Павлов Александр Борисович

Демон перемен

Введение

Современную российскую жизнь принято описывать в разнообразных онтологиях. Они представлены в различных модусах, оперируют конкурирующими нарративами, разными позициями, точками и углами зрения, как острыми, так и тупыми. Но за всем этим разнообразием присутствует структурное единство. Оно заключается в том, что большинство этих онтологий линейны. Явления, как фиксируемые самими авторами (редко), так и интерпретируемые ими (часто), рассматриваются как имеющие начало и конец. Таким образом, динамика процессов неизбежно сводится к положительному или отрицательному развитию. При этом совершенно неважно, на чем именно основан вывод о положительной или отрицательной динамике — на неких объективных данных, на личной позиции интерпретатора, на конъюнктурных ожиданиях либо на чем-то ином. Важна лишь линейность подобных логик, в которую любые процессы вписываются как условные дороги от и до. Прямые ли, извилистые ли, — не имеет значения. Значение имеет только оценка траектории и споры о её начале и конце. Откуда мы идем, куда мы приходим, и правильно ли мы движемся.

А что, если посмотреть на жизнь иначе? Признать, что такого органического движения «по жизни» вовсе нет, а существует оно лишь в виде воздействия на эту саму жизнь интерпретаторами и реформаторами, которые своими интерпретациями и реформами сами и создают себе объекты приложения усилий — плодят демонов, своими действиями по изменению неизменяемого, создавая реакцию, которая и становится полем приложения действий, то есть объектом. При этом ввиду оперативно-алхимического характера подобных упражнений, сама сущность жизни становится для алхимиков неважна, важны лишь символические сигналы, исходящие якобы из нее, на которые надо реагировать. Эти сигналы воспринимаются как угрозы, SOSbi, несправедливости, возмущения системы и так далее, а любая реакция на них как раз и плодит демонов.

Подобная модель — это не только упрощенная модель власти. Нет. Модель имеет гораздо более широкой характер, фиксируя различие между жизнью как она есть, и жизнью как объектом изменения, измерения и интерпретации. Причем, без разделения на алхимиков и просто живущих — эти роли органически переплетаются: демоны становятся источником ресурсов для жизни, а жизнь, как постоянное состояние, — источником ресурсов для оперативной алхимии. Выживание при такой постановке вопроса становится вопросом сохранения разнообразных статусов-кво, тягой к неизменности: как демонической, так и жизненной.

Эта тяга к неизменности сейчас проявляется особенно активно ввиду очевидного иссякания ресурсов для оперативной алхимии. В результате на свет неизбежно вылезают до сих пор скрытые практики сохранения неизменности и реакции на воздействие демонов самого разного уровня: от роспотребнадзора до учебника физики за седьмой класс. Это циклический процесс, который уже повторялся в истории многократно, и зачастую интерпретируется как тупик. Тупик науки, не способной рождать новых онтологий и погрязшей в уже созданных демонах, тупик власти, которая продолжает конструировать собственные нарративы, тупик того, что принято называть экономикой, не способной определиться с хозяйственными практиками и так далее. Но в нашей логике — это не тупик, а просто один из повторяющихся этапов существования российского общества.

Тут стоит отметить, что все наши рассуждения, несмотря на «демоническое» обрамление, не несут никакой эзотерической или магической окраски. Соответствующий нарратив — вынужденное решение: нам попросту хотелось обойтись без использования общеупотребительного словаря общественных наук. По нашему мнению, его использование, ввиду наличия ненужных коннотаций, само по себе способно исказить те смыслы, которые нам хочется донести. Речь идет о совершенно объективных процессах, выводы из наблюдений над которыми и даны в заключении из основного корпуса текстов, который составлен из наших заметок, сделанных в течение 2016 года в изданиях ИА «Ульяновск — город новостей (ulgrad.ru)», журнале РБК и в ряде центральных газет. В течение года мы старались делать их таким образом, чтобы из них можно было составить более или менее цельное повествование. Удалось нам это или нет, судить вам.

Словарь терминов

Административная карта — повод для унификации географии

Бабло — аккумулированный статус

Бизнес — формализованный распределитель

Будущее — зафиксированное настоящее

Бюджет — счет собеса

Гараж — работная изба

Гражданин — назначенный заседателем

Гражданское общество — институт распределительной справедливости

Дача — место для выращивания закуски в открытом грунте с целью демонстрации статуса

Жизнь — интерпретация существования

Жители — населенные на территорию

Забор — результат деятельности по забору участка географии для подчеркивания статуса

Знание — информация о вхожести в пространство власти

Инновация — результат создания демона

Коррупция — интерпретация статусных отношений теми, кто в них не включен

Кризис— отмирание искусственных конструктов

Культура — распределяемое благо, измеряемое в квадратных метрах

Народ — часть населения, которой распределяются социальные выплаты

Наука — обоснование действий власти

ОЭЗ — зона особого режима для бизнеса

Парковка (нелегальная) — средство защиты автомобилистов от самих себя

Понятия — статичные зафиксированные нормы общественного поведения

Поселение — место, где людей поселили

Постанова — устройство жизни на локальном уровне

Проблема — товар на административном рынке

Предпринимательская инициатива — формализующая инициатива власти

ПТУ — заведение по подготовке молодых людей к жизни в колонии общего режима

Разрешенные проблемы — проблемы, которые власть разрешила к употреблению

Решения — разрешение допуска или недопуска в пространство власти

Регион — распределенный собес

Реклама — информирование о наличии угроз

Собственники — плательщики подушных податей

Социальность — монополия на веру в справедливость

Стратегия — фиксация вчерашних механизмов реакции на сегодняшние угрозы

Строительство — процесс закапывания денег в землю

Уважение — выражение социального капитала

Университет — ясли продленного дня, выдающие аттестат зрелости

ЭЛЕКТРОМОНТАЖ В УЛЬЯНОВСКЕ, ИЗГОТОВЛЕНИЕ ЭЛЕКТРОКАМЕНОК-ТЕРМОСОВ БОЛЬШОЙ МОЩНОСТИ

для бань — 8 937 886 74 32

Кризис, которого нет

Время имитации кончилось, обнажилась реальность, которая не имеет кризисной природы, а является новой средой существования.

Нынешний кризис принято сравнивать с кризисом 2008 года, но это в корне неверно — кризис 2008 года на самом деле не заканчивался. Начавшийся тогда спад продолжается поныне, усугубленный известными всем проблемами. Поэтому, если быть откровенными, говорить о кризисе как таковом не приходится вовсе.

Кризис — это событие экстраординарное, переходное состояние, из которого возможны выходы, находящиеся между полным выздоровлением и полной смертью. Но у нас никакого кризиса нет и не было - то, что сейчас называют этим словом, имеет совсем иную природу — это не переходное состояние из точки А в точку Б, а возврат в точку отсчета. На практике это означает то, что наступающее состояние — это не то состояние, которое надо преодолевать, а то, в котором надо жить, — мало-помалу, день за днем.

Фактически, сейчас мы начинаем жить заново, вступив в эпоху, когда инерция предыдущих моделей жизнеустройства кончилась. Каких моделей? Любых модернизационных, которыми в формате имитации руководствовалась страна в последние лет 200.

Усилия тратились на имитацию Европы, имитацию рынка, имитацию коммунизма, имитацию демократии, имитацию феодализма, имитацию аристократизма, имитацию экономики, имитацию технологий, имитацию империи, имитацию традиции, имитацию общества, имитацию власти, имитацию будущего и так далее.

Теперь мы попали в ситуацию, когда демоны, которых плодили все эти имитации, рассыпаются, обнажая реальность, которая (если смотреть изнутри имитационной модели) выглядит неприглядно и не очень-то вписывается в имитационные схемы восприятия, коими наградило нас имитационное образование. Нас не учили жить, а учили лишь интерпретировать жизнь.

Всему этому наступает конец. Обнаженная реальность отбрасывает нас в условную точку отсчета, в которой есть только то, что не может быть воспринято в рамках искусственных конструкций, за которыми никогда не было реального содержания. Неважно как выглядит наступающая реальность по форме, а по содержанию она архаична.

На смену отмирающим искусственным конструктам будут приходить реальные, созданные самой жизнью: на место рынков - базары, на место производств — мануфактуры, на место имитации деятельности — работа, на место медицины — знахарство, на место образования — ученичество, на место религии - языческие практики, на место рациональности — вера в чудеса и так далее.

Этот процесс замыкания круга, если кто не заметил, уже активно идет. Есть и важный индикатор этого процесса — количество людей, для которых пространство власти, в котором и поддерживаются искусственные конструкты, становится внешним. В зависимости от обстоятельств — то дойной коровой, то назойливым комаром. Количество таких «посторонних» активно растет, начиная с 2008 года, и живут они уже в другой реальности, для описания которой пока нет слов.

Это и есть новое пространство жизни, которое неизменно будет расширяться вслед за уменьшением объемов ресурсов, которые власть может позволить потратить на поддержание демонов, вне поля которых, она не может быть помыслена. Но этот процесс нам может быть интересен только как индикативный, позволяющий предугадать динамику процесса, но вовсе не как содержательный. Ибо реальное содержание уже уходит из системы этих конструктов — пространства перестают иметь общие множества.

Если смотреть на этот процесс с целями сугубо экономическими, то можно применить отличную модель сопоставлений. Сейчас на дворе, согласно экономическим индикаторам, 2001-2002 год, весной следующего года можно ожидать 1998, дальше по убывающей. Но, сопоставляя таким образом, мы продолжаем рассуждать в пространстве власти, в котором только и существует имитация экономики, индикаторы которой мы рассматриваем. Поэтому, по большому счету, очевидно, что все прогнозы будут не прогнозами из реальности, а прогнозами того, как будет сжиматься пространство власти, и что она будет делать для того, чтобы это пространство сохранить, — национализировать крупную промышленность и торговлю, пытаться торговать пресной водой, консервировать нефтяные скважины, просить гуманитарную помощь, урезать расходы на имитацию социальных обязательств и так далее.

То, что будет происходить в реальности, зависит уже не от этого пространства, а от населенных на территории. И речь вовсе не о каких-то мифических политических действиях, и вовсе не о любых других взаимодействиях между пространствами жизни и пространствами власти, а о банальном выживании. Пока усиленная архаизация практик, которые могут его обеспечить, внушает определенные надежды. Как это и ни чудовищно звучит, но, при желании, проживем и без власти — точнее, вне пространства власти.

Без государства

Очередной опрос «Левада-центра», который вновь подтвердил, что большинство людей в России ничего не ждут от государства и ни на что не надеются, почему-то вызвал шквал рассуждений вокруг и около. За их ширмой скрытым осталось главное — что вообще понимают под словами «государство», «политика» и «власть» и опрашиваемые, и составители.

Тут стоит отметить, что никакого открытия «Левада-центр» не совершил — аналогичные опросы центр проводит уже несколько лет. Каждый раз картина оказывается схожей до степени влияния неизбежных погрешностей. Более 80% опрошенных с разной степенью глубины уверены в том, что ни на какие решения в стране повлиять они не в состоянии. Это называется политикой, в которой не готов участвовать почти никто. Ну и на десерт - 66% опрошенных стараются жить, не вступая в контакт с властью. Это называется надеждой на себя, которую продекларировало почти 80% опрошенных.

На что реально надеются и полагаются все эти люди, да и мы с вами, читатели, известно — на собственное ближайшее окружение, границы которого определяются той пользой, которую участники локальных сообществ могут принести друг другу. Подобная польза является реальным содержанием того, что принято называть «семьей» и «дружбой». Цель подобных отношений жесткая — обеспечение банального выживания, поэтому никакой «духовности» в «настоящей дружбе», «крепкой семье» и «любви до гроба» искать не стоит.

«Дружба» заканчивается одновременно с окончанием той пользы, которую ты, друг по жизни, можешь принести, «крепкая семья» по вполне биологическим законам заканчивается одновременно с уменьшением кормовой базы, уважение измеряется биологическим доминированием в стае ближайших сородичей по виду, а «любовь» совместными возможностями добычи пропитания. Цели выживания с последующим переходом в накопление на похороны просты и понятны, связи выстроены и регулируются вполне локальными понятиями, которые отлично работают, иерархия доминантности жестко контролируется.

Пространство географии оказывается составленным из зон влияния тех или иных подобных общин, защищающих и развивающих свою кормовую базу. Города — из набора районов, районы — из набора бригад и семей, области — из набора кормовых угодий, озаборенных реальными и виртуальными границами. Пространства же государства, как связывающего субстрата, здесь не возникает, равно как и неких универсальных ценностей, которые стоят выше локальных интересов, равно как и их выразителя — общества. Ничего этого нет, и никогда не было. Равно как и общих правил хозяйствования, называемых экономикой. Есть лишь локальные системы хозяйствования в каждой общности, настроенные на промысловое осваивание конкретного захваченного и защищаемого ресурса (или ресурсов). Имитационная риторика не в счет по причине того, что не способна реально внедрить иную смысловую надстройку, которая выглядит как чуждые искусственные идеалы.

Общее дело? Общее благо? Всеобщие цели? Все это просто смешно в ситуации, когда нет ничего общего кроме общих внешних границ. Исторические причины сего положения известны, хотя обычно соответствующий анализ ведется в модусе коллективизма. Суть здесь проста — никогда в истории территории не возникало ситуации, при которой ценности личности становились приматом, что и является необходимым условием для получения условного «общественного договора», то есть общих правил игры, из которых и следует появление государства, общества, экономики, общих установок и прочего. Люди всегда были и остаются ресурсом для локальных сообществ. Причины этого обычно объясняются тремя историями: историей про обширную географию, историей про православие и историей про социально-исторический опыт.

Но объяснительные теории не так важны, как данность. А данность такова, что государство и его производную — власть, можно адекватно представить лишь одной единственной моделью — наиболее сильным игроком на территории, который захватил наибольшее количество ресурсов. Это не субстрат, а объект, равный другим игрокам, действующим ровно по тем же правилам. Именно по этой причине любое рассмотрение государства как чего-то внешнего, неизменно приводит к одному и том же результату — от наиболее сильного игрока люди предпочитают прятаться в том случае, если нельзя извлечь прямую пользу.

