Сергей Кремлев

1917. Февраль – для элиты, Октябрь – для народа!

И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин – такой молодой,

И юный Октябрь впереди…

Из песни Александры Пахмутовой на слова Николая Добронравова 1974 года

Несколько слов о теме книги

Открывая эту небольшую книгу, читатель должен быть сразу же извещён о некоем обстоятельстве, а именно: название книги охватывает тему русского 1917 года более широко, чем содержание книги. Для достаточно полного и внятного описания всех значащих событий и всех аспектов 1917 года в России – от начала второй русской революции в феврале 1917 года до третьей русской революции в октябре 1917 года – потребовался бы капитальный том. Да ещё и не один. Моя же задача намного скромнее – осветить лишь некоторые аспекты новейшей истории России, которая неотвратимо развивалась в сторону того или иного революционного взрыва и которая взорвалась в 1917 году сразу двумя революциями – в феврале (по новому стилю – в марте) и в октябре (по новому стилю – в ноябре).

Соответственно, 2017 год – это год двух столетних революционных юбилеев: 100-летней годовщины Февральской буржуазно-демократической революции и 100-летней годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Столетний юбилей Февраля для путинской «России» – дата вполне лояльная. С одной стороны, ВВП почитает, конечно, «Государя-императора» Николая Второго и Последнего, а с другой стороны, в феврале 1917 года либералы его (Николая) свергли. Но свергли-то в интересах имущей элиты, свергли во имя либеральных ценностей, так что с юбилеем Февраля у проолигархического путинского Кремля особых проблем нет. Столетие Февраля-1917 для царствующего, но не правящего Владимира Путина и его окружения – дата приемлемая.

Иначе обстоят дела с юбилеем Октября… Заранее ясно, что на его родине столетний юбилей Октября будет отмечен совсем не так, как юбилей Февраля, и не так, как это можно было предполагать ещё четверть века назад.

Не так, как это могло бы быть, отметит юбилейную дату и внешний мир. Вообще не заметить её удастся вряд ли, но можно уверенно заявлять заранее, что в путинской «России» (и в ней ли одной!) на Октябрь 1917 года, на Ленина и партию большевиков будут вылиты очередные ушаты грязи. А ведь российский Октябрь 1917 года – безусловно главное историческое деяние не только XX века, но и вообще всей мировой истории. Выпускник Гарварда, американский журналист Джон Рид приехал в Россию в 1917 году как всего лишь хроникёр бурно развивающихся событий, а в результате был увлечён ими, стал их активным участником, членом Исполнительного Комитета ленинского Коммунистического Интернационала. В 1920 году Рид умер от тифа и был похоронен на Красной площади у Кремлёвской стены. А в марте 1919 года он опубликовал в США книгу с «культовым», как сейчас принято говорить, названием: «10 дней, которые потрясли мир». И она выдержала в течение года три издания. Тогда мир очень чутко прислушивался к пульсу России и понимал, что судьбы народов решаются там – в Петрограде, в Москве, на русских равнинах… Сейчас об этом не очень-то хотят вспоминать, но есть ведь и объективная реальность, и она заключается в том (желает того кто-то или не желает), что уже скорый 100-летний юбилей Октября принадлежит не столько даже настоящему, сколько будущему России и мира.

В своё время предрекали, что советские люди будут встречать столетие Октября в окопах – мол, для этого постараются и США, и НАТО, и Китай… Увы, этот прогноз не сбылся, и именно что – «Увы!»… Лучше уж было бы встретить 100-летний юбилей Октября в окопах – как встречали в окопах 24-ю октябрьскую годовщину 7 ноября 1941 года советские воины, сплочённые общей целью победить, чем сидеть разобщёнными в той зловонной духовной выгребной яме, в которую постепенно превращают Россию её властители и грабители.

Впрочем, в эту же духовную яму мировой олигархат превращает и всю планету. И спасителен здесь лишь новый социализм, а прийти он может лишь из России, народы которой сто лет назад совершили Великую Октябрьскую социалистическую революцию.

Сегодня Россия лишь деградирует, чему лишнее свидетельство – итоги сентябрьских выборов 2016 года. Причём в современной деградации России, которая сегодня не производит, например, ни одного грамма витаминов, роль Запада оказалась более чем значительной… Однако удельный вес Америки в более чем столетней подрывной и разрушительной работе против России является всё же преобладающим. Как заявил Збигнев Бжезинский – выдающийся «кадр» «холодной войны» – в своей книге «The Grand Chess-board: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives» («Великая шахматная доска: американское превосходство и его геостратегические императивы»): «Новый мировой порядок при гегемонии США создаётся против России, за счёт России и на обломках России».

Сказано нагло, откровенно, но – по существу! И началось ведь это не в 1991 году и даже не в 1917-м, а намного, намного раньше. Элита Америки была органически враждебна России чуть ли не с момента образования Соединённых Штатов – даром что Россия относилась к США лояльно ещё со времён Екатерины II Великой. А вопрос о зловещей роли США непосредственно в событиях 1917 года в России – один из важнейших как с позиций чисто исторического исследования, так и с позиций современной практической политики.

Американскому «следу» в подготовке российского Февраля 1917 года и в противодействии российскому Октябрю 1917 года в основном и посвящена моя книга. Однако в том, что она названа так, как названа, есть свой смысл. «Гучковско-милюковский» Февраль 1917 года готовился как верхушечная совместная акция российской и англосаксонской имущей элиты. Ленинский же Октябрь 1917 года стал широким общенациональным движением народов России, подлинно народной революцией, спасающей Россию от политического раздробления и экономического подчинения англосаксонскому Западу во главе с Америкой. И даже такой последовательный и убеждённый ненавистник России, как Уинстон Черчилль, признавал, что именно большевики во всех регионах разваливающейся Российской империи, начиная с Украины, вели борьбу против их отделения от России.

Февраль затевали для элиты, Октябрь совершали для народа. Истинность данного тезиса оспаривали сто лет назад – в разгар событий, оспаривают через сто лет после событий, но оспаривают лишь те, кто или принадлежит к имущей элите, или обслуживает интересы этой элиты, всё более обуреваемой необузданными вожделениями и всё более отвратительной в своём противостоянии интересам народов.

Сегодня Америка по-прежнему работает против России – не путинской «России», конечно, а России великой, единой и неделимой, России – извечной собирательницы народов вокруг великорусского ядра триединого русского народа, России, идущей от Киевской Руси с градом Киевом – «матерью городов русских», России, новейшее могущество которой было заложено её народами под руководством Ленина и Сталина.

Но Америка так же и с теми же целями работала против России и четверть века назад, и полвека назад, и век назад, и даже два века назад, ибо для элитарных кругов США приемлема лишь одна Россия – даже не слабая, не униженная и подчинённая Америке, а расчленённая и уничтоженная Америкой. В книге о 1917 годе история давних – и дооктябрьских, и дофевральских – диверсий и провокаций Соединённых Штатов против России затронута, естественно, лишь кратко, но не сказать о них вообще ничего – было невозможно. Ибо, не охватывая вопрос в его полной ретроспективе, мы не сможем увидеть во всей полноте возможные перспективы России – как обнадёживающие, так и удручающие.

Впрочем, лично автор рассчитывает всё же на умное, свободное, обильное и великое будущее нашей Родины, чего желает и читателям его книги.

Итак, приступаем…

Америка, Европа и Россия до 1917 года: краткий экскурс в историю

ПРИНЯТО говорить о трёх русских революциях, понимая под первой революцию 1905–1907 годов, под второй – Февральскую 1917 года, и под третьей – Октябрьскую того же 1917 года. О Ленинграде так и писали: «город трёх революций»… Подобное деление вполне оправдано, хотя революционный процесс 1917 года, начавшись в Феврале, усиливался и нарастал вплоть до Октября, не прерываясь. Некоторый спад революционной активности после расстрела Июльской демонстрации Временным правительством был лишь короткой тактической паузой. Но следует чётко понимать, что Февраль и Октябрь были порождены абсолютно разными, резко антагонистическими политическими факторами, и поэтому говорить о преемственности Февраля и Октября не приходится, хотя и во второй, и в третьей русской революции принимали участие одни и те же общественные силы и слои.

Февраль в своей исходной фазе стал порождением элиты и задумывался в интересах имущих, эксплуататорских классов. Февраль имел целью сохранение политической власти имущих, лишь с заменой властной надстройки с царского самодержавия на буржуазный парламентаризм.

Октябрь стал результатом деятельности антиэлитарных сил в интересах неимущих, эксплуатируемых классов во имя установления политической власти трудящихся масс с полным, коренным изменением самих основ общества, начиная с экономического базиса, с отношений собственности на средства производства – с передачей прав собственности на фабрики, заводы, землю и земные недра в руки рабочих и крестьян.

Ленинский российский Октябрь 1917 года и его истоки вполне можно понять, не привлекая к анализу внешние факторы, включая фактор США, потому что Октябрьская революция имела глубоко национальные корни. В случае же с Февралём всё обстоит наоборот. Российский буржуазный Февраль 1917 года без рассмотрения его через призму интересов и устремлений мировой имущей элиты, и особенно элиты США, мы просто не поймём верно и не увидим его так, как он состоялся в реальном масштабе исторического времени. Октябрь 1917 года – антагонист элиты США, Февраль 1917 года – как «спецоперация» имущей элиты – неразделим с интересами США и во многом ими определялся. Об этом дальше не раз будет сказано при подкреплении заявленного тезиса аргументами и фактами.

Но, как уже отмечалось выше, подрывная работа Америки против России началась отнюдь не с Октября и даже не с Февраля 1917 года, а намного раньше. Поэтому отправная точка пути к верному пониманию Февраля 1917 года с учётом фактора США находится во времени далеко за пределами ХХ века – в XIX, даже – в XVIII веке, куда мы вскоре и отправимся.

Попутно нам придётся предпринять хотя бы краткий экскурс (то есть отступление от главной темы) в историю формирования противоречий между Англией, Германией и Америкой, потому что в этих противоречиях и в столкновении интересов трёх мировых держав прямо или опосредовано присутствовал «российский» аспект. Россия не принимала участия в игре мировых сил как полноправный игрок, она была для трёх главных игроков тогдашнего мира не более чем картой, но – картой козырной. Не понимая политики США в отношении Германии, Англии и Европы в целом, мы не поймём и политики США в отношении России. Не поймём мы и российского 1917 года, не сможем проследить путь, которым Россия шла (и которым Россию отчасти вели) к «февральскому» взрыву.

Европа и Соединённые Штаты Америки…

Россия и США…

Сегодня у историков и у общества в целом есть всё для того, чтобы выработать верный взгляд на их отношения, на историю и суть этих отношений. Но выработан ли этот взгляд? Осознана ли исключительно негативная роль не Соединённых Штатов – как цивилизационного явления, а роль имущей элиты Соединённых Штатов в разложении и унижении Европы и мира? Распознана ли – хотя бы в России – особая антироссийская ипостась этой элиты, враждебной к России в той мере, в какой Россия усиливается, и лицемерно лояльной к России в той мере, в какой Россию этой элите и её агентам удаётся ослабить?

Что ж, с одной стороны, утверждение, что современная политика Соединённых Штатов Америки направлена против интересов Европы (точнее – широких масс Европы) и против России постепенно становится общим местом даже в путинской «России». С другой стороны, даже сегодня плохо осознано, что уже акт образования Соединённых Штатов в конце XVIII века был по своему смыслу не столько антибританским, сколько направленным в перспективе против всего мира вообще, включая Россию. Причём полное понимание сути американского фактора в истории мира и России возможно лишь при марксистском подходе к анализу прошлого, переходящего в настоящее и программирующего будущее.

В XIX веке Соединённые Штаты неуклонно расширяли свою территорию от Атлантического океана к Тихому за счёт продвижения на Запад пионеров «фронтира», а также прикупая земли: у Англии – Орегон, у Франции – Луизиану, у России – Аляску с Алеутами и архипелагом Александра.

Техас, Новую Мексику и Калифорнию Америка попросту аннексировала у Испании и Мексики.

ХХ век знаменовался широким выходом США на арену мировой политики с исключительно гегемонистскими целями. С годами подобные устремления лишь развивались. Причём на протяжении почти всего ХХ века – уже с его начала – одним из важнейших элементов внешней политики США стали амбициозные планы в отношении России, которая всё более мешала установлению гегемонии США.

В XXI веке, после того как усилиями США Россия оказалась в тотальном системном кризисе, антироссийская активность США не только не снизилась, но лишь возрастает. У Америки впервые в истории появилась возможность окончательно сбросить Россию с той «Великой шахматной доски», в виде которой элита Америки представляет себе мир.

В XIX веке, особенно в первых двух его третях, видимое мировое влияние США – страны, тогда по преимуществу аграрной, было небольшим. Затем Америка стала неуклонно наращивать свою мощь, и к ХХ веку обрисовались контуры такого мира, властителем которого желала стать и могла стать Америка – в том случае, если бы она нейтрализовала и ослабила своих наиболее вероятных геополитических конкурентов – Англию, Германию и Россию.

Последнюю державу далеко не все видели в роли потенциального мирового лидера, хотя объективный комплексный потенциал России был настолько велик, что при его эффективном использовании Россия была способна обойти всех, включая США. Впрочем, говоря так, я одновременно предостерегаю читателя от доверия к тем, кто утверждает, что Россия и обошла бы всех, если бы не Ленин, не Октябрь 1917 года и не большевики… Всё было как раз наоборот. Извратители исторической истины заявляют, что Россия стала бы быстро развиваться, если бы революционный процесс в 1917 году завершился Февралём, но это – всего лишь ложь. В своё время мы увидим, что, если бы не Ленин и не Октябрь 1917 года, постфевральская Россия оказалась бы на положении экономической полуколонии англосаксов и политического сателлита США.

К началу ХХ века задача дестабилизации и ослабления европейских соперников, реальных и потенциальных, становилась для Америки уже окончательно насущной и актуальной. По отношению к России планы Америки были ещё более радикальными – задачей-максимум здесь было полное подчинение экономики, а следовательно, и политики России интересам элитарных кругов США.

Вопросу дестабилизирующего влияния США на ситуацию в России и посвящена моя книга, причём особое внимание уделено периоду, предшествующему вступлению США в Первую мировую войну в апреле 1917 года и связи этого последнего события с событиями российского Февраля 1917 года. Однако вряд ли мы сможем понять всё, что нам следует понять в 1917 годе, без краткого взгляда на предыдущую историю США и мира, начиная, по крайней мере, с Нового времени.

Очень давно – на рубеже XVIII и XIX веков – будущий князь Беневентский, Шарль-Морис Талейран, дипломат всех французских правительств с конца XVIII века до начала 30-х годов XIX века, прозорливо предупреждал:

«На Америку Европа всегда должна смотреть открытыми глазами и не давать никакого предлога для обвинений или репрессий.

Америка усиливается с каждым днём. Она превратится в огромную силу, и придёт момент, когда перед лицом Европы, сообщение с которой станет более лёгким в результате новых открытий, она пожелает сказать своё слово в отношении наших дел и наложить на них свою руку.

Политическая осторожность потребует тогда от правительств старого континента скрупулёзного наблюдения за тем, чтобы не представилось никакого предлога для такого вмешательства.

В тот день, когда Америка придёт в Европу, мир и безопасность будут из неё надолго изгнаны».

Эти слова Талейрана стоило бы отлить в бронзе, а бронзовые доски с ними установить на главных площадях всех европейских столиц и во всех европейских парламентах, включая Европарламент. Здесь концентрированно предсказана вся европейская история ХХ века и начала XXI века.

Находясь в особенно бурные годы Великой Французской революции в эмиграции за океаном, Талейран сблизился с рядом «отцов-основателей» США. Скорее всего, именно тогда он смог узнать многое о подоплёке событий начинающейся государственной истории США и перспективных планах наднациональных сил. Ведь именно эти, не склонные афишировать себя, силы активно способствовали обретению заокеанскими территориями Британии собственной государственности. И, оформленная в виде федерации тринадцати Соединённых Штатов, Америка сразу задумывалась не как противовес Старому Свету, а как его будущий диктатор, если не могильщик.

Даже краткий анализ истории усиления – во многом искусственно стимулированного – Америки в течение XIX века выходит за рамки этой книги, и просто напомню, что именно США провели в 1898 году первую в мире подлинно империалистическую войну – с Испанией за новые колонии. Ещё до этого, в 1893 году, США оккупировали Гавайские острова. В 1898 году младший друг и единомышленник будущего президента США Теодора Рузвельта журналист Уильям Уайт, играя в откровенность, писал:

«Когда испанцы сдались на Кубе и позволили нам захватить Пуэрто-Рико и Филиппины, Америка на этом перекрёстке свернула на дорогу, ведущую к мировому господству. На земном шаре был посеян американский империализм. Мы были осуждены на новый образ жизни».

Как это обычно у американских идеологов и бывает, Уайт лицемерил. Не слабость Испании, не захват Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин якобы развернули США на дорогу к мировому господству, а курс элиты США и их европейских доброжелателей на мировое господство Америки открыл эпоху нарастающего распространения влияния США на глобальный политический процесс. Миром XIX века и начала ХХ века правила Британия, но миром ХХ и XXI века должны были править – по задумке наднациональной Элиты и имущей элиты США – Соединённые Штаты.

К ХХ веку вполне определённо оформилось противостояние Британской и Германской империй, но у «великой шахматной доски» мировой политики прочно обосновывался и третий «игрок» – США. Именно Америка и объединённая «железом и кровью» Германия выходили в лидеры промышленного прогресса. Британия же постепенно утрачивала свою былую промышленную монополию и всё более становилась жертвой своих необъятных колоний, население которых в 10 раз превышало население метрополии. Английская промышленность ориентировалась на выпуск дешёвых массовых потребительских товаров для продажи в колониях, и в первые десятилетия ХХ века 57 % всех английских промышленных рабочих и служащих было занято в отраслях, так или иначе связанных с колониальной монополией Англии. В текстильной и швейной промышленности было занято больше рабочих, чем во всём английском машиностроении.

Чтобы лучше понять ситуацию, возьмём в качестве примера такую важнейшую отрасль, как чёрная металлургия. В 1830 году в Англии было произведено 700 тысяч тонн чугуна, а к началу 1870-х годов его производство превысило 6,5 миллиона тонн и основная доля мирового производства приходилась на Англию. В Германии и США вплоть до 1860 года производство чёрного металла находилось на низком уровне. Но уже в 1890 году США превзошли Англию в производстве стали, и к 1913 году производили стали в 4 раза больше, чем Англия. Причём если Англия выплавляла в основном кислую мартеновскую сталь в устаревающих кислых печах, то американское производство на 2/3 состояло из основной мартеновской стали и на 1/3 из бессемеровской стали. Германия тоже развивалась стремительно. Прекратив выплавку стали в кислых печах, немцы в 1893 году догнали Англию по производству стали, а к 1913 году Англия оказалась отброшенной на третье место.

В 1902 году английский экономист Эшли (W. J. Ashley) с тревогой отмечал, что за последние 30 лет в Англии существенно вырос лишь экспорт угля и тех продуктов, производство которых связано с использованием дешёвой неквалифицированной рабочей силы, и что английской промышленности грозит упадок «вследствие научных достижений Германии и методов массового производства, применяемых в Соединённых Штатах». Подобные тревоги были более чем обоснованы, и среди трёх важнейших стран-продуцентов Англия оказывалась перманентно третьей, причём особенно проигрывала двум лидерам в передовых отраслях. США занимали первое место в мире по экспорту автомобилей и станков, Германия – по экспорту электроламп и большинства видов электротехнической аппаратуры.

С одной стороны, Англия казалась вечным колоссом, способным указывать даже Соединённым Штатам Америки. Ценные бумаги, вложенные в английские колонии, к 1913 году приносили их владельцам 200 миллионов фунтов стерлингов годового дохода. При этом уровень годового дохода в сто фунтов позволял его получателю – хотя и достаточно скромно – сводить концы с концами.

В то же время «нездоровое» колониальное богатство разъедало основы могущества Британии. Английское золото растекалось по земному шару, а результатом становилась нехватка его для наращивания внутренней мощи. В 1913 году США выплавляли 31,3 миллиона тонн стали, Германия – 17,3, а Англия – всего 7,7 миллионов. Не имея таких колоний, как английские, немцы работали над созданием мощной страны внутри её собственных границ. Англичане же «несли бремя белого человека» по всему свету. В итоге непосредственно Англия утрачивала темпы, новые отрасли промышленности развивались в ней слабо, медленно – в отличие от Германии и США.

Соответственно, политика не только Америки, но и Германии постепенно также приобретала империалистический оттенок. Аппетиты у кайзеровской Германии были немалыми, но их трудно было назвать непомерными: аппетит был по экономическому организму Рейха, быстро растущему и нуждающемуся в сырье и рынках сбыта. Причём даже без войны немцы активно завоёвывали мир своим умением работать. Русский дипломат Николай Николаевич Шебеко докладывал в 1911 году в МИД о планах развития Багдадской железной дороги:

«В настоящем своём фазисе сооружаемый путь представляет уже прекрасный сбыт для изделий германских фабрик и заводов, так как весь железостроительный материал доставляется из Германии. В будущем законченном виде дорога даст возможность германской промышленности наводнить своими продуктами Малую Азию, Сирию и Месопотамию, а по окончании линии Багдад-Ханекин-Тегеран также и Персию».

Эти пути на Восток немцы, в отличие от англичан, пролагали не огнём пушек и сталью мечей, а огнём домен и рельсовой сталью! У пангерманской идеологии были убедительные материальные обоснования.

Давний конфликт немцев и французов, подогретый отторжением у Франции Эльзаса и Восточной Лотарингии после франко-прусской войны 1870–1871 годов, накладывался на новый конфликт империалистических интересов Германской и Британской империй и уже в ближней перспективе обуславливал образование англо-французской Антанты. (России здесь заранее была обеспечена роль пристяжной, а точнее, «рабочей» лошади.)

Классик советской историографии, академик Тарле отзывался о мощи Антанты в степенях только превосходных: «Соединённые силы Антанты были… колоссальны, её материальные возможности были… безграничны…» и т. п. Однако статистика говорила об обратном. В 1913 году удельный вес Германского Рейха (без Австро-Венгрии) в мировом машиностроении составлял 21,3 процента. А всей Антанты – Великобритании, Франции и России, вместе взятых, – 17,7 процента.

На долю США приходилось при этом 51,8 процента!

Впрочем, была ситуации свойственна и другая статистика. В 1900 году почти 75 % американского экспорта шло в Европу, а в 1913 году – только 59 %! И основной причиной было усиление Германии. Выходило, что из-за немцев капитал США терял свое влияние в Европе с темпом более одного процента в год! И это – на фоне планов США по части их будущего мирового господства. Англия Америку особо не беспокоила: было ясно, что колониальная Британия окажется в ХХ веке колоссом на глиняных ногах и былое могущество утратит, а ведущей силой англосаксов станут Соединённые Штаты, если… Если этому не помешает Германия, особенно если станет реальностью прочный стратегический союз Германии с Россией.

Иными словами, Германия оказывалась в начавшемся ХХ веке не просто опаснейшим экономическим конкурентом Америки, но и её злейшим геополитическим врагом.

Тем не менее даже после Первой мировой войны (и даже по сей день) многие историки так и не смогли избавиться от уверенности, что мотивы той войны определялись неизбежностью «пробы сил» между Германией и Англией, ведь к началу войны именно эти две страны были индустриализованы в наибольшей мере. В 1907 году процент рабочих и служащих в торговле, транспорте и промышленности по отношению ко всему самодеятельному населению составил для Англии 45,8 %, для Германии – 40 %, а для США – всего 24,1 %. Поэтому фактор США считал второстепенным даже такой историк-энциклопедист, как Евгений Викторович Тарле. В своих работах по тому периоду он дал нам отличный фактический материал, а тенденцию так и не увидел, как не увидела её, пожалуй, и вся советская историография Первой мировой войны.

Объективный же анализ показывает, что в перспективе ХХ века основным мировым противоречием выступало уже не англо-германское, а американо-германское. Вот что писал 1 января 1898 года германский посол в Вашингтоне Хольлебен:

«Противоречия между Германией и Соединёнными Штатами в экономических вопросах, всё более и более обостряющиеся со времени великого подъёма, испытанного Германией в качестве экономической силы, поскольку речь идет о настроениях в США, вступили в острую стадию.

Сейчас Германия в здешней прессе и в обывательских разговорах является, безусловно, самой ненавидимой страной. Эта ненависть относится в первую очередь к стесняющему конкуренту, но она переносится также на чисто политическую почву. Нас называют бандитами и грабителями с большой дороги. То обстоятельство, что недовольство против нас заходит так далеко и проявляется сильнее, чем против других конкурентов, объясняется здесь страхом перед нашей возрастающей конкурентоспособностью в хозяйственной области и перед нашей энергией и возрастающей мощью в области политической».

Оценка Хольлебена не только ярка и точна – она ценна ещё и тем, что лишний раз доказывает: в преддверии XX века Англию как серьёзного в перспективе конкурента в США не рассматривали. Зато там очень опасались Германии.

Ниже приведена ещё одна – намного более поздняя – оценка тогдашней ситуации, причём принадлежит она не немцу, а американцу – экономисту Ричарду Сэсюли, автору книги «ИГ Фарбениндустри», изданной на Западе в 1947 году и в 1948 году переведенной в СССР:

«Начавшая было развиваться американская химическая промышленность… была подавлена немцами в период, предшествующий Первой мировой войне. Одним из средств, при помощи которого был достигнут этот результат, явилось снижение цен. В течение десяти лет, с 1903 по 1913 г., немецкие фабриканты продавали, например, салициловую кислоту в США на 25 % дешевле, чем в самой Германии. Это также относилось и к брому, щавелевой кислоте, анилину и другим продуктам. Подобным же средством был и „принудительный ассортимент“: чтобы купить какой-либо особенно нужный продукт из числа изготовляемых немецкими фирмами, американцы должны были купить весь ассортимент продукции. Таким образом происходило вытеснение с рынка американских фирм».

Чтобы сорвать экономическую мировую экспансию Германии (в том числе – в самой Америке), Америка и спланировала военное подавление потенциала Германии руками Антанты, к которой пристегнули Россию. «Германский» мотив был, конечно, не единственным, двигавшим Соединённые Штаты к провоцированию большой войны в Европе, но это был очень значимый мотив. Возможно, даже более значимый по сравнению с «российским» мотивом.

РОССИЯ была опасна для США двояко. Во-первых, она представляла опасность сама по себе, как потенциальная сверхдержава. Но это была опасность в дальней перспективе. В реальном же масштабе исторического времени, когда наднациональными политиками и элитой США замышлялась европейская война, опасным было то, что без стравливания дружественных друг другу России и Германии не обеспечивалось длительное течение войны. Даже при просто нейтральной России германо-австрийский блок (да ещё при подключении к нему Турции) почти гарантированно был способен разгромить французскую армию и английский экспедиционный корпус в считанные месяцы. А тогда в войну не успели бы вступить Соединённые Штаты. Да и исход войны оказался бы прямо противоположным исходу, планируемому Америкой. То есть Россия – даже нейтральная – была опасна для Соединённых Штатов Америки с позиций обеспечения их конечного успеха на пути к мировому господству.

Ещё более опасна была Россия, заключившая с Германией военный союз. Прочный дружественный стратегический союз двух взаимно дополняющих друг друга держав означал бы, что ХХ век будет веком не Америки, а веком, где мировой процесс направляют Россия и Германия, при возрастающем лидерстве России.

Конечно, обретение первоклассной мощи Россией затруднялось уже сильной зависимостью российской экономики от иностранного капитала, однако если бы Россия не была вынуждена истощать себя в длительной войне, то не исключено, что национально ориентированные силы могли бы и вырвать Россию из опутывавшей её паутины внешних долгов и иностранных инвестиций.

Российская промышленная элита была, правда, весьма мелкотравчатым материалом для грандиозных, прорывных мегапроектов, но при разумном союзе с Германским Рейхом формально монархическая, а фактически уже почти буржуазная Россия могла шагнуть широко и далеко. Главное же – только прочный союз России с Германией исключал большую европейскую войну с участием России – для России губительную и ненужную. Соответственно, отрыв России от Германии и стравливание Германии и России становились насущной задачей для Франции, для Англии, но прежде всего – для Америки. Без взаимного российско-германского мордобоя шансы Америки на будущее управление миром падали бы катастрофически. А планировалось-то наоборот!

В 2005 году профессор-экономист итальянского происхождения из университета Вашингтона в Такоме Гвидо Джакомо Препарата в крайне любопытной монографии «Гитлер, Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх» провёл исследование мирового политического процесса применительно к англосаксонским корням Первой мировой войны и писал:

«Главная цель… – не допустить стратегического союза между Германией и Россией: если эти две державы сольются в „братском объятии“, то, как не без оснований полагали британские правящие круги, они обеспечат себя такими неисчерпаемыми источниками ресурсов, людей, знаний и военной мощи, что смогут угрожать самому существованию Британской империи в наступающем столетии».

Препарата уловил «нерв» тогдашней мировой ситуации верно, однако неверно расставил приоритеты: стратегический союз между Германией и Россией угрожал не столько перспективам Британской империи, сколько планам мирового господства Америки. Но Америка так умело маскировала эти планы, что даже такой тонкий аналитик, как Сталин, видел главную пружину Первой мировой войны в конфликте Англии и Германии. А Большая Советская энциклопедия в 1929 году в томе 15-м на странице 601-ой утверждала:

«По существу история мировой торговли в эпоху империализма (до войны 1914-18) является историей напряжённого соревнования между Германией и Англией. Германский купец преследует английского буквально во всех частях света. В Южной Америке, в Японии, в Китае, в Персии, в Тунисе, в Марокко, в Египте, в Бельгийском Конго – во всех этих странах удельный вес импорта из Германии повышается, а из Англии уменьшается. Германские товары начинают вытеснять английские даже на рынках британских колоний».

Эта информация верна, но неполна. То же самое, что было сказано в БСЭ о напряжённом соревновании между Германией и Англией, следовало сказать и о Германии с Америкой, подчёркивая особую остроту именно их экономического противостояния.

МНОГИЕ, очень многие ни в реальном масштабе времени – как тот же академик Тарле или авторы БСЭ, – ни позднее, так и не поняли всей сути замысла Первой мировой войны. Подробно об этом я написал впервые в своей книге 2003 года «Россия и Германия – стравить!», переработанное издание которой вышло в свет в 2014 году под названием «Политическая история Первой мировой». Если же говорить кратко, замысел состоял в следующем…

Вначале необходимо было политически и психологически развести Россию и Германию, затем привязать (политически, военно-политически и займами) Россию к европейской Антанте и сделать невозможным военный союз между Германией и Россией.

Когда исходные позиции для войны будут подготовлены, следовало войну – при формальном нейтралитете США – начать и обеспечить длительность военных действий, подпитывая конфликт американскими займами воюющим сторонам и отдавая львиную долю Антанте. А когда европейцы измордуют друг друга до полусмерти и увязнут в долгах Америке, всегда можно будет, как это предсказывал за сто с лишним лет до начала ХХ века проницательная лиса Талейран, найти предлог(и) для прямого вступления в европейскую войну «стопроцентных янки» как высших и окончательных вершителей судьбы Старого Света.

Подлинным организаторам Первой мировой войны был заранее ясен и ход её, и исход. И странно, что это отрицалось таким, например, крупнейшим специалистом по эпохе, как академик Тарле. Он писал: «Конечно, для капиталистических классов всех (подчёркнуто Тарле. – С.К.) стран, особенно всех великих держав, был элемент риска; математически непререкаемой надежды на победу не было ни у кого».

Тарле был не прав тут в корне. Что касается Соединённых Штатов (и только Соединённых Штатов!), то они имели в той войне нечто большее, чем надежды на победу. Риск для США заранее был сведен к нулю, зато победа рассчитывалась с математически непререкаемой точностью. Не был учтён Америкой лишь фактор Ленина, вставшего в 1917 году во главе широких народных масс России.

Заранее не приходилось сомневаться, что в случае войны Германия Антанту будет бить. И что США начнут поддерживать Антанту вначале «по факту», без прямого вступления в войну. А вот когда Германия Антанту почти побьет, США вмешаются уже открыто и сведут окончательный баланс в свою пользу.

Собственно, для того чтобы понять многое в закулисной, но реальной предыстории и истории Первой мировой войны, достаточно внимательного и вдумчивого изучения феномена «полковника» Эдварда Манделя Хауза – личного представителя президента США Вильсона. Избранный как «президент мира» и ставший в действительности «президентом войны», Вильсон был доверенным лицом промышленно-финансовых магнатов, а доверенным лицом Вильсона считался полковник Хауз – эмиссар президента США в Европе в 1914–1917 годах. Впрочем, для элитарных кругов США Хауз тоже был своим.

Вильсон отправил Хауза за рубеж весной 1914 года с миссией ответственной и деликатной. Официально провозглашалось, что задача Хауза – предупредить вооружённое столкновение в Европе. В действительности же он должен был оценить готовность европейских держав к войне. Начать её – в случае их готовности – было делом техники.

Хауз инспектировал Европу на предмет готовности её «верхов» к развязыванию войны до войны, он же держал руку на пульсе европейской войны и в ходе её. Причём можно лишь удивляться той лицемерной наглости, с которой Хауз в конце 1915 года мотивировал желательность «более активного участия» США в делах Европы, заявляя: «США не могут допустить поражения союзников, оставив Германию господствующим над миром военным фактором». Подобными заявлениями в сознание политиков и историков внедрялась фальшивая версия о том, что мысль о вступлении в войну на стороне Антанты возникла у США лишь в ходе самой войны, неблагоприятно складывавшейся для Антанты, и что президент Вильсон лишь постепенно проникался этой идеей. Даже Ленин смотрел на проблему примерно так же, считая, что Америка была втянута в войну.

В принадлежащей перу советского дипломата и историка И.Г. Усачёва политической биографии Джона Фостера Даллеса – о нём у нас ещё будет повод поговорить – цитируется давняя (1955 года) книга А.С. Линка «American Epoch» («Американская эпоха»), где приведены слова некоего крупного представителя военной элиты США: «Мы знали, что в Европе созревает огромный конфликт. Мы чувствовали это в 1908 году и израсходовали суммы, необходимые для организации и поддержания механизма по продаже оружия по всей Европе».

Знать об этом заявлении полезно, однако оно – не более чем полупризнание… Правящие имущие круги США не просто знали, что в Европе созревает огромный конфликт, а последовательно готовили Европу к нему.

Всё вышесказанное имеет своей целью подвести наше повествование к основной теме книги – зловещей роли США в русской истории начала ХХ века – до Первой мировой войны, в ходе войны и двухактной русской революции 1917 года, вплоть до Гражданской войны, инициированной не то что при участии США, но при их решающей роли. Однако здесь необходим, пожалуй, ещё один исторический экскурс на тему: «Россия и Америка»…

РОССИЮ в США льстиво именовали «историческим другом». И отношения с Америкой в дореволюционной России нередко рассматривали как действительно дружественные, причём на этот счёт заблуждались и правящие «верхи», и широкая публика. 17(30) марта 1916 года первый секретарь посольства России в Вашингтоне И.Г. Лорис-Меликов подал по начальству записку, в которой писал о «столь желательном сближении нашем с Америкой в торгово-экономическом, а может быть, и в политическом отношении». Лорис-Меликов был убеждён и убеждал российский МИД: «…при настойчивой и умелой постановке просветительской кампании в Америке нам нетрудно будет завоевать симпатии американского народа…».

Несмотря на точность многих частных оценок и наблюдений, в целом записка Лорис-Меликова являла собой образец самообмана – в лучшем случае – или ангажированного лоббирования – в худшем. Для монархически-буржуазной России возможен был лишь один вид отношений с Америкой – клиента США. Тем не менее для российских либералов – даже таких англоманов, как профессор-кадет П.Н. Милюков, США были чуть ли не образцом для подражания, более желательным даже, чем британский образец. Хотя для верного взгляда на то, что есть Америка для России и чем она может быть для России, достаточно было знать историю Русской Америки – российских владений на северо-западе Американского континента. Истеблишмент США подбирался к ним давно. Ещё 2 декабря 1823 года президент Соединённых Штатов Монро в торжественном послании конгрессу категорически провозгласил, что территории в Западном полушарии не должны рассматриваться «в качестве объекта для будущей колонизации любой европейской державой». И острие формирующейся «доктрины Монро» было сразу направлено против владений России в Америке. А во время Крымской войны сенатор от штата Нью-Йорк Уильям Генри Сьюард прямо заявил в Сент-Поле (штат Миннесота):

«Стоя здесь и обращая взор к Северо-Западу, я вижу русского, который озабочен строительством гаваней, поселений и укреплений на оконечности этого континента как аванпостов Санкт-Петербурга, и я могу сказать: „Продолжай и строй свои аванпосты вдоль всего побережья вплоть даже до Ледовитого океана – они тем не менее станут аванпостами моей собственной страны – монументами цивилизации Соединённых Штатов на Северо-Западе“…»

Конкретной иллюстрацией к этому программному заявлению могло быть сообщение русского моряка лейтенанта В.И. Збышевского. В 1863 году после плавания на фрегате «Аскольд» и корвете «Рында» он писал в «Морском сборнике» (№ 4, часть 4, часть неофициальная):

«В шантарских водах нынче американцы распоряжаются если не так, как дома, то так, как в покорённой ими стране: жгут и рубят леса, бьют дичь и китов, торгуют с тунгузами мехами, оленями и оставляют после себя следы, напоминающие если не древних варваров, то по крайней мере татарские… пожоги».

Шантарские острова – это даже не зона Русской Америки, это Хабаровский край. Острова расположены в юго-западной части Охотского моря рядом с азиатским материком, а в Русской Америке, отделённой от остальной России океаном, янки бесчинствовали тем более! И в ХХ веке эта исключительно хищническая линия США в отношении российских богатств и России в целом лишь укрепилась (достигнув в XXI веке просто-таки колониальных масштабов).

Незадолго до продажи Русской Америки капитан 2-го ранга П.Н. Головин, хорошо знавший Соединённые Штаты, в докладе великому князю Константину писал 20 октября 1861 года:

«Что касается до упрочения дружественных отношений России с Соединёнными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно».

Как конкретная иллюстрация к этому заявлению, сделанному в XIX веке, далее приводятся два свидетельства, относящиеся уже к ХХ веку – ко времени Первой мировой войны.

Участник этой войны, бывший офицер старой русской армии, советский военный историк генерал Е.З. Барсуков написал капитальный труд «Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.)», где, в частности, сообщалось:

«Россия влила в американский рынок 1 800 000 000 золотых рублей, и притом без достаточно положительных для себя результатов. Главным образом за счёт русского золота выросла в Америке военная промышленность громадного масштаба, тогда как до мировой войны американская военная индустрия была в зачаточном состоянии. Ведомства царской России, урезывая кредиты на развитие русской военной промышленности, экономили народное золото для иностранцев. Путём безвозмездного инструктажа со стороны русских инженеров (в одном Коннектикуте их работало около двух тысяч! — С.К.) созданы в Америке богатые кадры опытных специалистов по разным отраслям артиллерийской техники».

Сведения генерала Барсукова подтверждает генерал А.А. Маниковский в книге «Боевое снабжение Русской Армии в 1914–1918 гг.»:

«Без особо ощутительных для нашей Армии результатов, в труднейшее для нас время пришлось влить в американский рынок колоссальное количество золота, создать и оборудовать там на наши деньги массу военных предприятий, другими словами, произвести на наш счёт генеральную мобилизацию американской промышленности, не имея возможности сделать того же по отношению к своей собственной».

Подобная антинациональная политика царского правительства лишь поощряла правящие круги США в их стремлении не просто использовать Россию в ХХ веке как «дойную корову», но глубоко внедриться в неё и подчинить себе экономически и политически. Такой вариант был соблазнителен для США и сам по себе, но, более того, линия на дестабилизацию, ослабление и системное закабаление России становилась для США жизненно необходимой в той мере, в какой Америка претендовала на мировую гегемонию.

ЕСТЬ старая карикатура времён президента Теодора Рузвельта (1858–1919), изображающая Рузвельта в виде садовника, ухаживающего за «деревом империализма», на котором уже созрели плоды с надписями: «Панама», «Филиппины», «Санто-Доминго», «Пуэрто-Рико», «Гавайи», «Гуам». И Рузвельт действительно олицетворил собой начало видимого американского империализма. Он стал именно его вывеской, поскольку подлинными «садовниками» были олигархи США, но Рузвельт – человек, внешне экстравагантный, а на деле – нахально-энергичный и решительный, – пользовался их полным доверием и поддержкой. Испано-американскую войну 1898 года он провёл, ещё будучи формально на вторых политических ролях, а в 1900 году был избран вице-президентом США вместе с президентом Мак-Кинли. К тому времени вокруг Рузвельта сформировался круг империалистических интеллектуалов, идеологов экспансионизма, среди которых был, например, Альфред Мэхан – теоретик подавляющей военно-морской мощи США. Забегая вперёд, можно напомнить, что в 1908 году, будучи президентом США, Рузвельт отправил в кругосветное путешествие внушительную эскадру новёхоньких линкоров, выкрашенных в белый цвет. Полвека назад командор Перри «вскрывал» самоизолировавшуюся Японию «ножом» эскадры чёрной окраски, теперь же устрашали орудия главного калибра, а не цвет.

Рузвельт, пребывавший на посту президента США с 1901 по 1909 год, стал президентом 14 сентября 1901 года не по избранию, а после того, как скончался президент Мак-Кинли, раненный 6 сентября 1901 года анархистом Леоном Цолгошем. Внешняя политика уже Уильяма Мак-Кинли (1843–1901), впервые избранного президентом США в 1897 году, была откровенно империалистической, однако Мак-Кинли был для имущей элиты США всё же не совсем своим, ибо пришёл на вершины карьеры из «верхних» средних слоёв, а рвущемуся в мировые властители истеблишменту США требовался полностью свой. Теодор Рузвельт был таковым и по происхождению, и по образованию, да и по состоянию – не магнатскому, но вполне приличному. Поэтому сложно сказать – кто направлял руку Цолгоша? Так или иначе, Мак-Кинли скончался, и военный министр Элиху Рут – мы с ним ещё встретимся летом 1917 года в России – предложил Рузвельту принять в присутствии кабинета президентскую присягу.

В ленинских «Тетрадях по империализму» отыскивается запись (с пометкой «очень важно») следующего содержания:

«Именно… спрос на иностранные рынки для изделий промышленности и для инвестиций явился явной причиной того, что империализм был воспринят как политический принцип и политическая практика республиканской партией, к которой принадлежат промышленные и финансовые главари и которая принадлежит им. Авантюристический энтузиазм президента Рузвельта и его партии… „цивилизаторской миссии“ не должен вводить нас в заблуждение. Империализм нужен мистерам Рокфеллеру, Пирпонту Моргану, Ганна, Швобу и их компаньонам, и они-то взваливают его на плечи великой республики Запада. Им нужен империализм, потому что они хотят использовать государственные ресурсы своей страны, чтобы найти выгодное помещение капиталов…».

Оценка вполне ленинская, однако это не ленинский текст, а цитата из книги английского буржуазного экономиста Джона Аткинсона Гобсона (1858–1940) «Империализм», изданной в Лондоне в 1902 году. Причём одногодок Рузвельта Гобсон в последний период жизни пришёл к открытой апологетике империализма и идее «мирового государства» – естественно, под властью частных капиталистических собственников.

В свете этой оценки Рузвельта и его патронов самим англосаксом, можно понять, что новейшее отношение к России формировалось в США на базе империалистических интересов. И если в 1898 году Рузвельт ещё мог написать в письме президенту Американской лиги заградительного тарифа А. Муру: «Россия единственная среди европейских держав была в прошлом неизменно дружественной нам», – то уже в первые годы ХХ века отношение ставшего президентом США Рузвельта к России было только враждебным. И это дало основание американскому историку Г. Билю заявить: «…антирусская, про-японская политика администрации Рузвельта воодушевила Японию пойти войной против России».

Так оно, вообще-то, и было.

Между прочим, тот же Гобсон, касаясь России, писал, что хотя она, «единственная из северных стран», ведёт «империалистическую политику», «главным образом направляя свои силы на захват Азии», но «её колонизация более естественна», поскольку «идёт путём расширения государственных границ…». Фактически здесь речь – о развитии России до её естественных геополитических границ, что было характерно даже для царской России, пусть в начале ХХ века и впадавшей – в определённой мере – в грех империализма. Тем не менее даже англосакс Гобсон не смог поставить в вину России ничего особо существенного, ничего особо захватнического.

ВЫШЕ уже говорилось, что с наступлением ХХ века Россия представляла для Америки двоякую опасность: в реальном масштабе времени – как потенциальная союзница Германии, а в дальней исторической перспективе – как держава, потенциал которой был способен сорвать планы мирового господства США. Однако даже царская Россия была просто-таки смертельно опасна для правящей элиты США и мировой наднациональной элиты ещё и как нравственный, цивилизационный их антагонист. Не вдаваясь здесь в дальнейшие разъяснения, отмечу, что цивилизационные установки России были естественно враждебны и противоположны американским и вообще англосаксонским установкам – Россия была способна претендовать в перспективе на роль мирового лидера, но никак не мирового господина-диктатора и жандарма. В том числе и поэтому амбициозная Америка с течением исторического времени с успехом стала заменять Англию в роли главной подгаживающей России державы («Англичанка», впрочем, тоже гадила России по-прежнему).

До ХХ века Америка повлияла на исторические перспективы России как мировой сверхдержавы единожды, но повлияла самым зловещим и драматическим образом. Речь о всё той же проданной Русской Америке, продажа которой стала для будущего России просто-таки катастрофой. Одни Алеутские острова обеспечивали России – при умной её политике – грандиозные возможности! А архипелаг Александра с русско-американской столицей Ново-Архангельском (ныне – Ситка)… А богатства Аляски – нефтяные, золотые и прочие… Но это – внешнеполитический аспект козней США против России.

Во внутренние же российские дела Америка впервые вмешалась значимым образом во время русско-японской войны 1904–1905 годов. И на этом тоже не мешает остановиться: тема о влиянии США на злосчастный для России ход и исход той войны прямо вплетается в тему об «американских» истоках российского Февраля 1917 года.

