Тед Чан

История твоей жизни (сборник)

Tad Ghiang

STORIES OF YOUR LIFE AND OTHERS

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Janklow & Nesbit Associates и Prava I Prevodi International Literary Agency.

© Tad Ghiang, 2002

© Перевод. М.Б. Левин, 2010

© Перевод. А.А. Комаринец, 2010

© Перевод. А.В. Новиков, 2010

© Перевод. В.А. Гришечкин, 2010

© Перевод. К.С. Егорова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Вавилонская башня[1]

Лежала бы башня поперек долины Сеннаарской, два дня ходу понадобилось бы, чтобы пройти от одного ее конца до другого. Но башня стоит, и требуется полный месяц и еще половина, чтобы взобраться от ее основания до вершины, даже если человек не обременен грузом. Однако редкие мужи поднимаются с пустыми руками: большинство волочет за собой тачку с кирпичами. Четыре месяца минет с того дня, когда кирпич, уложенный в тачку, окажется у стены, дабы успокоиться в ней.

Хиллала всю жизнь прожил в Эламе. О Вавилоне он знал лишь то, что там скупают эламскую медь. Медные слитки грузили на корабли, а те держали путь по Каруну в Нижнее море[2] и оттуда уже поднимались вверх по Евфрату. Хиллала и остальные рудокопы двигались посуху с торговым караваном, везущим ядра для катапульт. Они шли пыльной дорогой, которая, петляя по предгорьям вниз через долинки, вывела их наконец на зеленые поля, расчерченные каналами и насыпями.

Никто из них прежде не видел башни. Она показалась им за много лиг: тоненькая, как ниточка из льняной кудели, линия колыхалась в знойном мареве, вздымалась из корки грязи, какой предстал сам Вавилон. Когда они подошли ближе, корка выросла в могучие городские стены, но башня заслонила все. Когда они опустили взгляд на речную пойму, то увидели шрамы, которые она оставила вокруг города: сам Евфрат протекал теперь по широкому низкому ложу, вычерпанному ради глины для кирпичей. К югу от города рядами выстроились печи для обжига, ныне остывшие.

Когда они подошли к городским воротам, башня нависла над Хиллалой. Он и вообразить не мог подобной громады: единый столп, в обхват, наверное, больше храма, а все-таки возносится так высоко, что исчезает из виду. Рудокопы шли, запрокинув головы и щурясь на солнце.

Нанни, друг Хиллалы, ткнул его в бок локтем, преисполнясь страха.

– И мы на это полезем? На самый верх?

– Поднимемся, чтобы рыть. Это… против естества.

Рудокопы достигли главных ворот в западной стене, откуда как раз выходил другой караван. Все притиснулись друг к другу в узкой полоске тени от стен, а Бели, старший над ними, крикнул привратникам, стоявшим на башнях:

– Мы рудокопы, призванные из земли Эламской.

Привратники обрадовались.

– Это вы прокопаетесь через свод небес? – вопросил один.

– Мы.

Веселился город. Праздник начался восемь дней назад, когда на высоту отправили последние кирпичи, и продолжится еще два. Каждые день и ночь город танцевал, пел и пировал.

Бок о бок с кирпичниками пировали тягловые, чьи мышцы были как связки канатов от бесконечных штурмов башни. Всякое утро какая-нибудь артель начинала восхождение с тачками, они взбирались четыре дня, передавали свой груз следующей артели и на пятый возвращались порожними в город. Одна другую сменяли артели до самой вершины, но только самые нижние пировали с городом. Тем, кто жил наверху, послали достаточно мяса и вина, чтобы праздник растянулся на весь столп.

Вечером Хиллала и другие эламские рудокопы сидели на глиняных скамьях за полным яств столом, одним из многих, какие поставили на городской площади. Рудокопы завели разговор с тягловыми, расспрашивая о башне.

Нанни сказал:

– Один человек говорил, будто каменщики, работающие на вершине, вопят и рвут на себе волосы, если уронят кирпич: ведь четыре месяца уйдет, чтобы его заменить. А когда упадет человек, то не замечают вовсе. Это правда?

Словоохотливый тягловый Лугата покачал головой:

– Нет, это пустые байки. Наверх поднимается непрерывный караван кирпичей, каждый день вершины достигают тысячи штук. Утеря кирпичика для каменщиков ничего не значит. – Тут он наклонился поближе: – Но есть одно, что они и впрямь ценят больше человеческой жизни… Мастерок.

– Но почему мастерок?

– Если каменщик уронит свой мастерок, то будет сидеть праздно, пока не доставят новый. Четыре месяца он не сможет отрабатывать пищу, поэтому вынужден будет брать в долг. Утратив мастерок, каменщик безутешно стенает… Но если падает человек, а его мастерок остается, работники втайне радуются. Следующий, кто уронит свой, может взять лишний и продолжить работу.

Хиллала ужаснулся и уже было попытался подсчитать количество инструмента, взятого с собой рудокопами. А потом догадался.

– Это не может быть правдой. Почему бы не доставить наверх побольше мастерков? В сравнении с кирпичами они весят не больше пера. Да и утрата каменщика обернется немалой задержкой, разве что наверху есть лишние люди, знающие толк в кладке. Не будь таких сменных, работа бы остановилась, пока снизу не вскарабкается новый работник.

Все тягловые расхохотались.

– А ведь его не проведешь, – веселясь, сказал Лугата и повернулся к Хиллале: – Значит, вы начнете подъем сразу после праздника?

Хиллала отпил пива.

– Верно. Я слышал, к нам присоединятся рудокопы с западной земли, но пока их не видел. Ты знаешь о них?

– Да, их родина – земля, которая зовется Египтом, но они не копают руду, как вы. Они добывают камень.

– И мы в Эламе тоже добываем камень, – возразил Нанни, пережевывая кусок свинины.

– Не такой, как вы. Они рубят гранит.

– Гранит? – В Эламе добывали алебастр и известняк, но не гранит. – Ты уверен?

– Купцы, побывавшие в Египте, рассказывают, что там стоят каменные зиккураты и храмы, построенные из известняка и гранита. Из огромных гранитных глыб. А еще из гранита вырубают гигантские статуи.

– Но с гранитом работать тяжко.

Лугата пожал плечами:

– Только не им. Царские зодчие сочли, что такие камнеделы будут полезны, когда вы доберетесь до свода небес.

Хиллала кивнул. Верно, пожалуй. Кто знает наперед, что им понадобится?

– Ты их видел?

– Нет, они еще не подошли, их ожидают только через несколько дней. Однако если они не появятся до конца празднеств, то вы, эламцы, отправитесь наверх одни.

– Но ты будешь сопровождать нас?

– Да, первые четыре дня. Потом придется повернуть вспять, а вы, счастливцы, двинетесь дальше.

– Почему ты называешь нас счастливцами?

– Я мечтаю подняться на самый верх. Однажды я работал с артелью, которая ходит дальше моей, и взобрался на высоту двенадцатого дня, но выше бывать мне не доводилось. Вы же пойдете много дальше. – Лугата уныло улыбнулся. – Завидую вам: вы коснетесь свода небес.

Коснуться свода небес… Взломать его кайлами… От этой мысли Хиллале стало не по себе.

– Завидовать здесь нечему… – начал он.

– Ага, – кивнул Нанни, – когда мы закончим, свода небес коснутся все люди.

Следующим утром Хиллала пошел посмотреть на башню. Он оглядел обширный двор, который ее окружал. Сбоку стоял храм, который сам был немалых размеров, но казался карликом в тени гиганта.

Хиллала нутром чувствовал, какая это громадина. Послушать стариков, так башню возводили с таким запасом прочности, какого не имел ни один зиккурат: на ее строительство шел только обожженный кирпич, тогда как для обычных привозили простой, из высушенной на солнце глины, а обожженный пускали лишь на облицовку. Кирпичи промазывали земляной смолой, которая пропитывала закаленную в огне глину и, отвердевая, скрепляла их крепче камня.

Основание башни походило на нижние две ступени обычного зиккурата. Посреди двора стояла гигантская квадратная платформа длиной в двести локтей и высотой в сорок; по стороне, обращенной к югу, поднимались три лестницы. На этой первой платформе сложили второй уровень, поменьше, подняться на него можно было только по срединной лестнице. Лишь наверху второй платформы начиналась сама башня.

Она была шестидесяти локтей в основании и вздымалась квадратным столпом, который держал на себе груз небес. Снизу ее обвивала, будто кожаный ремень – рукоять, вырубленная в стене дорога. Но присмотревшись, Хиллала увидел, что дорог две и что они перевиты. По внешней кромке каждой тянулась череда колонн, не толстых, скорее широких – для тени. Поднимая взгляд, он видел чередующиеся ленты: дорога, кирпичная кладка, дорога, кирпичная кладка, дорога, кладка, пока глаз еще различал их. А башня все росла, скрываясь из виду, уходила ввысь; Хиллала моргнул и прищурился – у него закружилась голова. Спотыкаясь и пятясь, он сделал несколько шагов и с дрожью отвернулся.

Ему вспомнилась история, которую он слышал в детстве, – ее рассказывали сразу за преданием о Потопе. В ней говорилось о том, как люди снова распространились до последних пределов мира, заселив земель больше, чем прежде. А после они поплыли к краю мира и увидели, как падает с этого края океан и исчезает в тумане, где сливается с черными водами Бездны. И так люди поняли размеры своего мира и почувствовали, сколь он мал, и пожелали узнать, что лежит за его пределами, узреть все Творение Яхве. Тогда они подняли глаза к небесам и спросили себя, не там ли, над кладезями, хранящими небесные воды, стоит чертог Яхве. Так много столетий назад началось строительство башни, столпа в небеса, лестницы, по которой люди способны подняться, чтобы увидеть дело рук Яхве, а Яхве может спуститься, чтобы увидеть дело рук сынов человеческих.

История будоражила Хиллалу: это была легенда о тысячах людей, трудящихся беспрестанно, но радостно, ибо они работали ради познания Яхве. Он обрадовался, когда в Элам пришли за рудокопами вавилоняне. А теперь, когда он стоял у подножия башни, его чувства бунтовали, настаивая, что никому не положено возноситься в поднебесье. Он следил глазами за убегающими ввысь лентами, и чудилось, что они утягивают его за собой.

Но стоит ли карабкаться?

Наутро подъема вторая терраса была от края до края запружена рядами крепких тачек о двух колесах. Многие доверху были нагружены всевозможной едой: мешками с ячменем и пшеницей, чечевицей и луковицами, финиками, огурцами, хлебами и вяленой рыбой. Не было числа громадным глиняным кувшинам с водой, пальмовым вином и маслом, пивом и козьим молоком. Другие тачки щетинились товарами, какие продают на базаре: бронзовыми сосудами, тростниковыми корзинами, штуками льна, деревянными табуретами и столами. Были тут откормленные бык и козел, которым жрецы прилаживали на головы колпаки, чтобы животные не могли смотреть по сторонам и не боялись подъема. Их принесут в жертву, когда они достигнут вершины.

Еще здесь были тачки, куда сложили кайлы и молоты рудокопов, а также все необходимое для небольшой кузни. Старшина рудокопов приказал нагрузить несколько тачек деревом и снопами тростника.

Лугата стоял рядом с тачкой и затягивал веревки, скрепляющие вязанки дров. Хиллала подошел к нему.

– Откуда взялось это дерево? С тех пор как мы ушли из Элама, я лесов не встречал.

– К северу есть целый лес, который посадили в год закладки башни. Стволы сплавляют к нам по Евфрату.

– Вы посадили столько деревьев?

– Начиная строительство, зодчие знали, что древесины на растопку печей для обжига потребуется много больше, чем можно найти на равнине, поэтому приказали насадить лес. Есть артели, чья работа поливать его и взамен каждого срубленного дерева сажать новое.

Хиллала был изумлен.

– И это полностью покрывает потребность в древесине?

– Бо́льшую часть. На севере вырубили много лесов и сплавили по реке. – Он осмотрел колеса тачки, откупорил висевшую у него на поясе кожаную флягу и плеснул немного масла на ступицу.

Поглядывая искоса на раскинувшиеся перед ними улицы Вавилона, подошел Нанни.

– Никогда прежде я не бывал так высоко, чтобы увидеть внизу город.

– И я тоже, – сказал Хиллала, но Лугата только рассмеялся.

– Пойдем. Наши тачки готовы.

Вскоре всех работников расставили попарно и подвели к тачкам. Мужчины стали между двух тягловых жердей, к которым крепились кожаные петли. Рудокопам назначили идти вместе с опытными тягловыми, чтобы новички держали шаг и не замедляли ход всего каравана. Лугата и еще один тягловый оказались позади Хиллалы и Нанни.

– Помните, – сказал Лугата, – держаться нужно в десяти локтях от тачки впереди вас. Когда поворачиваем, всегда тянет тот, кто справа; меняться будете каждый час.

Тягловые начали заводить свои тачки на подъем. Хиллала и Нанни пригнулись, и каждый забросил на плечо по петле. Потом они разом выпрямились, оторвав от земли передок тачки.

– Тяните! – скомандовал Лугата.

Они налегли на ремни, и тачка покатилась. Стоило сдвинуться с места, как тянуть стало совсем легко, и они зашагали, едва не насвистывая. Вот процессия достигла поворота, и снова пришлось приналечь.

– И это здесь называют легкой тачкой? – пробормотал Хиллала.

Дорогу вверх сделали такой ширины, чтобы идущий вниз мог протиснуться рядом с тачкой. За столетия колеса проделали две борозды в кирпичном основании. Потолок над головой выгибался уступчатым сводом: массивные квадратные плиты наползали друг на друга, пока не сходились в середине. Из-за широких колонн справа проход напоминал туннель. Если не смотреть по сторонам, то и не скажешь, что находишься в башне.

– Вы поете, когда рубите проход? – спросил Лугата.

– Если камень мягкий, – ответил Нанни.

– Тогда спойте что-нибудь…

Просьбу передали остальным рудокопам, и вскоре пела вся артель.

Тени укорачивались, а люди взбирались все выше и выше. В укрытом от солнца проходе, на свежем воздухе было много прохладнее, чем на узких городских улочках внизу, где полуденный зной мог убить ящерицу, решись она перебежать из тени в тень. Повернув голову вправо, рудокопы могли видеть Евфрат и тянущиеся на многие лиги поля, пересеченные поблескивающими в лучах солнца каналами. Вавилон представал узором из извилистых улиц и скученных построек, ослепительных от побелки. По мере подъема их оставалось все меньше и меньше в поле зрения: город словно прижимался к подножию башни.

Снова был черед Хиллалы тянуть правую петлю, и он шел почти у колонн, когда услышал крик, раздавшийся уровнем ниже. Он уже собирался остановиться и поглядеть через край, но ему не хотелось сбиваться с шага, к тому же нижнего яруса было не разглядеть.

– Что там происходит? – крикнул он через плечо Лугате.

– Один из ваших рудокопов боится высоты. Такое иногда случается с новичками. Иной раз человек бросается на пол, отказываясь идти дальше. Однако мало кто пугается так рано.

Хиллала его понял.

– И мы знаем сходный страх. Есть люди, которым невыносимо войти в шахту; их гнетет мысль о том, что они будут похоронены заживо.

– Правда? – спросил Лугата. – Я о таком не слышал. А что ты думаешь о высоте?

– Ничего. – Но он поглядел на Нанни – они оба знали правду.

– Ты чувствуешь покалывание в ладонях, верно? – прошептал Нанни.

Хиллала потер руки о грубые волокна веревки и кивнул.

– Я тоже это почувствовал. Раньше, когда был ближе к краю.

– Может, и на нас следует надеть колпаки, как на козла и быка, – пошутил Хиллала.

– Думаешь, мы тоже задрожим, когда взберемся выше?

Хиллала задумался. То, что один из их числа поддался страху так рано, дурной знак. Он отмел эту мысль: тысячи взбирались без опаски, и глуп тот, кто позволит ужасу одного рудокопа заразить всех.

– Просто нам высота в диковину. У нас впереди месяцы, чтобы к ней привыкнуть. Когда достигнем вершины, пожалеем, что башня столь невысока.

– Нет, – сказал Нанни. – Сомневаюсь, что мне захочется снова вот так тянуть лямку.

Они оба рассмеялись.

Вечером они поужинали ячменной похлебкой, чечевицей и луком, а затем легли спать в узких коридорах, уходящих в глубь башни. Наутро рудокопы едва смогли встать, так болели ноги. Тягловые посмеялись и дали новобранцам мазь, чтобы те втерли ее в натруженные мускулы. Еще они распределили их поклажу по другим тачкам, дабы облегчить ношу новичкам.

На второй день от одного взгляда вниз у Хиллалы тряслись колени. На этой высоте дули сильные ветры, и он решил, что выше они станут воистину яростными. Он спрашивал себя, сдували ли они когда-нибудь неосторожных людишек, случайно приблизившихся к краю. Падение будет долгим, хватит времени прочесть молитву, прежде чем ударишься оземь.

Хиллала поежился.

Второй день для рудокопов походил на первый, только стоптанные ноги болели сильнее. Теперь путники могли видеть много дальше, и открывающийся взору простор поражал: открылись лежащие за полями пустыни, караваны выглядели вереницами насекомых. Но ни один рудокоп не испытывал больше панических приступов, и их восхождение ничто не нарушало.

На третий день ноги у рудокопов болели по-прежнему, и Хиллала чувствовал себя немощным старцем. Однако на четвертый день осталась лишь ломота, и тачки рудокопов нагрузили как прежде. Подъем продолжался до вечера, когда они встретились со второй артелью тягловых, быстро спускавшихся налегке по соседней полосе. Обе дороги переплетались, не касаясь друг друга, но соединялись коридорами внутри самой башни. Поравнявшись, тягловые перешли с одной стези на другую.

Рудокопов познакомили с тягловыми второй артели; они беседовали друг с другом и ужинали вместе в тот вечер. На следующее утро первая артель подготовила порожняк к возвращению в Вавилон, и Лугата простился с Хиллалой и Нанни.

– Берегите свою тачку. Она поднималась до верха башни чаще, чем кто-либо из людей.

– Ты и тачке завидуешь? – усмехнулся Нанни.

– Нет, ведь всякий раз, когда она достигает вершины, ей приходится спускаться вниз. Я бы такого не вынес.

Когда в конце того дня вторая артель остановилась, тягловый, ставший позади Хиллалы и Нанни, подошел кое-что показать им. Звали его Кудда.

– Вы никогда не видели с такой высоты, как садится солнце. Пойдем. – Тягловый придвинулся к краю и сел, свесив ноги в пустоту. Но Хиллала и Нанни мешкали. – Не бойтесь. Если хотите, можете лечь и заглянуть за кромку.

Хиллала не хотел выглядеть пугливым дитятей, однако не мог заставить себя сесть на краю обрыва, который, словно скала, уходил вниз на тысячи локтей. Он лег на живот – только его голова выступала за край. Нанни лег рядом.

– Когда солнце начнет садиться, смотрите на стену башни.

Хиллала опустил было взгляд и тут же поспешил перевести его к горизонту.

– И чем же отличается здешний закат?

– Сам подумай. Когда солнце заходит за вершины западных гор, в долине Сеннаарской становится темно. Но здесь мы выше горных хребтов, поэтому еще можем наблюдать солнце. Оно должно опуститься много ниже, чтобы и для нас настала ночь.

Рот у Хиллалы открылся, когда он понял.

– Тени от гор возвещают начало ночи. Ночь приходит на землю раньше, чем сюда.

Кудда кивнул.

– Ты можешь видеть, как ночь карабкается вверх по башне – от земли к небу. Взбирается она быстро, но глаз способен за ней уследить.

С минуту он наблюдал за красным шаром солнца, потом глянул вниз и показал пальцем:

– Глядите!

У подножия колоссального столпа крохотный Вавилон скрылся во мраке. Потом тьма поползла по башне – точно полог разворачивался вверх. Двигалась она вроде бы медленно, и Хиллала решил, что сможет рассчитать ее поступь, но, приближаясь, она набирала скорость, пока не пронеслась мимо них за долю мгновения, и вот все кругом окутали сумерки.

Перекатившись на спину, Хиллала поглядел вверх и еще успел увидеть, как тьма стремительно поднимается к вершине башни. Когда солнце ушло за край мира, небеса потускнели.

– Чудесное зрелище, правда? – спросил Кудда.

Хиллала не сказал ничего. Впервые он познал суть ночи: она – тень земли, отброшенная на небо.

Через два дня Хиллала немного свыкся с высотой. Хотя они поднялись на добрую лигу, он уже мог спокойно стоять у края и смотреть на стену вниз. Держась за колонну, он осторожно наклонился, чтобы глянуть наверх. Там башня уже не походила на гладкий столп.

– Она как будто расширяется кверху, – сказал он Кудде. – Разве такое возможно?

– Присмотрись внимательней. От стен башни отходят деревянные террасы. Они построены из кипарисовых стволов и подвешены на пеньковых канатах.

Хиллала прищурился.

– Террасы? Для чего они?

– На них насыпана земля, чтобы люди могли выращивать овощи. На такой высоте воды мало, поэтому обычно сеют лук. Вот поднимемся выше, где иногда случаются дожди, тогда увидишь бобы.

– Куда же исчезает дождь?

Кудда удивился вопросу.

– Высыхает в воздухе, конечно.

– О, разумеется, – пожал плечами Нанни.

К концу следующего дня они достигли висячих огородов. Это были плоские, густо засаженные луком платформы, подвешенные на толстых канатах, которые крепились к стене сразу под следующим ярусом террас. На каждом ярусе в теле башни имелось по несколько узких комнат, где жили семьи тягловых. Проходя, рудокопы видели женщин, которые, сидя на пороге, шили туники или трудились в огородах, выкапывая клубни. Дети играли в салочки среди тачек и без страха пробегали по самому краю. Обитатели башни приветливо улыбались рудокопам и махали им руками.

Когда пришло время вечерней трапезы, тачки поставили на землю и сняли с них съестное и другие товары, чтобы раздать здешним людям. Тягловые приветствовали свои семьи и пригласили рудокопов разделить с ними ужин. Хиллала и Нанни ели с семьей Кудды, которая приготовила вкусную трапезу: вяленую рыбу, хлеб, фрукты и пальмовое вино.

Хиллала понял, что в этой части башни вырос своеобразный городок, разбитый между двух улиц – дороги вниз и дороги вверх. Здесь был храм, где по праздникам совершали жертвоприношения. Здесь жили городские старшины, улаживающие споры. Здесь стояли лавки: товары для них привез их караван. Разумеется, город был неотделим от каравана: один не мог прожить без другого. И все же суть каравана – в преодолении пути, который начинается в одном месте и завершается в другом. И городок тоже построили как временное пристанище; он был лишь частью многовекового пути.

После трапезы Хиллала спросил у Кудды и его семьи:

– Кто-нибудь из вас бывал в Вавилоне?

Ответила жена Кудды Алита:

– Нет. К чему это нам? Путь неблизкий, а у нас есть все, что нужно.

– Вы не хотите ступить на землю?

Кудда пожал плечами:

– Мы живем на дороге в небеса. И трудимся для того, чтобы проложить ее дальше. Когда мы покинем башню, то пойдем вверх, а не вниз.

Рудокопы все поднимались, и однажды настал день, когда, заглянув за край, они увидели, что башня и вверх, и вниз выглядит одинаково. Ее стена терялась из виду задолго до того, как достигала долины внизу. Но и вершины отсюда было не видно. Куда ни глянь – одна только стена. И смотреть в обе стороны было страшно, ибо душа не утешалась последовательностью: они перестали быть частью земли, но и частью неба не стали тоже. Башня казалась подвешенной в воздухе нитью, не привязанной ни к земле, ни к своду.

В тяжкие дневные переходы Хиллала иногда отчаивался, чувствуя, что потерял свое место в мире: как будто земля отвергла его за неверие, а небо не удостоило впустить к себе. Он возжелал, чтобы Яхве подал сынам человеческим знак, что их затея во благо. Как иначе они могут оставаться в месте, где столь неприютно душе?

Но обитатели башни и здесь были довольны своим положением: рудокопов они всегда приветствовали тепло и желали им удачи в трудах у свода. Эти люди жили в сыром тумане густых облаков, грозы видели и снизу, и сверху, из воздуха собирали свой урожай и никогда не страшились, что здесь им не место. Никто не ждал ни утешения, ни поощрения свыше.

Шли недели, солнце и луна, ежедневно стремясь к зениту, всходили все ниже и ниже. Луна заливала южную часть башни серебряным сиянием, светилась точно вперившийся в них глаз Яхве. Еще через несколько дней караван поравнялся с луной, достиг уровня первого из небесных тел. Прищурив глаза на выщербленный лик, они любовались его величественным движением.

Потом они приблизились к солнцу. Был летний сезон, когда огненный шар над Вавилоном стоял почти прямо над головой, а значит, на этой высоте проходил близко к башне. Ни одна семья не жила в этой части, не было тут и террас, ибо жар обжигал так, что высыхали и рассыпались в пыль ячменные зерна. Здесь кирпичи скрепляли не земляной смолой, которая размягчилась бы и потекла, а запекавшейся от жара глиной. Защищая от дневного зноя, колонны здесь стали совсем широкими, превратились почти в единую стену, и дорога проходила в туннеле с узкими щелями, впускающими свистящий ветер и лезвия золотого света.

Прежде артели тягловых сменялись через равные промежутки времени, но теперь пришла иная пора. Каждое утро караван выступал в путь все раньше и раньше, чтобы как можно дальше успеть пройти в темноте. Когда они поднялись вровень с солнцем, то шли только ночью. Днем они пытались поспать – голые и потеющие под раскаленным ветром. Рудокопы беспокоились, можно ли им заснуть, не зажарятся ли они насмерть до пробуждения. Но тягловые много раз проделывали этот путь и пока не потеряли ни одного человека. Со временем караван миновал уровень солнца, и тогда все стало так, как было под ним.

Только теперь солнечные лучи били снизу вверх, что казалось совсем уж противным естеству. В террасах зияли щели, чтобы дневной свет омывал растения, которые росли вбок и вниз, изгибались и тянулись к животворным лучам.

Затем караван подошел к уровню звезд, маленьких огненных сфер, разбросанных насколько хватало глаз. Хиллала думал, они должны висеть теснее друг к другу, но, хотя здесь светили крохотные, невидимые с земли звездочки, сферы все же были рассыпаны слишком уж скудно. И располагались они не на одной высоте, а занимали просторы на следующие несколько лиг вверх. Трудно сказать, насколько высоко они находились, так как ничто не указывало на размер звезд, но иногда какая-нибудь приближалась, и тогда можно было убедиться в стремительности их движения. Хиллала догадался, что все тела в небе мчатся с одной скоростью, чтобы за день успеть совершить путешествие от одного края мира к другому.

Днем небо было гораздо светлее, чем казалось с земли, – знак того, что путники приближаются к своду. Рассматривая небеса, Хиллала с удивлением заметил: здесь звезды видны и днем. С земли они терялись за яростным сиянием солнца, но на такой высоте просматривались совсем ясно.

Однажды к нему прибежал Нанни.

– В башню ударила звезда!

– Что? – Объятый страхом Хиллала оглянулся по сторонам, чувствуя себя так, словно под дых двинули его самого.

– Нет, не сейчас. Это было давно, больше ста лет назад. Один из местных стариков как раз об этом рассказывает. Отец его отца видел все своими глазами!

Они вошли в комнатку за коридором: несколько рудокопов сидели вокруг сморщенного старика.

– …засела в кладку в полулиге кверху отсюда. Выбоину до сих пор видно, она словно исполинская оспина.

– А что стало со звездой?

– Она горела и шипела и была такая яркая, что болели глаза. Люди подумали, не извлечь ли ее, чтобы она могла продолжить свой ход, но из-за жара к ней нельзя было подступиться, и они не посмели ее погасить. Прошли недели, и она сама остыла, превратилась в шишковатый слиток черного небесного металла. Так велик был ком, что его едва можно было обхватить руками.

– Так велик? – изумленно переспросил Нанни. Когда звезды по собственной воле падали на землю, люди находили иногда небольшие слитки небесного металла, который казался крепче самой лучшей бронзы. Этот металл нельзя было расплавить для отливки, поэтому его обрабатывали кувалдой, раскалив прежде докрасна; из него изготавливали амулеты.

– И верно, не слыхано, чтобы такой слиток нашли на земле. Представляешь себе, какие можно было бы отковать из него инструменты!

– Вы ведь не попытались пустить его на инструменты, правда? – в ужасе спросил Хиллала.

– О нет. Люди боялись к нему прикоснуться. Все спустились с башни и ждали возмездия Яхве за то, что нарушили ход его творения. Они ждали многие месяцы, но не дождались знака. Наконец они вернулись и извлекли из кладки звезду. Сейчас она в каком-то городском храме внизу.

Повисла тишина. Потом один рудокоп сказал:

– Ни в одном из рассказов о башне я такого не слышал.

– Это проступок. О подобном не говорят.

Они поднимались и поднимались, и небеса становились все более блеклыми, и, проснувшись однажды утром и став у края, Хиллала вскрикнул от неожиданности: то, что доселе казалось бледным небом, сейчас предстало бескрайним белым потолком. Они подошли так близко, что узрели небесный свод, увидели его, как плотный массивный панцирь, сковавший простор. Все рудокопы, когда говорили, понижали голос и, как полоумные, пялились вверх, а обитатели башни над ними смеялись.

Снова двинувшись в путь, они были поражены, насколько же близко подобрались к своей цели. Гладкий, невыразительный свод обманул их, представляясь прежде невидимым, пока не оказался вдруг прямо у них над головами. Теперь люди ползли не в небо, а к бесцветной равнине, протянувшейся во все стороны насколько хватало глаз.

При виде ее все чувства Хиллалы пришли в смятение. Временами, поднимая глаза на свод, он ощущал, что мир каким-то образом перевернулся, и, если оступишься, упадешь вверх – навстречу небу. А покоящийся над головой рудокопа свод словно бы лег на него, придавил своим грузом. Небо было той же твердью, что и земля, но не имело опоры, и Хиллала познал страх, какого никогда не испытывал в шахтах: страх перед тем, что на него упадет потолок.

Еще, бывало, свод казался вертикальным обрывом невообразимо высокой скалы, которая вставала перед ним, а оставшаяся позади полузабытая земля представлялась вторым таким же. Башня виделась канатом, туго натянутым между ними. Посещали мысли еще более страшные: нет ни верха, ни низа, и само тело Хиллалы готово потеряться, утратив ориентиры. Это было сродни боязни высоты, только гораздо хуже. Часто он просыпался от беспокойного сна – весь в поту и с онемевшими пальцами, которыми цеплялся за кирпичный пол.

Нанни и другие рудокопы тоже смотрели перед собой затуманенным взором, хотя никто не заговаривал о том, что тревожит их сны. Подъем не ускорился, а, напротив, замедлился: как заметил старшина Бели, вид свода внушает страх, а не жажду приблизиться. Тягловые стали негодовать и сердиться на рудокопов. Хиллала задумывался, что за люди вырастают из тех, кто всю жизнь провел на башне. Как они сопротивляются безумию? Привыкают к таким условиям? И не зайдутся ли плачем рожденные под твердым небом дети, почувствовав под ногами землю?

Возможно, сыны человеческие не созданы для того, чтобы жить в вышине. Если их собственное естество мешает им подойти к небесам слишком близко, значит, людям следует оставаться на земле.

Когда караван достиг вершины, рудокопы перестали чувствовать себя потерянными или, может быть, просто утратили остроту восприятия. С квадратной площадки на вершине они увидели самую поразительную картину, какая только открывалась человеческому взору: за пеленой колышущегося тумана далеко внизу раскинулся насколько хватало глаз ковер суши и морей. Прямо над ними – крыша самого мира, последняя твердь, ручательство того, что выше этой смотровой площадки ничего уже нет. Перед ними лежит все Творение, какое только возможно узреть.

Жрецы вознесли молитвы Яхве: они благодарили его за возможность увидеть столь многое и молили простить, что жаждут увидеть еще больше.

И на вершине клали кирпичи. Густая, едкая вонь вара поднималась от нагреваемых котлов, в которых плавились куски земляной смолы. Это был самый земной запах, какой ощутили рудокопы за четыре месяца; их ноздри жадно ловили его, пока не переменился ветер. Здесь, на вершине, жижа, некогда сочившаяся из щелей в земле, теперь затвердевала, чтобы скрепить камни: земля отращивала руку в небо.

На последней площадке трудились каменщики, перемазанные смолой мужчины, которые смешивали раствор и ловко клали тяжелые кирпичи. Эти мужи не могли позволить себе испытать головокружение, когда глядели на свод, ведь башня и на пядь не должна отступать от вертикали. Каменщики наконец приблизились к завершению своих трудов, и после четырех месяцев пути рудокопы были готовы начать свои.

Вскоре вслед за ними пришли египтяне. Имели они кожу темную, тела худощавые и бороды редкие. Они притащили тачки, заполненные долеритовыми молотками, бронзовыми инструментами и деревянными клиньями. Их глава звался Сенмут, и он стал совещаться с Бели, старшим над эламитами, как им проникнуть в свод. Из привезенного с собой скарба египтяне, как эламиты, воздвигли кузню, чтобы заново отливать бронзовые орудия из тех, которые затупятся в забое.

Став на цыпочки, любой мог бы коснуться свода кончиками пальцев вытянутой руки. Если подпрыгнуть и приложить к нему ладонь, на ощупь свод окажется гладким и прохладным. Он был как будто из мелкозернистого белого гранита, не имевшего ни единой отметины. И в этом заключалась трудность.

Некогда Яхве обрушил Потоп, выпустив на волю воды верха и низа. Воды Бездны вырвались из источников земных, а воды Небесные излились через шлюзовые ворота кладезей. А теперь, увидев свод вблизи, люди не могли отыскать в нем ворот. Они всматривались в белую поверхность, но ни одного отверстия, ни одного окна, ни одного шва не нарушало гранитной глади.

Казалось, их башня поднялась к своду в том месте, откуда было далеко до небесных хранилищ, что являлось истинным благом. Окажись поблизости шлюзовые ворота, была бы опасность вскрыть их и опустошить хранилище. И тогда на Сеннаар падет дождь – не ко времени года и сильнее, чем зимние ливни, и из-за него вздуется Евфрат. Когда опустошится хранилище, остановится и дождь, но, возможно, Яхве захочет наказать людей, и дождь будет лить, пока не упадет башня и Вавилон не растворится в глине и иле. Хотя ворота скрывались от взоров людских, опасность все равно оставалась. Что, если у ворот нет стыков, видимых человеческому глазу, и хранилище располагается прямо над их головами? А вдруг оно настолько огромно, что, даже если ворота находятся в нескольких лигах, хранилище все равно нависает прямо над ними?

Шли бесконечные споры о том, что предпринять теперь.

– Яхве не смоет башню, – уверенно заявил кирпичник по имени Квурдуза. – Окажись башня святотатственной, Яхве давно бы ее разрушил. А ведь за все столетия, что люди ее строят, мы не видели ни малейшего признака его недовольства.

– Если бы Яхве благоволил нашей затее, нас уже ждала бы лестница внутри свода, – возразил эламит по имени Элути. – Яхве не станет ни помогать нам, ни препятствовать. Если мы проломим стену хранилища, на нас хлынет вода.

В такую минуту Хиллала не мог скрывать свои сомнения.

– А что, если воды бесконечны? – спросил он. – Яхве, вероятно, нас не накажет, но может позволить нам самим навлечь на себя беду.

– Эламит, – сказал ему Квурдуза, – пусть ты и новичок на башне, но уж, наверное, повидал достаточно. Мы трудимся из любви к Яхве и поступали так всю нашу жизнь, как наши отцы, и отцы наших отцов, и их отцы до них. Таких праведников, как мы, не может ждать суровая кара.

– Пусть наши намерения чисты, но это еще не значит, что мы воплощали их мудро. Верную ли дорогу избрали сыны человеческие, решив провести свою жизнь вдали от глины, из которой были созданы? Ни разу Яхве не подал знак, что люди сделали правильный выбор. Сейчас мы готовимся взломать небеса, хотя и знаем, что над нами вода. Если мы заблуждаемся, то на чем основана уверенность, будто Яхве защитит нас от наших собственных ошибок?

– Хиллала призывает к осторожности, и я на его стороне, – заявил Бели. – Мы должны убедиться, что не навлечем на мир второго Потопа или хотя бы опасных дождей на долину Сеннаарскую. Я говорил с Сенмутом, египтянином, и он показал мне, как они запечатывали гробницы своих царей. Думаю, когда мы начнем копать, их опыт поможет нам.

Жрецы принесли в жертву быка и козла на церемонии, где были произнесены многие священные слова и много воскурено благовоний, после чего рудокопы взялись за работу.

Задолго до того, как рудокопы достигли свода, стало очевидно: простой забой кайлами и молотами пользы не принесет. Даже если бы они прорубали горизонтальный туннель, то твердый гранит не позволил бы им продвигаться больше чем на два пальца. Работа же в вертикальном туннеле будет идти намного, намного медленнее. Поэтому они прибегли к огню.

Они разложили большой костер под сводом и полный день без устали подкладывали в него поленья. От жара камень пошел трещинами и начал крошиться. Дав костру догореть, рудокопы полили свод водой, чтобы он растрескался еще больше. Расширив трещины кайлами, они смогли теперь откалывать крупные куски, которые тяжело падали на вершину башни. Так они могли продвигаться на добрый локоть в каждый из дней, когда горел костер.

И все же туннель не поднимался прямо, а шел, как лестница, под углом, чтобы потом можно было соединить его с башней ступенями. Выжигание выглаживало пол и стены: рудокопы вбили клинья и на них основали доски-ступеньки, не позволяющие соскальзывать вниз. Еще они сложили помост из обожженных кирпичей, чтобы на нем разводить костер в конце туннеля.

Когда туннель углубился на десять локтей, они выровняли его и расширили – получилась комната. Потом рудокопы вынули весь ослабленный огнем камень, и тогда их место заняли египтяне. Камнеделы не прибегали к огню. Работая только долеритовыми ядрами и молотками, они начали строить скользящую дверь из гранита.

Сперва они продолбили канавки, чтобы вырубить в одной из стен огромный гранитный блок. Хиллала и другие рудокопы пытались помочь, но увидели, что это очень трудно: здесь камень не истирали дроблением, а скалывали мерными ударами молотка одной и той же силы; ударь сильнее или слабее – и все труды пойдут впустую.

Прошло несколько недель, и блок был готов. В высоту он превосходил мужчину. Чтобы отделить его от пола, у основания камня выдолбили бороздки, а затем забили в них высушенные на ветру деревянные клинья. В эти клинья вбили другие, потоньше, чтобы первые расщепились, потом в трещины налили воды, давая набухнуть древесине. Через несколько часов камень понизу треснул, и блок высвободился.

В задней части комнаты по правую руку рудокопы выжгли узкий, поднимающийся вверх под углом коридор, а в полу перед входом продолбили паз, на локоть утопленный вниз. Получился единый гладкий скат, проходивший через пол прямо напротив входа и заканчивавшийся чуть левее его. На этот скат египтяне затащили гранитный блок. Они затянули и затолкали его в боковой проход, куда он едва-едва поместился, и укрепили на месте стенкой из плоских иловых кирпичей, которую оперли о низ левой стены – словно на скат легла колонна.

Скользящий камень должен задержать воду, и потому рудокопы могли спокойно продолжать рыть. Если люди проломят стену хранилища и небесные воды хлынут в туннель, то работники сломают кирпичи и камень поползет вниз, пока не остановится в углублении в полу, намертво заблокировав вход. Если воды польются с такой силой, что вымоют из туннеля людей, иловые кирпичи понемногу растворятся и камень все равно соскользнет вниз. Он удержит поток, и рудокопы смогут начать новый туннель в другом направлении, чтобы обогнуть хранилище.

Рудокопы опять развели костер, на сей раз в дальнем углу комнаты. Для циркуляции воздуха на высоких деревянных рамах натянули бычьи шкуры, а рамы поставили наискосок по обе стороны от входа в туннель. Так ветер, непрестанно дующий под сводом небес, загоняли в туннель. Он не давал погаснуть костру и очищал воздух после того, как огонь гасили, чтобы эламиты могли работать, не задыхаясь от дыма.

Египтяне, поставив на место скользящий камень, тоже не сидели праздно. Пока рудокопы махали кайлами в конце туннеля, они вырубали в камне лестницу на смену деревянной времянке. И это они тоже делали с помощью деревянных клиньев, а на месте вынимаемых из покатого пола блоков оставались ступени.

Так работали рудокопы, прокладывая туннель все дальше и дальше. А он все поднимался – и хотя через равные промежутки, точно нить в шве, менял направление, но его общий ход оставался неизменным. Были построены и другие комнаты со скользящими дверями, чтобы, если вдруг проломится стена хранилища, затопило только самый верхний участок туннеля. Египтяне долбили бороздки в поверхности свода, а в них подвешивали навесные дорожки и площадки. От этих платформ на расстоянии многих локтей от башни вырыли боковые туннели, сходившиеся в недрах свода к главному. В эти отводные туннели тоже гнали ветер, чтобы он выводил дым.

Работы шли годами. Артели тягловых доставляли уже не кирпичи, а воду и дерево для костров. В туннелях у поверхности свода поселились люди и на висячих платформах насадили изгибающиеся книзу овощи. Рудокопы жили у предела небес; кто-то нашел себе жену и вырастил детей. Немногие с тех пор ступили на землю.

Обернув влажной тряпкой лицо, Хиллала спустился по деревянным ступеням на камень – он только что подложил поленьев в костер в конце туннеля. Огонь будет гореть еще много часов, а он пока станет ждать на нижнем ярусе, где воздух несколько свежее.

Тут раздался отдаленный грохот обвала, звук, с которым раскалывается каменная гора, а за ним – мерный и все нарастающий рев. И тут из туннеля хлынул поток воды.

На мгновение Хиллала застыл от ужаса. Вода, страшно холодная вода ударила его по ногам, повалила на пол. Он поднялся, он ловил воздух ртом, он силился удержаться против течения, цепляясь за ступени.

Рудокопы наткнулись на хранилище.

Ему надо спуститься под самую верхнюю скользящую дверь до того, как она закроется. Его ноги хотели прыгать по ступеням, но он понимал, что, поддайся порыву, не удержится на ногах и его унесет вниз гневный поток. Двигаясь так быстро, как только смел, Хиллала стал переползать со ступени на ступень.

Несколько раз он оступался, соскальзывал на десяток ступеней, камень царапал ему спину, но он не чувствовал боли. И все это время он с ужасом ждал, что туннель вот-вот обвалится и раздавит его или же расколется все хранилище, и у Хиллалы под ногами разверзнется небо, и с небесным дождем он полетит на землю. Настал час кары Яхве, время второго Потопа.

Когда же он достигнет скользящего камня? Туннель все тянулся и тянулся, и вода лилась даже как будто быстрее. Хиллала почти бежал по ступеням.

Вдруг он оступился и с плеском упал в неглубокую заводь. Он добрался до конца лестницы и упал в нескольких шагах перед скользящим камнем, и вода здесь была ему выше колен.

Встав, он увидел Дамквийю и Ахуни; заметили его и рудокопы. Они стояли перед камнем, который уже закрыл выход.

– Нет! – вырвалось у него.

– Они его закрыли! – закричал Дамквийя. – Они не стали ждать!

– Еще кто-нибудь придет, – без особой надежды крикнул Ахуни. – Тогда мы сумеем сдвинуть блок.

– Других нет, – ответил Хиллала. – Они могут оттолкнуть его со своей стороны?

– Они нас не слышат. – Ахуни несколько раз ударил в гранитную стену кайлом, но звук потерялся за грохотом воды.

Хиллала оглядел крохотную комнату и только тогда заметил плававшее лицом вниз тело египтянина.

– Он умер, упав с лестницы, – проорал Дамквийя.

Ахуни закатил глаза.

– Пощади нас, Яхве.

Трое стояли в прибывающей воде и жарко молились, но Хиллала знал, что это напрасно: его час настал. Яхве не просил сынов человеческих строить башню или проникать в свод, решение воздвигнуть ее принадлежало им одним, и они умрут в этих стараниях, как погибал каждый в своем земном труде. Благочестие не спасет людей от последствий их деяний.

Вода поднялась им до середины груди.

– Давай подниматься! – крикнул Хиллала.

Они ползли по туннелю мучительно, наперекор течению, а вода поднималась за ними по пятам. Немногие факелы, освещавшие путь, погасли, поэтому люди карабкались в темноте, бормоча молитвы, которых сами не слышали. Деревянные планки-ступени наверху туннеля сорвались с мест и перегородили туннель. Несчастные с трудом перебрались через них и ползли, пока не достигли гладкого каменного склона; остановились и стали ждать, когда вода понесет их выше.

Рудокопы ждали молча, их молитвы иссякли. Хиллала воображал, что стоит в черной глотке Яхве, Всесильный большими глотками пьет небесную воду и готов проглотить грешников.

Вода поднялась и понесла их за собой, и вскоре Хиллала уже мог, вытянув руку, коснуться потолка. Колоссальная расщелина, из которой хлестала вода, пролегла совсем рядом. Остался лишь крохотный пузырь воздуха. Хиллала закричал:

– Когда эта комнатка наполнится, мы сможем выплыть на небо.

Он не знал, услышали ли его. Наконец вода достигла потолка, он в последний раз набрал в легкие воздух и поплыл в расщелину. Он умрет намного ближе к небу, чем кто-либо до него.

Расщелина тянулась на много локтей. Как только Хиллала миновал ее, край разлома ускользнул из-под его пальцев, и теперь, даже дергая конечностями, он касался лишь пустоты. Ему было показалось, что его уносит течением, но потом он усомнился и в этом. Его окружала одна только тьма, и он снова испытал ужасающее головокружение, какое познал, когда впервые приблизился к своду: он не мог различить сторон света, не знал даже, где верх, а где низ. Он барахтался в воде, но не понимал, сдвигается ли с места.

Теперь он бессилен. Возможно, он дрейфует в стоячей воде, возможно, его несет бурный поток – он ощущал лишь холод, от которого цепенело все тело. Он ни разу не увидел и луча света. Неужто в этом хранилище вообще нет поверхности, к которой он мог бы всплыть?

Тут его снова ударило о камень. Пальцами он коснулся другой расщелины. Неужели он вернулся туда, откуда начал? Течение потянуло его внутрь, и у него не было сил противиться. Его засосало в туннель, где то и дело било о стены. Туннель был невероятно глубок, как самая длинная шахта: Хиллале казалось, его легкие вот-вот разорвутся, но проход все не кончался. Наконец он больше не смог задерживать дыхание, и воздух вырвался меж его губ. Он тонул. Чернота вошла в его легкие.

Но внезапно стены раздвинулись. Его нес стремительный поток; он почувствовал воздух над водой! А потом уже ничего больше не чувствовал.

Хиллала очнулся. Лицом он прижимался к влажному камню. Он не видел ничего, но ощущал под ладонями воду. Хиллала перекатился и застонал, члены его болели, он был наг, и почти вся его кожа представляла собой единую ссадину, а местами сморщилась от влаги, но он вдыхал воздух.

Прошло немного времени, и наконец он смог встать. Вокруг его коленей бурлила вода. Он сделал шаг в сторону – вода стала глубже. По другую руку был сухой камень: на ощупь – глинистый сланец.

Кругом было черно, как в забое без факела. Расцарапанными руками он нащупывал себе дорогу по дну, пока оно не поднялось и не стало стеной. Медленно, будто слепая тварь, он ползал взад-вперед. Он нашел источник воды – это было большое отверстие в полу. Он вспомнил! Его извергло из хранилища через дыру. Он ползал и ползал; казалось, прошли часы; если он находился в пещере, то в огромной.

Он нашел место, где пол поднимался покато вверх. Может быть, там проход? Может быть, новый туннель все-таки приведет его на небеса?

Хиллала полз, не зная хода времени, безразличный к тому, что не сможет повернуть вспять, поскольку не мог вернуться туда, откуда пришел. Он следовал туннелями вверх, когда натыкался на них, туннелями вниз, когда не оставалось иного выхода. Хотя прежде он наглотался воды больше, чем считал возможным, его начала мучить жажда.

И со временем он увидел свет и поспешил к нему.

Свет заставил его зажмурить глаза, и человек пал на колени, зажав кулаками глазницы. Это сияние Яхве? Вынесут ли его глаза вид бога? Прошло несколько минут, и, заставив себя открыть их, он увидел перед собой пустыню. Он выбрался из пещеры у подножия каких-то гор, песок и камни простирались до самого горизонта.

Неужто небеса в точности походят на землю? Неужто Яхве живет в подобном месте? Или это просто иное царство в Творении Яхве, иная земля, расположенная поверх его собственной, а сам Яхве обитает еще выше?

Солнце стояло у горных вершин за спиной Хиллалы. Оно встает или садится? Есть ли здесь ночи и дни?

Прищурившись, Хиллала всмотрелся в песчаную даль. У горизонта двигалась неровная ниточка. Караван?

Хиллала помчался к нему, крича, напрягая пересохшее горло, пока не задохнулся, и вынужден был остановиться. Некто в хвосте каравана увидел бегущего и заставил встать всю вереницу. Хиллала побежал опять.

Заметивший его походил на человека, а не на духа, и одет был как для пути через пустыню. Он держал наготове бурдюк. Еще задыхаясь от бега, Хиллала выпил сколько смог.

Наконец он вернул бурдюк владельцу и через силу спросил:

– Что это за место?

– На тебя напали разбойники? Мы направляемся в Эрех.

Хиллала уставился на него в изумлении.

– Не обманывай меня! – закричал он. Мужчина отпрянул и посмотрел на Хиллалу так, будто тот потерял разум, перегревшись на солнце. Хиллала увидел другого мужчину, который шел от головы каравана узнать, в чем дело. – Эрех ведь в долине Сеннаарской!

– Да, верно. Разве ты не туда направлялся?

Второй мужчина держал наготове посох.

– Я пришел из… я был в… – Хиллала остановился. – Вы знаете про Вавилон?

– А, вот куда ты держал путь? Это к северу от Эреха. Дорога туда нетрудная.

– Башня. Вы о ней слышали?

– Конечно. Это столп в небеса. Говорят, люди на вершине роют туннель через небесный свод.

Хиллала упал на песок.

– Ты нездоров?

Погонщики пробормотали что-то друг другу и отошли посовещаться с остальными. Хиллала на них не смотрел.

Он в долине Сеннаарской. Он вернулся на землю. Он прополз через хранилища небесных вод и снова оказался на земле. Яхве привел его в это место, чтобы помешать подняться выше? Но Хиллала пока не видел никаких знаков, никаких указаний на то, что Яхве его заметил. Он не испытал, не ощутил чуда, которое совершил бог, чтобы перенести смертного сюда. Насколько Хиллала мог понять, он просто проплыл вверх от свода и вынырнул в пещере под землей.

Каким-то образом свод небес оказался под землей. Словно земля и небо лежали бок о бок, опирались друг на друга, хотя и были разделены многими лигами. Как такое возможно? Как могут соприкасаться столь отдаленные места? Голова у Хиллалы шла кругом.

А потом его осенило: цилиндр для печатей. Если прокатить его по табличке из мягкой глины, резной цилиндр оставлял складывающийся в рисунок отпечаток. Две фигуры могут оказаться по разные концы таблички, хотя на поверхности цилиндра они стоят бок о бок. Весь мир – такой цилиндр. Люди воображают себе землю и небеса как углы таблички, а между ними – растянувшиеся небо и звезды. На самом же деле мир загадочным образом свернут так, что земля и небеса соприкасаются.

Теперь стало ясно, почему Яхве не поразил башню, не покарал сынов человеческих, посмевших вторгнуться за назначенные им пределы: ведь самый долгий путь только вернет их туда, откуда они вышли. Столетия труда не откроют им о Творении большего, чем они уже знают. И все же через свои старания люди узрят дивную механику Творения Яхве, увидят, как изобретательно устроен мир. Это мироустройство свидетельствует о деле рук Яхве – и оно же дело рук Яхве скрывает.

Так сыны человеческие будут знать отведенное им место.

Колени Хиллалы дрожали от благоговения, но он поднялся на ноги и пошел искать погонщиков каравана. Он вернется в Вавилон. Возможно, снова увидит Лугату. Он пошлет весточку тем, кто трудится на башне. Он расскажет им, как устроено мироздание.

Понимай[3]

Толща льда. Я ощущаю лицом ее шероховатость, но не холод. Мне не за что держаться, перчатки с нее соскальзывают. Люди стоят наверху, бегают, суетятся, но сделать ничего не могут. Я пытаюсь пробить лед кулаками, но руки движутся как в замедленной съемке, а легкие будто взорвались, а голова идет кругом, я будто растворяюсь…

И просыпаюсь с криком. Сердце колотится, как отбойный молоток; я сажусь на край кровати, откинув одеяло.