Понятно, что никто из стана бесчисленных других игроков не верит, да и не может верить в то, что может повлиять на то, что принято называть «политикой», - на понятия другого игрока: с чужим уставом в монастырь не суйся. Иначе прилетит ответка.

Отношения здесь совсем другие, связанные в первую очередь с надеждами прилипнуть к большему ресурсу, что описывается фразой «попасть во власть». Попасть — это значит действовать по понятиям «власти», что исключает любые иные понятия. За это многие готовы отдать условную «свободу» - условную, потому что в отсутствии более высших ценностей, нежели общинно-биологические, вряд ли можно рассуждать о свободных личностях. Именно по этой причине единственное, что стоит внимания во всех рассуждениях вокруг опроса «Левады», - это объяснительная модель патернализма.

Её реальную сущность — готовность ходить под кем-то в обмен на кусок хлеба, подобные опросы и демонстрируют в полной мере. Так власть, как внешний игрок, и воспринимается на уровне любой локальной общности. Так же воспринимают друг друга и общины с общаками, осваивающие какой-либо ресурс. Это и есть стабильность, функциональным идеалом которой является натуральное хозяйство с крепостными, при котором возникает полное соответствие ресурсных и географических границ, а иерархии статусов прозрачны и понятны. А что ещё нужно от жизни? Еда, размножение и статус в стае.

АЛМАЗНОЕ БУРЕНИЕ В УЛЬЯНОВСКЕ -8 937 886 74 32

До государства: почему в России нет теневой экономики

Президент поручил вывести «гаражную экономику» из тени. Это вряд ли получится по причине того, что никакой тени, из которой можно кого-то выводить на свет (или в свет?), в России попросту нет.

Заимствованный модус теневой экономики ни в коей мере не способен адекватно описать реальность, которая скорее является параллельной тем объектам управления, с которыми привыкло ассоциировать себя государство. О соответствующем поручении сообщила «Газета.ру» со ссылкой на данные агентства Bloomberg. По данным издания, поручение Владимира Путина прозвучало на закрытой части первого заседания Совета по стратегическому развитию и приоритетным проектам. При этом, судя по публикации агентства, президент в своей речи активно использовал термин «гаражная экономика», в том числе призвав «решить вопрос» по стимулированию «выхода из гаража».

Нас с коллегами тут же обвинили в том, что мы «навели порчу» на гаражников, «натравив на них власть». Судя по риторике президента, это действительно так, если считать за достижение проникновение термина «гаражная экономика» на самый верх. Но это только первая часть логической цепочки — возможная причина. Есть и обязательная вторая — возможные следствия. И здесь все не так однозначно, как может показаться - «выкуривание из гаражной тени» вряд ли будет успешным, если вообще состоится.

Отсутствие рисков для гаражников самого разного толка заключается не в том, что они находятся в какой-то невидимой тени, которую по международным методикам принято определять через сокрытие от налогообложения, а ровно в обратном. Наоборот, именно гаражники являются наиболее видимыми и понятными, если рассматривать явление на локальном, а не на глобальном уровне.

Дело в реальном внутреннем наполнении термина «теневая экономика». Фактически, ныне на уровне страны под этим термином подразумевается та хозяйственная деятельность, которая не является прямым объектом управления власти, то есть не стала ее демоном. Но только не на локальном уровне.

На локальном уровне сообществ двора, района, поселка, городской власти все прекрасно знают практически обо всех гаражниках, отлично работают и механизмы сбора с них оброка и податей. При этом никому и в голову не приходит как-то вписывать их деятельность в квазиэкономические конструкции, которыми оперирует федеральная власть.

Сверху власти КАЖЕТСЯ, что в стране есть экономика. Снизу же оказывается, что никакой экономики в общемировом понимании вовсе нет, а есть лишь хозяйствование разного рода и толка. Каждый хозяйничает в границах дозволенного по понятиям, осваивая свой кормовой участок в меру статуса и сил. Внешние атрибуты якобы «экономической жизни» в этом модусе оказываются наносным слоем, с необходимостью мимикрировать под который смиряются в тех случаях, если «начальство уж очень сильно достает».

Но «начальству» «очень сильно доставать» на том уровне, на котором происходит хозяйствование гаражников, попросту невыгодно. Без реального, а не имитационного хозяйствования, «начальство» теряет важнейший источник ресурсов, который можно направить на решение реальных проблем, а не тех, которые спущены сверху, - разрешенных к использованию в рамках основной нынешней деятельности властей на местах — исполнению роли собесов. Этой роли в большинстве случаев, несмотря на уверения Москвы, совершенно недостаточно просто по причине колоссальных различий местных условий и, соответственно, реальной природы проблем. А кому нужна власть, пусть и локальная, которая не способна делать вообще ничего нужного?

Это постоянно углубляемое противоречие имеет гораздо более сложную природу, нежели кажется. «Отпустить гайки», «перераспределить полномочия», «провести реформы» - все эти рецепты интегральной алхимии основаны на ином модусе, нежели реальная жизнь. Сверху декларируется, что существует государство со всеми его атрибутами и институтами: экономика, общество, политическая жизнь и так далее. Да, пусть в чем-то иногда и корявое, но являющееся в своих частях объектом потенциального реформирования, а в общем — его субъектом. Снизу же господствуют и, параллельно с утратой надежды на государство, углубляются совершенно догосударственные системы взаимоотношений, модели которых в неизменном виде проносились и через царскую Россию, и через Советский Союз, и через процесс построения рынка. Эти модели таковы, что вообще исключают какое-либо описание в общемировых терминах и попытки реформирования через приложение соответствующих терминам теорий.

Теневая экономика? На локальном уровне нет ни вменяемой тени, ни экономики. Есть лишь набор хозяйственных практик, эффективно регулируемых конкретной общностью через систему предъяв и понятий, - промыслы, к каковым относится и деятельность «гаражной экономики». Налоги? Нет такого явления в сугубо экономическом смысле слова. Есть оброк в виде штрафов по разнарядке, подати в виде договорных налогов, различные дани в разнообразных форматах: от подношений до откатов и так далее. Деньги? Снизу нет и денег как универсального платежного средства, так как в каждом конкретном случае деньги (как платежные единицы) оказываются выражены через различные меры: труда, статуса, уважения и так далее. Рынки? Нет никаких рынков, есть набор локальных базаров, деятельность на которых ведут купцы по своим сословным понятиям, получая ренту с ресурса разницы цен на разных базарах.

Ничего из импортированных алхимиками институтов толком так и не прижилось — ни 400 лет назад при Петре I, ни 20 лет назад при Борисе II, ни ныне. Устойчиво побеждала справедливость в виде ультраконсервативного догосударственного желания сохранять неизменность в противовес любой демонической динамике, преодолеть которую внешний по отношению к жизни игрок — государство — мог лишь одним способом — созданием зон строгого режима, в которых внешнее соответствие формы реальному содержанию достигалось силовым методом. Но и это никогда не помогало — русский мужик, даже насильно обритый и одетый в немецкое платье, так и оставался русским мужиком, а при первой же возможности выкидывал «немецкое тряпье».

Именно по причине того, что государства нет там, где есть локальное хозяйствование, основные институты которого иные, единственным реальным механизмом сбора дани с хозяйствующих на местах оказывается силовой метод, не раз уже в России используемый: начиная с опричнины, заканчивая продразверсткой и скрытыми механизмами оброка позднего СССР.

«Агентство отмечает, что в период экономического кризиса миллионы граждан, которых выведут из тени и заставят платить налоги, станут отличным методом решения бюджетных проблем» - отмечает Газета.ру. И именно эта фраза и является наиболее показательной, указывая на истинную цель «теневой» риторики — получение нового источника ресурсов для «решения бюджетных проблем», то есть для пополнения казны, классическим образом активно растрачиваемой на подготовку ко вчерашним войнам. Таким образом, фактически признается, что и для государства экономическая риторика является налетной и лишенной содержания. Главное — ресурсы. И здесь появляется главная точка соприкосновения между двумя мирами, которая на локальном уровне может быть описана на понятном языке как «наезд по беспределу». Только этот язык и может быть понят и принят, но тут недалеко и до «ответки» в сторону «начальства», которое сунулось туда, куда не звали.

Поход на кустарей: как власти пытаются дотянуться до «гаражной экономики»

Поиск новых источников бюджетных доходов заставляет власти пересмотреть неформальную систему отношений с теми, кого не замечает официальная статистика, и пытаться взять их под контроль.

Значительная доля населения страны нашла себе занятие самостоятельно, без помощи государства. В гаражах. Исследование, проведенное в 12 российских городах, показало, что количество гаражников весьма велико: в Тольятти мы насчитали более 20 тыс. человек, в Ульяновске — более 80 тыс., в Набережных Челнах — почти 10 тыс. человек. В некоторых городах гаражные кооперативы превращаются в огромные производственные и торговые базы, которые живут собственной жизнью, но при этом оказываются весьма важной составляющей региональной экономики. Например, в Ульяновске на гаражников приходится более 80% трехмиллиардного оборота мебельной промышленности. В Самарской области в гаражных условиях производится до 40% запчастей для магазинной продажи, в Краснодарском крае и Ханты-Мансийске более 70% гаражей превращено в жилье для сдачи в аренду. Всем этим занимается огромная армия промысловиков — торговцев, кустарей и ремесленников, которая для государства невидима только на первый взгляд.

На муниципальном уровне чиновники знают о гаражниках все необходимое: чем занимаются, какой оборот, кто платит налоги, а кто нет, причем знают как о тех, кто работает в условно легальном поле, так и о тех, кто предпочитает оставаться в тени.

До недавнего времени отношения между властью и гаражниками регулировались негласным пактом о ненападении: «Вы не трогаете нас, мы не трогаем вас». Представления гаражников описываются так: выживать необходимо самостоятельно, власть никакой вменяемой альтернативы предложить не может, а следовательно, и не имеет права (пусть и негласного) активно мешать.

Со стороны власти мотивация несколько иная. Муниципалы хорошо понимают, что любое давление на гаражников может вызвать социальный взрыв, чего у нас боятся больше всего. Впрочем, когда гаражная деятельность развивается настолько, что выходит за рамки выживания, власть получает неформальное право давления. В зависимости от города пограничная черта колеблется в пределах от 300 тыс. до 900 тыс. руб. месячного оборота гаражного предпринимателя — не важно, официально зарегистрированного или нет. После прохождения этой условной границы начинается активное давление с помощью разнообразных проверок, рейдов, предписаний, ограничений, жалоб правоохранителям и т.д. Цель — восстановление социальной справедливости, которую можно описать фразой одного из гаражников: «Дают выживать, но не дают разбогатеть».

Через неформального лидера гаражного сообщества (чаще всего это председатель гаражно-строительного кооператива, ГСК) власть доносит до «поднявшегося» гаражника простую мысль: «Надо делиться!» Далее сценарии различаются: кого-то обкладывают неформальной данью «на нужды района», «на благоустройство», «на выборы», кого-то заставляют легализовывать деятельность, а кого-то — «создавать рабочие места» или показывать «рост производства» для достижения необходимых показателей работы власти. Все это происходит при поддержке неформального лидера гаражников, который выступает посредником при достижении необходимых договоренностей и зачастую гарантом справедливости.

Если «выживающих» власть обычно о чем-то просит, от «поднявшегося» власть требует прямо, причем просят вполне конкретные люди: деньги дают тем, кто зарекомендовал себя как человек справедливый и кто действительно потратит их на обозначенные цели, а не положит себе в карман. Остальным могут и отказать.

Подобные неформальные механизмы взаимоотношений, сложившиеся в «гаражных» городах наподобие Ульяновска, Тольятти, Анапы или Москвы, до недавнего времени работали без сбоев. До тех пор пока гаражники не стали интересны властям более высокого уровня. Причина этого интереса — в банальном дефиците ресурсов, который вовсе не всегда является следствием кризиса. Скорее речь идет об исчерпании ресурсной базы, связанной с бюджетными взаимоотношениями, и необходимости включения независимых предпринимателей в пространство управления власти.

До недавнего времени власти обычно ограничивались работой с очевидным объектом, который принято называть малым бизнесом. Новые объекты управления создавались путем нашествия на разного рода ларечников, рекламщиков и пр. и перераспределения активов в пользу надежных «бизнесменов», связанных с властью. Гаражников этот процесс несильно затрагивал. Более того, их армия активно пополнялась как раз за счет бывших ларечников, рыночных торговцев, арендаторов рекламных щитов и прочих.

Ситуация изменилась с приходом того, что принято называть кризисом. Очевидный федеральный сигнал об усилении администрирования и поиске новых источников бюджетных доходов дошел до уровня региональной власти. С этого уровня тонкости взаимоотношений местных властей и промысловиков оказались не видны, а справедливость выглядит уже сугубо распределительной. Распределение исключает наличие независимых объектов, которые не попадают в пространство прямого воздействия власти. На этом фоне и начались попытки включить гаражников в понятное пространство управления, а в случае если это не получается — искоренить.

Где-то территорию ГСК начинают рассматривать как земельные участки благодаря интересу застройщиков, активность которых невозможно отделить от активности региональной власти. Где-то происходит процесс монополизации рынков, которые связаны с гаражниками, на основе правила «Кто не с нами, тот против нас». Где-то гаражников пытаются объединить в ассоциации.

Когда такие действия воспринимаются гаражниками как нарушение негласного пакта справедливости, возникает активное противодействие. Например, в Нижнем Новгороде борьбу гаражников против околовластных застройщиков возглавил местный депутат — председатель ГСК, вся деятельность которого основывается именно на отстаивании негласной гаражной справедливости. В Москве, в знаменитом ГСК «Наука», больше известном как «Шанхай», в ответ на угрозу «разогнать всех» стали действовали еще проще — выгоняли или не пускали проверяющих. В Пензе попрятали деятельность, вернув гаражам вид гаражей, за закрытыми воротами которых продолжили производство.

С учетом соблюдения негласного пакта власть стала действовать лишь в Ульяновске, пообещав гаражникам в обмен на легализацию в определенный срок и прозрачность деятельности конкретную помощь и поддержку, а также «гаражную амнистию» — упрощение процедуры оформления гаражных строений в собственность. Пока процесс не вызвал активного отторжения, что для города, где в гаражах занят каждый четвертый мужчина, немаловажно.

