Дмитрий Быков

Карманный оракул

Рецензии, статьи, эссе

© ООО «Издательство К. Тублина», 2016

© А. Веселов, оформление, 2016

* * *

От автора

На протяжении последних пятнадцати лет я вел в разных изданиях («Профиль», «Компания», «Собеседник») колонки – иногда с итогами прошедшей недели, а иногда с прогнозами на следующую.

Я решил собрать те, что с прогнозами или, по крайней мере, предположениями, и посмотреть, что и как сбывалось. На макроуровне я ошибаюсь очень редко, поскольку векторы в российской истории всегда наглядны. Что касается конкретных сценариев, здесь я попадаю пальцем в небо с такой регулярностью, что в последнее время воздерживаюсь от угадывания деталей. Эта своеобразная дальнозоркость иногда меня раздражает, но чаще радует. Например, большинство стихов из рубрики «Письма счастья» или, скажем, роман «ЖД» ничуть не устарели, хотя, если вдуматься, в этом мало хорошего.

Прогнозы, собранные здесь, касаются не только политики, но и культуры, и даже, страшно сказать, эволюции человеческого рода. Некоторые тексты снабжены коротким комментарием из дня сегодняшнего.

Название позаимствовано у испанского иезуита Балтазара Грасиана (1601–1658), чей «Карманный оракул» в «Литпамятниках» был когда-то первой моей покупкой в университетской книжной лавке с первой же стипендии. Мне близок этот автор – «склонный к меланхолии, желчный характер, вечно раздраженный, всеми недовольный, язвительный критикан», как писали о нем в одном из доносов.

Дмитрий Быков,

Москва, апрель 2016

Вместо эпиграфа

– Спустя сто лет в учебнике по литературе пишут фразу о том, каковы ваше место и роль в русской литературе начала XXI века. Что это за фраза (фразы)?

– «Непонимание живоносной концепции Корней и Соков, неспособность осмыслить всю грандиозность Нового Евразийства закономерно привели к тому, что писатель, все глубже уходя в мирок субъективных переживаний и формального штукарства, утратил связь с широким читателем и променял признание Родины на непрестижную и реакционную Нобелевскую премию, принятую им из рук мировой закулисы и обозначившую предел его творческого и нравственного падения».

Из интервью журналу

«Русский репортер»

Пророк Х

Споры вокруг Хлебникова не утихают, хоть он и провозглашен при жизни – гением, а сразу после смерти – классиком; его максимально полное собрание еще в двадцатых начал собирать филолог Н. Степанов, а один из основателей ОПОЯЗа, самый авторитетный филолог своего поколения Юрий Тынянов, говорит, что «в Хлебникове есть все» («Хлебников был чемпион», – вторит ему товарищ по ОПОЯЗу Виктор Шкловский). Тем не менее всегда находились люди – сегодня они оформились в целую научную школу, – считающие, что Хлебников – клинический безумец, чьи идеи – вполне бредовые – в какой-то момент оказались созвучны столь же бредовому времени; если бы не революция и ее предчувствие, так бы он и умер в тихой психушке либо на попечении родни. Почему современники воспринимали его как гения – объяснить на деле нетрудно: пора уже признать, что девяносто процентов репутации – это степень соответствия между тем, что человек провозглашает, и тем, как он живет. Большинство текстов Хлебникова ничуть не более безумны, чем, скажем, сказки или стихотворения в прозе Ремизова, составившие его первые книги, ту же «Посолонь», после которой о нем заговорили. Но Ремизов при всей своей театрализации быта, при Обезьяньей Палате и ее дипломах, выдававшихся всем знакомым, при полной бытовой беспомощности и рабской зависимости от любимой жены Серафимы Довгелло был все-таки глубоко нормальным, самоироничным, где-то, пожалуй, и циничным человеком: он свой карнавал организовывал сам. Даже Андрей Белый, которого почти все знакомые считали клиническим безумцем, превосходно владел собой, что подтвердила публикация его переписки. Да, письма оформлены безумно, буквы в них огромные, масса повторов и выспренностей, а все-таки речь в них идет о гонорарах, об издателях, о своих вполне конкретных планах, и Белый умудрялся проворачивать под маской безумца великолепные проекты – кто бы другой сумел издать в советское время «Москву» или «Между трех революций», пусть с дезавуирующим предисловием Каменева? Иное дело Хлебников: тексты его на фоне футуристической поэзии либо ремизовских «Снов» не так уж и безумны, но, в отличие от современников, он так жил. Учившийся на пяти факультетах и не окончивший ни одного, занимавшийся математикой, физикой, санскритом, японским языком, историей и орнитологией, не хранивший рукописей (кроме как в знаменитой наволочке), не имевший пристанища, всегда трагически влюбленный и никогда не женатый, молчаливый, на всех своих портретах смотрящий мимо зрителя, а на немногих фотографиях глядящий на фотографа испуганно и недоверчиво, он был дервишем, святым, скитальцем, не выдумавшим себе маску и судьбу, а обреченный на такую жизнь. Слова у него в текстах – прозаических, поэтических, драматических – стоят под странным углом, и даже в письмах, сообщая о настигшем его параличе, он обещает двинуться дальше, «вернув дар походки», вместо рутинного «когда поправлюсь» или «когда смогу ходить». В фильме фон Триера «Идиоты» герои, притворяющиеся сумасшедшими, пасуют перед реальными психами; так вся русская литература, старательно игравшая в безумие в первой половине XX века (потом она тоже этим увлекалась, просто карнавальную шизофрению заменила сталинская паранойя), проигрывает Хлебникову, которому притворяться не было никакой нужды.

Ставить ему диагноз спустя сто лет – безнадежное занятие; судя по динамике его текстов, можно предполагать, что первые признаки болезни, выражавшейся в попытке систематизировать весь мир, выстроить алгоритмы истории, проявились у него еще в 1903 году, когда юноша, участвуя вместе с отцом-орнитологом в экспедициях, попытался выстроить графики миграции кукушки и вывести математические формулы для птичьих перемещений. Вообще его первая навязчивая идея – их было немного, всего-то три, – заключалась именно в том, чтобы «посадить время в клетку чисел», взять историю за узду, как он называл все это, вывести законы исторических приливов и отливов – то есть той же миграции, но уже племенной, человеческой, – а в конце концов научиться предсказывать будущее с помощью математических моделей. Ничего сенсационного тут нет, это одна из главных задач XX века – научиться предсказывать будущее, обозначить исторические циклы, и занимались этим глубочайшие мыслители в диапазоне от Тойнби до Пригожина (Лев Гумилев, кстати, в своей теории пассионарности во многом шел именно от Хлебникова, и его интерес к Азии предопределен хлебниковской страстью к Монголии, Каспию, буддизму, к Востоку вообще, поскольку Запад вызывал у Хлебникова ненависть, казался выродившимся и т. д.; за ненависть к цивилизации XX век расплатился по полной программе). Хлебниковское безумие в том, что у него эта естественная страсть к выявлению исторического цикла наложилась на математическое (незаконченное, как прочие) образование и манию конкретики, буквального исполнения собственных правил. Если исторические события происходят с более или менее правильным интервалом, этот интервал должен подчиняться математической формуле, должен быть суммой сложных степеней двойки и тройки (которые, по Хлебникову, лежат в основании мира), и все «Доски судьбы» – не что иное, как героическая попытка подгадать под этот закон все великие перемещения народов. Если в таком-то году осуществилось масштабное поражение той или иной нации, стало быть, через n дней надо ждать великой победы, и история – отлично документированная в последнюю тысячу лет – дает Хлебникову обширный материал для подкрепления этих совершенно абсурдных вычислений; неважно, что масштабы поражений и побед у него чаще всего не совпадают. Важно, что с помощью этих неправильных методов он каким-то чудом давал правильные прогнозы – скажем, точно предсказал русские революции 1917 года и начало Первой мировой войны. Как это у него получалось – точнее всего рассказывает классический еврейский анекдот, при помощи которого Ролан Быков любил иллюстрировать принципиально нерациональную суть искусства. Еврей приходит к раввину и спрашивает, на какое число поставить в рулетке. Тот отвечает: «Двадцать семь». Еврей ставит и выигрывает огромную сумму. «Рабби, откуда вы знали?» – «Очень просто. Ты пришел ко мне 7 апреля, седьмого числа четвертого месяца; умножаем семь на четыре и получаем двадцать семь». – «Но рабби! Семью четыре – двадцать восемь!» – «Нахал, ты выиграл и еще недоволен?!» Хлебников выиграл, а как он это сделал – при помощи ли своих абсурдных формул насчет «колебания мировой струны» или благодаря поэтическому дару предвидения, – нас волновать не должно.

Вторая идея фикс тоже выглядит вполне здравой – и даже плодотворной: из нее выросла одна из новых наук о языке. Ностратика, компаративистика, индоевропеистика – все это сегодня самые перспективные, стремительно развивающиеся области лингвистики; есть гипотеза о некоем всемирном праязыке, из которого выросли все остальные, и Хлебников полагал, что все языки мира в основе своей имеют несколько первичных корней с конкретной семантикой. Например, он выстраивал цепочку «жрец – жрать – жертва», и все это совсем не так безумно; значения многих корней им угаданы, и наличие праиндоевропейского языка, из которого выросли все евразийские наречия, сегодня почти никем не оспаривается. Иное дело, что Хлебников – никогда, кстати, не увлекавшийся заумью, это уж Крученых придумал, – искренне полагал, что с помощью известных приставок и суффиксов надо придумывать новые слова, беспрерывно пополняя язык. Иногда это у него выходило смешно и бессмысленно – чистая игра ума вроде всяких «смеяльно», «смеянствуют», «смейво», – а иногда исключительно удачно: вошло же в язык придуманное им слово «летчик»! Иногда эти его чисто научные штудии – наблюдения над корнями «лес» и «лис» с их животно-растительной семантикой – порождали замечательные стихи: «Леса лысы. Леса обезлосили. Леса обезлисили». «Не разорвешь – железная цепь!» – восхищался Маяковский, и восхищался именно потому, что Хлебников связывал древние корни, а не просто нагнетал сходно звучащие слова (в качестве контрпримера Маяковский брезгливо цитировал Бальмонта: «чуждый чарам черный челн», где слова в самом деле никак семантически не связаны). Хлебниковский язык непригоден для обиходной речи, но пригоден для поэзии, а потому Хлебников, которого Маяковский и Тынянов называли поэтом для поэтов, создал великолепный лирический инструментарий.

Третья идея, уже здесь упомянутая, – маниакальный интерес к Востоку, разочарование в Западе, вера в то, что новая заря загорится именно в Азии, необязательно в русской. Может, свет миру вообще придет из Японии, которая Хлебникова интересовала настолько, что он даже принялся было изучать японский язык; а может – из Персии, из Азербайджана, куда он несколько раз отправлялся и с любопытством изучал местные обычаи и наречия. Тут тоже не сказать, чтобы правило чистое безумие, – напротив, и сегодня многие уверены, что Европа себя пережила, а вот Восток всем еще покажет; к сожалению, вера в чудесные возможности пробуждающейся Азии сочеталась у Хлебникова – и его адептов – с преувеличенной, на грани безумия ненавистью к европейской культуре. Противопоставление культуры и цивилизации после Шпенглера стало общим местом, но эти идеи Хлебников развивал до Шпенглера. Он был уверен, что цивилизация – комфорт, терпимость, эгоизм – враждебна культуре, убийственна для нее; отсюда его ярость по поводу восторженного приема, который русские футуристы оказали итальянцу Маринетти, когда он приехал в Петербург в январе 1914 года. Тогда с ним вполне совпал Бенедикт Лившиц, прочитавший Маринетти целую лекцию о том, что Россия давно переросла Европу и Восток знал все изыски Запада задолго до футуризма; «Зачем вся эта архаика?» – пожал плечами Маринетти, но Хлебников с Лившицем (конечно, куда более нормальным) как раз в архаике и видели выход, и ничего безумного в этом нет. Культ архаики, ритуала, имморализма был в десятые годы в моде, а тридцатые стали прямой реализацией тех идей: весь фашизм, вся его идеология и мифология выстроены на архаике, на презрении к отжившей Европе, на культе воинственной древности, титанов, волхвов и т. д. Разумеется, это тупик, но эстетически и он был в свое время привлекателен, и Хлебников из своей азиатской мании сделал несколько превосходных стихотворений, хотя безумие уже кладет на них свою тень.

Но знаменитое «Дыр булщыл», например, вовсе не бессмыслица и не заумь, как аттестовал ее Крученых; в хлебниковской науке о значащих корнях все эти слова вполне себе значимы, и не зря они стали пословицей. Все мы знаем, что имеем в виду, когда говорим «дырбулщыл». Это символ русской ритуальной магии, доморощенного неоязычества, модной дикости; в знаменитом «убещур» есть и убийство, и прищур – в частности ленинский, – а «вы со бу» вообще звучит азбукой для каждого советского человека. «Выходите, собирайтесь, будем» – что будем? Территорию благоустраивать или в другой край переселяться, а то и вообще расстреливать вас всех будем. «Вы» – приставка, подчеркивающая выход, переход в другое состояние или обращение к толпе; «со» – собирание земель или собирание в дорогу, чем был занят почти каждый советский человек; а «бу» – это и «будем», и «убью», и глухое шаманское «бу-бу-бу», бубен родоплеменной древности, которая вот так ненавязчиво ворвалась в современность. Вполне понятное стихотворение, вся русская история в нем и ничего заумного.

Что касается отчетливо графоманских черт поэзии самого Хлебникова – кажущееся пренебрежение формой, свободное чередование размеров, парадоксальные логические связи между главами, строфами, словами, – так ведь XX век канонизировал и графоманию. Очень многие великие картины этого столетия напоминают рисунки детей, а стихи Пригова или Рубинштейна – детские или графоманские опусы. Примитивизма тоже никто не отменял. Хлебников заставил русскую литературу прислушиваться к бреду и лепету – и вычитывать из него великие закономерности эпохи, потому что детское зрение всегда видит только главное. И великие лирические образцы у него все равно есть – где же здесь, например, безумие?

Мне, бабочке, залетевшей

В комнату человеческой жизни,

Оставить почерк моей пыли

По суровым окнам, подписью узника,

На строгих стеклах рока.

Так скучны и серы

Обои из человеческой жизни!

Окон прозрачное «нет»!

Я уж стер свое синее зарево, точек узоры,

Мою голубую бурю крыла – первую свежесть.

Пыльца снята, крылья увяли и стали

прозрачны и жестки.

Бьюсь я устало в окно человека.

Сбылось абсолютно. При относительности любых пророчеств можно не сомневаться, что механистические и наивные методы Хлебникова всегда будут привлекательны для доморощенных пророков, провинциальных безумцев, следящих на чердаках ход планет и вычисляющих закономерности истории. Слава Хлебникова в последние годы растет, его евразийские идеи подхватываются, семидесятническая эзотерическая «Ориентация – Север» сменилась «Ориентацией – Восток» (окончательно утратив налет интеллектуализма). Мы живем во времена нового культа Хлебникова. Начать книгу пророчеств с поклона ему – естественная вежливость.

Русское дело

1.

Русская политика есть пьеса. Она разыгрывается в разных декорациях, но без больших композиционных изменений – случаются разве что стилистические. В четные века – пожестче, в нечетные, когда память еще свежа, – помягче. Вместо тоталитаризма – абсолютизм, и вся разница.

Русский мир есть большой зрительный зал, в котором эту пьесу смотрят. Регулярно проводятся кастинги на вакантные роли: чаще на второстепенные, реже на главные. Список действующих лиц известен: в первом действии – революционер-реформатор, во втором – контрреформатор (иногда это одно и то же лицо, которому предоставили шанс показать актерские возможности, сыграв сначала одно, а потом прямо противоположное). В первом действии – поэты-сентименталисты и романтики, во втором – одинокий поэт-государственник. В третьем – дружный хор оттепельных талантов. В четвертом – недружный хор распутных диссидентов. Во втором действии обязателен соратник-отступник, министр или олигарх, низвергнутый в ходе оледенения и высланный, по удачному выражению Владимира Жириновского, «либо в Читу – либо в Лондон». Бывает персонаж, замаливающий грехи юности: когда-то он общался не с теми людьми, но теперь решил стать святее Папы Римского и всех друзей сдал, да и вообще превратился в цербера. Почти у всех русских охранителей было революционное или, по крайней мере, негосударственническое прошлое: вот вам, пожалуйста, Вышинский, есть аналоги и нынче.

Это не очень интересная, довольно кровавая и не самая оптимистическая пьеса. Она говорит о человеческой природе достаточно горькие вещи, доказывая, что без христианства ничего хорошего не построишь. Она доказывает, что люди, лишенные нравственного стержня, с поразительной легкостью предают себя и друг друга. Правда, у нее есть ряд преимуществ: первое действие играется в стилистике романтической, второе – в ампирной, третье – в барочной, четвертое – в стиле грубого, грязного реализма. Приключения жанра всегда занятны.

В этой пьесе давно расписаны все реплики: всегда знаешь, когда заговорят о «врагах», а когда – о «конвергенции». В ней есть одинокие монологи на авансцене и шумные массовые сцены, в которые вовлекается весь зал. Случается, что страдает не только массовка, но и значительная – до трети – часть зрителей. К сожалению или к счастью, зрители плохо обучаемы и никак не могут запомнить, что в первую очередь во время массовых сцен страдают те, кто сидит ближе к сцене, в первых рядах. Это не мешает всем ломиться в партер. Никуда не двигается только галерка – она сидит себе там и подсвистывает, зная, что занятие это сравнительно безопасное. Иногда, в первом или третьем действии, она умудряется свалить в цирк или мюзик-холл (во втором, консервативном, театр оцеплен).

Бо́льшая часть зрителей не рвется участвовать в кастингах и не очень внимательно смотрит пьесу. Она знает, что в первом действии артисты будут распродавать часть сценического антуража и можно быстро прихватить комод или портьеру, но во втором артисты чаще всего отбирают реквизит, так что и суетиться необязательно. Отбирать будут так же грубо и решительно, как раздавали. В первом действии обычно говорят: «Берите, сколько сможете взять». Во втором: «Отдайте все, что сможете отдать». Согласитесь, это совсем другое дело. В третьем извиняются перед пострадавшими, а в четвертом публика сама тырит все, что плохо лежит, потому что на сцене царит маразм и стащить реквизит нетрудно. Но он уже такой ветхий, что суетиться опять-таки незачем.

Именно неучастие зрителей в ходе пьесы приводит к тому, что театр, как на Бродвее, показывает ее раз за разом без особенных изменений. Актеры быстро устают, им самим уже не хочется репрессировать или отбирать. Но в ремарках написано: отбирает, репрессирует. Приходится соответствовать, хотя и спустя рукава. Пьеса играется в последнее время так халтурно, что никто уже не верит ни одному собственному слову. В антрактах артисты подмигивают залу, в паузах перехихикиваются с ним. Но в зал никто из них не спускается: тот, кто побывал под софитами, никогда не вернется в темноту по доброй воле. Некоторых ссылают обратно в первые ряды (или даже на галерку), но обычно артист, уходя со сцены, исчезает в кулисах навсегда, и тьма смыкается за ним. Впрочем, публику из первых рядов это не останавливает: она по-прежнему рвется на роль Вождя Молодежи или Главного Теоретика.

Конечно, если бы публика приняла участие в представлении, она могла бы проголосовать за другую пьесу. Например, за «Вестсайдскую историю», «Французскую любовь», «Варшавскую мелодию»… Но она смотрит «Русскую трагикомедию», потому что ни выбирать, ни голосовать не любит. Бо́льшая часть зрителей, если честно, вообще давно уже занимается своими делами, не обращая на пьесу особого внимания. Шуршат бумажками, обмениваются биноклями, дерутся, пересмеиваются, курят. На сцене тоже не особенно заботятся о зрителе и не снисходят до того, чтобы обеспечивать обратную связь. Иногда – в эпизоде «Голосование» – небрежно считают небрежно поднятые руки в первых рядах, а потом так же небрежно пишут на специальной доске все, что захотят. На галерке посвистят и перестанут.

Такая трактовка русского политического, да и общественного, и литературного, и всякого иного процесса снимает любые вопросы о том, почему одни и те же люди в 1917 или 1991 году дружно требуют свободы, а пятнадцать лет спустя так же дружно лобызают ярмо. Почему они с такой легкостью аплодируют людям, говорящим взаимоисключающие вещи. Почему они немедленно забывают низвергнутых кумиров. А заодно – почему наибольшей популярностью у публики пользуются самые бездарные и наглые фигляры.

Дело в том, что всерьез относиться к актеру нельзя, и сам он к себе так не относится. Когда в Алжире зритель застрелил артиста, игравшего злодея, и был за это казнен, их похоронили рядом, поставив памятник: «Лучшему актеру и лучшему зрителю». В России тоже есть такие зрители, но их мало. Бо́льшая часть зрителей отлично понимает, что в гримерке у артиста стоят сосиски и кефир или не кефир, и когда представление прервется на ночь, он все это выпьет и съест, а зрители перекусят в буфете и уснут прямо на стульях, чтобы завтра смотреть пьесу с начала. У наиболее громогласных артистов есть поклонники и даже фанаты, но и самый яростный фанат отлично понимает, что артист не разделяет чувств своего героя; что у героя-любовника жена и трое детей, а у правдолюбца и семьянина пять малолетних содержанок. Убивают, правда, по-настоящему. Но, судя по тому, что поток желающих из первых рядов не иссякает, некоторым это нравится.

Зритель не гонится за правдоподобием. Правдоподобия ему хватает в зрительном зале. Зритель любит, когда громко, шумно и пафосно. Когда в первом действии артист яростно дерет глотку за свободу, а во втором поступает ровно наоборот, никто не упрекает его в лживости, потому что это от него и требуется. Ему, так сказать, за это платят. Иногда кто-то с галерки кричит: «Не верю!» – но он просто не понимает природы театральной условности. Верить – не надо. Надо смотреть.

Вопрос о том, почему зрителю не хочется посмотреть другую пьесу, неуместен. Ему не хочется смотреть никакую. Раз уж он родился в театре – в гулком помещении, где есть плохой буфет, холодный темный зал и небольшая освещенная площадка, – он хочет, чтобы актеры бегали по сцене и его не трогали. Он занят, потому и не вмешивается в пьесу. Вопрос только в том, чем он занят. Кто ответит на этот вопрос – поймет главную и единственную загадку русской истории, но ответа нет и вряд ли появится.

2.

А между тем это вопрос не праздный; может быть, единственный.

Любой, кто бывал на приеме у местного врача, знает, что этого врача, как правило, больные только раздражают. Они отвлекают его от чего-то главного, заветного, понятного ему одному. Все эти люди – по большей части старые, уродливые, сырые, со своими зловониями, жалобами и прочими глупостями – заслоняют ему прекрасную перспективу, лишают возможности всецело предаться тому единственному, для чего он родился. Он проклинает работу, выбранную только для заработка, и хочет как можно скорее вернуться к заветному. Между тем, как только вы его оставите в покое, он не будет заниматься ничем – во всяком случае, ничем очевидным. Вероятно, это будет исключительно тонкий процесс, сродни творческому, природы которого он и сам вам не объяснит; но это что-то он будет делать со всей страстью, отчетливо понимая, что это и есть его настоящее дело. Внешне это будет выражаться в том, что он будет лежать на диване перед телевизором и читать газету; но это-то и должно навести вас на мысль, что газета и телевизор существуют только для маскировки. Нельзя же одновременно смотреть и читать, особенно если читать и смотреть абсолютно нечего! Человек, лежащий с газетой перед телевизором, занят чем-то исключительно важным и тайным, но нам с нашими убогими органами восприятия этого не понять. Мы можем это постичь только по аналогии, потому что мы сами такие же. Самый точный анекдот об этом – про пьяницу, который лежит в луже и на просьбу маленького сына: «Папа, сделай мне свисток!» – бурчит: «Да, сейчас брошу все и пойду делать тебе свисток…» Между прочим, все правильно. Человек в луже делает что-то бесконечно более важное, чем свисток, но что это – ответить не сможет: в земном языке нет слов для этого.

Эту превосходную черту русского чиновничества подметил еще Достоевский в «Дневнике писателя»: чиновник общается с вами так, как будто вы бог весть от чего его оторвали, помешали решать мировые судьбы, хотя на самом деле в вашем отсутствии он так и сидел бы неподвижно, «сосредоточив взгляд свой странный в какой-то непонятной точке» (А. Добрынин). Точно так же смотрит на вас любой, от кого зависит в данный момент ваша судьба: железнодорожный кассир, топ-менеджер, непосредственный начальник; даже полиция бьет вас по почкам словно нехотя, особенно раздражаясь оттого, что вот приходится бить вас по почкам, а можно было бы… Что можно было бы?! Этого не скажет вам никто, в том числе вы сами, хотя постоянно отрываетесь от работы под любым предлогом: либо раскладываете компьютерный пасьянс, либо звоните другу, которого сто лет не видели и еще бы сто лет не видеть, либо просто таращитесь в никуда. Но именно в этих паузах и заключен смысл вашей работы: «Больше всего делаешь, когда ничего не делаешь», – сформулировала Ахматова, самый русский из русских поэтов этого столетия.

Недеяние – важный жизненный принцип русского человека, хотя это, конечно, не самое точное слово. Недеяние предполагает праздность, а русский человек в моменты кажущегося безделья как раз что-то упорно и сосредоточенно делает, но это что-то не может быть описано грубыми материалистическими терминами. Думаю, это разновидность особенно тонкой связи с миром, которую и сам связывающийся не всегда осознает. В любом случае любое человеческое действие так или иначе разрушает прекрасный, данный нам в пользование, совершенный и гармоничный божий мир. Вероятно, главная функция русских на Земле как раз и заключается в сохранении ее гомеостазиса, status quo, в незыблемости каких-то коренных установлений. Прочий мир куда-то движется – и это движение почти наверняка приведет к концу; русский мир застыл в своем театре – и это единственное, что удерживает Вселенную от краха. Роль балласта на мировом корабле кому-то покажется унизительной, хотя, на мой взгляд, ничего унизительного в ней нет, но такой читатель может предложить другой термин. Важно одно: для русского человека лучше ничего не делать (и заниматься в это время тонким самоусовершенствованием), нежели делать и тем предавать свою бессмертную душу.

Причины этого суть многи: во-первых, любой результат трудов, в силу устройства нашего театра, в любой момент может быть безвозмездно отчужден. Такое отчуждение случается раз в сто лет, а иногда и чаще. Кулак и батрак уравниваются, купец и грузчик меняются местами, бывший ничем ненадолго становится всем, а потом возвращается в ничто уже окончательно, – словом, и так и сяк лучше выходит не суетиться. Во-вторых, русская конъюнктура меняется так, что все, считавшееся сегодня хорошим, завтра автоматически оказывается плохим: в результате сегодня вы передовик и ударник, а завтра сатрап и идиот. В-третьих, Россия очень зависима от привходящих обстоятельств: только что ваш труд имел смысл, но вот пришло новое сообщение или распоряжение – и все, что вы делали, надо остановить и забыть. Дело в том, что всякая работа здесь тоже ситуативно обусловлена: нельзя просто делать что-то хорошее, так не бывает. В России нет вещей объективно хороших и объективно плохих: даже вера в Бога может быть вменена вам в преступление – что уж говорить об отношении к конкретному человеку! Раз в сто лет на протяжении пьесы обязательно окажешься прав: прав будет и тот, кто ворует, и тот, кто массово репрессирует, и даже тот, кто сидит на галерке, посвистывая (грубо говоря, он прав всегда). Поэтому если вы, допустим, строгаете палку, то, с точки зрения одних людей, вы коллаборационист, а с точки зрения других – корыстолюбец, ничем не брезгующий ради личного обогащения. Очень трудно найти в зале зрителя, с чьей точки зрения вы просто строгаете палку. Еще труднее найти человека, заинтересованного в том, чтобы палка была выстругана. Все, что в России должно быть сделано, – делается само, не благодаря, а вопреки усилиям. Все, что не должно быть сделано, – несмотря на любые усилия, сгниет и сгинет, как следы героически проложенной железной дороги за год исчезают в траве.

Большинство действий, которые навязаны местным чиновникам, бюджетникам и простым работягам, совершенно бессмысленны: их можно было произвести с куда меньшим напряжением, но в России все совершенно сознательно устроено так, чтобы результат труда был минимален, а затраты максимальны. Человек, работающий много, обречен всю жизнь оправдываться; человек, двадцать лет снимающий одну картину, пишущий одну книгу или не делающий ровно ничего под предлогом напряженных духовных исканий, становится культовым героем. Если бы Норштейн снял столько, сколько Миядзаки, его считали бы продавшимся масскульту. Если человек умеет чуть больше, чем требует профессия, его дружно осудят за неформат. В сущности, вся российская система устроена так, чтобы жители страны работали как можно меньше. В этом смысле лозунг эффективности, навязываемый нам в последнее время, неорганичен, но понимать его надо специфически: ведь сторонники эффективности первыми стремятся нейтрализовать тех, кто имеет талант к какому-либо делу. Тех же, кто умеет имитировать деятельность, поднимать вихрь и создавать суету, этих менеджеры используют весьма активно, ибо нуждаются в дымовой завесе для консервации существующего порядка вещей. Любая революция в первую очередь уничтожает тех самых трудящихся, во имя которых делается. Это повторяется с таким постоянством, что требует изучения, если, конечно, мы хотим получать от своей истории эйфорию, а не депрессию.

3.

Возникает естественный вопрос: чем должен зарабатывать правильный русский человек?

Ответ: Россия в этом смысле действительно Божья, потому что правильный русский человек должен доверять Богу. А Бог содержит же птиц небесных, которые не сеют и не пашут: не лучше ли мы птиц небесных? Автор этих строк многажды замечал, что чем больше он трудится, тем меньше получает; то, что не стоило ему вовсе никаких усилий, напротив, приносит ему деньги, вполне достаточные для поддержания жизни, хотя и ненамного превышающие этот уровень. Пример. Сегодня с утра автору надо было сочинять аналитическую статью в один еженедельник о политических итогах года, писать ее очень не хотелось, и автор, по своему обыкновению, тянул до критической точки, чтобы уж никак нельзя было отвертеться. И тут, здравствуйте, Медведев, переверстка номера и полная смена повестки дня. Это было, конечно, предсказуемо, но, как всякая предсказуемость, внезапно: ибо Россия любит опрокидывать прогнозы и, оставаясь предельно прогнозируемой на макроуровне, в частностях полна сюрпризов. Конечно, какая разница – Медведев или не Медведев? Ясно же, что не принципиально; однако газета есть газета, ей приходится сообразовываться с нюансами. На одной творческой встрече мне задали вопрос: «А что вы делаете, когда вам категорически не хочется писать?» Я начал было делиться нехитрыми рецептами – типа сочиняю всякий бред, пока инстинкт чисто механически не заставит пальцы напечатать что-нибудь внятное, – но вдруг неожиданно для себя честно признался: «Вообще-то, когда очень не хочется, я ничего и не делаю». Этот ответ вызвал бурные аплодисменты – все присутствующие, видимо, поступают так же, ибо человек способен воспринять лишь то, что и сам давно практикует, не отдавая себе в этом отчета. Есть гениальная формула Григория Сковороды: «Благодарение Богу, создавшему все нужное нетрудным, а трудное ненужным». Поскольку в России, в силу климатических и политических условий, трудно почти все, то, стало быть, почти ничто и не нужно. А нужно то, чем русский человек готов заниматься всегда и с радостью: размножение, изменение сознания (при помощи алкоголя, а не разрушительных наркотиков), сочинение бесполезных текстов, дружеское общение, медитация. Это и есть русское дело – плюс то таинственное, что все мы делаем, когда им заняты. Перефразируя Стругацких, я полагаю, что в эти минуты мы думаем мир; что весь остальной мир, собственно, и является плодом воображения русского человека, его тихой и меланхолической задумчивости, от которой нас лишь отвлекает суетливая повседневность.

Прав человек, котором у не хочется идти на выборы или митинги. Прав и тот, кому хочется идти на митинг, ибо этот митинг отвлекает его от ненужного труда (но первый более прав, ибо воздерживается и от труда, и от митинга). Прав человек, лежащий на печи: от его лежания на печи для человечества больше пользы, чем от несчастного живого механизма, завинчивающего винтики на конвейере. С этого конвейера сойдет машина, которая изгадит мир выхолопами, кого-нибудь задавит или кого-нибудь доставит не туда. «Не туда» – потому что любое место, кроме лежанки, является ложным адресом: нигде больше не будет хорошо. Нельзя называть это русской ленью: русский человек ни в коем случае не ленив. Он страшно трудолюбив, ибо нет ничего труднее сосредоточенности. Но результат его труда неочевиден и тонок, и потому Запад, стремительно летящий в свою бездну, тщетно завидует нашей медлительности. Он движется очень быстро, но к пропасти; мы движемся по кругу, но этот круг переживет всех.

И не нужно отвлекать зрителей от тех странных перешептываний, задумчивого шелеста или просто неподвижной медитации, на которых они сосредоточены на всем протяжении спектаклей. Там, на сцене, гремят витии, идет журнальная война, а во глубине зрительного зала вековая тишина, нарушаемая лишь смешками на галерке. Эти смешки тоже зачем-то нужны: все лучше, чем перестраивать театр.

Перестроить его нельзя. Он рухнет.

Это же относится к мирозданию в целом.

Вот это очень похоже на правду; любым переменам в России препятствует, как у Стругацких, само «гомеостатическое мироздание». Вероятно, для развития остального мира Россия должна быть улавливающим тупиком или неподвижным позвоночником. Наш цикл обеспечивает линейность его развития: сознание высокое и гордое, хотя жизнь не слишком комфортная.

Этика Пушкина

Россия перед Пушкиным в тяжком долгу. Даже сейчас, спустя сто семьдесят шесть лет после его смерти, мы не поняли и даже приблизительно не сформулировали его этическую систему. Связано это, возможно, с тем, что она и так нам понятна: ведь Пушкин – наш Христос, та самая христологическая фигура, что обязательно обнаруживается в основе всякой национальной философии, культуры и нравственности. Мы следуем ему бессознательно, а сформулировать, что такое наш этический кодекс, нам так же трудно, как христианину объяснить в разговоре с варваром, что такое христианство. Он до него дошел, дострадался – или его, как некоторых счастливцев, внезапно озарило, – но пересказать этот опыт нельзя. Или, по крайней мере, для этого надо обладать литературным талантом Блаженного Августина, который не столько разъясняет веру, сколько настраивает читательский слух и зрение, чтобы эта вера стала понятна. Точно так же и Пушкин – ничего не проповедует прямо, при всей своей афористичности; просто, читая его, мы развиваем в себе те качества, которые соответствуют русскому образу жизни, позволяют выжить тут, и сохранить человечность, и полно реализоваться. Но в чем именно состоит эта пушкинская нравственная система – сформулировать крайне трудно, и даже Лев Толстой, пытаясь объяснить в «Войне и мире», как именно русские побеждают любого противника, все чаще прибегает к показу, а не к пересказу. Философия ему тоже отлично удается (защитим его, скажем, от Флобера, рекомендовавшего все философские отступления убрать), но она столь непривычна, что над ней предпочитают не задумываться: пишут, что он заблуждался или подражал Шопенгауэру. А ведь философия простая, самая что ни на есть пушкинская, и только благодаря этим принципам Россия выживает и торжествует.

Во-первых, в пушкинской системе ценностей честь выше всего, потому что это система аристократическая, а не разночинская. Писал об этом внятно один Мережковский, доказывая, что взгляды Пушкина – вообще взгляды аристократа, а не интеллигента. Искусство не служит пользе. Польза вообще скучна, смешна, презренна. Высшая цель человека – служение прекрасному, потому что одно только прекрасное по-настоящему интересно и, сверх того, безотносительно. Красота, полнота выражения, эмоциональная сила – вот безошибочно определяемые ценности. Мораль относительна и всегда искусственна. Мораль придумали те, кто хочет служить правилам, а не людям; те, кто лишен совести и музыкального слуха. Мораль – свод правил, применимость которых ограниченна и всегда спорна. Действовать следует исходя не из правил, а из «единой разве совести» (Борис Годунов) и обязательств чести.

Правоты нет, как нет предопределенного победителя ни в одном споре; Пушкин, как точно заметил Синявский, всегда любуется обеими сражающимися сторонами. Воинская доблесть заключается не в храбрости (колебаний не знают только тупицы), а в презрении к смерти и в полноте самопожертвования. Побеждает тот, кто меньше себя жалеет, кто меньше рассчитывает и больше жертвует. Величие заключается именно в полноте реализации, в масштабе жертвы, в дерзании.

Пушкинская этика, в которой важен не вектор, а масштаб, не правота, а сила духа и готовность идти до конца, многих отпугивала. Директор лицея Энгельгардт говорил и писал, что более пустой, более страшной и безнравственной души не видел: нам, привыкшим к сусальному образу доброго и веселого Пушкина, так же трудно вместить и понять это определение, как человеку, отравленному разговорами о доброте и душевности христианства, трудно понять слова Евангелия от Матфея 25:29: «ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». У Толстого Наташа говорит это о Соне, и многие читатели, я знаю, на стороне Сони – именно потому, что за Наташей стоит полнота жизни, сила, решимость, а это не всякому нравится и далеко не легко переживается окружающими. Но Евангелие жестоко, а не только милосердно; и этика Пушкина многим кажется холодной, пустой, жестокой – именно потому, что это этика силы и решимости. Но Россия – такая страна, что в ней не выжить иначе. Тут ценится не правота, которой, в общем, и не бывает, а готовность все, включая жизнь, отдать во имя собственного понимания вещей. Пушкин этому учил – и так поступил; и победа его абсолютна.

Все еще сложнее с пушкинской концепцией истории, которая расходится с любыми идеологическими догмами. Это концепция сугубо русская, к другим народам вряд ли приложимая, но Пушкин ведь и стал первым поэтом именно в России, в прочем мире его влияние куда меньше, да и законы истории там другие. У каждой нации свой путь и своя схема. Народ в пушкинской концепции – стихия; как стихия, он бывает тих и смирен, а бывает жесток и неудержим, и сила эта так же неудержима, беспощадна и жестока, как разгул природы, как наводнение, столь похожее в «Медном всаднике» на бунт в «Капитанской дочке». Бунт возникает не по нравственным либо идеологическим, а по объективным, если угодно, природным причинам. Схема русской государственности дана в «Медном всаднике»: это гранитный европейский город на болоте. Город и болото живут по принципиально разным правилам. Болото можно подавить – и это подавление может длиться хоть столетие, но «порабощенная Нева» неизбежно взбунтуется, и жертвой ее станет не царь, не дворец, но маленький человек, Евгений. Евгений погибает не потому, что Петр решил «в Европу прорубить окно», а потому, что построенный Петром город и его же схема управления страной никак не рассчитаны на контакт с массой. Масса до времени терпит, а потом устраивает пугачевский бунт; Нева терпит, но устраивает наводнение. Другой город, в котором стихия имела бы свои права, тут не предусмотрен, хотя именно его строительство могло бы изменить, переломить данную историческую матрицу. Пушкин предпочитает жить и работать в Петербурге, но понимает и то, что Петербург в некий момент окажется перед лицом стихии, которая никого не слушает и ни о чем не рассуждает.

Народ соответственно знает два состояния: первое – когда он «безмолвствует» или, как в беловом автографе «Годунова», покорно повторяет: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович». В этом положении он вполне заслуживает обращения: «Молчи, бессмысленный народ!» Но есть и другое – когда масса ионизируется, когда она делает свой выбор: этот самый народ не вечно будет стоять на коленях или тереть глаза луком, дабы вызвать слезы. Иногда прав Гаврила Пушкин: «Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов? Не войском, нет, не польскою подмогой, но мнением; да! мнением народным». В остальное время народное мнение не значит почти ничего. Что заставляет «мнение народное» меняться? Прямая, откровенная, демонстративная бессовестность власти; народ терпит, когда с него дерут семь шкур, но не терпит, когда его кодексом открыто пренебрегают. Он готов терпеть царя-злодея, но не готов терпеть царя-Ирода. Правда, есть у народа и еще одна, не самая приятная черта: он отлично чувствует силу – и не готов ей сопротивляться. Ненависть к царю Ивану вымещается не на нем, а на Борисе Годунове. Пушкин народу не льстит – он в этом не нуждается; льстят ведь ему обычно те, кто как раз и дерет эти шкуры. Пушкин любит народ в минуты объединяющего всех вдохновения – такого, как во время «Грозы двенадцатого года» или в дни Полтавы.

Пушкину часто приписывают особого рода альтруизм в любви – основываясь, конечно, на «Я вас любил так искренно, так нежно, // Как дай вам бог любимой быть другим». Это не слишком вяжется с «Желанием славы», со знаменитой арапской ревностью, с «Сожженным письмом», с самим поведением Пушкина, который никогда в быту не отступает от собственных, прокламированных в лирике или прозе жизненных правил. Ревность неизбежна, как мстительность, которую Пушкин с тем же своим арапским темпераментом включал в число христианских добродетелей (мщение потому к ним относится, что оставлять мерзость неотмщенной значит к ней присоединяться, разделять ее). Чем же объяснить это милосердное напутствие? Тем, что, по Пушкину, любовь нужнее всего любящему – в этом ее высший эгоизм; смысл любви не в обладании, не в любовной удаче, не в торжестве над соперником, а в тех чувствах и той поэзии, которую из нее можно извлечь. И если превращение любви в лирическое переживание состоялось – большего желать невозможно; это то самое, что Набоков называл «похитить мед». Эгоизм поэта – и высшая его доблесть – не в том, чтобы добиться взаимности, а в том, чтобы извлечь поэзию из невзаимности (или удачи, это уж как повезет). Можно сказать, что при таком подходе личность возлюбленной не столь уж важна – и это будет отчасти верно: о любви к Анне Керн написано: «Я помню чудное мгновенье», а о самой Анне Керн в частном письме – совсем другое. Когда женщина преображена любовью поэта, она перестает быть собой – и только поэтому Пушкин мог увидеть Мадонну в Наталье Гончаровой; подлинная Гончарова либо вовсе его не интересовала, либо вызывала у него рассеянное «ты прелесть». Красота столь же мало зависит от морали и даже от характера, сколь гениальное творение – от личных фобий и маний поэта; Пушкин выбрал себе уж подлинно ровню, которая за свою красоту (как и он – за свой гений) ни в малой степени не отвечала. «Поэзия выше нравственности – или, по крайней мере, совсем иное дело». Гениальность нельзя заслужить – она, как и красота, как и сословные предрассудки, честь, история, Родина, нам «дается». Мы их не завоевываем, а получаем даром – как поручение; и всю жизнь за них платим. Он так же поплатился за свою гениальность и честь, как она – за свою красоту.

Легко сказать, что этот нравственный кодекс труден для исполнения, но и Россия нелегка для жизни. Легко сказать, что этот кодекс холоден, но и Россия холодная страна. Однако, для того чтобы следовать простым пушкинским правилам, у нас есть мощнейший стимул – его поэзия с ее сверхъестественной силой воздействия, его личность с ее безмерной притягательностью, его судьба с ее отвагой и гармонией. Не надо только делать вид, что доброта, снисходительность и терпение приближают нас к пушкинскому идеалу. Поэзия, как и любое другое подлинное служение, – дело кровавое: «И жало мудрыя змеи // В уста замершие мои // Вложил десницею кровавой» – так говорят о хирургической операции, а не о вдохновении. Пушкин отдал все и победил. Это и есть главный урок его жизни, смерти и бессмертия.

Прогноз (отчасти сбывшийся) состоял в том, что традиционная этическая система христианского мира в России не прижилась, это будет заявлено вслух, а дальше она скорректируется. Впоследствии эту мысль в замечательной статье «Дырка вместо этики» развил Андрей Архангельский. Но сказать, чтобы другая этическая система начала формироваться, пока нельзя: точнее, действует прикладная этическая модель: поступай как можно хуже, и тебя станут считать сильным, ибо этические законы на тебя не распространяются. Этика Пушкина – наиболее, пожалуй, органичная для России – пока так и не отрефлексирована, где уж следовать ей в реальности.

О том, как выглядит современная русская этика, я пробовал написать в романе «Убийцы», печатать который еще не время. Роман посвящен нашумевшему «делу Иванниковой» – женщины, которая при таинственных обстоятельствах убила ножом армянина, ибо он то ли пытался ее изнасиловать, то ли сделал непристойное предложение, то ли ото звался на ее недвусмысленное поведение. В этом романе я пытался показать читателю широкую панораму подпольной России – ибо сегодня в подполье загнаны все: либералы, националисты, верующие. В одной из националистических общин – организации радикальных «рашистов» (руссофашистов) со своим тренировочным лагерем – главный герой романа обнаруживает идеолога, сочиняющего трактат о русском характере и национальных ценностях. Некоторые фрагменты этого тракта та я и хотел бы предложить вместо тезисов о современном состоянии «русской идеи». Еще Леонид Леонов объяснял Корнею Чуковскому, что заветные мысли надо отдавать отрицательному герою – тогда тебя ни в чем не заподозрят; но на всякий случай напоминаю, что сам автор этого тракта та – отчаянная сволочь, посетитель одного из московских эзотерических кружков, и прототипом его является молодой Александр Дугин, а отчасти, возможно, мистический поэт Эжен Головин. Некоторым интенциям – точнее, интонациям – Константина Крылова тоже нашлось тут место.

Русский характер

Монолог отрицательного героя, очень плохого человека

Русская идея – не идея, наша идеология меняется в зависимости от эпохи и всегда состоит в поддержке худших идей, самых кровавых тенденций и наиболее отвратительных мерзавцев, которых русский националист обязан обнаруживать с чутьем ищейки. Русская идея есть таинственный modus operandi, и поскольку она текуча и ползуча, нас никогда нельзя ни в чем уличить. Русский же modus operandi состоит в том, что мы всегда можем быть хуже – как вероятного противника, так и вероятного союзника; практика русского национализма состоит в том, чтобы всегда играть на понижение, огорошивать врага тем, что он еще не самый злой и далеко не самый беспринципный. Русские могут и должны переиродить любого ирода; всякое зло может прийти на нашу землю – и встретить зло абсолютное.

Собственно, на этом можно бы и закончить, ибо конкретные примеры у всех на слуху. Но возникнет неизбежный вопрос: зачем? Ответ на него представляет некоторую сложность только для тех, кто вообще не понимает, зачем на Земле зло; но те немногие, кто осознал в личной практике, что истинный экстаз есть экстаз падения и никакой иной, понимают, что только Россия придает смысл и вкус пресному современному миру.

Всякий русский процесс устроен наихудшим образом, задача каждого чиновника – отказать как можно большему числу просителей, придравшись к любой закорючке, а каждый врач при виде пациента испытывает прежде всего ненависть, раздражение, словно его оторвали от чего-то главного. Гарантией пребывания каждого русского на посту является именно некомпетентность, подкрепленная грубостью. Вежливость в России расценивается как признак слабости, честность – как трусость, а компетентность нужна лишь для маскировки вашей глубинной неспособности занимать должность. Истинное право занимать ее заключается в той особой властности, которая заменяет русским любые профессиональные добродетели: все мы знаем, что подавляющее большинство русских начальников умеет и знает меньше подчиненных – и только в этом состоит их право руководить. Работать должен тот, кто не умеет себя поставить. Российскую культуру в патриотических изданиях называют иногда культурой воинствующей, но это не так: российская культура по преимуществу тюремная, в тюрьме она достигает высшей концентрации, тюрьма – идеал российской жизни, и русский начальник, не прошедший через тюрьму или не имевший контактов с уголовным миром, несостоятелен. Ошибочно думать, что русская культура приобрела тюремный оттенок в криминальные девяностые годы: в это время лишь вышла наружу основа русской жизни, поскольку покрывало так называемой культуры наконец слетело с истинной местной жизни. Всякого русского тянет в тюрьму, ибо ожидание неминуемого ареста мучительней самого тюремного ада, оно отравляет тут любую еду и даже эротику. Чехов, наиболее остро чувствовавший природу русской культуры и местного характера (поскольку он и сам был его носителем), отправился на остров Сахалин по тем же соображениям, по каким герой «Жертвоприношения» Тарковского сжигает свой дом: он все равно обречен, а ждать мучительно. В «Палате номер шесть» Чехов описал собственный невроз, общий, впрочем, для большинства русских, – непрерывное ожидание ареста; посадить могут ни за что (и чем явственнее отсутствие вины, тем вернее посадят), адвокат ничего не может и отбарабанивает свою речь машинально, а закон – что дышло. Иван Дмитриевич Громов понял это – и, как показалось окружающим, сошел с ума, тогда как на самом деле всего лишь постиг главное; Чехов тоже постиг – и отправился на остров Сахалин добровольно, в надежде, может быть, что если уж посадят, то он, по крайней мере, попадет в знакомые места. Толстой постоянно и назойливо думал о тюрьме, и действие его последнего романа происходит главным образом там. Все русские споры идут не о том, можно ли избежать тюрьмы, а о том, вредоносен или благотворен тюремный опыт. Именно об этом спорят Шаламов и Солженицын, упуская из виду, что спор их, происходящий в тюрьме, абсолютно бессмысленен, как и все, что в ней делается. Тюремная работа неэффективна, тюремные понятия искажены, а все, что происходит в тюрьме, направлено к наибольшему злу, наиэффективнейшему мучительству и максимальной мерзости. Паханом становится тот, у кого меньше ограничителей. Русские подсознательно стремятся построить мир, в котором ограничителей не будет вовсе. Русский – как подчеркивается всеми певцами шансона, патриотическими поэтами и комсомольскими вождями, произносящими речи со съездовских трибун, – значит по преимуществу безбашенный, бесшабашный, отчаянный и т. д.; любить, поет он, – так без рассудку, рубить – так уж сплеча. Русская любовь травматична: если бабу не бьют, то не любят, а если бабу убьют, как поступает с Настасьей Филипповной истинно русский человек Рогожин, то так ей и надо, потому что ничто другое ее не удовлетворит.

Русские готовы переиродить любого ирода, ответить гнусной насмешкой на любое добро, а маскировкой этой постоянной готовности к превышению зла является юродивое, слезливенькое добро, под маской которого обязательно прячется разбойник с ножом. Стоит пожалеть плачущего русского – и он вас немедленно пырнет; стоит подать русскому нищему – и он вас ограбит, а то и прирежет, потому что жалость унижает, и никто не смеет унижать русского человека – подлинное, абсолютное величие. Если бы дьявол вздумал явиться в Россию, ему немедленно обломали бы рога; когда дьявол-искуситель XX века, Хулио Хуренито с его знаменитыми идеалами XX, приезжает в революционную Россию – его здесь убивают, чтобы стащить сапоги. Русский человек передьяволит дьявола, а того, кто попробует над ним посмеяться, он расчленит, ибо юмора не понимает. В этом расчленении как раз и заключается истинно русский юмор, потому что расчлененный человек – это прежде всего смешно. Русские с особенной остротой ненавидят евреев именно за их омерзительное стремление к так называемой культурности: еврей занимается непрерывным лицемерием, пытаясь оформить сырое, разваристое, развалистое, размякшее, глинистое. Еврей поливает духами сырую землю и красиво раскладывает сырые внутренности. Русские любят сырье и сами являются сырьем, а еврейские финтифлюшки, любовь матерей к детям и детей к матерям, чтение книжечек и писание в рифмочку, все это мерзкое, трусливое, с трясущимися поджилками жидовство особенно оскорбительно для тех, кто из земли растет и в землю уходит. «Ложимся в нее и становимся ею, // Оттого и зовем так свободно – своею», – писала самая русская из русских поэтесс, безупречно выбирающая худшее поведение в любовной игре. «Какая есть, желаю вам другую»: терпи меня такой, какая я, такой, какой хочет быть моя левая нога. Любое усилие по превращению себя в человека есть шаг вниз, и Ницше сошел с ума именно потому, что начал действовать против своей великой демонической натуры. Человек, провозгласил он, есть его умение стать человеком; но это все равно что сказать: «Миллиардер есть его усилие стать миллионером». Нет, человек – это шаг вниз, к муравью, к рабскому состоянию; все, что мы зовем человечностью, есть на самом деле рабство. Русский, в особенности осознавший себя русским (а иногда действующий стихийно), – демон, сверхчеловек, не имеющий никаких обязательств и плюющий на любые права. Человечность – это и есть жидовство, сюсюканье, слюни, тряска над никому не нужными стариками и отвратительными, вечно больными, непрерывно испражняющимися детьми. Единственное занятие, достойное сверхчеловека, – кровавое пиршество, убийство мелкой нечисти; русские презирают рабский труд и не желают тратить время на производство продуктов для удобств и увеселений. Черная грязь, болотная жижа, сырой туман – вот русский пейзаж; при виде полянки с васильками русский немедленно испытывает мучительное раздражение, ибо перед ним фальшь. Добро выдумано для рабов и нужно только рабам – поскольку любая мораль, любые заповеди и обязанности отвратительны свободному человеку. Русский – тот, кто приходит в чистенькое общество Запада или грязненькое общество Востока, и неважно, кому там молятся: русский способен обрушить любой храм и наплевать на любую веру. Для него нет кощунства; верней, кощунственно для него то, что другие называют моралью, служением и поклонением.

На планете должна быть точка абсолютного презрения ко всему, ибо это и есть высшая точка свободы; русский презирает всякого, кто работает, всякого, для кого есть правила и право, всякого, кто любит или зависит. Русский убьет любого, кто слабее, и плюнет в глаза тому, кто сильнее; впрочем, тот, кто поклонится сильному и выполнит всякое его требование, – еще более русский, ибо требования чести и доблести тоже омерзительны. А вот выждать и убить из-за угла – это по-нашему. Впрочем, быть сильнее русского невозможно, поскольку у всякого сильного есть хоть какие-то правила, а у русского их нет; тот, кто это поймет, уже не будет нам врагом, ибо вольется в наше коллективное тело.

Патриотом называем мы того, кто ведет себя хуже и невежественней всех. Тот не патриот, кто любит березки и томных усадебных барышень; патриот – тот, кто стремится запретить все, а после демонстративно и нагло нарушить все запреты, ибо они действуют только на раба, а не на сверхчеловека. Русский выигрывает любую борьбу тем, что опрокидывает правила этой борьбы. Русским мог бы стать всякий, но получается только у русских – вероятно, потому, что земля наша проклята навеки, и в этом главное ее благословение.

Бог смотрит на русских с бесконечным любопытством, любовью, любованием – и поступает с ними ровно так, как они со всеми.

Ну, не знаю. Пока сбывается.

Не бойтесь Бога!

Как замечал Честертон, люди предпочитают разговаривать о футболе, хотя по-настоящему интересно – только о Боге. Допускаю, что некоторым футбол действительно интереснее – какой роман можно было бы написать, если не халтурить! – но без Бога и этот роман оказался бы безнадежно плоским. Религиозная (для атеистов скажем: метафизическая) тематика придает литературе объем и многоцветность, уводит повествование за границы грубой и скучной реальности – и с этим в России наблюдается какой-то убийственный, многолетний швах, хотя именно Россия подарила миру троих величайших религиозных прозаиков: Толстого, Достоевского и Чехова. Да и Мережковский, и Белый во всем мире читаются сегодня куда как активно – это в Москве трудно найти читателя, регулярно открывающего «Христа и Антихриста» или московскую трилогию. Но Толстой, Чехов и Достоевский задали три основных пути развития религиозной прозы во всем мире: Толстой описал трагическую, во многом катастрофическую, иногда убийственную (как в случае князя Андрея) встречу человека с Богом и немедленно проистекающий отсюда конфликт с людьми, с любыми государственными институциями, особенно с церковью; он же в «Анне Карениной» – самом здоровом, как говорят многие, но и самом мучительном своем романе – изобразил, с какой легкостью человек удовлетворяется любыми подменами – от преступной страсти до семейного счастия, и как эта здоровая, полнокровная жизнь с неизбежностью приводит к катастрофе. Ведь и у Анны, и у Левина все кончается одинаковым тупиком – Анна кончает с собой, Левин прячет от себя ружье, и финал никого не обманывает. Скоро, ох скоро он начнет вопить на Китти, мучить детей и в конце концов уйдет от всех. Последователи Толстого – Грэм Грин, Голсуорси (в особенности времен «Конца главы»), Митчелл, Фолкнер, да и Хемингуэй, который явно учитывает опыт поздней, нагой толстовской прозы в своей повести о новом Левиафане (от Левиафана, правда, в конце концов мало что осталось, но старик-то его все равно уловил удою, дав ответ на вопрос из книги Иова; и это тоже очень по-толстовски).

Достоевский задал канон метафизического детектива, в котором автор ищет не убийцу (ему-то он известен с самого начала), а Бога. «Преступление и наказание» – не о том, кто убил старуху, а о том, почему ее убивать нельзя, хотя очень хочется и, казалось бы, нужно. Мировоззрение без Бога в «Братьях Карамазовых» названо лакейским – именно потому, что оно Бога не вмещает и с ним торгуется. Достоевский не боится в своей галерее сладострастников – ведь карамазовщина и есть сладострастие, умственный и чувственный разврат – вывести и сладострастие веры: в Алеше карамазовское есть, он его сознает и боится. Наряду с благостным старцем Зосимой выведен у Достоевского и Тихон из «Бесов» – образ не менее обаятельный, но куда более трагический: ни Зосима, ни Тихон не знают окончательных ответов, годных для всех, и рациональный разум таких ответов не найдет, о чем, собственно, и кричит Достоевский всю жизнь, – а куда может завести иррациональное, он знает лучше любого из Карамазовых. Кому-то поиск Бога в безднах и сам по себе кажется карамазовщиной, но Достоевский уверен, что он открывается именно падшим и именно в пограничье: убийца и блудница знают о Боге больше, чем моралисты. Многим это не нравится – ради бога: многим и Бог не нравится, но что бывает без него – «Бесы» показывают исчерпывающе. Ученики Достоевского – авторы метафизических детективов, в первую очередь Честертон, а уж сколько взяла у него величайшая пророчица Америки Фланнери О’Коннор – не перечесть. Назвал бы я и Капоте, и Стайрона, и Стивена, уж извините, нашего Кинга.

Чехов пошел еще дальше – для него вопрос о Боге скорее эстетический, чем этический, и самый обаятельный священник в русской литературе – дьякон из «Дуэли» – богословских споров не ведет вообще. Для него образец веры – собственный его отец, который, отправляясь в безводную степь молиться о дожде, берет с собой зонтик. Для Чехова все рациональные аргументы или богословские дискуссии проходят по разряду пошлости, ибо Бог есть несказанное: есть чудо мира, которое с такой предсмертной силой чувствует архиерей из гениального рассказа, и это ощущение – Господи, как непонятно, и страшно, и хорошо! – оказывается сильнее любой аргументации. Чудо мира свидетельствует о Боге вне и поверх всяких человеческих представлений – это чувство внеконфессиональное и необъяснимое, а попытки увязать его с этикой кончаются «Палатой номер шесть». Собственно, только в палате номер шесть и можно спорить о таких вещах – нормальные люди, как герой «Студента», чувствуют связь с прошлым и будущим, и этого довольно. Именно у Чехова, ни к чему не зовущего, ни о чем не говорящего вслух, учился весь западный роман XX века – от Моэма до Джойс Кэрол Оутс; и все это религиозная проза, поскольку агностицизм для Запада давно стал хорошим тоном. Но агностицизм и даже атеизм не есть безбожие – это ответ, не снимающий вопроса, и герои «Зимы тревоги нашей» или «Поправок», не упоминающие о Господе вовсе, соотносят себя с христианской традицией, иначе ни писать, ни читать о них не стоило бы.

Я для того так подробно перечисляю этих последователей русского религиозного романа, чтобы нагляднее показать упущенные нынешней Россией возможности. Даже советская проза – не говоря уж о поэзии – больше и напряженнее размышляла о Боге. Один мой старшеклассник заметил, что «Пикник на обочине» Стругацких – именно о том, как Бог посетил: ведь и нам от него что-то осталось – словарь, например, – и вот мы пытаемся из него что-то собрать, хотя по большей части забиваем гвоздь микроскопом. Не знаю, имели Стругацкие в виду именно такое толкование или нет, но мне оно нравится. Герои Трифонова в своем обезбоженном быте тоже не случайно через слово повторяют «бог ты мой». Аксенов закончил «Ожог» вторым пришествием, а в «Скажи изюм» ввел архангела Михаила, и никакой безвкусицы, по-моему, от этого не проистекло (равно как и в киноромане Панфилова «Жанна д’Арк»).

Современные же российские авторы пишут на религиозные темы так, словно сдают экзамен, будучи заранее уверены в недоброжелательности экзаменатора; пишут так, словно это вообще не их проза, словно от степени их послушания и богобоязненности зависит их будущая участь, не только небесная, но и земная. Страшно сказать, за последние десять лет в России появились два религиозных романа, оба написаны фантастами: «Мой старший брат Иешуа» Андрея Лазарчука (с попыткой строго исторически взглянуть на Евангелие) и «Сад Иеронима Босха» Тима Скоренко; соответственно оба романа – неровных, но весьма значительных – замечены только в просвещенной, но узкой прослойке фанов. Скоренко талантлив, но роман его, написанный от лица Творца, кажется мне уж очень подростковым, сэлинджеровским, прямолинейным. Лазарчук – признанный классик жанра, но согласиться с его версией мне мешает то ли вкус, то ли душа. Тем не менее обе книги значимы и в каком-то смысле прорывны – иное дело, что кроме них назвать нечего. Роман, где ставились бы последние вопросы, где описывалось бы духовное перерождение героя, в которого ударила молния внезапного откровения, в современной России попросту немыслим: для такой книги требуется дерзость, поскольку посещение Бога – не визит вежливости. «Сивилла – выжжена, Сивилла – ствол: // Все птицы вымерли, но Бог вошел» – эта цветаевская формула словно не услышана никем. «Воскресение» Толстого – главный и лучший русский религиозный роман – послужило поводом для отлучения автора от церкви, и многие до сих пор не могут простить Толстому страниц о причастии (первое полное и научное издание «Воскресения» вышло в ПСС в 1936 году – до того полных версий в России НЕ БЫЛО!). Но давайте вспомним сюжет романа: жертва Нехлюдова, ТАК глядевшего на церковь, не была принята, и во второй, ненаписанной книге романа Толстой предполагал описать разочарование и падение Нехлюдова (но вместо того написал «Отца Сергия»): в этом втором томе Нехлюдов должен был оказаться в коммуне среди толстовцев, разочароваться в ней, пережить грехопадение (не с Катюшей) и уйти. Господи, кто бы взялся написать этот роман и назвать его, естественно, «Понедельник»! (А ведь именно в понедельник свет был отделен от тьмы!) Но этого мы, вероятно, не дождемся – ведь для такого романа, помимо метафизической и обычной литературной дерзости, требуется отличное знание реалий русской жизни 1900-х годов и знание Библии, что еще труднее.

Есть ли у нас религиозная литература? Есть замечательный «Современный патерик» Майи Кучерской, но это все-таки не роман; есть «Несвятые святые» архимандрита Тихона Шевкунова, и они даже выдвигались на «Большую книгу», но какая же это, товарищи, предсказуемая литература! Разумеется, она лучше современных апокрифов или статей в журнале «Фома», рассказывающих о том, как автору / герою плохо было без Бога, а с Богом стало хорошо; но история о том, как Сергею Бондарчуку резко полегчало после удаления из его комнаты портрета Льва Толстого, – это, как хотите, писательская ревность. Истории о чудесах вроде уцелевшего во время пожара престола, на котором лежали Святые Дары, жизнеописания кротких незлобивцев, чудаковатых, но просветленных старцев, легкие попинывания интеллигенции – вот, Андрей Битов так и не собрался съездить к святому старцу, о чем его просила во сне покойная матушка… (Да в любом тексте Битова, простите тысячу раз, больше благодати, чем во всем томе Шевкунова!) Архимандрит Тихон Шевкунов умеет писать – чего и ждать от выпускника сценарного факультета ВГИКа, ученика великого Евгения Григорьева; чего он не умеет, так это сделать написанное литературой, но что для этого надо, так просто не сформулируешь.

Богоискательство – вечная тема прозы, в том числе и советской, вспомним хоть замечательного «Бога после шести» («Притворяшки») Михаила Емцева, повесть, потрясшую меня в детстве, да и теперь не отпускающую. Но чтобы писать такую прозу – и в те, и в нынешние времена, – нужно дерзновение, без которого настоящая литература вообще не делается. У нас же получается либо сусальный рассказ о юноше / девушке, не находивших покоя и даже коловшихся, но тут вдруг подсевших на веру, то есть гораздо более толстую иглу, – либо подростковое богоборчество, основанное на незнании элементарных вещей. Диалога с великими текстами, а если повезет, то и с их вдохновителем, современный российский писатель не позволяет себе в принципе. Почему? Боится дурновкусия? Но дурновкусие возникает там, где говорят, не зная, или довольствуются чужими рецептами. Опасается реакции нового идеологического отдела? Но если с советской цензурой умудрялись как-то взаимодействовать, неужели не научатся обходить православную госцензуру? Боюсь, все гораздо печальнее: «Господи, как увижу тебя, если себя не вижу?» – вопрошал Блаженный Августин в лучшем религиозном романе воспитания, какой я знаю, а именно в «Исповеди». Со взгляда на себя начинается поиск Бога, богопознание немыслимо без самопознания – но кто у нас готов трезво увидеть себя? (Один Лимонов – хотя в его гностицизм подмешана изрядная толика самовосхищения; но это хоть что-то – правда, не столько проза, сколько проповедь.)

Я не только не вижу сегодня хорошей книги о вере – книги, которая бы давала читателю если не ответ, то хотя бы стимул для поиска; я не вижу хорошей книги об авторе, за которым всегда стоит и другой, высший Автор. Пишут о чем угодно, кроме себя, – потому что заглянуть сегодня в себя значит почти наверняка увидеть либо болото, либо туман, либо мертвую зыбь. Твердый нравственный критерий нежелателен – он заставит спросить с себя. Прежде вопроса о теодицее: «Как Он терпит?» – следовало бы спросить себя: «Как я терплю?» А такого вы не найдете сегодня ни в одной русской книге.

Поэтому современные русские книги читать неинтересно. Они не лечат, ибо боятся даже прикоснуться к больному месту. Это место вместо йода заливают елеем, а от такого лечения еще никто не выздоравливал.

Остается перечитывать «Воскресение». Но ведь эта книга без конца, что знал Толстой и высмеивал Чехов. И продолжать эпос о встрече русского человека с Богом пока некому.

Идея насчет русского религиозного романа и сей час кажется мне перспективной, но никаких просветов в этом направлении, как и было предсказано, не видно. Впрочем, религиозная проза возможна там, где идет дискуссия о вере. А там, где ее нет, вера есть дело тайное и подпольное, как на протяжении почти всей русской истории.

Без конца

Очередной визит в Петербург заразил меня на некоторое время историческим оптимизмом. Ездил я туда вычитывать с поэтом и искусствоведом Львом Мочаловым корректуру биографии Пастернака, которую под его руководством писал для серии «Жизнь замечательных людей». Мочалов, несмотря на свои семьдесят шесть лет, всегда мне внушает фантастическую волю к жизни. Как всякий человек, который очень много прочел и столь же много повидал, он почти не поддается панике. И во время одной из наших весьма бурных, по обыкновению, дискуссий, от которых вся его древняя квартира на Петроградской стороне вздрагивает сильнее, чем от мимоходящего трамвая, Лев Всеволодович за рюмкой очищенной подарил мне прелестную формулу: «Главная задача нашего времени состоит в преодолении эсхатологизма».

Скорость мочаловской мысли для меня всегда была великовата – я только после двух дней напряженного обдумывания уяснил себе, почему эта формула, столь симпатичная поначалу, для меня все же неприемлема. Аргументы «за Мочалова» на самом деле просты: именно ожидание конца света – как та война, на которую все списывают. Конец, а потому необязательно вести себя по-человечески. Можно показывать по телевизору любую хрень, писать любую халтуру, ловчить в сделках, да просто убивать, в конце концов. Эсхатология – очень удобный самоподзавод не только в лирике, но и в повседневной практике. Согласно одному апокрифу, в старые времена, когда еще был ведом людям их земной срок, странствовал Христос по земле, зашел обогреться к одному крестьянину, а тот ему и говорит: «Прости, Господи, но у меня сегодня и пол не метен, и обед не варен. Даже угостить тебя нечем. Лежу на лавке, смерти жду. Помирать мне сегодня, согласно предначертаниям». Христос разозлился и говорит: «А ну вставай, ленивая твоя морда, скотину корми, пол мети и обед вари! Не видишь – человек пришел, есть хочет! А умереть успеешь, только ни дня, ни часа знать уже не будешь». С тех пор и закрыт от человека его смертный час – чтобы человек этот много себе не позволял.

Некоторое время я и впрямь себя уговаривал, что эсхатологизм пора преодолевать. Мы живем в родной России, как в чужой стране, думаем о ней, как о безнадежно больной, но когда ей было лучше? Бездна на то и бездна, что она без дна и сползать в нее можно бесконечно. Да, вот у нас такая страна, в которой ежеминутно делаются глупости и подлости (в других странах, правда, тоже делаются, но хоть не столь масштабные). Но кто нам сказал, что эта страна не может просуществовать так еще двадцать, тридцать, сорок лет? Откуда у нас вообще это чувство гибели, когда кругом приметы стабилизации? Может, не все плохо? С чего вообще мы взяли, что все плохо? И кто это «мы»? Говорите за себя. Лично я не говорил, что плохо. И я не говорил. А кто говорил? Вот обсуждение книги Веллера о том, что мы в пропасти, и Сергей Кургинян спрашивает: а где пропасть? Никакой пропасти нет. Люди научились адаптироваться к новым реалиям. Им хорошо. Может, в пропасть нас толкает именно тот, кто громче всех о ней кричит?

А вот Александр Шохин избирается президентом РСПП. Плохо, что ли? Правда, Шохин – член «Единой России». Но он же сам сказал, что РСПП перестает быть профсоюзом олигархов. Теперь это профсоюз крупных промышленников, крепких хозяйственников и даже, я бы сказал, потенциальных губернаторов. А для всех названных категорий населения естественно сотрудничать с партией власти. Почему нет?

А вот президент Путин проводит телемост. Открытым текстом говоря, что никогда еще за последние десятилетия страна не была такой стабильной. Правда, эта стабильность обеспечена ценами на нефть. Но у нас и производство возросло во столько-то с десятыми раз, и национальный продукт растет, и государство богатеет. Все, что сообщает Путин, чрезвычайно оптимистично, и на этом фоне уже только раздражают эскапады каких-то правозащитников, которые в Воркуте, что ли, пытались крикнуть, что они против какого-то постановления правительства, а им выбили зубы, но теперь будут лечить за государственный счет. И чего ты лезешь, ведь ты и так уже в Воркуте? Дальше-то не пошлют, зачем еще ухудшать свою и без того сомнительную участь? Если б обладал позитивным мышлением, мог бы улучшить.

Со всеми российскими менеджерами и вообще с так называемым средним классом о безднах и пропастях говорить бессмысленно. У них атрофирован участок мозга, которым это чувствуют. Они делают свое дело и не чувствуют ничего, кроме общего дела; о смыслах им думать не положено. Они налаживают, например, ипотеку. Никто не против. И получить ипотечный кредит в России становится все проще. Жилье будет доступно молодежи. Опять же инвестиции текут в промышленность. Промышленность что-то промышляет. Пора проститься с катастрофическим мироощущением времен перестройки. Пережили мы перестройку и ее последствия, и ничего. А уж теперь-то, при благоприятной экономической конъюнктуре…

Иногда еще пытаешься машинально возражать сам себе: а как же провинция? Но тут же возражаешь на возражения: а что провинция? Кто умеет что-то делать, уезжает в Москву и Питер. Кто умеет похуже или не хочет прощаться с провинцией, прекрасно выживает и в ней. Чего драматизировать ситуацию, когда все сколько-нибудь талантливые и жизнеспособные реализуются, а остальным предложены увеличенные в полтора раза социальные выплаты? Кто сегодня активно недоволен, где социальная база «оранжевого бунта», еще вчера считавшегося неизбежным? Близко ничего нет.

В общем, один повод для оптимизма точно налицо. В России построено государство, в котором подавляющее большинство населения утратило рецепторы, отвечающие за восприятие негатива. Интеллектуальный уровень населения в результате многолетней деградации российской интеллигенции, а также вследствие специальной телеобработки дошел до того, что это население уже не отдает себе отчета в своем положении. Оно считает себя сытым и этому радо. Оно утратило всякие представления об идеалах и образцах, ему не с чем себя сравнивать, потому что в Европе холодно, в Италии темно, в Израиле теракты, а в Америке тайфуны. У нас лучше всех. Мы не желаем знать, как могло бы быть. Нас устраивает то, что есть.

Наверное, это неплохо. Наверное, с такими людьми – начисто лишенными метафизического измерения, утратившими любые стремления и цели, кроме самых примитивных, – даже хорошо рядом жить. Душевный комфорт.

Остается в душе некое саднящее чувство. Что-то вроде окончательной утраты самоуважения. Но и это, наверное, скоро заглохнет. Ценностей нет, отчитываться не перед кем, а свобода… кто сказал, что ее нет? Читаете же вы этот текст, и ничего не происходит.

В общем, эпоха катастрофизма миновала. Пришла эпоха посткатастрофизма – время, когда, что ни делай, все равно никто уже ничего не поймет.

В своем личном случае я готов списать это ощущение на свою принадлежность к последнему поколению советской интеллигенции. Такая принадлежность очень располагает к эсхатологизму: шутка ли, на наших глазах совершилась «крупнейшая геополитическая катастрофа XX века», как сказал Владимир Путин в недавнем послании к Федеральному собранию! Поневоле будешь дуть на воду… Но вот стихи человека, которому вообще двадцать один год: в это время эсхатологические предчувствия мало кому свойственны. Написала эти стихи замечательная Ксения Букша – лучший, кажется, писатель своего поколения, и тоже родом из Питера:

Легкий холод в каменных фонтанах

Солнце ходит краем за домами

Сохнут руки, словно черносливы

Ветер сушит головы босые

Разгорелись ледяные стрелы

Буквы облетели на рекламе

Вот и возрождается Россия

Что ж так небо больно побелело?

Это не бог весть что, у Букши есть лучше. Но это очень точно. И понять, откуда это усиливающееся ощущение конца, саднящее чувство, что осталось вот-вот, – не так-то просто. Думаю, для многих эсхатологизм – просто нормальное условие жизни: им действительно так проще, безответственнее. Но есть ведь и нормальные люди, для которых такое мироощущение скорее драматично. Есть жизнелюбы, хорошие организаторы, любители Общего Дела, исторические оптимисты и мастера на все руки – и именно они в последнее время скисли даже больше, чем при Ельцине. Потому что при Ельцине еще можно было верить, что возможна некая альтернатива ему. А теперь выясняется – причем на протяжении активной жизни одного поколения, – что коммунисты, антикоммунисты, рыночники, гэбисты и патриоты в одинаковой степени не способны сделать ничего.

Ведь откуда у всех нас, положа руку на сердце, сегодня это эсхатологическое ощущение? Не от того, что жить стало хуже: большинству – не стало. Многие даже почувствовали намек на улучшение. И стабильности уж точно прибавилось – никакого движения нет вообще, по крайней мере в СМИ. А просто в голове у каждого сидит неумолимый датчик, который четко фиксирует уровень идиотизма в окружающей среде. И этот уровень начинает зашкаливать. А значит – конец близок, потому что расплата за идиотизм неизбежна. Когда для «бархатной революции» делается все возможное, а силы, стоящие за этой гипотетической революцией, еще страшнее нынешних «опор режима»; когда от территориального распада Россию ограждает только инерция; когда людям не могут дать хоть самой трепетной надежды на то, что страна в них реально нуждается; когда программа «Время» провалилась даже не в семидесятые, а куда-то глубже, где нет уже ни профессионализма, ни совести, а один лишь бессмысленный страх (притом что бояться нечего); когда Россия по-прежнему впереди планеты всей, но вектор роста сменился вектором падения… в такие времена, знаете, трудно испытывать исторический оптимизм. Или, вернее, исторический оптимизм в такие времена заключается в надежде на то, что все это кончится и начнется что-то другое.

Один популярный персонаж московского андеграунда экспериментировал с психоделикой и алкоголем. И что-то такое выпил, отчего его жизненные функции не повредились, но сознание покинуло его начисто: дух, что называется, отлетел. Он никого не узнавал, ни на что не реагировал – хотя продолжал ходить (по кругу), есть (с ложки) и что-то мычать (невнятное). Потом он умер. И вот я думаю: оптимизмом или пессимизмом было желать его гибели? И кто сегодня желает блага России – тот, кто надеется, что страна и впредь будет кое-как существовать, хотя душа от нее давно отлетела, или все-таки тот, кто честно надеется дожить до конца византийского проекта и увидеть нечто еще небывалое?

Ответа на этот вопрос у меня нет. Честно. Как и ответа на другой, похожий – про ужасный конец или ужас без конца. Я действительно не знаю, что лучше для России, – стабильность деградации, которой хватит еще на десятилетия, или социальный взрыв, которого нынешняя российская государственность уже не переживет. Я знаю только, что лично мне преодолевать эсхатологизм надоело. Вот выберусь в Питер – и обязательно скажу об этом Мочалову. А он обязательно возразит. И, что самое приятное, на пару дней опять меня переубедит. Удивительной силой воздействия обладают немногие сохранившиеся в России порядочные люди. Посмотришь на такого – и думаешь: ради двух праведников когда-то и Гоморру хотели пощадить. Вот только что это была бы за жизнь – и для Гоморры, и для праведников?

Именно эта жизнь и наступила.

1940: два карнавала

К обоснованию войны

Об удивительном сходстве некоторых мотивов так называемого переделкинского цикла Пастернака и ахматовской «Поэмы без героя» написано мало, хотя эта параллель – явно несознательная – бросается в глаза: тема смертельного, рокового карнавала в «ПБГ» – и радостный, но и зловещий хоровод «Вальса с чертовщиной» (чертовщина тут тоже не случайна). Прежде чем рассматривать сходство «двух танцев», разберемся в тайной теме «Поэмы без героя», которая тоже почему-то не привлекала внимания исследователей: «ПБГ» – триптих, написанный в 1940 году о событиях 1913 года. Что объединяет эти две даты? Прежде всего то, что они – предвоенные. Ахматова была единственной из русских поэтов, кто не только предчувствовал военную катастрофу, но и творчески отрефлексировал это предчувствие. Ни у Мандельштама, ни у Пастернака, ни даже у раннего Маяковского с его навязчивыми эсхатологическими мотивами мы не найдем ни слова о грядущей войне – между тем как Ахматова предчувствует ее все лето четырнадцатого года, а прославленное стихотворение об этих предчувствиях – «Пахнет гарью. Четыре недели…» – датировано 20 июля. Пусть даже оно передатировано задним числом – Ахматова практиковала такие «подгонки» реальных дат к канонической биографии, – но речь в нем идет о реальных приметах ее стрешневского лета, и небывалую жару в средней России с непременными пожарами торфяников запомнили многие, просто эти торфяники никому не внушали мыслей о грядущих пожарах.

Пахнет гарью. Четыре недели

Торф сухой по болотам горит.

Даже птицы сегодня не пели,

И осина уже не дрожит.

Стало солнце немилостью Божьей,

Дождик с Пасхи полей не кропил.

Приходил одноногий прохожий

И один на дворе говорил:

«Сроки страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат:

Богородица белый расстелет

Над скорбями великими плат».

Такими же предчувствиями живет Ахматова в последний год тридцатых. «Поэму без героя» следовало бы рассматривать в одном контексте не с ее лирикой 1913 года и не с историей Всеволода Князева, хотя и этот ассоциативный слой нельзя не учитывать, а в одном ряду с ее предвоенными стихами, снова полными грозных предчувствий: тут речь не столько о пророческом даре, сколько об исключительном ахматовском уме, об умении выделять действительно важное. Кто угодно мог надеяться на то, что войны не будет, но не Ахматова, ясно видевшая, к чему все идет, и вдобавок помнившая четырнадцатый год. Ее тогдашняя главная тема – всеобщая греховность и неизбежность расплаты за нее, причем расплата многократно превзойдет все робкие и довольно-таки инфантильные грехи Серебряного века. Та же тема переходит в «ПБГ». Ее непосредственные спутники – написанные в 1940 году стихотворения «Лондонцам» (с эпиграфом из Апокалипсиса «И сделалась война на небе») и «Когдя погребают эпоху» (с эпиграфом из Вяч. Иванова «То град твой, Юлиан!»). Да и весь раздел «В сороковом году» в составленном Ахматовой, но не вышедшем сборнике «Седьмая книга» подготавливает явление поэмы: автор и сам озадачен: с чего бы ему в августе сорокового стали являться тени тринадцатого?

О тень! Прости меня, но ясная погода,

Флобер, бессонница и поздняя сирень

Тебя – красавицу тринадцатого года —

И твой безоблачный и равнодушный день

Напомнили… А мне такого рода

Воспоминанья не к лицу. О тень!

Но тогда же, подводя итог летнему циклу сорокового года, Ахматова угадала главный мотив сходства:

И что там в тумане – Дания,

Нормандия или тут

Сама я бывала ранее,

И это – переиздание

Навек забытых минут?

«Переиздание навек забытых минут» – это новое предчувствие всемирной катастрофы. Цветаева, совершенно не поняв «ПБГ» в авторском чтении – и не имея возможности перечитать ее глазами, – язвительно заметила: «Надо иметь большое мужество, чтобы в сороковом году писать о Коломбинах». Но ведь это Коломбины тринадцатого года, это их предвоенное чувство близкой и неизбежной расплаты за всеобщий хоровод легкомыслия и греха. «ПБГ» – в одном ряду с мандельштамовской ораторией «Стихи о неизвестном солдате»: дух военных предчувствий здесь тот же самый, и есть в них даже некое ритмическое сходство с «ПБГ». Есть и общие образы, сравним:

Не последние ль близки сроки?..

Я забыла ваши уроки,

Краснобаи и лжепророки! —

Но меня не забыли вы.

Как в прошедшем грядущее зреет,

Так в грядущем прошлое тлеет —

Страшный праздник мертвой листвы.

Это Ахматова, «Поэма без героя». А вот Мандельштам:

Ясность ясеневая, зоркость яворовая

Чуть-чуть красная мчится в свой дом,

Словно обмороками затоваривая

Оба неба с их тусклым огнем.

Каких только толкований не выдумывали для этой строфы – как и для других темных, иногда бредовых образов «Неизвестного солдата», – но тут, по-моему, все просто, и у современных детей эта строфа никаких затруднений не вызывает: на уроке почти сразу высказывается предположение, что речь идет всего-навсего о листопаде. Массовая гибель на войне сравнивается с бешеным осыпанием листьев, которые уходят «в свой дом» – в землю; и Ахматовой привиделся тот же «страшный праздник мертвой листвы» – прошлого, из которого прорастает грядущее.

Главная тема «Поэмы без героя» – именно ВСЕОБЩАЯ расплата за личный, казалось бы, грех, но ведь не об одном личном грехе идет речь в первой части. История Князева, Кузмина и Глебовой-Судейкиной, которая изложена множество раз – наиболее полно и точно в известной статье Романа Тименчика «Рижский эпизод в “Поэме без героя” Анны Ахматовой», – всегда увлекает детей на уроке, но важно дать им понять – как ясно показывает и Тименчик, – что эта история для Ахматовой лишь частный случай страшного карнавала тринадцатого года, лишь звено в цепи измен, самоубийств, лжи, лишь примета всеобщего безумия. Возможно, именно в этом странном романе, где сошлись перверсия, промискуитет, сплетни, для нее сконцентрировались главные приметы эпохи, о которой сама она сказала:

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

……….

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду.

Чувство, что все «непременно будут в аду», владеет Ахматовой с самого начала – мудрено ли, что оно обостряется в конце тридцатых? Просто в тридцатых все куда страшнее, чем в эпоху столыпинской и послестолыпинской реакции; такие напряжения в русской истории всегда разрешаются грозами, войнами с внешним противником – так было в четырнадцатом и в «оборотном» сорок первом, но суть этих катастроф едина: обществу, забывшему о морали, презревшему, растоптавшему ее, напоминают о ней самым жестким и травматичным путем. Неврозы тринадцатого и сорокового года могут разрешиться только всенародной расплатой за столь же всенародный отказ от простейших правил; это ощущение грядущей расплаты в тринадцатом и сороковом было одинаково, только не все отдавали себе отчет в нем. Не будем забывать, что Ахматова – один из самых строгих и безусловных моралистов в русской литературе, и, может быть, именно поэтому собственная греховность – сильно преувеличенная – стала ее главной лирической темой. Она, по сути, и не писала ни о чем другом, кроме этой страшной общей расплаты за личный, подчеркнуто индивидуальный грех:

Он не станет мне милым мужем,

Но мы с ним такое заслужим,

Что смутится Двадцатый Век.

Да, конечно, это преувеличенное, вечно инкриминируемое Ахматовой переживание собственной любовной драмы как события мирового масштаба, но это опять-таки лишь частный случай благородной и плодотворной мировоззренченской установки, которая сформировалась у глубоко религиозной Ахматовой под прямым влиянием столь любимого ею Ветхого Завета (к ветхозаветным темам она обращается чаще, чем к евангельским, – может быть, потому, что в ее мире нет искупления и прощения, да и в биографии мало просветов). За ЧАСТНЫЙ грех расплачивается мир; одного праведника бывает довольно, чтобы спасти город, – но одного грешника довольно, чтобы проклясть все его потомство. Страшное несоответствие между масштабом греха и наказания Ахматова чувствует сама («Мне подменили жизнь»), но сомнений в справедливости кары у нее не возникает ни на минуту: карнавал Серебряного века заслужил свою гибель и не был бы так прекрасен при всей греховности, если бы не предчувствовал ее.

Главная же беда и вина всех танцующих в этом карнавале – масочность, фальшь происходящего, она-то и придает ему явственно бредовый оттенок: «Но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня». Алексей Павловский вполне прав, называя «Поэму без героя» поэмой совести; в той же мере она – поэма расплаты, предвоенной тревоги. Маскарадная тема приводит к еще одной параллели: собственно, она вводится в связи с мейерхольдовским «Маскарадом», долгожданная премьера которого после шести лет подготовки состоялась 25 февраля 1917 года и стала самым дорогим театральным событием в России. Мейерхольд возобновлял «Маскарад» еще дважды – в редакции 1933 и 1938 годов; собственное его возвращение к теме «Маскарада» тоже значимо – последний спектакль возобновленной версии 1938 года состоялся уже после его расстрела, 2 июля 1941 года, в городе, обреченном на блокаду, где, впрочем, почти никто об этом не подозревал.

Маскарад появляется и в «Вальсе с чертовщиной», там танец вроде бы жизнерадостен, но подспудно зловещ; Пастернак так ускоряет темп, так нагнетает ритм, так учащает биение внутренней рифмы, что с какого-то момента карусель ряженых – ср. «С детства ряженых я боялась» у Ахматовой – перестает быть веселой и намекает на грозную развязку праздника. В России долгих праздников не бывает.

Процитируем «Вальс» целиком – даже у Пастернака мало столь безупречных стихотворений (а он и любил, думается, нарочно не доделать или даже испортить слишком совершенную вещь, чтобы она непосредственнее звучала, – но здесь этого соблазна нет: идеальное совпадение замысла и реализации).

Только заслышу польку вдали,

Кажется, вижу в замочною скважину:

Лампы задули, сдвинули стулья,

Пчелками кверху порх фитили,

Масок и ряженых движется улей.

Это за щелкой елку зажгли.

Великолепие выше сил

Туши и сепии и белил,

Синих, пунцовых и золотых

Львов и танцоров, львиц и франтих.

Реянье блузок, пенье дверей,

Рев карапузов, смех матерей.

Финики, книги, игры, нуга,

Иглы, ковриги, скачки, бега.

В этой зловещей сладкой тайге

Люди и вещи на равной ноге.

Этого бора вкусный цукат

К шапок разбору рвут нарасхват.

Душно от лакомств. Елка в поту

Клеем и лаком пьет темноту.

Все разметала, всем истекла,

Вся из металла и из стекла.

Искрится сало, брызжет смола

Звездами в залу и зеркала

И догорает дотла. Мгла.

Мало-помалу толпою усталой

Гости выходят из-за стола.

Шали, и боты, и башлыки.

Вечно куда-нибудь их занапастишь.

Ставни, ворота и дверь на крюки,

В верхнюю комнату форточку настежь.

Улицы зимней синий испуг.

Время пред третьими петухами.

И возникающий в форточной раме

Дух сквозняка, задувающий пламя,

Свечка за свечкой явственно вслух:

Фук. Фук. Фук. Фук.

Это вещь амбивалентная, что и задумывалось: отсюда «зловещая сладкая тайга», хотя откуда бы взяться чему-то зловещему в детском празднике? «Рвут нарасхват», «душно от лакомств» – неблагополучие чувствуется уже на уровне лексики; «искрится сало, брызжет смола» – картина не столько рождественского празднества или фейерверка, сколько пожара, чуть ли не военного. Но самая зловещая примета – почти физически ощутимое ускорение: от медленного, только разгоняющегося, произносимого с придыханием и чуть не по слогам «Ка-жет-ся, ви-жу в за-мочную сква-жи-ну…» – до стремительного, с рифмованными полустишиями: «Реянье блузок! Пенье дверей! Рев карапузов! Смех матерей!» – и уж совсем вприпрыжку: «Финики! Книги! Иглы! Нуга! Иглы! Ковриги! Скачки! Бега!» Но карнавал, как ни странно, не разрешается ничем, не сменяется никаким покоем: напротив, то, что после него настало, как-то совсем не похоже на обещание счастья. «Улицы зимней синий испуг» – и тут же «время пред третьими петухами», когда вся нечисть в последнюю минуту резвится особенно нагло; особенно же красноречив финал. «Дух сквозняка, задувающий пламя» – это ведь то самое, что и настает после карнавала: «пламя» у Пастернака, да и вообще в русской лирической традиции, – символ света, надежды, сердечного жара, у него куда более положительные коннотации, чем у «огня»; и вот «дух сквозняка» по одной расправляется со свечками, и от всего великолепия остался настырно повторяющийся «Фук. Фук». Танцы кончились, пошли будни – и какие будни: ничего живого! Я уж не говорю о том, что само слово «фук» отсылает к напрасной трате: профукали все. Шашка, взятая за «фук», берется из-за зевка, по недомыслию партнера. Все кончилось полным фуком, а ведь как плясало и неслось, угощало и соблазняло! Собственно, финал русского Серебряного века был точно таким же.

Почему Ахматовой и Пастернаку одновременно явились эти два карнавала? А. Жолковский резонно предполагает, что одним из толчков могло стать официальное возвращение новогоднего празднества, реабилитация елки, но это ведь случилось еще в 1934 году. Правда, настоящие детские праздники – это уже конец тридцатых, когда бурно формировалась советская новогодняя культура. Но, думается, дело не только в чисто внешнем толчке – тем более что ни на каких писательских банкетах и детских праздниках Ахматова в это время не бывала, – а в сходном ощущении карнавала, столь характерном для зрелой сталинской эпохи, когда – как легко судить хотя бы по «Мастеру и Маргарите» – одновременно с повальными ночными арестами вся столичная богема гуляла на беспрерывных банкетах. Это сочетание террора и праздника, террора и театра иногда буквализовывалось – во время обыска у Мандельштама в 1934 году у Кирсанова за стеной гуляли гости, звучала гавайская гитара. Вся вторая половина двадцатых – череда беспрерывных празднеств и банкетов, лихорадочный разврат, обжорство, пьянки, кумиры пролетариата старательно изображают богему, писатели-орденоносцы влюбляются в орденоносных актрис, и все это на грани смерти, в почти безумной остроте. Этот дух страшного карнавала и неизбежно грядущего возмездия отразился только в трех текстах: в «Мастере», где бал Воланда весьма точно копирует сталинские приемы, в «ПБГ», где предвоенные рыбьи пляски вызывают воспоминания о тринадцатом годе, и в «Вальсе с чертовщиной» Пастернака, где чертовщина, по счастью, не узнала себя.

Вообще в России редкий бал обходится без инфернальной подоплеки – свидетельствует о том не только бал Сатаны, но и «Бал» Боратынского, и «Маскарад» Лермонтова, и, само собой, провинциальный бал у Лариных в «Евгении Онегине» – после которого ни за что погиб Ленский (балу этому предшествовал страшный сон Татьяны с картиной демонского веселья); немудрено, что перед главной катастрофой XX века Пастернаку и Ахматовой, почти не общавшимся в конце тридцатых, одновременно послышался бешеный вальс. Только у Ахматовой вальсирующие сами виноваты, а Пастернак, вечный «мальчик у Христа на елке», никого ни в чем не винит. Он даже верит, что все кончится хорошо, – «Порядок творенья обманчив, // Как сказка с хорошим концом», – но это уже в другом стихотворении цикла.

Эта статья – не столько литературоведческий анализ, сколько именно прогноз (2013). К счастью, тогда этого никто не заметил. А на следующий год все сбылось, хотя и с поправкой на масштаб. Есть шанс, что сбудется и без поправки. Но думать об этом не хочется.

Синдром

Сейчас все будет очень серьезно, я пишу этот текст тридцать два года – точнее, столько думаю над ним. В 1984 году я был членом совета «Ровесников» – довольно таинственной организации, откуда выходили непростые люди: Миша Кожухов, Евгения Альбац, Елена Исаева, Владимир Вишневский, Антон Дрель, Андрей Шторх – красота, кто понимает. Это было что-то вроде описанной Сэлинджером передачи «Wise Child» – «Мудрое дитя», – в которой выступала вся семейка Глассов. В детской редакции радио, ныне упраздненной (в нашей комнате сидит теперь бухгалтерия телеканала «Культура», а я до сих пор помню тот вид из окна, и он для меня знак абсолютного счастья), была программа «Ровесники» – для старшеклассников. Она отвечала на вопросы о смысле жизни, делала интервью с замечательными людьми и рассказывала о наших продвинутых сверстниках, чего-то в чем-то добившихся. Там много было советского наива, но передача была не самоцелью – как фильм Ильи Хржановского «Дау» давно уже никому не важен, а важен процесс его создания, строительство гигантского острова советской жизни в Харькове, вовлечение тысяч людей в интересную и с виду совершенно абсурдную деятельность. Вот у нас был совет «Ровесников», мы собирались по средам, обсуждали интересные книжки, фильмы или проблемы (после чего эти обсуждения ставились в эфир), и все сюжеты тоже делались руками школьников: им давали гигантский магнитофон «Репортер» с микрофоном-удочкой, и вперед. Там я заработал свои первые деньги, на которые купил себе прекрасный гэдээровский выпускной костюм песочного цвета, он налезал на меня до девяносто шестого года. Я очень хотел, чтобы сын в нем сходил на выпускной, но даже мои тогдашние размеры оказались ему широки.

И вот, значит, периодически нам давали пачки писем – отвечать слушателям. Письма в «Ровесники» приходили мешками. И поскольку я проработал в совете несколько лет, в восемьдесят четвертом году вдруг обнаружилась динамика: раньше спрашивали про любовь, про как признаться мальчику или когда можно целоваться с девочкой, про американские джинсы (почему плохо их иметь, если они хорошие? Зачем нам доказывают, что группа «Лед зеппелин» – плохо, а ансамбль «Поющие рельсы» – хорошо?), про всякую, короче, восьмидесятническую ерунду. И тут вдруг потоком пошли письма – довольно грамотные, вообще хорошо написанные – про невыносимое одиночество, про то, что единственная подруга – мама, про некоммуникабельность (неужели я навсегда так останусь?! один, одна?! никому не нужное?!), про страх перед коллективом и отъединенность от сверстников какой-то просто каменной стеной. Причем интересно, что я тогда уже прирабатывал и в «Собеседнике» – надо было делать публикации перед поступлением на журфак, – и там в порядке особой молодежной продвинутости опубликовали беседу с психологом (еще не сексологом, вы с ума сошли), и этому психологу понесли мешки писем про то же самое. Не могу с коллективом, нет взаимопонимания с ровесниками, не хочу и не могу выходить из своего мира – и совсем ничтожное количество самых интересных писем: может быть, так и надо? Может быть, мне и не нужно в коллектив и вообще коллектив не главное на свете?!

Я эти письма подробно изучил, на увлекательные ответил, даже завязалась у меня переписка с девочкой из Марий Эл, которой предстояло ехать из деревни в Йошкар-Олу, поступать в техникум, и она боялась, что в этом техникуме ее будут травить, потому что травят везде, она не умеет постоять за себя; письма девочки были на удивление сильные и грамотные, настоящая литература, я собирался к ней поехать, но в дальние командировки нас по причине младости не посылали. Видно было, что пишет человек книжный, беззащитный и действительно не умеющий, что называется, ставить себя: не из всякого же получается вождь толстокожих. Тогда, кстати, вышло после некоторого маринования на полке быковское «Чучело» про то же самое – про страшные детские травли, ставшие тогда приметой времени; я по наивности полагал, что причина этих травль с их зашкаливающим цинизмом – позднесоветская тройная мораль, привычка детей к насмешкам над всем святым, но потом мне стало ясно, что травят не слабейшего, а наоборот. Травят потенциального лидера, чтобы он им не стал. Тогда же Сергей Яшин выпустил в Центральном детском театре довольно-таки страшненький спектакль «Предсказание Эгля» – пьеса Новеллы Матвеевой по «Алым парусам», в которой так травили Ассоль в Каперне, что половина зала плакала, а половина скрежетала зубами. Этот спектакль сняли очень быстро, попасть на него было в принципе невозможно, но Матвеева нас проводила на откидные места, поскольку выступала однажды в совете и к нам благоволила. Раза три ходил я на этот спектакль – и помню, как минут пять тряс в антракте руку Ивану Киуру, мужу Матвеевой, прекрасному поэту: «Иван Семенович, отомстила, отомстила за всех! За меня!»

И вот мне захотелось написать статью про эти письма, классифицировать их, что ли, отсеять обычное отроческое одиночество от этого нового синдрома, поговорить о поколении людей, для которых мнение коллектива не свято, а сам коллектив, страшно сказать, только вреден; они еще чувствуют некоторую неловкость от этого и считают себя такими же больными и неправильными, как, наверное, первая прямоходящая обезьяна или первый летающий ящер (должен же кто-то был начинать, просьба к эволюционистам не набрасываться). Вот Олеша, скажем, очень страдал от неспособности писать романы – и не надо было, потому что время романов кончилось, пришло время фрагментарного, дискретного письма, он открыл новый жанр – и всю жизнь считал, что это распад, а не прорыв! Написал я эту статью и понес ее показывать Лилиане Сигизмундовне Комаровой, создательнице «Ровесников» и постоянному ведущему наших сред; она для нас тогда значила колоссально много, почти как родитель, и значит до сих пор. Ей на будущий год девяносто, а ровесники всех поколений пишут ей со всех концов света и дарят духи, как когда-то. Комаровская голова, наверное, самая ясная до сих пор: все мои радийные проекты придумала и курировала она, и не было случая, чтобы не сбылись ее политические предсказания. Внук ее увлекается рэпом, и она часто подсказывает ему рифмы. Но это к слову.

В статье этой – называлась она как раз «Синдром» – я доказывал, что проблемы нет; что просто народился новый тип людей, а новые всегда чувствуют себя лишними, как Печорин, и что их одиночество совершенно нормально – радоваться надо, а не страдать! Вы лучше, а не хуже, и надо просто привыкнуть, что это трудно. Мышцы болят – значит растут. И заканчивалось это словами из моего тогда уже любимого писателя Житинского, из повести его «Арсик»: «Пускай их будет больше. Пускай их станет много».

Но Комарова мне отсоветовала это печатать и даже распекла, как она умеет (с нами в «Ровесниках» работали без скидок – Игорь Дубровицкий, вождь редакции, вообще, кажется, не чувствовал особой разницы в возрасте между собой и 15-летним корреспондентом). Она тогда сказала вещь полезную: если человек воспринимает это как проблему – бестактно ему объяснять, что он эволюционирует в правильном направлении. Если одиночество стало массовым или даже всеобщим – это трагедия, а не норма, потому что для человека нормально все-таки оглядываться на других. Общаться. Чувствовать опору, а не страх и зыбкую неуверенность. Никто не призывает равняться на коллектив, но индивидуализм ничем не лучше, и кроме того, он не для всех. И нехорошо тебе, у которого есть совет, «Собеседник» и куча других сред, объяснять одиноким, что им прекрасно и участь их завидна. Все равно как здоровый пришел в больничную палату и доказывает лежачим больным, что теперь у них больше времени для духовного самосовершенствования.

Печатать я не стал. Но думать на эту тему продолжал. И когда тридцать два года спустя у меня завелся на «Эхе» новый радийный проект – формат которого придумали мы опять вместе с Комаровой, и каждую пятницу она мне устраивает жесткий разбор четверга, – я заметил то же самое: тридцать лет такого не было, а теперь стало. Потоком пошли письма – теперь уже электронные: я один, я некоммуникабелен, я не вписываюсь ни в один коллектив, так и помру одно, что делать!

Надо сказать, тогда сформировалось необычное и очень талантливое поколение – в Москве и провинции много было одаренных людей, все они друг друга знали; некоторые считали их карьеристами, но это просто была такая форма активности, а к комсомольским успехам никто не стремился. Этому поколению не дали сформироваться, его подсекли, оказались востребованы совершенно другие качества – и большая часть этих людей уехала, а некоторая попросту погибла, как, скажем, люди из нашего совета: Леня Барон, убитый собственным водителем, или Леша Круглов, блестящий молодой актер, повесившийся в армии. (А Дрель живет в Англии, он адвокат Ходорковского, если кто не помнит.) Тогда этот эволюционный скачок по разным причинам не состоялся, но сейчас шансы есть. Такое же блистательное поколение народилось перед войной и было выбито. У меня есть догадка, что таких людей формируют эстетически цельные эпохи: беспримесный террор 1937-го, беспримесный маразм 1983-го, вот и сейчас что-то новое, странный синтез террора и маразма, но тоже совершенно беспримесное, цельное, почти беспросветное… Тут и происходит эволюционный скачок: появляются новые умные. Посмотрите, какая плеяда была тогда – от Сахарова до Солженицына, от Окуджавы до Трифонова, от Самойлова до Слуцкого! Посмотрите, что могло получиться из поколения 1962–1967: Пелевин, Тодоровский, Щербаков, Владимир Вагнер (главный педагог Артека, любимый мой старший друг), Денис Новиков… И в восемьдесят пятом на доске стояла сложная комбинация с неочевидными продолжениями, но тут все фигуры смели с доски, и поперла новая простота. Я сам, должно быть, не осознаю уже и четверти собственных возможностей – все больше всяких умений становились ненужными, и я приспосабливался, хотя надо было, наверное, сопротивляться. Я и сопротивлялся посильно, но на полную маргинальность все же не решился и до сих пор не знаю, правильно ли это.

Но теперь-то я умный, и теперь меня уже не пугает перспектива прийти в лежачую палату с лекцией о пользе лежания для духовного роста. Я сам уже не ахти какой здоровый. Когда-то у меня было полно друзей, теперь почти со всеми я порвал, и не сказать, чтобы меня это тяготило. Да и то сказать, хороши друзья! Добро бы просто «Крымнаш», убеждения могут быть какие угодно, – нет: карьеру делают! Доносы пишут, в том числе на меня. Сам, конечно, виноват – плохо выбирал, – но, думается, вина тут не только моя. Мы вообще считаем дружбой любые приятельские отношения, минимизируем требования к себе и людям, и когда эти люди отваливаются, нам почему-то грустно. Да радоваться на до! Не будешь тратить время, которого остается все меньше, не будешь заниматься чужими делами… Истинных друзей, на которых всегда могу опереться я и которые могут рассчитывать на меня, больше пяти и быть не может (а у меня семь, спасибо, Господи!). Время сейчас такое – не надо никого собой обременять. Думать самостоятельно – потому что совпадать с большинством позорно. Писать без оглядки на вкусы – потому что все надоело, а значит, имеет смысл только абсолютная, вызывающая новизна, обреченная никому не понравиться. Вообще сейчас стыдно быть не одному. В крайнем случае можно вдвоем – но вдвоем хорошо спать, а думать все-таки лучше в одиночестве. Сейчас время другой формы общения – таких перекличек на большие расстояния: словно карта мигает фонариками. Там город, тут город… Когда летишь над Россией в ясную ночь, видны именно мерцающие пятна городов, а между ними огромные темные пустоты. Вот так и надо перемигиваться, находя истинное счастье в редких совпадениях с далекими людьми. Сейчас у нас есть это удовольствие: умные и правильные – совпадают, их мало, им трудно, тем больше они ценят друг друга. Время радостной принадлежности к массе – это у нас позади и, боюсь, навсегда. Большинство скомпрометировало себя навеки. Новое общество будет обществом одиночек, новый прорыв – прорывом единиц. И только это чего-то стоит. Только в одиночестве можно чем-то стать – и тогда все к тебе побегут, не будешь знать, куда деваться.

