Предания о дзэнском монахе Иккю по прозвищу «Безумное Облако»

Предисловие

ИККЮ СОДЗЮН И ЕГО ВРЕМЯ

Философия буддийского направления Дзэн оказала огромное влияние на искусство и культуру эпохи Муромати (1336–1573). В дзэнских монастырях сформировалось искусство чайной церемонии, существующее и поныне. Сухие сады, или «сады камней», одним из которых является знаменитый сад монастыря Рёандзи, пьесы театра Но, монохромная живопись, поэзия хайку, музыкальное искусство — это далеко не полное перечисление тех сфер японской культуры, которые были созданы в монашеской среде либо же приобрели буддийскую окраску благодаря общению деятелей культуры с дзэнскими монахами, наиболее известным из которых был Иккю Содзюн (1394–1481), живший в самом начале эпохи Муромати.

С 1192 года в Японии установился режим правления воинских семейств — сёгунат Камакура, который просуществовал до 1333 года, когда император Го-Дайго, воспользовавшись благоприятной политической ситуацией, объединил всех недовольных политикой сёгуната воинов и вернул власть в руки императорского двора в Киото. Его союзники из воинского сословия ожидали вознаграждения за свои заслуги, но земли в первую очередь получали фавориты императора, оправдать ожидания союзников он не смог, и уже к 1336 году Асикага Такаудзи, самый влиятельный из них, возглавил восстание против Го-Дайго. Императору пришлось бежать в местность Ёсино, а восставшие возвели на трон принца из другой ветви императорского дома, который принял имя Комё. Так начался период Южной и Северной династий, когда на протяжении более полувека существовали два императорских двора: один в столице, другой — в Ёсино, южнее Киото. Существование Северного двора способствовало удовлетворению политических нужд сёгунов дома Асикага, но вместе с тем Южный двор считался более легитимным, отчасти потому, что Го-Дайго в своё время увёз туда три священные регалии японских императоров — зеркало, меч и яшму. Это противостояние завершилось в 1392 году, когда император Южного двора Го-Комацу (1377–1433) принял условия сёгуната и вернулся в Киото.

Эти события имеют непосредственную связь с рождением Иккю. Согласно наиболее известной версии, он был сыном Го-Комацу от придворной дамы Южного двора, но после замирения Северного и Южного дворов был сослан вместе с матерью в землю Сага, на Кюсю, как неудобный для сёгунов Асикага претендент на престол.

В возрасте пяти лет Иккю был отдан на послушание в дзэнский храм Анкокудзи, с тринадцати до семнадцати лет он обучался в храме Кэнниндзи в Киото, потом — в храме Мибу в Канто, и после — у Кэнъо, настоятеля храма Сайкиндзи неподалёку от озера Бива. После смерти Кэнъо в 1414 году Иккю был близок к самоубийству, но кому-то из близких удалось отговорить его, и, успокоившись, в следующем году он пошел в ученики к Касо Содону в монастыре Дайтокудзи. Под руководством Касо он продолжал дзэнские медитации. В 1420 году, услышав вечером крик ворона, Иккю обрёл великое просветление. По этому случаю Касо отправил ему свидетельство об обретении просветления — инка, но Иккю отослал документ обратно, обозвав Касо болваном, и начал вести жизнь странствующего монаха. Уже в конце жизни, в 1474 году, указом императора Го-Цутимикадо Иккю был назначен настоятелем Дайтокудзи, но жить в монастыре не стал, хотя и активно участвовал в восстановлении монастырского комплекса, множество построек которого погибли в пожаре 1453 года и в ходе смуты Онин (1467–1477). В 1481 году в возрасте 88 лет Иккю умер от малярии в монастыре Сюонъан, который в просторечии стал называться Иккюдзи — «монастырь Иккю». Там же находится и могила Иккю.

За свою жизнь Иккю встречался со многими людьми, оказавшимися у истоков формирования культуры эпохи Муромати. Он был знаком со знаменитым актёром, автором пьес и создателем эстетической теории театра Но Дзэами Мотокиё (1363–1443) и хлопотал о возвращении Дзэами, когда тот был сослан на остров Садо; встречался с зятем Дзэами — Компару Дзэнтику (1405–1471), который широко использовал философию Дзэн в своих пьесах. Мурата Дзюко (1422–1502), один из создателей чайной церемонии, обучался Дзэн у Иккю. Увлечения Иккю были чрезвычайно разносторонни, он занимался сложением китайских стихов, каллиграфией, монохромной живописью, играл на флейте сякухати и создавал композиции для неё. Таким образом, Иккю не только проповедью распространял дзэнский взгляд на мир, но и практическим применением философии Дзэн оказал огромное влияние на различные сферы культуры и искусства.

РАССКАЗЫ ОБ ИККЮ

Обширность познаний Иккю, его одарённость в различных видах искусства и оригинальность мышления сделали его одним из известнейших людей эпохи.

Сострадание к живущим, проявляющееся пусть и очень эксцентричным образом, беспримерная живость ума и лёгкость характера привлекали к нему людей. В «Дайнихон яси»[1] (1852) об Иккю говорится: «У Иккю был такой открытый и лёгкий характер, а рассказы — так интересны, что вокруг него собирались и старые, и молодые, и мужчины, и женщины, даже куры и воробьи приходили к нему». Даже для японского средневековья, богатого яркими личностями, образ Иккю как человека, родившегося во дворце и вместо уютной должности настоятеля какого-нибудь столичного храма избравшего стезю бродячего монаха, который удивлял людей необычными проповедями в духе Линьцзи, был единственным в своём роде. Необычайность его судьбы и запоминающиеся поступки, скептическое отношение к социальным условностям и критика суеверий, искреннее стремление помочь ближним, миссионерская деятельность, нестяжательство, и особенно остроумие Иккю, стали буквально притчей во языцех, его эксцентричные выходки потрясали жителей не только столицы, но и тех провинций, куда доходили слухи о нём, и после его смерти сказания об Иккю передавались письменно или устно на протяжении почти шести сотен лет. Будучи монахом направления Риндзай (кит. Линьцзи)[2], Иккю не был стеснён условностями в проповеди учения, — так, в одно новогоднее утро он нацепил на палку череп, ходил по домам, стучался, просовывал череп в дом и говорил: «Берегитесь!» Или же, будучи приглашён на похороны для посмертной проповеди, он швырнул труп в реку со словами: «Лишь тело отбросив, можно спастись!»

Ещё при его жизни в народе начали рассказывать забавные истории об остроумных ответах на вопросы, его отношении к чудесам и т. п. Рассказы об удивительном дзэнском монахе продолжали существовать и после его смерти.

Здесь мы представляем тексты рассказов об Иккю, которые стали широко известными благодаря распространению ксилографической печати в эпоху Эдо (1603–1868). Первый из них, «Рассказы об Иккю» (Иккю:-банаси), был напечатан в 1668 году. Автор «Рассказов» неизвестен, а сам текст был написан около 1664 года, если верить словам в конце «Рассказов»: «Ныне прошло уже 183 года (со смерти Иккю)». Публикация «Рассказов об Иккю», видимо, оказалась очень удачным ответом на читательский запрос, о чём говорит факт неоднократного переиздания «Рассказов» и появление ряда ксилографических изданий, описывающих жизнь Иккю Содзюна. В 1672 году публикуются «Повести об Иккю, собранные в разных землях» (Иккю: сёкоку моногатари) и «Рассказы об Иккю, собранные в Канто» (Иккю: Канто:банаси), в 1731 году — «Продолжение рассказов об Иккю» (Дзоку Иккю:-банаси), в 1836 году — «Иллюстрированные повести об Иккю, собранные в разных землях» (Иккю: сёкоку моногатари дзуэ). В этой книге мы приводим первые четыре сборника рассказов.

Основой сборников рассказов об Иккю служили как документальные свидетельства, созданные в XV веке, так и предания о нём, имеющие самое разное происхождение. Часть из них, вероятно, основана на реальных событиях его жизни, другие же используют «бродячие» сюжеты или рассказы из сборников легенд-сэцува, в которые Иккю введен в качестве главного героя. Например, история о неосмотрительном монахе, который согрешил и превратился в быка («Рассказы об Иккю, собранные в разных землях» св. 2 «11. О том, как один неосмотрительный монах превратился в быка…»), известна уже в сборнике «Собрание песка и камней» (Сясэкисю:, 1283), св. 7 гл. 18; то же относится и к рассказу о спасённом фазане (там же, св. 3 «1. О том, как Иккю спас фазана»), который повторяет историю из св. 7 гл. 10 «Собрания песка и камней». Разнообразие происхождения легенд об Иккю крайне затрудняет их изучение, и по этой причине нет ни одного подробного исследования сборников рассказов об Иккю.

Не претендуя на исчерпывающую классификацию рассказов, можно отметить, что очень многие из них обыгрывают небольшое количество мотивов.

К основной группе рассказов относятся те, которые повествуют о находчивости Иккю. Такова самая первая история «Рассказов об Иккю», где он, будучи ещё юным послушником, остроумно отвечает на вопросы прихожанина. В истории используется игра с омонимами: слово «хаси» может значить не только «мост», но также и «край», и Иккю объясняет, что запрет проходить по «краю» можно обойти, пройдя посередине моста. Вообще говоря, игра слов, широко использующаяся в японской поэтике, встречается в рассказах об Иккю очень часто, её можно назвать «фирменным стилем» Иккю. К этой же группе можно отнести и рассказы о разгадывании загадок, когда некто, желая проверить, так ли находчив Иккю, как о нём рассказывают, говорит загадками, но Иккю сразу же понимает, о чём идёт речь. В другом варианте таких рассказов он помогает кому-либо определить смысл написанного.

Другую группу составляют более «серьёзные» истории, посвящённые проповеди буддизма, — например, описание дзэнских бесед, в которых часто фигурирует друг Иккю, Нинагава Синъуэмон. Сюда же можно включить описания посмертных проповедей, которые проводил Иккю. В таких рассказах могут присутствовать и шутки, в том числе основанные на игре слов, но они здесь являются скорее вспомогательным средством, подчёркивающим философское содержание проповеди. Пожалуй, к этой же группе можно отнести и рассказы, критикующие веру в чудесное. Иккю с неприязнью относился к «чудесам», которые считались признаком святости тех, кто их сотворяет, и не упускал случая высмеять как «святых», так и те чудесные явления, которые они якобы могли вызвать. Как написано в «Рассказах об Иккю», «в истинном учении чудес не бывает», и в тексте «Рассказов» можно видеть примеры такого его отношения к чудесам (см., например, «Рассказы об Иккю», св. 2 «7. Как монах-ямабуси спорил с Иккю о чудесах, а также о молитве, утихомирившей лающего пса»; «Продолжение рассказов об Иккю», св. 3 «8. О том, как Иккю написал китайские стихи, посвятив их рыбе в стеклянной бутыли»). Когда же о нём самом стали говорить как о живом Будде и что он якобы способен оживить приготовленную рыбу, попавшую к нему в рот, Иккю собрал толпу на зрелище, наелся рыбы и извинился, что не получается изрыгнуть её назад, а потому придётся ждать, когда она выйдет естественным путём («Рассказы об Иккю», св. 1 «9. Как Иккю объявил о том, что он будет есть рыбу»).

Третья группа рассказов описывает чудесные способности Иккю. Несмотря на все его усилия по искоренению суеверий, вера в чудесное глубоко укоренилась в народном восприятии буддизма, и некоторые из историй повествуют об усмирении призраков, способности Иккю вызвать дождь и т. п. Таких рассказов немного, и они, возможно, в большинстве как раз заимствованы из более ранних сборников сэцува.

Более подробная и формальная классификация рассказов представляется вполне осуществимой и она могла бы иметь применение в исследованиях средневековой японской прозы. К сожалению, эти рассказы пока не привлекают особого внимания литературоведов.

Несмотря на тот огромный вклад, который Иккю Содзюн внёс в формирование японской культуры, исследований его жизни и деятельности довольно мало. Из русскоязычных исследований можно назвать лишь работу Е. С. Штейнера [Штейнер 2006]. В современной же японской культуре он продолжает оставаться одним из любимых фольклорных героев, ему посвящены серии мультфильмов, и нет, пожалуй, японца, который бы не знал его имени и истории о «мосте» и «крае», о которой мы упоминали выше.

Представляемые четыре сборника рассказов об Иккю ранее на иностранные языки, насколько нам известно, не переводились.

Перевод выполнен по изданиям «Канадзо:сисю:» («Собрание записок канадзо:си»), редакция и комментарии М. Таниваки, К. Иноуэ, М. Ока. — «Нихон котэн бунгаку дзэнсю:» («Полное собрание японской классической литературы») Т. 64. — Токио: Сёгаккан, 1999 и «Иккю: банаси» («Рассказы об Иккю»), редакция и комментарии Х. Иидзука. — «Иккю: о:сё: дзэнсю:» («Полное собрание сочинений преподобного Иккю») Т. 5. — Токио: Сюндзюся, 2010.

Выражаем благодарность за помощь и поддержку в осуществлении перевода профессорам университета Тохоку Сато Сэкико и Сакура Ёсиясу. За неоценимую помощь в прошлом благодарим Нагамацу Синъя, священника храма Синнёдзи г. Сэннан округа Осака. Также хочется поблагодарить работников библиотеки университета Васэда за предоставленные иллюстрации из первых изданий переведенных памятников.

本書を書き上げるにあたって、東北大学佐藤勢紀子先生、佐倉由泰先生のご協力とご支援に心から感謝し、深く御礼申し上げます。

尚、大阪府泉南市の宗教法人真如寺代表役員長松眞也に過去の御支援について心から深く感謝申し上げます。

更に、早稲田大学図書館特別資料室のデータベースを利用させていただきました。皆様に御礼申し上げます。

2013年12月10日

オニスチェンコ，ヴャチェスラヴ

РАССКАЗЫ ОБ ИККЮ

Предисловие

Дожив до преклонных лет, поселился я в самой глуши Курусуно. Собирал нижние ветви кустарника, чтоб затыкать протекающую крышу от дождя, а листьями бамбука затыкал щели, чтоб не продувал ветер, ел чашку каши, запивая супом из дикого шпината, так и дремал себе, а как-то осенью, когда вечера длиной в тысячу лет, хотел уснуть — да всё не мог, и надумал пойти в храм, что недалеко от моей хижины. Пусть не ворковали голуби: «Тосиёри кой» — «Приходите, старики», — но взял я палку с набалдашником в виде голубя[3], поковылял туда и устроился возле длинной печи у трапезной храма. Прихожане и послушники, подавая мне чай, упрашивали:

— Расскажите какую-нибудь старую сказку!

Думал я рассказать сказки, что слышал от своих деда и бабки, и ответил:

— Сейчас расскажу! — «Он ходил в горы стирать, а она — на реку за хворостом…»[4] — начал я.

— Что за старьё! Давай-ка расскажи-ка что-то забавное о почившем учителе Иккю, что жил в этом храме! — И наперебой стали о нём рассказывать, так что не только мне, но и другим было трудно всё это запомнить. «Как интересно! Удивительно!» — подумал я, стал подбирать бумажные носовые платки, разглаживал и записывал услышанное, а когда вернулся в хижину и перечитывал, то не мог сдержать смех. Снова ходил туда, слушал и понемногу, как мышь лижет соль, запоминал, а вернувшись, по многу раз, как кошка точит когти, переписывал услышанное. Когда набралось два-три свитка, назвал это «Рассказами об Иккю», да и спрятал. А как-то раз, когда ходил в храм, спросил у мальчишек-служек:

— А что он был за монах — этот преподобный Иккю, которого знают и мальчишки, что гоняют собак, и мужики, что погоняют волов? — а они говорили:

— Преподобный Иккю был вторым принцем, сыном государя-инока Го-Комацу. В песнях простых людей тоже говорится о втором отпрыске Второго Комацу[5]. Будучи сыном что ни на есть высочайшего дома, он отбросил ранг, вышел из дворца в народ, окинул зорким взглядом учения десяти школ[6], стал на стезю учения Бодхидхармы[7], и девять лет созерцания стены[8] были ему нужны не более, чем палка, брошенная грабителем после налёта. Свою жизнь он ценил меньше, чем стебли конопли, с которых ободрали кору на пеньку, а этот изменчивый мир был для него легче тыквы-горлянки. В сердце его не прорастали заблуждения, а ясное различение его можно уподобить тому, как надвое рассекают бамбук. Любой прохожий это вам скажет, когда придёт охота язык почесать.

— Спасибо вам! А я, будучи сам многогрешен, хотел бы вырезать эти записки на досках для печати, чтоб пробудить от заблуждений людей, бредущих в этом мире, подобном сну, — сказал я.

— Деяния Иккю все описаны в «Собрании стихов Безумного Облака»![9] — сказали мне, и я бросился читать о Безумном Облаке. И правда, там описана вся его жизнь. Но та книга написана трудными китайскими словесами, словно китайское сочинение. И для меня, и для прочих, какие бы крепкие зубы у нас ни были, разгрызть эту книгу тяжело, всё равно как жевать зёрна чёрного перца — от простуды помогает, а развлечение в том небольшое. И пусть об этом уже написано — если не скажу того, что на сердце, то начнёт меня пучить[10]. Пусть в «Собрании стихов Безумного Облака» и обитает божество Сумиёси[11], всё же жалко будет, если эти записки никто не увидит. И вот что я написал.

Свиток первый

1

Как преподобный Иккю в детстве подшучивал над одним прихожанином

Говорят, что ещё с раннего детства преподобный Иккю отличался от прочих особенной смекалкой и находчивостью. Его наставником был преподобный Ёсо[12], а к нему захаживал для разговоров об учении один начитанный прихожанин. Нравилась ему смекалистость Иккю, с которым они вели словесные перепалки.

Как-то раз Иккю приметил, как одетый в кожаные штаны прихожанин направляется к ним. Тогда он метнулся в храм, схватил деревянную табличку и воткнул у ворот, написав на ней:

«В этом храме строго запрещены изделия из кожи. Тот, кто войдёт с кожаными изделиями, будет наказан!»

Прихожанин увидел эту табличку и спросил:

— У вас наказывают за кожаные изделия? А как же храмовый барабан?

— В том-то и дело! Барабан мы бьём палкой трижды днём и трижды ночью. Надо бы и вас угостить той палкой, раз вы пришли в кожаных хакама[13].

А потом тот прихожанин пригласил наставника Ёсо к себе для проведения буддийских обрядов и попросил: «Приводите-ка с собой и Иккю!» Желая отыграться за прошлое, он установил на краю моста, что вёл к воротам усадьбы, табличку, а на ней азбукой-каной[14] было написано:

«Переходить по этому мосту («хаси») строго воспрещено!»

Наставник Ёсо передал, что принимает приглашение, взял с собой Иккю и направился к той усадьбе, но у моста увидел эту табличку:

— Не перейдя мост, мы в усадьбу не попадём. Иккю, что делать? — а Иккю отвечал:

— Раз написано азбукой, то это, может, и не «мост» вовсе, а «край» («хаси»). Перейдём-ка посередине!

Перешли они мост по самой середине и вошли в усадьбу. Вышел им навстречу хозяин и стал выспрашивать:

— Разве вы не видели табличку? Как же вы перешли мост?

— Нет-нет, мы не переходили по краю, а прошли по самой середине!

Хозяин умолк и не нашёлся, что сказать. Думал он: «Как бы уесть этого монашка?» — и придумал.

— Облик истинного шрамана[15] — одежды терпения[16] и оплечье-кэса в знак очищения от заблуждений. Такого человека и следует истинно называть монахом. Не пойму, почему это послушник носит мирскую одежду.

Иккю тут же нашёлся и сложил:

Чёрным одеждам моим

Имя — Извечная пустота,

В ней и пришёл я.

Да вот, рукава коротки —

И людям неведомо то[17].

Китэ кита дзо

Хонрай ку: но

Курогоромо

Содэ нагакарадэ

Хито косо ва сиранэ

И хозяин, и Ёсо всплеснули руками, разинули рты от удивления, да так и не смогли их закрыть.

Выставили угощение. Хозяин, всё думая, как бы уесть Иккю, пододвинул к нему блюдо с рыбой. Иккю, верно, сроду не видел такой еды, и тут же всё подчистую съел. Хозяин принялся подначивать:

— Глядите-ка, господин монах в невидимых одеждах объелся рыбой! — а Иккю, услышав, сказал:

— Рот — как камакурский тракт. Проходят там и уважаемые люди, и отъявленные мерзавцы.

— Такое тоже пройдёт? — спросил хозяин и обнажил меч. Иккю же, нимало не смутившись, спросил:

— Враг или друг?

— Враг!

— Нет, врагов мы не пропустим!

— Тогда друг!

— Кхм… Кхм… — закашлялся Иккю. — Тут нам сообщили, что вокруг бродят какие-то проходимцы, так что застава пока закрыта!

И хозяин, и преподобный наставник решили: «Нет, этого монашка не переговорить!» — и лишь ворочали языками, не находя слов.

Иккю сказал: «Рот — как камакурский тракт. Проходят там и уважаемые люди, и отъявленные мерзавцы». «Такое тоже пройдёт?» — спросил хозяин и обнажил меч.

2

Как преподобный Иккю съел карпа, когда был послушником

Когда преподобному Иккю было лет то ли одиннадцать, то ли двенадцать, он состоял при наставнике и учился чтению и письму. Как-то раз холодным осенним вечером наставник приготовил горячий суп из сушёного лосося и принялся его есть, а Иккю дал соевого творога-тофу. Иккю, увидев это, сказал:

— Мне говорили, что мы, удалившись от мира, не должны есть скоромное, но раз преподобный ест лосося, то мне, пожалуй, тоже можно?

Наставнику сделалось смешно, и он сказал:

— Если такой зелёный юнец-послушник будет есть скоромное, за этот грех сразу же свыше последует кара!

Иккю, нахмурившись, немного подумал и сказал на это:

— Если мы оба люди и в этом равны, то разве кара падёт на одного послушника? За поедание скоромного будет наказан и старый монах! — и громко рассмеялся. Монах-наставник изволил промолвить:

— Мал ты ещё так грубо выражаться! Верно, старому монаху это тоже непозволительно, но мы едим рыбу после того, как произнесём наставление-индо, указывающее путь к просветлению.

— Хотелось бы узнать, что это такое — «наставление»? — почтительно спросил Иккю.

— Что с тобой делать. Ты, я смотрю, наглый парень. Ладно, так и быть, покажу тебе, — сказал монах, простёр над полной миской рыбной похлёбки руку, в которой держал палочки, и возгласил:

— Ты изначально подобна засохшему дереву! Пусть и хотел бы тебя спасти, но снова в воде тебе не резвиться! Обрети же спасение, насытив меня, недостойного монаха. Кацу!

Произнеся это, он тут же принялся уплетать рыбу.

Иккю внимательно прислушивался к наставлению, снова сдвинул брови и призадумался, а потом, едва дождавшись рассвета, пустился бегом в рыбную лавку, купил карпа пожирнее, а вернувшись, приготовил суп мисо — и вот, когда он крепко сжал карпа и занёс над ним овощной нож[18], чтобы снести ему голову, его увидел монах-наставник. Принялся он увещевать Иккю:

— Это уже ни на что не похоже! Вчера ведь объяснял, что юному послушнику даже сушёного лосося есть непозволительно, а убивать ещё живое двигающееся существо — и подавно!

— А у меня тоже есть наставление! — нисколько не смутившись, ответил Иккю с совершенно невинным видом. Наставник, отчаявшись его чему-то научить, громко рассмеялся и сказал:

— Это какое же у тебя наставление? Если и вправду есть, придётся тебя простить. Ну а если нет, то просто так я тебе этого не оставлю!

С этими словами наставник взял подмышку посох и приказал:

— Ну, читай, какое там у тебя наставление!

Иккю, ничуть не смутившись, сказал:

— Так вот, приступаем к наставлению! — сжал левой рукой карпа у основания головы, а правую руку с ножом занёс над головой и молвил:

— Ты изначально подобен живому дереву. Если бы я попытался тебя спасти, ты бы убежал. Чем резвиться в воде, стань лучше дерьмом недостойного монаха. Кацу!

Сказав это, вмиг отсёк карпу голову, тут же сварил, от души наелся и отдышался с невинным видом. Монах-наставник, услышав такое, сказал:

— А ведь и правда, дух наставления в сказанном есть, и понимание учения необычное! Пожалуй, тот лосось, которому я проповедовал вчера, не спасение обрёл, а стал дерьмом. Твой же карп не дерьмом станет, а обретёт спасение! Надо же, каким духом он обладает, этот послушник — вот воистину дзэнский монах!

С этими словами он отбросил в сторону посох и, цокая языком от восхищения, произнёс:

— Какие дела — в этом году рождённый котёнок поймал трёхлетнюю крысу! А ты, однако, непростой человек!

И правда, через недолгое время тот стал главой школы и именовал себя «Старым наставником Поднебесной», имя Иккю будет передаваться тысячу лет! Мужики, что копаются на поле, бабы, что делают крахмал, — даже они будут говорить о нём до скончания века! Разве возможно такое для обычного человека?!

Иккю пустился бегом в рыбную лавку, купил карпа пожирнее, а вернувшись, приготовил суп мисо — и вот, когда он крепко сжал карпа и занёс над ним овощной нож, чтобы снести ему голову, его увидел монах-наставник.

3

О том, как появилось имя «Иккю» и о Сысю-цзюйши

Посмертное имя преподобного Иккю — Содзюн, а в монашестве его звали Иккю, и какой-то человек пришёл к нему и спросил:

— А почему вы выбрали себе имя «Иккю»?

— Хорошо, что вы об этом спросили. Никакого особенно глубокого смысла в этом имени нет, но почему бы и не рассказать. Слушайте же! — И прочёл стихи:

На этом пути,

Возвращаясь из мира страданий

Туда, где страдания нет, —

короткая передышка[19].

Дождь пойдёт — пусть идёт!

Дует ветер — пускай себе дует![20]

Уродзи ёри

Муродзи э каэру

Хитоясуми

Амэ фураба фурэ

Кадзэ фукэба фукэ

Тогда тот человек сказал:

— Какое интересное стихотворение! А позвольте спросить, что это такое — страдания и отсутствие страданий?

Тут Иккю взял мухогонку[21], что лежала рядом, и провёл этому человеку по лицу. Тот поморщился и наклонился лицом вниз. Иккю убрал мухогонку и спросил:

— Понятно?

— Нет, сначала я удивился тому, что вы делаете, а так ничего и не понял, — отвечал тот человек.

— Вот когда вы перестали понимать, это и был «мир, где страдания нет». А когда вы удивлялись — это был «мир страданий».

Тот человек поразился таким словам:

— Замечательно! Сразу же всё прояснилось! — возрадовался он и спросил: — Про «короткую передышку» я понял, а что значат слова: «Дует ветер — и пусть! Дождь пойдёт — пусть идёт!»?

— На таком коротком пути стоит ли оглядываться на ветер и дождь? — отвечал Иккю.

— Какое прекрасное стихотворение! Осмелюсь спросить, могу ли я попробовать сочинить свои стихи о том, что я только что понял?

— Очень похвальное желание! — сказал на это Иккю, и тот мирянин произнёс:

Услышал о «мире страданий»,

О «мире, где страдания нет»

И о той передышке —

Земля, где будд без числа, —

Вот она, рядом!

Уродзи муродзи

Хитоясуми дзо то

Кику токи ва

Дзю:ман оку до

Сунсаки то сиру

Иккю выслушал и даже подскочил на месте от радости:

— Прекрасно, прекрасно! Похожие стихи писали и в Китайской земле. Был человек, которого звали Сысю-цзюйши, и другой человек по имени Шаньгу[22] спросил, почему тот выбрал имя Сысю — «Четыре отдохновения», а Сысю, рассмеявшись, сказал:

«Вдоволь насытиться обычным чаем и простой пищей — отдохновение. Починить одежду, защититься от холода и согреться — отдохновение. Чуть-чуть покоя, немного достатка — отдохновение. Дожить до преклонных годов, не испытывая вожделения и зависти, — отдохновение».

Шаньгу сказал:

— Воистину, с такими правилами можно достичь Блаженных земель! Если мало желаний, дом не разрушится, а если знать пределы необходимого, это и будет Край Вечной радости! — и, расчувствовавшись, говорил с ним без стеснения, сложил три стихотворения о мыслях, что высказал Сысю, и в одном из них говорилось:

Смогут ли блага земные поднять мертвеца из могилы?

Тех, кто жаден до денег, неволен от должностей,

Врачует Великий целитель, ведёт

В Блаженные земли, к отдохновению от десяти тысяч забот.

Эта история очень похожа на то, о чём вы спросили нынче, и я вспомнил эти стихи, — говорил Иккю, а тот человек, возрадовавшись, сказал:

— Спрашивал о двух знаках имени «Иккю», а узнал о значении четырёх знаков имени «Сысю-цзюйши». Вот уж и вправду, как говорят, радость, когда обретаешь то, о чём и не думал! Это как раз такая радость и есть! А что в стихах Сысю значит «чуть-чуть покоя, немного достатка», которое пишется иероглифами как «три ровных и два в достатке»?[23]

— А это как ваша жена!

Тот мирянин не понял и переспросил:

— Уродина, что ли?

— Да нет, просто на маску отогодзэ похожа.

— Удивительно! А и вправду, «три ровных» — это две щеки и нос вровень, а «два в достатке» — это выпирающие лоб и подбородок! Как интересно! Однако же, если это женщинам рассказать, господина Иккю защиплют, того и гляди! — так посмеявшись, он пошёл домой.

4

Как Нинагава Синъуэмон Тикамаса впервые встретил Иккю, а также немного стихов

В одно время с Иккю жил человек, которого звали Нинагава Синъуэмон Тикамаса. Истощал он плоть медитациями и томился душой, взыскуя просветления. Услышал он о прозорливости Иккю и вознамерился просить того быть ему Учителем, указывающим Путь. Как-то пришёл он к келье Иккю и легонько постучался в сплетённую из веток дверь. Иккю как раз был внутри, и спросил:

— Кто там?

— Я пришёл не со злом, я — мирянин, что ищет совершенствования в Учении Будды, — отвечал тот.

Иккю быстро задавал вопросы один за другим:

— Ты откуда?

— Из той же земли, что и преподобный.

— Что там творится?

— Вороны каркают, воробьи чирикают.

— А здесь что за место?

— Равнина, окрашенная пурпуром, — Мурасакино[24].

— И как же это она окрашена?

— Колосьями серебряной травы-сусуки, колокольчиками, алыми хризантемами, пурпурными орхидеями.

— А когда они увянут?

— Будет равнина Миягино[25].

— А что на равнине?

— Беззвучно течёт вода, тихо шелестит ветер.

— Прекрасно! Заходи-заходи! — Иккю пригласил гостя в келью. — Отведай чаю! — И прочитал стихотворение:

Хоть и хотелось

Чем-нибудь

Угостить —

В учении Бодхидхармы

Нет ни единой вещи.

Нани о гана

Маирасэтаку ва

Омоэдомо

Дарума-сю: ни ва

Итимоцу мо наси

А тот сложил в ответ:

Нет ни единой вещи —

Именно в этом

Угощении вашем —

Изысканный вкус

Пустоты изначальной!

Итимоцу мо

Наки о тамавару

Кокоро косо

Хонрайку: но

Мё:ми нарикэри

Иккю был поражён:

— Вы, господин Нинагава, достигли даже больших успехов в постижении Пути, чем я слышал!

Долго вели они разные разговоры, и наконец Тикамаса спросил:

— Хочу спросить вас кое о чём. Как понимать высказывание «Дзясё итинё» — «Истина и заблуждение суть одно»? — на что Иккю отвечал:

— Ты любишь стихи, а потому отвечу-ка тебе стихами! — и объяснил «Дзясё итинё» так:

Все, кто родились, —

Непременно умрут,

Все до единого:

И Шакьямуни, и Бодхидхарма

И кошки, и поварёшки[26].

Умарэтэ ва

Синуру нарикэри

Осинабэтэ

Сяка мо, Дарума мо,

Нэко мо сякуси мо

Тикамаса снова спросил:

— А как понять «Ку соку дзэ сики» — «Форма — это и есть пустота»?[27] — а Иккю отвечал:

Роса прозрачна,

Но такая как есть

Сама по себе,

На алой листве она —

Словно рубин.

Сирацую но

Онога сугата ва

Сономама ни

Момидзи ни окэба

Курэнай но тама

Снова спросил Тикамаса:

— А фразу «Сики соку дзэ ку» — «Пустота — это и есть форма» следует понимать так же, как вы сказали в стихе, только наоборот? — а Иккю отвечал:

Посмотри на цветы —

Пусть увянут, утратив

Запах и цвет,

Пусть не способны думать они —

Весна всё равно придёт.

Хана о миё

Ирока мо томо ни

Тирихатэтэ

Кокоро накутэ мо

Хару ва киникэри

Снова спросил Тикамаса:

— В чём состоит правильное понимание Учения Будды? — а Иккю отвечал:

Учение Будды —

Причёска кастрюли,

На камнях борода,

Скрип стволов бамбука,

Нарисованного на картине.

Буппо: ва

Набэ но сакаяки

Иси но хигэ

Э ни каку такэ но

Томодзурэ но коэ

Снова спросил Тикамаса:

— А что же такое мирские обычаи? — а Иккю отвечал:

Мирской обычай —

Нажраться, опростаться,

Поспать, встать,

После этого всего —

Только умереть.

Ё но нака ва

Куутэ хако ситэ

Нэтэ окитэ

Сатэ соно ноти ва

Синуру бакари ё

Так на каждый вопрос отвечал Иккю стихами, и Тикамаса только восхищался про себя: «Он даже лучше, чем я слышал!»

— Что ж, получил я ваше наставление, а вопросов у меня к вам, что песчинок на взморье, поэтому пока что откланяюсь! — сказал Тикамаса и пошёл, но, дойдя лишь до плетёной ограды, всплеснул руками, как будто что-то вспомнил, вернулся к келье и сказал: — Самое главное-то я и забыл спросить! А как становятся буддами? — Тут Иккю подумал: «А парень-то он не простой!»

— Это и вовсе легче лёгкого! — с этими словами Иккю повалился навзничь, распахнул рот, выпучил глаза и замер[28], а потом сказал:

— Вот так-то и становятся буддами!

«Какой просветлённый дзэнский учитель!» — подумал Тикамаса и ушёл с миром в душе.

5

Как Иккю написал прошение для крестьян из Такиги в Нара

Преподобный Иккю иногда жил в местности Такиги, что в Нара. Тамошние деревни принадлежали господину Коноэ, а управлял ими престарелый Сакон-но дзё — младший военачальник Левой государевой охраны. Отягощал он крестьян непосильными поборами, те стенали, и как-то собрались на совет, что тут можно поделать. Теснота была — не протолкнуться. Один старик, что там был, сказал:

— Как бы нам, крестьянам, ни было тяжело, — самураю этого не понять. Нужно подавать прошение вельможе, что носит одежду с длинными рукавами![29] — и пока они судили, как писать прошение, мимо проходил Иккю, который как раз вышел с миской собирать подаяние.

Крестьяне подозвали его и попросили:

— Напишите, пожалуйста, для нас прошение!

— Ничего нет проще! А в чём дело? — тут крестьяне ему объяснили, так, мол, и так, вот какое дело.

— Слишком длинное прошение не годится. Вот вам бумага, её и передайте господину Коноэ! — и написал следующее:

Много помех в этом мире:

У луны — облака,

У цветов — ураган,

У господина Коноэ —

Управитель Сакон.

Ё но нака ва

Цуки ни муракумо

Хана ни кадзэ

Коноэ-доно ни ва

Сакон нарикэри

Иккю отдал бумагу крестьянам, но те говорили:

— С таким прошением нам вряд ли сильно убавят подати! — а Иккю убеждал их:

— Передайте только эту бумагу! — и вернулся к себе. Крестьяне же поспорили, поговорили, а поскольку были они всего лишь мужики, пачкающиеся в земле, и среди них никто читать-писать не умел, поделать было нечего, и они передали эту бумагу хозяину, господину Коноэ. Тот прочитал и спросил:

— Кто это написал? — а крестьяне отвечали:

— Это был Иккю из Такиги.

— Ну, другого такого шутника не сыщешь! — удивлялся тот и снизил многие подати.

Крестьяне передали стихи Иккю хозяину, господину Коноэ. Тот прочитал и спросил: «Кто это написал?» — а крестьяне отвечали: «Это был Иккю из Такиги». «Ну, другого такого шутника не сыщешь!» — удивлялся хозяин и снизил многие подати.

6

Как Иккю в посёлке Сэки статую Дзидзо освятил

Когда в Сэки[30] впервые сделали статую Дзидзо[31], местные жители собрались и принялись решать, кого из монахов просить об обряде «открытия глаз»[32] изваяния. Каждый говорил своё, а один из них сказал:

— Когда мы в последний раз были в столице, тамошние парни говорили: «Нынче нет монаха, что сравнялся бы с Иккю из Мурасакино!» Раз уж мы такого Дзидзо сделали, то чем просить обычного монаха — не лучше ли обратиться к преподобному Иккю?

Все заговорили: «Да, так и нужно поступить!» — и скорее поспешили в Мурасакино, что в столице.

В то время Иккю как раз был в храме. Люди из Сэки выразили ему своё почтение и рассказали в подробностях, чего хотят. Иккю изволил сказать:

— К счастью, я как раз собираюсь пойти на медитации в Канто[33], а по дороге зайду к вам и проведу обряд!

Деревенские возрадовались, бегом пустились домой и сообщили: «К нам приедет сам Иккю!» Тут поднялась суматоха, всё перевернули вверх дном, подмели дорогу, хоть там пыли и не было, сделали всё мыслимое и немыслимое[34] и высыпали его встречать. Тут в одиночестве неспешно приковылял Иккю. Жители ликовали и выражали своё почтение, а Иккю сказал:

— Ну, где ваш Дзидзо?

Ему показали Дзидзо — под балдахином, украшенного ожерельями и праздничными флажками, перед ним были сложены подношения, стояли цветы и благовония.

— Так просим же провести обряд открытия глаз! — просили Иккю жители. Толкаясь и наступая друг другу на ноги, каждый вытягивал шею в нетерпении увидеть, как же Иккю освятит статую. А Иккю вмиг подскочил к Дзидзо и помочился на него — окатил с головы до ног так, что было это подобно водопаду в Лушань![35] Помочившись от души, так, что все многочисленные подношения поплыли, сказал:

— Открытие глаз на этом окончено! — и с тем поспешил в сторону восточных земель Адзума.

Жители, увидев это, возроптали:

— Прямо зло берёт, что за кощунство — пришёл этот тощий сумасшедший монах и обмочил нашего дорогого Дзидзо! За ним! Не дайте уйти этому никчемному монаху! — и все побежали вдогонку, скрипя зубами от злости. Послушницы в миру[36] собрались и возопили:

— Что за страшное дело сотворил этот монашек Иккю! — набрали чистой воды и принялись поливать Дзидзо и отмывать его от мочи, украшали его заново и молили: «Прости нас!» Вдруг те парни, что бежали вдогонку, по дороге попадали, а те, кто отмывал мочу, затряслись, как в лихорадке, помутились рассудком и кричали в бреду: «Зачем же мы смыли освящение, сотворённое Старым наставником Поднебесной?» Все всполошились, жёны, дети и родичи потерпевших ужаснулись.

— Ох, надо догнать того наставника Иккю и просить его освятить ещё раз! — Пошли гурьбой за ним, но догнали его лишь на переправе в Кувана, где он как раз садился в лодку. В подробностях рассказали ему о том, что случилось, и он сказал:

— Как жаль, что так получилось! Но отсюда уж я возвращаться не стану, — извлёк свою набедренную повязку-ситаоби[37], которая выглядела так, как будто ей восемь сотен лет, и наказал:

— Обмотайте этим шею Дзидзо, и недуги враз исцелятся!

Жители, хоть и думали про себя: «Что за кощунство!» — но, памятуя о предшествующих чудесах, со страхом почтительно это приняли и пошли домой, в Сэки, а Иккю поспешил в Канто.

Деревенские жители вернулись домой, в страхе обмотали шею Дзидзо этой старой набедренной повязкой, как им было сказано, — и вмиг одержимость прошла! «Что за чудесное дело!» — думали они, и не решались снять этот ситаоби с шеи изваяния. А Иккю на обратном пути в столицу снова зашёл к ним, снял ситаоби с шеи статуи и прикрепил к ритуальному бубенцу-канэ[38]. С тех пор и повелось, что верёвка этих бубенцов такой же длины, что и ситаоби, — шесть сяку[39]. Как это удивительно!

Иккю подскочил к Дзидзо и помочился на него от души, так, что все многочисленные подношения поплыли, сказал: «Открытие глаз на этом окончено!» — и с тем поспешил в сторону восточных земель Адзума.

7

Как Иккю затворился у себя, а люди не знали, что и думать

Как-то Иккю размышлял о сути причин и связей, ведущих к просветлению. Миряне и друзья каждый день приходили к нему, а ему это мешало, и он хотел избавиться от этой помехи, сказал всем: «Мне нездоровится!» — и перестал принимать кого-либо. Все о нём беспокоились и временами приходили его проведать, и за всклокоченной отросшей бородой не могли разглядеть, что с ним, а он только и говорил: «Болею я!» Тогда собрались миряне и друзья, рассудили, что это странно, и приглашали к нему известных в те времена целителей одного за другим, потом спрашивали: «Что у него за болезнь?» — а те только и отвечали: «Пульс у него хороший, и причина болезни непонятна». Как-то раз миряне и друзья собрались снова, и один из них рассудил:

— Непохоже, чтоб эта болезнь с ним случилась из-за влажности или жара. Он монах ещё молодой, может, это его недомогание душевное, оттого, что влюбился в кого-нибудь? — и все согласились: «Должно быть, так и есть! Может, сделаем так? Или эдак?» — рассуждали они, и порешили так: «Если к нему заявится много людей, он откровенничать не станет. А если заглянут к нему двое-трое тех, с кем он дружен, да поговорят по душам, назовёт он и имя. А узнаем, в кого он влюблён, тогда уж и будем решать. Не может быть, чтобы мы не могли что-нибудь придумать, если вместе возьмёмся!» — так договорились они и обрели надежду на успех. К Иккю пошли трое его друзей.

Иккю их принял, поговорили они о том о сём, и, наконец, один из них прямо спросил Иккю:

— С недавних пор пробовали вас лечить по-разному, и каждый целитель говорил, что пульс у вас хороший. Болезнь у вас необычная, — может, потому, что таите что-то на сердце? Думается, вам случилось влюбиться, или я ошибаюсь? Расскажите нам всё без утайки, а мы уж придумаем, как вам помочь!

Иккю радостно просветлел лицом:

— Что уж тут скрывать! Так и есть, недавно я влюбился, и вот теперь сохну. Как вы хорошо угадали! Что тут скажешь, совсем это на меня не похоже, но если бы вы только могли что-нибудь с этим поделать! Хоть жизнь не связана шёлковой нитью, но мысли спутываются[40], и я в смятении. Но стеснительно мне назвать её имя при вас. Я лучше напишу и отдам вам. Как выйдете за ворота, откройте и прочитайте. Если сможете что-нибудь устроить, то тем излечите меня и продлите мне жизнь, а я за это научу вас хорошему Пути! — с этими словами он юркнул в другую комнату, быстро черкнул письмо, сложил его и передал тем троим друзьям.

Друзья возрадовались: «Будьте покойны, уж мы что-нибудь придумаем!» — вышли от него и бегом устремились за ворота, сказали друг другу: «Так и оказалось, как мы думали!» — и поспешили развернуть письмо, вот как не терпелось им узнать имя возлюбленной Иккю. В письме были стихи:

На истинный облик

Изначальной природы вещей

Бросил лишь взгляд —

И с той же минуты

Влюбился.

Разве лишь я один?

И Шакья, и Бодхидхарма,

И множество просветлённых

Истощали себя,

Сохли по этой даме…

Хонрай но

Мэнмокубо: га

Татисугата

Хитомэ миси ёри

Кои то косо нарэ

Варэ номи ка

Сяка мо Дарума мо

Аракан мо

Коно кими юэ ни

Ми о яцусикэри

Эти трое увидели, насколько они ошиблись, и всплеснули руками:

— Не понимали мы, что у него на сердце, и как же мы могли так оплошать! Подшучивает он не впервые, глупо нам было ему поверить! Какой удивительный монах! Есть множество будд, нарисованных на картинах или вырезанных из дерева, но этот монах воистину Шакья Татхагата во плоти!

Не было человека, который бы не высказал восхищения, услышав об этом.

8

Как Иккю сочинял стихи и ел осьминога, а также о том, как его изрыгнул

Преподобный Иккю любил полакомиться осьминогами. Однажды выдалось у него свободное время, и он послал кого-то купить осьминогов, а как раз в тот день они уже в той лавке были распроданы. Тому человеку пришлось искать их повсюду, и потому он запоздал с возвращением. Иккю его заждался, и в ожидании сочинил стихотворение:

«В этот раз поспеши!» —

Говорил я, но он,

Преподобный Тако

Долгополый,

Шествует неторопливо[41].

Коно таби ва

Исогу то иу ни

Нагасодэ но

Тако но ню:до:

Мити но ососа ё

Пока он сочинительствовал, вернулся тот человек и принёс четыре-пять осьминогов. Иккю обрадовался и рассудил:

— Недостойно было бы их так прямо и съесть, это было бы чересчур жестоко! Нужно произнести наставление! — и сказал:

Тысячерукой Каннон подобный

Осьминог с твоим множеством рук!

Порезать, добавить юдзу —

Как бы ещё почтить?

Осьминогов Садо

Особо изысканен вкус.

В других же запретах

Будем следовать старому Шакье![42]

Сэндзю Каннон га

Тако но тэ ооси

Киттэ юдзу о какэтэ

Икан тока хаисэн

Сасю: итими

Тэннэнбэцу

Та но кинкай

Ро: Сяка ни макасу

— Ну вот, наставление-индо мы сказали, что же теперь? Предать тело огню или земле? Нет-нет, устроим-ка погребение в воде! — Тут он отрезал от осьминогов руки и ноги, омыл их тела, приправил юдзу и сжевал одного за другим. Потом он направился в дом одного из прихожан и пил с ним сакэ, а поскольку осьминогов он съел слишком много, одолела его тошнота, и тошнило его одними осьминогами. Тот прихожанин увидел это, поразился и сказал:

— Я думал о вас как о живом Будде, а вы едите осьминогов? Оказывается, вы монах, не брезгующий скоромным? Надо же, какое дело… — так поддевал он Иккю, но тот нимало не смутился и отвечал:

— Всё вовсе не так! Осьминогов я не ел, они сами у меня изо рта полезли, тут уж ничего не поделаешь. Не ел я их! — настаивал Иккю.

— Да как у вас язык поворачивается говорить, что не ели, если они лезут из вашего рта?! Не сходится у вас одно с другим! — трясся от смеха тот прихожанин.

— Ладно-ладно, докажу вам, что и так бывает, когда лезет изо рта то, чего не ел! — и повёл тех, кто там был, в храм Тиондзи, показал им картину, на которой изображены Шаньдао и Хонэн[43]:

— Смотрите, люди, хорошенько! Хоть Шаньдао и не ел будду Амиду, а Три почитаемых[44] выходят у него изо рта! Если уж сам Шаньдао не ел Амиду, а не может удержать будду, когда тот выходит изо рта, куда уж мне, глупому монаху, сдержать тех осьминогов, которых я не ел!

Те люди только всплеснули руками и, не найдя, что сказать, разошлись по домам с мыслью: «На всё у него найдётся ответ!»

Иккю направился в дом одного из прихожан и пил с ним сакэ, а поскольку осьминогов он съел слишком много, одолела его тошнота, и тошнило его одними осьминогами. Тот прихожанин увидел это, поразился и сказал: «Я думал о вас как о живом Будде а вы едите осьминогов?»

9

Как Иккю объявил о том, что он будет есть рыбу

Некто пришёл к Иккю и рассказывал:

— По всей столице только и слышно: «Преподобный Иккю — это живой Будда, и если он съест рыбу и изрыгнёт её в воду, то рыба в тот же миг оживёт и станет такой, как была!»

Иккю это развеселило, и он на перекрёстках в столице установил таблички, на которых было написано:

«В такой-то день такого-то месяца в Мурасакино, что неподалёку от Сагаримацу, я буду есть рыбу, а потом изрыгну её такой, как была, и выпущу в воду. Приходите все, кто желает посмотреть!

Старый Наставник Поднебесной, учитель Дзэн Иккю»

Увидев это, заговорили люди по всей столице: «Неужели и правда? Слышали, что люди о нём такое рассказывают, но не верилось, а тут оказывается, что так и есть, без всяких сомнений! Если бы не мог сотворить такое чудо — не стал бы ведь сам своей рукой писать это и развешивать?! Да уж, те, кто сподобится это увидеть, будут об этом рассказывать до скончания века!» Знавшие Иккю и не знавшие, те, кто видели объявление, и те, кто не видели, — все в нетерпении ждали, когда придёт указанный день, и весь город собрался у ворот храма. В стремлении не упустить такое зрелище вытягивали они шеи так, что чуть не падали, и знать, и чернь — все собрались со всей столицы.

Подошёл назначенный час. Во двор вынесли большой таз для умывания, налили в него воды, и правда — начали готовить рыбу! Приготовленные кушанья поставили рядом с тазом. Вышел Иккю, съел подчистую всю рыбу, наконец взял небольшой тазик и принялся с закрытыми глазами над ним приговаривать: «Кацу! Кацу!» Вся толпа пришедших на зрелище вперилась в его лицо в ожидании — вот сейчас уже Иккю начнёт изрыгать живую рыбу! Через какое-то время Иккю сказал:

— Раз уж люди издалека пришли посмотреть, собирался я сегодня изрыгать лучше обычного, но вот что-то не блюётся мне нынче! Ничего не поделаешь — придётся выпускать её позже, вместе с дерьмом! Возвращайтесь-ка скорее по домам! — и с этими словами вернулся в храм. Десять тысяч человек, знать и простонародье, разочаровались. «Провёл нас этот монах!» — досадовали они по дороге домой, но люди понимающие говорили: «Все те рыбы, которых он сейчас съел, уже резвятся в пучинах! Что за дивное наставление! Правду говорят, что в истинном учении чудес не бывает — но люди его хвалили, а потому он объявил, что содеет что-то чудесное — и потому люди, что его превозносили, сейчас поносят, вот это-то и было смыслом его наставления! Как замечательно!» — так восхищались они, и люди вокруг — и те, кто поняли, о чём речь, и те, кто не поняли, — покивали с согласием да и разошлись.

Свиток второй

1

Как преподобный Иккю продолжил стихотворение

В местности Сиракава жил один монах, известный своим остроумием, и, услышав о находчивости Иккю, всё думал: «Хорошо бы к нему пойти складывать стихи да задать какую-нибудь трудную строчку!» Долго он собирался, а потом вдруг что-то ему пришло на ум, и он решил: «Наконец-то пойду к Иккю, раззнакомлюсь с ним да предложу начальную строку стихотворения!» — и тут же пустился в неблизкий путь в Мурасакино.

Иккю как раз был в своей хижине, они познакомились, поговорили о том о сём, и тот монах, который загодя заготовил строку, сказал:

— Слышал я о вашей находчивости, и захотелось сложить с вами стихотворение. Не предложите ли первые строки, а я постараюсь продолжить? — а Иккю отвечал:

— Обычно гость начинает, а хозяин продолжает, так что давайте вы первый.

У того монаха первые строки уже были придуманы, и он сказал:

— Ну что ж, попробую! — и, чтоб сказать подготовленные строки, спросил:

— Как зовётся здешняя местность?

— Мурасакино, — отвечал Иккю. Тогда монах сказал:

Мурасакино,

Рядом — земля Тамба[45].

Мурасакино

Тамба ни тикаси

Ещё не перевёл он дух, сказав это, как Иккю уже стал сочинять заключительные строки:

— Вы сами-то откуда будете?

— Из Сиракава.

Тогда Иккю продолжал:

Сиракава,

По соседству с Куродани.

Сиракава

Куродани но тонари

Поражённый монах сказал:

— Я ведь задал очень трудные строки! В одной фразе два цвета и два места! Я думал, что даже если человек лёгок на язык, как тыква-горлянка, что не тонет в речных волнах, хоть ненадолго, да запнулся бы! Вы же, не будучи ныряльщицей-ама, что собирает моллюсков, на одном дыхании смогли продолжить стихотворение! К такому вашему таланту, тут ещё и пчёлы![46] Страшно! — Он сделал вид, что отгоняет пчёл, и убежал, подоткнув полы одежды за пояс.

2

Как преподобный Иккю подписал картину

Один человек втайне попросил главу школы Тоса[47] написать для него картину, а тот всё никак не собирался это сделать. Истомившись ожиданием, тот человек снова пошёл в дом мастера Тоса, а мастер, хоть и не служил он отбивающим ночные часы[48], предавался дневному сну. Тот человек был в общении деликатный, да и просьба была тайная, но всё-таки кое-как растолкал он мастера, а тот сказал:

— Не выспался я. Вечером нарисую, пусть придётся хоть всю ночь просидеть! — и снова завалился спать.

— Вы говорите — вечером, но ведь сердце человеческое изменчиво, подобно стремнине реки Асука, — а если вы опять передумаете? Очень прошу вас! — говорил тот человек. Поделать было нечего, взял мастер кисть, поводил ей туда-сюда, взял щётку, быстро что-то нарисовал и вручил:

— Вот, возьмите!

«Наконец-то!» — подумал тот человек, принял картину и пошёл домой. Там развернул её, вертел и так и сяк — ничего не понятно. Вроде бы нарисована вода, а в воде — что-то круглое, не пойми что, вроде как по кругу кистью провели. Так ничего и не понял. В растерянности пошёл снова к мастеру:

— Что это? — спросил он.

— Я и сам не знаю! — отвечал тот.

«Что же мне с ней делать? Порвать, что ли?» — думал он, но было ему жалко: уж очень красиво было нарисовано, пожалуй, в трёх странах[49] лучше не найти. Прикидывал он и так и эдак, пока наконец не решил: «Вот что! Попрошу-ка преподобного Иккю сделать надпись к этой картине, да и повешу!» — и поспешил в Дайтокудзи и обратился к Иккю:

— Написал эту картину для меня мастер Тоса, а вот что это такое в воде — непонятно. А как вам кажется?

— Да уж, и правда — ни на что не похоже. Но если хотите к ней подпись — сделаю.

— Прошу вас, пожалуйста! — попросил тот человек, и Иккю написал:

«Что-то в воде. Что это за вещь, написавший мастер не знает. Хозяин тоже не знает. И я, что пишу эту подпись, тоже не знаю».

Видевшие и слышавшие о том говорили: «Вот какой прямодушный монах! Это и впрямь картина, каких больше не найти в трёх странах!» И до сих пор та картина ценится гораздо более, ведь приложил к ней руку не простой человек.

«Написал эту картину для меня мастер Тоса, а вот что это такое в воде — непонятно. А как вам кажется?» «Да уж, и правда — ни на что не похоже. Но если хотите к ней подпись — пожалуйста», — отвечал Иккю.

3

Как преподобный Иккю перечислял имена пятисот архатов

В одном храме изготовили изваяния пятисот просветлённых святых-архатов[50], и на обряд освящения собралось посмотреть великое множество знати и простонародья. После окончания службы один монах прибирал цветы и благовония, стоявшие перед архатами. Двое-трое мирян с умным видом смотрели на статуи. Все уже разошлись, и только эти подробно осматривали каждое изваяние, а потом спросили у монаха:

— Ведь каждого из этих архатов как-то звали? Интересно узнать, как их зовут — ведь господин монах наверняка знает эти имена? — А монах и знал по именам только Троих почитаемых[51], ничего тем мирянам не ответил и скрылся в келье.

Пребывавший тогда в том храме Иккю спросил:

— Что там? — и ему объяснили, в чём дело.

— Эти миряне умничают без нужды. Кто станет запоминать все эти имена, если они ни к чему не нужны? Я сам их не помню, но пойду, отвечу им.

Иккю прошёл в Зал архатов:

— Это вы тут хотите узнать имена архатов? Тогда спрашивайте о каждом из них!

— Вот этот посередине?

— Это Шакьямуни.

— А слева от него?

— Махакашьяпа.

— А справа?

— Ананда.

— А следующий?

— Намусатандо![52]

— А за ним?

— Сугиятоя!

— А дальше?

— Оракоти! — так он отвечал о каждом из архатов словами из Сурангама-сутры. Что там пять сотен архатов — он мог бы так отвечать хоть о сотне мириад архатов без запинки! А миряне всё подробно выспросили и говорили:

— Ну и память же у вас! — на что Иккю отвечал:

— Да пустяки! Когда-то заучил наизусть один-единственный свиток[53], — и удалился, посмеиваясь.

Люди поражались его находчивости. Замечательно, что он сумел ответить, когда сделать это было лучше, чем промолчать, пускай и спрашивали о вещах ненужных, которые и запомнишь, а прока от них нет. Тех, кто с умным видом задаёт глупые вопросы, могут и провести. То же можно сказать не только об именах архатов.

4

Как преподобный Иккю на Новый год ходил с черепом

Новый год, Три начала — это начало первого дня, начало месяца и начало года. Все люди Поднебесной средь Четырёх морей — и рассудительные, и легкомысленные, и те, кто в печали, и не имеющие поводов печалиться, и знатные, и простые — нет меж ними различий. И те, что пили новогоднее лекарство Ту Су[54], выглядят так, будто макнули усы в сусло, а другие, вместо того, чтоб толочь рис на лепёшки-кагамимоти[55], трамбуют улицу задницей[56], всяк празднует, как может, и вроде бы со вчера ничего не изменилось, и небо всё так же затянуто серой пеленой, но перед домами на широких улицах столицы красуются сосны[57], дома обмотаны ритуальными верёвками из соломы — знаком долголетия. Вчера до полночи стучали в ворота, непонятно зачем, все носились так, что ноги летели над землёй, а прошла лишь ночь — и всё по-другому, сердца трепещут, все забывают о том, что последний день года снова придёт, молятся о долгом веке в тысячу, десять тысяч поколений, не помышляя о том, что когда-нибудь умрут. Печалятся о десяти тысячах вещей, гонятся за славой и богатством, что подобны утренней росе, в вечернюю пору жизни отдают свою любовь детям, и так по кругу, по кругу, как муравьи бегают по венцу ступы, раз за разом повторяют одно и то же, желают друг другу века в пятьсот восемьдесят лет и семь смен цикла[58], и ни на короткий миг не появится в сердце у них осознание осенних ветров[59] этого мира. Иккю казалось всё это странным, и он думал: «Какая глупость! Они думают, будто бы цветение „утреннего лика“, что цветёт от рассвета до полудня, вечно, подобно бабочке-однодневке, воспарившей в небо в мире, где радость недолговечна, для них Новый год — это ведь лишь золотая обёртка для дерьма! Всё рассеется с дымом времён, в мгновение ока![60] Ну я им покажу!» — пошёл на кладбище, подобрал валявшийся там череп, насадил на бамбуковую палку — а время было на рассвете первого дня года — и принялся ходить по столице, в каждом доме вдруг просовывал этот череп в дверь со словами: «Поберегись! Поберегись!» Люди в суеверном ужасе захлопывали двери и ставни, и потому-то сейчас люди запирают окна и двери в первые три дня года.

Какой-то человек увидел Иккю и сказал:

— «Поберегись!» — лучше и не скажешь! Как бы ни праздновали, как бы ни украшали дом — в конце все станут такими. Но это ведь просто такой обычай — не ошибаетесь ли вы, когда суёте этот свой ужасный череп в дома, где празднуют и веселятся? — на что Иккю сказал:

— Так ведь и я о чём! Я ведь тоже в честь праздника всем показываю эту голову! Вот как вы понимаете, что такое «Благостно!»?[61] Говорят, это пошло с тех пор, как Великая богиня Аматэрасу открыла дверь Небесной пещеры, но более благостного вида, чем у этого черепа, просто не бывает! — и тут же сложил стихи[62]:

Вовсе не ужасный,

Этот череп

Великолепен!

Благостнее этой

В мире вещи нет!

Без остатков мяса

Этот череп

Красиво зияет глазницами

Настолько пустоглазой

В мире вещи нет!

Никугэнаки

Коно сярэко:бэ

Анакасико

Мэдэтакукасику

Корэёри ва наси

А после того сказал:

— Смотрите на это, люди! Вот остов с пустыми глазницами — это ваше веселье! Все об этом и без меня знают, но, прожив вчерашний день, по привычке отгораживаются завесой дня сегодняшнего. Не видно глазами, что этот мир текуч, как стремнины реки Асука[63], и хочу предостеречь людей, что не страшатся воя ветров[64]. Пока человек не становится как вот это — праздновать нечего!

И все, слышавшие это, говорили: «Надо же, какой великий мудрец!» — и не было таких, кто бы не почтил его.

Иккю пошёл на кладбище, подобрал валявшийся там череп, насадил на бамбуковую палку и принялся ходить по столице, в каждом доме он просовывал этот череп в дверь со словами: «Поберегись! Поберегись!»

5

Как преподобный Иккю читал наставление у гроба князя-даймё

В какой-то западной провинции скончался один даймё. Перед кончиной своей он говорил:

— Когда я умру, не нужно никаких буддийских церемоний. Пригласите лишь для наставления-индо дзэнского учителя Иккю, что живёт в Мурасакино. А более я ничего не желаю! — с теми словами и умер. Чтоб исполнить последнюю волю усопшего, спешно послали гонца в столицу и пригласили Иккю. Гонец как раз застал Иккю в храме.

— Ничего нет проще! — ответил Иккю на просьбу, и вместе с гонцом поскакали они из столицы. Решили, в какой день проводить похороны, и тут разнеслась весть: «Этот знаменитый преподобный Иккю из Мурасакино прибыл в наш край, чтоб читать наставление такому-то даймё!» — и все люди в окрестных землях и островах, слышавшие об этом, спешили туда так, что ноги летели над землёй, знать и чернь — все валили толпой, чтоб послушать наставление Иккю. На похоронах с неба сыпали цветы, а землю устилали парчой, такие роскошные были похороны, что не передать словами, и вот, в назначенный для того день толпились и толкались десятки тысяч собравшихся на зрелище людей с единой мыслью: «Непременно нужно услышать, что же за наставление произнесёт Иккю!»

Вот вынесли богато изукрашенный погребальный паланкин, и Иккю подошёл к гробу и почтил его молчанием. Все думали: «Вот, сейчас!» — и прислушивались, а Иккю не произнёс ни слова. Посмотрел в небо и открыл рот, потом посмотрел на землю и рот закрыл, с тем и пошёл оттуда. Вдова того даймё, его дети, вассалы их рода стали хватать его за рукава одеяний со словами: «Что ж это за дела! Скажите хоть слово!» Прочие люди, что собрались на зрелище, тоже были разочарованы, тогда Иккю сложил одно стихотворение и направился в сторону столицы. Поделать было нечего, и люди прочитали то стихотворение, а в нём говорилось:

Ничего я не знаю

О том ученьи,

Что помогает в перерожденьях,

А уповаю лишь на

Эти два знака: «ОМ!»

Варэ ва тада

Госэ но осиэ о

Сирану нари

Аун но нидзи но

Ару ни макасэтэ

Все слышавшие это люди лишь молча восхитились: «Вот это монах, которого ничем не проймёшь, — не скажет ни „О!“ ни „М!“»

6

Как преподобного Иккю монахи разных школ просили написать славословия: Куродани, Хоккэ, Эйгандо

Преподобный Иккю был знаменитым подвижником, его почитали монахи всех буддийских школ, и не было такого, чтоб какой-нибудь святой старец не выказал ему уважения. Как-то раз зашёл он в Куродани[65], монахи из того храма заметили его и говорили между собой:

— Это ведь тот самый дзэнский учитель, которого называют воплощённым Буддой нашего времени! Как вовремя! Нужно его просить написать славословия к изображениям Шаньдао и Хонэна, что почитаются в нашем храме! Замечательно будет показать школе Нитирэн, в которой грозят адом за вознесение имени будды Амиды, что и такой прославленный учитель из школы Сердца Будды[66] тоже с почтением относится к нашим святым! У него легко всё получается, его-то и нужно просить! — так советовались они, и в один голос решили: «Так тому и быть!» — пригласили Иккю к настоятелю, достали те изображения и попросили написать славословия. Как они и надеялись, он сказал:

— Это несложно!

Тут же перед ним поставили тушечницу и развернули свитки с изображениями. Он взглянул на них, взял кисть и написал над изображением великого учителя Шаньдао:

В век упадка Закона появился Шаньдао,

Перерождение будды Амиды.

В смутное время наставляет злонравных,

Всё живое перерождается буддой.

А к изображению святого Хонэна подписал:

Повсюду известен живой Татхагата Хонэн,

Восседающий на лотосе драгоценном!

И мирские послушницы, и даже глупцы

Ощущают священную силу его посланья![67]

Такие строки он набросал в один миг, после чего сказал:

— Готово!

Все несказанно обрадовались:

— Эти два будды — из школы Чистой земли, и, если бы такие славословия написал кто-нибудь из наших, последователи Нитирэна бы смеялись, что мы сами себя хвалим. Как хорошо получилось! — показывали эти свитки монахам из школы Нитирэна и очень ими гордились.

В то время школы Нитирэна и Чистой земли особенно враждовали между собой, были они подобны злобным псам, готовым вцепиться друг в друга, или быкам с налитыми кровью глазами. Последователи Нитирэна, увидев те славословия, злились и ревновали Иккю, но один из них как-то сказал:

— Нет-нет, у Иккю не может быть склонности к каким-то отдельным школам! Давайте нарисуем изображение великого святого Нитирэна и попросим его подписать! Непременно он хорошо напишет!

Другие согласились: «Да, так и нужно сделать!» — в великой спешке нарисовали изображение, отнесли к Иккю и попросили его написать славословие. Он же, будучи светел душой, сказал: «Это несложно!» Развернул свиток и рассмеялся:

— Какая-то маленькая у вас картинка, и жёлтый цвет рясы какой-то странный!

Те люди ему отвечали:

— Да, так и есть. Хотели мы сделать красивый большой портрет, но на днях увидели те славословия святым Чистой земли, и стало нам обидно. Вот мы спешили нарисовать, чтобы дать вам подписать. Напишите поскорее славословие! — и Иккю сказал:

— Хорошо! — и переделал славословие, которое он ранее писал для Хонэна:

Повсюду известен живой Татхагата Нитирэн,

Восседающий на драгоценном Цветке Закона!

И мирские послушницы, и даже глупцы

Ощущают священную силу названия сутры![68]

А на обороте подписал:

«Монашек, монашек, маленький монашек, извалялся монашек в соевой муке!»[69]

В то время настоятель храма Эйкандо[70] прослышал о том, какие чудесные славословия написал Иккю в Куродани, позавидовал: «Нужно бы и нам такое к сокровищам нашего храма!» — и решил: «Раз он так отзывчив, можно его просить подписать что-нибудь и нам». Созвал всех монахов и стал с ними держать совет. Один из них сказал:

— Что там рассуждать! Есть в нашем храме старинное изображение основателя нашей школы великого учителя Шаньдао, наполовину золотое, его и нужно попросить подписать!

Тут все разом заговорили:

— Да, именно это драгоценное изображение, что передавалось многими поколениями монахов, — лучше и не придумаешь! Вот ты и иди с ним к Иккю! — вручили ему изображение великого учителя Шаньдао, нижняя половина одежд которого была окрашена золотом, и отправили к Иккю. Тот монах пришёл к Иккю и сказал:

— Услышали мы, какие чудесные славословия вы написали в Куродани, захотелось и нам такие, за тем я к вам и пришёл. Подпишите, пожалуйста, вот этого Шаньдао!

— Это вовсе несложно! — отвечал Иккю, развернул свиток, рассмотрел, стоя что-то черкнул кистью, свернул, как было, и вручил тому монаху.

— Спасибо за такое одолжение! — почтительно сказал монах и поспешил назад в Эйкандо и рассказал настоятелю, как всё было.

— Какой всё-таки добрый монах! Исполнилось наше желание! Зови всех, насладимся зрелищем!

Монах обошёл храмовые постройки, созвал всех, и те тут же сбежались в нетерпении. Вот повесили картину в доме настоятеля, и все собравшиеся увидели, что на картине надписано очень большими буквами:

Кажется странным —

Ряса должна быть черна —

Но вдруг пожелтела!

Неужели Шаньдао

Пролил на себя горшок?

Курокаран

Коромо но сусо но

Ки ни пару ва

Дзэндо: дайси

Хако о тару раму

Все присутствующие рассмеялись. Были такие, кому не понравилось, были и такие, кто искренне радовался, и до сих пор то изображение очень известно.

7

Как монах-ямабуси спорил с Иккю о чудесах, а также о молитве, утихомирившей лающего пса

Иккю раз пошёл в Сакаи, и на переправе через реку Ёдо на корабле повстречал монаха-ямабуси. Тот спросил:

— Господин монах из какого учения?

Иккю отвечал:

— Я из учения Дзэн.

Тот монах сказал:

— В Дзэн таких чудес не делают, как у нас!

Иккю сказал:

— Да и у нас чудес хватает. А покажите-ка, что там у вас за чудеса!

— Вот, я силой буддийского Закона на носу этого корабля вызову молитвой Фудо![71]

И появился сначала Конгара, потом Сэйтака, тёр монах чётки изо всех сил — сидящие на корабле вовсю вперили глаза — и тут, как он и говорил, на носу корабля вдруг из огня и дыма возникло изображение Фудо!

Довольный ямабуси сказал:

— Все видели? — и все поразились, лишь Иккю вёл себя так, как будто бы ничего особенного не случилось.

— Что, дзэнский монах, можешь сотворить чудо вроде этого? — сказал ямабуси после этого.

— Я сотворю чудо — извергну из себя воду, погашу огонь и заставлю исчезнуть изображение Фудо! А ты попробуй помолиться изо всех сил! — И помочился от души на пламя и дым, что окружали изображение Фудо. Тут огонь померк, вышли силы у ямабуси, и все, увидев такое чудо, поклонились.

А когда они спустились на берег и только собрались идти — вдруг навстречу им выбежала огромная собака, что лаяла так, что было слышно в горах и долинах. Тут ямабуси сказал:

— Слушай, друг, хоть я и проиграл в том состязании, дай-ка я сейчас успокою эту собаку и приманю её силой своей веры. Как тебе это?

Иккю на это:

— Это как раз очень просто, но ты попробуй, помолись. Если она к тебе не подойдёт, я что-нибудь сделаю.

Ямабуси с шумом тёр свои чётки и молился, а пёс всё не успокаивался и не подошёл ни на шаг. Ямабуси подходил и справа, и слева, и со всех сторон — «Заткните пасть этому псу, абира, ункэн, совака-совака[72]» — но собака всё лаяла. Иккю уже стало смешно, он сказал:

— Оставь уже этого пса. Тут ни Абира, ни Ункэн, ни Совака не помогут, лучше уж я сам успокою и приманю эту собаку, — достал из-за пазухи жареные рисовые колобки, заготовленные на обед, и показал псу. «Коро-коро-коро!» — позвал он его. Хоть и очень злой был тот пёс, но, увидев жареные колобки, живо завилял хвостом и подбежал, а у ямабуси душа ушла в пятки. «Надо же, как ловко!» — восхитились те, кто там был, с тем и разошлись.

Иккю достал из-за пазухи жареные рисовые колобки, заготовленные на обед, и показал псу: «Коро-коро-коро!» — позвал он его. Хоть и очень злой был тот пёс, но, увидев жареные колобки, живо завилял хвостом и подбежал, а у ямабуси душа ушла в пятки.