Войну Японии с Россией финансировали многие – и гласно, и негласно. Но чаще всего подчёркивают роль банкирского дома Kuhn, Loeb & Co («Кун, Леб и Ко»), который с 1885 года возглавлял крупный американский еврейский финансист Джейкоб (Яков) Генри Шифф (1847–1920). Его имя связывают также с финансированием русской революции 1905 года, и применительно к эсерам (а возможно, и к меньшевикам во главе с Троцким) эта версия не выглядит полностью несостоятельной. С одной стороны, первую революцию в России инициировали, конечно, не извне. Вот как Яков Васильевич Глинка, присяжный думец-аппаратчик и отнюдь не революционер, начал свои воспоминания об 11 годах работы в Думе:

«Наше поражение в войне с Японией в 1904 году, гибель эскадры, потеря Порт-Артура, Дальнего, Портсмутский мирный договор выявили всю гниль нашего государственного аппарата. Начался ропот, рабочие отозвались забастовками, крестьяне волнениями, сопровождавшимися пожарами помещичьих усадеб…».

Так что революцию программировала внешняя и внутренняя политика царизма. Но, с другой стороны, не подлежит сомнению то, что внутреннее брожение в России в ходе русско-японской войны было антироссийским силам выгодно и они могли финансово поддержать определённые революционные силы – поддержать не для обеспечения их победы, а для большей смуты.

Впрочем, отставим пока догадки в сторону и обратимся к несомненным фактам. Первый военный японский заём был открыт в США в апреле 1904 года, и русский посол Артур Павлович Кассини доносил министру иностранных дел России графу Ламздорфу из Вашингтона:

«Как Вашему Сиятельству известно, выпущенный в Нью-Йорке японский заем составляет половину займа, поместить который взял на себя английский синдикат, в состав которого входят Hongkong and Shanghaj Banking Corporation и Parr's Bank & Ltd. Из всей суммы в 50 миллионов долларов 25 выпускается в Лондоне, другие же поручено выпустить в Америке… банкирскому дому Kuhn, Loeb & Co, которому, насколько мне удалось узнать, содействует в этом предприятии и другой нью-йоркский дом Шиффа. Оба эти банка находятся в руках евреев и принадлежат к разряду солидных учреждений».

Кассини справедливо замечал, что сами по себе 25 миллионов долларов «ввиду громадных военных издержек» Японии – сумма «сравнительно ничтожная». Но их предоставляла Японии формально нейтральная страна, руководство которой заверяло Россию в «доброжелательном» нейтралитете.

Япония в качестве гарантий предоставляла свои таможенные доходы и занимала доллары под 6 процентов годовых, на что, как замечал Кассини, «едва ли согласилась бы даже третьестепенная европейская держава». Но Япония нуждалась в финансах крайне, жестоко, не имея возможности затягивать военные действия надолго: с определённого момента Япония каждым лишним днём ведения войны всё более превращала бы свою победу в пиррову. (Напомню, что Пирр, эллинистический царь Эпира, одержал победу в битве с римлянами при Аускуле ценой таких потерь, что победа грозила обернуться поражением.)

В ноябре 1904 года был открыт второй японский заём на 60 миллионов долларов. И это при том, что военные успехи Японии Америку уже начали волновать. Но России в Соединённых Штатах опасались в стратегическом отношении больше, поэтому на долю Артура Павловича Кассини приходились золотые речи, а на долю Японии – золотые займы.

Второй заём оказался не последним… Америка оставалась Америкой, что русский посланник документально зафиксировал в очередном своём донесении в Петербург:

«Федеральное правительство, хотя и провозглашает всегда громко доктрину Монро (декларативную суть этой доктрины, провозглашённой президентом Монро в 1823 году, можно было выразить формулой: „Обе Америки – Америке“. – С.К.), но стремится применять её принципы только в свою пользу. Не допуская ничьего вмешательства во всё, что касается Американского материка, оно одновременно с этим… выказывает стремление вмешиваться в вопросы, касающиеся исключительно Европы и Азии».

В полной мере эти слова подтвердились сразу же по окончании военных действий между Россией и Японией. Война между Россией и Японией завершилась, как известно, Портсмутским мирным договором, подписанным в американском городе Портсмуте со стороны Японии министром иностранных дел Комура Дзетаро, а со стороны России – Сергеем Юльевичем Витте.

Сергей Юльевич был мастером на все (и каждый раз – нечистые) руки, но по дипломатическому ведомству никогда не служил. Тем не менее в Портсмут поехал именно он, причём стоит обратить внимание на занятную хронологию.

Портсмутский договор был подписан 5 сентября 1905 года. А за полтора месяца до этого, в июле 1905 года, в Японию в очередной раз приехал – как личный представитель президента Рузвельта – военный министр США Тафт. 27 июля он встретился с японским премьером генералом Кацурой, и в тот же день они подписали секретный меморандум, рассекреченный лишь в 1924 году. Беседы Тафта и Кацуры завершились признанием Японией американских прав на Филиппины, а Америкой – японских прав на Корею. Так 27 июля 1905 года завершился антирусский пролог к Портсмутскому миру.

И могло ли быть иначе, если ещё 5 апреля 1905 года Кассини докладывал из Вашингтона в Петербург Ламздорфу об очередном японском займе в США. Телеграмма эта так интересна, что я её процитирую обширно.

«Милостивый государь граф Владимир Николаевич, – писал Кассини, – Секретною телеграммой от 17 марта я уведомил императорское министерство об огромном успехе последнего японского займа в 150 миллионов долларов, помещённого, как Вашему Сиятельству небезызвестно, поровну в Англии и Соединённых Штатах. Группа нью-йоркских банкиров с еврейским домом Кун, Лоеб и Ко во главе, взявших на себя выпуск 75 миллионов, не пощадили никаких усилий, чтобы привлечь здешнюю публику к возможно широкому участию в подписке… Результат превзошёл самые смелые ожидания японцев и их друзей, и подписка достигла в одних Соединённых Штатах 500 миллионов долларов, т. е. почти что миллиарда рублей…

Если заграничный кредит государства может служить знаменателем его материального преуспевания, то нет сомнения, что заключение последнего займа составляет для Японии новый крупный успех… Предсказания некоторых политических кругов, что затеянная Японией война неминуемо приведет в скором времени к ее экономическому истощению и что финансовый вопрос составляет ахиллесову пяту владений микадо, к сожалению, не оправдались на практике».

Вряд ли Артур Павлович под предсказаниями «некоторых политических кругов» имел в виду оценку Ленина, который отмечал, что «Япония имела возможность грабить восточные, азиатские страны, но она никакой самостоятельной силы, финансовой и военной, без поддержки другой страны иметь не может». Но в России не одни ведь большевики видели, что Япония как крупная самостоятельная величина – дело лишь будущего. И «слева», и «справа» умные люди в России понимали, что если дело и в силе, то не в силе Японии, а в силе ненависти англосаксов к России…

Как только очередные доллары были Японии даны, её представители 31 мая 1905 года обратились к президенту США Теодору Рузвельту с просьбой пригласить обе воюющие стороны на переговоры. Займы-то займами, но государственный долг Японии возрастал катастрофически. К тому же займы были сделаны Японией под будущие её государственные доходы. Мог получиться конфуз, и «Цусима» финансовая (но уже – для Японии) зачеркнула бы тогда все выгоды от Цусимы морской.

Получив просьбу Японии, Америка немедленно, изображая из себя миротворца, активно вмешалась в русско-японский конфликт уже не финансово, а политически. 9 июня 1905 года Рузвельт официально обратился к Николаю. Его послание передал Ламздорфу посланник США в Петербурге Джордж фон Лангерке Мейер.

Ноту Рузвельта я цитировать не буду: уж очень много в ней подлого ханжества и откровенного лицемерия. Рузвельт, в частности, уверял царя, что если, мол, тот положительно откликнется на «миротворческий» призыв Америки остановить «в интересах всего человечества» «внушающий ужас прискорбный конфликт», то президент обязуется добиться согласия на переговоры японского правительства. Рузвельт фарисейски писал это, имея уже просьбу Японии о посредничестве!

Вскоре Кассини был отозван, а на его место назначен барон Роман Романович Розен – бывший посол России в Японии. На 13 июля 1905 года Рузвельт назначил Розену аудиенцию для принятия верительных грамот, в ходе которой уверял русского представителя в том, что Япония якобы «весьма неохотно согласилась на мирные переговоры». Однако Розен недаром долгое время представлял интересы России в Стране восходящего солнца. В своём донесении Ламздорфу он писал:

«Утверждение президента, мне кажется, не может соответствовать действительности по следующей причине.

Единственная, но зато весьма существенная слабая сторона положения, в котором сейчас находится Япония, заключается в том, что, несмотря на все одержанные над нами победы на море и на суше, Япония не располагает никакими средствами, которые дали бы ей возможность вынудить Россию к заключению мира и к уплате военной контрибуции, если бы Россия предпочла от этого уклониться и решила бы продолжать хотя бы пассивное сопротивление».

Розен здесь бил, что называется, «в точку»! Ну что могла бы сделать Япония, если бы Россия просто сказала: «Мир без аннексий и контрибуций»? Вторгнуться на непосредственно российскую территорию (и даже в зону КВЖД – Китайско-Восточной железной дороги) у Японии сил не было.

Япония могла высадить десант на Сахалине, поскольку российская морская мощь покоилась на дне Цусимского пролива и бездарный управляющий морским министерством адмирал Бирилев открыто заявлял, что Япония является хозяином вод Дальнего Востока. Японцы десант на Сахалин (они называли его Карафуто) и высадили, но внутренне были готовы эвакуировать войска в любой момент. Первая же зима, первый крепкий лёд дали бы России решающее преимущество, ибо хозяин вод – ещё не хозяин льда… Тем не менее при лукавом «посредничестве» США Витте быстренько заключил в Портсмуте крайне позорный для России, воистину «похабный» мир.

Россия:

– признавала за Японией преобладающие интересы в Корее и обязалась больше не вмешиваться в японо-корейские отношения;

– уступала Японии – «при согласии» Китая (через 4 месяца им данном) – аренду Порт-Артура и Дальнего со всей окружающей территорией, имуществом, с Южно-Маньчжурской железной дорогой от станции Чанчунь (Куаньченцзы) до Порт-Артура, со всеми каменноугольными копями, принадлежащими этой дороге или разрабатываемыми для её снабжения;

– выплачивала возмещение в 20 миллионов долларов на покрытие расходов по содержанию в Японии русских военнопленных;

– отдавала Японии часть Сахалина южнее 50 параллели со всеми прилегающими островами;

– обязывалась заключить с Японией конвенцию по рыболовству в русских территориальных водах Японского, Охотского и Берингова морей сроком на 12 лет.

Рыболовная конвенция, подписанная 28 июля 1907 года в Петербурге, была так выгодна для Японии, что её называли скрытой контрибуцией.

В своё время Талейран сумел защитить законные интересы Франции в абсолютно проигрышной для Франции ситуации. Витте интересы России не смог(?) отстоять в ситуации, отнюдь не проигрышной. А связи Витте с элитарными финансовыми и политическими кругами Америки – абсолютно не разработанная историками, но крайне любопытная тема.

АНТИРОССИЙСКАЯ, подрывающая позиции России роль США во время русско-японской войны и при заключении Портсмутского мира вполне очевидна и доказывается достоверными документами. Что же до первой русской революции 1905–1907 годов, то вмешательство США в её развитие документально не подтверждается, однако оно выглядит вполне возможным при вдумчивом анализе. Подобные акции редко рассекречиваются даже через многие десятилетия, и ещё реже документируются, зато анализ хода первой русской революции даёт основания усмотреть в развороте ряда её событий руку не столько Токио, сколько Вашингтона.

Саму по себе революционную ситуацию создала, безусловно, внешняя и внутренняя политика царского правительства, и при рациональной тактике социалистов (что, собственно, означало бы принятие массами руководства большевиков во главе с Лениным) начавшаяся революция могла увенчаться успехом. При всём при том революция развивалась во многом по линии провокации масс со стороны весьма тёмных сил.

Классическая советская историография сыграла злую шутку с исторической истиной, приписывая ведущую роль в революционном процессе 1905 года большевикам, в то время как инициативы исходили тогда, прежде всего, от меньшевиков и эсеров. Ленин приехал в Россию лишь 8(21) ноября 1905 года, когда ситуацию – вопреки его мнению – уже форсировали и руководство образовавшимся Петербургским Советом находилось в руках двух меньшевиков – Хрусталёва-Носаря и Троцкого. Ленин же, ориентируя массы на решительные действия, считал, что оптимальным сроком для их начала будет весна 1906 года, когда в Россию начнут возвращаться с Дальнего Востока бывшие фронтовики.

В «Воспоминаниях» кадета Павла Милюкова отыскиваются любопытные детали. Вначале Милюков написал:

«То, что Ленин уже в мае (1905 г. – С.К.) смело поставил на первую очередь, для меньшевиков оставалось тогда за горизонтом практической политики…» -

а продолжил так:

«Лишь в октябре и ноябре эти лозунги не только показались осуществимыми, но и были превзойдены при содействии Троцкого (жирный курсив везде мой. – С.К)».

И далее Милюков сообщал, что Троцкий «себе приписывал поправку, по которой временное правительство с преобладанием с.-р. (эсеров. – С.К.) должно было образоваться не после победы вооружённого восстания, а в самом процессе этого восстания».

Как видим, налицо был странный политический кульбит: Троцкий, пользующийся влиянием как меньшевик, заранее отдавал руководство эсерам! Однако ничего удивительного в этом мы не усмотрим, если предположим, что Троцкий имел задачу не допустить такого развития ситуации, когда решающее влияние на массу перешло бы к большевикам во главе с вернувшимся в Россию Лениным! Близкие к необъятной крестьянской массе эсеры, похоже, имели контакты с Японией, которую, впрочем, поддерживали американские еврейские банкиры, с которыми имел контакты Троцкий. Можно предполагать контакты меньшевиков и эсеров также и с элитарными англосаксонскими кругами Англии и Америки. Но контакты Троцкого с элитарными кругами именно США оказываются наиболее высоко вероятными, причём миссия Троцкого заключалась в срыве успеха революции.

Большевикам во главе с Лениным в рамках пока ещё организационно единой РСДРП – Российской социал-демократической рабочей партии – ничего не оставалось, кроме как участвовать в событиях, однако они не имели возможности направлять события решающим образом, то есть – к успеху. Обратимся ещё раз к свидетельству Милюкова:

«Вернувшийся наконец в Петербург Ленин сразу заметил, побывав анонимно на хорах Вольной экономии (в помещении Вольного Экономического Общества заседал Петербургский Совет. – С.К.), что „здесь – говорильня“, „рабочий парламент“, а нужен орган власти, орган партийного руководства большевиков надвинувшейся революционной развязкой. И „боевая организация“ партии приступила к подготовке вооружённого восстания…».

Однако, как выяснилось позднее, в подготовке московского Декабрьского восстания 1905 года сильны были провокаторы. Прочтя статью Ленина «Уроки Московского восстания», внимательный читатель увидит, что Ленин тонко анализирует в ней ход и ошибки восстания, и становится понятно, что поражение было запрограммировано вялым поведением московского коалиционного Совета боевых дружин, где заправляли меньшевики, эсеры и прочие небольшевистские силы.

В Москве было, по данным советских источников, примерно 2000 дружинников. А как свидетельствует жандармский генерал Спиридович, «численность дружинников у большевиков достигла лишь 250 человек, меньшевики насчитывали до 200 человек, прочие же человек 400 принадлежали к беспартийным и социалистам-революционерам».

Относительно абсолютного числа московских боевиков генерал, скорее всего, ошибся, но процентное соотношение по партиям он указал, похоже, верно. Так или иначе, если бы левые силы приняли линию большевиков и усилили пропаганду в войсках, всё в Москве в декабре 1905 года могло пойти иначе! Меньшевики же и эсеры саботировали решительные действия в Москве и не форсировали их в Петербурге. Фактически успех первой русской революции был сорван рядом преждевременных и поэтому провокационных действий в меньшевистско-эсеровском формате для того, чтобы революция не развилась до победоносного ленинского формата!

Роль лично Троцкого в срыве успеха революции оказалась немалой, и именно Троцкий имел в США устойчивые и влиятельные связи. Связи ещё одного злого гения русской революции – А.Л. Парвуса (Гельфанда) – с Америкой по сей день не вскрыты, и считается, что этот идейный наставник Троцкого был близок к антагонисту Америки – Германии. Тем не менее сама логика умелого провокатора не могла не сводить Парвуса с имущей элитой США.

Подобные предположения тем более основательны, что как минимум с начала ХХ века в России начинают прочно обосновываться разведывательные службы США – военная и военно-морская разведка, а также политическая разведка госдепартамента. Во время русско-японской войны военный атташе США Бентли Мотт, военно-морской атташе Рой Смит не только создавали разветвлённые агентурные сети и внимательно отслеживали ситуацию, но и фактически работали на Японию.

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, Америке удалось направить в нужное ей русло не только внутреннюю, но и внешнеполитическую ситуацию в России. Несмотря на победы при Мукдене и Цусиме, Япония, истощившая резервы, была на грани краха, и Россия могла рассчитывать на мир в виде, по сути, ничьей. Своекорыстные же действия США привели Россию к провальному для неё миру, заключённому Витте в американском Портсмуте. И ещё до подписания Портсмутского мира член совета масонской ложи «Великий Восток Франции» Ляферр направил президенту США Теодору Рузвельту телеграмму: «Великий Восток Франции имеет честь адресовать вам самые горячие поздравления за выдающуюся услугу, только что оказанную человечеству. Масонство счастливо видеть триумф, благодаря одному из самых знаменитых своих сынов, принципов мира и братства».

И, опять-таки, до подписания мира – 4 сентября 1905 года – помощник государственного секретаря США Фрэнсис Батлер Лумис по поручению Рузвельта выразил в ответном письме признательность за «любезную телеграмму, направленную от имени масонов Франции в связи с усилиями президента в пользу достижения мира на Дальнем Востоке».

Телеграмма и письмо были опубликованы в декабре 1905 года в закрытом масонском журнале «L'Acacia» (масоны придавали акации мистический смысл как дереву, чудесно выросшему на могиле Хирама – архитектора Соломонова храма в Иерусалиме). А в 1906 году «брат» Рузвельт получил от комитета из пяти человек, избираемых норвежским стортингом, Нобелевскую премию мира, которая вручалось «тому, кто внесёт весомый вклад в сплочение народов, уничтожение рабства, снижение численности существующих армий и содействие мирной договоренности».

Рузвельт действительно «содействовал» мирной договоренности между Россией и Японией, но США преследовали исключительно свои интересы, нейтрализуя потенциал возможного влияния России на Дальнем Востоке.

США имели там собственные далеко идущие планы, и история, например, американо-китайских отношений содержит немало непрояснённых моментов. Так, в начале 1930-х годов в Китае находился с инспекцией финансовый магнат из Бостона Рассел Грин Фессенден. Ему было поручено разработать для Белого дома генеральные направления политики США в Китае на ближайшее десятилетие. Сообщавший это известный исследователь из ГДР биограф Рихарда Зорге Юлиус Мадер уже в 1980-е годы подчёркивал: «Меморандум Фессендена и по сегодняшний день опубликован приблизительно только наполовину, остальное осталось за плотными дверьми кабинетов сенаторов и менеджеров в качестве вспомогательной информации».

Меморандум Фессендена, впрочем, не более чем одна из вершин «айсберга» усилий США в Китае. Не вдаваясь в вопрос глубоко, коснусь одиозной фигуры Джекоба Шиффа, возглавлявшего фирму «Kuhn, Loeb & Co». Эта фирма финансировала практически все крупные железнодорожные проекты на Востоке. В 1911 году Шифф поддержал китайский заём, а во время русско-японской войны, как нам это уже известно, в рамках четырёх американских займов Японии, предоставил ей 180 миллионов долларов – по тем временам огромную сумму. Конфликт Японии и России был выгоден для США двояко: два опасных конкурента США взаимно ослабляли друг друга, а за счёт этого расширялись возможности США на Дальнем Востоке, включая север Кореи и Китай.

Шифф, впрочем, тоже был лишь вершиной американского антироссийского «айсберга». Антироссийские действия Шиффа обычно объясняют его неприязнью к царскому правительству, якобы проводившему политику антисемитизма, но и после свержения самодержавия Шифф сохранил враждебное отношение к России, о чём ещё царский посол России в США Юрий Петрович Бахметев сообщал в российский МИД 20 марта (2 апреля) 1917 года.

Впрочем, по мере увязания Временного правительства в сетях Вашингтона Шифф, как и другие влиятельнейшие евреи Америки, проявил к развитию «сотрудничества» явный интерес, о чём 30 июня (13 июля) 1917 года сообщал в Петроград уже другой Бахметев (Бахметьев) – Борис Александрович, посол Временного правительства в США.

Упоминавшийся ранее Лорис-Меликов наивно уверял в 1916 году в своей записке в МИД, что в Америке обнаруживается «подчас поразительное невежество американцев даже лучшего класса» относительно ситуации в России. Однако не надо было быть царём Соломоном, чтобы понять, что связи российского еврейства и американского еврейства были настолько естественно широки, что те в США, кому это было надо, отслеживали ситуацию в Российской империи как минимум не хуже, чем спецслужбы самой империи.

Вряд ли мы когда-либо сможем узнать из документов, насколько разветвлённой, осведомлённой и мощной была разведывательная сеть США в дореволюционной России, однако простой логический анализ убеждает в том, что её тогда не могло не быть. И она была. В серии фильмов «Россия – Америка. Дуэль разведок» советско-российский американист Светлана Червонная вскрыла лишь то, что оказалось доступным, и даже вскрытое даёт картину масштабного внедрения спецслужб США в Россию начала ХХ века. Но многое ли раскрывается даже через век после событий в такой тонкой сфере, как шпионаж, особенно – политический? Тем не менее известное из одних лишь российских архивов убеждает в том, что США располагали в царской России как агентурой, поставляющей информацию, так и агентурой влияния. Всё это вместе готовило почву для такого будущего, которое должно было стать прибыльным для США и плачевным для России.

В период между двумя войнами– русско-японской и мировой, внимание США к России лишь усиливается, в том числе по линии политической и экономической разведки. Недаром избранный в 1912 году президент США Вудро Вильсон видел будущую Россию «демократической, прозападной и открытой американским инвестициям». Вильсон был всего лишь агентом правящей элиты США, но именно поэтому его видение будущего основывалось на прочном фундаменте точного финансового и политического расчёта «верхов» Соединённых Штатов.

В 1988 году вышла в свет монография Анатолия Уткина «Дипломатия Вудро Вильсона». Сама по себе эта тема крайне интересна, ибо Вильсон стал тем президентом США, который готовил Первую мировую войну, курировал её вначале как «нейтрал», а затем, придя в Европу, завершил войну как вершитель судеб западного мира. Именно дипломатия Вильсона совместно с дипломатией английского министра иностранных дел сэра Эдуарда Грея водила за нос дипломатию кайзера Вильгельма, подводя Германию к войне. Тем не менее Анатолий Уткин считал, что в период перед Первой мировой войной Вильсон, его «серый кардинал» «полковник» Мандель Хауз и вообще американская дипломатия были якобы поглощены «идеей „союза трёх“», который должен был строиться «по расовому принципу, исходя из мнимой близости народов – членов „германской семьи народов“». Имелся в виду якобы замышляемый Америкой «союз» США, Англии и Германии, которые якобы и должны были полюбовно произвести новый передел мира.

Ничтоже сумняшеся Уткин – вслед за сонмом обильно проработанных им западных авторов – утверждал, что «союз США, Англии и Германии с возможным подключением Франции и Японии – вот тот идеальный союз, которого добивался Вильсон», что «Вильсон не предвидел критического развития европейской ситуации», что «известие о начале войны пришло к Вильсону неожиданным», что он сказал сидящим за столом родственникам: «Невероятно, это невероятно» – и что «полковник Хауз питал немалые надежды на англо-германский компромисс буквально до тех пор, пока кайзеровская Германия не объявила мобилизацию»… Уткин уверял, что «с самого начала мирового конфликта – с августа 1914 года – Вильсон добивался союза, а не столкновения трёх „центров белой расы“ – США, Англии и Германии».

При этом Уткин «забывал» напомнить, что именно в преддверии Первой мировой войны – 23 декабря 1913 года – была создана Федеральная Резервная система США, которой предстояло финансировать скорую мировую бойню, невозможную без конфликта Антанты и Германии.

Уткин писал также, что США уже не смотрели на Францию как на великую державу и «практически никогда» не рассматривали Россию «в качестве участника проектируемой грандиозной коалиции».

Во всём этом верным было одно – сообщение о выводе за скобки Франции и подчёркивание полного игнорирования Америкой интересов России и будущего России. Причём последнее могло быть реализовано Западом и Америкой лишь при овладении ресурсами и экономикой России и установлении над ней политического патронажа.

ПРИМЕРНО за полтора года до начала Первой мировой войны – 14 марта 1913 года – в № 61 большевистской газеты «Правда» была опубликована статья Ленина «Наши „успехи“». В ней автор с цифрами в руках разоблачал лживость заявлений министра финансов Коковцова о якобы «подъёме» российской экономики за последние годы и одновременно провёл показательную параллель именно с Соединёнными Штатами.

Ленин писал:

«Наша промышленность, как и всё народное хозяйство России, развивалась и развивается… Это нечего и доказывать. Но ограничиваться данными о „развитии“ и самодовольно хвастливыми указаниями,…значит закрывать глаза на невероятную отсталость и нищету России, обнаруживаемые этими данными…

Стоимость продуктов нашей фабрично-заводской промышленности была 4307 млн. руб. в 1908 г., а в 1911 г. – около 4895 млн. руб., восторгается министр финансов.

Посмотрите же, какое значение имеют эти цифры. В Америке каждое десятилетие производятся переписи. Чтобы найти цифру, похожую на нашу, надо вернуться к 1860 году, когда в Америке было ещё рабство негров.

В 1860 году стоимость продуктов обрабатывающей промышленности определялась в Америке в 3771 млн. руб., а в 1870 г. уже в 8464 млн. руб. В 1910 г. мы имеем там уже сумму в 41 344 млн. руб., то есть почти вдевятеро больше, чем в России. Население России – 160 млн., а Америки – 92 млн. в 1910 г. и 31 млн. в 1860 году!

Средний заработок русского фабрично-заводского рабочего в 1911 г. – 251 руб. в год…

В Америке в 1910 г. средний заработок промышленного рабочего – 1036 рублей, то есть больше чем вчетверо выше русского. В 1860 году этот заработок равнялся 576 рублям, то есть вдвое больше теперешнего русского.

Россия ХХ века стоит ниже рабской Америки…».

Это была политическая пропаганда, но основана она была на официальной царской промышленной статистике. И пропаганда, и статистика били царизм наотмашь и наповал. Становилось ясно, что утверждения о том, что царская Россия якобы динамично развивалась и быстро догоняла мировых лидеров не подтверждаются цифрами и фактами. Россия развивалась, но так, как это надо было не России, а иностранному капиталу!

В мире капитала к началу ХХ века обострилась борьба за рынки, однако стоило ли России пытаться завоёвывать заморские рынки сырья, если объективно ей надо было отвоёвывать у иностранцев свой собственный рынок? Например, рынок льна… Вот что писал промышленник и банкир Михаил Рябушинский уже в эмиграции:

«Осенью, когда лён созревал, откупщики… главным образом евреи, немцы и англичане, скупали его по деревням, вывозили на фабрики, там его чесали, около 60 % получалось костры, не имевшей потребления, процентов 20–25 очёсков, остаток – чёсаный лён. Из него фабрикант брал нужные ему сорта, остальное продавал.

Как молния мне пришли… мысли. Россия производит 80 % всего мирового сырья льна, но рынок не в руках русских. Мы его захватим и сделаем монополией России… Сказано, сделано».

Однако оказалось, не так просто было это сделать. Даже могущественные в царской России братья Рябушинские, начав «льняной» проект в 1908 году и затратив много усилий, смогли сосредоточить в своих руках к 1917 году не более 18 процентов российских льняных фабрик. Слишком мощным было противодействие иностранных конкурентов, прочно обосновавшихся в Российской империи, как в собственном доме – если не лучше, чем в собственном.

Но при всём при том влияние Америки на желательное ей развитие России было пока далеко не таким, как этого хотелось бы элите США. В подтверждение сказанного можно привести много данных, но ограничусь одним. В 1914 году в Берлине вышла книга немецкого мелкобуржуазного экономиста Е. Агада с длинным названием «Крупные банки и всемирный рынок. Экономическое и политическое значение крупных банков на всемирном рынке с точки зрения их влияния на народное хозяйство России и германо-русские отношения». Автор 15 лет прослужил в Русско-Китайском банке, так что предмет знал, почему Ленин широко и использовал его данные в своей капитальной дореволюционной работе «Империализм как высшая стадия капитализма».

Так вот, Агад сообщал, что на конец 1913 года из 19 крупнейших банков России 11 были основаны фактически на иностранные капиталы, из них 4 – на германские, 2 – на английские и 5 – на французские. И это ведь имеются в виду только «чисто» чужие банки, но в остальных оставшихся восьми якобы «русских» банках иностранных капиталов тоже хватало…

В 1914 году Ленин, ссылаясь на данные Е. Агада, писал:

«Из почти 4 миллиардов составляющих „работающий“ капитал крупных банков, свыше 3/4, более 3 миллиардов, приходится на долю банков, которые представляют из себя, в сущности, „общества-дочери“ заграничных банков, в первую голову парижских (знаменитое банковское трио: „Парижский союз“; „Парижский и Нидерландский“; „Генеральное общество“) и берлинских (особенно „Немецкий“ и „Учётное общество“)… И, разумеется, страна, вывозящая капитал, снимает сливки: например, берлинский „Немецкий банк“, вводя в Берлине акции Сибирского торгового банка, продержал их год у себя в портфеле, а затем продал по курсу 193 за 100, т. е. почти вдвое „заработав“ около 6 млн. рублей барыша…».

Для темы моей книги здесь наиболее существенно то, что в приведенном выше перечне отсутствуют американские банки (хотя опосредовано они в русских прибылях, конечно же, участвовали). Причём и в промышленный сектор российской экономики капитал США тоже лишь начинал внедряться. Сошлюсь опять на Ленина. 17 июня 1912 года в легальной большевистской газете «Невская Звезда» появилась его хлёсткая статья «Капитализм и „парламент“», опубликованная за подписью «Нелиберальный скептик», где было одно место, написанное как будто бы сегодня:

«III-я Дума решила премии выдавать отечественным машиностроителям. Каким отечественным? – „Работающим“ в России!

А посмотреть, – и окажется, что как раз иностранные капиталисты перенесли свои заводы в Россию. Таможенные пошлины высоки, – прибыли необъятны, вот иностранный капитал и переселяется внутрь России. Американский трест – союз миллионеров-капиталистов – построил, например, громадный завод с.-х. машин под Москвой, в Люберцах. А в Харькове капиталист Мельгозе (германский подданный. – С.К.), а в Бердянске капиталист Джон Гриевз (английский подданный. – С.К.) строят сельскохозяйственные машины. Не правда ли, как много „истинно русского“, „отечественного“ в этих предпринимателях?»

Как видим, хотя американские промышленники и осваивали Россию, не они здесь лидировали, и это было неприемлемо для Америки с любой точки зрения. Она готовилась ввергнуть Европу в войну, которая должна была вывести в лидеры мира Америку, а такой лакомый кусок, как Россия, доставался пока другим – англичанам, немцам, французам, бельгийцам… Поэтому «российские» перспективы виделись капиталу США иными – благоприятными для США и только для США, установившими контроль над европейским капиталом и тем более над Россией.

До Октября 1917 года в России существовал ряд неправительственных организаций промышленников, которые выполняли некие координирующие функции. Уже в 1874 году был создан Совет съезда горнопромышленников Юга России, в 1880 году – Совет съездов горнопромышленников Урала…

В 1883 году возник Совет съездов бакинских нефтепромышленников. «Нефтяной» союз выражал интересы нескольких международных капиталистических групп, но только не России. Об иностранном контроле над бакинской нефтью при царизме можно писать отдельную книгу, где было бы немало и «американских» страниц. Но бизнесмены США смотрели и планировали шире, готовя намного более масштабную экономическую экспансию. Так, в 1905 году был образован Совет съезда русских фабрикантов земледельческих машин и орудий с резиденцией в Харькове. На долю предприятий, объединяемых последним Советом, приходилось 40 % всех занятых в отрасли рабочих, но лишь рабочие были русскими, а сам Совет состоял почти исключительно из представителей иностранного капитала при лидерстве «Международной компании жатвенных машин в России» – филиала американского треста «International Harvester Company»…

Были расчёты в США и на тяжёлую индустрию в России, в 1917 году американские строительные компании в союзе с «National City Bank» намеревались строить крупный металлургический завод в Донбассе. Особый расчёт был на самое широкое участие капитала США в железнодорожном строительстве в России. Об этом ещё будет сказано.

ВООБЩЕ-ТО, о планах США в отношении России начала ХХ века документально известно не так уж и много, но кое-что постепенно раскрывается, и обнаруживается вполне зловещий характер этих планов. Как уже было сказано, с конца XIX века в Россию активно внедрялся французский, английский, бельгийский и германский капитал, а доля американского капитала оказывалась при делёжке российского «пирога» очень уж непропорциональной аппетитам США. Долее терпеть такую «несправедливость» капитал Америки не мог, и уже в 1912 году Америка по объёму своего экспорта в Россию, как сообщает историк-американист Р.Ш. Ганелин, оставила позади Англию и уступала лишь Германии.

К лету 1914 года в Россию ввозилось американских товаров более чем на 100 миллионов долларов в год, то есть более чем на 200 миллионов рублей. Для сравнения: государственный бюджет Российской империи составлял в 1913 году 3 миллиарда 436 миллионов рублей.

Но лиха беда начало! В 1913 году по инициативе США в Москве была учреждена Русско-Американская торговая палата. А летом 1914 года, ещё до войны, русское правительство заявило об отказе продлевать русско-германский торговый договор, срок которого истекал в 1916 году. И сразу же – 23 июня 1914 года – бывший американский посол в России Кертис Гульд, выступая в Бостонской торговой палате, предложил сделать Россию рынком для промышленности США, равным по своему значению Латинской Америке.

Сравнение было вполне «знаковым»: Америка возымела желание сделать из России одну огромную «банановую» республику, но – без бананов. Расчёт был, кроме прочего, на вытеснение с российского рынка немцев, и, зная это, нетрудно предположить, что уже одними этими планами Америки можно объяснять стремление США развязать мировую войну. Хотя планами захвата российского рынка коварство Америки, конечно же, не ограничивалось. Напомню, что Америке было не менее важно устранить Германию как конкурента не только на внешних рынках, включая латиноамериканский, но и на собственном внутреннем рынке, где германские производители завоёвывали всё более прочные позиции.

С началом войны США усилили свою экономическую экспансию в Россию, которая и перед войной начинала принимать формы, в перспективе угрожающие независимости страны. Достаточно сказать, что будущий президент США (с 1929 по 1933 год) Герберт Кларк Гувер (1874–1964), уже перед Первой мировой войной мультимиллионер, был пайщиком ряда акционерных обществ в России, внедрялся в российскую нефтедобывающую промышленность. Гувер основал Русско-азиатское общество для хищнической эксплуатации лесных и минеральных богатств Урала. Он был также владельцем синдиката по разработке цветных металлов на Алтае и под Нерчинском. (Забегая вперёд, сообщу, что после Октября 1917 года все российские предприятия Гувера были, естественно, национализированы и он, естественно, стал одним из организаторов Гражданской войны и иностранной интервенции в России. В 1931 году в интервью корреспонденту газеты «Сан-Франциско ньюс» Гувер заявил: «Сказать по правде, цель моей жизни состоит в том, чтобы уничтожить Советский Союз». В 1938 году он встречался с Гитлером, а в 1949 году был одним из инициаторов создания блока НАТО.)

Пример Гувера оказался исторически особо ярким, но он был, конечно же, не единичным. И вашингтонский агент российского министерства торговли и промышленности К.Ю. Медзыховский имел все основания писать министру С.И. Тимашеву об «удивительном увлечении американцев целиком завоевать русский импортный рынок»!

Интересна в этом отношении фигура шведского (точнее, международного) банкира Олафа (Улофа) Ашберга (1877–1960), родившегося в семье еврейских выходцев в Швецию из России Германа Аша и Рашели Шлоссберг (откуда и произошла принятая их сыном фамилия «Ашберг»). На склоне лет он начал писать мемуары, первая часть которых на шведском языке была издана в Стокгольме в 1946 году под показательным заголовком: «Странствующий еврей с Гласбруксгатан».

В ходе Первой мировой войны Ашберг стал связующим звеном между российским Министерством финансов и банком Моргана «Гаранти траст компани оф Нью-Йорк».

«Гаранти траст» был учреждён в 1864 году и, будучи вотчиной Морганов, был связан также с группами Меллона и Гарримана. За время с 1904 года до окончания Первой мировой войны депозиты «Гаранти» выросли в десять раз, что само по себе свидетельствует о масштабах вовлечения этого мощного банка – финансовой империи, по сути, во все предвоенные и военные комбинации и профиты. К 1920 году депозиты «Гаранти Траст» составляли 690 миллионов долларов – активы по тем временам умопомрачительные, позволявшие реализовывать любые проекты по экономической и политической экспансии, поглощению банков, завоеванию рынков и т. д.

Ашберг являлся одним из соучредителей Шведско-Русско-Азиатской компании с отделениями в Петрограде, Стокгольме и Нью-Йорке, а также американской фирмы «Джон Мак-Грегор Грант инкорпорейтед» и, имея в России свой «бизнес», часто наезжал туда. «Бизнес» Ашберг имел не ахти какой, однако капиталом прохиндей обладал явно немалым, и вот ему-то царское правительство поручило добиться займа в США, минуя традиционные для России лондонские каналы.

Подробное описание русско-американской одиссеи Ашберга здесь излишне, к тому же многое в ней известно лишь со слов самого Ашберга, но один казус – опять-таки в изложении Ашберга – сообщить, пожалуй, стоит.

Приехав в США, «странствующий еврей с Гласбруксгатан» якобы начал с того, что обратился к группе еврейских банкиров «Кун, Леб и Кº», которая, являясь якобы «германофильской», была якобы слабо связана с Антантой. Банкиры-«германофилы» как кандидаты на финансирование русских в их войне с немцами – вариант для получения «русского» займа не самый вроде бы очевидный, и логика у Ашберга здесь хромала. Так или иначе, глава еврейской группы якобы ответил Ашбергу отказом, сославшись не на симпатии к Германии, а на дискриминацию евреев в России.

И вот уж якобы только тогда Ашберг обратился к руководителю «Гаранти Траст» Чарльзу Сэбину, и тот отнёсся к предложению русских с интересом. В результате Ашберг возвратился в Петроград вместе с представителем «Гаранти» Мэрфи.

Вся эта история шита, скорее всего, белыми нитками, начиная с того, что крупнейшая финансово-промышленная группа Моргана сама планировала внедрение в российские финансы и экономику, чего Ашберг не знать не мог. И, похоже, эту мутную историю «странствующий» в качестве агента Моргана «еврей» сочинил для того, чтобы дополнительно замаскировать устремления Моргана и Кº в российские дела.

Суть же тогдашней ситуации хорошо выразил Р.Ш. Ганелин, написав:

«Планы экспансии американского капитала в России совпадали с русскими планами его привлечения далеко не полностью. В России рассчитывали на немедленный приток американского капитала, а в капиталистических кругах США – на промышленный экспорт в Россию после войны».

Если быть точным, то планы США с российскими полностью не совпадали и были рассчитаны не только на экспорт товаров из США в Россию, но и экспорт капитала в целях полного контроля над послевоенной экономикой России. Сам же Р.Ш. Ганелин признавал, что уже летом 1916 года «в американской экспансии в России начался новый этап» и «были заложены основы для проникновения американского капитала в ключевые отрасли российской экономики».

Этот «новый этап» был подготовлен, в частности, серией переговоров под рукой российского министра финансов П.Л. Барка и знаменитого промышленника и думца А.И. Гучкова, председателя Центрального военно-промышленного комитета, с Фессеном де Мезервом, известным американским финансистом, представителем «National City Bank» в Петрограде. К переговорам были привлечены Б.А. Каменка (Азово-Донской банк), А.И. Путилов (Русско-Азиатский банк), А.И. Вышнеградский (Петроградский международный банк) и Я.И. Утин (Петроградский учётный и ссудный банк). Подбор переговорщиков был вполне показательным, как и фигура самого Барка, служившего при Витте председателем правления Учётно-ссудного банка Персии, связанного с рядом афер известного банкира Лазаря Полякова.

Возвращаясь к Ашбергу, можно сообщить следующий любопытный факт. В начале февраля 1916 года в отношениях Барка и Ашберга возникли настолько крупные трения, что последнему – как лицу иудейского вероисповедания – отказывались продлить вид на жительство в Петрограде, а полицейский пристав выселял его из гостиницы, требуя покинуть Россию. Но уже 23 февраля (ст. ст.) Русско-Азиатский банк известил Кредитную канцелярию, что условия кредита Ашберга, разработанные в 1915 году в проекте договора между «Гаранти траст компани» и 7 крупнейшими «русскими» банками, считаются русской стороной принятыми.

Причём Ашберг хлопотал и о… сепаратном мире России с Германией. Именно Ашберг устраивал летом 1916 года в Стокгольме встречу близкого ко двору А.Д. Протопопова, будущего министра внутренних дел, с германским представителем – банкиром Варбургом. Этот политико-финансовый кульбит Ашберга был настолько неожиданным, что позднее эмигрантский (и вполне одиозный) историк С.П. Мельгунов выдвигал версию о существовании двух разных Ашбергов. Однако Олаф Ашберг был всё же един в двух лицах, и его двуликость могла удивлять лишь людей, не понимающих сути мировой политики наднационального мирового капитала.

Поэтому странно, что всесторонняя и изощрённая активность США и их всё более глубокое внедрение в Россию в ходе Первой мировой войны не получили должной оценки ни в реальном масштабе времени, ни позднее – в основополагающих исторических трудах послереволюционной историографии. На первый план всегда выдвигалась союзническая деятельность в России англо-французской Антанты, и упускалось из виду, что за самой-то Антантой стояли США. Без финансирования якобы «нейтральной» Америкой идущей в Европе войны и без военных поставок Антанте из-за океана последняя вряд ли смогла бы держаться так долго – до прихода в Европу в 1917–1918 годах двух миллионов «миротворцев» из США.

К началу 1917 года силы воюющих сторон истощались. Продовольственный режим в Германии с его скудными пайками позднее назвали «образцово организованным голодом». Во Франции массы были близки к восстанию, как, впрочем, и в Англии. Россия оказывалась в наиболее кризисном положении по всем направлениям, и ситуация в ней более, чем в других союзных странах, была чревата, с одной стороны, «низовым» революционным взрывом, а с другой – «верхушечным» сепаратным миром с Германией. Ни один, ни второй вариант Антанту и Америку не устраивал.

1917 год

Январь. Конференция «Ноев ковчег» и американские эмиссары

В ЯНВАРЕ 1917 года в Петрограде состоялась весьма таинственная межсоюзническая конференция. Английский политик полковник Хор обозвал её позднее «Ноевым ковчегом». Он считал: «Ни народ, ни правительство, ни император не хотели приезда союзной миссии… этой большой компании политиканов, военных и экспертов… Это было назойливостью в час испытаний их Родины».

Английскую делегацию на январской конференции возглавлял лорд Альфред Мильнер, и вот как позднее оценил суть его миссии ирландский политик Гинелл: «Наши лидеры… послали лорда Мильнера в Петроград, чтобы подготовить революцию, которая уничтожила самодержавие в стране-союзнице».

Гинелл был тогда разгневан жестокой расправой лондонских лидеров с неудачным Ирландским национальным восстанием, поэтому и разоткровенничался, и верить ему мы тут просто обязаны. Но только ли британские лидеры послали Мильнера в ещё самодержавный Петроград? И только ли волю заправил лондонского Сити выполняли «пассажиры» январского петроградского «Ноева ковчега» в 1917 году? К тому времени Америка уже настолько овладела нитями, управляющими европейской ситуацией, что не приходится сомневаться: за кукловодами из лондонского Сити стояли кукловоды с нью-йоркской Уолл-стрит.

Известный сомнительными изысканиями российской новейшей истории Николай Стариков в книге «Февраль 1917: Революция или спецоперация?» пишет: «Именно наши „союзники“ по Антанте убили Российскую империю. Первую скрипку в этом похоронном марше играла британская разведка». Стариков здесь в немалой мере прав, хотя сообщал читателю то, что для серьёзных аналитиков было секретом Полишинеля в реальном масштабе времени – в 1917 году.

Бритты настолько плотно отслеживали российскую ситуацию, что, например, английский писатель Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965), известный как мастер острого сюжета и психологизма, с начала Первой мировой войны был привлечён к работе в британской разведке и целый год пробыл в Швейцарии. Но почему в Швейцарии? Пожалуй, не будет особой натяжкой предположить, что автор «Бремени страстей человеческих», как знаток психологического анализа, занимался в Швейцарии изучением и «освещением» русской эмиграции – на всякий случай… Англичане ведь задолго до Февраля 1917 года поняли, что царская Россия в войне надрывается и не исключено, что – при всей сложности такого дела – придётся в России «менять лошадей на переправе», ещё в ходе войны. Значит, надо было заблаговременно изучить как в России, так и вне неё всех возможных фигурантов будущих бурных событий – и «справа», и «центристов», и «слева»…

«Справа» – для того, чтобы наметить потенциальных лидеров дворцового переворота… «Центр» мог пригодиться как подмога «правым»… А «слева» требовалось понять: кого можно прикормить и использовать, а кого надо опасаться ввиду явной угрозы планам англосаксов по обе стороны океана.

«Твердокаменный» Ленин был в эмиграции фигурой заметной, и искушённые в политике бритты не могли не отдавать себе отчёт в том, что в случае революционных событий в России он способен выйти на первый план и уж, во всяком случае, играть роль значительную.