Не помню, чтобы такое бывало раньше. Помню только, как падаю сквозь лед. Доктор говорит, что разум подавляет остальное. А сейчас сон вспоминается ясно, и такого жуткого кошмара никогда раньше не было.

Я хватаюсь за шерстяной шарф и чувствую, что дрожу. Я пытаюсь успокоиться, дышать помедленнее, но всхлипывания вырываются наружу. Так все было реально, что я просто это ощущаю: ощущаю, каково это – умирать.

В воде я пробыл почти час, и когда меня вытащили, был просто растением. Восстановился ли я? Впервые больница испытала свое новое лекарство на человеке с такими обширными поражениями мозга. Помогло или нет?

Тот же кошмар, опять и опять. И после третьего раза я понял, что не засну. Оставшееся время до рассвета я только тревожился: это и есть результат? Я теряю рассудок?

Завтра еженедельная проверка у ординатора больницы. Даст бог, у него найдутся для меня ответы.

Я приезжаю в центр Бостона, и через полчаса д-р Хупер может меня принять. Я сижу на каталке в смотровой, за желтой ширмой. Из стены на высоте пояса выступает горизонтальный экран, настроенный на туннельное видение, так что под тем углом, что смотрю на него я, он пуст. Доктор щелкает по клавиатуре – очевидно, вызывает мою историю, – потом начинает меня осматривать. Пока он проверяет мне зрачки фонариком, я ему рассказываю о кошмарах.

– А до аварии они у вас бывали, Леон? – Он вынимает молоточек и стучит мне по локтям, коленям и лодыжкам.

– Никогда. Это побочный эффект лекарства?

– Нет, не побочный эффект. Терапия гормоном «К» восстановила массу поврежденных нейронов, а это колоссальное изменение, к которому ваш мозг должен приспособиться. Кошмары, очевидно, просто признак этого процесса.

– Они навсегда?

– Вряд ли, – отвечает он. – Как только ваш мозг снова привыкнет к наличию этих путей, все станет хорошо. Теперь, пожалуйста, коснитесь указательным пальцем носа, а потом моего пальца.

Я делаю, как он сказал. Потом он велит мне щелкнуть по большому пальцу каждым из оставшихся четырех, быстро. Потом мне приходится пройти по прямой, будто при проверке на трезвость. После этого доктор начинает меня допрашивать.

– Назовите части обыкновенного ботинка.

– Подошва, каблук, шнурки. Ага, дырочки для шнурков называются глазки, а еще есть язык, под шнурками…

– О’кей. Повторите число: три девять один семь четыре…

– …шесть два.

Этого доктор Хупер не ожидал:

– Что?

– Три девять один семь четыре шесть два. На первом осмотре вы назвали это число, когда я еще у вас лежал. Наверное, вы это число даете всем своим пациентам.

– Вы не должны были его запоминать: это тест на немедленную память.

– Я не нарочно. Просто так случилось, что я запомнил.

– А число, которое я называл вам на втором осмотре, вы помните?

Я на миг задумываюсь:

– Четыре ноль восемь один пять девять два.

Он удивлен.

– Мало кто способен удержать в голове столько цифр, услышав их один раз. Вы применяете какие-то мнемонические приемы?

Я качаю головой:

– Нет. А телефоны я всегда записываю в автодозвон.

Он подходит к терминалу и что-то набирает на цифровой клавиатуре.

– Попробуйте вот это. – Он читает четырнадцатизначное число, и я за ним повторяю.

– А в обратном порядке можете?

Я называю цифры в обратном порядке. Он хмурится и что-то начинает печатать в мою историю болезни.

Я сижу перед терминалом в испытательном зале психиатрического отделения – ближайшее место, где д-р Хупер имел возможность провести некоторые исследования рассудка. На стене зеркальце, за ним, наверное, видеокамера. На случай, если она ведет запись, я улыбаюсь и машу рукой. Всегда так делаю перед скрытыми камерами в банкоматах.

Возвращается д-р Хупер с распечаткой моих результатов.

– Что ж, Леон, вы… очень хорошо выступили. На обоих тестах попали в девяносто девятый процентиль.

У меня отвисает челюсть.

– Вы шутите!

– Нет. – Он, кажется, сам с трудом верит. – Это число не указывает, на сколько вопросов вы ответили правильно, оно значит, что по отношению ко всему населению…

– Это я знаю, – отвечаю я, думая о другом. – Когда нас в школе тестировали, я попал в процентиль семнадцать.

Процентиль девяносто девять. Я пытаюсь внутренне найти какие-то признаки этого. Какое должно быть ощущение?

Он садится на стол, не отрываясь от распечатки.

– Вы ведь в колледже никогда не учились?

Я прерываю размышления и возвращаюсь к нему.

– Учился, но не окончил. У нас с преподавателями были разные представления об образовании.

– Понимаю. – Очевидно, он решил, что меня выгнали. – Ну что ж, ясно одно: вы невероятно с тех пор изменились. Что-то здесь может быть по естественным причинам, потому что вы повзрослели, но основное, должно быть, – лечение гормоном «К».

– Чертовски сильный побочный эффект!

– Ну, не особо радуйтесь. Результаты тестов не предсказывают, насколько успешно вы будете действовать в реальном мире. – Я поднимаю глаза, но д-р Хупер в них не смотрит. Происходит такое изумительное событие, а все, что он может сказать, – это общее место. – Я бы хотел провести еще несколько тестов. Вы можете завтра приехать?

Я погружен в ретуширование голограммы, и тут звонит телефон. Я мечусь между телефоном и консолью, но наконец выбираю телефон. Обычно когда я занят редактированием, то предоставляю снимать трубку автоответчику, но я должен дать людям знать, что снова работаю. Кучу работы я упустил, пока был в больнице, – риск, связанный с положением свободного художника. Я нажимаю кнопку:

– «Греко голографикс», у телефона Леон Греко.

– Привет, Леон, это Джерри.

– Здравствуй, Джерри. Что стряслось?

Я все еще рассматриваю изображение на экране: пара спиральных шестерен, переплетенная. Избитая метафора совместных усилий, но ее потребовал для своей рекламы заказчик.

– Не хочешь сегодня вечером пойти в кино? Мы со Сью и Тори собрались на «Металлические глаза».

– Сегодня? Нет, не могу. Сегодня последний моноспектакль в «Ханнинг плейхауз».

Поверхности зубьев у шестеренок поцарапаны и маслянисто блестят. Я выделяю каждую поверхность курсором, ввожу поправки к параметрам.

– А что за шоу?

– Называется «Симплектик». Монолог в стихах. – Я регулирую освещение, убирая немного тени с сетки зубьев. – Хочешь со мной?

– Это что-то вроде шекспировских монологов?

Слишком перестарался: при таком освещении внешние края чересчур яркие. Я указываю верхнюю границу для яркости отраженного света.

– Нет, пьеса типа «поток сознания», и там сменяются четыре стихотворных размера; ямб только один из них. Все критики называют ее большой удачей.

– Я и не знал, что ты такой фэн поэзии.

Я еще раз проверил все числа и запустил компьютер на расчет узора интерференции.

– Вообще-то нет, но этот спектакль обещает быть очень интересным. А тебе как?

– Спасибо, я лучше все-таки в кино.

– Ладно, развлекитесь, ребята. Может, на следующей неделе куда-нибудь вместе сходим.

Мы прощаемся и вешаем трубки, а я жду окончания расчета.

Вдруг до меня доходит, что случилось. Никогда раньше я не мог редактировать во время телефонного разговора. А на этот раз мне не стоило труда держать в голове и то и другое.

Неужто эти сюрпризы не кончатся? Как только меня оставили кошмары и я вздохнул с облегчением, первое, что я заметил, – возросшую скорость чтения и восприятия. Я смог наконец-то прочитать все книги у себя на полке, которые собирался, но времени не было, и даже более сложный, технический материал. В колледже я смирился с фактом, что не могу выучить все, что меня интересует. И мысль, что, быть может, все-таки могу, наполнила меня восторгом. И с этим же восторгом я на следующий день купил охапку новых книг.

А сейчас я обнаружил, что способен держать в голове сразу два дела, чего никогда не подумал бы о себе. Я вскочил из-за стола и заорал так, будто моя любимая бейсбольная команда только что сыграла двойной дабл-плей. Такое было ощущение.

Моим случаем занялся главный невролог д-р Ши – наверное, потому, что хочет присвоить себе заслугу. Я его едва знаю, но ведет он себя так, будто я уже многие годы у него лечусь.

Он меня пригласил к себе в офис поговорить. Переплетя пальцы, он кладет локти на стол.

– Как вы относитесь к росту своего интеллекта? – спрашивает он.

До чего бессодержательный вопрос!

– Я этим очень доволен.

– Отлично, – говорит д-р Ши. – Пока что мы не обнаружили неблагоприятных эффектов лечения гормоном «К». Вам дальнейшее лечение от мозговой травмы уже не нужно. – Я киваю. – Но мы проводим исследования, касающиеся влияния гормона на интеллект. Если вы согласны, мы были бы рады сделать вам еще одну инъекцию гормона и отследить результаты.

Он неожиданно привлек к себе мое внимание: наконец-то что-то такое, что стоит слушать.

– Я был бы не против.

– Вы понимаете, что это будет сделано чисто в исследовательских, а не лечебных целях? Может быть, вы выиграете от этого дальнейшее повышение интеллекта, но с медицинской точки зрения это не является необходимым для вашего здоровья.

– Я понимаю. Наверное, я должен подписать бумагу, что я согласен?

– Да. Мы можем вам также предложить оплату за участие в исследовании.

Он называет цифру, но я едва слушаю.

– Меня устроит. – Я представляю себе, куда это может повести, что может для меня значить, и меня охватывает дрожь восторга.

– Мы бы хотели также, чтобы вы подписали соглашение о конфиденциальности. Очевидно, что это лекарство наделает колоссального шуму, но мы не хотим преждевременных анонсов.

– Само собой, д-р Ши. Кто-нибудь уже получал дополнительные инъекции?

– Разумеется, да. Вы не будете морской свинкой. Могу вас заверить, что никаких вредных побочных эффектов не было.

– А какого рода эффекты были?

– Нам бы не хотелось внушать вам предположения: вы можете вообразить, что испытываете симптомы, которые я назову.

Ши превосходно умеет вести беседы типа «доктору лучше знать». Я продолжаю настаивать:

– Не можете ли вы мне хотя бы сказать, насколько увеличился у них интеллект?

– У разных лиц по-разному. Не следует основывать свои ожидания на том, что было у других.

Я проглатываю неудовлетворенность.

– Хорошо, доктор.

Если Ши не хочет мне рассказывать о гормоне «К», я могу сам о нем узнать. С домашнего терминала я вхожу в дейтанет, обращаюсь к общедоступной базе данных Федеральной Службы Испытания Лекарств и начинаю гонять их рабочую программу ИНЛ – поиск лекарств, поданных к утверждению для испытаний на людях.

Заявка на испытания гормона «К» была подана «Соренсен фармасьютикал» – компанией, которая исследует синтетические гормоны, способствующие регенерации нейронов центральной нервной системы. Я пропускаю результаты испытаний на подвергавшихся кислородному голоданию собаках, а также на обезьянах: все животные полностью выздоровели. Токсичность препарата низкая, долговременные наблюдения не выявили никаких отрицательных эффектов.

Результаты исследования образцов коры мозга вызывали волнующий интерес. У животных с повреждениями мозга вырастали замещающие нейроны с намного большим числом дендритов, но здоровые реципиенты гормона «К» никаких изменений не проявляли. Заключение: гормон «К» вызывает замену лишь поврежденных нейронов, а не здоровых. У животных с повреждением мозга новые дендриты казались совершенно безобидными: ПЭТ[4] не выявляла никаких изменений в метаболизме мозга, а результаты тестов поведения и интеллекта животных оставались неизменными.

В заявке на проведение клинических исследований на людях ученые из «Соренсена» предложили протоколы для испытания лекарства сперва на здоровых подопытных, а потом на пациентах нескольких видов: перенесших инсульт, страдающих болезнью Альцгеймера, а также на лицах вроде меня, страдающих стойким отсутствием высшей нервной деятельности. Получить доступ к отчетам по этим испытаниям мне не удалось: даже при условии анонимности пациентов допуск к этим записям имеют только врачи – участники испытаний.

Исследования на животных никакого света на рост интеллекта у людей не проливают. Разумно допустить, что воздействие на интеллект пропорционально числу нейронов, замещенных под действием гормона, что зависит, в свою очередь, от размеров начального поражения. То есть пациенты в глубокой коме покажут наилучшие достижения. Конечно, для подтверждения этой теории мне необходимо видеть развитие событий у других пациентов, но это может подождать.

Следующий вопрос: существует ли плато насыщения или дополнительные дозы гормонов вызовут дальнейший рост результатов? Ответ на этот вопрос я узнаю раньше врачей.

* * *

Я ни капли не нервничаю. Честно говоря, я абсолютно спокоен, просто лежу на животе и дышу очень медленно. Спина онемела – мне сделали местную анестезию, а потом ввели гормон «К» в спинномозговой канал. Внутривенное введение не годится, поскольку гормон не проходит через гемато-энцефальный барьер. Это первая такая инъекция, которую я помню, хотя мне говорили, что уже делали две: одну – пока я был еще в коме, а вторую – когда пришел в сознание, но еще ничего не воспринимал.

Опять кошмары. Не очень страшные, но настолько странные, настолько поражают мозг, что я ничего в них не узнаю. Часто просыпаюсь с криком, размахивая руками в кровати. Но на этот раз я знаю, что все пройдет.

Теперь меня в больнице изучают несколько психологов. Интересно смотреть, как они анализируют мой интеллект. Один врач оценивает мои способности по составляющим, таким как приобретение знания, запоминание, активное применение запомненного и перенос его в другую область. Другой рассматривает мои способности в математических и логических рассуждениях, языковом общении и пространственном представлении.

Мне вспоминается учеба в колледже: там преподаватели тоже носились каждый со своей любимой теорией, подгоняя под нее факты. Сейчас врачи убеждают меня даже меньше, чем преподаватели в те времена: им нечему меня научить. Ни одна из их систем не помогает в анализе моих действий, поскольку у меня – нет смысла отрицать – все получается одинаково хорошо.

Если я изучаю новый класс уравнений, или грамматику иностранного языка, или работу машины – все складывается в образ, все элементы дополняют друг друга. И в каждом случае мне нет смысла запоминать правила и потом механически их применять. Нет, я воспринимаю сразу работу системы как целое, как сущность. Конечно, я вижу все подробности и каждый отдельный шаг, но на это уходит так мало усилий, что они почти что ощущаются интуиивно.

Пробивать систему защиты компьютера – дело весьма скучное. Я могу себе представить, как такая работа привлекает тех, кто не может не принять вызов своему уму, но ничего интеллектуально эстетического в ней нет. Это – как дергать подряд двери запертого дома, пока не найдешь дефектный замок. Полезные действия, но вряд ли интересные.

Попасть в закрытую базу ФСИЛ проще простого. Я повозился со стенным терминалом в коридоре больницы, запустив программу для посетителей, которая показывает планы зданий и где кого найти. Потом выломился из этой программы на системный уровень и написал программу-фальшивку, имитирующую экран запроса пароля при входе. А потом я просто отошел от терминала, и наконец кто-то из моих врачей подошел проверить какой-то свой файл. Моя фальшивка отказала в доступе по паролю и вывела истинный экран входа в систему. Докторша снова ввела свое имя и пароль, на этот раз успешно, но ее пароль уже был в моей фальшивке.

По учетной записи этой докторши я получил доступ к базе данных историй болезни ФСИЛ. В испытаниях первой фазы – на здоровых добровольцах – гормон эффекта не дал. А вот идущая сейчас вторая фаза – это совсем другое дело. Вот еженедельные отчеты по восьмидесяти двум пациентам. Каждый обозначен своим кодовым номером, все получали лечение гормоном «К»; в основном это те, кто перенес инсульт или страдает болезнью Альцгеймера; еще несколько коматозников. Последние отчеты подтвердили мою гипотезу: у больных с наиболее обширными повреждениями отмечалось наибольшее увеличение интеллекта. ПЭТ подтверждает усиленный метаболизм мозговой ткани.

Почему же исследования на животных не дали прецедента? Я думаю, здесь по аналогии можно вспомнить понятие критической массы. У животных число синапсов ниже некоего критического порога; мозг их способен лишь к зачаткам абстракции, и дополнительные синапсы ему ничего не дают. Люди этот критический порог превышают. Их мозг поддерживает полное самосознание, и – как показывают эти отчеты – они используют новые синапсы на полную мощность.

Наибольший интерес вызывают записи о новых начавшихся исследованиях на нескольких добровольцах. Действительно, дополнительные инъекции гормона еще увеличивают интеллект, но снова в зависимости от исходных повреждений. Пациенты с микроинсультами даже не доросли до уровня гениев. Пациенты с обширными повреждениями ушли гораздо дальше.

Из пациентов, в начале лечения находящихся в глубокой коме, я – единственный пока что, получивший третью инъекцию. У меня больше новых синапсов, чем у кого-либо из моих предшественников по изучению, и насколько может повыситься у меня интеллект – вопрос открытый. При этой мысли у меня сильнее бьется сердце.

Идет неделя за неделей, и мне все скучней становятся игры с врачами. Они со мной обращаются, будто я просто какой-то весьма эрудированный идиот: пациент, проявляющий признаки высокого интеллекта, но все равно не более чем пациент. Для неврологов я только источник скенограмм ПЭТ и некоторое хранилище спинномозговой жидкости. Психологи имеют возможность кое о чем догадаться относительно моего мышления по беседам со мной, но не в состоянии избавиться от предвзятого представления обо мне как о человеке, ухватившем кусок не по зубам: обычный человек, который не может оценить свалившийся на него дар.

На самом деле это врачи не могут оценить, что происходит. Они уверены, что способность человека действовать в реальном мире не может быть повышена лекарством, а мои способности существуют лишь по искусственной мерке тестов интеллекта; значит, они зря тратят свое время. Но эта мерка не только не естественна: она еще и слишком коротка – мои постоянно идеальные оценки по тестам ничего врачам не говорят, поскольку на столь далеком участке гауссовой кривой сравнивать уже не с чем.

Конечно, результаты тестов улавливают лишь тень того, что происходит на самом деле. Если бы врачи только могли посмотреть, что делается у меня в голове, сколько я сейчас улавливаю того, что раньше пропускал, сколько применений могу найти для этой информации. Мой интеллект – совсем не лабораторный феномен, он практичен и действенен. С моей почти абсолютной памятью и способностью сопоставлять я оцениваю любую ситуацию немедленно и выбираю способ действий, оптимальный для меня; нерешительности я не знаю. Только теоретические вопросы могут составить трудность.

Что бы я ни изучал, я вижу всю систему. Я вижу гештальт, мелодию в нотах, во всем: в математике и науках о природе, в живописи и музыке, в психологии и социологии. Читая тексты, я вижу только, как авторы топают от точки к точке, нашаривая ощупью связи, которых не в состоянии выявить. Они как толпа, не умеющая читать ноты, которая пялится на партитуру сонаты Баха, пытаясь объяснить, как ноты вытекают друг из друга.

Как ни прекрасны эти картины, они лишь разжигают мой аппетит. Другие узоры ждут, чтобы я их увидел, и масштаб их куда больше. По отношению к ним я сам слеп, и все мои сонаты по сравнению с ними – всего лишь изолированные обрывки данных. Я понятия не имею, какие формы может принимать подобный гештальт, но в будущем такое понимание придет, и я хочу их найти и воспринять. Хочу так, как никогда ничего не хотел.

Приезжего доктора зовут Клозен, и он ведет себя не так, как другие. Судя по манере, он привык в общении с пациентами носить маску вкрадчивой вежливости, но сегодня он немного не в своей тарелке. Он старается напустить на себя дружелюбный вид, однако в производстве уверенного словесного шума несколько уступает другим врачам.

– Этот тест происходит так, Леон: вы будете читать описания разных ситуаций, в каждой из которых заключена проблема. И после каждого описания вы мне расскажете, как бы вы эту проблему решали.

– Я такие тесты уже проходил, – киваю я.

– Вот и хорошо, вот и славно.

Он вводит команду, и экран передо мной заполняется текстом. Я читаю сценарий: проблема планирования и выбора приоритетов. Реалистичная, что необычно: по мнению большинства исследователей, оценки таких тестов получаются слишком произвольными. Я несколько выжидаю с ответом, и все равно Клозен удивлен быстротой моей реакции.

– Очень хорошо, Леон. – Он нажимает клавишу. – Попробуйте вот эту.

Он продолжает давать мне сценарии. Когда я читаю четвертый, Клозен очень старается демонстрировать лишь профессиональное безразличие. Мой ответ сейчас представляет для него особый интерес, но он не хочет, чтобы мне это было известно. В сценарии задействованы офисные интриги и суровая конкуренция за продвижение по службе.

Я соображаю, кто такой Клозен: он психолог государственной конторы, военный, скорее всего сотрудник отдела исследований и разработок ЦРУ. Тест предназначен для оценки потенциала гормона «К» в разработке стратегий. Вот почему доктору сейчас неловко со мной: он привык иметь дело с солдатами и госслужащими, чья работа – повиноваться приказам.

Вероятно, ЦРУ захочет меня придержать как объект для последующих тестов. Быть может, они так поступили уже и с другими пациентами, если те показали хорошие результаты. Потом они выделят добровольцев из своих рядов, устроят им кислородное голодание мозгов и полечат гормоном «К». Я, разумеется, не хочу становиться ценным сотрудником ЦРУ, но уже показал достаточно, чтобы вызвать у них интерес. Лучшее, что я могу сделать, – скрыть свое искусство и на этот вопрос ответить неверно.

Я предлагаю неудачный способ действий, и Клозен разочарован. Тем не менее мы продолжаем. Я теперь думаю над сценариями дольше, ответы даю более слабые. Среди безобидных вопросов рассыпаны опасные: один – об избежании поглощения враждебной корпорацией, другой – о мобилизации населения на борьбу со строительством угольной электростанции. Я на каждый даю неверный ответ.

Завершив тестирование, Клозен меня отпускает – он уже пытается сформулировать рекомендации. Если бы я показал истинные способности, ЦРУ завербовало бы меня немедленно. Неровное мое выступление пригасит тамошний энтузиазм, но не изменит намерений: слишком велики для ведомства потенциальные выгоды, чтобы забыть о гормоне «К».

Мое положение фундаментально переменилось: если ЦРУ захочет придержать меня как объект тестирования, мое согласие будет совершенно не обязательным. Надо подготовиться.

Разговор произошел четыре дня спустя и застал Ши врасплох.

– Вы хотите выйти из исследования?

– Да, и немедленно. Я хочу вернуться к работе.

– Если это вопрос оплаты, мы могли бы…

– Нет, деньги не проблема. Просто с меня достаточно этих тестов.

– Я понимаю, что после некоторого времени тесты начинают утомлять, но мы так много из них узнаем… и мы ценим ваше участие, Леон. Дело не просто в том…

– Я знаю, как много вы узнаете из тестов. И все же я решил: я больше не хочу.

Ши пытается что-то сказать, но я перебиваю:

– Я знаю, что связан соглашением о конфиденциальности. Если вы хотите, чтобы я что-нибудь по этому поводу подписал, присылайте. – Я встаю и иду к двери. – До свидания, доктор Ши.

* * *

Он звонит через два дня.

– Леон, вам необходимо приехать на осмотр. Мне только что сообщили: в другой клинике обнаружили неприятные побочные эффекты лечения гормоном «К».

Он лжет: по телефону он бы ни за что этого не сказал.

– И какого рода эффекты?

– Потеря зрения. Бурный рост зрительного нерва и последующее его разрушение.

Наверняка это заказало ЦРУ, узнав, что я выхожу из испытаний. Стоит мне вернуться в больницу, Ши объявит меня умственно несостоятельным и госпитализирует принудительно. А потом меня переведут в государственный научно-исследовательский институт.

Я изображаю тревогу:

– Выезжаю немедленно.

– Ну и хорошо. – Ши доволен, что его представление оказалось убедительным. – Мы вас осмотрим сразу, как приедете.

Я вешаю трубку и поворачиваюсь к своему терминалу – проверить последнюю информацию в базе данных ФСИЛ. Ни о каких побочных эффектах не упоминается – ни на зрительном нерве, ни где-нибудь еще. Я не отбрасываю возможности, что в будущем такие эффекты могут проявиться, но тогда я сам их обнаружу.

Пора уезжать из Бостона, и я начинаю собирать вещи. Уходя, снимаю все со счета в банке. Если продать аппаратуру моей студии, я получил бы больше денег, но все это громоздкое, не вывезти. Я забираю только несколько мелких вещичек. Где-то через два часа телефон звонит снова: Ши интересуется, где я. На этот раз я жду, чтобы сработал автоответчик.

– Леон, вы слышите меня? Это доктор Ши. Мы вас уже довольно давно ждем.

Он попытается позвонить еще раз, а потом пошлет санитаров в белых халатах, а то и полицию, чтобы меня забрать.

* * *

В семь тридцать вечера Ши еще сидит в больнице, ожидая новостей обо мне. Я поворачиваю ключ зажигания и выезжаю с парковки через улицу от больницы. Сейчас он в любой момент может заметить конверт, который я подсунул под дверь его кабинета. Как только он его откроет, сразу сообразит, что письмо от меня.

Привет, доктор Ши!

Я так понимаю, что вы меня ищете.

Минута удивления, но не больше: он тут же возьмет себя в руки и предупредит охрану, чтобы искала меня в здании и проверяла все отъезжающие машины. И станет читать дальше:

Вы можете отозвать тех мордоворотов-санитаров, что ждут у моей квартиры, – я не хочу зря тратить их драгоценное время. Наверное, вы решительно настроены получить на меня полицейский ордер на розыск, и потому я взял на себя смелость ввести в центральный компьютер полиции вирус, который будет подменять информацию в ответ на запросы по номеру моей машины. Конечно, вы можете дать описание автомобиля, но ведь вы же даже не знаете, как он выглядит.

Леон.

Он позвонит в полицию, чтобы тамошние программисты занялись этим вирусом. Он заключит, что у меня комплекс неполноценности – судя по наглому тону записки, ненужному риску возвращения в больницу, чтобы ее доставить, и бессмысленному сообщению о вирусе, который иначе мог бы пройти незамеченным.

И будет не прав. Эти действия были предприняты, чтобы вызвать недооценку моих возможностей полицией и ЦРУ – тогда я могу твердо надеяться, что они не примут адекватных мер. Вычистив мой вирус из центрального компьютера, тамошние программисты оценят мою программистскую квалификацию как хорошую, но не выдающуюся, и загрузят резервные копии, чтобы восстановить мой номер машины. Это действие включит второй вирус, гораздо более тонкий, который модифицирует и резервные копии, и активную базу данных. Полиция будет довольна, зная, что номер у нее записан верно, и станет азартно гоняться за призраком.

Следующая моя цель – раздобыть новую ампулу гормона «К». К сожалению, при этом ЦРУ получит возможность точно оценить мои истинные способности. Если бы я не послал записку, полицейские обнаружили бы мой вирус позже, когда уже ввели бы сверхжесткие предосторожности при его искоренении. А тогда я бы не смог убрать номер своей машины из всех файлов полиции.

Сейчас я остановился в ближайшем мотеле и работаю над дейтанетовским терминалом у себя в номере.

Закрытую базу данных ФСИЛ я взломал и увидел адреса пациентов, получающих гормон «К», а заодно просмотрел внутренние переговоры ФСИЛ. На гормон «К» наложен клинический запрет, и до его снятия – никаких дальнейших испытаний. ЦРУ требует, чтобы сначала изловили меня и оценили потенциал исходящей от меня угрозы.

ФСИЛ попросила все больницы вернуть оставшиеся ампулы с курьером. Я должен заполучить ампулу раньше, чем это случится. Ближайший пациент – в Питсбурге; я заказываю себе билет на ранний утренний рейс. Потом смотрю карту Питсбурга и заказываю у компании «Пенсильвания курьер» грузовичок-пикап на одиннадцать часов утра на адрес инвестиционной компании в деловой части города. И наконец подписываюсь на несколько часов времени суперкомпьютера.

Арендованный автомобиль я оставляю за углом небоскреба в Питсбурге; в кармане пиджака у меня лежит небольшая схемная плата с клавиатурой. Я гляжу вдоль улицы туда, откуда должен появиться курьер. У половины пешеходов носы и рты закрыты белыми респираторами, но видимость хорошая.

Вот он появляется за два перекрестка от меня – домашний фургон с надписью «Пенсильвания курьер» на боку. Не машина с усиленной безопасностью – ФСИЛ меня не опасается. Я вылезаю из машины и иду к небоскребу. Вскоре появляется фургон. Паркуется. Из него выходит водитель. Как только он заходит в здание, я сажусь в его машину.

Она только что из больницы. Водитель на пути на сороковой этаж, он должен забрать там пакет из инвестиционной компании. Как минимум четыре минуты его не будет.

К полу фургона приварен большой металлический ящик с усиленными стенами и дверью. На двери – полированная пластина; ящик открывается, когда водитель прикладывает к ней ладонь. И еще у пластины сбоку порт данных, через который она программируется.

Я вчера вечером проник в служебную базу данных «Лукас секьюрити системз» – компании, которая продает такие замки фирме «Пенсильвания курьер». Там я нашел зашифрованный файл с кодами отпирания замков.

Должен признать, что, хотя взлом систем безопасности компьютера так и остался неэстетичным, некоторые аспекты этой работы косвенно связаны с весьма интересными проблемами математики. Например, для взлома обычно используемых методов шифрования стандартным путем потребовались бы годы суперкомпьютерного времени. Но я в своих набегах на теорию чисел нашел прекрасный способ разложения очень больших чисел на множители. С применением этого способа суперкомпьютер взламывает такую схему шифрования за несколько часов.

Я вытаскиваю из кармана плату и подключаю ее с помощью кабеля к порту данных, потом ввожу двенадцатизначное число, и дверца распахивается.

Когда я возвращаюсь с ампулой в Бостон, ФСИЛ уже отреагировала на кражу, убрав все существенные файлы со всех компьютеров, к которым есть доступ из сети дейтанет. Как и ожидалось.

Собрав свои пожитки, я с ампулой еду в Нью-Йорк.

Оказывается, быстрее всего я могу добыть деньги, как это ни странно, в игре. Бега с гандикапом для меня достаточно просты. Не привлекая ненужного внимания, я накапливаю умеренную сумму, а потом живу за счет вложений на рынке акций.

Остановился я в самом дешевом номере с доступом в дейтанет, который удалось найти вблизи Нью-Йорка. Инвестиции я делаю под несколькими вымышленными именами и меняю эти имена регулярно. Некоторое время я провожу на Уолл-стрит и потому улавливаю краткосрочные высокоприбыльные возможности по языку жестов брокеров. Но появляюсь я там не чаще раза в неделю – есть более важные дела, есть гештальты, влекущие мое внимание.

У меня развивается разум и одновременно с ним – контроль над телом. Гипотеза, что в процессе эволюции люди пожертвовали физическими способностями в обмен на разум, ошибочна: управление телом – деятельность разума. Сила у меня не увеличилась, но координация стала куда выше средней, и я даже стал одинаково владеть обеими руками. Более того, моя способность к сосредоточению сделала биологическую обратную связь весьма эффективной. После очень небольших тренировок я научился учащать или разрежать сердцебиение, снижать и повышать кровяное давление.

Я пишу программу, выполняющую распознавание моего лица на фотографиях и выискивающую появление моего имени, а потом закладываю ее в вирус для просмотра всех общедоступных файлов в дейтанет. ЦРУ даст в национальных новостях мой портрет и опишет меня как опасного сбежавшего психа, даже убийцу, быть может. Вирус заменит мою фотографию видеопомехами. Такой же вирус я запускаю в компьютеры ФСИЛ и ЦРУ – искать мои фотографии в любой передаче, направленной в местную полицию. Эти вирусы выдержат все, что смогут напустить на них тамошние программисты.

Несомненно, Ши и его команда сейчас консультируются с психологами в ЦРУ, гадая, куда я мог деться. Родители мои умерли, так что ЦРУ станет искать среди моих друзей, спрашивать, не выходил ли я на контакт, и будет держать их под наблюдением на случай, если выйду. Достойное сожаления вмешательство в частную жизнь, но не первоочередное для меня дело.

Вряд ли ЦРУ станет обрабатывать своих агентов гормоном «К», чтобы меня найти. Как показал мой пример, сверхразумным человеком слишком трудно управлять. Все же я буду следить за прочими пациентами – на случай, если правительство решит их завербовать.

Картины будней общества открываются мне без усилий с моей стороны. Я иду по улице, гляжу на спешащих по своим делам людей, и, хотя они не говорят ни слова, подтекст очевиден. Проходит молодая пара, обожание одного отскакивает от терпимости другой. Мелькает, а потом становится ясно ощутимым опасение у бизнесмена, который боится, как бы начальник ему потом не выдал за преждевременный уход с работы. Идет женщина в мантии деланой утонченности, но эта мантия соскальзывает при встрече с реальностью.

Как всегда, роли, которые играет человек, узнаваемы лишь для более взрослого. Для меня эти люди – как дети на игровой площадке; меня забавляет их серьезность, раздражают воспоминания о том, как я занимался тем же самым. Для них их действия естественны, но я уже не могу в этом участвовать; я взрослый, я оставил детские игры. Мир нормальных людей для меня лишь средство существования.

Каждую неделю я приобретаю годы образования, воспринимая все более масштабные картины. Я вижу гобелен людского знания в такой широкой перспективе, с которой еще никто никогда не смотрел; я могу заполнить пробелы там, где ученые никогда их не замечали, могу обогатить текстуру там, где они считали ее полной.

Самый четкий узор – у естественных наук. Прекрасно единство физики не только на уровне фундаментальных явлений, но и при рассмотрении ее расширений и следствий. Такие понятия, как «оптика» или «термодинамика», – всего лишь шоры, которые не дают физикам увидеть бессчетные пересечения. Не говоря уже об эстетическом впечатлении, даже упущенным практическим применениям имя легион. Уже много лет назад инженеры могли бы генерировать сферически симметричные гравитационные поля.

Но, зная это, я все равно не стану собирать такое устройство, и никакое другое не стану. Для него понадобилось бы много сделанных на заказ компонентов, все достаточно трудные в изготовлении и требующие немалых временных затрат. А главное – создание такого устройства не доставило бы мне особого удовольствия, поскольку я и так знаю, что оно будет работать, а никаких новых гештальтов оно не высветит.

Я пишу в порядке эксперимента поэму. Написав первую песнь, я смогу выбирать подход к объединению образов в пределах всех искусств. Я пользуюсь шестью современными и четырьмя древними языками; они включают в себя большинство главных мировоззрений человеческой цивилизации. Каждый дает мне новые оттенки значений и поэтические эффекты, некоторые сопоставления оказываются поразительными. Каждая строка поэмы содержит неологизмы, порожденные продавливанием слов через сито чужого языка. Если бы я закончил произведение, получилось бы что-то вроде «Следа Финнегана», умноженного на «Песни» Паунда.

Мою работу прерывает ЦРУ; оно ставит на меня капкан. После двух месяцев попыток тамошние специалисты признали, что обычными методами им меня не найти, и приняли более решительные меры. В новостях сообщили, что подружка некоего маньяка-убийцы арестована по обвинению в помощи и содействии его побегу. Имя ее – Конни Перритт, девушка, с которой я встречался в прошлом году. Если дело дойдет до суда, она получит немалый срок. ЦРУ надеется, что я этого не допущу. Оно ждет от меня маневра, который заставит меня выйти на свет, тут-то меня и поймают.

Предварительные слушания по делу Конни завтра. ЦРУ добьется, чтобы ее выпустили под залог, может быть, с поручителем, если надо будет – это даст мне возможность с ней связаться. Все окрестности ее квартиры они напичкают агентами в штатском, которые будут меня ждать.

Я начинаю редактировать первый экранный образ. Эти цифровые фотографии – грубая подделка под голограммы, но для моей цели они годятся. На сделанных вчера снимках – окрестности дома Конни, улица перед ним и ближайший перекресток. Я вожу курсором по экрану, проводя перекрестием над определенными местами снимков. Окно в доме наискосок через улицу: свет выключен, но занавеска отодвинута. Уличный разносчик за два квартала позади дома.

Всего я отмечаю шесть точек – где вчера ждали агенты ЦРУ, когда Конни вернулась к себе. Просмотрев мои видеопортреты, сделанные в больнице, они знали, что искать у всех прохожих мужского или сомнительного пола: уверенная, ровная походка. Эти ожидания их и подвели: я просто сделал шире шаг, покачивал головой вверх-вниз, не так резко размахивал руками. Это и еще несколько нетипичная одежда вполне отвело им глаза, когда я вошел в зону наблюдения.

Внизу фотографии я печатаю частоту, на которой переговариваются агенты, и формулу, описывающую используемый ими алгоритм шифрования. Закончив, я передаю изображения директору ЦРУ. Смысл ясен: я могу убить ваших агентов в любой момент, если их не уберут.

Но чтобы они сняли обвинения с Конни и чтобы ЦРУ меня больше не отвлекало, придется еще поработать.

Снова задача выделения закономерности, на этот раз – весьма обыденная. Тысячи страниц рапортов, докладных записок, писем – каждая как цветовая точка на картине пуантилиста. Я отступаю от этой панорамы, смотрю на линии и грани, создавая всплывающий образ. Мегабайты, которые я сканирую, – всего лишь доля всех записей за изучаемый период, но их хватит.

То, что я нашел, довольно ординарно, куда проще сюжета шпионского романа. Директор ЦРУ был в курсе плана группы террористов взорвать метро в Вашингтоне. Он допустил взрыв, чтобы получить согласие конгресса на крайние меры против этой группы. Среди жертв оказался сын одного конгрессмена, и директор ЦРУ получил полную свободу действий против террористов. Хотя его планы не прописаны прямо в файлах ЦРУ, они совершенно ясны. В соответствующих записках делаются только осторожные намеки, и эти записки тонут в море невинных документов. Если бы какая-нибудь комиссия по расследованию должна была прочесть все эти записи, улики потонули бы в море хаоса. Но вытяжка из нужных записок прессу убедит.

Я посылаю список документов директору ЦРУ с примечанием: «Не трогайте меня, и я не трону вас». Он поймет, что выбора у него нет.

Этот маленький эпизод укрепил мое мнение о делах мира. Я мог бы вскрыть тайные интриги где бы то ни было, если бы был в курсе текущих событий, но все это неинтересно. Я возобновляю свои занятия.

Контроль над телом усиливается. Я бы сейчас мог пройти по горящим углям или втыкать себе иглы в руку, если б захотел. Но мой интерес к восточной медитации ограничен ее применениями к физическому контролю. Никакой медитативный транс для меня не столь желанен, как то состояние, когда я составляю гештальт из стихийных данных.

Я создаю новый язык. В обычных языках я ограничен рамками, и они не дают мне двигаться дальше. Им не хватает силы для выражения нужных мне концепций, и даже в своей родной области они неточны и неуклюжи. Еле-еле они годятся для речи, что уж там говорить о мысли.

Существующая лингвистическая теория бесполезна: мне придется переоценить заново основы логики, чтобы определить подходящие атомарные компоненты для моего языка. Этот язык будет поддерживать диалект, обладающий выразительной способностью всей математики, так что любое написанное мною уравнение будет иметь лингвистический эквивалент. Но математика станет всего лишь малой частью этого языка, а не целым: я в отличие от Лейбница осознаю пределы символической логики. Другие диалекты будут предназначены для моих обозначений в эстетике и теории познания. Проект займет немало времени, но конечный результат невероятно прояснит мои мысли. Когда я переведу на этот язык все, что знаю, картины, которые я ищу, проявятся сами собой.

Я прерываю работу. До того как составить систему эстетических обозначений, надо определить словарь всех эмоций, которые я могу себе представить.

Мне знакомы многие эмоции, помимо эмоций обычных людей, и я вижу, насколько ограничен их эмоциональный диапазон. Я не отрицаю действенности любви и тревожного страха, которые когда-то испытывал, но вижу теперь их такими, как они есть: как увлечения и огорчения детства, они лишь предвестники того, что испытываю я сейчас. Мои страсти стали более многогранными: растет мое знание самого себя, и эмоции усложняются экспоненциально. Я должен уметь дать их полное описание, если собираюсь хотя бы приступить к ожидающей меня работе.

Конечно, на самом деле я испытываю куда меньше эмоций, чем мог бы: мой интеллект ограничен теми, кто меня окружает, и скудным взаимодействием, которое я себе разрешаю с ними иметь. Мне вспоминается конфуцианское понятие «рен»: это качество, неадекватно переводимое как «благожелательность», является квинтэссенциально человеческим, и его можно взрастить только взаимодействием с окружающими, одинокому его проявления недоступны. А вот я, а вокруг люди, повсюду люди, но ни одного, с кем взаимодействовать. Я – лишь доля того, чем может стать личность с моим интеллектом.

Я не обманываю себя ни жалостью к себе, ни тщеславием: я могу оценить свое психологическое состояние крайне объективно и последовательно. Я точно знаю, какие у меня есть эмоциональные ресурсы и каких нет и насколько я ценю каждый из них. Я ни о чем не сожалею.

Мой язык обретает форму. Он предназначен для гештальта – гештальт он представляет весьма удобно для мысли, но бесполезно для речи или письма. Его не переписать в виде линейно расположенных слов, разве что в виде огромной идеограммы, которую надо воспринимать как целое. Такая идеограмма может яснее картинки передать то, что не скажет тысяча слов. Изощренность каждой идеограммы была бы соизмерима с объемом содержащейся информации. Я развлекаюсь мыслью о колоссальной идеограмме, передающей всю вселенную.

Печатная страница для такого языка слишком неуклюжа и статична – единственным пригодным средством была бы голограмма, воспроизводящая графический образ, меняющийся во времени. Говорить на этом языке в принципе невозможно, учитывая ограниченную полосу частот человеческой гортани.

У меня в голове кипят ругательства древних и современных языков, они дразнят меня своей грубостью, напоминая, что мой идеальный язык содержал бы термины достаточно ядовитые, чтобы выразить мою теперешнюю досаду.

Мне не удается завершить этот искусственный язык – проект слишком масштабен для моих теперешних средств. Недели сосредоточенных усилий ничего полезного не дали. Я пытался писать самостоятельно, используя уже разработанные рудименты языка и создавая все более полные версии. Но каждая версия лишь яснее показывала свою неадекватность, заставляя меня расширять конечные цели, превращая их в Святой Грааль в конце расходящегося бесконечного регресса. Ничем не лучше, чем пытаться создать язык ex nihilo[5].

А как же с четвертой ампулой? Никак не могу выкинуть ее из головы: любая неудача, на которую я натыкаюсь на своем нынешнем плато, напоминает мне о возможности более высоких вершин.

Конечно, есть серьезный риск. Инъекция может дать осложнения в виде повреждения мозга или безумия. Искушение от Дьявола, быть может, но все же искушение. И я не вижу причин сопротивляться.

Риск был бы меньше, если бы я сделал себе инъекцию в условиях больницы или если бы кто-то был в моей квартире. Однако я решаю, что инъекция либо будет успешной, либо вызовет необратимые повреждения, и потому обхожусь без этих предосторожностей.

Я заказываю аппаратуру у компании-поставщика медицинского оборудования и сам собираю прибор для интраспинальных инъекций. До полного эффекта могут пройти дни, а потому я запираю себя в спальне своей квартиры. Не исключено, что реакция у меня окажется бурной, и я убираю все бьющееся, а к кровати привязываю свободные петли. Соседи, если услышат, решат, что это воет наркоман.

Я делаю себе инъекцию и жду.

Мозг горит огнем, позвоночник прожигает спину, я почти в апоплексии. Ослеп, оглох, ничего не ощущаю.

И галлюцинирую. С такой противоестественной ясностью и резкостью, что это не могут не быть иллюзии, мерещатся мне несказанные кошмары, они нависают надо мной – сцены не физического насилия, но душевного увечья.

Ментальная агония – и оргазм. Ужас – и истерический смех.

На краткий миг возвращается восприятие. Я лежу на полу, вцепившись себе в волосы, и вырванные их пучки лежат рядом со мной. Одежда промокла от пота. Я прикусил язык, в горле горит – от крика, наверное. От судорог все тело в синяках, вероятно, есть и сотрясение, если судить по шишкам на затылке, но я ничего не чувствую. Часы прошли или мгновения?

И снова зрение затуманивается, и возвращается ревущий шум.

Критическая масса.

Откровение.

Я понимаю механизм собственного мышления. Я точно знаю, каким образом я знаю, и понимание стало рекурсивным. Я понимаю бесконечную регрессию самопознания – не бесконечным движением шаг за шагом, но постижением предела. Природа рекурсивного познания мне ясна. Слово «самосознание» обретает новое значение.

Fiat logos[6]. Я постигаю собственный разум в терминах языка такого выразительного, какого я никогда не мог себе вообразить. Как Бог, создающий порядок из хаоса словом, я создаю себя заново этим языком. Он метасамоописывающийся и самоизменяющийся: он не только может описать мысль, он может описывать и изменять собственные операции, причем на всех уровнях. Что бы дал Гёдель, чтобы увидеть такой язык, где изменение предложения влечет за собой адаптивные изменения всей грамматики?

С этим языком я теперь понимаю, как работает мой разум. Я не притворяюсь, будто вижу, как срабатывают мои нейроны – оставлю такие заявки Джону Лилли и его экспериментам шестидесятых годов с ЛСД. Нет, я воспринимаю гештальты, я вижу, как создаются и взаимодействуют ментальные структуры. Я вижу, как думаю, и вижу уравнения, описывающие это мышление, и вижу себя, воспринимающего эти уравнения, и вижу, как уравнения описывают, что их кто-то воспринимает.

Я знаю, как из этих уравнений возникают мои мысли.

Вот эти.

* * *

Поначалу я ошеломлен свалившейся на меня информацией, парализован осознанием самого себя. Через несколько часов я научаюсь контролировать этот самоописывающийся поток. Я его не отфильтровал, не отодвинул в фоновый режим. Он соединился с моим мыслительным процессом и используется в процессе моей обычной деятельности. Еще не сразу я научусь извлекать из него пользу без усилий и действенно, как балерина, полностью владеющая своим телом.

Все то, что я знал о своем разуме теоретически, я сейчас вижу явно и детально. Подводные течения секса, агрессии и самосохранения, измененные условиями воспитания в детстве, сталкиваются друг с другом и иногда маскируются под рациональные мысли. Я узнаю все причины своих настроений, знаю мотивы, лежащие в основе всех моих решений.

И что можно сделать с этим знанием? Многое из того, что обычно называют «личностью», в моей власти, а высшие уровни моей психики определяют, кто я сейчас. Я могу погрузить свой ум в самые разные ментальные и эмоциональные состояния и при этом осознавать эти состояния и иметь возможность восстановить исходные условия. Я понял механизмы, которые действовали, когда я выполнял сразу две работы, я могу разделить сознание, одновременно почти полностью сосредоточиваясь на двух и более проблемах и полностью их видя в целом, метаосознавать их все. Что я еще могу?

Я заново узнаю свое тело, будто вдруг культю инвалида заменили рукой часовщика. Управлять подчиняющимися воле мышцами – это просто, координация у меня нечеловеческая. Навыки, которые обычно вырабатываются после тысяч повторений, я могу запомнить за два-три. Я нашел видео, где сняты руки играющего пианиста, и вскоре мог повторить его движения, даже не имея перед собой клавиатуры. Избирательное сокращение и расслабление мышц увеличивают мою силу и гибкость. Время мышечной реакции – тридцать пять миллисекунд как для сознательных, так и для рефлекторных действий. Изучить акробатику и боевые искусства мне было бы просто.

Я телесно осознаю функции почек, всасывание питательных веществ, работу желез. Я даже знаю, какую роль играют в моем мозгу нейромедиаторы. Осознание требует более активной мозговой деятельности, чем в любой стрессовой ситуации с резким выделением гормонов надпочечников. Часть моего разума поддерживает условия, которые убили бы обычный ум и тело за несколько минут. Корректируя программы своего разума, я испытываю приливы и отливы всех веществ, что включают мои эмоциональные реакции, подхлестывают внимание или слегка меняют отношение к разным предметам.

А потом я обращаю взгляд наружу.

Ослепительная, радостная, ужасающая симметрия окружает меня. Столько заключено теперь в окруживших меня узорах, что вот-вот сама вселенная разрешится в виде картины. Я приближаюсь к окончательному гештальту: контексту, в котором любое знание встает на место и сияет; это мандала, музыка сфер, космос.

Я ищу просветления не духовного, но рационального. Мне еще надо пройти дорогу к нему, но сейчас она не будет постоянно ускользать из-под пальцев. Имея теперь язык моего разума, я могу точно рассчитать расстояние между мной и этим просветлением – я увидел свою конечную цель.

Теперь надо спланировать следующие действия. Во-первых, нужно добавить простые усиления к самосохранению, начав с боевых искусств. Я посмотрю несколько состязаний, чтобы изучить возможные атаки, хотя сам буду применять только защитные действия: я могу двигаться достаточно быстро, чтобы избежать самых молниеносных ударов. Это позволит мне защитить себя и разоружить любого уличного хулигана, если на меня нападут. Тем временем мне придется есть обильно, чтобы удовлетворить требования моего мозга по питанию, даже с учетом возросшей эффективности метаболизма. Еще надо будет побрить голову, чтобы улучшить охлаждение мозга при усиленном кровотоке.

А потом основная цель: расшифровать образы. Для дальнейшего усиления мозга возможны только искусственные усовершенствования. Мне нужна была бы прямая связь «мозг – компьютер», чтобы загружать информацию прямо в разум, но для этого я должен будут создать новые отрасли промышленности. Любые способы цифровых вычислений будут здесь неадекватны; то, что я задумал, потребует наноструктуры на базе нейронных сетей.

Обрисовав эти основные идеи, я включаю мозг в многопроцессорный режим: одна секция разума разрабатывает математику, моделирующую поведение этой сети, другая создает процесс репликации информации по нейронным путям на молекулярном уровне в самовосстанавливающейся биокерамической среде, третья обдумывает тактику создания нужной мне промышленности. Терять время я не могу: я ввожу в мир революционную теорию и технику, и все эти отрасли должны начать работу сразу.

Я выхожу во внешний мир, чтобы снова изучать общество. Язык знаков, передающий эмоции, который я когда-то знал, сменился матрицей взаимосвязанных уравнений. Силовые линии вьются и изгибаются между людьми, предметами, учреждениями, идеями. Люди трагически напоминают марионеток: каждая движется отдельно, но все они связаны сетью, которую предпочитают не видеть. Они могли бы воспротивиться, но очень мало кто на это идет.

Сейчас я сижу в баре. За три стула от меня сидит мужчина, знакомый с заведениями такого типа; он оборачивается и замечает пару в темном углу. Мужчина улыбается, жестом подзывает бармена и наклоняется к нему по секрету поговорить об этой паре. Мне не надо слышать, что он говорит.

Он лжет бармену легко и непринужденно. Это спонтанный лжец, и лжет он не чтобы как-то внести интерес в свою жизнь, но чтобы порадоваться своей способности дурачить людей. Он знает, что бармену все равно, и тот лишь изображает интерес, хотя все же верит.

Моя восприимчивость к языку жестов людей выросла настолько, что я это все замечаю, не глядя и не слушая: я чую феромоны, которые испускает его кожа. До некоторой степени мои мышцы способны чувствовать напряжение его мышц – быть может, через их электрическое поле. Эти каналы не могут передавать точную информацию, но получаемые мною впечатления дают обильную основу для экстраполяций, они добавляют плетение к паутине.

Обычные люди могут воспринимать эту информацию подсознательно. Я постараюсь получше на них настроиться; потом, быть может, попробую контролировать выдачу собственной.

Я выработал у себя способности, напоминающие способы манипулирования чужим разумом, которые предлагают объявления бульварных газет. Способность контролировать эманации тела позволяет мне вызывать у людей в точности желаемую реакцию. С помощью феромонов и напряжения мышц я могу вызвать у человека гнев, страх, сочувствие или сексуальное возбуждение. Вполне достаточно, чтобы завоевывать друзей и оказывать влияние.

Я могу вызвать в других даже самоподдерживающуюся реакцию. Связывая определенные реакции с чувством удовлетворения, я могу создавать петлю положительной обратной связи, контур усиления: тело человека будет усиливать собственную реакцию. Я воспользуюсь этим, чтобы повлиять на президентов корпораций и создать необходимые мне отрасли промышленности.

