сделать так, чтоб по ней ни кто не прорвался.

– Короче, Иттик! – позвал он сержанта из "поплавков", – растолкуй им, что делать. А если кто желает почитать про генерала Панфилова, милости просим, у меня книжка есть.

Цибульский развернулся и зашагал к зданию университета.

Дмитрий воткнул в землю штык лопаты. Земля здесь была красноватая, каменистая. Скрытые от глаз соседей кустами и кронами кедров, они рыли поперек дороги противотанковый ров.

– Танков мы у них там не наблюдали, – пояснил сержант, – только бронемашины. Но какая разница, будет им сюрприз. Пусть только сунуться.

– Эй, – окрикнул сержант вовсю махавшего лопатой Буадану, – не размахивай так, старайся из-за кустарника не высовываться.

Дмитрий с ухмылкой наблюдал за Двир ом. Он был, пожалуй, единственный городской среди остальных ребят: кибуцников и мошавников. Не привычный к подобной работе, он часто останавливался, плевал на ладони, перехватывал лопату поудобнее, потирал спину.

Зато остальные рыли землю, как заправские экскаваторы.

Через час траншея значительно углубилась. Сержант объявил перекур.

Они вышли из-за кустов на блеклое зимнее солнце. Расселись на поваленном столбе. Потянулись в небо струйки сигаретного дыма.

Внизу раскинулся заросший пустырь, чернели крыши Августы Виктории. Левее зеленел Ботанический сад.

Пестрое стадо коз паслось на пустыре. Пастух верхом на осле объезжал своих подчинённых.

– Пастораль… – протянул Адам, умиротворенный созерцанием безмятежного иерусалимского пейзажа на склоне, – и чего мы с ними не поделили? Вон, живут себе спокойно, никого не трогают.

Дмитрий покосился на Друга и улыбнулся. В прошлом увольнении Адам подцепил девчонку из Эйн Харода. С тех пор он постоянно строчил письма, и ходил с придурковато-блаженной физиономией. И вообще стал какой-то сентиментальный.

Адам кивнул на западную часть Иерусалима: – И наши, вон, живут себе спокойно. Чего всем неймётся?

– Ага, – ухмыльнулся сержант, – третьего дня молодняк из Исауие на наш блокпост попер. Человек пятнадцать, с топорами и вилами. Мирно так, – передразнил он Адама, – пасторально.

– Хрена себе, мне ж там завтра дежурить! – удивился Дмитрий.

– И чем кончилось?

– Да как обычно, – сержант презрительно сплюнул, – самого борзого подстрелили, остальные сами передумали и пошли дальше "жить спокойно", до следующего раза.

– Ненавижу все это арабье! – подал голос Буадана.

Дмитрий удивился ярости клокотавшей в голосе вечно спокойного сонного иракца.

– У меня в Гуш Эционе столько родни было. Эти сволочи всех вырезали.

– Дык, время такое… – начал, было, Адам.

– "Время", – передразнил Буадана, – что ты понимаешь, просидел всю войну в своем кибуце. Пока мы тут в блокаду крыс жрали. Вот добрались бы до вас сирийцы, я б на тебя посмотрел!

Буадана так взбудоражился, что схватил камень и швырнул его вниз, словно хотел попасть в пастуха.

Сержант снисходительно переводил взгляд с одного на Другого.

– Нас, между прочим, сирийцы три раза захватить пытались. Война была, обе стороны не сильно церемонились, – не сдавался Адам, – Арабы такие ж люди, как мы, что ж теперь всю жизнь друг другу глотки грызть? Вон, с бедуинами мы ж нормально ладили, тогда, в пустыне!

– Война, говоришь! – взвился Буадана, – обе стороны? А автобусы с врачами и больными жечь, это тоже война? Наши такое творили?

Он оглянулся по сторонам в поисках поддержки, и наткнулся на Линкора.

– Война! – снова возмущенно повторил Буадана, – Яки, скажи ему! Это ж твой брат погиб в конвое!

– Мой… – тихо подтвердил Линкор, – он работал врачом в Хадассе, – Линкор кивнул в сторону больницы.

– Вот! – торжествующе понял палец Буадана, – Ведь там лечили и арабов тоже. А они конвой с врачами спалили!

Линкор снова заговорил:

– Да, была война, всякое случалось, наши тоже не ангелы. Ненависти к ним у меня нет. – Яки говорил твердо и уверенно, – но такой уж вышел расклад, или мы или они. А раз так рука у меня не дрогнет и глаз не моргнет, только б ленту не перекосило.

– Эй! – заорал вдруг сержант, показывая на пустырь, – какого черта?

Пастух преспокойно подъехал к столбу с указателем, за которым начиналась израильская территория. Как ни в чем не бывало, он пришпорил осла и засвистел, подзывая коз.

Сержант задрал голову и крикнул часовому, – Але, там наверху! Видал, че соседи творят? Звони, поднимай патруль.

Патрули на горе делились на нескольких типов. Обходом границ занимался "патруль суверенности", а нарушителей гонял "патруль выдавливания".

Через минуту мимо них протопало к воротам отделение пехоты, в сопровождении одного из офицеров "поплавка". Это и был "патруль выдавливания", обязанностью которого было пресечение попыток нарушить суверенитет территории Израиля и по возможности бескровное выдворение чужаков обратно.

– Видишь, – обратился к Адаму Буадана, – к ним на секунду спиной повернуться нельзя.

Но тот лишь упрямо пожал плечами.

– Рано или поздно придется уживаться, нельзя же вечно воевать.

Буадана презрительно сплюнул под ноги и взялся за мотыгу.

Тем временем внизу разворачивалась драма. По подходящему патрулю ударили выстрелы. Стреляли из руин на нейтральной полосе. Патруль рассыпался и залег, отвечая такой же редкой стрельбой.

Досмотреть концовку не удалось, сержант приказал всем убраться с улицы от греха подальше.

Стрельба стихла через четверть часа. Никто не пострадал, даже пастух в самом начале перестрелки умудрился уползти вместе со стадом обратно в Исауие.

К земляным работам возвращаться не стали.

– Сейчас ооновцы понаедут, будут разбираться, – проворчал сержант, – незачем им видеть, чем мы тут занимаемся.

"Поплавок", как в воду смотрел. Не прошло и получаса, как у КПП с визгом затормозил белый виллис.

Из него выскочил крепкий высокий офицер, в непривычной форме, с канадским кленовым листом на плече.

– Лейтенант-колонель Барнс, комиссия по перемирию, – отрекомендовался он по-английски дежурившим на КПП Шарабани и Двиру, – доложите командиру.

Шарабани поднял трубку телефона и его доклад о прибытии ооновца услышали, судя по вспугнутой стае птиц, даже в Исауие.

Канадец оказался общительным малым, он достал сигареты, угостил парашютистов и принялся болтать на ломаном иврите. Что именно они обсуждали, Дмитрий издали не расслышал.

Вскоре к канадцу вышел сам Царь горы, в надвинутой на лоб полицейской фуражке, хмуро топорща густые усы.

Оживленно перебрасываясь английскими фразами, оба сразу направились к лестнице, ведущей на крышу.

Канадец с Царем горы разговаривали долго. Дмитрий с Адамом успели сменить на КПП Шарабани и Двира.

Наконец лейтенант-колонель Барнс появился в сопровождении Цибульского. Канадец благоухал коньяком и был явно в хорошем настроении.

– Лейтенант-колонель Барнс, комиссия по перемирию! – он улыбаясь вытянулся перед Адамом вскинув руку к берету.

Адам ответно козырнул и гаркнул на иврите:

– Адам Гилберт, – тут он слегка замялся… – э… инспектор по делам несовершеннолетних!

Облокотившийся на бетонное ограждение Дмитрий от хохота согнулся пополам и закашлялся.

Цибульский тайком показал им кулак.

Но канадец лишь похлопал Адама по плечу, пожал руку Цибульскому, и направился к джипу.