8

Как Иккю бросил мёртвую женщину в реку Камо, а также о том, как она обрела просветление

У некоего человека почила жена, а перед смертью сказала: «Дожив до этих лет, не ведала я ни о Будде, ни о Законе, так и приходится умирать. А женщина ведь особо грешна, и неспокойно мне за свою будущую жизнь. Ходят разговоры, что Иккю из Мурасакино — это Бодхидхарма нашего времени, и хочу получить посмертное наставление-индо от него!» — так молила она, и супруг её и дети с плачем направились к Иккю и рассказали ему о том.

— Если, до таких лет дожив, не знала о Будде и Законе, то обычным образом её наставить будет непросто. Но всё-таки дам я ей фразу-наставление, при помощи которой она спасётся. Устроим ей погребение в воде, так что несите её к реке Камо! — Тут же встал и пошёл с ними к реке. Сказал:

— Давайте тело! — привязал к шее покойной верёвку, взвалил на плечо и, встав на берегу, возгласил: — Остановить лодку на ночь с любимым, у слиянья двух рек, чтоб волна нам была изголовьем… Такова быстротечная жизнь — не просыпаясь, видеть сон о плывущем мире…[73] — и с этими словами швырнул труп в реку и пошёл домой.

Супруг и дети покойной оторопели, и в смешанных чувствах рассудили: «Это ведь всего лишь фраза из пьесы „Эгути“! Разве можно достичь просветления от этого?» — достали труп, предали земле и попросили преподобного из какого-то храма произнести наставление.

С того вечера тот муж и дети его затряслись, как в лихорадке, и приснился им сон — как наяву явилась к ним покойная и говорила: «Я обрела плод Учения благодаря наставлению Иккю, а из-за вашего усердия и наставления того преподобного я снова блуждаю во тьме[74]. Просите Иккю снова, не то и мужа, и детей я возьму за руку и уведу за реку Сандзу![75]»

Муж и дети опомнились: «Ну надо же!» — пошли к Иккю и рассказали обо всём. Он отказался ещё раз идти:

— Я уже раз её наставил, а вы просили ещё кого-то!

Но супруг с детьми так плакали и молили, что он сжалился:

— Ну что уж, раз так! — наказал вырыть труп, снова пошёл к реке, встал на берегу и сказал: — Подобно каштану, что роняет плоды в воды великой реки, лишь тело отбросив — можно спастись![76] — и швырнул труп в воду. В тот же вечер она вновь явилась им во сне: «Благодаря прекрасному наставлению — я спасена!» — и улетела от них на белом облаке в сторону Запада[77]. Все думали, что то была завидная доля.

9

Как Иккю сочинял пьесу о горной ведьме и ходил на гору Хиэй, а также о том, как хиэйские монахи просили его написать каллиграфический свиток

Когда Иккю сочинял пьесу о горной ведьме для театра Но, он пошёл на гору Хиэй к одному человеку, с которым они были дружны, чтобы посоветоваться. Он спросил:

— Как лучше продолжить строки: «Будды есть в этом мире, есть в нем разные твари, и среди несчётных созданий блуждает горная ведьма»? — а тот, будучи человеком сведущим, отвечал:

— «Весной зеленеет ива, лепестки сливы алеют»[78] будет в самый раз.

Иккю обрадовался:

— Как вы хорошо предложили! Иве свойственно быть зелёной, сливе — быть красной, а людям свойственно развлекаться стихосложением!

— Так и есть! — И они рассмеялись. Воистину, родственные души тянутся друг к другу!

Получив такой хороший совет, Иккю пошёл поклониться местным святыням. Монахи горы Хиэй, прослышав об этом, заговорили:

— Иккю известен своим искусством владения кистью! — из рук в руки передавали бумагу и тушечницы. Иккю подумал: «Они только называются буддистами, наверняка эти монахи и читать не умеют! Ладно, напишу им что-нибудь», быстро набросал им какие-то сложные для чтения строки и отдал им.

Собрались монахи со всей горы:

— Раз такой известный монах, мастер каллиграфии, посетил наш монастырь, нужно его просить написать что-то такое, что станет драгоценностью нашего монастыря в веках! — говорили они, а бывший среди них старый монах сказал:

— Вот он уже написал раньше для тех монахов, а я там ни одного знака прочесть не могу. И знаки там какие-то короткие, для того, чтоб стать сокровищем монастыря, это не годится! Нужно писать большими знаками, и подлиннее. И нечего писать так сложно, нужно просить написать что-нибудь попроще! — Все монахи с ним согласились, и тогда Иккю сказал:

— Есть у вас бумага и кисть?

— Конечно-конечно! Есть большая кисть в семь-восемь сяку, которой писал сам Дэнгё-дайси — Великий учитель, Передающий учение[79]. А бумагу мы вам склеим какой угодно длины!

— Ну, клейте бумагу. Так и быть, напишу я вам, как вы хотите, большими знаками что-нибудь такое, что прочитать будет легко. Клейте скорее!

Раз за разом подклеивали новые листы бумаги до той длины, какую ему хотелось. Получилось длинное полотно, тянувшееся от Золотого павильона храма Хиэй до жилищ мирян в Тодзусака.

— Что ж, наберём на кисть туши! — Хорошенько макнул кисть в тушь, приложил к бумаге и побежал к Фудосака, ведя линию по бумаге.

— Что, монахи, можете прочитать? — спросил он.

— Нет, ничего не понятно!

Тогда Иккю снова макнул кисть в тушь и от Фудосака побежал к самому подножию склона, ведя кисть по бумаге.

— Ну как? Ну как? Читаете? — прокричал он, а поражённые монахи отвечали:

— Нет, ничего не получается!

— Это знак «си», который в песне ироха использован в строке «Асаки юмэ миси»![80] Он длинный и легко читается!

Всем стало ясно:

— Да он ещё больший шутник, чем мы слышали! — и они разом захохотали. Этот свиток с буквой «си» до сих пор является одним из сокровищ храма. А тамошние монахи и не могли ничего сказать, ведь видели, что он сделал как раз то, о чём они его просили.

10

Как Иккю написал славословие к картине с Лин Чжао

У одного человека была картина с изображением Лин Чжао[81], которую написал преподобный Муци Фачан[82]. Услышав о том, что преподобный Иккю известен как просветлённый монах, он решил попросить Иккю написать славословие к картине. Принёс её к Иккю и изложил свою просьбу, а тот отвечал:

— Это нетрудно! Напишу вам славословие, раз уж вы хотите! — взял кисть, набросал текст и вернул картину владельцу.

— Большое спасибо! — поблагодарил тот человек, обрадовавшись: «Какой простой в обхождении монах!» — вернулся к себе и созвал друзей:

— Недавно Иккю написал славословие на той картине! — сообщил он.

— Давайте же посмотрим! — оживились они, тот человек повесил свиток в нишу-токонома, и все увидели, что на свитке иероглифами и каной написано:

Ты плела для отца соломенные корзинки,

Дочь глупца Пан-цзюйши!

Мацзу Даои[83] обвёл его вокруг пальца,

И он выбросил сокровища в море!

Прочитав, все от удивления всплеснули руками:

— Как он над нами подшутил! Все говорят: «Как мудры Пан-цзюйши и его дочь Лин Чжао, что жили в Китае!» — и мы думали, что Иккю тоже прославит мудрость этих людей, а он написал такое, чего никто не ожидал. Воистину, просветлённый монах, каких немного в Поднебесной! — поражались они.

11

Как Иккю ограбил горшечника, а также о том, как он получил приношения и произнёс наставление-индо

Преподобный Иккю был человеком, который, как говорится, «выбросил деньги в горах, а сокровища швырнул в пучину»[84], и, если набиралась одна миска, больше подношений не принимал. Но вот наступил вечер последнего дня года, и служка сказал ему:

— Завтра Новый год, Три начала. Что вам готовить? У нас нет ни одного го[85] риса и ни одной монетки медных денег! — так печалился он, но Иккю отвечал:

— Нечего плакаться! Пойдём! — и с палкой на плече пошёл в горную деревню, на главную улицу. Там как раз мимо проходил продавец горшков. Иккю погнался за ним с криками:

— Не уйдёшь! — и перепуганный горшечник бросил своё коромысло с товаром и убежал.

— Ну вот! — сказал Иккю, отдал добычу служке, который был с ним, а тот продал горшки. Так они разжились деньгами и смогли встретить Новый год. Тут неожиданно умер один даймё, и послали за Иккю, чтобы тот прочитал посмертное наставление-индо.

— Не пойду! — отказался Иккю.

— Почему же? — спросил его посланец.

— Пойду, только если дадите мне денег! — ответил Иккю.

— Это несложно! Сколько же вы хотите?

— Одну связку и восемь монов![86]

— Хорошо! — отвечал посланец и заплатил Иккю, а тот, получив деньги, пошёл на то место, где разбойничал, намотал связку с деньгами на ручку корзины горшечника и установил табличку, на которой написал:

«Плата за горшки за последний день прошлого месяца. Прошу вычеркнуть из расчётной книги[87] всё до последней монеты!» — а дальше приписал:

«Кража от бедности не является нарушением заповеди, и вот почему. Складывающие любовные стихи не нарушают заповеди о прелюбодействе. Уважаемый мудрец преподобный Дзитин[88] писал:

Как намочить сосну не может

Дождь осенний, так и любовь моя

Любимой сердце не затронет.

Лишь ветер свищет на равнине

В листьях кудзу[89].

Вага кои ва

Мацу о сигурэ но

Сомэканэтэ

Макудзу га хара ни

Кадзэ савагу нари

Про него нельзя сказать, что он будто бы нарушал запрет на прелюбодеяние. Так и я, украв от бедности, не нарушил запрет на воровство».

Потом он пошёл читать посмертное наставление:

— Человеку, идущему к Шести путям, дают шесть монет[90]. Ты за наставление дал связку и восемь монов. Подсчитаем — итого у тебя получилось на одну связку и два мона больше, чем у прочих. Есть десять направлений. Можешь направляться, куда тебе вздумается. В том, что ты станешь буддой, нет никаких сомнений, ведь говорится: «Даже в аду, населённом демонами, деньги решают всё!»

Люди, бывшие там, поразились, и не было таких, кто не подумал бы: «Что за шутник этот Иккю!»

Мимо проходил продавец горшков. Иккю погнался за ним с криками: «Не уйдёшь!» — а перепуганный горшечник бросил своё коромысло с товаром и убежал.

12

Как Иккю опьянел от сакэ, уснул и сложил стихи, а также о том, как он говорил с китайским монахом

Один монах, услышав, что Иккю — просветлённый, решил: «Проверю-ка, насколько он преуспел в постижении учения!» — и направился в монастырь Дайтокудзи. Спросил, где Иккю, — а тот как раз упился и спал без задних ног в питейном доме, что был у ворот монастыря. Послали за ним послушника.

— Тут пришёл один преподобный, на вид — китайский монах, и спрашивает: «Где Иккю?» Возвращайтесь в монастырь поскорее! — пытался он растормошить Иккю, а тот шатался, не открывая глаз. Тут подоспел хозяин питейного дома:

— Хорошо ли вам спится?

— Прекрасно! — отвечал Иккю и сложил для хозяина стихи:

Всё мечтал

Оказаться в Райской земле —

Вот она!

Криптомерии ветвь у входа

В тот дом, где в сугороку играют![91]

Гокураку о

Идзуку но ходо то

Омоиси ни

Сугиба татэтару

Сугороку га кадо

Хозяин был рад это слышать.

Снова пришёл туда послушник:

— Идите же в монастырь! Тот преподобный уже заждался! — а Иккю только захрапел, повернулся во сне и раскинул руки.

— Как я ни пытался его разбудить, ничего не вышло! — сказал он, а тот монах сказал:

— Ничего-ничего, пока он спит и ничего не соображает, я сам его растормошу и задам один вопрос! Тут уж будет ясно, о чём он думает! — И тот китайский монах подкрался к спящему Иккю, уселся к нему в изголовье, тот ещё не открыл глаз, а этот как гаркнет:

— Какое дело этим мирянам, почему к нам с Запада пришёл Бодхидхарма! — и не успел он это договорить, Иккю оттолкнул его:

— Сам ты мирянин! — а китайский монах даже не нашёлся, что ответить. «Вот уж и вправду просветлённый! В десять раз больше, чем я даже слышал! „Сам ты мирянин“ — воистину дзэнский ответ!» — так от всей души восторгался он.

13

Как Иккю зачёл Нинагава Синъуэмону постижение коанов

Когда Синъуэмон изучал коан «Другой»[92], Иккю задал вопрос:

— Шакьямуни и Майтрейя — слуги кого-то другого. Скажи мне, кто этот Другой? — а Синъуэмон отвечал стихами:

«Кто он?» —

За этим вопросом

Открылся другой:

Кто этот другой, кто спросил:

«Он — это кто?»[93]

Тасо то иу

Котоба но сита ни

Араварэтэ

Тасо косо тасо ё

Тасо ва тарэ нарэ

Иккю был тронут этим ответом и зачёл Синъуэмону постижение коанов тысячи семисот наставников прошлого.

Свиток третий

1

Как Нинагава Синъуэмон перед смертью выстрелил в наваждение, а также о наставнике его Иккю

Нинагава Синъуэмон Тикамаса был многомудрым мужем, способным к постижению Пути. Стал он учеником преподобного Иккю, чтобы изучать Дзэн. Должно назвать его выдающимся мужем, который воистину прозрел Закон Будды до самых глубин и охватил умом сокровищницу Истинного закона, разгоняющего мрак. Они с преподобным понимали друг друга без слов, и преподобный его отличал.

И вот настал последний его час, предопределённый деяниями в прошлых рождениях, и он был готов отойти в нирвану.

— С давних пор, ещё когда я был во чреве матери, долго ждал я этого часа, и вот он наступает! — сказал он с умиротворением.

Домашние его спешно собрались, и ныне, когда наступил час разлуки, скорбели о нём, тосковали и плакали так, что даже вчуже смотреть было горько, и люди, не знавшие его, орошали слезой рукава.

Когда все пребывали в печали, на ясном небе с западной стороны начали громоздиться лиловые облака и заполонили всё небо, зазвучала музыка, разлилось несказанное благоухание и пошёл дождь из лепестков. Что за чудо! Сюда снизошли Три почитаемых[94] и двадцать пять бодхисаттв, а за ними — озарённый сиянием сонм праведников. Удивительное, чудесное знамение! Не было таких, кто не восхитился бы:

— Несомненно, Синъуэмон возродится на Западе, в бесчисленных мирах Вечной радости, и воссядет в цветке лотоса на верхнем из Девяти миров Чистой земли! Это так же ясно видно, как собственную ладонь!

И старики, что дожили до преклонных лет, и юнцы, не знающие жизни, — все с благоговением взирали на небо и падали ниц, всем казалось, что умереть сейчас — наилучший удел!

В этот миг старший сын Синъуэмона приник к коленям отца и, роняя слёзы на рукава, сказал, указывая пальцем на знамение:

— Взгляни на это! Можешь быть уверен в будущей жизни, возродись буддой в Чистой земле!

Тогда Тикамаса Синъуэмон враз открыл глаза и бросил грозный взгляд на сына:

— Да разве забудет рождённый в доме всадников и лучников искусство лука и стрел, хоть даже и воссядет в лотосе в Изобильном краю, в Чистых пределах?! Живо неси мне из моего кабинета мой лакированный лук, оплетённый глицинией, и стрелы к нему!

Не было таких, кто не поразился бы, услышав такое. «В чём же дело?» — гадали они, и увидели, как Тикамаса изготовил лук — сколько людей нужно, чтоб натянуть на него тетиву, неведомо, но видно, что лук не слабый, — наложил стрелу, натянул до наконечника, быстро выбрал цель и спустил тетиву. Стрела без промаха вошла точно в грудь и пронзила насквозь среднего из Трёх почитаемых, испускающего сияние будду Амиду. В тот же миг и лиловые облака, и те, кого принимали за сонм праведников, — всё исчезло без следа. Люди удивлялись: «Что же это было?» — а была это проделка жившего там старого барсука, насылавшего наваждения. Воистину, редко такое бывает!

Тикамаса наложил стрелу, быстро выбрал цель и спустил тетиву. Стрела без промаха пронзила насквозь испускающего сияние будду Амида. В тот же миг всё исчезло без следа. Это была проделка жившего там старого барсука, насылавшего наваждения.

Перед смертью Синъуэмон сложил стихи:

Опочил

В то же утро,

Когда родился.

Нынче вечером дует

Осенний ветер.

Умарэнуру

Соно акацуки ни

Синурэба

Кё: но ю:бэ ва

Акикадзэ дзо фуку

Так сложив, он встретил свой смертный час. Удивительно, что он не только постиг пустоту всех вещей до самых глубин, избавился от наваждений, что насылают духи, и вошёл во врата смерти, но и пробуждал живых ото сна, в котором они пребывают, — редко кто из мирян на это способен!

После этого Иккю попросили прочитать посмертное наставление. Иккю сказал:

— Для Синъуэмона нужно прочесть что-нибудь необычное! — и приступил к приготовлениям. Когда же тело Синъуэмона положили в гроб и принесли, Иккю вышел и постучал по гробу. Мертвец отозвался и громким голосом прочитал стихи, обращаясь к Иккю. До сих пор передают люди: «Этот Синъуэмон — не простой человек!» В тех стихах говорилось:

Как пришёл в этот мир

В одиночестве —

Так я сам и ушёл.

Было б смешно, если б ты

Мне сейчас показывал путь.

Хитори китэ

Хитори каэру мо

Варэ пару о

Мити осиэн то

Иу дзо окасики

Так он сказал громким голосом. И он ещё не договорил, а Иккю уже сложил ответную песню:

«Как пришёл в этот мир

В одиночестве,

Так сам и ушёл» —

Заблужденье,

Покажу тебе путь,

где нельзя ни «прийти», ни «уйти».

Хитори китэ

Хитори каэру мо

Маёи нари

Китарадзу сарану

Мити о осиэн

Так ответил Иккю, и Синъуэмон, должно быть, подумал: «И верно!» — и больше уж голос не подавал. Все люди, услышав это, говорили:

— Воистину, он не человек, а будда или бодхисаттва, на время принявший человеческий облик! «Пришёл в этот мир в одиночестве, сам и ушёл» — этим он хотел сказать, что он не приходил и не уходил. Как чудесно! — Не было таких, кто это видел и слышал и не потирал в молитве свои испачканные руки и не почтил бы его.

Лао-цзы говорил: «Кто не гибнет в смерти, живёт вечно»[95]. Не о таких ли случаях это сказано?

2

О жене Синъуэмона

Жена Синъуэмона, которую он очень любил, с малых лет была вспыльчива, нрава недоброго, и к несчастным не выказывала сочувствия, и к малолетним слугам не проявляла жалости. Все вокруг потешались:

— Люди водятся с теми, кто похож на них самих, а она вышла за мужа, идущего по Пути просветлённых, и не ведает благого учения, — верно, за грехи в прошлых жизнях достался ей этот стыд!

Синъуэмон томился от этого днём и ночью, а поскольку он следовал Пути Будды, не жалея себя старался воспитать в ней мягкость характера. Однако ничего не помогало.

Однажды выбранил он её особенно строго, а она лишь сказала:

Как конопляная пряжа,

Длинна ли, коротка ли —

Разве поймёшь

В спряденной нити

Если не разорвёшь?[96]

Асаито но

Нагаси мидзикаси

Муцукаси я

Уму но футацу ни

Ицу ка ханарэн

Тикамаса удивился, так не увязывался тонкий смысл стихотворения с обычным её поведением, и устыдился. «Не мне её теперь учить!» — восхищался он. «Как удивительно! До сих пор была она своевольна и бессердечна, я уж держал её за безнадёжную дуру, а она обрела просветление раньше меня!» — поражённо думал он.

После этого у супругов не было раздоров, и навечно клялись они быть вместе, подобно птицам бии[97]. Были они неразлучны, как рыба с водой, но какой-то подлец придумал и тайно сообщил, будто бы встречается жена ещё с кем-то, и мужу не верна. Синъуэмону это показалось правдоподобным, и, хоть обычно не верил он ложным слухам, в этот раз подумал: «Правда-правда, похоже на то!» — а поскольку чувства скрывать не умел, без промедления с женой расстался и отослал её к родителям. Была она тогда беременна, и нездоровилось ей, горевала она. «Проверь меня хоть мечом, хоть огнём!» — молила и убивалась она, но поделать ничего не могла, и пришлось ей уехать. Как печально — ведь она была вовсе не виновата!

Однако же, поскольку то была ложь, вскорости правда вышла наружу, и он понял, что то была клевета. Раскаялся Синъуэмон, послал за женой и велел передать, что то была его ошибка, а жена отвечала:

Осенние ветры

Дуют в твоей душе —

Почему же тогда

Не говоришь ты: «Уйди!» —

Плодов не дождавшись?[98]

Акикадзэ но

Хито но кокоро ни

Тацунараба

Минорану саки ни

Инэ то ивадзару

Так сложила она и отослала ему, а сама возвращаться не стала. А потому говорили: «Жалко её, как никого другого, и повела она себя мужественно, куда лучше, чем Синъуэмон!» — и не было человека, кто не восхвалял бы её. Так рассказал мне один человек.

Очень уж интересен был этот рассказ, запишу-ка, пока не забыл, ведь у меня в одно ухо влетает, а из другого вылетает. Так вот, оба эти стихотворения были написаны в ответ на стихи Синъуэмона. А что за стихи, я прослушал. Досадно.

3

О том, как ученик Иккю дал посмертное наставление синице

Неподалёку от кельи преподобного Иккю жил один человек. У него была синица, которую он очень любил, а синица, как положено всем живым существам, как-то померла в своей клетке. Синица привыкла к рукам, и он её лелеял, а когда умерла, безмерно печалился о ней, как о своём сыне.

«Даже у бездушных вещей есть природа будды. Само собой, она есть и у живых существ! Как же она там будет, в Горах, ведущих к смерти, на реке Сандзу, на Тёмном пути? Надо попросить кого-нибудь знающего, чтобы прочёл наставление!» — подумал он, пошёл к келье Иккю, рассказал там, с чем пришёл, тут вышел один из учеников Иккю и сказал:

— Ясно! Что ж, поможем ей обрести просветление! — положил её перед статуэткой Будды и стоя произнёс наставление:

— Шакьямуни когда-то упокоился у реки Бацудай в возрасте восьмидесяти трёх лет. Ныне же ты, синица, становишься буддой на равнине Мурасакино! — так громко произнёс он для неё, а тот человек приободрился, похоронил синицу и пошёл домой.

Дошли разговоры о том и до Иккю. Подумал он: «А неплохое наставление придумал этот послушник. Что-то в нём есть!» — возрадовался он, и был необычайно весел.

У одного человека любимая синица померла в своей клетке. «Надо попросить кого-нибудь знающего, чтобы прочёл наставление!» — подумал он, пошёл к келье Иккю, рассказал там, с чем пришёл, тут вышел один из учеников Иккю и сказал: «Ясно! Что ж, поможем ей обрести просветление!»

4

О том, как Иккю развлекался

Как-то, когда новогодние праздники подходили к концу, Иккю вместе с кем-то гулял по горам и долам; они обсуждали то, что видели или слышали по дороге, и тем развлекались сами, и людям вокруг было интересно это послушать.

Смотрели они на диких гусей, летящих высоко в небе. Пролетели два гуся, — наверное, возвращались к гнездовьям на северном побережье, и тот человек спросил у Иккю:

— Как вы думаете, где сядут те два гуся, что пролетают над нами? Отвечайте!

Иккю на то:

— Говорят: «На небе золота полно, а борода у змеи в три изгиба». Быстро отвечай, длинна ли змеиная борода?

Тот человек сразу не нашёл, что ответить, а потом сказал:

— Не видал пока бороды у змеи, так что не знаю.

— Вот и я не знаю, сядут ли те гуси в Осю или, может, в Цукуси! — сказал Иккю.

5

О том, как Иккю научился секрету изготовления снадобья от болезни горла

Как раз в то время жил в столице один человек, который хранил секрет удивительного по целебным свойствам снадобья от болезни горла. Иккю услышал о чудесном лекарстве и подумал: «Надо бы как-нибудь о нём разузнать!» — тут же пошёл к тому человеку и сказал:

— Так и так, услышал я о вашем лекарстве, и пришёл к вам издалека спросить, не можете ли вы снизойти и поведать этот тайный рецепт, что унаследовали вы от предков?

Тот человек отвечал:

— Конечно, о чём речь! Вообще-то секрет изготовления этого снадобья передавался от отца к старшему сыну в нашем доме много поколений, и никогда бы мы не выдали его никому другому. Однако же не могу отказать такому добродетельному монаху, как вы. Если вам так уж хочется разузнать об этом, напишите клятвенное письмо, что больше никому не расскажете о нём, тогда я открою вам этот секрет.

Преподобный, услышав это, сказал:

— Для меня клятвенное письмо — великое дело, едва ли я напишу ещё одно в этой жизни, но, если уж вы расскажете мне о лекарстве, так и быть! — и написал чёрной тушью письмо.

Разузнав о лекарстве, Иккю вернулся в свою келью и рассмеялся:

— Только человек, лишённый сострадания к живущим, может в одиночку хранить секрет лекарства, которое облегчает людские страдания! Хотел бы я сохранить эту тайну, да не смогу, в силу великого Закона о причинах и следствиях. Однако же страшна кара богов и будд! Напишу-ка я рецепт на табличке! — и написал:

«Снадобье для лечения болей в горле

Если у вас болит горло, обожгите мандариновые косточки до состояния угля и пейте. Выздоровление происходит быстро, и боли не возобновляются. Это — чудесное лекарство».

Сделал он такую табличку и выставил на обозрение.

Тот человек, который ему рассказал об этом рецепте, когда узнал, разозлился, рассвирепел необычайно, тут же помчался в Мурасакино, вызвал Иккю:

— Слушай, ты, нарушающий заповеди монах, нет у тебя ни стыда, ни совести! Ты же выведал у меня секрет того бесценного лекарства и написал клятвенное письмо, что никому не расскажешь о нём, а сам выставил табличку с объявлением на обзор десяти тысячам людей, что это за бесстыдство! — На лице у него было написано, что он готов того убить, весь почернел от злобы, — пусть даже это был сам Иккю, казалось, эти крики любого могли бы уложить на месте.

Однако же Иккю, казалось, был ничуть не удивлён, и вежливо отвечал:

— Да, как же, как же, конечно, вы об этом! Что же вы такое говорите! Да, так и есть, я действительно написал клятвенное письмо. И вы не ошиблись, говоря, что я поставил табличку с объявлением. В письме я писал, что никому не расскажу, — и никому не рассказывал. Я не писал о том, что не поставлю табличку, и, поставив её, разве я нарушил обещание? А раз я ни в чём не нарушил то, о чём написал в клятвенном письме, — устрашусь ли кары будд и богов? — и продолжал сохранять невозмутимое выражение лица. Как тот человек ни поносил Иккю, как ни обижался, как ни злобствовал, но не нашлось у него ответа на уловку Иккю, он не нашёлся, что сказать, и ушёл домой.

6

О том, как умер моряк из Катада, а также о том, как Иккю произнёс наставление

В земле Ооми, у залива Катада, жил моряк по имени Ягоро. Извела, искалечила его тяжкая работа, всю жизнь парус был ему крышей, а рулевое весло — изголовьем, так и жил он дикарь дикарём. Не ведал о том, что известно жителям Девятивратной цветочной столицы, и привык к своему невежеству. Неотёсанный, никогда не задумывался о благих делах и знать не хотел о благородном учении. Так, не ведая стыда, он влачил своё унылое существование, и в конце концов умер.

Вдова и дети покойного беспредельно скорбели о нём и печалились.

Но с телом нужно было что-то делать, и их терзали сомнения: «Что лучше? Предать тело огню? Или закопать в землю?» — пока в конце концов не решили: «Сначала хотя бы позовём монаха и попросим облегчить загробные страдания покойного!»

Как раз в это время Иккю, странствовавший за ветром и облаками, обретался неподалёку от залива и наслаждался чудесными видами тех мест. Вдова и дети увидели его и принялись молить, ухватив за подол его одеяния:

— Сейчас умер великий грешник — одарите его своим состраданием, укажите ему путь, уводящий от страданий в грядущей жизни! А мы будем вам благодарны в этой и последущих жизнях! — стенали они. Пожалел их Иккю:

— Что ж, дело нехитрое! Дам я ему посмертное наставление.

И удивительное то было наставление!

— Для начала положим его в мешок для риса! — Уложил тело в мешок, связал верёвкой, погрузил на лодку-долблёнку и выплыл на озеро. Когда отошли подальше от берега, он громким голосом произнёс:

— Изначальная природа твоя — не мешок для риса и не мешок для бобов! Ты — мешок по имени Ягоро из Катада! Тони в озере, стань кормом для рыб и обрети плод Учения Будды! Кацу! — и с этими словами столкнул труп в озеро.

Такие-то наставления и указывают путь к просветлению!

7

О том, как монах Сямон показал Иккю свой портрет

Был такой Сямон — монах, как и преподобный Иккю. Написал он свой портрет и подумал: «Как славно получилось!» — возрадовался и решил: «Покажу-ка его Иккю!» Поспешил он с портретом в Мурасакино.

Иккю лишь взглянул на картину и воскричал:

— Что за уродство! — закрыл глаза и принялся высмеивать портрет. «Да что же это такое, что он издевается надо мной, не заботясь о моих чувствах!» — рассердился монах и давай поносить Иккю. А тот схватил портрет и бросил наземь, да ещё истоптал его грязными сандалиями-дзори, а потом написал «славословие»:

Ушёл от мира —

А не отбросил формы,

Волосы срезал —

Но не отрезал заблужденья,

Нарисовал дрянной портрет,

И тем испортил себе карму.

Портрет — преграда на пути

к просветлению!

Ё о сутэтэ

Катати о сутэдзу

Бинпацу о киритэ

Бонно: о кирадзу

Кари ни эдзо: о какитэ

Оно га акугё: о кадзукэоку

Эдзо: оокинару мэйваку нари

Поражённый до глубины души Сямон засунул картину за пазуху и ушёл.

8

О том, как Иккю с одним человеком загадывали друг другу загадки, а также о том, как прихожанин задал трудный вопрос

Шли дожди пятой луны без перерыва, всё вокруг налилось красками, орошённое влагой, и густо темнела зелень ветвей, и Иккю, наверное, охватила печаль — он затворил плетёную дверь своей кельи и пребывал в задумчивости, когда пришёл человек, лет за тридцать, в дырявой шляпе и латаной-перелатаной травяной накидке, вымокший под хлещущим ливнем, жалкого вида и будто бы убитый горем. Он тихо спросил:

— Можно поговорить?

— Кто же вы? Входите, входите! — сказал Иккю, открывая плетёную дверь.

Тот человек с чувством проговорил:

— Я живу тут неподалёку, завтра нужно проводить поминальные службы, а попросить поблизости некого, вот я и пришёл к вам с надеждой, что преподобный не побрезгует прийти и отведать наше скромное угощение!

Иккю выслушал его и сказал:

— Такова работа монаха, мне это будет несложно. Где же вы живёте? — а тот человек отвечал:

— А место, где находится мой дом, находится на Нигоригава — Мутной реке, в квартале Соконуки-бисяку — Бездонный ковш, место известное. У ворот будет знак, чтоб было понятно. Приходите же непременно! — с этими словами он попрощался и ушёл.

Иккю тогда стал прикидывать: «Как он странно объяснил место! Подумаем, о чём это он!» — и стал разгадывать истинный смысл тех слов. «Вообще-то, Мутная река — это река, по которой недавно пустили воду, то есть Ныне открытая река, Имадэгава. Если у ковша убрать дно, останется ручка, „э“, и стенки, „гава“, так что это должен быть квартал Эгава. Что же, пойдём посмотрим!» — Пошёл он искать то место — и вправду пришёл в квартал Эгава. Стал осматриваться в поисках знака, и увидел висящий перед воротами черпак-сякуси. «Это точно тот знак и есть, ведь монахов ещё называют „сякуси“ — „ученик Шакьямуни“!» — Вошёл в тот дом, и там встретил давешнего посетителя. Вот это находчивость!

Хозяин дома не мог сдержать чувств, и смотрел на Иккю с благоговением, как мучимый жаждой человек смотрит на воду. Думал он: «Загадал ему свои плоские, глупые загадки — а он все их разгадал и пришёл прямиком сюда, воистину обладает он даром всеведения!» — так он думал о нём, как о самом Шакьямуни.

Иккю охватила печаль, он затворил плетёную дверь своей кельи и пребывал в задумчивости, когда пришёл человек, лет за тридцать, в дырявой шляпе и латаной-перелатаной травяной накидке, вымокший под хлещущим ливнем, жалкого вида и будто бы убитый горем.

Тот человек, как и Иккю, был не прочь пошутить, и задумал: «Задам-ка я ему загадку посложнее!» — и, когда закончилась служба, выставил поднос с едой. Тогда преподобный оборотился к подносу, на благо покойному помолился за живых существ, обитающих в трёх видах миров[99], снял крышку с одной из чашек, а там вместо риса насыпаны отруби. Удивился он, заглянул в чашку для супа — там тоже были отруби. Подумал он: «Да тут во всех чашках отруби!» — всплеснул руками и сказал, нисколько не замешкавшись:

— Что же это! Все («мина») чашки заполнены отрубями («нука»)! Получается, сегодня — «минанука», «три семёрки», поминки на двадцать первый день!

Тот человек был поражён, и почтительно поклонился Иккю.

Потом тот человек сказал:

— Именно так, как вы и сказали, — нынче двадцать первый день, как преставился мой отец. Скажите, обрёл ли он плод постижения учения? Тревожусь я — а вдруг он переродился в аду?

— Ну, что-то с ним действительно произошло. А как он вёл себя при жизни? Люди уважали его за хорошее или ругали за плохое? — спросил Иккю.

— Что вам сказать, обычно он не отступал от мирских установлений. Честный, прямодушный, его больше хвалили, и говорили, что он-то, наверное, стал буддой! — отвечал тот, а Иккю, выслушав, уверенно сказал:

— Стало быть, вам не стоит беспокоиться. Стал он не Амидой, не Каннон, а Честным Буддой[100]. Плод учения он обрёл, без сомнения!

Тот человек внимательно слушал и спросил:

— Ну, вы меня успокоили. А вот ещё был у меня старший брат, три года назад помер. Пути Будды он не ведал, впустую проводил дни и ночи, а ещё, стыдно сказать, был он глуп от рождения, все называли его лентяем, и было это досадно. Грехов он не совершал — обрёл ли он плод постижения учения?

— Хоть и не совершал он грехов и преступлений, вряд ли он стал буддой. Если я, монах, и прощу его — другие люди не смогут, и наказания ему не избежать. Он провалился в Ад Дураков[101]. Если будущая жизнь существует, как существуем мы в нынешней, то, без всяких сомнений, ваш отец возродился буддой, а брат — в аду! — рассудил Иккю.

9

Рассказ о рогах улитки, а также рассказ о южном крае земли

Один непоседливый ученик как-то спросил Икюю:

— А расскажите, что самое маленькое в мире?

Иккю услышал вопрос и сказал:

— Ты видел такое мелкое животное, которое называется улиткой?

— Видел, конечно! — отвечал ученик.

— Так вот, эти улитки, когда ползают, у них на голове появляются рога. На правом роге у неё пять сотен царств, и на левом роге — пять сотен царств, а всего — тысяча царств. У них, как и в нашем мире, на небе светят солнце и луна, возвышаются горы, текут реки, и всё остальное тоже точь-в-точь как в этом мире. Светила на небе движутся так, что за один миг там проходит тысяча лет. И всё равно эти страны сражаются, стараясь завоевать одна другую: то страна на левом роге захватит другую на правом, то правая подчинит себе левую, и сражения не утихают. Бывает, год защищают страну, на второй терпят поражение, а потом снова восстают, и за год побеждают и оказываются побеждёнными множество раз. Меньше жителей этих стран ничего не бывает, ведь за один миг там сменяется тысяча лет — даже бабочка-однодневка рождается вечером, а умирает утром.

Тогда ученик спросил:

— Хорошо, а скажите, что же в мире самое большое?

Иккю услышал и сказал:

— Ладно, скажу. Есть в Северном море морская птица[102]. Называют её Великая Пэн. Туловище шириной в тысячу ри[103], и каждое крыло по тысяче ри, так что общий размах у неё — три тысячи ри. Эта птица как-то задумала посмотреть на южный край света, покинула своё Северное море и полетела далеко-далеко. Неизвестно, сколько уж десятков тысяч ри она пролетала в день. Вчера летела, сегодня летит, спешит вперёд уже который год — и всё не ведает, когда же доберётся до края. Даже Великая Пэн устаёт, так что села она на ветку дерева, чтобы дать отдых крыльям, когда снизу раздался громоподобный голос:

— Кто это там без спросу сел на мой ус?

Изумилась Великая Пэн:

— Что это? Не может быть! Я — Великая Пэн, птица, живущая в Северном море, и, раз я такая большая, решила я полететь далеко-далеко и посмотреть на южный край земли, долетела досюда, но устала, силы мои иссякли, решила здесь дать отдых крыльям. Кем же вы изволите быть, что такое большое дерево — это ваши усы? Назовитесь, пожалуйста! — прокричала она. Тогда снизу послышался зычный рёв:

— С твоим размером не стоило и думать попасть на южный край земли! Я, креветка, веками живущая на дне Южного моря, там не бывала ещё! Улетай сейчас же домой! — Так гордившаяся своей величиной Великая Пэн была посрамлена и улетела домой.

А раздражённая креветка подумала: «Такая мелкая птичка — а туда же, задумала попасть на южный край земли и полетела. А мне разве не по силам добраться туда?» — и поплыла из Южного моря дальше на юг. Спешит креветка, плывёт день и ночь по широкому синему морю, но нет конца дороге, и не видно, чтоб скоро подошёл к концу её путь. Вскоре обессилела креветка, увидела пещеру и решила в ней отдохнуть. Тут отовсюду послышалось:

— Чую, кто-то залез в моё ухо! Кто ты? Вылезай оттуда сейчас же! — и отвечала в испуге креветка:

— Я — креветка, что веками живёт на дне Южного моря, ко мне прилетала птица, и я сама направилась к южным пределам, но нет дороге конца, и решила я здесь отдохнуть. Но кто же ты, чьё ухо — вот эта пещера? — И отовсюду раздался голос, прокатилось по всей великой тысяче миров:

— Я — черепаха, живу в этом море с тех пор, как разделились небо и земля! Такой мелюзге, как ты, ни за что не добраться до южного края! Похвально, что ты на это решилась, но оставь этот замысел и плыви-ка домой! — Этот голос был слышен в небе и на земле. Так ничего не вышло и у креветки, и вернулась она домой ни с чем.

Слышал я, что после этого поплыла черепаха на юг посмотреть на южный предел, но ещё не вернулась, и, само собой, неизвестно, когда вернётся!

Такой поразительный рассказ поведал Иккю.

Даже Великая Пэн устаёт, так что села она на ветку дерева, чтобы дать отдых крыльям, когда снизу раздался громоподобный голос: «Кто это там без спросу сел на мой ус?»

10

Как Иккю переоделся нищим

Один столичный богач справлял пышные похороны и раздумывал, кого бы из монахов пригласить для проповеди. И так прикидывал, и эдак, а потом решил, что хоть и много известных и мудрых монахов, но никто не сравнится с преподобным Иккю из Мурасакино. Поминки были назначены на завтра, а потому он тут же послал кого-то к нему. Иккю тогда как раз прибирался — подметал хижину и наводил порядок во дворе, но был он лёгок на подъём и сразу же согласился.

После этого он переменил облик и стал выглядеть как нищий — вымазал руки и ноги грязью, напялил какое-то неприглядное рубище, как будто в нём ночевал на отбросах, пошёл к тому дому и стал вопить как попрошайка:

— Подайте на пропитание! Выкажите милость! — и так он кричал на все лады, а бессердечный хозяин разозлился и приказал:

— Что за урод! Выкиньте этого подонка отсюда!

Выбежали двое-трое слуг и принялись его пребольно бить, приговаривая: «Подавать будут завтра, а ты припёрся сегодня! Не смей кричать тут!» — само собой, не знали они, кто перед ними. Надавали ему тумаков, повалили, истоптали и ушли в дом. Иккю едва спасся, и вернулся в Мурасакино, размышляя о той жестокости.

А на следующий день он вновь принял прежний облик — чисто вымылся, отряхнул пыль с одежды, надел парадное облачение, накинул парчовое оплечье-кэса и стал выглядеть нарядно. Как пришёл он в дом того богача, тот очень обрадовался и стал приглашать его в покои, к алтарю. Но Иккю не делал дальше ни шага:

— Нет, дальше я не пойду! Я здесь побуду.

С тем и стоял, уподобившись каменной ступе[104]. Хозяин растерялся:

— Что же это такое? Нехорошо, там ведь место для слуг! Пожалуйте внутрь! — и тянул Иккю за руку, а тот посмотрел на него и сказал:

— Угощать-то ты должен эту одежду! А меня угощать не нужно, — и прочитал стихи:

От Хуанбо[105]

Получил тридцать палок[106]

Так, что кожа вся вздулась,

Ни дать ни взять —

Скорлупка цикады.

О:баку но

Сандзю:бо: о

Атэрарэтэ

Ми ни харэ китару

Сэми но нукэгара

А потом сказал:

— И нищий, и монах — все мы состоим из огня и воды. Вчера отходили палками, а сегодня угощают, — верно, потому, что красиво блестят одежды! — сбросил парадное одеяние и ушёл к себе.

Свиток четвёртый

1

Как рассказывали о сверхъестественных способностях преподобного Иккю

Повсюду говорили, что Иккю — живой Будда, и один человек, желая восхвалить Иккю, говорил:

— Недавно заходил к Иккю, слышу, он говорит: «Хорошо, что пришёл!» — а сам восседает в воздухе, примостившись на веточке сосны, что растёт во дворе, и наслаждается прохладой. Удивительно!

Так он говорил не раз и не два, и люди говорили: «Враньё это! Разве возможно такое для того, кто рождён в человеческом теле?»

Дошло это и до ушей Иккю, и на перекрёстке Первого проспекта он установил табличку с надписью:

«Занимаясь буддийской практикой, я постиг Путь и обрёл всеведение. Захочу — буду сидеть в воздухе, не захочу — не буду. Обрёл я сверхспособности. Если кто сомневается — приходите смотреть».

Среди тех, кто это видел, были и такие, что говорили: «С недавних пор ходят о нём такие слухи, но разве можно сомневаться, раз уж он сам так написал? Хотя раньше он писал, что будет есть рыбу и изрыгать её живой, — может, и сейчас то же самое?»

А двое-трое рассудили: «Нет, в этот раз должно быть по-другому!» — и пошли в келью к Иккю.

— Мы не сомневаемся, что всё так и есть, как вы на табличке написали, но пришли к вам, чтоб своими глазами это увидеть!

Иккю вышел к ним и изволил сказать:

— Да, так и есть! Обрёл я сверхъестественные способности-сиддхи!

Самый нахальный из тех людей тогда выступил вперёд и сказал:

— Думаю, вы врёте. Не могу представить, чтоб человек в воздухе висел. Вот встаньте на кончик моего веера!

— Это очень легко сделать! Только вот настроение нужно, будет настроение — встану на кончик веера. А с самого утра настроения такого нет. И в воздух поднимусь, как будет настроение. А не будет — не стану подниматься. Вы заходите ещё! Если появится настроение, поднимусь для вас в воздух.

Так они и вернулись ни с чем, и один из них сказал:

— Что бы там ни было, Иккю — он Иккю и есть. Стали его повсюду восхвалять, что он, дескать, обрёл сверхъестественные способности, вот он и подшутил надо всеми, чтоб привести их в разум!

Так он сказал, и, умудрённые, они разошлись.

2

Как глупец вопрошал об учении

Как-то раз один мирянин пришёл к преподобному Иккю и сказал:

— Я хожу в этот храм, и люди меня спрашивают: «Ну как, прояснилось хоть что-то для тебя в учении?» — так потешаются над моей глупостью, и оттого мне очень неловко. Не сжалитесь ли, расскажите мне что-нибудь? — так просил он, и Иккю отвечал:

— Мне это несложно! Так что спрашивай!

— Спрашивать о чём?

— Да о чём угодно, что тебе непонятно на Пути Будды.

— Слушаюсь! — отвечал тот и умчался к павильону Будды.

Иккю это показалось странным, но он делал вид, что ничего необычного не видит. Мига не прошло, а тот мирянин прибежал назад.

— Где ты был? — спросил Иккю.

— Вы спрашивали, что мне непонятно на Пути Будды. «Путь Будды», как я понимаю, это дорога к павильону Будды, и вот я сбегал посмотреть, и точно: есть одно, что мне непонятно. На сосне у храмовых ворот есть гнездо, и непонятно, чьё. Оно большое, так что я думаю, это гнездо цапли, но точно не знаю.

— Не может быть, в это время вороны гнездятся! — отвечал Иккю.

— Но всё-таки, сжальтесь и научите меня чему-нибудь!

— Ну, раз так, — сказал Иккю, — принеси-ка лестницу да залезай наверх! — И тот человек влез наверх и заглянул в гнездо, а в нём не увидел ни яиц, ничего.

— Ну, что там? — спросил Иккю.

— В гнезде ничего нет! — А Иккю на это сказал:

Заглянул

В гнездо цапли —

А там пустота![107]

Саги но су о

Ороситэ мирэба

Карасу нитэ

— Продолжи-ка стихотворение, это и будет первым разъяснением учения!

— Что-то мне ничего в голову не приходит… — сказал тот.

— В этом-то и дело! Мне тоже в голову не приходит, как разъяснить тебе учение! — сказал Иккю.

— Как, неужели вам тоже трудно придумать окончание к тому стихотворению? — изумился тот человек.

— Каждый постигает Закон Будды собственным сердцем! — отвечал Иккю, и тот мирянин от удивления всплеснул руками и ушёл домой, а впоследствии достиг просветления собственными силами.

«На сосне у храмовых ворот есть гнездо, и непонятно, чьё. Оно большое, так что я думаю, это гнездо цапли, но точно не знаю». «Не может быть, в это время вороны гнездятся!» — отвечал Иккю. «Но всё-таки, сжальтесь и научите меня чему-нибудь!» «Ну, раз так», — сказал Иккю, — «принеси-ка лестницу да залезай наверх!»

3

Как Иккю ловил рыбу, а также о том, как появилось имя «Бодхидхарма»

Когда преподобный Иккю жил в келье в Катада, ходил он к морю и каждый день забрасывал удочку, ловил рыбу и ел. Двое братьев из его учеников-монахов решили: «Это — нарушение буддийских обетов!» — позвали Иккю к себе в комнату и принялись увещевать его на все лады. Иккю же отвечал им:

— Вот вы говорите, что изучаете Учение, но как вы его изучаете? Я считаю, что следует подражать поступкам учителей древности и так учиться дзэнской премудрости, и потому не делаю я ничего такого, чему бы не было примеров раньше. Ладно уж, если вы этого не знаете, так и быть, покажу вам! — А был он искусным художником, тут же как живого нарисовал им Сянь-цзы[108], который ловил и ел креветок, и написал на картине стихи:

В старину

Просветлённый учитель

Креветок ловил.

Я же по дурости

Рыбу ловлю и ем.

Инисиэ но

Касикоки соси ва

Эби о цуриси

Варэ ва ахо: дэ

Уо о цуритэ куу

Отдал он картину тем монахам и продолжал делать по-своему, как ни в чём ни бывало.

Те, кто видел картину, все восхищались: «Умело как нарисовано! И какой почерк прекрасный!» — но был среди них старый монах, который смеялся и говорил:

— Юнец узнал, что в древности знаменитый монах ловил креветок и ел, и начал сам ловить рыбу и есть. Это — как ворон, увидев баклана, начал лезть клювом в воду. Разве он может понять, почему преподобный Сянь-цзы ловил креветок и ел? Не понять ему это! — Но тут Иккю, нимало не смутившись, не изменив лица:

— Конечно, с вашей глупостью не понять, почему Сянь-цзы ел креветок. Всё равно, молодой или старый, на Пути нет старости или молодости! Если лишь в старости возможно достичь просветления, то вон на улице плешивый пёс, просветлённый, небось — и шерсти нет, и стоять не может, и ходит криво. Я слышал, что Будда достиг просветления в тридцать лет. Мы слышали о древних временах Бодхидхармы, что как-то раз пришёл почтенный Праджнятара[109], воздел над головой сверкающий и светящийся камень, показал трём принцам и, чтобы узнать их душевные качества, спросил: «Вы считаете это драгоценностью?» Двое старших принцев отвечали: «Никакая драгоценность не сравнится с этим камнем!» — а Бодхидхарма, которому было семь лет, хоть и был самым младшим, сказал: «Этот камень почитается драгоценным в бренном мире, но не есть истинная драгоценность. Нет драгоценности большей, чем та, от которой исходит свет мудрости!» — и отбросил тот камень. Почтенный Праджнятара изумился: «Удивительные слова для такого малыша!» — и назвал его Бодхидхармой, а изначально его звали Бодхитара. «Бодхидхарма» означает человека, изучившего всё и воспитавшего дух свой. Так что на Пути просветления неважно, молодой человек или старый! — с этими словами Иккю хлопнул руками и посмеялся над старым монахом, а тот, посрамлённый прилюдно, покраснел и спросил:

— Ловок же ты на язык! Но как бы ты ни был искусен на словах — сердце так не постигнешь. Может, почтенный монах изволит даже знать, почему на самом деле Сянь-цзы ловил и ел креветок? — и Иккю отвечал:

— Конечно знаю!

Старый монах сказал:

— Что вы об этом думаете, монахи? Учение Дзэн — в передаче от сердца к сердцу. Как же возможно узнать, что думал Сянь-цзы? Кроме самого Сянь-цзы, никто и не знает! — и рассмеялся, а прочие тоже заговорили:

— Так и есть! Человеку невозможно узнать, что думал Сянь-цзы! Кроме Сянь-цзы, кому же это может быть известно! Разве кто видел, чтоб Иккю стал Сянь-цзы? — и стали смеяться, а Иккю отвечал без смущения:

— Что вы за глупости все говорите? Хоть я и не Сяньцзы, но мне доподлинно известно, о чём он думал! — Тогда все стали говорить:

— Ну уж это никак невозможно! — Тогда Иккю сказал:

— Послушайте, люди! Разве вы можете знать, что Иккю неизвестны мысли Сянь-цзы, если вы сами — не Иккю! — и рассмеялся, а монахи закрыли рты и разбежались.

Как-то раз почтенный Праджнятара воздел над головой сверкающий и светящийся камень, показал трём принцам и спросил: «Вы считаете это драгоценностью?» Двое старших принцев отвечали: «Никакая драгоценность не сравнится с этим камнем!» — а Бодхидхарма, которому было семь лет, сказал: «Нет драгоценности большей, чем та, от которой исходит свет мудрости!» — и отбросил тот камень.

4

Как преподобный Иккю взобрался на гору Коя и слагал стихи о горных видах

Преподобный Иккю взошёл на гору Коя, любовался горными видами вокруг и восхищался: «Да это даже красивее, чем мне казалось по слышанным рассказам!» — когда появились монахи-паломники из монастыря на той горе, заметили Иккю и спросили:

— А кто ты такой?

— Да никто, так, сам по себе изучаю буддийское учение, в первый раз сподобился увидеть эти горы, и так мне эти виды нравятся, что захотелось написать китайские или японские стихи, пусть и нескладные, — только об этом и думаю, — отвечал он им, а те монахи и знать не знали, что это Иккю, и принялись они каждый по-своему потешаться:

— Какая прелесть! Ты похож на слепого, который пытается заглянуть за чужую ограду, или на человека с заячьей губой, услаждающего сердце свистом! Не холодно тебе в твоей бумажной одежонке — вон как шелестит на ветру? А воротник-то потоньше знаменитых бритв с горы Коя[110] — смотри, чтоб не перерезал твою хилую шею!

Иккю даже стало не по себе от таких насмешек, но он, не подав виду, сказал:

— Придумал стихи! Дайте-ка мне тушечницу и бумагу!

— Надо же, он стихи придумал! Да ещё так быстро! — засмеялись монахи. — Что ж, дайте ему бумагу и тушь!

Иккю взял в руку кисть, припомнил стихи Дунпо-цзюйши, которые тот написал в храме Цзиншаньсы[111]:

Горы высоки, сразу над ними —

Внутренний чертог небес Тушита[112],

Горы спокойны, являя собою

Подобие Мира-хранилища Лотосов,

Горы — одна за другой,

Подобны множеству миров будд,

Горы, сливаясь вдали,

Становятся землями будд.

В горах по весне цветы, раскрываясь,

Побуждают сердце раскрыться,

В горах летом прохладный ветер

Уносит заблуждения,

В горах осенью падают листья

Из пустоты в пустоту,

В горах зимой чистый снег

Заметает границу между «то» и «не-то»[113].

Всё это он тут же записал, быстро водя кистью, а монахи захлопали в ладоши от восхищения:

— Как прекрасно он пишет! И стихов таких мы никогда не видали! — Застыли они с раскрытыми ртами, не в силах закрыть.

— Мы тут только что неприятные слова говорили, и как же нам стыдно, что мы насмехались над господином монахом! Скажите нам, что вы за человек, откройте нам своё имя! — наперебой заговорили они, а Иккю отвечал:

— Я его написал под стихами!

— Действительно, там написано «Один», а что бы это могло значить? — спрашивали они. Из них один монах всматривался в стихи, нахмурившись в задумчивости. Иккю сказал:

— Ну, я пошёл! — и направился к себе.

Тот монах сказал:

— Это не иначе как кисть Иккю из Мурасакино! Особенно видно по начертанию знака «один». Надо его вернуть! — и побежал вдогонку. Иккю изволил спросить:

— В чём дело?

— Мы не знали раньше, наговорили вам грубостей, уж простите нас! Прошу вас, вернитесь, проследуйте в наш храм! — упрашивал он, но Иккю отвечал:

— Я уже решил возвращаться! — Тогда монахи дали ему подарков и проводили. Тут один из них сказал:

— А ведь такой знаменитый монах вряд ли снова окажется на нашей горе! Надо его попросить написать славословие на изображении Великого учителя![114] — и пошёл снова вдогонку за Иккю.

— В чём дело? — спросил Иккю, и монах объяснил, так, дескать, и так.

Иккю рассмеялся:

— Для такого дела мне и возвращаться не нужно. Принеси мне это изображение! — а сам устроился передохнуть в чайном домике при дороге. Монахи же удивились:

— Надо же, славословие Великому учителю он придумал тут же, не сходя с места! Вот это большой учёности наставник, даже более учён, чем мы слышали! — и прикусили языки от восторга, а когда принесли изображение Великого учителя, Иккю тут же стоя написал:

Великий учитель,

Распространяющий Учение, —

Воплощение Будды,

А как умер — стал

Землёй в полях и долинах.

Ко:бо: дайси

Икиботокэ

Синэба нохара но

Цути то нару

Так быстро записал он. Все подумали, что в написанном заключён глубокий смысл, поспешили на гору и показали учёному монаху из их монастыря, а когда поняли, что он так хитро над ними посмеялся, снова долго не могли закрыть рты от удивления.

Иккю взял в руку кисть, припомнил стихи Дунпо-цзюйши, которые тот написал в храме Цзиншаньсы: «Горы высоки, сразу над ними — внутренний чертог небес Тушита…»

5

О том, как Иккю слагал стихи в форме гор в Кумано, а также о стихах Дунпо, сложенных в монастыре Цзиншаньсы

Преподобный Иккю как-то раз отправился на паломничество в Кумано и поднялся в главное святилище. Как раз весна перевалила за середину, и цветущая вишня в горах и долинах выглядела так чудесно, даже лучше, чем в столице во вторую луну. Иккю поднялся в малое святилище перед главным храмом и наслаждался видами, когда вышел один тамошний монах и сказал:

— Вы, господин монах, не похожи на обычного человека! — а Иккю отвечал:

— Да, я и вправду не обычный человек — я монах.

Тот монах сказал:

— А вы любите пошутить! — и рассказали они друг другу одну-две истории, а когда Иккю рассказал о стихах, сложенных на горе Коя, монах предложил:

— Давайте на этой горе сложим по стихотворению! — и принялись они сочинять стихи.

Иккю попросил у того монаха тушечницу и бумагу и преподнёс божествам написанные им стихи. Монах с восхищением смотрел на следы, которые оставляла кисть Иккю, и сказал:

— Так и есть! Не ошибся я, когда подумал, что вы прибыли из столицы! — а Иккю отвечал:

— Хорошо приметили! Меня зовут Иккю, и я из столицы.

— То-то я и смотрю, что человек необычный! — с этими словами он принёс Иккю его стихи, поднесённые божеству, и сказал: — А подпишитесь-ка! — и Иккю подписался.

Вот какое это было стихотворение:

Горный храм — первый в этой стране!

Горных паломников — числа не счесть.

Горы, как волны морские, высоки, лодки видны вдалеке,

Горной башни колокол зазвенит — и луна отзовётся,

Горный водопад загрохочет — и иссиня-чёрные тучи прольются дождём, заполнят

Горные долины, смоют лес заблуждений.

Горных посёлков свет освещает три вида святилищ[115],

Горными цветами славится весной горное святилище!

Сочинил старец Иккю

Монах предложил: «Давайте на этой горе сложим по стихотворению!» — и принялись они сочинять стихи. Иккю попросил у того монаха тушечницу и бумагу и преподнёс божествам написанные им строки.

Монах подумал: «Да это ведь Иккю!» — быстро подмёл в саду, поскорее приготовил батат, угостил Иккю и так его обхаживал, что и не описать. Как раз цвела сакура, и он предложил:

— А давайте полюбуемся цветами в саду! — достал сакэ и закуски, и они начали пировать. И вот наконец тот монах сказал:

— Не знаю, когда вы снова заглянете к нам в горы. Хранили бы следы вашей кисти как сокровище до скончания веков, если бы вы изволили написать что-нибудь — всё, что угодно!

— Это несложно! А что бы вы хотели?

— А скажите, те стихи, которые преподнесли в храме, — вы их сами придумали, или такие стихи уже были в старину?

— Такие стихи когда-то уже были. Китайский поэт Дунпо-цзюйши как-то написал в храме Цзиншаньсы:

В горах цветы распускаются среди буйного леса,

Горы простираются вдаль, и дорога теряется в дымке.

В горах летят облака там и тут,

Горные реки черны, глубоки и спокойны их воды,

Горные птицы склёвывают плоды, тем и живут,

Горные обезьяны, дерево обхватив, кричат.

В горы монах пришёл, и спрашивает дорогу,

В горы пришедшие люди уводят его за собой.

— Ах, какие удивительные стихи! Дожил до этих лет здесь, в горах, и не читал, и не слышал такого! Не изволите ли написать что-то такое, более привычное для наших глаз и ушей? — попросил тот монах.

— Что бы вам такое написать, что более привычно для ваших глаз и ушей…

И только он это сказал, как тут стали осыпаться лепестки с цветов сакуры и разлетались вокруг. Иккю тут же вспомнил стихотворение Ки-но Цураюки и записал его большими знаками:

Ветер, что веет

Под сакурой, что опадает,

Не холодит,

Но невесть откуда берётся

Снег с чистого неба.

Сакура тиру

Ко но сита кадзэ ва

Самукарадэ

Сора ни сирарэну

Юки дзо фурикэру

— Как вам это? — спросил Иккю, а тот монах сказал:

— Нет, такого я тоже не слышал! — и тут снова налетел ветер и сорвал лепестки, которые разлетелись повсюду, и Иккю написал:

Сыпься, снег,

Лети, крупа,

Заметай хурму у храма,

Падай посильней,

Снегом всё укрой![116]

Юки я конко

Арарэ я конко

О-тэра но каки но

Ки ни фури я

Цуморэ конко

— А это? — спросил Иккю, а тот монах даже обиделся:

— Издеваетесь вы надо мной! Хоть такое, конечно, привычно моим ушам и глазам, но это уж слишком!

Такие стихи когда-то уже были. Китайский поэт Дунпо-цзюйши как-то написал в храме Цзиншаньсы: «В горах цветы распускаются среди буйного леса…»

Тогда Иккю рассмеялся:

— И то правда! Что ж, напишу, так и быть, как вы просите, о том, к чему привыкли ваши уши и глаза!

Жрецов колокольцы,

Шум моря, гор, рубка леса,

Гомон в долинах,

Колоколов перезвон —

И сакура в вашем саду!

Кинэ га судзу

Уми яма кикори

Тани но коэ

Ириаи но канэ ни

Тэйдзэн но хана

Так написал, и монах тот сказал:

— Что же, это хорошая шутка! Ведь и вправду неумно с моей стороны было просить написать о том, что я привык видеть и слышать! — повеселился он над тем, как подшутил над ним Иккю:

— Очень увлекательно было поговорить! — и угощал Иккю ещё, а потом проводил его.

6

О том, как Иккю полюбил жену прихожанина

Как-то раз преподобный Иккю в середине весны увлёкся цветами, насобирал цветущих веток и расставил их в корзинах, пил сакэ и помолодел душой, когда зашла к нему жена одного прихожанина.

— Как хорошо, что зашли! — сказал ей Иккю, угостил её сакэ, и за интересной беседой выпито было немало, солнце уж закатилось на запад за горы, а прихожанка, подобно той кукушке, которой «нет пристанища, вовсю меж деревьев порхает»[117], всё вела разговоры в том храме.

Неясно, что задумал Иккю, но сказал ей:

— Оставайтесь сегодня здесь на ночь!

Женщина ему отвечала:

— Совсем ненадолго зашла я, и даже то, что провела столько времени здесь, не совсем хорошо, а если ещё и останусь, то слухи пойдут о нас с вами. Кроме того, у меня есть муж, и, как бы я ни хотела, это невозможно, так что я ухожу! — и собралась уже выходить, как Иккю стал тянуть её за рукав:

— Прошу же вас, останьтесь только на эту ночь! — так останавливал он её, а она отвечала:

— Думала я до сих пор, что вы — воплощение Будды Шакьямуни, а тут вдруг я вам понравилась, и теперь вы хотите, чтобы я осталась? Какие легкомысленные слова! — а на это Иккю рассмеялся:

— Конечно же, вы мне понравились, потому и хочу, чтобы вы остались на ночь! Стал бы я вас удерживать, если бы вы мне не нравились!

— Это уж чересчур! Стану ли я, мужняя жена, так поступать! — с такими словами она вырвалась, села в паланкин и тут же уехала.

И вот она приехала к мужу и сказала ему:

— Я считала Иккю буддой, ты тоже, наверное, думал о нём так же, а он оказался никчемным монашком! Напоил меня сакэ, задержал до этой поры, да ещё и бесстыдно упрашивал остаться у него сегодня ночью! Больше в тот храм — ни ногой! — так и выложила ему всё без утайки и повторяла несколько раз. Муж её был умным человеком, всплеснул ладонями и рассмеялся:

— И всё-таки он будда! Понятно, конечно, что у тебя есть причины так говорить. А вот подумай — каким бы ни был испорченным человек, но нагло просить остаться на ночь жену прихожанина, который к тебе же ходит за наставлениями, — так никакой монах не поступит. Ладно уж, если возложите свои изголовья рядом, обретёшь благую карму в этой и в будущей жизни. Не беспокойся обо мне, ступай скорее да развлекись этой ночью. Клянусь тебе чем угодно, ревновать я не буду!

— Что ж, если так, поеду-ка обратно. То-то он, верно, обрадуется! — сказала она.

— Скорее иди, да не торопясь развлеки преподобного Иккю! — услышав это, та женщина обрадовалась, закрылась в комнатке и накрасилась белилами да помадой, став подобна лисице, обернувшейся человеком, принарядилась покрасивее, тут же села в паланкин и направилась к Иккю.

А Иккю уже спал, и она постучалась в ворота. Иккю удивился, вышел, а она тоненьким голоском проговорила:

— Сегодня вы меня так уговаривали, но мне нужно было спросить мужа, потому-то я вырвалась и убежала. Запали в сердце мне ваши слова, я отпросилась у мужа, а он сказал: «Ничего страшного!» — вот я, хоть и стыдно мне, пришла к вам ночевать!

Иккю отвечал:

— Нет-нет, ты мне уже не нужна! Ступай домой! Раньше ты мне нравилась, а теперь разонравилась. Сейчас же иди домой, иди! — с такими словами он крепко запер ворота и больше не проронил ни слова.

— Что же, прогоните меня? — говорила она, но в ответ не раздалось ни звука.

Ничего не поделаешь, пришлось ей вернуться ни с чем и рассказать это мужу.

— Я так и думал! — рассмеялся он. — Преподобный учитель, единственный в Поднебесной! Когда сердце волнуется — следует велению сердца, а когда не волнуется — тогда ничего и не делает. А настроение у него меняется быстро. Сердце его подобно теченью реки — незамутнённое, чистое! Несомненно, он необычный человек! — И с тех пор оказывал Иккю знаки уважения ещё больше, чем прежде.

7

О том, как один человек из Сакаи поел фугу и умер, а также о том, как Иккю написал и послал ему посмертное наставление

В городе Сакаи был один человек, который часто ходил к Иккю и без особого труда удостоился посвящения, а звали его Матадзиро. Как-то раз он от души наелся похлёбки из рыбы фугу, неожиданно отравился, а в конце концов и преставился в тот же день. В свой последний час он сказал:

— Пока пребывал в этом мире, казалось мне, что моя смерть придёт ещё не скоро, и не готовился к посмертному существованию. Но я очень привязан к преподобному Иккю, поскольку часто к нему ходил и слушал разные его рассказы. Попросите его прочесть посмертное наставление! Уж наверное снизойдёт к моей просьбе, пожалев меня, что вот так неожиданно приходится мне умирать. Непременно… — так сказал он и скончался.

Вдова с детьми, родные горевали и убивались по нему, и говорили Иккю, как было завещано, а он ответил:

— Ничего не бывает проще! Какая жалость, что так вышло…

Однако же, когда к нему дважды и трижды присылали посыльных со словами: «Уже всё готово! С нетерпением ждём Вас!» — Иккю заявил:

— Нет, не стоит мне туда идти! Лучше напишу ему подробное наставление, пусть кто-нибудь зачитает, всё равно кто!

Вдова и дети покойного стенали:

— Таковы были его последние слова! Пожалуйста, сжальтесь, придите! — так уговаривали на все лады, но Иккю отвечал:

— Если я пойду, — наоборот, это по смерти ввергнет его в заблуждение. Лучше напишу наставление и пошлю ему! — и написал следующее:

В море есть ядовитая рыба.

Зовётся она фугу.

Всё брюхо у неё белое, а спина цветная.

Люди эту рыбу не едят.

Ах, какая жалость, Матадзиро!

Поел этой рыбы и внезапно скончался!

Ему было пятьдесят четыре года!

Ему было пятьдесят четыре года!

Прилагаю к сему чётки — пресеки связь со ста восемью заблуждениями и направляйся прямиком туда, куда хочешь! — так написал и отдал.

Все были поражены, но раз уж им так было сказано, то и поступили, как изволил распорядиться Иккю, а ту бумагу, на которой было написано наставление, дети Матадзиро бережно хранили как семейную реликвию, и на протяжении многих поколений их потомки хранят эти бесценные следы кисти Иккю по сей день.

8

О стихах, написанных по случаю подношения фонарей во дворец, а также об обряде подношений духам

Во времена Иккю каждый год в четырнадцатый день седьмой луны разные храмы отправляли во дворец фонари[118]. В Дайтокудзи тоже начали так делать ещё со времён Учителя страны Великий Светоч[119], после него это вошло в обычай, от которого нельзя было просто так отказаться, но Иккю, наверное, счёл его обременительным и как-то раз, когда отправляли фонари во дворец, написал «безумные стихи» и отправил их с фонарями.

Духи покойных нынче приходят.

На мириадах листьев, как на полках,

Сами собой улеглись дожди и туманы.

Подобно светильнику, висит на небе луна,

Ветер в соснах, бегущие воды читают сутры[120].

Так он сложил, а когда это прочитал государь, то изволил приказать:

— Действительно, всё верно говорит Иккю в своих стихах! Нет пользы в том, что мы требуем присылать нам фонари. Отныне и впредь — не нужно присылать фонари ни от Дайтокудзи, ни от прочих храмов!

Некие люди, услышав о том, говорили:

— Вот уж вправду великий монах! Если он так настроен, то Церемонию почитания духов в его храме точно не будут проводить! А если и будут, то это будет необычная церемония. Слушайте, идёмте-ка в храм к Иккю да поглядим, ведь об этом будут рассказывать до конца времён! — И вот, вчетвером или впятером пошли они туда, предстали перед Иккю и сказали:

— По всей столице только и говорят о ваших стихах, которые вы с фонарями отправили во дворец. Если вы так настроены, то не будете же проводить Церемонию почитания духов?

— Нет-нет, мы заботимся о всех живущих в Трёх мирах, а потому почтим и тех, кто уповал на Закон Будды, и тех, кто о нём не знал, почтим гневных духов, помолимся о спасении всех видов живых существ, и для того устроим особенно пышную церемонию! — отвечал Иккю.

Те люди растерялись:

— В вашем храме не видно никаких приготовлений — а где же вы будете проводить церемонию?

— Я попросил предоставить для церемонии участок тут, в стороне, в четырёх-пяти тё[121] от храма! — сказал Иккю.

— Раз уж мы здесь, очень уж хочется посмотреть! Не дадите ли кого в провожатые? — просили они.

— Ну что с вами делать… Человека я вам не дам, я сам с вами пойду. Предложим духам подношения!

Все они обрадовались, как будто сам Шакья предложил их сопровождать. Пошли за ним, и вышли на восточный берег реки.

— Вы только посмотрите на это! — воскликнул Иккю и обвёл вокруг руками.

— На что? Где? — заоглядывались они, не понимая.

— Да вот же! — сказал Иккю, развёл руки в стороны и повернулся вокруг. Они всё ещё не могли сообразить, о чём речь, и он сказал: — Нет, вам этого не увидеть!.. Слушайте лучше, что я скажу. Имеющий уши да услышит!

Те люди упали духом, кто остался стоять, кто уселся, а Иккю возвысил голос и сказал:

Духам подношу

Кабачки и баклажаны,

Что растут в Ямасиро,

Предлагаю им

Воду из реки Камо!

Ямасиро но

Ури я насуби о

Сономама ни

Тамукэ ни нарэ я

Камогава но мидзу

— Ну как, поняли? Это ли не великая Церемония почитания духов? — сказал он, и те люди подумали: «Надо же, с этим и не поспоришь!» — так расчувствовались, и разошлись по домам.

9

О том, как Иккю проповедовал своей матери, а также немного стихов

Мать Иккю была прихожанкой школы Чистой земли. Иккю часто писал наставления о Законе Будды азбукой-каной и посылал ей, а как-то раз отправил ей «Водное зерцало»[122], в котором учил Пути, однако же просветления она не достигла, лишь днём и ночью повторяла имя Будды.

Иккю услышал об этом и сказал ей:

— Вы так усердны! Конечно, нет сомнений, что вы станете буддой, повторяя имя Будды, но вот смотрите — если вы пойдёте отсюда, где вы живёте, к моей келье, то, несомненно, дойдёте. Вы хорошо знаете эту дорогу и потому найдёте мою келью без труда, даже если и не будете за дорогой следить. И вот какой-нибудь селянин из глуши, если захочет найти мою келью, то, сколько бы ни плутал, но всё равно и он тоже её найдёт. Разница лишь в том, сколько приходится блуждать по дороге!

— А не мог бы ты как-то ещё это объяснить? — спросила мать.

— Что ж, поясню немного! — отвечал он, и сказал — Слепые дружки! Идите на мой голос![123] Все люди, осознавая, обретают осознание-просветление, а для начала им, чтобы ответить, чем было их «я» давным-давно, когда ещё не родились их отец и мать, нужно ответить, можно ли ответить на вопрос, может ли это узнать тот, кто стремится это узнать, — и всё же, если они всё ещё не знают его, то не знают и того, что препятствует их просветлению. Однако, если того, кто говорит: «Шакья и Амида бессвязно бормочут сами для себя», спросить, а что он сам бессвязно бормочет, он умолкнет и уйдёт. Подумайте об этом! — так он изволил сказать, а мать ему отвечала:

Спросить — не ответит,

Не спросить, то вопрос

Теснит мою грудь —

С нерассуждения

Начинается Будда.