Похоже, Моэм, как талантливый «инженер человеческих душ», понял, что Ленин – это серьёзно, но купить его невозможно. Причём версия, что Моэм изучал в Швейцарии и Ленина, подтверждается тем, что летом 1917 года писатель-разведчик был направлен с секретной миссией в Петроград с целью, как он утверждал, воспрепятствовать приходу большевиков к власти. Позднее, в 1938 году, в книге «Подводя итоги», Моэм писал:

«…Я не прошу мне верить, что, если бы меня послали в Россию на полгода раньше, я бы, может быть, имел шансы добиться успеха. Через три месяца после моего приезда в Петроград грянул гром, и все мои планы пошли прахом…».

«На полгода раньше…» – значит, примерно за три месяца до Февраля 1917 года. Что ж, если бы Моэм оказался в Петрограде в конце 1916 года, то он, с его «швейцарским» опытом, мог бы оказаться ценным консультантом для английского посла Бьюкенена, но в общем ходе событий это изменило бы мало что… Российскую империю заклала на алтарь мирового Капитала сама элита России, а фактор Ленина можно было устранить лишь пулей, на что англосаксы тогда не решались.

Но так ли уж в интересах Англии трудился Моэм, сам о том, надо полагать, не подозревая? Судьба Англии к 1917 году была по большому счёту уже предрешена: в ХХ веке ей предстояло плыть в фарватере американской политики и обслуживать европейские интересы «старшего брата». Так что англичане реализовывали в России в 1917 году скорее заокеанский, а не британский интерес. И не зря в Швейцарии тогда находился – как доверенный эмиссар элиты США – молодой Аллен Даллес, будущий создатель Центрального разведывательного управления США.

В Европу периодически наведывался и полковник Хауз, но и он был лишь видимым острием проникновения США в европейскую политику, как и посол США в Петрограде Фрэнсис, о котором ещё будет сказано.

Могли ли все эти видимые и невидимые эмиссары не влиять на подготовку верхушечного переворота в Петрограде 1917 года и могло ли их влияние и мнение не быть решающим? Но при этом деятельность эмиссаров США была во многом вдвойне закулисной. Агенты Лондона во главе с британским послом в Петрограде Бьюкененом курировали непосредственно российских клиентов англосаксов, а лондонских агентов и эмиссаров в России курировали эмиссары Вашингтона и их европейская агентура влияния. К слову, ещё до войны в Европе проживало более 100 тысяч граждан США – безусловно, состоятельных, из числа элиты. И это накладывало на ситуацию дополнительно пикантный отпечаток.

ИНТЕРЕСЫ мировых имущих элитарных кругов всегда преломлялись в общем течении исторического социального процесса крайне разнообразно, и чем обширнее была тайная компонента в антиобщественной деятельности элиты, тем тщательнее она скрывалась от посторонних глаз, то есть глаз «черни», и тем тщательнее она маскировалась пышными публичными фразами.

Однако эта тайная деятельность проходила и проходит всё же не только в тиши кабинетов, но и на людях, в обществе, и осуществляется она людьми. Так что порой, присмотревшись к конкретным фигурам и проследив их деятельность на достаточно протяжённых временных отрезках, можно сделать кое-что из тайного явным.

Например, помянутый выше Аллен Даллес и его старший брат Джон Фостер… Оба они в разное время играли в отношениях России и Америки роли – вполне значительные и всегда однозначно для России зловещие. Поэтому если смотреть, скажем, на российский Февраль 1917 года, не ограничивая себя рамками узкой хронологии 1917 года, то знания о братьях Даллесах помогут лучше разобраться и в тех давних, но всё ещё актуальных для нас событиях.

Даллесы происходили из среды доверенных служилых лиц Золотой Элиты США. Правда, клан Даллесов непосредственно в суперэлиту не входил: для этого у членов клана были слишком скромные (по меркам элиты, естественно) банковские счета. Однако деловые качества юристов Даллесов обеспечивали им в США вполне пристойный статус.

Братья были внуками Джона Уотсона Даллеса, госсекретаря при президенте Гаррисоне, и племянниками госсекретаря Лансинга при «военном» президенте Вудро Вильсоне.

«Дядюшка Берт», тоже юрист, был убеждённым русофобом, активно отстаивал права янки на разбой на русских котиковых промыслах до Первой мировой войны, а позднее не менее активно инициировал и поддержал интервенцию против большевиков, считался знатоком международного права, был одним из попечителей Фонда Карнеги.

Племянники «дядюшки Берта» и сыновья пресвитерианского священника, Джон Фостер 1888 года рождения и Аллен Уэлш – 1893 года, оба – выпускники Принстонского университета, вращались в том же кругу интересов, лиц, идей и дел, что и дядя. Юриспруденция, внешняя политика, связи с власть и деньги имущими и верная им служба – вот что составляло их жизнь уже смолоду. Джон Фостер Даллес, к слову, продвинулся, как и дядя, в попечители, став председателем совета попечителей Фонда Рокфеллера. Участвовал он и в составлении плана Дауэса – доктрины экономического подчинения Германии и Европы Соединённым Штатам после Первой мировой войны.

Со второй половины 1920-х годов братья вначале пришли в крупнейшую юридическую фирму Уолл-Стрит «Sullivan and Cromwell» («Салливан и Кромвель»), а вскоре возглавили её… Фирма была связана с американским правительством и европейскими банками, с «королями» экономики и просто с королями. Среди её влиятельных клиентов, разбросанных по всему миру, числился и Уинстон Черчилль – друг янки, сын американки, министр военного кабинета в Первую мировую войну и будущий премьер-министр Британии уже во Вторую мировую войну… То есть у фирмы и её патронов был вполне определённый облик – космополитический, «золото-элитный»…

А вот ещё одна фигура – Уильям Джозеф Донован… Его роль применительно к событиям в России по достоинству всё ещё недооценена – если считать достоинством активную антироссийскую деятельность.

Будущий генерал Донован был на пять лет старше старшего Даллеса, но к началу Первой мировой войны ему исполнился всего 31 год. Донован воевал на Западном фронте – вначале в 69-м полку «Сражающиеся ирландцы», затем командовал 165-м полком, был трижды ранен и заработал медаль Почёта, Пурпурное сердце, розетку Почётного легиона, орден Британской империи, ещё несколько медалей и крестов, а также прозвище «Дикий Билл» (Wild Bill).

В русскую Гражданскую войну американские разведслужбы работали в России широко: и как прямые структуры разведки госдепартамента, военной и военно-морской разведки, и под прикрытием американской Молодёжной христианской ассоциации, и под прикрытием американского Красного Креста. Так, специальным уполномоченным американского Красного Креста по Сибири был майор Кендал Эмерсон, а его заместителем – майор Джордж В. Симмонс.

Донован подвизался как офицер связи армии США при адмирале Колчаке – прямом ставленнике Америки, о котором ещё будет сказано отдельно. Вернувшись в Штаты, Донован возвысился до поста заместителя генерального прокурора США, но потом «вдруг» ушёл в частную адвокатуру, стал своим человеком на Уолл-стрит и выбился в миллионеры.

В 1930-е годы этот опытный и деятельный эмиссар Золотого Интернационала много поездил по свету в якобы «частном порядке» – движимый якобы любознательностью. Он был в Эфиопии во время её захвата Муссолини, был в Испании во время гражданской войны, добирался и до более дальних, но не менее горячих «точек». В результате во время уже Второй мировой войны он стал создателем и руководителем разведывательного Управления стратегических служб (УСС) – предшественника ЦРУ.

Историк-американист Светлана Червонная, писавшая о Доноване, приводит слова его биографа Ричарда Данлопа:

«Корни американского Управления стратегических служб периода Второй мировой войны и его преемника – Центрального разведывательного управления – глубоко уходят в историю ХХ века. Можно сказать, что один из этих корней тянется к этому поезду и к этому человеку…».

Данлоп имел в виду спецпоезд, которым из Владивостока в Омск, выполняя поручение госдепартамента США, проехали в 1919 году командующий американским экспедиционным корпусом в Сибири генерал Уильям Грэвс, посол США в Японии Моррис и личный уполномоченный президента Вильсона – полковник Донован. Причём, как сообщает С.А. Червонная, автор весьма осведомлённый, «о том, что делал в Омске попутчик Грэвса и Морриса, документальных свидетельств не сохранилось».

Зато известно, что делал в 1919 году в Ташкенте американский консул Р.К. Тредуэлл. Совместно с английскими агентами Ф. Бейли и Эдвардсом и французскими агентами Капдевилем и Кастанье он курировал подготовку антисоветского мятежа. Мятеж готовила подпольная «Туркестанская военная организация», а возглавить его должен был скрытый белогвардеец бывший прапорщик К.П. Осипов, занимавший пост военного комиссара Туркестана. Предполагалось одновременное выступление в Ташкенте, Скобелеве (Фергане) и Семиреченской области, согласованное с наступлением английских интервентов и войск Колчака. Однако заговорщикам под угрозой разоблачения пришлось ускорить события и выступить лишь в Ташкенте – в ночь на 19 января 1919 года. Осипов обманом заманил якобы на совещание председателя Туркестанского ЦИК В.Д. Вотинцева и ещё 14 туркестанских комиссаров, которые были зверски убиты. После двух дней уличных боёв мятеж подавили, а Осипов, захватив золотой запас Туркестанского государственного банка, сбежал к ферганским басмачам, а оттуда – в Бухару.

Все эти даллесы, грэвсы, моррисы, донованы, лансинги, вильсоны, моэмы, а также рейли, локкарты, тредуэллы и т. д. имели разные личные судьбы, но сходились в том, что служили элитарным имущим кругам, а значит, ненавидели Россию и работали против неё до 1917 года, после 1917 года и, естественно, в том 1917 году, который стал в мировой истории беспрецедентно рубежным.

И все они были одновременно винтиками и творцами современной системы сохранения привилегий мировых элитарных слоёв, по самой сути своей враждебных интересам народов и демократии, если понимать под «демократией» то, что это слово в переводе с греческого и означает, то есть власть народа.

Американский экономист профессор Препарата – отнюдь не марксист – дал тем не менее вполне марксистскую характеристику мировой ситуации, начавшей формироваться ещё до Первой мировой войны и на Западе после войны лишь упрочившейся:

«Так называемая демократия есть фальшивка, ложная выборность и поддельное голосование. В современных бюрократических системах, зарождение которых произошло в середине девятнадцатого века, феодальная организация, если можно так выразиться, была поднята на более высокий уровень…

Невероятное усложнение и пропагандистский вал искусно внедряемых в массы неверных представлений, окруживших непроходимым туманом всю банковскую систему, каковые являются главным орудием, с помощью которых иерархи экспроприируют и контролируют богатство… общества, – самое явное и убедительное свидетельство глубокой трансформации, происшедшей с феодально-олигархической организацией в новую эру. Запад перешёл от… аграрной организации, стоявшей на спинах лишённых гражданских прав рабов, к высокомеханизированному постиндустриальному улью, который высасывает все силы и соки из точно таких же бесправных „белых и синих воротничков“, закладывающих свои жизни ради возможности купить безделушки и приманки современного общества потребления…

Теперь не видно прежних, сидевших в замках лордов, требующих дани, – теперь для достижения той же цели лорды полагаются на банковские счета, в то время как лизоблюды из среднего класса – учёные и публицисты – остаются верны своей синомосии (у Фукидида – нечто вроде клятвы верности закулисному клану. – С.К.)…».

Препарата высказался и более определённо, имея в виду теневые «клубы элиты»:

«„Клубы“ действуют, управляют, воспитывают и мыслят как компактная, тесно спаянная олигархия, привлекающая к сотрудничеству средний класс, который она использует как фильтр между собой и пушечным мясом – простолюдинами. В так называемом демократическом выборе, который в настоящее время представляет собой наиболее хитроумную модель олигархического правления, электорат по-прежнему не имеет никакого влияния, а политическая способность есть не что иное, как иное название силы убеждения, необходимой для построения „консенсуса“ вокруг жизненно важных решений, которые принимаются отнюдь не избирателями»…

Препарата верно уловил, что описанные им элитарные клубы приступили к созданию современных бюрократических систем в интересах олигархии с середины XIX века. Однако он не отметил (а скорее всего, просто не понял), что такой шаг со стороны элиты был обусловлен появлением в сфере политической мысли новой революционной теории – раннего марксизма, рождение которого ознаменовалось изданием в Лондоне в феврале 1848 года «Манифеста Коммунистической партии». Умные элитарии сразу поняли, что если пролетарии, как их к тому призывали Маркс и Энгельс, объединятся в целях обретения политической власти, уничтожающей частную собственность на средства производства, то привилегии элитариев исчезнут раз и навсегда.

Тот, кто не работал, сидя на денежном мешке, желал есть, не работая и впредь. А для этого надо было начинать глубокую трансформацию уже неэффективной феодально-олигархической организации общества и властвовать над «чернью» не кнутом, а разделяя её и соблазняя часть мировой черни приманками общества потребления.

Впрочем, к 1917 году контуры той системы, которую профессор Препарата описал в 2005 году, лишь намечались, и для развития и укрепления такой системы наднациональная элита подготавливала будущее господство Америки, уже изготовившейся к броску в воюющую Европу.

Российский Февраль и американский Апрель

КОГДА в январе 1917 года президент ещё «нейтральных» США Вильсон усилил пацифистскую риторику в своих выступлениях, Ленин – ещё из Швейцарии – сразу же откликнулся на это статьёй «Поворот в мировой политике», опубликованной в № 58 газеты «Социал-Демократ» за 31 января 1917 года.

Ленин писал там:

«На улице пацифистов нечто вроде праздника. Ликуют добродетельные буржуа нейтральных стран: „мы достаточно нагрели руки на военных прибылях и дороговизне; не довольно ли? Больше, пожалуй, всё равно прибыли уже не получишь, а народ может и не стерпеть до конца…“

Как же им не ликовать, когда „сам Вильсон“…»

Далее Ленин пояснял:

«Содрать при помощи данной войны ещё больше шкур с волов наёмного труда, пожалуй, уже нельзя – в этом одна из глубоких экономических основ наблюдаемого теперь поворота в мировой политике. Нельзя потому, что исчерпываются ресурсы вообще. Американские миллиардеры и их младшие братья в Голландии, Швейцарии, Дании и прочих нейтральных странах начинают замечать, что золотой родник оскудевает, – в этом источник роста нейтрального пацифизма…».

Точно предвосхищая будущую ситуацию в России, Ленин писал в той же статье и так:

«Возможно, что сепаратный мир Германии с Россией всё-таки заключён. Изменена только форма политической сделки между двумя этими разбойниками. Царь мог сказать Вильгельму: „Если я открыто подпишу сепаратный мир, то завтра тебе, о мой августейший контрагент, придётся, пожалуй, иметь дело с правительством Милюкова и Гучкова, если не Милюкова и Керенского. Ибо революция растёт, и я не ручаюсь за армию, с генералами которой переписывается Гучков, а офицеры которой из вчерашних гимназистов. Расчёт ли нам рисковать тем, что я могу потерять трон, а ты можешь потерять хорошего контрагента?“

„Конечно, не расчёт“, – должен был ответить Вильгельм, если ему прямо или косвенно была сказана такая вещь…».

Царская Россия и впрямь могла из войны выпасть, разрушая планы США. И поэтому вскоре в Петрограде начались события, определённые позднее как Февральская революция. По сей день спорят (и сегодня даже горячее, чем раньше), чем был Февраль 1917 года – революцией или спецоперацией? А ведь ответ на этот вопрос очевиден, о чём уже говорилось. Со стороны правых заговорщиков, курируемых англичанами в интересах США, это была спецоперация, а со стороны народных масс России и начавших набирать силу и влияние в массах большевиков – революция!

Ещё находясь в Швейцарии, только-только ознакомившись с первыми телеграммами из Петрограда о Феврале, Ленин начал писать «Письма из далёка» – о них ещё будет сказано. И в первом же письме он, уже десять лет пребывавший вдали от России, сразу расставлял многие точки над «i» прозорливее, чем большинство тех, кто находился в гуще российских событий:

«Без революции 1905–1907 годов, без контрреволюции 1907–1914 годов невозможно было бы такое точное „самоопределение“ всех классов русского народа и народов, населяющих Россию, определение отношения этих классов друг к другу и к царской монархии, которое проявило себя в 8 дней февральско-мартовской революции. Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически выразиться, разыграна точно после десятка главных и второстепенных репетиций; „актёры“ знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперёк, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приёмов действия…».

Даже сегодня находятся пытающиеся объяснять Февраль 1917 года как «стихийный взрыв», вызванный «нехваткой продовольствия в Петрограде». Однако сама нехватка продовольствия была спровоцирована вполне определёнными кругами в «верхах». И замышлялся российский Февраль, и начинался он как верхушечный переворот, хотя наиболее трезвые заговорщики понимали, что режим прогнил настолько и создано столько внутренних проблем, что удержать ситуацию в рамках чисто дворцового переворота вряд ли удастся. Поэтому, как можно предполагать, «партитура» Февраля 1917 года была сразу расписана на два голоса – буржуазный «кадетско-октябристский» и «социалистический» эсеро-меньшевистский.

Буржуазные либералы явно заранее обговорили планы с представителями соглашательских «социалистических» партий – с меньшевиками из РСДРП и эсерами. За «социалистами» закреплялись функции удержания «черни» в рамках политической революции, а не революции социальной, к которой давно призывали Ленин и большевики. Причём не стоит забывать о 1905 годе, подозрительном по связям эсеров и меньшевиков с элитарными кругами США. С тех пор эта связь могла лишь усилиться и наверняка усилилась, и не случайно первый – эсеро-меньшевистский – Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, созданный в ходе Февральского переворота 1917 года, сразу же солидаризировался с Временным правительством на почве «революционного оборончества» и продолжения войны с германским блоком.

По некоторым оценкам ещё советского времени в дни Февраля в Петрограде находилось 2,5 тыс. большевиков, около 500 эсеров, 150–400 межрайонцев, 120–150 меньшевиков-интернационалистов… Даже если число большевиков было завышено, всё равно можно говорить об их численном перевесе, который и близко не был отражён в первом составе Петросовета! И это лишний раз позволяет предполагать, что только эсеры и меньшевики были готовы к событиям, потому что были заранее задействованы элитарными заговорщиками в начинающейся игре российских «верхов» и их иностранных «патронов».

Высказанная выше версия подготовки именно Америкой российского Февраля, как и ряд других версий в этой книге, никогда – автор в этом убеждён глубоко – не будет подтверждена документально! Но это не означает ложности такой версии. Разве что после установления мирового социализма в новых Соединённых Социалистических Штатах Америки будут раскрыты архивы, официально не существующие… Но и там вряд ли обнаружатся расписки лидера эсеров Виктора Чернова, «трудовика» Александра Керенского, меньшевика Карло Чхеидзе и т. д. в получении долларовых субсидий. Деятельность подлинных агентов влияния не документируется – так было в Феврале 1917 года, так было в Августе 1991 года, так оно продолжается и по сей день.

Уже через много лет после событий А.Ф. Керенский писал:

«Здесь не место для подробного рассказа, как был создан Совет, однако хотел бы подчеркнуть, что его первый Исполнительный комитет был сформирован не на основе выборов, а просто на основе кооптации (кого и кем? – С.К.). К вечеру его состав, куда первоначально вошли социалисты-революционеры и меньшевики, расширился за счёт представителей народных социалистов и трудовиков. Большевики в создании Совета никакого участия не приняли и даже отнеслись к нему враждебно (точнее, настороженно. – С.К.), поскольку существование его, видимо, не входило в их планы (?? – С.К.). Впрочем, ближе к ночи… в Исполнительный комитет вошли Молотов, Шляпников и ещё один или два их представителя».

В свете ранее сказанного всё выстраивается вполне определённым образом, и именно логический анализ убеждает в том, что решающий «американский» след в подготовке верхушечного Февральского переворота 1917 года – не версия, а реконструкция событий. Российские либералы и генералы подготовили отречение Николая II по алгоритму, заданному бриттом Бьюкененом, но реализованному по заказу не столько Лондона, сколько Вашингтона. Результатом стало то, что в феврале 1917 года в России был свергнут царизм, а в апреле 1917 года Соединённые Штаты Америки объявили войну Германии, став официальным союзником Антанты и, следовательно, также союзником России – уже не царской, а «демократической». Такая Россия к моменту вступления США в войну была нужна и англо-французам, но прежде всего она была нужна Соединённым Штатам. Подробнее об этом будет сказано несколько позже.

«После этого» очень часто означает «вследствие этого», однако в нашем случае уместно переставить предпосылку и результат. Американский Апрель 1917 года стал, вопреки нормальным причинно-следственным связям, системной предпосылкой российского Февраля 1917 года. Российский Февраль случился постольку, поскольку был нужен для реализации американского Апреля.

Возвращение Ленина в Россию

К ВОПРОСУ о том, почему именно Америке было так насущно необходимо свержение царского самодержавия именно в преддверии весны 1917 года, мы ещё вернёмся, а сейчас остановимся на ряде моментов переезда Ленина из Швейцарии в Россию через Германию.

Эта страница русской и мировой истории мусолится давно, хотя внимательное прочтение не оставляет камня на камне от всех инсинуаций в адрес Ленина. Тем не менее, например, современный историк Б.И. Колоницкий, на средства фонда «Фольксваген» и фонда Копелева исследующий вопрос о германской политике «революционизирования» России в ходе Первой мировой войны, утверждает, что в современной литературе на русском языке, посвящённой этому вопросу, «основное внимание уделяется следующим сюжетам: деятельность А.Л. Парвуса (Гельфанда), финансирование партии большевиков, поездка русских эмигрантов через Германию в 1917 г.». Причём «последние два сюжета», по заявлению Б. Колоницкого, «также связаны с Парвусом».

Объективно вопрос о якобы связях Парвуса с Лениным не стоит выеденного яйца: никаких особых связей попросту не было. Соответственно, «парвусизм» антисоветских «историков» давно следовало бы квалифицировать как историческую паранойю, если бы не неистощимые субсидии, поддерживающие подобный «парвусизм» на плаву.

Подробно все обстоятельства переезда Ленина через Германию и причины избранного Лениным маршрута рассмотрены в моей книге «Ленин. Спаситель и Создатель», где анализу ситуации посвящено три главы. Здесь же просто сообщу, что Ленин был вынужден ехать через Германию потому, что ни Антанта, ни тем более Вашингтон не могли допустить, чтобы в Россию через территории, контролируемые «союзниками», проехали люди, которые могли сорвать не только процесс наращивания военных сверхприбылей «нейтральной» Америки, но более того – сорвать уже скорый массовый исход «миротворцев» из Нового Света в Старый и последующий европейский триумф тех, кто этих «миротворцев» в Европу направлял. Скорый мир в Европе 1917 года означал бы, что американским войскам там делать нечего. И как тогда быть с планами гегемонии США в Европе и мире?

Отношение же германского правительства к проезду русских революционеров, выступающих против войны, было прямо противоположным английскому. К началу 1917 года Германия оказалась в наиболее сложном положении из всех воюющих держав – даже в более сложном, чем Россия. С одной стороны, Германия заняла немалые иностранные территории – Бельгию, значительную часть Франции, русскую Польшу, но с другой стороны, в Германии нарастал дефицит всего, ресурсы истощались, а «союзники» получали увеличивающиеся поставки из «нейтральной» Америки. До официального подключения США к войне Германия получила от них кредитов на 20 миллионов долларов, а страны Антанты – более чем на 2 миллиарда!..

Последний факт настолько же важен, насколько и мало оценен, поэтому, не приводя, как правило, библиографию источников, в данном случае дам прямую отсылку к «Истории Первой мировой войны 1914–1918». (М., Наука, т. 2, стр. 297). Всё логично: Германия была обречена, ибо мешала Америке как опаснейший конкурент на мировой арене, и подпитывать немцев кредитами надо было лишь для того, чтобы они не рухнули раньше времени.

Ленин, приехавший в Россию, был опасен для всех врагов России – как внешних, так и, естественно, внутренних. О связях российских творцов элитарного антиниколаевского Февральского переворота, начиная с Милюкова, с политиками США в своё время будет сказано особо, а сейчас отмечу, что кадет Павел Милюков, министр иностранных дел образовавшегося в России Временного правительства, грозил Ленину всеми карами – вплоть до тюрьмы, если тот поедет через Германию. И грозил он Ленину не только потому, что страшился его политической силы, но и потому, что приезд Ленина в Россию был крайне невыгоден Америке даже в тактическом плане, не говоря о стратегическом! (В качестве информации к размышлению в скобках сообщу, что в отношении Троцкого Милюков занял противоположную позицию: хотя тот числился у англичан в «чёрном списке», Милюков настоял, чтобы Троцкого не задерживали.)

В стратегическом отношении Ленин в России создавал угрозу собственности не только российских Гучковых и Рябушинских, но и собственности Гувера, Морганов, Маккормиков и т. д. В тактическом же отношении Ленин в России создавал угрозу быстрого окончания войны, неприемлемого для Америки.

В то же время Ленин, добравшийся до России, был объективно желателен Германии, поскольку он выступал за прекращение войны всеми странами «без аннексий и контрибуций», а кайзеру Вильгельму к весне 1917 года было уже не очень-то до аннексий, а контрибуции грозили в перспективе самой Германии, как оно на самом деле позднее и вышло.

То, чего добивался Ленин в вопросе о войне, было необходимо народам России и Европы. Но это давало шанс – пусть и малый – также кайзеровскому режиму в том смысле, что если бы в 1917 году в Европе победила точка зрения Ленина, воздействовавшего на Россию, то кайзеровский режим мог сохраниться, ведь это был, по сути, почти такой же парламентарный буржуазный режим, как и «монархический» английский.

В декабре 1916 года Германия через нейтральные страны обратилась к державам Антанты с мирными предложениями. И это ещё были предложения с позиции чуть ли не победителя. Но 31 января 1917 года германское правительство сообщило свои условия мира президенту США Вильсону, и вот эти условия для тех, кто хотел бы свернуть войну, вполне могли стать базой для хотя бы временного перемирия.

Немцы и на этот раз сильно запрашивали, но было ясно, что это – запрос, а реально они пойдут на уступки. И, возможно, если бы всё решалось лишь между европейской Антантой, где царская Россия уже почти склонилась к сепаратному миру, и Германией, то война могла бы закончиться к лету 1917 года и не позднее осени 1917 года на условиях примерного восстановления довоенного статус-кво при, возможно, придании Эльзас-Лотарингии статуса «буфера» и т. д.

Однако такой вариант абсолютно не устраивал Америку. Америка готовилась войну развернуть ещё больше, со своим прямым участием в ней – во имя экономического закабаления Европы и России и неизбежно следующего за этим политического подчинения. 3 февраля 1917 года США разорвали дипломатические отношения с Германией, мотивируя разрыв действиями германского подводного флота.

Сопоставим две даты…

6 апреля 1917 года Соединённые Штаты Америки объявили войну Германии. И в тот же день – 6 апреля 1917 года – Фриц Платтен сообщает Ленину о согласии германского правительства на проезд русских эмигрантов через Германию. Совпадение поразительное, но совпадение ли это? Нет ли прямой связи между вступлением Америки в войну и решением Берлина о пропуске Ленина?

Америка на стороне Антанты – это начало конца Германии при любых её временных успехах. Не понимать этого в Берлине не могли, и понимали. Тевтонская жадность – жадностью, но требовалось смотреть реальности в глаза. И могли ли немцы в апреле 1917 года отказать в возвращении на родину тем, кто обличал мировую бойню, если ещё в декабре 1916 года Германия была готова немедленно приступить к мирным переговорам?

Тем более Германия должна была склоняться к миру после вступления в войну Америки, так что активный противник войны Ленин был немцам в России объективно выгоден. Но прекращение войны было выгодно и народам России – вот ведь в чём заключалось главное!

Германские имперские министры не настолько хорошо разбирались во взглядах лидера большевиков, чтобы понимать, что они-то, представители истощаемой войной буржуазной Германии, хотели мира во имя спасения германского империализма, а Ленин призывал к миру во имя уничтожения любого империализма, в том числе и германского.

Внешне цели совпали, но это никак не объясняется тем, что Ленин каким-либо образом был связан с германским правительством. Никто ведь на Западе не называет Черчилля «агентом Сталина» на том основании, что Черчилль сотрудничал со Сталиным. Просто с 22 июня 1941 года по 9 мая 1945 года основной целью обоих было победить Гитлера.

Весной 1917 года тоже было налицо тактическое совпадение целей, даже без совместных договорённостей. Это хорошо видно из опубликованной немецким исследователем Вернером фон Хальвегом в 1957 году в Лейдене секретной германской дипломатической переписки, относящейся к проезду Ленина. В 1990 году эти документы были впервые опубликованы и в СССР в русском переводе. Их анализ лишний раз подтверждает, что ни о каком финансировании Ленина немцами и «двойном дне» переезда Ленина говорить не приходится.

Тем не менее по сей день имеет широкое хождение версия эмигрантского историка С.П. Мельгунова, запущенная им в оборот в 1940 году в книге «Золотой немецкий ключ большевиков». Мельгунов с документами, изданными В. Хельвегом, знаком, естественно, не был и опирался на антиленинские слухи. Впрочем, и сегодня антиленинцы опираются на них же. Так, Б.И. Греков в 1998 году, описывая деятельность прогерманской Лиги нерусских народов России (Лиги инородцев России), «многозначительно» намекал:

«Одним из важнейших теоретических положений, составляющих основу деятельности Лиги, было право наций на самоопределение. В этом её программа оказалась сходной с большевистской… В литературе о Лиге упоминаются также связи Ленина с Кескюлой (эстонец, работавший в Лиге. – С.К.), который якобы передавал Ленину германские деньги. Правда, прямых документальных подтверждений этого обстоятельства нам найти не удалось…».

Здесь всё состряпано по рецептам информационной войны, причём Б. Греков без разысканий в секретных архивах мог бы путём простого знакомства с работами Ленина 1917 и 1918 года убедиться, что большевики провозглашали право нерусских народов России на самоопределение всего лишь как принцип, а не как рычаг развала единой России. Ленин сразу же подчёркивал, что большевики не сторонники малых государственных образований, а сторонники социалистической федерации народов. Собственно, государственная практика Ленина после Октября 1917 года и была направлена на максимально возможное воссоединение всех национальных регионов бывшей Российской империи под рукой Москвы. (Что к 1921 году и произошло почти в полном объёме.)

Вернувшись в Россию, Ленин говорил, конечно, и о мире или о хотя бы перемирии для всех воюющих сторон. Но в качестве основополагающей он выдвинул идею не немедленного мира, а идею немедленной социалистической революции, причём в общеевропейском формате. В случае такой революции и её успеха вопрос о мире решался бы автоматически – легко и попутно.

«Апрельские тезисы» как программа социальной революции

ЛЕНИН приехал в Петроград поздно вечером 3 апреля (16 апреля по новому стилю) 1917 года. На Финляндском вокзале ему устроили восторженную встречу, был выстроен почётный караул. По пути во дворец Кшесинской, где разместился штаб большевиков, Владимир Ильич несколько раз обращался с броневика к толпам встречающих с краткими речами. Это были, естественно, просто агитационные призывы, однако наутро 17 апреля Ленин дважды выступал деловым образом. Вначале на хорах Таврического дворца он сделал доклад для большевиков – делегатов Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов, а потом повторил свою речь уже на объединённом собрании большевиков и меньшевиков, участвовавших во Всероссийском совещании Советов.

Всероссийское Совещание было созвано Исполнительным комитетом Петроградского Совета и проходило в Петрограде с 11 по 16 апреля н. ст.

Состав Петроградского Совета, как уже говорилось, был тогда преимущественно эсеровско-меньшевистским. Председателем Петроградского Совета первого созыва стал лидер меньшевиков Карло Чхеидзе, другой лидер меньшевиков – Ираклий Церетели – был членом Исполкома Петросовета… Заместителем председателя состоял центрист Матвей Скобелев, в первое руководство Петросовета входили лидеры эсеров Виктор Чернов и «трудовик», затем перешедший в эсеры, Александр Фёдорович Керенский… Последний, правда, быстро перескочил ещё и из кресла зампреда Совета в кресло министра юстиции первого состава Временного правительства, но и без «Александры Фёдоровны» в первом Петроградском Совете претенциозных политических уродов хватало. Скажем, Церетели вернулся из ссылки 19 марта 1917 года и сразу же вошёл не только в состав Исполкома Петроградского Совета, но и в контактную комиссию по координации деятельности с Временным правительством для подготовки вхождения меньшевиков и эсеров в правительство, которое произошло 5 мая 1917 года.

Поэтому не исключаю, что срок окончания Всероссийского совещания Советов эсеры и меньшевики из Петросовета намеренно «подгадали» так, чтобы Ленин не успел на нём выступить и, во всяком случае, не смог активно в нём участвовать. Зная взгляды и умение Ленина убеждать аудиторию, можно было предполагать всякое, в том числе если и не немедленный, то достаточно быстрый переход влияния на народную массу к большевикам.

Собственно, так оно дальше и происходило, хотя и не в том темпе, в каком бы следовало.

Между прочим, на Финляндском вокзале Чхеидзе и Скобелев, приветствуя Ленина от имени Петросовета, выразили надежду, что он-де найдёт с ними общий язык. Однако Ленин прошёл к броневику и бросил в массы призыв: «Да здравствует социалистическая революция!»

Впрочем, от апреля 1917 года до Октября 1917 года должно было пройти не полгода, а целая историческая эпоха – века, спрессованные в шесть месяцев. Пока массы шли не за большевиками.

На Всероссийском совещании Советов были представлены Петроградский и 82 местных Совета, а также Советы армейских частей фронта и тыла. Главные вопросы: о войне, об отношении к Временному правительству, об Учредительном собрании, а также аграрный вопрос, продовольственный и другие. Тон задавали меньшевики и эсеры, дважды витийствовал «патриарх российского марксизма» меньшевик Георгий Плеханов, и Совещание заняло позицию «революционного оборончества». За продолжение войны было подано 325 голосов, против 57. Было вынесено решение о поддержке Временного правительства, а большевика Старостина, призвавшего к окончанию войны, дружно освистали под не менее дружный социал-патриотический топот делегатов.

Не успел Ленин ступить на русскую землю, а газета группы Плеханова «Единство» уже написала, что Лениным-де «водружено знамя гражданской войны в среде революционной демократии». Конечно, это была чепуха (я ещё к этому вернусь), но Ленин действительно сразу же взял быка за рога, и уже 4(17) апреля на собрании большевиков и меньшевиков заявил:

– Мы– вовсе не пацифисты. Но основной вопрос: какой класс ведёт войну? Класс капиталистов, связанный с банками, никакой другой войны кроме империалистической, вести не может. Стеклов, Чхеидзе всё забыли. Когда читаешь резолюцию Совета рабочих депутатов, поражаешься, как люди, заявляющие себя социалистами, могли вынести такую резолюцию. Воззвание Совета рабочих депутатов– там нет ни одного слова, проникнутого классовым сознанием. Там сплошная фраза! Единственное, что губило все революции, это фраза, это лесть революционному народу…

Как часто потом Ильича обвиняли в том, что он якобы потакает низменным страстям толпы, соблазняет народ красивыми речами, а вот она – правда о Ленине. Только приехав в Россию, он сразу же заявил, что льстить народу большевики не должны. Потому что обман народа – гибель революции…

Ленин был категоричен и в другом:

– Войну можно кончить лишь при полном разрыве с международным капиталом. Войну породили не отдельные лица, а международный финансовый капитал… Революционное оборончество– измена социализму. Что делать? Разъяснять, что такое социализм. Мы не шарлатаны. Мы должны базироваться только на сознательности масс. Если даже придётся остаться в меньшинстве– пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве…

Что показательно! Ленин, впервые в своей жизни легально получивший в России обширную аудиторию, сразу же повёл себя как лидер, приверженный правде и только правде и говорящий с народом языком, понятным народу. Он предупреждал:

– К народу надо подходить без латинских слов, просто, понятно… Что своеобразно в России, это гигантски быстрый переход от дикого насилия к самому тонкому обману… Мы не хотим, чтобы массы верили нам на слово… Мы хотим, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок… Когда массы заявляют, что не хотят завоеваний, – я им верю. Когда Гучков и Львов говорят, что не хотят завоеваний, они– обманщики. Когда рабочий говорит, что хочет обороны страны, – в нём говорит инстинкт угнетённого человека…

Ленин был, конечно, прав. Он был не против обороны Отечества, он всего лишь призывал народ вначале обрести это Отечество, обрести в нём права человека, а уж потом его защищать.

И то, что было сказано им 17 апреля 1917 года в устном докладе, он немедленно изложил в статье «О задачах пролетариата в данной революции».

Статья была опубликована в № 26 «Правды» 20 апреля (7 апреля по старому стилю) 1917 года и содержала знаменитые тезисы, которые назвали «Апрельскими». Ленин начал писать их ещё в пути, по дороге в Россию, и 17 апреля передал одному из членов редакции «Правды» с настоятельной просьбой напечатать в ближайшем номере, однако реально статья с тезисами была опубликована чуть позже.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ щепетильность Ленина (как часто его обвиняли в противоположном!) проявилась в том, что он сразу же предупредил читателей «Правды»:

«Приехав только 3 апреля ночью в Петроград, я мог, конечно, лишь от своего имени (жирный курсив мой. – С.К.) и с оговорками относительно недостаточной подготовленности, выступить на собрании 4 апреля…».

Иными словами, признанный лидер большевиков, Ленин до одобрения его тезисов Центральным Комитетом РСДРП(б) не считал возможным подавать их как партийную программу! При этом он далее писал, что «изготовление письменных (здесь и далее курсив Ленина. – С.К.) тезисов» он предпринял для облегчения работы не только себе, но и «добросовестным оппонентам» и что он «передал их текст тов. (жирный курсив мой. – С.К.) Церетели»…

Как видим, Ленин ещё рассматривал Акакия Церетели как товарища по борьбе за новую Россию. Так о какой «гражданской войне в среде революционной демократии» тут можно было говорить? Да, Ленин критиковал Петросовет, но это была пока что товарищеская критика, и не вина Ленина, что меньшевики и эсеры к ней не прислушались.

Ленин был в своих основных мыслях в апреле 1917 года твёрд и категоричен, но он всегда был твёрд и категоричен, потому что за его твёрдой позицией всегда стояли долгие размышления. Тем не менее в первый момент категоричностью Ленина были смущены даже некоторые большевики, особенно Розенфельд-Каменев, который никогда особенно «твердокаменным» не был. На следующий день после публикации в «Правде» статьи Ленина с «Апрельскими тезисами», та же «Правда» писала: «Схема т. Ленина представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение этой революции в социалистическую». Впрочем, в массовой части большевистской партии подобные мнения погоды уже не делали – Ленин как никто умел разгонять тучи любых сомнений!

Что же до непосредственно «Апрельских тезисов», то их было десять. И все они были политически безупречны и исторически актуальны. Актуальны по сей день! А точнее, актуальны не столько для нынешнего реального – тупого и подлого, антисоветского «путинского» дня, сколько для возможного завтрашнего – умного и весёлого, советского дня.

Вот эти тезисы, данные ниже в частичном сокращении, с небольшими моими комментариями…

«1. В нашем отношении к войне, которая со стороны России и при новом правительстве Львова и Кº остаётся грабительской, империалистической войной в силу капиталистического характера этого правительства, недопустимы ни малейшие уступки „революционному оборончеству“.

На революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетариат может дать своё согласие лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве со всеми интересами капитала…».

Что здесь неясного или неверного?

Россию защищать от внешнего врага надо, но вначале надо установить в России народную власть, которая будет вести войну в целях изгнания оккупантов со своей территории, а не в целях захвата черноморских проливов и не в целях военных прибылей капитала.

Это ведь и сейчас злободневно: не Чечню надо было «усмирять», а выборным путём изгнать из власти в Кремле тот капитал, который породил Чечню, который поощряет националистов и на ровном месте разжигает национальную вражду между народами России, между Россией и Украиной.

«2. Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, – ко второму её этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоёв крестьянства…

Это своеобразие требует от нас умения приспособиться к особым условиям партийной работы в среде неслыханно широких, только что проснувшихся к политической жизни. масс пролетариата…».

И тут всё ясно! Как мог иначе мыслить политик, исходящий из интересов трудящихся? В России пало самодержавие, и это – хорошо! Плохо то, что власть осталась у привилегированных. Однако если народная масса пришла в движение, если она стремительно политизируется и сдвигается «влево», то необходимо довести её сознание до понимания того, что революцию надо довести до конца. Надо создать власть, кровно связанную не с помещиками, капиталистами и финансовыми олигархами, а с людьми труда – промышленного и сельского.

Ленин был прав в 1917 году, но его правота сохраняется и спустя сто лет! В 1991 году – в силу недостаточной трезвости ума и дезорганизации народов СССР горбачёвцами и ельциноидами – эти народы утратили Советскую власть, и теперь необходимо вернуть власть в России трудящимся.

«3. Никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний…».

Обещания Временного правительства в 1917 году были действительно пустым звуком, а точнее, намеренным, наглым обманом народа. Но разве не то же самое надо сказать о современном правительстве «Единой России», единолично правящей Россией вопреки интересам народа и во имя интересов двух-трёх процентов населения?

«4. Признание факта, что в большинстве Советов рабочих депутатов наша партия в меньшинстве, и пока в слабом меньшинстве, перед блоком всех мелкобуржуазных оппортунистических, поддавшихся влиянию буржуазии и проводящих её влияние на пролетариат элементов от народных социалистов, социалистов-революционеров до… Чхеидзе, Церетели… и пр. и пр.

Разъяснение массам, что С.Р.Д. (Советы рабочих депутатов. – С.К.) есть единственно возможная форма революционного правительства и что поэтому нашей задачей, пока это правительство поддаётся влиянию буржуазии, может явиться лишь терпеливое, систематическое, настойчивое, приспособляющееся особенно к практическим потребностям масс, разъяснение ошибок их тактики.

Пока мы в меньшинстве, мы ведём работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к Советам…».

Этот тезис прямо обращён и к современным коммунистам. Терпеливое, систематическое, настойчивое, учитывающее практические потребности масс разъяснение их ошибок, разъяснение иллюзорности надежд на капиталистический строй в России – вот разумная линия КПРФ, последовательно игнорируемая Геннадием Зюгановым и его окружением…

Вернёмся, однако, к ленинским тезисам:

«5. Не парламентарная республика – возвращение к ней от С.Р.Д было бы шагом назад, – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху.

Устранение полиции, армии (т. е. замена постоянной армии всеобщим вооружением народа), чиновничества…»

Если хорошо подумать, то должно быть ясно, что для широких народных масс, живущих своим трудом, Советская власть есть наилучшая форма обеспечения интересов трудящихся, о чём Ленин сразу по возвращении в Россию и сказал. И мысль Ленина не устарела! После двадцати трёх лет существования бездарной и антинародной Государственной Думы РФ это видно вполне отчётливо.

Идея замена постоянной армии всеобщим вооружением народа была для того момента тоже абсолютно верной. И не только для того времени: в современной Швейцарии при наличии небольших кадрированных вооружённых сил эффективный армейский резерв – это практически весь народ! Всё мужское население, имея на руках личное оружие, регулярно проходит переподготовку, так что нейтралитет Швейцарии гарантируют не только швейцарские банки, но и автомат мужа и отца в чулане рядовой швейцарской семьи.

Особенно же здорово выглядело окончание пятого ленинского «апрельского» тезиса. Я его даже выделю жирным шрифтом:

«Плата всем чиновникам, при выборности и сменяемости всех их в любое время, не выше средней платы хорошего рабочего».

Вот уж тут Ильич бил прямо в лоб всей и тогдашней, и нынешней продажной, коррумпированной чиновной сволочи! Если народы России хотят иметь будущее, то они рано или поздно обеспечат в своём Отечестве именно тот порядок вещей, который Владимир Ильич Ленин предлагал ещё в 1917 году и который Сталин реализовал в виде партмаксимума – ограничения зарплаты для профессиональных партийных работников. Это хрущёвцы стали жить жирно, убив и оболгав Сталина и Берию, а брежневщина разврат элиты закрепила.

Следующий, шестой тезис Ленина также даёт пищу для современных размышлений российских масс над ним:

«6. В аграрной программе перенесение центра тяжести на Советы батрацких депутатов.

Конфискация всех помещичьих земель.

Национализация всех земель в стране, распоряжение землёю местными Советами батрацких и крестьянских депутатов… Создание из каждого крупного имения… образцового хозяйства под контролем батрацких депутатов и на общественный счёт».

Этого тезиса ждало от политиков всё крестьянство России, и особые разъяснения тут не требуются, но обращу внимание на то, что Ленин ещё весной 1917 года высказал плодотворную идею сохранения сельскохозяйственных латифундий в виде советских хозяйств – совхозов. Если знать, что основную часть товарного (то есть на продажу) зерна в царской России производили именно крупные капиталистические хозяйства, то точностью мысли Ленина можно лишь восхищаться!

Уже на собрании большевиков 4(17) апреля 1917 года Ленин пояснял:

– Есть богатый мужик, есть батрак. Ему если даже дать землю, – он всё равно хозяйства не создаст. Нужно создать из крупных имений образцовые хозяйства, с хозяйством на общих началах…

Сегодня возврат к совхозам – тоже задача дня, как и следующая задача, поставленная Лениным перед Россией в 1917 году и вновь ставшая насущной через сто лет:

«7. Слияние немедленное всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним со стороны С.Р.Д.»

Это самый краткий из «апрельских» тезисов, и понятно – почему! Если исходить из интересов огромного большинства народа, а не привилегированной имущей кучки, то здесь всё бесспорно как для 1917-го, так и для 201n-го года.

Потому седьмой тезис и был краток, что стоит ли вокруг очевидного долгие речи разводить?!

На собрании 4(17) апреля Ленин, напомнив о формуле Маркса, что банк – это, вообще-то, «форма общественного счетоводства», сказал:

– Война учит экономии, все знают, что банки расхищают народные силы. Банки– нерв, фокус народного хозяйства. Мы не можем взять банки в свои руки, но мы проповедуем объединение их под контролем Совета рабочих депутатов…

Ленин был, как видим, вначале весьма умерен, требуя не национализации, а контроля, и повторил эту мысль в восьмом тезисе:

«8. Не „введение“ социализма как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны С.Р.Д. за общественным производством и распределением продуктов».