Я больше не могу видеть сны – в нормальном смысле. У меня нет ничего, что можно было бы назвать подсознанием, и я контролирую все технические функции, выполняемые мозгом, так что работы, выполняемые фазой быстрого сна, стали ненужными. Бывают моменты, когда мое владение собственным разумом ослабевает, но их вряд ли можно назвать снами. Скорее метагаллюцинациями, и это чистая пытка. В эти периоды я отключаюсь: я вижу, как разум порождает странные видения, но я парализован и не в состоянии реагировать. Я с трудом могу идентифицировать то, что вижу: образы причудливых бесконечных ссылок на себя и изменений, которые даже мне кажутся бессмысленными.

Мой разум истощает ресурсы мозга. Биологическая структура таких размеров и сложности едва может поддерживать осознающую себя психику. Но самосознание есть также саморегуляция – до некоторой степени. Я даю разуму полный доступ ко всему, что доступно, и удерживаю его от выхода за эти пределы. Однако это трудно: я заперт в бамбуковой клетке, где ни сесть, ни встать. Если я попытаюсь расслабиться или полностью разогнуться – сразу же агония и безумие.

Я галлюцинирую. Я вижу, как мой разум воображает возможные конфигурации, которые он мог бы принять, а потом коллапсирует. Я свидетель собственных иллюзий, видений того, чем может стать мой разум, когда я восприму окончательный гештальт.

Достигну ли я окончательного самосознания? Смогу ли открыть компоненты, которые составляют мои собственные ментальные гештальты? Найду ли врожденное знание морали? Я мог бы понять, способен ли разум возникнуть из материи спонтанно, понять, как связано сознание с остальной вселенной. Я мог бы увидеть, как сливаются субъект и объект: центр всего опыта мира.

Или, быть может, я обнаружил бы, что гештальт разума не может быть создан и требуется вмешательство. Может быть, я увидел бы душу, тот ингредиент сознания, что выше физической сущности. Доказательство существования Бога? Я бы мог увидеть смысл, истинный характер существования.

Я мог бы достичь просветления. Должно быть, эйфорическое переживание…

Разум коллапсирует обратно в состояние здравого рассудка. Надо держать себя на более коротком поводке. Когда я контролирую метапрограммный уровень, разум отлично самовосстанавливается: я могу вернуть себя из состояний, похожих на бред или амнезию. Но если я слишком далеко захожу на этом уровне, разум может стать неустойчивой структурой, и тогда я впаду в состояние далеко за пределами обычного безумия. Я запрограммирую разум на запрет выхода за пределы диапазона репрограммирования.

Эти галлюцинации укрепляют мою решимость создать искусственный мозг. Только имея такую структуру, я смогу действительно воспринять все гештальты, а не мечтать о них. Чтобы достичь просветления, я должен дойти до следующей критической массы – в терминах нейронных аналогов.

Я открываю глаза: два часа двадцать восемь минут десять секунд с момента, когда я закрыл глаза для отдыха, хотя и не для сна. Я встаю с кровати.

Запрашиваю на терминал курсы акций, гляжу на экран – и застываю.

Экран кричит. Он мне говорит, что есть в мире еще один человек с усовершенствованным разумом.

Пять моих инвестиций принесли убытки – не катастрофические, но достаточно большие, чтобы я их мог предусмотреть по языку жестов брокеров. Я читаю их список по алфавиту, и первые буквы названий корпораций, у которых упали акции, таковы: Г, Е, К, О и Р. Переставить – получается ГРЕКО.

Кто-то посылает мне весть.

Где-то есть еще человек, подобный мне. Был, наверное, еще один коматозный пациент, получивший третью инъекцию гормона «К». Он стер себя из базы данных ФСИЛ раньше, чем я полез ее смотреть, и подставил фальшивую запись в файл своего врача, так что никто не заметил. Он тоже украл еще одну ампулу гормона, дав ФСИЛ лишнюю причину закрыть свои файлы, и, неведомый властям, достиг моего уровня.

Он, наверное, опознал меня по системе инвестиций под моими вымышленными именами. Чтобы это сделать, он должен был уже иметь закритический уровень. Он мог вызвать внезапные и точные изменения, чтобы создать у меня эти убытки и привлечь внимание.

Я смотрю несколько служб данных, проверяя курс акций. Записи в моем списке верны, то есть мой партнер не стал просто менять значения в моей учетной записи. Он изменил положение с продажами акций пяти не связанных между собой корпораций, чтобы послать слово. И это было сделано демонстративно – я оценил искусство.

Очевидно, его начали лечить раньше, чем меня, а тогда он ушел дальше моего, но насколько? Я запускаю экстраполяционный расчет его вероятного прогресса, и эту информацию восприму, когда расчет будет готов.

Решающий вопрос: он враг или друг? Это просто добродушная демонстрация его силы или указание на намерение меня уничтожить? Потерянные суммы для меня умеренные: это показывает его заботу обо мне или о корпорациях, которыми ему пришлось манипулировать? Учитывая все безобидные способы, которыми он мог бы привлечь мое внимание, я вынужден предположить некоторую враждебность.

В этом случае я подвергаюсь риску – любому, от нового щипка и до смертельного нападения. В качестве предосторожности я немедленно уезжаю. Разумеется, если бы этот человек был явно враждебен, я уже был бы мертв. То, что он послал весть, значит, что он хочет поиграть. Мне надо поставить себя в равные с ним условия: скрыть свое местонахождение, определить, кто он, а потом попытаться связаться с ним.

Город я выбираю наудачу: Мемфис. Я отключаю экран, одеваюсь, собираю сумку и беру весь аварийный запас наличности.

В гостинице в Мемфисе я начинаю работать с терминалом дейтанет. Прежде всего я маршрутизирую свои действия через несколько фальшивых терминалов: для рутинного полицейского прослеживания мои запросы будут исходить с разных терминалов по всему штату Юта. Военная разведка могла бы проследить их до терминала в Хьюстоне, проследить же до Мемфиса было бы задачей даже для меня. Сигнальная программа в Хьюстоне даст мне знать, если кто-то проследит мой путь туда.

Сколько следов к своей личности стер мой близнец? Не имея всех файлов ФСИЛ, я начну с файлов курьерских служб разных городов, ища доставку из ФСИЛ в больницы за время исследований гормона «К». Потом проверю все случаи мозговых травм за это время, и будет с чего начать.

Если даже какая-то подобная информация осталась, ценность ее невелика. Куда существеннее будет исследовать картину инвестиций – найти следы усиленного разума. Но на это уйдет время.

Его зовут Рейнольдс. Он из Феникса, и раннее его развитие шло параллельно с моим. Третью инъекцию он получил шесть месяцев и четыре дня тому назад, что дает ему фору в пятнадцать дней. Он не стирал никаких очевидных записей – ждет, чтобы я его нашел. По моей оценке, он пребывает в закритическом состоянии уже двенадцать дней, вдвое дольше меня.

Теперь я знаю его систему инвестиций, но разыскать Рейнольдса – задача для Геркулеса. Я просматриваю журналы использования терминалов дейтанет в поисках учетных записей, куда он проникал. У меня на терминале высвечиваются двенадцать строк. Я пользуюсь клавиатурами для одной руки и ларингофоном и потому могу работать сразу над тремя запросами. В основном мое тело неподвижно; во избежание усталости я регулирую кровоток до должного уровня, включаю регулярное сокращение и расслабление мышц и удаление молочной кислоты. Воспринимая все видимые данные, изучая мелодию по нотам, я ищу центр дрожания паутины.

Проходят часы. Мы оба сканируем гигабайты данных, кружа друг возле друга.

Он в Филадельфии. И ждет моего приезда.

На заляпанном грязью такси я еду к Рейнольдсу. Судя по тому, к каким базам данных он обращался, Рейнольдс интересовался использованием генной модификации микроорганизмов для переработки токсических отходов, инерциальными ловушками для термоядерной реакции и подсознательным рассеиванием информации в обществе и различных структурах. Он собирается спасти мир, защитить его от него самого. И потому его мнение обо мне неблагоприятно.

Я не проявил интереса к внешнему миру, не проводил никаких исследований для помощи нормалам. Никто из нас не сможет переубедить другого. Для меня мир не имеет значения по сравнению с моими целями, а он не может допустить, чтобы усиленный разум работал чисто ради собственного интереса. Мои планы по созданию связей «разум – компьютер» отзовутся в мире гигантским эхом, вызвав реакцию правительств или народов, которая помешает его планам. Как гласит пословица, если я не решение, значит, я проблема.

Если бы мы были членами общества людей с усиленным разумом, природа человеческого взаимодействия имела бы иной порядок. Но в существующем обществе мы неизбежно станем тяжелыми танками, которые последствиями действий нормалов могут пренебречь. Будь мы даже в двенадцати тысячах миль друг от друга, мы не могли бы друг друга не замечать. Необходимо решение.

Мы оба обошлись без нескольких раундов игры. Есть тысяча способов, которыми мы могли бы попытаться убить друг друга, – от нанесения нейротоксина на дверную ручку до организации точечного удара с военного спутника. Мы оба могли бы обшаривать физическое пространство и дейтанет в поисках мириадов возможностей и ставить ловушки на пути поиска друг друга. Но ни один из нас ничего такого не сделал, не чувствовал необходимости к этому прибегать. Простая бесконечная регрессия пересмотра и обдумывания отвергла подобные способы. Решающими станут те приготовления, которые мы не можем предсказать.

Такси останавливается, я расплачиваюсь и иду в дом. Электрический замок отпирается передо мной сам. Я снимаю пальто и поднимаюсь на четыре пролета.

Дверь в квартиру Рейнольдса уже открыта. Я вхожу в гостиную и слышу гиперускоренную полифонию из цифрового синтезатора. Очевидно, прибор сделан Рейнольдсом: звуки модулированы неслышимо для обычных ушей, и даже я не могу найти в них систему. Быть может, эксперимент с музыкой высокой информационной плотности.

В комнате большое вращающееся кресло, спинкой ко мне. Рейнольдса не видно, а телесные эманации он снизил до коматозного уровня. Я неявно открываю свое присутствие и то, что я его узнал.

<Рейнольдс.>

Ответ:

<Греко.>

Медленно и плавно поворачивается кресло. Он улыбается и глушит стоящий рядом синтезатор. Удовлетворение.

<Рад познакомиться.>

Мы для общения используем фрагменты языка тела нормалов – сокращенная версия естественного языка. Каждая фраза занимает десятые доли секунды. Я выражаю сожаление:

<Очень жаль, что мы должны встречаться как враги.>

Грустное согласие, потом гипотеза:

<Совершенно верно. Представь, как могли бы мы переменить мир, действуя в согласии. Два усиленных разума – такая упущенная возможность.>

Это правда. Совместные действия дали бы куда больше, чем мы можем достичь каждый в отдельности. Любое взаимодействие было бы невероятно плодотворным – какая радость была бы просто вести дискуссию с кем-то, чья быстрота не уступает моей, кто может предложить идею, для меня новую, кто может услышать те же мелодии, что и я. И он желает того же. Нам обоим больно думать, что один из нас не выйдет из этой комнаты живым.

Предложение:

<Что, если нам поделиться друг с другом тем, что мы узнали за эти полгода?>

Он знает, что я отвечу.

Мы будем говорить вслух, поскольку язык тела лишен технического словаря. Рейнольдс быстро и спокойно произносит пять слов. Они куда более нагружены смыслом, чем любая строфа стихов: в каждом слове есть логическая зацепка, за которую я могу схватиться, предварительно постигнув полный смысл слова предыдущего. В целом эти слова составляют революционное прозрение в социологии. Рейнольдс языком тела сообщает, что это было среди первого, что он постиг. Я пришел к тому же осознанию, но сформулировал его по-другому. Я немедленно возражаю семью словами, где в четырех собраны различия между моим прозрением и его, а три следующих описывают неочевидные результаты этих различий. Он отвечает.

Мы продолжаем. Мы как два барда, и каждый побуждает другого добавить следующий куплет, а вместе они составляют эпическую поэму знания. За несколько мгновений мы набираем скорость, перехватывая слова друг друга, но слыша каждый оттенок, и воспринимаем, сопоставляем, отвечаем непрерывно, одновременно, едино.

Идут минуты. Я многое узнал от него, он от меня. Это восторг – так окунуться в идеи, следствия из которых мне придется обдумывать много дней. Но мы собираем и стратегическую информацию: я оцениваю объем его невысказанных знаний, сравниваю со своим и моделирую его процесс оценки меня. Никуда не девается сознание, чем должно все это кончиться: наш обмен лишь еще сильнее проясняет идеологические различия.

Рейнольдс не видел той красоты, что видел я, он стоял перед прекрасными озарениями, будучи к ним безразличен. Единственный гештальт, который его вдохновляет, – это тот, который игнорирую я: планетарное сообщество, биосфера. Я влюблен в красоту, он – в человечество. Каждый из нас чувствует, что другой отвергает великие возможности.

У него есть неупомянутый план создать глобальную сеть влияния, создать процветание в мире. Ради этого он будет использовать людей, из которых одним даст просто повышенный интеллект, другим – метасамосознание, и немногие из последних будут представлять для него угрозу.

<Зачем идти на такой риск ради нормалов?>

<Твое безразличие по отношению к ним было бы оправданно, если бы ты был просветленным и твой мир не пересекался бы с их миром. Но раз ты и я все еще можем воспринимать их дела, мы не можем быть к ним равнодушными.>

Я в состоянии точно измерить дистанцию между нашими моральными позициями, увидеть напряжение между несовместимыми линиями. Им движет не просто сочувствие или альтруизм, но что-то включающее оба эти чувства. Я же сосредоточен лишь на понимании возвышенного.

<А красота, видимая из просветления? Разве она тебя не привлекает?>

<Ты знаешь, какая структура нужна для поддержания просветленного сознания. У меня нет причин ждать все время, которое понадобится для создания соответствующей промышленности.>

Он считает интеллект средством, а я – целью в себе. Более высокий интеллект будет ему мало полезен. На его нынешнем уровне он может найти наилучшее решение в области человеческого опыта и далеко вне его. Все, что ему нужно, – достаточное время, чтобы это решение воплотить.

В дальнейшей дискуссии нет смысла. По взаимному молчаливому согласию мы начинаем.

Бессмысленно говорить об элементе внезапности, когда мы начинаем атаку: наше сознание не может стать более бдительным от предупреждения. Это не великодушная вежливость, когда мы соглашаемся о начале битвы: это признание неизбежного.

В моделях друг друга, которые построили мы по опыту взаимодействия, есть пробелы, лакуны: внутреннее психологическое развитие каждого и сделанные нами открытия. От этих мест не излучался отзвук, не тянулись нити к мировой паутине – до этого мгновения.

Я начинаю.

И сосредоточенно создаю в нем два контура усиления. Один очень прост: он повышает кровяное давление резко и невероятно высоко. Если его не трогать секунду, давление вырастет до уровня инсульта – где-то 400 на 300 – и капилляры мозга взорвутся.

Рейнольдс реагирует мгновенно. Хотя по нашему разговору ясно было, что он никогда ни в ком не пытался наводить контуры биоусиления, он сразу понимает, что происходит. И тут же снижает частоту сердцебиения и расширяет все сосуды тела.

Но истинный мой удар – это другой, куда более тонкий контур усиления. Это оружие, которое я стал разрабатывать, как только начал искать Рейнольдса. Этот контур заставляет нейроны выделять огромные количества антагонистов нейромедиаторов, не давая импульсу проходить через синапсы, останавливая мозговую деятельность. И этот контур я излучаю куда интенсивнее первого.

В процессе парирования мнимой атаки Рейнольдс испытывает некоторое ослабление сосредоточенности, скрытое эффектом повышенного давления. Мгновение спустя его тело начинает само усиливать этот эффект. Рейнольдс ошеломлен тем, как размываются его мысли. Он ищет механизм и вскоре его находит, но долго удержать не сможет.

Как только функции его мозга снизятся до уровня нормала, я без труда смогу манипулировать его сознанием. Гипноз заставит его отрыгнуть почти всю информацию, которой владеет его усиленный разум.

Я проверяю его язык тела, ища признаки снижения интеллекта. Регрессия несомненна.

И вдруг она останавливается.

Рейнольдс в равновесии. Я потрясен – он сумел сломать контур усиления. Он отбил самую изощренную атаку, какую я смог придумать.

Следующим шагом он ликвидирует нанесенные повреждения. Даже начав при сниженных способностях, он исправляет баланс нейромедиаторов. И за несколько секунд восстанавливается полностью.

Я ведь тоже был для него прозрачен. В нашем разговоре он понял, что я изучал контуры усиления, и разработал превентивные меры так, что я и не заметил. Потом он изучил конкретику моей атаки по мере ее развития и понял, как обратить эти эффекты. Я поражен его проницательностью, его быстротой, его скрытностью.

Он признает мое искусство.

<Очень интересная техника, и подходящая, учитывая твой эгоцентризм. Я даже не увидел, когда…>

Внезапно он выдает иной соматический символ, который я узнаю. Он воспользовался этим символом, когда три дня назад прошел за мной в бакалейной лавке. В проходе было много народу: рядом со мной находились старуха, пыхтящая в респираторе, подросток, перебравший кислоты, одетый в рубашку на жидких кристаллах с психоделическими узорами. Рейнольдс скользнул мимо, сосредоточив разум на стойке с порножурналами. Это наблюдение не сообщило ему ничего о моих контурах усиления, но дало более детальную картину моего разума.

Такую возможность я предвидел и реформирую свою психику, включая в нее случайные элементы ради непредсказуемости. Уравнения моего разума сейчас имеют мало сходства с обычным моим сознанием, и это подрывает любые предположения, которые мог сделать Рейнольдс, а все его приемы, рассчитанные на конкретную душу, оказываются неэффективными.

И я выделяю эквивалент улыбки.

Рейнольдс улыбается в ответ.

<Ты когда-нибудь думал о…> – и вдруг он излучает лишь молчание. Он собирается что-то сказать, но я не могу предвидеть что. И это произносится как шепотом: <…командах саморазрушения, Греко?>

При этом его высказывании лакуна в моей реконструкции его сути заполняется и переполняется, и следствия окрашивают все, что я знаю о нем. Он имеет в виду Слово: фразу, которая, будучи произнесена, разрушает разум того, кто слушал. Рейнольдс утверждает, что этот миф – правда, что у каждого разума есть такой встроенный спусковой механизм – есть фраза, которая может сделать человека сумасшедшим, идиотом, кататоником. И он говорит, что знает такое слово для меня.

Я тут же отключаю все органы чувств, направляя входную информацию от них в изолированный буфер кратковременной памяти. Потом создаю имитатор собственного сознания, чтобы воспринимать этот поток и впитывать его с уменьшенной скоростью. Я, как метапрограммист, уравнения имитации стану отслеживать косвенно. Только когда будет подтверждено, что сенсорная информация безопасна, я ее получу. Если имитатор будет разрушен, мое сознание окажется изолировано от него, и я прослежу шаг за шагом, что привело к краху системы, и пойму, как мне перепрограммировать свою психику.

Все приготовления я успел сделать, когда Рейнольдс закончил произносить мое имя: следующая его фраза могла быть командой уничтожения. Я теперь воспринимаю входную информацию от органов чувств с задержкой на сто двадцать миллисекунд. Я пересматриваю свой анализ человеческого разума в поисках доказательств его предположения.

А тем временем отвечаю легко и небрежно:

<Давай свой коронный выстрел.>

<Не бойся, он у меня не на кончике языка.>

Мой поиск что-то дает. Я ругаюсь про себя: есть очень хитро скрытый черный ход в конструкции психики, который я не заметил, потому что не искал. Мое оружие было рождено интроспекцией, а он придумал такое, которое мог создать только манипулятор.

Рейнольдс знает, что я построил оборону. Не рассчитана ли его спусковая команда на ее обход? Я продолжаю изучать природу действия спусковой команды.

<Чего ты ждешь?>

Он уверен, что это дополнительное время не даст мне возможности построить эффективную оборону.

<Угадай.>

Какое самодовольство! Неужели он действительно так легко может со мной играть?

Я прихожу к теоретическому описанию действия спусковой команды на нормала. Есть общая команда, которая может сделать из любого докритического разума tabula rasa[7], но для усиленного разума требуется настройка, размеры которой трудно определить. Стирание имеет выраженные симптомы, о которых может предупредить меня имитатор, но это симптомы процесса, вычисляемого мной. По определению команда разрушения есть то конкретное уравнение, которое превосходит мою способность к воображению. И не сколлапсирует ли мой метапрограммист, диагностируя состояние имитатора?

<Ты использовал эту команду разрушения на нормалах?>

Я начинаю подсчитывать, что нужно для выработки команды уничтожения на заказ.

<Однажды поэкспериментировал с одним наркоторговцем. Потом скрыл следы ударом в висок.>

Становится очевидным, что создание такой команды – колоссальная задача. Для нее требуется тончайшее знание моего разума. Я экстраполирую, что он может обо мне знать. Кажется, этого недостаточно, учитывая мое перепрограммирование, но у него может быть техника наблюдения, мне неизвестная. Я остро осознаю, какую фору он получил, изучая внешний мир.

<Тебе придется делать это много раз.>

Его сожаление очевидно. Его план не может быть реализован без еще многих смертей: нормальных людей – по стратегической необходимости, и усиленных его помощников, которые поддадутся соблазну возвышения. Отдав эту команду, Рейнольдс, быть может, перепрограммирует их – и меня – как узких специалистов, сосредоточенных в своей области, с ограниченным метапрограммированием. Такие смерти – необходимые затраты в его плане.

<Я не утверждаю, что я святой.>

Всего лишь спаситель.

Нормалы могли бы назвать его тираном, ошибочно принимая за одного из своих, и они бы не поверили собственному суждению. Они бы не могли постичь, что Рейнольдс равен своей задаче. Его решение оптимально в их делах, а их понятия жадности и честолюбия к усиленному разуму не применимы.

Актерским жестом он поднимает руку, вытянув указательный палец, будто чтобы подчеркнуть свое высказывание. У меня недостаточно информации, чтобы создать его команду уничтожения, так что я могу только защищаться. Если я выживу после этой атаки, я, быть может, получу время атаковать сам.

Он с поднятым пальцем произносит:

– Понимай.

Сначала я не понимаю. А потом, к ужасу своему, – понимаю.

Он не создал команду для произнесения, это совсем не сенсорный спусковой механизм. Это выключатель в памяти: команда запускает цепь восприятий, индивидуально безвредных, которые он вложил в мой мозг как адские машины. Ментальные структуры, возникшие в результате этих записей в память, теперь разрешаются орнаментом, формируя гештальт, который определяет растворение меня. Я сам проинтуичил Слово.

Тут же разум мой запускается как никогда быстро. Против моей воли летальное осознание навязывает себя мне. Я пытаюсь затормозить ассоциации, но эти воспоминания не подавить. Процесс идет неумолимо, как следствие моего сознания, и я, как человек, падающий с высоты, могу только наблюдать.

Идут миллисекунды. Моя смерть происходит у меня на глазах.

Образ бакалейной лавки, проходящего мимо Рейнольдса.

Психоделическая рубаха на мальчишке. Рейнольдс запрограммированными образами внедрил в меня внушение, чтобы моя «случайным образом» перепрограммированная психика осталась восприимчивой. Еще тогда.

Времени нет. Единственное, что я могу, – перепрограммировать себя случайно сейчас, в бешеном темпе. Акт отчаяния, может быть, ведущий к увечью.

Странные модулированные звуки, которые я услышал, войдя к Рейнольдсу.

Я воспринял роковые наития раньше, чем поставил какую-либо оборону.

Я разрываю свою психику на части, но заключения становятся яснее, разрешение острее.

Я сам, строящий имитатор.

Создание этой оборонительной структуры придало мне восприимчивость, нужную для распознания этого гештальта.

Я уступаю его превосходящей изобретательности. Она очень пригодится ему в его предприятии. Прагматизм служит спасителям куда лучше эстетизма.

Интересно, что он будет делать после того, как спасет мир?

Я воспринимаю Слово и средства, которыми оно действует, и потому я растворяюсь.

Деление на ноль[8]

1

Деление числа на ноль дает в итоге бесконечно большое число. Причина в том, что деление определяется как действие, обратное умножению: если разделить на ноль, а потом результат на ноль умножить, должно получиться исходное число. Но даже бесконечность, умноженная на ноль, дает ноль, и только ноль. Нет ничего, что можно было бы умножить на ноль и получить ненулевой результат; следовательно, результат деления на ноль в буквальном смысле неопределенный.

1a

Рене смотрела в окно, когда подошла миссис Ривас.

– Уезжаете всего через неделю? Это и не пребывание вовсе. Господь свидетель, сама я уеду очень не скоро.

Рене выдавила вежливую улыбку.

– Уверена, время пролетит совсем быстро. – Миссис Ривас была местным манипулятором: все знали, что ее попытки всего лишь показные жесты, но персонал устал с ней возился из страха, как бы она случайно не преуспела.

– Ха. Они-то хотят от меня избавиться. Знаете, какую ответственность они понесут, если умрешь, пока ты в реабилитации?

– Да, знаю.

– Ничего больше их не волнует, сразу видно. Ответственность всегда на них…

Рене отключилась и снова стала смотреть в окно на тянущийся по небу след самолета.

– Миссис Норвуд? – окликнула сестра. – Ваш муж пришел.

1b

Карл расписался еще и еще раз, и наконец сестры забрали заполненные бланки на обработку.

Он вспомнил, как привез сюда Рене, вспомнил мучительные вопросы на первом интервью. На все он ответил стоически.

– Да, она профессор математики. Ее имя есть в «Кто есть кто».

– Нет, я биолог.

И:

– Я забыл дома нужную мне коробку со слайдами.

– Нет, она не могла знать.

А потом, как и следовало ожидать:

– Да. Двадцать лет назад на последнем курсе.

– Нет, я пытался прыгнуть.

– Нет, мы с Рене тогда были незнакомы.

Вопросы, вопросы.

Теперь они убедились, что он будет надежным, поможет, окажет поддержку, и были готовы выпустить Рене под надзор домашних.

Оглядываясь назад, Карл отвлеченно удивлялся. Если не считать одного мгновения, никакого дежавю за все время этих тягот. Неделями он имел дело с больницей, врачами, медсестрами, но ощущал только оцепенение: все – утомительная рутина, которую переносят на автопилоте.

2

Есть хорошо известное «доказательство», демонстрирующее, что один равен двум. Начинается оно с постулатов: «Пусть a = 1, пусть b = 1», а завершается выводом: «a = 2a», иными словами, единица равна двум. В середине, незаметное на первый взгляд, прячется деление на ноль, но, как только оно вводится, все построение выходит за грань приемлемого, обнуляя и лишая силы все правила. Допущение деления на ноль позволяет доказать не только, что один равен двум, но что любые два числа равны друг другу – действительные и мнимые, рациональные и иррациональные.

2a

Едва они с Карлом приехали домой, Рене пошла к рабочему столу в своем кабинете и начала переворачивать все бумаги лицом вниз, как попало, сгребая их в кучу. Всякий раз, когда вылезал уголок исписанной стороны, она морщилась. Она подумала, не сжечь ли бумаги, но сейчас это станет лишь символическим жестом. Точно того же можно добиться, просто на них не глядя.

Врачи, вероятно, назвали бы это навязчивым поведением. Рене нахмурилась: какое унижение лечиться у таких дураков. Она помнила, что ей поставили диагноз суицидальный синдром, что она сидела в запертой палате под круглосуточным наблюдением санитаров. И беседы с врачами, такими снисходительными, такими предсказуемыми. Она не была манипулятором, как миссис Ривас, но как же у них все просто. Достаточно сказать: «Я сознаю, что еще нездорова, но мне уже лучше», – и тебя сочтут готовой к выписке.

2b

Карл с минуту наблюдал за Рене от двери, потом прошел на кухню. Он помнил день почти два десятилетия назад, когда его самого выписали. За ним приехали родители, и по дороге мать сделала бессмысленное замечание, мол, как все будут рады его видеть, а он едва удержался от того, чтобы стряхнуть с плеча ее руку.

Он сделал для Рене то, за что сам бы был благодарен в «период реабилитации». Навещал ее каждый день, хотя поначалу она отказывалась его видеть, – чтобы быть под рукой, когда она захочет. Иногда они разговаривали, иногда просто гуляли по парку. В том, что он делал, он не мог найти ошибок и знал, что она сделанное ценит.

И тем не менее при всей этой заботе он не испытывал ничего и руководствовался только чувством долга.

3

В «Principia Mathematica»[9] Бертран Рассел и Альфред Уайтхед, опираясь на формальную логику, попытались дать четкое обоснование основ математики. Они начали с того, что считалось аксиомами, и на основе этой аксиоматики доказывали теоремы все большей сложности. К странице 362 они установили достаточно, чтобы доказать: «1 + 1 = 2».

3a

Ребенком семи лет Рене, разведывая дом одной родственницы, была зачарована, обнаружив в гладких мраморных плитах пола идеальные квадраты. Один квадрат, два ряда по два, три ряда по три, четыре ряда по четыре: все плиты складывались в квадрат. Разумеется. С какой бы стороны на них ни смотреть, выходило то же самое. И более того, каждый квадрат был больше предыдущего на нечетное число плиток. Это было сродни богоявлению. Вывод напрашивался, в нем была праведность, подтверждаемая холодной гладкостью керамики. Как подогнаны плитки, как невероятно ровны разделяющие их линии – Рене поежилась от точности.

Позднее пришли и другие прозрения, другие достижения. Поразительная докторская диссертация в двадцать три, серия бурно расхваливаемых статей; ее сравнивали с фон Нойманном, ее обхаживали университеты. На все это она не обращала особого внимания. Много важнее было то ощущение праведности, лежавшее в сердце каждой теоремы, которую она узнавала. Истина, непреложная, как материальность плиток, выверенная, как их разделительные линии.

3b

Карл чувствовал, что сам он сегодняшний родился после его попытки, когда он встретил Лору. После выписки он был не в состоянии кого-либо видеть, но один друг исхитрился познакомить его с Лорой. Поначалу Карл ее оттолкнул, но она оказалась прозорливее. Она любила его, пока ему было больно, и отпустила, как только он исцелился. Познакомившись с ней, Карл познал сопереживание и переродился.

Лора, получив степень магистра, уехала, а он остался в университете писать докторскую диссертацию по биологии. Позже он пережил много жизненных кризисов, мучился от разбитого сердца, но никогда больше от отчаяния.

Думая о том, каким человеком была Лора, Карл не мог не восхищаться. Он не разговаривал с ней с экзаменов на последнем курсе. Интересно, как она жила эти годы? Кого еще любила? Он рано распознал, какого рода была и какого рода не была эта любовь, и бесконечно ею дорожил.

4

В начале девятнадцатого века математики стали исследовать геометрии, отличные от евклидовой; эти альтернативные геометрии приводили к результатам, казавшимся полностью абсурдными, но при этом не содержали в себе логических противоречий. Позднее было доказано, что неевклидовы геометрии вполне последовательно соотносятся с евклидовой: они логически замкнуты постольку, поскольку таковой является евклидова геометрия.

Однако тот факт, что евклидова геометрия логически замкнута, так и не был доказан. Максимум, чего удалось достичь к концу девятнадцатого века, – это доказать, что евклидова геометрия логически замкнута постольку, поскольку логически замкнута арифметика.

4a

Вначале Рене отнеслась к случившемуся как к мелкой докуке. Пройдя по коридору, она постучала в открытую дверь кабинета Питера Фабризи.

– Пит, у тебя есть минутка?

Рене вошла, зная, какой будет его реакция. Никогда прежде ни у кого на факультете она не просила совета по какой-либо проблеме – всегда бывало наоборот. Не важно.

– Я подумала, может, ты мне сделаешь одолжение? Помнишь, я пару недель назад говорила, что разрабатываю математический формализм для одной теории?

Он кивнул:

– Ты с его помощью еще аксиоматику переписывала.

– Верно. Ну, несколько дней назад я начала приходить к совершенно нелепым выводам, а теперь мой теоретический формализм противоречит сам себе. Можешь на него взглянуть?

Выражение на лице Фабризи было в точности таким, как ожидалось.

– Ты хочешь?.. Ну конечно. С радостью.

– Прекрасно. Проблема как раз в первых нескольких страницах примеров, остальное – просто для справки. – Она протянула Фабризи тонкую стопку бумаг. – Я подумала, если мы с тобой об этом сперва поговорим, ты только увидишь то же, что и я.

– Наверное, ты права. – Фабризи посмотрел на первую пару страниц. – Не знаю, сколько у меня это займет.

– Не спеши. Когда будет возможность, просто посмотри, не покажутся ли тебе мои допущения сколько-нибудь сомнительными, что-то в этом духе. Я буду и дальше работать, поэтому скажу, если что-то получится. Ладно?

Фабризи улыбнулся:

– Ты сегодня же вечером придешь сказать мне, что нашла, в чем проблема.

– Сомневаюсь. Тут нужен свежий взгляд.

Он развел руками:

– Попробую.

– Спасибо.

Маловероятно, что Фабризи до конца поймет ее формальные построения, но ей нужен был кто-то, кто бы проверил чисто технические аспекты.

4b

Карл познакомился с Рене на вечеринке, которую устраивал его коллега. Карла заинтриговало ее лицо: на удивление простое, оно казалось сосредоточенным и почти мрачным, но во время вечеринки он дважды видел, как она улыбается, и один раз, как хмурится. В такие моменты лицо преображалось, принимая данное выражение, словно и не знало никакого иного. Карла это застало врасплох: он мог распознать лицо, которое часто улыбалось, или лицо, которое часто хмурилось, пусть даже на этих лицах нет морщин. Ему было любопытно, как ее лицо научилось приобретать столь разные выражения, а в остальное время не выдавать ничего.

Ему понадобилось много времени, чтобы понять Рене, научиться читать выражения ее лица. Но оно того определенно стоило.

А сейчас Карл сидел в кресле у себя в кабинете с последним номером «Биологии морских существ» на коленях и слушал, как Рене в кабинете через коридор комкает бумагу. Она работала весь вечер, было слышно, как возрастает ее раздражение, хотя, когда он заглядывал час назад, она сидела с обычным непроницаемым лицом.

Отложив журнал, он поднялся и подошел к двери ее кабинета. На столе лежал открытый том, страницы были заполнены обычными иероглифическими уравнениями, перемежающимися пояснениями на русском.

Она просмотрела часть материала, едва заметно нахмурившись, отвергла его и захлопнула том. Карл услышал, как она пробормотала слово «бесполезно». Потом Рене снова убрала книгу в шкаф.

– У тебя давление повысится, если будешь продолжать в том же духе, – пошутил Карл.

– Нечего мной помыкать.

Карл был ошарашен.

– И не собирался.

Рене повернулась к нему, уставилась враждебно.

– Я сама знаю, когда способна продуктивно работать, а когда нет.

Его пробрала дрожь.

– Тогда не буду тебе мешать. – Он отступил.

– Спасибо.

Ее взгляд вернулся к полкам. Карл ушел, стараясь расшифровать этот враждебный взгляд.

5

На Втором Международном конгрессе математиков в 1900 году Дэвид Гильберт представил список того, что считал двадцатью тремя самыми важными нерешенными проблемами математики. Вторым пунктом в его списке стояло требование найти доказательство непротиворечивости арифметики. Подобное доказательство подтвердит непротиворечивость значительной части положений высшей математики. По сути, оно даст твердую гарантию, что никто больше не докажет, что один равен двум. Мало кто из математиков придал значение этой задаче.

5a

Рене знала, что скажет Фабризи, еще до того, как он открыл рот.

– Черт бы меня побрал, это самая невероятная штука, какую я когда-либо видел. Знаешь, есть такая игрушка для малышей, где нужно вставить блоки с различным сечением в различной формы пазы? Читать твои формулировки – все равно что смотреть, как кто-то берет один такой блок и вставляет его во все до единого отверстия на доске, и всякий раз блок входит безукоризненно.

– Значит, ты не можешь найти ошибки?

Он покачал головой.

– Куда мне! Я попал в ту же колею, что и ты. Могу рассматривать это только под одним углом.

Рене давно уже выбралась из колеи: она нашла совершенно иной подход, но он только подтвердил исходное противоречие.

– Ладно, спасибо, что попытался.

– Дашь это посмотреть кому-нибудь еще?

– Да. Думаю послать Каллагану в Беркли. Мы переписываемся с прошлой весны, после конференции.

Фабризи кивнул:

– Его последняя статья производит сильное впечатление. Дай мне знать, если он что-нибудь найдет. Любопытство, понимаешь ли.

Сама Рене употребила бы слово посильнее, чем «любопытство».

5b

Не мучится ли Рене из-за работы? Карл знал, что в математике она никогда не видела трудностей, один только интеллектуальный вызов. Может, она впервые столкнулась с проблемой, на которой застряла? Вообще бывает ли в математике такое? Сам Карл был чистым экспериментатором; на деле он даже не знал, как Рене строит свою новую математику. Звучит глупо, но вдруг у нее кончились идеи?

Рене была слишком взрослой, чтобы испытывать страдания, свойственные вундеркинду, когда он вырастает и становится таким же, как все. С другой стороны, многие математики лучшие свои открытия сделали до того, как им исполнилось тридцать, – что, если она начинает тревожиться, не приближается ли она, пусть с опозданием на несколько лет, к этому порогу?

Маловероятно. Он бегло рассмотрел несколько других версий. Может, она разочаровалась в академической науке? Ее пугает, что ее исследование стало слишком уж узкоспециальным? Или просто устала от того, что делает?

Карл не верил, что подобные страхи могут быть причиной поведения Рене; он без труда воображал себе впечатления, какие скопились бы у него, будь это так, и воображаемое не укладывалось в реальность. Что бы ни тревожило Рене, он был не в состоянии угадать, и это внушало ему беспокойство.

6

В 1931 году Курт Гёдель доказал две теоремы. Первая, по сути, показывает, что математика содержит утверждения, которые, возможно, истинны, но по природе своей недоказуемы. Даже столь элементарная формальная система, как арифметика, допускает утверждения строгие, осмысленные и кажущиеся истинными, однако эта истинность не может быть доказана формальным путем.

Его вторая теорема показывает, что претензия арифметики на полноту как раз и является таким утверждением: она не может быть доказана никаким методом, опирающимся на аксиомы арифметики. Иными словами, арифметика как формальная система не может гарантировать от таких результатов, как «1 = 2». Предположим, с подобными противоречиями до сих пор никто не сталкивался, но невозможно доказать, что никто никогда с ними так и не столкнется.

6a

И снова он зашел в ее кабинет. Когда Рене подняла на него взгляд, Карл начал решительно:

– Рене, очевидно, что…

Она его оборвала:

– Хочешь знать, что меня беспокоит? Ладно, я тебе скажу. – Достав чистый лист бумаги, Рене села за стол. – Подожди, это займет всего минутку.

Карл снова открыл было рот, но Рене махнула ему, чтобы замолчал. Сделав глубокий вдох, она начала писать.

Посередине она провела черту сверху вниз, разделив страницу на две колонки. Вверху первой поставила цифру 1, вверху второй – цифру 2. Ниже стремительно нацарапала какие-то символы, которые в следующих строках развила в серию новых. Она скрежетала зубами, пока писала: было такое ощущение, что, рисуя значки, она ногтями скребет по грифельной доске.

Приблизительно в двух третях от начала страницы Рене стала сводить длинные серии символов ко все более коротким. «А теперь завершающий штрих», – подумала она. Осознала, что слишком давит на бумагу, и ослабила хватку – пальцы уже не так сжимали карандаш. В следующей строке серии стали идентичными. Внизу страницы поверх разделительной черты она с силой вывела знак равенства.

Лист она протянула Карлу. Он только поглядел на нее, показывая, что не понимает.

– Посмотри наверх.

Он посмотрел.

– Теперь посмотри вниз.

Он нахмурился.

– Не понимаю.

– Я открыла формализм, который позволяет приравнять любое число к любому другому числу. На этой странице доказывается, что один равен двум. Выбери любые два числа; я могу доказать, что и они тоже равны.

Карл как будто пытался что-то вспомнить.

– Это ведь деление на ноль, верно?

– Нет. Тут нет никаких запрещенных операций, никаких некорректно заданных условий, никаких независимых аксиом, которые бы подразумевались имплицитно, ничего. В доказательстве не использовано решительно ничего запретного.

Карл покачал головой.

– Подожди-ка. Очевидно, что единица не равна двум.

– Но формально равна – доказательство ты держишь в руке. Все мною использованное – в рамках абсолютно бесспорных утверждений.

– Но ты получила противоречие.

– Вот именно. Арифметика как формальная система является неполной.

6b

– Ты не можешь найти, где ошибка, это ты хочешь сказать?

– Да нет же, ты не слушаешь. Ты думаешь, я мечусь из-за такой малости? В доказательстве ошибки нет.

– Иными словами, ошибка в том, что считается общепринятым?

– Точно.

– Ты… – Он остановился, но слишком поздно. Она поглядела на него враждебно. Ну конечно, она уверена. Он задумался о том, что это подразумевает.

– Теперь понимаешь? – спросила Рене. – Я опровергла большую часть математики. Иными словами, она утратила смысл.

Она становилась все более возбужденной, почти пришла в смятение.

– Как ты можешь такое говорить? – Карл тщательно подбирал слова. – Математика все еще работает. Наука и экономика не рухнут вдруг из-за этого открытия.

– Это потому, что математика, которой они пользуются, всего лишь трюк. Мнемонический костыль, как считать костяшки пальцев, чтобы определить, в каком месяце тридцать один день.

– Но это не одно и то же.

– Почему же? Сейчас математика не имеет к реальности решительно никакого отношения. Куда там такие понятия, как мнимые числа и бесконечно малые величины! Теперь треклятое сложение целых чисел не имеет отношения к счету на пальцах. На пальцах один плюс один всегда выходит два, но на бумаге я могу дать бесконечное число ответов, и все они будут равно действительными и, следовательно, равно недействительными. Я могу написать самую элегантную теорему на свете, а значить она будет не больше, чем какое-нибудь дурацкое уравнение. – У нее вырвался горький смешок. – Позитивисты раньше говорили, мол, вся математика чистой воды тавтология. Они все напутали: она чистой воды противоречие.

Карл попытался зайти с другой стороны:

– Подожди. Ты только что упомянула мнимые числа. Почему твои выкладки хуже их? Когда-то математики считали, что они не имеют смысла, а сейчас они приняты как азы. Ситуация та же.

– Не та же! Там решение заключалось в расширении контекста, а здесь это ничего не даст. Мнимые числа привнесли в математику нечто новое, а мой формализм пересматривает уже существующее.

– Но если изменить контекст, посмотреть на это в другом свете…

Она закатила глаза.

– Нет! Это следует из аксиом с такой же непреложностью, как сложение; это никак не обойдешь. Поверь моему слову.

7

В 1936 году Герхард Гентцен привел доказательство полноты арифметики, но для этого ему пришлось прибегнуть к некоему спорному методу, известному как бесконечная индукция. Эта последняя не относилась к обычным методам доказательства и казалась мало уместной как гарантия непротиворечивости арифметики. Гентцен всего лишь доказал очевидное, допустив сомнительное.

7a

Из Беркли позвонил Каллаган, но не смог предложить избавления. Он сказал, что и дальше будет изучать ее работу, но, похоже, она наткнулась на что-то фундаментальное и тревожное. Он хотел знать, планирует ли она опубликовать свой теоретический формализм, поскольку если он содержит ошибку, которую не может найти ни один из них, в математическом сообществе обязательно отыщутся те, кто сможет.

Рене едва в силах была слушать его голос и пробормотала, что еще с ним свяжется. В последнее время, особенно после ссоры с Карлом, ей стало трудно разговаривать с людьми. Остальные на факультете начали ее избегать. Она не могла ни на чем сосредоточиться, а прошлой ночью ей приснился кошмар, в котором она открыла формализм, позволяющий переводить произвольные утверждения в математическое выражение, и тогда она доказала, что жизнь эквивалентна смерти.

Вот это ее напугало: возможность того, что она теряет рассудок. Она определенно утратила ясность мысли, то есть уже подошла достаточно близко.

«Ну что ты за идиотка, – одернула она себя. – Разве Гёдель покончил с собой, доказав свою Теорему о неполноте?»

Но это была красивая, вдохновенная, одна из самых элегантных теорем, какие Рене когда-либо видела.

Ее собственное доказательство насмехалось над ней, издевалось. Как головоломка в детской книжке, она говорила: «Вот тебе, ты проглядела ошибку, посмотрим, сумеешь ли ты найти, где облажалась, – а потом поворачивалась и говорила: – Опять попалась».

Она воображала, как Каллаган обдумывает, какие последствия будет иметь ее открытие для математики. Большая часть математики не имела практического применения: она существовала исключительно как формальная теория, которой занимаются ради ее интеллектуальной красоты. Но это так не останется: теория, которая внутренне противоречива, настолько бессмысленна, что большинство математиков с отвращением ее отбросят.

Впрочем, по-настоящему приводило Рене в ярость то, что ее предала собственная интуиция. Проклятая теорема имела смысл, на собственный извращенный лад воспринималась как праведная. Рене ее понимала, знала, почему она истинна, верила в нее.

7b

Карл улыбнулся, вспомнив ее день рождения.

«Глазам своим не верю! Откуда ты мог знать?»

Она сбежала по лестнице, прижимая к груди свитер.

Прошлым летом они провели отпуск в Шотландии, и в одном магазинчике в Эдинбурге был свитер, с которого Рене глаз не сводила, но не купила. Он заказал его по каталогу и вчера вечером подложил в ящик гардероба, чтобы она нашла его наутро.

«Ты вся как на ладони», – пошутил он. Они оба знали, что это неправда, но ему нравилось ей так говорить.

Это было два месяца назад. Всего два месяца назад.

Теперь же ситуация требовала сменить темп. Карл пошел в ее кабинет – Рене сидела в кресле у стола, смотрела в окно.

– Угадай, что я придумал?

Она подняла глаза.

– Что?

– Заказал на выходные номер в Билтморе. Сможем расслабиться и решительно ничего не делать.

– Перестань, пожалуйста, – сказала Рене. – Я знаю, чего ты добиваешься, Карл. Ты хочешь, чтобы мы занялись чем-нибудь приятным, чтобы я отвлеклась от этого формализма. Но не получится. Ты даже не знаешь, как он меня зацепил.

– Да ладно, ладно. – Он потянул ее за руки, чтобы поднять из кресла, но она отстранилась. Карл постоял немного, как вдруг она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Знаешь, у меня даже появилось искушение начать принимать барбитураты. Я почти жалею, что не слабоумная, тогда я могла бы об этом не думать.

Это застало его врасплох.

Не зная, что теперь делать, он сказал:

– Но почему бы тебе хотя бы не попытаться на время уехать? Вреда тут никакого, а ты, может быть, отвлечешься.

– От этого нельзя отвлечься. Ты просто не понимаешь.

– Так объясни мне.

Выдохнув, Рене отвернулась, чтобы немного подумать.

– Как будто, куда ни посмотри, все кругом кричит мне о противоречиях, – сказала она. – Теперь я все время устанавливаю равенства между числами.

Карл молчал. Потом с внезапным озарением сказал:

– Как традиционные физики, когда столкнулись с квантовой механикой. Словно теорию, в которую ты всегда верила, подменили, и новая кажется бессмысленной, но почему-то все данные ее подтверждают.

– Нет, совсем не так. – Ее отказ прозвучал почти презрительно. – Доказательства тут ни при чем, это все a priori[10].

– И в чем же тут разница? Разве твои построения не являются доказательством?

– Господи, ты что, шутишь? Это разница между присвоением единице и двойке одного и того же значения и интуитивным пониманием. Я больше не могу держать в уме понятие четко разграниченных количеств, мне все кажутся одинаковыми.

– Я не о том говорил, – сказал он. – На самом деле никто не может испытывать, это как поверить в шесть невозможных вещей до завтрака.

– Откуда ты знаешь, что я могу испытывать?

– Я пытаюсь понять.

– Не трудись.

Терпение Карла иссякло.

– Как хочешь.

Он вышел и отменил заказ.

После этого они едва разговаривали, обмениваясь лишь необходимыми репликами. А через три дня Карл забыл нужную ему коробку со слайдами, вернулся с полпути домой и нашел на столе ее записку.

В следующие мгновения Карл интуитивно постиг две вещи. Первое озарение пришло, когда он со всех ног бежал по дому вне себя от страха, не взяла ли она цианид на химическом факультете: а осенило его, что раз он не может понять, что толкнуло ее на такое, то не может вчувствоваться, пережить то же, что и она.

Второе озарение снизошло, когда он кричал и бил кулаками в дверь: он испытал дежавю. Это был один-единственный раз, когда ситуация показалась знакомой, но была при этом гротескно вывернута наизнанку. Он помнил, как сам был по ту сторону запертой двери, на крыше здания, и слышал, как его друг бился о дверь и кричал ему: «Не делай этого!» И стоя по эту сторону двери в спальню, он слышал, как она плачет, парализованная ужасом точно так же, как был парализован он, когда был за дверью сам.

8

Гильберт однажды сказал: «Если математическое мышление ущербно, где еще нам искать истину и непреложность?»

8a

Наложит ли попытка суицида пожизненное клеймо? – спрашивала себя Рене. Она выровняла уголки бумаг у себя на столе. Станут ли ее отныне, пусть неосознанно, считать неуравновешенной или взбалмошной? Она никогда не спрашивала Карла, не тревожили ли его такие мысли, может быть, потому, что не держала на него зла за его несостоявшийся прыжок. Это случилось много лет назад, и любой, увидев его сегодня, сразу же признал бы в нем здорового человека.

Но о себе Рене не могла сказать того же. В настоящий момент она не способна связно обсуждать математические проблемы, и у нее не было уверенности, сможет ли она когда-нибудь. Увидь сейчас ее коллеги, они бы просто сказали: «Она выдохлась».

Покончив с бумагами, Рене ушла из кабинета в гостиную. После того как ее формализм обойдет научные круги, потребуется пересмотр признанных основ математики, но затронет это лишь немногих. Большинство поведут себя как Фабризи: механически прочтут доказательство, оно их убедит, но не более того. Так остро, как она, это почувствуют лишь те немногие, кто действительно способен осознать противоречие, постичь его интуитивно. Каллаган был одним из них, в последние дни она часто спрашивала себя, как же справляется он.

Рене вывела пальцем завиток в пыли на приставном столике у дивана. Раньше она бы стала отвлеченно продумывать параметры кривой, рассматривать какие-нибудь ее характеристики. Теперь это утратило смысл. Ее картина мира просто рухнула.

Подобно многим, она всегда думала, что математика не извлекает значение из вселенной, а, наоборот, придает ей его. Один физический объект не был больше или меньше другого, не был подобным или неподобным, оба просто существовали. Математика была совершенно независима, но на практике наделяла эти предметы семантическим значением, предлагая категории и соотношения. Она не описывала каких-либо внутренних качеств, только давала возможные интерпретации.

Но теперь это в прошлом. Математика, будучи извлечена из мира физических объектов, становится противоречивой, а формальная теория обязательно непротиворечива. Математика эмпирична, не более того, ну и что тут может заинтересовать?

Чем ей теперь заниматься? Рене знала человека, который бросил академическую карьеру, чтобы продавать изготовленные вручную кожаные изделия. Она даст себе время, придет в себя. И именно в этом на протяжении последних недель старался помочь ей Карл.

8b

Среди друзей Карла были две женщины, давняя пара Марлена и Анна. Много лет назад, когда Марлена подумывала о самоубийстве, то за поддержкой обратилась не к Анне, а к Карлу. Несколько раз Карл сидел с Марленой ночь напролет, они разговаривали или просто компанейски молчали. Карл знал, что Анна всегда немного завидовала тому, что у них общее с Марленой, что она всегда задавалась вопросом, какое преимущество позволило ему стать для нее таким близким человеком. Ответ был прост. Это было различие между сочувствием и сопереживанием.

За свою жизнь Карл не раз поддерживал людей в сходных ситуациях. Да, разумеется, он радовался, что может помочь, но дело тут было в большем: казалось логичным и правильным стать на место другого человека и почувствовать то, что переживает он.

До сих пор у него всегда были причины считать сострадание основой своего характера. Он это ценил, считал себя способным на сопереживание. Но сейчас он наткнулся на то, с чем никогда не встречался раньше, и это обнулило и свело на нет все, что обычно подсказывало ему внутреннее чутье.