Иэба ивадзу

Иванэба мунэ ни

Савагарэтэ

Омовану саки я

Хотокэ нару ран

Так она изволила сложить, а Иккю обрадовался, и тут же изволил сказать стихами:

Уже рассеялись

Облака заблуждений

В душе,

И нет горных вершин,

За которые бы закатилась луна.

Има ва хая

Кокоро ни какару

Кумо мо наси

Цуки то иру бэки

Яма синакэрэдо

Так сложил и сказал:

— Вот наконец-то вы всё поняли! — и с тем вернулся к себе.

10

О том, как Синъуэмон и Иккю беседовали о буддийском Законе, а также о том, что у веера есть свои Пять заповедей

Как-то Синъуэмон пришёл к Иккю развлечься беседой о буддийском Законе, и Иккю сказал:

— Нынешние монахи не очень-то усердны. Будда вон соблюдал пять сотен заповедей, а этим хотя бы пять основных[124] соблюсти!

Синъуэмон спросил:

— Монахам-то само собой — а вот я, пусть и мирянин, но хочу соблюдать Пять заповедей? — Иккю на это отвечал:

— Нет, мирянин-то уж точно не сможет. Тут хоть бы монахов заставить, но ведь всё, что видит глаз, всё, что слышит ухо, вынуждает нарушить Пять заповедей! Хоть даже складной веер, всего в один сяку[125] длиной — и тот заставляет нарушить заповеди. Что уж говорить о живущих — ни монахи, ни миряне не могут соблюсти Пять заповедей!

Синъуэмон переспросил:

— Что, вот этот веер — и заставляет нарушать заповеди?

— Так и есть, заставляет!

— Вы, преподобный, верно, задумали что-то. Давайте я буду перечислять заповеди, а вы — отвечать. Как обычно, скажете что-нибудь интересное.

— Давай, перечисляй, попробую ответить!

Синъуэмон сказал:

— Воздерживаться от убийства?

Иккю отвечал:

— Разве не режут бамбук для спиц веера? — отвечал Иккю.

— Воздерживаться от воровства?

— Разве веером не воруют воздух у ветра? — отвечал Иккю.

— Воздерживаться от блудодейства?

— А разве не вставляют гвоздик в дырочки в спицах? — отвечал Иккю.

— Воздерживаться от лжи?

— Разве на веерах не рисуют вымышленные картинки и придуманные слова? — отвечал Иккю.

— Воздерживаться от пьянства?

— Разве не раскрывают веер, когда поют «Дзадзандза!»[126] на пирушках? — отвечал Иккю. — Вот так веер и заставляет нарушать Пять заповедей!

— Не впервые я слышу ваши остроумные речи, но за услышанное сегодня особенно вам благодарен. Только вот одно меня смущает — вопрос о воздержании от воровства.

Иккю спросил:

— Что же это, что тебя смущает?

Синъуэмон сказал:

— В старых книгах сказано: «Веер в Японии сделан, но ветер — не только японский»[127]. И когда я это услышал, я думал, что, даже если машешь японским веером, ветер не может быть только японским. На тысячи ри дует один и тот же ветер, как же тут говорить о воровстве? — попытался поддеть Иккю Синъуэмон. Иккю позвал:

— Синъуэмон!

— Да? — отозвался тот, и Иккю сказал:

Не выдаст себя

Ни звуком, ни видом

Душа, что внутри.

Тот, что на зов откликается, —

Кто он, если не вор?

Ото мо наку

Ка мо наки хито но

Кокоро нитэ

Ёбэба котауру

Нуси мо нусубито

Так он сложил, и Синъуэмон попросил:

— Как хорошо сказано! Не сочтите за труд, пожалуйста, записать собственноручно эту беседу! — И когда Иккю записал это для него, Синъуэмон сделал из записи свиток, чтоб вешать на стену. Этот свиток я обнаружил у одного человека в столице, с него и переписал.

Синъуэмон попросил: «Не сочтите за труд, пожалуйста, записать собственноручно эту беседу!» — и когда Иккю записал это для него, Синъуэмон сделал потом из записи свиток, чтоб вешать на стену.

11

О том, как Иккю спрашивал о наличии природы будды у собаки, а также немного стихов

Иккю задал одному прихожанину коан о природе будды у собаки, и тот спросил:

— Собака ведь родится от собаки. Не пойму, как же у неё может быть природа будды?

— Вот послушай!

Собаке уподобляться —

Это искусство

Одних ведёт к просветленью,

Других же ввергает

В пучины ада!

Ину но ко ни

Аякару хито но

Сивадза косо

Хотокэ то мо нарэ

Дзигоку э мо ирэ

А в вашем доме у щенков ещё глаза не открылись, насыплю-ка еды в миску — сюда-сюда-сюда![128]

— Вот наконец-то глаза уже открыты! Что ж, на вопрос о собаке глаза раскрылись, а вот то место, где Чжаочжоу говорит «и да, и нет»[129], мне, недалёкому, вовек не понять, как ни старайся!

— А я вам стихи прочитаю, и вы попробуйте их каждый день повторять и думать над ними!

Скажешь: «Нет!» —

«Значит, нет!» —

Подумают люди.

Крикнешь — ответит

Эхо в горах.

Скажешь: «Есть!» —

«Значит, есть!» —

Подумают люди.

Хоть и нет отвечающего,

А лишь эхо в горах.

Наси то иэба

Наси то я хито но

Омоураму

Котаэ мо дзо суру

Ямабико но коэ

Ари то иэба

Ари то я хито но

Омоуран

Котаэтэ мо наки

Ямабико но коэ

Так сказал Иккю, и тот человек задумался, а потом спросил:

— Стало быть, невозможно сказать, есть или нет? — и Иккю отвечал:

«Есть» и «нет» вдвоём

В утлой лодке плывут

В океане жизни и смерти.

Когда дно прохудится —

И «есть», и «нет» вместе потонут!

Уму о носуру

Сё:дзи но уми но

Амаобунэ

Соко нукэтэ ноти

Уму мо тамарадзу

Прихожанин понял смысл того коана благодаря этому стихотворению, и сказал:

О чём же он думал,

Чжаочжоу, постигший

Смысл «быть» и «не быть»,

Когда слышался лай

Той собаки, что ещё не родилась?

Уму дзо сиру

Нани омоикэму

Тё:сю: мо

Накариси саки но

Ину но хитокоэ

Услышав это, Иккю рассмеялся:

— Да вы одним глотком опустошили полную миску! — И прихожанин, поклонившись, удалился к себе.

12

О том, как в ненастный день Синъуэмон зашёл проведать Иккю

Дело было в последнюю декаду августа. Налетел шквал и хлынул ливень, и по всей столице были повреждены дома, павильоны, святилища и пагоды. Нинагава Синъуэмон немедля направился к преподобному Иккю проведать, и окликнул:

— Почтенный, вы здесь? Как вы там, от такого необычайного шквала и ливня ничего не пострадало в храме?

Иккю вышел к нему:

— Как вы хорошо заметили, — и правда, необычайной силы ветер. Но в этом храме ничего не стряслось! — так сказал, и изволил прочитать стихи:

В доме моём

Не ставили столбов,

Не крыли кровлю,

Не протекает он в дождь,

Не снесёт его ветер.

Вага ядо ва

Хасира мо татэдзу

Фуки мо сэдзу

Амэ ни мо нурэдзу

Кадзэ мо атарадзу

Тогда Синъуэмон спросил:

— Эта ваша келья, где же она находится? — а Иккю рассмеялся и отвечал:

— Это вы как раз о самой сути изволите спрашивать!

Так и живу я

В скиту, на восток от столицы,

Меж оленей ручных —

Не случайно зовется место

Удзияма, «Гора Печалей»…[130]

Вага ио ва

Мияко но тацуми

Сика дзо суму

Ё о Удзияма то

Хито ва иу нари

Тогда Синъуэмон принялся потешаться:

— Это вы вместе с монахом Кисэном там живёте?

— Нет, я у Кисэна эту келью снимаю!

— Так вы, получается, живёте в съёмной келье? — засмеялся Синъуэмон, а Иккю сложил стихотворение:

В этом временном мире

И на время снимающему,

И на время сдающему

Не стоит думать,

Сдаёшь ты или снимаешь.

Кари но ё ни

Каситару нуси мо

Каринуси мо

Касу то омовадзу

Кару то омовадзу

Синъуэмону это понравилось, он записал это стихотворение на веере и сказал:

— Как замечательно! Забежал к вам ненадолго проведать — и тут же получил поучение! — Возрадовавшись, пошёл он домой, но у ворот остановился и вернулся:

— Знаете ли, так вы хорошо сказали, что я даже забыл о том, что хотел спросить, и уже собрался уйти. Я ведь придумал стихотворение — вот как вы его поймёте:

Ветер подует —

И всё затрепещет.

А если не дует,

То где он тогда,

Куда девается ветер?

Фуку токи ва

Моносавагасики

Кадзэ нару га

Фукану токи ни ва

Идзути нару ран

Так он сказал, и тут же получил ответ:

Ветер подует, —

И правда, всё затрепещет,

А если не дует,

Становится он

Ветром, который не дует?

Фуку токи ва

Мубэ савагасики

Ямакадзэ но

Фукану токи ни ва

Фукану кадзэ кана

Так ответил Иккю, и Синъуэмон молча склонился в долгом поклоне, выразив своё почтение, и ушёл.

13

О том, как Иккю в свой последний час прощался с миром

Самые разные стихи люди передают из уст в уста как последние стихи преподобного Иккю. Нельзя сказать, что такие-то из тех стихов истинны, а другие — ложны, потому что одни рисовали его портрет и просили надписать, другие тоже рисовали и тоже просили надписать, а он и подписывал, как ему вздумается.

На одном изображении он надписал китайские стихи:

Тридцать лет видел смутно,

И ещё тридцать лет — перестал различать,

Смутно и без различения прожил я шестьдесят,

А в последний свой час опростаюсь и преподнесу это Брахме.

Такие есть стихи, а есть и другие:

Возвращаю

Сегодня, в эту луну,

То, что брал я взаймы

Лишь в прошлой луне, лишь вчера.

Из пяти

Взятых взаймы вещей

Возвращаю четыре,

А сам ухожу

В изначальную пустоту.

Сякуё: моосу

Сакугацу

сакудзицу

Хэмбэн моосу

Конгацу

коннити

Кариокиси

Ицуцу но моно о

Ёццу каэси

Хонрайку: ни

Има дзо

мотодзуку

А ещё в качестве последних стихов, говорят, написал он так:

В жизни — смерть,

В смерти — жизнь.

Зеленеет ива,

Лепестки сливы алеют.

Кацу!

Ивы — не зелёные,

А сливы — не красные!

Берегитесь! Берегитесь![131]

Сё: я си я

Си я сё: я

Янаги ва мидори

Хана ва курэнай

Кацу

Янаги мидори нарадзу

Хана курэнай нарадзу

Гоё:дзин гоё:дзин

Приложил кисть Иккю

Конец Рассказов об Иккю

Счастливые дни 6 луны 8 года Камбун[132]

Издательство Сёриндо

Вырезал доски для печати Ямамото Дзюробёэ

РАССКАЗЫ ОБ ИККЮ, СОБРАННЫЕ В РАЗНЫХ ЗЕМЛЯХ

Предисловие

Втайне задумал в неразумном сердце своём и начал писать, следуя бегу кисти. Не собирался писать ничего глубокого, подобного пруду Юй Юань[133] — «Яшмовая глубина», — наоборот, не стал думать о том, что будут ругать написанное, а лишь хотел вытянуть наружу хорошее, как вытягивают водоросли в заливе Нанива, из сердец человеков, которых бросает по воле волн море этого плывущего мира, подобно тыкве-горлянке.

В этом мире есть уже сочинения, подобным образом озаглавленные, но правды в них нет. К счастью, за пределами столицы у одного старика нашлась книга «Жизнеописание Иккю»[134]. Несколько лет я просил его мне одолжить, и наконец получил. Переписал оттуда кое-что, вырезал на досках, составил сочинение в пять свитков, озаглавил его «Рассказы об Иккю, собранные в разных землях» и вот теперь издаю.

Даже люди, обладающие мудростью, любят своих детей и внуков, а этими рассказами могут развлечь их, и буду рад, если они порадуют маленьких мальчиков и девочек.

Свиток первый

1

О том, как Иккю застали по дороге домой и он пообещал провести службу

В северной части столицы жил человек, которого звали Итоя Ёсиуэмон. Услышал он, что преподобный Иккю скор на остроумные ответы, так что ни в старину, ни ныне нет никого, кто мог бы сравниться с ним, и затаил в душе желание: «Когда-нибудь схожу в Мурасакино да спрошу что-нибудь эдакое! А нет, так приглашу на поминальную службу к себе!» — только о том и думал, и тут как раз выпал случай, когда Иккю возвращался от одного прихожанина. Тот человек подошёл к нему:

— Ах, как удачно, что я вас встретил! Раз уж мне так повезло, — дело в том, что завтра нужно проводить поминальную службу. Хотелось бы, чтобы вы, почтенный инок, провели её. Всё думал, как бы зайти в ваш монастырь и попросить вас, тут-то, на счастье, и повстречал вас! Непременно приходите!

Преподобный сказал:

— Понятно! А где вы живёте?

— В квартале Муромати, там-то и там-то! — коротко ответил тот и скрылся.

Иккю сразу сообразил, что к чему, и вот, назавтра ранним утром собрался и пошёл искать тот дом, а тот человек тоже был смекалист, и перед своей лавкой повесил небольшой нож для рубки веток.

Иккю увидел это и подумал: «А здешний хозяин тоже забавный человек. Повесил „небольшой нож“ — „коната“, этим он хотел сказать, „коната“, „здесь“, не иначе!» — рассудив так, он не мешкая вошёл в дом. В прихожей у порога лежала собачья шкура — «кава». Иккю по ней прошёл внутрь.

Тут вышел хозяин:

— Ах, нынче дороги так развезло, но вы потрудились прийти! Ноги, должно быть, испачкали. Сейчас приготовлю воды вымыть ноги! — а на это Иккю отвечал:

— Не беспокойтесь, я только что перешёл через реку — «кава»[135], так что всё в порядке!

Хозяин подумал: «Вот он меня снова подловил!» Подготовил он еду для подношений — насыпал во все («мина») чашки отруби («нука»), накрыл крышками и подал.

Иккю стал снимать крышки с чашек одну за другой, а во всех чашках отруби! Но Иккю не подавал вида, будто удивлён.

После службы в комнату вошёл хозяин. Иккю сказал:

— Сегодняшняя служба — «минанука», «три семёрки», поминки на двадцать первый день?[136] — от этих слов хозяин подивился ещё больше.

Наконец Иккю вышел из комнаты, а хозяин, чтобы ещё раз его испытать, достал связку в сотню монет и сказал:

— Вот сегодняшнее подношение. Попробуйте-ка взять это, не заходя сюда!

Услышав это, Иккю отвечал:

— Понятно! Получить это, не сходя с места, — легче всего. Только вы уж не бросайте, лучше сами ко мне подойдите да передайте.

Удивился хозяин:

— Надо же! Вы, господин монах, даже лучше отвечаете, чем о вас рассказывают! Обычно людям нужно хоть немного подумать, а вы изволите отвечать ещё раньше, чем я успеваю спрашивать! Какое диво! И в старину, и в нынешние времена такого монаха нечасто встретишь! — так восхищался хозяин.

В прихожей у порога лежала собачья шкура — «кава». Иккю по ней прошёл внутрь. Тут вышел хозяин: «Ах, нынче дороги так развезло, но вы потрудились прийти! Ноги, должно быть, испачкали. Сейчас приготовлю воды вымыть ноги!» — а на это Иккю отвечал: «Не беспокойтесь, я только что перешёл через реку — „кава“, так что всё в порядке!»

2

О неподобающем поведении настоятеля Сэнкодзи и о том, как Иккю высмеял его в табличке-объявлении

За пределами столицы есть храм Сэнкодзи. Тамошний настоятель любил лошадей и потому содержал их при храме, а ещё куриные яйца покупал, не заботясь даже о цене, и поедал. Прослышав о том, прихожане забеспокоились, и как-то раз двое из них тайно посетили его в храме и сказали:

— Как же так, господин монах? Слышали мы, будто бы вы, хоть и инок, но покупаете лошадей, что неуместно в храме, а к тому же ещё и едите яйца, и об этом уж говорит весь свет! Это не очень-то правильное поведение для монаха. Нам-то всё равно, что вы яйца едите, только вот разве про всё это в сутрах и поучениях не разъяснено? Неужели вы не стыдитесь того, что вас ругают кто ни попадя?

Настоятель отвечал:

— Да нет, дело не в том, разъясняется это в сутрах или нет, просто касательно лошадей, то мне в них нравится, что они такие быстрые, потому и покупаю. А яйца я хоть и ем, но это ведь не птица. Я и отношусь к ним, как к воде. Просто другим это трудно понять! — объяснил он, нисколько не придав значения тому, о чём говорили прихожане, и так от них отделался. А они не нашлись, что ещё сказать, с тем и вернулись.

Один из них был знаком с Иккю. Очень обеспокоен он был этим делом, и как-то раз пошёл к преподобному.

— Есть у нас такой-то настоятель. Прихожане ему уж указывали дважды и трижды, но всё без толку. Хотелось бы как-нибудь так сделать, чтобы он перестал так себя вести. Прошу вас, преподобный, придумайте что-нибудь! Разве только если не испугать его, ославив по другим городам и чужим землям, то не устыдится ведь! Что же делать?

Иккю выслушал его и сказал:

— Это дело нехитрое! — достал деревянную табличку и написал на ней:

«Если нравится то, что быстрое, — смотреть на летящих птиц и тем услаждаться. Если относишься к яйцам, как к воде, — пей воду и тем наслаждайся.

Настоятель Сэнкодзи

С небритой душой

Голову бреет,

Из-под рясы торчат

Мирских одежд рукава».

Сэнко:дзи

Кокоро ва сорадэ

Атама сору

Укиёгоромо но

Содэ но нагаса ё

— Установи эту табличку на границе между вашим посёлком и соседним или на проезжей дороге, где проходит много народу. Если будут видеть люди, то не может быть, чтобы не устыдился ваш настоятель, каким бы упрямцем он ни был! Давай, поторапливайся! — и с этими словами отдал табличку.

— Благодарю вас! — Взял прихожанин табличку и установил, как ему было сказано.

Прохожие, видевшие табличку, одни досадовали и щёлкали ногтями, другие громко хохотали, и таких было множество. Тот настоятель устыдился и в конце концов исправился. А прихожане все без остатка радовались и говорили:

— Это всё только благодаря преподобному!

3

О «безумном стихотворении» Иккю

У ворот храма, где жил преподобный, обитал некто Катано-но Ёсукэ. Жил он в бедности, так что даже и сравнить не с кем — ничего у него не было. Любил он шашки-го, играл так, что не отличал утро от вечера, в зимние холода подогревал над огнём камни для игры в го, тем грелся и играл, а если заканчивалось масло в светильнике, зажигал лучину и продолжал играть. Когда глаза не могли видеть от усталости, без жалости продавал одежду или утварь, покупал лекарство, плескал в глаза, так и играл дни и ночи напролёт.

Его жена, обеспокоенная такой растратой, как-то раз зашла к преподобному Иккю и сказала:

— Я к вам пришла впервые. Как преподобному известно, Ёсукэ так полюбил игру в го, что забросил работу, играет, не различая ночь и день. Не слушает, что ему говорят родители и друзья, весь увлечён игрой, и скоро у нас совсем ничего не останется. Преподобный сам изволит видеть, как мы живём. С трепетом ожидаю, что вы скажете об этом, и буду признательна, если выскажете ваше мнение!

Преподобный, выслушав это, сказал:

— Воистину, так и есть, лучше и не описать! Однако же тут вот какое дело — если дело дошло до того, что человеку что-то нравится, как его ни уговаривай, ничего он слушать не станет. Кроме того, у каждого есть какой-нибудь изъян. Вот и в старину человек сказал о своём изъяне:

У каждого человека

Изъян непременно найдётся,

И потому

Простите уж мне

Мою одержимость стихами.

Хито ни ёри

Хитоцу но кусэ ва

Ару моно о

Варэ ни ва юрусэ

Сикисима но мити

Как и говорится в этом стихотворении, нужно проявлять достаточное терпение. А если уж вы настроены серьёзно, то есть ведь ещё и деньги, которые вы откладываете, сдавая комнаты внаём? Вот их достаньте да используйте.

— Господин монах, что вы такое несусветное говорите? Откуда у меня комнаты внаём? — А преподобный на это:

— Есть ведь у вас домик для ежемесячных очищений?[137]

— Снова вы, господин монах, изволите надо мной насмехаться! — сказала она и вернулась к себе[138].

4

О том, как Иккю в юности наставил одного человека на путь истинный

Когда Иккю был ещё молод, один человек задал ему вопрос:

— Вот что, послушник, говорят нам, будто бы есть ад и рай. Однако же я слышал, что никаких подтверждений их существованию мы не получим, пока не умрём. Вот и я так думаю. Говорят, если человек совершал злые дела, то после смерти он переходит через реку Сандзу — реку Трёх Путей[139], через Горы Смерти и прочие неприятные места и в конце концов попадает в ад. А ещё говорится, что Чистая земля в сотне десятков тысяч сотен миллионов земель отсюда, и если дорога до Чистой земли так длинна, то нам с тобой, не обладающим какими-то особенными способностями, до рая добраться можно и не пробовать, да и дорога в ад тоже чересчур уж сложна. Что ты об этом скажешь?

Иккю отвечал:

— Ад совсем недалеко. Нет иных демонов, кроме тех, которых вы видите собственными глазами в этом мире. Раем называется то, что вокруг нас, и находится он совсем близко.

Тот человек сказал:

— Да ну, что ты, ты же просто сказал, что и рай, и ад находятся здесь, перед глазами, но раз их не видно, то и поверить тебе не могу. Ты, послушник, доказать это не сможешь! — рассмеялся он.

Иккю разозлился:

— Это что же, вы издеваетесь надо мной потому, что я годами не вышел? — с этими словами Иккю схватил верёвку, зашёл тому человеку сзади, обмотал вокруг шеи и принялся душить изо всех сил: — И что ты на это скажешь? — и тот сразу же согласился:

— Действительно, это и есть ад!

Тогда Иккю отпустил верёвку:

— А сейчас как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Это Чистая земля! — ответил тот, признавая правоту Иккю. — Думал я, что не может быть особых знаний у послушника, и подшутил, а вы, хоть и молоды, но мудры не по годам, вы непростой человек! — восхищался он.

5

О том, как семнадцатилетний Иккю читал посмертное наставление-индо

Однажды Иккю проходил мимо святилища Симогамо и где-то там увидел покойника. Иккю подошёл к нему и начал читать посмертное наставление-индо.

Один человек, видя это, сказал:

— Пустое дело, послушник! Этому мертвецу что ни скажешь, никакого толка не будет. Человек ведь пока дышит, тогда и может слышать, что ему говорят другие люди, а покойнику, что ни говори, всё равно ведь не услышит, разве не так?

Иккю отвечал:

— Говорят: «Банан, не имеющий ушей, растёт от звуков грома». Суть этого выражения в том, что банан, хоть у него нет ни ушей, ни глаз, даёт ростки, услышав гром. Так что даже бесчувственные травы и деревья следуют закону причин и следствий. Что уж говорить о людях! Это одно и то же.

Тот человек решил, что Иккю рассудил верно, и удалился, не говоря ни слова.

Однажды Иккю при дороге увидел покойника. Он подошёл к нему и начал читать посмертное наставление. Один человек, видя это, сказал: «Пустое дело, послушник! Этому мертвецу что ни скажешь, никакого толка не будет!»

6

О том, как Мацуяма Хампэй получил непонятное послание и с помощью Иккю на него ответил

Человек, которого звали Мацуяма Хампэй, обеднел, переехал за город, и, когда он прозябал в бедности и маялся одиночеством, от кого-то ему передали тыкву-горлянку, полную сакэ, а к ней было приложено письмо. В письме говорилось: «Полевой вьюнок увядает ввечеру, а утром расцветает»[140], а дальше написано: «Это сакэ останавливает холодный ветер за три суна от тела[141], а к тому же разгоняет печаль».

Тот человек прикидывал так и эдак, но всё не мог уразуметь смысл — никогда ещё не приходилось ему получать такого хитроумного послания, а потому он никак не решался на него ответить, и тогда придумал так: «Раз уж мне ответить на это не по силам, нужно попросить преподобного Иккю!» — подобрал полы кимоно и помчался в Мурасакино.

Иккю как раз был тогда у себя, принял его и спросил:

— Что случилось? — а тот отвечал:

— Да вот, от такого-то пришло мне это письмо, а я же никогда таких изысков не знавал. Что отвечать — не знаю, вот и мучаюсь. Смиренно надеюсь, что вы, преподобный, разъясните смысл, и я был бы признателен, если бы помогли на него ответить. Сначала объясните, о чём говорится в этом послании?

Преподобный посмотрел и сказал:

— Здесь изменчивость и бренность жизни уподоблена вьюнку. Вы какое-то время процветали, а потом наступил упадок, об этом и сказано. Вьюнок поутру расцветает, а к вечеру вянет, однако же через какое-то время снова цветёт — вот о чём это. «Выпейте это сакэ, выбросите из головы мысли о несбывшемся, рассейте печаль и утешьтесь!» — вот это о чём. Ну, на такое письмо ответить несложно! — и тут же написал ответ. Там говорилось:

«Я спокойно любовался Южной горой[142], и тут получил письмо с выражением поддержки. Возликовал я и расчувствовался, пою песни вэйского У-ди[143], любуюсь полевыми цветами».

Обрадовался Хампэй:

— Как же вы мудры, преподобный! Сразу же написали такое письмо! Благодарю вас! — сказал он, взял письмо и пошёл домой.

7

О том, как Иккю пребывал в храме Сингэдзи в Канто

Иккю некоторое время жил в храме Сингэдзи; с тамошним настоятелем они когда-то вместе учились, и в память о былых хороших днях, проведенных вместе, тот всячески обхаживал Иккю.

Как-то раз у Иккю выдалось свободное время, вышел он к гостевому дому и глядел по сторонам, когда пришёл некто, по виду похожий на местного самурая, и привёл с собой четверых или пятерых друзей. Этот человек обратился к Иккю:

— Слушайте, господин монах, а как называется и к какому направлению буддизма принадлежит этот храм?

Иккю сказал:

— Храм этот принадлежит к направлению Бэпподзан, то есть «Другого Закона», а называется Сингэдзи — «Храм Вне Сердца». А вы кто таков будете?

— Я живу здесь неподалёку, а зовут меня Юкиорэ Янагиносукэ (Ива, Сломанная Снегом). Много слышал об этом храме, вот и пришёл помолиться. Странные всё-таки названия храма и буддийской школы. Сказано ведь, что «в Трёх мирах — единое сердце, а вне сердца не бывает иного Закона». Как же так получилось, что у вас храм «Вне Сердца» школы «Другого Закона»?

Иккю отвечал:

— Сказано ведь, что «Ветви ивы не ломаются под тяжестью снега»[144]. Как же так получилось, что вас зовут «Ломающаяся под снегом Ива»?

Тот человек подивился:

— Надо же, как смекалисто отвечает господин монах! Мы-то, даже если что-то придумали заранее, то бывает, что и забудем, как дойдёт до дела, а то и просто теряемся, не зная, как ответить. А вы в один миг придумали такой меткий ответ, ай да монах! — восхищался он.

8

О том, как Иккю увидел женщину и поклонился

Когда преподобный переходил одну реку, там была обнажённая женщина. Увидев её, он трижды поклонился, обратившись к её «яшмовым воротам», и пошёл дальше.

Случившиеся неподалёку люди, видя это, заговорили:

— Что это, уж не сошёл ли монах с ума? Что это за дела — ушёл от мира, а увидел голую женщину, трижды земно поклонился и пошёл? Это насколько же он тронулся умом? Будучи в своём уме, такого бы не сделал! Какое странное дело! Давайте-ка подойдём к нему и спросим!

— Давайте! — согласились все, и, один за другим, пошли следом, догнали Иккю и потянули его за рукав:

— Господин монах только что, увидев женскую наготу, совершил поклонение, и мы хотели бы спросить, какая тому причина? И есть ли в практике Пути Будды что-то подобное? Скажите же нам!

Иккю не удостоил их подробным ответом, а лишь бросил на ходу:

Женщин зовут

«Сосудом Закона»,

И вот почему —

И Шакья, и Бодхидхарма

Вышли из «яшмовых врат».

Онна о ба

Нори но микура то

Иу дзо гэ ни

Сяка мо Дарума мо

Дэру гёкумон

Так он сказал и пошёл дальше.

— Что это за монах? — спросил кто-то, и один человек ответил:

— Это Иккю!

— Ах вон оно что, да, не припомнится другой такой монах, который бы смог так ответить! Удивительно! Обычный-то монах, если бы увидел женскую наготу, не отвёл бы глаз, с удовольствием разглядывал бы её приторным взглядом, так бы не ушёл, стоял бы и глазел, а этот поклонился и пошёл своей дорогой. Так и есть, правда же, как говорится в его стихах, каждый достойный человек, вельможа, любой почитаемый и святой монах каждой из буддийских школ — все происходят из женского чрева!

— Да, так оно и есть! — восхищались они.

9

О том, как Иккю рассказывал о кармическом воздаянии, а также о том, что он написал на ширме

У пересечения улиц Симодатиури и Хорикава жил человек по имени Дои. Как-то раз пригласил он преподобного Иккю на заупокойную службу, поговорили они о том о сём, и говорит ему Дои:

— Господин преподобный, у меня есть дочь, и прошлой весной выдал я её замуж в соседний квартал, но как-то так случилось, что поругались они со свекровью и дочь пришла к нам. Как её отец, я волнуюсь из-за тех неудобств, которые она причинила, уж по-всякому уговаривал её, чтоб она вернулась в дом мужа, сколько уж раз. Вот если бы вы, преподобный, с вашей мудростью, если нашлась бы какая-нибудь интересная история о карме, то рассказали бы нам? А я хорошенько запомню и расскажу дочери, чтоб её усовестить, — может, тогда она будет слушаться хоть немного.

Преподобный выслушал и сказал:

— Один год я провёл в Канто, занимался там буддийским самосовершенствованием. Произошла там одна история с женщиной, которая плохо обошлась со свекровью, и её тут же постигло воздаяние, об этом-то и расскажу вам, как есть.

Случилось это в земле Симоцукэ. Свекровь долго страдала от болезни, а её сын, сильно за неё переживая, позвал лекаря, и тот её лечил, но лучше ей не становилось; так проходили дни, и как-то раз лекарь сказал: «От этой хвори нужно давать ей отваренную свиную печень, и она тут же выздоровеет!» Так что достал он свиную печень, сказал жене: «Отвари это хорошенько и дай матери», отдал ей печень, а сам пошёл по своим делам.

А эта жена всегда ненавидела свекровь, и решила, что при её старческой болезни толка уже не будет, так что чего зря переводить на неё лекарство. А сама она как раз недавно разродилась девочкой, так что потихоньку взяла она послед, оставшийся от родов, хорошенько отварила и накормила свекровь, а свиную печень припрятала и украдкой съела сама.

Вскоре запрыгнула этой невестке в рот красная змея, только кончик хвоста длиной в четыре-пять сунов высовывался изо рта. И сказать невозможно, как эта невестка плакала, кричала и буйствовала. Разошёлся о том слух, и множество народу собралось поглядеть на такую небывалую диковину. Когда смотрели старики, змея не шевелилась, а когда смотрели молодые люди, змеиный хвост извивался направо и налево, вверх и вниз, хлестал её по лицу, и страшное то было зрелище. Один человек зажал змеиный хвост клещами и попытался вытащить, а тот оказался твёрдым, как железо, и внутрь проталкивался, а наружу совсем не выходил. Так мучилась она три дня, а потом умерла.

Было это воздаянием за то, что она долго изводила свекровь. Накормила свекровь тем, что ей не должно было есть, а сама украла и пожрала свиную печень, которую есть была не должна. Из-за этого-то злодеяния так и случилось, что запрыгнула ей в рот змея, чего обычно случаться не должно бы, постигла её небесная кара, в точности как тень следует за предметом[145], и страшное это дело!

Такую историю рассказал Иккю, а супруги Дои разом всплеснули руками:

— Какой ужас! — поразились они. Вскоре Дои сказал:

— Господин преподобный! Недавно я заказал низкую ширму для постели. Собираюсь её послать дочери, помочь молодым в обустройстве. Напишите что хотите, хоть что-нибудь!

— Простое дело! — отвечал Иккю, взял кисть и написал:

О других судить — не приведёт к добру. Все стены имеют уши, а скалы — рты.

Почитать свекровь и мужа, как родителей.

Можно ли не любить свекровь, если дорог муж?

Когда в груди горит огонь, поставить запруду в душе и той водой погасить.

Так написал он и отдал Дои. И до сих пор хранят ту ширму в их роду.

У пересечения улиц Симодатиури и Хорикава жил человек по имени Дои. Как-то раз пригласил он преподобного Иккю на заупокойную службу…

10

О том, как Иккю увидел горящие поминальные таблички, исправил строку из сутры, и огонь сразу погас

Как-то Иккю шёл по дороге в Тамба. В одной горной деревушке случилось ему остановиться на два-три дня. Жители той деревни сказали ему:

— Не поможете ли нам, господин странствующий монах? У самого края деревни, в двух тё[146] к югу отсюда есть храм школы Тэндай, но храм этот, как стемнеет, издаёт страшные звуки, и происходят там разные необъяснимые вещи, а потому не нашлось ни одного монаха, который бы захотел здесь жить.

Из-за этого в прошлом году попросили мы странствующего монаха вроде вас, который шёл заниматься медитациями, пожить там, и вот начиная с того времени деревянные таблички-ступы на трёхлетие со дня чьей-то смерти, написанные им, вдруг ни с того ни с сего заполыхали, пламя взвивалось на целый дзё[147] вверх. Все в деревне, само собой, об этом узнали, и в соседних деревнях на два-три ри[148] вокруг прослышали о том. Тогда тот монах стал читать сутры и заклинания-дхарани[149], заупокойные молитвы, но не похоже было, чтобы это помогло, и он устыдился, что так вышло. Как-то ночью он сбежал, и неизвестно, куда он подался. Вот поэтому женщины и дети в этой деревне, как настанет ночь, не могут спокойно выходить хоть через ворота, хоть через задние двери.

После того поселили мы там другого монаха, но он не продержался даже двух-трёх дней и ушёл. Нет мудреца, который бы изъявил желание здесь поселиться, а потому храм стоит пустой, ветшает без дела. В чём же здесь дело?

Иккю, выслушав это, сказал:

— Такое случается сплошь и рядом! Ничего особенного в этом нет. Наверняка на тех поминальных табличках слова были написаны неверно. Я перепишу и исправлю, а тогда ничего уже не должно случаться. Что же, идёмте!

Пошли они к тому храму, он посмотрел — на табличках были написаны слова из Сутры Лотоса. Как он и думал, один знак был написан с ошибкой, и он его исправил. На табличке было написано: «В землях будд десяти сторон света есть только Дхарма Одной Колесницы. Нет ни двух, ни трех Колесниц, если исключить проповеди Будды с помощью уловок»[150].

— Установите-ка эту табличку! Больше уже ничего не случится! — сказал преподобный и направился в западные земли.

И с этих пор в том храме больше не было никаких происшествий. Не было таких, кто не говорил бы: «Несомненно, преподобный — земное воплощение будды или божества!»

11

О том, как Иккю провёл предсмертное напутствие

За западе, в земле Сануки, жил самурай по имени Сакаки Хёнай. Долго мучился он от болезни, перепробовал все виды лечения, а лучше ему не становилось. Болезнь была тяжёлая, и приблизился его последний час. Как раз тогда стало известно, что в тех местах сейчас пребывает Иккю, о котором говорили, что он монах необыкновенный, и отправил Хёнай к нему посыльного с такими словами: «Прошу вас, нынче, в последний мой час, поведайте мне о самом важном, укажите прямую дорогу к просветлению!» Иккю выслушал это и сказал: «Что ж, это совсем нетрудно сделать!» — и тут же, как был, пошёл вместе с посыльным.

Преподобный не стал приводить себя в порядок, и в рубище, в рваном бумажном плаще, который местами расклеился и клочки трепыхались на ходу, вот в таком плачевном виде зашёл он к больному, который и то выглядел получше него.

Домашние, столько слышавшие об этом монахе, набились в соседнюю комнату и, склонив головы, прислушивались в ожидании, что тот скажет успокаивающие и глубокомысленные слова, которые ведут к просветлению, и вот что услышали. Иккю, как ни в чём ни бывало, склонился к уху больного:

— Тебе уже скоро помирать! Я тоже уйду, и все люди уйдут. Эта жизнь — всего лишь сон, видение!

Сказал он это и ушёл. Все родные и вассалы собрались в гостиной.

— Что же за странное напутствие произнёс этот монах Иккю? В предсмертном напутствии рассказывают о том, как стать буддой, утихомиривают страсти в душе и отпускают — вот что такое напутствие в великий смертный час, а то, что он говорил, не монаху бы пристало, это и так все видят и говорят о том. Да, не слишком-то и хорош этот монах! — так наперебой рассуждали они.

В это время пришёл другой монах, услышал, о чём говорят, и сказал:

— Вовсе нет, никто из вас просто его не понял. Иккю всё правильно сказал. Именно в этих словах и проявилась его незаурядность. Вообще монахи, следующие Пути просветления школы Дзэн, в отличие от прочих школ, которые повторяют имя Будды или название сутры и наставляют: «Ступай в достойное место, не забывай о благом!» — ничего такого не говорят. Его наставление и вправду удивительно!

— Ах, вон оно в чём дело! — разом удивились они.

Иккю склонился к уху больного: «Тебе уже скоро помирать! Я тоже уйду, и все люди уйдут. Эта жизнь — всего лишь сон, видение!»

И вот, собрались в доме те, кто чувствовал особенный долг перед господином, чтобы в последний его час тут же последовать за ним, и шумели, оспаривая это право друг у друга.

Иккю, услышав о том, пришёл туда посреди ночи и рядом с тем местом установил табличку, на которой написал стихотворение:

В этой земной юдоли

На путях жизни и смерти

Попутчиков не бывает.

В одиночестве умираешь,

В одиночестве снова приходишь.

Ё но нака но

Сэйси но мити ни

Цурэ ва наси

Тада сабисику мо

Докуси докурай

Самураи, заметив, взяли эту табличку со стихами и представили совету старейшин. Те собрались тесным кругом и стали судить: «Кто же мог такое поставить?» — а тот монах снова заговорил:

— Это точно сделал подвижник Иккю. Кроме него, не знаю я никого поблизости, кто мог бы такое написать. Надо же, какой глубокий смысл выражен здесь! Смысл этого стихотворения в том, что каждый умирает в одиночестве и в одиночестве же рождается, и разве может кто-то, последовав в тёмные пределы, быть кому-то полезным? Пусть даже за господином последует пятьдесят или сотня человек, раз уж каждый получает воздаяние за собственные деяния, то каждому воздаётся по грехам его, и сотня человек попадёт в сотню разных мест. В такие времена, раз уж молодые и сильные люди не смогут помогать наследнику господина и в тёмных пределах ничем господину не пригодятся, то будет их смерть напрасна, станет лишь беспричинным человекоубийством, так что измените обычай и не заговаривайте больше о самоубийстве вслед за господином! — так он ясно изложил поучение, и тогда все с этим согласились и больше не говорили о том, чтобы последовать за господином.

Вот так нежданно остановили тех, кто уже готовился погибнуть, и благодаря наставлению Иккю избежали они смерти. Потому-то и нет таких даже в дальних землях во многих ри отсюда, кто не называл бы преподобного явленным Буддой.

12

О том, как Нагано Гинсукэ пригласил Иккю

В земле Этидзэн жил человек по имени Нагано Гинсукэ. Иккю, направляясь из Фукуи на север, провёл в тех местах два или три дня, занимаясь разными делами.

Гинсукэ услышал о том и пригласил его на заупокойную службу. Когда служба закончилась и Иккю собирался уже уходить, Гинсукэ откуда-то вывел норовистую лошадь и попросил:

— Простите, что затрудняю вас, но не могли бы вы прогнать эту лошадь по ристалищу хотя бы один круг?

— Несложное дело! — отвечал Иккю, взялся за верёвку и заставил лошадь к себе подойти, и Гинсукэ смог сесть верхом. А у Гинсукэ была болезнь в паху, мошонка у него распухла. Иккю постоял, посмотрел на него, а у того распухшая мошонка была так велика, что свешивалась с передней луки седла и очень мешала ездить. Иккю это показалось смешным, и он сказал:

Конь норовист,

На седле, на передней луке,

Восседает мошна!

Наверное, о таком говорят:

«Седло изукрашено золотом»![151]

Ханэума но

Маэва ни какару

Ообэ но ко

Кинпукурин то

Корэ о иу ран

Гинсукэ, услышав это, сказал:

— Это «безумное стихотворение» удалось вам на славу, господин монах! — так восхищался он.

13

О том, как не могли сжечь тело одного монаха, а Иккю написал четыре строки, написанное бросили в огонь, и тело тут же сгорело

В земле Хитати есть один храм школы Чистой земли, называется Токунэндзи. Настоятель того храма получил должность по наследству от многих поколений предков, и непонятно, почему он так решил, но ушёл он в дзэнский монастырь. Долго болел он и в конце концов умер. Сын его, остававшийся в Токунэндзи, прослышал, что посмертное наставление будут проводить в дзэнском монастыре, и решил: «Всё-таки он — прямой потомок многих поколений настоятелей. Разве можно оставить его тело дзэнским монахам для наставления? Будет это неслыханным позором. Да будь что будет, пускай мне хоть рубят голову, но посмертное наставление проведу сам!» — с этой мыслью подговорил он тамошних жителей и ещё человек двадцать-тридцать бездельников, стали они шуметь и грозиться не оставить камня на камне от дзэнского храма. В монастыре услышали об этом и сказали: «Нет, с таким неудобным покойником не оберёшься неприятностей. Не нужен он нам!» — и выдали тело.

По окончании заупокойных служб тридцать пятого дня тот монах из Токунэндзи, сын покойного, вдруг взбесился, стал вести себя непотребно, выкрикивать всякую чушь. Всем прихожанам это мешало, они соорудили загон и поместили его туда. Он же разломал загон, вырвался, стал испражняться, брал испражнения в руки и мазал лицо, а ещё наложил их в посуду, из которой обычно ел, и с этой посудой бродил по округе, обнажился, одежду свою изорвал зубами в клочья, врывался в дома, приставал к жёнам и детям, опрокидывал их наземь и всячески злословил. Так бесился он, а в конце концов от бешенства и умер.

Тут же хотели тело предать огню, но труп, подобно камню в огне, почернел, а гореть не горел. Удивились, сложили гору угля и дерева, подожгли — а труп не горит.

Один монах, ученик бешеного настоятеля, увидел это и поразился чрезвычайно: «Не иначе обуяло его какое-то чувство, затвердело в нём, вот он и не горит. Даже железо сгорело бы от такого количества дров!» — так удивлялся он в мыслях своих и мучился вопросом: «Что же теперь делать?»

В это время Иккю пребывал в Хитати. Один человек и присоветовал тому монаху:

— Пришёл в наши края один подвижник из столицы, он — монах, обладающий добродетелью мудрости. Не порасспросите ли его? — И ученик бешеного настоятеля отправился к Иккю и рассказал всё как есть.

Иккю выслушал его и сказал:

— Достойное сожаления дело! Закон Будды состоит в том, чтобы прекратить разделять на себя и других, сдерживать порывы души. Уж тем более монах, учитель Закона, который должен бы ставить превыше всего дух великого сострадания и учить тому прихожан, — обуянный глупостью и самолюбием, оспаривает труп и при жизни уподобляется псу! Удивительное недомыслие. Сейчас я вам сделаю так, чтоб он сгорел.

Иккю написал четыре строки гатхи «Тленно всё созданное…»[152] и сказал:

— Бросьте это на мертвеца, и он сразу же испепелится. Давайте, поторопитесь!

— Благодарю вас! — отвечал тот, принял бумагу с гатхой и вернулся в свой храм. Бросил бумагу на обугленный труп, и тот вспыхнул, как будто его облили маслом, заполыхал и обратился в пепел. Удивительное то было дело!

Вот потому-то не было человека, который не называл бы преподобного Иккю воплощённым Буддой.

Иккю написал четыре строки «Тленно всё созданное…» и сказал: «Бросьте это на мертвеца, и он сразу же испепелится». Монах принял бумагу, бросил её на обугленный труп, и тот вспыхнул, как будто его облили маслом.

14

О том, как Ёсия Дзёсай написал Иккю письмо, а тот ответил «безумными стихами»

В квартале Имадэгава жил человек, звали его Ёсия-но Дзёсай. Часто захаживал он к преподобному, а потом увлёкся делами и перестал его посещать.

Как-то раз прислал он ему письмо, в котором, как того требуют приличия, подробно объяснил своё отсутствие: «В недавнее время был очень занят, потому и не приходил и не писал. В ближайшие дни приглашу вас на заупокойную службу».

В ответ Иккю написал и послал ему:

«Посещение» — это

Когда ты приходишь ко мне,

А если же нет, то и нет,

И не нужно оправдываться,

Если всё ещё дружен со мной[153].

Мимаи тотэ

Мимаутэ курэ дзо

Мимавадзу то

Ёси я дзёсай то

Омоу ми нараба

Дзёсай, прочитав, сказал:

— Что ж, не впервые он подшучивает над людьми!

Конец первого свитка «Рассказов об Иккю, собранных в разных землях»

Свиток второй

1

О том, как Иккю наставил на истинный путь человека, который убивал людей

Однажды человек, которого звали Хаякава Дзиро Таю, пришёл к Иккю и сказал:

— Нет воздаяния за человекоубийство, если на то есть важная причина, хоть пусть убьёшь даже тысячу десятков тысяч человек. А вот когда причины для убийства никакой нет, то даже убийство одного человека будет великим грехом и отступлением от Пути!

Тогда Иккю изволил сказать:

— Убийство живых существ — главный изо всех грехов. Какие бы ни были живые существа, даже блохи и вши, — убивать их нельзя. И ничто не сравнится с неубиением живого.

Тот человек сказал:

— Ничего в этом страшного! Бывает, убиваешь по приказу господина, а бывает, по просьбе товарищей, и отказаться невозможно. В таких случаях вина как раз на том, кто приказал. На мне никакой вины не будет! — умничал он с гордым видом.

Преподобный же, не успел ещё тот договорить, предложил:

— Слушай-ка, вон, видишь иву, сколько снега на ней? Ветви даже склонились. Не стряхнёшь ли тот снег с неё?

— Пожалуйста! — отвечал тот, стал под ивой и принялся трясти её, сбрасывая снег, — запорошило ему и голову, и плечи. Он стал отряхиваться, и тут преподобный сказал ему:

— Почему ты отряхиваешься? Это ведь я тебя попросил очистить иву от снега, меня и должно было запорошить! — а тот сразу всё уразумел, и с тех пор больше уже не убивал живое.

Думается всё же, что, хоть и столь грешно убивать людей, а всё же на тех, кто усмиряет врагов государя и разит грешников, не падает кара, сколько бы тысяч, десятков тысяч ни убили они. Зато если причины для убийства нет, то каким бы ничтожным ни был погибший, воздаяние за его убийство будет тяжким. Так что если даже и есть веская причина для человекоубийства, — хорошо ли, если самураи очень уж любят порубить всласть? Так что если есть причины для убийства, то должны быть и причины не рубить. Это нужно хорошо себе уяснить.

Преподобный предложил: «Слушай-ка, вон, видишь иву, сколько снега на ней? Ветви даже склонились. Не стряхнёшь ли снег с неё?» «Пожалуйста!» — отвечал тот, стал под ивой и принялся трясти её.

2

О том, как Иккю споткнулся о голову одного глупца

Был один знаменитый шутник, которого знали повсюду в столице.

Дело было как-то летом. Изнурённый жарой, в поисках прохлады зашёл он в какую-то лавку, и ввечеру там прохлаждался.

Как раз Иккю зашёл по какому-то делу и торопливо прошёл возле него. Тут непонятно, что случилось, а выглядело так, будто бы он запнулся о камень, тот шутник подпрыгнул, снова упал на пол и сказал:

— Господин монах, больно же («а, итай»)!

Иккю тут же, не успел тот договорить, отвечал:

— Простите меня! Я думал, что это камень, а это был ваш нос? Если так уж больно, вряд ли вы вправду хотите снова со мной повстречаться («аитай»).

Сказал так и пошёл дальше.

3

О том, как Иккю рассказывал истории о минувшем

Человек, которого звали Кия Хэйдзиро, был очень маленького роста и чёрен собой. Люди вокруг смеялись над ним необычайно. И больше того, когда он выходил куда-то по делам, тыкали в него пальцами, а дети гурьбой шли за ним и толпились вокруг так, что даже просто идти ему было трудно, так что он уж и перестал куда-либо ходить.

Как-то раз он решился, позвал преподобного Иккю, рассказал ему без утайки о своём бедственном положении, но тут же пожалел о своей слабости, хоть уже было и поздно, и закручинился.

Иккю изволил сказать:

— Если от рождения родились маленьким, тут ничего не поделаешь. Печалиться об этом не стоит. Вот почему: даже маленький кусочек золота — драгоценность в Поднебесной. Игла, хоть и мала, но ценна для шитья одежды. Тушь, хоть и черна, но с её помощью записывают буддийские сутры, речения проповедников, сочинения святых, жизнеописания мудрецов, и она помогает обрести Путь Неба. Лак, хоть он и чёрный, уберегает всю утварь[154]. Горы, хоть и высоки, но их не ценят, ценно в них лишь то, что на них растут деревья. Иней и снег, хоть они и белы, причиняют страдания десяткам тысяч людей.

Рослый и упитанный человек, как бы он ни хотел стать худым и стройным, ничего сделать не сможет. Если он всё же постарается похудеть и ограничит себя в еде, то отощает, жизненные силы в крови неизбежно иссякнут, а от этого проистекают недуги, и это опасно для жизни. Или же худой и стройный человек, как бы он ни хотел стать рослым и упитанным, ничего сделать не сможет. Пытаясь потолстеть, станет он есть горы еды, лежать или сидеть, не напрягаясь, и тогда жизненные силы в крови придут в смешение, он объестся и станет привередлив в еде, потом будет хоть сидеть, хоть лежать, а ничего хорошего из того не выйдет, станет он подобен куче коровьего навоза, сложенной в постели, а после того будет прозябать, подобно Сюнкану на Острове Демонов[155], и жизнь его окажется в опасности. Тут уж, даже если бы явился в нашем мире будда Якуси, или возродились бы Дживака или Бянь Цюэ[156] и дали бы ему лекарство, чтобы его излечить, и то вряд ли оно бы помогло. Вот так обстоят дела с тем, что от природы чёрное и белое, высокое и низкое.

Есть одна забавная история. Жил где-то один человек, бойкий на язык и смышлёный. Он был совсем уж маленького роста, сам с этим поделать ничего не мог, и оттого огорчался беспредельно. От грусти стал он думать и решил, что пусть сам он такой, но вот дети — хотя бы дети его должны быть ростом повыше. Так что принялся он выбирать себе невесту. Ни красота, ни осанка его не привлекали, лишь бы рост был повыше. Нашлась одна женщина — несравненная уродина, а росту в ней было больше шести сяку[157]. Он тут же на ней женился и старался дни и ночи, так что вскорости она понесла, а через девять лун уже развязала она пояс роженицы[158]. Обрадовался он, взял на руки ребёнка — оказалась девочка. Жаль, хотелось ему мальчика, а вышла девочка, ну что ж, не выбросишь ведь её, и стал он её растить.

И вот, всё хотел он мальчика, старался много раз, но раз за разом рождались девочки, и набралось их у него пять. Брала его злость: «Ну сколько можно, вот досада!» — а поделать ничего не мог. Бывало, в сердцах кричал: «Придушить её!» или «Выброшу!» — но, само собой, ничего такого не делал и растил их. Дочери выросли все до единой похожими на мать — лицом черны, высоки ростом, нос вдавлен, зато щёки выпирали так, что, случись бы удариться обо что лицом, нос бы не пострадал. Глаза узкие, шеи как у цапли, и в шесть с лишком сяку ростом. Не мог тот человек ни зятя в дом принять, ни выдать дочерей в другую семью, так и тяготился с ними.

Что бы вас ни мучило, печалиться не следует, как вы видите из этой истории! — так Иккю заставил расцвести цветы среди «листьев слов»[159], рассказал это и удалился.

4

О том, как Иккю наградил именем Кудзу-но Ураминосукэ

Жил человек, которого звали Кудзу-но Кадзураносукэ. Был у него такой нрав — каким бы близким ни был ему друг, он сразу же огорчался и негодовал, если чуть что было не по нему, и порывал с ним.

Однажды к нему вдруг зашёл Иккю и сказал:

— Что же, Кадзураносукэ, с нынешнего дня будем вас называть «Кудзу-но Ураминосукэ». Вот почему: «кудзу» — это такая ползучая трава. Осенний ветер подует слегка и поворачивает листья этой травы, так что становится видна «ура», обратная сторона, это «урами» — «видеть изнанку», а «урами» значит ещё и «обида, огорчение». В стихах вот тоже говорится: «Лес под названьем Симода, где трепещут листья плюща»[160]. Так и в вашем сердце — как повеет осенний ветер, тут же появляется обида и досада. Что уж, даже у супругов, которые подобны «птиц чете неразлучной, раздвоённой ветке»[161], — даже между ними бывает, что они очень близки, а бывают и времена, когда отдаляются друг от друга. Само собой, разве можно ждать, что не настолько близкие люди будут поступать так, как вам того хочется? Невыносимо жалко всех тех, кто не задумывается о слабостях своей собственной души и считает прочих людей плохими. Вот и в стихах говорится:

Если взгрустнёшь,

Приходи меня навестить

В край Идзуми,

В лес под названьем Синода,

Где трепещут листья плюща.

Коисикуба

Тадзунэтэ китэ миё

Идзуми нару

Синода но мори но

Урами кудзу но ха

Зачем понапрасну

Грешить на других,

Считать их плохими?

Моя душа меня самого

Страдать заставляет.

Ата ни номи

Хито о цураси то

Ика омоу

Кокоро ё варэ о

Укимоно то сирэ

Я сам не могу

Быть таким,

Как хотел бы, —

Если подумать о том,

Знание обретёшь.

Оно га ми но

Оно га кокоро ни

Канавану о

Омоваба моно о

Омоисири нан

Так и есть, если уж собственная наша душа не ведёт себя так, как нам самим бы хотелось, — так повелось в бренном мире, — то досадовать на других — большая ошибка. Родители то умиляются собственным детям, то досадуют на них. Непременно вспоминайте об этом, когда с вами случится что-то подобное!

5

О том, как Иккю рассказывал о лисе

Один человек пришёл в сплетенную из травы хижину, где жил Иккю, встретился с преподобным и сказал:

— Мы писать-читать не обучены, и когда слышим о том, что не можно увидеть глазом, то всё равно как будто не слышали. Расскажите что-нибудь интересное, всё равно что.

Тогда Иккю рассказал:

— Ну что же… Было то в Китайском государстве. Один тигр загнал лису и уже собирался её сожрать, а лиса ему и говорит: «Послушай-ка, тигр, не ешь меня! С нынешнего дня Небо назначило меня военачальником над всеми зверями. Поэтому если ты меня съешь, то пойдёшь против воли Неба и тут же погибнешь. Если же ты мне не веришь и думаешь, что я обманываю, — идём-ка пройдёмся со мной. Увидев меня, все звери, какие ни есть, непременно устрашатся, задрожат, побегут и попрячутся!»

Тигр удивился, решил это проверить и пошёл вслед за лисой. Как она и сказала, все до единого звери разбегались куда придётся и прятались, дрожали от страха и падали ниц. На самом-то деле бежали они не потому, что испугались лису, — убегали и в страхе дрожали они оттого, что увидели тигра. А тигр подумал, что и на самом деле звери боятся лису, склонился перед волей Неба и стал ту лису защищать. Вообще говоря, лисы удивительные обманщики! К слову, множество таких лис живёт повсюду в людских домах. Не давайте им себя обмануть, берегитесь их![162]

Тигр пошёл вслед за лисой. Как она и сказала, все до единого звери разбегались и прятались. На самом деле бежали они не потому, что испугались лису — убегали и в страхе дрожали они оттого, что увидели тигра.

6

О том, как арендатор Носэ просил у Иккю лекарства

Жил здесь один великий гуляка, на выдумки хитрый, а звали его «арендатор[163] Носэ». Как-то раз наступил двадцать седьмой или двадцать восьмой день последнего месяца года, и с него стали требовать оплаты долгов. Прижало его, оббегал он всех знакомых, но на какие хитрости ни пускался — такое уж время, что каждому деньги нужны, и не нашлось никого, кто бы сказал: «Я тебе помогу!»

А ещё недалеко от Аватагути жил местный богач, которого звали Хикохати. Пошёл Носэ к нему. «Займу у него!» — с такой мыслью спешил он в Аватагути. Этот Хикохати — и за какие-то прегрешения в прошлых жизнях он таким уродился? — по утрам и вечерам ел неочищенный тёмный рис, запивая кипятком вместо супа, — вот каков он был.

Рассказал ему Носэ, за чем пришёл, но, как было сказано, даже еды для себя жалел он — мог, бывало, пожадничать и за целый день не съесть ничего, а уж родственникам, а тем паче постороннему, ссудить денег — о таком и подумать нельзя. Так ничего и не добился от него Носэ, делать нечего, собрался он в обратный путь, тут же сложил:

Полны закрома

Сокровищ у Хикохати,

А толку чуть,

Всё золото, что имею, —

«Золотые шары»![164]

Такара то мо

Нарану такара ва

Хикохати ка

Мотитару канэ ва

Вагами кинтама

— так высказался он и ушёл домой.

Один человек сказал ему:

— Ступай к преподобному Иккю, расскажи ему о своих печалях! Он сострадателен, не может быть, чтобы он тебе ничего не дал. Иди скорее! К тому же и ты, когда дела шли неплохо, когда-то помогал ему, и он из благодарности сердечно к тебе отнесётся, невозможно, чтобы он тебе отказал. Скорее, спеши!

— А ведь и правда! — согласился Носэ, и, когда он прибыл к Иккю, тот его принял.

Вначале поговорили они об одном, о другом, и Носэ, улучив удобный момент, сказал:

— А вот, господин преподобный, «из четырёх сотен и четырёх недугов бедность — самый тяжёлый» — печалились древние. Вы, господин монах, знаете, что мучим я этим недугом уже годы и месяцы. Нынче у меня обострение, и пошёл я к одному лекарю, а он мне сказал: «Этот недуг нам излечить невозможно. Не указан такой недуг в книгах. А уж если нет там недуга с таким названием, то и лекарь помочь не может. Наверное, недуг ваш называется „долги“. Какой бы ни был лекарь, хоть даже сам Дживака или Бянь Цюэ[165], нелегко было бы ему вас излечить. Вот если начнёте принимать чудесное лекарство „Золотые пилюли“, тут же излечитесь!» — так он мне рассказал. Если у вас, преподобный, найдётся такое, то хотелось бы получить один свёрток с этим лекарством! — так говорил он, проливая слёзы ручьём, а Иккю, выслушав его, сказал:

— Да, действительно, этот недуг свирепствует дважды в году. Вот в это время примерно, и ещё в середине седьмой луны он расходится до дальних земель и глухих деревень. Что ж, если так, найдётся у меня немного того, что вы просите. Дам вам один свёрток! — сказав так, ушёл он в дом и вынес свёрток с деньгами, написал на нём: «Поддерживающие жизнь и оберегающие тело пилюли».

— Вот, выдаю вам один свёрток. Это вас должно вылечить. А если охватит недуг опять, тут уж я помочь не смогу! — так сказал и передал ему деньги.

7

О том, как Иккю говорил о высоком

Один человек пошёл к преподобному и говорил с ним. Когда они всё обсудили, он сказал:

— Господин преподобный! Я тут болел, долго лечился и вот начал вставать, и первым делом пришёл к вам. По всей Японии идут разговоры о том, какой вы умелый рассказчик. А расскажите-ка о чём-нибудь, всё равно о чём! Кстати, вот, например, в этот раз расскажите-ка о том, что оценивается высоко в этом мире. Для начала, что же высоко ценится?

Иккю выслушал его и сказал:

— Что же. То, что называют «высоким», — это, во-первых, горы Фудзи, Асама, Хоки, Такама, Атаго, Хиэй. Пагоду в Тодзи, носы тэнгу. Говоря о других вещах, высоко оцениваются следы кисти Сюйтана[166] и Дайто[167], далее, стихи Цураюки[168] короткие истории на красочной бумаге Тэйка[169]. Далее, произведения из глины — это «настоящие» кувшины для чайных листьев[170], бунрин[171], катацуки[172], маруцубо[173], насубикабура[174], из металлических чайных сосудов кабуранаси[175] — цуру-но итигоэ[176], бронзовые вместилища для чая. Потом, короткие мечи вакидзаси, мечи тати, катана, изготовленные Ёсимицу, Масамунэ, Кунитоси[177]. Из сделанного Юкихирой[178] — колчаны. Высока цена на рис в засуху, а ещё дороже золотые слитки. Высокий, как у птицы калавинки, голос у поющих детей, они могут брать самые высокие ноты.

Так рассказал он обо всём «высоком», а прихожанин ему:

— Вот, преподношу преподобному! — с такими словами достал и поднёс ему одежду.

Иккю не выказал никакой радости, ни слова благодарности не сказал, сложил лишь «безумные стихи»:

Китайский халат,

Снова китайский халат,

Китайский халат,

Всё время одно и то же —

Одни сплошные халаты.

Каракоромо

Мата каракоромо

Каракоромо

Каэсугаэсу

Каракоромо кана

Так он сказал на прощание, с тем и отпустил его.

Один человек пошёл к преподобному и сказал: «Господин преподобный! Я болел, теперь начал вставать и первым делом пришёл к вам. По всей Японии идут разговоры о том, какой вы умелый рассказчик. А расскажите-ка о чём-нибудь, всё равно о чём!»

8

О том, как один человек желал практиковать дзэн и пришёл к Иккю

Один человек пришёл к Иккю с просьбой, высказал ему своё желание обучаться дзэн, а преподобный, выслушав его, сказал:

— Это легко. Если у вас есть такое желание, постарайтесь представить себе истинную природу «конго» — алмазного тела[179] .

Тот, услышав это, ответил:

— Вообще-то, нечего там и думать об истинной природе «конго». Это — солома. Ведь сандалии плетут из соломы, так что ничего другого и быть не может.

Иккю очень развеселил такой ответ, но он сказал:

— Нет, я вовсе не об этом. «Конго», «истинная природа алмазного тела», это лишь звук, оно не видно глазами, его нельзя взять в руки, оно не сгорает в огне, попробуешь разрезать — не разрежешь, в воде не мокнет, ни в какой цвет не окрашивается, потому можно решить, что его вовсе нет, но изначально оно существует и в своё время проявляется, — так учил его Иккю.

Тот послушал и сказал:

— Что-то это для меня чересчур сложно. Если мы о «конго» — то их только из соломы и делают. Из чего другого их сделать нельзя. Если вы не об этом, то я даже не знаю, о чём это вы толкуете, — так он ответил и вышел, но, дойдя до ворот, вернулся.

— Господин монах, у ворот до меня дошло, что это за «истинная природа алмазного тела», о которой вы учили. Это, должно быть, ветры? Ведь вот что — эти самые ветры, звук у них есть, а в руки их взять нельзя, глазами не видны, не окрашиваются ни в какой цвет, в огне не горят, хоть режь, хоть вари, что с ними ни делай — можно бы подумать, что нет их, а как заболеешь животом, их сколько угодно бывает!

Так сказал он, довольный собой, и было то смешно.

9

О том, как трое людей услышали от Иккю об обезьянах, которые «не видят и не слышат», и решили принять обеты

Один человек украсил вход в дом изображением трёх обезьянок. Одна обезьянка обеими руками прикрывала глаза, другая обеими руками закрывала уши, и ещё одна прикрывала рот[180].

Трое друзей стояли перед входом в тот дом и рассматривали. Как раз тогда там проходил Иккю, подошёл, поглядел, кивнул и удалился, посмеиваясь.

Один из тех троих сказал:

— Вот мы тут по-всякому подшучиваем над разговорами о трёх обезьянках, а сути-то и не знаем. Вот тот монах только что здесь постоял и пошёл, он посмеялся, и если уж кивнул, то наверняка знает, о чём речь. Давайте-ка попросим его нам рассказать!

— Давайте, так и сделаем! — говорили они, друг за другом побежали за ним, догнали и хватали его за рукава: — А можно спросить господина монаха? Вот вы только что видели на воротах трёх обезьян, кивнули и улыбнулись, — наверное, вы хорошо знаете, о чём речь. Мы глупы, читать не обучены и не знаем приличного обхождения. Расскажите-ка нам о них. А мы уж, как разойдёмся по домам, расскажем домашним. Пожалуйста, просим вас! — так насели на него, а Иккю сказал:

— Видите ли, об этих обезьянах ничего особенного мы[181] тоже не знаем. Но всё-таки, раз вы, молодые люди, все из приличных семей, нехорошо было бы оставить вас без ответа. Вот как ещё о них рассказывают:

Ничего вокруг

Не видят, не слышат

И не говорят

Три обезьяны, и тем

Превосходят Будду.

Нани кото мо

Мидзару ивадзару

Кикадзару ва

Тада хотокэ ни

Масару нарикэри

Так он сложил и прочитал им, а те трое сказали:

— Надо же, так и есть, как в этих стихах говорится! Каждому из нас нужно хорошо осознать смысл этих стихов. А этот господин монах, верно, воплощение Будды! — так все вместе решили они и пошли домой.

Один из них сказал:

— Что же, как думаете, может, как в этих стихах говорится, принять нам обеты «не видеть», «не слышать» и «не говорить»? — и все согласились:

— Так и поступим! — Так дошли они до окраины города, и тут как раз донёсся до них далёкий звук вечернего колокола, а тот из них, кто принял обет «не слышать», вспомнил как бы невзначай:

Сегодняшний день,

Ещё один день моей жизни,

Закончился.

Услышать бы завтра вновь

Колокол, призывающий к сбору[182].

Кё: но хи мо

Иноти но ути ни

Харэникэри

Асу мо я кикан

Ириаи но канэ

Так проговорил он старые стихи вполголоса, а тот, кто принял обет «не говорить», сказал:

— Что ж это ты! Как бездарно ты презрел свой обет «не слышать»! — с такими словами всплеснул он руками, стал показывать на того пальцем и высмеивать, а тот, который принял обет «не видеть», говорил:

— Ну вот, что ж это вы слушаете, что ж вы это говорите, взяли и нарушили великие обеты! Как это глупо и несознательно! — так он стыдил их.

Смешной образ мыслей был у этих троих.

10

О том, как Иккю высказал своё мнение одному человеку

Есть один человек, недавно приступивший к буддийским практикам. Раз за разом приходил он к преподобному Иккю, а тот учил его десяти тысячам разных вещей. Как-то раз, когда преподобный его повстречал, он ему сказал:

— Вы вспыльчивы. Научитесь как следует сдерживать себя!

Тот ответил:

— И правда, обычно-то я думаю, что в искусстве сдерживать себя я превзошёл статуи божеств-дзуйдзин[183]. Но вот неожиданно, когда я пребывал в недеянии и непривязанности[184], подошёл какой-то грубиян и харкнул мне в лицо, а я утёрся и сдержал себя.

Преподобный изволил сказать:

— У меня нет слов! Плохо ты старался понять, что такое сдержанность. Ни в коем случае нельзя утираться! Если ты утираешь плевок — то думаешь, будто плевок того деревенщины, который плевал, мерзок, грязен, оттого и утираешься. От отвращения всё больше растёт гнев, и кто знает, до какой беды это может довести! Потому, хоть и грязен его плевок, нужно оставить как есть, пока не просохнет. Такого дурака, что плюёт в лицо безвинному человеку, не следует воспринимать как живое существо. Он — всё равно что безумец, или пьяница в горячке, или идиот, или глупец.

К примеру, насекомое, которое называется муха, без страха влезает на голову человеку, не смущаясь его знатностью или положением, и там совокупляется или гадит. Мы знаем, что муха — всего лишь насекомое, и потому на неё не злимся. Точно так же, как в случае с мухой, следует думать и когда имеешь дело с таким человеком, о котором говорили раньше, — людская мораль здесь неприменима, и тут не обойтись без такого понимания сдержанности.

11

О том, как один неосмотрительный монах превратился в быка и пришёл к Иккю

Есть у Иккю в учениках монах, которого зовут Унтибо — «Знание (сокрытое) Облаками». Проживал он в земле Ооми, и, по прошествии скольких-то лет и месяцев, как-то пошёл к Иккю и попытался зайти к нему в монастырь, но один послушник замахнулся на него палкой.

— Что это, в чём дело? — попытался сказать он, но ничего не смог выговорить и сбежал. Попробовал ещё раз — то же самое. Так что сначала остановился он при дороге и стал думать: «Что же такое? Нарочно пришёл я в такую даль, и теперь ни с чем возвращаться?» — так он подумал и пошёл в храм снова.

Тогда послушник сказал:

— Что надумал этот бык? Уже в который раз приходит! — отвёл его в сторону и там привязал.

Тогда монах оглядел себя — а он бык. Не было предела его печали. «Наверное, так вышло из-за великого греха, что я недавно получил те приношения!»[185] — подумал он. Конечно же, слышал он, что добродетель чтения Почитаемого Всепобеждающего Заклинания — Сонсёдарани избавляет от греха получения подношений, думал: «Прочитать бы Заклинание!» — но раз он его не учил, то и оно не могло помочь. «Возглашу хоть название сутры!» — решил он, но ничего не смог выговорить своим неповоротливым языком. Получалось у него лишь мычание.

— Этот бык, не заболел ли он? Травы не ест, воды не пьёт, лишь мычит! — говорили люди, а он в печали своей забыл о еде, только мычал три дня и три ночи.

Из жалости, наверное, кто-то прочитал ему Сонсёдарани, и он тут же снова стал монахом.

Отвязал он верёвку и пошёл к преподобному. Преподобный изволил спросить:

— Когда ты пришёл? — а тот отвечал:

— Я пришёл три дня назад.

— А где же ты был?

— В хлеву! — И рассказал всё как было. Преподобный пожалел его и научил Почитаемому Всепобеждающему Заклинанию, и тот через какое-то время постиг Путь.

Странное происшествие, такого следует ужасаться и не навлекать позор на себя!

«Возглашу хоть название сутры!» — решил монах, но ничего не смог выговорить, получалось у него лишь мычание. «Этот бык, не заболел ли он? Травы не ест, воды не пьёт, лишь мычит!» — говорили люди, а он в печали своей забыл о еде, только мычал три дня и три ночи.

12

О заслуге Почитаемого Всепобеждающего Заклинания

Неподалёку от Кумано одна девочка лет двенадцати или тринадцати собирала зелень, и вдруг распласталась и была как будто при смерти. Как раз тогда проходил мимо Иккю, он подошёл к ней, посмотрел — а там ползёт змея, длиной в четыре или пять сяку[186]. Иккю посохом отбросил её, приподнял девочку и расспросил о том, что с ней случилось.