– Я вам посмеюсь! – выговаривал Цибульский, когда белый ооновский джип скрылся из виду, – "инспектор"… передразнил он Адама, – ты сам-то совершеннолетний?

Адам с серьезным лицом кивнул.

Цибульский постучал себя по кокарде:

– Ну, так мозги включи! Этот Барнс нормальный мужик, зачем нарываться?

Лейтенант ушел.

Потянулись нудные, нескончаемые часы дежурства. Адам, с мечтательным лицом перечитывал письмо.

Дмитрий зевал, глазел по сторонам и думал о любви. Точнее о том, что Адам вот уже несколько недель избегает говорить об их предстоящем походе. Каждый раз, когда Дмитрий заводил речь о Петре, Адам грустнел, скучнел и старался перевести разговор на другую тему.

Пожалуй, пришло время расставить точки.

– Слушай, дружище, – начал Дмитрий, – слезай со своих облаков, поговорить надо.

– А? Что? – Адам сунул письмо в нагрудный карман.

– Конь в пальто, – отрезал Дмитрий, – скажи-ка мне честно, что там с нашим делом? Сдается мне, ты передумал, а? Променял пустыню на письма и фотокарточки этой фифы из Эйн-Харода?

Адам напрягся, покраснел.

Затем вдруг кивнул и понуро сообщил: – Ну, променял… Все хотел с тобой поговорить, да никак не собрался. Но, раз уж ты сам начал…

– Ну… – заинтриговано протянул Дмитрий, – И чего стряслось?

– Да, понимаешь, я подумал, что глупо это, мы и так каждый день рискуем пулю словить, зачем еще больше рисковать? Судьбу дразнить? Жизнь, она один раз дается…

– Сам допер? Или она подсказала? – Дмитрий кивнул на торчавшее из кармана товарища письмо.

Адам поднял глаза: – Дима, ты ж меня не первый день знаешь. И в переделках мы с тобой разных бывали. Я не боюсь. Просто не хочу, передумал, понимаешь? Извини!

Повисла пауза.

– Не хочешь, не надо. Сам справлюсь! – Дмитрий зло сплюнул под ноги и отвернулся.

Адам тяжело вздохнул, но промолчал.

С полчаса Дмитрий кипел от злости. Много чего хотелось бросить в лицо Другу, и про девчонку и разговор вчерашний припомнить про арабов, обвинить в трусости, в предательстве. Но слишком уж многое связывало их, и оставалось только молча кусать губы.

Постепенно злость отпустила его. В конце концов, каждый волен распоряжаться своей жизнью по собственному разумению.

Он покосился на стоявшего с виноватым видом Адама, протянул руку и хлопнул его по плечу.

– Ладно, твое дело.

Адам расцвел, подошел и обнял товарища.

– Ну, хорошо…, печально рассуждал про себя Дмитрий, – Адам соскочил, где ж теперь искать другого, да еще проверенного в деле? Одному-то такое никак не провернуть. Хотя ясное дело, искать в первой роте 890 ПДБ, где ж еще.

Он мысленно перебирал сослуживцев. Гаврош отпал, Герши в госпитале, Шарабани с Буаданой… не, эти, пожалуй, не поймут. Берль? Двир? Линкор? Бедняга Берль, наверное, пошел бы… если б не поймал пулю в Газе.

Мысли перескочили на другое.

Интересно, размышлял он, есть ли загробная жизнь? Встретятся ли они когда-нибудь с погибшими товарищами?

Полночи он не спал, ворочался, перебирая в уме сослуживцев.

У каждого из них были свои "за" и "против". Наконец он решился осторожно поговорить с Линкор ом и удовлетворенный провалился в сон.

Случая поговорить с Линкор ом все как-то не подворачивалось. Служба на Горе тянулась довольно скучно. Перестрелок больше не случалось. Караулы и патрули сменялись земляными работами, копание в земле, – нарядами по кухне и снова по кругу.

Как-то, проходя мимо здания Национальной библиотеки, Дмитрий заметил, что массивная входная дверь, всегда закрытая, была приоткрыта.

Заинтересовавшись, он подошел и потянул на себя тяжеленную створку. Дверь поддалась, открывая нежданному посетителю холл с грязными диванами.

Пахло плесенью и запустением.

На покрытом толстым слоем пыли полу отчетливо виднелись цепочки следов. Дмитрий медленно зашагал по самому натоптанному маршруту.

Коридор привел его к дверям в читальный зал.

Дмитрий нерешительно шагнул внутрь.

Перед ним открылся вытянутый зал, заставленный уходящими куда-то вдаль стеллажами с книгами. Книги были всюду: на столах, на полу, в картонных коробках, в каких-то ящиках. Тусклый свет лился сквозь давно не мытые стекла.

Везде лежала пыль, на книгах, на покрытых тряпками столах, на креслах.

Дмитрий шагнул вперед, вздрогнув от скрипа половиц под ногами.

На шум из-за стеллажей выглянула седая взъерошенная голова. Голова с любопытством уставилась на Дмитрия, за толстыми стеклами очков часто моргали подслеповатые глазки.

– Шалом… – поздоровался Дмитрий.

– Добрый день, – вежливо кивнула голова, – чем могу быть полезен?

За полками зашуршало, и на свет выбрался хозяин головы.

Был он высок, худощав и сутул. Полицейский мундир сидел на нем мешком, брюки, размера на три больше нужного, топорщились пузырем, но при этом не доставали до ботинок, открывая серые армейские носки. На рукаве мундира болтался криво пришитый сержантский шеврон.

– А вы кто? – поинтересовался Дмитрий.

– Я – Бен Цион Данцигер, – учтиво наклонил голову сержант, – библиотекарь.

– Как, – удивился Дмитрий, – библиотека, что, работает?

– Библиотека, молодой человек, находится в стадии переезда.

Библиотекарь обвел рукой зал: – Но, за книгами же должен кто-то присматривать.

Сержант театрально вздохнул, поправил очки и продолжил:

– Книги, они ведь как дети, за ними нужен глаз да глаз. Книги могут отсыреть, намокнуть, сгореть, их могут погрызть мыши. Ну, а кроме того, кто в наше время разбирается в книгах? Молодежь, вроде вас?

Библиотекарь снова вздохнул.

– Книги никого не интересуют, люди слушают радио и читают газеты. Только у нас, в магазине Бамберга и Фермана на Кинг Джорж, еще остался островок настоящего, старого, книжного мира. Не бывали, молодой человек?

Дмитрий озадаченный потоком красноречия покачал отрицательно головой.

– Вот! – Бен Цион Данцигер торжествующе воздел кверху палец, об этом я и говорю.

– Бамберг и Ферман… – озадаченно повторил Дмитрий, – как же… – он ткнул в лежавшую на столбике книг фуражку с полицейской кокардой.

– Это? – пренебрежительно фыркнул Данцигер, – Вы, юноша, подумали, что я полицейский? Ерунда, нужно готовить книги к отправке, вот книжных червей, вроде меня и призывают по очереди.

– А, собственно, – Данцигер перешел к делу, – чем могу быть полезен? Что, так сказать привело вас сюда, в этот пыльный храм знаний?

Честный ответ: Любопытство и открытая дверь, показался Дмитрию по солдафонски прямолинейным. Щадя тонкую натуру библиотекаря он смущенно промычал:

– Ну… э… э… э… книги… Хотелось чего-нибудь почитать…

– Почитать… растерянно заморгал Данцигер, – собственно… библиотека закрыта, я лишь готовлю книги к следующему конвою.

Дмитрий облегченно вздохнул, и приготовился было церемонно откланяться и отвалить по добру – по здорову. Монолог "книжного червя" его порядком утомил.

Но Данцигеру, судя по всему, осточертело ковыряться в книгах в одиночестве.

– Знаете что, молодой человек, ради вас я пойду на должностное преступление. Хотя я не должен никого сюда пускать, но моя старая спина трещит и ноет под бременем всех этих, – Данцигер обвел рукой зал, – бесценных фолиантов. Помогите мне упаковать книги в коробки, и я позволю вам остаться, пока буду работать над списками, идет?