Если бы в день рождения Рене кто-то сказал ему, что через два месяца ему выпадет испытать такое, он, не задумываясь, отмел бы саму мысль. За много лет такое, конечно, может случиться – Карл знал, что делает с людьми время. Но за два месяца?

После шести лет брака он разлюбил ее. Карл ненавидел себя за такие мысли, но факт оставался фактом: она изменилась, и он не понимал ее и не знал, как ей сопереживать. Интеллектуальная и эмоциональная жизни Рене были нерасторжимо переплетены, а сейчас последняя оказалась для него недосягаема.

Включилась его рефлекторная реакция прощать, подсказывая, что нельзя требовать от мужа, чтобы он продолжал оказывать поддержку в любом кризисе. Если жена внезапно поддалась душевной болезни, оставить ее грех, но грех простительный. Остаться означало бы принять совсем другие отношения, а это не каждому по плечу, и Карл в такой ситуации никогда никого бы не осудил. Но у него в голове всегда маячил невысказанный вопрос: «Что бы сделал я?» И его ответом всегда было: «Я бы остался».

Лицемер.

Хуже всего, он такое пережил. Он был поглощен собственной болью, он истощал терпение других, и некто его вынянчил. Его уход от Рене неизбежен, но это будет грех, который он не мог бы себе простить.

9

Альберт Эйнштейн однажды сказал: «Положения математики в той мере, в какой они описывают реальность, небесспорны; в той мере, в какой они бесспорны, они не описывают реальность».

9a = 9b

Карл лущил белую фасоль для обеда, когда на кухню вошла Рене.

– Мы можем минутку поговорить?

– Конечно.

Они сели за стол. Она смотрела нарочито в окно: ее привычное начало серьезного разговора. Внезапно ему стало страшно от того, что она сейчас скажет. Он не собирался говорить ей, что уходит, до тех пор, пока она не поправится окончательно, не раньше чем через пару месяцев. Сейчас еще слишком рано.

– Я знаю, это не было очевидно…

Нет, мысленно взмолился он, не говори этого. Пожалуйста, не надо.

– …но я очень благодарна, что ты со мной.

Пронзенный болью, Карл закрыл глаза, но Рене, по счастью, все еще смотрела в окно. Это будет тяжко, так тяжко.

Она продолжала:

– У меня в голове такое происходило… – Она помедлила. – Я ничего подобного и вообразить себе не могла. Будь это обычная, нормальная депрессия, знаю, ты бы понял, и вместе мы бы справились.

Карл кивнул.

– Но то, что случилось… словно я была теологом, который доказывал, что Бога не существует. Не просто этого страшился, а знал, что это факт. Как по-твоему, абсурд?

– Нет.

– Я не могу передать тебе это чувство. Это то, что я ощущаю глубоко, интуитивно, и это не истина, но именно я это доказала.

Он открыл рот сказать, что в точности понимает, о чем она говорит, что чувствует то же, что и она. Но остановил себя: здесь сопереживание скорее разделяло их, чем соединяло, и этого он не мог ей сказать.

72 буквы[11]

В детстве любимой игрушкой Роберта была простая глиняная кукла, которая умела ходить, да и только. Пока родители развлекали в саду гостей, обсуждая коронацию Виктории или чартистские реформы, Роберт бродил следом за куклой по коридорам семейного дома, разворачивая ее на поворотах. Кукла не понимала никаких команд и ни на что не реагировала: упершись в стенку, глиняная фигурка продолжала тупо маршировать, пока ее руки и ноги не превращались в бесформенные комки (иногда Роберт развлекался этим). Когда руки куклы полностью теряли форму, он поднимал игрушку и вынимал из нее имя, останавливая движение. Затем сплющивал тельце в гладкий комок, раскатывал его на доске и лепил новую фигурку, делая одну из ног или кривой, или длиннее другой. Потом вставлял в нее имя, и куколка тут же падала и описывала небольшие круги, отталкиваясь разными ногами.

Мальчику нравилось вовсе не лепить новые фигурки, а находить пределы действия оживляющего имени. Ему было интересно проверять, какие изменения еще можно внести в ее тельце, прежде чем имя переставало действовать. Для экономии времени он почти не заботился о внешности фигурки, детализируя ее ровно настолько, чтобы вновь испытать имя.

Другая кукла ходила на четырех ногах. У нее было красивое тело фарфоровой лошадки, изготовленное с мельчайшими подробностями, но Роберта гораздо больше занимали эксперименты с ее именем. Это имя подчинялось командам «вперед» и «стоп», позволяло обходить препятствия, и Роберт пытался вставлять его в другие самодельные тела. К его разочарованию, имя имело более четкую привязку к форме тела, и мальчику так и не удалось слепить глиняную фигурку, которую оно смогло бы оживить. Он делал ноги отдельно, прикрепляя их потом к туловищу, но так и не сумел добиться бесшовного соединения – имя не распознавало тело как единое целое.

Роберт исследовал и сами имена, делая наугад простые замены и пытаясь определить, где же разница между «двуногостью» и «четвероногостью» и какие буквы заставляют тело выполнять простые команды. Но имена для разных игрушек выглядели тоже разными: на каждом клочке пергамента были написаны семьдесят две крошечные буквы еврейского алфавита – двенадцать рядов по шесть, – и, насколько он мог судить, совершенно бессистемно.

Роберт Стрэттон и другие четвероклассники не сводили глаз с мастера Тревельяна, расхаживающего между рядов парт.

– Лэнгдейл, что есть доктрина имен?

– Все предметы суть отражения Бога, и… гм-м… все…

– Избавь нас от своего бормотания. Торберн, а ты можешь поведать нам, что есть доктрина имен?

– Поскольку все предметы суть отражения Бога, то и все имена – отражения божественного имени.

– И что есть истинное имя объекта?

– Это имя, которое отражает божественное имя таким же образом, каким объект отражает Бога.

– И что есть действие истинного имени?

– Наделение объекта отражением божественной силы.

– Правильно. Хэлливелл, что есть доктрина сигнатур?

Урок натуральной философии продолжался до полудня, а в субботу занятия заканчивались в час. Мастер Тревельян отпустил класс, и ученики Челтенхемской школы разошлись.

Забежав на минутку в спальню, Роберт помчался к школьным воротам, где ждал его друг Лайонелл.

– Значит, успех? И я все увижу сегодня? – спросил Роберт.

– Я ведь сказал, что сегодня.

– Тогда пошли.

И парочка направилась к дому Лайонелла в полутора милях от школы.

Во время первого года учебы в Челтенхеме Роберт почти не общался с Лайонеллом – тот был одним из «дневных» учеников, а Роберт, как и остальные «пансионатские», относился к ним с подозрительностью. Но во время каникул Роберт совершенно случайно наткнулся на него в Британском музее. Роберт любил музей: хрупкие мумии и огромные саркофаги, чучело велоцераптора и заспиртованная русалка, стена, ощетинившаяся слоновьими клыками, рогами лосей и единорогов. В тот день он стоял у витрины с элементалями и читал карточку, поясняющую, почему здесь нет саламандры, и неожиданно заметил стоящего рядом Лайонелла – тот разглядывал ундину в стеклянной банке. Завязался разговор. Выяснилось, что оба интересуются наукой, и мальчики быстро стали друзьями.

Шагая по дороге, они игрались камешком. Лайонелл отфутболил камешек Роберту и рассмеялся, когда тот проскочил у приятеля между ногами.

– Мне сегодня страсть как хотелось смыться из школы, – сказал он. – Еще одна доктрина, и меня стошнит.

– И почему эту тягомотину называют натуральной философией? – поддакнул Роберт. – Взяли бы да признали, что это очередной урок теологии.

Оба недавно купили «Справочник по номинации для мальчиков», где вычитали, что номинаторы уже давно не употребляют термины вроде «божественное имя». Современные мыслители утверждали, что, кроме физической вселенной, имеется еще и лексическая, а слияние объекта с совместимым именем приводит к реализации скрытого потенциала обоих. Для данного объекта нет единственного «истинного имени»: в зависимости от своей точной формы тело может быть совместимо с несколькими эонимами[12], и наоборот – простое имя может выдержать даже значительные изменения формы тела, что продемонстрировали детские эксперименты Роберта с глиняной куклой.

Добравшись до дома Лайонелла, они пообещали кухарке, что вскоре придут обедать, и направились в сад за домом. Лайонелл превратил сарайчик, где садовник хранил инструменты, в личную лабораторию. Обычно Роберт приходил сюда регулярно, но недавно Лайонелл начал эксперимент, который держал в секрете, и лишь сейчас решил, что готов продемонстрировать результат. Лайонелл вошел первым, попросив Роберта подождать снаружи, и вскоре впустил его в сарайчик.

Вдоль всех стен тянулись длинные полки, уставленные флакончиками, закупоренными бутылями из зеленого стекла и различными образцами камней и минералов. Почти все свободное пространство в центре занимал стол, испещренный пятнами и следами ожогов; сейчас на нем стоял аппарат для последнего эксперимента Лайонелла – закрепленная в штативе реторта, наполовину погруженная в таз с водой. Таз, в свою очередь, стоял на треноге и подогревался снизу масляной лампой. Температура воды в тазу измерялась ртутным термометром.

– Взгляни, – предложил Лайонелл.

Роберт наклонился, разглядывая содержимое реторты. На первый взгляд казалось, что внутри нет ничего, кроме пены, словно перелитой в реторту из кружки с пивом. Однако приглядевшись, Роберт понял: то, что он принял за пузырьки пены, на самом деле представляет собой ячейки поблескивающей сетки. Пена состояла из гомункулусов – крошечных зародышей, которые содержатся в сперме. Каждое тельце было прозрачным, но вместе их круглые головки и ниточки-конечности образовывали бледную и плотную пену.

– Ты что, брызнул туда и подогревал в тазике? – спросил он. Лайонелл обиделся и дал ему тычка под ребра. Роберт засмеялся и примиряюще поднял руки. – Нет, если честно, то это – чудо! Как ты сумел проделать такое?

– Тут все дело в балансировке, – пояснил польщенный Лайонелл. – Конечно, нужно поддерживать правильную температуру, но если хочешь, чтобы они росли, необходимо подливать правильную смесь питательных веществ. Если смесь будет слишком разбавленной, они начнут голодать. А если слишком густой, станут чересчур шустрыми и начнут драться.

– Врешь!

– Нет, честно. Книжки почитай, если не веришь. Именно драки между сперматозоидами – причина рождения уродов. Если до яйца добирается искалеченный зародыш, то ребенок рождается калекой.

– А я думал, уроды рождаются, если мать была чем-то напугана во время беременности.

Роберт с превеликим трудом различал мельчайшие шевеления отдельных зародышей. Он только сейчас разглядел, что в результате их коллективного движения пена очень медленно перемешивается.

– Это причина лишь некоторых видов уродств. Например, когда ребенок рождается весь волосатый или покрытый пятнами. А вот если у младенца нет руки или ноги или они покалечены, то это как раз и означает, что зародыши дрались. Вот почему питательный бульон нельзя делать слишком густым, особенно если им некуда деваться из сосуда – они становятся слишком буйными.

– И долго ты еще сможешь поддерживать их рост?

– Наверное, уже не очень долго. Трудно держать их живыми, если они не добрались до яйца. Я читал, что во Франции одного зародыша ухитрились вырастить до размера кулака, но у них, понятно, было другое оборудование. А я только хотел проверить, получится ли у меня хоть что-нибудь.

Роберт смотрел на пену и вспоминал доктрину преформации[13], которую мастер Тревельян заставил их выучить наизусть: все живые существа были созданы давным-давно и одновременно, а те, что рождаются сейчас, есть лишь увеличение доселе невидимого. Хотя все рожденные кажутся новыми существами, их гомункулусам на самом деле множество лет, ибо на протяжении всей человеческой истории они переходили от одного поколения предков к другому, дожидаясь своей очереди родиться.

Фактически ждали не только они – Роберт и сам, наверное, ждал до своего рождения. Если бы подобный эксперимент провел его отец, то крошечные фигурки, увиденные Робертом в реторте, оказались бы его нерожденными братьями и сестрами. Он знал, что зародыши неразумны, пока не доберутся до яйца, но задумался: о чем бы они грезили, если бы обладали разумом? Он представил ощущение собственного тела, все кости и органы у которого мягкие и прозрачные, как желатин, и как оно хватается за мириады своих двойников. Каково было бы ему смотреть сквозь прозрачные ресницы и понимать, что та далекая гора – это человек, да еще сознавать, что он – твой брат? Да еще знать при этом, что и он сможет стать таким же громадным, как этот колосс, если только доберется до яйца?.. Так и что ж в том удивительного, что они дерутся!

Изучение принципов номинации Роберт Стрэттон продолжил в Кембридже, в Тринити-колледже. Там он изучал каббалистические тексты, написанные столетия назад, когда номинаторов еще называли баалей шем, а автоматы – големами. Тексты, заложившие фундамент науки об именах: «Сефер йезира», «Содей разайя» Елеазара Уормского и «Хайей ха-олам ха-ба» Абулафия. Затем он штудировал алхимические трактаты, придавшие методам манипуляций с алфавитом более широкий философский и математический контекст: «Ars magna» Луллия, «De occulta Philosophia» Агриппы, «Monas Hieroglyphica» Джона Ди.

Он узнал, что каждое имя есть комбинация нескольких эпитетов, причем каждый из них обозначает специфическую особенность или способность. Эпитеты создаются путем сочетания всех слов, описывающих желаемую особенность – однокоренных и этимонов[14], – из живых и уже мертвых языков. Выборочно замещая и перемещая буквы, можно выделить из этих слов их общую сущность, которая и будет определять эту особенность. В некоторых случаях эпитеты можно использовать как базы для триангуляции[15], позволяющей создавать производные эпитеты для особенностей, не описанных в любом из языков. Весь процесс опирается на интуицию не меньше, чем на формулы; а умение подбирать наилучшие перемещения букв есть талант, которому научить невозможно.

Он изучал современные методики номинальной интеграции и факторизации. Первая – средство, с помощью которого набор эпитетов преобразуется во внешне случайную цепочку букв, составляющую имя, а вторая – средство разложения имени на составляющие его определения. Не каждый метод интеграции имел соответствующую технику факторизации: мощное имя могло после рефакторизации превратиться в набор эпитетов, отличающихся от тех, из которых оно было создано, но такие эпитеты как раз по этой причине часто оказывались полезными. Некоторые имена сопротивлялись рефакторизации, и номинаторы упорно стремились разрабатывать новые методики проникновения в их секреты.

Ныне система номинации переживала нечто вроде революционного взрыва. Давно были известны два класса имен: для оживления тел и для создания амулетов. Амулеты здоровья носили для защиты от ран и болезней, другие, к примеру, делали здания более устойчивыми к пожарам или оберегали корабли во время странствий. Однако в последнее время различия между этими категориями имен стали менее четкими, что привело к поразительным результатам.

Зарождающаяся наука термодинамика, установившая факт взаимопревращаемости теплоты и работы, недавно объяснила, каким образом автоматы черпают свою движущую силу – они поглощают теплоту из окружающей среды. Воспользовавшись этим усовершенствованным пониманием природы теплоты, некий номинмейстер из Берлина разработал новый класс амулетов, позволяющий телу поглощать тепло в одном месте, а выделять его в другом. Холодильные устройства, использующие подобные амулеты, оказались проще и эффективнее тех, где применялось испарение летучих жидкостей, и получили широкое коммерческое применение. Сходным образом амулеты обеспечили и усовершенствование автоматов: номинатор из Эдинбурга создал амулеты, охраняющие предметы от их обычной привычки пропадать в самый нужный момент, и это позволило ему запатентовать новый класс домашних автоматов, умеющих возвращать предметы на место.

После окончания колледжа Стрэттон поселился в Лондоне и стал работать номинатором на мануфактуре Кода, одном из ведущих производителей автоматов в Англии.

Сопровождаемый своим гипсовым автоматом последней модели, Стрэттон вошел в здание фабрики – огромное кирпичное строение с застекленными окнами на потолке. Половина здания была отведена под обработку металла, а вторая – керамики. В каждой из секций извилистые дорожки соединяли различные помещения, которые предназначались для очередной стадии превращения сырья в готовый автомат. Стрэттон со своим автоматом вошли в керамический цех.

Они двигались вдоль рядов низких чанов, где смешивалась глина. В разных чанах хранились различные сорта глины – от обычной красной до тончайшего белого каолина. Чаны напоминали огромные кружки, налитые до краев жидким шоколадом или густыми сливками; лишь сильный минеральный запах нарушал иллюзию. Перемешивающие глину лопасти соединялись системой шестерен с ведущим валом, который помещался под самым потолком и тянулся вдоль всего помещения. Цех замыкал автоматический двигатель – чугунный великан, без устали вращающий рукоятку ведущего вала. Проходя мимо него, Стрэттон отметил легкую прохладу – двигатель поглощал из воздуха теплоту.

В соседнем помещении готовили формы для отливок. Снежно-белые оболочки – зеркальные контуры всевозможных автоматов – стопками лежали вдоль стен. В центре комнаты в одиночку и парами трудились подмастерья-скульпторы в передниках, обрабатывая коконы, в которых отливали автоматы.

Ближайший к нему скульптор собирал литейную форму для паттера – четвероногого автомата с широкой головой, применяемого в шахтах для толкания вагонеток с рудой. Юноша оторвался от работы.

– Вы кого-нибудь ищете, сэр? – спросил он.

– Я договорился здесь о встрече с мастером Уиллоуби, – ответил Стрэттон.

– Извините, не догадался. Он наверняка скоро придет.

Подмастерье вернулся к работе. Гарольд Уиллоуби был мастером-скульптором третьего класса, и Стрэттон брал у него консультации по разработке многоразовых форм для отливки своих автоматов.

Стрэттон неторопливо прохаживался по мастерской. Его автомат стоял неподвижно, готовый выполнить команду хозяина.

Уиллоуби вошел через дверь, ведущую в соседний, литейный, цех; его лицо раскраснелось от жары.

– Извините за опоздание, мистер Стрэттон. Мы уже несколько недель работаем над большой бронзовой фигурой, и сегодня как раз день отливки. А в такое время нельзя оставлять ребят без присмотра.

– Прекрасно понимаю, – согласился Стрэттон.

Не теряя время, Уиллоуби подошел к новому автомату.

– Так вы над этим работали с Муром все эти месяцы?

Стрэттон кивнул.

– Парень хорошо потрудился, – ответил он, упомянув скульптора, помогавшего ему в работе над этим проектом. Мур изготовил множество тел – варианты одной базовой темы, – накладывая модельную глину на арматуру и делая на их основе гипсовые отливки, на которых Стрэттон испытывал имена.

Уиллоуби осмотрел тело автомата.

– Хорошая проработка деталей. Выглядит неплохо… погодите-ка… – Он указал на руки автомата. В отличие от традиционной руки-лопатки, на которой пальцы лишь обозначались бороздками, этот имел полностью сформированные пальцы. – Только не говорите, что он способен шевелить пальцами!

– Совершенно верно.

– Докажите, – предложил Уиллоуби, не скрывая скептицизма.

– Сожми, – приказал Стрэттон автомату. Тот вытянул перед собой руки, поочередно сжал и распрямил каждую пару пальцев и вновь опустил руки по бокам.

– Поздравляю, мистер Стрэттон, – сказал скульптор и присел, внимательно разглядывая пальцы автомата. – Чтобы выполнять команды имени, пальцам необходимо сгибаться в каждом суставе?

– Правильно. Сможете разработать литейную форму для такой руки?

Уиллоуби несколько раз прищелкнул языком.

– Хитрая задачка… Возможно, придется использовать одноразовую форму для каждой отливки. Но даже если форма будет разборная, то для керамики она получится очень дорогой.

– Думаю, затраты окупятся. Позвольте продемонстрировать. – Стрэттон обратился к автомату: – Отлей тело. Используй вон ту форму.

Автомат мелкими шажками подошел к ближайшей стене и взял детали указанной Стрэттоном формы для отливки маленького фарфорового посыльного. Несколько подмастерьев бросили работу и принялись наблюдать, как автомат переносит детали к рабочему столу. Там он собрал различные секции воедино и крепко связал их бечевкой. Скульпторы с откровенным изумлением смотрели на то, как работают пальцы автомата, завязывая концы бечевки узлами. Затем тот поставил собранную форму вертикально и направился к емкости с глиняным раствором для отливок.

– Достаточно, – сказал Уиллоуби. Автомат прекратил работу и принял позу ожидания. Осмотрев форму, Уиллоуби спросил: – Вы сами его тренировали?

– Да. Я надеялся, что Мур научит его делать отливки из металла.

– А у вас есть имена, обучающие другим работам?

– Пока нет. Однако полагаю, что существует целый класс сходных имен – по одному для каждого вида работы, требующей десяти пальцев.

– В самом деле? – Уиллоуби заметил, что на них смотрят другие скульпторы, и гаркнул: – Если вам нечем заняться, то я вас завалю работой! – Подмастерья проворно разошлись по рабочим местам, а Уиллоуби повернулся к Стрэттону: – Давайте пройдем в ваш кабинет и поговорим.

– Хорошо.

Стрэттон велел автомату следовать за ним.

Сначала они вошли в мастерскую Стрэттона, расположенную позади кабинета Уиллоуби. Закрыв за собой дверь, Роберт спросил:

– У вас есть возражения против моих автоматов?

Уиллоуби взглянул на пару глиняных рук, закрепленных на рабочем столе. На стене за столом висело несколько чертежей, изображающих руки в различных положениях.

– Вы проделали достойную восхищения работу. Однако я озабочен тем, что вы обучили автомат выполнять работу скульптора.

– Если вас тревожит мысль, будто я пытаюсь заменить скульпторов, то ваша тревога безосновательна. У меня иная цель.

– Рад слышать. Тогда почему же вы выбрали скульптуру?

– Просто это первый шаг на довольно извилистом пути. Стоимость производства автоматических двигателей должна снизиться настолько, чтобы они стали по карману большинству семей.

– Помилуйте, да на что семье двигатель? – изумился Уиллоуби.

– Например, чтобы приводить в действие ткацкий станок.

– Куда это вы клоните?

– А вы видели детей, работающих на текстильной фабрике? Они трудятся до изнеможения, их легкие полны хлопковой пыли, они настолько истощены и ослаблены, что многие умирают, так и не повзрослев. Дешевизна ткани оплачивается здоровьем рабочих… Ткачам жилось намного лучше, когда они работали в деревнях на ручных станках.

– Но ведь именно механические станки выгнали ткачей из деревень! Как же они вернут их обратно?

Стрэттон еще ни с кем не говорил об этом и с радостью воспользовался возможностью объяснить свою идею:

– Стоимость автоматических двигателей всегда была высокой, и поэтому сейчас у нас есть фабрики, где десятки станков приводятся в действие огромным, подогреваемым углем Голиафом. Зато автоматы вроде моего смогут отливать двигатели очень дешево. Если небольшой автоматический двигатель, способный приводить в действие один-два станка, станет по карману ткачу и его семье, то они смогут работать дома, как это было прежде. Люди перестанут губить здоровье в ужасных условиях фабрики.

– Вы забыли о стоимости самого ткацкого станка, – мягко, словно высмеивая, возразил Уиллоуби. – Механические станки гораздо дороже старинных, ручных.

– Мои автоматы смогут помочь в производстве литых деталей, что снизит стоимость механических станков и других машин. Да, это не панацея, однако я убежден, что дешевые двигатели дают индивидуальным ремесленникам шанс на лучшую жизнь.

– Ваше стремление к народному счастью делает вам честь… Однако позвольте напомнить, что есть и более простые лекарства против упомянутых вами социальных болезней – сокращение рабочего дня, улучшение условий труда. И совершенно не обязательно реформировать всю нашу систему производства.

– По-моему, то, что я предлагаю, точнее назвать реставрацией, чем реформацией.

Теперь Уиллоуби заговорил раздраженно:

– Все эти разговоры о возвращении к семейной экономике хороши и прекрасны, но что станет с моими скульпторами? Несмотря на все благие намерения, ваши автоматы оставят их без работы. А ведь за плечами у каждого из них годы учебы и практики. Как они прокормят свои семьи?

Его тон застал Стрэттона врасплох.

– Вы переоцениваете мое мастерство номинатора, – заявил он, пытаясь сгладить напряженность. – Способности к обучению у этих автоматов чрезвычайно ограничены. Они умеют лишь манипулировать литейными формами, но никогда не смогут их изготовлять. Истинную работу скульптора смогут выполнять только скульпторы. Как раз перед нашей встречей вы давали подмастерьям указания по изготовлению большой бронзовой отливки, автоматы же никогда не смогут работать вместе настолько согласованно. Их участь – чисто рутинная работа.

– А каких скульпторов мы в конце концов получим, если все годы ученичества они будут лишь наблюдать, как за них работают автоматы? Я не позволю свести столь почтенную профессию к управлению марионетками!

– Этого не будет, – возразил Стрэттон, теперь и сам начиная раздражаться. – Подумайте над тем, что вы только что сказали: статус вашей профессии, который вы желаете сохранить, – это и есть именно то, от чего ткачей вынудили отказаться. Полагаю, такие автоматы помогут восстановить достоинства и других профессий, причем почти не затронув вашу.

Однако Уиллоуби, казалось, не услышал его слов:

– Автоматы начнут изготовлять автоматы! Такой намек не просто оскорбителен, это воистину катастрофа!.. Помните сказку, где ручки от метел стали носить ведра с водой и взбесились?

– Абсурдное сравнение! Автоматы настолько далеки от возможности воспроизводить себя без участия человека, что мне даже непонятно, с какого места следует выслушивать возражения. Скорее дрессированный медведь начнет выступать в лондонском балете!

– Если вы попробуете создать автомат, который сумеет танцевать в балете, я вам охотно помогу. Однако вам не следует продолжать работу над автоматами с пальцами.

– Извините, сэр, но я не обязан подчиняться вашим решениям.

– Тогда вы очень скоро узнаете, как тяжело работать без сотрудничества со скульпторами. Отныне я запрещаю подмастерьям помогать вам в этом проекте.

– Ваше решение совершенно незаконно, – пробормотал ошеломленный Стрэттон.

– Зато логично.

– В таком случае я стану работать со скульпторами на другой мануфактуре!

Уиллоуби нахмурился:

– Я вхожу в состав руководства Братства скульпторов. Думаю, я сумею убедить их.

Стрэттон почувствовал, как от возмущения у него запылали щеки.

– Хватит меня запугивать! Поступайте как угодно, но не в ваших силах помешать мне довести дело до конца.

– Полагаю, наша дискуссия завершена. – Уиллоуби подошел к двери. – Всего хорошего, мистер Стрэттон.

– И вам всего хорошего, – бросил через плечо Стрэттон.

На следующий день Стрэттон совершал обычную полуденную прогулку по району Лэмбет, где располагались мануфактуры Кода. Пройдя несколько кварталов, он задержался на местном рынке. Иногда среди корзин с извивающимися угрями и разложенными на одеялах дешевыми часами попадались автоматические куклы, а Стрэттон с детства сохранил к ним привязанность и с любопытством изучал новейшие модели. Сегодня он заметил новую пару кукол-боксеров, разрисованных под путешественника и дикаря. Пока он их разглядывал, уличные торговцы неподалеку от Роберта вступили в схватку за внимание шмыгающего носом прохожего.

– Как вижу, амулет здоровья вас подвел, сэр, – заметил мужчина, столик перед которым был заставлен маленькими квадратными жестяночками. – И вылечить вас сможет только целительная сила магнетизма, сконцентрированная в поляризующих таблетках доктора Седжвика!

– Чушь! – возразила стоящая рядом старуха. – Вам нужна настойка мандрака, испытанная и надежная! – Она протянула пузырек с прозрачной жидкостью. – Мандрак и остыть не успел, когда готовили этот экстракт! Ничего сильнее вам не найти.

Не увидев больше новых кукол, Стрэттон ушел с рынка и зашагал дальше, вернувшись мыслями к тому, что сказал накануне Уиллоуби. Лишившись сотрудничества Братства скульпторов, он будет вынужден нанимать независимых мастеров. Ему еще не доводилось работать с индивидуалами и придется навести кое-какие справки: обычно такие скульпторы отливали лишь тела, которые будут использованы вместе с именами, ставшими общественной собственностью после окончания срока действия патента, однако для некоторых индивидуалов независимость от профсоюзов служила лишь маскировкой для патентного пиратства, поэтому любая связь с ними может навсегда запятнать репутацию молодого номинатора.

– Мистер Стрэттон!..

Роберт обернулся. Перед ним стоял невысокий, жилистый, скромно одетый мужчина.

– Да?.. Мы знакомы?

– Нет, сэр. Меня зовут Дэвис. Я служу у лорда Филдхарста. – Он протянул Стрэттону карточку с гербом Филдхарстов.

Эдвард Мэйтлент, третий граф Филдхарст, известный зоолог и сравнительный анатом, был президентом Королевского научного общества. Стрэттону доводилось слышать его выступления на сессиях Общества, но их никогда не представляли друг другу.

– Чем могу служить?

– Лорд Филдхарст хотел бы поговорить с вами в любое удобное для вас время. Это относительно вашей недавней работы.

Стрэттон удивился – откуда графу известно о его работе?

– А почему вы не зашли ко мне в офис?

– В подобных делах лорд Филдхарст не желает огласки. – Стрэттон приподнял брови, но Дэвис ничего пояснять не стал. – Вы свободны сегодня вечером?

Приглашение было необычным, но тем не менее почетным.

– Попробую освободиться. Сообщите лорду Филдхарсту, что я буду счастлив с ним встретиться.

– В восемь вечера возле вашего дома будет ждать карета. – Дэвис коснулся шляпы и ушел.

В обещанный час Дэвис приехал за ним в карете. То был роскошный самобеглый экипаж, отделанный изнутри лакированным красным деревом, полированной бронзой и бархатом. Ее движитель также оказался дорогим – отлитый из бронзы конь, не требующий кучера при езде по знакомым маршрутам.

В дороге Дэвис вежливо отказался отвечать на любые вопросы. Он явно не был ни слугой, ни секретарем, и Стрэттон никак не мог понять, что же он делает у графа. Экипаж выехал за пределы Лондона и покатил по сельским дорогам, пока не прибыл в Дэррингтон-Холл, одну из фамильных резиденций Филдхарстов.

Дэвис провел Стрэттона через прихожую и пригласил пройти в элегантный кабинет, после чего закрыл за ним дверь.

За столом в кабинете сидел широкоплечий мужчина в шелковом сюртуке и галстуке, его широкие щеки, изрезанные глубокими морщинами, были окаймлены густыми седыми бакенбардами.

– Лорд Филдхарст, ваше приглашение – это честь для меня, – сказал Стрэттон.

– Рад встретиться с вами, мистер Стрэттон. Я наслышан о некой замечательной работе, которую вы недавно завершили.

– Вы весьма любезны. Я и не подозревал, что моя работа обрела известность.

– Я стараюсь быть в курсе подобных новостей. Скажите, пожалуйста, что побудило вас заняться подобными автоматами?

Стрэттон объяснил свои замыслы производства дешевых двигателей. Филдхарст слушал с интересом, периодически вставляя уместные замечания.

– Цель, достойная восхищения, – сказал он, одобрительно кивнув. – Рад узнать, что вами движут столь филантропические мотивы, поскольку намерен попросить вас о помощи в проекте, которым я занимаюсь.

– Буду польщен помочь всем, что в моих силах.

– Благодарю. – Филдхарст стал серьезен. – Дело это чрезвычайно важное. И прежде чем продолжить, хочу заручиться вашей гарантией, что все услышанное вы сохраните в полной тайне.

Стрэттон посмотрел графу в глаза:

– Даю слово джентльмена, сэр: все сообщенное вами останется между нами.

– Благодарю, мистер Стрэттон. Прошу вас пройти сюда. – Филдхарст открыл боковую дверь кабинета, и они прошли по короткому коридору. В конце коридора обнаружилась лаборатория – длинный и безупречно чистый стол с несколькими рабочими местами. Каждое состояло из микроскопа и сочлененного с ним бронзового каркаса, снабженного взаимно перпендикулярными колесиками с насечками для тонкой настройки. Над самым дальним микроскопом склонился пожилой мужчина, оторвавшийся от работы, чтобы взглянуть на вошедших.

– Мистер Стрэттон, надеюсь, вы знакомы с доктором Эшборном?

От неожиданности Стрэттон на мгновение утратил дар речи. Николас Эшборн читал лекции в Тринити-колледже, когда Роберт там учился, однако прошло уже несколько лет, как Эшборн забросил преподавание. Поговаривали, что он занялся странноватыми исследованиями. Стрэттону он запомнился как один из самых вдохновенных преподавателей. Годы несколько иссушили его лицо, сделав высокий лоб еще выше, но глаза остались столь же блестящими и живыми. Он подошел к ним, опираясь на резную трость из слоновой кости.

– Стрэттон, рад видеть вас снова.

– И я, сэр. Воистину не ожидал увидеть здесь профессора Эшборна…

– Вас ждет вечер, полный сюрпризов, молодой человек. Приготовьтесь. – Он повернулся к Филдхарсту: – Желаете начать?

Они прошли следом за Филдхарстом в дальний конец лаборатории, где тот открыл другую дверь и повел ученых вниз по лестнице.

– В это дело посвящены лишь избранные люди – члены Королевского общества или парламента, – сообщил доктор. – Пять лет назад со мной конфиденциально связались коллеги из парижской Академии наук. Они хотели, чтобы британские ученые подтвердили открытия, сделанные в результате неких экспериментов.

– В самом деле? Французы обратились за помощью?

– Можете представить, как им этого не хотелось. Тем не менее они поняли, что важность открытия перевешивает национальное соперничество, и я, едва разобравшись в ситуации, сразу согласился.

Все трое спустились в подвал. Газовые рожки на стенах освещали помещение внушительных размеров, где каменные колонны смыкались у потолка, образуя крестовые своды. Роберт увидел в длинном подвале ряды крепких деревянных столов, на каждом стоял цинковый бак размером с ванну. Баки имели четыре плоских стеклянных окошка, сквозь которые виднелась прозрачная бледно-желтая жидкость.

Стрэттон заглянул в ближайший бак. В центре его плавала некая масса с размытыми очертаниями, словно часть жидкости сгустилась в желе. Из-за крапчатых теней на дне массу было трудно разглядеть, поэтому Стрэттон перешел к другой стенке, присел и стал рассматривать содержимое сквозь окошко на фоне света газового рожка. И только тогда он разглядел, что непонятный сгусток – это призрачная человеческая фигура, прозрачная, как желе, и скорченная в позе эмбриона.

– Невероятно, – прошептал Стрэттон.

– Мы называем их мегазародышами, – пояснил Филдхарст.

– Он вырос из сперматозоида? Тогда на это наверняка потребовались десятилетия!

– Вовсе нет! Несколько лет назад два парижских натуралиста, Дебюсси и Жилль, разработали метод ускоренного выращивания зародышей спермы. А обильная добавка питательных веществ позволяет этим зародышам достигать подобных размеров всего за две недели.

Поворачивая голову под разными углами, Роберт сумел уловить легкую разницу в преломлении света, проходящего сквозь прозрачную массу и указывающего на границы внутренних органов мегазародыша.

– Это существо… оно живое?

– Да, но лишено рассудка – как и сперматозоид. Никакой искусственный процесс не в силах заменить беременность – именно витализм внутри яйца оживляет зародыш, а влияние матери превращает его в личность. Все, чего мы достигли, – лишь увеличение размера. – Филдхарст указал на мегазародыш. – Влияние матери также обеспечивает зародыш пигментацией и всеми характерными физическими данными. Наши мегазародыши лишены всяких различий, кроме пола. Каждый мужской зародыш имеет такую же внешность, как и этот, и все женские также одинаковы. Мегазародышей внешне невозможно различить, хотя отцы у них разные, и лишь скрупулезный архивный учет позволяет нам идентифицировать каждого.

Стрэттон снова встал:

– Если вы не ставили цель создать искусственное лоно, то в чем тогда смысл эксперимента?

– Мы хотели проверить идею постоянства видов. – Поняв, что Стрэттон не зоолог, граф пояснил подробнее: – Если бы оптики умели делать микроскопы с неограниченной увеличительной силой, то биологи смогли бы изучить будущие поколения, покоящиеся в сперматозоидах любых видов, и проверить, остается ли их внешность неизменной или же меняется, порождая новые виды. В последнем случае они смогли бы также определить, происходит ли такой переход постепенно или резко.

Однако хроматическая аберрация ставит предел увеличительной силы любого оптического инструмента. И тут месье Дебюсси и Жилля озарила идея искусственно увеличить размеры самих зародышей. Ведь как только зародыш достигнет размеров взрослого существа, у него можно извлечь сперматозоиды и тем же способом увеличить зародыши уже следующего поколения. – Филдхарст подошел к следующему столу в ряду и показал на стоящий на нем бак. – Повторение процесса позволяет нам изучать еще не родившиеся поколения любого из видов.

Стрэттон обвел взглядом подвал. Теперь ряды столов обрели для него новое значение.

– Значит, они сжали интервалы между «рождениями», чтобы бросить взгляд на наше генеалогическое будущее?

– Совершенно верно.

– Храбрецы! И каким же оказался результат?

– Они изучили многие виды животных, но никогда не наблюдали каких-либо изменений. Однако, работая с людскими зародышами, они получили странный результат. Всего лишь через пять поколений у мужских зародышей исчезла сперма, у женских – яйцеклетки. И линия потомств обрывается стерильным поколением.

– Полагаю, такой результат не стал для них полной неожиданностью, – заметил Стрэттон, поглядывая на желеобразный комок в баке. – С каждым поколением некая функция организма должна истощаться. И вполне логично, что с какого-то момента потомство оказывается настолько слабым, что процесс обрывается.

– Именно это сначала предположили французы, – согласился Филдхарст, – поэтому они и принялись совершенствовать свой метод. Однако они так и не сумели обнаружить разницу между зародышами очередных поколений – в смысле размеров или жизнестойкости. Не происходило также и постепенного уменьшения количества сперматозоидов или яйцеклеток – предпоследнее поколение было столь же фертильным[16], как и первое. Переход к стерильности оказался резким и внезапным.

Они обнаружили и другую аномалию: хотя некоторые сперматозоиды давали только четыре и меньше поколений, вариации наблюдались лишь между образцами, но никогда в пределах одного образца. Они оценивали образцы и в тех вариантах, когда донорами были отец и сын; в таких случаях отцовские сперматозоиды неизменно давали ровно на одно поколение больше, чем сперматозоиды сына. Насколько я понял, некоторые из доноров были людьми почтенного возраста. И хотя их сперма содержала очень немного сперматозоидов, тем не менее и они давали на одно поколение больше, чем их сыновья, находящиеся в расцвете сил. Оплодотворяющая способность спермы не имела никакой корреляции со здоровьем или бодростью донора, зато наблюдалось четкое соответствие с поколением, к которому донор принадлежит.

Филдхарст помолчал и мрачно взглянул на Стрэттона:

– Именно после этого французская Академия и обратилась к нам с просьбой, не согласится ли Королевское общество продублировать их эксперименты. И мы вместе получили одни и те же результаты, используя образцы, взятые у людей, различных настолько, как лапландцы и готтентоты. Теперь мы едины в истолковании результатов: человечество как вид имеет потенциал к существованию лишь на протяжении фиксированного числа поколений, и от последнего нас отделяет всего пять.

Стрэттон повернулся к Эшборну, в душе ожидая от него признания, что все это лишь утонченный розыгрыш, однако вид у пожилого номинатора был мрачный. Роберт снова посмотрел на мегазародыш и нахмурился, осознавая услышанное.

– Но если вы интерпретировали результаты правильно, то такое ограничение должно распространяться и на другие виды. Однако, насколько мне известно, исчезновение видов еще никогда не наблюдалось.

– Верно, – кивнул Филдхарст. – Зато в прошлом это происходило. Есть доказательства, полученные после изучения ископаемых останков. Из них следует, что вид остается определенное время неизменным, а затем внезапно сменяется новыми формами. Катастрофисты утверждают, что причина тому – некие катаклизмы. Однако на основе наших открытий теперь можно прийти к выводу, что смена формы, равнозначная исчезновению вида, происходит тогда, когда вид достигает конца отведенной ему продолжительности жизни. Можно сказать, что это смерть, и скорее естественная, чем случайная. – Он указал на дверь, через которую они вошли. – Вернемся наверх?

Следуя за двумя учеными, Стрэттон спросил:

– А как насчет происхождения новых видов? Если они не порождаются уже существующими видами, то неужели возникают спонтанно?

– В этом мы пока не уверены. Обычно спонтанно зарождаются лишь простейшие существа – личинки мух и прочие беспозвоночные; как правило, под воздействием тепла. События, на которые указывают катастрофисты, – наводнения, извержения вулканов, удары комет, – приводят к выделению большого количества энергии. Возможно, эта энергия воздействует на материю настолько глубоко, что вызывает спонтанную генерацию целых рас организмов, доселе пребывавших внутри считаных прародителей. Если это так, то катаклизмы приводят не к массовой гибели видов, а, наоборот, порождают на своей волне новые.

Вернувшись в лабораторию, двое старших ученых уселись в кресла. Слишком возбужденный, чтобы последовать их примеру, Стрэттон остался стоять.

– Если какие-либо виды животных были порождены тем же катаклизмом, что и человеческий вид, то и они теперь должны приближаться к концу своего жизненного пути. Удалось ли вам обнаружить другие виды с недалеким последним поколением?

Филдхарст покачал головой:

– Пока нет. Мы полагаем, что другие виды имеют различные сроки вымирания. Человек, вероятно, представляет собой наиболее сложный организм, поэтому – опять-таки вероятно – внутри сперматозоида может уместиться меньшее число поколений таких сложных организмов.

– На том же основании нельзя исключить, – парировал Стрэттон, – что сложность человеческого организма делает его непригодным для искусственно ускоренного роста. Поэтому вероятно и то, что вы обнаружили пределы самого процесса, с которым экспериментировали, а не вида.

– Тонкое наблюдение, мистер Стрэттон. Мы продолжаем эксперименты с наиболее близкими к человеку видами, такими как шимпанзе и орангутаны. Однако для однозначного ответа на ваш вопрос могут потребоваться годы, а если наши нынешние выводы правильны, мы не можем тратить время зря, дожидаясь подтверждения. Нам следует выработать план действий немедленно.

– Но пять поколений – это более столетия… – Роберт смолк, когда до него дошел очевидный факт: не все люди становятся родителями в одном и том же возрасте.

– Теперь вы понимаете, – сказал Филдхарст, глянув на него, – почему не все образцы спермы, полученные от доноров одного возраста, дают одинаковое количество поколений: некоторые генеалогические линии приближаются к своему концу быстрее прочих. Для семей, где мужчины постоянно становятся отцами в зрелом возрасте, пять поколений могут означать более двух столетий фертильности, однако столь же несомненно – есть и семьи, которые уже достигли своего конца.

Стрэттон оценил последствия:

– С течением времени утрата фертильности будет становиться для общества все более очевидной. И паника может разразиться еще задолго до реального конца.

– Совершенно верно. И бунты могут погубить наш вид столь же эффективно. Вот почему время для нас – столь важный фактор.

– Что вы предлагаете?

– Дальнейшие пояснения я предоставлю доктору Эшборну, – сообщил граф.

Эшборн встал и чисто рефлекторно принял позу профессора, читающего лекцию:

– Помните ли вы, почему провалились все попытки создать деревянные автоматы?

Вопрос застал Стрэттона врасплох.

– По общему мнению, природная структура древесины подразумевает форму, вступающую в конфликт с тем, что мы пытаемся из нее вырезать. Сейчас некоторые ученые пытаются использовать в качестве материала для отливок резину, но об успехах пока не сообщалось.

– Именно так. Но если бы единственным препятствием была естественная форма дерева, то разве нельзя было бы оживить с помощью имени труп животного? Ведь в этом случае форма тела была бы идеальной.

– Весьма зловещее намерение, сэр. Полагаю, подобный эксперимент вряд ли оказался бы успешным… А такие попытки были?

– Были – и столь же безуспешные. Таким образом, два совершенно разных направления исследований оказались бесплодными. Означает ли это, что нет способа оживить с помощью имен органическую материю? Для ответа на этот вопрос я и покинул колледж.

– И что вы открыли?

Эшборн отмахнулся:

– Давайте сначала поговорим о термодинамике. Вы в курсе ее недавних достижений? Тогда вам известно, что рассеивание теплоты отражает увеличение беспорядка – хаоса – на термическом уровне. И наоборот, когда автомат, совершая работу, конденсирует теплоту из окружающей среды, он увеличивает порядок. Это подтверждает мое давнее мнение о том, что лексический порядок порождает термодинамический порядок. Лексический порядок амулета укрепляет порядок – или упорядоченность, – которым тело уже обладает, и тем самым обеспечивает защиту от повреждений. Лексический порядок оживляющего имени увеличивает упорядоченность тела, тем самым обеспечивая автоматы движущей силой.

Следующий вопрос таков: как рост упорядоченности отразится на органической материи? Поскольку имена не оживляют мертвые ткани, то очевидно, что органическая материя не реагирует на тепловом уровне – но, возможно, ей можно отдавать приказы на другом уровне? Сами подумайте: быка можно уменьшить до размеров бочки с желатинированным бульоном. Этот бульон содержит те же вещества, из которых состояло животное, но какой из двух вариантов означает более высокий уровень упорядоченности?

– Очевидно, бык, – ответил изумленный Стрэттон.

– Конечно. Организм благодаря своей физической структуре воплощает в себе упорядоченность, и чем организм сложнее, тем выше степень этой упорядоченности. Согласно моей гипотезе, доказательство возрастания упорядоченности органической материи кроется в ее форме. Однако практически вся живая материя уже имеет идеальную форму. Отсюда другой вопрос: что обладает жизнью, но не формой?

Пожилой номинатор не стал дожидаться ответа:

– Неоплодотворенная яйцеклетка! Яйцо содержит первооснову, оживляющую существо, которое впоследствии появится на свет, но не имеет формы. Как правило, яйцо принимает форму зародыша, прежде сжатого внутри оплодотворившего его сперматозоида. Следующий шаг очевиден.

Тут Эшборн сделал паузу, выжидательно глядя на Стрэттона. Тот замешкался с ответом, и ученый разочарованно продолжил:

– Следующий шаг – искусственно вызвать превращение яйца в эмбрион, наложив на него имя.

– Но если яйцо не оплодотворено, – возразил Стрэттон, – оно не имеет заданной структуры для последующего роста.

– Совершенно верно.

– По-вашему, структура может возникнуть из гомогенной среды? Это невозможно.

– Тем не менее подтверждение этой гипотезы стало моей целью. И первые эксперименты я провел, налагая имя на неоплодотворенную лягушачью икру.

– Но как вы вкладывали имя в икринку?

– Имя не вкладывалось, а отпечатывалось с помощью специально изготовленной иглы. – Эшборн открыл ящичек, стоящий на столе между двумя микроскопами. Внутри его Роберт увидел деревянные ячейки, наполненные маленькими инструментами, разложенными попарно. Каждый инструмент имел на кончике длинную стеклянную иглу – у некоторых пар иглы были толщиной почти с вязальную спицу, у других – не толще иглы для шприца. Ученый достал одну из самых толстых игл и протянул Стрэттону. Роберт увидел, что стекло не полностью прозрачно и содержит внутри какие-то пятнистые вкрапления.

– Хотя на первый взгляд это напоминает некий медицинский инструмент, – пояснил Эшборн, – на самом деле это хранилище имени – такое же, как и более удобный кусочек пергамента. Увы, для его создания требуется гораздо больше усилий, чем нанесение букв на пергамент. Для изготовления такой иглы сначала нужно уложить тонкие ниточки из черного стекла внутри пучка из прозрачных стеклянных нитей таким образом, чтобы имя четко читалось, если посмотреть на пучок с торца. Затем нити сплавляют в стержень, а тот, в свою очередь, вытягивают, делая очень тонким. Опытный стеклодув способен сохранить каждую букву имени, изготовляя из стержня даже очень тонкую нить. И в результате мы получаем стеклянную иглу, содержащую на торце нужное имя.

– А как вы создаете эти имена?

– Об этом чуть позже. Для нашего разговора достаточно лишь упомянуть, что я применяю сексуальный эпитет. Вы с ним знакомы?

– Я о нем знаю. – Эшборн, вероятно, говорил об одном из немногих диморфных эпитетов, имеющих мужской и женский варианты.

– Разумеется, мне требуются и две версии имени, чтобы индуцировать рождение как самцов, так и самок. – И он указал на парные наборы игл в ящичке.

Стрэттон увидел: иглу можно закрепить в бронзовом зажиме таким образом, что ее кончик окажется вблизи предметного стекла микроскопа, а зубчатыми колесиками игла точно наводится для контакта с яйцеклеткой.

– Вы сказали, что имя не вкладывается, а отпечатывается. Означает ли это, что достаточно лишь прикосновения иглой к икринке?

– Совершенно верно. Имя запускает в яйце необратимый процесс. А длительность контакта с именем не имеет значения.

– И из икринки вылупляется головастик?

– С именами, которые я использовал вначале, так не получалось. Единственный результат – появление на поверхности икринки симметричных узоров. Однако, используя различные эпитеты, я сумел заставить яйцо принимать разные формы, в некоторых случаях почти неотличимые от зародышей лягушек. В конце концов я подобрал имя, которое заставило яйцо не только принять форму головастика, но и пройти полный цикл развития. А вылупившиеся из него головастики выросли в лягушек, подобных собратьям своего вида.

– Вы отыскали эоним для этого вида лягушек!

Эшборн улыбнулся:

– Поскольку сей метод воспроизводства не требует сексуального контакта, я назвал его «партеногенез».

Стрэттон взглянул на него, затем на Филдхарста:

– Теперь мне ясно, какое решение вы предлагаете. Логическим завершением этих исследований станет подбор эонима для человека. Вы хотите, чтобы человечество продолжило существование с помощью номинаторов.

– А вас, кажется, подобная перспектива тревожит… – заметил Филдхарст. – Этого следовало ожидать – мы с доктором Эшборном поначалу испытывали те же чувства… как и любой, кто над этим задумается. Вряд ли кому-либо понравится идея о том, что людей будут зачинать искусственно. Но можете ли вы предложить альтернативу? – Стрэттон помолчал, и Филдхарст продолжил: – Все, кто знает о работах доктора Эшборна, Дебюсси и Жилля, согласны в одном: другого решения нет.

Стрэттон напомнил себе, что ему следует сохранять бесстрастное отношение ученого.

– И как именно вы представляете использование этого имени? – спросил он.

– Когда муж окажется не в состоянии сделать жену беременной, – ответил Эшборн, – они обратятся к помощи врача. Тот соберет менструальную кровь женщины, выделит яйцеклетку, наложит на нее имя, а затем вернет в лоно.

– У ребенка, рожденного таким методом, не будет биологического отца.

– Верно, однако в данном случае биологический вклад отца имеет минимальную ценность. Мать будет думать о муже как об отце ребенка, поэтому ее воображение снабдит зародыш комбинацией внешности и характера супругов. Это не изменится. И вряд ли стоит упоминать, что наложение имени не будет доступно для незамужних женщин.

– А вы уверены, что в результате родится настоящий ребенок? – спросил Стрэттон. – Я уверен, что вы поняли смысл моего вопроса. – Все трое знали о катастрофических последствиях проведенной в прошлом веке попытки создать улучшенных детей, подвергая женщин месмеризации[17] во время беременности.

Эшборн кивнул:

– К счастью, яйцеклетка весьма специфична в том, что она воспринимает. Набор эонимов для каждого вида организмов весьма невелик; если лексический порядок наложенного имени не имеет близкого соответствия со структурным порядком этого вида, то полученный в результате зародыш окажется нежизнеспособен. Однако и при нашем способе матери будет необходимо сохранять спокойствие во время беременности, ведь наложение имени не сможет защитить будущего ребенка от волнений и тревог матери. Зато селективность яйцеклетки дает нам гарантию, что любой индуцированный зародыш окажется хорошо сформированным во всех отношениях – кроме одного, также очевидного.

– Какого же? – встревожился Стрэттон.

– А вы разве не догадались? Для лягушек, созданных наложением имени, ущербными оказываются только самцы – они стерильны, ибо их сперматозоиды не содержат зародышей. Однако лягушки-самки в отличие от самцов плодовиты, их икру можно оплодотворить или обычным способом, или повторив наложение имени.

Стрэттону сразу полегчало:

– Значит, мужской вариант имени оказался несовершенным. Скорее всего между мужским и женским вариантами есть и другие отличия, кроме одного лишь сексуального эпитета.

