Чарльз Шиэн-Майлс

Просто не забывай дышать

Глава 1

Разбитые сердца и Кофейные кружки

(Алекс)

Я залезаю в машину моей матери, забывая кружку с кофе на крыше автомобиля. Я думаю о том, что сегодня будет тяжелый день. Кружка, подарок от Дилана, слетает с автомобиля и разбивается на миллион частей. Я ахаю, когда вижу в зеркало заднего вида как, словно в замедленной съемке, кружка падает на дорогу, разбрызгивая мой кофе и маленькие фарфоровые кусочки.

Мои глаза наполняются болезненными слезами. Даже если прошло шесть месяцев с тех пор, как мы говорили, с тех пор, как он разбил моё сердце и заблокировал все контакты, игнорируя мои письма, всё равно мне было больно. Я поворачиваюсь и делаю глубокий вдох. Дилан купил кружку у продавца в Иерусалиме, который сделал её с фотографией нас обоих, держащихся друг за друга, когда мы стояли по пояс в Средиземном море. На фотографии у нас удивительно пустое выражение лиц, мы смотрим друг другу в глаза. Оглядываясь назад, я чувствую себя так, будто была под наркотиками.

Конечно, Келли на протяжении шести месяцев говорила мне выкинуть кружку. Время двигаться дальше. Пора забыть Дилана.

Я глубоко вздыхаю. Келли права. Да, у нас были проблемы. Да, я напилась и сказала то, что не хотела говорить. Но нет ничего непростительного. Уж точно не его исчезновение.

Я смотрю в зеркало и быстро поправляю макияж, затем паркую машину. Через два дня я лечу в Нью-Йорк, на второй год обучения и я, чёрт побери, получу новую кружку.

Новая кофейная кружка. Что-то, что будет не из моего прошлого. Келли гордилась бы мной.

Я начинаю парковаться, и мой телефон выбирает именно этот момент, чтобы зазвонить. Не в силах проигнорировать его, я поднимаю трубку.

— Алло?

— Это Александра Томпсон?

— Да, это Алекс, — говорю я.

— Здравствуйте. Это Сандра Барнхард из офиса финансовой поддержки.

— О, — отвечаю я напряжённо. Со школьных дней я не хотела получать звонки от некоторых людей, и этот звонок был в начале списка. — Эм…чем я могу вам помочь?

— Я боюсь, у меня плохие новости. Профессор Аллан собирается в отпуск, поэтому ваша работа в исследованиях отменена.

Бессрочный отпуск? Я думала, профессор Аллан собирается в реабилитационную клинику. Я была уверена, что она была под кайфом в мой первый день. Неважно.

— Так…что это значит?

— Ну… есть хорошая новость, мы дадим вам новое назначение.

Я минуту жду продолжения.

— Эм…может вы могли бы сказать мне, что за назначение?

Сандра Барнхард из офиса финансовой поддержки кашляет, явно смутившись.

— Вы понимаете, всё произошло в последнюю минуту. Но есть местный автор, который просил в помощь двух младших ассистентов. Вы будете работать на него.

— Понимаю. Ну, по крайней мере, это звучит интересно.

— Надеюсь, — говорит она. — Вы готовы вернуться в кампус?

— Нет, я в Сан-Франциско. Я прилечу через день.

— Тогда ладно. Зайдите ко мне, когда вернётесь, я дам вам информацию о вашем назначении.

— Здорово, — говорю я. — Увидимся через пару дней.

Хорошо. Должна признать, это звучит интересно. Местный автор. Что это на самом деле значит? Неважно, это, должно быть, интереснее, чем записывать файлы для профессора Аллана.

* * *

— Алекс!

Крик Келли доходит до ста двадцати пяти децибел, а шаги превышают человеческие. Это объясняется тем, что она подпрыгивает вверх и вниз, словно на тренажере «Кузнечик»[1], прикреплённом к её ногам.

Она подскакивает ко мне и сжимает в крепких объятиях.

— О. Мой. Бог! — кричит она. — Это лето было скучным без тебя. Мы пойдём за напитками. Прямо сейчас.

Я моргаю, затем бормочу: — Я могу сначала занести свои сумки?

Я встала в пять утра, чтобы успеть на первый рейс в Сан-Франциско. Это означает, что я потеряла почти целый день: я приземлилась в четыре вечера в аэропорту Кеннеди. Затем долго ждала свой багаж, ждала такси. Я добралась до общежития в семь вечера.

— Да, конечно! — отвечает она. — Но мы потеряем много времени!

— Келли…

— Я так хочу рассказать тебе, что случилось с Джошем. Вчера он был здесь без рубашки, и…

— Келли.

— …у него новая татуировка. Она неплохая, но…

— Келли! — кричу я.

Она останавливается, словно я сунула ей в рот вилку.

— Пожалуйста, — говорю я. — Я была в дороге с пяти утра.

— Ты не должна кричать на меня, — говорит она.

— Прости. Просто…мы можем пойти куда-нибудь завтра? Или дай мне хотя бы пару часиков на сон? Я истощена и нуждаюсь в душе.

Она усмехается.

— Конечно. Короткий сон. Разумеется. Но потом мы пойдём гулять. Тебе нужно познакомиться с Брайаном.

Что?

— Кто такой Брайан?

— Боже мой, Алекс, ты слушаешь меня?

Она продолжает болтать, пока я затаскиваю сумки внутрь. Я люблю Келли. Но, боже мой, она может заткнуться на секунду? Я бросаю все сумки на пол, затем обхожу вокруг Келли. Моя кровать, которую я оставила перед отлётом, выглядит очень маняще. Я падаю на неё, чувствуя тяжесть во всем теле, утопая в болтовне Келли, даже не понимая смысла её слов. Стараюсь кивать в нужный момент, но медленно мир исчезает до огромного чёрного пятна. Последняя мысль, которую я помню, это было сожаление, что я разбила эту проклятую кружку.

* * *

Келли разбудила меня через час и затолкала в душ.

— Я не принимаю никаких протестов, — кричит она. — Пора вылечить тебя от мудака-бывшего.

Боже, словно она по объему застряла в MAX[2].

Не хочу дать неверное представление о Келли. Да, она слишком много говорит. Она девушка, которой я никогда не была. Её сторона комнаты отвратительно розовая, украшенная постерами «Сумерек» и «Голодных игр», и она ведёт себя так, словно у неё больше опыта с парнями, чем у девушек с последней страницы «Village Voice»[3].

Моя сторона заполнена книгами. По правде говоря, я вроде выродка, но я горжусь этим.

А Келли…она застенчива как чёрт, и комплексует, будучи общительной. Она бросается в центр вечеринки, танцует до упада, делает всё, что в её силах, чтобы вытащить меня из моей раковины.

Проблема в том, что иногда я не хочу выбираться.

Как только я выхожу из душа и надеваю пару чёрных узких джинсов и кофту, она выводит меня из дома. Где-то проходит вечеринка, и мы собираемся пойти на неё.

Плохая идея

(Дилан)

Прийти сюда было плохой идеей.

Если бы я только мог вернуться назад…

Причина моих сожалений была, скорее всего, в том, что, будучи студентом Колумбийского университета[4], Билли Нафтон дал мне попробовать пиво, когда мне было двенадцать. Билли был на год старше меня и, возможно, был бы плохим для меня примером, если бы мои родители не были хуже. Воздействие алкоголя для меня было маленькой загадкой, если смотреть со стороны.

Если смотреть изнутри…это другое дело.

Одно привело к другому, один напиток привёл к другому, и на шестнадцатый день рождения я бросил школу. Конечно, тогда отец уже оставил нас, а мама продавала всё. Если бы я не ходил в школу, то мог бы просто уйти. Она бы не вернула своего ребенка, как и мужа.

Несколько раз я спал в парке. Я устраивался на работу, терял её, получал ещё одну и терял её тоже. Чёрт, мама была права. Я вернулся и зарегистрировался в школу. Затем пошёл к ней домой. Она плакала, но позволила мне вернуться в квартиру.

Много всего прошло с тех пор, в том числе мне удалось взорвать нескольких мусульман в Афганистане. Но я говорю не об этом. Всё, что вы хотите знать, вы можете прочесть в газетах.

Но на бумаге никогда не пишут правду. Если вы действительно хотите узнать, что произошло, пройдите на свою кухню, возьмите горсть песка, закройте глаза и просуньте руку в мусоропровод, предварительно включив его. Это должно дать вам хорошее представление о том, что из себя предоставляет Афганистан.

Колумбийский университет имеет слабость к бросившим школу и ветеранам боевых действий. Теперь я здесь, в первый день занятий, напряжён до предела, потому что здесь же находится человек, которого я не хочу видеть, и, в тоже время, единственный человек, которого я хочу увидеть больше всего на свете.

Не думаю, что мог бы прожить в общежитиях с кучей восемнадцатилетних первокурсников, окончивших школу. Я на два года старше, но два года — это большая разница. Особенно, когда на ваших глазах убивали ваших друзей. Когда я вернулся в город, я познакомился со своими новыми соседями по комнате: Эйден, двадцатичетырёхлетний аспирант в области машиностроения, и Рон, который представился как «Рон Уайт. Химическое машиностроение», затем исчез где-то в своей комнате.

Превосходно.

И вот я хромаю по улице как старик, опираясь на свою трость, которая помогает мне удерживаться в вертикальном положении. Какой-то парень натыкается на меня, спеша на деловую встречу или к своей любовнице. Неважно куда он идёт, но он забывает про элементарную вежливость.

— Смотри, куда прёшь, идиот! — кричу я ему вслед.

Я едва перехожу улицу, когда загорается зелёный. Господи. Это унизительно. Большинство машин терпеливо ждёт, но таксист не из их числа. Я показываю ему палец и продолжаю идти.

Наконец-то. Где-то на третьем этаже этого здания располагается моё назначение.

Я прихожу раньше, но это к лучшему. С одной стороны, я уже несколько раз плутал и опоздал на два занятия. С другой стороны, сейчас мне нельзя опаздывать, если я хочу быть в состоянии оплачивать колледж.

Лифт, сделанный ещё в девятнадцатом веке, прибыл на первый этаж, и я сел в него. Тогда как большинство учеников пользуются лестницей, я вынужден воспользоваться лифтом. Я ведь не хочу прибыть к месту назначения к закату.

Я терпеливо жду. Первый этаж. Второй этаж. Казалось, что лифту требуется пять минут на каждую остановку. Он, наконец, останавливается на третьем этаже, и я проталкиваюсь сквозь толпу людей, толпящихся в лифте.

Коридор переполнен. Господи. Потребуется много времени, чтобы привыкнуть к этому. Я осматриваюсь вокруг, пытаясь определить номера комнат. 324. 326. Хорошо. Я сориентировался. Поворачиваю в противоположную сторону в поисках комнаты 301.

Я нахожу её в тёмной части коридора. Здесь темно и горит только одна флуоресцентная лампа. Я тянусь к двери.

Закрыто. Проверяю телефон. На пятнадцать минут раньше. Хорошо, я могу с этим жить. Лучше, чем на пятнадцать минут позже. Медленно кладу сумку на пол и заставляю себя сесть на стул. Ногу пронзает боль, тихо выругиваюсь. Я кладу руку на стену и оседаю на стул.

Теперь единственное, что требуется — подняться. Я осторожно массирую мышцы выше правого колена. Врачи в больнице Уолтер Ритер сказали, что потребуется год на полное восстановление. Я хожу на физиотерапию три раза в неделю, принимаю много болеутоляющих и продолжаю ходить.

Я вздыхаю. Это долгий, напряжённый день. Мне интересно, должен ли я был остаться дома, ждать ещё год прежде, чем выходить на улицу. Доктор Кин сказал, что мне нужно ходить.

«Вы никогда не восстановитесь, если будете сидеть дома взаперти», — говорил он, но не о моей ноге. Доктор Кин — мой психиатр в Атланте.

Думаю, я знаю, что он имел в виду. Выделить день, час, минуту. Жить этим моментом. Просто сейчас. Затем следующим сейчас. Я достаю книгу в разорванной мягкой обложке, которую Робертс одолжил мне прежде, чем его убили. «Противостояние» Стивена Кинга[5].

Это лучшая книга из всех, говорил Робертс.

Не уверен, что это было так, но, должен согласиться, книга довольно хороша. Я был погружен в чтение, когда услышал шаги. Цокот…девушка, носившая каблуки или что-то в этом духе. Я заставляю себя не смотреть вверх. Я не хочу ни с кем разговаривать. Чувствую себя не очень вежливым. Я должен был следить за всем, что представляет опасность. Но сейчас задача была в том, чтобы не смотреть. В том, чтобы жить своей жизнью, как и все остальные. И все остальные не рассматривали приближающуюся девушку как источник опасности.

Что я могу сказать? Я ошибся.

— О мой Бог, — слышу я. Что-то внутри меня распознает этот голос и голос, и я поднимаю глаза. Моё лицо краснеет, когда я чувствую пульсацию на лбу.

Забыв о ноге, я вскакиваю. Падаю на колени, резкая боль пронзает правую ногу.

— Сукин сын! — бормочу я. Заставляю себя стоять более-менее прямо, затем опираюсь одной рукой на стену, а второй на свою трость, пытаясь поднять себя.

Девушка из моих кошмаров бросается вперёд и пытается помочь мне встать.

— Не трогай меня, — говорю я.

Она дёргается назад, словно я ударил её.

Наконец, я стою. Боль не уходит, я ужасно потею. Не смотрю на неё. Я не могу смотреть на неё.

— Дилан, — произносит она дрожащим голосом.

Я ворчу что-то в ответ. Не уверен что, но точно что-то некультурное.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

Я, наконец, поднимаю голову. Чёрт, это было ошибкой. Её зелёные глаза, всегда ловившие меня, как гребаный водоворот, огромны. Слабый запах клубники кружит мне голову, её тело до сих пор притягивает внимание: миниатюрное, с изгибами бёдер, как всегда она словно фантазия.

— Я жду назначения, — отвечаю.

— Здесь? — спрашивает она.

Киваю.

— Изучение Исследований, — бормочу я.

Она начинает смеяться грустным смехом. Я слышал этот смех раньше.

— Ты, должно быть, разыгрываешь меня.

Ничего особенного не произошло

(Алекс)

Я уже опаздывала, когда добралась до Здания Искусства и Науки, и побежала на третий этаж, зная, что придется долго ждать лифт. Я проверяю свой телефон. Три часа. Мне нужно уже быть там.

Я просматриваю номера комнат, пробираясь по темному коридору. Свет горит только в самом конце коридора. Комната 301, вот она. Около двери сидит студент, подперев кулаком голову и отвернувшись от меня. Он читает книгу.

Я задерживаю дыхание. Конечно, его волосы короче, чем у Дилана, руки мускулистее, и он загорелый. Этот парень похож на модель с обложки. Не то, чтобы я падала в обморок при взгляде на парней с большими бицепсами, но ведь девушка может просто посмотреть?

Подходя к нему, я чувствую, как сердце начинает сильнее стучать в груди. Потому что, чем ближе я подхожу, тем больше парень становится похож на Дилана. Но что он здесь делает? Дилан, который разбил мне сердце, исчез, будто его никогда и не существовало, удалил почту, закрыл страницу на Facebook. Дилан, который стёр себя из моей жизни из-за глупого разговора, которого не должно было быть.

Я медлю. Этого не может быть. Этого просто не может быть.

Он вздыхает и немного поворачивается. Я ахаю. Потому что парень, сидящий передо мной, был тем, кто разбил мне сердце. Тихо, я произнесла:

— О, мой Бог.

Он вскакивает на ноги. Вернее, пытается. Но падает на пол, его лицо искажает боль. Я почти кричу, когда он пытается подняться. Я двигаюсь к нему, и он говорит мне первые слова за шесть месяцев:

— Не трогай меня.

Ожидаемо. Я заталкиваю обратно боль, которая собиралась прорваться наружу.

Он выглядит по-другому. По-другому странно. Мы не виделись почти два года, с лета до последнего года в старшей школе. Его руки стали больше. Рукава его рубашки тройки выглядели так, словно вот-вот собираются лопнуть. Я полагаю, это всё из-за армии. Его глаза такие же пронизывающе синие. На секунду я встречаюсь с ним взглядом, потом отворачиваюсь. Я не хочу попасть в ловушку этих глаз. И, чёрт побери, как же он пахнет. Намёк на дым и свежий молотый кофе. Бывает, когда я захожу в нью-йоркское кафе, из-за запаха мне кажется, что он рядом. Иногда помнить так отстойно.

— Дилан, — говорю я. — Что ты здесь делаешь?

— Жду назначения.

— Здесь? — спрашиваю я. Это безумие.

Он пожимает плечами.

— Изучение Исследований.

Нет.

Не может быть.

— Подожди минутку… ты сказал, что ты теперь здесь учишься?

Он кивает

— Ты же был в армии, — говорю я.

Он пожимает плечами, отворачивается, затем указывает на трость.

— Из всех школ, которые ты мог бы выбрать, ты выбрал ту, где учусь я?

Гнев искажает его лицо.

— Я здесь не ради тебя, Алекс. Я здесь потому, что это лучшая школа, которую я могу себе позволить. Я здесь ради себя самого.

— Ты думаешь, что можешь просто объявиться, а я вернусь к тебе после того, как ты игнорировал меня шесть месяцев? После того, как ты стёр меня из своей жизни?

Он прищуривается, смотрит на меня. Его голос холоден, когда он говорит:

— На самом деле, я надеялся, что не столкнусь с тобой.

Я подавляю рыдание. Я не позволю ему так со мной обращаться.

— Ну, похоже, мы оба потерпели неудачу. Я здесь для работы над исследованиями.

Его глаза расширяются.

— Ты будешь работать для Форрестера?

— Он местный автор?

Он кивает.

— Боже, — говорю я. — Меня сейчас вырвет.

— Спасибо. Я тоже рад видеть тебя, Алекс.

Я почти кричу на него, когда веселый голос позвал нас.

— Привет! Вы мои новые научные сотрудники?

Трудно представить в этом смешно выглядевшем человеке автора с большой буквы. Он одет в твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях и вельветовые штаны. Ему не могло быть больше тридцати пяти лет, но он носил очки для чтения, болтающиеся на середине его носа.

— Привет, — говорит он. — Я Макс Форрестер.

— Алекс Томпсон, — говорю я и смотрю на Дилана. Он уставился на меня.

— Дилан Пэриш, — говорит он.

— Входите, Алекс и Дилан. Простите за опоздание. Иногда я погружаюсь в искусство и забываю о времени.

Форрестер был позади меня, открывая дверь. Я закатила глаза. Забылся в искусстве. Вы могли бы почувствовать запах виски с расстояния в пятнадцать метров. Пахнет так, словно он зашел в ближайший бар.

Дилан махнул, чтобы я шла вперед. Он тяжело опирается на свою трость. Что с ним случилось? Я следую за Форрестером, Дилан, хромая, следует за мной.

— Садитесь же. Могу я предложить вам чаю? Воды? Или чего-нибудь более… бодрящего?

— Нет, спасибо, — говорит Дилан, когда он садится на своё место. Он прислоняет трость к стене. Выражение его лица непроницаемо.

— Воды, пожалуйста, — говорю я, стараясь противоречить ему.

Форрестер заполняет маленький стакан водой из раковины и отдаёт мне. Мои глаза сужаются, когда я осматриваю стекло. Оно грязное. Иу. И что-то жирное плавает на поверхности воды.

Я делаю вид, что выпила глоток, а затем поставила его на стол.

— Ну, приступим к делу, — сказал Форрестер. — Вы знаете друг друга?

— Нет, — отвечаю я.

В этот же момент Дилан говорит:

— Да.

Форрестеру понравилось это. Улыбка озаряет его лицо, он говорит:

— Уверен, даже есть история.

— Вы ошибаетесь, — отвечаю я и гляжу на Дилана. — Ничего значительного.

Дилан моргает и бросает на меня взгляд.

Хорошо. Часть меня хотела причинить ему боль, какую он причинил мне.

Форрестер медленно произносит:

— Надеюсь, это не будет проблемой.

— Нет, не будет, — говорю я.

— Нет, сэр, — голос Дилана звучит прохладно.

— Тогда, — говорит Форрестер, — это радует. Давайте я расскажу, что вы будете делать. Я здесь уже год и все это время работаю над романом. Историческая литература, основанная на беспорядках в Нью-Йорке во время гражданской войны. Вы знакомы с ними?

Я качаю головой, но Дилан говорит:

— Да, грустная история, в которой некоторые подверглись суду Линча.

Форрестер с энтузиазмом кивает.

— Верно. Мисс Томас, история такова. В июле 1863 года в городе была серия беспорядков. В основном протестовали бедные и рабочие, потому что богатые могли купить освобождение от призыва. Протесты прошли плохо, затем дошло до насилия. Многие люди были убиты.

— Они сожгли приют, — говорит Дилан. Что за подхалим.

— Правильно, Дилан. Детский приют сгорел дотла. Десяток чёрных мужчин линчевали в ходе беспорядка.

— Так… — говорю я. — Что мы будем делать?

— Ну, видишь ли, у Колумбийского масса материала по этим беспорядкам. Большая часть первоисточники. Поскольку я работаю над рукописью, ваша работа просто помогать мне с некоторыми деталями. Исторические контексты, исходный материал, вся информация, которая мне нужна для правдивой истории.

— Это… невероятно, — говорит Дилан. — Не обижайтесь, доктор Форрестер, но это лучше, чем я ожидал от работы в исследованиях.

Господи. Это будет длинный год.

Глава 2

Я чувствую себя самозванцем

(Дилан)

В последний раз, когда я видел Алекс… или, по крайней мере, её изображение по Skype, я взял свой компьютер и разбил его. Когда было достаточно темно, я вынес его из палатки и выпустил в него тридцать пуль. Излишне говорить, что это привлекло нежелательное внимание.

Сержант Колтон убедил командира части не подвергать меня суду. Однако меня отправили в казарму на тридцать дней. Мы были посреди глуши в Афганистане, у нас были дополнительные обязанности, которые не подвергались спору. Чаще всего мы наполняли мешки песком.

В любом случае, это не имеет особого значения, потому что на следующий день я был на пассажирском сиденье нашего Хаммера, пока мы ехали к бомбе, и мне после этого не нужен был компьютер. Я был ранен довольно сильно, а мой лучший друг убит.

Дело в том, что Алекс всегда вызывала во мне… гм, сильные эмоции, с первых дней, как я положил на неё глаз.

Мы встретились почти три года назад, в мой последний день в средних классах, и ее в младших. Откровенно говоря, она изменила мою жизнь так, что я не мог этого не оценить.

Но для того, чтобы это понять, нужно узнать, как мы туда попали. Как и в каждой истории, необходимо вернуться в самое начало. Я находился в Колумбийском, потому подорвался на бомбе, а подорвался на бомбе, потому что был добровольным пехотинцем, когда меня призвали в армию. А это случилось, когда она впервые со мной порвала. Запомните это. Для того чтобы объяснить всё, нужно вернуться к средней школе.

Я был паршивым студентом, но не дураком. Когда мама выгнала меня из дома, я должен был работать за минимальную зарплату, и дело дошло до того, что я мог оплачивать свое собственное жилье. Кроме того, я тусовался с… можно просто сказать, они не были выдающимися людьми человечества.

Так что я бросил пить. Бросил наркотики. Я до сих пор курю сигареты, но они мне не так необходимы. И я вернулся в среднюю школу. Проблема была в том, что я отставал, причем сильно. Когда я снова зарегистрировался в школе, я пошёл к директору и объяснил свою ситуацию.

Первый вопрос, который он мне задал:

— Где твои родители?

Я вздохнул.

— Я типа бездомный на данный момент, — ответил я. — Но это не постоянно. Послушайте… я не хочу вовлекать их в своё возвращение в школу. Думаю, мне нужно доказать маме, что я могу сделать это сам. Возможно, мне нужно доказать это и себе.

И он понял это. Поддерживал меня всё время и, к моему большому удивлению (и моей матери), я догнал остальных.

В конце года он позвал меня в свой офис.

— Слушай, — сказал он. — Я хочу рассказать тебе о программе, которая у нас есть. Каждый год город отправляет полдюжины учеников как часть национальной программы, чтобы они посетили несколько стран. Некоторый вид программы обмена. Ты выбран.

Я был в шоке. Я?

— Разве это не для умных учеников, которые не попадают в неприятности? — спросил я.

— Ты один из умнейших учеников, Дилан.

Я отметил, что он не раскрыл до конца намерения.

— Послушай, Дилан, все, что я хочу сказать это… что это чертова возможность получить образование. Я думаю, тебе следует ею воспользоваться.

— Хорошо, — сказал я, не достаточно убежденный. — Что мне делать?

— Напиши эссе. Вот форменный бланк. В эссе ты должен написать, почему нужно выбрать именно тебя.

Я взял бланк домой и прочитал несколько раз. Если честно, я был в ужасе. Серьёзно. Я из семьи рабочих, с пьяницей отцом, и такой же матерью, и, по правде говоря, я был испорченным. Я не мог конкурировать с учениками, у которых средний балл 4,0. Но я написал эссе.

О взрослении с пьяницами и самостоятельной жизни.

Написал о своем возвращении в школу, и как догнал свой класс.

Написал о важности образования с точки зрения человека, который не хочет работать на глупых неквалифицированных работах с минимальной зарплатой, на которую можно обеспечить себя только едой.

И знаете что? Каким-то образом меня приняли в программу. Я знал, что был выбран из полдюжины детей Атланты, которые едут в Израиль на два месяца.

И так я встретил Алекс.

Я увидел её впервые перед тем, как мы уехали в Израиль. Думаю, нас было около сорока человек в большой комнате в Хантер-колледже на Стейнет-Айленд. Она выделялась среди всех и с первого взгляда отпечаталась в моей голове. Длинные волосы каштанового цвета в прямом проборе, скользящие по спине. Зеленые глаза, поймавшие меня с другого конца комнаты. Слегка смуглая кожа, полные губы. Я не преувеличиваю, когда говорю, что она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел. Она была из моей команды, но я даже не потрудился подойти к ней. Все из моей команды были старательными учениками, трудолюбивыми, которые надрывали задницу, чтобы принять участие в этой программе. Честно говоря, я чувствовал себя самозванцем.

Но это не мешало мне действовать. Когда мы сели в самолет в Тель-Авив на следующее утро, по счастливой случайности, изменившей мою жизнь, я сидел рядом с красивой зеленоглазой девушкой, которую видел накануне вечером.

— Привет, — сказал я. — Я Дилан.

— Алекс, — ответила она.

Алекс. Я мысленно повторил имя. Мне оно понравилось.

— Откуда ты, Алекс?

— Сан-Франциско, — сказала она.

— Серьезно? Ничего себе. Я из Атланты, штат Джорджия. Никогда не был на западе.

Она улыбнулась, и я сделал все, что было в моих силах, чтобы остаться незаинтересованным. Что было трудно, потому что её глаза были просто упоительными. Как напиться, только хорошо, без похмелья.

— Это моя первая поездка на восток на самом деле, — сказала она.

— Расскажи мне о себе, Алекс.

Она откинулась назад.

— Что тебя конкретно интересует?

— Позволь начать сначала. Я Дилан, и у меня ужасные навыки общения. Я хотел познакомиться с тобой, задавая дурацкие вопросы. Ну как?

Она засмеялась, и я почти умер.

— Скажу так, — сказала она. — Я задам вопрос. Затем задашь один ты. Затем снова я один. Понял? Они должны быть конкретными. И ты не можешь лгать.

Я старался выглядеть оскорбленным:

— Разве я похож на человека, способного солгать?

— Глупый, твои вопросы должны быть обо мне.

На этот раз я рассмеялся.

— Хорошо. Гм… ты из Сан-Франциско… ты когда-нибудь каталась на этих уличных машинах?

— Никогда, — сказала она. — Они для туристов.

— А, — сказал я. — Понимаю. Твоя очередь.

— Хорошо… хм-м-м… какой твой любимый предмет в школе?

Мне потребовалась секунда на обдумывание.

— Ну… наверно, драматургия, но я не затрагиваю другие факультативные занятия, — я должен был ответить «Английский». — Я люблю писать.

— Правда? А что ты пишешь?

— Это два вопроса. Моя очередь.

— Ох, — она усмехнулась. — Справедливо. Твоя очередь.

Я пытался придумать хороший вопрос, но это было тяжело. С одной стороны, она продолжала смотреть на меня. О, эти глаза! Плюс ко всему, я продолжал чувствовать запах клубники. Почему, чёрт возьми, она пахнет клубникой? Это её волосы? Как бы там ни было, это было мучительно. Эта девушка пугала меня до чертиков.

— Какое твое любимое воспоминание?

Она откинулась назад и задумалась, затем красивая огромная улыбка появилась на ее лице.

— Легко, — сказала она. — Когда мне было десять лет, мы жили в Москве. И мой отец взял меня на мой первый официальный прием. Это было… гламурно. Все мужчины и женщины были в бальных платьях и смокингах, а мама купила мне новое собственное платье. Когда начались танцы, мой отец взял меня и танцевал со мной.

— Москва? Святое дерьмо! Что ты там делала?

— Мой отец был на дипломатической службе. И нечестно, это уже два вопроса.

Ее отец был на дипломатической службе, сказала она небрежно. Святое дерьмо. Не моя лига.

— Прости. Ладно, с тебя два вопроса.

— Хорошо… Что пугает тебя больше всего на свете?

Я почти сказал «ты».

Я сделал глубокий вдох, а потом честно сказал:

— Закончить как мой отец. Он был пьяницей.

Ее лицо выражало печаль? Или жалость? Мне не нужна жалость. Она сменила тему.

— Самое лучшее, что ты когда-либо делал? — спросила она.

— Самое лучшее? Хм… — мне нужно было время подумать. Я медленно размышлял над этим, а потом сказал: — Некоторое время я был бездомным. Бросил школу. Иногда я не знал, где буду спать. Однажды я ехал на Марте… это наше метро… вперёд и назад, пытаясь поспать в поездке, прежде чем они закрываются на ночь. Метро закрыли в два часа ночи, я застрял в центре и столкнулся с одной семьей. Они были такими же бездомными, как и я. Родители, двое детей. Отец потерял работу. А я работал, и у меня было немного денег. Я ходил к ним в Вэффи Хауз на ужин и отдавал свои деньги. Не так много, может, долларов двадцать. Они были так благодарны.

Я зажмурился. Те дети были подавлены. Подавлены потребностями, любовью их родителей, просто подавлены.

Алекс смотрит на меня так, будто я с Марса.

— Ты был бездомным? — спрашивает она очень тихо.

— Нет, это два вопроса. Моя очередь.

Я думаю, затем выпаливаю:

— Почему от тебя пахнет клубникой?

Она краснеет. О. Мой. Бог. Зачем я спросил?

Затем она говорит с застенчивой улыбкой на лице:

— Это мой шампунь. Я люблю клубнику. У меня блеск для губ тоже клубничный.

Теперь моя очередь волноваться. Мысли о ней и ее блеске для губ. Ее губы идеально изогнуты, нижняя губа слегка полнее. И, честно говоря, каждый раз, когда я смотрел на ее тело, мне хотелось к ней прикоснуться. Где-нибудь. Везде.

— Теперь я, — сказала она, обращаясь ко мне. У нее был озорной взгляд на лице. — У тебя есть девушка?

Колокольчики в виде сигнализации в моей голове.

— Гм… не совсем. Я видел девушку, но не думаю, что это серьезно.

Она улыбнулась.

Я улыбнулся.

— Что насчет тебя? — спросил я. — Есть парень?

— Как бы я встречаюсь с парнем, Майком. Я не знаю, серьезно ли это или нет.

Я сглотнул. У неё дома был Майк. У меня была Хейли. И эта поездка в любом случае продлится два месяца. Мой мозг говорит: «Держись подальше, Дилан!» Но давайте на чистоту. Я никогда не был умён.

Слёзы: Не. Позволяй. Этому. Случиться

(Алекс)

Хорошо, слушайте, я не эмоциональная. Не королева драмы. Но Дилан большую часть времени был частью моей жизни. И сидеть с ним рядом в офисе доктора Форрестера было подобно пыткам.

Когда разобрались с назначением, мы встали, и стало неловко. Форрестер пожал нам руки. Я развернулась и ушла, не сказав ни слова, в то время как Дилан всё ещё пытался выяснить, как выбраться из своего кресла и взять себя в руки.

Я пошла прямо в службу финансовой поддержки.

Офис, конечно, был переполнен. Было начало года и люди хотели разобраться со своими финансами. Если у тебя есть проблема такого рода, ты должен прийти сюда и найти выход. Поэтому, когда я сказала, что хочу увидеть Сандру Барнхард, меня попросили занять очередь. И я ждала. И ждала. И ждала.

Наконец, она впустила меня в свой кабинет. Первое впечатление: она была измотана. Волосы свисали, бумаги были сложены на столе высокими стопками. Когда я вошла внутрь, она запивала таблетку тайленола[6].

Плохой знак.

— Привет, что я могу для тебя сделать?

— Привет, я Алекс Томпсон. Мы говорили по телефону день назад. Меня назначили на исследования?

— Алекс, Алекс… Да, я помню.

Я ёрзаю на сидении.

— Эм… мне интересно, можно ли назначить меня ещё куда-нибудь? Куда угодно.

Она хмурится.

— Это может быть проблематично. Как правило, такое распределяется уже в начале лета. Если честно, Вам повезло, что вы получили хоть что-то. Контракт с мистером Форрестером не был подтвержден до прошлой недели, и поэтому у нас в последнюю минуту оказалось свободное место. В чём проблема?

О Боже. У меня действительно не было доводов. По крайней мере, не те, которые я могла объяснить. Меня назначили вместе с бывшим парнем. Да, это определенно нехорошо. Я пытаюсь придумать что-то и говорю:

— Я не уверена, что это подходящий вариант.

Она вздыхает.

— Я могу точно тебе сказать, что нет никаких других вариантов. Ты пятая ученица, которая просит её переназначить в другое место. Можно было бы поменяться с кем-то, повесить объявление на доску снаружи. Но я не могу тебе ничего обещать. Хотя ты можешь проверить это через две недели. Часто ученики отказываются в первые две недели. Что-то можно придумать.

Я киваю. Разочарованно. Это будет трудный год. Я не хотела застрять в паре с Диланом на целый год, на целый год! Это превратит замечательный колледж в мучение.

— Прости, что не смогла помочь, — говорит она.

Хорошо, я поняла намёк. Я была свободна. Благодарю её и выхожу из офиса. Я смогу выдержать несколько недель, а потом вернусь в офис и устроюсь мыть посуду или что-то такое же интересное.

Вернувшись на улицу, я направляюсь к общежитию.

Не собираюсь плакать. Я отказываюсь от этого.

Не. Позволяй. Этому. Случиться.

Я была так очарована и заинтригована Диланом. Я никогда не встречала никого, похожего на него. Моя жизнь была сосредоточена вокруг ученых. Я работала и работала чертовски усердно. Но также у меня была поддержка родителей и педагога по фортепиано, моих сестёр.

Мы жили в одном квартале от парка «Золотые Ворота»[7] в замечательном старом доме с тех пор, как отец вернулся с дипломатической службы.

Дилан был другим. Господи, он был бездомным. Он не говорил о трудных моментах своей жизни. По крайней мере, когда мы впервые встретились. Мы были из разных миров. Но он был сильным. Он должен был быть таким, чтобы справиться с алкоголем и наркотиками, вернуться в школу по своему желанию и попасть в класс.

Я быстро влюбилась.

Мы провели двенадцать часов до нашего рейса в Тель-Авив разговаривая, в то время как большинство остальных учеников спало. Я помню глупую игру в вопросы, в которую мы играли до тех пор, пока не добрались до некоторых неудобных (например, у тебя есть девушка?). Мы сменили тему и начали обсуждать любимые книги. «Гарри Поттер». «Голодные игры». Мы оба ненавидели «Сумерки», но любили Китнисс Эвердин.

— Я люблю сильных героинь, — сказал он мне с усмешкой. Бог мой. Как кто-то столь милый, может быть таким идеальным?

Но он также был противоречив. Он страстно любил Хемингуэя, и мог забыться в разговоре о своей любимой книге «И восходит солнце»[8]. Он был озадачен моим влечением к Милану Кандера[9].

Обмен учениками произошел в Тель-Авиве в первые две ночи в общежитии. Мы посетили кучу информационных сессий, а затем отправились на большой официальный обед. Дилан выглядел смущенным на ужине. Я не думаю, что он часто бывал на таких мероприятиях. Потом нас отпустили в Старый город, Яффо[10], который мы видели во время обхода в этот же день.

Мы сидели на пирсе, глядя на Средиземное море. Он курил, мы разговаривали. Я рассказала ему о моих сестрах (обо всех пяти), а он говорил о своих друзьях.

— Мы отчасти держимся друг за друга, — сказал он. — Группа драматичных вундеркиндов. Все дети, которые были изгоями в старшей школе. Но, ты знаешь, как это происходит? Неправильный человек спит с другим неправильным человеком и происходит драма.

Я засмеялась. Я ни с кем не спала, но знала всё о школьных драмах.

Я продолжала украдкой поглядывать на него, и я знала, что он делал то же самое. Его голубые глаза были невероятными, и у него были восхитительно длинные волосы, растущие свободными завитками. В какой-то момент я обнаружила, что борюсь с желанием запустить в них пальцы, что было бы не очень здорово и безопасно. Я сохраняла между нами сантиметр пространства, и если бы мы соприкоснулись, я бы набросилась на него. О Боже, это было невероятно.

Интересно, почему было так больно, когда мы расстались? Может потому, что мы влюбились так сильно и так быстро? Я абсолютно потерялась в нём.

Одно я знала наверняка. Я не позволю, чтобы это снова случилось.

Когда я возвращаюсь в комнату, там Келли. Она лежит на кровати, уткнувшись в потолок.

Я не уверена, что я когда-либо видела Келли неподвижной, кроме, возможно, сна.

— Келли, ты в порядке? — спрашиваю я.

Она плачет.

— Что случилось? — я кидаю сумку и бросаюсь к ней.

— Джош, — сказала она и разразилась новым приступом плача.

— О, дорогая, — говорю я, опускаясь на кровать рядом с ней.

— Ему нужно пространство. Он хочет «волочиться за женщинами», что бы это, черт возьми, не значило.

— Сукин сын, — говорю я. — Что за мудак.

Она снова разразилась слезами. Было ли со мной также прошлой осенью? Не удивительно, что она стала такой нетерпеливой. Я обняла её, не говоря ни слова.

Через несколько минут она прекращает плакать, и говорит:

— Так, гм, как прошел твой день? — она хихикает, но это не хорошее хихиканье. Больше похоже на то, что она собирается закатить истерику.

— Хорошо, — осторожно говорю я. — Дилан Пэриш вернулся из армии и приехал в Колумбию. И мы будем вместе работать на исследованиях.

Она садится.

— О, Боже мой, что? Ты, наверное, издеваешься? — возможно, соседи в трех кварталах от нас услышали её визг.

Я несчастно качаю головой.

— Это было ужасно неловко. И враждебно.

— Что он сказал?

Я зажмуриваюсь, стараясь контролировать слезы.

— Он сказал, что надеялся, мы не столкнемся.

Она хватает меня за руку.

— О, мой Бог. Я не думала, что можно ненавидеть его ещё больше, но я ненавижу. Пойдём. Прямо сейчас. И напьёмся.

Я киваю, потому что прямо сейчас это кажется самой хорошей идеей.

Основные правила

(Дилан)

— Я думаю, нам нужно установить некоторые основные правила, — говорит она.

Это третий день занятий и первый день работы с доктором Форрестером. У него была огромная куча информации, книг, файлов, документов. Неорганизованный беспорядок. Нашим первым заданием было всё это упорядочить. Мы разделили между собой работу очень легко: я создавал базу данных, она сортировала материал и отдавала мне.

К сожалению, работать вместе трудно из-за того, что большую часть времени мы провели либо, глядя друг на друга, либо игнорируя.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.

— Послушай, нравится нам это или нет, но мы будем работать вместе.

Я киваю. Я пытался добиться перевода на другое назначение, но не было свободных вариантов.

— Пойдём, выпьем кофе. Поговорим. Выясним, как мы сделаем это, не перегрызая друг другу глотки.

Я чувствую комок в горле. Одно дело сидеть вместе с ней в офисе Форрестера, другое — пойти куда-то в другое место и разговаривать о чем-то кроме работы. Но она права. Если мы будем делать это каждый день, мы должны установить основные правила, или мы будем несчастными.

— Хорошо, — говорю я. — Когда?

— У меня классы до конца дня, как насчёт прямо сейчас?

Я киваю. — Хорошо

Я медленно встаю. Чувствую боль. За день до этого у меня был сеанс терапии в Бруклинской больнице. Ужасно забавно. Моим терапевтом был сорокапятилетний бывший морской пехотинец, и он был приверженцем мысли, что боль хороша. Проблема в том, что трудно навязать свою точку зрения тому, у кого нет ноги. Серьёзно, сколько сочувствия он собирался выложить?

В любом случае, мне никогда не нравились морские пехотинцы.

Я следую за ней в кафе за углом от офиса Форрестера. Это хорошее местечко на открытом воздухе. Я немного смущаюсь, пока мы идем. Она взяла темп жителя Нью-Йорка, я перешёл на темп черепахи, благодаря трости.

Она замедляется, подстраиваясь под мой шаг. Половину пути спустя, она, наконец, что-то говорит мне.

— Так что случилось с твоей ногой?

Я пожимаю плечами, и даю короткий ответ:

— Хаджи думали, что мне лучше без нее. Придорожные бомбы.

Она вздыхает. — Прости.

— Всё не так уж и плохо. Мне нужно ходить в больницу и жить. Это делает меня счастливым, — чего я не договорил: …в отличие от Рейнольдса и Томпсона, ни один из них не выжил.

В кафе она произносит:

— Займи место. Я принесу нам кофе. Ты пьешь то же самое?

Я киваю и благодарю её, усаживаясь в кресло.

Пока я жду Алекс, я достаю телефон и просматриваю почту. Чёрт. Большинство — мусор. Письмо от мамы. Я отвечу позже. Она, конечно, беспокоится обо мне. Некоторые вещи никогда не меняются. Долгое время я был на неё сердит за то, что я ушёл из школы. Но сейчас я благодарен за это. Это дало мне возможность перенести тяжелые времена. Дало возможность держать голову высоко и узнать мои приоритеты, которые были непостоянными, пока я был молод.

Когда Алекс возвращается к столу с двумя огромными кружками кофе, я убираю телефон.

— Спасибо, — говорю я. Делаю глоток. Он действительно хорош.

Она улыбнулась, встретившись со мной взглядом, и быстро отвернулась. Короткий контакт, который не наполнен ненавистью, но я смотрю вниз.

— Хорошо, — говорю я. — Основные правила.

— Да, — говорит она.

Мы молчим. Она ожидает от меня первого шага?

Я качаю головой, затем говорю.

— Хорошо, начинай. Это была твоя идея.

— Справедливо, — она смотрит на меня, затем говорит. — Хорошо. Первое правило. Мы никогда не говорим об Израиле.

Я закрываю глаза и киваю. Разговор об этом сильно ранит.

— Согласен, — бормочу я.

Она облегченно вздыхает, и это каким-то образом снова разбивает мне сердце.

Я говорю:

— Мы никогда не будем говорить о том, что случилось. Ни когда я приехал к тебе в Сан-Франциско. Ни год назад. Ни через год.

— Особенно о том, что случилось через год, — её глаза блестят, когда она смотрит на стол.

Мы снова молчим. Это забавно.

— Не знаю, смогу ли я, — говорю я.

— Почему нет? — спрашивает она.

— Потому что, ну, иногда это тяжело, Алекс. Немного. Много. Господи.

Она отводит взгляд и, черт меня возьми, если ее глаза не были красивыми. Ее ресницы в милю длиной.

— Думаю, если мы хотим пережить этот год, нам нужно оставить всё в прошлом, — говорит она.

— Да.

— Будто мы незнакомы.

Я пожимаю плечами.

— Хорошо, — что может случиться.

— Мы начнем все сначала. Мы только что встретились. Ты какой-то парень, пришедший из армии, а я девушка из Сан-Франциско, собирающаяся в местный колледж. У нас нет ничего общего. Ни связей. Ни того, кем мы были. Мы не друзья.

Не друзья. Как, чёрт возьми, мы можем быть друзьями после того, как всё разрушили?

Я киваю, чувствуя себя несчастным. Дерьмо, у меня не так много друзей. Я потерял связь с людьми из Атланты, когда не мог справиться с тем, кем я стал. А те, кто был в Афганистане… за исключением Шермана и Робертса, я ни с кем близко не сходился. Робертс мёртв, Шерман еще в афганской глуши.

— Так или иначе, я не знаю, кем мы были. Ничего из этого никогда не имело смысла.

Она пожимает плечами и скрещивает руки на груди, и я чувствую себя дерьмово за то, что сказал.

— Прости, — говорю я.

— Почему? — спрашивает она, глядя в сторону, на улицу. Её нижняя губа дрожит, и я хочу ударить себя по голове острым предметом.

— Это правда, не так ли? В нас никогда не было смысла.

— О, Боже. Давай не будем об этом. Пожалуйста.

— Хорошо, — её лицо дёргается, очевидно, она сдерживает слёзы.

— Послушай, — говорю я. — Это отстойно. Но всё будет в порядке, да? В любом случае, это всего лишь несколько часов в неделю. То, кем мы были… Это был другой мир. Мы были в другой стране, подвергая себя всевозможным удивительным вещам. Мы не были собой, реальными нами. Это была фантазия. Красивая фантазия, но всё же фантазия, верно?

Она кивает, быстро вытирая глаза кулаком и размазывая тушь.

— Как бы то ни было, я сожалею.

— Мы уже нарушили правила, — говорит она.

— Нет. Мы больше не будем говорить о прошлом, начиная с этого момента. Мы говорим о настоящем. Ты совершенно права. Ещё правила?

— Я не знаю.

Я хмурюсь, затем говорю:

— Хорошо. Что ты думаешь о докторе Форрестере?

Она качает головой.

— Он большая подделка.

Я поднимаю брови.

— Правда?

— Да. Только посмотри на него. Твидовый пиджак. Он один роман писал пятнадцать лет, выиграл национальную книжную премию, и с тех пор ничего.

Я улыбаюсь.

— Это чертовски… гм…

Вот дерьмо, не сейчас. Я не могу думать. Иногда такое случается. Я забываю слова, фразы. Я закрываю глаза, концентрируясь. Представляю себе пишущую машинку, руководствуясь интуицией, и произношу:

— Колонка автора.

Она хихикает. Расстроена, но смена темы помогает. Приятно видеть румянец на её щеках.

— Ты ещё пишешь? — спрашивает она.

Я киваю. — Конечно.

— О чём?

Я пожимаю плечами.

— На данный момент о войне. Это всё поток сознания, думаю. Не упорядоченный поток, во всяком случае. Просто пытаюсь излить свои мысли. Мой терапевт в Атланте говорит, что это поможет.

Она поворачивается и смотрит на меня, я думаю, действительно смотрит с тех пор, как мы столкнулись друг с другом три дня назад.

— Твой терапевт?

Я пожимаю плечами. — Вместе с ногой, у меня диагноз «Посттравматическое стрессовое расстройство». Технически. И черепно-мозговая травма. Но это просто ярлыки.

— Что ты имеешь в виду?

Я хмурюсь.

— Я просто… Я не совсем тот парень, которого ты знала, Алекс. Некоторые вещи здесь… Они не кажутся реальными. Как было до этого. Может быть, я стал адреналиновым наркоманом. Просто реальность недостаточно красочная.

Она вздыхает.

— Я чувствовала себя так долгое время после возвращения из Израиля.

— Ты снова нарушаешь свои правила.

— О, точно.

Она делает паузу и снова говорит:

— Но это так. Это было настолько быстро, интересно и красочно. Затем всё стало мирским и серым — просыпаться, идти в школу, делать домашнее задание и, казалось, это уже не имело значения.

— Да, — отвечаю я. — Во всяком случае, работа с доктором Форрестером будет интересной. Я был уверен, что моя работа в исследованиях будет заключаться в том, чтобы прибирать посуду и мыть её же.

— Да, это намного лучше, — отвечает она. — И подумай только, ты увидишь настоящего писателя в действии, — когда она говорит «писатель», то поднимает руки и изображает в воздухе кавычки.

— Хорошо, ты права. Давай посмотрим, выпустит ли он в этом году что-нибудь. По крайней мере, мы можем быть уверены насчёт исследований.

Она усмехается. — Мы должны сделать на это ставку.

Я поднял брови.

— Чувствую легкую конкуренцию.

— Я говорю, что он ничего не выпустит. Двадцать долларов.

— Справедливо. Какой предел? Пятьдесят страниц? Сотня? Две?

— Он должен хотя бы закончить первый проект.

— Идёт, — я тянусь для рукопожатия. Она берёт меня за руку и это ощущается очень естественно, слишком естественно. Встряхнув её руку, я быстро отдергиваю свою, словно обжегся. Касаться её слишком для меня.

Мы оба снова молчим. Неловко. Как. Ад.

— Мне нужно идти, — говорю я, как раз в тот момент, когда она говорит: — Ну, у меня есть дела.

Мы оба смотрим друг на друга и начинаем смеяться.

— Хорошо, — говорю я. — Неловко. Неужели мы в состоянии сделать это?

Она пожимает плечами и улыбается фальшивой улыбкой.

— Конечно, Дилан, это не может быть так трудно.

Я собираю сумки и достаю три доллара из бумажника.

— За кофе, — говорю я.

— Оставь. В следующий раз покупаешь ты.

Я медлю, прежде чем положить деньги обратно в бумажник. В следующий раз? Станет ли это хорошей идеей? Не думаю.

Глава 3

Клубника

(Алекс)

Когда он, наконец, в вертикальном положении, он придвигается ближе и говорит:

— Я думаю, нам нужно еще одно правило.

— Да?

Он вдыхает через нос и говорит:

— Да. Эм… тебе нужен другой шампунь.

Что. За. Черт?

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я, вдруг почувствовав дискомфорт.

— Ты все еще пахнешь клубникой, и это разбивает мне сердце, — говорит он, его голос похож на низкое рычание. С этими словами он поворачивается, перекидывая сумку через невероятно широкие плечи, и идет прочь.

Он был в двадцати футах, прежде чем я смогла подумать еще раз. Не обдумывая, без оглядки на последствия, я кричу так громко, как могу:

— Ты не можешь сделать этого! Это нарушение первого правила! Ты слышишь меня, Дилан?

На меня смотрели окружающие. Он махнул через плечо и продолжил идти.

Ублюдок.

Я собрала свою сумку и повернулась, чтобы идти в другом направлении, обратно в общежитие. О Боже, я была не в порядке. Из-за его невероятно синих глаз, из-за того, что пока он был в армии, его руки и грудь стали…мускулистее. От него пахло так же, как и всегда, и быть рядом с ним было невозможно. Иногда, когда он был близок ко мне, я не могла даже дышать. Как, черт возьми, я должна была придерживаться профессионализма, когда он пробуждал каждый нерв в моем теле?

Почему он сказал это?

Я до сих пор помню. Я вспомнила, как он говорил со мной в самолете миллион лет назад во время нашей игры в вопросы и ответы, он спросил меня тогда: «Почему от тебя пахнет клубникой?»

Черт.