Отказываться было бы невежливо, и Дмитрий согласно кивнул.

– По рукам! – Данцигер протянул ему узкую гладкую ладонь.

Дмитрий плюхнулся в кресло и наконец, перевел дух. Чертов библиотекарь загонял его по проходам между стеллажами до седьмого пота. Шесть больших ящиков наполнил он книгами, на которые указывал неутомимый Данцигер.

Наконец он отложил в сторону последний лист, испещренный аккуратными колонками с номерами и названиями книг.

– Ну вот, юноша, мы закончили. Боюсь, без вашей помощи я ковырялся бы пару дней. Теперь я ваш должник. Какие книги вас интересуют?

Дмитрий выдохнул и задумался. А на кой хрен, он вообще сюда поперся? Тяжести давно не таскал? Таскал, только утром мешки песком набивали, обкладывали траншеи.

На библиотеку посмотреть захотелось? Ну, посмотрел, и чего?

Книжки почитать? А на каком, простите, языке? На иврите? Не смешите меня. На английском? На русском? В Израильской национальной библиотеке?

Держи карман шире. На всякий случай Дмитрий поинтересовался:

– А у вас на русском ничего нет?

– Данцигер вскинул брови лохматые.

– На русском…, изредка попадаются… кажется, Карл Маркс есть… Капитал.

– Ага, спасибо… печально поблагодарил Дмитрий.

Одна книга, замеченная им на полке, вяло трепыхнула что-то в памяти.

Фамилия автора была самая заурядная – Робертс, имя тоже не могло похвастать оригинальностью – Дэйвид.

Но где-то он определенно слышал это имя.

Дмитрий задумался, вспоминая, и вдруг вспомнил, даже на месте подскочил.

– Дэйвид Робертс! Мне нужен Дэйвид Робертс!

Дмитрий уже бежал между стеллажами, туда, где он заметил увесистый том в потемневшей обложке.

Конечно, как же он мог забыть, ведь именно про Дэйвида Робертса рассказывал Глик!

Данцигер семенил следом, приговаривая:

– Молодой человек, Робертс был художником, в книге лишь его акварели, там нечего читать.

– Где ж я его видел… – бормотал Дмитрий, шаря глазами по бесконечным полкам.

– Робертс вон там, – подсказал библиотекарь – на букву "R", внизу.

– Спасибо! – Дмитрий прижал к груди неожиданный подарок судьбы.

– Робертс был замечательным художником… – понесло Данцигера, – Во время его путешествий по востоку…

– Спасибо, – оборвал его Дмитрий, которому не терпелось остаться наедине с мечтой, у вас, кажется, были дела, какие-то не разобранные списки? Я не хочу вас отвлекать, посижу тут, за столом, полистаю.

– Да, да! – согласился Данцигер, – вы правы, молодой человек, располагайтесь, а я пойду, закончу работу. Думаю, часа полтора у вас есть.

Библиотекарь наконец-то убрался к своим бумагам.

Дмитрий, все так же прижимая к себе книгу, побрел к бывшему читальному залу. Сдул со стола пыль, обмахнул стул ладонью и сел, положив книгу перед собой.

Он уже много слышал и знал о намеченной цели, таинственный город снился ему во сне и будоражил воображение. Но он никогда не видел ни картинки, ни фотографии.

Сердце трепыхалось где-то в глотке, грозя выскочить наружу. Подсознание надрывалось, словно подгоняя: Ну! Открывай, скорей!

Но он подпер щеки ладонями и задумчиво уставился на коричневый, потемневший от времени переплет, с почти стертым золотым тиснением.

С одной стороны, какой же смысл идти, если можно все посмотреть на картинках.

С другой – красоту часто невозможно передать никакими картинками, будь-то мазня красками или даже фотографии. Это Дмитрий знал по собственному опыту.

Нет, никакие рисунки его с толку не собьют, решил он и распахнул толстую приятно пахнущую старой бумагой обложку.

Сначала пошли рисунки явно европейской местности.

"Л-о-н-д-о-н" по буквам прочитал он единственное понятное слово.

Дмитрий нетерпеливо перелистнул страницы и сразу наткнулся на Египетские пирамиды. Громадные конусы возвышались над пустыней, а люди на переднем плане казались букашками.

Он перевернул страницу и замер. Громадный сфинкс с отбитым носом глядел в даль, на фоне красного шара заходящего солнца. Какие-то люди толпились у подножья величественной статуи, рядом с навьюченными верблюдами.

Со следующей страницы на Дмитрия воззрилась гигантская статуя фараона.

Карабкавшиеся по стене рядом со статуей люди казались жалкими муравьями. Видимо, художник добавил их чтобы помочь зрителю осознать истинный масштаб скульптуры.

Завороженный, переворачивал он лист за листом открывая памятники древней цивилизации. Трещины, разрушения придавали их красоте что-то зловещее и таинственное.

Еще несколько потрясающих картин, и Египет сменился пейзажами Святой земли. Страница за страницей Иерусалим открывал Дмитрию свои укромные и недоступные уголки: Старый город, Храмовую гору, долину Кедр он.

Кое-что Дмитрию доводилось видеть издали, с горы Сион, отсюда с поста на корпусе Физика, но в самом Старом городе он никогда не бывал, да и наверное уже не побывает. Он внимательно рассматривал картины, пытаясь сопоставить с тем немногим, что удалось ему разглядеть в отцовский бинокль. Но лишь одну картину Робертс рисовал под похожим углом, видать залез на Масличную гору.

Одна из картин изображала осаду Иерусалима. Зарева пожаров полыхали внутри, за городскими стенами, а на переднем плане строй солдат готовился вступить в бой. Картина выглядела настолько реалистично, что запах гари ударил Дмитрию в ноздри, а горло запершило от копоти.

Петра почему-то оказалась в самом конце. У него сперло дыхание: то, о чем говорил Глик, что Дмитрий мог пока только представлять в мечтах, вдруг развернулось и предстало перед ним.

Не дыша, он перелистывал страницы, вглядываясь в рисунки. Прекрасные акварели проплывали перед ним словно кинолента.

Но что-то было не так. Немного успокоившись, он попытался разобраться в ощущениях. И, наконец, понял: они выглядели не настоящими! Мозг отказывался представить, вообразить, изображение в реальной жизни. Картины оставались лишь иллюстрациями.

Чья-то рука легла на плечо. Дмитрий вздрогнул.

– Пора закрывать… – тихо сказал Данцигер, – Если хотите, приходите завтра, в то же время. Я не буду запирать дверь.

Дмитрий мотнул головой, приходя в себя. За окнами уже стемнело.

Библиотекарь неторопливо закрыл книгу, осмотрел переплет, что-то потер на обложке и поставил на полку.

Утром потеплело, вовсю запалило солнце. Тяжелые набухшие дождем и градом тучи унесло за горизонт.

После подъема Дмитрий и Двир поплелись в наряд по кухне.

Кухня была просторным вытянутым помещением с четырьмя большими окнами. Крайнее справа окно было наполовину заложено мешками с песком. У стены на массивном деревянном помосте стоял MG34, рядом помещалось все прилагающееся имущество: коробки с лентами, завернутые в промасленную мешковину два запасных ствола, рукавицы, в углу поблескивала эбонитом коробка телефона.

За бойницей простирался заросший травой склон, желтело внизу заброшенное строение. Цибульский назвал его Домом радио, по его словам дом назывался так с незапамятных времен, когда в нем располагался пост британских связистов.

– Шуки, – лаконично представился худой и сутулый повар. – Овощей начистите в кастрюлю.

Он взрезал мешок картошки, вывалил на стол, добавил морковку. Поставил под кран громадную кастрюлю, а сам удобно устроился в углу, распахнув газету.

Самую разнообразную прессу на гору привозил вместе с кое-какой мелочевкой араб-коробейник из соседней Исауие. Газеты, по его словам, он выменивал на табак для кальяна у какого-то еврея из Ромемы. Бартер совершался прямо через забор "Городской линии" где-то в Меа Шеарим.