– Только в том случае, если считать мужской вариант несовершенным, а я так не считаю, – возразил Эшборн. – Подумайте сами: хотя фертильные самец и самка могут казаться одинаковыми, они радикально отличаются по степени внутренней сложности. Самка с жизнеспособной яйцеклеткой остается единым организмом, в то время как самец с жизнеспособными сперматозоидами представляет собой, по сути, множество организмов – отец и все его потенциальные дети. В этом смысле два варианта имени хорошо совпадают по своему действию, ведь каждое индуцирует единственный организм, однако лишь организмы женского пола могут быть фертильными.

– Я понял, что вы имели в виду. – Стрэттон осознал, что ему пока не хватает опыта в размышлениях о номинациях органической материи. – Вам удалось создать эонимы для других видов?

– Чуть более десятка для различных видов – но мы быстро движемся вперед. Мы только начали работу над именем для человека, и она оказалась гораздо сложнее, чем все предшествующее.

– А сколько номинаторов участвует в работе?

– Немного, – сообщил Филдхарст. – Мы попросили присоединиться некоторых членов Королевского общества, французская Академия подключила нескольких своих ученых. Надеюсь, вы понимаете, почему я пока не называю имена, но могу вас заверить: нам помогают самые выдающиеся специалисты Англии.

– Извините за вопрос, но почему вы обратились ко мне? Я ведь не принадлежу к упомянутой категории.

– Ваша карьера пока только начинается, – согласился Эшборн, – однако разработанные вами имена уникальны. Автоматы всегда имели специализацию по форме и функциям, совсем как животные – кто-то хорошо лазает, кто-то копает, но нет таких, кто хорош в обоих случаях. А ваши автоматы умеют имитировать работу человеческих рук, этих гениальных природных инструментов – ведь что еще способно управляться с любыми вещами материального мира, от гаечного ключа до пианино? Возможности рук – это физическое проявление возможностей разума, и данные качества чрезвычайно важны для имени, которое мы ищем.

– Мы следим за всеми достижениями современных исследований в области номинации, мы знаем имена тех, кто добился значительных успехов, – сказал Филдхарст. – И когда мы узнали о том, чего вы достигли, то разыскали вас немедленно.

– Фактически, – продолжил Эшборн, – ваши имена интересны для нас именно по той же причине, из-за которой они встревожили скульпторов: они делают автоматы гораздо более человекоподобными. Поэтому мы спрашиваем: присоединитесь ли вы к нам?

Стрэттон задумался. Ему предложили, вероятно, важнейшую задачу, с которой мог справиться номинатор, и при обычных обстоятельствах он сразу ухватился бы за возможность участвовать в подобном проекте. Однако прежде чем давать согласие, следовало решить еще один вопрос.

– Ваше приглашение – честь для меня, но как быть с моей работой по созданию умелых автоматов? Я и сейчас твердо верю, что дешевые двигатели смогут улучшить жизнь рабочего класса.

– Это достойная цель, – признал Филдхарст, – и мы не будем просить вас отказываться от нее. Более того, мы очень хотим, чтобы вы усовершенствовали эпитеты сноровки. Однако ваше стремление к социальной реформе окажется бессмысленным, если мы не обеспечим выживание всего нашего вида.

– Это очевидно, однако я не хочу, чтобы потенциалом реформы, которая основана на именах умелости, пренебрегали. Возможно, лучшего шанса восстановить достоинство простых рабочих не выпадет уже никогда. И чего будет стоить наша победа, если продолжение жизни будет означать лишь продолжение страданий?

– Хорошо сказано, – согласился граф. – Позвольте сделать предложение. Чтобы вы смогли использовать свое время наилучшим образом, Королевское общество обеспечит необходимую поддержку вашим работам по созданию умелых автоматов – найдет инвесторов и так далее. А я полагаюсь на то, что вы разумно поделите время между двумя проектами. Разумеется, ваши работы по биологической номинации должны оставаться тайными. Такой вариант вас удовлетворит?

– Да. Господа, я согласен.

И они пожали руки.

Прошло несколько недель с того дня, когда Стрэттон в последний раз говорил с Уиллоуби – если не считать общением холодный обмен приветствиями при встречах. Молодой ученый практически не виделся и с другими скульпторами, проводя почти все время в кабинете, где занимался перестановками букв, пытаясь улучшить эпитеты сноровки.

В здание мануфактуры он входил через переднюю галерею, где клиенты обычно листали каталоги. Сегодня все здесь было забито автоматами – домашними уборщиками. Стрэттон увидел, как клерк вешает на них таблички с именами владельцев.

– Доброе утро, Пирс, – поздоровался он. – Почему сюда привезли столько автоматов?

– Для модели «Регент» только что создали новое имя. И всем не терпится заменить старое на новинку.

– Тогда вам сегодня придется трудиться весь день. – Ключи от замков, запирающих щели для имен в корпусах автоматов, хранились в сейфе, открыть который могли лишь два управляющих мануфактуры, каждый своим ключом. И управляющие очень не любили, когда сейф днем оставался открытым надолго.

– Ничего, я уверен, что закончу работу вовремя.

– Вам невыносима мысль, что придется сказать какой-нибудь хорошенькой горничной, что ее помощник будет готов лишь завтра?

– А можете ли вы меня за это винить, сэр? – улыбнулся клерк.

– Нет, не могу, – усмехнулся Стрэттон.

Он направился к рабочим кабинетам за галереей и неожиданно увидел перед собой Уиллоуби.

– Может, вы еще предложите сейф не запирать, чтобы не огорчать тех горничных? – сухо осведомился скульптор. – Похоже, у вас в мыслях только и вертится, как бы уничтожить наши правила.

– Доброе утро, мастер Уиллоуби, – произнес Стрэттон и попытался пройти дальше, но Уиллоуби преградил ему дорогу.

– Мне сообщили, что на территорию мануфактуры будет разрешен допуск непрофсоюзных скульпторов, не членов Братства, которые станут вам помогать.

– Да, но заверяю вас, в их число входят лишь независимые ваятели с безупречной репутацией.

– Можно подумать, что такие бывают, – ехидно отозвался Уиллоуби. – Вам следует знать, что я рекомендовал нашему профсоюзу начать забастовку протеста.

– Вы что, серьезно?! – Прошли уже десятилетия с тех пор, как скульпторы бастовали в последний раз, и та забастовка кончилась бунтом.

– Серьезно. И если бы на голосование был поставлен вопрос о вашем членстве, то я уверен, что вас бы исключили – скульпторы, с которыми я обсуждал вашу работу, согласны со мной в том, какую угрозу она представляет. Однако руководство профсоюза отказалось от голосования.

– Значит, оно не согласно с вашими выводами.

Тут Уиллоуби нахмурился:

– Очевидно, Королевское общество – на вашей стороне. Оно вынудило Братство удержаться от акций. Вы нашли себе неких могущественных покровителей, мистер Стрэттон.

– Королевское общество сочло мои исследования заслуживающими внимания.

– Возможно, но я так не считаю.

– Уверяю вас, ваша враждебность не имеет под собой основания. Едва вы увидите, как скульпторы смогут использовать мои автоматы, как сами поймете, что они ничем не угрожают вашей профессии.

В ответ Уиллоуби лишь сверкнул глазами и ушел.

Во время следующей встречи с лордом Филдхарстом Стрэттон спросил его о вмешательстве Королевского общества. Они находились в кабинете Филдхарста, и граф наливал себе виски.

– Ах да, – отозвался он. – Хотя Братство скульпторов – сила достаточно внушительная, оно состоит из личностей, которые более податливы к убеждению.

– К убеждению какого рода?

– Обществу стало известно, что члены руководства профсоюза причастны к пока еще не раскрытому делу о пиратском использовании имен на континенте. Чтобы избежать скандала, они согласились отложить решение о забастовке до тех пор, пока вы не продемонстрируете свою систему производства.

– Я благодарен вам за помощь, лорд Филдхарст, – сказал удивленный Стрэттон. – Должен признать, я и не представлял, что Королевское общество прибегает к подобной тактике.

– Очевидно, это неподходящая тема для дискуссий во время генеральных сессий. – Лорд Филдхарст покровительственно улыбнулся. – Наука не всегда следует прямым путем, мистер Стрэттон, и Королевскому обществу иногда приходится пользоваться как официальными, так и неофициальными каналами.

– Теперь и я начинаю это понимать.

– Но ведь и у Братства те же методы; они не начнут официальную забастовку, но могут прибегнуть к обходной тактике. Например, будут анонимно распространять памфлеты, настраивающие общественное мнение против ваших автоматов. – Он глотнул виски. – Гм-м… пожалуй, надо будет поручить кому-нибудь приглядывать за мастером Уиллоуби.

Стрэттону предоставили комнаты в гостевом крыле Дэррингтон-Холла, где проживали и другие номинаторы, работающие под руководством лорда Филдхарста. Это и в самом деле были выдающиеся представители своей профессии, включая Холкомба, Милберна и Паркера. Стрэттон считал честью работать с ними, хотя пока еще мог внести лишь малую лепту в общее дело, потому что только осваивал методики Эшборна по биологической номинации.

Для создания имен органического царства использовались многие эпитеты, входящие в имена для автоматов, но Эшборн разработал совершенно иную систему интеграции и факторизации, включающую многие оригинальные методы пермутации – перестановки букв. Стрэттону иногда казалось, будто он вернулся в университет и изучает науку заново. Однако теперь ему стало ясно, как новые методики позволяют быстро разрабатывать имена для новых видов – пользуясь признаками сходства, заложенными в систему классификации Линнея, можно было переходить от работы с одним видом к работе над другим.

Стрэттон также узнал много нового о половом эпитете, традиционно используемом для придания автоматам женских или мужских черт. Он знал лишь один такой эпитет и с удивлением обнаружил, что это лишь простейшая из многих имеющихся версий. В обществах номинаторов эта тема практически не обсуждалась, однако этот эпитет оказался наиболее изученным из всех существующих; утверждалось, что впервые его использовали еще в библейские времена, когда братья Иосифа создали голема женского рода, дабы не нарушать запрет и не возлежать с женщинами. Развитие эпитета тайно продолжалось столетиями, начавшись в Константинополе, и теперь прямо здесь, в Лондоне, в специализированных борделях гостям предлагали современные версии куртизанок-автоматов. Вырезанные из стеатита – «мыльного камня» – и до блеска отполированные, подогретые до температуры тела и обрызганные ароматными маслами, эти автоматы обходились клиентам лишь немного дешевле услуг суккубов и инкубов.

Современные исследования уходили корнями как раз в эту греховную почву. Оживляющие куртизанок имена включали мощные эпитеты человеческой сексуальности как в мужской, так и женской форме. Выделив с помощью факторизации сексуальный аспект, общий для обеих версий, номинаторы вычленили эпитеты мужского и женского начала, принадлежащие именно людям как биологическому виду, причем в гораздо более чистом виде, чем эпитеты, используемые при работе с животными. Эти эпитеты стали ядрами, вокруг которых ученые принялись наращивать плоть нужных им имен.

Постепенно Стрэттон усвоил достаточно информации и стал участвовать в проверке перспективных имен. Он работал совместно с другими номинаторами группы, и они поделили между собой развесистое дерево лексических вероятностей, назначая ветви для исследований, отсекая оказавшиеся бесплодными и культивируя те, что выглядели наиболее плодородными.

Номинаторы платили женщинам – обычно молодым здоровым горничным – за менструальную кровь. Из нее они извлекали яйцеклетки, затем налагали на них очередное экспериментальное имя и изучали под микроскопом, отыскивая формы, напоминающие человеческих зародышей. Стрэттон поинтересовался, нельзя ли извлекать яйцеклетки из женских мегазародышей, но Эшборн напомнил, что яйцеклетка жизнеспособна лишь в том случае, если взята у живой женщины. Это базовая сентенция биологии: самка есть источник жизненной силы, дающей потомству жизнь, в то время как самец обеспечивает базовую форму. Из-за подобного разделения никакой из полов не может воспроизводиться самостоятельно.

Разумеется, открытие Эшборна сняло это ограничение: участие самца перестало быть необходимым, поскольку теперь форму можно индуцировать лексически. Как только будет найдено имя, способное генерировать человеческие зародыши, женщины смогут давать потомство самостоятельно. Стрэттон понял, что такое открытие будут приветствовать женщины, практикующие сексуальную инверсию и испытывающие любовь к своему полу. Если имя станет известно лесбиянкам, они смогут образовать нечто вроде коммуны и рожать там девочек, пользуясь партеногенезом. Будет ли подобное общество процветать за счет более тонкой чувственности прекрасного пола или же рухнет под бременем ничем не сдержанной патологии тех, кто его составляет? Предугадать невозможно.

Еще до того как к ним присоединился Стрэттон, номинаторы разработали имена, способные генерировать в яйцеклетках зародыши, слабо приближенные к гомункулярной форме. Пользуясь методом Дебюсси и Жилля, они увеличивали эти формы до размеров, позволяющих провести детальное исследование. Формы больше походили на автоматы, чем на людей, их конечности оканчивались лопаточкой из сросшихся пальцев. Внедрив свой эпитет для десяти пальцев, Стрэттон сумел разделить их и улучшить внешность форм. Все это время Эшборн подчеркивал необходимость нестандартных подходов.

– Представьте то, что делают автоматы, с точки зрения термодинамики, – предложил Эшборн во время одной из их частых дискуссий. – Одни добывают руду, другие жнут пшеницу, третьи валят лес. Однако никакая из этих работ, какой бы полезной мы ее ни находили, не порождает порядок. И хотя все имена этих автоматов повышают упорядоченность на тепловом уровне, превращая тепло в движение, в огромном большинстве случаев их работа – внешне – производится для порождения беспорядка.

– Интересная перспектива, – задумчиво произнес Стрэттон. – В этом свете становятся понятны многие ограничения в возможностях автоматов: например, тот факт, что они не могут складывать ящики более аккуратно, чем они стояли до перемещения на другое место, или их неспособность сортировать дробленую руду в зависимости от состава. И вы считаете, что известные классы промышленных имен недостаточно сильны на термодинамическом уровне?

– Совершенно верно! – воскликнул Эшборн, словно учитель, обнаруживший неожиданные способности ученика. – Это еще одна особенность, выделяющая ваш класс «десятипальцевых» имен. Наделяя автоматы способностью выполнять квалифицированную работу, они создают упорядоченность не только на тепловом, но и на видимом, внешнем уровне.

– Тут я вижу сходство с открытиями Милберна, – заметил Стрэттон. Милберн разработал домашние автоматы, умеющие возвращать предметы на исходные места. – Его работа также подразумевает создание упорядоченности на видимом уровне.

– Именно так, и это сходство подсказывает гипотезу. – Эшборн подался вперед. – Предположим, что с помощью факторизации мы сумеем выделить эпитет, общий для имен, разработанных и вами, и Милберном, – эпитет, выражающий создание двух уровней порядка. Далее предположим, что мы обнаружили эоним для человека как биологического вида и сумели вставить этот эпитет в имя. И что, по-вашему, получится в результате наложения такого имени? Если вы скажете «близнецы», я вас стукну по голове!

Стрэттон рассмеялся:

– Осмелюсь предположить, что понимаю вас лучше, чем вам кажется… Ваше предположение: если эпитет способен индуцировать два уровня термодинамического порядка для неорганической материи, то он сможет породить два поколения потомков после воздействия на материю органическую. Такое имя может породить существ мужского пола, чьи сперматозоиды будут содержать уже сформировавшиеся зародыши. И такие самцы окажутся фертильны, хотя их потомки по мужской линии снова станут стерильными.

Эшборн хлопнул в ладоши:

– Совершенно верно! Порядок, порождающий порядок! Интересное предположение, не находите? Это вдвое уменьшит число медицинских вмешательств, необходимых нашему виду для выживания.

– А как насчет индуцирования более двух поколений зародышей? И какого рода способностями будет обладать автомат, чье имя включает такой эпитет?

– Боюсь, термодинамика как наука еще недостаточно продвинулась вперед, чтобы ответить на этот вопрос. Что станет проявлением еще более высокого уровня упорядоченности для неорганической материи? Возможно, автоматы, работающие совместно? Нам это пока неведомо, но со временем мы обязательно узнаем.

Тут Стрэттон набрался смелости задать вопрос, не дававший ему покоя:

– Доктор Эшборн, когда я был принят в нашу группу, лорд Филдхарст, ссылаясь на катастрофистов, говорил о вероятности появления новых видов во время природных катаклизмов. А возможно ли создавать новые виды с помощью номинации?

– Ах, молодой человек, здесь мы вторгаемся во владения теологии. Для нового вида необходимы предки, содержащие внутри своих репродуктивных органов огромное количество потомков, а такие формы воплощают наивысшую степень упорядоченности, какую только можно представить. Возможно ли создать столь огромную упорядоченность с помощью сугубо физических процессов? Никто из натуралистов еще не предложил принципа для достижения этой цели. С другой стороны, хотя мы и знаем, что лексический процесс может создавать упорядоченность, сотворение совершенно нового вида потребует невероятно мощного имени! А для такого уровня овладения номинацией могут понадобиться божественные способности. Возможно, такое подразумевается по умолчанию…

Мы, возможно, никогда не получим ответа на ваш вопрос. Однако мы не можем допустить, чтобы это повлияло на все наши нынешние действия. И не важно, было ли использовано некое имя для создания нашего вида – главное, во что я верю: имя есть лучший шанс на выживание!

– Согласен, – сказал Стрэттон и после паузы добавил: – Должен признать, во время работы мой разум почти постоянно занят пермутацией и комбинацией, и я как-то позабыл о грандиозности нашего предприятия. И меня очень бодрит мысль о том, чего мы достигнем в случае успеха.

– А я только об этом и думаю, – ответил Эшборн.

Умостившись за своим столом, Стрэттон читал памфлет, который ему сунули на улице, – с грубо отпечатанными, расплывчатыми буквами:

«Останутся ли люди повелителями ИМЕН или же имена станут повелевать ЛЮДЬМИ? Сколько лет капиталисты копят имена в своих сейфах, охраняя их патентами и накапливая богатства уже только потому, что владеют БУКВАМИ, в то время как простой человек должен надрываться ради каждого шиллинга. Они станут терзать АЛФАВИТ, пока не выжмут из него все до последнего пенни, и лишь тогда бросят его нам как подачку. Сколько еще мы позволим им грабить себя?»

Стрэттон прочел памфлет до конца, но не отыскал в нем ничего нового. Он читал их вот уже два месяца и видел лишь обычные анархистские лозунги. Теория лорда Филдхарста о том, что скульпторы воспользуются памфлетами, дабы навредить работе Стрэттона, пока не получила подтверждения. Публичная демонстрация умелых автоматов Стрэттона была назначена на следующую неделю, и теперь Уиллоуби уже практически упустил возможность организовать общественную оппозицию. Стрэттону даже пришло в голову, что он и сам может распространять памфлеты для того, чтобы завоевывать поддержку публики. Так можно объяснить и свою цель, и требование жестко контролировать патенты на изобретенные имена, предоставляя лицензии лишь тем промышленникам, кто станет использовать их честно. Можно даже обнародовать лозунг: «Автономия с помощью автоматов».

В дверь постучали. Стрэттон швырнул памфлет в мусорную корзину.

– Да?

В кабинет вошел длиннобородый мужчина, закутанный в свое одеяние, словно в темноту.

– Мистер Стрэттон? Позвольте представиться, меня зовут Бенджамин Рот. Я каббалист.

Стрэттон на мгновение утратил дар речи. Обычно мистиков оскорблял современный взгляд на номинацию как науку. Поэтому он никак не ожидал увидеть у себя в рабочем кабинете каббалиста.

– Рад познакомиться. Чем могу помочь?

– Как я слышал, вы добились больших успехов в пермутации.

– Что ж, спасибо. Я и не знал, что вас это интересует.

Рот криво улыбнулся:

– Практическое применение – нет. Цель каббалистов – лучше узнать Бога. А самый надежный способ – изучить искусство, с помощью которого он творит. Мы медитируем, произнося различные имена, дабы привести сознание в состояние экстаза. И чем могущественнее имя, тем ближе мы становимся к божественной сущности.

– Понятно. – Интересно, как бы отреагировал каббалист, если б узнал о сути проекта по биологической номинации. – Прошу вас, продолжайте.

– Ваши эпитеты умелости позволяют голему выполнять работу скульптора и создавать другого голема, тем самым воспроизводя себя. Имя, способное породить существо, которое, в свою очередь, также способно творить, позволяет приблизиться к Богу.

– Боюсь, вы ошибаетесь насчет сути моей работы, хотя вы не первый, кто стал жертвой этого недоразумения. Возможность манипулировать литейными формами не наделяет автомат умением воспроизводить себя. Для этого требуется множество других способностей.

Каббалист кивнул:

– Я это хорошо понимаю. Потому что и сам в ходе собственных исследований разработал эпитет, дарующий прочие необходимые навыки.

Стрэттон подался вперед, охваченный интересом.

– Ваш эпитет наделяет автомат умением писать? – Автоматы Стрэттона без труда удерживали карандаш, но не могли нарисовать даже простейший значок. – Ну и что же тогда получается: ваши автоматы умеют писать, но не могут манипулировать литейными формами?

Рот покачал головой.

– Мой эпитет не наделяет умением писать, равно как и общей ловкостью рук, – признался он. – Он просто позволяет голему написать имя, которое его оживляет, но не более того.

– Понятно. – Значит, эпитет не наделяет способностью к обучению, а лишь гарантирует единственное, изначально заложенное умение. Стрэттон попытался представить, какие усилия пришлось приложить, чтобы заставить голема автоматически написать некую последовательность букв. – Весьма интересно, но, вероятно, ваш эпитет не имеет широкой области применения, не так ли?

Рот опять кривовато улыбнулся. Стрэттон понял, что допустил оплошность, а собеседник пытается свести его слова к шутке.

– Можно взглянуть на это и так, – признал Рот, – однако есть и другое. Для нас ценность этого эпитета, как и любого иного, заключается не в том умении, которым он наделяет голема, а в экстатическом состоянии, которого способны достичь мы.

– Конечно, конечно. И мои эпитеты вас интересуют тоже в этом смысле?

– Да. И я надеюсь, что вы поделитесь своими эпитетами с нами.

Роберту еще не доводилось слышать о том, чтобы каббалист обращался к кому-либо с просьбой, а Роту явно не доставляла удовольствия пальма первенства. Стрэттон ненадолго задумался, потом спросил:

– Должен ли каббалист сперва получить определенный ранг, чтобы медитировать, пользуясь наиболее могущественными именами?

– Да, обязательно.

– Значит, вы ограничиваете доступность имен?

– О нет. Извините, что невольно ввел вас в заблуждение. Экстатическое состояние сознания, достигаемое с помощью имени, доступно лишь тем, кто овладел необходимыми приемами медитации. Мы скрываем от посторонних лишь эти приемы. Попытки воспользоваться ими без соответствующей тренировки могут кончиться безумием. Однако сами имена, даже наиболее могущественные, не имеют для новичка экстатической ценности. Они могут оживлять глину, но не более того.

– И не более того, – согласился Стрэттон, подумав о том, насколько все-таки по-разному люди оценивают одно и то же. – В таком случае, боюсь, я не могу дать вам разрешения воспользоваться моими именами.

Рот угрюмо кивнул, словно ожидал подобного ответа:

– Вы хотите запатентовать их и получать деньги.

Теперь уже Стрэттону пришлось смириться с допущенной собеседником бестактностью.

– Я не стремлюсь к выгоде. Однако я намерен использовать свои умелые автоматы определенным образом, и для этого мне необходимо сохранить полный контроль над патентом. И я не могу поставить свои планы под угрозу, раздавая имена всем желающим. – Разумеется, он поделился ими с номинаторами, работающими под руководством лорда Филдхарста, однако все они были джентльменами, поклявшимися хранить еще более масштабную тайну. В способности же мистиков хранить секреты он был уверен гораздо меньше.

– Могу вас заверить, что мы будем использовать ваши имена исключительно для медитаций.

– Я верю в вашу искренность, но, извините, риск слишком велик. Могу лишь напомнить, что срок действия патента ограничен. И, как только он закончится, вы сможете пользоваться моими именами как угодно.

– Но на это уйдут годы!

– Однако поймите: есть и другие люди, чьи интересы должны быть приняты во внимание.

– Я вижу лишь, что коммерческие соображения становятся препятствием для духовного пробуждения. И я ошибался, ожидая чего-либо иного.

– Вы несправедливы, – возразил Стрэттон.

– Справедливость? – Рот с явным усилием сдерживал гнев. – Это вы, так называемые номинаторы, похитили у нас приемы, предназначенные для почитания Господа, и пользуетесь ими, возвеличивая себя. Да вся ваша промышленность позорит методику йезиры. И я на вашем месте помалкивал бы насчет справедливости!

– Но послушайте…

– Спасибо за беседу.

Рот хлопнул дверью. Стрэттон вздохнул.

Глядя в окуляр микроскопа, Стрэттон вращал колесико манипулятора, пока игла не коснулась яйцеклетки. В момент контакта по ее оболочке прошла волна, напоминающая сокращение ноги моллюска после прикосновения, и сфера превратилась в крошечный зародыш. Роберт отвел иглу от стеклянной пластинки, вынул ее из зажима и заменил на новую. Затем поместил пластинку в теплое нутро инкубатора, закрепил под микроскопом новую пластинку с нетронутой человеческой яйцеклеткой и прильнул к окуляру, чтобы повторить процесс наложения имени.

Недавно номинаторы разработали имя, способное индуцировать форму, неотличимую от человеческого зародыша. Однако эти формы не оживали, оставаясь неподвижными и не реагируя на стимуляцию. После дискуссии все пришли к выводу, что имя недостаточно точно описывает внутренние особенности человеческого существа. И теперь Стрэттон и его коллеги усердно компилировали описания человеческой уникальности, пытаясь выделить из них набор эпитетов – достаточно выразительный, чтобы эту уникальность отразить, и одновременно достаточно компактный, чтобы уложиться вместе с физическими эпитетами в имя длиной в семьдесят две буквы.

Роберт поместил в инкубатор последнюю стеклянную пластинку и сделал последнюю запись в лабораторном журнале. На сегодня у него закончились имена, записанные на кончиках игл, а новые зародыши станут пригодны для проверки на оживление лишь через день. И он решил провести остаток вечера в гостиной наверху.

Войдя в обшитую ореховыми панелями комнату, он обнаружил там Филдхарста и Эшборна. Они сидели в кожаных креслах, курили сигары и потягивали бренди.

– А, Стрэттон, – сказал Эшборн. – Присоединяйтесь.

– Обязательно, – отозвался Стрэттон, направляясь к шкафчику с напитками. Он налил себе бренди из хрустального графина и уселся рядом с коллегами.

– Только что из лаборатории, Стрэттон? – поинтересовался Филдхарст.

Стрэттон кивнул:

– Пару минут назад я наложил несколько своих новейших имен. Кажется, мои последние пермутации ведут в правильном направлении.

– Вы не одиноки в своем оптимизме – мы с доктором Эшборном только что говорили о том, насколько увеличились наши шансы на успех с тех пор, как вы взялись за это дело. Похоже, нам все-таки удастся получить эоним намного раньше, чем родится последнее поколение. – Филдхарст пыхнул сигарой и откинулся в кресле, положив голову на прикрывающую спинку салфеточку. – И эта катастрофа в конечном итоге вполне может обернуться благом.

– Благом? Каким образом?

– Неужели вы не понимаете? Как только мы возьмем воспроизводство человечества под свой контроль, то получим средство, с помощью которого предотвратим появление у бедняков таких огромных семей, как сейчас.

Слова Филдхарста поразили Стрэттона, но тот постарался скрыть свои чувства.

– Я над этим не задумывался, – осторожно произнес он.

Похоже, Эшборн тоже слегка удивился:

– Я и не подозревал, граф, что вы намерены проводить подобную политику.

– Прежде я считал преждевременным упоминать об этом. Как говорится, цыплят по осени считают. Вы должны признать, что здесь кроются огромные возможности. Рассматривая вопрос о том, кто может иметь детей, а кто – нет, правительство сумеет сохранить расовый фонд нашей нации.

– А разве ему что-либо угрожает? – удивился Стрэттон.

– Возможно, вы не обратили внимания на то, что низшие классы воспроизводят потомство гораздо чаще аристократии. Хотя простолюдины и не лишены достоинств, им не хватает чувства долга и интеллекта. А подобное скудоумие плодит самое себя: женщина, родившаяся на дне общества, производит на свет дитя, обреченное на повторение ее судьбы. Если же учесть большую плодовитость низших классов, то наша нация рано или поздно превратится в скопище болванов.

– Значит, низшим классам будет отказано в наложении имен?

– Не совсем, и уж точно не вначале – ведь когда станет известна правда о снижающейся фертильности, отказ низшим классам в доступе к наложению имен будет равнозначен приглашению к бунту. И разумеется, низшие классы должны играть свою роль в нашем обществе до тех пор, пока их численность держится под контролем. Как мне представляется, такую политику нужно пустить в ход только через несколько лет, когда люди уже привыкнут к наложению имен как к методу оплодотворения. И именно тогда – возможно, одновременно с переписью населения – мы сможем установить предельное число детей, которое будет дозволено иметь каждой конкретной супружеской паре. А далее прирост и состав населения станет регулировать правительство.

– По-вашему, это и есть наиболее подходящее применение такого имени? – усомнился Эшборн. – Ведь наша цель – выживание человечества как вида, а вовсе не спасение элиты.

– Наоборот, суть здесь чисто научная. Наш долг – обеспечить выживание вида, это верно, но также он заключается и в том, что мы должны гарантировать здоровье человечества, поддерживая должный баланс внутри его. Политика тут совершенно ни при чем. Окажись ситуация противоположной, мы стали бы проводить другую линию и увеличивать численность рабочих.

– А не может ли улучшение условий жизни бедняков со временем привести к рождению у них и улучшенного потомства? – предположил Стрэттон.

– Вы подумали об изменениях, к которым могут привести ваши дешевые двигатели, не так ли? – с улыбкой осведомился Филдхарст, и Стрэттон кивнул. – Как ваши, так и мои предполагаемые реформы могут взаимно усилить друг друга. Регулирование численности низших классов приведет к росту их уровня жизни. Однако не ждите, что простое увеличение экономического комфорта повысит их умственные способности.

– Но почему?

– Вы забываете о самоподдерживающейся природе культуры, – напомнил Филдхарст. – Мы видели, что все человеческие мегазародыши одинаковы, однако никто не осмелится отрицать межнациональные различия – как в облике, так и в темпераменте. Их единственной причиной может быть только материнское влияние, поскольку материнское лоно есть сосуд, внутри которого воплощается социальное окружение. Например, женщина, прожившая всю жизнь в Пруссии, естественно, родит ребенка с характером пруссака. Именно таким образом национальные особенности сохраняются столетиями, несмотря на многочисленные исторические события. И совершенно нереалистично полагать, будто бедняки в этом отношении чем-то отличаются.

– Будучи зоологом, вы, несомненно, разбираетесь в этих вещах лучше нас, – сказал Эшборн, взглядом заставив Стрэттона промолчать. – И мы станем полагаться на ваши выводы.

Остаток вечера разговор шел на другие темы, и Стрэттон, как мог, держал себя в руках и сохранял внешнее дружелюбие. Наконец, когда Филдхарст ушел, Стрэттон и Эшборн спустились в лабораторию, чтобы поговорить наедине.

– И этому человеку мы согласились помогать?! – воскликнул Стрэттон, едва закрыв за собой дверь. – Он же собрался разводить людей, как породистый скот!

– Наверное, нам не следовало бы так удивляться, – вздохнув, ответил Эшборн и уселся на лабораторный стул. – Ведь цель нашей группы – воспроизвести для людей процедуру, предназначенную только для животных.

– Но ведь не за счет свободы личности! Я не хочу в этом участвовать.

– Не горячитесь. Чего вы добьетесь, покинув группу? Поскольку ваши усилия вносят существенный вклад в успех нашего дела, ваш уход лишь усугубит угрозу, нависшую над человечеством. И наоборот, если группа добьется успеха без вашей помощи, то политика лорда Филдхарста будет воплощаться с гораздо большим рвением.

Стрэттон попытался успокоиться. Эшборн был прав, и Роберт это понимал. Помолчав, он сказал:

– Тогда какие действия нам следует предпринять? С кем мы можем связаться? Есть ли среди членов парламента те, кто способен выступить против предложенной лордом Филдхарстом политики?

– Думаю, что подавляющая часть аристократии разделит мнение лорда Филдхарста по этому вопросу. – Эшборн подпер пальцами лоб и неожиданно показался Роберту очень старым. – Мне следовало бы такое предвидеть. Моя ошибка заключалась в том, что я всегда смотрел на человечество как на единый вид. Увидев, как Англия и Франция совместно движутся к общей цели, я позабыл о том, что не только нации могут выступать друг против друга.

– А что, если мы тайно сообщим имя рабочим классам? Тогда они смогут сами изготовить иглы и налагать его.

– Да, смогут, но наложение имени – процедура деликатная, и ее лучше проводить в лаборатории. К тому же я сомневаюсь, что эту операцию можно выполнять в необходимых масштабах, не привлекая внимания правительства.

– Но существует ли альтернатива?

Собеседники надолго задумались, потом Эшборн сказал:

– Помните наш разговор об имени, которое индуцирует два поколения зародышей?

– Конечно.

– А что, если мы создадим такое имя, но умолчим об этой его особенности, когда передадим лорду Филдхарсту?

– Коварное предложение, – заметил удивленный Стрэттон. – Все дети, рожденные от такого имени, будут фертильны и поэтому смогут завести собственных детей независимо от правительственных ограничений.

Эшборн кивнул:

– Такое имя можно распространить очень широко на весь период, пока не вступят в силу меры контроля над рождаемостью.

– Но как же следующее поколение? Стерильность вернется вновь, и деторождение среди рабочих классов опять будет регулироваться правительством.

– Да, победа окажется кратковременной. Возможно, единственным постоянным решением станет более либеральный парламент, но я не эксперт в политике и не знаю, как этого можно добиться.

И вновь Стрэттон задумался об изменениях, которые могут принести дешевые двигатели. Если положение рабочих улучшится именно так, как он надеялся, то он сумеет продемонстрировать аристократии, что бедность не передается по наследству. Но даже если события станут развиваться самым благоприятным образом, все равно понадобятся годы, чтобы повлиять на парламент.

– А что, если мы сумеем при наложении первоначального имени индуцировать не два, а много поколений? Чем дальше мы отодвинем возвращение стерильности, тем больше вероятность, что будущая социальная политика окажется более справедливой.

– Вы размечтались, молодой человек. Технические трудности индуцирования многочисленных поколений таковы, что я скорее соглашусь, что нам удастся отрастить крылья и научиться летать. Индуцирование даже двух поколений – уже достаточно амбициозная задача.

Коллеги обсуждали различные стратегии допоздна. Если они решатся скрыть от лорда Филдхарста настоящее, действующее имя, а взамен подсунуть ему другое, то придется подделывать длинную цепочку исследовательских данных. Даже без дополнительного бремени секретности они окажутся обречены на гонку в неравных условиях – ведь им придется подбирать многоуровневое имя, а другим номинаторам – всего лишь относительно несложный эоним. Чтобы хоть как-то уравнять свои шансы, Эшборну и Стрэттону придется привлечь на свою сторону кого-то еще. Не исключено, что, имея помощников, они сумеют даже слегка затормозить исследования остальных ученых.

– Как по-вашему, кто в группе разделяет наши взгляды? – спросил Эшборн.

– В Милберне я уверен. В остальных – нет.

– Рисковать нельзя. Отыскивая возможных союзников, мы должны вести себя еще осторожнее, чем лорд Филдхарст, когда он набирал себе ученых.

– Согласен, – сказал Стрэттон и, изумленный, покачал головой. – А ведь мы создаем тайную организацию внутри тайной организации. Жаль, что зародышей нельзя создавать с такой же легкостью.

Вечером следующего дня, уже на закате, Стрэттон прогуливался по Вестминстерскому мосту. Последние торговцы уже торопились по домам, толкая перед собой тележки с фруктами. Роберт только что поужинал в любимом клубе и неторопливо возвращался к мануфактуре Кода. Предыдущий вечер в Дэррингтон-Холле наполнил его душу смятением, поэтому сегодня он вернулся в Лондон пораньше, чтобы свести общение с лордом Филдхарстом к минимуму – пока не обретет уверенность, что выражение лица не выдаст его истинные чувства.

Роберт вспоминал разговор, во время которого они с Эшборном впервые заговорили о возможности создания эпитета, способного создать два уровня упорядоченности. С тех пор он приложил определенные усилия к поиску такого эпитета, но все это были лишь робкие попытки, если учесть масштабность задачи, и они не дали результатов. Теперь планка поднялась еще выше: два поколения стали минимально приемлемым достижением, и каждое дополнительное окажется бесценным.

Он вновь задумался над термодинамическими последствиями, вызванными применением его «умелых» имен: упорядоченность на тепловом уровне оживляет автоматы, позволяя им создавать упорядоченность наглядную, на видимом уровне. Порядок порождает порядок. Эшборн предположил, что следующим уровнем упорядоченности могут стать автоматы, работающие совместно и согласованно. Но возможно ли такое? Ведь для того чтобы эффективно работать вместе, им необходимо общаться между собой, но автоматы немы. А существуют ли иные способы, с помощью которых автоматы смогут обмениваться информацией, совершая сложные действия?

Внезапно до Роберта дошло, что он уже возле мануфактуры. К тому времени стемнело, но Стрэттон хорошо знал дорогу в кабинет. Он открыл своим ключом главную дверь здания и зашагал по галерее.

Добравшись до коридора, куда выходили двери кабинетов номинаторов, он увидел свет, пробивающийся сквозь матовое стекло в двери своего кабинета. Роберт точно помнил, что погасил перед уходом газовые рожки. Он подошел к двери, распахнул ее и застыл, потрясенный увиденным.

Перед столом на полу лицом вниз лежал мужчина со связанными за спиной руками. Стрэттон тут же подбежал, перевернул его и увидел, что это Бенджамин Рот, каббалист. Мертвый. Несколько пальцев у него оказались сломаны – его пытали, прежде чем убить.

Бледный и дрожащий, Роберт выпрямился. Его кабинет был перевернут вверх дном. Книжные полки опустели, все книги валялись на дубовом полу. Бумаги со стола исчезли, рядом лежали выдвижные ящики с бронзовыми ручками, опустошенные и перевернутые. След из разбросанных бумаг вел к распахнутой двери мастерской, и ошеломленный Стрэттон направился туда.

Неизвестный злодей уничтожил и десятипальцевый автомат Стрэттона – нижняя половина туловища лежала на полу, а остальное превратилось в гипсовые обломки и пыль. Глиняные модели рук на рабочем столе сплющены в лепешки, их чертежи сорваны со стен и разодраны в клочки. Чаны для замешивания гипса доверху забиты бумагами из кабинета. Присмотревшись, Стрэттон заметил, что они щедро политы ламповым маслом.

Он услышал за спиной звук и обернулся к кабинету. Его входная дверь захлопнулась, а из-за нее выступил широкоплечий мужчина – он прятался за ней с того момента, когда вошел Стрэттон.

– Хорошо, что ты пришел, – процедил незнакомец и смерил Роберта хищным взглядом убийцы.

Стрэттон выскочил через заднюю дверь мастерской и помчался по коридору. За его спиной топали башмаки преследователя.

Роберт мчался сквозь погруженное в темноту здание, пробегая через мастерские с кучами кокса и железных прутьев, тиглями и литейными формами, освещенными лунным светом, заливающим стеклянную крышу. В одной из мастерских он остановился, чтобы перевести дух, и понял, насколько громко раздается его топот в пустом здании. Прячась, он получит лучший шанс на спасение, чем убегая. Отдаленный топот преследователя также оборвался – убийца тоже сделал выбор в пользу скрытности.

Роберт огляделся в поисках подходящего укрытия. Его окружали чугунные автоматы в различной стадии завершенности; он находился в отделочном помещении, где отпиливали литники и обрабатывали напильниками поверхности. Спрятаться здесь было негде, и он уже решил было двинуться дальше, когда заметил нечто вроде связки ружей, установленных на ножки. Приглядевшись, он опознал в этой конструкции боевой автомат.

Их изготовляли по заказам военного министерства: орудийные лафеты и скорострельные устройства вроде этого, сами поворачивающие связки ружейных стволов. Отвратительные штуковины, но они проявили себя неоценимыми в Крыму, а их изобретатель стал пэром. Стрэттон не знал имен для оживления оружия – они приравнивались к военным секретам, – однако автоматическим был лишь корпус, куда устанавливались ружейные стволы, а их спусковые устройства были чисто механическими. И если он сумеет развернуть корпус в нужном направлении, то сможет нажать на спусковой крючок.

Роберт тут же выругал себя за тупость – ведь оружие не заряжено! И он прокрался в соседнюю комнату.

Он оказался в упаковочной, забитой сосновыми ящиками и охапками соломы. Пригнувшись за ящиками, он пробрался к дальней стене. Сквозь окно он увидел задний двор фабрики, куда перед отправкой вывозили готовые автоматы. Через двор ему не выбраться: ворота на ночь заперты. Единственный выход – через главную дверь, однако, направившись обратно, он рискует наткнуться на убийцу. Необходимо как-то добраться до керамического цеха.

Возле двери упаковочной послышались тихие шаги. Стрэттон нырнул за штабель ящиков и неожиданно всего в нескольких футах от себя заметил боковую дверцу. Крадучись, он приоткрыл ее, пробрался в соседнее помещение и закрыл за собой дверь. Услышал ли его преследователь? Он выглянул в забранное решеткой окошечко на двери. Убийцу Роберт не увидел, и у него появилась уверенность, что тот не заметил его исчезновения, а сейчас скорее всего обыскивает упаковочную.

Стрэттон обернулся и мгновенно осознал свою ошибку. Дверь в керамический цех находилась в противоположной стене. А он забрался в кладовую, где рядами стояли готовые автоматы, но другого выхода не имелось. И запора на двери тоже не было. Он сам загнал себя в тупик.

Не найдется ли в кладовой что-нибудь, пригодное в качестве оружия? Среди автоматов Роберт разглядел приземистую шахтную модель, чьи руки заканчивались огромными кирками – увы, намертво привинченными к конечностям. Снять кирку он не мог.

Стрэттон услышал, как убийца начал открывать все двери подряд и обыскивать кладовые. И тут он заметил возле двери другой автомат – грузчика для переноски предметов на склад и обратно.

Грузчик оказался человекообразным – единственный такой автомат в кладовой. У Стрэттона родилась идея.

Он ощупал затылок грузчика. Имена для них уже давно стали всеобщим достоянием и не охранялись патентами, поэтому щель для имени не имела замка, а из горизонтальной прорези в чугуне торчал кончик пергаментной полоски. Роберт достал из кармана пальто блокнот и карандаш, которые всегда носил с собой, и оторвал кусочек чистого листа. В темноте он быстро написал семьдесят две буквы в знакомой комбинации и сложил бумагу в плотный квадратик.

– Подойди к двери и встань как можно ближе к ней, – прошептал он грузчику. Чугунная фигура шагнула вперед и направилась к двери. Двигалась она плавно, но медленно, а убийца мог подойти к этой кладовой в любой момент. – Быстрее! – прошипел Стрэттон. Грузчик повиновался.

Едва он добрался до двери, как Роберт увидел сквозь решетку преследователя.

– Отойди с дороги! – рявкнул убийца автомату.

Всегда послушный, автомат переступил с ноги на ногу, собираясь шагнуть назад, и тут Стрэттон выдернул из щели пергамент с именем. Убийца навалился на дверь, но Стрэттон успел сунуть в щель новое имя, как можно глубже затолкав в нее квадратик бумаги.

И грузчик вновь зашагал вперед, теперь уже быстрой и четкой поступью, уподобившись игрушечной кукле Роберта, только размером с человека. Он немедленно уперся в дверь, но это его не смутило, и он все так же равномерно топал, удерживая ее закрытой. Каждый взмах его рук оставлял свежие отметины на дубовых дверных досках, а обутые в резиновые башмаки ноги глухо ударялись о кирпичный пол. Стрэттон отступил в глубь кладовой.

– Стой! – приказал убийца. – Стой, болван! Стоять!

Автомат продолжал маршировать, не обращая внимания на команды. Убийца давил на дверь, но тщетно. Тогда он принялся ударять в нее плечом, всякий раз слегка отталкивая автомат, но тот снова напирал на дверь, не позволяя мужчине протиснуться в образующуюся щель.

На несколько секунд человек оставил безуспешные попытки, но вскоре между прутьями решетки показался какой-то предмет – убийца начал отдирать ее ломиком. Заскрежетав, решетка выскочила, освободив окошко. Убийца сунул в него руку и стал шарить по затылку автомата, отыскивая пергамент с именем. Но Роберт загнал бумажку в щель слишком глубоко.

Рука втянулась обратно, в окошке показалось лицо убийцы.

– Умником себя вообразил? – крикнул он. – Еще посмотрим, кто из нас умник. – Лицо исчезло.

Стрэттон слегка расслабился. Неужели противник отступил? Прошла минута, Роберт думал о своем следующем ходе… Можно подождать открытия фабрики, убийца не останется внутри, когда начнут приходить люди.

Внезапно в окошке опять появилась рука, теперь уже с кувшином. Зловещий незнакомец плеснул жидкость на голову автомата, облив и его спину. Рука исчезла. Роберт услышал, как чиркнула спичка, затем рука, держащая огонек, проникла в окошко и коснулась автомата.

Залитая ламповым маслом чугунная фигура вспыхнула, ярко осветив кладовую. Стрэттон прищурился – свет и тени плясали на полу и стенах, превращая кладовую в место какого-то друидского обряда. От жара автомат стал еще быстрее перебирать ногами, подобно охваченному неистовством жрецу, и внезапно замер – бумажка с именем загорелась, и буквы поглотило пламя.

Огонь постепенно угас, но не успевшим вновь привыкнуть к темноте глазам Стрэттона кладовая показалась погруженной во мрак. По доносящимся звукам он догадался, что убийца снова толкает дверь и на сей раз ему удалось отодвинуть чугунную фигуру и проникнуть в кладовую.

– Все, пора кончать игру.

Роберт попытался выскочить в приоткрытую дверь, но незнакомец легко перехватил его и ударил по голове, свалив на пол.

Стрэттон потерял сознание всего на несколько секунд, но к тому времени он уже лежал лицом вниз, прижатый коленом убийцы. Тот сорвал с запястья Роберта амулет здоровья и связал за спиной руки, с такой силой затянув веревку, что ее грубые волокна содрали кожу.

– Каким же надо быть человеком, чтобы согласиться на такое? – выдохнул Стрэттон, ощущая щекой кирпичный пол.

Убийца усмехнулся:

– А люди все равно что автоматы. Покажи парню клочок бумаги да напиши на нем подходящую цифру, и он сделает все, что тебе нужно.

В кладовой посветлело – незнакомец зажег масляную лампу.

– А если я заплачу больше, ты меня отпустишь?

– Не могу. Я ведь должен думать о своей репутации, верно? А теперь – к делу. – Он схватил Стрэттона за левый мизинец и резким движением сломал его.

Боль потрясла Роберта, она оказалась настолько сильной, что Стрэттон едва не потерял сознание, расслышав свой крик словно сквозь туман.

Начался допрос:

– Отвечай на вопросы честно. Ты держишь дома копии своей работы?

– Да. – Роберт мог отвечать лишь слово за словом. – В столе. В кабинете.

– И другие копии нигде не припрятаны? Скажем, под полом?

– Нет.

– У твоего дружка наверху копий не оказалось. Но, может, они есть у кого-то другого?

– Нет, – прошептал Стрэттон, понимая, что не имеет права вывести его на Дэррингтон-Холл.

Мужчина вытащил из пальто Стрэттона записную книжку и принялся ее неторопливо перелистывать.

– Писем не отправлял?

– Ничего такого, чтобы кто-либо смог повторить мою работу.

– Лжешь. – Убийца стиснул безымянный палец Роберта.

– Нет! Это правда! – едва не взвизгнул Стрэттон.

И тут он услышал глухой удар, а давление на спину сразу ослабло. Он осторожно поднял голову и обернулся. Его мучитель лежал без сознания на полу. Над ним возвышался Дэвис с кожаной дубинкой в руке.

Отложив оружие, Дэвис присел и развязал Стрэттона.

– Вы сильно пострадали, сэр?

– Он сломал мне палец. Дэвис, как вы здесь?..

– Меня послал лорд Филдхарст. Как только узнал, с кем связался Уиллоуби.

– Слава богу, что вы подоспели вовремя. – Стрэттон понимал иронию ситуации – его приказал спасти тот самый человек, против которого он устроил заговор, – но сейчас испытывал к нему лишь искреннюю благодарность.

Дэвис помог Роберту подняться и вернул ему записную книжку, затем связал убийцу его же веревкой.

– Сперва я зашел в ваш кабинет. Кто тот парень, что лежит там?

– Его зовут… звали Бенджамин Рот, – ответил Стрэттон и кратко рассказал о предыдущей встрече с каббалистом. – Понятия не имею, что он там делал.

– У многих религиозных личностей есть что-то от фанатиков, – заметил Дэвис, проверяя, надежно ли связан убийца. – Раз вы отказались поделиться с ним своими знаниями, он, наверное, счел себя вправе раздобыть их сам. Пробрался к вам в кабинет, но тут ему не повезло, потому что заявился этот тип.

– Надо было дать Роту то, что он просил, – пробормотал Роберт, охваченный раскаянием.

Дэвис туго забинтовал сломанный палец Стрэттона и заверил, что Королевское общество без лишнего шума позаботится о любых последствиях ночных событий. Заляпанные маслом бумаги из кабинета Стрэттона сложили в чемодан, чтобы он смог рассортировать их на досуге и подальше от мануфактуры. К тому времени, когда они закончили, за Стрэттоном прибыл экипаж из Дэррингтон-Холла – он выехал одновременно с Дэвисом, который помчался в Лондон на самобеглой гоночной коляске. Стрэттон уселся в экипаж, прихватив чемодан с бумагами, а Дэвис остался, чтобы разобраться с убийцей и позаботиться о теле каббалиста.

Всю поездку Роберт понемногу прикладывался к фляжке с бренди, пытаясь успокоить нервы. Приехав в Дэррингтон-Холл, он испытал облегчение – хотя поместье и представляло для него определенную опасность, все же здесь ему не грозила гибель от руки наемного убийцы. К тому времени, когда он подошел к двери своей комнаты, паника успела смениться усталостью, и вскоре он крепко заснул.

Наутро, уже совсем успокоившись, он принялся за сортировку привезенного с собой чемодана с бумагами. Раскладывая их в исходные стопки, Стрэттон обнаружил незнакомую записную книжку. Ее страницы заполняли буквы еврейского алфавита, скомпонованные в знакомые схемы номинальной интеграции и факторизации, однако на других страницах записи также оказались на иврите. Охваченный повторным приступом вины, он понял, что книжка, должно быть, принадлежала Роту – убийца вытащил ее из кармана каббалиста и бросил в бумаги Стрэттона, обреченные на сожжение.

Роберт уже собрался было отложить ее, но любопытство пересилило: ему еще не доводилось видеть записную книжку каббалиста. Большая часть терминологии оказалась архаичной, но он вполне с ней справился. А среди заклинаний и лексических диаграмм обнаружился и эпитет, позволяющий автомату написать собственное имя. Читая, Стрэттон понял, что это достижение Рота даже более элегантно, чем он представлял.

Эпитет описывал не конкретный набор физических действий, а общее понятие рефлективности. Имя, включающее эпитет, становилось автонимом[18]. В примечании указывалось, что подобное имя станет проявлять свою лексическую суть посредством любых доступных телу действий. Чтобы написать свое имя, оживленному телу даже не требовались руки. Если правильно внедрить эпитет в имя, то даже фарфоровая лошадка сможет справиться с задачей, двигая копытом по земле.

А в комбинации с созданными Стрэттоном эпитетами «ловкости» эпитет Рота и в самом деле позволит автоматам выполнять большую часть действий, необходимых для своего воспроизводства. И автомат сумеет отлить тело, идентичное своему, написать собственное имя и вставить его в копию, оживив ее. Однако он не сможет обучить новичка навыкам скульптора, поскольку автоматы не могут говорить. Автомат, способный действительно воспроизвести себя без помощи человека, все еще оставался недостижим, но даже такое приближение к мечте привело бы каббалистов в восторг.

Казалось несправедливым, что автоматы воспроизводить настолько проще, чем людей. Создавалось впечатление, что если проблему воспроизводства автоматов необходимо решить всего раз, то воспроизводство людей – сизифов труд, потому что с каждым последующим поколением сложность требуемого имени возрастает.