А вообще любому, кто не сидит в одиночной камере, грех жаловаться на одиночество. Надо иногда перечитывать что-нибудь такое, знаете, по истории российской юриспруденции – например, книгу Евгения Анисимова «Дыба и кнут». Одинок тот, кто сидит в каменном мешке. Еще более одинок тот, кто сидит на колу. А у вас всегда – пока, слава богу, – есть возможность выйти на улицу, потоптаться в толпе, пойти в кафе и посидеть там одиноким инопланетянином, глядя на посетителей и мысленно докладывая о них невидимому Центру. Он есть, можете мне поверить. Центр всегда есть.

Предсказанное уникальное поколение уже яви лось на авансцену и действует, хотя я не уверен в том, что оно способно устоять в эпоху тотального конформизма. А еще хочется верить, что его не перебьют в мировой бойне, которая хоть и мало вероятна, но нет-нет и напоминает о себе.

Весенние перевертыши

Так называлась когда-то школьная повесть Владимира Тендрякова. У нас свои перевертыши, не менее забавные.

О провинции и столице – кто живучее, кто талантливее – можно спорить долго. А у меня тут случился контрольный эксперимент. Я зарядил в одном хорошем издательстве новую книжную серию – историю великих литературных пар. Блок – Менделеева, Эфрон – Цветаева, Пунин – Ахматова, Пушкин – Гончарова, Маяковский – Лиля, Джойс – Нора Барнакл и т. д. В молодости я дорого дал бы за такой заказ и у хватился за него зубами, да еще и собственных кандидатур напредлагал бы штук десять. Нынешний автор привередлив, ленив и нелюбопытен: даже среди безработных филологов хорошего отряда потенциальных жизнеописателей не навербуешь. Однако в конце концов навербовал и пять биографий заказал: студентке-журналистке, выпускнице-филологичке, глянцевому журналисту-москвичу, газетному журналисту-провинциалу и американскому преподавателю с питерским литературным прошлым.

А работать надо быстро – полгода на биографию.

Ладно. Через полгода результаты такие: студентка-журналистка канула, не отказавшись и не перезвонив. Видимо, стыдится. Ей не до биографий – она ведет легкую светскую жизнь, не вылезает из клубов, а в Живом Журнале своем постоянно жалуется, как эта жизнь ее утомляет. Выпускница-филологиня написала тридцать страниц, полных элементарных фактических ошибок, и просит пока заплатить аванс, а потом она за полгода напишет еще тридцать таких же. Глянцевый журналист-москвич полгода занимался чем попало, а в последние две недели навалял сто страниц ничем не подтверждаемых слухов и сплетен, изобличающих в авторе недюжинную, но больную фантазию. Когда я сказал ему все, что думаю, он даже не обиделся. Питерский писатель, ныне американский профессор, честно написал сто пятьдесят абсолютно нечитабельных страниц унылого структурализма на фрейдизме с подробным анализом фекальных и анальных комплексов своего героя и с подробным расследованием, откуда он какое слово спер. Не знаю, кто сможет это прочесть добровольно. А провинциальный журналист прислал хорошо документированный, грамотно написанный, концептуальный и внятный труд на четыреста страниц. Это к вопросу о том, кто выживет и кто кого завоюет.

Но ты, читатель, не спеши с выводами. Студентке-журналистке, жаловавшейся на безденежье, книжные заработки не нужны – она поденщиной и флиртами больше заработает. Выпускница-филологиня продала свои тридцать страниц в качестве диплома одной девочке на курс младше себя за вполне приличные деньги. Отвергнутый мною труд американского структуралиста сделал сенсацию в журнале, который я тут назову УФО (Универсальные Филологические Открытия). Труд моего друга-провинциала в издательстве отвергли как скучный и чересчур объемный – куда им четыреста страниц, да еще и со сносками? А вот сочинение глянцевого журналиста, где на две страницы три соития и четыре вранья, взяли, оплатили по высшему разряду и велели благодарить.

Мы все думаем, что выживает хорошо работающий, умный и добросовестный. А это не универсальный закон и не для всяких времен действует. Хорошо выживает тот, кто умеет приспосабливаться. А приспосабливаться к эпохе деградации – как раз и значит либо работать плохо, либо не работать вовсе и уметь получать за это деньги. Вот кто становится героем времени. Как в девяностые.

Но ты, нетерпеливый читатель, опять же не спеши. Ибо главная мудрость жизни заключается в том, что в краткосрочной перспективе всегда торжествует зло, а в долгосрочной – добро. В этом историческом парадоксе и кроется объяснение главного противоречия: вокруг нас все отвратительно, но в конце концов обязательно получается правильно. Смотришь вокруг и говоришь: прямо-таки последние времена! Проходит десять лет – и понимаешь, что не последние. Студентку-журналистку, любительницу легкой и нервной клубной жизни, выгнали с журфака за пропуски. За диплом, который выпускница филфака продала младшей подруге, поставили тройку. Работу, вышедшую в УФО, разругали ревнивые, эгоцентричные коллеги – все теоретики, в общем, одинаковы, ибо искусство, объединяющее всех, им по барабану. Издательство, решившее предпочесть дешевый и лживый труд глянцевого журналиста, лопнуло. А книгу серьезного провинциального автора я пристроил в серьезный издательский дом, уцелевший благодаря тому, что он издает классику.

Так что в стратегической перспективе, на которую ставлю я, добро по-прежнему на коне. Жаль, не все до этого доживут.

О том, насколько это сбылось, можно будет уверенно сказать лет через пять.

Время глума

Январские тезисы

1.

После изобретения оружия массового поражения мировые войны перешли в формат всемирных финансовых кризисов.

Это связано как с риском полного уничтожения Земли в случае глобальной войны, так и с отсутствием пассионарных учений, которыми могли бы вдохновляться новые Тамерланы.

Можно без натяжки сказать, что финансовый кризис – мировая война эпохи постмодернизма, когда умирать не за что.

Главной приметой XX века – империалистического, в чем сходилось большинство экономистов, – были именно мировые войны. Империализм оказался не высшей и даже не последней стадией капитализма. После него наступил глобализм. Во время глобализма воюют только террористы, хамас с Израилем и Россия с Грузией. На мировой арене все это явления заметные, но маргинальные.

От войны кризис отличается тем, что при нем не убивают до смерти. Сходство их, напротив, заключается в том, что и война, и финансовая катастрофа примерно раз в тридцать – пятьдесят лет напоминает человечеству о фундаментальных вещах, которые человеку свойственно забывать. Дело забывчиво, тело заплывчиво. В качестве регулятора нравственности кризис, безусловно, гуманнее войны, но его эстетическое оформление близко к военному. В конце концов, сколь это ни парадоксально и ни жестоко звучит, человек способен воспринять лишь определенное количество жестокости – в какой-то момент он тупеет и перестает усваивать происходящее. В этом смысле на его мораль примерно одинаково воздействует гибель десяти соотечественников, десяти тысяч неприятелей или одного близкого родственника.

В результате от всякой войны остается эстетика. Она долго еще напоминает человечеству о главных ценностях вроде взаимовыручки и трудолюбия, пока оно не зажрется окончательно.

Показателем критического уровня зажратости является гламур. Гламур, а именно эстетизация потребления, сопряженная со всемерным замалчиванием и уничижением производства, возникает во всяком обществе, стоящем на пороге катастрофы, и сигнализирует об этой катастрофе нагляднее, чем РОЭ – об инфекции. Первый – не считая пятивекового упадка Рима – внятно обозначившийся гламурный (он же блестящий, он же галантный) век наблюдался во Франции времен Людовика XVI накануне известной революции. Принципиальное отличие Людовика XVI от Людовика XIV, при котором тоже было гламурно, заключалось в том, что при Людовике XIV у Франции было мощное государство и успешные войны. Роскоши тоже хватало, и этой роскошью питалась вся эстетика авантюрных романов от Дюма до Голонов. Но он и дело делал, а жена его, Мария-Терезия, не позволяла себе высказываний вроде: «Если у народа нет хлеба, пусть ест пирожные».

При Людовике XVI Франция тратила очень много, а осторожные реформы быстро сменились контрреформами. Бурное потребление всегда кончается кровью, это его высшая и последняя стадия. Людям хочется все более сильных раздражителей, и скоро вместо театра у них гильотина. Тоже очень интересно.

2.

Само собой, эстетика гламура в случае войны или кризиса быстро сменяется мобилизационной, но осуществляют этот переворот, как правило, те самые люди, которых эпоха потребления вознесла на пьедестал. Получается очень смешно.

В 1914 году российский гламур, называвшийся также Серебряным веком и тоже по-своему очень галантный, разрешился мировой войной, и большинство светских фигур, законодателей мод и арбитров вкуса возглавили патриотический переворот в умах. Чрезвычайно полезную статью об этом написал в свое время С. Маршак, писавший филологические обзоры не хуже, чем детские стихи. Его весьма дельная статья «Зачем пишут стихами» содержит выдающиеся образцы постгламурной эстетики в исполнении наигламурнейших персонажей десятых годов. Кузмин: «Небо, как в праздник, сине, // А под ним кровавый бой. // Эта барышня – героиня, // В бойскауты идет лифт-бой!» Северянин: «Друзья! Но если в день убийственный // Падет последний исполин, // Тогда, ваш нежный, ваш единственный, // Я поведу вас на Берлин». Сологуб: «Что уж нам Господь ни судит, // Мне и то утехой будет, // Что жила за молодцом. // В плен врагам не отдавайся, // Умирай иль возвращайся // С гордо поднятым лицом!» Брюсов: «В наши грозные, страшные дни // Вспомним снова завет Святослава! // Как во тьме – путевые огни, // Веку новому – прошлого слава!» Маршак целомудренно умалчивает о том, что Владимир Маяковский свои первые плакаты сочинил вовсе не в «Окнах РОСТА», а в Петрограде 1914 года: «У Вильгельма Гогенцоллерна размалюем рожу колерно!» А Маяк с друзьями-футуристами как раз и был типичным представителем антигламура, всегда входящего с гламуром в один пакет: какое же потребление без эпатажа? Некоторым особенно нравилось кушать под его громовое «Нате». От соблазна пропеть что-нибудь мобилизационное удержался один Блок, давно призывавший катастрофу и отозвавшийся на войну единственным мрачным стихотворением «Петроградское небо мутилось дождем».

Люди, только что воспевавшие утонченные наслаждения и всяческую роскошь, негу и расслабленность, томность и разврат, затрубили в трубы и ударили в барабаны; трудно представить, кого мог вдохновить такой коктейль, но сами авторы были довольны. Нечто подобное наблюдалось и в советской поэзии 1941 года: примерно семь лет у нас тогда царствовал патриотический гламур, повыше градусом, чем сегодня, но по вектору неотличимый. «Жить стало лучше, жить стало веселей», спасибо организатору и вдохновителю, только сейчас у нас тандем вождей, а тогда роль коллективного Медведева играло Политбюро. (Может быть, отсюда и явная внутренняя борьба нынешнего президента России – он раздираем теми же страстями, которые тогда раздирали высший партийный орган, где все интриговали друг против друга.) Перестройка свершилась стремительно: советские барды, расслабившиеся было на однообразных славословиях, принялись писать столь же однообразные боевые призывы, но поскольку советские поэты были ближе к народу, чем эстеты, их война быстрее задела, и появились мощные тексты, составившие славу отечественной лирики. Быстрее других все понял Симонов, отреагировавший на войну не трубными призывами или воинственными бряцаниями, а интимной лирикой небывалого накала. Были и сломавшиеся, как Луговской, но и из этого перелома получилась отличная поэзия, «Середина века». Грань между поэзией 1941 и 1943 годов небывало отчетлива: 1941 год – шапкозакидательство и жестяное громыхание, 1943-й – тексты истинно фольклорной мощи.

Закономерность очевидна: постгламурная культура делится на две волны. Первая – мобилизационная риторика в исполнении гламурных персонажей. Это бэ-э-э. Вторая – здоровая встряска, после которой в культуре начинают звучать нормальные голоса. Как правило, это голоса тех, кому на момент начала кризиса лет двадцать – двадцать пять.

3.

В ближайшее время нас ожидает стремительная переориентация большинства икон потребительского общества на скромность, мобилизационность, солидарность и благотворительность. Это не будет иметь успеха, но заполнит вакуум.

Для обозначения господствующего стиля предлагаю термин gloom, что в переводе с английского означает «мрак, сумрак, тусклость, недовольство, сердитость» – словом, полную противоположность гламуру; и даже перестраиваться не придется, потому что согласные те же самые. Глум намекает еще и на глумление, каковым явно будет выглядеть все происходящее в культурном поле: люди, только что учившие «баловать себя» и внезапно перестроившиеся на повальный альтруизм, всегда имеют вид несколько глумливый, блудливый и гадко подмигивающий. Примерно таков основной культурный контент 2009 года, каким он выглядит на большинстве телеканалов.

Первой ласточкой глумной переориентации уже стало обращение Сергея Минаева к аналитической (sic!) телепублицистике. Не сомневаюсь, что телеаналитика Сергея Минаева будет того же качества, что и его проза (хотя теоретически допускаю возможность чудес). Важен, однако, не Минаев, не представляющий даже антропологического интереса, – а вектор, задаваемый с помощью явно кремлевского проекта. Не меньший интерес представляет эволюция Ксении Собчак, прощающейся с образом светской львицы, давно не вляпывающейся ни в один скандал, не меняющей кавалеров и не шокирующей общество своими тратами. Она все чаще появляется в образе скромной училки, одетой дорого, но блекло. На очереди Тина Канделаки, которая, полагаю, в скором времени возглавит масштабную благотворительную акцию либо выступит ведущей православного ток-шоу, в ходе которого будет собирать деньги для голодающих топ-менеджеров. Даша Жукова в элегантном рубище собственного производства снимется в фотосессии на бирже труда: в начале Первой мировой иконы стиля любили позировать в белых халатах с красным крестом, а сегодня фронт переместился в банки и социальные службы. Федор Бондарчук за стр-р-рашные по кризисным временам деньги снимет ремейк «На дне» под названием «На дне рождения», где соберет актерскую элиту тучных годов и сам сыграет Сатина. Костюм Сатина изготовит Кавалли. Дима Билан на очередном «Евровидении» с чувством исполнит хит «Друзья, купите папиросы, смотрите, ноги мои босы!». Группа «Сливки» переименуется в «Обрат». Андрей Макаревич и Михаил Пореченков выступят с совместным (в целях экономии) патриотически-кулинарным шоу «Лопай, что дают», где порадуют зрителя рецептом фальшивого зайца и кризисной морковной сосиски. Оксана Робски выпустит краткое руководство по выращиванию картошки на рублевской почве (впрочем, Рублевское шоссе в соответствии с духом времени переименуется в Копейское, дабы не возбуждать в народе протестных настроений). Журнал «GQ» под руководством Николая Ускова патриотично переименуется в «ПЦ», а «FHM» – в «SOS». Учитывая определенный рост интереса к революционным брендам, Лена Ленина снимется на броневике. Сергей Зверев радикально сменит имидж и примется изображать мужчину. Евгений Гришковец выпустит роман «Лохмотья» – сиквел «Рубашки» о судьбе среднего класса. Бари Алибасов спродюсирует высокоморальную группу девственниц «Ни-ни». Очередной «Последний герой» будет снят не на экзотическом острове, а в Капотне. Сериал «Ранетки» переименуется в «Монетки», ибо в кризисное время объект вожделений меняется. Ток-шоу Андрея Малахова в соответствии с духом времени будет переименовано в «Не болтай». Каналу ТНТ срежут финансирование, и вместо «Дома-3» мы увидим «Коробку-1». Сериал «Женщина без прошлого» в видах актуальности трансформируется в «Мужчину без будущего». Гарик Харламов станет ведущим аналитического ток-шоу «Бла-бла-бла вокруг бабла». Возникнет социальная реклама «Еще одна жизнь, которую погубил дериватив». Максим Котин напишет в назидание олигархам вторую книгу о Евгении Чичваркине – «Проебизнес». Первый запустит экстремальное реалити-шоу «Звезды в метро», а лозунгом дня станет буквальная метросексуальность.

Все это будет мило и даже забавно, с поправкой на масштаб событий – как-никак не война; но продлится не более года, ибо всякое серьезное потрясение – политическое или экономическое – с неизбежностью провоцирует нацию на некоторый культурный ренессанс, и в начале десятых годов он так же закономерен, как культурная революция двадцатых или мощная культура сороковых. Досада только в том, что такие ренессансы недолговечны – и людей, только-только чему-то научившихся и начавших думать самостоятельно, обязательно надо будет загонять в стойло при первых признаках новой стабилизации. Эта стабилизация будет покруче застоя нулевых и пройдет уже без всяких признаков гламурности, в суровом мобилизационном стиле. Так что если мы и дождемся в 2012 году новой «лейтенантской» прозы и даже своего «Теркина», 2014 олимпийский год начнется с постановления о журналах «Сноб» и «Афиша».

Российское хипстерство закончилось, но не по описанным причинам, а потому, что резко изменилась сама стилистика государственной и частной жизни после событий 2011–2012 годов. Но направление, вектор этих изменений – угадан, кажется, верно.

Триумф Курта Вана

Да, шовинизм временно рулит, да, Александр Дугин посмел обозвать мразями всех, кто подписал антивоенное письмо с призывом созвать конгресс российско-украинской интеллигенции, да, в Сети – и в телевизЕре тоже – открыто провозглашают предателями всех, кто не испытывает восторга по поводу присоединения Крыма. Ничего страшного. Все это знакомо по многократно упоминавшейся ситуации 1914 года, и бессмысленно спрашивать, почему вполне успешные деятели культуры подписывают верноподданно-кровожадные документы с массой логических ошибок. Это не подобострастие, не корысть – или, во всяком случае, не только корысть. Когда Константин Федин был писателем – недолго, но был! – он написал отличный роман «Города и годы». Там в 1914 году братски дружат молодой русский студент Андрей Старцев и его ровесник, художник Курт Ван. Когда начинается война, Старцев искренне верит, что их дружбы это никак не затронет. Курт Ван думает иначе: «Нация, нация, народ! Бывают случаи, в которых думать нельзя. Я ненавижу тебя, Андрей. Я должен ненавидеть. Я не лицемер. Уходи! Прощай же!»

Почему Курт Ван, немецкий художник-экспрессионист, так рад возможности кого-нибудь возненавидеть? Ведь ему от разрыва со Старцевым ничего не обломится. Но он давно мечтал, что старый порядок даст трещину; в сущности, он больший революционер, чем Старцев (как оно потом и окажется в романе). Долой гнилой старый мир! Да здравствует кровь, инстинкт, молодое хищничество! Те, кто сегодня приветствует войну, – Денис Мацуев, Юрий Башмет, Олег Табаков, Сергей Безруков, Юрий Кара, etc. – на самом деле истинные революционеры, ибо вместе с войной – точнее, с тем ее вариантом, в который нас ввергает Владимир Путин, – мы в одном комплекте приобретаем катастрофу, в точности повторяющую события столетней давности, хотя и в меньшем масштабе. Это они – настоящие художники, ищущие бури; они, а вовсе не мы, жалкие либералы, надеющиеся удержать мир на краю бездны. А зачем им нужна война? Уж, разумеется, не для того, чтобы получать от нее бонусы. Просто они чувствуют, что старый мир прогнил и нуждается в радикальном обновлении. Курту Вану хочется, чтобы ложь, лицемерие, диктат кошелька прекратились, а из войны родился великий новый мир. Так оно, в сущности, и вышло: война уничтожила действительно дряхлую Европу девятнадцатого столетия и поделила ее на зоны влияния новейших тоталитарных режимов. А за сто лет до этого поистине мировая война сначала вознесла, а потом низринула Бонапарта. И заметим, сторонниками Бонапарта были художники, революционеры, радикальные мыслители. Где буря – там уже на страже иль просвещенье, иль тиран.

Очевидно, каждая великая нация должна пройти через этот соблазн, чтобы изжить его – и, с трудом восстановившись, попробовать жить дальше. Россия вечно беременна шовинизмом, но вечная беременность невозможна. Надо родить этого монстра – и пережить его. Задавленное, затравленное, закомплексованное «национальное чувство» – то, что Дугин и его единомышленники называют русской идеей, – должно выйти на поверхность, легализоваться, показать себя миру и наломать дров. Без этого шовинизм не успокоится, а художники-радикалы ничему не научатся. Ведь национальная элита и впрямь нуждается в обновлении, но обновление на сей раз будет заключаться в том, что место ворюг займут кровопийцы.

Власть, нуждающаяся в укреплении, не выбирает средств. Путинский режим – теперь, думаю, слово «режим» уже никем не оспаривается, для шовинистов оно даже комплиментарно – был обречен на внешнюю экспансию, а застой обозначился не сейчас: он был очевиден уже в 2008 году, во времена конфликта с Грузией. Когда Леонид Радзиховский уверяет читателя, что крымский кризис разразился на ровном месте, он сознательно или бессознательно лукавит: у власти не осталось других средств для поддержания рейтинга, а логика изоляции неизбежно ведет к тому, чтобы эта изоляция становилась полной. Россия не может окультурить собственные бескрайние земли, но без присвоения чужого пространства ей не удержать нынешнего статуса (споры о том, насколько данное пространство является чужим, оставим так называемым геополитикам; спор с человеком надо прекращать после того, как он употребит слова «геополитика», «соборность» или «русофобия»). Выходом из нынешнего российского состояния – когда коррупция тотальна, фальшь абсолютна, а политика отсутствует – может быть только война; и художников, которые поддерживают ее, можно понять. Разумеется, итогом этой войны – в каком бы формате она ни проводилась – может быть только национальная трагедия; но современной Швеции, Франции, Италии, Германии не было бы, не пройди они через эти роковые соблазны. Вечно таящееся в российском подсознании чудовище должно выйти на свет и показать себя миру; раз сами мы не можем с ним справиться – предоставим это истории.

Жалко? Художнику никогда ничего не жалко. Зато какой материал! Табаков поставит, Безруков сыграет, Мацуев музыку подберет.

Сегодня мы этот триумф Курта Вана наблюдаем повсеместно – с той разницей, что Ван был художник и нуждался в самоподзаводе, а нынешние шовинисты просто обрели источник правоты и самоуважения. Но в остальном желание быть отвратительными, как будет показано ниже, остается главным стимулом поведения если не для большинства, то для доброй половины россиян.

Конец аналогии

Раньше я очень любил исторические аналогии, доставал всех своей теорией циклического развития России и довольно точно предсказывал – опять-таки благодаря этой теории, – что тут будет и что делать. Тогда мне мало кто верил, зато много кто показывал пальцем. Было огромное количество специалистов из разных областей знания, которые аргументированно и доказательно мне внушали, что ни одна аналогия не работает, а всякое сравнение хромает. Разговаривать с ними было скучно, потому что интересовала их не истина и да же не гипотетическая победа надо мной, а исключительно демонстрация своих превосходных полемических способностей. Apropos, чтобы уж два раза не вставать, – есть изумительная категория населения, которая в принципе неспособна увидеть ни в чем тенденцию или различить предвестие, а потому им кажется, что тенденций не существует вообще. Есть только факты – и всякая попытка их систематизации чревата насилием над материалом. Это те, кому всего милее состояние, мучившее когда-то Набокова: «Мир снова томит меня пестрой своей пустотою». А вот им нужна исключительно пестрая пустота, потому что, если они не умеют обобщить, пусть и никто не может. Не тайна – на всякий факт можно найти контрфакт и даже контрафакт, любое правило скомпрометировать исключениями, и я с такими людьми предпочитал не спорить. Кто хочет – видит, кто не хочет – отвлекается. У меня и в школе такой принцип: не хочешь – не слушай, тычь пальцами в гаджет, только молча.

Теперь, напротив, мне приходится подставляться, утверждая, что в нынешней российской ситуации никакие аналогии не работают; что разговоры о феврале, грядущем октябре, оранжевой опасности и прочее суть попытки подменить анализ реальности одинаково устаревшими схемами. Первой о недопустимости аналогий сказала мне, вероятно, самая умная женщина, какую я когда-либо встречал, – Марья Васильевна Розанова. У нас с ней после первой Болотной был долгий и увлекательный телефонный разговор, во время которого она и заявила: нашим единственным методом суждения стала аналогия, ибо уж больно много было повторений в российской истории, из них-то она и состоит, но сейчас, добавила она, ничего похожего я не нахожу. Какое счастье, заметил я, мне-то уж казалось, что я нюх утратил. Но нельзя же допустить, МВ, что вы утратили нюх! Скорее вы яд утратите.

То, что я буду сейчас излагать, можно доказать, но это долго, многословно и неинтересно. Формат журнальной колонки не предполагает детального обоснования выводов, да к тому же количество дураков за последнее время несколько снизилось, или они ста ли вести себя тише, и потому общение упростилось. Русская государственность существует семь веков, и на протяжении этих веков она семь раз прошла один и тот же приблизительно столетний цикл. В цикле, как и в русском календарном году, четыре стадии: революция – заморозок – оттепель – застой. Причина этой цикличности довольно проста: таков путь всякой системы, развивающейся автоматически, без целеустремленных и сознательных попыток изменить естественный ход вещей. Российский народ не принимал участия в управлении государством, делегируя властные полномочия небольшой социальной группе, всегда выбиравшейся путем отрицательной селекции – по принципу, подмеченному однажды в детских играх Лидией Либединской: «Ваня пусть сидит на табуретке и будет начальник, потому что больше он ничего не умеет».

Характеризовать четыре стадии в подробностях я сейчас не буду, отсылая желающих к «Ж Д»; если коротко – всякая революция с двух сторон обставлена бунтами элит. Первый – бунт приверженцев старого порядка, не желающих приспосабливаться к новому; таковы Стрелецкий бунт, Тамбовское и Кронштадтское восстания, ГКЧП. Второй – бунт недавних вождей и хозяев, революционеров, которые не готовы к новой роли винтиков, бесправных исполнителей; собственно, этот бунт и знаменует конец революции, успех консервативного реванша. Типологически это бунт Артемия Волынского, декабристов, Тухачевского. Ему предшествует бегство олигархов – недавних фаворитов, тоже не сумевших вписаться в новый дискурс: Курбский, Меншиков, Троцкий, Березовский (в этой связи место ссылки Меншикова приобретает особую пикантность). Заморозок обычно заканчивается внешней войной – либо провальной, как Крымская, либо победоносной, но требующей слишком больших жертв, как Великая Отечественная. Оттепель порождает расцвет талантов (эпоха Екатерины, плеяда «Современника» и «Русского вестника», шестидесятничество XX века) и заканчивается репрессиями в адрес наиболее искренних и талантливых просветителей, поверивших, что перемены серьезны, то есть что они не носят сугубо косметического характера. Таковы судьбы Радищева и Новикова, Чернышевского и Михайлова, Синявского и Даниэля. Для застоя и предреволюционной лихорадки, увенчивающей его, характерна общенациональная депрессия в сочетании с расцветом декаданса (Серебряный век, советские семидесятые). Типологически наглядные, устойчивые архетипы можно перечислять бесконечно. Вот сюжет о поэте, нарраторе и новаторе, редакторе крупнейшего прогрессистского журнала эпохи, который открывает крупного идеологического романиста, публикует его, делает ему славу и расходится с ним: Некрасов и Достоевский разыграли будущую историю Твардовского и Солженицына в точнейших, мгновенно узнаваемых деталях. Тут возникают, кстати, и другие любопытные параллели: Сурков и Вышинский, например, но это уж игры. Факт тот, что на протяжении семи веков в разных декорациях играется одна и та же пьеса, в которой зал не принимает никакого участия: интерактивность еще не изобретена.

О причинах такого положения дел – делегирования власти, самоустранения от нее – можно спорить долго, приведу лишь некоторые версии. Первая – связанная с игом – критики не выдерживает: история призвания варягов показывает, что до всякого ига славяне любили свалить на кого-нибудь всю ответственность, отказаться от самоуправления и заняться чем-нибудь действительно интересным вроде творчества и землепашества. Вторая апеллирует к национальному характеру, для которого вообще абсурден интерес к политике и юриспруденции, казуистике и герменевтике, толкованиям и крючкотворству: это скорее талмудические дела либо развлечение островитян, британцев, у которых земли мало и погода плохая. Русский человек не любит отвлекаться от чего-то главного, что и формулировке поддается с трудом, – ему и работа представляется таким отвлечением: сосредоточенная и неторопливая мысль, страстное увлечение бесполезным, непрагматический научный или творческий поиск – вот что заменяет нам политику и общественную жизнь. Третья версия связана с насильственной христианизацией Руси и соответственно с замедленным усвоением христианского – личного, активного – подхода к истории (Сокуров бы сказал: и слава богу, ибо усмотрел бы в таком подходе фаустианство; но не просто же так Фауст у Гете в конце концов получает прощение и взят в рай!). Христианство в самом деле размыкает циклическую историю, ибо требует от человека жить и действовать в согласии с убеждениями, вопреки личной выгоде; но должны же быть и более глубокие причины того, что Россия остановилась на язычестве! Есть несколько наций – евреи, например, – которые отнеслись к христианству с явной враждебностью; Россия его скорее проигнорировала, но чему в таком случае она осталась верна – не язычеству же? Скорее она приняла особую версию христианства, которая многого требует от личности (отсюда традиция юродства, странничества, старчества), но почти ничего – от народа в целом. Словом, когда у нас будет нормальное и непредвзятое исследование национальной психологии, мы поймем и то, почему у нас такая история.

Из такого устройства государства вытекает и соответствующая структура социума: точнее всего она описана, конечно, у Пушкина в «Медном всаднике». Есть гранитный город, надстроенный над болотом, и есть само это болото, или, если так комплиментарнее, Солярис. Они соприкасаются, но в режиме диалога не функционируют: контакты их сводятся к давлению (со стороны гранита) и периодическим возмущениям (со стороны болота). Достается при этом, как правило, не власти, а обывателю, тому самому, который ни при чем ни сном ни духом. Объяснить граниту, что не надо так давить, невозможно; в результате периодически случаются наводнения, революционные вспышки, заканчивающиеся, как всегда, ничем.

Эта государственная система давно неэффективна, а к 1915 году и попросту мертва, поскольку в отрыве друг от друга государство и народ деградируют с равной скоростью. Их почти независимое сосуществование приводит к занятному эффекту – а именно к появлению посреднической прослойки, так называемой интеллигенции, которая сама по себе является симптомом болезни общества, но именно она в нем самый передовой и драгоценный класс, производящий действительно значимые ценности. Впрочем, амбра – скорее всего, результат болезни кашалота, раздражения его слизистой; но именно она наиболее благоуханна из всего, что в нем вообще имеется. Любопытно, что в позднесоветском обществе интеллигенция (Солженицын называет ее псевдонимом «образованщина», подчеркивая отсутствие у нее единого поведенческого кодекса) составляет уже примерно половину населения, и это уже не болезнь, а симптом перерождения; интеллигенция становится народом – главное доказательство тут авторская песня, ибо народом называется тот, кто пишет народные песни, творит фольклор. Именно советская интеллигенция подготовила появление того, что сегодня называется креативным классом; качественный скачок случился не тогда, когда дети этой интеллигенции вооружились Интернетом, а тогда, когда их пробил кризис среднего возраста. Впрочем, это только моя гипотеза, ибо каждый выстраивает ту картину мира, которая ему удобнее: в преимущественное влияние гаджетов на умы я не верю, а вот против биологических факторов не попрешь.

Как бы то ни было, последний круг был пройден государственным кадавром уже в состоянии полураспада, причем для гальванических эффектов труп нуждался во все более сильных токовых ударах, от репрессий двадцатых до репрессий тридцатых, до травматичнейшей Великой Отечественной войны в сороковые; к шестидесятым труп стал разлагаться, к восьмидесятым фактически растекся. В моем отношении к СССР нет ничего ностальгического – напротив, я стараюсь полностью абстрагироваться от своего весьма противного опыта советской жизни, – и высоко оценивать этот проект можно лишь в сравнении с нынешней Россией: труп очень дурного человека все же хуже, чем самый дурной человек, ибо у него уже нет шансов ни исправиться, ни покаяться. Тем не менее, несмотря на крах проекта, народ никуда не делся – и в какой-то момент лучшей части этого народа надоело наконец считать себя лишней.

Сегодня можно говорить именно о качественном скачке, поскольку народу (еще не всему, но перемены стремительны и заметны во всех слоях общества) надоела болотно-пирамидальная или, если хотите, болотно-поклонная схема. То ли Интернет сломал традиционную интеллигентскую неуверенность, внушив всем нам, что мы не одни такие, то ли само наличие государственной лжи при общедоступности сетевой правды сделало окончательным фарсом путинскую попытку вдохнуть новую (восьмую) жизнь в российскую вертикаль. В любом случае с этой вертикалью тут уже делалось все возможное: ее строили, боялись, презирали, осмеивали. Прежняя парадигма русской жизни, описанная во всей родной литературе XIX–XX веков, исчерпана. Новую русскую литературу написать нельзя – она обречена выродиться в самоповтор. Так Гоголь в 1852 году жег «Мертвые души», потому что наличная реакция уже была каталогизирована в первом томе, а второй писать было не о чем; он гениально угадал главные русские типы нового времени – уже вполне тургеневскую Улиньку, гончаровского Тентетникова, толстовского Костанжогло, – но выстроить сюжет нельзя, пока эпоха не наступила. Ждать пять лет ему не хватило терпения. Нынешнее ничтожество нашей культуры происходит именно от того, что она беспрерывно перепевает себя и страшно устала от этого, а снимать и писать из иностранной жизни мы пока не научились (по крайней мере, на том уровне, на котором пишем по-русски и о России).

Население прощается с патернализмом и становится народом – не только потому, что разочаровалось в путинизме, то есть в праве и способности КГБ вести Россию в будущее, а еще и потому, что надоело само себе. Жизнь отдельно от государства всем хороша, но, во-первых, не гарантирует защиты (в известных ситуациях вроде войны все равно приходится действовать вместе), а во-вторых, сводится к выживанию. В России не тот климат, чтобы просто ходить на работу. Здесь нужны великие стимулы, грандиозные задачи, национальная мифология – все то, чего не может дать Путин, поскольку он-то по-настоящему умеет презирать народ, который ему достался. «Дрянь народишко», как говорится. Не дает себя слить, а как бы удобно было.

Поскольку процесс «превращения людей в людены», то есть выхода на следующую эволюционную ступень, далеко еще не завершен, говорить о перспективах трудно: несомненно лишь, что на Владимире Путине прежняя форма государства заканчивается. После этого уже совершенно неважно, кто победит на президентских выборах и в каком туре. Формирование в стране общества, которое не заражено пассивностью, не растлено цинизмом двойной морали и при этом не рвется на баррикады, – дело сравнительно долгое. Очевидно лишь, что процесс начат и что такого в России не было еще никогда.

Напоследок – пара слов о том, почему обречены контрпропагандистские приемы вроде уже традиционных угроз «оранжевой революции» и территориального распада России. Оранжизм – аналогия самая негодная, поскольку украинское общество вовсе не подвергало сомнению свою политическую структуру, да в Украине никогда и не было (по крайней мере, в постсоветское время) фигуры путинского типа. Для сегодняшнего политического движения в России характерен тотальный негативизм относительно всех политических институтов – в Украине Майдан как раз отстаивал эти институты. В Украине оранжизм сопровождался борьбой за власть – в России имеет место всеобщее недоверие к этой структуре власти и непобедимая уверенность в ее архаическом, немодернизируемом характере. Главное же – Майдан сопровождался взрывом самоуважения, как всякое опьянение; политические волнения в России, как и приличествует кризису среднего возраста, сопровождаются выраженной общенациональной депрессией. Пусть никого не обманывают счастливые лица на Болотной: счастье там происходит единственно от того, что страна оказалась не безнадежна, что триумф быдла (оно ужасно обижается на это слово, но другого нет) в очередной раз не состоялся, что Бог не фраер и т. д. Но все это не отменяет ясного понимания, что страна фрустрирована, пребывает в глубочайшем кризисе и нуждается во всеобщих честных усилиях по быстрому исправлению ситуации. Все очень запущено. Чтобы этого не видеть, надо быть даже не нашистом, а кретином. На Майдане, увы, себя оценивали куда выше – и куда безосновательнее.

Что касается развала, раскола, распада и прочих пугалок, для этого распада больше всего делает, увы, именно путинская власть. Натравливание народа на интеллигенцию не было столь откровенным даже в брежневские времена (которые, по сути, не кончились, а лишь прогнили окончательно). Так что в ситуации есть и еще одна принципиальная новизна: вечный антагонизм народа и уродливой прослойки сегодня снят – именно благодаря общему сопротивлению этим предельно циничным манипуляциям. В этом и корень принципиального отличия февраля-2012 от февраля-1917. Который тоже, напомним, не кончился никаким территориальным распадом – не считать же таковым отделение Финляндии и Польши.

Тогда (2012) казалось, что аналогии действительно перестали работать, что началось нечто новоепервоенеизведанное, как говаривали футуристы, и т. д. В действительности, увы, аналогий сегодня даже слишком много, ибо все завернуло на традиционный круг с некоторым даже избыточным копированием эпохи 1907–1916 годов (см. ниже). Но, по крайней мере, одно сбылось безусловно: антагонизм народа и власти, накручивавшийся так усердно, все же не состоялся – даже после Крыма и Донецка.

Возвращение анекдота

Дата возрождения политического анекдота в России известна совершенно точно. Это случилось 30 августа 2000 года, в самом начале путинского президентства, ознаменованного гибелью «Курска» и пожаром Останкинской телебашни. На следующий день после пожара – то есть как раз тридцатого – появились первые два анекдота путинской эпохи.

Номер один. «Что случилось с вашей подлодкой?» – «Она утонула». – «А с вашей телебашней?» – «Она сгорела». – «А со станцией “Мир”?!» – «Она сгорела и утонула».

Номер два, уже гораздо лучше. «Отчего сгорела Останкинская телебашня?» – «Она столкнулась с американской телебашней» (ремейк версии о столкновении «Курска» с другой подлодкой).

Так, медленно, как бы становясь на крыло, оживал в России политический анекдот, который Андрей Синявский назвал – наряду с блатной песней – главным вкладом нашего Отечества в фольклор XX века. Больше того, Синявский писал о том, что романы-эпопеи и даже приличная лирика были и в других странах мира, а вот политический анекдот – наше ноу-хау. Нужна соответствующая история, долгий подпольный опыт, особый режим мышления. Подтверждаю: большинство анекдотов о Джордже Буше – переделанные американскими советологами байки о Брежневе. Вот, например, такая мулька из недавно изданной в Штатах книги «Библия выживания при Буше» (автор-составитель – Джин Стоун, издательство «Villard»). Встречается Буш с Блэром, и тот ему говорит: «Знаешь, как определить умного человека? Вот загадка: сын моего отца, но не я». «Ну?!» – «Мой брат». «Шикарно!» – говорит Буш и летит в Штаты. Вызывает Кондолизу: «Конди, кто такой – сын моего отца, но не я?» «Минуточку, – говорит Конди, – я посоветуюсь с Пауэллом». Звонит Пауэллу: «Колин, кто такой – сын моего отца, но не я?» «Мой брат», – без запинки отвечает Пауэлл. Конди докладывает Бушу: «Господин президент! Это брат Пауэлла!» «Вот и дура, – говорит Буш, – это брат Блэра». Я этот анекдот знаю с 1979 года, только тогда он был про Брежнева, Косыгина и Пельше. Вот как пригодился американцам советский опыт – и очень символично, что он понадобился именно сейчас.

То, что в 2000 году и позже он резко понадобился нам самим, лучше любого барометра характеризует перемену давления. Но дело, конечно, не только и не столько в якобы жестком и тоталитарном режиме, который на нас надавил. Фантаст и сатирик Михаил Успенский считает, что для анекдота необходимы некие строго определенные личные параметры, которые всем в стране известны, – а потому на них можно с подмигиванием намекать. Про личность амбивалентную, неопределенную – анекдота не сочинишь, вот почему Ельцин оказался почти не охвачен фольклором. Про него анекдот был только один – и про единственную его бесспорную черту. Приходит Ельцин домой, на ногах не стоит.

– Боря! – кричит Наина Иосифовна. – Где же это ты так?!

– Наина…

– Ну что «Наина», что «Наина»! Подумай о стране!

– Наина…

– Ну что «Наина»! О здоровье своем подумай!

– Наина…

– Боря, я шестьдесят лет Наина!

– На ина… гу… руации…

По всем остальным параметрам Ельцин был вызывающе неконкретен. Он был в равной степени готов к демократическим мерам и категорическим зажимам, роспускам и расстрелам, перетасовкам кабинетов и отпускам цен; про него – как и про Россию – нельзя было сказать почти ничего определенного. Поэтому безмолвствовал и анекдот. С Березовским, скажем, тоже было непонятно – за свободу он или только за бабки. И вообще время было сложное, неопределившееся. Вот почему так много анекдотов про Ленина (вполне определенный персонаж) и Сталина (куда уж определеннее) – но почти ничего про Хрущева, в котором было и то, и это, и много еще чего.

Иосиф Раскин, главный российский коллекционер анекдотов, автор «Энциклопедии хулиганствующего ортодокса», настроен иначе: «Анекдот просовывает свое лезвие в щель между государственной ложью и очевидной для всех правдой. Анекдот начинается там, где есть масштабное вранье. И, между прочим, большинство хохм о Путине строятся именно на этом несовпадении между действительностью и ее телеобразом. Обыгрываются новые штампы, благолепие, воцарившееся в новостях, а в особенности – двойные, оборачиваемые формулы. Не зря при Путине модным стало выражение “оборотень в погонах”: некоторые черты оборотничества есть и в эпохе, и в ее творце. В большинстве анекдотов обыгрываются двойные значения слов – они тоже как бы становятся оборотнями. Ну, например: Путину звонит Сергей Иванов. “Владимир Владимирович! Вы говорили, что надо попасть в ВТО?” – “Говорил”. – “Докладываю: попали!!!” Это – из времен учений на Дальнем Востоке».

Другой излюбленной темой анекдотов о Путине стало его чекистское, разведчицкое прошлое. В этом смысле стране не надо было ничего изобретать – анекдотов про спецслужбы у нас было море. Некоторые просто слегка модифицированы. Ну, например, такая шутка шестидесятых: мужик звонит из телефона-автомата. «Это КГБ?» – «КГБ, КГБ…» Он не решается ничего сказать, со страху вешает трубку, набирает опять: «КГБ?» Сзади его слегка похлопывают по плечу: «КГБ, КГБ!» Здесь причудливо сочетается страх перед органами, некоторая ненависть к ним – и одновременно восхищение оперативностью. Про Путина, по-моему, получилось лучше – и тут объектом сатиры действительно стало государственное лицемерие, а именно пресловутые телемосты с народом. «Вот такой вопрос поступил, – говорит президент. – “Володя, не западло ли тебе отвечать на анонимные вопросы?” Николаеву Петру Владимировичу, проживающему в городе Гусь-Хрустальном, улица Розы Люксембург, дом 5, квартира 12, женат, бухгалтер, – сообщаю: нет, Петя, не западло!»

Базовой темой новых анекдотов о Путине стало возвращение советских времен. Что интересно, люди сами активнейшим образом в этом возвращении участвовали – то есть демонстрировали публичный одобрямс, подпольный неодобрямс, рассказывали анекдоты, привыкали к двойной морали, умилялись застою – и сами над собой посмеивались; что ни говори, а анекдот не только отважен, в чем-то он еще и труслив! Все понимаем, но смеемся; смеемся, но все понимаем… Немудрено, что первым реанимировался цикл о Вовочке. Подлили туда масла бесконечные биографические книги (особенно сладкая получилась у Олега Блоцкого) – про то, как президент любил первую учительницу, а она его. Появился первый анекдот новововочкинского цикла: «Ах, Вовочка, ну что ж ты опять домашнюю работу не сделал и стекло разбил!» – «Марь-Иванна, вот я вырасту, стану главным человеком в стране, и будет вам стыдно!» – «Путин! Прекратишь ты издеваться или нет!» Здесь обыгрывался и еще один важный мотив раннепутинской пропаганды – рассказы о том, что Владимир Владимирович вышел из простой семьи, совсем из такой, как наша с вами, а вот же, пробился в первые люди!

Дальше анекдотами встречали почти каждое крупное медийное событие, а событий таких скоро стало очень много, больше, чем при бурном Ельцине. Разгон НТВ сопровождался анекдотом о том, что Светлане Сорокиной в Кремле популярно объяснили: бывают не только мужские, но и женские сортиры. Встречи президента с простыми людьми, продолжительные кремлевские пресс-конференции и публичные жалобы «снизу» на чиновничий произвол вызвали к жизни подлинный шедевр: «Владимир Владимирович! Это делегация учителей! Мы давно хотим к вам попасть, у нас совсем нет денег!» – «Ничего страшного, заходите так». Регулярные ссылки на то, что все приличные люди начинали в разведке, спровоцировали анекдот о том, как во время визита президента в Германию потрясенный Шредер застает его с утра держащим голову в холодильнике, раскаленный утюг на груди – и при этом моющим руки! «Не обращайте внимания, господин канцлер, чекистская гимнастика». Идеальное знание немецкого языка первым лицом в государстве отразилось в таком, например, пародийном газетном сообщении: «Президент Путин беседовал с канцлером ФРГ на чистейшем немецком языке, без переводчика. Беседа прошла в теплой, дружественной обстановке, только канцлер ФРГ почему-то то поднимал руки, то вынимал документы».

Это анекдот скорее добродушный, как бы любующийся. Все-таки приятно, что президент сам ходит (и много), бойко разговаривает (да еще и не по-нашему), срывает овации в парламенте (не только российском)… К этому же добродушному периоду относится такая почти патриотическая шутка времен знаменитого вопроса «Ху из мистер Путин?»: «Путин из нот ху! Клинтон ху из!» Правда, этот идиллический период взаимного любования власти и масс закончился весьма быстро – собственно, дружелюбные анекдоты о Брежневе тоже появлялись все больше в первой половине семидесятых. Там он лукаво обхитрял Никсона, натягивал нос Помпиду… В эпоху крутой, вязкой стагнации народ перестал щадить своего лидера, и главным объектом насмешек стал его маразм и заторможенная речь.

Андрей Давыдов, психолог:

«Для анекдота – по крайней мере, для буйного и массового его возрождения – недостаточно каких-то смешных и определенных черт первого лица. У Хрущева такие черты как раз были – кукурузничество, например. И о нем пара анекдотов действительно осталась – скажем, насчет площади Луны, отданной под кукурузу. Но важно, чтобы в обществе не было иллюзий – тогда процветает политический юмор. Он ведь всегда достаточно циничен. В шестидесятые годы иллюзии были, а в семидесятые – не было. И сегодня тоже нет, что очень важно. Анекдот без некоторой, пусть косметической, доли цинизма – плохой анекдот. Времена двойной морали хороши только ретроспективно, когда их вспоминаешь. А когда в них живешь – они довольно гнилые».

Словно подтверждая этот тезис, народ срочно сочинил предельно циничные, лишенные всяких иллюзий анекдоты – скажем, о том, как Путин выступает с заявлением: «Пора прекратить богатеть исключительно за счет вывоза сырья!» – и приказывает начать ввозить радиоактивные отходы. Ответом на обновление политической лексики стала такая, например, милая шутка: «Закончив строительство вертикалей власти, президент приступил к отстраиванию горизонталей власти. К 2008 году клетка власти будет достроена». Жалобы водителей на многочасовое пробочное стояние в связи с проездом президентского кортежа по Кутузовскому проспекту спровоцировали весьма точный анекдот, выдержанный, как и большинство шуток о Путине, в стилистике официального сообщения: «В ответ на участившиеся жалобы на перекрытие центральных магистралей города Владимир Владимирович Путин принял решение поехать домой на метро. В связи с чем пресс-служба московского метрополитена сообщает, что сегодня с 16:00 до 21:00 для пассажиров будут закрыты Арбатско-Покровская и Филевская линии, а также с 17:00 до 21:00 будут остановлены все поезда Кольцевой линии». Наконец, возвращение гимна было встречено великолепным и уже совершенно свежим примером политического анекдота, который не стыдно поместить в любую антологию:

– Вы вернули гимн, – спрашивают президента, – так, может, и флаг вернете? Красный вместо трехцветного?

– Минуточку, – отвечает он, – я только посмотрю, когда у нас там заканчивается контракт с «Аквафреш»…

Справедливости ради заметим, что белорусы оказались не глупее россиян: у них про Александра Лукашенко было множество прелестных хохм, которые очень быстро перекочевали на русскую почву в 2001–2002 годах. Это тоже куда как символично. Скажем, анекдот про «зализанную дырочку», из-за которой батька всех белорусов не мог справить большую нужду, я слышал в Минске и публиковал в Москве еще в 1998 году. Для переезда на русскую почву ему понадобилось всего-то четыре года. А вот анекдоты про выборы появились в России и Белоруссии почти одновременно, и разница между ними чисто косметическая. Белорусский – про вопрос на референдуме: «Не хотите ли вы, чтобы Александр Лукашенко покинул свой пост?» Варианты ответов: «Да, не хочу» и «Нет, не хочу». Русский – про президентские выборы – 2004: «Если вы хотите, чтобы президентом остался Владимир Путин, поставьте против его фамилии крестик. Если не хотите – поставьте нолик».

Отличительной чертой анекдота является его реактивность. Утром в газете – вечером в куплете, утром в хронике – вечером анекдот. После братиславского саммита, на котором Владимир Путин заверил Джорджа Буша, что демократия в России будет самая настоящая, только с незначительными отличиями, обусловленными национальным характером, – стремительно реанимировался старый, еще горбачевских времен анекдот: «Разница между нашей и западной демократией – совсем незначительная. Примерно как между двумя стульями – твердым и жидким» (сейчас, правда, в ходу вариант про электрический).

Вообще говоря, возрождение политического анекдота можно только приветствовать – как-никак это наш фирменный жанр, вроде народного промысла, и если народ шутит – значит душа его цела. Причем шутит он подчас весьма остроумно – вот, например, такой свежак из коллекции Раскина: «Письмо благодарных россиян: “Уважаемый господин президент! В ответ на клеветнические выпады противников монетизации льгот, утверждающих, что ухудшение нашей жизни – ваша вина, мы твердо отвечаем: нет! Это ваша заслуга!”». С другой же стороны – как-то оно обидно, что люди, вместо каких-никаких действий по исправлению положения, как и в семидесятые годы, ограничиваются травлей анекдотов на кухнях. Но ведь действия возможны тогда, когда предполагается хоть какой-то результат, а время для него еще отнюдь не приспело. И полная бесполезность любых попыток раскачивать лодку подтверждается таким, например, прелестным анекдотом из сравнительно свежих. Ворона сидит на суку и, понятно, держит в клюве сыр. Лиса пробегает внизу и спрашивает:

– Ворона! Будешь голосовать за Путина?

Та молчит.

– Будешь? Молчит.

– Сволочь, в последний раз спрашиваю: будешь?!

– Да!!!

Сыр выпал, с ним была плутовка такова. Ворона в задумчивости пожимает крыльями:

– Ну, а скажи я «нет», что бы изменилось?

Этот важный этап в понимании судеб сыра пока, кажется, не учтен нашими оппозиционерами.

Справедливости ради добавим, что и американцы кое-чему выучились. Их новые образцы – уже собственные, незаемные, – вполне могут конкурировать с нашими. Буш переоделся, загримировался и решил походить по Белому дому – послушать, что о нем говорят подчиненные.

В курилке Чейни доверительно спрашивает его:

– Слыхал, что наш-то президент отмочил сегодня? Умора, вообще…

– Я и есть президент, – обиженно признается Буш.

– А-а, – невозмутимо говорит Чейни. – Ну, тогда я расскажу тебе медленно…

Всюду жизнь, господа.

Анекдот возвращается скорее в виде пирожка, порошка или демотиватора – но хохма, которой обмениваются в подполье, никуда не делась. Что до государственного цинизма и лицемерия, которые для анекдота необходимы, – лицемерия сейчас резко прибавилось. Это до 2011 года все говорили открытым текстом. Сейчас врут даже больше, чем в начале восьмидесятых, и, главное, бездарнее – ибо сама идея бездарности входит в набор триумфальных государственнических качеств.

Девятая линия

Возвращение на дачу

Девочку звали Валя, и это имя для меня с тех пор не имеет ничего общего со своим советским ореолом: Валентина была обычно ткачиха, повариха, положительная героиня, жена пьющего мужа, у которой наконец хватает принципиальности выгнать его и в одиночку поднять вихрастого сына. Она и переводится как здоровая, сильная. Валя была, напротив, бледна и тонка, хотя в самых дальних походах за грибами никогда не уставала. Мы с Лехой не были в нее влюблены, и вообще в тринадцать лет, по крайней мере в те времена, никаких влюбленностей не бывало. Это было другое состояние, которое влюбленность могла только испортить.

Они жили на Девятой линии, – видимо, наш дачный поселок планировался ленинградцем: на всех улицах было два ряда домов, и только Девятая граничила с лесом. Валя вообще была пограничное существо, и Девятая линия была ей совершенно впору. Мы с Лехой и еще какой-то мелкотой с нашей Пятой линии ходили по вечерам шататься и заглядывать за чужие заборы или катались на великах, предпочитая именно Девятую, на которую наползал из леса таинственный туман. И по выходным на этом участке всегда был детский концерт – они, наверное, всю неделю готовились, а когда в пятницу вечером приезжали из города родители (некоторых ходили встречать на станцию, некоторые сами добирались на «жигулях»), им рассказывали накопившиеся за неделю новости, показывали созревшие помидоры и подросшие огурцы, или коллекцию бабочек, или гигантский белый гриб, а потом показывали самодеятельность. У них на участке еще был театр, набор «Золушка» для вырезания из бумаги, в этом мы уже участвовали. Леха даже принес патефон, который перед этим починил мой дед, и театр стал музыкальный, как в лучших домах.

Это было лето 1981 года. Все боялись войны. Сейчас этого почти никто не помнит, но тогда войной пахло – отчасти после Олимпиады, на которую не приехали американцы, отчасти в связи с Афганистаном, еще постоянно говорили по радио про космическое оружие, а радио ведь на даче не выключается, «Маяк» с его «Подмосковными вечерами» так и звучал над грядками. Однажды за лесом что-то ужасно загрохотало и грохотало часа три, все выбежали к правлению, один пьяный парень все причитал, что ему назавтра в военкомат, и непонятно было, что его больше огорчает: то ли что он не успел к началу войны, то ли что ему призываться в самом ее начале, традиционно для нас неудачном. Мы долго запрягаем, но быстро ездим. Потом оказалось, что там прорвало газопровод, но почему грохотало – никто так и не узнал. Может быть, этот страх войны как-то способствовал тому, что все запомнилось с исключительной, никогда потом не повторявшейся яркостью. Вообще настоящее дачное лето бывает только одно, это уж закон, его потом всю жизнь и вспоминают – потому что только один раз все так сходится: какой-нибудь замечательный новый друг, первая любовь, интересные гости, разоткровенничавшийся сосед, оказавшийся бывшим разведчиком или вообще призраком, и плюс именно тот возраст, когда это запоминается лучше всего. Вот у нас так было в восемьдесят первом году: мне было тринадцать, Лехе одиннадцать, Валя со своими двенадцатью ровно посередине, а мелкота, которой мы чинили велосипеды и рассказывали ужасы, была по большей части дошкольная, максимум второклассная.

На Валин концерт мы попали случайно (она пела что-то бразильское, с пластинки, не понимая слов, хоть и учила испанский, и это тоже делало ее иномирным существом, поскольку все вокруг учили обычный английский). Мы стояли за забором, были замечены и приглашены. Вообще там всякие попадались люди, в том числе агрессивная молодежь из ближайшей деревни, и при всем дачном гостеприимстве у нас не принято было зазывать в гости кого попало. Но мы с Лехой, видимо, не выглядели шпаной или очень уж откровенно восхищались тем, что видели, а потому нас позвали, и мы сразу же поучаствовали – я что-то прочитал, потому что стихов всегда знал множество, а Леха рассказал, как ловить летучих мышей на белую тряпку. Это был рассказ из личного опыта: однажды у него летучий мышонок влетел в развешенное на участке белье, но заблудился он так или его действительно привлекало белое, мы тогда не знали. Я, кстати, до сих пор не знаю, видят летучие мыши в темноте или ориентируются по ультразвуку. Но всем было очень интересно.

Да, летали мыши, в лужах водились пиявки, недалеко от пруда видели ужа, Валя увидела однажды огромную зеленую бабочку с серебристой изнанкой тонко вырезанного крыла – до сих пор не знаю, что это было такое и откуда к нам залетело. Хотели поймать, но какое там. Скучно не было никогда, книжным детям вообще никогда не бывает скучно вместе, потому что они не озабочены доминированием, – а ведь нет ничего скучнее постоянной взаимной приглядки, конкуренции, поиска чужих слабостей и уязвимостей: все время что-то вместе придумывали, и никто никого не притеснял. Ходили к военному городку, куда, конечно, не пускали, но издали доносились успокаивающие звуки стрельбы: все спокойно, армия на страже. За грибами – так вообще почти каждый день, однажды заблудились, вышли очень далеко, у железнодорожных путей близ самого Чехова, гордо проехали одну остановку в электричке. Тогда, кстати, почти ничего не нашли: почему-то чем дальше от дома, тем меньше было грибов. Мы все ищем счастье где-то, а оно под носом, – я был ребенок домашний и уже тогда это понимал. На эту тему была целая дискуссия. Штаб был оборудован в низких и толстых ветках чрезвычайно удобного дуба за лесом, ближе к станции. Что планировали в штабе, почему вообще штаб? Ничего, просто секретное место. Праздновали Хеллоуин. Про него знали из старых журналов «Америка». Америка почему-то не возбуждала страха, война могла начаться, но не по ее вине, как для иного верующего все катастрофы и ураганы происходят не по вине Бога, а в силу высших, неподконтрольных Богу причин. Хеллоуин празднуется 31 октября, а у нас было 31 июля: встретиться в Москве и отпраздновать его осенью не планировали. По умолчанию Москвы как бы не было, и мы там не узнали бы друг друга. Мы даже с Лехой в Москве никогда не виделись, хотя на даче были не разлей вода. Тыквы не было, была трех литровая банка, надетая на шест, сверху к ней прилепили восковую свечу, свеча горела, мы носили эту банку как светящееся привидение, соседская шестилетняя Юлька оглушительно визжала. Один раз набрали страшное количество земляники, у меня даже голова кружилась, столько пришлось за ней нагибаться. И театр, само собой: после «Золушки» поставили «Кота в сапогах», потом для мелкоты историю про Бабу-ягу, и концерты были до самого августа – это уж как заведено.

Родители, кстати, у Вали тоже были не вполне обычные люди – как я понимаю теперь, они были из той же средней городской советской интеллигенции, что и наши, но несколько более рафинированные, с дореволюционными, кажется, корнями. И литературу они читали другую, и гости у них бывали другие, экзотичнее наших, – даже приезжал один раз православный батюшка, одетый совершенно заурядно, в ковбойку, похожий на МНСа, но более волосатый. У Вали был двоюродный брат Николка, нигде не учившийся и не работавший, а, как он говорил, бродяжничающий: он уезжал куда-то в Сибирь, завербовывался, зарабатывал, потом на это жил, странствуя по всей стране от Кавказа до Чукотки. Чем он там зарабатывал – не представляю: он был утонченный, с лермонтовскими усиками над пухлой губой, с копной мелкокурчавых волос, с трагическими впалыми щеками. Несмотря на советскую власть, таких необычных людей было тогда довольно много, больше, чем сейчас, потому что вся система была сложнее и щелястее. Помню Валиного отца, Вадима Степановича, очкастого, круглолицего, никогда, казалось, не говорившего серьезно, – голоса он тоже не повышал и был всегда ровно дружелюбен. Иногда приезжал его брат Эдик, турист, в брезентовой штормовке, очкастый и бородатый, удивительно наглядный, хоть на картинку в букварь под буквой Т. Когда приезжал Эдик, мы к Вале не ходили: почему-то он не любил гостей, и его берегли. Валя тогда к нам не выходила, это были дни семейные, только для нее. Фамилия у них у всех, включая Эдика, была Баланины.

Совершенно отчетливо помнится мне последний день того лета, оно кончилось раньше календарного срока, потому что Валя ехала с матерью на юг, на последние две летние недели, и ее провожали. Я тогда за столом, круглым, дощатым, накрытым в саду под сливой, очень ясно вдруг понял, что день действительно последний и ничего потом не будет, – но почему-то мне не хотелось его задержать или вернуть. Видимо, в счастье такого дачного лета обязательно входит мысль о его конечности, о том, что будешь потом его вспоминать и даже им жить, – но если сейчас это не закончится, потом не будет той остроты. А острота бывала невыносимая, я именно тогда начал понимать, что бывает счастье до сердечной боли, до полной невместимости: особенно вечером, когда переставали различаться краски и нельзя было больше играть в бадминтон, когда начинали пахнуть белые звезды табака, когда вдруг над Валиным участком медленно проплывала большая непонятная птица – откуда и куда она улетела, кто она вообще была такая? – и после этой птицы наступала ночь. Нет, еще острее все было, когда топили печку, – это доверялось нам, для взрослых в этом не было ничего романтического, а мы обожали и колоть дрова (из спиленной на участке, высохшей березы), и разжигать, и подкладывать, и смотреть. Очень хорошо я помню все, что стояло у них в комнате, в той, где топилась буржуйка, и красный клетчатый плед на кровати, и длинные журнальные ряды на полках (на дачу тогда ссылались все старые журналы), и фарфоровых котят за стеклом серванта. У нас тоже были похожие котята, но наши, конечно, имели более плебейский вид.

Но все это – дачные концерты, печка, бадминтон, даже безгрешная и бесплотная влюбленность в необычную девочку, обязательно бледную и длинноволосую, хотя бы даже и такую веселую, как Валя, – еще не традиция, хотя из этого растет половина ностальгических детских рассказов и фильмов, самых любимых, вроде «Детей в день рождения» или «Голубого портрета». Традиция начинается там, где что-то утрачено, где надо сохранить важную и драгоценную вещь, от которой осталось пустое место. И у нас с Лехой появилась традиция ходить на Девятую линию, хотя уже, конечно, никаких концертов и бабочек, и никакой Вали, о чем я догадался уже в последний день того лета. Мы как-то оба, не сговариваясь, это поняли, хотя точно так же, не сговариваясь, отправились к ней летом восемьдесят второго года. Хотя я был уже взрослый человек, четырнадцатилетний, с перспективой скорого поступления в Школу Юного Журналиста, и Леха уже увлекался авиамоделизмом, и патефон окончательно сломался. Но мы пошли, и, разумеется, у Баланиных никого не было, и дача была заколочена, а участок медленно зарастал. Так зарастал он три года, после чего я вообще пропустил целое лето из-за практики, а потом меня забрали в армию, и в следующий раз я оказался на даче уже в восемьдесят девятом, в звании младшего сержанта запаса и с тяжелой душевной драмой на почве любви.

Но самое интересное, что мне в двадцать один год и Лехе в девятнадцать было по-прежнему интересно вместе, даром что он уже читал «Поэтику ранневизантийской прозы» и я не мог рассказать ему в сумерках ничего особенно страшного; то есть мог – но, конечно, не из готического разряда. Однако мы по-прежнему ходили за грибами, и ездили на велосипедах, и даже выпускали придуманную семь лет назад газету «Трудящееся Чепелево», и ловили ежей для мелкоты, но по вечерам ходили прогуливаться, небрежно куря, все-таки на Девятую линию. Вот это была уже традиция. Нам зачем-то надо было туда ходить и отслеживать, что происходит.

Происходило то, что соседи Баланиных ничего про них не знали, хотя все соседские дети всегда у них кучковались и участвовали в их концертах; но тут сработала странная вещь – почему-то у этих соседей, как и у этих детей, Баланины никакой благодарности не вызывали. О них говорили с усмешкой, не особенно дружелюбной. Выяснилось, что они давно не приезжали, а потом и вовсе продали участок; и то сказать – у них никогда ничего толком не росло, землю не любили, работать на ней не умели, мамаша ихняя в гамаке целые дни лежала с книжкой или спала, а отец был такой безрукий, что чинить проводку звал электрика. Участок вместе с домом был продан еще в восемьдесят шестом, и дом теперь перестроили. Все это случилось без нас, и я не видел, как увозили журналы и плед, а может, ничего и не увозили – Баланины были не из тех, кто слишком дорожит вещами. Правда, плед ведь не вещь, равно как и котята. Теперь среди их участка возводился краснокирпичный монстр непонятной конфигурации, весь обвешанный мезонинчиками, и такими же монстрами заставили все колхозное поле за нашим лесом, там, где был когда-то штаб. Дуб, кстати, цел до сих пор, а поле застроили, и каждый из этих одинаково красных домов, окруженных железными бурыми заборами, смотрел на соседа с крайним недружелюбием, примерно как смотрело на Баланиных их окружение. Представить было невозможно, что когда-то на месте этого красного дома стоял серый, баланинский, деревянный, и на крыльце его с резными столбиками устраивались детские концерты с бразильскими песнями и рассказами из личного опыта. Но мы продолжали туда ходить, потому что было какое-то злорадство в том, что после Баланиных ничто тут не могло удержаться. И хотя строителей красного монстра все соседи очень уважали – еще бы, какой дом отгрохан, хотя и не своими руками, а при помощи нанятых строителей и явно из краденого кирпича, – но они, во-первых, пять лет не могли достроить свою махину, а во-вторых, на шестой ее продали. Говорили, что они уехали за границу, в Германию, кажется, и увезли, значит, туда свою косую оглядку, свою вечную неискоренимую недоброжелательность ко всему и вся, свое желание всех как-то мрачно удивить асимметричными и эффективными ответами. После них были вроде бы ничего себе люди – ведь наше Чепелево перестало считаться престижным дачным местом, да и никогда им не было, а потому приехал средний класс, сравнительно молодая пара с ребенком-подростком, подросток быстро вырос и начал устраивать свои концерты, но уже не детские, а кошачьи. К ним сходилась и съезжалась именно шпана, оравшая под гитары и дрыгавшаяся под плохую и очень громкую музыку. Периодически случались барбекю. Видимо, все они были эффективные менеджеры. Это было чуть лучше новых русских, но точно так же не вязалось с детскими концертами или растапливанием печки. Они устроили себе какое-то хитрое электрическое отопление.

Но мы с Лехой продолжали туда ходить, ходим и до сих пор, два давно взрослых и без пяти минут пожилых человека, оба с собственными детьми, которые, впрочем, не устраивают нам дачных концертов, поскольку на дачах не живут. Они предпочитают проводить время либо со сверстниками на школьных выездах в Питер или ближнюю заграницу, либо у моря, если нам удается их туда отправить. Да и кто теперь живет на дачах? Главным образом старики. Приятно уже то, что во время традиционных походов на Девятую линию мы все реже видим бывших новых русских, которых как-то решительно и бесследно смыло, да и на шикарных черных машинах сюда больше никто не ездит. Ездят главным образом старики либо те, кому, вроде нас с Лехой, жаль одного дачного лета. Да и вообще на даче хорошо, особенно когда этот образ жизни перестал быть знаком успеха и стал чудачеством для немногих. В прошлом году мы даже несколько раз сходили за грибами, но теперь их нет ни вблизи ни вдали. Правда, они стали в изобилии расти на участках. Радиус счастья, так сказать, снизился.

Мы ходим на Девятую линию в девятом часу, обязательно почему-то в ватниках, это наша дачная униформа. У разночинцев не бывает традиций, у них, как сказал один поэт, вместо традиций список прочитанного. Но у нас вот такая, на Девятой линии, на границе леса. Трудно понять, на что мы надеемся. На то, что Валя Баланина тоже что-то вспомнит и однажды приедет сюда? Но узнаем ли мы Валю Баланину? Говорят, нельзя возвращаться туда, где мы были счастливы. Я так не думаю. По-моему, туда обязательно надо возвращаться, иначе на место этого былого счастья понаползут такие сущности, что лучше не говорить о них, даже ради запугивания визжащей мелкоты.

Но в чем есть особенное счастье, так это в границе леса, подходящего к Девятой линии почти вплотную. Его так и не удалось загадить окончательно, хотя в середине девяностых там пытались сделать свалку – почему-то это дело не пошло, вмешалось, что ли, правление, и лес почти не переменился. Только военный городок на другом его конце перестал существовать, потому что воинскую часть сократили, и мы прогулялись по стрельбищу, откуда доносилась когда-то успокаивающая надежная стрельба. Туда несложно пройти – стоит поднырнуть под ржавую колючую проволоку, отделяющую военную часть леса от гражданской. А вечерами, когда мы выходим к бывшему участку Баланиных, из леса по-прежнему наползает туман, который, надо надеяться, будет и после нас. Лесу, надо думать, безразличнее всего, были тут когда-то детские концерты с музыкальным театром или вообще ничего не было. Но мне кажется, что нас он приветствует с некоторым дружелюбием – как старая буфетчица из нашей разогнанной редакции, где сделали потом что-то гламурное, подкладывала лучшие куски именно нам, заходившим за расчетом.

Ну да, и этот аспект советской жизни вернулся – когда «Сноб» спрашивал писателей, что из этой эстетики вернется первым, я написал: «Дача». Не за границу же ездить! Правда, судя по нашим дачным участкам, никаких особенных сдвигов нет: молодежь как не ездила туда, так и не ездит, а садоводство семидесятых годов никого теперь не прельщает. Но я провожу на даче гораздо больше времени, чем раньше: все остальное вовсе уж неприлично переродилось, а там все по-прежнему.

«Между прочим, и это»

Любовные ссоры высокоразвитой материи

Из всех бывших возлюбленных я не поддерживаю отношения только с этой, и более того – она не любит меня активно, целенаправленно, страстно. С остальными, собственно, и разрывов никаких не было. Встречаетесь через пять, шесть, семь лет, иногда даже и трахнетесь – человек ведь и есть машина времени, никто ничего не отнял. С этой после прощального телефонного разговора не было никогда и ничего, и периодически с той стороны до меня доносится злопамятное шипение. Она еще и в совместном быту часто учила меня жить, и больше всего ей не нравилось некоторое мое презрение к внешним приличиям. У нее они были возведены в культ.

Честно сказать, этого я совсем не понимаю. Ритуал, этикет, обряд – малоприятны и сами по себе, если речь идет не о жизни и смерти, рождении или погребении, а о чем-нибудь мелком вроде обеда. Культ внешних приличий выдумали те, кто не обременен представлениями о внутренних: такой человек долго будет обсуждать с вами, можно ли есть рыбу ножом, но ему в голову не придет, что делать соседу по столу публичные замечания гораздо неприличнее, чем есть рыбу хоть руками. На эту тему, впрочем, есть отличная реприза в «Трехгрошовой опере», там Мекки Нож пирует со своими ребятами после удачного ограбления, причем руки у них по локоть в крови, но когда один из бандитов принимается резать рыбу… ну, вы догадываетесь.

Ее отличала поразительная, феерическая глухота: в доме повешенного она говорила исключительно о сортах и типах веревок, бестактности сыпались из нее скрежещущими градинами, она не умела удержать при себе самого примитивного суждения и умудрялась влезть с ним в самый разгар серьезного спора о серьезных вещах – и, судя по ее кинорецензиям, периодически появляющимся то там, то здесь, эта прекрасная врожденная черта осталась при ней в полной неизменности; но с ножом и вилкой все обстояло прекрасно. Что же нас связывало, спросите вы? В молодости, знаете, на такт не обращаешь внимания, первую скрипку играет физиология, но тут и физиология скоро не выдержала: я могу терпеть что угодно, но беспрерывное обучение этикету в исполнении слона, да еще в интерьере посудной лавки, способно убить и самую подростковую страсть. Больше всего ее раздражало, когда кто-нибудь – не только я, слава богу, тут соблюдалось равенство – повышал голос. Она признавала только благородную сдержанность, без намека на скандал, и обожала рассуждать о манерах. Один раз она так и ляпнула: скандалить могут только простолюдины. Сама она, разумеется, простолюдинкой не была – дедушка был советский академик, большевик с дореволюционным стажем.

…Когда вышла повесть Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом», она немедленно стала бестселлером, потому что человек осуществил главный рецепт всякого бестселлера: рассказал людям то, в чем они не решаются признаться сами. Выпустил гной из нарыва, очистил наше подсознание, все ему благодарны, хотя оно и больно, конечно. И каждый кричит: блин, ну все как у меня! Санаеву, наверное, казалось, что его случай уникален, – а он до обидного универсален, поразительно распространен: у всех были безумные бабушки, одуревшие от любви и ненависти. Они же и пеленали этого перманентно болеющего ребенка, они же во всю глотку и орали на него. Детство почти всех советских детей, зацепивших семидесятые – восьмидесятые годы, прошло в обстановке домашнего скандала; сплошным фоном эротической жизни был скандал любовный. И происходило это не потому, что, как полагают некоторые, в СССР была низкая сексуальная культура, женщины не кончали и были поэтому фрустрированы. В СССР была высокая сексуальная культура. Все – по крайней мере большинство – исправно кончали, потому что не были еще испорчены легальной визуальной эротикой и сам процесс любви здорово возбуждал партнеров. Скандалы происходили от другого – от так называемой невротизации. Рискну сказать, что это имманентное свойство высокоорганизованной живой материи.

Я всегда снисходительно относился к парам, которые орут друг на друга. Кто-нибудь обязательно скажет, что это южная, семитская черта. Одно время высказывалась даже концепция, что еврейские дети потому достигают таких успехов, что они изрядно мотивированы, а мотивированы потому, что невротизированы, а невротизированы тем, что на них постоянно орут. Может, это и верно – и в самом деле, чем южнее, тем крикливее: в одесском, кишиневском, тбилисском дворе шумные разборки – норма, итальянцы тоже этим славятся, и, с точки зрения северянина, все это, конечно, не комильфо. Но дело, вероятно, не только в темпераменте, а в том, что для этого самого южного душевного склада характерны еще и быстроумие, и эмоциональная гибкость, а это все не худшие черты. Интересно было бы проследить, как они коррелируют с интеллектом, – случалось мне видеть скандальные пары, отличавшиеся исключительным умом и талантом, но попадались и круглые идиоты, беспрерывно оравшие друг на друга и колотившие в доме посуду именно потому, что чувства их не поддавались их собственному скудному разумению. Оставалось только ломать мебель и бить друг друга. Так что скандальность, безусловно, еще не признак ума… но в любом случае свойство высокой душевной организации: эмоциональная скудость, смазанность – уж точно признаки вырождения. Есть, правда, такое понятие, как «сдержанность»: «Сдержанный – значит есть что сдерживать», – одобрительно говаривала Цветаева. Но сколь часто за благородную сдержанность нам пытаются выдать обычное безразличие! Пожалуй, из всех пороков я легче всего склонен извинить этот: скандальность в отношениях с ближними.

У нас в доме все орали друг на друга, даром что семья никак не южная, и даже еврейская только отчасти, и громче всех скандалила как раз русская составляющая; тому в истории мы тьму примеров слышим – вспомним хоть беспрерывные громкие скандалы в лучших русских пьесах, у Островского и Горького. Это в купеческих домах считалось хорошим тоном поддерживать сонную одурь, там не смели рта открыть, страдали молча, так же молча забивали ногами и выдирали косы, – а интеллигенция жила широко, нараспашку, со слезами, истериками, попреками… Я думаю, в семьях орут друг на друга прежде всего от любви, и даже больше того – от обреченности. Ведь любовь, что ни говори, довольно трагическое переживание: хрупкость, уязвимость, конечность входят в нее важной составляющей. На детей орут, потому что за них боятся. На возлюбленных – потому что боятся их потерять.

Обратите внимание: в архаических и примитивных сообществах культ внешнего приличия особенно значим, там повысить голос на старшего и вообще как-либо выдать чувства – последнее дело, и чем высокоразвитее среда, тем она, как ни странно, беспокойнее. Впервые эту закономерность заметил Гнедич, разбирая «Илиаду», которую как раз переводил: троянцы, как более примитивное и грубое племя, запрещали своим воинам оплакивать убитых во время напряженных боев. Это могло расхолодить боевой дух. А ахейцы – не запрещали, у них психика гибче, и душа – разработанная, воспитанная греческая анима – свободно вмещает и сочетает две крайности: скорбь и ненависть. Скандалят там, где чувствуют свободно и сильно; сдерживаются там, где больше всего боятся вынести сор из избы – и где этот страх сильнее всех прочих чувств. Надо ли напоминать, что победили ахейцы?

…Думаю, скандальность советских семидесятых была отчасти предопределена их тепличностью – эмоциональным перегревом замкнутого общества, у которого были вдобавок проблемы с метафизикой. Эмоциональный аппарат позднесоветского человека был уже достаточно утончен и развит, он далеко отошел от комиссарского варварства, люди научились ценить жизнь, поддерживать уют, и выражалось это не только в мещанской тяге к тряпкам, но и в чисто человеческой заботе друг о друге. Наросла сложность. Появились нюансы. И среди всего этого экзистенциальное отчаяние цвело особенно пышным цветом, потому что любовь была, и душевная тонкость была, а Бога не было. И потому все разлуки были – навек, и каждая смерть бесповоротна, и даже отъезд за границу воспринимался как прощание навсегда. Это потом заработали утешения, придуманные церковью, иллюзорные, быть может, но хоть какие-то. В семидесятые люди жили с ощущением, что рано или поздно они потеряют друг друга навсегда. Вот почему так болезненно воспринималась любая разлука. Вот почему все время что-нибудь коллекционировали – значки, марки, спичечные этикетки. Это было осознание хрупкости сложного мира, уже готового обрушиться под собственной тяжестью. Отсюда же были и беспрерывные семейные стычки, описанные в столь многих текстах, запечатленные в кино: такое количество авторов лгать не может. Славникова написала о взаимном мучительстве матери и дочери «Стрекозу, увеличенную до размеров собаки», а Петрушевская – «Бифем» (там две головы – материнская и дочерняя – помещены для наглядности на одном теле), а Муратова снимала этот эпизод сразу в нескольких картинах, и вообще в ее фильмах очень много срываются, взрываются и орут. А все потому, что это вопли оскорбленной любви, и огорчает ее решительно все: смертность, погода, наглость девушки в общепите.

Ужасна искусственная экзальтация, постоянное доведение себя до истерики – но это как раз крайность, следствие все той же эмоциональной тупости. И люди семидесятых отлично умели отличать самонакрутку от подлинного страдания, как опытный любовник всегда отличит имитацию оргазма от истинной страсти. Любой родитель кричит ребенку только: «Я люблю тебя!» – даже если дело идет о порванных штанах и невыученных уроках. Я люблю тебя, я умру, мы расстанемся навеки, и некому будет следить за твоими уроками, штанами, носовыми платками! Любой домашний скандал – вопль о бренности жизни, которая и в самом деле невыносима уже потому, что Господь наделил нас способностью сильно чувствовать – и не отнял представления о вечной разлуке, которая в конце концов ожидает всех. Я даже думаю, что в этих раздорах есть элемент милосердия: невыносимо же, в самом деле, все время изнывать от нежности, трястись за дорогое существо и умиляться его совершенствам. Нужна иногда и разрядка, и краткое отдохновение от мыслей о всеобщей обреченности: нужна, если хотите, ссора, даже измена – иначе такая полнота чувств попросту задушит. С единственной и вечной возлюбленной мы ссорились с самого начала и ссоримся до сих пор, чтобы не сойти с ума во время недолгих разлук: мне даже приятнее иногда думать, что в это время, чем черт не шутит, она не верна мне. В минуты таких допущений легче переносить ее отсутствие, которое само по себе есть тягчайшее оскорбление для ума и души.

Слово «скандальный» приобрело прочные негативные коннотации в русской литературе и особенно в журналистике, а ведь самые скандальные фигуры здесь только и были интересны. Вероятно, единственная идеальная семья была у Достоевского, но здесь, конечно, ничего бы не получилось, если бы Федор наш Михайлович не привязывал к себе изо всех сил эту девочку, Аню Сниткину, молодую и покамест душевно неразвитую; это он расшатал ее нервную систему, сделав наконец стенографистку равной себе, мнительной, темпераментной и временами вздорной. Этим и был обеспечен его неубывающий «супружеский восторг», а попросту говоря – страсть. Скандалили по любому поводу: то он проигрался, то шубу заложил, то встал не в духе. Вскоре, после первых двух лет этого непрерывного скандала, они уже секунды не могли друг без друга обходиться. Да и в самом деле – это так сплачивает! Как всякая совместная деятельность. Скандал с возлюбленной – чаще всего тонкий спектакль, разыгрываемый обеими сторонами с полным пониманием всех условностей жанра. Влюбленные обязаны ссориться уже потому, что это наиболее быстрый способ как следует узнать друг друга; непрерывное дружественное сюсюканье способно взбесить кого угодно. Любой припадок ярости лучше безразличия: Толстой закатывал Софье Андреевне такие сцены ревности, что буйная ревность Левина в «Анне Карениной» – лишь бледное их отражение; между тем она не давала ему ровно никакого повода для такого поведения, но что ему было за дело до скучной действительности! Сервизы так и летали, рвались яснополянские скатерти, «графиня изменившимся лицом бегала пруду» – и самый уход его, при всей общественной значимости этого грандиозного побега, был последним их семейным скандалом, за которым наблюдала вся Россия. И скандал этот был от большой любви – не зря же после первой брачной ночи Толстой записал: это так прекрасно, что не может кончиться со смертью.

Совместное прохождение этой увлекательной игры – «скандал на ровном месте», – сочетающей в себе черты арканоида (ловля летающих тарелок), квеста (угадывание причин) и стратегии (перехватывание инициативы), способно сковать пару железной цепью. Лучше других понимал это Некрасов, прошедший через русский любовный ад рука об руку с Панаевой, главной женщиной своей жизни. Кроткую Зину он никогда так не любил, да никогда и не кричал на нее. А Панаевой посвящено самое точное стихотворение о том, что Роберт Фрост назвал «влюбленной ссорой»:

Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.

Говори же, когда ты сердита,

Все, что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир – и скорее наскучит.

Если проза в любви неизбежна,

Так возьмем и с нее долю счастья:

После ссоры так полно, так нежно

Возвращенье любви и участья…

А еще лучше, как часто бывает, об этом же у Кушнера – он пошел дальше первоисточника, хотя позаимствовал ритм и интонацию:

Наши ссоры. Проклятые тряпки.

Сколько денег в июне ушло!

– Ты припомнил бы мне еще тапки.

– Ведь девятое только число, —

Это жизнь? Между прочим, и это,

И не самое худшее в ней.

Это жизнь, это душное лето,

Это шорох густых тополей,

Это гулкое хлопанье двери,

Это счастья неприбранный вид,

Это, кроме высоких материй,

То, что мучает всех и роднит.

Тут есть своя драматургия, что, между прочим, развивает дополнительно: целое искусство – просчитать, когда у противника ослабнет запал и можно будет вставить слово; в какой-то момент она обязательно подставится, проколется с аргументом, и тогда надо мгновенно перехватить инициативу; иногда следует сыграть на повышение – она громко, а ты еще громче (и тогда она кулачонками, кулачонками); тончайшее искусство – высчитать момент для обращения в шутку, для прижимания (прижатия?) к груди и поцелуя прямо в кричащий рот. Любые упражнения в искусствах благотворны для души, а драматургия семейного скандала – не последнее дело. Кто умеет это, тому рафтинг нипочем, о дипломатических хитросплетениях не говорю.

Ори на меня изо всех сил, ори, размахивай руками, как на полдневном базаре, чтобы я снова вспомнил твое чудесное восточное происхождение. Можешь даже чем-нибудь запустить – разрешаю не из мазохизма, разумеется, а из чисто спортивного азарта поимки. Топай ногами, чтобы я понял, как сильно я тебе небезразличен, как страшно я уязвил тебя вот этой ерундой – а представляешь, если бы чем-нибудь серьезным?! Но в том-то и ужас, что при такой полноте совпадения ничего серьезного быть не может. И чтобы я не сходил каждую секунду с ума от того, что ты все-таки другой человек со своей отдельной волей и непредсказуемым характером, брось крупицу соли в это варево, иначе мое счастье станет вовсе уж несовместимым с жизнью.

Вот эта тема оказалась живучей и вовремя поднятой: современные пары и вообще семьи стали скандалить очень много, я сам тому свидетель – и, если честно, в собственной семье сдерживаюсь не всегда. А почему? А потому, что давления страшно возросли, а все реакции загнаны в глубину. Современная российская жизнь прежде всего скандальна. Истерична. Надрывна. Культ этого скандала проникает и в семейные мелодрамы. Вообще люди все неохотнее терпят друг друга. И даже если во время семейных сцен они кричат: «Я люблю тебя!» – это тот случай, когда высота тона лишь компрометирует смысл.

Другая Катаева

Анатомия стухшего скандала

После книги дефектолога Тамары Катаевой «Анти-Ахматова» – крайне тенденциозного подбора мемуарных свидетельств с откровенно хамским авторским комментарием – вокруг новой литературоведки образовалась, по-набоковски говоря, «грозовая атмосфера скандала». Катаеву позвали на «Эхо Москвы», беседы с ней появились в прессе, разносные рецензии сделали антиахматовщине достойный пиар, книга вышла вторым изданием, и что со всем этим делать – было как-то не вполне понятно. Гордо игнорировать? Но от такого игнорирования наглецы наглеют еще больше, ибо не встречают достойного сопротивления. Вступать в борьбу? Но это как со смоляным чучелком: и сам измажешься, и чучелко распиаришь. Ловить на элементарных ошибках? Но Катаева ведь не литературовед, чтобы ошибаться: она берет официально опубликованные тексты и комментирует их в стилистике школьника, пририсовывающего Ломоносову усы и фингал. То намекнет на физиологические обстоятельства вроде климакса, то уличит героиню в недостаточной заботе о сыне, то подхватит сплетни о бисексуальности – анализа текстов при таком подходе, ясное дело, не дождешься. Но Катаева – как и написавший комплиментарное предисловие к ее труду петербургский переводчик Виктор Топоров – существует в страшном мире, где литературы нет. На этом поле им играть не дано. Они способны обсуждать и оскорблять литераторов, лишь переходя на личности и коллекционируя слухи. С Топоровым, впрочем, все понятно давно – его перестали принимать всерьез, и постепенно он выкатился из поля обсуждения. Катаева – случай иной: она стала чуть ли не символом нового литературоведения. Сейчас, когда подобные мемуарные выборки выходят пачками – «Маяковский без глянца», «Блок без глянца», когда методика вересаевских книг «Пушкин в жизни» и «Гоголь в жизни» поставлена на поток, но без вересаевского такта и знания эпохи, – новый тренд обозначился с пугающей ясностью. Мода на биографии – вещь естественная и благотворная, особенно в кризисные времена, когда читателю нужна моральная опора в виде великого примера; однако всякая эпоха выбирает из обширного интеллектуального меню мировой культуры именно то, что ей по росту. Сегодняшняя литературная публика жаждет видеть гения исключительно на судне – по выражению Пушкина, радовавшегося утрате записок Байрона.

Естественно, что от новой книги Тамары Катаевой – «Другой Пастернак» (издавать ее пришлось в Беларуси, в Минске, поскольку в России, видимо, охотников не нашлось) – ждали еще одного скандала и, стало быть, нового витка катаевской раскрутки. Автору этих строк, в свое время опубликовавшему биографию Бориса Пастернака в серии «ЖЗЛ», звонили уже из трех изданий с просьбой прокомментировать случившееся и, если потребуется, вступить с Катаевой в полемику.

– Вы книгу читали? – спрашиваю.

– Пока нет… А что, стоит?

– Да просто не о чем там говорить. Она думала, что сейчас мир рухнет, – а там ничего вообще.

– Не может быть!

– Точно вам говорю.

Да, читатель, Бог не фраер. Жизнь сама ответила на вопрос, что с ними, с такими, надо делать. Ничего не надо – достаточно дать им написать следующую книгу: у зла, как известно, короткое дыхание, и выдыхается оно быстро. На сей раз Катаева не произвела на свет ничего сенсационного, хотя пыжилась не по-детски: «В “Анти-Ахматовой” я любила мысль народную, в “Другом Пастернаке” – мысль семейную». Чувствуете уровень притязаний? Катаева не сумела наговорить о Пастернаке и его близких никаких новых резкостей – только перепечатала то, что в разное время писали Лидия Чуковская и Эмма Герштейн, которые терпеть не могли Ольгу Ивинскую, да друзья юности Пастернака, которым не нравилась его первая жена Евгения Лурье. Замысел книги был, знамо, подловат – у Пастернака, слава богу, остались живые ближайшие родственники, прежде всего сын Евгений Борисович, чьими стараниями в основном опубликовано наследие отца, включая переписку. Именно против Евгения Борисовича – а также его матери Евгении Владимировны – и направлена своим острием эта поделка, но жало на сей раз так тупо, что вряд ли уязвит кого бы то ни было. Сущность катаевского метода проста – наклеивание ярлыков, пересказ фактов в базарном тоне, повышенное внимание к физиологическим аспектам биографий, поскольку дефектолог чувствует себя вправе судить о физиологии и не берется за литературу, но без единой, цельной концепции такие потуги дешево стоят. В случае с Ахматовой такая концепция – точнее, доминирующая эмоция – наличествовала: женская ненависть, а может, ревность к трагической, но триумфальной ахматовской судьбе. Как относится Катаева к Пастернаку – не понимает ни читатель, ни она сама. Все пастернаковские женщины Катаевой активно не нравятся. В каком-то смысле такая ситуация традиционна для особо пристрастных пушкинистов – по выражению все той же Ахматовой, им хотелось бы, чтобы Пушкин женился на Щеголеве; но то пушкинисты, они хоть в предмете разбирались. На каком основании Катаева отвергает всех трех избранниц Пастернака и кого намеревается предложить ему взамен – остается для читателя загадкой: нет слов, жаль, что они разминулись в веках, – общение с Пастернаком бывало благотворно и для негодяев вроде тогдашних литературных функционеров, но теперь-то что локти кусать?

Перелистываешь эту книгу в поисках красноречивой цитаты – и находишь массу примеров тому, что у Катаевой неважно со стилем, вкусом и элементарной грамотностью, но ничего скандального, видит бог, не обнаруживаешь – равно как и ничего нового, прорывного. Мало ли, представим непредставимое: автору понадобилось привлечь внимание к своим пастернаковским штудиям, и на свет сначала появилась базарная «Анти-Ахматова», а когда все купились – тут-то и бабахнул серьезный труд, который все раскупили и ошеломленно прочли. Так поступали люди вполне достойные: скажем, Михаил Веллер в семидесятые, чтобы его имя запомнилось, а рукописи вырвались из самотека, разослал по редакциям толстых журналов штук двадцать откровенно порнографических и дико смешных рассказов, после чего его имя запомнили и следующие тексты, вполне качественные, читали уже всерьез (а кое-где и печатали); автор не учел лишь того, что любители сохранят эти шедевры и в разгар его писательской славы тиснут в сборнике «Забытая погремушка». Но Веллеру было что предъявить помимо погремушки, а что предъявила Катаева, обратившись к столь щекотливой теме, как действительно бурная личная жизнь Пастернака? Ничего решительно. Есть, конечно, упоминание о «климактерической» полноте Зинаиды Николаевны – словно в пику ей, чтоб обзавидовалась, на последней странице обложки размещен фотопортрет Тамары Катаевой в мини-юбке, с глубоким вырезом блузки, без всяких признаков климактерической полноты; поздравляем, это серьезное достижение. Есть несколько нечистоплотных пассажей о том, предохранялась или не предохранялась Ольга Ивинская, легко ли было женщинам двадцатых годов обходиться без одноразовых средств гигиены, о том, настоящей или крашеной блондинкой была все та же Ольга Всеволодовна, – но чего ради все это? Слава богу, биография Пастернака подробно задокументирована, интерпретирована им самим в письмах, не говоря уж про гениальные автобиографические очерки; мемуарные свидетельства опубликованы, акценты расставлены – у каждого свои, – чего хочет автор? Заново привлечь внимание читающей общественности к тому, что у Пастернака в последние годы была вторая семья, а до того он увел жену у друга? Помилуйте, кого теперь этим удивишь… Посетовать, что Ольга Ивинская и ее дочь Ирина Емельянова пользовались заграничными гонорарами Пастернака? Вообще-то пользовались они не только гонорарами – сразу после его смерти обеих посадили по сфабрикованному обвинению; но для ревнивого биографа всем женщинам Пастернака оправданий нет. Все по Давиду Самойлову: «Если женщина полюбит, // А мужчина не полюбит, // То она в избытке злобы // Самого его погубит». В данном случае, конечно, не погубит и даже не уязвит, но ведь и славы не стяжает. Тогда зачем?

После «Анти-Ахматовой», помнится, широко обсуждался вопрос: следует ли законодательно защищать писателей от подобной интерпретации? Был же нашумевший процесс, когда потомок баталиста Верещагина обвинил искусствоведа Людмилу Лунину в оскорблении памяти прадеда, которому она невинно, без дурного умысла приписала «некрофилию во фроммовском смысле». Но у Ахматовой прямых потомков нет, иск подать оказалось некому, а в случае с Пастернаком его и подавать, собственно, не на что. Есть тут, правда, странная претензия, что в полное собрание сочинений Пастернака в одиннадцати томах вошли не все письма (Евгений Борисович многократно объяснил, что не хватило места, и никогда не препятствует исследователям ознакомиться со всеми сохранившимися текстами отца – я сам несколько раз получал от него отцовские документы, тогда еще неопубликованные). Но это легко выясняется в диалоге – повода для негодования нет. А что небрезгливые издатели в очередной раз издали «Такого-то без глянца» – не запрещать же перепечатывать мемуары о частной жизни великих людей? В частной жизни Пастернака куда больше поучительного, чем сомнительного.

Таков оказался бесславный итог громкого литературного скандала двух летней давности. Ответ на вопрос «Что делать?» напрашивается сам собой: ничего не делать, дать пышно расцвести. И тогда вместо ожидаемого залпа послышится скромный плюх, который и будет закономерным финалом для всякого автора, надеющегося при помощи базарного тона срубить проценты на чужой славе.

Напоминать о Катаевой сегодня стоит разве что в назидание другим любителям сделать себе имя на развенчании чужой славы. Вообще от большинства ниспровергателей и хамов остается в истории и литературе очень мало. Был человек, воял, говорил расчетливые гадости – и кто-то даже реагировал и даже считал его единственно честным автором, потому что многие отождествляют с честностью именно гадость. И вот его нет, и не подает он больше инфоповодов, а вечных ценностей не оставил. И что? И ничего. Имя нарицательное, с малой буквы. Тоже память, конечно, но кому пожелаешь такой памяти?

Антиутопия как совесть

В эпоху гламурно-патриотичного консьюмеризма (2003–2008) самым распространенным жанром в литературе и кинематографии была антиутопия, и это означает, что не все потеряно. Не побоюсь сказать, что именно этот жанр в одну из самых благополучных российских эпох был некоей коллективной общественной совестью, и беспрерывно плодившиеся мрачные прогнозы доказывали, что общество смутно сознает глубину своего падения.

Врут, что антиутопия возникает в обществе депрессивном и тревожном: по воспоминаниям Валерия Попова, нигде так много не смеются, как в самых тяжелых палатах. У больных включается механизм самозащиты, они утешаются любой ерундой, хватаются за призрак надежды, побеждают боль шуткой – и тем спасаются. Позволить себе мрачные мысли может лишь относительно здоровый – больного они добьют. Обратите внимание: большинство раннеперестроечных антиутопий – «Новые Робинзоны» и «Гигиена» Петрушевской, «Невозвращенец» Кабакова, «Не успеть» Вячеслава Рыбакова – написаны в сравнительно благополучные времена, до 1993 года, до чеченской войны. Во второй половине девяностых антиутопий не писали – в них жили. Новая волна мрачных прогнозов и эсхатологических картин накрыла русское (и не только русское) искусство на пике путинской стабильности – все дурное исчезло из программы «Время» и сконцентрировалось в литературе и кинематографе.

Началось с романа той же Людмилы Петрушевской «Номер один, или В садах других возможностей». Эта книга (2003-й, хотя закончена за год до того) впервые подняла вопрос о перерождении интеллигента, согласившегося поиграть по чужим правилам. Описанное в романе северное племя энтти овладело техникой переселения душ, и ученый, занимающийся этно(энто)графией, решил применить ее для решения своих задач. То есть у него выхода не было – его убили бандиты, и пришлось ему, чтобы спасти семью, подселяться в тело бандита. И что вы думаете? Тело бандита оказалось сильнее. Герой пришел к любимой жене, чтобы передать ей денег, а вместо того избил и изнасиловал ее. Замечательно, как всегда у Петрушевской, была прописана чисто языковая драма – как речь интеллигента под влиянием более мощной и пассионарной, пардон, бандитской личности начинает преображаться, пропитываться тупой, зверской ненавистью, пронизываться разборочной лексикой. Это был мощный антиутопический ответ на мечтания о том, как интеллигенция впишется в рынок и облагородит его собою. Когда-то единственным ответом героев Петрушевской на новую перестроечную реальность было бегство в леса – причем еще до того, как «начнется». В том, что начнется, она не сомневалась. Ну вот, началось, только не так, как она предполагала, не в виде разрухи и безвластия, не в варианте эпидемии или гражданской войны, а просто все вдруг стало не надо. Души подселились в бандитские тела и умерли.

Об этих же мертвых душах стал много писать в нулевые годы другой прославленный автор, и тоже, кстати, женщина: «но такие тонкости женщинам видней». Юлия Латынина, сочинявшая до этого социальные фэнтези и братковско-олигархические хроники, вдруг опубликовала страшную антиутопию «Джаханнам» – о том, как чеченцы захватывают крупный город на востоке страны и грозят устроить там техногенную катастрофу, обещающую унести десятки тысяч жизней. После «Норд-Оста» и Беслана в это верилось легко. «Джаханнам» и последовавшая за ней «Земля войны» повествовали о простом и отнюдь не упраздненном конфликте: вот есть чеченцы, они, конечно, волки, принципов мало, правил еще меньше, но это только в борьбе с русскими, которых можно дурить как угодно. Перед собой-то они честны. Внутри у них есть вертикаль, начисто утраченная русскими. В России сгнило все: государственная власть, убеждения, любовь. Никто из русских – кроме любимых Латыниной олигархов, последних носителей здешней пассионарности, – в принципе неспособен противостоять воинам джихада. И если в западном мире – где это же опасение высказывалось неоднократно – сохранились еще хоть какие-то основы, в нашем после краха советского проекта не оста лось решительно ничего святого. Разве что деньги еще что-то значат, и на их обладателей вся надежда. Так Латынина точно предсказала ситуацию, когда именно остатки всемогущей когда-то олигархии будут восприниматься либералами как оплоты свободы, хотя по большому счету им на эту свободу совершенно положить, просто в какой-то момент она была удобнее несвободы.

После катастрофических сочинений Латыниной настал черед антиутопий правильного, государственнического толка – самое странное, что в этот удивительный период даже самые лояльные сочинения облекались в форму мрачных пророчеств. Сердцу-то не прикажешь. Будь ты хоть самый упертый государственник, хоть самый искренний (что проблематично) суверенный демократ – бодрые гимны у тебя поневоле облекаются в формы причитаний; литературу не обманешь. В девяностые преобладало другое настроение – лихость какая-то, что ли, неплохо выраженная у Бродского в «Подражании Горацию»:

Лети по воле волн, кораблик.

Твой парус похож на помятый рублик.

Из трюма доносится визг республик.

Скрипят борта…

Трещит обшивка по швам на ребрах.

Кормщик болтает о хищных рыбах.

Пища даже у самых храбрых

валится изо рта.

То есть болтает, страшно, но по временам весело – даже в трюме. В нулевые все дружно ждали чего-то ужасного, и чем тише была морская гладь, тем ниже падал барометр. Настроение это нагляднее всего выражается тургеневской формулой из «Клары Милич»: «Хорошо-хорошо, а быть худу». Объясняется это просто: все чувствовали – совесть-то заткнулась еще не окончательно, – что благополучие это построено, по выражению Анны Козловой, «на гнойной ране»; что оно как бы не совсем заслуженно, не заработано; что всем нам, согласным и несогласным (а последних почти не осталось), придется за него расплачиваться и возмездие близко. Вот почему даже лояльнейшие авторы вроде Сергея Минаева облекали пророчества вроде «Media sapiens» в форму романа-катастрофы (катастрофу устраивали олигархи, затаившиеся в Лондоне); вот почему в «Метро 2033» Дмитрия Глуховского опять-таки возникал постапокалиптический мир, хотя апокалипсис случился по вине Штатов. Будущее везде выходило ужасным, тоталитарным, нищим, кровавым – в «Параграфе», в «Новой земле», во франко-американском «Вавилоне нашей эры» Кассовица (там Россия и Восточная Европа вообще выглядели диким полем, по которому шляются террористы), в «Смертельной гонке» – не особенно удачной американской кальке «Новой земли»… Везде дождь, грузовики, автоматы, пустоши и борьба за выживание. Утопий не появилось вовсе, если не считать публицистического опуса Михаила Юрьева «Третья империя», который, однако, на вкус среднего российского читателя, не одержимого идеей вселенского величия России, выглядит похуже иного романа-катастрофы. В сущности, между «Третьей империей» Юрьева и «Днем опричника» Сорокина разница лишь в объемах. Впрочем, сблизились теперь и они, ибо к «Дню опричника» прибавился «Сахарный Кремль».

Дело не в том, что будущее России рисуется большинству либералов в мрачных тонах: либералов тут всегда немного, на их прогнозы можно бы и плюнуть. Дело в том, что почти все граждане современного мира, не только россияне, видят впереди глобальный катаклизм – ядерный, экологический или техногенный. В российской фантастике количество мрачных моделей будущего – в основном, конечно, тоталитарных, реже террористических – достигло критической массы: один известный редактор предложил вешать на входе в издательства плакат «С антиутопиями не входить». Авторами этих сумрачных будущих миров выступают коммунисты, нацболы («316, пункт “В”» Эдуарда Лимонова – о тоталитарном политкорректном Западе), пассионарии, чьи убеждения шире любой политической программы («2008» Сергея Доренко), и везде прогноз одинаков: каждой стране достается то, чего она больше всего боялась. Америке – разгул дисциплины, России – разгул безвластия, Европе – разгул политкорректности и торжество воинов ислама («Мечеть Парижской Богоматери» Елены Чудиновой). Все эти кошмары, разноприродные по сути, будут одинаковы визуально: все те же кислотные дожди, люди в униформе, автоматы, проклятья на восточноевропейских языках, ночные обвалы, толпы беженцев. В Штатах, правда, жанр фильма-катастрофы несколько увял сразу после 11 сентября, когда реальность превзошла фантастику, – однако сегодня и там продолжают снимать всякую «Я – легенду». Больше того: американцы, похоже, избывают ужас с помощью распространенного психологического тренинга – жмут на больную мозоль, пока она не потеряет чувствительность. Эвакуация Нью-Йорка, обрушение небоскребов, паническое обращение президента – нормальный антураж современного американского блокбастера, почти клише.

В чем причина? Она проста: антиутопия – неизбежно самый распространенный жанр в сытом, политкорректном, консьюмеристском мире. Месть со стороны самой человеческой природы: человек не может все время потреблять и считать это смыслом жизни. Рано или поздно ему начинает казаться, что все это как-то незаслуженно. Что Бог вовсе не отменил историю, а только терпит, надеясь, что человечество одумается. А поскольку оно никак не одумывается, скоро он за весь этот культ потребления накажет так, что мало не покажется. Думаю, из всего человечества в конец истории верил один Фукуяма. Остальные на подсознательном уровне понимают, что конец истории наступит только тогда, когда человек усовершенствуется до ангела. Пока этого не произошло, история будет состоять из крови, грязи и работы; и если для кого-то она состоит из виндсерфинга, закупок и педикюра – это только увеличит количество крови и грязи в будущем. С этим «встроенным напоминателем», как назывался один из рассказов Пелевина, ничего не поделаешь. И потому человечество, неустанно и с удовольствием потребляя, продолжает неутомимо запугивать себя: не только чтоб вкуснее кушалось (хотя, конечно, острота ощущений играет тут не последнюю роль), а чтобы помнилось о фундаментальных вещах. Потребитель ведь вырождается очень быстро – к хорошему легко привыкаешь; он перестает думать об окружающих, напрягать мозги, помнить о смерти. Чтобы не выродиться, человечество играет в апокалипсис, не переставая готовиться к концу света – как глобальному, так и индивидуальному, своему для каждого.