Как будет развиваться ситуация, напрямую зависит от того, на каком уровне власти будут проявлять интерес к гаражникам. В случае если он дойдет до федерального уровня и регионам придется реагировать и пытаться разрушить устоявшуюся систему взаимоотношений, последствия могут быть непредсказуемыми.

АРЕНДА ТЕПЛОВИЗОРА В УЛЬЯНОВСКЕ —

8 937 886 74 32

Вопреки государству: что помогает населению выжить в кризис

Население во многом выживает в кризис не благодаря государству, а вопреки его усилиям. Спасительными становятся архаичные практики — промыслы, которыми занимается значительная часть населения провинции.

С началом кризиса региональными властями были приняты различные «антикризисные» меры. В аналитических записках, с которыми у нас была возможность познакомиться, необходимость этих мер обосновывалась негативными прогнозами, напоминающими прямые угрозы, начиная с роста регистрируемой безработицы и заканчивая массовым голодом. Эти прогнозы должны были реализоваться уже к концу прошлого года. Но ни толп безработных, ни полков голодных на улицах не появилось. Интересно, что прогнозы не сбылись не только в тех регионах, где успели ввести стабилизационные меры, но и там, где они не вводились.

Особенно показательна ситуация с регистрируемой безработицей. В контрольных восьми регионах (за законодательной деятельностью которых мы следим) в начале и середине 2015 года были приняты региональные постановления «О мерах по стабилизации рынка труда» либо «О мерах по недопущению безработицы». В половине регионов контрольной группы необходимые для реализации мер подзаконные акты (в виде регламентов, порядков предоставления помощи, изменений в региональные бюджеты и т.д.) приняты не были. В двух регионах большая часть необходимых регламентов была принята, и еще в двух даже началась реализация прописанных мер. Но результат во всех случаях оказался одним и тем же — обещанного сценариями катастрофического роста безработицы так и не случилось. Везде колебания ее регистрируемого уровня оказались в рамках обычного ежегодного разброса.

Дело в том, что региональной власти доступно всего два канала для обратной связи — официальная статистика и жалобы населения. Оказалось, что ни то ни другое не способно адекватно отразить происходящие процессы на местах.

Смягчение негативных тенденций в экономике вполне эффективно происходит и без участия государства, но само оно этого увидеть не может. Жалобы показывают лишь динамику требований, а те индикаторы, что попадают в поле статистики, не несут качественного знания о происходящем вне пространства, где происходит распределение ресурсов. Таким образом, вне поля зрения оказываются (используя язык статистки) люди трудоспособного возраста, которые не относятся к пенсионерам, учащимся и студентам, но «не выразили желания работать»; жители, «ведущие домашнее хозяйство», «помогающие индивидуальным предпринимателям члены семьи», «находящиеся в отпусках без сохранения заработной платы по инициативе работника», «занятые в неформальном секторе (без совмещения)», «партнеры индивидуальных предпринимателей», «занятые производством продукции в домашнем хозяйстве» и так далее.

В 2013 году активно обсуждалось признание вице-премьера Ольги Голодец, которая заявила, что 38 млн жителей страны «заняты непонятно чем». В апреле 2015 года она уточнила, что за минувшие два года теневой сектор занятости значительно сократился, но с начала прошлого года вновь демонстрирует рост. На самом деле это не совсем так. По нашим данным, число «занятых непонятно чем» активно росло с 2008 года и динамика этого роста не менялась, несмотря ни на какие усилия государства.

Причем этот вывод можно сделать на основе видимой государством статистики. Мы провели расчет числа «занятых непонятно чем» на основе данных Росстата за период 20082014 годов для восьми регионов России, которые показали, что количество «невидимок» по итогам 2014 года колебалось в диапазоне от 27% (Самарская область) до 45,3% (Республика Мордовия) от общего числа населения трудоспособного возраста. При этом начиная с 2008 года их количество активно увеличивалось.

Люди выживают не столько за счет государства, которое зачастую рассматривается как источник ресурсов, сколько за счет социальных связей и разного рода способов самообеспечения. Этот процесс никак не связан с формальным статусом человека, которым его наделяет государство. Так, многие бюджетники, хотя и сохраняют учетный статус, далеко не всегда (как считает государство) живут на одну зарплату, равно как и чиновники — на жалованье, а работники по найму на предприятиях — на получку. Почти всегда у людей находятся посторонние занятия, из которых они извлекают пользу, начиная с банального воровства и заканчивая экспортом своих интеллектуальных усилий за рубеж.

Всю эту деятельность трудно назвать экономической в широком понимании — к экономике денег и капитала она имеет опосредованное отношение, что служит дополнительным фактором ее незаметности для государства. Это промыслы, причем в традиционном их понимании.

В провинции в промысловую деятельность включено подавляющее большинство домохозяйств, хотя это редко осознается. На вопрос «живете на зарплату?» большинство отвечают утвердительно. Но быстро выясняется, что собеседник не забывает одновременно промышлять перепродажей авто, строит соседу дачу, а на своем участке имеет отапливаемую теплицу 200 кв. м, урожай из которой продает соседям его жена. Подсчет доходов показывает, что зачастую поход на работу и, соответственно, учитываемый доход играют лишь вспомогательную роль.

Когда работа в государственном понимании перестает обеспечивать выживание либо играть сколько-нибудь важную роль в ресурсообеспечении, возникает феномен «профессиональной» промысловой деятельности, в которой работа — это уже труд по удовлетворению потребностей, в первую очередь собственного социального окружения. Большинство таких людей заняты промыслами, которые наследуют условно архаичные практики. Среди них, например, распространена артельная организация труда (когда ключевую ценность приобретают непосредственное трудовое участие и круговая порука, то есть неформальное посредничество между условными пространствами рынка и промыслов). Распространен также феномен рассеянных и распределенных мануфактур, образующих совершенно незаметные для внешнего наблюдателя производства, распределенные по гаражам, дачам, квартирам и сараям.

Часто именно промысловая деятельность выглядит снаружи как региональная экономика. Например, в Ульяновске оборот мебельной промышленности оценивается в 3 млрд руб. в год, но на виду находятся только крупные производства, общий оборот которых не достигает и полумиллиарда. В одном гараже делают пружинные блоки, в другом — фурнитуру, в третьем — столешницы. По отдельности все это выглядит как исключение, но в совокупности создает производство с гигантским оборотом — типичную распределенную мануфактуру.

Все эти невидимые практики помогают пережить то, что принято называть кризисом. Реакцией на подорожание продуктов и продуктовые санкции стало моментальное расширение сельскохозяйственных промыслов: за минувший год в активный оборот была включена масса не востребованных с точки зрения производства дачных участков, очень активно строились теплицы. Реакцией на ступор застройщиков и неясность с ипотекой стало массовое индивидуальное строительство, причем в жилье в последние три года активно превращаются гаражи, перестраиваемые в квазитаунхаусы, и дачные домики. В большинстве случаев формально на бумаге они остаются нежилыми дачными постройками.

Очень активно идет и импортозамещение: в гаражных мастерских за год освоено производство «фирменной» итальянской мебели, заменителей европейских деталей для иномарок, розлив брендованных масел и тосола, восстановление станков и т.д. Любая возникающая потребность очень быстро становится возможностью, которая реализуется через социальные связи (сарафанное радио). Те, кто начинает этими возможностями пользоваться «профессионально», перестают что-либо требовать от государства и сразу же становятся для него невидимыми по причине выпадения из пространства распределения ресурсов. Именно тут и возникает парадокс, который труднопонимаем государством: формально все становится все хуже и хуже, а на деле все не так плохо.

БАННЫЕ ВЕНИКИ С ТРАВАМИ И БЕЗ ОПТОМ -

8 937 886 74 32

Пацанская экономика: с кем работаешь?

Профессионализм, компетенции, специализация, разделение труда, планирование процессов, эффективность, хорошая организация — вот те факторы, которые наиболее вредны для реальной устойчивости того, что принято называть экономикой. Её лабильность, а вслед за ней и устойчивость, построены совсем на других основаниях.

Общая ситуация такова: индикативные показатели Росстата демонстрируют катастрофическое падение в области объемов реального производства (по некоторым отраслям в разы). Хуже дела обстоят лишь в трех других регионах. При этом действительная активность населенных на территорию значительно увеличивается день ото дня: на фоне иссякания тех ресурсов, которые учитываются статистикой, люди пытаются добывать ресурсы самостоятельно.

В этом процессе наиболее показательна высочайшая лабильность людей, которые умудряются в кратчайшие сроки занимать появляющиеся ресурсные ниши, моментально организовывая даже сложную деятельность. Подобное поведение совершенно не укладывается в базовые экономические парадигмы, аналитическая основа которых сводится к прогнозной фиксации времени в модели «стимул-реакция».

Считается, что любой экономический процесс имеет инерцию, вызванную необходимостью налаживания процесса после получения любого рода стимула. Подразумевается, что время реакции не может быть меньше определенного значения ввиду необходимости организации производства, сбыта, наращивания профессионализма, выработки специализации и компетенций, поиска персонала, организации работы, выработки планов, наращивания эффективности и так далее. Это относится к любым процессам — начиная от создания бизнеса, заканчивая глобальным государственным регулированием.

Именно инерционность реакции и составляет суть экономических прогнозов, формальное качество которых определяется набором анализируемых стимулов, которые часто называют факторами. Чем больше стимулов учтено, тем лучше считается прогноз, что неизбежно приводит к усложнению операционных моделей. Например, новомодные модели многофакторного анализа учитывают появление в период действия инерции новых стимулов, а также то, что инерционность имеет потери «на трение» разного рода, которые могут приводить к снижению реакции на стимул вплоть до нулевой.

Усложнение моделей, как основное содержание теоретической экономики, в итоге зачастую приводит к подмене ими тех процессов, стимулы и реакции которых исследуются, что исключает признание ситуаций, когда инерция процессов оказывается ниже минимально прогнозной. Минимум здесь диктуется общепринятыми нормами «мировой экономической науки», что сразу выводит адептов альтернативных моделей в зону маргинальности. Туда мы и отправимся по причине того, что реальная жизнь демонстрирует картину, обратную экономическим ожиданием.

Вслед за углублением «новых экономических условий» мы наблюдаем крайнее ускорение социально-хозяйственных процессов — в ответ на снижение доступной ресурсной базы люди начинают «активно шевелиться», то есть «шуршать»: активно искать и добывать ресурсы, их осваивать и защищать. Формально это шуршание является экономическим процессом, но по факту любая распространенная экономическая модель перед ним бессильна по причине фактического отсутствия в процессах ожидаемой линейности и инерционности.

С точки зрения «модельной» экономики никак не объяснить, как оказывается возможной ситуация, когда в понедельник человек занимается ломовым извозом, в среду организовывает крупномасштабную добычу песка из карьера, а в следующую пятницу уже запускает производство тормозной жидкости (реальный пример). Для стороннего наблюдателя подобные процессы не только не видимы, но и вообще не могут быть поняты на основе базовых понятийных моделей.

Согласно им получается, что каждое действо должно быть очень инерционным даже без учета необходимости его легализации: для добычи песка необходимы люди и техника, спрос и организованный сбыт, для запуска производства — технология, люди, основные средства и так далее: профессионализм, эффективность, компетенции, организационные процессы и прочее. Ничего этого нет, но все работает, причем неуловимо для инерционных моделей. Причина в совершенно ином (относительно базовых ожиданий) устройстве подобной деятельности, которая строится не на налаживании процессов, имеющих свойство инерционности, а на моментальном осваивании ресурсов в условиях конкуренции за доступ к ним. Спланировать процесс появления возможностей невозможно, поэтому склонность к планированию оказывается вредна.

Промысловая логика подразумевает добычу и защиту источника добычи от посягательств, что исключает инерционность как негативный фактор в конкурентной борьбе. Чем меньше доступных ресурсов, тем большее значение приобретает скорость их захвата и осваивания.

Неизбежным следствием этого является требование к универсальности. Для успешного промысла необходимо уметь быстро осваивать любые попадающиеся ресурсы и защищать их. Компетенции в распоряжении ими, равно как и эффективность этого распоряжения, не играют решающей роли. Наоборот, являются деталями, которыми можно пренебречь в пользу универсальности. Которая, в свою очередь, исключает профессионализм и разделение труда — для успешного выживания в условиях схлопывания ресурсной базы каждый должен уметь делать все, что вызывает необходимость организации бригады, готовой быстро решать любые вопросы.

По причине личного характера доступа к ресурсу, работать (т. е. промышлять) оказывается возможным эффективно лишь с кем-то, а не где-то. Следствием этого оказывается крайняя необходимость поддержки личных отношений, не позволяющая даже аналитически выделить работу из остальной жизнедеятельности, а бригаду представить без общака. Успешная промысловая бригада, сплоченная общаком, долей и связями, способна моментально реагировать и столбить ресурс практически любого вида, при необходимости привлекая для его осваивания сторонних участников, делясь с ними долей.

Именно возрастающую эффективность действия подобных промысловых бригад мы ныне и наблюдаем, совершенно не понимая, как оказывается возможной пресловутая стабильность в условиях экономической катастрофы, ища несуществующую инерцию и плодя ненужные смыслы, рассуждая о необходимости роста профессионализма управленческих кадров, возрастании компетенций, специализации на рынках, эффективности труда, планировании процессов и прочем. Люди живут и выживают вопреки этому.

Экономика штрафов или возврат оброка

Введения прямой подушной подати в России не произошло, а вот с оброком дела обстоят намного лучше, — построение системы поместных повинностей близко к завершению.

Две недели мы разбирались с действующей системой кадастрового учета. Поводом послужило неожиданное открытие — оказалось, что площадь земель, поставленных на кадастровый учет, значительно больше физической площади всей России. Пообщаться пришлось с несколькими десятками экспертов. Удивило следующее: практически все они жаловались на рост размеров штрафов и на давление «собирающих» органов. Апофеозом стала емкая фраза одного из специалистов по недвижимости: «в России действует только одна экономика — экономика штрафов».