Мы даже толком не знали друг друга. В Израиле я была совсем другим человеком. Я была свободной. Дома и здесь, в колледже, я была… ну, я была стервой. Я стремилась к успеху в учебе. Я училась как обезумевшая. У меня не было места для сумасшедших ощущений и эмоций, которые я испытывала во время нашей поездки.

Пока я шла, я вспоминала. Его запах. Его прикосновения.

Через три дня после прибытия в Израиль, мы не отправились к первой принимающей семье в Рамат Гане, пригороде Тель-Авива. Так или иначе, из-за глупой путаницы получилось, что я была единственной студенткой, которую назначили в мужскую семью. Эриэл был гигантским шаром из гормонов и тестостерона, гипермужественный придурок, который был абсолютно уверен, что он переспит со мной на десятый день моего отдыха в его доме. В конце дня я была истощена, парируя его ухаживания, и пошла к нашему консультанту. Слава Богу, она перевела меня в другую семью. В ту ночь наши семьи устроили вечеринку для всех нас.

Я помню, как смотрела на Дилана на вечеринке. Все пили. Некоторые, как я, пили по минимуму, но некоторые, как Рами, хозяева вечеринки, напивались.

Все, кроме Дилана. Ночь он провел, попивая колу и отдыхая в углу. В какой-то момент он достал гитару и сыграл несколько песен, с ним было несколько пьяных учеников, подпевающих ему. Я смотрела и улыбалась, думая про себя о том, какие у него были красивые глаза. Когда он играл на гитаре, то поджимал губы, или иногда закрывал глаза. Он продолжал смотреть на меня.

Позже, в ту самую ночь, он подошел и спросил:

— Мы можем минутку поговорить?

Я немного смутилась. О. Боже. Что это было? Он собирался пригласить меня? Я хотела этого. Мы дошли до комнаты Рами, расположенной в дальней части квартиры, и сели рядом друг с другом на кровати.

— Послушай, — сказал он. — Я знаю, что мы будем здесь несколько недель. И все. Может ничего не выгорит. Но…я очень увлекся тобой. Я хочу знать, если ты испытываешь то же самое.

Я дышала неглубокими вдохами. Я не могла поверить, что это происходит. Наконец, я кивнула.

— Да, я испытываю то же самое, — ответила я.

— Может… может, мы просто посмотрим, что из этого выйдет?

Я улыбнулась.

— Хорошо, — сказала я.

Два последних года были бы менее болезненными, если бы я сказала ему тогда, чтобы он катился к чертям. Но, возможно, я была маленькой любительницей книг, и у меня не было жизни, потому что я влюбилась в него. Словно я упала с обрыва. И до сих пор не восстановилась.

Когда позже мы встретились с Келли, она ахнула, когда я рассказала ей то, что он сказал.

— Он сказал что?

Я вздохнула.

— Он сказал, что хочет, чтобы я сменила шампунь. Потому что запах клубники разбивает его сердце.

Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и говорит:

— Это так романтично.

— О, Боже, Келли, это вообще не помогает!

Она кивает.

— Знаю.

— Я думала, что ты ненавидишь его.

— Только потому, что он сделал тебе больно. Но очевидно, что у тебя к нему чувства. Возможно, тебе просто нужно наброситься на него и избавиться от мыслей о нем.

— Достаточно! Единственное, что я собираюсь с ним сделать — это пережить год работы на Форрестера. Он сделал мне больно, Келли. Больше, чем я могла себе представить.

— Я знаю, — говорит она тихо. — Но может для этого была причина. Я имею в виду. Я просто говорю, что это возможно.

— Нет. Это абсолютно невозможно. Я и Дилан? Ни за что.

Она вздыхает и откидывается на спинку кровати.

— В любом случае, что с Джошем? — спрашиваю я, пытаясь сменить тему.

Она пожала плечами.

— Он до сих пор такой козел.

— Шокирующе, — отвечаю я.

— Я была слишком прилипчивой? Я не понимаю этого.

— Нет, — говорю я. — Было время в прошлом году, когда вас двоих нельзя было разлучить даже при помощи «Челюстей жизни»[11]. Должно быть другое объяснение.

— О, Боже. Ты же не думаешь, что он обманывал меня, пока мы встречались?

Я качаю головой.

— Я уверена, что это не так. Может, ему просто… Я не знаю. Страшно?

Келли хмурится.

— Чего ему бояться?

Я засмеялась грустным смехом.

— Может, он боится, что его сердце разобьют? Такое случается.

Она смотрит мне в глаза.

— Возможно.

Наша задача — вызвать огонь на себя

(Дилан)

Хорошо, я не должен был говорить то, что сказал о клубничном запахе.

Два дня спустя она явилась в офис Форрестера, пропахшая клубникой. Она наградила меня дерзким взглядом, села и начала работать.

Я не знаю, что должен был делать, быть в ярости или биться в истерике, но я сделал нечто лучшее. Я смеялся. Долго и упорно, пока слезы не потекли по моему лицу.

— С тобой все в порядке? — спрашивает она.

Я снова засмеялся, и она наградила меня косым взглядом. В конце концов, я успокоился и чувствовал себя более оптимистично. Может быть, это сработает.

Иногда мы останавливались на конкретных пунктах: журнальные статьи, лицевые счета, статьи в газетах — что угодно, и обсуждали, как именно классифицировать источники. Время от времени, когда она была занята, углубившись в какие-то непонятные документы, я небрежно пролистывал бумаги и позволял себе взглянуть на нее.

Знаю, что глупо делать это. Я знаю. Но не могу остановиться. Потому что она невероятно прекрасна. Она одета в поношенные голубые джинсы, высокие бежевые сапоги, подчеркивающие стройность ее ног, серую футболку с прототипом группы (не знаю, что это за группа, но Google позже поможет это выяснить), и тонкий белый свитер. Футболка сидит таким образом, что подчеркивает ее грудь и талию, приковывает и удерживает мое внимание. Ее волосы распущены, мягко падают на плечи и спину. Я хотел бы пропустить ее волосы через пальцы. Я помню, как когда-то целовал ее в шею, ее волосы щекотали мое лицо, и я вдыхал запах ее кожи.

— Что ты делаешь?

Смущенный, я качаю головой. — Прости, — говорю я.

— Ты смотришь на меня.

Теперь я смотрю в ее глаза, а затем отвожу взгляд.

— Тогда расстреляй меня.

Я поворачиваюсь обратно к компьютеру, вводя последнюю часть информации, бесценный дневник банкира, который был свидетелем начала беспорядков.

Я слышал ее дыхание, пока вводил информацию. Экран монитора отражал ее образ. Она смотрела на меня. Черт возьми.

Возвращайся к делам.

— Ты знаешь, чего я не слышу? — спрашивает она.

— Чего?

— Я не слышу, чтобы он работал на машинке в своем офисе.

Я смеюсь. — Может он пишет только по ночам.

— Или в другом измерении?

— Всезнайка.

Она хихикает.

— Он может удивить нас обоих, — говорю я.

— Все возможно, — говорит она. — Но я думаю, он мошенник.

Я вздыхаю, затем говорю:

— Возможно. Но я думал об этом прошлой ночью. Представь, что ты взобралась на вершину карьерной лестницы в двадцать два года. Он был еще студентом колледжа, когда получил Национальную Книжную Премию. Двадцать два года и у тебя уже главный бестселлер и высшая награда в твоей области. И кто после этого не испугается? Как добиться чего-то похожего?

— Ха. Ты прав. Я не думала об этом в таком плане.

Я улыбаюсь.

— Я люблю слышать от тебя эти слова.

— Какие слова?

— «Ты прав».

Она усмехается, затем кидает в меня карандаш.

— Некоторые вещи никогда не меняются, — говорит она.

— Ну, трудно усовершенствовать совершенство.

Она качает головой.

— Пять часов. Давай возвращаться к делу.

— Хорошо, — говорю я. Затем мой глупый, глупый, глупый рот опередил мой мозг. — Хочешь выпить чашечку кофе?

Она странно смотрит на меня, глаза прищуренные, голова наклонена набок, и говорит: — Хорошо.

Я осторожно встаю, опираясь на стол, и хватаю свою трость. Делаю несколько шагов в сторону кабинета Форрестера. Я ничего не слышу. Господи, надеюсь, он жив. Тихо приоткрываю дверь и заглядываю внутрь.

Форрестер распластался на столе, пуская слюни на свои документы.

Полагаю нам не надо отпрашиваться. Я закрываю дверь и поворачиваюсь к ней спиной.

— Он пишет? — спрашивает она.

— Да, — говорю я.

Она выглядит удивленной. — Правда?

— Нет. Он в отключке.

— О. Мой. Бог.

Я пожимаю плечами.

Мы направились к кофейне или в товарищеской тишине, или, наоборот, в гнетущей и неудобной. Я бы предпочел думать, что первый вариант более правильный, но пессимист во мне говорит, что второй вариант определенно вернее. Через две трети пути она говорит: — Тебе, похоже, лучше, — она кивает на мою трость.

— Да, — говорю я. — Новый физиотерапевт.

— Да?

— Думаю, он доминирует. Дает объявления на последних страницах «Village Voice».

Она откидывает голову назад и громко смеется.

— Ты сумасшедший, — говорит она.

— Нет, — говорю я, качая головой. — Я серьезно. Думаю, видел кожаные ремешки, торчащие из его стола. Я дам тебе свой номер на случай, если пропаду после очередного визита к нему.

— Как часто ты ходишь к нему?

— Дважды в неделю. И я должен ходить как минимум милю каждое утро. Думаю, скоро он заставит меня начать бегать.

— Что на самом деле случилось? — спрашивает она.

К тому времени как мы добираемся до кафе, я говорю:

— Позволь мне взять напитки, и тогда я тебе все расскажу.

Через пять минут мы сидим за столиком, держим кофе, и я говорю:

— Это произошло еще в конце февраля. Мы были в патруле. В принципе, нам нужно было просто выйти и принять на себя огонь. Ездить мимо, пока кто-то в нас стреляет, быстро реагировать и отстреливать плохих парней. По крайней мере, в теории.

Она кивает, поощряя меня продолжать.

— В любом случае, мы были в небольшой деревне, в трех милях от порта отгрузки.

— Порта отгрузки? — спрашивает она.

— Извини. Передовой операционной базы. Помнишь Порт Апачи? Это где ты берешь небольшую часть армии, высаживаешь ее на вражеской территории и даешь им вычистить все вокруг.

Она откидывается назад, шокированная скорее моим тоном, чем моими словами.

— В любом случае, деревня была в трех милях от него, и все это время мы шли. Это должна была быть наша территория, но, как и все, это было относительно. Атака означала, что на нас не нападали каждый день, а может только раз в неделю. Мы давали детям конфеты и были уверены, что они не убьют за это и не будут тайно подкладывать гранаты.

На ее лице появилось печальное выражение. Почти жалость.

Я не нуждаюсь в ее чертовой жалости. Я наклоняюсь вперед и говорю: — Послушай, чтобы ты не делала, никогда меня не жалей. Я не хочу видеть это выражение на твоем лице, понятно? Это делает меня чертовым победителем лотереи, понятно?

Ее глаза расширяются, и она кивает.

— Тем не менее… на нас совершили налет в тот день. Один из продавцов… ну, это не важно. Этот парень, по сути, бегал со своей тележкой по дороге, продавая нам разные вещи или водителям, проезжавшим мимо. Возможно, зарабатывал пятьдесят центов в день. Думаю, он понял, что мог бы зарабатывать больше, работая на талибов, потому что он задержал нас в тот день, рассказывая нам какую-то ерунду про повстанцев, покидающих местность. А он знал, куда они собирались передвигаться и тому подобное. В конце концов, мы прикончили его, но это дало плохим парням достаточно времени, чтобы устроить засаду на пути к порту.

— Так…что случилось?

— Я немного помню. Мы проехали полпути, когда мой хамви[12] наехал на бомбу. Мой друг Робертс был за рулем, и взрыв пришелся на его сторону. Все произошло быстро и неожиданно. Я ничего не видел, ничего не слышал, а потом все исчезло. Я проснулся в Германии через три дня, очень повезло, что я остался жив. Осколок задел большую часть моего бедра и икроножные мышцы. У меня постоянно звенело в ушах. И… ну, я провел долгое время в больнице, сначала в Германии, а затем, после того как меня там стабилизировали, меня перевели в больницу Уолтера Рида в Вашингтоне.

— А твои друзья?

Я морщусь.

— У меня было только два друга в армии. Шерман сидел на заднем сиденье вездехода, отделался без единой царапины. Он все еще там. И… ну, Робертс, он не выбрался…

Она опускает глаза на стол и говорит:

— Мне жаль.

Я пожимаю плечами.

— Это случилось, Алекс. Люди умирают. Робертс не хотел бы, чтобы я провел всю мою жизнь, горюя над случившимся, как бы я не хотел того же, если бы мы поменялись местами. Прямо сейчас он где-то там, побуждает меня напиваться и заниматься сексом.

Она усмехается. — И ты следуешь его советам?

— Пока нет, — говорю я. — Но всегда есть завтра.

Полагаю, это не самая умная вещь, которую я мог сказать. Ее взгляд скользит на улицу. Наконец, очень медленно она спрашивает:

— Почему ты не связался со мной? После того как тебя ранили?

Мне не нравится выражение ее лица. Горе? Тоска? Грусть?

Я не мог ответить на этот вопрос вслух.

Потому что ты разбила мое сердце, хочу сказать я.

Потому что я не мог говорить с тобой, не ненавидя.

Потому что я слишком сильно люблю тебя, чтобы направить на тебя свою горечь и гнев. Потому что я не достоин тебя.

Я качаю головой и говорю непринужденным тоном:

— Ответ на этот вопрос нарушит правила, Алекс.

Без перцового баллончика в баре

(Алекс)

— Я не знаю, Келли. Не уверена, кто я для него.

Келли закатила глаза, натягивая на себя блестящую блузку, затем сказала:

— Это первая пятница. Нам нужно повеселиться. Что на тебя нашло?

— На меня нашла учеба. Я должна сосредоточиться.

Келли прекращает свои дела и направляется ко мне. Она берет мое лицо в ладони и, глядя в глаза, говорит:

— Я называю это ерундой.

— Что?

— Ты слышала меня, Алекс. Ты была не в себе не из-за твоей потребности быть супер умной девушкой, тебе помогла бы просто ночь отдыха от этого. Это из-за Дилана.

Ох, катись в ад.

Я останавливаю себя. Прилив гнева был неожиданным. Может она права. Я имею в виду… Я разлюбила его. Я так думаю. Хорошо, это неправда. Но… не думаю, что мое поведение было другим.

— Приве-е-е-ет? — говорит она.

— Эм… я действительно была немного не в себе всю неделю?

— О, Боже, Алекс, оденься! Мы идем гулять, прямо сейчас! Просто подожди и увидишь… какой-нибудь замечательный классный парень появится и захватит твое внимание, а для солдатика будет слишком поздно. Он так и не узнает, что поразило его.

Она поворачивается и возвращается к зеркалу, затем начинает наносить тушь.

Я начинаю искать, что надеть. Я хотела что-то привлекательное, но…не слишком привлекательное. Я не забыла весну прошлого года. Джинсы с поясом из медальонов. Узкая блузка с длинными рукавами и жилетка. Возможно неподходящая одежда для бара, но Келли покажет достаточно кожи за нас обеих. Когда она говорила, что какой-нибудь парень захочет на меня напасть, меня это беспокоило. Честно говоря, эта мысль заставила мою кожу покрыться мурашками, и это взволновало меня. Я достала высокие до колен черные замшевые сапоги с двухдюймовым каблуком.

Через час мы уже в баре, в поисках места, куда сесть. Вышибала второй раз глянул на мои документы, когда мы вошли, но позволил мне и Келли пройти. Может он надеялся, что ее блузка лопнет по швам.

Хорошо. Я была стервой.

Толпа окружила бар слева от нас, став в три или четыре ряда. Все столы были заняты, конечно же, но мы медленно продвигались к бару. Келли была в форме и болтала с каждым проходящим парнем. Я почувствовала себя немного заброшенной, и, откровенно говоря, я ненавидела такое большое скопление народа. Я никогда не любила тусить в этом месте, главным образом из-за наплыва посетителей по выходным. Но каким-то образом, раз в неделю мы с Келли оказывались здесь.

Наконец-то, мы сумели сесть рядом друг с другом в конце бара, рядом со столами для пула. Несколько двадцатилетних или около того парней столпилось у бара слева от нас, что-то напевая и распивая шоты. Группа обустраивалась на крохотной сцене рядом со столами для пула, в то время как в заведении стало еще громче за последние тридцать минут, которые мы провели здесь.

Вот тогда я и увидела Рэнди Брюера и почувствовала, как мой желудок сделал кувырок. Я буквально почувствовала, как мое сердце ускорило ритм, а артерия на шее запульсировала. Я схватила Келли за запястье, сильно сжимая его.

— Что случилось? — кричит она мне в ухо. — Дилан?

Я качаю головой, не в силах говорить, даже сказать, что Дилан не пьет.

Рэнди видит меня и прислоняется к барной стойке, искоса поглядывая на меня. Медленно на его лице появляется усмешка, и он подмигивает мне.

— Этот ублюдок, — говорит Келли.

Я поворачиваюсь к нему спиной, лицом к ней, и выпаливаю:

— Пойдем в другое место.

Парень, с которым она говорила, наклоняется и спрашивает:

— Что такое, детка, я наскучил тебе?

Она мило улыбается, и я думаю, что он не подозревает, что сейчас произойдет.

— Да, — говорит она. — Пойди, найди, о чем интересном поговорить, и тогда возвращайся, хорошо?

— Сука, — говорит он, отрыгнув, и уходит прочь.

Келли встречается со мной взглядом, улыбается, и мы обе смеемся.

— Ты и впрямь знаешь, как отшивать их, Келс.

— О, мой Бог, — говорит она, все еще смеясь. — Я тебе наскучил, детка? Воу, — она хихикает.

— Эй, ты слышала о Джоэле[13]?

Ее тон был непринужденным, но она сказала:

— Господи, Алекс, ты знаешь, как испортить настроение.

— Упс, прости.

— Да, он звонил сегодня утром. Хотел повеселиться вечером. Что за черт? Я расстаюсь с тобой, потому что слишком влюблен и давай просто встречаться, пока я буду заниматься сексом с другими? Что не так с ним? Что не так со всеми парнями?

Я вздыхаю.

— Не знаю. Надеюсь, это не заразно.

Она вздыхает, затем говорит: — Только половым путем.

Я смеюсь, затем дергаюсь, почувствовав руку рядом с моим плечом, и слышу голос, полный похоти, у моего уха.

— Привет, Алекс. Я повсюду тебя искал, где ты была?

Рэнди. Я отпрянула, но он не отпустил меня.

— Отпусти меня, Рэнди. Отвали от меня.

— Что за черт? Я просто хотел поздороваться, — он выглядит обиженным, но не отпускает меня. Он водит пальцем по моей руке. — Ну же, Алекс, я совершил ошибку в прошлом году. Но все было не так плохо.

Я смотрю ему в глаза и говорю яростным тоном:

— Убери от меня свои руки.

— Детка, я просто хочу поговорить с тобой, хорошо?

— Я не хочу с тобой разговаривать!

Кое-кто начинает глазеть на нас, ощущая напряжение и гнев, исходящий от меня.

Какой-то парень говорит:

— Думаю, она хочет, чтобы ты отстал от нее.

— Алекс, послушай меня. Послушай… я чертовски облажался. Я не должен был так много пить и не должен был…

Я вижу движение слева от меня, когда Келли встает, лезет в сумочку и достает какой-то баллончик, поднимает его на уровень его глаз. Его слова превращаются в крик, и он вдруг пятится, прикрывая руками глаза.

— Ах ты, сука! — кричит он.

— Держись подальше от нее, мудак! — кричит ему в ответ Келли.

Через несколько секунд вышибала пробивается через толпу.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — кричит он.

Я застыла на месте.

— Я надрала его задницу перцовым баллончиком. Он почти изнасиловал мою подругу в прошлом году и сейчас не отпускает ее.

Кто-то в толпе еще что-то говорит вышибале и указывает на меня. Глаза вышибалы сосредотачиваются на мне. Он выше, около шести футов, может фунтов 250 мышечной массы. Он подходит ко мне и спрашивает:

— Это правда? Этот парень не отпускал тебя?

Я киваю.

— Хорошо. В следующий раз просто позови меня. Я Вэйд. Тебе не нужен будет перцовый баллончик в баре.

Я быстро киваю.

— Хорошо, — он поворачивается и хватает Рэнди за руку. — Пойдем, мудак. Ты достаточно сделал за ночь, — он поднимает и слегка тащит Рэнди сквозь толпу.

Я поворачиваюсь к Келли, мои глаза расширены.

— О. Мой. Бог. Ты не сделала этого.

Она усмехается.

Я схватила ее за плечи и обняла.

— Келли, ты самая лучшая подруга! Я люблю тебя!

Но мои глаза нашли вышибалу Вэйда, который тащил Рэнди. В тысячный раз я пожалела, что не сообщила о том, что случилось.

Я не знала, почему не сделала это.

Я практически не встречалась с Рэнди прошлой весной, после того как мы с Диланом поругались. Это была глупая ссора. Я была пьяна, а он мучительно переживал ту опасность, в которой находился. Я сказала то, о чем теперь жалею. То, что я боялась, что мы не сможем быть вместе, что расстояние и опасность разрушат нас. Ну, то есть мы долго не видели друг друга. Долгое время. И столько всего случилось.

Глаза Дилана похолодели без предупреждения. Я даже не могла описать то, что сделал со мной его взгляд без слез. Это был взгляд невероятной печали, и еще хуже, презрения и отвращения. Он прервал связь по Skype без единого слова. Без предупреждения, без слов, ничего.

Я пыталась ему перезвонить, но не было ответа.

На следующий день я попробовала еще раз. Его аккаунт в Skype был удален. Был еще аккаунт на Facebook. Он удалил меня из друзей… он удалил меня отовсюду. Он не отвечал на мои электронные письма или обычные письма, и до этой недели он словно… исчез с лица земли.

После месяца опустошения, Келли начала призывать меня ходить на свидания. Я старалась. Правда старалась. Я пошла на свидание с Рэнди. Однажды ночью мы с Рэнди слишком сильно напились. И каким-то образом я очутилась в его комнате, и мы стали целоваться. Я не была готова. Но следующее, что я знала, Рэнди толкнул меня на кровать и сорвал с меня рубашку. Я пыталась оттолкнуть его, но едва ли могла пошевелиться.

Я закричала, и было просто удачей, что вернулись соседи в нужный момент. Они оттащили его от меня, а я плакала и спотыкалась.

Этого бы никогда не случилось, если бы Дилан не порвал со мной так внезапно.

Этого никогда не случилось, если бы я не пила так много.

— Ты в порядке? — спрашивает Келли.

Я смотрю на нее и киваю.

— Я просто думала о Дилане и… и обо всем.

— Вот дерьмо, — говорит Келли. — Ты все еще по уши влюблена в него, не так ли?

— Нет, — говорю я, в то же время кивая.

Келли усмехается.

— Попробуем еще раз.

— Черт, Келли. Я все еще люблю его.

— Ты знаешь, что он полный мудак, раз бросил тебя подобным образом.

— Я знаю.

— Он не дал тебе шанса объясниться. Это было глупо. Он позволил своей глупой мужской гордости убить лучшее, что у него когда-либо было.

Я киваю. Это не помогает. Совсем. Ничуточки.

— Ты собираешься попытаться вернуть его?

— Нет, — говорю я.

— Я не верю тебе. Ты лжешь мне, Алекс.

— Нет. Ни в коем случае. Он все испортил, Келли. Он разбил мне сердце. Я не хочу возвращаться к этому. Ни в коем случае.

— Конечно, Алекс. Как знаешь.

Она возвращается к своему напитку, а я смотрю в зеркало, висящее над баром. Лгала ли я ей? Лгала ли я себе?

Я не знаю ответа.

Глава 4

И не говори, морпех

(Дилан)

Утро понедельника. Восемь часов. Время моей пытки в Администрации Ветеранов.

Сперва, когда меня ранили, они эвакуировали меня в госпиталь Баграма, дыру за хрупкими стенами, заставленную контейнерами для кораблей и временными удобствами. Я мельком увидел его из-за дверей госпиталя, оставаясь каким-то чудом в сознании. Я помню, как видел госпиталь, пролетающий подо мной, и понял, что, возможно, попаду домой.

Я помню, что меня привезли в отделение скорой помощи, и ничего больше после этого до того момента, как я проснулся в Германии. Там доктора сказали мне, что существовал значительный риск того, что я потеряю ногу: повреждение мышц и глубоких тканей было чудовищным. Я провел почти тридцать дней в Германии, затем меня отправили в Вашингтон до тех пор, пока меня не уволили из армии в середине мая. Они спасли мне ногу, но в тот момент я все еще был в инвалидном кресле.

В Уолтер Рид я встретил представителя Колумбийского Университета, который посоветовал мне подать заявление. Я сомневался. Сильно сомневался. Я не думал, что смогу успешно учиться в колледже, а уж тем более в самом престижном колледже Колумбии.

Но моя мама заставила меня сделать это. Она заставила меня встать из инвалидного кресла, пройти курс физиотерапии, сделать все, что говорили врачи и еще больше. Она работала с парнем из Колумбии, который расчистил мне путь, включая тот факт, что я давным-давно пропустил последний срок сдачи. И вот я здесь.

Посмотрите, я смог. Я довольно-таки счастливый парень. Робертс кормит червей на кладбище в Бирмингеме в штате Алабама. Я встретился с его семьей в августе. Я наконец-то полностью встал из инвалидного кресла, и отправился туда выпить пива с его отцом, обнять его мать и поплакать. Иногда я хочу, чтобы выжил именно он. Все это было делом случая. Почему его убили, а меня оставили живым? Я не знаю.

Оборотная сторона счастливчика — иногда я не тот парень, каким был. Я хочу нарисовать картинку у вас в голове. Просто представьте мозг: большой серый блок, соединенный с твоим телом при помощи ствола головного мозга и позвоночника, плавающий и окруженный жидкостью и защищенный моим большим толстым черепом. Теперь возьмите кувалду и ударьте по нему, сильно.

Именно это и случилось. Если быть честным с самим собой, это было трудно принять. Возможно, я и не самый лучший студент в мире, но я довольно-таки умный. Был когда-то, по крайней мере. Сейчас…у меня проблемы. Иногда у меня проблемы с памятью. Например, я не помню, где я должен быть, или какой сегодня день, или как складывать и вычитать. Становится хуже, когда я устаю, я забываю слова. Я могу говорить о шторме, а затем внезапно забыть такие простые слова, как голубой, или небо, или мое собственное имя. Оно будет вертеться где-то здесь, на кончике моего языка, но я просто не смогу воспроизвести его.

Тем не менее, когда меня приняли в Колумбийский Университет, Союз Ветеранов Атланты договорился о продолжении курса моей терапии здесь, в Нью-Йорке. Три раза в неделю я отправлялся в Совет Ветеранов на 23-ей Ист Стрит, где меня ощупывали, кололи, растягивали и теребили.

— Доброе утро, — говорю я, когда меня вызывают, и медленно, без трости, иду в кабинет Джерри Вайнштейна.

Джерри — крупный парень. Монстр. Морской пехотинец лет сорока, который потерял ногу в 2004 году. У него полное отсутствие симпатии к ерунде, которую я несу. Ах да, еще он любит причинять мне боль.

— Что стряслось, Пэриш? Почему ты такой бодрый? Всего лишь утро понедельника.

Я смотрю на него, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Не могу представить другого места, где бы я хотел провести утро понедельника, кроме компании никому не нужного морпеха с фетишем к жестокости.

Он хохочет.

— Ты получишь дополнительную работу за это, новобранец.

— И не говори, морпех.

Усмехаясь, он спрашивает:

— Хорошо, как нога?

— Лучше. Эти несколько дней я ходил без трости, но брал ее с собой на всякий случай. Все еще двигаюсь медленно.

— А как голова? — спрашивает он, постукивая себя по голове.

Я пожимаю плечами.

— Терпимо, особенно с математикой. Раньше с математикой у меня было все хорошо.

— Хм, — бормочет он кивая. — Чувствительность к свету?

— Да, всегда.

— Голова болит?

— Могло бы быть лучше, я не уверен.

— Хорошо. Ты принес снимок компьютерной томографии?

Я думаю об этом. Затем качаю головой.

— Я не знаю. Это было в Атланте. Три недели назад? Месяц назад?

Он медленно кивает, затем говорит:

— Ладно, пора сделать другой. Я направлю тебя к врачу на обследование головы на следующей неделе. Давай посмотрим, что с ногой.

Он сделал осмотр моей правой ноги. Было больно. Мышцы моего бедра и икр были крайне слабы: можно увидеть, что моя правая нога худее, чем левая.

— Ты делаешь успехи, — говорит он. — Я думаю пора вернуться к пробежкам.

— Бегать? Я едва могу ходить.

— Да. Время потрудиться, Пэриш. Просто будь уверен, что с тобой будет друг в случае, если ты упадешь или что-то еще. Но я хочу, чтобы ты начал бегать. Вторник, четверг, суббота. Начни с коротких дистанций, но увеличивай расстояние. Ты слышишь меня?

Я мрачно киваю, затем говорю:

— У меня нет друзей.

— Что ж, найми кого-нибудь. Но постарайся и сделай это.

— Да, сэр

— Ты сказал это только потому, что любишь меня.

— Конечно, Джерри.

— Хорошо, задница. Время для тренировки.

Я мрачно киваю и встаю. Продолжаю думать. Кто мог бы поддерживать меня, пока я бегаю? Никто. Или был один человек, но… могу ли я попросить ее? Это безумие — думать об этом? Я не хочу, чтобы она жалела меня. Я не хочу, чтобы она делала это потому, что знала, что у меня нет друзей, и я одинок. Я не хочу, чтобы она делала это из-за нашего прошлого, разговор о котором нарушает правила. И, черт возьми, не важно, что я делал, но я не мог перестать думать о ней. Я не мог перестать представлять ее запах. Не мог перестать думать о том, как чудесно было бы держать ее в своих объятиях.

Хочешь опохмелиться?

(Алекс)

Дилан и я погружаемся в рутину. Мы оба работаем по одному графику с доктором Форрестером. В понедельник, среду и пятницу с трех до шести. Впервые две недели мы почти разобрали всю библиотеку Форрестера, так что можно сказать, что у нас прогресс. Один или два раза в неделю мы идем после работы пить кофе и разговариваем.

Дилан стал другим. Конечно, я заметила это в наше первое столкновение. Конечно, он изменился физически. Но так же он стал более молчалив. Когда мы узнавали друг друга в Израиле, на его лице была глупая улыбка, и он глупо улыбался. Но теперь все было не так. Иногда мне приходилось немного подталкивать его, чтобы он говорил. Это вводило в замешательство.

Этот день отличался от других. Я задержалась в классе и поэтому пришла в кабинет мистера Форрестера позже на несколько минут.

Когда я захожу внутрь, Дилан выглядит… не знаю. Он выглядит так, будто болен. У него бледное лицо, и он смотрит в окно, ничего не делая и быстро дыша.

— Привет, — говорю я. — Ты в порядке?

Он смотрит на меня удивленно. Он в черных очках, как я привыкла видеть его в офисе. Но сейчас похоже, будто у него похмелье. Но Дилан не пьет. По крайней мере, не привык пить.

— Да, — говорит он. — Я в порядке, просто тяжелое утро.

— Ты хочешь об этом поговорить?

— Нет, — говорит он.

Что ж, это не было двусмысленно.

Мы приступили к работе, разбирая последнее из коллекции Форрестера. В следующий раз мы будем перемещать в библиотеку мелкие книги и рукописи, искать дополнительные материалы. Я боялась перемен. Не потому что это было что-то ужасное, а потому что я на самом деле наслаждалась работой в офисе Форрестера.

Легок на помине. Дверь открывается и появляется Форрестер.

Он смотрит на Дилана, замечает его бледное лицо и солнцезащитные очки и усмехается.

— Вы двое, доброе утро. На Следующее утро всегда немного тяжело, не так ли, Дилан?

Дилан хмыкает, но не отвечает.

— Хочешь опохмелиться?

— Нет, спасибо, сэр.

Впервые я близка к тому, чтобы полюбить Форрестера.

Через час мы сидим в кафе. Он выглядит еще хуже, его лицо бледнее, чем прежде. Я говорю:

— Дилан, я беспокоюсь о тебе. Ты уверен, что все в порядке?

Он снимает свои солнцезащитные очки и простирает руками глаза, я вижу, как дрожат его руки.

— Эй, — говорю я. Я наклоняюсь вперед, когда он кладет руки на стол и беру его за руку. — Я знаю, что у нас есть своя… история, но если тебе нужно поговорить, я рядом.

Он выглядит таким же пораженным, какой была я, когда брала его за руку. Он смотрит на меня и выхватывает руку. Я отпускаю его, и знаете, мне тяжело делать это.

Он качает головой, быстро, затем бормочет:

— Черепно-мозговая травма. Я не уверен, что смогу окончить обучение. Я не…

Он пытается сказать что-то еще, но останавливается. Я видела, как такое происходило с ним последние пару недель. Он говорил что-нибудь, затем просто замолкал. Он закрывает глаза, от чего видно темные круги под его глазами и делает несколько вдохов. Затем говорит:

— Я не… умный. Не настолько, каким был раньше. Я многое не могу вспомнить.

Ох, Дилан. Я смаргиваю слезы.

— Может, я могу помочь? — говорю я очень тихо. Просто скажи да, пожалуйста. Хорошо, Келли была права. Я все еще люблю его, и взгляд на его состояние заставляет меня хотеть пойти куда-нибудь и выплакаться. Пожалуйста, думаю я, помоги этому мужчине исцелиться. И, Боже, защити мое сердце, потому что я не выдержу, если оно снова будет разбито.

Он качает головой.

— Я не знаю.

— Хорошо, — говорю я, погрустнев. — Подумай об этом.

— Есть кое-что, — говорит он хриплым шепотом.

— Что?

— Мой доктор сказал, что я должен снова начать бегать. И…что ж… ты видишь, как я хожу. Мне нужен наблюдатель. Тот, кто будет приглядывать за мной и вызовет скорую, если я упаду.

— Ты хочешь, чтобы я… бегала с тобой?

Он кивает. Его глаза скользят мимо меня, словно он ищет путь к отступлению, затем возвращается обратно.

— Послушай… я не должен был просить тебя, но я больше никого здесь не знаю.

Мое сердце могло бы остановиться.

— Я с радостью буду бегать с тобой, Дилан. Когда?

— Завтра? В шесть?

— Утра?

— Это слишком рано?

Да, черт возьми, это слишком рано.

— Нет. Нормально.

Боже. Что я делаю?

Мой рот, похоже, жил собственной жизнью.

— Дай мне свой номер на всякий случай.

Итак, впервые с того момента, как мы расстались, мы обменялись номерами телефонов.

После того как мы прощаемся, я возвращаюсь в общежитие. И я боюсь. О, Боже, я боюсь. Боюсь, что разрушу все. Еще больше я боюсь, что он все разрушит. Что я позволю себе снова с ним сблизиться, и что снова позволю ему разбить мне сердце.

Февраль прошлого года был кошмаром. Я плакала каждую ночь. Пытала себя на самом деле.

Я была не в порядке.

Я вернулась в общежитие, села на кровать, мои глаза нашли нижний ящик комода. Не делай этого, подумала я. Я убрала все вещи, когда прошло шесть недель, а от него не было ни слова.

Чувствую, что заплачу, чувствую себя роботом, потерявшим контроль, когда наклоняюсь вперед и открываю ящик.

Для посторонних наблюдателей, это просто ящик со свитерами в нем.

Однако внизу стоит коробка. Я достаю ее и кладу на кровать рядом с собой, открываю ее.

Самая верхняя фотография восемь на десять меня и Дилана. Он лежит на боку на траве, положив правую руку под голову. На нем черный тренч[14], свободного покроя с поясом и белая водолазка, и он улыбается. Я сижу у его ног, лицом к нему. Наши глаза закрыты, лица обращены друг к другу, на них светятся улыбки.

Слезы бегут по моим щекам, пока я смотрю на фотографию. Со злостью я швыряю ее в сторону.

Под фотографией толстый кожаный фотоальбом.

А внутри наша история любви.

Мы вместе в Тель-Авиве. Держимся за руки, пока идем по пирсу в Яффо. Стоим, обнявшись, по пояс в Средиземном море.

Мы вместе сидим в автобусе. На нем смешная арафатка, которую он купил в Назарете. Я одета в светло-коричневый свитер, волосы свободно свисают до плеч. Потому что он любил, когда они распущены. Одной рукой он обнимает меня за плечи.

Целые ряды молодежных хостелов расположены в Эйн-Геди у Мертвого моря, где мы впервые поцеловались.

Кто-то сфотографировал нас вместе, стоящих спиной на Голландских Горах. Он стоит за моей спиной, руки вокруг моей талии, моя голова запрокинута, потому что я смеюсь.

Следующие фотографии сделаны в фотобудке на автобусной станции в Сан-Франциско. Он приехал на быстроходном судне из Атланты, чтобы увидеть меня летом после выпускного класса.

Он одет в кожаную куртку и шляпу, мы целуемся.

Засушенные розы. Их доставили мне на мое девятнадцатилетие прошлой осенью, вскоре после того, как он уехал в Афганистан. Я ожидала этого менее всего — мне доставили розы с другого конца мира на мое день рождение.

Когда Келли входит в комнату, я лежу на кровати, свернувшись и плача, в окружении доказательств моей глупой неспособности отпустить прошлое. Она смотрит на меня и говорит:

— О нет, Алекс. Ты попала.

— О, черт, прости, Келли

— Все в порядке, детка. Подвинься.

Что я и сделала. Она забралась в постель и обняла меня, позволяя выплакаться.

Глава 5

Просто не забывай дышать

(Алекс)

Будильник начал звенеть чудовищно рано. Еще до шести утра. Я не вставала так рано утром со школы, и не страдала из-за этого никоим образом.

Келли пробормотала с другого конца комнаты.

— Мой Бог, что за черт? — а затем снова захрапела.

Сначала я переворачиваюсь и нажимаю кнопку повтора. Мне нужно вернуться ко сну. Мои мысли меняются, наполовину осознанные, наполовину нет. Я держусь с Диланом за руки, это лето перед моим выпускным годом в старшей школе. Я ощущаю мозоли на его руках от игры на гитаре. Мы прошли четверть пути по мосту «Золотые Ворота», все время находясь рядом и глядя на залив. Мы говорим о наших мечтах, о будущем.

Мы были в затруднительном положении, потому что наши мечты были разными. Он собирался путешествовать и писать. Я собиралась пойти в колледж, возможно, в Нью-Йорке. Он закончил последний год в средней школе и планировал уехать в другую страну на несколько месяцев. У меня был год в Сан-Франциско.

В моём сне мы повернулись друг к другу, и, когда ветер всколыхнул наши волосы, он нежно поцеловал меня.

Дилан.

Дилан.

Дилан.

Я резко открыла глаза. Было 5:56, и я опаздывала.

Я молниеносно вскочила с кровати, спотыкнулась, но удержалась на ногах. Сердце бешено билось, я распахнула дверь шкафа, выбрасывая оттуда одежду, пытаясь найти что-нибудь, чтобы надеть.

— Что ты делаешь? — спросила Келли невнятным из-за сна голосом.

— Я опаздываю. На пробежку с Диланом.

— Ох. Кажется, я сплю. Выглядело так, будто ты сказала, что идешь бегать. Я поговорю с тобой позже.

Ее слова превратились в бормотание, и я, наконец, нашла свои шорты, спортивный бюстгальтер и короткий топ. Где, черт возьми, мои кроссовки? Я обыскала все вокруг и нашла их под столом, чуть не ударившись головой. Боже. Я была такой идиоткой.

В 6:05 я отправила Дилану быстрое сообщение:

«Опаздываю. Скоро буду».

Затем я выбежала из дома. Надеюсь, он получит сообщение и не будет ненавидеть меня. О Боже, почему я думаю об этом?

Было десять минут седьмого, когда я, наконец, пробежала мимо библиотеки Батлера по 114-ой улице на поле. В такое время утром кампус был пуст, но было несколько пташек, которые бегали в темноте.

Я пошла медленнее, когда увидела его. Мое дыхание перехватило.

На Дилане серые хлопковые шорты и футболка со словом «АРМИЯ», красующимся прямо посередине. Он отжимается, когда я замечаю его. Его широкие плечи и огромные бицепсы хорошо используются в этом упражнении. Мускулы его шеи и плеч напряжены, пока он отжимается вверх и вниз.

— Закончу через минуту, — говорит он мне. Он едва ли устал.

Тогда я понимаю, что просто стою и пялюсь. Как долго? Я не знаю. Но достаточно. Был ли высунут мой язык?

Прекрати это, подумала я. Плохая Алекс.

Я отвернулась, потому что была способна только на это, затем посмотрела снова. Оторвав взгляд от этих рук, я увидела, какой вред был причинен его ноге. Толстые, нитеобразные шрамы покрывали всю его голень. Еще один уродливый красный рубец, зашитый и похожий на темно-красную молнию, тянулся от его колена вверх по бедру под шорты. Еще больше шероховатых шрамов покрывали все его бедро. Его правая нога была не такой объемной, как левая: левая нога — хорошо сложенная с сильными икроножными мускулами.

— Получил твое сообщение, — говорит он, когда, наконец, заканчивает отжимания. Он переворачивается и растягивает мышцы одной ноги, затем другой. Затем снова растягивает левую. — Прости, что не ответил. Разминался. Последнее, чего я хотел бы, это споткнуться во время бега и замерзнуть.

Тогда я отвела бы тебя домой. Прямо до моей комнаты.

О, Боже, подумала я, возьми себя в руки. Он твой бывший парень. Чудак, который бросил тебя горевать. Ты не знала, жив он или нет. Парень, который разбил твое сердце без предупреждения, без объяснения причин.

— Все в порядке, — говорю я.

Я не была спортсменкой, но понимала важность растяжки. Я села напротив него и постаралась повторить его движения, растягиваясь настолько, насколько могла, вытягивая сначала левую, затем правую ногу.

— Эм… я не часто это делаю. Если честно, никогда не делала.

— Что «это»? — спрашивает он.

— Не бегала, — отвечаю я.

— Ты можешь обнаружить, что тебе понравится. Я использовал бег для команды по боксу в нашем батальоне, иногда…они бегали по пятнадцать, двадцать миль каждое утро.

Я разинула рот. Затем заметила пачку сигарет в кармане его футболки.

— Ты занимаешься и куришь?

— Да, полагаю, у каждого свои недостатки.

Я не знала, как ответить на это. Я выпрямила обе ноги перед собой и наклонилась вперед настолько далеко, насколько могла.

Я услышала, как он перестал дышать, и быстро села. Он отвел глаза. Внезапно я поняла, что, вот же черт, Дилан смотрел на мою грудь.

Я почувствовала, как покраснело лицо, поэтому отвела глаза и встала.

— Думаю, я закончила с растяжкой, — сказала я.

Он усмехнулся, затем сказал:

— Эм… извини… совершенно неуместно. И… непреднамеренно. И… я лучше замолчу, пока не наговорил лишнего.

— Ты задница, Дилан.

Он кивнул, левый уголок рта дернулся, словно он пытался скрыть улыбку.

— Это правда.

Хорошо, он думал, что это было смешно. Он был настоящей задницей. Я нахмурилась и сказала:

— Это не смешно. Я иду домой.

Его лицо мгновенно стало серьезным.

— Подожди… пожалуйста, не уходи, — он выглядит таким уязвимым. Я останавливаюсь, он продолжает. — Прости. Иногда я забываю об этом. Я знаю о правилах и все такое, но ты все еще…

Он замолкает и отворачивается.

— Прости. Это была плохая идея.

Я хотела знать, что он собирался сказать, прежде чем замолчал. Но что-то подсказывало мне, что ответ нарушит одно из моих правил, и, черт возьми, из-за этого я хотела начать плакать. Разве я не сделала достаточно в последнее время?

Я закрыла глаза, затем сказала.

— Дилан, ты прав. Я слишком сентиментальна. И, если честно… я проверяла тебя. Пойдем.

Он повернулся ко мне, сделал глубокий вдох и кивнул, возможно, избегая того, что я сказала.

Он начал медленно, так что я поспевала за ним. Но не буду лгать. Мои ноги не привыкли к бегу. С какой он планеты, если постоянно бегать пятнадцать или двадцать миль — это легко для него? В армии он сидел на наркотиках, теперь я в этом уверена.

— Так, эм, как далеко мы побежим? — спросила я.

— Не далеко, — ответил он. — Я не бегал с тех пор… что ж, давно. Я не хочу бежать далеко.

— Ты всегда начинаешь так рано?

— Да, — говорит он. — Это привычка вставать рано, если честно. Кроме того, не так душно. Ты не захочешь бежать в удушающий полдень, разве нет?

Он был прав.

И, через несколько минут, я поняла кое-что еще. Я тяжело дышала, мои ноги начали болеть, но я наслаждалась этим. Может даже слишком.

Я могла сказать, что Дилан бежал в полную силу. Он подпрыгивал каждый раз, когда его правая нога касалась тротуара, его заносило вправо. Его губы были сжаты в мрачную линию, он смотрел прямо перед собой.

— Ты в порядке? — спросила я.

Он кивнул.

— Да. Просто не забывай дышать. Два квартала и мы вернемся.

— Хорошо, — отвечаю я, запыхавшись.

— А ты в порядке?

— Да, просто не привыкла это делать.

— Мы можем сбавить темп, — говорит он.

— Нет, продолжай в том же духе.

Мы пробежали два квартала, а потом перешли на шаг.

— Продолжай идти спокойным шагом, — говорит он. — Не останавливайся внезапно. Поможет вернуть пульс к нормальному.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя себя неадекватно, потому что человек, почти потерявший правую ногу несколько месяцев назад, поддерживал меня. Глядя на его руки и грудь, обтянутые футболкой, я подумала, что мне потребуется больше, чем пешая прогулка, чтобы привести пульс в норму.

— Мне кажется, ты покраснела, — говорит он, глядя на меня внимательно.

Господи. Я чувствовала, как сердце в груди стучит еще сильнее. Затем он толкнул меня. Дилан Пэриш флиртовал. Я немедленно огрызнулась.

— Да, погоня за парнями делает такое со мной.

Его глаза немного расширились, и затем он усмехнулся.

Я покраснела еще больше, если такое возможно.

Мы приближались к ресторану Тома, закусочной недалеко от кампуса.

— Остановимся на завтрак? — говорит он. — За мой счет. За то, что ты составила мне компанию.

Хотела ли я, чтобы Дилан купил мне завтрак? К чему это приведет? Тревожные сигналы просто надрывались, но я не могла придумать аргументов.

— Да, спасибо.

Две минуты спустя мы сидели за ярким столом в стиле пятидесятых. С ярко-красными стульями и черно-белой клеткой повсюду — это было ужасно для глаз. Но там было комфортно. Не в закусочной. Было комфортно быть здесь с Диланом.

Уставшая официантка, которая выглядела так, словно она проработала всю ночь, приняла наш заказ.

Я заказала яичницу, пшеничный тост с кусочками помидоров и стакан апельсинового сока. Дилан — бекон и омлет с сыром, блины, ветчину, булочки с соусом, кофе и драники. Я не знала, как на столе поместится вся эта еда.

Я не могла ничего поделать.

— Много ешь?

Он усмехнулся.

— В армии зарабатываешь аппетит. Я могу поглотить много пищи в эти дни.

Пока мы ждали целую тонну его завтрака, я спросила:

— Прости, хм… я знаю, это странно, но кроме работы на доктора Форрестера, я не очень много знаю о том, что ты делаешь все дни.

Он откинулся назад и посмотрел на меня со странной улыбкой на лице.

— Это слишком личный вопрос, — ответил он.

О, ничего себе. Это было то, что я сказала ему в самолете целую жизнь назад.

— Ты помнишь это?

— Я бы ответил, но не хочу нарушать правила.

— Очень смешно, — сказала я, морща нос.

Он усмехнулся и сказал:

— Ладно, справедливо. Ты первая.

— Что?

— Я не буду говорить, помню я это или нет. Но ты можешь задать первый вопрос.

Я рассмеялась и покачала головой.

— Хорошо. Полагаю я могу позволить себе один: почему ты выбрал из всех других именно Колумбийский Университет?

Он пожал плечами.

— Веришь или нет, Колумбия имеет много контактов с ветеранами. Один из парней нашел меня в больничной палате на Уолтер Рид еще в марте. Остальное уже история.

В этот момент он сидел, откинувшись на стуле, одна рука опиралась на свободное сиденье рядом с ним. Я откинулась назад на своем стуле, вытянула ногу и положила на пустой стул.

— Твоя очередь, — говорю я.

Он посмотрел на меня, и я, немного покраснев, посмотрела на стол.

— Прошлой зимой ты пыталась решить, о чем писать в итоговой работе. На чем ты остановилась?

Я делаю глубокий вдох и поднимаю на него глаза.

— Не могу поверить, что ты помнишь это. В смысле… ты был на войне, получил пулю, тебя подорвали и госпитализировали, и ты помнишь, как я мучилась с итоговой работой?

На его лице появилась улыбка.

— Сейчас я задаю вопрос.

Я закатила глаза.

— Хорошо. Я закончила работать над судебными документами — бумагами ответчиков в деле по изнасилованию девятнадцатого века.

— Ого, — говорит он. — Это фантастика. Я с удовольствием почитал бы его когда-нибудь. Возможно, не понял бы ничего из правовой терминологии, но я заинтересован.

— Не недооценивай себя, Дилан. Ты, может, и мыслишь в другом направлении, нежели я, но ты умный парень.

— Больше нет, — сказал он, поморщившись и надавив на свой лоб.

Я поморщилась, жалея, что сказала это.

— Моя очередь?

Он кивает.

Я задумываюсь. Так много того, о чем я хочу узнать. И большинство близко к тому, чего мы избегаем, слишком много того, что может нарушить правила, слишком много того, что принесет боль. Наконец, я говорю:

— Самое лучшее, что случилось в Афганистане? Я знаю, что там был ужас, война. Но были ли там светлые моменты?

Он сглотнул и кивнул. Я была поражена, увидев слезы в его глазах.

— Прости. Я не имела в виду…

Он поднял руку, призывая остановиться.

— Все в порядке, — он сделал глубокий вдох и ответил: — Хорошо. Мы были в глуши. Я имею в виду… Маленькая деревушка посреди ничего, которая называлась Дега Пайан. Она находится в горах, и несколько лет назад туда не было дорог. Мне кажется, до нее где-то пять часов езды. Итак, мы там. Помогаем раздавать еду. Повсюду работники ООН. Мы пытаемся произвести хорошее впечатление и все такое прочее. И вот эта маленькая девочка, стоит там и смотрит на нас. Полагаю, ей… около двенадцати, возможно? Я мог бы представить ее, ходящей в среднюю школу, если ей разрешили бы ходить в школу, что маловероятно. Тем не менее, она улыбалась и дурачилась. Ковальски… он был из Невады. Тоже из какой-то глухомани, честно говоря. Ковальски дал ей конфету, она обняла его. А затем он разворачивается и идет к нам, а мы слышим «клик». Все в панике, я смотрю вниз, вижу гранату. Кто-то из толпы бросил ее, и она приземлилась прямо к ногам девочки.