К тому времени, когда Ленин выдвинул этот тезис, в России, при сильном товарном голоде, простаивали немалые производственные мощности. Капиталисты начинали сворачивать и имеющееся производство, чтобы иметь рычаг для давления на рабочих, то есть проводили политику локаута (от английского «lok-out» – «запирать дверь перед кем-либо»). С другой стороны, в стране развилась бешеная спекуляция, поэтому для трудящихся России в 1917 году и этот ленинский тезис в особых комментариях не нуждался.

Если учесть, что путинский режим наплевательски относится к сохранению и развитию важнейших отечественных отраслей промышленности – от авиационной промышленности до производства витаминов, если учесть, что сегодня мы в любом магазине переплачиваем за товар вдвое, втрое, а то и вчетверо по сравнению с экономически обоснованной ценой, то…

То и здесь к Ленину не мешало бы прислушаться уже нам, потомкам тех, кто под руководством Ленина совершил Октябрьскую революцию.

Девятый «апрельский» тезис касался вопросов чисто партийных: необходимости немедленного съезда партии [VI съезд РСДРП(б) прошёл с 26 июля по 3 августа 1917 года]; перемены и исправления программы партии по ряду пунктов и изменения названия партии.

Остановлюсь на последнем… Февральскую революцию большевики встретили как отдельная партия – Российская социал-демократическая партия (большевиков) – РСДРП(б), но в России были и «просто» социал-демократы, то есть меньшевики разного рода оттенков. Считались социал-демократами и лидеры того II Интернационала, которые отказались от идеи социализма как политической власти трудящихся и с началом первой Мировой Бойни перешли на позиции социал-шовинизма. Поэтому на собрании большевиков 4(17) апреля Ленин предложил:

– Лично от себя… Предлагаю переменить название партии, назвать Коммунистической партией. Название «коммунистическая» народ поймёт. Большинство официальных социал-демократов изменили, предали социализм…

С этим предложением Ленина соглашались туго, и он резко бросил:

– Вы боитесь изменить старым воспоминаниям. Но чтобы переменить бельё, надо снять грязную рубашку и надеть чистую… Слово «социал-демократия» неточно. Не цепляйтесь за старое слово, которое насквозь прогнило. Хотите строить новую партию, и к вам придут все угнетённые…

Увы, не все в партии были тогда готовы расстаться со старыми воспоминаниями, да и за «единство» с меньшевиками кое-кто цеплялся… Так что РСДРП(б) была переименована в РКП(б) – Российскую Коммунистическую партию (большевиков) – не сразу после Февраля, а лишь после Октября 1917 года – в марте 1918 года, на VII съезде партии.

Наконец, выдвинутый Лениным десятый «апрельский» тезис предлагал обновление Интернационала путём «создания революционного Интернационала, Интернационала против социал-шовинистов и против центра». К тому времени II-й Интернационал во главе с ренегатами Бернштейном и Каутским стал фактически «троянским конём» мирового Капитала в среде международного рабочего движения, почему Ленин и сказал о необходимости нового Интернационала. Он был создан уже после Октябрьской революции как III-й Коммунистический Интернационал, Коминтерн…

ЧТО В ПРОГРАММЕ, выдвинутой Лениным уже весной 1917 года, противоречило политическим, экономическим и цивилизационным интересам народов России?

Конец войне? Этого почти все желали от высшей российской власти как дождя в засуху…

Выборная сверху донизу власть в интересах трудящихся масс? Что же в том было бы плохого? Это и была бы демократия в точном смысле этого слова. То есть власть народа.

Восьмичасовой рабочий день и передача земли тем, кто её обрабатывает? Разве это было бы не актом социальной справедливости? К тому же весной 1917 года Ленин выдвигал лишь требование рабочего контроля за общественным производством, но не передачи рабочим фабрик и заводов.

Общенациональный банк? И это было бы более чем своевременным решением! Даже буржуазный президент США Франклин Делано Рузвельт начал проведение своего «Нового курса» в 1930-е годы с того, что свернул деятельность в США массы коммерческих банков.

Общественный контроль за общественным распределением продуктов? Он был тоже настоятельно актуален: к началу 1917 года в стране царили дороговизна при нередко искусственно взвинченных ценах и нехватка самого необходимого.

Программа Ленина была ясной, честной и, при общем желании, – выполнимой. Главное же, это была программа, спасительная для России, уже впавшей в жесточайший комплексный кризис!

Конечно, эта программа не устраивала элиту, имущее привилегированное меньшинство, однако оно составляло не более двух-трёх процентов населения России. Что же до остальных девяноста семи процентов, то ленинская программа весны 1917 года была нужной и благодетельной:

– для крестьянства, за исключением ~ 5 % кулацкой верхушки;

– для рабочих, за исключением ~ 5 % «рабочих аристократов» из числа мастеров и т. п.,

– для трудовой интеллигенции, за исключением дорогих адвокатов, модных врачей с богатой практикой, высшего слоя инженеров, участвующих в промышленных прибылях, и т. д.

Тогда же, в конце апреля (по новому стилю – в начале мая) 1917 года, Ленин настаивал и на скорейшем созыве Учредительного собрания. Правые были против него, либералы-кадеты были склонны выборы в Учредительное собрание оттягивать, меньшевики и эсеры на словах были «за», а на деле идею саботировали. Ленин же в работе «Политические партии в России и задачи пролетариата» на вопрос: «Надо ли созывать Учредительное собрание?» – отвечал: «Надо и поскорее. Но гарантия его успеха и созыва одна: увеличение числа и укрепление силы Советов рабочих, солдатских, крестьянских и пр. депутатов: организация и вооружение рабочих масс…».

Буржуазные партии и соглашатели так и не пошли на своевременный созыв Учредительного собрания, оттягивая и оттягивая его. Пройдёт девять месяцев, и в январе 1918 года большевики распустят Учредительное собрание, выборы в которое прошли через неделю после Октябрьского восстания… Большевики оказались в «Учредилке» в меньшинстве, но это была уже не весна 1917 года – теперь в России была учреждена Советская Социалистическая Республика. Учреждена на II Всероссийском съезде Советов, и там большевики обладали большинством.

Учредительное собрание, созванное весной 1917 года, тоже не дало бы перевеса Ленину, но тогда уже весной или ранним летом 1917 года народная масса чётко смогла бы увидеть, нужную им власть дало Учредительное собрание или нет? И коль уж оказалось бы, что нет (а так бы оно весной 1917 года и было!), то прозрение масс пошло бы гигантскими темпами, на что Ленин и рассчитывал.

Зимой же 1918 года Учредительное собрание оказывалось анахронизмом – стоило ли начинать пустопорожние дискуссии, если учреждённая без «Учредилки» РСФСР уже жила и работала? Большевистская фракция предложила членам Учредительного Собрания на утверждение ряд основополагающих документов, но их даже не пожелали ставить на голосование. Большевикам ничего не оставалось, кроме как уйти к повседневной государственной работе, предоставив «прозаседавшихся» буржуазных членов «Учредилки» их собственной судьбе.

Впрочем, сейчас речь не о зиме 1918 года, а о весне 1917 года… Самым больным и острым оставался тогда вопрос о войне и мире, однако виделись и чисто внутренние опасности. 16(29) мая 1917 года Ленин впервые публично поднял вопрос о грозящей России катастрофе. Буржуазные либералы вовсю орали о торжестве свободы и светлых перспективах, а Ленин в статье «Неминуемая катастрофа и безмерные обещания» писал:

«Для капиталистов и для чиновников выгодно давать „безмерные обещания“, отвлекая внимание народа от главного, именно: от перехода действительного контроля в руки действительно рабочих.

Рабочие должны отметать прочь фразёрство, обещания, декларации… Долой это лганье!.. Долой эту манеру класть дело под сукно! Рабочие должны требовать немедленного осуществления контроля на деле и притом обязательно через самих рабочих.

Это – главное для успеха дела, дела спасения от катастрофы. Раз этого нет, всё остальное – обман. Раз это будет, мы вовсе не станем торопиться взять „100 процентов прибыли“. Мы можем и должны быть умереннее, переходить постепенно к более справедливому обложению, мы отделим акционеров мелких и акционеров богачей, мы возьмём совсем мало с первых, мы возьмём очень много (но не обязательно всё) только со вторых…».

Как видим, Ленин был весной 1917 года вполне умерен. И когда он реально встал во главе России осенью 1917 года, Советская власть вначале так и поступила – умеренно, приняв Декрет о рабочем контроле.

Всего лишь!

Только после того, как хозяева начали этот декрет массово саботировать или игнорировать, в 1918 году началась повсеместная национализация промышленности и стали выходить соответствующие декреты, причём каждый раз – по конкретным предприятиям. Если бы хозяев заботило сохранение и развитие «созданного ими» дела, а не сохранение личных прибылей, Ленин вполне был бы готов с ними сотрудничать даже осенью 1917 года, а уж весной 1917 года – тем более. Сотрудничать во имя честно понятого и желаемого всеми честными людьми национального и социального согласия. Не Ленин не желал сотрудничать с буржуазной и чиновничьей элитой, а буржуазная и чиновничья элита не пожелала сотрудничать с Лениным. И это – не мнение, а легко доказуемый исторический факт!

Ленин высказал в мае 1917 года и ещё одну верную мысль, вполне реализуемую весной 1917 года при общем желании масс:

«Число крупнейших акционеров ничтожно; роль их, как и общая сумма богатства у них, – громадна. Не боясь ошибиться, можно сказать, что если составить список пяти или даже трёх тысяч (а может быть даже и одной тысячи) самых богатых людей в России или проследить (при помощи контроля снизу, со стороны банковских, синдикатских и прочих служащих) все нити и все связи их финансового капитала, то откроется весь узел господства капитала, вся главная масса богатства, накопленного на счёт чужого труда, все действительно важные корни „контроля“ за общественным производством и распределением продуктов.

Вот этот контроль надо передать рабочим…».

Что здесь неверного?

И что нереального было здесь для Временного правительства России, если оно, как уверяло, действовало в интересах народа? Знать, куда собирается потратить фабрикант свои деньги: на расширение производства и создание дополнительных рабочих мест или на приобретение виллы в Ницце, и иметь возможность блокировать последний вариант – разве это не законное право тех, чьим трудом создаётся состояние фабриканта?

Весной 1917 года Ленин был готов в рамках демократической республики отдавать крупному капиталу часть его прибылей на условии предоставления этим капиталом в распоряжение народа своего опыта по управлению экономикой России. И если бы не жадность капитала, Россия уже к лету 1917 года под руководством Ленина могла бы, покончив с войной, перейти к экономическому и социальному строительству.

Конечно, и в такой виртуальной России Ленина – менее радикальной, чем реальная «Октябрьская», крупные капиталистические собственники перспектив не имели бы и были бы системно обречены. Однако их уход с исторической и экономической арены мог бы произойти без особых эксцессов и при сохранении ими части личных капиталов.

ВОТ ЧТО публично предложил Ленин партии большевиков и всей России в апреле 1917 года.

Тогда же в «Правде» было опубликовано уже упомянутое выше ленинское «Письмо из далёка», написанное ещё до приезда Ленина в Россию. Собственно, Ленин написал четыре письма, однако опубликовано было в реальном масштабе времени лишь первое – в №№ 14 и 15 «Правды» от 21 и 22 марта (3 и 4 апреля нового стиля), причём со значительными сокращениями. В «Правде» тогда заправлял Каменев. Вернувшийся из сибирской ссылки Сталин тоже входил в состав редакции, но в первые дни ещё не имел права решающего голоса, а Каменев с самого начала занял отнюдь не «твердокаменную» позицию, и решительность Ленина его смущала.

То, что Россия находится в состоянии тяжёлого всестороннего кризиса, к началу 1917 года было очевидно всем – и «слева», и «справа», и «низам», и «верхам». Российская элитарная шушера вкупе с англосаксонской элитарной шушерой видела выход из кризиса в смещении царя, что и было проделано. Но это подавалось как деяние, спасительное для России и совершённое исключительно в интересах России. А Ленин всё это разоблачил – тут же, сразу же после совершения российской элитой государственной измены.

Конечно, то, что элита изменила царю, Ленина трогало мало, а точнее, не трогало вовсе. Но то, что элита намерена править Россией уже без царя не в интересах народа, активно включившегося в революцию, а в интересах элиты и международного капитала, Ленин разоблачил со всей страстью великого гуманиста и со всей силой убийственной (для негодяев) ленинской логики.

Ниже дан большой отрывок из опубликованного в «Правде» весной 1917 года первого ленинского «Письма из далёка» с анализом сути Февраля 1917 года (выделение текста жирным шрифтом везде моё, курсив везде – ленинский, большинство отточий для удобства чтения снято).

* * *

«…Прямо лакействующие перед буржуазией или просто бесхарактерные люди, которые кричали и вопили против „пораженчества“ (на позициях которого стоял Ленин. – С.К.), поставлены теперь перед фактом исторической связи поражения самой отсталой монархии и начала революционного пожара.

Но если поражения в начале войны играли роль отрицательного фактора, то связь англо-французского финансового капитала, англо-французского империализма с октябристско-кадетским капиталом России является фактором, ускорившим этот кризис путём прямо-таки организации заговора против Николая Романова.

Эту сторону дела, чрезвычайно важную, замалчивает по понятным причинам англо-французская пресса и злорадно подчёркивает немецкая. Мы, марксисты, должны трезво смотреть правде в глаза, не смущаясь ни ложью, казённой, слащаво-дипломатической ложью первой воюющей группы империалистов (Антанты. – С.К.), ни подмигиванием и хихиканием их финансовых и военных конкурентов другой воюющей группы (Германии и Австро-Венгрии. – С.К.). Весь ход событий февральско-мартовской революции показывает ясно, что английское и французское посольства с их агентами и „связями“, давно делавшие самые отчаянные усилия, чтобы помешать сепаратному миру Николая Второго с Вильгельмом II, непосредственно организовали заговор вместе с октябристами (члены праволиберальной партии „Союз 17 октября“ – в честь царского Манифеста от 17.10.1905 г. – С.К.) и кадетами (партия крупной буржуазии. – С.К.), вместе с частью генералитета и офицерского состава армии и петербургского гарнизона особенно для смещения Николая Романова.

Не будем делать себе иллюзий. Не будем впадать в ошибку тех, кто готов воспевать теперь, подобно „меньшевикам“, „соглашение“ рабочей партии с кадетами. Эти люди в угоду своей старой заученной (и совсем не марксистской) доктрине набрасывают флёр на заговор англо-французских империалистов с Гучковыми и Милюковыми с целью смещения „главного вояки“ Николая Романова и замены его вояками более энергичными, свежими, более способными.

Если революция победила так скоро и так – по внешности, на первый поверхностный взгляд – радикально, то лишь потому, что в силу чрезвычайно оригинальной исторической ситуации слились вместе, и замечательно „дружно“ слились, совершенно различные потоки, совершенно разнородные классовые интересы, совершенно противоположные политические и социальные устремления. Именно: заговор англо-французских империалистов, толкавших Милюкова и Гучкова с Кº к захвату власти в интересах продолжения империалистической войны, в интересах избиения новых миллионов рабочих и крестьян России для получения Константинополя Гучковыми, Сирии французскими, Месопотамии английскими капиталистами и т. д. Это – с одной стороны. А с другой стороны, глубокое пролетарское и массовое народное движение революционного характера за хлеб, за мир, за настоящую свободу.

Питерские рабочие, как и рабочие всей России, самоотверженно боролись против царской монархии за свободу, за землю для крестьян, за мир, против империалистической бойни. Англо-французский империалистический капитал, в интересах продолжения и усиления этой бойни, ковал дворцовые интриги, устраивал заговор с гвардейскими офицерами, подстрекал и обнадёживал Гучковых и Милюковых, подстраивал совсем готовое новое правительство, которое и захватило власть…

Это новое правительство, в котором <…> „трудовик“ Керенский играет роль балалайки для обмана рабочих и крестьян, – это правительство не случайное сборище лиц.

Это – представители нового класса капиталистических помещиков и буржуазии, которая давно правит нашей страной экономически… Рядом с этим правительством, – в сущности, простым приказчиком миллиардных „фирм“: „Англия и Франция“, – возникло главное, неофициальное, неразвитое ещё, сравнительно слабое рабочее правительство, выражающее интересы пролетариата и всей беднейшей части городского и сельского населения. Это – Совет рабочих депутатов в Питере…

Таково действительное политическое положение…

Царская монархия разбита, но ещё не добита… Кто говорит, что рабочие должны поддерживать новое правительство в интересах борьбы с реакцией царизма, тот изменник рабочих, изменник делу пролетариата, делу мира и свободы. Ибо на деле именно это новое правительство уже связано по рукам и ногам империалистическим капиталом…

Нет, для действительной борьбы против царской монархии, для действительного обеспечения свободы, не на словах только, не в посулах краснобаев Милюкова и Керенского, не рабочие должны поддерживать новое правительство, а это правительство должно „поддержать“ рабочих! Ибо единственная гарантия свободы и разрушения царизма до конца есть вооружение пролетариата, укрепление, расширение, развитие роли, значения, силы Совета рабочих депутатов.

Всё остальное – фраза и ложь, самообман политиканов либерального и радикального лагеря, мошенническая проделка.

Помогите вооружению рабочих или хотя бы не мешайте этому делу – и свобода в России будет непобедима, монархия невосстановима, республика обеспечена…».

(В.И. Ленин. ПСС, т. 31, стр. 15–20)

* * *

Блестящий, надо сказать анализ! Как говорится, все пуговицы пришиты, кроме одной – «американской». Однако не надо забывать, что это было написано до вступления Америки в войну. Та же немецкая пресса, которая, в отличие от союзнической, не умалчивала о пикантных деталях российского Февраля, не очень-то задевала Соединённые Штаты, в надежде на их мирное посредничество. К тому же в реальном масштабе времени Ленин не мог знать ни о масштабах внедрения капитала США в экономику России в ходе Первой мировой войны, ни об огромных тайных кредитах Уолл-стрит «союзникам». Провокаторская роль США тщательно скрывалась, и даже такой выдающийся политический аналитик, как Владимир Ильич, не имел к весне 1917 года достаточной информации для выявления этой подлой роли. Поэтому Ленин в марте 1917 года и писал о связи Февраля 1917 года лишь с миллиардными «фирмами» «Англия» и «Франция». Напомню, что в ранее уже цитированной мной статье «Поворот в мировой политике», опубликованной в № 58 газеты «Социал-Демократ» за 31 января 1917 года, Ленин, хотя и вскрывал заинтересованность США в военных прибылях, относил Америку вместе с Голландией, Швейцарией, Данией и другими к нейтральным странам и писал о «росте нейтрального пацифизма» – в том числе и Америки, объясняя этот лицемерный «пацифизм» тревогами «американских миллиардеров и их младших братьев в Голландии, Швейцарии, Дании и прочих нейтральных странах» относительно того, что «народ может и не стерпеть до конца…».

Но уже вскоре – после прямого вхождения США в подготовленный ими же мировой конфликт, Ленин воздаст должное негативному участию в событиях в России и миллиардной «фирмы» под названием «Америка».

Вернёмся, впрочем, к ленинскому «Письму из далёка»…

Что сказал тогда Ленин?

А вот что…

Кризис царизма стал результатом войны, которая выявила полную неспособность царизма управлять ситуацией. Назревала угроза сепаратного мира России с Германией или полного поражения России, а Антанта крайне нуждалась в русском «пушечном мясе»… Поэтому буржуазная элита, инспирируемая из-за рубежа, свергла царя, однако народ был настолько сыт войной и царём, что активно включился в борьбу и вместо дворцового переворота Россия получила революцию и двоевластие: Временное правительство министров-капиталистов и Советы… Поддерживать «Временных» пролетариату нет никакого расчёта, и пора народу «играть в свою игру».

Но более того!

Ленин сразу же, ещё в Швейцарии, оказал развивающейся русской революции, её демократическому в точном смысле этого слова (demos «народ» + kratos «власть») процессу великую услугу! В широких общественных кругах России, даже среди рабочих, по отношению к Временному правительству царила тогда ещё эйфория, а Ленин прямо предупредил ликующий народ России, что это правительство – простой приказчик миллиардной «фирмы» «Англия и Франция» и приведено оно к власти в результате дворцового заговора, инициированного спецслужбами «союзников».

Вот что сказал Ленин России уже в первом своём легальном публичном обращении к ней – пока ещё не очном, а заочном. И разве Ленин был неправ? Причём это было сказано на расстоянии, из вынужденного европейского далёка, когда Владимир Ильич лишь осваивал ту информацию, которая до Швейцарии доходила по «испорченному телефону».

И сразу – попадание в «десятку»!

Это, знаете ли, не так просто – быть зрячим не задним числом, а в реальном масштабе времени…

«Письма из далёка» – это своего рода черновик «Апрельских тезисов». А «Апрельские тезисы» – это черновой набросок уже Октябрьской революции…

США и Первая мировая война, или Прозорливость Талейрана

УВЫ, весной и летом 1917 года Россия ещё не была готова пойти за Лениным, в целом общероссийской ситуацией владело пока Временное правительство – формально проантантовское, но фактически, скорее, проамериканское – мы это ещё увидим.

Соответственно, весна и лето 1917 года оказались для России не только бурными, но и неоднозначными. Это плохо было понято многими в реальном масштабе времени и мало кем верно понято по сей день, но во второй русской – Февральской революции переплелись не только ряд очень разных внутренних факторов, но и несколько очень разных внешних тенденций, отражавших политические, экономические и геополитические интересы тех или иных мировых групп влияния, общим для которых было одно – стремление максимально обессилить Россию, а то и раздробить её.

При этом фактор Америки был объективно важнейшим уже потому, что Соединённые Штаты, формально не участвуя в войне до апреля 1917 года, были главными сценаристами и режиссёрами войны. Подчеркну ещё раз: основной причиной Первой мировой войны были не уже сформировавшиеся англо-германские противоречия, а потенциально обостряющиеся в будущем американо-германские противоречия по всему спектру важнейших мировых проблем.

Вторым же членом двуединой глобальной задачи США в Первой мировой войне и после неё был перевод послевоенного развития России на «рельсы» интересов Америки.

Америке, а ещё точнее, наиболее космополитическим кругам Мировой Элиты надо было руками русских обессилить немцев, руками немцев – русских, в целом руками европейцев обессилить Европу, чтобы подчинить её влиянию Америки. А заодно – и Россию лишить перспектив суверенного развития. Добиться этого можно было, только развязав войну в Европе. Вот войну в Европе и развязали – в обеспечение интересов США. А в апреле 1917 года Штаты «лично» пришли в Европу, формально – как её союзники, а на деле – как агрессоры. Мудрый Шарль-Морис Талейран за сто лет до этого предупреждал: «В тот день, когда Америка придёт в Европу, мир и безопасность будут из неё надолго изгнаны»!

Так оно и вышло – по Талейрану, а одновременно – и по Марксу с Энгельсом. 15 декабря 1887 года Энгельс написал в Лондоне слова, которые Ленин назвал через тридцать лет пророческими. Не во всех, но в основных предвидениях Энгельс был действительно научно точен:

«Для Пруссии-Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это была бы война невиданного ранее размера, невиданной силы. От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу. Опустошение, причинённое Тридцатилетней войной, – сжатое на протяжении трёх-четырёх лет и распространённое на весь континент, голод, путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите, крах старых государств и их рутинной государственной мудрости, – крах такой, что короны дюжинами валяются на мостовой. Такова перспектива, если доведённая до крайности система конкуренции в военных вооружениях принесёт наконец свои неизбежные плоды. Вот куда, господа короли и государственные мужи, привела ваша мудрость старую Европу».

Энгельс ошибся в определении лишь, так сказать, демиурга будущей всемирной войны – в действительности им стала не Германия, а Америка. Однако ошибка классика марксизма была вполне извинительной. Во времена Энгельса суть феномена Америки как новой цитадели мирового элитарного космополитизма ещё не проявилась так ясно, как это стало возможным после окончания Первой мировой войны, после Парижской «мирной» конференции 1919 года, после американских планов Дауэса и Юнга по превращению капиталистической Европы в системного клиента США.

О ТОМ, как янки готовились к первому акту захвата господства над миром давно надо бы написать нетонкую книгу. Здесь же сообщу лишь, что уже в 1910 году в США началась работа по коренной реорганизации армии. Американский военно-морской флот, оснащённый новейшими линкорами, ещё ранее заявил претензии на мировое лидерство, а теперь наступало время для сухопутных вооружённых сил. В июне 1912 года особое совещание начальников отделов военного ведомства во главе с военным министром Стимсоном и офицеров Генерального штаба во главе с генералом Вудом обсудило проект создания армии, «способной противостоять армии любой европейской державы»! (см. «История Первой мировой войны 1914–1918». М., Наука, т. 2, стр. 301).

Зачем Америке, официально стоявшей тогда на позициях «изоляционизма», была нужна такая армия, если сухопутная агрессия против США по сей день невозможна? Конечно же, мощная армия нужна была Штатам для их собственной будущей системной агрессии в Европу, юридически оформленной как «союзничество». Параллельно не только не исключался, но предполагался силовой диктат США и вообще по всему миру.

Знания одного вышеприведенного факта достаточно для того, чтобы отправить в мусорную корзину все псевдоисторические опусы, уверяющие, что Америка-де «вынуждена» была вмешаться в европейский конфликт лишь после того, как возникла «угроза демократии в Европе». В начале ХХ (как, впрочем, и XXI) века нельзя было даже и помыслить о том, что какая-то европейская держава отправится через океан завоёвывать Соединённые Штаты. Зато вполне можно было представить себе такое развитие событий, когда армия Соединённых Штатов отправится за океан в Европу, чтобы в полном соответствии с давним прогнозом Талейрана изгонять из Старого Света мир и безопасность.

Собственно, так ведь оно и произошло!

Ленин, принимая в расчёт вступление США в войну, понимал суть ситуации и без Талейрана, но понимал и то, что влияние Америки в России не будет значащим только в том случае, если проамериканские политики будут изгнаны с арены российской политики. Таких политиков в России весной 1917 года хватало, и это было одной из проблем, не учитывать которую Ленин не мог. Кардинально проблему решала социальная революция, которая объективно оказывалась и глубоко национальной постольку, поскольку одна лишь социальная революция выводила Россию из сферы влияния любого капитала, включая капитал США. А последний в Россию за время войны проник уже значимо, рассчитывая и на много большее.

Описывая антироссийские махинации и ловкие провокации Уолл-стрит во время Первой мировой войны, можно занять не одну страницу, однако рамки небольшой книги вынуждают лишь в двух словах сообщить, что к деликатным операциям был подключён и «тёмный кардинал» российской политики Витте, что российские журналисты в целях «пиара» Америки подкупались «на корню», что американцы поставили дело так, что нехватка золота в Америке в начале войны уже в 1915 году сменилась золотыми потоками, обусловленными хлынувшими в Штаты военными заказами из России.

Выше уже приводились данные о том, как царская Россия, имевшая прекрасные артиллерийские традиции не только в чисто войсковой сфере, но и в сфере артиллерийской науки, в сфере разработки и производства артиллерийского вооружения, перекачивала огромные средства во время Первой мировой войны за океан. Этот факт настолько поразителен и настолько необъясним (или наоборот – очень легко объясним?), что приведу ещё раз – без комментариев – свидетельства военного историка генерала Е.З. Барсукова и генерала А.А. Маниковского.

Е.З. Барсуков в своём труде «Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.)» констатировал следующее:

«Россия влила в американский рынок 1 800 000 000 золотых рублей, и притом без достаточно положительных для себя результатов. Главным образом за счёт русского золота выросла в Америке военная промышленность громадного масштаба, тогда как до мировой войны американская военная индустрия была в зачаточном состоянии. Ведомства царской России, урезывая кредиты на развитие русской военной промышленности, экономили народное золото для иностранцев. Путём безвозмездного инструктажа со стороны русских инженеров созданы в Америке богатые кадры опытных специалистов по разным отраслям артиллерийской техники».

А.А. Маниковский в классическом исследовании «Боевое снабжение Русской Армии в 1914–1918 гг.» повторил ту же мысль:

«Без особо ощутительных для нашей Армии результатов, в труднейшее для нас время пришлось влить в американский рынок колоссальное количество золота, создать и оборудовать там на наши деньги массу военных предприятий, другими словами произвести на наш счет генеральную мобилизацию американской промышленности, не имея возможности сделать того же по отношению к своей собственной».

Сегодня, в начале XXI века, в это просто не верится– в начале ХХ века русские создавали Америке военную промышленность и выступали за океаном инженерными учителями янки! Однако надо учитывать, что из всех отраслей военного дела именно артиллерийское было традиционно развито в России не только не хуже, а, пожалуй, даже лучше, чем в других странах. Но английские и французские инженеры были с избытком востребованы у себя дома, как и нейтральные шведские, а русским инженерам-артиллеристам пришлось, как видим, работать «на дядю», а точнее, на дядю Сэма.

Особую пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что пресловутый «Uncle Sam» (от аббревиатуры «U.S.») завлекал в свои сети простушку мисс «Russia», будучи формально вне войны – ведь до апреля 1917 года Соединённые Штаты сохраняли нейтральный статус.

Временное правительство: удержать Россию в рамках политической революции

ПОНЯТНО, что в подобной ситуации в России не могло не быть задействовано немало как явных, так и скрытых проамериканских лоббистов, официальных и неофициальных политических агентов, профессиональных разведчиков и агентов частного капитала США – тогда, впрочем, уже прочно сращённого с государственным аппаратом США. Любопытна и показательна в этом смысле фигура профессора Чикагского университета Сэмюэля Нортропа Харпера (1882–1943).

Харпер посвятил изучению России более четырёх десятилетий из шести десятилетий, им прожитых. Впервые он приехал к нам в 1902 году, бывал в России подолгу, ездил по стране, видел много, уезжал в США и Европу, вновь возвращался… Во время Первой мировой войны Харпер фактически выполнял в России функции доверенного лица американского правительства, в частности агента Государственного департамента США, не сойдя, к слову, с этой стези и после Октября 1917 года.

К России Харпер относился с искренним интересом и ярым антисоветчиком не был. В 1945 году в США вышло посмертное издание его мемуаров «The Russia I believe in» («Россия, в которую я верю»). В СССР они были изданы в 1962 году Издательством иностранной литературы ограниченным тиражом под грифом «Рассылается по специальному списку». В своих мемуарах Харпер, как истинный янки, нередко лицемерил, но в целом источник это полезный, информативный и даже нормативный.

Накануне Февральских событий 1917 года в России Харпер состоял при после США в Петербурге Фрэнсисе, назначенном весной 1916 года. Между Фрэнсисом и либеральными российскими «февралистами» обычно знака тождества не ставят: роль их куратора отдают английскому послу Бьюкенену и его окружению из британских спецслужб. Американцы, похоже, действительно не ввязывались прямо в антиниколаевский заговор, оставляя техническую сторону дела англичанам. Однако руку «на пульсе» янки держали – начиная с «полковника» Хауза и заканчивая послом Фрэнсисом, игравшим роль не только политического разведчика госдепартамента США, но и доверенного агента Хауза, который, в свою очередь, был доверенным лицом олигархов США.

Показательно, что Фрэнсис – единственный из союзных послов, кто принял участие в работе 1-го Всероссийского офицерского съезда, проходившего в Ставке в Могилёве с 7(20) мая по 22 мая(4 июня) 1917 года. На съезде присутствовали председатель Временного комитета Государственной Думы В.М. Пуришкевич, бельгийский министр-«социалист» Э. Вандервельде, представители военных миссий Франции, Италии, Японии и Сербии. Перед делегатами выступили Верховный главнокомандующий генерал М.В. Алексеев и его начальник штаба А.И. Деникин.

Вне сомнений, за дни пребывания в русской Ставке, где собралась вся военная антибольшевистская «верхушка» армии, Фрэнсис завязал много полезных и перспективных связей и получил немало «информации к размышлению» как для себя, так и для Вашингтона.

Таким же ловким образом Америка проводила свою линию в России и позднее… Не участвуя в Гражданской войне и интервенции особо активно, она отдавала видимую инициативу союзникам, но подлинная роль элитарных кругов США в провоцировании русской Гражданской войны и в расширении интервенции была не просто большой, а ведущей, решающей.

Что же до Харпера, то он вернулся в США из последней дореволюционной поездки в Россию в конце сентября 1916 года. И когда в России началась революция, Госдепартамент тут же запросил у него экстренный анализ с оценкой ситуации. 15 марта 1917 года Харпер телеграфировал из Чикаго в Вашингтон:

«Прошлым летом думские деятели доверительно говорили, что революция может стать необходимой, и просили меня, если она произойдёт, разъяснить её политический, а не социальный характер».

Признание любопытное, не так ли? Уже в этой короткой цитате просматривается вполне определённый характер отношений российских либеральных думских деятелей и политических «верхов» США. И это отношения не будущих равноправных – после победы буржуазной революции в России – партнёров, а отношения патрона и клиента. Последний заранее сознаёт свою несамостоятельность и заранее ищет поддержки у патрона, «доверительно» информируя его в видах будущих субсидий и ожидая от него указаний.

Скажем, такая деталь… Одним из первых актов Временного правительства уже в марте 1917 года стало признание права Польши на независимость. Этот факт как очень важный отмечал позднее, например, Уинстон Черчилль. Конечно, русская Польша всегда была чужеродным телом в составе Российской империи, но так ли уж надо было торопиться с «польским» вопросом? Однако если знать, что линия на отдельную Польшу была жёсткой линией Вашингтона, что польский пианист и композитор Ян Игнацы Падеревский (1860–1941), первый премьер-министр и министр иностранных дел послевоенной Польши, был прямым ставленником Америки (он и умер в США), то «польская» прыть Временного правительства становится более понятной.

«Временные» правители России, оказавшись во главе её, и близко не вели себя как лидеры великой державы – пусть и находящейся в кризисе. (А кто тогда в кризисе не находился – кроме США?!) Но «Временные» хорошо понимали, что обязаны удержать Россию в рамках политической революции, не допуская до революции социальной, потому что именно это им и предписывалось Антантой и Америкой. Недаром Фрэнсис сообщал в Вашингтон, что Временное правительство имеет родственную с американским правительством социальную основу.

Политическая революция применительно к тогдашней России означала просто замену полуфеодального самодержавия «чистым» строем капитализма при не только сохранении, а даже упрочении в России института частной собственности на средства производства, землю и недра земли, в которые уже по-хозяйски въедался Герберт Гувер и прочие заокеанские гуверы… Политическая революция «сверху» означала замену самодержавия, защищающего имущих собственников непоследовательно, прямой властью этих собственников. Политическая революция – это война дворцов против дворцов.

Социальная же революция означала свержение власти частных собственников и установление власти абсолютно нового типа – Советской власти народа. Социальная революция – это война хижин против дворцов, это замена власти частных собственников, эксплуатирующих чужой труд, властью трудящихся масс.

Политическая революция в России, совершаемая клиентами Америки, была для собственников Америки выгодна, социальная же революция, совершаемая трудящимися массами во имя интересов трудящихся масс, – смертельно опасна. Социальная революция в России для Америки была недопустима, политическая – необходима.

В 1919 году американский экономист Торстен Веблен (1857–1929) суть происходящего в России ухватил очень точно:

«Большевизм является революционным по своей сути. Его цель – перенесение демократии и власти большинства в область промышленности и индустрии (жирный шрифт мой. – С.К.). Следовательно, большевизм – это угроза установившемуся порядку. Поэтому его обвиняют в угрозе по отношению к частной собственности, бизнесу, промышленности, государству и церкви, закону и нравственности, цивилизации и вообще всему человечеству».

Вот почему имущие собственники России и Запада, но прежде всего США, сразу же возненавидели российский большевизм: он был нацелен на власть народа в сфере экономики, а это исключало в обществе институт социальных и экономических привилегий на основе имущественных прав. Перенесение якобы демократии из сферы избирательного права в сферу имущественного права превращает «демократию» для элиты в подлинную демократию– в политическую и экономическую власть народа, то есть в социалистическую демократию. Будущая демократия Ленина исключала возникшую в Феврале псевдодемократию Гучкова и Милюкова, а псевдодемократия Гучкова и Милюкова не могла не стремиться подавить любым способом лишь нарождающуюся демократию Ленина.

В ТЕЛЕГРАММЕ в госдеп Харпер давал развёрнутую оценку как событиям Февраля, так и задействованным в них первым лицам: Львову, Гучкову, Керенскому, Милюкову, Терещенко, Некрасову, Шингарёву, Мануилову, и заключал:

«Такие люди смогут внушить к себе доверие общественности и армии… Цель революции, цель Думы на протяжении последнего года и цель общественных организаций заключается в создании условий, которые позволили ли бы России мобилизовать все свои силы. Поэтому революция означает более эффективное ведение войны и войну до победы».

Всё тут было сказано ясно, и жаль, что об этой телеграмме не была извещена тогда широкая российская масса: возможно, у неё энтузиазма по отношению к «Временным», обслуживающим чужие интересы, поубавилось бы уже весной 1917 года.

Интересно сопоставить мнение янки Харпера с мнением царского железнодорожного штатского генерала, профессора Юрия Владимировича Ломоносова (1876, Гжатск – 1952, Монреаль).

Фигура это, надо заметить, не очень-то прозрачная. Инженерным талантом Ломоносов обделён не был, и ещё до революции он стал одним из основателей нового перспективного направления в железнодорожной тяге – тепловозостроения. Не был Ломоносов и политически индифферентным – в 1905–1906 годах он состоял в боевой технической группе РСДРП во главе с Л.Б. Красиным, но затем от революционной деятельности отошёл.

Накануне Февраля 1917 года Ломоносов занял крупный пост в ещё царском Министерстве путей сообщения (МПС) и деятельно участвовал в Февральском заговоре либералов. Летом 1917 года инженер Ломоносов был направлен Временным правительством в Америку для заказа паровозов, после Октябрьской революции вроде бы пытался вступить в контакт с большевиками, однако 12 июня 1918 года был освобождён от должности советника при российской миссии в США. Тем не менее в марте 1919 года декретом Совнаркома Ломоносов был назначен главноуправляющим миссии Наркомата путей сообщения РСФСР в США, а вскоре после этого вернулся в Россию и в сентябре 1919 года стал членом Президиума Высшего Совета Народного Хозяйства РСФСР, членом коллегии НКПС. Находился в поле зрения Ленина, который профессора ценил.

Уже как уполномоченный Совнаркома, Ломоносов в июне 1920 года уехал в Европу – закупать паровозы и железнодорожное оборудование в Швеции и Германии, но кончил тем, что остался на Западе. В 1926-27 годах преподавал в Технической высшей школе в Берлине, с 1929 года жил в США, с 1930 года – в Англии, с 1948 по 1950 год – опять в США, а умер в Канаде. Иными словами, биография вроде бы респектабельного Ломоносова даёт основания для самых смелых – на грани авантюрных – предположений о его подлинной роли в событиях 1917 года. И самой смелой будет версия о вполне тёплых связях этого инженера-космополита с международными космополитическими элитарными кругами, опирающимися на США как на свою операционную базу.

В мае 1919 года в Нью-Йорке Ломоносов издал на английском языке свои записки о Феврале 1917 года, где писал, в частности:

«Весь состав министерства (имеется в виду Временное правительство. – С.К.) мне не нравился. Ну, какой министр финансов Терещенко… служивший по балетной части… А Некрасов, идеалист, профессор статистики сооружений без трудов… Наконец, Шингарёв, бесспорно умный человек, но он по образованию врач… При чем же земледелие и землеустройство? (Шингарёв с 2 марта по 5 мая 1917 года был министром земледелия. – С.К.)…» и т. д.

Как видим, оценки фигур Февраля американцем и русским противоположны, но дело не только в том, что Харпер давал оценку в реальном масштабе событий, а Ломоносов – после событий. Все эти гучковы, терещенки, некрасовы и милюковы были приемлемы для Харпера потому, что они были чем-то вроде «кротов» США в русской революции. И для Вашингтона важно было не то, насколько компетентно Временное правительство с точки зрения преодоления Россией кризиса, а то, будет ли это правительство проводить линию, предписываемую из Вашингтона.

Компетентное же в интересах России правительство было для истеблишмента Америки не только нежелательным, но попросту опасным, потому что лояльное к России правительство повело бы дело к скорому миру, в то время как Америке была необходима ещё достаточно длительная война с прямым участием в ней США.

Вот ещё один разоблачительный факт из истории российского «временного» Февраля 1917 года. После неудачного наступления русских войск в июле 1917 года кабинет кадетов пришлось заменить 20 июля 1917 года кабинетом во главе с Керенским. Даже Керенский понимал, что народ от войны устал, что союзникам надо бы задуматься о мире, и обратился к ним с предложением созвать международную конференцию. Французский министр иностранных дел Камбон передал это предложение Вильсону, явно его поддерживая, поскольку Франция уже тоже обильно истекла кровью. Официального ответа Америка не дала – Вильсон просто отмолчался. Однако имеется неосторожно сохранённый черновик Вильсона, отпечатанный им на портативной машинке: «Надо бы найти способ это предложение отвергнуть». На том «мирная инициатива» Керенского и исчерпалась – новые хозяева мира её не одобрили.

Вильсон и стоявшие за ним имущие собственники США были намерены вести войну в Европе «до победы», обязательно сохраняя Восточный фронт. Не обеспечив своё влияние в России, решить эту задачу успешно Америке было бы сложно, и для её решения мобилизовались кадры как внутри России, так и внутри США. Скажем, Харпер сразу после Февральского переворота направил в госдепартамент из Чикаго телеграмму, а крупнейший тогдашний эксперт по России Чарльз Крейн (Crane) направился из Чикаго в Вашингтон для личного доклада правительству.

Профессор Чарльз Ричард Крейн (1858–1939) был фигурой мощной, сын основателя чикагской «Крейн компани», он стал в США не просто бизнесменом-миллионером и крупным акционером фирмы «Вестингауз», а руководителем группы американских политических и экономических разведчиков, сфера деятельности которых распространялась на весь земной шар.

Особенно же интересовали Крейна китайцы, арабы и русские. В 1909 году он был посланником США в Китае, в 1919 году – американским комиссаром в Турции, летом 1917 года находился в России. Всего за свою жизнь Крейн совершил в Россию 23 поездки, впервые приехав туда в начале 90-х годов XIX века! Крейн был владельцем крупного пакета акций Петроградского завода «Вестингауза» и имел значительное влияние на президента Вильсона в вопросах политики в отношении России. Сын Крейна Ричард был личным секретарём Роберта Лансинга – государственного секретаря США в 1915–1920 годах.

Сэмюэль Харпер знал в России многих – от великих князей до босяков, а Харпер был всего лишь учеником Крейна, который субсидировал Харпера. Что уж говорить о «русских» возможностях самого Крейна, тем более весной 1917 года, когда во главе России было поставлено правительство, полное личных друзей Крейна и Харпера, вроде Павла Милюкова…

Знакомство Крейна и Харпера с Милюковым относится к самому началу ХХ века, а в 1903 году они пригласили Милюкова прочесть курс лекций о России в Чикагском университете… Теперь же Милюков был министром иностранных дел «временной» России. И стоит ли удивляться, что Америка стала первой страной, официально признавшей Временное правительство в качестве законного почти сразу после его образования? Такой акт был совершён почти одновременно с английским признанием «Временных», но – раньше. И это был «знаковый» акт.

ЛИШЬ на первый взгляд это выглядело странно: антицарский переворот курировал Лондон, а официально одобрил переворот первым Вашингтон. Но для тех, кто знал подоплёку происходившего, ничего удивительного здесь не было. Янки даже накануне своего вступления в войну предпочитали «на людях» изображать из себя «изоляционистов» и «нейтралов», действуя без особой огласки своей руководящей роли. Но в критический момент США всегда были готовы показать «Who is who», то есть кто в «лавке» хозяин.

Русский Февральский переворот окончательно расчистил путь для американского Апреля – 6 апреля 1917 года «нейтральные» до этого США вступили в войну на стороне Антанты. Президент Вильсон незадолго до этого был переизбран на второй срок под лозунгом: «Он не дал нас втянуть в войну», но как раз Вильсон-то и готовил эту войну и привёл к войне американскую электоральную «скотинку». По этому поводу Харпер – через двадцать лет после событий – написал в своих мемуарах:

«К середине апреля мы уже участвовали в войне, и, несомненно, вступление Америки в войну было облегчено русской революцией. Трудно было использовать лозунг „война за демократию“, если бы в России сохранялся царизм».

Одна эта цитата содержит в себе многое, и даже – очень многое…

Во-первых, она позволяет чётко увидеть связь двух событий – русского Февраля 1917 года и американского Апреля 1917 года. Собственно, об этом ранее говорилось: при сохранении у власти царя Николая II был велик риск быстрого сворачивания им войны и уже это программировало переворот в Петрограде.

Во-вторых, в свете позднего полупризнания Харпера резонно ещё раз задаться вопросом: ради кого петроградские знакомцы Харпера и Крейна устраивали в России переворот? Ради европейской Антанты или заокеанских Штатов?

Безусловно, замена царя и его окружения, подумывающих о сепаратном мире с немцами и сильно дискредитированных в глазах общества группой близких к союзникам либералов, была выгодна и необходима европейской Антанте. Но так же верно и то, что Милюковы и Бьюкенены устраивали переворот в России в феврале 1917 года, в том числе и для того, чтобы облегчить Соединённым Штатам вступление в войну в апреле 1917 года. Из сообщения Харпера документально вытекает, что элитарный российский Февраль 1917 года и впрямь связан с элитарным заокеанским Апрелем 1917 года куда более тесно, чем это обычно представляют.

А то, что союзником Англии и Франции до Февральского переворота была царская Россия, позволяет уверенно предположить, что Америка инициировала Февральский переворот в первую голову – ещё в большей мере, чем англичане. К весне 1917 года Америке пора было подключаться к войне открыто – как её прямой участнице, и «демократической» элите США очень не хотелось иметь в союзниках царя. Это и зафиксировал Сэмюэль Харпер в своих мемуарах.