И знаете – мне кажется, что и весь нынешний финансовый кризис не более чем глобальная, хорошо срежиссированная инсталляция на ту же тему. Разговоры о крахе Америки, о неизбежном падении рейтингов отечественного дуумвирата, о том, что и России, встроенной в глобальный мир, не удастся отсидеться в стороне… Ясно ведь, что никакого тотального обрушения американской экономики не будет. В душе все это понимают, как ребенок, рассказывающий в пионерлагере страшное, ни на секунду не верит в собственный сладкий ужас. И насчет падения рейтингов российской власти, и насчет конца эпохи потребления, и даже насчет гибели Европы от поджигающих машины ракалий – все это сказки, грезы больной совести. Доказывающие, что она еще трепыхается, бьется, как речка подо льдом.

Так что у меня для вас две новости, и обе хорошие. Первая: Россия в ближайшее время не испытает сколько-нибудь серьезных проблем, и ни система власти, ни идеология, ни образ элиты радикальным образом не поменяются до самого 2012 года, а то и дольше. Вторая: поскольку, судя по апокалиптическому отечественному искусству, почти вся Россия понимает, насколько незаслуженно, криво и уродливо это стабильное процветание – совесть в нас еще не умерла. И доживет, по всей вероятности, даже до 2012 года.

Любопытно, что сегодня жанр антиутопии сдох, а жанр утопии пока не народился, но шансы у него есть. Почему? Потому что как не надо – мы уже видели. Пора рассказать, как надо, – страшная тоска по личному видению будущего России, созидатель ной и умной, носится в воздухе. Несколько таких книг, насколько я знаю, уже находится в работе. И далеко не все они – о правильной бандитской России на отвоеванном клочке чужой земли.

Тайное общество: третий завет для убогих

После Ветхого и Нового Заветов многие ждут третьего. На самом деле третий этап религиозной эволюции начался уже давно, только не все его заметили. В истории религии явственно прослеживаются три стадии. Первая – язычество, вторая – монотеизм, для третьей названия пока не придумано, но мы бы назвали его масонством, только в более широком смысле. Сначала люди верили, что все происходящее на свете – результат деятельности, ссор, соитий и замыслов целого синклита божеств, которые под конец расплодились в незапоминаемом количестве – вплоть до божества каждого отдельного ремесла, ручья и рынка. Затем возобладала монотеистическая концепция: все в руках Единого Божества, которое общается с людьми через Сына или пророка (а к некоторым богоизбранным народам является даже лично, в огненном кусте). Наконец, примерно со времен позднего Средневековья значительная часть человечества всерьез уверовала, что вся мировая история, вся текущая политика и даже необъяснимые покуда сверхъестественные явления – результат деятельности тайных обществ, секретных орденов и всемирных заговоров.

Покамест эта религия не может конкурировать с христианством или исламом, но Москва не сразу строилась – в конце концов, христианство и язычество тоже сосуществовали довольно долго, пока язычество не сдало свои позиции окончательно (впрочем, оно и теперь еще в моде в некоторых общинах, а в России его рудименты торчат отовсюду). Вера во всесильные тайные общества, правящие миром, строго законспирированные и обнимающие собою все сферы нашего бытия – очередная эволюция религиозного чувства. Она так же иррациональна, как вера в Бога-творца или Зевса-громовержца; она породила такую же обширную и богатую мифологию; впору издавать «Легенды и мифы тайных братств» – правда, если авторов греческих мифов мы не знаем, а евангелистов представляем себе весьма приблизительно, то Дэн Браун – вот он, и предтеча его Уилки Коллинз тоже отлично известен. Все меньше на свете людей, для которых не чрезмерны нравственные требования христианства, людей, которым по плечу серьезное метафизическое усилие вроде веры в воскресение мертвых. Новая вера – результат серьезной деградации человечества, его, так сказать, опопсения. Она не только ничего не требует, но и оправдывает все наши грешки, снимая с рядового гражданина всякую ответственность: судьбы мира решаются где-то там, их вершит мировая закулиса, и от нас с вами ничего не зависит. Язычество – детство земного населения: молодое человечество верило почти поголовно, и лишь немногие скептики догадывались о естественном происхождении грома или ветра. Христианство – романтическое отрочество, вера, требующая отваги, самоотречения и всечасной готовности к гибели. Сегодня, вступив в период мудрой зрелости, человечество четко разделилось на тех, кто способен верить в Бога, ведя себя при этом соответственно, – и тех, кто предпочитает верить в мировую закулису. Возможно, сосуществование христианства и так называемого масонства продлится вечно – нельзя же, в самом деле, требовать от примитивных людей, чтобы они читали Евангелие и следовали ему! А их религиозное чувство меж тем требует выхода, мир должен быть объяснен – вот и пусть они пользуются скромным суррогатом в виде квазирелигии, попсовой веры в сионских мудрецов, акул Уолл-стрит или хорошо спрятавшихся тамплиеров.

Как литературный или сценарный прием эта вера великолепна. Она опасна, когда становится интеллектуальной модой. И еще опаснее, когда в масскульт запускают экзотические поначалу версии о таинственных умолчаниях Библии, о том, что лично Христос основал то или иное тайное общество, или о том, что у Иисуса и Магдалины были дети, от которых и пошла европейская монархия либо европейское тайнознание… В России вера в тайное общество особенно сильна – не зря Браун у нас бьет даже американские рекорды долгожительства в бестселлерных списках: христианство наше всегда было государственно, а потому слабо, неглубоко. Религиозный ренессанс всегда оказывался недолог. Именно у нас с таким фанатичным упорством верят в подлинность «Протоколов сионских мудрецов» и всемирный иудейский заговор, а также в то, что вся мировая финансовая закулиса собирается в Давосе и только о том и договаривается, как бы нас извести. Именно у нас родился термин «конспирология» – учение, широко разрекламированное и фактически созданное Александром Дугиным: в его системе взглядов вся современная история есть результат взаимодействия тайных элит. Взгляд очень романтический, а главное – принципиально безнравственный. Потому что, где работает магия или заговор, там мораль отменяется. Вот почему конспирологи так люто ненавидят христианство и стремятся возвратиться к первобытному магизму; вот почему нынешний Папа Римский без восторга относится к сочинениям Брауна и к перспективам их экранизации.

Книги о тайных обществах – классическое порождение эпохи постмодерна, которая тоже отменила этику. Всякая этика тоталитарна, полагают постмодернисты. Всякое знание о том, что такое хорошо и что такое плохо, есть навязывание правил. А давайте играть без правил и жить без вертикалей! Давайте построим мир, в котором правда отменяется вообще. Потому что на самом деле правды нет. Есть бесконечное приближение к ней, как говаривал Набоков. Или бесконечное множество версий, как учили деконструкторы. Ни одна интерпретация не абсолютна. Отсюда же и пышный расцвет альтернативной истории: все было не так, как нас учили, а так, так и еще вот так! Учитель, вон из класса! Христос, Магомет и Гомер – одно и то же лицо! Академик Фоменко упраздняет летосчисление! Перес-Реверте предлагает собственную версию Наполеоновских войн и Великих географических открытий! Умберто Эко додумался до того, что вся мировая история предопределена действием одной теплой компании, и в увлекательной форме упихал в свой «Маятник Фуко» целую энциклопедию всяческой эзотерики. Тайные общества повсюду, а Бога нет. Так выглядит мир в представлении современного обывателя. Сказал же Честертон, что так называемые либералы, демократы и прочие рыцари терпимости терпимы к любому мнению, кроме истинного. Истины для них нет вообще. То есть они догадываются, конечно, о ее существовании – но с тем бо́льшим рвением кидаются ее топтать, когда почуют хоть самый слабый ее признак.

Кстати, смерть Моцарта и творческая история «Волшебной флейты» – тема едва ли не самых бурных интеллектуальных спекуляций, начавшихся еще в конце восемнадцатого столетия. О том, почему умер Моцарт, ничего достоверно не известно (или, по крайней мере, не было известно до XX века, когда установили связь формы ушей с одной таинственной патологией… но об этом ниже). Есть две основные трактовки (отметаем версию об отравлении Моцарта завистником Сальери – в нее никто не верил уже в двадцатые годы XIX века, когда безумный Сальери начал сам на себя клеветать; даже и Пушкин сомневался, убеждая самого себя, что «человек, освиставший “Дон Гуана”, мог отравить его творца»). Трактовка первая: в «Волшебной флейте» содержится апология масонства, и потому Моцарта приказал отравить австрийский император Леопольд II, относившийся к масонству резко негативно. Правда, Леопольд II и сам был масон, но, с другой стороны, кто же из первых лиц не был тогда масоном? Одних лож сколько было! Моцарт, которому все меньше нравилась деятельность его родной ложи «Благотворительность» (впоследствии она влилась во «Вновь венчанную надежду»), мечтал даже о создании собственной – под названием «Грот» или «Пещера». Вот Леопольд тоже вступил, а потом разочаровался. Известно, что в последние годы жизни Моцарта – примерно с 1785-го – двор к нему отнюдь не благоволил; вот и разгадка. Тут он, значит, пишет с Шиканедером «Флейту», прославляет тайные общества, стремящиеся к насаждению истины, добра и красоты, а император, желая защитить церковь и твердый порядок в государстве, наносит по масонам удар за ударом. Между прочим, Игнац фон Борн, которого считают прототипом Зорастро и чуть ли не тайным автором либретто, тоже внезапно умирает в 1791 году якобы в страшных мучениях, происходящих, возможно, от отравления. Кто отравил? Тайная полиция.

Версия номер два: Моцарт в «Волшебной флейте» высмеял масонские ритуалы, а себя отождествил с беспечным и жизнерадостным птицеловом Папагено, которому тайные знания да напыщенные ритуалы даром не нужны: ему бы подружку потискать. В Папагено и Папагене в самом деле как будто узнаются Моцарт и Констанца – маленькие, похожие на детей, невинно-развратные, склонные к неприличным шалостям; это принц Тамино, романтический красавец, пускай добывает свою Истину, она же Памина, а мы тут порезвимся на лужайке и посмеемся над жрецами, таинствами, храмами и прочей египетской чепухой. Тогда, значит, Моцарта отравили масоны, чьи тайны он якобы разгласил. Симптомы у его предсмертной болезни какие? Быстрое развитие отека, опухание рук и ног, лихорадка, явления бреда, обмороки – ну ясное дело, отравлен! Чем-то, что действует сильно, однако медленно, постепенно, так, чтобы никто не обнаружил. Потому и похоронили по третьему разряду, в общем рву, чтобы никто не сделал анализов, не доискался… Ртуть! И дали ему эту ртуть именно масоны, когда он в октябре 1791 года дирижировал последним своим законченным произведением, а именно «Маленькой масонской кантатой». Это он первую дозу получил. А последнюю ему Черный Человек принес, который явился заказывать «Реквием». Правда, Черный Человек на деле был серый, потому что ходил весь в таком пыльном, блеклом… Но именно он дал Моцарту понять, что он, Моцарт, – приговорен. И потому «Реквием» ему предстоит писать для самого себя. Потому в «Lacrimosa» и звучит такая скорбь – по заказу так не напишешь, это только себя так оплакивать… Вон и Чайковского приговорили – он Шестую симфонию написал и отравился. Наверное, тоже масоны.

В общем, интерпретировать в свете всеобъясняющей тайно-общественной теории можно все что угодно и зачастую с противоположным знаком. Интерпретаторам дела нет до нужд низкой жизни, до тех реальных и весьма трагических обстоятельств, которые на самом деле привели к смерти Моцарта. Все проще и страшнее – только в конце XX века американский врач Раппопорт обратил внимание на то, что Констанца, желая доказать свою супружескую верность, опубликовала рисунок ушей Моцарта. После его смерти она вышла замуж за дипломата Ниссена, датчанина. Он перед памятью Моцарта благоговел и написал о нем огромный биографический труд. Доказывая, что ученик Моцарта Зюсмайер был только учеником, а не «другом дома», то есть никаких амуров с Констанцей не имел, она ссылается на тот факт, что строение левого уха у ее младшего сына было точь-в-точь моцартовское. Левое это ухо было значительно больше правого и еще слегка завернуто, Моцарт его стеснялся и прятал под париком. Так вот, Раппопорт обратил внимание, что именно такое патологическое развитие ушной раковины – признак известного синдрома, характеризующегося целым комплексом признаков. Тут и специфическое строение подбородка (резко скошенного, «безвольного»), и порывистость, и рассеянность… и хроническое заболевание мочеполовой системы, приводящее к стремительному развитию почечной недостаточности при малейшем воспалительном процессе в организме. От почечной недостаточности Моцарт и погиб за месяц, отсюда и отеки, и лихорадка, и бред – но кого же интересует истина? Всем важно знать, что гений поплатился за «Флейту», пострадал от Черного Человека… С черно-серым человеком, кстати, все еще проще и прозаичнее. Был такой музыкальный графоман – Вальзеггцу Штуппах, отличный флейтист, мечтавший еще и о композиторской славе. Он заказывал разным гениям музыкальные сочинения, а потом выдавал за свои. Решил заказать Моцарту реквием на смерть своей жены и исполнить его под своим именем. Прислал к нему верного слугу – Антона Лайтгеба, известного современникам именно под кличкой Человека-В-Сером: он предпочитал одежду хмурых тонов, отличался мрачностью, молчаливостью и строгостью. Немудрено, что впечатлительный Моцарт перепугался, когда человек с такой внешностью, похожий одновременно на жердь и смерть, заказал ему реквием – да еще на условиях строгой конфиденциальности, в обстановке тайны; все просто: за демонизмом и мистикой скрывается обычное тщеславие и пошлость. Если бы Пушкин знал, кто такой был Черный Человек, он бы, может, написал пьесу посильнее «Моцарта и Сальери» – ибо сам пострадал от пошляков куда больше, чем от романтических злодеев, и именно таким беззлобным пошляком был убит. Дьявол ведь редко действует в своем подлинном обличье – он предпочитает функционировать под масками, которые массовая культура и политика предоставляют ему в изобилии; вот и с широким распространением теории тайного общества он наверняка постарался…

Между тем «Волшебная флейта» – как раз детски-беззлобная пародия на таинственные ритуалы, загадочные сообщества и хранилища египетских тайнознаний. Как посмеялся бы Моцарт над домыслами конспирологов о том, что сам он принадлежал к восемнадцатому чину масонства – и потому в рукописи его масонской кантаты восемнадцать страниц, в опере «Волшебная флейта» восемнадцать реплик Зорастро, а сумма цифр 1791 года дает нам все то же роковое число! «Волшебная флейта» – история о дружбе бонвивана с романтиком, гедониста с борцом; таких пар – начиная с Дон Кихота и Санчо и кончая Тилем и Ламме – в мировой культуре множество. Каждый прогоняет злые видения по-своему: Тамино – волшебной флейтой, Папагено – волшебными колокольчиками. Если согласиться с конспирологами и предположить, что Царица Ночи символизирует христианство, а Зорастро олицетворяет борющееся с ним масонство, можно и впрямь дойти до весьма хитромудрых построений (типа того, что христианство породило истину, а масонство ее отвоевало, и олицетворяет ее, понятное дело, Памина), но тогда решительно непонятно, почему волшебную флейту – главную, по сути, героиню оперы – вручила отважному принцу именно Царица Ночи. Можно бы и еще чего-нибудь наизобретать на сей счет, но ведь моцартовская опера в основе своей комедийна и пародийна, масонские ритуалы в ней действительно пересмеиваются, и гротескные фигуры двух жрецов тому порукой. Тамино и Памина давно воссоединились бы и ни о каком зле не было бы помина, простите за невольный каламбур, если бы не Зорастро со своими тяжеловесными ритуалами, испытаниями и правилами. Непосредственное чувство, живая страсть, волшебная сила музыки – вот что побеждает в конце концов, а вовсе не египетская мудрость и сложные многоступенчатые таинства. Гений может состоять в каком ему угодно тайном обществе, но в душе не может не подсмеиваться над ним – вот почему Пушкина не позвали ни в Северное общество, ни в Южное.

Таким образом, Моцарт спародировал конспирологию задолго до того, как она расцвела пышным цветом, – но пародия эта никого не остановила. Весь XIX век прошел под знаком заговоров. «Сначала эти заговоры // Между Лафитом и Клико // Лишь были дружеские споры», – иронизировал Пушкин над этими «забавами взрослых шалунов», однако сам себя испуганно обрывал: «Но постепенно сетью тайной…» При дворе Николая I настолько боялись заговоров, что разгромили невиннейший кружок Петрашевского: «И декабрьским террором пахнуло на людей, переживших террор», – вспоминал Некрасов. В сегодняшней России боятся «оранжевой революции» – в николаевской, а потом и в александровской с ума сходили от страха перед заговорами; заговорщики плодились и от этого страха, от направленного ожидания, которое само способно порождать фантомы. К концу позапрошлого века вся Европа была охвачена паническим ужасом: тема тайного общества стала актуальнейшей, о заговорах писались романы ужасов, эссе и трагедии почти античного накала. Первой ласточкой была «Женщина в белом» Коллинза – доселе непревзойденный конспирологический роман: если помните, все его прихотливые узлы, озадачившие, сдается, самого автора, развязывались благодаря маленькому профессору Песке, который узнал в графе Фоско предателя, бывшего сотоварища боевой юности. То есть Песка-то узнал не сразу – Фоско очень уж растолстел; но на лице графа изобразился самый настоящий ужас! Любопытно, что встретились они как раз в театре, итальянец Фоско обожал оперу – не на «Флейте» ли? Чудесное было бы совпадение. В заговорах и тайных обществах вообще есть что-то оперное, бархатное, закулисное, романтически-злодейское, увертюрно-громовое… Тайная организация не щадит предателей, и графа Фоско нашли мертвым очень вовремя – он так и не успел вызвать на дуэль и заколоть положительного Уолтера Хартрайта.

Когда этот ужас перед заговорщиками как следует надоел здравомыслящим людям, все тот же Честертон написал лучший европейский роман о тайных обществах – совершенно моцартианский по легкости, веселью, иррациональной и прихотливой фантазии. Я говорю, конечно, о «Человеке, который был четвергом» (1908). Эта странная, до сих пор не вполне оцененная смесь триллера, ночного кошмара (у романа есть специальный подзаголовок – a nightmare), пародии и христианской апологетики довела идею до абсурда: все заговорщики оказались шпионами, а главой заговора – Господь Бог. В романе много издевательства над магической, масонской и революционной атрибутикой, а главное – над обывательской верой в тайный союз посвященных как главную пружину всего происходящего. Если заговор и есть, то он Божий и не нам его разгадать – к этому весело и ненавязчиво подводил Честертон. Знал бы он, сколько мировых заговоров и тайных сект начнет гулять по страницам прозы XX века! Плюнь – и попадешь в заговорщика.

Главный материал для такого рода построений дала история тамплиеров. Рауль Юссон, французский психолог, погибший в 1967 году в автокатастрофе (разумеется, не случайной, как утверждают его поклонники), написал целую книгу о трехступенчатой структуре тайных обществ, которые восходят еще к тамплиерам и именно у них почерпнули свое ужасно секретное знание. По Юссону, система тайного общества была похожа на современный сетевой маркетинг, широко применяемый, например, при рекламе «Гербалайфа». Вступить может каждый. Активных членов замечают и выделяют ребята со второй ступени, тех – с третьей, ну и так до восемнадцатой или сорок четвертой, у кого на сколько фантазии хватит. Все это упирается в сказку о философском камне, секрет которого утрачен Парацельсом, в легенды о магических прибамбасах царя Соломона, во всю ту магию, которую христианство отвергло, и алхимию, которую запрещало. Но с оккультизмом так просто не справишься: ты его в дверь, он в окно. В замке Жизор нашли подземную часовню – ага, там тамплиеры до наших дней проводят свои таинства и посвящения! Орден бедных рыцарей, воинов-монахов, разгромленный в начале XIV века, якобы превратился в не менее таинственный орден розенкрейцеров, рыцарей розы и креста, причем крест – символ служения, а роза – символ науки, тернии которой весьма колючи, но аромат сладок… Все эти казуистические тонкости ужас как привлекательны для неокрепших умов. Все великие европейские, американские и русские авантюристы принадлежали либо к розенкрейцерам, как Борис Зубакин, либо к тамплиерам, как Калиостро, либо к их прямым идеологическим наследникам – сайентологам, которых придумал полусумасшедший, но очень хитрый Рон Хаббард в самом что ни на есть XX веке. Везде – секта, везде – тайнознание, и в советском магическом, во многом оккультном обществе эта романтика тоже была очень популярна. Христианство ведь очень просто, откровенно, все его тайны – наружу. Нет, нам мистику подавай! Ритуал! «Библию Люцифера», которую, сказывают, сам Алистер Кроули, великий английский маг, в руках держал, но почитать не дали! Говорят, Сталин в юности увлекался учением Гурджиева и даже общался с ним в Тифлисе (Гурджиев тоже утверждал, что обладает ключами к тайному магическому знанию, которые заполучил непосредственно от тайного общества посвященных; он по всей Европе такие общины плодил и с этого жил). Вообще тяга к магии и оккультизму – черта воинственных, невежественных, примитивных натур: чекисты во главе с Глебом Бокием были убеждены, что миром правят махатмы, засевшие в Гималаях, а Гитлер верил, что титаны, хранители мировых тайн, спасаются в центрах холода, то есть в дебрях Антарктики… Удивительно, что никто еще не додумался разместить остатки тамплиеров в джунглях Амазонки. Впрочем, то ли мы еще прочитаем!

Дэн Браун, кстати, ничего нового не изобрел. В России был весьма популярен роман Еремея Парнова «Ларец Марии Медичи» (1972), в котором история тамплиеров, розенкрейцеров и катаров излагалась в живой, доступной форме и была обрамлена хроникой будней героической советской милиции. Роман был весьма интересный, хотя и не без попсовости, налет которой всегда сопровождает книги о тайнознании и прочих секретах веков. Интереснее всего, однако, что в том же 1972 году Ирвин Уоллес, прекрасный американский беллетрист, опубликовал свой знаменитый в Штатах и мало кем замеченный у нас роман «Слово». В нем – сокровищница сюжетных ходов, которыми потом, в разбавленном и упрощенном виде, пользовались все эпигоны Брауна. Находят таинственное пятое Евангелие; оно оказывается фальшивкой; разоблачая это Евангелие, главный герой, сомневающийся атеист, постепенно совершает один христианский поступок за другим, то есть приходит к Богу с совершенно другой стороны! Главная мысль романа была элементарна: не ищите Бога в тайных обществах или апокрифах, он в душе у вас, если прислушаться! Человеком надо быть приличным – вот и откроется тебе тайнознание! Но, само собой, публика на Уоллеса не купилась. Он остался автором бестселлера, и только. Дэн Браун с его примитивной страшилкой, полной сугубо механистических шифровок и поп-тайн, стал автором мегахита.

Нет никаких сомнений, что вера в тайные общества в XXI веке приобретет особенно массовый характер. Прошли времена, когда историю делали личности: теперь ее делают массы, а массы верят в незримого пастыря. Иначе им неинтересно. Даже когда бараны толпой бегут куда глаза глядят, забывая в панике приличия или просто затаптывая несогласных, – они уверены, что их гонит этот самый пастырь, а на них никакой вины нет. Пускай себе. «А х, для пустой души // Необходим груз веры! // Ночью все кошки серы, // Женщины все хороши», – издевался, между прочим, еще Горький в «Жизни Клима Самгина», где тоже полно сектантов и заговорщиков. Тайные общества – религия пустых душ. Остается надеяться, что тем самым значительно уменьшится число дураков, компрометирующих собою церковь. Христианство останется уделом тех, кто умеет кое-чего требовать от себя. А над верой в тайные общества, магические ритуалы и загадочные коды вместе с нами смеется Моцарт – твердо знавший, что ничего волшебного, кроме таланта и мастерства, на свете нет.

Вот тут все сбылось почти полностью: вера во всесилие тайных обществ, скрытых элит и магических закулис в современной России сделалась настоящим третьим заветом, совсем не тем, какого ждали в начале прошлого века. Установилась прямая математическая зависимость между глупостью и склонностью к вере в конспирологические идеи – и не зря именно Россия стала родиной настоящего конспирологического романа вроде «Кровавого пуфа» В. Крестовского. На конспирологии построена вся квазиисторическая публицистика Н. Старикова, которую никто из серьезных ученых не хочет разоблачать по причине очевидного идиотизма, а напрасно: некоторые ведутся. Сегодняшняя русская триада, заменившая «самодержавие – православие – народность», – невежество, конспирология и агрессия. Устойчивый набор этих признаков легко обнаружить у всякого, кто входит в число фанатов Старикова. Будущее этих людей я предсказать не берусь, но допустить их идеологическую трансформацию не осмелится и самый человеколюбивый оптимист. Скорее всего, они затаятся, то есть им станет стыдно говорить всю эту чушь вслух (но думать – никогда).

Канарейка в подарок

Покаянное письмо российской средней буржуазии

Правду сказать, этот текст – большая неожиданность для меня самого. Хочется не то что признаться в любви к мелкому русскому буржуа и среднему классу, в очередной раз попавшему в переплет, но попросить у них прощения. Mea culpa, в 1998 году я порядочно злорадствовал. Написал статью «До свидания, мальчики» – про офисный планктон, по которому дефолт, казалось, нанес смертельный удар. Тогда только что вышло точно приуроченное Пелевиным к августовскому кризису «Generation П» – так там вообще было посвящение «Памяти среднего класса». И хоронил я его, надо признаться, без почестей.

Правда, они сами были виноваты. Они очень меня разозлили, и не меня одного. В России – хотя, вероятно, и во всем мире, но там хоть не так очевидна эта постоянная готовность похоронить одну половину населения ра ди счастья другой – есть некоторое количество гиперактивных мальчиков и девочек, всегда первыми влетающих в помещение с криком: «Которые тут временные? Слазь!» Ясно, что их привлекают не сами инновации, но вот именно возможность гаркнуть: «Кончилось ваше время!» С этой целью они неразборчиво седлают любое движение, любую идеологию, которая кажется им перспективной. При этом перспективно для них прежде всего то, что позволяет как можно быстрее самоутвердиться. В России такая быстрота обманчива, но они не умеют считать даже на полхода вперед – про полгода уже не говорю.

И вот в середине девяностых они ворвались и закричали, что все кончено, что пришло их время, что меня пора списывать в утиль, и всех, кто думает, как я, тоже. Они сделали ставку на дивный новый мир, а всех, кто не вписался, решительно сбрасывали с корабля. Недавно мне пришлось перечитывать несколько интервью, которые делали эти девочки и мальчики с тогдашними корифеями культуры, – интервью были крайне высокомерные, сквозь зубы, через губу: «Ну да, Стругацкие с их вторичной булгаковщиной и совковым романтизмом…» – «Но Стругацкие своей могучей интуицией предчувствовали тупик обеих сверхцивилизаций…» – «О! Да вы бодриярианец!» – «Кто я?!»

Они выучили несколько слов – Лакан, лакуна, еще что-то, – освоили компьютеры, запомнили, что такое рерайт и дедлайн, и окончательно уверились в своей победе над остальными согражданами. Они ничего для этой победы не сделали, просто вовремя родились и научились презирать всех, кому повезло меньше. И тут на них наехал дефолт, и у них не хватило пороху даже достойно сдуться. Они принялись писать возмущенные статьи о том, что вот, было первое свободное поколение, научилось быть гражданами мира, засыпать с негром в Ирландии, просыпаться с китайцем в Париже (как будто все это так трудно, я вас умоляю, – разве что негр храпит, а китаец брыкается?), научились выбирать вина и правильные к ним закуски, и тут беспощадный совок опять на них накатил всей массой, и придется питаться докторской колбасой. Ну, я им и написал все, что думал про них, совок и докторскую колбасу, которая была, между прочим, любимым деликатесом моего детства, да так и осталась, себя не переделаешь. Мне, главное, казалось ужасно глупым, что они опять во всем обвиняют совок, ни на секунду не догадываясь, что это им, им надо сказать спасибо за крах российского капитализма. Что это их собственный капитализм, никем им не навязанный, шатаемый ветром, сугубо виртуальный, лишенный малейшего фундамента, потому и рухнувший в одночасье, под громкие стенания о том, что теперь в Москве нигде не выпьешь настоящего бордо.

Однако тогда, если помните, все это довольно быстро восстановилось. Как-то даже способствовало промышленному росту. Короче, главная черта российского населения – на чей-то вкус ужасная, на чей-то прекрасная – как раз его повышенная адаптивность: приспособленчество вообще-то дурная вещь, но позволить себе принципиальность могут только те люди, которые живут в более стабильных обществах. А у нас не землетрясение, так наводнение, не понос, так золотуха, и кто не будет приспосабливаться – быстро покинет этот мир для какого-нибудь лучшего. И российское население приспособилось к дефолту и, затянув пояса и прокряхтев: «Все-таки не девяностый!» – выжило. А в девяностом они кряхтели: «Все-таки не шестьдесят третий», а в шестьдесят третьем: «Все-таки не сорок первый», и так далее, вплоть до монголо-татарского ига. И все эти мальчики и девочки – первая волна отечественного гламура – тоже как-то не пропали, хотя и временно понизились в статусе. Правда, им пришлось упроститься, поскольку любая адаптация предполагает в первую очередь именно упрощение; и теперь они воскресли в новом, уже не космополитическом, а патриотическом качестве. Начался новый гламур, путинской эпохи, павловско-чадаевского извода с последующим переходом в ивановско-данилинский дискурс, но идеология, если честно, никогда не определяла жизнь среднего класса. Средний класс принципиально не парится, что там на дворе. Был бы жив работодатель.

И сейчас, когда этому среднему классу в очередной раз приходит конец, мне жалко его. Не потому, что я к нему принадлежу, – я ни к кому особенно не принадлежу, так оно надежнее. А потому, что идущие ему на смену будут хуже, чем он, – грубее и проще; это уже наша, эксклюзивная особенность, трагедия страны, где плохое побеждается ужасным. Был противный русский модерн, Смертяшкины, игры в дэмонизм и сверхчеловечность, но то, что пришло, оказалось хуже. Была дурная советская власть, но хоть с принципами и проектом, а пришла такая, что уже чистая энтропия и вывоз бабла. Был вывоз бабла, ужасный, конечно, но пришли серые волчки со своей суверенной программой, и накрылась даже та небольшая свобода, которую ввели, чтобы удобнее было вывозить бабло. А сейчас кризис у этих волчков, и я отнюдь не убежден, что их сменит что-нибудь человекообразное. Их сменит что-нибудь уже совсем насекомое.

Ведь что такое, в сущности, буржуй? Это сквозной персонаж российской, а потом и советской литературы, и главная, определяющая его характеристика – именно принадлежность к миру уходящего, зыбкого и хрупкого. «День твой последний приходит, буржуй». Русского буржуа обязательно кто-нибудь хоронит – потому что история такая: стоит человеку достичь уровня буржуазности, то есть известной респектабельности и нормальных буржуйских годков (в диапазоне этак от тридцати пяти до пятидесяти), как парадигма резко меняется, и появляются новые люди. Новые люди – это такой специфически российский антоним к лишним. Приходят новые и говорят: вы тут лишние. К Максиму Максимычу, честному служаке, является молодой релятивист Печорин, для которого вера, царь и Отечество – в достаточной степени абстракция, чтоб не сказать звук пустой. Печорин состарился и стал Павлом Петровичем. К Павлу Петровичу приходит Базаров, за ним идут Рахметов, Лопухов, Вера Павловна бежит с проектом фаланстеры в борделе – короче, молодые штурманы будущей бури. Некоторые из них раскаются, попробуют обуржуазиться – здрасьте, к ним торопятся марксисты: не ждали? Вы устарели, мы пойдем другим путем. Только успеют марксисты после победы революции немножко омещаниться, купить себе канареек, завести самовар – бац! Мстители из разоренных деревень, молодежь, устроившаяся в следователи: так называемый русский реванш. Да вы все троцкисты. Да мы всех вас сейчас. Что и было исполнено – и русские буржуа, только-только обжившие дом на набережной, исчезают в небытие. Но их палачи зря радуются – недолго им блаженствовать сначала в сталинских хоромах, потом в хрущевских новостройках: их тоже отменят, только попозже, чем следовало. А дальше смена поколений пойдет уже совсем быстро: русская история, так долго томившаяся в застойном стойле, понесется вспять. Не успеют шестидесятники вкусить от побед – их сметут младореформаторы; младореформаторов – силовики; силовиков… я нечетко пока различаю контуры этого нового человека, который опять крикнет: «Которые тут временные, слазь!» Националисты надеются, что он будет националистом, либералы – что топ-менеджером западного образца (может, из бывших соратников Ходорковского, а может, и сам…). Не учитывают одного: кто бы он ни был, он придет не творить, а сметать; и кое-как научившиеся какому-никакому труду молодые и не очень молодые буржуа покажутся на его фоне такими же милыми, как местный хулиган Вася в старом сюжете из «Ералаша» на фоне новенького, выше Васи вдвое и бесцеремоннее вдесятеро.

Приезжайте как-нибудь на дачу не летом, а осенью, перед снегом: грустное зрелище, ужасно я его не люблю, но надо же собрать последнюю черноплодку, самую вкусную, тронутую уже морозцем. Вам откроется дачный пейзаж, с которым вы не успели толком разобраться в августе: невыполотый конский щавель, не вырванная с корнем душица… И вот за время вашего отсутствия – особенно если сентябрь был теплый – вся эта мерзкая, ненавистная вам трава, регулярно забивающая вашу клубнику, флоксы и даже молодую смородину, успела вымахать, одеревенеть, засохнуть; и теперь, перед зимой, говорит вам всем своим видом: а есть ведь кое-что и пострашнее меня. И глядя на эту высохшую, кое-что уже понимающую траву, вы – при всей своей ненависти к огородному сорняку – испытываете к ней горячее сочувствие, потому что на вас и на нее, на вас обоих, накатывает нечто совершенно уже непобедимое.

Или, чтобы было понятнее, потому что не у всех же есть дача, а если есть, там наверняка давно работают специальные люди и выпалывают весь конский щавель, или все давно заасфальтировано… короче, я работал в одной газете, она располагалась в некоем московском учреждении, там был буфет, и мы, естественно, ходили в этот буфет. И там работала жуткая совершенно баба, лет шестидесяти, которая хоть по должности и была судомойкой, но орала на всех так, как будто она и была хозяйка этого заведения, и учреждения, и газеты. Она даже делала замечания тем, кто засиживался в буфете за разговором, когда все уже было съедено. Безобразно орала. И я ее очень не любил и старался не ходить в этот буфет.

А потом я из этой газеты ушел, и она закрылась, а мне надо было зачем-то, уж не помню, подъехать в это учреждение. И я зашел в буфет по старой памяти, из столь присущих мне ностальгических соображений, – и эта бабка кинулась ко мне с распростертыми объятиями, заставила съесть котлеты и выпить кисель и стала рассказывать, как учреждение закрывают, и буфет закрывают, и дом сносят. «Из прежних-то и не заходит никто», – сказала она мне почти со слезами, хотя раньше нас всех терпеть не могла. И я долго не мог прийти в себя от тоски.

Дело не только в том, что всякая вещь на грани исчезновения становится благороднее и милосерднее (об этом хорошо было у Нагибина в дневнике – как один его друг умирал и стал выглядеть талантливым, гордым, обреченным красавцем, а потом вдруг выздоровел и опошлился обратно). Дело в том, что буржуй по сравнению со своими истребителями – всегда довольно приличное существо. Он устоялся, устаканился, научился уважать какие-никакие моральные нормы, потому что сбережение капитала, в отличие от его приобретения, всегда требует соблюдения этих нехитрых правил. Он перестал быть яростным корсаром, завел детей, умиляется им, все такое. А тот, который придет ему на смену, никаких детей еще не завел и не собирается, ему пока больше нравится растлевать чужих; он голодный варвар, движимый похотью и завистью, он придумал себе красивый социальный лозунг насчет экспроприации экспроприаторов – и вот идет, топочет, слышен его топот чугунный по еще не открытым Памирам… Особенно двусмысленна в этой ситуации роль поэта, которому уж так надоели буржуа, что он записывает в дневнике, подобно Блоку: «Отойди от меня, буржуа, отойди от меня, Сатана!» Все его раздражает – фортепьяна, дочка, жена, канарейка… А что он тебе сделал, этот сатана? Его же очень скоро не будет! Да, он тоже, конечно, умеет приспосабливаться – все-таки русский человек, иначе не выжить, – но и приспосабливается с некоторым достоинством, успело кое-что нарасти за годы буржуазного существования, нет уже того беспредельщика, который, как у Маяковского, «даже подпевал “Марсельезу”»… Буржуа внутренне готов стать бывшим, вот в чем главная причина моей запоздалой любви к нему. Он всем своим видом как бы говорит мне, поэту: да, я тот самый символ пошлости, тот самый фармацевт, который набивался к тебе в «Бродячую собаку», а ты его обличал. Тебе не нравились фармацевты. Ты все звал грядущего гунна. Ну вот, он пришел, и мне теперь, конечно, конец, но и тебе, тебе – понял ты это?

Надо было прожить в России сорок лет, чтобы дозреть и сказать: я люблю тебя, буржуа. Я никогда не стану тобой, но тех, кто идет тебе на смену, я уже разучился раскусывать за версту. И никаким разрушением уже не обольщусь. Вот давеча был у меня разговор с двумя друзьями, старшим и младшим: режиссером и писателем Марком Р. – и журналистом-горячеточечником Александром М. Пился чай с коньяком, дискутировалась статья писателя и политика Эдуарда Л. «Да здравствует кризис». И мы с журналистом Александром М. горячо поддерживали точку Эдуарда Л. Ведь столько дутого сразу рухнет, такое очищение произойдет! А умный и хитрый Марк Р. говорит нам: ребята! Ро-бя-ты! Все приличное, как известно, первым и рухнет, а все неприличное благополучно выживет, и ни один кризис тут еще не усложнил жизни, а все они ее только упрощали, в чем ничего хорошего по определению же нет!

И я подумал: а ведь прав Марк. Можно, как его великий ровесник Эдуард, любимый мой поэт и прозаик, опять приветствовать грядущего гунна, но как раз топ-менеджер выплывет, а насчет Эдуарда я совсем не уверен. Ему, конечно, мало надо, и выживет он в любых условиях, но будет ли ему где печататься – не знаю. А главное – будет ли кому к нему прислушиваться? Буржуа – это пошло, нет слов, но буржуа умеет работать. Выучился как-то в последние десять лет. Он поверил, конечно, новой стабильности и сделал это совершенно напрасно, потому что никакой стабильности нет; он принял мыльный пузырь за твердую сферу, взгромоздился на нее, поставил стул, стол, комод, двуспальную кровать, оборудовал лужайку для гольфа… Но ведь это не он виноват, что ему предложили такой капитализм. Был бы другой – он строил бы другой, а ему предложили игру без правил. Не советскую (все-таки реальную и выключенную из мирового рынка с его периодическими кризисами), не западную (держащуюся на каком-никаком законе), а вот такую, российскую, никакую, висящую в пустоте. Пока есть соизволение – есть бизнес; пока есть нефть – есть деньги. Потом в этих правилах что-то нарушилось, потому что вечных пузырей не бывает; на счастье системы, ее очередное схлопывание совпало со всемирным кризисом, который рано или поздно – скорее рано – будет благополучно преодолен. Можно свалить на Штаты, сказать, что они всем нам подгадили – в 1998 году Кириенко с Чубайсом валили на азиатский кризис, не то бы мы, конечно, проскочили. Но ясно ведь, что у них машина нырнула в промоину, а у нас лопнул пузырь. По масштабу, происхождению и последствиям это две совершенно разные катастрофы.

Однако наши буржуа в этом не виноваты: они строили тот капитализм, который им предложили. Другого в современной России не бывает. И эти мальчики-девочки уже совсем не те, что в девяносто восьмом: они кое-чему научились, стали трезвее и профессиональнее, исчезла их кислая спесь, появилась некая даже договороспособность, интерес к печатной продукции… Одна такая девочка – говорят, инициатор всей этой акции с георгиевскими ленточками – все равно написала гневный пост о том, что теперь, наверное, придется отказаться от красной икры; но большинство сверстников, односреднеклассников, высмеяли ее. В девяносто восьмом превыше всего были понты – сегодня мы теряем класс профессионалов, среди которых много вполне одаренных и очень приличных людей. Вопрос, конечно, в том, насколько бесповоротно мы его теряем – и какая мера упрощения потребуется от всех этих людей, чтобы выжить. Может, все и обойдется, как десять лет назад: ведь благодаря российскому разгильдяйству мы иногда проскакиваем те повороты, на которых рациональный Запад непременно рухнул бы в бездну (пользуясь случаем, поясняю критику Н. А., что бездна – вовсе не обязательно бездонная яма; иногда это просто метафора очень глубокой пропасти, и достигнуть дна в ней совершенно реально. А то взялся учить меня физике, гуру недоделанное). Но может ведь и не обойтись, вот я, собственно, о чем. А когда такое происходит десять лет, плодородный слой выскребается быстрее, чем восстанавливается, – и вот вокруг нас уже совсем другие пейзажи…

Милый, милый средний класс, с твоими закосами под интеллектуализм, с непременной жежешечкой, с зарплатной вилкой от трех до десяти, с заграничными каникулами, невротизированными детьми, глянцем, гламуром, работой, сводящейся к спекуляциям (тоже дело, тоже ума требует)! Я впервые в жизни смотрю на тебя с тихим умилением. Я слишком хорошо помню, какие гладкие нашенские рожи сменили тебя в начале двухтысячных и какие вертикальные лифты пришли на смену твоему невинному карьеризму. Я никогда больше не буду приветствовать грядущего гунна.

Впрочем, гунн ведь тоже со временем заведет себе канарейку.

На канарейку вся надежда.

Сбылось отчасти. Средний класс все-таки не вымер до конца и успел попротестовать в 2011–2013 годах, но впоследствии деморализовался, разъехался и разорился. На смену ему пришел возбужденный обыватель, жаждущий либо тотального реванша, либо всемирной катастрофы, которая накрыла бы его вместе с остальным миром. Так ему необидно. Этот обыватель, собственно, был всегда и до буржуа никогда не дотягивал – так и остался мещанином. Люмпен-пролетарий противен, но люмпен-мещанин еще хуже. Этот класс не успеет купить себе канарейку – во-первых, она ему не нужна, он ее по пьяни обычно в чай выдавливает, а во-вторых, у него нет средств, чтобы обуржуазиться, да и времени, кстати, тоже. Наиболее вероятный исход его судьбы – гибель в мировой войне, если он успеет ее развязать, или другой, менее травматичный путь на свалку истории. Кто будет после него – я знаю, но не скажу.

Приехал освободитель

Честно говоря, разговоры про кризис достали – не в том смысле, что о нем слишком много говорят (как раз замалчивать важные вещи гораздо опаснее для психики – злоба и тоска копятся, как гной), а в том, что воспринимают его почему-то неправильно. Радоваться надо, хотя, сами понимаете, в такой радости есть что-то не совсем человеческое. Или сверхчеловеческое. Нормальному человеку, скажем, трудно понять восклицание Блока после гибели «Титаника»: «Есть еще океан!» Но если представить, что этот «Титаник» был для него воплощением мировой трансатлантической пошлости, а не реальным кораблем, на котором хватало женщин и детей, – можно понять и Блока.

Так вот: кризис – это единственный способ уничтожить некоторые особенно противные вещи, которые другими путями уничтожены быть не могут. Давно уже пора понять, что в России, находящейся сейчас, к сожалению, не на подъеме, как двести лет назад, а на явном историческом и культурном спаде, многие простые вещи поменяли знак. В первую очередь это относится к политике, социологии, бизнесу, отчасти к литературе, отчасти к понятию элиты (если раньше авангард общества составляли лучшие, теперь, при обратном векторе, впереди оказываются худшие). И если в фальшивой культуре сталинского социализма теория бесконфликтности навязывала борьбу хорошего с лучшим, главной тенденцией нынешнего момента стала борьба плохого с худшим: в России множество вещей, которые может уничтожить только стихийное бедствие. Все человеческие силы против этого слабы.

Простите мне аналогию с Великой Отечественной – но у нас с ней сравнивают все, поскольку это главная наша победа за последние сто лет (я бы причислил к победам и революцию, но ее последствия были не так позитивны). Сегодня ведь у нас тоже мировая война, та накликанная и заслуженная человечеством регулярная катастрофа, которая призвана ему напомнить о некоторых фундаментальных и полезных вещах. Был ли другой способ напомнить о них, заставить праздных реально трудиться, ожиревших – сострадать, беспечных – задумываться? Вероятно, есть: например, устроить нашествие ангелов, несущих миру неотразимую проповедь. Но сильно сомневаюсь, что сегодня к этим ангелам кто-то прислушается, если они не истребят половину слушателей. Вторая мировая напомнила человечеству о массе полузабытых добродетелей, и на этом запасе мир смог просуществовать больше полувека. Дальше опять начали слишком много халявствовать, врать и презирать честных, но бедных: поскольку существует ядерное оружие, а также всякого рода системы международной безопасности, мировые войны происходят теперь в виде кризисов, а функция у них одна. Уничтожать лишнее и напоминать людям, что они люди – потому что иначе не получается.

Я далек, конечно, от мысли, что кризис пошатнет российскую политическую систему: пошатнуть можно жесткую конструкцию, а в киселе можно только устроить небольшую бурю, после чего кисель немедленно вернется в прежнее мутно-взвешенное состояние. Никакой вертикали у нас нет – или, по крайней мере, все распоряжения верхушки благополучно замирают на верхних же этажах, а народные реакции точно так же глохнут на местах. У нас взвесь, кисель, нерушимая русская вечность – и именно ею обеспечена прочность системы, какие бы внутренние и внешние бури ее ни сотрясали. Однако кризис сильно пошерстит страну, заставив отказаться от лишнего: первой жертвой стала насквозь фальшивая, до смерти надоевшая эстетика гламура. Второй – огромное количество так называемых непрофильных активов и побочных занятий, отрабатываемых спустя рукава: люди перестали имитировать заботу о культуре либо всяческое милосердие, они сосредоточились на собственном спасении – и стало видно, кто чего стоит. Тот, кому действительно хотелось заниматься искусством либо поддерживать больных, – этого не бросил; наверное, кто-то из-за этого и пострадал, но у меня, грешным делом, есть давнее убеждение, что не всякое даяние во благо. Тот, кто помогает ради отмывания репутации и при первой финансовой турбулентности забывает обо всех благих намерениях, – своим благосклонным участием приносит скорее зло, нежели добро, и помощь его не на пользу. Разумеется, кризис заставит начальство несколько профильтровать собственные ряды, отсеять самых одиозных персонажей, дабы канализировать, направить на них народный гнев: «Какая редкая опала, когда в опале негодяй!» – восклицал Евтушенко и был прав. В сегодняшней России есть несколько персонажей, которых уж, казалось, ничем не сковырнешь, – однако дошел черед и до них. Радоваться ли этому? Не знаю. Иногда хочется порадоваться. Говорю, понятное дело, не о Юрии, скажем, Лужкове, чьи позиции сегодня сдаются быстрее, чем немецкие гарнизоны в апреле сорок пятого: Лужкова-то мне как раз жаль, у него есть свое лицо, хоть и неприятное, а на смену ему придут вовсе безликие. Но вот что резко убыло финансирование всяческих молодежных организаций, чья омерзительность может соперничать только с их же неэффективностью, – это приятно, потому что распоясались они безмерно, а хунвейбинство, которое за бабло, еще хуже того, которое за идеалы. И потом – тысячу раз простите меня, но как мерзок был ничего толком не умеющий, самодовольный, непомерно разросшийся российский средний класс! Если прав Максим Кантор, писавший недавно, что произошла именно коллективизация этого среднего класса с попутным низведением его из совладельцев в батраки, – простите еще раз, я могу это только приветствовать. Ибо посредническая деятельность, не сопряженная с творчеством, созданием новых вещей, ценностей и смыслов, должна оплачиваться сообразно своему истинному масштабу, то есть скромно. А разговоры о постиндустриальной эпохе, когда потребление важнее производства, а виртуальность влиятельнее реальности, оставим французским интеллектуальным спекулянтам конца прошлого века, навеки застывшим в своей давно отшумевшей реальности.

Страшно сказать, но ведь и Великая Отечественная счистила с России много всякой дряни и шелухи, принеся гигантское духовное освобождение. Невозможно представить, какова должна быть жизнь в стране, чтобы столь ужасная война воспринималась как очищение воздуха, но факт остается фактом: войну вспоминают как глоток свободы и самостоятельности, как миг, когда подлинно великая страна была равна себе. Больше скажу: то же равенство – между реальностью и предназначением – ощутила Россия и в 1917 году, который был велик, что бы о нем ни говорили. И со старой Россией погибло столько жестокости и гнили, что почти все ее мыслящие граждане (и даже не мыслящие – интуитивно чувствующие масштаб) испытали невероятный подъем. А что на смену плохому пришло ужасное – так ведь это потом.

Кризис принес России серьезные пертурбации, но утешаться можно как минимум двумя вещами. Во-первых, он очистил воздух – стало меньше вранья и официоза, от которых мы захлебывались год назад, и власть продемонстрировала ироническое отношение к собственной недавней фразеологии. Помните все это «поднятие с колен», «врагов нации» и «остров стабильности»? Дудки! А во-вторых, сознание того, что ты живешь в бурные времена и наблюдаешь поистине грандиозные события – тоже радость не из последних. Куда больше вялого гниения в нефтяной стабильности, которая на деле маскировала лишь углубляющуюся национальную катастрофу. Теперь катастрофа вышла наружу – есть шанс что-то сделать.

Помните один из лучших революционных рассказов Грина – «Крысолов»? Там в город прибывает гигантская, чрезвычайно опасная черная крыса. Но зовут ее освободителем. И если ничто, кроме крысы, не может освободить нас от душащего груза фальши и бессилия, поприветствуем освободителя.

Не сказать, чтобы с отвратительным было по кончено, – хорошее погибло, дурное выжило, – но одно бесспорно: события ускорились. Любой вам скажет, что мучиться лучше недолго. Если раньше можно было ожидать мирного перехода к лучшему будущему – сегодня уже ясно, что старый мир будет разрушен без остатка и никому из его столпов мало не покажется. Для будущего, может быть, так и лучше.

Отжечь не по-детски

Детской культуры в России нет, и мы почти привыкли к такому положению вещей. Лучше всего, как ни странно, дело обстоит на телевидении: сериалы «Кадетство» и «Ранетки» бьют все рекорды популярности, причем именно в возрастной категории от восьми до тринадцати. О разгадке этого феномена мы поговорим ниже. Есть у нас, слава богу, и «Смешарики», только что удостоенные Государственной премии – вполне заслуженно и явно в порядке «сигнала»: дерзайте в этом направлении, товарищи! Между тем ни в литературе, ни в музыке, ни в кино – кроме мультипликационного, где удачи тоже немногочисленны, – нам решительно нечем похвастаться, и корни этой ситуации гораздо глубже, чем кажется, ибо у нас так было почти всегда.

В самом деле, русская литература, удивительно богатая по части взрослых шедевров, подарила детям сравнительно немногое – и не лучшее: толстовская «Азбука» с ее почти демонстративным отказом от всякой художественности интересна лишь как эксперимент гения, а введенные в школьную программу «Дубровский» и «Капитанская дочка» Пушкина, будем честны, никогда не принадлежали к любимейшим книгам детворы. В «Дубровского» не играют. Есть пушкинские сказки, толстовский «Кавказский пленник», несколько стихотворений Некрасова – уж никак не «Крестьянские дети», – да и все, собственно. Сугубо детских писателей российская литература не знала до советских времен – либо они сочиняли такое, что уцелели в читательской памяти лишь благодаря убийственным разносам Чуковского; может, с бедной Чарской он и погорячился (кстати, после революции выхлопотал ей пенсию), но перечитывать ее сегодня – удовольствие сомнительное. В XX веке, впрочем, дела обстояли не лучше: сначала советская власть запретила волшебную сказку, потом нехотя разрешила, но потребовала, чтобы в ней непременно был социальный подтекст, и лишь в оттепельную, а затем и застойную эпоху у нас появилось полноценное детское искусство – в огромной степени, к сожалению, потому, что ход во взрослую литературу этим авторам был заказан. Гротескные стихи и сказки Юрия Коваля могли проползти через цензуру лишь под маркой подростковых, Остер и Успенский начинали как взрослые поэты, Алешковский написал «Кыш и Двапортфеля» исключительно ради легализации (по рукам ходил «Николай Николаевич»), и даже Высоцкий пытался пробить стену непечатания с помощью детской повести в стихах «Вступительное слово про Витьку Кораблева и друга закадычного Ваню Дыховичного» (не напечатали все равно, зато больше десятка песен попало в легендарную пластинку «А лиса в Стране чудес»). Тут-то советская литература интуитивно нащупала единственно возможный рецепт, озвученный, впрочем, еще Маршаком: «Для детей надо писать так же, как для взрослых, только лучше». Пытаясь достучаться до взрослых, литература обращалась к детям – и целое поколение выросло на аксеновских повестях «Мой дедушка – памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит». Взрослые вещи Аксенова в это время отвергались с порога как эстетически чуждые. В детскую прозу эмигрировал Голявкин, в детскую драматургию – Лев Лосев, чей «Тринадцатый подвиг Геракла» я в первом классе знал наизусть и помню до сих пор, Лосев немало этому смеялся. Иными словами, единственный рецепт хорошего детского искусства – это попытка протащить в него, пусть контрабандой, взрослую проблематику; обратиться к тому взрослому, которым этот ребенок станет через десять – пятнадцать лет. Тогда-то в голове у него сработает программа, заложенная туда сегодня непритязательным, но хорошо запоминающимся стишком. Так срабатывали – говорю о себе, но мой случай, как показывают опросы, не единичен – сказки Андрея Платонова и Александра Шарова, стихи Бородицкой и Яснова, Акима и Сапгира (все эти люди эмигрировали в детскую литературу не от хорошей жизни, но – вот парадокс! – бесспорные шедевры создали именно в ней). Сомневаюсь, что превосходные прозаики Сусанна Георгиевская и Галина Демыкина с их экспрессионизмом и вовсе не социалистическим гуманизмом смогли бы реализоваться во взрослой литературе, а в подростковой это как-то сходило, хоть и обдирая бока; почти уверен, что и Крапивин нашел бы, что сказать взрослому читателю, но предпочел работать с детьми, ибо в этой нише мог сказать больше. В любом случае адресоваться к детям и воспитывать свободное поколение было продуктивнее, да и попросту приятнее, чем легализовываться с помощью серии «Пламенные революционеры».

Проблема в том, что ребенок отличается от взрослого не отсутствием опыта или узостью кругозора: главная разница – в интенсивности проживания жизни и в нешуточном напряжении страстей, а этого русская литература – а в советское время люди, ею руководившие, – традиционно не понимала. В России существует – причем сформировалась она задолго до советской власти – концепция детства как рая, как счастливейшей эпохи в жизни, но это отнюдь не так. «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминания о ней!» – под знаком этого толстовского зачина прошли два века русской литературы, и даже пушкинский лицей – закрытое заведение с весьма жесткими нравами, травлями и попытками самоубийства – мы продолжаем по инерции воспринимать как оазис безоблачности. Между тем давно доказано (а Михаилом Веллером, скажем, многократно повторено), что счастье – не в безоблачности, а в полярности чувств, в максимальном их диапазоне, и этого-то русское детское искусство никогда толком не понимало, а осуществить умудрялось только в те редкие эпохи, когда детская литература становилась единственным прибежищем неудобных талантов. Два взлета этой литературы совпали с двумя весьма несвободными эпохами: конец тридцатых и семидесятые. Тогда, в эпоху Большого террора, взрослый писатель Гайдар написал тревожные и страшные повести «Военная тайна» и «Судьба барабанщика», а также вовсе не детскую «Голубую чашку», замаскированную под невинную историю путешествия отца с маленькой дочкой по окрестностям подмосковной дачи. Тогда Катаев опубликовал «Белеет парус одинокий», ища спасения в воспоминаниях детства, а Житков – «Что я видел», хотя в свободное время дописывал «Виктора Вавича». «Золотой ключик» Алексея Толстого был жестоким шаржем на русский Серебряный век и попыткой свести счеты с собственными литературными оппонентами – но Алексей Толстой не просто так взялся за него именно в 1938 году. В семидесятые повторилась та же история, хотя прессинг был не в пример мягче. Только тогда русские писатели ненадолго поняли, что вернейший способ отвратить детей от литературы – это обращаться к ним как к детям.

Вспомним: ведь любимая детьми всего мира (и в особенности русскими, традиционно читающими) остросюжетная проза Верна, Купера, Гюго, Диккенса, Лагерлеф – ни в малейшей степени не безоблачна. Страсти кипят нешуточные, влюбленности встречаются дикие, а уж какие испытания выпадают Козетте, Гаврошу или Оливеру Твисту – в страшном сне не приснится. Русская проза продолжает цепляться за миф детства, тогда как миф этот развенчивается при первой попытке честно вспомнить, как оно все было на самом деле. В девяностые появилось замечательное эссе Елены Иваницкой «Детство как пустое место», где детство впервые рассматривалось как царство несвободы, постоянного насилия, особенно острых конфликтов и болезненных фантазий; кажется, признать этот очевидный факт мешает установка отечественного сознания на традиционный, неизбежный патернализм, то есть уверенность в том, что под родительским (властным) контролем всем лучше, чем без него. Счастлив тот, кого контролируют на каждом шагу, стесняют во всем и постоянно заставляют любить то, а не это; вот почему так неубедительны, а то и фальшивы картины детского рая в большинстве специально детских книг, сочиненных профессионалами. Вот почему самый популярный сегодня детский писатель из наших соотечественников – Валерий Роньшин, взрослый вообще-то автор, чьи страшилки и взрослым подчас кажутся непомерно циничными.

По этой же причине большинство детских фильмов, снятых в СССР специально для детей, смотреть сегодня непросто – и больше того, противно; исключениями стали разве что сказки Птушко, Роу и Кошеверовой, в которых тоже удавалось протаскивать кое-что взрослое, поскольку сценарии-то писали вполне серьезные люди от Шварца до Кима. Хорошо смотрятся сегодня лишь фильмы, где дети играли маленьких взрослых, участвуя во вполне серьезных конфликтах: таковы были «Приключения Электроника», «Приключения Петрова и Васечкина» или «Гостья из будущего». Диктат формата в позднесоветские времена не существовал – напротив, приветствовалось «взрослое», «на вырост» отношение к детям, и потому абсолютно культовыми в подростковой среде стали фильм и повесть «Вам и не снилось». Кстати, и сегодня наибольшим успехом пользуются достаточно серьезные истории – скажем, упомянутое «Кадетство» разворачивается в закрытом сообществе, в военном училище, и эта история близка подросткам, отлично знающим, что такое несвобода. С «Ранетками» сработало сразу несколько факторов: остроумные диалоги, музыка, любовные истории, но авторы выиграли прежде всего потому, что не побоялись предложить аудитории несколько серьезных, а то и прямо трагических коллизий. Пожалуй, в «Ранетках» серьезности даже побольше, чем в фильме Валерии Гай Германики «Все умрут, а я останусь», который так и не стал культовым у подростков именно потому, что остается облегченной, сугубо подростковой версией серьезного конфликта: то, что героини матерятся, как взрослые, не делает их более достоверными и менее условными. Точно так же не верилось и в героев раннеперестроечного кино – в сошедших со страниц тогдашней публицистики «Аварию – дочь мента» или «Меня зовут Арлекино». Говорить с подростком, постоянно напоминая ему, что он подросток, – вернейший способ расстроить контакт.

…Нет сомнений, в сегодняшней России многое делается для стимулирования детской культуры: существует премия «Заветная мечта», присуждаемая лучшим книгам, – но что-то не слышно, чтобы победители этой премии, даже вполне удачный «Класс коррекции» Е. Мурашовой или авангардные «Горожане солнца» И. Боровикова, находили у детей серьезный отклик: возможно, виноват недостаток раскрутки, а может, дело в том, что авторы большинства новых детских книг все же обращаются не столько к детям, сколько к своим представлениям о них. Надеяться на успех детской литературы сегодня смешно прежде всего потому, что и бо́льшая часть так называемой взрослой словесности сегодня остается детской – форматной, скроенной по готовым лекалам; мы и к взрослым обращаемся, как к детям, все время опасаясь, что нас не поймут. Одно время широко тиражировалось мнение, что детской литературы у нас почти нет по причине полной идеологической и моральной дезориентации: чтобы научить детей чему-то, надо самим во что-то верить. Но боюсь, что как раз назидательность губит детские книги гораздо чаще, чем отсутствие внятной морали: мораль «Карлсона» представляется весьма спорной, а «Пеппи Длинныйчулок» вообще учит непонятно чему, да и в «Гарри Поттере» нет однозначно лобового месседжа. Масса народу не согласна с идеями Роулинг, но не может противостоять очарованию созданного ею мира. Все дело в том, что в этом мире бушуют нешуточные страсти – а дети, которые живут в напряженном, динамичном и опасном мире, чувствуют это остро и благодарно.

Успешного детского кинематографа в России не было уже лет десять – именно по этой причине: даже взрослые фильмы о подростках отличались облегченностью и прямолинейностью. Наши режиссеры постоянно боятся предложить ребенку действительно неоднозначного героя – а вот Гор Вербински не побоялся, и его Джек Воробей стал любимым героем детей во всем мире, хотя вряд ли может научить их добру. Сегодня у российского детского искусства есть всего два пути к новому взлету. Первый – отказ от патерналистской концепции детства и новый, во многом трагический, серьезный взгляд на него: взгляд, исключающий умиление, упрощение и сюсюканье, взгляд, предполагающий в ребенке равного собеседника, который живет вдобавок в крайне трудной ситуации ежедневного выбора и перманентного экстрима. Для этого, увы, придется изменить в себе слишком многое – в том числе отказаться от мысли, что государство есть наш всеобщий отец, желающий нам всем исключительно добра. Второй вариант осуществим, если большинству взрослых писателей или режиссеров станет трудно откровенно говорить с ровесниками – и они вынуждены будут прибегнуть к детской культуре как к политическому и финансовому убежищу. Разговоры о цензуре ведутся давно, она бывает в России не только идеологической, но и денежной – и этот вариант, как ни грустно, представляется куда более осуществимым.

Что ж, по крайней мере, будет чем утешиться.

Сбылось в том смысле, что детское искусство действительно стало неким способом сбежать от цензуры (и в подростковых комедиях – например, «12+» – появляются кое-какие приметы реальности, исчезнувшие из арт-хауса и сериалов. Даже социальность кое-какая). Но подростковое кино развивается вяло, снимаются безоблачные фильмы вроде «Хорошего мальчика», а экзистенциальные драмы на школьном материале появляются разве что в Прибалтике. Попытка Людмилы Улицкой по-взрослому говорить с детьми о семейной этике закончилась новыми скандалами и призывами сажать. Подростковой литературы по-прежнему очень мало. Короче, то ли цензура недостаточна, то ли никто уже не верит, что детей надо учить чему-нибудь хорошему. А может, главным жанром будущего стала игра – но в этом я мало понимаю.

Чувство врага

Как сладко уничтожать

Гражданской войны в России не было и вряд ли будет. То, что у нас происходило с 1917 по 1922 год, называется иначе.

Недавно у меня была на эту тему долгая дискуссия с одним профессиональным историком. Собственно, этот текст и есть попытка расширенного ответа, договора о терминах, потому что единой даты начала Гражданской войны в российской историографии нет, кто-то отсчитывает ее от 1916 года, когда впервые начали убивать офицеров и пропагандистов на фронтах, а кто-то – от второй половины 1918-го, когда организационно оформилось Добровольческое движение и одновременно возникла боеспособная Красная армия. При сочинении «Орфографии», действие которой происходит как раз в восемнадцатом и частично в девятнадцатом, мне пришлось читать о Гражданской войне много всякого – и художественного, и документального, и фантастического, и достоверного. Надо бы наконец договориться, что это такое. Потому что происходившее в России после революции никак не может претендовать на это гордое название. У нас была смута, потому что гражданская война – это идейная схватка одной половины общества с другой. А в нашем печальном случае это была драка всех со всеми – совершенно другая история.

Определений гражданской войны много: война между политическими силами одного государства, охватывающая значительную часть населения. Организованная вооруженная борьба за государственную власть между классами и социальными группами внутри страны. Высшая и наиболее действенная форма классовой борьбы. Применительно к послереволюционным событиям в России существует специальное определение – вооруженная борьба между социальными группами во главе с большевиками, пришедшими к власти в октябре 1917-го, и их противниками (энциклопедический словарь «История Отечества с древнейших времен до наших дней»). Последнее предельно расплывчато: что это за таинственные «социальные группы во главе с большевиками»? Большевики были не социальной группой, а сравнительно малочисленной радикальной партией, чрезвычайно пестрой в социальном, национальном и профессиональном отношении. Их «противники» – еще более размытая категория. Все это напоминает стихотворение Валерия Попова о нахимовце: «Он стоял, он молчал у реки, // А на клеши его с двух боков // Синеватые лезли жуки // И враги синеватых жуков».

Полноценная история Гражданской войны не написана, потому что дело это чрезвычайно путаное; конспективный учебник Веллера и Буровского систематизирует факты, излагает биографии, но концепции опять-таки не дает. Проблема в том, что пресловутые социальные группы, боровшиеся против большевизма, не были едины и постоянно воевали друг с другом; объединяла их только ненависть к Ленину и его присным. Сами большевики постоянно меняли союзников. Идеологические установки большевиков, эсеров, белых, махновцев и каких-нибудь «зеленых» были расплывчаты, представления о будущем – противоречивы, а уж что крестьянская масса знала о Ленине – довольно точно описал Маяковский: «Что есть, говорят, какие-то большаки»… Братья Васильевы в «Чапаеве», конечно, нафантазировали диалог про «большевиков али коммунистов», однако сам Фурманов, описывая романтико-анархистские взгляды Чапая и его команды, не питал никаких иллюзий насчет коммунистической идейности этой славной гвардии. Рубились они значительно лучше, чем теоретизировали, а крестьянская утопия большинству из них рисовалась по-платоновски: солнце не заходит, земля родит сама. Вера в то, что после отмены эксплуатации изменится не только социальный строй, но даже погода, отражена почти во всех свидетельствах о тогдашних умонастроениях – и крестьянских, и пролетарских, и даже интеллигентских. Врут, что Россия – страна антиутопий: она одна из самых утопических, мечтательных стран мира, после каждой революции все убеждены, что уж теперь-то все устроится и заколосится без всяких наших усилий; вспомните, сколько было надежд после 1991 года, какая святая наивность, какая вера в то, что теперь-то мир нас примет в распростертые объятия и будет кормить вечно… После революции всегда становится хуже, но этого закона в России еще не усвоили; Гражданская война – или то, что мы ею называем, – как раз и есть реакция народа на это горькое разочарование. Как это – весь мир разрушен до основанья, а солнце по-прежнему заходит! Ах ты… И пошло взаимное истребление без принципов и правил – на кого Бог пошлет, в полном соответствии с точным анекдотом. Конец семидесятых, очередь за маслом. Масло кончилось. Один мужик бьет другого в рожу. «За что, Вася?» – «А что делать, Петя?!»

У Бабеля, Булгакова, да и Алексея Толстого показана главная особенность русской Гражданской войны: о ее классовой природе надо забыть с самого начала, трещина проходит через семьи. Вспомним «Письмо» Бабеля с одинаково тупыми и страшными лицами всей семьи Курдюковых (кроме матери с ее «застенчивыми и светлыми» чертами). Курдюковы истребляли друг друга, вот и вся Гражданская война. Вспомним раскол интеллигенции, непрерывные склоки и перегруппировки в самом Белом движении, дворян, встававших на сторону революции, и пролетариев, ненавидевших большевизм; Гражданская война в ленинской России не имела ни классовой, ни национальной, ни религиозной природы (даже в церкви у большевиков нашлись союзники-обновленцы); это не была даже война одной территории против другой, как, скажем, в Штатах, где поныне актуально деление «Север – Юг». Вдобавок то, что в конце концов получилось у большевиков, по факту очень мало отличалось от того, что мечталось их противникам: на смену военному коммунизму пришел НЭП, на смену интернационализму – кондовейший национализм, на смену футуризму – ползучий реализм, жизнь пролетариев ничуть не улучшилась, крестьянство и вовсе с голоду мерло… Не зря сменовеховцы, устряловцы, евразийцы – в массе своей бывшие активные белогвардейцы вроде Эфрона и Родзевича – кинулись признавать советскую власть: красная империя или белая – какая разница? Важно, что родная, узнаваемая в каждой черте. Вот почему почти вся уцелевшая литература второй половины двадцатых – о массовом, грозном, страстном разочаровании героев Гражданской: «Вор» Леонова, «Гадюка» и «Голубые города» Толстого, «У» и «Кремль» Иванова. «За что боролись?» – главный лозунг момента; до осознания, что боролись «ни за что», тогда еще не дошли.

Хотя… Писал же любимейший мой прозаик Андрей Соболь в 1922 году (застрелился в Москве четыре года спустя): «Второй год жизни города Красно-Селимска – сотни лет знает за собой городок Царево-Селимск. Но – красный ударил по царскому затылку, исправника застрелили на Козьей Горке, в участке на стенке четырехугольное белесоватое пятно вместо портрета с короной и державой, на тех же гнилых обоях с мушиными воспоминаниями, но на другой, соседней, стене новый портрет, гарнизонный начальник на Кубани, в его дому районный комитет, из Борисо-Глебской обители раку с мощами увезли в вагоне с надписью “Рыба”, петербургский футурист в фуфайке с вырезом открыл студию поэтики, а снег все падает и падает». Это из рассказа с хорошим названием «Паноптикум».

В Штатах после Гражданской войны 1861–1865 годов искоренилось рабство. В Испании после Гражданской войны 1936–1939 годов потерпели поражение коммунисты. В России после Гражданской войны продолжалась гражданская война, которая то тлеет (когда «твердеет», по слову Есенина, закон), то выходит на поверхность под любым предлогом. В отличие от большинства друзей, я чрезвычайно высоко оцениваю «Тихий Дон» и никогда не сомневаюсь в том, что написал его один человек, наивный, свежий, малообразованный, жестокий и сверходаренный. Лучшую картину Гражданской, когда свои убивают своих, мужья – жен, отцы – сыновей, братья – братьев, оставил именно Шолохов, показавший, что никаких сдерживающих центров, тормозов, идей у казачества нет: герой, ничуть не меняясь, без конца перебегает от красных к белым, и все остальные заняты тем же самым; все это происходит на фоне столь же иррациональных метаний от жены к любовнице и обратно. Именно Шолохов однажды в ответ на вопрос сына, когда, по его мнению, окончательно завершилась Гражданская, ответил хмуро: она, может, и вовсе не кончилась…

Скажем наконец правду: гражданская война в отечественном варианте – то есть война всех со всеми – происходит постоянно, за отсутствием в обществе религиозных либо национальных скреп. Именно об этом догадался в эпоху повальной романтизации Гражданской войны превосходный прозаик Юлий Даниэль, напечатавший под псевдонимом Николай Аржак повесть «Говорит Москва». Большинство помнит ее под названием «День открытых убийств» – по названию главного события.

Там сидят интеллигенты на даче и вдруг слышат постановление Президиума Верховного Совета:

«В связи с неуклонно растущим благосостоянием, идя навстречу пожеланиям широких масс трудящихся, – объявить 10 августа 1960 года Днем открытых убийств. В этот день всем гражданам Советского Союза, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется право свободного умерщвления любых других граждан, за исключением лиц, упомянутых в пункте первом примечаний к настоящему Указу. Действие Указа вступает в силу 10 августа 1960 года в 6 часов 00 минут по московскому времени и прекращается в 24 часа 00 минут. Примечания. Пункт первый. Запрещается убийство: а) детей до 16-ти лет, б) одетых в форму военнослужащих и работников милиции и в) работников транспорта при исполнении служебных обязанностей. Пункт второй. Убийство, совершенное до или после указанного срока, равно как и убийство, совершенное с целью грабежа или являющееся результатом насилия над женщиной, будет рассматриваться как уголовное преступление и караться в соответствии с существующими законами. Москва. Кремль. Председатель Президиума Верховного…

Потом радио сказало:

– Передаем концерт легкой музыки…»

Дальше начинается легкая музыка, то есть интеллигенты обсуждают между собой, что это и зачем. Художник-авангардист, для заработка рисующий плакаты, рисует плакат – кроваво-красное солнце, кроваво-красная лужа, труп в подворотне, на его фоне торжествующие юноша и девушка. Писатель размышляет о тщете литературы – все равно ведь никто никого не остановил! Любовница героя подговаривает его убить мужа. Разводиться не хочет, а убить – пожалуйста: очень он ее раздражает. Герой посылает ее подальше и выгоняет. «Слякоть», – бросает она ему. Герой много размышляет, как до этого дошло, и вспоминает, конечно, Гражданскую войну: тогда ведь тоже все убивали всех! Но тут же перед ним встает светлый образ отца, комиссара, взятого в тридцать шестом одним из первых: судя по его уцелевшим письмам, он знал, за что воевал… «А в тридцать седьмом? – возражает ему друг. – Тогда тоже знали? Нет, милый, тогда каждый – каждого, и сейчас то же самое…»

В день убийств сам герой хочет отсидеться дома, но заставляет себя выйти на улицу: там, на Красной площади, напротив Мавзолея и кремлевской стены, в которую замурованы герои революции, он начинает было размышлять: «тот, кто первым сюда лег, этого не хотел», но тут на него кто-то нападает сзади; ему удается отбиться и, что еще важнее, преодолеть пароксизм ответной ярости. Потом герои собираются по случаю сорок третьей годовщины Октября и, радуясь, что уцелели, подводят итоги Дня открытых убийств: в Москве убили около тысячи человек, а на Украине восприняли как директиву. Там все так воспринимают. Создали специальные отряды из молодежи. Из центра остановили в последний момент… В Нагорном Карабахе случилась чудовищная резня. А в Прибалтике не убили никого, и это сочли политической демонстрацией: вышло специальное постановление об усилении там политической работы.

Поразительно, как Даниэль все предсказал. Хотя, если честно, ничего поразительного: когда объявили настоящий день открытых убийств, то есть очередную свободу, все ровно так и вышло. Только тогда одним днем не ограничилось, так что поубивали несколько больше народу. Очередная гражданская приобрела форму братковских войн: тамбовские против солнцевских, грузинские против московских… И народу в этих войнах полегло, наверное, не меньше, чем в Гражданскую. А если и меньше, то состав-то был тот же самый, самый уязвимый и самый необходимый во все времена: молодые мужчины.

Поначалу повесть Даниэля – который вообще всегда был в тени Синявского, его дерзких и ярких повестей, его крутого и безбашенного нрава – воспринималась как мрачный анекдот о готовности населения выполнять любую директиву партии и правительства. Но анекдот на эту тему уже существовал; помните: «Товарищи! Завтра всех вас будут вешать! Вопросы есть?» – молчание, и вдруг одна рука. «Да!» – «А веревку свою приносить или вы дадите?»

Даниэль писал, конечно, не про это, его вещь шире – она о том, что милые люди, окружающие протагониста, уничтожили все тормоза. Да их никогда и не было, собственно. Они реально могут убить друг друга, и их не остановит ни тот факт, что они соотечественники, ни христианский запрет, ни врожденный инстинкт благоговения перед чудом жизни, который на самом деле древнее и глубже религиозного чувства. Жизнь дешево стоит – даже тогда, когда написана эта вещь, в шестьдесят первом, в мирное, сравнительно благополучное время, отмеченное оттепельной симфонией государства и общества. Думаю, именно за эту повесть – обнаружившую роковую пустоту на месте всех идеологем – Синявский и Даниэль и пострадали прежде всего: «Что такое социалистический реализм?» им бы уж как-нибудь простили.

Я почти уверен, что если бы день открытых убийств был объявлен сегодня – уцелели бы немногие. Масштабы выкоса населения были бы примерно сопоставимы с той «единственной гражданской» (как все-таки талантлив Евтушенко! Ведь это он предложил Окуджаве вариант с «единственной» – у него было нейтральное «на той далекой, на гражданской». А она – единственная, всегда та же самая, и Окуджава на ней действительно погиб – трудно сомневаться, что октябрь 1993 года достался ему много тяжелее, чем подписантам «письма сорока трех»). Проблема в том, что российская власть, давно поднаторевшая в создании закрытых обществ, мастерски создает ситуацию, при которой любой хоть сколько-то мыслящий гражданин ненавидит себя, и все вместе терпеть не могут друг друга. Сейчас у нас ровно такая ситуация, и создает ее множество факторов: отсутствие внятной общей, да и личной цели (вертикальные лифты перевозят недалеко, и забираться в них приходится на четвереньках); страшное количество позорной, ничем не прикрытой, наглой лжи на всех этажах общества; подчеркнутый и столь же наглый аморализм большинства должностных лиц; агрессивная риторика, осознание внешней и внутренней угрозы, обострившееся «чувство врага», который везде… Я уже не предлагаю читать форумы и Живые Журналы – там даже самый невинный вопрос, вроде возрастных границ применения пустышки, немедленно вызывает реакцию столь непропорциональную, что страшно становится за всех этих людей, реальных, ездящих в одном с тобой транспорте. Россия – страна прекрасная и удивительная, но при всех своих несомненных плюсах она еще и абсолютный чемпион по созданию невыносимой атмосферы для подавляющего большинства ее населения. Сегодня душная злоба сгустилась, кажется, до предела, и объявить день открытых убийств снизу мешает только недостаток пассионарности. Все-таки, чтобы убивать, нужна хоть минимальная идея, а общество испорчено консьюмеризмом. Так что прав Борис Стругацкий – за этот самый мещанский консьюмеризм, столь ненавистный бескорыстным шестидесятникам, еще ухватятся как за последний тормоз: жрите сколько хотите, только не стреляйте.

Тошна, душна, самой себе невыносима сегодняшняя Россия. Падающего толкнуть – норма, оскорбить женщину, инвалида, ребенка – норма; убийство – доблесть, милосердие – трусость. Такого растления давно не было – со времен, пожалуй, предыдущей Гражданской войны. Как ее ни романтизировали, сколько ни снимали кинематографических финалов с четырьмя всадниками на фоне восходящего солнца, тихо напевающими: «Бьют свинцовые ливни, нам пророча беду», кровь, грязь, а главное – мертвенна я бесплодность этой войны очевидны были всем, кто о ней всерьез дума л. Конечно, было и вдохновение, и счастье кратковременной свободы, и восторг строителей нового мира – все это отблеском легло на страницы «Чапаева» и даже «Конармии», – да только утопистов выбили первыми. Остались одни Курдюковы, составляющие большинство победителей во время всякой войны. По крайней мере – гражданской. И жить вместе они по-прежнему не научились – это еще одно доказательство, что гражданской войны в России не было. Была бойня, в которой поучаствовали все. Ведь один из главных итогов гражданской войны всегда сводится к тому, что люди преодолевают исходное противоречие, смиряются, начинают жить вместе… А в России вслед за «Незабываемым 1919-м» наступили столь же незабываемые 1937-й, 1949-й, 1963-й, 1993-й, далее везде. Боен будет еще много, и слава богу, что пока существует виртуальное пространство, где они развертываются бескровно. Но что-то подсказывает мне, что и это ненадолго.

А гражданской войны не будет, не надейтесь. Для гражданской войны, как и для гражданского общества, нужны граждане.

Байкеру байкерово,

или Облучение от церкви

Патриарх, благословляющий делегацию российских мотоциклистов перед отправкой на байк-шоу, – еще не та беда, точнее, не вся беда. А вот заместитель председателя отдела внешних сношений РПЦ Всеволод Чаплин, позирующий на фоне крутого рокера Паука («Коррозия металла») и видного русского националиста Константина Касимовского, – символ более серьезный. Нам, кажется, предстоит продегустировать истинный молотофф-коктекль из радикального православия, тяжелого рока (а то и панка) и национализма в «розовом», социалистическом варианте. Все эти ингредиенты и сами по себе не блеск, но смесь поражает всякое воображение.

О необходимости яркой, а то и агрессивной пропаганды православия говорили давно – и те, кто откровенно завидовал католичеству, и те, кого смущал недостаток интереса к церкви у российской молодежи. С именем патриарха Кирилла связаны надежды на радикальное обновление церковной политики: будет меньше архаики, консерватизма, больше живых контактов с обществом – и все бы это было чудесно, кабы только контакты эти не были так специфичны и, увы, предсказуемы.

Один публицист-государственник уже успел заметить, что въезд в город русской славы по благословению нацлидера и патриарха был обставлен не совсем по-церковному – некоторых смутила девушка топлесс, оказавшаяся впоследствии фотомоделью Ириной Степановой, давней участницей байкерского движения; но дело-то, мне кажется, вовсем не в топлессе. Я не ханжа, и ничего дурного в полуголой девушке нет, даже если она байкер (никогда не понимал, почему эти люди так гордятся своей атрибутикой, с таким придыханием называют друг друга «братьями» и так уважают себя за экстрим, но где еще, скажите на милость, современному россиянину доказывать свою крутизну?). Пикантно иное – постепенное пришествие маргинальных и экстремальных течений под знамена православия. Публицист предостерегает от избытка «движухи», ссылаясь на неудачный, по его мнению, опыт Иоанна Павла II, от которого в истории католичества почти ничего не осталось, а сколько было бурной деятельности, встреч с молодежью, даже и музыкальных записей с голосом Папы! Осмелюсь возразить: деятельность Иоанна Павла II – пусть даже сегодняшний Ватикан резко сменил стиль – оставила весьма глубокий след в сердцах его современников, особенно молодых. И методы его отличались от того, что мы наблюдаем ныне: он не пытался придать байкерским фестивалям политический характер и вдобавок, насколько я знаю, не фотографировался с металлистами. Впрочем, и в металле нет ничего ужасного: подумаешь, в 1988 году «Коррозия металла» во главе с Пауком (Сергеем Троицким) записала альбом «Орден Сатаны». Так ведь это когда было! Вон Константин Кинчев какой стал православный, а давно ли его называли самым эпатажным исполнителем во всем питерском рок-клубе; людям свойственно меняться. Хорошо уже то, что в поездке байкеров не поучаствовала попса – а то бы с наших иерархов сталось благословить и «Бешеных бабок». Они, конечно, не сатанистки – но, если вдуматься, не лучше.

Русская православная церковь много раз оказывалась в центре серьезной полемики, теряла вернейших адептов, не принимавших те или иные ее шаги, раскалывалась, выслушивала упреки о слишком тесном союзе с властью, отлучала Толстого, обновлялась, у ходила в подполье, легализовываась при Ста лине, терпела новые гонения при Хрущеве, занималась коммерческой деятельностью (разумеется, на вполне законных основаниях), отсуживала здания у «Союзмультфильма», музеев и других богоугодных заведений, но в дружбе с молодыми радикалами как будто замечена не была. Одно время большое влияние в ней (и не только в ней) приобрел архимандрит Тихон (Шевкунов), чей научно-популярный фильм «Гибель империи. Византийский урок» вызвал у профессиональных историков оторопь, а у многих верующих – искреннее смущение. Государственное православие – страшная сила; архимандрит Тихон известен как духовник Владимира Путина, хотя о степени достоверности этого слуха спорят поныне, но его желание быть государственнее самого государства видно невооруженным глазом. Особенно радикальные и пассионарные деятели РПЦ полагают, что Россия – единственный барьер на пути глобализма, мондиализма и прочих ужасных вещей, ассоциируемых обычно с американской цивилизацией. Некоторые церковные деятели уделяют серьезное внимание движению «Наши» – и особенно интересно, что ни один из иерархов РПЦ не сказал еще ни слова осуждения об этой попытке зомбировать молодежь, равно как и о духовном лидере «Наших» Борисе Якеменко, старшем брате главы агентства по делам молодежи.

Было бы славно и куда как уместно наладить наконец взаимодействие общества и церкви – помогать, например, больным детям, да притом и не афишировать этого, по заветам Христовым; а то отдуваются за всех одни волонтеры. Можно бы помогать старикам и неимущим, можно бы в школах преподавать историю религии – да не так, чтобы сыграть на самых дурных инстинктах старшеклассников, не соблазнять их байкерами или металлистами, а серьезно объяснять, почему без Бога мир похож на храм без купола. Да мало ли полезного может сделать православная церковь в деревне, в моногороде, где люди спиваются от безнадеги, в Москве, где пресловутый средний класс впал в посткризисную депрессию и не понимает, зачем ему существовать… Но у РПЦ удивительное свойство: она участвует именно в том, благословляет именно то, что выглядит наиболее сомнительным с христианской, да и попросту с человеческой точки зрения. Если патриотизм – то непременно в виде самого кондового национализма, с недвусмысленно агрессивной риторикой: кому мы надеемся понравиться и кого думаем испугать всем этим? Если молодежная политика – то непременно с сектантским, «нашенским» и вдобавок лоялистским уклоном. Если культура, то непременно выступления против новаторства и в защиту цензуры. «Последнее искушение Христа» им нехорошо, а «Коррозия металла» хороша, ну что ты будешь делать.

Все это грустно, и особенно грустно потому, что никакого широко афишированного сближения с другими церквями не происходит и не произойдет; что антикатолическая риторика слышится все чаще; что свобода и гуманизм давно стали ругательными словами для большинства иерархов РПЦ; что даже талантливейшие из них – такие, как замечательный церковный писатель Андрей Кураев, – все чаще осеняют своим участием сомнительные акции и выступают под сомнительными лозунгами. Милосердие, сострадание, умиление, благоговение, надежда – все, что принесло в мир христианство, сменив жестоковыйную ветхозаветную риторику, – сегодня вытеснено агрессивной брутальностью, недвусмысленным шовинизмом и интонацией вечной высокомерной суровости. Слишком долгое и тесное сотрудничество с государством, само собой, ничего другого не предполагает – поведешься и наберешься; но не слишком ли много свидетельств гибельности этого сотрудничества видим мы в истории? И не слишком ли дорого обходилось церкви желание благословлять агрессию, а христианскую мораль подменять готтентотской?

Наверное, говорить обо всем этом нельзя. Потому что православная церковь сегодня – один из многих институтов, выведенных из пространства любой, даже самой благожелательной критики. Вспомним, однако, слова апостола Павла из Послания к римлянам: «Если Бог за нас, то кто против нас?»

Самое интересное, что сбылась не упомянутая здесь, но давно описанная (в том числе и автором) закономерность: лояльнейшие расплачиваются первыми. И о. Всеволод Чаплин ныне пополнил число церковных диссидентов. Автор не мог бы этого предсказать – только потому, что редко сталкивается с таким наглядным подтверждением обще человеческих правил и моральных заповедей.

Муму и мир

Участившиеся обращения отечественных и зарубежных кинематографистов (в особенности телевизионщиков) к русской классике сопровождаются катастрофическим незнанием реалий, вольным редактированием классических сюжетов и несусветной путаницей в трактовках. Мы уже видели «Муму» Юрия Грымова, где барыня тайно вожделела Герасима, новую западную версию «Евгения Онегина», где Онегин любил Ленского, и свежий интернациональный проект «Война и мир» с долговязой блондинкой Наташей.

Идя навстречу пожеланиям тружеников эфира, автор предлагает скромный сценарий, вмещающий практически всю русскую классику. Она у нас небольшая. В данном сценарии отражены практически все бренды отечественной истории, что делает его особенно удобным для экспортных вариантов: водка, балалайка, медведь, спутник, перестройка, святая проститутка, студент с идеями, роковая женщина с запросами, дуэль, каторга, Чечня, Онегин, Печорин, Гагарин, Ленин, Акунин, Путин.

В предлагаемом сценарии весь русский XIX век и часть XX спрессован для удобства в одно десятилетие, а непринципиальные различия между князем, графом, дворянином, разночинцем, казаком и евреем предложено игнорировать, потому что все они русские, и это многое объясняет. Варианты названия – на усмотрение режиссера: «Война и наказание», «Преступление и мир», «Анна и дети», «Что делать, отцы?!», «Идиот нашего времени», «Братья Муму».

…1812 год. Наполеон стоит под Сталинградом. В это время в скромной усадьбе во глубине России с огромным вишневым садом живет развратный старик Федор Карамазов с тремя сыновьями, из которых двое умных, а третий внебрачный. Умные – князь Андрей Болконский и граф Пьер Безухов, внебрачный – не унаследовавший титула студент-разночинец Родион Раскольников, сожительствующий с горничной Катюшей Масловой. Законная жена старика Карамазова ненавидит Раскольникова и всячески его притесняет. От причуд злобной барыни стонет вся дворня, но особенно – глухонемой дворник Герасим, чье единственное утешение составляет ручной медведь Муму. По приказу барыни Герасим должен утопить медведя, но не находит в себе сил сделать это. Тогда старуха нанимает местного разбойника Дубровского, который за небольшую плату профессионально убивает медведя выстрелом в ухо.

Раскольников задумывает отомстить за несчастного, а заодно похитить у старухи золотой ключик от шкатулки, в которой лежат ценные бумаги. Бумаги он думает раздать бедным, а ключик подарить роковой женщине Настасье Мармеладовой, содержанке старика Карамазова и вообще большой оригиналке. Вооружившись топором, Раскольников идет на дело. С собой он берет приятеля, студента-разночинца Базарова, натура листа-нигилиста, которому интересно посмотреть, что у старухи внутри. По дороге злоумышленники встречают лишнего человека Печорина, кавказского офицера, вернувшегося из Чечни и не находящего себе места вследствие чеченского синдрома. Он шатается по усадьбе и вызывает всех на дуэль. С Базаровым они давно спорят о том, кто из них тут лишний. Спор вспыхивает с новой силой и занимает полсерии. Базаров доказывает, что резать старух полезнее, чем покорять Кавказ. Печорин вызывает студента на дуэль и ранит в ногу. Базаров умирает от тифа.

Раскольникову приходится осуществлять задуманное в одиночестве. Он почти уже прокрался в спальню старухи, но тут на его пути попадается лишний человек Онегин. Он тоже давно шатается по усадьбе и жалуется на свои страдания. Ем у совершенно нечего делать в николаевско-александровской России, а ехать в Чечню он боится. Свой досуг он делит между соблазнением соседки Татьяны Лариной и внебрачной дочери старика Карамазова Софьи Фамусовой, а в остальное время играет сам с собой на бильярде. Онегин жутко надоел всей усадьбе. Раскольников хочет хряснуть его топором, но местный идиот князь Мышкин, из крестьян, останавливает его руку со словами: «Таэ… Один Бог над нами!» Потрясенный Раскольников отпихивает Онегина и отправляется убивать старуху.

Затемнение.

Старуха убита. Прибывший из столицы сыщик Порфирий Фандорин начинает разбираться в ситуации и выясняет, что мотивы для убийства были решительно у всех. Под подозрением оказываются оба лишних человека, все законные и незаконные отпрыски Карамазова, дворник Герасим и разбойник Дубровский, но в этот момент всеобщее внимание отвлекается на семейную драму: официальная невеста князя Андрея, Наташа Ростова, девушка с голубыми волосами, сбежала с Пьером Безуховым, известным под домашней кличкой Пьеро. «Наташа сбежала в чужие края, Наташа сбежала, невеста моя!» – восклицает Андрей, в остервенении бродя по аллеям парка. Кругом цветут дубы, пытаясь отвлечь его от мрачных мыслей, но Андрей безутешен. Подозрение в убийстве старухи падает на беглецов: именно они завладели похищенным золотым ключиком.

Куда бегут все русские беглецы? Естественно, в Москву, в Москву! Туда и устремляются Пьер с Наташей: у нее там три сестры и дядя Ваня. Андрей Болконский с отчаяния записывается в армию. В это время начинается трехмесячная осада Бородино. Пьер с Наташей случайно оказываются на поле битвы и встречают князя Андрея. Андрей прощает Наташу. Наташа прощает Пьера. Пьер прощает Андрея. Все рыдают. Андрей смертельно ранен, Пьер с Наташей вместе с наполеоновской армией вступают в Москву и с ужасом узнают, что три сестры и дядя Ваня подожгли город.

Затемнение.

Раскольников мучится выбором между роковой женщиной Настасьей Мармеладовой и скромной горничной Катюшей Масловой. Обе требуют, чтобы он покаялся и пошел на каторгу, но Раскольников туда не хочет. Он еще не решил для себя вопрос, тварь ли он дрожащая или право имеет. Порфирий Фандорин продолжает свое расследование: у Печорина алиби (он дрался с Базаровым), у Онегина алиби (он играл на бильярде), у Дубровского алиби (он не владеет топором и пользуется только пистолетом). Раскольников выглядит идеальным кандидатом на роль убийцы, но золотой ключик почему-то не у него. Несмотря на то что в одну из ночей побелевший и трясущийся Раскольников является к следователю и утверждает, что его преследует призрак убитой старухи, поющей: «Три карты, три карты, три карты!» – Фандорин не спешит обвинять его. «Пострадать хочу!» – настаивает Раскольников, но Фандорин, рассказав ему легенду о Великом инквизиторе, отговаривает юношу. «Вы еще послужите Отечеству!» – уверяет Фандорин. Он уже знает, что старуху убил Мышкин, потому что он идиот. Осталось понять, каким образом исчез ключик и что он должен отпирать.

Тем временем старик Карамазов задумал жениться на содержанке Настасье Мармеладовой, роковой женщине с черными змеистыми локонами, но она успела сбежать с его дворовым казаком Гришкой Мелеховым, большим бабником и полутурком. Как положено, беглецы отправляются в Москву. Там Григорий Мелехов обнаруживает Наполеона и отважно изгоняет его из столицы. Казачье войско занимает город, Наташа и Пьер играют свадьбу, Григорий и Настасья предаются преступной страсти, звучат патриотические песни. Раскольников женится на беременной Катюше Масловой и вместе с ней отправляется на каторгу, куда обоим давно хотелось. Пьер и Наташа возвращаются в усадьбу старика Карамазова. Они признаются, что украли у старухи ключик, еще когда планировали побег, но так и не нашли ларчика, который бы им отпирался. Тут-то они и обнаруживают, что золотой ключик подходит к механическому пианино. Пианино заводят. Оно знает только одну неоконченную, нескончаемую пьесу – «Боже, царя храни!». Ею и завершается сериал, утверждая в финале необходимость твердой власти для русского человека.

Впрочем, это еще не все. В эпилоге Наташа Ростова выбегает к Пьеру с тремя детьми на руках. Это Гагарин, Ленин и угадайте кто – три главных героя российской истории будущего века. Но о них расскажет следующий сериал – «Хождение по Дону» или «Жизнь и Живаго».

Ну что, примерно в такой стилистике Райт и экранизировал «Анну Каренину». «Война и мир» получилась у BBC лучше, но тоже не без клюквы. А российский сериал по Куприну, где были перемешаны все его сочинения разных лет, и вовсе построен по описанным лекалам.

Возвращение Сэлинджера

1.

Главной литературной сенсацией 2015 года обещает быть первая публикация из наследия Джерома Дэвида Сэлинджера. Как известно, с 1965 года он не опубликовал ни слова, но до самой своей смерти, последовавшей 27 января 2010 года, что-то писал. Ужасно звучит, но смерть Сэлинджера несказанно обрадовала всех его поклонников – потому что уж теперь-то мы увидим, что он там делал, затворившись в Корнише! Слухи доносились самые разные. Дочь в мемуарах сообщила, что у него там не меньше семи законченных книг, на некоторых синим карандашом написано: «Печатать после моей смерти», а на других красным: «Редактировать» или что-то в этом роде. Соседу он мимоходом признался, что написал пятнадцать книг. Мы, студенты журфака МГУ, всегда знали чуть больше, потому что деканом у нас был выдающийся американист Ясен Засурский, знакомый с большинством штатовских издателей и писателей. И он однажды, едучи со мной в вагоне метро (Засурский никогда не пользуется служебными автомобилями, а живем мы по соседству), по секрету сообщил, что в 1972 году Сэдинджер колебался, не нарушить ли молчание. И послал постоянному своему агенту отрывок из романа. И тот, прочитав, ему якобы ответил: Джером, останься легендой. Очень может быть, поскольку именно в 1972 году Сэлинджер вернул «Литтл, Браун энд Компани» огромный – семьдесят тысяч – аванс, взятый за семь лет перед тем. А между прочим, было у него в письмах – просочившихся в монографии – признание приятелю, что к октябрю 1966 года были закончены целых два новых романа. Трумэн Капоте клялся друзьям, что своими ушами слышал, как в том же 1972 году один из редакторов «Нью-Йоркера» – престижнейшего американского журнала, где Сэлинджера безотказно печатали, – объяснял спрятавшемуся классику, почему нельзя публиковать его новую повесть. Но Капоте никто не верил, потому что – лучший, как мне кажется, американский прозаик – он был и лучшим американским вруном, и сам к тому времени морочил издателям головы новым большим романом, а написаны из «Answered Prayers» были всего-то три главы, и сам он страдал от жесточайшего творческого кризиса, уверенный, что разучился писать навеки. В 1984 году Засурский пришел на лекцию мрачнее тучи и сообщил, что умер Капоте, великий писатель, так и запомните, – а на робкий вопрос, что же этот великий писатель молчал последние семь лет, ответил после паузы: «Талант может писать во всякое время, а гений не во всякое».

В 2011 году хороший американский прозаик Каннингем, который при всей своей придирчивости ставит Сэлинджера весьма высоко (а Капоте, между прочим, обозвал «кружевными занавесочками на окнах американской литературы»), приезжал в Россию и на мой прямой вопрос ответил: ребята, не ждите ничего, он не писал все это время. Он, может быть, рисовал виньетки, вел дневник, переписывался с читателями, но никаких сенсационных откровений мы не дождемся, потому что, если бы они были, уже кто-нибудь что-нибудь знал бы. Уже и Стивен Кинг в 2011 году воскликнул: мы столько ждали, ну скажите хотя бы, есть там что-нибудь или нет?! И только в 2013-м что-то стало просачиваться, и задолго до официальных обещаний все тот же всезнающий Засурский сказал: совершенно точно есть три книги. Есть автобиографический военный роман, сборник из двенадцати – предположительно – совершенно гениальных рассказов и большая книга нон-фикшен, об индуизме или дзене, но, во всяком случае, о его личном религиозном пути. Подтверждения пришли к осени 2013 года, когда стало известно, что с 2015 по 2020 год увидят свет – видимо, по одной в год – пять книг Сэлинджера. Одна – действительно автобиографический роман о том, как он служил в контрразведке. (По воспоминаниям дочери, он ее однажды слишком подозрительно расспрашивал, где она задержалась, и она ляпнула: хорош меня допрашивать! На что он ответил: милая, это единственное, что я умею профессионально.) Вторая – роман о любви на послевоенном материале (говорят, что тема – любовь к первой жене-немке, но это пока никак не доказано). Третья – рассказы (теперь уже числом семь), из которых один – о посмертном опыте Симора Гласса, застрелившегося еще в рассказе 1948 года «Хорошо ловится рыбка-бананка». Четвертая – тот самый нон-фикшен рассказ о своем опыте в познании Веданты, а пятая – держитесь за воздух! – сборник рассказов о Холдене Колфилде и его семье, и будто бы там Холден уже взрослый. Не зря Сэлинджер, когда его призвали обратиться к американской молодежи с тем, чтобы она не отчаивалась от безработицы и упорно искала себе место в жизни, ответил: я умею писать только о Глассах и Колфилдах. Стало быть, Колфилды – отдельная сага, и ее продолжение мы скоро будем читать. Вот почему он с такой яростью набросился на попытку Фредрика Колтинга – довольно удачную ИМХО – написать «Над пропастью во ржи 60 лет спустя». Мой герой! Мое разочарование! Сам опубликую, хотя бы и посмертно!

И вот теперь, ровно к его столетию, имеющему быть в 2019 году, публикация наследия будет завершена; по крайней мере, свет увидит то, что он считал заслуживающим внимания. Будет ли когда-нибудь обнародовано остальное? Неведомо, да и не так это важно. Важно, что в ближайшие годы самым продаваемым автором будет JDS: как прошлые его сочинения, так и новооткрытые.

2.

Почему они вызывают во всем мире такой интерес? Сам Сэлинджер, его бесспорный дар и великие прошлые заслуги, тут почти ни при чем. Всякому нормальному писателю – и человеку – с некоторых пор все чаще хочется уйти в затвор, закрыться от мира, особенно если у него есть на что жить. Это усталость не столько от мира, сколько от себя в нем, от своего навязчивого, навязшего в зубах образа. Это попытка показать им всем, что ты без них прекрасно обходишься. Мы все мечтаем, а Сэлинджер это сделал. И ни разу своего зарока не нарушил, хотя и дал пару интервью, где повторял, в сущности, все то же. Я работаю. Я люблю работать. Но я больше не хочу, чтобы мир вторгался в мою жизнь.

И нам всем очень интересно: этот его опыт затворничества доказывает, что человеку нельзя без людей, или все-таки он привел к созданию шедевров? Деградировал он там или рос? Можно ли без издателей, читателей, критики, в идеальном вакууме, удаляясь даже от семьи (специальный флигель себе построил в глубине огромного участка), создать что-нибудь стоящее – или это, как «Неведомый шедевр» Бальзака, будет нагромождением нелепиц, хотя бы и выдающихся? В конце концов, рехнулся он, как можно судить по последнему опубликованному тексту «Hapworth 16, 1924» – или прыгнул на следующий уровень?

Если угодно, это один из главных вопросов мироздания. Потому что если художественная ценность новооткрытых текстов Сэлинджера окажется ничтожна – это будет сильным свидетельством в пользу коммуникабельности, приспособляемости, активной жизненной позиции, как это называлось в комсомольские времена. Это докажет, что отшельники и затворники преувеличивают свою значимость, а изоляция от читателя и критика ведет к самоослеплению, к непомерной гордыне и нарастающему аутизму. А если выяснится, что он там один указал пути литературе XXI века и, отрешившись от суеты, создал нечто исключительное, – это будет мощнейший аргумент в пользу одиночества и независимости, еще одно обвинение эпохе массовых коммуникаций, всеобщей прозрачности и нарастающего диктата социальных сетей.

Кстати сказать, никаким особым-то затворником, старцем в скиту, Сэлинджер не был. Он посещал всякие общественные мероприятия в Корнише, бывал в церкви, еженедельно обедал с семьей в местном ресторанчике. Ездил в Европу. Вел, говорят, обширную переписку с другими коллекционерами 16-миллиметровых фильмов, имел дома неплохую коллекцию старого черно-белого кино, прежде всего комедии, и крутил детям на собственном проекторе, лично приготовляя попкорн. И в Корнише его хорошо знали, но уважали и потому старательно прятали от чужих глаз. Приедет, например, корреспондент и спрашивает: а где тут обычно Сэлинджер обедает? Я ему ничего не скажу, только в глаза посмотрю со значением. А корреспонденту отвечают: он только что вон туда пошел (в то время как он пошел совсем не туда, или это он самый и отвечает, наклеил только бороду).

Одно время мне очень нравилась идея, что Сэлинджер теперь пишет под псевдонимом Томас Пинчон, который тоже весь такой загадочный и нигде не появляется. Меня не разубеждало даже то, что проза Пинчона на прозу корнишского затворника совсем не похожа: если начинаешь новую жизнь, можно и манеру сменить. Но в 2013 году Пинчон опубликовал новый роман «Bleeding Edge», вполне в своей манере, а главное – появилось свидетельство Салмана Рушди, который однажды с ним ужинал. Да и другие люди время от времени с ним видятся, он вроде как в последнее время стал открытее, просачиваются кой-какие факты и даже фотки. Правда, я прочел его самый толстый роман «Against the Day», он мне сильно понравился, и поскольку главными его героями, связывающими все линии, являются как раз подростки – команда удивительного дирижабля, странствующего по миру на рубеже прошлого и позапрошлого веков, – это вполне мог быть Сэлинджер; но по ряду примет это вполне себе Пинчон, и самая красивая версия, увы, рухнула.

3.