— Только что подходил молодой господин и изволил сказать: «Ложись сюда!» — а потом швырнул меня на землю, зачем-то стал присматриваться к моей шее и как будто был поражён и напуган, приближаться не стал и изволил убежать, — рассказала она.

Иккю удивился, развязал ленточку, которая скрепляла причёску девочки, — а то была бумага, на которой было записано Почитаемое Всепобеждающее Заклинание — Сонсёдарани, которую разорвали и сделали завязку для волос.

— Удивительно, — вот этого он испугался и не стал подходить!

Такую историю как-то рассказал преподобный прихожанам.

Вот так-то заслугами этого Всепобеждающего Заклинания девочка осталась в живых. Так что амулеты нужно иметь при себе.

13

О том, как преподобный спас обезьяну в земле Идзу

Когда Иккю пребывал в земле Идзу, один тамошний горный житель поймал обезьяну, привязал к столбу и стал безжалостно избивать. Когда он уж почти забил её до смерти, проходил там Иккю, увидел это, пожалел обезьяну и упросил отдать её ему, а потом отпустил.

Время тогда как раз было весеннее, и как-то вечером та самая обезьяна пришла к Иккю с земляникой, завёрнутой в дубовые листья, и поднесла ему. Умилившись такому, Иккю насыпал бобов в полотняный мешок и отдал ей, она взяла и удалилась, а потом приходила снова, насыпав в мешок каштанов, и, как и раньше, вручила преподобному и ушла.

— Даже скоты хорошо понимают, что такое благодарность за спасение жизни. А потому те, кто, родившись человеком, не различает хорошего и плохого, уступают той обезьяне!

Так с чувством он подробно рассказывал прихожанам об этом случае. Нет в том ни капли вымысла.

14

О том, как тэнгу научил Иккю мудре

Когда Иккю был ещё только начинающим монахом, подался он заниматься буддийскими практиками в землю Этиго, шёл где-то посреди гор, и солнце начало клониться к горам на западе. Какой-то местный житель сказал ему:

— Господин монах, если ищете ночлег, ступайте в старый храм, который вон там виднеется, там и переночуйте. Только вот говорят, будто бы в том храме по ночам обитают тэнгу[187], ничего?

— Это как раз то, что нужно! — отвечал Иккю, пошёл в тот храм, взобрался на алтарь, сложил мудру[188] Невидимости и успокоился. В середине ночи сверху с гор кто-то спустился — если б то были люди, то по звуку — человек двадцать или тридцать протопали к храму.

«Ну и ну!» — подумал Иккю, смотрит и видит — толпа послушников гурьбой ввалилась в храм, и принесли они в паланкине монаха, лицом он был бел, даже немного синеват. Столпились, окружили они паланкин, но тот монах прогнал всех послушников в сад:

— Ступайте поиграйте там!

Те послушно потопали наружу и стали играть.

Тогда монах сказал:

— Ты, монах, который там прячется, — иди сюда!

«Надо же, он меня нашёл!» — подумал Иккю и спросил:

— А зачем?

— Никуда не годится твоя мудра Невидимости, видно тебя. Ступай сюда, я тебя научу!

Иккю успокоился и подошёл к нему. Тот его учил-учил, а потом сказал:

— Теперь попробуй сам. Тех я выгнал, потому что не хотел показывать этим бестолочам. А ты попробуй, сложи мудру!

— Ну что же… — Иккю сложил мудру.

— Хорошо, хорошо! Вот теперь тебя не видно! — сказал тэнгу. Потом он вместе с послушниками станцевал, а на рассвете ушли они в горную глушь.

Иккю как-то рассказал эту историю одному человеку.

Тэнгу сказал: «Никуда не годится твоя мудра Невидимости, видно тебя. Ступай сюда, я тебя научу!» Иккю успокоился и подошёл к нему.

15

О том, как Иккю рассказывал о мышах

В северной части столицы жил Камэя Рокуэмон, был он прихожанином Иккю, частенько захаживал к нему в храм, вёл разговоры о десяти тысячах вещей и тем утешался.

Как-то раз пришёл он к преподобному и рассказывал:

— Вот, преподобный, пребываю в тоске я, сколько ни раздумываю, с какой стороны ни смотрю, а нет печальней доли, чем человеческая. Самое грустное то, что, чего бы я ни пожелал, а ничего не выходит, оттого грустно мне, печально пребывать в этом мире, тяжело, и хочется скорее умереть, — с такими мыслями влачу каждый день, лишь жалуюсь впустую. Почему бы это так одолевает меня бедность? Слышал я, что Дайкоку[189], бог благополучия и достатка, исполняет желания живых существ и дарует благосостояние. Что ж, может, и мне с завтрашнего дня стоит попробовать молиться ему?

Преподобный ответил:

— Нет-нет, сколько ни молись Дайкоку, если нет у тебя кармы, идущей из прошлых рождений, ничего не выйдет. Расскажу-ка я тебе лучше интересную историю, а ты послушай.

У мыши родилась дочь, и подумала мышь: «Наверное, вырастет моя дочь такой красавицей, что с ней не сравнится никто в Поднебесной! Надо найти ей подходящего жениха!» Так она гордилась дочерью и решила: «Добродетель Солнечного владыки[190] озаряет весь мир, вот бы его мне в зятья!» — и наутро, как вышло солнце, обратилась к нему: «У меня есть дочь, первейшая из всех красавиц. Прекрасна она статью, и лицом нежна. Не возьмёшь ли её в жёны?» — а солнце ответило: «Действительно, моя добродетель освещает весь мир, но, как встречу я тучу, исчезает мой свет, бери в женихи тучу!» — изволило сказать солнце. «И правда!» — подумала мышь и, увидев чёрную тучу, рассказала, чего она хочет. «Да, есть у меня такая способность — скрывать солнечный свет, но, как подует ветер, я рассеиваюсь и исчезаю, так что возьми в зятья ветер!» «И точно!» — подумала мышь и обратилась к подувшему с горы ветру. Тот отвечал: «Способен я рассеивать тучи, сгибаю я деревья и травы, но, как встречусь с глинобитной стеной, не хватает мне на неё силы. Так что бери в зятья стену!» — и тогда мышь рассказала стене, чего она хочет, а та говорила: «Не справляется ветер со мной, но вот мыши точат меня, и вот этого я снести не могу!» И подумала мышь: «Получается, что нет в мире сильнее мышей!» — и выдала дочь свою замуж за мышь.

16

О монахе Кукабо

Этот Кукабо — монах, который прислуживает преподобному Иккю, — сколько бы съестного ни съел, а никогда не наедается досыта, и как поест, так через небольшое время снова ест, и из-за того прозвали его «Бездонный Монах».

Когда он ещё был в миру, то на праздник брал миску в один сё и пять го[191], наполнял сакэ, приговаривал: «Выпьем пару глоточков, и ещё три!» — и выпивал. От такого обжорства проел он весь дом и теперь служил в этом храме.

Как-то Иккю, чтоб не уснуть, сложил стихи:

Только ведь поел —

Всё равно он снова ест,

Этот Кукабо.

Кукабо ест так, что видно —

В пустоте нет пустоты.

Кё: куутэ

Куутэ мо куу ка

Куукабо:

Куука га куу ва

Куу ни куу наси

17

О лавке кистей «Юусигэ»

Иккю часто захаживает в лавку «Юусигэ», где продают кисти, а там их делают не очень-то искусно, и получаются они так себе.

Как-то преподобный написал им письмо, в котором подробно всё изложил, и приписал:

«В следующий раз постарайтесь делать кисти получше. Возьмёшься писать — а из них волос лезет, неудобные, неприятно от этого, а вы сделайте так, чтоб почувствовалось — вот настоящая кисть, и как хорошо пишется такой кистью!» — а в конце письма написал:

Лавка Юусигэ —

Кисти, сделанные там,

Запаршивели,

Каждый раз, как ими пишешь,

Лезут волосы у них.

Юусигэ га

Юутару фудэ ва

Касаатама

Каку табигото ни

Кэ ва нукиникэри

Так посмеявшись над ними, послал он это письмо, а в лавке потешались: «Господин монах не впервой уж над нами шутит!»

Конец второго свитка «Рассказов об Иккю, собранных в разных землях»

Свиток третий

1

О том, как Иккю спас фазана

Когда Иккю жил в храме Сёрэндзи в земле Ооми, как-то ночью приснился ему удивительный сон.

У Какусукэ, жившего в соседней деревне, был отец, которого звали Ёсисукэ, он умер три года назад. При жизни он был слеп на один глаз, и вот явился он к Иккю во сне и сказал:

— Я после смерти переродился фазаном. В такой-то час такого-то дня владелец этих земель выедет на охоту, и тогда мне будет трудно спастись. Как буду спасаться в вашем храме, спрячьте меня. Буду вас благодарить во многих рождениях в любых мирах. Как вы знаете, я был на один глаз слеп, а в этот раз к вам, возможно, слетится немало фазанов, — узнаете меня по тому, что у меня и сейчас одного глаза нет, и поможете мне! — так с жалобным видом просил он, проливая слёзы, и показался тот сон Иккю необычным, а на следующий день, как и было сказано, владелец той земли выехал на соколиную охоту. Один фазан прилетел в храм.

Преподобный подумал, увидев его: «Уж не этот ли фазан мне снился?» — пригляделся, а у фазана, как тот во сне и говорил, нет одного глаза. Посадил он фазана в котёл, прикрыл крышкой и делал вид, что ничего не случилось. Охотники зашли в храм, высматривали там и сям, но пришлось им уйти ни с чем.

Преподобный достал из котла фазана и рассказал как было, от начала и до конца всё наследнику, Какусукэ. Тот обливался слезами, принял фазана и кормил его до самой смерти. Удивительный это был случай!

2

О том, как Иккю упал в реку Кацура

Когда Иккю переправлялся через реку Кацура, так получилось, что он упал в воду и его понесло течением.

Тогда много людей собралось, чтоб переправляться. «Что это! Что это!» — ахнули они, но не нашлось среди них никого, кто бы сказал: «Я его вытащу!»

Протащило его больше одного тё, а ниже по течению зацепился он за какой-то пень и со временем выкарабкался наверх. «Надо же, видели мы, как этот монах попал в реку и его понесло, а ему всё-таки удалось выбраться! Чудом спас он свою жизнь!» — так на все лады удивлялись люди. Иккю же сказал:

— Мне бы не повезло быть унесённым и потом выбраться, если б сначала не угораздило свалиться в реку!

Слышавшие то люди громко засмеялись:

— Какой мастак пошутить этот монах!

Когда Иккю переправлялся через реку Кацура, так получилось, что он упал в воду и его понесло течением.

3

О том, как Иккю ответил на вопрос

Один человек, знающий толк в житейских хитростях, принёс к Иккю воробья и спросил:

— Ответьте-ка, господин монах, этот воробей жив или мёртв?

Иккю изволил ответить:

— Му![192]

Тот человек удалился, не попрощавшись.

Неизвестно точно, что он думал, но, наверное, если бы Иккю ответил: «Жив!» — то он воробья убил бы, а если бы сказал: «Мёртв!» — то выпустил[193].

А потом Иккю сам пришёл к нему, ступил одной ногой в дом и позвал: «Хозяин! Хозяин!» — и тот к нему вышел.

Иккю спросил:

— Я уже в дом вошёл или ещё нет? — а хозяин кое-что понимал, а потому ничего не ответил, только хлопнул в ладоши и рассмеялся.

4

О женщине, которая убила своего мужа

Одна замужняя женщина в горной деревне тайком встречалась с другим, очень полюбили они друг друга, и сильна была та любовь.

Как-то ночью говорили они: «До каких пор мы будем скрываться! Как-нибудь убьём нынешнего мужа и тогда сможем встречаться друг с другом, когда захотим!» Так они сговорились, всё обдумали, и однажды вечером она так напоила мужа сакэ, что он упал и уснул, а поздно ночью, когда все люди легли спать, вдвоём с любовником вбили они мужу в голову гвоздь и так убили, потом подожгли дом и сожгли его в нём, а чтобы ни у кого не вызвать подозрений, жена вцепилась в обгоревшее тело мужа и принялась громко рыдать.

В то время проходил там Иккю, услышал рыдания той женщины, подивился и расспросил людей, которые были поблизости, а они рассказали — так, мол, и так.

Иккю выслушал их и сказал:

— Рыдает она так, будто чего-то боится, а горя не слышно. Удивительно! — с этими словами он пошёл дальше.

А потом рассказывали: «Давешний подвижник — не человек. Это Великий Учитель, распространяющий Учение[194], явился самолично, чтоб обличить тех, кто от страстей своих забывает о сострадании!» Другие соглашались: «Точно, это приходил Великий Учитель! Только по голосу он ясно понял, в чём дело! Необычайно редкий по проницательности монах во все века!» — так все удивлялись.

5

О том, что случилось, когда Иккю было одиннадцать лет

Наставник-монах уехал по делам, и как раз тогда, когда он был в отъезде, прибыла заказанная им ваза. Иккю случилось её надбить, а когда прибыл наставник, ему пришлось представить её ему.

А наставник тоже был скор на ответ:

— «Полная луна не может быть ущербной» — а где же ущербная часть? — а Иккю, уже в ту пору наделённый мудростью, отвечал:

— «Её скрыло облако!» — и вернул надбитую часть.

Смысл сказанного наставником таков: «Полная луна кругла и у неё не бывает ущерба. Ваза тоже должна быть подобна луне и не иметь надбитости, так почему же у неё не хватает края?» — а ответ Иккю: «Её скрыло облако!» — значит, что «скрылось в облаках и есть вот здесь», на что наставник рассмеялся: «Какой находчивый послушник!» — и подарил ему ту вазу.

6

О том, как Иккю гулял по Восточной горе

Иккю вместе с двумя-тремя прихожанами пошёл любоваться цветами на Восточной горе, Хигасияма. Тогда как раз была середина весны, деревья были в полном цвету, и гуляющих было много. В одном месте собрались четверо-пятеро человек, хлопали в ладоши, подпрыгивали и громко смеялись. «Что вас так веселит?» — спросили у них, и оказалось, что те пускали ветры. Один из прихожан сказал:

— Это они, должно быть, перепили сакэ, потому так и развлекаются, пуская ветры.

Иккю на это говорил:

— Не скажите, это, должно быть, и вправду весело, вон ещё в старину считалось увлекательным, даже вот в театре Но: «Как радостны весенние ветры, о, весенние ветры, как радостны вы!»[195] — раз так поют, то в пускании ветров по весне, наверное, что-то есть!

7

О том, как мужчина и женщина, живущие в горах, превзошли постигающих Путь

Когда Иккю проходил горную деревню в земле Сэццу, он видел двоих горных жителей. Один распластался на земле, а другой вскапывал огород. То были отец и сын. Когда Иккю приблизился, то увидел, что сын лежал, укушенный змеёй, и уже умер.

Отец же, не выказывая никаких горестных чувств, обратился к Иккю:

— Дальше по дороге будет дом. Я там живу. Оттуда должны принести обед. Сын неожиданно помер, так что скажи: «Неси еду на одного!»

Иккю подошёл к нему и спросил:

— Когда смерть разлучает сына с отцом, люди печалятся. Отчего же ты не выказываешь сожалений? — а тот ему отвечал:

— Как говорится, птица с птенцом ночует в лесу, а назавтра они разлетятся.

А смысл тут такой, что связь родителей и детей подобна узам между птенцами и птицами, которые вместе ночуют в лесу, а наутро, как закончится ночь, улетают кто куда.

Иккю оттуда пошёл в указанный дом и передал женщине, оказавшейся там, то, что сказал ему тот человек.

— А, вон оно что… — И от приготовленной на двоих еды отложила часть, оставив еды на одного, и вышла из дома.

Иккю спросил:

— Кем вам приходится тот человек, что погиб?

— Это был мой муж! — так она отвечала без тени сожаления.

Иккю сказал:

— В этом мире, даже если умирает посторонний человек, то грустят и печалятся, а тут умер ваш муж, как же вы, слабая женщина, так к этому относитесь? — а она отвечала:

— Как говорится, муж и жена — как люди на рынке, сделали дело и разошлись, — и с этими словами пошла своей дорогой.

А смысл этого такой, что связь между мужем и женой такая же, как между людьми, которые повстречались на рынке, сделали дело, за которым пришли, и расходятся.

Очень удивился Иккю: «Надо же, в такой глуши, в горной деревне, нашлись мужчина и женщина, которые так хорошо осознали непостоянство жизни и смерти!»

8

О Змеином храме

В Сага[196] жил один подвижник по имени Рёи. И с каких-то пор к нему приползала змея, обвивалась вокруг шеи и не уползала. И так он пытался, и эдак, в конце концов удавалось ему её с себя снять, но на следующую ночь она приползала к нему и обвивалась. Был он мудрым монахом, и когда каждый день ходил в столицу с чашкой для подаяния, то прятал змею, намотав на шею промасленную ткань так, чтобы её не было видно. Такое его положение приносило ему одни страдания, а тут в Сага, в храме Двух Почитаемых — Нисонъин[197], обретался Иккю, и этот монах пошёл к нему и всё рассказал о своих горестях.

Иккю выслушал его и сказал:

— Наверняка такую форму обрела женская страсть. Поэтому уходи-ка отсюда на гору Коя. А если не уйдёшь, никак от этого не избавишься, — так он ему посоветовал.

Обрадовался монах, пошёл взбираться на гору Коя, и на склоне Фудо, Фудодзака, эта змея исчезла.

Рёи возрадовался, что наконец-то избавился от неё, три года прожил на горе Коя, пока тот случай со змеёй не стал забываться, а потом, скучая по родным местам, вернулся в Сага. Два-три дня ничего не происходило, а потом ночью снова приползла змея и обвилась.

Если бы он остался на горе Коя, жил бы себе счастливо, а он отчего-то вернулся на родину, и в Сага снова это с ним случилось. Печально было видеть, сколь неотвратимы последствия кармы!

Сейчас ещё можно увидеть место, где жил тот монах. Люди прозвали его «Змеиный храм».

В Сага жил один подвижник. С каких-то пор к нему приползала змея, обвивалась вокруг шеи и не уползала. Такое его положение приносило ему одни страдания. Он пошёл к Иккю и всё рассказал о своих горестях.

9

О том, как женщина возродилась собакой

У Иккю была собака. Как-то раз принесла она пятерых щенков. Одного из этих пятерых мать-собака невзлюбила, к соску не подпускала, рычала на него и кусала.

Слуги за это злились на неё и пинали, а как-то ночью она явилась во сне Иккю и сказала:

— В прошлой жизни я была куртизанкой по имени Касива, и у меня было пятеро мужчин. Четверо, если что случалось, относились ко мне с большой любовью. А один постоянно лгал и много раз заставлял меня страдать, а мне, хоть и не нравился он, но приходилось быть с ним. Эти пять щенков — пятеро моих мужчин, четверых за их доброе отношение в прошлом я пою молоком и ласкова с ними. А того, из-за которого я страдала, мне и кормить не хочется, не люблю я его, потому так с ним и обращаюсь! — так подробно рассказала она о минувшем, а Иккю рассказывал о том прихожанам.

10

О монахе по имени Тикурин

В земле Ооми есть храм, который называют Тикуриндзи — Храм в Бамбуковой роще. Тамошний настоятель был ростом всего в три сяку[198].

Был там где-то мальчик, который понравился настоятелю, он раз за разом принимал его, и они развлекались, а потом почему-то мальчик к нему охладел и перестал приходить, а Тикурин в расстроенных чувствах оставил всё, закрылся в спальне, лежал ничком, жаловался прислуге, бросался подушками и всячески злословил. Тут-то пришёл к нему Иккю. А с Тикурином они были издавна дружны.

— Что это ты тут такое говоришь, на кого злишься? Давай, успокойся сначала. Что это ты, неужто расстроился и лежишь тут? Ну-ка рассказывай! — спрашивал его Иккю, и Тикурин отвечал:

— Вот такое дело со мной случилось. И теперь он ко мне охладел и не приходит. Хочу его позвать, но приходится скрывать чувства перед его родителями и братьями. Как бы так по-хитрому сделать, чтобы спросить его: «Почему ты равнодушен и не приходишь?» Вы умом превосходите прочих, помогите чем-нибудь!

Иккю отвечал:

— Есть множество способов спросить что-нибудь у человека втайне от прочих, ты заверни в бумагу немного съедобной травы, рисовых отрубей и монет.

Тикурин спросил:

— А к чему это?

— В этом будет вот какой смысл: «На» — травы, «дзэни» — монеты, «конука» — отруби, а всё вместе — «Надзэ ни кону ка?» — «Почему не приходишь?» — И Тикурин обрадовался:

— Как это у вас интересно получается!

— Ну вот, а сегодня вот льёт дождь, и оттого так печально. Вчера я от одного человека получил немного выдержанного сакэ. Выпей немного. А я тоже присоединюсь! — И стали наливать друг другу, пели и танцевали, и посреди одной песни Иккю встал и начал плясать:

«Почему ты не пришёл?» —

Разве ведомо подушке?

Не бросай подушкою,

Нет на ней вины!

Тикурин Тикурин

Тинрикурин,

От горшка два вершка —

Веселей пляши!

Вот так — тясэн я коро са!

Кими га кону тотэ

Макура га сиро ка

Макура на нагэ со

Тога ва наси

Тикурин тикурин

Тинрикурин

Саа тикурин дзя ходо ни

Кисонна одори ва нан ё

Сатэ тясэн я коро са

Так он спел и ушёл. Смешно это было.

11

О том, как Иккю спас крестьян из деревни Торияма, что в земле Ооми

В то время деревня Торияма в земле Ооми находилась во владении кого-то из семьи Рокудзё, и управлял ей Кудзэ Матауэмон, а человек он был безмерно жадный и отбирал у крестьян всё, что было, а сверх того ещё и утварь для возделывания земли, так что собирать урожай они не могли, а потому и жить им там стало невозможно. Стали они потихоньку пропадать один за другим, и в конце концов осталось их совсем немного. Тяжко им было, и вот собрались они, стали шуметь, решать, как им быть.

Один сказал:

— Пусть мы всего лишь крестьяне, но разве можно нас до такого доводить! Забрали даже земледельческую утварь, как мы теперь будем работать на поле? Даже если и останемся здесь, поделать ничего не сможем. Раз нам всё равно помирать, то пойдём пожалуемся, а там будь что будет! А вы как думаете?

Другой говорил:

— Нет, можно обойтись и без таких крайностей. Вот что я скажу: военные — это другое дело, а лучше бы подать жалобу тому, кто носит одежду с длинными рукавами! Надо сначала составить жалобу и ему преподнести. Так будет лучше всего. Вот только никто из нас по-письменному не умеет, и, как эту жалобу писать, мы тоже не знаем, и попросить нам некого. Что будем делать? — так рассуждал и печалился он, когда как раз проходил Иккю с чашкой для подаяния.

— Господин монах, напишите нам жалобу! — попросили они.

Иккю, услышав это, спросил, в чём дело, а они рассказали, так, мол, и так.

— Да ну, для такого дела и жалобы никакой не нужно! Вот возьмите это и отнесите господину Рокудзё! — сказал он, написал стихотворение и вручил им.

Снова и снова

Берёт, а ему не хватает,

В целой деревне

Утвари уж не оставил

Этот Кусэ в Торияме!

Мата мо мата

Торитэмо кикану

Хитомура но

Но:гу нокорадзу

Кусэ я Торияма

Такое стихотворение он сложил и отдал крестьянам, а они ему:

— Даже не знаем, что из этого может получиться!

Иккю им сказал:

— Непременно подайте это! — с тем и ушёл к себе.

Судили-рядили они, что делать, но были они чумазые крестьяне, только и знающие, как надрываться в поле, — как ни рассуждали, ничего толкового придумать не смогли, делать было нечего, и они поднесли те стихи. Господин Рокудзё, прочитав, сказал:

— Удивительная жалоба! Крестьянам такого вовек не придумать. Наверняка ведь попросили кого-то, а он вам так написал. Рассказывайте всё как есть! А солжёте — накажу.

Они отвечали:

— Нам это написал Иккю.

— Ах вон оно что! В нашем мире не найдётся другого шутника, который бы эдакое сочинил! — подивился он и, говорят, стал относиться к крестьянам с заботой.

Крестьяне поднесли господину стихи. Господин Рокудзё, прочитав, сказал: «Удивительная жалоба! Крестьянам такого вовек не придумать. Наверняка ведь попросили кого-то, а он вам написал. Рассказывайте всё как есть!»

12

О том, как Иккю продолжал начальные строки стихов и какое стихотворение вышло

В северной части Сага живёт Нихон[199] Саэмон, первый в Японии мастер позлословить, скорый на язык. Дошли до него разные разговоры о сметливости Иккю. «Пойду-ка к нему как-нибудь, придумаю какую-нибудь строчку позаковыристее, чтоб он продолжил, посмотрю, как он выкрутится!» — так всё собирался он, потом вдруг решился и пошёл к Иккю.

Иккю к нему вышел:

— Хорошо, что пожаловали! — стал его угощать.

Говорил ему Иккю:

— Наверное, нет другого такого человека с таким именем! — а тот ему:

— Точно, такого большого имени ни у кого быть не может!

— Что вы, бывает ещё большее, есть ведь Танский Саэмон[200], так что ваше имя ещё так себе.

Тот человек ему говорил:

— Вот ещё что, преподобный. Я давеча придумал скороговорку. Господин преподобный сам скор на выдумки, однако же тут про мирские дела, не связанные с буддийским учением!

Иккю тогда спросил:

— И что же это за скороговорка? Сначала скажите, а потом я скажу что-нибудь об этом.

Тогда тот человек сказал:

— Сейчас скажу!

«Вначале, как водится в мире, солнечный свет освещает[201] горы. Перевозчик веслом движет лодку, и птицелов хватает добычу. Веером в танце машут налево и направо, колют иглой, чтобы пустить кровь больной лошади, иглой протыкают чирьи и нарывы. Служанка прокалывает ткань, когда шьёт носки».

Так он продолжал говорить свою скороговорку.

Иккю сказал:

— Ясно!

«Итак, когда протекает крыша, её латают[202] досками. От дождя закрываются зонтом. Цветы ставят в вазу. Разные вещи промасливают. Наливают немного сакэ в еду. Мешают делать что-то. Показывают пальцем. Закрывают дверь. Шьют циновки. Хозяин рисовой лавки взвешивает рис. Книга с пьесами Но указывает тон голоса. Самшитовый гребень втыкают в причёску» — так он сложил. — Кстати, вот ещё что сложилось:

Закрываешь —

Не закрывается,

Будто зовёт гостей,

Дверь из палисандра.

Не хочешь налить,

А наливаешь

Снова и снова сакэ

В чашку любимой.

Сасу ё: дэ

Сасану ва

Хитоматиёй но

Каракидо

Сасану ё:

Дэ сасу ва

Мата омоу нака но

Сакадзуки

Так он ответил, а тот человек подумал: «Надо же, удивительный монах! Я этим занимаюсь каждый день, а так сразу найтись с ответом не смог бы, а он, хоть и не ожидал такого, на одном дыхании ответил, — такой он один нынче, да и до конца времён вряд ли появится подобный!» — и сказал:

— Нет, не переговорить мне такого скорого на язык монаха, а если вы меня что-то такое же спросите, не оберусь позора, так что вернусь-ка скорее к себе, пока ещё не стемнело и видно дорогу.

С такими словами он подвернул полы кимоно за пояс и убежал.

13

О том, как Иккю в детстве разбил горшок с патокой

Когда Иккю было двенадцать или тринадцать лет, наставник-монах принёс горшок с патокой, но ни капли не дал своему единственному послушнику, говоря:

— Тебе такого даже пробовать нельзя! Если ребёнок это съест, то тут же отравится и умрёт! — поел в одиночку и спрятал горшок.

Иккю думал: «Что же, даже если это отрава, хоть умру, но попробую, как наставник уйдёт!» — и принялся ждать, и вот наставник отлучился по каким-то делам.

Иккю наконец-то смог достать горшок, но пока снимал его с полки, то облил и голову, и одежду. «Как же мне хотелось это попробовать!» — думал он и съел две-три чашки, а потом тот горшок, который наставник так тщательно прятал, разбил на мелкие кусочки.

Потом наставник вернулся и застал Иккю обливающимся слезами. Он спросил:

— Что случилось?

— Так вышло, что я разбил ваш бесценный горшок! Зная, что вы будете спрашивать, как это случилось, я думал, что буду вам отвечать, и решил, что не стоит дальше влачить мою жизнь. Вы говорили, что ребёнок умрёт, если это съест, и я съел одну чашку этого, но не умер, съел и две, и три чашки, но умереть не получилось. Намазал на голову и на одежду, очень хотел умереть, но так ничего и не вышло!

Наставник не мог ничего сказать, лишь расхохотался.

14

О том, как Иккю дал совет одному человеку

Один человек на досуге зашёл к Иккю и спросил:

— Преподобный, я очень осторожен в словах, уклоняюсь от споров с людьми, но вот в торговых делах, чуть что, начинаю спорить. Всё потому, что считаю, что я прав, а собеседник неправ. Может, лучше считать, что собеседник хорош, а я пытаюсь спорить из вредности, тогда и спорить не буду?

Иккю выслушал и сказал:

— Действительно, лучше всего думать именно так. В любом случае важнее всего понимать так: «Из-за того, что считаю себя правым, собеседник оказывается неправ» или «Если я хорош, то собеседник не может быть нехорош». Если подумали, что произошла ошибка, то, пока она ещё мала, нужно сразу подумать: «Это может быть важно!» — остерегаться попасть в стыдное положение и исправить её. Например, маленькая искра летит, попадает на что-нибудь и поджигает, а от этого сгорает огромный дом. Тогда уже и хотел бы, да не потушишь. А как легко было бы потушить, когда это была лишь маленькая искорка! Воистину, «совершив ошибку, не бойся её исправить!»[203] Редко встречаются люди, которые считают неправыми себя, и скажу об этом так:

Человека, который

Неправым считает себя,

Нигде не найти —

Ни в Китае, ни в Индии,

Нет и в нашей стране.

Вагами о ба

Варокарэ то омоу

Хито ва тада

Морокоси, Тэндзику,

Вагатё: ни наси

Всё же человеку следует исполниться решимости и следить за собой. Часто грешим мы телом, словом и мыслью. Очень важно поставить у Шести корней[204] сторожа, который бы хорошенько следил за тем добрым и злым, что входит и выходит. Это необходимо уяснить. Берегитесь, берегитесь!

15

О том, как Иккю преподал Учение человеку, убивавшему живое

В Нижнем Киото, возле Седьмого проспекта, есть человек по имени Хадзаэмон. Обычно он убивал живое, тем и жил. С некоторых пор он стал приходить к Иккю для познания Учения, и тот знал, каким злым делом ему приходится заниматься, однако же непросто вдруг наставить человека на путь истинный. Как-то он пришёл к преподобному, и они вели разные разговоры.

Преподобный сказал:

— Я тебе уже говорил когда-то, что, раз уж тебе пришлось этим заниматься в жизни, тут уж поделать нечего. Есть у меня интересная история, я расскажу, а ты послушай.

Когда я был молод, случилось мне быть в земле Симоцукэ, и вот в той земле, в местности, что называется Асонума, был человек, который пробавлялся тем, что убивал живое. В один день возвращался он домой и добыл селезня мандаринки[205], положил его в мешок для добычи и пришёл к себе.

Той же ночью во сне явилась к нему удивительная женщина в богатом убранстве, такая прекрасная собой, что не найти другую такую, видно было, что она в глубоком горе; подошла она, встала перед тем охотником и, проливая горькие слёзы, молвила: «Вы изволили безжалостно убить моего мужа!»

Охотник во сне сказал ей, оправдываясь: «Не может того быть!» — а она говорила: «Не нужно оправдываться! Это случилось сегодня!» — так сказала, а потом сложила:

Уж смеркалось,

Зову тебя, а ты не приходишь…

В Асонума,

В зарослях дикого риса,

Так грустно одной ночевать.

Хи курурэба

Сасоиси моно о

Асонума но

Макомогакурэ но

Хиторинэ дзо уки

Произнесла она это, посмотрела на него долгим взглядом, а потом раз — и взлетела, глядит он, а это — уточка-мандаринка.

Тот человек поразился, очень жалел её, а назавтра увидел — в обнимку со вчерашним убитым селезнем лежала мёртвая уточка.

Вот так, даже животные знают, что хорошо и что плохо. Само собой, жалок тот, кто родился человеком, но такого не знает.

Так Иккю ему говорил.

16

О том, как Иккю и Сонсаку слагали стихи

У ворот храма, где живёт Иккю, живёт крестьянин по имени Сонсаку. У него есть дочь семнадцати лет, которую зовут Киса, и её отдали замуж за парня по имени Торая-но Кудзо[206].

Как-то раз, когда преподобный зашёл к Сонсаку, тот рассказал ему в подробностях о своей дочери, Иккю сказал:

— Вот уж счастливое событие! — и они продолжали говорить о том о сём. У Сонсаку есть дядя — монах по имени Цугэн, живущий на горе Курама. Каждый год, как распускаются цветы, он зовёт Сонсаку, и тот вместе с женой ездит к нему на день-другой поразвлечься в горах.

— Не иначе и в этом году вот-вот расцветёт. Не сегодня-завтра придут с приглашением! — только сказал Сонсаку, как пришёл человек от Цугэна.

Сонсаку сказал:

— Преподобный, по такому случаю я хочу сложить стихи. Покажу, как я знаю обхождение, вот послушайте:

«Цветы расцвели!» —

Такие слова от Цугэна[207] —

Монаха, что в горах живёт,

Возвещает прибывший гонец.

Оседлаю скорее быка!

Хана сакаба

Цугэн то ииси

Яма бо:дзу

Цукаи но кита ни

Уси ни кура око

Иккю послушал и отвечал:

— Да уж, лучше и не скажешь.

Тогда Сонсаку, очень обрадовавшись, сказал:

— А вы, преподобный? — и Иккю тоже сложил:

Семнадцатилетняя Киса

Родилась в год Тигра,

Отдали её за Кудзо,

В «Тигриную лавку».

Киса ва дзю:сити

Тора но тоси

Маиру отоко ва

Торая Кудзо

17

О том, как один человек сомневался и задавал вопросы Иккю

У Седьмого проспекта живёт один зажиточный горожанин. Как-то раз по случаю проведения буддийских служб поминовения усопших он, как положено, одарил не только всех монахов, но даже и нищих побирушек.

Однажды он пригласил Иккю и поделился с ним разными своими сомнениями. Среди прочего спросил он:

— На что можно указать и сказать: «Это Добро» — или на что можно указать и сказать: «Это Зло»?

Иккю отвечал:

— Добро и зло беспредельны, а если хочешь познать добро и зло, то у них должны быть истоки, их порождающие. Вот об этих-то истоках и поразмыслите!

— И действительно… — согласился тот.

А когда настало время преподобному возвращаться, шёл дождь, и хозяин предложил:

— Подождите немного, пусть дождь закончится, тогда и пойдёте.

Иккю сказал:

Дождь идёт — пусть идёт,

Не идёт — и ладно,

Даже и без дождя

От слёз расставанья

Всё равно мокры рукава.

Фураба фурэ

Фурадзуба фурадзу

Фурадзу томо

Нурэтэ юку бэки

Содэ нараба косо

Так сказал и ушёл.

Один горожанин пригласил Иккю и поделился с ним разными своими сомнениями. Среди прочего спросил он: «На что можно указать и сказать: „Это Добро“, или на что можно указать и сказать: „Это Зло“?»

18

О том, как приползал змей и требовал отдать ему девушку

В земле Симоса жена одного человека водила к большому озеру свою падчерицу двенадцати-тринадцати лет и каждый раз говорила хозяину озера: «Отдаю тебе эту девушку, будь её женихом!»

Как-то раз она, как обычно, пошла к озеру и так говорила, и тут вдруг резко похолодало, всё сильнее дул ветер с дождём, небо затянуло тучами, на озере поднялись волны, стало совсем уж холодно, и они в спешке вернулись домой, чувствуя, как за ними как будто бы что-то гонится; всё больше одолевал их страх, и дома дочь бросилась к отцу и рассказала, как мачеха водила её к озеру и что она при этом говорила. В ту ночь приполз огромный змей, поднял голову и шевелил языком, глядя на девушку, а спустя какое-то время уполз, и так потом было много раз.

Отец в беспокойстве думал: «Что же поделать?» — печалился и кручинился он.

В то время Иккю был в той земле, а весть об этом деле разнеслась по всей округе, и он из сострадания пошёл туда, где это случилось, выспросил всё, и ему рассказали в подробностях всё от начала до конца.

Иккю говорил:

— Если так, то напишу-ка я вам слова и дам вам, а вы, когда он опять приползёт, прочитайте это ему. Больше он не появится! — А написал он так: «Эта девушка — дочь моя, женщина — мачеха, без моего согласия разве возьмёшь?» — и приписал: «Читайте это ему вслух. Больше он не придёт» — и отдал им написанное.

Смысл того, что он написал, был такой: «Эта девушка — моя дочь. Женщина — не родная мать ей, а мачеха. Можешь ли взять её, если я не дам своего согласия?»

Отец обрадовался и стал ждать, когда змей опять приползёт, и вот снова похолодало, и он приполз. «Наконец-то!» — подумал отец, прочитал вслух то, что написал Иккю, ясно выговаривал каждое слово, и змей тут же внезапно исчез.

Говорили потом: «Хоть он и животное, а знает, как себя нужно вести, — больше он не приходил!»

Не было таких, кто не называл бы Иккю воплощением Будды.

Небо затянуло тучами, стало холодно, и они в спешке вернулись домой, чувствуя, как за ними как будто бы что-то гонится. В ту ночь приполз огромный змей, поднял голову и шевелил языком, глядя на девушку.

19

О том, как некто после смерти переродился псом

Возле святилища Камо живёт человек по имени Горо Уэмон. С некоторых пор к его дому стал приходить пёс, он его бил, но тот не уходил. Однажды он попросил кого-то, чтобы увели пса за два-три ри[208], но тот всё равно снова пришёл.

Тогда он поймал его и убил, а труп выбросил, но снова пришёл пёс, точь-в-точь как прежний. С тех пор Уэмон плохо спал, снедало его беспокойство, а потому он пошёл к Иккю и всё ему рассказал по порядку.

Преподобный сказал:

— Что вы, ни в коем разе не обижайте его! Он в прошлой жизни вас облагодетельствовал, а вы его не отблагодарили. Теперь вы родились человеком, а он собакой, вот он к вам и приходит. Нет, это уж ни от кого не зависит, хоть прогоняли, хоть убили его, — этот пёс приходит к вам силой кармы, и от вашего дома не уйдёт. Если уж и вправду хотите отделаться от него, дайте ему один-два то[209] риса. Как съест этот рис, то уйдёт. А без этого, что бы ни придумывали, не покинет вас! — так он объяснил.

«Что ж, если так…» — подумал тот, вернулся к себе и дал собаке риса. Как-то ночью во сне услышал он: «Много раз ты меня обижал. Бил меня, убивал, но избавиться от меня не мог. К счастью, теперь преподобный-будда тебе всё объяснил, и я доволен, что ты меня угощаешь. Так что хватит мне одного то твоего риса. А до тех пор не обходись жестоко со мной!» — И тут он проснулся.

Поразился Уэмон: «Значит, всё в точности так и есть, как мне рассказал преподобный!» — заплакал, проникся состраданием, а пёс, как и говорил, пропал, как только доел один то риса. Удивительное дело!

Конец третьего свитка «Рассказов об Иккю, собранных в разных землях»

Свиток четвёртый

1

О том, как Иккю рассказывал о грядущем

Один человек спросил Иккю:

— Когда человек умирает, тело исчезает, а душа остаётся здесь, — я думаю, что такого быть не может, но, даже если душа не умирает, хотя тело умерло, — разве она может остаться здесь и что-то поведать? Как бы там ни было, это удивительно. Я знаю, что вроде бы те, кто становятся буддами, гордятся счастьем своим, а о здешних делах забывают и совсем не думают сюда приходить. Опять же, те, кто попадает в ад, мучимы чертями, и свободной минуты у них не бывает. Так что не может ведь быть правдой, когда рассказывают, будто в этот мир приходят духи умерших и говорят то-то и то-то? Что это вообще такое?

Иккю отвечал:

— Что же… Я сам об этом не знаю, но, когда я был молод, приходилось мне немного услышать рассуждений, и вот что говорили люди, — а правда то или ложь, о том не ведаю. Есть такая вещь, как душа, она и становится буддой или чёртом. Эта странная вещь попадает, кажется, в судилище царя Эмма[210], к главному письмоводителю, и грехи, совершённые в мире Саха[211], он записывает не то в железную, не то в медную книгу и показывает чертям: «Вот такой он грешник! Принимайтесь за него немедля!» — и разнообразные черти забирают душу и подвергают различным мучениям, сообразно грехам, сотворённым ей в мире Саха, как говорят. Однако же говорят: яд может стать лекарством, и похоже, что даже при великом множестве грехов не обязательно страдать безмерно. О таком сказано:

Если накопить

Целую гору Сумеру[212] грехов,

То в книге Эммы

Места не хватит,

Чтоб все записать.

Цукуриоку

Цуми но Сюми ходо

Аринараба

Эмма но тёу ни

Цукэдокоро наси

И в таких случаях черти бывают туповаты.

Сутры-поучения будды Шакья смущают людей. Бессовестный господин Шакья… Нагромоздил он разнообразной лжи, а когда его спросили, отвечал: «Не преподал я и единого слова»[213].

А если проверить, так ли это, то окажется, что когда он спустился с гор[214], то говорил: «Один будда обретает Путь, прозревает мир Дхармы, и травы, деревья, страны и земли — всё становится буддой», — даже, дескать, травы и деревья станут буддами, — так везде отговаривался и распространял небылицы, говорил: «Люди вечно привязаны к заблуждениям», — а кроме того, что «и в песне, и в танце — голос Закона»[215], «ива зеленеет, алеют цветы сливы, что за дивный весенний пейзаж!»[216].

Шакьямуни —

Так звали насмешника.

В этом мире родившись,

Очень многих людей

Он в заблуждение ввёл.

Сяка то иу

Итадзурамоно га

Ё ни идэтэ

Ооку но хито о

Маёвасуру канна

Один человек спросил Иккю: «Когда человек умирает, тело исчезает, а душа остаётся здесь, — я думаю, что такого быть не может, но, даже если душа не умирает, хотя тело умерло, — разве она может остаться здесь и что-то поведать?»

2

О том, как некто заболел оттого, что подумал, будто бы проглотил змею

В одном доме в гостиной на потолке была нарисована змея. Некто пил там сакэ, в его чашке отражалась эта змея, он выпил и с тех пор заболел.

Один человек пришёл к нему и расспросил о причинах болезни, а тот отвечал: «Так-то и так, вот, дескать, с тех пор и болею, такие дела». То ему говорит:

— Вон оно как! Это не только с вами, с кем угодно могло приключиться, — увидеть плавающую в чашке змею, решить, что проглотил настоящую змею, беспокоиться о том днём и ночью, — тут можно и заболеть. Однако же попробуйте сходить к преподобному Иккю, расспросите его, что делать, — может быть, он вам что посоветует!

— И правда! — отвечал больной, отправился к преподобному и поведал ему: «Так и так, вот что случилось, и оттого страдаю. Что с этим поделать? Хочу получить ваши указания, потому сюда и пришёл».

Иккю его выслушал и тут же прописал лечение:

«Тому, кто осознал, что это воображаемое, никакие уловки не нужны. Все вещи — в воображении. И вот почему: думать, что отражение в воде — то же, что настоящая вещь, глупо. Немедленно приходите в себя!» — и щёлкнул больного веером по темечку.

Смысл написанного выше таков: «Если знаешь, что это вымышленное, то уловки не нужны. Всё, что угодно, все вещи, независимо ни от чего, — пусты. Увидел в чашке отражение, подумал, что это настоящая змея, и заболел. Это глупо. Сразу же, как только заметил, нужно взять себя в руки и разобраться, настоящая ли это змея. А когда разобрался со своими чувствами, тогда и болезнь пройдёт сама собой», — вот такое указание он ему дал, а тот человек внял наставлению, по-настоящему задумался, вспомнил то, что нарисовано на потолке, расслабился духом и выздоровел.

Вот так и стало ясно: если подумать о корнях добра и зла, то у всех вещей они исходят из сердца вопрошающего. Об этом и говорят: в Трёх мирах — одно сердце[217].

3

О том, как Иккю превратил змей в еду

В Фусими, в деревне Фукакуса, младшая жена человека по имени Моримото Ёсибёэ была женщина вздорная, и, если оставалась еда от завтрака или ужина, говорила: «Отвратительная грязь!» — собирала её и, вместо того, чтобы отдать хотя бы париям-хинин, выбрасывала всё это в сточную канаву. Вся эта еда превращалась в змей, и они так и кишели вокруг. Домашние вопрошали в испуге: «Что же это такое?»

Услышав, что поблизости находится Иккю, отправили к нему посыльного с приглашением и рассказали всё в подробностях. Иккю выслушал их и сказал:

— Да уж, невесёлое дело. Это предвещает упадок вашему дому. То не могут быть змеи. Всё это — выброшенные остатки еды. Соберите змей всех до единой, положите в котёл и попробуйте сварить. Непременно станут они варёным рисом.

— Хорошо! — сказали они, сделали так, доверились его словам, собрали всех змей и положили в котёл.

Иккю приготовил их, читая сутры и заклинания-дхарани, и действительно — стали они чистым рисом.

— Скормите это той женщине всё без остатка. Если останется хоть немного, беда грозит вашему дому! — сказал он.

— Хорошо! — отвечали они и заставили ту женщину съесть это всё, но она всё равно не доела, остатки спрятала и снова выбросила.

Однажды она пошла навестить родных в отчий дом, по дороге её укусила змея, и она скончалась.

Ещё и дня не прошло, через совсем небольшое время постигла её небесная кара, сколь это ужасно!

— Так что, даже если осталось единственное зёрнышко риса, нельзя с ним обходиться бездумно! — говорил потом преподобный прихожанам, я это записал и сейчас здесь сообщаю.

4

О том, как дух умершего явился к Иккю и задавал вопросы

Когда Иккю пребывал в земле Ооми, в одном храме надгробный памятник-ступа[218] оборачивался монахом ростом в восемь сяку[219] и каждую ночь стоял, укрываясь за ступой. Храмовые служки перепугались, забросили свои дела и уж, само собой, к ступе не приближались. Никто не знал, в чём же там дело.

Некий человек рассказал преподобному, так, дескать, и так.

Иккю осмотрел ступу, и оказалось, что в надписи на ней была ошибка. «Вон оно что!» — сказал он, тут же исправил надпись и вернул ступу на место.

Как-то тот же дух умершего появился среди ночи, склонился долу перед Иккю и сказал, проливая слёзы:

— Я нахожусь в аду, мучим бесчисленными страданиями, и сил уже нет терпеть. Пожалуйста, господин монах, спасите меня поскорее! — так с плачем жаловался он.

Преподобный отвечал:

— Ты появился из просветления и пребываешь в нём. Где же может быть ад?

Призрак-монах говорил:

— Нет, не будем уже говорить об аде. Но посмотри на тело моё!

Преподобный отвечал:

— Это тело — такое же, как тело Будды, нет никакого отличия! — и когда он так сказал, монах говорил:

— Если так, нареки мне имя!

Иккю промолвил:

— «Обретший путь монах Изначальная пустота, стойкий в медитации», — и когда он так сказал, тот дух начал исчезать, пока и совсем не стало его.

С тех пор более он уже не появлялся.

«Приходил он, чтобы получить проповедь от Иккю», — говорили все вокруг. Какое печальное происшествие!

5

О призраках

Однажды Иккю занимался самосовершенствованием в горной деревне, в двух ри[220] от уезда Мики в земле Микава.

Тамошние жители спрашивали: «Откуда вы, подвижник, изволили явиться? Наши места, как сами видите, находятся глубоко в горах, скрыты густыми травами, здесь от века не почитали Будду и не ведали, как это — из сострадания наполнить монаху чашу для подаяний. Вот уж правда, если есть в этом мире грешники, то это мы самые и есть. Пожалуйста, побудьте здесь подольше. Обучимся хоть одному стиху из сутр, хоть одной строке, и если не суждено стать буддами во плоти, то станем буддами хотя бы по смерти!» — так говорили ему, и прожил он там четыре или пять дней.

Иккю спросил:

— Там, к северу отсюда, виднеется сосновый бор. Что это за место?

Местные жители ему отвечали:

— Мы и сами хотели вам рассказать, хорошо, что вы спросили! Есть такая история про то место. В том лесу находится старый храм. С давних пор облюбовали его призраки, и в конце концов не осталось там священника. Вот что можно сказать о тех призраках: неизвестно, кто такие, вроде бы появляются втроём и каждую ночь скачут. А потому, какого бы монаха там ни селили, никто не выдерживает и трёх дней, любой оттуда сбегает. Уж, пожалуй, больше пяти-шести десятков их там перебывало. А ведь в давние годы это был знаменитый храм: главное изваяние храма сделано под покровительством божества Касуга, а когда вырезали то изваяние, то каждый раз перед тем, как коснуться резцом дерева, совершали троекратный поклон. В храмовой утвари тоже нет недостатка. Пожалуйста, если достанет у вас сил, может, поселитесь там? Хотя, конечно, как придут те призраки да запляшут, тут уж, каким бы храбрым ни был, не выдержать. И всё же жаль, что такой добротный храм стоит без дела! — так ему подробно всё рассказали.

Иккю выслушал их и сказал:

— Вот это да, именно в такой храм мне хотелось попасть! Занимаясь духовной практикой, всегда хотелось побывать в таком храме, если бы нашёлся такой. Как счастливо всё совпало. Во что бы то ни стало остановлюсь там! Поскорее проводите меня туда.

— Хорошо, — сказали те, — идёмте с нами! — и отвели его в храм.

Вот уже стемнело, наступила полночь, и тут, как и рассказывали, появились трое призраков и принялись плясать.

Один припевал:

Лошадь голову сложила

На восточном поле,

Как же её жалко!

В жизни радости не знала,

Спину надорвала,

Ноги поломала,

А потом в конце концов

Удобрила поле, удобрила поле.

Toyя но хацу ва

Итосий кото я

Ицу о раку то мо

Омои мо сэй дэ

Сэбонэ ва сондзи

Аси утиоритэ

Цуи ни ва нобэ но

Цути то нару нару

Второй припевал:

В бамбуковой роще на западе

Живёт трёхлапый петух.

Влачит он свои дни без смысла,

Родившись уродом таким.

Никто его не жалеет,

Не нужен он никому,

В бамбуковой роще живёт он

Всё время один, всё время один.

Сэйтикурин но

Кэйсандзоку ва

Ару каинаки

Катава ни умарэ

Хито но насакэ о

Э ка умурадэ

Такэ но мори ни

Хитори иру иру

Третий припевал:

В пруду на востоке

Живёт рыба-карп.

С телом холодным.

Вода для него

И домом служит, и пищей,

Промокший всегда,

Мёрзнет он, мёрзнет.

Минами икэ но

Кои уо ва

Цумэтай ми я на

Мидзу о иэ то мо

Дзики то мо сурэба

Ицумо нурэнурэ

Хияхия то хияхия то

Так они пели и плясали вовсю.

Иккю, обдумав каждую песню, решил: «Ну что же, теперь этих призраков будет нетрудно прогнать», и вот, наутро собрал он у себя жителей деревни и разъяснил по порядку:

— Сначала о первом, Лошадиной голове с Восточного поля, — на восток отсюда в поле должен быть конский череп. Поищите его. Потом второй, Трёхлапый петух из Западной бамбуковой рощи. К западу отсюда должна быть бамбуковая роща, там и живёт трёхлапый петух. И потом третий, Рыба-карп из Южного пруда, — к югу отсюда есть старый пруд. Этот карп там и живёт. Разыщите их.

Жители послушались, каждый пошёл на поиски, и нашли всех троих. С тех пор в том храме не случалось ничего необычного, было всё спокойно.

Подобрали подходящего священника в храм, а Иккю снова пошёл странствовать в горы.

И до сих пор нет таких, кто не называл бы преподобного воплощением Будды.

Иккю, обдумав каждую песню, решил: «Ну что же, теперь этих призраков будет нетрудно прогнать», и вот, наутро собрал он у себя жителей деревни и разъяснил по порядку, что три призрака — это конский череп, трёхлапый петух и карп.

6

Об Амэя-Сэннами

Один человек из деревни направился посмотреть столицу, и некто сказал ему:

— Раз уж ты идёшь в столицу, возьми-ка, передай туда письмо. Адрес я сам точно не знаю, но уж проспекты ты точно узнаешь. Где какие улицы — это тоже там легко понять, как я слышал. У кого ни спроси — любой знает, как говорят. Чтобы доставить это письмо, скажу тебе на словах, куда. Запомни в точности и отнеси туда. Называется то место так: «В пятую луну с запада, осенью с севера, весной с юга пять сотен волн бегут туда и назад» — так и спрашивай. А если забудешь, покажешь вот эту записку, с ней и спрашивай.

Тот человек грамоту не знал, и забыл сразу же, как услышал. И вот, добрался он до столицы, достал ту записку и показывал людям. Были такие, кто мог прочитать, но о чём там говорится, никто не знал. Говорил он себе: «Вот уж на беду свою взял я это письмо. Если не доставлю, так и вернусь, то и смысла носиться с ним не было. И стыдно, будут ещё называть бестолочью. А сколько ни спрашивай, ничего путного не выходит». Прикидывал он и так и эдак, а один человек ему сказал:

— По такой записке можно искать хоть тысячу дней и ночей, и то вряд ли найдёшь того, кто поймёт написанное. Лучше сразу с этим письмом идти в Мурасакино, что как раз посередине столицы, там живёт известный мудрец, преподобный Иккю. Он — монах ума превеликого, и, если спросить у него, он-то уж точно разъяснит. Поспеши к нему. Велика столица, а не знаю более никого, кто бы смог понять эту записку! — так он ему всё объяснил, и тот пошёл.

Иккю вышел к нему и спросил:

— Что у вас за дело ко мне? — а тот человек отвечал:

— Так и так, вот уже десятый день спрашиваю по всей столице, и пока никто не сказал, где это находится. Вы, господин монах, человек учёный, так, может, из сострадания расскажете мне? — с мольбой говорил он.

Преподобный взглянул на записку:

— Это несложно понять. Место это находится там-то и там, у проспекта Карасумару, ищите квартал Амэя-Сэннами[221], — так он ему всё разъяснил.

Тогда тот человек сказал:

— Вон оно что! Как я вам признателен! Заодно не могли бы вы объяснить смысл этого?

— Хорошо, вот сначала: «В пятую луну с запада, осенью с севера, весной с юга» — когда в это время с этих сторон дует ветер, то идёт дождь, «амэ». «Пять сотен волн бегут туда и назад» — это получается тысяча волн, «сэннами». Так что, если читать всё вместе, получится «Сэннами в Амэя», а по-другому это прочитать невозможно! — так он разъяснил.

7

О том, как Иккю забрал предупреждающую табличку

Когда преподобный ещё находился в нашем мире, в Нижнем городе, в середине улицы Мацубара, стояла запрещающая табличка. Сделана она была так — надпись вырезана на круглом стволе бамбука, а в коленце бамбука были насыпаны деньги. Надпись гласила:

Те, кто хотят поесть лепёшек-моти,

Те, кто хотят выпить сакэ,

Те, кто хотят попить чая,

Все вышеперечисленные, если хотят что-либо съесть или выпить, должны это купить.

В этом мире всё — деньги.

Такой-то год, месяц, день.

Вот так было написано на табличке, которая там была.

Иккю как раз там проходил, посмотрел на неё и подумал: «Ну и ну, что за странная табличка! Наверняка она по какой-то особой причине здесь поставлена», подошёл поближе, вгляделся: «Необычная табличка, неспроста она сделана из бамбука!» — и приказал тем, кто был с ним:

— Забирайте эту табличку, унесём её с собой! Мне нужно кое о чём подумать. Давайте, поторапливайтесь!

Те сказали:

— Это уж совсем не похоже на преподобного! А вдруг эту табличку власти поставили? Если самовольно её заберём, как бы не вышло беды! Уж увольте нас от этого!

Иккю говорил:

— Действительно, в том, что вы говорите, есть смысл, но это пока вы не знаете, в чём же тут дело. Внутри этого бамбука, из которого сделана табличка, находятся деньги, а на самой табличке написано, чтобы её забрали. Давайте, скорее забирайте её! Если уж кого и накажут, то на вас вина не падёт. Отвечать буду я, Иккю. К тому же я — бритоголовый[222], мне самому и половины монеты не нужно. Все деньги возьмёте себе на развлечения. Давайте уже, скорее берите её!

Им денег хотелось, потому они сказали:

— Ну, если так, заберём! — подбежали к табличке, расшатали, вытащили из земли.

— Надо же, воистину божественно прозорлив преподобный! — обрадовались они, взвалили её на плечи.

— В этом мире именно о таком, верно, и говорят: просо липнет к мокрым рукам![223] — с этими словами они понесли табличку в Мусасино, пошатываясь от её тяжести.

После того слухи о том, что Иккю забрал табличку, дошли до властей, и к нему отправили посыльного. Иккю подчинился приказу и пошёл в управление. Чиновник спросил его:

— Как же это вы, господин монах, забрали табличку, которая стояла у дороги?

Иккю отвечал:

— Да вот, смотрю я на неё, а там написано: «Если хотите моти, сакэ, чая, то купите. В этом бамбуке[224] — деньги». С благодарностью подумал я о том, сколь милостивы власти, и забрал табличку. Для меня, нищего монаха, это было очень кстати! — так объяснил он всё, как было.

Чиновник выслушал и сказал:

— На самом деле это сёгун в милости своей приказал поставить в каждой земле эти таблички и сделать такую надпись, чтобы тот, кто уразумеет смысл написанного, забрал табличку себе. Хорошо, можете идти!

Иккю последовал приказу и вернулся к себе в Мусасино. А чиновник говорил:

— Надо же, если бы не этот монах, то не представляю даже, кто бы ещё мог забрать ту табличку! Даже если бы кто понял, захотел забрать и придумывал бы, как это сделать, то наверное бы устрашился людских пересудов, мало кто б решился вот так сразу, в тот же час забрать и унести, не боясь ничего, — вот уж удивительный, необыкновенный монах! До скончания века другого такого не будет! — так удивлялся он.

Иккю посмотрел на табличку и подумал: «Ну и ну, что за странная табличка! Наверняка она по какой-то особой причине здесь поставлена!»

8

О том, как Иккю написал заклинания, защищающие от духа умершей женщины

В земле Тамба, в трёх-четырёх тё к югу от Сонобэ[225], жила женщина по имени Камэ вдвоём с матерью. С давних пор была она просватана за человека по имени Кихати, жившего неподалёку, в трёх-четырёх домах от них, но кто-то в его семье наговорами расстроил помолвку, и, втайне сговорившись, взяли невесткой девушку из зажиточной семьи. Та женщина опечалилась и скончалась.

Стала она являться каждую ночь к обманувшему её мужчине, высказывала ему свои обиды и принималась душить Кихати так, что он дышать не мог, и делала это каждый раз. Всё так и продолжалось, он был беспредельно напуган, а женщина, которую он взял в жёны, не смогла выносить этот ужас и вернулась к родителям. Кихати, мучимый таким положением дел, обращался и к шаманкам-мико, и к жрицам-прорицательницам каннаги, и к горным монахам ямабуси, но, что бы они ни делали, это не прекращалось.

Тогда, услышав, что Иккю пребывает в Сонобэ, Кихати отправился к нему и рассказал всё как есть.

Преподобный, выслушав, написал заклинания от адских страданий[226] и дал ему со словами:

— Вот это повяжи на шею перед сном, а этими замкни все входы в доме!

С благодарностью принял Кихати бумаги и вернулся домой, сделал, как было велено — повязал на шею оберег для защиты, расклеил заклинания по дому, — и призрак более не появлялся.

«Надо же, какой замечательный монах этот преподобный!» — восхищались все, слышавшие об этом.

9

О том, как Иккю исполнял танец дайгасира в горах

Иккю шёл из северных земель в столицу. Миновал он станцию Цуруга в земле Этидзэн, а в горах у Кайдзу[227] решил переночевать. Кто-то пустил такой слух:

— Нынче вечером в этом доме остановился известный в столице исполнитель танца дайгасира[228]. Говорят, он сейчас вступил на Путь, отринул мирское и занимается буддийской практикой по разным землям. Давайте все вместе соберёмся и попросим исполнить хотя бы одну сцену!

«Конечно!» — сказали они, и двадцать или тридцать человек, один вперёд другого, толпясь, заполнили комнату в том доме.

— Что же, почтенный инок, мы слышали, что можно увидеть знаменитый в столице танец дайгасира! Известно ваше имя и в далёких от столицы землях, и глухих деревнях! Посчастливилось нам остановиться на том же постоялом дворе, что и вы. Будет нам, о чём потом рассказывать. Прочитайте нам хотя бы одну сценку, просим вас! — так наседали они на него.

Иккю, услышав такое, сказал:

— Не пойму, что это вы такое говорите? Я — всего лишь странствующий монах, немного знаю сутры и заклинания-дхарани, а этот танец, о котором вы говорите, вовсе не понимаю!

Тамошние жители насели на него с просьбами ещё пуще:

— Нет-нет, и не отпирайтесь, просим вас, хотя бы одну сцену! Непременно! А откажетесь исполнять — не позволим вам ночевать здесь! Что скажете?

— Да уж, занесло меня к вам на свою беду. Уж извините меня, но этот танец я совсем не знаю. Такие уж дела, — а вы, верно, меня за кого-то другого приняли? — так по-всякому пытался отговариваться Иккю, но то были горные жители, копающие клубни, не желали они ничего понимать, а на все лады упрашивали и твердили: «Пожалуйста, пожалуйста!»

Он подумал немного и спросил:

— Так что же, если я не исполню хотя бы одну сцену, не разойдётесь?

— Истинно так! — отвечали они.

— Хоть я и ничего не понимаю в этих танцах, раз уж вы все так меня упрашиваете, — есть такой танец «Такадати» — «Высокая усадьба»[229], который я немного помню с детских лет, его я не учил, а просто приходилось слышать. Попробую спеть сцену оттуда. Для начала немного спою о том, как Судзуки-но Сабуро[230] выехал из Фудзисиро[231] в земле Кии и прибыл к реке Коромогава в земле Осю.

Жители, услышав название пьесы, хоть и не знали, что оно за «Такадати» такое, разом заговорили: «Просим, просим!»

Иккю, отбивая ритм веером, заговорил:

— Тем временем Судзуки-но Сабуро Сигэиэ, облачившись в дорожную одежду, выехал из Фудзисиро и двинулся прочь от столицы, Судзуки-но Сабуро Сигэиэ, облачившись в дорожную одежду, выехал из Фудзисиро и двинулся прочь от столицы, Судзуки-но Сабуро Сигэиэ, облачившись в дорожную одежду, выехал из Фудзисиро и двинулся прочь от столицы… — так и продолжал одно и то же. Вечер сменился ночью, а он всё твердил то же самое.

Этим двадцати-тридцати жителям это изрядно наскучило:

— Что же это вы с самого вечера одно и то же рассказываете, в чём дело-то?

Иккю отвечал:

— Дело в том, что Судзуки-но Сабуро из Фудзисиро в Кии до Коромогавы в Осю добирался семьдесят пять дней. Путь от столицы ему был неблизкий, а потому здесь нельзя быстро петь. В этом месте нужно выразить эти семьдесят пять дней пути, потому расслабьтесь и слушайте. За ночь тут не управиться.

Жители заговорили:

— Ну уж нет, мы всего лишь за вечер уже заскучали, где уж нам выслушать такое семьдесят пять дней! Не под силу нам это. Пойдёмте по домам! — С тем они все и разошлись.

Здесь тоже проявилась смекалка Иккю. О том, как на него там наседали с неуместными просьбами, он потом рассказывал прихожанам.

Иккю, отбивая ритм веером, заговорил: «Тем временем, Судзуки-но Сабуро Сигэиэ, облачившись в дорожную одежду, выехал из Фудзисиро и двинулся прочь от столицы…»

10

О том, как лошадь заговорила

В средней части улицы Анэгакодзи[232] жил человек по имени Сукэдзюро, и жил он тем, что мог заработать со своей лошадью.

Как-то раз у него остановился путник, и ранним утром, прихватив хозяйскую одежду в охапку, он попытался уйти, а когда проходил мимо конюшни, услышал:

— Эй, ты! Куда это ты собрался с чужой одеждой?

Тот человек удивился: «Вроде бы не то время, когда люди просыпаются, кто это может разговаривать?» — осмотрелся вокруг, никого не увидел, сделал вид, что ничего не слышал, и собрался уходить, когда опять его окликнули. Прислушался, откуда голос идёт, — а это лошадь разговаривала! «Ну и ну, удивительные дела!» — подумал он и обратился к лошади:

— Эй, ты вообще-то лошадь, а разговариваешь. С чего бы? — так он спросил, а лошадь ему отвечала:

— Я — младший брат хозяина дома. В прошлой жизни он меня облагодетельствовал, а я не успел ему отплатить, о чём очень жалею. Чтобы вернуть ему долг благодарности, я стал лошадью и пришёл к нему. Уже недолго мне осталось отплачивать за его доброту, ещё с пять сё[233] риса. Как это отработаю, то всё и закончится.

Тот человек поразился этому, не стал уходить оттуда и в тот же день рассказал хозяину — так, мол, и так. Хозяин удивился безмерно и думал: «Ну и ну, удивительное дело! Что теперь делать?» — так он раздумывал, пока наконец не придумал: «Действительно, точно, вспомнил! Надо пойти к преподобному Иккю и попросить его совета!» — подумав так, он пошёл к преподобному и всё вышеописанное ему подробно рассказал. Иккю выслушал и говорил:

— Какая нелёгкая выпала ему доля! Хорошенько помолись за покойного! — с этими словами он и сам совершил чтение сутр для благого перерождения рождённого в мире скотов.

На сорок девятый день поминальных служб Сукэдзюро услышал во сне: «Как ты меня порадовал! Вот уж не ожидал, что удостоюсь такого поминовения! А особенно мне помогло посмертное напутствие от преподобного-будды, благодаря ему смогу избавиться от страданий мира скотов и в следующий раз непременно буду рождён в мире людей. Сейчас уже я отработал то, что оставалось от моего долга перед тобой, и умру. Как хорошо, как хорошо!» — и от этих слов Сукэдзюро проснулся.

Та лошадь потом на пятидесятый день умерла. Удивительное дело!

11

О том, как Иккю беседовал с монахом школы Тэндай

Здесь, среди монахов школы Тэндай, был один по имени Сюсэй, заносчивый и вздорный монах. Многим людям он указывал неверный путь и говорил при этом: «Весь буддийский Закон заключён в моём сердце. Вне меня нет Будды!» — и, кроме того, то прикажет срубить дерево у святилища богов, то распорядится уничтожить изваяния будд, поминальные службы по предкам не проводил, погряз тот монах в заблуждениях и своевольничал. Втайне говорил он: «Слышал я, в Мурасакино есть монашек, которого называют преподобным Иккю, и ходит о нём молва, будто бы он такой уж просветлённый и мудрый монах, — ну не смешно ли? С чем бы сравнить, — вот, он подобен лягушке, сидящей в колодце, которая никогда не видела моря. Эх, повстречаться бы с ним, я бы наверняка одним словом загнал бы его в тупик, и не смог бы он после того оставаться в столице! Вот бы как-нибудь встретить его!» — и выжидал удобного случая.

Однажды возвращался Иккю под вечер к себе, а тогда у него была глазная болезнь, и один глаз заплыл. И как раз тогда на перекрёстке Первого проспекта и Оомия попался ему тот монах.

«Ну вот, наконец-то, какая счастливая встреча!» — подумал Сюсэй, бегом догнал Иккю и окликнул:

— Эй, господин монах! Господин монах!

Иккю спросил:

— Это вы мне? — а Сюсэй сказал:

— Ходишь, взирая на свет одним глазом? Если это — плоды дурных деяний, то можно и совершенно ослепнуть! Это очень опасно!

Иккю тут же отвечал:

— Я вижу больше, чем ты своими двумя глазами. Одним глазом вижу мириады звёзд, другой глаз яснее полной луны. Для постижения сути вещей он — что ясное зеркало!

На такой ответ монах не знал, что сказать, подобрал полы одежды и бросился бежать, куда ноги несут, только его и видели.

«Ну вот, наконец-то, какая счастливая встреча!» — подумал Сюсэй, бегом догнал Иккю и окликнул: «Эй, господин монах!»

12

О том, как некто спрашивал у Иккю о смерти

Некто спрашивал Иккю:

— Вот, преподобный, окидываю я взглядом дела этого мира, думаю о делах в мире людей, и тех, с кем знаком я, не счесть. Многие уж покинули нас, и нет никого, кто б передал их рассказы о том, что там с ними случилось. Не говорят, в каком оказались месте, что сейчас делают. Постоянные мысли о том тревожат мне душу. Время идёт, и, пока заняты мы то тем, то другим, подобны мы овцам, которых ведут к месту заклания, или повозке, которая круг за кругом делает в тесном дворе. А ведь когда-нибудь каждый из нас встретит свой час. Как это печально! И в этот час, после смерти, чем нам суждено стать?

Иккю отвечал так:

После смерти

Что суждено нам,

Чем мы станем?

Рисом, сакэ, данго,

Чаем мы станем.

Синитэ ноти

Ика нару моно то

Наринуран

Мэси сакэ данго

Тя то дзо нарикэри

Тот человек рассмеялся:

— Преподобный снова забавляется, подшучивает надо мной! — но рядом нашёлся человек, который сказал:

— Шутки шутками, но и в этих словах почтенного монаха скрыт глубокий смысл! А спросите-ка заодно, почему одни умирают, а другие не умирают?

Иккю на это:

Если хочешь

Ты в этом мире остаться —

Так оставайся,

А если хочешь уйти —

Давай, уходи поскорее.

Тодомару то

Омоваба соко ни

Тодомарэё

Ику то омоваба

Токутоку то юкэ

Так он сказал и ушёл к себе.

13

О том, как Миёси Сёсай говорил с Иккю о буддийском учении

Этот Сёсай родился где-то на окраинах земли Бунго, но потом передал нажитое единственному сыну, а сам стал вести уединённую жизнь, оставив при себе одного лишь слугу. Поступил он так затем, чтобы избежать тягот этого мира рождений и смертей.

Как-то раз пришёл он в келью Иккю, вели они беседы о делах минувших и недавних, а потом Сёсай спросил:

— Если не совершать никаких грехов, то не будет и воздаяния. Если даже и не становиться буддой, всё равно не грозит переродиться на Трёх неблагих путях[234], — зачем же тогда желать просветления?

Иккю отвечал:

— Рождающиеся в мире людей от природы отравлены тремя ядами[235]. Если их не осознавать, не становиться буддой, то попадёшь в ад быстрее стрелы.

Сёсай снова спросил:

— Как же осознавать эти три яда?

Иккю сказал:

— Следи за собой. Вообще, как и было сказано, если не совершать грехов, то никакого воздаяния не будет. Если и не станешь буддой, то и на Трёх неблагих путях не родишься.

Тот спросил:

— Если так, то зачем тогда стремиться к просветлению?

Иккю говорил:

— Из родившихся в мире людей нет ни одного человека, который не отравлен при рождении тремя ядами-заблуждениями. Наверное, немало в мире людей, которые думают: «Душа у меня незлобивая, дурных мыслей у меня нет, ненависти к другим не испытываю — нет на мне греха!» Это потому, что не ведают они то, о чём я сейчас говорил. Как только покидает человек чрево матери, тут же прилипают к нему три яда-заблуждения. Если не стараться изо всех сил отряхнуть с себя груз этих трёх ядов, буддой не стать. А если так и не осознать это, когда жизнь подходит к концу, устремишься в ад быстрее выпущенной стрелы.