О, мой Бог. Это был его светлый момент? То хорошее, что случилось с ним?

Сейчас его глаза действительно были красными, когда он говорил:

— В любом случае, Ковальски… он кинулся на гранату. Он накрыл ее, чтобы оградить девочку. Граната взорвалась… Ковальски просто измельчило на кусочки. И знаешь… эта маленькая девочка… была не тронута. Ни капли крови. Он увидел эту маленькую девочку и просто… решил пожертвовать своей жизнью ради нее.

Он не может плакать, а я могу. Я не могу ничем помочь себе. Потому что, когда он рассказывает эту историю, похоже на то, что я могу заглянуть в его душу, и, Господи, это ранит.

— Прости, — говорю я. — Прости, что спросила. Мне жаль, что это случилось.

— Нет, — он качает головой. — Не надо. Ты не поняла? Можешь представить… героизм? Это самый светлый момент из всех. Он даже на секунду не задумался о себе. Все, о чем он думал, — это маленькая девочка и спасение ее жизни.

Я шмыгаю носом.

— Хорошо. Если я спрошу тебя о чем-то, что заставит меня плакать, когда я это услышу, эм… можешь запретить этот вопрос?

Он мягко улыбнулся и сказал:

— Если хочешь.

— Тогда твоя очередь.

Официантка принесла наш заказ. И дайте мне рассказать вам. Мне было на самом деле интересно, сколько он съест. Она принесла ему два подноса. Серьезно. Он пытался как-то составить тарелки, и все кончилось тем, что они заняли три четверти стола. Блинчики стояли перед ним, он полил около десятка тысяч калорий сиропа и масла, затем начал есть.

Он сглатывает и говорит:

— Хорошо. Какое твое любимое занятие здесь, в Нью-Йорке?

Я откусывала маленький кусочек от тоста, пока думала. Затем я нахмурилась. Что я любила делать? Конечно, у меня были увлечения. Мы с Келли собирались вместе. Шли в библиотеку Батлера. Устраивали пикник в парке Риверсайд. Что еще? Не то, чтобы я не развлекалась в колледже, на самом деле это не так. Просто это… это все я не могла приписать к любимым занятиям. За исключением одного. И это… сидеть в офисе доктора Форрестера. С Диланом.

Я хмурюсь, затем говорю:

— Я не могу ответить на этот вопрос.

Его глаза расширяются, и он усмехается.

— Ты разыгрываешь меня. Этот вопрос не в правилах.

— Нарушение правил, — говорю я. — Единственный ответ, который я могу дать — это ложь.

— Что?

— Задай другой вопрос, солдатик.

— Я получу ответ, так или иначе. Ты не можешь сказать мне, что ты была год в Нью-Йорке, и все еще не придумала, что любишь делать.

— Я могу сказать тебе то, что хочу.

— Ты установила правила этой игры, Алекс. Не разрушай все ложью.

— Ничто не свидетельствует о том, что я должна отвечать.

Он качает головой и смеется.

— Я буду одержим этим.

— Почему?

— За все время, что я знаю тебя, ты ни разу не изменила правила посреди игры. Это просто умопомрачительно.

Я хотела зарычать на него, но вместо этого откусила кусочек от яичницы.

— Если я отвечу, ты должен пообещать, что просто забудешь то, что я скажу.

Он полностью наслаждался этим. Боже.

— Хорошо, — сказал он. — Моя короткая память сыграет свое.

Я давлюсь смехом, затем говорю.

— Ладно. По правде говоря, время, которое мы проводим вместе, работая на доктора Форрестера. Это ответ.

Он моргает, улыбка появляется на его лице. Я не могу сказать, что означает выражение его лица, потому что если бы я увидела такое, сказала бы, что это страх. Но это длится всего мгновение и затем он говорит:

— Я не помню ни вопроса, ни ответа, так что я задаю еще один, верно?

— Дилан! Это нечестно!

Теперь он действительно улыбается.

— Хорошо, — сказала я, стараясь не рассмеяться. Он выглядит таким счастливым.

— Хорошо, — говорит он. — Наконец, я достигну чего-то.

Я усмехаюсь. Ничего не могу с собой поделать.

— Дай подумать… Келли все еще твоя соседка по комнате. Расскажи мне, как вы двое проводите время. Я хочу знать о твоей жизни здесь. Что вы делаете вдвоем?

Боже всевышний. У него был нюх на трудные вопросы, не так ли? Но я рассказала ему историю. О том, как мы пошли гулять, как Рэнди схватил меня за руку, как она брызнула в него перцем из баллончика. Конечно же, я умолчала обо всех обсуждениях, которые мы вели про Дилана. Я также не стала вдаваться в то, что произошло еще раньше между мной и Рэнди, включая тот факт, что я знала его со средней школы, а, особенно, то, что он пытался изнасиловать меня.

— Хорошо, подожди минуту. Я не понимаю. Я понял, что парень был слишком назойлив, но почему она использовала перцовый баллончик?

Внезапно я смаргиваю слезы.

— Дерьмо, — говорит он. — Прости. В любом случае, если ты не хочешь говорить об этом, то не говори.

Я закусываю нижнюю губу, затем шепотом говорю:

— Он пытался изнасиловать меня прошлой весной.

Все в поведении Дилана изменилось в одно мгновение. Он был расслабленным, довольным собой, но затем на слове «изнасиловал» он выпрямился на стуле в боевой готовности. В его глазах полыхала ярость, которую я никогда не видела прежде. Он весь дрожал.

— Как говоришь его имя? — спросил он очень низким голосом.

— Это неважно, — говорю я.

— Нет. Важно.

— Почему?

— Потому что если я когда-нибудь увижу его, то отправлю в гребанную больницу. Надолго.

Он серьезно. Действительно серьезно. Я не сомневалась, если бы Рэнди Брюер был перед ним прямо сейчас, Рэнди был бы в больнице. А Дилан был бы в тюрьме.

— Ты действительно сильно изменился, — шепчу я.

— Что? — спрашивает он.

— Я знаю тебя…разного тебя. Но единственное, что я не могла о тебе подумать, что ты можешь быть опасен. Для меня.

Он моргает.

— Алекс. Послушай, какой бы не была наша история, это не изменит того, как я к тебе отношусь. Что я чувствую к тебе. Я сделаю все, чтобы…

Он остановился. Пытался ли он вспомнить слова? Или сдерживал? И была ли разница? И он ничего не сказал на то, что я сказала, что он опасен для меня. Потому что на самом деле, он знал это, ведь так? Мы были опасны друг для друга. Было ли то, что я сказала сюрпризом? Я повернулась к нему.

— Сделаешь все для чего?

Он почти рычит от разочарования.

— Чтобы… вернуться… вернуться и оградить тебя от всего, что бы с тобой не случилось. Чтобы защитить тебя.

Было ли это то, что он говорил, вернуться и изменить положение вещей? Вернуться и не бросать меня той ночью? Не исчезать так, как сделал это он?

— Послушай меня, Дилан. Это важно.

Он все еще смотрел на меня, в глазах безумие. Он кивает.

— Хорошо.

— Забудь об этом. Это в прошлом. Хорошо? Мы не должны… нам не нужно… это. Завтракай. Ладно? Пора изменить положение вещей.

Он посмотрел на меня спокойным, холодным взглядом. Концентрация. Я почувствовала на лбу капельки пота и сделала глубокий вдох.

— Ладно, — сказал он. Его голос превратился в низкое рычание, которое сводило меня с ума. — Твоя очередь.

— Моя очередь для чего?

— Твоя игра.

Я закрыла глаза. Четыре года назад это была веселая игра. Теперь… была страшной. Время настроиться на что-то повеселее.

— Я не уверена, что хочу играть.

Он практически падает на свой стул, глядя в никуда. Закрывает глаза, делает глубокий вдох и говорит.

— Прости, Боже, прости, Алекс, у меня иногда… проблемы с гневом.

— Вижу, — говорю я, пытаясь вернуть нашей беседе непринужденный тон.

— Задай мне вопрос, — говорит он. — Но постарайся избегать напряженных моментов, и я буду их избегать.

Я качаю головой, затем говорю.

— Хорошо. Твое любимое воспоминание.

Он грустно улыбается.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Это против правил.

— Ох, нарушь правила. Скажи мне.

Он глубоко и судорожно вздохнул.

— Мое любимое воспоминание, когда мы вместе спали, и я держал тебя в своих объятиях в общежитии в Тель-Авиве перед нашим отъездом. Это было грустно и замечательно. Я не спал той ночью. Просто смотрел на тебя. Всю ту ночь и весь полет на самолете. У нас было всего несколько часов перед расставанием, и я не хотел потратить последние секунды на сон. Я бодрствовал около сорока восьми часов, когда, наконец, вырубился по пути из Атланты в Нью-Йорк.

Я наградила его небольшой, неуверенной улыбкой.

— Моё — когда мы впервые поцеловались.

— Недалеко от Мертвого моря, — отвечает он.

— Было темно, дул ветер, — говорю я, — и это было здорово, мы были одни.

— Ты сказала: «это все усложнит».

Я громко смеюсь, в то же время пытаюсь сдержать слезы. Я помню, что сказала это. Никогда я не была так права.

— Это была правда.

— Да, — говорит он. — Была.

— Где мы ошиблись?

Он пожимает плечами.

— Мы слишком сильно пытались забыть, может быть? Я не знаю.

Я качаю головой.

— Как и я.

Он смотрит на стол и не отвечает.

Наконец, я почти шепотом говорю:

— Дилан, ты когда-нибудь думал… — я не могу закончить вопрос.

Он продолжает смотреть на стол, а потом отвечает, так тихо, что я едва ли могу услышать его.

— Всегда, — говорит он.

Я сглатываю.

— Мы должны идти.

— Да, — отвечает он.

Убегай быстрей

(Дилан)

Хорошо. Я первым признался, что мы пересекли границы, и не знал, как к ним вернуться. Мы оба более или менее признали, что по-прежнему любим друг друга. Мы оба так сильно облажались, что я не знаю, что думать или говорить.

Я прихожу в кабинет как в тумане. По вторникам в девять утра я занимаюсь алгеброй. Я уже пытался бороться с ней, если честно. Это сводит меня с ума, потому что я должен знать ее на пять. В средней школе она мне давалась легко, особенно если учесть, что я был новичком, и тогда я был действительно хорош в математике. Теперь иногда я смотрю на задачи и ощущаю боль сзади глаз, формулы и цифры плывут у меня перед глазами, словно в проклятой горячей ванне.

Три недели спустя я завалил курс. Проблема была в том, что я пользовался льготами для военнослужащих. Я провалился, поэтому подошел в конце дня к профессору Уилеру и сказал:

— Профессор Уилер, мы можем поговорить минутку?

Он поднял взгляд от бумаг и сказал:

— Я принимаю по четвергам с десяти.

— Это не займет больше нескольких минут, сэр.

Он хмурится, на его лице между бровями образуется складка, и говорит:

— Что я могу сделать для вас, мистер Пэриш?

Я делаю глубокий вдох и говорю:

— Я провалил ваш курс.

Он кивает.

— Да.

— Послушайте, сэр… я хотел спросить… вы не знаете каких-нибудь свободных репетиторов?

— Возможно, мистер Пэриш, алгебра просто не для вас. Вы пробовали взять «математику для гуманитариев»?

Сначала я хотел ударить его, чтобы стереть самодовольную улыбку с его лица. Он не скрывал неприязнь к солдатам с тех пор, как я начал посещать занятия. Я сделал глубокий вдох, досчитал до десяти и выдохнул. Математика была моим даром в средней школе. Из-за бомбы и того, что она сотворила с моим мозгом, я теперь не мог помнить некоторые вещи.

— Сэр… я знаю, что не нравлюсь вам. Но я прошу вас о помощи. Я хочу вернуться к своей жизни. Мне это нужно. Понимаете?

Он потирает свою бороду большим и указательным пальцами, глядя на меня. Наконец, он говорит:

— Я могу помочь вам связаться с несколькими репетиторами.

Я с облегчением вздыхаю. Он пишет номер и передает мне.

— Понимаете, я ожидаю от вас успеваемости, — говорит он. — Просто то, что вы были солдатом, не значит, что вы можете рассчитывать на послабление. Если вы собираетесь остаться в моем классе, вы будете зарабатывать оценки, которые заслуживаете. Я понятно выражаюсь?

Я киваю. Это все, о чем я прошу.

Затем я отправляюсь в класс древней западной цивилизации, с которой дела у меня были гораздо проще. Той же ночью я отправил письмо преподавателям, которых он предложил.

У меня были проблемы со сном в ту ночь. И если на чистоту, у меня никогда не было проблем со сном. Армия научила меня спать, пока есть возможность. Пятнадцать минут езды на заднем сиденье грузовика, едущего вниз по пыльной дороге? Вагон времени. За последние два года я мог закрыть глаза и спать без мыслей и тревог. Но не в ночь после совместной пробежки с Алекс, мои мысли возвращались к тому, что я сказал, к тому, что сказала она.

Ей не нужно было говорить это, чтобы я понял. Если бы я не был таким чудаком, удалив Skype и Facebook и не отвечая на ее письма, ей бы не пришлось идти на то свидание прошлой весной. И этот парень не пытался бы ее изнасиловать.

Это была моя вина. Я оставил ее без защиты. Я оставил девушку, которую любил больше жизни, в опасности.

Этого не случится снова. Для нас с Алекс как для пары уже слишком поздно, но я буду ее другом до тех пор, пока она нуждается во мне.

Буду независимо от того, хочет ли она.

Но мои предательские мысли возвращались к совершенно другим вещам. К первому разу, когда мы разошлись не на длительное время. Мы вернулись из Израиля, и оба сказали, что всё закончилось. Что было у нас, было прекрасно… волшебно… и временно. Она вернулась к Майку в Сан-Франциско, а я к Хэйли в Атланту.

Но я порвал с Хэйли через четыре дня после возвращения в Атланту. И она порвала с Майком.

Никто из нас не говорил, что это было по-настоящему. Это просто случилось. Мы не встречались, мы не были исключением, ничего не было. Вот почему я оказался в канун нового года в постели с Синди Харрис, что было весело…но так же и грустно. Все время я думал об Алекс, и как хотел оказаться с ней. Это заставило меня грустить. И Синди знала это. В какой-то момент она отвернулась от меня и спросила:

— Как ее зовут?

— Кого? — спрашиваю я.

— Девушку, в которую ты влюблен.

В канун нового года я был разрушен и плакал, рассказывая ей, как я упустил Алекс. Синди держалась отстраненно в этом отношении. Но обняла меня и сказала, что мы должны остаться друзьями.

Я больше ни с кем не встречался. Мы с Алекс говорили по телефону каждый день. Мы писали друг другу письма и сообщения, добавили друг друга на Facebook. Мы были в четырех тысячах миль друг от друга, Facebook помогал мне следить за ней. Я просматривал ее фотографии, пытаясь понять, что означают ее статусы, когда они менялись.

Если честно, это было безумием. Я был старшеклассником. Девушка, которую я любил, была на другом конце страны. Одну неделю мы были за, на другой против. Мы оба не знали, что должны делать. Я планировал навестить ее в марте во время весенних каникул, но в начале января дела в ресторане пошли хуже, и только меня уволили. Никакие деньги не имели значения для поездки через всю страну. Мы скучали друг по другу, и однажды ночью в марте она мне позвонила. Пьяная.

Слова, которые донеслись из ее рта, ошеломили меня.

— Я хотела бы заняться с тобой любовью.

Это остановило мое сердце.

Я начал поиски. Я пытался найти работу, но мне не везло. Если серьезно — это был 2009 год. Требовались парни, окончившие магистратуру для уборки столов или мытья посуды. У меня, восемнадцатилетнего парня, не было шансов. Я продал свой ipod, мы с мамой устроили распродажу во дворе и заработали 1200 долларов. Этого хватало на поездку из Атланты в Сан-Франциско и обратно. Я уехал на следующий день после окончания школы. Не нужно много говорить об этом визите. Это было… мучительно… больно… жалко. Мы целовались в парке «Золотые ворота», сделали фотографии на вокзале, прежде чем я уехал. Мы влюблялись снова и снова, хотя это было невозможно. Через неделю после моего возвращения домой, у нас состоялась первая действительно неприятная ссора по телефону.

Я сделал то, что делал иногда лучше всего. Я убежал. Наутро после прилета, я поступил на службу в армию США.

Волновало ли меня, что спустя три года я лежу в своей постели и не могу уснуть?

Вместо сна я думал о том, как держал ее в своих объятиях.

Я думал о тысяче писем, которые мы посылали друг другу.

Я думал о тысячах часов, которые мы провели, говоря по телефону о наших жизнях, о наших мечтах.

После утренней пробежки с ней было тяжело забыть, как сильно я любил ее, а мне надо было забыть. Потому что я не мог забыть или скорее простить одно — наш последний разговор. Тем утром Ковальски был убит, мы вернулись на базу разбитые, пораженные его смертью. Это стало нижней точкой нашей дислокации для большинства из нас, и, конечно же, для меня. Я отчаянно нуждался в общении. Я нуждался в ней. Больше, чем когда-либо до этого. И когда я позвонил ей по Skype, она была в стельку пьяна. Это было очевидно. Я пытался рассказать ей, что произошло, но она прервала меня. Она начала говорить мне, что ничего не получится, что мы не сможем быть вместе. А потом я увидел то, что никогда не ожидал увидеть. Парень прошел мимо нее, без рубашки. Проходя мимо нее, его рука на мгновение коснулась ее плеча. Даже одна мысль об этом вызывает у меня рвотный рефлекс. Мне хочется кричать от гнева. Я не забыл. Я не думаю, что забуду. И пока я провожу весь день, думая о том, как сильно люблю ее, я не смогу забыть тот момент. Я не мог думать. Не мог ничего произнести. Я нажал на кнопку и прекратил звонок. Вошел на Facebook и удалил профиль. Удалился из Skype. Я стер себя из соцсетей. Затем я взял ноутбук и разбил его.

Следующим утром мы отправились в поле. Лишь спустя много недель у меня появилась возможность проверить почту. По каким-то причинам, которые я никогда не пойму, моя мама принесла мне подержанный ноутбук, когда я находился в Вольтер Рид.

Я нашел двадцать сообщений от нее. Я почти прочитал их. Я не смог сделать этого. Но я не смог удалить их. Поэтому я поместил их в архив, где мне не приходилось постоянно натыкаться на них. Я пытался забыть.

Как и со многим другим в моей жизни у меня ни черта не получилось.

Глава 6

Я не понимаю вас обоих

(Алекс)

— Алекс, мне нужна твоя помощь, — говорит Келли в тот момент, когда я захожу в комнату.

— Привет. Что случилось? — спрашиваю я, бросая сумку около кровати. Я сажусь на нее, обнимая одну из моих подушек.

Она смотрит на меня, затем говорит:

— Хорошо, итак… я думаю, Джоэль может вернуться.

Я закатываю глаза.

— Да ладно, Келли. Он просто хочет потрахаться.

— Ты этого не знаешь.

— Почему ты думаешь иначе?

Она откидывается назад, ее спина касается стены, ноги свисают с кровати. Это выглядит крайне неудобно.

— Что ж, — отвечает она. — Я говорила тебе, что он пригласил меня на свидание в пятницу. Я снова ему отказала. Поэтому он прислал мне стихи.

— О нет, он не сделал этого.

Она кивает, усмехаясь.

— Они были ужасные. Но милые.

— Я не знала, что он пишет стихи.

— Ну… не говори ему, что я сказала это, но он не умеет писать их, если честно.

Я расхохоталась.

— Итак, этим утром я была в офисе доктора Абернати, — Келли тоже работает и учится. Она проводит два утра в неделю за стойкой регистрации в медицинском центре Колумбийского университета. — И пришел курьер. С букетом штокроз[15].

— С букетом чего?

— Ну же, Алекс. Это мои любимые цветы. Он помнит это, понимаешь? Он не прислал мне дюжину прекрасных, но не оригинальных роз, он прислал то, что я люблю.

— Ладно, признаю, это очень мило.

— Он хочет пойти на свидание в субботу. И я на самом деле тоже хочу. Но… не в одиночку. Не в первый раз. Мне нужна моя лучшая подруга.

— Разве это не будет неловко?

— Нет, если ты придешь на свидание.

— Эм… нет.

— Алекс! Ну же!

— Серьезно, нет. Нет никого, в ком бы я заинтересована.

Теперь она закатывает глаза.

— Да, точно. Понимаю. Дай-ка подумать, я знаю парня, которого ты можешь попросить.

— Удачи тебе в этом, — отвечаю я.

— О, я знаю, — говорит она с сарказмом. — Дай подумать… бьюсь об заклад, что есть кто-то, кого ты видишь на исследованиях каждый день. И с кем проводишь несколько часов. И встаешь в кошмарную рань, чтобы с ним пробежаться. Серьезно.

— Прекрати, Келли. Все не так.

Она поднимается и бросает в меня подушку.

— Ну же, Алекс! Ты моя лучшая подруга. Ты нужна мне. В любом случае, ты проводишь с ним шесть дней в неделю.

— Да, но это не свидания!

Я сказала правду. Даже если он не просил меня приходить, я все равно приходила в шесть утра каждый день. Мы бегали вместе, иногда молча. Этим утром, мы пробежали почти три мили. Если честно, я тайно радовалась тому, что могу поспевать за ним. И, по крайней мере, дважды в неделю, мы завтракали. Или пили кофе после исследований в библиотеке редких книг. Но мы не встречались. И более или менее, мы избегали разговоров, которые ставили нас в неловкие ситуации, как несколько недель назад. Мы следовали правилам, а я не хотела это разрушить.

Я задерживаю дыхание, усердно думая. Я не хотела разрушить это.

Я сглатываю, потом отвечаю:

— Ладно. Но это будет не свидание.

— Как хочешь, Алекс.

Я улыбаюсь Келли. Она говорит:

— Спасибо.

— Не удивлюсь, если он отвергнет меня.

— Я не понимаю вас обоих.

Я вздыхаю.

— Я тоже.

Цветы из Афганистана

(Дилан)

Плохая идея, подумал я. Действительно плохая идея. Во-первых, сейчас вечер субботы, а я иду в комнату Алекс в общежитии, чтобы забрать ее на наше несвидание. Или наше не-свидание свидание? Анти-свидание? Неважно. Мы пойдем в бар, где люди напиваются, где моей единственной ниточкой, связывающей с реальностью, будет человек, до которого я не могу дотронуться.

Это реально чертовски плохая идея.

Я проверяю телефон. 22:10. Я опаздываю. Быстро посылаю ей сообщение.

«Буду через секунду. Прости. Опаздываю».

Она отвечает почти моментально:

«Ок. Целую:)»

О, да ладно. Серьезно? Целую? Это точно последнее, что мы оба должны делать.

После нашей слишком открытой утренней пробежки и завтрака, я упорно старался вернуться к обыденности. Это было необходимо. Но мы до сих пор проводим много времени вместе. На следующее утро в четверг в шесть утра, она побежала без слов в кроссовках и в менее открытой одежде, чем в первый день. Это было утешением. Если бы она знала, как перехватило мое дыхание от взгляда на нее в тот первый день.

Лучше ей не знать.

Но теперь я не буду следовать только ее правилам, я придумаю свои собственные.

Не флиртовать.

Не смотреть в глаза.

Кроме всего этого, не делать того, из-за чего можно подумать, что это свидание.

Я защищал себя, но защищал и ее. А затем в пятницу во второй половине дня после того, как мы вышли из библиотеки, она подошла ко мне. Это для Келли, сказала она. Келли и ее парня, как его там, находящихся на грани возвращения к отношениям. Это был первый раз, когда они шли на свидание, с тех пор как они расстались, и Келли нужна поддержка. Но не третий лишний, должны пойти две пары, чтобы это не было мучительно неловко, сказала она.

Да, уверен, не будет.

Я найду здание и постучу в дверь её комнаты.

Она впустит меня.

Проклятье. Я надеялся, что она встретится со мной внизу. Видеть ее комнату будет неловко. Так или иначе, нам удавалось избежать близости. И мне нужно держать дистанцию.

Все равно.

Поэтому я пробирался по лестнице на четвертый этаж. Это было моим личным достижением за прошедшую неделю. Никогда не поднимался по лестнице, если был лифт. Через две недели бега моя правая нога стала сильнее, чем до этого. Прогресс, больше чем семь месяцев назад, когда решали — отрезать или не отрезать мне ногу.

На четвертом этаже я ориентируюсь благодаря номерам комнат и нахожу ее, затем стучусь. Милая табличка, прикреплена к двери, мелом просто написано: «Келли и Алекс».

— Уже иду, — слышу я ее голос. Она открывает дверь, а у меня перехватывает дыхание.

О, мой Бог.

Ее волосы собраны в замысловатый пучок. Несколько длинных кудрявых прядей спадают на плечи. На ней темно-зеленое платье, длиной чуть выше колен, идеально подчеркивающее ее фигуру. Я делаю небольшой вдох. Она сделала что-то со своим макияжем. Ее темно-зеленые глаза выглядят больше.

Румянец приливает к ее щекам, когда она смотрит на меня. Мы оба отводим глаза.

— Заходи, я буду готова через секунду, — говорит она.

Чертовски нервничая, я захожу в комнату.

Было очевидно, на какой стороне живет Алекс.

Часть комнаты Келли вся в розовом, с постерами из фильмов и групп и большими пушистыми подушками

Часть Алекс более сдержанная. Карта мира висит над столом, стопка книг свободно лежит на одной стороне ее стола.

Рамка, стоящая у стены, с умершими цветами. Сзади рамки сразу под цветами была написана дата: «19 ноября 2011 год»

Это те цветы, которые я посылал ей в прошлом году, когда был в Афганистане.

На комоде стоит фотография, которая почти разорвала мне сердце. Мы вдвоем, свернувшиеся вместе. Я вспомнил, когда была сделана фотография. Мы были в Харфе[16], в парке возле Центрального Кармеля. Я играл на гитаре большую часть ночи, а когда закончил, мы легли рядом, смеялись и разговаривали. У меня была копия этой самой фотографии.

Я отвожу глаза от фотографии, пытаясь спокойно дышать.

— Я готова, — говорит она, выходя из ванной. Она смотрит на меня, потом ее взгляд перемещается на фотографию, на цветы, и ее щеки краснеют. Мы не смотрим друг другу в глаза, пока выходим из комнаты.

Она направляется к лестнице в каблуках, которые выглядят так, словно в них невозможно ходить, и невероятно сексуальными. Это платье, охватывающее ее плечи, прилегает к ее телу так, что мой пульс подскакивает. Я качаю головой. Это была заботящаяся обо мне Алекс, потому что она знает, что я не сторонник лифтов. Я не мог ничего поделать и осматривал ее тело, пока она шла на несколько шагов впереди. Святое дерьмо, она была красива. Это звучит безумно неприятно, но я не хотел ничего, кроме как наброситься на нее, схватить за ноги и лизнуть ее икры.

Это будет долгая, долгая ночь.

— Мы можем спуститься на лифте, — говорю я.

— Это просто каблуки, все в порядке.

Я пожимаю плечами.

Когда мы добираемся до улицы, я говорю:

— Я получил письмо от моего друга Шермана.

— Да?

Я киваю.

— Он возвращается на следующей неделе и говорит, что хочет приехать в Нью-Йорк на несколько недель. Думаю, он подумывает о местном колледже.

— Ух, ты, это здорово!

— Это будет странно. Эта часть моей жизни и та часть моей жизни… они не связаны. Не представляю его здесь.

— Мы покажем ему город, — говорит она. — Будет замечательно, если у тебя тут будет друг.

Я делаю резкий вдох, когда она использует слово «мы». Каждая секунда, которую я провел с этой девушкой, была демонстрацией сдержанности. Трудно представить, как это было, у меня было много бессонных ночей в последнее время. Она была занята, строя планы для «нас», а я старался держаться подальше. Сохранение этой дистанции убивало меня. Я люблю ее, но давайте начистоту. Часть меня ненавидит ее.

Я напрягаюсь, когда мы приблизились к бару на 1020 улице. Небольшая толпа людей стояла перед входом и курила. Внутри все было похоже на сумасшедший дом. Очень громкая музыка, люди толпились внутри, словно в японском метро. Кричали и выкрикивали. Было похоже, что внутри играла группа.

Подсознательно я останавливаюсь, когда мы подходим к двери.

— Ты в порядке? — спрашивает она. — Выглядишь немного бледным.

— Прости, — отвечаю я. — Я не очень хорош в местах с большим количеством людей.

— Я буду поблизости, — говорит она.

И это должно помочь мне расслабиться. Ага, конечно.

Она берет меня за руку, придвигаясь ближе ко мне, и мы идем к бару. Она осматривает толпу в поисках Келли и ее парня, имя которого я не могу вспомнить.

Через несколько минут проталкивания через толпу, мы находим их, сидящих за высоким круглым столом с четырьмя стульями.

Я замираю, когда вижу парня.

— Дилан, это Келли и Джоэль. Келли и Джоэль, это Дилан.

Келли широко улыбается и говорит:

— Ничего себе. Дилан, очень приятно познакомиться с тобой, наконец-то.

Джоэль протягивает руку для рукопожатия и говорит:

— Привет, парень, рад, наконец, познакомиться с тобой. Наслышан о тебе.

Я смотрю в лицо человеку, которого видел по Skype. Парня без рубашки, который был в комнате Алекс той ночью, когда я порвал с ней. Я не могу дышать, мои глаза метнулись к Алекс, которая выглядела обеспокоенной, затем я снова посмотрел на него и пробормотал «ублюдок». Я отнял руку у Алекс, развернулся и начал пробираться через толпу к выходу.

Эм, да. Я лучше обращусь к врачу

(Алекс)

— Что за черт? — спрашивает Келли, когда Дилан отстраняется от нас и практически бежит к дверям.

— Я не знаю, — говорю я, мой голос почти похож на вопль. Что случилось? Что я натворила?

— Беги за ним, Алекс. Не позволяй ему уйти без объяснений. Только не снова!

Я делаю неглубокие быстрые вдохи. На грани нервного срыва. Образы того, как я провела февраль и март, свернувшись в клубок на кровати и плача.

Этот сукин сын не сделает этого со мной снова.

Я поворачиваюсь и бегу к двери, не беспокоясь, что ребята следуют за мной.

Он был в половине квартала от меня. Я побежала за ним, крича:

— Дилан! Подожди!

Я вижу, как его плечи напрягаются, когда он слышит меня. Он останавливается, спина прямая, все еще не повернулся ко мне.

— Дилан! Что за черт? — кричу я. — Почему ты сделал это? Почему убежал?

Он поворачивается ко мне. Глаза красные и влажные, брови сведены вместе, создавая складку между ними.

Он указывает пальцем на бар и кричит:

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь, так как, черт возьми, ты могла привезти меня сюда, зная, что он будет здесь?

Я вздрогнула от крика. Никогда, за все то время, что мы знали друг друга, он не делал этого. И вопрос. Что? Это не имело никакого смысла. Он даже не знал Джоэля.

— Я не знаю, о чем ты, черт возьми, говоришь, Дилан.

Он качает головой, его лицо выражает печаль.

— Я думал, ты не такая, Алекс. Я никогда представить этого не мог.

— Представить что? Я не понимаю тебя!

— Его! Он был в твоей комнате той ночью. Не отрицай, я видел его! Ты говорила по чертову Skype, расставалась со мной, что стало самым худшим днем в моей жизни, а потом этот ублюдок прошел мимо по пояс голый и коснулся твоей руки. Вы смеялись надо мной, когда ты планировала расставание? Тебя трахнули перед тем, как ты позвонила мне?

Такое чувство, будто он ударил меня. Я делаю два или три шага назад и говорю:

— Дилан… это Джоэль. Он парень Келли.

— Тогда какого черта он был там?

Теперь кричу я:

— Потому что он ее парень, ты, идиот. Он все время был там, потому что эти двое… Ты говоришь, что порвал со мной из-за этого? Ты разбил мне сердце из-за глупого недоразумения? Потому что ты думал, что видел парня в моей комнате?

Он качает головой.

— Он был с Келли? — говорит он шепотом. На его лице печаль и злость. Злость на себя? Я не понимаю.

Внезапно он кричит «Черт!» и ударяет кулаком по металлической решетке магазина, у которого мы стоим. Он издает вопль, реальный вопль, и снова бьет по металлической решетке. Он делает это снова и снова, крича «Черт!» при каждом ударе его кулака о решетку.

Ярость отступает, потому что в последний раз, когда он делает удар, кровь брызжет на решетку. Я начинаю плакать, сильно плакать потому, что он вредит себе, действительно вредит себе.

— Дилан, — шепчу я. — Остановись.

Он даже не слышит меня. Поэтому я делаю единственное, что могу придумать. Я обнимаю его, обвивая руками его грудь, и прячу лицо у него на спине, крича так громко, как только могу:

— Дилан, пожалуйста, остановись! Пожалуйста, не навреди себе! Я люблю тебя!

Он останавливается и замирает в моих объятиях. Я плачу ему в спину. Он резко поворачивается в моих руках и обнимает меня так крепко, что я едва ли могу дышать. Он говорит:

— Я не знал. Боже, мне так жаль, Алекс,

Он начинает рыдать от боли и каким-то образом выдавливает из себя слова.

— Это был день, когда Ковальски бросился на гранату, Алекс. Я был не в себе, когда позвонил тебе, — его голос снижается до шепота. — Ты была пьяна, а я так чертовски нуждался в тебе.

Я плачу сильнее и пытаюсь его обнять:

— Прости, Дилан. Я не знала. Не знала.

— Я никогда не переставал любить тебя, — шепчет он. — Ни на секунду. Даже когда ненавидел тебя.

Я шепчу:

— Я тоже люблю тебя, Дилан.

Прошло более двух лет с тех пор, как мы обнимались так, когда утром он уехал домой из Сан-Франциско. Мы оба изменились, но это был первый раз, когда мы были одним целым.

Момент был бы прекрасным, но я слышу голос Келли позади нас.

— Эм… я не хочу прерывать эту невероятно трогательную сцену, но эм… ему нужно в больницу. Сейчас же.

Мы с Диланом отстраняемся друг от друга. Я беру его за руку.

О, черт.

Его рука покалечена. Костяшки разбиты, кровь капает на землю большими каплями. Мое дыхание ускоряется, когда до меня доходит, что я вижу кость одного из его пальцев.

— Господи, Дилан, посмотри, что ты сделал со своей рукой!

Он смотрит на свою руку с потерянным выражением на лице. Он качает головой и говорит:

— Эм, да. Я лучше обращусь к врачу, — он закрывает глаза и слегка покачивается.

— Мы пойдем с тобой, — говорит Джоэль.

Келли кивает.

Я снимаю свою накидку и оборачиваю вокруг его руки, и мы ловим такси.

Глава 7

Стоит бороться

(Дилан)

Итак, следующее, что я знал — мы вчетвером заполнили заднее сиденье такси, отправляясь в больницу на Нижний Ист-Сайд. Я сидел слева, вместе с Алекс, обнимающей меня, моя правая рука покоилась ладонью вверх на ее колене, завернутая в шелковую накидку, которая не будет пригодна в будущем. Она опиралась на меня. Я отдавал ей все свое внимание.

Все молчали. В этот момент слова были лишними.

Келли и Джоэль в значительной степени заботились об этом для нас. Келли сидела посреди заднего сиденья и пробормотала Джоэлю:

— Ты никогда не калечил свою руку из-за меня. Что ты за парень тогда такой?

— Ты разыгрываешь меня? — спрашивает Джоэль.

— Я просто говорю. Я не думаю, что ты действительно серьезно настроен. Если бы ты был серьезно настроен, ты нашел бы способ показать это. Например, полностью искалечить свою руку или еще что-нибудь.

Алекс дрожит от смеха рядом со мной. Я поворачиваю голову, глядя на нее, положившую голову на мое плечо.

— Это не значит, что я не воспринимаю тебя всерьез, Келли. Или что я несерьезно настроен. Я просто не спятил так, как этот парень, — он смотрит на меня через машину. — Ничего личного, Дилан.

Я кривлюсь. Вот, блин, это было больно.

— Без проблем, — ворчу я.

— Слушай, Келли, — говорит он. — Мне нужно, чтобы ты услышала меня.

Келли сидит от Джоэля так далеко, как только может. Она прижалась бедром к бедру Алекс. Спина прямая, смотрит прямо перед собой, руки сложены на груди.

— Я думаю, что просто испугался, ясно? Нам девятнадцать! Это большое обязательство. Мы ни с кем больше не встречались с тех пор, как поступили в колледж и… я испугался.

— Это неправда, — говорит Келли. — У тебя беспорядочные половые связи с начала занятий в этом году. Я подпущу тебя к себе не раньше, чем ты проверишься на ЗППП (заболевания, передающиеся половым путем).

— О, ради всего святого!

— Серьезно, что, черт возьми, означают беспорядочные половые связи? Ты применяешь ко мне спортивные метафоры?[17] Ты добрался до домашней базы, теперь пора перейти к Суперкубку или как?

Он качает головой. — Суперкубок — это футбол, невежа, а домашняя база — это бейсбол.

— О. Мой. БОГ!

— О-о-о, черт. Послушай, я облажался, Келс. Я люблю тебя! Я не хочу никого кроме тебя.

— Что ж, теперь ты вернулся в малую лигу, приятель, и у них нет баз. Или трехочковых ударов. Или… неважно. Тебе придется потрудиться, чтобы убедить меня.

— Я достал те странные цветы, которые тебе нравятся.

Алекс сильно трясется, давясь смехом. Я смотрю на нее сверху вниз, наши глаза встречаются. Она улыбается, и я больше всего на свете хочу наклониться и поцеловать ее, если не придется двигать моей раненой рукой. Она тянется ко мне, прижимаясь губами к моему уху, и шепчет:

— Она сейчас вратарь, да?

Я ничего не мог с собой поделать. Я расхохотался.

— Странные цветы? Ты настолько далеко от того, чтобы меня убедить, что даже понятия не имеешь.

— Что я должен сделать, чтобы убедить тебя, детка? — говорит он.

— Пришли мне больше странных цветов, которые мне нравятся.

— По рукам.

— Ты будешь пресмыкаться. Может быть, вечность. Да, пожалуй, вечности будет достаточно.

— Черт возьми, дамочка, — говорит водитель такси. — Дай парню передышку.

Я больше не могу сдерживаться. Я хохочу, трясясь от смеха, и Алекс смеется вместе со мной.

Келли смотрит на нас и говорит:

— Вы двое совсем не помогаете!

Боже! Я смеюсь еще сильней, слезы бегут по моим щекам. Я вытираю их здоровой рукой и говорю:

— Келли, я так рад познакомиться с тобой.

Она издает громкое «хм-м-м-м-м» и говорит:

— Похоже, что ты и истеричка снова вместе.

Я легкомысленно одарил ее огромной улыбкой. Мы? Вместе? Я не знаю. Но кем бы мы ни были, это лучше, чем быть убитыми горем.

Келли и Джоэль спорят всю дорогу до больницы. В какой-то момент я наклоняюсь и шепчу Алекс:

— Я думаю, она хочет вернуться к нему.

Она тоже шепчет:

— Не волнуйся, это нормально для них.

Черт возьми. Если это нормально, я не хочу видеть, что происходит, когда Келли расстроена.

С другой стороны, это выглядело менее болезненно чем то, что мы с Алекс делали эти месяцы.

Меня словно снова ударили. Может, она и лежала рядом, свернувшись в клубок, пока я был ранен, но простила ли она меня? Я понял это, наконец. Потому что все было недоразумением. Не было никакого парня в ее комнате. Это был просто дружелюбный парень ее соседки. Я был настолько опьянен этим и боялся, что нет пути назад. Значимость фотографии на ее столе, высушенные розы в рамке на комоде не ускользнули от меня. Мы любили друг друга, а я причинил ей боль. Ей было плохо. Разве у меня вообще есть право на прощение?

Я пообещал себе, что мы поговорим, когда будем одни. Мы выясним это. Мы нарушим все правила, которые были, пока действительно не поймем друг друга и то, что случилось, чтобы мы могли двигаться дальше.

Потому что впервые с тех пор, как умерли Ковальски и Робертс, с тех пор, как я попал в больницу, я почувствовал надежду. Надежду, благодаря девушке, которая свернулась в клубок рядом со мной. За это стоит бороться.

Такси остановилось у отделения скорой помощи, я выпрямился, чтобы достать из кармана бумажник здоровой рукой.

— Не будь идиотом, — Алекс полезла в свою сумочку. Она протянула водителю двадцатку, мы вышли из такси. Я немного шатался, поэтому она обвила меня рукой.

— Извините за то, что испортил ваш вечер, — говорю я Келли и Джоэлю.

— Не переживай насчет этого, — произносит Джоэль. — В любом случае, наблюдать за вами было намного интереснее, чем сидеть в баре на 1020. Если бы мы встретились один на один, ты, возможно, побил меня, а не решетку. И это было бы досадно.

Келли закатывает глаза и ударяет Джоэля по плечу. Это собственнический жест, из которого я могу судить о том, что она сдалась.

— Ага, — говорю я, мой голос немного дрожит. — Недоразумение, да?

— Да, мы всё слышали, — говорит он. — Не переживай об этом.

На столе в отделении неотложной помощи мы заполняли бумаги. И я капнул немного крови на стол, затем извинился. Через несколько минут помощник врача пришел, установил сложность случая и решил, что рука выглядит плохо, но это не смертельно, затем он сказал, что нами кто-нибудь займется.

— Это может занять некоторое время, — говорю я.

— У нас есть все время в мире, — бормочет Алекс. Она все еще не отпускает меня.

Поэтому мы ждём. Через какое-то время Келли и Джоэль прекратили и снова начали спор. На них было обращено много любопытных взглядов, пока пожилая дама, сидящая через два сидения от них, не постучала Джоэля своей тростью по плечу.

— Вы ведете себя неприлично, — говорит она. — Почему бы вам не заняться этим где-нибудь еще.

— О Боже, — говорит Келли: — Простите.

— Да, простите, — бормочет Джоэль.

— Может, вам пора идти? — говорит Алекс. — Мы будем в порядке.

— Уверена? — спрашивает Келли.

К этому моменту Джоэль стоит, дергая ее за руку.

— Да, — говорит Алекс, кивая. — Идите!

Келли наклоняется к Алекс и шепчет:

— Возможно, я не приду сегодня ночью домой.

Алекс усмехается:

— Тогда увидимся завтра.

Джоэль смотрит на меня и говорит:

— Увидимся, Дилан. Приятно познакомиться с тобой, — он протягивает руку, я автоматически делаю то же самое, но задыхаюсь от боли. И мы не пожимаем друг другу руки.

Я киваю ему. Эти двое выбегают из пункта скорой помощи, взявшись за руки.

— Они забавные, — говорю я.

— Да. Но они любят друг друга.

Она наклоняется настолько близко, насколько может.

Я делаю глубокий вдох, стараясь игнорировать боль в руке, и задаю вопрос, волнующий меня больше всего:

— Что насчет нас? Кто мы теперь?

Она смотри на меня, из-за ее взгляда у меня прерывается на секунду дыхание, и говорит:

— Мы должны понять это прямо сейчас?

Я говорю:

— Не прямо сейчас. Но в ближайшее время. Прежде… прежде, чем мы снова разобьем наши сердца.

Она вздрагивает от такой перспективы.

— Хороший вопрос, полагаю, — Алекс отворачивается, и я вижу, как ее нижняя губа дрожит.

— Алекс, послушай меня.

Она поворачивается ко мне.

— Я хочу поговорить о том, что случилось. Между нами.

Она кивает, затем говорит:

— Зачем?

— Думаю, пора расставить все на свои места. Алекс… Мы и так ходим по острию уже несколько недель. Иногда флиртовали, иногда нет. Вспоминали, иногда нет. Играли по правилам, которые, вроде, и имели смысл, но, вообще-то, в них не было ни капли смысла. Думаю, пора быть честными.

Она моргает, и я делаю глубокий вдох. На ее лице написана тревога.

— Поговори со мной, Алекс. Почему ты боишься?

Уголки ее губ дергаются в улыбке. Она шепчет:

— Потому что сейчас я счастливее, чем была до этого. Я не хочу разрушить это неповторимое чувство.

Я делаю глубокий судорожный вдох. Было ясно, что она именно это имеет в виду. Она была сейчас счастливее, чем до этого, потому что была со мной.

Всё больше причин для честности.

— И я тоже. И боюсь, если мы не будем разговаривать, то у меня появятся подозрения или у тебя, что мы не делимся друг с другом. И мы снова все испортим. А это… я не думаю, что смогу пережить это.

— Просто ответь мне на один вопрос, — говорит она.

Я киваю.

— Ты все еще любишь меня? Правда?

Я притягиваю ее ближе и тихо говорю:

— Больше, чем саму жизнь.

Она обнимает меня и прислоняется к моей груди.

— Хорошо. Тогда я буду говорить обо всем, что ты хочешь.

Теперь, когда ты упомянул таблетки

(Алекс)

— Хорошо, — говорю я. — Тогда я буду говорить обо всем, что ты хочешь.

Я не могу прекратить обнимать Дилана. Моя рука обнимает его за талию, и я могу почувствовать твердые мышцы пресса. Бесспорно, Дилан уже не тот мальчик, в которого я влюбилась. Он вырос, созрев способами, которых я не могу представить, четыре года назад. Иногда я смотрю на него и вижу закаленного боем солдата, которым он стал: короткостриженые волосы и особенно глаза. Глаза, которые иногда смотрят куда-то вдаль, как будто он был в миллионе световых лет отсюда. Это Дилан, к которому трудно привыкнуть: тот, который может разозлиться и бить кулаком об стену снова и снова, пока не сломаются кости. Я понимаю, что произошло с человеком, но трудно связать его с тем мальчиком, которого я знала и в которого влюбилась.

Дилан, в которого я влюбилась, был нежным и добрым. Вдумчивым. Забавным. Он все еще был таким, но теперь в нем было что-то новое, и, если честно, это пугало. Это парень, который носил оружие на протяжении прошлого года. Это человек, который убивал, который видел, как его друзья погибли в бою. Глубоко внутри все было новым и чертовски устрашающим.

— Итак… — говорю я, мой голос похож на шепот. — С чего мы начнем?

Он ослепительно улыбается, но я могу сказать, что ему ужасно больно.

— Понятия не имею, — медленно произносит Дилан.

Я откидываю голову в сторону, издавая тихий смешок. Наконец, я говорю:

— Давай не будем торопиться. Я обещаю. Обещаю, что дам нам шанс.

Он кивает.

— Я тоже, — говорит он.

— В некотором смысле, знаешь, мы вряд ли знаем друг друга.

— Это правда. В смысле… нам было семнадцать, когда мы в последний раз были вместе.

— Мне было шестнадцать. И, да… прошло много времени.

— К тому же, — говорит он. — Там были не совсем наши нормальные условия. Несмотря на то, что в моих воспоминаниях Ближний Восток — отстой, нельзя отрицать всю ту романтику, связанную с ним.

Я смотрю на него, встречаясь взглядом с ним, и он говорит:

— Знаешь что?

— Что?

— Есть побочный эффект. Мы будем узнавать друг друга, изучать друг друга снова и снова, — его голос снижается до хриплого шепота, он наклоняется ближе и говорит рядом с моим ухом. — Мы будем влюбляться снова и снова во второй раз. Насколько это здорово?

Я улыбаюсь так широко, что больно щекам, и шепчу рядом с его ухом.

— Ты стоишь того, чтобы влюбиться в тебя дважды.

Пожилая дама, которая прогнала Келли и Джоэля, прочищает горло, затем начинает ворчать. Я закатываю глаза, но все равно отстраняюсь. Это даже хорошо, потому что через несколько секунд Дилана вызывают.

Я встаю и иду с ним, держа его за здоровую руку. В занавешенной комнате молодой доктор, вероятно, студент-медик, смотрит на руку Дилана и говорит:

— Матерь божья, что ты сделал?

Дилан морщится.

— Я избил стену. Довольно сильно.

Врач качает головой.

— Это чертовский удар. Мы сделаем рентген. Это будет чертовски больно. Я очищу рану, чтобы она не загнила. Пара вопросов… предыдущая госпитализация?

— Хм, да, — говорит Дилан. Я знала, он отвечал на это в бланке регистрации. — Придорожная бомба, в феврале. Довольно сильно повредило ногу. Черепно-мозговая травма.

— Как нога? — спрашивает доктор.

— Я сюда дошел. Другие парни из хаммера умерли. У меня все хорошо.

Я вздрогнула, когда он это сказал.

Доктор смотрит на Дилана поверх очков, затем говорит:

— Ты принимаешь какие-нибудь лекарства?

Дилан колеблется, смотрит на меня, словно соображая, а затем отвечает:

— Оксикодон[18]. Мы снижали дозировку в течение нескольких месяцев. Паксил[19] и трилептал[20].

Я сглатываю. Он принимает целую кучу наркотиков. Я понятия не имела.

— Трилептал? — говорит доктор. — От приступов?

— Да, они бывают у меня время от времени. Моя основная забота заключалась в том, чтобы заставить врача в Атланте уменьшить все дозы, но когда мы попытались прекратить употребление противосудорожных препаратов, ну… у меня были приступы. Это было не очень хорошо.

Реальность его военных травм сильно ранила меня. Дилан Пэриш, парень, которого я знала, когда мы были подростками… стал инвалидом войны с тяжелыми травмами.

— Хммм… думаю, продолжим прием оксикодона от боли. Мы получим рентген, затем решим, что делать с рукой. Это будет долгая ночь, мистер Пэриш. Ждите здесь, я к вам вернусь.

Дилан вздыхает и закрывает глаза. Я держу его левую руку, и он говорит:

— Ты не должна оставаться. Это займет всю ночь.

Я наклоняюсь и целую его в веко.

— Дилан, нигде мне не будет лучше, чем здесь с тобой.

— Ты сумасшедшая, — говорит он.

— Сумасшедшая для тебя.

Он лающе рассмеялся и поцеловал меня в лоб.

— Ты не знаешь, но я принимал все эти наркотики.

Я качаю головой.

— Оксикодон мы принимали маленькими дозами несколько месяцев. Это удивительный наркотик, когда в тебе есть зияющие раны. Веришь или нет, они давали мне морфин. Черт возьми, этот наркотик затуманивает. Я пытался уговорить их придерживаться минимальных доз. Немного боли не убьет меня, а наркомания — да.

Я киваю, просто слушая.

— Э-э… паксил… ну… знаешь. Я говорил тебе, что у меня некоторые проблемы с гневом. Посттравматический стресс. Депрессии. Все эти прикольные вещи.

В его голосе почти стыд за себя.

— Все в порядке, Дилан. Это нормально. Половина людей, которых я знаю, принимают паксил или что-то подобное.

Он качает головой. — Да, но я не большой фанат наркотиков такого типа.

— За исключением твоих сигарет.

Он пожимает плечами, затем ухмыляется.

— Это другое. Думаешь, они заметят, если я выкурю одну здесь?

— Думаю, да.

Он хмурится.

— Облом.

Мы сидим в тишине несколько минут, затем он говорит.

— Это не беспокоит тебя? Противоконвульсионные препараты и все это дерьмо? Я принимаю половину аптеки. Я могу сломаться, и у меня будет приступ, они иногда случаются, даже когда я принимаю таблетки. Я не могу даже получить водительские права из-за этого.