Почему он так приковывал внимание – не только же потому, что ушел в затвор? Сэлинджер всю жизнь писал про умных детей, а это самый прелестный, но и самый невыносимый отряд приматов. Я сам более-менее из таких детей, и даже своя радиопередача, в которой такие дети блистали, у нас как раз была, только называлась она, естественно, не «Wise Child», как в саге о Глассах, а «Ровесники». Но мне повезло – я вырос именно в среде умных детей, сегодня Вяземский растит такую среду в «Умниках и умницах», и поскольку я этим умникам потом преподаю, успех его эксперимента для меня очевиден. Умное и даже гениальное дитя – не такая уж редкость, и это не обязательно Ника Турбина (которая, да простит мне Господь невольное кощунство, умной как раз и не была – иначе справилась бы с последствиями своего вундеркиндства, с ранней славой и ее угасанием). Умное дитя есть вообще, кажется, лучшее достижение человеческой природы: оно все понимает и притом не отягощено взрослыми пороками. Мне совсем не нравится феноменально одаренный мальчик Тедди, в рассказе о котором ясно видно если не угасание таланта, то кризис; однако Холден Колфилд, матерящийся от застенчивости тонкий психолог и вдумчивый читатель, или прелестная Эсме («с любовью и всякой мерзостью»), или Фиби, сочинительница детективных историй, записанных чертовыми синими чернилами, или студентка Фрэнни, осваивающая опыт непрерывной молитвы, или подросток Бадди, во всем равняющийся на брата, – это да, это та удивительная прослойка, о которой до Сэлинджера вообще не писали. Об умных детях – да, но о ТАКИХ умных, на грани безумия, читающих тонны книг и сочиняющих километровые письма, – никогда. И я даже подозреваю, знаете, что их не было; что Сэлинджер заметил скачок в развитии самой человеческой породы, появление своего рода люденов, которых заметили и Стругацкие: это новая ступень эволюции, дети самого жестокого, самого быстрого информационного века. Возможно, их, как Эсме, состарила раньше времени война. А возможно, они выросли в семьях прекрасных и безалаберных идеалистов эпохи позднего модерна. А может, история ни при чем и во всем виновата биология. Но Сэлинджер заметил этих новых подростков и стал их первым летописцем – и все они в один голос заорали, что вот единственный писатель, который пишет про нас! Лично про меня! В молодежном лагере мира 1983 года – такие вещи после Саманты Смит ненадолго вошли в моду – были у нас три делегации: советская, шведская и американская. Американскую привезла замечательная энтузиастка межнационального общения, педагог по имени Линн, в прошлом хиппи-семидесятница, лет сорока. И я, обрадовавшись живому американцу, кинулся с ней беседовать о Сэлинджере, к которому тогда уже испытывал любовь-ненависть, как и к большинству умных друзей-сверстников, и к самому себе: слушай, Линн, говорил я, но ведь большинство его рассказов – сплошная надуманность, и люди так не говорят, и ситуаций таких не бывает! Все так, говорила она, в пересказе всегда получается ужасная глупость; но потому он, видимо, и есть большой писатель, что при всей этой искусственности ты читаешь и все узнаешь! Я, все про меня! Вероятно, – сказала она осторожно, дабы не травмировать мою подростковую психику, – наша внутренняя жизнь действительно чуть менее реалистична, чуть более гротескна, чем нам представляется; внутренний человек живет не по законам жизнеподобия… но это ты когда-нибудь решишь для себя сам.

Да, внутренний человек живет скорее по законам Сэлинджера; в нем сочетается надменность и робость на грани трусости, он всех презирает и от всех зависит, ему все кажется тотальной фальшью – и сам он фальшивит в каждом слове. Умный ребенок – это человек, позволивший себе быть таким, каким ему свойственно; он в каждую секунду страшно счастлив и страшно мучится, все чувствует и ничего не умеет выразить. Его унижает все, его часто бьют. Но на поверхности Земли его удерживает столь масштабное, столь точное знание о других возможностях и о безграничности этих прекрасных возможностей, что отчаяться до конца он никогда не может. Разумеется, непосредственным предшественником Сэлинджера был Экзюпери – вот у кого уязвленность, надменность, высокомерие, самоуничижение, утонченность, пошлость; и покончил он с собой, как теперь понятно, примерно в том же возрасте, в каком замолчал Сэлинджер. Тоже – исчез.

4.

Лучшая его вещь, как мне кажется, даже не «Над пропастью во ржи», которая все-таки еще несет на себе отпечаток «давид-копперфильдовской мути», то есть слишком наглядно продолжает традицию британского романа воспитания и потому вынужденно заигрывает с массовой культурой, – а «Выше стропила, плотники»: вот там он абсолютно равен себе. Это история женитьбы Симора Гласса, идеального, любимого героя, которого он сначала убил, а потом начал любовно реконструировать. В этой повести, где все опять-таки изложено от лица Бадди Гласса, все построено на отчаянном конфликте подросткового высокомерия и юношеской уязвленности. Мальчик вырос, повидал войну, она его страшно обожгла, он вдвойне осознает всю хрупкость глассовского мира, ему ненавистны жирные богатые нью-йоркцы, съехавшиеся на свадьбу своей Мюриэль (Симор со свадьбы фактически сбежал, он ждал невесту в другом месте – явно намеренно, – и они укатили в свадебное путешествие, не поучаствовав в церемонии). Когда гости вместе с Бадди торчат в пробке на пыльном малиновом нью-йоркском закате, страшно нервничая, потея, понося жениха, – это сочетание ненависти и чувства вины становится невыносимым, душит, уплотняет сам воздух до каменной твердости. Нельзя дышать, так сказать, и твердь кишит червями. Я понимаю, что это эмоция опасная, но это эмоция частая, узнаваемая. Почему бы вдруг не сказать ИМ ВСЕМ, как ужасно они неправы – именно потому, что они и представить этого не могут? И почему вообще надо вечно думать, что один идет не в ногу, а рота в ногу? Почему не наоборот? Сэлинджер страстно тяготел к русской прозе, к русскому опыту Иисусовой молитвы, к «Карамазовым» и Толстому, но в нем нет вечной русской оглядки (потому, вероятно, что и опыт другой), нет русского страха перед большинством. Почему бы иногда и не сказать большинству, как оно жестоко, тупо и неправо? Симор, конечно, тоже всю жизнь томится чувством собственной вины и неуместности; Бадди не так тонок – он может и в глаза им кое-что сказать. Плюс к тому это очень хорошо написанная повесть, настоящая проза, точная, несколько многословная – ровно настолько, чтобы мы почувствовали сострадание и симпатию к этому старомодному герою, к его безалаберной прелестной семье, к его гениально одаренным братьям и сестрам, из которых самая милая, конечно, ушастенькая страшила Бу-Бу Танненбаум. Сэлинджер вообще очень хорошо пишет, это, казалось бы, не самое важное для писательского успеха (и даже подчас опасное для него) – но стоит вспомнить «Uncle Wiggily in Connecticut» («Лапа-растяпа» в русском переводе) или «Фрэнни», стоит их открыть – и оторваться невозможно. Деталь, конечно, в голос кричит: «Смотрите, я деталь!» – и всем запоминается верблюжье пальто бездуховного Лейна, но диалоги, описания, мании, фобии, эмоциональность, сочетание омерзения и нежности к миру – все всегда на высшем техническом уровне, на личном опыте, на чистейшем сливочном масле. Сэлинджеровские дети прелестны, и вызывают они ту весьма тонкую и сложную эмоцию, которую испытывает понимающий взрослый при виде действительно мудрого и доброжелательного ребенка. С одной стороны, его жалко, к нему как бы снисходишь; с другой – понимаешь, что он представитель новой эволюционной ветви и тебя, скорее всего, похоронит, так что снисходительность твою разглядит и ее не потерпит; с третьей – отлично видно, какие давления, какие нагрузки ему приходится переносить, и очень возможно, что гомеостатическое мироздание его же и прихлопнет. А с четвертой – к нему испытываешь нечто вроде влечения, только не сексуального, боже упаси, а просто хочется как-то побыть в его мире, укорениться в нем. Но в этот мир не всякого берут.

У меня в классе обязательно есть один такой ребенок, и на каждом курсе их несколько, и я понимаю, что чувствовал Захария, он же Зуи, пытаясь оградить Фрэнни от помешательства. Самое-то ужасное, что, даже ловя их всех во ржи, многих так и не выловишь, ни от чего не предостережешь. И сами они не очень хотят, чтобы их ловили.

Кстати уж, если вспоминать о художественном уровне, – во всей мировой литературе XX века мало таких сцен, как финал «Над пропастью во ржи». Когда, помните, Холден катает Фиби на карусели. Это такое блаженство, что невозможно не процитировать: «И тут начало лить как сто чертей. Форменный ливень, клянусь богом. Все матери и бабушки – словом, все, кто там был, встали под самую крышу карусели, чтобы не промокнуть насквозь, а я так и остался сидеть на скамейке. Ужасно промок, особенно воротник и брюки. Охотничья шапка еще как-то меня защищала, но все-таки я промок до нитки. А мне было все равно. Я вдруг стал такой счастливый, оттого что Фиби кружилась на карусели. Чуть не ревел от счастья, если уж говорить всю правду. Сам не понимаю почему. До того она была милая, до того весело кружилась в своем синем пальтишке. Жалко, что вы ее не видели, ей-богу!»

Конечно, лучше Райт-Ковалевой не переведешь. Я одно время думал – зачем «пальтишко», зачем «милая»? Слюни и сопли. Но потом подумал – все совершенно так: на общем фоне колфилдовской речи, среди сплошного жаргона, кретинов и фиговых врунов, – пусть сыграет эта уменьшительность и ласкательность. В конце концов, ему всего шестнадцать лет, он сбежал из гребаной школы, возвращается в гребаный дом, он гребаный девственник, и все, что у него осталось, – гребаная сестра и столь же гребаная красная охотничья шапка.

5.

А почему Сэлинджер замолчал – думаю, тут у меня есть ответ, и у каждого в душе есть четкое понимание, что это было в его случае наилучшей стратегией. Дело даже не в том, что он, люто ненавидя массовую культуру, сам оказался ее элементом, автором бестселлера, лонгселлера, самой известной книжки о подростке и т. д., и не в том, что его героев стало много, что они стали массовым явлением, что увлечение буддизмом и даже русской духовной прозой превратилось в моду – и скоро идея была, по Губерману, брошена в полк, как девка; это бы все можно пережить. Но просто началось обвальное падение качества – потому что после Фолкнера и Хемингуэя, Дос Пассоса и Фланнери О’Коннор, Элиота и Паунда началось глобальное падение планки. Американская литература шестидесятых – это массовое освоение великих достижений последних модернистов; и в этом контексте ему – и Капоте, который все же оказался недостаточно тверд для затворничества, – нечем было дышать и не на что равняться. Он все дальше уходит в свои заморочки, про реальность и про читателя вообще уже не думает – пошли они подальше! – и прав Апдайк, сказав, что проза еще мастерская, но перо уже рвет бумагу и скоро под таким нажимом порвет в клочки. Это либо путь к абсолютному совершенству, либо к распаду – увидим, что победило…

Хотя, честно говоря, ничего не увидим. Есть у меня смутное подозрение – оно почти наверняка подтвердится, можете проверить, – что это будет хорошая проза, уровнем несколько выше среднего, как большая часть из «Девяти рассказов». Не мог он писать плохо, это было выше его возможностей, – но хорошо писать ему тоже было не с чего. Он все правильно сделал, потому что в какой-то момент самое навязчивое и спасительное желание – не покончить с собой, конечно, это слишком пошло и в каком-то смысле неблагодарно, а просто оставить всю эту деградацию без себя. Не участвовать в литературном процессе, который пошел вот так. Жить затворником и печатать раз в пять лет по хорошему роману – недостаточно радикальный вариант; Сэлинджер честен, масштабен – он решил ничего не печатать. И проза, которую он там все это время сочинял, почти наверняка была не хуже его сочинений конца пятидесятых – и вряд ли лучше, потому что он вообще писатель почти без развития. Аутизм нарастает, а качество – не ниже обычной планки; много глубокого, верного, но экзальтации больше, чем новизны и глубины. Так что величайшим его художественным текстом было его почти полувековое молчание, лучше которого ничего не скажешь.

А почему? А потому, что ты гений, пока ветер истории дует в твои паруса. И тут уж совершенно неважно, в одиночестве ты это пишешь или в толпе, в затворничестве или на сцене: пока дует ветер и паруса полны, шхуна твоя летит птицей, и все хорошо, даже когда опасно. Стоит этому ветру перестать – и ты пишешь как пишешь, как умеешь, просто хороший человек с хорошими дарованиями. Пятидесятые были лучше шестидесятых – потому что первичнее, новее, честнее и делались одиночками; в шестидесятых то, чем эти одиночки жили, вроде бы победило, а на самом деле пошло с лотка.

Если, вопреки всем ожиданиям, его потаенные сочинения окажутся шедеврами, я первый буду счастлив, что прогнозы мои не сбылись.

Потому что этого крайне далекого от меня во всех смыслах человека я люблю и ненавижу так, как можно ненавидеть и любить только бесконечно родного; как мог бы Холден Колфилд смотреть на Симора Гласса.

Не сбылось: пока из наследия Сэлинджера не напечатано ни строки. Впрочем, до 2020 года (крайний срок, анонсированный правообладателями и издателями) времени много. Но думаю, что так ничего и не напечатают.

Реактивный класс

Если вздумают когда-нибудь (боюсь, что скоро) снимать художественный фильм о протестном движении в декабре, мае и далее, похоже, везде, – он будет, скорее всего, неудачен. И дело не в том, что пройдет мало времени, а большое видится на расстоянии: дело в неправильной формулировке. Все больше авторов, консультирующихся с участниками декабрьских митингов и в том числе со мной, задают вопрос: что это за новый креативный класс, откуда он взялся, каков его генезис? Правильный ответ, насколько я понимаю, заключается в том, что никакого класса нет, но поскольку этот ответ никого не устраивает, мы увидим некоторое количество халтуры, сочиненной с изначально ложными посылками.

Единственно правильный фильм о русском протестном движении (в принципе оно во всем мире таково, но в России особенно, да и нигде в мире больше эта ситуация не повторяется с такой регулярностью) снял в свое время Абдрашитов по сценарию Миндадзе, и называется он «Магнитные бури». Это история о том, как распря двух олигархов поделила весь город на два враждующих лагеря, а потом, по исчерпании инцидента, дерущимся стало вообще непонятно, из-за чего они бесновались. Срослось, что называется, по живому. Об этой удивительной способности русской массы срастаться говорили все, кто писал о Гражданской войне: отец и сын вполне могли мирно беседовать о том, как славно лупили друг друга три года назад. Весь «Тихий Дон» – о том, как внезапно раскололось казачество, казавшееся прежде столь монолитным, и о том, как младшая сестра убитого Мишкой Коршуновым Петра Мелехова выходит за убийцу своего брата, потому что жить-то надо.

Никакого нового класса в России нет и не предвидится, а на митинги выходят те самые люди, которые еще год назад повторяли мантру о том, что полки ломятся и что никогда Россия не жила так хорошо. И в перестройку никакого креативного класса не было, и лозунги насчет «нам много врали» повторяли все те, кто врал и отлично сознавал второсортность этого вранья. И во время войны героями делались те, кто в мирной жизни спокойно сносил рабство, и никто после войны не узнал бы в тишайшем бухгалтере героя-разведчика. И в Гражданскую зверствовали не какие-то особые садисты-выродки, а провинциальные гимназические учителя либо скромнейшие портные. Российское население чрезвычайно легко индуцируется, и в этом, пожалуй, состоит его главная особенность. Это выражено в знаменитой, часто цитируемой и не слишком комплиментарной поговорке «Из нас, как из дубья, и дубина, и икона». Это в принципе можно сказать о любом народе, но успех власти как раз и заключается в том, насколько она успела внедрить в тот или иной народ свои представления о нормах; советская власть, кстати, была в этом смысле довольно успешна, поскольку многие внедренные ею клише остаются всевластны, особенно в школьном образовании. Но с главным она не справилась: уважение к закону и понятие о пределах, о допустимом и недопустимом так и не было внедрено в болотистую, бесструктурную русскую жизнь. Да и какие моральные нормы могла внедрять власть, державшаяся на аморализме? Потому ее и добили без особенных церемоний. Сегодняшняя Россия – торжество бесструктурности, и граждане ее в любой момент равно готовы к тому, чтобы выйти на Болотную либо на Поклонную: их чрезвычайно легко зажечь, убедить, соблазнить. Они слушаются любого, кто окажется рядом и достаточно убедительно позовет за собой. С собственными ориентирами у них серьезные проблемы.

На митинги в конце восьмидесятых ходили в основном те, кто ощутил себя обманутым и в девяностые резко покраснел, а потом, разочаровавшись в коммунистах, эта публика частью деморализовалась и деполитизировалась вовсе, а частью перебежала в стан путинских государственников. Многие из белоленточников стремительно разочаровались и перестали выходить на митинги – именно потому, что стойких убеждений у них нет, а с формулированием претензий к власти серьезные проблемы. После долгого молчания, отсутствия публичных дискуссий и деградации СМИ россияне вообще почти разучились разговаривать вслух, и этот процесс в России тоже исключительно быстр: в Европе, думаю, люди бы несколько дольше отвыкали от естественных свобод. У нас же процесс расчеловечивания особенно стремителен, поскольку слой культуры чрезвычайно тонок. Если россиянин не растет – он деградирует, стабильность исключена, топтания на месте почему-то никогда не получается. Либо стрелой вверх – либо камнем вниз. Это привело к тому, что убежденных революционеров – и просто серьезных критиков режима – в России сегодня минимум, зато имеется огромная толпа, готовая по первому сколько-нибудь убедительному зову устремиться либо на погром, либо на мирное дружелюбное шествие, либо на дискотеку.

Темой любопытного фильма могла бы стать как раз эта толпа, которая, по воспоминаниям почти всех очевидцев, точно так же шаталась по революционному Петрограду от митинга к митингу. Сюжетом этого фильма могло бы стать предательство толпы – поскольку всякая толпа всегда предатель: сегодня она вас возносит, завтра против вас митингует, потому что вы уже власть. Механизм поведения этой толпы Пушкин исчерпывающе описал в «Борисе Годунове», сам так и не сумев сделать окончательного вывода – есть ли силы и обстоятельства, способные эту толпу потрясти и нравственно пробудить, либо она так и будет по первому требованию кричать: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» – беловая рукопись заканчивается именно так, и лишь опубликованный подцензурный вариант – словами: «Народ безмолвствует». Обычно он не безмолвствует, а дистанцируется от исторического процесса и готов кричать что угодно; если же чувствует, что возможен бунт, – не приведи вас бог видеть этот бунт тишайших людей, мигом превращающихся в бессмысленных и беспощадных.

Почему именно взбунтовался российский средний класс, в котором опять-таки полно было представителей и высшего и нижнего этажей? Потому что рокировка 24 сентября и махинации на выборах в Госдуму показа ли не столько чрезмерность и наглость власти, но прежде всего ее слабость: сильная власть не боится ротации и не прибегает к таким клоунадам, как вся эта выборная вакханалия с отсеиванием всех сколько-нибудь приемлемых альтернатив. Когда русская политика окончательно превратилась в скорбный цирк, началась серия митингов, на которых все дела лось опять-таки само и совершенно случайно. Я оказался втянут в их орбиту помимо собственной воли: пришел делать репортаж с Чистопрудного бульвара, где под ледяным дождем собирались 5 декабря, – кто-то из полиции, стоявшей у ограждения, меня узнал и спросил, не хочу ли я выступить. Я сказал, что почему бы и нет, прошел к сцене, выступил, и с тех пор понеслось. Аудитория митингов с самого начала была предельно пестрой – и в возрастном, и в имущественном, и в интеллектуальном отношении. Их численность будет расти, конечно, потому, что митинги предлагают повышение самооценки, а в отсутствии конкретного дела и внятной государственной программы будущего это самый дефицитный витамин для миллионов. Не знаю, удастся ли в итоге сменить власть, строй, парадигму, но знаю, что никакие социальные перемены в России еще не приводили к нравственным. Смысл всех протестных движений только в том, что в человеке, выходящем на площадь, вырабатывается особое чувство, а может, и особая биохимия: он испытывает гордость, счастье, умиление при виде таких же храбрых нонконформистов. Это ничего общего не имеет с радостью стаи – поскольку стая объединяется лишь для травли; это радость от преодоления собственной трусости и инерции. Только это вещество преодоления, с великим трудом вырабатывающееся в организме, и есть универсальный двигатель истории: никакой другой цели у выхода на площадь нет. И никаких специальных «выходцев на площадь» в сегодняшней России тоже нет: все эти люди – в чем и досада – поразительно быстро мимикрируют, и чем младше они – тем эта мимикрия удачнее. Это не креативный, а реактивный класс, с великолепной протеичностью, способностью к перевоплощениям: оглянуться не успеем – а они все уже верные супруги, добродетельные матери, лояльные чиновники на государевой службе (такие очень любят говорить «государев» вместо «государственный»). Конечно, некоторое количество искренних протестующих, идейных отважных борцов присутствует и на Болотной, и на Чистых прудах, но большинство даже ломать не придется: мы не зря называемся Русью – росой, водой – и принимаем форму любого сосуда. Суть России не в тоталитаризме, не в свободе, не в идеократии – а в том, что вещество, наливаемое во все эти сосуды, обладает одним и тем же набором качеств и не меняется в зависимости от формы; при свободе, несвободе, тоталитаризме, автократии, ничтожестве народ остается тем же по духу, и этого народа мы, надо признаться, не знаем. Иначе давно перестали бы тешить себя иллюзиями насчет креативного класса и честно рассказали бы историю о том, как наш сосед сначала голосовал за Путина, потом за коммунистов, потом за «Яблоко» и вот опять за Путина. Удивительное сочетание упорства и конформизма в русском патриотическом дискурсе на самом деле логично: никто не умеет быть такой упертой в своем конформизме, как Россия. Свернуть ее с этого пути – точнее, с отсутствия пути – не под силу никакому Путину, простите за невольный каламбур.

По-моему, сбылось. Креативный класс действительно отличается быстрой адаптацией ко всему, в том числе и к мерзости, и растворился, как не было. Но когда надо будет – возникнет из небытия, как гриб из-под асфальта.

Два в одном

Из записок путешественника (перевод с иностранного)

На пути из аэропорта, когда гид мой, сидя за рулем, остерегал меня от поспешных выводов и давал первые указания, нас внезапно остановил человек с полосатою палкою, выскочивший на дорогу как бы из кустов. Я по неопытности принял его за разбойника, а палку его – за смертоносное оружие; к величайшему моему изумлению, гид мой ничуть не испугался, а лишь выругался без особенной злобы, вылез из машины, нащупывая бумажник, и о чем-то быстро переговорил с незнакомцем. Вскоре он вернулся за руль, иронически усмехаясь.

– Пятьсот, – бросил он мне небрежно.

– Это люди с большой дороги? – спросил я. – Что же, мы дешево отделались!

Он расхохотался:

– Иной раз чужеземец поймет все лучше коренного жителя! Да, это люди с большой дороги, и при ином государственном устройстве для ребят этакого склада не было бы другой работы, как только вычищать карманы путникам. К счастью, государство взяло их под контроль и поставило к себе на службу. Теперь они – сборщики дани.

– Бог мой, что за дань?

– Мы называем это откупом, друг мой. Пункты сбора этого откупа суть многи: почти в любом государственном учреждении вы можете заплатить сообразно своему состоянию, чтобы от вас отстали. Иногда они сами приходят проверить пожарную безопасность. Это такая игра: мы никогда не знаем, в каком виде сборщики явятся в следующий раз. Они стараются баловать нас разнообразием, понимая, что визиты их не приносят радости. Все равно как если бы зубной врач одевался то кроликом, то поросенком.

– За что же вы платите?! – воскликнул я.

– Ничего не попишешь, батенька, общественный договор, – молвил он, с нарушением всех правил обгоняя «форд». – Вы много еще увидите погремушек в нашей избушке.

Этой шутки я не понял и почел за лучшее промолчать, обозревая кроткий пейзаж за окнами.

…Сколько я мог судить, точнее всего их государственное устройство описано в весьма популярной, хотя поначалу и запрещенной книге, название которой я могу приблизительно перевести как «Моллюск в раковине, ползущий на Фудзияму». Книга эта сочинена двумя величайшими знатоками местных обычаев, вынужденными облекать свои прозрения в форму фантастических историй, дабы суть их была понятна не всем. Это обычай здешних мест, где почти никто не говорит прямо, да и большинство дорог причудливо изгибается. Нелюбовь к прямоте – важная черта местного характера; прямота почитается здесь простотою, и это справедливо. Всякий ребенок говорит притчами.

В книге этой, распространявшейся поначалу подпольно, две не связанные между собою части. Одна описывает жизнь некоего Леса, полного загадочных явлений и простодушных пейзан, с которыми воюют умные и высокомерные женщины, перешедшие на размножение клонированием. С большой поправкой это можно расценить как сказку о постепенном вырождении простого труженика и отрыве интеллектуала от почвы. Подобные процессы тут в самом деле шли во времена написания данного трактата, идут и сейчас, но в несколько ином виде. После некоторых событий, равно затронувших и пейзан, и технократов, они социально сблизились и лихорадочно ищут путей для контакта, хотя почти разучились общему языку.

В другой части описывается Институт, изучающий жизнь Леса. И если лесная жизнь страшна, но хоть в какой-то мере осмысленна, то жизнь Института уже решительно никому не понятна, поскольку самое понятие смысла здесь под запретом. Жизнь Института подчинена самым низменным и отвратительным инстинктам: трусости, похоти, подсиживанию и доносительству; до Леса тут никому нет дела, и вылазки туда становятся все опаснее и реже. Иногда человек из Института случайно пропадает в Лесу, и тогда не исключено его превращение в одного из коренных жителей, но пейзанам он непонятен, а технократам чаще всего не нужен. Вот почему представители элиты паче всего боятся оказаться в Лесу без охраны, особенно ночью, когда силы природы царствуют безраздельно.

Институту все меньше дела до Леса, в Лесу же почти не помнят ни о каком Институте. И если бы жители Леса время от времени снабжали Институт продуктовой и денежной данью, чтобы он только не совался в сложные природные процессы, идущие там, – сходство было бы совершенно.

Пользуясь случаем, поздравляю одного из авторов со славным юбилеем.

…Когда я уже начал немного догадываться об этом причудливом существовании двух стран в одной, как бы двух ядер под скорлупою одного ореха, – я спросил моего гида, чем вызвана к жизни такая система и всегда ли так было.

– О, разумеется, нет. Все империи развивались по-разному, но этой стадии не миновали. Поначалу держат доминионы в беспрекословном подчинении, потом воюют с ними, потом наконец вынуждены отпускать. Вы попали как раз на ту стадию, когда Англия постепенно отпускает Индию; суть в том, что это внутренняя Индия.

– Но, помилуйте, Англия сделала для Индии весьма много. Обретя независимость, эта страна тут же обрела и тысячи проблем, неуправляемое общество, полное отсутствие гигиены…

– Как вы, чужеземцы, всегда высокомерны! – усмехнулся он, подливая мне напитка. Поскольку никто не говорит прямо, поглощение напитка называется словом «квасить», хотя к квасу он не имеет никакого отношения. – Что знаете вы о сложнейшем и тончайшем устройстве индийского общества? Отношения между кастами урегулированы до мельчайших тонкостей, и рациональному островитянину никогда не понять этой горизонтальной, ползучей, завивающейся усиками структуры. Любые попытки управлять ею извне обречены – рано или поздно завоеватели начнут истреблять индусов, а потом у них попросту не останется на это сил. Да и гуманизм, знаете… Мы повоевали достаточно. Попыток освободиться силою было куда больше, чем попыток договориться. Каждая такая война сильно ухудшала наше положение. В конце концов мы догадались, что силой с ними ничего сделать нельзя, и сколько их ни вырезай – они самовоспроизводятся. Особенность нашей Индии состоит в том, что британцем-завоевателем здесь становится любой индус, получивший губернаторскую или иную угнетательскую должность. Граница проходит не по национальному или имущественному барьеру, но именно по этому начальственному статусу.

– Чем же вы объясняете это? – поинтересовался я.

– О, причин много. У каждого своя версия. Ситуация эта толком не изучена, ведь самое существование двух государств в одном является нашей величайшей тайной, о которой не догадываются соседи. Исследования официально запрещены. Любое упоминание об этой структуре преследуется обеими сторонами – вероятно, они боятся сглазить или просто не хотят делиться столь удачным ноу-хау. Возможно, страна слишком велика, и потому власть обязана быть неоправданно жестокой или, по крайней мере, стремиться к этому. Возможно, сказывается традиция. Наконец, согласно моей собственной версии, власть есть попросту гетто, в которое коллективным решением отселяются самые алчные, тупые и бесполезные представители коренной национальности. А поскольку тупость всегда соседствует с агрессией, то им, чтобы они не обижались, присвоили название власти, что по самой фонетике свидетельствует о негативном значении слова: сравните «пасть» в обоих значениях, «влажность», «страсть»… Полагаю, изначально, препровождая их в это гетто, им попросту говорили «влазьте», отсюда и слово. Ничем иным я не могу объяснить отрицательную селекцию, которой руководствуется народ, отправляя своих представителей во власть. В хозяйстве таким людям не доверили бы ощипать курицу. Были, разумеется, попытки делегировать во власть уважаемых в обществе людей, но это быстро заканчивалось их перерождением или низвержением. Сегодняшняя тактика – максимальное взаимное дистанцирование с полным обрубанием концов. Видите ли, в какой-то момент это гетто в самом деле вообразило себя элитою и попыталось рулить, и это терпели, для виду соблюдая их установления, чтобы эти злые и наглые люди не слишком обижались. Иногда они наглели чересчур, и тогда происходила крестьянская война; но тут выяснилось, что даже успешная крестьянская война приводит к воспроизводству этой же общественной структуры. И мы отказались от мысли воевать с ними, перейдя к тактике откупа. Лучшие же наши представители давно отказались от мысли пополнить их ряды – теперь от сотрудничества с этим гетто они бегут, как от чахотки. Для нас захватничество вообще противоестественно. Мы предпочитаем отойти в сторону и подождать, пока зло выродится само. Борясь с ним, постепенно им же и становишься.

– За что же вы платите этому гетто и почему вообще появился откуп? – изумился я. – Этак вы никогда не победите коррупцию, с которою столько сражаетесь!

– Но кто же с нею сражается? – изумился он не менее искренно. – Это ритуальное заклинание, принятое вот уже двести лет! Это все равно, как если бы вы всерьез восприняли заклинания верующих о необходимости подавить в себе главные инстинкты, включая размножение! Мы проклинаем коррупцию, но никогда от нее не откажемся, ибо это единственная форма взаимодействия наших государств, сосуществующих в одном. Мы платим им за то, чтобы они нас не трогали, – только и всего.

– Но им и так принадлежат все национальные богатства! – возмутился я. – Они и так распоряжаются всеми недрами, не говоря уже о лучших женщинах.

– Лучшие женщины? – расхохотался мой Вергилий. – Мы нарочно делегируем им худших тварей из числа наших женщин, как раньше девушку скармливали дракону. Сказочники умалчивают о том, что дракону чаще всего скармливалась самая противная девушка из красавиц, искренне возбуждавшаяся при мысли о сексе с рептилией. Что до недр, пусть они владеют ими – не жалко. Мы всегда знали, что нет ничего вреднее и отвратительнее владения недрами: это совершенно отшибает ум и лишает воли к самостоятельному развитию. Вы увидите, как уже весьма скоро эти недра перестанут что-либо значить. А пока пускай владеют – нам не жалко: ведь они тоже кое-что делают, эти бывшие угнетатели. На них лежат все государственные обязанности, которых мы терпеть не можем: они бы только отвлекали нас от вещей действительно важных – таких как творчество, созидательный труд или научный поиск, не говоря об изготовлении и воспитании детей. Правда, если к дипломатии они еще сколько-то способны (поскольку в дипломаты всюду идут лжецы и хитрецы), то с обороной от внешнего врага у них полный швах: в первые же дни войны они обнаруживают детскую беспомощность, как и в любой практической работе. Обратите внимание, никто из них не способен поддержать действительно интересный разговор, и все их диссертации тоже дутые. Они ничего не могут, друг мой, и потому враг почти всегда успевает захватить половину нашей территории. После этого, хочешь не хочешь, защищаться приходится нам самим. В это время их обычно не видно и не слышно – народ руководит собою сам. Потом они опять вылезают и навешивают себе ордена, ну да пусть их.

…Насколько могу судить, самостоятельность народа в его повседневной жизни необычайно высока, и оба сосуществующих государства согласно поддерживают миф о рабской природе местного населения исключительно для конспирации. Способность этого народа к самоорганизации превосходит все, что мне известно из долгого опыта странствий. Во всем мире население нуждается в руководящей силе, и только здесь эта сила никому не нужна, поскольку ни к чему не способна. Когда руководитель государства посещает иногда предприятия или сельскохозяйственные фермы, он не может сказать труженикам или пейзанам ни одного осмысленного слова. Попытки сажать кукурузу на Крайнем Севере во время кратковременной симфонии народа и государства вошли в анекдот, потому что даже разумные указания верховного начальства донельзя извращаются избыточным и тупым усердием начальников на местах. Система власти такова, что любая вертикаль немедленно превращается в пирамиду. Народ же самоорганизуется рационально и безошибочно, и все его тело пронизано артериями прочных горизонтальных связей. Ранее государство пыталось их разрушить, но, осознав, что это невозможно, ограничивается мелким и скаредным препятствованием. Коррупция развита необыкновенно и подменяет собою все способы взаимодействия с властью: можно откупиться от неправедного суда, от уродливо искаженной армейской службы (притом что навык обороны и самообороны есть почти у любого, да и оружия на руках у населения хватает); я не говорю о таких службах, как дорожная, пожарная или медицинская безопасность. Сам же народ выбирает себе местных неформальных руководителей, от старшего по подъезду до руководителя садоводческого товарищества, и эта система работает безотказно. Демократия развита тут с древнейших времен, но власть предпочитает называть ее анархией – тогда как истинную анархию на самом деле разводят у себя они сами. У них царствует грубейший подхалимаж, ложь на каждом шагу, отсутствие внятных программ, фальшивая и надуманная идеология, а уж нравы, господствующие в элите, заставили бы покраснеть Петрония. Ни о какой демократии в этом гетто не может быть и речи, тогда как население давно уже, втайне от всех, превзошло афинскую, британскую и американскую демократии, действуя по собственной новгородской модели. Мне могут возразить, что эта демократия никак не отражается на отношениях с властью, но, почтенные читатели, она в любой цивилизованной стране не распространяется на отношения с иностранными государствами! А власть здесь – именно иностранное государство, окончательно обрубившее связи с народом после запрещения плебисцитов.

При таком государственном устройстве исключительно велика роль посредников; вообще рискну сказать, что именно проработанность всяких смазок, прокладок, посредничеств и прочих промежуточных звеньев служит существенной особенностью местного мира. Напиток, который мы «квасили», – форма смазки между суровой местной природой и мягкосердечными, кроткими людьми; взятка – смазка между трущимися частями социальных машин; между народом и государством есть свои посредники, уважаемые в народе и терпимые в государстве. Они доносят до государства пожелания народа и транслируют назад отказы и обещания. Поскольку эта роль требует огромного напряжения и часто сопровождается позором, посреднику горячо сочувствуют и пылко уважают. В этой роли может быть крупнейший национальный поэт (для которого она почти всегда кончается гибелью), а может – знаменитый врач, помогавший детям во время террористического акта. В последнее время из таких посредников пытаются создать целую Социальную палату, что уже само по себе есть знак окончательного расхождения между двумя здешними государствами.

Другим знаком является бурное обсуждение в Интернете одного девичьего «поста» (слово «пост» означает здесь церковное воздержание и одновременно охрану важного объекта; пост в Интернете соединяет эти функции, ибо охраняет самостоятельность автора и обозначает его воздержание от других видов государственной деятельности, то есть переводит всю общественную жизнь в режим флешмоба). Девушка подробно изложила способы взаимодействия между народом и государством: обман, натравливание более крупных чиновников на мелких, коллективные письма, манипулирование посредниками, формы бойкота государственных мероприятий и т. д. Некоторые возразили, говоря, что это неэффективно, но другие привели убедительнейшие примеры успешной борьбы с государством в последние годы. Так, у государства удалось отбить нескольких неправедно осужденных, а также одно кардиологическое отделение, созданное на спонсорские деньги. Я не говорю уже о том, что спасение больных детей давно осуществляется здесь «всем миром» (у чего есть несомненные минусы, но и столь же несомненные плюсы: попытки заставить государство заниматься больными детьми до сих пор не увенчались успехом, несмотря на процветание вследствие распродажи недр). Эти обсуждения доказывают, сколь далеко на самом деле зашла эмансипация народа от власти и сколь иллюзорно их сосуществование под одной оболочкой. При этом свергать государство никто не намерен, ибо тогда перерождаться придется всем, кто сегодня тихо делает свое дело, защищая бренд страны как интеллектуального центра и артистической Мекки.

…Еще одно свидетельство их полного расхождения – неизменность народной веры при более чем сомнительной популярности официальной церкви. Здешняя вера – по преимуществу сектантская, и недавний массовый уход пейзан в пещеру подтвердил бессмертие именно этого религиозного типа. Народные учителя веры возникали всегда и привлекали под свои знамена десятки тысяч истовых поклонников. В этом существенный минус местной демократии, поскольку в отсутствие официальных институтов почти любое местное сообщество – вплоть до сообществ, помогающих больным детям, – очень быстро структурируется как секта и распадается по тем же хорошо известным причинам. Однако в последнее время, с развитием горизонтальных связей и прежде всего открытых интернет-сообществ, сектантской зашоренности все меньше, а свободного взаимодействия все больше; нет сомнений, что появление умного и сильного православного священства на местах способно будет возродить и православие, если только у этого местного священства хватит мудрости благословлять «родную» власть и откреститься от чуждой.

Я мог бы развить эту мысль, но боюсь спугнуть ростки церковного вольномыслия, уже и так вызывающие нападки той части гетто, которая ведает верой и милосердием – ведает, разумеется, все в том же людоедском духе, ибо не призывает ни к чему, кроме лобзания и облизывания государственных идолов.

– Но позвольте, друг мой, – спросил я его с растущим уважением к столь хитрому государственному устройству, которое, глядишь, могло бы спасти и сегодняшнюю Америку. – Ведь прогресс требует как-никак солидарности… Ведь описанный вами способ жизни хорош лишь до поры, а при столкновении с более серьезными вызовами стране потребуются действия, которых без государства никак не предпримешь! Будущее зовет вас, друг мой; прогресс неостановим, а ядерный реактор не построишь без государства!

Он презрительно усмехнулся:

– Все реакторы, построенные тут, собраны не благодаря, а вопреки государству. Нам случается использовать друг друга, но любые попытки государства рулить промышленностью приводили к ее развалу, а что они сделали с сельским хозяйством, вы отлично видите. Мы сами построим все, что нужно, и при этом не уродуя наших городов; мы напишем все, что хотим, и напечатаем без их санкции, ибо такой разветвленной сети самиздата, как у нас, не было нигде в мире. Мы давно уже живем без их участия и отвечаем на вызовы лучше многих: восточные немцы до сих пор не вполне приспособлены к капитализму, а у нас к рынку готов любой младенец, ибо мы выжили в девяностые, да вдобавок и механизмы социальной солидарности работают у нас отлично. Никакой рынок не заставит нас топить друг друга – в нашем социуме никому не дают пропасть, сколько бы власть ни насаждала миф о его жестокости. Этот миф нужен ей, чтобы пугать интеллигенцию и заставлять ее благословлять штыки, но интеллигенция тоже не дура и отлично понимает, кого ей надо бояться. Народ представляет для нее куда меньшую угрозу, чем эти самые штыки. Вот почему для идеологического обслуживания власти интеллигенция выделяет своих худших представителей – гетто так гетто.

Он откинулся на спинку стула и закурил, хотя это было запрещено.

– А насчет прогресса, – добавил он и посмотрел на меня с тем прелестным местным лукавством, которое я часто замечал в лучших представителях коренного населения, – знаете ли вы, что такое ваш прогресс? Может быть, это и есть самый прямой и краткий путь в ад, и вы с вашей моделью демократии промаршируете туда на наших глазах, а мы неуязвимо продолжим движение по той таинственной кривой, которую вряд ли поймет рациональный ум чужеземца.

…В последнее время, глядя вокруг, я все чаще задумываюсь о его правоте и подумываю о переезде в какую-нибудь из бесчисленных складок этой страны, напоминающей огромную и теплую медвежью шкуру. Думаю, мне найдется место в какой-нибудь из ее щелей, а задабривать людей с большой дороги я уже научился.

«Что-то весьма неприличное»

Один из самых мрачных юбилеев этого года – пятидесятилетие знаменитого постановления ЦК КПК от 16 мая 1966 года, которым официально давался старт китайской культурной революции.

О, незабываемый стиль этой революции, ее мгновенно узнаваемый воляпюк – сочетание китайской мифологии, отборных ругательств и маоистских штампов! «Вверх в горы, вниз в долины», «окружить города деревней», «омерзительнейший извратитель величайших образцов» – эти величайшие образцы несложно генерировать самому: «правота партийных медведей против коварства ревизионистских лис», не угодно ли! Вчуже трудно вообразить что-нибудь смешнее, нагляднее и абсурднее идей и лозунгов этого шестилетия (по другим классификациям, десятилетия), – но как-то все перестает быть веселым, как вспомнишь, что идея председателя Мао открыть «огонь по штабам» и разобраться с пережитками феодализма стоила Китаю порядка миллиона жизней – ненамного меньше, чем восьмилетняя и беспрецедентно жестокая Японо-китайская война. От репрессий же, высылок в отдаленные села и от уличных побоищ пострадало порядка ста миллионов человек. Мы представляем себе культурную революцию как массовые ссылки интеллигенции на строительство свинарников, как разрушение нескольких участков Великой китайской стены, как уничтожение национального кинематографа и радикальное переустройство театра, нам несложно себе представить издевательства молодых недоучек над профессурой, которую ставят на колени и прилюдно оплевывают, – но, право, это самое невинное из того, что делалось в Китае с 1966 по 1969 год, во время первого и самого кровавого этапа великого культурного рывка. В песне Высоцкого «Возле города Пекина» – тоже довольно веселой – все хронологически точно: сначала «Не ходите, дети, в школу, // Выходите бить крамолу», занятия во всех школах и университетах были прекращены на полгода, – потом «старинные картины // Ищут-рыщут хунвейбины», – но дальше все пошло куда брутальнее. Штука в том, что хунвейбины не ограничились борьбой с феодализмом и, как это всегда бывает в массовых движениях невежественных и агрессивных людей, принялись истреблять друг друга: так, в Кантоне отряды «Красное знамя» и «Ветер коммунизма» устроили между собой впечатляющую резню, дети интеллигенции (коих в числе хунвейбинов было до половины) возненавидели детей крестьянства, а поскольку почти никаких книг, кроме цитатников Мао, в стране в эти годы не печатали – они стали спорить о том, кто правильнее понимает цитаты Мао. Если в 1966 году хунвейбины яро истребляли интеллигенцию, стригли волосы тем, у кого они были «неприлично длинны», и разували тех, чьи туфли казались слишком буржуазными, то в 1967-м они уже вовсю мочили друг друга, и против них приходилось применять армию. Срок любой опричнины недолог, в каком бы веке и регионе ни начинали делить граждан на своих и чужих: Иван Грозный поделил страну на опричнину и земщину в 1565 году, а в 1572-м об этой идее уже слышать не мог и репрессировал былых любимцев через одного. В Китае все произошло ровно четыреста лет спустя, но Мао испугался раньше: история все-таки ускоряется. Уже в 1969-м он заговорил о «незрелости» хунвейбинов и «перегибах» у цзаофаней (молодых пролетариев). А после смерти Председателя все перегибы революции списали на деятельность «банды четырех» во главе с его последней женой Цзян Цин.

Часто приходится слышать, как современные публицисты называют хунвейбинами «Наших», «Молодую гвардию Единой России» или, чем черт не шутит, «Ночных волков»; все это, конечно, преувеличение, и не только в смысле масштаба (в Китае вообще не привыкли экономить на людских ресурсах), но и в смысле доминирующей эмоции. Хотелось бы как-то, что ли, защитить молодых волков путинизма, рыцарей сетевых разборок, исполнителей невинных заказов вроде массового полива оппозиции зеленкой. Ничего хоть отдаленно сравнимого с культурной революцией в России XXI века не было и не будет – потому что, во-первых, масштаб несравненно меньше, а во-вторых, генеральная эмоция несравненно гаже. Хунвейбины были зомбированы, искренне верили в Великого Кормчего и в то, что будущее принадлежит им; они не выслуживались, не делали карьеру, а в самом деле полагали, что в Китае победила новая культура, что хозяевами страны стали молодые, что у революции открылось второе дыхание… Их не избавляли от химеры совести, потому что совести у них не было; они не испытывали гаденькой радости от любования собственной мерзостью; наконец, они не были карьеристами и даже готовы были отдать свои молодые жизни за торжество маоистских принципов. Напротив, главная эмоция российской молодежи, нападающей на старых правозащитников или их молодых учеников, – желание выслужиться, поучаствовать хоть в такой вертикальной мобильности, когда в социальный лифт надо вползать на четвереньках; они все понимают, они наслаждаются всеми благами западной цивилизации, они между собой от души хихикают над собственными лозунгами, и процент одураченных среди них – ну пять, ну в худшем случае десять самых наивных, а остальные испытывают демонический восторг от сознательного переступания отлично известных им нравственных законов. Вот это и называется фашизмом – когда все понимаешь, а делаешь. С фанатиков тоже спросится – и на том, и на этом свете; но у них есть шанс прозреть – а эти-то и так все видят.

Так что никакие они не хунвейбины. Они, как пел тот же Высоцкий, – «что-то весьма неприличное», но совсем другое. И если у Китая после культурной революции был шанс воскреснуть и превратиться в сверх державу, то у нынешней России такого шанса нет. Кто-то скажет: и отлично. Может быть, искренний злодей в самом деле опаснее продажного. Но у искреннего злодея есть шанс, как у тонущего в море есть надежда оттолкнуться от дна. В болоте, где все гниет и никто ни во что не верит, такого шанса нет.

Разговоры о том, что «пора бы все сделать, как в Китае», вспыхивают регулярно, автору они в конце концов надоели, и он посвятил им отдельный текст.

Мечта России о китайском пути стара и бессмысленна: мы можем любоваться Китаем и даже завидовать ему, но свою идентичность не променяем ни на что. Мы мечтали построить социализм дэнсяопиновского образца с сохранением руководящей роли партии, но, конечно, никогда бы этого не сделали. Отдельные горячие головы и посейчас мечтают расстреливать за взятки и вообще за коррупцию, как делает восточный сосед, но совершенно очевидно, что в нашем случае это привело бы не к победе над коррупцией, а лишь к растрате населения, которого у нас и так не ахти много. Китай всегда с легкостью расходовал людские ресурсы, для нас с нашей плотностью расселения это сегодня непозволительная роскошь.

Главное же, почему у нас не стоит расстреливать взяточников, – расстрелы будут, а взяточников не убудет. У нас важна не цель, а эмоции; точнее, эмоции и есть истинная цель. Нам важен не прагматический эффект от государственной политики, а чувства, которые мы испытываем при ее осуществлении; важна не победа над взяточничеством, а сам процесс расстрела. Иногда он доставляет россиянам удовольствие, иногда нет; сегодня эмоциональный фон таков, что даже на ночной страх и тайную радость, что пришли не за тобой, не хватает сил.

Все российские философские системы верны только применительно к России. Скажем, догадка Толстого о ничтожной роли личности в истории верна только здесь, потому что у нас личность действительно никакой роли не играет и будет все по заведенному порядку. Точно так же и теория Михаила Веллера о том, что целью человека является не добро или зло, а максимальный эмоциональный диапазон (т. н. энергоэволюционизм), оценена во всем мире и отмечена медалью Аристотеля, но верна прежде всего в России, потому что нам действительно не важно чего-либо достичь, а важно как можно больше при этом испытать.

Расстреливать за коррупцию у нас нельзя именно потому, что расстрельщики немедленно войдут во вкус и расстреляют всех, в том числе тех, кто сроду не получил ни одной взятки, а просто попался под кампанию. Русская политика – каша из топора, причем сам топор, то есть рациональная цель, выбрасывается и вообще роли в супе не играет. Эта сказка, пожалуй, самая откровенная во всем нашем фольклоре. Именно поэтому бо́льшая часть российских реалий – константы, неизменные декорации: коррупция, воровство и питие были всегда, а расстрелы и реабилитации возникают спорадически. При строительстве дороги или завода важен не завод и не его производительность, а бешеный азарт и последующее охлаждение, которые на этом строительстве возникают; это как в сексе – он, понятное дело, служит для деторождения, но заниматься им исключительно в этих целях способны разве что религиозные фанатики. Для остальных это способ получения большого удовольствия, эмоциональная разрядка или предлог для сочинения любовной лирики: кому что ближе, в зависимости от темперамента.

В Китае, конечно, тоже любят помучить, а пыточная традиция доведена там до такой изощренности, что Иван Грозный наверняка с любопытством изучил бы опыт династии Цинь. Но Китай, не отказывая себе в попутных удовольствиях вроде массовых репрессий времен культурной революции, все-таки намечал некоторые государственные цели, которых и добивался, пусть с избыточными жертвами. Российская традиция в этом смысле печальнее: Китай сегодня не узнать, а Россия узнаваема в малейшем своем проявлении, стоит чуть отъехать от Москвы. Китай заинтересован в развитии и более всего хочет меняться; Россия, напротив, тратит максимум усилий на сохранение статуса кво, который у нее называется суверенитетом. Когда здесь опять случится вспышка пассионарности – будьте благонадежны, она найдет, за что расстрелять миллион-другой. А случится это под предлогом борьбы с коррупцией, опровержения генетики или упразднения круглых шляп – вопрос настолько второстепенный, что задаваться им давно уже неприлично.

Любопытно, кстати, что никто из россиян – по крайней мере, публичных, громкоговорящих, вслух-завидующих – не жаждет перенимать строительные, производственные или хотя бы идеологические практики Китая. Мы редко встречаем тексты, где рассказано, сколько там строят или производят (в самом деле, чего огорчаться?). Зато мы отлично знаем, что там контролируют Интернет, расстреливают за взятки и жестко (любимое русское слово) цензурируют прессу.

«Сделать, как в Китае» по-русски означает именно расстреливать, как в Китае, но работать при этом, как в Москве. Вероятно, поэтому и братковские войны девяностых привели не к строительству капитализма, а к появлению нескольких тысяч очень красивых и забавных черно-мраморных памятников.

Нельзя по улице пройти

С Гарри Каспаровым случилось то, что описывается классической частушкой – правда, последняя строка нуждается в небольшой корректировке: «Как-то шел я по Тверской – офигачили доской. Ох ты, мать твою ети, нельзя в политику пойти!»

И верно – нельзя. Трагикомический этот эпизод, который может получить совсем не комическое продолжение (Гарри Кимович намерен серьезно наказать мерзавца), имеет на самом деле глубокий социальный смысл. Просто у нас время поверхностное, никто ни над чем не задумывается. На самом деле всем профессионалам, которые намерены сменить обычную сферу своих занятий на политику, сделано недвусмысленное предупреждение: кто с чем придет, тот от того и падет.

Шахматиста ударили шахматной доской за то, что он бросил шахматы. Врача могут отхлестать стетоскопом (уколоть шприцом) за то, что критикует реформы, вместо того чтобы тихо обслуживать больных на своем участке. Да же дворника, если он вздумает предать свое основное занятие, могут оглоушить скребком, – а ведь дворники у нас очень скоро пойдут в политику, если не рассосется революционная ситуация.

Проблема вот в чем: в последнее время (а почему, кстати, в последнее?) российская политика упорно выталкивает профессионалов. То есть любых людей, которые в чем-то состоялись и вот решили порулить процессом. Скажем, в Штатах политики – сплошь и рядом люди, умеющие что-то еще. Клинтон был вполне себе преуспевающим юристом, а Буш-младший – удачливым дельцом, и папа его был неплохим контрразведчиком, и большинство сенаторов способны предъявить кое-какие профессиональные достижения… У нас же все партийные, а после и беспартийные вожди – какой-то потрясающий парад людей, не умеющих ничего, кроме как руководить! Мне смешны байки о среднем классе, состоящем из людей, которым все равно, чем рулить: сегодня – нефтянкой, завтра – мобильной связью… Они – менеджеры, их профессия – управлять! Проходили мы это, были у нас профессиональные управленцы, которые сегодня могли возглавлять колхоз, завтра – автокомбинат, послезавтра – газету, а на пенсии наводить ужас на жильцов в должности вахтера. Вся практика доказывает, что руководить процессом способен только тот, кто его понимает. Но все отечественные руководители были практически никакими профессионалами. Они ничего не умели делать. Одно время в народные депутаты попала блестящая когорта писателей, мыслителей и журналистов, но очень скоро именно эти люди были вышвырнуты из политики вон, а место их заняли все те же управленцы. Вспомните – кто из брежневского Политбюро хоть что-нибудь умел? А в чем был профессионален Сталин – недоучившийся семинарист, недели не проработавший на созидательной работе, а потому и не умевший ценить ни пролетарского, ни крестьянского труда? Про всех наших руководителей можно сказать «плешивый щеголь, враг труда», потому что никто из них не умел карандаша заточить, набойку подбить! Ленин был практически никаким юристом (и чрезвычайно слабым, однообразным, плоским публицистом). Хрущев – типичным управленцем, забывшим про свое шахтерское прошлое, если оно и было. Брежнев ничего толком не умел. Горбачев когда-то, говорят, хорошо водил комбайн. Ельцин – единственное исключение, он хоть прорабом поработал, но это ведь тоже руководящий пост, вот он и действовал, как прораб… Такой стиль руководства уместен на прорывном участке, где все пьют и матерятся, – а у страны все-таки нервы потоньше!

Вот представьте себе, что кто-то вознамерился бы упрекнуть Владимира Путина за у ход в политику. Чем такой террорист (не дай бог, конечно!) мог бы в него метнуть? Президент наш был, судя по его трудовой биографии, довольно посредственным профессионалом. Не то бы умел поизобретательнее вербовать сторонников, да и интеллигенции более грамотно внушал бы любовь. А Сергей Иванов, министр обороны, – в какой области профессионал, кроме языков? Что можно было бы метнуть в Михаила Фрадкова? В Германа Грефа? В Бориса Грызлова? Кто из них состоялся в прежней, доправительственной, допарламентской своей жизни? Может, сын юриста Жириновский или актриса-коммунистка Драпеко, прилично сыгравшая единственную роль в фильме «А зори здесь тихие»? У нас правительство непрофессионалов и неумех: если бы кто-то вздумал ударить этих людей преданными ими орудиями производства – в лучшем случае кольнул бы авторучкой. С нею-то все отечественные бюрократы имели дело.

Почему состоявшиеся люди не хотят идти руководить? Ответ прост: талантливому человеку, чтобы реализоваться, нужны особые человеческие качества. Упорство, уважение к коллегам и потребителям, интеллект, наконец. Получается так, что вся наша политическая жизнь как раз исключает эти прекрасные качества. Потому что от нашего управленца (или менеджера, если вам так больше нравится) требуется только тупость, исполнительность, готовность предать всех и вся, полное безразличие к народным нуждам и умение пренебрегать ими по первому требованию. С таким набором не сделаешь карьеры ни в одной области, включая шахматы. Только в политике.

Думаю, профессионалы воспримут месседж таинственного Бурмистрова, нанесшего Каспарову удар по голове. И воздержатся от хождения в политику. И все останется в неприкосновенности: талантливый народ, блистательная научно-художественная элита и ни на что не способная власть, никогда ни в чем не виноватая, но приписывающая себе все наши скромные заслуги.

С тех пор депрофессионализация российской элиты зашла еще дальше. Характернейший пример – выпускник журфака Дмитрий Рогозин, рулящий ВПК с оглушительным успехом. Профессионалы остались только в репрессивных органах, хотя их нигде этим заплечным делам не учили: действуют интуитивно, ситуативно, по природной склонности.

От делать нечего читать

Россия переживает книжный бум. Точно так же в последнее время она переживала бум ресторанный: по всей России, сколько могу судить по частым командировкам, стали открываться не слишком дорогие и вполне приличные заведения, вон и нашу Мосфильмовскую за последние два года обстроили кафешками, трактирами и забегаловками. Приближаемся к мировым столицам, где что ни дом, то кафе. Спрашиваю однажды приятеля, попивая чай с донником в любимом заведении, которое во избежание упреков в скрытой рекламе условно назову «Кыш-пыш»: вот говорят, что в России жить плохо, а ты посмотри, сколько народу вокруг уплетает шашлык и прекрасно себя чувствует! То-то и оно, говорит мне умный друг: деньги вложить не во что, применения им нет, гарантий никаких, вертикальной мобильности ноль; вот люди и прожигают, проедают, пропивают… Так что радоваться нечему.

Насчет книг тоже вроде бы радоваться нечему – с той только поправкой, что потреблять литературу (и даже сочинять ее) в любом случае душеполезнее, чем шашлык. Замечательный филолог Александр Жолковский недавно признался мне в недоумении: кого в Москве ни встретишь – все что-то пишут. И добро бы филологи, которым и бог велел, – нет: сел недавно в такси, так и таксист признался, что пишет роман! А сегодня «Эхо Москвы» сообщило, что работу над книгой заканчивает Ксения Собчак. Куда Соловьев с копытом, туда и Собчак с клешней.

Книгу сделали из чудовищно бездарной программы «Звездная семейка», где куклы Пугачевой и Киркорова пытаются выглядеть глупее оригиналов. Автобиографию пишет каждое публичное (или, по-научному говоря, медийное) лицо, в диапазоне от бывшего депутата Госдумы до нынешнего ведущего ток-шоу на развлекательном канале (кстати, почти убежден, что очень многие мои читатели лучше знают меня по «Времечку» – и книги покупают поэтому же). Книгами выходят публицистические статьи и интернетные хохмы. Все, что раньше выплескивалось в телеэфир и на газетные страницы, идет теперь по двум каналам: либо перемещается в Сеть, где цензура пока отсутствует, либо отливается сразу в книгу, до которой у цензуры тоже пока не дошли руки. Считается, что тираж в пять, двадцать и даже пятьдесят тысяч не таков, чтобы с ним бороться и приватизировать книжный рынок; в книгах сегодня можно многое – и эротику (с которой Госдума так яростно борется на телевидении), и политику. Вот откуда социальное наполнение нынешней литературы, возвращение старого доброго социального реализма: даже в откровенно трэшевой халтуре появляются протестные мотивы, политические намеки и невинная фронда. Кстати, русская литература потому ведь и стала великой, что была единственной отдушиной мыслящих людей: все остальное в российской империи было нельзя. Деловая активность? – но она в наших условиях всегда была уделом специфических людей, сколько бы ни говорили сегодня о благонравии и благолепии купечества; государственная активность? – но она требовала еще более специальных душевных качеств; публицистика? – но газетная цензура свирепствовала! А вот «Что делать?» в журнале кое-как проскакивало, хоть задним числом церберы и спохватывались; литературе дозволялось многое – все-таки вымысел, да и кто ее прочтет… Образованного класса-то у нас – раз и обчелся, три процента от населения едва набежит…

Люди сегодня пишут книги, потому что им некуда больше писать; пишут, потому что устали терпеть; читают, потому что им нечего больше делать. Справедливо, оказывается, было замечание кого-то из рыночных идеологов, чуть ли не самого Чубайса, что Россия была самой читающей страной единственно по причине своей безнадежной отсталости во всем остальном: людям деться было некуда, вот они и читали. Потом открылся простор для всякой – прежде всего противозаконной – деятельности, все быстренько сколотили состояния и читать временно перестали. А теперь – опять. Деловая активность не то чтобы запрещена, ее и не будут запрещать, уверен, – она просто бессмысленна. Потому что придут и все отнимут, а закону придадут обратную силу. И вертикальная мобильность бессмысленна – потому что каждый лифт ездит как вверх, так и вниз, и съедешь ты на позиции ниже прежних, потратив лучшие годы на бездарные пресмыкательства под кремлевскими коврами. Любая деятельность, кроме литературы, в России бесперспективна и бессмысленна. А потому предстоящая сентябрьская книжная ярмарка обещает быть беспрецедентно интересной и богатой.

Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо. Как говорил Шостакович музыкальному графоману: «Гораздо лучше, чем водку пить».

Сбылось отчасти: читать по-прежнему нечего, но читают очень много. Причины деградации отечественной литературы – помимо очевидных цензурно-политических и общедеградантских – изложены в следующем тексте.

Не с нашим счастьем

Открытие магазина (точнее, пока этажа) русской книги в Waterstones на Пикадилли дало новый толчок разговорам о том, как надо писать и продвигать русские книги, чтобы они продавались за рубежом.

Все эти разговоры бессмысленны, поскольку существуют ровно два способа продвинуть за рубежом хорошую русскую книгу, и оба хорошо известны. Первый – выдвинуть свою страну в центр международного внимания. Сделать это не так сложно, как кажется. Если у вас не происходит никакой Фукусимы или иного стихийно-техногенного бедствия, достаточно активизировать политическую жизнь, сменить несменяемую власть, создать и зарегистрировать эффективную партию или, на худой конец, доказать гипотезу Пуанкаре. Книга Маши Гессен «Совершенная строгость» – про Григория Перельмана – отлично продалась и здесь и там, даром что никаких сенсаций не содержит; российским журналистам в отличие от Маши Гессен недавно при содействии петербургской еврейской общины удалось взять у Перельмана куда более интересное и подробное интервью, аутентичность которого, впрочем, остается под вопросом. Факт тот, что книга о Перельмане, даже не освященная его авторизацией, будет читаться по обе стороны океана. Книга о Путине – тоже, хотя тут требования не в пример выше: нужен эксклюзив. Путин никакой гипотезы не доказал и в отличие от Перельмана с журналистами общается, хотя иной читатель посетует, что лучше было бы наоборот.

Последний всплеск ажиотажного спроса на советскую и постсоветскую литературу мы переживали во времена перестройки и гласности: тогда Запад перевел, пригласил в гости и обеспечил лекционными приработками бо́льшую часть так называемых нонконформистов, в каковой раздел попали и классики и бездари. Некоторых из них зафриковатость поведения еще помнят на Западе, но прочно забыли в самой России. Спасибо и на том, что Фазиль Искандер, Людмила Петрушевская, чуть позже Виктор Пелевин были переведены достаточно полно, по Андрею Битову пишут горы диссертаций, а круг Иосифа Бродского благодаря его дружеским и трогательным усилиям затмил всю прочую поэзию семидесятых – восьмидесятых. Некоторый интерес вызвали на Западе повести о чеченской войне, но, во-первых, их было мало, во-вторых, это были не шедевры; а главное – написаны они были с не совсем, как бы сказать, подходящих для Запада позиций. То есть чеченцы в них не всегда были хорошими, а это оказалось невыносимо эстетически и неправильно идеологически.

В смысле политическом у нас неплохие шансы в обозримом будущем – «надеюсь дождаться этого довольно скоро», как заканчивал Николай Чернышевский свою заветную книгу; тогда у России явно появится и своя когорта передовых переводимых авторов, и, возможно, свой нобелиат (может быть, из числа давно уехавших, как Бродский). Впрочем, и сегодня можно бы хорошо прогреметь на Западе романом из жизни российского правозащитника, борющегося с коррупцией, ходящего на митинги, арестовываемого там, скрывающегося, бегающего от преследования. Но вот беда – написать этот роман некому или почти некому, и тут мы выходим на второй и главный способ стать всемирно знаменитым писателем. Способ этот сводится к тому, чтобы хорошо писать, то есть в достаточной степени владеть современной литературной техникой. И если кому-то представляются проблематичными политические перемены, то скажу со всей откровенностью: шансы на эстетический прорыв гораздо ниже. Книжку писать – это тебе не лодку раскачивать.

Материала, на котором можно написать действительно крепкий международный бестселлер, в России сегодня завались. Тут вам и протестная активность, и ментовский беспредел, и коррупция, о которой так увлекательно пишут американцы вроде Джона Гришэма, и квартирный вопрос, столь тесно увязанный с сексом, и жизнь стремительно деградирующей армии. Есть материал для бытового, производственного, эротического, метафизического и просто семейного романа, но этот роман, слушайте, надо уметь написать. Я даже полагаю, что у нас есть определенные подвижки на этом славном пути – например, производственные романы Юлии Латыниной, в особенности ахтарский цикл. Они остроумны, точны, написаны на досконально изученном и богатом фактическом материале. Но Запад не готов воспринимать такую прозу, в чем, возможно, сам виноват. Там сейчас носят другое, иначе скроенное. Я как раз не разделяю общей и довольно поверхностной претензии к творчеству Латыниной: она, мол, пишет по-журналистски. Говорят так в основном те, кто и по-журналистски не умеет, то есть лишен навыка собирать и сопоставлять факты. Иное дело, что романы Латыниной, во-первых, слишком привязаны к русскому контексту и требуют его знания (в противном случае их начинаешь воспринимать как черную фантасмагорию), а во-вторых, сделаны традиционным русским способом. Это монтаж эпизодов, многожильный провод из пяти-шести основных линий. Не хочу сказать, что мне это не нравится, сам иногда так пишу, но это, что ли, устарело. Мировая проза давно получила модернистскую прививку, а у нас с этим проблемы.

Массовая культура живет и развивается за счет того, что осваивает открытое культурой высокой, элитарной и в силу этого трудной для восприятия. «Титаник» Джеймса Кэмерона – эталонное массовое кино, собравшее в прокате около двух миллиардов долларов (кажется, рекорд держался доброе десятилетие). Сделан фильм, безусловно, с учетом опыта совсем не кассового «И корабль плывет» Федерико Феллини, относительно которого даже поклонники Феллини не пришли к консенсусу, он поныне считается неровным, но вот поди ж ты. Еще Всеволод Вишневский доказывал, что писать надо с учетом опыта Джойса, за что его, кондового сталиниста, изящно высмеивал пародист Александр Архангельский («Искатели Джемчуга Джойса»); однако советская литература не вняла, и опыт Джойса в результате переняли другие масскультовые беллетристы – скажем, Стивен Кинг, у которого джойсовский поток сознания используется регулярно.

Освоение серьезной классики шло у нас поверхностно, на уровне копирования наиболее очевидных вещей; но сложность «Улисса» или «Шума и ярости» есть прежде всего сложность содержания, а не формы. Классики нет без концепции человека, а советский котельный авангард использовал джойсовские, фолкнеровские или селиновские приемы для описания советского быта, забавного, иногда трагического, но никогда не сложного. Исключение составлял Андрей Синявский, у которого и приемы были, впрочем, незаемные, но кто у нас толком читал раннего Синявского, лучших, терцевских времен? У нас и «Кошкин дом», последний и самый совершенный его роман, толком не прочитан.

Без новой, сложной, глубоко личной концепции человека большой роман не пишется, социальное должно быть поддержано философским, и каждый сколько-нибудь популярный Большой Западный Роман такой концепцией обладает. Последний пример действительно успешной серьезной книги – «Свобода» Джонатана Франзена (чьи «Поправки», роман в отличие от «Свободы» действительно близкий к гениальности, я купил на улице в киоске уцененной литературы, кажется, за пятьдесят рублей). Русская реальность ничуть не беднее американской, да вот беда, инструментарий для ее освоения у нас поныне чрезвычайно бедный, горьковский, в лучшем случае шестидесятнический. Нет слов, есть и в России попытки освоить авангард, скажем, Сергей Самсонов последних два романа написал ритмической прозой с явной оглядкой на Андрея Белого. Но вот в чем проблема: Белый ведь замечателен не только и не столько ритмизацией, сколько зоркостью, избыточностью деталей, мощной звукописью, а главное – обилием и оригинальностью мыслей. Чтобы написать «Петербург», мало изобрести «капустный гекзаметр», как называл Владимир Набоков бугаевские трехстопники; надо много думать о Востоке и Западе, читать греков и немцев, обладать нешуточной изобразительной силой – всего этого у Самсонова нет совершенно.

Модернизм раздвинул не только эстетические, но и философские горизонты. Без опыта модернистов писать коммерчески успешную прозу – значит по примеру Хоттабыча делать мраморный телефон. Как раз сегодня все нужное для коммерческого успеха – стремительный, непредсказуемый, ветвящийся сюжет, лаконизм, точный эпитет – можно толком освоить, только если прочесть гигантский массив серьезной западной прозы эдак с десятых по семидесятые; но кто же в России может этим похвастаться? Начитаннее других Пелевин, виртуозно освоивший, по крайней мере, Карлоса Кастанеду и Дугласа Коупленда, но последний его роман показал, что и этого недостаточно. Сегодняшняя американская футурологическая фантастика для российского читателя, расслабившегося на манной каше драконовских фэнтези, почти всегда сложновата – «Ложная слепота» Питера Уоттса стала событием для немногих истинных ценителей жанра, а это ведь далеко не самый хитрый текст. «Это написано как бы обкурившимся Лемом», – одобрительно заметил Михаил Успенский; но обкурившийся Лем как раз и есть идеальный современный фантаст. Лем сегодня явно показался бы скучным большинству десятиклассников – ровесников тех советских поглотителей «Маски» и «Гласа Божьего», которых воспитывали «Квант» или «Химия и жизнь».

Я мог бы привести десятки примеров, но ограничусь тремя.

Лучший триллер последнего десятилетия, на мой вкус, – роман Марка Данилевского «Дом листьев» («House of Leaves»); он у нас не куплен и не переведен[1], хотя, найдись издатель, я сам с наслаждением взялся бы за перевод этой огромной, виртуозной, действительно фантастически жуткой книги. К каким только трюкам – типографским, фотографическим, даже звуковым (выпущен диск-приложение) – не прибегает автор, и все-таки дело не в формальной изобретательности, а в огромном пласте освоенной им культуры, в тонких и точных отсылках, в выдуманных цитатах, неотличимых от оригинала. Плюс, конечно, мощная и глубокая идея, лежащая в основе этой чрезвычайно хитрой и мрачной истории.

Второй пример – неоконченный, увы, роман Дэвида Фостера Уоллеса «Бледный король»: я не принадлежу к числу счастливцев, которым удалось продраться через его гигантский культовый роман «Infinite Jest», гротескную антиутопию, в которой действительно черт ногу сломит; но «Бледный король», который к моменту самоубийства Уоллеса был готов примерно на треть, – удивительный пример пестрого монтажа эпизодов из жизни скучнейшей, бессмысленнейшей бюрократической конторы в начале восьмидесятых, и это сделано так точно, так зло, с таким богатством и разнообразием средств, что отдыхает любое увлекательнейшее описание экзотического путешествия. Если б у нас кто-нибудь так описал советскую контору или постсоветский офис – неужели мир не содрогнулся бы?

Наконец, я никогда не принадлежал к числу пинчонитов, и более того, ранние книги Томаса Пинчона, в особенности «V», казались мне претенциозными и вымученными; но когда мне посоветовали тысячестраничный альтернативно-исторический кирпич 2006 года «Against the Day», я не мог не признаться, что это затягивает; и главное – какое богатство, сколько всего! Мир рубежа веков, промышленной революции, последних Великих географических и первых физических открытий, мир героических подростков и всемирных заговоров, раскрываемых суперпинкертонами, – какой аппетитный и живой материал при всех излишествах и вывертах! И притом, простите меня все, это вполне массовая литература, если судить по миллионам ее фанатичных поклонников и по той увлекательности, которая и меня, предубежденного читателя, в конце концов убеждает в исключительном авторском мастерстве.

Русская литература была на Западе в фаворе, когда с молодой, варварской яростью бралась осваивать неизведанные территории; когда Достоевский умудрился применить формы романа-фельетона и прочей отборной бульварщины к анализу сложнейших психологических и философских проблем; когда Толстой, переняв у Гюго форму «Отверженных», насытил ее содержанием, достойным этой новаторской формы; когда Чехов, освоив опыт Мопассана, показал, как можно пойти дальше, и стал пионером абсурда. Этой молодой варварской свежести сегодня в мире полно, но, увы, не у нас; азарт освоения новых территорий покинул все сферы нашей жизни, кроме потребления, да и то уже некоторым приедается.

Современный роман должен быть богат, многообразен, сложен, пестр, умен. И читатели для этой книги есть, и реальности хоть отбавляй, нет только писателя, который готов потратить время и силы на освоение бесконечно изысканного инструментария, с помощью которого сегодня уловляется реальность. А без этого инструментария можно выловить из пруда разве что калошу, которой мы и кормим невзыскательного отечественного потребителя, но мировому такого лучше не предлагать.

Отцы и дети – ремейк

Новые фрагменты старого романа

От автора

Роман Тургенева «Отцы и дети» вошел в историю не только потому, что предъявил российскому читателю принципиально новый для него тип нигилиста, но потому, что зафиксировал саму матрицу, типично российскую схему детско-отеческих отношений. Главная проблема в том, что за двадцать – двадцать пять лет, разделяющих отцов с детьми, русский круг успевает провернуться примерно на четверть, и возникает классическая лермонтовская коллизия: «Насмешка горькая обманутого сына над промотавшимся отцом». Вместо того чтобы продолжать отцово дело, преумножать отцовский капитал и принимать бразды, сын принимается ниспровергать, выяснять отношения, клясться, что у него все будет по-другому, и если в случае с биологическим отцом, что особенно точно зафиксировал Тургенев, есть еще шанс на какое-то кровное родство и вызванную им снисходительность, то с чужим дядькой или с родным дядей все оказывается не в пример жестче.

Конфликт отцов и детей в собственном смысле у Тургенева почти не представлен: Василий Базаров не ссорится с Евгением, Аркадий ладит с Николаем Петровичем. Главная дискуссия разгорается между холеным денди, лишним человеком, истинным сыном своего века Павлом Петровичем и его случайным гостем, студентом из разночинцев, лекарским сыном и крестьянским внуком. Этот конфликт в русской литературе повторяется на каждом историческом переломе и воспроизводится в одних и тех же сущностных чертах с легкой переменой декораций. К сожалению, в настоящей, не пародийной, литературе проблема отцов и детей толком не исследовалась, потому что авторы были крайне пристрастны: в конце пятидесятых – начале шестидесятых сплошь и рядом были правы дети, а с 1965-го по 1985-й – родители. В 1985 году все смеша лось в доме, и вновь конфликт оформился только сегодня, приобретя удивительные новые оттенки.

1960

…В это мгновение в гостиную вошел человек среднего роста, одетый в строгий полувоенный френч. Это был Павел Петрович Кирсанов, бывший заместитель наркома тяжелой промышленности, любимый выдвиженец Кагановича. Теперь, когда кумир и бывший шеф оказался в опале, Кирсанов жил на подмосковной даче, но следил за собой и не опускался. Он все так же чисто брился, опрыскивался «Шипром» и работал по ночам. Собственно, вся работа заключалась в писании мемуаров и разносах, учиняемых садовнику. Садовник посмеивался над сановником и терпел его чудачества. Свет у Кирсанова горел до шести утра. В шесть его смаривал короткий сон, но в девять он, неизменно подтянутый, уже входил на просвеченную солнцем веранду.

Базаров, широко расставив длинные ноги в зауженных брюках, уплетал простоквашу и шумно прихлебывал чай.

– Экий у тебя дядя, – шепнул он Аркадию. – Точно статуя.

– Старой закалки человек, – с улыбкой произнес белобрысый Аркадий, неуловимо похожий на Олега Табакова. – Ты его, брат, не задирай. Он мастодонт.

– Мне-то что, – презрительно пожал плечом Базаров.

– Так-так-так, молодые люди, – прокашлявшись, сухо сказал Кирсанов. – Вы, значит, чей же сынок будете?

– Мой отец – врач, – сдержанно, но с достоинством отвечал Базаров.

– Так-так. Врач. Хорошо. Скажите, а фамилия его как будет?

– Как и моя, Базаров, – сказал Базаров, но голос его предательски дрогнул.

– Да вы не подумайте, я без предрассудков, – успокоил его Кирсанов. – По мне, хоть бы и Вовси. Разобрались, ну и ладно. А он в какой области практикует?

– Во всякой области, – сердясь на этот непредвиденный допрос, буркнул Базаров. – Он сельский врач, там не до специализации.

– Отлично, отлично. А позвольте узнать, сами чем вы занимаетесь?

– Евгений учится со мной на биофаке, – поспешно вставил Аркадий.

– А ты не торопись, с тобой отдельный разговор будет… Ну-с, и как же вы насчет генетики? А? Вейсман-Морган, дрозофила-хромосома… ну?

– У дрозофилы есть хромосомы, – с вызовом сказал Базаров. Ему было стыдно, что он так распространился перед этим сталинистом.

– Так-так. И человек рождается с уже предопределенным характером… так?

– Павел Петрович! – твердо сказал Базаров, со стуком ставя перед собою на стол пустую чашку. – Ну какая вам дрозофила, когда вы еще аза в глаза не видали? Из-за таких, как вы, развитие советской науки задержалось на сто лет. Вы с вашим Лысенко отбросили нас в средневековье. Вам бюхнерово «Стофф унд крафт» читать надо, немцы в этом наши учители. А вы тут про хромосомы расспрашиваете.

– Но позвольте, – изо всех сил сдерживаясь, продолжал Кирсанов. – Как можно отрицать тот главный коммунистический принцип, что рождаются не люди, а организмы? Что человека делает не природа, а коллектив, среда? Труд, наконец? Как же можно игнорировать происхождение семьи, частной собственности и государства?!

– Да ваша семья, частная собственность и государство – это все инструменты угнетения той самой природы, в которую вы не верите, – с вызовом произнес Базаров. – Вы вот тут сидите сложа руки и думаете, что воспитываете подрастающее поколение. А подрастающее поколение в генах своих несет десятилетия страха, и от нас зависит сделать все, чтобы это из хромосом выбить. Понятно вам? Хватит уже тут регулировать науку административно-командным методом и спрашивать всех о национальности! Не прежние времена! – И Базаров, резко отставив стул, встал во весь рост.

– Отлично, – ледяным голосом продолжал Кирсанов. – И с такими убеждениями… в советском вузе… я, разумеется, доведу. Я немедленно доведу и не оставлю. Я сейчас же позвоню.

– Да звоните вы куда хотите, – мгновенным усилием воли вернув себе самообладание, протянул Базаров и, нарочно громко стуча ботинками на толстой подошве, ушел с веранды.

– Аркадий, – строго спросил Кирсанов, апоплексически краснея. – А почему у него такие брюки? Он что… стиляга? Он хиляет по Броду?!

– Не возникай, чувак, – ласково сказал Аркадий, потрепав дядю по френчу, и последовал за другом в сад.

– Я нахожу, что Аркадий стал развязнее, – выдавил Павел Петрович. – Я рад его возвращению. Пойду позвоню проректору.

1975

…В это мгновение в гостиную вошел человек среднего роста, классический дачник в потрепанных брюках и свитере со стоячим воротником. Он держал за гриф поцарапанную во многих местах гитару и почесывал седеющую бороду.

Базаров в безупречном костюме, на котором странно смотрелся комсомольский значок, попивал вечерний чай. Он прихлебывал его осторожно, несколько по-молчалински, но в остальном манеры его были удивительно хозяйскими. Он оглядывал убогую кирсановскую дачку, как будто все это уже было его.

– Это Базаров, дядя, – представил его Аркадий. – Комсорг курса, заместитель командира нашего биофаковского оперотряда. Знаешь, у нас один пьяный дурак выкинул с третьего этажа в общаге стенд с отличниками и с цитатами из документов XXIV съезда, так Евгений его догнал, обличил и исключил!

– Да-да, – рассеянно сказал Павел Петрович, присаживаясь к столу.

– Однако, дядя у тебя, – шепнул Базаров.

– Ой, и не говори. Хемингуэя на стенку повесил, Аксенова читает. – Аркадий кивнул на стопку старых «Юностей» в шкафу. – В походы ходит с такими же старперами…

– Так-так, – рассеянно повторял Павел Петрович. – А вы, значит, по комсомольской линии?

– По комсомольской, – снисходительно пояснил Базаров.

– Очень интересно. А оперотряд зачем же? Ведь своих же сдавать приходится…

– Не сдавать, – солидно сказал Базаров, – а стаскивать с ложного пути. Сами потом спасибо скажут. И ведь, знаете, не век в комсомоле сидеть. Надо и о партии думать. Социальное происхождение у меня подходящее.

– Какое же у вас происхождение? – живо заинтересовался Кирсанов.

– Мой отец – врач, – пояснил Базаров. – На севере долго работал.

– А! – оживился Кирсанов, – «Коллеги»… Помню, помню! Добровольцем, значит, поехал?

– Распределили, – сурово признался Базаров. – Ну ничего. У нас так не будет. У нас нормально распределяют, если есть общественные нагрузки. А у меня есть общественные нагрузки. – Он сказал это с таким значением, словно предупреждал, что в кармане у него кольт.

– Скажите, – робко начал Кирсанов, – ну а вот совесть – она как? Ведь вы же не можете не видеть, как много сейчас всего… не по совести. Вы ведь, наверное, в магазины ходите. Книжки читаете. Понимаете, что все это жестяное громыхание – оно от бессилия. Зачем же вы пошли в комсорги? Времена ведь не прежние. На веревке никто не тянул.

– Чудак вы, – хохотнул Базаров. – Это же все не всерьез.

– Не всерьез? – вскинул птичью головенку Кирсанов.

– Конечно. Кто же в это верит? Говорим одно, думаем другое, а делаем третье. И всем удобно. А что вы со своей правдой лезете? Правда, если хотите знать, у каждого своя. Моя правда в том, что батя будет на старости лет в нормальной больнице лежать и паек в праздники кушать.

– Но как же принципы? – опешил Кирсанов. – Вы ведь молодой человек. Молодости так свойственно бороться… искать правды…

– Правда, папаша, – смачно сказал Базаров, хлопая его по колену, – в том, чтобы каждый обеспечил сам себя. И не лез в чужие дела. Это вам понятно? А от вашей правды одни неприятности, у нас один такой был, правдивый. В психушке сейчас, аминазином лечится. Больше, говорит, не буду.

– А как же бумажный солдат? – пролепетал Кирсанов. – А как же последний троллейбус? Надежды маленький оркестрик?

– Знаете, – доверительно сообщил Базаров, – мне ближе Кобзон.

И хорошо поставленным сочным басом пропел:

Мне не думать об этом нельзя,

И не помнить об этом не вправе я, —

Это наша с тобою земля,

Это наша с тобой биогра-фи-я!

– Нет, – скорбно сказал Кирсанов. – Не наша. Но Базаров его не слышал. Как все комсорги, он любил попеть и ни на что не обращал внимания, пока не дошел до последнего куплета.

1988

…В это мгновение в гостиную вошел полный человек среднего роста, в безупречном черном костюме. Все в нем выдавало огромную привычку к власти: мягкость, конформизм, уступчивость, за которой, однако, ощущалась внутренняя сталь. Крадучись, он подошел к столу, за которым Аркадий и Базаров пили самогон, в изобилии изготавливаемый Николаем Петровичем Кирсановым из кислых дачных яблок. Горбачевская эпоха располагала к экзотическим напиткам.

– Так-так-так, – ласково сказал Павел Петрович. – А батюшка ваш кто будет?

– Василий Базаров, – неохотно признался Базаров. – А вам что?

– Да ничего, так. Знал я вашего батюшку.

– Это откуда же?

– Да я всех знаю, – усмехнулся Павел Петрович. – Служба такая. Ну-с, а вы, значит, из «Мемориала»?

– Из «Мемориала», – с вызовом ответил Базаров. – Мы расследуем преступления сталинского режима.

– И очень хорошо, – одобрительно кивнул Павел Петрович. – Были перегибы, были… Только вы вот что у чтите, молодой человек: государственная безопасность – это ведь не так, чтобы раз, и все. Этого не отменишь. Враги не спят.

– Эта ваша безопасность, – задохнулся от гнева Базаров. – Эта ваша государственная… Она шестьдесят миллионов лучших людей…

– Ну-ну-ну, – успокоительно промурлыкал Кирсанов. – Это завышено, завышено. Много клеветали, знаете. Отдельные ошибки, конечно, были… и волюнтаризм… Но помните, что единственное подразделение, в котором не брали взяток, – это мы. Помните, как говорится: а за ними кагебе – ни другим и ни себе… Юрий Владимирович почти навел порядок, да не случилось. Вы знаете, кстати, что это он Михаила Сергеевича выдвинул?

– Оно и видно, – презрительно скривился Базаров. – Ваш Михаил Сергеевич – шаг вперед, два шага назад. Ельцина задвинул. Зазнался. Михаил Сергеевич годился для начала, а теперь надо место расчистить.

– Да-да-да, – закивал Павел Петрович. – Это вы очень правильно. Почистить придется многое.

– Почистим, – покраснев, сказал Базаров. – Но без вас и не вашими методами. Хватит.

– А вы не торопитесь, не торопитесь, молодой человек, – все так же ласково погрозил пальцем Кирсанов. – Все равно к нам придете, у нас поучитесь. Тут, кроме нас, никто никогда ничего не умел.

– Поэтому тут и не делали ничего, только пытали, – рявкнул Базаров, резко вставая из-за стола. Ему показалось, что у самогона кровавый привкус, – на самом деле он лишь резко прикусил губу.

– Пытали, пытали, – с удовольствием подтвердил Кирсанов. – Потому и приняли страну с крестьянской лошадкой, а оставили с космическими кораблями…

Базаров выскочил в сад, хлопнув дверью. Аркадий ринулся успокаивать пылкого мемориальца.

– Что-то ты, дядя, того, – бросил он Кирсанову на бегу. – Стал развязнее.

– Ничего, ничего, – бормотал Кирсанов. – Все к нам придете, все… А мы примем, примем. Мы люди негордые…

2007

На роскошную веранду бойко вбежал моложавый мужчина лет пятидесяти, среднего роста, в теннисной форме. Он был покрыт ровным загаром, ослепительно улыбался кипенными зубами, и в черных его кудрях еще почти не было седины. Это был бывший младореформатор, а ныне консультант крупного банка Кирсанов, горячий сторонник Союза правых сил.

На веранде пил чай с медом невысокий аккуратный Базаров. При появлении младореформатора он вежливо кивнул, однако посмотрел на него неодобрительно.

– Чайком балуемся? – приветливо спросил Кирсанов. – Аркаш, кого привез?

– Это из «Молодой гвардии», дядя, – робко сказал Аркадий. – Комиссар, Базаров.

– Что-то слышал, – сказал младореформатор. – Фамилия знакомая.

– Вряд ли она вам знакома, – с тихой язвительностью заметил Базаров. – Мой отец – простой врач, из тех, кому вы недоплачивали зарплату.

– Вот те на, – удивился Кирсанов. – Как это я ему недоплачивал? Если хотите, Борис Николаевич как раз мне и поручил нормализовать положение с зарплатами. Именно при мне, когда я работал в правительстве, начались регулярные выплаты шахтерам и пенсионерам…

– Этих выплат было достаточно на один кусок колбасы в месяц, – противным тоненьким голосом, каким хорошо кричать «Пли!», отчеканил Базаров. – Девяностые годы были позором для страны, а вы были символом этого позора. Страна удержалась на краю пропасти.

– А сейчас сделала огромный шаг вперед, – сострил Кирсанов и оглушительно захохотал.

– Смейтесь, смейтесь, – блекло сказал Базаров. – Злопыхательствуйте. Шендеровичи доморощенные. Это такие, как вы, хотят сейчас вернуться во власть и разграбить страну. Это вы вынашиваете планы расчленить Россию и раздать ее поровну Америке и Китаю. Но сейчас, слава богу, другое время.

– Слушайте, – опешил младореформатор. Он ощутил предательский холод, поднимавшийся по ногам. – Откуда вы такие взялись?

– Ну конечно, – гнусно хихикнул Базаров. – Пока вы жрали фуагру по куршевелям и распродавали страну, здесь успело вырасти непонятное вам поколение. Здесь никогда больше не будет вашей свободы. Здесь теперь наша свобода. И кто не согласен – тот враг. Если у вас так называемые стилистические разногласия, то вы идиот, а если теоретические – негодяй. Выбирайте.

– А другого выбора у меня не осталось?

– Другого – не осталось, – веско сказал Базаров.

Он встал и решительно вышел в сад.

– Я нахожу, что Базаров стал развязнее, – ошалело произнес Кирсанов.

– Сам виноват, – прошипел Аркадий, выходя вслед за другом.

Со второго этажа дачи раздался выстрел. Это старый охотник Иван Сергеевич свел счеты с жизнью, поняв наконец, кто тут лишний человек.

Психфактор

Самой популярной и востребованной фигурой нашего времени становится психолог. Замечаешь это, занимаясь подбором гостей для своих теле и радиоэфиров, заявляя темы на редакционной летучке, просматривая чужие материалы: беседа с психологом, его советы, его мнения о вреде и пользе антидепрессантов, двадцать пять простых прикладных способов подумать о работе без отвращения, а о правительстве – с любовью… Раньше было не так. Раньше самой приглашаемой и расспрашиваемой фигурой был риелтор. До него – экономист (когда ждать дефолта и в чем хранить доллары). Еще прежде того – политик, политолог, политтехнолог («кто в славе, кто в опале» – как Лир с Корделией в темнице; боже мой, что мы считали темницей… и кто были наши Корделии!). До них – историк («Нам много врали, так скажите правду хоть вы»). Эволюция показательная и печальная. В начале так называемой перестройки людей интересовало прошлое, затем – будущее и возможность его изменить; теперь мы в очередной раз убедились (кто со злорадством, кто с отчаянием, а кто без всяких эмоций), что у внеисторических обществ нет ни прошлого, ни будущего – одно настоящее. Его незачем познавать, ибо и так все понятно; его бессмысленно менять, ибо оно снова растекается одной и той же кисельной кляксой. К нему надо приспособиться. А для приспособления существует психолог – человек, у которого сегодня чаще всего спрашивают совета. Ведь психолог тем и отличается от прочих героев времени, что его не спрашивают о внешних обстоятельствах. Эти обстоятельства – данность. Его спрашивают о том, как изменить себя, чтобы окружающее перестало нас пугать и мучить.

Впервые этот феномен стало можно проследить по взлету популярности Курпатова. На его сайте, кстати, приводится список наиболее распространенных жалоб, с которыми к нему теперь можно обратиться даже для телефонной консультации – сотрудники его клиники за шестьсот рублей проанализируют вашу анкету и дадут первые советы. «Страдаю паническими атаками. Навязчивая мысль, что я умру. Чрезмерная чувствительность. Меня охватывает паника. Отсутствует мотивация в жизни». Все это, в общем, нормальные вещи, хотя с них часто начинается депрессия, – просто, когда у человека есть сверхценности, идеалы или попросту ощущение развивающейся, движущейся куда-то истории, все эти неприятности отходят на второй план. Все мы умрем, разумеется, но все мы что-то по себе оставим: страну, детей, сделанное… Сегодня, когда все видят, что делать что-либо бесполезно, когда кризис целей и ценностей охватил не только интеллигенцию, но и власть, – панические атаки стали обычным делом. Ничто не отвлекает от внутреннего хаоса, и человек проваливается в него, в себя, в трясину. Иногда спасает вера, но вера ведь тоже не для всех. Адвоката называют «нанятой совестью», Владимир Леви точно назвал психолога наемным Богом. Правда, особенность этого наемного Бога в том, что чудес он не делает и душу не спасает (как и адвокат). Он предлагает паллиативы – антидепрессанты, снотворные и простые приемчики примирения с тем, что есть. Поскольку преступник не может и не желает каяться и завязывать, а напуганный обыватель – рушить ради абстрактных и недостижимых целей свой зловонный, двадцать раз опостылевший уют.

Отсюда – слава Дили Еникеевой, обаятельной женщины, которая никакой, конечно, не психолог: она наштамповала около сотни книжек, представляющих собою нечто среднее между сборником анекдотов, советами домохозяйке и дамским журналом для низшего слоя среднего класса. Отсюда же – бешеная популярность телепрограмм Андрея Курпатова, чьи книги не прибавят к вашим знаниям о себе ровным счетом ничего, но дадут иллюзию, что вы кому-то небезразличны. И наконец, лавина спама, предлагающего справиться с депрессией (ибо это единственное, с чем мы можем сегодня справиться), подтверждает все ту же моду: люди кинулись к последнему прибежищу. К тому, кто не поможет, конечно, и не полюбит, но, по крайней мере, пусть за шестьсот рублей, внимательно и уважительно выслушает.

Кажется, это все, что можно сделать для сегодняшнего россиянина.

Эта тенденция сохранилась, но роль психолога играет теперь политтехнолог или эксперт – в кавычках, разумеется, потому что к политологии он имеет не большее отношение, нежели тогдашний психолог к психологии. Сегодня весь психоанализ, вся психотерапия и весь гипноз слились к чистому канализированию ненависти и накачке ее, если вдруг ослабнет. Тоже психология, но на порядок примитивнее и, чего уж там, опаснее; но и эффективнее, кто бы спорил.

Доктор Лиза и мораль

Вопрос о том, можно ли и в каких пределах сотрудничать с государством, представляется мне дутым и не стоящим серьезного разговора. Но почему-то в последнее время именно он широко дебатируется в соцсетях. Например, имеет ли Елизавета Глинка – или, как адепты предпочитают называть ее, Доктор Лиза – моральное право принимать помощь от государства ради спасения детей.

Сразу предупреждаю, что о госпоже Глинке я высказываться не хочу ни в каком контексте. Однажды я в чужом блоге позволил себе сказать, что у меня есть эстетические, а пожалуй, и этические претензии к ее методам. После этого госпожа Глинка устами своих адептов сообщила, что поток даяний на благотворительность вследствие моего высказывания может снизиться. С тех пор, не желая снижать поток даяний на благотворительность, я не высказываюсь об этой «худенькой, большеглазой, непрерывно курящей женщине», как называют ее почти все журналисты. Толстенький большеглазый редко курящий мужчина хочет защитить свою психику. Стиль и тон тогдашней (2009) дискуссии легко оценит любой желающий. Так что удивить меня уже трудно.

Да и зачем мне высказываться о Елизавете Глинке? У нас и так достаточно авторов, желающих при жизни провозгласить благотворителей святыми и тем самым распространить на себя толику их святости. Есть определенная категория людей, находящихся вне критики: Владимир Путин – гарантия сохранения России, и, критикуя его, мы подрываем Россию. Елизавета Глинка – гарант спасения детей, и, критикуя ее, мы препятствуем спасению детей. Сначала сами кого-нибудь спасите и расскажите об этом максимальному количеству людей, чтобы они тоже кого-нибудь спасли. А потом уже предъявляйте претензии к Елизавете Глинке. Елизавета Глинка спасла детей, а что сделал ты? Если Елизавета Глинка фотографируется с Мариной Юденич – желающие сами соберут информацию об этом персонаже, – это нужно для спасения детей, и репутацию Марины Юденич можно при этом проигнорировать. Мне ли критиковать за это Елизавету Глинку? Я даже брал однажды в прямом эфире интервью у Марины Юденич на Сити-FM, мы были друг с другом очень любезны, хоть и не сошлись в ряде оценок. Например, у нас были разные взгляды на М. Б. Ходорковского.

Если Елизавета Глинка выступает с политическим высказыванием – очевидно же, что она это делает только для того, чтобы спасти как можно больше детей. «Как человек, регулярно бывающий в Донецке, я утверждаю, что там нет русских войск, нравится это кому-то слышать или не нравится» – сами понимаете, нельзя было не сказать этого, иначе детей никак не спасти. О некоей связи между политикой России и количеством детей, которых надо спасать, мы умолчим, поскольку это может привести к резкому падению благотворительных даяний. Я вот вам, товарищи, честно скажу: есть энное количество людей, желающих моей смерти. Если бы моя смерть привела к спасению нескольких больных детей, я бы, честное слово, не стал особо возражать, тем более что и жизнь моя в этой стране ни к чему особо хорошему не привела – ни для меня, ни для страны. А вы говорите – Елизавета Глинка. Да я о любых своих убеждениях и вкусах готов умолчать, если это поможет спасти побольше больных детей, а главное – создать побольше ситуаций, при которых их потребуется спасать. Потому что в спасении больных детей проявляется святость, а чем больше в обществе святости, тем оно святее. Мафия, например, во всем мире обожает помогать сиротам и вдовам и для этого непрерывно увеличивает их число.

Да и не вижу я, честно говоря, ни малейшего смысла повторять за Максимом Осиповым (он тоже спас некоторое количество больных детей, будучи врачом) довольно очевидные вещи: «В заключение – про благотворительность саму по себе. Принято думать, что занятие ею возвышает душу. В действительности же “добрые дела” очень опасны прежде всего для благотворителя. Ни одно занятие так не чревато духовной прелестью (прельщением собой, своей личностью), как благотворительность. Относится ли последний абзац (про духовную прелесть) к д-ру Глинке, не знаю. Вероятно, он относится ко всем, кто вовлечен в помощь людям, то есть ко всем нам».

Подобное мнение я высказывал не раз – например, в статье «Молчи, звезда». Повторю и сейчас: операционное поле обязано быть стерильным, благотворительность в идеале должна быть анонимной, подмешивать к ней политические мотивы грешно. Мне не нравится благотворительность с государственной поддержкой и не нравилась благотворительность с привкусом оппозиционности, о чем я писал в 2005 году в статье, от которой отнюдь не отрекаюсь. Раньше благотворительность была знаменем дискурса либерального, теперь – государственного, и то и другое мне отвратительно. Нельзя привлекать больных детей к аргументации за что бы то ни было – за Путина или против Путина. Но мало ли что мне не нравится. В нынешней России о таких тонкостях приходится забыть. Раз уж она ввергла себя в такое состояние, при котором государственность – всегда людоедство, а свобода – обязательно пятая колонна, никакой дискуссии больше быть не может. Противники дискуссий победили – они сделали их бессмысленными, неприличными, превратили в обмен компроматом и кличками. Если сегодня больных детей можно спасти только при помощи государства, попутно призывая людей на митинг 4 ноября или делая яркие политические заявления, значит, надо таким образом губить свою душу и спасать больных детей. Потому что больные дети – это тот аргумент, против которого спорить невозможно.

Печально именно то, что других аргументов у нас не осталось, и больные дети сделались заложниками. А задумываться о причинах, по которым их надо спасать, уже нельзя. Потому что задумываться – уже значит сомневаться, а мы живем сегодня в состоянии войны. Как в состоянии почти открытой войны с Украиной (и со всем практически Западом), так и в состоянии войны одной части общества с другой. На войне не размышляют. Размышлять будут потом те, кто выживет. Они и наврут, что хотят, про тех, кто не дожил.

Разумеется, мне и тогда, в 2005-м, и сейчас, десять лет спустя, кажется очень сомнительным приемом приплетание идеологии к благотворительности – или благотворительности к идеологии. Но об этике сейчас говорить нельзя, потому что все, происходящее сегодня в России, за гранью этики. Дышать и то уже как-то аморально. Поэтому я не знаю, какой смысл в бесконечных рассуждениях о том, следует ли пользоваться содействием государства – даже не в спасении детей, а в чем-нибудь этаком невинном вроде пропаганды культурных ценностей, вроде кинематографа или там литературы. Платим же мы налоги этому государству? Значит, содействуем. А тогда какая разница – берем мы у него деньги на фильмы или нет? Лично я считаю неприличным появляться на федеральных каналах, но, товарищи дорогие, какая разница? Любой, кто еще не уехал или не покончил с собой, – соучастник. Вы этого еще не поняли? Очень жаль. Не понимаю, почему вам любой ценой надо хорошо думать о себе.

Мы все соучастники. И если Елизавета Глинка в этом статусе еще и спасает детей, то и дай бог ей здоровья, а этика тут ни при чем. Она в России вообще ни при чем. Наша национальная идея сформулирована главным нашим национальным писателем: «Плюнь да поцелуй у злодея ручку».

P. S. Отчего-то – по прихотливой игре ассоциаций – вспомнилась мне одна дискуссия – тоже, конечно, в Сети. Обсуждался вопрос, наказывает ли Господь за инцест. Была высказана точка зрения, что вообще-то инцест – нехорошо, но когда вовсе уж некуда деваться, как в случае с дочерьми Лота, то можно. Больше им негде было взять мужчин, и они согрешили с отцом, предварительно его подпоив. От этого соития пошли аммонитяне и моавитяне, и Господь отнюдь не покарал дочерей Лота, равно как и самого праведника. Очень мне понравилась там одна реплика: Господь карает не сразу. Посмотрите на дальнейшую судьбу аммонитян и моавитян.

Это я к тому стандартному аргументу, что больным детям решительно все равно, на какие деньги и какими средствами их спасают. Впрочем, аммонитяне и моавитяне прожили сравнительно (сравнительно! с Содомом и Гоморрой, например) благополучную жизнь. А что растворились потом в других народах, в библейских жарких песках – так ведь все народы когда-нибудь растворятся, кроме, конечно, казацкого роду, которому нет переводу. И все люди тоже когда-нибудь умрут, так что какая разница, что они там думали и кто их губил или спасал.

По поводу моих статей о благотворительности всегда происходила полемика с переходом на личности, но здесь как раз тот случай, когда автор оказался проницательнее оппонентов. Слава Елизаветы Глинки сошла на нет сама собой после нескольких публичных объятий с представителями власти и ее идеологами, в диапазоне от Сергея Миронова до Марины Юденич. Понятно, конечно, что это все ради детей и бомжей, но зачем уж такто мараться? История с Чулпан Хаматовой, поддержавшей Владимира Путина, не добавила рейтинга никому – и, главное, не сказать чтобы решила проблему с государственной помощью больным. Вообще накал этих споров както померк, поскольку в России сейчас идут совсем другие споры и на совсем другие темы. А те, кто полемизировал о Глинке и Хаматовой, либо замолчали, либо слишком переменились и думают теперь о гораздо более насущном. Ясно, что полемизировать о морали там, где само это слово вызывает лишь горький смех, не имеет смысла даже в Фейсбуке.

Гаранты

Спорим это мы давеча на радио «Свобода» в прямом эфире: может в России случиться революция или нет? Ну ладно, пусть не революция, о необходимости которой так много говорят оранжевики всех цветов; пусть хотя бы серьезный всплеск молодежной политической активности по поводу отмены военных кафедр! Пусть хоть протестное движение дачников, недовольных тем, что у них отбирают их деревянные строения, стоящие в тридцати метрах от воды, а каменные особняки, въехавшие чуть не в самую воду на берегах Клязьмы и Пахры, никто пальцем не трогает. Ну нельзя же, в самом деле, все терпеть молча, если нет никаких способов добиться правды через суд или прессу!

И тут раздается звонок – бархатный мужской голос с некоторой вальяжностью, как после хорошего обеда, заявляет:

– Никакой революции и никаких волнений в России в ближайшие годы не будет. Это мы вам гарантируем.

– Кто – «мы»? – спрашиваю в испуге, а сам думаю: вот, призывали-призывали зрителей к активной жизненной позиции и допросились до того, что бойцы незримого фронта лично звонят!

– Мы – имущий класс, – рекомендуется бархатный голос. – Мы те, кто своим трудом заработал себе и своей семье на достойную жизнь.

– Достойная жизнь – это сколько? – уточняю я.

– Это от сорока до восьмидесяти тысяч долларов в год, – объясняет он. – Нас довольно много, и не только в Москве. И, уверяю вас, мы никому не позволим расшатать нашу жизнь, которая только что стала налаживаться. У всех нас есть серьезная собственность. Проекты. Планы. И никакие молодежные организации, которые куда-то там приковывают себя наручниками, нас совершенно не интересуют. За ними просто никто не пойдет. Вот мне двадцать восемь лет, это молодость по советским меркам. И я ни за какими авантюристами не пойду, потому что я состоявшийся человек.

– Состоятельный, – поправляю я.

– Состоявшийся, – настаивает он.

И тут я с небывалой ясностью вспоминаю стилистов, пиар-менеджеров и других продвинутых идеологов девяностых, которые учили нас, журналистов, литераторов, сценаристов и прочую творческую интеллигенцию, ориентироваться на новый класс.

– Это первое поколение свободных, по-настоящему ценящих свободу людей, – говорили они. – Эти люди уже никому не позволят покуситься на свои права. Потому что у них уже будут квартиры-машины-коттеджи, престижные должности и отдых на Канарах. А с этим человек очень нелегко расстается. Это важнее всякой политики. Поэтому про политику вы, пожалуйста, не пишите. И социалку тоже не трогайте. Пишите о том, что этих людей интересует: где им купить автомобиль или как приготовить барбекю.