Повар лениво листал свежий номер «На страже».

Дмитрия эта газета всегда веселила лозунгом на обложке, в переводе с иврита он звучал так: К сионизму, социализму и братству народов!

Прессой Дмитрий не увлекался, чтение на иврите его все еще напрягало. Однако сегодня, фотография на обложке привлекла внимание. Двир тоже заинтересовался.

– Эй, как тебя там? – "тактично" поинтересовался он, – Чего там пишут про Глабб-пашу?

И действительно, крупная фотография бессменного командующего Арабским легионом, сэра Джона Бэгота Глабба украшала первый лист.

– Уволили вашего пашу, – сообщил Шуки, – шестнадцать часов на сборы дали и отвезли в Бейрут. А заодно и остальных "бритишей" из Легиона выперли.

– Во дает, ихнее королевское величество! – поразился Двир.

– Глядишь, теперь и нам полегче будет, – задумчиво прокомментировал Дмитрий, – пускай повоюют, без английских-то офицеров.

– А за что его? – Двир, подошел и заглянул в газетный лист.

Но Шуки сложил газету у него перед носом и встал.

– Не пишут! Король приказал и все, – ответил он, – И это… пацаны, вы б на картошке больше сосредоточились, а то паша пашой, а жрать-то готовить надо.

Шуки сунул газету в карман и вышел.

Белые кругляши, чищеного картофеля потихоньку заполняли кастрюлю. Солнце пронизало лучами комнату. Какие-то птахи довершали картину весеннего утра, щебеча снаружи.

В коридоре застучали торопливые шаги, и в кухню влетел Линкор. Сразу бросился к пулемету, проверил ленту и уставился в окно.

Затем откинул крышку телефона, покрутил ручку и сообщил: – На месте.

– Чего стряслось-то? – поинтересовался Двир.

– Легионеры заняли Дом радио! – ответил Линкор поправляя ленту, – Сейчас патруль пойдет их выкуривать. А меня сюда, прикрывать.

Дом находился на суверенной израильской территории, и легионерам в нем делать было нечего. Во времена Мандата там сидели английские связисты, оттуда и пришло название.

– Слышь, Фридман, – Двир бросил взгляд за окно, – сгонял бы ты за своей оптикой, хоть издали поглядим на заваруху.

Дмитрий кивнул, обтер руки и рванул в казарму. Вынул из ранца отцовский бинокль и побежал назад.

Сквозь окуляры Дом радио казался совсем рядом. За давно выбитыми окнами маячили неясные силуэты.

По склону, к дому подбирался патруль. Дмитрий узнал Цибульского, Буадану и Гавроша, остальные оказались незнакомыми пехотинцами. Последним спускался Картошка неся в руке громкоговоритель.

Подобравшись к дому метров на сорок, они рассредоточились в мертвой зоне за кустарником.

Вскоре до них долетел усиленный "матюгальником" голос Картошки.

Дмитрий перевел бинокль на Августу Викторию. Иорданский часовой, обычно болтавшийся на колокольне, сейчас торчал в укрытии из мешков с песком. Другой легионер возился в амбразуре, там, где, по словам "поплавков", был установлен старенький английский "виккерс".

– Пацаны, – попросил Линкор, – если уж вам совсем не хер делать, отошли бы вы к тому окну, что подальше, а то у них там, – он кивнул на Августу Викторию, – безоткатка есть, могут и влупить, так чтоб только мне и досталось.

Дмитрия на секунду поразило то, как невозмутимо Линкор говорит о собственной возможной смерти.

Они с Двиром переместились к самому крайнему окну.

Линкор взвел затвор пулемета.

Внизу Картошка продолжал увещевать незваных гостей на безупречном арабском. Безрезультатно. На склоне показалось подкрепление: отделение пехотинцев, обходящее дом с востока.

Когда они перебегали открытое пространство, из окон Дома радио прогремел дружный залп.

– Вот оно… – пробурчал Линкор, поводя стволом – началось..

Лежавший за кустами патруль ответил нестройной пальбой по окнам. Спешившие им на помощь пехотинцы разделились: двое подхватили третьего и побежали назад, к зданию Национальной библиотеки, остальные продолжили спускаться вниз.

Тут Двир отобрал бинокль, и Дмитрию пришлось отвлечься.

За окном характерно гулко забухал "виккерс".

– Наш выход… – сообщил Линкор, пригнулся и вдавил спуск.

MG взревел. Звеня, сыпанули на пол гильзы.

– Вляпались пацаны! – прокричал Двир, уставившись в бинокль, – они там под перекрестным огнем.

Пехотинцы, обходившие дом, попали под огонь "виккерса" с одной стороны и под пули легионеров из дома – с другой. Лишь мелкий овраг служил израильтянам кое-каким укрытием.

Линкор сосредоточился на амбразуре с "виккерсом", не давая пулеметчику вести прицельный огонь.

Вся его небольшая ладная фигура словно срослась с пулеметом, плечи тряслись в такт выстрелам.

Двир передёрнул затвор "эйнфилда", дослав патрон. Прицелился в окно, но для удачного выстрела расстояние было великовато.

Линкор прекратил огонь и принялся заправлять новую ленту. В наступившей тишине отчетливо раздался свист и глухой удар. Линкора отшвырнуло от пулемета.

– Линкор, ты чего?

Дмитрий рванулся к нему, нащупывая в кармане индивидуальный пакет.

Пулеметчик откинулся к стене, прижав ладонь к окровавленному плечу.

– К пулемету! – захрипел он. – Там же наши внизу!

Дмитрий свернул к амбразуре, но налетел на мусорный бачок и кубарем покатился под стол. Время замерло, секунды потянулись бесконечно, будто резиновые. Он видел, как взмыл от подоконника Двир, одним прыжком пролетев через всю кухню. Спустя мгновение пулемет загрохотал вновь.

Через несколько минут все было кончено. Стрельба стихла, сдавленно матерящегося Линкора унесли в санчасть. Двир оставался за пулеметом. Снаружи стояла напряженная тишина.

От Лвгусты Виктории шагали, размахивая белым флагом несколько ооновцев и иорданский офицер.

Пока Дмитрий выбирался из-под стола, Двир снисходительно посмеивался, не отрывая глаз от амбразуры.

Дмитрий глянул в бинокль: один из двух ооновцев оказался уже знакомый канадец Барнс. Он опустил бинокль, повернулся и чуть не снес со стола кастрюлю.

– Ну и растяпа ты, Фридман, – сообщил вдруг Двир, бросив в его сторону презрительный взгляд, – В Петру я б с тобой не пошел!

Дмитрия, как молнией шарахнуло. Обидные слова он пропустил мимо ушей. Медленно повернулся и прохрипел враз севшим голосом:

– А че, собирался сходить?

– Собирался, – все также, посмеиваясь, ответил Двир, – че, я хуже Бар-Циона– И добавил тоскливо: – Где бы только карту раздобыть…?

Вместо ответа за окном ударил взрыв.

Дмитрий бросился к окну.

Метрах в ста от Дома радио валялся на земле Барнс, сжимая руками окровавленную ногу. Рядом с ним неподвижно лежал иорданец. Второй ооновец бледный, как мел, сидел неподалеку, явно не в себе. Двое других стояли поодаль.

– Что стряслось?

– Не знаю… – пожал плечами Двир. – Мины, наверное. Иорданец, похоже, наступил.

– Хрена себе, как же их занесло на минное поле? – Дмитрий снова уткнулся в бинокль, – Вон и табличка есть… не заметили, что ли.

– Ну и дурдом!

Один из ооновцев побежал обратно к Августе Виктории, Другой метался вдоль границы минного поля, пытаясь чем-то помочь раненым. Третий, с трехцветным французским шевроном на рукаве сидел на земле, обхватив голову руками.