— И как же осознавать эти три яда? — на это Иккю сказал:

— Осознай все стороны своей души, а как придёт понимание — тогда три яда сами собой исчезнут, в душе проявится природа будды, так и станешь буддой. Тогда живое существо и будда суть одно! — так он его наставлял.

Живые существа

И будда — суть одно,

Не разделить их,

То, что разделяет их, —

Лишь одна мысль сомнений.

Иссай но

Сюдзё: то хотокэ

Хэдатэ наси

Хэдацуру моно ва

Маёи итинэн то

Так в конце прочитал Иккю, и Сёсай преисполнился восхищения.

14

О Такусае

Когда Иккю ещё пребывал в нашем мире, был в столице лекарь по имени Такусай. Высоко превозносил он своё мастерство. «Наверняка нет другого такого лекаря, кто бы со мной сравнился!» — думалось ему, но признания среди людей он не находил и ничего не мог с этим поделать, и вот, чтобы снискать известность, решил он: «По проезду Аватагути[236] ездят в столицу и из неё, там нужно поставить табличку с объявлением! Путники её увидят и расскажут об этом потом, когда вернутся к себе. Тогда все узнают, что есть в столице такой лекарь!» — и написал на табличке такие стихи:

Ни Бянь Цюэ не уступит,

Ни самому Дживаке[237]

Прославленный Такусай!

Жалости тот достоин,

Кто не слышал о нём!

Хэндзяку я

Гиба ни мо масару

Такусай о

Сирану хито косо

Аварэнарикэрэ

Так он написал и установил табличку. Иккю проходил мимо, увидел её и изволил дописать:

Ни Бянь Цюэ не уступит,

Ни самому Дживаке

Прославленный Такусай!

Жалко, что не могу я

Отправить его к Шакьямуни!

Хэндзяку я

Гиба ни мо масару

Такусай о

Сяка ни авасэну

Нокори ооса ё

Конец четвёртого свитка «Рассказов об Иккю, собранных в разных землях»

Свиток пятый

1

О том, как Иккю писал славословие на картине школы Кано

Один человек заказал у художника Кано-но Тоса[238] картину и подумал: «Нет на ней славословия, как же так?» — поговорил с кем-то ещё, а тот предложил: «А попросите Иккю!»

«И правда!» — решил он и пошёл к Иккю:

— Вот эту картину мне нарисовал такой-то художник. Неловко вас просить об этом, но, если бы вы изволили написать к ней славословие, был бы счастлив! Однако же, кто это такой здесь нарисован? Глаза выпучены на всё лицо, и бородища до глаз, страшный такой!

Иккю отвечал:

— Сейчас посмотрим. — Он пригляделся к картине. — Это же основатель нашей школы![239] Не мне, глупому монаху, писать славословие, но, раз уж вы меня об этом просите, так и быть, напишу.

С этими словами он, нимало не раздумывая, написал:

Не спит и не бодрствует,

Не думает о вещах и не знает,

Спросишь — ответит «му»,

Не спросишь — опять же «му».

Нэдзу окидзу

Моно омовадзу

сирадзу

Тоэба «му»,

Товадзарэба нао

«му»

Спросишь — не скажет,

Не спросишь —

Тоже не скажет.

Господин Бодхидхарма,

Что у тебя на душе?

Товаба ивадзу

Тованэба ивану

Дарумадоно

Кокоро но ути ни

Наника ару бэки

Так он изволил написать. Тот человек сказал:

— Премного благодарен! — принял свиток, склонив голову, и вернулся к себе. Та картина со славословием сейчас хранится в его доме как великое сокровище.

«Вот эту картину мне нарисовал такой-то художник. Кто это такой здесь нарисован? Глаза выпучены на всё лицо, и бородища до глаз!» Иккю отвечал: «Это же Бодхидхарма, основатель нашей школы!»

2

О том, как один человек написал табличку с правилами, а Иккю дописал на ней

Где-то жил человек, ничем не примечательный и вздорный. И при том был он богат и ни в чём не знал недостатка. Служило у него множество людей. Желая выразить свою волю, он установил у дверей в дом табличку с правилами для работников. На ней было написано:

Запрещается

Льстить и подхалимничать на службе,

Использовать людей до истощения, объедаться,

Выпрашивать подачки от вышестоящих.

Однажды пригласил он к себе Иккю. Они поговорили о разных делах, и в конце разговора Иккю спросил:

— Странная табличка перед дверью у вас. Это правила для работников?

— Так и есть! — ответил хозяин.

Иккю развеселился и перед уходом написал на ней:

Чем выслуживаться

И в довольстве жить,

Не выслуживаться

И жить в бедности

Куда как проще.

Хэцураитэ

Таносики ёри мо

Хэцуравадэ

Мадзусики ми косо

Кокоро ясукэрэ

Бумагу с написанным он прикрепил к табличке с правилами и пошёл домой.

3

О том, как один отшельник задавал Иккю вопросы о буддийском учении

В столице был один отшельник. Однажды пришёл он в сплетённую из трав хижину к Иккю, чтобы выразить ему своё почтение.

Преподобный тогда болел и передал ему: «Извините, но сейчас я никого не могу принимать, а если у вас ко мне какое-то дело, приходите попозже», но тот монах сказал: «Понимаю, вы больны. Но хотел бы повидать вас, хотя бы и стоя[240]».

Иккю был прямодушным монахом, а потому подумал: «Я ему сказал, что никого не принимаю, — может быть, он решил, что я его стесняюсь?» — и вышел к нему.

Тот монах сказал ему:

— Я обитаю в столице, изучаю буддизм школы Тэндай, как он есть. Однако же кое-что мне непонятно, и я хочу спросить вас, господин монах.

Иккю отвечал:

— Что же вас беспокоит? Я сам неумён, даже азбуку ироха[241] — и ту разъяснить не сумею, настолько я глуп. Так что даже не надеюсь развеять ваши сомнения.

Тогда тот монах сказал:

— Как понимать, что буддами станут и деревья, и травы?

Иккю отвечал:

— Чем думать о деревьях и травах, подумай, как ты сам станешь буддой.

Тот монах вновь вопрошал:

— А где же появляется этот становящийся будда?

Иккю на это:

— Разгляди это в своей душе! — так изволил ответить, и тот монах тут же ушёл, не найдя слов.

— Не зная о просветлении в собственном сердце, ищет его у других, — что за глупец! Всё равно как если б слепой рассуждал о чёрном и белом, или обезьяна принялась бы ловить отражение луны в воде. Вступая на путь, стоит задуматься о важных вещах — о жизни и смерти, о том, как вырваться из круга перерождений, — вот о чём нужно думать тому, кто вступил на путь. Не понимая себя, спрашивать других, — что за глупость! — потешался Иккю.

Преподобный тогда болел и передал гостю: «Извините, но сейчас я никого не могу принимать, если у вас ко мне какое-то дело, приходите попозже», но тот сказал: «Понимаю, вы больны. Но хотел бы повидать вас, хотя бы и стоя».

4

О том, как женщина написала Иккю благодарственное послание

В краю Идзумо, в местности, что называется Оохара, есть человек, которого зовут Юрурия Фудзи-таю. Долго он жил в Киото, но был родом из Идзумо и потому уехал назад и увёз домой с собой жену из Киото.

Эта жена, пока обреталась в Киото, прежде, до того, как обручилась с тем человеком, переписывалась с другими мужчинами.

О том втайне проведал один человек и передал Фудзи-таю. Он взял те письма и спрятал. Думал он: «Я грамоты не знаю и что теперь делать — не ведаю; кому бы их показать?» — А показать-то и некому, так что в тот день ничего не вышло.

Как раз тогда Иккю пребывал неподалёку от этого Фудзи-таю, и тот подумал: «Какой хороший случай!» — достал те письма и попросил:

— Господин монах! Скажу вам по секрету — у меня хоть глаза и есть, но я неграмотен, всё равно что слепец. В этих письмах — важные для меня подробности, — не могли бы вы их мне прочесть одно за другим?

Иккю просмотрел письма и прочитал их так, как будто это были обычные послания. Тогда Фудзи-таю сказал:

— Что ж, ничего предосудительного в этих письмах нет. Тот человек всё наврал. Может, дать ещё кому-нибудь почитать, чтоб окончательно развеять сомнения? Впрочем, не думаю, чтобы преподобный прочитал неправильно и обманул меня.

И он перестал беспокоиться по поводу этих писем.

А та женщина на следующий день на радостях написала преподобному такое послание:

В земле Синано,

На дороге в Кисо,

Бревенчатый мост,

Когда на него вступаешь —

Душа затрепещет[242].

Синано нару

Кисодзи ни какэси

Марукихаси

Фумимиси токи ва

Аяукариси о

Так она написала от великой радости и послала Иккю. А он отвечал:

Письмо увидав:

«Что написано там?» —

Вопрошал Фудзи-таю,

Когда ему прочитали,

Успокоился он.

Миси токи ва

Ика нару кото то

Toy таюу

Ёмиоваритэ ва

Кокоро юрури я

5

О том, как Иккю и астролог шутили

В столице живёт один учёный астролог. Как-то пришёл он в келью к Иккю. Тот его встретил:

— Давно вас не видно было, куда это вы уезжали?

— Да вот, по просьбе одного человека уезжал в Южную столицу[243]. Вернулся только два-три дня назад.

Преподобный спросил:

— И что, не слыхали ли чего удивительного там?

Учёный отвечал:

— Как же, слышал я удивительную историю!

— Что же за история?

— Там, на спуске Ханнядзака[244], живёт один зубодёр. Говорят, что за один зуб берёт он два мона[245]. У одного человека болел зуб. В одночасье так заболел он, что боль отдавалась во всём его теле, так, что невозможно терпеть. Услышал он о том зубодёре и пошёл к нему вырывать зуб. Тот ему и говорит: «За один зуб беру два мона!» — а этот просит: «Я услышал о вас и пришёл издалека. Не сбросите ли цену до одного мона?» — «Нет, скидок я не делаю. Как надумаете рвать, приходите в любое время», — но так и не уменьшил цену. Тот человек уж было думал, что делать нечего, нужно идти домой, но потом, верно, решил: «Как же это я, пришёл в такую даль — и вернусь ни с чем!» — и сказал: «Если уж ни в какую не хотите сбрасывать цену, то, может, два зуба за три мона вырвете?» Зубодёр отвечал: «Надо же, как вы торгуетесь! Ладно, так и быть, такую скидку я вам сделаю!» — и вырвал ему два зуба за три мона. Тот очень был доволен собой, что ему удалось сбить цену, и ушёл, а люди вокруг говорили: «Ну и ну, какую штуку выкинул этот давешний больной! Попросил вырвать не только тот зуб, который нужно было, а ещё и другой тоже! Пожалел один мон — и вырвал здоровый зуб, который не болел и можно было его оставить! Что ни говори, а много есть в этом мире удивительных людей. О таких, наверное, и говорят, что ради небольшой выгоды согласны на большие потери!» — так они потешались. Вот какое удивительное дело слышал!

Преподобный покатывался от смеха:

— И правда, интересная история! Вот точно так же и прочие люди в этом мире стремятся к своей выгоде, чтоб непременно выиграть хоть что-нибудь, не знают закона причин и следствий, не ведают о грядущей расплате!

Так они говорили о многих вещах, а потом Иккю по какому-то делу выходил через заднюю дверь, обращённую на запад. Астролог, видя это, тут же сложил:

Что творится!

Рассветное солнце

Восходит на западе!

Икабакари

Ниси ни асахи но

Идзуру кана

А Иккю тут же ответил:

И что же скажет об этом

Учёный астролог?

Тэммон хакасэ

Икага миру ран

Астролог всплеснул руками, рассмеялся и ушёл, забыв даже попрощаться.

6

О том, что такое люди

Один человек спросил Иккю:

— В этом мире есть такое существо, которое называется «человек». Каков же тот, кого можно называть человеком?

Иккю отвечал:

— Что же, я — монах, откуда бы мне знать о людях? Однако же, когда юноша, взыскуя знания, любезно спрашивает, неуместно было бы сказать: «Не знаю!» Когда-то довелось мне слышать мудрых людей, так что попробую ответить. Для начала скажу, что есть такие, кто обладает всем для того, чтобы называть их людьми, и такие, кому для этого кое-чего не хватает, а потому тех, кого должно, и называют людьми. Например, соколы хорошо ловят других птиц, потому такие птицы и называются соколами. Если же сокол не ловит других птиц, а охотится на мышей, то такую птицу называют коршуном среди соколов. Соколом её назвать трудно. Кошку, которая хорошо ловит мышей, называют настоящей кошкой. А если она мышей не ловит, а ворует и ест рыбу, то её называют мышью среди кошек. Трудно такую кошку назвать кошкой. Настоящий человек — это тот, кто ведёт себя как человек.

Тот спросил:

— Что такое «заимствование» чужих знаний?

Иккю отвечал:

— Об этом я тоже не очень хорошо знаю, но попробую ответить. «Заимствование» это вот есть, например, на перекрёстках Четвёртого и Пятого проспектов мелочные лавки, в них на одной полке лежат самые разные вещи, и торговцы продают, что кому нужно. Если вы закажете им какую-нибудь вещь, вам скажут: «Ничего из этого мы сами не производим, лишь продаём вещи тех мастеров, которые хорошо это умеют делать. Если вам нужно, мы закажем им, чтобы они сделали»; и точно так же со знаниями, таким же образом многие заимствуют знания. Редко кто создаёт новые знания. Обычно берут Лао-цзы, Чжуан-цзы, мыслителей Ста школ, перемешивают это и рассуждают, и называют себя мыслителями, хотя они — как продавец той мелочной лавки. Для покупателя он полезен, но сам — не ремесленник. Гораздо ценнее те, кто хорошо осознают хоть одно слово или высказывание, и могут практиковать на этой основе, но очень мало таких.

Тот человек внимательно его выслушал и восхитился:

— До чего же складно вы говорите!

Ноборумати, у Второго проспекта и Тэрамати

Доски изготовлены Сёбэем

РАССКАЗЫ ОБ ИККЮ, СОБРАННЫЕ В КАНТО

Предисловие

Было это в 11 году эры Камбун[246], во второй луне всё продолжал лить затяжной дождь, было мне грустно и тяжело на душе, и тут пришли двое-трое друзей и предложили: «Сегодня — пятый день последней декады месяца, в этот день почитают бога Тэндзина. Идём в Китано!»[247] Я и сам об этом подумывал, а потому с радостью пошёл с ними поклониться божеству. На обратном пути по обе стороны ворот собрались какие-то люди, — не иначе как продают лекарство лавки «Торая», о которых нынче все говорят. Подошёл, посмотрел, а оказалось вовсе не то, что подумал, — люди, торгующие книгами о том, что бывало в Китае и Японии, выложили множество сочинений, и среди них были «Рассказы об Иккю». Взял, глянул, а там так описаны шутки и удивительные события, куда там тому, что я слышал! И всё же многого там не было. А особенно скудны сведения о том, что случилось в Канто. Я пожалел об этом, вернулся в свой скудный дом, увитый плющом, и, следуя кисти, записал старые рассказы, полные выдумок. Один, другой, третий, четвёртый, — и тут пришёл человек, который вырезает знаки на берёзовых досках[248], увидел это и тут же сказал: «Ах, какие хорошие смешные истории! Вырежем их на берёзовых досках и покажем миру!» Я отказывался, говорил: «Ничего из этого я сам не видел, это старые истории, записал, как услышал, там всё, наверное, не так было», но он меня уговорил, и я сделал пару свитков, которые назвал «Рассказы об Иккю, собранные в Канто». Сразу оговорюсь, что эта книга — развлечение для женщин и детей и вовсе не для серьёзного размышления.

Свиток первый

1

О «безумных стихах», сложенных в Яцухаси

Знаменита местность Яцухаси — «Восемь мостов», что в земле Микава, и в старину Нарихира сложил здесь стихи, поставив в начале каждой строки по одному слогу слова «какицубата» — «ирис»[249]. Иккю, видимо, тоже хотелось полюбоваться этими местами. Кто-то из местных показал ему окрестности, он осмотрелся — восемь мостов позаброшены и исчезли, ирисов тоже нет. Повсюду жмутся друг к другу рисовые поля, и не разобрать, где же были те Восемь мостов. Иккю сложил:

Знаменитые

Восемь мостов,

Что в Микава, —

Одни лишь поля вокруг,

Ирисов тоже не видно.

Ото ни кику

Микава ни какэси

Яцухаси мо

Та бакари аритэ

Какицуба ва наси

2

О «безумных стихах», преподнесённых Горному будде Якуси

В той же земле есть Горный Якуси[250] — известное чудесными проявлениями место, и поток паломников, идущих на поклонение, не иссякает ни днём, ни ночью. В местности Яхаги в той земле жил человек, покрытый волдырями; собрался он возносить моления семь раз по семь дней, не пропускал ни дня, уже перевалило за сороковой день, а признаков исцеления всё не было. Разозлился он на Татхагату и ругал его на все лады. Как услышал, что туда прибыл из столицы Иккю, он тут же кинулся к нему и пожаловался на такое дело. Иккю выслушал его и сказал:

— Дело не в том, что у Татхагаты нет чудесной силы. Винить во всём можешь только себя. Однако же я за тебя помолюсь.

Так он ответил, сложил «безумные стихи» и молвил:

— Когда пойдёшь на поклонение нынче ночью, прочти эти стихи!

Больной обрадовался и вечером заспешил на поклонение будде. Как раз был второй день средней декады луны[251], а потому среди толпившихся там богатых и бедных одни молились: «Спокойствие в этой жизни, благое рождение в жизни грядущей, покой и счастье даруй нам!» — другие просили: «Славься, Татхагата Якуси, Владыка лазуритового блеска! Помоги нам с этой болезнью, спаси нас от такой-то немощи!» — так громко молился каждый, и было очень шумно, а оттого неспокойно, поэтому он подождал в храме, пока люди не разойдутся. Наконец, к середине ночи храм опустел, остались там лишь монах, поддерживающий огонь в светильниках, и этот больной. Достал он те стихи и прочитал их божеству.

Славься, Якуси!

«Все немощи исцелю!» —

Такой ты обет дал.

Если ты мне не поможешь, —

Как же ославят тебя!

Наму Якуси

Сюбё: сицудзё но

Ган нарэба

Ми ёри хотокэ но

На косо осикэрэ

Как только он это дочитал, всё в храме затряслось и послышался властный голос:

Короткий ливень

Закончится в одночасье,

Так и недуг твой —

Да опадут и осыплются

Струпья на теле твоём!

Мурасамэ ва

Тада хитотоки но

Моно дзокаси

Оногами но каса

Соко ни нугиокэ

«Чудесны будды слова!» — подумал он, пробыл в поклоне ещё какое-то время, а когда встал и осмотрел себя, то оказалось, что все болячки с его тела опали и исчезли бесследно. Пробрало его до костей, преисполнился он почтения к будде, открылось его сердце буддийскому Закону, и с тех пор он подвижничал в разных землях.

Человек, покрытый волдырями, возносил моления семь раз по семь дней, а лучше ему не становилось. Услышал он, что из столицы прибыл Иккю, и тут же кинулся к нему. Иккю выслушал его и сказал: «Дело не в том, что у Татхагаты нет чудесной силы. Винить во всём можешь только себя. Однако же я за тебя помолюсь».

3

О том, как Иккю обезумел от любви

Иккю был неравнодушен к мальчикам. Поэтому в разных местах сейчас рассказывают, как он привечал храмовых служек и бродяжек.

Сам я бывал в земле Суруга, там при земельной управе служил юноша по имени Кодама Бэнносукэ, прекраснейший в том краю, и Иккю всячески его уговаривал, писал, что, дескать, угостит его как следует, но тот на послания не отвечал. Тогда Иккю написал «безумные стихи» и послал ему.

Цветы — к корням,

Птицы — к гнёздам

Вернутся,

И лишь человек никогда

Молодым вновь не станет.

Хана ва нэ ни

Тори ва фурусу ни

Каэрэдомо

Хито ва вакаки ни

Каэру кото наси

И приписал: «Господину Бэн посылает никчемный столичный монах», и того, видимо, устыдили эти стихи, он написал прочувствованное письмо в ответ, Иккю тем же вечером его посетил, и сбылись его мечтания.

4

О том, как Иккю провёл последние наставления для «разрушительницы крепостей» и для продавца чая

В это время в Акасака жила дева веселья[252], которую звали Ицуки. Некоторое время болела она, а потом скончалась. Собрались люди, которые был с ней близки, и говорили: «Эту женщину отягчают пять препятствий и три следования[253], была она многогрешна. К тому же из-за блудной жизни ей трудно достичь просветления. Давайте же попросим Иккю, чтобы провёл заупокойную службу!» Пошли они к нему: «Если бы вы изволили произнести посмертное наставление во благо ей, были бы вам очень признательны!» Так упрашивали его, и Иккю с лёгкостью согласился: «Это нетрудно!» — пошёл с ними и провёл наставление:

— Монахи торгуют одеждой, девы торгуют румянами. «Весной зеленеет ива, лепестки сливы алеют!» — как только он это сказал, из гроба, где находилась покойная, разлилось сияние, а тем же вечером явилась она тем людям во сне и возвестила, что стала буддой.

И ещё там же жил человек, который жил тем, что продавал чай проходящим путникам. Он в одночасье скончался. Собрались соседи, отливали его водой, давали лекарство, чтоб привести в себя, но всё напрасно.

Как раз мимо проходил Иккю, и те подумали, что это счастливый случай, и попросили его сделать что-нибудь. Иккю взял в руки черпак для чая и произнёс наставление:

— Жил на одну монету за чашку чая, и смертный час пришёл — как облако пролетело! — так изволил сказать, и тот продавец чая тоже возвестил о своём просветлении.

5

О том, как в земле Каи Иккю отвечал на вопрос о рае и аде

Иккю одно время останавливался в земле Каи, пошёл осматривать исторические места, а тамошний управляющий услышал, что туда направляется Иккю, сделал вид, что не знает, кто он такой, подъехал к нему и спросил:

— Эй, монах, а что ты расскажешь об аде и рае?

Иккю насупился и изволил ответить:

— Иди в задницу!

Управляющий разгневался необычайно:

— Как ругается этот дерзкий монах! Заткните ему рот, свяжите его! — приказал он слугам.

— Слушаемся! — отвечали те, подбежали к Иккю, хорошенько его побили и связали. Он сказал:

— Вот это и есть ад!

Управляющий восхитился, тут же спрыгнул с коня, самолично развязал Иккю:

— Благодарю вас за наставление! — поклонился он, посадил Иккю на собственного коня, отвёз к себе домой и не отходил от него с утра до вечера, предлагал ему редкие кушанья и от души угостил его.

— А вот это — самый настоящий рай! — изволил сказать Иккю.

Управляющий подъехал к Иккю и спросил: «Эй, монах, а что ты расскажешь об аде и рае?» Иккю насупился и ответил: «Иди в задницу!» Управляющий разгневался: «Как ругается этот дерзкий монах! Заткните ему рот, свяжите его!»

6

О том, как Иккю помог ронину получить должность

Когда Иккю пребывал в земле Каи, один ронин принимал его у себя. «Иккю — воплощённый Будда, и, если его попросить, может, помог бы мне продвинуться по службе?» — так втайне думал он, но всё случай не подворачивался, и не мог он его попросить. Однажды, когда Иккю пребывал в хорошем расположении духа, ронин угостил его сакэ и воспользовался случаем:

— Мои родичи веками служат здесь в разных местах, а я не смог добиться достатка и появиться к ним не могу, стыжусь. Дорожные деньги уже подходят к концу, не знаю, что и делать. Сжальтесь, проявите милость, помогите мне занять подобающее положение! — так упрашивал он, и Иккю его пожалел, кивнул и спросил:

— А какие вы искусства знаете?

Ронин отвечал:

— Не учён я никаким искусствам.

Иккю тогда спрашивал о каждом из искусств — церемонии, музыке, стрельбе из лука, верховой езде, каллиграфии, математике, и тот отвечал, что ничему из этого не учился.

— Что же, вы — ронин, который совсем ничего не умеет? — спросил Иккю и задумался, тогда тот человек сказал:

— Я знаю первую часть танца «Ацумори»![254]

— Вот это хорошо! — отвечал Иккю и тут же созвал буянов со всей округи и втайне с ними совещался. Договорился о барабане, устроил зрительные места, установил полотняную ширму вокруг и расставил повсюду таблички с объявлениями:

«Ныне приехал из столицы исполнитель танца ковака-маи[255] для сбора пожертвований. Ответственный за сбор пожертвований — Старый наставник Поднебесной Иккю»

Собрались самураи — это уж само собой, а кроме них, и городские жители, и крестьяне, собрались богатые и бедные с округи в пять-семь ри, и, хоть место для представления было просторное, набились туда так, что чуть не рвали полотнища, которыми была огорожена площадка.

И вот, появился тот ронин, разодетый в богатые одежды, прошёл на сцену, исполнил первую часть танца «Ацумори» и вышел в артистическую уборную. Тут же вышел к сцене человек и сказал:

— Порадовал он нас всех чудесным зрелищем, благодарим! — так он говорил как по-писаному, и сказал: — Что же, что мы попросим исполнить дальше? Высказывайте пожелания! — и тогда многие зрители наперебой стали выкрикивать названия пьес: «Дайсёкукан!», «Сида!», «Такадати!», «Киёсигэ!» — как будто бы заранее сговорились[256]. А те буяны, о которых раньше шла речь, встали и закричали:

— Нет, хотим «Ацумори»!

Те, кто раньше кричал, возмутились:

— Скучно же смотреть одно и то же во второй раз!

Тогда те буяны закричали:

— Раз уж он так хочет, не нравится ему «Ацумори», так и нечего ему тут делать, давайте-ка спровадим его! — так они кричали, и настояли на том, чтобы снова ронин сыграл «Ацумори», и так он играл четыре или пять раз. После этого зрителям сказал:

— На сегодня я с вами прощаюсь! — и выпроводил их.

В Митогути говорили: «Завтра будет что-то другое!» — эта весть разошлась, и набилось ещё больше людей, чем накануне. Ронина снова заставили исполнять «Ацумори», и так продолжалось семь дней.

Вот так тот ронин занял неплохое положение в тех местах. Говорят, что тамошний управляющий, хоть и слышал о том, но, поскольку то была проделка Иккю, делал вид, что ничего не ведает.

Появился ронин, разодетый в богатые одежды, прошёл на сцену, исполнил первую часть танца «Ацумори» и вышел в артистическую уборную. Тут же вышел к сцене человек и сказал: «Порадовал он нас всех чудесным зрелищем, благодарим!»

7

О том, как одного человека назвали обжорой

Там же жил один неимоверно хвастливый самурай. Как-то раз вместе с Иккю они пошли обедать. Иккю сказал:

— Ну ты и обжора, однако! — а тот, раззадорившись, отвечал:

— Чего уж там, это разве еда! Когда я был помоложе, собрались мы с друзьями, и на спор попросил истолочь целый то[257] риса на лепёшки-моти, съел, и всё равно ещё не наелся. Тогда умял ещё и всё множество просяных лепёшек, какие там были, живот так раздуло, что побежал я к реке, плюхнулся рядом с большим судном, да реку и запрудил!

Иккю послушал его и сказал:

— Вот уж действительно, можешь ты поесть! О таком обжорстве я и не слышал. Однако же был у меня знакомый ямабуси, и он, тоже на спор, умял два то лепёшек подчистую, живот у него раздулся, и он побежал к сосновой роще, выворотил сосенку в три обхвата и присел на неё отдохнуть. Смотрит — небольшая змея проглотила большую лягушку и мучается, поела какую-то необычную травку, и живот у неё сразу опал. «Как хорошо, что я её заметил!» — обрадовался ямабуси, наелся той травы, тут-то и подвела его судьба. Человек от той травы исчезает, так что исчез и монах, остались лишь два то рисовых лепёшек, а на них — шапочка-токин, конопляная ряса, раковина-хорагай да паломнический «алмазный посох».

Тот самурай переменился в лице и ушёл, а больше уж не приходил.

Вообще говоря, не дело это — бахвалиться обжорством, потому-то Иккю и подшутил над ним.

8

О том, как Иккю изгнал призрака

В той же земле, где-то на окраине, в одном старом святилище был большой каменный фонарь. По ночам он стал сам собой зажигаться, а вокруг него ходил кругами огромный монах, и не было таких, кто бы его не видал, и таких, кто не устрашился бы, и, лишь мельком завидев его, каждый старался более его не видеть. Прослышал об этом Иккю и сказал:

— Нынче же ночью изгоню его!

Возрадовались местные жители, не могли дождаться вечера, собрались у того места посмотреть, что же будет, и ночью, как обычно, тот монах там кружил, как мельница. Все говорили:

— Хоть Иккю и говорил, что избавится от него, но что-то пока толку не видно! — так всяк на свой лад осуждали его, когда появился ещё один, и стали они кружить там той ночью вдвоём. Поздней ночью все разошлись по домам.

С утра пришли они к жилищу Иккю:

— Всё не так, как вы говорили! Давешним вечером призрак пришёл и ходил кругами, как обычно, а потом появился ещё один, и они там кружили вдвоём! — так наперебой голосили они, а Иккю, выслушав их, сказал:

— Тот другой — это был я. Целую ночь ходили мы друг за другом, но в конце концов я его переходил и сказал ему дважды и трижды, чтобы он больше не появлялся. Поэтому он уже не придёт! — так известил он жителей, и те захлопали в ладоши от избытка чувств.

Говорят, что тем же вечером пошли они смотреть, и призрак уж больше не появлялся. Это было более, чем удивительно!

9

О поэтическом намёке на бобы

Иккю был остёр на язык, и пошёл представиться жене местного управляющего. Там его обступили со всех сторон: «Расскажите нам что-нибудь!» — и приготовились слушать.

«Как удачно складывается!» — подумал Иккю и принялся рассказывать. Тамошние дамы расчувствовались:

— Какие интересные истории вы рассказываете! Как жаль, что они такие короткие. Расскажите что-то подлиннее, так, чтобы нам даже наскучило! — попросили они.

— Хорошо же, как вам будет угодно! — ответил Иккю и принялся за долгий рассказ.

— Когда я пошёл для вечерней беседы к одному человеку, к чаю подали упаренные сладкие бобы. Кто-то рядом сказал: «Давайте об этих бобах скажем что-нибудь поэтическое, прежде чем есть?» — «Давайте!» — согласились все и стали один за другим говорить: «Обезьяньи бобы», «Упорные, как бобы», «Стойкие, как бобы» и так далее, а потом вышел человек, по виду — не из тех, что блещут умом, и сказал: «Госпожа направляется в паломничество в Ёсино» — и с этими словами взял бобы и съел. Те, услышав, насели на него: «Что это, при чём здесь к бобам какая-то госпожа, направляющаяся в Ёсино?» — а он отвечал: «Как, вы не знаете? Подобно лягушке, что живёт в колодце, а моря не видала! Как вам всем известно, этой весной супруга моего господина отправилась в паломничество в Ёсино, и я её сопровождал. По дороге осмотрели известные в старину места — реку Саогава, деревню Идэ, реку Тамамидзу[258] и прочие, налюбовавшись, вступили в Ёсино, а горы там были белы от цветов, как будто в снегу. Обошли мы все святилища и храмы, а потом поднялись на вершину и любовались видами, когда вдруг подул сильный ветер, сорвал с госпожи лакированную шляпу и унёс в долину. Тогда я, остерегаясь, будто заглядывая в бездну или ступая по тонкому льду, перебираясь со скалы на скалу, спустился и подобрал её. Шляпа немного потёрлась, и госпожа, увидев её, сказала: „Как жаль!“ Потом она осмотрела достопримечательности Тацута, Хорюдзи, Нара, Хасэ, посетила Три горы, Дарумадзи, Таэма[259] и прочие места, прибыла в столицу, там её встречали дамы из той же семьи, а она к ним вышла в хорошей шляпе. По этому поводу она вспомнила о другой и приказала: „Отнеси шляпу заново покрыть лаком!“ — пошёл я к лакировщику, а тот сказал: „Три мона серебром!“ — а хозяйка, как услышала, и говорит: „Нет уж, такие деньги я платить не стану! Тогда пускай уж просто закрасят!“ — и дала две связки медяков, каждый размером не больше бусины в чётках. Вообще говоря, госпожа придирчива, и сказала: „Что-то они мелкие, не больше боба!“ Потому-то мой намёк на бобы — лучший в Трёх государствах![260]»

Так рассказывал Иккю, а дамы заскучали и нахмурились.

10

О том, как Иккю беседовал с тэнгу в Касима

Чтобы осмотреть постройки святилища Касима, Иккю пошёл туда на паломничество. Когда подошёл он совсем близко к святилищу, из чащи, откуда-то из-за деревьев, вдруг выскочило невесть что, похожее на монаха-ямабуси в семь сяку[261] ростом, и, обратившись к Иккю, спросило:

— Что такое Закон Будды?

— Это то, что в груди, — отвечал Иккю.

— Если так, сейчас разрежем и посмотрим! — сказал тот, выхватил меч, сверкавший подобно льду, и приставил его к груди Иккю, туда, где находится сердце.

— Подожди-ка! — сказал Иккю, нимало не смутившись, и произнёс:

Каждую весну

Расцветают в Ёсино

Горные сакуры,

Разруби-ка дерево —

Не найдёшь ли там цветы?

Хару гото ни

Саку я Ёсино но

Ямадзакура

Ки о варитэ миё

Хана но ару ка ва

Когда он так сказал, тот оборотень пропал неведомо куда. Ну разве не удивительна ли такая находчивость?

Тэнгу спросил Иккю: «Что такое Закон Будды?» «Это то, что в груди», — отвечал Иккю. «Если так, сейчас разрежем и посмотрим!» — сказал тот, выхватил меч и приставил его к груди Иккю.

11

О том, как Иккю подарил управляющему земли повязку-ситаоби

Когда Иккю пребывал в Одавара, что в земле Сагами, то, говорят, жил он в хижине одного ронина, которого звали Катаока Ядаю. Управляющий той земли, услышав о том, направил к нему посыльного, чтобы тот передал: «Вы, наверное, устали от долгого путешествия. Ничем не примечателен мой дом, но приходите, отдохнёте с дороги!»

Иккю сказал: «Хорошо!» — и отправился в дом управляющего вместе с посыльным. Управляющий взялся за дело всерьёз, угощал его разными лакомствами, какие только бывают в горах или в море.

И вот, когда подали сакэ, расспросив Иккю о делах, тот попросил:

— Неловко даже спрашивать, но не могли бы вы что-нибудь написать для меня?

Иккю, выслушав, согласился:

— Это легко! Вот как вернусь к себе, так и отправлю вам! — и пошёл туда, где он жил. С ним отправили посыльного со словами:

— Вы давеча пообещали что-нибудь написать, отдайте этому человеку.

А Иккю был, наверное, очень занят. Взял он лежавшую тут же бумагу, на которой Ядаю что-то писал, и отдал посыльному.

Он обрадовался, вернулся и показал это управляющему. Тот развернул, посмотрел — почерк Ядаю. «Удивительное дело! Верно, это посыльный всё напутал», — решил управляющий, вызвал его и расспросил.

— Это он сам мне передал из рук в руки! — отвечал посыльный.

— Наверное, просто растерялся от неожиданности… — И вновь послал того человека с посланием: «Давешняя записка написана почерком Ядаю. Прошу вас, напишите что-нибудь своей рукой!»

— Так он меня настойчиво просил, и почему это я перепутал… — сказал Иккю и передал тщательно перевязанный свёрток.

Посыльный обрадовался, вернулся и передал это управляющему. Тот разорвал свёрток, а там оказалась старая набедренная повязка-ситаоби[262]. Управляющий всплеснул руками и рассмеялся.

А потом, перед тем как идти дальше, в землю Осю, он написал большой иероглиф «Ива» и подарил Ядаю. А ещё была у Ядаю старая ширма, на которой было нарисовано не пойми что. Он спросил у хозяина, что бы это могло быть, а тот сказал:

— Старая она уже, непонятно, что там нарисовано. Родители говорили, не то лошадь, не то бык.

— Если бык, то должны быть рога. Рогов нет, значит, это должна быть лошадь, — заметил Иккю.

Хозяин попросил:

— Кстати, не надпишете ли эту картину?

— Это легко! — сказал Иккю и написал крупными знаками:

«Говорят, что это лошадь».

Ту картину и сейчас очень любят и берегут, как сокровище.

12

О том, как Иккю перевернул тыкву-горлянку

Это случилось, кажется, когда Иккю был ещё учеником. На перекрёстке на Первом проспекте поставил он табличку с таким объявлением:

«Иккю, Старый наставник Японии, обрёл сверхспособности и будет переворачивать тыкву-горлянку! Все, кто желает посмотреть на это, приходите. Будет это в такой-то день этой луны!»

Сделав это, устроил он площадку для представлений в Мурасакино. «Что-то будет!» — решили падкие до зрелищ жители столицы, и вот, стар и млад, мужчины и женщины, знать и простолюдье, беднота и богачи, — со всех ног толпой повалили туда.

И вот, когда площадка заполнилась, выскочил Иккю. Спереди на одежду он прицепил большую тыкву-горлянку, «хётан», в обеих руках держал по палке. Проскакал он с запада на восток, с севера на юг, так несколько раз, а потом громко возгласил:

— Тан-хё-тан-хё-тан-хё… — повторил он раз двадцать, танцуя и подпрыгивая, а как наскакался, сказал:

— Пускай подойдут следующие зрители, пропустите следующих! — и выгнал зрителей с площадки.

Те удивлялись:

— Что это было?

Были и такие, кто разочаровался, а иные ещё говорили:

— Не впервые Иккю нас провёл!

А многие просто долго не могли рот закрыть от удивления.

13

О том, как сочиняли стихи на горе Хиэй

Когда Иккю поднимался на гору Хиэй, с ним был Нинагава Синъуэмон. Он сказал Иккю:

— Только что пришли в голову стихи, я вам прочту. Попробуйте придумать продолжение!

По горной тропе на Хиэй

Бредёшь, собирая —

Хиэ но санро о

Хироиюку кана

Не успел он договорить, как Иккю продолжил:

Нить порвалась,

И рассыпались у подножья

Четыре связки монет[263].

Саситокэтэ

Фумото ни сикан

Но дзэни о харари

Так он сумел закончить стихотворение в один миг. Потом он, поднявшись гору, проказничал там, но об этом уже написано до нас, и мы это опустим[264].

Свиток второй

1

О том, как Иккю купил рыбу-коти и показывал наставнику

Случилось это, когда Иккю был ещё совсем мал. Когда он впервые встретился с Касо[265], тот сказал ему:

— Дзэн передаётся вне писаний и речей, объяснить его невозможно. Самое главное в нём — просветление!

Иккю спросил:

— А что же это за просветление такое?

Касо отвечал:

— Это примерно как на вопрос, что такое «ветер с востока», «тофу», тут же осознать, что это — «коти», «восточный ветер»[266].

Иккю выслушал и ответил:

— Понятно! — а немного спустя к ним зашёл прихожанин, и Касо сказал, обращаясь к Иккю:

— Приготовь-ка тофу, соевый творог!

— Слушаюсь! — отвечал Иккю и тут же помчался на рыбный рынок, купил там рыбу-коти[267], принёс и показал Касо:

— Вот вам тофу!

Касо посмотрел и сказал:

— Что это? Это же рыба, а не творог? Что ты творишь?

Иккю же, как ни в чём не бывало, отвечал:

— Вот только давеча от вас слышал, что если услышишь «тофу», нужно отвечать «коти». Но я, вероятно, ослышался.

Тут наставник его не смог слова сказать от удивления.

Касо приказал Иккю: «Приготовь-ка тофу, соевый творог!» «Слушаюсь!» — отвечал Иккю, помчался на рыбный рынок, купил там рыбу-коти, принёс и показал Касо: «Вот вам тофу!»

2

О малой выгоде и большом вреде

Когда Иккю был юн, учился он у Касо. А сам Касо очень любил мёд.

Иккю, увидев это, попросил:

— Дайте попробовать и мне!

Касо отвечал:

— Если ребёнок это съест, то захиреет и помрёт. Ни в коем случае даже лизнуть не пробуй!

Как-то раз, когда его не оказалось дома, Иккю попробовал лизнуть, и так это было сладко, что он сам не заметил, как съел всё, и осталось совсем немного. Крепко задумался он: «Когда вернётся Касо, как буду оправдываться?» — так долго думал он и наконец догадался.

Была тогда у Касо любимая чайная чашка, — Иккю её разбил, намазал губы мёдом и налил мёда на голову, сделал вид, будто бы горько плачет. Тут как раз вернулся Касо и спросил:

— Что это с тобой такое?

— Вот как приключилось. Достал я чашку, которую вы так бережно храните, ненароком разбил её и подумал — такое вам огорчение, что я скажу, когда вернётесь? Помнил я, как вы недавно говорили: «Съешь этот яд — умрёшь», и съел его весь, и не умер. Тогда ещё и налил себе на голову!

Касо не стал уж и ругать его, только молча удивлялся.

3

О тайной жене Иккю, а также о наставнике

Когда Иккю вернулся из Канто в столицу, неизвестно из каких соображений зазвал к себе жившую у берега на Третьем проспекте бедную женщину, и говорили, что глубока была любовь между ними.

Год миновал, сменялись луны, и появился у них ребёнок, которого они любили, а как-то раз он сказал ей: «Сходи-ка за уксусом!»

Она, ни о чём не подозревая, купила уксуса, принесла, а Иккю полил ребёнка уксусом и укусил за лодыжку, жена испугалась, закричала, забрала ребёнка и исчезла бесследно.

Если подумать, то поймём, что это была уловка, помогающая пресечь привязанности.

О наставнике

В прежних сборниках видим пояснение, что наставником Иккю был Ёсо[268], но слышал, что на самом деле то был Касо. Ёсо был старшим соучеником Иккю.

В краю Ооми, у залива Катата, и сейчас есть храм, который основал Касо[269]. И ловил креветок Иккю как раз при Касо[270]. Иккю в конце концов в Катата не пошёл, а Ёсо унаследовал храм в Катата от Касо.

4

О том, как упал бог грома

В самый разгар знойного лета жившие неподалёку от Мурасакино шестеро или семеро людей пришли в храм, где жил Иккю, чтобы отдохнуть от жары, как вдруг хлынул ливень.

Иккю тогда был в храме, и он сказал им:

— Заходите сюда, переждите, пока не прояснится!

Они воспользовались приглашением и зашли под крышу.

Пока они ждали, уже и смеркалось. Небо всё больше темнело, и всё сильнее расходилась гроза, гремел гром, не передать словами, как было страшно. Они говорили друг другу:

— Летом гроза — обычное дело, но такой ужасной ещё не бывало! — пугались, вскрикивали, и, когда снова ударяла молния, говорили:

— Того и гляди, сейчас и сюда в храм ударит! Вот-вот разнесёт нас! — перепугались они. И впрямь, точно, как грянет рядом!

— Разве переживём мы это? — так они все ужасались.

Через какое-то время к ним вышел Иккю, чтобы их подбодрить, и они как будто пробудились от страшного сна, говорили:

— Да уж, гроза была страшнее любых, о которых слышали!

Иккю спросил их:

— А что же, вы заметили, какая она была на вид?

— Да вот, такая, как будто у вола выросли крылья! — отвечали ему. А кто-то ещё сказал:

— Нет, это вам показалось! А была она как переносной фонарь, только красного цвета.

Ещё говорили:

— Похожа на петуха!

— Что-то похожее на чёрта! — так говорили они наперебой, а один смельчак, от начала и до конца не терявший присутствия духа, сумел хорошенько разглядеть, и сказал:

— Нет, то, что они говорят, всё неправда. А молния была в виде монаха в шесть сяку ростом, перед собой он держал широкий барабан, и, как упал, тут же загремел барабаном и скрылся в кухне!

Иккю выслушал и рассмеялся, хлопая себя по бокам от веселья. Потом рассказал, — оказалось, что это Иккю полез с миской на крышу, чтобы остановить течь, и, оступившись, свалился с крыши.

Один смельчак, не терявший присутствия духа, разглядел «бога грома» и сказал: «Молния была в виде монаха в шесть сяку ростом, перед собой он держал широкий барабан, и, как упал, тут же загремел барабаном и скрылся в кухне!»

5

О том, как Иккю послал в деревню очистки от тыквы

Когда Иккю пребывал в Акасака, останавливался он в храме школы Чистой земли, который назывался Хонэндзи[271]. Тамошний настоятель богато угощал Иккю, тот был очень доволен и продолжал переписываться с ним и после возвращения в столицу.

Как-то раз из Хонэндзи к Иккю прибыл посыльный со словами: «Сейчас один из моих прихожан удостоился продвижения по службе, нужно его поздравить подарком, а здесь, как вы знаете, деревня, и ничего эдакого не найти. Пришлите что-нибудь на ваш выбор, не очень дорогое, чтобы смотрелось хорошо и по количеству выглядело чтобы побольше».

Иккю услышал это и сказал: «Что за мелкая душа у этого монаха!» — заказал три тюка очистков от тыквы и приложил письмо:

«Получив весточку от вас из таких дальних мест, посылаю вам очень много очень дешёвых вещей. Если понравится, могу выслать сколько угодно ещё, только скажите!»

Всё это он отослал монаху, а тот, говорят, более никого не беспокоил корыстными просьбами.

6

О том, как Иккю посылал за ступкой для чая

Когда Иккю пребывал в Киото, неподалёку жил редкий среди людей скряга, и раз за разом донимал Иккю. Тогда Иккю послал к нему за мельницей для чая[272]. Тот скупой монах передал: «Вы присылали за чайной мельницей. Было бы совсем не трудно дать, но если давать её всем, то она изотрётся, потому пришлите лучше сюда чай, чтобы смолоть его». На том в тот раз всё и закончилось.

А через какое-то время тот жадный монах прислал кого-то в тот храм, где жил Иккю, с просьбой одолжить лестницу. Иккю, выслушав просьбу, отвечал: «Было бы совсем не трудно дать, но если давать её всем, то она будет плохо работать, потому приходите сюда и взберитесь по ней».

Жадный монах прислал кого-то в тот храм, где жил Иккю, с просьбой одолжить лестницу. Иккю отвечал: «Я бы дал, но если давать её кому попало, то она будет плохо работать, потому приходите сюда и взберитесь по ней».

7

О непринуждённости

Как-то раз житель какой-то деревни в глуши впервые подался в столицу, а сам он всегда делал вид человека бывалого, хотя грамоте был не учён. И в столице он напустил на себя такой вид, а хозяин того дома, где он останавливался, был человек угодливый. Иногда он бывал у Иккю, и тому человеку из деревни он предложил:

— Что же, раз вы впервые прибыли в столицу, нужно бы вам повидать Иккю, который живёт в Мурасакино!

— Конечно! Его и в нашей деревне хорошо знают. А мои родители с ним такие любовники[273], не разлей вода! Нужно бы сходить да повидаться с ним.

Так они пошли в Мурасакино вместе с хозяином постоялого двора.

Тогда Иккю как раз был в монастыре и вышел к ним. Тому, кто пришёл из деревни, он сказал:

— Вы, как я слышал, прибыли из деревни. Как приятно, что вы решили зайти ко мне! Вы, должно быть, устали с дороги, так что сделаем «хэйгай»[274].

Тот деревенский парень подумал, что ему предлагают еду, и ответил:

— Конечно, с удовольствием угощусь!

Хозяин постоялого двора, едва сдерживая смех, попробовал исправить его оплошность:

— Премного вам благодарны за вашу заботу. Для таких безродных, как мы, «хэйгай» будет в самый раз.

А тот деревенщина с таким же уверенным видом сказал:

— А, так это вы о «хэйгае»? Да уж, совершенно верно, в нашем краю мы из всякой лапши обычно едим «хэйгай» и рубленую гречневую лапшу. Мисочка лапши бы не помешала. Пускай несут!

8

О бамбуковой веранде

Один человек, который жил у пересечения Второго проспекта и Хорикава, отправился поклониться в святилище Имамия[275]. Когда проходил он мимо Дайтокудзи, вспомнил об Иккю и послал к нему посыльного со словами: «Сообщаю вам через посыльного, что нахожусь сейчас у ворот вашего храма. Хотел бы осведомиться о вашем здоровье», и так далее, такие слова он учтиво передал ему.

Иккю же и от себя послал монаха передать: «Заходите хоть ненадолго. Сейчас ещё и осенний дождь пошёл, так что приготовлю беседку для встречи, хоть она и не сравнилась бы с жилищем Тэйка[276]».

Посетитель был неучён, и ни слова не понял из того, что передал Иккю, потому ответил: «Обувь у нас грязна, так что мы пойдём дальше».

Иккю снова послал монаха передать: «Услышал, что вы сказали о грязной обуви. К счастью, у нас есть и бамбуковая веранда — тикуэн[277]. Заходите, пожалуйста!»

А тот человек решил, что «Тикуэн» — это имя человека, и отвечал: «Благодарю за приглашение. У вас и Тикуэн сейчас? Передавайте и Тикуэну мои наилучшие пожелания» — так он сказал и быстро ушёл по своим делам.

Иккю послал монаха передать: «Заходите хоть ненадолго. Сейчас ещё и осенний дождь пошёл, так что приготовлю беседку для встречи».

9

О «сюсэки»

Неподалёку от Мурасакино обитал один отшельник, которому уж перевалило за сорок, а грамоте он так и не выучился. Временами он обращался к Иккю с разными просьбами.

Как-то раз пришёл он к Иккю, встал перед ним и сказал:

— Из всех искусств человека нет такого, которое бы сравнилось с умением хорошо писать. Страдаю я оттого, что не ведаю о «тростниках в бухте Нанива»[278]. Слышал я, что «если утром познаешь правильный путь, вечером можно умереть»[279]. Дни мои близятся к закату, спешу я отыскать Путь, так не напишете ли что-нибудь для меня, чтобы я этому выучился?

Иккю отвечал:

— Простое дело! — написал что-то азбукой и иероглифами и вручил ему.

Отшельник почтительно принял написанное, удалился в свою келью и принялся неустанно учиться.

Через день-другой наутро направился он в храм к Иккю и повстречался с его учениками.

— Господин монах, мы слышали, что вы изволите учиться письму! Какая чудесная настойчивость! А есть ли «сюсэки»?[280]

Отшельник отвечал:

— Только что съел!

— Да нет, я сказал «есть ли сюсэки»!

— Спасибо, я, пожалуй, откажусь! — сказал тот монах.

10

Об игре в «передачу огня»

Недалеко от того места, где жил Иккю, жили люди, проводившие церемонию «ожидания солнца»[281]. Как смеркалось, развлекались они играми в го, сугороку, сёги, а потом пели песни имаё и маи, шумно танцевали.

Кто-то из них предложил:

— Вот что, а давайте-ка сыграем в «передачу огня»![282]

— Давайте! — согласились все, и тот, кто был с краю, начал:

— Хи-дзиримэн![283]

Другие продолжили:

— Хи-дзая!

— Хи-дансу!

Так они играли, а один из них, который умом не блистал, сказал:

— Хи-хабутай!

Иккю тоже был среди игравших, и он сказал:

— Слово «хи-хабутай» я не знаю!

Тогда тот недотёпа обиделся:

— Как же это, «хи-дзиримэн», «хи-дзая», «хи-дансу» вы говорить можете, а мне нельзя сказать «хи-хабутай»?

На том это и замяли.

Тот глупец, которого Иккю осадил, разозлился, всё думал, как бы ему поддеть того в ответ. Когда дошла очередь до Иккю, он сказал:

— Хикокуро![284]

Тогда недотёпа встрял:

— Да разве бывает «хикокуро»?

Иккю на это ответил:

— Как же не бывать, бывает, вон в моём храме привратника зовут Хикокуро!

Непонятно, что там творилось в голове у этого человека, но в свою очередь он сказал:

— Куросукэ!

Ему говорили:

— Что это такое, мы же в «передачу огня» играем, откуда тут взялся Куросукэ?

— Если в его храме бывает Хикокуро, то в моём привратником служит Куросукэ! — отвечал он.

11

О том, как Иккю не мог утолить свои горести

О происхождении Иккю уже сказано в предыдущих сборниках, так что здесь мы об этом писать не будем[285].

Как-то господин Коноэ зашёл проведать Иккю и увидел в нише токонома каллиграфический свиток с именами Трёх божеств и прорицаниями[286]. Хорошенько присмотревшись, он увидел, что в «прорицаниях», оказывается, написано: «Вовек не утолишь горести свои, снедающие тебя дни и месяцы».

Удивился господин Коноэ, вернулся во дворец и донёс это до высочайшего слуха. «Может быть, ему чего-то не хватает?» — было сказано ему, и Иккю послали множество разных вещей.

После того снова зашёл господин Коноэ к Иккю, и видит — рядом с «не утолишь горести свои, снедающие тебя дни и месяцы» приписано: «Немного утолил». «Неужто не хватило?» — подумал он, и послали ещё всякого золота и серебра. И опять зашёл господин Коноэ к Иккю, смотрит, а рядом с «немного утолил» приписано: «И снова утолил».

Конец второго свитка

Свиток третий

1

О толковании иероглифов

Когда Иккю заболел и ел жидкую кашу «каю», чтобы поддержать здоровье, к нему пришёл человек по имени Хасэгава Ёкити, который гордился своей учёностью, разделил с ним еду и говорил:

— Есть, наверное, какой-то смысл в том, что в иероглифе «каю», «каша», справа и слева пишут знак «лук», а между ними — «рис». Совершенно непонятно. Ведь эта каша готовится так: кладут рис в воду и разваривают, пока не станет совсем мягким. Написали бы «вода» и «рис» или же к знаку «еда» добавили бы знак «кипяток», а по какой же такой причине написали так, как есть?

Так он спрашивал Иккю, а тот отвечал:

— У этого иероглифа есть свой смысл. В старину в Великой Тан были святые владыки Шэнь-нун[287] и Фу Си[288]. Тогда ещё иероглифы не установились, были иероглифы «рис» и «еда», а вот знака «каша» не было. Тогда Фу Си и Шэнь-нун собрали множество мудрецов и сказали им:

— Когда кладут рис в воду и разваривают, пока не станет совсем мягким, это хорошо для желудка и легко переваривается. Однако же иероглифа для этого у нас нет. Давайте сделаем! Подумайте над этим.

Думали они и так и эдак, да ничего в голову не приходило. Надоело им думать, тогда они сварили каши и раздали всем. Всё равно ничего им не придумалось, когда Шэнь-нун положил палочки на чашку с кашей, и выглядело это вот так . И вот поэтому-то и стали писать иероглиф «каша» как два ненатянутых лука, между которыми рис.

Ёкити всплеснул руками:

— Вот это да, прекрасно придумано! Надо же, в таком написании и особой причины никакой не было, наверное, а вы, о чём ни скажи, всё разъясните! — расхохотался он и сказал: — Раз уж так, непонятно мне ещё вот что. Вы меня рассмешили только что, — а ведь иероглиф «смеяться», насколько я знаю, пишется как «бамбук» вверху, а под ним «собака». Если уж придумывать знак «смеяться», то сделали бы как «рот» и «широкий» или «глаза» и «сужаться». Так по какой же причине сверху «бамбук», а внизу «собака»?

Иккю выслушал его и ответил:

— А это было тогда же, когда придумывали иероглиф «каша». Хотели придумать иероглиф «смеяться», и туда, где собрались те мудрецы, прибежала маленькая собачка с бамбуковой корзинкой на голове, всячески прыгала и развлекала их, и все они смеялись. Именно поэтому этот иероглиф пишется таким образом!

Может, это просто придуманная история, а может, такое и было. Очень хорошо он ответил.

2

О том, как в храме в Такиги золото оборотилось духом

Когда Иккю был совсем молод, пошёл он паломничать в землю Ямасиро[289].

В местности, называемой Такиги, был один старый храм. Назывался он Сюонъан[290]. В храме том давным-давно никто не жил, и он сам собой стал пристанищем нежити, старый мох покрыл стены, заросли скрыли его до крыши, и выглядел он совершенно заброшенным. Местные жители как-то собрались и решили:

— Стал он таким потому, что в нём никто не живёт. Надо пригласить туда подходящего монаха, чтобы там поселился! — и звали туда одного за другим человек шесть или семь монахов, но все они исчезали — кто пропал среди ночи, кто ушёл неведомо куда, никто уже больше туда не ходил, и остался храм заброшенным.

Иккю услышал об этом и сказал:

— Поручите этот храм мне! Наверняка там поселился какой-то дух.

Он тут же направился в тот храм, а жители, услышав это, рассказали ему всё о нём и всячески отговаривали туда ходить. Он же всё твердил:

— Поручите это мне! — и пошёл в одиночку в этот покосившийся старый храм с растрескавшимися стенами, зажёг только маленький светильник и стал ждать, когда придёт ночь.

Вот наступил уже час Мыши[291], как ему показалось, и тут храм затрясся, страшно засверкали молнии, и вдруг из глубины храма вышла к нему юная девушка лет шестнадцати, с прекрасным лицом и приятная на вид, и приблизилась к Иккю.

Иккю, нисколько не испугавшись, сказал:

— Я знаю, кто вы такая, госпожа. Уходите отсюда! — и только он это сказал, она исчезла без следа.

Через некоторое время появился отрок таких же примерно лет, принёс чайник и глиняную чашку и подошёл к Иккю:

— Согрейтесь! Давайте налью вам сакэ!

Иккю же, нимало не робея, сказал:

— Это снова ты? — и отрок тоже исчез.

Пока всё это длилось, вот уже и час Быка[292], наверное, наступил, в храме всё зашаталось, зашумело, засверкала молния пуще прежнего, и со вспышкой молнии выскочил монах в один дзё[293] ростом, с лицом таким, как будто болен желтухой, и с налитыми кровью глазами, которыми он воззрился куда-то под алтарь.

Иккю, увидев его, сказал:

— Надо же, что за глупость — вот и в третий раз ты явился. Убирайся к себе под землю! — и от этих слов тот тут же исчез.

Вот уж начало светать, и местные жители гурьбой пришли к тому храму.

— А ведь об этом Иккю говорили, будто он воплощённый Будда, как жаль, если духи убили его! — говорили они и возглашали имя будды Амиды, подошли на один тё[294] к храму и стали звать на все лады:

— Иккю, где вы? Господин монах, вы там?

Когда Иккю вышел из ворот, они завопили от радости и некоторое время не смолкали. И вот вместе с Иккю зашли они в тот храм.

Иккю сказал:

— Для начала нужно этот храм сломать, а потом выкопать под алтарём яму в три сяку глубиной и один кэн[295] в каждую из четырёх сторон.

Тамошние жители услышали это и говорили:

— Хоть вы так и говорите, но ведь уже с очень давних пор стоит этот храм здесь. К чему же ломать-то? — Жалко было им разрушать храм.

Иккю сказал им:

— Если так жалеете этот храм, то мы воздвигнем на этом месте другую буддийскую обитель, ещё лучше прежней!

— Ну, если так, мы сделаем, как скажете! — отвечали жители, разломали храм, стали копать под алтарём, а там оказались три горшка, полные золота.

Найденное золото поделили так: один горшок преподнесли местному начальнику, господину Коноэ, один поделили между жителями, а на один построили чудесный красивый храм.

С тех пор он носит название Сюонъан и подчиняется храму Дайтокудзи. В храме том Иккю провёл долгое время, а потому в нём хранится множество творений кисти Иккю, прочих сокровищ и изваяний будд.

В храме всё зашаталось, зашумело, засверкала молния пуще прежнего, выскочил монах в один дзё ростом, с жёлтым лицом, и воззрился куда-то под алтарь.

3

О том, как небо было шляпой для Иккю

Когда Иккю направлялся в Канто, по той же дороге ехал какой-то владетельный феодал-даймё, и то он оказывался впереди, то Иккю его обгонял. А был как раз конец «безводной» луны[296], стояла страшная жара, а на Иккю не было даже шляпы.

Тот даймё был человеком добрым, и послал к монаху слугу с такими словами: «В такую жаркую погоду господин монах почему-то без шляпы. К счастью, у меня нашлась лишняя. Немного старая, но примите её, ходите в ней, пожалуйста!» — и передал со слугой небольшую шляпу, сплетённую из осоки.

Иккю, соблюдая приличия, отвечал: «Премного благодарен вам за вашу сердечную заботу. Однако же мне, монаху, небо служит шляпой, и не бывает мне ни жарко, ни мокро».

Слуга вернулся и передал хозяину эти слова, и даймё удивился:

— Что ж, не простой он, видимо, человек. Старайтесь, чтоб не летела на него пыль из-под конских копыт, и двигайтесь так, чтобы монах был в тени! — И двинулись они дальше.

Вот пришла пора остановиться на ночь. Иккю и даймё остановились в одном и том же месте. Даймё послал к Иккю слугу передать: «Я — тот, кто недавно присылал вам шляпу. В дороге было чрезвычайно жарко, вы, наверное, изволили утомиться, так пожалуйте ко мне, преподнесу вам сакэ!» Иккю согласился: «Воспользуюсь вашим великодушным приглашением!» — и слуга проводил его к хозяину.

Вошёл он в покои, и даймё сказал:

— С давних времён в нашей стране повелось, что при встрече с человеком снимают шляпу. Что же вы свою не сняли?

Только он это сказал, Иккю тут же ответил:

— Я бы снял, да повесить некуда!

— Стало быть, вы — Иккю! — догадался даймё и предложил множество угощений. А потом они вели учёные беседы, но о чём говорили, я не слышал, а жаль.

Даймё послал к Иккю слугу передать: «Я недавно присылал вам шляпу. В дороге было чрезвычайно жарко, вы, наверное, изволили утомиться, так пожалуйте ко мне, преподнесу вам сакэ!»

4

О том, как Иккю принимал ученика и что он сказал при этом

Был у Иккю один глупый прихожанин. Он часто захаживал к Иккю и слушал, что он рассказывает. Как-то раз он услышал такое поучение: «Если один из детей станет монахом, то девять поколений его семьи возродятся на небесах!» Он глубоко поверил в это и привёл к Иккю своего единственного сына:

— Возьмите его в ученики!

— Это несложно сделать! — отвечал Иккю, обрил мальчику голову, погладил его по голове и сказал: — Станешь золотом, как «золотые шары»[297] у быка!

Отец мальчика разозлился:

— Это что-то неслыханное! Пусть он не станет буддой, но можно ведь сказать: «Стань бодхисаттвой!» — а что толку от этих «золотых шаров» у быка? — и злобно воззрился на Иккю.

Тогда Иккю рассмеялся:

— Дело в том, что монаху в век Конца закона[298] практиковать трудно, а упасть в адскую пучину легко. Зато мошонка у быка висит, и кажется, что вот-вот упадёт, но никогда такого не было, чтобы она упала. Потому я так и сказал.

Неизвестно, как это понял тот прихожанин, только сказал:

— Интересно вы рассказываете…

5

О том, как у проспекта Имадэгава Иккю дал бедняку одежду-косодэ

В конце последней луны года Иккю направился в святилище Ёсида. На обратном пути он увидел голого бедняка, который растянулся у реки возле проспекта Имадэгава.

«Как его жаль!» — сказал Иккю, снял одно косодэ и отдал ему, а тот не выказал ни малейшей радости, вдел руки в рукава и надел подаренную одежду.

Иккю сказал:

— Удивительный ты бедняк! Обычно нищие падают ниц, вымаливая хоть одну-единственную монетку, а по тебе не видно, чтобы ты восторгался или просто обрадовался.

Бедняк отвечал:

— А тебе самому не радостно, что ты дал бедняку одежду?

Тогда Иккю сказал:

— Эк я ошибся! Преподал ты мне хороший урок! Как ни посмотри, а нищий этот — не простой человек. Радостно, что наставил в заблуждении глупого монаха! — сложил перед собой руки и прикрыл глаза, а когда он их открыл, бедняка нигде не было, только косодэ осталось лежать на том месте. Удивительное происшествие!

Иккю увидел голого бедняка, который растянулся у реки возле проспекта Имадэгава. «Как его жаль!» — сказал Иккю, снял одно косодэ и отдал ему.

6

О том, как Иккю в детстве давал посмертное наставление-индо

Однажды, когда Иккю было всего лет десять, Касо ушёл куда-то в деревню, а пока его не было, скончался один из прихожан. Тут же принесли его и попросили прочитать посмертное наставление-индо. Узнав, что монаха сейчас нет, сказали:

— Ну, вы ведь его ученик, так прочитайте, просим вас! — и внесли покойника в храм. Именно тогда там не оказалось никого старше Иккю, и он сказал:

— Понятно, хорошо! — сделал все приготовления и, обратившись к гробу, где находился покойник, молча показал на него пальцем, потом показал пальцем на себя, а после этого развёл руки в стороны и произнёс:

— Кацу!

Во время всего этого вернулся Касо и украдкой подсмотрел за тем, что происходило, а потом спросил у него:

— И что же значило твоё наставление?

Иккю отвечал:

— Это было вот что — когда я показал на него пальцем, это значило «из-за тебя». Когда показал пальцем на себя — «я». Когда развёл руки в стороны, это значило «не оберусь великого стыда», вот что это было!

7

О том, как в порту Сакаи слагали стихи

Когда Иккю был в бухте Сакаи, там была гостиница для путников. В ней обитала дева веселья, которую звали Ад. Узнав Иккю, она написала ему:

Если ты монах —

То повыше, глубоко в горах,

Лучше тебе жить

Здесь же «Сакаи» —

Пределы бренного мира.

Яма исэба

Мияма но оку ни

Сумиёкаси

Коко ва укиё но

Сакаи тикаки ни

Иккю на это отвечал:

Для меня, Иккю,

Я сам не так уж значим,

Хоть на рынке жить,

Хоть в хижине горной —

Не всё ли равно?

Иккю га

Ми о ба ми ходо ни

Омованэба

Ити мо ямага мо

Онадзи сумика ё

Преподобный подумал, что это не обычная женщина ему пишет, расспросил тамошних людей, а ему сказали: «Её тут все знают, это дева веселья по прозвищу Ад», и тогда Иккю тут же сложил:

Что же это за «Ад»?

Сколько б ни слышал раньше,

Ужаснёшься, увидев

Кикоси ёри

Митэ осоросики

Дзигоку кана

А она тут же ответила:

Все, кто пришёл умереть,

Непременно в него упадут.

Си ни куру хито но

Отидзару ва наси

Когда Иккю был в бухте Сакаи, там была гостиница для путников. В ней обитала дева веселья, которую звали «Ад». Узнав Иккю, она послала ему стихи.

8

О том, как в земле Каи велась смешная дзэнская беседа

Когда Иккю пришёл в землю Каи, кто-то из местных жителей, будучи наслышан, как легко Иккю ведёт беседы, подумал: «Надо бы самому услышать, насколько он находчив!» — подозвал мальчика-служку, случившегося поблизости, и наказал ему:

— Когда Иккю будет проходить здесь, скажи ему: «Что вы будете делать с тем настоящим, что есть?»[299] Если он что-нибудь ответит, скажи «Кацу!» и убегай!

Мальчик таких слов не знал и ему было трудно запомнить так сразу, поэтому тот человек объяснил:

— «Настоящее» пишется иероглифом «нама», сырое, а «то, что есть», «иммо», похоже на «имо», картофель, так и запоминай.

Стал он с нетерпением ждать, когда же пройдёт Иккю, и вот появился наконец преподобный, тут мальчишка выскочил и спросил:

— Что вы делаете с сырой картошкой? — а преподобный ответил:

— Можно сварить, запечь тоже неплохо…

Когда он так сказал, мальчик крикнул, как его научили:

— Кацу![300]

Преподобный тогда спросил:

— Что, сырого обожрался?

Всем, кто это видел, было очень смешно, и они поняли, как Иккю находчив.

9

О том, как Иккю отвечал на вопрос о красном рисе

Преподобный Иккю как-то пошёл к одному своему приятелю из мирян, а тому как раз принесли «сэкихан» — красный рис[301], которым он угостил Иккю. Хозяин того дома любил показать свою учёность, и сказал преподобному, ожидая немедленного ответа:

— Вот что, преподобный! Этот «сэкихан» не зря называется «рис-застава», он так просто в живот не пролезет, застрянет в груди. Не стоит безрассудно его поглощать.

Тогда Иккю, ничего не сказав, пододвинул к себе рис, руками слепил из него лепёшку и тут же съел. Хозяин бранил его на все лады:

— Что это вы, ничего не ответили, а съели! Отвечайте!

Тогда преподобный отвечал:

— Так смотрите же! Как раз потому, что услышал о «заставе», я отпечатал на нём свою руку, а с отпечатком руки[302] сколько угодно можно этого риса съесть! — И тогда хозяину пришлось признать поражение и удалиться к себе.

Иккю пододвинул к себе рис, руками слепил из него лепёшку и тут же съел.

10

О Земле высшей радости

Среди последователей Будды в миру, часто посещавших Иккю, был один, который всей душой искренне уповал на перерождение в Чистой земле будды Амиды. Поэтому он во всякий день со всех ног спешил к знаменитым монахам Восьми и Девяти школ[303], расспрашивая о возрождении в Чистой земле высшей радости.

Как-то раз он пришёл к Иккю и спросил:

— Неглубока моя вера, рождён я во тьме и заблуждениях, но стремлюсь осознать природу будды, хоть это непросто, занимаюсь всяческими практиками, поскольку искренне хочу в будущей жизни возродиться в Земле высшей радости. Поэтому я хожу к просвещённым монахам, и вот другие учителя говорят: «Край высшей радости далеко, до него сто восемь тысяч ри», а вы, преподобный, говорите: «Ад и Земля высшей радости — перед вами». Ладно бы речь шла о разнице в сотню или две сотни ри, но такое огромное различие сбивает меня с толку. Пожалуйста, сжальтесь, разъясните мне истину! — молил он, проливая слёзы.

Иккю выслушал его и отвечал:

— Вот как обстоят дела — людям, глубоко увязшим в заблуждениях, говорят, что Земля высшей радости находится в сотне десятков тысяч сотен миллионов земель отсюда, но для тех, кто обрёл просветление, она прямо перед ними. В сутре сказано: «Скрыта она недалеко»[304] — это как раз об этом.

Так он объяснил, а мирской последователь Будды снова спросил:

— Вы так хорошо всё объяснили, но всё же, как ни вглядываюсь, не могу увидеть изукрашенную семью драгоценностями Землю высшей радости[305]. Велико сострадание ваше, и хотелось бы услышать от вас ещё одно ясное толкование.

Преподобный выслушал его и сказал:

— Хорошо! Дело вот в чём: «Земля высшей радости — перед вами» — это не значит, что она имеет вид именно страны, изукрашенной семью драгоценностями. Что она такое, нельзя выразить в словах так, чтобы людям было понятно. Если люди не стараются постичь себя и достигнуть просветления, отбросив слова, то и не поймут. Постоянно упражняйся в сидячей медитации, тогда и увидишь.

— Благодарю вас! — сказал тот, вернулся домой, уничтожил постель[306], думал день и ночь, а на рассвете в спешке прибежал к преподобному и сказал, задыхаясь:

— Я нашёл Землю высшей радости, которая перед глазами! Как мне жаль всё то множество бесчисленных существ, которые заблуждаются и не знают о ней! Я достиг просветления! — говорил он, смеясь и пританцовывая от радости.

Иккю, услышав это, спросил:

— Да неужто? Ну, если раскрыл ты глаза своей души, то сомнений у тебя быть не может. И всё же, что тебе открылось?

— Вот что — эта Земля высшей радости достижима для всех, вне зависимости ни от чего, для бедных и богатых, старых и молодых, мужчин и женщин, днём и ночью!

Иккю кивнул:

— Хорошо, хорошо, вот это правильное понимание! И что же лучше всего в этой Земле высшей радости? — спросил он.