Не надо врать, будто политика из наших печатных СМИ и из телевизионных ток-шоу испарилась по манию путинской руки. Все это случилось еще во второй половине девяностых, когда двумя божествами всех пишущих, снимающих и рисующих людей стали Рейтинг и Рекламоемкость. Именно тогда мальгинская «Столица» превратилась в ту, другую, рассчитанную на новых, богатых, свободных, добрых и счастливых. Это был первый сигнал, а там понеслось. И вот они выросли, и накопили, и считают себя состоявшимися. И свободу у них можно отнять запросто – потому что не пойдут они ее защищать: у них на ногах гири весом в сорок – восемьдесят тонн ежегодно. Не нужна им свобода, если есть квартира-машина-дача. И, что ценно, заполучить все это можно в условиях полной экономической несвободы: вся советская номенклатура умудрилась, и даже среднему классу досталось кое-что – учителям, врачам, инженерам… В том-то и дело, что новые люди, которых мы должны были растить, любить и развлекать, в политическом отношении ни на что не годны. Государство будет у такого нового человека отнимать коттедж, а он будет молчать, потому что вцепился в квартиру и машину. Так и промолчит, пока не отнимут все. Потому что не нужна ему никакая свобода – ему собственность нужна, а о политике мы с ним вот уже десять лет всерьез не разговариваем, варясь в собственном соку.

Выросли те самые люди, в которых видели гарантию демократии. Гаранты ничего не гарантируют: пока разбираются с олигархами – они тешат себя надеждой на то, что за олигархами ведь и в самом деле водятся серьезные грешки, а наши грешки маленькие, чего там, сорок тысяч в год… (Что честных денег в условиях отсутствия закона не бывает, им еще только предстоит понять.) Дальше им начнут объяснять, что можно отнять все у всех. И они до последнего будут надеяться, что, по Бродскому, «смерть – это то, что бывает с другими».

Ах, не с того начали. Да и всегда начинали не с того. Сначала думали, что ежели все отнять да и поделить, то вырастут прекрасные новые люди нового мира. Потом – что ежели все поделят между собой те, кто лучше умеют биться за кусок, настанет царство свободы и справедливости. И никто так и не удосужился объяснить, что будущее настанет тогда, когда люди примут какие-никакие принципы и готовы будут их отстаивать. Тогда и история перестанет повторяться, и государство четко осознает границы своих полномочий. Гражданином свободной страны называется не тот, у кого есть коттедж и проект, а тот, у кого есть твердое понятие о свободе, праве и законе.

Но, чтобы это усвоить, понадобится, боюсь, еще один круг…

Публика, подобная описанному здесь любителю стабильности, сама сейчас радикализировалась. Но сделала это полушепотом. Просто теперь их не надо ни в чем убеждать – они все поняли.

Не спрашивай у рода

В последнее время суперактуален запрос на ценности рода и семьи. Есть даже Русское Общественное Движение – аббревиатуру составьте сами. Фильм «Бедные родственники» – о том, как разрубленное тело народа срастается, невзирая на все жульничества, обломы и хитрости властей, – начинает триумфальное шествие по экранам. «Родственники» – обобщающее слово Павла Лунгина при длинном ряду однородных членов, которые наше кино выстраивает еще с насквозь фальшивой михалковской «Родни» (1982): «Мой американский дедушка» – «Американская дочь» – «Мама» – «Папа!» – «Брат» (1 и 2) – «Сестры» – «Свои». Как правильно писала Виктория Белопольская, инстинкт родства – последний, который вообще остается. Падают идеологические скрепы, исчезают интеллектуальные совпадения (поскольку интеллектуальная жизнь сходит на нет) – и правит бал дремучий, темный, древний корень: та самая родовая общность. Этот мне брат, а вон тот не брат.

Нас в последнее время усиленно призывают вспомнить родство, громко напоминают о семейных ценностях, ориентируют кино на семейные фильмы, а телевидение – на семейные же аудитории; в прессе пестро от рубрик типа «Родовое гнездо» и «Земля предков». Переориентация, в общем, в духе времени: когда никаких других ценностей нет, приходится опираться на имманентные. Нечто подобное происходит в мире зэков или военнослужащих первого года службы: все отняли, осталось происхождение. «Он мой зема, земеля». Возникает братство по этому врожденному безличному признаку: родились на одной улице – вот и братья.

Христианство такой подход стало отвергать, едва появившись. Оставь мать и отца (чти, но оставь!) – и следуй за Мною, потому что враги человека – домашние его. Пастернак в одном из писем к сыну, жалующемуся на трудности военной службы, писал: черта ли мне в кровном родстве? Мне Фауст, трагедию о котором я сейчас перевожу, ближе тебя и любого другого члена семьи! Жестоко, согласен, и резко. Но какая-то правда за этим есть – в любом случае более светлая и смелая правда, чем уютная, пододеяльно-сундучная, затхловатая зависимость от рода, племени, корня.

Почему русские националисты абсолютизируют род – понятно. Для них ведь главное – аморализм: чтобы никакой морали вообще не было. Данный человек близок мне не потому, что я думаю, как он, или мне нравятся его сочинения, – нет: я должен любить его не рассуждая, потому что он из моего города, моего этноса. Отношения «свой – чужой» строятся в этой системе на том, что своих не выбирают. Родину надо любить не за то, что она благородна, гуманна, наводит в мире справедливость или бережет своих граждан. Родину надо любить по факту, за то, что ты здесь родился, и чем крепче она тебя сжимает в объятиях, тем экстатичнее тебе положено пищать в ответ. Так меня, матушка! Ты у меня одна, с рожденья дадена, что хочешь вороти – за все ножки поцелую.

Но любопытно, что этот родовой патриотизм национального извода, при котором понятие «свой» выше понятия «пристойный», а в основе любой оценки лежат архаичные ценности (знатность, возраст, лицевой угол), теперь постепенно распространяется и на прочие части идеологического спектра. Уже и либералы все чаще заговаривают о семейных ценностях, уже и уважение к старости считается непременной добродетелью молодости, уже и в литературе возобладал жанр семейной саги – и не только у всякого там Вересова в «Черном вороне», но у вполне мудрой Людмилы Улицкой в «Казусе Кукоцкого». Семья становится главной ячейкой общества, главной ареной борьбы, а хороший человек сегодня – прежде всего хороший семьянин. Тот, кто умеет заботиться о себе и ближних. Такой мировоззренческий поворот (а на деле – глубокий мировоззренческий кризис) понятен и логичен. У нации не осталось никаких ценностей, способных ее сплотить. Не зря сказал А льфред Кох, что у нас не один, а два народа, и ни единый из них пока не может взять верх. А что у всех общее? Правильно, семейственность и дом, на которых так легко помирить либерала с государственником. Вот веду я недавно ток-шоу о том, хороша ли семейственность в политике. Большинство левых и правых гостей сходятся на том, что порадеть родному человечку – не грех, а первый долг. Вот и помирились; хорошо, да?

И невдомек изобретателям новой общероссийской идеологии, что любить семью (родню, брата, место рождения) – так же примитивно, как любить еду, которая тоже ведь нас всех объединяет. Это все физиология, инстинкты и рефлексы низшего порядка. А начинается человек там, где эту животную природу преодолевает. Где братом ему становится чужой, за которого он готов душу положить. Где ближе Родины ему становится страна, живущая по справедливости. Где он может внимательно и трезво взглянуть на свой город – и покинуть его навсегда, потому что от этого города отлетела душа.

Впрочем, до таких высот сверхчеловечества Россия вряд ли воспарит. Что сейчас, что позже. Потому что для принятия христианства надо сначала отказаться от язычества. А чтобы стать сверхчеловеком, надо сначала стать просто человеком. У которого, в отличие от зверя, есть не только родня, самка и нора, но еще и кое-какие принципы, не сводящиеся к урчанию в животе.

Тема родни и родства, столь популярная в конце нулевых, оказалась серьезно скомпрометирована во время украинских событий 2014–2016 годов: сначала украинцы оказались небратьями, потом белорусы, а теперь вот, похоже, и жители ДНР – ЛНР.

Глаза колет

Выступая на так называемом городском педсовете 25 августа, российский министр образования Андрей Фурсенко сказал дословно следующее: «Устанавливая необходимость образования для всех, государство стимулирует появление обиженных и несчастливых людей, которые получили образование и столкнулись с тем, что оно никому не нужно. Такие люди могут принести обществу не пользу, а даже вред». И добавил: «Надо указать людям другие пути к успеху, кроме высшего образования».

Мама дорогая, что началось! В Интернете, в так называемых Живых Журналах, на форумах, в сетевой публицистике – все принялись обвинять Фурсенко в том, что он предлагает превратить Россию в страну невежд и неучей. Фурсенко, пишут некоторые горячие молодые люди, окончательно превращает нас в банановую республику, в которой качественное образование, как и медпомощь, будет доступно верхним десяти тысячам. А остальные пусть спиваются и тупеют. И вымирают.

Господа, давайте абстрагируемся от медпомощи и от нашего личного отношения к нынешнему министру образования – более безликому, согласен, чем даже его предшественник Филиппов. Поверьте человеку, который не первый год преподает в частном университете: Фурсенко правду сказал. Просто у нас давно уже смотрят не на текст, а на говорящего. Наше высшее образование в плачевном положении. Открыта тьма частных вузов, чье единственное предназначение – спасать студентов от армии (вру, есть второе – выдавать сертификат о высшем образовании, на деле давая его грубый и плоский суррогат). Главное же – который год призываю опубликовать статистику: сколько процентов наших выпускников работает по специальности, полученной в вузе? По результатам моих личных опросов – меньше половины. Зачем нужно такое образование? Зачем миллионы молодых людей протирают штаны, обучаясь несуществующим дисциплинам? Ведь рекламного агента можно натаскать за месяц, журналиста – за год, к фундаментальной науке склонно и способно процентов десять будущих студентов… Ну что они там делают, у себя в институтах, – пиво продвинутое пьют? Это можно делать и без обязательного высшего образования… Посмотрите, кто из российской элиты хоть как-то использует полученное образование в повседневной практике. Они же у нас все кандидаты наук. Степашин вон диссертацию защищал – о партийном руководстве пожаротушением, кажется. В правительстве и Госдуме кандидатство так же престижно, как в среднем классе – высшее образование. И никто ведь не сомневается, что диссертации у них дутые! Так ведь и образование такое же – половина нужных сегодня специальностей приобретается без всякого вуза. Из-за патологических конкурсов (причем конкурируют не знания, а бабки) поступить в вуз не могут именно талантливые люди, прежде всего провинциалы, которым образование реально нужно! А для рублевских отпрысков диплом – не более чем цацка, их и так везде возьмут. Спросите себя: нужно стране столько экономистов, дипломатов и менеджеров с высшим образованием? Ведь не в педагогические вузы рвутся наши дети (там хронический недобор), а на юридические и экономические факультеты – после которых все равно будут заниматься чем придется, немедленно забыв все, чему их учили…

А если уж говорить всю правду, которая, конечно, колет глаза, да что поделаешь, – страна в ее нынешнем положении не может позволить себе иметь столько же вузов, сколько империя. Наш Рим сжимается до масштабов Италии. И надо учить людей жить сейчас, а не давать им еще одну отсрочку перед началом настоящей жизни.

Впрочем, спросите меня – отдам ли я своих детей в вуз? Отдам. Потому что больше здесь молодому человеку делать нечего. Образование – фикция, оставшаяся нам в наследство от СССР и потому еще хоть сколько-то работающая. А новых – даже фикций – мы так и не придумали. Кроме хунвейбинства, футбольного фанатства и киллерства.

Прямым комментарием к этой колонке может служить текст, написанный пять лет спустя.

Жена плиточника

Отгуляли, так сказать, выпускные вечера – самый грустный и самый радостный праздник для учителей и школьников (не будем лицемерить, учителя тоже радуются избавлению от некоторых персонажей). Но обычный в таких случаях лирический настрой совершенно меня не посещает, тем более что я и сам выпустил в этом году одиннадцатый класс, где читал литературу: обычно есть хоть смутное представление о том, что будет с выпускниками. Сегодня его нет, говорю честно. И дело не только в том, что долгий опыт преподавания в школе и вузе научил меня простой истине: сложнее всего при трудоустройстве будет талантливейшим. Дело еще и в том, что всякий кризис приводит к резкому сокращению профессиональных ниш, к упрощению жизни, к ликвидации целых областей науки, причем не только гуманитарной.

Оборона обороной, но не все же к ней сводится! Мы провожаем сегодня в жизнь, простите за советский школьный штамп, исключительно талантливое поколение, но что оно будет делать, чему научится, каковы его профессиональные перспективы? Какие профессии сегодня востребованы? Плиточник? Военный? Чиновник? Последнее, кажется, с учетом последних арестов уже непопулярно: кому захочется заключать такой общественный договор: делай что хочешь, а потом независимо от вины будешь сброшен оголодавшему населению как балласт… Бюджетники – тоже не слишком счастливый народ, вспоминают о них к выборам, а выборы после 2018 года будут не скоро, если будут вообще. Что делать сегодня талантливому математику – неужели обязательно уезжать? Про журналистику молчу – в этом году обещают под разными предлогами доесть ее остатки. Не всем же быть пресс-секретарями силовых ведомств, да и какие ведомства сейчас не силовые?

Когда-то была популярна повесть Тендрякова «Ночь после выпуска», но сегодня, кажется, после выпуска для большинства действительно наступает ночь: офисный класс не состоялся, хотя и в зародыше выглядел довольно противно (амбиций море, запросы наполеоновские, дела ноль). А для работы и творчества современная Россия, прямо скажем, предоставляет весьма сомнительные возможности. Для творчества нужна свобода, для работы – зачатки социальной справедливости и конструктивных представлений о будущем. А для бизнеса – хоть минимальные права и гарантии.

Виктория Токарева сказала однажды: раньше профессия была значимой характеристикой персонажа, а сегодня остались две профессии – богатые и бедные. Редукция, впрочем, продолжается, богатых уже почти нет – они сбежали и прячутся. Остались две традиционные для России профессии, которые обозначила еще Ахматова: сажающие и сидящие. Но для этого, кажется, учиться необязательно.

Так что у выпускника сегодня три пути: за рубеж, если успеет, в армию, если готов, и класть плитку, если закрыты первые две возможности.

Девочкам, возможно, легче. Но если девушка не успеет выйти замуж за иностранца или военного, быть ей женой укладчика плитки. Ничего постыдного, конечно, но и ничего веселого.

Русские образцы

Расстояние от «Не может быть» до «А как же иначе?!» в России традиционно коротко. Это и хорошо – свидетельствует о высокой адаптивности, быстром привыкании, а значит, почти гарантированном выживании. Разве население какой-нибудь Франции поверило бы в тридцатые годы, что четыре пятых ее армии подкуплены, а половина высших сановников служит иностранным разведкам? Ни в жисть. У нас не просто верили, а не желали потом разубеждаться. Сегодня подите вы внушите какой-нибудь европейской стране, пусть сильно поглупевшей и деградировавшей в культурном отношении, что образцы биологических тканей ваших граждан нельзя вывозить за рубеж, потому что там готовят этническое оружие против вашего населения, – вас в лучшем случае пошлют на фиг. А у нас не просто верят такому докладу ФСБ, а еще и немедленно накладывают резолюцию: прекратить вывоз биообразцов. Вследствие чего образцы тканей, вывозимые для уточнения диагноза или подбора донорского трансплантата, оказываются невыездными на неопределенный срок. Видимо, пока российские кулибины не изобретут оружие, защищающее этнических русских от любого прицельного воздействия.

Честно говоря, сначала я не поверил сам. Ну не может быть, чтобы ведомство Патрушева изготовило такой доклад, потом он лег на стол Сергею Иванову, получил положительную резолюцию и направился на утверждение страшно сказать кому. Это нереально, немыслимо. Этнобиологического оружия не бывает. Но, с другой стороны, был же у Гитлера свой астролог, и тот верил ему, и даже отсоветовал нападать на Россию, то есть что-то знал?! Был же при Ельцине генерал-майор Георгий Рогозин, убежденный уфолог и астролог, специалист в области торсионных энергий и иных метемпсихических чудес? Прислушиваются же руководители прокремлевских молодежных движений к теориям геополитика и мистика Александра Дугина? Почему не допустить, что некие иностранные злодеи действительно вырабатывают оружие, способное выцепить в толпе этнических славян и нанести им решающий удар под дых – солнечный, торсионный или апоплексический? Не верите? Вы, наверное, еврей. Почему? Да потому что Израиль создавал этническое оружие против арабов, мы это знаем совершенно точно, об этом на нескольких сайтах в Интернете написано, в том числе на www.arms.ru. Между прочим, в ЮАР тоже велись разработки – там пытались сделать оружие, которое бы распознавало врага по цвету кожи.

Правда, там большинство населения – черное, и при помощи фотоэффекта можно было как-то проследить, кто больше нагревается. Но как распознать при помощи оружия этнических русских? Повышенное содержание алкоголя в крови? – бросьте эту русофобию, русские пьют ничуть не больше прочих. Может, по совершенно патологической доверчивости? Но тогда главным биотеррористическим оружием против нас является наша собственная лапша отечественного производства, навешиваемая на покорные народные уши вот уж который год: то у нас Бухарин троцкист, то врачи все поголовно убийцы, то генетика – лженаука, то Березовский – английский шпион… Теперь, стало быть, немногочисленные врачи и добровольцы, вывозящие за границу наши биообразцы, на самом деле снабжают ихних ученых генетическим материалом для создания оружия массового поражения русских. Это еще что, скоро и живых русских запретят за границу вывозить. Мало ли кто там тебя в палец кольнет или прядь волос с головы срежет. А потом по твоей генетической информации всех русских переморят. Страшно делается, сограждане. Я уж за Владимира Владимировича боюсь: ведь он столько ездит! Руку жмет кому попало… Возьмут при рукопожатии пробу эпителия – и на кого останется Россия?

Я вот о чем думаю: может, русских только и можно выделить по этому критерию? В смысле – кто поверит в биоэнергетическое оружие? Потому что если кто не купится – он точно не наш. Наш верит во все, что делает его мир комфортнее, а эта идея с биообразцами необыкновенно удобна. Во-первых, она позволяет махнуть рукой на всех этих больных, про которых вспоминать – только расстраиваться. А во-вторых, приятно же думать, что мы во враждебном окружении и кто-то против нас так ужасно злоумышляет. Это ведь как раз и означает, что мы велики и могущественны, как прежде, во времена, когда наш вождь был самым большим в мире демократом. Гораздо больше, чем какой-то Махатма Ганди.

Количество фейков для фриков с годами колос сально возросло: сегодня в любое супероружие, хоть космическое, хоть психологическое, верят уже без оговоров. Потому, вероятно, что ничем, кроме супероружия, происходящее с нами объяснить нельзя.

Ошибка Сталина

Это, в общем, не совсем про Сталина. Это про Есенина, чье 110-летие патриотическая Россия отмечает с таким воем и гиканьем. Я думаю, одну из главных своих ошибок лучший друг всех писателей совершил в 1935 году, когда посмертно назначил Маяковского «лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи». Надо было, конечно, Есенина.

Маяковский – утопист, мечтатель, романтический мальчик, мечтавший жить без Россий, без Латвий. Русский национализм ему смешон, как и украинский, и еврейский, – на этот счет цитат достаточно. Он потому и погиб, что страна стремительно отворачивалась от его (и собственных) идеалов. На него стоило делать ставку в периоды военного коммунизма и раннего НЭПа. Для времен имперской державности идеально годился Есенин – судя по тем категориям читателей, которые к нему наиболее восприимчивы. Апология хулиганства и бескультурья, ненависть к людям книги, к интеллигенции (хотя и сам он был далеко не лыком шит, две школы окончил, у Шанявского учился), отвратительная «почвенная гордость»… «Ведь этот хлеб, который жрете вы, – ведь мы его того-с… навозом…» – интересное «мы» в устах поэта, который после 1915 года в родное Константиново наезжал редко и без охоты, а о сельской жизни вспоминал с ужасом. Стихи Есенина не случайно так нравятся блатным – помимо настоящей, самоподзаводной блатной истерики, в них есть родное сочетание сентиментальности и жестокости, столь характерное и для русского патриотизма в целом. Это надрывная жалость к себе и изуверская ненависть к остальным – «Мы самые бедные, но мы вам сейчас покажем!» – слишком знакомы всем, кто слушает русский шансон или читает публицистику «Нашего современника». Кстати, Есенину в высшей степени присуща и еще одна черта русского национал-сознания – установка на отрицательную селекцию (почему у нас начальство всегда и оказывается сплошь некомпетентнее и тупее подчиненных, и наверх в основном попадает то, что успешно доказывает свою отвратительность). Есенин – поэт лозунга «Чем хуже, тем лучше». Апология скандала, хулиганства и падения – «Мне бы лучше вон ту, сисястую, она глупей» – все это, увы, важный компонент «Москвы кабацкой». Этот самоубийственный восторг, сопровождающийся ломкой не только своей, но непременно и чужой жизни, – страшно близок патриотам. Теоретики этого клана, правда, предпочитают не гибнуть сами, но заражать остальных гибельным восторгом, наблюдать за их саморастратой и обвывать несчастных в груде «заупокойного лома» – вот их главное садистское наслаждение. Есенин как раз за свои слова заплатил, а вот начальству такая поэзия сильно бы пригодилась. Она учит подчиненных не ценить жизнь – ценнейшее качество народа с точки зрения патриотической идеологии.

Есенин очень подходил бы им. Да уже, собственно, и подходит. Можно сказать, что это не его вина, но, увы, поэт в ответе за тех, кто его присваивает; апологеты Бродского из числа либералов – ничуть не лучше, и не сказать, чтобы Бродский вовсе не был на них похож.

Если бы советская власть стояла не на космополитических утопиях, если бы вовремя отказалась от интернационализма и разыгрывала национальную карту не только во время великих испытаний – она была бы почти непобедима. Или, по крайней мере, куда более устойчива. Так что будущий генералиссимус в 1935 году поставил не на того. Он верно сообразил, что главным певцом империи может быть только мертвый поэт – от живого было бы труднее добиться одобрения происходящего. Но немного не рассчитал с поэтом. Наверное, потому, что Лиля Брик в 1935 году написала ему письмо с просьбой защитить память Маяковского от забвения и небрежения, а за Есенина попросить было некому. Бениславская застрелилась, Райх замужем за Мейерхольдом… Найдись достаточно смелости хоть у одной из бывших возлюбленных – сталинская модель СССР просуществовала бы вечно.

Значит ли все это, что Есенин слабый поэт? Нет, конечно. Он поэт очень сильный, но специальный. И нынешний его юбилей – горькое тому подтверждение. У него есть все шансы попасть в лучшие, талантливейшие поэты нашей постсоветской эпохи.

Есенин действительно стал заслонять Маяковского, интерес к его личности серьезно вырос, за один последний год вышли две биографии, на подходе третья. Что делать будем? Сочувствовать будем.

Запах жизни

К Новому году японцы освоили выпуск новых освежителей воздуха. Названия у них длинные и печальные. Например: «Первый поцелуй на чертовом колесе в городском парке культуры и отдыха в районе Тенпозан (Токио)». Или: «Запах шеи официантки в портовом кабаке (Осака)».

Дело хорошее. Я, правда, не думаю, что попадание будет стопроцентным, – в конце концов, даже цвета воспринимаются двумя разными людьми неодинаково, что уж говорить о такой тонкой материи, как запах… Блок считал, что девятисотые годы в начале были розовыми, а потом стали лиловыми; Белому они виделись сначала багряными, а потом типа золото в лазури… Однако запах первого поцелуя на чертовом колесе в парке культуры и отдыха имени Горького (Москва) я, пожалуй, разложил бы на составляющие: это запах дешевеньких духов, которыми пользовались наши девушки («Клима» – это был потолок, они редко встречались, чаще какая-нибудь «Ночная фиалка»), и запах тополей – дело ведь происходит где-нибудь в мае, парк Горького только что открылся; и немного еще пахнет водой и тиной от прудика внизу, и с прудика доносится визг и стук – катамараны сталкиваются с лодками… Что это были бы за освежители воздуха, вобравшие в себя главные запахи жизни? «Запах сентябрьских кленовых листьев по дороге из школы через сквер на улице Дружбы (Москва)» (хорошо бы с шуршанием. Как они шуршали!). «Первая после зимы поездка на дачу на излете эпохи застоя» – с вкраплениями сосисок и картошки на свежем воздухе. «Первая ночь с любимой после страшного количества бухла в гостях у друга» – помнится, пили калгановую настойку, оказавшуюся сильным слабительным. Запах калгановой настойки, кто имитирует тебя?!

Японцы, как всегда, мудры – зря, что ли, они впереди планеты всей в смысле технологий? От жизни остаются не свершения, не тома, не политика (которая вся сводится к повторениям давно известных ситуаций), а вот именно что запахи. Страшно, конечно, если нечего вспомнить, кроме запаха шеи официантки в портовом кабаке. Никогда не нюхал портовых официанток. Но вот шапка ребенка, вернувшегося с мороза… или разгоряченная дочь, прибежавшая со свидания и пахнущая духами, легким алкоголем и чужим табаком… хорошо, подчеркиваю, если чужим… Нет, что вы ни говорите, а жизнь все-таки состоялась. От всего Пруста остался один вкус печенья, размоченного в липовом чае, – но это, как выясняется, не так мало. Кто там сейчас помнит злоключения Альбертины и его метания по этому поводу? А липовый чай с печеньем – это навеки.

С Новым годом, господа. Нет никаких итогов уходящего года – ушел, и ладно, и спасибо за все, и дай бог, чтобы следующий был не хуже. Но вот запах искусственной елки, доставаемой с антресолей, и мандаринов (куда без мандаринов?!), и хлопушечного пороха, и студня, и духов, естественно, потому что какой праздник без женщины… все это, в общем, и есть смысл. Поздравляю всех с возвращением самого эфемерного запаха и самого грустного праздника. Подозреваю, что так пахнет само время – советским шампанским с легким оттенком дрожжей, духами, порохом и морозным ветром из форточки, открываемой ровно в полночь, чтобы выпустить все старые запахи и впустить все новые.

Русский Хеллоуин

Русская православная церковь выразила озабоченность Хеллоуином. Не вся, конечно, а священник Михаил Дудко, отвечающий за отношения церкви и общества в Московской патриархии. Переход на сторону зла начинается с заигрывания, пояснил представитель патриархии, и дети вынуждены побеждать естественную брезгливость, наряжаясь колдунами и ведьмами. А ведь маски эти им всучили взрослые!

Ну, насчет преодоления естественной брезгливости о. Михаил явно хватил, поскольку дети во все времена с наслаждением играют в колдунов и ведьм, нимало не переходя при этом на сторону зла. Задолго до изобретения ролевых игр, в которых участвуют тысячи студентов, дошкольники играли в Чапаева, казаков-разбойников и войну, в которой всегда кому-то приходится быть врагом. Если девочка вырядится ведьмой, это развратит ее не больше, чем взрослого актера развращает роль Гитлера. Происхождение Дня всех святых – кельтское, дети и взрослые рядятся в страшные маски не для того, чтобы подражать злу, а для того, чтобы отпугнуть духов, временно проникнувших с того света на этот и отыскивающих себе новое тело; если бы представитель РПЦ дал себе труд почитать соответствующую литературу, хоть в Интернете, он бы, конечно, не стал выражать озабоченность по поводу такой ерунды. У церкви нашей и так репутация косной, консервативной организации, бегущей от юмора и от любой новизны, как черт от ладана. Если бы не умный Андрей Кураев, РПЦ и насчет Поттера выразила бы озабоченность. Ей бы озаботиться убийствами иностранных студентов и тем, что большинство националистических организаций активно использует православную символику и лексику, – нет, ей Хеллоуин покою не дает…

Но насчет Хеллоуина, честно говоря, есть и у меня некие соображения. Мы тут все никак не определимся, что нам делать с 7 ноября: превратить его в день единства и согласия, вообще забыть, отмечать на три дня раньше, сделав из него день борьбы с поляками… Да зачем? Есть ведь у нас прекрасная возможность устроить свой, русский Хеллоуин – день, когда всякая нечисть рвется к власти. Своя мумия для этого случая у нас уже есть, все никак не разберемся, хоронить или воскрешать; символики завались – у американцев тыква, у нас пусть будет помидор. Он красный. Можно будет друг в друга кидаться. Наряжаться по-всякому – колдуном, ведьмой, Лениным, Троцким, Дзержинским… Это будет, во-первых, исторично, а во-вторых, патриотично. А главное – позволит наконец посмеяться над своим прошлым, потому что все нормальные западные праздники выросли из трагедий. Тот же День всех святых был для кельтов серьезной и даже мрачноватой датой – кануном Нового года, когда открывается тоннель между мирами. А потом проходит время – и трагедия становится объектом осмысления; а еще столетие – и легкой иронии, которая вовсе не противоречит серьезности. Почему в России все время тужатся над тем, как бы выдумать новый государственный официоз – и превращают в него даже день города с его непременным сбитнем, плясками и пробками у всех вокзалов, – и ни разу не попытались устроить веселый карнавал на почве своей мрачной, безнадежной, цикличной истории? Даешь Хеллоуин 7 ноября и день святой Клары 8 марта! А насчет возможного кощунства… Праздную же я свой день рождения 20 декабря, в день создания ВЧК, – и не особенно комплексую по этому поводу. Надо уметь ставить красную дату поверх черной, иначе при нашем-то календаре и рехнуться недолго.

Обе тенденции остались в мечтах, но если запахи уже научились концентрировать и продавать – по крайней мере в Японии, – то никаких аналогов Хеллоуина в России так и нет. Разве что день национального единства. Но эту бесовщину, в отличие от Хеллоуина, никто и не празднует.

Сезон охоты

Не спрашивайте меня, откуда я это знаю, – это что-то подсознательное, интуитивное, но всякая интуиция базируется прежде всего на информированности, а русскую историю я знаю. Так вот, в самом скором времени мы будем свидетелями сенсационного разоблачения кого-либо из кумиров нации. Мы узнаем о них что-то ужасное: про взятки, про закулисные интриги или подлые тайные страстишки. Я не знаю, кто это будет: попсовый герой (вряд ли), крупный театральный или кинодеятель (более вероятно), мыслитель или писатель (едва ли), выдающийся политолог или даже, чем черт не шутит, политик (очень может быть). Но в любом случае это будет человек, до сих пор не успевший замараться. Духовный авторитет, которому страна доверяет.

Почему я так думаю? Потому что без этого никогда еще не обходилось на том этапе, через который мы проходим. Если в стране останется хоть один критически мыслящий или просто популярный персонаж, это порушит благостную картину. У нас не должно быть людей, не замаранных дележкой общего пирога или не зависимых от правящего клана. Все должны быть повязаны, лучше бы породнены, как Устинов с Сечиным или Сердюков с Зубковым, замараны в одних и тех же разборках и удерживаемы на общем поводке. То, что страна, вползая в ледниковый период, избавляется от неформальных лидеров, – вещь привычная и естественная, но сценарии этого избавления разнообразны. Иногда это тихая изоляция, как было с Горьким; он вовремя умер (не думаю, что у Сталина была нужда добивать изможденного простудами туберкулезника). Иногда – громогласное объявление сумасшедшим, как было с Чадаевым, чей авторитет философа и богослова не подвергался сомнению. Иногда – подкуп, как было с большинством советских писателей. Иногда – разнообразные формы уголовной компрометации вроде подбрасывания наркотиков, как было с диссидентами в семидесятые: одного объявят фарцовщиком, другого шпионом, никакой политики, сплошной УК. В общем, нужно, чтобы никто из потенциальных критиков власти не имел морального права открывать рот. Чтобы в ответ на любую критику можно было предъявить взятку, пакетик с травой или документально зафиксированный адюльтер.

Лет десять назад – как раз в начале громких антиолигархических разборок – Александр Кабаков выдвинул афористичный лозунг «Воюешь с властью – не воруй. Воруешь – с властью не воюй». Политик или политолог, которого легко скомпрометировать, явно не соответствует своему амплуа. В девяностые у нас потому и творилось столько беспредела, что не находилось персонажа, готового воздержаться от всеобщего «большого хапка». Некому было осудить зарвавшихся и заворовавшихся: открывшимися возможностями пользовались все, это считалось свободомыслием и движением в ногу с прогрессом. Чем преступнее, гнуснее и беспринципнее был персонаж, тем это выглядело адекватнее: гуляй, братва, все можно! Потом Михаил Ходорковский попытался все это прикрыть, сказав, что они с друзьями-олигархами будут последним поколением коррупционеров, а дальше пусть все осуществляется цивилизованно. К сожалению, начать с нуля не вышло: на него «было». И на всех других – тоже «было»: что-нибудь налоговое, приватизационный мухлеж, а то и прямой заказ на устранение оппонента. Сегодня как никогда велика потребность в чистом политике или духовном лидере. Потому что власть ничего не сможет возразить ему: рациональных аргументов у нее нет. Только война компроматов. Так вот: запрос на человека, на которого нет финансового или эротического компромата, ощущается во всех партиях, в каждом оппозиционном движении и на каждой оппозиционной кухне. Сегодня в России есть два-три десятка профессионалов, к которым прислушиваются. Которые не замечены ни у государственной, ни у олигархической кормушки, не замараны ни дележками госсобственности, ни выступлениями в качестве закуски на правительственных банкетах. Эти люди немногочисленны, голоса их слабы, но они есть, и именно атакой на них нам запомнится конец этого года.

Что я могу им посоветовать? Отказываться от любых сомнительных предложений. Строго ограничивать контакты. Не говорить лишнего, не изменять женам, строго дозировать расходы, заполнять на логовые декларации, не допускать легкомысленных высказываний в беседе с иностранными или желтыми журналистами, а лучше бы не встречаться с ними вовсе без крайней необходимости. Те немногие, кому страна еще верит, те, кто удерживает ее от окончательного погружения в зловонное болото, в котором нет ни добра ни зла, а только «национальная матрица» и святая вера в неизбежность происходящего, – должны быть сегодня безупречны. Потому что охота на них уже открыта. А ж дать двадцать лет до очередной реабилитации Россия сегодня не может себе позволить. Нефти на двадцать лет еще может хватить, но терпения – вряд ли.

Дева Обида

«Встала обида в силах Даждьбожа внука, вступила девою на землю Трояню». Кто не помнит древнерусского музыкального распева? Сегодня дева Обида – красивейший из образов «Слова о полку Игореве» – ходит широкими шагами по России, плещет крылами и затыкает рты. Слова нельзя сказать – все обидятся!

Надо мне, допустим, собрать комментарии российских деятелей культуры, имеющих кавказские корни либо много работавших в гостеприимных некогда горах: удержится ли Кавказ в составе России? Способны ли мы в нашем нынешнем состоянии на колонизаторскую, просветительскую, культуртрегерскую миссию? Кто виноват в кабардино-балкарской коррупции и осетинской безработице, служащих питательной средой для молодого кавказского экстремизма? Обзваниваю хороших сценаристов, любимых режиссеров, дагестанских писателей, грузинских художников: быть ли Кавказу русским? Одни немедленно сказались больными (грипп так и косит россиян, стоит спросить их о чем-нибудь актуальном). Другие срочно вылетают в Голливуд, у них там вдруг разморозился давно лелеемый проект. Третьи нехотя роняют несколько слов о том, что Россия сегодня себя-то не удерживает – где ей думать о проблемах Кавказа? Высказывается даже здравая мысль о том, что процесс колонизации окраин был двойственным, несли мы туда цивилизацию и культуру, причем цивилизация была не ахти какая, а вот культура отличная. Теперь Россия и сама ее лишилась – где уж Кавказ просвещать! «Себя мы теряем, а не окраины». Золотые слова! Назавтра собеседник требует текст и зарубает его: «Вы все записали правильно, но я тут подумал… Если сказать, что русские принесли культуру Дагестану или Грузии, – там же обидятся! А если сказать, что колонизация была напрасной и жестокой, – обидятся русские. Я здесь живу!»

Ужасно это – принадлежать к двум обидчивым нациям. Как только разговор касается сути дела, то есть прикасается к болевой точке, – все: либо глухое молчание, либо слезы негодования на честных глазах. Попробуй скажи кавказским народам, что коррупция местного чиновничества – их собственная беда, чтобы не сказать национальная традиция, и что Россия тут ни при чем! Попробуй намекни русским, что это они поощряют беспредел местных царьков – как лагерная администрация поощряет блатных, чтоб поддерживали «порядок»… Или напиши, что российская помощь Чечне справедливо заставляет прочие кавказские народы ревновать и чувствовать себя брошенными – чеченцев-то не особо любят на Северном Кавказе, а нынешние чеченские милиционеры тоже не так давно переоделись в милицейскую форму – до этого они в боевиках числились и ведут себя соответственно… Один хороший театральный режиссер сказал это, а потом спохватился: «Мне чеченцы поздравление к юбилею прислали! Нельзя, обидятся».

На обиженных воду возят, говорят на Руси. Это не так красиво, как в «Слове о полку», зато точно. Человек уходит в глухую обиженку, когда боится сказать правду. Когда ему страшно или стыдно прикасаться к своим язвам. И то, что народы Кавказа – да и русские – так полюбили обижаться на разговор об их реальных проблемах, свидетельствует об одном: в России нынче праздник инфантилизма. Внимательного ко всему внешнему, обрядовому, показному – и нетерпимого к любой попытке углубиться в суть вещей. Поп-звезды обижены на журналистов и друг на друга. Власть – на прессу. Пресса – на власть. Диалог исключен: в таком обидчивом обществе можно говорить только о погоде.

Вот и давайте о ней, авось не обидится. И сделать с ней все равно ничего нельзя – снег пойдет, хоть ты негодуй, хоть радуйся. Это и есть главная примета нашего времени: говорить можно только о том, чего нельзя изменить.

Пахать подано

Внимание, анонсируется новая примета времени. Полярное расслоение населения – когда на полюсах очень много народу, а в середине практически никого – проникло в новую сферу. Раньше, например, у нас были очень богатые и очень бедные, а средний класс существовал все больше в воображении газетных менеджеров. Или литература: одна – совсем заумная, другая – беззастенчиво попсовая. Так и во всем. Теперь у нас аналогичная ситуация в сфере занятости: есть люди, которые работают очень много, и люди, которые не работают вовсе. И не потому, что не могут, а потому, увы, что не хотят.

В этом году всем, кто что-нибудь делает, приходилось работать беспрерывно. Их видно все время, и они практически одни и те же. В кино это Хабенский, Миронов, Пореченков, Куценко, Безруков, Хаматова и Гармаш. В театре – те же самые люди (из режиссеров – Чусова и Серебренников). На телевидении и в шоу-бизнесе – Заворотнюк и прочие ее коллеги по сериалу «Моя прекрасная няня», Галкины (оба), Петросян, Познер и клан Пугачевой, отчетливо сдающий позиции. Музыка – Земфира, «Ума2рман»… и все? (Это из новых, старый набор общеизвестен и неизменен, вон Кинчев новый альбом выпустил, вон Кашин – это все те же Кинчев и Кашин, невзирая на нюансы.) Не буду касаться журналистики – сфера чересчур близкая автору этих строк, так что пристрастность обеспечена; но и в критике, и в литературе, и в публицистике вы встретите один и тот же набор имен. Иногда создается впечатление, что на всю страну работают пятьдесят человек, которые всем опротивели.

И дело вовсе не в том, что эти пятьдесят – ладно, пусть сто – стоят вокруг сокровищ сплоченными рядами и никого не пускают на люди. Пускают и еще как! Можно сетовать на засилье Хабенского или Гармаша, ужасаться вездесущести Заворотнюк, но люди реально работают: не спят, живут в поездах, со спектакля бегут на съемки, дают интервью, гастроли, автографы… не жалуются! Однако, если бы кто-то пришел им не то что на смену, а на подмогу, они были бы только рады! Нет желающих, не рвется никто жить в таком темпе, столько вкалывать и столько негативных отзывов за это огребать. Да что шоу-бизнес! Вот у меня сейчас лежат заказы на двадцать – тридцать книг, которые надо написать немедленно, – и я в свое время за эти заказы глотку бы перегрыз, на любые условия согласился, лишь бы мне дали об этом написать! Звоню десятку знакомых историков: не хотите написать серьезную книгу о феномене Ленина? «А сколько денег? Нет, неинтересно». Звоню филологам: как насчет новой биографии Блока, востребованной в богатом и престижном издательстве? «Работы много, да и скучно…» Хорошо: кто готов за деньги быстро написать хорошую детскую сказку? Нет, не надо, это не мое… А что ваше? Затрудняются ответить, как пишется в анкетах.

Трагедия России не в том, что в ней толком работают очень немногие люди (которыми в результате публика, конечно, объедается, но больше есть нечего, и не вина каши, что ее дают каждый день: мяса не завезли). Трагедия в том, что большинство местных людей совершенно разучилось и расхотело работать – именно потому, что уже изначально готово к обману, отъему результатов труда, издевательствам начальства и прочему. Это симптом пострашнее инфляции. В культуру-то гастарбайтеров не призовешь. И так уж у нас девяносто процентов музыкальных, кинематографических и книжных бестселлеров – импортные, а свои сделаны по чужим лекалам. Даже честолюбие не спасает: люди реально ничего не хотят. Работа перестала быть смыслом и стала средством.

В девяностые, которые все мы так ругаем, ничего подобного не было. Так что, может, это не народ виноват? А люди, которые окончательно и бесповоротно добили очередной его порыв пожить по-человечески? Во времена перемен хочется не только стрелять, но и думать, писать, снимать. Во времена застоев – только спать и ни о чем не думать.

Все это угадано довольно точно и почти не изменилось. Разве что к охоте на кумиров нации подключились сами кумиры, освоившие жанр публичного доноса почти с таким же рвением, как в тридцатые.

Подвиг разведчика

Нет, это черт знает что. В тайную кремлевскую организацию боевиков «РуМол Ультрас» внедрился нацбол Роман Садыхов и подробно рассказал еженедельнику «The New Times» о планах Кремля по созданию собственной мобильной уличной армии. Им там в Кремле надоело, что оппозиция может вывести на улицу пять тысяч человек или кинуть в кого-нибудь яйцо. Они сами теперь хотят нести яйца в массы. По рассказам Садыхова, их уличная гвардия отрабатывает применение дымовых шашек и взрывпакетов. То есть это, по сути, никем открыто не санкционированная и абсолютно незаконная силовая структура, состоящая из отмороженной, но лояльной молодежи. То самое, что ваш покорный слуга предсказывал когда-то в статье «Прекрасные утята» (наш патриотический ответ на «гадких лебедей» из лицея Ходорковского или партии Лимонова).

Я возмущаюсь, как вы понимаете, не тем, что замглавы кремлевской администрации В. Ю. Сурков встречался с активистами «России молодой» и на прямой вопрос о необходимости создать свою боевую организацию ответил уклончиво: «С вашего позволения, я ничего не слышал». Типа делайте, что хотите, я не против, но прямой санкции не даю. Поговаривают, нечто подобное сказал путчистам Михаил Горбачев, когда они приезжали к нему в Форос незадолго до известных событий августа-91, – но я при этом не был. Я возмущаюсь даже не тем, что лидер «России молодой» Максим Мищенко создает боевую организацию с благословения и под непосредственным патронатом Никиты Иванова – неформального куратора молодежной политики Кремля, официально возглавляющего всего лишь отдел администрации по культурным связям с зарубежьем. Все это не стоит возмущения. Это привычная глупость – попытка воспитывать больного, вместо того чтобы лечить его. Они там вообще простые ребята, судя по всему: сначала вытаптывают начисто все поле публичной политики, упраздняют эту последнюю как класс, оставляют оппозиции единственный выход – на улицу, – а потом принимаются растить своих уличных бойцов, чтобы блокировать всякого рода «Марши несогласных». Бо́льшую неспособность к системному мышлению трудно вообразить. Вы бы, граждане, вернули дискуссии в газеты и на телевидение, озаботились социальной политикой, разрешили себя ругать и с собою открыто конкурировать на выборах – и не было бы никаких уличных шествий, и не понадобились бы ваши хунвейбята; но вы же этого не понимаете, да? Вам же никто никогда не сумеет объяснить, что уличные столкновения опаснее газетных? Вот и пожинайте плоды вашей цензурной вертикали, эффективного менеджмента в управлении прессой и оппозицией; я тут возмущаться ничем не могу, потому что речь идет о естественных и знакомых вещах. Не в первый раз Россия устраивает революцию на ровном месте – вызывая ее искусственно, одними запретами и перестраховками.

Меня возмущает другое: вот у нас администрация президента – закрытая, малолюдная и всемогущая организация. Вот она создает тайный боевой отряд для разгона демонстраций и избиения протестующей массы. Вот устраивает для этой тайной боевой организации семинары, выезды, встречи с самыми законспирированными и высокопоставленными сотрудниками кремлевской идеологической обслуги – короче, все как положено. И в эту организацию внедряется один двадцатилетний нацбол – за полгода, без напряжения, делается «сотником». И с полпинка разоблачает всю эту многоэтажную конструкцию, передав в «The New Times» стенограммы всех кремлевских встреч с румоловским активом!

Господа, это как называется? Это вы ТАК намерены противостоять «оранжевой революции»? Это вы с таким человеческим ресурсом хотите выступить против льготников, пенсионеров, нацболов и прочих безбашенных категорий населения?! Да тот же Садыхов в том же «The New Times» озвучил истинную численность ваших «Ультрас», сообщив, что при наличии пяти «тысячников» и десятков «сотников» ее реальный актив не превышает ста человек! То есть вы и тут умудряетесь следовать привычным путем приписок и wishful thinking, потому что вместо отвязанных борцов у вас гладенькие комсомольские карьеристики, не готовые пожертвовать ради вашего благополучия ни лбом, ни носом, ни личным спокойствием! Это что у нас делается с государством, если один воспитанник Эдуарда Лимонова шутя сдал разветвленную тайную боевую организацию на глазах мирового сообщества, а в НБП за пятнадцать лет ее существования до сих пор не сумел внедриться ни один полноценный кремлевский агент?! Притом что у НБП сроду не было ни государственного финансирования, ни кремлевского куратора, ни даже регистрации в последнее время… Нет, ребята, что-то надо делать. Так жить нельзя. Можно терпеть злодея, циника, даже карьериста. Но непрофессионал в проправительственных боевых структурах – это чересчур.

Лимонова, Лимонова туда!

Лотерея праведных

Кому Пасха, а кому пятилетие разгона НТВ; я вовсе не хочу в очередной раз противопоставить православных патриотов и либеральных правозащитников, тем более что и среди правозащитников полно таких фундаменталистов, что хоть святых выноси. Просто в очередной раз – по случаю полукруглого юбилея – решили вспомнить трагедию главных свободолюбцев, имеющих сегодня, правду сказать, довольно бледный вид. Не пойму, кого мне жальче: тех ли, кто уцелел и приспособился, вписавшись в канал РТР вслед за сообразительным Олегом Добродеевым, – тех ли, кто так никуда и не вписался, довольствуясь работой на радио или разовыми колонками в Интернете; у вторых вид гордый, но героизма их, похоже, не ценит никто, кроме горстки пенсионеров, разагитированных еще во времена программы «Взгляд». Грустное, в общем, зрелище. Маргинальными, правда, выглядят отнюдь не только защитники свободы. Консерваторов еще меньше, особенно тех, что способны внятно сформулировать свои убеждения. Мыслит сегодня в России, дай бог, один процент населения, и не ссориться бы между собой этому проценту, а попытаться выработать общие ценности. Но как раз пятилетие гибели того, гусинского НТВ становится очередным предлогом повцепляться друг другу в глотки.

Почему я не хожу на митинги в память об НТВ и в защиту свободы слова? Разве я не согласен с тем, что история империи Гусинского была только стартом глобальной зачистки медиапространства? Согласен, сам предупреждал об этом. Просто я не хожу на митинги против явлений природы. Мне это кажется недальновидным и вдобавок располагающим к излишнему самоуважению, а это последнее – самый страшный грех, от которого проистекают все прочие. Мне скажут, конечно, что про явления природы я выдумал нарочно, чтобы оправдать свою подлую трусость; гораздо ведь комфортнее сидеть дома, пока честных людей швыряют носом в сугроб и отбирают честно нажитую собственность. Я на такие инвективы давно не отвечаю, потому что спорить со злонамеренным дураком еще смешнее, чем митинговать против снегопада. Если тебе не нравятся законы здешней жизни – меняй страну. В обоих смыслах: либо пытайся изменить ее, либо изменяй ей, отправляясь в менее предсказуемое пространство. А здесь история развивается, как природа, – независимо от людской воли. И свободолюбцы, и сатрапы – люди, в общем, случайные и легко меняются местами. Свободолюбцы с НТВ категорически не пускали меня в эфир, и я не жаловался. Больше того – радовался. Этим они спасали меня от страшного соблазна – оказаться по одну сторону баррикад с ними. А я не хочу быть ни по одну, оставаясь патриотом без Родины, государственником без государства и капиталистом без капитала.

Мне, в общем, не так уж страшно было бы жить в стране, где нет свободы слова: она никуда не девается – просто уходит в те сферы, где ее никакое правительство не достанет. Мне гораздо страшнее жить в стране, где попадание в борцы, либералы и светочи – а также сатрапы, гонители и душители – до такой степени лотерейно. Работаешь ты в телекомпании одного малоприятного магната – и ты светоч, а переходишь в телекомпанию одного малоприятного эстета – и ты душитель. Работаешь в администрации питерского мэра – демократ, переехал и попал в преемники – сатрап. Защищаешь в циничных и лживых репортажах интересы работодателя – лучший репортер отечества; защищаешь в столь же циничных и не менее лживых репортажах интересы Отечества – Иуда-предатель. Эти правила игры мне не нравятся. Люди-то одни и те же, и были одними и теми же – что в составе НТВ, что в составе РТР, что в Кремле, что в оппозиции. Убеждения их случайны, методы одинаковы, а принципы отсутствуют. Потому и история повторяется, как одна и та же пьеса в разных декорациях: от актера ведь не требуется, чтобы он по-настоящему душил Дездемону или умирал от ядовитого клинка Лаэрта. Он после спектакля спокойно себе пойдет домой с сосисками в пакете, и сварит себе эти сосиски, и просмотрит дневник сына… А зрители из тех, что поглупее, долго еще будут митинговать в зале, делясь на левых и правых и обсуждая судьбы персонажей.

Нет уж, братцы. И пьесу вашу я видел, и играли вы так себе, и дома у меня – свои сосиски и свои дети.

Пить чай

Я побывал в Киеве на так называемой годовщине Майдана – и убедился в поразительной вещи: в политических итогах прошедшего года киевляне серьезно разочарованы. А в Майдане, в самом его феномене, – нет. Как-то у них разведены эти понятия – Тимошенко и Майдан, Ющенко и оранжевое движение… Умеют люди извлекать из всего наслаждение, а не обиду. Как писал когда-то мой любимый питерец Валерий Попов: неужели мы не можем взять от жизни только любимые удовольствия и любимые страдания?

Главный у рок Май дана заключается не в том, что власть цинично использовала народ, а в том, что народ цинично использовал эту власть, и я в восторге от подобного образа действий. Народ использовал повод для самоуважения и самовыражения. Народ затевал гулянья, пьянки, танцы, экстремальные ночевки в палатках, даже свадьбы, коих на Майдане было заключено не менее пятнадцати. И всем было хорошо, даром что почти все эти свадьбы, кроме двух, за год распались. Дело же не в том, чтобы ловить кайф вечно. Дело в том, чтобы поймать его в отдельно взятый момент и потом всю жизнь вспоминать. Да, никакой революции не было; да, бархатной – или цветной – революцией называется всего-навсего политический переворот в условиях открытого общества. И что от этого обществу? Оно и не должно надеяться на прекрасное будущее, потому что этого прекрасного будущего нет по определению. Пора признаться, что история от нас не зависит – по крайней мере, в сообществах, где народ никак не допущен к ее деланию. Народом научились пользоваться: его собирают на площади и заставляют давить на злочинну владу. Народ тоже научился пользоваться своими вожаками и устраивает себе наилучшие воспоминания. Надеялись ли мы в 1991 году, что настанет рай земной? Нет, конечно. Мы радовались тому, что у нас появилось место встречи для порядочных людей. У нас это продолжалось три дня, а у украинцев – целый месяц.

В сообществах типа нашего или украинского, где политика делается деньгами, интригами и шантажом, а не народным волеизъявлением, к истории надо относиться как к природе. Ни у кого из нас нет привычки зимой собирать грибы. О том, что делать, Розанов исчерпывающе высказался еще в десятых годах прошлого века: как – что делать? Летом – собирать ягоды и варить варенье, зимой – пить с этим вареньем чай. Нам не дано спасать страну, да это и не надо. Нам не дано остановить зиму или приблизить лето: все сделается естественным ходом вещей. Нам надо не на мироздание влиять, а учиться получать от него свое удовольствие. Киевляне его и получили – месяц ощущали себя в центре всемирного внимания, крутили романы, мерзли, пели песни и вообще экстремально оттягивались, как могли. У нас сейчас другое время, но и от него можно получить свой кайф: заморозки хороши для рефлексии, для долгого зимнего сна, для обустройства теплого и хорошо законопаченного дома, наконец. Во время революции – жениться и буйствовать, во время заморозков – читать и растить детей, во время оттепелей – сочинять, во время застоев – издеваться и снова читать. Вот такой эгоистический календарь, без всяких поползновений влиять на ход вещей.

В этом смысле киевляне счастливее нас. Они все поняли раньше. Им не нужен ни экономический рост, ни экономический спад, да и на Ющенко с Тимошенко со всеми их сложными отношениями им давно наплевать. Они давно поняли: политика – это повод повеселиться, когда можно, нажиться, когда дают, и потусоваться, когда к этому призывают. А великими делами пусть занимаются марксисты и прочие субъективные идеалисты, наивно верящие, что народ и вправду творец истории.

В жанре кала

Адекватным ответом на британскую экранизацию «Анны Карениной» работы Джо Райта со стороны Госдумы могло быть только срочное распоряжение об экранизации какой-нибудь сакральной английской классики – скажем, «Робинзона Крузо» – в исполнении Никиты Михалкова с Евгением Мироновым в роли Робинзона и Чулпан Хаматовой в качестве Пятницы, с балетом, зонгами группы «Любэ» и финальным явлением спасительного полковника-колонизатора, сипящего на титрах «God Keep the Queen». Вот этим бы им подзаняться, а не «законом Димы Яковлева»: детям никакого ущерба, а русская литература как-никак наше последнее бесспорное национальное достояние. Фильм Райта можно купить и показывать в России только в состоянии полной моральной невменяемости (о том, в каком состоянии можно было это снять, судить не берусь – к Тому Стоппарду, сценаристу, у меня претензий нет, все русское, кажется, успело засесть у него в печенках еще во время сочинения десятичасового «Берега утопии»). Перечислять несообразности имело бы смысл, будь у авторов серьезная художественная задача, хоть подобие пиетета к подлиннику, каковой пиетет ощущался, скажем, в откровенно дикой французской киноверсии Бернарда Роуза 1997 года: там был ужасный Левин, Софи Марсо, так и не вышедшая из амплуа французской школьницы, внезапно открывшей для себя радости секса, и главный русский национальный спорт – пробег сквозь дворцовые анфилады; но Роуз, повторяем, старался. Райт, снявший до этого вполне серьезное «Искупление» и откровенно издевательскую версию «Гордости и предубеждения», явно действовал не без концепции, но сама эта концепция, если уж называть вещи своими именами, свидетельствует о таком усталом и безнадежном отвращении ко всему, что называется русским стилем, что даже как-то и не знаешь, как к этому относиться. Либо действительно принимать антирайтовский закон, устанавливая думское эмбарго на все последующие работы Киры Найтли (уверен, что за нее выйдет на улицы не меньше народу, чем за сироток), либо трезво спросить себя: чем мы это заслужили? Второй подход, думается, перспективнее.

Я не стану вспоминать тут усадьбу Левина, словно перекочевавшую из дэвидлиновской версии «Доктора Живаго», и тоже с куполами; если они так себе представляют яснополянский быт, то и бог с ними, «Последнее воскресенье» должно было лишить нас последних же иллюзий. Не стану придираться к Левину, более всего напоминающему сельского дьячка иудейского происхождения, к его брату-народнику, подозрительно похожему на завсегдатая опиумной курильни, к Вронскому, которого так и хочется перенести в экранизацию «Снегурочки» в качестве Леля, нахлобучив на его соломенные кудри венок из одуванчиков; к перманентно беременной Долли и пока еще не беременной, но уже подозрительно округлой Китти, играющей с Левиным в кубики с английскими буквами – и видит бог, для этой сладкой пары трудно подобрать более органичное занятие. Как говорил чукча после падения в пропасть пятого оленя: однако, тенденция. Если прибавить к этому персонажа из Третьего отделения, следящего за всеми героями и периодически сообщающего, куда им следует пойти, если припомнить бюрократический балет по месту работы Стивы, которого в первом кадре зачем-то бреет тореадор в плаще, если вспомнить заседания Государственного совета, на которых обсуждается семейная драма Каренина, – станет ясно, что роман Толстого сделался для Стоппарда, Райта и многих еще представителей британской интеллигенции воплощением русского штампа, то есть всего максимально противного и смешного в местной действительности. Добавьте к этому перманентно исполняемую за кадром песню «Во поле березка стояла» (с акцентом) и детскую железную дорогу, с которой играет Сережа, а также периодические проходы через золотую рожь – и месседж картины станет вам ясен: как же мы все их достали, мать честная.

История – по крайней мере, русская – повторяется бессчетное количество раз: сначала как трагедия, потом как фарс, а потом еще много-много раз как говно. Этот ужасный закон никак иначе не сформулируешь (слово «дерьмо» представляется мне более грубым, а другого названия для вторичного продукта человечество не придумало). Нельзя бесконечно проходить через одни и те же анфилады, уставленные граблями, и думать, что кто-нибудь станет относиться к этому всерьез. В эпоху, когда истерическая пугалка престарелой кинозвезды «Сделайте по-моему, а то я приму русское гражданство!» стала международной модой, невозможно ожидать другой «Анны Карениной». Собственно, уже Вуди Аллен в «Любви и смерти» отчаянно поиздевался над русскими штампами – но, во-первых, именно над развесистой клюквой, а во-вторых, в картине он выказал как раз изумительное ее знание и тонкое понимание, чего у Райта нет и близко, да и у Стоппарда, увы, оно куда-то делось. Вуди Аллена русские пошлости волновали и смешили – Райт пользуется ими как безнадежно отыгранными; наконец, Вуди Аллен глумился над западным представлением о России, но не над «Войной и миром» или «Преступлением и наказанием»; Райт и Стоппард выбрали для экранизации – а стало быть, и глумления – самый совершенный и потому самый сложный роман Толстого.

Вот тут моя главная обида. Все-таки человек, что называется, писал, не гулял. Оно, конечно, прав Блок, в дневнике записавший: «Видно, как ему надоело»; есть там действительно и повторы, и куски, в которых чувствуется усталость, но в целом «Анна Каренина» – один из самых безупречных романов, когда-либо написанных. Это результат действительно титанических усилий лучшего из русских прозаиков at his best, в лучшее, по собственному признанию, время, причем автора интересовала не только «мысль семейная», а прежде всего художественное совершенство, пресловутое сведение сводов: дальше, после этой вершины, можно было вовсе отказываться от художественного мастерства, чтобы прийти к нагой мощи поздней прозы. Лейтмотивы, повторы, тончайшая и точнейшая конструкция, фабула, идеально выбранная для метафоры всей пореформенной России, которая попыталась было сломать национальную матрицу («переворотилось и только еще укладывается»), да и рухнула опять во все то же самое, по-левински утешаясь частным «смыслом добра», – все тут выстроено строго, с тем интеллектуальным блеском и расчетливостью зрелого гения, до которых всей мировой прозе было тогда как до звезды. Можно обожать Золя, преклоняться перед Джеймсом, но тут, хотите не хотите, прав был Ленин: кого в Европе можно поставить рядом с ним? – некого. Он, пожалуй, угадал в «Анне Карениной» и собственную попытку сломать любимую и проклятую матрицу, и собственную символическую смерть на железной дороге, той железной дороге русской истории, которая оказалась замкнутой; там сказано и поймано больше, чем мог понять он сам, – и не зря, слушая в старости чтение «Анны Карениной» в собственной семье, он сначала не вспомнил, чье это, и подивился: хорошо написано! Никто не требует от интерпретаторов слепого преклонения, копирования, механистической точности, но уважай ты труд человека, который был не тебе чета; который не гениальными озарениями (выдумкой дилетантов), а фантастически интенсивным трудом выстроил универсальную конструкцию, оказавшуюся больше самых честолюбивых его планов. Ведь в семейном и светском романе, о котором он мечтал, больше сказано о трагедии вечного русского недо-, о половинчатости всех здешних предприятий, о природе всех начинаний, нежели во всей отечественной прозе! (Это уж я не говорю о чисто художническом мастерстве, о тысяче частностей, о мелочах вроде перемен настроения у художника Михайлова или о том, как собака Ласка думает о «всегда страшных» глазах хозяина.) И в эпиграфе к этому роману с его очевидным, а все же неуловимым, невысказываемым смыслом все сказано о будущем отношении к этим русским любовным историям и русским реформаторским попыткам: не лезьте со своими суждениями, Мне отмщение, и Аз воздам. Не в вашей компетенции мстить и судить, все сложно, мир так устроен, чтобы в нем не было правых, – я разберусь, а вы не смейте празднословить, клеймить и назначать виновников. И мы еще очень будем посмотреть, кто окажется прав – Анна или Левин, который со всей своей прекрасной семейной жизнью прячет от себя веревку и в конце концов, мы это знаем, уйдет из дома, оставив жене прочувствованное, но отчужденное письмо.

Все эти очевидные вещи приходится напоминать не только Стоппарду и Райту, которые меня и вовсе не прочтут, но нам всем, и вот в какой связи. Ведь это их нынешнее отношение к Толстому как к чему-то заштампованному, безнадежно навязшему в зубах, тоскливому, уже неотличимому от кафе «Русский самовар», – оно же не толстовская вина, в конце концов. Это заслуга страны, так ничего с тех пор и не породившей, так и не сумевшей изменить этот заскорузлый образ. По идее нам, всей русской литературе, надо срочно менять эту самую матрицу, состоящую из березоньки в поле, бессмысленной бюрократии, святоватого и вороватого пьющего народа, а также Третьего отделения (вот бессмертный и самый актуальный бренд); надо срочно писать что-то другое – да как его напишешь, откуда возьмешь, ежели его нет в реальности?! Гоголь сошел с ума, пытаясь написать второй том «Мертвых душ» в то время, как еще не кончился первый (сумел невероятным усилием угадать людей будущей эпохи, того же Костанжогло-Левина, но на этом подвиге сломался, задохнулся, не получая подтверждений). Мы все живем в бесконечном первом томе, но сколько можно?! Из чего сделать новый образ России, если к ней до сих пор приложимы все афоризмы Салтыкова-Щедрина? Ведь это мы, мы сами сделали так, что на наших классиков стало можно смотреть настолько свысока; это мы – собственным бесконечным копанием в своем ничтожном, в сущности, двухвековом культурном багаже – сделали этот багаж штампом, над которым можно теперь только измываться! Чего стоила бы британская культура, остановись она на Диккенсе? У Чехова четыре сценических хита и два полухита – но можно ли на этих шести пьесах полтора века строить имидж России? «Анна Каренина» – величайший русский роман, но если за полтораста лет ничего не прибавить ни к этому роману, ни к этой железной дороге, поневоле дашь иностранцу право на снисходительность, на интерпретацию без чувства и мысли, на пренебрежительный и эгоцентрический подход: ему интересно поэкспериментировать с театральностью, вот он и берет для своих экспериментов самую совершенную русскую книгу, и плевать он хотел на ее скрытые смыслы, потому что…

Потому что – кто мы сегодня такие? Новая родина Жерара Депардье? Спасибо большое.

По «Анне Карениной» Райта видно, до какой степени мы им действительно надоели – с нашим неумением сделать выбор, с нежеланием работать, с рабской покорностью перед любой правительственной мышью, с вездесущей и всевластной тайной полицией, с бессмысленным трепом, с враждой к интеллекту и преклонением перед дикостью; видно, насколько деградировало уже и самое наше злодейство, не вызывающее ни гнева, ни смеха, а только бесконечную тоску. Мы перестали быть страной с живыми проблемами и живыми лицами – мы теперь декорация для постмодернистского балета; мы не смеем претендовать на то, чтобы они чтили наши святыни и помогали нам в борьбе с нашими пороками, – именно потому, что они от всего этого уже невыносимо устали, а мы еще нет.

Это не они снимают в жанре кала – это мы в нем живем.

Насчет общественной реакции автор не угадал – фильм встретили в России восторженно, а на эту рецензию капитально ополчились; но уже в «Войне и мире» (BBC, 2015) отношение к толстовскому сочинению было куда более уважительным, а штампы и клюква почти отсутствовали. Не то чтобы я повлиял на нравы – но, кажется, хоть кому-то в России (а то и за ее пределами) вспомнились слова Шкловского об экранизации «Поликушки»: «Зачем портить хорошую вещь?»

Новая бычня

В России завелось бычьё нового поколения – культурное, гламурное и философски продвинутое. Сам термин «быки» далеко не сводится к обозначению братков. Быком можно быть на любой должности и в любом качестве. В самом общем виде быком называется существо, непрерывно стремящееся к доминированию и ничем, кроме него, не озабоченное. Только доказывать остальным, что они хуже, что они менее продвинуты, богаты, умны, – интеллектуального бычья тоже полно, но поскольку человек, озабоченный доминированием, редко бывает умен по-настоящему, то для доминирования бычьё использует что-нибудь крайне запутанное и бессмысленное, вроде новой немецкой или французской философии. Если вас пытаются срезать, цитируя Фуко или Лакана, перед вами почти наверняка бычьё. Хейзингу они тоже почему-то любят – наверное, потому, что им импонирует его игровая концепция искусства и политики: получается, что все как бы игра и ничто не сакрально. А может, им нравится, что его фамилия начинается на Х и содержит Й.

Гламурное бычьё пишет романы о том, как оно хорошо и духовно, а все остальные плохи. Лидером гламурного бычья является Минаев. Минаев классово близок Константину Рыкову – главному редактору сетевой газеты «Взгляд», где в духе бычья выдержано решительно все, от выносов до выводов. Выводы главным образом сводятся к тому, что мы переживаем небывалый интеллектуальный, духовный и экономический подъем, а весь мир нам завидует и жаждет поставить на колени. Быки ведь не мыслят в категориях сотрудничества, конкуренции, конвергенции – им неведомы иные модели сосуществования, кроме быкования. Либо мы будем быковать на всех, либо все на нас. Наша сегодняшняя внешнеполитическая риторика тоже насквозь бычья: мы никому не дадим и не позволим! Весь мир рвется контролировать наши ресурсы и расчленять нашу целостность, но у нас есть сырье и мы сами кого хошь расчленим! Бычьё убеждено в существовании мирового заговора против себя. Оно страшно закомплексовано – и, когда никто его не видит, озирается по сторонам затравленно и жалко: а не хочет ли кто-нибудь унизить меня, не шепчется ли кто-то по углам о том, что мой костюм недостаточно дорог, а галстук недостаточно кричащ? Этот затравленный взгляд я часто наблюдал в армии у наиболее жестоких дедов – ведь активнее всех самоутверждается тот, кто в себе не уверен (и, более того, уверен в собственной человеческой и профессиональной нелегитимности). Самые гадкие вещи замечают за другими те, кто знает их за собой.

Между прочим, наш главный философ у кормила Владислав Сурков тоже очень набыченный человек. Почитаешь стенограмму иной его речи перед академиками (да, он теперь уже читает установочные доклады в Российской академии наук) – и увидишь все того же Хейзингу и все ту же набыченность. Тут тебе и масса красивых, но ничего не значащих слов, и цитаты (главным образом из Ильина, у патриотических быков на него мода), и многословные, витиеватые, беззубые нападки на идеологических противников – по-настоящему высмеять оппонента быки никогда не могут, потому что у них очень плохо с юмором; бык вообще животное серьезное, мне даже страшно иногда носить такую фамилию. Наверное, надо мне взять двойную: Быков-Ненавижу.

Набыченные лекции Суркова и есть наиболее адекватное – как идеологически, так и стилистически – выражение отечественной политики текущего дня. Они-то и заставляют с недоверием выслушивать пассажи о нашем стабильном процветании. Было бы оно стабильное – наши бы так не быковали. Процветающий социум спокоен и не агрессивен. Мы же уверены, что стоит нам процвесть, как Европа дружно ринется нас гнобить. Главная черта быков – хамство, а хамства у нас в политике сегодня хоть отбавляй: в людях накопилась злоба, какой не бывало и в девяностые. Вот этот мгновенный переход от цитирования всяких умных слов про холизм и хилиазм к совершенно базарным, а то и блатным интонациям, к истерическому визгу с забвением последних приличий – и есть главная отличительная черта бычья. Они ужасно хотят быть интеллигенцией, культурной элитой, потому что выросли в СССР или, по крайней мере, унаследовали советские понятия о престиже; но выдерживать этот тон они способны не долее двух часов. При первой попытке возражать наблюдается та самая страстная жажда подавления, которая и заменяет быкам интеллектуальный и духовный потенциал.

И они еще хотят, чтобы у них случился подъем. Да какой может быть подъем в стране, где главная задача людей, стоящих у власти на любом уровне, заключается в подавлении, вытаптывании и заглушении любого живого слова, в попытках сравнять с землей все, что хоть как-то поднимается над ее уровнем!

Не дождетесь.

Совет усердным

Мне хочется дать один совет молодым, наивным людям, которые не бог весть как ориентируются в отечественной истории, на изучение которой я потратил большую часть жизни. У этих людей могут быть самые добрые намерения – я вообще никогда не возражал против лояльности и общественной активности, это много симпатичнее, чем подполье, и не надо делать вид, что подполье сегодня так уж чисто и независимо в моральном и финансовом отношении. Все хороши. Я просто хочу предупредить тех, кто рвется к вершинам власти, что именно их головы полетят первыми. У противника режима есть шанс, а у сторонника на определенном этапе – нет. Что революции пожирают своих детей – все мы знаем, но вместе с детьми им под руку попадаются куда более дальние родственники; фокус в том, что отдаленность родства прямо пропорциональна степени вашей будущей безопасности.

Я могу примерно объяснить, почему так бывает – в особенности у нас. Во-первых, во всякой революции наступает этап, когда при полной канонизации ее символов и лозунгов на содержательном, смысловом уровне наступает их отрицание и даже запрещение. Все революции делаются под знаменем свободы, но после их победы о свободе лучше забыть; все диктаторы начинали с требования демократии, и соратники – свидетели их нищей демократической юности – в какой-то момент становятся им без надобности. Слишком активные борцы за свободу вдруг начинают выглядеть нежелательными напоминаниями о былой тактической уловке – либо о неосуществимой утопии; партаппаратчики становятся милее пассионариев, потому что пассионарии не желают расставаться с иллюзиями и все зовут назад, в нестабильность… Вторая причина расправы с былыми единомышленниками – конкурентная борьба в среде победителей: в стане побежденных она далеко не достигает такой остроты, да и за что бороться? Третий механизм – неизбежный поиск ответственных: их, конечно, ищут и среди врагов (отсюда «вредительство»), но до врагов еще поди дотянись. А свои – здесь, под рукой. В наибольшей же безопасности оказываются нейтральные, сомневающиеся, в некотором смысле даже и двурушничающие, потому что интеллигент по определению видит две правды и двурушничает, так сказать, по обязанности: «обнявши, как поэт в работе, что в жизни порознь видно двум». Без этого соединения крайностей и примирения оппозиций литературы не бывает. Так что наилучшие шансы уцелеть – у интеллигента, которого никак не впишешь в тот или иной лагерь. Во времена репрессий нет ничего страшнее определенности. Если тебя есть за что схватить – схватят обязательно, и тем быстрее, чем ближе ты стоишь. Но если ты успел по врожденной интеллигентской мягкотелости – за которую тебя так корили убежденные борцы – посочувствовать и победителям и побежденным, у тебя есть реальный шанс пережить тех самых борцов, учивших тебя несгибаемости.

В России же проблема усугубляется вечной неорганизованностью, крайним злоупотреблением всякими окриками, командами, угрозами – в ущерб нормальной творческой работе без истерик и взаимных подсиживаний. При таком перманентном аврале, да в обстановке страха, да среди стукачества, да при такой неэффективной модели, как «властная вертикаль», – головы исполнителей летят градом. Выход один: не исполнять. Не лезть изо всех сил в первые ряды охранителей, строителей, перераспределителей собственности. Не напрашиваться в агитаторы-горланы-главари. Не менять ценности личности (и вечности) на ценности массы (и эпохи). Соотноситься с вневременным идеалом. Карьеризм не то чтобы плох – во всяком случае, у меня нет внятных логических аргументов против него, потому что честолюбие само по себе полезно, а бескорыстие слишком часто собою любуется. Карьеризм опасен, причем главным образом для карьериста – вот главное и чисто практическое соображение, которым я руководствуюсь, предостерегая молодежь от излишнего рвения. Очень может быть, что «Наши» и «Молодая гвардия» растят новую российскую элиту, но участь российской элиты во все времена одинакова: сначала она быстро формируется, потом так же стремительно ротируется. Впрочем, и Гитлер, придя к власти, для начала уничтожил Рэма. А уж как быстро полетели головы РАППа – в России все помнят. Попутчики – в том числе и такие рисковые, как Булгаков, – уцелели. Антисоветчик Замятин благополучно уехал. Бывший эмигрант Толстой стал врио своего однофамильца Льва. А идейные Авербах, Киршон, Пикель и десятки других унавозили собою почву для нового советского дворянства.

Впрочем, есть у меня и еще одно тайное соображение. Их беда в том и была, что они были – идейные. Идейные при любом раскладе гибнут первыми. Их безумству, так сказать, поем мы славу, но их друзьям и современникам не позавидуешь. Так что всем, кто хочет и лично выжить, и окружающих не очень мучить (а это обычно совпадает), я посоветовал бы верить не в абстракции, а во что-нибудь этакое человеческое вроде милосердия. Но это, сами понимаете, не для всех.

Горбатый снится

Многие мои сограждане и единомышленники кинулись искупать русскую вину перед Грузией. В самом деле, наши власти поступили в своей манере – сумели сделать так, что Михаил Саакашвили, не столь уж единодушно любимый даже у себя на родине, на глазах потрясенного мирового сообщества превратился в ангела с крыльями, и сделано это, как всегда у нас бывает, от противного. Сколь бы дурно ни вела себя Грузия с нашими гэрэушниками (что там делают наши ГРУшники в ГРУзии – вопрос отдельный), сколь бы нагло ни высказывался отставленный ныне Окруашвили о России и ее руководстве – после массовых московских антигрузинских акций, высылок, закрытий ресторанов и т. д. все это стало казаться детскими шалостями, а наша имперская неадекватность опять сделалась притчей во языцех. За обсуждением этой неадекватности, заставляющей предположить в российских властителях тайных агентов Запада, совершенно забылся весьма существенный вопрос: о том, что такое сегодняшняя Грузия.

Я понимаю, как приятно отдельным моим друзьям посещать эту прекрасную страну, наслаждаться ее гостеприимством и упиваться описаниями застолий, бань, театров, многоголосий и фуникулеров. Мне понятен пафос Виктора Шендеровича, возражающего Михаилу Леонтьеву: Михаил Леонтьев иной раз такого завернет, что и в Кремле не обрадуются. Там тоже Крылова читали и помнят, кто опаснее врага. Но все это, к сожалению, не повод для апологии Грузии: речь не о нынешнем ее руководстве – в конце концов, это самое руководство ведь плоть от плоти своего народа, – а о настоящей национальной трагедии. Она обязательно происходит с народами, которые вместо развития, интеллектуального и социального, эксплуатируют один и тот же набор национальных мифов. А содержания в них давно никакого нет – все под ними сгнило, износилось, провалилось в никуда. Есть культ застолья и гедонизма, свободолюбия и широты – а под ним бездна: последние десять лет грузинской истории были годами неуклонной и неостановимой деградации, и все это на фоне все возрастающего национального самомнения. «Революции роз» вообще очень способствуют самоуважению, как и любое опьянение, но рано или поздно должно наступить похмелье. Грузинский народ уже выбрал однажды Звиада Гамсахурдиа, и это был плохой выбор. Потом метнулся к Эдуарду Шеварднадзе, и это опять был плохой выбор, потому что обратное движение всегда неплодотворно (и даже пример алиевского Азербайджана меня не слишком убеждает – будь там поменьше нефти, тбилисский сценарий осуществился бы по полной программе). После чего победил триумвират «Саакашвили – Бурджанадзе – Жвания», и это снова был плохой выбор, несмотря на здравые меры новой власти вроде упразднения государственной автоинспекции. Эта власть больна всеми болезнями своего народа: болезненной мнительностью, неблагодарностью, патологической обидчивостью, самонадеянностью, тягой к показухе. Поэтому либеральное клише насчет противопоставления доброй, маленькой, теплой и дружелюбной Грузии большому, злому и заснеженному монстру по имени Россия, мягко говоря, спекулятивно. «Мне Тифлис горбатый снится» – гениальные стихи, но что поделать, дуканами Грузия не исчерпывается.

Между прочим, о перерождении народа заговорили сами грузины – лучшие, умнейшие из них. В прозе Думбадзе, Чиладзе, Панджикидзе все уже было названо своими именами; «Листопад» и «Пастораль» Отара Иоселиани не просто так были фактически запрещены в Грузии, а «Покаяние» Тенгиза Абуладзе – снятое, отдадим должное начальству, под непосредственным патронатом Шеварднадзе – ставило мрачный диагноз не столько Варламу Аравидзе, сколько породившему и терпящему его обществу. Так что когда Виктор Астафьев опубликовал свою «Ловлю пескарей в Грузии» – горький, страшный, временами оскорбительно-грубый рассказ об эволюции грузинского характера, – обиделись в Грузии не все. Многие нашли в себе силы признать: русский писатель, сроду не принадлежавший ни к либеральному, ни к почвенному лагерю, во многом прав. И рассказ его пронизан любовью к истинной Грузии… но и болью за то, что от нее остается все меньше. В Грузии сейчас многое валят на вынужденное сожительство с русскими – между прочим, вполне добровольное с грузинской стороны, если я ничего не путаю про 1783 и 1801 годы. Никто не заподозрит меня в избыточном русофильстве, но боюсь, что русские на сегодняшний день сохранили себя полнее и лучше – по крайней мере, они не винят соседей во всех своих бедах, а что сволочей у нас порядочно – так ведь и народу побольше…

Думаю, нам уже хватит выдавать любовь к застолью за любовь к Грузии. Русской и грузинской интеллигенции настала пора разговаривать всерьез, откровенно, жестко и честно. Не скрывая собственных болячек и не отводя глаз от чужих.

Мертвый язык

Мы привыкли, что у нас есть русская классика – золотой фонд нации, вечное оправдание любых отечественных художеств. Рабство, воровство, грязь – но зато Толстой и Достоевский, Чехов и Горький; минимум цивилизации – зато культура! Сегодня выясняется, что этого золотого запаса, по сути, больше нет – по крайней мере, для большинства населения. Иногда надо проверять свои сундуки. Ибо есть шанс, что из шкатулки с драгоценным жемчугом высыплется при осмотре беловатый порошок, а вместо собольей шубы извлечешь на свет траченные молью обноски. Нечто подобное испытываю я сейчас, пролистывая школьные и абитуриентские сочинения, изучая филологическую литературу и глядя на динамику продаж в книжных магазинах.

Спросите себя, когда вы в последний раз перечитывали Льва Толстого, когда всерьез думали над историософской проблематикой «Войны и мира» или антигосударственным пафосом «Воскресения»? А второй том «Мертвых душ» открывали? А много ли помните наизусть из Пушкина, Блока, Некрасова? Школьные штампы советских времен никто толком не пересматривал, они успели устареть и заплесневеть. Посмотрите, каким бредом полны школьные сочинения: дети не знают элементарных реалий XIX века, вообще не представляют той жизни, князь Андрей для них – инопланетянин, а князь Мышкин – Женя Миронов; искусство выхолощено сериалами и уплощенными педагогическими интерпретациями; никто и не вспоминает о великих фигурах второго ряда – Гончарове, Писемском, Мамином-Сибиряке. Своего богатства мы не знаем, не чувствуем, не ценим. Причин много.

Вероятно, прав Виктор Пелевин: вишневый сад уцелел в колымских холодах, но рассыпался в прах вместе с концом советской империи. Дело ведь не в векторе этой империи, а в уровне, в планке, которую она задавала. Советский Союз был преемником России и наследовал ей – даром что вместо сословной аристократии попытался насадить рабочую или номенклатурную. Представления о добре и зле кардинально менялись в двадцатые – тридцатые, но представления о хорошей и плохой литературе были одинаковы и у красных, и у белых. Более того – даже если красные молились Марксу, представления о надличных, религиозных ценностях у них были все равно. Сегодня их нет, ибо высшей ценностью объявлена целесообразность. Что не окупается, то не выживает. Мы признаем хорошим только массово потребляемое, а пропагандируем и рекламируем только легко усвояемое. Но есть и причины более грустные, историософские – те, с которыми ничего не сделаешь: литература XIX века, пусть трижды великая, не может быть главным культурным багажом в двадцать первом столетии. Англичане чтут Диккенса (сплошь и рядом подражая ему, как Роулинг), но Филдинг для них уже не особенно актуален, а Чосера открывал едва ли сотый. Даже о Шекспире знают самые общие вещи. Русская и мировая реальность успела слишком далеко уйти от усадебной прозы, от масонских поисков Пьера и мечтаний Болконского о своем Тулоне. Литература должна работать с реальностью, и никакой Толстой, никакой Чехов не заменят нам современного внятного анализа происходящего. А происходит нечто принципиально новое: Россия совершенно не похожа на себя и как-то боится себе в этом признаться. Даже превосходная проза Трифонова читается сегодня как исторический документ, хотя в ней многое предсказано. То, о чем написана русская классика, – ушло. А никаких предпосылок для появления новой классики у нас попросту нет: вернее, она появится сама собой, ибо нет такой силы, которая способна остановить развитие литературы. Но вот заметят ли ее, пробьется ли она в толстый журнал (если уцелеет журнал) или в крупное издательство – уже вопрос. Тогда как за очередную рублевскую мелодраму я в этом смысле совершенно спокоен.

Пора признаться хотя бы самим себе: наше культурное наследие сильно побито молью. Оно убито бездарным преподаванием и социологическими схемами, убивается сейчас отсутствием квалифицированных учителей, умеющих навести мосты между школьником и классиком; оно не нужно никому, кроме абитуриентов, забывающих о нем на другой день после получения студбилета. Оно отошло в область преданий и утратило всякую актуальность – не по вине классиков, конечно, но и не только по нашей вине. Нельзя вечно предаваться разврату, перечитывать до дыр «Золотого теленка» или «Золотого осла» – и думать, что все это оправдано нетленной «Энеидой». «Энеида» написана на мертвом языке.

Впоследствии об этом заговорили многие – громче других Александр Невзоров. Правда и то, что окончательно устареть русской классике не дает реальность с ее повторами. Просто раньше эти повторы вызывали умиление, а теперь задолбали – вместе с классикой, которая их описывает.

Наши наци

Не бойтесь русского национализма. Ничего у них не получится.

То есть нормальный, цивилизованный, не ксенофобский и не погромный русский национализм рано или поздно состоится, и это будет неизбежный и прекрасный этап в развитии страны. Возможен он будет только тогда, когда этничность будет рассматриваться не как следствие рождения на определенной территории в определенное время, а как исповедание нескольких нехитрых принципов и соблюдение простейших норм. И никто в мире не будет бояться такого национализма – поскольку он будет основан не на истреблении чужого, а на формировании и утверждении своего. Но поскольку в нашей безрелигиозной стране до этого еще терпеть и терпеть, нынешний русский национализм строится по совершенно другому принципу, и в таком виде он категорически недееспособен, что показали уже и последние «русские марши».

Дело в том, что эти националисты никак не могут решить, кто из них русский.

В самом деле: ежели по крови разбираться – так это черт ногу сломит, такая у нас история. Ежели по почве – география не проще. Родился в Донецке – это русский или как? Стало быть, приходится выбирать русских по убеждениям, и тут в патриотах такой раскол, какого в либералах никогда не бывало. У либералов есть хоть самые простые, иногда фальшивые, а все-таки общие принципы: человек выше государства, все государства суть жилконторы, общечеловеческое значительнее идеологического, закон превыше выгоды (что правильно), ну и прочие полезные правила. Не то у патриотов: сейчас вышло сразу несколько значимых публикаций и целых книг, посвященных разборкам в патриотическом лагере. Одна из них (это сборник статей известного мракобеса и ретрограда Владимира Бушина, травившего в свое время Окуджаву) так и называется – «Огонь по своим». Основные линии раскола обозначились не вчера: одни за коммунистов, другие против. Одни за этническую чистоту – то есть за расовую теорию; другие согласны признавать русскими и тех нацменов, которые все-таки за великую Россию (разумеется, после многократных проверок и при условии использования на грязных работах). Одни желали бы видеть Россию государством предельно закрытым и военизированным, другие – за цветуще сложную Империю, которая всем открыта и всех абсорбирует. И наконец, одни за тактический союз с исламом (против мирового еврейства), а другие категорически против ислама, поскольку он сегодня сильнее России и легко поглотит ее.

Победит, как всегда, самый отвратительный – в такой борьбе иначе не бывает. Ведется она ровно по тому же принципу, по которому производятся репрессии в любой замкнутой диктатуре: сначала убивают всех приличных, потом всех неприличных, потом остается кто-то один, который кончает самоубийством, либо у народа лопается терпение, либо приходит спасительная внешняя агрессия и заканчивает со всем этим проектом (как в Камбодже). Сначала русским будут считать самого невежественного – не нужны нам все эти заморские разносолы и разговоры! Потом – самого агрессивного. И наконец – попросту самого безбашенного. Так что на какой-то момент в русском национал-патриотическом движении, безусловно, возобладают откровенные нацисты – так самый крупный таракан пожирает более мелких, но лучше от этого не становится. Таракан и есть, только огромный.

После этого русский национализм, конечно, будет скомпрометирован очень надолго. Примерно как немецкий. И тем вменяемым русскоживущим и русскоговорящим людям, которые уцелеют, придется восстанавливать понятие почти с нуля. Одна надежда – что захватить власть у этой публики все-таки не получится, так что их шанс разгромить всех несогласных пренебрежимо мал. Ведь система выявления русских на сегодняшний день так устроена, что по сути своей самоубийственна – как всякая диктатура. Сегодняшний правильный русский, с точки зрения оголтелых ксенофобов, обречен действовать по принципу «Всех убью, один останусь». Они перемочат друг друга прежде, чем завоюют чьи-либо симпатии. «Чужой промахнется, а свой в своего всегда попадет».

Те, кто останутся, как раз и будут настоящие русские.

Нам этава не нада

Мой друг, прекрасный журналист и притом русский националист, как сам он обозначает свои довольно эклектичные взгляды, посетовал недавно на отсутствие русской национальной интеллигенции. У всех есть, а у нас нет. Он очень удивился, когда я его спросил: а надо?

Дело в том, что сегодняшний русский национализм интеллигенцию ненавидит и постоянно обвиняет в национал-предательстве. Интеллигент в миропонимании националиста как раз и есть предатель. Из всего Гумилева – точнее даже, из обоих Гумилевых – националисты охотнее всего цитируют сгоряча сказанную фразу главного идеолога нового евразийства Льва Николаевича: «Я не интеллигент, у меня профессия есть». (Насчет профессии, кстати, поговорить с ним было бы любопытно: профессиональные историки до сих пор считают его построения весьма произвольными, а если факты не вписываются в его теории – тем хуже для фактов; профессия его была та самая – классический русский интеллигент с великими завиральными идеями, хотя никто не отрицает его вклада, скажем, в этнологию.) Из всего Ленина чаще всего повторяют фразу из письма, тоже под горячую руку: интеллигенция, мол, не мозг, а говно нации. На что естественно было бы возразить: а сам ты кто? Пролетарий, может быть? Ленин не просто был типичным русским интеллигентом, не имевшим, к слову сказать, даже и профессии, – а и защищал эту самую интеллигенцию от довольно гнусных обвинений веховцев: в «Вехах» интеллигенции предписывались смирение и самоограничение, там ее обвиняли в гордыне, поверхностности, презрении к народу – любимый набор пораженцев во времена любой реакции. Сильнее и прицельнее всего «Вехам» прилетело от Ленина и Мережковского: они совпадали не так часто, но интеллигенцию защищали оба. И радикально расходились в этом с идеологами черносотенства, которые интеллигентов традиционно ненавидели, отождествляя с жидами.

Какая вам национальная интеллигенция, ребята, кого вы хотите прельстить этим обозначением? Или вы признаете «национальными интеллигентами» тех, кто умеет подбирать книжные обоснования – всегда шитые белыми нитками – под ваши камлания о своей национальной исключительности? Но интеллигентность не тождественна книжности, и даже образованщина немыслима без какой-никакой порядочности. Национальная же исключительность списывает любые грехи, она никак не совмещается с моралью. Давайте припомним русские национальные добродетели, какими они рисуются современным поборникам особого пути: это прежде всего нетерпимость. Проповедники толерантности называются толерастами, либералы – либерастами, то есть привычка задумываться, прежде чем хрястнуть кого-либо в сопелку, как-то сразу выдает в человеке педераста, труса, интеллигента, одним словом. То ли дело самоутверждение путем агрессии, недоверие к науке, примат интуиции, которая так присуща всем чистым, корневым, незамутненным сознаниям! Ведь наука-то от лукавого, а сердце правду чует. В книгах-то правде не выучишься, она, правдотка, в жизни постигается, и чем грязнее, зловоннее эта жизнь – тем она быстрее до самого нутра доходит. Вообще предпочитается нутряное, кондовое, грубое, необработанное; интеллигент не хочет ручки свои мягкие пачкать навозом – то есть прочь бежит от истины, от органики, от той природности, в которой принято видеть здоровую первооснову. Любопытно, что всякий идеолог почвенничества при первой возможности торопится перебраться в город – но это ему так нужно, ибо там больше возможностей для патриотических трудов; в основе почвеннической ментальности как раз и лежит мысль о том, что элите все можно и все положено, а попадает в эту элиту тот, кто ведет себя наглее, циничнее, грубее остальных. Разумеется, никакая интеллигенция не пойдет в услужение к такой доктрине – хотя бы потому, что у интеллигента другие критерии отбора, и элитарность не означает для него отказа от любых правил. Я уж не говорю о том, что почвенничество само по себе – с советских времен, ибо у славянофилов все же были и таланты, и образование, – есть проект прежде всего антикультурный, подозрительный ко всему, что отличается быстроумием, начитанностью и утонченностью. Грубость, антинаучность (вспомним свежие творения Задорнова о Рюрике), противопоставление религии и науки (в пользу первой, разумеется) – все это черты современного патриотического дискурса, и какая же тут, помилуйте, интеллигентность?

Определений интеллигенции существует множество, и все они либо идеологизированы, либо чересчур завязаны на этику (которая тут все же, по-моему, не первична). Позволю себе дать собственное: интеллигенция – лучшая часть народа. Не более, но и не менее. Природность, врожденность, любые данности вроде национальности, возраста и пола преодолеваются с развитием интеллекта и уже не являются определяющими. Человек есть то, что он сам из себя сделал. Это не сочетается ни с каким национализмом (равно и ни с каким сексизмом). А если учесть, что нынешний русский национализм тащит на себе тяжкое бремя имперского наследия – со всем высокомерием этой имперскости, со всей гордостью за размеры и презрением к «маленьким, но гордым», – станет яснее ясного: робяты, антиллигентов вам не надоть. Вы достаточно ясно дали им это понять – и за годы советской власти, и потом, во времена еще более глубокого падения. Вам не антиллигентов надоть, а льстивых малоначитанных звездоболов.

Ну так ани у ваз ездь.

Близнец

Я разговаривал с Борисом Березовским три раза в жизни, и хотя это были большие двухчасовые интервью (все – в Лондоне, потому что в Москве я не входил в его окружение и ничем не мог ему пригодиться), личных воспоминаний у меня практически нет. Мне много о нем рассказывали общие знакомые: больше и достовернее остальных – превосходный прозаик Юлий Дубов, о чьем вынужденном проживании в Лондоне я вместе с русской литературой очень жалею. По этим скудным впечатлениям и по наблюдениям за его бурной деятельностью в девяностые я, однако, сформировал для себя некий образ, равно далекий от ангела и демона.

Никакого демонического обаяния в Березовском я не чувствовал, поскольку оно, видимо, процентов на девяносто зависело от его могущества, а когда я его видел, особого могущества уже не было. Думаю, если Владимиру Путину доведется пережить свою власть, от его ауры останется и того меньше. Березовский показался мне человеком чрезвычайно быстроумным, энергичным, отлично чувствующим собеседника и напрочь лишенным второго дна. Большинство успешных людей эпохи девяностых были именно такими – реактивными, быстрыми и плоскими.

Сейчас доводится слышать: у оппозиции нет шансов, если уж сам Березовский почувствовал, что сопротивление бессмысленно, да еще и написал в Кремль покаянное письмо, которого никто почему-то не опубликовал, хотя, будучи своевременно напечатано, оно подняло бы рейтинг власти лучше, чем десять разоблачительных фильмов о Борисе Абрамовиче. Якобы в последнем интервью, которое он сам же потребовал не записывать (?!), он много говорил о волевых качествах Путина, победившего оппозицию… В общем, власть и ее присные попытались извлечь из смерти Березовского максимум пропагандистского эффекта, и все это, как обычно, без тени доказательств. Разговоры о том, что Березовский потерял смысл жизни, имеют под собой чуть более твердую почву, но тут неточность в формулировке. На самом деле Березовский потерял очень много денег (и соответственно влияния), а именно они и были смыслом жизни. Шансов свергнуть Путина у него в 2003, 2005 или 2007 годах было куда меньше – но тогда он вовсе не так сильно тосковал по России, не высказывал намерения вернуться (скорее уверенность, что рано или поздно вернется) и говорил, что день, прожитый в Лондоне, нельзя считать прожитым зря. Ностальгия его увеличивалась в обратной пропорции к состоянию. Что касается перспектив сопротивления – сегодня они как раз не дают основания для депрессии: в каком-нибудь 2008 году все выглядело куда безнадежнее. Сегодня власть десакрализована, «Единая Россия» трещит по швам, кипрское деньготрясение вызвало у российской верхушки вполне предсказуемую панику, и сколь бы триумфально ни прошла Олимпиада-2014, ясно, что для режима она будет примерно тем же, чем сто лет назад обернулась Первая мировая (тоже поначалу вызвавшая в массах восторг и сплочение вокруг престола). Так что основания для депрессии у Березовского, безусловно, были, но с российскими делами они связаны в последнюю очередь. Что до его тоски по России – нет сомнений, он ее действительно искренне любил, в отличие от многих счастливо проживающих тут олигархов или чиновников, беспрерывно клянущихся в патриотизме, но любил примерно так, как удачливый и опытный игрок любит Монте-Карло: ни к березкам, ни к пальмам эта любовь не имеет отношения. Россия была для Березовского оптимальной сферой деятельности, полем его игры, и такого поля, как Россия девяностых, у людей его склада больше не будет нигде и никогда, даже в России 2020-х. Он мог здесь реализоваться наиболее полно и по этой реализации действительно скучал, поскольку для Березовского жить – значило действовать. Рефлексировать, каяться или отвлекаться на искусства он мог только в паузах – во время кратких отдыхов или авиаперелетов. Беспрерывная и лихорадочная деятельность, сумасшедший азарт – вот истинное лицо Березовского, и удивительно, что, лишившись этого поля, он прожил тринадцать лет. Он был не из тех, кто может жить надеждами или воспоминаниями. Ему надо было планировать, разруливать, низводить, создавать, экспериментировать, чудесно спасаться – в этом смысле он был абсолютной реинкарнацией Троцкого, судьбу которого так полно повторил. Единственное различие состоит в том, что в смерти Березовского бессмысленно искать след кремлевского ледоруба. Он был нужен именно живым – как вечный виновник всего. На какого заграничного кукловода будут валить теперь – ума не приложу; и они там, наверное, тоже беспокоятся.

Перманентный революционер Троцкий, доведись ему получить всю власть, мог быть для народов СССР и поужаснее Сталина, но в качестве изгнанника и антисталиниста выглядел, конечно, обаятельнее. Ровно в этом же смысле Березовский выглядел обаятельнее Путина, поскольку для него борьба была целью, а не средством; додавливать оппонента, отбирать последнее, бетонировать пространство – не в его стилистике, поскольку он всегда успевал отвлечься на новые планы. Никакого особенного благородства в Березовском не было – как и в Ленине; просто он, в отличие от Сталина или Путина, не находил наслаждения в том, чтобы именно добить оппонента. Он был чистым прагматиком, а добивание ведь непрагматично – оно нужно скорее для удовольствия. У Березовского были другие удовольствия: азарт и безумие очередной комбинации, сам процесс красивой или, по крайней мере, неожиданной атаки. Ни о какой сверхпрозорливости в его случае речи не было – он ошибался часто и всегда это признавал; страсти у него всегда было больше, чем расчета. Но, по крайней мере, садистом, ловящим кайф от чужого унижения, или маньяком, чье единственное наслаждение состоит в неограниченной власти, он точно не был. Действовать ему нравилось больше, чем пожинать плоды; его стихия – не аналитика, а штурм и натиск. Если бы не февраль семнадцатого, Ленин бы тоже недолго прожил в Швейцарии – у него случались в это время крайне пессимистические признания, вроде того что революцию едва ли увидят внуки нынешних большевиков. Ночь, как известно, темнее всего перед рассветом.

Он был человеком девяностых, как и созданная им Галатея; режим этой Галатеи ничем принципиально не отличается от ельцинского, кроме закрытости и цинизма. Воруют не меньше, криминала даже больше – просто у него поменялась крыша, – а почти ничем не ограниченный произвол совершенно тот же; разговоры о поднятии с колен, независимости от Запада и равноудалении олигархов можно оставить для западных комментаторов, которые здесь не живут. Правда, при Ельцине была надежда, что ситуация изменится, – плодом этих надежд является до сих пор приличный рейтинг Путина; однако большинству уже ясно, что дело не в Ельцине и не в Путине, а в стране, не желающей брать на себя труд самоуправления. После Ельцина сменилась фамилия президента – после Путина сменится политическая система. Безусловно, у лондонских изгнанников тогда будет шанс вернуться – но уже в качестве специалистов по прикладной математике или другим их первоначальным занятиям.

Для Владимира Путина, возможно, смерть Березовского – действительно грустное событие, и не только по ностальгическим соображениям, и даже не потому, что исчез Универсальный Виновник, и не потому даже, что это очередное напоминание о конечности всего. А просто лондонский изгнанник был в каком-то смысле сиамским близнецом нынешней российской власти. Как известно, Чанг и Энг Банкеры – та самая сросшаяся сиамская пара – сильно различались по характеру. Чанг много пил, скандалил, любил азартную игру – Энг его осуждал и вообще был склонен к здоровому образу жизни. Однако когда Чанг умер от пневмонии, Энг, совершенно здоровый, пережил его совсем ненадолго.

Не сбылось совсем… хотя «ненадолго» в масштабах истории – понятие растяжимое.

Большой театр Роберта Конквеста

Роберт Конквест прожил почти столетие, он успел не только написать самую популярную книгу о Большом терроре (каковое понятие введено в обиход им же), но и увидеть доказательства своей правоты. Было два художественных исследования, как Солженицын с присущей ему точностью обозначил жанр, которые перевернули западное представление о России и в особенности о большевизме. Не случайно «детьми Солженицына» называли себя французские философы, в том числе Глюксманн, избавившиеся от социалистических иллюзий и преодолевшие моду на все левое. Солженицын заставил пересмотреть романтическое отношение к Ленину и сдержанно-доброжелательное – к Сталину, которого уважал сам Черчилль, вы подумайте, и который все-таки спас мир от фашизма. Но – сейчас я скажу вещь достаточно рискованную – книга Конквеста представляется мне более принципиальной, в каком-то смысле более значимой, чем «Архипелаг ГУЛАГ». И влияние ее было глубже, что стало видно только сейчас. Притом что у Конквеста – англо-американского Радзинского, сказал бы я, – было много произвольных цифр, весьма ограниченный доступ к источникам (он пользовался в основном открытыми свидетельствами оттепельной поры да советской прессой тридцатых), эффектные, но не всегда достоверные версии (скажем, он рисовал Николаева – убийцу Кирова – мрачным фанатиком, убежденным антикоммунистом и не сомневался, что Сталин лично готовил убийство). Многое с годами прояснилось, кое-что опровергли, другое уточнили, но заслуга Конквеста не в том. В отличие от Солженицына – считавшего в конце шестидесятых, что все дело в коммунизме, в людоедской его природе, – Конквест справедливо полагал, что никаким коммунистом Сталин не был, и вообще для нас, большевиков, идеи не фетиш. Величайшее историческое свершение Конквеста заключается в том, что он убедительно доказал: книга о терроре может быть международным бестселлером с многолетним запасом прочности. Террор – это очень интересно, прямо-таки увлекательно.

Уже при жизни Солженицына стало понятно, что дело не в коммунизме, что одни и те же идеи, попадая на различную национальную почву, приводят к противоположным результатам; что шведское представление о социализме не имеет ничего общего с кампучийским, и в обоих случаях смешно обвинять – или благословлять – Маркса. Россия коммунистическая – или большевистская, или сталинская, назовите как хотите, – была органическим продолжением России царской, прошла тот же круг опричнины, почему и интересовалась так пристально Иваном Грозным и вкусными деталями его правления вроде публичных казней; все значительные государства, у которых вообще наличествовала политическая жизнь, хоть раз да прошли период террора, но одним хватило (как Франции в 1789–1793 годах), а другим нет. Другие подсели на эту иглу, на эту игру, на Большой Театр Террора (перекличка «театр – террор» часто встречается в русской поэзии, у Пастернака, скажем), и повторяют это представление бесконечно. Оно повторяется и сейчас, потому что для террора ведь неважно, какие у него декорации. Бывают декорации подробные, реалистические, в духе старого МХАТа, чтобы реализмом со сцены так и перло, чтобы кровища настоящая и процессы масштабные; а бывает нынешний постмодерн, минимализм, когда дела рассыпаются на глазах, а декорации разваливаются; когда отца Ходорковского, уж точно не имеющего никакого отношения к гибели нефтеюганского мэра, можно и нужно тягать на допросы, хотя повод откровенно смехотворен. Поводы-то смехотворны – однако Сенцов и Кольченко сидят по-настоящему. Однако Савченко судят. Однако любой гражданин России, который не в то время не в том месте перешел улицу, может быть посажен как враг народа, и пришить ему русофобскую агитацию не составит труда. То есть сколь бы ни была смехотворна нынешняя Дума, каким бы зловещим юмором ни были окрашены действия СК по «боингу» и по «болотному делу», какой бы откровенной ерундой ни были разговоры о киевских фашистах и распятых мальчиках – террор-то реален, карательная-то машина неизменна. Потому что террором называется состояние, когда репрессивная машина ни перед кем не отчитывается, ничем не ограничена и может уничтожить (раздавить, искалечить) любого. Бывает террор коммунистический, а бывает – какая неожиданность, Александр Исаевич, да? – террор при полной легальности «Архипелага», даже при попадании его в школьную программу. И вот это показал Конквест. Он с великолепной наглядностью рассказал именно о том, чем привлекателен террор.

По пунктам.

Первое. Ты ни за что не отвечаешь, и виновата всегда власть. Террор – пространство полного подавления личной воли, и всегда можно сказать, что ты ни при чем.

Второе. Пока это не касается лично тебя, это приводит к небывалой остроте ощущений. «Из тела жизнь – как женщина из дому: насильно отнята у одного, она милей становится другому». Невероятная острота бытия описана у Конквеста заразительно, сильно. Мы-то, жившие внутри, знаем, что террор – время духовной провинциальности, когда торжествует лысенковщина вместо науки и бубенновщина вместо искусства; но зачем искусства и наука, когда у тебя каждую ночь – триллер с напряженным прислушиванием к лифту, а каждое утро – счастье, что взяли не тебя? Вот он – театр в жизни, театр для себя! Потом, конечно, прискучивает и это, нужна разрядка в виде оттепели, а дальше можно опять назначать земщину, давать карт-бланш опричнине и брать кого попало. Ведь штука в том, что все эти «Наши», «Хрюши» и прочие няши – конечно, цирк; но чувства-то у них подлинные! Подлинный восторг травли, подлинное садистское наслаждение при виде жертвы! А предлогом для травмы может быть что угодно: идеология террору не нужна, и это тоже показал Конквест.