Я хмурюсь, затем говорю:

— Тебя беспокоит, что я принимаю противозачаточные?

Дилан почти давится, и я вижу на его лице то, что не видела годами. Он покраснел.

Я начинаю хихикать, а затем по-настоящему смеюсь.

— Хорошо. Ты доказала свою точку зрения.

Я до сих пор немного хихикала, поэтому он решил взять реванш.

— Теперь, когда ты упомянула таблетки… — говорит он.

— Нет. Пока нет, — я качаю головой немного театрально.

Он приподнимает брови, усмехаясь.

— Прекрати это.

— Прекрати что?

— Прекрати разглядывать меня, словно я кусок мяса.

Он усмехается.

— Я думал о чем-то похожем на хм… клубничные пирожные.

— Ну, уж, нет. Не думай об этом. Я не коротышка. Ты такой нелепый.

— Поэтому ты любишь меня.

Мы слышим громкий кашель, и доктор отодвигает разделительную штору в сторону.

Нарушить правила

(Дилан)

До того как закончилась длинная-предлинная ночь в неотложной помощи, я дважды пытался отправить Алекс домой. Она отказывалась уходить. Вместо этого, в течение часа я ждал обработки, она свернулась на кресле рядом со мной, ее голова покоилась на моих коленях, пока она спала.

В прошлый раз, когда мы были в таком положении, и она спала рядом со мной, было в самолете тысячи лет назад.

Было четыре часа утра, когда мы, наконец, вышли оттуда. К тому времени моя рука была забинтована в тяжелую повязку, фиксирующую пальцы. Две кости пальцев были сломаны, кожа разодрана на всех. Когда Алекс вышла из палаты, доктор предложил мне вернуться к психиатру, и возможно поискать класс по управлению гневом.

— Слушай, — говорит он. — Мы видим многих парней в такой же ситуации. Ты был в бою. Я думаю, ты потерял друзей.

Я утвердительно киваю.

— Не редки случаи длительных эмоциональных реакций на эти наркотики. В сочетании с черепно-мозговой травмой, это может стать настоящей проблемой для тебя.

Я вздыхаю. — Я встречался с терапевтом в Ассоциации ветеранов в Атланте, прежде чем приехал сюда в колледж.

— Я думаю, тебе стоит записаться на прием здесь.

— Я уже провожу три утра на неделе на физиотерапии в управлении по делам ветеранов.

— Еще одно не повредит.

Я киваю. — Полагаю что так. Я сделаю это.

— Хорошо, говорит он.

Минуту спустя возвращается Алекс с двумя чашками кофе, и доктор меняет тему.

В машине, когда мы вышли из больницы, она говорит сонным голосом.

— Поедем ко мне домой на ночь?

Я сглатываю и делаю глубокий вдох, внутри меня поселяется тревога.

— Ты уверена? — спрашиваю я.

Она кивает. Она прислонилась ко мне, обнимая меня за талию, пока такси едет по темным, почти пустым, улицам ранним утром.

— Да, — бормочет она, — я не хочу, чтобы ты был один, — несколько минут она молчит, затем говорит. — Я не хочу быть одна.

Такси оставляет нас перед ее общежитием. Она открывает дверь, и мы поднимаемся по лестнице. У двери в комнату, которую она делит с Келли, она поворачивается и обнимает меня.

— Просто будем спать, хорошо? Я имею в виду то, что говорю, я не готова для… ну ты знаешь.

— Конечно, — говорю я.

— Все новое, другое и запутанное, — говорит она.

— Спать — это хорошо, — говорю я. Я уже еле стоял на ногах в тот момент.

Она ухмыльнулась, развернулась и открыла дверь. Взяла меня за руку и повела внутрь. Мы шли на цыпочках, в случае, если Келли была там, но, как и обещала, она не вернулась в комнату. Хорошо для нее и Джоэля, подумал я. Она обернулась, ее глаза были большими, зелеными и красивыми, и я сказал первое, что пришло на ум.

— Целовать тебя против правил?

— Нарушь правила, — сказала она. Она подошла ближе, и я обнял ее, стараясь не касаться ее тела раненой рукой. О боже, прикасаться к ней — невероятно. Она дышит спокойно, когда откидывает голову назад, я наклоняюсь ближе, и наши губы соприкасаются.

Мои глаза закрыты, и все мое внимание сосредоточено на том, где соприкасаются наши губы. Теплые, приветливые. Оголодавшие. Ее руки обнимают меня, сильно надавливая на спину, и вдруг она прижата ко мне. Я ощущаю ее грудь напротив моей груди, ее бедра напротив моих бедер, и я чуть не задыхаюсь от этой интенсивности. Она приоткрывает рот, и наши языки вступают в контакт друг с другом, и она издает тихий стон.

Я позволяю своим коленям согнуться, и опуститься на несколько сантиметров, а затем схватить ее за талию правой рукой и под колени левой. Наши губы ни на секунду не теряют контакта, пока я поднимаю ее и несу к кровати. Медленно, я сажусь, все еще обнимая ее. Она поворачивается, затем обнимает меня ногами за талию.

Моя рука движется вниз по ее спине и бедрам, затем обратно, и я вздыхаю, упиваясь ее ароматом. Гладкая кожа, изгибы бедер, сладкий запах ее волос и лица.

— Боже мой. Я скучала по тебе, Дилан, — говорит она.

Я перехожу губами к ее шее. Она откидывает голову назад, обнажая декольте, и я медленно путешествую губами от ее подбородка к ее уху. Я шепчу:

— Я люблю тебя.

Она кладет обе руки на мою грудь и толкает меня на кровать. Я скидываю свою обувь, и она садится на меня, ее грудь прижимается к моей. Она прижимается губами к моей шее, и я могу почувствовать ее потрясающие волосы рядом с моими губами. Я чувствую ее руки на пуговицах моей рубашки.

Она издает низкий смешок.

— Что? — спрашиваю я.

— Знаешь, — говорит она, ее голос почти похож на рычание. — С этой повязкой ты будешь практически беспомощным. Я, наконец, получу над тобой контроль.

— Я могу с этим жить, — говорю я, дрожа.

Она продолжает расстегивать мою рубашку, медленно продвигаясь вниз, целуя мою грудь. Я закрываю глаза, выгибая немного спину, придвигаясь ближе к ней. Я задыхаюсь, когда она кусает один из моих сосков, а затем издаю низкий стон, когда ее язык движется по моей груди. Моя правая рука бесполезно лежит, заключая ее в объятия, а левая медленно движется по ее спине, ее ягодицам, ее ногам. Я был не в себе: это было лучше любого наркотика, который я когда-либо знал.

Мы оба тяжело дышим, когда я говорю:

— Я не хочу когда-либо быть голосом разума. Но это зашло дальше, чем ты намеревалась.

Она кивает, ее волосы касаются моей груди, затем она шепчет:

— Мне все равно.

Я смотрю на свою грудь, затем протягиваю левую руку, беру ее подмышку и притягиваю к себе, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Она знает, как влияет на меня, особенно в этом тонком платьице и ногами обернутыми вокруг меня. Я делаю глубокий вдох и говорю:

— Ты хотела подождать. Не хочу испортить все так быстро. Алекс… ты значишь для меня слишком много.

Она целует меня в губы, медленно и осторожно. Ее язык лишь слегка касается моей верхней губы, затем она шепчет:

— Дилан, займись со мной любовью. Мы здесь уже как двадцать минут. Я ждала этого достаточно долго, черт возьми.

Я усмехаюсь, затем она смеется и встает на колени и медленно стаскивает свое платье через голову.

Не буду врать. Я фантазировал об этом моменте в течение трех лет. Когда мы были в Израиле, мы много раз целовались. Так что было трудно дышать. Но я никогда не видел ее без одежды, и именно в этот момент в мире не было ничего, на что бы я обменял этот момент. У нее фантастическое тело, ее грудь прикрыта черным кружевным бюстгальтером, от чего у меня перехватило дыхание. Мое сердце бешено колотилось. От волнения, от страха.

— Тебе придется проделать всю тяжелую работу, — бормочу я. — Знаешь, моя рука…

Она усмехается.

— Думаю, у тебя преимущество.

Я киваю.

— Да

Она шепчет.

— Я… не… эм…

Ее лицо краснеет, и она наклоняется ближе ко мне. Боже. Ощущение ее кожи на моей разжигает во мне огонь.

— Ты не что? — спрашиваю я.

Она утыкается лицом в мою шею.

— Я никогда не делала этого, — шепчет она.

Я задерживаю дыхание. Она была девственницей, когда мы встретились, и если у нее и были поклонники с тех пор, она их тщательно скрывала бы. Выдыхая, я говорю:

— Мы не должны делать это, если ты не готова.

Мое тело против того, что я говорю. Я испытаю много боли, если мы остановимся сейчас, но боль — это что-то, с чем я тесно связан.

Она шепчет:

— Ты уверен?

— Да, — говорю я. Я смотрю ей в глаза. Они наполнены страхом, несомненно. — Алекс… я люблю тебя. Я пойду туда, куда ты поведешь меня. Я не буду требовать большего.

Слезы бегут по ее лицу, и она говорит:

— Не знаю, что я сделала, чтобы заслужить тебя.

Я одаряю ее полуулыбкой и говорю:

— Все наоборот, Алекс. Я тот, кто… кто не заслуживает.

— Никогда не говори так, — говорит она.

— Почему? Это правда.

Она качает головой.

— Ты не прав, Дилан Пэриш. Насчет этого ты ошибаешься. Мы были созданы друг для друга.

Я наклоняюсь и целую ее в лоб, она лежит рядом со мной. Вскоре она засыпает, свернувшись на левом боку, положив голову мне на грудь.

После того как она засыпает, я несколько минут лежу. Слезы бегут по поему лицу. Сначала одна слеза, затем другая. Я делаю судорожный вдох, зная, что каким-то образом жизнь мне дала еще один шанс. Теперь я не могу его упустить. Своей травмированной рукой, я неловко натягиваю на нас одеяло и вскоре засыпаю.

Глава 8

Мы прозвали его Косяк

(Алекс)

Когда субботним утром раздается звонок, я стону и переворачиваюсь, проведя ладонью по голой груди Дилана, ощущая твердые мускулы. Я медленно открываю глаза, как раз вовремя, чтобы увидеть, как он протягивает свою правую руку, которая все еще в повязке, и ударяет по кнопке. Будильник подпрыгивает и затем выключается.

Мое лицо лежит на его груди. Я могу слышать, как бьется его сердце, и его дыхание перешло от медленного дыхания сна к нормальному. Я закрываю глаза и бормочу:

— Давай пропустим сегодняшнюю пробежку.

Он проснулся, гад. Никогда не видела кого-то, кто открыл бы глаза утром и был таким веселым.

— Не могу, детка. У меня есть не-очень-сексуальный бывший морпех, который дышит мне в шею. Если я не буду бегать, он как-нибудь узнает об этом.

Я усмехаюсь. Он часто говорит о Джерри Вайнштейне, своем физиотерапевте. Обычно в пренебрежительно манере. Могу сказать, что на самом деле Дилану нравится этот парень.

— Ты можешь остаться и поспать, если хочешь, милая. Я скоро вернусь.

— Нет, — говорю я. — Я пойду.

Я вылезаю из кровати, проверяя, что его огромная футболка, в которую я одета, прикрывает все, затем выхожу из спальни в квартиру, которую он делит с двумя аспирантами. Быстро бегу по коридору, чищу зубы и переодеваюсь.

Когда я вернулась в комнату, он уже был одет в серую армейскую толстовку и шорты. Утром будет достаточно прохладно, но мы быстро разогреемся. Однако я не сумасшедшая, чтобы выйти в холодный ноябрь на улицу в шортах. Я надела розовый спортивный костюм, который прихватила пару недель назад.

Прошло две недели с тех пор, как он пошел в больницу. Две недели с тех пор, как мы спали в объятиях друг друга как взрослые.

Если честно, это были две самые счастливые недели в моей жизни, по крайней мере, с поездки в Израиль в младших классах. К большому недовольству Келли, мы с Диланом проводили каждую минуту вместе, и я спала в его квартире на выходных. Три утра в неделю мы все равно бегали. Теперь, через восемь недель после того как он возобновил пробежки, он больше не шутил. Ни каких больше трех кварталов: вместо этого мы бежали по 110-ой улице Бродвея, пересекали Центральный парк, затем бежали по нему и обратно. Это около семи миль, и я была в лучшей форме, чем когда-либо.

Я, возможно, не продвинулась бы дальше, но у меня было чувство, что он только разогревается. Он говорил на прошлой неделе о возможности состязаться в марафоне.

Когда мы на цыпочках подходим к двери, стараясь не разбудить его таинственных соседей, с которыми я на самом деле не знакома, я замечаю, что его правая нога более соответствует левой, чем в первое утро нашей совместной пробежки два месяца назад. Его ноги все еще не совсем совпадают, но почти одинаковые. И не смотря на рубцы, они до сих пор чертовски сексуальные.

Как всегда мы начинаем с разминки, затем медленный бег. Когда мы доберемся до 110-ой улицы, он ускоряется.

— Когда твоя сестра… эм… эм… черт. Не могу вспомнить слово.

— Прилетает?

— Да. Во сколько она пролетает?

— В три. Я сказала, что встречу ее в аэропорту.

— Хорошо.

Мы бегали молча немного дольше. Он делал так иногда. Просто закрываясь от обычных слов. Дилан говорит, что это побочный эффект от черепно-мозговой травмы, которую он заработал, когда взрыв бомбы убил его лучшего друга. Он не говорит об этом с легкостью, но то, что он говорит об этом, уже прогресс.

Сегодня днем одна из моих старших сестер, Кэрри, прилетает в Нью-Йорк. Она окончила Калифорнийский университет два года назад, и это своего рода возвращение домой. Она сказала, что это просто визит в гости, но у меня неприятное ощущение, что она послана проверить меня. Потому что у меня такая семья.

Это нормально. Не смотря на разницу в возрасте, мы с Кэрри всегда хорошо ладили. Иметь пять сестер — иногда дар, но чаще — проклятье.

Она с ума сойдет, если увидит, как я пробегаю семь миль по утрам. Вряд ли это характерно для меня, учитывая мое прошлое отвращение к спорту и его любым видам. Как бы безумно это ни было, я получаю кайф от бега. Мы не говорили, просто бежали бок о бок и, как правило, заканчивали, принимая душ, затем шли завтракать.

Келли сказала, что Дилан проклял меня. В прошлом году самое раннее, когда я просыпалась, десять утра.

Мы вернулись в его крошечную квартиру около 7:30. На первой ступеньке сидел парень. Прическа ежик, в джинсах и футболке, его голова прислонена к двери, рот открыт, словно он спал.

— Твою мать, — пробормотал Дилан. Затем он подбежал к парню. Я была удивлена тем, что произошло потом. Медленно он протянул руку и зажал парню ноздри, затем наклонился вперед и прокричал: — Просыпайся, Косяк!

Парень поднимается в положение стоя, видит Дилана и кричит:

— Ни хрена себе! Это же жеребец! — затем хватает Дилана в медвежьи объятия. Они рычат друг на друга, обнажив зубы, затем Шерман, который, по крайней мере, на пять лет старше и на целую голову выше Дилана, отрывает его от земли и кружит по кругу. Словно балерина, но рыча и смеясь.

— Парень, что ты тут делаешь? — спросил Дилан, когда Шерман опустил его.

— Приехал, крошка! И я собираюсь так напиться, чтоб ослепнуть. Этим нью-йоркским девушкам лучше смотреть в оба, потому что Я. Здесь!

Дилан покачал головой, смеясь, затем сказал:

— Алекс, это мой так называемый друг Рэй Шерман. Шерман, это Алекс Томпсон.

Я улыбнулась ему и подошла. Его глаза немного расширились, и он сказал, обращаясь к Дилану.

— Алекс?

Дилан кивнул, уголок его рта дернулся в улыбке.

Он поворачивается ко мне и говорит:

— Ничего себе. Приятно познакомиться с тобой, Алекс. Дилан говорил о тебе все то время, что я его знаю, но… ничего себе. Он преуменьшал, насколько ты красива.

Я слегка улыбнулась, мои щеки покраснели.

— Приятно познакомиться с тобой. Дилан тоже кое-что о тебе рассказывал.

Он качает головой.

— Не верь ничему, что говорит обо мне этот парень. Это все ложь.

— Я уверена, это неправда.

— Хм. Ты, очевидно, не знаешь Париж так хорошо, как тебе кажется. Держу пари, он не сказал тебе, насколько я крутой и ужасно мужественный.

Я пожимаю плечами и усмехаюсь.

— Он говорил, что ты вроде милый.

Шерман взрывается громким смехом, сгибаясь пополам.

— Парень, она сделала нас обоих, Дилан. Я люблю эту девочку! Где ты снова нашел ее?

Дилан улыбается мне и говорит:

— Мы столкнулись друг с другом на самолете.

— Друг, я должен больше летать. Так что на повестке дня?

Дилан усмехается.

— Я не ожидал тебя так скоро. Эм… мы собираемся днем забрать сестру Алекс, она приедет в Нью-Йорк на несколько дней. Алекс тащит меня на вечеринку сегодня ночью. Ты должен пойти, чтобы мне было с кем говорить. Прямо сейчас мы хотим принять душ и позавтракать. Ты идешь?

— ЕДА! Да, черт возьми. Алекс, ты познакомишь меня со своей сестрой?

— Конечно, — говорит она.

— Потрясающе. Тогда поехали.

— Обещай вести себя тихо, — говорит Дилан. — Мои соседи даже не живы в такую рань.

— Почему, черт возьми, так тихо? — громко спросил Шерман.

Дилан одаривает его взглядом, и Шерман улыбается, показывая, что закрывает рот на ключ.

Мы заходим в квартиру, и Дилан показывает Шерману, где тот может сложить вещи. Я иду, чтобы первой принять душ, Дилан останавливает меня в коридоре и шепчет:

— Все нормально? Я знаю, что твоя сестра приедет. Я не ожидал Шермана раньше следующей недели.

Я целую его в щеку.

— Конечно, все в порядке.

Он усмехается.

— Я люблю Шермана. Он хороший парень.

— Я думаю, что уже знаю это.

Почти через час мы сидим в кабинке «Закусочной Тома». Я сижу справа от Дилана, Шерман напротив нас.

— Итак, — говорит Шерман. — Если ты не хочешь мне ничего рассказывать, ты не должен. Но два года слушая твои истории о любви и горе, мне очень любопытно. Последнее, что я слышал, вы двое расстались, и Дилан был занят тем, чтобы прикрепить бомбу к своему ноутбуку. Почему вы вместе?

— Я отвечу, если ты скажешь мне, почему называешь его… что это было? Жеребец? — я улыбаюсь, когда задаю этот вопрос.

Он смеется.

— Идет.

— О нет, — говорит Дилан. — Не позволяй этому случиться.

— Слишком поздно, парень. Я уже пообещал даме, а я никогда не нарушаю обещаний.

Дилан закатывает глаза и выпивает кофе.

— Что ж, — говорю я. — Мой второй день занятий, я иду по коридору на исследования, и там сидит неприветливого вида парень, скрывающийся в полумраке. Мы сталкиваемся друг с другом и первые слова, которые он мне говорит что-то вроде «не трогай меня». И это Дилан, любовь всей моей жизни. Одно за другим и вот мы здесь.

— Должно быть что-то больше, чем это.

Я смеюсь.

— Немного. Я должна была отвезти его в больницу, после того как он пробил стену.

Он приподнимает бровь. — Вот сейчас это похоже на Дилана.

Я спрашиваю:

— Так что было с его ноутбуком?

Он усмехается.

— Не знаю, должен ли я рассказывать эту историю.

— Ты не должен, — говорит Дилан.

— Теперь ты обязан, — возражаю я.

Шерман уперся руками в бока и пожал плечами.

— Прости, Пэриш. Я бессилен перед просьбой дамы, — он поворачивается ко мне и улыбается. — Пэриш, как известно, немного драматичный. В день, когда вы, ребята, расстались, он спокойно сидел за своим ноутбуком. Когда он закончил делать то, что делал, он спокойно закрыл его. Затем встал, поднял ноутбук и долбанул его об стол. Я практически получил медаль Пурпурное сердце[21] из-за полетевших осколков ноутбука.

— Неправда, ты идиот, — говорит Дилан. Он ерзает на своем сиденье, явно от дискомфорта.

— В любом случае, — говорит Шерман, — он принес еще недостаточный вред. Так, он взял свой ноутбук в одну руку и винтовку в другую. Затем спокойно, как всегда, сказал: «Я собираюсь на прогулку, ребята». Очевидно, что нам стало любопытно, и мы пошли вслед за ним. Он подошел к заграждению, поставил ноутбук на металлическую опору. Потом отошел на двадцать ярдов[22], поднял винтовку и выпустил тридцать патронов в ноутбук. Конечно, выстрелы убивают, а мы находились в какой-то глуши, так что когда он закончил, вся база сходила с ума. Все были в состоянии «красной» боевой готовности, бежали к пунктам скорой помощи, спускались в бункеры. А это был Дилан, стреляющий в свой ноутбук, словно это разбушевавшиеся хаджи.

О, ничего себе. Я хотела бы, чтобы Шерман не рассказывал мне это. Это может быть хорошая история, но она также пролила свет на настоящую боль, которую он испытал. Боль, которую вызвала я, потому что была пьяна и сомневалась в наших отношениях. Я кладу руку на его колено и сжимаю его. Он слегка наклоняется ко мне, и я думаю, что все нормально.

— Этой истории достаточно, Шерман, — говорит он.

— Но я не услышала о жеребце, — говорю я, улыбаюсь ему. — Я хочу узнать все твои секреты.

Шерман усмехается.

— Ты знаешь, что мы с этим клоуном проходили вместе базовую подготовку? Что ж, у него было несколько твоих фотографий, прикрепленных к стене шкафчика.

О… я не знала этого. У нас были очень серьезные отношения, когда его призвали в армию.

— Как бы то ни было, однажды сержант Пауэрс проводил проверку, осматривал раздевалки, и сказал: «Пэриш, это твоя девушка?» И Пэриш ответил: «Была, сержант Пауэрс. Я собираюсь вернуть ее и жениться на ней».

Я замираю на месте, дыхание учащается. Он сказал сержанту, что хотел жениться на мне? О. Мой. Бог. Я не знала, заметил ли Шерман мой ступор, но Дилан точно заметил, потому что я случайно сжала его ногу так сильно, что, возможно, оставила синяк.

Шерман продолжает.

— Сержант Пэриш спрашивает: «Ты с ней уже спал?» и Пэриш говорит «нет», что ты хорошая католическая девушка и еще какая-то ерунда.

Я начинаю хихикать, страшно смущаясь. Я могу точно определить, как жар поднимается к моим щекам.

— Сержант Пауэрс говорит: «Пэриш. Ты не купишь машину, пока не проведешь тест-драйв. Тебе не нужно жениться на девушке, не опробовав ее. Да. Я видел фотографии этой сексуальной девушки и подумал, что ты жеребец. Но это не так, ты тряпка». С тех пор Пэриша прозвали жеребцом.

Я смеюсь, а затем начинаю сильно хихикать, чуть не заплевав кофе весь стол.

— Это ужасно, — говорю я.

— У тебя большие неприятности, — говорит Дилан. Я не уверена, имеет он в виду меня или Шермана. Но я знаю, что мы здесь спустя годы и все еще не занимались любовью.

И я просто решила, что готова. Когда вечеринка закончится сегодня, и мы вернемся домой, это произойдет. Сегодня. Без вопросов. Я одариваю Дилана загадочной улыбкой. Он не знает причину, но улыбается в ответ. К тому моменту как мы ляжем спать, его улыбка станет намного шире, и я хочу увидеть это.

Я стараюсь отвлечься от пошлых мыслей, но это трудно, потому что я все еще касаюсь его ноги. Ну, бедра. Внутренней части бедра. Какая разница.

Я смотрю на Шермана, осознанно отвлекая себя.

— Значит, у тебя тоже есть прозвище?

— Конечно, нет, — говорит он.

— Мы прозвали его Косяк. Потому что он коротышка.

Я качаю головой, на моем лице появляется улыбка. Шерман не выделялся бы среди игроков НБА. Мне он уже нравился, сильно. Он веселый, общительный и, очевидно, заботился о Дилане. А это больше всего имело значение.

Как обычно хаджи не сотрудничали

(Дилан)

Когда мы заканчиваем завтракать, Алекс говорит:

— Думаю, я оставлю вас, ребята, пойдите и повеселитесь вместе, а я должна забрать свою сестру.

Я смотрю на нее с любопытством и говорю:

— Ты уверена?

Она улыбается и наклоняется ближе, затем говорит:

— Иди, повеселись с Шерманом. Вы, ребята, не видели друг друга довольно долго. Кроме того, я хочу поговорить с Кэрри. Девичьи штучки, — она подмигивает мне.

Как всегда от ее близости у меня перехватывает дыхание. Мы оплачиваем счет и выходим. Около ресторанчика, она поворачивается и обнимает меня, шепча на ухо:

— У меня планы на тебя сегодня ночью, жеребец. Ты захочешь подумать об отдыхе.

Черт возьми. Мое тело мгновенно реагирует на нее, не важно, что она использует, это ужасно обидное прозвище. Она целует меня, затем машет рукой и идет к своему общежитию.

Я просто стою и смотрю, как она уходит, пока Шерман не говорит:

— Ты еще не проснулся, Пэриш?

Я качаю головой, улыбка появляется на моем лице.

— Не знаю. Я, должно быть, сплю.

Он кротко смеется:

— Я рад, что ты снова с ней. Ты очень везучий парень.

— Да, больше, чем ты думаешь.

Мы болтаем, играя в Xbox у меня дома, иногда разговаривая о других парнях нашего взвода.

Я был в больнице, когда установили памятник Ковальски и Робертсу, прямо там, в глуши Афганистана. Шерман рассказал мне немного об этом, но я уже видел фотографии и читал письма от некоторых парней.

— Как сержант Колтон? — спрашиваю я.

— Он уходит, — отвечает Шерман.

— Ты издеваешься. Я думал он бессрочник.

Он качает головой.

— Нет. Он все закончил. Три поездки в Ирак и Афганистан были перебором, как он стал говорить незадолго до того, как тебя ранили

— Знаешь, он был своего рода отцом для меня.

— Позванивай ему иногда, пусть знает, как у тебя дела.

Я киваю.

— Да, хорошо.

— Так что там с этой вечеринкой?

Я пожимаю плечами.

— У какого-то друга Алекс.

— Там будут девочки?

Я усмехаюсь.

— Да, наверное. Из колледжа. Несколько аспирантов, думаю. Я знаю не многих ее друзей.

— Хочешь услышать кое-что безумное?

— Конечно.

— Я надеюсь, это не будет, как… не знаю, вечеринки в колледже, которые ты видел. Большая толпа, пьющие люди. Я не знаю, смогу ли смешаться с толпой. Я бы отгрыз собственную руку в аэропорту.

Я смеюсь.

— Знаешь, о чем говоришь. Я больше не часть толпы. Но не думаю, что там будут взрослые, исходя из того, что сказала Алекс.

— Ты выглядишь счастливым. Счастливее, чем я когда-либо видел.

Я задумалась на минуту, потом сказал:

— Да, чувак. Школа хорошая, и Алекс… ну… черт, я получил второй шанс, ты же знаешь? Это большое дело.

Он кивает, а затем зевает.

— Слушай, я собираюсь немного вздремнуть перед вечеринкой. Ты не против?

— Конечно. Располагайся в моей комнате, только дай мне забрать ноутбук.

— Хорошо. Лучше бы у тебя были чистые простыни, ублюдок.

— И лучше, если у тебя не будет каких-нибудь грязных афганских паразитов.

Так что я забрал ноутбук, он пошел спать, а я залез в интернет на некоторое время и сделал домашнюю работу.

И потом я сделал кое-что другое.

Понимаете, когда я был в больнице, пытаясь выяснить: собираюсь ли я жить или умереть, или они собираются ампутировать мне ногу, или же, в конце концов, у меня выработается пристрастие к морфину, который они мне давали, последнее, что я готов был сделать, это читать ее письма. Потому что, ну, был не состоятелен. Я не новичок в этом. Алекс для меня была всем. Но у нее было будущее. А у меня в действительности его не было. Все, что у меня было, серьезное повреждение мозга, нога с заражением крови, которую могли ампутировать. Последнее, что я собирался сделать — вернуться и превратить ее жизнь в кошмар. Как я во всем облажался.

Так что я спрятал ее письма. Засунул в папку и никогда не смотрел на них.

Теперь, с Шерманом, спящим в моей комнате и Алекс, готовящейся забрать Кэрри, я, наконец, решил, что настало время.

Признаю, я беспокоился по этому поводу. Я причинил ей боль. Серьезную боль. Что она скажет?

Я собирался выяснить и это меня пугало.

10 февраля 2012 года, 01:45.

КОМУ: DYLANPARIS81@GMAIL.COM

От: ALEXLOVESSTRAWBERRIES@YAHOO.COM

Дорогой Дилан,

Мне жаль того, что произошло. Я немного пьяна, и в плохом настроении, и просто чертовски разочарована в наших безумных длительных отношениях на расстоянии. Прости! Я знаю, ты расстроен, и мне очень жаль. Если ты появишься в Skype, я буду там утром и завтра ночью. Или напиши мне. Или еще что-нибудь.

Пожалуйста, не забывай, что я очень сильно тебя люблю.

Целую и обнимаю!

Алекс.

Я смотрю на письмо, ощущая… потрясение. Она, должно быть, написала это письмо через минуту после того, как я прервал наш разговор в Skype. Я был занят тем, что удалял свой профиль из Facebook.

10 февраля, 2012 год. 09;45

КОМУ: DYLANPARIS81@GMAIL.COM

От: ALEXLOVESSTRAWBERRIES@YAHOO.COM

Дилан,

Я пыталась написать тебе на фэйсбуке, но не смогла найти тебя. Серьезно? Ты удалил меня из друзей? Поговори со мной, Дилан. Что происходит? Пожалуйста?

Обнимаю,

Алекс.

Читая второе письмо, я понял, что тяжело дышу. Она написала его через десять часов после того, как я порвал с ней. Сразу после того, как я выстрелил в ноутбук, сержант Колтон потащил меня к командиру части. Капитан Уилсон был справедливым парнем, да и я ничего плохого о нем не говорил. А вот он, как раз-таки, много чего говорил обо мне, что значительно облегчало мое чистосердечное признание. Я дал единственный ответ: у меня нет оправдания.

После того как он одел меня, отослал ждать на улицу, он и сержант Колтон поговорили. Затем они позвали меня внутрь.

— Пэриш, лично я придерживаюсь мнения, что мы должны отдать тебя военному суду. Но сержант Колтон говорит, что ты не совсем бесполезен, как и я должен согласиться. Мы договоримся о подходящем дисциплинарном взыскании. Готов услышать условия?

— Да, сэр, — отвечаю я, все еще оцепенев от шока, увидев парня-Джоэля в ее комнате.

— Согласно статье пятнадцать, максимальное наказание — понижение звания или удержание недельной заработной платы, плюс четырнадцать дней дополнительной работы и ограничений. Из-за того, насколько серьезен твой проступок, я намерен максимально наказать тебя. Ты будешь понижен до рядового первого класса. Ограничения тут, черт возьми, ничего не значат, но четырнадцать дней дополнительной работы будут. Ты понимаешь условия наказания?

— Да, сэр.

— Ты в праве потребовать военный суд вместо дисциплинарного взыскания. Хочешь потребовать военного суда?

Я качаю головой и говорю.

— Нет, сэр. Я сделал, что сделал. Я виноват, сэр.

Он кивает.

— Хорошо. С бумагами разберемся позже. Теперь, чтобы подчеркнуть серьезность этого, я ставлю замену. Твой отряд выходит на патрулирование сегодня вечером.

Боже, подумал я. Парни возненавидят меня. Мы только вернулись с патрулирования этим утром. Ковальски погиб, и все были подавлены. Его образ, бросающийся на гранату, чтобы спасти маленькую девочку, застилает мне глаза.

— Проблемы, Пэриш?

Я смотрю в пол.

— Сэр, если я потребую военный суд, другие парни попадут под наказание? Это не их вина. И… после Ковальски… все довольно облажались.

— Да. Замена поставлена. Я уже обсуждал это с сержантом Колтоном. Согласны ли вы, сержант, что если бы ваш отряд был бы под надлежащий надзором, то ваши солдаты не стреляли по технике на краю базового лагеря?

Колтон морщится.

— Да, сэр.

И это все. В ту ночь мы отправились в патрулирование.

Патрулирования не было бы, если бы я не был таким чертовым идиотом. Но как я уже отметил, я мог бы написать рассказ о том, как все разрушить.

Она прислала еще одно письмо. Думаю, примерно через час после того, как мы добрались до джунглей в горах на ночной патруль. Ночной патруль, который будет длиться вплоть до следующего дня. Мы с Робертсом поехали на одном вездеходе, и он был добродушен по этому поводу, подшучивал над тем, как я был понижен до первого ранга.

10 февраля, 2012 год. 23:32

КОМУ: DYLANPARIS81@GMAIL.COM

От: ALEXLOVESSTRAWBERRIES@YAHOO.COM

Я не понимаю тишину. Я не понимаю, что сделала не так. Я надеюсь, что ты просто слишком занят, чтобы получать мои сообщения. Я надеюсь, что ты не игнорируешь меня осознанно, потому что это вроде как больно, Дилан. Ты не думаешь, что я заслуживаю каких-нибудь объяснений?

А.

Думаю, что заслуживаешь. Сейчас я бы отдал что угодно, чтобы вернуться назад и изменить все. Я отдал бы все на свете, чтобы не ранить ее так. И отдал бы свою жизнь, чтобы появилась возможность вернуться назад и стереть глупые, идиотские действия, из-за которых на мой взвод обрушилось наказание.

Патрулирование длилось всю ночь. Мы были основной движущейся целью, разъезжая в безумной попытке привлечь огонь находящихся в нашей зоне талибов на себя. Но как обычно хаджи не сотрудничали. Это была тихая ночь, очень тихая. Сержант Колтон приказал нам возвращаться на базу. Мы проходили через крошечную деревню, и парень, бегущий вдоль придорожного магазина, махнул нам. Патруль остановился, Робертс и я просканировали деревню в поисках плохих парней.

Это было странно. Мы никогда не шли в патруль без оружия. Этого просто не случалось. Я имею в виду, что жители здесь были довольно доброжелательны… по крайней мере, они не пытались убить нас. Но плохие парни всегда были в этой части города. Я был напряжен, и я знал, Робертс тоже. Мы все были.

Мы были в деревне около сорока пяти минут. И за эти сорок пять минут плохие парни добрались до туда. Они установили придорожные бомбы и засели на пути между деревней и нашим основным лагерем.

Иногда мне снится, что я отправляюсь к лагерю из той чертовой деревни. Я могу сказать, что произойдет, я знаю, это случиться, я хочу просто накричать на Сержанта Колтона, на Шермана или Робертса или даже на самого себя, и рассказать им, что там засада. Я пытаюсь не дать этому случиться, но, не смотря ни на что, мы продолжаем двигаться по этой дороге. Мы продолжаем ехать вниз, пока не раздаются взрывы, и моего самого лучшего друга не измельчает. Его кровь покрывает хаммер, в мою ногу попадают осколки, пуля, и затем я вылетаю из машины на землю. Я не помню, чтобы кричал, не помню просто сидел ли я там, надеясь умереть, потому что это была моя ошибка, что в нас попали, это была моя вина, что мы вышли в патруль.

Я хотел бы умереть. Потому что, если бы не я и моя вспыльчивость, Робертс был бы жив. Если бы не я, его родителям в Алабаме не пришлось бы закапывать их единственного сына глубоко под землю из-за какой-то глупой войны в стране, находящейся на другом полушарии.

Это была моя вина.

Алекс писала мне снова и снова. Каждый день в течении полторы недели или около того. Она прислала мне одиннадцать ежедневных писем, пока я попадал в неприятности, когда у меня умер лучший друг, а я был переведен в Баграм[23], а затем в Германию без сознания с раненой ногой.

На десятый день она потеряла терпение, которое у нее было.

20 февраля, 2012 год. 04:20

КОМУ: DYLANPARIS81@GMAIL.COM

От: ALEXLOVESSTRAWBERRIES@YAHOO.COM

Дилан,

Я плакала всю ночь, и Келли сказала мне, что пришло время отпустить тебя. Ты разбил мое сердце. Из всего, во что я верила в тебе, я никогда не думала, что жестокость была частью того, кто ты есть. Если бы ты только знал, что ты сделал. Я закончила оплакивать тебя. Мне интересно, где ты. Каждый день я как одержимая проверяю газеты, ища новости, что ты ранен. Я проверяю списки раненых и пропавших без вести, ужасаясь, что тебя там убьют. Я сделала все от меня зависящее.

Надеюсь, ты найдешь способ ужиться с собой. Но не стоит ожидать, что я прощу тебя.

Алекс.

О, Алекс. Я не знал. Не знал. Как я мог ожидать, что она простит меня, когда не мог даже себя простить. Я не заслуживал чертового прощения. Я разбил ей сердце. Я убил Робертса, и сломил его родителей. Когда я ездил к ним этим летом, я не смог сказать им правду. Я рассказал им, что он был хорошим другом, обо всех днях, что мы провели вместе. Рассказал им все смешные истории. Я разделил пиво с его отцом, и мы вместе плакали. Но я не сказал им правду. Я не сказал им, что их сын умер по моей вине.

Моя жизнь распланирована

(Алекс)

Как всегда аэропорт Джона Кеннеди переполнен. Стоя недалеко от охраны, я жду Кэрри, чувствую одновременно радость, что увижу ее, и подозрительность ее приезда. Почему подозрительность? Потому что три дня назад в разговоре с мамой я обмолвилась, что видела Дилана.

— Дилан? Это тот мальчик, который приезжал к тебе в гости? Тот, который ушел и вступил в армию?

— Да, мам. Он был ранен в Афганистане и собирается в Колумбийский университет.

Последовала длинная, неловкая пауза. Затем она говорит:

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Да, — отвечаю я просто. Я не собираюсь втягиваться в затянувшийся спор о Дилане. У нас таких было достаточно за последние три года.

— Я просто думаю, что тебе нужно сосредоточиться на своей школьной работе, Александра. Не на мальчиках… особенно не на этом. Он причинил тебе боль. И твои оценки пострадали из-за этого.

Мои оценки страдали из-за этого. Конечно, это то, о чем она заботилась. Я получила четверку прошлой весной по курсу сравнительного религиоведения.

Это первая четверка… потому что у меня их никогда не было. Можно подумать, что я убила кого-то, и это вызвало конфликт дома. Когда родители увидели мои итоговые оценки, они наказали меня. Мне было девятнадцать, я уехала из дома в университет, а мои родители думали, что было целесообразно наказать меня. Можно сказать, что они чрезмерно контролируют все?

Но они такие, какие есть.

Мне удалось подвести разговор с мамой к приятному завершению, но на следующий день я получила сообщение от Кэрри:

«Прилетаю в Нью-Йорк в воскресенье. Можем встретиться?»

Я сразу поняла причину. С одной стороны, Кэрри была в аспирантуре и также зависела от отца, как и я. Откуда она взяла деньги на вылет из Хьюстона в Нью-Йорк в последнюю минуту перед вылетом? Отец. А это означало, что она была отправлена шпионить за мной и выяснить: насколько у меня все серьезно с Диланом.

Если они хотя бы узнают, что я планировала переспать с ним сегодня ночью, они объявят боевую готовность. Но у меня появилась безумная мысль, что я должна рассказать Кэрри, просто чтобы вызвать реакцию.

И вот она, выходит с самолета, неся большую сумку. Как всегда она выглядит как модель с подиума. Длинные каштановые волосы, как у меня, но как всегда лучше подстриженные и густые. Вместо обычной одежды, которую можно одеть для самолета, она одета в шикарное платье в цветочек, которое, вероятно, стоит больше двух тысяч долларов, и в потрясающие черные кожаные сапоги до лодыжек на трехсантиметровом каблуке. Сказать, что я никогда не завидовала своей сестре Кэрри то же самое, что сказать, что океан — это маленький пруд. Когда я была рядом с ней, я ощущала себя несовершенной младшей сестрой, которая никогда не сможет оправдать достижения старшей сестры, ее красоту или харизму.

Она улыбается и машет, когда замечает меня. Я улыбаюсь в ответ и тоже машу. Когда она подходит ко мне, мы обнимаемся. Она, по крайней мере, на шесть дюймов выше меня, и в сочетании с каблуками заставляет меня чувствовать, что мне все еще двенадцать лет.

— Александра, я так рада видеть тебя! Я так сильно скучала по тебе!

— Я тоже скучала по тебе, Кэрри.

— Мы должны с тобой о многом поговорить, я так рада, что приехала навестить тебя!

Я улыбаюсь, все еще ощущая дискомфорт.

— Ты голодна? Можем пойти пообедать?

Она кивает.

— Да, давай сделаем это. Я выехала рано утром, нам не нужно ждать багаж.

— Чудно, — говорю я. — Мы можем вернуться в университет на такси и поесть в «Закусочной Тома».

Она усмехается, счастливо кивая.

— Мне нравится, я не была там с тех пор, как выпустилась. У меня там было много поздних ночей.

Я улыбаюсь ей в ответ. — Да, у меня тоже.

Итак, мы сели в такси. По дороге в город мы болтали о разных мелочах. Учебе. Она училась на бакалавра на факультете поведенческой экологии, или что-то типа этого. Кэрри всегда немного фанатела от науки. Учитывая, что оставшиеся члены семьи были закоренелыми гуманитариями, ее любовь к науке делала ее белой вороной в семье, но я всегда думала, что это классно. Она серьезно поругалась с папой, когда выбирала факультет. Он хотел, чтобы она последовала по его стопам и пошла на международные отношения.

Я гордилась тем, что она пошла против воли отца. Одного посла в семье было достаточно, по моему мнению, а иногда меня тошнило от того, что он с мамой пытался полностью контролировать наши жизни. Единственной свободной от всего этого стала Джулия. Она получила степень бакалавра в Гарварде, затем показала папе средний палец и сбежала со своим парнем Крэнком. Да, на самом деле. Крэнк гитарист в панк-рок-группе. Последние пять лет они успешно гастролируют по стране, и развлекают семью по праздникам. В сравнении с этим, восстание Кэрри было незначительным.

Наконец, мы приходим в закусочную и садимся сзади. Наша официантка Черри, подходит и светится, завидев меня.

— Алекс! Ты снова вернулась? Дважды за день.

Я слегка смеюсь и говорю:

— Это моя сестра, Кэрри. Она училась здесь. Для нее это своего рода возвращение домой.

Черри кивает в знак согласия, затем говорит:

— Что ж, постараемся сделать твой визит стоящим путешествия. Что закажите выпить?

Мы заказываем, садимся за столик и смотрим друг на друга. На секунду я представила двух кошек: мех ощетинен, хвосты поддергиваются, готовясь к прыжку.

Я та, кто сдвигается с мертвой точки.

— Значит, отец послал тебя разузнать про меня?

Она усмехается и вздыхает с облегчением.

— Да. Конечно. Я должна была догадаться, что ты быстро поймешь это.

— Это было довольно ясно, — отвечаю я.

— Они беспокоятся о тебе, — говорит она.

— Из-за Дилана.

Она кивает.

— Ну, можешь доложить, что нет ничего, о чем стоило бы волноваться. Мы с Диланом любим друг друга, всегда любили. Но до этого момента не было… не было возможности. Не тогда, когда мы были разделены. Теперь мы вместе, и я счастливее, чем когда-либо была. Папа может прыгнуть с парашюта, если намерен вмешаться.

Глаза Кэрри расширяются.

— Ничего себе, — говорит она. — Скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь.

Я усмехаюсь.

— Серьезно. Не о чем беспокоиться.

— Я знаю это, — говорит она. — За исключением Джулии, ты, вероятно, единственная из нас, на самом деле основываешься на том, кто ты. Я не переживаю, просто хочу все знать. Это так здорово, что вы оба, наконец, вместе, не так ли?

Я улыбаюсь, ощущая тепло во всем теле.

— Он делает меня счастливой, Кэрри. На самом деле, по-настоящему счастливой.

— Если я пообещаю не говорить отцу то, что ты не одобришь, расскажешь мне тогда?

Я киваю, чувствую удовлетворение. Мы с Кэрри никогда не были близки. Разница в возрасте и ее способности запугивать всех вокруг себя всегда разделяли нас. А я хотела сблизиться. Она была моей сестрой.

И я рассказала ей эту историю. Кое-что из этого она итак знала. Все в моей семье знали, что во время поездки в Израиль три года назад произошло нечто значительное, потому что я приходила домой опустошенная из-за отъезда Дилана. Я плакала почти три дня, чего вряд ли кто-либо из моих родных ожидал по возвращению на родину. Затем я купила фотобумагу и распечатала все фотографии с нашей поездки. Дюжины и дюжины дюжин наших совместных фотографий. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что я влюбилась.

Кэрри не знали лишь одного — насколько тяжело мне было, поэтому я рассказала ей. Про сомнения, про расстояние. Знать, что он собирается уезжать после окончания школы, чтобы набраться опыта и начать писать романы. Знать, что нас разлучат. Я рассталась с Майком, как только вернулась в Сан-Франциско… я плыла по течению, в те первые месяцы мое существование было построено на телефонных звонках, письмах и переписке с Диланом на Facebook.

Чего она на самом деле не знала, что он вступил в армию на следующий день после того, как я порвала с ним. Что означало, что его последующие травмы были моей виной.

Я рассказала ей, как медленно заново перепутались наши жизни после столкновения друг с другом у кабинета мистера Форрестера в сентябре. Как травмы сказались на нем, и как мы бегали каждое утро.

— Я могу поверить в это. Я никогда не видела тебя такой… стройной, — говорит она.

— Ну, мы бегаем около семи миль. Упражняемся вместе.

— О-о-о, — говорит она застенчиво, приподняв брови.

Кровь приливает к моим щекам.

— О, мой Бог. Я не то имела в виду, Кэрри!

Она улыбается.

— Все в порядке, Александра. Я не расскажу отцу. Ты можешь поговорить со мной.

Я смущенно смотрю на стол, затем говорю.

— Я вроде как решила, что мы готовы.

Ее рот образует большую «О».

— Серьезно? — говорит она.

Я киваю.

— Я люблю его, Кэрри. Больше чем ты можешь себе представить. Я хочу провести с ним жизнь.

Она вздыхает.

— Завидую.

Шокированная, я откидываюсь на спинку сидения.

— Ты завидуешь мне?

Она одаряет меня грустной улыбкой.

— Моя жизнь распланировала, Алекс. Думаю, все наши жизни, за исключением Джулии. В них нет места для мужчин. И… давай просто скажем, что я сожалею об этом. Я так рада за тебя.

— Встретишься с ним сегодня на вечеринке. О, и говоря о мужчинах, — говорю я, наклоняясь вперед и улыбаясь, — я обещала его другу, что познакомлю вас. Рэй Шерман. Шерман только что вернулся домой из Афганистана.

Она моргает.

— Папа был бы в ярости, если бы я встречалась с солдатом. Посмотри, как он относится к тебе.

Я смеюсь.

— Он тебе понравится, — говорю я. — Он хороший парень. И честно, зная, что у меня есть парень, в которого я влюблена… Шерман действительно сексуальный.

Ее глаза заблестели.

— Что ж, в таком случае, я с нетерпением жду встречи с ним!

— Серьезно? Ты собираешься рассказать все это отцу? Не думаю, что выдержу весь этот допрос на День Благодарения. Это будет весьма плохо.

— Обещаю, сестренка. Ни слова. Я скажу ему, что ты счастлива и оставлю тебя в покое.

Глава 9

Какая разница

(Дилан)

Хорошо. Да, прочитав ее письма, и видя страдания, вылитые в них… мое настроение подпортилось. Я не очень хорош в том, чтобы изъясняться, и даже при том, что мой новый терапевт в Ассоциации Ветеранов не раз говорил мне, что я должен отпустить вину за убийство Робертса, факт остается фактом, что, черт возьми, она знает? Почему, так или иначе, в Ассоциации Ветеранов есть не боевой ветеран, а девушка двадцати с чем-то лет в качестве терапевта?

Неважно.

Когда Шерман проснулся, он сказал, что мое настроение покачнулось, но он не навязывался, просто рассматривал это как нормальность. Так вероятно и было. Я всегда был чертовски угрюмым, и с колеблющим характером отношений на расстоянии между мной и Алекс, ну… давайте просто скажем, в Афганистане я был вынужден бездействовать.

Возможно, мне нужно было поговорить об этом. С Алекс, или Шерманом, или с тем, кому плевать. Я не знаю. Как вы скажите «я сожалею», и будет ли это иметь какой-то смысл? Вы слышите это дерьмо все время, но этого не достаточно, если речь идет о разбитом сердце. И это просто о том, чего я достиг в прошлом году: горе и страдания других людей.

Какая разница. Мне нужно прекратить останавливаться на этом дерьме. Шерман был в городе, и сестра Алекс, у Алекс видимо были особенные планы на нас сегодня, на которые она намекала, и мне нужно было просто прийти в себя и прекратить разрушать вечера своими проблемами.

Я одет в тесные джинсы и черную футболку, которая впечатлила Алекс две недели назад… она накинулась на меня. По крайней мере, я думаю, это был намек на то, что она ей понравилась, когда она покусывала мое ухо. Из-за повязки было чертовски неловко одеваться, но это то, что я получил за пробивание стены. Самым сложным было зашнуровать ботинки, но я с этим хорошо управился.

Мой телефон звонит. Сообщение от Алекс:

«Встретитесь с нами в парке? *Обнимаю* Кэрри хочет встретиться с Шерманом».

Я пишу ответ:

«Будем там в десять. Люблю тебя».

— Ну же, Косяк! Мы должны идти. Ее сестра хочет познакомиться с тобой.

Это весь стимул, который был нужен Шерману. Тридцать секунд спустя мы идем, направляясь в парк через два квартала, где мы с Алекс встречаемся каждое утро.

Два страуса

(Алекс)

Я слышу вдох Кэрри до того, как вижу их приближение.

— Ты права, — шепчет она. — Он сексуален, Иисусе, так это Дилан. Он не выглядит как ребенок, который был у тебя на фотографии из Израиля.

Дилан и Шерман идут к нам. Шерман очень высокий, неуклюжий, но крепкого телосложения, с сильными руками и ногами. Его короткостриженые волосы и белые зубы выглядели бы чертовски хорошо на вербовочном плакате.

Рядом с ним Дилан, который одет в черную, слегка обтягивающую футболку, которая заставляет меня желать сорвать ее. Я хочу зарычать. Он смотрю на меня и улыбается, и я чувствую, что краснею.

— Эм… да, — говорю я. — Кое-где он вырос.

— Полагаю, ты тоже, сестренка, — говорит она, глядя на меня.

Планирую сегодня ночью соблазнить Дилана, я постаралась. Я была одета в короткое черное платье, которое почти не ощущалось, каблуки с ремешками, которые добавляли моему росту около четырех дюймов. Я много времени уделила прическе и макияжу, и надеялась, что был получен нужный эффект.

Я видела, как у Дилана перехватило дыхание, когда его глаза исследовали меня. В тот момент не было сомнений, о чем он думает. Я лукаво улыбнулась ему, и он подошел ко мне, грубо целуя меня.