Самодержавие в России само по себе было для республиканско-демократической Америки крайне неудобным фактом. Ещё более осложняло возможный политический «союз» Америки и России то, что в Америке не один год вовсю муссировался «еврейский вопрос» в его российском аспекте… На языке у газетчиков и политиков постоянно были напоминания о еврейских погромах, за которые-де ответственен проклятый царизм. Здравый смысл, которого Америке было не занимать, подсказывал, что если нечто мешает двигаться по намеченному пути, то вернее всего убрать это нечто с дороги. Вот царизм и убрали с пути Америки к официальному участию в войне – как некстати попавший под ноги камень. Встретившись с послом Временного правительства Борисом Бахметевым (Бахметьевым), президент США Вильсон заявил, что теперь США и Россия – «партнёры в борьбе за демократию».

Резюмируя, можно уверенно заявлять, что свержение самодержавия было прямо заказано Антанте Америкой не в последнюю очередь для того, чтобы устранить политически неудобное препятствие для непосредственного, юридического включения Соединённых Штатов в войну в Европе.

Вашингтонский Апрель 1917 года действительно надо связывать в системном отношении с петроградским Февралём 1917 года: первый политически вряд ли был бы возможен без второго. И, во всяком случае, без февральского свержения царя всё для США политически серьёзно осложнялось бы, ведь Америка шла воевать в Европу под лозунгом «защиты демократии»! Российский буржуазно-демократический Февраль «случился» постольку, поскольку был нужен для реализации американского Апреля.

К тому же Февраль усиливал российский кризис, вёл к Смуте, что Америке и требовалось для осуществления её перспективных планов в отношении постфевральской России. Можно лишь удивляться, как мало кто в России понял это в реальном масштабе времени – кроме большевиков, конечно.

ДЛЯ ИЛЛЮСТРАЦИИ то ли глупости, то ли продажности российской уже не деловой, а служилой элиты сошлюсь ещё раз на записку, которую подал 17(30) марта 1916 года в царский МИД первый секретарь посольства России в Вашингтоне Иосиф Григорьевич Лорис-Меликов (1872-?). В этой записке имелся и следующий «интеллектуальный» кульбит:

«…самое действенное средство превзойти еврейское влияние в Америке – это парализование его на финансовой почве, и тут мы подходим к весьма важному пункту, тесно связанному с программой нашего коммерческого сближения с Америкой…».

Далее российский аристократ-дипломат заявлял, что «одним из главных факторов» германского коммерческого проникновения в США и Англию «были всегда немецко-еврейские банки» и что «никакая иностранная нация не имеет в Америке столько банков, сколько Германия».

Лорис-Меликов писал:

«Чтобы перечислить только крупнейшие из них, достаточно упомянуть о фирмах „Кун, Лоеб и Кº“, „Ляденбург, Тальман и Кº“, „Селигман и Ко“ и прочие. Эти банки всецело немецкие по происхождению, и если в настоящее время они и считаются американскими, то не подлежит сомнению, что интересами своими они всё ещё тесно связаны с Германией. Они имеют огромное положение и силу в Нью-Йорке…».

А далее Лорис-Меликов делал вывод, что России, мол, тоже не мешало бы проникнуть в экономику и финансы США по примеру Германии. Он не хуже акробата в цирке совершал головокружительный трюк и предлагал:

«Вот арена, где нам надлежит… пробить брешь для сломления еврейского могущества. Рука об руку с торговым проникновением должно идти и финансовое…».

Напомню, что в результате якобы прогерманского влияния банков якобы немецкого происхождения, к 1917 году США предоставили Германии кредитов на 20 миллионов долларов, а странам Антанты – более чем на 2 миллиарда!.. Вряд ли Лорис-Меликов был о том осведомлён, но за год до краха царской России, спеленатой внешними долгами, строить планы российского экономического завоевания Америки?! Это уж, извините, не ошибка, не преступление, а совсем уж форменный политический кретинизм…

На фоне подобных дурацких (или, наоборот, коварных?) рекомендаций в ходе Первой мировой войны происходило последовательное проникновение банковского капитала США в Россию. Не утомляя читателя перечнем фактов и цифр, просто отсылаю желающих, например, к серии статей покойного член-корра РАН Р.Ш. Ганелина по теме, включая статью 1968 года «Царизм, буржуазия и американский капитал перед Февральской революцией 1917 г.». Как классический будущий экс-советский и постсоветский ренегат от истории, Рафаил Шоломонович Ганелин и в советский период своей карьеры не был силён в верных исторических выводах, но фактография его работ об отношениях царской России и США в период Первой мировой войны заслуживает немалой похвалы. И существенно, что даже Ганелин верно отмечает:

«Когда… Фрэнсис (новый посол США в России. – С.К.) ехал в Россию, перед ним стояла лишь одна задача – развитие экономической экспансии США в России и общее укрепление американских позиций там, главным образом путём преодоления английского влияния».

Показательно при этом, что далее Ганелин, имея в виду события российского Февраля 1917 года, утверждает:

«Появление перед американской дипломатией в России задач военно-политического характера застало Фрэнсиса врасплох, в частности потому, что… крушения царизма он как раз в это время не ожидал…».

Наивный американский дипломат, которого важнейшие события в стране пребывания застают «врасплох», – это что-то вроде белой акулы, не способной в любой момент стремительно и неудержимо атаковать добычу. А уж 57-летнего Дэвида Роуленда Фрэнсиса (1850–1927) считать простаком в России тем более не получалось никак. Предприниматель и политик, в 35 лет – мэр Сент-Луиса, в 39 лет – губернатор штата Миссури, в 1896–1897 годах – министр внутренних дел в администрации президента Гровера Кливленда, Фрэнсис имел огромный опыт политических комбинаций и махинаций, и застать его врасплох вряд ли смог бы даже его личный камердинер.

Вряд ли простым совпадением было и то, что назначенный президентом Вильсоном посол Фрэнсис являлся торговцем зерном и держателем железнодорожных акций. Контроль над зерновыми потоками из России и над «кровеносной» системой железнодорожных коммуникаций Российской империи и внутренним железнодорожным строительством вполне значимо входил в будущие «российские» планы США.

Вскоре после приезда в Россию, почти за полтора года до Октябрьской революции, Фрэнсис сообщал государственному секретарю Лансингу:

«Европейские и американские газеты и журналы подробно освещают великолепие этой империи, её неразрабатываемые богатства и колоссальные возможности. После окончания войны будет сильна конкурентная борьба за русский рынок. Американские предприниматели уже смотрят с вожделением на минеральные залежи, на огромные источники гидроэнергии и на возможности железнодорожного строительства, которые предоставляет эта страна… Все считают, что нет такого региона, который может сравниться с ней».

Что же до «крушения царизма», то Фрэнсис его не то что «ожидал», но аккуратно готовил, изучив за восемь месяцев, прошедших со дня его приезда в Петроград, ситуацию, информацию и кадры будущего Февраля.

Тем не менее Ганелин бестрепетно продолжает в следующем духе:

«Когда же разразилась (? – С.К.) революция, которая смела царизм, и на политической арене России Фрэнсис увидел (? – С.К.) два лагеря – буржуазно-помещичий и революционно-демократический, он избрал единственно возможный для него как по классовым, так и по военно-политическим мотивам путь – навёрстывать упущенное (! – С.К.) в установлении (!! – С.К.) тесных связей с лидерами русской буржуазии, оказавшейся теперь у власти».

Итак, по Ганелину, получалось, что восемь месяцев, которые Фрэнсис провёл в России, он пребывал в бездарном неведении и бездействии. А лишь когда российский Февраль разразился, американский посол стал спешно «навёрстывать упущенное»… А Вашингтон тоже спохватился и быстренько покончил со своим «нейтралитетом», спроворив свой Апрель 1917 года – коль уж в России всё так «неожиданно», но «удачно» для США вышло. Ну до чего наивной, близорукой и нерасторопной, по Ганелину, оказалась империалистическая Америка образца 1917 года в своей «российской» политике.

В СВЯЗИ со сказанным возникает вопрос: можно ли говорить о полной ангажированности Америкой немалой части буржуазных «верхов» России в 1917 году или всё же имело место просто совпадение интересов этих «верхов» и американской элиты? В конце концов, царь мешал Америке, но он же мешал и чисто российским капиталистам Гучкову, Рябушинским, Путилову, Коновалову, Терещенко и т. д. Одно дело – таскать каштаны из огня для чужого «дяди» [Сэма], и другое дело – использовать помощь этого «дяди» против общего врага.

Уже упоминавшийся Николай Стариков выстроил в своей книге о Феврале 1917 года «версию», по которой Ленин якобы разыгрывал в 1917 году спектакль на пару с Керенским по сценарию Антанты для того, чтобы разрушить Россию. Относительно Ленина и партии большевиков Стариков, конечно, попадает пальцем в небо, зато относительно «Временных» явно не ошибается: деятельность российских буржуазных политиков Февраля объективно подрывала ситуацию в России в интересах прежде всего Америки, что лишний раз подтверждают и мемуары Харпера… И не только они одни.

Вот вполне показательный факт. 6 декабря 1915 года при открытии в Нью-Йорке конференции по международной торговле товарищ (заместитель) председателя Русско-Американской торговой палаты Александр Владимирович Бер, крупный московский маклер, свой человек в российских и государственных, и деловых кругах, выступая перед собравшимися, соблазнял их перспективами внедрения американского капитала в российскую экономику. Бер обещал «великолепное вознаграждение» «при квалифицированной первоклассной рабочей силе, которая может быть нанята за 25 процентов той цены, которую платят в Америке» и «при неистощимых запасах всех видов сырья, угля и водяной силы».

Предательская, коллаборационистская, компрадорская ориентация не на творческие силы самой России, а на капитал США здесь налицо. И такой послевоенный разворот ситуации в России – плачевный для России – предвидели умные люди даже из одного социального лагеря с Бером. Так, в феврале 1914 года знаменитый Пётр Николаевич Дурново подал царю знаменитую свою записку, предостерегающую Николая от войны с Германией. Судьба царской ли, буржуазной ли России, ввязавшейся в европейский конфликт, была предсказана Дурново с прямо-таки марксистской прозорливостью:

«Последствием этой войны окажется такое экономическое положение, перед которым гнёт германского капитала покажется лёгким. Ведь не подлежит сомнению, что война потребует расходов, намного превышающих ограниченные финансовые ресурсы России. Придётся обратиться к кредиту союзных и нейтральных (здесь имеются в ввиду явно США. – С.К.) государств, а он будет оказан, разумеется, не даром… И вот неизбежно, даже после победоносного окончания войны, мы попадём в такую финансовую и экономическую кабалу к нашим кредиторам, по сравнению с которой теперешняя зависимость от германского капитала покажется идеалом».

Как в воду смотрел Пётр Николаевич: царская Россия обеспечила себе будущую финансовую и экономическую кабалу уже в ходе войны! Например, промышленники Рябушинские закатывали весной 1913 года «славянские» обеды в компании со «славянофильствующими» кадетскими лидерами под одобрительные взгляды дяди царя, великого князя Николая Николаевича. Пили-гуляли, кричали о «черноморских проливах», но, по сути, пили во славу Франции, Англии, а прежде всего – Америки… Начавшаяся в конце лета 1914 года война выявила это быстро, со всей откровенной военной беспощадностью. И в ноябре 1916 года тот же Михаил Рябушинский в записке «Цель нашей работы» сокрушался:

«Мы переживаем падение Европы и возвышение Соединённых Штатов. Американцы взяли наши деньги, опутали нас колоссальными долгами, несметно обогатились… Падение Европы и уступка ею своего главенства в мире другому материку – после столького героизма, гения, упорства и ума, проявленного старой Европой…».

Рябушинский выражал надежду на то, что Европа «найдёт в себе силы вновь возродиться» и что в этом случае и Россия получит возможность развить свои производительные силы и выйти на «широкую дорогу национального расцвета и богатства». Однако не фабрикантам и банкирам Рябушинским, профукавшим ту Россию, которую они имели, была под силу такая гулливеровская задача. «Старая» Европа, даже опутанная «колоссальными долгами» Америке, крепко держала Россию Романовых и Рябушинских за горло не менее колоссальными долгами России «старой» Европе! И это – не считая русских долгов Америке.

Можно ли было России выйти на широкую дорогу национального расцвета и богатства, будучи отягощённой подобным тяжким грузом?

ЗНАЯ ЭТО, и многое другое подобное, можно ли говорить, что российские промышленники, свергая царя, оказывали услугу прежде всего самим себе? Не будет ли более верной версия о том, что они заранее соглашались на вторые и третьи роли при американском капитале в России, когда этот капитал придёт туда?

Да и могло ли быть иначе? Ведь уже было ясно, что после окончания Первой мировой войны капитал США глубоко внедрится в экономику даже ведущих стран Европы: Англии и Германии. На что в этом случае могла рассчитывать новая буржуазная Россия, за войну увязшая в долгах?

Война была крайне выгодна Америке. Только 48 крупнейших корпораций в своих отчётах за 1916 год показали прибыль в сумме 965 миллионов долларов (в нынешних ценах это не одна сотня миллиардов долларов). В целом же Америка нажила на европейской войне 35 миллиардов тогдашних долларов. Отдельные компании увеличили свои доходы в десятки раз! И немалая часть этого небывало мощного золотого потока, который всю войну изливался из Европы в Америку, после войны должна была хлынуть обратно в Европу, дабы утопить самостоятельную её будущность. Тем более на подобную участь была обречена царская ли, буржуазная ли, Россия, особенно – с учётом того, что в ней явно более значимо, чем в европейских странах Антанты, орудовали агенты влияния США.

Как уже было сказано, документальное подтверждение деятельности любых агентов влияния никогда невозможно: агенты влияния, в отличие от тривиальной разведывательной агентуры, подписок и расписок не дают. Так что здесь вернее основываться на мудром замечании о том, что «без причины и прыщик на носу не выскочит».

Так, 26 февраля (старого стиля) 1917 года председатель Государственной думы Родзянко направил в адрес начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Алексеева телеграмму, где, кроме прочего, было сказано следующее:

«Железнодорожное сообщение по всей России в полном расстройстве. На юге из 63 доменных печей работают только 28 ввиду отсутствия подвоза топлива и необходимого материала. На Урале из 92 доменных печей остановилось 44 и производство чугуна, уменьшаясь изо дня в день, грозит крупным сокращением производства снарядов… Правительственная власть полностью бездействует и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок…».

С одной стороны, сия статистика свидетельствовала о системном крахе помещичьего самодержавия, но только ли о нём? Даже для косного и тяжеловесного государственного механизма царской России подобное было уж слишком чересчур – наглухо «закозлить» более половины российских домен! Это, знаете ли, не фунт изюму и даже не килограмм!

Развал такого масштаба одним извечным «расейским» бардаком объяснить было нельзя – здесь надо говорить о подрывной работе влиятельных кругов в государственной среде и в деловом мире, о сознательном вредительстве, о злостном саботаже «сверху»! Но кому был в первую очередь выгоден и необходим масштабный саботаж? И кто мог его организовать в таких масштабах?

Саботаж был выгоден Германии? Безусловно, да… Но организовать такой крах её агентура в России не смогла бы.

Буржуазные заговорщики? Они имели огромные возможности для саботажа, но авторитет царя и царицы пал уже так низко, что для успеха дворцового буржуазного переворота подобный развал экономики им не требовался.

Европейская Антанта? Её лидеры опасались сепаратного мира России с Германией – и не без оснований. Например, В.Д. Думбадзе, племянник ялтинского градоначальника генерала И.А. Думбадзе, был направлен с ведома Николая в Германию для конфиденциального «мирного» зондажа ещё весной 1915 года. Поэтому свержение царя было Антанте желательно, но даже к началу 1917 года она не утратила надежды на продолжение войны Россией и при царе. В любом случае Антанте было достаточно влиять на планы дворцового переворота без организации саботажа. К тому же экономика России, и особенно сектор группы «А», включая металлургию, в немалой мере принадлежала капиталу стран той же Антанты, и, разваливая российскую экономику, Антанта вредила бы сама себе.

А вот Америке максимальный развал экономики России к моменту вступления США в войну был и желателен, и прямо выгоден во всех отношениях. Крах царской экономики вёл к краху царизма, что Соединённым Штатам в видах вступления в войну было крайне и срочно необходимо – об этом уже было сказано. А чем более разболтанной и подорванной оказывалась российская экономика, тем проще было взять её Америке под контроль после окончания войны. Одни российские железные дороги, их будущее восстановление и модернизация являлись достаточной причиной для самых решительных скрытых подрывных и «развальных» антироссийских действий США и их системной агентуры в России на рубеже 1916–1917 годов. Денег-то у Америки на организацию системных диверсий в российской экономике хватало с избытком – как и ренегатов в России, на коих Россия всегда была не менее богата, чем Америка – на доллары.

При этом «верхи» Америки вряд ли так уж сильно волновал вопрос о том, сможет ли Россия, обессиленная организованным в интересах США развалом экономики, оказывать и дальше сопротивление Германии?

Во-первых, в случае прихода к власти в России креатур Америки (что в Феврале 1917 года и произошло), продолжение участия России в войне гарантировалось самим фактом того, что во главе страны оказались клиенты США.

Во-вторых, налаженная русскими инженерами военная промышленность США была способна восполнить дефицит вооружений на российско-германском фронте, образующийся в результате развала российской промышленности.

И наконец, в-третьих, после вступления в войну Америки, судьба войны решалась на Западе, а не на Востоке Европы. Забегая вперёд, напомню, что даже полный развал старой русской армии к концу 1917 года и оккупация в 1918 году Германией огромных территорий на юге, юго-западе и западе России ничего не дали Германии с точки зрения конечного результата войны: Германия всё равно потерпела поражение, заранее запланированное для неё в Вашингтоне и в закрытых клубах космополитической элиты.

ЛЕНИН, находясь ещё в эмиграции в Швейцарии, в январе 1917 года весьма точно «вычислил» возможную схему грядущих событий и заранее верно указал на конкретные ведущие фигуры антиниколаевского заговора! И даже верно подметил, что армия полна «офицерами военного времени» из гимназистов. А ведь это был народ, с одной стороны, по младости лет – горячий, а с другой стороны – без царя в голове и в переносном, и в прямом смысле этого выражения. Эта, тонко рассмотренная Владимиром Ильичом черта офицерства 1917 года не в последнюю очередь стала фактором будущих «Ледяного похода» Корнилова, «Добровольческой армии» Деникина, «идейным» и кадровым резервом офицерских «марковского», «дроздовского», «корниловского» полков…

Прозорливость Ленина базировалась на верном, то есть творческом, марксистском, понимании общественных процессов, а также на повседневном «перелопачивании» европейской и российской прессы. Ленин давно – ещё со времён работы над капитальным «Развитием капитализма в России» – освоил умение быстро и квалифицированно обрабатывать большие объёмы информации и делать верные выводы. Потому он и видел подлинное лицо имущей элиты хоть в царской России, хоть в буржуазной Америке…

Скажем, и сегодня интересна – как информация к размышлению – статья Ленина «Капитализм и иммиграция рабочих», опубликованная в № 23 газеты «За Правду» (всё та же «Правда» под очередным, после очередного закрытия, названием) от 29 октября 1913 года. Ленин приводил в ней данные по эмиграции в Америку и в Германию промышленных рабочих из других стран и писал:

«Россия всё более отстаёт, отдавая загранице часть лучших своих рабочих; Америка всё быстрее идёт вперёд, беря со всего мира наиболее энергичное, способное к труду рабочее население…».

Описанная Лениным ситуация вековой уже давности должна напоминать кое-что и нынешним «дорогим россиянам», знакомым с массовой «утечкой мозгов» из ельциноидно-путинской «России» в США.

А в августе-октябре 1916 года Ленин написал статью «О карикатуре на марксизм», отвечая бездарно запутавшемуся большевику П. Киевскому – под этим псевдонимом скрывался Георгий Пятаков, который вместе с Николаем Бухариным занимал тогда вяло антиленинскую позицию (позднее эти два политических клоуна дружно занимали уже антисталинскую позицию).

После написания фундаментального «Империализма как высшей стадии капитализма» дать в той или иной статье концептуальный экономический анализ было для Ленина парой пустяков… И в антипятаковской статье есть блестящие «экономические» места, например:

«Империализм есть, экономически, монополистический капитализм. Чтобы монополия была полной, надо устранить конкурентов не только с внутреннего рынка… но и с внешнего, со всего мира. Есть ли экономическая возможность в эру финансового капитала устранить конкуренцию даже в чужом государстве? Конечно, есть: это средство – финансовая зависимость и скупка источников сырья, а затем и всех предприятий конкурента.

Американские тресты есть высшее выражение экономики империализма…

Крупный финансовый капитал одной страны всегда может скупить конкурентов и чужой, политически независимой страны и всегда делает это. Экономически это вполне осуществимо. Экономическая „аннексия“ вполне осуществима без политической и постоянно встречается. В литературе об империализме вы встретите на каждом шагу такие, например, указания, что Аргентина есть на деле „торговая колония“ Англии, что Португалия есть на деле „вассал“ Англии и т. п. Это верно: экономическая зависимость от английских банков, задолженность Англии, скупка Англией местных железных дорог, рудников, земель и пр. – всё это делает названные страны „аннексией“ Англии в экономическом смысле, без нарушения политической независимости этих стран…».

Нечто, похожее на описанный Лениным в 1916 году английский диктат в Аргентине и Португалии, готовилось теперь для будущей послевоенной России, но в форме замены английского влияния в России намного более сильным и напористым американским влиянием. Вот что писал в мае 1918 года журнал англо-русских финансовых кругов «Россия»: «То, что мы наблюдаем в России, является началом великой борьбы за её неизмеримые ресурсы сырья».

В том же духе выражалась и «London financial news» в ноябре 1918 года:

«События всё более принимают характер, свидетельствующий о тенденции к установлению над Россией международного протектората по образу и подобию британского плана для Египта. Такой поворот событий сразу превратил бы русские ценные бумаги в сливки международного рынка».

Однако над самой Британией, как и над всей Европой, уже нависала тень будущего американского экономического «протектората», и в конечном счёте контроль над характером развития послевоенной буржуазной России получили бы Соединённые Штаты Америки. Можно ли сомневаться, что России была бы уготована в этом случае роль простого сырьевого придатка мировой экономики, патронируемой Америкой?

То, что мы имеем в путинской «России» сегодня, могло бы стать сутью исторической жизни России на весь ХХ век – если бы энергия Ленина не отвернула Россию от этого бесславного пути.

Полезно познакомиться и со следующими цифрами… До войны лучше германского рабочего оплачивался только американский рабочий. А в апреле 1922 года английский статистик Джон Гилтон подсчитал: чтобы купить один и тот же набор продуктов американскому каменщику надо было работать один час, английскому – три, французскому – пять, бельгийскому – шесть, а немецкому – семь часов с четвертью. Рабочему в виртуальной буржуазной России 1920-х годов не хватило бы, пожалуй, и десятка часов!

В реальной ленинской России 1920-х годов, разрушенной двумя войнами, жизненный уровень народной массы тоже был и близко не сравним с американским. Но в России Ленина народ работал на себя, на своё будущее, а в виртуальной капиталистической России Рябушинских и Терещенко народ работал бы на них, а ещё – на «дядю Сэма». И останься Россия буржуазной, её после войны не ждало бы ничего хорошего. Это доказывают и долговые цифры старой России, которая за время войны окончательно увязла во внешних займах. Наиболее же опасным и гибельным для виртуальной буржуазной России стало бы внедрение в российскую экономику именно американского капитала.

Знать о конкретных планах враждебных России сил Ленин в начале 1917 года, конечно же, не мог. Но возможное развитие событий видел. Уже встав во главе России, Владимир Ильич возвращался к анализу роли и сути Америки в мировой политике не раз. И всегда был точен. Так, I конгресс ленинского Коммунистического Интернационала отмечал в марте 1919 года в своём Манифесте:

«Соединённые Штаты взяли на себя по отношению к Европе в целом ту роль, которую в прошлых войнах играла, а в последней пыталась сыграть Англия по отношению к континенту, а именно – ослаблять один лагерь при помощи другого, вмешиваясь в военные операции лишь настолько, чтобы обеспечить за собой все выгоды положения».

Ещё до этого Ленин в «Письме к американским рабочим», опубликованном в «Правде» 22 августа 1918 года, писал:

«Американские миллиардеры были едва ли не всех богаче и находились в самом безопасном географическом положении. Они нажились больше всех. Они сделали своими данниками все, даже самые богатые, страны. Они награбили сотни миллиардов долларов (с учётом экономического внедрения США в Европу Ленин преувеличивал не так уж и намного. – С.К.). И на каждом долларе видны следы грязи: грязных тайных договоров… о дележе награбленной добычи… На каждом долларе – ком грязи от „доходных“ военных поставок, обогащавших в каждой стране богачей и разорявших бедняков. На каждом долларе следы крови – из того моря крови, которую пролили 10 миллионов убитых и 20 миллионов искалеченных…».

Когда были написаны эти строки, в Европе ещё шла империалистическая война, организованная в интересах США, а в России разворачивалась Гражданская война, широкие масштабы которой были бы невозможны без поощрения со стороны Америки.

ПРЕДСТАВИМ себе на минуту непредставимое: сильную и независимую постцарскую буржуазную Россию. Уже такая виртуальная Россия являла бы собой серьёзную угрозу послевоенной гегемонии США. Но большевистская Россия Ленина, намеренная стать сильной, потому что была независимой, оказывалась для имущей элиты США вообще смертельной угрозой.

И.Г. Усачёв, автор монографии 1990 года о Джоне Фостере Даллесе, со ссылкой на советского исследователя В.Л. Малькова, сообщает, что слово «интервенция» «замелькало в буржуазной печати США, секретной правительственной документации и переписке президента уже в декабре 1917 года». Так, госсекретарь Лансинг в меморандуме для президента Вильсона в декабре 1917 года заявил:

«Большевики скорее анархисты, чем социалисты (социалистами для Лансинга были только европейские ренегаты из II Интернационала. – С.К.)… Признать их значило бы дать им экзальтированное представление об их собственной власти, сделать их более беспокойными и нетерпимыми… Они, по-видимому, не уважают национальную и личную честь, правду и индивидуальные жизненные права, свободу и собственность…».

Дело было, конечно, не в мнимом неуважении большевиков к свободе и правде, а в их отказе толстосумам на индивидуальные права на источник неправедных прибылей – частную собственность на средства производства.

Лансинг пояснял:

«Они стремятся к одному – к „социальной революции“, которая устранит национальные границы, расовые различия и современные политические, религиозные и общественные институты и отдаст господство на земле в руки невежественной и неспособной массы человечества…».

Любопытно сравнить политический пассаж Лансинга насчёт «невежественной массы человечества» с оценкой Уинстона Черчилля, который писал: «Верховный большевистский комитет, эта нечеловеческая или сверхчеловеческая организация, как вам угодно, – это сообщество крокодилов, обладавших образцовыми интеллектами, взял власть 8 ноября».

Как мы увидим позже, Лансинг действительно начал прямо ориентировать Вильсона на подавление большевизма с декабря 1917 года, когда на Дону активизировался Каледин.

Продолжал Лансинг в том же духе и далее, и в письме президенту от 2 января 1918 года он оценивал ситуацию в России, отказавшейся от «священного» института абсолютной частной собственности в пользу принципа общественной собственности, как неприемлемую. Рабочий класс, стоящий у власти и контролирующий национальные ресурсы России, был в глазах Лансинга корнем «самой существенной реальной угрозы, принимая во внимание состояние социального бунтарства, переживаемого повсеместно во всём мире».

Ниже будет приведен не один пример политического лицемерия США по отношению к РСФСР, когда сладкие речи предшествовали горьким и подлым делам, а иногда произносились тогда же, когда эти дела совершались. Но, вообще-то, для оценки подлинной позиции США достаточно одного того факта, что Америка, сохраняя в России посла Фрэнсиса, напрочь отказалась от признания РСФСР и от обмена дипломатическими представителями – Петроград предлагал в качестве генерального консула РСФСР в США Джона Рида. Зато Вашингтон официально заявил, что будет считать представителем России в США посла Временного правительства Б.А. Бахметьева. Эту линию Соединённые Штаты выдерживали 16 (шестнадцать!) лет, установив нормальные дипломатические отношения с СССР лишь в 1933 году.

Показателен и казус с главой военной миссии США в Петрограде генералом У. Джадсоном. 1 декабря 1917 года он встретился в Смольном с наркомом иностранных дел Троцким, и тут же Лансинг сообщил Фрэнсису: «Президент требует, чтобы американские представители воздерживались от непосредственных контактов с большевистским правительством», а через месяц Джадсона отозвали.

Приходится ли удивляться, что именно янки изготовили тогда одну из наиболее известных антиленинских фальшивок – «документы Сиссона»?!

Эдвард Сиссон осенью 1917 года был направлен директором некоего «Бюро общественной информации» Джорджем Крилом в Россию в качестве представителя бюро. Подвизался Сиссон и в качестве представителя Вильсона в России, но при этом Крил телеграфировал Сиссону: «Президент настаивает, чтобы Вы избегали обсуждения политических и личных вопросов с представителями Советской власти». Собственно, Сиссон был разведчиком с уклоном в провокацию.

В России Сиссон якобы добыл «с помощью английской секретной службы» документы, якобы подтверждающие связь Ленина с немецким генеральным штабом, а вернувшись в Вашингтон, в октябре 1918 года опубликовал брошюру, где воспроизводились копии этих «документов». Не мешает отметить, что к приобретению «документов» Сиссона имел отношение и Олаф Ашберг.

Проверку материалов поручили комиссии Американской ассоциации историков под председательством профессора Дж. Франклина Джеймсона, куда входил и Сэмюэль Харпер. В своих мемуарах он писал:

«Мы наотрез отказались комментировать выводы Сиссона, якобы доказанные документами, что Ленин не только имел контакт с представителями немецкого генерального штаба во время поездки через Германию, но и был немецким агентом. Мы с Джеймсоном были готовы заявить, что при данных условиях, начав социальную революцию в России, Ленин объективно содействовал противнику с военной точки зрения…».

Революцию в России в её политической фазе начал не Ленин – мы это уже знаем. Вначале сама Элита начала революцию как политический переворот в целях сохранения прежней социальной ситуации, когда кучка богатых собственников возвышается над огромным большинством наёмных работников. А уж затем Ленин блестяще использовал созданную Элитой ситуацию для придания революции социального характера, ради чего он и жил.

Что же до якобы содействия противнику с военной точки зрения, то и тут американские профессора заблуждались: развал фронта стал фактом помимо Ленина, а порой российская Элита к концу лета и началу осени 1917 года прямо провоцировала военные поражения, как это было при сдаче Риги, в целях успеха готовящегося корниловского переворота. Этот момент точно уловил тогда Сталин, указывая на него в своих статьях, о которых будет сказано позже.

Но что дорого – комиссия Американской ассоциации историков не подтвердила выводов Сиссона, хотя, как пишет Харпер, «широко распространено было мнение», что «все документы» являются «подлинными и не вызывающими сомнений». Профессорам попеняли, что их некатегоричность «не поможет вызвать моральный взрыв, необходимый для мобилизации всех… ресурсов в интересах ведущейся борьбы». Иными словами, профессоров укорили в том, что они не пожелали стать откровенными провокаторами. Впрочем, о том, что «документы Сиссона» – фальшивка, предупреждал Вильсона даже посол Англии в США Артур Бальфур.

Ленинская фаза русской революции 1917 года была ненавистна «верхам» США ещё в момент своего зарождения, то есть в первый же день из тех десяти октябрьских дней, «которые потрясли мир», если не раньше. Тем не менее в первое время эту ненависть маскировали высокопарными публичными фразами даже после Октября 1917 года. К моменту же начала работы комиссии Джеймсона отношение «верхов» Америки к ленинской революции и к России выявилось вполне определённо и зримо: США вели в России открытую интервенцию. Но это – отдельная тема, которой мы кратко коснёмся позднее.

Имея же в виду «американский» аспект событий российского Февраля в свете американского Апреля 1917 года, следует подчеркнуть, что одной из важнейших исторических заслуг Ленина перед Россией в 1917 году стало, кроме прочего, то, что он, совершив Октябрь, отстранил от власти проамериканских политиканов и тем самым нейтрализовал намечающееся колониальное влияние Америки в России!

А дело шло к тому. Если бы Россия «временная» через этап России «учредительной» – в случае не разгона Учредительного собрания в январе 1918 года – стала Россией буржуазно-«демократической», преобладающим иностранным влиянием в ней оказалось бы американское. Кое-что на сей счёт сейчас будет сообщено…

Особая миссия Рута и Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов в Петрограде

ПОСЛЕ российского Февраля и американского Апреля 1917 года «верхи» США стали готовиться уже к основательному и всестороннему освоению России, и одним из крупных шагов в этом направлении стала посылка в Россию особой миссии американского сенатора Элиху (Элиу) Рута. Эту миссию почему-то часто называют «военной», хотя в её состав входили представители не только военного и военно-морского ведомств, но и бизнесмены и даже «рабочие» и профсоюзные деятели – социалист-ренегат Эдвард Рассел и вице-президент Американской федерации труда Дж. Данкен.

Рут был опытнейшим государственным деятелем США из «когорты» как Рузвельта, так и Вильсона. Он, что называется, зубы на внешней политике проел, и сам говорил о себе: «закалённый старый служака». В 1908 году в качестве государственного секретаря США Рут заключил с Японией «Соглашение Рута – Такахиры», развязывавшее Японии руки в Китае, но и позднее Рут играл в политике США важные роли. Любовью к России Рут не отличался, что, собственно, для элиты США всегда было нормой. В 1917 году ему было 72 года (прожил он девяносто два), и именно ему было доверено провести инспекцию постцарской России на предмет не только её готовности продолжать войну, но и в целях планирования конкретных действий США в России. Главной же задачей миссии Рута было, пожалуй, обследование России как будущей полуколонии США.

Значение миссии Рута было подчёркнуто тем, что её глава имел ранг чрезвычайного посла, а восемь членов миссии – ранги чрезвычайных посланников.

Миссия прибыла во Владивосток 21 мая (3 июня) 1917 года, а в Петрограде появилась через 10 дней – 31 мая (13 июня). Обратно она отбыла 9 (22) июля, и 21 июля (3 августа) отплыла из того же Владивостока в Штаты, прибыв в Вашингтон 26 июля (8 августа) 1917 года.

Сотрудники Рута изучили положение дел досконально – от Владивостока до Вятки и от Украины до Петрограда. Увы, о миссии Рута (как и о миссии Самуэля Хора, о миссии лорда Мильнера в ещё царскую Россию) у нас знают мало. И до удивления мало внимания этим миссиям уделили историки. Трудно поверить, но в «Советской исторической энциклопедии», изданной в 1960-е годы, об этих миссиях не сказано ни слова! А ведь эти миссии – один из «ключей» к пониманию как истории Первой мировой войны, так и вообще новейшей мировой истории. Тем более, что миссия Рута была не просто дотошной инспекцией, а знаменовала собой новый этап мировой войны.

Америка уже прямо брала верховное руководство войной на себя – как залог своего будущего верховного руководства миром после войны. И Элиху Рут приехал для того, чтобы оценить российскую ситуацию, а также сообщить в Петрограде «временным» руководителям России, что роль главного кредитора России переходит от Англии и Франции к США.

Пожалуй, не последней задачей Рута была также подготовка таких запасных вариантов российской власти, которые были бы удобны для США. Надо было найти и обсудить пути её установления, найти и обсудить кандидатуры доверенных лиц Антанты и США в этой власти. В частности, с учётом того, что будущий прямой ставленник США адмирал Колчак играл важную роль в военном заговоре генерала Корнилова, можно уверенно предполагать, что в этом заговоре имелся и «американский след».

Американская журналистка Бесси Битти, приехав в Россию в 1917 году, многое увидела в русской революции во время русской революции, и написала об увиденном книгу «Красное сердце России». Битти сообщила там много любопытного и о миссии Рута. Битти наблюдала миссию с первых же минут её прибытия в Петроград, поскольку была среди встречающих бывший царский поезд, на котором приехал Элиху Рут и который американка видела в последний раз тогда, когда на этом поезде царскую семью увозили в ссылку.

Миссию и принимали по-царски, и поселили по-царски – в Зимнем дворце, где каждое утро Битти и другие иностранные корреспонденты виделись с Рутом на пресс-конференциях. Удивительные это были встречи, потому что на них Рут и репортеры поменялись местами: Рут молчал, а журналисты рассказывали ему о том, что удалось узнать. Но основную информацию Рут получал, конечно же, не от них.

«Время от времени, – сообщает Битти, – из Петрограда выезжали специальные миссии, чтобы на месте выяснить некоторые детали сложной ситуации. Армейские специалисты отправились на фронт, морские изучали причины неповиновения Черноморского флота, банкиры взялись за изучение степени истощенности русской казны, а верующие поехали в Москву, чтобы ознакомиться с будущим положением русской церкви».

В особых комментариях эта картина нуждается вряд ли…

Планы, подготавливаемые миссией Рута, Ленин в Октябре 1917 года и сорвал, чего ему не простили тогда и не прощают до сих пор, хотя сегодня эти планы в путинской «России» во многом реализованы.

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ миссии Рута накладывалась на бурные и хорошо известные (но далеко не хорошо изученные) российские события конца весны и лета 1917 года. Возможное прямое влияние миссии Рута на эти события тоже абсолютно не исследовано по сей день, хотя вся логика тогдашних дней заставляет, по крайней мере, предполагать прямое вмешательство политического эмиссара Вашингтона в ход общественных дел в России.

Так, возможно, совпадением, а возможно, и не совпадением стала отставка – за полторы недели до приезда Рута в Петроград – генерала М.В. Алексеева с поста Верховного главнокомандующего и замена его генералом А.А. Брусиловым. Алексеев был, судя по всему, связан через А.И. Гучкова с англичанами, а политически достаточно нейтральный Брусилов был удобной переходной фигурой к генералу Корнилову. На Корнилова же тогда делали ставку не только российские «правые», но, похоже, и Вашингтон.

Ещё одним «совпадением» (?) стало провозглашение – во время пребывания в России миссии Рута – «независимости» Украины. Этот «исторический акт» 10 (23) июня совершила в Киеве Центральная Рада, образованная в марте 1917 года… В свете сегодняшних событий на Украине здесь тоже есть над чем задуматься.

Во время пребывания Рута в Петрограде проходил Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, где был избран Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет во главе с меньшевиком Н.С. Чхеидзе…

На последнем моменте, временно отойдя от темы миссии Рута, стоит остановиться подробнее…

3 (16) июня в Петрограде открылся Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, подготовленный Петроградским Советом. На съезд приехало 1090 делегатов, представлявших 305 рабочих, солдатских и крестьянских объединённых организаций, 53 районных, областных и губернских Советов, 21 организацию действующей армии, 8 тыловых воинских организаций и 5 организаций флота.

Большинство принадлежало эсерам (285 делегатов) и меньшевикам (248 депутатов). У большевиков было всего 105 мандатов.

В результате Первый Съезд Советов избрал Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК), который был по составу и настрою эсеро-меньшевистским, то есть соглашательским. В состав ЦИК вошли 107 меньшевиков, 101 эсер, 35 большевиков, 8 объединённых социал-демократов, 4 трудовика и «народных социалиста», 1 бундовец. Председателем ЦИК стал, как уже сказано, меньшевик Чхеидзе.

Вместе с лидерами большевиков Лениным, Зиновьевым и Каменевым членами ЦИК были избраны Троцкий и Луначарский, тогда ещё не состоявшие в РСДРП(б). Вошли в ЦИК и два «правых» меньшевика – члены Исполкома Петросовета Михаил Либер (Гольдман) и Фёдор Дан (Гурвич), что сразу породило в среде большевиков презрительное собирательное прозвище «Либерданы», нередко употребляемое и Лениным. Восседал в президиуме съезда Плеханов, но он в вихре событий уже терялся.

В небольшевистском «раскладе» Первого съезда Советов сказалось многое… И особо ретивое преследование большевиков царизмом, откуда вытекало снижение влияния большевиков, лишённых возможности вести работу в массах… И легализация царизмом меньшевиков, вошедших в военно-промышленные комитеты… И ещё слабое к лету политическое самосознание масс… И влияние на селе кулачества – оно было сильно на селе даже к концу 1920-х годов… Не исключено, что свою роль сыграли внешние субсидии как меньшевикам, так и эсерам, ведь только меньшевики и эсеры могли быть «социалистической» альтернативой большевикам, играя роль баранов-провокаторов.

Но что особенно существенно: на Первом Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов не Председатель ЦИК Советов Чхеидзе, а всего лишь член ЦИК Ленин выдвигал лозунг «Вся власть Советам!». Основополагающее значение этого факта для верного взгляда на политику Ленина в 1917 году абсолютно не осознано по сей день… Ленина облыжно обвиняют в стремлении «захватить власть любой ценой». А Ленин в начале лета 1917 года предлагал мирно взять власть своим «социалистическим» оппонентам Чхеидзе и Чернову. Если бы эсеры и меньшевики на это пошли, то это означало бы, что Российская Советская Республика родилась бы как государство не под руководством Ленина, а под руководством Чхеидзе. И Ленин был готов на это пойти, не отказываясь, конечно, от борьбы против оппонентов за власть, но в рамках Советского государства.

В апреле 1917 года газета группы Плеханова «Единство» писала, что Лениным «водружено знамя гражданской войны в среде революционной демократии», но разве линия Ленина на Первом съезде Советов не свидетельствует о прямо обратном?

Напомню, что уже 4 (17) апреля 1917 года Ленин публично заявил соратникам по партии большевиков: «Мы должны базироваться только на сознательности масс. Если даже придётся остаться в меньшинстве– пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве»… Вот Ленин и не побоялся попытаться форсировать ситуацию так, чтобы, на время отказавшись от руководящего положения большевиков в предлагаемом им Советском государстве, дать это государство народам России немедленно.

Для Ленина Советы были единственно возможным в новой России органом государственной власти, поэтому он требовал как можно скорее отдать им всю полноту единоличной власти, позволяющей начать проводить политику народовластия в государственном масштабе… И, как видим, был готов пойти на это даже в форме эсеро-меньшевистского государства. Министры же «Временного» кабинета в начале лета 1917 года не смогли бы противостоять Советам, объявившим себя полновластным демократическим правительством, тем более при полной поддержке этого акта партией Ленина и лично Лениным.

Увы, для Чхеидзе и его подельников возглавляемые ими Советы были не более чем разменной монетой в их стремлении заранее выторговать себе местечко в той буржуазной власти (республиканской или конституционно-монархической), которую, по их прогнозам, должно было учредить в некоем туманном будущем Учредительное собрание. Они власть брать не собирались и не взяли.

Однако вполне правомерен вопрос: только ли политической трусостью и соглашательством эсеров и меньшевиков объясняется их отказ от предложения Ленина? Не надавили ли на Чхеидзе и Кº эмиссары Вашингтона из миссии Рута? Документально доказать такое давление мы не сможем никогда, но и исключать эту версию объективный исследователь не имеет права. Во всяком случае с делегатами Первого Съезда Советов Рут встречался.

Продолжая тему миссии Рута, напомню, что именно при Руте началось неудачное наступление русских войск в Галиции, предпринятое под давлением Вашингтона, Лондона и Парижа…

Миссия Рута имела возможность наблюдать массовые мирные демонстрации против войны, организованные большевиками, включая полумиллионную Июльскую демонстрацию солдат, матросов и рабочих под лозунгом «Вся власть Советам!». Эта демонстрация была расстреляна Временным правительством, и ещё при Руте было отдано распоряжение об аресте Ленина, в случае которого Ленин был бы, вне сомнений, расстрелян «при попытке к бегству».

Причём ареста Ленина и его казни (!!) требовал от Временного правительства именно посол Фрэнсис. В книге историка из США У. А. Уильямса «Американо-русские отношения. 1781–1947» сообщается даже об ультиматуме, предъявленном Фрэнсисом Милюкову и Гучкову, с требованием не допускать демонстраций с призывами к миру. И, возможно, пулемётный расстрел мирных демонстрантов был предпринят при негласной поддержке этого зверского акта Элиху Рутом и Дэвидом Фрэнсисом.

Накануне отъезда Рута состоялась отставка князя Г.Е. Львова и назначение проамериканской креатуры – лидера «трудовиков» и эсеров Керенского – министром-председателем Временного правительства. Считается, что миссия Рута и Фрэнсис ориентировались на октябристов и кадетов, а Керенского поддерживала миссия американского Красного Креста. Но, во-первых, последняя миссия была благотворительной и неправительственной лишь по вывеске, а фактически являлась разведывательной и в качестве таковой конфликтовать с Рутом не могла. Во-вторых, факт «инаугурации» Керенского при Руте говорит сам за себя.

Сопоставление событий позволяет уверенно предполагать, что миссия Рута как минимум была в курсе всех действий и планов российских «временных» «верхов», а как максимум – управляла этими действиями в той мере, в какой это было для Рута возможно. А возможности у «закалённого старого служаки» Элиху Рута и членов его миссии были немалые.

Между прочим, в своих эмигрантских воспоминаниях, охватывающих период с 1859 по 1917 годы, Павел Милюков о миссии Рута не обмолвился ни словом, как и о миссии Мильнера, о Самуэле Хоре…

Умалчивает Милюков также о периодических поездках в Россию его близких друзей из США Харпера и Крейна. И эти умолчания оказываются более разоблачительными, чем прямые откровения.

В отношении последнего моего заявления надо, пожалуй, объясниться отдельно. Говоря о ком-то как о «креатуре США», о «клиентах» или «агентах влияния», я отнюдь не хочу сказать, что все, кто обслуживал в России 1917 года и ранее интересы США, были вульгарными ренегатами и предателями, тем более что речь ведь идёт о представителях одной и той же социальной среды. Как правило, всё было тоньше – дружеские связи, доброжелательная помощь, как это было ещё до войны, с устройством лекций в Америке Милюкова при посредничестве Крейна и Харпера, «общность взглядов и целей» и т. д. Влиятельные в России клиенты США вряд ли оплачивались впрямую наличными, хотя жёстко отрицать и такой вариант лично я не стал бы.

Возвращаясь же к миссии Рута, следует сказать, что Рут и его сотрудники вполне поняли, что ситуация в России складывается объективно не в пользу «верхов» и наиболее приемлемым выходом как для российской буржуазии, так и для США было бы установление военной диктатуры подходящего генерала.

Таким виделся Лавр Корнилов.