Третье. Террор не нуждается в сильной экономике. Конквест показал это с особенным блеском, продемонстрировав тотальную экономическую неэффективность всех сталинских начинаний. Из колхозов разбегаются, индустриализация так и не позволила достигнуть намеченных (и совершенно нереальных) объемов; но как крыса умирает от голода, сутками раздражая в собственном мозгу центр наслаждения, так и государство в эпоху террора не нуждается ни в качественных продуктах, ни в стабильности, ни в доходе. «Не нужно золота ему», когда террор оно имеет. Потому что садомазохистское наслаждение затмевает нам все прочие, куда более осмысленные удовольствия. Люблю приводить один пример. Отважная «Комсомольская правда» семидесятых – о, какая была газета! один «Алый парус» чего стоил! – рассказала о том, как «дети в подвале играли в гестапо». У них был настоящий подвал, они там раздевали девушек (девушки были очень не против) и устраивали с ними игру в пытки. Автор искренне недоумевал: почему же они не записались в кружок? Например, в кружок мягкой игрушки, который работал же буквально напротив? Автору было невдомек, что делать друг из друга мягкую игрушку гораздо интереснее. Садомазо способно заменить не только любое хобби, но и любую еду. Весь Советский Союз при Сталине играл в эти увлекательные игры, доходя до невероятных высот, например в культуре политического доноса (о, если бы я был историком, какую увлекательную книгу можно было бы написать только об этой культуре! Об анонимках! О наиболее расхожих обвинениях! Конквест ведь показал, что доносили – бескорыстно, что далеко не всегда доносчику доставалась дача оболганного соседа или его, допустим, должность. Наслаждение в ином – в сознательном, осознанном падении, в служении дьяволу, в черной мессе). Книга Конквеста была посвящена вовсе не идеологическим разоблачениям, что главное: в идеологии-то русского «социализма» было много полезного и здравого, прямо наследующего Просвещению, просто дела до этой идеологии не было никому. Конквест показал, как вся страна увлеченно играла в самую интересную игру: в ней были интриги (и сталинские интриги он описывал смачно, ярко, детально), подлость, восторг падения, непредсказуемость, жестокость, весь Светоний и весь Шекспир. Да, пожалуй, Конквест именно Светоний советской истории – как говорила Ахматова, жизнь двора лучше всех знают повара. «Большой террор» – это внеидеологическая история советского проекта, история греховных наслаждений; и величие книги вовсе не в том, что она всему миру открыла глаза на масштаб советских преступлений. Величие в том, что она объяснила их природу – и в том числе природу всего, что происходит в России сейчас. Коммунисты, которые травят Чубайса, и Чубайс, который ходит по лезвию; единороссы, которые травят Машу Гайдар, и Маша Гайдар, которая принимает украинское гражданство; газета «Культура», доносящая на журфак, и журфак, отбивающийся от газеты «Культура», – все одинаково увлеченно играют в эту игру, потому что ничего другого давно не умеют! Потому что эти постельные кувыркания с кровью, наручниками и эротической асфиксией избавляют нас всех от необходимости думать, развиваться и работать; и я не знаю, как можно соскочить с этой иглы. Рим, например, так с нее и не соскочил.

Разглядеть все это можно было только со стороны. Сработало то, что Конквест – поэт, прозаик, вообще художник (как и Радзинский, продолжающий его линию); сработало и то, что Конквест смотрел из Англии и Штатов. Сейчас в Новосибирске запретили книгу Бивора «Вторая мировая война» и книги под редакцией Кигана: почему? Только потому, что они не транслируют единственно правильный, современный российский взгляд на войну? (Нынешняя РПЦ тоже демонстрирует все тот же садомазохистский подход, говоря о… пользе войн!) Нет: потому что именно сторонний взгляд бесстрашно вычленяет главное. Книгу Конквеста самое время запретить снова. Потому что мораль этой книги ужасна: виновато – не советское.

Может быть, русское? Может, придется дойти и до такой русофобии? Но как тогда быть с тем, что людям во все времена интереснее всего читать именно про террор, пытки и насилие? Может, просто люди во всем мире научились отвлекаться на что-то другое – и только Россия никак не может придумать ничего интереснее Большого террора, и даже айфон не может отвлечь ее от клеветы, доносов, обысков, сладострастного рабского визга и лобзания сапога?

Но это ведь и в самом деле очень интересно, так что подите-ка вы со своим айфоном. Мы долго еще от этого не избавимся, потому что иначе придется работать. А какая же работа заменит пытку, особенно если пытают не тебя?

Вот что показал миру Конквест. И вот почему его книга не вызывает никакого интереса в России с перестроечных времен.

Вот здесь получилось интересно: предсказанный в этом некрологе всемирный интерес к новой Рос сии, в которой вроде бы опять террор, хотя гибридный, – не состоялся. Сталин по-прежнему в центре внимания – сенсационный успех трилогии Стивена Коткина у всех на памяти; а вот книг о Путине не прибавляется, и что главное – сенсациями они не становятся. С чем это связано – автор не знает: вероятно, с тем, что при Путине репрессивная политика менее зрелищна, то есть до полномасштабного террора пока не дошло. А может быть, с тем, что первенство Сталина бесспорно – он все-таки сам все это выдумал, весь антураж, лозунги, стиль, а эпигоны – особенно скучные – всегда в тени. Идея насчет того, что террор не нуждается в сильной экономике и переживет любые кризисы, оказалась, кажется, верной. Запреты на иностранные книги о России ширятся.

Жертва

Уроки Распутина

На журфаке в 1984 году на литературно-критическом семинаре Николая Богомолова зашла речь о тогдашней русской прозе и, в частности, о Валентине Распутине. Богомолов неожиданно назвал его очень большим писателем. Один продвинутый мальчик, впоследствии музыкальный критик, сказал, что «Живи и помни» – произведение глубоко советское и во многих частностях недостоверное. «Писатель, – сказал Богомолов, и эту формулу я часто цитировал, – определяется только изобразительной силой. У Распутина она исключительная – вспомните…» И он назвал мой любимый эпизод из «Живи и помни» – когда бабы празднуют победу и вдруг вспоминают, что мельник-то, дедушка-то Степан не знает. И его привозят к общему застолью – нет, пересказывать бессмысленно: «Он вертел большой лохматой головой и бессловесно, спокойно, показывая, что понимает и прощает, неторопливо и мудро кивал. И, глядя на него, близкие к слезам бабы разом заплакали. Только сейчас, когда последний живой человек в Атамановке узнал от них, что случилось, они наконец поверили и сами: кончилась война».

Богомолов редко кого хвалил: на моей памяти он назвал «близкими к гениальности» только песни Окуджавы (том песен в самиздатовском полном собрании он редактировал лично) и «Москву – Петушки». В 1984 году такие вещи запоминались. И Александру Жолковскому, как ни парадоксально, запомнился у Распутина тот же эпизод – эта сюжетная структура у него подробно разобрана в статье «Пятеро с раньшего времени». «Мы считали Распутина талантливейшим в поколении», – сказал он, хотя симпатий к почвенникам от него ожидать трудно. И Шкловский – тоже вроде бы не замеченный в симпатиях к «русской партии» основатель формального метода – в статье 1979 года назвал Распутина «большим писателем на распутье». И Вознесенский назвал его «матерым творянином с проломленным черепом» – это было во времена, когда вся хорошая литература, невзирая на разногласия, еще чувствовала себя в одной лодке, и Распутин писал предисловие к дебютному роману Евтушенко «Ягодные места», поскольку без этого предисловия роман в печать не попал бы (а напечатала его почвенническая «Москва»). Распутин заслуженно считался живым классиком и репутацию эту подтверждал.

А теперь – почему бы не назвать вещи своими именами? Распутин являет собой пример того, как ложная, человеконенавистническая идея сгубила первоклассный талант, как следование навязанной концепции изуродовало гуманиста, психолога, интеллектуала. С поколением 1936–1938 годов такое случалось часто. Да и с другими не реже. Опоздавшие шестидесятники получили великий шанс – не вписавшись в радостные оттепельные времена, проскочив мимо заграничных вояжей, больших тиражей, ранней славы, они получили, по словам Бродского, «шанс увидать изнутри то, на что ты так долго глядел снаружи». Им досталось полуподпольное существование, им выпал шанс заглянуть на совсем другую глубину. Юрий Кузнецов, Олег Чухонцев, Илья Авербах, Владимир Высоцкий, Валентин Распутин – художники этой генерации. При них исчерпался советский проект и была скомпрометирована дарованная свобода. У этого поколения – огромный соблазн подпасть под влияние Идеи, поскольку существование в пустоте трудно, одиночество и разобщенность не для всякого переносимы. Тут надо обладать великим талантом и умом Петрушевской – впадающей в любые уродливые крайности, но не в очарованность идеей, – чтобы сохранить дар и не впасть в человеконенавистнические ереси. У Юнны Мориц, ярчайшей звезды семидесятнической поэзии, это не получилось: невозможно поверить, что это она пишет свои нынешние тексты. О том, что творилось с Юрием Кузнецовым в последние годы, лучше не вспоминать, хотя шедевры случались и тогда. И положа руку на сердце – я не знаю, что было бы с Высоцким (могу лишь предположить, что если бы он был жив – общая деградация была бы все-таки не столь обвальной).

Распутин – не идеолог и не мыслитель, он глубочайший, сострадательнейший изобразитель человеческого горя, одиночества и потерянности. Этот дар – «слезный дар», как называл его Бунин, – не изменял Распутину и в девяностые: Олег Кашин весьма скептически отозвался о цикле его поздних рассказов – но такие шедевры, как «Нежданно-негаданно» или «Новая профессия» (последний доказывает, что у Распутина был и талант сатирика), доказывали, что в изображении старости, упадка, распада, одиночества, беззащитности ему по-прежнему не было равных. Лучше «Прощания с Матерой» в русской прозе семидесятых нет ничего – есть вещи на том же уровне, есть Трифонов и Аксенов, но это те вершины, где уже не бывает сравнений. Дальнейшее требовало качественного скачка, а на него не все советские литераторы оказались способны: Трифонов, Стругацкие – да (Трифонову, увы, не довелось увидеть «Другую жизнь», он успел лишь предсказать «Исчезновение»). Окуджава – в «Свидании с Бонапартом» – да: там есть попытка собственной историософии, оригинальной и мрачной, но эта вещь осталась нерасшифрованной, начались перемены, и стало не до того. Василь Быков – да. Чингиз Айтматов – писатель, наиболее близкий к Распутину по духу и темпераменту, – в «Плахе», пожалуй, сделал шаг назад от предыдущего романа. Главной вехой оказалась не перестройка, а время до нее, начало восьмидесятых, когда на доске стояла чрезвычайно сложная комбинация с неочевидными продолжениями. Никто из главных авторов семидесятых – ни Горенштейн, ни Зиновьев, ни Бродский – не успел ее по-настоящему осмыслить. Настала эпоха ошеломляющих упрощений. Плодотворная растерянность сменилась удручающей, плоской определенностью. Распутин никогда не был враждебен к интеллигенции – более того, идеальная героиня его «Уроков французского» как раз и есть носительница лучших черт интеллигента, не зря она учительница, не зря от нее герой получил первые уроки доброты и терпения; и финальная фраза рассказа – про яблоки, которых герой никогда не видел, но догадался, что это они, – как раз и была метафорой чуда этой человечности: мальчик не видел ее, но догадался, что это она и есть. «Ты должен сделать добро из зла, потому что больше не из чего» – как же, как же! Из зла никогда ничего не получится, а добро является ниоткуда, как волшебные огромные яблоки в глухом голодном захолустье. Распутин был другом Вампилова, остро ставившего вопросы и ненавидевшего прямые ответы. И вдруг он стал именно эти ответы, причем простейшие, излагать: сначала в публицистике, потом в прозе.

Представитель деревенской прозы вовсе не обязан ненавидеть городских и городскую культуру: вспомним хоть Шукшина, художника тонкого и умного, не обольщавшегося никакой сельской духовностью. Глеб Капустин из рассказа «Срезал» нападает на городских из зависти, а не от большой корневой мудрости. Но Распутин вдруг ополчился на прогресс, на города, на свободу – некоторые полагают, что это было реакцией на триумф либералов, но никакого триумфа не было, и никто Распутина из литературы не вытеснял. Он не публиковал ни одной новой строчки, не считая пяти рассказов, но регулярно издавался; экранизация «Прощания с Матерой», задуманная Ларисой Шепитько и осуществленная Элемом Климовым, стала одним из лучших советских фильмов (и уж точно лучшим фильмом Климова); ни деревенщики, ни горожане Распутина не ругали и даже как будто не завидовали, потому что где уж завидовать страданию, которым переполнены его тексты?! «Не могу-у» из позднего рассказа – это был ведь и его собственный крик. Поздний Распутин, да не прозвучит это каламбуром, безнадежно запутывался, одновременно нахваливая Столыпина и Сталина, которых объединяла, пожалуй, только нелюбовь к политической свободе: Столыпин был реформатором, Сталин ставил на архаику. Распутин впадал в пещерный антисемитизм, поносил городскую безнравственность, говорил, что у патриотов есть поле Куликово, а у либералов – «Поле чудес», и вообще противопоставлял патриотизм свободе, как будто они несовместимы и, более того, мыслимы по отдельности. Он озвучивал банальнейшие мысли и простейшие рецепты, не публиковал в течение десяти последних лет ни одного нового текста, словно окончательно растратился, сочиняя повесть «Дочь Ивана, мать Ивана»; он не утратил способности писать хорошую прозу, и в этой повести есть могучие страницы – но есть и те, которых постыдился бы первокурсник литинститута. Чтобы фанатично верить в Идею и продолжать писать сильную прозу, иногда этой Идее противоречащую, надо быть Львом Толстым; у Распутина не оказалось иммунитета от простых решений и человеконенавистнических теорий, он не стыдился оправдывать репрессии и даже призывать к ним – и это не могло не сказаться на уровне того, что он говорил и писал. Он не мог и не хотел признать, что его Матеру, без которой он себя не мыслил, уничтожал Советский Союз, – но Советский Союз впоследствии уничтожила та же сила, которая и досоветскую Россию вколотила в гроб: это не мировой еврейский заговор и не городская цивилизация, а обскурантизм, простота, архаика, неспособность к развитию, лицемерие и культ запрета; и самое ужасное, что поздний Распутин встал на сторону этой силы. Он, гениально изображавший страдание, всегда чуткий к нему, – в поздние годы впал в жесточайшую обиду на человечество. Писатель не обязан быть мыслителем, оно ему, может, и вредно, но иметь иммунитет от простых и грубых ответов, от конспирологии и ксенофобии ему бы хорошо. Иначе его имя будет упоминаться в одном ряду с палачами, а зачем ему это? Либеральная идея тоже жрет своих адептов, да и любая жрет – художнику нельзя превращаться в иллюстратора собственных заблуждений; просто либералы не так любят запреты – хотя российские либералы по этой части мало уступают почвенникам. Художник должен думать и понимать, а не приговаривать или клеймить; его дело – добавлять в атмосферу кислорода и света, а не задергивать шторы или воспевать сероводород. Писатель, уложивший жизнь в единую непротиворечивую теорию и начавший громить несогласных с ней, перестает писать. Один из самых наглядных и горьких уроков был явлен нам только что в распутинской судьбе.

Помню, какие яростные споры кипели в 1987 году в Новосибирском университете на студенческих научных чтениях вокруг «Пожара» Распутина и «Печального детектива» Астафьева: я доказывал, что в прозе Астафьева есть надежда, азарт сопротивления и творческая перспектива, – а Распутин в растерянности, выход из которой, кажется, только в депрессию. Мне отчаянно возражала будущая жена: Распутин вообще не любит изображать борцов, ему это несвойственно, его герой – жертва, это особенность темперамента, а не мировоззрения! Странно, оба мы были правы: Астафьеву действительно предстоял последний и высший творческий взлет, – но Распутину в самом деле не присущи ни азарт, ни надежда. Он всю жизнь писал о жертвах и сам был жертвой страшной болезни, настигающей русских – и не только русских – писателей. Повторявший читателю «Живи и помни», «Век живи – век люби», он выбрал мировоззрение, не позволяющее ни любить, ни жить, ни помнить. Это горькая и страшная судьба большого художника, чьи последние годы были цепью трагедий: он потерял дочь, жену, давно оставил литературу – или литература оставила его… Я предчувствую, какой хай поднимется после этих моих слов, но мое право скорбеть об участи большого художника – это право любви к нему. Распутин был писателем первого ряда – и заслуживает разговора по самому высокому счету. Он – мастер, и он – жертва. Эта жертва бессмысленна, если не заставит современников задуматься.

Ужас в том, что поздние заблуждения кладут отсвет – точнее, тень – на всю предыдущую биографию писателя: Мережковскому не простится поддержка Гитлера, Гамсуну – восторги по его адресу, даром что оба успели раскаяться. Это не мешает нам чтить Мережковского и Гамсуна – и все-таки заставляет искать: где был тот роковой поворот? Что тут причиной – страх перед будущим, апологетическая вера в культуру, слишком сильная ненависть к демократическим упрощениям и девальвациям? И можно ли вообще остановить художника на страшном пути – или это тоже один из его уроков, который он дает современникам, жертвуя собой? Ведь заблуждения великих мастеров для того и явлены человечеству, чтобы оно их не повторяло. И может быть, кто-то, сравнив раннюю и позднюю прозу Распутина, лучше поймет, чем кончается идеология и практика русского национализма.

Тогда все не напрасно.

В одном отношении не сбылось вовсе: никого этот урок не остановил. В другом сбылось абсолютно: все, кто так или иначе перешел на однозначно-почвенную сторону, утратили не только представления о добре и зле, но и литературный талант. Вернется ли он после выхода из-под этого гипноза – не знаю; думаю, что нет. Посмотрим, что будет с людьми, которые в это не верят, а постмодернистским образом играют.

Архискверный Достоевский

1.

Сегодня Достоевский на глазах становится одним из государственных авторитетов, и если верховная власть по инерции либо лености продолжает цитировать Ильина, освоенного спичрайтерами вдоль и поперек, то идеологи уже откровенно ссылаются на главного разоблачителя революционных бесов, словно никакой иной бесовщины у нас отродясь не бывало. Больше всего меня изумил Денис Горелов, когда-то кинообозреватель «Московского комсомольца», а ныне, после долгой невостребованности, сотрудник «Комсомольской правды». Путь Горелова объясним: он и в конце девяностых был большим сторонником чеченской войны, верил, что эта война поможет нации собраться, самоопределиться и т. д. Впоследствии – в 2011–2012 годах – бывший обозреватель журнала «Столица» и любимый кинокритик «Сеанса» побыл колумнистом журнала «Однако». Сегодня он открыл для себя Достоевского и в номере «КП» от 13 ноября, в обзоре «Трудно представить, до какой степени Европа нас боится», пишет следующее:

«Удивительно – слово “либерал” было в России ругательным еще в 1876 году, да еще в устах самого Достоевского. Видимо, это не слишком здорово, но, похоже, иной трактовки либерализма здесь не будет. Отчего-то русский либерал всегда, без исключений, оказывается в чужом окопе. А может быть, в русском языке этому слову уже сопутствует привкус национальной измены? Если человек либеральных убеждений остается патриотом – его в России зовут по-другому. Человечнее как-то.

И резюме: “Вновь на русских смотрят в Европе недоверчиво. Но, однако, что нам гоняться за доверчивостью Европы?”

Да и с кем она связалась в защите иллюзорного, сильными похеренного международного права? Первую “холодную войну” вели Кремль и сотня прикормленных журналистов-международников. Население не питало враждебности к США и не верило в коммунизм. Сегодня дыбом встала вся страна от Лимонова до Горбачева. И с нею – самый великий из русских зэков и самый злющий из богов русской словесности».

Что говорить, в своих инвективах отечественном у либерализм у Достоевский убедителен, и автору этих строк – в рецензии на бортковского «Идиота», служившего лишь поводом для высказывания о делах наших скорбных, – самому случалось одобрительно цитировать эти обвинения. Но смысл слова «либерал» в России меняется – сегодня оно сделалось оскорбительной кличкой для любых противников авторитаризма, сильной руки и неприкрытой агрессии. Достоевский был неоспоримо прав, разоблачая барское презрение к Отечеству, но и неоспоримо субъективен и опасен, когда восстанавливал Россию против всего мира и видел в ней единственный оплот пресловутой духовности, которая в его исполнении, увы, мало отличалась от подпольности. Разве не тот самый «подпольный человек» встал сегодня дыбом, как мерещится Горелову? Разве не из собственной подпольности творит он образец духовных скреп? И разве не ею продиктована эта бесноватая злоба, эта безумная конспирологическая жажда повсюду увидеть погубителей, эта маниакальная сосредоточенность на себе и полное незнание прочего мира? Подобно любому крупному писателю, – но некоторые это хоть сознают, а иные так и отказываются от рефлексии, – Достоевский начал с того, что первым изобразил национальную болезнь, а кончил тем, что оправдал и полюбил ее: такова уж, видно, особенность писательского ремесла. Так и Гончаров начал с разоблачения обломовщины, а кончил ее моральным оправданием: штольцевщина-то на поверку оказалась похуже, а Обломов сохранил в чистоте свое хрустальное сердце (от ожирения которого и умер: видимо, жир – лучшая обертка для хрусталя). Гоголь начал с критики фарисейства, а умер законченным фарисеем, ополчившимся даже и на собственные писания (тут было что-то вроде аутоиммунного самопожирания, только в духовном смысле). Так и Толстой начал с критики церкви, а кончил созданием секты, то есть вещи куда более опасной и душевредной, чем любая церковь (но Толстой-то хоть понимал происходящее и шутил с дочерьми: «Я не толстовец»). Так и Достоевский начал с разоблачения подпольного человека, а кончил его апологией, распространением на все человечество, утверждением его высшей духовности и культурной уникальности. Почему так? Видимо, потому, что писатель может описать лишь то, что есть в нем самом, а то, что есть в нас, мы хоть и мечтаем искоренить, но в конце концов предпочитаем оправдывать; Достоевский, которого в молодости высмеивали за эгоцентризм и напыщенность, кончил этноцентризмом и напыщенностью такого масштаба, что на форумах «КП» и посейчас пишут: «Достоевский – самый русский! Респект».

Тот экспортный вариант русской души, которого все боятся и котором у так же стойко умиляются, создал именно Достоевский, и более тяжкий грех для писателя, право, трудно выдумать.

2.

Подпольный человек из знаменитых «Записок» – несомненный автопортрет, начинавшийся, как большинство писательских автопортретов, с самоненависти, а окончившийся апологией. Если мы узнаем в этом герое себя – но в худшие наши минуты, – нельзя не заметить, что и Достоевский писал его отчасти с себя, поскольку подполье есть в каждом; вопрос лишь в том, как к нему относиться. Некоторые, зная за собой подобные крайности, стыдливо о них умалчивали либо горячо их стыдились; Достоевский превратил их в культ и сделал национальною добродетелью.

Достоевский – и его последователи, в первую очередь Розанов, – наглядно описал и отчасти воплотил собою тот рак русской души, который может обернуться и раковой опухолью мира, губительной кривизной всей мировой истории, поскольку, как ни жутко это говорить, сегодня Россия стала носителем чудовищной опасности для человечества. Неясно пока, в какой мере нынешнее российское руководство готово развязать последнюю для землян войну, но угрожает оно этим подозрительно часто; уверенность в непобедимости России, в том, что мир никогда не переварит такой огромный кусок, запросто может привести к масштабнейшему из конфликтов. И если будущее, слава богу, пока утешает неопределенностью, – значительная часть российского населения уже сегодня заражена мессианством и верой в то, что России предстоит остановить прагматическую и якобы безбожную западную цивилизацию. Ничего общего с христианством эта вера, само собой, не имеет, поскольку противостоит как раз христианству и воскрешает самые древние языческие предрассудки – националистические, расовые, фашизоидные; но если Достоевский-художник ясно видел опасности любого фанатизма, то Достоевский-публицист и человек как раз больше всех сделал для культивирования в читателе подобных убеждений, и чем дальше, тем больше их разделял.

Я без восторга отношусь к тем своим соплеменникам, которые судят о том или ином гении, прежде всего исходя из его отношения к евреям: в конце концов, тут слишком многое зависит от среды, биографии, прочих привходящих обстоятельств, – но и делать из антисемитизма великую заслугу тоже не стоит. В конце концов, Достоевский освятил своим сочувствием – чтобы не сказать соучастием – одну из самых дурных страстей, один из самых отвратительных предрассудков, и если мы называем его пророком XX века на том основании, что он своевременно разоблачил революционную чуму, нам следует с той же прямотой признать, что другую болезнь – нацистскую холеру – он не распознал, и более того, отчасти с нею солидаризировался. Социализм в XX веке наделал бед, но с социализмом и вообще с классовой теорией XX век разобрался; антисемитизм и конспирология – болезнь куда более глубокая, и ее последствия нам еще только предстоит расхлебывать. Фашизм оказался живучее коммунизма – именно потому, что паразитирует на более древних, глубже укоренившихся человеческих пороках; блистательно разоблачив в «Бесах» – и не только, разумеется, – опасности безбожия и уравнительства, прогресса и просвещения, Достоевский впал в куда более опасную крайность, и адепты этой крайности сегодня клянутся его именем. «Солженицын эволюционирует, и не обязательно по направлению к небу», – заметил Синявский, публикуя памфлет «Чтение в сердцах»; то же самое можно сказать и о его великом предшественнике, и эта эволюция Достоевского, на мой взгляд, недопонята и, так сказать, недоописана. Между тем в семидесятые она была стремительной и пугающей: Достоевский на глазах становился адептом государства-церкви, заходя в иных публицистических крайностях дальше Константина Леонтьева. Беда даже не в том, что альтернативой европейскому безбожию ему виделся русский монархизм – монархизм тоже бывает разный; беда именно в том, что в «Карамазовых» Достоевский уже прямо высказывается о благотворности сращения государства и православия, а это сращение Мережковский справедливо называл антихристовым соблазном. Как показал русский опыт, – примеры мы наблюдаем и сегодня, – оно одинаково губительно и для государства, и для православия.

Прогресс, разумеется, не панацея, не лекарство от всех болезней; но реакция – в том смысле, в котором говорит о ней Мережковский, – как раз и есть болезнь, и если не всякими лекарствами и не в один день она лечится – это не повод объявлять ее нормальным состоянием организма, а то и формой святости. Положим, худоба и бред часто сопутствуют болезни, но объявлять их следствием аскезы и проявлением пророческого дара все же как-то неправильно; мы же сегодня, утверждая свою противоположность Западу, упиваясь изоляцией, обструкционизмом, темнотой, агрессией и бедностью, впадаем примерно в ту же бесовщину, которая заставляла московских барынек провозглашать святым несчастного московского сумасшедшего Ивана Яковлевича Корейшу. И это бы еще ничего, что они восхищались его святостью, а вот что песочек, на который натекло из его гроба, они объявляли целительным, это уж нехорошо, от этого уже тошнит.

3.

Как все эгоцентрики (художнику без этого нельзя, а все же это его свойство бывает выражено в разной степени), Достоевский был в наименьшей степени изобразителем, а в наибольшей – психологом; с годами он явно совершенствовался как полемист и деградировал как художник, и если в «Братьях Карамазовых» все же ощущается местами громадный художественный талант, то там же с наибольшей наглядностью проявилась черта, подмеченная еще Белинским: катастрофическое неумение этим талантом распорядиться. Длинноты, несбалансированность, ненатуральность этой книги не могли бы компенсироваться никакой триумфальной «второй частью», о которой Достоевский предупреждает читателя в прологе. Мы не найдем у Достоевского – как, впрочем, и у Солженицына – большого разнообразия художественных типов: они кочуют из романа в роман. Видоплясов уже почти не отличается от Смердякова, черты Алеши есть в Мышкине, черты Ивана и Дмитрия – в Свидригайлове, Коля Красоткин копирует Аркадия Долгорукова, Валковский – разновидность Версилова, а уж персонажи второго ряда почти неотличимы, и сам он порой путался в этих истеричных девушках-подростках, обнищавших аристократических красавицах и пьяницах с благородными порывами. Иногда сходных типажей для удобства и зовут одинаково – сравним Катерину Ивановну Мармеладову с Катериной Ивановной Верховцевой (да Дмитрий и рассказывает историю своей женитьбы на ней совершенно мармеладовским языком, разве что без словоерсов). Достоевского-пейзажиста мы почти не знаем – до «Преступления и наказания» включительно он еще снисходит иногда до того, чтобы показать место действия, да и то упирает все больше на оценочные категории, на вонь да жару. Читательскому воображению негде развернуться – все указано, предписано. Что Раскольников «задавлен бедностью» – нам опять же сообщается, а не показывается; вообще у Достоевского всегда понятно, кто плохой, кто хороший. Всегда ясно: если красавец – значит злодей (редко запомнится деталь вроде мелких ровных зубов Ставрогина). Полно диккенсовских типажей вроде Нелли в «Униженных и оскорбленных» или чудаковатого дядюшки-полковника в «Селе Степанчикове». Собственно художества все меньше – начиная с «Подростка», психологизм заменен подробными протоколами бесчисленных истерик либо теоретизирований. Зато в публицистике, в фельетонах, в «Дневнике писателя» Достоевский все виртуознее, все неотразимее – с ним можно не соглашаться (и чаще всего не хочется соглашаться), но каков темперамент, каков слог! Правда, причина еще в том, что, точно почувствовав главную интенцию XX века, поставившего дневник и «человеческий документ» выше традиционной словесности, он и перешел на дневник, на диктовку, благо стенографистка всегда была под рукой; и, читая позднего Достоевского, мы всегда слышим его хриплую, захлебывающуюся скороговорку. Он и прежнюю свою публицистику писал в высшей степени разговорно, с повторами, с нарочитой полемической фамильярностью, но когда окончательно перешел на диктовку, поистине завоевал читательские сердца, поскольку непосредственности, интимности-то нам и надо! Многое готовы мы простить писателю за то, что прямо вот этак нас к себе и допустил, дневник перед нами распахнул, ведет, по сути, ЖЖ не то Фейсбук – Василий-то Васильич Розанов довел этот прием до полного уже неприличия. И главное-то, главное, знаете ли, что? Ведь это лесть, прямая лесть. Ведь то, что на твоих как бы глазах, в твоей как бы каморке витийствует в гости забредший писатель, то, что речь его неряшлива, как халат, полна сора отступлений и повторений, – ведь это какое наслаждение, какой повод встать с ним на равную ногу! Прямое амикошонство. Потому-то ему и писали все, как родному, прося совета. А еще знаете ли, что я скажу? Ведь это, уж конечно, по форме не всякая либеральная гладкопись, не потуги на совершенство (которого, между нами-то говоря, и нет), но зато из неряшества, из самого-то сора сделана драгоценность: передано живое дыхание. Обрабатывая, только портишь. Явился к читателю пусть еще и в штанах (без штанов-то уж Василий Васильич пришел, помните его?), но совершенно уже по-свойски, даже и не побрившись, и для чего же русскому человеку бриться? Ведь все мы тут свои, свойские, свинские, и эта-то самая, слышите ли, самая-то эта непрезентабельность нас и роднит, мы не в Европах, к чему нам церемониться!

Видите, как это просто? Даже и тренироваться особо не нужно.

«О, знаете ли вы, господа, как дорога нам, мечтателям-славянофилам, по-вашему, ненавистникам Европы – эта самая Европа, эта “страна святых чудес”! Знаете ли вы, как дороги нам эти “чудеса” и как любим и чтим, более чем братски любим и мы великие племена, населяющие ее, и все великое и прекрасное, совершенное ими. Знаете ли вы, до каких слез и сжатий сердца мучают и волнуют нас судьбы этой дорогой и родной нам страны, как пугают нас эти мрачные тучи, все более и более заволакивающие ее небосклон?» – это «Дневник писателя» 1877 года. Копия сегодняшних рассуждений официальных российских идеологов о том, как мы на самом деле печемся об Украине, несем миру мир и отстаиваем истинные европейские ценности. Увы, и тут подмена! С чего бы окружающему миру – и той самой Европе – верить в вашу любовь к ней, господа? Или вы готовы любить только залитую кровью Европу крестовых походов? Или цивилизация ненавистна вам лишь потому, что дикость любезна? Сколь прям и краток путь от критики цивилизации до прямой дружбы с фашиками, нам показал уже ваш переимчивый ученик Шпенглер; сколь краток путь от «Скифов» и скифства, от упоения «своею азиатской рожей» к подлинному безумию – продемонстрировал Блок, предавший в «Скифах» свое «Поле Куликово». Иные критики русской революции критикуют ее именно за то, что она была еще недостаточно зверской, что несла России хоть какое-то просвещение – вместо того чтобы навеки (пока людей хватит) превратить ее в святую благословенную мясорубку. Это вы называете истинной любовью к Европе? «Этим благословила тебя матушка?» – как спрашивал Иоанн Грозный в «Князе Серебряном» при виде ладанки Вяземского, где лягушачьи кости были перемешаны с дурными травами?

4.

Виртуозный спорщик, гениальный подменщик простейших понятий, исподволь внушающий читателю мысль о том, что «все свои», а стало быть, не надо ни закона, ни приличия, – он был рожден гениальным фельетонистом, но психологом после «Бесов» уже не был, а изображать что-либо вообще считал ниже своего достоинства. Тургенев пусть изображает, ему больше платят. А у нас «пусть будет хоть памфлет, но я выскажусь!» Гениальным психологом он был провозглашен за то, что вдумчиво и уважительно изображал самые темные – а стало быть, самые доступные изображению, яркие, резкие, эффектные – движения человеческой души: все звериное в ней, все, что диктуется завистью и невежеством, похотью и подлым расчетом. Подонки любят, когда о них пишут. Им кажется, что в душе у них бездны! – тогда как в душе у них помойка, заурядная, как банька с пауками. Такими-то подонками – благо их много и голоса их громки – создана слава Достоевского-психолога; то, в чем он действительно силен, – полемика, пародия, публицистика – вкусу и уму такого читателя совершенно недоступно. Он психолог, ибо копается в их душевной дряни, которой они склонны придавать исключительное значение. Набоков это отлично изобразил: «Чувствуете трагедию Достоевского?!» – спрашивает его вульгарный, тупой педофил, одержимый фашизоидными комплексами, жидоморством и страстью к собственной падчерице. Впрочем, с Набоковым литература сыграла ту же вечную свою штучку: стал писать роман, осуждая педофила, который изуродовал девочке жизнь, – а кончил тем, что все, кроме этого педофила, еще худшие сволочи, и вообще как теперь, после «Лолиты», не любить Лолиту?

Есть версия, что он на всю жизнь перепугался на Семеновском плацу во время расправы над петрашевцами (ну тогда-то, помните, когда его за чтение вслух письма Белинского к Гоголю сначала приговорили к расстрелу, потом милостиво заменили его десятилетнею каторгой, потом совсем уж милостиво скостили каторгу до четырех лет плюс солдатчина, а после смены власти, прождав для порядку четыре года, вообще отпустили под негласный надзор, вы можете себе представить такую гуманность царской власти!). Вообще-то это говорил злюка Щедрин про его подельника Плещеева, неплохого, между прочим, поэта: дескать, всю жизнь так и прожил перепуганный; но Плещеева и сам Достоевский называл «блондином во всем». Случай Достоевского сложнее, тут не испуг, а стокгольмский синдром в чистом виде: когда тебя приговорили к смерти и за пять минут до расстрела помиловали (а ты эти пять минут уже поделил – минута на мысль о Боге, минута на прощание с родными, минута на обзор своих замыслов и т. д.), естественно благодарить за милость, не особо даже вспоминая, был ли ты в чем-либо виноват. Достоевский всю жизнь потом говорил, что благодарен Николаю, не то бог весть что было бы. «Ведь не барабанная же шкура человек!» – повторим слова Мити из «Карамазовых». Один из приговоренных, Николай Григорьев, вообще сошел с ума и в этом психически расслабленном состоянии прожил всю оставшуюся жизнь, пережив Ф. М. на пять лет.

Понятно, почему он вообще пошел в заговор (которого, по сути, не было – это в разное время подробно показали И. Л. Волгин и С. А. Лурье): тут бессознательное искание участи, поскольку русской литературе в последнее николаевское семилетие вообще не о чем было писать, реальности не стало, Гоголь так и задохнулся (но титаническим усилием во втором томе «Мертвых душ» смог провидеть типы будущей реальности, пришедшей в шестидесятые: тургеневскую девушку, Обломова, Левина…). Достоевский тоже исписывался, его докаторжные вещи становились хуже и хуже – «Слабое сердце» или «Хозяйку» в самом деле трудно читать без неловкости; и тут жизнь ему подбросила такой жизненный материал и в таком количестве, что он пользовался им до конца дней, и еще лет на тридцать хватило бы. В сущности, он только с каторги да из криминальной хроники и брал будущие сюжеты. Но цена, заплаченная за это безмерное расширение горизонтов, а по сути – за погружение в полноценный ад, оказалась избыточна, непереносима. Он не то чтобы сломался – можем ли мы сказать «сломалось» о веществе, перешедшем в другое агрегатное состояние? Но любые человеческие попытки переменить жизнеустроение ему были с тех пор отвратительны, потому что какая может быть революция по сравнению с тем, что он пережил? Можно освободить всех каторжан Мертвого Дома, но как превратить их в других людей, кому это по силам, кроме Евангелия – и то не всегда? Собственно, весь Достоевский о том, как вопрос задается в одной плоскости, а ответ дается в другой. В «Преступлении и наказании» он задан в плоскости отвлеченно-нравственной – можно ли убить старуху, почему бы и не убить старуху, – а ответ дан в физиологической: убить-то можно, но вместо сверхчеловека из убийцы получится раздавленная тварь дрожащая, такова уж особенность человеческой психики. Можно ли устраивать революцию – как в «Бесах»? Можно, но из величайшей свободы именно в силу личной человеческой природы получится величайшее закрепощение. Следовательно, спасаться можно только верой, прошедшей в его случае через горнило сомнений; но значит ли это, что надо терпеть любое социальное зло только потому, что дело не в нем? Говорит же Алеша Карамазов, что помещика, затравившего крепостного мальчика собаками на глазах у матери, надо расстрелять! Но, по версии Волгина, Алеша Карамазов во второй части романа должен был стать цареубийцей, чтобы на собственном примере доказать гибельность такого пути. Стало быть, никакого выхода, кроме нравственного самосовершенствования, так-таки нет?

Боюсь, что в своих поисках «положительно прекрасного человека» он этого человека просмотрел – почему Мышкин и вышел у него безнадежно больным, а работа над книгой шла с таким трудом; он просмотрел ту русскую святость, которую заслонила ему нечаевская бесовщина. И когда Тургенев, нравственно-зоркий, исключительно чуткий, в «Пороге» назвал революционерку святой, Достоевский эту-то самую святость и не заметил, хотя среди народовольцев, казалось, были его герои. Ан нет – ничего подобного: Верховенского он видел, Ставрогина сумел выдумать и даже сделать убедительным, но Желябова бы ему нипочем не изобразить. Обязательно искал бы дурную тайную страстишку. Везде видеть бесов – далеко не признак святости: это, как мы знаем по одному бесогону-современнику, как раз и есть самая подлинная бесовщина. По Достоевскому, святость начинается с падения – и немыслима без падения: «Станьте солнцем – все вас и увидят», – говорит явно автопортретный Порфирий. Но для этого солнце должно очень уж глубоко закатиться.

«Я поконченный человек», – говорит о себе Порфирий Петрович, автопортретный даже внешне: желтое лицо, беспрерывные пахитоски, жидкий блеск глаз… Очень может быть, что это правда; что он, с молодости полагавший себя гением и пророком, действительно в иные минуты был тем, кем представлял себя при объяснении с невестой, Анной Сниткиной: старым, больным, «поконченным» человеком. То есть в конечном итоге – сломанным, сколь ни мало идет к нему это слово. Подполье было для него реальностью, а святость – нет; в реакцию он верил свято, а в революцию – никогда. XX век, век мерзкий, подтвердил эту правду о человеке – и потому Достоевский стал главным писателем XX века; но не кончилась же история на этом поганом столетии! Толстой смотрел дальше и – не глубже, может быть, но выше: потому он сумел увидеть и Симонсона («Воскресение»), и Светлогуба («Божеское и человеческое»). Толстого, правда, никто не расстреливал на Семеновском плацу; но, может, то, что сделали с Достоевским, было все-таки убийством, а не спасением? Может, если бы не бездна, в которую он упал, не было бы и его веры в необходимость государства-церкви и дружбы с Победоносцевым? Впрочем, гений есть гений: думаю, что именно Победоносцева он и вывел в образе Великого инквизитора. Но Христос, который целует этого инквизитора… нет, как хотите, а это Иван уже сходил с ума.

5.

Никто не отрицает его гениальности, но и гениальность бывает разная; есть гении зла, демоны болезни, пролагатели дорог, ведущих в адские тупики. Подполье ведь и есть, в сущности, реакция человека с великими задатками на уродливую, больную реальность, из которой нет выхода вверх – только вниз. Ведь что такое, в сущности, подполье, кто такой этот подпольный тип, открытие которого весь мир единогласно признает за ним? Это тип по преимуществу русский, который во всем мире бывает, но только в России расцветает и доминирует; именно на нем основано представление о загадочной русской душе, которая отражает русские падения, но отнюдь не русские взлеты. Это душа прежде всего невоспитанная, привыкшая собою любоваться, вместо того чтобы задуматься о причинах собственной подпольности. Это душа, привыкшая извлекать сок из своего унижения, расчесывать свои язвы – ибо в сумраке русского буквального подполья они неизлечимы; душа, которая самую ненормальность своего положения склонна объявить особостью, исключительностью, небывалой глубиной (хотя это именно глубина падения, а не мысли, допустим). Эта душа больна – и потому неспособна ни к какой созидательной деятельности, да и откуда бы взяться этой созидательной деятельности там, где умеют только пугать и бояться, мучиться и мучить? Дисциплинировать такую душу, содержать ее в порядке в самом деле способно, кажется, только Государство-Церковь – но не оно ли и порождает ее, загоняя тем самым историю в замкнутый круг?

Христианства эта душа не знает. За христианство она принимает юродство, униженность, даже и рабство. «До того доходил, что ощущал какое-то тайное, ненормальное, подленькое наслажденьице возвращаться, бывало, в иную гадчайшую петербургскую ночь к себе в угол и усиленно сознавать, что вот и сегодня сделал опять гадость, что сделанного опять-таки никак не воротишь, и внутренно, тайно, грызть, грызть себя за это зубами, пилить и сосать себя до того, что горечь обращалась наконец в какую-то позорную, проклятую сладость и наконец – в решительное, серьезное наслаждение!» И правильно – а где ему взять других наслаждений? Радость общего и свободного труда, например, или чистую любовь, или творчество, не омраченное постоянным страхом и унижением? В гнилом-то петербургском воздухе? «Где у меня первоначальные причины, на которые я упрусь, где основания? Откуда я их возьму?» – да они две тысячи лет как изложены, и прежде человечество о них догадывалось, но подпольного человека они не устраивают, он в них не верит, он только в падении склонен их отыскивать, а там отыскивается нечто совсем иное, бесконечно уродливое. Подпольный человек только в одном бесспорный чемпион: он всегда может сделать хуже, переиродить ирода. И стать омерзительнее любого врага, и выдумать себе худшую муку – это ему тоже запросто. И этим он думает победить всех! – но ведь победа не этим достигается. И когда подпольный человек ведет пятичасовую воскресную программу о том, что мы можем быть хуже всех, а другие подпольные люди наперебой ему это доказывают – это в чистом виде «Записки из подполья» и даже «Бобок», что справедливо заметил Михаил Эпштейн, понявший наконец, кажется, что этот «Бобок» хуже «совка»; но почему эти подпольные люди во главе с главным своим писателем так уверены, что после смерти только «Бобок»? Потому что ничего другого не видели? Но ведь это очень по-русски – принимать за последнюю правду именно худшее; ведь подполье – это и есть гордиться низостью! Сегодня в это подполье загнана вся страна, исключая сравнительно немногих, и Достоевский здесь первейшее для нее утешение, но так будет не всегда, и не поколеблется ли в скором времени пьедестал национального гения, которого ныне поднимают на щит самые безнадежные из лужиных, самые бессовестные из верховенских?

Ленин называл его архискверным, и это, конечно, резкость в духе его обычных полемических приемов, когда полемика заменяется кличкой. Но если у Ленина случалась иногда верная в целом литературная догадка, поскольку критиком-то он был небесталанным, – что ж нам теперь отрицать даже здравые его мысли? Если Достоевского ругал литературный палач Ермилов – не тот ли самый палач Ермилов писал потом сдержанно-одобрительное предисловие к его десятитомнику и не потому ли, что чувствовал себя его героем? Не его ли, Федора Михайловича Достоевского, идеями вдохновлялись все авторы русской консервативной публицистики, разнообразных «Вех» либо «Из-под глыб», когда оправдывали реакцию потому лишь, что в очередной раз ничего не получилось? И не сам ли он, поэт падения и бессилия, был главным бесом того самого неосушаемого болота, в котором открылась ему высшая истина?

Впрочем, как не вспомнить его самую точную инкарнацию в XX веке: «Но признаем уже и тут: если у Сталина это все не само получилось, а он это для нас разработал по пунктам – он-таки был гений!»

Этот – разработал; и он-таки был гений, да.

Сбылось стопроцентно: главным государственным писателем, любимым авторитетом для ссылок (не политических, как когда-то, а цитатных) и союзником в борьбе с любой революционностью, включая формальную, Достоевский стал. Здесь изложен скорее тот взгляд на него, который возобладает во время неизбежного пересмотра сегодняшних ориентиров, когда, скажем, сериал Хотиненко по «Бесам» будет признан эталоном плохого вкуса. Но и тогда найдется множество оппонентов, утверждающих, что жидки не смеют судить о нашем главном классике, знатоке и выразителе русских глубин и высот… тьфу, о, тьфу!

Правильная газета

В августе 1991 года, когда вся отечественная пресса была приостановлена путчистами, журналисты ведущих изданий собрались, чтобы сделать «Общую газету» – одну на всех. Потом ее под этим названием возродил Егор Яковлев. Мне кажется, сегодня настало время совершить некую подобную акцию, но уже не с протестными целями, а исключительно в порядке эксперимента. К этому я и хотел бы призвать всех коллег, несмотря на наши идейно-творческие разногласия. Все-таки олигархические войны не успели нас перессорить до конца, и вне зависимости от ориентации – левой, правой, лояльной, бунтарской, голубой, розовой, красно-коричневой – все мы чувствуем себя сегодня серыми. Серыми шейками в неуклонно смерзающейся полынье. Нам можно все меньше вещей, которые раньше считались самоочевидными и саморазумеющимися. Просто уже шагу не ступи без окрика. И потому – не в порядке возражения, подчеркиваю, а в порядке наглядной демонстрации того, что получится, – от души рекомендую всем объединиться и подготовить совместный выпуск «Правильной газеты». Газеты, которой от нас ждут.

Перечислю для начала, чего в ней НЕ ДОЛЖНО быть. В ней должны отсутствовать слова «доллар», «евро» и прочие упоминания иностранных валют; в ней не должно быть глумления над нацпроектами и дискуссий о преемнике президента; в ней не будет места сочувственным репортажам из Грузии и упоминаниям о тамошнем вине, а также добрых слов об Украине. В ней не следует упоминать о личной жизни тридцати артистов, подписавших письмо к президенту и парламенту с требованием защитить их неприкосновенность. В ней не должно быть криминальной хроники, ибо это пропаганда секса и насилия. Полагаю, что отчеты о стихийных бедствиях на российской территории в ней также неуместны. Не следует писать и о том, как под националистические лозунги скинхеды убили армянина. О том, как под космополитические лозунги армяне убили скинхеда, тоже, наверное, не надо. Вот о том, как представители спецслужб разоблачили банду скинхедов, – это можно; но рядом, для равновесия, – о том, как они же разоблачили банду армян. И кратенько, кратенько, потому что в нашей жизни не это главное.

Теперь примерный пополосник. Думаю, что в первой тетрадке должно найтись место отчету о конкурсе на лучший символ рубля; не повредит репортаж из Государственной думы с подробным отчетом о свежепринятых законопроектах. Встреча президента с активистами движения «Наши», показательный заплыв. Подборка писем в администрацию и правительство (эксклюзив оттуда; письма в основном благодарственные, хотя есть и критические – что-то министр транспорта похудел, следит ли он за собой?). Радужный очерк о пенсионере, получившем субсидию на ЖКХ. Фототема: студенты сдают единый госэкзамен, тут же раскаявшийся репетитор, который благодаря ЕГЭ лишился заработков и занимается теперь с детьми совершенно бесплатно, из любви к своему ремеслу. Расследование: из чего состоит импортное вино? (Краткий перечень тяжелых металлов и радиоактивных элементов прилагается.) Очерк о поимке в Шереметьево-2 опасной шпионки, пытавшейся вывезти под видом тампона, вы представляете, полуметровой длины контейнер с секретной информацией. Проповедь о. Тихона (Шевкунова). Для симметрии – статья произвольно выбранного муфтия об исконном миролюбии ислама. Фотоочерк о конкурсе «Мисс Чечня – 2006». Отрывок из нового романа Евгения Гришковца «Проще».

Вторая тетрадка: очерки о стихийных бедствиях в Индонезии, падение американской валюты, катастрофический провал внешнеполитической доктрины Буша (репортажи из Ирака, Ирана, Афганистана). Исповедь украинского бездомного, который до победы «оранжевой революции» был доктором наук. Фотоочерк о триумфальных гастролях Большого – нет, вру, вру, Мариинского, конечно, – театра в Европе. Воспоминания лидеров «восьмерки» о том, как хорошо было в Петербурге. Исторический очерк о том, как геи губили любое дело, к которому прикасались, – с обобщениями о том, как политкорректность ведет к вырождению. Кулинарные советы от звезд (без вторжения в частную жизнь). Заметки фенолога. Календарь природы. Страничка юмора от Евгения Петросяна.

Я думаю, эта газета будет пользоваться огромным успехом. По крайней мере, ее первый выпуск. Потому что люди имеют дурную привычку интересоваться будущим. Так давайте предъявим им это будущее, чтобы они, по крайней мере, не питали иллюзий. Чтобы кто-то уже уезжал, а другой кто-то упражнялся в доносительстве, а третий осваивал новый стиль… Правда, второй номер такой газеты уже вряд ли кто купит. Но со второго, я думаю, она станет государственной, так что как-нибудь прокормимся.

О вреде снисходительности

Один блогер, далее ОБ, написал в своем Живом Журнале, далее ЖЖ, нецензурную реплику, далее НР, об одном крупном чиновнике, далее КЧ. Этот чиновник иногда запускает свое имя в поисковую систему, далее ПС, и читает, что о нем пишут в ЖЖ. Ознакомившись с НР, он снял телефонную трубку, далее ТТ, и позвонил непосредственному начальству ОБ, требуя, чтобы его сняли с работы. Дело в том, что ОБ работал в одном из СМИ. И хотя он в этом СМИ никогда не писал НР о КЧ, да и вообще специализируется на совершенно других темах, КЧ категорически захотел, чтобы человек с такими антигосударственными взглядами не имел доступа ни к какой трибуне. Пусть в ЖЖ злобствует и там же получает зарплату, далее ЗП.

Вся эта история не стоила бы выеденного яйца, далее ВЯ, если бы не была так удивительно типична и не вызвала такой предсказуемой реакции: начальство взяло под козырек и выполнило требования чиновника, а прочие блогеры, вяло повозмущавшись, немедленно забыли о происшедшем. Шутка ли, тут столько других поводов: например, запрет на петарды в Москве, запрет на курение в Европе… Сегодня можно спровоцировать шум, лишь предприняв наступление на права потребителя. Права журналиста, человека и даже меньшинств в этой ситуации никого не колышут. Постиндустриальное общество, что вы хотите. Как видим, оно вполне может быть и феодальным – одно другому не мешает.

Меня смущает даже не то, что формально независимое СМИ берет под козырек по первому звонку из горних сфер, причем КЧ отнюдь не курирует прессу напрямую и вообще не имеет к ней никакого отношения. У него другие обязанности. Когда-то Владимир Путин, только приступая к президентским обязанностям, принимал у себя журналистов НТВ и спросил: вы что же, хотите, чтобы вернулось телефонное право? То есть как бы обещал, что оно не вернется. А когда КЧ берется за ТТ, звонит редактору и говорит, чтобы журналиста лишили трибуны, – это какое право, интересно? Интернетное? Но это, повторяю, не главное, это в России в порядке вещей. Власть может звонить хоть в газету, хоть на консервный завод – всякое ее распоряжение священно. Меня другое смущает: почему КЧ не просто читает ЖЖ, запуская себя в ПС, но и принимает по этому поводу экстренные меры? Почему он, строго говоря, снисходит?

Ладно, если этим занимаюсь я, такой же журналист, как многие блогеры. Могу даже понять, если это делает Алла Пугачева (написал бы «АП», но эта аббревиатура давно уже обозначает администрацию президента, а я на такие темы не шучу). Но и для меня непредставима ситуация, при которой бы я позвонил коллеге и сказал: слышь, там у тебя работает такой ОБ, он в своем ЖЖ написал про меня НР, это ХЗ что такое, так ты сними его, слышь, и чтобы я больше на твоих страницах его не видел. Поговорить с самим ОБ, пригрозить личной встречей – ладно, нормально, все свои, хотя тоже, если честно, чрезмерная реакция. Но звонить, снимать… это какой мерой снисходительности надо обладать, в конце концов?! Ты один из начальников страны, от тебя зависят, без преувеличения, миллионы людей. Твоего слова ждут тридцать пять тысяч одних курьеров. Один журналист про тебя что-то написал на заборе. А ты, оказывается, уже не можешь представить, что кто-то имеет право тебя не любить. И с помощью ТТ раскатываешь обидчика по асфальту. Надо, в конце концов, иметь хоть какое-то представление о весовых категориях! Или ты уже искренне полагаешь себя государственной символикой и думаешь, что оскорбление в твой адрес, хотя бы и на заборе, приравнивается к ниспровержению вечных ценностей? Если б он в газете про тебя что-нибудь вякнул – еще имело бы смысл публично возразить (а ни в коем случае не шуровать за кулисами). Но если он пишет об этом в ЖЖ, который даже в кругах блогеров расшифровывают как ж…ную жужжалку, – какого черта ты вообще реагируешь? Марина Цветаева на вопрос о своем девизе ответила как-то: «Ne daigne». Что по-французски означает «Не снисхожу».

Вот я и хочу спросить отечественную власть – разумеется, не только в связи с данным трагикомическим инцидентом (хотя лишать человека ЗП, на мой взгляд, не следует ни в каком случае, если только он не доказал свою профессиональную несостоятельность). Почему вы все так снисходительны, дорогие друзья? Почему вы считаете своим долгом реагировать на каждый писк несогласия, на малейший признак недостаточной восторженности, на жалчайший протест, доносящийся из угла, обитатели которого давно ни на что не влияют? Почему вам надо все разровнять до полной одинаковости, отреагировав даже на совершенно мусорный сегмент Интернета, куда вы сами загнали русскую общественную жизнь? Неужели вы настолько не уважаете себя?

Хотя, впрочем, последний вопрос – уже чисто риторический. На самый верх все-таки попадают относительно адекватные люди. И если они не уважают себя настолько, что мстят за НР в ЖЖ, – это свидетельствует, по крайней мере, о верной самооценке.

Крымский кластер

Александр Жолковский – один из крупнейших филологов современности и мой литературный учитель во многих отношениях – подробно разработал понятие «кластера», или «мотивного комплекса»: в самом грубом и приближенном объяснении – это устойчивый набор персонажей, обстоятельств, деталей, сопровождающий разработку одного и того же сюжета в самых разных вариантах. Почему так полу чается, почему сходная ситуация требует одних и тех же героев или знаковых примет – объяснить очень трудно. И сам Жолковский, насколько я знаю, не одобряет применения его кластерной теории к истории либо чьей-либо личной биографии. Но мы-то не строгие филологи, поэтому можем позволить себе проследить некоторые мотивные комплексы в русской истории. Это занятие в любом случае более плодотворное, чем комментирование стремительно развивающейся ситуации: частности ее развития непредсказуемы, но итог недвусмысленно ясен, и схема (инвариант, говоря по-научному) обозначена давно.

Ну, например: каким загадочным образом связаны масштабные спортивные торжества и соблазны внешней экспансии? Почему получается так, что Олимпиада-80 сопровождалась международным скандалом вокруг вторжения СССР в Афганистан? Возможны остроумные интеллектуальные спекуляции на тему разных вариантов самосохранения большой и явно деградирующей империи, которая должна самоутверждаться одновременно как ведущий игрок в мировой, простите за выражение, геополитике и как образец мирного, радостного центра спортивной и культурной жизни («мы делаем ракеты» – «а также в области балета»). Олимпиада и вторжение как бы уравновешивают друг друга, претендуя на доминирование в разных и даже противоположных сферах. Я почти убежден (всегда сохраняется шанс на чью-либо безбашенность либо нервный срыв), что Россия удержится от военных действий на территории Крыма и пресечет любые провокации неумеренных патриотов; я убежден также, что обещание Рамзана Кадырова оказать братскую помощь Крыму есть лишь более или менее (по-моему, менее) удачный риторический ход. Но с кластером ничего не поделаешь – после триумфальной (как и в 1980 году) Олимпиады Россия стоит перед соблазном экспансии, а экспансия эта неизбежна, поскольку только внешняя угроза способна оправдать и узаконить вовсю раскручивающиеся внутренние расправы. Это не только расправы с оппозицией, но и ротация собственных борцов с коррупцией, которые боролись с ней столь успешно, что, как врачи в чумном бараке, слегка заразились. Если Крым и не станет ареной прямого столкновения России с былым сателлитом, то некий внешний конфликт все равно неизбежен, поскольку желателен; конечно, он может остаться «холодным», но без него экономические проблемы и грядущая рецессия не получат единственно достоверного объяснения. Самая массивная телепропаганда не заставит россиян поверить, что в подорожании мяса и овощей (а главное – водки, водки!) виноваты обвиняемые по «болотному делу», подзуживаемые братьями Навальными. Все списывает только «она», мать родна, она же хреновина одна. Если слишком долго размахивать ружьем, снявши его со стенки, оно стреляет не просто по законам инварианта, но даже по системе Станиславского.

И еще один кластер, совсем уж странный. Почему конец затянувшегося царствования, которое ни одной проблемы не решает, а только все вымораживает, оттягивая неизбежные кризисы, так фатально связан с Крымом? Почему «мрачное семилетие» Николая I, до полусмерти напуганного заграничными революциями, увенчалось Крымской войной, утратой Севастополя и сменой власти, вследствие чего в России начались наконец реформы и произошел небывалый культурный и научный подъем? Почему именно Крым оказался «точкой силы» и как связаны между собой крымский кризис и чудовищная в своей чрезмерности расправа над совершенно безобидными диссидентами? Ведь «болотное дело», дело «Pussy Riot» и дело Петрашевского выглядят несколько даже навязчивыми историческими параллелями, хотя ни от участников митинга на Болотной, ни от фурьеристских разговоров в кружке Петрашевского для государства не проистекало ровно никакой опасности. Разумеется, задним числом можно найти объяснение всему, но, воля ваша, таинственная связь истории с географией не дает мне покоя. Я не задаюсь вопросом, почему Николай Павлович не встречал в своей деятельности сколько-нибудь серьезного сопротивления и заморозил всю Россию своими светло-голубыми очами до состояния полной неконкурентоспособности: слава богу, за десять лет реформ многое наверстали и вырвались вперед, хотя стали в конце концов палачами Польши и вырастили у себя отчаянных террористов. Я только спрашиваю: почему самая буквальность этих совпадений так внятно подчеркивает наш замкнутый круг?

А чем кончится – понятно, чем кончится. Кластер – вещь жестокая. Неотменимая, как продуктовый набор советских времен.

Без комментариев. Кажется, это самый точный из моих прогнозов: еще в конце февраля я спорил с другом-прозаиком на ящик коньяку (которого не пью), что Россия заберет Крым, а он все не верил и твердил про Будапештский протокол. А в марте я уже раздавал этот ящик друзьям (которые пьют). Мне-то он зачем? Мне и правота моя не нужна, меняю правоту на хорошее настроение.

Март четырнадцатого

Узел первый из эпопеи «Пятое колесо»

От автора. Эта книга когда-нибудь обязательно будет написана, хотя, возможно, и в другой стилистике. Но другой стилистики для исторической эпопеи у нас пока нет, как нет, увы, и другого сюжета.

1.

Тютя победоносно обедал в «Жан-Жаке», где еще за два года перед тем победоносно обедала либеральная сволочь. А – где была теперь либеральная сволочь? по домам сидела прижамшись, а то по автозакам. Некому было и на улицу выйти, чтоб напомнить: куда катитесь?! Теперь кому давали пять, кому семь суток, а кому и домашний арест: гуманно, а стыдно. Вроде и посадили, и не герой. Теперь в «Жан-Жаке» сидел Тютя, которого либеральная сволочь никогда не признавала ни за поэта, ни за художника, ни за мыслителя. И – копилось в Тюте, кипело: отольется же вам всем, белоленточные. Теперь – отливалось: шли на Крым, стальным охватом брали полуостров, закидывали мост на Керчь, отменяли «Оскар» в трансляции. И Тютя уж писал везде, где мог, – в Фейсбуку, в «Известия», в «Спутник погромщика»: наш, русский Крым! наша, русская Украина! Не будут бендеровцы топтать мать русских городов! Он так и писал: бендеровцы, словно жители Бендер или дети Бендера. Так – унизительней выходило.

Хорошо елось Тюте, неплохо и пилось, а особая услада была в гнусности. Из гнусности, бывает, такая лирика делается, что куда иному чувству доброму. Сладость гнильцы, упоение мерзоватости: Бодлер, мня, падаль! Ведь знал, лучше многих знал: не топчут мать никакие фашисты-бандеровцы, и даже в самом Крыму немногие рвутся под Россию. Но ужасть как нравилось принадлежать к худшим, словно лизнуть под хвостом самого Диавола; ужасть как нравилось им всем, хорошим, показать дулю от победительного Плохиша! Ведь за что не любили Кибальчиша? За то, что много про себя понимал. Вы все хорошие, вы со мной не играете, вы знать меня не хотите – так вот же я, Плохиш, на какой теперь стороне! Мы, русские, проигрывать не приучены, мы долго утирались, но теперь мы нация победителей. Мы всему миру несем территориальную целостность. Славные этапы: Бородино, Сталинград, Сочи, Нехотеевка – и ведь как знали же, поганцы, в каком месте устроить пропускной пункт! Все русофобы мира про нас говорят плохо, так мы же будем наконец плохими, как того хотят русофобы! Будем хуже всех – кому, как не нам, и уметь! Ведь пишет же сама, сама… страшно произнесть…

«Не о майдана русофобском сброде, где русофобам свет зеленый дан, в моем поется русском переводе “Переведи меня через майдан”». Удивительна способность гения так своечасно сходить с ума.

«Мы русские, нам свобода не дорога, нам великое дело подавай!» – писал Тютя, задыхаясь от аппетита, и все твиттили и ретвиттили, а уж какие люди теперь френдили! Довольно, побыл либералом, побыл черносотенцем – пора и завоевателем: в армии не служил – хоть тут наверстаю.

И еще взял немного фуагры, и чавкал нарочно. Но никто не оборачивался.

2.

Наступал полковник Воротынцев на Крым, радуясь, что наконец-то вместо паркетной шагистики досталось делать правильное военное дело, и не под командой мебельщика с бабами, а по приказу самого что ни на есть Чрезвычайного, который, правда, нехорошо улыбался, словно что-то свое обо всем этом понимал; ну да им видней, а наше дело солдатское – защищай женщин и детей да охраняй территориальную целостность; и шел, шел от самой границы, и все никак не мог развидеть женщин и детей, которых целостность надо бы ему защитить. Милиция при виде его поднимала руки, но улыбалась нехорошо, как и Чрезвычайный. В Харькове и Донецке встретили его хорошо организованные женщины и дети с солью – хлеба, сказали они, у них нет и долго теперь не будет. Но улыбались тоже не очень хорошо и, разойдясь, тотчас принялись что-то жевать. Полковник предложил им хлеба, и они робко отщипнули по кусочку, но есть не стали.

Так дошел Воротынцев на своем танке до самого Крыма, и разбегались от него люди с флагами – и с украинскими, и с российскими – и невмочь было додумать Воротынцеву, кто шибче бежал. Все шибко бежали. В самом Крыму увидел он военных без знаков различия и решил было, что это и есть те самые насильники с Запада, которые топчут мать, – но они так на него посмотрели, что он сразу понял: свои. Никто другой так смотреть не умел.

– Вы чьих же будете? – робко спросил полковник Воротынцев.

– Чьих надо, – сказал человек без знаков, и досмекнул Воротынцев: спецназ.

– Дак а я на што ж? – спросил он, разведя руками на полный размах.

– А штоб женщин и детей, – пояснил спецназовский.

– Никак не понял, – честно доложил полковник.

– Ну смотри, – доходчиво, да неприветливо объяснил спецназовец. – Мы вошли защищать женщин и детей, так? Ты видишь изнасилованных женщин и детей?

– Никак не вижу, – по форме отвечал Воротынцев. Тут были тонкие политические игры, тут он чего-то не дотумкивал.

– Ну так обеспечь, – просто предложил спецназовец.

Воротынцев уперся взглядом в крымскую землю. Голова его почти дымилась. Наконец он понял и улыбнулся так же нехорошо, как Чрезвычайный.

– Так есть! – скомандовал он сам себе и пошел искать женщин и детей.

3.

Варя Бутенко переехала к Ване Коркину вот уж два года как; познакомились они в Крыму на отдыхе, где Варя не слишком прибыльно торговала квартирами, а Ваня рассекал на водном мотоцикле, распугивая робкую крымскую природ у. Поманил он ее к себе, и она переехала, перевезла в хмарную Москву сияние серых глаз и загорелые плечи. Хорошо они жили, но в последние два дня не было между ними лада.

– Захватчик ты, имперец, – говорила Варя. – И всегда был имперец.

– Да ведь это же наша земля! – говорил Ваня.

Ему было двадцать два уж, и он читал Старикова.

– Это греков земля и генуэзцев, – не отступала Варя. – Вы договор писали, гарантии давали.

– Так ведь эти же… с Запада… всем, которые по-русски знают, вырывают язык!

– Не вырывают, а гарантируют, москальская твоя башка! Кому ты веришь, Киселеву?

– Это ты веришь Киселеву! – орал Ваня; он подумал про другого Киселева, их много было в Марте Четырнадцатого. – Вы одних олигархов на других сменили!

– Мы?! – аж задохлась Варя и запунцовела смуглым лицом. – Это вы одних олигархов на других сменяли, потому что вы нация рабов, вы угро-финны, а не славяне!

– Ваши славяне за Януковича голосовали, а у нас уровень жизни повысился!

– У вас биржа обвалилась, вам никто теперь не подаст!

– Очень нам надо, чтоб подавали! Мы с протянутой рукой не стоим, сами нефть есть будем!

Набросился на нее, как в первые, бывало, дни. Закипела страсть, как давно не кипела.

– Рабы, – повторяла. – Захватчики.

Цаловались.

4.

Сплотка глав «Ходорковский в Цюрихе».

Сидел, думал.

И так – плохо, и так – нехорошо.

Сказать нельзя, а и не сказать нельзя.

Бегал по комнате, как по камере, смотрел в окно: не видно признаков? Нет, не видно. Так, видно, и помрем в изгнании, не увидев броневика. А – история? а – неотменимые законы? Но тогда – сказать! А если другие законы? если все теперь иное? Договорились же по-пацански… Но – с кем договорились? если уже зашаталось под ним? А меж тем – молчит Запад, глотает, хавает. Меркель – «утратил чувство реальности»? да – ведь слова, все слова. Они этими словами и его поддерживали, пока сидел. А – что могли? да могли уж, верно. Но – сглотнули, схавали и теперь схавают. Постоял среди комнаты, уже чуя под ногами броневик. Да – после-то что, за броневиком-то? Полгода триумфального шествия, а потом опять кровавая каша, и уж никакого бизнеса, конечно. И – еще на тридцать лет один день Ивана Денисовича.

Но не молчалось, толклось, острием наружу пырилось: сказать! Сказать всю правду про зарвавшегося вождя, про экспансию, про братоубийственность… Ведь потому и выкинули, что – боялись: слово его теперь много весило. А – и не было полной веры: история историей, а ведь никогда ж допрежь полностью не повторялась!

Написал название: «К гражданам России».

Перечитал. Стер.

5.

Вскользь по новостям:

«Оскара» да ли за «12 лет рабства» (это сколько ж нам «Оскаров», по заслугам-то!). Обрушился мост под Петербургом. Объявлено строительство моста в Керчь. Союз биатлонистов России выдвинул Кущенко. Гражданские активисты, протестовавшие против войны, получили по пять суток. Оскар Писториус не признал себя виновным в убийстве подруги. Барак Обама заявил, что не хочет конфронтации. Клиника «Он ее!» гарантирует вам подъем всего, что висит.

«Не встает – так уж не встанет!» (Владимир Даль, «Пословицы русского народа»).

6.

И тот, другой, в это время ходил взад-вперед. Но – уже облегчение было. Потому что назад не отыграть. Маленький, жилистый, он один удерживал всю конструкцию, да и – всю державу. Так дума лось ему. И тут уж неважно, большого ли ты ума, предвидишь ли далеко на послезавтра, жалеешь ли кого и почему. Тут – сложилось, обернулось так: ты один, и после тебя прежней России не будет. Что будет – неведомо, но – другая. То ли лоскутное одеяло субъектов, то ли распад по Уралу, то ли Китай с Европой, то ли Нюренберг, то ли – во что никто не верил, и сам Немцов с Навальным не верили, – правовое государство от Калинингра да до Тихого океана. А ее, заповеданную, прежнюю, матричную, предками политую и прочая, – он удерживал один.

И – не удержать ее было без войны. Это знал, чувствовал. По истории читал.

Не то чтобы она гнила без великого дела – гнить она умудрялась и при великом деле, – а просто надо же было как-то съединить, хоть какими-то скрепами скрепить. И когда уже не действует прежняя война, тогда – надобна новая. Все они знали это – и тот, Палкин, и следующий, усач. Она все списывала, все разрешала; и хотя была она первым шагом в воронку, это был единственный ход.

Да ведь – не завтра еще? Завтра-то закричат: на Крым, на Крым! На Львов! на тигров!

На полгода должно хватить, а там вдруг чудо? Везло ему с чудесами. Вдруг еще что рухнет где у них, так, глядишь, и нефть подрастет…

Подозвал собаку – лизнула и побежала прочь. Так и все они прочь побегут, чуть закачается он. Ни одному верить нельзя, и уж одно хорошо – если действительно в воронку, то и вся эта мразь погибнет. Никто улететь не успеет, быстро все будет. Как тогда. Он еще теперь, в Марте Четырнадцатого, все понимает. А они еще думают: может, обойдется? Может, так, попугал – и не будет ничего?

Дудки вам, голубчики. Сам погибай – и товарища подтолкни.

Отвинтил колпачок и подписал.

7.

«Тот же лоб, да о грабли хлоп; у нашего лба такая судьба!» (Владимир Даль, «Запретные пословицы русского народа»).

Эпопеи точно не будет, а насчет Тюти и Воротынцева все оказалось в тютельку. Тютя стал по том кем-то вроде пресс-секретаря при Стрелкове.

Русская противофаза

Недавнее (10 августа 2014 года) пророчество Эдуарда Лимонова о том, что грядет всемирный кризис демократии, а стало быть, ужесточение режимов сначала в кризисной Европе, а потом и в Штатах, заслуживает внимания уже потому, что Лимонов многократно доказал свои прогностические способности. Он видит дальше большинства не потому, что много знает, а потому, что много понимает, как и положено писателю, традиционно чуткому к иррациональности. Интуиции, кстати, почти у всех одинаковые – споры возникают о причинах: материалисты приписывают всему экономическую природу, творцы винят во всем культурный упадок. Думаю, что в случае грядущей вандализации Запада более правы творцы: мы наблюдаем сегодня во всем мире катастрофический упадок сложности, стремление к простым решениям и – как следствие – жестким мерам. Любой, кто следит за культурой сегодняшнего Запада, не может не видеть, в каком меньшинстве остались там сколько-нибудь талантливые авторы: одних задушила политкорректность, других – необходимость повторять себя в погоне за конъюнктурой. Как говорил Бродский тому же Лимонову еще в семидесятые – чтобы выжить в литературе, нужна слоновья шкура; сейчас требуется уже танковая броня. Не зря большинство американских и европейских литераторов – вне зависимости от того, как они относились к тоталитаризму, – считали СССР теплицей. Мир упростился, поглупел, кое-где попросту скатился в средневековье – и масштабный кризис философии Просвещения (утратившей, скажем, свой советский оплот) не за горами. Атеизм становится неприличен, немногие его выдерживают, позиции клерикализма во всем мире усиливаются на глазах – а где клерикализм, там и тоталитарность, ибо в церкви демократии не бывает. Допускаю, что нашествие беженцев и постепенная экспансия ислама заставят Европу в ответ удариться в христианский фундаментализм, ничем хорошим это не кончится, и начнут сбываться замятинско-оруэлловские пророчества, в ряду которых, кстати, и европейская антиутопия Лимонова «316, пункт “В”».

Не соглашусь я только с одним – с лимоновской версией российского будущего: у него получается, что после падения путинской пирамиды у нас установится жесткий, честный, аскетичный и не многонациональный (формулирует он осторожно) режим. Здесь собственное мое иррациональное чувство будущего подсказывает мне, что ничего аскетичного (кроме разве личного быта власти) и уж подавно ничего националистического тут не установится. Россия – не часть мира, но альтернатива ему, отдельная вселенная со своими законами; не последний из этих законов – цикличность, и цикл этот пока не менялся. Написано «оттепель» – будет оттепель, с последующим застоем и маразмом. Но куда существеннее сегодня другой закон – оглядка на Запад: Россия – не знаю, сознательно или бессознательно, – всегда противопоставляет себя ему, живет в противофазе, предлагает себя в качестве альтернативного варианта. Потому-то западные интеллектуалы в оны времена и стремились сюда – и даже сталинизм их не отпугивал, поскольку на Западе была Великая депрессия и всемирный кризис, а у нас – небывалый подъем и нужда в любых специалистах. Потому-то российскую индустриализацию и осуществляли американские инженеры, любимые герои советской прозы начала тридцатых.

В конце двадцатых годов нового века, а может, чуть позже России представится блестящий случай реализовать свои культурные и творческие потенции. Деградирующий путинизм тут ужасно всем надоел, а того больше надоела аскеза, то есть самоограничение. Она ведь бывает не только финансовой, не столько даже материальной, но прежде всего духовной, когда страна сознательно запрещает себе культурное и нравственное величие, чтобы только не пошел под откос ветхий, разваливающийся состав ее политической системы. Сегодняшняя всеобщая установка на посредственность – результат инстинкта сохранения: очевидно, что политическая, военная, социальная конструкция России, рассчитанная на скорости времен Николая I, не выдержит радикальных реформ, а критическое количество умных для этой системы вообще смертельно. Стоит вспомнить 1991 год, когда она рухнула именно оттого, что большая часть народа стала интеллигенцией. Реакцией на путинизм будет не ренессанс русского национального движения (оно слабо, раздроблено и агрессивно), а как раз культурное возрождение, поскольку именно культура, самоуважение, свободное развитие становились при Путине главными врагами державности. Когда эта имитационная державность позорно додеградирует до полного болота, реакция пойдет именно по линии просвещения и усложнения. Россия захочет преподать Западу новый урок – она ведь всерьез и не без оснований считает культуру и пресловутую духовность главным своим достоянием. И именно Россия – где личность сегодня не просто унижена, а презренна – станет оплотом той самой демократии, от которой Запад вполне способен отречься.

Долго ли это продлится – не знаю. Знаю одно: чем больше западных идеологов станут попирать демократию, отказываться от свободы и скатываться, возможно, к новой версии фашизма, тем больше антифашизма будет в России. Желаю ли я этого Западу? Не сказал бы. Надеюсь ли на это? Да.

Лимонов не ошибся насчет западного поправения и оглупления (спурт Трампа в этом смысле показателен, да и в Европе случился Brexit), насчет русской же противофазы пока ничего определенного сказать нельзя. Но и предсказанный Лимоновым триумф тупости и ксенофобии оказался весьма кратким – приятно видеть, что обламываются не только либеральные надежды.

Поле битвы после победы

Сдержанная, но напряженная полемика между Максимом Кантором и Антоном Носиком по поводу статьи Кантора «Капричос и бедствия войны» странным образом совпала с моими – весьма частыми в последнее время – попытками представить послепутинскую Россию. Носик прав в том, что надсхваточная позиция во все времена была эстетически безупречной и этически сомнительной, но привыкать нам надо именно к тому, что после Путина главными героями – и главными движущими силами – российской истории станут те, кого сегодня не видно.

Объяснений тому много, наиболее очевидное излагал в своей статье один из героев «Орфографии»: борющиеся силы, как правило, взаимно уничтожаются, и всю власть, а равно и все бонусы, получает третья. Не знаю до сих пор, наше ли это российское ноу-хау или один из фундаментальных законов человечества, но в России плодами борьбы двух сил (как правило, почти неразличимых в смысле противности) непременно пользуются те, кого вчера еще не было видно и слышно. Классический пример – тот самый, который разбирается в «Орфографии»: в русской революции схлестнулись монархисты и демократы, а результатами битвы, в которой противники взаимно уничтожились (ибо только друг при друге и могли существовать), воспользовались большевики, ненавидимые и не принимаемые в расчет обеими главными силами. Нечто подобное пронаблюдали мы и в девяностые, когда боролись либералы с почвенниками, а победили чекисты, которых не слишком любили с обеих сторон. Любопытно, что чекисты пользуются почвеннической идеологией и либеральными экономическими методами – то есть у обеих сил заимствуют худшее, зато самое живучее. Пожалуй, большевизм действовал так же: у эсеров он взял идеологическую нетерпимость на грани ригоризма, а у самодержавия всю имперско-бюрократическую структуру; третья сила всегда хуже двух первых уже потому, что главная ее задача – не победа, а приспособление. Вместо идеологии и методологии у нее адаптивные механизмы. Ее задача – удержаться на руинах, ее основной капитал – опыт очередного всенародного разочарования. Ее главный демагогический прием: «Вы же не хотите, чтобы было как раньше?» Вы же не хотите Советского Союза? А девяностых? – это мы постоянно слышим сейчас; получается, что и при СССР, и при Ельцине страна жила – и была – значительно хуже, чем при Путине. (Жила хуже – допускаю, хоть и с оговорками; но «была хуже»?! И кто установил прямую зависимость между «жила» и «была», хотя вся наша история доказывает как будто обратную?) Ровно это же слышали люди двадцатых: по самодержавию соскучились? По разрухе? По тифозным эшелонам? А не соскучились, так терпите сначала НЭП и РАПП, а потом Большой террор.

Какова будет послепутинская Россия – едва ли не единственный интересный вопрос нашего времени, поскольку с Россией путинской все, в общем, ясно. Можно спорить о том, как именно она превратится в послепутинскую, будет ли тут силовой сценарий или, как я предполагаю, обойдется пятидесятыми годами XIX века; будет ли некий аналог Крымской войны (или иного внешнеполитического афронта) или обойдется; будет ли страна гнить еще два, три, четыре года, а то и все десять; это интересно, но не принципиально. Принципиальна, на мой взгляд, даже не «дорожная карта», о которой столько говорят сегодня наиболее оптимистичные оппозиционеры, а хотя бы общая, пусть приблизительная картина этой другой России. Разброс тут, надо признаться, большой. Не исключены крайние варианты вроде череды локальных войн; возможен призванный сверху (хотя маловероятный) «русский фашизм»; говорят и о территориальном распаде – потому что не вся же Россия готова тратить годы на отсрочку жизни, на существование в мертвом и бесперспективном режиме. Но поскольку лучший и худший вариант осуществляются одинаково редко, представим себе обычную цивилизованную смену власти в результате очередных выборов – или мягкую отставку нынешних лидеров под давлением масс по бархатному сценарию в условиях масштабного удешевления нефти. Есть, конечно, вариант, при котором именно Путин возглавит модернизацию страны, разогнав коррумпированное чиновничество, но этот вариант видится мне столь же нереальным, сколь и модернизация России под руководством Романовых. Отыскав сильного премьера вроде Столыпина (что тоже проблематично), они могли бы осуществить назревшие реформы – но на пути у них стояло непреодолимое препятствие: отсутствие легитимности. Народ им не верил и их не хотел, что бы они ни делали. Весьма возможно, что именно Владимир Путин способен разогнать всех (включая остатки оппозиции – от этого он никак не удержится) и объявить тут повальную мобилизационную модернизацию, с затягиванием поясов и строительством шарашек; и это бы даже, может, спасло, но проблема в том, что именно у Путина на это уже не хватает ни легитимности, ни запаса народной любви. Он правит тут слишком долго; ему никто не мешал сделать это раньше; к нему слишком много вопросов; у него не будет новых союзников, поскольку он успел их отторгнуть или распугать; вдобавок он ассоциируется со стабильностью, трижды побеждал на выборах с этим лозунгом, затрепанным кремлевской пропагандой до полной негодности, – и не воспринимается как реформатор. Напротив – он консерватор и тормоз любых реформ, и только за это его по-настоящему любит тот прочный и верный электорат, главная проблема которого – удушающий страх перед реальностью, перед жизнью как таковой. Путин – не реформатор и не может им стать, даже если ежедневные обыски у его ближайшего окружения станут тут единственным новостным поводом, да уже, собственно, и стали.

Что же будет после него – и вместо него? Боюсь, я должен огорчить тех немногих, кто отправился в оппозицию именно за победой. Оппозиция никогда не побеждает – по крайней мере, в России. Она может посильно создавать предпосылки, для того чтобы рухнула правящая партия, доминирующая система, но никогда не успевает воспользоваться победой, потому что гибнет вместе со своей теплицей, которую наконец прошибла. Это классическая история гаршинской пальмы, история, вокруг которой, собственно, и строилась «Орфография»: она писалась и придумывалась, когда еще свежа была память о девяностых. Современная российская оппозиция далеко не так плоха, как визжат ее критики, – в своем весьма непростом положении она делает, пожалуй, максимум возможного, и правильно, что она не готова покупаться на дешевые провокации типа «где же ваш Майдан?», исходящие, уж конечно, не от народа. Но эта оппозиция может существовать только в том искусственно суженном, практически безвоздушном пространстве, которое оставил стране путинский строй; она не умеет отвлекаться от условий этого суженного пространства, не умеет заглядывать за пятачок, разучилась вести серьезные споры и отрываться от идеологических реалий (тогда как только внеидеологический взгляд на ситуацию и бывает трезв). Общеизвестно: оппозиция всегда копирует своего врага и не может быть лучше, чем он. Она сегодня, думаю, честнее путинской компании и, по крайней мере, имеет меньше возможностей для личного обогащения, но нет у нее и нормальных возможностей для профессионального роста. Она напряжена, запугана, умнеть ей некогда и незачем, и хотя Интернет предоставляет ей публичные площадки для обмена мнениями – все эти мнения сводятся к готовым паттернам. Сегодняшняя российская оппозиция ненамного интеллектуальнее общества в целом – и это естественно, поскольку таков контекст; интеллектуалы остались вне борьбы, вне идеологии, вне протестного или провластного движения – и таким образом, может быть, отчасти утратили лицо, но сохранили себя. Еще раз: оппозиция не виновата, что она зациклена на Путине. Ее дело – по мере сил пробивать теплицу. Но не надо питать иллюзий, будто пребывание в оппозиции приближает кого-то к реальной – либо духовной – власти. Участь сегодняшней оппозиции будет такой же, как у диссидентов в восьмидесятые: они окажутся сначала не нужны, а потом смешны. И никто не вспомнит об их действительно великих заслугах – пусть даже главной из этих заслуг было не свержение коммунистической власти (которая рухнула сама при помощи гениальной обманки СОИ), а появление какого-никакого кислорода в душном и зловонном воздухе семидесятых. Пора признать: сразу после Путина-президента (на его физическом бытии, надеюсь, это не скажется) не станет в политическом поле всех тех, кто сегодня возражал ему. Их время закончится автоматически. А вот кто появится – вопрос, конечно, интересный.

Поговорим сначала о культурном поле: естественно, тут уже не будут восприниматься всерьез ни традиционно провластные фигуры вроде Н. Михалкова, ни духовные апологеты «Русской Евразии», ни доверенные лица президента, называющие себя писателями. Они слиняют быстрее, чем коррумпированное чиновничество, а может, их сбросят в качестве балласта при первом серьезном обвале рейтингов. Однако никто из противников режима не будет восприниматься как духовный авторитет – именно потому, что духовный авторитет был во многом обеспечен оппозиционностью, а она исчезнет вместе с Путиным. Это одна из причин, по которой Алексей Навальный может быть весьма эффективным лидером оппозиции ровно до тех пор, пока ему есть с кем бороться (в сущности, и слава Ельцина закончилась в 1993 году, еще до расстрела Белого дома: дальнейший его путь – хроника упадка, утраты легитимности, да и харизмы). Поле битвы после победы принадлежит мародерам, как называлась пророческая пьеса Радзинского, мало кем оцененная после премьеры (да и в качестве «Спортивных сцен 1981 года» эту пьесу мало любили – мрачна уж очень, да и не больно комплиментарна по отношению к продвинутому зрителю). Первые места займут те, кто оставался над схваткой, ругая либералов за избыток западничества, а гэбистов – за недостаток креативности. Эта надсхваточная публика уже сегодня преобладает количественно – ей смешны и отвратительны креаклы, выходящие на ненужные митинги, а власть так откровенно глупа и груба, что ее и высмеивать не надо. Вспомним: ведь над диссидентами – и даже Сахаровым – в конце восьмидесятых и начале девяностых не потешался только ленивый, а роль их в обществе была поистине ничтожна. Бал правили домовые – те, кто сидел в подполье, хмыкал и молчал. Конечно, на короткое время заявили о себе участники «Метрополя» (большинство из которых и так знали за границей) – но как раз диссиденты, такие как Ким, Галич, Ратушинская, Войнович, Синявский, не были главными героями девяностых. Интонация преобладала глумливая, постмодернистская – было время Курицына.

Я не стану называть имен, хотя назвать их мог бы уже сейчас: факт тот, что в литературе двадцатых годов главными комическими, а то и ярко-отрицательными персонажами будут не только чиновники президентской администрации, но и благотворители, волонтеры, члены координационного совета, активисты «Оккупай-абая» и попросту прогрессивные блогеры. Положительными персонажами будут серьезные художники и мыслители, занятые вечным, а не повседневным; подпольные гении, презревшие действительность и удалившиеся в заграничное либо сельское изгнание; молодые патриоты, ненавидящие ФСБ, но презирающие Запад с его ценностями.

Что до политического поля, думаю, здесь хорошие шансы у национал-технократов, отличающихся от современных русских националистов главным образом тем, что это люди дела, не гуманитарии, не болтуны, а столь любимые Прохановым красные инженеры. Их проект по превращению страны в огромную шарашку, где хорошо умным, лояльным и технически грамотным, – единственный, который может иметь тут всенародный успех. Под это дело, разумеется, активизируются не самые радужные силы – как и при торжестве свободы в девяностые лучше всех чувствовали себя олигархи. Точно так же и здесь процветут торговцы всех мастей, поскольку они всегда первенствуют в группе мародеров, – но идеологией их будет, конечно, уже не свобода, а национальное процветание. Не исключаю, что в интеллектуальном отношении эта новая власть, сидящая покуда тихо, будет гораздо выше путинской, но в смысле терпимости к инакомыслию она недалеко уйдет от ФСБ, да и от Ельцина образца 1993 года.

Разумеется, возможны и другие варианты – жизнь богаче и разнообразнее любых наших догадок. Бесспорно одно: у власти после Путина не окажется ни одна из тех политических сил, которые оппонируют ему сегодня. Ни национал-демократы, ни либералы, ни левый фронт Удальцова, ни автор этих строк. Кстати, последнее соображение – единственное, которое вселяет в меня настоящий, беспримесный оптимизм.

Судя по динамике последних событий, победите ли действительно придут с совсем другой стороны – как оно обычно и бывает.

Спертый воздух

О романе Натана Дубовицкого «Околоноля» волей-неволей приходится говорить в двух планах, хотя текст сам по себе вряд ли заслуживал бы подробного разговора даже в одном. Сначала – о ситуации вокруг романа, о предполагаемом авторе и его побудительных мотивах; потом – о том, что на сей раз поместилось под обложкой «Русского пионера». Сначала – о внешних обстоятельствах: «Русский пионер» с блеском доказал, что единственный абсолютный бренд в России во все времена – власть. Желание быть снобом и принадлежать к снобирующему сообществу – ничто в сравнении с непроходящей кремлеманией: каких бы плохих стихов (и соответствующих колонок) ни писала глава кремлевских спичрайтеров, каких бы пустопорожних выспренностей ни сплел об абстракционистах верховный идеолог – это всегда было и будет интереснее того, что сочинят профессионалы. Да и кому в России нужны профессионалы? Андрей Колесников безоговорочно прав, утверждая, что роман Дубовицкого будет читать вся Москва. Что ей еще читать-то? Перефразируя Павла I, «писатель в России тот, с кем я разговариваю, и до тех пор, пока я с ним разговариваю». Вот перед нами книга, о которой известно только, что ее будто бы написал Сурков. Никаких доказательств ее восурковленности, кроме того что псевдоним взят в честь жены предполагаемого автора Натальи Дубовицкой, нам не представлено. Власть молчит, в полном соответствии с замыслом. Все гадают, благо гуща обильна. Не сказать, чтобы роман в магазине «Москва» на Тверской разлетался, как пироги, – я брал там по 290 рублей, за другие места не поручусь, – но скромный ажиотаж наличествует, и десятитысячный тираж уйдет до конца августа, к бабке не ходи. «Пионер» изобрел гениальную разводку: берем текст, который неизвестно кто написал, и предполагаем, что написал его человек из администрации президента, а то и сам владелец администрации. Времени много, платят хорошо – что ж не написать-то? Мне даже кажется, что «Русский пионер», появившийся за год до кризиса, – кремлевский проект на этот самый случай: станет у нас похуже с нефтью и стабфондом – они заработают литературой, живописью (премьер уже пробовал), пением. Представьте, что на одной концертной площадке в России поет чудесно воскресший Карузо, а на другой – Владимир Владимирович Путин, и угадайте, где будет лом.

Если оставить в стороне финансовый, конспирологический и пиаровский аспекты, то есть обратиться к тексту как таковому… Но разберемся сначала с авторством. Верю ли я, что это Сурков? Нет. Сурков – профессиональный пиарщик, многими пиаровскими ходами пользуется при строительстве новой госидеологии (что, по-моему, есть непростительное смешение жанров), чувство личной безопасности в нем сильнее авторского тщеславия, и он понимает, что «не должен царский глас на воздухе теряться по пустому». Я готов даже допустить, что всю политическую карьеру он сделал ради литературной, ибо других шансов привлечь внимание миллионов к своим текстам у него, кажется, не было; но когда путь пройден и карьера сделана – никто не поставит ее под удар из желания прослыть тонким стилистом. Написать пару колонок – да, выпустить сборник статей и интервью – пожалуйста, этим и президенты не брезгуют; но крупнейший администратор, верховный идеолог, публикующий роман, обречен вызвать аналогии с поздним Брежневым, с анекдотом о четырех царях СССР («Владимир Мудрый, Иосиф Грозный, Никита Чудотворец и Леонид Летописец»), а там, глядишь, и с 1977 годом во всей его обреченной красоте. Действующие руководители романов не пишут, особенно если это романы о том, до чего все прогнило; вдобавок автор романа «Околоноля», при всех его бесспорных недостатках, наделен чувством юмора – а совместить чувство юмора и формирование движения «Наши» невозможно физиологически. Как раз все попытки Суркова скаламбурить или сострить в интервью или публичных выступлениях выглядели не особенно удачными – цитируя пьесу Новеллы Матвеевой, «как если бы коршун вдруг улыбнулся». Подсказка насчет возможного авторства содержится в самой книге, о чем предупредили сами издатели: «Здесь водились в изобилии мелкие злобные и плодовитые, как насекомые, бунтующие графоманы. Отсюда всегда уходил Егор с богатой добычей, как у туземцев, за гроши и безделушки выменивая у гениев бесценные перлы и целые царства. Стихи, романы, пьесы, сценарии, философские трактаты, а то и работы по экономике, теории суперструн, порой симфонии или струнные квартеты перепродавались мгновенно и гремели потом подолгу под именами светских героев, политиков, миллиардерских детей и просто фиктивных романистов, ученых и композиторов, командующих всем, что есть разумного, доброго, вечного в богоспасаемых наших болотах».

Есть, значит, несколько мелких, злобных, плодовитых и бедных людей, которые для предполагаемого главного идеолога это произвели (как, кстати, завуалированно поведано о том в главе 3, где в роли негра выступает поэт Агольцов). Не исключаю, что им для образца были выданы аутентичные рассказы, которые когда-то, в восьмидесятнической юности, сочинял рекомый автор, – они содержатся в главах 1, 16 и 22: в них очень много борхесовского и почти ничего человеческого. Перед нами, таким образом, не портреты власти, России и конкретно В. Ю. Суркова, но те их образы, которые – по мысли издателей и авторов – должны понравиться власти, России и конкретно В. Ю. Суркову. Это само по себе показательно, и это мы сейчас рассмотрим, но для начала позвольте коротко взвыть. Я понимаю, братцы, что у нас сырьевая сверхдержава, и процветать она – точнее, ее руководство – может только за счет эксплуатации всенародной, а стало быть, чужой собственности. Это могут быть недра, а может, как выяснилось, литература. Не скажу, чтобы мне было обидно за Пелевина, который мало того что ободран анонимными авторами как липка, но еще и выведен под именем Виктора Олеговича в виде совершенного ничтожества; это скорее пройдет по разряду бессильной зависти. Не стану также вступаться за Владимира Сорокина, столь наглядно присутствующего в главе 10 (сцена внезапного убийства, чисто «Заседание завкома») и главе 40 (сцена пыток). Но товарищи дорогие! Блатной авторитет, который большую часть жизни проводит в сауне и непрерывном жертвовании на монастыри, переехал сюда из города Блатска, а про хазар, контролирующих весь юг России и являющихся потомками того самого каганата, мне даже напоминать неловко. Деревня Лунино, по которой вечно грезит главный герой и которая является клоном деревни Дегунино, в которой все есть, – прямиком, с главными приметами перекочевала все из той же книги под названием «Ж Д», следы знакомства с которой щедро раскиданы по пространству «Околоноля», задуманного, вероятно, как энциклопедия отечественной словесности последнего десятилетия. Это еще одна причина, по которой я категорически отказываюсь верить в авторство крупнейшего официального идеолога. Мне хотелось бы надеяться, что руководители столь высокого ранга, используя плоды чужих интеллектуальных или иных трудов, по крайней мере, не оставляют столь явных следов. Поневоле вспомнишь великую фразу Андрея Кнышева: «В комнате все было краденое, и даже воздух какой-то спертый».

Впрочем, «ворованным воздухом» называл настоящую литературу сам Мандельштам – рассмотрим, что там, собственно, за буквы.

Сюжета нет, вопреки уверениям издателей; есть главный герой, Егор Самоходов, человек неясной профессии, поскольку поверить в его принадлежность к миру издателей, воля ваша, невозможно. Это все не более чем метафора, метафор вообще много. Кроме Самоходова, ничего, собственно, и нет. Отличительная черта Самоходова – отсутствие равных. Он с самого начала сверхчеловек – непонятно только, для чего он такой предназначен, поскольку дела ему по плечу так и не находится. С самого детства ощутил в себе Самоходов ту особую внутреннюю тишину, которая кажется ему главной, изначальной нотой мироздания. Здесь авторы не очень удачно подлаживаются к приснопамятной колонке про Хуана Миро, где речь как раз шла о внутренней тишине вещей и о чем-то столь же абстрактном, – рискнем, однако, предположить, что самоходовское чувство тишины было обычной глухотой, которую герой по неопытности принимал за особый внутренний покой, а точнее, за сверхчеловечность. Вспоминается замечательный рассказ Горького «Карамора» – история о провокаторе, которого всю жизнь преследовал один и тот же кошмар: он ходит по плоской земле, а над ней плотно нависает твердое, серое, куполообразное небо. Отсутствие связи с небом, восприятие его как плоской безвоздушной тверди было для героя метафорой его собственной бессовестности, и он действительно никогда не испытывал никаких угрызений, сам дивясь собственному спокойствию, но, будучи человеком дореволюционной закваски, рассматривал это как душевный порок, а не как доказательство избранности. Основное чувство Самоходова, переполняющее его с детства, – странная снисходительность к людям, стране и самой жизни: иногда жалость, иногда агрессивное презрение, иногда сдержанное высокомерие. Копошатся вокруг какие-то людишки, большей частью взяточники и торгаши, похотливые губернаторы и зловонные братки, вообще все плохо пахнут, посыпаны пеплом и перхотью, и даже главный оппонент героя (а главный оппонент всегда ведь наше зеркало) оказывается трусливым садистом, не более. Герой ужасно хочет любить, он читал Первое послание к коринфянам, главу 13, и даже ссылается на него, и знает, что если кто имеет все, а любви не имеет, то нет ему в том никакой пользы, пошел вон, дурак; в эту жажду любви можно бы, пожалуй, даже поверить – если бы диагноз герою не устанавливался так просто. У него все эти валентности уже заняты, все поглощено любовью к себе, истовой, мощной, неплатонически страстной. Он постоянно отмечает собственную эрудицию, молодость, красоту, силу; он умнее всех собеседников и выше их на голову; он слышит свою «тишину» и знает суть мира (хотя суть мира, см. выше, вовсе не в тишине); он «легко и не без удовольствия» отслужил десантником, «что было даже странно для человека, знающего слово “гуссерль”». Что за доблесть знать слово «гуссерль», непременно с маленькой буквы, как записаны, впрочем, вообще все собственные имена в этой высокомерной книжке? Работы Гуссерля – достояние немногих весьма продвинутых специалистов, дилетанту они скажут не больше, чем высшая математика, зато уважать себя за знание слов «феноменологическая редукция» весьма легко – так же как за знание слова «Витгенштейн». Насколько протагонист нравится самому себе – можно судить по такому, например, автоописанию: «Круг его чтения очертился так прихотливо, что поделиться впечатлениями с кем-либо даже пытаться стало бесполезно. Ведь на вопрос о любимейших сочинениях он, изрядно помешкав, мог с большим трудом выдать что-то вроде: “Послание А лабию о том, что нет трех богов” Григория Нисского, приписываемый Джону Донну сонет без названия и несколько разрозненных абзацев из “Поднятой целины”». Если это все не пародия – хотя похоже, – о герое подобного описания можно заметить лишь, что он по-детски выделывается, чтобы не сказать более. «Вкус его и знания были странны, он очень скоро увидел сам, насколько одинок и начисто исключен из всех человечьих подмножеств. Про себя он думал, что устроен наподобие аутиста, развернутого почти целиком внутрь, только имитирующего связь с абонентами за границей себя, говорящего с ними подставными голосами, подслушанными у них же, чтобы выудить в окружающей его со всех сторон бушующей Москве книги, еду, одежду, деньги, секс, власть и прочие полезные вещи». Все это отлично сводится к фразе из другого романа: «со стоном страсти обвился вокруг себя». Особенно если у честь, что выражается Самоходов по большей части вот этак: «Человеки бывают двух сортов – юзеры и лузеры. Юзеры пользуются, лузеры ползают. Юзеров мало, лузеров навалом. Лузер ли я позорный или царственный юзер?» Тварь ли я дрожащая? Но какая же я тварь, если умею вот так: «Позже он понял, что полумнимый и немнемогеничный одноклассник, он же средний гробовщик и керосинщик, – ее любовник. Младший гробовщик – муж, а старший – брат, впрочем, настолько двоюродный, что сбивался порой, чисто машинально, на роль второго любовника».

Мать моя женщина, бедный Набоков! Как его бесконечно жаль – особенно потому, что присвоен он снобами, теми, кто видит в нем одно (разумеется, поддельное) высокомерие, кто не видит его нежности и сентиментальности, а чувствует лишь броню слов и в самом его стиле, живом и гибком, обретает лишь универсальный инструмент самозащиты, основания для положительной самоидентификации! Как ужасно, когда за то же любят Бродского – точнее, безошибочно выбирают худшее в нем; как невыносимо, когда холодные, самовлюбленные, абсолютно полые люди примазываются к мировой культуре именно с этой стороны, заимствуя у Борхеса его нейтральную на первый взгляд интонацию пресыщенного всезнайки, а у Саши Соколова – способность легко вплетать в текст чужие реалии! Авторы, относительно которых эпигонствуют анонимные конструкторы «Околоноля», ни в чем не виноваты. Виноваты эпигоны, которым сложная литература нужна исключительно для того, чтобы уважать себя за знание некоторых слов. Одна важная констатация в «Околоноля», безусловно, есть: человек с такой душевной организацией – проще говоря, самая холодная и мрачная разновидность сноба, категорически неспособная вдобавок выдумать что-нибудь самостоятельно, – обречен в случае прихода к власти превратиться в маленького тирана, покровителя жулья, скупщика душ. От снобизма, оказывается, не так далеко до фашизма – и это констатация верная, но стоило ли тратить сто двадцать страниц, если та же Новелла Матвеева уже сказала в 1970 году: «Эстет и варвар вечно заодно. // Издревле хаму снится чин вельможи… // Но пить из дамской туфельки вино // И лаптем щи хлебать – одно и то же». Впрочем, и Томас Манн догадывался – его небось Самоходов не упоминает, он все больше по Гессе да по Каммингсу с Керуаком.

Не сказать, чтобы такое состояние нравилось самому протагонисту. «Как быть? – причитал он. – Что я за сволочь! Господи, почему я никого не люблю?»

Ответ дан выше, но он Самоходову в голову не приходит, поскольку уже в фамилии его заложена душная самость, исключающая всякую возможность взглянуть на себя со стороны. Любопытно, впрочем, что единственное по-настоящему сильное чувство испытывает герой к проститутке Плаксе – она одна ему вровень, ибо моральных ограничений у нее еще меньше. Именно по этой причине его влечет к ней так мучительно – как к еще большей пустоте (механизм этого взаимопустотного влечения отлично вскрыт в новом романе А. Евдокимова «Слава богу, не убили», и не знай я, что он написан раньше, его легко было бы счесть адекватным ответом на «Околоноля»).

Все изложенное наводит на странную мысль: люди, написавшие подобный роман – с убийственным автоописанием, пышнокрасочными стилизациями, апологией пустотности и незамаскированными заимствованиями, – вручили предполагаемому автору чрезвычайно нелестный портрет. «Слишком похоже». Не спасает героя даже любовь к бабушке Антонине Павловне – описанной, впрочем, отчужденно, ибо всей логике самоходовского образа эта психологическая «луковка» никак не соответствует, не то бы он и в окружающих иногда видел людей, а не насекомых. Портрет этот, кстати, ничуть не противоречит действиям предполагаемого автора – дружбе с элитами, знакомству с философской классикой, а одновременно – попыткам дать «быдлу» примитивный образ врага и еще более примитивный позитив, включающий в себя движение платных хунвейбинов. Если цель предполагаемых авторов была действительно такова – следует признать роман «Околоноля» самой громкой и адресно-точной оппозиционной акцией последнего пятилетия.

Если же нет, то прошу вас извинить меня, коллега Дубовицкий.

Как и предсказано здесь, Натан Дубовицкий не состоялся как писатель, хотя опубликовал еще один роман – «Машинка и Велик», еще более эзотеричный и никакого интереса не вызвавший. А жаль, в нем были хорошие страницы. Но, увы, мировоззрение – непременный атрибут писателя, а сохранить его в целости, служа Кремлю, немыслимо. Впрочем, воз можно, он что-то пишет в стол, и мы еще прочитаем это – но, боюсь, собственно литературных качеств текста будет недостаточно, чтобы вы звать устойчивый интерес, а политические аспекты к тому времени будут нерелевантны. Разве что антропологические?