— Ничего себе, — пробормотал он. — По какому поводу?

— Ты, — шепчу я.

Я отступаю, затем представляю сестру Шерману и Дилану.

— Очень приятно познакомиться с вами двумя, — говорит она. Она смотрит на Шермана. С ее ростом в шесть футов и два дюйма она не встречала много мужчин выше нее, а он был выше, чем любой из нас. Было странно видеть мою сестру потрясенной чем-то, но Шерман хорошо справлялся с этим.

Она, возможно, была здесь, чтобы сообщить обо мне и Дилане, но выглядело так, что она получила большее, на что рассчитывала. Впервые в жизни моя сестра выглядела так, словно ей было неудобно в собственной шкуре, ее глаза повсюду метались, руки были сжаты.

— Так, эм… — говорит она. Ничего себе. Кэрри не говорит «эм». Никогда. Она продолжает. — Ты был с Диланом в армии?

Шерман улыбается ей блестящими белыми зубами. Он говорит:

— Да… я ушел из колледжа в 2009, и поступил на военную службу.

— Да? Где ты был?

— Университет в Стоуни-Брук, — говорит он. — Он на самом деле не так далеко отсюда…

Он продолжает, но я не слушаю, потому что мы с Диланом идем в нескольких шагах позади них. Я беру его левую руку в свою правую. Он придвигается ближе, и без какой-либо мысли я обнимаю его за талию, его рука ложится на мое плечо.

— Привет, — говорит он.

— И тебе привет, — говорю я.

— Они подходят друг другу, — говорит он тихо.

— Боже мой, я никогда не видела свою сестру такой застигнутой врасплох. Она абсолютно распутна.

Он усмехается.

— Я чувствую себя оскорбленным, она не заинтересована во мне. Я думал, она здесь, чтобы… эм… — его лицо искажается от гнева. — Я не могу вспомнить слово, — бормочет он.

— Шпионить, — быстро отвечаю я, не желая видеть его таким несчастным.

— Да. Я думал, что она здесь, чтобы шпионить.

Я смеюсь.

— Так и есть. Но думаю, планы изменились.

Он кивнул. Я смотрю на него, пока мы идем. Что-то было не так. Он был здесь, но и не здесь. Это не была афазия[24]. Это было его поведение. Словно он забился вглубь себя. Я не видела его в таком состоянии уже пару недель, после того как мы впервые столкнулись друг с другом снова.

Я глубоко вздыхаю, кладу голову ему на плечо и спрашиваю:

— Что случилось?

Он немного напрягается, поэтому я останавливаюсь. Он делает тоже самое. Я поворачиваюсь к нему, обнимаю его за талию и кладу голову ему на грудь, делая глубокий вдох.

— Это сложно, — говорит он.

— Это не ново, — отвечаю я. — Ты можешь говорить об этом.

Он вздыхает и шепчет:

— Я не заслуживаю тебя, Алекс.

Я хмурюсь, потом смотрю ему в глаза.

— Не говорит так, Дилан. Никогда так не говори. Я люблю тебя, а ты любишь меня, и это все, что имеет значение.

Он закрывает глаза, тянет меня в свои сильные объятия. Он глубоко вдыхает, как перед погружением в воду, его губы прикасаются к моим волосам.

— Если хочешь пропустить вечеринку, это нормально, — говорю я. — Если ты не готов для этого.

— Нет, все нормально. Не хочу разрушить твою ночь с сестрой.

Я смеюсь. — Думаю, она полностью занята.

— Знаешь что, — говорит он. — Давай сделаем то, что планировали, хорошо? Пойдем на вечеринку.

— И затем после ты получишь свой сюрприз.

Он приподнимает брови.

— Да? Сюрприз?

Я прикусываю нижнюю губу, затем шепчу ему на ухо.

— Будь уверен, что ты готов к долгой ночи, Дилан. У меня планы на тебя, — когда я говорю это, то прижимаюсь к нему своим телом, вставая на носочки.

Он делает глубокий, резкий вдох, и я могу почувствовать, как его тело мгновенно реагирует. Мои намерения ему были, несомненно, ясны.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— О, я уверена больше, чем ты можешь себе представить, Дилан Пэриш, — мой голос понижается до шепота. — Сегодня я потеряю свою девственность.

Он говорит глубоким и хриплым голосом у моего уха.

— Ты говорила, что хочешь подождать мужчину, за которого захочешь выйти замуж.

— Я так и сделала, разве нет?

О. Боже. Я не хотела просто сказать это. Сказала. Он собирался злиться? Мы никогда, никогда не заходили так далеко, и даже не предполагали, что зайдем так далеко.

За исключением того, что мне сказал Шерман: «Она была моей девушкой, сержант. Я собираюсь вернуть ее. Планирую жениться на ней».

Внезапно я понимаю, что не могу даже дышать, но каждый нерв в моем теле оживает от волнения. Ощущение его сильных рук, прижатой груди к моей, его небольшой щетины к моей щеке. О, Боже. Он проходил базовую подготовку два года назад. Не могу поверить, что он сказал своему сержанту, что обдумывал это, что даже давно мечтал об этом. Конечно, верю. Я предавалась многим мечтам… мечтам… мечты о нас, убегающих в другую страну, как мы говорим нашим родителям катиться к черту и начинаем нашу собственную жизнь. Я не думала, что он делился с ними, и сожалела об этом.

— Ты на самом деле не сказала это? Мне показалось? — спрашивает он.

— Что если сказала? — спрашиваю я, пытаясь отчаянно принять шутливый тон. Но мертвая хватка, которой я держу его, выдает меня. Я скольжу правой рукой по его, затем по его груди, между нами, чувствуя биение его сердца.

— Тогда я могу взять тебя на руки и прямо сейчас отнести в квартиру.

Я ахаю и шепчу:

— Пожалуйста, не искушай меня, я даже не буду рассматривать сопротивление тебе.

Я слышу кашель, а потом слышу, как громко прочищают горло.

Черт.

Я отодвигаюсь немного от Дилана и чувствую, как мое лицо горит. Шерман и Кэрри стоят рядом с веселыми выражениями на лицах.

— Мы добрались до улицы, чтобы поймать такси, когда поняли, что вас с нами нет, — говорит она.

Шерман смеется, потом говорит:

— Вы потерялись по пути, ребята?

— Да, — говорит Дилан скучающим голосом. — Потерялись.

— Идемте, голубки, — говорит Кэрри. — И кстати… ничего себе.

Теперь я точно краснею и закрываю лицо руками, а Дилан говорит:

— Как мило.

На лице Кэрри усмешка, и она говорит:

— Думаю, моя сестра достаточна мила к тебе, к нам обоим, спасибо.

Шерман громко смеется, затем она, а после этого земля уходит из-под моих ног, потому что они с Шерманом дают друг другу пять.

— Хорошо, — говорю я. — Мой мир действительно странный.

Дилан усмехается. — Знаешь, я всегда думал, что Шерман был пришельцем с Марса, он так чудовищно высок. Но он хорошо смотрится рядом с ней. Словно они два страуса.

Я хихикаю, мы беремся за руки и идем за ними. Было бы смешно и очень странно, если бы Кэрри и Шерман сошлись, учитывая ее историю. Но эти двое болтали, пока шли вместе, словно знали друг друга много лет.

На Бродвее мы останавливаем такси. Келли и Джоэль планируются встретить нас на вечеринке, и я не могу дождаться, чтобы представить их Кэрри и Шерману. Это странно: словно я состою из сегментов, различных частей моей жизни. Я и Дилан. Моя семья. И я с Келли. И впервые за все время они соберутся вместе в одном месте. Это по-странному волнующе.

Ближе к полуночи мы достигаем квартиры Роберта Майера на Верхнем Уэст-Сайде. Роберт, мягко говоря, неприлично богат. Его отец и мой — друзья, они намекнули мне, что я должна наброситься на него. Мне нравился Роберт как друг. Но сейчас? Черт возьми, нет. Наверно, напичканный ЗППП, Роберт точно знал, как его деньги действовали на девушек, и использовал это, чтобы проложить впечатляющий след из плачущих девушек по всему Нью-Йорку. В двадцать семь лет он не выказывал никаких признаков улучшения ни в его характере, ни в уровне ответственности.

Но вы можете быть уверены, я больше слышала о том, как он прекрасен, когда вернулась домой на день Благодарения. Иногда мои родители были настолько невежественны.

Тем не менее, его квартира невероятна. Пентхаус с большой крышей на 73-ей Вест Стрит, я никогда не видела ничего подобного. Даже с тридцатью людьми в помещении, оно не выглядело заполненным. Когда мы вчетвером пришли, то поздоровались. Роберт обнял мою сестру с огромной улыбкой на лице, пока Шерман пристально смотрел…

— Рад снова видеть тебя, Кэрри. Не виделись долгое время. Как у тебя с учебой?

— Я сейчас в университете Райсона, — говорит она. — Работаю над докторской.

Он приподнимает брови.

— Я слышал нечто подобное. Молодец. Это должно быть твоя сестра.

Я киваю.

— Алекс, — говорю я. — А это мой парень, Дилан Пэриш.

Роберт одаривает Дилана ненастоящей улыбкой и говорит:

— Очень рад познакомиться, мистер Пэриш. Вы на самом деле счастливый человек.

— Спасибо, — бормочет Дилан. Очевидно, что ему не очень удобно.

— Присоединяйтесь к вечеринке, — говорит Роберт. За ним, большая гостиная. Несколько небольших групп стояли или сидели, все в разной степени опьянения. Толпа вывалилась на крышу, глядя на горизонт. Громкая музыка гремела из стерео в углу, и я могла увидеть еще больше людей в коридоре.

— Чувствуйте себя, как дома, — кричит Роберт, когда мы входим в гостиную.

Я вижу нескольких человек, которых знала в школе, а также друзей моей семьи и Роберта. Это будет довольно странная ночь.

Я придвигаюсь ближе к Дилану, прижимаюсь губами к его уху и говорю:

— Ты в порядке?

Он кивает.

— Да. Просто… к этому месту надо привыкнуть. Сколько, черт возьми, стоит квартира на крыше в Манхетане?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

— Полагаю, если ты спрашиваешь, можно ли спросить, ты не сможешь себе это позволить?

— Типа того.

Я слышу, как Кэрри испускает крик, а затем обнимает кого-то, я полагаю старого друга из школы. Она начинает знакомиться, таская Шермана по всей комнате и представляя его гостям. Они выделяются, более высокие, чем кто-либо еще в комнате, они оба выглядят как рок-звезды.

Мы смешиваемся с толпой и говорим со многими людьми, мы всю ночь держимся вдвоем за руки. В конце концов, он говорит: — Я должен сесть, моя нога меня убивает.

Он садится и вытирает лоб, и я могу сказать, что ему некомфортно из-за толкотни и громкой музыки. Я вытащу его отсюда в ближайшее время, с Кэрри или нет. Она остановилась в отеле на 108-ой улице, и мы всегда можем встретиться позавтракать.

— Позволь мне принести тебе стакан воды, — говорю я.

Он благодарно кивает, и я направляюсь на кухню. Там Шерман.

— Эй, — говорю я. — Вы с Кэрри нашли общий язык.

Он усмехается.

— Да, мне она нравится. Сильно.

Я тоже усмехаюсь. — Я рада.

— Пэриш в порядке? — спрашивает он.

— У него болит голова, и я собираюсь заставить выпить его воды.

Он кивает, внезапно его лицо становится серьезным.

— Могу я задать тебе вопрос, Алекс?

— Конечно, — говорю я, хватая стакан и включая кран, чтобы наполнить его.

— У тебя с ним серьезно?

— О чем ты? — спрашиваю я, поворачиваюсь к нему.

Он оглядел комнату, всё, кроме меня, а потом сказал.

— Слушай. Он мой друг. И… не знаю, знаешь ли ты, что происходило в Афганистане. Но… слушай, я беспокоюсь о нем, ясно? Он прошел через дерьмо, и не займет много времени, чтобы это все навалилось на него. Парню нужно время, чтобы прийти в себя.

Я киваю, затем говорю. — Я люблю его, Шерман.

Он закрывает глаза и кивает.

— Это все, что я хотел услышать, Алекс. Я просто… Если ты с ним играешь… я не знаю. Я не знаю, что сказать.

Я кладу руку ему на плечо, и говорю:

— Ты говоришь, что ты хороший друг и присматриваешь за ним.

— Да, — говорит он, пожимая плечами.

— Я не хочу причинять ему боль, если этого можно избежать. Достаточно честно? Я предпочла бы выколоть себе глаза, чем причинить ему боль.

Он выглядит успокоившимся.

— Хорошо. У нас все отлично, — говорит он. — Вернусь в погоню за твоей сексуальной сестрой.

Я хихикаю, смущенная и одновременная довольная. Он выходит из кухни, а я остаюсь на месте, задумавшись. За последние две недели все так изменилось. Впервые в своей жизни я увидела реальный шанс создать свою собственную жизнь. Жизнь, которую хотела я, а не которую планировал для меня отец. И эта жизнь будет включать Дилана, невзирая на обстоятельства. Именно тогда и там я повторила обещание, которое дала только что Рею Шерману, но дала его себе. Я никогда, никогда не причиню Дилану боль.

Я была так отвлечена от всего, мои мысли были далеко, что я даже не заметила, когда Рэнди Брюер зашел на кухню. Но когда я услышала его голос, моя спина напряглась.

— Ты выглядишь такой вдумчивой, красивой. Изменила свое мнение обо мне?

Я оборачиваюсь, мои глаза расширяются, когда я вижу его, мой пульс стремительно подскакивает.

— Отойди от меня, — говорю я.

— Что не так, Алекс? Раньше тебе нравился я.

— Мы встречались ровно два раза. А потом ты пытался изнасиловать меня.

— Господи, когда ты уже покончишь с этим? Я был пьян. Это было плохое решение, и мне жаль. Кроме того, тебе бы это понравилось. Ты знаешь это.

Я начинаю отступать с кухни через другую дверь, подальше от него. Но также и от Дилана и моих друзей. Я не знаю, что было в этом коридоре, но сейчас мне нужно расстояние между мной и Рэнди.

— Ты обманываешь себя, — говорю я. — Оставь меня в покое.

— Дай мне то, что я хочу, и я буду счастлив.

Вспышка страха захватывает мои мысли. Если он попытается схватить меня, они даже не услышат меня там? Музыка такая чертовски громкая. Пока я пячусь в темный коридор, он становится ближе, соответствуя моим шагам.

— Это не будет так уж плохо, — говорит он. — Ты могла бы научиться любить меня также сильно, как я люблю тебя.

Что, черт возьми, с ним не так? Я знаю Рэнди в течение многих лет. Его семья вращается в тех же кругах, что и моя. Он всегда был высокомерным, но это была что-то другое. Мое сердце бешено бьется, пока я пытаюсь держаться от него на расстоянии.

— Просто оставь меня в покое, Рэнди. Я не хочу ничем с тобой заниматься.

Я делаю еще один шаг назад, и моя нога путается в чем- то на полу. Когда я теряю равновесие, то начинаю падать назад. Я издаю крик, когда он хватает меня за руки.

Куда она делась

(Дилан)

— Так что да, — говорит Джоэль. — Я думал, он собирается убить меня, если честно. Его глаза были чертовски холодными. Но все это было недоразумение, и я рад, что они уладили это. Не только потому, что они так счастливы… но и из-за моей собственной безопасности.

Джоэль усмехается, но я не думаю, что ему ужасно смешно. Я чувствую взгляд Шермана на себе, недолго, пока он сопоставляет историю Джоэля с тем, что он знал. Что я был потерянным в Афганистане, потому что увидел Джоэля по Skype в комнате Алекс. Моя острая реакция стоила Робертсу его жизни.

Шерман теперь знал это, и я не хотел смотреть на него, потому что если посмотрю, то сломаюсь.

Я бы рассказал ему большую часть истории. Мы переписывались по почте несколько раз, пока я был в больнице, а он все еще был в Афганистане. Он несколько раз говорил, что никто из парней не обвинял меня в том, что случилось. Но я знал, что это чушь. Я был виноват. Конечно, они обвиняют меня, и я обвинял себя.

Кэрри сидит рядом с Шерманом, близко. Она наклоняется и говорит мне.

— Знаешь, я не должна говорить это. Но будь осторожен с моей сестрой. Она… слишком сильно влюблена в тебя.

— Я ни за что не обижу ее, — говорю я. Кстати, где она? Она ушла за водой пять или десять минут назад, и не вернулась. — Куда она делась?

— Она была на кухне несколько минут назад, — говорит Шерман.

Келли зажмуривается, затем ее глаза широко открываются.

— Мне показалось, Рэнди Брюер направлялся туда.

— Кто? — спрашиваю я.

— Это парень, который… — она остановила себя, прежде чем закончить, полагаю, не уверенная, знаю ли я или Кэрри. Но я знал. Рэнди Брюер был сукиным сыном, который пытался изнасиловать ее прошлой весной.

Тогда-то я и слышу крик, ясный через квартиру, едва слышный сквозь музыку. Это ее голос, и она кричит:

— Отпусти меня! Помогите! Дилан!

Я был на ногах, прежде чем крик прекратился.

Он защищал меня

(Алекс)

— Ого, — говорит Рэнди, хватая меня за руки. — Будь осторожна.

Я теряю равновесие, и когда он хватает меня за руки, я все еще не крепко стою на ногах. Он сильно толкает меня к стене, затем прижимается ко мне.

— Боже, я так тебя хочу, — говорит он, прижимаясь губами к моему лицу. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он намного сильнее, чем я. Пока извиваюсь, я кричу так громко как могу. — Отпусти меня! Помогите! Дилан!

— Заткнись, — говорит он. Он прижимает свою правую руку к моему рту, а левой лезет мне под юбку, его отвратительная рука пролезает у меня между ног. Я борюсь так сильно, как могу, изо всех сил, также борясь с необходимостью рвать, кричать и в то же время плакать.

Вдруг вокруг его шеи обернулись мускулистые руки. Его сняли с меня, и я услышала гортанный крик.

— Руки прочь от нее!

Я упала на пол. Дилан оттащил Рэнди прочь от меня, на его лице ярость.

Рэнди боролся с ним, уходя от него, а потом Дилан схватил его за плечи и ударил об стену.

— Я убью тебя! — закричал Дилан. Затем он отвел правую руку, находящуюся в гипсе, и ударил Рэнди в лицо. Я услышала хруст костей, лицо Рэнди пострадало, кровь брызнула из его носа. Это был какой то кошмар.

Рэнди упал спиной на пол, Дилан бросился вперед, придавливая его. Это не было похоже ни на то, что я когда-либо видела. Дикарь, его лицо исказилось от ярости, мышцы его плеч и рук были напряжены. Он ударил раз, затем два, крича на Рэнди все время. Затем он схватил Рэнди за плечи, поднял верхнюю часть его тела и ударил об пол, дважды, сильно. Голова Рэнди отскочила от пола с громким треском.

Музыка прекратилась, и раздались крики, когда гости увидели, что происходит. Дилан поднял кулак, чтобы снова ударить Рэнди, когда сзади него вдруг появился Шерман, хватая Дилана под локти.

— Хватит, — кричит Шерман Дилану на ухо. — Достаточно!

Дилан боролся с собственным гневом, пытаясь высвободиться. Вернуться к Рэнди и своей убийственной ярости.

Шерман кричит:

— Достаточно! Иди, проверь Алекс!

Услышав мое имя, Дилан прекращает сопротивляться. Внезапно он поворачивается ко мне. Я могу разглядеть брызги крови Рэнди на его лице.

Я начинаю плакать, когда кто-то кричит:

— Позвоните в 911!

В следующее мгновение Дилан обнял меня, и я зарыдала. Из-за попытки изнасилования, из-за своего страха, из-за попытки Рэнди напасть на меня во второй раз. Но я также плакала из-за Дилана, человека, которого любила, которого обуревала ярость. Я рыдала из-за того, что с ним может случиться, потому что Рэнди был без сознания и выглядел так, словно Дилан ударил его достаточно сильно, чтобы убить.

Я плакала, потому что была в ужасе от того, что собиралась его потерять.

Следующие двадцать минут были как в тумане, прибыла полиция и парамедики. Парамедики работали с Рэнди, и вскоре его вынесли на носилках. На шее был фиксирующий корсет, на голове бинты. Затем приступила к работе полиция, опрашивая людей.

Вскоре они подошли к нам. Они должны были отделить нас друг от друга, потому что я не отпускала его. Его руки были опущены, а я продолжала обнимать его за талию. Когда они отделили нас друг от друга, то надели на Дилана наручники. Я опустилась на пол, когда они забрали его.

Когда они уводили его, с обеих сторон по офицеру, удерживая руки на его плечах, он повернулся и посмотрел на меня, его глаза были широко раскрыты. Я не могла сказать, что он пытался сказать.

Женщина-полицейский подошла ко мне, и сказала:

— Ты Алекс? Я офицер Перес. Ты можешь звать меня Кристина.

Я киваю, не в силах сдержать слез, бесконтрольно плача.

— Мне нужно сейчас от вас заявление, пока все не улеглось, хорошо?

Я пытаюсь держать себя под контролем, но от этого только хуже.

— Он будет в порядке?

— Что ж, рано об этом говорить. Его отвезут в больницу, возможно черепно-мозговая травма.

— Я не его имею в виду! Он насильник! Я говорю о Дилане.

Ее глаза расширяются, затем она говорит:

— Подожди. Давай вернемся и, пожалуйста, расскажи мне всю историю.

Я так и сделала. Начиная с первого свидания, которое было с Рэнди прошлой весной, затем, когда он пытался изнасиловать меня, но вмешались его соседи. О том, как мне было стыдно сообщить об этом. И как он загнал меня в угол на кухне, вывел в темный коридор, засунул руку под мою юбку, пока прижимал меня к стене.

— Он пытался изнасиловать меня, — шепчу я. — Дилан остановил его. Он защищал меня.

Все время, что я рассказывала эту историю, Кэрри и Шерман стояли в другом конце кухни. Глаза Кэрри были огромными, в них была грусть. Когда допрос был окончен, не говоря ни слова, она подошла и обняла меня. Я снова разрыдалась, на этот раз полностью сломленная. Я плакала так, словно никогда не буду в состоянии остановиться. Я оплакивала парня, которого любила, который вырос не просто мужчиной, а мужчиной, обуреваемым яростью.

Человека, который мог быть способен на убийство.

Человека, которого только что увезли, его руки были за спиной в наручниках.

Глава 10

Именно там мое место

(Дилан)

«О, черт», — подумал я, когда полиция повела меня из квартиры. Я оглянулся через плечо, чтобы увидеть ее, все еще стоящую у стены с полицейским рядом. Она плакала и встретилась глазами со мной, в них тоска смешивалась со страхом. Я сделал бы все, чтобы стереть этот страх. Но в них не было отвращения. Она видела, на что я был способен. Я видел, на что был способен.

Над Рэнди или как, черт возьми, его звали, уже работали парамедики, когда меня арестовали. Но я не мог очистить голову от его образа, прижимающего Алекс к стене, одна рука на ее рту, другая под ее юбкой, пока она боролась изо всех сил.

Мне было все равно, если я попаду в тюрьму. Я надеялся, что этот сукин сын был мертв.

Когда они подталкивали меня в патрульную машину, на меня нахлынула волна тошноты и усталости. На самом деле ли прошло три часа спустя того момента, когда она прошептала мне на ухо слова: «Я потеряю сегодня свою девственность»? Боже, мне хотелось плакать. Мне хотелось кричать. Я хотел пробить себе выход из машины, побежать к ней и обнять, защищать, любить ее, всегда заботиться о ней.

Но я сломлен.

И вместо того, чтобы делать любую из этих вещей, из этих захватывающих, драматичных вещей, которые мне хотелось делать, я сижу на заднем сиденье машины, казалось бы, целую вечность, в то время, как полиция продолжает делать все то, что она должна делать. Проходили зеваки, глядя на заднее сиденье, где я был выставлен как «парень, в которого бы вы не хотели, чтобы влюбилась ваша дочь».

Черт. Черт. Черт.

Я был там, возможно, тридцать минут до того, как полицейская машина отъехала. Внутри были два полицейских — мужчина и женщина, и ни одни из них не сказал мне ни слова, пока мы не застряли в пробке. Наконец, мужчина, сидящий за рулем, говорит:

— Если тебя интересует, диспетчер сказал, что парень, которого ты избил, будет жить.

Мои руки все еще за спиной и чертовски болят, особенно та, что забинтована. Я подозреваю, что нанес еще больше вреда своей руке. Это того стоило.

Я пожимаю плечами в ответ на комментарий офицера.

— Почему ты сделал это?

Я посмотрел на него. Думаю, здравый смысл говорит, что я должен сидеть тихо, пока не увижу своего адвоката.

Но на самом деле, какая разница?

Я не собирался никому лгать. Да, я зашел слишком далеко. Но дело в том, что я защищал ее. Если мне придется сесть из-за этого в тюрьму, пусть будет так.

Наконец, я отвечаю:

— Он насиловал мою девушку. Я вмешался.

Женщина-полицейский морщится.

— Это фигня, — говорит мужчина. — Я думаю, она пошла налево, и ты разозлился.

Мне приходится проигнорировать всплеск ярости, которую я почувствовал. Не отвечай. Не делай этого. Наконец, я говорю:

— Не думаю, что хочу говорить с тобой.

Офицер хохочет и хлопает по рулю.

— Ты слышала это, Перез? Он не хочет со мной больше говорить. Чертов сопляк из колледжа. Скажу тебе следующее, ему следовало бы служить в чертовом Морском флоте и учиться дисциплине, а не тусить на модных вечеринках в Верхнем Вест Сайде. Слышишь? — кричал он на меня. — Я ненавижу богатых детей. Всех вас. Думаешь, можешь делать что угодно, уйти безнаказанно. Бьюсь об заклад, адвокат твоего отца будет колотить в дверь полицейского участка еще до того, как мы туда доберемся.

Перез, женщина-офицер, наклоняется и что-то быстро ему шепчет. Не важно, я качаю головой, поворачиваюсь и смотрю в окно. Он может думать что хочет, для меня это не имеет никакого значения.

Оскорбления какое-то время продолжаются, но я отключаюсь от них, сосредоточившись вместо этого на растущей боли в моей правой руке.

Проблема была проста.

Я не был хорош для Алекс. Я не был полезен для себя.

Будем надеяться, что после сегодняшнего вечера она признала это. Но что если нет? Что делать, если она ошибочно полагает, что может как-то исцелить меня? Исцеления не было. То, что произошло в Афганистане, было частью того, кем я теперь стал, и если бы я честно думал об этом, что-то наподобие сегодняшнего должно было снова случиться.

Я бы убил себя, если бы приложил к ней руку. Но я видел, что случалось с долго встречающимися парами. Уверен, мои родители когда-то давно жили счастливо и в любви. Но слишком много алкоголя, слишком большой стресс, ярость и ненависть, наконец, превратили их в идеальный шарж негуманной пары. Так было, пока мама не поняла все… и не вышвырнула его… прежде чем она, наконец, не получила свою жизнь.

Ни за что на свете я не протащу Алекс через это. И это случится. Это случится точно так же, как солнце встает по утрам.

Я сморгнул слезы. Потому что я собирался понять, как легко ее отпустить, попрощаться и исчезнуть в своем собственном мире, на этот раз навсегда. Как я должен был поступить еще в феврале, когда бомба, предназначенная мне, убила моего лучшего друга.

В тюрьме они проводят регистрацию, как всегда. Отпечатки пальцев. Обыск. Это унизительно.

Был момент, когда мой сопровождающий, полицейский из машины, наконец, пробормотал что-то, заметив беспорядок с моей ногой.

— Какого черта с тобой случилось?

— Подорвали в Афганистане, — отвечаю я.

Он хмыкает. Думаю, это все извинения, которые я получу.

Мой бумажник и все остальное забрали и завели в камеру. Возможно, именно тут мое место.

Камеры были переполнены, и несколько, около десяти парней, размещались в маленьком пространстве. Я взял станцию возле двери и присел. Никто не смотрел на меня и ничего не говорил, и это было хорошо для меня. Камера сама по себе была небольшой, может быть, десяти футов в длину, с длинными скамьями по бокам, которые, возможно, когда-то служили своего рода кроватями. Но теперь на каждой сидело четверо или пятеро парней, большинство из них сидело, ссутулившись, пытаясь хоть немного поспать. Ближайшим ко мне был один, выделяющийся среди остальных: мужчина в костюме и пальто, хотя его галстук и шнурки отсутствовали. Он больше походил на банкира, чем на матерого преступника. Он выглядел напуганным и ютился на другом конце скамьи, как будто его жизнь зависела от этого. Было темно, свет поступал только сквозь узкую решетку в двери, а пол был влажным. На противоположном от двери конце камеры был туалет без сидушки.

Эта дыра была бы неуместна в Афганистане. На самом деле, некоторые помещения мы предоставили заключенным, там они выглядели гораздо более человечнее, чем здесь.

Где Алекс? Я задавался вопросом: забрали ли ее в больницу на осмотр, или ее допрашивала полиция? Я не хотел, чтобы она проходила через дополнительные испытания больше, чем ей пришлось пройти сегодня вечером.

За исключением того, что я думал, буду последним, кто нанесет удар.

На мгновение я впал в раздумья. Мы любим друга. Вне всяких сомнений. Сможет ли любовь пройти через это? Сможем ли мы преодолеть все проблемы, которые у нас были? Сможет ли любовь исцелить мое израненное сердце, разум и душу?

Да, правильно. Вряд ли.

Надеюсь, я не задержусь тут надолго. Как бы безумно это не звучало, у меня было в банке около тридцати тысяч долларов. Год опасных беспошлинных выплат, плюс пехотный бонус. Все мои зарплаты за год, оставленные в банке, практически нетронутые. Мне ничего не нужно было в Афганистане, ничего не нужно было в больнице. Когда я вернулся домой, мама настояла, чтобы я оставил деньги, не тратил их ни на что, хотя у меня было желание купить машину. Так или иначе, я не могу использовать ее здесь. Так что, деньги лежали и накапливались, теперь, в конечном итоге, я собирался использовать их, чтобы выбраться из тюрьмы. Если они позволят мне внести залог. Если будет способ добраться до денег.

Печальное то, что если бы мне дали сделать телефонный звонок, который по слухам был моим правом, мне некому было звонить. Шерману, возможно, но я не знал, как ему дозвониться. И если я позвоню ему, он, вероятно, будет с Кэрри и Алекс. А я не хотел впутывать их в это. Не больше, чем уже впутал.

Мои глаза наполняются слезами, и я отворачиваюсь от других мужчин в камере.

Слезы из-за того, что я буду скучать по ней. Слезы из-за того, что, хотя я знал, что поступаю правильно, это снова разобьет мне сердце. И я знал, что то же самое произойдет с ней.

Было бы лучше, если бы Робертс жил. Это должен был быть я.

Я закрываю глаза и представляю ее длинные, пышные каштановые волосы, ее насыщенные зеленые глаза, изгиб ее губ, щек и шеи, ее вкусные духи и громкий, настоящий смех. И я подумал, что если бы мне пришлось жить без нее, не думаю, что вообще хотел бы жить.

Теперь моя очередь

(Алекс)

— Мы поедем с ней, — говорит Кэрри полиции. — Она не поедет с вами одна в больницу. Я ее сестра, а Келли — ее лучшая подруга.

Полицейский выглядел нервным, но все же согласился. Кэрри повернулась к Шерману.

— Рей… ты берешь Джоэля, и вы зайдете в полицейский участок, и узнаете что-нибудь о Дилане. Позвони мне, когда узнаешь что-нибудь?

Шерман кивает, доставая свой телефон.

— Дай мне свой номер, — говорит он.

Она дает ему номер, и Шерман подходит и сжимает мою руку.

— Мы поговорим позже, ладно. Я знаю, ты в шоке, но помни, что он любит тебя. Мы все сделаем… Мы вроде семьи, ясно?

Мои глаза снова наполняются слезами. Я не знаю Шермана и дня, а он невероятно добр. Я тянусь и обнимаю его. Затем говорю:

— Позаботься о Дилане, ладно? Дай нам знать, если узнаешь что-нибудь.

— Хорошо, — говорит он, хлопая меня по спине.

Джоэль протягивает руку и кладет ее мне на плечо, затем целует Келли в щеку. Вдвоем они поворачиваются и выходят из здания.

Через полчаса я в больнице. Кэрри держит меня за руку, пока врачи делают экспертизу. Проверка на изнасилование. Я дала понять, что его так и не произошло, но полиция была настойчива. Пока врач делал анализы, я уставилась на стену, слезы текли по моему лицу. Было ужасно некомфортно и тем более это было унизительно, я даже не представляла до какой степени.

Но это было ничто по сравнению со встречей с полицией.

Это происходило в съемном кабинете в больнице, и потому что они обе были свидетелями, Кэрри и Келли оставались со мной во время допроса. На самом деле, они обе были допрошены.

Кабинет небольшой, я стою опустошенная, с чашкой безвкусного, обжигающего кофе в руках.

— Присаживайтесь, мисс Томпсон, — говорит один из офицеров, человек немного избыточного веса, который представился как сержант Кэмпбелл.

— Мы пытаемся разобраться в этом беспорядке, и хотели бы, чтобы вы рассказали нам столько, сколько возможно, о событиях сегодняшней ночи.

Я начинаю с двух свиданий с Рэнди весной прошлого года. Все время, что я говорила, Кэмпбелл делал заметки и не перебивал. Я боролась за то, чтобы оставаться спокойной. Я все еще была в шоке, разочарована и в гневе. Особенно недовольна тем, что во второй раз Рэнди использовал против меня физическую силу, и я не сделала ничего, чтобы остановить его. Ничего, чтобы он отвалил. Дилан не должен был приходить мне на помощь таким образом. И если бы я была в состоянии справиться с этим самостоятельно, ему бы и не нужно было.

— Хорошо. У меня есть несколько вопросов, — говорит Кэмпбел. — Начиная с… вы сказали, что он однажды пытался вас изнасиловать. Почему вы не сообщили об этом еще тогда?

Я чувствую, как мое лицо горит. Я смотрю в пол, и пожимаю плечами, говоря: — Я думаю, мне было стыдно. Я была пьяна, и думала, что знаю его лучше, и… Я не знаю точно почему. Я просто хотела, чтобы все закончилось. И я думала так еще несколько недель назад.

— Что такого произошло, что вы изменили свое мнение?

— Рэнди появился в баре на 1020 и начал преследовать меня. Когда он не отпустил меня, Келли пшикнула перцовым батончик ему в глаза, и охранник вывел его.

Кэмпбелл хмурится, затем говорит:

— Уже дважды вы говорите, что были пьяны. Несовершеннолетняя.

Я киваю, глядя в сторону.

— Что насчет вечера? Вы пили?

— Нет.

— Почему нет? Ты напилась с ним прошлой весной и затем в Баре 1020, почему не прошлой ночью?

— Мой парень не пьет. Я не хотела, чтобы ему было неловко.

— Понимаю. Должно быть, это Дилан Пэриш.

Я киваю.

— Значит, Дилан не пьет. Как долго вы встречаетесь?

Это был сложный вопрос. Я ответила, как могла. — Мы встретились на программе обмена учеников три года назад и были вместе после этого. Но мы разошлись в феврале прошлого году, пока он был в Афганистане. Затем, совсем недавно мы снова стали вместе.

— Как давно.

— Несколько недель.

— У Рэнди Брюера были основания полагать, что вы двое вместе?

Я качаю головой. — Я ясно дала ему понять, что не хочу с ним ничего общего.

— Скажите, как вы оказались наедине с ним. Вы в темном коридоре с парнем, который, как вы утверждаете, пытался вас ранее изнасиловать. В короткой юбке. Как это случилось?

В короткой юбке? Что за черт?

— Я пошла за водой. Я не знала, что Рэнди был на вечеринке, но он появился на кухне, пока я была там, и вытолкнул в коридор. Я пыталась уйти от него.

— Итак, ты пошла по собственной воле и привела его в коридор.

— Нет! Почему вы говорите со мной так, будто это моя вина?

— Мисс Томпсон, я просто пытаюсь добраться до сути произошедшего. Молодой парень находится в больнице с подозрением на перелом основания черепа. Мне надо знать, играли ли вы в какие-нибудь игры. Может, пытались заставить вашего парня ревновать? В том плане, что я бы ревновал, если бы пришел и нашел девушку как вы в темном коридоре с парнем, чья рука под вашей юбкой.

Я ничего не могу поделать и начинаю плакать, в отвращении и гневе.

— Вы не правы. Понятия не имеете, о чем говорите.

— Тогда помогите мне понять.

— Я уже сказала вам. Я пыталась обойти его. Он прижал меня к стене, и я закричала, а потом он закрыл мне рукой рот. Я боролась изо всех сил, — мой голос срывается на крик. — Хотите, покажу вам чертовы синяки?

— Не думаю, что это будет необходимо, мисс, знаю, что персонал больницы сделал снимки. Хорошо, давайте пройдем это снова. Прошлой весной вы встречались с Брюером.

— Мы встречались ровно два раза.

— Точно. Пока твой парень был в армии.

— После того как мы расстались!

— Итак, вы идете с ним, несовершеннолетняя, пьяная и начинаете заниматься сексом и хотите остановиться?

— Нет! Он толкнул меня на кровать! Если бы его соседи не вернулись, когда они вернулись, не знаю, чтобы произошло!

— Попались. Его соседи пришли, вмешались, и вы… что? Позвонили в полицию? Сообщили? Сбежали?

Я уставилась в пол.

— Да, я сбежала. И я пыталась забыть об этом.

— Итак, он приходит на престижную вечеринку в пентхаусе и пытается изнасиловать вас, и в итоге заканчивает с переломом основания черепа. У меня это все не вяжется. Если бы вы хотели сообщить об этом прошлой весной, это одно. Вы говорите, что Дилан не пьет. Знали ли вы, что он употребляет наркотики?

— Что?

— О, вы не знали. Да, он напичкан ими. Наркотики, в том числе.

Я качаю головой. — Вы знали, что кость в его правой ноге была измельчена бомбой на обочине в Афганистане девять месяцев назад? Обезболивающие по рецепту.

— Что случилось с его рукой? Почему она в повязке?

Я сглатываю и шепчу: — Мы спорили, и он… он ударил стену.

— Господи, говорит Кэмпбелл. — Он ударил стену достаточно сильно, чтобы повредить собственную руку?

Я киваю. — Это не то, чем кажется.

— Ты должна быть благодарна, что он не ударил тебя, малышка.

— Дилан никогда так не сделал бы.

— Послушайте, мисс Томпсон. Хорошо, я понял. Я сам служил в Ираке. Но позвольте сказать вам, когда кто-то подсаживается на наркотики и зол, иногда они не могут различить стены, которые бьют, и девушек, которых бьют. Вам нужно прекратить защищать его и побеспокоиться для разнообразия о себе.

— Я не хочу больше с вами разговаривать.

— Я не спрашиваю, хотите ли вы этого, мисс Томпсон.

— Если вам больше нечего мне сказать, вы можете поговорить с моим адвокатом. Дискуссия окончена.

Я встаю и смотрю на них, а потом медленно и спокойно говорю. — То, чего я не понимаю, заключается в следующем. Почти все вопросы, которые вы мне задавали, были с целью обвинить меня, жертву, или Дилана, который защищал меня. Почему вы не задавали вопросов про Рэнди Брюера? Почему вы не заинтересованы в нем? Он насильник! — мой голос поднялся до крика, когда я закончила предложение.

Я поворачиваюсь, открываю дверь и выхожу из кабинета.

— Мы уходим, — говорю я Керри и Келли. — Шерман звонил?

Кэрри кивает. — Он сказал… никакого контакта. Дилан должен явиться на слушание по поводу предъявления обвинения в понедельник, где решиться, назначить ли залог.

Понедельник. Боже, две ночи в тюрьме. Только Бог знает, что происходит там с ним. Это так несправедливо. Я с трудом сглатываю. Нет ничего, чтобы я могла сделать, кроме как стараться изо всех сил помочь ему, когда придет время.

— Тогда давайте пойдем спать. Не возражаете, если мы соберемся вместе, все мы, чтобы понять, если и как мы можем помочь ему?

Кэрри и Келли уставились на меня, раскрыв рты.

— Я не знаю, что мы можем сделать, — говорит Келли.

— Это то, что мы должны понять. Что я знаю то, что он там один, потому что защищал меня. Теперь моя очередь защищать его, и я сделаю, что смогу, с вашей помощью или без нее.

Все выглядят потрепанными. Когда мы собираемся за большим круглым столом в задней части «Закусочной Тома» следующим утром. Глаза Кэрри покрасневшие и опухшие, и она одета в джинсы и свитер-пуловер. Она выглядит такой же расслабленной, какой я всегда ее вижу, но также опустошенной. Она сидит рядом с Реем Шерманом, меня позабавило бы это, если бы это происходило в другое время. Шерман единственный, кто выглядит нормально. Бодрствующий, заполняющий свой желудок тысячью футами еды. Эти двое прибыли вместе, и у меня забавное чувство, что они провели вместе всю ночь.

Келли и Джоэль сидят вместе, выбирая себе завтрак. Джоэль вчера закончил тем, что остался с нами, но из вежливости ко мне и, вероятно, истощения, они просто спали вместе. Джоэль храпел, словно носорог, бегущий от грузового поезда, и даже если бы у меня не было проблем со сном, я бы все равно бодрствовала.

Я лежала в постели, уставившись в потолок, слушая его храп и тихое дыхание Келли, и думая, что если бы была в мире справедливость, я бы проводила ночь в постели Дилана, безусловно, не засыпая.

— Мой зять — адвокат по уголовным делам, — говорит Джоэль. — Я не гарантирую, что он возьмется за это дело, но надо спросить. Однако он дорого берет.

Шерман высказывается:

— Дилан получил деньги или получит. Если нет, я могу раскошелиться.

Я наклоняю голову. — Ты не должен делать это.

Он наклоняется вперед и говорит: — Да, должен. Дилан ближе мне, чем мой собственный брат. Я заплатил бы все до копейки. Ясно? Не спорь со мной в этом.

Я киваю, смаргивая слезы на глазах. Кэрри кладет свою руку на руку Шермана, и что-то шепчет ему, не знаю что. Затем она говорит то, что почти заставляет меня упасть замертво. — Я тоже могу с этим помочь. В начале учебного года отец дал мне сорок тысяч.

Моя челюсть отвисла. Во-первых, от мысли, что отец просто дал ей такую сумму, и, во-вторых, из-за того, что она готова отказаться от них ради этого.

— Папа разозлится, — говорю я.

— Это будет хорошо для него, — отвечает она, ее глаза горят.

— Мне нужно улетать сегодня вечером, но я дам тебе столько денег, сколько смогу, прежде чем уеду, ладно? Если ты не используешь их — хорошо, отправишь их обратно.

— А я пойду с тобой на слушанье, — говорит Келли. Джоэль кивает. — Мы все пойдем. А ты, Рей?

Шерман кивает.

Не знаю, что я сделала, чтобы заслужить таких друзей.

Джоэль выходит на улицу, чтобы сделать звонок своему зятю, и Шерман говорит:

— Алекс, прежде чем мы все разойдемся, нам нужно поговорить. Наедине.

Кэрри и Келли обе приподнимают брови в знак любопытства.

— Хорошо, — говорю я нерешительно.

— Давайте немного пройдемся, это не займет много времени.

Я киваю и обнаруживаю, что уже стою, мои ноги онемели. О чем Шерману нужно поговорить со мной? Очевидно о Дилане. И это путает меня. Очень пугает. И я не знаю почему.

Снаружи мы проходим полквартала, и он поворачивается, прислоняясь к стене.

— Слушай, — говорит он. — Я сказал тебе прошлой ночью… Дилан… он как младший брат для меня.

Я киваю.

— Что ж… я немного волнуюсь. Честно, я сильно волнуюсь. О том, как он будет реагировать на все это — тюрьму, драку, все.

Я закусываю губу, глядя на землю.

— Я тоже, — шепчу я.

— Этот парень заработал мучения шириной в милю. Тебе нужно понять… сомневаюсь, что он рассказывал детали, по крайней мере, не в той последовательности. Но после того как вы расстались, и он расстрелял ноутбук, нашу команду отправили в патруль как часть наказания.

Я киваю.

— Знаю.

— Они патрулировали, когда подорвались на бомбе на дороге, Алекс. Когда Робертс умер.

Я качаю головой. — Он сказал, что это было через несколько дней.

Шерман грустно качает головой.

— Нет. Теперь послушай, Алекс… никто не обвинял его. Никто не говорил, что это его ошибка. Это могло случиться в любое время. Мы все время могли попасть под удар. Но Дилан винил себя. Мы с ним переписывались по почте об этом, пока он был в больнице. Я пытался заставить его понять, но… что ж… вина довольно противная штука. И он убежден, что если бы он просто сдерживал свое дерьмо, Робертс был бы жив.

— Хорошо. Так… причем тут это?

Он пристально смотрит на меня.

— Подумай об этом, Алекс. Что еще случилось после этого с тем, кого он любил?

Я чувствую, как мой желудок сводит.

— О, нет.

Он кивает.

— Да. Я поставлю миллион на то, что он думает, что это его вина, что мудак пытался изнасиловать тебя.

Я яростно качаю головой.

— Нет. Это была не его вина. Не моя вина. Все из-за Рэнди.

— Да, что ж… просто будь осторожна. Будь готова. Потому что я думаю, Дилан собирается обвинять себя, и я не знаю, что он собирается с этим делать.

— Ты же не думаешь, что он собирается порвать со мной, не так ли?

— Он может.

Слезы катятся по моему лицу. Он протягивает руку, касается моего подбородка, и говорит:

— Ты и я… это наша задача попытаться вернуть его обратно, ладно? Я не знаю, сможем ли мы, но… ну… я люблю этого парня. И я не собираюсь позволять ему идти по краю, если я могу помочь.

— Я тоже, — шепчу я.

Глава 11

Просто молчи

(Дилан)

Когда меня повели в зал суда, мои руки все еще были заключены в наручники передо мной, и полицейский схватил меня за левую руку.

Я не в лучшей форме. Моя повязка растрепана, большая ее часть отвалилась. Мои пальцы скручены, и я не в состоянии что-либо с этим сделать… они чертовски болят. Вся моя рука болезненного серого цвета, который я приравниваю к зомби из фильмов. Моя рубашка воняет рвотой, хотя я сделал все возможное, чтобы почиститься в раковине, прежде чем они забрали меня на вынесение приговора.

Тошнота накатила, когда меня арестовали.

С медицинской точки зрения приступы незначительны. Врачи говорят, что у меня они могут быть в течение года, или пяти, или, возможно, никогда. Нет никакого способа узнать. Я осторожен в приеме своих анти припадочных лекарств, которые принимаю ежедневно. Но очевидно, я не принял ни одного ни в субботу, ни в воскресенье вечером, и где-то около четырех утра понедельника у меня начался приступ. Все мое тело было напряжено, на меня накатила ослепляющая головная боль, и следующее, что я знал, я дрожал мелкой быстрой дрожью и совсем не мог двигаться. Не думаю, что кто-либо вообще заметил это, за исключением того, что меня тошнило, и я начал задыхаться.

Я не знал, чего ожидать от входа в зал суда, но точно не этого. Я никогда не был в суде, и я предполагал увидеть какое-то старое хрупкое здание, что-то похожее на старый сериал «Ночной суд», повторы которого смотрела моя мама. Вместо этого, я вошел в чистую, хорошо освещенную комнату с ковровым покрытием, щедро обшитую деревянными панелями. Коп толкнул меня в камеру с другими преступниками и сказал мне сидеть и ждать.

Затем я увидел их. Не только Алекс, но и Шермана, Джоэля, Келли. Они сидели вместе, группой вокруг Алекс, словно поддерживая ее. А она смотрела прямо на меня.

Мне пришлось закрыть глаза. Я не могу сделать это. Не могу причинить ей боль. Не могу снова и снова разбивать ей сердце. Но я не знаю, какой у меня есть выбор. Я могу причинить ей боль краткими моментами, словно отрывая пластырь постепенно, или могу долго причинять ей боль, путем вовлечения ее в мою запутанную жизнь.

Слушанья продолжались вечность. Один за другим судья выносил приговоры, словно быстрые выстрелы. Поэтому я удивился, когда назвали мое дело. Офицер наклонился ко мне и сказал: «Идем сюда», затем провел меня к столу. Мужчина прошел по центральному проходу и сел рядом со мной.

Я смотрю на него и говорю.

— Кто вы, черт возьми?

Он наклоняется и шепчет:

— Я Бен Кросс. Буду представлять тебя. Сегодня утром просто молчи, я знаком с деталями дела. Мы вытащим тебя отсюда так быстро, как только сможем.

— Кто вас нанял?

Он указывает в направлении задней части комнаты.

— Они. Твои друзья. Джоэль мой зять.

О, нет. Они впутались в это гораздо хуже, чем я.

— Я не просил об этом.

— Радуйся, что у тебя нет общественного защитника.

— Я не хочу, чтобы это был ты.

Он качает головой.

— Хочешь пойти в тюрьму? Послушай, мы можем уладить детали после предъявления обвинения. А сейчас, мы можем сделать все по моему?

— Не важно, — я отворачиваюсь и смотрю в сторону. Я не хочу показаться неблагодарным. Но что за черт. Они вышли и наняли адвоката для меня? Кто, черт возьми, мог позволить себе это? И почему? Боже правый.

Итак, Бен Кросс начал работать на меня. Прежде чем я понял, был установлен залог, и я вернулся в камеру ожидать. Через час копы пришли за мной снова и вывели меня в холл.

Я боялся, что будет дальше.

Дай ему понюхать свои носки

(Алекс)

Я знала, что Дилан будет выглядеть потрепанным, когда войдет в зал судебных заседаний. Он провел за решеткой все выходные. Но меня сильно поразило, когда я увидела то, каким потрепанным он был. Он был абсолютно опустошен, под глазами темные круги, и после трех дней без бритья его челюсть покрылась щетиной. Его черная футболка, которую я так любила и пускала слюни, выглядела потрепанной, порванной и на ней были пятна.

Его рука. Повязка сломана, и он держит свою правую руку левой, словно защищая ее. Рука обессилена, бледная, а пальцы сжаты и не двигаются. Его лицо бледное. Очевидно, что он испытывает огромную боль.

Но самой ужасной деталью были глаза. Они выглядели… поблекшими. Пустыми. Мертвыми. Я хватаю руку Келли, когда он смотрит на меня, встречаясь на мгновение взглядом, затем отворачивается, словно он не узнает меня. Мне пришлось бороться со слезами. Опять.

Нет. Я не собиралась сидеть здесь и плакать. Я собиралась быть сильной, потому что прямо сейчас он нуждался во мне.

Даже если он не знает этого.

Слушание быстро закончилось. Зять Джоэля, очевидно, чувствовал и знал что делал, и быстро прошелся по тому, что случилось на вечеринке в ту ночь. Он убедительно доказывал, что Дилан был тем, кем он был… раненным солдатом, который защищал кого-то, кого он любит, от сексуального насилия. То, что он достоин медали, а не наказания. Судья сказал ему пошевеливаться с этим, и адвокат предъявил ходатайство о закрытии дела.

В этот момент встает прокурор и говорит:

— Ваша честь, ответчик — двадцатиоднолетний студент Колумбийского университета в больнице с многочисленными переломами черепа и возможными необратимыми повреждениями мозга. Обвиняемый опасен, и мы просим отказать ему в освобождении под залог.