Действительно, за последний год серьезно увеличились размеры множества различных штрафов за проступки, связанные с реальной разницей между действительными практиками, которые распространены повсеместно, и моделями, которые использует государство. Ввиду того, что эта разница такова, что жизнь и модели практически не пересекаются, то получается, что оштрафовать можно практически любого человека, ведущего хоть какую-то активную деятельность. Причину и повод можно найти всегда, благо для этого существуют все необходимые инструменты, которые в полной мере находятся в руках государства. Типичный пример, который неоднократно нам приводился, - это многократный рост штрафов за самовольное занятие земельного участка. Уже более года штраф за подобный «проступок» составляет несколько процентов от кадастровой стоимости участка. При этом огромное количество земельных участков в том же кадастре учтены «криво», что, при желании, позволяет оштрафовать огромное количество людей.

Аналогичная ситуация и в любой другой сфере. Кто в состоянии, например, в полной мере выполнить все нормативы одновременно ПУЭ, СНиПов и рекомендаций МЭК? Это в принципе невозможно, так как они противоречат друг другу. Кто может похвастаться тем, что к нему не могут возникнуть вопросы у пожарников и других подобных надзорных органов? Практически никто, так как импортированные нормативы и реальные практики практически не пересекаются. И так везде — точек пересечения между реальной жизнью и регламентами, которые её описывают, очень мало. А штраф — это наказание за рассогласование. Но можно ли считать существующую систему штрафов наказанием? Конечно нет, так как она априори избирательна, — наказывают не всех, кто что-то нарушил (тогда пришлось бы штрафовать всех), а тех, кого назначают нарушителями.

Как назначают? Очень просто — по ведомственным планам, в которых указываются объемы сбора штрафов. То есть, надзорным органам фактически спускается разнарядка по сбору дани с того «участка работы», за который они отвечают. При этом подобные планы имеют сугубо географическую привязку ввиду того, что все ведомства, обладающие надзорными функциями, имеют территориальную структуру. Что же получается? Получается, что сверху спускаются планы по сбору оброка с населенных на территорию ответственности ведомства. При этом оброк здесь — это не часть литературной фабулы, а то слово, которое действительно в полной мере описывает сложившуюся «экономику штрафов». Это обкладывание населенных на территорию поместья оброком.

Если рассуждать по логике государства, то «экономика штрафов» - это неплохое решение. Почему?

Причина в том, что налоговые механизмы сбора в России не работают, да и не могут работать в принципе ввиду кардинального различия логик, которыми руководствуется система налогового администрирования, и реальных практик. Невозможно заставить делиться с заработанного, можно лишь заставлять работать, чтобы платить дань, как оно всегда и было. И для этого системы подушной подати, оброка и общинной ответственности за их сбор под контролем помещиков, - отличные, проверенные временем практики, которые за десять веков в полной мере доказали свою эффективность. Эффективны они и поныне, тем более в условиях, когда более трети трудоспособного населения занято для государства вообще непонятно чем, а более половины оставшихся не производят ничего кроме служения самому государству.

Но ведь как-то же люди все-таки живут? Как именно? Для целей сбора дани это не имеет серьезного значения. В этой же логике находится и нашумевшая идея обложить подушной податью неработающее население, которая хоть и не была воплощена в жизнь, но наверняка оставила свой глубокий след в головах квазигосударственных деятелей. Вопрос лишь в выборе более-менее подходящей формы для её воплощения, пусть даже и без осознания реальной сущности. Наверняка, что-то будет придумано и здесь.

Кризис раскладка: почему уроки не исполняются

Вице-премьер Ольга Голодец заявила о том, что наступил кризис потребления, который стал «важнейшим фактором сдерживания развития экономики». В действительности мы наблюдаем кризис, связанный вовсе не с потреблением, а со сбором сдачи с розданного.

Автор теории раздаточной экономики Ольга Бессонова утверждает, что в России испокон веков действовал особый тип хозяйственных взаимоотношений, построенный на модели «сдач-раздач». Смысл теории прост, и заключается в том, что ресурсы централизованно раздаются в обмен на требование сдачи. Получил дачу - продемонстрируй отдачу: отдай с полученного в результате раздачи: откат, отчет об освоении, бумагу о внедрении, акт о списании, оброк с жалования или оклада по чину.

Произошло следующее. В течение «тучных лет» государство активно раздавало ресурсы с расчетом на их пролонгированную сдачу. Подразумевалось, что раздать можно сегодня для того, чтобы собрать завтра. Наступило завтра, и оказалось, что собирать нечего. Розданное с целью поддержки якобы имеющейся экономики с точки зрения государственного учета куда-то делось. Вместо отчетов об освоении, бумаг о внедрении, выплат оброка, сбора дани, поклонов, даров, кормов и поборов государство получает лишь акты о списании. Причина проста — раздаточная экономика без скрипа может работать лишь тогда, когда выполняются раскладки. А раскладки выполняются лишь тогда, когда объекты сдачи претендуют на раздачу, поддерживая основной закон алхимии: «получил дачу -продемонстрируй отдачу», который работает и в обратную сторону: «не отдал - не дали». Если брать нечего, то никто не спешит отдавать.

Именно сдаточно-раздаточные индикаторы формируют ту статистику, которой оперирует власть. В момент, когда прекращается поток сдач, эта статистика перестает иметь хоть что-то общее с реальной экономикой, так как вообще ничего не говорит, да и не может сказать, о том, как реально используются ресурсы. А ведь экономика — это про их использование...

Куда же делись ресурсы? Ответ прост — их спрятали и используют реально, а не для отчетов об их освоении, так как эти отчеты потеряли всякий смысл по причине того, что уже не дают возможностей для получения новых раздач. Всем понятно, что в рамках прежней логики ныне могут действовать только самые приближенные к источнику раздач, которым гарантировано получение ресурсов в условиях катастрофического их дефицита. На этом фоне и развился тот кризис квазиэкономики, о котором заявила Голодец.

Суть его вовсе не в «сдерживании развития», а в том, что перестала работать отработанная система раскладочной системы сборов. Суть раскладки как института сдачи проста — ресурсы собираются не по результатам деятельности, а по уроку, причем раскладываются по плательщикам «оператором». То есть сдачи назначаются заранее, что и составляет сущность планирования. При этом подати, дань и оброки перекладываются не на конкретных плательщиков, а планово назначаются для сбора по территориям-поместьям, внутри которых ответственный сборщик уже самостоятельно осуществляет раскладку спущенного сверху урока по плательщикам, зачастую выступая откупщиком в рамках своего повоза.

Налоговикам спускаются уроки по сбору налогов, надзорным органам — по сбору штрафов, муниципалитетам — по сбору людей на голосования и митинги, районным властям — по сбору средств на благоустройство и так далее.

Институт трещит по швам: договорные налоги в размере дани по уроку с предприятий не собираются, планы по сбору оброков - штрафов фактически до конца не выполняются, поклоны «на нужды города/района» цеховые промысловики сдают с диким скрипом, «дорожные», «водные», «лесные» и другие подати повсеместно игнорируются. Именно с этой ситуацией государство и борется, сохраняя сдаточнораздаточную логику. Основной механизм этой борьбы один — совершенствование механизмов наказания за неотдачу приуроченного. Для этого раскладчикам выдаются новые инструменты, которые они требуют. Налоговики получили в свое распоряжение угрозу уголовного преследования, надзорные органы — новые штрафы, суды — соответствующую практику и так далее. Но все это помогает весьма слабо, что приводит к торжеству явной несправедливости — государство не получает той сдачи, которую ожидает. Ресурсы спрятаны, раскладки не работают, круговая порука сдулась — что делать дальше, непонятно.

Направлений реакции несколько. Во-первых, продолжение поиска новых окладов, наиболее подходящим из которых была бы полноценная подушная подать.

Во-вторых, совершенствование репрессивных механизмов наказания за нарушение справедливости, идеальным выражением которых мог бы стать институт ссылки.

В-третьих, списывание безнадежных раздач, абсолютным выражением которого может стать списание всех кредитных долгов.

В-четвертых, и это важно, наверняка уже идет проработка механизмов совершенствования системы раскладочных сборов, что почти без альтернатив приводит к возрождению идеи общины.

Подобные меры выглядят в описанной выше логике вполне адекватными, но априори подразумевают фактический отказ от самой идеи экономики как таковой в общемировом понимании. Всем, кто следит за актуальной риторикой и законотворчеством, понятно, что именно в этом направлении государственная мысль и движется. О каком же тогда «сдерживании развития экономики» можно вообще рассуждать?

Кризис сдачи, который нашел свое выражение в статистике, ничего в раздаточной экономике не сдерживает, так как развитие в ней — это лишь результат планирования уроков. То есть, «развитие» оказывается напрямую пропорционально размеру раздач, сдача с которых и учитывается как индикаторы «экономики», суть которой сводится к освоению. Экономика же в нормальном понимании — это процесс использования, а не освоения ресурсов, то есть занятие маргинальное, ввиду того, что не может быть нормально учтено, хотя и может быть с успехом обложено. Но результат подобного обложения, по причине его неучтенности в спущенных уроках, используется, естественно, для целей поддержания существующего порядка вещей. И именно это и есть реальный фактор «сдерживания развития» этой экономики.

Банки как банки: почему в России нет банков

Почему-то до сих пор многие считают, что банки в России — это финансовые учреждения, зарабатывающие за счет продажи денег. Это давно не так. Товар банков - не деньги, а долги, а зарабатывают они не на их продаже, а на их предъявлении.

Банки с деньгами связаны лишь через функцию их хранения. То есть, нынешние банки имеют гораздо больше сходства со сберегательными стеклянными банками, чем с финансовыми учреждениями. 16 марта произошло знаменательное событие, которое прошло практически незамеченным — заместитель министра финансов РФ заявил, что закончились средства, выделенные на программу докапитализации банков. Речь идет о триллионе рублей. Что происходило? В конце 2014 года были внесены изменения в федеральное законодательство, которые предоставили возможность федеральному агентству по страхованию вкладов (АСВ) производить докапитализацию коммерческих банков. Сбербанк из этой схемы вывели за скобки — главному российскому банку позволили докапитализироваться напрямую в Центробанке. Была объявлена и сумма, которую Правительство выделяет на докапитализацию, - 1 триллион рублей. Это без учета выведенного за скобки Сбера.

До середины года прямая раздача денег в виде государственных облигаций шла ни шатко, ни валко — очередь из коммерческих банков не выстраивалась, спасения никто толком не жаждал. Тогда условия докапитализации изменили, установив срок отдачи денег (напомним, в виде облигаций) в 50 (пятьдесят) лет. Фактически, это говорит о том, что АСВ начало просто раздавать деньги. Увы, но далеко не всем подряд. Был утвержден федеральный перечень спасаемых, но самого факта попадания в него оказалось мало. Банкам необходимо было еще обосновать необходимость их предъявления. Суть этого обоснования при первом приближении сводится к балансу между капиталом банка (то есть, средствами, которые хоть как-то принадлежат банку) и его активами (то есть, теми средствами, которые банк раздал или которые в нем хранятся). Если это отношение меньше, чем один к десяти, то АСВ считает, что дела у банка идут плохо.

План спасения — дать денег без особой надежды на их получение обратно. При этом банкам по ряду причин выгодно поддерживать большой размер активов. В разрезе ситуации с докапитализацией — по причине того, что объем помощи коррелирует с размером активов. То есть, чем больше вокруг банка виртуальных денег, тем на большие суммы докапитализации он может претендовать.

Тут несложно заметить логическое противоречие: чем больше активов, тем, по логике, банк богаче, и тем меньше он нуждается в помощи. Это не так — активы могут быть «проблемные», то есть такие, которые невозможно и сложно преобразовать в деньги. Типичный пример — это просроченные кредиты, взыскать деньги по которым невозможно. Именно объем таких активов и является основанием для получения помощи АСВ.

Несложно понять, что в такой ситуации основным "товаром" банков стали долги. Долги можно предъявить АСВ и получить в обмен поток ресурсов в виде облигаций, которые легко преобразуются в деньги. Как? Об этом чуть ниже, а пока сосредоточимся на механизме.

У банка есть определенные активы, которых должно быть как можно больше, но при этом очень желательно, чтобы они состояли из ликвидного «товара» — долгов, которые невозможно взыскать. Как этого добиться? Ответ прост — необходимо преобразовать неликвидный товар «деньги» в ликвидный «товар» «долги». Наиболее простой механизм этого — раздавать деньги всем подряд для того, чтобы они стали долгами.

Так многие банки и поступали. В итоге дело пошло — ко второй половине прошлого года банки из федерального списка накопили достаточно ликвидного «товара» (долгов) для обоснования своих требований в получении ресурсов от АСВ. И начали их получать, причем настолько ускоренными темпами по сравнению с началом 2015 года, что к настоящему моменту выделенный на эти цели бюджетный триллион закончился. Куда пошли эти ресурсы? В начале прошлого года обосновывающая докапитализацию риторика в основном напирала на помощь реальному сектору, на необходимость роста инвестиций. Ну и так далее.

Суть в том, что упор делался на то, что государственные ресурсы будут банками преобразованы в деньги, а получатели денег будут экономическими агентами, которые с помощью денег начнут производить товары и оказывать услуги.

Этого не произошло. Триллион ресурсов в виде государственных облигаций в деньги не превратился, оставшись распределяемым ресурсом. Почему? Ответ прост — банки стали кредитовать вовсе не мифический реальный сектор, а регионы, которым недостаёт ресурсов в первую очередь на выполнение социальных обязательств, вызванных к жизни знаменитыми майскими указами Путина. Всем стало хорошо. Банки получили ресурсы от АСВ или Центробанка (огромные ресурсы влили и в Сбербанк), регионы получили ресурсы от банков. И все это без лишних преобразований в деньги.

Преобразования проходили уже на другом уровне. На уровне небольших региональных банков, в которых многие регионы традиционно хранят «кубышки». Функционально это полные аналоги стеклянных банок, в которых хранят деньги. Сюда и попали ресурсы АСВ через посредничество списочных банков, здесь же происходит их преобразование в деньги посредством механизмов выделения ресурсов.