Русский оборотень

Символом страны, как показывает опыт, становится не то, чего в ней много (иначе символом России был бы вор), и не то, что в ней хорошо (иначе им была бы литература), и даже не то, чего нет в других странах (иначе им был бы милиционер или замполит). Медведи водятся много где, матрешку и самовар вообще придумали в Китае, икра есть в Иране, березы – в Канаде и даже Штатах, на гармони играют во множестве парижских клубов, и само слово «тальянка» означает итальянку, аппенинскую гостью; про водку уже не говорю, ибо она есть везде. Символом становятся вещи двух типов: во-первых, это то, без чего в России нельзя, то, без чего не обходится здешний быт. Ушанка спасает в морозы, пельмени и водка согревают в них же, космос цементирует нацию в отсутствие внятной идеи и оправдывает отсутствие дешевого ширпотреба (зато мы летаем!!!). Быт, однако, – слишком приземленная мотивировка: настоящим олицетворением Отечества, насколько можно судить по его истории, становятся вещи, наиболее ярко отражающие национальный характер. А отличительной – и, возможно, главной – чертой русского характера является амбивалентность, то есть обратимость, то есть возможность противоположной трактовки. Русский характер бесконечен в оба конца: бескрайняя удаль то и дело оборачивается зверством, доброта – тотальным контролем и навязчивостью, крайняя свобода – крайним угнетением, как у Достоевского. Оборотничество – главная примета России, и оборотни в погонах, ставшие одно время ее символом, – наиболее наглядное выражение этой черты. У нас все с изнаночкой, с двойным дном, с тайным внутренним содержимым (почему матрешка и воплощает собою Россию: снял слой – а там всегда еще один, и никакой гарантии, что под румяной и улыбчивой матрешкой № 1 не таится матрешка № 2 с вот такими вот зубами).

Неоднозначность всей российской символики задана уже двуглавым орлом, который с абсолютной полнотой выражал бы Отечество, будь один его лик ласков и дружелюбен, а второй – глумлив и оскален. Символом России никогда не мог стать дружелюбный кенгуру или пушистая коала, как в Австралии, но и британский лев слишком для нее однозначен (правда, львы у нас и не водятся – но не водятся они и в Британии, n’est ce pas?). Наше любимое национальное животное – медведь, Миша, Михайло Потапыч, самое страшное и агрессивное из животных, населяющих Россию, но и в народных сказках, и в советских мультиках оно всегда выступает носителем добра и справедливости. Мишка рассудит волка с лисой (чеченский символ – с китайским), спасет девочку Машу, добродушно позволит ей себя обмануть, вернет родителям. Медведь – весельчак и сластена, но он же – нашему терему крышка. Ни кроткий зайчик, ни стройный лось, ни универсально защищенный ежичек не могли бы так полно выразить самую сущность русской души, чье веселье так грозно, а злость так легкомысленна и отходчива. Идеальным гербом был бы, конечно, двуглавый медведь, но он уже приватизирован правящей партией, которая унаследовала от него способность погружаться в спячку, но и в этом спящем состоянии наводить ужас на конкурентов.

Водка – эликсир оборотня, тот самый медикамент, который необходим всякому русскому Джекилю, чтобы превратиться в Хайда и обратно. У Стивенсона, если помните, добрый доктор Джекиль выпускал из себя маленького злобного Хайда при помощи ужасного снадобья, секрет которого оказался навеки утрачен. Между тем рецепт этого снадобья разработал русский гений Менделеев, научившись разбавлять C_2H_5OH до сорокаградусной крепости. Выпьет его кроткий Джекиль – и перед нами Хайд. Абсолютный тотем России разработал Александр Рогожкин, в чьих «Особенностях национальной охоты» медведя накачивают водкой. Сгодился и орел двуглавый, у которого в одной лапе – бутылка, а в другой – закуска.

Автомат Калашникова – еще одно русское ноу-хау, сочетающее надежность и грозность, милосердие и агрессию: с помощью АКМ Россия стала абсолютным лидером по продаже оружия в мире и обеспечивала мир во всем мире – но составной частью этого мероприятия было снабжение дешевым и эффективным оружием наиболее одиозных режимов, так что весь третий мир палил друг в друга именно из нашего автомата. Заметьте, что для каждого из нас АКМ – что-то доброе, надежное, милое: мы разбирали его на уроках НВП, чистили в армии, он ассоциируется с детством и юностью, он охранял наши рубежи – но он же был бессменным символом агрессии; он не давал взорвать мир – как уверяли мы на открытках, адресованных американскому президенту, – но потихонечку подпаливал его с другого конца. Медведь с автоматом Калашникова – образ России в большинстве карикатур времен «холодной войны», и отказать ему в точности нельзя – как нельзя забыть дядю Сэма с мешком баксов, акул Уолл-стрит и страшную синеносую Инфляцию, душащую бездомного и безработного.

Икра – тоже наше, родное, и в ней амбивалентность отечественной символики явлена с пугающей наглядностью. Она оставалась нашим символом даже тогда, когда канули в прошлое плакаты, призывавшие давать ее детям, поскольку уж очень она вкусна и питательна; она, конечно, абсолютное олицетворение роскоши – но, странное дело, символом России считали ее даже пролетарии, видевшие ее, дай бог, раз в году, а то и реже. В семидесятые она еще появлялась на праздничных столах, но, конечно, гораздо реже водки, а в конце восьмидесятых, кажется, проще было достать медведя или автомат Калашникова. Тем не менее это никого не отпугивало: икра была чем-то, чем мы могли ущучить ИХ. Да, ее нет у нас, но у НИХ ее нет вообще, по определению, разве что экспортная. Это был редчайший пример символа, которым нация обладала, так сказать, теоретически: ее почти никто не осязал, и все-таки она была у нас всех, как космические ракеты или русская духовность. Важная черта символа – коллективная собственность на него: он никому не принадлежит лично и большинству граждан в принципе недоступен. Однако мы его производим, а они – никогда. Помню репортаж из журнала «Америка»: там молодая семья готовилась к встрече Рождества и обсуждала покупки. «Нет, пожалуй, без русской икры мы в этом году обойдемся». А х, так?! Хорошо же, сволочи! (Заметим, что советская молодая семья таких разговоров не вела в принципе – что она обойдется без икры, за нее давно решили. Но все равно мы ощущали икру как свою, хотя она и была осетровая.)

И, конечно, ракета. В двух своих ипостасях – военной и мирной, крылатой и космической – она воплощала собою не только эрегированную национальную гордость, но и способность дать отпор, и прорыв к великой космической утопии, и физико-лирический консенсус на пути к справедливому обществу. Ее отцом был столь же амбивалентный Королев – самый привилегированный из советских ученых, успевший, однако, два года отсидеть и чуть не погибнуть; приложением к ракете являлся Гагарин, чьими главными атрибутами были суровая советская военная форма и бесконечно добрая улыбка.

И – пауза. На долгих двадцать лет Россия лишилась национальной символики – не потому, что оскудела, а потому, что упростилась. В девяностые она стала очень плоской, простой, однозначной; амбивалентность надолго исчезла. Разве что Ельцин был в меру грозен и дружелюбен, да не брезговал и эликсиром – так что этот главный медведь русской политики вполне тянул на национальный символ, но, пользуясь минимальной поддержкой внутри страны, годился главным образом на экспорт. Кладовая нашей геральдики пополнилась лишь при Путине, который и сам по себе стал универсальным символом страны именно благодаря пресловутому оборотничеству, сочетанию миролюбия с агрессией, спецслужебности со светскостью. У России, чьи березки и тальянки успели поднадоесть ей самой, завелось сразу несколько потенциальных гербов или, по крайней мере, эмблем.

Во-первых, нефть, которая одновременно губит и спасает российскую экономику, заражая ее голландской болезнью. Нефть, черная кровь земли, – сырьевой ресурс, парализующий нашу промышленность, но спасающий нашу идентичность. Нефть – то, чего у нас много, но чего вместе с тем нет у частных людей: она, как икра, находится в трансцендентной, неосязаемой собственности. Нефть – источник войн, разборок, переделов мира, но она же – гарант стабильности. Словом, оборотничество налицо. Нефти сопутствует газ – наиболее адекватное выражение газообразной русской души, которую по тысячекилометровым трубам неустанно гонят во все концы мира. Русская душа голубым венчиком горит в европейских кухнях. Еще одним символом России стал вентиль, во власти которого – в любой момент перекрыть поток русской души и оставить Европу в полной бездуховности. Кстати, нефть, как и водка, – эликсир оборотничества. Пока она стоила дешево, мы вели себя относительно скромно, но стоило ей подорожать – и Россия мгновенно перестала сомневаться в своем праве учить весь мир и гордо отвергать его советы под предлогом суверенитета. Суверенитет от нефти разросся так, что государство постепенно стало суверенно даже от рядовых граждан – чего сроду не могла обеспечить никакая икра.

Во-вторых, в качестве символа России все активнее позиционируется православие, в советское время по понятным причинам притихшее. Русское православие – особое: традиционные черты христианства – свободолюбие, милосердие, отчужденное отношение к государственности – в нем выражены слабо или отсутствуют вовсе. Милосердие сочетается в последнее время с весьма агрессивной риторикой, любые инициативы власти вызывают у его духовных лидеров неприкрытый восторг, а свобода, напротив, всегда подозрительна. Православие расценивается современными пиарщиками России не как доказательство ее связи с прочим христианским миром, а, напротив, как нечто отделяющее ее от этого мира, ограждающее от его тлетворного влияния. Если одно из значений слова «religio» – связь, то в нашей сегодняшней традиции религия – еще один форпост, граница, обособление; это уж такое оборотничество, что дальше ехать некуда.

Наконец, третьим символом сегодняшней России выступает Рублевка и неразрывно связанный с нею рубль. Клянусь, Рублевское шоссе никогда не приобрело бы такой внутренней (а теперь уже и международной) популярности, если бы не созвучие с постоянно укрепляющейся национальной валютой. В сознании иностранцев Рублевка – место, где много рублей, и, честное слово, они правы. Для отечественного потребителя Рублевка – главный гламурный бренд, для зарубежного – символ растущей российской экономики. Москва сегодня – центр роскоши; российский магнат легко может заказать на день рождения жены концерт Майкла Джексона. При этом Рублевка державна, ибо люди, живущие на ней, – элита власти, столпы престола. Роскошь, конечно, не добродетель, особенно в христианской системе ценностей, но в том и оборотничество: свинство, а приятно же! Прия-а-атно. Власть наконец перестала стесняться хорошей жизни. Россия, долго позиционировавшая себя как страна романтических бессребреников, стремительно избавляется от этого имиджа: теперь это страна ничем не оплаченной, свалившейся на голову роскоши – и она никому не обязана отдавать отчет в своих действиях: конъюнктура такова, что сегодня мы можем позволить себе что угодно. А когда кончится нефть – начнется еще что-нибудь.

Так что, с учетом славного прошлого и всех сегодняшних корректив, символ России выглядит сегодня примерно так: это двуглавый медведь, на одной из голов которого написано умиление, а на другой – крайнее раздражение. В левой его лапе зажата бутылка водки, в правой – мензурка нефти, на левой голове – ушанка, на правой – клобук, на груди – крест и автомат Калашникова. Он едет верхом на ракете, запряженной тройкой с бубенцами, по Рублевскому шоссе, усыпанному рублями. По обочинам дороги стоят потрясенные иностранцы и мечут икру.

Все так и вышло: Россия обернулась оборотнем – причем не только в глазах иностранцев, но и для собственных жителей. В последнем абзаце, кажется, нарисован похожий портрет. То есть вот это самое мы и видим.

Война писателей

В украинских событиях 2014 года не разобраться без понимания одного неожиданного и, пожалуй, страшного факта: это по преимуществу война литературная, развязанная писателями, – без учета читательских интересов. Истоки ее – не в экономических проблемах Украины и не в назревших геополитических противоречиях, существующих, кажется, только в воспаленном коллективном мозгу российской правящей элиты и ее пропагандистов. Все глубже. Эта война давно была предсказана, подробно описана, распланирована, а впоследствии осуществлена именно писателями: Игорем Гиркиным-Стрелковым, Федором Березиным, Андреем Валентиновым, а также сопредседателем харьковского фестиваля фантастики «Звездный мост» Арсеном Аваковым.

Федор Березин – родившийся в 1960 году в Донецке офицер-ракетчик. Уволен в запас в 1991 году в звании капитана. Ныне – полномочный представитель министра обороны Донецкой республики Игоря Стрелкова. Постоянный участник «Звездного моста». Пробовал себя в предпринимательстве – не особенно удачно; автор двух десятков романов в жанре боевой фантастики, из которых наибольшей популярностью пользуются два цикла – «Война 2030» и «Война 2010. Украинский фронт». События последней разворачиваются в основном на территории Донецкой и Луганской областей, в основе сюжета – вторжение войск НАТО в Украину, которая становится полигоном масштабной войны между Россией и Западом.

Сразу скажу – читать это очень трудно: Березин многословен и не всегда внятен, язык у него почти везде никакой, а часто суконный, но не тем он нам интересен. Думаю, только низким литературным качеством этой серии можно объяснить то, что она до сих пор не стала бестселлером, и более того – почти не берется в расчет при анализе украинских событий. Образчик березинского стиля, например, вот: «Пропажа легкого авангарда батальонного воспитателя поначалу не ощущалась. Как ни странно, Шмалько все же умудрился вывести батальон за территорию части и даже миновать поселок Александровск до нарастания утреннего автопотока. Более того, батальон удосужился добраться до трассы Луганск – Донецк. Здесь, после пятикилометрового с мелочью броска, командир батальона наконец-то тормознул колонну. То было нарушением всех канонов у ходящей в советское прошлое привычки. Не торможение, конечно, а как раз столь длинный первичный бросок без остановки. В счастливой беззаботности давних времен, где за отставание не грозило ничего, кроме трехэтажного словопостроения с использованием не наличествующих в словаре силлогизмов, любая воинская колонна тормозила около каждого столба, ибо равнялась она на самых медлительных и на вечную трясучку командиров перед призраком ЧП, который, в отличие от коммунизма, бродил не только по Европе, но и по азиатским просторам бывшего СССР. Шмалько одним махом уничтожил эту древнюю традицию, ибо боялся, что его порыв навсегда увязнет и рассосется в этом ритуале».

Сразу ясно, что ради удовольствия такие многоэтажные конструкции одолевать не будешь, но авторского-то удовольствия не спрячешь. Человек с упоением вспоминает собственный армейский опыт и с не меньшим наслаждением фантазирует о новом, настоящем. Есть тут и мирное население, в восторге поддерживающее армию; и помощь России, вовлеченной в конфликт; и расправа с предателями – как раз такой расправой, тоже описаной не без восторга, завершается первый роман цикла:

«– Уверен, борьба с гадами будет тяжелой. Пришлым туркам хоть есть куда бежать, а этим?.. Ну что, нарисовал? О, шикарно! Кто, откуда и “За сотрудничество с оккупантами”.

– А веревка выдержит? – ни с того ни с сего спросил Шампур.

Данило перестал вошкаться и замер прислушиваясь.

– Вот и проверим. Только предупреждаю, если не выдержит, никаких помилований я осуществлять не собираюсь. Этих сволочей перевоспитывать бесполезно, а прощать нельзя. Поднимайте гада. Давайте его сюда.

Конечно, Даниле очень-очень хотелось заорать, так сильно, что он даже описался. Дмитрий Гаврилович оказался прав – работа была грязнее некуда».

Данило, если кто не понял, – офицер украинской армии, сотрудничавший с оккупантами.

В романе действуют – пусть в качестве наводчиков – знаменитые украинские фантасты: Громов, Ладыженский (более известные в качестве писательского тандема Г. Л. Олди), Валентинов… Любопытно, что и Андрей Валентинов – заслуженный автор боевой фантастики и, в частности, романа «Омега», выдержанного в жанре альтернативной истории; там войска НАТО высаживаются в Крыму в 1995 году. Европа, конечно, против, но янки настаивают, а отряды самообороны во главе с мрачным полковником Арлекином (и вооруженной до зубов Лолитой) ожесточенно сопротивляются: «Убедившись, что мы все поняли правильно (“Я есть колонель Бельжийская арми” – “матка-курка-яйка”), полковник, не опуская рук, предложил нам капитулировать – прямо на месте. Оружие сложить в наши же грузовики и отправиться с ним в Джанкой, куда прибудут чины соответствующего ранга из UkrFOR. Все офицеры европейского контингента (опять-таки “соответствующего ранга”) обязаны в случае встречи со мной и неизбежного “хенде хох” передать предложение о капитуляции и добровольной явке в суд. <…> “Колонель” перешел на английский и без всякого перехода посоветовал нам немедленно уходить из Крыма, и лучше всего за границу. Если политики носятся с идеей суда в Гааге, то у военных интерес иной. Все те же бельгийцы с датчанами серьезно опасаются, что благодарные янки подставят их под мои пули в случае проведения “решительной операции”».

Я намеренно не комментирую здесь ситуацию с недавним «письмом А. Валентинова» (которого он не размещал в Сети, поскольку оно было сугубо личным); судя по его реакции, письмо было еще и подправлено, так что аутентичным выражением его нынешней позиции служить никак не может; отмечу лишь, что это письмо вызвало бурные обсуждения в блогах других фантастов – в частности, С. Лукьяненко и Л. Вершинина. Последний куда менее известен как писатель, но постоянно позиционирует себя как политолог – притом агрессивно-имперской ориентации. Его журнал putnik1 отличается удивительно пафосным тоном: ясно, что автор из писателей, причем именно из боевых фантастов, участников сборника «Священная война» (М.: Яуза-Эксмо, 2008). Вершинин, кстати, автор нескольких весьма недурных фантастических романов, из которых наиболее популярен сериал «Сельва не любит чужих»; надо ли говорить, что он неоднократный участник и лауреат все того же «Звездного моста».

Евгений Гильбо – тоже политолог (по его заявлениям, во всяком случае) и тоже в прошлом фантаст, автор цикла «Приключения космического рейнджера». Уровень этого текста вполне соответствует его названию, но любопытные проговорки содержатся и здесь. На несчастной планете Гондор захватили власть коварные ученые под руководством Зорана – рационалиста, прагматика и сторонника европейских ценностей. Европейская цивилизация вообще была ненавистна раннему Гильбо: «Спустя две тысячи лет в Европе идея о том, что разум превыше всего, родилась вновь. Ее адепты четыре столетия атаковали религию и культуру, разрушали все устои человеческого существования. Они выдвинули программу переоценки ценностей, посчитав, что чисто умозрительно можно придумывать новые ценности взамен тех, что были созданы всем человечеством за всю историю, даны богом. Они провозгласили, что каждый может сам творить свое добро и свое зло. А потом они пришли к выводу, что познание не самоцель, что дело заключается не в том, чтобы познать мир, но чтобы изменить его по своему рациональному плану. Вот зачем нужно познание. Для такого изменения не должно быть ограничений, – считали они, – не надо ни перед чем останавливаться. Так началась на Земле эпоха Агрессии Разума – самая страшная из всех эпох».

Теперь этот фантаст – уже в ранге политолога и консультанта – фантазирует примерно так: «Очевидно, реализуют сирийский сценарий. С точки зрения здравого смысла странно, что укросми ничего не говорят, сколько уже мусульманских боевиков завезли на Украину, и не интересуются этим существенным фактом. Или говорят, что это для помощи против ужасного Стрелкова… <…> В известных мне планах тех структур, которые принимают решения, прописано четко, сколько славянского населения может остаться на территории после этнических чисток – восемь миллионов. <…> Решено провести этническую чистку всех славян и сделать чисто мусульманскую территорию. Войну ведет мировая корпоратократия против России. Мировая корпоратократия не мыслит категориями типа Украина или РФ. Забили они на все правительства. Это укросми полощут мозг, что что-то там решает Обама, Путин и брюссельская капуста. В реальности же Путин узнал, что придется принять Крым, за десять дней до референдума и был очень офигевши, хотя Киссинджер ему намекнул за несколько недель до этого вполне прозрачно. Реально Крым отжала ЧВК, вполне конкретная. Удивительно, что СМИ Украины обсуждают какую-то шизу, но никто даже никогда не интересовался, что Крым давно является местом базирования частных военных компаний (ЧВК) – единственной реально боеспособной силы современного мира, того инструмента, которым корпоратократия преобразует мир. Разумеется, эти компании не рекламируют себя, но есть видимая верхушка айсберга – их вербовочная система, она себя пиарит именно с целью вербовки парней. Можете посмотреть ее сайт http://rsb-group.ru/. Ребята из этих ЧВК и есть те самые “вежливые люди”».

Это интервью, широко гуляющее по Интернету, взял у Гильбо Владимир Прохватилов, позиционирующий себя как президент Фонда реальной политики. Появилось оно в электронной газете «Новые ведомости», зарегистрированной в ноябре 2013 года. Прохватилов – тоже своего рода фантаст, специалист по весьма популярной ныне конспирологии, распространитель строго засекреченной правды о том, как англосаксонский мир создает управляемый хаос в конкурирующих странах; но до Гильбо ему, конечно, далеко.

Напомним, кстати, что и Арсен Аваков имеет к фантастике самое прямое отношение: он этого самого «Звездного моста» – сопредседатель, истинный фанат боевой, исторической и «альтернативной» фантастики, торжественно открывавший и закрывавший «Звездный мост». Аваков гордился тем, что в Харькове проходит крупнейший конгресс фантастов, и вряд ли предполагал, что их грезы (или кошмары) насчет украинской войны осуществятся так скоро, а сам он окажется по другую сторону баррикад. Именно Аваков, впрочем, первым заметил тенденцию: еще в 2009 году он опубликовал на сайте «Украинская правда» критический обзор «Хотят ли русские войны?», где пересказал книги «Поле боя – Украина. Сломанный трезубец» (Георгий Савицкий, донецкий фантаст, автор десятка романов о будущих войнах на территории Украины), «Русско-украинские войны» (Александр Север, футурология и конспирология, явно псевдоним) и все тот же «Украинский фронт» Березина. «Знаю Федора лично! Он получал премии на нашем Харьковском фестивале фантастики “Звездный мост”. Как можно было дать втянуть себя в такое???…» – именно так, простите за рифму, вопрошал Аваков, не жалея вопросительных знаков. Он верно заметил вектор, но не понял причины.

Вот и меня волнует вопрос о том, почему именно фантастическое писательское сообщество приняло в войне 2014 года столь горячее участие, почему оно сначала усердно прогнозировало, а потом осуществляло ее. Проще всего сказать, что фантасты вообще правят миром – у фанов такие легенды популярны, – но их придется отбросить: в конце концов, среди фантастов есть и талантливые, и почему сбываются только прогнозы наименее талантливых и наиболее одиозных – вопрос неразрешимый. Гораздо более вероятной представляется мне иная версия: пока мейнстримная или артхаусная литература занималась самообслуживанием или коммерцией, фантастика, как ей и положено, предлагала и анализировала варианты будущего; пусть стилистически эта проза небезупречна, но она, по крайней мере, отвечает на вызовы времени. Вышло так, что с семидесятых именно фантастике выпало обдумывать реальные стратегии, варианты и перспективы постсоветского будущего: цензура была к этому якобы развлекательному и трешевому жанру более снисходительна, чем к серьезной (так ей самой казалось) прозе. Начиная со Стругацких, а по большому счету и с Ефремова, именно фантастика стала полем наиболее оживленных дискуссий о будущем страны. Вдобавок фантастика – в отличие от той самой серьезной литературы – обладала собственными отлично развитыми инфраструктурами: ее конгрессы, съезды, слеты и тому подобное позволяли сотням авторов обговаривать свои версии, обмениваться мнениями – словом, фантастика играла роль почти несуществующей у нас футурологии, брала на себя выработку новых национальных проектов и, как видим, преуспела в этом.

Война на юго-востоке Украины развязана реконструкторами, публицистами газеты «Завтра» и фантастами: Стрелков сам признает, что принес войну на эту землю. Кроме фантастов и пассионарных публицистов, возжечь массы оказалось некому. Я уж не говорю о том, что имитационные по сути своей государства – каковы и путинская Россия, и межмайданная Украина – не предлагают сколько-нибудь одаренным и принципиальным людям никакого приложения сил и талантов. Отсюда критическая масса идеалистов, желающих воевать, а фантасты как раз и являются самыми упертыми идеалистами во всем литературном сообществе: инфантилизм плюс развитое воображение – прекрасные стартовые условия для прозы, но катастрофические для жизненной практики. Вот почему Новороссия, стольких поманив, стольких погубила.

Впрочем, есть и еще одно объяснение. Сегодняшняя война во многом определяется пиаровскими стратегиями. А кому, как не фантастам, конструировать убедительные и достоверные модели реальности?

Сегодня никому не понятно – и не важно, – как обстоят дела. Всем нужны убедительные и последовательные картины мира. Если проанализировать эти картины, становится ясно, что моделями для них послужила именно фантастика – приключения косморейнджеров либо обычное фэнтези. Пишет же Вершинин, комментируя вброшенный в прессу якобы план якобы насильственного замирения юго-востока: «Если умертвия, собранные Черным Властелином отовсюду, победят, все, видимо, так и будет». Под Черным Властелином, надо полагать, понимается Обама.

Я отнюдь не хочу сказать, что фантасты захватили власть и организовали по собственным лекалам войну, о которой давно мечтали. Я хочу сказать лишь, что, когда серьезные писатели не занимаются серьезными вещами, власть – в том числе духовная – достается графоманам, а стратегами назначаются реконструкторы. Больше того, когда у политиков нет ни принципов, ни совести – народными героями становятся писатели, потому что у них-то совесть и принципы есть. Даже у графоманов. Ведь без восхищения собой ничего не напишешь, а беспринципному человеку восхищаться нечем.

– Ты его особо-то не ругай, – сказал мне знаменитый фантаст Михаил Успенский, рассказывая о Березине. – Он человек… как сказать… неподлый.

Да все они там неподлые. И Валентинов, и Березин, и даже Вершинин. Страшно сказать – и Стрелков. Просто им, писателям, невыносим мир, в котором всем управляет прагматика (в мировоззрении Гильбо она тождественна Разуму и Просвещению). Вот им и хочется построить мир, в котором правила бы справедливость, и в этом – корень всего происходящего.

Жаль, что в нее сегодня верят только фантасты, притом не первого сорта. Потому что в результате вся реальность – российская, украинская, а в первую очередь донецко-луганская – становится похожа на кровавый кошмар взыскующего истины графомана.

Подтверждением изложенного здесь становится то, что по мотивам литературы часто начинается ролевая игра (наиболее известный прием – Евангельская церковь, ее крестные ходы, рождественские и пасхальные торжества). В Донецк тоже поехало много ролевиков – из этой среды, скажем, хорошая местная поэтесса Анна Долгарева, отправившаяся в Донбасс искать смерти, когда там погиб ее возлюбленный, тоже ролевик. Вся эта бес конечно печальная история, в которой нет ничего романтического и привлекательного, излагается людьми, делающими на этом отнюдь не литературную прибыль. Литература, начинающая осуществляться, почти никогда не доводит до добра. Полезен и душеспасителен только обратный процесс – превращение жизни в литературу.

Не застрельщики

Доминик Веннер незадолго перед своим самоубийством в соборе Парижской Богоматери разместил в социальных сетях текст, где призывал к новым символическим действиям, призванным пробудить массовое сознание. Отличительная черта новых правых – именно склонность к таким действиям, иногда суицидальным, самурайским. Именно так, в конце концов, поступил первый «новый правый» в европейской литературе – иезуит Нафта, большой противник прогресса, из романа Томаса Манна «Волшебная гора». У него случилась дуэль с либералом и гуманистом Сеттембрини, и когда гуманист отказался стрелять, иезуит пустил себе пулю в висок. Самоубийство – закономерная, логичная точка в жизни «нового правого», поскольку его философия, додуманная до конца, как раз и есть отрицание жизни. Жизнь – это всегда прогресс, всегда отрицание традиции, в некотором смысле предательство; культ смерти, обожествление прошлого, ненависть к цивилизации должны заканчиваться именно так – выстрелом в собственную голову или публичным харакири после неудавшегося государственного переворота. Именно так поступил Юкио Мисима, японский «новый правый», писатель выдающегося таланта и столь же исключительной несимпатичности, да простит меня его пропагандист и переводчик Григорий Чхартишвили. Мисима играл в политику и радикальность, но он за эту игру заплатил.

Не сказать, чтобы меня восхищал Веннер, с творчеством которого я знаком очень мало, но самоубийство его следует признать если не убедительным, то, по крайней мере, логичным жестом. Противники однополых браков, враги глобализации, защитники расовой чистоты, последователи Генона, ученики Эволы привлекательны в Европе только тем, что по-мисимовски расплачиваются за свои идеи. В России потому и нет сколько-нибудь серьезного идеолога, что почти никто не организует собственную жизнь в соответствии с учением. Лимонов при всем своем писательском таланте ставит писательство и личный миф выше любых убеждений и задач – но наиболее последовательны в России именно он и его противник (поклонник) Кашин: тут наблюдается хоть какое-то единство взглядов и действий, сочинений и имиджей. Вполне последовательны «Pussy Riot», которым, несмотря на заступничество самого влиятельного рок-музыканта мира сэра Пола Маккартни, в очередной раз отказали в УДО: утрись, сэр Пол. Последовательны были российские рок-музыканты, серьезные, маргинальные, выбирающие смерть: Егор Летов, Александр Башлачев, Анатолий Крупнов. Это, конечно, не всегда гарантирует художественный результат, но и не в нем дело: создается легенда. Абсолютно последователен оказался Алексей Балабанов, всю жизнь снимавший кино про засасывающую русскую пустоту, которая может быть и зверством, и святостью, – его настигла ранняя смерть, какую иные рок-герои не без форса называли рок-н-ролльной. Легенда вновь соблюдена – Балабанов так и не успел снять нового фильма после своего завещания «Я тоже хочу». Иными словами, культ смерти, интерес к смерти, радикализм взглядов естественным образом приводят к формированию особого имиджа – и это главная причина, по которой в России нет и не будет «новых правых». Единственный русский «новый правый» в строгом смысле слова – Павел Горгулов, который ненавидел европейскую цивилизацию и прогресс, в 1932 году застрелил французского президента Поля Думера и был казнен. Сохранилась его проза, вполне бредовая, и вообще он – не зря писавший под псевдонимом Бред – был почти наверняка безумен; но тут опять-таки вступает в свои права легенда: Горгулов не просто ненавидел цивилизацию, не просто выдвигал лозунг «Фиалка машинку победит!», но и убил того, кого считал главным врагом, – опять же чисто символический акт – и погиб за свои взгляды. Современные же русские «новые правые» – опять-таки сторонники расовой чистоты, великой традиции и консервативной власти – охотно обрекают на гибель других, но сами чувствуют себя прекрасно. Более того, традиционалист, «новый правый», чаще всего бывает противником власти, ее отчаянным критиком – именно потому, что эта власть выбирает прогресс и глобализацию, предает национальную идентичность. Наши же «новые правые» изо всех сил стараются к этой власти присосаться, они обещают выдумать для нее концепцию, сочинить лозунги, помочь ей в расправах с оппозицией – лишь бы приблизила, воспользовалась, позволила лизнуть! Нельзя быть одновременно противником секулярности и ее отчаянным прислужником; нельзя ненавидеть прогресс и быть его слугой; главное же – нельзя быть последователем Генона, исповедовать мистику и культ смерти – и все время подставлять под топор исключительно чужие головы. Вот почему русские «новые правые» – в первую очередь Александр Дугин и другие идеологи евразийства – останутся пошлыми государственниками и никогда не поднимутся до истинного традиционализма. Традиционализм в их понимании – это мочить всех.

В России полно противников однополых браков и сторонников расовой чистоты. Это разные люди – иногда агрессивные мещане, иногда утонченные наследники сменовеховцев или имперцев, иногда дешевые карьеристы, выдающие себя за мыслителей. Но никто из них не застрелится, как Нафта или Веннер. Они по природе своей не застрельщики, а расстрельщики. У них нет последователей, и легенды из них не получаются. В России никто не хочет понять, что у идеологов должны быть идеи – и это то единственное, без чего никак.

Сбылось вполне. Не только в том смысле, что национальные расколы стали обыденностью (см. Brexit), но прежде всего в том, что самоубийства традиционалистов остаются сугубо европейским ноухау. Доминик Веннер обозначил логичный конец пути всякого последовательного правого, но в России сама идея последовательности давно скомпрометирована: своим словам и принципам верен только слабак. Так никто и не стреляется.

Белый пушистый список

Киев готовится опубликовать черный список деятелей российской культуры, чье присутствие в Украине нежелательно, гастроли запрещены, а творения, видимо, не будут показываться по телевизору (о полном запрете старых фильмов с их участием, насколько могу понять, речи нет). Россия замерла в ужасе. Слава богу, слух о включении в этот список Жерара Депардье, известного путинолюбием на почве жадности, оказался уткой – не то можно вообразить, какой очередной вихрь креативной ненависти пронесся бы по российским телеэкранам.

Не рискую давать советы нашей свободной соседке (недавно сказал бы – сестре, но сейчас эти сопли неуместны). Для многих сограждан я сторонник укрофашизма (которого, к счастью, они в глаза не видели и затрудняются дать ему определение), а для большинства киевских друзей – терпимый, конечно, но неисправимый имперец, осмеливающийся утверждать, что в СССР было лучше. «Национальные культуры в СССР расцвели. Вот так вот он считает, понимаете?!» – негодует писатель и телеведущий Юрий Макаров в интервью порталу «Дуся». Хорошо, что он не предлагает меня за это уничтожить, сразу видно свободную страну. У нас теперь без резолютивной части вообще не бывает дискуссий, хоть бы и о дачном огороде.

И тем не менее я осмеливаюсь дать совет, потому что, посильно защищая Украину от обвинений в фашизме и агрессии, я хотел бы опираться на факты, а не только на эмоции. Черные списки, стоп-листы, запретительные меры – признаки слабости, уязвленности, и никакая война, развязанная на вашей территории, эту чрезмерность не извиняет. От деятелей культуры государственность пострадать не может – или это совсем плохая государственность. Иное дело – запрещать пропагандистские шоу или лживые инфопрограммы, в которых новостей нет, а пафоса хоть отбавляй: когда-нибудь производители всей этой дичи ответят за нее по всей строгости (настаиваю на том, чтобы наказание было не уголовным, а духовным вроде пребывания в монастыре или иных видов церковного покаяния). Но черные списки деятелей культуры – это неправильно, это по-нашему, это запретительные меры вместо воспитательных, тогда как, увы, опыт Советского Союза здесь куда адекватнее. Советский Союз не ограждал себя от клеветников, а заманивал и закармливал. Да, это было коварно. Но это работало.

Однажды я сказал Наталье Трауберг во время ее болезни: я попробую за вас молиться. Наталья Леонидовна была человек веселый, язвительный и ответила: непременно, непременно! Представляю, как ему надоели наши молитвы, а когда молятся агностики вроде вас – на небесах такой праздник! Так и в политике: когда в Украину ездят друзья – их восторги предсказуемы, аргументы известны. А вот когда ее начинают хвалить заведомые укрофобы! (Вроде активистов ДНР, похваливших Яроша за Мукачево: молодец, умеет!) В Советскую Россию звали не ярых коммунистов, а именно всемирно знаменитых скептиков вроде Уэллса и Шоу: их-то восторги стоили подороже. Случались осечки – позвали, скажем, Андре Жида, а он возьми да и напиши, что все стахановские рекорды легко бьются обычным капиталистическим шахтером и вообще в СССР много врут. И ничего – Жид перед всем миром был выставлен сторонником фашизма, врагом первого рабочего государства, и его репутация в глазах миллионов пострадала, а советская укрепилась. Если вы честно зовете врага, а враг после этого честно пишет про вас гадости – укрепляется почему-то ваша репутация, а не его. Это важный социологический закон.

Сегодняшней киевской власти важно понять: в идеологической войне бессмысленно отвечать ударом на удар, тем более что пропагандистская мощь России все равно в разы больше. Здесь можно выигрывать только за счет ноу-хау, нужна непредсказуемость, оригинальность, асимметричные ответы. Они про вас с ненавистью – а вы про них с добром и состраданием. Они к себе зовут самых маргинальных ваших оппонентов – а вы приглашайте самых оголтелых кремлевских пропагандистов! Поверьте мне, среди них есть субъективно честные люди, называть не буду, чтобы не спалить. А есть и другие, и тем интереснее будет вызвать их на серьезный спор. Я считаю, что киевские власти обязаны позвать в страну Олега Табакова – и не травить его, а предложить ему творческий вечер на украинском телевидении. И еще думаю, что визит Ульяны Скойбеды в Киев, в местные университеты, школы, на рынки, был бы очень на руку Украине: пусть она потом напишет обычные гадости – неважно, Украина все равно уже будет выглядеть щирой, открытой, незлопамятной! Михаил Саакашвили стал в глазах России символом мирового зла – пусть позовет в Одессу десант российских журналистов из самых что ни на есть одиозных официозных изданий и расскажет о своих преобразованиях. Не поедут? – отлично: значит, боятся! Наше дело предложить, ваше – струсить. И, разумеется, самыми желанными гостями в Киеве должны стать Михаил Пореченков, Алексей Панин, Иван Охлобыстин: тут сразу три огромных плюса. Во-первых, в Киеве вблизи увидят, как они выглядят. Особенно Панин. Он блестящий актер, говорю это с глубоким уважением к его работам в фильмах Балабанова и Лебедева, но, как сказал Твардовский одной молодой поэтессе, «ведет себя не по таланту». Во-вторых, они смогут сами увидеть реакцию большей части украинских зрителей на их поведение. Это бодрит, а Панина может даже отрезвить. И наконец, это будет актом того самого культурного сближения, о котором так радеют сторонники славянского единства. Если мы едины, нам ли бояться открытых дискуссий! Покажите им хваленую киевскую русофобию, знаменитое киевское гостериимство! Забудьте практику черных списков и запретительную истерику, не подражайте России, составьте белый пушистый список врагов Украины и покажите им настоящую Украину. Такую, чтобы они трижды задумались, когда в следующий раз откроют рот для огульных поношений. Это, конечно, циничный подход – но без цинизма какое же добро? Это зло бывает романтично и бескомпромиссно, а добро, как правило, расчетливо: хоть и не с кулаками, но с головой. И кстати, когда иностранцы по возвращении из СССР позволяли себе лишнего, им благодаря видеосвидетельствам быстренько напоминали, кто и как тут кушал (кормить в СССР умели). Помню, одно время практиковались журналистские поездки в Грузию – там уж не кушать было практически невозможно, особенно когда угощал сам Барди Патаркацишвили, тогда еще друг Михаила Саакашвили. Трудно, ох как трудно было после этого сохранять объективность! Я тогда так в «Огоньке» и написал: простите, объективность сохранять не могу, уж очень настойчиво угощали, просто пхали.

А если серьезно – не копируйте вы нас. Если только не хотите, чтобы с вами в скором времени случилось то, что с нами.

Ну, конечно, то, что с нами, с ними случиться не успело. Но совет не был услышан, и нетерпимость по-прежнему распространяется не только на российскую власть (это бы пусть), но и на русский язык, и на его носителей, и естественным образом на культуру. И хотя со многими украинскими друзьями я успел помириться, потому что мы постепенно остываем и становимся вновь способны к диалогу, запретительство никуда не девается, а списки исправно составляются. И вероятность, что Украина продолжит перенимать глупости главного противника, с годами возрастает – ибо мы не можем не копировать врага.

Правила для Элтона

Владимир Путин позвонил Элтону Джону, извинился за российских пранкеров и предложил встретиться. Стало понятно, как встретиться с Путиным: сначала вам должны его голосом позвонить его персональные пранкеры, а потом он перезвонит лично. Сталин тоже так делал, от него обычно звонил Поскребышев, а потом уж, когда собеседник валялся в обмороке, он сам удостаивал. В том, что Вован действовал «от имени и по поручению», практически не сомневаюсь, поскольку самому Путину звонить главному гомосексуалисту европейской эстрады как-то не с руки. Он сначала провел разведку боем. Почерк узнаваем: скажем, в Госдуме у Путина тоже есть свой пранкер Вован, лидер целой фракции, для вбросов держат. Иногда его потом окорачивают, иногда подтверждают его догадки, но всегда награждают.

Теперь Элтон Джон оказался в уникальном положении: он может побеседовать с Путиным о правах меньшинств в России. Конечно, сам Элтон Джон, равно как и меньшинства, Путину даром не нужны, но поскольку в рамках поворота на Запад (по крайней мере, отворота от наиболее радикальных русских шовинистов) нужна осторожная коррекция имиджа, сгодится и британский гей. Он идеальный собеседник по всем параметрам: давний друг Советского Союза, почетный ветеран, не на пике моды, настоящая слава отгремела в семидесятые (как и у Депардье). Наш человек, словом. Лишнего не скажет. У Элтона Джона есть уникальная возможность поговорить с человеком, который принципиально закрыт от любых влияний и гордится тем, что не доверяет никому, но и каменное сердце можно тронуть. Если Элтон Джон хочет понравиться Путину и быть услышанным, ему нужно соблюдать несколько нехитрых правил – тогда их разговор не будет пустым сотрясением воздуха и, чем черт не шутит, облегчит жизнь российских меньшинств. А главное – он может спасти мир от такого обострения, что мало не покажется.

Загадка воздействия на Путина редко обсуждается. Когда я задал своим американским студентам труднейшую загадку – как написать рассказ, чтобы он подействовал на российского президента? – мне сдали около тридцати поразительно разных работ: психоаналитических, сентиментальных, грозных, даже эротических. Хоть одна уж точно попала бы в цель. Но если бы я, не дай бог, был Элтоном Джоном (вполне его уважаю, но слишком страшно в наше время быть англосаксонским геем) – я действовал бы по следующему плану.

Первым пунктом я попросил бы гражданство. Королева не обидится, певца это ни к чему не обязывает, жить потом можно хоть в Белоруссии, а преимуществ масса: помимо квартиры в Грозном и возможного приработка в Саранске, это гарантирует вам первичное расположение. Как показывает опыт Барака Обамы и даже Ангелы Меркель, Владимир Путин не очень охотно прислушивается к иностранцам, которые не просят гражданства. (Интуиция подсказывает мне, что, если бы Барак Обама попросился в российское подданство, он куда легче бы добился в долгожданном разговоре любых своих целей.)

Когда отношения таким образом закреплены, можно осторожно намекнуть, что в реальности Элтон Джон геем не является, а это ему пришлось так сказать для успеха на лондонской эстраде. Он ведь сознался, когда пик славы прошел, ну и надо было как-то поддержать интерес к себе. Подобная ситуация описана у Бабеля в рассказе «Мой первый гонорар»: там герою, чтобы добиться благосклонности проститутки и получить секс даром, приходится объявить себя «мальчиком у армян». С коллеги она денег не берет. Нужно признаться, что абсолютному straight Элтону Джону пришлось по обстоятельствам, так сказать, переодеться в голубое, потому что это только в СССР была дорога всем талантам (вот вы видите, как пробились! – надо вставить тут), а у нас, в ужасном мире капитала, нужно было выдумывать про себя бог весть что, эпатировать, как Мадонна, или кощунствовать, как Моррисон, чтобы на тебя вообще обратили внимание. Ведь если в тебе не будет бездуховности – извращения там или поругания церковных догм, – с тобой просто не будут работать. Вся рок-культура нацелена на разрушение традиционной морали, это было написано еще в методичках, которые в изобилии сочиняли в ЦК ВЛКСМ. Владимир Путин, как известно, слышит только то, что хочет услышать. Если Элтон Джон признается в разрушительной миссии рок-культуры, это будет ему ностальгически приятно. И если уж быть честным до конца и понимать под духовными скрепами тоску и запретительство, разве это не так?!

Дальше Элтон Джон должен совершить главный каминг-аут в своей жизни. Он должен признаться, что в семидесятые под влиянием только что прочитанных романов Достоевского он тайно крестился. Это произведет сильное впечатление на железного и даже на деревянного собеседника. Я рекомендовал бы Элтону Джону действительно подчитать Достоевского (но лучше Ильина) и в кратких убедительных словах заявить: я понял, что православие – единственный путь к истине, что папская церковь и все церкви Запада, включая англиканскую, давно подменили христианство культом приобретательства, что посещение в мае 1979 года матча «Спартак» – «Динамо» (Минск) открыло ему глаза на светоносную природу русского народа, и он сделал единственно верный выбор. После этого, казалось бы, удивлять нечем, но это не все.

Дальше нужно конфиденциально (но не слишком) понизить голос и сказать:

– Понимаете… Мы все на Западе… ну, в Европе и везде… мы понимаем, что Крым ваш. И больше того – мы знаем, что Европа не выдерживает всех этих беженцев и сама виновата, потому что постоянно нарушала международное право. И мы давно бы уже сказали все это вслух, но у нас-то не Россия! У нас никакой свободы! Про меня BBC мигом такого снимет! Весь этот компромат… с девочками… ну, вы понимаете… Все наши, все – и Принс, и «Роллинги»… а «Пинк Флойд», знаете, почему распались? Их заставили. Они сказали: мы за этого, за питерского, за свет с Востока. И все – один звонок, и прекратился пятидесятилетний коллектив. Я уже за свою, так сказать, жизнь опасаюсь после встречи с вами, затравят хуже, чем «Рашу тудей». Но просто я хочу, чтобы вы знали. Процентов восемьдесят шесть, если не восемьдесят девять, населения Европы ненавидит укрофашизм и ценит вас как главный сдерживающий центр. Вот эти еще немного побегают к нам – и все мы, с капиталами, побежим к вам. Вы только ждите.

После этого можно просить что угодно, потому что он поверит. Хоть свободу для Кравченко, хоть защиту для Кашина, хоть квоту для меньшинств в Государственной думе, которой, впрочем, давно уже все равно.

Хотя здесь изложен стопроцентно надежный способ повлиять на Владимира Путина, совету автора никто, включая Элтона Джона, не последовал. А напрасно – достижение любой цели гарантируется. Жаль, что это работает только для зарубежных звезд.

Жажду позитива!

Инициатива депутатов проследить за соотношением негативных и позитивных новостей в СМИ (и наказывать СМИ, если соотношение будет меньше 70:30 в пользу позитива) вызвала у меня, правду сказать, восторг. Я вообще человек жизнерадостный, сангвинический, жирный. Мне нравится радоваться за Родину еще с советских времен, которые я теперь защищаю вопреки либеральным и православным нападкам, получая, как водится, с двух сторон. Я хорошо помню, сколько было позитива в программе «Время», которую ребенком смотрел добровольно, а в армии принудительно. Но что ж это делается, сограждане, – я совершенно не вижу хороших новостей даже и в самых лоялистских СМИ!

Губернаторов в ряде регионов (в частности, Северо-Кавказском) будут назначать, а не выбирать, потому что мало ли кого выберут (в частности, националиста): это позитивная новость? Едва ли: она доказывает, во-первых, что Россия доказывает свою немонолитность и руководители в ней должны назначаться по разным правилам, а во-вторых, свою взрывоопасность и неготовность к демократии. Все это правда, но где позитив? Предполагаемая жертва Рустема Адагамова дала показания норвежской полиции: позитивно? Вероятно, только для тех, кто жаждет скорейшего уничтожения российской оппозиции в полном составе, а пока, для начала, ее КС: ясно же, что в этой болотной оппозиции одни педофилы, расчленители и самоубийцы. Хочу заметить, впрочем, что, если одну сравнительно небольшую группу населения давить всей государственной мощью, помещать ее под микроскоп, подвергать тотальной слежке, прослушке и прочему контролю, собирать весь компромат, озвучивать любые дворовые сплетни и не давать ни слова ответить, все ее члены скоро окажутся как минимум грубиянами, развратниками и тайными извращенцами, а впоследствии, если хорошо постараться и организовать вызовы к следователю, и самоубийцами. Прибавьте к этому отдельные СМИ, откровенно сросшиеся со следственными органами, и расстрельную телепропаганду, в которой доказывается, что все сторонники режима занимаются благотворительностью и воспитывают сирот, а все противники хулят церковь и растлевают малолетних, плюс у них проблемы с речью. Я затрудняюсь, честно говоря, выдумать для оппозиции правильную модель поведения в таких обстоятельствах: ходить на КС и эффективно работать в нем – плохо, потому что антигосударственно; не ходить на КС и забывать платить взносы – плохо, потому что неаккуратно; заниматься сексом, хотя бы и со взрослой особью противоположного пола, – плохо, потому что разврат, а не заниматься – плохо, потому что ты лох. Если бы вся оппозиция в порыве раскаяния повесилась, это был бы грех, а если бы в таком же порыве того же раскаяния перебежала в «Единую Россию» – это было бы предательство; короче, позитива не просматривается ни при каком сценарии. Государственная дума продолжает репрессивный накат на все категории населения, планируя, в частности, ужесточить спрос с детей, – и это, вероятно, позитив для всех, кроме детей, но где набрать страну, сплошь состоящую из мазохистов?

Главными русскими новостями на протяжении всего года были украинские, если не считать августа и ноября, когда на первый план вышли американские. В (на) Украине все очень плохо: там хунта совершила переворот, украинская армия бомбит свои города и несколько раз кряду расстреляла двести восемьдесят шесть беременных изнасилованных женщин, которые, правда, оказались мужчинами и в несколько меньшем количестве, но война и не такое списывает. И разве не всякая смерть ужасна? В Штатах все тоже очень нехорошо. Там арестовали четыреста человек – и все за что? За попытку выразить гражданский протест. Правосудие там подкуплено, Нью-Йорк негодует, Лос-Анджелес в ужасе. Обращение совершенно деморализованного Барака Обамы, чья седеющая голова словно присыпана радиоактивным пеплом, никакого действия не возымело. Мы понимаем, конечно, что Америка наш враг номер один, об этом же свидетельствуют все опросы российского общественного мнения, но такое внимание к главному врагу, право, изумительно. Видимо, нет у нас большей радости, чем неприятности главного оппонента. Где взять русские новости – совершенно непонятно.

То есть они есть, эти русские новости: больницы сокращают, школы объединяют, валюты обновляют исторические максимумы. В районных поликлиниках не продохнуть – всех обязали перерегистрироваться, дабы выяснить, кто больные, а кто мертвые души; по Интернету этого не сделаешь, да и не пользуются наши старики Интернетом, тут нужно личное присутствие. В зависимости от того, сколько больных в наличии, поликлинику либо с чем-нибудь сольют, либо оставят в неприкосновенности. А с другой стороны, что старикам делать-то? Хоть какое-то занятие, разнообразие, повод встретиться, в конце концов… В былые времена все это могло стать темой репортажа, но сегодня такой репортаж приравнивается к вражеской вылазке: в стране и так все непросто, она сплотилась стальной стеной вокруг вождя, она всегда так делает, когда ее хотят поставить на колени, а вы тут с вашими больницами, с сокращаемыми врачами, которым все равно ведь сунули в зубы по полмиллиона… В военное время – к которому нас недвусмысленно готовят последние полгода – внутренние проблемы отходят на второй план.

Но вот ведь драма: о героях тоже нельзя рассказывать! В прежние-то времена, в Великую-то Отечественную, возможны были хоть очерки о героях фронта и тыла, а теперь у нас фронт, что называется, без флангов, в буквальном смысле невидимый, никем официально не признанный. Погибшие спрятаны, за что погибли – не сообщается. Герои вроде Стрелкова дают интервью проверенным людям и в строго отмеренном количестве. Так что новости с фронтов в условиях строгой секретности никак не могут внести в мировосприятие среднего россиянина дозу столь необходимого позитива.

При этом Россия ощутимо проваливается – что в Брисбене, что в Соликамске, что на Балчуге. При этом количество уезжающих из России на ПМЖ превысило (цифры на конец августа) двести тысяч человек. При этом уровень госпропаганды, судя по истории с фотомонтажом на Первом канале и последующим обзыванием скотами всех разоблачителей, упал ниже критической отметки. Я задал как-то своим студентам вопрос: вот у нас стихи о Сталине тридцатых годов, их уровень чудовищен, это понимают и сами поэты, и редакторы, и вождь. Зачем же они все вместе играют в эту игру? Ответ одной девочки был поразительно точен: да ведь только это падение планки и демонстрирует абсолютную преданность. Люди доказывают, что готовы быть сколь угодно безнадежными идиотами – ради вождя, во имя его удовольствия. И чем глубже падение, тем абсолютнее преданность. Хорошие стихи о Сталине показывали бы, что в стране остались здравомыслие и вкус, а значит, она не до конца еще размазана. Сегодняшняя Россия размазана надежно – это демонстрируют все, от Милонова до Соловьева; они все прекрасно понимают, и Путин тоже. Так что главная российская новость состоит в грандиозном, почти небывалом падении уровня: страна падает с опережением, желая соответствовать власти, и падение рубля на этом фоне – лишь подтверждение тренда.

Где брать хорошие новости? Потому что удешевление нефти и национальной валюты – вряд ли хорошая новость даже для оппозиции: оппозиция ведь живет в той же самой стране, ходит в те же магазины, западных грантов не получает (да и какие, помилуйте, гранты, когда у них в Фергюсоне такие дела!). Откуда черпать оптимизм, когда запах сероводорода становится все удушливее? Ведь жизнь в условиях чернухи никому не прибавляет сил – девяностые наглядно это показали; и, может, если б этой чернухи было меньше, у народа был бы ресурс сопротивления и не так охотно все купились бы на фальшивую стабильность нулевых… Чернуха ведь, даже когда она правдива, не способствует нравственной твердости, а, напротив, разъедает душу. Где сегодняшние российские герои? Не в Новороссии же (нравы Новороссии, слава богу, благодаря отчетам местного населения и красноречивым записям на Ютубе хорошо известны, и при всей любви к пассионариям население почему-то бежит в Европу и Штаты, к линчуемым неграм и гомосексуальным свадьбам, а вовсе не в Новороссию, где утверждаются традиционные домостроевские ценности).

Я думаю, главный тренд момента угадает тот, кто найдет сегодня повод для оптимизма. Кто сможет рассказать об отважно выживающем россиянине, о профессионале на своем месте, о человеке, которому, в конце концов, придется отстраивать Россию после нескольких лет гниения. Сегодня востребованы талантливые дети, героические врачи, настоящие офицеры. Сегодня нужны фигуры вроде спасателей девяностых – когда Сергей Шойгу стал чуть ли не единственным национальным героем. Нужен герой – не разрушитель, не грозный противник секса, не защитник пещерности, но человек, сохранивший здравый рассудок среди безумия. Я не думаю, что такого человека способны обнаружить поставщики крови и грязи из желто-патриотических холдингов или журналисты федеральных каналов. Его придется искать тем, кто хочет перемен, потому что эти перемены будут осуществляться именно такими людьми. Их много. Я их вижу.

А возражать на унылые реляции российского телевидения разговорами о том, как все плохо, по-моему, бессмысленно. Тренд 2015 года – поиски несломленных, пропаганда душевного здоровья и объединение всех живых вместо тотального размежевания, навязанного полумертвыми. Запреты, беспокойства и извращения – вот российский новостной фон, и виноваты в этом, думается мне, все-таки не журналисты: они бы рады, и к услугам Кремля как-никак девять десятых внесетевой прессы. Даже блогеры, специализирующиеся на рекламе наших достижений, ограничиваются похвалами демографии: «Дети у вас – лучшее, – заметил японец, – потому что все остальное вы делаете руками». Ну покажите же мне уже, серьезно прошу, великие достижения новой России вроде международного успеха йота-навигатора: неделя прошла, а я все радуюсь! С тех пор как перебежал Депардье, никакого ни в чем удовольствия, а Белуччи с Касселем вообще переехали от французских налогов в Рио-де-Жанейро, как будто его можно сравнить с Саранском!

Почему я вполне серьезен, когда пишу это? Потому что в России, особенно зимой, особенно холодной, в самом деле невыносимо слышать только о том, как кто-то кого-то разоблачил, растлил, украл или посадил; о том, как еще чего-то нельзя, а еще кого-то наградили за слова «Я вас обожаю». Не тот у нас климат, чтобы жить такими новостями.

Сбылось стопроцентно, ибо Россия действительно живет сейчас новостями о награждениях, арестах и обысках (ну еще санкции: даже с театра военных действий в Украине и Сирии ничего не передают). Новостей нет и не предвидится: репрессии давно не новость. Что так жить нельзя – понимают все (все вообще всё понимают с 2011 года), но как этому противостоять – пока неясно. Оппозиция, возможно, научится генерировать хорошие новости (кого-то спасла благотворительность, кто-то уехал и хорошо устроился), но это сомнительная альтернатива. Вообще же новость как жанр, видимо, не воскреснет до тех пор, пока не прозвучит на весь мир та единственная информация, которой все ожидают с надеждой и страстью. (Сами понимаете, я о Втором пришествии.)

Нестрадальцы

Бурное обсуждение фильма Андрея Кончаловского «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына», – Первый канал, заметим, оказал картине медвежью услугу, широко распиарив ее и показав интервью режиссера, – навело меня на некоторые размышления отнюдь не эстетического свойства. Главный аргумент большинства критиков – чересчур гламурный подход Кончаловского к русской деревне. Один автор так прямо и пишет: чтобы показать страдания народа, режиссер выбрал красивейшие северные места, а не какое-нибудь депрессивное Нечерноземье.

Господа. Михалков-Кончаловский совершенно не имел в виду показывать страдания народа. Это вы его с кем-то перепутали. Он снимал недорогой, но масштабный эпос о народной жизни. Снять фильм из жизни глубоководной рыбы не значит показать страдания рыбы. Да, она живет в воде, ей мокро, на больших глубинах темно, ей угрожают хищники, но это ее среда обитания, в мегаполисе ей делать нечего. Говорить о страданиях можно, по-моему, только в том случае, когда герой столкнулся с обстоятельствами непреодолимой силы. Когда он тяжело болен, избит численно превосходящим противником, противозаконно арестован и не имеет шанса добиться справедливости, лишился близкого родственника, наделен столь непривлекательной внешностью, что не имеет шанса на взаимность (впрочем, и в этом последнем случае многие переигрывали судьбу). Все остальное – не страдания, а образ жизни, вопрос личного выбора, если говорить без метафор.

Страдает ли русский народ? Боюсь, это случай некорректного словоупотребления. Русский народ живет сообразно своим привычкам, и говорить, что он ограблен, – значит чересчур увлекаться метафорой. Вот Тряпицын ограблен, у него мотор сперли. А русский народ добровольно отдает все, от на логов на содержание неэффективной бюрократии до государственного вспомоществования «Роснефти», которая у нас даже не градо-, а странообразующее предприятие. Логика очевидна: есть «Роснефть» – есть Путин, есть Путин – есть Россия, есть Россия – есть «Роснефть», круг замыкается, четвертый участник цепочки уже не нужен. Русский народ пробовал жить по-разному, но жил при этом всегда одинаково: здесь в самом деле ничто по большому счету не меняется с XVII века, и почему должно меняться? Да, появляются ракеты, они стартуют откуда-то из-за леса. Да, почти непрерывно работает телевизор. Да, в ближайшем городе открывают, а потом закрывают Макдоналдс. Но вы же не назовете это фундаментальными переменами? Фундаментальная перемена бывает, по сути, одна – меняется масштаб и характер вашего личного участия в конструировании собственной судьбы. В этом смысле Россия абсолютно неизменна: спрос с одного лица, его уход всегда означает волну критики и последующую канонизацию, потому что все это наша история. Вероятно, она действительно великая. Величие ее в том, что она неизменна.

Мы так живем не потому, что нас ограбили, изнасиловали, обманули по телевизору (которому никто не верит, потому что он не СМИ, а нечто вроде фона, ветра, явления природы). Мы так живем потому, что нам так нравится, потому что, если бы не нравилось, мы бы так не жили. Вот жить, как в девяностые, нам не понравилось, и мы так больше не живем. Никто никому не мешает уехать, добиться справедливости в отдельном вопросе либо даже скинуть власть, если вдруг надоест. Но хватит уже рассматривать русский народ как объект чьих-то манипуляций и воздействий: это так же глупо, как считать весь Майдан результатом раздачи американских печенек. На Майдан выходили потому, что считали нужным. Мы тоже так живем не из-за Путина и не из-за телевизора. Все, что человек может изменить и предпочитает терпеть, – его личный выбор и личная заслуга. И пока мы этого не поймем – надеяться на какое-нибудь изменение местной парадигмы бессмысленно. Подождите, количество довольных еще дойдет до девяноста процентов, и предметом для гордости (за отсутствием свершений) станет проживание в данной стране, а также другие данности вроде ее истории и природы.

Я вообще не люблю жалоб. В жалобы пар уходит, как в гудок: растрачивается энергия – пусть даже это энергия жалости к себе, расчесывания собственных язв, – которая могла бы пойти на переустройство собственного быта. Даже климат не является непреодолимым препятствием: не нравится тебе этот климат – живи в другом. Слава богу, никто не держит. Если нет больных нетранспортабельных родственников – переезжай из вечной зимы, да и дело с концом. Никакой страдающей России не существует в природе, и даже главный жанр местных частушек – «страдания» – имеет сугубо издевательскую природу: «Я страдала, страданула, с моста в речку сиганула». Но ведь это ты сама, никто не толкал же?

Один мой друг, когда врач ему говорил: «Вы страдаете ожирением», парировал: «Это вы им страдаете, а я им наслаждаюсь». Это Америка страдала бы от тирании (и страдала бы недолго, потому что быстро изменила бы ситуацию). А Россия ею наслаждается, потому что может ничего не делать – и кто-нибудь всегда будет виноват: сегодня Америка, завтра Путин. Страдает при этом, кажется, один Путин, которому, в отличие от всех нас, деваться уже действительно некуда.

Сбылось абсолютно. Уровень довольства не зависит от качества жизни и возрастает неумолимо. Такова особенность опросов, конечно, но факт тот, что недовольство просыпается лишь после перемен. Вероятно, считается, что инициаторы перемен в любом случае должны за них расплатиться, ибо взяли на себя ответственность за будущее. Тот, кто ответственности не признает, в России от нее освобождается – это главный закон местного поведения.

Learn, we are fun!

[2]

Информационных поводов до российской премьеры «Левиафана», намеченной на февраль, как минимум два. Во-первых, он получил премию американских кинокритиков, а 15 января, уж будьте уверены, войдет в шорт-лист иностранных кандидатов на «Оскара». И на самого «Оскара» у него прекрасные шансы – в последнее время там побеждали картины много слабее и, так сказать, несвоевременнее. А во-вторых, его пиратским образом выложили в Сеть, и картина сделалась общедоступна за месяц до российского показа, хотя отдельные счастливцы видели ее в Каннах, на «Кинотавре» и нескольких московских показах для избранных. Александр Роднянский, один из продюсеров фильма, полагает, что его выложил в Сеть кто-то из бесчисленных отборщиков: честно говоря, на месте Роднянского и Мелькумова я бы только радовался. В нынешних обстоятельствах шансы «Левиафана» на широкий российский прокат – if any – исчезающе малы, а так есть надежда, что его увидят хоть в тех же северных провинциях, в которых и о которых он снят. Конечно, такое красивое кино (оператор Михаил Кричман) надо смотреть на большом экране, а еще лучше в Каннах, но такая возможность будет явно не у всех, так что пиратам спасибо. Иногда мне даже кажется, что Роднянский с Мелькумовым все поняли и сами растиражировали кино, которое в противном случае запросто могло остаться легендой, даже получив «Оскара». Ведь «Золотая пальмовая ветвь» за сценарий у него уже есть, а намеченная в октябре российская премьера отодвинулась на три месяца.

Как бы то ни было, я посмотрел самую титулованную, ожидаемую и качественную российскую картину последнего времени. «Левиафан» – мрачное и сильное кино, по которому когда-нибудь будут судить об атмосфере путинской России. Те, кто в ней не живут, судят уже сейчас. Он несколько созвучен – бессознательно, потому что долго делался, – раньше вышедшим «Майору» и «Дураку» Юрия Быкова или, допустим, «Жить» Сигарева, но сделан на порядок лучше: «Майор» и «Дурак» – качественная кинопублицистика про коррупцию и раздолбайство, а «Левиафан» все-таки про страну и где-то даже про человечество. Фильм Сигарева – интересный режиссерский опыт талантливого драматурга; «Левиафан» – хорошее европейское кино, с лейтмотивами, образами, мощными актерами, точными диалогами и долгим послевкусием. Звягинцев пока единственный, кто отважился высказаться об отпадении России от Бога и о том, какую роль сыграла в этом официальная церковь, – за одно это фильм можно было бы назвать выдающимся событием и отважным поступком, но отвагой, слава богу, его достоинства не исчерпываются. Это кино производит впечатление, да, и все-таки к этому впечатлению примешивается раздражение, в причинах которого поначалу не хочется разбираться. Дело в том, что по фильму Звягинцева действительно можно судить о нынешнем состоянии страны, он совершенно ей адекватен – и потому вызывает столь же неоднозначные чувства. Он так же, как она, мрачен, безысходен, вторичен – как и Россия вечно вторична по отношению к собственному прошлому, – внешне эффектен, многозначителен и внутренне пуст. Как и в России, в нем замечательные пейзажи, исключительные женщины, много мата и алкоголя, но при сколько-нибудь серьезном анализе сценарные ходы начинают рушиться, образная система шатается, а прокламированный минимализм (использована музыка Филиппа Гласса) оборачивается скудостью, самым общим представлением о реалиях и стремлением угодить на чужой вкус. Это типично русская по нынешним временам попытка высказаться без попытки разобраться – спасибо «Левиафану» и за то, что он назвал многие вещи своими именами, и все-таки увидеть в Звягинцеве наследника сразу двух великих режиссерских школ – социального кинематографа семидесятых и метафизического кино Тарковского – мне пока никак не удается. Для Тарковского он поверхностен, для социального кино – обобщен и невнятен; этот грех был заметен уже в «Возвращении» (кстати, «Елена» в этом отношении кажется лучше, скромнее, проработаннее); выстреливая по двум мишеням, Звягинцев по большому счету в обоих случаях промахивается. Наверное, это не его вина. Наверное, настоящее кино о путинской России будет снято, когда этот период нашей истории закончится – тогда отпадут цензурные ограничения, а многое увидится на расстоянии. Спасибо и за то, что есть, – но вот беда: главная метафора картины досадно расплывается. Если Левиафан – государство, то не государство же виновато в том, что эти люди «так живут», да и вообще не очень понятно, чем они лучше этого государства: почти все второстепенные герои с их фальшью, отсутствием морального стержня, корыстью, стукачеством и алкоголизмом идеально ему соответствуют. А если, как в книге Иова, речь о миропорядке вообще, о том, что мир и есть глобальная мясорубка и обнаружить в жизни смысл так же невозможно, как уловить удою левиафана, – неясно, при чем тут, собственно, Россия и всякого рода конкретика.

Не думаю, что пересказ фабулы может сойти за спойлер, – из многочисленных рецензий и звягинцевских интервью и так известно, «про что кино». Мэр маленького северного города, известный, однако, масштабным воровством (столичный адвокат привозит ему целую папку компромата, и диалог адвоката с мэром почти дословно копирует разговор Бендера с Корейко), хочет срыть ухоженный домик главного героя, золоторукого автослесаря Николая, дабы построить на его месте что-то личное, своекорыстное – не то резиденцию, не то совместную с иностранцами гостиницу (здесь тоже невнятица). Непонятно, правда, чем один кусок пустынного берега лучше любого другого – места полно, строй где хочешь; добро бы он домик с верандой хотел отжать – ан нет, он его эффектно разрушает ближе к финалу. Все равно что садиться на рельсы и говорить: «Подвинься» – да уж ладно, поверим в эксклюзивность именно этого клочка неласковой северной земли. Чем конкретно грешен мэр, что там в папочке, – нам не рассказывают и даже не намекают: у нас ведь притча, универсальное высказывание. Мэра в колоритном – даже гротескном – исполнении Романа Мадянова приказано считать абсолютным злом; допустим. Такие же персонажи театра масок – злобная прокурорша, брутальный начальник местной милиции, соглашательница-пиарщица (если она пиарщица, а то из единственной сцены совещания злодеев это опять же неясно; опознал ее по слову «конструктив»). Алексей Серебряков – один из лучших актеров современной России – героически пытается насытить роль живым содержанием, но, кажется, даже о библейском Иове мы знаем больше, чем о Николае. За что нам его любить, собственно, где тут пространство для любви и сострадания? Вот он говорит о местном гаишнике: монстр, мол, двух жен на тот свет спровадил, – но не знаю уж, сознательное это совпадение или нет, сам-то он по факту тоже двух жен спровадил на тот свет, хотя в обоих случаях ни в чем не виноват. Просто это так выглядит со стороны. За что его сын Роман так люто с самого начала ненавидит мачеху? Почему эта мачеха – в хорошем, но опять же энигматичном исполнении Елены Лядовой – стремительно бросается в койку московского друга-адвоката, и это бы ладно, тут-то муж ничего не узнает, но она ведь еще и на пикнике голову теряет, отдается герою Вдовиченкова чуть не на глазах у пьяного супруга! Женщина с суровым северным опытом жизни, отлично представляющая характер мужа и его собутыльников, стремительно разрушает свою жизнь – оно, конечно, пьяная баба себе не хозяйка, но, судя по легкости, с какой она опрокидывает алкоголь, есть у нее некая толерантность к нему. Стремительное самоубийство после примирения с мужем (а не после бегства любовника) еще менее поддается осмыслению: оно, конечно, если столько пить и драться – не выдержит никакая психика, но вот она только было поняла, что мужу сейчас без нее полная погибель, вот она вроде бы и отдалась ему в погребе – а с утра вдруг как-то осознала, что дальше так жить не может? Психологические выверты, конечно, всякие бывают, но когда их слишком много – смысл начинает хромать; с чего вдруг мэр перестал бояться разоблачений адвоката? «Пробил» его по своим каналам? – но папочка-то ведь настоящая, он при нас ее просмотрел и не на шутку перепугался. Разумеется, лицо путинской власти на всех этажах одинаково, это лицо наглое, и при малейших попытках сопротивления эта власть сначала дико пугается, а потом набирается прежнего хамства, как и было после Болотной; но неужели для обретения прежней самоуверенности ей достаточно услышать пасторское слово? Или тут какая-то тайная слабина московского адвоката, о которой нам опять же не рассказали? Впрочем, за всеми этими частными вопросами скрывается один, куда более общий: неужели действительно власть виновата в том, что все герои этой картины друг друга ненавидят, адски пьют, ни во что не верят и все терпят? Ведь Николай и попытки сопротивления не делает – один раз за ружье схватился да на мента наорал; конечно, нынешняя Россия в самом деле бессильна и далеко зашла по пути разложения, но тогда где, собственно, левиафан? Может, его и нет давно – и не зря в картине периодически появляется огромный китовый скелет, словно отсылающий к мертвому морскому чудовищу в финале «Сладкой жизни»? Все давно сдохло, включая левиафана, – вот что самое страшное; но до этой констатации фильм Звягинцева, боюсь, не дотягивает. Слишком в нем много чисто русского стремления понравиться – и упоминанием о «Pussy Riot», и вечными штампами насчет русской провинциальной жизни; нет слов, хороший экспортный продукт сейчас донельзя необходим деградирующему российскому кино, да вот с Николаем-то что делать? С адвокатом Дмитрием? С мэром? Мальчику Роману, хотя он и злой мальчик, здесь еще жить, – а какая тут может быть жизнь, непонятно. Чтобы эта жизнь продолжалась и выруливала из болота, ее как минимум надо знать. Пока же российское кино делается на уровне ощущений – и ощущение стыдного бессилия Звягинцев передал блистательно; беда в том, что это и его собственное бессилие.

Впрочем, адекватность тоже не последнее дело.

О фильме шумели очень много, но «Оскара» не дали (хотя «Ида» ничуть не лучше). Но вот прошел год – и ясно: эта картина не оставила в зрительской душе почти никакого следа, не запомнилась ни метафорой, ни цитатой. Выстрел все-таки пришелся в молоко. Как и предсказано, фильм Звягинцева остался фестивальным, а не кинематографическим событием. Сам Звягинцев дал интервью «Известиям» в лучшем лоялистском духе. Там он за метил, что мою рецензию не читал, знает ее в пересказе, но вообще-то хочет сказать Быкову, что фильм надо смотреть, а не слушать. Хочу со своей стороны напомнить Звягинцеву, что рецензию надо не слушать, а читать. Впрочем, получив несколько «Золотых орлов» из рук Никиты Михалкова, он, кажется, окончательно определился с тем, кого ему слушать, а также читать.

Нулевой вариант

Если честно, я двумя руками за предложение Дмитрия Пескова – перестать наконец лезть в личную жизнь президента. Он работает, он женат на стране, все его время у ходит на ручное управление. Я понимаю, как ему трудно, – не понимаю только, почему он вновь и вновь заставляет себя терпеть эти трудности, погружается в них с головой. Есть ведь возможность – по крайней мере, пока – постепенно оживить политическое поле, допустить туда новые фигуры, и не со скрипом, как Ройзмана, а радостно и широко. Но он не хочет, полагая, видимо, что не сумеет с ними договориться. Ему нужны гарантии, вот и приходится терпеть весь этот а д. И, горячо ему сострадая, я предлагаю в самом деле не трогать хотя бы его личную жизнь – потому что даже если она и есть, это далеко не главная проблема.

Но уж тогда давайте по-честному.

Давайте газета «Жизнь» и вся габреляновская медиагруппа не будет шпионить за оппозицией и публиковать ее прослушки. Давайте не станем под микроскопом рассматривать любой брак и развод белоленточников – они сейчас даже больше интересуют канал НТВ, чем изрядно всем надоевшая попса. Давайте вообще – вот было бы идеально! – наложим табу на личную жизнь звезд, политиков, финансовых воротил. Потому что, согласитесь, это не совсем справедливо, когда все белье в стране доступно обозрению, и только Первое Лицо, как жена Цезаря, вне подозрений.

Я бы, если уж договаривать до конца, распространил этот вариант и шире: не нужно прессе разбираться в финансовых делах, скажем, церкви. Какая мне разница, сколько стоят часы патриарха или автомобиль конкретного попа? Это вопрос их совести, и Господь лично спросит с них за часы, автомобиль и заявления вроде «зона не курорт». Вот так прямо и спросит: что, жарко в котле? Но ведь здесь не курорт, кто ж тебя там за язык-то тянул… Я бы охотно устранился от полемики с церковниками. Но тогда пускай и священнослужители соблюдают этот нулевой вариант – не лезут в образование, не читают в СМИ проповедей о том, как мне любить Отечество, и вообще не навязывают своих правил в светском пока еще государстве. Тогда, уверен, никто про них плохого слова не скажет.

Очень ведь, знаете, утомительно все время играть по разным правилам. Принадлежность к оппозиции – нечто вроде отягчающего заболевания, при котором любая мелкая хворь вроде насморка превращается в угрозу для жизни. Принадлежность к власти, напротив, – нечто вроде бодрящего витамина, употребление которого заживляет любые раны. Давайте, в самом деле, на равных откажемся от ударов ниже пояса! Подчеркиваю, речь не идет о нетрудовых доходах и неправовых поступках, а исключительно о том, чтобы не трогать интимную сферу. Тем более что личная жизнь государя – самое неинтересное, что можно себе представить. Когда на человека ежесекундно давит такой пресс – для него, по-моему, подвиг вообще кого-нибудь поцеловать: неинтересно все. Вот и приходится целоваться то со стерхами, то с тигрицей – остальное уже не возбуждает. Но ведь и личная жизнь оппозиции, честно вам скажу, не представляет ни малейшего интереса. Ни сногсшибательных европейских грантов, ни переводов от Госдепа. Приходится много работать, а каналы для заработка постоянно перекрывают: то радиопередачу закроют, то на телеканале внесут в стоп-лист, а то посоветуют в газете не упоминать страшное слово «Навальный», как случилось недавно в одном весьма респектабельном издании. И что теперь писать? Заметки фенолога?

А если уж требовать полного паритета – давайте друг про друга не врать. Ни в печатных СМИ, ни по телевизору, ни в блогах. Давайте блогеры не будут писать о том, что некий монастырь оказался оцеплен вследствие венчания двух спортсменов – все мы их знаем, следим за успехами, – а власть в ответ не будет утверждать, что в Сочи не было наводнения, когда оно было и отснято на телефоны всеми желающими. Говорили же когда-то, что видеомагнитофон убил советскую власть. А госпропаганду нового образца убьют айфон, Инстаграм, Твиттер. Раньше госпропаганда могла успокоить, напугать, мобилизовать. В нынешних условиях, когда каждый сам себе СМИ, она может только опозориться, и консолидации это отнюдь не способствует.

Я бы, честно говоря, выступил еще и за то, чтобы всерьез предъявлять к разным общественным силам равные требования. Чтобы, скажем, академики не считали, что они никому ничего не должны, кроме научных результатов (оценить которые может только экспертное сообщество), а им, напротив, должны все кругом, и если их не поддерживают – это ужасное предательство. Я против привилегированных каст, я сам поэт – вольный сын эфира, и преподаватель вдобавок, и я никогда не соглашусь, что гуманитарная интеллигенция или социальный протест меньше нужны обществу, нежели чистая наука. А когда эта чистая наука занимается только собой ровно до тех пор, пока у нее не придут отбирать самоуправление, – это нехорошо, нечестно, непаритетно. И кастовое сознание, носителями которого остаются академики, мне тоже не очень нравится – объявить себя солью земли может любой, но давайте немножко и соответствовать.

Видите, к каким глубоким выводам можно прийти, изучая интервью Дмитрия Пескова. И если уж мы за нулевой вариант, пусть и они там наверху иногда приходят к каким-нибудь выводам, читая и слушая то, что говорим мы.

Я и сейчас считаю, что это было довольно дельное предложение. Любопытно, что попы действительно стали вести себя смиреннее (похоже, Невзоров действительно был призван передать им черную метку от власти, доверенным лицом ко торой он как-никак являлся). Но одной из главных сенсаций 2016 года стало расследование New Times о дочерях Владимира Путина. И хотя мне кажется, что оно ничего не прибавило к нашим знаниям о президенте России, – его личность и частная жизнь незаслуженно остаются в центре внимания страны, а личная жизнь Касьянова – в центре внимания НТВ.

С погружением

Лучший способ изучения языка – так называемое погружение, когда никто вокруг тебя не говорит по-русски: хочешь не хочешь – запоминай слова. Лучший способ изучения истории – ее проживание, и потому в России так хорошо знают историю: она повторяется, и каждое поколение застает свой кусок учебника. Нам сегодня становится многое понятно про эпоху столыпинской реакции (с той разницей, что теперь нет и Столыпина), про канун революции и про то, почему эта революция, случившаяся без Ленина и при минимальном участии большевиков, в конце концов досталась именно Ленину и большевикам.

Само собой, реакция – плохое время, и гадость ее не в том, что попираются идеи прогресса (что такое прогресс – вопрос темный, особенно в циклических схемах вроде нашей), а в том, что плодятся дурные настроения и дурные люди; особенно востребованы становятся плохие душевные качества вроде способности брюзжать со своего уютного дивана на власть и оппозицию, которые хоть как-то шевелятся; торжествует пошлость во всех ее видах, но объявляют ее венцом творения, – а любые убеждения выглядят, напротив, пошлостью, и во всех искренних душевных движениях принято видеть прежде всего коммерческий интерес. Совпадения дословные – разве что, как я уже замечал, вместо андреевского «Рассказа о семи повешенных» выходит фильм о семи помешанных, только американский. А узнав о резком росте самоубийств среди подростков и молодежи, я с ужасом вспомнил то, что многажды писал об этом Чуковский – и не он один: одна из первых работ Питирима Сорокина посвящена этой же проблеме. Самоубийства, впрочем, – лишь один симптом глубокой социальной болезни, порожденной отвращением общества к себе, к собственному прошлому и будущему. Не менее опасным следствием этой болезни становится недоверие к любому действию вообще, эскапизм во всех видах, ненависть всех ко всем – причем если сравнительно недавно в Интернете, как нашем единственном зеркале, еще можно было различить условное дробление на болотников (от Болотной площади) и поклонников (от Поклонной горы), сегодня практически любое сообщество, как нестойкий элемент, существует пару дней и тут же начинает дробиться. Вы такие – нет, вы такие; вы сякие – нет, вы еще хуже! В этих условиях бессмысленно кому-то что-то доказывать. Отвращение к другому – лишь проекция отвращения к себе, а оно хоть и бывает необходимо в творчестве, но в общественной и личной жизни ничем, кроме депрессии, не кончается. И если можно еще худо-бедно внушить человеку любовь к ближнему – полюбить себя способен только он сам, и сегодня у него нет к этому ни малейших оснований.

Но у всех, кто живет сегодня, есть отличный шанс понять, почему русская революция закончилась октябрьским переворотом; и те, кто больше всех пугает нас этим переворотом, больше всего делают для того, чтобы он опять стал неизбежен. Леонид Радзиховский и многие его единомышленники утверждают, что власть в России всегда падала сама, без особенного участия низов, и это верно, поскольку в пирамидальных системах иначе не бывает – революционеры в лучшем случае умудряются воспользоваться этим кризисом, до которого начальство неуклонно и строго доводит себя само. Но это не повод ничего не делать – напротив! Когда власть падает, должны найтись те, кто готов ее подхватить. Если единственным ответом на вопрос о потенциальной правящей партии опять окажется только ленинское «Есть такая партия!» – винить в этом следует не Ленина.

Реакция – время полного забвения приличий. Когда оппозиционера – совершенно неважно, каких убеждений, – похищают, пытают и шантажируют судьбой близких, безнравственно повторять: «Вы же революционер, что ж вы не готовились к худшему, не спали на гвоздях? Это политика, как говаривал один нынешний критик Кремля, а некогда пылкий лоялист; здесь и убить могут». Безнравственно предъявлять к оппозиции любые требования – от морального ригоризма до идейной бескомпромиссности, – а самим не шевелить и пальцем, приговаривая с дивана «Не время» или «Не поймут». Никто не зовет вас в оппозиционные ряды, но имейте хоть каплю совести – не клевещите на тех, кто в этих рядах оказался по воле судьбы, темперамента или все той же совести: они могут быть сколь угодно бесполезны – и все-таки полезнее вас. Беда и вина русской интеллигенции в том, что от социального действия она перешла к веховству, то есть к конформизму, заботе о репутации, самовнушению «именно в этом и состоит сермяжная правда», то есть русская матрица… В результате в семнадцатом, когда власть пала, ее подняли самые небрезгливые – в этом смысле у Ленина конкурентов не было. Даже эсеры не смогли стать альтернативой ему – что уж говорить о кадетах, монархистах и внепартийных мыслителях! «Нового Ленина» приближают не Удальцов с Навальным, а те, кто сегодня хихикает над Координационным советом. «Не раскачивайте лодку – будет революция, и вам первым не поздоровится!» – этот лукавый, весьма угодный властям лозунг мы слышали не раз. Но революция при таких властях будет все равно – раскачивай или не раскачивай лодку; власти вступили на этот путь и сходить с него не собираются. Революция эта будет не восстанием масс, а кризисом и расколом элит, как и в семнадцатом. Масштаб ее будет не в пример меньше, но риск ее захвата небрезгливейшими по-прежнему велик. И небрезгливейшие обязательно победят – если те, кому положено думать и решать, так и не покинут дивана. В этом случае им предстоит изучить историю русской разрухи и воздвигшейся из нее тирании с полным погружением. На этот раз, похоже, последним.

А в этой колонке с удивительной для меня самого точностью предсказаны все главные тенденции последующего пятилетия: рост количества само убийств среди молодежи (см. расследование «Новой газеты» о сетевых сообществах, подталкивающих детей к суициду). Возрождение веховских тенденций. Самоустранение интеллигенции от любых политических действий и даже мнений. В общем, точное воспроизведение эпохи 1907–1916 годов. Нет никаких шансов, что столь точная копия тогдашней реакции будет отличаться более оптимистичным финалом.

Похвала закрытости

1.

Тут некоторые надеются: патриотизм в массах иссякнет, как только нам перестанут продавать иномарки и давать шенгенские визы. Да ничего подобного, я вас умоляю! Во-первых, патриотизм от этого возрастет многократно, потому что не останется другого выхода. Во-вторых, до этого все равно никогда не дойдет, потому что Россия – огромный рынок, а принципиальных людей в мире почти не осталось. В-третьих и в-главных, все эти разговоры о российской всемирной отзывчивости и о неизбывной любви наших людей к заграничным путешествиям – сущий вздор. У нас давно уже носят милитари, и не только в смысле нарядов, но и в смысле убеждений.

Меня всегда поражали разочарованные, брюзгливые и даже брезгливые нотки в рассказах наших людей о загранице. Томные жены новых русских в начале девяностых возвращались из Турции и Египта неудовлетворенными во всех отношениях: там перед ними недостаточно прогибались и вообще грязно. Уровень сервиса не устраивал их никогда. Я давно заметил, что российская элита ценит не сервис как таковой, а подобострастие: за границей оно все-таки встречается не везде, главным образом в третьем мире, а в Европе и Штатах метрдотель и шофер такси умудряются сохранять чувство собственного достоинства. Для нашего туриста это нестерпимо. У него возникает чувство, что ему плюнули в рожу. Великое множество местных посетителей заграницы – от простовато-турецкой до элитно-балийской, от заурядно-пражской до экзотически-тайской – рассказывали об увиденном со столь явным разочарованием, что я поневоле вспоминал путевые очерки семидесятых годов – о том, как избранные писатели и кинематографисты за рубежом жестоко страдали от ностальгии, мучились отсутствием черного хлеба и духовности, томились на стриптизе, куда их затащили гордящиеся свободой хозяева… Скажу больше: самые интеллектуальные друзья по возвращении с Запада считали долгом попенять на низкий уровень тамошнего образования, всеобщую корысть, засилие массовой культуры и незнание собственных достижений. «Мы ихних больше читали, чем они!» И то сказать: пока они жили, мы их читали…

Россияне, вопреки легенде, никогда особо не любили Запад, да и знание его культуры оставалось у большинства на уровне многократного пересмотра «Индианы Джонса». Те немногие, кто серьезно следит за культурной, интеллектуальной и политической жизнью внешнего мира, составляют от силы процентов пять всего российского среднего класса. Знание языков на уровне восьмого класса спецшколы стало нормой даже для менеджмента – выше взбираются единицы. И главное – подавляющему большинству россиян, вне зависимости от того, впервые ли они попали за границу или проводят там большую часть жизни, присуще непобедимое, хоть и скрываемое (а теперь уже и не особенно) чувство своего превосходства: ведь жажда доминирования – естественное состояние людей, у которых нет в жизни другого смысла. А с этим смыслом у россиян в последнее время большие напряги: процесс быдлизации населения в девяностые шел опережающими темпами. И потому их единственное желание – самоутверждаться. Им кажется, что за границей их не любят все: носильщики, портье, проститутки, погода… Мы немедленно должны им показать и доказать. И большая часть выезжающих доказывала – причем так, что на большинстве знаменитых курортов они сделались притчей во языцех. Даже самые щедрые чаевые не могут переломить эту репутацию – да мы, если честно, и рады: нам льстит, когда нас называют медведями. Помните, как у Шварца: «Ну и что же, что медведь? Все-таки не хорек!»

И потому, я считаю, будет только справедливо, если Россия и россияне побудут некоторое время в давно вымечтанной, во многих отношениях благотворной изоляции. Во-первых, они начнут наконец ездить по собственной стране, чем и занималась львиная доля семидесятнической интеллигенции: в байдарку и – марш-марш! Или, того лучше, пешком по родным достопримечательностям, а то у нас половина памятников истории и архитектуры пребывает в таком позорном запустении, что смотреть больно. Изучать родной край. Ездить по Золотому кольцу, повторяя тем самым круговое движение русской истории. Наслаждаться отдыхом в Геленджике – замечательном, между прочим, городе, который тоже не мешало бы подновить. Неплохо бы посмотреть родное кино, чтобы убедиться в его истинном уровне; поесть родных продуктов с их живым вкусом – взамен того искусственного, холестиринового, которым нас пичкал проклятый Буш с его ножками; других способов поднять сельское хозяйство, если честно, не наблюдаю.

Ведь изоляция – лишь внешнее выражение той глубочайшей внутренней зашоренности, того презрительного равнодушия, а то и откровенной ненависти ко всему чужому, в котором мы пребываем уже давно, невзирая на все перестройки и новые мышления. И оформить эту изоляцию законодательно – такая же формальность, как признать Южную Осетию или Абхазию после всего, что уже произошло.

Следующая колонка написана год спустя. Как видите, тенденция уловлена верно.

2.

С российским самолетом, сбитым в Турции, все понятно: это была атака подлая, ничем не мотивированная и, по всей вероятности, тщательно спланированная (в конспирологические теории насчет того, что НАТО ее заранее одобрило, углубляться не хочу – это другой жанр). Но интереснее всего то, как этот «нож в спину» скажется на судьбах российского населения. Потому что всякая война, которую ведет Россия, есть прежде всего война с собственным населением, и я пока не готов объяснить природу этого явления. Может быть, происходит примерно то же, что вытворяет затравленный в классе ребенок, возвращаясь домой и срывая злобу на родителях (или на младшем брате, если тому не повезет родиться в такой семье). В классе он сдачи дать не может или боится, поэтому вымещает злобу на тех, кто перед ним беззащитен. А может быть, власть цинично пользуется старой как мир технологией: бей, мол, своих, а то что-то чужие не боятся. А может, все еще проще: российское население способно считать себя великим, только когда над ним как следует измываются, ибо у него срабатывает генетическая память: при Сталине-то нас вон как терзали – и какие мы были!

Отомстить Турции необходимо, но следствием этой мести являются заявления руководителя МВД Владимира Колокольцева о том, что надо закрутить гайки и поумерить требования разнузданных меньшинств, и руководителя Ростуризма Олега Сафонова, о том, что лучше бы россиянам переориентироваться на внутренний туризм. То есть, как встарь, сплавляться в виде бревен по порожистым, увлекательным северным рекам или осваивать скалолазание на курортах Чечни. Ветеран Конституционного суда Зорькин уже предрек новую жизнь по суровым законам военного времени. Иными словами, хоть мы еще и не в состоянии войны с НАТО – и, бог даст, в это состояние не впадем, – население уже лишилось турецких помидоров, турецких отелей и дубленок, а равно и ряда отечественных гражданских свобод; в ближайшее время мы увидим, какие именно издания и СМИ первыми ощутят на себе все эти ужесточения.

Понятно, что российский народ со всеми его правами и требованиями, почти отсутствующими, – единственный партнер российского правительства, который не может дать ему сдачи и обречен покорно сносить любые эксперименты: задевать НАТО, пожалуй, рискованно, и даже Обама, какое он ни есть чмо, способен обидеться и врезать, – а вот тот самый великий российский народ, который бил Мамая, Наполеона, Гитлера, далее везде, категорически неспособен к сопротивлению и считает кощунственной самую мысль о нем. Сегодня, разумеется, это не совсем так, поскольку уже зашевелились дальнобойщики, – и все же населению России пока еще есть что терять, и отстаивать свои права оно категорически не готово. На нем все еще можно отыгрываться за любые внешние и внутренние неудачи, за потерю имиджа, экономический спад и собственное старение. Эти, как отец с матерью или младший брат, сдачи не дадут – отчасти потому, что запуганы, отчасти же потому, что не видят альтернативы. Это уж всегда так: родне альтернативы нет, мы ее не выбираем.

Есть, однако, у всего происходящего и положительный аспект. То, что Россия все больше закрывается от внешнего мира, закукливается (а некоторые даже склонны думать, что сосредоточивается), – на самом деле чрезвычайно отрадный сигнал, потому что только эта внешняя полуоткрытость пока еще позволяла избегнуть нагнетания серьезных давлений в нашей экспериментальной колбе. Пусть в нее все реже проникали серьезные иностранные инвесторы, все неохотнее ездили звезды первой величины, все мельче и одиознее становились друзья и гастролеры – но, по крайней мере, на выезд все клапаны открывались успешно: настоящая духота не наступала, и неизбежные в замкнутом пространстве физические процессы откладывались на потом. Многие режимы – латиноамериканские, в частности, – именно благодаря этой полуоткрытости умудрялись спокойно существовать десятилетиями. Но есть у России одна особенность, о которой опасно забывать: она ничего не делает вполовину и каждый режим рано или поздно достраивает до совершенства. Нам важна «чистота порядка» (Хармс), а не комфорт; мы любим, чтобы все было по-настоящему, и, сказав А, непременно в скором времени становимся Б. У нас не может быть открытого общества, а военное время немедленно сопровождается переходом на карточки – есть в том экономическая потребность или нет; Россия живет паттернами и способна купить величие только в одном пакете с агрессией, закрыванием границ и упразднением последних прав. Следовательно, от самоубийственной стратегии никуда не деться – закручивание гаек неизбежно закончится взрывом вне зависимости от того, есть ли для него объективные или субъективные предпосылки. Страна, у которой отняли СМИ, может прожить в таком состоянии сколь угодно долго; страна, в которой не стало помидоров или даже электричества, может утешаться собственной масштабностью. Но страна, которую наглухо замкнули от внешнего мира, рано или поздно срывает с себя крышку – по простейшим физическим законам, которые действуют даже в отсутствии нравственных.

В общем, услышано: с Турцией замирились даже слишком поспешно, едва дождавшись половинчатых извинений Эрдогана. Помидоры и туры вернулись. Закукливание не состоялось, а то бы, кажется, история получила хороший шанс ускориться.

Переписка с Манном

Даже не знаю, как быть с гонораром за этот материал. Дело в том, что я его не писал, а перепечатывал. Правда, сам, честно, без копипаста – есть ведь, знаете, наилучший способ проследить за развитием мысли великого предшественника: переписать от руки его текст, хотя бы и переводной. Лучше чувствуешь ритм, выбор слов, замечаешь то, мимо чего глаз скользил, не задерживаясь. Итак.

«Никем не любимая, окруженная соседями, которые взирают на нее со страхом и холодной неприязнью, страна стоит на краю экономической катастрофы, и испуганно тянутся к ней руки ее “врагов”, пытаясь удержать на краю пропасти это важнейшее звено будущей всемирной общности народов, пытаясь помочь ей вернуть на путь разума, на путь понимания действительных потребностей исторического момента народ, которому ханжески внушают мысли о его бедствиях. Да, те, кому страна угрожает, считают необходимым ей помогать, чтобы она не увлекла в бездну весь мир, не ввергла его в войну, на которую она все еще смотрит как на ultima ratio. Зрелые и цивилизованные государства (причем я под “цивилизованностью” разумею понимание той основополагающей истины, что война больше недопустима) обращаются с этой великой державой, чреватой гибелью для самой себя и для окружающих, или, вернее, с безответственными вожаками, в руки которых она попала, как врачи с больным: с величайшей осмотрительностью и осторожностью, с неиссякаемым – хотя и мало почетным для нее – долготерпением. А те считают, что могут вести по отношению к ним “политику”, политику силы и гегемонии. Неравная игра. Разумеется, антиисторическое игнорирование той истины, что войну в настоящее время допускать нельзя, может принести некоторые скоропреходящие “успехи” за счет тех, кто эту истину понимает. Но горе народу, который, зайдя в тупик, в конце концов и в самом деле попытается искать для себя выхода в проклятых богом и людьми ужасах войны. Этот народ обречет себя на гибель. Он будет так разгромлен, что никогда уже не сможет подняться.

Будем откровенны: система уже оказалась и бессмысленной и ненужной. Нет сейчас ни одного народа на земном шаре, который был бы так мало способен выдержать войну, был бы так совершенно непригоден для ведения войны, как наш народ. Первое, и самое, впрочем, малозначительное, обстоятельство заключается в том, что у него не будет союзников, ни единого союзника во всем мире. Одиночество страны было бы особенно страшным потому, что она бы утратила при этом и самое себя. Она бы вступила в войну духовно обнищавшей и униженной, нравственно опустошенной, полной глубокого недоверия к своим вожакам и ко всему тому, что они вдолбили ей за эти годы, внушающей самой себе неодолимый ужас и хотя ничего и не ведающей, но полной тяжелых предчувствий; она бы вступила в войну – если даже говорить только о ее физическом состоянии – такой, какой она была в семнадцатом, в восемнадцатом. Десяти процентов населения, тех, кто получал непосредственную выгоду от системы (да и их число сократится наполовину), было бы недостаточно, чтобы выиграть войну, в которой большинство остального населения видело бы только удобную возможность, чтобы скинуть с себя позорный гнет, войну, которая, таким образом, после первого же поражения переросла бы в войну гражданскую.

Но если война не может и не должна быть – зачем же тогда отъединенность, ненависть ко всему миру, бесправие, духовное оскудение, мрак невежества и нужда во всем необходимом? Почему тогда Германии не вернуться в лоно Европы, не примириться с нею, почему Германии не войти в мирную систему европейских государств, которые встретили бы всеобщим ликованием и колокольным звоном немецкий народ, вновь обретший свободу, право, благосостояние и человеческое достоинство? Почему нет? Только потому, что режим, на словах и на деле отрицающий человеческие права, стремящийся лишь к одному – остаться у власти, потому что этот режим, лишенный возможности вести войну, пришел бы к самоотрицанию и самоуничтожению, если бы он должен был утверждать мир? Но какой же это довод?..»

Ну да, да – это все про Германию. Статья «Переписка с Бонном». Писано в Швейцарии в 1937 году, когда Манна выгнали из почетных докторов Боннского университета, потому что он был национал-предателем. И, конечно, никакого отношения к текущему моменту этот текст не имеет – разве стоит размахивать Манном, чтобы угрожать какому-нибудь современнику, пишущему направо и налево, что весь мир нас ненавидит и не полюбит никогда? Много чести современнику. Я чисто ради напоминания о красотах слога. Никаких аналогий. Манна же можно перечитывать пока, нет? Или его пора уже начинать жечь?

Только вот кому гонорар… А возьму себе, нечего. Манн-то уж точно не заслужил. Во-первых, он был ужасающе недальновиден: никакой гражданской войны не случилось – ровно по той причине, что не было граждан. Одни национал-патриоты. И все у них получалось, пока они не уперлись в СССР. А во-вторых, тоже мне Нобелевский лауреат. Если бы он действительно хорошо писал, что-нибудь менялось бы в читающем мире, разве нет?

Ну, тут не я угадал, а Манн. Но умение вовремя перечитывать и перепечатывать важные тексты – тоже, в общем, не последнее дело.

День пузыря

Широко обсуждается вопрос, который в недалеком прошлом стоил бы каналу «Дождь» полного закрытия, но просто тогда надо было его закрыть, а сейчас необязательно. Сейчас, в полузадушенном состоянии, выгнанный из всех кабельных сетей, он никому не мешает. А «Эхо» пока закрывать нельзя, потому что без Венедиктова некому будет защищать Дмитрия Пескова. И потому можно безнаказанно дискутировать, следует ли стыдиться своей страны – или она где-то отдельно и пусть сама за себя стыдится.

Отвечаю: лично я не стыжусь. Лично я – горжусь. Особенно после приговора Олегу Сенцову, УДОсрочного выхода Евгении Васильевой и задержания Ильи Яшина за нарушение тишины. Это вещи несопоставимые, но одинаково симптоматичные. Мораль у них одна: Мы Можем Все. Не рыпайтесь. Вы ничего не сделаете. И несмотря на это совершенно недвусмысленное заявление, Россия вовсе не легла под свою нынешнюю власть. Напротив, все попытки нагнать на нее страху только добавляют ей смеху.

Вы скажете: но ведь это и есть гнилость – когда внешне все чики-чики, а внутренне хи-хи. Когда по первому окрику дружное «Смир-рна!», а в душе неизменное «Апошлибывывсе». Отвечу: для поступательного развития это, наверное, не очень хорошо, но для самосохранения отлично. Россию нельзя построить, мобилизовать, запугать. Она обладает феноменальным навыком внутреннего сопротивления. Из россиян нельзя понаделать восторженных палачей. Навык сопротивления пропаганде огромен с советских времен. Отмечу еще одну любопытную особенность национального сознания: до какого-то момента россияне смотрят на происходящее с обычным своим насмешливым безразличием, но стоит, по выражению Маяковского, «нажать и сломать», как это инертное состояние неуловимо меняется. Молчание становится недобрым, выжидание – грозным, выживание – утомительным. Если же сходятся два фактора – ухудшение жизни и радикальное обнагление начальства, – вся инертность заканчивается очень быстро.

25 августа 2015 года – запомните эту дату для будущей историографии! – сделали одну необязательную, как всегда, и совершенно бессмысленную вещь, а именно перегнули палку. Я не думаю, что это сделано нарочно: Господь лично заботится о наглядности, о театральности происходящего. Российская политика не слишком осмысленна, но зрелищна. Двадцать лет Сенцову и тридцать четыре дня Васильевой во владимирской колонии – о, я узнаю этот режиссерский почерк. Он опять ставит нам масштабное трагикомическое зрелище в ироикомическом жанре, в жанре оптимистической трагедии, абсурдистской драмы, «Свадьбы в Малиновке». Герои, конечно, живые люди, а у Сенцова двое детей, один из которых аутист; но Главный Драматург заботится прежде всего о наглядности. Я уверен, что он сохранит Сенцову и жизнь и свободу.

Думаю, что у каждой нации свое оптимальное положение, точка равновесия, период наибольшей плодотворности: это не обязательно комфорт, но именно максимальная продуктивность, расцвет, демонстрация лучших национальных свойств. Таким периодом в истории России всегда бывает застой, он же Серебряный век, когда нация больше и лучше всего пишет, читает, думает, когда она переживает максимум интересных, увлекательных эпизодов; это точка, которую она всегда потом ностальгически романтизирует. В XX веке такими периодами были Серебряный век и застой. Не буду перечислять всех гениев Серебряного века, напомню лишь, что в семидесятые у нас одновременно работали отец и сын Тарковские, братья Михалковы, братья Стругацкие, муж и жена Климов и Шепитько, Высоцкий, Шукшин, Нагибин, Трифонов, Вознесенский, Окуджава, да мало ли. Тоталитаризм был – но дряхлый; все голосовали – и всё понимали; главным жанром был экзистенциальный фильм с открытым финалом и прекрасно его дополнявший застольный анекдот. То и другое делала интеллигенция, которая разрослась в это время невероятно.

В тринадцатом году случился процесс Бейлиса (правда, на первом он был осужден, на втором оправдан), потом началась война, потом резко усилилась коррупция, доходящая до полного беззакония. В восьмидесятом случился Афган, в восемьдесят третьем сбили южнокорейский «боинг» и началась серия андроповских зажимов – аресты диссидентов, проверка пребывания на местах в рабочее время и т. д. Сейчас такими триггерами стали убийство Немцова и фактический паралич расследования; санкции, антисанкции, продуктовые аутодафе; Сенцов и Васильева. Все это симптомы перехода распада в грозную стадию, когда властям кажется, что удержать ситуацию невозможно, кроме как окончательно закрутив гайки. Горький в «Самгине» точно назвал эту тактику: тушить огонь соломой.

Ну давайте.

Почему я горжусь своим народом – подчеркиваю, не страной, которая есть явление сборное и сложное, а именно народом, массой? Потому что у этого внешне инертного, киселеобразного на первый взгляд народа – см. прелестную сказку бессмертного Щедрина «Кисель» – на самом деле очень четкие представления о границах дозволенного. Он чует слабину, выражающуюся в истерическом устрашительстве. И с какого-то момента он перестает соблюдать с государством спасительный, казалось бы, пакт: я, мол, делаю вид, что работаю, а ты – что платишь. Я ворую, и ты воруешь. Я даю жить тебе, ты – мне. С какого-то момента он перестает верить в эту конвенцию и тихо спрашивает: чего это ты, мил человек, руки распускаешь? Подвинься, пожалуйста.

И вот что особенно интересно. Такова реакция русского народа именно на чрезмерность, потому что он готов терпеть и даже оправдывать многие меры, поддерживающие гомеостазис системы, но стремительно реагирует на ее саморазрушение. Любая избыточность – жестокость ли это, устрашение или попросту зашкаливающий уровень пропаганды, над которой начинают хохотать уже в голос, – становится предлогом для разрыва негласных договоров. Мы готовы терпеть и даже поддерживать тех, кто готов нас уважать, хотя бы и на словах; но как только нам дают понять, что наше место в лакейской и что мы по определению стерпим все, такие уж мы терпеливые, – ответка прилетает в считанные месяцы. 25 августа нам было продемонстрировано истинное мнение государства о нас. Более того, выпустив Васильеву, власти решили ужесточить условия выхода по УДО. Чтобы она, видимо, оказалась последней, кого коснулось милосердие.

Это – уже не пренебрежение. Это демонстрация, плевок непосредственно в харю.

25 августа в русской истории, что называется, сакральная дата. Это день рождения Ивана Грозного и день начала Корниловского мятежа. Теперь это еще и день национального терпения, которое именно в этот исторический момент в очередной раз лопнуло.

Многие этого пока не поняли. Так не всем же быть понятливыми.