— Вот в чём суть — неважно, обладает ли еда изысканным вкусом, или это простая пища, — высшая радость в том, чтобы наедаться, хоть днём, хоть ночью! — отвечал тот с важностью, и, похоже, гордился собой. Иккю всплеснул руками и рассмеялся.

11

О том, как Иккю вёл дзэнскую беседу о сакэ, когда отшельничал в горах

Когда преподобный Иккю отшельничал в горах, один приятель, которому он позволил его навещать, заходил иногда к нему. Как-то, когда он пришёл, Иккю как раз угощался неочищенным сакэ, и этот человек сказал:

Слышал я,

Что ты в горах

Усмиряешь страсть,

Почему же ты тогда

Смело пьёшь сакэ?

Ямаи ситэ

Кокоро сумасу то

Кикицуру ни

Нигоридзакэ о ба

Ика дэ ному ран

А преподобный на это ответил:

Именно в горах

Если пить, то нужно пить

Именно сакэ —

Помогает забывать

Этот бренный мир страстей.

Ямаи ситэ

Ному бэки моно ва

Нигоридзакэ

Тотэмо укиё ни

Суму ми тэ мо наси

12

О том, как Иккю слагал стихи на тему любви и стены

Один человек, знавший о том, насколько остёр на язык Иккю, захотел сам услышать пример его находчивости, пошёл к преподобному и дал ему тему «Любовь и стена»: — Сложите, пожалуйста, японские стихи!

Ждал я тебя,

А ты не приходишь,

Спать одиноко,

Только началась любовь —

Не зря имя ей —

«быстротечность»[307].

Мажу тебя,

В одиночестве

Глиной

обмазываю,

А чтоб плетёнку

связать,

Верёвку я

приготовил.

Кими мацути

Конэба я хитори

Нуру бакари

Кои о ситатэ но

На ва

татиникэри

Потом тот человек задал ему написать китайское стихотворение на тему «Дым и любовь», а Иккю сложил:

Тонкая струйка летучего дыма

Как будто уносит печаль.

В Шести покоях пир отгремел,

Луну скрывает туман.

Простым повозкам путь закрыт

В Розовый дворец,

Красавицы благовония жгут

В надежде на встречу с любимым.

13

О том, как Иккю направлялся в Канто и по дороге беседовал с монахом-ямабуси

Когда преподобный Иккю направлялся в Канто, на ходу он наигрывал на флейте, как бывает у монахов-комусо[308].

В пути встретился ему монах-ямабуси. Увидев Иккю, он спросил:

— Что, уважаемый комусо, куда направляетесь?

— Куда ветер дует! — отвечал преподобный. Тогда ямабуси спросил:

— А когда не дует?

Иккю ответил:

— Буду сам дуть и идти.

Ямабуси смирился и умолк.

Иккю на ходу наигрывал на флейте. В пути встретился ему монах-ямабуси. Увидев Иккю, он спросил: «Что, уважаемый, куда направляетесь?» «Куда ветер дует!» — отвечал преподобный.

14

Стихотворения Иккю

В Итинотани[309]

В третью луну третьего года Дзюэй

Воины Ёсицунэ сели на корабли.

Жестокую битву с войском Тайра словами не описать,

Сколько десятков тысяч погибших камнем ушли на дно.

О чайнике

Есть рот, но он слова не скажет, весь круглый,

Без привязанности он в бренном мире живёт,

Всё равно, морская вода, речная —

Из носика льётся дзэн Чжаочжоу[310].

Некто тайно установил у себя старое изваяние Фудо, а Иккю, бывавший в том доме, впервые увидев изваяние, тут же сложил:

Всё тело черно — почему же «светлым» тебя называют?

От рожденья такой, ты удивляешь всех,

Нет любовника[311], кто б заповедь не нарушил, —

Так что же это за храм, что ты охраняешь?

Об Итинотани

Побеждено неисчислимое войско Тайра,

Имя Ёсицунэ не исчезнет в веках.

Старик Кумагаи убил сопляка Ацумори[312],

Мы победили врага, так грянем скорее клич!

В день пострижения в монахи

Опали с твоей головы драгоценные волосы

На Восточной горе, в храме Кэнниндзи, и стал ты

Настоящим монахом.

Совсем как те просветлённые школы Тэндай.

Теперь ты свободен от соблазнов обычной жизни[313].

О половом члене

Мой член длиной в восемь сунов[314],

Всю ночь обнимаю тебя — не могу спать один,

За всю мою жизнь рука красавицы тебя не касалась,

Тянутся луны и дни, пока ты спрятан в фундоси…

О Насу-но Ёити

Ёити, первый стрелок войск Минамото.

Приказал Судья Ёсицунэ показать свою удаль.

Глаза закрыл, помолился, привстал в седле —

Рассыпался веер на семь или восемь частей.

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗОВ ОБ ИККЮ

Предисловие

В предисловии к первой книге, «Рассказы об Иккю», написано, что тот человек пришёл в один храм и, когда рассказывал сказки послушникам и служкам, они стали просить: «Расскажите забавные истории о преподобном Иккю!» — и временами за чаем слушал рассказы о нём, они были такие интересные и удивительные, что стал записывать их на клочках бумаги. Говорили ему, что вся жизнь Иккю рассказана в «Собрании стихов Безумного Облака», но написана она трудными словесами, так что выискал и выбрал среди написанного то, что легко понять на слух и нетрудно рассказывать, собрал в одной книге и завершил свой труд. И правда, как там и сказано, в книге той описаны дела всей жизни Иккю, ясно показано то, случалось с ним с самого детства, про «мост» и «край»[315], про наставление сушёному лососю и живому карпу[316], или же про «открывание глаз» изваянию Дзидзо в посёлке Сэки[317], о черепе в первое утро года[318], как ограбил на Новый год горшечника[319], о знаке «си» длиной от вершины горы Хиэй до подножья[320], как на горе Коя писал стихи в форме горы[321], — множество чего описано, и ко всему тому добавлены лучшие «безумные стихи» без счёта. Таким образом, собирая удивительное, взыскуя забавного, смягчая трудное для понимания, стремясь к весёлому, текучую речь записали бойкой кистью, так что получившийся чудесный сборник историй по всему широкому свету радовал глаза читающих и поражал уши слушающих. И вот, увлечённый этими рассказами, много раз перечитывал я ту книгу, но всё мне было мало, движимый желанием узнать больше, я стал спрашивать в столице на любовании цветами, у друзей, с которыми любовались луной в Мусаси, там у людей на рынке, здесь у моряков на кораблях, — нет ли рассказов о смекалке Иккю. Предыдущий сборник прекрасно написан, но нашлись истории, которые туда не включили или утеряли, сначала три, потом пять, семь. Те рассказы о прозорливости и смекалистости Иккю, которых нет в том сборнике, я очень ценил, и тоже записывал на изнанке использованной бумаги, так что собралось их у меня столько, что можно читать всю ночь. Чем наслаждаться мне одному, хотелось переписать их, и так осуществилась бы моя мечта, но предыдущий сборник и так описывает всю жизнь Иккю, и при этом прекрасно написан, интересен и достоин восхищения, написанное мной же будет похоже на него настолько же, насколько гусь похож на журавля, а коршун на сокола. Да даже больше от него будет отличаться, и я всё думал, как бы так получше переписать этот сборник, или вовсе за кисть не браться, опасаясь своей глупости, думал, что получится книга, которую и читать не стоит. И учёности мне не хватает. Только вот, глядя на записанные мной рассказы о смекалке и находчивости Иккю, жалея о своей неучёности, думал я, что если брошу записывать, то все усилия собрать то, что упущено и не вошло в предыдущий сборник, окажутся напрасны. Но всё же, если хоть один из десятка этих рассказов развеселит читающих и слушающих, это увеличит посмертные заслуги преподобного Иккю. С этой мыслью я своей вялой кистью, путая иероглифы, записал этот сборник, хоть и опасался своей вины за ошибки, писал, как велело сердце, озаглавил это «Продолжением Рассказов об Иккю» и выпустил, чтобы позабавить людей. Если чего-то здесь не хватает, то это не потому, что Иккю так хотел, а просто я недослышал и кистью выразить не смог, так что листайте эту книгу со снисходительностью. Не пеняйте на мою глупость и не отбрасывайте из-за неумелости изложения. Я бы хотел, чтобы читали лишь с мыслью о великих заслугах преподобного старца.

Первый день 10 года Кёхо каното-но и

Составитель Ярай

Свиток первый

1

О том, до чего додумался Иккю в детстве

Рассказывают, что преподобный Иккю с самого детства отличался от других людей догадливостью и сообразительностью. Тогда он учился у своего наставника Касо, стоял конец «безводной» луны[322], страшная жара иссушала землю, деревья не колыхались под ветром, палящий зной жёг подобно пламени, и как раз тогда внезапно прибыл к Касо некий высокородный вельможа. В кельях засуетились, открыли створни и занавеси южных гостевых покоев, пригласили гостя в эти покои, где шуму ветра в соснах и журчанию ручья вторило стрекотание цикад на ветвях, отгоняя жару. Ещё, чтобы угостить высокого посетителя, в большую чашу положили студенистых сладостей, наполнили водой и установили на подставке. Иккю, с детства отличавшийся силой, внёс всё это в комнату без видимых усилий, когда высокий гость сказал:

— Послушник, упустишь ведь!

Только он это сказал, Иккю с грохотом выронил подставку со всем этим посреди комнаты; чаша, вода — всё полетело в разные стороны, переполошив всех. Потом комнату прибрали, и все решили, что Иккю уронил это от волнения и смущения перед высокородным гостем, а люди понимающие говорили, что Иккю, будучи смышлён, просто внял предостережению гостя, не хотел, чтоб оно пропало втуне, раз гость решил, что он уронит ношу, и уронил нарочно, и действительно, именно таково было намерение Иккю.

Для гостя в чашу положили сладостей, наполнили её водой и установили на подставке. Иккю внёс всё это в комнату, а высокий гость сказал: «Послушник, упустишь ведь!» Только он это сказал, Иккю с грохотом уронил подставку посреди комнаты; чаша, вода — всё полетело в разные стороны.

2

О находчивых ответах Иккю

В посёлке Камо жил один человек незаурядного ума. А в западной части столицы жил его знакомый. Как-то он пошёл к знакомому, недолго поговорил и решил, что это хороший случай заглянуть в келью к Иккю в Мурасакино. А Иккю тогда в одиночестве предавался печальным мыслям, раздумывал о бренности бытия, выражающейся в увядании цветов и опадании листьев, о великом законе причин и следствий, о ветре в соснах — воплощении существования и несуществования Пустоты. Тот человек сказал ему:

— Со времени последней нашей встречи я не слал вам вестей. А сегодня были у меня кое-какие дела, ходил я в западную часть столицы. Заодно вот зашёл к вам узнать о вашем здоровье. А ещё по дороге кто-то дал мне вот эти цветы мака, — может быть, вас они развлекут.

С такими словами он протянул Иккю два маковых цветка, и преподобный был глубоко тронут, приветствовал его с изысканной вежливостью, и, когда принимал цветы, почему-то один из них тут же осыпался. Человек, который принёс их, раздосадовался:

— Цветы мака, хоть и вправду красивы, но нет в них дружелюбия…

Преподобный же сказал:

— Что вы, как раз в том и проявилась суть цветка! — и сложил:

Все, какие ни есть,

Заслуги и имена

С меня облетели, —

Именно потому перед вами

Бритоголовый монах.

Ироиро но

Мэйри но хана га

Тирэба косо

Аободзу ни мо

Гэндзан ва сурэ

Так он восхищался цветком много раз, и гость его радовался вместе с ним, отдал ему и второй цветок.

— Ни с каким цветком не сравнится услышанное от вас поучение, буду гордиться, что услышал его!

Говорили они о разном, и тот человек спросил:

— Мудростью и прозорливостью преподобный превосходит всех в мире, удивительны эти ваши качества. Что же помогает вам так прозревать и понимать всё?

— Освещают всё солнце, огонь, сердце и глаза, — отвечал Иккю.

Тот человек заинтересовался и подумал: «Действительно, ничего не упустил, перечислив эти четыре вещи. Удивительно точный ответ. Что бы ещё такого спросить?» — и тут под руку ему подвернулись палочки для перекладывания угля в жаровне. Он взял одну и постучал по краю чайной чашки:

— Звук издаёт палочка или чашка? — спросил он.

— А что раньше, стук или звук? — спросил Иккю.

Тот человек не нашёлся, что сказать в ответ. Увидев находчивость Иккю, с восхищением думал о нём как о редком в этом мире монахе и, говорят, потом всю жизнь заходил к нему, помышляя лишь об Учении.

3

О том, как вор стал учеником Иккю

С тех пор как садовники земли Ямато, где растёт тысяча вишнёвых деревьев[323], переселились в столицу, в память о прошлой славе местности «Тысячи вишен» стали сажать удивительные деревья, глаза не уставали любоваться красотой их цветов, а в особенности прекрасна была сакура на Восточной горе, в квартале Гион, в храме Киёмидзу, потому так и кишели там каждый день толпы богатых и бедных людей, собиравшихся полюбоваться цветами. Иккю тоже покинул Мурасакино у Западной горы, пришёл в Симогавара и ходил просто так, там и здесь, когда заметил человека, не особенно бедно одетого, который бродил с нехорошим выражением глаз, протискиваясь через толпу. Иккю заинтересовался, что же он делает, а тот высматривал, у кого что в рукаве и за пазухой, и, если выпадал удобный случай, пытался добраться до кошельков. Преподобный, рассмотрев, что он делает, подумал: «Да ведь он из тех дельцов, которые получают деньги, не вкладывая ни гроша, — их называют полуденными коршунами![324] Насколько по нему видно, он из обычных людей и не особо нуждается, нехорошо это. Хотелось бы его как-то усовестить, да если сказать ему что-то в такой толпе, а кто-то услышит, то, наоборот, возненавидит он меня. Так что напишу-ка ему стихи, мало ли что бывает, — может, от них пробудится добродетель в его душе и станет основой для просветления!»

Тут же из-за пазухи достал он кисть для письма, написал стихотворение, пихнул его в рукав тому парню и ушёл. Тот удивился, отошёл в сторонку и украдкой развернул. Там было написано:

Только б украсть,

Других вещей в этом мире

Не ведаешь ты,

Сколь опасной стезёй

Идёшь ты по жизни![325]

Нусуми ёри

Хока но кото о ба

Сиранами но

Аварэ абунаки

Ё но ватаригава

Того человека уже утомила его бродячая жизнь, и душой он, наверное, отличался от прочих. Читая и перечитывая стихи раз за разом, всё большим почтением проникался он к тому, кто это написал. С того и началось его пробуждение, познала стыд его душа, и стал он разыскивать и расспрашивать повсюду о том монахе, искал везде, где тот проходил, и в конце концов пришёл в Мурасакино к преподобному Иккю. Понял он, кто это был, и исполнился ещё большим почтением, пал ниц во дворе перед кельей Иккю и повинился в прошлых грехах.

— Молю вас, примите меня в ученики, остригите мне волосы и прочтите поучение. Если позволено будет мне подметать ваш двор, подносить плоды и воду Будде и трудиться над собой, разве откажусь я! — так упорно просил он, и преподобный, сочувствуя ему, сказал:

— Есть избитое выражение «Кто силён в грехе, тот силён и в добрых делах» — это о тебе. Если не передумаешь, возьму тебя в ученики.

Потом тот человек постригся в монахи, была ему оказана честь стать учеником Иккю. Потом он, обладавший искренним сердцем, следуя наставлениям Иккю, стал известным монахом. Учитель Закона Тонку — это и был тот самый вор, вступивший на путь и ставший дзэнским монахом.

Иккю заметил человека, не особенно бедно одетого, который высматривал, у кого что в рукаве и за пазухой, и пытался добраться до кошельков.

4

О том, как преподобный Иккю читал посмертное наставление в виде «безумных стихов»

Иккю, чтобы взглянуть на восточные земли, «с весенним туманом покинув столицу, пока не подули осенние ветры»[326], в конце шестой луны возвращался в столицу. На переправе Тэнрю в местности Хамамацу в земле Тотоми осмотрел он место, называемое Микатагахара[327], а пока там ходил, уж и день прошёл, стал он думать, куда бы попроситься на ночлег, хоть и в самую бедную хижину. В бедной местности Катаокахара среди вязов и мелий стояло четыре-пять людских жилищ. Иккю, немало времени путешествовавший, возрадовался, пошёл на свет и, подойдя к дому, попросил:

— Не дадите ли переночевать странствующему монаху?

В том доме хозяин в уголке отбивал солому и делал обувь[328], а женщина, вероятно, жена, что-то толкла в ступке, и сказала равнодушно:

— Здесь нет ночлега для путников. Через один ри с небольшим будет станция Хамамацу, ступайте туда.

Хозяин же говорил:

— Да ладно, если монах, то можно и переночевать, хоть и в нашем бедном доме.

Иккю сказал:

— Бедности я не страшусь. А Хамамацу хоть и недалеко, да уже смеркается, и ноги устали, так что остановлюсь у вас! — ввалился к ним в дом, и тогда хозяева поспешили протереть циновки от пыли, вскипятить воды и угостить путника чаем. Иккю расслабился, отдохнул от дневной жары и уже клевал носом, когда услышал плач, доносившийся из соседнего дома. Преподобный спросил у хозяина:

— Что это там?

— Да вот, как раз сегодня перед закатом умер у них муж, теперь жена и дети в великом горе, — рассказал он. Тогда преподобный сказал:

— Что же, говорят, что даже тех, кто всего лишь остановились на ночлег под сенью одного дерева, связывают узы кармы прошлых рождений. Я должен к ним пойти и провести буддийские обряды!

Вместе с хозяином он пошёл в соседний дом, тот объяснил, в чём дело, и сказал:

— Этот монах проведёт обряды.

Вдова обрадовалась:

— На такое счастье мы и не надеялись, какое чудесное совпадение! — пригласила преподобного в дом, села напротив него и сказала: — Стыдно признаться, но муж мой был всего лишь местным крестьянином, обрабатывал жалкий клочок земли и тем добывал пропитание, но у нас здесь отец с матерью, нас двое было, да трое детей, старшему десять лет. Того, что он зарабатывал на поле, не хватало, и потому, когда никто не видел, он ловил птиц на клейкую верёвку и продавал путникам, а иногда ловил в горных реках аю[329], ходил на море и ловил рыбу, так в заботах о родителях и детях убивал живое, и, без сомнения, ждёт его страшное наказание в следующих рождениях за то, что в этой жизни грехи его выше горы Сумеру[330]. «Неужели не проживём и без этого? Это ведь так жестоко!» — увещевала я его, но жили мы сегодняшним днём, и до недавнего времени, ещё дней за десять до смерти, убивал он живое каждый день, а как слёг, так каждый день об этом сокрушался, и сегодня, до того, как скончался в середине часа Обезьяны[331], плакал он беспрестанно и говорил: «Изначально я крестьянин, а вовсе не злодей, убивающий живое. И ты, и я выросли в приличных домах, но как-то разорились и скатились к такой крестьянской жизни. К тому же ещё и совершал я убийства живых существ в заботе о наших родителях и детях, а после смерти хотел бы, чтобы вы обрели хорошую карму, и благое знание привело бы вас в Чистую землю. Это моё последнее желание» — так повторял он с сожалением о содеянном, пока не переселился в другой мир. И вот, когда мы стенали, не в силах поделать что-либо, чудом появляетесь вы и предлагаете провести службу. Если наставите на истинный путь, будем безмерно признательны! — с великой скорбью говорила она. Иккю тоже вместе с ней оросил рукава слезами и сказал ей:

— Никто из живущих в этом мире страстей не может избегнуть дурных деяний, кто бы он ни был. Но говорят, что единственная благая мысль может спасти, и даже если ужасны грехи, как у вашего мужа, он всё равно осознал их, на смертном одре сожалел о содеянном, и эта благая мысль уничтожает последствия грехов, совершённых в этом мире. А вдобавок я дам ещё и пропуск в Чистую землю, и он пройдёт без помех. Не беспокойтесь! — что-то набросал кистью на бумаге и сказал: — Вложите это в руку покойного, так и похороните!

Коротки летние ночи, и, пока они говорили, стало мало-помалу светать, вдова учтиво попрощалась с хозяином дома, где Иккю попросился на ночлег, а преподобный ушёл в столицу. Радовалась такому счастью вдова, уже было вложила бумагу в руку покойному, но подумала, а вдруг это какое-то тайное наставление? — и развернула посмотреть. Там были написаны «безумные стихи»:

Если много грешил,

И громада грехов накопилась

Выше горы Сумеру, —

Царь подземного мира их всё равно не запишет —

В учётных книгах его не хватит места грехам.

Цукури оку

Цуми га сюми ходо

Ару нараба

Эмма но тё ни

Цукэдокоро наси

Вдова эта сейчас была крестьянской женой, а в прошлом вроде бы была из приличной семьи. Пробежала глазами стихи и подумала:

— Это похоже на «безумные стихи», которые сейчас слагают. Неужто это может помочь стать буддой в грядущей жизни?

Понесла она записку к настоятелю храма, куда обычно ходила, рассказала, что случилось, и показала стихотворение. А дело хотя было и в деревне, но монах был учёный, всё-таки ведь настоятель, да к тому же ещё и из школы Дзэн. Он всё понял, рассмотрел хорошенько написанное и всплеснул руками:

— Ну до чего удачлив ваш покойный муж! Это же, без всяких сомнений, собственной рукой написал преподобный Иккю из Мурасакино, что в западной части столицы. Получить от него посмертное наставление, а потом ещё и эти стихи — да тут моментально пробудишься сердцем и станешь буддой! Какая благая карма! Покойному можно только позавидовать! — Он расчувствовался до слёз. Развеялись сомнения вдовы, и с тем большим благоговением она похоронила мужа так, как её научил Иккю.

Говорят: «Будда не оставляет даже тех, кто совершил Пять неискупимых грехов[332]. Благие последствия одной мысли о буддийском учении подобны дождю, проливающемуся равно над всеми, и не бывает, чтобы она не дала ростков» — это как раз можно сказать о том покойном. Удивительно счастливая карма — получить такое благое наставление, это редкость в нашем мире!

5

О том, как Нинагава Синъуэмон написал Иккю письмо с загадкой

В дом Нинагавы Синъуэмона много лет приходил один зеленщик, и как-то раз он пришёл к Синъуэмону и сказал:

— Недавно мне с нарочным пришло письмо из той земли, откуда я родом, пишут, что старший брат мой долго болел, лечили его по-разному, но лучше ему не стало, и он преставился. Других братьев у меня нет, остались лишь престарелые родители, ни приглядеть за ними, ни позаботиться во время смерти некому, так что хотят они, чтобы я ехал к ним и заботился о них в старости — вот это с сожалением я и пришёл сообщить. Сам я с малых лет рос в столице, много лет хожу к вам, вы всегда были добры ко мне и облагодетельствовали вашими милостями, а теперь мне придётся уезжать и жить в доме с соломенной крышей, почерневшем от дыма, ковыряться в грязи мотыгой и граблями. Тяжело и непривычно это для меня, а вместе с тем неспокойно за родителей, так что в ближайшее время собираюсь свернуть торговлю и уезжать на родину, — так он рассказывал, а ещё добавил: — Вы всегда хорошо ко мне относились, и сегодня снова смиренно обращаюсь к вам с просьбой. Недавно закупил я сушёной и свежей зелени, а у вас много знакомств, и, если б замолвили за меня словечко, я мог бы быстрее распродать остатки.

Синъуэмон внимательно выслушал всё, что тот сказал.

— Получается, как вы с самого начала и рассказали, другого выхода нет, и вам ехать необходимо. Мы к вам привыкли за долгие годы, жаль нам, но вам следует исполнить долг перед родителями. Значит, нужно окончательно закрыть дело и сразу ехать. Что касается вашей просьбы о продаже зелени, которую вы закупили, то напишу-ка я в храм Дайтокудзи преподобному Иккю, если там нужно, они у вас и купят.

Согласившись выполнить просьбу, принялся он за письмо к Иккю, описал всё, о чём говорилось выше, а потом подумал: «Нет, неинтересно будет, если просто ему напишу всё как есть. Подшучу-ка над ним, посмотрю, что он придумает», написал список зелени в виде загадки, и отправил.

«Со слов торговца, есть:

1. Пятьдесят четыре тё в китайских мерах длины;

2. Один шаг учителя Бодхидхармы;

3. Погода от „малых холодов“ до „смены сезона“;

4. Влажное от слёз письмо.

Если нужны какие-то из этих товаров, напишите. Стараюсь помочь торговцу, которому нужно закрыть лавку в столице и ехать на родину».

Иккю прочитал письмо и подумал: «А, снова Синъуэмон загадки загадывает и знакомым помогает. Сейчас отвечу», тут же разгадал одну за другой эти загадки и написал ответное письмо.

«1. „Кури“, каштаны. В 1 китайской ри — 6 тё, 54 тё — 9 ри, „кури“;

2. „Дзэммай“, папоротник. Учитель Дзэн, Бодхидхарма, делает шаг, „маи“;

3. „Кантэн“, желе из водорослей. „Кан“ — период от „малых холодов“ до „смены сезона“ и „тэн“, погода;

4. „Хосимиру“, сушёные водоросли мирумэ. Любовное письмо потому и влажное от слёз, что глаза читающего, „мирумэ“, сухие, „хоси“

Об этих продуктах спросил на кухне, все они у нас есть, но потом покупать всё равно придётся, так что можно купить и впрок. Пускай тот, кто продаёт, привозит» — так он быстро ответил на просьбу.

Синъуэмон с женой прочитали ответ Иккю и подумали оба: «Да уж, что ему ни скажешь, о чём ни спросишь, обо всём он без запинки ответит. О находчивости преподобного, о том, как он быстро прозревает суть, мы и так уже знали, но вот о таком, как сейчас, не слыхали в этом мире. Нет другого такого мудрого учителя Дзэн!» — так необычайно восхитил их ответ Иккю. И товаров было перечислено в списке множество, и загадок было немало, остальные я слышал, но забыл. Здесь привёл из них лишь некоторые, самые интересные, которые мне запомнились.

6

О том, как Иккю подписал «безумными стихами» картину, изображающую фокусника и картину с Чжун Куем

Один юный господин из знатной семьи пошёл на поклонение в святилище Китано и увидел там необычайно искусного фокусника, вокруг которого собралась невообразимая толпа народа. Удивительное умение заставлять предметы исчезать изумляло зрителей, а этот знатный господин, хоть и не удостаивал обычно вниманием своим такие зрелища, а тут остановился посмотреть. Вернувшись в свою усадьбу, он, наверное, подумал об этом удивительном чуде и быстро набросал картину, на которой изобразил увиденное. Картинку он отдал одному из прислуживавших там детей, а тот показал отцу. Отец мальчика был любителем всего необычного. «Молодой господин, хоть и юн годами, но создал прекрасную картину!» — подумал он, и бережно её хранил. А в то время преподобный Иккю из Мурасакино в разных местах на старых картинах делал удивительные надписи, отчего они становились ещё более ценными. Услышав об этом, тот человек подумал: «Непременно попрошу его подписать и эту картину!» — а поскольку он уже встречался с Иккю, то положил картину за пазуху и пошёл в келью к преподобному. Рассказал ему, так, дескать, и так, и попросил подписать. Тогда Иккю рассмотрел эту картину, макнул кисть в тушь и размашисто написал:

Если кто спросит

О вершине искусства

Исчезновения,

Отвечай: «Поучись у росы,

Она исчезает бесследно».

Синадама ка

Нани дзо то хито но

Тоиси токи

Цую то котоэн

Киэтэ накэрэба

Тот человек возрадовался, принёс эту картину домой и хранил её бережно, как семейное сокровище.

Тут узнали об этом Хатиро и Куро, которые всегда обо всём знали, подбили таких же друзей, нашли один свиток с подписью и пришли в келью Иккю.

— Мы торговцы из Киото, нас зовут Хатиро и Куро, мы держим закладную лавку, и мы пришли к преподобному с просьбой…

Сразу же вышел монах, которого они приняли за хозяина, и провёл этих двоих в келью.

— Что вам нужно? — спросил он.

Хатиро достал из-за пазухи свиток и сказал:

— Один здешний господин отдал этот свиток в залог за десять золотых монет, хотя мы не были уверены в подлинности. Сказали нам, что это написал сам преподобный Иккю, мы хорошенько рассмотрели, оказалось очень похоже, кто другой бы так не написал, мы подумали, что всё это, без сомнения, правда, и выдали деньги. Однако, когда пришёл час расплаты и мы напомнили, что нужно их возвращать, он сказал, что собрать эти деньги не может, и распорядился картину продать. Когда мы показывали картину людям, они говорили, что печать художника на ней есть, тут сомнений быть не может, а вот стихи Иккю подделаны, и вряд ли тот, кто занял деньги, сделал это нарочно, чтобы нажиться, и мы ему сказали: «Зачем вы нам дали такую сомнительную вещь, мы же так хорошо друг к другу относились?» — а он нас выбранил и сказал, что эти стихи действительно написаны преподобным. Тогда мы сказали: «Если так, мы всё равно пойдём к преподобному удостовериться, настоящая это вещь или подделка!» — и вот с этим пришли. С этими словами один из них достал свиток с картиной из-за пазухи, а преподобный на неё посмотрел.

На картине был изображён Чжун Куй[333], а над ним — летучая мышь. Сверху написано:

Чжун Куй махнёт бородой — и задуют холодные осенние ветры,

Веером помахает — и возникают летучие мыши,

Сделает всё это за один раз — и солнце заходит,

Самое время лягушкам вернуться в кусты, а гостям — по домам.

Преподобный рассмотрел написанное, встал, положил на полку, посидел, потом снова достал и сказал этим Хатиро и Куро:

— Действительно, редкой красоты Чжун Куй. И то, что написано, — мои стихи. Только не помню, чтобы я эту картину подписывал, а на ней не написано, я это или не я. Не помню. Да неважно, моя там надпись или не моя, сейчас вам подпишу! — и тут же написал:

Трудно сказать,

Продавать ли за три,

За четыре, за пять, или даже

За шесть, или семь. Эти Хатиро и Куро[334]

Пускай продадут за десять.

Нисэ сан то

Си но го но иэба

Муцукасики

Сити я хати куро

Дзюмай ни урэ

Жирно написал тушью это и сказал:

— В поисках выгоды вы теряете себя, не позволяйте себе гнаться за наживой. Если никому не будет от того вреда, можете продать это за те самые десять золотых, которые вы отдали.

Хатиро и Куро прочитали стихи.

— Премного вам благодарны! Эти стихи ни с чем не спутаешь. Приложив к картине кисть, вы удостоверили её подлинность наилучшим образом. Какое счастье! Не могли бы вы ещё к этому дописать своё имя, чтобы уж ни у кого не возникало сомнений, что это именно вы? Уж как бы мы были признательны…

А преподобный отвечал:

— Нет, в этих стихах и так уже моё имя есть. В слове «нисэ» уже есть «два», и дальше до десяти все числа есть, и нет только единицы. Иероглиф «один» как бы отдыхает, вот и получается имя «Иккю», «одна передышка».

Расчувствовались они, преисполнившись благодарности, и устыдились своих деяний:

— Что уж тут скрывать… Надпись на этой картине на самом деле написал один наш знакомец, лекарь-шарлатан. Хотелось непременно попросить, чтобы преподобный написал что-нибудь, в последнее время только этого и хотели, но знали, что не так уж просто получить от преподобного подпись. Вот мы и сговорились с тем человеком, он для нас подделал надпись, придумали историю, чтобы к этой подписи получить и вашу, — вот для чего это всё было задумано, и теперь, как мы и рассчитывали, вы дописали замечательные стихи. Но теперь, обманывая преподобного, мы устыдились безмерно, и раскаиваемся, хотим снять с себя грех, что мы обманным путём получили от вас подпись, решили вам признаться и получить ваше прощение за наш обман! — говорили они, проливая слёзы, и тогда настоящий Иккю раздвинул створки дверей и вышел к ним из соседней комнаты. Обращаясь к Хатиро и Куро, он сказал:

— Вот что, Хатиро и Куро, ещё когда вы только пришли, я сразу подумал, что вы что-то замышляете с той картиной, и попросил моего ученика Донку поговорить с вами за меня. Впредь же не забывайте, что преднамеренная ложь неугодна Небу и наказания за неё не избежать. Да и к тому же пытаться обмануть старшего, если он хоть немного старше вас, — глупая затея. Однако эти «безумные стихи» на картине действительно написал я. Если кто усомнится и скажет, что это сделано не Иккю, приходите хоть даже и после моей смерти, мои преемники подтвердят подлинность.

Так он изволил сказать, стоя в дверях, потом снова скрылся в комнате, задвинув створки.

Хатиро и Куро сгорали от стыда:

— Вот уж действительно — земляной червь вознамерился поспорить с летающим далеко в небе драконом, вот так и мы с тобой! — потупились они и примолкли, а потом испросили прощения за свой грех у учителя Донку и собрались уходить. Донку это развеселило:

— Издалека вы пришли и по делу, а ничем вас не угостили, одними только стихами преподобного, и вот приходится возвращаться! — Смеясь, он тоже ушёл в дом.

7

О том, как Иккю разоблачил лису-оборотня

Дело было тогда, когда временами шли осенние дожди, а иногда прояснялось, в десятый с чем-то день десятой луны, погода навевала печальные мысли, и преподобный Иккю, стоя на дощатой веранде своей кельи, очищался душой, когда какой-то послушник пришёл и сказал:

— Меня послали с подарком для вас от такого-то из семьи Сомэи, живущей в квартале Огава[335]. И ещё прилагается послание к вам.

Иккю тут же снял крышку с коробки, посмотрел, накрыл снова крышкой и сказал посыльному:

— Послание именно такое, как я и думал, очень любезно было послать ко мне человека. Ещё и необычные приношения прислали, выказав такое расположение ко мне. Нынче вечером посетителей, чтобы поговорить со мной, не предвидится, пускай он приходит для беседы. Непременно жду! — с такими словами отослал посыльного обратно. Послушники и монахи, жившие там, говорили один другому: «Какой-то неизвестный Сомэи из Огавы присылает посыльного, хочет прийти вечером поговорить, а никто из нас его не знает, что за дела?» И тут послышалось, как преподобный хлопает в ладоши. На звук прибежал послушник, и Иккю распорядился:

— Послушники, монахи, слуги — все и каждый пускай соберутся у меня!

«А в чём дело-то?» — думали они, собрались все в келье, и преподобный, обращаясь к Донку, сказал:

— Недавно приходил кто-то из Фукусимая, что в Сакаи, оставил на вечное поминовение предков пятьдесят монет золотом. Я отдал тебе их на сохранение, принеси это сюда. Послушники! Принесите одежду, полученную от монахини из Татиури, и трость в чехле из ткани, полученную от Какудзана из Китаяма. Монахи, у вас подарок от странствующего монаха из земли Оки, сушёные водоросли, и полученная от лавки Хонамия из квартала Сэмбон бутылка сакэ, и ещё от городского чиновника из Камиягава мешок риса получен для проведения молений, чтобы не отозвали его с должности в этом году, и сегодняшнюю коробку с подношением — принесите всё сюда!

Все и каждый, следуя его указаниям, принесли всё и сложили перед преподобным.

Иккю сказал:

— Всё вот это, каждое из них, семь видов приношений — удивительные вещи. С недавних пор это пришло от разных дарителей, и ни одно из них не настоящее. Попробуйте-ка открыть сначала коробку. На первый взгляд, там свежие рисовые лепёшки с травами, а бросьте это в родник во дворе!

Послушник опустошил коробку над родником, как и было сказано, а травяные лепёшки превратились в зелёных лягушек, которые тут же поскакали кто куда. «Ну и дела!» — ужаснулись все.

Иккю говорил:

— Не только это было подделкой. Все приношения здесь такие же. Развяжите мешочек с золотом! — И когда развязали, оказалось, что там овеянные осенними ветрами жёлтые листья хурмы и опалённые солнечным светом красные листья клёна. И водоросли с побережья земли Оки были паучьими гнёздами, сплетёнными из измельчённых листьев, а когда разглядели чёрную одежду, то она оказалась побитым дождями листом морской капусты. Трость в футляре выглядела как скрученный побег бамбука, вставленный в футляр с рисунком, изображающим орхидеи, а оказалась стеблем картофеля, обёрнутым длинным листом травы. Бутылка сакэ была старым баклажаном, из которого вынули середину, чтобы достать семена, а внутри была невесть с каких пор оставшаяся грязная и вонючая вода из луж. То, что выглядело как мешок с чистым рисом, оказалось мелким чистейшим белым песком из реки Камиягава.

Перепугались все, испытывая отвращение к этим подаркам. И тут Иккю сказал:

— Это всё проделки оборотня, не нужно беспокоиться. Дело в том, что в пяти тё к северо-западу отсюда есть место, называемое Масодэгахара. Там с давних пор живёт лиса, и с течением лет обрела она немалую силу, которая ещё не приводит к пробуждению. Поэтому повсюду она выискивает практикующих, но не достигших просветления выдающихся монахов, ищет их слабые места, сбивает с истинного пути и толкает на преступления, увлекает на неправедные пути и этим мешает их становлению на истинный путь![336] — и все внимательно его слушали.

— Я знаю, что этот оборотень один. Знаю, что он попробует сразиться с моей силой медитации. Однако сегодняшний посланец сказал: «Если нет сегодняшней ночью помех, давайте встретимся и поговорим». Этот лис за семь дней, меняя способы и адреса, так и эдак выискивая наши слабости, старается достичь нашего благоволения, играя на наших недостатках. Однако мы не покажем виду, что догадались об их уловках, а будем вести себя как обычно.

Тогда Донку и прочие стали говорить:

— Да только пьяный безумец может такое творить! Не зная о силе мудрости преподобного, пытаться мешать и испытывать вашу просветлённость — не бывало такого в недавнее время!

И все стали ждать, поскорее бы уж смеркалось и пришёл тот лис. Вот уж и солнце село, от звука шагов, когда кто-то проходил мимо, все замирали: «Наверное, он!» — но закончились сумерки, пришёл час Собаки[337], повеяло ночной прохладой, стали слипаться глаза, и монахи стали говорить: «Нет, та лисица уж проведала о том, что преподобный её разоблачил, и не придёт. Пойдём-ка лучше поспим!» — и стали потихоньку разбредаться.

Тогда преподобный сказал:

— Подождём до часа Мыши![338]

И вот, не успели ещё стихнуть удары колокола, возвещающего полночь, как открылась створка раздвижной двери и кто-то бесшумно вошёл внутрь. Все тут же уставились на него — огромного роста, в чёрной богатой одежде, в венце из белого дерева, с длинной бородой и свисающими бровями, на вид — около семи десятков лет, у пояса лук из бересклета, с зелёным бамбуковым посохом в руке. Звучный голос был подобен струящейся воде:

— Что, Иккю, преуспел ты в дзэнском учении? И поэтому отвернулся от бренного мира, чувствуешь его пустотность, отринул заблуждения и думаешь, что живёшь в Чистой земле? Но в твоей просветлённой душе всё равно сменяют друг друга радости и печали, чувствуешь ты тепло и холод, жару и стужу, — почему же не можешь отвлечься от бытия и небытия, существования и несуществования? Цветок потому и цветок, что ветер его обрывает, а ты из-за этого не любишь ветер. Луна отражается в озере — и потому жалеешь, если вода неспокойна и мутна. А если на этой ветке цветок не распустится больше, или в потоке не отразится полная луна, то всё равно ведь, дует ли ветер, грязна ли вода. Самодовольно уповаешь ты на свою просветлённость, потому-то духи тебе и мешают. Я — божество Сугавара, живу в лесу Китано[339] на юго-запад отсюда. Ты тут нынешней ночью ждёшь явления призрака и собираешься вести с ним бесполезную беседу, вот я и подумал, что не могу молчать.

Так возвестил громким голосом, и бывшие в комнате люди все очень удивились и преисполнились благоговения, думали, уж не сон ли это, а преподобный всплеснул руками и громко расхохотался:

— Хорошо же ты прикидываешься, — думаешь, вечером должен был прийти какой-то человек из Огава, и если я с полудня готовился встретить его, то теперь не смогу тебе ничего ответить, когда ты пришёл как Сугавара Тэндзин, ну и хорош же ты! Ладно, Тэндзин, говоришь, — пускай. Уже поздний вечер, холодно тебе, наверное. Дать бы тебе любимые сливу и сосну[340], да слива не цветёт сейчас, принесите для него побольше зелёных сосновых иголок, да разожгите из них огонь, пускай погреется. Что же, спасибо, что потрудились зайти! — так спокойно сказал он, недвижим, подобно горе. Тут Донку зажёг зелёную хвою, всё окуталось дымом, и створки фусума и сёдзи враз почернели. Вечер был холодный, но от огня было так жарко, что катился пот, потом огонь погасили и раздвинули створки, в комнате прояснилось, и что за чудо! — тело Сугавары покраснело и стало призрачным, развеялось с дымом, рассеялось, как сон. Все послушники и монахи, каждый, кто там был, изумились, считая это самым настоящим чудом. «Удивительно, как ни посмотри, — учёный мудрец, осознавший изменчивость людской природы, и так величественно выглядел, а Иккю всё равно разглядел его истинную сущность!» — говорили они друг другу.

Таким образом, лис на какие только уловки ни шёл, пытаясь найти слабину у преподобного, но ни так ни эдак поделать ничего не смог и понял, насколько неравны их силы, и потому уже снова никаких проделок не устраивал, только как-то вечером порыв ветра сорвал гроздь листьев с дерева и принёс в сад у кельи Иккю. Преподобный подобрал её и рассмотрел, — на четырёх-пяти листьях павловнии стихи были как будто выгрызены гусеницами:

Сколько уж лет

В Масодэгахара

Овевают меня

Осенние ветры,

Не ведаю я[341].

Икутосэ ка

Масодэгахара но

Акикадзэ о

Вагами ни фуку то

Сирадэ сугиники

Иккю внимательно прочитал стихи и подумал: «Да это ведь тот самый давешний лис осознал собственную природу и сожалеет о своей неразумности. Эти стихи он сам и написал, не иначе», никому не показывая, завернул листья в бумагу, надписал на ней: «Стихи, которые сложил лис» — и спрятал подальше. А когда он упокоился, ученики их нашли и говорили: «Вот, сказано, что „Учитель не говорил о чудесах, силе, беспорядках и духах“[342], — так и преподобный при жизни никогда не рассказывал об этих стихах. Воистину выдающийся человек». А те стихи на сухих листьях, как говорят, передавались от человека к человеку и сейчас хранятся в храме Дзякумакуан, где практикуют Дзэн, на горе Акина, что в краю Адзума, в земле Сагами.

Не успели ещё стихнуть удары колокола, возвещающего полночь, как открылась створка раздвижной двери и кто-то бесшумно вошёл внутрь. Все тут же уставились на него, а тот был огромного роста, в чёрной богатой одежде, в венце из белого дерева, с длинной бородой и свисающими бровями.

8

О том, как Иккю ответил на вопрос об огниве

В квартале Сиракава жил один человек, острый на язык. Он всё думал: «Что ж, теперь бы сходить в келью к Иккю в Мурасакино да поговорить бы…» — и наконец пошёл к нему, а Иккю как раз тогда высекал огонь огнивом. Тот человек обрадовался и спросил:

— А скажите, преподобный, огонь появляется от кремня или от кресала?

Преподобный невозмутимо спросил в ответ:

— А вы родились от отца или от матери? — и на эти слова тот не смог ответить и, ничего не говоря, подоткнул полы одежды за пояс и убежал.

Конец первого свитка «Продолжения рассказов об Иккю»

Свиток второй

1

О странном происшествии, которое случилось, когда Иккю позвали читать сутры

Был среди столичных жителей известный человек, которого звали Огия Сукэдзиро. По рождению принадлежал он к школе Чистой земли, но часто заходил в Мурасакино к преподобному Иккю и от чистого сердца неустанно ему помогал.

Был он из богатой семьи и имел всё, чего душа хотела, так и проводил жизнь в довольстве и радости, но всякой жизни положен предел, овеяли его осенние ветры, он как будто бы простудился и со временем слёг от болезни. Беспокоясь о возможной его кончине, жена, дети и прочие близкие люди несказанно страдали. Испробовали всякие способы лечения, но лучше ему не стало, и он сам, чувствуя это, подозвал жену и детей к изголовью, тепло попрощался с ними и сказал:

— Приходит мой час уходить в иной мир. После того как умру, позовите настоятеля нашего храма, где всегда проводили службы для наших предков, это само собой, а ещё хорошенько просите преподобного Иккю из Мурасакино, учению которого при жизни я следовал всей душой, пускай придёт читать сутры на похоронах, и будьте с ним особенно вежливы.

Так он обо всём распорядился. И вот уж закончился день, а ночью, как будто унесла его буря, угас он, как бесследно исчезает роса. Велика была скорбь расставания с ним тех, кто любил его, но нужно было сделать необходимое, в конце концов подготовили его к погребению и, следуя воле покойного, пригласили для чтения сутр Иккю из Мурасакино. Перед храмом, где проводили службы для семьи покойного, стояло множество храмовых флагов, балдахины, бумажные цветы. Вдоль улицы горели свечи, и их неясный свет как будто рассеивал тьму на дороге в иной мир на церемонии погребения, грусть навевал звук гонгов, кимвал, возглашения имени Будды, когда настоятель храма поднялся, зажёг ароматные благовония, взял в руку мотыгу[343], чтобы должным образом произнести наставление, и сказал:

— Как печально, велики, как океан, грехи покойного! — и далее, меняя интонацию, с чувством говорил он. Иккю, который пришёл читать сутры, посмотрел на всё это и подумал: «Произнося наставление, монах должен учить тому, как нужно жить в мире, а этот хочет покрасоваться перед людьми», — сокрушался Иккю о том, что настоятель произносит наставление напоказ. И тут, несмотря на то, что покойный при жизни взрастил в себе добродетель и следовал Учению Будды, неведомо, из-за какой такой кармы или давнего злого дела, — Небо как будто б разгневалось на него. Собрались вдруг тучи, засверкали молнии, полил дождь, и одна чёрная туча сгустилась над гробом покойного, обволокла его и подняла на целый дзё[344] вверх. Настоятель, его ученики, послушники, монахи, читавшие сутры, люди, пришедшие проститься с покойным, все перепугались и кричали в страхе: «Что делать!» Тут преподобный Иккю встал, развернул веер и громко прокричал:

— Переход! Переход!

Удивительно, но чёрная туча спустилась, поставила гроб на место, рассеялась, дождь и гроза утихли. Все удивились чуду и преисполнились благоговения. Настоятель того храма сказал:

— Воистину, только благодаря тому, что с нами оказался такой просветлённый монах, как Иккю, беда обошла нас стороной, покойного нам вернули, и мы можем его похоронить, как положено!

На следующий день настоятель пришёл в келью Иккю, обсудил с ним необычное событие, случившееся накануне, вознёс хвалу святости Иккю и вежливо попросил:

— А кстати, когда вы обратились к небесам и возгласили: «Переход! Переход!» — что это за заклинание? Обучите и меня!

Иккю рассмеялся:

— Да нет, давешнее «Переход! Переход!» — вовсе не заклинание. Тот Сукэдзиро при жизни всё жалел, что между гостевой комнатой и главным храмом нет крытого перехода, и дал много денег на то, чтоб построить его. А когда вчера так неожиданно всё случилось, я вспомнил об этом, решил, что такое благое деяние, создающее заслугу, могло бы ему сейчас помочь, потому и закричал «Переход! Переход!». Небо, наверное, решило так же и вернуло гроб на место. Только и всего! — так он объяснил, а настоятель был разочарован:

— Жаль, это совсем не то, что я думал, впрочем, благодаря необычайной святости преподобного, вы и есть Иккю, а я, вовсе не имеющий святости, даже если б научился делать, как вы, это было бы как ворон, который старается походить на баклана, — оба они чёрные, только и всего, или бронза подобна золоту, но с ним не сравнится, что уж тут говорить… — так осознал он правду о себе, вежливо попрощался и удалился в свой храм.

Преподобный Иккю встал, развернул веер и громко прокричал: «Переход! Переход!» Удивительно, но чёрная туча спустилась, поставила гроб на место, рассеялась, дождь и гроза утихли.

2

О том, как Иккю рассказывал историю о старухе, практиковавшей дзэн

Иккю как-то вечером на досуге собрал учеников и рассказал им историю:

— Давным-давно жила где-то одна старуха. Искренне практиковала она учение дзэн, устроила хижину, крытую травой, поселила там старого монаха и кормила его, слушала его наставления и так почитала его целых двадцать лет. У неё служила прекрасная лицом и осанкой девушка, которой было дважды по восемь лет. Ей было приказано носить каждый день монаху еду, прислуживать и покупать, что ему нужно. Однажды выдались дождливые сумерки, монаху заняться было особенно нечем, и, воспользовавшись таким грустным вечером, старуха решила проверить, что у него на душе. Сказав той девушке, что нужно сделать, как стемнело, отправила её к нему. Девушка зашла в келью, сказала монаху, как научила её старуха: «Настаёт ночь, и никто не знает о нас. Грустно жить одному, — чем бы вы хотели заняться в этот час?» — и с этими словами обняла его. Монах отвечал: «Сухая сосна прилепилась к холодной скале, зимой неоткуда взяться теплу». Смысл тут в том, что, даже если обнимет красавица, душа подобна сухой сосне на холодной скале, в зимнее время теплу взяться неоткуда, вот так же и душу его поколебать невозможно.

Девушка же давно служила у этой старухи, почитавшей дзэн, и, вероятно, могла уяснить смысл трудных для понимания слов. Догадалась она, что постижения дзэн этот монах не достиг. Эти его незрелые слова пересказала она старухе, а та изрядно разозлилась: «До сих пор думала, что он просветлённый, двадцать лет уж кормлю этого монаха, который всё равно что мирянин, чтоб его!» — и тут же прогнала монаха, а его хижину сожгла. Тот монах не постиг сути дзэн, зато старуха хорошо осознала дух учения. Вам же нужно как следует постараться. Попробую изложить это в стихах! — Иккю тут же взял кисть и написал китайские стихи:

Старуха от доброй души лестницу дала негодяю,

Непогрешимый отшельник получил от неё жену.

Если б нынешней ночью красавица обняла бы меня,

Старая ива, сухая даже весной, пустила бы снова побег[345].

— Следует вам осознать, глядя на эти стихи. Монах повёл себя неправильно, старуха тоже. Я не веду себя ни правильно, ни неправильно, — разъяснил он.

Смысл стихов в том, что старуха намеренно приставила лестницу для вора, и так устроила для него путь. Это о том, что она предложила непорочному отшельнику прекрасную женщину. Нынешним вечером, если бы красавица предложила такое, то, как ива, которая засохла, но в конце весны даёт новые побеги, так же и Иккю помолодел бы душой, и мысли его бы смешались, это и выражено в стихах: то, что он вовсе не как тот монах, который подобен засохшему дереву и неспособен на тёплые чувства. Здесь Иккю, хоть удалился от мира, но не привязывается даже к этому, и, должно быть, Хэндзё-содзё[346] в своих стихах «Не одолжить — жестоко. Что ж, может быть, ляжем вдвоём?» говорил о том же.

3

О том, как Иккю ответил Нинагаве Синъуэмону

Осень, что ни говори, очень печальное время, навевающее уныние, и вот два-три дня дождь лил, не переставая ни на мгновение, и, чтобы скрасить досуг, Нинагава Синъуэмон решил сходить в келью к Иккю, поговорить с ним о том о сём и так занять себя в этот дождливый день. Дошёл он до кельи, спросил позволения войти, а преподобного одолевали такие же мысли — от криков обезьян, с печалью взывающих к облакам, становилось невыносимо грустно и охватывала тоска. Только заслышав, что пришёл его друг Нинагава Синъуэмон, он, обрадовавшись, тут же вышел к нему:

— Сегодня как никогда чувствуется, что не зря иероглиф «печаль» состоит из знаков «осень» и «сердце»![347] Как хорошо, что ты зашёл разогнать мою грусть. Давай, заходи!

Синъуэмон прошёл в дом, и вели они с преподобным доверительные беседы, обсуждали, что происходит в мире, и Синъуэмон сказал:

— Сейчас, когда сюда шёл, в одном доме, — уж не знаю, о чём там речь шла, но какая-то женщина громко бранилась. Я остановился послушать, а оказалось, это свекровь кричала, издеваясь над невесткой. С чего бы это, не возьму в толк, но в этом мире если уж кто станет свекровью, то непременно возненавидит ту, что назовётся невесткой. Но ведь даже без этих криков можно добиться понимания, а она честила невестку на все лады. Всё-таки в бренном мире, чему ни учи людей — всё равно что для лошади наше возглашение имени Будды, шум, да и только.

Когда он это сказал, тут же что-то пришло ему в голову, и он так закончил свои слова:

«В этом мире, чему ни учи — всё как лошади наши молитвы, шум, да и только».

Сказал он так, подумал — а ведь получился китайский стих из семи иероглифов!

— Сложите второй стих к этому?

Не успел он это сказать, как преподобный ответил:

— Ответный стих я уже придумал. Вот так, наверное:

«А я иногда ощущаю себя бекасом, читающим сутры»[348].

Услышав это, Синъуэмон восхитился:

— Прекрасные стихи! В одной строке выражен дзэн, печаль и суть медитации, воистину прекрасный ответ! Необычные, чудесные, удивительные стихи! Среди моих друзей есть такие, кто сможет от души порадоваться им, если им рассказать, так что пойду, отнесу им гостинец поскорее! На том прощаюсь! — так он радовался, достал из-за пазухи бумагу, записал это и устремился домой с радостью в душе.

4

О том, как Иккю молился о дожде, а также о божестве-драконе в Исорагасаки, что в земле Сима

Когда огонь ян побеждает инь, приходит жара, иссушает деревья и сжигает пять злаков. Когда инь побеждает ян, вода поднимается, переполняет реки и разрушает людские дома. Всё это происходит от нарушения гармонии между инь и ян. Таковы причины природных бедствий, а что же творится в этом году? С конца третьей луны начало припекать, и до середины шестой луны не пролилось ни капли дождя. Крестьяне, выращивающие урожай, в каждой земле поднимали глаза к небесам и изливали свои печали, по-разному старались умилостивить божеств, проводили всевозможные моления о дожде, но почему-то на небе не появилось даже маленького облака, и непохоже было, чтобы когда-нибудь пошёл дождь.

Где-то в деревне возле Кусацу[349] собрались крестьяне. В тамошних местах большая часть полей находилась в горах, и с водой на них было плохо: если дождь не пойдёт, то на поля не попадёт и маленькая росинка. Судили-рядили они, как бы так провести моление о дожде, чтобы хоть раз он пошёл и немного смочил их поля. Один из крестьян говорил:

— Преподобный Иккю из столичного храма Дайтокудзи, который в прошлые годы освящал в посёлке Сэки статую Дзидзо[350], сейчас направляется в Исэ и прошлой ночью останавливался на постоялом дворе неподалёку. Я раньше его часто видел, так что догоним-ка его, расскажем о наших горестях и попросим помолиться о дожде!

Все крестьяне той деревни согласились:

— Вот это ты хорошо придумал! — и толпой пустились вслед за Иккю. Наконец догнали его у реки Тамурагава[351], тут же уцепились за его рукава и принялись изливать свои горести.

— Вы всех одаряете своей жалостью, мы все только об одном просим — проведите моление о дожде! — так просили они, припав лбами к земле.

Иккю подивился такому:

— Со мной можно поговорить о том, как человеку стать буддой, а в молениях о дожде я ничего не смыслю. Тут лучше к Кукаю обращаться[352]. Попробуйте их попросить, — так отвечал он и собрался двинуться дальше, но его обступили со всех сторон:

— Пожалуйста, просим вас! — молили его. Иккю стало неловко:

— Ну что вы за люди, не слушаете, что вам говорят. Знакомых во дворце Царя-дракона у меня нет, и смысла умолять там кого-то, чтобы дождь пошёл, нет никакого. Ладно, вот это письмо унесите домой, установите на алтарь божества, которое вы почитаете за родовое божество, а там будет видно.

Тут же стоя начертал он послание и отдал им. Крестьяне обрадовались, унесли послание домой и показали письмо старосте той деревни. Там было написано:

«Дождя всё нет, и крестьяне от горя заливаются слезами, но ни капли, хоть с маленькую ракушку, из тех слёз не доходит до моря[353]. Небо, сжалься над над ними, поплачь о них два-три дня!»

— Это какое-то издевательство. Не может быть, чтобы из-за такого письма пошёл дождь! — так говорили многие, но нашёлся кто-то из старших, кто сказал:

— Нет, на открытии глаз статуи Дзидзо в посёлке Сэки на людей как раз и пало проклятие оттого, что презрели преподобного. Потому и к этому письму нужно отнестись с почтением. Особенно же потому, что наше здешнее божество — Бог-дракон, поднесём ему письмо с почтением.

Нашлись и такие, кто с ним согласился:

— Воистину так! — и в тот же день поднесли письмо на алтарь божества. В тот же вечер собрались тучи, с часа Собаки[354] и до вечера следующего дня лил такой дождь, что поворачивал колёса телег, промочил ветви всех деревьев, оросил все заливные поля и огороды, и не только в той деревне, — к радости жителей окрестных деревень и земель, как будто сжалилось над ними Небо, и удивительная милость на них снизошла. А всё оттого, что Иккю написал: «Небо, сжалься над ними и поплачь!» — и не было таких, кто бы не рассказывал об этом.

Крестьяне толпой пустились вслед за Иккю, догнали его у реки Тамурагава, уцепились за его рукава и принялись изливать свои горести.

В старину среди трёх гор Кумано жил наставник Унсё, который практиковал чтение «Лотосовой сутры». Не совершал он грехов в своей жизни и читал эту сутру. Прискучило ему, наверное, в горах Кумано, бросил он свою хижину, в которой жил, и подался оттуда на дорогу по землям Ямато, дошёл до мыса Исорагасаки[355], взглянул вокруг — впереди широко расстилались морские просторы, покрытые белыми гребнями волн, позади возвышались стройные сосны, негромкие голоса птиц навевали печаль, — вот место, где следует вести жизнь отшельника! Он сразу же сплёл себе хижину из трав, днём и ночью, утром и вечером читал «Сутру Лотоса». А как-то раз вечерней порой ударил в нос отвратительный запах, и сердце его сжалось от страха, стал он усердно читать сутру, а посреди ночи подул сильный ветер, зашумели ветви деревьев, вонь сгустилась, как дым, и почувствовал он, как что-то приблизилось к нему. И вот, вдруг появился перед ним огромный змей, разинул пасть и высунул красный язык, стал подползать, чтобы лизнуть Унсё. Не помня себя от страха, был он ни жив ни мёртв, но всё-таки успокоил душевное смятение и ещё громче произносил он слова сутры. Тот змей, слушая сутру, уверовал, оставил грешные устремления, закрыл пасть и склонил рога. Послушав сутру, он тихо уполз и скрылся из глаз.

А вскорости начал хлестать ужасный ливень, шум льющейся воды разносился в долине, потоки едва не рушили горы, а потом всё утихло, показалась луна в чистом небе, и пришёл человек, высокородный по виду, в придворных одеждах, учтиво приветствовал Унсё и сказал:

— Я — свирепый дракон, обитающий здесь, между морем и горами. До сих пор пожирал я скот и людей, тем и утолял свой голод. Сотворил я грехов без счёта, а ныне, к счастью, услышал, как почтенный монах читает сутру, и мысли о злых делах вдруг исчезли. Дождь, который прошёл этой ночью, — не обычный дождь с неба, — это я, услышав Закон, обратился к добру, и от избытка чувств, охвативших меня, когда исчезли грехи, я заплакал. По размеру капавших слёз можешь представить, насколько я велик в настоящем моём облике. Теперь уже совершать грехи я не буду! — так говорил он, и скрылся неведомо куда. Воистину тот монах до глубины души прочувствовал, что наступил на хвост тигра и избежал ядовитой змеиной пасти[356], и страху он натерпелся, наверное. С тех пор, говорят, он ещё больше укрепился в вере и без устали читал сутру. А то, что слёзы этого божества-дракона омыли корни гор и учинили такой потоп, что двигал даже большие скалы, хоть и сложно в то поверить, но записано это в правдивых книгах о чудесных способностях Унсё. А что божество-дракон, расчувствовавшись от письма преподобного Иккю, проливал слёзы целый день и целую ночь, то, если подумать, Исорагасаки не так уж далеко от Кусацу, так что, наверное, был это один из таких же царей-драконов, вызывающих дождь.

5

О том, как чайный мастер Мияма Соки попросил Иккю написать стихи

В восточной части столичного района Окадзаки жил чайный мастер, которого звали Мияма Соки. Почитал он Иккю как просветлённого монаха и временами посылал справиться о его здоровье в холода или в жару, сам заходил к нему без стеснения. Дело было в конце третьей луны, когда поздно темнеет и дни тянутся долго. Близких друзей у него было мало, так что вышел он из Окадзаки, что на самом востоке столицы, пришёл на западный край, в Мурасакино, постучал в дверь кельи Иккю и сказал, что зашёл узнать, не расцвела ли вишня в саду у кельи. На это Иккю отвечал стихами:

Любоваться цветами до вечера —

В этом прелесть весны.

Но только раз в жизни

Суждено увидать,

Как вернётся к корням цветок

Пустоты изначальной.

Хана митэ курасу

Хару тотэ ва

Ми но иссё: ни

Хитомэ хонрай

Ку: но хана ва

Нэ ни каэру кана

Мияма Соки сказал:

— В недавнее время я вам не писал, вы меня и позабыли, а я «не видел поступи весны»[357], пока в столице шли дожди, заскучал и пришёл вас проведать.

Преподобный отвечал:

— Да и я тоже не посылал вам вестей и через людей не мог передать, так и не знал о вас ничего, — так они обменивались любезностями.

Соки сказал:

— Преподобный прозревает мирские дела, ничего суетного в нём нет, но как раз потому, что вы удалились от мира, не пристаёт к вам мирская пыль и ваш дух не ведает заблуждений, — людские печали вам, наверное, непонятны.

Иккю рассмеялся:

— Когда рождаются люди, неважно, насколько высоки их ранги и должности, высокородные, низкорождённые — все родились с лысой головой, вроде монахов. Постепенно с годами в разных условиях вырастают они мирянами, монахами или же, например, отшельниками в миру, — так обретают разные формы. Однако чувства у всех одинаковые, все они — люди, обладающие природой будды. Так что и у нас, монахов, бывают заблуждения, бывает просветление, и вовсе не значит, что мы не знаем людских страстей.

— Всё так и есть, как вы говорите, но всё же очень отличаются от вас миряне, привязанные к цвету и форме.

Преподобный сказал:

— И правда, сам не будучи мирянином, не знаю, что на душе у мирян, и не ведаю, как суетные заблуждения омрачают душу, но весной я любуюсь красотой цветов, осенью наслаждаюсь цветом осенней листвы, так что вещи, имеющие цвет, меня тоже впечатляют.

Тогда Соки сказал:

— Ну, раз вы вдохновляетесь разнообразными вещами, дам я вам темы о любви. Попробуйте-ка сложить «безумные стихи»!

— Не настолько уж я в себе уверен, но предложите тему.

И Соки стал предлагать темы, а преподобный отвечать.

«Любовь с первого взгляда»

Ослеплённый любовью,

Чем дальше, тем больше я слепну.

Я смотрю на тебя —

Всё темнее вокруг,

И всё гуще тучи страстей.

Кодзато: но

Харэну омои я

Масинаран

Миру ни мэ но ёку

Бонно: но кумо

«Клятвы в вечной любви»

Дали друг другу

Нерушимые клятвы

В вечной любви?

И тем отдали в залог

Доброе имя своё[358].

Тигири оку

Котобадзити о я

Торинуран

Томо ни футари га

На ва нагасу томо

«Расставание влюблённых»

Вот только что

Колокол пробил семь раз[359].

Разговор о любви

Ещё не закончен, и ты

Не торопи расставанье!

Има нару ва

Нанацу но канэ дзо

Муцугото мо

Мада цукисэну ни

Вакарэисогу на

«Утро после ночи любви»

Недавно расстались,

А мысли стремятся назад,

Возвращаются к ней,

И всё утро теснятся в душе

Смятенные чувства.

Вакарэкоси

Ато ни хикаруру

Усирогами

Кэса кусикуси то

Омоимидаруру

«Любовь под луной»

Таим мы любовь,

И в тот вечер, когда

Навестить тебя не могу, —

Тайком не встречаешься ли

С «лунным мужчиной»[360] ты?

Синобу тотэ

Товану ёсугара

Тэру цуки но

Кацура отоко ва

Кими га ёкомэ ка

«Любовь у колодца»

Как верёвкой ведро

Привязано к вороту,

Так и мысли мои

Стремятся только к тебе, —

Доведётся ли повидаться?

Курумаи но

Цурубэ но нава но

Хитосудзи ни

Какэтэ омоваба

Мегуриаванан

Так он сразу же сложил несколько стихотворений. Соки их все записал, перечитывал и восхищался.

— Я говорил, что вы не мирянин, а потому не можете понять чувства мирян, но вы сложили стихи о любви на каждую из предложенных тем, и с глубоким смыслом. Воистину, как говорил Киёсукэ[361], «даже человек, несведущий в поэзии, если пишет о чём-то важном для него, может сочинить выдающиеся строки». Стихи принца Мотоёси «Застава Аусака на восточной дороге»[362] или Сотан[363] с его «По стремнинам Юра» выглядят необычно и очень талантливы, пишут, что их повторяли в народе. Стихи преподобного не наполнены страстью, и в этом-то их суть, они выше страстей, и это их выделяет — можно называть их необычными, а можно назвать удивительными! — так восхищался он в написанном позднее сочинении, где всё подробно изложил.

6

О том, как Иккю примирил супругов «безумными стихами»

Неподалёку от кельи преподобного Иккю жил зажиточный крестьянин, которого звали Синнодзё. Он почитал Иккю, и он, и жена его всегда хорошо о нём отзывались, особенных пороков за ними не водилось, и они временами навещали Иккю в его келье. Бывало, целый день они внимали толкованию Закона, и преподобный тоже запросто навещал семью Синнодзё. Сам Синнодзё был от рождения человек неглупый, сыну его сравнялось семь лет, заливных и суходольных полей имел вдоволь, ни в чём не знал недостатка, жил вольготно, как хотелось бы каждому. Характер имел прямодушный, тайных страстей не имел, но вот почему-то случались у них иногда споры с женой, так что по полдня или по целому дню не разговаривали они и старались не встречаться, и так бывало один-два раза в месяц. Потом снова мирились, так что близкие к ним люди и даже родственники махнули рукой: «Опять они за своё!» — никто их не мирил, и так оно и шло.

Как-то раз, когда Иккю зашёл к Синнодзё, эти двое как-то странно себя вели, и понял преподобный, что они снова взялись за старое. Не подавая виду, он зашёл к ним и сказал:

— Сегодня у меня к вам обоим есть небольшая просьба. Подойдите-ка поближе.

Они подошли к преподобному, чтобы узнать, в чём дело, и он объяснил:

— То, о чём я хочу попросить, — дело совсем несложное. Один человек мне сказал: «Пускай мужчина и женщина напишут на одном листе по половине стихотворения», и я согласился выполнить его просьбу, подумав, что это легко устроить. Я хотел бы, чтобы вы вдвоём это написали. Первую часть пусть напишет Синнодзё, а вторую часть даю вам! — с такими словами он разделил стихотворение надвое, тщательно завернул в бумагу и передал супругам.

— Храните это в совершенной тайне завёрнутым до вечера, пока не стемнеет, а потом уже напишете в спальне, чтоб не проведал никто. Ни в коем случае никому не показывайте! — так он упрашивал их, и они легко согласились:

— Это нам будет сделать несложно! Что вы, вы всегда так о нас заботитесь!

Обменявшись любезностями, подали угощение, Иккю вежливо с ними поговорил, попрощался и ушёл. Супруги же были в ссоре и, когда преподобный ушёл, о том стихотворении не говорили, и вот смеркалось, наступил поздний вечер, и Синнодзё зашёл в спальню жены.

— Нужно бы написать стихотворение, которое сегодня оставил преподобный. Достань-ка бумагу и тушечницу.

Жена молча достала свою часть стихотворения, сунула супругу бумагу и тушечницу, тайком развернула свою часть и прочитала:

«Махать вовсю кулаками, когда уже кончилась драка».

Она подумала: «Странное окончание стихотворения! Надо бы узнать, что в первой части!» — а Синнодзё тем временем развернул свою часть и увидел:

«Нет никого, кто помог бы любви… Странное дело».

Он обмакнул кисточку в тушь, проглядел написанное и подумал: «Да уж, странное начало стихотворения. Что же там дальше? Поскорее бы увидеть!» — быстро переписал первую часть и молча передал жене. Она тоже быстро записала окончание стихотворения. Оба привстали и прочитали вслух:

Нет никого,

Кто помог бы любви…

Странное дело —

Махать вовсю кулаками,

Когда уже кончилась драка.

Та га наосу

Нака то ва наси ни

Мё: то суру

Исакаи сугитэ

Ёру но тигирики

Супруги, ни слова не говоря, ещё какое-то время смотрели на стихотворение, потом взглянули друг на друга и засмеялись. Отложив написанное в сторону, Синнодзё сказал жене:

— Он понял, что мы в ссоре, но ничего не сказал, а попросил нас написать эти стихи, чтобы усовестить нас, и такое за ним бывает, и всё равно удивительно.

Жена тоже это поняла:

— И правда, когда ничего не скажешь, не подумать плохо о людях и, ничего такого не говоря, наставить на путь истинный — удивительное дело. Даже стыдно как-то, что он так о нас заботится, а мы так себя ведём — надо бы исправиться!

С тех пор меж ними не было ссор, и зажили они мирно.

Вот уж вправду, необычный способ мирить людей, — жили они в старинные времена, и те супруги были людьми порядочными, так что не пренебрегли наставлениями преподобного, и стал тот случай примером, как люди исправились.

Жена достала свою часть стихотворения, сунула супругу бумагу и тушечницу, развернула свою часть и прочитала: «Махать вовсю кулаками, когда уже кончилась драка». Она подумала: «Странное окончание стихотворения! Надо бы узнать, что в первой части!» — а Синнодзё тем временем развернул свою часть.

7

О том, как Иккю разъяснил объявление театра Но

В келью Иккю пришло четверо или пятеро разгорячённых молодых людей. Преподобный пригласил их внутрь.

— Мы к вам пришли, чтобы кое о чём узнать! — загалдели они, а Иккю посмотрел на них и спросил:

— Что же у вас за дело? Подходите сюда! — Они зашли и притихли, а один из парней сказал:

— Со вчерашнего вечера на Первом проспекте, на воротах, где вешают объявления, что-то повесили странное. Мы все вместе читали, да так и не поняли. Переписали и принесли вам. Объясните нам, в чём здесь дело! — достал из-за пазухи написанное и положил перед преподобным. Там было написано:

Нос

Чашка для чёрта

Обучение стихосложению

В новом святилище

В том, что на ноги надевают,

Быстрая лодка

Покидает родные места.

Они но сакэирэ

Ута но ёминараи

Синъясиро

О-аси но фукуро

Хасирибунэ

Мото о хику

Сообщаем о проведении этого. Порядок такой:

Вверх поглядишь —

И возрадуешься

Весенним туманам.

Из котла тут же

Накладывают еду,

Старец почтенный

Дёснами сливу жуёт.

Птицы, цветы,

Ветер, луна —

Всё здесь есть без остатка.

Десять по десять

И десять по тысяче

Вместе сложив,

«Маа» — сказали

Наоборот.