То есть, деньги во всей этой схеме появляются лишь в процессе освоения выделенных ресурсов, а вовсе не сразу, да ещё и в каком-то реальном секторе, как уверяли мечтатели из минфина в начале прошлого года. Можно ли назвать банки из этой схемы финансовыми учреждениями, которые зарабатывают на деньгах? Конечно нет! Крупные списочные банки не торгуют, а предъявляют долги в обмен на ресурсы. Мелкие банки складывают ресурсы в банку и зарабатывают на их преобразовании в деньги. Кто же зарабатывает на деньгах? Эту функцию в полной мере взяли на себя микрофинансовые организации. А вот банков в России нет.

Впереди ужас, ужас, ужас!!!

Стратегия власти в условиях нарастающего дефицита ресурсов понятна большинству из тех, кому это вообще интересно, — спасение системообразующего «крупняка», скелета существующей системы власти.

Варианта было всего два — либо сохранение скелета за счет пренебрежения «мясом», либо перестройка системы. Власть выбрала первый вариант. А какую стратегию выбирают те, кто начинает выпадать из «мясных» потоков? Властные решения практически на всех уровнях от федерального до муниципального повторяют одну и ту же модель — модель вписывания в старую риторику продолжения поддержки важнейших ресурсных узлов. Таким образом, можно смело говорить о том, что существующая система достигла максимума в своей сущности. Вопреки всему продолжает реализоваться одна и та же неминуемая сдаточнораздаточная модель, причем достигнув максимума в различии декларируемого и фактического.

Типичные примеры этого бесконечны. Например, предлагаемые федеральным Правительством игры с тарифами, вся суть которых сводится к их росту при сохранении формальных правил игры (повышение не более, чем на 7.5%), которые были задекларированы до этого. Или идея о введении новых правил расчета средней з/п в регионах, которые позволят формально выполнить требование майских указов Путина о повышении зарплат бюджетникам без их фактического повышения. Или обрамление в риторику инноваций и новых технологических укладов банальной бюджетной помощи крупным промышленным предприятиям. И далее по списку проектов и постановлений — подавляющее большинство из них на всех уровнях имеют ту же сущность, что вызывает рост необходимости в реальных инновациях.

Суть их в нынешних условиях проста — придумать такую нормативную схему, которая бы позволила правильно раздать, но при этом сохранить «хорошую мину при плохой игре» - продемонстрировать «бумажный» рост при спаде, развитие при деградации, модернизацию при деконструкции и так далее. Известное правило, которое в России редко обманывает, - «верить с точностью до наоборот», становится абсолютным.

Выбранная стратегия поведения исключает институциональные реформы и откровенные признания, которых до сих пор кое-кто ждет. Впрочем, почему-то для очень многих не очевидно и то, что и это лишь вопрос риторики. Точка возможностей уже пройдена, поэтому «реформы», «обновленные институты» и прочее уже не имеют и не могут иметь никакого реального содержания кроме функции фигуры речи, обрамляющей все те же процессы сохранения, сущность которых неизменна.

Получается, что наибольшие преференции получают те, что занимаются обслуживанием этого сохранения, то есть борются с угрозой распада. При этом и являясь этой угрозой -«градообразующие» предприятия, энергетики, ресурсники, дорожники и так далее. Всем им живется неплохо, и хуже жить им уже не дадут при условии поддержания градуса накала страстей, для чего, как известно, все средства хороши. Но в условиях ограниченности ресурсов борьба этого «скелета власти» за борьбу отнимает все большую часть ресурсов от наросшего на кровеносных потоках распределяемых ресурсов «мяса». Что происходит здесь?

А происходит здесь достаточно интересный процесс ломки старых моделей ведения «бизнесов», когда внезапно акторы «мясных» процессов обнаруживают, что они обескровлены. В результате они оказываются в весьма непривычной среде реального рынка, где неожиданно понимают, что есть такие вещи как конкуренция, ценообразование, потребители, которые выбирают, а не которыми назначают, и так далее.

Среда сия для большинства таких «мясников» новая и незнакомая, модели поведения в ней непонятны. Кто-то из них пытается сохранить живительную кровь, требуя, объединяясь и угрожая, но градус угрозы оказывается уже недостаточным. Кто-то, кто поумнее, начинает искать людей, которые были бы в новых условиях спасителями. Отсюда дичайший спрос на тех немногих людей, которые умудрились перенести через «тучные годы» умение действительно работать и думать головой в направлении действий, а не межличностных отношений по моделям вроде «взять и занести».

Внезапно оказалось, что таких людей крайне мало — риторика «огромного человеческого потенциала» на поверку оказалась пустой. Потенциал, может быть, и остался, а вот людей, которые способны что-то делать, проявился крайний дефицит. А это значит, что старые модели сломались, впереди нас ждет мир чудовищной жестокости, когда внезапно придется понять, что для того, чтобы выжить, надо работать.

Без знаний и решений

Почему-то до сих пор многие считают, что чиновники принимают решения. Остались даже люди, которые уверены, что решения эти принимаются на основе некоего знания. Но это совсем не так.

Мы проанализировали базу региональных законодательных инициатив за последний год и выяснили, что подавляющее большинство из них никак нельзя назвать решениями. Около половины от принимаемых бумаг — это абсолютно прямое «приведение в соответствии с федеральным законодательством» региональной нормативной базы. Половина от оставшейся половины — это прямое следование федеральным трендам, причем, что на первый взгляд удивляет, безо всякого анализа условного фона, то есть это следование можно назвать сугубо механическим.

Отсутствие знания, на основе которого якобы принимаются подобные якобы решения, компенсируется его имитацией за счет простых механизмов пропаганды. «Область понизила налоги», «Область в полной мере выполняет указы Путина», «В регионе будет создано НИИ развития» и так далее. Подобная дымовая завеса создает видимость того, что решения есть, но если эти якобы решения рассмотреть на общем фоне, то оказывается, что в других регионах якобы решения практически идентичны, равно как и риторика, возникающая вокруг них, представляющая стандартизованные решения в виде уникальных.

Ничего удивительного в этом нет — в условиях, когда якобы решения нужны лишь в качестве реакции на сигналы из федерального центра, необходимости в знании не возникает совершенно, равно как и в принятии не якобы, а реальных, решений. Поясним на отвлеченном, но универсальном примере.

На федеральном уровне генерируется сигнал — разрешить какую-нибудь торговлю яблоками. 28 регионов сразу же разрешают торговать всеми яблоками, и представляют это как решение с использованием шаблона «Благодаря главе региона в регионе «АБВ» отныне можно торговать яблоками!». 29 регион решает отличиться и заявляет, что отныне в нем можно торговать только зелеными яблоками, представляя это как «Благодаря главе региона в регионе «ВБА» принято уникальное решение — впервые в России в регионе разрешена торговля зелеными яблоками! Больше такого нет нигде!».

Казалось бы, вот и «дельта» свободы решений — ведь не под копирку же! Где-то любые, где-то красные, где-то зеленые. Но эта дельта возникает вовсе не из-за знания ситуации и принятия реального решения, а лишь из-за разницы в стандартизованных документах, которые фиксируют реакции на федеральные сигналы. Это различного рода планы и стратегии, которые, впрочем, тоже создавались как реакция на сигнал из центра. Создавались при этом как механизмы фиксации вчерашних механизмов реакции на сегодняшние угрозы, т.е. попросту оформляли в виде документа набор совершенно случайных предыдущих псевдо-решений.

Круг замкнулся по очевидной причине того, что функционирование механизма «без знаний» всячески поддерживается и на федеральном уровне. С этого уровня процесс видится как укрепление властной вертикали, т.е. как превращение регионов в исполнителей верховной воли, которую в этой модели неизбежно следует считать исключительно мудрой. Все просто — когда на остальных уровнях иерархии знание отсутствует, неизбежно должна возникать иллюзия абсолютного знания на самом верху, иначе пришлось бы признать простой факт того, что решений как таковых в поле власти нет вообще. Впрочем, как и основы для их принятия — то есть знания о реальной ситуации.

Но даже если признать абсолютную мудрость посылаемых сигналов, возникает логический парадокс при поиске ответа на очевидный вопрос: «из каких источников берется абсолютное знание, априори необходимое для абсолютно мудрых решений?» И тут опять круг замыкается — знание берется из регионов.

Выход из логического тупика только один — признание того, что вместо знания сигналы основываются на некой информации. Из этого с той же неизбежностью следует и второй вывод — причины и следствия поменялись местами. Решения не принимаются на основе знаний, а по факту своего принятия обосновываются с помощью псевдо-знаний, то есть формально перестают быть решениями.

Получается замкнутое само на себя самодостаточное пространство, которое, по большому-то счету, даже не нуждается в наличии объекта управления. Единственное множество в этом пространстве, где становятся возможны реальные решения и реальные знания, — это пограничное множество. То есть, реальные решения — это лишь решения по допуску в пространство власти, а реальное знание — это знание о вхожести в это пространство. Других решений и знаний нет.

По следам Давоса: маргинальность экспертизы

Место экспертной деятельности в России прочно заняла деятельность по обоснованию действий власти, а место будущего — фиксация вчерашних реакций на сегодняшние угрозы. Подобная структура квазиэкспертизы ныне оформлена законодательно и уже привела к выстраиванию своеобразной вертикали псевдознания.

Завершение всемирного экономического форума в Давосе ознаменовалось в зарубежной прессе массой публикаций с итогами и оценками прошедшего форума. В российском информационном пространстве почти полная пустота. Складывается ощущение, что Давос мало кому интересен, а проблемы и вопросы, которые на нем обсуждались, если и имеют отношение к российской реальности, то настолько косвенное, что не заслуживают внимания. Но это только видимая сторона. Если провести более глубокий анализ, то окажется, что имеет место изменение отношения к экспертизе, которое сложилось в России в последние годы. Что такое по своей сути Давос? Это собрание экспертов, одна из целей которого — формирование палитры экспертных мнений по тем или иным вопросам, то есть получение более или менее внятной экспертной картины. Иногда противоречивой, но от этого не перестающей быть источником знания, которое может быть использовано для планирования, оценки и целеполагания.

Подобное использование экспертизы в государственных целях в России ныне практически исключено. Источником знания становится сама власть, а роль экспертов в большинстве случаев сводится к обоснованию уже принятых решений и уже запущенных действий.

Процесс превращения запроса на знание в запрос на фактическое обоснование наличия абсолютного знания о реальности у власти легко можно проследить по разнообразным тендерам на разработку аналитики. Уже давно технические задания к ним формируются таким образом, что в явном или неявном виде включают в себя указание на выводы, к которым должны прийти исполнители, то есть фактически заранее формируют экспертизу, право на которую монополизируется заказчиком. Этот процесс проходил достаточно стихийно до момента принятия в июне 2014 года федерального закона «О стратегическом планировании в Российской Федерации», который выстроил полноценную вертикаль стратегического планирования, которая охватила все уровни власти и практически все пространство экспертизы. Закон прямо определил, что цели, приоритеты и задачи развития на всех уровнях власти должны быть согласованы между собой, а стратегии в своей основе стандартизованы.

Большинство регионов, принимая, как того требует федеральный закон, собственные законы «О стратегическом планировании», возложило вопросы стратегического планирования в части его целеполагания и утверждения разработанных стратегий на региональные Правительства, часть регионов — на представительные органы государственной власти.

Дальше всех пошла Ульяновская область, где региональным законом «О правовом регулировании отдельных вопросов, связанных с осуществлением стратегического планирования на уровне Ульяновской области» было прямо установлено, что цели и задачи стратегического управления определяет лично губернатор.

Анализ разработанных в 2015 году региональных и муниципальных стратегий позволил выявить основной принцип утверждения целей и задач, которые вошли в технические задания на разработку документов стратегического планирования. Принцип оказался простым — региональные власти собрали все крупные реализуемые либо планируемые к реализации проекты и уже продекларированные приоритеты и направления развития, и на их базе с учетом федеральных целей и задач сформировали собственные цели и задачи развития регионов.

По очевидным причинам экспертиза при таком подходе оказалась исключена, приоритетом было обоснование собственных действий, которые, в свою очередь, во многом были следствием реакции на предыдущие, порой противоречивые, федеральные сигналы.

В результате разработчики стратегий получили технические задания, которые уже включали в себя все то, что должна обосновывать стратегия. Оставалось лишь подвести под это аргументацию в виде анализа рисков и угроз, стоящих перед регионом. Таким образом, само понятие экспертизы потеряло в этом случае смысл по причине инверсии причинноследственных связей.

Полученные стратегии лишь фиксировали вчерашние реакции на сегодняшние угрозы, будущего времени в них как такового попросту нет. Эти документы, в соответствии с принципом согласования стратегий всех уровней, легли в основу разработки уже муниципальных стратегий, технические задания для разработки которых требовали прямого соответствия региональным. Затем в вертикаль оказались вписаны и отраслевые стратегии, которые регионы стали тоже увязывать с региональными, что зачастую приводило к парадоксальным результатам.

Требование стратегического единства окончательно сформировало пространство квазиэкспертизы, которая не производит знание, а лишь обосновывает заранее известный результат. Особую пикантность ситуации придает то, что и власть никаким стратегическим знанием не обладает, лишь фиксируя и пролонгируя в лучшем случае настоящее, а то и прошлое. Реальная же экспертиза для власти всех уровней оказалась полностью исключена из официальных каналов обратной связи с объектом управления, причем на законодательном уровне.

То есть, вполне официально реальная экспертная деятельность стала маргинальным занятием в отличие от квазиэкспертизы, которая начинает принимать институциональные формы в полном соответствии со «стратегическим» трендом.

В регионах активно формируются разнообразные НИИ развития, институты будущего и прочие административные сущности, деятельность которых сводится к имитации реальной экспертизы. На этом фоне всемирный экономический форум выглядит для людей, включенных в пространство российской власти, которая привыкла формировать для себя объекты управления и взаимодействия самостоятельно, совершенно непонятной сущностью. Причина в наличии у реальной экспертизы будущего времени.

У нас своя стратегия — бесконечное продолжение настоящего. Рассуждения о будущем здесь могут быть интересны только в разрезе пополнения набора возможных рисков и угроз, которые можно использовать для обоснования действий. Но пополнения этого набора не случилось — ничего нового, что можно использовать для целей российской квазиэкспертизы, на форуме не прозвучало.