Я затаила дыхание.

Судья устанавливает ему залог в двадцать тысяч долларов. Когда слова сказаны, Шерман усмехается и поворачивается ко мне.

— У нас достаточно, — шепчет он.

— Он выглядит ужасно, — говорю я, когда судебный пристав уводит его.

Бен, зять Джоэля, а теперь адвокат Дилана, подходит к нам. Деньги уже у него в портфеле.

— Хорошо, я пойду, внесу залог за него. Вы, ребята, можете подождать в коридоре, это может занять час или два, прежде чем мы, наконец, освободим его.

— Спасибо, — говорю я, и обнимаю его.

— Я должен сказать, — говори он, глядя в основном на меня. — Дилан… не совсем сотрудничал. Он сказал мне катиться к черту.

Я вздыхаю.

— У меня плохое предчувствие, — говорит Шерман. — Мы поговорим с ним. Он сейчас довольно расстроен.

Сможем ли мы уговорить его? Что он скажет, когда выйдет из тюрьмы, об этом поведении. Что он скажет обо мне? О нас?

Я в ужасе. Я выхожу из зала суда, ощущая оцепенение, нахожу себя ходящей по фойе здания суда. Я думаю о вещах, которые мы могли сделать по-другому, уехать в другое место, если бы мы не пошли на вечеринку. Если бы в сентябре снова не встретились. Если бы я не позвонила ему пьяная из моей комнаты в прошлом феврале. Если бы он не беспокоился и не был отправлен в этот патруль. Если бы мы не встретились и не влюбились с самого начала.

Слишком много «если». Многие элементы могли привести к этому, но нет ни одного способа узнать, что привело в «здесь и сейчас». Что я знала: я люблю Дилана Пэриша. И я собираюсь бороться за него.

Я вздыхаю. Ходьба вокруг ничем не поможет. И я, вероятно, свожу остальных с ума. Я подхожу к скамейке, где все сидят, между Шерманом и Келли.

— Так, Шерман… какие у тебя планы? Я знаю, ты приехал навестить Дилана, и все пошло не совсем так, как ты ожидал.

Он зевает, глядя в потолок.

— Не уверен пока, — отвечает он. — Я проведу пару недель с мамой и папой, когда вернусь домой, но мы сведем друг друга с ума. Так что вернусь сюда, думаю, поболтаюсь с Диланом, проверю Колумбийский университет. Но… я собираюсь закончить колледж. Когда-нибудь.

Он наградил меня задумчивым взглядом, затем сказал:

— Я подумывал о Техасе, возможно.

— В самом деле? — спрашиваю я.

— Да. Вроде Райс хороший университет. И я встретил кандидата в доктора наук, который действительно хорошо постарался убедить меня в этом месте.

Я улыбаюсь. — Вы двое действительно нашли общий язык.

— Я не ожидал этого, — говорит он.

Я испускаю смешок.

— Уверена, она тоже не ожидала.

Он усмехается. — Кэрри говорит, что парни на ее программе боятся ее.

— Я не удивлена, — отвечаю я. — Я всегда боялась.

Он награждает меня озадаченным взглядом, брови сведены вместе, затем говорит:

— Почему?

Я пожал плечами. — Я не знаю. Она всегда такая… собранная. Школа, жизнь, одежда. Кэрри всегда относилась к жизни, как к нечто большему. Я более приземленная.

— Ну, ты не можешь идти по жизни, думая, что люди лучше тебя. Посмотри на Дилана.

Он обрывает себя.

— Что ты имеешь в виду, посмотри на Дилана?

Он хмурится, затем говорит:

— Послушай, я не должен этого говорить. Он убьет меня. Но ты должна понять, что он никогда не чувствовал, что хорош для тебя.

Что? Нет.

— Это не правда.

Он кивает.

— Да, это правда. Господи, ты понятия не имеешь, сколько он говорил про тебя в Афганистане. Постоянно. Без обид, но это было чертовски утомительно. Он всегда говорил, что с того момента как вы встретились, ты не из его лиги. И называл причины. Ты богата, он бедный. Вы из какой-то безумно успешной семьи. Твой отец посол или типа того, да?

Я киваю.

— Это то, о чем он говорил. Его отец пьяница, и он всегда боялся, что закончит так же, как и он. Поэтому он сложил все это вместе и пришел к выводу, что недостаточно хорош для тебя. Он всегда верил в это. И Афганистан сделал только хуже.

Я качаю головой.

— Это не правда. В смысле… да, наши семьи разные. Но это ничего не значит. Это не про то, кто твои родители или сколько у вас денег. А про то, что ты делаешь с тем, кто ты.

— Что ж, попробуй убедить его в этом. Я никогда не мог.

— Постараюсь, если он даст мне шанс.

Келли бесстрастным голосом говорит:

— Дай ему понюхать свои носки. Тогда он поймет это.

Джоэль давится смехом, кашляя в конце. Не очень убедительно.

— Спасибо, ребята, что пришли сегодня, — говорю я очень тихо.

— Не начинай, — говорит Келли. — Это то, что делают друзья.

Я улыбаюсь ей. Она может весь день говорить о том, что делают друзья, но там, где я выросла, все не так. У меня не было друзей, которые пошли бы в суд для меня. Или тюрьму. Или еще куда-нибудь. Я только потом начала понимать, какими особенными были связи, которые я здесь приобрела.

Так, без лишних слов я поворачиваюсь и беру своих друзей за руки. На самом деле, не нужны слова для того, что я чувствую.

Вот что такое война

(Дилан)

Выход из тюрьмы напоминал промотанный назад кадр того, как туда попадаешь. Они не обыскивали меня на выходе, но все равно было пугающе похоже. Я подписал бумаги, забрал телефон и бумажник с ключами, и затем я был свободен.

Я шел медленно, потому что боялся этого. Наверно, они там. Шерман, Алекс и ее друзья. И они видели, каким дикарем я был.

Я поступил правильно. Я защищал ее. Но… я не остановился. Я позволил ярости и гневу до такой степени взять надо мной вверх, что если бы Шерман не остановил меня, я, возможно, убил бы его.

Я убил бы его. Без вопросов.

Не то чтобы я не убивал раньше. Убивал. Три раза, о которых я точно знал. Другие разы немного туманнее, когда я выстреливал в здания или в повстанцев под прикрытием, но про те три раза я знал наверняка.

Убить легко, но жить с этим трудно.

Итак, когда полиция, наконец, выпускает меня, они провожают меня к лифтам и все. Через две минуты я стою в вестибюле.

Алекс сидит напротив меня, в окружении друзей.

Я делаю шаг или два вперед. Мое сердце бьется словно сумасшедшее, мой желудок выворачивает, и я хочу повернуться и убежать. Я снова возникли мысли, очень настоящие. Возможно, я должен просто остановиться. И попытаться найти способ, чтобы это сработало. Должен быть способ заставить это сработать.

Затем она смотрит на меня, и у меня перехватывает дыхание, я могу видеть, что с ней произошло то же самое. Ее глаза расширяются, и она встает и шагает ко мне. Когда она это делает, что-то в ее лице меняется, и она начинает плакать, а я не могу позволить ей просто плакать, поэтому обнимаю ее.

Я делаю глубокий, медленный вдох через нос, пока держу ее, вдыхая аромат ее волос, ее тела, она окутана мной, ее руки на моих плечах.

Затем она целует меня, и ощущение ее губ на моих заставляет нас кричать от горя и страха. Действительно ли я готов был сделать ей больно? Действительно ли я готов отдать ее? Сдаться?

Наши друзья подошли к нам.

— Ты в порядке, парень? — спрашивает Шерман. Я убираю руки от Алекс, но она держится за меня, пристраиваясь со стороны.

— Да, полагаю, — отвечаю я. — Спасибо за эм… все. Я не знаю, кто оплатил залог, но я верну деньги. У меня есть деньги в банке.

Шерман пожимает плечами.

— Мы можем разобраться с этим позже. Сейчас главное вытащить тебя отсюда.

Я иду вместе с ними, потому что у меня не хватает смелости сделать что-либо еще. Мы едем обратно в кампус Колумбийского университета в тишине с Алекс, положившей голову мне на плечо. Это было неловко и неудобно, больше, чем я когда-либо испытывал в своей жизни. И это еще больше ухудшало ситуацию.

Зная, что остались считанные минуты, прежде чем я потеряю ее навсегда, я пытаюсь запомнить голос Алекс, ее волосы, ее запах, все про нее. Однажды у нее будет замечательная, удивительная, гребаная жизнь. Я запомню, что в то же время не смогу быть частью этой жизни. Я запомню каждую секунду, что мы провели вместе, и никогда, никогда не отпущу это.

Шерман смотрит на меня, одаряя любопытным взглядом. Словно он знает, о чем я думаю. Возможно, он и знает. Он сообразительный парень, и он часть длинной переписки обо мне и Робертсе, и Алекс, и, возможно, я раз или два упоминал про самоубийство.

Мы высаживаем Келли и Джоэля, затем едем дальше к моей квартире. Когда я выбираюсь из машины, то говорю:

— Мне реально нужно помыться.

Господи, я был таким трусом. Я не мог просто говорить начистоту.

Но почему? Чего я боялся? Я в любом случае потеряю ее.

Итак, Шерман и Алекс садятся на диван, а я тщательно принимаю душ, пытаясь не травмировать свою руку еще больше. Затем я проскальзываю в свою комнату, переодеваюсь в чистую одежду. Когда я натягиваю футболку, в мою дверь раздается стук.

Я открыл дверь. Это был Шерман. Прежде чем я смог сказать хоть слово, он сказал:

— Прежде чем ты сделаешь то, что я думаю, ты собираешься сделать, тебе нужно выслушать меня.

Я закрываю глаза.

— Шерман, это не твое дело.

— Да, — говорит он, звуча измученно. — Да, мое. Потому что ты мой друг. И потому что она моя подруга. Просто послушай меня, черт возьми, ладно?

— Черт возьми, — говорю я.

Мгновение он топчется на месте, поворачивается ко мне и выглядит так, словно собирается что-то сказать, но затем отворачивается.

— Черт возьми, скажи это.

Он поворачивается и указывает на меня пальцем.

— Я предупредил ее.

— Что?

— Я предупредил ее вчера. Предупредил, что твой чертов разум жертвы перевернет все с ног на голову и заставит тебя с ней порвать.

— Что за черт?

Он качает головой.

— Скажи мне, что ты не накручивал себя сделать что-то по пути домой. Скажи мне, что я неправ, Пэриш.

На этот раз я отвернулся. Я не могу сказать ему это. Потому что он прав.

Он указывает за дверь и вниз по коридору.

— Она там, ждет. Сложив руки на коленях. С прямой спиной. Пытается держаться. Пытается оставаться храброй, хотя знает, что вот-вот ты разобьешь ее сердце на миллион кусочков. Уже во второй раз. Потому что она тоже знает. Мы оба знаем тебя, так же хорошо, как ты знаешь себя, мудак. И позволь сказать, что ты не спасешь ее от всего, делая это. Ты просто разобьешь ей сердце, и свое, и растеряешь все хорошее в твоей жизни.

Я хмурюсь и говорю.

— Ты не знаешь, о чем, черт возьми, говоришь, Шерман.

— Фигня. Я был там, Пэриш. Я был там, когда Ковальски бросился на гранату. И я был там, когда Робертс умер. И я говорю, тебе нужно прекратить убиваться из-за этого дерьма. Ты не убивал ни одного из них. Это была не твоя вина, не моя, ни чья, за исключением чертовых террористов, которые убили их.

— Какое это имеет отношение к делу?

— Просто скажи, что ты собираешься сказать Алекс.

— Почему? Почему, во имя Господа, тебя это волнует?

— Потому что мы братья, мужик. Мы прошли через дерьмо, о котором никто не знает. Мы прошли через дерьмо, о котором они не хотят знать. И я не хочу видеть, как ты портишь свою жизнь. И я забочусь об Алекс и ее сестре, и я не хочу видеть, как ты испортишь ее жизнь тоже.

Я кричу в ответ.

— Ты не понимаешь, я не подхожу ей! Я не отличаюсь от своего отца! Что если я ударю ее? Вместо этой чертовой решетки? Что тогда? Когда-нибудь это случится! Однажды я потеряю контроль и, в конечном итоге, раню ее! А я лучше умру! Я убью себя, прежде чем сделаю это с ней, Шерман. Это я имею в виду.

Он качает головой.

— Это чертова отговорка, Пэриш. Ты это ты, а не твой отец.

Затем открывается дверь. За ней стоит она. Плачет. И я больше не могу это выносить. Потому что она плачет из-за меня. Она плачет за меня.

— Боже, Алекс. Мне так жаль. Я не могу сделать это.

Она смотрит на меня, слезы текут по ее лицу, и говорит:

— Ты не должен.

Я отворачиваюсь от них, ставя руки на стену, и медленно моя голова упирается в нее.

— Алекс, — говорю я, — ты… ты на много лучше меня. Я всегда был бестолковым. Ты не понимаешь? Я не хочу тянуть тебя с собой ко дну.

Она подходит ко мне и касается моей руки, затем обнимает.

— Дилан, — шепчет она. — Ты пробуждал лучшее во мне. Всегда.

Я шепчу:

— Но я облажался, Алекс. Если бы я не поступил так, как поступил, как мой отец всегда поступал, мы бы никогда не пошли в тот патруль. И Робертс не умер бы.

— Черт, — говорит Шерман, падая на кровать. — Возможно, ты чертовски прав. Если бы нас не выслали в тот день, тогда это был бы другой патруль. И знаешь что? Тогда они бы попали во все это дерьмо. Если бы это был второй взвод, если бы они вышли в соответствии с графиком, и облажались как мы, ты бы чувствовал сейчас вину? Господи, Дилан. А как же после того, как ты уехал? Уэбер попался три недели спустя. Пытался пописать, и снайпер застал его. Он умер с висящим чертовым членом. Это тоже твоя гребаная вина? Вот что такое война.

Я смотрю на него, чувствуя себя более потерянным, чем когда-либо. Я не знал про Уэбера. Он умер, пытаясь пописать?

Я долго и внимательно смотрю на Алекс. В душе слезы и горе. Затем я думаю, насколько было бы хуже, если бы я впустил ее в свой мир. Мир, в котором человек погиб, пытаясь помочиться, в котором пьяные мужья избивают своих жен до полусмерти, в мир, где ее парень попадает под суд за нападение, или, возможно, покушение на убийство.

Я не могу сделать это для нее.

Я качаю головой во внезапном отрицании и говорю практически шепотом.

— Прости, Алекс. Я не могу сделать это с тобой. Слишком большой риск. Все кончено. Мне очень жаль.

Выражение ее лица не меняется, только слегка напрягается. И, возможно, она становится чуть прямее. Но я могу видеть боль в ее глазах, за которую она меня никогда не простит. Она смаргивает, очищаясь от этого, затем говорит:

— Мне тоже, Дилан. Ты понятия не имеешь насколько. Но позволь мне сказать тебе одну вещь.

Она подходит ближе, чем уже была, пока мы не оказываемся лицом к лицу, не более двух дюймов друг от друга.

Ясным, сильным голосом она говорит:

— Ты не можешь решать, что для меня риск. Ты не решаешь что хорошо для меня, а что — нет. Это мое решение, Дилан. И я выбираю не разрушать свое настоящее из-за риска в будущем, который произойдет или нет. Ты должен подумать об этом.

Затем она разворачивается и уходит.

Шерман стоит, смотрит на меня, затем выругивается. Он качает головой, затем говорит:

— Я никогда не думал, что скажу это тебе, Дилан. Но ты идиот. Я не останусь тут, чтобы наблюдать за крушением этого поезда.

Мои глаза перемещаются к нему, и я говорю, мой голос холоден.

— Я не спрашивал тебя.

Он вздыхает, его плечи опускаются. Он выглядит расстроенным, его лицо и глаза обращены к полу. Мгновение он выглядит так, словно собирается сказать что-то еще, но останавливается. Затем он поворачивается и уходит.

И вот так просто я снова один.

Глава 12

Простите, что дал вашему ребенку умереть

(Алекс)

Шерман догнал меня в двух кварталах от квартиры Дилана. Я слышала, как он звал меня, но продолжала идти. Я была слишком занята, слишком зла, чтобы остановиться.

Он, наконец, догоняет меня и пристраивается к моему шагу. Сначала он ничего не говорит.

День был довольно теплым, немного темным, несколько листьев было разбросано тут и там. Вполне соответствовало моему мрачному настроению.

Наконец, я полностью останавливаюсь. Шерман делает еще два шага, чтобы сбавить темп, затем разворачивается и говорит:

— Ты хорошо это восприняла.

— Я могу убить его, — говорю я.

— Злость это хорошо, — отвечает он.

— Я не могу больше плакать, ясно? Он принял свое глупое решение.

— Хочешь поговорить?

— Не особо.

— Просвети меня.

Я делаю глубокий вдох. Я не могу сосредоточиться на своих эмоциях. Внутри пустая дыра. Это пугает меня больше, чем что-либо другое.

Как Дилан смеет просто… отнять часть меня таким образом? Я знаю, что это вопрос времени, когда придет боль. И когда это произойдет, я не знаю, что буду делать. Возможно, просто полностью развалюсь на части.

Я киваю. — Хорошо.

Таким образом, мы разворачиваемся и идем в кафешку.

— Давай, сядем снаружи, — говорю я.

Он кивает, и мы идем за кофе, затем садимся на ближайшие сидения на улице. Он демонстративно стучит по руке пачкой сигарет несколько раз, затем срывает целлофан и закуривает.

Я говорю:

— Можно мне одну?

Он моргает, затем передает сигарету.

— Я не думал, что ты куришь.

— Я не курю. Дай огоньку.

Он качает головой.

— Выглядит так, словно все, кого я знаю, совершают сегодня глупые решения.

— Отвали, — отвечаю я, затем беру его зажигалку и поджигаю сигарету. Я делаю сильную затяжку, чувствуя, как горит горло, затем кашляю.

— Господи, это отвратительно, — говорю я.

— Да уж…

Я делаю еще одну затяжку. У меня появляется легкое головокружение.

— Слушай, Алекс… поможет, если я скажу, что это, возможно, временно?

Я смотрю на него и говорю:

— Нет, не совсем.

Он хмурится, затем опускается на свое место.

— Это не поможет, потому что не временно. Он может изменить свое мнение завтра или через день или на следующей неделе, но у него будет та же проблема. Он будет думать, что недостаточно хорош. Ненавидеть себя.

Он вздыхает, и я делаю еще одну затяжку. Теперь я действительно получаю кайф.

— Ты всегда кайфуешь, когда куришь?

Он качает головой.

— Нет… так бывает у людей, которые курят в первый раз или не часто это делают.

Думаю, я хмыкнула. Было огорчением услышать это. Какой тогда был смысл в курении?

— Что ты собираешься делать? — спрашивает он.

Я качал головой.

— Я не знаю.

Он кивает и делает глоток кофе. Он откидывается на своем кресле, глядя на транспорт, затем говорит:

— Надеюсь, это прозвучит не эгоистично, но все же, я надеюсь, ты не откажешься от него. Дилан хороший парень. Он просто… облажался.

Я киваю, затем тушу сигарету.

— Не знаю, почему ты куришь, — говорю я, кладя голову на руки. — Я ощущаю головокружение.

Мы некоторое время молчим, мимо проносятся автомобили. Я спокойна. Устойчива. Неестественна. Я была относительно уверена, что как только я сяду и позволю на самом деле что-то почувствовать, это будет конец. Я была не готова распасться. Пока нет.

Я смотрю на него, затем говорю:

— Нет. Я не откажусь от него. Но я не буду… себя обманывать. Я люблю его. Я очень сильно люблю его, Шерман. Я даже не знаю, что думать. Как он может быть таким чертовски упрямым? Что, если он вернется завтра? Должна ли я буду принять его и просто страдать в следующий раз, когда он будет злиться на себя?

— Боже, мне нужно выпить, — говорит Шерман.

Я киваю. Мне тоже. Но я пропустила сегодня все занятия, и мне нужна завтра трезвая голова.

Он кивает, затем говорит:

— Если это как-то поможет… дерьмо. Дилан не оценит это. Но черт с ним. Я перешлю тебе несколько писем. С марта прошлого года, когда он впервые попал в Уолтер Рид. Думаю, тебе необходимо прочесть их. По крайней мере, это даст тебе представление о безумном дерьме в его голове.

Он достает телефон, и я могу видеть, как он листает в нем что-то.

— Хорошо, — говорит он, — какая у тебя почта?

— Эм… «AlexLovesStrawberries» в одно слово, «yahoo.com».

Он усмехается.

— Весело. Ладно. Просто… удали их или еще что-нибудь, ладно? Я не должен посылать их тебе. Но… в общем. Он мой друг. И меня убивает то, что он делает с собой.

Через секунду мой телефон вибрирует. Я проверяю… это письма от Шермана.

— Спасибо, — говорю я.

— Ты будешь в порядке?

Я пожимаю плечами.

— Что значит в порядке, когда твое сердце разрывается на части? Я не собираюсь умирать, если это то, о чем ты спрашиваешь. Но нет. Я не в порядке, — впервые после разговора с Диланом мой голос срывается. — Я вовсе не в порядке.

Нечего было сказать. Я спрашиваю его, как долго он останется в городе. Он говорит:

— Пару недель. По крайней мере, таков был план. Я не знаю, захочет ли Дилан, чтобы я был рядом, но все мои вещи у него. Посмотрим, что произойдет, ладно? Я буду держать тебя в курсе. Если больше ничего, мне нужно попытаться держать подальше от тюрьмы.

Я сглатываю, затем говорю, мой голос тих.

— Спасибо тебе.

Мы стояли, он неловко обнял меня, и я пошла обратно в свое общежитие. Я могла видеть его образ в своей голове: худой, измученный, бледный, опирается головой на стену. Говорящего мне, что он должен был защитить меня от себя, что он порвал со мной, потому что не был достаточно хорош. Душевная боль и боль в его глазах, когда он оттолкнул меня.

Если у меня были или не было сомнений, любит ли он меня, то они исчезли. Но возможно любви было недостаточно.

Я не понимаю, когда начинаю плакать. Пока парень из цветочного магазина на углу 109-ой Вест Стрит и Бродвей не увидел меня. Он смотрел, затем вытащил одну розу и сказал:

— Девушка. Это вам. Что бы не заставляло вас грустить… я надеюсь, благодаря этому все наладится.

Я останавливаюсь, потрясенная, и беру розу.

— Спасибо, — говорю я и начинаю плакать сильнее. — Я действительно ценю это, — говорю я, вытирая лицо и чувствуя себя полной дурой.

Он практически кланяется и возвращается в свой магазин. Я иду дальше, через пять минут достигая общежития. Но я не готова пойти и столкнуться с Келли, так что я продолжаю идти, поворачиваю направо на 103-ю улицу и спускаюсь в Риверсайд парк. Это было давно, но я сидела здесь на скамейках, иногда одна, иногда с Келли, и смотрела на реку.

По правде сказать, мы с Келли проводили тут пикники по выходным в прошлом году, иногда с Джоэлем. В этом году такого не было, и не только мне было интересно почему, но я также задавалась вопросом почему, когда Дилан спросил меня о моем любимом занятии в Нью-Йорке, я не назвала проведение времени здесь.

Конечно, ответ был прост. Я провела большую часть прошлого года, тоскуя по нему. Беспокоясь о нем, зная, что он в опасности каждый день, проведенный в Афганистане. Тогда, ничего не зная, кроме того, что его имя не появлялось в списке солдат, погибших в бою, который я проверяла каждый день, но и что он исчез на некоторое время.

Я не имела ни малейшего представления, что была причастна к тому исчезновению, к его госпитализации, или чему-то еще.

Так что я сидела на берегу реки, думала и вспоминала.

Я вспоминала наш первый поцелуй на другом конце света.

Я вспоминала, как сидела с ним в ночь перед отъездом из Израиля. Он был одет в черный плащ, мы стояли на широком балконе лицом друг к другу.

Я спросила его, чего он хотел. Хотел ли он, чтобы мы были парой? Закончится ли это, когда мы вернемся домой? Будем ли мы вместе, не смотря на расстояния? Чего он хотел?

Он не ответил.

Я вспомнила, как ударила его по груди, крича:

— Почему ты не хочешь сказать мне, что чувствуешь?

Потому что он не мог.

— Я не знаю, как ответить на это, — сказал он. — Думаю, мы просто должны посмотреть, что произойдет.

Так что у нас не было планов. Все было запутано, не было никаких обязательств, но мы все еще любили друг друга. Мы порвали с людьми, с которыми встречались, как только вернулись домой, но, не смотря на это, все было так же непонятно.

Думаю, что меньше чем через девять месяцев после этого он сказал своему сержанту, что собирался жениться на мне. Почему, черт возьми, он не сказал это мне?

— Детка, почему ты плачешь? — спрашивает парень на велосипеде, останавливаясь передо мной. — Нужно утешение?

— Отвали, — отвечаю я.

— Стерва, — говорит он, затем уезжает.

Я делаю глубокий вдох. Я была в беспорядке. Я порылась в своем кошельке, нашла не особо чистую салфетку и вытерла лицо. Затем достала телефон и начала читать. Сначала сообщения не имели смысла, затем я поняла, конечно, что последние были по теме. Так что я прокрутила до конца, и начала читать. И пыталась не распасться на части.

24 МАРТА, 2012

КОМУ:< RAY.M.SHERMAN@HOTMAIL.COM>

ОТ:< DYLANPARIS81@GMAIL.COM>

ТЕМА: КАК ДЕЛА?

Косяк,

Я в Уолтер Рид. Они говорят, что я могу сохранить ногу, но это не стоит того. Что случилось с тобой? Как дела у всех?

Я скучаю по вам, ребята, больше, чем ты думаешь.

Дилан Пэриш

25 МАРТА, 2012

КОМУ:< DYLANPARIS81@GMAIL.COM>

ОТ:<RAY.M.SHERMAN@HOTMAIL.COM

ТЕМА: RE: КАК ДЕЛА?

Святое дерьмо, он живой! Ты получил новый ноутбук? Как Уолтер Рид? Я уверен, что в больнице отстойно, но пища там хотя бы лучше, чем здесь? У нас все в порядке, по большей части. Уэбер избил несколько хаджев пару недель назад, Сержанта Колтона ранили. Колтон уже снова приступил к службе, и спустил на нас всех псов, когда поймал нас за распитием джина в палатке. Держу пари, он забрал его и выпил сам.

Я тоже скучаю по тебе, парень. С одной стороны, не с кем поговорить. Боуги продолжает рассказывать о своих похождениях весь день и всю ночь напролет. Единственное, в чем он преуспел — отношения со своей рукой. За этим занятием мы поймали его в патруле. В смысле, ну, ладно в спальном мешке, но в поле? Дайте мне чертов перерыв.

Ты что-нибудь слышал от Алекс?

Напиши мне ответ в ближайшее время, ублюдок. Если они не продлят нам срок, то я выберусь отсюда через шесть месяцев. Приблизительно. Я ненавижу это чертово место.

Рей.

Я не могу ничего поделать, поэтому смеюсь в тон письмам, но сердце мучительно сжимается. Ты что-нибудь слышал от Алекс? Похоже на то, как Дилан и Шерман говорят друг с другом. Я продолжаю читать, переходя от письма к письму.

25 МАРТА, 2012

КОМУ:< RAY.M.SHERMAN@HOTMAIL.COM>

ОТ:< DYLANPARIS81@GMAIL.COM>

Косяк,

Жаль слышать о Уэбере. Что ж, я хотел бы попрощаться. Или что-то еще. Я думал навестить родителей Роберта, когда выйду из больницы. Но не знаю, возможно, я должен держаться подальше. Как ты скажешь чьей-то матери: «Простите, что дал вашему ребенку умереть».

Если пошел разговор об Алекс, то все кончено. Почти уверен, что она сама разыграла этот чертов спектакль. Но серьезно, я не должен был влюбляться в нее. Она не в моей лиге. Я ненавижу это, но такова жизнь.

Скажи сержанту Колтону, что в моих сумках было два литра водки, и я хочу их обратно. Я знаю, он забрал их, прежде чем они перевезли мои вещи сюда.

Дилан.

1 АПРЕЛЯ,2012

КОМУ:< DYLANPARIS81@GMAIL.COM>

ОТ:<RAY.M.SHERMAN@HOTMAIL.COM>

Прекрати называть меня Косяком, мистер Жеребец.

По тому вопросу: тебе нужно расслабиться и внимательно посмотреть на вашу совместную с Алекс фотографию. Да, возможно, она покончила с тобой. Но если бы я был тобой, я бы все выяснил. Серьезно.

Что касается Робертса: не будь мудаком. Не ты убил его, хаджи убили. Не твоя вина, парень. Если бы не мы были в патруле, так кто-нибудь другой. И они были бы просто мертвы.

Так что серьезно, не пойми это неправильно. Но сходи к психоаналитику. Например, завтра. Тебя сильно ударили по голове, и то, что ты пишешь, беспокоит меня.

Твой друг,

Рей.

P.S. Прости, что так долго отвечал. Был пять дней в гребаном патруле. Они говорят, лейтенант Эггерс вызвал нас на это дерьмо.

И пофиг на водку. С каких пор ты пьешь?

1 АПРЕЛЯ,2012

КОМУ:<RAY.M.SHERMAN@HOTMAIL.COM>

ОТ:<DYLANPARIS81@GMAIL.COM>

Рей,

Послушай. Мы друзья. Но, пожалуйста, не пиши мне об Алекс. Я просто разрушил ее жизнь. Мы слишком разные. Иногда я думаю, что закончу также как мой отец. Пока мама не стала умнее и не выгнала его задницу, он использовал ее для битья всякий раз, когда напивался. Вот почему, мой друг, я не пью.

Я скажу тебе, что находясь в больнице, думаю, что мне нужно к психоаналитику. За исключением мамы, которая приходит почти каждый день, здесь очень тихо. Медсестры и доктора приходят и уходят. Я сдаю тесты. Смотрю телевизор и читаю. Вот и все. Много времени, чтобы подумать. И думать. И думать. Чувак, я напишу вещи, о которых думал и о которых говорю, и ты предпочтешь выслушать. Потому что больше никого нет.

Алекс отправила мне кучу писем. Сразу после того как я расстрелял ноутбук, и на следующий день, и через день. Каждый день в течение пары недель, затем раз в неделю. Затем они прекратились.

Я не читал их. Каждый раз, когда я открываю почту, они там. Шестнадцать непрочитанных писем. Я уверен, она сейчас ненавидит меня.

Так что думаю, что это лучший путь. Ты говоришь, что я должен пересмотреть все. Но я уже знаю. Я люблю ее больше чем свою собственную жизнь, Шерман. Но она умна и красива и собирается в прекрасный колледж, у нее вся жизнь впереди.

Я получил письмо от ее отца. Он реально любящий человек. Бывший посол любит запускать во все свои щупальца. Правда, когда я пришел к ней в гости в Сан-Франциско пару лет назад, он отвел меня в сторону, чтобы сказать, каким куском дерьма я был. То, что я даже и близко не подходил ее дочери. Можешь поверить, что он проверил меня? И моих родителей? Я уверен, что он откопал несколько хороших фактов на отца. Он сказал мне, оставаться подальше от нее в своем письме. «Заставь ее поверить, что ты мертв. Так лучше для вас обоих».

Дело в том, что он прав. У нее есть шанс на красивую жизнь. Я же инвалид-ветеран, у которого судороги и обмороки, отключение памяти. Иногда ночью я просыпаюсь от криков. Потому что меня преследует один и тот же сон. Мы направляемся вниз, по этой чертовой дороге, и я могу видеть бомбу прямо там, под открытым небом. Я не могу остановить это. Это приоритет для меня, мы собираемся смотаться оттуда, когда я хватаю руль, слишком поздно. Взрыв. Робертс испаряется, около двух галлонов его гребаной крови окружает меня, а затем я просыпаюсь с открытыми глазами и кричу. Они приходят и дают мне успокоительное, и я снова засыпаю. До следующей ночи.

Я никогда не буду стоить всего этого дерьма после этого. Она не заслуживает такого. Я не нужен в ее жизни, тянущий ее вниз, губящий все.

Рэй, я люблю Алекс, ты даже представить не можешь насколько. И потому что я люблю ее, я дам ей двигаться дальше. Что-то еще может навредить ей. И я убью себя, даже если пострадает один волос на ее голове. И это не пустая угроза.

Так что теперь никаких чертовых разговоров об Алекс, ясно? Тема закрыта.

Дилан.

1АПРЕЛЯ,2012

КОМУ:<DYLANPARIS81@GMAIL.COM>

ОТ: <RAY.M.SHERMAN@HOTMAIL.COM>

Чувак,

Твое письмо заставило меня рыдать как чертову девчонку.

Хорошо. Я не буду снова обсуждать Алекс. Но тебе лучше пообещать мне, что ты поправишься. Слышишь меня? Поправляйся. Возьми себя в руки. Делай что угодно, чтобы усвоить: а) ты хороший парень; б) ты заслуживаешь лучше того дерьма, про которое пишешь; в) ты ни хрена НЕ несешь ответственность за смерть Робертса.

Парень, воспользуйся помощью.

Чертова армия,

Рей.

Боже. Я скучаю по нему. Я люблю его. Но я не знаю, как помочь ему. Я не знаю, как кто-либо может. Пока он сам не поможет себе. И что насчет отца, я не поняла. У меня с ним будет серьезный разговор, когда я приеду на каникулы.

Я немного погуглила: «КАК ПОМОЧЬ ДРУГУ С ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство)». И это не особо помогло, если честно. Все в общем, бесполезный хлам. Не принимайте на свой счет. Обозначьте личные границы. Да, правильно. Не судите. Любите их.

Люблю их.

Боже. Я не могла прекратить любить его. Но и помочь ему тоже не могла.

Солнце садилось, что обозначало, возможно, один из самых длинных и грустных дней моей жизни. Я встала, отложила подальше телефон, подняла мою розу и пошла обратно к себе в комнату.

Как ты можешь быть таким беспечным в этом

(Дилан)

Когда на следующее утро звонит будильник, я как обычно встаю. На самом деле, я не знаю, что еще делать. Продолжать в том же духе. Ходить на занятия. Ходить в суд. Какая разница.

Темно, тихо и очень холодно. Ледяной ветер дует с реки Гудзон, поворачивая зелень перед библиотекой к аэродинамической трубе. Я надеюсь, что в ближайшее время не выпадет снег. Я в своем армейском свитере, с натянутым капюшоном, приступаю к растяжке.

Я довольно умело делаю отжимания только на левой руке, но надеюсь, что правая в ближайшее время придет в норму. Нужно скоро повидаться с врачом по этому поводу. Я пропустил встречу в понедельник в Академии Ветеранов из-за тюрьмы, но я пойду туда в среду. Возможно, они наложат мне другую повязку.

Я отжимался, когда услышал шаги. Я продолжал делать то, что делал, но поднял глаза.

Это Алекс. В спортивном костюме и кроссовках, начинает делать растяжку. Так же, как в обычное нормальное утро.

Черт возьми.

Я продолжал делать отжимания, пока не дошел до ста, затем перевернулся и стал растягивать ноги.

Она не говорит ни слова.

Я не говорю ни слова.

Я не знаю, о чем она думает. О том, что я изменю свое решение? Она не понимает. Не то чтобы я не хочу ее. Господи, я хочу ее больше всего на свете. За исключением позволить ей иметь достойную жизнь. Со мной на это нет шансов.

Наконец, я встаю, готовый бежать. Я говорю:

— Мне не нужен больше наблюдатель.

Она смотри мне в глаза и говорит:

— Я здесь не для тебя. Я здесь для себя.

Я качаю головой и начинаю бежать. Она начинает вместе со мной в своем темпе, пробегая в ногу со мной. Я стискиваю зубы. Почему она все усложняет? Почему не может просто признать, что все кончено? У нее может быть прекрасная жизнь.

К тому времени, как я добираюсь до 101-ой улицы, я бегу быстрее, набирая темп. Она остается рядом, когда я сворачиваю с 101-ой и бегу к Центральному парку. Движение только началось, чтобы такси с пассажирами добрались от Коннектикута до «бог знает куда». Кто, черт возьми, поедет в Нью-Йорк? Сумасшедший. Я останавливаюсь на красном свете по диагонали от парка, и бегу на месте, пока не загорается зеленый.

Даже если я покажусь скучным, я все равно начинаю говорить.

— Мне было шесть, когда он впервые пришел пьяный и ударил ее. Я не знал, почему… думаю, он потерял работу или что-то еще. Они оба пили, и это, вероятно, привело к его увольнению. Но я помню, как сидел там. Примерно через неделю после первого раза все началось. Мы делали пирожные на кухне маленькой дерьмовой квартиры в Чэмбли, штат Джорджия, США, недалеко от Атланты.

Дыши. Я прерываю свой монолог, на случай если она не слушает.

— В общем. У них были фотографии, где они вдвоем. Счастливые и прочее. Они ходили в одну школу, веришь или нет. Встречались, затем поженились. В любом случае, в тот день он пришел домой, и он был зол. Я чувствовал это и был тих. Но я хотел показать, что мы сделали. Поэтому я взял большую ложку и окунул ее в карамель для пирожных и принес ее в гостиную, что-то крича. Не помню что. «Пап, посмотри, что мы сделали?» Или что-то вроде того. И эта чертова карамель… ее было слишком много на ложке, и часть упала на ковер…

Мы почти пробегаем половину пути до Центрального парка и, хотя не совсем в полную силу, мы бежим довольно быстро. Я поднимаю взгляд и вижу ее ярко-красное лицо. Ну, я не просил ее приходить.

— Во всяком случае, — продолжаю я медленнее, делая длинные паузы, чтобы дышать между предложениями. — Мой отец… он встал и начал кричать. О том, что я испортил ковер, и мы должны будем заплатить за него. И затем пришла она, чтобы защитить меня. Все так запуталось у меня в голове, но следующее, что я знал, он ударил ее в челюсть. Она упала. А я держался за маму и кричал на него, говорил оставить ее в покое.

Я гримасничаю, понимая, что слезы текут по моему лицу. Я быстро вытираю их.

— Дело в том… что любящие друг друга люди не всегда следуют этим путем. Иногда они причиняют друг другу боль.

Она фыркает, затем говорит.

— Да, я знаю кое-что об этом.

Черт.

Я ускоряю темп. Я бегу изо всех сил, так быстро, как могу, но она все еще бежит рядом. Я делаю левый поворот вокруг южной части парка с Алекс, бегущей рядом со мной, и стаей птиц, улетающих в небо, когда мы бежим через них.

Это привычный для меня маршрут, но я никогда еще не бежал в таком темпе. Я выдыхаю и вдыхаю снова воздух, и легкие по-настоящему горят. После следующего поворота, я спотыкаюсь, обратно становлюсь на ноги и продолжаю бежать, теперь на север вдоль восточной стороны до Пятой Авеню.

Когда в поле зрения появляется водохранилище, я знаю, что дальше ничего не собираюсь делать. Я перехожу на бег, выпуская большие вдохи, моя грудь дрожит, ноги ощущаются резиновыми.

Алекс замедляет шаг, бегая на месте рядом со мной.

— Слишком? — спрашивает она.

Я качаю головой, внезапно рассердившись. Она знает, что я к ней чувствую. Она словно мучает меня. Оставаясь в поле зрения, зная, что я принял решение защищать ее.

— Что ты хочешь от меня, Алекс? — кричу я.

Она прекращает бежать, просто идя вместе со мной. Ее лицо достаточно серьезное, поэтому я ошеломлен тем, что она говорит.

— Я хочу, чтобы ты научил меня рукопашному бою. Самообороне.

— Что? — спрашиваю я недоверчивым голосом.

— Я серьезно. Я столкнулась с двумя попытками изнасилования за полтора года в колледже. В следующий раз, когда кто-то ко мне прикоснется, он пожалеет об этом.

Я в изумлении качаю головой.

— Ты серьезно?

Она кивает.

— Да. И похоже, что, в конечном итоге, мне надо будет с кем-то опять встречаться… моя история с этим не ахти.

Я вздрагиваю, чувствуя колющую боль. Я отвожу взгляд. Мысль о ней, встречающейся с кем-то еще, кем-то другим, заставляет меня хотеть выть.

— Ради Бога. Дилан. Не выгляди таким расстроенным.

Я останавливаюсь на месте, поворачиваясь к ней лицом. — Как ты можешь быть такой беспечной в этом?

Она качает головой, ее лицо — смесь гнева и разочарования.

— Ничего личного, Дилан. Но ты не дал мне выбрать. Ты не поговорил об этом со мной. Ты решил принимать решения сам. Ну, смирись с этим. Я не проведу еще один год, рыдая по тебе в своей комнате. Я покончила с этим.

Она была права, и я все это заслужил. Но это больно. Больно видеть ее такой злой. Больно знать, что она готова двигаться дальше просто так, даже если это было то, чего, я говорил себе, я хотел.

Я не знаю, чего хочу.

— Хорошо, — говорю я, мой рот опережает мозг.

— Что?

— Я сказал: «хорошо». Я научу тебя тому, что знаю.

Она задумчиво смотрит на меня, затем кивает.

— Когда?

Она смотрит на меня, затем говорит.

— Я занята по утрам вторника, четверга и субботы. Как насчет понедельника, среды и пятницы.

Это когда она бегает? Ради всего святого. Она сведет меня с ума.

— Ты сумасшедшая, — говорю я.

— Слушай, если ты не хочешь учить меня, я найду кого-нибудь еще. Я уверена, что смогу записаться в класс или еще куда-нибудь.

Я качал головой.

— Нет. Я сделаю это. Утро среды. В шесть. Не опаздывай.

Она кивает, ее лицо все еще смертельно серьезно.

— Я буду там.

Потом она поворачивается и бросается бежать. Я смотрю ей вслед, восхищаясь ее смелостью, ее мужеством. Господи. Когда я вижу, как она удаляется, все, о чем я могу думать, что я ничего не сделал для нее. Совсем ничего. И я хотел побежать за ней, сказать ей, что был неправ, попросить ее принять меня. Любовь значит многое, она значит все, и она ничего не значит.

Глава 13

Твой мозг — настоящее оружие

(Алекс)

— Хорошо, — говорит Дилан. — Давай попробуем снова.

Я просила эти занятия, но не рассчитывала, какими интенсивными они будут. Первые пару дней я работала только с Диланом. Но его рука была не в лучшем состоянии, и для некоторых более грубых приемов он попросил придти Шермана.

Это наше шестое занятие. Почти две недели у нас было своего рода… перемирие на самом деле. Мы все еще проводили шесть дней в неделю, три из которых бегали, а другие — работали над техникой. Плюс время, проведенное вместе, работая на доктора Форрестера.

Мы едва ли разговаривали друг с другом, за исключением тех случаев, когда занимались чем-то вместе. По-деловому. Это было невероятно грустно, и я не уверена, почему заставляла себя переживать это. Но это позволяло мне присматривать за ним, и к тому же, я знала, что он не начал напиваться до беспамятства, или не удрал из города. Но из-за этого напряжение между нами никуда не уходило, и это напряжение выходило на первый план всякий раз, когда он тренировал меня.

— Послушай, — говорит он. — Ты не достаточно большая. Ты никогда не выведешь соперника из равновесия при помощи силы. Ты должна использовать скорость… и особенно свой мозг. Твой мозг — настоящее оружие.

Шерман кивает.

— Он прав. Ты все еще пытаешься бороться с ним с помощью силы. Что ты должна сделать, так это использовать его силу и вес против него.

Я киваю, кусая нижнюю губу.

— Хорошо. Я готова попробовать снова.

Дилан подходит ко мне без предупреждения, хватает меня за шею и талию. Как обычно через мгновение я чувствую его запах, и воспоминания о нас накрывают на меня такой волной, что я с трудом могу сдерживаться. Ему, наконец-то, полностью сняли гипс, хотя его рука все еще не совсем зажила. На нем много слоев мягкой одежды, которую он и Шерман подобрали в спортивном магазине. Наши тренировки стали усерднее, грубее. Но мне нужно это. Тем более, Рэнди Брюер вышел из больницы, и полиция не особо заинтересована в предъявлении ему обвинений.

Правая рука Дилана вокруг моей талии, левая — на моей шее, и он начинает тянуть меня назад. Я на мгновение расслабляюсь, затем ударяю в том же направлении, в каком он тянет.

Лишь на долю секунды он теряет равновесие, пытаясь балансировать. Я ударяю его под колено, и мы падаем. Дилан ослабляет хватку и вскрикивает.

Я свободна! И вне досягаемости.

— Супер! — кричит Шерман.

Дилан лежит на земле, глаза зажмурены от боли. Он открывает их и смотрит на меня, на его лице широкая улыбка.

— Ты сделала это, — говорит он.

Я качаюсь на пятках, затем улыбаюсь в ответ.

— Я сделала. Ты в порядке?

— Да, я буду в порядке, — говорит он. — Поверь, мне не настолько плохо как в другой день.

Я краснею, глядя в сторону, и снова говорю:

— Прости.

Я недавно ударила его между ног настолько сильно, что ему пришлось пропустить нашу встречу. Это стало причиной покупки защиты.

Дилан смеется.

— Все в порядке. Для чего еще мы здесь.

Он делает паузу, чтобы вздохнуть, затем говорит:

— Уверен, ты давно хотела это сделать.

Я приподнимаю бровь и качаю головой, затем издаю смешок:

— Возможно, ты прав насчет этого.

Я падаю на прохладную землю и говорю:

— Следующие две недели никаких занятий или пробежек. Я еду домой на каникулы.

Дилан кивает, Шерман говорит:

— Да, для меня отпуск тоже окончен. Возвращаюсь домой в воскресенье. Я мог бы заглянуть и приехать на Рождество. И Дилан… дай знать, когда дело дойдет до суда. Я буду там. Ясно? Позвони мне.

Дилан кивает.

— Хорошо. Спасибо.

Я смотрю на него. Мы не хотели говорить о событиях той ночи. Мои знания об этом основываются на нескольких разговорах с полицией и отчетами адвоката Дилана. Меня внесли в список как свидетеля защиты, но за пределами этого я ничего не знала.

— Как идут дела?

Дилан пожимает плечами.

— Адвокат говорит, что у меня есть шанс на свободу. В законе четко прописано, что можно использовать грубую силу, чтобы предотвратить изнасилования или действия сексуального характера.

Он смотрит на землю, я вижу, как ему трудно и стыдно.

— Проблема в том, что я продолжал его бить, когда он упал.

Я киваю. Не нужно много говорить, потому что это правда. Не смотря на то, что простые вещи не охватывают все на свете.

Он тихо говорит:

— Он сказал, что они, вероятно, предложат какую-то сделку с признанием вины. Я приму судимость за нападение или типа того, и они откажутся от обвинений. Я не знаю, готов ли признать это. Мне не нравится идея уголовного наказания. Я потеряю свое пособие в Ассоциации Ветеранов и должен буду уйти из университета. Я потеряю все.

Я смотрю на него, сидящего здесь, явно несчастного, и мне хочется взять его за руку. Мне хочется обнять его. Но я не могу.

Шерман заговорил:

— Парень, мы поддержим тебя, чтобы ты не решил. Заставь меня давать показания, я многое видел. Да, ты зашел слишком далеко, я соглашусь. Но ты спас ее. Не забывай это и не погрязни в вине.

Дилан кивает. Он выглядит таким несчастным, и это сводит меня с ума, ведь я не могу ничего сделать. Я наклоняюсь и говорю.

— Можем попробовать еще раз?

— Да, — говорит Дилан.

— Я сделаю это, — говорит Шерман. — Ты уже достаточно получил.

Так мы встаем, Дилан в роли тренера. Шерман сильнее Дилана. Я думаю, Дилан сдерживался из-за эмоциональной связи между нами и нашей истории. Со мной он не может работать агрессивно. У Шермана не было подобных угрызений совести, и он подошел стремительно, быстро хватая меня за талию и прижимая к холодной земле.

Я покатилась дальше, пользуясь моментом, и сумела почти полностью скинуть его с себя, но он быстро пришел в себя, схватил меня за правую руку и завернул ее мне за спину. Я закричала и застыла.

— Черт, — говорит Шерман, отпуская и слезая с меня.

— Нам нужно поработать над этим, — говорю я.

— Да.

Дилан выходит вперед, протягивает мне руку.

— Мы поработаем над этим, когда ты вернешься из Сан-Франциско. Ты должна использовать вес соперника против него. Пытайся откатиться, а не толкаться.

Я киваю. Я все еще не отдышалась.

— Ты готов пойти на это? Я вполне способна на подлость.

Он улыбается. — С нетерпением жду этого, — говорит он.

Я смотрю на него и говорю:

— Почему бы нам не позавтракать? Столько времени прошло.

Сомнение отражается на лице Дилана.

— Не уверен, что это хорошая идея.

Шерман качает головой.

— Ну же, Дилан. Это всего лишь завтрак. Иди.

Он вздыхает.

— Хорошо.

Итак, грязные и потные мы направились в закусочную Тома. Сев за столики, мы заказали кофе, и я спрятала ноги под своим сиденьем.

— С нетерпением ждешь поездки домой? — спрашивает Дилан.

Я качаю головой.

— Нет, не совсем. Встревожена. Мои родители хотят все держать под контролем. Я немного общалась с ними этой осенью. Честно говоря, мне трудно было говорить с ними. Это будет одна длинная, напряженная неделя. И все мои сестры приедут в город, что означает хаос.

— Говоря о сестрах, — говорит Шерман. — Полагаю, я должен сообщить новости. Я собираюсь в Техас через неделю после Дня благодарения. Ну, знаете, посещение кампуса.

— Боже мой, — говорю я. — Кэрри знает?

Он кивает.

— Да. Я практически в Райсе. Не знаю, смогу ли получать такие же фантастические оценки как я сам, знаете. Но близко.

Я смеюсь.

— Удачи, — говорю я, улыбаясь.

— Ты знаешь ее лучше меня. Какой хороший сувенир мне прихватить?

— Презервативы, — отвечаю я.

Они оба заливаются смехом, и Шерман дает Дилану «пять». Я краснею.

— Извините. Иногда я забываю советоваться с мозгом, прежде чем что-то сказать.

— На полном серьезе… Кэрри отличается от других. Она всегда целенаправленно стремилась к карьере. Не говоря уже о том, скольких парней пугал ее рост и внешность. За ней в основном гонялись полные придурки. Ты хорошая замена, Рэй.

Он усмехается, затем говорит.

— Я практиковал свой образ хорошего парня. Но внутри я настоящий мудак.

— Не важно. Просто достань для нее что-нибудь милое. Что-то необычное. У нее тонна одежды и украшений… мой отец дает ей много денег. Он относится к ней как к супермодели. Что-нибудь содержательное и необычное подойдет идеально.

Он серьезно кивает, затем говорит.

— Вот, черт! Посмотрите сколько времени. Мне нужно идти, увидимся позже, ребята.

Я не могу не заметить, что он на самом деле не смотрит на часы, когда говорит это. Вместо этого он бросает двадцатку на стол и практически сбегает.

— Увидимся, ребята, позже, — кричит он, пока идет к входной двери.

— Господи, — говорит Дилан. — Это была западня.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я.

— Да. Он хотел оставить нас вдвоем наедине.

— Интересно почему?