Генерал Корнилов и адмирал Колчак как американские креатуры

ЧЕРЕЗ призму подготовки корниловской диктатуры надо рассматривать и провал летнего наступления русских войск. В целом здесь действовал, конечно, комплекс разноречивых факторов. Скажем, «правые» обвиняли в провале наступления исключительно антивоенную пропаганду большевиков. Однако подлинные причины вскрывали четыре августовские статьи Сталина по теме: «Правда о нашем поражении на фронте», «О причинах июльского поражения на фронте», «Кто же виноват в поражении на фронте?» и «Союз жёлтых».

Из сталинских статей, полных ссылок на отнюдь не большевистские источники, следовало, что поражение планировали с далеко идущими целями, а именно в рамках подготовки военной диктатуры.

Хитрый и подлый замысел был здесь в том, что те или иные русские успехи или неудачи на Восточном фронте не меняли общей картины войны: в европейской игре уже разыгрывались «американские» козыри и исход войны решал миллион с лишним заокеанских «миротворцев», прибывающих на Западный фронт (к осени 1918 года их было в Европе уже два миллиона, воюющих ни шатко, ни валко, зато хорошо кормленных и свеженьких). А вот революционные карты из «российской» колоды надо было убрать как можно скорее, пока они окончательно не оказались в руках у Ленина. Наиболее же просто это было сделать, установив режим военной диктатуры. А установить его можно было лишь на фоне обвинений большевиков в развале фронта, зачем «правым» и требовались как летнее наступление, так и его громкий провал.

Вообще-то, интересный это сюжет – не почему провалилось летнее наступление 1917 года (его конечный провал программировали все три года войны), а почему оно провалилось так, как оно провалилось?

Уже после того, как Ленин был вынужден уйти в июле 1917 года в своё последнее подполье, а партия большевиков – в полуподполье, состоялся VI съезд РСДРП(б). Съезд принял Манифест Российской Социал-Демократической Рабочей партии («Ко всем трудящимся, во всем рабочим, солдатам и крестьянам России»), где, в частности, отмечалось:

«С самых первых дней революции российская финансовая буржуазия и её партия – так называемая партия народной свободы – заключила договор с хищниками западноевропейского империализма… Вступление в войну Америки ещё более окрылило союзных империалистов… Американские миллиардеры, наполнившие свои погреба золотом, перечеканенным из крови умирающих на полях опустошённой Европы, присоединили своё оружие, свои финансы, свою контрразведку и своих дипломатов для того, чтобы не только разгромить своих немецких коллег по международному грабежу, но и затянуть потуже петлю на шее русской революции.

Российская буржуазия оказалась связанной с капиталистами Европы и Америки и общими целями, и тяжёлой золотой цепью, концы которой сходятся в банкирских домах Лондона и Нью-Йорка».

Так точно называли всё своими именами в России 1917 года только большевики, о которых позднее сочинят глупые книги, повествующие о «большевицкой революции» при поддержке Уолл-Стрит…

12 июля 1917 года на фронте была восстановлена смертная казнь, 18 июля был смещён с поста Главковерха Брусилов с назначением на это пост Лавра Корнилова. А с 1 по 15 августа в Москве проходило Государственное совещание.

После Московского совещания Сталин 19 августа (1 сентября) 1917 года в № 6 газеты «Пролетарий» опубликовал, как передовицу, статью «Американские миллиарды», где писал:

«В условиях капитализма ни одно предприятие не может обойтись без капитала. Составившаяся ныне коалиция, во главе которой стоит правительство, – самое крупное предприятие в России… На какие же капиталы намерена существовать новая (совсем новая!) коалиция?

Послушайте „Биржевку“ (вечерн. 17 августа):

„Ближайшим результатом работ Московского совещания, в особенности симпатии, проявленной к этому совещанию со стороны американцев, как передают, явилась возможность заключить на заграничном рынке 5-миллиардный государственный заём . Заём будет реализован на американском рынке …“.

Ответ ясен. Коалиция будет существовать на американские миллиарды, за которые придётся потом отдуваться русским рабочим и крестьянам…

Но коалиция есть союз. Против кого же направлен союз Керенского – Милюкова – Церетели?

„Честная коалиция“ Керенского – Милюкова – Церетели, финансируемая американскими капиталистами, против революционных рабочих России, – так, что ли, господа оборонцы?

Так и запишем».

Под эти будущие миллиарды Корнилов и поднял мятеж – формально против Временного правительства, фактически – против России. Однако мятеж провалился, по сути толком даже не начавшись: в России ведущие роли переходили уже к широким массам, всё более доверяющим Ленину.

По большому счёту Корнилов был, конечно, дурак, но считал себя силой. Использовали же его, похоже, «втёмную», как пешку, продвигаемую в ферзи. Любопытный факт: роль одного из «серых кардиналов» при Корнилове играл помещик и журналист Василий Степанович Завойко – фигура вполне подозрительная. В 1917 году ему было сорок два года, однако он – сын адмирала, отличившегося на Дальнем Востоке в Крымскую войну, крупный помещик, в прошлом предводитель дворянства в Гайсинском уезде Подольской губернии, директор-распорядитель нефтяного общества братьев Лианозовых «Эмба и Каспий», заместитель председателя правления Средне-Азиатского общества «Санто», издатель журнала «Свобода и борьба» – летом 1917 года пошёл добровольцем в Кабардинской полк и стал… ординарцем Корнилова.

Генерал Врангель, вспоминая предысторию корниловского путча, написал о нём так: «Завойко произвёл на меня впечатление весьма бойкого, неглупого и способного человека, в то же время в значительной мере фантазёра». Знающие Завойко люди расценивали его как политического интригана самого худшего толка, но вот же – Корнилов его приблизил.

Арестованный по делу Корнилова Завойко был 20 октября 1917 года освобождён, уехал в Лондон, затем – в США. В 1923 году выплыл как представитель ряда американских финансовых групп на переговорах с советским Концессионным комитетом.

ПОСЛЕ краха корниловского мятежа Сталин 12 сентября 1917 года в № 8 газеты «Рабочий путь» (очередной «псевдоним» постоянно закрываемой «Правды») опубликовал статью «Иностранцы и заговор Корнилова», где писал о том, что из России «замечается массовый выезд иностранцев», «безусловно» причастных к заговору Корнилова, что «прислуга броневых машин, сопровождавших в Питер „дикую дивизию“, состояла из иностранцев» и т. д.

Но что интересно – закончил статью Сталин так:

«Сомнения невозможны: жёлтые всех стран объединяются, устраивая заговор против русской революции… а никому не ведомые круги правительства, исполняя волю англо-французских империалистов, фарисейски кивают на большевиков…

Картина».

Картина была, однако, неполной. Для её полноты необходимо было поднять с илистого дна тогдашней российской политики все «звенья» цепи: империалисты США диктовали свою волю англо-французским империалистам, а уж те – мало кому ведомым кругам Временного правительства. Но Вашингтон так умело маскировал подлинные масштабы своего влияния, что даже Сталин, как видим, не заблуждаясь относительно характера участия США в событиях в России, тем не менее отдавал приоритет европейской Антанте.

«Американский» след был плохо распознан и через десятилетия даже в СССР, где разобраться во всём этом, как говорится, сам бог велел. Ранее со ссылкой на советскую академическую «Историю Первой мировой войны» сообщалось о разоблачающем «нейтральные» США соотношении американских военных кредитов Германии и «союзникам»: Германии – 20 миллионов долларов, а странам Антанты – 2 миллиарда. Но даже в 1970-е годы советские военные историки объясняли этот вполне прозрачный факт всего лишь тем, что «империалисты США не прочь были бы продать свои товары и Германии», но «морская блокада Германии делала эту торговлю невыгодной, а порой и невозможной». А ведь причину и следствие здесь надо переставлять местами: Германия потому не могла закупать военные товары в тех объёмах, которые ей требовались, что Америка не предоставляла ей должных кредитов.

В скобках же замечу, что объёмы формально нелегальной военной торговли с Германией были немалыми, несмотря на ту «морскую блокаду», которой близорукие советские историки объясняли мизерные кредиты США Германии. В 1927 году бывший британский военно-морской агент в Швеции, отставной контр-адмирал Консетт опубликовал книгу «The Triumph of Civil Forces» (в 1966 году она была переиздана под названием «The Triumph of Unarmed Forces» – «Триумф невооруженных сил»). Консетт привёл в ней документальные данные о торговле Англии со скандинавскими странами теми товарами, которые затем перепродавались в Германию. Шесть миллионов тонн меди, никеля, свинца, олова, цинка и полтора миллиона тонн продовольствия – вот только то, о чём знал и докладывал в Лондон один только Консетт! А ведь Скандинавия была не единственным каналом перепродажи. Товары из-за океана и из стран Антанты шли в Германию и через Голландию, через Швейцарию…

Уже во времена президентства второго Рузвельта – Франклина Делано – комиссия сенатора Ная не просто раскопала сведения о связях американских и германских трестов, а обнаружила сенсационные данные о выполнении в США военных заказов Рейха во время войны. Шума было много, но шумели зря. Могло ли быть иначе, если число филиалов крупнейших монополий США в Рейхе переваливало тогда за полсотни? Однако всё это не отменяло и не изменяло генеральной нацеленности Америки на политику, устраняющую Германию как потенциально основного конкурента США в мире ХХ века.

Возвращаясь же к статье Сталина, можно отметить, что в чисто практическом плане Сталин был прав: нью-йоркских шофёров в прислугу броневых машин, шедших на российскую столицу, не рекрутировали.

Хватало английских.

СВЯЗИ корниловского мятежа не просто с «союзниками», но, прежде всего, с Америкой не исследованы, а ведь они были, эти связи, причём со стороны США – руководящие если не прямо, то опосредовано.

Так, есть основания считать, что адмирал Колчак выехал за рубеж накануне корниловского мятежа по договорённости с «союзниками» как будущий полномочный европейский эмиссар корниловской диктатуры. Подробно этот сюжет, включая анализ маршрута Колчака, описан в моей книге 2005 года «Россия и Япония: стравить!», здесь же обращу внимание лишь на некоторые пикантные детали.

В отслеживании текущей ситуации накануне 1917 года и в подготовке русских событий 1917 года вполне определённую роль играл полковник «Интеллидженс сервис» Самуэль Хор (бывший начальник секретной охраны царя Александр Спиридович называет его «Хоаром»). Уже тогда Хор был членом палаты общин, позднее стал министром иностранных дел и в английской политике след оставил значительный. А в начале 1916 года он прибыл в Петроград во главе английской военно-разведывательной миссии с особыми полномочиями.

К Хору прислушивался английский посол Бьюкенен. Хор (хорошо освоивший русский язык) был принят как свой в Центральном Военно-промышленном комитете – «штабе» деловых российских людей. Хор был хорош и с кадетами, с англофилом Милюковым, хорошо знакомым и американцам. И, к слову, Хор был соучеником по Кембриджу князя Феликса Юсупова – одного из убийц Распутина.

Ситуацию Хор оценивал весьма трезво и понимал, что самодержавие само ведёт себя к краху. Но и в Государственную Думу как «конституционную» замену царю Хор верил не очень. Он верил в решительных людей…

Говоря об английских разведчиках в России в 1917 году, напомню ещё раз о причастности к событиям известного английского писателя Уильяма Сомерсета Моэма, во время Первой мировой войны работавшего в разведке и направленного в Россию с секретной антибольшевистской миссией.

Не знаю, как Сомерсет Моэм, а Самуэль Хор имел влияние на Бьюкенена. Бьюкенен же был прочно вхож к царю Николаю. И вот, как признавался впоследствии сам Хор, он-то совместно с британским послом и нажал на императора, настаивая на назначении Колчака командующим Черноморским флотом. Почему-то об этом не написал ни один биограф Колчака, а ведь факт-то этот просто-таки разоблачителен! С чего это вдруг Хору так настойчиво (на высшем уровне!) вздумалось обеспечивать быструю карьеру какому-то рядовому русскому адмиралу? Он его и знать-то лично не знал! Или – знал?

Конечно же, Колчака Хору рекомендовали его «военно-промышленные» друзья. Во всяком случае, лично я другого объяснения не вижу (если не предполагать прямую вербовку адмирала). А вот эти-то «друзья», похоже, заранее – ещё до подготовляемого ими Февральского переворота – рассматривали адмирала как одну из фигур возможной будущей буржуазной диктатуры. Но, забегая вперёд, следует отметить, что в историю России Колчак вошёл как креатура не Лондона, а Вашингтона.

Летом 1917 года интерес к Колчаку проявила и миссия Элиху Рута. Так, почти все источники в полном согласии друг с другом сообщают, что 7 июня 1917 года Колчак познакомился в Севастополе с шестидесятилетним американским контр-адмиралом Джеймсом Гарольдом Гленноном из миссии Рута, в которой Гленнон был главой морской группы.

Когда для Колчака уже всё было кончено и он, арестованный, давал в Иркутске показания Чрезвычайной следственной комиссии, он утверждал, что с Гленноном в Севастополе не встречался, а, выехав из Севастополя в Петроград после отказа от командования Черноморским флотом, всего лишь ехал с ним «в одном поезде». Колчак, конечно, лгал. Могло ли быть так, что за несколько суток пути Гленнон, коль уж он не встретился с Колчаком в Севастополе, не попытался с Колчаком познакомиться в пути, а Колчак ему безосновательно отказал? Тем не менее Колчак упорно отрицал знакомство с Гленноном до приезда в Петроград. Выходит, было отчего? Иными словами, не будет очень смелым предположить, что Гленон вёз Колчака на «смотрины» к Элиху Руту. Вскоре по приезде в Петроград эти «смотрины» состоялись. Колчака показали Руту, и адмирал «закалённому старому служаке» понравился.

Жёсткая личность англизированного адмирала была явно привлекательной для тех, кто проектировал военный переворот. А сорокасемилетний генерал Корнилов и сорокатрехлетний адмирал Колчак смотрелись отличной диктаторской «связкой»! Позднее не кто-либо, а сам Антон Деникин свидетельствовал:

«Страна искала имя… Многими организациями делались определённые предложения адмиралу Колчаку во время пребывания его в Петрограде. В частности, „Республиканский центр“ находился в то время в сношениях с адмиралом, который принципиально не отказывался от возможности стать во главе движения… доверительные разговоры на эту тему вёл с ним и лидер кадетской партии…».

Имя искала, конечно, не страна, а имущие слои страны, но отыскали Колчака не столько даже они, сколько Америка – в своих интересах.

В интересах не страны, а элиты – как российской, так и заокеанской – был отыскан и генерал Лавр Корнилов.

Русскую же армию в целом инспектировала военная группа миссии Рута под руководством генерал-майора Х. Скотта. 18 июня (1 июля) 1917 года армия начала своё последнее и неудачное наступление, однако это Соединённые Штаты не обескуражило: они уже поняли, что при любом развитии событий буржуазная Россия будет существовать после войны в фарватере политики и экономики США. Поэтому любой ценой сохранить Россию именно буржуазной оказывалось для Америки важнейшей и насущнейшей задачей.

ПРИНЯТО считать, что такой же важнейшей и насущнейшей задачей миссии Рута являлось удержание России в орбите войны. Но это было, пожалуй, не так. Хотя Рут и ставил Временному правительству условием предоставления займов продолжение участия России в войне, в результате работы миссии Рута в США было явно понято, что даже выход России из войны не грозит срывом планов США! Уже говорилось, что к лету 1917 года судьбу войны решали действия на Западе, а не на Востоке. К тому же Америка, как сегодня становится ясно, стояла за низвержением не только царя, но и кайзера. Так что будущий знаменитый тезис германских генералов об «ударе в спину» германской армии был не попыткой оправдаться, а констатацией факта, известного лишь посвящённым в подоплёку событий.

Долгое время и мне казалось, что усилия посла Фрэнсиса, усилия Рута и т. д. были направлены на то, чтобы сохранить Россию как «пушечное мясо» для Запада. И лишь недавно стало приходить понимание, что суть была не в этом… Ниже будут приведены факты из первых дней уже советской истории России, которые доказывают, что к началу 1918 года Америку не волновало, останется ли новая Россия участником антигерманской коалиции. Более того, можно утверждать, что Америка в 1917 году имела главнейшей целью активизацию максимального развала России с дальнейшим погружением её в тяжелейший кризис при полном контроле ситуации Соединёнными Штатами. Если бы не Ленин, этот перспективный курс США в отношении России мог бы реализоваться. Требование же США к России воевать «до победы» было обусловлено не военными соображениями, а тем, что продолжение Россией войны обрушивало страну – в уже ближней перспективе – в катастрофу, последствия которой Соединённые Штаты должны были обратить в будущем в свою пользу.

Итогом миссии Рута стал «План американской деятельности по сохранению и укреплению морального состояния армии и гражданского населения России». Внешняя его суть его была проста: «Хотите иметь деньги – продолжайте воевать». «Миссия Рута, – подтверждает и Бесси Битти, – ясно заявила, что главным условием предоставления помощи России является дальнейшее участие России в войне».

В Петрограде Элиху Рута заверяли, что это участие никем под сомнение и не ставится. 13-го июля старого стиля посол Временного правительства в США Бахметев-Бахметьев (преемник царского посла Бахметева) сообщил в МИД: «Американское правительство открывает нам немедленно кредит в 75 миллионов».

Это было только начало. Предполагался заём в 325 миллионов долларов под низкие проценты, но вернее его было назвать приманкой, ибо генеральной целью «Плана…» являлось внедрение во все слои российского общества американского влияния и привития русским чувства неполноценности перед «цивилизованными» и «добросердечными» янки. План американской деятельности в России нацеливал США не на сохранение и укрепление морального состояния армии и гражданского населения России, а на их всё возрастающую моральную деградацию и политическую дезориентацию.

Ранее приводилась оценка Самуэлем Хором межсоюзнической конференции в январе 1917 года в Петрограде. Хор высказался – уже после событий, конечно, – вполне откровенно: «Ни народ, ни правительство, ни император не хотели приезда союзной миссии… этой большой компании политиканов, военных и экспертов… Это было назойливостью в час испытаний их Родины».

Летом 1917 года ситуация повторилась, и оценка Хора вполне применима также к миссии Рута с поправкой на то, что Временное правительство и хотело приезда миссии Рута, и было лишено права её приезда не хотеть.

Для тех же, кто посылал Рута в Россию, требование о продолжении участия России в войне объяснялось, повторю это ещё раз, стремлением максимально ослабить Россию и ввергнуть её в кризис. Ловить же рыбку в замутнённой ею же воде Америка умела и в начале ХХ века.

ЛЕТОМ 1917 года в США, в видах соблазнительного и «жирного» для них российского будущего, прикидывали, как ввозить в Россию военное снаряжение и как вывозить из России то, чем она будет за это снаряжение расплачиваться. Выдвигался Соединёнными Штатами в качестве важнейшего и «железнодорожный» вопрос. «Записные» историки общего, так сказать, профиля, больше оперируют политическими категориями и тот же аспект «железнодорожных» отношений США с «временной» Россией считают малозначащим, проходным, второстепенным, в то время как он высвечивает очень много любопытного в чисто политическом плане и на нём необходимо остановиться отдельно.

Миссия Рута добились от «временного» Петрограда согласия на присылку в Россию американской Консультативной комиссии железнодорожных экспертов во главе с Дж. Ф. Стивенсом – одним из организаторов авантюры вокруг строительства Панамского канала. Как сообщает А.С. Сенин, автор интереснейшей монографии «Железнодорожный транспорт России в эпоху войн и революции (1914–1922 гг.)», переговоры начались 12 июля 1917 года и проходили трудно. Американцы требовали права на фактически всеобъемлющее ознакомление с железнодорожным хозяйством России и контроль над ним. Комиссия настаивала на осмотре её членами Владивостокского порта с его верфями, складами, мастерскими и т. д., требовала права на инспекцию не только Уссурийской, Сибирской и Китайско-Восточной (КВЖД) железных дорог, по которым могли идти военные грузы из США, но и, например, на инспекцию линий, связывавших Петроград с Донецким угольным бассейном. «Временный» министр путей сообщения Некрасов пошёл на попятный, и посол Фрэнсис сообщал в государственный департамент:

«Моё определённое соглашение с Некрасовым состоит в том, что мистер Стивенс должен получить абсолютный контроль над конечным пунктом железной дороги во Владивостоке. Для того, чтобы этот контроль был эффективным, он должен распоряжаться всеми поездами, прибывающими на станцию Владивосток, и я надеюсь, что через некоторое время, и притом короткое, этот контроль распространится на значительную часть, если не на всю Сибирскую железную дорогу».

Требования США высказывались в ультимативной, по сути, форме при дипломатическом нажиме как со стороны Вашингтона, так и Лондона. Одной из причин активности США было решение «National City Bank» и американских строительных компаний о строительстве в Донбассе крупного металлургического завода и сооружении железной дороги между Москвой и Донбассом.

Состояние железных дорог России к лету 1917 года было, конечно, уже ужасающим – прежде всего, из-за катастрофической нехватки работоспособных паровозов и «здоровых» вагонов, но также и из-за изношенности железнодорожной колеи, из-за неразвитой инфраструктуры железнодорожного хозяйства. Однако в России хватало квалифицированных железнодорожных деятелей для выправления положения при улучшении материальной базы железных дорог. Тем не менее Временное правительство придало Стивенсу диктаторский, по сути, статус советника Министерства путей сообщения. Члены комиссии Стивенса получили право провести обследование дорог Сибири и Юга России. Было дано согласие на размещение на российских дорогах американских железнодорожных бригад в составе начальников поездов, инженеров, диспетчеров, связистов, которые намечалось разместить в крупнейших железнодорожных узлах. В США формировался специальный «железнодорожный корпус» для управления русскими дорогами (в 1918 году, с началом сибирской диктатуры Колчака, он-то Транссиб под свой контроль и взял).

Фактически на железнодорожных коммуникациях России предполагалось установить чуть ли не оккупационный режим США, при этом Америка много обещала, но мало давала. Так, американская сторона согласилась поставить для Сибирской железной дороги 850 мощных паровозов и 20 тысяч новых вагонов, сборку которых предполагалось проводить во Владивостоке. Но сохранилось письмо Стивенса в Совет национальной обороны США с предложением выслать в Россию старое оборудование из зоны Панамского канала. Свежеиспечённый советник российского Министерства путей сообщения без обиняков заявлял, что это избавит Америку «от затруднений, связанных со сбытом массы второсортного материала по высоким ценам».

Иными словами, янки намеревались провернуть руками Стивенса в России вторую «панаму». И у Стивенса явно были свои люди во «временных» «правительственных» кругах. 1 апреля 1917 года Временное правительство утвердило представление МПС о заказе в США 2 000 паровозов и 40 000 вагонов, выделяя на эти цели 200 миллионов долларов. Американцы определили стоимость одного паровоза в 300 тысяч рублей, что более чем в два раза превышало стоимость отечественного паровоза подобного типа. Экономист-железнодорожник П.П. Мигулин в № 30–31 журнала «Новый экономист» за 1917 год резонно отмечал: «Американские паровозы – слишком нежная машина, требующая тщательного ухода и особо высокого качества топлива. Американцам пришлось бы дать нам своих машинистов и свой уголь».

Однако на то, похоже, и был расчёт, и 3 августа 1917 года Особое совещание приняло решение о приспособлении казённых дорог под обслуживание американских паровозов «Декапод», для чего требовалась перестройка поворотных кругов, установка в депо нового оборудования, и всё – с закупкой в США. Судя по всему, это был типичный, говоря языком путинской «Россиянии», «откат», ибо во всех отношениях (кроме выгоды своекорыстных ренегатов) было надёжнее, перспективнее, проще и дешевле финансировать усиление производства отечественных паровозов на отечественных же заводах под имеющееся оборудование.

Америка обязывалась к 1 ноября 1917 года сдать во Владивостоке «под ключ» паровозо– и вагоносборочный завод. Реально же из США в 1917 году по 16 сентября поступило во Владивосток 69 комплектов паровозов «Декапод», из которых в харбинских мастерских собрали 22 паровоза. Кроме того, за восемь месяцев в Россию завезли 561 полувагон.

Отечественные заводы за весь 1917 год изготовили 12 561 товарный вагон (при заказе 27 956). И товарищ министра путей сообщения Л.А. Устругов имел все основания заявить, что комиссия Стивенса широко развернула свою деятельность в области «предположений и теоретических подсчётов», но мало что сделала в области реальной помощи российским железнодорожникам.

Впрочем, ничего особо значительного реально делать и не предполагалось. Расчёт был на обстоятельную, детальную технико-экономическую «рекогносцировку» железнодорожного дела в России с внедрением янки в российские железнодорожные круги в видах того, что в будущем всё это перейдёт под контроль капитала США.

Последнее подполье Ленина. «Грозящая катастрофа и как с ней бороться»

УЖЕ ПОСЛЕ окончания Великой Отечественной войны стала известна статья «Правда о большевизме», написанная умершим в 1943 году Павлом Милюковым незадолго до смерти… Милюков полемизировал в ней со статьёй осевшего в США бывшего эсера М.В. Вишняка «Правда антибольшевизма».

В своей посмертной статье бывший лидер российских кадетов писал:

«Когда видишь достигнутую цель, лучше понимаешь и значение средств, которые привели к ней. Знаю, что признание близко к учению Лойолы… Но… что поделаешь? Ведь иначе пришлось бы беспощадно осудить и поведение нашего Петра Великого…».

Милюков вспоминал Игнатия Лойолу, основателя ордена иезуитов, допускавшего применение «любых средств» ради «вящей славы Божьей», однако эта параллель применительно к Ленину была абсолютно неправомерной. Лишь за несколько месяцев до смерти, в 1943 году, Милюков понял – пусть и очень неполно и куце, но понял – значение «средств» Ленина, которые привели к цели, то есть к новой, небывалой ранее России. Ленин же видел цель, к которой надо вести Россию, даже не в 1917 году! Он увидел её уже в молодости, за тридцать лет до 1917 года…

А средства?

Что ж, средства он вынужден был использовать те, к которым его вынуждал царизм. Средства Ленин использовал не по цели, а по условиям, в которых надо было добиваться цели! Если бы Ленин с его устремлениями, с его альтруизмом, с его калибром души и интеллекта, развивал свою политическую деятельность в России, политический строй которой был бы демократическим на уровне, хотя бы кайзеровской Германии (об Англии не говорю!), то он не стал бы создавать подпольную партию «ленинского» типа. Не было бы тогда нужды ни в подпольной «Искре», ни в шифрованных письмах, ни в нелегальных транспортах литературы и оружия, ни в «экспроприациях»…

Зачем всё это делать, если бы Ленин имел возможность легальной работы в массах? Ведь его «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» не был террористической организацией – члены «Союза» занимались исключительно пропагандой… В республиканских Франции и Швейцарии, в монархических Англии, Швеции, Норвегии, Бельгии, Дании и даже в кайзеровской Германии и императорской Австро-Венгрии власти смотрели бы на «Союз…» Ленина косо, однако на каторгу и в тюрьмы его членов не загоняли бы!

А в России загоняли, преследовали, ломали судьбы…

Так было в старой, царской России. Но и «временная» Россия в системном смысле отличалась от царской лишь тем, что дала Ленину возможность вести пропаганду легально всего-то три (!!) месяца – с апреля по июль!

И вот теперь, осенью 1917 года, «временная» Россия, приняв от царской России эстафету управленческой немочи и человеческой бездарности, поставила нацию на грань катастрофы… Сам же Милюков, бывшая крупная фигура той власти, в 1943 году признавал в своей статье:

«Побеждённая власть (Временное правительство. – С.К.) многократно призывала к восстановлению „государственности“, – но уже после того, как сама же и содействовала её разрушению. Она жаловалась на „хаос“, „разруху“, „анархию“ в стране; но она же и положила начало хаосу…».

Можно привести ещё множество цитат и статистических данных на сей счёт, а можно просто напомнить о той из ленинских работ, в которой Ленин предупреждал, что России грозит неминуемая катастрофа. Эта работа так и называется: «Грозящая катастрофа и как с ней бороться». Ленин писал её с 10 (23) по 14 (27) сентября 1917 года в Гельсингфорсе, за месяц до окончания своего последнего подполья. И, как это у Ленина бывало неоднократно, он поставил точный политический диагноз не только ситуации в России осенью 1917 года. То, что написал тогда Ленин, может стать если не завтрашним, то послезавтрашним днём уже современной путинской «России» в XXI веке!

В газете «Рабочий путь» № 25 от 14 сентября (1 октября) 1917 года были опубликованы две заключительные главы «Грозящей катастрофы», а через несколько дней вся она была издана отдельной брошюрой. Вот названия её разделов: «Голод надвигается»; «Полная бездеятельность правительства»; «Общеизвестность и лёгкость мер контроля»; «Национализация банков»; «Национализация синдикатов»; «Отмена коммерческой тайны»; «Регулирование потребления»; «Разрушение работы демократических организаций правительством»; «Финансовый крах и меры против него»; «Можно ли идти вперёд, боясь идти к социализму?»; «Борьба с разрухой и война»; «Революционная демократия и революционный пролетариат».

Не могу не заметить, что вопрос: «Можно ли идти вперёд, боясь идти к социализму?», безусловно, будет становиться всё более насущным и для нынешней России – через сто лет после того, как он был поставлен впервые!

Ленин писал (все отточия на месте пропусков убраны для удобства читателя, но он сам может при желании познакомиться с мыслями Ленина, прочтя страницы 151–199 тома 34-го пятого издания Полного собрания сочинений):

«России грозит неминуемая катастрофа. Об этом уже говорилось во всех газетах бесчисленное количество раз.

Все это говорят. Все это признают. Все это решили.

И ничего не делается.

Прошло полгода революции. Катастрофа надвинулась ещё ближе. Дошло до массовой безработицы. Подумать только: в стране бестоварье, страна гибнет от недостатка продуктов, от недостатка рабочих рук, при достаточном количестве хлеба и сырья, – и в такой стране, в такой критический момент выросла массовая безработица! Какое ещё нужно доказательство того, что за полгода революции (которую иногда называют великой, но которую пока что справедливее было бы, пожалуй, назвать гнилой), при демократической республике, при обилии союзов, органов, учреждений, горделиво именующих себя „революционно-демократическими“, на деле ровнёхонько ничего серьёзного против катастрофы не сделано.

А между тем достаточно самого небольшого внимания и размышления, чтобы убедиться в том, что способы борьбы с катастрофой имеются, что меры борьбы вполне ясны, просты, вполне осуществимы, вполне доступны народным силам и что меры эти не принимаются только потому, исключительно потому, что осуществление их затронет неслыханные прибыли горстки помещиков и капиталистов…».

Эти слова написаны как будто сегодня, а скорее даже – как будто завтра. Лишь «помещиков» (до этого «Россияния» ещё не дожила) надо заменить на «олигархов». И далее Ленин писал не менее актуальные сегодня (и завтра) вещи:

«Можно ручаться, что вы не найдёте ни одной речи, ни одной статьи в газете любого направления, ни одной резолюции любого собрания или учреждения, где бы не признавалась совершенно ясно и определённо основная и главная мера борьбы, мера предотвращения катастрофы и голода. Эта мера: контроль, учёт, регулирование со стороны государства, установление правильного распределения рабочих сил в производстве и распределении продуктов, сбережение народных сил, экономия их. <…> Контроль, надзор, учёт – вот первое слово в борьбе с катастрофой. Вот что бесспорно и общепризнанно. И вот чего не делают из боязни посягнуть на всевластие помещиков и капиталистов, на их безмерные, неслыханные, скандальные прибыли, прибыли, которые все знают, все наблюдают, по поводу которых все ахают и охают».

Ну, разве всё это не актуально для путинской «единой» «России»?

Однако не один Ленин предупреждал, что страна сползает к катастрофе. Вот цитата, относящаяся к августу 1917 года: «Эта катастрофа, этот финансово-экономический провал будет для России неизбежен, если мы уже не находимся перед катастрофой…». А написал это Павел Петрович Рябушинский (1871–1924) – почти ровесник Ленина и один из крупнейших российских фабрикантов.

Вот ещё одно мнение лета 1917 года: «Антигосударственные тенденции… ведут страну гигантскими шагами к катастрофе…». Это – Александр Иванович Коновалов (1875–1948), тоже один из крупнейших российских фабрикантов, министр Временного правительства…

Так что – фабриканты мыслили одинаково с Лениным?

Нет, конечно!

Павел Рябушинский рассуждал следующим образом: «Ещё не настал момент думать о том, что нашу экономическую жизнь надо совершенно переиначить (то есть сменить капитализм социализмом. – С.К.)… Думать… что мы можем всё изменить, отняв всё у одних и передав другим, это является мечтою, которая лишь многое разрушит и приведёт к серьёзным затруднениям. Россия в этом смысле ещё не подготовлена, поэтому мы должны ещё пройти через путь развития частной инициативы…».

Но Рябушинский сознательно путал здесь Божий дар с яичницей… Не так он был глуп, чтобы не понимать, что Ленин предлагает не просто «отнять всё у одних и передать другим», а что Ленин предлагает:

1) отнять землю у тех, кто ей лишь владеет и получает от этого доход, на земле не работая, и передать тем, кто на земле работает, ей не владея;

2) это же сделать с промышленными предприятиями, рудниками, шахтами и другими средствами извлечения дохода теми, кто не работает на фабриках, заводах и т. д., то есть передать их тем, кто там работает, передать хотя бы под их контроль со справедливым распределением получаемых доходов;

3) отнять у частных лиц право покупать и продавать землю, отнять у них право единолично владеть богатствами национальных недр и т. д. и передать это право народу, составляющему страну.

Ленин отрицал за рябушинскими и право жить в особняках, в то время как их рабочие ютятся в казармах. Отрицал за ними право дарить жёнам и любовницам бриллиантовые гарнитуры, в то время как дети рабочих не имеют возможности полноценно развиваться, получать хорошее образование…

Род конкретно Рябушинских был старообрядческим, не разгульным, но что это меняло по существу в общей картине свинцовых мерзостей российской полуфеодальной, полукапиталистической жизни? Ну, стала бы российская жизнь полностью капиталистической… Что – старообрядец Рябушинский или фабрикант Коновалов стали бы платить «свободным гражданам свободной России» по тем же ставкам, по которым платили трудящимся в капиталистических Европе или США – там, где уже «живут по-людски»?

Держи карман шире!

Не для того Рябушинский летом 1917 года финансировал «Союз офицеров» и торжественно встречал Корнилова, чтобы материальное положение русских рабочих сравнялось с материальным положением хотя бы французских рабочих, не говоря уже о рабочих американских… Да и были ли в состоянии конкретно братья Рябушинские и вообще все обобщённые рябушинские, вместе взятые, «развивая частную инициативу», построить великую, могучую, экономически развитую буржуазную Россию, тем более после военной разрухи?

Ответ-то на этот вопрос, если знать суть дела, может быть одним: нет!!!

Великий Октябрь. «Промедление… смерти подобно»

А МЕНЕЕ чем через месяц после опубликования «Грозящей катастрофы…», 25 октября (7 ноября) 1917 года, в Петрограде в Смольном открывался уже второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. И по всему выходило, что в предвидении надвигающейся катастрофы надо открывать Съезд при уже низвергнутом Временном правительстве.

Нельзя было ставить делегатов перед дилеммой: брать власть единолично в руки Советам или не брать и погодить до всё ещё не избранного Учредительного собрания… Делегатов надо было поставить перед фактом: Временного правительства нет, провозглашайте власть Советов, товарищи!

Необходимость только такой постановки вопроса Ленин понимал лучше, чем кто бы то ни было. Во всяком случае, точку зрения Ленина мог довести до уровня действий только сам Ленин – лично! Находясь всё ещё в подполье, на конспиративной квартире, Ленин весь день 24 октября (6 ноября) 1917 года посылает записки в ЦК, а затем пишет знаменитое письмо к членам ЦК в Смольный:

«Товарищи!

Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно.

Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь всё висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооружённых масс…

Буржуазный натиск корниловцев, удаление Верховского показывает, что ждать нельзя. Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться!) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять всё!!

Цена взятия власти тотчас: защита народа (не съезда, а народа, армии и крестьян в первую голову) от корниловского правительства, которое прогнало Верховского и составило второй корниловский заговор.

Кто должен взять власть?

Это сейчас неважно: пусть её возьмёт Военно-революционный комитет „или другое учреждение“, которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям интересов народа, интересов армии (предложение мира тотчас), интересов крестьян (землю взять должно тотчас, отменить частную собственность), интересов голодных…».

Это – начало письма, в котором Ленин, кроме прочего, мотивирует необходимость немедленного свержения Временного правительства удалением из состава правительства военного министра Верховского – фигуры неоднозначной, но антикорниловской. Ленин настаивал на аресте министров «сегодня вечером, сегодня ночью» – иными словами, до открытия II Съезда Советов – и заявлял, что «было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября».

И Ленин был, безусловно, прав. Вокруг Петрограда закручивался тройной тугой узел. Наступали немцы, и были все основания предполагать, что Петрограду правящей элитой уготована судьба Риги, намеренно сданной летом немцам. В Балтийском море появилась английская эскадра, и её поведение тоже было подозрительным. Наконец, активизировался сам Керенский и его могли подпереть корниловцы…

Это всё – с одной стороны.

С другой стороны, не было особых сомнений в том, что большинство Съезда примет линию большевиков… Однако то, насколько решительно повернутся события после открытия Съезда, можно было лишь предполагать: очень уж охоч русский народ стал на митинговщину. Особенностью национальной политики России в 1917 году были митинги. Митинговать как начали с марта, так оно дошло и до ноября… Площади даже уездных городов устилал серый «ковёр» шелухи от семечек: народ слушал ораторов от разных партий и одновременно лузгал…

В стране, где веками лишний раз и пикнуть не давали, это было понятно и объяснимо. Но время речей проходило. Керенский, загнанный в угол самим собой, мог пойти на крайние меры – как это уже было проделано им в июле 1917 года. Крыса в углу – это всегда опасно!

Ленин требовал:

«Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью…».

«Верхи» большевиков в Смольном (не все, но многие) всё ещё колебались, а Ленин и только Ленин тащил их и Россию к верному – это показали уже ближайшие сутки – решению буквально за шиворот и вдалбливал в головы:

«История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя терять всё.

Взяв власть сегодня. Мы берём её не против Советов, а для них.

Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия…

Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой; народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, а не ждать их…

Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало!

Промедление в выступлении смерти подобно».

Наконец, потеряв терпение, Ленин направился через ночной Петроград в Смольный и взял дело восстания в свои руки. В ночь с 24 на 25 октября (с 6 на 7 ноября) он проводит заседание ЦК РСДРП(б), на котором обсуждается состав нового – Советского правительства России, а в 10 утра 25 октября (7 ноября) пишет от имени Военно-революционного комитета воззвание «К гражданам России!». Оно было коротким, деловым и невосторженным:

«К ГРАЖДАНАМ РОССИИ!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов»

В Зимнем дворце ещё заседало Временное правительство – дворец штурмовали под вечер, однако с рассветом 25 октября (7 ноября) 1917 года новая история России и мира уже началась. И эту историю сразу же попытались насильственно прервать в самом её начале не столько внутренние, сколько внешние силы во главе с Америкой. Мировые элитарные силы привели народы мира к братоубийственной империалистической войне в 1914 году. Теперь они же подталкивали народы России к братоубийственной гражданской войне.

Ленин начал свою власть со знаменитого Декрета о мире, и Уинстон Черчилль, назвавший Ленина и большевиков «крокодилами с образцовым интеллектом», писал позднее об этом так:

«Провозглашение Декрета о мире сопровождалось немалым количеством слёз и радостными криками. Призыв к миру дышал возвышенным человеколюбием, ужасом перед насилием, усталостью от бесконечной бойни. Приведём хотя бы следующий отрывок: „Трудящиеся всех стран, мы обращаемся к вам с братским призывом через гекатомбы трупов наших братьев-солдат. Через потоки невинно пролитой крови и слёз, через дымящиеся развалины городов и сёл, через разгромленные памятники культуры, мы призываем вас к восстановлению и укреплению международного единения“.

Но петроградский беспроволочный телеграф напрасно бороздил эфир волнами. Крокодилы внимательно слушали, дожидаясь ответа, но ответом было молчание…».

Формально Черчилль был неточен: в ленинском Декрете о мире слов, приводимых Черчиллем, нет. Декрет был весьма конкретным и существенно менее эмоциональным. Однако суть предложений большевиков Черчилль передал верно. Но как откликнулся класс Черчилля, то есть класс имущих собственников, на эти предложения – молчанием?

Было бы полбеды, если бы всё ограничилось этим. Реакцией внешнего капиталистического мира стало поощрение развязывания в России гражданской войны, одним из инициаторов которой явился Черчилль.

Новая российская Смута 1917–1920 гг.

ЛЕНИНУ новая русская Смута и гражданская война нужны не были. Через месяц после Октябрьской революции – 29 ноября (12 декабря) 1917 года, он подписывает Постановление Совета Народных Комиссаров о переводе военных заводов на хозяйственно-полезные работы, где подчёркивается, что «особенно спешным является производство сельскохозяйственных орудий, машин, производство и ремонт паровозов». Разбалансировка экономики уже произошла: её приводили в такое состояние три года, включая восемь «временных» месяцев, и 23 января (5 февраля) 1918 года Ленину пришлось повторно написать проект нового Постановления Совнаркома о прекращении выполнения военных заказов и немедленном переводе «металлических заводов на работы ремонта и усиления железнодорожных материалов, а равно на производство продуктов, годных в обмен на хлеб, и т. д.».

Лишь угроза немецкого наступления вынудила вновь возвратиться к задачам войны. Но с самого начала 1918 года – первого, по сути, года Советской власти – Ленин был намерен заниматься не репрессиями, не войной и даже не мировой революцией, а хозяйственным строительством в России.

31 марта 1918 года, вскоре после переезда правительства в Москву, вновь ставшую столицей России, на заседании ЦК, проходившем в Кремле при участии Ленина, было констатировано, что «период завоевания власти кончился, идёт основное строительство» и что поэтому «необходимо привлекать к работе знающих, опытных, деловых людей». В очередных номерах «Известий ЦИК» публиковались Декреты и Постановления ВЦИК и СНК, и вот один из них – Декрет об ассигновании 50 миллионов рублей на оросительные работы в Туркестане и об организации этих работ (ниже приводится начало):

«Утвердить план работ по увеличению обеспечения русской текстильной промышленности хлопком, заключающийся: а) в орошении 500 тысяч десятин Голодной степи Ходженского уезда Самаркандской области и в обеспечении головными сооружениями ирригационной системы, охватывающей площадь в 40 тыс. десятин Дальверзинской степи, расположенной против Голодной степи по другую сторону реки Сыр-Дарьи; б) в орошении 10 тысяч десятин Уч-Курганской степи Ферганской области и в урегулировании там же туземного водопользования на площади в 20 тысяч десятин; в) в устройстве водохранилища у Дупулинского моста на реке Зеравшане для освобождения путём регулирования речного стока реки Зеравшана около 100 тысяч десятин под культуру хлопчатника; г) в окончании постройки ирригационных систем в долине реки Чу на площади 94 тысячи десятин…».

Уже на май 1918 года выделялось 9 770 000 рублей, включая 370 000 рублей на организационные работы. Декрет был подписан Председателем Совета Народных Комиссаров В. Ульяновым (Лениным) 17 мая 1918 года.

Приведу ещё один документ – опубликованное в «Известиях» № 103 от 24 мая 1918 года Сообщение об ассигновании 14 миллионов рублей Комитету государственных сооружений и общественных работ Высшего Совета Народного Хозяйства на работы на водных путях. Сообщение начиналось со следующего:

«Советом Народных Комиссаров в заседании 14 мая признана в принципе необходимость производства новых работ на водных путях: на Волге у Саратова по подходу к пристаням города, по сооружению гаваней-зимовок на Волге у Нижнего Новгорода и Рыбинска, по сооружению Волго-Донского канала, по шлюзованию рек Туры, Тобола и Томи.

Полная стоимость этих работ, вследствие непредставления исчерпывающих данных, не утверждена. На приступ к работам, разработку исполнительных проектов и сметы ассигновано…» и т. д.

Таков подлинный Ленин – вождь новой России, выделяющий деньги на обводнение Голодной степи в интересах русского текстиля, на новые внутренние водные пути…

11 мая 1918 года он подписывает три Постановления СНК: 1) об ассигновании 11 миллионов рублей отделу топлива Западно-Сибирского совнархоза на заготовку топлива, шпал и крепёжного леса; 2) об ассигновании Чрезвычайной комиссии по разгрузке Владивостока 5 миллионов рублей «на расходы по разгрузке Владивостока» и о пересылке 10 миллионов рублей Хабаровскому отделению Народного банка Республики на закупку золота; 3) об ассигновании 20 миллионов рублей Центросибири на хозяйственные предприятия Восточной Сибири…

Вот что планировал в мае 1918 года для Сибири и Дальнего Востока ленинский Совет Народных Комиссаров. А Верховный совет Антанты и его генералы Жанен и Нокс, русские «белые» генералы, российские кадеты и эсеры запланировали в Сибири и на Дальнем Востоке на конец мая 1918 года бело-чешский мятеж. Впрочем, и здесь «музыка» должна была исполняться по «партитуре», написанной в Америке.

Консульство США как центр организации Гражданской войны

ИССЛЕДУЯ западные истоки российской Смуты 1917–1920 года, пора понять, что закулисная роль США в поощрении развала «временной» России, а затем в инициировании Гражданской войны была более значительной, чем даже роль Англии и Франции.

Всё в конечном счёте замыкалось на наглухо и навсегда скрытую от глаз историков деятельность финансово-промышленных кругов – как американских, так и наднациональных, где роль США была тоже лидирующей. Архивы частных корпораций, в отличие от государственных, рассекречиванию через тот или иной срок не подлежат, а подлинную историю ХХ века надо изучать именно по ним. За невозможностью же этого плодотворным оказывается логический анализ доступных фактов и видимых исторических событий, которые происходят «на людях» и которые поэтому скрыть невозможно.