Уэ мирэба

Сироу таносиму

Хару касуми

Иабэ кара сугу ни

Моно ёсоу нари

Тосиёри ва

Хагуки дэ умэ о

Курихикэри

Катё:фу:гэцу

Сидзю: мацумаси

Too дзуцу о

Too то сэн дзуцу

Too авасэ

Маа то юутэ ва

Каэсарэникэри

Иккю, даже не дочитав, зашёлся смехом:

— Надо же, что написали! А вы, значит, не смогли это прочитать и пришли ко мне? Это же объявление театра Но. Ладно, расскажу вам, в чём тут дело, раз у вас соображения не хватает! — и прочитал это от начала до конца:

— Нос — это то, что выше рта, «кутиуэ», то есть разъяснение программы. Чашка для чёрта — чёртова бочка, «китару», читается так же, как «приходящий» или «наступающий», обучение стихосложению проходит в двадцатый день[364], новое святилище — это Имамия, «нынешнее святилище», на ноги надевают носки-таби, «о-табидокоро» — это место перед святилищем, быстрая лодка — значит, поставили парус, «хоидэ», пишется так же, как «оитэ» — «там, где это проводят». Выражение «покидает родные места» читается так же, как «выращивают урожай», а выращивание урожая называется «но», читается так же, как и «театр Но»[365].

Вверх поглядишь —

И возрадуешься

Весенним туманам.

«Хакуракутэн»[366]

Из котла тут же

Накладывают еду.

«Ацумори»[367]

Старец почтенный

Дёснами сливу жуёт.

«Нокиба но умэ»[368]

Птицы, цветы,

Ветер, луна —

Всё здесь есть без остатка.

«Кагэцу»[369]

Десять по десять,

И десять по тысяче

Вместе сложив,

«Хякуман»[370]

«Маа» — сказали

Наоборот.

«Ама»[371]

Так разъяснил Иккю, и молодые люди восхитились:

— Действительно, всё сходится! Вот уж вправду хорошо вы всё разгадали! — возрадовались они безмерно, а Иккю ещё объяснил:

— Ничего особенного, это обычные детские загадки. Однако, если к загадке нет ключа, то бывает невозможно разгадать. Здесь же сказано: «Сообщаем о проведении этого. Порядок такой…» — с этого и начинается отгадывание. По этим словам ясно, что речь о представлении Но или борьбе сумо. Зная это и видя «вверх поглядишь и возрадуешься», сразу понятно, что это про Бо Лэтяня, написано, что еду сразу накладывают, то это «Ацумори», так и можно быстро разгадать. Вы ещё молоды и способов разгадывания не знаете, потому вам сейчас объясняю. К слову, есть такая старая история, но наверняка вы не все её слышали, так что расскажу. Некто задал загадку о том, что может означать иероглиф «запад». Те, кто там был, старались отгадать, используя свои собственные знания. Человек, увлечённый стихосложением, решил, что запад — место, где солнце (хи) ночует (томару), и разгадал как «Хитомару»[372]. Служитель богов рассудил, что запад — направление «птицы»[373], поэтому в нём зашифровано «место, где находится птица», или тории[374]. Настоятель храма буддийской школы Икко подумал, что «западное направление» (сайбо) читается так же, как «жена»[375], а жена бывает на кухне, потому разгадал как «кухня». Лекарь решил, что в иероглифе «запад» можно увидеть иероглифы «два» и «четыре», то есть цифры, которые идут «до и после тройки» (сандзэн-санго), а это звучит как «(уход) до и после родов». Так что такие загадки всяк разгадывает по-своему. На таких вещах вы хорошо поймёте свои способности.

Те четверо или пятеро юношей исполнились благодарности:

— Этого преподобного следует называть «прозревающий мир воплощённый ныне Татхагата»! Как интересно, лучше не бывает! — Так, восхваляя его на все лады, и разошлись по домам.

Конец второго свитка «Продолжения рассказов об Иккю»

Свиток третий

1

О том, как Иккю наставлял дочь прокажённого

В квартале Агуи на севере столицы жил человек, страдавший от проказы. Испробовал он все способы лечения и всякие возможные лекарства, а всё-таки выпали у него брови, распухло лицо, он подурнел и стал распространять ужасный запах. Так и влачил он жалкое существование день за днём. Была у него единственная дочь. Беспримерно почитала она отца, для него старалась, молилась за него богам и буддам, не спала днями и ночами, а всё делала для того, чтобы исполнить дочерний долг, пеклась о его выздоровлении. Однажды, будучи женщиной, поверила она словам жадного лекаря-шарлатана, в сумерках пришла в келью Иккю и попросила о встрече с преподобным. Иккю вышел к ней и пригласил войти.

Девушка, заливаясь слезами, пала на колени перед ним и говорила:

— Я дочь такого-то человека из Агуи. Неизвестно, за какие прегрешения в прошлых рождениях случилось это, но отец заболел страшной болезнью, проказой. Испробовали все способы, применяли всё, о чём только можно помыслить, но всё напрасно, и сейчас осталось ему жить совсем недолго. Всякой жизни положен предел, и тут уж надо было бы и смириться, но ведь говорят, будто люди, страдающие проказой, не могут достичь просветления в будущей жизни? От жалости к отцу горевала я, и тогда один лекарь сказал: «Болезнь уже зашла очень далеко и приняла тяжёлую форму, но в нашей семье передаётся один рецепт. Я могу поручиться за полное выздоровление, давайте вылечу его. Но лекарство подействует, только если в него добавить печень женщины, родившейся в год Огненной Козы». Я подумала об этом и сказала: «Я сама родилась в год Огненной Козы, так что возьмите мою печень, смешайте лекарство для отца и вылечите его!» — так твёрдо пообещала я, и нынче ночью пойду на гору Фунаока, оставлю записку о том, что я сама покончила с собой, скажу, чтобы мне разрезали грудь, как и договаривались, сделали лекарство и дали отцу. Сейчас я туда направляюсь. С давних пор я много слышала о достоинствах преподобного, и перед тем, как идти туда, я зашла к вам, надеясь получить наставление, услышать напутственные слова перед смертью, чтобы благодаря этому потом, когда отец выздоровеет, он прожил до конца краткий век людской и после смерти возродился бы в том же цветке лотоса, что и я. В надежде на это я и пришла к вам! — сказала она и залилась слезами перед преподобным. Иккю выслушал её историю до конца.

— Надо же, какие чудесные у вас устремления! А братья-сёстры у вас есть?

— Нет, одна я у отца! — И тогда преподобный сказал:

— Послушай, девочка, ты так молода и так печёшься об отце, это прекрасно, но вот о чём подумай. Ты лечила отца, старалась изо всех сил, но ему даже тогда становилось всё хуже. А что теперь, пропадут твои усилия впустую? И при этом ты у него единственная дочь, ни братьев, ни сестёр у тебя нет, и ты собираешься уйти раньше этого тяжко больного человека. Допустим даже, вдруг лекарство, о котором говорил тот мошенник, подействует, и отец излечится, — захочется ли отцу съесть собственного ребёнка и тем продлить свою жизнь? Да и лекарство это, — где это слыхано, чтобы для лекарства нужна была девичья печень? Врёт он всё. Такие проходимцы пользуются людьми, которым некуда деться, и приумножают своё богатство. А выздоровеет отец твой или нет, это зависит от его кармы прошлых рождений. При этом, если посмотреть, как в действительности обстоят дела, то в народе говорят, что от человека, больного проказой, отворачиваются тысяча будд, тысяча божеств и тысяча людей, и болезнь эта не проходит до тех пор, пока не исчерпаны грехи, совершённые в прежних рождениях. Настолько неприятна болезнь для будд, богов и людей потому, что, как ни старайся, её не излечишь. Если же в этой жизни искупить свои грехи за прошлые жизни, то будущее рождение будет настолько хорошим, что каждый мог бы позавидовать. Поэтому ты сейчас должна пойти домой, прожить свою жизнь до конца и заботиться об отце ещё больше. Это твоё усердие и проявление почтительности к отцу пойдут ему на пользу. Так что иди поскорее домой! — такими словами он напутствовал её и назначил человека, который бы её сопроводил, а она поклонилась в благодарность за поучение и сказала:

— Если я умру, отцу будет очень грустно… — так она постепенно приближалась к пониманию Пути Будды. Когда она собралась уходить, преподобный Иккю ей сказал:

— Слушай, девочка! Возьми-ка вот это. Передай отцу, и пускай он не печалится о своей болезни, а лучше подумает о будущем перерождении, так ему и скажи. Вот, возьми! — и передал ей «безумные стихи»:

На тело, больное проказой,

Черти не станут зариться,

А потому сам собой

Сможешь достичь просветленья

И наконец станешь буддой!

Санбё: но

Мусаки о они га

Куравадзу ва

Хитори хотокэ ни

Эн ва мусубамэ

Девушка взяла это и унесла домой, а поскольку стихи были написаны рукой преподобного, отнеслась к ним бережно, сделала из них свиток, повесила его у изголовья больного и с ещё большим усердием старалась облегчить страдания отца. Верно, Небо сострадало девушке, столь преданной отцу, и его постепенно перестали мучить боли, язвы исчезли, а в срединный день праздника Хиган, в начале второй луны, на самом восходе солнца он преставился, и говорят, что возродился в Чистой земле.

Девушка та, хоть и была неумна, но столь большая преданность родителю не могла, наверное, остаться без вознаграждения. Нельзя не пожалеть её, и такая почтительность её будет служить всем примером отныне и до конца времён.

«Если я умру, отцу будет очень грустно…» — Девушка постепенно приближалась к пониманию Пути будды. Когда она собралась уходить, преподобный Иккю ей сказал: «Слушай, девочка! Возьми-ка вот это. Передай отцу, и пускай он не печалится о своей болезни, а лучше подумает о будущем перерождении!»

2

О том, как Иккю разгадывал смысл написанного

Один человек пришёл в келью Иккю и сказал:

— В деревне есть у меня знакомый, и временами он просит прислать ему разные товары из Киото. Обычно я достаю эти товары и отсылаю ему, а в этот раз в его заказе, среди всего прочего, упомянута какая-то вещь, название которой я прочитать не смог. Обращался я к учёным людям, но вот это они тоже понять не могли, не знаю даже, что и делать теперь. Не попробуете ли разъяснить, что здесь написано? — с этими словами он вытащил список товаров. — Вот здесь написано «торихицудзи», «птица-овца», а я не слышал до сих пор никогда ни о каких птицах-овцах. Может, это название какого-то снадобья или разновидность сладостей? Подумайте, пожалуйста!

Преподобный немного подумал и сказал:

— Это просто необычные иероглифы подобрали к известному слову, потому и не очень понятно. Это «торимоти», клей, чтобы ловить птиц на клейкую палку.

Тот человек удивился:

— Как же это записали клей для ловли птиц иероглифами «птица» и «овца»?

— Когда не помнят какой-то иероглиф, то записывают как придётся, иероглифами, которые помнят, это называется «атэдзи» — «наложенные знаки». Здесь это из-за рододендрона. Нераспустившиеся бутоны рододендрона напоминают соски, и из-за такого сходства рододендрон записывают как «овца валяется», как будто она катается по земле выменем кверху, а читается это как «мотицу-цудзи» — рододендрон. Тот, кто писал, подумал, что первый иероглиф «овца» может читаться как «моти», и записал «торимоти» как «птица-овца».

Так ответил Иккю, а тот человек подумал и сказал:

— Да, точно, так и есть. Следующим в списке стоит сетчатая сумка, которую привешивают к поясу. Значит, это клей для птиц и есть. Наконец-то смогу собрать заказанное!

Кстати, бывает и по-другому, когда один неграмотный человек напишет, а другой неграмотный легко прочитает. Одному человеку, который занимался обмоткой рукоятей для мечей и ножей, его поставщик написал в послании знак «си», или «цукамацуру», «делать», и «дзэн», или «маэ», «перед». После этого было дописано «просим придти». Тот прочитал, сказал посыльному: «Понял!» — и отпустил его. Был там один грамотный человек, который спросил: «Это приглашение человеку по имени Сидзэн?» — а тот изготовитель рукоятей отвечал: «Нет, там сказано, чтобы я пришёл до того, как там будут делать то, что я заказывал». А если показать эти два иероглифа тому, кто умеет читать и писать, он ни за что не догадается о смысле написанного. Как говорится, лекарство от холеры помогает только тем, кто болен холерой.

3

О том, как трубка для раздувания огня нарушает пять заповедей

Один человек из Утино пришёл в келью Иккю, сплетённую из трав, и привёл с собой пятерых или шестерых друзей, старых и молодых, и сказал:

— Сегодня знакомый играл свадьбу, и мы с вот этой компанией подарили на праздник бочонок сакэ, а он и говорит: «Открывайте его, и гостей соберём!» — тогда мы все к нему вошли, а люди там деревенские, и так они нас угощали, выпили мы полбочонка, напились даже те, кто не пьёт обычно, лица у нас раскраснелись, возвеселились мы, а поскольку давно к вам не заходили, решили, что как раз хороший случай вас навестить. Расскажите-ка нам что-нибудь интересное!

Так они шумели, а Иккю тогда раздувал огонь через бамбуковую трубку.

— Как вы заботливы, что решили зайти! Что же, проходите внутрь! Не слышно ли ничего необычного в мире?

Среди пришедших один докучливый, с головой, как у Хонэна[376], сказал:

— Нет, не слышали мы ничего необычного, а вот помнится, вы рассказывали забавную историю о том, как веер нарушает пять заповедей, и до сих пор я вспоминаю её и восхищаюсь.

Преподобный отвечал:

— Да что вы, разве это только веер? Можно замечать, можно не замечать, а в действительности нет таких вещей, которые бы не нарушали правил и заповедей. На самом деле и вот эта трубка для раздувания огня, которую я держу в руке, тоже нарушает все пять заповедей!

— Вы снова что-нибудь тут же придумаете? Ну что же, если бамбуковая трубка нарушает все пять заповедей, то для начала скажите, как насчёт запрета на причинение вреда живому? — спросил тот.

— А если собака, увидев вас, подойдёт сюда, к печке, то не станете ли её отгонять вот этой самой бамбуковой палкой, хоть собака никому ещё не навредила?

— Как же запрет на воровство?

— Сколько ни дуй, звук из неё не выходит, — что же это, если не воровство облика флейты-сякухати?

— Запрет на произнесение лжи? — спросил тот.

— Ложь — это, например, если что-то, подобное иголке, раздувать так, что оно становится подобным бревну. Здесь тоже из тонкого отверстия вырывается ветер, по толщине как бревно, — не похоже ли одно на другое?

— А запрет на винопийство?

— Насобираете листьев под деревьями, подожжёте их и, не в силах ждать, пока нагреется сакэ, дуете, пока рот не онемеет, а пока так делаете, трубка как бы лижет бок горшка с водой, в которой греют бутылку, — это ли не нарушение запрета на вино?

— Да, действительно, так всё и есть. Чего-то ещё не хватает… Да, вот! Прелюбодеяние? — спросил тот.

— Она нарушает и этот запрет тоже, но мне, как монаху, не пристало говорить о таком. Уж увольте, — отказался отвечать преподобный, а тот человек настаивал:

— Нет, на этих четырёх заповедях вы от нас не отвяжетесь! Об этой последней вы просто не можете ничего придумать! — с раздражением сказал он.

— Да нет, эту она тоже нарушает, дело только в том, что мне трудно говорить об этом! — с видимым сожалением отвечал Иккю, но тот так насел, что он, помолчав, сказал: — Ладно, если уж так, скажу. Как всем известно, дырка у этой трубки одна, а если вы вдруг все вместе соберётесь в неё подуть, то ничего у вас не выйдет, только слюной истечёте!

Так он изволил ответить. Собравшиеся захохотали:

— Опять преподобный такое придумал, что хоть стой, хоть падай! — говорили они, а потом замолчали, задумались и разошлись по домам.

4

О том, как Иккю написал «безумные стихи» на картине Кано Мотонобу

Одному учёному человеку попалась отрезанная часть свитка кисти самого Кано Мотонобу, нарисовавшего пятьдесят три станции дороги Токайдо. На этой части были изображены три станции — Тирифу, Ацута и Наруми. Заказал тот человек мастеру свиток, который бы можно было вешать на стену, спрятав обрезанные края под обрамление, но не нравилось ему, что на белом пространстве нет надписи, и потому пошёл он в келью преподобного Иккю, рассказал, в чём дело, и попросил его сделать надпись, а Иккю отвечал:

— Действительно, жалко эту картину, вырезали три станции из целого свитка. Ну да ничего! — и написал на ней:

Весною цветы

Осыплются, а

потом,

Ещё до прихода

Летних

засушливых дней,

Сливы дадут

плоды.

Весною цветы —

Тирифу

проедешь,

Ещё до прихода

Летних дней в

Ацута,

Сливы увидишь в

Наруми.

Хару но хана

Тирифу о сугитэ

Нацу но хи но

Ацута но маэ ни

Мумэ ва наруми

ка

Так он написал, и тот человек безмерно возрадовался:

— Именно потому, что свиток обрезан, получились замечательные стихи! Вот уж, не было счастья, да несчастье помогло! — Он вежливо от души поблагодарил Иккю и ушёл.

Заказал тот человек свиток, который бы можно было вешать на стену. Не нравилось ему, что на белом пространстве нет надписи, и потому пошёл он к преподобному Иккю, рассказал, в чём дело, и попросил его сделать надпись.

5

О том, как крестьянин Ясо из Ситику разводился с женой

В деревне Ситику жил удивительно прямодушный крестьянин, которого звали Ясо. Преподобный Иккю его отличал, даже приглашал обычно к себе в келью. Прямодушие он в людях ценил, и когда преподобный видел этого не знающего приличного обхождения крестьянина, который рубил и таскал деревья в одежде, подвёрнутой до колен, то запросто звал его: «Ясо! Ясо!» — что уж вовсе удивительно и необычно. Однако же лет через пять-шесть этот Ясо взял жену из соседней деревни, а женщина была редкой в этом мире мерзавкой. Несдержанна на язык, злобна, и вообще так ужасно себя вела, что другой такой, пожалуй, и не сыскать. При этом же мужа бранила, как собственного слугу, из женских умений не знала ни единого, прорехи на одежде не зашивала, а оставляла как есть, даже воды наносить утром и вечером и то заставляла мужа, — в прошлых поколениях о таком не слыхали, и Ясо это скоро надоело, разорвал он супружескую связь с ней, и в конце концов отправил в родительский дом.

А люди, воспитавшие такую дочь, сами были известными бездельниками, и когда выдавали дочь замуж, не дали за ней ничего из домашней утвари, а привели её в чём была под покровом ночи, и сами, конечно, помнили о том, но озлобились, что их дочь получила развод, стали возводить напраслину: «Давали мы за ней такую и такую утварь, одежду, а теперь, когда он развёлся, оставил всё это себе, что за мошенничество!» Собрали молодчиков, таких же, как они сами, и стали приходить к дому Ясо по два-три раза на дню. Ясо убеждал их, что та женщина не принесла в дом ничего, но те всё наседали, и он, не зная, что делать, пошёл в келью Иккю, рассказал всё, что с ним случилось:

— Если посоветуете, как с ними миром разойтись, буду вам благодарен в этой жизни и в следующих рождениях! — просил он, проливая слёзы, а преподобный быстро смекнул, что можно сделать, и ответил:

— Да уж, нехорошие дела творят эти подлецы! И если этим глупцам объяснить по-простому, они не одумаются. А мы сделаем вот как! — с этими словами он надиктовал одному из своих учеников письмо и передал его Ясо:

— Отправь это тем дуракам и ничего не передавай на словах.

Ясо, сам не зная, что там написано, обрадовался, принял письмо, пошёл домой и отправил это послание родителям бывшей жены. «Что же он нам прислал? Пойдём к господину старосте, пускай нам прочтёт!» — решили они и показали письмо старосте:

— Прочитайте нам поскорее! — насели они на него, а он вгляделся в то письмо и громко расхохотался.

— Сейчас, слушайте хорошенько! — сказал он и начал громко читать:

«Я разорвал супружескую связь с этой женщиной, она ничего не приносила с собой, а теперь меня убеждают вернуть вещи, которых у неё не было. Подчиняясь такому невозможному принуждению, возвращаю ту утварь, с которой она пришла в дом. Лицо-половник, голова-колотушка, уши как ручки корзины, глаза-тарелки, руки-совки, ноги-мотыги, когда стоит — точь-в-точь высокая ступа, обёрнутая циновкой, а как ляжет, похожа на жернов. Зад — как огромная корзина, и при этом сакэ в себя льёт, как в бочонок. От жадности загребает что ни попадя, подобно метёлке, — возвращаю вам всё без остатка, проверьте, всё ли на месте, и примите.

Посылаю родителям этой женщины-кастрюли, Ясо»

Дочитал староста это и расхохотался, держась руками за живот, а эти нечестивые воры разбушевались, от такого письма злоба заполыхала в них, как бывает, если в огонь подбросить бамбука: «Что же, подлец Ясо, безродный мужичонка, сейчас мы до тебя доберёмся, схватим за шею да прижмём хорошенько, попомнишь у нас!» — и собрались уже уходить, когда староста сказал им:

— Постойте-постойте! Как вы думаете, что это за письмо? Думаете, Ясо мог бы написать такое? Он же запросто ходит к Иккю в Мурасакино, наверняка это написал преподобный Иккю. А если так, то вместо какой-то там утвари получили вы это письмо, — это же целое состояние! Это — кисть живого Будды нашего времени, и чем оспаривать сейчас какие-то мелочи, раз получили такую ценность, на этом и остановитесь!

Они же, хоть были людьми глупыми и без воображения, вдобавок и неграмотны, смекнули, что такую вещь, как письмо кисти Иккю, нигде не найдёшь, обрадовались безмерно и в жадности своей один из них высказался:

— И правда. Достаточно будет нам письма Иккю. Раз уж так обернулось, хоть ужасно хочется вздуть этого Ясо, но большей выгоды, чем это письмо, нам не получить. На этом остановимся!

Остальные с ним согласились, на том всё и закончилось. Ясо с тех пор жил спокойно. А если б знали они, что письмо написал ученик Иккю, то они бы так просто от него не отстали, выручило Ясо как раз то, что они думали, будто письмо написал Иккю. Правду говорят, что глупого, но честного Небо не оставит и сжалится над ним. Смешно было, когда я слышал эту историю.

6

О том, как Иккю постриг своего ученика в монахи

Один человек отдал своего единственного сына в ученики к Иккю и в день пострижения привёл его к Иккю в келью — уже в монашеском одеянии, с вымытой головой. Архиепископ Хэндзё как-то сложил: «Разве думала ты, что так обернётся, когда гладила в детстве меня?»[377] Вспомнил отец те слова в этот миг, и хоть и говорят, что если один ребёнок уходит в монахи, то благие перерождения ждут его предков в семи поколениях, но всё же сжималось в печали родительское сердце. Иккю же подозвал ребёнка, поставил его перед собой, распустил ему волосы, взял бритву и быстрыми движениями обрил его, показал ему на опавшие волосы и сказал:

— Это — пыль бренного мира. Иди, послушник, выброси её! — и рассмеялся, а отец ребёнка, удивлённый такой простотой церемонии, обратился к преподобному:

— Обычно во время обряда пострижения говорят что-то такое: «Вступающему на стезю отсечения привязанностей воистину воздастся…» — и тем подтверждают монашество, как я слышал. А вы ничего такого не делаете, без особого внимания отнеслись к обряду! — так говорил он с обидой, а Иккю на это:

— А вы, оказывается, знаете такое, что мне, монаху, неведомо? Это напутствие читать можно и после пострижения, если так уж хочется, — это никогда не поздно. Однако же обряд ухода в монахи означает отказ от мирского имени, в знак того остригают и выбрасывают волосы, рассматривая их как пыль этого бренного мира, и удаляются от привязанностей. Попробую объяснить это на примере. Вон пальмовое дерево. Иногда с него обрывают ветви, и оно уподобляется бритоголовому монаху, но мы не читаем всякий раз «Вступающему на стезю отсечения привязанностей воистину воздастся…» Однако причина, по которой мы обрываем ветви[378], очень близка по смыслу к сути Пути Будды. Сметаем пыль бренного мира, метём весь мир Саха, а когда метла истреплется, изотрётся об этот мир, облысеет, — тогда уж ей не находится применения, её забрасывают в угол на чердаке, и она становится буддой, и уже тогда она воистину освобождается от бренного мира. Можно хоть миллион раз прочесть «Вступающему на стезю…» как заклинание-дхарани, но, пока человек не стал воистину монахом, он обретается в мире Саха.

Так объяснил он, а тот отец был человек не совсем уж необразованный, осознал такой порядок вещей и с тех пор ещё больше почитал преподобного.

7

О дзэнской беседе в деревне близ Нара

Преподобный Иккю временами бывал в деревне Такиги[379] близ Нара. В деревне неподалёку жил мирянин по имени Сёсаэмон, который стремился к обретению дзэнской мудрости. Постепенно постигал он благодать проповедей, искал истины в практиках дзэн, а когда узнал, что знаменитый Иккю обретается поблизости, захотел с ним встретиться и постоянно об этом думал, и как-то пришёл наконец к нему, постучал в дверь, а преподобный спросил:

— Кто там?

— Мирянин, взыскующий совершенствования в Учении Будды! — отвечал Сёсаэмон.

Иккю тут же спросил:

— И что такое Учение Будды? — а Сёсаэмон сказал:

Учение Будды —

Это пять сё риса, которые

Мерный черпак не измерит,

В котле сами собой

Становятся кашей.

Буппо: ва

Масу дэ хакарану

Комэ госё:

Такану набэ нитэ

Мэси то нарикэри

На это Иккю ответил, даже не переведя дух:

Если ты тот котёл,

Который сам собой варит,

О чём же ты хочешь спросить,

О черпаках, поварёшках

Или о чём-то ещё?

Таки мо сэдэ

Мэси то нарикэру

Набэ нараба

Масу мо сякуси мо

Нани таному ран

Сёсаэмон тут же вошёл внутрь и спросил:

— Что это, что не имеет ни начала, ни конца?

А Иккю отвечал:

На деревьях в горах

Под осенним дождём

Листья краснеют.

Деревья сбросят листву

Для того, чтобы вновь зацвести.

Мото яма ки но

Сигурэ ни сомуру

Момидзи ха ва

Соно саку тамэ ни

Отиба то дзо нару

Тот снова спросил:

— Каков же обычай этого мира?

Всё вокруг ложно

В этом обманчивом мире,

Только в одном

Можно уверенным быть —

В том, что когда-то умрёшь.

Нанигото мо

Мина ицувари но

Ё но нака ни

Синуру то иу дзо

Макото нарикэри

А Сёсаэмон в ответ сложил:

Всё вокруг ложно

В этом обманчивом мире,

Даже и в этом

Нельзя уверенным быть —

В том, что когда-то умрёшь.

Нанигото мо

Мина ицувари но

Ё но нака ни

Синуру то иу мо

Ицувари наранэба

В ответ Иккю сказал:

Ложны и жизнь, и смерть

В этом обманчивом мире,

Есть ли вообще

Что-то такое вокруг,

Что истиной можно назвать?

Икисини мо

Мина ицувари но

Ё но нака ни

Макото то иу мо

Нани арэба косо

Так в ответ на каждый вопрос Иккю слагал стихи. Сёсаэмон преисполнился благоговения, затрепетал от восторга и осознал, что вот это — дзэнский учитель, которому можно довериться, и сказал:

— Прошу вас и впредь наставлять меня на Путь. Вопросов у меня, что песчинок на взморье, все не смогу задать, и на этом пока с вами попрощаюсь! — вышел, дошёл до плетёной калитки, тут всплеснул руками: — А самое-то главное я и забыл спросить! Как же буддами-то становятся?

Иккю подумал: «Ну и пройдоха!» — и отвечал:

— А это совсем просто! — с этими словами он задрал одежду, оголив зад, и испустил ветры с громоподобным шумом.

— Вот отсюда-то будды и происходят![380]

Сёсаэмон был потрясён. «Он даже более велик, чем о нём рассказывают!» — с такими мыслями он и ушёл.

Посетитель всплеснул руками: «А самое-то главное я и забыл спросить! Как же буддами-mo становятся?» Иккю подумал: «Ну и пройдоха!» — и отвечал: «А это совсем просто!» — с этими словами он задрал одежду, оголив зад, и испустил ветры с громоподобным шумом: «Вот отсюда-то будды и происходят!»

8

О том, как Иккю написал китайские стихи, посвятив их рыбе в стеклянной бутыли

Старший сын Нинагавы Синъуэмона проявлял недюжинные способности во всём, без отдыха учился писать и читать, а поскольку родился в доме воинов, берущих в руки лук и стрелы, то с малолетства усердно занимался и воинскими искусствами, а в промежутках рисовал, выплетал узоры из разноцветных шнуров, изучал искусство чая, следовал желаниям родителей и учился всевозможным прекрасным умениям, а они уделяли все силы его воспитанию.

Как-то раз, в шестую луну, в самое жаркое время, некто прислал ему рыбку в стеклянной бутыли, чтобы он услаждал ею взор. Мальчик несказанно обрадовался, поставил бутыль в нишу-токонома и без устали любовался рыбкой через прозрачные стенки бутыли, а она резвилась в воде, то вниз, то вверх водила головой, махала хвостом, и так забавно, что восхищению мальчика не было предела.

Как раз тогда зашёл к Синъуэмону Иккю:

— Иду я издалека, и повезло мне проходить тут рядом, вот и зашёл повидаться, а заодно и устал идти по жаре, вот передохну у вас до вечера да пойду к себе.

Синъуэмон с супругой сказали:

— Как хорошо, что зашли к нам! Проходите вот в эту комнату, она обращена к югу, откроем окна свежему ветру, поспите, отдыхайте спокойно до вечера!

Так со всей учтивостью приняли его, Иккю это было очень приятно, и тут он увидел бутыль, в которой плавала рыбка:

— Синъуэмон, эта рыбка здесь для того, чтоб давать отдых глазам вашего сына, пока он учится? Летом ничто не создаёт так чувства прохлады, как вид рыбы, плещущейся в воде!

— Так и есть. Один человек прислал её нашему сыну, чтобы он легче переносил жару. Только мало воды для неё, вечером собираюсь её отнести к реке и выпустить.

— Глядя на эту рыбку, сочинил я стихи, сейчас покажу! — И написал:

Фэй Чжанфан[381] был обманут размером чудесной бутыли,

В ней скрывался дворец, подобных которому нет в этом мире,

Глядя сейчас на рыбу, что плещется за стеклом,

Невольно подумаешь о себе — явь это или сон?

— Людям такое показывать стыдно, это я только сейчас, для развлечения написал.

Синъуэмон же сказал:

— Да, и вправду очень интересно. Фэй Чжанфан был обманут видимой величиной кувшина, который ему показал старый торговец, а рыба плавает в небольшой бутыли, и сквозь стеклянные стенки ей кажется, что обитает она в нашем обширном мире.

Иккю к сказанному добавил:

— Вот что я ещё вспомнил, Синъуэмон. Уж не помню, когда и где это было, но был один монах, который истово и неустанно читал «Сутру сердца праджняпарамиты». Однажды ночью кто-то из тех, кто там жил, заметил свет, пробивающийся из кельи того монаха. Удивившись, заглянул он через окно внутрь и увидел, что сияние изливалось изо рта монаха, когда он читал сутру. Поражённый этим, наутро он рассказал другим об увиденном, и все удивлялись, говоря: «Такое чудо случилось оттого, что он с такой твёрдой верой в душе неустанно занимается самосовершенствованием!» А ещё людям, которые были с ним близки, тот монах рассказывал: «Сижу я с закрытыми глазами и читаю сутру. Прочитал раз сто, открываю глаза, оглядел келью, а все четыре стены стали прозрачными, ясно я видел и двор, и каждую травинку во дворе. Поразился я этому, встал, посмотрел — окна и дверь были плотно закрыты, всё было в порядке. Я снова сел читать сутру, смотрю — снова могу видеть сквозь стены. Это произошло благодаря могуществу сутры!» Сейчас вспоминаю эту историю и думаю, что эта рыба может всё видеть через стеклянные стенки сосуда, а о том, чтобы выйти наружу, даже не мыслит. Так же и тот монах, непрестанно копивший заслуги чтением сутры, только и смог, что видеть сквозь стены, и какая в том польза? Разве что можно заранее видеть сквозь стены воров и от них уберечься. Кроме того, ничего хорошего в такой способности нет.

Синъуэмон сказал:

— Конечно, всё это так, но всё же, разве не удивительно, что заслугой чтения сутры случилось такое чудо? Вот, например, наш учитель Бодхидхарма девять лет просидел перед стеной и всё это время не разговаривал, не спал, занимался сосредоточением, ни на что не отвлекаясь. И несмотря на это, ничего подобного тем удивительным событиям, о которых вы рассказывали, с ним не происходило. Что же, он был недостаточно твёрд в вере или не хватало усердия в самосовершенствовании?

Преподобный нахмурился, подумал и сказал:

— Синъуэмон! Вот у воды есть добродетель равенства. Пусть сменятся сто, тысяча кальп, но поверхность воды всегда будет оставаться ровной. Камень обладает свойством не уменьшаться, и пускай пройдёт неисчислимое количество кальп, сгнить и уменьшиться он не может, в этом его главное свойство. В истинном учении нет ничего чудесного. Кошка, даже если облезет, останется кошкой, поварёшка, даже треснувшая, всё равно поварёшка. То, что кажется удивительным и чудесным, — заблуждения ума.

Синъуэмон поклонился:

— Как вы хорошо сказали! — и умолк, восхищаясь объяснением преподобного.

Конец третьего свитка «Продолжения рассказов об Иккю»

Свиток четвёртый

1

О том, как преподобный Иккю послал поздравительные «безумные стихи» сыну Нинагавы Синъуэмона

Старшему сыну Нинагавы Синъуэмона исполнилось одиннадцать лет, от рождения он был смышлён и сметлив, отец с матерью безмерно любили его и лелеяли, как драгоценность, и вот в одном доме, близком по положению им, нашлась подходящая девочка, они договорились о браке и поклялись быть вместе до скончания века, обменялись обещаниями не изменять своим чувствам восемь тысяч лет и счастливо договорились о помолвке. Всегда с почтением относилась эта семья к преподобному, всегда они сообщали ему обо всём, вот и сейчас с открытой душой ему об этом сказали, а Иккю возрадовался и написал поздравительные стихи:

Седовласыми

Стариком и старухой

Станете вы,

Но и тогда будет душа молода,

Как во время этой помолвки.

Дзё: то нари

Уба то нару мадэ

Сираюки мо

Фуривакэгами но

Юинадзукэ кана

Синъуэмон с супругой, говорили, так были рады, что и не описать.

2

О том, как преподобный Иккю читал посмертное наставление кошке

Где-то на юго-востоке столицы, кажется, в районе Отовабаси, была маленькая лавка, где торговали сакэ. Супруги, владевшие лавкой, хорошо относились друг к другу, помогали другим, и торговля у них мало-помалу наладилась, наняли они людей столько, сколько было нужно для дела, и с утра до вечера каждый день проводили они в достатке, однако же, хоть и были они вместе уже почти двадцать лет, ни одного ребёнка у них не было. Решили они просить будд и богов о ниспослании ребёнка, ходили по разным святилищам и храмам, известным чудотворной силой, молили будд и богов лишь об этом, испробовали всё, что возможно, но, вероятно, из-за кармы прошлых рождений не судилось им иметь детей, или же прогневали чем-то будд и богов, так у них ничего и не вышло. Супруги подумали, что, вероятно, в прошлых жизнях не посеяли они семени-причину, а потому в этом рождении оно не взросло, и нечего теперь пенять на будд и богов. На том и успокоились.

Наверное, правду говорят, что в этом мире все бездетные люди всегда очень любят кошек. Эти муж с женой безмерно любили свою кошку, днём по очереди держали её за пазухой, ночью укладывали спать между собой. Заботились о ней так, как даже ребёнка не лелеют. Когда давали ей рыбу, то очищали от костей, а сушёного тунца для неё покупали лишь самого лучшего, из земли Тоса. Так ухаживали за ней и забывали о горестях, радуясь этой кошке своей. Глупое животное стало выше людей, самые изысканные кушанья были для неё, — может, от этого испортилась карма, и кошка прогневала Небо, — два-три дня она ничего не ела, слабел её голос, а утром четвёртого дня после начала болезни затряслись все четыре лапы, вздыбилась шерсть, перевернулась она два-три раза, сказала «Мяу!» и умерла, оставив супругов одних…

Убивались супруги от неизбывного горя, как оплакивают детей, умерших раньше родителей, и от безутешности даже решили просить преподобного Иккю из Мурасакино прочитать посмертное наставление. Описали то, о чём сказано выше, и отправили к нему посыльного. Беспокоились, что Иккю даже не к каждому обычному человеку так сразу примчится читать наставление, а к кошке и вовсе побрезгует, но когда Иккю пришёл вместе с посыльным, супруги возрадовались, рассказали ему обо всём и слёзно просили:

— Пожалуйста, прочитайте ей посмертное наставление так, чтобы она возродилась буддой! Позаботьтесь о будущем перерождении четвероногого существа!

Иккю, хоть и странным то счёл, отвечал:

— Не беспокойтесь! Я наставлю её так, что непременно обретёт она плод буддийского учения. А вы тоже послушайте:

«Ты при жизни хорошо ловила мышей, и за это умение люди тебя кормили, прожила ты свой век в довольстве. Где бы ни переродилась ты, поймай себе Будду![382] Кацу!»

Произнеся это наставление, преподобный ушёл. А те муж и жена, выслушав эти строки, опомнились и от всего сердца молились о своём будущем перерождении.

Иккю потом говорил:

— Эти двое внезапно стали молиться о будущей жизни оттого, что услышали: «Чем бы ни стала ты в будущей жизни, поймай себе Будду!» — запала им в душу необычность такого наставления, вот и стали они от всей души желать просветления! — смеялся он. Даже самый простой человек в этом мире Конца Закона, если возжаждет он благого перерождения в будущей жизни, то кожа его обретает золотистый оттенок, не чувствует он ни холод, ни жару, как обёрнутый тонким золотом будда, обретает девять заслуг[383] и усаживается на лотосовое сиденье, от этого мира Саха устремляется он в будущий новый мир. Если об этом подумать, то, чем с непросветлённой душой желать счастья в будущем мире, лучше очистить себя от мыслей и ничего не желать. В любом случае, не стоит впадать в крайности, а идти срединным путём, в этом и заключается здравый смысл.

Убивались супруги от неизбывного горя, оплакивали кошку, как ребёнка, умершего раньше родителей, и от безутешности даже решили просить преподобного Иккю из Мурасакино прочитать ей посмертное наставление.

3

О том, как Иккю написал «безумные стихи» непросвещённому человеку

Один сострадательный, подобно будде, и благочестивый человек пришёл в келью к Иккю.

— Я пришёл, чтобы спросить у преподобного, — слышал я, что человек после смерти отправляется в Край вечной радости, но я также слышал такое: «Глядя на нынешние плоды, осознаешь прошедшее и грядущее», и есть те, кто, подобно мне, сейчас живут в бедности вследствие воздаяния за грехи прошлых жизней. Опять же, если в нынешней жизни впадаешь в грехи жадности и глупости, то никак не попадёшь в хорошее место после смерти. А вот если молить Будду и обрести плод Учения, куда можно попасть? Об этом хочу спросить! — сказал он, а Иккю отвечал:

Не знаешь, откуда

Пришёл ты, родившись

В нынешней жизни, —

Точно так же не можешь узнать,

Куда попадёшь после смерти.

Умарэкита

Соно дзэнсё: о

Сирадзарэба

Сини юкусаки ва

Нао сирану нари

Так ему ответил Иккю.

— Такие хорошие вы сложили стихи, — не запишете ли их для меня? — попросил тот человек, и Иккю достал бумагу, написал и отдал ему, с тем он и ушёл. Потом он сделал из этой бумаги свиток, чтобы вешать на стену, и с утра до вечера думал об этих стихах. Я от кого-то слышал, что тот свиток и сейчас передаётся от поколения к поколению, его хранят, как великую ценность, и о том в старых книгах написано.

4

О том, как монахиня из рода Футами подарила Иккю шапку

Дзэнская монахиня из рода Футами, жившая в каком-то районе столицы, почитала великие достоинства Иккю, в холодные и жаркие дни справлялась о его здоровье, никогда не забывала зайти к нему и поклониться. Как-то в конце одиннадцатой луны, когда стояли самые сильные холода, послала она ему письмо, в котором осведомлялась о здоровье, а к нему в подарок преподобному была приложена тёмно-зелёная шапка, которую она сделала. Иккю в ответ написал:

Эту шапку,

Цветом подобную травам,

В море растущим,

Сделала для меня

Ныряльщица из Футами[384].

Кадзукасуру

Аонорииро но

Дзукин косо

Футами но ама но

Сивадза нарикэрэ

Один человек говорил, что эти стихи сложил не очень давно один высокородный господин, но, как я помню, я слышал, что их сложил преподобный Иккю. Может быть, я и ошибаюсь, но всё-таки сюда записал.

5

О том, как Иккю обучал своего ученика

Среди учеников Иккю был один послушник по имени Тикю. От рождения он был забывчив, чему ни учился, что ни слушал, — в голове ничего не задерживалось, подобно воде в решете. Преподобный жалел его, что только не пробовал, но всё, что послушник учил, вскорости забывалось, не оставляя следа. Даже недолгое время ничего удержать в голове он не мог, и преподобный был озадачен. «Мудрость Маудгальяяны и речистость Пурны Майтраянипурны, глупость Чудапантаки[385] происходят от одного и того же. Я пытаюсь его научить тому, что он запомнить не может, потому и тратит впустую время и силы, да и мне недосуг с ним возиться, — научу-ка его чему-то простому!» — подумал он и стал с ним заучивать фразу «Мир в поднебесной, спокойствие на земле», повторяя её множество раз. Дней через двадцать тот вроде бы запомнил, тогда Иккю спросил его:

— Не забыл?

— Мир в поднебесной, спокойствие на земле?

Тут преподобный рассмеялся:

— Наконец-то запомнил! Вот теперь ты и вправду мой ученик! — порадовался он.

Через два-три дня после этого Иккю послал его в деревню Камо с каким-то поручением, дал коробку с письмом и отправил, а послушник перед воротами заметил Энтаку из храма Ходзюан того же монастыря. Сунул коробку с письмом за пазуху, а Энтаку заметил его и спросил:

— Что, сворачиваем флаги, завидев врага?[386]

Тикю отвечал:

— Мир в поднебесной, спокойствие на земле!

Тогда Энтаку удивился:

— Вот уж и вправду ученик Иккю…

Устыдился он и ушёл в свой храм.

Энтаку заметил Тикю и спросил: «Что, сворачиваем флаги, завидев врага?» — а Тикю отвечал: «Мир в поднебесной, спокойствие на земле!» Тогда Энтаку удивился: «Вот уж и вправду, ученик Иккю…»

6

О том, как Иккю наставлял человека, увидевшего трёх ядовитых гадов

К западу от столицы, в Сагано, жил один недалёкий умом человек. Однажды в четвёртую луну, когда долгие дожди ненадолго утихли, пошёл он по дороге меж полями, где зеленели летние травы, ни о чём не беспокоясь, шёл в столицу, когда увидел у канавы змею, жабу и слизняка, которые могут убить друг друга[387]: они собрались вместе и разглядывали друг друга. Смотрел он на это, — а говорят, что если эти три гада встретятся, то от силы яда, присущего каждому, они тут же подыхают, и ещё рассказывают, что если человек смотрит на это, то тут же вдохнёт три яда и умрёт. Пока он смотрел на них, они подохли. Тот человек вспомнил о том, что слышал раньше, и подумал: «Вот уж не повезло мне. Я уже увидал, как они издохли от этих трёх ядов, и ими отравлен. Ясно, что жить мне недолго. С этим поделать я ничего не могу, а раз смерть суждена мне, пойду и получу наставление от преподобного Иккю, что живёт в Мурасакино, осознаю грехи этой жизни, и поможет мне это спастись в будущем мире!»

Поскорее пошёл он в келью Иккю, а преподобный тогда по случаю заказанных молений за душу покойного был приглашён на трапезу в «неуставное»[388] время. Наконец-то настало время «неуставной» трапезы, а поскольку тот человек с Иккю был немного знаком, тот пригласил его войти, он сел напротив Иккю и, плача, рассказал историю про три яда, которая с ним приключилась, и, печалясь о том, что жизнь его подошла к концу, сказал:

— Хочу просить вас о напутствии, с этим к вам пришёл.

Преподобный ответил ему:

— Значит, ты видел трёх ядовитых гадов сразу… И потому подумал, что тебе суждено умереть. Что же, это судьба. Даже если ты умрёшь, ничего, ведь это сейчас ты жив, а когда-нибудь умрёшь всё равно, так что сетовать на судьбу не стоит. Ладно, пока что оставим этот разговор, ты пришёл как раз в хорошее время, прихожанин угощает вкусным ужином, наслаждайся, если уж угощают за упокой души. Эй, принесите этому парню тоже!

Тому человеку принесли еду, а Иккю повернулся к еде, взял палочки и сказал:

— Только не трогай палочки, пока не скажу! — сам поставил перед собой суп и овощи, умял это, а тому человеку не подавал знака, чтобы он притронулся к палочкам. Тот так и сидел перед всей этой едой, взирал на неё с вожделением, а Иккю, доев всё без остатка, сказал:

— Уберите посуду!

Подошёл послушник, посмотрел, а гость ещё не притрагивался к палочкам. Он стал убирать посуду преподобного.

— Начинай с гостя!

И хотя тот не мог дотронуться до своих палочек, его еду убрали и унесли на кухню. А когда всю еду прибрали, Иккю церемонно поблагодарил:

— Как хорошо, что вы пришли именно сейчас, к этой трапезе, хотя наша еда была не так уж вкусна…

Тот человек уже не мог сдержаться:

— Хоть еда передо мной и стояла, но вы же мне сказали, чтобы не трогал палочки, вот я сидел и ждал вашего разрешения, так и просидел, пока еду не унесли! На трапезе вашей я посидел, но ведь не ел, так что не знаю, хорошее было угощение или дрянное, так что ответить на это ничего не могу!

Иккю на это:

— Вот об этом-то я и говорю! Ты недавно говорил, что видел три яда, и печалился, расставаясь с жизнью. Теперь же ты смотрел на еду и говоришь, что по виду не можешь сказать, вкусна ли она. Так же и с тремя ядами. Если бы ты эти три яда съел, то мог бы и умереть, а ты только смотрел, как вот сейчас, когда сидел перед угощением, обонял, а не насытился, и для тела пользы в том не оказалось. Подумай об этом, — умереть от яда, на который посмотришь, — это бессмысленное суеверие. Не беспокойся, иди на кухню, там тебе дадут наконец-то поесть. Выпей заодно и сакэ да ступай домой!

Тот человек успокоился, приободрился, пошёл на кухню, поел, попрощался как следует и ушёл к себе в Сагано. После того он никогда не болел, жил, сколько ему положено, и умер, говорят, в восемьдесят восемь лет. Главное в жизни — не верить всяким досужим выдумкам, которые не имеют никакого смысла.

7

О том, как Иккю разъяснял ученику чтения иероглифов

Однажды преподобный Иккю поднял тростниковые занавеси над окнами кельи, наслаждался видом зелёных горных пейзажей и говорил сам себе:

— По пять, по шесть, по четыре птицы на ночь летят к своим гнёздам, цикады поют на ветвях, лягушки омывают морды в воде, текущей из бамбуковой трубки… Воду, хоть изначально она души не имеет, ощущаю, как друга, и Конфуций тоже восхвалял государей, подобных текущей из источника воде или водопаду, падающему со скалы…[389] — так он размышлял в одиночестве, когда послушник Принёс ему чай, подошёл к Иккю и спросил:

— Вот я никак понять не могу: когда мы пишем «Поднебесная», то пишем иероглифы «небо» и «низ» и азбукой пишем чтение «амэносита». Но ведь «амэ» обозначает не только «небо», но также и «дождь». Почему так запутанно?

Иккю смеялся:

— Слушай, послушник, лет тебе мало, но всё же в дзэнском монастыре живёшь, пора бы и знать, — например, вот нос называется «хана» потому, что из него текут сопли, «хана», верно?

Послушник потупился, какое-то время подумал, решил, что, наверное, так и есть, и кивнул.

8

О том, как преподобный Иккю вёл беседу с мастером чисел, а также о перепёлке Иккю

Все вокруг чтили преподобного Иккю как живого Будду, считали, что уж он-то знает всё на свете, каждое дерево и травинку, что он — мудрый монах, с которым мало кто может сравниться. А жил в столице, у моста Модорибаси, один мастер чисел. Прекрасно освоил он это искусство, и даже занимался гаданиями по «Книге перемен», отточил эти свои умения и гордился тем безмерно. День за днём всё больше он преисполнялся самодовольством: «Нет другого такого, кто бы мог зваться мастером чисел!»

Услышав, что преподобный Иккю знает всё что угодно, подумал он: «Может, он и изучил буддийское Учение, но вряд ли так уж сведущ в вычислениях. Пойду-ка, попробую его расспросить!» — и направился в келью преподобного в Мурасакино.

А преподобный тогда как раз на кухне мыл редьку-дайкон пемзой. Редька становилась всё тоньше, и тот человек, не дождавшись, пока его пригласят внутрь, подумал: «Что-то не в порядке с головой у этого монаха. Кто же моет редьку пемзой?» — и сказал:

— Слушайте, господин монах, редьку моют соломенной мочалкой, а если мыть пемзой, то она, конечно, станет чище, но так же можно и всю её истереть! — смеялся он, а преподобный разглядел его лицо, понял, что этот пришёл кичиться своим знанием, и отвечал:

— Это можно сказать не только о редьке. Нынешние люди тоже подобны редьке, которую моют пемзой. Отдаются любовным утехам, любуются красотой белой женской кожи, а оттого истончается дух и изнашивается тело.

Так он ответил, а мастер чисел понял, что это Иккю.

— Вы ведь и есть преподобный? А я живу в столице, изучаю числа, и вот есть вещь, объём которой я не могу подсчитать. Если преподобный сведущ в вычислениях, то, может, рассчитаете вот это? — с этими словами он достал бутыль, сделанную в земле Бидзэн, со множеством вогнутостей. — Сколько в ней может уместиться воды, не подскажете ли?

Преподобный взял эту бутыль, повертел, а потом сказал:

— Вы хотите узнать, сколько сюда войдёт воды? Это очень просто сделать.

С этими словами он взял мерку, налил воды в бутыль и сказал:

— Сюда входит один сё, два го и пять сяку[390] воды!

Мастер чисел возмутился:

— Да вы, преподобный, обманщик! Я издалека к вам пришёл сюда не для того, чтобы вы измеряли объём меркой! Эту необычную форму можно рассчитать как цилиндр с урезанными частями, вот я и хотел узнать, можете ли вы вычислить это, а вы меряете меркой! Разве для того я сюда пришёл?

Преподобный посерьёзнел и сказал:

— Как раз потому, что вы не знаете основ вычислений, вы пользуетесь линейкой и счётами, а в конце концов, чтобы определить, точно ли высчитали, всё равно воспользуетесь меркой. Поэтому, чем использовать различные способы подсчётов, проще ведь использовать мерку с самого начала. Оттого с давних пор и используют мерки для мер длины, объёма и веса. Скажу ещё, что если бы мне нужно было узнать, сколько воды поместится в бочку высотой в один дзё и шириной в один кэн, это, конечно, меркой не измерить, тогда бы я позвал ближайшего бочара, а он бы мне высчитал, и так было бы быстрее всего. Один человек не может уметь всего, и в каждом деле есть свои мастера, которые знают, как подсчитывать. Вот это и есть основа вычислений.

Так он объяснил, а тот заносчивый мастер чисел не знал, что и ответить на это, помолчал и ушёл восвояси.

Когда он ушёл, пришёл Ягоро, который разводил птиц.

— Простите, что не заходил к вам в последнее время! — сказал он, а преподобный пригласил его в дом:

— Как хорошо, что пришли! Заходите!

Поговорили они о разном, и тут Ягоро заметил клетку для перепелов.

— Преподобный, вы держите перепелов? Это же непростое дело. К тому же, не мне бы, конечно, говорить вам такое, но монаху это как-то не пристало. Не отдадите ли их мне?

— Да, и правда, просто в последнее время все их заводят, вот и я не удержался утром, купил у одного человека, только перепел недавно пойман, к клетке не привык, голоса не подаёт, точь-в-точь клубень батата. Если он вам такой нужен, берите! — ответил Иккю, а Ягоро обрадовался:

— Если так, возьму его! — взял клетку и собрался уходить, но при ходьбе там что-то перекатывалось внутри. Чтобы проверить, на месте ли перепел, он запустил руку в клетку и нащупал там не перепела, а клубень.

— Опять попался я на уловку преподобного! Что за дела! — рассмеялся он, а Иккю сказал:

— Я же говорил, что эта птица голоса не подаёт и похожа на клубень!

Ягоро снова рассмеялся, попрощался и ушёл.

9

О том, как преподобный Иккю ходил в Такасу, что в земле Идзуми

Весной, в третью луну, когда в столице распускаются цветы, не знал Иккю, куда бы ему пойти, а потом решил сходить в землю Сэтцу посмотреть на весенние пейзажи бухты Нанива. Преподобный Иккю не взял с собой никого из учеников, а пустился в дорогу сам и странствовал свободно, подобно облакам и воде, вдоль знаменитой бухты Мицу, любовался морскими видами, видел куликов и чаек, которые разбились по парам и летали у берега меж волнами, искали себе пропитание и устраивали свою жизнь. Воистину, как говорил инок Ноин[391]:

Человеку с тонкой душой

Показать хотелось бы мне

Весенние виды

У переправы Нанива,

Той, что в земле Сэтцу.

Кокоро аран

Хито ни мисэба я

Цу но куни но

Нанива ватари но

Хару но кэсики о

И действительно, всё так и есть, как он написал… С такими мыслями осмотрел Иккю те края и пошёл странствовать дальше, зашёл поклониться в святилище Сумиёси, дошёл до бухты Сакаи в земле Идзуми, захотелось ему сходить в Такасу[392], посмотреть, чем там живут люди с утра до вечера, и отправился он туда. Город Муродзуми в земле Суо, Эгути возле Камисаки славятся своими куртизанками как одни из лучших, но с давних времён известен город Такасу, не уступит ни в чём другим городам! С вечера у каждого дома зажигают огни, не смолкают звуки песен, звон струн цитр-кото, мужчины теряют голову в пылу любовных утех, сгорают от страсти, рискуют самой жизнью своей, и Иккю, хоть и был свободен от пыли мирских страстей, думал о разном и ходил по округе, а потом вспомнил, что когда-то среди здешних дев веселья была и знаменитая Хотокэ-будда, к которой воспылал страстью Киёмори[393], и слышал он, что сейчас там обитает дева по имени Ад. Захотелось ему на неё посмотреть, и он спросил у тамошнего жителя:

— Слышал я о такой деве и что сейчас она вроде бы здесь обитает. Хочу спросить, где её можно найти?

Тот человек отвечал:

— Да, знаю! Известная в здешних местах дева веселья. Вон там дом с белыми стенами, в нём и сможете увидеть деву по имени Ад, о которой спрашиваете. Идёмте, я вас провожу! — с этими словами он повёл Иккю к тому дому.

— Вон, в тёмно-фиолетовой накидке-косодэ, на которой вышиты весенние виды, эта самая Адская дева и есть!

Иккю какое-то время смотрел на неё через оконную решётку, а потом громко произнёс:

Что же это за «Ад»?

Сколько б ни слышал раньше,

Ужаснёшься, увидев.

Кикоси ёри

Митэ осоросики

Дзигоку канна

А она тут же ответила:

Все, кто пришёл умереть,

Непременно в него упадут.

Си ни куру хито но

Отидзару ва наси

Иккю удивился, оценил её находчивость, обменялся с ней стихами ещё несколько раз, а потом снова ушёл странствовать и в конце концов вернулся в столицу. А дева та, взявшая себе имя Ад, противоположное имени девы Хотокэ в старину, — хоть и женщина, но оказалась намного умнее многих глупых мужчин, и можно бы сожалеть, что человек таких способностей ведёт жизнь куртизанки, а вместе с тем жалеть иных куртизанок не стоит, ведь прославились в веках такие женщины, как Хигаки, Белая дева из Нанива, Эгути-но кими, и много таких примеров, так что о них не нужно переживать и недооценивать их тоже не стоит.

10

О том, как преподобный Иккю сочинял китайские стихи

Однажды преподобный Иккю увидел кукольное представление и сказал:

— Интересное это занятие — управлять куклами. То управляешь государем, украшенным Десятью добродетелями, а то воином или же женщиной из простонародья, воспроизводишь то, как они ведут себя и чем занимаются, сообразно их положению, и они как будто бы начинают жить сами по себе, а зрители воспринимают их как живых людей, смеются над шутками, сочувствуют их обидам, а в трагические моменты вместе с ними проливают слёзы, сострадая их горестям. Если подумать, то это ведь всего лишь куски дерева. Но люди забывают о том, что это деревянные куклы… И жизнь человеческая тоже такова — истину принимаем за вымысел, а вымысел — за истину. Попробую сложить об этом китайские стихи:

Являют себя на подмостках

То императоры, то простаки,

И мы забываем об их деревянной природе,

Глупо считая, что это — и есть человек.

Один монах часто приходил в келью Иккю, чтобы получать наставления. Как-то раз он долго не приходил, и Иккю начал о нём беспокоиться. Расспросил знакомого, а тот отвечал:

— Да тот монах ведь уже десять дней как болеет. Простудился, страдает необычайно, пульс у него плохой, и неясно, выживет ли. Один лекарь сказал, что его может вылечить лук. Не хочет он нарушать запрет на пять острых овощей[394] и потому лук не ест.

Иккю, когда об этом услышал, купил лука и отправил тому недужному монаху с такими стихами:

О монах, страдающий тяжкой простудой,

Пульс у тебя плохой, вот-вот тебя дух покинет!

Сам Татхагата, болея, ел молочную кашу, —

Презри те обеты, поешь целебного лука!

Один человек нарисовал портрет Иккю и пришёл к нему в келью:

— Не напишете ли подпись к портрету?

— Это несложно! — отвечал Иккю, взял тушечницу, обмакнул кисть и написал:

Со спокойной душой делает, что велит сердце,

И наоборот, в медитации не находит покоя,

Под серебряным светильником глядит на луну,

Со смехом читает стихи о солнце и небе.

Конец четвёртого свитка «Продолжения рассказов об Иккю»

Список литературы

[Андросов 2008] — Андросов В. П. Буддийская классика древней Индии. — М.: Открытый мир, 2008. — 512 с.

[Дао-Дэ цзин… 2002] — Дао-Дэ цзин. Ле-цзы. Гуань-цзы: Даосские каноны / вступ. ст., пер. с кит., примеч. В. В. Малявина. — М.: ACT, 2002.

[Догэн 2007] — Dogen, Shōbōgenzō. The Treasure House of the Eye of the True Teaching. / Transl. H. Nearman. — Shasta Abbey Press. 2007.

[Дхаммапада 1960] — Дхаммапада / пер. с пали, введение и коммент. В. Н. Топорова. — М.: Восточная литература, 1960. — (Памятники литературы народов Востока. Bibliotheca Buddhica. XXXI).

[Записки… 1970] — Записки от скуки (Цурэдзурэгуса) / пер. с яп., вступ. ст., коммент. и указатель В. Н. Горегляда. — М.: Наука, 1970.

[Линь-цзилу 2001] — Линь-цзилу / вступ. ст., пер. с кит., коммент. и граммат. очерк И. С. Гуревич. — СПб.: Петербургское Востоковедение, 2001.

[Лунь юй 2001] — Конфуций. Лунь юй / пер. с кит., коммент. А. С. Переломова. — М: Восточная литература, 2001.

[Мумонкан 2000] — Мумонкан — застава без ворот: Сорок восемь классических коанов дзэн / Пер. с англ. А. Мищенко, коммент. Р. Х. Блайс. — СПб.: Евразия, 2000.

[Повесть… 1982] — Повесть о доме Тайра: Эпос (XIII в.) / пер. со старояп. И. Львовой; предисл. и коммент. И. Львовой; стихи в пер. А. Долина. — М.: Худ. Лит., 1982.

[Сутра о Цветке Лотоса… 2007] — Сутра о Бесчисленных Значениях, Сутра о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы, Сутра о Постижении Деяний и Дхармы Бодхисаттвы Всеобъемлющая Мудрость / пер. с кит., коммент. А. Игнатович. — М.: Ладомир, 2007.

[Тысяча журавлей 2005] — Тысяча журавлей. Антология японской классической литературы VIII–XIX вв. — СПб.: Азбука-классика, 2005.

[Штейнер 2006] — Штейнер Е. С. Дзэн-жизнь: Иккю и окрестности. — СПб.: Петербургское Востоковедение, 2006.

[Ямато-моногатари 1982] — Ямато-моногатари / пер., исследование и коммент. Л. М. Ермаковой — М.: Наука, 1982. — (Памятники письменности Востока. LXX. Ямато-моногатари).

Иккю Содзюн (1394–1481) — самый, пожалуй, знаменитый в Японии дзэнский монах. Согласно наиболее известной версии, он был сыном императора Го-Комацу. За свою жизнь Иккю встречался со многими людьми, оказавшимися у истоков формирования культуры эпохи Муромати — с актёром, автором пьес и создателем эстетической теории театра «Но» Дзэами Мотокиё (1363–1443), с автором пьес «Но» Компару Дзэнтику (1405–1471), который широко использовал философию Дзэн в своих пьесах. Мурата Дзюко (1422–1502), один из создателей чайной церемонии, обучался Дзэн у Иккю. Увлечения Иккю были чрезвычайно разносторонними, он занимался сложением китайских стихов, каллиграфией, монохромной живописью, играл на флейте сякухати и создавал композиции для неё. Таким образом, Иккю распространял дзэнский взгляд на мир не только проповедью, но и оказал огромное влияние на различные сферы культуры и искусства практическим применением философии Дзэн.

Примечания

1

Собрание исторических источников, включающее тексты, созданные со времени императора Го-Комацу (1377–1433) до императора Нинко (1800–1846).

2

Подробнее об основателе направления Линьцзи в чань-буддизме (яп. Дзэн) см. [Абаев 1989].

3

Палки для стариков до сих пор иногда делаются с набалдашником в виде голубя — возможно, в связи с тем, что в эпоху Муромати считалось, будто воркование голубей напоминает фразу «Приходите, старики!»

4

Сказка «Момотаро» начинается словами: «Он ходил в лес за хворостом, а она ходила на реку стирать». Инверсия в данном случае использована для того, чтобы подчеркнуть, что рассказывающий — старик, который путается в словах. Поскольку рассказ ведётся от его имени, мы можем предположить, что он иронизирует над самим собой, над своей старостью.

5

В собрании «Краткие рассказы в Жемчужной келье» («Дайтокудзи синдзюан тампэн») об Иккю говорится: «Перебравшийся через небесные хляби и Восточное море отпрыск Второго Комацу» (то есть императора Го-Комацу). Многие источники также говорят, что Иккю был сыном императора Южного двора Го-Комацу от придворной дамы. Происхождение данной строки неясно; возможно, в стихах времени жизни Иккю его упоминали как сына императора.

6

То есть Шесть школ Южной столицы (Нанто рокусю:, к которым относятся школы Санрон, Дзё:дзицу, Хоссо:, Куся, Кэгон, Рицу), школы Тэндай, Сингон, Дзэн и Дзё:до.

7

То есть учения школы Дзэн.

8

Согласно преданиям, основатель буддийского направления Дзэн (кит. Чань) Бодхидхарма провёл девять лет в созерцании каменной стены, прежде чем достиг просветления.

9

«Собрание стихов Безумного Облака» — Кё:унсю:, сборник стихов Иккю.

10

Цитата из «Записок на досуге» Ёсида Канэёси, дан 19. Здесь приводим в переводе А. Н. Мещерякова: «А если не скажу того, что на сердце, начнёт меня пучить, а потому доверюсь-ка лучше кисти».

11

Игра слов: «Сумиёси» — божества храма Сумиёси в западной части Осака, также может быть прочитано как суми-ёси, «хорошо сделанное (завершённое)» — в данном случае сочинение.

12

Ё:со: (1376–1458), бывший настоятелем монастыря Дайтокудзи, не являлся наставником Иккю, зато известны резкие стихи Иккю, в которых он критикует Ё:со: за чрезмерную заботу о мирских благах.

13

В оригинале Иккю использует игру слов: бати — «наказание», а также «плектр для игры на музыкальном инструменте», «палка, которой бьют в барабан».

14

В японской письменности используются и китайские иероглифы, и японский алфавит.

15

Шрамана — в Индии подвижник, буддийский монах.

16

Терпение (санскр. кшанти) — одно из Шести совершенств (парамита), необходимых для достижения просветления.

17

Иккю говорит о том, что не одежда делает человека монахом, а состояние духа, которое всегда при нём.

18

На монастырской кухне только и могли быть овощные ножи, поскольку есть мясо или рыбу буддийским монахам было запрещено.

19

Хитоясуми, «короткая передышка» — японское прочтение китайского слова с тем же значением.

20

В переводе А. А. Долина этот стих звучит так: «Наша бренная жизнь — // На пути из Текущего в Вечность // Краткосрочный привал. // Будет дождь — пусть дождь поливает! // Будет ветер — // Пусть ветер дует!». Слово «короткая передышка» (яп. хитоясуми) в японизированном китайском чтении и будет «иккю».

21

Мухогонка (яп. хоссу) — принадлежность дзэнского монаха, палочка с укреплённым на ней пучком волос или конопляных волокон. Она позволяла отгонять мух, не убивая их.

22

Сысю-цзюйши — сунский поэт Сун Фан. Шаньгу — творческое имя его современника, знаменитого поэта и каллиграфа Хуан Тинцзяня (1045–1105). Сысю буквально «Четыре отдохновения».

23

Ниже обыгрывается второе значение китайского выражения «три ровных и два в достатке» (яп. сампэй дзиман). Кроме значения «то немногое, что действительно необходимо человеку», оно имеет также значение «некрасивая женщина с плоским лицом», такая, какую изображает традиционная маска отогодзэ (тж. отафуку, окамэ) — улыбающаяся женщина с овальным лицом, пухлыми щеками и маленьким приплюснутым носом.

24

Мурасакино — буквально «Пурпурная долина».

25

Миягино — равнина, где ныне расположен г. Сэндай. Была известна зарослями кустарника-хаги. Точный смысл данной фразы не вполне ясен — увядание цветов, после чего вода течёт беззвучно и тихо шелестит ветер — вероятно, метафора просветлённого состояния души.

26

«И кошки, и поварёшки» (Нэко мо сякуси мо) — идиоматическое выражение со значением «все, каждый; все до единого».

27

«Форма — это и есть пустота», «Пустота — это и есть форма» — высказывания из «Сутры сердца Праджняпарамиты» (санскр. Праджняпарамита хридая сутра), одной из наиболее известных и почитаемых сутр Махаяны.

28

Словом «будда» (яп. хотокэ) обозначают не только буддийского просветлённого, но и покойника, т. е. отошедшего в мир иной, объект буддийских служб, которые должны способствовать его посмертному просветлению.

29

Людей невоенных сословий — аристократов, монахов, священников синтоистских храмов, врачей и т. п., называли «длинные рукава» (яп. нагасодэ). Самураи подбирали рукава тесёмками, чтобы надеть доспехи.

30

Сейчас — г. Сэки уезда Судзука преф. Миэ, между областями Кансай и Канто.

31

Кшитигарбха (яп. Дзидзо) — бодхисаттва, помогающий путникам и детям.

32

«Открытие глаз» — освящение изваяния, делающее его как бы живым.

33

Регион Японии, расположенный восточнее Киото, вокруг нынешнего Токио.

34

В тексте не вполне ясное выражение «атама о бо: ни цуки, кибису о бон-но кубо ни цукитэ» — «насадив головы на палки, приложив пятки к затылку». В японских комментариях говорится, что тут, вероятно, речь идёт о том, что совсем невозможно, то есть для подготовки к празднику освящения жители превзошли свои возможности.

35

Лушань — знаменитый своей красотой горный комплекс в провинции Цзянси. Ли Бо, например, писал о лушаньском водопаде: «За сизой дымкою вдали // Горит закат, // Гляжу на горные хребты, // На водопад. // Летит он с облачных высот // Сквозь горный лес — II И кажется: то Млечный Путь // Упал с небес» (перевод Л. Гитовича).

36

Мирянки, принявшие некоторые из монашеских обетов.

37

То же, что и фундоси — полоса ткани, которую наматывали на бёдра и пропускали через пах, вид нижнего белья.

38

В современном языке канэ — храмовый колокол; в данном случае речь идёт о больших бубенцах, укреплённых над входом в храм; их звук должен привлекать внимание божества к молитвам верующих.

39

Примерно 180 см.

40

Это выражение заимствовано из антологии «Собрание старых и новых песен Японии» (Кокин вакасю), в переводе А. А. Долина этот стих звучит так: «Наша бренная жизнь // Не связана шелковой нитью // Но в разлуке, увы, // Истончаются нити сердца // На дорогах странствий далеких…» (Ки-но Цураюки).

41

Тако — осьминог. В этом стихе Иккю уподобляет осьминога монаху в одежде с длинными рукавами, которому не пристало спешить.

42

Тысячерукая Каннон (яп. Сэндзю Каннон) — так иносказательно называли осьминога монахи, которым поедание живого было запрещено. Юдзу — цитрусовый фрукт с терпковато-кислым вкусом, широко применяющийся в японской кухне.

43

Шаньдао (613–681) — китайский монах, основатель направления «Чистая земля», проповедовал веру в спасение с помощью чудесной силы будды Амитабхи (яп. Амида). Хонэн (1133–1212) — японский монах, проповедовавший учение Шаньдао в Японии.

44

Здесь — будда Амитабха и сопровождающие его бодхисаттвы Авалокитешвара (яп. Кандзэон, тж. Каннон) и Махастхамапрапта (яп. Сэйси). В японской буддийской иконографии иногда изображают святых с выходящими изо рта фигурками будд и боддхисаттв в качестве символа того, что они распространяют буддийское учение.

45

В продолжении стиха должны обыгрываться характеристики упомянутой местности и цвет, упомянутый в первых строках, а в топонимах Мурасакино, «Пурпурное поле», и Тамба, «Алые волны», содержатся названия двух цветов. Монах рассчитывал, что Иккю будет раздумывать над тем, какому цвету отдать предпочтение, или как обыграть оба цвета сразу и как связать это с упомянутыми местностями. Иккю же продолжил тему цвета в топонимах, упомянув Сиракава, «Белую реку», и Куродани, «Чёрную долину».

46

Значение данной фразы не вполне ясно. Возможно, он просто пытается отделаться от Иккю.

47

Одна из наиболее известных средневековых школ живописи.

48

В средневековом городе о наступлении нового часа возвещали боем в барабан.

49

Три государства — Индия, Китай и Япония. В переносном смысле — весь мир.

50

Просветлённые, достигшие нирваны.

51

Три центральных изваяния храмового убранства; в данном случае — Шакьямуни, Ананда и Махакашьяпа.

52

Здесь и далее Иккю использует пришедшие в голову слова из Сурангама-сутры — одной из важнейших сутр в Дзэн-буддизме.

53

«Один-единственный свиток» — Иккю отвечает согласно правилам вежливости, как бы преуменьшая свои способности; с другой стороны, он и на самом деле отвечал словами из одного свитка Сурангама-сутры.

54

Знаменитый китайский врач; лекарство, названное по его имени, вероятно, могли пить лишь знатные люди.

55

Круглые рисовые лепёшки, символизирующие новое солнце; непременный атрибут новогоднего убранства дома. Под китайским влиянием японцы отмечали Новый год по лунному календарю, но солярная символика Нового года как праздника солнечного цикла сохранилась в обрядности.

56

Игра слов — моти — рисовая лепёшка из сваренного на пару и отбитого риса, кагамимоти — круглая лепёшка из моти, символизирующая новое солнце в новогоднем празднике, сиримоти может обозначать как «упасть на задницу», так и «плясать до упаду».