И внезапно Стрэттон понял, что ему нужно вовсе не имя, которое удваивает физическую сложность, а такое, которое обеспечивает лексическое дублирование.

Решение элементарно: надо наложить на яйцеклетку автоним и тем самым индуцировать зародыш, имеющий собственное имя.

Как сначала и предполагалось, имя будет иметь две версии – для индуцирования мужских и женских зародышей. Женщины, зачатые подобным образом, будут фертильны, как обычно. Мужчины же, зачатые таким способом, тоже будут фертильны, но иначе: их сперматозоиды будут лишены уже сформированных зародышей, зато на своей поверхности они будут нести одно из двух имен – дубликаты имен, исходно отпечатанных стеклянными иглами. И когда такой сперматозоид коснется яйцеклетки, это имя индуцирует возникновение нового зародыша. А человеческий род сможет воспроизводить себя без медицинского вмешательства, потому что станет нести имя внутри себя.

Он и доктор Эшборн предполагали, что создание животных, способных к воспроизводству, означает снабжение их заранее сформированными зародышами, потому что именно таким способом пользуется природа. В результате они проглядели другую возможность: если существо может быть выражено именем, то воспроизводство такого существа эквивалентно копированию имени. И вместо крошечного аналога своего тела организм может содержать внутри себя свой лексический образ.

Человечество одновременно станет и передатчиком имени, и его продуктом. Каждое поколение будет и сосудом, и его содержимым – эхом самовоспроизводящейся реверберации[19].

Стрэттон уже предвидел наступление дня, после которого человеческий род сможет существовать столь долго, сколько позволит его собственное поведение, когда его выживание или гибель будут зависеть исключительно от его действий, и оно не исчезнет просто потому, что завершится отведенный ему срок. На протяжении геологических эпох другие виды могут расцветать и увядать подобно цветам, но человечество проживет столько, сколько сможет.

Теперь никакая группа людей не сумеет регулировать численность другой, и личность сохранит свободу при воспроизводстве себе подобных. Рот намеревался применить его эпитет совсем для другого, но Стрэттон надеялся, что каббалист счел бы такое решение достойным. К тому времени, когда истинная мощь автонима станет очевидной, во всем мире появится целое поколение людей, унаследовавших при рождении имя, и уже не найдется способа, с помощью которого любое правительство сумеет контролировать воспроизводство. Лорд Филдхарст и его последователи придут в ярость, и настанет время, когда за все придется платить, но Роберта такая судьба не страшила.

Он торопливо уселся за стол и положил рядом две записные книжки, свою и Рота. Взял чистый лист бумаги и начал записывать свои идеи о том, как можно вставить эпитет Рота в эоним для человека. А мысленно он уже переставлял буквы, подбирая комбинацию, означающую одновременно и человеческое тело, и самое себя – онтогенический код вида, спрессованный в семьдесят две буквы.

Эволюция человеческой науки[20]

Двадцать пять лет прошло с тех пор, как нашим редакторам был подан для публикации последний отчет об оригинальных исследованиях, и потому самое время вернуться к столь широко обсуждавшемуся тогда вопросу: какова роль ученых в эпоху, когда передовой край научных исследований сместился за пределы понимания человека?

Несомненно, многие наши подписчики помнят статьи, авторы которых были первыми индивидуумами, добившимися описанных результатов. Но по мере того как металюди начали доминировать в экспериментальных исследованиях, полученные данные они все чаще делали доступными только через ЦНП (цифровую нейронную передачу), оставляя журналам возможность печатать сообщения из вторых рук в переводе на понятный человечеству язык. Без ЦНП люди не могли ни полностью освоить предыдущие разработки, ни эффективно использовать новые методики, необходимые для дальнейших исследований, в то время как металюди продолжали развивать ЦНП и все более на нее полагаться. Журналы для человеческой аудитории были сведены до средства популяризации, да и в этой роли проявили себя не слишком успешно, поскольку изложение новейших открытий ставило в тупик даже самых талантливых людей.

Никто не отрицает превосходства метачеловеческой науки, но исследователей-людей она среди прочего заставила осознать, что они, по всей вероятности, уже никогда больше не смогут внести оригинального вклада ни в одной области. Многие тогда полностью отошли от теоретических и прикладных исследований, отказавшись от абстрактных построений и экспериментов ради герменевтики, то есть интерпретации достижений металюдей.

Сперва на передний план вышла текстуальная герменевтика, так как уже имелись терабайты публикаций металюдей, перевод которых, хотя местами и темный, был предположительно не вполне точным. Расшифровка этих текстов мало схожа с задачами традиционной палеографии, но поступательное движение не останавливается: недавние эксперименты подкрепили представленную Хамфри десять лет назад расшифровку статей по генетике гистосовместимости.

Наличие устройств, созданных на принципах метачеловеческой науки, породило герменевтику артефактов. Ученые взялись за «обратное проектирование» этих артефактов, имея целью не производство конкурентоспособных продуктов, а просто понимание физических принципов их работы. Наиболее распространенная методика здесь – кристаллографический анализ нанопрограмм, который нередко дарит нам возможность отчасти проникнуть в суть механосинтеза.

Самый новый и наиболее умозрительный метод изысканий – обнаружение на расстоянии научно-исследовательских центров металюдей. Последняя крупная находка в этой области – ЭкзаКоллайдер[21], недавно обнаруженный под пустыней Гоби, его странная и сложная нейтрино-сигнатура была предметом многих дискуссий. (Разумеется, переносной нейтрино-детектор, с помощью которого была обнаружена установка, принадлежит к артефактам металюдей, и принципы его работы также остаются недоступны пониманию человека.)

Вопрос в том, достойны ли подобные проекты истинных ученых? Кое-кто называет их пустой тратой времени, уподобляя попыткам американских индейцев плавить бронзу в то время, как в свободном доступе имеются железные орудия европейского производства. Сравнение было бы более уместным, если бы люди конкурировали с металюдьми, но в нынешней экономике изобилия ничто не свидетельствует о существовании подобной конкуренции. Более того, должно признать, что – в отличие от прочих столкновений более ранней низкотехнологичной культуры с культурой высокотехнологичной – людям не грозит ни ассимиляция, ни вымирание.

По-прежнему не существует способа увеличить человеческий мозг до метачеловеческого; чтобы мозг был совместим с ЦНП, генную терапию Сугимото обязательно производят до того, как в эмбрионе начнется нейрогенезис. Подобное отсутствие механизма ассимиляции означает, что перед человеческими родителями метачеловеческого ребенка встает трудный выбор: позволить своему ребенку нейронно-цифровое взаимодействие с метачеловеческой культурой и наблюдать, как их дитя становится им непонятным и чуждым, или ограничить доступ к ЦНП в годы формирования личности, что для метачеловека сходно с лишениями, выпавшими на долю Каспара Хаузера. Неудивительно, что процент родителей, решающихся подвергнуть своих детей генетической терапии Сугимото, в последние годы упал почти до нуля.

В результате человеческая цивилизация, по всей вероятности, выживет, а научная традиция – жизненно необходимая часть этой цивилизации. Герменевтика – оправданный и законный метод научных изысканий и увеличивает свод человеческого знания в той же мере, что и, собственно, оригинальные исследования. Более того, исследователи-люди могут найти артефактам применение в сферах, которые проглядели металюди, чьи преимущества обычно позволяют им оставлять без внимания наши нужды. К примеру, что, если результаты уже имеющихся исследований подали надежду на альтернативную терапию развития мозга, которая позволила бы отдельным индивидуумам постепенно «сапгрейдить» свой разум до уровня, эквивалентного метачеловеческому. Подобная терапия стала бы мостом через величайшую культурную пропасть в истории нашей расы, однако металюдям может просто не прийти в голову вести разработки в данной области. Одна эта возможность оправдывает продолжение человеческих исследований человеками.

Нам нечего благоговеть перед достижениями метачеловеческой науки. Нам следует всегда помнить, что технологии, давшие жизнь металюдям, были изобретены нашими предшественниками-людьми, а они были не умнее нас.

Тебе нравится, что ты видишь?[22]

Документальный фильм

Красота – обещание счастья.

Стендаль

Теймера Лайонс, студентка первого курса Пемблтонского университета:

Просто ушам своим не верю. В прошлом году я была в кампусе на экскурсии и ни слова об этом не слышала. А теперь только я приехала, и выясняется, что ребята хотят сделать калли обязательной. Поступая в колледж, я надеялась, что хоть тут смогу от нее освободиться, ну знаете, смогу быть как все остальные. Знай я, что есть хотя бы шанс терпеть ее еще пять лет, то, наверное, выбрала бы другой колледж. Такое чувство, что меня надули.

На следующей неделе мне исполнится восемнадцать, и в день рождения мне отключат калли. Если они проголосуют за то, чтобы калли стала обязательным условием обучения, я просто не знаю, что буду делать. Переведусь, наверное. А сейчас мне хочется останавливать людей на улице и говорить им: «Голосуйте против». Есть, наверное, какая-нибудь кампания, в которой могла бы поучаствовать.

Мария де Соуза, студентка третьего курса, президент «Студенческого Равенства Повсюду» (СРП):

Наша цель очень проста. У Пемблтонского университета есть Кодекс Этичного Поведения, который был создан самими студентами, и все абитуриенты, записываясь к нам, соглашаются его придерживаться. Выдвинутая нами инициатива добавила бы к кодексу поправку, требующую от студентов ставить себе каллиагнозию на время своего обучения.

Подтолкнул нас к этому выпуск виртуальной версии «Облика». Это программное обеспечение, которое, когда вы смотрите на людей через виртуальные очки, позволяет увидеть, как они выглядели бы после косметической операции. Для определенной группы студентов такие игры стали своего рода развлечением, и многие учащиеся колледжей считают их оскорбительными. Когда люди начали говорить об «Облике» как о симптоме более глубокой проблемы нашего общества, мы подумали, что настало время выступить с нашим проектом.

Эта глубокая проблема общества – дискриминация по внешности. Десятилетиями люди с готовностью говорили о расизме и сексизме, но до сих пор еще отмалчиваются, когда речь заходит о внешнизме. Тем не менее предубеждение против людей, внешне непривлекательных, распространено крайне широко. Плохо уже то, что люди руководствуются им, хотя никто их этому не учит, но вместо того, чтобы побороть эту тенденцию, современное общество активно ее подкрепляет.

Просвещать людей, заставлять их задуматься над этой проблемой крайне важно, но это недостаточно. Вот тут на помощь приходит технология. Считайте каллиагнозию своего рода привитой зрелостью. Она позволяет вам делать то, что, как вы и сами знаете, следует делать: не обращать внимания на внешнее, чтобы заглянуть глубже.

Мы считаем, что настало время сделать калли общепринятой. До сего момента движение калли имело лишь незначительный вес в кампусах колледжей, просто еще одной альтернативной общественной группой. Но Пемблтон не похож на остальные университеты, и мне кажется, наши студенты готовы к калли. Если инициатива встретит поддержку здесь, мы подадим пример другим учебным заведениям и в конечном итоге обществу в целом.

* * *

Йозеф Вайнгартнер, невропатолог:

Это заболевание принято называть скорее ассоциативной, а не апперцепционной агнозией[23]. То есть она не нарушает способности к визуальному восприятию, только мешает больному распознавать увиденное. Каллиагностик прекрасно воспринимает лица. Он или она способны уловить разницу между острым подбородком и срезанным, носом прямым или с горбинкой, кожей чистой или с сыпью. Он или она просто не испытывают никакой эстетической реакции на эти различия.

Каллиагнозия возможна благодаря существованию в мозге определенных нейронных проводящих путей. У всех животных имеются критерии оценки репродуктивного потенциала предполагаемых партнеров, и у них развилась нейронная «схема» для распознавания этих критериев. Интеракция людей в обществе сосредоточивается на лицах, поэтому наша «схема» более всего настроена на то, как репродуктивный потенциал данного индивидуума проявляется в его или ее лице. Работу этой «схемы» вы испытываете как ощущение того, что индивидуум красив или безобразен или нечто среднее. Блокируя нейронные проводящие пути, отвечающие за оценку этих черт, мы привносим каллиагнозию.

Учитывая, как часто меняется мода, людям бывает трудно вообразить, что есть абсолютные маркеры красивого лица. Но оказывается, что, когда людей различных культур просят распределить фотографии по привлекательности лиц, картина возникает вполне определенная. Даже грудные дети проявляют те же предпочтения некому типу лиц. Это позволяет нам вычленить ряд черт, общих для представлений о красивом лице.

Вероятно, самая очевидная среди них – чистая кожа. Она эквивалентна яркому оперению у птиц или блестящему меху у млекопитающих. Хорошая кожа – наилучший отдельно взятый показатель молодости и здоровья и ценится в любой культуре. Угри, возможно, сами по себе не страшны, но выглядят как более серьезное заболевание, вот почему они вызывают у нас неприязнь.

Другая черта – симметричность. Мы можем не отдавать себе отчета в миллиметровых различиях между чьей-нибудь левой и правой стороной, но замеры показывают, что индивидуумы, имеющие рейтинг наиболее привлекательных, наиболее симметричны. И хотя наши гены всегда стремятся именно к симметрии, достичь ее в ходе развития очень трудно. Любой стрессорный фактор в окружении – к примеру, недостаточное питание, заболевание, паразиты – приводит в ходе роста к асимметрии. Симметрия подразумевает сопротивляемость подобным стрессам.

Прочие черты связаны с пропорциями лица. Нас обычно привлекают те пропорции, которые близки к средним для населения. Совершенно очевидно, что они зависят от того, к населению какой страны или местности вы принадлежите, но близость к середине обычно указывает на здоровый генотип. Единственные отклонения от середины, которые люди неизменно находят привлекательными, – преувеличения вторичных половых признаков.

В основе своей каллиагнозия есть отсутствие реакции на эти черты, не более того. Каллиагностики не слепы к моде или культурным стандартам красоты. Если черная губная помада – «последний писк», каллиагнозия не заставит вас забыть про нее, хотя вы можете и не замечать различия между лицом хорошеньким и лицом простеньким, но с накрашенными этой помадой губами. Если все кругом насмехаются над людьми с широкими носами, к вам эта манера тоже пристанет.

Поэтому каллиагнозия сама по себе не может устранить дискриминацию по внешности. Она скорее уравнивает шансы: снимает врожденное предубеждение, тенденцию к возникновению подобной дискриминации. Таким образом, если вы хотите научить людей не обращать внимания на внешнее, вам не придется вести неравный бой. В идеале вы начинаете с окружения, где все приняли каллиагнозию, а затем переносите это пренебрежение внешним на общество.

Теймера Лайонс:

Меня часто спрашивают, каково мне было в «Сейбруке», как это – расти с калли. Честно говоря, пока ты маленькая, ничего особенного; говорят же: то, с чем растешь, кажется тебе нормальным. Мы знали, что есть нечто, что видят другие люди, а мы не можем, но это вызывало только любопытство, не более того.

Например, мы с друзьями смотрели кино и пытались угадать, кто взаправду красивый, а кто нет. Мы утверждали, будто можем определить, но на самом деле не могли – одних только лиц нам было мало. Мы просто полагались на то, кто главный герой, кто его друг – все же знают, что главный герой или героиня всегда красивее друга или подруги. Это не на сто процентов верно, но обычно можно определить, если смотришь мелодраму, в которой главный герой не может не быть красавцем.

А вот взрослея, начинаешь задумываться. Тусуясь с ребятами из других школ, мы иногда чувствовали себя странно, потому что у нас есть калли, а у них нет. Не всем это важно, вот только постоянно напоминает тебе, что есть что-то, чего ты видеть не можешь. А тогда начинаешь ссориться с родителями, потому что они не дают тебе увидеть реальный мир. Но что с ними спорить? От них никогда толку не добьешься.

Ричард Хеймилл, основатель «Школы Сейбрук»:

«Сейбрук» выросла из нашей жилищной коммуны. Тогда у нас было около двух десятков семей, и мы пытались создать общину на основе общих ценностей. У нас было собрание о том, сможем ли мы организовать альтернативную школу для наших детей, и один родитель поднял проблему влияния средств массовой информации на подростков. В каждой семье дети просили разрешения сделать косметическую операцию, чтобы выглядеть как топ-модели. Родители сопротивлялись как могли, но невозможно изолировать детей от мира: они живут в обществе, одержимом имиджем.

Приблизительно в то же время разрешился комплекс правовых проблем, связанных с каллиагнозией, и разговор перешел на это. В калли мы увидели выход: что, если бы мы могли жить в среде, где люди не судили бы друг о друге по внешнему виду? Что, если бы мы могли воспитывать своих детей в такой среде?

Школа началась с занятий для детей из семей коммуны, но в новостях стали появляться сообщения о других школах каллиагнозии, и вскоре нас уже стали спрашивать, нельзя ли записать к нам ребенка, не присоединяясь к жилищной коммуне. Со временем мы учредили «Сейбрук» как частную школу, не связанную с коммуной. Но нашим требованием стало: родители должны принять каллиагнозию на то время, что их дети учатся у нас. Сейчас вокруг нас возник целый городок каллиагнозии, и все благодаря школе.

Рейчел Лайонс:

Мы с отцом Теймеры много думали, прежде чем записать ее туда. Мы поговорили с людьми из городка, нашли, что нам нравится их подход к образованию, но для меня именно визит в школу решил дело.

В «Сейбруке» выше нормального число учащихся с косметическими аномалиями, как, например, рак кости, оспины, пурпурные родимые пятна, и сходными заболеваниями. Родители перевели их сюда, чтобы уберечь от остракизма со стороны других учеников, и это сработало. Помнится, когда я приехала в первый раз, то увидела, как двенадцатилетки, выбирая президента класса, проголосовали за девочку, у которой были шрамы на пол-лица. Она была на удивление раскованна и популярна у сверстников, которые в любой другой школе, вероятно, от нее бы отвернулись. И я подумала: мне бы хотелось, чтобы именно в таком окружении росла моя дочь.

Девочкам всегда говорили, что их ценность связана с внешними данными; что их достижения возрастают, если сами они хорошенькие, и преуменьшаются, если они некрасивы. И даже хуже, некоторые девочки вбивают себе в голову, что они смогут пройти по жизни, полагаясь только на внешность, и потому никогда не развивают мозги и не учатся думать. Мне хотелось уберечь Теймеру от подобного влияния.

Быть симпатичной, по существу, пассивное качество; даже когда ты работаешь над собой, то работаешь над тем, чтобы быть пассивной. Мне хотелось, чтобы Теймера оценивала себя с точки зрения того, что она может сделать как мозгами, так и телом, а не с точки зрения того, насколько она декоративна. Я не хотела, чтобы она стала пассивной, и рада сказать, что этого не произошло.

Мартин Лайонс:

Я не против, если, став взрослой, Теймера решит избавиться от калли. Мы никогда не собирались лишать ее выбора. Но в подростковом возрасте и так полно стрессов, давление сверстников может сломать ребенка, как бумажный стаканчик. Постоянно думать о том, как выглядишь, – еще один путь к подростковой депрессии, и, на мой взгляд, все, что может ослабить этот гнет, на пользу.

В зрелом возрасте мы лучше подготовлены к тому, чтобы решать проблемы своей внешности. Тебе комфортнее в собственной шкуре, ты более уверен в себе, более защищен. «Красивое» у тебя лицо или нет, но шансов на то, что ты будешь нравиться самому себе, намного больше. Разумеется, не все достигают зрелости в одном и том же возрасте. Одни уже достигли его в шестнадцать, другие не достигают его до тридцати или сорока. Но восемнадцать – это возраст юридической правомочности, когда каждый получает право сам принимать решения, и можно только довериться своему ребенку и надеяться на лучшее.

Теймера Лайонс:

Странный у меня вышел день. Хороший, но странный. Сегодня утром мне отключили калли.

Отключить ее совсем просто. Медсестра налепила на меня сенсоры, надела мне шлем, а потом показала стопку фотографий с разными лицами. Затем с минуту она стучала по клавиатуре и сказала: «Я отключила калли». Вот и все. Я думала, может, почувствую что-нибудь, когда это случится, но ничего. Потом она снова показала мне фотографии, чтобы удостовериться, все ли в порядке.

Когда я опять поглядела на лица, некоторые показались мне… иными. Вроде как они светились, были более живыми или еще что-то. Это трудно описать. После медсестра показала мне результаты теста, и там были кривые и графики того, как расширялись у меня зрачки, насколько хорошо моя кожа проводила электричество и тому подобное. И на тех лицах, которые казались иными, графики взлетали вверх. Она сказала, что это красивые лица.

Она предупредила, что я сразу буду замечать, как выглядят лица других людей, но прошло некоторое время, прежде чем я испытала хоть что-то, увидев саму себя. Наверное, к своему лицу слишком привыкаешь.

Ну да, посмотрев в первый раз в зеркало, я решила, что вид у меня в точности как раньше. С тех пор как я вернулась от врача, народ в кампусе определенно выглядит по-другому, но я так и не уловила разницы в том, как сама выгляжу. Я весь день смотрела в зеркало. Сначала мне было страшно: вдруг я уродина, и это уродство в любую минуту проявится, скажем, сыпь или еще что. Поэтому я все всматривалась в зеркало и ждала, но ничего не случилось. Поэтому я, наверное, все-таки не уродина, иначе я бы заметила, но это же значит, что я и не красавица, потому что это я бы тоже заметила. А значит, я самая обычная, ну сами понимаете. Самая что ни на есть средненькая. Пожалуй, не так уж и плохо.

Йозеф Вайнгартнер:

Индуцирование агнозии означает стимулирование определенной лезии, повреждение ткани. Мы делаем это с помощью программируемого фармацевтического препарата, называемого «нейростат». Его можно считать высокоизбирательным анестетиком, активация и нацеливание которого находятся под динамичным контролем. Мы активируем и дезактивируем «нейростат», передавая сигналы через надетый на пациента шлем. Шлем также предоставляет соматические ориентирующие данные, позволяющие молекулам «нейростата» войти в строго определенные синапсы. Это позволяет нам активировать «нейростат» только в конкретном отделе тканей мозга и поддерживать нервные импульсы в нем ниже специфически указанного порога.

Первоначально «нейростат» был разработан для купирования приступов эпилепсии и для снятия хронических болей; он позволяет нам лечить даже самые тяжелые случаи этих заболеваний, избегая побочных эффектов медикаментозных препаратов, которые затрагивают нервную систему в целом. Позднее были разработаны различные протоколы «нейростата» как лечение маниакально-депрессивного синдрома, психоза навязчивого поведения и ряда других заболеваний. В то же время «нейростат» приобрел неоценимое значение как средство в исследованиях физиологии мозга.

Один из способов, к которому невропатологи традиционно прибегали в изучении специализации функций мозга, – это наблюдение за поражениями, приводящими к разного рода лезиям. Очевидно, что этот метод имеет свои ограничения, потому что лезии, вызванные заболеванием или травмой, зачастую воздействуют на целый ряд функциональных областей. «Нейростат» же может быть активирован на крошечном участке мозга, по сути, стимулируя лезию настолько локализованную, что она никогда не возникла бы естественным путем. И когда вы дезактивируете «нейростат», лезия исчезает и мозг возвращается к нормальному функционированию.

Тем самым невропатологи смогли индуцировать широкий спектр агнозий. Наиболее актуальна здесь прозопагнозия, то есть неспособность узнавать людей по их лицам. Прозопагностик не может узнать друзей или членов семьи, пока они не скажут чего-нибудь, он не в состоянии даже опознать собственное лицо на фотографии. Это не когнитивная или перцептивная проблема: прозопагностик может идентифицировать людей по прическам, одежде, духам, даже по походке. Недостаток ограничивается исключительно лицами.

Прозопагнозия всегда была наиболее показательным симптомом того, что в нашем мозгу имеется особая «схема», задача которой – визуальная обработка лиц: мы смотрим на лица иначе, чем на все остальное. И узнавание чьего-то лица – одна из задач визуальной обработки, которую мы проделываем. Есть также смежная «схема», отвечающая за распознавание выражений лица и даже за обнаружение направления взгляда другого человека.

Любопытно в прозопагностиках то, что, даже не будучи в состоянии узнать лицо, они все же составляют мнение, привлекательно это лицо или нет. Когда им предлагают расположить фотографии по степени привлекательности изображенных на них лиц, прозопагностики раскладывают их приблизительно в том же порядке, что и все прочие тестируемые. Эксперименты с использованием «нейростата» позволили исследователям идентифицировать нейрологическую «схему», отвечающую за восприятие красоты в лицах, и тем самым, по сути, изобрести каллиагнозию.

Мария де Соуза:

СРП добилась установки дополнительных шлемов «нейростат»-программирования в студенческом медицинском кабинете и того, чтобы каллиагнозия стала доступна любому, кто ее пожелает. Не нужно даже записываться на прием, достаточно просто прийти. Мы предлагаем всем студентам хотя бы на день ее попробовать, чтобы понять, каково это. Поначалу кажется довольно странным не знать, красив стоящий перед тобой человек или безобразен, но со временем понимаешь, как положительно это сказывается на твоем взаимодействии с другими людьми.

Многие беспокоятся, не лишит ли калли их сексуальности, но на деле физическая красота – лишь малая толика того, что делает человека привлекательным в глазах противоположного пола. Не важно, как он выглядит, гораздо важнее, как он себя ведет: его слова, его интонации, его манера держать себя, его язык жестов. И как он на тебя реагирует. Меня в парнях привлекает среди прочего то, насколько тот или иной во мне заинтересован. Это как обратная связь: ты замечаешь, что он на тебя смотрит, потом он видит, что ты на него смотришь, а отсюда все нарастает как снежный ком. Калли тут ничего не меняет. Плюс остается еще воздействие феромонов; по всей видимости, калли никак на нем не сказывается.

Еще людей тревожит, не покажутся ли им из-за калли все лица одинаковыми. Нет, не покажутся. Лицо человека отражает его личность, и если уж на то пошло, то калли только проясняет ситуацию. Знаете поговорку, что после определенного возраста сам несешь ответственность за свое лицо? С калли по-настоящему понимаешь, насколько это верно. Одни лица выглядят ну просто никакими, особенно молодые, признанно хорошенькие. Лишенные физической красоты, они просто скучны. Но лица, через которые проглядывает личность, смотрятся так же хорошо, как раньше, может, даже лучше. Как будто видишь их суть.

Кое-кто также спрашивает об обязательном введении. Мы ничего подобного не планируем. Верно, существует программа, позволяющая определить, есть у человека калли или нет, – за счет анализа перемещения взгляда. Но она требует большого массива данных, и камеры службы безопасности в кампусе не имеют нужного разрешения. Всем пришлось бы носить при себе личные цифровые камеры и делиться данными. Мы считаем, что, как только люди попробуют калли, они сами поймут ее преимущества.

Теймера Лайонс:

Ну надо же! Я хорошенькая! Проснувшись сегодня утром, я сразу пошла к зеркалу – такое ощущение, будто я совсем маленькая и сегодня Рождество. И все равно ничего – лицо у меня осталось самое простое. Потом я даже (смеется) пыталась застать себя врасплох, заглядывая в зеркало искоса, – не сработало. Поэтому я была… ну… разочарована и вроде бы смирилась с судьбой.

А сегодня днем я пошла погулять с соседкой по комнате Айной и еще парой девчонок из нашего общежития. Я никому не говорила, что отключила калли, так как мне хотелось сперва самой к этому привыкнуть. Так вот, мы пошли в закусочную на другом конце кампуса, я там раньше никогда не бывала. Мы сидели за столом, болтали, я оглядывалась по сторонам, просто смотрела, как выглядят люди без калли. И увидев, что на меня смотрит одна девушка, подумала: «Она и впрямь хорошенькая». А потом (смеется) – звучит очень глупо, – потом я сообразила, что задняя стена закусочной одно сплошное зеркало, и я смотрю на себя саму!

Это невозможно описать словами, я испытала невероятное облегчение! Просто не могла перестать улыбаться! Айна спросила, чему я так радуюсь, а я просто покачала головой. Я пошла в уборную, чтобы порассматривать себя немного в зеркале.

В целом хороший был день. Мне правда-правда нравится, как я выгляжу! Хороший был день.

Из студенческой дискуссии в Пемблтонском университете:

Джефф Уинтроп, студент третьего курса:

Конечно, нехорошо судить людей по их внешности, но «слепота» не ответ. Главное – просвещение.

Вместе с дурным калли отбирает и хорошее. Она не просто срабатывает, когда есть возможность дискриминации, она вообще не дает вам распознавать красоту. Существует множество случаев, когда то, что ты смотришь на привлекательное лицо, никому не приносит вреда. Калли не позволяет вам делать подобные различия, а просвещение позволит.

И знаю, кое-кто скажет, а как же насчет будущего, как же насчет прогресса технологии? Может быть, однажды тебе в мозг сумеют всадить экспертную систему, которая бы говорила: «Это уместная ситуация для восприятия красоты? Если да, наслаждайся, если нет, проигнорируй». Это будет правильно? Будет ли это «привитой зрелостью», о которой сейчас только и говорят?

Нет, не будет. Это будет не зрелость. Тогда вы предоставите системе принимать решения за вас. Зрелость означает видеть различия, но сознавать, что они не имеют значения. Никаких технологических «путей напрямик» не существует.

Адеш Сингх, студент третьего курса:

Никто не говорит о том, чтобы дать экспертной системе принимать за нас решения. Калли идеальна именно потому, что привносимые ею изменения минимальны. Калли не решает за тебя, не препятствует тебе делать что-либо. А что до зрелости, вы проявляете ее сами выбором калли.

Все знают, что физическая красота никакого отношения к заслугам не имеет: вот чего добилось просвещение. Но даже при самых лучших намерениях на свете люди не отказались от внешнизма. Мы стараемся быть беспристрастными, пытаемся не поддаться на внешнюю красоту, но не в состоянии подавить наши автоматические реакции, и любой, кто утверждает, будто может, принимает желаемое за действительное. Спросите себя: ведете ли вы себя иначе, когда встречаете привлекательного человека и когда встречаете непривлекательного?

Любое исследование этого вопроса дает одни и те же результаты: внешность помогает пробиться наверх. Нельзя не считать красивых людей более компетентными, более честными, более заслуживающими успеха, чем другие. Все это неправда, но тем не менее их внешность производит на нас именно такое впечатление.

Калли вас не ослепляет – ослепляет красота. Калли же позволяет вам видеть.

Теймера Лайонс:

Поэтому я смотрела на красивых парней в кампусе. Забавно было, странно, но забавно. Скажем, вчера была в кафетерии и увидела парня, который сидел за пару столиков от моего. Я не знала, как его зовут, но все оборачивалась на него посмотреть. Нельзя назвать ничего конкретного, просто его лицо казалось более заметным, чем все прочие. Оно словно напоминало магнит, а мои глаза – стрелки компаса, которые к нему тянутся.

И, посмотрев на него какое-то время, я обнаружила, что так просто вообразить, будто он хороший человек! Я ничего о нем не знала, не могла даже слышать, о чем он говорит, но мне хотелось с ним познакомиться. Странно было, но определенно ничего плохого.

Из передачи «ОбразоНовости» по сети Американских колледжей:

Из последних известий об инициативной группе каллиагнозии Пемблтонского университета: редакция «ОбразоНовостей» получила доказательство, что агентство паблик-рилейшнз «Уайатт\Хейэс» заплатило четырем студентам Пемблтонского университета, чтобы они отговаривали своих однокурсников голосовать за проект, не регистрируя свое сотрудничество с агентством. Доказательства включают внутреннюю докладную записку «Уайатт\Хейэс» с предложением рекрутировать «студентов красивой внешности и с высоким рейтингом популярности», а также расписки о выплатах агентства студентам Пемблтона.

Файлы были посланы «Воинами СемиоТех», группой культурной войны в эфире, уже взявшей на себя ответственность за многочисленные акты медиавандализма.

Когда по следам репортажа наши сотрудники связались с агентством, «Уайатт\Хейэс» осудило это вторжение в свои компьютерные системы.

Джефф Уинтроп:

Да, это правда, «Уайатт\Хейэс» мне заплатило, но не купило меня, их сотрудники никогда не предписывали, что именно я должен говорить. Они только дали мне возможность больше времени уделять антикаллийной кампании, в которой я все равно принял бы участие, если бы мне не пришлось зарабатывать деньги репетиторством. Я всего лишь высказывал мои искренние убеждения: калли – плохая идея.

Пара человек в антикаллийной кампании попросили меня больше не говорить об этой проблеме публично, потому что, на их взгляд, сейчас я только наврежу. Мне жаль, что они так настроены, потому что это просто ad hominem[24]. Если вы считали мои аргументы логичными раньше, то и сейчас ничего не должно было измениться. Но я сознаю, что кое-кто не способен уловить таких различий, и я поступаю так, как лучше для дела.

Мария де Соуза:

Этим студентам действительно следовало бы открыто заявить о своих контактах с агентством: у каждого из нас есть знакомые, которые душу готовы продать ради рекламы. Но сейчас, кто бы ни критиковал нашу инициативу, люди задаются вопросом: а не платят ли им? Обратная реакция определенно наносит вред антикаллийной кампании.

Я считаю комплиментом, что кто-то настолько заинтересовался нашей инициативой, чтобы нанять агентство паблик-рилейшнз. Мы всегда надеялись, что принятие проекта может повлиять на учащихся других школ, а нынешняя ситуация означает, что и крупные корпорации думают так же.

Мы пригласили президента «Национальной Ассоциации Каллиагнозии» выступить с речью у нас в кампусе. Раньше мы не были уверены, стоит ли нам приглашать представителей общенациональной организации, поскольку их интересы отличаются от наших: ее члены больший упор делают на то, как используют красоту средства массовой информации, мы же в СРП больше заняты проблемами социального равенства. Но, учитывая, как среагировали студенты на грязный трюк «Уайатт\Хейэс», ясно, что проблема манипуляции средствами массовой информации способна дать нам то, чего мы добиваемся. Наш наилучший шанс провести проект – воспользоваться гневом на рекламодателей. Социальное равенство последует.

Из речи, произнесенной в Пемблтонском университете Уолтером Лэмбертом, президентом «Национальной Ассоциации Каллиагнозии»:

Возьмем кокаин. В своей естественной форме, как листья коки, он имеет привлекательный внешний вид, но не настолько, чтобы перерасти в проблему. Но стоит его перегнать, очистить, и получится вещество, которое ударяет по вашим центрам удовольствия с неестественной интенсивностью. Вот тогда он вызовет зависимость.

Благодаря рекламодателям красота подверглась сходному процессу. Эволюция наделила нас «схемой», которая реагирует на красивую внешность – называйте это центром удовольствия в том участке коры головного мозга, который отвечает за зрение, – и в нашей естественной среде она была полезна. Но возьмите мужчину или женщину, у которых кожа и структура костей одни на миллион, прибавьте профессиональный макияж и ретушь, и вы смотрите уже не на красоту в ее естественном виде. Перед вами красота фармацевтического уровня, внешне привлекательный кокаин.

Биологи называют это «сверхнормальной стимуляцией»: покажите несушке гигантское пластиковое яйцо, и вместо собственных реальных яиц она снесет такое же. Мэдисон-авеню перенасытила нашу среду сходными стимулами, сходным зрительным наркотиком. Наши рецепторы красоты получают стимулов больше, чем они способны перерабатывать; за один день они получают больше, чем рецепторы наших предков за всю их жизнь. А в результате красота постепенно уничтожает нашу жизнь.

Как? Так же как становится проблемой любой наркотик: разрушая наши отношения с другими людьми. Мы начинаем испытывать неудовлетворенность тем, как выглядят обычные люди, потому что они не могут сравниться с супермоделями. Двухмерные изображения сами по себе вредны, но с появлением очков виртуальной реальности рекламодатели могут поставить супермодель прямо перед вами, заставить вас встретиться с ней взглядом. Компании программного обеспечения выбросили на рынок богинь, чтобы они напоминали вам о назначенных встречах. Мы все слышали о мужчинах, которые предпочитают виртуальных подруг настоящим, но они не единственные, на ком сказался этот процесс. Чем больше времени каждый из нас проводит с роскошными цифровыми дивами, тем больше страдают наши отношения с реальными людьми.

Если мы хотим жить в современном мире, то никогда не сможем избежать этих изображений. А следовательно, не сможем избавиться от зависимости, потому что красота – это наркотик, от которого нельзя воздержаться, иначе пришлось бы все время – в буквальном смысле – провести с закрытыми глазами.

До сего дня. Сегодня вы можете получить второй набор век, который блокирует этот наркотик, но позволяет вам видеть. И эти веки – каллиагнозия. Кое-кто считает ее излишней, но я говорю: она наш последний шанс. Технологию используют, чтобы манипулировать нами через наши эмоциональные реакции, поэтому будет только честно, если мы сами прибегнем к ней, чтобы себя защитить.

Прямо сейчас у вас есть шанс внести неоценимый вклад. Учащиеся Пемблтона всегда были в авангарде любого прогрессивного движения. Ваше решение станет примером для студентов по всей стране. Приняв этот проект, приняв каллиагнозию, вы дадите рекламодателям понять, что молодежь больше не желает быть марионетками.

Из «ОбразоНовостей»:

Произведенный по следам речи президента НАКа Уолтера Лэмберта опрос показывает, что 54 % студентов Пемблтонского университета поддерживают проект каллиагнозии. Общенациональные опросы показывают, что в среднем 28 % студентов поддержат сходную инициативу в своих учебных заведениях, что на 8 % больше, чем в прошлом месяце.

* * *

Теймера Лайонс:

Думаю, с аналогией с кокаином он переборщил. Вы знаете кого-нибудь, кто бы крал вещи, а потом продавал их, чтобы получить свою дозу рекламы?

Но наверное, он прав, говоря о том, что такое красивые модели в рекламных роликах против людей в реальной жизни. Дело не в том, что они красивее реальных, но они по-другому красивы.

Как, скажем, вчера я была в универмаге кампуса, и мне понадобилось проверить e-mail, и когда я надела очки виртуальности, то попала на кадр из рекламного ролика. Там рекламировали какой-то шампунь, кажется, «Джойсэнс». Я видела его раньше, но без калли картинка смотрелась иначе. Модель была такая… я глаз от нее не могла оторвать. Нет, я не хочу сказать, что все было так, как с тем парнем в кафетерии, познакомиться с ней мне не захотелось. Скорее это было… как любоваться закатом или фейерверком.

Я просто стояла и смотрела ролик раз пять, наверное, лишь бы поглядеть на модель подольше. Я и не думала, что человек способен выглядеть, ну знаете, так эффектно.

Но я же не собираюсь перестать разговаривать с людьми, лишь бы все время смотреть через очки рекламу. Смотря ее, испытываешь очень сильные ощущения, но они разительно отличаются от тех, какие испытываешь, глядя на реальное лицо. И я даже не собираюсь тут же идти и покупать то, что они рекламируют. На продукты я и внимания-то не обращаю. Просто думаю, что передо мной поразительные люди.

Мария де Соуза:

Если бы я познакомилась с Теймерой раньше, то могла бы попытаться уговорить ее не отключать калли. Впрочем, сомневаюсь, что мне бы это удалось. Кажется, она тверда в своем решении. И все же она великолепный пример того, какие калли дает преимущества. Этого невозможно не заметить, когда с ней разговариваешь. Например, однажды я говорила о том, как ей повезло, а она спросила: «Потому что я красивая?» И она произнесла это совершенно искренне! Словно говорила о своем росте. Можете представить себе, чтобы женщина без калли такое сказала?

Теймера воспринимает свою внешность как нечто само собой разумеющееся: в ней нет ни тщеславия, ни незащищенности, и она может называть себя красивой без тени смущения. Я ее считаю очень хорошенькой, но часто в женщинах с ее внешностью можно заметить рисовку, а в Теймере ее нет ни капли. Или, бывает, они проявляют ложную скромность, которую тоже всегда видно, но в Теймере нет и ее, потому что она по-настоящему скромна. Она ни за что не стала бы такой, если бы не выросла с калли. Надеюсь только, что она такой и останется.

Анника Линдстром, студентка четвертого курса:

На мой взгляд, эта история с калли просто ужасна. Мне нравится, когда парни обращают на меня внимание, и я была бы разочарована, если бы они перестали.

Думаю, это все затеяно ради людей, которые – если честно – не слишком хороши собой, чтобы они могли чувствовать себя лучше. И единственный для них способ этого добиться – наказать тех, у кого есть то, чего у них нет. А это просто нечестно.

Кто не захотел бы быть красивой, если бы мог? Кого угодно спросите, спросите тех, кто стоит за нами, и готова поспорить, они ответят: «Да, хотели бы». Ладно, конечно, быть красивой означает, что временами тебя донимают нахалы. Нахальство всегда есть, но такова жизнь. Если бы ученые могли найти способ выключить «схему» нахальства в мозгах у парней, я была бы «за» руками и ногами.

Йолин Картер, студентка третьего курса:

Я голосую за проект, потому что, на мой взгляд, было бы большим облегчением, если бы у всех была калли.

Люди хорошо ко мне относятся из-за моей внешности, и, с одной стороны, мне это приятно, но, с другой стороны, я чувствую себя виноватой, потому что ничем такого обращения не заслужила. Ну разумеется, приятно, когда мужчины обращают на тебя внимание, но так трудно установить с кем-нибудь настоящий контакт. Всякий раз, когда парень мне нравится, я спрашиваю себя, насколько он заинтересован во мне как человеке, а насколько в моей внешности. Иногда просто так не определишь, ведь все отношения поначалу кажутся чудесными. Только потом узнаёшь, по-настоящему ли вам хорошо друг с другом. Как было, скажем, с моим прошлым парнем. Он был мне рад, только когда я выглядела сногсшибательно, поэтому я никогда не могла совсем расслабиться. Но к тому времени как я это поняла, я уже подпустила его к себе совсем близко, поэтому было правда больно, когда я обнаружила, что настоящей меня он не видит.

А потом еще остается проблема, как себя чувствуешь в обществе других женщин. Сомневаюсь, что многим женщинам по душе, что им постоянно приходится оценивать, как выглядишь по сравнению со всеми остальными. Иногда мне кажется, что я на конкурсе, а я этого совсем не хочу.

Я как-то думала обзавестись калли, но мне казалось, что пока все ее себе не поставят, толку не будет. Если я одна к ней подключусь, это никак не изменит того, как со мной обращаются остальные. Но если бы у всех в капмусе была калли, я была бы рада ее получить.

Теймера Лайонс:

Я показывала моей соседке по комнате Айне альбом с фотографиями за выпускной класс, и мы дошли до десятка снимков меня и Гарретта, моего бывшего. Увидев его, Айна начала меня расспрашивать, и я ей все рассказала. Рассказала, как мы встречались – весь выпускной класс, и как я его любила, как хотела, чтобы мы остались вместе, но он хотел освободиться, чтобы в колледже встречаться с другими. А потом она: «Ты говоришь, что это он расстался с тобой?»

Мне потребовалось немало труда, чтобы заставить ее объяснить, в чем дело. А она дважды брала с меня обещание не выходить из себя. Наконец она сказала, что Гарретта красивым не назовешь. Я думала, что он, наверное, самый обычный, потому что, когда я выключила калли, ничего в его лице не изменилось. Но Айна сказала, что он определенно ниже среднего.

В доказательство она нашла фотки пары ребят, которых считала на него похожими, и я увидела, что они некрасивые. Лица у них были просто глуповатые. Потом я снова посмотрела на снимок Гарретта. Хотя черты лица те же, но у него они кажутся милыми, симпатичными. Мне, во всяком случае.

Наверное, правду говорят: любовь чуть-чуть сродни калли. Когда кого-нибудь любишь, не видишь, как он или она по-настоящему выглядят. Я вижу Гарретта не так, как другие, потому что он мне все еще небезразличен.

Айна сказала, что поверить не может, чтобы кто-то, кто выглядит, как он, порвал с кем-то, кто выглядит, как я. Она сказала, что в школе без калли он, вероятно, и мечтать не мог бы со мной встречаться. Вроде как мы из разных лиг.

Как странно. Когда мы с Гарреттом встречались, я считала, что мы созданы друг для друга. Нет, в судьбу я не верю, просто думала: то, что есть у нас двоих, – это нечто истинное. Поэтому сама мысль, что мы могли бы быть в одной школе и не встречаться, потому что у нас нет калли, кажется странной. И я знаю, что Айна не может быть в этом уверена. Но и у меня тоже нет уверенности в том, что она не права.

Может, это означает, что мне следовало бы благодарить калли, ведь это она дала нам с Гарреттом возможность быть вместе. Не знаю, что и думать.

Из «ОбразоНовостей»:

Интернет-сайты десятка студенческих организаций за каллиагнозию по всей стране рухнули сегодня в результате скоординированной атаки «отказ обслуживания». Хотя никто не взял на себя ответственность, кое-что указывает, что виновные нанесли ответный удар за имевший в прошлом месяце инцидент, когда сайт «Американской Ассоциации Хирургов-косметологов» был заменен прокаллиагнозийным сайтом.

Тем временем «Воины СемиоТех» объявили о выпуске нового компьютерного вируса «Дерматология». Этот вирус начал заражать видеосерверы по всей стране, изменяя трансляцию так, что на изображениях лиц и тел проступают такие отклонения, как угри и варикозные вены.

Уоррен Дэвидсон, студент пятого курса:

В старших классах я уже думал, не попробовать ли калли, но никак не мог набраться смелости поговорить с родителями. Поэтому когда ее начали предлагать здесь, я решил попробовать. (Пожимает плечами.) На мой взгляд, неплохо.

На самом деле даже лучше, чем неплохо. (Пауза.) Мне всегда не нравилось, как я выгляжу. Какое-то время в выпускном классе я просто не мог смотреть на себя в зеркало. Но с калли все не так скверно. Я знаю, что другим людям кажусь совершенно прежним, но для меня это уже не имеет такого значения, как раньше. Я чувствую себя лучше уже от того, что мне не напоминают на каждом шагу: одни люди выглядят намного лучше других. Например, я помогал одной девочке в библиотеке решать домашнее задание по математике, а потом сообразил, а ведь она по-настоящему хорошенькая. Раньше я бы сквозь землю провалился от смущения, но с калли говорить с ней оказалось не так трудно.

Может, она сочла меня уродом, не знаю, но главное: разговаривая с ней, я сам не считал себя уродом. Пока у меня не было калли, я, наверное, был слишком застенчив, и от этого все становилось только хуже. Теперь я более раскован.

Нет, я не стал вдруг считать себя героем, не стал упиваться собой и уверен, что другим людям калли может вообще не помочь, но я сам с ней чувствую себя далеко не так скверно, как раньше. А это чего-то да стоит.

* * *

Алекс Бибеску, профессор религиоведения в Пемблтонском университете:

Кое-кто поспешил отмахнуться от споров по поводу каллиагнозии как от поверхностных, как от дискуссии о макияже или о том, кто может или не может добиться свидания. Но если присмотреться внимательнее, то увидите, что дела обстоят намного серьезнее. Эти дебаты отражают двойственное отношение к телу, которое было частью западной цивилизации начиная с античности.

Основы нашей культуры закладывались в эллинистической Греции, где превозносили физическую красоту и тело. Но наша культура также пронизана монотеистической традицией, принижающей тело ради духа. Эти древние конфликтующие импульсы снова поднимают свои головы сегодня, на сей раз в дебатах о каллиагнозии.

Подозреваю, многие сторонники калли считают себя современными, либеральными атеистами и ни за что не признаются, что на них хоть в какой-то мере повлиял монотеизм. Но посмотрите на тех, кто также ратует за каллиагнозию: консервативные религиозные группировки. Среди них общины всех трех крупных монотеистических вероисповеданий: иудеи, христиане и мусульмане, которые начали использовать калли, чтобы оградить своих юных последователей от соблазнов извне. Такая общность не случайна. Либеральные сторонники калли, возможно, и не используют таких выражений, как «сопротивляться соблазнам плоти», но по-своему действуют в русле той же традиции умаления ценности физического.

Право, единственные сторонники калли, которые могут достоверно утверждать, что на них никак не повлиял монотеизм, – это буддисты неоразума. Последние – секта, которая в каллиагнозии видит шаг на пути к просветлению разума, поскольку она устраняет восприятие иллюзорных различий. Но секта неоразума допускает широкое использование «нейростата» как вспомогательного средства медитации, иными словами, занимает радикальную позицию совершенно иного рода. Сомневаюсь, что вы найдете много современных либералов или консервативных монотеистов, которые стали бы этому симпатизировать.

Итак, мы видим, что дискуссии ведутся не о рекламе или косметических операциях, а об определении того, каково уместное соотношение между телом и разумом. Главное тут: реализуем ли мы себя полнее, минимизировав физический аспект нашей природы? И это, согласитесь, трудный и глубокий вопрос.

Йозеф Вайнгартнер:

После открытия каллиагнозии некоторые исследователи задались вопросом: возможно ли создать аналогичную нозологическую единицу, которая сделала бы подопытного невосприимчивым к расовым или этническим различиям. Был сделан ряд попыток – в основном за счет ослабления уровней восприятия различных категорий лиц, – но полученные доброкачественные повреждения всегда были неудовлетворительными. Обычно подопытные просто оказывались не способны различать схожих индивидуумов. Один тест даже выдал доброкачественный вариант синдрома Фреголи: в результате подопытный принимал каждого встречного человека за члена своей семьи. К сожалению, нежелательно обращаться с каждым как с братом в столь буквальном смысле.

Когда лечение «нейростатом» таких заболеваний, как психоз навязчивых состояний, получило широкое применение, многие стали думать, что настала эра «программирования разума». Люди начали спрашивать своих врачей, могут ли они приобрести те же сексуальные предпочтения, что и их супруг или супруга. Доки от медиа забеспокоились, не сможет ли кто-нибудь программировать лояльность правительству или корпорации или приверженность идеологии или религии.

Но факт в том, что у нас нет доступа к содержимому чужих мыслей. Мы можем формировать общие аспекты личности, мы можем вносить изменения, совместимые с естественной специализацией мозга, но это исключительно грубая «подгонка». Нет нейронного проводящего пути, который специфически отвечал бы за негодование на иммигрантов, как нет «схемы» для марксистской идеологии или фетишистского культа ног. Если когда-нибудь у нас будет подлинное программирование сознания, мы сможем создать «расовую слепоту», но до тех пор просвещение – наша лучшая надежда.

Теймера Лайонс:

Сегодня у меня была интересная лекция. На «Истории мысли» наш препод Антон рассказывал, как многие слова, которые мы используем для описания привлекательного человека, раньше употреблялись в магии. Например, слово «очарование» образовано от слова «чары» или магическое заклятие, а «волшебный» произошло от «волшба», сотворение магического действия. Ну а со словами «колдовской» и «завораживать» все так просто лежит на ладони. И тут я подумала, ну да, конечно, вот каково это: видишь по-настоящему красивого человека, и на тебя словно чары наложили.

И Антон говорил, что к магии прибегали прежде всего для того, чтобы пробудить в ком-нибудь любовь и желание. И это совершенно логично, когда подумаешь о словах «очаровательный» или «волшебный». Потому что видеть красоту – сродни любви. Ты чувствуешь, будто теряешь голову из-за по-настоящему красивого лица, только потому, что на него смотришь.

И я подумала, может быть, так я смогу вернуть Гарретта. Ведь если у Гарретта нет калли, то вдруг он снова в меня влюбится. Помните, раньше я говорила, что, вероятно, без калли мы бы не были вместе? Ну, может, калли как раз нас теперь и разделяет. Что, если Гарретту захотелось бы снова быть со мной, если бы он увидел, как я взаправду выгляжу.

Летом Гарретту исполнилось восемнадцать, но он так и не отключил свою калли, потому что не придавал ей особого значения. Сейчас он учится в Нортропе. Поэтому я ему позвонила – просто по-дружески, – и пока мы болтали о том о сем, спросила, что он думает о проекте внедрения обязательной калли у нас в Пемблтоне. Он ответил, что не понимает, из-за чего такой шум, а потом я сказала, как мне хорошо теперь без калли, и предложила ему тоже попробовать, чтобы самому увидеть ситуацию со всех сторон. Он согласился, что это разумно. Я не слишком нажимала, но прибавила еще пару фраз.

Дэниэл Таглиа, профессор компаративистики в Пемблтонском университете:

Студенческая инициатива не будет иметь силы для преподавательского состава, но, со всей очевидностью, будет оказано давление на преподавателей также принять каллиагнозию. Поэтому я не считаю преждевременным свое решение высказаться против.

Это только самый последний пример сорвавшейся с цепи политкорректности. Люди, ратующие за калли, действуют из наилучших побуждений, но на самом деле они только подкрепляют в нас инфантильность. Сама мысль о том, что нас следует оберегать от красоты, оскорбительна. А в следующий раз студенческая организация станет настаивать, чтобы мы приняли музыкальную агнозию, лишь бы не чувствовали себя ущербными, когда слушаем одаренных певцов или музыкантов.