– Иорданцы бегут! – заметил вдруг Двир, показав на Дом радио. И действительно, из дома выскакивали по одному легионеры, отходя к Исауие. Затарахтел телефон.

Двир ответил. Выслушал и положил трубку.

– Приказали не стрелять, – растеряно сообщил он.

Легионеры перебежками отступали обратно на свою территорию, волоча двоих раненых.

Им навстречу промчалась пара иорданцев с носилками. Подбежав к табличке, извещающей о минах, они в нерешительности остановились.

Распростертый в десятке метров раненый офицер слабо шевелился.

Барнс тем временем осторожно пополз к израильской стороне.

Ему навстречу из балки вылезли бойцы патруля. Вскоре перевязанного канадца унесли наверх.

Иорданский офицер, пришедший в себя, тянул руку к санитарам. Те переминались с ноги на ногу, но с места не двигались.

Картошка вскинул к губам матюгальник и что-то сказал им по-арабски.

Легионеры отрицательно покачали головой.

Раненый оперся на одну руку, с трудом повернулся к Картошке, обессилено упал навзничь.

– Видал, – презрительно бросил Двир, – они боятся, не хотят вытаскивать своего командира.

Два офицера ООН тоже стояли, не вмешиваясь в происходящее.

Дмитрий переводил бинокль с одних на других, гадая, что же будет дальше.

Тянулись минуты. Картошка продолжал увещевать иорданцев. Легионеры топтались у носилок, о чем-то спорили друг с Другом.

– Ну и спектакль, – резюмировал происходящее Двир, – все стороны в сборе: наши, иорданцы, даже ооновцы посередине. Интересно, чем кончится.

Вскоре наступила развязка. Цибульский подошел к Картошке, о чем-то переговорил, тот вытащил из ножен штык и подал лейтенанту.

Сунув нож за ремень Цибульский, сопровождаемый изумленными взглядами ооновцев и иорданцев, зашагал в обход. Подойдя к двум легионерам с носилками, он скинул полицейскую куртку, сложил ее, прихлопнул сверху фуражкой, подошел к краю поля и встал на колени.

Взяв в руку штык, он принялся осторожно тралить землю, продвигаясь в сторону раненого. Добравшись до цели, он осмотрел иорданца, затем одним движением вскинул его себе на плечи.

Вернувшись к легионерам, он положил раненого к их ногам, бросил что-то презрительное и зашагал обратно, на ходу натягивая куртку на густо заляпанную чужой кровью рубашку.

Двир громко захлопал в ладоши.

– Молодец этот Цибульский!

Дмитрий согласно кивнул.

Иорданцы с носилками умчались обратно. Ооновские офицеры, постояв немного, двинулись следом. Израильтяне, осмотрев Дом радио, потянулись на гору.

Представление закончилось.

Вскоре в кухню заглянул уже знакомый им сержант Иттик.

– Слышь, – обратился он к Двиру, со своей извечной ухмылкой, – отбой, можешь пересаживаться обратно, с пулемета на картофель. Когда закончите, пулемет вычистить и смазать.

– Не учи деда кашлять, – сердито буркнул Двир и принялся разряжать пулемет.

– Как там пулеметчик-то наш? – поинтересовался Дмитрий.

– Да вроде ничего, – пожал плечами Ицик, – в Шаарей Цедек отправили.

За окном снова светило солнце. Опять заполнялась картофелинами кастрюля. О произошедшем напоминала лишь гора гильз под пулеметом, да кровь Линкора на полу.

Дмитрий бросил в воду очередную картофелину и внимательно уставился на Двира.

Тот заметил и вопросительно вскинул глаза.

Дмитрий разглядывал его упрямый лоб, почти сросшиеся брови, решительно скошенный подбородок и никак не мог решиться.

– Чего? – поинтересовался Двир.

– Знаешь… – медленно начал Дмитрий, – хоть я и растяпа, но придется тебе меня потерпеть, если ты, конечно, хочешь попасть к Красной скале.

И, глядя прямо в полные удивления глаза товарища, отчеканил:

– Потому, что у меня есть карта!

Апрель 56-го

Ах, как хочется, чтобы у края стола

Эта чаша тебя обошла,

Чтобы видеть, как тает январская мгла,

Непременно дожить до тепла.

А. Городницкий

Перед глазами пляшут на черном одеяле неба звезды и под распахнутый полог, в проем кузова тянет космическим холодом. За тонким фанерным бортом полуторки бухают, задрав стволы, зенитки, ревут невидимые в ночи бомбардировщики. Иногда доносится свист и раскалывающий ночь удар бомбы подкидывает полуторку. Но машина снова вцепляется баллонами в ладожский лед и упорно продолжает свой бег в цепочке таких же наспех размалеванных белой краской грузовиков.

Тридцать пар испуганных детских глаз, не отрываясь, глядят наружу, в квадрат неба, расчерченного лучами прожекторов и всполохами разрывов. Несмотря на холод, тент открыт, чтоб хоть кто-то успел выпрыгнуть и спастись, если машина уйдет в полынью.

Снаружи доносится запредельно жуткий нарастающий вой пикирующего «лаптежника». Тридцать истощенных до прозрачности, закоченевших тел притыкаются друг к другу, вдавливаясь в доски пола. Воспитательница Нина Васильевна раскидывает руки, как наседка, и громко кричит: Дети, не бойтесь!

Переворачивающие душу удары бомб за бортом кренят машину на бок, осколки прошивают фанеру, кто-то орет, кто-то плачет. С неба уже стрекочет пулемет заднего стрелка выходящей из пике «штуки». Пули щелкают по кабине, по кузову.

Полуторку заносит на льду, она скользит юзом. Резко, словно уткнувшись во что-то, останавливается, кузов кренится вперед.

Снаружи долетает истошный вопль. Сидящие ближе к заднему борту тяжело переваливаются через доски, выпрыгивая на лед.

Сквозь дыры в фанере хлещет вода. Дмитрий лезет к борту, но получает чьим-то валенком в лицо и валится обратно навстречу черной парящей воде.

Он очнулся от бьющего все тело озноба. Пришел в себя, выбираясь из привидевшегося старого кошмара, в кошмар реальный. Руки и ноги сковал холод. Зубы стучали.

Лишь раненые нога и рука пульсировали волнами горячей боли. Он сообразил, что лежит на карнизе над пропастью, забившись в небольшую нишу. Как заполз в нее, не помнил. Винтовка валялась рядом. Дмитрий оттянул затвор, магазин был полон.

Преодолевая дрожь, отцепил от ранца одеяло, закутался и сунул в рот галету. Мысли упорно возвращались к произошедшему наверху, но он гнал их от себя, зло кусая губы.

Под раненой ногой натекла приличная лужа крови. Кое-как он промыл рану, затем сунув в зубы винтовочный ремень, плеснул йодом. Переждав, пока утихнет боль, кое-как забинтовал ногу остатками бинта.

Попытался было встать, но новая острая боль в здоровой ноге пронзила все тело. Он повалился обратно на камни. Снял крагу, расшнуровал ботинок. Ощупал опухшую лодыжку здоровой рукой. Вывихнул или растянул при падении.

Часы остались у Двира. Сколько времени он тут провалялся, Дмитрий не знал.

Он зашнуровал ботинок и осторожно приподнялся. Попробовал ковылять, опираясь на винтовку. Прохромал по карнизу, для начала влево. Уткнулся в отвесную стену. Повернул обратно. Карниз сужался и ступенями спускался вниз. Другой дороги не было, и он полез по ступеням.

Преодолев с десяток, услышал далекие голоса на дне ущелья и лег за камень.

Заметались далекие конусы света: один, другой, затем чуть поодаль – третий.

Это возвращались легионеры.

Но преследователи прошли через ущелье, подсвечивая фонарями, и скрылись вдали.

Дмитрий продолжал спуск с карниза, пока не выбрался на тропу.

Не задумываясь, поковылял обратно, вверх, на плато, отгоняя мысли о возможной засаде. Двир так и лежал там, где его настигла нуля. Легионеры только перевернули тело лицом вверх.