Он смотрит на меня, сглатывает. Затем делает глубокий вдох и говорит:

— Возможно, потому что я сказал ему прошлой ночью, что передумал.

Я отворачиваюсь от него, внезапно мои пальцы и ноги немеют, ощущение, словно я засунула голову в холодильник.

— Передумал насчет чего?

Он вздыхает, затем говорит:

— Насчет… тебя и меня. Насчет нас. О моем решении уйти.

Я рассматриваю белую и черную плитку рядом с нами на стене, пытаясь сохранить над собой контроль. Я не отвечаю. Я не смотрю на него. Не могу. Потому что это больно. Действительно больно. Я делаю это для себя, зная, что если буду слоняться поблизости, он начнет колебаться. Как сейчас. Как я хотела. Но не совсем.

Когда я не отвечаю, он с трудом продолжает, его голос очень-очень печальный.

— Слушай, — говорит он. — Я знаю, что обидел тебя. Знаю, что накричал. И… возможно, я надеюсь, ты дашь мне второй шанс.

Я все еще не могу ответить. Мои мысли проносятся со скоростью тысячи миль в секунду, видя нас вместе: бегающих вместе вокруг центрального парка в темноте до восхода солнца; обнимающихся в его или моей комнате; ночь, когда мы неловко обнимались; незабываемые поцелуи в парке «Золотые Ворота».

Я закрываю глаза. Я могу видеть все эти моменты, но также должна вспомнить и другие. Я, свернувшаяся калачиком на своей кровати, не зная, жив он или мертв. И он, не уважающий меня настолько, чтобы сказать в лицо, что он больше не может иметь со мной ничего общего.

— Ты подумаешь над этим? — спрашивает он. Дилан редко открывается настолько, что показывает свою уязвимость таким образом. Это окончательное решение, я могу видеть это в его глазах. Я могу видеть это в слабом, почти незаметном дрожании рук. Он просит принять его обратно и раскрывает свою душу, делая его таким же уязвимым, каким он сделал меня.

Вот почему трудно сделать то, что, я знала, должна сделать.

Я качаю головой.

— Нет, — говорю я очень тихо.

Он практически оседает в сиденье. Я все еще не смотрю на него.

— Я не могу жить с этим. С тобой… решившим, что все кончено, затем также быстро решившим, что ты хочешь, чтобы я вернулась к тебе. Ты не можешь принимать все эти решения в одиночку.

Я перемещаю глаза со стены на него. Он сидит, выглядя мрачно, и смотрит на стол. Затем он говорит грубым голосом.

— Я боялся этого.

Я наклоняюсь вперед и говорю:

— Черт побери, Дилан. Дважды. Дважды ты разбил мне сердце. Дважды ты заставил меня чувствовать себя… никуда не годной. Если ты хочешь меня, черт возьми, убеди меня. Если ты хочешь меня, ты должен, наконец, после всего этого времени начать рассказывать, что ты чувствуешь и думаешь. Без фигни, не скрывая ничего, долго не умалчивая. Если хочешь меня, ты должен взять на себя обязательство и работать над этим.

Я встаю, зная, что начну плакать, если не уберусь отсюда в правильный момент. Стоя и глядя на него сверху вниз, я изо всех сил стараюсь сохранить самообладание, когда говорю:

— Я люблю тебя, Дилан Пэриш. Но иногда одной любви… просто не достаточно.

Я бросаю деньги на стол и ухожу, спина прямая, пытаясь скрыть слезы, которые начинают литься из глаз.

Это не совсем план

(Дилан)

Я возвращаюсь в квартиру как в тумане. Я дубина стоеросовая.

Я никогда не давал волю чувствам, не так сильно. Вместо этого я просто ощущал внутри пустоту. Я позволил себе не выдержать и заплакать, что, как я подозревал, и она собиралась пойти и сделать.

«Если ты хочешь меня, черт возьми, убеди меня».

Ни малейшего понятия не имею, как это осуществить. Без подсказок. Я лишь знал, что последние две недели нужно приходить и обучать ее самообороне. Неужели она думает, что я не знал, что университет предоставлял бесплатные уроки самообороны? Это о сталкивании нас вместе. О ней, следящей за мной, предоставляя нам возможность быть вместе. И возможно, я… возможно, я наслаждался немного этой безопасностью. Возможно, я принимал ее как должное, и предполагалось, что если я изменю свое глупое решение, она будет ждать меня.

Я был не прав.

Ее лицо, когда она говорила это, решительное, прямое и довольно ясное. Ответ был «нет». Она не приняла меня обратно. Пока я не изменюсь. Но я не знал, какого рода изменения она искала.

Когда я вернулся в свою квартиру, Шерман паковал свою сумку, готовясь к возвращению домой. Он поднял глаза, когда я закрывал за собой дверь, и сказал:

— Где Алекс? Она не вернулась с тобой?

Я покачал головой.

— Черт, — говорит он. — Ты не спросил ее? Примет ли она тебя обратно?

Я просто стою, затем киваю. — Спросил.

— О. Вот черт, — говорит он. — Она тебя отшила.

Я киваю, потом рассказываю, что она сказала. Он слушает внимательно. Затем садится, учитывая, что это длилось почти целую вечность. Я падаю на диван. Рон, мой неуловимый сосед с кафедры химических технологий, выходит из свой комнаты. Он кивает мне, идет на кухню и хватает пиво. Затем машет и скрывается в своей комнате. Это моя гребаная жизнь.

— Парень, ты запутался, сильно. Ты знаешь это, да?

Я вздыхаю. Это чертовски полезно. — Да. Знаю.

— Так… что теперь делать?

— Убедить ее, — отвечаю я.

— Как?

— Понятия не имею.

Он хмурится.

— Это не совсем план.

— Снова расскажи мне, что она сказала.

Я снова прохожу через это. Обязательство. Сказать ей, что я чувствую, если бы я знал ответ на этот вопрос. Убеди меня.

Он хмурится, затем говорит:

— Слушай, парень, я должен добраться до аэропорта, или опоздаю на свой рейс. Но мне кажется, она уже дала тебе план действий. Она сказала, что ты должен делать. Теперь это зависит от тебя. Слушай, я позвоню тебе на следующей неделе. Держи меня в курсе судебных разбирательств, хорошо?

Я киваю. Мы пожимаем руки, и затем он хватает меня в медвежьи объятия, а после идет к двери.

Я возвращаюсь в свою комнату и падаю на кровать, глядя на ее фотографию, которую продолжаю хранить на ночном столике.

Не сходи с ума

(Алекс)

Люблю летать на запад. Чудно, знаю, но хорошее в этом то, что можешь уехать утром и фактически приехать тоже утром. Если летишь прямым рейсом. На восток по территории США не так весело. Четырехчасовой полет против солнца превращается в день испытаний. Уехать утром и добраться до места поздней ночью.

На самом деле я вру, просто пытаюсь оставаться на позитиве.

В действительности я вообще ненавижу полеты. Быть запертой в железяке с двумя сотнями людей на скорости, близкой к скорости звука на высоте тысяч миль над землей? Меня трясет на взлете и посадке. Единственный терпимый полет, который у меня когда-либо был, это возвращение домой из Тель-Авива в Нью-Йорк три года назад. Я провела весь полет в объятиях Дилана и не обращала внимания на страх. Он держал меня за руку при взлете, и когда мы приземлялись, я спала.

Я уже жалела о том, что сказала ему. Даже если это было то, что нужно сказать, что нужно сделать. Я сделала ставку, и она была велика. Но я также сделала что-то, чтобы защитить себя. Я любила Дилана, но я не собиралась принимать его без условий. Я не собираюсь принимать его, не будучи уверенной, что завтра он будет рядом.

Так что полет я провела плача. Боже, иногда я так ничтожна. Является ли это проявлением силы? Делать то, что должна, даже когда все ужасно, когда это разбивает сердце, когда это похоже на самую большую ошибку? Если да, то, думаю, это считается. Я чувствую себя сильной. Если это так и есть, значит так и есть. Я чувствую себя несчастной.

Ухудшало ситуацию то, что я провела все время над моим альбомом. Я обновила его, добавив много фотографий, которые мы сделали в Нью-Йорке. Вместе. Каждая наша фотография заставляла меня плакать еще больше.

Стюардесса дважды останавливалась, спрашивая: все ли со мной в порядке. На второй раз я решительно спросила:

— Я выгляжу в порядке? Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Она так и сделала.

Прежде чем самолет приземлился, я сходила в туалет и умылась, затем снова нанесла тушь и макияж. Единственное, что я не собираюсь делать — показывать моей семье, что я плакала во время полета. Это относится к категории вещей, которые моя мама не должна знать.

В конце полета, когда я упаковала сумку, бедный парень, сидящий рядом со мной в течение всего полета, сказал: — Он счастливчик, полагаю, что вы его сильно любите.

Я усмехаюсь. — Возможно. Если бы он только знал это.

— Удачи, — говорит он.

Предполагаю, я завишу от доброты незнакомцев. Потому что я расцениваю розу как хороший знак. Роза, которую дал мне флорист в двух шагах от общежития две недели назад.

Что ж, сумка перекинута через плечо, фальшивая улыбка на лице, я прохожу через металлоискатель и приветствую свою семью.

Конечно, отца нет в аэропорту. Он сидит дома, ожидая, чтобы поприветствовать меня в более формальной обстановке. Но мама здесь и близнецы — Джессика и Сара. Я ожидала со стороны огромной семьи каких-то медвежьих объятий, которых удостоилась, когда в прошлый раз прилетала летом домой. И я немного удивлена и разочарована, когда меня обняла сначала мать, а потом по очереди близняшки. Затем они встали по обе стороны от моей матери. Джессика одета в белое платье, а Сара — в джинсы и серую футболку.

— Добро пожаловать домой, дорогая, — говорит моя мама.

— Привет, — говорит Джессика.

Сара не говорит ни слова.

Мама наклоняется и шепчет:

— Близнецы не разговаривают друг с другом. Сожалею, это делает все ужасно неловким.

Она не шутит. Я должна сесть сзади в минивэне, потому что шестнадцатилетние Сара и Джессика отказываются сидеть вместе, а задний ряд вынут, и на его месте коробки, Бог знает, с чем. Сара сидит впереди и смотрит в окно, отказываясь кого-либо признавать.

Джессика смотрит на Сару, затем обиженно скрещивает руки и смотрит в окно.

О, Боже. Это будет веселый отпуск.

— Так, эм, мам, чем ты занималась?

— Не многим. Заботилась о вас, девочки, и руками и ногами ждала твоего отца, пока он писал свои мемуары.

— Он все еще работает над ними?

Она встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида, затем говорит:

— Да, он все еще работает над ними, — она не вздыхает и не закатывает глаза, или еще что-то, но похоже, ей хочется сделать это. — Как в университете? Мы почти ничего не слышим от тебя, Александра.

Я пожимаю плечами.

— Я была очень занята. Много обязательств в этом году. Прости, что не выходила на контакт. Постараюсь исправиться.

— Мы с твоим отцом были бы признательны.

Джессика выпаливает:

— Кэрри дома. И у нее новый парень.

Сара поворачивается на сиденье и смотрит на Джессику, затем бормочет:

— Боже! — и отворачивается.

Я приподнимаю брови.

— У Кэрри есть парень?

Моя мама вмешивается:

— Похоже на то. Но она очень таинственна в этом. Она дома два дня и переписывается или хихикает по телефону, или закрывается в комнате и говорит по компьютеру. На самом деле это унизительно для женщины ее возраста.

Я улыбаюсь, впервые счастливая за эти дни.

— Это замечательно, мам!

— Конечно, ты так думаешь, — говорит она, поставив меня на мое место.

Полагаю, я была не в настроении, хотя ответила быстро:

— Что это должно значить, мам?

Она фыркает.

— Ты знаешь, что мы не всегда одобряли твой выбор парней.

Я качаю головой, сохраняя улыбку на лице, и смотрю в окно.

— Да, мам. Я знаю это.

— Хорошо, не будем больше об этом, все кончено.

Я делаю глубокий вдох. Если бы она только знала.

Впервые с тех пор как я видела ее, Сара говорит:

— Что произошло с Диланом? Я думала, он был милым.

— Сара! — говорит мама с обидой в голосе.

— Да, это правда, он был милый. Он в армии или как?

Я отвечаю, мой голос спокойный, пытаясь ничего не показать.

— Да. Его тяжело ранили в Афганистане.

— О, дорогая, — говорит мама слабым голосом.

Я смотрю на нее, пытаясь по выражению ее лица понять, знала ли она? Мой отец писал Дилану, когда он был в больнице. Он, по крайней мере, знал, что Дилана ранили, и не сказал мне. Мой отец видел, какой несчастной я была в прошлом году, а он знал. И ничего мне не сказал.

У нас с отцом будет отдельный разговор.

— Ты знала об этом, мам? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Нет, мне жаль. Я надеюсь, это не серьезно. Даже если мы не одобряли его, он хороший мальчик.

— Это было серьезно, — отвечаю я, все еще пытаясь оценить ее реакцию. Мы стоим на красном свете и встречаемся глазами в зеркале заднего вида. — Он почти потерял ногу. Его друга убили.

Она бледнеет, затем шепчет:

— Мне жаль, Александра. Я знаю, ты заботилась о нем.

Я вздыхаю и откидываюсь на сиденье. Моя мать как всегда загадочна. Она могла бы сделать миллионы как игрок в покер, хотя я предполагала, что быть женой дипломата в некотором роде то же самое.

Поездка мучительна. Я достаю свой телефон и включаю его. Знаю, что зря надеюсь, но возможно там будет известие от Дилана. Письмо. Или сообщение. Что-нибудь. Признак того, что он действительно услышал, что я пыталась сказать. Что-нибудь.

Как только телефон включился, начинают поступать сообщения. Не от Дилана, но одно от Келли, на два больше от Шермана, затем одно от Кэрри.

Сообщение Келли короткое и по существу:

«Позвони мне, когда приземлишься. Срочно».

Шерман написал:

«Алекс, не включай новости. Позвони мне или Кэрри как можно скорее».

Кэрри менее загадочна, но не особо полезна:

«Если мама захочет пообедать где-нибудь, притворись больной. Скажи ей, что тебе нужно домой. Сейчас. Скоро позвоню. Люблю тебя».

О, Боже. Что не так? Что-то случилось с Диланом? Что не так? Я смаргиваю слезы, пытаясь стереть их, пока мама не увидела.

— Твой телефон почти как автосигнализация, дорогая, что случилось.

— Ох, ничего, — отвечаю я, пытаясь, чтобы мой голос не дрожал. — Это просто Келли, я ей очень быстро позвоню, ладно?

— Александра… — начинает моя мама, но я уже набираю номер. Джессика награждает меня странным взглядом, глаза падают на мои руки, которые трясутся, но я отмахиваюсь.

Кэрри ответила после второго гудка.

— Алекс?

— Привет, Келли, — говорю я фальшивым радостным голосом. — Я получила твое сообщение. Что за новости?

Кэрри сразу понимает, в чем дело. Она спрашивает:

— Ты в машине с мамой?

— Да! Прямо сейчас на пути домой, скоро там будем.

Мама оглядывается на меня через плечо, когда я говорю это:

— Я думала, мы остановимся пообедать.

Я хмурюсь.

— Подожди, Келли.

Я говорю маме:

— Мам, ты не против, если мы пропустим обед? Я не очень хорошо себя чувствую после полета.

Сара качает головой и что-то бормочет, затем скрещивает руки на груди.

— Дорогая, твои сестры так с нетерпением ждали этого.

Господи, почему они все не могут просто заткнуться и уйти.

— Пожалуйста, мам? Я думаю, мне надо прилечь.

— Конечно, дорогая.

— Спасибо, — говорю я, прикладывая телефон к уху. — Прости. Что ты хотела сказать?

Голос Кэрри громкий и ясный.

— Алекс, не сходи с ума. Ладно? Чтобы ты не делала, я хочу, чтобы ты оставалась спокойной.

— Конечно, — говорю я, фальшивая улыбка все еще на моем лице. Мои щеки уже начали болеть.

— Хорошо. Слушай… этим утром Рэнди Брюер был арестован.

Я закрываю глаза и подтягиваю колени. Я не хочу слышать это. Не хочу слышать, что она дальше скажет.

— Он вчера вечером следовал за девушкой из бара до ее дома и изнасиловал ее.

Я ахаю. Моя рука резко прижимается ко рту.

— Александра, ты в порядке?

— Я думаю, что заболела, — шепчу я. Мой желудок сильно сжимается, и я не могу остановить слезы, начинающие течь по моему лицу.

— Александра, положи телефон. Что ты ела в самолете, может у тебя пищевое отравление?

— Келли, — шепчу я своей сестре. — Я пришлю тебе письмо. Мне жаль, нужно бежать, чувствую себя нехорошо.

Она сразу же отвечает.

— Я буду ждать тебя здесь, Алекс. Мне жаль.

Я отключаюсь и кладу телефон рядом с собой, наклоняюсь вперед на своем сиденье, скрещиваю руки на груди, пытаясь сдержать эмоции, угрожающие вырваться наружу.

— Александра, тебе нужно к врачу? Я думаю, мы должны отвезти тебя к врачу.

— Нет! — кричу я.

Тишина после крика оглушительна.

Моя мама останавливается через секунду, визжа шинами, почти проехав на красный свет. Она смотрит на меня, открыв рот и широко раскрыв глаза. Я никогда не кричала на нее раньше.

— Прости, — шепчу я. — Мне просто… нужно прилечь ненадолго, ладно? Пожалуйста?

Я поднимаю ноги на свое сиденье, кладу на них подбородок, оборачиваю руки вокруг ног и пытаюсь от всего отстраниться. Все, о чем я могу думать — это прошлая весна, когда я не могла встать, не могла защитить себя, пока он разрывал мою рубашку, а его соседи не вмешались. И затем это случилось снова, только в этот раз Дилан был тем, кто защитил меня.

Я не могу защитить себя. То, что сделал Рэнди, заставляет чувствовать себя никчемной, ничего не стоящей. Словно кусок мяса, который трогают, толкают, протыкают, поворачиваю в нужном направлении. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне хочется блевать.

Потому что если бы я сообщила об этом прошлой весной, он бы давно был в тюрьме. Девушка не была бы изнасилована. Дилан не был бы арестован.

Это была моя вина.

После пары минут гробовой тишины, я чувствую в левом боку толчок. Я поднимаю глаза, это Джессика. Она приподняла одну бровь, на ее лице подозрительность.

Глава 14

Ошибки случаются

(Дилан)

Когда раздается стук, я сижу в своей комнате, пишу. Я несколько недель был в подвешенном состоянии, ожидая суда за нападение при отягчающих обстоятельствах, неуверенный, каким будет мое будущее, отвергнутый Алекс. Часами я сидел здесь в темноте, слушая спокойную музыку, иногда записывая мысли в новый дневник.

Я пытался разобраться в своей жизни. Пытался разобраться, что случилось с Алекс. Пытался разобраться в «нас».

Единственный вывод, к которому я пришел: Алекс абсолютно права. Я провел три года, избегая разговоров с ней о том, что я действительно чувствую. Я провел три года не открываясь, не говоря ей, что люблю ее, что хочу провести с ней свою жизнь.

Неудивительно, что она не была готова принять меня обратно.

Я был так глубоко в раздумьях, что сначала не услышал стука. У меня во рту была ручка, которую я грыз, привычка, от которой пытаюсь избавиться в течение многих лет, но она возвращается в напряженные моменты.

Стук повторился, и впервые за эти часы я посмотрел вверх, уделяя внимание не только себе.

Я встал, крикнув: «Войдите». И прошлепал босыми ногами по ковру.

Когда я открыл дверь, я с огорчением вздохнул.

Там были два офицера, те же два офицера, которые арестовали меня.

— Мы можем войти? — спросила Альварес. Забавно… сейчас, глядя на нее, я понял, что она отчасти красивая даже в униформе.

— Конечно, — сказал я. Словно я мог остановить их.

Я впустил их в гостиную и сказал:

— Что я могу сделать для вас? Снова арестуете меня? Мне нужно звонить своему адвокату?

Они оба качают головой, Альварес выглядит смущенной. Она довольно быстро подходит к главному.

— Прошлой ночью Рэнди Брюер следил за девушкой с 1050-ой улицы. Соседской девушкой, не студенткой. Он ворвался в ее квартиру и изнасиловал ее. Ее сосед-коп застукал эту сцену.

Я закрываю глаза и бормочу.

— Господи. Она в порядке?

— После изнасилования никто не в порядке, — отвечает Альварес. — Как твоя девушка?

— Мы расстались. Но я даю ей уроки рукопашного боя.

Альварес усмехается.

— Жаль, что вы расстались, но так лучше для нее.

Я киваю.

— Слушай, говорит Альварес, — как бы там ни было, мы просто хотели сказать… что нам жаль. Окружной прокурор снимет с тебя все обвинения в свете того, что случилось. Думаю, твой адвокат будет на связи, им необходимо провести слушанье, и с тебя снимут все обвинения.

Я киваю.

— Спасибо, — говорю я.

— Мы просто делаем свою работу, — говорит другой полицейский. Тот, который разглагольствовал о богатых детях в ночь моего ареста.

— Я понял. Я был солдатом. Ошибки случаются.

Они встают, я неловко пожимаю им руки, и они уходят из моей жизни, надеюсь навсегда. Ничего себе. Впервые за все время я обнаружил в себе желание выпить.

Да пошло оно все. Вместо этого, я переодеваюсь в спортивный костюм и выхожу на пробежку.

Я придерживаюсь того же маршрута, что и с Алекс. Но теперь не испытываю удовольствия без нее. Прежде чем я достиг конца Центрального Парка, я срезал через 72-ую западную улицу на Риверсайд Драйв, затем у реки Гудзон Гринвей. Что-то в вечнозеленых растениях, остающихся такими даже в холодные ночи, было очаровательным.

Я был солдатом. Ошибки случаются.

Интересно, как легко было простить полицейских за то, что они арестовали меня вместо Рэнди, но я не мог простить себя. Сколько раз я винил себя в смерти Робертса? Сколько раз я обвинял себя во всей крови, боли и том дерьме, которое пришло в мою жизнь после того дня, когда я потерял самообладание и выстрелил в свой ноутбук?

Господи, был ли я чертовым невротиком? Было ли это просто так? Я винил себя за многое. В конце концов, я был ребенком, который винил себя за снижение дохода, что привело к побоям матери.

Но видите ли, это не моя вина. Она была его. Я не ударял ее. Мой сукин сын, чертов отец делал это снова и снова, и в конце концов не важно, что я сделал или не сделал. Все, что я делал — защищал себя. Защищал себя от боли. Защищал себя от родителей, которые были, мягко говоря, ненадежными. И давайте взглянем правде в лицо… моя мать, наконец, выгнала его, присоединилась к обществу анонимных алкоголиков во время моего первого года обучения в школе. Это многое значит, но это не изменило того, что случилось со мной. Не изменило того, что я воздвиг вокруг себя барьер.

В конце концов, Алекс была той, кто страдал из-за этого.

В нашу последнюю ночь в Израиле она подталкивала меня сказать ей, чего я хотел. Собирались ли мы быть парой? Собирались ли остаться вместе, не смотря на расстояние, не смотря на боль разлуки? Или мы вернемся домой, возвращаясь к встречам с другими людьми, медленно забывая друг друга, медленно забывая нашу первую любовь, а затем — конец. Возможно, думать друг о друге несколько лет, или столкнуться друг с другом где-то через десять лет и вспоминать несколько минут?

То, что ей нужно было от меня три года назад, было ясным объяснением того, что я чувствовал. И я точно знал, чего хотел. Я хотел ее. Ничего больше. Но что сказать? Что это сделает меня уязвимым, так что я не буду в безопасности. Единственное, что я не собирался делать — рисковать, теряясь в другом человеке.

И по этой причине я потерял ее. Так просто. Мы позволили этому помешать либо одному, либо другому.

— Почему ты не можешь сказать, что чувствуешь? — кричала она.

— Потому что ты можешь сделать мне больно, — было единственным ответом.

Время отбросить этот страх. Я не мог быть для нее идеальным парнем. Я был немного безумен, покалечен и с некоторыми психологическими проблемами, небольшим повреждением головного мозга и многим другим. Но также я любил ее. И даже если это убьет меня, даже если она отошьёт меня, я никогда не впущу в свою жизнь кого-то еще, я собираюсь сделать все от меня зависящее, чтобы показать ей, что именно чувствую.

Один всегда может надеяться

(Алекс)

Так или иначе мы добрались до дома, без того чтобы я полностью развалилась на куски. Джессика передала мне молча телефон, и я сразу же стерла историю вызовов. Но я знаю, что очень скоро она придет ко мне с вопросами.

Вопросами, на которые у меня нет ответов. За эту поездку родители будут вполне невыносимы. Они всегда такие. Они хотят контролировать каждый момент моей жизни, начиная с классов, когда я выбирала с какими парнями встречаться, и им никогда не нравился Дилан. Хуже того, на протяжении средней школы, они подталкивали меня к парням из семей, которых они знали, с богатыми парнями, парнями с успешным будущим. Рэнди Брюер — один из таких парней, и когда мы вместе решили пойти в Колумбийский, они не раз намекали, что Рэнди был бы хорошим выбором для меня.

Если бы они только знали. Я уверена, что родители Рэнди, два самых амбициозных, самодовольных человека, каких я встречала в своей жизни, сделают все, что в их силах, чтобы опровергнуть обвинения, чтобы избежать огласки, очистить репутацию сына. Боже. Мой желудок снова сжался.

Дилан был сильным. Он был храбрым. Но было ли это слишком для него? Было ли это последняя вещь, которая, наконец, подтолкнет его к краю?

И я просто отвергла его вчера!

Не думаю, что возможно ненавидеть себя больше чем сейчас.

Конечно, просто попасть домой было важнее. Когда мы вышли из машины, Джессика и Сара, наконец, говорили друг с другом. Они начали ссориться из-за какой-то ерунды, и мама взволнованно пыталась заставить их прекратить это.

Наш дом четырехэтажный, в двух кварталах от Golden Gate Park, с видом на Сан-Франциско. На первом этаже наш гараж, затем гостиная, кухня и обеденная комната чуть выше. Моя спальня на четвертом этаже. Поднятие туда означало в первую очередь остановку в библиотеке, приветствие с отцом, который сидел перед компьютером, когда я вошла. Он высокий мужчина с худощавым лицом, акцентированной, аккуратно подстриженной бородой. Даже здесь, в доме он одет официально в галстук и свитер.

Он встал, протянул ко мне руки и обнял.

Джессика остановилась в дверях, когда я входила и сказала:

— Алекс не очень хорошо себя чувствует.

— Неужели, — говорит он, — тебе нужно к врачу?

Я качаю головой.

— Просто съела что-то. Я собираюсь прилечь ненадолго, я буду в порядке.

— Тогда хорошо. Иди, отдохни, увидим тебя за ужином.

— Спасибо, пап.

Я сбегаю без вопросов, затем тащу свои чемоданы на четвертый этаж.

Через тридцать секунд после того как я захожу в свою комнату, Кэрри присоединяется ко мне, закрывая за собой дверь.

— Расскажи мне, что случилось, — говорю я.

Она садится на кровать лицом ко мне.

— Кэлли позвонила мне. Она увидела репортаж о Рэнди… похоже, вчера он встретил девушку на 1050-ой улице, проследил за ней. И изнасиловал.

— Господи, — шепчу я. — Это моя вина. Если бы я сообщила об этом прошлой весной…

— Алекс, прекрати. Виновен Рэнди Брюер. А не ты.

Я обнимаю себя и наклоняюсь вперед, медленно и осторожно дышу, стараясь держать себя в руках. Затем я выпаливаю:

— Дилан говорил со мной вчера. Сказал, что передумал и попросил меня принять его обратно. Только вчера.

Она обнимает меня за плечи, и я шепчу:

— Я сказала ему «нет», Кэрри. Я сказала ему, что он должен… доказать. Что у него серьезные намеренья, и что он не уйдет снова.

Я начинаю дрожать от сильных спазмов в животе, хватая ртом воздух, когда рыдаю на ее плече.

— Боже, я облажалась Кэрри. Я сказала ему «нет» тогда, когда он нуждался во мне больше всего.

Она шепчет:

— Но ты знала, что такое случится, Алекс.

— Не важно, что я знаю или не знаю. Важно, что он один, а я застряла здесь. Я должна быть с ним, а я застряла в Сан-Франциско на десять дней.

Она шепчет:

— У тебя есть друзья, которые о тебе заботятся. Мы можем передать сообщение через Келли или Джоэля, хорошо? Просто не развались. Для тебя наступило тяжелое время, учитывая маму и отца, лезущих в твои дела.

— Да пошли они, — говорю я.

Затем дверь в мою спальню открывается. Без стука. Ничего.

Джессика.

— Можете прекратить шептаться, — говорит она. — Я все слышала.

Кэрри выпрямляется, на ее лице шок.

— Как ты смеешь? — требовательно спрашивает она, звуча также как моя мать.

— Я знаю, она солгала нам в машине. И затем я просмотрела историю звонков на ее телефоне… она звонила не Келли, а тебе.

— Поэтому ты просто пришла и подслушивала? Поэтому вы с Сарой готовы друг другу перегрызть глотки? Потому что ты потеряла чувство приличия?

— Джессика, — выдыхаю я. — Ты ничего из этого не можешь сказать маме и папе.

Она закрывает дверь и берет стул у моего стола, садится.

— Не скажу. Конечно, не скажу. Я не могу говорить с Сарой, разумеется. Но я хочу знать, что случилось. Ты и Дилан снова вместе? И Рэнди Брюер кого-то изнасиловал? Что ты делала в колледже, Алекс?

Я начинаю смеяться и плакать одновременно и безудержно, а затем, не знаю как, я изливаю всю историю.

Мы втроем одновременно слышим скрип ступенек. Я быстро вытираю лицо, затем скольжу под покрывало. Кэрри и Джессика все еще приводят себя в порядок, когда раздается стук в дверь, и она открывается.

Это моя мама.

— Алекс, я принесла тебе немного супа… ох! — говорит она, удивившись при виде со мной моих сестер. Она быстро приходит в себя и ставит суп на мой стол. — Это должно помочь тебе почувствовать себя немного лучше. Вижу, твои сестры заботится о тебе?

Она выразилась вопросом, но на самом деле она имела в виду это: я вижу, что вы с сестрами сплетничаете, или что-то подобное?

Кэрри встает, одергивая блузку, и говорит:

— У нас есть все, чтобы позаботиться о ней, мама. Тебе не надо волноваться об этом.

— Что ж, — говорит мама, выглядя немного растерянно. — Я рада, что хоть некоторые из вас ладят. Думаешь, сможешь присоединиться к нам сегодня за ужином, Алекс? Ваша сестра Джулия и ее ужасный парень не будут в городе до завтрашнего вечера, так что нас будет всего шестеро. Не могу представить, почему они не ночуют здесь, у нас достаточно места.

Кэрри награждает ее ровным взглядом.

— Он ее муж, мама.

Моя мама быстро и неискренне улыбается, словно если бы отказывала Кэрри и говорит:

— Всегда можно надеяться.

Кэрри отвечает, фыркнув.

— Ты права, мама. Не понимаю, почему они не хотят оставаться здесь с нами.

Она напрягается и властно смотрит на Кэрри.

— Ты грубая. Если будешь продолжать говорить со мной в подобном тоне, я просто пойду вниз. Возможно, Саре нужна компания.

Джессика закатывает глаза и говорит.

— Как будто это произойдет. Удачи с ней, мама.

Мама уходит раздраженная.

Кэрри делает глубокий вдох, словно избавляясь от чего-то, после того как мама уходит. Затем она поворачивается к Джессике и говорит:

— Ладно, рассказывай. Что происходит между тобой и Сарой? Вы двое, как правило, не разлей вода.

Джессика хмурится.

— Она биполярная, я думаю. Или шизофреник. Постоянно носит черное как готка. И… Боже, я ненавижу ее! Она поцеловала Марка Уилсона, зная, что я хочу с ним погулять. Я слышала, она дала ему полапать себя. В школе! Я могла убить ее.

Челюсть Кэрри отвисла.

— Когда это случилось?

— Как только началась учеба.

— Ничего себе. Бьюсь об заклад, довольно напряженно с вами двумя, готовыми перегрызть друг другу глотки.

— Это не моя вина.

— Ну, чтобы не происходило между тобой и Сарой, ты ничего не можешь рассказать про Алекс и Дилана. Поняла? Это важно.

Джессика поворачивается ко мне.

— Ты любишь его? Дилана?

Я киваю.

— Конечно. Я… всегда любила.

Она выглядит серьезной.

— Тогда я сделаю все, чем смогу помочь. Это не так уж много, но я обещаю.

Я улыбаюсь ей и говорю:

— Спасибо.

* * *

— Так что дальше? — спрашиваю я.

Бен Кросс, мой адвокат, говорит:

— Что ж, идем туда. Окружной прокурор скажет судье, что они снимают обвинения и по какому поводу. Затем судья закроет дело.

— И это конец? Я получаю свои деньги от залога, и мы закончили?

— Возможно, займет пару дней, чтобы вернуть деньги.

— И больше никаких ограничений на поездки?

— Никаких, Дилан. Слушай… одно дело для них, обвинять тебя в нападении, когда не было свидетелей в сексуальном нападении на Алекс. Но после этого? Прокурор точно знает, что будет с ним, если он будет продолжать обвинять раненого ветерана, который остановил изнасилование, когда полиция дала насильнику уйти. В смысле, серьезно. Это самый плохой случай халатности, который я когда-либо видел. Они смотрели на твой внешний вид, сердитое лицо, шрамы и смотрели на Рэнди Брюера, избалованного богатого парня, и они дошли до абсолютно неверного заключения.

Я качаю головой.

— Хорошо. Меня это все не волнует. Я просто хочу убедиться, что могу свободно путешествовать, и что Алекс в безопасности. Остальное не важно.

Бен кивает.

— Как бы там ни было, Дилан… какими бы ужасными не были обстоятельства, я рад, что они поймали парня.

Слушание разрядило напряжение и заняло всего пятнадцать минут. К сожалению, похоже, что мой залог вернут через пару дней. Мои сбережения. Какая разница. У меня есть куда пойти и люди, с которыми можно увидеться. Если нужно время, чтобы заиметь счет с новенькой Visa, я получу ее по почте в любом случае.

Глава 15

Это обо мне

(Алекс)

Когда будильник звенит в 5:45, я быстро переворачиваюсь в кровати и выключаю его. Я не хочу тревожить остальную часть моей семьи. Если повезет, я вернусь до того, как кто-то еще проснется.

Я проскальзываю в спортивный костюм, одевая его на серую армейскую футболку Дилана, которая висит на мне как шатер. Я присвоила ее у него пару недель назад. Иметь что-то его здесь — комфортно. Затем я завязываю шнурки на кроссовках, убираю волосы в конский хвост и медленно спускаюсь по пяти лестничным пролетам к входной двери, отчаянно пытаясь никого не разбудить.

Снаружи темно и тихо, но не настолько холодно, как я привыкла. Сначала когда я начинаю бежать по темной улице, я чувствую страх. Я привыкла бегать в темноте с Диланом. Я не осознавала до этого момента, сколько безопасности мне это давало. Безопасность бега в городском парке до восхода солнца. Безопасность ощущения свободы, но не боязнь случайного грабителя, насильника или другой опасности в темноте.

Я встаю на асфальт перед нашим домом, размышляя о том, что никогда не ощущала подобного страха. Ирония была в том, что на меня напал не незнакомец. А кто-то, кого я знала со средней школы. Об этом говорит статистика. Человек, насилующий женщину, скорее, всего всегда был тем, кого она знала.

Но реальность далека от статистики. Реальность запутанная, пугающая. Быть настолько пьяной, ощущая себя больной, когда кто-то удерживает тебя, пока его руки лезут под твою футболку. Чувствовать горячее, нежелательное дыхание на своей шее. Запах алкоголя в его дыхании, когда он говорит: — Ты знаешь, что хочешь этого, почему тогда борешься?

Я не хотела этого. Не с ним. Не тогда и никогда.

Для начала я бегу до 23-ей Авеню Фултон-стрит, а затем по окраине парка «Золотые ворота». Тут довольно малолюдно в такое утреннее время, особенно в праздничную неделю. Я бегу в хорошем темпе, вглядываясь в темные углы, где можно спрятаться. Потому что нравится это или нет, Рэнди Брюер изменил мой взгляд на вещи. Я делаю прогресс в самообороне с Диланом, но мне еще нужно сделать многое. С ним или без него.

Единственное, что я знала наверняка, я покончила с тем, чтобы быть жертвой. Никто никогда снова не прикоснется ко мне против моей воли, если я смогу что-нибудь предпринять.

Когда я достигаю окончания Фултон-стрит, я бегу по пляжу, затем бегу по воде. Приходящие волны шумные, и тогда я поворачиваю и бегу по песку. Я никогда раньше не бегала дома. Это приносит ощущение чего-то, что заставляет меня чувствовать больше, чем когда-либо прежде.

Теперь это было в руках Дилана. Я любила его. Я знала, чего хотела: провести с ним свою жизнь. Я хотела, чтобы мы вместе двигались дальше по жизни, которая у нас будет. Но мне нужно знать, что он к этому готов. Что-то в нем всегда сдерживало его. И все, что я могла сделать — надеяться и молиться, что он пройдет через это.

Если он не сделает это, я буду готова принять это. Я всегда любила его. Я бы заботилась о нем. Но если надо попрощаться, я буду достаточно сильной, чтобы сделать это сейчас.

Этим утром я бегаю полтора часа, замедляясь только тогда, когда нахожусь в дюжине кварталах от дома моих родителей, и потом спокойно иду. Я вся в поту, волосы липнут к спине, и чувствую себя невероятно.

Я тихо открываю входную дверь и поднимаюсь по лестнице.

Как только моя нога ступает на этаж, я слышу мамин голос. Не слишком скромно. Я вздыхаю, затем захожу на кухню и говорю:

— Доброе утро, — подхожу и целую ее в щеку.

Кэрри сидит за кухонным столом, перед ней чашка кофе. Как редко можно застать ее такой растрепанной, увидеть в халате, волосы в беспорядке, это заставляет меня улыбнуться. Я подхожу и целую ее в щеку, затем наливаю себе огромный стакан воды и начинаю пить.

— Боже мой, ты же не на пробежке была? — спрашивает Кэрри.

Моя мать выглядит ошеломленно.

— Александра Шарлотта Томпсон, солнце едва взошло, а ты бегала в темноте? Что нашло на тебя? Ты не знаешь, что опасно бегать одной ночью по городу? Странные мужчины и насильники, и, бог знает, кто там еще.

Я допиваю воду, затем спокойно отвечаю.

— Не о незнакомцах тебе надо беспокоиться, мама, а о людях, которых ты знаешь.

Кэрри слегка вздыхает, затем делает глоток кофе, чтобы прикрыть это.

На лице мамы выражение испуга, меняя тему, она говорит:

— Где ты взяла эту футболку. Она… действительно отвратительная.

Я улыбаюсь.

— Я чувствую себя сегодня намного лучше. Спасибо, что спросила, мам. Я была на тренировке и думаю, что это будет удивительный день, не так ли?

— Дорогая, — говорит она. — Из всех детей, которых я вырастила, никогда не думала, что один из них превратится в спортсмена и человека утра.

Кэрри смеется.

— Ты не можешь все контролировать, мам. И лично я думаю, хорошо, что Алекс счастлива.

Я наливаю кофе, когда мама сдается.

— Полагаю, это правда. Ты была несчастной прошлый летом. Думаю, ты, наконец, покончила с Диланом.

Я смотрю на маму и говорю:

— Это не из-за него. Это из-за меня.

Озадаченная, она говорит:

— Что ж, пей тогда свое кофе. И… приятно видеть тебя улыбающейся.

Я сажусь и делаю глоток кофе, моя мама уходит.

Кэрри искоса смотрит на меня и говорит:

— Хорошая футболка. Знаешь, где я могу достать еще одну?

Я толкаю ее в плечо и говорю.

— Достань свою собственную. Я уверена, что ты сможешь найти солдата, который будет оставлять одну валяться то там, то здесь.

Она улыбается, затем говорит:

— Рей приедет в Хьюстон на следующей неделе.

— Боже, ты серьезно?

Она кивает.

— Я не знаю, насколько у нас серьезно. Но… что ж, он неплохое отвлечение от тех парней, к которым мама и папа всегда меня подталкивают. И парни на докторской, — ее передергивает, — безнадежные.

Я шепчу:

— Можешь представить реакцию мама и папы, если у нас обеих будут серьезные отношения с бывшими солдатами? Папа, наконец, сыграет в ящик от сердечного приступа.

— Возможно, это будет хорошо для него. Знаешь, он симпатизирует Крэнку.

Я качаю головой.

— Невозможно.

— Все возможно, Алекс.

Я пожимаю плечами.

— Будем надеяться. Я… Я просто хотела бы знать, что думает Дилан.

Она говорит:

— Он собирается сам понять это, я думаю.

— Я знаю. Я просто боюсь… Я боюсь, что он отступит. Что это на самом деле конец.

Она кладет руку поверх моей, слабо сжимая ее.

— Что ты будешь делать, если это так?

Волна печали захлестывает меня.

— Я буду грустить, — говорю я. — А заем буду двигаться дальше. Я не собираюсь позволять ему снова разорвать меня на части. Если он хочет, чтобы я… ему придется сойти в этот раз с дистанции.

Заполучить ее

(Дилан)

— Ну же, Шерман, ответь на чертов телефон, — бормочу я. На пятом гудке он отвечает.

— Какого черта? — говорит он как приветствие, его голос хриплый ото сна. — Еще даже не полдень. Лучше бы это были хорошие новости, Пэриш.

— Шерман, мне нужна твоя помощь.

Он вздыхает. Я могу услышать это на другой стороне. Пэришу снова нужна помощь.

— Что такое, парень?

— Кэрри в Сан-Франциско? Знаешь, как связаться с ней?

— Да, она там, зависает со своей семьей. А что?

— Хорошо, — говорю я, вздохнув с облегчением. — Мне нужно, чтобы ты сделал одолжение. Поговори с ней. Попроси ее удостовериться, что Алекс не пойдет никуда сегодня вечером?

На том конце провода была тишина, пока он это обдумывал, затем он сказал:

— Парень, ты где?

— Я в аэропорту Кеннеди.

— Понятно. Ты бросаешься со всех ног?

— Да.

— Удачи.

— Она мне понадобится.

— Да, ты не шутишь. Заполучи ее. Я позвоню Кэрри, и мы убедимся, что Алекс будет дома. Во сколько твой рейс?

— В семь вечера. И затем мне надо проехать через город на такси. Я доберусь до нее в восемь или девять часов.

— Ты знаешь куда направляться? — спрашивает он.

— Да, я был там.

— Чувак. Это было два года назад.

Я пожимаю плечами, хотя он этого не может увидеть.

— Некоторые вещи никогда не забудешь, Шерман.

— Господи, ты как девчонка, Пэриш. Ненормальный.

— Так и есть, — говорю я.

— Серьезно, парень. Удачи. Возможно, Кэрри кое-что подготовит. Я знаю, она тоже надеется на тебя.

— Спасибо.

— Для чего нужны друзья, парень? Отправляйся в путь.

Мы вешаем трубки, и я смотрю на информационное табло. Двадцать минут до посадки на мой рейс.

Я, конечно, был в доме ее родителей раньше. Летом, после выпускного класса. Тогда я ехал на автобусе три с половиной дня через весь континент. Это было странное путешествие. Семь дней на автобусе, чтобы провести только четыре дня с ней.

Путешествовать через всю страну для того, чтобы увидеть ее? Даже тогда, я не мог преодолеть себя. Я не говорил, что действительно хотел сказать, типа: «почему бы нам не пойти в один колледж?», «почему бы нам не подумать о том, чтобы однажды пожениться?»

Конечно, мы были слишком молоды. И я был слишком напуган. И никогда не представлял, как жизнь меня потреплет.

Когда объявляется посадка на самолет, я практически первый в очереди.

Симпатичный молодой человек

(Алекс)

«Это будет адский ужин», — подумала я.

Я сидела на диване, читая «New York Times» на своем телефоне. Я должна была все узнать. Заголовок гласил: «Студент Колумбийского арестован за изнасилование». На фотографии Рэнди Брюер запечатлен крупным планом. На ней его глаза расширенные, почти испуганные. Каким-то образом сочетание обстановки на фото, его небритое лицо, растрепанные волосы и широко раскрытые глаза делали его сумасшедшим.

Джулия и Крэнк (да, это действительно его имя) приехали позже, чем заслужили замечания от обоих родителей за время нашего ожидания. Мы с Сарой сидели вместе в гостиной, пока ждали; она была занята перепиской с Реем Шерманом. Кэрри оделась в симпатичную пару черных брюк и розово-красную блузку с рюшами. Я — в белое платье без рукавов и легкий свитер с розами, Джессика садится с нами, также читая сообщения на своем телефоне, одетая в красивое платье с рисунком. Мы представляем собой картину счастливой семьи, поглощенной своими электронными устройствами.

Сара, напротив, одета в черные джинсы, порванную футболку с обложки «Beyond Redemption» дет-метал группы «The Forsaken». Ну, или возможно наоборот? Не моя музыка, так что я не уверена. Изображение на футболке гарантированно раззадоривало реакцию моих родителей: крики, окровавленный череп. Она смотрит на тех, кто проходит мимо.

Мой отец еще не вышел из своего кабинета, но мать ходит взад-вперед между кухней и кабинетом, каждый раз останавливаясь, чтобы попросить Сару переодеться. Ответом служит угрюмое молчание, но без действий.

Я бы с радостью пошла на кухню и помогла: мама выглядит напряженный, и я знаю, как нереально собрать обед на восьмерых. Но если один из нас пойдет туда, в ее частную зону, это снесет ей крышу. Такова моя мать: злая мученица, потому что не может получить помощь, и не может принять ее.

В дверь звонят и напряжение спадает. Я прячу телефон, чувствуя помилование.

— Я открою, — кричат Джессика и Сара. Они смотрят друг на друга мгновение, затем Джессика обратно садится, скрещивая руки на груди, зеркально повторяя позу Сары несколько минут назад. Сара спускается вниз по лестнице, стуча своими армейскими сапогами.

Две минуты спустя она возвращается, волоча за собой мою сестру Джулию и ее мужа Крэнка.

Прежде чем вы подумаете, что Джулию удочерили или похитили инопланетяне в детстве, я должна сказать, что она окончила Гарвард на отлично. До двадцати двух лет она действовала по одному сценарию, написанному нашим отцом и срежиссированному моей матерью, сценарию, которому следовали все мы. Кэрри следовала ему, добравшись до докторской. Я следовала ему, чтобы попасть в Колумбийский. И близнецы последуют ему, хотя пройдет время, и если темперамент Сары устоится, то все изменится. Дом Томпсонов будет не очень счастливым местом на несколько лет.

На следующий день после окончания Гарварда, Джулия заявила, что не собирается поступать в аспирантуру, а решила работать менеджером группы своего парня «Morbid Obesity». Верная себе, она довольно успешная в выбранной ею карьере. С помощью красивых мелодий, создаваемых Крэнком, текстов, выходящих за рамки, и ее деловой хватки, группа стала олицетворением альтернативного рока. Они не страдали финансово, но я знала, что родители ненавидели направление, которое она выбрала в своей жизни. И я сильно восхищалась ею, ее независимым духом.

Джулия пришла, одетая в то, что считает официальной одеждой — узкие черные джинсы, каблуки и свитер. Крэнк… что ж, это Крэнк. Его джинсы выцветшие, рваные, его футболка выглядит такой старой, словно была сделана до того, как я родилась, и его разноцветные волосы торчат ежиком. Похоже на то, что у него появился новый пирсинг, торчащий чуть выше правой брови.

Крэнк был прекрасным примером того, почему обожание и страсть были двумя разными эмоциями. Даже преставление о том, чтобы поцеловать его, вызывало у меня мурашки по коже, а уж как моя сестра справляется с ним во время секса, не поранив себя — капитальная загадка.

Тем не менее, я люблю их обоих и рада их видеть.

Когда они поднимаются по лестнице, мы с моими сестрами толпимся вокруг них, обмениваясь объятиями.

Джулия, которая на десять лет старше меня, улыбается, когда видит меня, затем сильно обнимает.

— Алекс, я так рада видеть тебя.

— И я тебя, Джулия. Я так сильно соскучилась.

Крэнк подходит и обнимает меня, и я достаточно осторожна, чтобы не уколоть себя. Он поворачивается к Саре и говорит: — Отверженная? Потрясающе. Как ты, панк?

Я очарована, увидев, как залилась краской Сара.

— О, я великолепно. А ты, Крэнк?

Он пожимает плечами.

— Эм, ну знаешь, просто играю на гитаре и тусуюсь. Твоя старшая сестра держит меня в узде.

Сара спотыкается на ответе, когда Джулия поднимает глаза, явно забавляясь. Ей было четырнадцать лет, когда родились близнецы, поэтому она пропустила большую часть их взросления. И было абсолютно ясно, что Сара полностью влюблена в ее мужа.

В этот момент выходит из кабинета отец.

— Джулия, приятно видеть тебя, — говорит он и обнимает ее. Затем он поворачивается, как всегда немного смутившись, и протягивает руку: — Крэнк, — говорит он, его тон осторожный.

— Привет, пап, — говорит Крэнк, усмехаясь и хватая моего отца в медвежьи объятия. Мы с Кэрри обмениваемся взглядами широко раскрытых глаз, когда Джулия немного хихикает.

Когда они разрывают рукопожатие, глаза отца опускаются на Сару. Я жду взрыва.

— Сара, — говорит он. — Пожалуйста, поднимись наверх и переоденься перед обедом.

Она смотрит на него, и в ее глазах вспыхивает неповиновение.

— Но Крэнк одет неофициально! Я не хочу одевать платье, — говорит она.

— Если бы Крэнк был в платье, я мог бы попросить его переодеться. Но то, что делает Крэнк — не имеет значения, юная леди. Крэнк профессионал, который сам себя содержит, и может одеваться неуместно, как захочет. Ты, напротив, все еще учишься в школе. И я плачу за твою еду и жилье, по крайней мере, ближайшие несколько лет. Так что, если я говорю тебя переодеться, ты идешь переодеваться. Больше по этому вопросу я ничего не скажу.

Она бросает взгляд на отца, бормоча «Боже!», затем топает наверх.

— Что ж, — говорит отец формальным тоном, который всегда использует. — Давайте перейдем в столовую, и, возможно, Сара присоединится к нам позже.

Он идет в столовую, Джулия и Крэнк идут прямо за ним, а мы с Джессикой следом. Столовая обставлена маминым лучшим фарфором, который отец купил для нее в те два года, что мы жили в Пекине, прежде чем я пошла в среднюю школу.

Мама вышла из другого входа. Она накрывала на стол, приносила еду, затем выходила «освежиться», как она любит говорить. Теперь она носится над нами, корректируя размещение за столом.

Обычно отец сидит во главе стола, а мама на другом конце. Крэнк и Джулия ближе всего к отцу, лицом друг к другу. Мы с Кэрри занимаем два места в центре, а близнецы сидят со стороны мамы.

К сожалению, похоже, война, бушующая между близнецами, перевернула все. Чтобы свести конфликт к минимуму, Сара сидит слева от меня, рядом с отцом, а Кэрри справа от меня. Напротив нас Джессика рядом с мамой, в другом конце стола от своей близняшки, и Крэнк с Джулией рядом друг с другом.