Убить мамонта: издержки имитации

Эффективность работы государственной и муниципальной власти постоянно повышается при том, что эффективность принятия решений стремится к нулю. Виной тому — издержки, вызванные необходимостью имитации процедур.

В любом учебнике по бизнесу можно прочитать, что эффективность принятия решений измеряется скоростью наступления тех изменений, к которым решение должно привести. За этим определением нет ничего кроме банальной жизненной мудрости — чем быстрее достигается результат, тем лучше. Если результат откладывается в далекое будущее, то речь уже идет не о решениях, а о стратегиях.

Следствием сего нехитрого правила, которое начало действовать с момента освоения прямоходящими палки-копалки, является другое банальное правило, вызванное уже моментом освоения загонной охоты. Речь идет о коллективном принятии решений, которое в ряде случаев оказывается более эффективным по причине того, что на конечный результат начинает влиять степень управляемости коллектива. В этом случае процедуры различного рода обсуждений решения позволяют добиться ускорения получения результата и улучшения его качества одновременно с сохранением управляемости.

Несложно догадаться, что наихудшим сценарием с точки зрения этих банальных моделей является их совмещение по принципам: «решение принимается одним, но имитируется коллективное принятие» либо «решение принимается коллективно, но ответственность за его воплощение не разделяется». Сразу возникает желание провести политические параллели, введя аналогии с демократией, авторитаризмом и прочими «измами», но лучше обойтись без лишних надстроек, которые неизбежно заводят в болото демагогии на темы «имитации демократии», «тоталитарного большинства» и прочих штампов.

Исконная суть крайне проста — убить мамонта можно только толпой, а имитируя толпу можно только имитировать убийство мамонта, оставаясь с палкой-копалкой.

Основные решения в такой системе сводятся к перераспределению ям и палок-копалок, и осуществляются, естественно, единолично. Но при этом им придается вид коллективной охоты за мамонтом, которого нет. Следовательно, эффективность действий становится двоякой — с одной стороны важна скорость достижения результата в пространстве палок-копалок, что и является реальным результатом, а с другой — эффективность работы по имитации виртуальной охоты за несуществующим мамонтом. Именно эта, вторая, эффективность и измеряется индикативно органами власти через «соответствие нормативной базы», при том, что не имеет никакого отношения к реальному принятию решений.

Эта эффективность не имеет ничего общего с эффективностью, понимаемой на уровне здравого смысла, — она ему обратна. Чем больше ресурсов тратится, тем выше эффективность, а не наоборот. Мы уже много лет ежедневно читаем абсолютно все бумаги, принимаемые и разрабатываемые органами власти области разных уровней, и можем точно заявить, что эффективность работы власти, заложенная в этих бумагах, действительно постоянно растет — документы год за годом становятся «чище» и проработанней, регламенты все более и более детальными, протоколы все более и более подробными, а постановления все более и более длинными. Но самое главное — количество этих документов с каждым годом растет, равно как и количество людей, которых назначают коллективом охотников и обслуживающим несуществующую охоту персоналом. В этом аппаратно-административном поле и существует псевдо-эффективность, которая обратно пропорциональна эффективности реальной.

Для интереса мы посчитали сроки прохождения через черный ящик «несуществующий мамонт» нескольких решений уровня «палка-копалка» за последние семь лет и выяснили, что их эффективность как функция скорости реального принятия в среднем уменьшилась в 2,5-3 раза при том, что эффективность «убийства мамонта», измеряемая через количество регламентов, регулирующий процедуру, увеличилась в среднем в те же 2,5-3 раза.

Например, если в 2010 году выборы мэра Ульяновска регламентировало около 23-25 нормативных документов, находящихся в свободном доступе, (от федеральных законов до регламентов), то ныне процедуру избрания связки «мэр» + «сити-менеджер» регламентируют более 70 различных документов.

В этой связи выглядит очень подозрительным решение сократить долю административных расходов в бюджетах на будущий год. Фактически, это говорит о том, что дальше эффективность в административном поле повышать будет труднее, хотя резервы выглядят безграничными по причине того, что «мамонта» нет, а это значит, что реальные результаты к процессу улучшения эффективности не имеют ровным счетом никакого отношения, что, теоретически, позволяет добиться бесконечной эффективности, не ограниченной совершенно ничем, даже границами Вселенной. Ведь мамонты-то вымерли.

Без институтов

Имитация демонстрации универсальности институтов государства привела к появлению имитации универсальности их применения. Но институты реально возникают иначе.

В отличие от большинства западных стран, в России государство в последние лет 400 никогда не воспринималось как результат коллективного договора общностей, которые посредством достижения этого самого договора, превращались в общество. И это при том, что суть необходимости подобного договора крайне проста — договориться об общих правилах, контроль исполнения которых, делегировать определенной структуре.

Причина такого решения тоже очевидна и вызвана банальным инстинктом выживания — без общих правил можно быстро друг друга перерезать или перестрелять, а решение возникающих проблем на уровне общностей, которые вынужденно превращаются в подобных условиях в вооруженные бригады, априори становится вооруженноконфликтным.

В результате подобного (скрытого или публичного) общественного договора, общие правила, достигнутые в ходе разборок, неизбежно закрепляются в форме институтов. Теперь уже государства. Все просто и банально, хотя для нашей территории в новейшее время подобное и не применялось, а ныне такая логика и вовсе считается маргинальной по причине того, что государство у нас в собственных глазах - это нечто, что стоит гораздо выше каких-то банальных общественных договоров и прочей прозападной мути. Но этот факт вовсе не отменяет необходимости существования универсальных институтов.

Они и возникали, причем неоднократно, но вовсе не в результате фиксации общих договоренностей либо минимально-приемлемых правил на их основе, а путем банального заимствования.

Увы, но раз за разом оказывалось, что без прохождения достаточно длинного пути, в результате которого эти институты сформировались там, откуда заимствовались, они оказывались не слишком жизнеспособными. В результате постоянно возникала ситуация, когда институты становились имитационными, а реальные механизмы взаимодействия формировались снизу им в противовес. При этом по очевидным причинам само государство замечать их не могло, так как это оказывалось равносильно признанию того, что зафиксированные институты не работают. Если же быть предельно точными, то и институтами ввиду отсутствия универсальности применения называться не могут.

Ровно ту же ситуацию мы наблюдаем и сегодня. Не заметить её трудно, но многим это удается благодаря святой вере в то, что демоны государства являются институтами. Это позволяет легко списать видимое на «отдельные недостатки» и, тем самым, сместить фокус с фиксации реальности на критику источника псевдо-институтов, который принято называть властью. А ведь реальные институты внутри общностей (из которых и состоит территория, лишенная общества в энциклопедическом понимании) складывались и складываются особенно активно. Это институты понятий, разборок, стрелок, предъяв, ответок, терок, знахарства и так далее, которые на деле и являются основой утрясания интересов внутри общностей, часть из которых уже превратилась в полноценные общины.

В последние же годы сложно не заметить того, что возникает спрос на реальные универсальные институты согласования интересов, формирующие действенные правила поведения. И эти институты снизу формируются, а, отчасти, и уже сформировались.

Убедиться в этом крайне несложно — для этого достаточно лишь скинуть небольшой защитный слой, который имитирует следование «общепризнанным» институтам. Что будет под ним? Ответ на этот вопрос очевиден. Если нет, то можно в любой момент все понять в ближайшем дешевом кабаке.

На этом фоне псевдо-институты начинают испытывать явный дефицит универсальности их применения. Причина проста — если с их помощью не удается реально решать вопросы всегда, когда это декларируется формально, то и применять их надо выборочно — только тогда, когда это дает достойный эффект. А достойный эффект это даёт только в том случае, когда псевдоинституты применяются в качестве инструментов угроз, которые необходимы на всех уровнях тогда, когда не удается договориться с помощью механизмов институтов реальных. Проще говоря, если понятия не помогают, то иди в суд.

Ситуация известная из истории, равно как и механизм реагирования на неё, который в принципе не может исходить из признания того, что реальных институтов нет. Здесь включается другой обычный механизм, который все более активно используется властью, - искусственное создания объекта для применения искусственных конструкций.

Так выходит и с псевдоинститутами — создается имитация универсальности их применения, типичным примером которой является, например, ОНФ. При этом имитация вынужденно основывается на другом симулякре, который создается теми людьми, которые, как и государство, не признают того, что соответствующих институтов нет.

По иронии судьбы таких людей принято называть гражданскими активистами, то есть активистами веры в имитацию. По понятным причинам — это очень ценные в существующей системе люди, которые фактически являются одним из важнейших столпов в существующей системе вещей.

Все это обычное течение событий, история повторяется. Риск в другом — в неизбежности достижения рано или поздно альтернативного универсального общественного договора снизу. При этом в условиях доступности информации для его возникновения уже не нужно нескольких сотен лет, которые были необходимы для формирования договорной государственности лет 300-400 назад. Очевидно, что этот процесс активно идет, но совсем не очевидно чем он закончится — сценарием установления правил путем разборок, в которых выживает сильнейший, либо сценарием государства-наймита, опыта создания которого на территории не было в новейшее время.

Без будущего

Кризис, которого нет, привел к отказу от планирования в пользу прогнозирования.

С 2016 года все бюджеты будут лишь фиксировать неизвестную ситуацию - от бюджетного планирования решено отказаться. Зато прогнозы теперь будут на 18 лет. Таким образом власть расписалась в том, что не знает, что будет завтра, но зато надеется угадать далекое будущее. Законопроект «об особенностях составления и утверждения проектов бюджетов бюджетной системы Российской Федерации на 2016 год» поступил в Госдуму из Правительства РФ 10 сентября. Суть его проста — отказ от бюджетного планирования на два года в пользу верстки бюджетов всех уровней лишь на один год, причем с отменой «бюджетного правила», что на деле означает, что бюджеты всех уровней будут иметь на плановую, а фиксационную природу.

Правительство фактически признало, что не знает, что будет завтра, и предложило отказаться от планов на неизвестное.

Но не от прогнозов — было подписано и еще одно постановление Правительства, которое вводит 18-летний цикл бюджетного прогнозирования. Цели этого решения понятны — Правительство оказалось не готово признать, что запущенная недавно в связи с принятием закона «О стратегическом планировании» футурология в нынешних условиях не имеет смысла. Равно как и реальное прогнозирование — не зная о том, что будет завтра, можно с успехом гадать о послезавтра, рисков в этом нет, так как все прогнозы все равно забудутся. При этом совокупность этих решений лишает каждое из них содержательного смысла по причине того, что бюджетное планирование основывается на бюджетном прогнозировании. Следовательно, отказ от планирования приводит к тому, что реальное прогнозирование становится не нужным ни формально, ни фактически.

Но признать этот факт страшно, так как это означает расписаться в том, что отныне даже формально мы живем без будущего. По этой причине будущее и перенесли — из завтра, где возможна только фиксация сегодня, в послезавтра, которого нет.

То, что будет завтра, не известно ровным счетом никому, так как власть усиленно занимается лишь сущностной заморозкой настоящего, иногда обрамленной в риторику будущего, а экспертное сообщество, которое и является носителем самой импортированной идеи конструирования будущего, неизбежно основывается на простой парадигме наличия нулевого эксперта, то есть, вынуждена признавать, что решения принимаются рационально и на основе логики и экспертизы. В качестве такого нулевого эксперта, по идее, и выступает власть, которая, согласно самой экспертной концепции,интегрирует экспертизу и на основе интегрированного знания принимает решения.

Очевидный факт того, что это не так, теперь оформлен законодательно. Получается замкнутый круг — признано, что нет экспертизы завтра, но оставлено пространство для экспертизы отдаленного будущего.

Впрочем, парадокс здесь кажущийся. Дело в том, что экспертное пространство, оперирующее с «когда-то, неизвестно когда, позже», необходимо для рационализации нулевого эксперта, чтобы сохранить хотя бы видимость управляемости не только здесь и сейчас, но и в неком будущем, которое, ввиду того, что мыслится как пролонгированное в бесконечность настоящее, конечно же, никакого нулевого эксперта не требует.

Возникает парадокс — нулевой эксперт для обоснования своих решений ссылается на мнения экспертов из созданного пространства, которые оперируют на основе решений, которые, якобы являются следствием экспертизы нулевого эксперта.

Пустота возникает из пустоты на пустом месте, создавая видимость заполненности. В этом разрезе оба постановления можно рассмотреть как дуальную пару, инь и янь актуального законотворчества. Вынужденная практическая сторона — это

прямой призыв к отказу от планов и признание того, что никто ничего не знает и не понимает, а столь же вынужденная формальная сторона — призыв оформлять это глубокое незнание, чтобы имитировать знание, но без рисков, — в будущем, которого нет.

Куда исчез откат?

Давно ли вы давали взятку или платили натуральный откат в виде конверта благодарности? Давно? Все правильно - один из главных столпов российской государственности куда-то исчез. Куда и почему?

Процесс этот начался уже достаточно давно, причем с осваивания бюджетного ресурса. На смену механизму «бюджетный ресурс за откат» пришел механизм «бюджетный ресурс для своих», для реализации которого и были сформированы первые серьезные корпорации из чиновников и структур, которые обеспечивали видимость успешного освоения этого ресурса для его генерального распределителя, а также обосновывали необходимость его выделения и обеспечивали рабочие механизмы сдачи с его раздачи.

Подобные механизмы, согласно арбитражной практике, уже 57 лет назад начинали принимать весьма инновационные формы, но внешне не переходили границ дозволенности, заданных Гражданским кодексом и набором нормативных актов, регламентирующих деятельность муниципальных и областных чиновников.

Организационно такие структуры предпочитали и предпочитают мимикрировать под бизнес - «священную корову» рынка, хотя, конечно, действовали и действуют вовсе не в условиях «свободной стихии рынка», а в условиях несвободной стихии административного торга, основанного на статусном весе участников процесса, интегрально выражаемого (через полезность для решения вопросов) как степень уважения.

Уже на этом этапе борьба с коррупцией перестала быть актуальной, так как само явление коррупции перестало существовать в тех формах, которыми обычно описывается — частные преференции сменились корпоративными интересами, а преимущества в рыночной конкуренции за бюджетные средства, которые и призвано обеспечивать явление коррупции, оказались заменены на корпоративные преимущества, которые обеспечиваются исключительно лоббистскими возможностями одних участников корпорации на основании обоснований, подготовленных другими.