57

«Перед домами… красуются сосны» и т. д. — цитаты из 19-го дана «Записок на досуге».

58

Одно из традиционных пожеланий долголетия. 7 смен 60-летнего цикла (420 лет) и 580 лет вместе составляют 1000 лет, то есть желают жизни в тысячу лет.

59

Здесь обыгрывается омофония слов аки «осень» и аки «надоедать, пресыщаться», то есть данный отрывок можно понять как «люди никогда не пресыщаются этим миром».

60

Цитата из 10-го дана «Записок на досуге»: «Когда же в дому на славу потрудились плотники и столяры, когда в нём на каждом шагу попадается чудная, диковинная китайская и японская утварь… глазам становится тяжко и больно. И что же — жить здесь всегда? Посмотришь и скажешь: а ведь всё это рассеется вместе с дымом времён, в мгновение ока».

61

«Благостно!» (или «Радостно!», «Чудно!») — мэдэтаси. Иккю играет словами: мэ дэтаси может быть понято как «дева выходит (из Небесной пещеры)» и как «глаза выходят (из глазниц)».

62

В этом стихотворении никугэнаки может быть понято как «не ужасный» либо же «без признаков мяса», а анакасико — как «удивительный, внушающий восхищение» либо же как «с удивительными дырами».

63

Цитата из 25-го дана «Записок от скуки».

64

«Люди не страшатся воя ветров» — цитата из «Кокинсю».

65

Куродани — местность на востоке Киото, в Окадзаки. Там находится буддийский храм Ясного света — Ко:мё:дзи, где проповедовал Хонэн.

66

Другое название буддийского направления Дзэн.

67

Хонэн перед смертью изложил суть своего учения в письме, которое передал ученикам.

68

В учении Нитирэна особое значение придаётся чудесной силе названия Сутры Лотоса.

69

Детская песенка того времени, использовавшаяся во время игры.

70

Так называли храм Дзэнриндзи, расположенный в западной части Киото, по имени его основателя, монаха Эйкана.

71

Санскр. Ачаланатха, т. е. Недвижимый (яп. Фудо-мё:о:) — буддийское божество, один из защитников Учения. Изображается на фоне нимба из языков пламени, с верёвкой для связывания заблуждений в левой руке и мечом для их усечения — в правой. При нём состоят помощники — Конгара и Сэйтака. См. также «Повесть о доме Тайра», св. 5, «7. Страсти Монгаку»: «Нас зовут Конгара и Сэйтака, мы посланцы светлого бога Фудо и явились сюда по его повелению…».

72

Абира, ункэн — часть молитвы Дайнити-нёрай (санскр. Махавайрочана) — будде Великого Солнца. Совака (санскр. сваха) — часть мантр, священных формул, используемых для достижения просветления.

73

Цитата из пьесы театра Но «Эгути». В переводе Т. Соколовой-Делюсиной: «Нам для утех любовных ложе-ладья // и волны-изголовье. Теченье жизни нас несет привычно // не ведаем, что мир наш — только сон, // и право, безотрадна наша участь» (см. [Тысяча журавлей 2005]).

74

«Пребывание во тьме» (тю:ин или тю:у) — буддийский термин, обозначающий период пребывания покойного во тьме, между смертью и новым рождением. Этот период длится 49 дней, каждые семь дней проводятся поминальные службы.

75

В народных представлениях о потустороннем мире путь умершего лежит через реку Сандзу — реку Трёх Путей, на том берегу которой его поджидают Дацуэба — Старуха, отнимающая одежды, и Старик, подвешивающий одежды, — Кэнъэо:. Она срывает одежду с мертвеца, а он вешает одежду на ветвь дерева, по сгибанию ветви определяя тяжесть грехов покойного.

76

Смысл стиха здесь основан на игре значений омонимов (какэкотоба) — яп. ми — «плод», также «тело».

77

Аллюзия на пьесу театра Но «Эгути», где куртизанка, посмертно обретя просветление, улетает на облаке.

78

Цитата из стихотворения китайского поэта Су Дунпо, широко применявшаяся в пьесах Но и Кабуки. Может использоваться в разных смыслах: 1) истинная природа вещей как они есть; 2) разнообразие мира неисчерпаемо и т. п.

79

1 сяку — ок. 30 см. Дэнгё-дайси — монах Сайтё (767–822), основатель направления Тэндай.

80

Песня ироха — стихотворение, приписываемое монаху Кукаю, в котором использованы все знаки японской азбуки, аналог алфавита. Строка «Асаки юмэ миси» в пер. Н. И. Конрада: «Брось пустые видеть сны».

81

Лин Чжао — дочь адепта Чань по имени Пан Юнь (тж. Пан-цзюйши) (?−808), который известен тем, что соорудил отдельно от своего жилища хижину, где практиковал изучение сутр и занимался медитацией. Уже будучи человеком средних лет, он отдал свой дом под храм, а деньги и все, чем владел, утопил в водах ближней речки, чтобы навсегда избавиться от того, что может быть помехой в достижении просветления. Отец и дочь жили тем, что плели корзинки из соломы. Подробнее о нём см. [Линьцзи лу 2001].

82

Муци Фачан — чаньский монах, живший в Китае в XIII в., автор монохромных картин, одна из которых и сейчас хранится в монастыре Дайтокудзи в Киото.

83

Мацзу Даои (709–788) — ученик и преемник Наньюэ Хуайжана, принявшего Дхарму от Шестого патриарха Чань, Хуэйнэна.

84

Парафраз высказывания из «Записок на досуге», дан 38: «Деньги надо бы выбросить в горах, а сокровища утопить в море».

85

Мера объёма, используемая для сыпучих и жидких продуктов — риса, сакэ и т. п.; 1 го: — ок. 180 мл.

86

Мон — самая мелкая медная монета. Часто считались на связки, в одной связке была 1000 монет.

87

Тетрадь, в которую вносили записи о продаже товара в кредит.

88

Он же Дзиэн (1155–1225), монах, глава школы Тэндай, автор исторического сочинения Гукансё — «Избранные размышления».

89

Кудзу (пуэрария) — вьющееся растение, листья которого легко поворачиваются под ветром, показывая бледную обратную сторону листа. Отсюда, по созвучию слов урами — «видеть изнанку» и урами — «грусть, печаль, тоска, обида», упоминание кудзу указывает на печаль автора стихотворения. Кроме того, кудзу является сезонным словом, связанным с осенью.

90

По обычаям того времени, умершему клали в гроб монеты для уплаты за переправу через реку Сандзу. Шесть путей — возможность перерождения в одном из Шести миров, которые включают в себя Мир богов, Мир асуров, Мир людей, Мир животных, Мир голодных духов и Мир адских существ.

91

Ветками криптомерии (яп. суги) украшали вход питейных заведений. Позднее стали вывешивать шар из рисовой соломы — считается, что, когда солома от риса урожая этого года увянет и высохнет, сакэ из нового риса готово. Сугороку — азартная игра.

92

Коан — специфическая для дзэн-буддизма форма интуитивного постижения буддийского учения посредством размышлений над парадоксальными диалогами, повествованиями. По ответу на вопрос о коане наставник мог судить об успехах ученика. «Другой» — коан из сборника «Застава без ворот»; за основу перевода коана принят текст коана 45 из [Мумонкан 2000].

93

Как и в случае со многими другими дзэнскими текстами, здесь невозможно выделить какой-то один основной смысл. Сам текст таков, что читающий вносит в него не меньше смыслов, чем автор, и единственное рациональное объяснение здесь не представляется возможным. Одно из возможных прочтений — Синъуэмон обыгрывает заданный ему вопрос «Кто он/Другой (которому служат Шакьямуни и Майтрейя)?», показывая, что вопрос не существует без вопрошающего, который вначале должен понять, кто вопрошает о том, кто тот «другой» (то есть он сам), и осознать, что не существует однозначного конкретного ответа ни на один из этих вопросов.

94

См. сноску № 44.

95

Цитата из 33 главы трактата Лао-цзы «Дао дэ цзин» дана в переводе В. В. Малявина [Дао-Дэ цзин 2002].

96

Данный стих обыгрывает омофонию глагола уму «прясть» и существительного уму «бытие и небытие», указывая на невозможность судить о поступках человека, который осознал отсутствие различий между бытием и небытием.

97

Кит. бии-няо, «птица с сомкнутыми крыльями» — мифическая птица, у самки и самца которой есть лишь по одному крылу и одному глазу, так что летать они могут только вместе. Широко известна благодаря стихотворению Бо Цзюйи «Вечная печаль», повествующему о великой любви императора Сюаньцзуна к Ян Гуйфэй: «Так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах // птиц четой неразлучной летать. // Так быть вместе навеки, чтоб нам на земле // раздвоённою веткой расти!» (Пер. Л. З. Эйдлина).

98

В данном стихотворении использовано существительное инэ, «Рис в колосьях», омофоничное императиву глагола ину, «уходить». Таким образом, вторая часть стиха может быть прочитана и как «Нельзя ли сказать, что (осень наступила) раньше, чем собрали урожай?»

99

То есть три вида миров в буддийской космологии — чувственный мир, мир форм и мир не-форм.

100

Смысл данного изречения неясен; возможно, восходит к поговорке «Божество снисходит к честным».

101

Здесь обыгрывается омонимия слов «адский служитель с бычьей головой» (або: или ахо:) и «дурак» (ахо:).

102

См. в «Чжуан-цзы»: «В Северном океане обитает рыба, зовут её Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн. А в длину птица Пэн достигает неведомо сколько тысяч ли. Поднатужившись, взмывает она ввысь, и её огромные крылья застилают небосклон, словно грозовая туча. Раскачавшись на бурных волнах, птица летит в Южный океан… Когда птица Пэн летит в Южный океан, вода вокруг бурлит на три тысячи ли в глубину, а волны вздымаются ввысь на девяносто тысяч ли. Отдыхает же та птица один раз в шесть лун».

103

1 ри — мера длины, в средневековой Японии колебалась от 4,4 до 8 км.

104

Каменные ступы использовались для разнообразных нужд, и их никогда не вносили во внутренние покои дома.

105

Хуанбо Сиюнь (?−850) — наставник Линьцзи (яп. Риндзай), основателя школы, названной его именем. К этой школе принадлежал и Иккю.

106

Цитата из «Линьцзи лу» (Беседы Линьцзи), гл. 106: «Наставник услышал, как поучал Дэ-шань Второй: „И тот, кто может сказать, получает тридцать палок; и тот, кто не может сказать, тоже получает тридцать палок“».

107

Здесь обыгрывается омофония слова карасу, «ворон», и словосочетания карасу — «пустое гнездо».

108

Чаньский монах, живший в конце периода Тан. Был известен тем, что не имел определённого жилья, спал, где придётся, а кормился улитками и креветками, которых ловил в реке.

109

Праджнятара — двадцать седьмой индийский патриарх, предшественник и наставник Бодхидхармы.

110

В старину гора Коя славилась живописными местами для любования цветами и луной, производимыми там тушью и бритвами.

111

Су Ши (1037–1101) — китайский поэт и государственный деятель, писал под псевдонимом Су Дунпо. Цзюйши — мирской последователь буддийского учения. Храм Цзиншаньсы находится в г. Ханчжоу провинции Чжэцзян, известном живописными горными видами.

112

Небеса Тушита — «Небеса Радости» — один из небесных миров в буддийской космологии, расположены над горой Сумеру, которая находится в центре нашего мира. Во Внутреннем чертоге этих небес рождаются существа, исповедующие буддизм.

113

Этого стихотворения нет среди дошедшего до нас творчества Су Ши. Авторство Иккю тоже не подтверждено.

114

То есть монаха Ку:кай (774–835), основателя школы Сингон. Главный монастырь этой школы находился на горе Ко:я.

115

То есть главные святилища, новые святилища и уездные святилища.

116

Здесь Иккю повторяет детскую песенку о снеге, которая была известна в период Эдо.

117

Цитата из стихотворения неизвестного автора в антологии «Собрание старых и новых песен Японии» (Кокинвакасю:): «Нет пристанища ей — // вотще меж деревьев порхает, // и над склонами гор, // еле слышен, звучит порою // безнадежный призыв кукушки…» (перевод А. А. Долина).

118

В этот день начинается празднование О-Бон, праздника поминовения усопших. В буддийских храмах в этот день читают сутры и молятся о загробном существовании покойных.

119

Одно из почётных званий монаха Мё:тё: (1282–1337), принадлежавшего к направлению Риндзай Дзэн и основавшего монастырь Дайтокудзи.

120

Иккю, вероятно, говорит о том, что бессмысленно устраивать для духов какие-то особенные подношения или церемонии, если природой Будды изначально обладают все вещи.

121

1 тё: — ок. 109 метров.

122

Сохранился ряд «наставлений», в том числе «Водное зерцало» (Мидзукагами), написанных азбукой-каной для широких слоёв населения, не владевших иероглифическим письмом.

123

Слова из детской игры в жмурки, когда водящий с завязанными глазами должен искать других игроков, ориентируясь на их голос.

124

Пять заповедей — основные положения буддийской этики, включающие в себя отказ от насилия, воровства, прелюбодеяния, обмана и пьянства.

125

См. сноску № 79.

126

Припев застольной песни эпохи Муромати.

127

Это выражение встречается в сборниках стихов дзэнских монахов, например, в Байка мудзиндзо: — «Хранилище неувядающих сливовых цветов».

128

Эта фраза — цитата из пьесы-кё:гэн Кодоробо: — «Воришка».

129

Речь идёт о притче-ко:ан, в которой Чжаочжоу говорит монаху, что достижение просветления не должно быть целью буддийской практики, но не может ею и не быть.

130

Автор этого стихотворения — монах Кисэн, оно вошло в сборники «Собрание старых и новых песен Японии» (Кокинвакасю:), «Сто стихов ста поэтов» (Хякунин иссю:). Здесь даём в переводе А. А. Долина. В этом стихотворении обыгран топоним «Удзияма» — помимо прямого указания на местность (гора в местности Удзи), его можно воспринимать и как «Гора Печалей», от глагола удзу — «грустить, печалиться».

131

«Весной зеленеет ива, лепестки сливы краснеют» — эта цитата из стихотворения Су Дунпо, как уже говорилось, использовалась в дзэнском дискурсе как указание на истинную природу вещей либо же на разнообразие мира. В данном случае Иккю предостерегает читателя от однозначного восприятия вещей и явлений.

132

1668 г.

133

Парк при императорском дворце, существовавший в Чжунду (нынешний Пекин) при династии Цзинь.

134

«Жизнеописание Иккю» (Иккю: итидайки), предшествующее данному сочинению, не сохранилось. Возможно, речь идёт о вымышленном сочинении, приписываемом Иккю. Позднее так было озаглавлено другое сочинение эпохи Эдо.

135

Благодаря омонимии слов «река» и «шкура», которые звучат как кава, ответ Иккю может быть понят двояко — «миновал реку (и омыл в ней ноги)» или же «прошёл по шкуре (и вытер ноги)».

136

См. аналогичный диалог в «Рассказах об Иккю», св. 3 «8. О том, как Иккю с одним человеком загадывали друг другу загадки…».

137

В средневековой Японии женщина на время месячных удалялась в отдельную постройку, — вероятно, эта традиция берёт своё начало от представлений о ритуальной нечистоте крови.

138

Смысл данного рассказа не вполне ясен. Возможно, Иккю таким образом советует ей завести ребёнка, чтобы муж не мог расходовать все средства только на себя.

139

См. сноску № 75.

140

Расцветающие утром и увядающие вечером цветы вьюнка, наряду с пузырями на воде, высыхающей утренней росой, жизнью бабочки-однодневки, — часто встречающиеся в японской литературе метафоры бренности существования. В данном же случае порядок «цвести-увядать» намеренно изменён, — здесь не только напоминание о бренности жизни, но и пожелание не терять духа, поскольку за увяданием когда-нибудь последует новое цветение.

141

Одна из «десяти добродетелей сакэ» — останавливать холод за пределами тела, то есть согревать. Один сун — ок. 3 см.

142

Намёк на стихи «За вином» китайского поэта-отшельника Тао Юаньмина (365–427): «…Хризантему сорвал // под восточной оградой в саду. // И мой взор в вышине // встретил взоры Южной горы» (Пер. Л. Эйдлина).

143

Цао Цао (также как Вэйский У-ди) (155–220) — китайский поэт и государственный деятель. В своих стихах описывает бренность существования и тяготы военных походов. Неясно, какое именно из его стихотворений имеет в виду Иккю.

144

Пословица, смысл которой в том, что мягкость более эффективна, чем твёрдость, подобно тому как мягкие ветви ивы под тяжестью снега гнутся, но не ломаются, в отличие от ветвей других, даже очень крепких деревьев.

145

Цитата из буддийского сочинения «Дхаммапада», гл. 1 «Парные строфы»: «Дхаммы обусловлены разумом, их лучшая часть — разум, из разума они сотворены. Если кто-нибудь говорит или делает с чистым разумом, то за ним следует счастье, как неотступная тень» (пер. В. Н. Топорова, см. [Дхаммапада 1960]).

146

Т. е. около 220 м.

147

Ок. 3 метров.

148

См. сноску № 103.

149

Дхарани (санскр.), дарани (яп.) — заклинания в буддизме, сходные с мантрами. Использовались для защиты от дурного воздействия, ритуальной нечистоты и т. п.

150

Цитата из гл. II «Уловка» «Сутры Лотоса Чудесной Дхармы», см. [Сутра о Цветке Лотоса… 2007].

151

Мошонка по-японски — кинтама, буквально «золотые шары». Кинпукурин — «напыление золота», техника в японском декоративном искусстве, при которой по лакированной поверхности рассыпают мелкие клочки сусального золота. Так украшали разнообразные предметы домашней утвари, ножны, сёдла.

152

Строки из «Сутры Великого освобождения» (Махапаринирвана сутра), которые поясняют бренность сущего: «Тленно всё созданное! // Всё рожденное непременно погибнет. // Если избыть мысли о жизни и смерти, // Легко обретёшь нирвану».

153

Здесь обыграна омонимия слов ёси я («ну и ладно») и фамилии Ёсия, а также выражения дзёсай («вести себя без напускной вежливости») и имени Дзёсай.

154

Чёрный лак (яп. уруси) широко использовался при изготовлении разнообразной деревянной утвари — посуды, мебели, луков, ножен, сёдел и пр. Лак предохраняет дерево от воздействия влажности и препятствует поражению плесенью, что во влажном климате Японии очень важно.

155

Сюнкан (?−1179) — монах, управитель земель монастыря Хоссёдзи. За участие в заговоре против рода Тайра был сослан на Остров Демонов (Кикайгасима), находящийся южнее Кюсю, где вскорости умер от истощения и одиночества. Подробнее см. «Повесть о доме Тайра», св. 3 «8. Арио» и «9. Смерть Сюнкана» ([Повесть… 1982]).

156

Будда Якуси (санскр. Бхайшаджьягуру) — будда врачевания. Дживака — легендарный индийский врачеватель, современник Шакьямуни. Бянь Цюэ — знаменитый китайский врачеватель Цинь Юэ-жэнь, живший в VI в. до н. э., получивший прозвище «Бянь Цюэ» по имени одного из божеств — покровителей лекарей.

157

Выше 180 см.

158

Свободный пояс, который носили беременные женщины со дня Собаки пятого месяца беременности. Считалось, что поскольку собаки рожают легко, то надевание пояса в день Собаки помогает обеспечить лёгкие роды.

159

Метафора человеческой речи, часто употребляется в отношении поэтической, и вообще художественной, эмоционально насыщенной речи.

160

Это стихотворение упоминается в легенде о рождении знаменитого гадателя-оммёси Абэ Сэймэя. Абэ Ясуна, отец Сэймэя, в лесу Синода, известном зарослями плюща-кудзу, повстречал раненую белую лису, спасавшуюся от охотников, и помог ей. Позднее там же он познакомился с прекрасной девушкой, которая назвалась «Лист кудзу», и взял её в жёны. Она родила ему сына, а когда сыну исполнилось пять лет, случайно открылся её истинный облик, и она исчезла, оставив сыну стихотворение.

161

См. сноску № 97.

162

Впервые эта история встречается в сборнике «Чжаньго цэ» («Политика Сражающихся царств») — книге по истории Китая периода Сражающихся царств (V–III вв. до н. э.), которая содержит речи, беседы, послания, приписывающиеся различным историческим лицам.

163

Здесь косаку — человек, арендующий землю для получения прибыли от продажи урожая и т. п.

164

См. сноску № 151.

165

См. сноску № 156.

166

Сюйтан Чжиюй (1185–1269) — китайский монах школы Чань, которого Иккю почитал. Был знаменит также благодаря его монохромным картинам, сделанным тушью.

167

Сю:хо: Мё:тё: (1282–1338) — японский монах, которого часто называли Учителем страны, Великим светочем (Дайто: кокуси), был также известным каллиграфом.

168

Ки-но Цураюки (ок. 870–945) — известный поэт эпохи Хэйан.

169

Фудзивара-но Тэйка (1162–1241) — поэт, известен его каллиграфический стиль; возможно, создавал иллюстрированные произведения.

170

Чайный лист до ферментации хранился в кушинах; лучшие кувшины в Японию попадали через Филиппины, они и назывались «настоящими».

171

Керамический сосуд для сухого чая в форме яблока. Создание этой формы приписывается Мурате Дзюко:, которого считают учеником Иккю.

172

Сосуд для сухого чая продолговатой формы.

173

Сосуд для сухого чая, имел шаровидную форму с вытянутым горлом.

174

Сосуд для сухого чая в форме баклажана.

175

Сосуды с широким горлом.

176

Разновидность сосуда для чая, без узора.

177

Аватагути Ёсимицу — известный производитель клинков эпохи Камакура; годы жизни неизвестны. Масамунэ и Кунитоси также славились своими клинками.

178

Оружейник времён начала периода Камакура.

179

«Алмазное тело» (яп. конго:тай, конго:-но сэйтай, санскр. Ваджракая) — высшее проявление духовной сущности Будды; сознание, охватывающее все миры, несокрушимое и всесознающее. Также конго: (алмаз) или конго:дзо:ри (алмазные сандалии) — прочные соломенные сандалии.

180

Образ трёх обезьян, которые «не видят злого, не слышат злого, не говорят злого», сложился в Японии, вероятно, в среде верования Косин, имеющего китайские корни. Широко распространился в Японии в XVII веке, и в описываемое время, в XV веке, видимо, был редкостью в Киото.

181

Множественное число «мы» использовано, вероятно, в смысле «мы, монахи школы Дзэн».

182

«Колокол, призывающий к сбору» (ириаи но канэ) — колокол, созывающий монахов на вечернюю службу.

183

В воротах синтоистских храмов иногда устанавливают статуи божеств-хранителей (дзуйдзин), подобные статуям Нио (санскр. Ваджрадхара) перед буддийскими храмами.

184

Недеяние (муи) и непривязанность к вещам (будзи) — состояние невовлечённости в окружающие события, позволяющее открыть природу будды в себе.

185

В проповедях Иккю упоминается, что нет греха в том, если мирянин накормит монаха, но если монах требует плату за чтение сутр и заупокойные службы и мирянин платит, то оба отправятся в ад.

186

Примерно 120–150 см.

187

Тэнгу — мифическое существо, часто изображающееся в виде сильного мужчины с красным лицом и длинным носом. Иногда носят одежду горных монахов-ямабуси; тэнгу приписываются различные сверхъестественные способности, например, способность летать, становиться невидимым и обладание тайным знанием, которым они иногда делятся с избранными людьми. Например, существует легенда, согласно которой тэнгу научили искусству боя на мечах Минамото-но Ёсицунэ, прославленного воина раннего средневековья.

188

Мудра в индуизме и буддизме — ритуальное положение рук, символизирующее состояние души, намерения и т. п.

189

Дайкоку (санскр. Махакала) — изначально, вероятно, ипостась Шивы, символизирующая всепожирающую силу времени. Позднее в буддизме стал одним из «гневных божеств», защитников учения, в народных верованиях Японии трансформировался в одного из богов благополучия и достатка.

190

Солнечный владыка (яп. Ниттэнси, санскр. Сурья) — солнечное божество индуистского пантеона, в буддизме — одно из божеств — защитников учения, в японских синкретических верованиях его соотносят с Аматэрасу, иногда с Каннон.

191

Ок. 2,7 литра.

192

Ответ, который буквально означает «нет!», встречающийся в дзэнских (чаньских) беседах. Точнее говоря, он скорее значит «ни да, ни нет». См. также первый коан «Собака Чжаочжоу» в [Мумонкан 2000].

193

Этот сюжет позднее был использован в пьесе театра Кабуки «Девушка в храме Додзёдзи».

194

Монах Ку:кай (774–835), основатель школы Сингон, был известен учёностью, и с его именем связан ряд легенд в различных регионах Японии. Был удостоен почётного титула Ко:бо:-дайси (Великий Учитель, распространяющий Учение).

195

Цитата из пьесы Но «Тамура», в пьесе «весенние ветры» (харубэ) — весна, весеннее время, весенние пейзажи.

196

Район в западной части Киото, где находились загородные усадьбы аристократов и храмы.

197

Храм, построенный в сер. IX в. монахом Эннином по распоряжению императора Сага. Полностью разрушен пожаром в смуту О:нин (1467–1477), через 30 лет был отстроен заново.

198

Примерно 90 см.

199

Нихон, или Ниппон — японское название Японии.

200

Фудзи Саэмон — конкретный человек неизвестен, фамилия Фудзи в китаизированном японском чтении читается так же, как Тан, т. е. Танская империя.

201

Здесь и далее в качестве сказуемых использованы омонимичные глаголы сасу, имеющие разнообразные значения — освещать, править лодкой, протыкать и т. д.

202

Здесь также использованы глаголы сасу — латать, закрывать (дверь), раскрывать зонт и т. д.

203

Здесь — японизированная цитата из гл. 1 «Сюэ Эр» «Бесед и суждений» Конфуция.

204

Шесть корней — шесть чувств, посредством которых человек ощущает мир, — зрение, слух, обоняние, вкус, осязание и осознавание.

205

Утки-мандаринки в китайской культуре — символ супружеской привязанности.

206

Прозвище Торая может быть переведено как «Тигриная Лавка» или «лавка, где продают тигров». Известна лавка сладостей с таким названием, с 1586 г. поставлявшая сладости к императорскому двору.

207

Здесь использована игра слов, Цугэн — имя монаха и цугэн — «возвещать, сообщать».

208

8–12 км.

209

1 то: — ок. 18 литров.

210

Эмма (санскр. Яма) — божество индуистского происхождения, владыка преисподней.

211

Общее название нашего мира в буддизме Махаяны.

212

Центральная гора нашего мира в буддийской космологии.

213

Возможно, имеются в виду высказывания из некоторых сутр, приписываемые Шакьямуни или его ученикам, как, например, в «Алмазной сутре» [Андросов 2008, 98]: «Далее говорил Благодатный досточтимому Субхути: «Как ты считаешь, Субхути, есть ли какое-нибудь Учение (дхарма), постигнутое Истинносущим в качестве „наивысшего Просветления“, или какое-нибудь Учение, проповеданное Истинносущим?» На то досточтимый Субхути отвечал Благодатному: «Как я, о Благодатный, понимаю содержание поведанного тобой, нет никакого Учения, постигнутого Истинносущим в качестве „наивысшего Просветления“, и нет Учения, проповеданного Истинносущим. Почему же? Учение, которое Истинносущий постигал или проповедовал, непостижимо [мыслью] и невыразимо, оно не есть ни Учение, ни не-Учение. Почему же? Ибо святые велики [своею] неопределимостью».

214

То есть закончил практику медитаций, обрёл просветление и вернулся в мир для проповеди.

215

Данное выражение (утау то мау мо нори но коэ) имеет тот смысл, что даже песней и танцем можно достигать заслуг, направляющих к просветлению. Мы не встречаем это выражение в текстах, созданных ранее XVII века; возможно, данный эпизод сложился незадолго до создания всего произведения.

216

Здесь отсылка на цитату из стихотворения китайского поэта Су Дунпо, см. сноску № 78.

217

Три мира — миры прошлого, настоящего и грядущего. Данное высказывание указывает на зависимость восприятия окружающего от состояния ума.

218

Изначально в Индии ступа — буддийское культовое сооружение, в котором хранились реликвии; в Японии устанавливаются на могилах в качестве надгробия.

219

То есть 240 см.

220

Около 8 км.

221

Квартал Амэя расположен у храма Хигаси-Хонгандзи, неподалёку от проспекта Карасумару.

222

То есть монах.

223

Смысл данного выражения — «получить выгоду без особых усилий».

224

В японском языке слова «мир» (ё) и «коленце бамбука» (ё) — омонимы.

225

Местность на северо-западе от Киото, сейчас там находится район Сонобэ г. Нантан округа Киото.

226

«Заклинания от адских страданий» (хадзигоку но дзю) — заклинания-дхарани (см. сноску № 149), использовавшиеся для защиты от духов умерших.

227

Цуруга — город в преф. Фукуи на побережье Японского моря. Кайдзу — мыс на северной оконечности озера.

228

«Танец дайгасира» — то же, что и «танец кусэмаи». Вид исполнительского искусства, популярный в эпохи Камакура и Муромати. Изначально, вероятно, включал в себя танец, но в известной форме представляет собой речитатив в сопровождении ритмического инструмента.

229

Танец, посвящённый сцене гибели Минамото-но Ёсицунэ в усадьбе Такадати на востоке страны, у р. Коромогава.

230

Один из вассалов Ёсицунэ, присоединившийся к нему в годы опалы и погибший, защищая своего господина.

231

Местность в нынешней преф. Вакаяма.

232

Сейчас — Анэякодзи, улица, пересекающая Киото с запада на восток, севернее Четвёртого проспекта, Сидзё.

233

1 сё: — мера объёма, равная примерно 1,8 л.

234

Из Шести путей, т. е. шести миров возможного посмертного перерождения, три считаются неблагими, затрудняющими рост существа в цепочке перерождений. Это — миры скотов, голодных духов (гаки) и адские миры.

235

Три яда — три основных заблуждения, ведущие к кармическому воздаянию и неблагим перерождениям. Это жадность, гнев и глупость.

236

Один из семи выездов из Киото, от Третьего проспекта вёл на Восточную приморскую (То:кайдо:) и Срединную горную (Тю:сандо:) дороги.

237

См. примеч. № 156.

238

Кано — известная школа живописи, получившая распространение во второй пол. XV в. Художник с таким именем неизвестен; кроме того, Тоса — название ещё одной школы живописи.

239

Т. е. Бодхидхарма.

240

То есть нанести короткий визит, не усаживаясь.

241

Азбука ироха — стихотворение буддийского содержания, в котором использованы все буквы старой японской азбуки.

242

В данном стихотворении строка кисодзи ни какэси — «устроенный на дороге в местности Кисо» напоминает ки ни какэси — «заставляет волноваться», и фумимиси — «попробовать ступить» можно прочитать как «увидеть письмо».

243

Южная столица — г. Нара, бывший столицей с 710 по 784 гг.

244

Местность у храма Ханнядзи, находящегося в восточной части г. Нара, севернее Тодайдзи.

245

См. сноску № 86.

246

1671 г.

247

Помимо ежегодных праздников, в храмах и святилищах проводились службы в определённый день месяца. Божество Тэндзин, покровителя каллиграфии, стихосложения и учёности, почитают в 25 день лунного месяца. Китано — здесь имеется в виду святилище Китано-Тэммангу, где почитают бога Тэндзина.

248

Одна из разновидностей берёзы использовалась для печатных досок при печати японских книг.

249

В «Повести об Исэ», лирическим героем которой является поэт Аривара-но Нарихира, об этой местности сказано: «…С самого начала с ним ехали друзья — один или двое. Знающих дорогу не было никого, и они блуждали. Вот достигли они провинции Микава, того места, что зовут «восемь мостов». Зовут то место «восемь мостов» потому, что воды, как лапки паука, текут раздельно, и восемь бревен перекинуто через них; вот и называют оттого «восемь мостов». У этого болота в тени дерев они сошли с коней и стали есть сушеный рис свой. На болоте во всей красе цвели цветы лилий. Видя это, один из них сказал: «Вот, слово „лилия“ возьмем и, букву каждую началом строчки сделав, воспоем в стихах настроение нашего пути». Сказал он так, и кавалер стихи сложил:

Любимую мою в одеждах // Изящных там, в столице, // Любя оставил… // И думаю с тоской, насколько // Я от нее далек… — так сложил он, и все пролили слезы на свой сушеный рис, так что тот разбух от влаги» (пер. Н. И. Конрад). В оригинале — какицубата, ирис; для перевода пятистишия переводчик использовал слово «лилия».

250

Здесь — храм Явления Феникса, Хорайдзи, расположенный в горах в земле Микава и посвящённый будде Врачевания — Якуси.

251

12 день лунного месяца — день почитания будды Якуси в храме Хорайдзи.

252

Куртизанка. В заглавии названа «разрушительница крепостей» — этот эпитет происходит из китайского исторического сочинения «История Хань» («Хань шу»), указывая на необыкновенную силу женской прелести — «первый взгляд разрушает крепость, второй покоряет государство».

253

«Пять препятствий» — буддийский термин, встречающийся, например, в «Сутре Лотоса», гл. 12 «Девадатта»: «…в теле женщины имеется пять препятствий. Во-первых, [она] не способна стать царем неба Брахмы, во-вторых, Шакрой, в-третьих, царем мар, в-четвертых, Святым Царем, Вращающим Колесо, в-пятых, обрести тело будды». «Три следования» — конфуцианское понятие, указывает на подчинение женщины вначале отцу, потом мужу, а впоследствии — сыну.

254

Песня в жанре ковака-маи, повествующая о трагической гибели юного Ацумори, племянника Тайра-но Киёмори, в битве при Итинотани.

255

Ковака-маи — песенный жанр, к которому, в том числе, относятся «танцы дайгасира» (см. примеч. к «Рассказам об Иккю, собранным в разных землях», св. 4, «9. О том, как Иккю исполнял танец дайгасира в горах»).

256

«Такадати» — см. сноску. № 228, «Дайсёкукан», «Сида», «Киёсигэ» — названия пьес ковака-маи.

257

То — мера объёма сыпучих и жидких веществ, 10 сё:, т. е. около 18 литров.

258

Река Саогава находится в преф. Нара, деревня Идэ — в округе Киото. Саогава славится своими куликами, Идэ — пением лягушек у реки Тамагава (также Тамамидзу), названия этих мест встречаются в японской классической поэзии.

259

Здесь перечисляются достопримечательности земли Ямато. Тацута — святилище бога ветра, Нара — здесь, вероятнее всего, храм Тодайдзи и статуя Большого Будды, Хасэ — храм Хасэдэра в Нара. Три горы, или «Три горы земли Ямато», — горы Аманокагуяма, Унэбияма, Миминасияма. Дарумадзи — храм школы Риндзай-дзэн, Таэма — храм, основанный младшим братом принца Сётокутайси, все они находятся в нынешней преф. Нара.

260

См. сноску № 49.

261

Ок. 210 см.

262

Мужское нижнее бельё, то же, что фундоси. «Повязывать фундоси» — решительно взяться за дело, подобно русскому «засучить рукава». Кроме того, «завязывать, повязывать», каку, омофонично слову «писать». Смысл данного послания, вероятно, в том, что Иккю всерьёз собирается создать каллиграфический свиток для управляющего.

263

Здесь обыграна омофония слова сикан, которое может обозначать «четыре связки» и «шаматхи-випашьяна» — буддийская практика медитации, практикуемая в школе Тэндай. На г. Хиэй находится известнейший тэндайский монастырь.

264

Здесь автор отсылает читателя к «Рассказам об Иккю», где описаны стихи, сложенные Иккю на г. Хиэй.

265

Касо — дзэнский монах, один из наставников Иккю. В действительности Иккю начал учиться у Касо в возрасте 21 года, после смерти предыдущего наставника.

266

То:фу: и коти (восточный ветер) — синонимы. То:фу — соевый творог. Здесь Касо, вероятно, намекает на необходимость осознания идентичности пустотной и материальной природы мира, отрешения от конкретных слов и восприятия самой сути явлений. На этом примере он наглядно показывает, как два различных слова могут обозначать одно понятие.

267

Коти — плоскоголов, морская рыба, напоминающая сома.

268

См. примеч. № 12.

269

Храм Сё:дзуйдзи, находящийся на западном берегу озера Бива.

270

См. «Рассказы об Иккю», св. 4 «3. Как Иккю ловил рыбу…».

271

Акасака — местность на территории нынешнего Токио. О храме Хо:нэндзи ничего не известно.

272

Мельница из жерновов с ручкой, предназначенная для изготовления порошкового зелёного чая.

273

В оригинале — тинтин, слово, использовавшееся для обозначения очень близких отношений между мужчиной и женщиной. Слово использовано намеренно неточно, чтобы передать диалект или неучёность говорящего, оно подчёркивает его деревенское происхождение и самоуверенную вольность в обращении со словами.

274

Хэйгай — слово китайского происхождения, означающее «вести себя свободно», «быть как дома», «отдыхать» и т. п.

275

Святилище Имамия, посвящённое божествам Оокунинуси, Котосиронуси и Кусинадахимэ, расположено на севере Киото, к северо-западу от Дайтокудзи, где был настоятелем Иккю.

276

Иккю здесь упоминает жилище Фудзивара-но Тэйка (1162–1241), названное «Беседка, где пережидают осенние дожди».

277

Веранда, сделанная из бамбука, на которой можно посидеть, подойдя снаружи и не заходя в дом.

278

То есть не различает прекрасного и безобразного. Слово аси, «тростник», созвучно слову «плохой», ёсиаси, «хороший тростник», также может быть воспринято как «хорошее и дурное». Бухта Нанива упомянута, вероятно, оттого, что стихотворение об этой бухте использовалось на первых этапах обучения письму.

279

Цитата из книги «Беседы и суждения», гл. 4 «Ли жэнь».

280

Буквально «следы рук», что-нибудь, собственноручно написанное. Монах неграмотен, и потому решил, что речь идёт о еде.

281

Согласно древнему китайскому поверью, в 57-ю ночь шестидесятеричного цикла, когда соединяются циклические знаки Обезьяны и «старшего брата металла», три червя, живущие в теле человека, во время сна выползают из него и докладывают о грехах человека Небесному владыке, который соответственно тяжести грехов укорачивает жизнь. Чтобы избежать этого, в такую ночь до утра предавались увеселениям, чтобы не уснуть. В «Записках у изголовья» Сэй-Сёнагон также упоминаются «увеселения для ночи Обезьяны», проводимые при дворе.

282

Игра, при которой зажжённую палочку благовоний или лучину передают друг другу, говоря слово, которое начинается со слога хи — «огонь».

283

Хи-дзиримэн, хи-дзая, хи-дансу — названия видов тканей с указанием цвета — хи, «алый». Хабутай — ткань, которую делали только белого и чёрного цвета, поэтому слово хи-хабутай для игравших звучало бессмыслицей.

284

Хикокуро — мужское имя. В игре, похоже, не существовало ограничений на имена собственные.

285

В «Рассказах об Иккю» сообщается, что Иккю был сыном императора Го-Комацу.

286

Три божества — Аматэрасу, Хатиман и Касуга, свитки с прорицаниями из их храмов распространились в Японии начиная с периода Муромати.

287

Китайский культурный герой, покровитель земледелия и медицины, которому приписывают создание сельскохозяйственного календаря и древнего фармакологического справочника. «В Великой Тан» в данном случае является не указанием на период, а общим названием Китая, достигшего расцвета в Танскую эпоху.

288

Также культурный герой, покровитель восточного направления, научивший людей готовить пищу на огне и ловить рыбу.

289

Одна из земель, примыкающих к столице, сейчас находится в южной части округа Киото.

290

Храм находится в г. Кётанабэ, в южной части округа Киото. Он был восстановлен Иккю в 1456 г.

291

Полночь.

292

Время между 1 и 3 часами утра.

293

Ок. 3 метров.

294

1 тё: — 109 метров.

295

3 сяку — ок. 1 метра, 1 кэн — ок. 180 см.

296

Так называли шестую луну, приходившуюся на июль-август, самое жаркое время года.

297

См. сноску № 151.

298

С XI века в Японии распространяется идея о наступлении эры конца Закона — маппо:. Считалось, что буддийская вера со временем угасает, и через 1500 лет после смерти Шакьямуни даже практикующим монахам крайне сложно достичь просветления.

299

Здесь употреблено слово иммо, использовавшееся в разговорном языке периода Сун, со значением «так, такое, то, что есть». Встречается в дзэнских текстах. В сочинении Догэна «Сё:бо: гэндзо:» [Догэн 2007] так называется глава 28, которая начинается словами:

Великий учитель Хунцзюэ с горы Юньцзюйшань (Юньцзюй Даоин — примеч. перев.) был воспреемником Дуньшана. Он был воспреемником учения Шакьямуни в 39 колене, и принял школу Дуншань. Однажды он сказал собранию: «Если хотите обрести то, что есть, вам нужно стать тем, кто вы есть. Если вы те, кто вы есть, к чему беспокоиться об обретении того, что есть?»

300

Как мы уже отмечали, кацу — слово, используемое в дзэнских беседах, окрик, имеющий целью заставить собеседника осознать происходящее «здесь и сейчас». Звучание его может напоминать кашель или тошноту, что и обыгрывает Иккю.

301

Рисовая каша, приправленная красным отваром бобов-адзуки, название состоит из двух иероглифов, сэки — «красный» и хан — «рисовая каша». Иероглиф «застава» также имеет чтение сэки, о чём и говорит дальше хозяин.

302

Отпечаток ладони использовался на документах для удостоверения личности, и в эпоху Эдо проездные документы, дающие право проходить через заставы, назывались тэгата — «отпечаток руки».

303

Шесть школ эпохи Нара — Хоссо:, Куся, Санрон, Дзё:дзицу, Кэгон, Риссю: и две школы эпохи Хэйан — Тэндай и Сингон объединяли общим названием Восемь школ. Вместе с направлением Дзэн их называли Девять школ.

304

Цитата из сутры Каммурё:дзю:кё: (санскр. Амитаюрдхана-сутра).

305

Одно из метафорических названий Чистой земли. Семь драгоценностей, описанные в сутре Мурё:дзю:кё: (санскр. Сукхавативьюха-сутра), это золото, серебро, лазурит, горный хрусталь, перламутр, коралл и агат.

306

Вероятно, для того, чтобы сон не отвлекал от медитаций.

307

В этом стихотворении использована игра слов: мацути — «ожидая» или «промежутки глиной», конэба — «не приходишь» или «замешивая», нуру — «спать» или «намазывать, покрывать», на ва тацу — «установлено имя» или «подготовлена верёвка».

308

Комусо: — странствующие монахи, использующие в качестве медитативного средства игру на флейте.

309

В местности Итинотани, находящейся в западной части Японии произошла одна из решающих битв между воинскими родами Минамото и Тайра. Подробнее см. «Повесть о доме Тайра».

310

Чжаочжоу (778–897) — монах направления Чань (яп. Дзэн) в Китае, сделавший большой вклад в формирование чаньской философии.

311

Вероятно, Иккю указывает на любовь хозяев к изваянию и как бы намекает, что там ему не место.

312

Шестнадцатилетний Ацумори в битве при Итинотани прикрывал отход войск Тайра, сражался с Кумагаи Наодзанэ и был побеждён. Кумагаи, когда сорвал защитную маску с Ацумори, увидел, что тот — ровесник его сына. В тот момент подоспели прочие воины Минамото, и Кумагаи убил Ацумори. Впоследствии Кумагаи ушёл в монахи; этот эпизод широко использовался в различных произведениях. Здесь Иккю, вероятно, указывает, что войны — несчастье для конкретных людей и вовсе не повод для возведения военачальников в эпические герои.

313

Нельзя не отметить сарказм этих стихов, формально выдержанных и восхваляющих факт пострижения, но достаточно знать об авторстве Иккю. Вероятно, потому они и вошли в эту книгу.

314

1 сун — ок. 3 см.

315

См. «Рассказы об Иккю», св. 1, гл. 1.

316

Там же, св. 1, гл. 2.

317

Там же, св. 1, гл. 6.

318

Там же, св. 2, гл. 4.

319

Там же, св. 2, гл. 11.

320

Там же, св. 2, гл. 9.

321

Там же, св. 4, гл. 4.

322

См. сноску № 296.

323

Горная местность Ёсино к югу от Киото когда-то славилась красотой множества деревьев сакуры. Неясно, почему переселялись садовники, но, вероятно, это было связано с переселением Южного императорского двора, находившегося в Ёсино в период Южной и Северной династий (1336–1392), в столицу после окончания противостояния между двумя линиями императорского дома.

324

«Полуденными коршунами» (яп. хирутоби) называли воров-карманников. Карманов как таковых в японской одежде, как правило, нет, и ценности носили обычно за пазухой или в рукаве.

325

В стихотворении использована игра слов — сиранами, «не ведая», можно прочитать и как «белые волны», так называли воров.

326

Цитата из стихотворения монаха Ноина (988–1050), вошедшего в антологию «Госюи вакасю», составленную в 1086 г. по распоряжению императора Сиракава.

327

Природный памятник в преф. Сидзуока, а также место, где Такэда Сингэн и Токугава Иэясу провели сражение за обладание Японией в 1572 г. Вероятно, анахронизм в тексте, поскольку Иккю умер в 1481 г.

328

В Японии рисовую солому отбивали для придания ей мягкости и плели обувь — сандалии, валенки.

329

Рыба, распространённая на Дальнем Востоке, часть жизни проводит в море, а на нерест поднимается высоко по горным рекам.

330

В буддийской космологии — высочайшая гора в центре мира.

331

Ок. 16 часов.

332

Пять неискупимых грехов в буддизме — убийство отца, матери, покушение на Будду, внесение раздора в общину, уничтожение священных писаний и изображений. Упоминание Пяти грехов может быть связано и с учением Линьцзи (яп. Риндзай), которое исповедовал Иккю. Линьцзи говорил, что только пять неискупимых грехов ведут к освобождению, и толковал «отца» как неведение, «мать» как алчность и страсть, «пролитие крови Будды» как вступление в мир чистых дхарм, постижение пустотной природы страстей как «внесение раздора в общину» и обретение недеяния — как «уничтожение священных писаний».

333

В китайской мифологии — повелитель демонов, способный оградить человека от их воздействия.

334

Имена Хатиро и Куро значат «восьмой сын» и «девятый сын». В этом стихотворении Иккю использовал все числительные от 2 до 10, нисэ в данном случае — игра слов, нисэ — «подделка» или «за два».

335

Огава — квартал в Киото, западнее императорского дворца.

336

Всю историю можно воспринять как устроенную Иккю издёвку над монахами, предпринятую в целях искоренения чрезмерного пристрастия каждого к чему-либо. Если предположить, что это подстроено Иккю, то получится, что Иккю подозревал Донку в сребролюбии. Юные послушники ещё увлечены одеждой и тростями, большее им пока не позволено, а любовь монахов к сакэ и закуске общеизвестна и нашла своё отражение в пьесах Кабуки. Само собой, данное произведение скорее фольклорно, не является документальным памятником эпохи Иккю и поэтому скорее отражает взгляды ок. 1731 г., когда было издано «Продолжение рассказов об Иккю».

337

19–21 час.

338

То есть до полуночи.

339

Сугавара Митидзанэ (845–903) — чиновник и поэт эпохи Хэйан. В 901 г. вследствие придворных интриг был сослан на Кюсю, где и умер. Вскоре после его смерти в столице началась опустошительная эпидемия, которую связывали с местью духа Митидзанэ. Чтобы его умилостивить, было построено святилище Китано-Тэммангу, находится оно на юго-западе от Дайтокудзи. Митидзанэ почитается в этом святилище как небесное божество Тэндзин, покровитель наук и искусств.

340

Согласно преданиям, Сугавара Митидзанэ был очень привязан к деревьям сливы, сосны и вишни, росшим в его саду, и перед отъездом в ссылку посвятил им стихи.

341

Последняя строка может быть воспринята также как «провёл в неведении».

342

Цитата из «Бесед и суждений» Конфуция, гл. «Шу эр».

343

В старину при погребении наставление произносили с мотыгой в руках. Возможно, этот жест указывал на особую важность момента, на то, что тело вскорости предадут земле.

344

Около 3 метров.

345

Разбор этого стихотворения см. [Штейнер 2006, 95].

346

В главе 168 «Ямато-моногатари» архиепископ Хэндзё в переписке с Оно-но Комати в ответ на просьбу одолжить ей одежду написал стихи: «У отринувшего мир // Монашеская одежда // Одна всего. // Не одолжить — жестоко. // Что ж, может быть, ляжем вдвоем?» (пер. Л. М. Ермаковой, см. [Ямато-моногатари 1982]).

347

Один из иероглифов, которыми можно записать слово «печаль» (урэи), состоит из элементов «осень» и «сердце, душа, настроение».

348

«Говорить лошади имя Будды» (ума но мими ни нэмбуцу) — японская поговорка, означающая примерно то же, что и «метать бисер перед свиньями». «Бекас, читающий сутры» (сиги но канкин) — в японской поэзии — осенний образ, метафора недолгой неподвижности. Иккю здесь с самоиронией говорит, что иногда он ощущает себя подобным бекасу, который иногда замирает, будто бы читает сутры, хотя ничего подобного не делает.

349

Город, находящийся в 10–15 км к востоку от Киото.

350

Этот эпизод описан в гл. 6 св. 1 «Рассказов об Иккю».

351

Небольшая река примерно в 15 км на юго-восток от Кусацу.

352

Монах Кукай (774–835) — основатель эзотерической школы Сингон. Монахи эзотерических школ буддизма проводили моления о дожде. Здесь под словом «Кукай» подразумеваются, скорее, ученики Кукая и вообще эзотерических школ. Дзэн же основное внимание уделяет внутреннему миру человека, его самосовершенствованию и достижению просветления.

353

Вероятно, здесь Иккю упрекает Царя-дракона, живущего в море, что он забросил свои обязанности — создавать облака и проливать дождь.

354

7–9 часов вечера.

355

Этот топоним неизвестен. Вероятно, один из мысов на юго-востоке от г. Исэ в преф. Миэ.

356

Изменённая цитата из пьесы театра Но «Атака», повествующей о бегстве Минамото-но Ёсицунэ от гнева его брата, Ёритомо. На заставе в местечке Атака Ёсицунэ с вассалами прошёл заставу под видом монахов-ямабуси, и таким образом он «наступил тигру на хвост (и выжил) и счастливо избежал ядовитой змеиной пасти, так удалось ему добраться до земли Муцу».

357

Цитата из 137 главы «Записок от скуки» Ёсиды Кэнко: «Тосковать по луне, скрытой пеленой дождя; сидя взаперти, не видеть поступи весны — это тоже глубоко волнует своим очарованием» (пер. В. Н. Горегляда). См. [Записки… 1970, 106].

358

В этом стихотворении использована смысловая связь между дзити, «клятва, залог», и нагасу, «переход права собственности закладной лавке». Смысл его в том, что клянущиеся в вечной любви как бы отдают в залог своё доброе имя, хотя не могут быть уверены в будущих своих чувствах и с большой вероятностью нарушат данную клятву.

359

Начало каждого часа по старой японской 12-часовой системе отмечали ударами колокола. В полночь и в полдень 9 ударов, и с каждым часом на один удар меньше. 7 ударов колокола — около 4 часов, в данном случае утра.

360

«Лунный человек» — согласно поверьям, отражённым, например, в «Повести о старике Такэтори», на Луне тоже обитают существа, подобные людям, но неизмеримо прекраснее. В переносном смысле — «прекрасный мужчина».

361

Фудзивара-но Киёсукэ (1104–1177) — придворный, поэт, создатель поэтических антологий. Его стихотворение включено в сборник «Сто стихотворений ста поэтов». Источник, который цитирует Соки, неизвестен.

362

Принц Мотоёси (890–943) — первый сын императора Ёдзэя, его стихотворение включено в сборник «Сто стихотворений ста поэтов», но стихи о заставе Аусака принадлежат Фудзивара-но Митимаса (992–1054).

363

Сонэ-но Ёситада — поэт периода Хэйан. Годы жизни неизвестны. Один из «тридцати шести бессмертных» японской поэзии. Стихотворение «По стремнинам Юра» — 46-е в сборнике «Сто стихотворений ста поэтов».

364

Указание на связь 20 числа месяца и стихосложения не вполне ясно.

365

Общий смысл начала объявления: «Наступающего 20 числа во дворе перед святилищем Имамия будет проводиться представление театра Но».

366

Здесь и далее — названия пьес театра Но, зашифрованные в стихах. Пьеса «Хакуракутэн» (кит. Бо Лэтянь) — одна из пьес, открывающих представление Но. Она повествует о китайском поэте Бо Цзюйи (772–846), которого ещё называли «Бо Радость небес» (кит. Бо Лэтянь, яп. Хакуракутэн). Он якобы по императорскому указу прибыл в Японию, чтобы узнать о японском искусстве стихосложения. На Кюсю он встречает старого рыбака, слагающего стихи, старик оказывается божеством Сумиёси. В объявлении на название пьесы указывает выражение «вверх поглядишь и возрадуешься», намекающее на имя главного персонажа, «Радость небес».

367

Пьеса «Ацумори» посвящена одному из эпизодов «Повести о доме Тайра». То, что из котла тут же накладывают еду, указывает на то, что еда горячая, ацуй. Один из синонимов ёсоу, «накладывать (рис)» — мору, что вместе даёт слово ацумори, омофоничное названию пьесы.

368

«Слива у дома» — пьеса Но, обычно третья в программе. Нокиба — «край крыши, дома» омофонично выражению «выпавшие зубы, беззубый».

369

Пьеса «Кагэцу» названа по имени одного из персонажей; это имя записывается как «Цветы и луна».

370

Имя персонажа, по которому названа пьеса, записывается как «Сотня десятков тысяч», то есть десять по десять и десять раз по тысяче.

371

Ама в названии пьесы — «ныряльщицы». В стихотворении использовано восклицание маа, выражающее удивление, и указано, что его нужно прочитать, поменяв слоги местами.

372

Другое имя поэта Какиномото-но Хитомаро, одного из «тридцати шести бессмертных» японской поэзии, чьи стихи вошли в антологию «Собрание мириад листьев».

373

В китайской натурфилософии сторонам света, временам суток и т. п. соответствуют 12 животных — крыса, бык, тигр, кролик и т. п. Западному направлению соответствует петух, или птица.

374

Ворота перед синтоистским храмом. Тории записывается иероглифами «птица» и «быть, находиться».

375

Основатель школы Дзёдо-синсю, которая произошла от школы Икко, монах Синран (1173–1263) впервые отменил запрет на вступление в брак для монахов, и сам женился в 1207 году. Здесь видно ироническое отношение к этой школе, у монахов которой якобы все мысли о женщинах.

376

Монах Хонэн (1133–1212) — основатель направления Дзёдосю; его голова, судя по традиционным изображениям, была слегка приплюснута сверху.

377

Здесь использована цитата из стихотворения архиепископа Хэндзё: (816–890): «Матушка, // разве думала ты, // что так обернётся, // когда гладила в детстве меня // по чёрным моим волосам?» — из поэтического сборника «Госэн вакасю:» («Впоследствии выбранные песни Японии»).

378

Из ветвей дерева сюро (пальма трахикарпус) в Японии делают мётлы. Иккю здесь уподобляет монаха метле, очищающей мир от заблуждений.

379

Местность между Киото и Нара. Там и сейчас находится храм Сю:онъин, который в просторечии до сих пор называют Иккю:дзи — Храм Иккю, поскольку Иккю подолгу там жил и похоронен там же.

380

Иккю обыграл омонимию слов «становиться» и «пускать ветры», оба они произносятся как нару.

381

Существует китайская легенда о человеке по имени Фэй Чжанфан, который на рынке заметил старика. По вечерам тот запрыгивал в кувшин, подвешенный под крышей, и до утра его никто не видел. Фэй Чжанфан спросил у того старца, в чём же тут дело, а тот взял его с собой в кувшин, где оказался прекрасный дворец, и рассказал ему, что он — бессмертный даос, который в наказание обречён какое-то время жить в мире людей.

382

Здесь Иккю обыгрывает многозначность глагола тору, который может употребляться в значениях «брать, обретать, ловить».

383

В буддизме заслуги — плоды соблюдения заповедей и буддийской практики, позволяющие улучшить карму, обеспечивающие благое перерождение и ведущие к просветлению.

384

Здесь Иккю обыгрывает фамилию «Футами», напоминающую о заливе Футами в Исэ, и омонимию слов «ныряльщица» и «монахиня», которые звучат как ама.

385

Маудгальяяна и Пурна Майтраянипурна — ученики Шакьямуни, известные глубоким пониманием учения. Чудапантака же с детства не мог запомнить даже простейшие фразы, и лишь после того, как Шакьямуни задал ему повторение фразы «Стирая пыль, убираю грязь», после долгих повторений он вдумался в смысл фразы, осознал суть буддийского учения и стал проповедником.

386

Тикю, вероятно, не хотел попадаться на глаза Энтаку, а тот спросил, не испугался ли он, внезапно встретив его. Нечаянный ответ Тикю оказался очень точным, он может быть воспринят как «я спокоен».

387

В старину в Японии считалось, что змея может съесть жабу, жаба может съесть слизня, но змея, съевшая слизня или жабу, съевшую слизня, умрёт от яда, выделяемого слизнем, поэтому якобы змеи не едят жаб, а жабы не едят слизней, поскольку если слизней не станет, змеи станут есть жаб.

388

Согласно древнему буддийскому уставу, монахам позволялось есть только до полудня. В японских монастырях было принято есть дважды в день, и «неуставная» трапеза происходила около 4 часов дня.

389

Конфуций в «Беседах и суждениях» [Лунь юй 2001] говорит: «Мудрый любит воду. Обладающий человеколюбием наслаждается горами. Мудрый находится в движении. Человеколюбивый находится в покое. Мудрый радостен. Человеколюбивый долговечен» (гл. VI «Юн Е»).

390

1 сё: — ок. 1,8 литра. 1 го: — 1/10 сё:, 1 сяку — 1/10 го:.

391

Татибана Нагаясу, в монашестве Ноин (988−?) — один из известнейших хэйанских поэтов.

392

Святилище Сумиёси находится возле г. Кобе, залив Сакаи — в г. Сакаи округа Осака, г. Такасу расположен в префектуре Хиросима.

393

Эпизод с танцовщицей Хотокэ описан в «Повести о доме Тайра», св. 1 «6. Гио». Киёмори по настоянию тогдашней его фаворитки, танцовщицы Гио, посмотрел на танец Хотокэ и воспылал к ней любовью. Гио приняла постриг, а впоследствии и Хотокэ, осознавшая бренность мирских страстей, также удалилась от мира.

394

Считалось, что лук, чеснок и т. п. горькие овощи способствуют возникновению страстей, а потому буддийским монахам было запрещено их употреблять.

Content

Предания о дзэнском монахе Иккю по прозвищу «Безумное Облако»

Предисловие

РАССКАЗЫ ОБ ИККЮ

Предисловие

Свиток первый

1 Как преподобный Иккю в детстве подшучивал над одним прихожанином

2 Как преподобный Иккю съел карпа, когда был послушником

3 О том, как появилось имя «Иккю» и о Сысю-цзюйши

4 Как Нинагава Синъуэмон Тикамаса впервые встретил Иккю, а также немного стихов

5 Как Иккю написал прошение для крестьян из Такиги в Нара

6 Как Иккю в посёлке Сэки статую Дзидзо освятил

7 Как Иккю затворился у себя, а люди не знали, что и думать

8 Как Иккю сочинял стихи и ел осьминога, а также о том, как его изрыгнул

9 Как Иккю объявил о том, что он будет есть рыбу

Свиток второй

1 Как преподобный Иккю продолжил стихотворение

2 Как преподобный Иккю подписал картину

3 Как преподобный Иккю перечислял имена пятисот архатов

4 Как преподобный Иккю на Новый год ходил с черепом

5 Как преподобный Иккю читал наставление у гроба князя-даймё

6 Как преподобного Иккю монахи разных школ просили написать славословия: Куродани, Хоккэ, Эйгандо

7 Как монах-ямабуси спорил с Иккю о чудесах, а также о молитве, утихомирившей лающего пса

8 Как Иккю бросил мёртвую женщину в реку Камо, а также о том, как она обрела просветление

9 Как Иккю сочинял пьесу о горной ведьме и ходил на гору Хиэй, а также о том, как хиэйские монахи просили его написать каллиграфический свиток

10 Как Иккю написал славословие к картине с Лин Чжао

11 Как Иккю ограбил горшечника, а также о том, как он получил приношения и произнёс наставление-индо

12 Как Иккю опьянел от сакэ, уснул и сложил стихи, а также о том, как он говорил с китайским монахом

13 Как Иккю зачёл Нинагава Синъуэмону постижение коанов

Свиток третий

1 Как Нинагава Синъуэмон перед смертью выстрелил в наваждение, а также о наставнике его Иккю

2 О жене Синъуэмона

3 О том, как ученик Иккю дал посмертное наставление синице

4 О том, как Иккю развлекался

5 О том, как Иккю научился секрету изготовления снадобья от болезни горла

6 О том, как умер моряк из Катада, а также о том, как Иккю произнёс наставление

7 О том, как монах Сямон показал Иккю свой портрет

8 О том, как Иккю с одним человеком загадывали друг другу загадки, а также о том, как прихожанин задал трудный вопрос

9 Рассказ о рогах улитки, а также рассказ о южном крае земли

10 Как Иккю переоделся нищим

Свиток четвёртый

1 Как рассказывали о сверхъестественных способностях преподобного Иккю

2 Как глупец вопрошал об учении

3 Как Иккю ловил рыбу, а также о том, как появилось имя «Бодхидхарма»

4 Как преподобный Иккю взобрался на гору Коя и слагал стихи о горных видах

5 О том, как Иккю слагал стихи в форме гор в Кумано, а также о стихах Дунпо, сложенных в монастыре Цзиншаньсы

6 О том, как Иккю полюбил жену прихожанина

7 О том, как один человек из Сакаи поел фугу и умер, а также о том, как Иккю написал и послал ему посмертное наставление

8 О стихах, написанных по случаю подношения фонарей во дворец, а также об обряде подношений духам

9 О том, как Иккю проповедовал своей матери, а также немного стихов

10 О том, как Синъуэмон и Иккю беседовали о буддийском Законе, а также о том, что у веера есть свои Пять заповедей

11 О том, как Иккю спрашивал о наличии природы будды у собаки, а также немного стихов

12 О том, как в ненастный день Синъуэмон зашёл проведать Иккю

13 О том, как Иккю в свой последний час прощался с миром

РАССКАЗЫ ОБ ИККЮ, СОБРАННЫЕ В РАЗНЫХ ЗЕМЛЯХ

Предисловие

Свиток первый

1 О том, как Иккю застали по дороге домой и он пообещал провести службу

2 О неподобающем поведении настоятеля Сэнкодзи и о том, как Иккю высмеял его в табличке-объявлении

3 О «безумном стихотворении» Иккю

4 О том, как Иккю в юности наставил одного человека на путь истинный

5 О том, как семнадцатилетний Иккю читал посмертное наставление-индо

6 О том, как Мацуяма Хампэй получил непонятное послание и с помощью Иккю на него ответил

7 О том, как Иккю пребывал в храме Сингэдзи в Канто

8 О том, как Иккю увидел женщину и поклонился

9 О том, как Иккю рассказывал о кармическом воздаянии, а также о том, что он написал на ширме

10 О том, как Иккю увидел горящие поминальные таблички, исправил строку из сутры, и огонь сразу погас

11 О том, как Иккю провёл предсмертное напутствие

12 О том, как Нагано Гинсукэ пригласил Иккю

13 О том, как не могли сжечь тело одного монаха, а Иккю написал четыре строки, написанное бросили в огонь, и тело тут же сгорело

14 О том, как Ёсия Дзёсай написал Иккю письмо, а тот ответил «безумными стихами»

Свиток второй

1 О том, как Иккю наставил на истинный путь человека, который убивал людей

2 О том, как Иккю споткнулся о голову одного глупца

3 О том, как Иккю рассказывал истории о минувшем

4 О том, как Иккю наградил именем Кудзу-но Ураминосукэ

5 О том, как Иккю рассказывал о лисе

6 О том, как арендатор Носэ просил у Иккю лекарства

7 О том, как Иккю говорил о высоком

8 О том, как один человек желал практиковать дзэн и пришёл к Иккю

9 О том, как трое людей услышали от Иккю об обезьянах, которые «не видят и не слышат», и решили принять обеты

10 О том, как Иккю высказал своё мнение одному человеку

11 О том, как один неосмотрительный монах превратился в быка и пришёл к Иккю

12 О заслуге Почитаемого Всепобеждающего Заклинания

13 О том, как преподобный спас обезьяну в земле Идзу

14 О том, как тэнгу научил Иккю мудре

15 О том, как Иккю рассказывал о мышах

16 О монахе Кукабо

17 О лавке кистей «Юусигэ»

Свиток третий

1 О том, как Иккю спас фазана

2 О том, как Иккю упал в реку Кацура

3 О том, как Иккю ответил на вопрос

4 О женщине, которая убила своего мужа

5 О том, что случилось, когда Иккю было одиннадцать лет

6 О том, как Иккю гулял по Восточной горе

7 О том, как мужчина и женщина, живущие в горах, превзошли постигающих Путь

8 О Змеином храме

9 О том, как женщина возродилась собакой

10 О монахе по имени Тикурин

11 О том, как Иккю спас крестьян из деревни Торияма, что в земле Ооми

12 О том, как Иккю продолжал начальные строки стихов и какое стихотворение вышло

13 О том, как Иккю в детстве разбил горшок с патокой

14 О том, как Иккю дал совет одному человеку

15 О том, как Иккю преподал Учение человеку, убивавшему живое

16 О том, как Иккю и Сонсаку слагали стихи

17 О том, как один человек сомневался и задавал вопросы Иккю

18 О том, как приползал змей и требовал отдать ему девушку

19 О том, как некто после смерти переродился псом

Свиток четвёртый

1 О том, как Иккю рассказывал о грядущем

2 О том, как некто заболел оттого, что подумал, будто бы проглотил змею

3 О том, как Иккю превратил змей в еду

4 О том, как дух умершего явился к Иккю и задавал вопросы

5 О призраках

6 Об Амэя-Сэннами

7 О том, как Иккю забрал предупреждающую табличку

8 О том, как Иккю написал заклинания, защищающие от духа умершей женщины

9 О том, как Иккю исполнял танец дайгасира в горах

10 О том, как лошадь заговорила

11 О том, как Иккю беседовал с монахом школы Тэндай

12 О том, как некто спрашивал у Иккю о смерти

13 О том, как Миёси Сёсай говорил с Иккю о буддийском учении

14 О Такусае

Свиток пятый

1 О том, как Иккю писал славословие на картине школы Кано

2 О том, как один человек написал табличку с правилами, а Иккю дописал на ней

3 О том, как один отшельник задавал Иккю вопросы о буддийском учении

4 О том, как женщина написала Иккю благодарственное послание

5 О том, как Иккю и астролог шутили

6 О том, что такое люди

РАССКАЗЫ ОБ ИККЮ, СОБРАННЫЕ В КАНТО

Предисловие

Свиток первый

1 О «безумных стихах», сложенных в Яцухаси

2 О «безумных стихах», преподнесённых Горному будде Якуси

3 О том, как Иккю обезумел от любви

4 О том, как Иккю провёл последние наставления для «разрушительницы крепостей» и для продавца чая

5 О том, как в земле Каи Иккю отвечал на вопрос о рае и аде

6 О том, как Иккю помог ронину получить должность

7 О том, как одного человека назвали обжорой

8 О том, как Иккю изгнал призрака

9 О поэтическом намёке на бобы

10 О том, как Иккю беседовал с тэнгу в Касима

11 О том, как Иккю подарил управляющему земли повязку-ситаоби

12 О том, как Иккю перевернул тыкву-горлянку

13 О том, как сочиняли стихи на горе Хиэй

Свиток второй

1 О том, как Иккю купил рыбу-коти и показывал наставнику

2 О малой выгоде и большом вреде

3 О тайной жене Иккю, а также о наставнике

4 О том, как упал бог грома

5 О том, как Иккю послал в деревню очистки от тыквы

6 О том, как Иккю посылал за ступкой для чая

7 О непринуждённости

8 О бамбуковой веранде

9 О «сюсэки»

10 Об игре в «передачу огня»

11 О том, как Иккю не мог утолить свои горести

Свиток третий

1 О толковании иероглифов

2 О том, как в храме в Такиги золото оборотилось духом

3 О том, как небо было шляпой для Иккю

4 О том, как Иккю принимал ученика и что он сказал при этом

5 О том, как у проспекта Имадэгава Иккю дал бедняку одежду-косодэ

6 О том, как Иккю в детстве давал посмертное наставление-индо

7 О том, как в порту Сакаи слагали стихи

8 О том, как в земле Каи велась смешная дзэнская беседа

9 О том, как Иккю отвечал на вопрос о красном рисе

10 О Земле высшей радости

11 О том, как Иккю вёл дзэнскую беседу о сакэ, когда отшельничал в горах

12 О том, как Иккю слагал стихи на тему любви и стены

13 О том, как Иккю направлялся в Канто и по дороге беседовал с монахом-ямабуси

14 Стихотворения Иккю

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗОВ ОБ ИККЮ

Предисловие

Свиток первый

1 О том, до чего додумался Иккю в детстве

2 О находчивых ответах Иккю

3 О том, как вор стал учеником Иккю

4 О том, как преподобный Иккю читал посмертное наставление в виде «безумных стихов»

5 О том, как Нинагава Синъуэмон написал Иккю письмо с загадкой

6 О том, как Иккю подписал «безумными стихами» картину, изображающую фокусника и картину с Чжун Куем

7 О том, как Иккю разоблачил лису-оборотня

8 О том, как Иккю ответил на вопрос об огниве

Свиток второй

1 О странном происшествии, которое случилось, когда Иккю позвали читать сутры

2 О том, как Иккю рассказывал историю о старухе, практиковавшей дзэн

3 О том, как Иккю ответил Нинагаве Синъуэмону

4 О том, как Иккю молился о дожде, а также о божестве-драконе в Исорагасаки, что в земле Сима

5 О том, как чайный мастер Мияма Соки попросил Иккю написать стихи

6 О том, как Иккю примирил супругов «безумными стихами»

7 О том, как Иккю разъяснил объявление театра Но

Свиток третий

1 О том, как Иккю наставлял дочь прокажённого

2 О том, как Иккю разгадывал смысл написанного

3 О том, как трубка для раздувания огня нарушает пять заповедей

4 О том, как Иккю написал «безумные стихи» на картине Кано Мотонобу

5 О том, как крестьянин Ясо из Ситику разводился с женой

6 О том, как Иккю постриг своего ученика в монахи

7 О дзэнской беседе в деревне близ Нара

8 О том, как Иккю написал китайские стихи, посвятив их рыбе в стеклянной бутыли

Свиток четвёртый

1 О том, как преподобный Иккю послал поздравительные «безумные стихи» сыну Нинагавы Синъуэмона

2 О том, как преподобный Иккю читал посмертное наставление кошке

3 О том, как Иккю написал «безумные стихи» непросвещённому человеку

4 О том, как монахиня из рода Футами подарила Иккю шапку

5 О том, как Иккю обучал своего ученика

6 О том, как Иккю наставлял человека, увидевшего трёх ядовитых гадов

7 О том, как Иккю разъяснял ученику чтения иероглифов

8 О том, как преподобный Иккю вёл беседу с мастером чисел, а также о перепёлке Иккю

9 О том, как преподобный Иккю ходил в Такасу, что в земле Идзуми

10 О том, как преподобный Иккю сочинял китайские стихи

Список литературы

Примечания