Когда смотрите соревнование по легкой атлетике на Олимпийских играх, вы чувствуете себя дохляком? Ну конечно, нет. Напротив, вы испытываете восхищение; вас вдохновляет то, что существуют столь исключительные индивидуумы. Так почему же нам не чувствовать того же по отношению к красоте? Феминизм заставил бы нас извиняться за такую реакцию. Он хочет заменить эстетику политикой, и в той мере, в какой он преуспел, он нас обеднил.

Присутствие рядом человека красоты мирового класса может быть столь же волнующим, как концерт мирового значения сопрано. Одаренные личности не единственные, кто извлекает выгоду из своих талантов, мы все становимся богаче. Или должны были бы стать. Лишать себя такой возможности было бы преступлением.

* * *

Реклама, оплаченная «Народ за этичную наномедицину» (голос за кадром):

Я тут слышала, твои друзья говорят, что калли – это круто, что все умные ребята уже ее получили? Тогда тебе, может, стоит послушать тех, кто вырос с калли.

«После того как мне отключили калли, я, в первый раз встретив непривлекательного человека, попросту отшатнулась. Я знала, что это глупо, но просто не сумела с собой справиться. Калли не помогла мне повзрослеть, а, напротив, помешала стать зрелой. Мне пришлось заново учиться общаться с людьми.

Я пошла учиться графике. Я работала день и ночь, но у меня ничего не получалось. Мой преподаватель сказал, что у меня просто нет чутья, что калли эстетически меня оглушила, лишила восприимчивости. Мне ни за что не вернуть то, что я потеряла.

С калли родители все равно что были у меня в голове, цензурировали мои мысли. Теперь когда я ее отключила, то осознала, с каким надругательством жила».

Голос за кадром:

Если люди, которые выросли с каллиагнозией, ее не рекомендуют, это вам о чем-нибудь говорит?

У них не было выбора, но у вас он есть. Что бы ни говорили ваши друзья, травма мозга – дурная вещь.

Мария де Соуза:

Мы никогда не слышали о «Народе за этичную наномедицину», поэтому собрали на них информацию. Пришлось покопать, но, оказывается, это совсем не стихийная общественная организация, а ширма для промышленного пиара. Ее создали несколько недавно сплотившихся компаний по производству косметики. Нам не удалось связаться с людьми, которые снялись в рекламном ролике, поэтому мы не знаем, что из сказанного ими правда. Даже если они честны, они далеко не типичны: большинство отключающих калли никакой ненависти к ней не испытывают. И несомненно, есть преуспевающие график-дизайнеры, которые выросли с калли.

Это напомнило мне рекламу, которую я недавно видела. Ее выпустило модельное агентство, когда движение калли еще только набирало ход. Это был плакат с лицом супермодели и подписью: «Если вы перестанете считать ее красивой, кто от этого потеряет?» У новой кампании та же основа, по сути, она говорит «вы пожалеете», но вместо петушисто-нахальной позы у нее теперь тон озабоченно-предупреждающий. Это классический пиар: прикрыться приличным именем и создать впечатление, будто вы третья сторона, которая блюдет интересы потребителя.

Теймера Лайонс:

Мне этот ролик показался полным идиотизмом. Я ведь не целиком за проект – я не хочу, чтобы люди за него голосовали, – но нельзя же голосовать против по ложным причинам. Если ты растешь с калли, тебя это не калечит. Я не вижу, почему кто-то должен меня жалеть. Я со всем прекрасно справляюсь. И именно поэтому мне кажется, люди должны проголосовать против: потому что видеть красоту – это прекрасно.

И вообще я снова говорила с Гарреттом. Он сказал, что ему только что отключили калли, говорил, что пока все клево, хотя и немного странно, а я ответила, что и сама поначалу чувствовала то же. Наверное, забавно было: я вела себя как заправский профи, хотя и избавилась от своей всего пару недель назад.

Йозеф Вайнгартнер:

Едва ли не первый вопрос, какой возник у ученых относительно каллиагнозии, есть ли у нее «избыток», иными словами, воздействует она на восприятие красоты, содержащейся не в лицах. По большей части ответ, казалось бы, отрицательный. Каллиагностики как будто с удовольствием смотрят на то же, что и остальные. Иными словами, мы не можем исключать возможность побочных эффектов.

В качестве примера рассмотрим «избыток», наблюдаемый у прозопагностиков. Один прозопагностик, фермер по профессии, обнаружил, что не может различать отдельных коров. Другому стало сложнее узнавать модели машин – если вообще можно такое себе вообразить. Эти случаи наводят на мысль, что иногда модули распознавания лиц мы используем и для других задач. Мы можем не отдавать себе отчета в том, что тот или иной предмет для нас походит на лицо (машина, например), но на нейрологическом уровне мы воспринимаем его как лицо.

Сходный «избыток» возможен и среди каллиагностиков, но поскольку каллиагнозия тоньше прозопагнозии, любой «избыток» измерить сложнее. Роль моды в дизайне машин, например, неизмеримо больше, чем ее роль в моде на лица, и нет единого мнения, какая из машин самая привлекательная. Возможно найти каллиагностика, которому смотреть на одни марки автомобилей нравится больше, чем на другие, но никто пока не пожаловался.

Значит, модуль распознавания красоты играет значительную роль в нашей эстетической реакции на симметрию. Мы восхищаемся симметрией в широком спектре феноменов – в живописи, скульптуре, графическом дизайне, но одновременно мы ценим и асимметрию. Наша реакция на искусство складывается из множества факторов, и нет особого единства в том, какое из произведений наилучшее.

Было бы интересно проверить, не производят ли коммуны каллиагностиков художников или скульпторов меньше, чем обычные коммуны, но, учитывая, как мало таких личностей возникает в населении вообще, трудно провести статистически значимое исследование. Достоверно известно только одно: портреты оказывают на каллиагностиков более сглаженное воздействие, но это не побочный эффект per se[25]: значительная часть воздействия портретной живописи происходит от впечатления, производимого лицом на подопытного.

Разумеется, для некоторых любое воздействие оказывается слишком сильным. Это называют в качестве причины некоторые родители, не желающие каллиагнозии для своих детей: они хотят, чтобы их дети смогли оценить Мону Лизу и, может быть, создать нечто, что станет ее достойным преемником.

Марк Эспозито, студент второго курса в Уотерстон-колледж:

Эта пемблтонская история – чистой воды сумасшествие. Я еще мог бы понять, будь это какой-то шуткой. Знаете, сводишь, к примеру, парня с девчонкой, говоришь ему, она просто красотка, а на самом деле находишь ему самую завалящую, но он не может определить сам, поэтому верит тебе. На деле было бы даже забавно.

Но помяните мое слово, я себе эту чертову калли никогда не сделаю. Я хочу встречаться с красивыми девчонками. Зачем мне что-то, что заставило бы меня опустить планку? Ладно, конечно, иногда все красотки разобраны и приходится выбирать из остатков. Но ведь для того и есть пиво, правда? Это не значит, что я все время хочу смотреть на девчонок с пьяных глаз.

Теймера Лайонс:

Ну, мы вчера вечером снова разговаривали с Гарреттом по телефону, и я спросила, не хочет ли он переключиться на видео, чтобы мы могли смотреть друг на друга. Он сказал давай, поэтому мы переключились.

Я держалась как ни в чем не бывало, но на самом деле очень долго готовилась. Айна учит меня краситься, но у меня еще плохо получается, поэтому пришлось подыскать программку для видеотелефона, которая создает впечатление, будто у тебя есть макияж. Я ее поставила на самую малую степень и думаю, мою внешность это очень изменило. Может, я перебрала, не знаю, насколько мог распознать Гарретт, но мне просто хотелось выглядеть как можно лучше.

Как только мы переключились на видео, я сразу увидела его реакцию. У него словно глаза стали шире. Он начал: «Да, отлично выглядишь», а я: «Спасибо». Потом он смутился и пошутил о том, как он сам выглядит, но я сказала, что мне его внешность нравится.

Мы немного поговорили по видео, и все это время я чувствовала, как он на меня смотрит. Это было приятно. У меня было такое ощущение, что он подумывает, не начать ли нам снова встречаться, но, может, я это только себе навоображала.

Пожалуй, на следующий раз я предложу, чтобы он приехал ко мне на уик-энд, или я могу приехать к нему в Норторп. Это было бы действительно клево. Хотя хотелось бы надеяться, что до тех пор я научусь краситься.

Знаю, нет никакой гарантии, что он снова захочет со мной встречаться. От того что я отключила калли, я не стала любить его меньше, поэтому, может быть, это не заставит его меня снова полюбить. Хотя я надеюсь.

Кэти Минами, студентка третьего курса:

Всякий, кто говорит, что каллийное движение на пользу женщинам, распространяет пропаганду всех угнетателей, которые испокон веков твердят, дескать, подчинение – это на самом деле защита. Сторонники калли хотят демонизировать наделенных красотой женщин. Красота может приносить столько же радости тому, кто ею наделен, как и тому, кто ее воспринимает, но каллийное движение заставляет женщин испытывать чувство вины от того, что получают удовольствие от своей внешности. Это еще один метод патриархального подавления женской сексуальности, и снова слишком многие женщины ему поддались.

Никто не спорит: красоту использовали как средство подавления, но устранение красоты – это не ответ; людей не освободишь, сузив их кругозор. Это уже определенно нечто в духе Оруэлла. Напротив, требуется такая концепция красоты, которая бы строилась вокруг женщины и которая позволила бы женщинам жить в мире с собой, а не заставляла бы большинство испытывать негативные эмоции.

Лоуренс Саттон, студент второго курса:

Я прекрасно понял, о чем говорил в своей речи Уолтер Лэмберт. Я не стал бы это облекать в такие слова, как он, но уже некоторое время сам считаю так же. Я обзавелся калли пару лет назад, задолго до того, как возникла эта инициатива, потому что мне не хотелось отвлекаться на пустяки.

Нет, я не погряз в учебе, у меня есть девушка и у нас прекрасные отношения. Тут все осталось как прежде. Изменилось только мое отношение к рекламе. Раньше, всякий раз проходя мимо журнального киоска или видя рекламный щит, я чувствовал, что они хоть сколько-то, но привлекают мое внимание. Будто пытаются завести меня против моей воли. Тут речь не обязательно о сексуальном возбуждении, но они пытались воздействовать на меня на физиологическом уровне. Я автоматически сопротивлялся и возвращался к прежним делам. Но это меня отвлекало, и сопротивление этим отвлекающим элементам требовало энергии, которую я мог бы использовать на что-то другое.

А с калли я теперь такой тяги рекламы не чувствую. Калли освободила меня от этих отвлекающих элементов, вернула толику сил. Я всецело за.

Лори Харбер, студентка третьего курса в Максвелл-колледж:

Калли – это для плакс. Мой ответ: дать им сдачи. Стать радикально безобразной. Вот что необходимо увидеть красивым людям.

Приблизительно в это же время в прошлом году я пошла на операцию, чтобы мне отрезали нос. С точки зрения хирургии это труднее, чем кажется: чтобы оставаться здоровой и все такое, нужно поглубже пересадить волоски, которые улавливают пыль. И кость, которую вы видите (щелкает по ней ногтем), не настоящая, а керамическая. Лишив кожи настоящую кость, рискуешь подцепить инфекцию.

Мне нравится, как от меня шарахаются. Иногда я и впрямь порчу аппетит соседям за столом. Но пугать людей – это не главное. Главное – показать, как безобразие может побить красоту на ее собственном поле. Когда я иду по улице, на меня оборачиваются чаще, чем на красивую женщину. Если я стану бок о бок с видеомоделью, на кого вы обратите внимание в первую очередь? На меня, вот на кого. Не захотите, но обратите.

Теймера Лайонс:

Мы с Гарреттом вчера вечером опять созванивались и заговорили… ну знаете… встречается ли кто-то из нас с кем-то еще. Я держалась небрежно, сказала, что тусовалась с парой ребят, но ничего серьезного.

А потом задала ему тот же вопрос. Он долго смущался, но наконец пробормотал, что ему оказалось труднее, ну, поближе познакомиться с девушками в колледже, гораздо труднее, чем он ожидал. А теперь он думает, что все дело в его внешности.

Я же только ответила: «Не может быть», но, по правде говоря, не знала, что и сказать. С одной стороны, мне было приятно, что Гарретт еще ни с кем не завел романа, а с другой – мне было его жаль, а еще с третьей – я была просто удивлена. Я хочу сказать, он умница, с ним забавно, он отличный парень, и я так говорю не потому, что с ним встречалась. В старших классах его все любили.

Но потом я вспомнила, что сказала о нас с Гарреттом Айна. Наверное, если ты умница и забавен, это еще не значит, что ты в одной лиге с кем-то, нужно еще столь же хорошо выглядеть. И если Гарретт говорил с хорошенькими девушками, то, может быть, они решили, что он не в их лиге.

Во время разговора я не придала этому особого значения, так как мне показалось, что ему не хочется об этом болтать. Но потом я подумала: если мы решим, что один поедет к другому, это мне надо будет поехать в Нортроп, а не приглашать его сюда. Ну да, я надеюсь, между нами что-то произойдет, а еще я подумала, может, если парни и девчонки из его колледжа увидят нас вместе, он почувствует себя на высоте. Ведь я знаю, иногда это срабатывает: если люди видят тебя в обществе клевого человека, то и тебя начинают считать клевым. Нет, я не сверхклевая, но, наверное, людям нравится, как я выгляжу, поэтому я решила, а вдруг из этого что-нибудь выйдет.

Эллен Хатчинсон, профессор социологии в Пемблтонском университете:

Я восхищаюсь студентами, выдвинувшими этот проект. Их идеализм меня воодушевляет, а вот цель, напротив, вызывает смешанные чувства.

Как и все остальные в моем возрасте, я научилась жить с теми следами, какие накладывает на мою внешность время. Смириться с этим было не просто, но я достигла той стадии, когда вполне довольна тем, как выгляжу. Хотя я не могу отрицать, что мне любопытно посмотреть, во что выльется общество каллиагностиков: быть может, женщины моего возраста не будут больше становиться невидимками, стоит молодой девушке войти в комнату.

Но захотела бы я установить себе калли в молодости? Не знаю. Уверена, она избавила бы меня от некоторых горестей старения. Но когда я была молодой, мне нравилось, как я выгляжу. Мне бы не хотелось с этим расставаться. Я не уверена, нашла ли бы – по мере старения – то равновесие, тот момент во времени, когда преимущества превысили бы цену.

А этим студентам, возможно, вообще не придется терять красоту молодости. Учитывая, сколько сейчас появляется генетических технологий омоложения, они будут оставаться молодыми, возможно, еще десятилетия, если не всю жизнь. Им, вероятно, не придется приспосабливаться, как это делала я. В таком случае принятие калли не спасет их впоследствии от боли. Поэтому мысль о том, что они могут добровольно отказаться от одной из радостей молодости, почти саднит. Иногда мне хочется встряхнуть их и сказать: «Нет! Неужели вы не сознаете, что имеете?»

Мне всегда нравилась готовность молодых бороться за свои убеждения. Это одна из причин, почему я так никогда и не поверила в клише, дескать, молодые тратят юность впустую. Но нынешний проект приблизит это клише к реальности, и мне было бы горько, если бы так случилось.

Йозеф Вайнгартнер:

Я на один день попробовал каллиагнозию, как на короткий срок испытал на себе почти все виды агнозий. Так поступает большинство невропатологов, чтобы лучше понимать как сами заболевания, так и своих пациентов. И именно ради пациентов я не мог бы принять каллиагнозию на долгосрочной основе.

Есть тонкая, но немаловажная взаимосвязь между каллиагнозией и способностью зрительно оценить здоровье человека. Она определенно не заставляет тебя закрыть глаза на такие моменты, как тонус кожи, и каллиагностик не хуже прочих способен распознавать симптомы болезни – с этим прекрасно справляются общие познавательные способности. Но врачу при осмотре пациента необходимо воспринимать мельчайшие указания; иногда при постановке диагноза приходится опираться на интуицию, и в таких ситуациях каллиагнозия является помехой.

Разумеется, я был бы неискренним, если бы утверждал, что от каллиагнозии меня удерживают только профессиональные требования. Более существенным является вопрос: выбрал бы я каллиагнозию, если бы занимался только лабораторными исследованиями и никогда не принимал бы пациентов? И на него я отвечу «нет». Как и многим другим, мне приятно видеть красивое лицо, но я считаю себя достаточно зрелым, чтобы не позволить внешнему воздействовать на мои суждения.

Теймера Лайонс:

Поверить не могу: Гарретт снова включил себе калли.

Мы вчера вечером говорили по телефону, просто болтали о пустяках, и я его спросила, не хочет ли он переключиться на видео. Ладно, сказал он, и мы переключились. И тут я сообразила, что он смотрит на меня совсем не так, как раньше. Поэтому я его спросила, все ли у него в порядке, вот тут-то он и сказал мне, что снова включил себе калли.

По его словам, он поступил так потому, что его не радовало, как он выглядит. Я спросила, не сказал ли кто-нибудь что-то о нем, потому что, если да, ему не стоит обращать внимания, но он ответил, мол, дело не в этом. Ему просто не нравилось, что он чувствовал, глядя на себя в зеркало. А я на это: «О чем ты говоришь, ты очень милый». Я попыталась уговорить его еще потерпеть, говорила разное, мол, он должен пожить без калли еще немного и лишь потом принимать решения. Гарретт пообещал подумать, но не знаю, что он сделает.

Ну а после я задумалась о своих словах. Говорила я это потому, что мне не нравится калли, или потому, что мне хотелось, чтобы он увидел, как я выгляжу? То есть, ну конечно, мне нравилось, как он на меня смотрел, и я надеялась, что это приведет к большему, но это ведь еще не значит, что я непоследовательна, правда? Если бы я всегда была за калли, но, когда речь зашла о Гарретте, сделала бы исключение, все было бы иначе. Но ведь я против калли, а это все меняет.

Эх, да кого я пытаюсь обмануть? Я хотела, чтобы Гарретт отключил калли ради меня, а не потому что я против калли. И я даже не столько против калли как таковой, сколько против того, чтобы делать ее обязательной. Я не хочу, чтобы кто-то – будь то мои родители или студенческая организация – решал за меня, нужна мне калли или нет. Но если кто-то решит сам, что он хочет калли, ладно, это их дело. Да, я понимаю, что мне следовало бы предоставить решение Гарретту.

Но это так обидно. Я хочу сказать, я такой хороший план придумала: Гарретт сочтет меня неотразимой и поймет, какую совершил ошибку. Я, наверное, просто разочарована, вот и все.

* * *

Из речи Марии де Соузы за день до голосования:

Мы достигли того момента, когда можем начать перестраивать наш образ мыслей. Вопрос в том, когда это станет для нас уместным? Нам не следует бездумно принимать, что естественное есть лучшее, не следует нам и автоматически предполагать, что мы можем усовершенствовать нашу природу. Наша задача решить, какие качества мы ценим и какой способ их добиться наилучший.

Я говорю: физическая красота нам больше не нужна.

Калли не означает, что вы никогда не будете воспринимать человека красивым. Увидев искреннюю улыбку, вы увидите истинную красоту. Увидев мужественный или щедрый поступок, вы увидите истинную красоту. И главное, глядя на любимого или любимую, вы увидите истинную красоту. Калли лишь позволяет вам не отвлекаться на внешнее. Истинная красота – это то, что вы видите глазами любви, и этого ничто не сможет заслонить.

Из речи, произнесенной на радио Ребеккой Бойер, представителем «Народ за этичную наномедицину», за день до выборов:

Вам, возможно, удастся создать чисто каллийное общество в искусственной среде, но в реальном мире вы никогда не добьетесь стопроцентного повиновения. И в этом слабость калли. Калли прекрасно работает, если есть у всех, но если хотя бы у одного человека ее нет, этот единственный станет использовать в своих интересах всех остальных.

Вы сами знаете, что всегда найдутся такие, у кого калли нет. Только подумайте, на что способны будут такие люди. Менеджер сможет продвигать привлекательных сотрудников и понижать уродливых, а вы даже не заметите. Учитель сможет награждать привлекательных учеников и наказывать безобразных, а вы не сумеете определить, что происходит. Вся та дискриминация, которую вы так ненавидите, будет происходить у вас на глазах, а вы даже можете не понять этого.

Разумеется, этого, возможно, не произойдет. Но если бы людям можно было поверить, что они всегда будут поступать правильно, никто вообще не стал бы создавать калли. На деле мужчины и женщины, склонные к подобному поведению, вероятнее всего, усугубят его, если будут знать, что их никогда не поймают.

Если вас возмущает такого рода внешнизм, то как вы можете позволить себе калли? Именно вы – тот, кто должен положить конец подобному поведению, но если у вас будет калли, вы не сможете его распознать.

Если хотите бороться с дискриминацией, не закрывайте глаза.

Из «ОбразоНовостей»:

Проект каллиагнозии Пемблтонского университета потерпел поражение при голосовании 64 процента против 36.

Опросы показывали, что до последних дней перед голосованием большинство было за проект. Многие студенты, до того поддерживавшие инициативу, признают, что после речи Ребекки Бойер из «Народ за этичную наномедицину» изменили свое мнение. И это невзирая на прозвучавшее за несколько дней до того разоблачение, что НЭН была учреждена компаниями – производителями косметики, чтобы противостоять движению за каллиагнозию.

Мария де Соуза:

Разумеется, мы разочарованы, но ведь мы изначально считали инициативу долговременным проектом. Тот период, когда «за» выступало большинство, был своего рода счастливой случайностью, поэтому нельзя слишком расстраиваться, что студенты изменили свое мнение. Главное, что люди повсюду заговорили о ценности внешнего и все большее их число начинают серьезно задумываться о калли.

Мы не собираемся останавливаться. Более того, в ближайшие несколько дней нас ожидает немало потрясений. Один производитель очков виртуальности только что продемонстрировал новую технологию, которая может все изменить. Они нашли способ встроить маяки соматического позиционирования в очки, заводским способом настроенные на каждого конкретного человека. Это означает конец шлемам, конец визитам во врачебные кабинеты, чтобы перепрограммировать ваш «нейростат», – можно просто надеть свои очки виртуальности и сделать это самим. Это означает, что вы сможете включать и выключать свою калли, когда пожелаете!

А это снимает проблемы для тех, кому кажется, будто им придется раз и навсегда расставаться с красотой. И мы теперь можем пропагандировать идею о том, что в одних ситуациях красота уместна, а в иных нет. Например, люди могут держать калли включенной на работе, но отключать ее среди друзей. Думаю, люди признают, что у калли много возможностей и преимуществ, и решат использовать ее хотя бы частично.

Я бы сказала, наша конечная цель добиться того, чтобы использование калли считали тактичным поведением в вежливом обществе. Люди всегда могут отключить калли у себя дома, но отсутствие реакции на красоту или уродство на социальном уровне обернется избавлением от внешнизма. Восхищаться красотой мы станем по взаимному согласию, когда к этому будут готовы обе стороны: и тот, кто смотрит, и тот, на кого смотрят.

Из «ОбразоНовостей»:

Последнее о каллийной инициативе Пемблтонского университета: в редакцию «ОбразоНовостей» поступила информация о том, что при трансляции речи представителя НЭН Ребекки Бойер была использована новая форма цифровой манипуляции. «ОбразоНовости» получили от «Воинов СемиоТех» файлы, содержащие две версии записи речи: оригинал, извлеченный из компьютеров «Уайатт\Хейэс», и версия, пущенная в эфир. В файлах также содержится представленный «Воинами СемиоТех» анализ различий между ними.

Расхождения между версиями сводятся к усилению интонаций и подчеркиванию мимики и языка жестов миссис Бойер. Зрители, просмотревшие исходную версию, позиционируют выступление миссис Бойер как хорошее, те же, кто посмотрел отредактированную версию, оценивают ее выступление как превосходное, называют ее речь чрезвычайно динамичной и убедительной. «Воины СемиоТех» пришли к выводу, что «Уайатт\Хейэс» разработало новое программное обеспечение, способное настраивать паралингвистические сигналы для максимизации эмоциональной реакции зрителей. Это разительно увеличивает эффективность записанных презентаций, особенно если их смотрят через очки виртуальности, и использование этого программного обеспечения в передаче НЭН, вероятно, привело к тому, что многие сторонники проекта каллиагнозии проголосовали против него.

Уолтер Лэмберт, президент «Национальной Ассоциации Каллиагнозии»:

За всю мою карьеру я встретил всего несколько человек, которые обладали такой харизмой, какую проявила в своем выступлении миссис Бойер. Подобные люди испускают особое, искажающее реальность поле, которое позволяет им убедить вас почти в чем угодно. Вас возбуждает одно их присутствие, вы готовы вытащить бумажник или согласиться на все, что бы они ни попросили. Только потом вы вспоминаете свои невысказанные возражения, но к тому времени чаще всего уже слишком поздно. Меня поистине пугает перспектива того, что у корпораций появится возможность создавать подобный эффект с помощью нового программного обеспечения.

По сути, это еще одна форма сверхнормальной стимуляции наподобие безупречной красоты, только еще более опасная. У нас есть защита против красоты, но «Уайатт\Хейэс» вывела ситуацию на следующий уровень. И защитить себя от этого типа «обработки» будет гораздо труднее.

Существует разновидность тональной агнозии, иначе еще называемая апросодия, которая не позволяет вам слышать интонации голоса: вы слышите только слова, и ничего больше. Есть также агнозия, которая мешает распознавать выражения лица. Если вы примете эти две, они защитят вас от подобных манипуляций, потому что вам придется расценивать речь только по ее содержанию, а подача останется для вас невидимой. Но я не могу их рекомендовать. Результат окажется совсем не похожим на калли. Если вы не можете слышать тон голоса или прочесть выражения лица, ваше общение с другими людьми будет ущербным. Получится разновидность высокофункционального аутизма. Ряд членов СРП из протеста принимают обе агнозии, но никто не ожидает, что их примеру последуют многие.

Итак, это означает, что как только новое программное обеспечение получит широкое распространение, мы будем подвергаться крайне убедительному воздействию рекламы всех мастей, от коммерческой до политической, от пресс-релизов до проповедников. Мы станем слушать самые волнующие речи, какие только произносили политики или генералы за десятилетия. К этому программному обеспечению станут прибегать даже радикалы и культурные террористы, просто чтобы не отставать от истеблишмента. Как только это программное обеспечение распространится достаточно широко, его станут использовать даже в киноиндустрии: способности самого актера утратят свое значение, потому что игра всех и каждого сделается поразительной.

Случится то же, что случилось с красотой: наша среда станет насыщена этими сверхнормальными стимулами, и они начнут воздействовать на наше взаимодействие с реальными людьми. Когда каждый диктор новостей будет обладать харизмой Уинстона Черчилля или Мартина Лютера Кинга, мы станем воспринимать обычных людей со средним использованием паралингвистических сигналов как пустых и неубедительных. Нас перестанут удовлетворять те люди, с которыми мы сталкиваемся в реальной жизни, поскольку они будут не столь притягательными, как проекции, которые мы видим через очки виртуальности.

Могу только надеяться, что на рынок как можно скорее выбросят очки для перепрограммирования «нейростата». Тогда мы, может быть, сумеем побудить людей подключать себе все более жесткие агнозии, когда они смотрят видео. Это может стать единственным способом сохранить аутентичное человеческое общение. У нас нет иного выхода, если мы хотим спасти нашу эмоциональную реакцию на реальную жизнь.

Теймера Лайонс:

Знаю, как это может прозвучать, но… ну, я подумываю снова включить себе калли.

Отчасти это из-за той передачи НЭН. Нет, я не собираюсь включать себе калли только потому, что компании макияжа не хотят, чтобы она у нас была, и что я на них зла. Дело не в этом. Но объяснить это непросто.

Я действительно на них зла, потому что они прибегли к трюку, чтобы манипулировать людьми, и вели нечестную игру. Но я вдруг сообразила, что и сама то же самое попыталась сделать с Гарреттом. Или, во всяком случае, хотела. Я попробовала использовать мою красоту, чтобы его вернуть. И отчасти это тоже нечестная игра.

Да нет, я не такая дурная, как рекламодатели! Я люблю Гарретта, а они просто хотят делать деньги. Но помните, как я говорила, что красота своего рода магическое заклинание? Она дает тебе преимущество, и, думаю, очень просто использовать такой дар во вред. А калли наделяет тебя иммунитетом от подобного колдовства. Поэтому мне, наверное, не следует сердиться, что у Гарретта будет иммунитет, ведь мне не следовало бы пытаться получить преимущество. Если он ко мне вернется, я хочу играть честно, чтобы он любил меня ради меня самой.

Знаю, мне не обязательно включать калли только потому, что он включил свою. Мне правда было приятно и интересно видеть, как выглядят разные лица. Но если у Гарретта будет иммунитет, мне кажется, что и у меня он должен быть тоже. Чтобы мы были на равных, понимаете? И если мы снова будем вместе, мы, может быть, заведем себе новые очки виртуальности, о которых все сейчас говорят. Тогда мы сможем отключать калли, когда останемся вдвоем.

И наверное, калли правда нужна и по другим причинам. Компании просто пытаются создать в нас потребности, которых мы не испытывали бы, если бы они вели честную игру, а мне это не нравится. Если меня ослепит какая-то реклама, то пусть это будет, когда у меня будет для этого настроение, а не когда они выплеснут ее на меня. А вот остальные агнозии, как, например, тональную, я себе заводить на собираюсь, во всяком случае, пока. Может быть, потом, когда появятся новые очки.

Это не означает, что я согласилась с моими родителями, которые заставили меня расти с калли. Я по-прежнему считаю, что они не правы. Они полагали, что, избавившись от красоты, смогут создать утопию, а я в это совсем не верю. Проблема не в красоте, а в том, как люди используют ее во вред. И вот тут-то нам и поможет калли: она создает броню от красоты. Не знаю, может быть, когда мои родители были молоды, такой проблемы не возникало. Но нам-то приходится ее решать.

История твоей жизни[26]

Твой отец вот-вот задаст мне вопрос. Это самый важный момент в нашей жизни, и я хочу слушать внимательно, чтобы не упустить ни одной детали. Мы с твоим отцом только что вернулись с ужина и представления, уже за полночь. Вышли во внутренний двор, чтобы посмотреть на полную луну. Потом я сказала твоему отцу, что хочу танцевать, а он согласился, и вот мы медленно танцуем, мужчина и женщина тридцати с небольшим лет, покачиваемся взад-вперед в лунном свете, словно подростки. Я совсем не ощущаю ночной прохлады. А потом твой отец говорит:

– Хочешь завести ребенка?

Мы с твоим отцом женаты около двух лет, живем на Эллис-авеню; когда мы переедем, ты будешь еще слишком мала, чтобы запомнить дом, но мы будем показывать тебе фотографии, будем рассказывать истории о нем. Я бы хотела рассказать тебе историю этого вечера, ночи твоего зачатия, но ее следует рассказать, когда ты сама будешь готова завести детей, а такой возможности нам не представится.

Рассказывать ее раньше нет смысла: на протяжении большей части своей жизни ты бы не согласилась выслушать такую романтическую – сопливую, как ты бы выразилась – историю. Я помню сценарий твоего появления на свет, который ты предложишь в двенадцатилетнем возрасте.

– Ты завела меня только для того, чтобы получить бесплатную служанку, – горько скажешь ты, вытаскивая из чулана пылесос.

– Совершенно верно, – отвечу я. – Тринадцать лет назад я знала, что ковры придется пылесосить, и завести ребенка казалось самым дешевым и простым способом решить эту проблему. А теперь, пожалуйста, принимайся за дело.

– Если бы ты не была моей матерью, это было бы незаконно, – с яростью скажешь ты, разматывая электрический шнур и втыкая его в розетку.

Это будет в доме на Белмонт-стрит. Я проживу достаточно долго, чтобы увидеть, как незнакомцы занимают оба дома: тот, в котором ты зачата, и тот в котором ты вырастешь. Первый мы с твоим отцом продадим через пару лет после твоего рождения. Второй я продам вскоре после твоей смерти. К тому времени мы с Нельсоном переедем на ферму, а твой отец будет жить с как-ее-там.

Я знаю, как закончится эта история; я много об этом думаю. Я также много думаю о том, как она началась, всего несколько лет назад, когда на орбите появились корабли, а на лугах – артефакты. Правительство молчало, таблоиды мололи языком.

А потом мне позвонили и предложили встретиться.

Я увидела их в коридоре перед моим кабинетом. Странная пара. Один коротко стриженный, в военной форме, с алюминиевым чемоданчиком. Казалось, он критически изучал обстановку. Другой – явно ученый: густая борода и усы, вельветовые брюки. Он просматривал мешанину листков на доске объявлений.

– Полковник Вебер, я полагаю? – Мы с военным обменялись рукопожатием. – Луиза Бэнкс.

– Спасибо, что уделили нам время, доктор Бэнкс, – сказал он.

– Не за что. Любой предлог, лишь бы избежать педсовета.

Полковник Вебер кивнул на своего спутника.

– Это доктор Гэри Доннелли, физик, о котором я упоминал по телефону.

– Зовите меня Гэри. – Мы пожали друг другу руки. – Мне не терпится услышать ваше мнение.

Мы зашли в мой кабинет. Я убрала стопки книг со второго стула для гостей, и все уселись.

– Вы сказали, что хотите дать мне прослушать запись. Полагаю, это имеет отношение к инопланетянам?

– Я располагаю только записью, – ответил полковник Вебер.

– Ладно, давайте послушаем.

Полковник Вебер достал из чемоданчика магнитофон и нажал кнопку воспроизведения. Запись немного напоминала звук, с которым отряхивается мокрый пес.

– Что скажете? – спросил полковник.

Я не стала упоминать мокрого пса.

– При каких условиях была сделана эта запись?

– Не имею права вам сообщить.

– Это помогло бы мне интерпретировать звуки. Вы видели инопланетянина, который говорил? Он делал что-нибудь?

– Я располагаю только записью.

– Вы не раскроете тайну, если скажете, что видели инопланетян. Все полагают, что вы их видели.

Полковник Вебер был непреклонен.

– Вы можете что-то сказать о лингвистических особенностях? – спросил он.

– Что ж, очевидно, их голосовой тракт значительно отличается от человеческого. Надо полагать, эти инопланетяне не похожи на людей?

Полковник собирался ответить что-то неопределенное, но вмешался Гэри Доннелли:

– Вы можете сделать какое-нибудь предположение на основании записи?

– Скорее нет. Не похоже, чтобы они издавали эти звуки при помощи гортани, но это ничего не говорит мне об их облике.

– Что-нибудь… вы можете сказать нам что-нибудь еще? – спросил полковник Вебер.

Я видела, что он не привык консультироваться с гражданскими.

– Только то, что наладить общение будет очень непросто из-за анатомических различий. Они почти наверняка пользуются звуками, которые человеческий голосовой тракт не способен воспроизвести. Возможно, человеческое ухо также не различит эти звуки.

– Вы имеете в виду инфра– или ультразвуковые частоты? – уточнил Гэри Доннелли.

– Необязательно. Я имею в виду, что человеческий слуховой аппарат не является совершенным акустическим инструментом. Он приспособлен распознавать звуки, издаваемые человеческой гортанью. С инопланетной голосовой системой ситуация неясна. – Я пожала плечами. – Может, нам удастся различить инопланетные фонемы при наличии практики, а может, наши уши просто будут не в состоянии распознать нюансы, которые инопланетяне считают значимыми. В таком случае, чтобы понять инопланетянина, нам потребуется спектроанализатор.

– Предположим, я дам вам часовую запись, – сказал полковник Вебер. – Как быстро вы сможете определить, нужен нам этот анализатор или нет?

– Я не смогу определить это по одной записи, какой бы долгой она ни была. Для этого мне потребуется поговорить с инопланетянами напрямую.

Полковник покачал головой:

– Невозможно.

Я попыталась мягко объяснить ему:

– Само собой, вам решать. Но единственный способ выучить незнакомый язык – это взаимодействовать с его носителем, то есть задавать вопросы, вести беседу и тому подобное. Иначе просто не получится. Поэтому, если вы хотите выучить язык инопланетян, какому-то специалисту по полевой лингвистике – мне или кому-то другому – придется поговорить с инопланетянином. Одних записей недостаточно.

Полковник Вебер нахмурился.

– Хотите сказать, что инопланетяне не могли выучить человеческие языки, отслеживая наше вещание?

– Я в этом сомневаюсь. Им потребовался бы учебный материал, специально разработанный для обучения нечеловека человеческим языкам. Либо так, либо общение с человеком. При наличии одного или другого они могли многое почерпнуть из телепередач, однако в противном случае у них не было бы отправной точки.

Полковника это явно заинтересовало. Очевидно, его философия гласила: чем меньше знают инопланетяне, тем лучше. Гэри Доннелли тоже заметил выражение лица полковника и закатил глаза. Я подавила улыбку.

Затем полковник Вебер спросил:

– Предположим, вы изучаете новый язык, беседуя с его носителями. Сможете ли вы сделать это, не научив их английскому?

– Это будет зависеть от отзывчивости носителей языка. Они почти неизбежно почерпнут обрывки фраз, пока я буду учить их язык, но не слишком много, если сами захотят учить меня. С другой стороны, если они предпочтут выучить английский, а не преподавать нам свой язык, это заметно осложнит ситуацию.

Полковник кивнул.

– Я свяжусь с вами позже.

Предложение этой встречи было, вероятно, вторым по важности телефонным звонком в моей жизни. Первым, разумеется, станет звонок от горных спасателей. К тому моменту мы с твоим отцом будем разговаривать не чаще раза в год. Однако после этого звонка я первым делом позвоню твоему отцу.

Мы с ним вместе отправимся в долгую, молчаливую автомобильную поездку на опознание. Я помню морг – сплошной кафель и нержавеющая сталь, – гул холодильников и запах антисептика. Санитар откинет простыню и откроет твое лицо. Оно покажется каким-то неправильным, но я тебя узнаю.

– Да, это она, – скажу я. – Она моя.

Тебе будет двадцать пять лет.

Военный полицейский проверил мой бейдж, сделал отметку на планшете и открыл ворота; я въехала на внедорожнике в лагерь, небольшую палаточную деревеньку, воздвигнутую военными на выжженном солнцем пастбище. В середине лагеря стояло одно из инопланетных устройств, прозванных «зеркалами».

Если верить совещаниям, на которых я побывала, таких устройств имелось девять в Соединенных Штатах и сто двенадцать во всем мире. Зеркало работало как аппарат двухсторонней связи, предположительно с кораблями на орбите. Никто не знал, почему инопланетяне не хотели общаться с нами лично; может, боялись подцепить заразу. К каждому зеркалу была приставлена команда ученых, включавшая физика и лингвиста; к этому зеркалу были приписаны мы с Гэри Доннелли.

Гэри ждал меня на парковке. Преодолев лабиринт бетонных заграждений, мы добрались до большой палатки, скрывавшей зеркало. Перед палаткой стояла тележка с приспособлениями из школьной фонологической лаборатории, которую я прислала заранее для осмотра военными.

Перед палаткой также стояли на штативах три видеокамеры, объективы которых сквозь окна в тканевой стене смотрели в основное помещение. Каждый наш с Гэри поступок будет изучен бесчисленным множеством людей, в том числе военной разведкой. Кроме того, каждый из нас будет отправлять ежедневные отчеты; мои должны были включать оценку того, как хорошо, на мой взгляд, инопланетяне понимают английский.

Гэри поднял полог и жестом предложил мне войти.

– Входите! – провозгласил он голосом ярмарочного зазывалы. – Дивитесь на созданий, каких никогда не видывала земля Божья!

– Всего за десять центов, – пробормотала я, входя в палатку. В настоящий момент устройство было неактивно и действительно напоминало полукруглое зеркало более десяти футов высотой и двадцати шириной. На жухлой траве перед ним белая дуга, проведенная аэрозольной краской, отмечала активационную зону. Сейчас в этой зоне находились стол, два складных стула и разветвитель питания, шнур от которого шел к стоявшему снаружи генератору. Гудение флуоресцентных ламп, свисавших с шестов по периметру помещения, сливалось с жужжанием мух в удушливой жаре.

Переглянувшись, мы с Гэри принялись толкать тележку с оборудованием к столу. Когда мы пересекли нарисованную линию, зеркало словно стало прозрачным, как будто кто-то постепенно наращивал освещение за тонированным стеклом. Иллюзия глубины была поразительной; казалось, я могу войти прямо в него. Полностью освещенное зеркало напоминало диораму полукруглой комнаты в натуральную величину. В комнате находилось несколько крупных предметов, возможно, мебель, но инопланетяне отсутствовали. В задней искривленной стене была дверь.

Мы начали подключать оборудование: микрофон, спектроанализатор, портативный компьютер и аудиоколонку. За работой я постоянно косилась на зеркало, ожидая появления инопланетян, но все равно подпрыгнула, когда вошел один из них.

Он напоминал бочку, подвешенную в точке пересечения семи конечностей. Инопланетянин обладал радиальной симметрией, и любая из конечностей могла служить рукой или ногой. Тот, которого я увидела, перемещался на четырех «ногах», свернув три несмежные «руки» по бокам. Гэри прозвал инопланетян гептаподами.

Мне показывали видеозаписи, но у меня все равно отвисла челюсть. Конечности инопланетянина не имели видимых суставов; анатомы предположили, что их могут поддерживать позвоночные столбы. Каким бы ни было их внутреннее строение, текучая плавность движений конечностей гептапода сбивала с толку. «Туловище» перемещалось на колышущихся конечностях гладко, как на воздушной подушке.

Семь лишенных век глаз окаймляли макушку тела гептапода. Он приблизился к двери, через которую вошел, издал короткий бормочущий звук и прошествовал в середину комнаты, сопровождаемый другим гептаподом, ни разу не развернувшись. Странно, но логично: когда глаза со всех сторон, «вперед» можно двигаться в любом направлении.

Гэри наблюдал за моей реакцией.

– Готовы? – спросил он.

Я сделала глубокий вдох.

– Вполне.

Прежде я много занималась полевой лингвистикой в Амазонке, но это всегда был двуязычный процесс: либо мои собеседники немного владели португальским, который я знала, либо я получала представление о языке от местных миссионеров. Это будет моя первая попытка провести истинно одноязычное исследование. Однако в теории все было просто.

Я подошла к зеркалу, и гептапод с другой стороны сделал то же самое. Изображение было таким реальным, что я покрылась мурашками. Я видела текстуру серой кожи, напоминавшую рубчики вельвета, собранные в завитки и узоры. Зеркало ничем не пахло, отчего ситуация казалась еще более странной.

Я показала на себя и медленно произнесла:

– Человек. – Затем показала на Гэри. – Человек. – Затем показала на каждого гептапода и спросила: – Кто вы?

Никакой реакции. Я попыталась снова и снова.

Один из гептаподов показал на себя конечностью, сжав вместе четыре «пальца». Повезло. В некоторых культурах показывали подбородком; если бы гептапод не воспользовался конечностью, я бы не догадалась, какой жест высматривать. Я услышала краткий колеблющийся звук и увидела, как вибрирует сморщенное отверстие на вершине туловища; инопланетянин говорил. Затем он показал на своего спутника и снова залопотал.

Я вернулась к компьютеру. На экране были две почти одинаковые спектрограммы, соответствовавшие колеблющимся звукам. Я выбрала одну для воспроизведения. Показала на себя и вновь произнесла: «Человек». Сделала то же самое с Гэри. Потом показала на гептапода и воспроизвела запись через колонку.

Гептапод снова завибрировал. На этот раз вторая половина спектрограммы выглядела как повторение: если назвать первую «фразу» [вибрацией-1], это была [вибрация-2 вибрация-1].

Я показала на предмет, который мог служить гептаподам стулом.

– Что это?

Гептапод помедлил, затем показал на «стул» и произнес что-то еще. Эта спектрограмма заметно отличалась от прежних звуков: [вибрация-3]. Я снова показала на «стул» и воспроизвела [вибрацию-3].

Гептапод ответил; судя по спектрограмме, это напоминало [вибрация-3 вибрация-2]. Оптимистическая интерпретация: гептапод подтверждал мои «слова», что свидетельствовало о возможности языкового общения человека и гептапода. Пессимистичная интерпретация: гептапод страдал от кашля.

Я выделила на компьютере определенные области спектрограмм и сделала предварительные пометки: «гептапод» – [вибрация-1], «да» – [вибрация-2], «стул» – [вибрация-3]. Потом добавила над всем этим заголовок: «Язык: гептапод А».

Гэри следил, как я печатаю.

– Зачем нужно «А»?

– Чтобы отличить этот язык от других, которыми могут пользоваться гептаподы, – ответила я.

Он кивнул.

– Теперь попробуем кое-что ради смеха.

Я показала на каждого гептапода и попыталась воспроизвести голосом [вибрацию-1], слово «гептапод». После долгой паузы первый гептапод сказал что-то, а второй сказал что-то другое, и эти спектрограммы не походили на то, что говорилось прежде. Я не знаю, обращались они друг к другу или ко мне, ведь у них не было лиц. Я вновь попробовала воспроизвести [вибрацию-1], но реакции не последовало.

– Ничего похожего, – проворчала я.

– Я впечатлен, что вы вообще можете издавать подобные звуки, – заметил Гэри.

– Вы еще не слышали, как я зову лосей. Сбегаются со всех ног.

Я сделала еще несколько попыток, но ни один из гептаподов не ответил ничем таким, что я могла бы интерпретировать. Лишь вновь проиграв запись [вибрации-1], я получила подтверждение: гептапод ответил [вибрацией-2], «да».

– Значит, придется пользоваться записями?

– По крайней мере пока, – кивнула я.

– А что теперь?

– Теперь мы убедимся, что он на самом деле не говорил нечто вроде «какие они милые» или «смотри, что вытворяют». Потом посмотрим, удастся ли нам идентифицировать какое-нибудь из этих слов, если их произнесет другой гептапод. – Я махнула ему садиться. – Устраивайтесь поудобней, это займет время.

В 1770 году корабль капитана Кука «Индевор» сел на мель у берегов Квинсленда, Австралия. Пока часть команды занималась ремонтом, Кук возглавил экспедицию и повстречался с аборигенами. Один из матросов показал на животных, что прыгали вокруг с детенышами в сумках, и спросил аборигена, как они называются. «Кенгуру», – ответил абориген. С этого момента Кук и его команда называли животных этим словом. Лишь позже они узнали, что оно означает: «Что ты сказал?»

Каждый год на вводном курсе я рассказываю эту историю. Позже я объясняю, что она почти наверняка не соответствует действительности, но это классический анекдот. Разумеется, мои студенты предпочли бы анекдоты про гептаподов; до конца моей преподавательской карьеры многие записывались на мои курсы по этой причине. Поэтому я показываю им старые видеозаписи моих переговоров у зеркала и переговоров других лингвистов; эти записи поучительны и пригодятся, если когда-нибудь нас снова посетят инопланетяне, но хороших анекдотов в них не найдешь.

Что касается анекдотов об изучении языка, мой любимый источник – дети. Помню день, когда ты, пятилетняя, вернешься домой из детского сада. Ты будешь рисовать цветными мелками, а я – проверять письменные работы.

– Мама, – скажешь ты нарочито небрежным тоном, который используешь для просьб, – можно кое-что спросить?

– Конечно, милая. Спрашивай.

– Можно, чтобы на меня, м-м, упала честь?

Я подниму взгляд от работы, которую буду проверять.

– Что ты имеешь в виду?

– В садике Шарон сказала, что на нее упала честь.

– Правда? А каким образом, сказала?

– Ее старшая сестра выходила замуж. Шарон сказала, что была подружкой невесты, а только на одного человека может упасть такая честь.

– Теперь поняла. Ты имеешь в виду, Шарон выпала честь быть подружкой невесты?

– Да, точно. Можно, на меня тоже упадет честь?

Мы с Гэри вошли в модульное здание, где располагался оперативный центр лагеря при зеркале. Изнутри казалось, будто военные планируют вторжение или эвакуацию: стриженые солдаты трудились над огромной картой местности или сидели перед большим электронным устройством, переговариваясь с помощью гарнитур. Нас провели в кабинет полковника Вебера, помещение в задней части здания, где благодаря кондиционеру царила прохлада.

Мы доложили полковнику результаты нашего первого дня.

– Не похоже, чтобы вы далеко продвинулись, – сказал он.

– У меня есть идея, как ускорить прогресс, – ответила я. – Но вам придется одобрить использование дополнительного оборудования.

– Что еще вам требуется?

– Цифровая камера и большой видеоэкран. – Я показала ему набросок установки, которую придумала. – Хочу попробовать провести исследование с письмом. Я буду показывать слова на экране, а при помощи камеры записывать их слова. Надеюсь, гептаподы поступят точно так же.

Вебер с сомнением посмотрел на рисунок:

– И что это даст?

– До сих пор я действовала по протоколу для носителей языка, лишенного письменности. Затем мне пришло в голову, что у гептаподов вполне может существовать письменность.

– И?

– Если у них есть механический способ письма, их письменность должна быть очень регулярной и последовательной. Нам будет проще идентифицировать графемы, а не фонемы. Все равно что выделять буквы в написанном предложении, вместо того чтобы пытаться расслышать их, когда это предложение произносят.

– Разумно, – признал он. – И как вы станете отвечать? Будете показывать им слова, которые они показали вам?

– В общих чертах. А если они используют пробелы между словами, любое написанное предложение будет намного понятней произнесенного.

Полковник Вебер откинулся на спинку кресла.

– Вы же знаете, что мы хотим как можно меньше демонстрировать наши технологии.

– Понимаю, но мы уже используем машины в качестве посредников. Я уверена, что, если удастся применить письмо, дело пойдет намного быстрее, чем со спектроанализатором.

Полковник повернулся к Гэри:

– Ваше мнение?

– Мне кажется, идея хорошая. Интересно, не возникнут ли у гептаподов трудности с нашими мониторами? Их зеркала основаны на совершенно иной технологии, чем наши видеоэкраны. Насколько мы понимаем, они не используют пиксели и строки развертки и не обновляют изображение покадровым способом.

– Полагаете, строки развертки на наших видеоэкранах сделают их нечитаемыми для гептаподов?

– Не исключено, – сказал Гэри. – Пока не попробуем, не поймем.

Вебер задумался. У меня никаких сомнений не было, однако для него вопрос оказался сложным; но как солдат он быстро с ним справился.

– Просьба удовлетворена. Сообщите сержанту снаружи, что вам нужно. Подготовьте все до завтра.

Помню летний день, когда тебе будет шестнадцать. Для разнообразия на свидание собираюсь я. Разумеется, ты будешь ждать вместе со мной, тебе любопытно, как он выглядит. С тобой будет подруга, девочка-блондинка со странным именем Рокси, и вы будете вместе хихикать.

– У вас может возникнуть желание отпустить комментарий по его поводу, – скажу я, оглядывая себя в зеркале в коридоре. – Попрошу сдерживаться, пока мы не уйдем.

– Не волнуйся, мама, – скажешь ты. – Мы сделаем это так, что он не догадается. Рокси, ты спросишь у меня, какая, по моему мнению, сегодня вечером будет погода, а я отвечу, что думаю о мамином ухажере.

– Точно, – согласится Рокси.

– Нет, вы этого не сделаете, – скажу я.

– Расслабься, мама. Он ни за что не догадается. Мы постоянно так делаем.

– Какое утешение.

Чуть позже за мной придет Нельсон. Я представлю всех друг другу, и мы немного поболтаем на крыльце. Нельсон обладает грубой красотой, к твоему явному одобрению. Когда мы соберемся уходить, Рокси небрежно спросит тебя:

– Как думаешь, какая сегодня вечером будет погода?

– Думаю, очень жаркая, – ответишь ты.

Рокси согласно кивнет. Нельсон скажет:

– Правда? Я слышал, будет прохладно.

– У меня шестое чувство по этой части, – скажешь ты. С каменным лицом. – Полагаю, вечерок предстоит жаркий. Хорошо, что ты одета по погоде, мама.

Я смерю тебя суровым взглядом и пожелаю спокойной ночи. По пути к машине Нельсон изумленно спросит:

– Я что-то упустил?

– Семейная шутка, – пробормочу я. – Не проси объяснять.

На следующей встрече у зеркала мы повторили прежнюю процедуру, на этот раз показывая напечатанное слово на экране компьютера и одновременно произнося его: показывая «ЧЕЛОВЕК» – и произнося «человек», и так далее. В конце концов гептаподы поняли, чего мы добиваемся, и водрузили на маленькую подставку плоский круглый экран. Один из гептаподов что-то сказал, потом просунул конечность в большое углубление в подставке. На экране возникли каракули, немного напоминавшие рукописный шрифт.