На этом коррупция (если она и была) кончилась, оставшись лишь на бытовом уровне, где таковой она не осознавалась и не осознается до момента очередной волны борьбы с коррупцией, которая неизбежно сопровождается спусканием целевых индикаторов борцам с ней.

Для их исполнения коррупцию надо искать и находить, поэтому она оказывается перманентным конструктом самих борцов, которые вынуждены интерпретировать обычные статусные отношения как несуществующее явление коррупции для того, чтобы выполнить план по борьбе с ней.

Из сферы деятельности, существование которой и было обеспечено работающими институтами отката и распила, оказались исключены атомизированные участники процесса, которые для работы механизмов выделения средств освоения использовали деньги как меру стоимости права освоения. Часть из акторов этих процессов, которые переставали работать по мере укрепления корпораций, перестали быть активными субъектами экономической жизни, а часть переключилась на второй доступный ресурс — потребительский рынок, в котором можно было действовать по привычным моделям. Вслед за ними пристальное внимание на потребительский рынок обратили и борцы с коррупцией, что создало привычную экосистему для ведения бизнеса на основе тех ресурсов, которые удалось освоить до момента их монополизации корпорациями.

Ситуация стала постепенно меняться в 2010 — 2011 году, когда стало понятно, что увеличения потока пригодных для освоения бюджетных средств не ожидается. Именно с этого момента стали возникать корпорации по осваиванию потребительского рынка и региональной географии. Благо, к тому времени на фоне консервативной риторики был принят ряд федеральных законов, позволяющих снизить издержки по представлению деятельности по освоению новых-старых ресурсов в рамках принятых приличий, отраженных в Гражданском кодексе, — новый Лесной кодекс, изменения в Водный кодекс, ряд законопроектов по поддержке предпринимательства, закон о государственных закупках и т. д.

Предприниматели, которые работали на заинтересовавших уважаемые корпорации рынках, описывают процесс демонизации как передел рынка, основным индикатором которого становится дефицит людей, которым можно дать, и, тем самым продолжить свою деятельность на рынке.

Экосистема разрушалась, что нашло свое выражение и в деятельности борцов с коррупцией, которые внезапно стали востребованы как члены корпораций, что привело к парадоксальному результату — росту числа «коррупционных» дел на фоне нарастающего дефицита тех, кому можно дать.

Институт отката начал себя изживать, как и институт бытовой взятки, ставший ненужным по мере вступления акторов процесса давания и взятия в корпорации и перехода бюджетных учреждений на новые принципы финансирования, что привело к появлению замещающих альтернативных корпоративных институтов (например, формально частные медицинские центры или гимназии, увеличение количества платных мест в университетах и т.д.), использование которых на фоне корпоратизации выглядит более предпочтительным. Проще оказалось «обратиться по адресу», благо корпорации успешно создали такие «адреса» в рамках Гражданского кодекса, а не искать тех, кому можно дать в условиях их нарастающего дефицита.

Корпоратизация, что очевидно, происходила сверху вниз — от наиболее ценных ресурсов (например, рынок строительства) к, по мере их захвата, к менее ценным (например, ларьки). К настоящему моменту процесс уже почти завершен — не включенного в корпорации ресурса (бывшего рыночного) почти не осталось. Соответственно, ввиду невостребованности почти умер и механизм отката — в отсутствии рынка он просто не нужен.

Возникает логичный вопрос — а куда делись основные субъекты явления, которое называли коррупцией, - т.е. предприниматели? Ответ на этот вопрос очевиден — продолжили отступление туда, где нет государства с его корпорациями. Географически — в гаражи, подвалы, на зарубежные рынки, а ментально — в область «теневой экономики», где продолжили инновационную деятельность по изобретению рыночных механизмов с использованием тех немногих лакун, которые оказались пока не освоенными корпорациями. Но и это только вопрос времени — на носу реализация кластерной политики.

Унификация географии: парадокс двух карт

Забота государства о населенных на территории, формализованная через индикаторы и спущенная на уровень муниципалитетов, почему-то не позволяет унифицировать географию. Почему? Причина в том, что реальная жизнь имеет совершенно противоположенный вектор — значимые ресурсы муниципалитеты извлекают как раз из особенностей географии.

Введение очередных целевых индикаторов в виде формализованных методик расчета каких-либо показателей обеспеченности населенных на территории теми или иными ресурсами, регулятором распределения которых выступает государство, традиционно сопровождает практически любую федеральную законодательную инициативу, в которой есть слово «развитие». Про перманентные изменения в 131 ФЗ и различные кодексы вообще скромно промолчим.

Особенно рельефной ситуация стала выглядеть в последние лет пять, когда выраженные формы приобрела декларация «социального государства», то есть грандиозного распределителя благ. Для оценки этого распределения и появились индикаторы «нормальной» обеспеченности населенных в муниципалитетах врачами, койками, жильем, торговыми площадями и т. д. Эти индикаторы и методики их расчета можно было бы рассматривать лишь как методики статистики с целью унификации сбора данных о состоянии территории, если бы ни одно но — индикаторы декларативны, то есть подразумевают наличие значения минимальной обеспеченности. Это, естественно, влечет за собой административное регулирование, то есть репрессии в отношении тех территорий, которые почему-то не смогли достигнуть «минималки» по тому или иному индикатору.

Проблема в том, что репрессии эти зачастую вовсе не оправданы реальной жизнью, а лишь являются следствием желания унификации реальной географии. Проще говоря, для власти (чем выше уровнем, тем явственней) естественным является желание вписать любое содержание в конкретную общую форму без учета того, что можно было бы назвать «местными особенностями», но что на деле и является основным содержанием местной жизни.

В результате география унифицируется — для власти не существует и не может существовать никакой иной карты территории кроме политико-административной. На местах же тенденция обратная — чем дальше, тем все больше основную роль играет карта физическая. Причина проста — в большинстве случаев главным ресурсом остается эксплуатация географии — административной для получения ресурсов от властей выше уровнем и физической, для получения реальных местных ресурсов, значительная часть которых никак не учитывается. Соответственно, ситуации на местах начинают различаться так же, как и сами места на карте физической. Общее правило простое — чем больше возможностей дает реальная география, тем больше местных ресурсов у населенных на территории. Как нет одинаковых местностей, так нет и одинаковых способов освоения этих ресурсов, что исключает реальную унификацию.

Но, тем не менее, она, административная карта, есть, а значит необходимо продолжать унификацию, чтобы исключить «недоработки на местах» - добиться «минималки» для всех объектов учета. Такая логика выглядит нормальной для всех уровней власти кроме тех, которым приходится добиваться соответствия этих самых индикаторов целям однотипности административной карты. А ведь при существующем порядке вещей другого алгоритма действий для местных властей не существует. Приходится изобретать велосипед, ведь за несоответствие последуют репрессии. Но как его изобрести, если реальная жизнь, которая, несмотря на модернизационные усилия, устаканивается сама по себе, не требует никаких серьёзных изменений? Приходится выкручиваться ради унифицированных индикаторов.

И именно здесь и скрыт парадокс — выкручиваться за счет местных ресурсов, которые в большинстве случаев являются производными от физической карты. Увеличить торговые площади? Позовем местный «бизнес» - лесопилку и попросим «нарисовать» магазин. Улучшить ситуацию с жильем, при том, что 40% населения муниципалитета в нем фактически не живут, а половина домов стоят вообще пустые? Без проблем — напряжем цементный завод, работающий на местном сырье, пускай построят многоквартирный дом. Для кого? Это уже не важно.

Жизнь по разным картам опасна наступлением точки коллапса — возможна ситуации, когда физическая карта уже не сможет служить для нормальной имитации карты административной. И тогда наружу полезет реальность, являющаяся следствием простого факта «каждое место уникально». К этому власть просто не готова, ибо реальность у нас принято учитывать, имитировать, администрировать, ею управлять, но уж точно не знать.

Новые слободы: как место в пространстве становится равно статусу в государстве

Работные избы, доходные дома и ремесленные кварталы: из населенных на территорию активно формируются новые слободы. Но города от этого не случается.

В Татарстане есть замечательный поселок, который называется Камские поляны. Если не знать о его существовании, то при проезде мимо вполне можно принять его за мираж. Хорошая трасса среди бесконечных однообразных полей, скорость за сто двадцать. Внезапно прямо посреди поля возникает современный микрорайон с домами 90-й серии. Классика советской комплексной застройки — пристроенные универсамы, учреждения соцбыткульта, типовые административные здания. Около обочины въездной знак «Камские поляны». Через десять секунд все кончается — вокруг снова возникает поле. Было ли, аль показалось? Было, и не показалось. Камские поляны строились как город атомщиков вблизи АЭС. Прямо посреди поля, в нескольких десятках километров от ближайших городов. Но атомной слободы не получилось — АЭС (того же типа, что и Чернобыльская) так и не достроили, а люди остались.

Подобных объектов, оставшихся в наследство от советской административно-ведомственной системы расселения, множество - более трети всех городов. Их ныне положено спасать, а спасаемым гордиться статусами, которыми наделяются такие поселения либо государством, либо самими жителями в процессе спасения: моногород, поселок атомщиков, наукоград, ЗАТО и так далее. В идеале гордость должна сопровождаться и потоком федерального финансирования. Все эти жилые точки — не поселения, а населенные пункты. В них люди не поселялись, их населяли. Процесс выглядел следующим образом: ведомство выбирало на карте пункт, в этот пункт административно населялись трудовые ресурсы, а для их обеспечения создавалась «система социально-бытового обеспечения». Процесс населения и обеспечения был унифицированным: и на дальнем севере и на близком юге использовались те же типовые проекты, отличающиеся лишь нюансами, связанными с неизбежностью признания влияния природных условий. Но административная карта всегда была важнее территории: пространство на бумаге неизбежно выглядит однородным. Бумагу наполняла не география, а сеть пунктов наполнения. Населенных пунктов.

Городов как поселений в этой логике существовать не могло. Любой крупный город неизбежно редуцировался до набора населенных пунктов — ведомственных слобод, административным идеалом стремлений которых являлась ресурсная автономность. И этот идеал успешно воплощался в жизнь: отдельные ветки финансирования от профильных министерств, отдельные системы ресурсообеспечения и ресурсовоспроизводства, автономные модели снабжения. То, что подобные слободы оказывались близко друг к другу, никакого сугубо городского наполнения не несло — функциональной разницы между их постройкой в чистом поле либо вблизи других слобод не было. Значимую роль лишь играло соответствие количества и статуса населенных на территорию её административному весу. Таким образом, основной функцией города в подобных системах оказывалось поддержание и усиление административного статуса, для чего распорядители территорий старались придумать самые разнообразные основания.

Слободы наследовали внутреннюю иерархичность родительских ведомств. До уровня директора и его первых замов абсолютно четко соблюдался принцип, который очень метко выразил географ Владимир Каганский: «место в пространстве равно статусу в государстве».

Место в населенном трудовыми ресурсами пункте в полной мере соответствовало ведомственной иерархии — начиная от уровня «директорских» домов, заканчивая распределением квартир по этажам и площади. Директорам во всех крупных городах полагалось селиться в центре в том случае, если слобода не оказывалась полностью автономной. Таким образом подчеркивался их статус ответственных за получение внешних ресурсов. Инерции подобной системы расселения хватило до середины 90-х. Потом постепенно наступило состояние, которое с точки зрения привычной статусности выглядело анархией. Жалобами на беспредел, вызванный вселением в привычные населенные точки «торгашей и коммерсантов», были завалены редакции провинциальных газет, а рефлексия процесса как редукции несправедливости на пространство расселения, занимала важное место в тогдашней общественно-политической повестке.

По мере неизбежного развала системы расселения, которая тянется до сих пор, страсти улеглись, что хорошо заметно по расширению спектра употребления фразы «рынок недвижимости», но никакой новой населенческой структуры долго так и не появлялось. Города с распадом смыслов населенных пунктов не случилось, но и новых слобод не получалось. Жизнь без каркаса — жизнь без статуса. Судя по всему, анархия расселения заканчивается. Процесс идет одновременно с активным формированием из населенных на территорию двух основных групп: народа, который является объектом управления и заботы власти, и активного населения, которое выживает самостоятельно. При этом происходит наследование не советских, а еще дореволюционных практик расселения.

Как известно, до революции не существовало такого института как право собственности на квартиры. Напрямую квартиру купить было невозможно, в ней можно было лишь разместиться. Размещаться можно было самостоятельно за деньги, путем съема жилья в доходных домах, либо размещение могло входить в набор благ, которыми обеспечивалось служение или работа (расквартирование солдат, чиновников, рабочих или служащих). При этом наделение благом квартиры вовсе не всегда было безденежным. Права собственности в современном понимании (т. е. как совокупности возможностей абсолютно самостоятельного распоряжения) существовали лишь на отделенное имущество — отдельные здания и усадьбы. В домах (с усадьбами и без) уже, соответственно, не размещались, а проживали или промышляли.

Существующие историко-антропологические исследования показывают, что тогдашние слободы формировались в первую очередь за счет усадеб и по цеховому принципу.

Ремесленная слобода — набор частных домов с работными избами, в которых занимались ремеслом, кирпичная слобода — набор частных домов с кирпичными ямами для замеса глины и так далее. Исключений в виде промысловиков, размещающихся на квартирах, в провинциальных городах было немного. Подавляющее большинство тех, кто работал самостоятельно, жили в собственных усадьбах, где осуществлялись и домашние промыслы, в которых могли участвовать работники (а не рабочие). А вот люди, которые осуществляли разного рода служения, либо работали по найму (т. е. были рабочими), расквартировывались.

Очень близкие практики наблюдаются и сейчас, причем не без участия государства, реализующего помощь застройщикам под соусом декларируемой заботы о народе. Речь идет о разнообразных мерах государственной поддержки расквартирования, запущенных в последнее время: ипотека с государственным субсидированием, «Жилье для российской семьи», региональные программы субсидирования первоначального взноса по ипотечному кредиту для чиновников и служащих и так далее.