В интересах такого анализа оказывается информативным обращение к конкретным именам политических агентов капитала, обладавших не очень высоким рангом, но игравших вполне показательные роли. Так, стоит упомянуть, например, Девитта (Дьюитта, Де-Витта) Клинтона Пуля (1885–1952). В истории Гражданской войны наиболее широко известным стал антисоветский «заговор послов», видимым образом возглавлявшийся англичанином Брюсом Локкартом. Однако американец Пуль – фигура не менее примечательная, да и более существенная. С 1911 по 1914 год он работал вице-консулом в Берлине, с 1914 по 1915 год – вице-консулом в Париже, с 1915 по 1917 год – в центральном аппарате госдепартамента США. В Москву Пуль приехал в июле 1917 года из Вашингтона как специальный помощник посла США в России Фрэнсиса. Был помощником генерального консула США Мэддина Саммерса, потом – консулом США, но всегда оставался разведчиком. В декабре 1917 года, побывав на Дону, где организовывалось «Белое движение», Пуль доносил в Вашингтон: «Добровольческие армии будут представлять собой подвижную полицейскую силу». Что ж, в точности оценок и формулировок Пулю не откажешь.

Московское консульство США во главе с генеральным консулом Пулем и стало одним из основных центров организации Гражданской войны. Так, оно имело прямое отношение к раскрытой ВЧК в марте 1918 года подпольной организации, занимавшейся вербовкой и отправкой офицеров на Дон, к Каледину и Корнилову. Тогда был арестован американский бизнесмен В. Бари, но после официального поручительства Пуля его выпустили. Пуль же, установив связи с правым эсером Савинковым, занялся подготовкой антиленинского заговора с целью, как он докладывал в мае 1918 года в Вашингтон, «образования правительства… которое сместит большевиков».

Пуль был и куратором Ксенофонта Каламатиано – личности весьма любопытной в истории тайной войны США против РСФСР. Каламатиано подвизался в Москве и в России как «агент» (атташе) «по экономическим вопросам», насаждая активную антисоветскую тайную сеть. Пуль контролировал ситуацию через источники в Главном штабе Красной армии, а Каламатиано координировал конкретную работу агентуры.

Имел Каламатиано отношение и к «заговору послов» Локкарта…

После отъезда в Англию профессионального дипломата – английского посла Бьюкенена – дипломатическим представителем Англии в России стал профессиональный разведчик Брюс Локкарт.

И это было, конечно же, не случайно. В 1950-е годы были опубликованы «Записки коменданта Кремля» П.Д. Малькова. В них Мальков сообщает, что когда Советское правительство в марте 1918 года переезжало из Петрограда в Москву, Троцкий распорядился предоставить Локкарту и его ближайшим сотрудникам два купе в поезде Наркоминдела, и Локкарт оказался соседом Малькова. Несколько раз по приглашению Троцкого Локкарт «бегал к нему в вагон», и они подолгу что-то обсуждали. Но и Малькова Локкарт не оставлял своим вниманием, пытаясь завязать с ним какие-то отношения.

Брюс Локкарт работал в Москве консулом с 1912 года по февраль 1917 года, хорошо знал Россию и русский язык, как и второй крупный «русский» сотрудник английской разведки – уроженец Одессы Сидней Рейли. Работал в России и английский разведчик Хилл. Он входил в окружение Троцкого, чем впоследствии хвалился в своих мемуарах.

Это ведь всё было одно к одному…

В августе 1918 года Локкарт организовал заговор с целью свержения Ленина с помощью латышских стрелков, в чём ему активно «поспособствовали» люди Дзержинского, контролировавшие этот заговор. Но Локкарт-то об этом не знал, а в его заговоре участвовали и «белые» офицеры. Со стороны Англии заговором руководил также морской атташе Кроми, а от Франции – посол Нуланс, генеральный консул Гренар, глава военной миссии генерал Лавернь, капитан разведки Вертимон… От США – посол Френсис и резидент разведывательной сети Каламатиано…

После покушения Каплан на Ленина игру ВЧК решили «свернуть», и в ночь с 31 августа на 1 сентября 1918 года Локкарт был арестован – как раз Мальковым. В конце ноября – начале декабря 1918 года Каламатиано стал центральной фигурой процесса по делу Локкарта (самому Локкарту, как и французскому консулу Гренару, проходившему по делу, разрешили выехать на родину). В итоге двух из 24 обвиняемых – Ксенофонта Каламатиано и его ближайшего помощника Александра Фриде – приговорили к расстрелу. Приговор Каламатиано в конце концов был заменён высылкой, и в 1921 году он вернулся в США, чтобы через два года «случайно» погибнуть на охоте.

Вернёмся, однако, к Пулю… Когда лево-эсеровский заговор в июле 1918 года провалился, а покушение правой эсерки Фанни Каплан на Ленина не удалось, Пуль, явно причастный к этому покушению, уехал из Москвы и с ноября 1918 года по июнь 1919 года был поверенным в делах США при «белом» «Временном правительстве Северной области».

Пуля считали дипломатом, но он был, конечно, профессиональным разведчиком и, вернувшись в США, возглавил отдел по делам России в госдепартаменте, преподавал в Принстонском университете, а в годы Второй мировой войны руководил отделом в Управлении стратегических служб (УСС) – прямом предшественнике ЦРУ.

Другой ставший известным в русской истории ХХ века политический агент США – полковник Рэймонд Робинс (1873–1954) – был фигурой иного плана. В юности он батрачил на Юге Штатов, искал золото на Аляске, а в 1917 и 1918 годах был одним из руководителей миссии Американского Красного Креста в России, занятой не столько делами милосердия, сколько разведкой. После Октября 1917 года Робинс, связанный по линии политической разведки с послом Фрэнсисом и полковником Хаузом, достаточно быстро разочаровался в инспирируемом его патронами «Белом движении», встречался с Лениным и перед своим отъездом в США писал ему весной 1918 года: «Ваша пророческая проницательность и гениальное руководство позволили Советской власти укрепиться во всей России, и я уверен, что этот новый созидательный орган демократического образа жизни людей вдохновит и двинет вперёд дело свободы во всём мире».

14 мая 1918 года Ленин ответил:

«Дорогой господин Робинс! Я прилагаю при этом предварительный план наших экономических отношений с Америкой. Этот план был детально разработан в комиссии по внешней торговле в нашем Высшем совете народного хозяйства.

Я надеюсь, что этот предварительный план может оказаться полезным для Вас при Вашей беседе с американским министерством иностранных дел и американскими специалистами по экспорту.

Примите мою глубокую благодарность,

искренне Ваш Ленин».

Впрочем, Робинс тоже имел двойную ипостась и выполнял весьма специфические и деликатные функции не только своего рода «офицера связи» Вильсона и Лансинга при большевистских лидерах, но и – по возможности – функции политического агента влияния, имевшего задачу срыва мирного соглашения между РСФСР и Германией. Робинс установил достаточно тесные отношения с Троцким, и можно предполагать, что провокационная линия Троцкого на переговорах в Брест-Литовске с немцами была результатом прямого соглашения Троцкого с Робинсом (а, возможно, и ещё с кем-то).

На Ленина Робинс влияния, конечно же, не имел, хотя именно устами Ленина новая Россия предлагала Америке торговый обмен и дружбу. Однако у Америки относительно России Ленина были иные планы.

НЕ ТОЛЬКО символично, но и вполне разоблачительно то, что именно посол США Фрэнсис предоставил Керенскому свой автомобиль под американским государственным флагом. На авто посла свергнутый «временный» министр-председатель и «Главковерх» выбрался из столицы в Гатчину для организации совместно с генералом П.Н. Красновым первого антисоветского выступления 26–31 октября (8-13 ноября) 1917 года. Когда Керенский прощался с Фрэнсисом, то заявил, что «вся эта афера будет ликвидирована в течение пяти дней», однако в течение пяти последующих дней была ликвидирована афера Керенского – Краснова. Соответственно, Фрэнсису и всему корпусу агентов США в России пришлось разворачивать работу по выправлению положения в сторону совершения того, что не смог сделать Керенский.

Началось с поддержки «калединщины»…

После того как в Петрограде большевики низложили Керенского и он сбежал в машине из гаража посольства США, «все здоровые силы России» потянулись на Тихий Дон, чтобы готовить там второе издание «корниловщины». 29 ноября 1917 года в Екатеринодаре было создано «объединённое правительство Юго-Восточного союза», а через десять дней консул США в Москве Пуль направил депешу государственному секретарю Лансингу с докладом о переговорах с эмиссарами донского атамана Каледина.

Ещё через день Лансинг представил меморандум президенту США Вильсону, где предлагалось «низвержение большевистского господства путём военной диктатуры, поддержанной лояльными дисциплинированными войсками». Для официального документа «свободной страны» словарь здесь был не совсем демократическим, но писалось не для газет, поэтому всё называлось своими именами.

«Единственно реальным ядром организованного движения, достаточно сильного, чтобы сместить большевиков и учредить правительство, является группа высших офицеров во главе с атаманом донских казаков Калединым», – сообщал Лансинг Вильсону.

Ещё через два дня меморандум Лансинга получил официальное одобрение Вильсона, но уже до этого Фрэнсис в Петрограде санкционировал по просьбе полковника Робинса отправку на Дон Каледину эшелона с 80 грузовиками, и в декабре 1917 года офицеры миссии Робинса пытались переправить эти автомобили адресату под видом благотворительного поезда.

Через полторы недели посол США в Лондоне Пейдж получил указание «скрытно финансировать в необходимых размерах Каледина через английское и французское правительство». Показательно, что Пейджу предписывалось не запросить согласие «суверенных» англичан и французов на такую скрытную комбинацию, а просто финансировать русскую контрреволюцию через них.

Однако Каледин оказался ещё неудачливее Корнилова, и в середине февраля 1918 года его затея провалилась, а сам он застрелился (кое-кто утверждал, что его застрелили, но это мало что меняет по существу краха калединщины).

Америка вкупе с Антантой стала готовить розыгрыш «чехословацкой» карты в виде мятежа чехословацкого корпуса. Формирование корпуса из пленных чехов началось в России ещё в 1916 году, при царе, а после Февральской революции он дислоцировался на Украине, поддержав там прогерманскую и антибольшевистскую Центральную Раду. Во второй половине марта 1918 года после ряда стычек с занимавшими Украину немцами основные силы корпуса перешли с Украины в район Тамбова, а председатель так называемого Чехословацкого национального совета Томаш Масарик (мы с ним ещё встретимся) уехал 7 марта 1918 года с Украины в США, а затем – во Францию. Как позднее станет ясно, Масарик действовал не по своей инициативе, а готовил почву для ввязывания чехов в российскую Гражданскую войну. Причём готовил её по прямому согласованию с президентом Вильсоном в целях установления контроля США над восточной частью России.

18 ФЕВРАЛЯ (уже нового стиля) 1918 года германо-австрийские войска начали наступление по всему Восточному фронту, а 3 марта в Бресте был подписан Брестский мир России с Германией и её союзниками (Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией) на германских условиях. Ленин назвал этот договор «похабным», однако мало сомневался, что сковывать Россию он долго не будет. Условия мира могли быть и менее унизительными, если бы не прямые провокации на переговорах всё того же Троцкого.

К тому времени в сознании отдельных политических агентов США в России произошли показательные подвижки. О трансформации полковника Робинса уже было сказано, но и его непосредственный начальник – глава американской миссии Красного Креста в России полковник Уильям Бойс Томпсон (1869–1930) – тоже изменил своё отношение к большевикам с неприятия на реализм и направил в Вашингтон ряд телеграмм с предложением поддержки Советского правительства. Томпсон считался филантропом, но прежде всего он был деловым человеком – горнопромышленником и финансистом, занимал с 1914 по 1919 годы пост директора Федерального резервного банка Нью-Йорка. Одновременно в 1917 году и в начале 1918 года он возглавлял американскую миссию Красного Креста в России, а Робинс был его помощником.

Не получая ответа от Вильсона, Томпсон выехал в США с целью добиться аудиенции у президента. 3 января 1918 года он совместно с банкиром Т. Ламонтом направил Вильсону меморандум «О нынешней ситуации в России», где предлагал, в частности, разрешить отправку в Россию различных товаров, закупленных в США Временным правительством через посла Бахметьева. Вильсон на этот меморандум и ряд аналогичных документов не реагировал никак, а точнее, санкционировал действия США в России в прямо противоположном духе.

5 марта 1918 года Робинс, заменивший Томпсона на посту главы миссии Красного Креста, встретился вначале с Троцким, а затем с Лениным. В тот же день Робинсу была вручена нота Совнаркома, в которой Вашингтон запрашивался: готовы ли США оказать помощь РСФСР в том случае, если Брестский мир по тем или иным причинам не вступит в силу и война России с Германией возобновится? Одновременно Ленин и Троцкий интересовались: какой будет позиция США, если Япония попытается оккупировать Владивосток и захватить Восточно-Сибирскую железную дорогу?

Понимая важность момента, Робинс немедленно известил о ноте военное министерство США, Томпсона и посла Фрэнсиса, который вместе с остальным дипкорпусом переехал в Вологду. (Заметим, Фрэнсис и послы выехали в Вологду, явно извещённые о предстоящих событиях, которые состояли в том, что весной войска США оккупировали Мурманск, а затем, после контрреволюционного переворота 2 августа 1918 года в Архангельске, и Архангельск, куда и перебрался дипкорпус во главе с Фрэнсисом.) Более того, Робинс поехал в Вологду и лично подробно информировал Фрэнсиса о беседах с советскими лидерами и ноте Совнаркома. Фрэнсис информацию Робинса игнорировал.

А с 6 по 8 марта 1918 года ещё в Петрограде прошёл VII съезд РСДРП(б). Он одобрил условия Брестского мира и переименовал партию в Российскую коммунистическую партию (большевиков). А 11 марта 1918 года президент США Вильсон направил послание IV Чрезвычайному Всероссийскому съезду Советов, который должен был открыться 14 марта 1918 года уже в Москве как новой столице России.

Я приведу это послание полностью:

«Пользуясь Съездом советов, я хотел бы от имени народа Соединённых Штатов выразить искреннее сочувствие русскому народу в особенности теперь, когда Германия ринула свои вооружённые силы в глубь страны с тем, чтобы помешать борьбе за свободу и уничтожить все её завоевания и вместо воли русского народа осуществить замыслы Германии.

Хотя Правительство Соединённых Штатов, к сожалению, в настоящий момент не в состоянии оказать России ту непосредственную и деятельную поддержку, которую оно желало бы оказать, я хотел бы уверить русский народ через посредство настоящего Съезда, что Правительство Соединённых Штатов использует все возможности обеспечить России полный суверенитет и полную независимость в её внутренних делах и полное восстановление её великой роли в жизни Европы и современного человечества.

Народ Соединённых Штатов всем сердцем сочувствует русскому народу в его стремлении освободиться навсегда от самодержавия и сделаться самому вершителем своей судьбы».

В этом послании было откровенной ложью всё, начиная с заявления о том, что правительство Соединённых Штатов якобы «не в состоянии оказать России ту непосредственную и деятельную поддержку, которую оно желало бы оказать». Летом 1917 года Временному правительству такая поддержка была обещана и оказана, а позднее Америка щедро финансировала антибольшевистские силы в Гражданскую войну, делая основную ставку на Колчака.

Впрочем, пора понять, что Колчака, как ранее и Временное правительство, США поддерживали не столько в расчёте на их укрепление и победу, сколько в целях максимальной дестабилизации и ослабления России. Такой взгляд на политику США в 1917–1920 годах по отношению к России не является установившимся, однако честным отечественным историкам необходимо разрабатывать именно данную версию – как наиболее логически и исторически состоятельную.

Что же до послания Вильсона Съезду Советов, то оно было не более чем двойным тактическим ходом. С одной стороны, этим посланием Вильсон прикрывался от критики тех немалых общественных сил в США, которые были по тем или иным причинам – от идейных, до прагматических – лояльны к Советской России. С другой стороны, послание было попыткой сорвать ратификацию Брестского мира. Причём, как уже не раз подчёркивалось, продолжение непосильного, самоубийственного участия РСФСР в войне было необходимо Америке не столько для того, чтобы сохранением Восточного фронта облегчить положение Западного фронта союзников, сколько для того, чтобы усилить и затянуть российский кризис.

В литературе инициативу подготовки президентского послания приписывают европейскому сотруднику госдепартамента Уильяму Буллиту – мы с ним ещё встретимся. Однако вряд ли это было так – скорее, Буллит был лишь одним из инициаторов, и, возможно, не самым весомым, по влиянию на позицию Вашингтона в силу информированности. Ведь ситуацию в России в реальном масштабе времени отслеживали явно не только те, кто отметился на страницах писаной истории. Так, в источниках ничего не сообщается о деятельности по информированию президента и госсекретаря того же Дьюитта Клинтона Пуля, а ведь такая деятельность наверняка имела место с высокой интенсивностью.

И ясно, в каком направлении Пуль информировал Вашингтон, – в направлении ликвидации большевизма путём поощрения внутренней гражданской смуты и организации внешней интервенции.

Американская интервенция

В ВЕСЬМА небольшой этой книге детали развития американской интервенции на Севере России, в Сибири и на российском Дальнем Востоке не конкретизируются в целях экономии места, однако напомню, что американская «Сибирская экспедиция» началась с посылки во Владивосток в марте 1918 года крейсера «Бруклин». 29 июня 1918 года, после захвата города бело-чехами, с «Бруклина» был высажен десант морской пехоты. К апрелю 1918 года Америка захватила четыре парохода российской судоходной компании «Доброфлот»: «Симферополь», «Нижний Новгород», «Тула» и «Кишинев», причём их России так и не отдали.

Решение о полномасштабной интервенции США было принято 6 июля 1918 года, и в августе во Владивосток начали прибывать войска с Филиппин, численность которых достигла 9 000 человек. Официальным поводом провозглашалась «защита чехословаков». «Серый кардинал» президента Вильсона – «полковник» Хауз, в эти же дни подготавливал программу политики США по «русскому вопросу», где первыми пунктами стояло: «1. Признание временных правительств, которые создавались или предполагается создать (жирный курсив мой, – С.К.) в различных районах России. 2. Предоставление помощи этим правительствам и через эти правительства». В госдепартаменте США заготавливалась карта будущей Советской России, территория которой ограничивалась Среднерусской возвышенностью.

В то же время интервенционистские силы США активных боевых действий избегали и за всё время Сибирской экспедиции потеряли 170 человек: 36 было убито, а 134 – умерло от ран и болезней. Ещё 52 человека было ранено.

Не более активно американцы «воевали» и на севере России, где первый батальон морской пехоты был высажен в Мурманске 24 мая 1918 года с крейсера «Олимпия». Всего на севере к началу января 1919 года накопилось в составе Северо-Русских экспедиционных сил почти 6 тысяч американцев (из них 700 железнодорожных инженеров – дороги янки брали под контроль сразу!). Американцы на севере России именно накопились, потому что воевать, а не присутствовать были склонны на Севере не более, чем на Востоке. Хотя на Севере им пришлось немного и повоевать (погибло в боях 144 человека, 100 человек умерло от болезней и в результате несчастных случаев, 305 было ранено).

С 14 сентября 1918 года экспедиционными войсками США в России командовал генерал-майор У. С. Гревс, формально подчинявшийся японскому главнокомандующему. Как видим, Америка и здесь предпочитала действовать из-за «союзнической» ширмы. А 9 января 1919 года в Токио было подписано японо-американское соглашение об установлении «совместного» контроля над российскими железными дорогами. Был создан технический совет при межсоюзническом железнодорожном комитете во главе со всё тем же Дж. Ф. Стивенсом – бывшим главой железнодорожной миссии США во «временной» России. Массированным японским войскам на Дальнем Востоке и в Сибири отводилась кровавая миссия военного подавления большевизма и текущего разграбления России, однако контроль над экономикой последовательно прибирали к рукам американцы, и фигура Стивенса оказывалась здесь «знаковой».

Собственно, планы экономической экспансии капитала США в России на фоне интервенции – прежде всего в Сибири и на Дальнем Востоке – разрабатывались в США уже с весны 1918 года. А в январе 1919 года администрация президента Вильсона создала в составе Военно-торгового управления (совета) особую «русскую корпорацию» (бюро) во главе с руководителем Управления В. Маккормиком, при секретаре и управляющем Джоне Ф. Даллесе. Клан Маккормиков ещё до Первой мировой войны активно внедрялся в российскую экономику (да и в политику тоже), так что состоявшееся назначение можно было считать «знаковым». В задачу «корпорации» входил вывоз сырья из Сибири и с русского Севера в обмен на сельскохозяйственные машины, одежду, обувь и т. п., а более широко – поощрение на оккупированных территориях частного предпринимательства и взятие на этих территориях под контроль США внешней торговли и денежного обращения. Победа Колчака, креатуры США, должна была распространить такой режим на всю территорию «единой и неделимой» постсоветской России, и это лишний раз противопоставляло элитарный Февраль 1917 года ленинскому народному Октябрю 1917 года. Причём Колчак – несомненный ставленник Америки – был одной из «знаковых» фигур той «временной» России, которая стала порождением Февраля.

Декрет о мире и программа Вильсона

ИНТЕРЕСНО сравнить Февраль и Октябрь, возвращаясь к теме Декрета о мире, а заодно – и Декрета о земле… Советская историография не скрывала, что за основу знаменитого Декрета о земле Ленин взял крестьянский наказ 242 депутатов с мест, прочтённый им накануне Октября на последней конспиративной квартире в эсеровских «Известиях Всероссийского Совета крестьянских депутатов».

Когда Зимний дворец был взят и Временное правительство арестовано, безмерно уставший Владимир Ильич отправился на несколько часов отдохнуть в находившуюся неподалёку от Смольного квартиру В.Д. Бонч-Бруевича, но не спал, а сел к столу и написал проект Декрета о земле. Ещё до этого – в часы перед открытием II Съезда Советов – он написал проект воззвания Съезда «Рабочим, солдатам, крестьянам!» и наброски Декрета о мире.

Ленин выступал не на первом, а лишь на втором и последнем заседании Съезда – оно началось в 9 часов вечера 26 октября (8 ноября) 1917 года. До этого на заседании ЦК был обсуждён вопрос о составе правительства – Совета Народных Комиссаров. Поскольку левые эсеры от переговоров по этой части тогда отказались, было решено составить правительство из одних большевиков.

На Съезде Ленин сделал доклады о мире и о земле, и Съезд принял по ним два первых декрета Советской власти – о мире и о земле. Заканчивая доклад о земле, Ленин сказал:

– Здесь раздаются голоса, что сам декрет и наказ составлен социалистами-революционерами. Пусть так. Не всё ли равно, кем он составлен, но как демократическое правительство мы не можем обойти постановление народных низов… В духе ли нашей программы, в духе ли эсеровской программы, не в том суть. Суть в том, чтобы крестьянство получило твёрдую уверенность, что помещиков в деревне больше нет…

Что существенно для нас сегодня… Наказ-то крестьяне адресовали партии эсеров, которой село доверяло тогда больше, чем партии большевиков. Но правившая, по сути, после Февраля и до Октября партия эсеров так и не сделала крестьянский наказ государственным документом за восемь месяцев своей власти. А Ленин и большевики превратили наказ в декрет в первый же день после взятия власти!

Нечто подобное произошло и с Декретом о мире. В целом это был чисто ленинский документ в русле всей политики Ленина после возвращения в Россию. Но формула: «Мир без аннексий и контрибуций», использованная в декрете, была не чисто большевистской. В 1917 году в США существовало даже особое понятие – «Russian Formula of Peace» («Русская формула мира»), под которым понимались условия, предложенные постфевральской Россией в качестве исходных для мирных переговоров о прекращении Первой мировой войны. «Мир без аннексий и контрибуций на основе права наций на самоопределение» – это и была «русская формула мира».

В 1997 году в «Санкт-Петербурге» в издательстве «Дмитрий Буланин» под редакцией «академика» А.А. Фурсенко был выпущен в свет «Словарь американской истории с колониальных времён до Первой мировой войны», где относительно «Русской формулы мира» сообщалось: «Программа достижения справедливого мира выдвинута Петрогр. советом раб. и солд. депутатов в манифесте 14/27.03.17, принята в качестве офиц. позиции Врем. пр-ва после создания коалиц. кабинета во главе с А.Ф. Керенским в мае, позднее заимствована большевиками… Конкрет. программа мирн. урегулирования, принятая Центр. Исполкомом Советов России в канун большевист. переворота, во многом предвосхитила условия, сформулир. в „Четырнадцати пунктах“ Вильсона».

Формально здесь почти всё верно: формула была не «заимствована» Лениным, но действительно использовалась и небольшевистской частью постфевральских политиков. Не демонстрируя – хотя бы на словах – приверженности идее скорого прекращения войны, ни эсеро-меньшевистский «Петрогр. совет раб. и солд. депутатов», ни «коалиц. кабинет во главе с А. Ф. Керенским» долго у власти не удержались бы (хотя они и так не удержались). Однако ни одна из «ветвей» постфевральского двоевластия за полгода не решилась принять в качестве закона принципы ленинского Декрета о мире, с которого началась деятельность Советского правительства в первый же день его существования.

Причём ленинский Декрет о мире, куда формула «Мир без аннексий и контрибуций» входила лишь малой составной частью, не был прекраснодушной декларацией, «отменявшей» войну по типу страуса, «устраняющего» опасность, зарывая голову в песок. Это было основательно продуманное предложение нового правительства России всем воюющим народам заключить такой мир немедленно, при готовности «сделать без малейшей оттяжки тотчас же все решительные шаги, впредь до утверждения условий такого мира полномочными собраниями народных представителей всех стран и всех наций».

В своём докладе о мире 8 ноября 1917 года Ленин, к слову, помянул и «манифест 14/27.03.17» – обращение Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «К народам всего мира», опубликованное в газете «Известия Петроградского Совета Рабочих и Солдатских депутатов» № 15 от 15 марта 1917 года. Он сказал:

– В манифесте 14 марта мы предлагали свергнуть банкиров, но сами своих не только не свергли, но даже вступили с ними в союз. Теперь мы свергли правительство банкиров…

Ленин говорил «мы» постольку, поскольку большевики с самого начала тоже входили в Петросовет, но, как уже сказано, тогда – в абсолютном меньшинстве. Потому-то мартовский послефевральский призыв эсеро-меньшевистского Петросовета и не обрёл силу государственного закона, а в итоге эсеро-меньшевистский Петросовет, на словах призвав к миру «без аннексий и контрибуций», солидаризировался с банкирами в деле продолжения войны «до победного конца». И коллективу авторов «Словаря американской истории», как и «академику» Фурсенко, не мешало бы это усвоить.

РАССМАТРИВАЯ политическую ситуацию на рубеже 1917 и 1918 годов, нельзя упустить и такую деталь всемирно-исторического значения ленинского Октября, как создание Лениным ситуации «момента истины» в отношении целей Первой мировой войны. Речь – об отмене в Декрете о мире «тайной дипломатии» и опубликовании Советским правительством сразу после прихода к власти тайных договоров царского правительства. Просто процитирую монографию Анатолия Уткина «Дипломатия Вудро Вильсона», где было сказано:

«Рассекречивание Советским правительством тайных договоров сделало более сложным делом для западных держав обряжаться в тогу непримиримых врагов хищного империализма Германии. Их собственные цели, обнародованные в Петрограде, оказались столь же далеки от благородного идеала. Их империализм стоил германского. Стал ясным общий характер войны – империалистической схватки за преобладание в Европе и в колониальных владениях».

Ленин действительно произвёл революцию в дипломатии, потенциал которой не исчерпан, между прочим, по сей день! В США публикацию полных текстов договоров – по материалам советского Наркомата иностранных дел – предприняла газета «Нью-Йорк ивнинг пост», и беспрецедентный, честный шаг ленинской России оказался потрясением для всех – как для разоблачённых, так и для тех, кто узнал правду.

Не стал исключением и президент США Вильсон, на которого особо неприятное впечатление произвело ознакомление с договором Антанты с Италией. Впрочем, тут имелись любопытные нюансы. Ещё до Октября посол Временного правительства Бахметев предлагал Соединённым Штатам, как «финансовому мотору» войны, потребовать от европейских союзников ознакомления с их секретными соглашениями. Однако госсекретарь Лансинг ответил, что американскому правительству, возможно, лучше быть в неведении, так как выяснение отношений в текущее время может ослабить военные усилия партнёров. Лицемерие элиты США в этом ответе выявилось не менее ярко, чем их инициирующая роль в поощрении и развитии мировой войны.

Но, так или иначе, тайное, благодаря руководству Советской России, стало явным, и игнорировать этот факт было уже невозможно. Европейская Антанта оказалась публично скомпрометированной, и в непорочных ризах теперь могла выступать лишь Америка, до апреля 1917 года бывшая «нейтральной». Да и по планируемому будущему мировому «раскладу» роль «миротворца» должны были принять на себя Соединённые Штаты. Они её и приняли – в Вашингтоне стали готовить «мирное» послание Вильсона Конгрессу, в котором содержались знаменитые «14 пунктов Вильсона об условиях мира».

Публикаторы постсоветского сборника документов и материалов о Первой мировой войне, выпущенного издательством «Наука» в 2002 году, утверждали, что эти 14 пунктов «стали наиболее известным предложением о заключении мира в годы Первой мировой войны», но это было очередной антиленинской, ельциноидной ложью, ибо ставило телегу впереди лошади. Сам Вильсон не скрывал, что его «программа мира» выдвигается в противовес ленинскому Декрету о мире. Вильсон говорил своему секретарю: «Яд большевизма только потому получил такое распространение, что являлся протестом против системы, управляющей миром. Теперь очередь за нами, мы должны отстоять… новый порядок, если можно – добром, если потребуется – злом».

Это же подтверждает и известный западный специалист по Вильсону Ч. Сеймур: «Положение в России являлось в некотором смысле raison d'être (смыслом существования) мирной программы США» – и это так и было. Беседуя 3 января 1918 года с английским послом Бальфуром, Вильсон сетовал, что Декрет о мире явно оказывает воздействие в Италии, а также в Англии и во Франции, и даже в США, и, «если ничего не будет сделано для нейтрализации её (проленинской агитации на Западе. – С.К.) воздействия, влияние агитации увеличится и будет постоянно возрастать».

Всю первую неделю 1918 года Вильсон готовил свою речь перед Конгрессом, и 8 января он её произнёс, уделив много внимания России. Говоря о переговорах России с Германией в Брест-Литовске, он признавал, что советской делегации противостояли «военные лидеры, у которых не было иной мысли, кроме как удержать захваченное» и что желание России вести открытые переговоры, отражает «подлинный дух современной демократии».

Однако американская, как её назвали, «хартия мира» была не только фальшиво-слащавой и лицемерной, но в практическом отношении и не конкретной, не деловой: в ней отсутствовали те практические предложения о немедленном мире «без аннексий и контрибуций», которые были сутью ленинского Декрета о мире. Показательно, что специальный представитель Вильсона в России – пресловутый Сиссон – настаивал на том, чтобы документ состоял «почти из плакатных параграфов». В духе политической рекламы «14 пунктов» и были составлены, но при этом они были не такими уж и плакатными, и американский историк У. Уильямс достаточно справедливо считал, что целью «14 пунктов» было «перестроить систему международных отношений в соответствии с американскими принципами и тем самым сделать возможной доминирующую роль Соединённых Штатов в политической и экономической жизни мира, не прибегая к большим войнам».

Приводивший мнение Уильямса отечественный историк А.И. Уткин не отметил при этом, что последнее утверждение американского историка – насчёт отказа США от новых больших войн – было не просто голословным, но прямо противоположным действительности. Доминирующая роль США становилась возможной в результате Первой мировой войны, а укрепиться эта роль могла и должна была в результате Второй мировой войны, базу которой США заложили уже в 1919 году – на Парижской «мирной» конференции в Версале.

Впрочем, это уже другая тема. Что же до 14-ти пунктов Вильсона, то России в них был отведён 6-й пункт:

«6. Освобождение всех русских территорий и такое урегулирование всех затрагивающих Россию вопросов, которое гарантирует ей самое полное и свободное содействие со стороны других наций в предоставлении ей беспрепятственной и ничем не стесненной возможности принять независимое решение относительно её собственного политического развития и её национальной политики и обеспечение ей радушного приёма в сообществе свободных наций при том образе правления, который она сама для себя изберёт. И более чем приём, также и всяческую поддержку во всём, в чём она нуждается и чего она сама себе желает. Отношение к России со стороны наций, её сестёр, в грядущие месяцы будет пробным камнем их добрых чувств, понимания ими её нужд и умения отделить их от своих собственных интересов, а также показателем их мудрости и бескорыстия их симпатий».

О том, как США и другие «сёстры-нации» «помогали» народам России сделать свой свободный выбор, о том, как Антанта и США разжигали и разожгли гражданскую войну, и о том, как они предприняли вдобавок интервенцию в Россию, грабя и разрушая её, можно написать отдельную книгу – в дополнение к многим, уже написанным. (В скобках замечу, что, провозглашая 6-й пункт 14 пунктов Вильсона, Соединённые Штаты уже готовились скрыто финансировать мятеж чехословацкого корпуса в России, без которого серьёзная гражданская война просто не началась бы…)

Через два месяца, 11 марта 1918 года, Вильсон в уже приведённом выше послании IV Чрезвычайному Всероссийскому съезду Советов продолжал фарисействовать, лицемерить и заявлял: «…я хотел бы уверить русский народ через посредство настоящего Съезда, что Правительство Соединённых Штатов использует все возможности обеспечить России полный суверенитет и полную независимость в её внутренних делах и полное восстановление её великой роли в жизни Европы и современного человечества.

Народ Соединённых Штатов всем сердцем сочувствует русскому народу в его стремлении освободиться навсегда от самодержавия и сделаться самому вершителем своей судьбы».

Через три месяца после этого послания в России началась инициированная Соединёнными Штатами полномасштабная гражданская война, а 27 сентября 1918 года президент Вильсон в Нью-Йорке публично прокомментировал 6-й «русский» пункт своей «хартии мира» следующим образом (текст комментария составлял «полковник» Хауз):

– Украина и Прибалтика должны быть отделены от России;

– все белогвардейские правительства на территории России должны получить помощь и признание Антанты;

– Кавказ – это часть проблемы Турецкой империи, но Кавказ должен быть поставлен под «международный» контроль;

– Средняя Азия должна стать подмандатной территорией – протекторатом англосаксов…

Само собой, разумелось, что в России (обрезанной, собственно, до территории Великороссии) должно было быть новое (то есть не Советское) правительство. Хауз шёл и дальше, считая, что Сибирь должна быть «самостоятельной» республикой с отдельным правительством, а Европейская часть России должна быть разделена на три части. Однако эти планы не афишировали, дабы не расхолаживать «белых» защитников «единой и неделимой», которые могли принять как данность отделение Прибалтики, Кавказа и даже Украины, но никак не Сибири.

Таким видели будущее России в Вашингтоне в результате гражданской войны, обещая «белым» помощь в восстановлении «единой» России, а «красным» – «полный суверенитет»…

Впрочем, ещё до того, как пожар был разожжён, 19 ноября 1917 года Военно-торговое управление США постановило, что «на будущее время и до тех пор, пока управление не сделает других распоряжений, запрещается выдача всяких лицензий на экспорт контролируемых товаров в Россию, включая лицензии на морские перевозки через Тихий океан». И это закрытое указание было истинным «пробным камнем» «добрых чувств» «сестры»-Америки по отношению к «сестре»-России. Послеоктябрьская Россия Ленина предложила народам мира мир. Мировая элита во главе с истеблишментом США ответила России Ленина организацией гражданской войны и иностранной интервенцией.

Мятеж чехословацкого корпуса

ГЛАВНУЮ роль в развитии Гражданской войны сыграл мятеж чехословацкого корпуса, без которого чистая иностранная интервенция и даже внутренняя вооружённая оппозиция быстро провалились бы. Численностью более сорока тысяч (указывается число и в шестьдесят тысяч!) человек, хорошо вооружённый и экипированный, сколоченный, этот корпус после падения царизма Временным правительством лишь укреплялся, имея в командовании ряд русских офицеров во главе с генералами В.Н. Шокоровым и М.К. Дитерихсом.

На чехов, как на основную антисоветскую силу внутри России, смотрели сразу после Октября 1917 года многие. Так, генерал-«корниловец» М.В. Алексеев, один из крупнейших «белых» лидеров, писал 8 ноября 1917 года из Новочеркасска генералу М.К. Дитерихсу:

«Прежде всего нужно направить всё что можно под благовидными предлогами с фронта… все чехословацкие полки, которые охотно свяжут свою судьбу с деятелями спасения России… Если вы можете оказать содействие под тем или иным предлогом, то положите прочное начало созданию здесь реальной силы».

Цитата любопытна вдвойне…

С одной стороны, она показывает, насколько «искренними» в «радении» о судьбах России были «белые» генералы. Ради уничтожения большевиков Алексеев был готов оголить фронт против немцев, снимая с него боеспособные чехословацкие полки. Чехи, правда, на Украине особо в бои с немцами не ввязывались, но порой огрызались, и это по тем временам было фактором немаловажным.

В то же время оценка Алексеева показывает, насколько слабыми были на рубеже 1917–1918 годов антисоветские силы сами по себе, если генерал видел основу боевого костяка «Белого движения» не в русских добровольцах, а в «чехословаках». Не случайным, значит, был крах Каледина.

Пожалуй, не случайным оказалось и то, что на Дону был сформирован Чехословацкий инженерный батальон, который принял участие в Первом Кубанском (Ледяном) походе, и 130 чехов были награждены орденами и медалями. Это косвенно наводит опять-таки на «американский след», поскольку Америку интересовало состояние экономики Юга России, в частности железных дорог, к которым США проявляли особый интерес не только в России, но и в послевоенной Германии, беря германские железные дороги под свой контроль.

В источниках говорится, правда, что чехи в Добровольческой армии к Национальной Раде (Совету) Масарика отношения не имели и прибыли в Новочеркасск из 8-й армии Юго-Западного фронта, которой ранее командовал Корнилов. Однако вряд ли чехи-антибольшевики, находившиеся тогда в России, не координировались из одного центра – формально национального, а фактически выполняющего директивы Соединённых Штатов Америки.

Вильсон манил чехов собственной государственностью, и, забегая вперёд, напомню, что после Первой мировой войны Америка действительно создала единую Чехословацкую республику. Этот государственный «новодел» был впервые развален незадолго до Второй мировой войны Гитлером на два государства: Имперский протекторат Богемия и Моравия и Словакия. Второй раз Чехословакию на Чехию и Словакию развалили чех Гавел и его американские патроны уже в «угаре» горбачёвской «катастройки».

Любопытное свидетельство по теме содержится в совместном «психологическом исследовании» психолога Зигмунда Фрейда и близкого к Вильсону политика Уильяма Буллита «Томас Вудро Вильсон. 28-й президент США» (оно было написано в 1930-е годы, но опубликовано лишь в 1967 году). Направляясь на «мирную» Версальскую конференцию, Вильсон заявил о намерении отдать австрийскую Богемию чехам. Когда его спросили, а как быть с тремя миллионами богемских немцев, Вильсон ответил: «Три миллиона немцев в Богемии?! Любопытно! Масарик никогда не говорил мне об этом!». В одной короткой фразе соединилось сразу многое: и нравственный облик Масарика, и образовательный уровень Вильсона, и направленность мировой политики мировой имущей элиты. Ведь три с лишним миллиона судетских (богемских) немцев и впрямь были переданы союзниками в Версале под власть чехов, что стало одной из политических «мин» под мирную будущность Европы. Иными словами, чехи сыграли в ХХ веке роль исторических провокаторов дважды – второй раз между мировыми войнами, а первый раз – в России в 1918 году.

Посвятивший бело-чехам большую статью в журнале «Вопросы истории» Леонид Григорьевич Прайсман, профессор Иерусалимского университета, писал (см. «ВИ», № 5, 2012, с. 81), что отправить корпус на Дон к Корнилову и Каледину в начале 1918 года якобы не удалось из-за желания Масарика «сохранить силы для борьбы с Германией и Австро-Венгрией, а не для участия в гражданской войне в России».

Прайсман, конечно, наводит тень на ясный день: калединский мятеж был всего лишь первой пробой сил после Октябрьской революции и бросать на чашу весов контрреволюции такой весомый аргумент, как чехи, Америке торопиться не следовало. К тому же сама авантюра Каледина быстро рухнула – чехи на Дон просто не успели бы. Лишь в марте 1918 года они передислоцировались в глубь Европейской части России. Масарик же после последней инспекции корпуса 7 марта выехал в США за инструкциями, куда приехал 29 апреля 1918 года. Вскоре он встретился с президентом Вильсоном.

А 2 мая 1918 года Верховный совет Антанты принял решение использовать чехов в качестве авангарда своих интервенционистских сил на русском Севере и в Сибири. Оперативное руководство подготовкой мятежа вели французы, поскольку корпус уже числился частью французской армии. Основную же идейную и финансовую поддержку обеспечивали – без афиширования – американцы. Примерные цифры финансирования были следующими: Франция выделяла 11 миллионов франков, Англия – 80 тысяч фунтов, а США – 12 миллионов долларов. Доллар стоил тогда примерно пятую часть фунта и пять франков. Другими словами, почти все деньги чехословацкий корпус получил из Вашингтона. Говорит сам за себя и тот факт, что к организации бело-чешского мятежа был причастен Ксенофонт Каламатиано, который позднее участвовал и в координации военных действий чехов в России.

Тут надо знать, что Российский филиал Чехословацкого национального совета, который образовался в апреле 1917 года в Киеве на съезде представителей чехословацких организаций в России, был националистическим лишь по риторике речей, а на самом деле контролировался Америкой.

Знакомый читателю американский профессор Харпер признавался, что он «часто встречался с Томасом Масариком, прибывшим из Англии (куда он бежал из Праги), чтобы организовать из военнопленных чехов чешские части». Имеются в виду их встречи в России.

Председатель Чехословацкого национального совета и его Российского филиала профессор Томаш Гарриг Масарик (1850–1937) представлял собой фигуру любопытную. Как и остальные чешские буржуазные «национальные лидеры» – видный масон, убеждённый антикоммунист и антисоветчик, президент Чехословакии в 1918–1935 годах, Масарик всегда был агентом влияния Запада в славянском мире. Причём ориентировался он внешне на европейских «патронов», а в действительности опирался на поддержку США. Маскировалось это – достаточно умело – псевдоприверженностью к «славянофильству», и нередко биографы-«лакировщики» Масарика о его связях с США и в США даже не упоминают (в доме повешенного о верёвке не говорят). Но, как умный политический агент США, подготовке «чешского» запала для российской Гражданской войны Масарик отдал немало сил.

Харпер писал о чехах: «Эти войска должны были помочь (?! – С.К.) новой России и потом двинуться из России на освобождение и восстановление чешского государства».

Во имя последней цели чешский корпус и одного выстрела не сделал, а вот новой России принёс кровавые беды. Достаточно напомнить, что чехи продолжали воевать в России, участвуя в Гражданской войне на стороне интервентов, и в 1919 году, уже после того, как Первая мировая война закончилась и «освобождать чешское государство» необходимости не было, тем более – за многие тысячи километров от него. Один этот факт – очевидный настолько же, насколько и замалчиваемый – полностью разоблачает бело-чешский корпус как орудие контрреволюции и интервенции.

«Вдохновлял» чехов Масарик, а им руководила Америка. Любопытные сведения сообщает в своей книге «Адмирал Колчак и суд истории» вполне лояльный к Колчаку современный историк С.В. Дроков. 18 января 1919 года редактор чешской ежедневной газеты New Yorkske Listy Славомир Кратохвил сообщал сенатору Ли Оверману:

«Масарик не может самостоятельно решить славянскую проблему в Европе, потому что он также весьма зависим. Он окружён… исключительно евреями, враждовавшими с поляками и югославами, а большевики расценивают его как предателя из дела, направляя свой удар против него по антисемитской линии… вся карьера президента Масарика… зиждется на еврейских деньгах… Масарик слетел бы с поста, а чехословаки переполнились бы большевизмом, если бы другой деятель, доктор Крамар (Крамарж. – С.К.), очень популярный среди славян, не был выдвинут на передний план. Доктор Крамар теперь чехословацкий премьер-министр и с доктором Бенешем, другим чехословаком, участвует на Мирной конференции (Парижской. – С.К.). Доктор Бенеш – человек Масарика и представляет франко-итальянскую группу международного еврейского капитала».

Кого представлял сам Масарик понять нетрудно уже из того факта, что сын Масарика был женат на дочери Чарльза Крейна Флоренс, урождённой Крейн. Но переплетение интересов различных наднациональных групп не конфликтовало с общей идеей затягивания кризиса в России всеми мерами, и использование чехов, в ближайшем будущем бело-чехов, для этой цели устраивало всех.

ОФИЦИАЛЬНО корпус с 9 января 1918 года входил в состав уже не русской, а французской армии, и была достигнута договорённость с Москвой о его эвакуации через Владивосток. К принятию для чехов именно этого странного и опасного для РСФСР маршрута был прямо причастен Троцкий, в котором есть основания предполагать доверенного англосаксонского агента влияния в руководстве Советской России. Недаром ведь лучший друг Америки Павел Милюков в свою бытность министром иностранных дел Временного правительства настоял перед англичанами на пропуске Троцкого в Россию после Февральского переворота…

Впрочем, это ответвление темы заслуживает отдельного анализа, поэтому просто сообщу, что на совещании в Челябинске 14 мая 1918 года с участием командования корпуса, представителей Антанты и правых эсеров был окончательно уточнён и принят план мятежа, а 25 мая 1918 года при согласовании действий с американским генеральным консулом в Иркутске Гаррисом и находившимся во Владивостоке генералом Пулем чехи подняли мятеж по всему маршруту движения. И позднее даже американский советолог Ричард Пайпс признавал, что «чешский легион был в Сибири, безусловно, самым сильным военным формированием».

Советская власть была свергнута почти одновременно в Мариинске, Челябинске, Новониколаевске (Новосибирске), Пензе, Сызрани, Казани, Томске, Омске, Самаре, Златоусте, Иркутске, Владивостоке… Растянувшись от Поволжья до владивостокской бухты Золотой Рог, войска чехословацкого корпуса стали «запалом» большой российской гражданской войны на огромной территории.

3 августа 1918 года государственный департамент США обнародовал ноту:

«По мнению правительства Соединённых Штатов… военная интервенция в России скорее всего усугубит существующие прискорбные беспорядки, чем ликвидирует их, и скорее нанесёт вред России, чем поможет ей выйти из бедственного положения…

При существующей обстановке… военные действия допустимы только для защиты в меру возможного чехословаков… а также для содействия усилиям в области борьбы за самоуправление и самооборону, когда русские сами пожелают принять помощь.