Не взяли даже "узи".

Дмитрий сел рядом. Похоронить товарища он не смог бы, да и иорданцы, скорее всего, вернут тело в Израиль, как делали это раньше.

Он перегрузил себе воду, остатки еды, повесил на спину автомат и распихал по карманам магазины. Фотоаппарат тоже оказался невредим, и Дмитрий сунул его в ранец.

Достал из подсумка товарища последнюю гранату, положил себе в карман, чуть разогнув усики чеки.

– Прости брат… и прощай… – Дмитрий постоял над телом, раздумывая, не надо ли прочитать кадиш или какую-нибудь молитву. Но кадиш он не знал, а молитв, один хрен, никаких не помнил, кроме, разве что, первых строк "Шма Исраель", да благословения над шаббатней булкой и над ханукальной свечой.

Ни Двир, ни он сам никогда не интересовались религией. Решившись наконец, он прочитал "Шма", те строки, что помнил наизусть. Потом поглядев в черное, звездное небо, произнес:

– Ты уж прости, что я не по форме обращаюсь, молитв не помню. Но ты уж позаботься о нем там наверху.

Помолчав, он добавил, словно это могло что-то изменить: – Он был хорошим солдатом.

Небо неумолимо пялилось ледяными глазами звезд.

– А обо мне не беспокойся, я как-нибудь выберусь.

"Вывезет кривая", – пришла на ум русская присказка.

Он развернулся, и захромал было обратно, в ущелье, но через несколько шагов вдруг понял, что весь его диалог с Ним велся на русском языке, только кусок молитвы он проговорил на иврите.

Дмитрий озадаченно остановился. В принципе, Ему там, наверное, без разницы, на каком языке, но на "всякий пожарный" он повторил все на иврите, злясь на себя за устроенное представление.

Спуск дался ему тяжело, раза четыре он падал, теряя равновесие, один раз чуть не сорвался в пропасть.

Но на дне ущелья уже втянулся. Да и ушибленная нога немного успокоилась.

Земля была покрыта следами. Ботинки легионеров, копыта коз и овец, следы верблюдов, Вади Муса не пустовало. Но по Другой дороге ему не дойти.

С час он упрямо ковылял по узкой тропке, вьющейся между промоинами и валунами, то поднимающейся вверх по склону обходя обрывы и водопады, то снова ныряющей вниз на самое дно вади.

Наконец свалился взмокший и обессилевший и долго лежал, слушая, как шумит кровь в ушах. Когда он прикинул пройденное расстояние, губы задрожали от отчаяния, а на глаза навернулись слезы.

Сжав зубы, он отполз в сторону от тропы, напился и перекусил.

Все тело болело. Покалеченная кисть кровоточила, пачкая бинты.

Усилием воли он заставил себя подняться и снова зашагал вперед. Луна в безоблачном небе хорошо освещала дорогу. И все-таки он поскользнулся, потерял равновесие и рухнул в "гев", вымокнув до пояса.

Раны и тяжелая дорога все сильнее давали о себе знать; он чувствовал, что слабеет.

Часы остались у Двира, и счет времени он потерял, просто механически переставлял ноги, упираясь в землю прикладом "чешки". Прострелянную ногу грызла острая рвущая при каждом шаге боль. Но он все хромал вперед, стуча по камням прикладом винтовки. В душе кипела черная, жгучая ненависть к легионерам.

Он вспомнил Бар-Циона. Интересно, как Меир повел бы себя в подобной ситуации?

Нет, ротный везучая сволочь, он бы так не вляпался. А если бы и вляпался, наверное, убил бы всех и ушел. Что он там сказал сирийскому капитану, когда их с сестрой взяли в плен? Тот пригрозил отдать Шошану солдатам, если Меир не станет сговорчивей. Связанный Бар-Цион, зажатый между двумя дюжими солдатами, уставился капитану в глаза и спокойно сказал: Сначала убей меня. Если тронешь мою сестру тебе не жить.

Бар-Циону было тогда всего шестнадцать. Шошану не тронули.

Но счет за все пережитое в плену остался открытым. Меир сам говорил, что закрыл его только в прошлом году в Курси, отправив на тот свет троих сирийских офицеров.

Не, Дмитрий даже мотнул головой, отгоняя дурные мысли, с ротным ему не сравниться, масштаб другой. Масштаб, масштабом, но счет к иорданцам у него теперь имеется.

Постепенно им овладела апатия, он тащился вперед все медленнее. А когда присел передохнуть, его просто вырубило.

В чувство привел холод. Он доел последние финики, достал карту. Фонарь куда-то запропастился. Он кое-как зажег спичку. До выхода из Вади Муса оставалось совсем немного. А там идти будет легче.

Он поднялся, испуганно ощутив, как кружится голова.

Подъем одолел в каком-то полузабытьи, ему все время казалось, что он снова, как тогда, зимой сорок второго несет из булочной пайку хлеба.

Огромные сугробы на улице, из некоторых торчат троллейбусные рога. Узкий, утоптанный сапогами и валенками проход.

Хлебный запах из-под пальто дурманит, сводит с ума. Но есть нельзя, хлеб нужно донести до дома и отдать матери. Они вместе аккуратно, чтоб не потерять ни крошки разделят его на порции.

Струящийся из-под ворота аромат гипнотизирует и просит: Укуси, укуси…

Но если укусишь, уже не сможешь остановиться, пока не сожрешь все.

Выбравшись из русла, он свалился, и долго хрипел на камнях, ощущая, как бешено стучит и подскакивает сердце, вызывая то головокружение, то удушье.

Небо над головой светлело, начинался рассвет. Тяжеленный "узи" тянул его к земле, он не решился выбросить оружие. Зато запасные магазины, патроны к "чешке", он утопил в "геве" еще перед подъемом.

Отлежавшись, он поднялся и побрел дальше.

Солнце вставало все выше, освещая бескрайнее море желтовато-коричневых холмов, с редкими вкраплениями низких раскидистых акаций.

Поднимаясь по пологой ложбине, меж двух холмов, он услышал неторопливый перестук копыт. Только этого не хватало.

Дмитрий сошел с тропы, уселся на камне, сжав "узи" между колен, здоровой рукой взвел затвор.

Из-за гребня холма, покачиваясь, выехал навьюченный тюками верблюд, несущий на горбу сонного бедуина.

В первые секунды мелькнула у Дмитрия мысль, может, не заметит, проедет себе мимо и разбежались.

Но бедуин даже не удивился. Глаза его зыркнули по сторонам, мгновенно сфокусировавшись на чужаке, которому здесь явно не место. Одновременно с глазами, ноги ударили верблюда в бока, а правая рука рванула из складок одежды револьвер.

Пуля просвистела совсем рядом.

От неожиданности Дмитрий пальнул одиночным в белый свет, как в копейку и упал на землю. Корабль пустыни галопом пронесся мимо.

Судя по всему, кочевник заметил прислонённую к камню винтовку и сообразил, что далеко ему не уйти. Метрах в тридцати он осадил верблюда, слетел вниз, спрятавшись за тюками. Там он что-то сделал-скомандовал и огромная туша верблюда плавно опустилась на колени, а потом и вовсе растянулась поперек тропы.

"Вот это да…" удивился Дмитрий, "кадриль с верблюдом…"

Тем временем бедуин попытался вытянуть ружье, торчавшее среди тюков на верблюжьей спине.

Дмитрий дал короткую очередь над головой кочевника, затем еще одну в камни рядом с верблюдом, так, чтоб и "коня" и всадника посыпало крошкой.

Он удовлетворенно заметил, как прояснил сознание адреналин, слабость исчезла, даже боль немного отступила.

Бедуин понял намек и затаился, оставив ружье в покое.

Дмитрий лихорадочно прикидывал дальнейшее развитие событий. Наездник этот, судя по тюкам, да по вооружению, контрабандист и встреча их ему тоже на хрен не нужна.

Правда, раз кочевник не рыпается, может следом за ним идет караван. В таком случае Дмитрию хана.