Все эти программы ориентированы исключительно на народ (за небольшим исключением многодетных семей, которые, впрочем, тоже рассматриваются как служащие государственному делу воспроизводства трудовых ресурсов). Активному населению приходится довольствоваться «рыночными» условиями — покупать квартиры, а не расквартировываться, но эта стратегия перестала пользоваться широкой популярностью вне сегмента элитного жилья.

Оказалось, что основными «покупателями» квартир в реализованных в последнее время проектах комплексного жилищного строительства стало две категории людей: «инвесторы», нацеленные на сохранение денег, и народ, который воспользовался возможностями льготного расквартирования. Для коего в ряде случаев не нужно даже начальных денег. Нужно лишь оплачивать расквартирование, что внешне выглядит как уплата ипотечного кредита с субсидированием процентной ставки.

Активное же население, которое выживает самостоятельно, а не осуществляет служения, в последние 2-3 года избирает иную тактику — переселяется в частный сектор, причем зачастую строится самостоятельно. В оборот строительства оказались включены и дачные участки, количество обитаемых домов на которых за последние четыре года выросло не менее чем вдвое.

Основных поводов для выбора такой стратегии два — желание быть максимально независимым от государства (в том числе и от сферы ЖКХ, которую никто и не думает воспринимать как частный бизнес) и необходимость интеграции распределенного жилья для удобства ведения промыслов и выживания путем самообеспечения. Работную избу проще пристроить к собственному дому и спокойно работать, нежели ездить работать в гараж или на базу.

Внешние проявления этого процесса уже очень хорошо заметны, особенно в «исконном» частном секторе, многие улицы которого активно превращаются в ремесленные слободы.

Понятно, что пока никаких цеховых слобод толком не сформировано — картина пока прорисовывается лишь очень крупными мазками: активные/неактивные, квартиры/дома. Но соответствующий процесс идет, причем активно, в том числе и в многоквартирных домах, которые в последнее время все чаще заселяются по ведомственному признаку в полном соответствии с постулатом о месте в пространстве и с учетом статуса в государстве.

Подсечно-огневые инновации

Инновационная риторика, вновь активно всплывшая на волне конкурса инновационных кластеров, скрывает в себе глубоко архаичные представления о времени и пространстве. Которые, впрочем, оставались и остаются неизменными многие столетия, трансформируясь от подсечно-огневого земледелия до подсечного-огневого инновирования.

В чем суть кластерного конкурса Минэка по отбору инновационных кластеров, информация о результатах которого пропала с официального сайта министерства? В распределении 70% распределяемого на создание инфраструктуры кластеров. Остальные 30% растворяются в организационной шелухе по стандартному закону инноваций 70/30.

На практике это означает одно — то, что под инновационными кластерами подразумевается исключительно кусок географии, который необходимо озаборить и застроить, создав при этом внутри зону с режимом — начиная с особого в одной части, заканчивая общим в квази-слободе, необходимой для «концентрации трудовых ресурсов». После этого за счет неизменного чуда синергии в этой зоне должны расцвести стартапы, инновации и новые технологии мирового уровня. Это и есть кластер в российском понимании — знак равенства между совместной работой и диспозицией работающих на озаборенном участке ландшафта. Иначе говоря, логика такова. Чтобы развивалось машиностроение, и все машиностроители взаимодействовали, необходимо их собрать в одну зону. После этого появятся технологии. Чтобы появилась наука, надо собрать ученых в одном месте с особом режимом и озаборить. Чтобы развивались нанотехнологии, следовательно, надо выделить для нан как можно больше квадратных метров, а затем собрать все частицы-наны в этих метрах. Ну и так далее.

В результате должна появиться Силиконовая долина в северных широтах, Массачусетский технологический среди болот и гигантская промзона с роботами посреди заросших полей.

Чем же такие модели так понравились ключевым инноваторам, которые в поисках ответа на вопрос-интеллигентский мем «Как нам обустроить Россию?» набрели на кластер? Внешним соответствием внутренним глубинным представлениям о пространстве. Так уж сложилось исторически, что именно пространство издревле определяло мышление, т. е. было бытием в чистом виде.

Пространственное мышление архаично, но конкретно, так как всегда находит простую географическую точку опоры. Рост государства = росту пространства, увеличение ресурсов = увеличению ресурсов географии, человек — это занятый им кусок пространства, статус = место в пространстве, унификация правил = унификации ландшафтов и так далее. В таком модусе вопрос «Как нам обустроить Россию?» является полным аналогом вопроса «Как застроить Россию?», раз уж роста государства не происходит. Желательно, конечно, застроить именно нам. Все остальное должно появиться само как следствие самого процесса застройки, ибо любые изменения - это исключительно изменения ландшафта.

Так было всегда. И при варягах, и при Петре Великом, и при Александре Миротворце, и при отце народов, и при всех следующих царях: все столбили и строили, что заменяло все остальное. Неудивительно, что идея кластера, переродившись в синоним поместья-зоны, отлично вписалась в мышление с учетом важности фактора «чтобы как у людей». У людей, то есть на загнивающем Западе. Там есть кластер-долина? Значит, и у нас будет: займем пространство, выроем в нем долину, построим, озаборим, населим! В результате неизменно получается зона. А уж в зоне когда-нибудь появится и наполнение «как у людей», пока же -инфраструктура. У нас же тоже такие-всякие игрушки-диковинки как заморские есть!

Суть подобной имитационно-трансформационной логики ничем не отличается от логики подсечно-огневого земледелия. Это не совершенствование культуры посевов, как хочется это представить, а создание очередного поля, на котором должно само вырасти то, что растёт у других.

Главное - выжечь и зачистить. Благо, так было всегда, во все времена, которые никогда не менялись: вместо линии жизни -круг бытия, вместо удобрений — возврат на старые поля, вновь заросшие лесом.

Поэтому только инфраструктура, только стройка, только зона с особым режимом. Только география, только сотки, квадратные метры и гектары — других значимых единиц измерения нет. В них же измеряется и время там, где надо имитировать его течение, — к 2020 году 10 000 гектар инноваций и 10 000 квадратных метров культуры, к 2030 — еще 30 тысяч Га и 100 тысяч «квм».

Именно из подобного и состоят все без исключения проекты, представленные в Минэк регионами. Если откинуть из них актуальную риторику, т. е. ту обертку, в которую ныне принято оборачивать неизменные процессы, то останется только одно — мы застроим географию и изменим ландшафты.

Будущее из прошлого: о чем все это?

Сложившаяся ныне ситуация может быть зафиксирована как расширение пропасти между реальной жизнью и представлениями о ней, которые и являются объектом изменений и измерений. Любые рассуждения о причинах образования этой пропасти (которая, впрочем была всегда) могут завести в ненужные дебри, тем более, что подобные рассуждения обречены быть сугубо спекулятивнополемичными по причине того, что отсутствует проработанный внешний понятийный аппарат, позволяющий рассуждать о них иначе. Поэтому вряд ли стоит глубоко погружаться в эту проблематику, благо ничто не мешает нам в этом случае свободно оперировать не причинами, а динамикой самого процесса, просто признав, что знание о реальной жизни фрагментарно и не востребовано, а представления и интерпретации о ней все дальше удаляются от реального знания.

Именно на этом и основана та демонизация, о которой мы говорим. Демон — это тот процесс, который запущен для влияния на пустоту. Так как у демона нет объекта приложения, этот объект вынужденно создается самим демоном. Получается замкнутый бесконечный цикл, мало зависимый от внешних условий при условии наличия ресурсов для подпитки демона.

Очевидно, что при росте пропасти между реальностью и разрешенными к использованию представлению о ней, количество демонов увеличивается пропорционально уменьшению пространства приложения усилий по изменению реальности. Возникает переход в символизм, что делает процесс демонизации алхимическим — перенесенным из сферы физической реальности в сферу магического символизма. Например, на смену квазирынку приходит демон рынка, на смену квазиобществу приходит демон общества, на смену квазиденьгам приходит демон денег. И так далее — конкретные примеры изложены в заметках.

Процесс этот можно рассматривать как неизбежно цикличный, причем эта цикличность связана не только и не столько с накоплением и растрачиванием ресурсов, необходимых для демонизации, но и с той энергией, которой обладает сам цикл этой демонизации.

Для понимания сути этой энергии стоит обратиться к причинам возникновения повторяющегося в истории России цикла демонизации. Причина нам видится связанной с импортированием моделей мироустройства, сопровождаемая ресурсами для их насильственного внедрения. В случае, если такой опыт оказывается достаточно длительным, возникает цикл его повторения, основанный всего на двух основных факторах: неизбежной растрате ресурсов демонами, которые априори не производят никакой внешней работы, и на банальной смене поколений, каждое из которых воспроизводит определенные модели интерпретации реальности.

Наличие подобных циклов отмечали многие исследователи, зачастую попутно выделяя пары наподобие «толчок -реакция» или «модернизация — консервация».

Но тут возникает один момент — дуальность подобных противопоставлений подразумевает активное воздействие, то есть выделение ключевого актора, который и является основным источником толчков и модернизаций, которые приводят к соответствующей реакции. Обычно в качестве такого актора называются власть или общество, что подразумевает определенную генерализацию модели. В экстремальном случае подобная генерализация неизбежно приводит к желанию «свалить все беды»: на власть ли, на «плохое» или «хорошее» общество, на врагов, на тайный заговор, а то и на климатические циклы. По нашему мнению, можно обойтись и без подобной генерализации, рассматривая процесс как естественный.

Для удобства базовый цикл можно разделить на четыре периода. Первый — активный процесс внесения изменений, который ведется на условной «расчищенной поляне», которая восприимчива к изменениям именно ввиду своей расчищенности. В этом случае далеко не любой процесс изменений приводит к появлению демонов, а даже если и приводит, то, на фоне роста ресурсной базы, серьезной проблемы не возникает. Это период веры в перемены того поколения, которое не застало предыдущий аналогичный цикл.

Второй период связан с началом снижения количества ресурсов на фоне растущей демонизации. В этом случае плодятся почти исключительно демоны, а конкуренция за их питание обостряется ввиду простого увеличения демонизации. Это период безверья, когда реальность описывается практически всеми игроками как симулятивная, хотя данный эпитет и относится не к ней, а к набору демонов, которые её якобы репрезентируют.

Третий период связан с истощением ресурсной базы для процесса демонизации, что приводит к «срыванию покровов», то есть к началу проявления реальности из-под покрова рвущегося пространства демонической репрезентации, которое акторы пытаются сохранить с помощью обратного цикла модернизации, завязанного на квазикодификацию того, что начинает проявляться, в рамках все тех же демонических моделей. Этот процесс часто интерпретируется как борьба с реальностью или попытки сохранения устойчивости, высшим выражением которых можно считать выделение примата увеличения географии, то есть озаборивания новых территорий, что в этот период рассматривается как единственный реальный способ расширения ресурсной базы.

И, наконец, четвертый период — это период, когда условная реальность берет верх над процессом демонизации, что приводит к примату практик, основанных на реальности, которые могут рассматриваться (в зависимости от позиции наблюдателя) либо как естественные, либо как беспредельные.

Собственно, именно из-за позиции наблюдателей, становящихся акторами подобных процессов, описываемый цикл имеет вполне очевидную и осязаемую периодичность — около 40 лет, приблизительно по 10 лет на каждый из периодов.

Связано это с объективным фактором — банальной сменой поколений, входящих в возраст активного воздействия на окружающее. Это воздействие, по вполне понятной причине, осуществляется на основе тех базовых представлений и моделей, которые закладывались в более раннем возрасте. Соответственно, эти модели последовательно меняются вслед за прохождением очередного цикла, что, в совокупности с повторением ресурсного цикла, заставляет его самовоспроизводиться. То есть, для его запуска оказалось достаточно всего одного длительного периода «ломки через колено», энергии которой хватает до сих пор.

Здесь стоит вернуться к началу и вспомнить, что мы говорим исключительно про динамику процессов, ввиду чего и вынуждены пользоваться предельно упрощенной моделью, отдающей ритмологией. Но за ней скрыто другое, более важное, — наличие неизменных устойчивых практик, которые крайне мало зависят от изменений внешних условий, осуществляемых «жаждущими перемен». Эти жаждущие и есть основные акторы описываемого цикла, оказываясь и главным поводом для применения подобной модели.

В текущей ситуации гораздо интересней «обратная сторона медали» - носители устойчивых практик. Причина этого интереса — неизбежное приближение точки, когда подобные практики начнут прорываться через пространство демонизации для того, чтобы через какое-то время стать превалирующими.

Если вернуться к нашей циклической модели, то можно заявлять, что сейчас мы находимся в самом конце второго периода цикла, на самом своем излете. Для любителей принимать условные модели буквально, упростим расчеты и скажем, что ближайшая аналогия нашего времени на временном ряду при использовании модели «в лоб» - это самый конец 70-х годов прошлого века.

Наше время — это время демонов перемен, которые из последних сил пытаются сохранить собственную демонизированную реальность. И речь не только и не столько про условную «власть», а вообще про фиксируемо-активные практики: от отношений в супермаркетах до «бизнеса» и «политики».

Но это время излета, когда устойчивые неизменные практики неизбежно начнут проступать через плотную завесу демонов. Практики самые различные — как хозяйственные (например, промыслы), так и организационные (например, общинное общежительство) и мироустроительные (например, понятия). И именно эти практики, которые сохраняются неизменными столетиями, и есть реальное будущее на ближайшие двадцать лет. Самое устойчивое повторение прошлого, которое только можно придумать.

Content

Павлов Александр Борисович Демон перемен

Введение

Словарь терминов

Кризис, которого нет

Без государства

До государства: почему в России нет теневой экономики

Поход на кустарей: как власти пытаются дотянуться до «гаражной экономики»

Вопреки государству: что помогает населению выжить в кризис

Пацанская экономика: с кем работаешь?

Экономика штрафов или возврат оброка

Кризис раскладка: почему уроки не исполняются

Банки как банки: почему в России нет банков

Впереди ужас, ужас, ужас!!!

Без знаний и решений

По следам Давоса: маргинальность экспертизы

Убить мамонта: издержки имитации

Без институтов

Без будущего

Куда исчез откат?

Унификация географии: парадокс двух карт

Новые слободы: как место в пространстве становится равно статусу в государстве

Подсечно-огневые инновации

Будущее из прошлого: о чем все это?