Поэтому правительство Соединённых Штатов предложило правительству Японии совместно направить войска в количестве нескольких тысяч человек, во Владивосток с тем, чтобы они действовали как единое целое… и японское правительство приняло это предложение. Предпринимая этот шаг, правительство Соединённых Штатов желает заявить народу России самым открытым и торжественным образом, что оно не намерено нарушать политического суверенитета России, вмешиваться в её внутренние дела, даже местного характера… и что предпринимаемые нами меры преследуют единственную цель оказать такую помощь, которая может быть приемлема для русского народа… Имеется в виду, что японское правительство даст аналогичные гарантии».

Вместо комментария к ноте госдепа США от 3 августа 1918 года напомню, что на момент обнародования ноты на русском Севере уже находилось около 5 тысяч американских «миротворцев» (не считая 8 тысяч англичан, 1 300 итальянцев, 1 200 сербов и 700 французов), а американский крейсер «Олимпия» вошёл в Мурманский порт ещё 24 мая 1918 года.

29 июня 1918 года пятнадцать тысяч бело-чехов, «содействуя усилиям в области борьбы за самоуправление и самооборону», произвели во Владивостоке антисоветский переворот и поставили у власти эсеро-меньшевистскую думу. Председатель Владивостокского Совета К.А. Суханов и другие члены Совета были расстреляны. И началась делёжка русского Дальнего Востока…

Когда в Сибири установилась диктатура Колчака, чехи стали одной из сильных его опор, хотя отношения колчаковцев и бело-чехов назвать гармоничными было сложно. Похоже, чехи играли в период колчаковщины роль своего рода контролёров при Колчаке и проводника интересов США. Вряд ли случайно то, что, когда Колчак окончательно провалился, «сдали» его именно чехи. И «сдали» явно по указанию эмиссаров Вашингтона, разочаровавшегося в своей креатуре.

ЖЕЛАЮЩИХ выдать чёрное за белое, а точнее – грязное за белое, имея в виду иностранную интервенцию в России, хватало всегда. Ричард Пайпс, заслуженный (вот уж что да, то да!) профессор Гарвардского университета в США считается крупнейшим специалистом по России. И вот что писал он в 2009 году в февральском номере журнала «Вопросы истории» (с.54–55):

«Немало научного вздора написано о союзной интервенции в России не только советскими, но и западными историками. Существует масса книг с такими вводящими в заблуждение заголовками или подзаголовками, как „Британская интервенция в России“, „Необъявленная война Америки, или Неудавшийся крестовый поход“, авторы которых стремились доказать, что США и Великобритания размещали военные силы на территории России для того, чтобы сбросить советский режим…

Высадка союзных войск на российской территории в 1918 году имела целью открытие Восточного фронта, а не свержение большевистского режима…

Аналогичная роль отводилась и японским формированиям…».

Заявлять подобное можно лишь в расчёте на полных невежд и социальных идиотов. Причём Пайпс не мог не знать, что для «открытия Восточного фронта» против немцев в России не было нужды в появлении на российских землях ни англосаксов, ни японцев. Открыть «Восточный фронт» «союзники» и США могли при содействии самого Ленина, о чём уже говорилось и ещё будет сказано.

Интересно сопоставить заявление Пайпса от 2009 года с заявлением от 2012 года профессора из Израиля Леонида Прайсмана. Описывая действия бело-чехов, даже Прайсман не отрицает, что «помимо большевиков, чехов и словаков был ещё один участник событий – союзные державы».

Прайсман задаётся вопросом: какова их роль в восстании? А затем разводит руками: «Один из самых запутанных вопросов, до сих пор остающийся неизвестной страницей истории Гражданской войны, – это вопрос о роли союзных держав в ней: немалую роль они сыграли и в мятеже Чехословацкого корпуса…».

Израильский профессор здесь действует по пословице: «И я – не я, и лошадь не моя, и я – не извозчик»… Во-первых, вопрос о роли союзных держав в развязывании Гражданской войны в России давно ясен, как оконное стекло у хорошей хозяйки после генеральной уборки. Намеренно запутан, но логически распутывается лишь вопрос о ведущей роли в событиях в России не англо-французов, а американцев.

Во-вторых, сказать: «…немалую роль» – ничего не сказать. Именно США вкупе с «союзниками» сделали чехов даже не катализатором (катализатор лишь усиливает идущую реакцию) и даже, пожалуй, не «запалом» Гражданской войны… Бело-чехи в начатой Гражданской войне стали её главным, на первых порах, материальным движителем. Причём основную роль идейного инициатора играли Соединённые Штаты, действовавшие через своих агентов вроде Масарика.

А далее профессор Прайсман, проводя «пайпсовскую» линию на затемнение исторической истины, утверждает, что чехи якобы «рвались на поля сражений во Франции», но «почему-то» остались в России и приняли участие в Гражданской войне.

«Что произошло на Востоке России и в мире, изменившее первоначальные планы солдат и офицеров Чехословацкого корпуса? – вопрошает Прайсман и сам же на свой вопрос отвечает: – Видимо, основная причина изменения планов чехов заключается в том, что неожиданное (! – С.К.) для союзников восстание Чехословацкого корпуса закончилось ещё более неожиданным успехом. Перед союзниками встал вопрос, где могут принести больше пользы две чехословацкие дивизии: на полях сражений во Франции, где они мало что прибавят к сотням французских, английских, американских, канадских, австралийских дивизий, или в России, где можно открыть новый антигерманский (? – С.К.) фронт…».

Затем следовал поразительный вывод:

«Одно очевидно (?! – С.К.): представители Франции и других союзных держав не агитировали чехов и словаков выступить против большевиков. Но когда они увидели, что это выступление произошло и Советская власть с лёгкостью свергнута от Волги до Тихого океана, они решили воспользоваться (? – С.К.) этим восстанием, чтобы воссоздать Восточный фронт (? – С.К.)».

Заявлять подобное можно тоже лишь в расчёте на исторических невежд и социальных идиотов… Надо же этакое отчебучить: воссоздавать антигерманский фронт в Поволжье и в Сибири – якобы против вооружённых «орд» германских и австрийских военнопленных!

В годы Гражданской войны в различных частях и формированиях Красной армии служило до 300 тысяч интернационалистов, в том числе бывших военнопленных, которых к 1917 году насчитывалось в России более двух миллионов. В ходе революционных событий массы военнопленных возвращались на родину, но немалая часть решала принять участие в событиях на стороне большевиков. Однако интернационалисты – даже в составе отдельных интернациональных формирований – воевали как бойцы РККА, а не австрийской и германской армий.

Правдой в последней цитате из Прайсмана является одно: ни французы, ни англичане, ни американцы действительно не агитировали чехов выступить против большевиков – это успешно проделали агенты США и «союзников» во главе с Масариком и Бенешом. А разыграть «чешскую» «карту» «союзникам» пришлось потому, что к весне 1918 года стало ясно: большевики укрепляются, намерены перейти к мирному восстановлению экономики, к социальному строительству, и будут всё более завоёвывать поддержку населения. Одновременно обнаружилось, что антисоветские чисто российские силы разобщены и на самостоятельное успешное выступление не способны.

Чехов же – можно ли в том сегодня сомневаться? – ещё Временное правительство явно по указанию Антанты и США формировало как потенциально контрреволюционную силу. После Октября 1917 года эту силу и было решено использовать для разгрома большевизма и свержения Советской власти в России. И почти забавно, что тот же профессор Прайсман, простодушно разоблачая «союзников» и себя, сообщал (см. «ВИ», № 6, 2012 г., с.57):

«2 июля 1918 года Верховный военный совет в Версале принял решение об интервенции. Руководители союзных держав объясняли чешским политическим деятелям, что самый быстрый и надёжный путь для создания независимой Чехословакии пролегает через поля сражений в России».

Написано откровенно: чехов соблазняли «независимостью» Чехословакии, прямо заявляя им, что ценой должно стать подавление ими большевизма.

Отделить Украину от России. История повторяется

ЗДЕСЬ не будет лишним привести пример того, как США воспользовались «счастливыми случайностями» за тысячи километров от Сибири – на западе русских земель.

Веками в составе Австро-Венгрии находилась русинская Прикарпатская (Закарпатская) Украина-Русь с городами Ужгород, Мукачево, Хуст, Свалява… Когда в Венгрии в 1918 году началась революция, в Закарпатье образовалась Свалявская народная рада, провозгласившая в своём манифесте: «Мы хотим объединиться с Советами на Украине. Хотим объединиться с целой Украиной – Русью, где наш русский язык и где бедный народ получает землю и волю».

В ответ Вудро Вильсон 21 октября 1918 года заявил: «Стремления закарпатских украинцев непрактичны и не встретят согласия со стороны союзных государств». Здесь всё объяснялось просто: Карпатская Украина была стратегически перспективным регионом, а в США проживало немало украинских иммигрантов оттуда.

Журналист Лагута и юрисконсульт «Дженерал Моторс» Жаткович срочно создали «Американскую народную раду русинов» во главе с фабрикантом Ю. Гордошем. Было образовано униатское «Объединение греко-католических русских братьев в США», а 12 ноября 1918 года в американском городе Скронтоне собрался «Конгресс русинов». Он «высказался» за присоединение Закарпатья к Чехословакии, хотя последнюю ещё лишь предстояло сшить из чешского и словацкого «лоскутов» на Парижской «мирной» конференции. Американские «русины», оказывается, жить не могли без того, чтобы их историческую родину включили в состав «версальской» Чехословакии и сообщали об этом в Белый дом.

Президент Вильсон в ответной телеграмме писал: «Уважаемый господин Жаткович! Благодарю вас за письмо от 15 ноября. Вопросы, о которых оно извещает, очень меня интересуют. Радуюсь с вами успеху, которого вы достигли на пути к лучшему будущему. Искренне благодарный вам Вудро Вильсон».

В итоге Вильсон «признал» Гордоша и Жатковича «законными представителями» Прикарпатской Руси, и именно они выступали от её имени 19 февраля 1919 года в Версальском дворце.

В России шла гражданская война, но она шла и в Карпатах – между закарпатскими красногвардейскими отрядами и белой карпато-русской армией, действия которой курировал штаб французского генерала Эннока. Военная миссия полковника США, разведчика Бенджамена Паркера при этой армии занималась координацией и созданием опорных пунктов американского влияния.

19 мая 1919 года в Ужгороде открылся филиал «Американского комитета гражданской информации». А 4 июня 1920 года был подписан Трианонский «мирный» договор между союзниками и Венгрией, по которому, вопреки решению Карпато-украинского народного собрания о воссоединении с Советской Украиной, Карпатская Русь была передана ставленникам США Масарику и Бенешу.

В 1938 году, после Мюнхенской конференции, Закарпатье отобрал у чехов венгерский диктатор Хорти. И лишь в 1945 году украинские Карпаты вошли в состав Украинской ССР.

АКТИВНОСТЬ США на Украине и отдельный интерес Америки к ней возникли, конечно, не после 1917 года и даже не в период Первой мировой войны, а значительно раньше. Элита США имела возможность получать информацию как в среде украинцев, переселившихся в США и Канаду, так и от агентуры влияния среди националистической украинской элиты. После Февраля 1917 года линия США в отношении Украины определилась достаточно быстро, и она оформилась как политика поощрения отделения Украины от России.

Заслуживает внимания, в частности, тот факт, что, как сообщают современные украинские историки ОУНовского толка В. Сидак и В. Степанков, члены миссии Рута установили контакт с «деятелями украинского парламента» (провозглашённой в марте 1917 года «Украинской Центральной Рады»), в том числе с генеральным секретарём по межнациональным вопросам А. Шульгиным. Показательно и то, что В. Сидак и В. Степанков оценивают миссию Рута как разведывательную, как и последовавшую за ней «железнодорожную» миссию Дж. Ф. Стивенса, тоже не обошедшую Украину своим вниманием.

После Октября 1917 года в Киеве работала агентура «торгового атташе» Ксенофонта Каламатиано, деятельность которой координировал резидент американской разведки консул Д. Дженкинс. Одной из задач была организация диверсий на стратегически важных путях на стыке границ России, Украины и Белоруссии.

Деятелям великорусского «Белого движения» эмиссары США подтверждали приверженность Америки идее «единой и неделимой России», однако в госдепартаменте США исходили из желательности распада России не менее чем на пять частей: Европейскую Россию, Сибирь, Финляндию, Балтийские провинции и Украину. В госдепартаменте была составлена карта «Рекомендуемые границы России», где собственно Россия занимала Среднерусскую возвышенность, а в состав «независимой» Украины включался ряд территорий, которые позднее входили в состав и Советской Украины.

Эмиссары США водили за нос и великорусских «белых» генералов, и «жовто-блакытных» украинских националистов, обещая первым «единую и неделимую» Россию, а вторым «незалежну» Украину. Как сообщают современные украинские историки А.Г. Макарчук и В.С. Макарчук, в ноябре 1918 года в Яссах американский посланник в Румынии Вопичка заверял миссию украинской Рады, что в США решено, что Украина должна стать «самостоятельной народной республикой» по типу Финляндии. А в январе 1919 года в «белую» Одессу прибыла миссия США во главе с бывшим военным атташе в Петрограде подполковником Риггсом (весной 1917 года Риггс, ещё капитан, состоял представителем армии США при штабе российского Верховного главнокомандующего). Американец встречался с известным монархистом Василием Шульгиным и другими бывшими членами царской Государственной Думы, и одесский агент Колчака в марте 1919 года извещал адмирала: «Риггс заявил, что великая Россия будет. Он в этом не сомневается».

Вскоре член миссии капитан Берри, получивший звание майора, счёл перспективной ставку на Петлюру и докладывал, что Петлюра на Волыни и Голубович в Галиции «способны руководить страной». В феврале 1919 года посол Директории в Париже Сидоренко радовался, что украинской делегации удалось закупить для Украинской Народной Республики (УНР) в кредит на 5 (sic!) лет американского военного имущества на 11 миллионов долларов.

Официально киевская Директория не была признана Соединёнными Штатами по вполне понятной причине, однако к 1919 году сотрудничество с режимом Петлюры расширялось. Летом 1919 года в штаб Петлюры прибыл бригадный генерал США Жадвин, который затем направился в штаб Деникина. Официально Жадвин координировал антибольшевистские военные действия Юденича, Деникина, Колчака и Польши, не включая в число курируемых силы УНР, однако американская Ликвидационная комиссия передала Петлюре военного имущества на 8,5 миллионов долларов.

Трезвые головы всё понимали в реальном масштабе времени, и II съезд КП(б)У в октябре 1918 года обратил внимание большевистских организаций Украины на необходимость «разъяснения массам рабочих и крестьян опасности англо-американской(жирный курсив мой. – С.К.) оккупации».

В кайзеровской Германии решение «украинского вопроса» виделось однозначно: Украина должна быть отделена от России и это лишит Россию статуса мировой державы. Однако последняя цель была также целью США, чем и объяснялась их «украинская» политика в 1917 году и в годы Гражданской войны. Тактически приходилось лавировать между «белыми» и «самостийниками», но стратегический курс был для США ясен: в результате всемерного ослабления России и перехода её под контроль США Украине предстояло стать отделённой от России и контролируемой теми же Соединёнными Штатами Америки.

Провал миссии Буллита как точка отсчёта нового миропорядка

ВЕРНЁМСЯ ещё раз к «14 пунктам об условиях мира», провозглашённых Вильсоном в послании Конгрессу США от 8 января 1918 года. Как мы уже знаем, России посвящался в них весь 6-й пункт, где всё было густо пропитано лицемерием подлинно американского образца и где Вильсон заявлял, что отношение к России «со стороны наций, её сестёр… будет пробным камнем их добрых чувств, понимания ими её нужд и умения отделить их от собственных интересов».

Что выявили «пробы» отношения Америки к России на деле, мы знаем. Пробным же камнем для руководства большевиков стало их отношение к «14 пунктам Вильсона». С одной стороны, 12 января 1918 года «Правда» писала: «В словах известнейшего дипломатического эквилибриста без труда можно найти и старые лозунги о войне до конца, о грабеже под маской самоопределения народов, и скрытые требования контрибуции. Удивляться этому нечего: на то Вильсон и есть Вильсон, чтобы словами не выражать своих побуждений». Однако большевики пошли навстречу пожеланию Вильсона, и «14 пунктов» стали широко известны в России, были полностью опубликованы в «Известиях ЦИК» и других советских газетах, расклеены на улицах Петрограда, Москвы и других городов. В виде сотен тысяч листовок они распространялись на фронте, а также среди немецких и австро-венгерских военнопленных.

При этом борьбу идей выигрывали большевики, и на повестку дня в США вышел тезис, высказанный Вильсоном в своём кругу: «Яд большевизма только потому получил такое распространение, что являлся протестом против системы, управляющей миром. Теперь очередь за нами, мы должны отстоять… новый порядок, если можно – добром, если потребуется– злом».

Как всегда, Вильсон лицемерил даже перед своими, ибо в социальном смысле Америка отстаивала очень даже старый порядок вещей, когда имущее меньшинство получает барыши, а большинство – шиши. Но кое-что существенное было и правдой, ибо в политическом отношении Америка намеревалась ввести действительно новый порядок – американскую политическую мировую гегемонию, основанную на экономическом преобладании США.

И уж вовсе правдой было то, что США могли отстоять новый порядок только злом. Они этим в России и занялись. 22 августа 1918 года газета «Правда» опубликовала ленинское «Письмо к американским рабочим», где были и такие строки:

«Если германские разбойники побили рекорд по зверству своих военных расправ, то английские побили рекорд не только по количеству награбленных колоний, но и по утончённости своего отвратительного лицемерия. Именно теперь англо-французская и американская буржуазная пресса распространяет… ложь и клевету про Россию, оправдывая свой грабительский поход против неё стремлением „защитить“ будто бы Россию от немцев!..».

Обвинения Ленина в адрес «союзников» и США были абсолютно корректными прежде всего с фактической точки зрения, поэтому лживость англосаксонского тезиса о якобы помощи России против немцев была налицо. Правда же заключалась в том, что у Антанты и США ещё в начале 1918 года имелась хорошая возможность помочь Советской России защитить себя от немецкой оккупации, однако Америка эту возможность не использовала.

Профессор Самуэль Харпер, будучи буржуазным либералом, к большевизму относился прохладно, однако смотрел на ситуацию не без объективности, и вот что он писал в письме в начале 1919 года известному американскому дипломату, бизнесмену и публицисту Вильсону Хантингтону (1875–1946): «Вся путаница в вопросе о России, имевшая место во время недавних прений в сенате, возникла в связи с тем, что правительство не приняло мер для того, чтобы собрать и сопоставить сведения, полученные из России. Лучший пример– знаменитое предложение Советов о сотрудничестве с нами против Германии. Теперь Джонсон (сенатор США. – С.К.) публично объявил о нём. Почему, чёрт возьми, государственный департамент не предал гласности этот факт много месяцев тому назад?»

Харпер был здесь то ли наивен, то ли делал плохую мину при хорошей игре. Государственный департамент не предал некий факт гласности просто потому, что это шло вразрез с подлинной, а не декларированной политикой США и Запада в отношении России. Факт же, который имел в виду Харпер, заключался в том, что уже зимой 1918 года – в реальном масштабе времени – Ленин обращался к Антанте и США с предложением восстановить германский фронт в случае масштабной помощи Советской России со стороны Антанты и США оружием, боеприпасами, продовольствием. «Союзники» отказали.

И этот отказ вполне доказывает, как уже было сказано, что Америку к началу 1918 года не волновало, останется ли новая Россия участником антигерманской коалиции. Америке требовался в России затяжной кризис. Чем более затяжным и чем более жестоким он был бы, тем выше были шансы на то, что Соединённые Штаты всё же смогут установить над Россией политический и экономический контроль. Или хотя бы максимально ослабить Россию как второго, наряду с Германией, геополитического соперника Америки.

Уже говорилось, что в январе 1919 года было создано «Русское бюро при Военно-торговом совете Соединённых Штатов» под руководством председателя Военно-торгового совета США Вэнса Маккормика. Секретарём-казначеем бюро был назначен юрисконсульт репарационной комиссии на Парижской мирной конференции Джон Фостер Даллес.

Клан Маккормиков прочно обосновывался в России ещё до Первой мировой войны, построив в Люберцах крупный завод и учредив там филиал Международной компании жатвенных машин. Сайрус Холл Маккормик (1859–1936) в 1917 году в ранге чрезвычайного посланника входил в миссию Рута, Роберт Резерфорд Маккормик (1880–1955) в 1914–1917 годах инспектировал русскую армию. Теперь же, как сообщал с трибуны Конгресса США член палаты представителей от штата Айова Джеймс Гуд, Вэнс Маккормик «задумал крупнейший из трестов, который когда-либо видел мир».

Американист Светлана Червонная приводит далеко не полный перечень планов этого «треста» по установлению контроля над ресурсами и экономикой России: разведка недр и добыча сырья; приобретение и эксплуатация железных дорог; покупка и строительство гостиниц и ресторанов; кредитные и банковские операции… Но разве мало и перечисленного?

При этом нельзя забывать, что своекорыстное, империалистическое отношение США к ситуации в России оформилось даже не после ленинского Октября 1917 года, а ещё раньше – к «временному» лету 1917 года, в итоге инспекции, проведённой миссией Рута. Если не раньше…

Вот и конкретная иллюстрация к сказанному (собственно, об этом уже говорилось, но не мешает и повторить). Ещё до приезда миссии Рута, в апреле 1917 года, Временное правительство заказало в США 2 000 паровозов и 40 000 вагонов со сборкой на Дальнем Востоке. Однако и после отъезда миссии Рута Соединённые Штаты не спешили помочь своему «союзнику» – на 15 сентября 1917 года во Владивостоке находилось лишь 69 подлежащих сборке паровозов из 375, заказанных к 15 октября 1917 года.

Интереснейшие сведения со ссылкой на рассекреченные британские архивы приводит и современный ленинградский историк А.А. Иванов (см. «ВИ», № 10, 2012, с. 153). Британский разведчик и дипломат Брюс Локкарт, ставший позднее известным как руководитель антисоветского «заговора послов», 6 февраля 1918 года через консула О.Ф. Линдсея направил в британский МИД шифрованную телеграмму, в которой настаивал на том, что «Россия даже сейчас остаётся нашим самым сильным союзником», что «она враг, которого Германия боится больше всего».

Локкарт рекомендовал выдать британскую визу кому-либо из лидеров большевиков, чтобы тот мог встретиться с Ллойд Джорджем и согласовать совместные антигерманские действия. Похоже, это был результат контактов Локкарта с Троцким.

Казалось бы, для Англии это было бы только выгодно – это понимал даже Локкарт. Тем не менее положительной реакции с Даунинг-стрит не последовало, что лишний раз доказывает подчинённое положение Британии по отношению к планам Америки.

Имущая Америка не была, конечно, единодушна в отвержении сотрудничества с «Советами»: для деловых людей всегда соблазнительны крупные рынки и крупные проекты, однако большинство элиты США испытывало к РСФСР однозначную классовую ненависть олигархов-плутократов к подлинным демократам, то есть к тем, кто не на словах, а на деле руководствуется интересами трудящегося большинства.

Через Раймонда Робинса, уже упомянутого ранее, Ленин предлагал правительству США самое широкое сотрудничество – начиная от участия в войне с Германией как тактической меры и заканчивая торгово-экономическими проектами и стратегическим сближением. Ленин подчёркивал, что Россия и США исторически всегда были в хороших отношениях и никогда друг с другом не воевали. 13 октября 1920 года в интервью американской журналистке Луизе Брайант Ленин напомнил: «В начале 1918 года я говорил американцам, в частности полковнику Робинсу, что дружеское отношение к Советской России в интересах Соединённых Штатов. Уже тогда я указывал на желательность торговых отношений– как с нашей точки зрения, так и с точки зрения Америки».

Ещё раньше, в феврале 1920 года, в интервью берлинскому корреспонденту американского информационного агентства «Юнивёрсал Сервис» Карлу Виганду на вопрос «Основы мира с Америкой?» Ленин ответил своей знаменитой формулой: «Пусть американские капиталисты не трогают нас. Мы их не тронем. Мы готовы даже заплатить им золотом за полезные для транспорта и производства машины, орудия и проч. И не только золотом, но и сырьём».

К МОМЕНТУ произнесения этих слов Гражданская война уже почти завершилась: в ноябре 1920 года был добит и вышвырнут из пределов России Врангель, засевший в Крыму. Но в момент предложений Ленина Робинсу Гражданской войне лишь предстояло разгореться, и мы никогда не должны забывать, что мирное развитие Советской России, сорванное Гражданской войной, было прервано усилиями прежде всего имущей Америки. Она стояла за авантюрой «корниловщины» до Октября 1917 года, она поощряла авантюру «калединщины» после Октября 1917 года, и она же задумала и финансировала бело-чешский «пролог» российской Гражданской войны, а затем курировала интервенцию.

Когда пытаются замазать «американский след» в мятеже бело-чехов, то и дело попадают впросак – как, например, израильский профессор Прайсман, заявляющий:

«…В мае 1918 года английские и французские руководители поняли, что нет никаких надежд открыть Восточный фронт с помощью Красной армии. Когда союзники задумывались о восстановлении Восточного фронта, их взоры притягивал Чехословацкий корпус – единственная хорошо организованная военная сила в России…

Неудивительно, что возобладала идея использовать чехословацкие войска против большевиков и немецкой угрозы в Архангельске».

С одной стороны, английские и французские руководители, как мы знаем, сами не пожелали открыть Восточный фронт с помощью Красной армии. С другой стороны, никакой реальной немецкой угрозы в Архангельске в мае 1918 года не было… Но если бы она и была, то для англо-французов был бы понятен маршрут чехов на русский Север, ведь чехи считались частью французской армии. Чехам же был определён маршрут на Сибирь и Дальний Восток, то есть туда, где намеревались оперировать американцы и куда они нацеливали свою креатуру – адмирала Колчака.

То, что у союзников мало болела голова о восстановлении гражданского мира в России, доказывает и несостоявшаяся конференция на Принцевых островах. Это мало известно, но Ленин – уже много позднее весны 1918 года – ответил согласием на предложение президента Вильсона, сделанное 22 января 1919 года от имени Антанты, о перемирии. Ленин поддержал и предложение о созыве на Принцевых островах (острова Принкипо) в Мраморном море конференции совместно с «белыми» на основе сохранения занимаемых к тому времени территорий.

24 января 1919 года Ленин отправил телеграмму Троцкому:

«Секретно

Козлов и по месту нахождения

Предреввоенсовета Троцкому

Вильсон предлагает перемирие и вызывает на совещание все правительства России. Боюсь, он хочет закрепить за собой Сибирь и часть Юга, не надеясь иначе удержать почти ничего. Это обстоятельство в связи с взятием Оренбурга, Луганска и Черткова заставляет нас, по-моему, напрячь все силы, чтобы в месяц взять и Ростов, и Челябинск, и Омск…

К Вильсону придётся, пожалуй, поехать Вам.

Ленин».

4 февраля 1919 года Москва сообщила по радио правительствам Великобритании, Франции, Италии, США и Японии о согласии участвовать в конференции. Отказались же «белые» и «звёздно-полосатые» – в расчёте на будущий успех наступления Колчака…

Тогда же Вильсон направлял к Ленину и миссию своего сотрудника Уильяма Кристиана Буллита – с якобы мирными целями. Ленин в начале марта 1919 года охотно вступил с Буллитом в переговоры, проходившие с 7 по 9 марта, и был готов пойти на ряд существеннейших уступок на основе немедленного перемирия при сохранении власти на местах всеми фактически существующими на территории бывшей Российской империи правительствами, но при удалении с территории России войск «всех нерусских правительств».

На переговорах был согласован проект мирных предложений Антанты, которые Советское правительство согласилось принять при условии, что они будут представлены Советской России до 10 апреля 1919 года. Последний пункт предложений, выработанных при участии Ленина, настолько важен, что привожу его полностью:

«Немедленно по подписании настоящего соглашения все войска союзных и объединившихся правительств и других нерусских правительств должны быть удалены из России и должно быть прекращено оказание военной помощи антисоветским правительствам, образованным на территории бывшей Российской империи».

Однако в тот момент наступление Колчака успешно развивалось, и всё кончилось сворачиванием контактов со стороны Антанты и США и дезавуированием Буллита. Вильсон запретил публиковать привезенный Буллитом в Париж проект соглашения, а английский премьер Ллойд Джордж, выступая 16 апреля 1919 года в парламенте, отрёкся от своего участия в организации переговоров с Советским правительством.

В ранее цитированном труде Зигмунда Фрейда и Уильяма Буллита о президенте Вильсоне Буллит, несколько искажая, конечно, позицию Ленина и не очень хорошо зная русскую историю, в целом давал исторически состоятельную картину московских переговоров. Имея в виду его беседы с Лениным, Буллит в 1930-е годы писал (жирный шрифт мой):

«…Ленин предлагал ограничить власть коммунистов Москвой и небольшой прилегающей площадью плюс городом, известным теперь как Ленинград. Будучи коммунистом, Ленин, естественно, рассчитывал расширить область большевистского правления, как только он сможет это безопасно сделать, невзирая ни на какие обещания, которые он вынужден будет дать. Однако, сокращая коммунистическое государство до площади, немного больше той, которая была у первого русского диктатора, назвавшего себя царём, – Ивана Грозного, Ленин предлагал Западу уникальную возможность предотвратить насильственное завоевание коммунистами прилегающих областей. Между прочим, Ленин также предложил принятие советской республикой долгов Российской империи».

Если быть точным, Ленин не принимал на РСФСР царских долгов единолично, этот пункт у Ленина выглядел так: «все правительства, фактически существующие на территории бывшей Российской империи, признают свою ответственность за финансовые обязательства бывшей Российской империи по отношению к иностранным державам и гражданам этих держав».

Иными словами, Ленин «делился» ответственностью за царские долги с Колчаком, Деникиным, Юденичем, Петлюрой, меньшевистским правительством Грузии, дашнакским правительством Армении и так далее. Но при этом Ленин был готов немедленно пойти на признание сложившегося на территории России политического статус-кво при условии, что внешний мир предоставит возможность населению России, находящемуся под властью тех или иных правительств, самому решать свою судьбу и будущность Российской государственности.

Ясно, что если бы предложения Ленина были Антантой и США приняты, это не означало бы сохранения навсегда «белой» Сибири, «желтеющего» Дальнего Востока, «жовто-блакитной» Украины и т. д., навечно отделившихся от великорусского ядра России. Сама логика истории и социальная практика, проводимая очень по-разному разными «правительствами, фактически существующими на территории бывшей Российской империи», привели бы народы России под «единую и неделимую» руку Ленина. Но, как это на удивление точно сформулировал буржуазный либерал (либерал в классическом понимании) Буллит, позиция большевика Ленина позволяла предотвратить насильственный передел России, то есть прекратить братоубийственную внутреннюю войну.

Миссия Буллита прибыла в Москву ранней весной 1919 года. Если бы она увенчалась успехом, – а она провалилась не по вине Ленина и большевиков, а по вине Вильсона и западной олигархии, – то уже весной 1919 года поля России засевались бы зерном, а не осколками снарядов и поливались бы потом, а не кровью. Мирное воссоздание России могло бы начаться почти на два года раньше. Однако позиция США и Запада сорвали эту возможность.

Возмущённый Буллит 17 мая 1919 года подал в отставку с поста помощника председателя государственного департамента и атташе американской комиссии по ведению переговоров о мире. В открытом письме Вильсону Буллит заявил: «Россия, „большое испытание нашей доброй воли“, как для меня, так и для Вас, не была даже понята… Мне жаль, что Вы не сражались до конца за наше дело и что Вы питали столь малое доверие к миллионам людей, которые, подобно мне, верили в Вас».

А много позднее, во второй половине 1930-х годов, в своём совместном с Фрейдом труде Буллит высказал очень трезвую мысль, значение которой с годами не только не утратилось, но лишь возрастает, и эту мысль неплохо было бы освоить в мире, но особенно в России и США, всем – от Владимира Путина и Дональда Трампа до юнцов, лишь вступающих в жизнь.

Буллит писал:

«Последствия отказа Вильсона обратить внимание на вопрос о России были значительными. Действительно, мы даже по сегодняшний день не знаем, сколь колоссальны могут быть последствия этого. Может оказаться и так, что отказ Вильсона перегружать свой „однонаправленный разум“ Россией в конечном счёте окажется единственным, самым важным решением, которое он принял в Париже».

Немалый человеческий масштаб личности позволил Буллиту подняться до догадки о том, что судьба Советской России и фактор Советской России оказываются важнейшими элементами общемировой судьбы. Однако буржуазная ограниченность Буллита не позволила ему понять, что в тупом, злобном, ограниченном и ненавидящем неприятии Советской России сказался «однонаправленный разум» не столько лично Вильсона или там Лансинга, сколько «однонаправленный разум» мировой олигархии как таковой, нацеленной лишь на сохранение любой ценой своих незаконных привилегий и права реализовывать свои необузданные вожделения. Как говаривал Вильсон: «Мы должны отстоять новый порядок, если можно – добром, если потребуется – злом».

Но отстоять частнособственнический мировой порядок можно лишь злом.

Вот они его злом и отстаивали.

И отстаивают.

За день до президентских выборов 1916 года, когда в Америку уже два года лился золотой поток, преобразованный из потоков крови, Вильсон самодовольно заявил, что ресурсы национальных банков США на 3 миллиарда долларов (тогдашних!) превосходят совокупные ресурсы Английского банка, банка Франции, Русского банка, Берлинского рейхсбанка, банка Нидерландов, Швейцарского банка и банка Японии. Поэтому, утверждал Вильсон, США «готовы вести» мир «по пути, ведущему к свету», и заключал: «Мы можем определять сами, кого нам финансировать, а кого нет. Мы находимся в процессе такой трансформации мира, которая позволит нам определять политику любой страны».

Устами Вильсона говорили олигархи Америки, ибо именно они, а не вильсоны и лансинги определяли политику США. В 1946 году Дж. Дэниэлс в труде «Эра Вильсона. Годы мира – 1910–1917» писал, что «взгляды Лансинга почти по всем вопросам политики совпадали со взглядами Дж. Пирпонта Моргана и других представителей большого бизнеса». И могло ли быть иначе – как в случае Лансинга, так и в случае Вильсона, и всех прочих политиков США и Запада, прошлых и нынешних? Ведь именно через буржуазных политиканов олигархи проводят в жизнь свою волю. Это во имя их интересов и по их воле был задуман, как спецоперация элиты, российский Февраль 1917 года, но развитие народной активности в соединении с волей Ленина привели Россию от Февраля к ленинскому Октябрю 1917 года как революции народа и для народа.

ОСЕНЬЮ 1916 года Вильсон имел основания заявлять, что мир находится в процессе такой трансформации, которая позволит Соединённым Штатам определять политику любой страны. Однако осенью 1917 года «процесс трансформации» был нарушен Октябрьской революцией, которая увела из-под власти Капитала «шестую часть Земли с названьем кратким: „Русь“»… И с этого момента началась борьба мирового Капитала во главе с Капиталом США против новой России.

Ничего удивительного во всём этом не было. Такая линия США по отношению к Советской России была лишь продолжением последовательно антироссийской линии, впервые зримо оформившейся в начале 20-х годов XIX века в виде доктрины Монро и подрывных действий США в российских североамериканских владениях – в Русской Америке.

Вначале это были локальные действия на периферии Российской империи, выражавшиеся в экономическом хищничестве… Например, в 1848 году прирост добычи китового жира, добытого американскими китобоями у берегов Русской Америки и в Беринговом и Охотском морях, составил по сравнению с 1840 годом десять с половиной тысяч (!) процентов! Выбив китов в водах потеплее, янки двинулись в русские высокие широты, и если в 1840 году они тремя судами добыли 1760 баррелей жира, то в 1848 году 159 судов добыли его 185 253 баррелей. Максимум был достигнут в 1852 году – 373 450 баррелей…

Предпринимались и политические диверсии, ущемлявшие права России в северо-западной части Тихого океана. Одним из результатов стала продажа в декабре 1841 года российского калифорнийского анклава Форт-Росс американцу швейцарского происхождения Джону Суттеру. В конце концов эти диверсии увенчались покупкой американцами у правительства Александра II в 1867 году Аляски, Алеутских островов, острова св. Лаврентия, архипелага Александра и обширной континентальной приморской полосы вдоль Берегового хребта… Всё это составляет сейчас территорию американского штата Аляска.

Позднее США всемерно противодействовали усилению России на Тихом океане и Дальнем Востоке и блокировали возможность дружественных отношений между Россией и Японией, провоцируя войну между ними. В ходе войны США спасали Японию от финансового краха и тем «обеспечили» России невыгодный ей Портсмутский мир, заключённый при «посредничестве» США.

К началу ХХ века Америке всего этого было мало, и, спланировав Первую мировую войну с целью ослабления Германии и России – двух наиболее опасных, хотя и по-разному, преград на пути США к мировому господству, Соединённые Штаты уже до Первой мировой войны, а особенно в ходе её, активизировали своё проникновение в ключевые сферы жизни России – вначале экономическую, а к 1917 году – и в политическую, рассчитывая в будущем также на духовное, идейное влияние на российское общество.

Российский Февраль 1917 года укрепил расчёты финансово-промышленной элиты США на будущее экономическое закабаление России, но все такие планы рухнули в ленинском Октябре 1917 года. Для их возрождения США и Запад инициировали Гражданскую войну и предприняли интервенцию в Россию. Однако рухнула и она. И Ленин в преддверии социалистической реконструкции России честно и прямо заявил: «Пусть американские капиталисты не трогают нас. Мы их не тронем. Мы готовы даже заплатить им золотом за полезные для транспорта и производства машины, орудия и проч. И не только золотом, но и сырьём».

Ленин говорил это искренне, желая мира и мирного сотрудничества, в отличие от англосаксонских политиканов Антанты и США. И тому есть странно забытое даже советской историографией убедительное доказательство, о котором пора – под конец этой книги – сказать.

АНГЛИЙСКИЙ лейборист Джордж Ленсбери (1859–1940) в 1910–1912 и в 1922–1940 годах был членом парламента, с 1929 по 1931 год – министром общественных работ в правительстве Макдональда, с 1931 по 1935 год – председателем лейбористской партии. Вполне респектабельный и чисто буржуазный политик. В 1935 году, за пять лет до смерти, Ленсбери издал в Англии книгу «Взгляд в прошлое и будущее», где была отдельная глава «Ленин». Редактировавший в 1912–1922 годах газету «Дейли Геральд» Ленсбери встретился с Лениным 21 февраля 1920 года и оставил важнейшие свидетельства настроений Ленина в те годы.

С исторической точки зрения свидетельства Ленсбери являются, пожалуй, наиболее важными из вообще всех воспоминаний о Ленине. Английский писатель Герберт Уэллс оказался единственным крупнейшим представителем западной культуры, беседовавшим с Лениным, а Ленсбери оказался единственным крупнейшим представителем западной политики, с которым смог прямо побеседовать Ленин, хотя в то время, когда состоялась эта беседа, Ленсбери ещё не достиг пика своей карьеры. Тем не менее на том, что написал о Ленине будущий лейбористский лидер, имеет смысл остановиться подробнее…

Ленсбери принадлежит важнейшее свидетельство о том, что Ленин, обсуждая конфликтную ситуацию между Советской Россией и капиталистическим Западом, сказал, что «он реалист и что, если бы Ллойд Джордж, или Вильсон, или оба они приехали в Москву, все вопросы, которые вызвали вражду и озлобление между Россией и Англией или Америкой, могли бы легко быть устранены…».

Ленсбери свидетельствует, что с разрешения Ленина послал телеграмму английскому премьер-министру Ллойд Джорджу с приглашением того в Москву, чтобы предпринять шаги в направлении мирного урегулирования. «Но Ллойд Джордж, – пишет Ленсбери, – был либо не склонен ехать, либо „слишком занят“. Конечно, я не получил ответа на телеграмму».

Как иногда всё же сенсационные сведения оказываются запрятанными в толще бумаг именно потому, что они слишком взрывоопасны! Сообщённое Ленсбери должно было бы изучаться – как важнейший факт советской истории – уже в советской средней школе, не говоря о советской высшей школе. Каждый советский школьник и тем более каждый советский студент должен был бы знакомиться со следующими словами Ленсбери, относящимися к началу 1930-х годов (жирный шрифт мой):

«Вспоминая слова Ленина о позиции других держав и о вооружениях, я убеждаюсь, что мир с каждым днём приближается к новой мировой войне и одна из главных причин этого заключается в том, что Ленин не был понят. Он настойчиво подчёркивал, что он и его друзья не хотят создавать большую военную машину, что Россия навсегда покончила с какими бы то ни было империалистическими целями и что хотя они и верят в мировую революцию, которая осуществит переход от капитализма к социализму, но в каждой стране массы должны сами решать вопрос о своём освобождении.

Он совершенно не скрывал и не отрицал намерения III Интернационала создать всемирный рабочий интернационал для объединённых действий и пропаганды. Но, несмотря на это, я совершенно убеждён, что если бы Англия, Франция и Америка признали Советское правительство в то время, когда я интервьюировал Ленина, история прошедших лет была бы во многом иной и гораздо более мирной…».

Свидетельство Ленсбери, относящееся к 1930-м годам, самым удивительным и драматическим образом согласуется с догадкой Буллита, относящейся тоже к 1930-м годам, о том, что отказ Вильсона от честного отношения к новой России стал, очевидно, решающим для судеб человечества и запрограммировал отвержение Западом умного и мирного развития мира в ХХ веке и дальше.

Поймёт ли это Запад, а точнее народы Запада, хотя бы сейчас?

Поймут ли это народы мира?

И поймём ли это хотя бы сейчас мы в России – во имя свободного завтра России, накануне 100-летия Октября 1917 года?

В своей статье 1916 года о расколе социализма (Ленин имел в ввиду раскол социал-демократического движения на соглашателей и революционеров) Владимир Ильич обращался к примеру Англии. Однако он имел в виду и весь мир империализма в целом:

«Горстка богатых стран – их всего четыре, если говорить о самостоятельном и действительно гигантски-крупном, „современном“ богатстве: Англия, Франция, Соединённые Штаты и Германия – эта горстка развила монополии в необъятных размерах, получает сверхприбыль в количестве сотен миллионов, если не миллиардов, едет „на спине“ сотен и сотен миллионов населения других стран, борется между собой за делёж особенно роскошной, особенно жирной, особенно спокойной добычи.

В этом экономическая и политическая суть империализма…».

Это написано в 1916 году!!

И что здесь устарело? Лишь Америка по сравнению с 1916 годом разрослась как огромная мировая раковая опухоль, заменив Англию на посту первого мирового эксплуататора и жандарма. Плюс – стал реальностью тот «золотой миллиард», формирование которого самой имущей Элитой Энгельс рассмотрел полтора века назад и о котором как о почти свершившемся факте писал век назад Ленин:

«Буржуазия „великой“ империалистической державы экономически может подкупать верхние прослойки „своих“ рабочих, бросая на это сотенку-другую миллионов франков в год, ибо её сверхприбыль составляет, вероятно, около миллиарда. И вопрос о том, как делится эта маленькая подачка между рабочими-министрами, „рабочими-депутатами“… рабочими-чиновниками, рабочими, организованными в узкоцеховые союзы, служащими и т. д. и т. д., – это уже вопрос второстепенный…

С одной стороны, тенденция буржуазии и оппортунистов превратить горстку богатейших, привилегированных наций в „вечных“ паразитов на теле остального человечества, „почить на лаврах“ эксплуатации негров, индийцев и пр., держа их в подчинении при помощи снабжённого великолепной истребительной техникой новейшего милитаризма. С другой стороны, тенденция масс…».

Тенденция масс к освобождению от паразитов, от привилегированной горстки, о которой Ленин написал в октябре 1916 года, привела через год к Великой Октябрьской социалистической революции в России, столетие которой приходится на 2017 год.

Сегодня «либералы» называют её «Октябрьским переворотом», ссылаясь на то, что так, мол, говорили об Октябре 17-го года «сами большевики». Но сами большевики говорили об Октябре по-всякому… Выступая на собраниях в честь первой годовщины Октября, Ленин в один и тот же день в двух разных речах употребил один раз слово «переворот», а второй раз – слово «революция». И оба раза был прав. Европейское слово «революция» восходит к латинскому revolutio, что по-русски и означает «переворот».

Так что наиболее существенно не то, как надо называть Октябрь 1917 года, а то, как надо определять его суть и значение. А суть состоит в том, что Октябрьская революция стала переворотом во всём – в государственном устройстве русского общества, в производственных и общественных отношениях. И даже в межличностных отношениях. Если до 25 октября (7 ноября) 1917 года официальным обращением в России было сомнительное слово «господин», то теперь оно сменилось новым звонким словом «товарищ». Причём этот переворот совершался народом и совершался им во имя его же умного и развитого будущего.

С того момента прошло почти сто лет – и каких лет! И вот сейчас путинская «Россия» постепенно приближается к вековому юбилею великого исторического переворота.

Но как она к нему приближается?

И как она его отметит?

16 июля 2016 года, 10 часов 04 минуты,

28 сентября 2016 года, 18 часов 25 минут

Content

Сергей Кремлев
1917. Февраль – для элиты, Октябрь – для народа!

Несколько слов о теме книги

Америка, Европа и Россия до 1917 года: краткий экскурс в историю

1917 год

Январь. Конференция «Ноев ковчег» и американские эмиссары

Российский Февраль и американский Апрель

Возвращение Ленина в Россию

«Апрельские тезисы» как программа социальной революции

США и Первая мировая война, или Прозорливость Талейрана

Временное правительство: удержать Россию в рамках политической революции

Особая миссия Рута и Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов в Петрограде

Генерал Корнилов и адмирал Колчак как американские креатуры

Последнее подполье Ленина. «Грозящая катастрофа и как с ней бороться»

Великий Октябрь. «Промедление… смерти подобно»

Новая российская Смута 1917–1920 гг.

Консульство США как центр организации Гражданской войны

Американская интервенция

Декрет о мире и программа Вильсона

Мятеж чехословацкого корпуса

Отделить Украину от России. История повторяется

Провал миссии Буллита как точка отсчёта нового миропорядка