Джулия встречается со мной глазами, когда мы садимся, и одаряет улыбкой. Крэнк, сидящий напротив пустого места, куда сядет Сара, ухмыляется и пускается в разговор с моим отцом о внешней политике. Если бы он начал разговор с нейрохирургом, разговаривая о строении мозга, я была бы не сильно удивлена.

То, что происходит дальше, удивляет меня больше. Мой отец отвечает ему не только спокойным и рассудительным тоном, но на самом деле в довольно теплой манере. В течение нескольких минут они погружены в обсуждение экономической политики Китая, на которой специализировался мой отец.

— Что ж, — говорит маме Кэрри. — Неужели это не мило? Дадим Саре еще пару минут и накрываем на стол.

Вместо того чтобы организовать третий разговор за столом, мы с Джулией остаемся относительно спокойными.

Затем входит Сара.

Она переоделась в платье, как просил отец. Но я не думаю, что это то, что он имел в виду. Во-первых, она нанесла макияж. Толстая черная подводка для глаз, черные тени для век и черная помада. Она одета в черное кружевное платье, которое одевала на похороны дяди Рафаэля два года назад, и которое точно не подходит ей сейчас. Ее грудь практически вываливается из платья, и прекрасно видно, что она надела черный кружевной бюстгальтер под платье.

Я затаила дыхание, ожидая неизбежного взрыва. Мой отец награждает ее колким взглядом, но ничего не говорит, вместо этого возвращается к своей беседе с Крэнком, который поднял проблему группы: подделка сувениров в огромных количествах, которые производятся в Китае и продаются по всему миру. Проблема исчерпана после того, как второй альбом группы стал золотым.

— Я понимаю незначительное пиратство, знаете ли, — отвечает Крэнк. — Я из бедных. Но речь идет не о нескольких копиях альбомов, а о целых заводах, изготавливающих те же самые предметы, что и у нас. А это большая часть того, что мы делаем в нашей жизни.

Отец кивает.

— Действительно, это самая большая проблема, с которой я сталкивался в последние годы дипломатической службы. Это одна из причин, почему я был назначен на должность посла. Но я скажу тебе, правительство Китая на самом деле не заинтересовано в сотрудничестве.

Сара подавлена. Достаточно ясно, чего она ожидала, даже хотела — скандала. Вместо этого, и отец, и мать проигнорировали ее. Когда она зашла в комнату и села на место, Джессика глумилась над ней.

Сара награждает Джессику неодобрительным взглядом и занимает место слева от меня. Но Крэнк исправляет это одним легким движением. Он награждает Сару улыбкой и подмигивает. Она мгновенно оживляется, к большому неудовольствию моих родителей.

— Что ж, — говорит отец. — Давайте есть. Аделина, произнесешь молитву?

Мы беремся за руки, и мать произносит короткую молитву. Мы все говорим или бормочем в конце: «Аминь».

Отец передает блюда. Я наклоняюсь к Кэрри и шепчу:

— Папа и Крэнк выглядят более… общительными.

Она шепчет:

— Я думаю, Джулия дала отцу проверить банковский счет Крэнка после последнего альбома.

Я усмехаюсь, и мама говорит:

— Девушки, я понимаю, что вы были в колледже, но не забывайте о манерах.

Я киваю, извиняясь. Кэрри двадцать шесть лет, кандидат в крупном университете со значительным количеством собственным публикаций. Я уверена, что она нигде не идентифицируется как «девушка», за исключением этого стола.

Почему-то не так уж и обидно сидеть за одним столом с Кэрри.

— Аделина, сегодня утром я слышал тревожные новости. Сына Брюеров, Рэндела, арестовали.

Я замираю на месте, и Кэрри под столом хватает меня за бедро. Напротив Кэрри, расширяются глаза Джессики.

— Боже мой! — говорит мама. — Что произошло?

— Похоже, что его обвиняют в изнасиловании. Я уверен, это не правда… возможно, это один из тех случаев, когда они были слишком пьяны, и она пожалела об этом позже.

Я замираю, не в силах думать, не в силах дышать.

— Это ужасно, — говорит отец. — После обеда, думаю, будет для всех разумно навестить Брюеров. Мы давно с ними не виделись, и было бы хорошо отплатить уважением и помочь им, чем сможем.

— Нет, — говорю я, слово вылетает из моего рта.

Кэрри сильнее сжимает мое бедро, Джессика открывает рот в изумлении. Джулия и Крэнк уставились на меня, а отец внимательно разглядывает. Однако моя мать та, кто говорит.

— Александра, я понимаю, что, не смотря на наши усилия, тебе никогда не нравился Рэнди. Но ты будешь вежлива за этим столом. И поедешь с нами, как предложил твой отец. Он хороший молодой человек. Я уверена это обвинение не что иное, как ложь.

Я наклоняюсь вперед на своем стуле, мой желудок сводит судорогой, и стискиваю зубы, пытаясь сдержать ярость, которую я прежде не ощущала. Я могу чувствовать, как она устремляется по моему телу, и на секунду я хочу что-нибудь разбить, все что угодно.

— Твоя мать права, — говорит отец. — Если бы это зависело от меня, ты бы отказалась от щенячьей любви к этому солдату и вышла замуж за Рэнди.

Я парализована. Не могу ничего сказать, потому что если начну, то не буду в состоянии остановиться. Я протягиваю руку, пытаясь взять свой бокал, и в конечном итоге проливаю его содержимое. Теперь все члены моей семьи смотрят на меня, шокированные моим странным поведением, или в случае Джессики и Кэрри — в ужасе.

Моя мать вскакивает на ноги, хватает несколько салфеток, которые мы используем, чтобы впитать пролитое вино. Как только мы заканчиваем, отец говорит:

— Надеюсь, разговор окончен.

Я качаю головой.

— Прости?

Я смотрю на него, не в состоянии держать все внутри. Слезы текут по моему лицу.

— Я не поеду никуда к его родителями. Или к нему домой. Понимаешь меня? — ярость и горечь в моем голосе удивляет даже меня.

— Я не понимаю, — вмешивается мама. — Что нашло на тебя, Александра? Рэнди Брюер симпатичный молодой человек…

— Ради Христа! — выкрикивает Кэрри. — Вы не видите, что делаете с ней? Когда вы двое стали такими невежественными?

— Что ж, я не… — начинает говорить мама, потом затихает.

Голос моего отца холоден.

— Как ты смеешь говорить с нами подобным тоном, юная леди.

Кэрри поворачивается к нему, в ее глазах ярость.

— Как вы смеете продолжать причинять боль собственной дочери? — кричит она. — Разве вы не видите это? Даже если вы не знаете деталей, разве вы не видите боль, которую причиняете ей? Ради Бога, тот бедный приятный молодой человек, о котором вы говорите, дважды пытался изнасиловать вашу дочь!

Боже. Кэрри, зачем ты ляпнула это за обеденным столом. Я в ужасе встречаюсь взглядом с Джулией, затем на секунду с отцом. Затем я прячу лицо в ладонях.

— Прости, Алекс, знаю, что обещала, не говорить им. Но если ты не сделаешь, то сделаю это я. Я не позволю им тебя мучить.

Мама в шоке говорит:

— Кэрри, мы никогда бы не причинили ей боль…

— Ты не знаешь, о чем говоришь, мама! Пока не выяснишь всего, не могла бы ты любезно заткнуться?

За столом абсолютная тишина.

Сара поворачивается ко мне и тихим, нежным голосом говорит.

— Алекс, я знаю, что ты боишься. Но мы твоя семья. Позволь мне рассказать им.

Я прячу лицо в руках и плачу. Сара придвигается и обнимает меня, утыкаясь лицом и волосами мне в плечо, Кэрри кладет руку на другое плечо, и очень тихим голосом говорит:

— Рэнди пытался изнасиловать ее в своей комнате прошлой весной. Но вмешались его соседи. Она не заявила и никому не рассказала. Но пару недель назад это снова случилось. Он напал на нее в гостях, Дилан Пэриш оттащил Рэнди от нее, они подрались, и… Дилан избил его. Ему предъявили обвинение в нападении. Но ты должен послушать меня, отец. Я знаю, тебе не нравится Дилан. Я знаю, никогда не нравился. Но он спас твою дочь. Так что лучше проглоти свою неприязнь. Лучше прибереги ее для себя. Потому что когда полиция обвинила Дилана в нападении, они просто позволили Рэнди Брюеру уйти. И поэтому он пошел, выследил девушку до ее дома и изнасиловал ее.

Я начинаю плакать еще сильнее.

— Я не знал, — говорит отец.

Я сжимаю кулаки и смотрю на него, меня охватывает ярость.

— Ты не знал? Ты знал, что Дилан был ранен прошлой весной! Ты знал, что причина, по которой он не писал мне, была в том, что он не мог, потому что он был тяжело ранен! Ты знал! И ты не сказал мне!

Мама вздыхает.

— Александра, ты не знаешь этого.

— Да, я знаю! Отец писал ему. Он сказал Дилану держаться от меня подальше, потому что он недостаточно хорош для меня, — я поворачиваюсь к отцу. — Когда мужчина, которого я люблю, был при смерти в больнице, почти потерял ногу, ты просто отвернулся. И ты лгал мне насчет этого! Не говори мне, что ты знаешь или не знаешь, папа. Никогда не говори о том, что ты знал.

Лицо отца полностью бледнеет. Джулия смотрит на него, на ее лице отвращение, и говорит:

— Это правда?

Он закрывает глаза, затем один раз кивает. Через некоторое время, он бормочет:

— Возможно, я был неправ.

Кэрри берет меня за руку и говорит.

— Ты можешь извиняться за что хочешь, папа. Но прямо сейчас у этой семьи проблемы. Потому что Дилан и Алекс любят друг друга. И у тебя есть выбор, отец. Ты можешь оставить свое притворство, придерживаясь сценария, расписывающего наши жизни вплоть до того, кого нам любить. Или ты можешь поддержать свою семью и оказать поддержку. Алекс, пойдем наверх. Прямо сейчас тебе это не нужно.

Она поднимает меня, и я следую за ней все еще в шоке.

— Стойте, — говорит отец. Спина Кэрри прямая, и я поворачиваюсь к нему лицом.

Он выглядит по-другому. Как-то меньше. Менее уверенным в себе. Я делаю глубокий вдох, готовая прокричать отказ прямо ему в лицо, когда он говорит:

— Это правда? Дилан… он… вмешался и остановил Рэнди от изнасилования?

Я медленно киваю.

Он тоже кивает, затем говорит:

— Что ж. Похоже, я ошибся в твоем молодом человеке. И… Алекс… прости меня. Я не прошу твоего прощения. Не сейчас. Но… я прошу у тебя второго шанса. Чтобы исправить это.

Моя нижняя губа дрожит, и он становится размытым. Я смотрю на отца, и киваю. Это все, что ему нужно слышать. Он обходит стол и заключает меня в объятия. Затем я чувствую, как меня окружают сестры, даже Джессика и Сара обнимают меня вместе, как всегда делали, в большие объятия. Я чувствую, как мышцы в моем теле расслабляются, когда семья поддерживает меня, окутывая и делая боль меньше, более управляемой.

Похоже, проходит много времени, прежде чем мы заканчиваем объятия и занимаем свои места за столом. Моя мать в слезах, как и я.

Крэнк улыбается мне, затем шутливо говорит:

— Вот что я люблю в семейных обедах. Никогда не соскучишься.

Вот тогда в дверь звонят.

Мама бормочет:

— Боже, кто это может быть? Ужин остынет, прежде чем кто-либо попробует кусочек.

— Я открою, — говорит Сара, когда Джессика просто встает. Они смотрят друг на друга, первый взгляд, который я наблюдаю между ними за два дня, и он не свирепый. Затем, без слов, они обе покидают столовую.

Две минуты спустя я слышу, как Сара зовет от входной двери.

— Александра! Тебе нужно подойти к двери!

Глава 16

На картонных карточках?

(Дилан)

— Это он, — говорю я таксисту. Счетчик показывает сорок пять долларов. Черт. Я протягиваю водителю деньги, открываю дверь и вылезаю. У меня только небольшой рюкзак. Оставив Нью-Йорк, я думал, что одной-двух смен одежды будет достаточно. Возможно, это самая короткая поездка, в конце концов. И даже если это не так, я всегда могу достать одежду. Ждать целый час багаж, когда вместо этого я мог бы быть уже здесь? Это нечто совсем другое.

Я смотрю на дом передо мной. Господи, как он напугал меня, когда я навещал ее два года назад. Я из рабочего класса, рос в паршивой квартире с пьяными родителями. Как я смею гоняться за богатой дочерью посла с пятиэтажным домом в центре самого дорогого города Америки? Я безумен.

Не достаточно безумен. Я позволил ее жизни, ее отцу, моему прошлому — всему этому запугать меня.

Я делаю глубокий вдох, затем иду вперед и решительно звоню в дверь.

Господи, я надеялся, что Шерман справился и задержал тут Алекс. Будет не очень хорошо для меня, если ее отец скажет, что она в кино или еще где-то.

Я слышу шаги, затем дверь внезапно открывается, и я сталкиваюсь с двумя шестнадцатилетними девицами с открытыми ртами.

— Привет, — неловко говорю я. — Вы должно быть Сара и Джессика… не знаю, помните ли вы меня, я Дилан.

Темненькая, в платье, которое заставило бы монахиню покраснеть, прикладывает в шоке руки к лицу. Другая, в белом платье, говорит:

— Я помню тебя. И да, я Джессика.

Ее близняшка, Сара, поворачивается и кричит в сторону лестницы.

— Алекс! Тебе нужно подойти сюда.

Я усмехаюсь.

— Потрясающе. Гм… я не знаю, увижу ли вас снова, потому что не знаю, пошлет ли меня Алекс к черту. Если да, что ж, был рад с вами повидаться,

Джессика наклоняется и шепчет:

— Ты здесь, чтобы попытаться вернуть ее?

Я киваю, и она все еще тихо говорит:

— Она до сих пор любит тебя.

Я закрываю глаза и говорю.

— Спасибо.

Затем я вижу ее, медленно спускающуюся по лестнице. Я чувствую, как сдавливает горло. Она одета в белое платье без рукавов, с вышитыми на нем розами. На ее шее висит кулон в форме сердца, который я подарил ей два года назад. Возможно, это обнадеживающий знак. Ее рот приоткрыт, когда она подходит к двери. Я замечаю, что она осторожна, она боится меня. Боится того, что я снова причиню ей боль.

Я делаю глубокий вдох, упиваясь ею, затем говорю:

— Я, эм… я надеялся, что мы сможем поговорить, так что я надумал зайти.

Правый уголок ее рта изгибается в улыбке.

— Ты надумал зайти? За четыре тысячи миль отсюда?

— В моей голове расстояние не было показателем.

Она смотрит на меня, затем шепчет:

— Я не могу сделать это, если ты снова собираешься причинить мне боль, Дилан.

О, Боже. Я сглатываю, затем говорю.

— Можешь просто… выслушать меня? Пожалуйста? Если я не прав, и ты скажешь мне уйти, то я уйду, и ты больше никогда ничего от меня не услышишь, если не захочешь. Но я прошу тебя, Алекс. Дай мне шанс. Просто выслушай меня.

— Хорошо, — говорит она тихим голосом. Она смотрит на близняшек и говорит: — Можете сказать маме с папой продолжать ужин без меня? И не спускаться сюда ни при каких обстоятельствах?

Близнецы одновременно кивают, и Алекс выходит ко мне на улицу, закрывая за собой дверь. Она садится на крыльцо, тщательно подтыкает под себя платье.

— Садись, — говорит она, указывая на место рядом с собой. Я киваю. Мое сердце колотиться от волнения. Я не могу вспомнить последний раз, когда чувствовал что-то подобное кроме ночи, когда целую вечность назад я впервые пригласил ее на свидание. Господи, я в ужасе. Что если она скажет «нет»? Что если она скажет мне катиться к черту, убраться из ее жизни? Или еще хуже, если она скажет «да», и затем все кончится тем, что мы будем ненавидеть друг друга?

Черт возьми, думаю я. Прекрати это. Просто сделай это. Пойди на это. Хоть раз в жизни, выплесни всё из себя и скажи, что думаешь.

— Хорошо, — говорю я. — Слушай, я много думал, много писал. О том, что ты сказала. Обо мне, и том, кто я. О тебе. О нас.

Она кивает, слушая.

— Я не очень хорош в этом, Алекс. Но… это то, что я должен сделать, ладно. Я должен кое-что сказать, и я прошу тебя выслушать меня, не прерывая.

— Не прерывая?

Я киваю.

— Я не хочу потерять ход мысли, ясно? Пожалуйста. Когда я закончу, ты сможешь задать вопросы или скажешь мне отвалить, или еще что-нибудь, ладно?

Она награждают меня язвительной улыбкой и говорит:

— Ладно. Ты устанавливаешь правила. Без прерываний.

— Спасибо, — говорю я.

Я делаю глубокий вдох, затем лезу в карман пиджака, заполненный карточками. Я вынимаю их оттуда.

— Подожди, — говорит она, улыбаясь, ее глаза блестят. — Ты написал это? На картонных карточках?

— Я не хотел ничего забыть, — говорю я. — Я говорил тебе, что недостаточно хорош в этом. Поэтому я сделал несколько пометок, чтобы собраться, ладно?

— Ничего себе, — говорит она. На ее лице полуулыбка.

— Ты перебиваешь.

— Ты еще не начал.

Я закатываю глаза к темному небу и бормочу.

— О, парень. Все хорошо, — я смотрю на первую карточку. На ней сказано: «Яффа».

— Помнишь ночь, когда мы были в Яффа? В Старом Городе?

Она кивает.

— Хорошо, — говорю я. — Той ночью я понял, что действительно хотел познакомиться с тобой. Я видел тебя до этого в Хантер-Колледже, до того как мы полетели в Тель-Авив. Но ты была далека от моего круга, я даже не знал с чего начать. А полет был удивительно хорошим, в том смысле, что мы флиртовали. И это было потрясающе. Ты мне очень нравилась. Но когда мы шли обратно в «Youth Hostel», я увидел очень старый дом. Он выглядел так, словно простоял тысячу лет.

— Заброшенный, — говорит она. — Я помню.

— Да. Дело в том, что я хотел его исследовать. И ты пошла со мной. Остальные беспокоились. Мы могли нарушить закон. Честно сказать, я не помню, чем они были обеспокоены. Но тогда я понял, насколько ты храбрая. И… я восхищаюсь мужеством. Думаю, это была ночь, когда я начал влюбляться в тебя.

Она делает глубокий вдох, и я могу сказать, что она также погружена в воспоминания как и я. Она взяла меня за руку, и мы шли по старому дому. Просто мгновение, но это мгновение до сих пор выжжено в моей памяти.

— Видишь ли, мужество можно показать разными способами. На поле боя у меня был небольшой опыт в этом. Или это может быть что-то, что ты делаешь каждый день. Даже после того, что Рэнди сделал с тобой, ты продолжаешь учиться, продолжаешь жить. Хотя я знаю, что это чертовски больно. Алекс, ты должна знать, что я восхищаюсь тобой. В ту ночь, когда мы улетели из Израиля, ты хотела, чтобы я рассказал тебе, что чувствую. Тогда я не знал, как это сделать. У меня не было мужества рассказать это раньше. Но я расскажу тебе сейчас. Хорошо?

Она скрещивать руки на груди и смотрит на меня, ее глаза широко раскрыты, возбужденные. Она кивает и прикусывает свою нижнюю губу.

Я откладываю карточку рядом с собой. На следующей сказано: «Эйн-Геди»[25].

Я смотрю на нее. Слышала ли она меня? Я так думаю, но это не значит, что я завоевал ее.

— В любом случае… Я знаю, что не должен говорить это как часть того, что я хотел сказать, потому что это будет сексизм и объективно и все это дерьмо. Но я пытаюсь сказать тебе, что чувствую. Так что вот в чем дело… Алекс, ты такая красивая, иногда просто глядя в твои глаза, мое сердце останавливается. Даже если я после сегодняшнего не увижу тебя… даже если я доживу до девяноста девяти лет, и эта жизнь будет без тебя… я никогда, никогда не забуду наш первый поцелуй.

Она покраснела до насыщенного красного цвета, и я прошептал:

— Ты заставляешь меня чувствовать себя живым, Алекс. Мы подходим друг другу так, как я не предполагал. Знаю, я не самый красноречивый парень, поэтому для меня трудно высказаться, и есть ли вообще смысл. За последние несколько лет я был всего с несколькими девушками. Но ты… что-то совсем другое. Держать тебя в своих руках… прикасаться к тебе… это словно подключить меня к электрической розетке. Мне трудно быть рядом с тобой, и не прикасаться к тебе, ты опьяняющая. Иногда я в отчаянии просто протягиваю руку и касаюсь одного твоего волоса на голове.

Я делаю глубокий вдох, глядя ей в глаза.

— Если ты пошлешь меня сегодня, — шепчу я. — Если ты скажешь мне катиться к черту из твоей жизни и никогда не возвращаться… Я приму это. Но единственным сожалением моей жизни будет то, что мы никогда не занимались любовью. То, что мы потеряли наше совместное будущее.

Она начинает дрожать и открывает рот, чтобы заговорить, и я прикладываю палец к своим губам.

— Ты обещала, — говорю я спокойно. — Не прерывать. Позволь мне произнести это, прежде чем пошлешь меня. Я прошу тебя.

Слеза скатывается по ее щеке. Я не знаю, грустит она или злится, или счастлива, или что-то другое. Так что я быстро перехожу к следующей карточке, отчаянно надеясь, что она даст мне продолжить, пока я полностью не закончу. Когда я откладываю карточку со словами «Эйн-Геди», она берет ее и держит в своих руках.

На следующей карточке: «Правила». Когда я открываю рот, чтобы заговорить, она выхватывает ее из моих рук.

Я моргаю, удивленный, когда она читает карточку, и ее глаза увлажняются. Что она думает, когда смотрит на эту карточку? Ее глупые правила, ее совершенные правила, которые позволяли нам терпеть друг друга достаточно долго, чтобы влюбляться снова и снова в друг друга.

— Алекс, мне нравится то, что ты… такая чертовски креативная. Ты умная. Даже после того, как я разбил тебе сердце, ты нашла способ для нас быть вместе. Это могло быть немного ошибочным, немного безумным, но это сработало. Я люблю игры, в которые мы играем. Я люблю, когда мы задаем по очереди друг другу вопросы, и я надеюсь, мы никогда не перестанем это делать. Когда мне будет девяносто лет, я хочу, чтобы ты сказала, что моя очередь задать вопрос, и если это чудо случится, тогда мой вопрос будет: «Ты все еще меня любишь?» И я надеюсь, что ответом все еще будет «да».

Теперь она позволяет слезам стекать по ее лицу.

На другой карточке написано одно слово: «Папа».

Она берет у меня и эту карточку, как только я ее прочитываю. Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза, и говорю: — Мой отец винил меня во всех безумных вещах. Даже в том, что он впервые ударил маму. Я говорил тебе об этом. И думаю, что я сам себя в этом винил. Я думал… если бы я мог быть лучше, тогда возможно они столько не пили бы. Если бы я не напортачил в школе, возможно они не переживали так сильно, и не пили много, и затем, возможно, они вспомнили бы, что родители должны заботиться о покупке продуктов.

Я делаю глубокий вдох и говорю:

— Так что… когда мы встретились, полагаю, часть меня все еще винила себя за вещи, в которых я был не виноват. И это заставило меня… так осторожничать. Так бояться. В итоге я сдерживался. Я никогда не позволял тебе узнать, что чувствую, потому что это часть того, как я контролирую ситуации, часть того, как я могу обезопасить себя.

Господи, думаю я, сделав глубокий вдох. Это тяжело. Я смотрю в ее глаза, и мои глаза тоже наполняются слезами.

— Алекс, мне не нужно оберегать себя от тебя. Я не хочу оберегать себя от тебя. Ты слишком много значишь для меня. Я бы предпочел провести жизнь, наполненную душевной болью из-за тебя, разбивающей мне сердце, чем представить свою жизнь без тебя. Потому что жизнь без тебя — это вовсе не жизнь.

Она съеживается, обхватив себя за плечи, выглядя так, словно в любой момент собирается расплакаться. Я смотрю на следующую карточку и на ней написано: «Бег». Она протягивает руку и берет ее у меня.

Я шепчу:

— Алекс, ты заставляешь меня хотеть работать над собой. Ты права… дело в том, что я никогда не верил, что достаточно хорош для тебя. Но ты верила в меня. Никто никогда прежде этого не делал. И быть рядом с тобой… значит хотеть над собой работать, чтобы быть лучше. Ты заставляешь меня хотеть стать человеком лучшим, чем я есть. Хотеть работать над тем, чтобы заслужить твое присутствие в моей жизни. Ты не просто подходишь мне. Ты делаешь меня лучше. Когда я с тобой, каждую отдельную минуту я хочу работать над тем, чтобы стать тем, на кого ты посмотришь, тем, кем ты будешь восхищаться, кого ты сможешь любить. Я хочу сделать для тебя то же самое. Я хочу защищать тебя, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Я хочу поддерживать тебя, будь то выбор юридической школы, к которой тебя подталкивают родители, или если ты решишь что-то совсем другое. Если ты решишь поставить торговую палатку на дороге и будешь работать в ней, я хотел бы быть рядом с тобой, поддерживать тебя, что бы ты ни выбрала. Я хочу защищать тебя, но не просто защищать. Я хочу помочь тебе научиться защищать себя. Я видел гордость и радость в твоих глазах, когда ты повалила меня на землю во время нашей тренировки на днях, и, возможно, это был один из самых счастливых моментов в моей жизни.

Она делает глубокий вдох, словно собирается еще что-то сказать, но я прерываю ее: — Подожди… еще одно, — мой голос снижается до шепота.

— Просто еще одно, хорошо? Я сойду с ума, потому что это пугает меня до чертиков.

Она кивает, и я достаю последнюю карточку. На ней написано: «Кольцо».

Я сглатываю, в горле чертовски сухо. Она протягивает руку и кладет ее на карточку, колеблясь, затем берет ее у меня. Когда она видит слово на ней, ее начинает неконтролируемо трясти.

Я не могу говорить громче шепота.

— Ночью, когда мы были в Тель-Авиве, ты правильно сделала, что накричала на меня, потому что я не мог сказать тебе, что чувствую. Я слишком боялся. А потом я приехал сюда, в Сан-Франциско, и думал, что был готов, но это оказалось не так. Мы замечательно провели время, но все было так напряженно, и, в конце концов, я уехал и ничего не сказал. А потом я был в армии, а ты в старшей школе, затем в Колумбийском университете, и время никогда не казалось подходящим. А затем… ну… мы оба знаем, что произошло.

Я делаю глубокий вдох, затем говорю:

— Так что, я собираюсь сказать тебе то, что собирался сказать той ночью в Тель-Авиве, что я хотел сказать тебе здесь, в Сан-Франциско. Что я хотел сказать тебе каждый день, но не мог.

Мое сердце колотиться от страха. Я задаюсь вопросом: откуда она получила такую власть, делать подобное со мной, заставлять меня бояться, что она разобьет мне сердце. Заставлять меня так чертовски бояться, что я потеряю ее?

Я предпочел бы рискнуть и потерять ее навсегда, чем не сказать этого.

— Алекс, в ту ночь в Тель-Авиве я хотел сказать: давай выберем один колледж. Не смотря на проблемы в наших жизнях, на расстояние и все остальное, давай сделаем выбор. Выбор быть вместе. Я могу представить жизнь без тебя, но она кажется такой несовершенной, невероятно скучной и несчастной.

Я делаю глубокий вдох, затем шепчу:

— Алекс, я не хочу встречаться с тобой. Я не хочу, чтобы ты была моей девушкой. Я не хочу, чтобы мы были вместе всего чуть-чуть. Я хочу тебя навсегда. Я хочу, чтобы мы посмотрели друг на друга и сказали, что любим друг друга, и решим быть вместе навсегда. Алекс… Я хочу провести всю жизнь вместе. Если мы решим, что хотим детей, я хочу, чтобы это было наше с тобой решение.

Мои руки дрожат, когда я лезу в карман пиджака. В этот раз я не достаю карточку. Я достаю коробочку для драгоценностей. Она ахает, и слезы свободно бегут по ее лицу. Ее руки прикрывают рот, когда я снова говорю.

— Алекс… ты та, кто делает мою жизнь достойной жизни. Станешь… станешь ли ты моей женой? Позволишь мне прожить жизнь для тебя? Пожалуйста?

Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Думаю, она в шоке. Я почти ожидал, что она сбежит. Меня трясло от напряжения и страха.

Вместо этого, она берет у меня коробочку и медленно, очень медленно открывает ее. Затем она смотрит на меня, прямо мне в глаза и шепчет:

— Ты сумасшедший, Дилан. О, мой Бог, ты сделал предложение с картонными карточками? Никто в мире бы так не сделал. Да. Да, да! Если ты спросишь меня миллион раз, я всегда буду отвечать «да».

Мы оба быстро движемся, и я тяну ее в свои объятия, гляжу ей в глаза. Я делаю глубокий вдох, а затем медленно, осторожно наклоняюсь и целую ее. Ее губы на вкус соленые, соль от слез. Затем наш поцелуй превращается в страстный, голодный, я тяну ее к себе, пока ее руки оборачиваются вокруг моей шеи. В этот момент я бы сделал все что угодно, чтобы остаться здесь навсегда.

Просить их не кусаться

(Алекс)

Когда губы Дилана касаются моих, это похоже на только что взошедшее солнце. Все мое тело отвечает на его, растворяясь в нем. Если бы мы не сидели на крыльце дома моих родителей, я бы разорвала его рубашку прямо на месте. Мы целуемся, кажется, в течение тысячи лет, когда его губы прижимаются к моим, и я открываю рот, только чуть-чуть, затем втягиваю воздух, когда его язык нежно, игриво касается моего.

Затем открывается входная дверь.

Дилан и я прерываем поцелуй, но я не позволю ему уйти, не важно, кто это был.

Джессика слегка приоткрывает дверь и краснеет до корней волос. Я смотрю на нее с огромной улыбкой на лице, и она улыбается в ответ.

— Эм, простите, что прерываю, но мама с папой интересуются: планируешь ли ты возвращаться.

— Мы будем через минуту, — говорю я. — Дай нам еще минуту.

— Хорошо, — говорит она. — Увидимся.

Она закрывает дверь.

— Как много она знает? — спрашивает Дилан.

— Все, — говорит она. — Джессика и Кэрри. Я боюсь, твой выбор времени… ну… давай просто скажем, мы выговорились за ужином. Мои родители знают про Рэнди.

Он кивает. — И… какая реакция?

— Мы работаем над этим. На самом деле… отец извинился. Вроде.

Его губы растягиваются в полуулыбке.

— Трудно представить. Твой отец… грозный.

— Ты готов?

— Да, — говорит он. Он делает глубокий вдох, затем говорит. — Алекс, рядом с тобой я готов на все.

— Тогда… пошли наверх.

Взявшись за руки, мы входим в дом родителей и поднимаемся по лестнице.

Моя семья все еще собрана за столом, еда почти съедена, и в ход пошло уже кофе.

В комнате стояла тишина, когда мы с Диланом зашли.

Я делаю глубокий вдох и говорю:

— Мам, пап… вы помните Дилана Пэриша.

Отец в этот момент делает то, что удивляет меня. Что-то несвойственное, во что бы я не поверила, если бы не увидела это.

Он встает, обходит вокруг стол, приближаясь к Дилану, и протягивает правую руку для рукопожатия.

— Дилан… рад видеть тебя. И… поскольку моя дочь объяснила мне всё решительным образом… я должен извиниться перед тобой. Спасибо, что защитил ее.

Я замечаю, что Дилан также шокирован как и я. Он пожимает руку отца и тихо говорит.

— Спасибо.

— Мы должны вам кое-что сказать, — говорю я тихо. Глаза Кэрри круглые как блюдца, и я вижу, что они направлены на мою левую руку. Где надето кольцо, которое Дилан подарил мне.

— Мистер Томпсон… миссис Томпсон, — говорит Дилан. — Я думаю, вы знаете, что мы с Алекс… мы очень сильно любим друг друга. Сегодня я здесь, потому что… ну… я попросил Алекс выйти за меня. И… она сказала «да». Я хочу попросить вашего благословения.

О. Мой. Бог. О чем он думал? Попросить у моих родителей благословения было безумием. Это как прыгнуть в яму со змеями и попросить их не кусаться.

Но опять-таки я поражена. Мой отец улыбается, но мама именно та, чья реакция действительно поражает. Слезы бегут по ее лицу, она встает и подходит к Дилану. Она кладет руки на его плечи и говорит:

— Конечно, ты получишь наше благословение. И… я надеюсь, что смогу быть первой, кто скажет: «добро пожаловать в нашу семью».

Боже. Я снова начну плакать. Господи, несите фонтан. Мои сестры начинают кричать, обступая нас, обнимая меня и Дилана. Мои сестры конечно должны были заметить кольцо, и я чувствую, как мою руку поднимают на свет, и не могу перестать улыбаться. Мои щеки начинают болеть, но на этот раз от настоящей улыбки, и я не возражаю.

Затем мой отец сдался и тоже обнял Дилана.

Кэрри прошептала мне на ухо:

— Ты дала мне надежду. Они приняли панк-рокера и бывшего солдата. Кто знает, кто будет следующим?

Я усмехаюсь и знаю, что все будет хорошо.

Глава 17

Ты еще не закончила

(Алекс)

Шесть дней спустя мы дома.

Я говорю «дома», потому что как бы я не любила Сан-Франциско и дом, где я выросла с родителями, сейчас мой дом — это Нью-Йорк. С Диланом.

На шесть дней мои родители приютили Дилана, позволили ему остаться в комнате для гостей на четвертом этаже. Мы вместе проводили наше раннее утро за пробежкой, или он учил меня рукопашному бою. Сара присоединилась к нам для этого, и я видела, что она полностью наслаждается этим. Я тихо подметила отцу, что она может наслаждаться, поступив в класс самообороны. Обе близняшки извлекут из этого пользу.

На следующий день после Дня Благодарения Крэнк и Джулия вылетели в Новую Зеландию, чтобы вернуться к группе, которая была на гастролях. Кэрри вылетела спустя два часа в Хьюстон, где Рэй Шерман собирался встретить ее на недельную поездку.

Близнецы, конечно, еще должны были учиться два года в средней школе, но, надеюсь, эти два года будут еще терпимыми для моих родителей. Джессика и Сара снова стали неразлучны.

Мы с Диланом собирались на ужин с Келли и Джоэлем, чтобы показать мое кольцо. Дату свадьбы назначили на июль, и свадьба будет проходить здесь, в Нью-Йорке. Наши семьи приедут к нам.

Этой ночью я возвращаюсь с Диланом в его квартиру. Вернувшись, мы садимся на его кровать в комнате, и я говорю:

— Я хочу сыграть в игру.

Он смотрит на меня с ироничной ухмылкой на лице и говорит:

— Что?

— Хорошо. Ты первый. Задаешь любой вопрос, но мы не спрашиваем о прошлом. Задаем вопросы о будущем.

Дилан смотрит на меня, затем кивает.

— Хорошо. О будущем, — он делает глубокий вдох, затем говорит. — Как ты представляешь себя через пять лет?

На секунду я задумываюсь, затем говорю:

— Здесь, в Нью-Йорке. Закончу юридический факультет, буду работать на некоммерческую организацию, наверно. Возможно, работать с жертвами изнасилования? И ты здесь. У нас будет великолепная квартира с высокими потолками, высокими окнами, но не слишком много места, потому что работа в некоммерческой организации не будет приносить много денег.

Он усмехается, затем говорит:

— Мне нравится это. Моя очередь. Ну… честно говоря, я думал о смене специальности. Я люблю писать, но не уверен, есть ли смысл изучать литературу. Есть смысл изучать жизнь. Я вижу себя в качестве консультанта в Управлении по делам ветеранов. Социальный работник. Буду пытаться помочь ветеранам, которые облажались как я.

— Ты не облажался.

Он кивает.

— О, я — это все еще я, Алекс. Я работаю над этим, но это не пройдет за ночь. Или за этот год, или за следующий. Мне еще снятся кошмары о том, как нас подорвали. Я все еще… вижу это иногда. Я просто не люблю говорить об этом.

Я подкладываю свою руку под голову и говорю:

— Тебе лучше привыкнуть разговаривать, Дилан. Ты не заставишь меня пройти через это снова. Я жду, что мы оба будем готовы поговорить о том, что происходит у нас внутри.

Он закрывает глаза и шепчет:

— Алекс, прости меня. Я не знаю, о чем думал.

— Да, ты знал, — отвечаю я.

— Ладно… да, я полагал, что знал. Я думал, что защищаю тебя.

— Есть такая штука как чрезмерная защита. Есть такая штука как крах настоящего из-за беспокойства о будущем. Понимаешь, о чем я?

Он кивнул.

— Чего ты боишься на самом деле?

— Превратиться в своего отца.

Я вздыхаю.

— Расскажи мне больше о своем отце. Ты почти никогда не говоришь о нем.

Он хмыкает.

— Как я сказал, есть вещи, о которых я не люблю говорить.

— О, я давно это поняла, Дилан, — я опускаю руку и кладу голову на его плечо. Он теплый.

— Дилан, — говорю я, заручаясь своим мужеством. — Послушай меня. Внимательно. Я люблю тебя. Всей душой. Я готова провести всю жизнь с тобой.

Я чувствую его сердцебиение под своей рукой, лежащей на его груди. Затем он говорит, его голос — тихое рычание.

— Я лучше умру, чем снова тебя потеряю.

Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться.

— Тогда ты должен говорить со мной. Ты должен говорить мне, что думаешь и чувствуешь. Не решай за меня, как лучше защитить меня, Дилан. Ты спрашиваешь, а не решаешь за меня. Понятно?

Он смотрит на меня, и я вижу, что добилась своего. Он на самом деле улыбается.

— Я серьезно, Дилан. Я большая девочка. Я могу принять все. Но я должна быть чертовски лучше информирована.

— Ты понятия не имеешь, как сильно ты возбуждаешь меня.

Я смеюсь и бью его слегка по плечу.

— Что? Я говорю, что чувствую.

— Обещаешь?

Он кивает.

— Не очень хорошо. Я хочу услышать это.

Он глубоко вздыхает, затем смотрит мне в глаза и говорит:

— Алекс, я обещаю. Я скажу тебе все, что думаю, что чувствую, как бы безумно это не было. Я не… Я не пытаюсь защитить тебя от себя, не говоря об этом.

Его голос обрывается, и мы смотрит друг другу в глаза. Эти прекрасные голубые глаза, которые привлекли мое внимание с другого конца комнаты три года назад и никогда не отпустят.

— Пожалуйста, прости меня, — шепчет он.

— Прощаю, — отвечаю я. Затем я наклоняюсь и очень нежно целую его в губы.

Он закрывает глаза, я чувствую, как его тело напрягается, и я кусаю его за нижнюю губу. Он тихо стонет, и для меня это красный свет. Я заставляю себя приблизиться, прижаться своим телом к нему, и спуститься губами к его шее. Он чисто выбрит после душа, и я могу уловить слабый вкус его лосьона после бритья.

Я тяжело дышу, вдруг осознав желание сорвать с себя одежду. Я смотрю на него, прямо ему в глаза, и шепчу:

— Что-то очень важное было прервано в вечер субботы несколько недель назад.

Он улыбается, и наши глаза встречаются, он садится, затем наклоняется ко мне вплотную и очень медленно целует мою шею, подбородок, чуть ниже уха. Каждый поцелуй посылает дрожь по моему телу. Когда его язык и губы проделывают путь к верхней пуговице моей рубашки, мои руки двигаются по собственной воле под его футболку, пробегая по его ребрам и на спину.

Он начинает расстегивать мою рубашку. Он останавливается после каждой пуговицы, чтобы поцеловать открывшуюся кожу. Я ложусь на спину, выгибая ее, пока его губы медленно проделывают путь по моей груди к животу. Каждая остановка мучительна, и я издаю громкий стон, когда он выдыхает чуть ниже моей грудной клетки.

— Ты не имеешь ни малейшего понятия, насколько ты прекрасна, — бормочет он.

— Расскажи мне, — шепчу я.

Я слегка приподнимаюсь, когда он снимает мою рубашку. Он целует меня в плечо и говорит:

— Ты выглядишь как закат на пляже, — затем он передвигается к другому моему плечу, останавливаясь на основании моей шеи.

— Хм… — говорю я.

— Иногда ты такая красивая, что я должен прикрыть глаза, чтобы просто посмотреть на тебя, — бормочет он. При этом он засовывает левую руку мне за спину и неловко расстегивает крючки на лифчике. Я спускаю лифчик по рукам, и он прижимается ртом к моей правой груди, целует сначала снизу, а затем медленно проделывает путь к соску. Я чуть не вскрикиваю от ощущений, когда он тихо говорит: — Ты была такая красивая, когда мы встретились, и я боялся заговорить с тобой.

Я закрываю глаза и вздрагиваю, когда его губы проделывают свое волшебство, двигаясь сейчас в сторону пуговицы на моих джинсах. Он останавливается и внезапно говорит:

— Алекс, стоп, я должен сказать тебе, что я прямо сейчас чувствую.

Я открываю глаза.

— Что? — спрашиваю я.

— Просто шучу.

Я ворчу, и он осторожно расстегивает молнию, и я спускаю джинсы по бедам и ногам на пол.

Я слышу, как он тяжело дышит. Он говорит, встречаясь со мной глазами.

— Я ждал три года, чтобы увидеть тебя такой. Я просто хочу смотреть на тебя, упиваться твоим видом.

Я потягиваюсь, затем говорю.

— Ты не закончил еще.

Он вполголоса усмехается и говорит:

— Нет. Пока нет, — затем он прижимается губами к моему пупку и целует снова, проделывая путь ниже. Он стягивает мои трусики к бедрам, целуя меня везде, его рука нежно касается моего бедра, моей икры. Я абсолютно жива от подобных ощущений, каждое нервное окончание кричит о помощи, когда он медленно целует мою ногу до икры, и проделывает то же самое с другой ногой. О. Мой. Бог. Я закричу от удовольствия или разочарования, или от обоих сразу, а потом его рот оказывает там, и я на самом деле думаю, что собираюсь кричать. Я никогда не испытывала подобных ощущений, чувствую, что моя рука сжимает одеяло, зажимая его в кулак, когда я стону.

— О, Боже, — кричу я, откидывая голову назад, мои глаза закатываются. Я почти плачу от удовольствия и даже не понимаю, что он снял свою одежду, пока вдруг он не останавливается. Я хочу крикнуть: «Не останавливайся!», пока не понимаю, что он проделывает путь обратно, целуя мой пупок, ребра, нижнюю часть груди, шею, затем мои губы.

— Ты уверена, что готова к этому? — шепчет он.

Я не могу больше говорить. Я просто отчаянно киваю и обнимаю его за талию, притягивая к себе, и вдруг он внутри меня. Я испускаю непроизвольный крик, потому что больно, и он останавливается, глядя на меня, наблюдая. Я закусываю губу и киваю ему, желая сказать: «Продолжай!», но я не могу ничего сказать. Затем он снова начинает двигаться, и все смывается: боль разлуки, страдания, аргументы, вопросы, сложности. Все смывается в тот момент удовольствия, которое настолько восхитительно, что даже больно.

Я оборачиваю ноги вокруг него, скрещивая их за спиной, и погружаю ногти ему в спину. Сначала он начинает двигаться так медленно, что хочется плакать от удовольствия и разочарования. Когда я думаю, что больше не могу, он останавливается и, улыбаясь, смотрит на меня. Он приподнимается.

Я не хочу останавливаться, но и не хочу продолжать в подобном темпе. Я толкаю его в грудь, переворачиваюсь с ним так, чтобы быть сверху, наши груди соприкасаются, и я прижимаюсь своими губами к его, пока мои бедра двигаются напротив его. Затем мы оба кричим, и я чувствую, что мое тело дрожит. Я хватаю его за плечи, вскрикивая от радости, затем падаю ему на грудь, сердце колотиться в груди.

Мы молчим, просто вдыхая и выдыхая. Мы переплетаем пальцы, я лежу у него на груди, слушая его сердцебиение. Медленно, я сворачиваюсь клубочком у него под боком, затем кладу голову ему на плечо. Он поворачивается лицом ко мне, и я вижу, что его глаза слезятся.

— Что не так, Дилан? — спрашиваю я.

— Ничего. Ерунда. Просто это… если бы ты спросила меня три года назад, какой мой секрет, самая заветная мечта… ну… эта она. Ты и я, Алекс. Тебе удалось осуществить ее.

Я медленно целую его, а затем мы лежим, просто разговариваем всю ночь о наших общих мечтах на будущее. И я засыпаю, зная, что после этих всех сложностей, боли, разлуки, которую мы как-то смогли преодолеть, мы вместе столкнемся с нашим будущим, нашими мечтами с улыбками на наших лицах и мужеством в наших сердцах.

Примечания

1

Кузнечик, также известный как пого-стик (англ. pogo stick, где PoGo — акроним от Pohlmann und Goppel и stick — палка) — устройство для совершения прыжков, состоящее из пружины, ручки, педалей и основной платформы. Человек надавливает ногами на пружину, и она придаёт ему обратный импульс.

2

MAX— полнофункциональная профессиональная программная система для создания и редактирования трёхмерной графики и анимации, разработанная компанией Autodesk.

3

«The Village Voice»(«голос Гринвич-Виллидж») — нью-йоркский еженедельник, освещающий преимущественно события культурной жизни крупнейшего города США. Основан в 1955 году при участии Нормана Мейлера в частной квартирке на Гринвич-Виллидж.

4

Колумбийский университет(англ. ColumbiaUniversity), официальное название Колумбийский университет города Нью-Йорка— один из известнейших университетов США, входит в элитную Лигу плюща. Университет расположен в Нью-Йорке, район Манхэттен, где занимает шесть кварталов.

5

«Противостояние»(англ. The Stand, 1978) — постапокалиптический роман Стивена Кинга, повествующий о пандемии, убивающей практически всё население мира, и о противостоянии немногих выживших после её окончания.

6

Тайленол— препарат, помогающий от боли слабой и средней интенсивности (в т. ч. головная, зубная, боли в горле и при общем недомогании), лихорадка.

7

Парк «Золотые ворота»(англ. Golden Gate Park) — городской парк, расположенный в Сан-Франциско. Парк занимает площадь в 4,12 км², имеет форму прямоугольника, такую же, как и Центральный парк в Нью-Йорке, но на 20 % больше.

8

«И восходит солнце»(англ. The Sun Also Rises) — роман Эрнеста Хемингуэя, написанный в 1926 году. Основан на реальных событиях, которые происходили в жизни автора.

9

Милан Кандера— современный чешский писатель-прозаик, с 1975 года живёт во Франции. Пишет как на чешском, так и на французском языках.

10

Яффаили Яффо, Яфо, Иоппия (ивр. «красивая») — один из главных портов древнего Израиля и один из древнейших непрерывно населенных городов мира.

11

«Челюсти жизни» — гидравлический инструмент для разрезания машин, попавших в аварию.

12

Хамви (Humvee) — американский армейский вездеход, стоящий на вооружении в основном у вооружённых сил США, а также вооружённых сил и гражданских служб некоторых других стран.

13

Джоэл — сокращённо Джош.

14

Тренч— шерстяное или хлопчатобумажное пальто военного покроя с погончиками и манжетами.

15

Штокроза— травянистое растение, вид рода Штокроза(Alcea) семейства Мальвовые (Malvaceae).

16

Хайфа— третий по величине город Израиля и второй по величине морской порт, лежит на склонах горы Кармель.

17

Playing the field переводится с табуированной лексики, как волочиться за женщинами, или иметь беспорядочные половые связи, а если переводить дословно, то это игра на поле. В связи с чем уместен вопрос о спортивных метафорах. (Табуированная (запрещённая) лексика — слои лексики в языке, являющиеся табу по соображениям религиозным, мистическим, моральным, политическим, соблюдения хорошего тона в обществе или в каких-то его слоях, либо при случаях).

18

Оксикодон— обезболивающий препарат, полусинтетический опиоид, получаемый из тебаина.

19

Паксил— относится к антидепрессантам группы СИОЗС (Селективных ингибиторов обратного захвата серотонина).

20

Паксил— относится к антидепрессантам группы СИОЗС (Селективных ингибиторов обратного захвата серотонина).

21

Пурпурное сердце(англ. Purple Heart) — военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

22

Двадцать ярдов— это чуть меньше девятнадцати метров (18,288метра).

23

Баграм(также Беграм, раньше Капикиили Каписа) — старинный город и крупный аэропорт в шестидесяти километрах к северо-западу от Кабула в афганской провинции Парван.

24

Афазия — это системное нарушение уже сформировавшейся речи. Возникает при органических поражениях речевых отделов коры головного мозга в результате перенесенных травм, опухолей, инсультов, воспалительных процессов и при некоторых психических заболеваниях.

25

Эйн-Геди(ивр. ‎עֵין גֶּדִי‎ — «источник козленка») — заповедник и национальный парк в Израиле.

Content

Чарльз Шиэн-Майлс
Просто не забывай дышать

Глава 1

Разбитые сердца и Кофейные кружки (Алекс)

Плохая идея (Дилан)

Ничего особенного не произошло (Алекс)

Глава 2

Я чувствую себя самозванцем (Дилан)

Слёзы: Не. Позволяй. Этому. Случиться (Алекс)

Основные правила (Дилан)

Глава 3

Клубника (Алекс)

Наша задача — вызвать огонь на себя (Дилан)

Без перцового баллончика в баре (Алекс)

Глава 4

И не говори, морпех (Дилан)

Хочешь опохмелиться? (Алекс)

Глава 5

Просто не забывай дышать (Алекс)

Убегай быстрей (Дилан)

Глава 6

Я не понимаю вас обоих (Алекс)

Цветы из Афганистана (Дилан)

Эм, да. Я лучше обращусь к врачу (Алекс)

Глава 7

Стоит бороться (Дилан)

Теперь, когда ты упомянул таблетки (Алекс)

Нарушить правила (Дилан)

Глава 8

Мы прозвали его Косяк (Алекс)

Как обычно хаджи не сотрудничали (Дилан)

Моя жизнь распланирована (Алекс)

Глава 9

Какая разница (Дилан)

Два страуса (Алекс)

Куда она делась (Дилан)

Он защищал меня (Алекс)

Глава 10

Именно там мое место (Дилан)

Теперь моя очередь (Алекс)

Глава 11

Просто молчи (Дилан)

Дай ему понюхать свои носки (Алекс)

Вот что такое война (Дилан)

Глава 12

Простите, что дал вашему ребенку умереть (Алекс)

Как ты можешь быть таким беспечным в этом (Дилан)

Глава 13

Твой мозг — настоящее оружие (Алекс)

Это не совсем план (Дилан)

Не сходи с ума (Алекс)

Глава 14

Ошибки случаются (Дилан)

Один всегда может надеяться (Алекс)

Глава 15

Это обо мне (Алекс)

Заполучить ее (Дилан)

Симпатичный молодой человек (Алекс)

Глава 16

На картонных карточках? (Дилан)

Просить их не кусаться (Алекс)

Глава 17

Ты еще не закончила (Алекс)

Примечания