По крайней мере, в одном аспекте сбылось (пока): в деле Сенцова после обмена Савченко наметилось движение и есть шанс, что его обменяют. Что касается лопнувшего терпения – при отсутствии вменяемой социологии все главные процессы в России толком не отслеживаются и мало кем замечаются, но нарастающая общественная инертность – тоже ведь признак того, что терпение лопнуло, а интерес к происходящему утрачен. Обычно такая инертность заканчивается после первого демонстративного акта презрения со стороны власти – только для демонстрации такого презрения (и такой готовности к социальному взрыву) нужен не украинский Сенцов, а какой-нибудь отечественный кум Тыква.

Несовместимость

Представьте, что вам с войны – у нас война одна, Великая Отечественная, – приходит похоронка: ваш сын повесился из-за ссоры с девушкой. То есть даже того утешения, что он пал смертью храбрых, у вас нет. При этом вам разрешается его похоронить, но вы точно знаете, что постоянной девушки у него не было (было несколько, и ни с одной он не ссорился). Вдобавок у него столь явные повреждения, что в версию о самоубийстве поверить никак невозможно, а про неуставняк вам запрещается даже думать, и представители части хранят каменное молчание.

Вот это и есть нынешняя Россия: она уже ведет священную войну со всем миром, кроме нескольких маргинальных республик, но в этой священной войне никто не гибнет. Стоит псковскому депутату Льву Шлосбергу обнаружить захоронения десантников, как он становится жертвой избиения и перестает быть депутатом. Солдаты погибают от несчастных случаев или вешаются. Это был такой универсальный рецепт Министерства обороны: если солдата забили деды или он погиб в результате несчастного случая – писали, что повесился из-за девушки, даже если перед смертью он нанес себе несовместимые с жизнью побои. Все, видимо, из-за девушки. А если родные начинали рыпаться и требовать расследования – при советской власти и особенно во время перестройки такие случаи бывали, – им сообщали, что они плохо воспитали сына, не подготовили его к воинской службе. Он плохо переносил ее тяготы и лишения, выражавшиеся в голоде и непрерывном наведении порядка. И, главное, он не мылся. Это сообщали в обязательном порядке: плохо, неохотно мылся. Другие мылись охотно, радостно брызгались, а этот как-то не того. Не содержал себя в опрятности, не всегда был помытым.

Но тогда была другая армия, вот в чем штука. Тогда, несмотря да же на Афган, пропаганда войны не лилась из всех телевизоров полным ходом. Тогда – не считая Афгана – армия была похожа на игру в войну, на заповедник дубизма, на огромный плац, где салабоны занимались бессмысленной шагистикой; солдат использовали для строительства генеральских дач или для бесконечного подметания, и все это было как-то понарошку. При первом дуновении свободы офицеры побежали из этой армии кто куда – в кооперативы, в ларьки, в охранники. Сегодня все обстоит иначе – мы гордимся невероятной мобильностью, клянемся превратить Америку в пепел, упиваемся каспийскими стартами ракет «Калибр НК». В такое время из погибшего на войне солдата на до делать государственного святого. Обстоятельства его гибели нельзя скрывать ни в коем случае – это самоубийство. Если контрактник отправился в Сирию – о добровольности этого шага можно спорить, но будем считать его добровольным, – он не может повеситься из-за девушки или погибнуть в драке с однополчанином. Он пал смертью храбрых, и никак иначе. Если признать его самоубийцей, священник откажется его отпевать, что и случилось в станице Гречная Балка. С воинами, павшими на фронте, так не поступают.

Вот в этой межеумочности – которая кому-то наверняка кажется залогом умеренности, способности вовремя остановиться и вернуться в прежний формат жизни – и кроется причина глобального неуспеха так называемой русской весны, переходящей в сирийскую осень. Если вы уже разбудили в людях худшее (кому-то кажется – лучшее), отжали Крым и начали войну на востоке Украины, если вы полтора года кричите о бандеровцах / бендеровцах, распятых детях, чудовищной хунте, истребляющей свой народ, и американцах, развязывающих войны по всему миру ради нефти и доллара, – постарайтесь соблюсти хотя бы стилистическую цельность, потому что нельзя переместить центр тяжести своей политики на Ближний Восток и сделать вид, что никакой Украины не было. Нельзя говорить: «Мы всегда поддерживали Порошенко» – после полутора лет издевательств над Поросенко и Яйценюхом (последний еще и воевал в Чечне). Нельзя сделать вид, что не было Надежды Савченко и дикого вранья о ней. Нельзя теперь потравливать Стрелкова, будь он хоть маньяк, хоть убийца, потому что мы догадываемся, с чьего благословения он действовал, и еще лучше понимаем, что без этого благословения никакого Стрелкова не было бы ни в Крыму, ни в Славянске. Либо вы воюете – и тогда вы отвратительны, но последовательны, и у вас есть отвратительные, но искренние сторонники; либо вы занимаетесь тотальной имитацией по всем фронтам, и тогда вас не любит никто, и пусть вас не обманывают цифры рейтинга, который рисуют ваши же подчиненные.

Солдат на войне погибает, потому что совершает подвиги, а не вследствие травм, несовместимых с жизнью. Травма, несовместимая с жизнью, – это тот стилистический диссонанс, внутри которого мы живем: когда женщину-библиотекаря сажают за журнал «Барвинок» – киевскую «Мурзилку», где кому-то примерещился флаг «Правого сектора» (обещают выпустить, но верится слабо). Когда ненависть зашкаливает, а искренность преступна; когда сначала на мерзавцев опирались, а потом их кинули. В результате у власти нет и уже не будет идейных сторонников – в ее ряды вербуются только те, на ком действительно не поставишь никакую пробу; те, кто уже поняли, что надо вести себя как можно хуже – и будешь патриотом. Потому что единственный человеческий поступок или вера в свои людоедские убеждения – уже совершенно непростительны. Кто захочет умирать за такой стиль? За него и жить-то уже никому не хочется.

С Украиной, кстати, ничего подобного не случилось. Там хватает своих глупостей и даже преступлений, да и воровства, несмотря ни на что. Но к войне там относились – и относятся – серьезно. Может быть, потому, что это был вопрос выживания для страны, а не для правительства.

Так и вышло. Сравните, как встречали Савченко в Киеве – и как фактически не встречали обменянных на нее Ерофеева и Александрова в Москве. Для Украины война оказалась священной (у этого есть свои минусы, но речь сейчас не о них), для России – гибридной. Что до культа героев – с этим у России все традиционно плохо в последние лет тридцать, если не больше; попытки сделать народного героя из Моторолы успехом не увенчались – тут фактура, против которой не попрешь. Гибридность – она и есть гибридность, на всех уровнях, от культуры до эротики.

Диктантура

«Тотальный диктант» обречен. Это было ясно уже тогда, когда с подачи «Комсомольской правды» (брезгливость удерживает меня от упоминания конкретной публицистки) началась масштабная дискуссия о том, могут ли организаторы «Диктанта» привлекать Дину Рубину к составлению текстов. Претензий к Рубиной было две: 1) она гражданка Израиля; 2) в ее текстах – других, не предлагаемых к диктовке, – встречается ненормативная лексика. Обе эти претензии не просто выглядят надуманными (сказал бы кто даже во времена Александра III, что гражданство писателя может рассматриваться как его достоинство или недостаток! Не будем читать Тургенева, потому что он много времени проводит во Франции, а в рассказе «Стук, стук, стук» встречаются слова «что-то слабо пукнуло»!). Они в высшей степени характерны как попытка идеологов влезать в то, что им неподконтрольно, регулировать – и портить – то, что им не принадлежит. «Тотальный диктант» – негосударственная акция. Ее придумали новосибирские филологи, конкретно – Ольга Ребковец. Это уж потом оказалось, что участвовать в ней хотят миллионы в России и десятки тысяч за рубежом. Но говорить о попытках навязывать населению с помощью «Тотального диктанта» некие чуждые ценности – значит вообще не понимать сути этого мероприятия. Все тексты «Диктантов» лежат в открытом доступе. Ценности, которые там утверждаются, – это любовь к родному краю (в диктантах Алексея Иванова и Захара Прилепина), к культуре и просвещению (текст Рубиной) или к грамотности как таковой (текст вашего покорного слуги). И предполагать, что сами имена сомнительных авторов несут в себе яд разложения, могут только параноики, каковые сегодня, впрочем, определяют тренд.

Тотальность государства – в отличие от тотальности «Диктанта», которая означает лишь его доступность всем гражданам независимо от возрастов и профессий, – как раз и состоит в желании оседлать все сколько-нибудь массовое. Так уже произошло с «Бессмертным полком», который выглядит классической низовой инициативой – его активно продвигала, например, томская телекомпания ТВ-2, чье вещание прекратилось 8 февраля этого года. Телекомпания не нужна, но инициатива понравилась и огосударствилась, в чем, собственно, нет ничего дурного, – остается лишь пожелать, чтобы марш людей, желающих почтить память отцов и дедов, не превращался в манифестацию любви к власти. А ведь очень многие пытаются представить полумиллионное шествие «Бессмертного полка» именно как демонстрацию лояльности, что само по себе кощунственно. «Наши мертвые нас не оставят в беде», – сформулировал еще Высоцкий, но выстраивать из этих мертвых постамент для нынешних российских властей как-то этически неправильно, нехорошо как-то. Равным образом и превращать «Тотальный диктант» в средство распространения государственной идеологии значит приватизировать уже и язык, а он, напомним, естественная и врожденная собственность любого, кто живет на этой территории, пишет на этом языке и думает на нем.

Сейчас «Тотальный диктант» во второй раз привлек внимание прокуратуры (в первый раз возник ли вопросы именно к Рубиной, организаторов заподозрили в корысти и пропаганде чуждых ценностей, но тогда дело как-то испарилось). В Ростове генеральный директор компании «Медиа Бонус» Алексей Павловский вызван в прокуратуру: именно он является ростовским партнером «Диктанта». Его подозревают в связи с «граммар-наци» – сторонниками тотальной грамотности. «Граммар-наци» якобы пропагандируют нацистскую символику. Добавим к этому атаку «Литературной газеты» на тот же «Диктант» – без аргументов, с одним хамством, но это как раз неудивительно, мы иного от «ЛГ» не ждем; важен как раз характер претензий. «Диктант», видите ли, не пропагандирует настоящих писателей, а все одних либералов. Вот если бы текст был взят из Личутина, Белова, Бондарева – это бы, вероятно, устроило автора; а еще бы лучше из Юрия Полякова, главного редактора «Литературной газеты», которая активно пропагандирует воззрения и творчество своего начальника. В его литературных текстах, правда, часто и сально описывается коитус, но это ничего, правоверным можно.

На фоне всеобщей борьбы за мораль претензии к «ТД» никого удивлять не должны. Вот в школах предполагают «склонять детей к ранним бракам, потому что первая любовь самая крепкая» – не шучу, это предложил сотрудник молодежного интеллектуального центра «Мыслелаб» Максим Злобин. Он же, согласно сообщению NEWSru.com, предлагает выбирать директора школы голосами родителей и духовенства, «ориентируясь не на профессиональные качества, а на духовно-нравственный облик». У нас, собственно, давно ориентируются именно не на качества, а на облик, следствием чего и является прогрессирующий развал в ряде жизненно важных областей, – Злобин только сказал все вслух, спасибо ему. Тот, кто Злобин, вообще всегда более откровенен. Ориентация на духовность и непрофессионализм не предполагает моды на грамотность. «ТД» очень уж наглядно выбивается из тренда.

Спасти «Тотальный диктант» могло бы только одно. Думаю, профессионалу несложно составить текст для диктовки, к которому не подкопаешься ни с какой стороны (да же и с опережением, такие низовые инициативы у нас ценят), и насытить его сложными орфограммами. Пример: «Окруже(н, нн)а я со всех сторон врагами Россия (причастный оборот перед определяемым словом не требует запятых)[3] в одиночку (слитно или раздельно?) противостоит ненасытным, не помнящим ни мора ли, ни закона (не, ни?) вампирам и национал-предателям. Истощенная, измученная (ис-, из-), непокорная (слитно, раздельно?), не согласная ни на какие компромиссы (слитное или раздельное написание при зависимом слове), неугомонная, неостановимая в своем стремительном движении вперед (так все-таки в перед или вперед?), она неизбежно раздавит всех, кто еще пытается сопротивляться (тся, ться) очищению и возрождению нашей государственности (нн). Только тот – истинный государственник (тире между подлежащим и сказуемым)[4], кто не приемлет и ненавидит (не с глаголами) всех гнойных русофобов и гомосексуальных выродков (сложные словарные слова): европейцев, американцев, украинцев, подпиндосников (сложное словарное слово), либерастических журналистов (обобщающее слово при однородных членах). Смерть кровавым негодяям – вот лозунг нашего буду(ю?)щего, прошлого и настоящего (тире между частями сложного предложения)».

Думаю, этот диктант – с неизбежным добавлением перечня конкретных имен, которые должен запомнить всякий, чтобы знать, кто виноват в повышении цен и падении рубля, – мог бы удовлетворить и «Комсомольскую правду», и «Литературную газету», и местных губернаторов, самовольно заменивших текст Рубиной на фрагмент из воспоминаний живописца Алексея Пластова. С добавлением нескольких слов про росные травы (стн, сн?) и белоствольные березы текст приобретет проникновенную лиричность и ни с чем не сравнимую (слитно или раздельно) прекрасность (стн, сн?).

С критериями оценки, правда, тоже надо что-то делать. Один участник «ТД» в этом году сделал двести семьдесят три ошибки в двухстах восьмидесяти двух словах. Такого человека надо поощрить поездкой в Крым. Если же кто не сделает в «Диктанте» ни одной ошибки, наградой такому выскочке должно стать установление гласного наблюдения либо высылка из страны в двадцать четыре часа. Правда, в последнем случае мы рискуем сделать «ТД» еще более престижным мероприятием. Валом будут валить.

Собственно, так оно и получилось. О том, как вышло, рассказывает статья, опубликованная два года спустя.

Летальный диктант

16 апреля я читал «Тотальный диктант» в Высшей школе экономики.

Народу было много, и я, честно говоря, удивился, что в этом году «Диктант», по подсчетам его организаторов, написали на всех континентах, на воде и в воздухе всего-то сто пятьдесят тысяч человек. Цифра, если честно, ничтожная: на иные митинги в 2012 году выходило вдвое больше. Преподносить эту статистику как великий успех народной акции я не вижу никаких оснований, тем более что поднимаемый в СМИ шум вокруг «Диктанта» явно непропорционален этому результату. С «Диктантом» вообще получилось ровно так же, как со всеми низовыми инициативами последнего времени: сначала такую инициативу пытаются задушить, потом оттесняют ее истинных авторов и возглавляют. На примере «Бессмертного полка» это обсуждать нельзя, поскольку немедленно прилетит обвинение в экстремизме (напомню, кстати, что придумавшая эту акцию компания ТВ-2 переместилась в Интернет). Но на примере «Диктанта» – самое оно.

Сначала этот пример самодеятельности масс, воспротивившихся их тотальному оболваниванию, спровоцировал преследование Алексея Павловского в Ростове: он там организовывал этот «Диктант», и прокуратура заподозрила его в связях с сообществом «Граммар-наци». Какие наци?! Вскоре бывший ректор Петербургского университета Людмила Вербицкая, ныне президент Российской академии образования, предложила переименовать «Тотальный диктант» в «Единый», и вице-премьер Ольга Голодец поддержала ее. Ольга Ребковец, возглавившая оргкомитет «Диктанта» с 2009 года и сделавшая его всенародно знаменитым, отстояла бренд. Видимо, слово «единый» вызывает у сегодняшних россиян более мрачные ассоциации, чем слово «тотальный». Но настоящей травле «Диктант» подвергся в несчастливом тринадцатом году в связи с текстом израильской гражданки Дины Рубиной. Тогда Ульяна Скойбеда писала:

«У нас что, своих писателей нет? Ну, я не знаю, Людмила Петрушевская. Дина Сабитова. Татьяна Толстая. Герман Садулаев. Зачем показывать, что лучше всех русский язык знает эмигрантка с двадцатитрехлетним стажем? Уехала и теперь нас будет учить? Руководство “Тотального диктанта” аргументировало выбор тем, что акция в последние годы активно развивается за рубежом и, по сути, превратилась в международный проект. Не знаю, меня не убеждает. Я вообще многого не понимаю. Не понимаю, почему в программе Владимира Соловьева “Поединок” меня постоянно учит жить гражданин Эстонии Михаил Веллер. Умные или неумные, слова писателя девальвируются самим фактом вручения ему в 2008 году Эстонской государственной награды – ордена “Белой звезды”».

Так Веллер отпал заранее.

Если помните, три года назад губернатор Ульяновской области Сергей Морозов вообще отменил «Диктант» по тексту Рубиной и предложил собственный – по тексту художника Аркадия Пластова. Потому что в произведениях Рубиной якобы много нецензурной лексики (вот честное слово, не помню я там этой лексики! Или не то читал, или не на то обращал внимание). Поэтому следующие «Диктанты» уже писали люди чисто русские, в употреблении мата не замеченные: сначала – пермский прозаик Алексей Иванов, потом – петербургский филолог Евгений Водолазкин, которого после успеха романа «Лавр» сделали главным знаменем отечественной словесности. У нас теперь такое безрыбье, что стоит поднять голову – и в тебя либо летит весь наличный кал, либо весь наличный лавр; к счастью, Водолазкин человек зрелый, и поздняя востребованность не вскружила ему голову. Но в 2016 году акция столкнулась, кажется, с серьезными проблемами троякого рода.

1. Новых имен в литературе не объявилось, и кому заказывать текст – непонятно. Можно бы Гузели Яхиной, автору «большекнижного» романа «Зулейха открывает глаза», но, во-первых, Яхина не набрала еще должной известности, а во-вторых, она, простите, тоже не славянка, и обращение к ней пахнет сепаратизмом.

2. Не совсем понятно, о чем этот самый «Диктант» писать. Рубину ругали как раз за то, что она спела гимн Интернету. Политизированный текст опасен: либерализм и культ интеллекта не приветствуется, поскольку что же получается? – что вы себя считаете элитой, а всех остальных быдлом, что ли? Не выйдет, господа-товарищи! А давать «Диктант» сугубо лоялистского толка Ольге Ребковец и ее коллегам не позволяет элементарная порядочность.

3. Поскольку «Диктант» становится одним из символов народной самоорганизации, требования к его тексту эволюционируют в сторону популизма, массовости, даже, пожалуй, детскости. Надо, чтобы было понятненько, без претензий, без этических и социальных проблем; словом, идеальной кандидатурой становится детский писатель.

И такого писателя нашли! Им оказался Андрей Усачев, детский поэт (и отчасти прозаик). Усачев не стал мудрствовать, а предложил фрагмент своей книги об античной культуре, в которой детям объясняется происхождение языка, театра и Олимпийских игр. Правда, от критики этот выбор не спас, потому что Усачев, оказывается, тоже подкачал по части происхождения. Вот что написал на следующий день известный блогер под ником general ivanoff:

«Андрей Алексеевич Усачев – гражданин Израиля. В начале 90-х он вспомнил о своем еврействе (спасибо генам со стороны мамы-педагога) и покинул страну, где за очень короткое время на перестроечной волне из барабанщика-хиппаря-тунеядца превратился в успешного детского поэта и писателя, члена редколлегии журнала “Веселые картинки”, лауреата престижной литпремии и целого члена Союза писателей (первый сборник стихов в 90-м, членство в СП уже в 91-м; метеор!).

Собирал мусор на тель-авивских пляжах, работал посудомоем в забегаловках, но вскоре освоился и в редакциях тамошних изданий. Через два года вернулся в Москву, сохранив израильское гражданство. С тех пор он регулярно курсирует между Россией и Израилем. Так, в прошлом году Усачев был одним из звездных участников мероприятий в рамках 27-й Иерусалимской книжной ярмарки, выступал в школе имени Иоанны Жаботинской (лучшем учебном заведении Израиля) и др. Его сопровождал питерский литератор Евгений Германович Водолазкин. Ба! Это же автор текста для “Тотального диктанта – 2015”! Впрочем, Водолазкин считает себя русским и имеет только российское гражданство. В отличие от Дины Ильиничны Рубиной, автора текста для “Тотального диктанта – 2013”. Эта четверть века живет в Израиле, обладает, разумеется, соответствующим гражданством, является русофобкой и откровенной сионо-фашисткой. О ней написано достаточно – не будем повторяться. Как не будем лишний раз излагать “подвиги” пламенного жиробаса российской оппозиции Дмитрия Львовича Быкова (Зильбельтруда), автора текста для “Тотального диктанта – 2011”…

Слишком много, на мой взгляд. Антисемитизм не антисемитизм, но раздражает изрядно».

Во-первых, фамилию моего отца следует все-таки писать грамотно: ЗильбеРтруд. Во-вторых, разжигание не разжигание, но на пару статей кодекса точно тянет; однако кто там считает? В-третьих, кто-то скажет: да ладно, кто такой генерал иванофф? Мало ли в Сети подобных выбросов, чтобы не сказать грубее? Много; и они в очередной раз доказывают, что «Тотальный диктант» не отскребется в любом случае. Можно сделать автором текста хоть самого генерала иваноффа, но на следующий день в Сети непременно напишут, что он еврей, потому что акция эта – образовательная, а все образовательное антисемитам ненавистно. Может, следовало бы не пытаться угодить всем, не брать нарочито примитивный текст сугубо безупречного автора, а предложить что-нибудь интересное, неоднозначное и полемичное? Потому что текст «Диктанта» в этом году – говорю обо всех трех частях, хотя сам диктовал только третью, – плохой. Неактуальный. С потугами на юмор. С тиражированием общеизвестного. Усачев – хороший детский поэт, но сочинять диктанты – не его профессия. Текст «Тотального диктанта» имеет смысл, когда он содержателен, полемичен, как у Прилепина (не станем обсуждать его убеждения), или глубоко лиричен, как у Иванова. Понравиться всем нельзя все равно. И умиляться тому, что «Тотальный диктант» пишут полярники, пассажиры авиалайнера и пациенты больниц, совершенно незачем: в погоне за абсолютной безликостью и массовостью организаторы на этот раз довольно грубо лажанулись, причем не единожды.

Тут начинаются претензии профессиональные. Диктант, как шахматный этюд, предполагает единственные решения. Вариативность здесь нежелательна. В русском языке достаточно строгих правил. Зачем предлагать такую, например, конструкцию: «Боги, кроме ссор между собой, никаким другим спортом не занимались, но любили с нескрываемым от смертных азартом следить за спортивными состязаниями из поднебесья». «Нескрываемым» здесь явно следует писать раздельно – у нас есть зависимое слово «от смертных», а «скрываемый» – вполне себе легитимное причастие: «Тщательно скрываемый от жены адюльтер доставил мне немало приятных минут». Употребление в диктанте словосочетания «мерИлись силой» также сомнительно: вариант «мерЯлись», хоть и помечаемый как разговорный, тоже не является ошибкой. И Розенталь, и Ожегов приводят его как равноправный. Дважды в трех частях диктанта употреблена конструкция: «цари и те плачут», «боги и те заключали перемирие». Оба раза – вовсе без знаков препинания. Между тем написать «боги – и те заключали перемирие» (или поставить вместо тире запятую) вовсе не будет ошибкой: интонационные и смысловые причины в равной степени требуют здесь знака. А как вам понравится такая, например, фраза: «Основных причин было две: во-первых, во время баталий солдатам и офицерам некогда было заниматься спортом, а ведь эллины (так называли себя древние греки) стремились тренироваться все время, не занятое упражнениями в философии; во-вторых, воинам хотелось поскорее вернуться домой, а отпуск на войне не предоставлялся». Она тяжеловесна, избыточна, неуклюжа, и неужели не нашлось другого способа проверить испытуемых на употребление точки с запятой? Я не говорю уже о том, что сама тема диктанта на этот раз нарочито нейтральна, чтобы не сказать конъюнктурна. Организаторы, подозреваю я, больше заботятся сегодня о том, чтобы не вызвать начальственного гнева, не спровоцировать очередную проверку или атаку какой-нибудь квазилитературной газеты, – нежели о том, чтобы предложить согражданам выверенный, интересный, осмысленный текст. Да и к кому обращаться в следующий раз? К Улицкой? Акунину? Сорокину? Лимонову? Шевкунову? Насыщать орфограммами тексты президентской прямой линии? Попросить в диктаторы (тоже отвратительное нововведение – я вовсе не хочу, чтобы меня так называли) Владимира Соловьева? Он вам охотно зачитает что-нибудь про никем не разделяемые ценности мерзос(т?)ного либерализма и путан(нн?)ого русофобского сознания.

Это судьба любой акции в нынешней России. Как только ее не удается задушить, ее доводят до перерождения, превращают в информационный повод, и я уверен, что следующий «Тотальный диктант» будет сопровождаться оркестрами и народными гуляньями. Как правильно пишется – сбитень или збитень? Да какая разница, лишь бы фамилия автора была не Кацман.

Бессмертие в Мытищах

Широкая дискуссия, развернувшаяся вокруг Кремлевской стены и возможного перенесения оттуда ста пятнадцати захоронений, нужна, как полагают многие, чтобы отвлечь общественное мнение от реальных проблем. По-моему, это не так, потому что на общественное мнение сегодняшней российской власти плевать точно так же, как в свое время ее единомышленнику и в каком-то смысле идеологу К. Победоносцеву. Помнится, на вопрос о том, что же общество скажет в ответ на сокращение числа университетов или на очередной запрет, он только плюнул на пол какой-то особенно длинной слюной. Розанов этим ответом очень восхищался.

Проблема в ином: обеспечив себе, кажется, уже все возможное в этом мире, власть задумывается о том. Это естественно, поскольку сущностью тоталитаризма является экспансия, он должен все время наступать, отжирать пространство у прочих, а поскольку с внешней войной пока не очень получается – приходится посягать на загробное пространство, которое в силу своей чистой символичности (или, по крайней мере, кажущейся бесхозности) пока не сопротивляется. Ставить памятники, устанавливать культы, воздвигать прижизненные пирамиды – все это очень совпадает с текущей политикой: вон уж и специальное Федеральное кладбище открыли – для героев и президентов. Правда, выбрали не очень удачное место – в Мытищах; Кремлевская стена в самом центре Москвы гораздо эффектнее – но здесь, вероятно, свой символизм: нынешняя российская политика развивается никак не в стрежне традиционного русского пути с его грандиозными свершениями. Она скорее как-то в Мытищах, вроде и недалеко от центра, но в провинции; безнадежная провинциальность путинской России отражена тут вполне. Дополнительную коннотацию создает картина Перова «Чаепитие в Мытищах» – там огромных размеров поп с аппетитом пьет чай со сливками, а перед ним робко стоят двое изможденных нищих, отец с мальчиком; оба в лохмотьях и вообще изображены со всей сентиментальностью русского передвижничества. Современнее некуда.

Что-то, однако, подсказывает мне, что некрополь на Красной площади расчищают не для того, чтобы убрать кладбище с главной символической территории, а для того, чтобы освободить место. Брежнева и Сталина можно перенести в Мытищи, а вот тех, кто сегодня сочетает идеологию Сталина со стилистикой Брежнева, рано или поздно можно упокоить на самом почетном месте. Я давно говорил, что Ленина, безусловно, вынесут из Мавзолея – но лишь тогда, когда туда надо будет кого-то вносить: жестов, не направленных на собственное благоустройство, российская власть не делает в силу своей природы. Она просто не способна к альтруизму, поскольку альтруизм – это для лохов. Дело не в личных установках и не в какой-то особенной кровожадности – это просто система такая, она занимается исключительно поддержанием собственной стабильности, не то пирамида рухнет.

Заботиться о посмертной славе вообще хорошо – хотя бы потому, что сама мысль об укреплении репутации, о следе, который оставишь, о том, что будут говорить, благотворна. Она помогает удержаться от лишней жестокости, сделать иногда доброе дело, задуматься о великом проекте и т. д. Беда в ином – в колоссальной несвоевременности такой заботы. Надо вовсе уж не знать российской истории либо слишком глубоко ее презирать, чтобы всерьез допустить, будто хоть кто-нибудь из представителей нынешней власти будет лежать в Мавзолее или окажется посмертно вмурован в Кремлевскую стену; я даже насчет Федерального кладбища не уверен, хотя бы и в Мытищах. Понятно, что идея Федерального кладбища восходит к Арлингтонскому мемориалу в столь нелюбимых нами, а точнее – в столь неуклюже копируемых нами США; но если кто-то из сегодняшних представителей верхнего эшелона намерен с комфортом разместиться в почетном государственном мемориале, им надо очень торопиться. А торопиться они, что вполне объяснимо, не хотят. Все как в старом добродушно-кощунственном анекдоте: место на Новодевичьем обеспечим, но ложиться надо завтра. Иначе конъюнктура переменится.

Не надо быть пророком, чтобы понимать: представители сегодняшнего российского истеблишмента будут похоронены в чрезычайно широком географическом диапазоне от Лондона до Буэнос-Айреса, от Пекина до Сиднея; часть уедет туда еще до конца нынешнего этапа отечественной истории – поскольку система уже вступила в стадию самопожирания и остановиться не может, другая же часть будет разбросана по зарубежью вследствие смены парадигмы, которая будет хоть и гораздо менее травматична, чем в семнадцатом, но уж никак не предполагает почетной старости в окружении благодарных сограждан. Достаточно вспомнить, как разбросал аналогичный катаклизм могилы наших соотечественников около ста лет назад: русские эмигранты успокоились везде, кроме Антарктиды.

Заботиться о посмертной репутации можно по-разному: есть вариант расчищать для себя главный некрополь страны или возводить новый, а можно проявить милосердие или замутить что-нибудь великое; понятно, что первый путь и человечнее, и проще, а то великие начинания у нас кончаются все теми же массовыми захоронениями, только не в Мытищах, а в Бутове. Но у этого первого пути свои издержки. Рассчитывать на посмертную благодарность и бессмертную славу нынешним руководителям России никак не приходится: во-первых, они сделали ставку на самую неблагодарную и легко предающую часть населения, у которой нет ровно никаких убеждений, а во-вторых, Россия любит тех, с кем могла ощущать себя великой. За это она прощает многое. В этом смысле у наших верховных современников, будем честны, столь же бледный вид, сколь и у двух оборванных героев «Чаепития в Мытищах».

Говорить о том, сбылось или не сбылось, пока рано. Но некрополь в Мытищах решили не строить. Видимо, поняли, что Кремлевская стена может нынешним властям действительно не понадобиться.

«Тем, кто ложится спать»

Владимир Путин придумал нового героя для передачи «Спокойной ночи, малыши!». Об этом поведал председатель совета директоров компании «Класс!» Александр Митрошенков. Новый персонаж вообще-то назрел давно, и сценаристы его искали, но тут Владимир Путин подсказал им Идею. «Поначалу она показалась немного неожиданной, но когда мы внимательно присмотрелись, поняли, что это попадание в десятку!» – рассказал Митрошенков.

Что руководитель государства всегда попадает в десятку, особенно с неожиданными Идеями, – в этом никакой стилистической новизны нет. Однажды товарищ Ким Чен Ир посещал артиллерийскую заставу и, подходя к хурме, усыпанной золотистыми плодами, на глазок оценил их количество: «А ведь их тут, наверное, не меньше ста восьмидесяти девяти!» Потом влезли, подсчитали – ну точно! С тех пор эта застава носит гордое название «Хурма». Лично читал эту историю на одном из сайтов, где размещались впечатления немногих счастливых россиян, посещавших Северную Корею. Любой по-настоящему народный вождь с первого взгляда точно оценивает количество всякой хурмы. То, что Владимир Путин стал теперь еще и вождем спокойнойночималышей, более чем символично: само название этой программы – самое адекватное пожелание российскому гражданскому обществу и любым либеральным иллюзиям. «Тем, кто ложится спать, – спокойного сна», – как пел в свое время другой великий сын корейского народа. Но главное – ужасно мне интересно, что это за персонаж. Прямо не знаю, как прожить эти две недели, отделяющие нас от его появления. Заодно проверим мои прогностические способности.

Дорогие малыши, я почти уверен, что это животное – амурский тигр. Хиллари Клинтон предположила, что это вообще единственные существа, которые Владимиру Путину интересны по-настоящему. Потому что с людьми – по крайней мере, с теми, которые его окружают, – ему уже все понятно, а какого он мнения о населении России в целом – легко судить по уровню нынешней телепропаганды. Нынешнее население России, по мнению его кураторов, все схавает, а тигр все-таки не все. У тигра требования. Я специально просмотрел справочные источники. «Взрослый тигр съедает за раз 10–15 килограммов мяса. Особую любовь тигры питают к диким свиньям». Дикие свиньи – это понятно кто, это такие поросенки. Те, кто не хочет жить под покровительством амурских тигров, составляя их рацион, и в дикости своей мнят себя суверенными. Там, где живет амурская тигра, вообще нет ничего суверенного – только она, редкий, исчезающий вид, который занесен в Красную книгу, и ему теперь все можно. Красная книжечка – это близко чекистскому сознанию, это наше, проверенное. Владимир Путин уделяет амурскому тигру особое внимание, потому что популяция его на грани исчезновения. Думаю, когда русская оппозиция действительно окажется на грани исчезновения, он ее тоже полюбит и даже, возможно, поместит в специальную резервацию, где она сможет беспрепятственно размножаться в заранее отведенных пределах, без контакта с опасным внешним миром; но вот беда – численность этой самой оппозиции, пусть даже себя пока не осознающей, возрастает одновременно с инфляцией, так что полюбят нас еще нескоро.

Я, впрочем, допускаю, что этим новым животным окажется йожыг, такой, знаете, колюченький йожыг, являющий собою символ оборонного сознания. Если кто когда наблюдал зверька, то знает, что йожыг, сйожываясь, зажмуривает свои маленькие глазки. Тем самым опасность становится несуществующей. Это вполне сегодняшняя и, более того, работающая тактика. Но что-то мне подсказывает, что йожыг, нацеленный во внешний мир всеми своими колючками, вряд ли соответствует духу момента. Потому что Россия сосредоточивалась-сосредоточивалась, да и вдарила внешнему миру, и скоро вдарит ыщо. Мы уже не обороняемся, а наступаем, пружина распрямляется и встает с колен, и пахнет она, как пишет один ультрапублицист, «кровью, порохом, смертью». Нам этот запах слаще любой амбры, и это, товарищи, уже не йожыг, далеко не йожыг! Представьте себе атакующего ежа, ежа в атаке, бронированного! Это уже броненосец в потемках, но у нас такого жывотного не водится. И потому лично я ставлю на тигра – тигр сегодня круче, актуальнее, чем медведь. Может, Владимир Путин всем своим правлением и преследовал такую цель, чтобы сменить главный символ России – ленивого и добродушного, в общем, мишку – на крадущегося тигра, такого дальневосточного, такого немного китайского; и в названии его слышится амур, то есть любовь. Ведь мы все это от любви, ведь русский мир и связан в основном любовью! Пояснял же когда-то Андрей Синявский, что вампир, если кого прокусывает и сосет, то это такое проявление любви, просто он других не знает.

Впрочем, я вполне допускаю, что это может быть и какое-нибудь отрицательное животное, которое в течение всей программы демонстрирует свои заблуждения, а в конце получает дружную взбучку от правильных, хороших Фили, Хрюши и Степашки. Степашка – пролетариат, Филя – крестьянство, а Хрюша – интеллигенция. А отрицательным животным может быть, например, Чорная Обизяна с бананом. Она все время лезет учить всех жизни, сует свой пестицидный генно-модифицированный банан, насаждает демократию, соблазняет печеньками и вообще нарушает суверенитет. Она по природе своей, может, и неплохая, но глупая, бедная Чорная Обизяна. И если в конце каждой программы ей будут гневно возвращать ее банан с конкретным советом, как именно с ним обойтись, – мы можем получить поколение, которое уже с детства понимает, что тут к чему.

Можно было бы надеяться, что после детства оно успеет поумнеть. Но это вряд ли. Потому что после «Спокойной ночи» показывают программу «Время».

Редкий пример стопроцентной отгадки. В программе «Спокойной ночи, малыши!» появился амурский тигренок по имени Мур, но на фоне майданных, а потом и крымских новостей этого никто не за метил, и моя репутация пророка осталась шаткой. Нет бы угадать точный курс доллара на 31 декабря 2017 года! – хотя это как раз, по-моему, абсолютно неважно.

В одной графе

Я не раз уже писал о том, что «русский эмигрант» – такой же символ нации, как британский полковник, французский любовник или кавказский кровник; главная особенность российской истории начиная с Грозного – постоянное деление нации на опричнину и земщину, то есть правильных и неправильных россиян. С какого-то момента – примерно с Курбского – россияне поняли, что иногда лучше бежать, чем продолжать. С тех пор ностальгирующий русский – шофер такси, ловкач, торгующий реквизированными заводами, или никому не нужный публицист, доказывающий другому публицисту свою никому не нужную правоту, – сделался символом Отечества, благодаря которому нас главным образом и знают. В конце концов они ведь там общаются главным образом с эмигрантами – откуда им знать других русских? Эмигрантами были три из пяти русских нобелевских лауреатов по литературе, почти все наиболее известные в мире русские философы, значительное количество изобретателей и множество политиков, не говоря уж о сказочном количестве авантюристов и целой армии дорогих шлюх. В результате Россия в глазах Запада складывается из красавиц, гениев, ностальгически рыдающих мерзавцев и никому не нужных публицистов с некоторой примесью авантюризма.

Сегодняшний месседж власти озвучен предельно ясно: все несогласные должны валить, пока можно, – это не только не запрещается, но даже приветствуется. Лицо пятой (на самом деле уж, наверное, сотой) волны русской эмиграции определилось: это Гуриев и Билалов. Два главных символа современной России, два самых обсуждаемых персонажа. Сравнив их биографии, получим два полюса сегодняшней России – точнее, России раннепутинской, которая сегодня самоочищается. Оба вполне типичны для нулевых, но в десятых им здесь уже не место (самоочищение этой первопутинской России – особая, весьма любопытная тема: те, с кем расправлялись в конце тридцатых, были элитой конца двадцатых и даже более позднего времени, вплоть до тридцать четвертого). Билалов – 1970 г. р., родился в Дагестане, окончил академию управления, но истинные свои университеты проходил в бизнесе, подрабатывая охранником. Поработал в нескольких банках, избрался в Думу («Единая Россия»), занимался развитием туризма на Северном Кавказе, входил в российский Олимпийский комитет, строил трамплины и курорты в Сочи. Гуриев – 1971 г. р., родился неподалеку, во Владикавказе, окончил МФТИ, кандидат физико-математических наук, доктор экономических наук, автор множества широко цитируемых статей и исследований по современной российской экономике, включен в кадровый резерв президента Медведева, проректор, а впоследствии ректор Российской школы экономики.

Вслед Билалову, уехавшему после путинского разноса, и Гуриеву, вызванному на допрос по делу Ходорковского и подавшему в отставку с ректорского поста, несутся дежурные проклятия коллег. Больше прочих постарался Сергей Марков, так называемый – или так себя называющий – политолог, который уже предположил, что под крылом Гуриева (и, естественно, Чубайса – куда без него?) процветает целая шайка антипутинистов, финансируемых с Запада. Александр Ципко заявил, что никакого Гуриева не знает, трудов его не читал и вообще отъезд либерала трагедией для страны не является. Тут же «Эхо Москвы» сравнило рейтинги цитируемости Ципко и Гуриева, и все стало понятно. Тот же Марков написал про Билалова, что для него сейчас лучше всего не лондонское сидение, а деятельное раскаяние – все отдать государству и начать карьеру заново, оставив себе двухкомнатную квартиру и отечественную машину. Трудно представить себе, благодаря каким механизмам можно сделать карьеру в сегодняшней России – чай не прежние времена, – но если бы Билалов последовал совету Маркова, у него были бы шансы. Он мог бы показывать себя за деньги. Возможно, ему доверили бы вести на НТВ программу «Деятельное раскаяние», где показывать себя за деньги – или в обмен на милосердие – могли бы все, кто хочет сдать государству свое состояние, а себе оставить однокомнатную машину. Или отечественную квартиру, неважно.

Беда – или, как пишут прокремлевские детишки, пичалька – заключается не только и даже не столько в том, что Россия в очередной раз выбрасывает самых активных и, так сказать, пассионарных своих граждан за границу. Как ни крути, пассионарностью и кое-какими способностями надо обладать не только для того, чтобы сделать карьеру Гуриева, но и для того, чтобы прожить жизнь Билалова, который, напомним, на путинскую критику еще и ответил. Из страны выбрасываются все, кто что-то умеет – неважно, думать ли, воевать или воровать; критерий отбора элементарен – сегодня необходима только серость, которая даже в отстаивании сугубо государственных идей так же фарсово-бездарна, как Сергей Марков. При этом Сергей Марков вполне может быть не таков – но изображать сегодня надо такого, все остальное рискованно. Ципко, конечно, более искренен – ему нет нужды притворяться таким, он был таков и в вольные девяностые. Уезжают две категории – условно «умелые ручки» и умные головы; остаются тоже две – клоуны прирожденные и, так сказать, приобретенные, то есть те, кто изображают клоунов, и те, кто такими родился.

Так вот истинная-то печаль в том, что Гуриев и Билалов – две абсолютные противоположности – будут впоследствии проходить по одному списку, впишутся в одну графу. Путинские изгнанники. Как в одну первую волну русской эмиграции вписались Керенский, Савинков, Мережковский, Булгаков, Ильин и Поплавский; или уж – чтобы взять для наглядности двух писателей – генерал Краснов и кадетский сын Набоков.

И все они после известных событий окажутся правы и почти святы, вот ведь какая штука.

Трудно пока судить, сбылось ли. Но судя по тому, что бывший прокремлевский банкир Пугачев раздает в Англии вполне свободолюбивые интервью и не которые даже берут…

Школа бессловия

Закрытие программы Татьяны Толстой и Авдотьи Смирновой «Школа злословия» не вызовет у меня слез – как не вызывали слез у ведущих этой программы никакие исчезновения моих собственных проектов; за двенадцать лет существования «Школы» я был одним из немногих современных российских сочинителей, кого туда не позвали – и не позвали бы за следующие двенадцать лет, уверен, – потому что с Авдотьей Смирновой у меня прохладный нейтралитет, а с Татьяной Толстой активное взаимное неприятие при заочном согласии по многим пунктам. Но вне зависимости от моего отношения к Толстой, Смирновой, их проекту и гостям – я должен заметить, что случилась вещь очень неприятная. Толстая и Смирнова, хороши они или плохи, – все-таки умные и приятные люди, и плевать, что они сроду не скажут обо мне ничего подобного. Мы, мужчины, должны трезво оценивать женщин вне зависимости от взаимности. И уничтожение программы, которую делают умные и хорошие, вызывает неизбежный вопрос: а заменять-то их чем?

Все мы понимаем, что цензура в России идет не по политической линии. Иные националисты говорят резкие и опасные вещи, но они не то чтобы классово свои – они свои скорее антропологически, потому что и борьба в России сейчас далеко не классовая. Она именно антропологическая, потому что и классы размыты, и политика упразднена, и вообще осталось разделяться только по простейшим, врожденным признакам: например, готов ты при первом несогласии дать оппоненту в морду или отойдешь в сторону либо вступишь в дискуссию. Лимонов, например, очень долго был чужим для российской власти, а порой и своим для оппозиции, но когда дело дошло до антропологии, он оказался на правильной стороне (некоторое его озлобление – вполне, впрочем, безобидное – против креаклов и прочих маменькиных сынков вызывается серьезным внутренним дискомфортом: он привык быть в меньшинстве и считаться фашистом, а теперь фашисты все в Киеве, а сам он внезапно совпал с линией партии и даже получил разрешение собирать «Стратегию-31» на Триумфальной. Как быть? Экзистенциальный диссонанс: меньшинство-то теперь мы, и энергетика вся у нас). Антропологические различия серьезнее национальных и расовых: это эволюционная проблема, предсказанная и описанная еще Стругацкими. Одним нравится ненависть и дикость – другим в такой атмосфере дышать некомфортно; одни верят в единого царя и единую нацию – другим такая централизация кажется опасной; одним интересно читать книжки, а другим мучить людей, и это не значит, что одни умнее, а другие глупее. Просто вот другие, и все. Одна из последних акций «Наших» как раз указывает на это: они там все понимают. Мы для них именно «чужие», и при этом они все время упрекают нас в высокомерии. Мол, мы для вас быдло, а вы все в белом. При этом они как можно активнее стараются стать быдлом, дабы подтвердить наши слова.

Важно не только и не столько то, что закрывается дискуссионная программа, где разговаривали между собой умные или, по крайней мере, думающие люди. Важно, что закрывается она по причине коммерческой непривлекательности, низкого рейтинга – хотя, во-первых, культурная ценность никакими рейтингами не мерится, а во-вторых, то меньшинство, которое смотрело «Школу», экономически как раз эффективно. Это оно производит технологии, ценности, даже и еду, – а люмпены не производят ничего, кроме невнятного, вечно недовольного урчания. Конечно, «Школа» с большой вероятностью найдет себе место на другом канале – на «Культуре», скажем, или где-нибудь на «кабеле», да мало ли сегодня недодушенных медиа, – но аудитория уменьшится, а главное, будет подан важный знак. Станет окончательно ясно, что от сегодняшнего деятеля культуры требуется отнюдь не лояльность (кто лояльнее патриотов-националистов?). Как писал Пастернак Ольге Фрейденберг, криминален сегодня не еретический характер той или иной мысли, но сам факт ее наличия. Толстая и Смирнова виноваты не в том, что приглашали иногда неправильных людей (они почти сплошь приглашали нейтральных), а в том, что планка их программы несколько выше, чем у песен Стаса Михайлова. Стас Михайлов лоялен не потому, что много говорит про Бога и любовь, не потому даже, что он доверенное лицо Путина, а потому, что он ниже плинтуса.

Интересно, конечно, будет посмотреть, кто займет их место в эфире. Не думаю, что это будет юмористическое шоу. По-моему, есть два варианта – насколько я вообще понимаю стратегию НТВ: вариант первый – ток-шоу «Нечистое белье», в котором будут разоблачать гадкие страстишки отечественных интеллектуалов или западных политиков. Такой-то выругался, у такого-то внебрачная связь, а сякой-то, ну помните, он еще недостаточно восторгался Крымом, – позавчера плюнул мимо урны, что зафиксировано пронырливым телеканалом «Мля-news». Вторая версия – напротив, серьезное, пафосное и как бы интеллектуальное конспирологическое шоу, в котором национал-конспирологи, жуя бороды, будут с серьезным видом рассуждать о масонских заговорах и англосаксонских кознях, и все это под такую, знаете, музычку. Не исключено, что ведущим там будет Сноуден, а то у Чапман что-то не задалось.

Насчет «Нечистого белья» все оказалось точно, а вот насчет Сноудена – увы. Стало известно, что ему в России многое не нравится и он мечтает ее покинуть. Вряд ли у него это получится.

Токовая терапия

В российских коррупционных скандалах не больше логики, чем в Большом терроре (блеклым отражением которого является нынешняя кампания). Террор проводится не против, а для. Бессмысленно искать в нем признаки расправы со старой ленинской гвардией (которую хватали избирательно), с военачальниками, потенциальными оппозиционерами или независимыми мыслителями. Хватали всех – «мы тасовались, как колода карт», по словам Пастернака. Логика была не в том, «кого брали», а в том, кого оставляли, поскольку в процесс истребления верховное начальство крайне редко вмешивалось лично. Тут все делалось само, поскольку в России достаточно сигнала, чтобы все начали доносить на всех. Взятые стремительно лишались имен и превращались в цифры: почищено столько-то, уничтожено столько-то, бесплатная трудармия пополнилась столькими-то. Имена появлялись у тех, за кого заступались, как Капица за Ландау или Туполев за Королева. Тогда появлялся шанс спастись, и по этим спасенным видна сугубо прагматическая логика террора: не трогали (или отпускали) тех, кто требовался для обороны. Человеческие мотивы или стимулы отсутствовали. Сам же террор требовался ровно для одного: российская политическая система (называемая также византийской) была нежизнеспособна уже к 1914 году, война с кратковременным патриотическим взрывом не ускорила, а продлила ее агонию, но к 1917 году эта государственность была обречена при любом сценарии. Для того чтобы она продолжала функционировать, пусть в советском редуцированном варианте, – ей требовались все новые и новые гальванические удары. Без чисток, жертв, внешних угроз, периодических войн с гигантскими людскими потерями и прочих кошмаров эта система не живет. Самые сильные токовые удары политический кадавр получил в конце тридцатых и в начале сороковых. В начале пятидесятых планировался новый, травматичнее прежних, – возможно, в виде еще одной мировой войны, на этот раз атомной; но тут вмешался Господь, да и не факт, что СССР выдержал бы этот удар. Уже в конце сороковых отвращение стало сильнее страха. Подозреваю, что к концу сталинской эпохи страна уже не была тотально управляема – отсюда участившиеся лагерные восстания: терять стало в буквальном смысле нечего. Возможно, свою роль еще сыграла бы массовая высылка евреев, но вполне вероятно, что не сработала бы и она. Возможности гальванического управления тоже ограниченны – в какой-то момент кадавр разлагается; это и случилось в 1991 году.

Единственная логика террора состоит в том, чтобы стимулировать остающихся, запугать их до того состояния, в котором их труд станет гипотетически эффективен или хотя бы не оставит им времени для сомнений и протестов. Это работает в закрытых обществах и не каждый век: даже такая нервная почва, как Россия, должна отдыхать. Кто станет следующей жертвой коррупционного скандала – не принципиально: принципиален страх и энтузиазм. Страха добиваются легко, поскольку с генетической памятью на этот счет все отлично; хуже обстоит дело с энтузиазмом, поскольку нет самого поля боя. Не вполне понятно, где и зачем работать: с обслуживанием бытовых нужд страны справляются гастарбайтеры, производство, по сути, уничтожено, а для работы в конкурентных сферах (сырье и оборонка) требуются специальные личные связи. Страх в отсутствии смысла приводит не к энтузиазму, а к параличу – который мы и наблюдаем во всех сферах сегодняшней жизни.

Это, конечно, не борьба с коррупцией, а скорее борьба с инакомыслием под прикрытием борьбы с коррупцией: все вместе проходит под слоганом укрепления государства, то есть чистки его от воровства и экстремизма – двух главных широко объявленных врагов. Воровством и экстремизмом является все: до сталинских «колосков» и опозданий пока не дошли, но, несомненно, дойдут. Под статью об экстремизме и предельно широко понимаемую измену Родине (она сейчас ведет себя как пожилая супруга, помешанная на ревности и видящая измену даже в листании глянца) запросто подводится не только оппозиционная акция, но и ее одобрение, и недонесение о ней, и запись в Твиттере: «Экая противная погода». Все это, однако, никак не укрепляет государственность, ибо государственность, построенная на страхе, ничуть не прочнее, чем ледяной дом, по гениальной и очень старой метафоре Лажечникова. Очередное превращение России в ледяной дом приведет лишь к тому, что при первом же неизбежном потеплении он останется без крыши. Чем больше всего подморожено, тем больше потом растает и сгниет – ибо процессы таяния всегда приводят к гниению; чтобы не обрушивалось в результате таяния – лучше не подмораживать… но ведь подмороженный труп так хорошо смотрится! Совершенно как живой.

Вся эта тактика, состоящая из тока и заморозки, приведет только к одному – к окончательному и бесповоротному уничтожению византийской схемы сразу же после финала нынешнего исторического этапа. Вопрос лишь в том, уцелеет ли страна после этой последней отморозки – и найдется ли кому возвращать ее в естественное человеческое состояние. Вероятнее всего, этими немногими энтузиастами окажутся радикальные националисты фашизоидного образца, которые уже лет сто ждут, пока им дадут порулить. После них уже точно ничего не останется.

Так называемый антитеррористический пакет Озерова – Яровой предсказан тут за четыре года. Финальное предсказание, думается мне, тоже в силе.

Нефть!

Я очень не люблю нефть. Зато я очень люблю Менделеева, сказавшего, что топить можно и ассигнациями. Нефть, конечно, не для топлива. Это кровь Земли, нужная ей для чего-то другого. Потеря половины крови, как мы знаем, смертельна. Значит, пока мы еще не выкачали половины, но судя по тому, что все становится хуже и хуже, – критическая цифра близка.

Самые отвратительные режимы, самые подлые диктаторы, самые низменные национальные идеологии держатся на нефти. В одном Живом Журнале, автором которого является полноценный, беспримесный, изумительно наглядный идиот, я прочел как-то: до чего хорошо быть русским и как пошло завидовать Западу! Западу приходится трудиться, а мы – нация волхвов и героев, мудрецов и драчунов, мы избавлены от необходимости скучно зарабатывать и можем проводить свои дни в битвах и пирах. Положим, эти пиры и возникающие вследствие их пьяные битвы мы все наблюдаем даже чаще, чем хотелось бы, а потому знаем им цену, – но восточная философия высокомерия и праздности изумительно живуча. У нас совершенно забыта в последние лет тридцать воспитующая и дисциплинирующая роль труда – без которого человек превращается в падающий велосипед: велосипед ведь падает, если не движется. Мы можем позволить себе ничего не делать, не изобретать, не усовершенствовать, мы не пытаемся стать лучше других, пока у нас есть нефть. И все разговоры о диверсификации, о слезании с сырьевой иглы не стоят ломаного гроша именно потому, что, пока не будет жесткой, императивной необходимости работать, никому и в голову не придет ударить пальцем о палец. Виталий Найшуль сформулировал национальную идею точнее прочих: в России что-то делается именно тогда, когда это действительно необходимо. Если можно чего-то не сделать, оно не осуществится ни при каких обстоятельствах. Что общего у иглы и печи? Пока можно не работать, страна не слезет с них обеих. А необходимость работать не появится ровно до тех пор, пока есть у нас это благословение и проклятие – та самая черная кровь Земли, которой у нас так много.

Почему ее много – отдельный вопрос: многие мыслители полагают Землю неким аналогом живого организма, а в живом организме, как мы знаем, кровь приливает именно к больному органу. С этой целью, если помните, и банки ставят. Нефть не случайно залегает в таких количествах именно в беспокойных, катастрофичных, часто воюющих или много ворующих регионах: Ближний Восток – вечный очаг войны, причем, как ожидают многие, мировой. Россия – страна, которая никак не определится с базовыми понятиями и потому способна существовать либо в режиме диктатуры, либо в обстановке перманентного бардака (бывает и третий вариант – летаргия; к нему прибегают, когда не хватает ресурсов для двух других, и сейчас мы, кажется, именно в этом третьем состоянии, с равновероятной перспективой сползания в оба других). Везде, где люди не умеют жить, много нефти, на дне океана ее тоже полно – на этом дне лежат цивилизации, уже погибшие и поглощенные потопом именно за свой разврат и безделье. Впрочем, нефть тоже отчасти способствует сохранению такого положения дел, но ведь великие свойства нефти открыли в последние два века, до этого она употреблялась для освещения жилищ либо смазывания дверных петель, и расход ее был минимален. Так что болезни этих сообществ начались задолго до их нефтяного процветания. Процветание всего лишь позволило им не лечить эти болезни.

Вот в Японии нефти нет вовсе, потому что самоорганизация общества исключительно высока, а понятия о чести незыблемы. На Китай приходится примерно 2,4 процента мировых запасов нефти, а держится на нем больше половины всего мирового производства. Штаты стараются не трогать своих нефтяных запасов – из всей потребляемой тут нефти примерно шестьдесят процентов приходится на импортную. И несмотря на все разговоры о заинтересованности Штатов в экономических и энергетических кризисах – такие разговоры весьма популярны среди конспирологов и неудачников, что, впрочем, одно и то же, – больше всего для поиска альтернативных источников энергии делают именно Штаты.

Только что я привез оттуда сравнительно дешевую и страшно полезную вещь – соловил, он же solowheel, продаваемый под слоганом «Мы переизобрели колесо». Раньше моим любимым транспортом был сегвей – тоже американское изобретение, дву хколесный электрический самокат. Я и сейчас люблю сегвей больше соловила, потому что сегвей едет и держит равновесие сам, а на соловиле надо балансировать, как на велосипеде. Но зато сегвей в Штатах обычное дело, а на мой соловил даже там смотрели, разинув рот. Это пока экзотика, хотя в будущем на него перелезут, уверен, все студенты и большая часть домохозяек. Люблю я эти транспортные средства не только за то, что они значительно облегчают поездки на небольшие расстояния, и даже не за то, что их обладатель становится героем двора, сопровождаемый дружным «Дай прокатиться», – а за то, что этот электрический бесшумный транспорт будущего не зависит от нефти. Пройдет меньше десятилетия, и сегвей, способный проехать без зарядки уже километров шестьдесят, то есть расстояние до моей дачи, научится на новых аккумуляторах преодолевать междугородные расстояния, а соловил позволит съездить в гости на другой конец Москвы.

Я не люблю нефть, как не люблю всякую имманентность, изначальную данность, любое потребление и обожествление сырья, – потому что ценно только сделанное, только то, к чему приложены руки. Пользоваться нефтью – все равно что гордиться кровью; нефтяная экономика сродни националистической идеологии. Нельзя жить за счет запасов, особенно когда запасал не ты (чей это запас – мы, видимо, никогда не узнаем: доисторическое прошлое, непредставимые процессы!). Чем быстрее мы перестанем зависеть от этой данности – тем скорее вернутся к нам настоящие, классические добродетели: храбрость, верность, высокая культура. Кровь – не для того, чтобы на ней спекулировать, и уж тем более не для того, чтобы на ее основе производить автомобильное топливо. Из Земли можно извлекать любые подземные клады – отдав золото или алмазы, она не обеднеет. Но кровь планеты, превратившаяся в эликсир жизни, заставляет вспомнить известный труд Розанова и Флоренского – и опубликовать работу «Осязательное и обонятельное отношение олигархов к нефти». Увлекательная книга получится и многое объясняющая.

В романе Александра Мирера «Мост Верразано» описаны перипетии борьбы за нефть – точнее, борьба между нефтедобытчиками и создателем уникальной батареи, которая в перспективе отменит необходимость нефтедобычи как таковой. Там все человечество у хватилось за нефть и погубило в результате великое изобретение. А все потому, что нефть, ее испарения отравляют человечество и не дают ему двигаться дальше. Ничего, рано или поздно решится и этот вопрос – на воде будем ездить, на болотной тине, на честном слове, на одном крыле. А там и солнечную батарею придумает какой-нибудь гений – такую батарею, чтобы заряжала и духовной энергией.

А нефть будет знать свое место. Освещение, пиротехника, смазывание дверей.

Что же, цена на нефть упала, хотя и отскочила назад, и несырьевая энергетика становится все реальнее. Кажется, этот долгосрочный прогноз вполне точен, а если нет – он настолько долгосрочен, что проверять его истинность уж точно будем не мы.

Спокойная Россия

Кризис есть, а паники нет. Объяснений тому предлагается множество, и самое распространенное связано с нашей национальной историей: никогда хорошо не жили, так незачем и начинать. Возвращение в кризис – как бы обретение давней идентичности, потому что пушкинский старик, увидав старуху перед разбитым корытом, скорее обрадовался, чем огорчился. В сказке об этом ничего не сказано, но вряд ли он накинулся на старуху с проклятиями. Скорее ему не нравилось, когда она возжелала стать – и стала – столбовою дворянкой. Неловко как-то, беспокойно, вон и море тоже волнуется. Я много раз замечал, что наши люди с тайным облегчением начинают закупать гречку, соль и спички: богатство в нашу парадигму не вписывается. Ведь мы самые духовные и, следовательно, самые бедные. В сытые годы все ощущали тайный изъян, неадекватность, разрыв шаблона. Хипстеры должны помнить двойственное к ним отношение, Сергей Капков как раз пал жертвой этой двойственности: с одной стороны – хорошо, что у нас завелась сытая молодежь, строятся парки и печатается умный глянец. Все это как бы признак растущей экономики, isn’t it? С другой – какие-то они не наши. Они еще, чего доброго, свободы захотят. Нынешняя ситуация тем и прекрасна, что не предполагает свободолюбия. Российская история подсказывает, что народ начинает беспокоиться, когда у него все есть. А когда он разорен, у него одна забота – детей прокормить да ночь продержаться.

Другое объяснение сводится к тому, что и кризиса-то никакого нет, по крайней мере, пока. Можно подумать, что кто-то действительно очень хорошо жил. В том и штука, что все улучшения последних – так называемых тучных – лет касались ничтожно малой прослойки, которая потому и не паникует, что успела благополучно свалить. Все же было понятно, и не только тем, кто наверху: просто верхние – более мобильные. Надеяться на вечную нефтяную конъюнктуру никто не мог, и даже такие романтики, как я, полагающие главным двигателем истории не корысть, а Мировой Дух, отлично понимали, что в своих границах никакой авторитаризм не удержится. Ему непременно надо расширяться, для внутренних зажимов нужны внешние оправдания, и вообще российским властям некомфортно в мирной обстановке, ибо отсутствует универсальное объяснение: все нам вредят, англичанка гадит, немцы не могут простить Победу, американцы вообще жаждут однополярной гегемонии, с японцами не все ладно, и китайцы никогда не любили нас по-настоящему. Россия лучше всех, а таких хороших никак нельзя любить – им все завидуют. Мало того что у нас масса природных богатств – у нас еще и правильная вера, и особенная доброта; ясно было, что такой набор успехов и добродетелей неминуемо ведет к войне, и мы влезем в нее при первой возможности. А дальше оппозиция автоматически переформатируется во врагов, выборы можно отменять под предлогом военного положения, а все экономические трудности объясняются враждебным окружением и вредительством несогласных. Все это было очевидно еще в 2008 году, и никакой 2012-й ничего нового не принес – кроме, разумеется, новых ухудшений, запрещений и абсурдов; все, кому могло стать хуже, либо уехали, либо затаились. А остальным условным восьмидесяти шести процентам о чем беспокоиться? Им никогда не было хорошо, потому что нефтяное благополучие сулило им максимум ежегодную Турцию (а поскольку примерно две трети российского населения и загранпаспорта сроду не получали, им и отпадение Турции не мешает). Посмотрите на жизнь русской провинции, на фоторепортажи оттуда, проанализируйте ситуацию с тамошней безработицей – и вы поймете, что особенной требовательности попросту негде взять. Я лет тридцать разъезжаю по стране – сначала с командировками, потом с выступлениями – и не вижу никаких особенных различий, разве что автомобили стали чуть менее подержанными да Дальний Восток окончательно китаизировался. Все, кого кризис мог коснуться, связаны круговой порукой лояльности, поскольку пребывают непосредственно под седалищем; всем остальным настолько нечего терять, что доллар по сотне вряд ли заставит их разувериться в телевизоре. Конечно, они телевизору не верят, но бесконечное фрик-шоу российской пропаганды их, по крайней мере, развлекает; а холодильник – что холодильник? Люди, выживающие в лучшем случае на десять тысяч ежемесячно, вряд ли чему-нибудь удивятся, – да, если честно, они с семидесятых не очень изменились. Разве что вместо «огоньковских» классиков на полках стоит Донцова.

Есть и третье объяснение, особенно актуальное после недавних московских снегопадов. Я увидел в это время Москву, которой, кажется, не наблюдал еще никогда: ночами она была абсолютно пуста, и чистили ее очень выборочно. Да и днем машины буксовали в снегу, и пресловутые тысячи единиц снегоочистительной техники как-то растворились в городе, почти не попадаясь на глаза. В чем дело? А дело в том, что особенно стараться незачем. Современная Россия дает любопытный материал для психологических наблюдений (больше, в сущности, ни для чего, но и на том спасибо): оказывается, где нет перспектив – там нет и страха, и вообще эмоций. Что можно сделать? Что может измениться? Официальные патриоты, на которых тоже любо-дорого смотреть, настолько они наглядны, уже освоили новую риторику: русский мир больше не упоминается. Вопрос один: да, все очень плохо, но что вы можете предложить? Коней на переправе не меняют, как мы помним еще с 1996 года. Да их вообще не меняют: предадим ли мы наших коней?! Нет, мы вокруг них еще теснее сплотимся, даже если они уже загнаны, да и никогда, если честно, особенно не скакали. Только копытами стучали очень громко, это да. Хорош или плох Путин, – они теперь позволяют себе даже такие обертона, – но без него будет хуже. И это совершенно верно: Россия давно в тренде на понижение, победы стоят ей все дороже, а поражения почти не осознаются. После Путина, безусловно, будет хуже. И при Путине тоже. Хуже будет в любом случае. Как писал автор этих строк ровно тридцать лет назад – интересно все-таки иногда быть правым, – «И мы стремимся бесполезно // По логике дурного сна // Вперед – а там маячит бездна; // Назад – а там опять она. // Мы подошли к чумному аду, // Где, попирая естество, // Сопротивление распаду // Катализирует его».

Вот почему Россия так спокойна: где нельзя ничего изменить – там нечего и бояться. Какая разница – с Путиным или без Путина? Допустим, что восстановление свободы слова и люстрация, о которой столько спорят, доставили бы несколько приятных минут незначительной части населения. Но эта часть так незначительна… а шевелиться так холодно… Замерзающему в снегу тоже не хочется шевелиться, да на известной стадии это уже и бессмысленно. Так что в словосочетании «спокойная Россия» одна буква становится все более лишней.

Общественное спокойствие в самом деле про держалось до середины 2016 года. Сейчас, впрочем, видно, что нервозность и агрессия просто загнаны внутрь. Вообще же иное спокойствие хуже бунта – ибо показывает, что терминальная стадия в самом деле достигнута; прогнозов на ближайшее будущее, однако, давать уже не берусь.

Желание зла

При чтении прощальной (на деюсь, только в географическом смысле) колонки Леонида Бершидского в «Снобе» – про то, как он больше тут не может и уезжает в Германию, – я обратил внимание не столько на факт его отъезда – печальный, конечно, – но именно на перечень примет времени. Людей, выбегающих курить из кафе (конечно, это не трагично, однако показательно). Людей, лишающихся одного интересного СМИ за другим (уже после колонки Бершидского сообщила о своем закрытии прекрасная учительская газета «Первое сентября», так прямо и написано: не можем, мол, работать в атмосфере победившего зла). Далее упомянуты плакаты «Вернули Крым – вернем и Москву без пробок» и прочие примеры тотальной пропаганды. И отсутствие выборов. И процессы вредителей – они начинаются в связи с падением «Протона», где-то там в НПЦ Хруничева намеренно нарушали технологическую дисциплину… В общем, масса примет ухудшающегося климата, тотального доносительства и взаимной подозрительности, чтобы не сказать ненависти; да и экономика российская чувствует себя всех уже, и многие в этом убеждаются на собственном примере, следя за ростом цен и сокращениями рабочих мест. И тем не менее мы можем не сомневаться: все это будет встречено с горячим одобрением или, по крайней мере, не отразится на рейтинге власти. Больше того: чем хуже – тем лучше. Людям нравится, что им запрещают курить в кафе, смотреть хорошие спектакли и читать честную прессу. Им нравится – с полным сознанием падения – читать Ульяну Скойбеду или Ольгу Туханину. Им нравится лишаться элементарных прав человека и травить защитников этих прав. Наконец, хотя они отлично знают цену нынешней власти, им нравится формировать ее культ.

Почему? Объяснений может быть только три. А там, где есть три, – нет ни одного. Между тем мне кажется, что одно из этих трех верно – знать бы только какое. Предоставляю этот выбор читателю. Первое: плохая жизнь – с отсутствием каких бы то ни было выборов – отождествляется с генетической памятью о силе, величии. Если мы не напрягаемся – какая же это сила? Поскольку общенационального проекта, который требовал бы осмысленного напряжения, у нас сегодня нет – скажем, затягивание поясов ради полета на Марс вполне сгодилось бы, но поясами эту задачу не решишь, – приходится наслаждаться трудностями без космического результата, просто трудностями ради трудностей. Можно думать, что ты бедствуешь не просто так, а ради утверждения в мире великих принципов России: Америка и Европа несут миру смерть, а мы – любовь и солидарность. Чем больше негодование и ужас всего мира, тем мы ослепительнее.

Вторая возможная причина: россиянам нравится жить плохо, чтобы этой плохостью подчеркивать собственную белоснежность. Россия – идеальная страна для высокой самооценки, ибо чем Родина хуже, тем мы по контрасту очаровательнее. Многие не смогли бы жить за границей именно потому, что там от рядового жителя хоть что-то зависит и он разделяет с Родиной ответственность за те или иные ее провалы (или победы). У нас же страна совершенно отдельно от граждан – она управляется без их участия и развивается помимо их желания; стало быть, на ее фоне мы всегда в шоколаде. В этом смысле Россия исключительно милосердна к своим гражданам: ни Штаты, ни Германия, ни Китай не гарантируют своему населению такой высокой самооценки. Почему-то российскому населению очень важно сидеть в экономической, демографической или нравственной яме: на фоне плохого государства мы без всяких усилий с нашей стороны превосходны.

Но есть и третья версия, объясняющая это почти поголовное стремление к осознанной, отрефлексированной мерзости. Это разбег перед прыжком, рост напряжения перед окончательным его разрешением, надувание пузыря, чтобы красивее лопнул. Одно из любимых общенациональных развлечений – низвержение кумира, но чтобы низвергать – надо сначала воздвигнуть. Периодические разоблачения культов – любимая народная забава. Нет большей сладости, чем развенчать былого кумира, вчера еще всесильного; впрочем, и всесилие это относительное, ибо изменить русскую матрицу никому не дано, однако всеобщее подобострастие должно убедить кумира в том, что он уже полубог и мизинцем колеблет миры. После внезапного низвержения о кумира дружно вытирают ноги (сегодня, в частности, их вытирают об американский флаг – хотя перед этим долго и старательно убеждали себя именно в американском всесилии). Здесь нечто вроде сексуальной разрядки: долго готовиться, дарить цветы, уверять объект в том, что он средоточие всех совершенств, – чтобы потом наконец грубо трахнуть и всю жизнь заставлять стирать носки; Сталина ниспровергали именно те, кто перед ним трепетал. Любопытно, кстати, что мстят в таких случаях не кумиру-садисту (он мертв), а гуманисту-преемнику: так было и с Годуновым, которому тут же приписали детоубийство, и с Хрущевым, и с Горбачевым. Но главное – это надувать и развенчивать, громоздить и скидывать: нет большего наслаждения, чем топтать вчерашнего повелителя. Так что обольщаться народной покорностью и даже энтузиазмом нет особого резона: это он, как уже было сказано, готовится.

Впрочем, есть и еще одно объяснение: людям просто нравится иногда быть плохими. В этом есть своего рода оргиастический восторг – травить, объединяться, улюлюкать; но так плохо о своем народе может думать лишь законченный русофоб. А мы с вами, в отличие от наших сегодняшних заводил, не таковы.

Но вообще-то быть плохими – входит в их понимание силы; иными словами, Россия и должна, по их мнению, быть максимально плохой. Мы крутыши, плохиши, чистенькому иностранному мальчику мы с удовольствием порвем штаны. Нам штаны не нужны – мы радостно демонстрируем миру свою самость. Именно это имел в виду один известинский публицист-некромант – лишний раз называть его имя, увы, брезгую, – говоря, что наконец-то всему миру явлена поднимающаяся Россия, страшная, непредсказуемая и притягательная. Зло вообще всегда, как бы это покрасивее выразиться, маняще. Оно манит именно раскрепощением непредсказуемых возможностей, и многие покупаются: садизм, извращение, насилие, наркотическое изменение сознания, вседозволенность – все это притягивает именно обещанием высоких озарений. Никаких озарений потом, конечно, не получается – дьявол вообще великий обманщик, – но сторонники силы, государственной сильной руки в частности, вообще готовы целовать дьявола под хвост. Один публицист «Литературной газеты», которую с этих пор вообще следовало бы называть исключительно «Московский сатанист», недавно всерьез поинтересовался: а что плохого в Воланде? Где вообще написано, что это дух зла? Это дух сильной власти, без которой мы чуть не развалились…

«Им», кто бы они ни были, нельзя ничего, потому что они претендуют быть хорошими. А нам можно все, потому что мы ни на что подобное не замахиваемся. Нам нравится быть как можно более отвратительными, потому что это показатель силы. Мы лжем, мы давим соседей, мы в открытую поддерживаем во всем мире самые людоедские режимы, варварские инициативы и бесчеловечные методы – и нам можно, потому что мы так сказали, и кто нас остановит? Мы такие большие, древние, богатые и непредсказуемые, что с нами ничего сделать нельзя, и не пробуйте, вам это завещал еще ваш Бисмарк. Мы его уважаем. Чем отвратительнее враг, тем больше мы его уважаем; и конечно, с Гитлером нас поссорили англосаксы, а то мы вместе так наваляли бы этому миру! (Не шучу, до этого всерьез договариваются многие ультрапублицисты.) Мы разрешаем себе все и ничьих мнений не спрашиваем. Ведь мы этого достойны! А американцам нельзя, потому что американцы по умолчанию считаются демократичными. Мы-то не считаемся, мы вообще давно убедились, что от демократии одно зло, а в условиях малейшего послабления наш народ распускается и норовит растащить страну на части. Для любителей цитировать вырванное из контекста напоминаю: это я реконструирую сознание кремлевских идеологов, и, кажется, только эта реконструкция может убедительно объяснить их поведение. Иначе в самом деле непонятно: ну нельзя же так нагло, так явно, с таким полным забвением приличий…

Можно. Мы именно этим полным забвением приличий и бывали привлекательны для всего мира в самые неприличные времена. Иван Грозный: какая тема для садомазохиста! Изощренные публичные казни, апология рабства и самого подлого юродства, расправа с былыми соратниками, опричнина – сколько тем! А Сталин – разве он до сих пор не чемпион по количеству западных книг, посвященных ему? Много ли в русской истории периодов, которые интересны с общечеловеческой точки зрения? Только короткий расцвет второй половины XIX века, да и то Достоевский любит эстетизировать подленькое, подпольненькое; да русский модерн – тоже короткий и тоже не без садомазохизма. В остальное время мы интересны и брутально притягательны именно масштабом и наглостью зла: где бы они нашли среди XX века такой кладезь коварства, покорности, взаимных чувств палача и жертвы, как в наши тридцатые да пятидесятые? И пусть нам не смеют пенять, потому что Европа в это время еще хуже была. Нам можно, у нас это корневое, национальное. А им нельзя – они ведь Европа! Но сказать нам, что мы плохие, – нельзя: это русофобия. В нашем языке у слова «плохие» есть офицальный эвфемистический синоним «великие», и чем хуже, тем величественнее.

И огромное количество наших сограждан сегодня наслаждается, говоря по-достоевски, «заголением» – доносительством, враньем, поддержкой худших тенденций – именно потому, что это сладостно. Быть хорошим, по большому счету, у нас всегда считалось признаком слабости: вот еще, считаться с чьими-то критериями! Нет, мы худшие, мы должны и умеем быть худшими, мы можем быть хуже всех и с гениальной точностью выбрать худший вариант – ибо мы никого не боимся и ни с кем не посчитаемся. Грубо говоря, как в худшем из стихотворений Блока, – мильоны вас, нас тьмы, и тьмы, и тьмы. Почему тьмы и тьмы лучше миллионов? Потому что мы не умеем считать, и в этом наша правда, более иррациональная, высокая и манящая, чем какие-то ваши там циферки.

Зависимость высокой самооценки от плохой жизни впоследствии подтвердилась, а склонность к sinful pleasures – греховным удовольствиям – вообще лежит в основе всякого фашизма: людям именно нравится быть плохими. К счастью, это оргиастическое чувство быстро проходит. Есть, впрочем, подозрение, что настоящий плохизм еще и не начинался – но хватит ли на него энергии?

Все-таки 1908-й

Разговоры о цикличности русской (иногда – и мировой) истории ведутся давно, еще в семидесятые на ней настаивал Янов, а в девяностые мать и дочь Латынины остроумно разоблачали эти удобные теории, и все-таки, глядя на регулярные повторения великих событий, чувствуешь себя как герой «Града обреченного» Стругацких, впервые заметивший, что у Эксперимента есть некие закономерности планетарного порядка. Это вам не какие-нибудь повторения цветных революций или удушающих реакций, не жалкий человеческий фактор, а Тунгусский метеорит собственной персоной.

В последнее время я все прикидываю, что у нас впереди: то ли революция, то ли оттепель, с поправкой, разумеется, на масштаб. С одной стороны – все очень похоже на николаевское «мрачное семилетие», после которого случилась Крымская война, смена власти, умеренный прогресс, реформы и культурный взлет. С другой – столетний цикл властно напоминает о себе, и тогда, увы, зимне-весенние события прошлого года – это наш редуцированный и неудачный девятьсот пятый (после него всякие веховцы тоже ругались: слили, дескать, протест, и народу вы чужды, и за МКАД вас не знают – придите, поклонитесь Шевкунову и Уралвагонзаводу!), а живем мы сейчас в банальной столыпинской реакции, только без Столыпина. Слишком многое указывает на это повторение – в том числе и катастрофа четырнадцатого года. Я уверен, что Олимпиада пройдет блистательно, – да вот что будет после Олимпиады? Ведь и Первая мировая начиналась для нас не так плохо и сопровождалась всенародным единением, подъемом даже… Давно замечено, что великие события всемирной истории повторяются в смягченном масштабе, из военной сферы перемещаясь в экономическую либо спортивную. Мировая война принимает форму кризиса, мундиаля, Олимпиады… Как бы то ни было, перед падением режима он должен сам нанести себе последний пинок – ввязаться во что-то очень затратное и не особенно успешное; и Сочи вроде как годится на эту роль. Такие спекуляции носят характер сугубо умозрительный – играй не хочу, – но тут в историю вмешиваются силы природы. И говорят: да, все именно так, мене, мене, текел, упарсин.

Конечно, челябинский метеорит – далеко не Тунгусский. Перед Тунгусским небо светилось дней пять и потом еще около месяца; взрыв метеорита – точнее, кометного тела, как считает сегодня большинство специалистов, – был подобен взрыву водородной бомбы (пятьдесят мегатонн в тротиловом эквиваленте); тайгу повалило на территории в две тысячи квадратных километров. Под Челябинском все было скромнее – стекла повылетали и нанесли порезы нескольким десяткам жильцов. Но ведь и наш пятый год был скромнее – обошлось, слава богу, без Баумана, без «Потемкина» и «Очакова», без всероссийских стачек и Московского восстания, хотя, впрочем, и без манифеста о свободах, так что реакция наступила сразу и откровенно. И Олимпиада, при всех своих затратах, при всех последующих разборках, которые предсказывают уже сейчас, – далеко не так травматична, как Первая мировая война. В общем, нам явлен масштаб грядущих перемен: в семнадцатом не будет ни разрухи, ни двух революций (они, видимо, сольются), ни двоевластия, а восемнадцатый обойдется без красного террора. Слава богу, правящим классам ничего особенного не грозит. Выдвинутый Эдуардом Лимоновым к собственному 70-летию лозунг «Отнять и поделить» не обернется такими же кровавыми последствиями, как «Мир хижинам – война дворцам» или «Экспроприация экспроприаторов». Все будет соотноситься с 1917 годом примерно в той же пропорции, что и декабрьские митинги 2005 года – с Всероссийской стачкой, а взрыв Тунгусского метеорита (упомянутые пятьдесят мегатонн) – с челябинским, который был раз в сто слабее. Кроме того, есть непроверенная информация, будто метеорит сбила ракета из Миасса, из системы ПВО, – такими утверждениями полон Интернет. Стало быть, успели среагировать, и теперь, глядишь, в семнадцатом тоже обойдется. Еще и мундиаль посмотрим.

Все это не так забавно, как кажется, но и не так страшно: приятнее жить в предсказуемом мире, где главные события уже неоднократно репетировались. Главное же – выясняется важная в прогностическом смысле истина: «какая сверхдержава – такие и теракты», или, грубо говоря, масштаб катастрофы соответствует масштабу объекта. Причем, как показывает практика, масштаб определяется не размерами – географически мы, слава богу, по-прежнему большие – и не богатством (в этом смысле наши историки будут еще не раз ссылаться на 2013 год, последний, кажется, перед катаклизмами). Вся проблема, оказывается, в интеллектуальном и культурном масштабе – то есть в том вкладе, который страна вносит в мир. Россия начала XX века – одна из главных, ключевых стран на планете, от нее многое зависит, на нее оглядываются, ее писатели и театры – лучшие в мире, темпы ее развития поражают воображение. Россия начала XXI века – провинциальная страна, населению которой решительно плевать, что с ним делают. В России XX века грамотность неуклонно повышалась – в современной России она стремительно падает. Россия XX века взорвалась, как Тунгусский метеорит. Россия XXI века мирно перейдет в новое состояние, как после полета челябинского, – разве что в Интернете пошумят. А в мире, глядишь, и вовсе почти не заметят.

Хорошо бы так все и было, – по крайней мере, соотношение масштабов вроде бы соблюдается; но, кажется, война 2014 года была далеко не последней, и не она запустит маховик новых российских, скажем так, перемен.

Вынести несвятых

Я посмотрел «Андрея Рублева» сравнительно поздно – лет в четырнадцать, Тарковского в Москве показывали скупо; отчетливо помню, как при выходе из битком набитого кинотеатра мучила меня одна мысль, которую авторы едва ли рассчитывали внушить зрителю. Вот смотрите: Россию губили, душили, пытали такими методами, через нее прокатились волны таких нашествий и усобиц, что даже по меркам кровавой европейской истории это все же перебор. Ни татарам, ни немцам, ни большевикам, ни сталинистам не удалось уничтожить то, что мы называем русским духом. А вот теперь – шел 1982 год – что-то с ним случилось, страна не равна себе, переменилась до неузнаваемости, и способна ли она возродиться, хватит ли на это ее жизненных сил – неведомо. Сомнения эти, как оказалось, были не совсем напрасны.

И вот сейчас, когда в России главной религией бизнесменов стал новый вид православия, его специальная бизнес-версия, – я думаю: чего-чего не выдерживала русская вера в русского Бога! Было и монгольское, и фашистское, и большевистское иго; были расколы, обновленцы, Синод, Победоносцев, большевистский атеизм, разрушения храмов при Ленине и Хрущеве, катакомбная вера и сектантство – и все-таки православие было живо, и церковь жива, и стихийная народная вера теплилась. Но выдержит ли православие таких его апологетов, как новые его насадители и пропагандисты, считающие церковность гарантией от любых конфликтов – с конкурентами ли, с правосудием? Выдержит ли оно таких деятелей и апологетов, как организаторы всенародного ажиотажа вокруг даров? Дело, разумеется, не в том, подлинные эти дары волхвов или муляжные; и уж конечно, не в том, знает ли очередь что-нибудь о подлинной истории этой реликвии. В конце концов, до Беды Достопочтенного волхвы были безымянными, а Балтасаром, Мельхиором и Гаспаром именуют их только в западной традиции; число их варьируется от трех до двенадцати, и кто они были доподлинно – цари, маги, зороастрийцы или простые пастухи, как в «Рождественской звезде» Пастернака, – единого мнения в христианстве нет. Да его и не нужно. Для того чтобы искренне верить, достаточно читать Евангелие, а многие обходятся и без этого, и все равно в истинной вере этих людей я не усомнюсь. Гораздо опаснее – и гораздо дальше от Бога – те, кто заставляет сотрудников своих корпораций креститься, поститься и венчаться; те, кто намерен приблизиться к власти через посредство ее духовников; те, кто проводит шумные благотворительные акции в надежде, что это им зачтется – причем не в будущей жизни, а в самой что ни на есть деловой. Гораздо больше для компрометации любой веры делают те, кто надеется поучаствовать в церковной жизни, дабы постоять со свечкой в непосредственной близости от первых лиц; те, кто за возможность посидеть на благотворительном вечере через пару столиков от Кураторов Всего готовы на любые расходы и сколь угодно громкие заявления о своей давней воцерковленности.

Ведь тот самый русский дух, та самая честь и вера в восьмидесятые понесли куда больший урон, чем в двадцатые и шестидесятые, именно потому, что любой внешний враг лишь укрепляет церковь, а вот цинизм растлевает ее изнутри. Подлинное и заветное русское уцелело в советском – потому что у советского были хоть какие-то принципы и правила; но во времена тотального растления – которое началось, понятное дело, не в перестройку, а в девяностые только вылезло наружу – у народа пропал позвоночник, исчезли ориентиры, тоска и негодование сменились кислыми скептическими ухмылками. Россия перестала быть страной народных песен и стала страной анекдотов – тоже фольклорный жанр, вполне почтенный, но далеко не столь духоподъемный. Ни один еретик, ни один атеист для веры по-настоящему не опасен – ибо атеизм и еретичество суть разновидности веры; но циник, выстраивающий свой бизнес вокруг этой новой современной религии, официозно-агрессивной, националфарисейской версии православия, способен уничтожить любую веру. Не страшен даже религиозный фетишизм, поклонение реликвиям, языческая рудиментарная вера в то, что пояс Богородицы способен исцелить от бесплодия, а золото волхвов – от безденежья; в русской народной вере всегда полно было таких рудиментов, и они скорее умиляют, нежели раздражают. Страшны оловянные глазки воцерковленных полицейских, крестящиеся хищники, просветленно улыбающиеся братки; страшен перенос их сходок из питейных заведений в храмы. Вера выдерживает любые гонения – «и лишь румяней стала, наперекор врагу», – но задыхается в обществе, где торжествует тотальный цинизм и ни одно слово ничего не значит. Ведь всех этих воцерковленных бизнесменов нового поколения рано или поздно разоблачат – да их и разоблачать особо не надо, физиогномики никто не отменял; ведь вся эта новорусская идеология, построенная на эклектически склеенных обломках самых обскурантистских и ксенофобских учений, весь этот синтез комсомола, фэнтези и магизма уже сейчас вызывает брезгливый ужас у всех, кто все-таки читает Евангелие. И когда с России сползет вся эта короста – выдержит ли народная вера этот новый шок?

Конечно, скажут мне. Еще бы. Ведь и светлые идеи всеобщего братства выдержали испытание тоталитарной практикой – и остались светлой мечтой человечества!

Ой ли. Нет у меня в этом ни малейшей уверенности. И по-настоящему заботит меня вот что. Христианство выдержало инквизицию – ибо было тогда сравнительно молодо – и пережило огосударствление, ибо наряду с государственниками были у него и подлинные адепты. Пережило оно и Победоносцева, и Ленина, и сталинское решение вернуть патриаршество.

Но вынесет ли оно Константина Малофеева – честно сказать, не знаю.

Этот вопрос остается открытым и по сей день, но количество россиян, которые бы всерьез читали Библию и задумывались над ней, кажется, сейчас еще меньше, чем при советской власти. Относительно будущего официального российского православия ничего сказать нельзя, но, кажется, наиболее оголтелые его представители надоели уже и начальству – карьера о. Всеволода Чаплина тому подтверждение.

Шкура неубитого Аю-Дага

Крым снова стал самой обсуждаемой в обществе темой: вернет ли его Навальный? И если не вернет, то правильно ли сделает? А Ходорковский решил вернуть или придержать? Все эти дискуссии могли бы показаться смешными или трогательными – ведь никакого шанса возглавить Россию, а стало быть, решать крымский вопрос ни у Навального, ни у Ходорковского пока нет; но, по сути-то, сейчас надлежит спорить именно об этом. Что делать после Путина? Потому что с Путиным и при Путине делать что-либо бессмысленно, он себя показал давно и вопросы снял окончательно. А вот как поступать потом?

Консенсуса нет и не предвидится. Украинские читатели – в том числе политологи вроде Виталия Портникова – осуждают ААН и МБХ за рудименты имперского мировоззрения. Большинству украинцев вообще непонятно, как можно не отдать Крым немедленно, в первую послепутинскую минуту. Они это так себе и представляют: «Смена власти, о которой так долго говорили хомяки, совершилась. Крым не наш». Я понимаю, что по украинскому законодательству сам референдум об отделении Крыма противозаконен, а все, что было после, – аннексия. Но, не говоря уж о том, что у крымского населения может быть по этому поводу свое мнение, которое хорошо бы выяснить объективно, для Навального сегодня заявление «Я немедленно верну Крым!» было бы самоубийственно по трем причинам. Во-первых, никто не знает, в каком мире и какой Европе окажемся мы все к моменту смещения / ухода / отставки Путина и какой именно Украине предстоит возвращать Крым: может, это будет процветающая европейская страна, а может – дикое поле. Во-вторых, Навальный пребывает под домашним арестом, и ему приходится быть крайне осторожным в формулировках. В-третьих, российское общественное мнение хоть и начало терять истерическую монолитность, Навальному приходится ориентироваться и на тех, для кого присоединение Крыма стало единственным важным событием всей путинской эпохи. Эти люди – зачастую неглупые, интеллигентные и даже либеральные – утрачивают все свои добродетели при звуках магического слова «геополитика». Это потенциальный электорат, который еще предстоит раззомбировать, – и ссориться с ним сейчас крайне недальновидно. Тем более что и Навальный пока не президент, и Крым пока наш. Не по закону, а по факту.

Истина же состоит в том, что к моменту смены власти в России вопрос о Крыме вообще не будет стоять в нынешней формулировке. Это дал понять в своих ответах Ходорковский, но его, кажется, не услышали. В новой Европе не будет границ в сегодняшнем понимании. Какой бы железной стеной ни отгораживалась Россия от Европы, этот процесс затронет и ее – особенно тогда, когда главным понятием в российской идеологии перестанет быть суверенитет. Крым, как справедливо предсказывал Глеб Павловский, может не окончательно разделить, а скорее соединить Россию с Украиной, поскольку есть множество вариантов совместного управления, двойного гражданства, нейтральной территории, и очень может быть, что свободная Россия со свободной Украиной легко договорятся о любом новом решении крымского вопроса. Кроме того, мы не знаем, какую Россию оставит Путин своему преемнику: будет ли это процветающая авторитарная империя (держи карман шире, как говорится), федеративное государство с разобщенными территориями или уже упомянутое дикое поле, посреди которого торчат семь городов-миллионников.

А вот какая действительно актуальная проблема будет стоять тогда перед Россией, в каком бы виде она ни досталась наследнику Путина, – это умение договариваться и жертвовать личными политическими выгодами ради общего будущего. И тогда и сейчас вполне самоубийственно выискивать грехи у соседа, соломинки в чужом глазу; бессмысленно и не слишком этично обсуждать политические программы людей, один из которых пребывает под домашним арестом, а другой в изгнании. Глупо – да, по-моему, и подло – кричать в блогах: вот, мы требовали освобождения Ходорковского, мы митинговали за Навального, а они, они! Они сегодня говорят и делают то, что могут. Ничего, что противоречило бы их прежним позициям, не говорят. Нам нужно отказаться от ярлыков типа «имперцы», «путинские ставленники», «предатели» – особенно от последнего, поскольку легкость манипулирования этим термином нам вполне доказали Путин и его приспешники. Нам надо учиться разговаривать ровно, доказательно, без эмоций, не позволяя сталкивать своих сторонников лбами; не впадать в разочарование после первых неудач и проблем – поскольку проблем после Путина будет действительно много. Исторический опыт показывает, что общество всегда оттаптывается не на тиране (тирана оно боится), а на его наследнике: на Борисе Годунове, на Хрущеве… Тут-то оно дает выход всей своей мстительности и не останавливается ни перед какой подлостью: грозный повелитель нас топтал, делал, что хотел, но теперь-то уж мы себя покажем!.. Автократ еще у власти и делает буквально все, что хочет, – остановить его некому; ему прощают все – чтобы тем вернее свалить на него всю ответственность. А наследников ненавидят уже сейчас – в том числе за собственное рабство, собственное бесправие и трусость. Кто бы ни пришел после Путина – этому человеку не будут прощать ничего.

Этому человеку будет исключительно трудно, поскольку он должен будет удержаться от мстительности, не тешить толпу люстрациями и расправами с бывшими бонзами; не опускаться до личной мести, не держаться за рейтинг. На рейтинг оглядывается только тот, у кого нет мировоззрения; остальные следят за постановкой и выполнением задач. Труднее всего будет понять, что прежняя парадигма закончилась, что дискуссии о Сталине или суверенитете надо не выигрывать, а просто забыть; что готовиться к прошлой войне уже хватит, потому что еще одного цикла Россия не выдержит, а работы перед ней, если она хочет выжить, непочатый край.

И потому главное, что я ему могу ему посоветовать, – не отвлекаться на Крым.

Совет услышан, Крым перестал быть темой российских внутриполитических дискуссий. Каково будет его реальное положение – гадать не хочу, но от Навального и Ходорковского с этой проблемой, кажется, отстали. Боюсь думать, что отстали вообще, в том числе со всеми другими проблемами, ибо сегодняшнее российское общество не предусматривает ниши духовного авторитета. Верит оно только силе, да и то не всякой.

Хорошо

Вместо эпилога

Вопрос о том, что делает с человеком время, несколько сродни тому, который решал для себя Набоков: что он утратит и что приобретет, переходя на другой язык. «Телодвижения, ужимки, ландшафты, томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы, все нежно-человеческое (как ни странно!), а также все мужицкое, грубое, сочно-похабное выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски; но столь свойственные английскому тонкие недоговоренности, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлеченнейшими понятиями, роение односложных эпитетов – все это, а также все относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям – становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма».

Насколько могу заключить из нерегулярных и приблизительных самонаблюдений (если долго за собой наблюдать – с ума сойдешь), более или менее постоянными остаются только вещи, связанные с профессией, то есть машинальные, доведенные до автоматизма и управляемые в основном тщеславием. Как, чтобы я да с этим не справился? Я ехал однажды в машине со страшным мужиком, который, постоянно сбиваясь с одной темы на другую и грозя неопределенным врагам, всюду за ним следящим, рассказывал, что в багажнике у него лежат три отрезанные человеческие головы и связано это с тем, что он бил на севере тюленей, но кто-то с ним неправильно рассчитался, потому что это интерес тайный, международный интерес! Об этих делах знал маршал Шапошников! У мужика была клочковатая борода, утиный нос и выражение сосредоточенной злобы на болезненно-желтом лице. Я плохо его разглядел, не то бы, конечно, не сел к нему в «жигули». Но удивительно, что вез он хорошо, Москву знал, не рисковал понапрасну, то есть профессиональная сфера в его изуродованном мозгу была цела. Первая жена рассказывала мне, что, когда ее дед-агроном (они почему-то всегда долгожители) в девяносто лет впал в полный маразм и все время ловил каких-то бегающих по нему куриц, вернуть его ненадолго к реальности можно было, спросив, например, какую почву предпочитает дуб: прояснев лицом, он внятно отвечал: «Подзол».

Все, что касается работы в номер, интервью, подписи к фоткам, колонки, которую можешь написать практически в любом состоянии, – остается неизменным и умирает последним. Серьезное отношение к этому постепенно эволюционирует, а потом исчезает. Вообще – это, впрочем, может быть следствием всяких чисто российских перемен последнего десятилетия – как-то перестаешь всерьез думать, «что от тебя останется». Очень может быть, что ни от чего не останется вообще ничего. Соответственно мутирует и главное – желание или нежелание писать. Я действительно затрудняюсь ответить, эпоха тут виновата или возраст, но я уже почти уверен (особенно это обострилось после сорока), что перед цунами полы не моют. Можно разложить пасьянс, погулять с сыном, хотя сыну это вряд ли нужно, или покататься на сегвее, напоминая себе, что он у тебя есть.

Раньше мне казалось ужасно досадно, что вместе со мной умрет куча важных воспоминаний, – никто же, например, больше не помнит татарина Яшу, мясника из палатки, которую снесли, когда мне было четыре года. А поскольку я помню себя с семи месяцев – четко вспоминаю, как сижу на руках у матери и она на вопрос медсестры о моем возрасте отвечает: «Семь», и медсестра повторяет: «Сем» – без мягкого знака, так многие говорят, – поскольку я помню себя очень рано, то и Яша с его одышкой и бородавкой на носу стоит передо мной очень ярко, и вряд ли кто-то еще помнит его, и вряд ли он дожил до девяноста, так что больше нет ни его, ни палатки, и даже место, где она стояла, застроено. Значит ли это, что мое воспоминание о нем бесценно? Нет, со временем оказалось, что оно не имеет никакой цены, и я заметил это почти даже с облегчением. Это значит, что можно больше не удерживать в голове огромное количество вещей, которые так отягощали память, – всех, кого не помнит больше никто. Например, я живу напротив ботанического сада МГУ, и там одно время продавали выросшие там мелкие, но вкусные яблоки, иногда груши, сливы, и женщина, которая их продавала, была молодая и добрая, и звали ее Галя. Ее тоже, наверное, больше никто не помнит, а я помню, она всегда давала мне яблоко. И потом вместо нее появилась другая продавщица, тоже добрая, но не такая молодая и красивая, – она то и сказала мне и моей няне Лене, что Галя умерла от рака. Наверное, никто уже не помнит ее сейчас, вряд ли она еще кому-то дарила яблоко, – но я понимаю теперь, что ее и не надо помнить. Бог помнит все, каждое яблоко, а людям это не нужно. Вся наша память ничего не стоит, не имеет никакого смысла. Я не знаю, как это выразить и доказать. Ощущение у меня примерно как у того сумасшедшего, который застыл в кататоническом приступе: он стоял с вытянутой вверх рукой и крепко сжатым кулаком. Про него говорили, что это кататонический ступор и что он впал в него непроизвольно, но сумасшедший-то знал, что у него в кулаке нити от всех звезд и планет, и если он разожмет кулак – они разлетятся, как воздушные шары. Так вот, после сорока я начал все отчетливее чувствовать, что могу разжать этот кулак, – не потому, что у меня нет там ниточек от планет и звезд, а потому, что, если они разлетятся, ничего особенного не случится. Ну разлетятся и разлетятся, и бог с ними совсем.

По этой же причине с годами обычно проходит обсессивно-компульсивный синдром, он же синдром навязчивых ритуалов. В принципе я залезаю не на свою территорию, впадаю в некоторое Бильжо, но об этом синдроме пишут не только психиатры. Кинг вон какую повесть о нем написал – называется «N», хотя «Числа» Пелевина про то же самое и все равно лучше. Просто этот синдром излечим, и он, пожалуй, единственное, от чего время действительно лечит. Понимаешь, что все твои попытки спасти мир, определенным образом считая шаги, и уцелеть самому, касаясь двери, стены и стола в правильной последовательности, ни к чему не ведут. Все будет правильно. И если ты чувствуешь это «правильно», все у тебя получится, а если не чувствуешь, не помогут никакие компульсии.

Время отлично справляется со многими прекрасными, хотя невыносимыми вещами: например, острейшей, хотя и сладостной тоской, которая меня посещала время от времени в детстве. Идешь на даче с пруда на закате, видишь этот закат, синее и красное небо в черной идеально гладкой поверхности, в просветах среди зеленой ряски, – и чувствуешь, как холодает, и видишь, как в дачных окнах зажигается свет, и на контрасте этого холода и уюта такая тоска вдруг буквально заполняет тебя без остатка, проливается прямо в позвоночник! И все это, наверное, от мысли о том, что никак нельзя ни выразить, ни повторить этот вечер и пруд. Но с годами начинаешь понимать, что и вечер повторится – разве что с незначительными новыми деталями, которые, в общем, не так и важны, – и выразить это можно, а главное – зачем выражать? Ведь это и так есть. И не так хрупок мир, как кажется в детстве, и ничего ему не сделается, и ничто в нем не пропадает; а то, что пропадает, становится чем-то другим, более нужным. И слава богу.

Время хорошо справляется с завистью, потому что понимаешь, что завидовать нечему, – но совсем не справляется с жадностью, потому что деньги достаются все труднее. Я понимаю, что по логике вещей и они должны бы стать по фигу, но до этого состояния я, видимо, еще не дорос, не доусовершенствовался. Время справляется с любовью, потому что встречаешь гораздо более привлекательные образцы и уже не умиляешься тем прелестным мелочам, которые так пленяли в первых возлюбленных: понимаешь, что слишком многое ты придумывал сам, а остальное было очень детскими, очень наивными уловками, на которые ты попадался именно по молодости. Но с ревностью и похотью время не справляется вовсе. Напротив, то, что пленяло в первой возлюбленной, так и пленяет до сих пор; измен вообще никогда не прощаешь, хотя измены – не худшее, а вот то, как она врала в глаза! Как при этом любовалась собой! – потому что ведь тот, кто врет, всегда в преимущественном, выгодном положении. Он знает, что врет, а ты не знаешь. Вот эти мерзости бессмертны. Даже воспоминания о собственной трусости уходят, а страдание из-за того, что вот эти конкретные сиськи целует другой человек, – оно никуда не девается. Любопытно, что иногда, когда надо вызвать желание, а его нет (я и не представлял, что такое бывает, в двадцать-то и даже в тридцать все время хочется), я вспоминаю что-нибудь из раннего, и всегда работает.

И потом – все больше задумываешься о том, каким словом, каким единственным иероглифом стоило бы все это подытожить. У Эренбурга еврей говорит в качестве итога слово «нет», а последнее слово Хлебникова было «да» (правда, на вопрос, плохо ли ему). Я думаю, Бог прежде всего художник, и ему важно, хорошо ли получилось. Поэтому Блок сказал Маяковскому в ноябре семнадцатого: «Хорошо». И Маяковский назвал свою поэму не «Октябрь», как собирался сначала, а «Хорошо». Потому что это и есть последнее слово. И с годами все больше понимаешь, что если, конечно, тебе не придется помирать насильственно, в состоянии крайнего унижения (что унизительнее насильственной смерти?), – хорошо бы сказать именно «хорошо». С незначительными деталями, которые опять же никому не важны, это и есть единственный вывод, который можно сделать из всего происходящего.

Примечания

1

Роман вышел в издательстве «Гонзо» в 2016 году.

2

Учитесь, мы забавные! Англ.

3

Согласно «Справочнику по правописанию и литературной правке» Д. Э. Розенталя, § 92, п. 6, обособляется распространенное определение, стоящее перед определяемым словом, если имеет обстоятельственное значение, в данном случае причинное. – Примеч. ред.

4

Согласно «Справочнику по правописанию и литературной правке» Д. Э. Розенталя, § 79, 81, постановка тире в данном предложении факультативна, поскольку подходит лишь под правило постановки интонационного тире, а не тире между подлежащим и сказуемым. – Примеч. ред.

Content

Дмитрий Быков
Карманный оракул
Рецензии, статьи, эссе

От автора

Вместо эпиграфа

Пророк Х

Русское дело

Этика Пушкина

Русский характер Монолог отрицательного героя, очень плохого человека

Не бойтесь Бога!

Без конца

1940: два карнавала К обоснованию войны

Синдром

Весенние перевертыши

Время глума Январские тезисы

Триумф Курта Вана

Конец аналогии

Возвращение анекдота

Девятая линия Возвращение на дачу

«Между прочим, и это» Любовные ссоры высокоразвитой материи

Другая Катаева Анатомия стухшего скандала

Антиутопия как совесть

Тайное общество: третий завет для убогих

Канарейка в подарок Покаянное письмо российской средней буржуазии

Приехал освободитель

Отжечь не по-детски

Чувство врага Как сладко уничтожать

Байкеру байкерово, или Облучение от церкви

Муму и мир

Возвращение Сэлинджера

Реактивный класс

Два в одном Из записок путешественника (перевод с иностранного)

«Что-то весьма неприличное»

Нельзя по улице пройти

От делать нечего читать

Не с нашим счастьем

Отцы и дети – ремейк Новые фрагменты старого романа

Психфактор

Доктор Лиза и мораль

Гаранты

Не спрашивай у рода

Глаза колет

Жена плиточника

Русские образцы

Ошибка Сталина

Запах жизни

Русский Хеллоуин

Сезон охоты

Дева Обида

Пахать подано

Подвиг разведчика

Лотерея праведных

Пить чай

В жанре кала

Новая бычня

Совет усердным

Горбатый снится

Мертвый язык

Наши наци

Нам этава не нада

Близнец

Большой театр Роберта Конквеста

Жертва Уроки Распутина

Архискверный Достоевский

Правильная газета

О вреде снисходительности

Крымский кластер

Март четырнадцатого Узел первый из эпопеи «Пятое колесо»

Русская противофаза

Поле битвы после победы

Спертый воздух

Русский оборотень

Война писателей

Не застрельщики

Белый пушистый список

Правила для Элтона

Жажду позитива!

Нестрадальцы

Learn, we are fun!

Нулевой вариант

С погружением

Похвала закрытости

Переписка с Манном

День пузыря

Несовместимость

Диктантура

Летальный диктант

Бессмертие в Мытищах

«Тем, кто ложится спать»

В одной графе

Школа бессловия

Токовая терапия

Нефть!

Спокойная Россия

Желание зла

Все-таки 1908-й

Вынести несвятых

Шкура неубитого Аю-Дага

Хорошо Вместо эпилога

Примечания