От этой мысли он покрылся холодным потом и переложил гранату себе под руку. Помирать, так с музыкой.

Второй вариант – бедуин, так же ищет выход из ситуации и будет не против свинтить по мирному. У него ведь свой бизнес.

В любом случае долго здесь валяться не резон. Рано или поздно либо бедуин неосторожно высунется и он прострелит ему башку, либо его самого сморит жара и боль, а контрабандист доведет до конца то, что не доделали ночью легионеры.

Надо было как-то выбираться из ситуации.

– Эй! – крикнул он, призвав на помощь все свои скудные познания в арабском языке, – Мархаба! Киф халляк?

– Аааа! – настороженно донеслось из-за тюков, – Мархаба…

– Ана Исаруиль! – продолжал свою дипломатию Дмитрий, – Айва?

– Айва, – подтвердил контрабандист.

– Инта Урдуния! Айва?

– Айва…

– Рух! Рух Урдуния! – довел свою мысль до конца Дмитрий, – Ана рух Исрауиль. Айва?

Дмитрий поднял винтовку и стоймя прислонил ее к камню.

Повисла пауза, оппонент обдумывал предложение. Затем из-за верблюжьего горба раздалось удовлетворенное:

– Айва! Айва!

Подчиняясь команде, верблюд поднялся, сначала на колени, а потом и во весь рост.

Прячась за свою скотину, контрабандист осторожно попятился, ускоряя шаг, и вскоре скрылся из виду.

Дмитрий утер рукавом мокрый лоб. Стычка отняла у него последние силы.

Пот заливал глаза, ноги заплетались. Он чаще спотыкался и падал. Подниматься становилось труднее. Один раз его угораздило свалиться прямо в куст «цалафа». Гадское растение с загнутыми внутрь колючками, из-за которых ни одна тварь в пустыне не рискует с ним связываться, впилось в него всеми своими шипами, и Дмитрий еле выдрался обратно, весь исцарапанный.

Его мучила навязчивая идея, будто в перестрелке с контрабандистом он истратил все патроны и ему нечем будет просигналить ребятам на границе.

Он сел разрядил "узи", внимательно пересчитал девять оставшихся патронов, и с трудом запихнул их обратно в магазин. Но через десять минут мысль о патронах снова вернулась. Он боролся, отгонял ее, но мысль не отступала.

К полудню опустела фляга. Сознание мутилось и давало сбой. Все чаще желтый песок Аравы белел, превращался в снег, а посвист ветра оборачивался завыванием вьюги. Дмитрий тер слезящиеся глаза, но жар хамсина, оказывался теплом стоящей посреди комнаты буржуйки. В ушах грохотал стук метронома, летящий из черной тарелки радиоточки на стене.

Потом он упал и уже не смог подняться. Вместо красного солнечного диска ему мерещилась приоткрытая дверца печки.

Сырые дрова никак не растапливаются, и мать подкладывает в огонь книжные страницы. Бумага корчится в пламени, словно живое существо.

Иногда мать читает что-нибудь с листа, перед тем, как положит ее в огонь.

Голос тихо и твердо звучит в полумраке комнате:

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

Слова кружатся по закопченной комнате, между ободранных обоев и заколоченных фанерой окон. Огибают выведенную в окно трубу печки.

Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

Книжные страницы сложены штабелями у стены. Сами переплеты давно оторваны. В них был клей на какой-то натуральной белковой основе, который они выварили, еще в первую блокадную зиму, слепляя в желтоватые бруски. Бруски съели и даже придумали им название: книжная карамель.

И всем казалось, радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.

Дмитрия уносило в тот задушенный холодом и голодом блокады город, где шарили по небу лучи прожекторов, а под свинцовым небосводом висели туши аэростатов воздушных заграждений. Потом в лицо ткнулся не то песок, не то снег и все накрыла мгла. Лишь голос матери, удаляясь, декламировал:

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у Царских Врат,

Причастный Тайнам, – плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.

Эпилог

Назад он все-таки пришел, точнее приполз. Добравшись из последних сил до холма, с которого виднелось шоссе, он разрядил в небо автомат и потерял сознание.

Адам и Рафи Медина приволокли его обратно на израильскую территорию и отвезли в больницу.

Потом был суд, признавший Дмитрия невиновным., так как он выполнял приказ. Кто-то, видимо брат Двира, подал апелляцию. Состоялось повторное рассмотрение дела, никак впрочем, не повлиявшее на конечный результат.

После выздоровления Дмитрий вернулся в батальон, где и понес самое суровое по тем временам наказание.

Он был отстранен от участия в боевых операциях и отправлен на офицерские курсы.

В те годы, среди парашютистов это считалось тяжелейшей карой.

Пока его товарищи десантировались над Синаем и дрались за перевал Шитле, Дмитрий строчил конспекты и зубрил устав на курсах.

Его армейская карьера прервалась через семь месяцев после получения офицерских погон.

До конца своих дней Дмитрий мечтал вернуться в Петру. Он не дожил всего два года до мирного договора с Иорданией, после которого израильтяне смогли беспрепятственно посещать Хашимитское королевство.

Красная скала продолжала манить к себе, словно сказочная поющая сирена, собирая с путников обильную кровавую жатву.

В марте 57-го в Петру отправились Рам Паргаи, Калман Шлаф, Менахем Вен-Давид и Дан Тилад, двое из которых были однокашниками Дмитрия по офицерским курсам.

Вскоре иорданцы вернули тела всех четверых. Кто-то настучал, что перед походом они советовались с Дмитрием.

Он все отрицал, но ничего не помогло. Фридмана вышвырнули из армии по личному приказу начальника генерального штаба Моше Даяна.

В ноябре того же года в Петру пошли двое: Амирам Шай и Мордехай Тоби. Они попали в засаду и погибли почти сразу после пересечения границы.

В начале 59-го года десантник Куши Рамон тоже собрался попытать счастья. Решив, что идти грудью на легионерские винтовки, это как-то не по еврейски Куши пошел другим путем. Он угнал ооновский джип и спрятал его. Выждав несколько месяцев он одел элегантный костюм и спокойно посетил Петру прикинувшись дипломатом.

Вот уже много лет он содержит кемпинг и ресторан в ста километрах от Эйлата на трассе Арава. Это место так и называется 101 километр. Если будете ехать в Эйлат можете по дороге заехать в гости и сами узнать у него все подробности.

В 60-ом году при переходе границы был пойман друг Двира Моше Краус. В отличие от предшественников, его оставили в живых и вернули в Израиль.

С этого момента сумасшедших израильтян перестали отстреливать, иорданцы ловили их и возвращали обратно. Так продолжалось до 1993 года.

В августе 1990 Хананиель Шаар Ешув и Лиор Мизрахи вышли из Иерусалима, пересекли Иудейскую пустыню, и достигли Петры через Вади Муса. Они были задержаны лишь на обратном пути.

В ноябре 1991 Али Мустафа Му барак и Эран Корен попытались добраться до Красной скалы. Их задержали в Араве, вскоре после пересечения границы.

Говорят, что сын Моше Даяна Аси тоже рискнул, но был пойман и с почетом возвращен в Израиль. По узнать подробности мне не удалось.

Последним официально известным поклонником Скалы стал Офир Аксельрод. В августе 1993 он перешел границу в районе Беер Оры. Офир достиг Петри, а затем повернул на север. Он был задержан иорданскими военными после того, как прошагал по Красным горам более 150 километров. Его допросили и вернули в Израиль.

В том же году обе страны заключили мирный договор, и Петра стала доступной для израильтян.

В сентябре 1956-го был тяжело ранен в бою неукротимый Бар-Цион. Продолжать службу он уже не мог. Меир отказался от постов в министерстве обороны и от политической карьеры. Построил ранчо в Талилее назвав его в память о своей погибшей сестре Ахузат Шошана, и занялся разведением скота.

Миха Картошка – продолжал служить до середины семидесятых, вышел в отставку и занялся подводным плаванием и подводной археологией. Скончался в 2010 году.

Ларон Давиди дослужился до генеральских погон и вышел в отставку в 72-ом. Он много успел в жизни, был военным советником у курдов в Ираке, и организовывал различные социальные проекты.

Он отправился в мир иной, когда я писал эти строки.

Лриель Шарон, как выразился однажды по поводу маршала Жукова писатель Георгий Владимов, не для наших слабых перьев, на это есть профессиональные биографы. Замечу только, что он дослужился до самых высоких должностей и постов. В начале 2006-го, будучи главой правительства он впал в кому и находится в этом состоянии по сей день.

Профессор Нельсон Глик продолжал ездить по Ближнему Востоку заниматься археологией и историей, писать книги.

Лишь после его смерти в 1971 году, ЦРУ подтвердило слухи о том, Нельсон Глик был не только известным ученым, но и ближневосточным резидентом УСС.

Гора Скопус оставалась единственным островком Израиля в 'Хашимитском королевстве еще долгие десять лет. Каждые две недели от «Ворот Мандельбаума» на гору отправлялся конвой из двух бронированных автобусов, отвозя наверх переодетых полицейскими солдат и бойцов сверхсекретного подразделения Поплавок 247.

В тайниках под броней и двойной крышей автобусов на гору ехали не только боеприпасы и оружие, но даже разобранные джипы с безоткатными орудиями.

Взглянуть на эти автобусы можно посетив музей 'Батей Осеф" в Яффо.

В мае 58-го иорданские снайперы устроили засаду у Ботанического сада, одним залпом уничтожив подходивший патруль «Суверенности». В завязавшейся перестрелке пытаясь вытащить раненого из-под огня, был убит лейтенант Цибульский.

Лейтенант-колонель Барнс в сопровождении двух офицеров ООН попытался прекратить перестрелку, но, несмотря на белый флаг в его руках, был убит иорданским снайпером.

В первые же часы Шестидневной войны израильская авиация нанесла единственный удар в районе Иерусалима. Самолеты сбросили бомбы на Августу Викторию, сорвав атаку иорданцев и сильно выручив гарнизон Торы.

Термины и сленг

НАХАЛь – пехотные подразделения израильской армии, в основном в те годы комплектовавшиеся из кибуцников. Служба в НАХАЛе чередовалась с сельскохозяйственными работами.

«Чешка» – Так в Израиле называли винтовки Маузер К98 закупленные в Чехословакии.

Сабра – так называют уроженцев Израиля, так же это растущий на кактусах плод, покрытый множеством мелких колючек снаружи и сладкий внутри.

Песня «Ха Села ха Адом» (Красная скала) автор Хаим Хефер, перевод куплет Владимир Фроммер.

Дом детей – в кибуцах дети с маленького возраста жили отдельно от родителей, хотя и виделись с ними каждый день. Интернат в кибуце назывался Дом детей.

Йеке – жаргонное название репатриантов из Германии.

Патроль – на иврите так называют обход, маршрут патрулирования.

Поплавок 247 – одно из самых секретных подразделений ЦАХАЛя в те годы. Подразделение занималось подготовкой анклава на горе Скопус к отражению иорданского нападения и за соблюдением израильского суверенитета.

Офицерский договор – договор о перемирии, составленный между командующими войсками Израиля и Иордании в конце войны за Независимость. Составленная при этом карта границ была потеряна или «потеряна» представителями ООН.

Пазацта – сокр. армейская команда – ложись

Исторические сведения

13 апреля 1948 года – В этот день конвой, везший персонал, медицинское оборудование и фортификационное снаряжение под вооружённой охраной сил «Хаганы» в больницу Хадасса на горе Скопус попал в засаду и подвёргся нападению арабских военизированных формирований. В результате нападения погибли, в том числе, в подожжённых автобусах, семьдесят девять евреев, в основном врачи и медсёстры, а также один британский солдат. Среди жертв был и директор больницы Хаим Ясский.

Старик – Бен Гурион

Шалтиэль – Во время Войны за Независимость с февраля 1948 года Шалтиэль был командующим вооружёнными силами Израиля в районе Иерусалима.

Генерал Панфилов – Генерал Панфилов и его роль в боях под Москвой в 1941 году, стали широко известны еще в подмандатной Палестине, после перевода на иврит в 1946 году книги Александра Бека «Волоколамское шоссе». Переводчиком был Шломо Эвен Шошан. Книга называлась «Аншей Панфилов» (Люди Панфилова) и скоро стала обязательной для прочтения в Пальмахе, Хагане, а затем и в ЦАХАЛе.

Ночь Мостов – в ночь с 16 на 17 июня 1946 года бойцы ПАЛЬМАХа взорвали 11 мостов вдоль всех границ тогдашней Палестины, нарушив снабжение подразделений английской армии.

Абдель Кадер эль Хуссейни – командующий арабским ополчением в период Войны за Независимость. Погиб в бою за Кастель в 1948.

В Еврейский квартал Старого города в Иерусалиме ходил автобус номер 2 компании ХА Мекашер. В начале войны английские войска сопровождали автобус, но пользоваться им разрешали только жителям Квартала и медперсоналу. После вывода английских войск сообщение прекратилось и Квартал оказался отрезанным от еврейской части города.

Моше Шарет – премьер министр Израиля 1954-55 годах

В Гуш Эционе в 1948 году легионеры расстреляли около 130 сдавшихся в плен местных жителей и бойцов ополчения.

Городская линия – граница между Израилем и Иорданией проходившая через Иерусалим. Линия состояла из противотанковых заграждений, колючей проволоки и местами минировалась. Дома по обе стороны были укреплены и превращены в опорные пункты.

Иорданский арабский легион – подразделения иорданской армии созданные и англичанами. Большинство офицеров легиона были кадровыми английскими военными. В описанные годы легионом командовал английский генерал Джон Глабб или как называли его иорданцы Глабб-паша.

Блокада Иерусалима в 1948 году – период, когда арабским армиям и вооруженным милициям удалось полностью перекрыть шоссе, ведущее из Тель-Лвива в Иерусалим, тем самым прервав доставку в еврейские кварталы города продуктов и боеприпасов. Также был взорван водопровод, ведущий с равнины воду в город.

Ивритские u арабские выражения

Тембель – придурок (ивр.) «Я тембель» – игра слов, "я" по-арабски «ты».

Кен, а мефакед – да, командир (ивр.).

Микве Исраель – сельскохозяйственная школа.

Мем-Цадики – сокр. военные полицейские.

Цадик – праведник (ивр.).

Наргила – кальян.

Кадима – вперед (ивр.).

Римон – граната(ивр.).

Ма – Тапуах адама – «Что? – Картофель» (ивр.), игра слов, примерно соответствует русскому: «Кто? – Конь в пальто!»

Ушел в свой мир – умер (ивритское выражение).

Итбах ел яхуд – Смерть евреям (араб.)

Мин Ада – Кто это (араб.)

Шу Ада – Что это (араб.)

Шукран – Спасибо (араб.)

Тфаддаль – Пожалуйста (араб.)

Кальб – пес, собака (араб.)

Кусохтак – ругательство (араб.)

Я шармута – ругательство (араб.)

Инта маньюк – ты педераст (араб.)

Ибн маньюк – сын педераста (араб.)

Удруп – быстро (араб.)

Мархаба – Здравствуй (араб.)

Киф халляк – Как дела (араб.)

Ана – Я (араб.)

Инта – Ты (араб.)

Рух – Уходи, проваливай (араб.)

Content

Егор Лосев
Багряные скалы

Об авторе

вместо предисловия

Май 56-го

Апрель 56-го

Сентябрь 51-го

Апрель 56-го

Май 52-го

Апрель 56-го

Октябрь 54-го

Апрель 56-го

Январь 56-го

Апрель 56-го

Февраль 56-го

Апрель 56-го

Февраль 56-го

Апрель 56-го

Эпилог

Термины и сленг

Исторические сведения

Ивритские u арабские выражения