Вскоре у нас сложился режим, и я вела две параллельные коллекции: произнесенные слова и письменные примеры. На первый взгляд инопланетная письменность выглядела логографической, что стало разочарованием: я надеялась на буквы, которые помогут нам выучить устную речь. Логограммы могли нести фонетическую информацию, но обнаружить ее будет намного сложнее, чем в буквенной письменности.

Подойдя ближе к зеркалу, я смогла показать на различные части тела гептапода – конечности, «пальцы», глаза – и назвать каждую. Оказалось, у них есть отверстие на нижней стороне тела, окруженное членистыми костяными гребнями; вероятно, его использовали для еды, а верхнее отверстие – для дыхания и речи. Других заметных отверстий не было; возможно, рот одновременно служил анусом. С подобными вопросами придется подождать.

Я также попыталась выяснить у наших информаторов термины для личного обращения – имена, если они у них были. Само собой, их ответы оказались непроизносимыми, поэтому для нашего с Гэри удобства я окрестила гептаподов Трескуном и Фыркуном и понадеялась, что смогу различить их.

На следующий день, прежде чем войти в палатку с зеркалом, я поговорила с Гэри.

– На этот раз мне понадобится ваша помощь, – сказала я ему.

– Конечно. Что от меня требуется?

– Нам нужно узнать какие-нибудь глаголы, а это проще всего делать с третьим лицом. Не могли бы вы изображать глаголы, пока я буду набирать их на компьютере? Если повезет, гептаподы догадаются, что мы делаем, и поступят так же. Я захватила для вас реквизит.

– Нет проблем, – ответил Гэри, хрустя костяшками. – Скажите, когда начинать.

Мы начали с простых непереходных глаголов: ходит, прыгает, садится, стоит. Гэри изображал каждый с милой непосредственностью; присутствие видеокамер нисколько его не тревожило. После первых демонстраций я спрашивала гептаподов: «Как вы это называете?» Вскоре они поняли, чем мы занимаемся. Фыркун принялся подражать Гэри, точнее, совершать аналогичные гептаподовы действия, в то время как Трескун работал за компьютером, показывая написанное определение и озвучивая его.

В спектрограммах их высказываний я различила слово, которое истолковала как «гептапод». Прочее, вероятно, представляло собой глагол; похоже, у них были аналоги существительных и глаголов, слава богам.

Однако на письме все оказалось не так просто. Для каждого действия они показывали одну логограмму вместо двух отдельных. Поначалу я думала, что они пишут что-то вроде «ходит», опуская подлежащее. Но почему Трескун говорит: «Гептапод ходит» – и пишет только «ходит», а не всю фразу? Потом я заметила, что некоторые логограммы напоминают логограмму «гептапод» с дополнительными черточками с той или иной стороны. Возможно, их глаголы можно использовать в качестве аффиксов к существительным. Но если так, почему Трескун в некоторых случаях записал существительное, а в некоторых – нет?

Я решила попробовать переходный глагол; дополнения могли прояснить ситуацию. Среди моего реквизита имелись яблоко и кусочек хлеба.

– Ладно, – сказала я Гэри, – покажите им пищу, а потом съешьте немного. Сначала яблоко, затем хлеб.

Гэри показал на яблоко, затем откусил кусочек, а я продемонстрировала написанную фразу. Потом мы повторили процесс с куском хлеба.

Фыркун вышел из комнаты и вернулся с чем-то вроде гигантского ореха или тыквы и студенистым эллипсоидом. Фыркун показал на тыкву, а Трескун произнес слово и продемонстрировал логограмму. Потом Фыркун поместил тыкву между ногами, раздался хруст, и тыква лишилась кусочка; под скорлупой виднелись зернышки, напоминавшие кукурузные. Трескун сказал что-то и продемонстрировал на экране большую логограмму. Звуковая спектрограмма «тыквы» изменилась, когда была использована в предложении; возможно, это указывало на падеж. Логограмма выглядела странной: присмотревшись, я различила графические элементы, напоминавшие отдельные логограммы для «гептапода» и «тыквы». Их словно слили в одну, добавив несколько дополнительных черточек, которые предположительно означали «есть». Была ли это многословная лигатура?

Затем мы получили устное и письменное название студенистого яйца и описание акта его поедания. Звуковая спектрограмма фразы «гептапод ест студенистое яйцо» поддавалась анализу; как я и предполагала, «студенистое яйцо» несло указатель падежа, хотя порядок слов отличался от предыдущего случая. А вот письменная форма, еще одна крупная логограмма, оказалась иным делом. На этот раз мне потребовалось намного больше времени, чтобы узнать в ней хоть что-то: отдельные логограммы не просто слились, они выглядели так, словно «гептапод» лежал на спине, а «студенистое яйцо» стояло на нем вверх тормашками.

– О-о.

Я снова посмотрела на простые примеры «существительное – глагол», которые прежде казались непонятными. Теперь я поняла, что все они содержали логограмму «гептапод», в некоторых случаях повернутую и искаженную из-за соединения с различными глаголами. Поэтому я сразу ее не узнала.

– Да вы, ребята, шутите, – пробормотала я.

– Что такое? – спросил Гэри.

– Их письменность не разделена на слова. Предложения составляют путем объединения логограмм для соответствующих слов. Они соединяют логограммы, поворачивая и модифицируя их. Взгляните.

Я показала ему повернутые логограммы.

– Значит, они с одинаковой легкостью могут прочесть слово вне зависимости от того, как оно повернуто, – заметил Гэри и с уважением посмотрел на гептаподов. – Интересно, является ли это следствием радиальной симметрии их тел. У их тел нет «переда», и у письма тоже. Чрезвычайно изящно.

Я не могла поверить своим ушам. Я работала с человеком, который использовал слово «изящно» в сочетании с «чрезвычайно».

– Это определенно представляет интерес, – сказала я, – но также означает, что не существует простого способа записать наши предложения на их языке. Мы не можем просто разрезать их предложения на отдельные слова и заново соединить их. Нам придется выучить правила их письма, прежде чем мы сможем написать что-то осмысленное. Это та же проблема связности, с которой мы столкнулись бы, собирая фрагменты речи, только применительно к письму.

Я посмотрела в зеркало на Трескуна и Фыркуна, которые ждали продолжения, и вздохнула.

– Вы нам задачу не облегчите, верно?

По правде сказать, гептаподы были полностью открыты к сотрудничеству. В последующие дни они учили нас своему языку, не требуя взамен учить их английскому. Полковник Вебер и его соратники размышляли над причинами такого поведения, в то время как мы с лингвистами при других зеркалах проводили видеоконференции, чтобы поделиться тем, что узнали о языке гептаподов. Видеоконференции не способствовали рабочей обстановке: наши экраны были примитивными по сравнению с зеркалами гептаподов, и мои коллеги словно находились дальше от меня, чем инопланетяне. Привычное было далеким, а странное – близким.

Мы не скоро сможем спросить у гептаподов, почему они прилетели, или обсудить с ними физику и узнать их технологии. Пока мы занимались основами: фонология/графемика, лексика, синтаксис. Гептаподы у каждого зеркала использовали один язык, поэтому мы могли накапливать данные и координировать усилия.

Главным источником смятения была «письменность» гептаподов. Она вовсе не походила на письменность, скорее напоминала замысловатые графические узоры. Логограммы не выстраивались в ряды, спирали или любым линейным способом. Вместо этого Трескун или Фыркун составляли предложение, объединяя все требующиеся логограммы в огромное скопление.

Эта форма письменности была сродни примитивной системе знаков, читателю которой требовалось знать контекст, чтобы понять послание. Подобные системы считались слишком ограниченными для систематической записи информации. Тем не менее вряд ли гептаподы достигли своего уровня технологий только с устной традицией. Это означало, что возможны три объяснения. Первое: у гептаподов существует настоящая система письменности, но они не хотят пользоваться ею перед нами; полковник Вебер придерживался этой теории. Второе: технологии, которые используют гептаподы, принадлежат не им, они позаимствовали их у кого-то. Третье – и самое интересное для меня: гептаподы используют нелинейную систему правописания, которая приравнивается к истинной письменности.

Помню разговор, который состоится, когда ты будешь учиться в одиннадцатом классе. Будет воскресное утро, и я буду готовить омлет, а ты – накрывать стол для позднего завтрака. Ты будешь со смехом рассказывать о вечеринке, на которой побывала прошлым вечером.

– Надо же, – скажешь ты, – вес действительно имеет значение. Я выпила не больше парней, но напилась намного сильнее.

Я попытаюсь сохранить нейтральное, приятное выражение лица. Действительно попытаюсь. Потом ты скажешь:

– Мам, ну ладно тебе.

– Что?

– Ты ведь в моем возрасте делала то же самое.

Я ничего такого не делала, но знаю: если скажу тебе об этом, ты потеряешь ко мне всякое уважение.

– Ты ведь помнишь, что нельзя садиться за руль или в машину, если…

– Господи, разумеется, помню. Думаешь, я полная идиотка?

– Нет, конечно, нет.

Я буду думать, что ты совершенно, безумно не похожа на меня. И это напомнит мне снова, что ты – не мой клон; ты можешь быть чудесной и восхитительной – но не можешь быть человеком, которого создала я.

Военные установили в лагере с зеркалом трейлер для наших кабинетов. Я увидела Гэри, идущего к трейлеру, и помчалась на перехват.

– Это семасиографическая система письменности, – сообщила я, догнав его.

– Прошу прощения?

– Давай покажу.

Я затащила Гэри в свой кабинет, подошла к доске и нарисовала круг, пересеченный диагональной линией.

– Что это значит?

– Запрещается?

– Верно. – Я написала на доске слово «ЗАПРЕЩАЕТСЯ». – Равно как и это. Но лишь одно представляет речь.

– Ладно, – кивнул Гэри.

– Лингвисты называют такую письменность, – я показала на слово, – глоттографической, поскольку она представляет речь. Все человеческие письменные языки относятся к этой категории. Но этот символ, – я показала на перечеркнутый круг, – представляет собой семасиографическое письмо, поскольку передает значение, не прибегая к речи. Между его компонентами и конкретными звуками нет связи.

– И ты считаешь, что именно так пишут гептаподы?

– Судя по тому, что я видела, да. Это не пиктографическое письмо, а нечто намного более сложное. У него есть собственная система правил для построения предложений, вроде визуального синтаксиса, который не связан с синтаксисом устной речи.

– Визуальный синтаксис? Можешь показать пример?

– Минуточку.

Я села за стол и открыла на компьютере запись вчерашней беседы с Фыркуном. Повернула монитор, чтобы Гэри мог видеть.

– В их устной речи существительное несет указатель падежа, определяющий, является ли оно подлежащим или дополнением. Однако в их письменной речи роль существительного определяет ориентация его логограммы относительно логограммы глагола. Вот, взгляни. – Я показала на одну из фигур. – Например, когда «гептапод» и «слышит» объединены таким образом, с параллельными черточками, это означает, что гептапод слышит. – Я показала другую фигуру. – Когда они объединены так, с перпендикулярными черточками, это означает, что гептапода слышно. Такая морфология применима к нескольким глаголам.

– Другой пример – система изгиба. – Я открыла очередную запись. – В письменной речи приблизительный смысл этой логограммы – «слышать хорошо» или «слышать отчетливо». Видишь элементы, общие с логограммой «слышать»? Ты можешь объединить ее с «гептаподом» прежним способом, чтобы показать, что гептапод может что-то отчетливо слышать или гептапода отчетливо слышно. Но что действительно интересно, так это то, что превращение «слышать» в «слышать отчетливо» не является особым случаем. Видишь, какую трансформацию они применили?

Гэри кивнул и показал.

– Похоже, они выразили понятие «отчетливо», изменив изгиб этих черточек в середине.

– Точно. Эта модуляция применима к множеству глаголов. Логограмму «видеть» можно таким способом превратить в «видеть отчетливо», так же как и логограмму «читать» и другие. Причем изменение кривизны этих штрихов не имеет устного аналога. В устной речи они добавляют к глаголу приставку, чтобы выразить легкость действия, и для «видеть» и «слышать» эти приставки различаются. Есть и другие примеры, но главное ты понял. По сути, это грамматика в двух измерениях.

Гэри начал задумчиво расхаживать по кабинету.

– Встречается ли нечто подобное в человеческих системах письменности?

– Математические уравнения, знаки для записи музыки и танцев. Но все они крайне специализированы. С их помощью нельзя записать наш разговор. Однако, подозреваю, обладай мы достаточными знаниями, нам удалось бы записать его при помощи системы гептаподов. Я думаю, это полноценный, универсальный графический язык.

Гэри нахмурился:

– Так, значит, их письменный язык существует отдельно от устного, верно?

– Верно. На самом деле точнее было бы назвать письменную систему «гептаподом B», а «гептапод A» использовать только для устной речи.

– Секундочку. К чему два языка, когда хватило бы и одного? Это выглядит избыточно сложным для изучения.

– Как английская орфография? – ответила я. – Простота изучения не является главной движущей силой языковой эволюции. Для гептаподов письменная и устная речь могут играть настолько разные культурные или когнитивные роли, что использование различных языков более осмысленно, чем использование различных форм одного языка.

Он обдумал мои слова.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Возможно, наша форма письма кажется им избыточной, словно мы впустую тратим второй канал коммуникации.

– Очень может быть. Выяснив, почему они используют для письма второй язык, мы многое о них узнаем.

– Так, значит, мы не сможем применить их письменный язык для обучения устному.

Я вздохнула:

– Да, таков непосредственный вывод. Но не думаю, что следует игнорировать гептапод A или гептапод B. Нам нужен двухсторонний подход. – Я показала на экран. – Готова спорить, изучение двухмерной грамматики пригодится, когда придет время учить математические обозначения.

– Тут ты права. То есть мы готовы начать интересоваться их математикой?

– Еще нет. Для начала нужно лучше познакомиться с системой письменности, – ответила я и улыбнулась, когда он изобразил разочарование. – Терпение, добрый сэр. Терпение есть добродетель.

Тебе будет шесть, когда твой отец отправится на конференцию на Гавайи, а мы поедем вместе с ним. Ты будешь настолько возбуждена, что начнешь сборы за недели до отъезда. Ты будешь расспрашивать меня про кокосы, вулканы и сёрфинг и будешь учиться танцевать хулу перед зеркалом. Ты сложишь в чемодан одежду и игрушки, которые захочешь взять с собой, и будешь таскать его по дому, чтобы проверить, как долго сможешь его носить. Ты спросишь, могу ли я положить к себе твой «Волшебный экран», поскольку он не влезает в твой чемодан, а ты обязательно должна взять его с собой.

– Тебе все это не понадобится, – скажу я. – Там будет столько интересных занятий, что не останется времени на игрушки.

Ты задумаешься; когда ты крепко задумываешься, над твоими бровями появляются ямочки. В конце концов ты согласишься взять меньше игрушек, но твои ожидания только вырастут.

– Я хочу быть на Гавайях сейчас, – будешь ныть ты.

– Иногда стоит подождать, – скажу я. – Так тебе будет еще веселее, когда ты наконец окажешься там.

В ответ ты просто надуешься.

В следующем отчете я предположила, что термин «логограмма» был ошибочным, поскольку подразумевал, что каждый граф соответствует устному слову, когда в действительности графы не имеют никакого отношения к устным словам в нашем понимании. Я также не хотела использовать термин «идеограмма» из-за его прежних значений. И предложила «семаграмму».

Судя по всему, семаграмма приблизительно соответствовала письменному слову в человеческих языках; она имела собственное значение, а в сочетании с другими семаграммами могла создавать бесконечное число утверждений. Мы не могли дать ей точное определение, но ведь и у «слова» в человеческих языках тоже его нет. Однако когда дело дошло до предложений на гептаподе B, ситуация сильно усложнилась. В этом языке не было письменной пунктуации: его синтаксис определялся способом сочетания семаграмм, а необходимость показывать речевые модуляции отсутствовала. Не было возможности аккуратно выделить связки «подлежащее – сказуемое», чтобы составлять предложения. «Предложением» являлось то число семаграмм, которое хотел соединить гептапод; единственным различием между предложением и параграфом или страницей был размер.

Длинное предложение на гептаподе B оказывало ощутимое визуальное воздействие. Если я не пыталась расшифровать надпись, она напоминала фантастических богомолов в немного различавшихся позах; эти нарисованные в стиле рукописного шрифта насекомые цеплялись друг за друга и образовывали решетку в духе Эшера. А самые длинные предложения были подобны психоделическим плакатам: иногда от них слезились глаза, иногда клонило в сон.

Я помню твою фотографию на выпускном в колледже. Ты позируешь перед камерой: академическая шапочка игриво сбита набекрень, одна рука касается солнцезащитных очков, другая лежит на бедре, распахивая мантию, чтобы продемонстрировать топик и шорты.

Я помню твой выпускной. Небольшие проблемы возникнут из-за того, что Нельсон, твой отец и как-ее-там окажутся в одном месте в одно время, но это будет не важно. В те выходные, когда ты будешь знакомить меня с однокурсниками и непрерывно со всеми обниматься, я почти лишусь дара речи от изумления. Не смогу поверить, что ты, взрослая женщина выше меня, такая красивая, что щемит сердце, – та самая девочка, которую я брала на руки, чтобы ты дотянулась до питьевого фонтанчика, та самая девочка, что часто появлялась из моей спальни, облаченная в платье, шляпку и четыре шарфика из моего гардероба.

А после окончания колледжа ты будешь работать финансовым аналитиком. Я даже не буду понимать, что ты делаешь, не буду понимать твоего увлечения деньгами, значения, которое ты придавала зарплате, когда рассматривала предложения работы. Я бы предпочла, чтобы ты занималась чем-то безотносительно финансового вознаграждения, но я не буду жаловаться. Моя собственная мать не понимала, почему я не могу быть просто учителем английского в старших классах. Ты будешь заниматься тем, что сделает тебя счастливой, а больше мне и не нужно.

Со временем команды при зеркалах всерьез взялись за терминологию гептаподов в области элементарной математики и физики. Мы вместе работали над презентациями: лингвисты занимались процедурой, а физики – содержанием. Физики показали нам ранее разработанные системы коммуникации с инопланетянами, основанные на математике, но их предполагалось использовать через радиотелескоп. Мы переделали эти системы для личного общения.

Наши команды добились успеха с базовой арифметикой, но зашли в тупик с геометрией и алгеброй. Мы пытались использовать сферическую систему координат вместо прямоугольной, думая, что она более естественна для гептаподов, учитывая их анатомию, однако это ни к чему не привело. Судя по всему, гептаподы не понимали, о чем мы говорим.

С физикой дела тоже шли неважно. Мы преуспели только с самыми конкретными терминами вроде названий элементов; после нескольких попыток продемонстрировать периодическую таблицу гептаподы поняли идею. Что касалось хотя бы немного абстрактных понятий, мы могли с тем же успехом болтать полную чепуху. Мы пробовали изобразить основные физические понятия вроде массы и ускорения, чтобы узнать для них термины гептаподов, но те в ответ лишь просили уточнения. Чтобы избежать проблем с восприятием, которые могли быть вызваны каким-то конкретным веществом, мы испробовали наглядные демонстрации, а также чертежи, фотографии и анимацию. Ничего не помогло. Дни топтания на месте перешли в недели, и физики начали разочаровываться.

Лингвисты, напротив, продвигались намного успешней. Мы постепенно расшифровывали грамматику устной речи, гептапода A. Как и ожидалось, ее правила отличались от человеческих языков, но до сих пор нам удавалось ее понимать: свободный порядок слов до такой степени, что не существовало предпочтительного порядка клауз в составе условного утверждения, вопреки «универсалии» человеческих языков. К тому же, судя по всему, гептаподы ничего не имели против многоуровневого вложения клауз, от которого у людей голова быстро шла кругом. Необычно, но не непостижимо.

Намного больший интерес представляли обнаруженные нами уникальные двухмерные морфологические и грамматические процессы в гептаподе B. В зависимости от наклона семаграммы можно было вносить модуляции, меняя кривизну конкретного штриха, или его толщину, или вид волнистости; также можно было менять относительные размеры двух корней, или относительное расстояние от них до другого корня, или их ориентацию, или множество других вещей. Эти графемы были несегментарными, их нельзя было выделить из семаграммы. И в отличие от того, как подобные штрихи воспринимаются в человеческом письме, эти не имели ничего общего с каллиграфическим стилем. Их значения подчинялись последовательной, недвусмысленной грамматике.

Мы регулярно спрашивали гептаподов, зачем они прилетели. Всякий раз они отвечали: «смотреть» или «наблюдать». Действительно, иногда они предпочитали молчаливо следить за нами, не отвечая на наши вопросы. Возможно, они были учеными, возможно, туристами. Госдепартамент проинструктировал нас как можно меньше рассказывать про человечество, на случай если эту информацию можно будет использовать как преимущество на будущих переговорах. Мы подчинились, хотя это не потребовало особых усилий: гептаподы ни о чем не спрашивали. Ученые или туристы, они оказались крайне нелюбопытным народом.

Помню, однажды мы поедем в торговый центр, чтобы купить тебе новую одежду. Тебе будет тринадцать. Вот ты сидишь, с детской непосредственностью раскинувшись на сиденье, а вот с отрепетированной небрежностью встряхиваешь волосами, как будущая фотомодель.

Пока я буду парковаться, ты будешь меня инструктировать:

– Ладно, мам, дай мне одну кредитную карточку, и встретимся у входа через два часа.

Я рассмеюсь.

– Еще чего. Все кредитные карточки останутся при мне.

– Шутишь.

Ты превратишься в олицетворение недовольства. Мы вылезем из машины, и я направлюсь к входу. Увидев мою непреклонность, ты быстро перестроишь планы.

– Ладно, мам, как скажешь. Можешь пойти со мной, только держись немного сзади, как будто мы не вместе. Если я встречу друзей, я остановлюсь и поговорю с ними, но ты продолжай идти, хорошо? Я тебя найду.

Я замру на месте.

– Прошу прощения? Я не прислуга и не родственник-мутант, которого следует стыдиться.

– Но, мама, нельзя, чтобы меня видели вместе с тобой.

– О чем ты говоришь? Я уже знакома с твоими друзьями, они были у нас дома.

– Это другое, – скажешь ты, не веря, что приходится объяснять. – Это шопинг.

– Не повезло.

Потом взрыв:

– Ты не делаешь ничего, чтобы я была счастливой! Тебе на меня плевать!

Совсем недавно ты с удовольствием ходила вместе со мной по магазинам; это будет для меня вечным потрясением. Вечным потрясением будет то, как быстро ты вырастаешь из одной фазы и переходишь в другую. Жить с тобой – все равно что стрелять по движущейся мишени: ты всегда оказываешься дальше, чем я ожидаю.

Я посмотрела на предложение на гептаподе B, которое только что написала, используя обычную ручку и бумагу. Как и все другие мои предложения, это выглядело уродливым, словно его разбили молотком, а потом неумело склеили. Множество листов с подобными неизящными семаграммами покрывали мой стол, шелестя от случайного дуновения вентилятора.

Было странно пытаться выучить язык, у которого нет устной формы. Вместо того чтобы оттачивать произношение, я привыкла зажмуриваться и рисовать семаграммы на внутренней стороне век.

В дверь постучали, и, прежде чем я успела ответить, вошел сияющий Гэри.

– Иллинойс добился ответа по физике.

– Правда? Замечательно. Когда?

– Несколько часов назад. У нас только что была видеоконференция. Давай покажу, о чем речь.

Он начал стирать надписи с моей доски.

– Не беспокойся, они мне больше не понадобятся.

– Хорошо. – Гэри взял кусочек мела и нарисовал схему. – Смотри, это путь, который преодолевает луч света, переходя из воздушной среды в водную. Свет распространяется по прямой, пока не встретит воду. У воды другой коэффициент преломления, поэтому направление луча меняется. Ты об этом слышала, верно?

– Конечно, – кивнула я.

– У пути светового луча есть интересная особенность. Этот путь – самый быстрый из возможных между этими двумя точками.

– Повтори?

– Представь шутки ради, что световой луч движется по этому пути. – Он добавил к схеме пунктирную линию. – Этот гипотетический путь короче, чем тот, по которому в действительности распространяется свет. Но в воде свет распространяется медленнее, чем в воздухе, а большая часть этого пути проходит под водой. Соответственно этот путь займет у луча больше времени, чем настоящий.

– Ладно, поняла.

– Теперь представь, что луч пойдет по другому пути. – Он нарисовал вторую пунктирную линию. – У этого пути подводная часть короче, но в целом он длиннее. Он также займет у света больше времени, чем реальный.

Гэри положил мел и показал на схему белыми кончиками пальцев.

– На любой гипотетический путь потребуется больше времени, чем на настоящий. Другими словами, световой луч всегда распространяется по самому быстрому из возможных путей. Это принцип наименьшего времени Ферма.

– Э-э, интересно. И на это отреагировали гептаподы?

– Именно. Мурхед провел анимированную демонстрацию принципа Ферма перед зеркалом в Иллинойсе, и гептаподы повторили ее. Теперь он пытается добиться символьного описания. – Гэри ухмыльнулся. – Чрезвычайно изящно, да?

– Действительно изящно, но почему я никогда прежде не слышала о принципе Ферма? – Я помахала перед Гэри брошюрой. Это был учебник по физике для начинающих, который предполагалось использовать в общении с гептаподами. – Здесь одни планковские массы да спиновые переходы атомарного водорода, но ни слова о преломлении света.

– Мы ошиблись насчет того, что окажется для вас наиболее полезным, – без всякого смущения сказал Гэри. – На самом деле любопытно, что именно принцип Ферма стал первым прорывом. Хотя его легко объяснить, для математического описания требуется исчисление. И не простое, а вариационное. Мы думали, прорывом будет какая-то простая теорема из алгебры или геометрии.

– Действительно любопытно. Полагаешь, представления гептаподов о простоте не соответствуют нашим?

– Именно. Вот почему мне не терпится увидеть, на что похоже их математическое описание принципа Ферма. – Он расхаживал по кабинету. – Если их версия вариационного исчисления кажется им более простой, чем их эквивалент алгебры, это может объяснить, почему у нас такие проблемы с разговорами о физике. Возможно, вся их математическая система перевернута с ног на голову по отношению к нашей. – Он показал на учебник по физике. – Не сомневайся, мы это исправим.

– Так вы сможете перейти от принципа Ферма к другим областям физики?

– Возможно. Множество физических принципов похоже на Ферма.

– Например, принцип наименьшего гардеробного пространства Луизы? С каких пор физики стали минималистами?

– Ну, слово «наименьший» вводит в заблуждение. Понимаешь, принцип наименьшего времени Ферма неполон. В некоторых ситуациях свет распространяется по пути, который занимает больше времени, чем все прочие. Более точно будет сказать, что свет всегда идет по экстремальному пути, который либо минимизирует, либо максимизирует время. Минимум и максимум обладают определенными общими математическими свойствами, поэтому обе ситуации можно описать одним уравнением. Так что принцип Ферма – не минимальный принцип. Это «вариационный» принцип.

– И есть другие вариационные принципы?

Он кивнул.

– Во всех областях физики. Почти любой физический закон можно переформулировать как вариационный принцип. Они различаются только характеристикой, которая минимизируется или максимизируется. – Гэри взмахнул рукой, словно различные области физики лежали перед ним на столе. – В оптике, где используется принцип Ферма, экстремальное значение принимает время. В механике – другая характеристика. В электромагнетизме – что-то свое. Но математически все эти принципы схожи.

– Значит, получив математическое описание принципа Ферма гептаподов, вы сможете расшифровать и другие.

– Боже, очень на это надеюсь. Думаю, это и есть клин, который мы искали, тот самый, что вскроет их формулировку физики. Это нужно отметить. – Он замер и повернулся ко мне: – Луиза, хочешь поужинать? Я угощаю.

Я немного удивилась.

– Конечно.

Когда ты научишься ходить, я стану свидетелем ежедневных проявлений асимметрии наших отношений. Ты будешь вечно куда-то убегать, и всякий раз, когда ты врежешься в дверную раму или поцарапаешь коленку, я буду ощущать твою боль как свою. Словно я отрастила блуждающую конечность, продолжение меня, чувствительные нервы которого передают боль, а двигательные нервы не подчиняются моим командам. Это так несправедливо: я рожу ожившую куклу вуду для самой себя. Этого не было в контракте, который я подписала. Неужели это часть сделки?

А потом я увижу тебя смеющейся. Например, когда ты будешь играть с соседским щенком: ты будешь просовывать руки сквозь сетчатый забор, разделяющий наши задние дворы, и смеяться до икоты. Щенок убежит в соседский дом, твой смех понемногу стихнет, и ты сможешь перевести дух. Потом щенок вернется к забору, чтобы вновь лизать твои пальцы, а ты вскрикнешь и снова будешь смеяться. Это будет самый прекрасный звук, что я могу представить, он заставит меня ощутить себя фонтаном или источником.

Если бы только я смогла вспомнить этот звук в следующий раз, когда твое веселое презрение к самосохранению вызовет у меня сердечный приступ.

После прорыва с принципом Ферма обсуждения научных концепций стали более плодотворными. Не то чтобы мы внезапно поняли физику гептаподов, но теперь хотя бы уверенно продвигались вперед. Согласно Гэри, физические формулировки гептаподов действительно были перевернуты с ног на голову по сравнению с нашими. Физические характеристики, которые люди определяли с помощью интегрального исчисления, считались у гептаподов фундаментальными. В качестве примера Гэри описал характеристику, которая на физическом жаргоне носила обманчиво простое название «действие» и представляла собой «разницу между кинетической и потенциальной энергией, интегрированную по времени», что бы это ни значило. Исчисление для нас – элементарное понятие для них.

Напротив, чтобы определить характеристики, которые люди считали фундаментальными, например скорость, гептаподы применяли «чрезвычайно странную», по словам Гэри, математику. Физики в конце концов смогли доказать равнозначность математики гептаподов и людей; хотя в них использовались почти противоположные подходы, обе системы описывали одну физическую вселенную.

Я попыталась понять некоторые уравнения, предложенные физиками, но тщетно. Я не могла уловить смысл физических характеристик вроде «действия» и в принципе не могла постичь значимость отношения к этой характеристике как к фундаментальной. Однако я попробовала понять вопросы, сформулированные в более привычных для меня терминах: каков взгляд гептаподов на мир, если они считают принцип Ферма простейшим объяснением преломления света? Что за восприятие делает минимумы и максимумы очевидными для них?

Твои глаза будут голубыми, как у отца, не грязно-коричневыми, как у меня. Мальчишки будут смотреть в эти глаза, как я смотрела – и смотрю – в глаза твоего отца, изумленная и завороженная их сочетанием с черными волосами. У тебя будет много поклонников.

Помню, когда тебе будет пятнадцать, ты вернешься домой после выходных, проведенных у отца, раздраженная допросом, который он учинил тебе по поводу твоего бойфренда. Ты раскинешься на диване, рассказывая об очередной отцовской глупости:

– Знаешь, что он заявил? Он заявил: «Я знаю, каковы мальчишки-подростки». – Ты закатишь глаза. – Как будто я не знаю.

– Не сердись на него, – скажу я. – Он отец и ничего не может с этим поделать.

Я видела, как ты общаешься с друзьями, и не буду слишком тревожиться, что мальчик использует тебя в своих целях. Скорее я буду тревожиться об обратном.

– Он хочет, чтобы я по-прежнему была ребенком. Не знает, как обращаться со мной с тех пор, как у меня выросла грудь.

– Что ж, для него это был шок. Дай ему время.

– Прошли годы, мама. Сколько еще ему нужно?

– Я скажу тебе, когда мой смирится с моей грудью.

Во время одной из видеоконференций лингвистов Сиснерос из команды массачусетского зеркала поднял интересный вопрос: записываются ли семаграммы в гептаподе B в каком-то порядке? Очевидно, порядок слов почти ничего не значил в устном гептаподе A; когда гептапода просили повторить только что сказанное, он практически всегда использовал другой порядок слов, если только мы особо не оговаривали этот момент. Был ли порядок слов столь же малозначим в письменном гептаподе B?

Прежде мы сосредоточивались лишь на том, как выглядит готовое предложение на гептаподе B. Насколько мы понимали, читать семаграммы в предложении можно было в любом порядке: ты начинал почти с произвольного места, а затем следовал за ветвлением клауз, пока не прочитывал все целиком. Но это было чтение; а как насчет письма?

Во время последней встречи с Трескуном и Фыркуном я спросила у них, могут ли они показывать нам семаграммы не после их завершения, а в процессе написания. Они согласились. Я вставила запись в магнитофон и на компьютере открыла стенограмму.

Я выбрала одно из длинных высказываний. Трескун говорил, что у планеты гептаподов два спутника, один из которых заметно крупнее другого; основными составляющими атмосферы планеты были азот, аргон и кислород; пятнадцать двадцать восьмых поверхности планеты покрывала вода. Первые устные слова буквально переводились как «неравность-размеров каменистый-спутник каменистые-спутники относится-как-первый-ко-второму».

Потом я перемотала запись до времени, указанного на стенограмме. Я начала проигрывать запись, глядя, как чернильная шелковая нить сплетается в паутину семаграмм. Я перемотала и проиграла ее несколько раз. В конце концов я остановила запись сразу после завершения первого штриха и до начала второго: на экране была одна извилистая линия.

Сравнив этот первый штрих с готовым предложением, я поняла, что он входит в несколько различных клауз. Штрих начинался в семаграмме «кислород», как детерминанта, отличающая его от некоторых других элементов, затем опускался, превращаясь в морфему сравнения в описании размеров двух спутников, и наконец становился арочной основой семаграммы «океан». Тем не менее этот штрих был одной непрерывной линией, и именно его Трескун нарисовал первым. Это означало, что гептапод должен был заранее знать, как построит все предложение, прежде чем сделать первый штрих.

Другие штрихи также пересекали несколько клауз, соединяя их столь плотно, что ни одну нельзя было убрать, не разрушив предложение целиком. Гептаподы писали предложения не по одной семаграмме за раз – они строили их из штрихов безотносительно отдельных семаграмм. Прежде я видела схожий уровень интеграции в каллиграфических композициях, особенно с арабским алфавитом. Однако те композиции требовали тщательной разработки специалистами-каллиграфами. Никто не мог создать такой сложный узор со скоростью, необходимой для поддержания беседы. По крайней мере, никто из людей.

Однажды я услышала шутку комедийной актрисы. Она звучит так: «Не уверена, что готова завести детей. Я спросила у подруги, у которой есть дети: “Что, если я заведу детей, а они вырастут и будут винить меня во всех своих неудачах?” Та рассмеялась и ответила: “Что значит – если?”».

Это моя любимая шутка.

Мы с Гэри отправились в небольшой китайский ресторанчик, одно из местных заведений, куда повадились ходить, чтобы сбежать из лагеря. Мы ели закуску: цзяоцзы, благоухающие свининой и кунжутным маслом. Мои любимые.

Я обмакнула один в соевый соус и уксус и спросила:

– Как продвигаются твои занятия гептаподом B?

Гэри уставился в потолок. Я попыталась встретиться с ним взглядом, но безуспешно.

– Ты сдался, да? Уже даже и не пытаешься.

Он замечательно изобразил стыд.

– Просто у меня плохо с языками, – признался он. – Я думал, учить гептапод B будет все равно что учить математику, а не другой язык, но это не так. Он для меня слишком непонятный.

– Это поможет тебе обсуждать с ними физику.

– Наверное, но после прорыва я могу обойтись несколькими фразами.

Я вздохнула.

– Полагаю, это справедливо. Вынуждена признать, я оставила попытки выучить математику.

– Значит, мы квиты?

– Квиты. – Я сделала глоток чая. – Но я хотела обсудить с тобой принцип Ферма. Что-то в нем кажется мне странным, однако я не могу понять что. Он просто не похож на физический закон.

В глазах Гэри сверкнул огонек.

– Кажется, я знаю, о чем ты. – Палочками он разломал цзяоцзы пополам. – Ты привыкла думать о преломлении в терминах причины и следствия: достижение поверхности воды – причина, а изменение направления – следствие. Однако принцип Ферма звучит странно, потому что описывает поведение света в целевых терминах. Он похож на заповедь лучу света: «Тебе надлежит минимизировать либо максимизировать время, затраченное на достижение тобой цели».

Я обдумала его слова.

– Продолжай.

– Это старинный вопрос философии физики. Люди обсуждают его с тех самых пор, как Ферма впервые сформулировал свой принцип в семнадцатом веке. Планк много об этом писал. Суть в том, что, хотя общепринятая формулировка физических законов причинна, вариационные принципы вроде Ферма преднамеренны, почти телеологичны.

– М-м, интересная точка зрения. Дай-ка подумать.

Я достала фломастер и на бумажной салфетке изобразила схему, которую Гэри рисовал на моей доске.

– Ладно, – принялась я размышлять вслух, – предположим, цель луча света – пройти по быстрейшему пути. И каким образом свет ее достигает?

– Ну, если мыслить антропоморфно, свет должен изучить возможные пути и рассчитать, сколько займет каждый из них. – Гэри взял с блюда последний цзяоцзы.

– А чтобы сделать это, – продолжила я, – луч света должен знать свое назначение. Если назначение изменится, изменится и путь.

Гэри снова кивнул.

– Верно. Понятие «быстрейшего пути» не имеет смысла, если не известно назначение. А чтобы рассчитать, сколько времени займет тот или иной путь, нужно знать, что именно лежит на этом пути, например, где находится поверхность воды.

Я смотрела на салфетку со схемой.

– И луч света должен знать все это заранее, прежде чем начнет двигаться, верно?

– В общем, да, – ответил Гэри. – Свет не может просто пуститься в путь, а потом скорректировать курс, поскольку в таком случае путь не будет самым быстрым. Свет должен с самого начала сделать все расчеты.

Луч света должен знать, где в конце концов окажется, прежде чем выбрать направление движения, подумала я. Я знала, что это мне напоминает.

Я посмотрела на Гэри.

– Именно это меня и тревожило.

Помню, когда тебе будет четырнадцать, ты выйдешь из спальни с изрисованным граффити ноутбуком в руке, готовя школьный доклад.

– Мам, когда обе стороны могут выиграть, как это называется?

Я подниму взгляд от своего компьютера и статьи, которую буду писать.

– Ты имеешь в виду беспроигрышную ситуацию?

– Есть какое-то специальное название, какое-то математическое слово. Помнишь, когда приезжал папа, он рассказывал о фондовой бирже? Он использовал это слово.

– М-м, звучит знакомо, но не могу вспомнить, что он сказал.

– Мне нужно знать. Хочу использовать эту фразу в докладе по общественным наукам. Я не смогу найти никакой информации, если не буду знать названия.

– Прости, но я тоже не знаю. Почему бы тебе не позвонить отцу?

Судя по выражению твоего лица, на такие жертвы ты не готова. В настоящий момент ваши с отцом отношения будут натянутыми.

– А ты можешь позвонить папе и спросить? Но не говори ему, что это для меня.

– Полагаю, ты сама можешь ему позвонить.

– Господи, мама! – взорвешься ты. – С тех пор как вы с папой расстались, от вас никакой помощи с домашним заданием!

Удивительно, в сколь различных ситуациях ты будешь вспоминать развод.

– Я помогала тебе с домашним заданием.

– Миллион лет назад, мама!

Я не стану обращать на это внимания.

– Я бы помогла тебе, если б могла, но я не помню, как это называется.

Ты в гневе уйдешь в свою комнату.

Я практиковала гептапод B при каждой возможности, с другими лингвистами и сама по себе. Новизна чтения семасиографического языка бросала вызов, которого не было в гептаподе A, и мои успехи будоражили меня. Со временем предложения, которые я писала, стали более стройными, более связными. Я достигла точки, когда результат был лучше, если я не сосредоточивалась на процессе. Вместо того чтобы тщательно составлять предложение, прежде чем написать его, я могла сразу начать рисовать штрихи; мои первые штрихи почти всегда сочетались с элегантным изложением того, что я пыталась сказать. У меня появлялись навыки, как у гептаподов.

Более интересным был тот факт, что гептапод B оказывал влияние на ход моих мыслей. Обычно для меня думать означало говорить внутренним голосом, то есть, по-научному, мои мысли были закодированы фонологически. Чаще всего мой внутренний голос говорил на английском, но это было необязательно. Летом после окончания школы я посещала интенсивные курсы по изучению русского языка. К концу лета я думала и даже видела сны на русском. Но это всегда был устный русский. С другими языками – то же самое: голос, безмолвно говорящий вслух.

Идея мыслить лингвистическим, но не фонологическим образом всегда привлекала меня. Родители одного моего друга были глухими; он вырос, пользуясь американским языком жестов, и говорил, что часто думает на амслене[27] вместо английского. Я гадала, каково это – иметь мысли, закодированные жестами, размышлять при помощи внутренних рук, а не внутреннего голоса. С гептаподом B я испытывала нечто столь же непривычное: мои мысли превращались в графически закодированные. Случались похожие на транс моменты, когда их выражал не внутренний голос; вместо этого перед моим мысленным взором возникали семаграммы, разраставшиеся, словно изморозь на стекле.

Мой язык становился более беглым, и структуры семаграмм теперь возникали полностью сформировавшимися, выражая сложные идеи. Однако мои мыслительные процессы от этого не ускорились. Вместо того чтобы рвануться вперед, мое сознание балансировало на грани симметрии, лежавшей в основе семаграмм. Семаграммы казались чем-то большим, нежели простой язык; это была почти мандала. Я заметила, что впадаю в транс, созерцая взаимозаменяемость исходных посылок и выводов. Не существовало обязательного способа соединения высказываний, «хода мысли»; все части рассуждения были одинаково сильны, все имели одинаковый приоритет.

Представитель Госдепартамента по имени Хосснер инструктировал американских ученых о планах работы с гептаподами. Мы сидели в комнате для видеоконференций и слушали его лекцию. Наш микрофон был выключен, чтобы мы с Гэри могли обмениваться комментариями, не перебивая Хосснера. Я опасалась, что Гэри испортит себе глаза, так часто он их закатывал.

– У них должна быть какая-то цель, раз они проделали такой путь, – звучал из колонок тоненький голос дипломата. – Слава богу, не похоже, чтобы их целью было завоевание. Но если не это, то что? Они разведчики? Антропологи? Миссионеры? Каковы бы ни были их мотивы, им что-то от нас нужно. Возможно, это полезные ископаемые нашей Солнечной системы. Возможно, информация о нас самих. Возможно, право читать людям проповеди. Но что-то точно есть.

– Мое мнение таково: возможно, торговля и не является их мотивом, но это не значит, что мы не можем торговать. Нам просто нужно узнать, почему они здесь и что им от нас требуется. Получив эту информацию, мы сможем начать торговые переговоры.

– Должен подчеркнуть, что нашим отношениям с гептаподами необязательно быть враждебными. Это не та ситуация, когда каждая их победа оборачивается нашим поражением, или наоборот. Если будем вести себя правильно, обе стороны могут оказаться в выигрыше.

– Хочешь сказать, это кооперативная игра? – с насмешливым недоверием спросил Гэри. – Боже ты мой.

– Кооперативная игра.

– Что? – Ты изменишь курс, вернувшись из спальни.

– Когда обе стороны могут выиграть. Я только что вспомнила, это называется кооперативная игра.

– Точно! – скажешь ты, записывая название на ноутбуке. – Спасибо, мама!

– Похоже, я все-таки знала, – замечу я. – Все эти годы с твоим отцом не прошли даром.

– Я знала, что ты знаешь, – скажешь ты. Внезапно порывисто обнимешь меня, и твои волосы будут пахнуть яблоками. – Ты лучшая.

– Луиза?

– М-м? Прости, я отвлеклась. Что ты сказал?

– Я спросил, что ты думаешь о нашем мистере Хосснере?

– Предпочитаю о нем не думать.

– Я тоже пробовал игнорировать правительство, вдруг оно куда-нибудь денется? Не делось.

В подтверждение слов Гэри Хосснер продолжил болтать:

– Ваша непосредственная задача – обдумать то, что вы узнали. Искать любую зацепку, которая может нам пригодиться. Есть ли хоть какие-то указания на то, чего хотят гептаподы? Что они ценят?

– Надо же, а нам это и в голову не пришло, – сказала я. – Немедленно приступим, сэр.

– Самое печальное то, что именно этим нам и придется заняться, – ответил Гэри.

– Вопросы есть? – спросил Хосснер.

Заговорил Бургарт, лингвист зеркала в Форт-Уорте:

– Мы много раз проходили это с гептаподами. Они утверждают, что явились сюда наблюдать и что информация не продается.

– Они хотят, чтобы мы так думали, – ответил Хосснер. – Но посудите сами, как это может быть правдой? Я знаю, что время от времени гептаподы ненадолго перестают общаться с нами. Возможно, это тактический маневр. Если завтра мы перестанем общаться с ними…

– Разбуди меня, если он скажет что-то интересное, – сказал Гэри.

– Я как раз хотела попросить тебя о том же.

В тот день, когда Гэри впервые объяснил мне принцип Ферма, он упомянул, что почти любой физический закон можно переформулировать как вариационный принцип. Но когда люди думают о физических законах, они предпочитают причинные формулировки. Я это понимала: все физические характеристики, которые люди считали интуитивными, вроде кинетической энергии или ускорения, являлись свойствами объекта в конкретный момент времени. И это соответствовало хронологической, причинной интерпретации событий: один момент проистекал из другого, причины и следствия порождали цепную реакцию, которая тянулась из прошлого в будущее.

Напротив, физические характеристики, которые считали интуитивными гептаподы, вроде «действия» и других вещей, определяемых интегралами, имели смысл только в сочетании с периодом времени. И это соответствовало телеологической интерпретации событий: наблюдая за событиями на протяжении периода времени, ты понимал, что существует условие, которое должно быть выполнено, цель, состоящая в минимизировании или максимизировании. И чтобы добиться этой цели, требовалось знать начальное и конечное настояние, требовалось знать следствия, прежде чем запустить причины.

Это я тоже начинала понимать.

– Почему? – снова спросишь ты. Тебе будет три.

– Потому что пора спать, – снова скажу я. Нам удастся вымыть тебя и нарядить в пижаму, но на этом дело застрянет.

– Но я не хочу спать, – заскулишь ты. Ты будешь стоять у полки, вытаскивая видеокассету, – твоя последняя тактика спасения из спальни.

– Не важно, тебе все равно пора в постель.

– Но почему?

– Потому что я твоя мама и так сказала.

Я действительно это скажу? Господи, кто-нибудь, пожалуйста, пристрелите меня.

Я подниму тебя и под мышкой отнесу в постель, ты будешь жалобно хныкать, но меня будут тревожить только собственные переживания. Все детские обещания, что я буду давать здравые ответы, когда стану матерью, что буду относиться к своему ребенку как к разумной, мыслящей личности, окажутся пустышкой: я превращусь в свою мать. Я могу сопротивляться, но ничто не остановит мое скольжение по этому длинному кошмарному склону.

Можно ли действительно знать будущее? Не предполагать, а знать, что произойдет, с абсолютной уверенностью и конкретными деталями? Однажды Гэри сказал мне, что фундаментальные законы физики симметричны относительно времени, что нет физической разницы между прошлым и будущим. С учетом этого кто-то может сказать: «Да, теоретически». Но если выражаться более конкретно, большинство ответит «нет» из-за свободы воли.

Мне нравилось воображать аргументы против в духе фантазии Борхеса: представьте женщину, стоящую перед Книгой времен, хроникой, в которой записано каждое событие, прошлое и будущее. Хотя текст фотографически уменьшен по сравнению с полноразмерным изданием, том все равно огромен. С увеличительным стеклом в руке женщина листает тонкие как паутина страницы, пока не находит историю своей жизни. Находит место, описывающее, как она листает Книгу времен, и следующую колонку, где перечислено, что она будет делать дальше: на основании информации из Книги поставит сотню долларов на скаковую лошадь по имени Бесшабашный и выиграет в двадцать раз больше.

Мысль поступить именно так приходит ей в голову, но, будучи спорщицей по натуре, она решает вообще ни на кого не ставить.

Вот в чем проблема. Книга времен не может ошибаться; этот сценарий основан на предпосылке, что человек получает знание о настоящем будущем, а не одном из возможных. Если бы это был греческий миф, обстоятельства заставили бы женщину подчиниться судьбе, как бы она ни сопротивлялась, однако мифические предсказания славятся своей туманностью. Книга времен же весьма конкретна, а заставить женщину сделать ставку описанным в ней способом невозможно. В результате рождается противоречие: Книга времен по определению права, но что бы в ней ни говорилось, женщина может выбрать другой поступок. Как примирить эти два факта?

Общепринятый ответ – никак. Книга времен не может существовать логически именно по той причине, что ее существование приведет к вышеупомянутому противоречию. Ну хорошо, Книга времен может существовать – при условии, что читатели ее не увидят; она хранится в особой коллекции, и к ней никого не допускают.

Наличие свободы воли означает, что мы не можем знать будущее. А нам известно, что свобода воли существует, потому что мы с ней сталкивались. Воля – неотъемлемая часть сознания.

Или нет? Что, если знание будущего меняет человека? Пробуждает в нем ощущение безотлагательности, обязует поступить именно так, как он и поступит?

В тот день перед уходом я заглянула в кабинет Гэри.

– На сегодня хватит. Ты хотел перекусить?

– Да, только подожди немного, – ответил он. Выключил компьютер, сложил бумаги стопкой. Затем поднял глаза. – Хочешь сегодня поужинать у меня? Я готовлю.

Я с сомнением посмотрела на него.

– Ты умеешь готовить?

– Только одно блюдо, – признался он. – Но хорошее.

– Давай, – согласилась я.

– Отлично. Только придется сначала купить ингредиенты.

– Не стоит беспокоиться…

– По пути есть магазин. Минутное дело.

Мы поехали на разных машинах, я следовала за ним. Чуть не упустила его, когда он внезапно свернул на парковку. Это был магазин деликатесов, небольшой, но изысканный, высокие стеклянные банки с импортными продуктами соседствовали на стальных полках со специальной утварью.

Я сопровождала Гэри, пока тот искал свежий базилик, томаты, чеснок, лингуине.

– По соседству есть рыбный магазин, там можно купить свежих мидий, – сказал он.

– Звучит заманчиво.

Мы миновали секцию кухонных принадлежностей. Мой взгляд блуждал по полкам – перцемолки, чеснокодавилки, щипцы для салата – и остановился на деревянной салатнице.

Когда тебе будет три, ты потянешь полотенце с кухонной стойки и уронишь на себя эту салатницу. Я попытаюсь поймать ее, но промахнусь. Край салатницы оставит порез в верхней части твоего лба, и придется наложить шов. Мы с отцом будем держать тебя на руках, всхлипывающую, перепачканную заправкой для салата цезарь, все долгие часы, что проведем в приемном отделении.

Я протянула руку и взяла салатницу с полки. Движение не было вынужденным. Напротив, оно было таким же необходимым, как попытка поймать салатницу, когда та будет падать на тебя: единственно верный инстинкт.

– Мне бы пригодилась такая салатница.

Гэри посмотрел на нее и с одобрением кивнул:

– Вот видишь, не зря мы сюда зашли.

– Да, не зря.

Мы встали в очередь, чтобы оплатить покупки.

Задумайтесь над фразой: «Кролик готов к еде». Интерпретируйте «кролика» как объект, который едят, и предложение станет объявлением, что скоро будет подан обед. Интерпретируйте «кролика» как объект, который ест, и это будет намек вроде того, что может произнести маленькая девочка, прося мать открыть пакетик кроличьей еды. Два очень разных высказывания, вероятно, взаимоисключающих в пределах одного конкретного дома. Тем не менее каждая интерпретация является верной, и определить смысл предложения может только контекст.

Представьте, как свет касается воды под одним углом и проходит сквозь нее под другим. Объясните это тем, что разница в показателях преломления заставила свет изменить направление, – и увидите мир так, как видят люди. Объясните это тем, что свет минимизировал время, необходимое чтобы достичь цели, – и увидите мир так, как видят гептаподы. Две очень разные интерпретации.

Физическая вселенная была языком с полностью двусмысленной грамматикой. Каждое физическое явление представляло собой реплику, которую можно понять двумя совершенно разными способами, причинным и телеологическим; оба были верны, и ни один нельзя было отбросить, сколько ни обращайся к контексту.

Когда предки людей и гептаподов впервые обрели искру сознания, они видели одинаковый физический мир, но по-разному интерпретировали свои ощущения; сложившиеся мировоззрения стали результатом этого различия. У людей развилось последовательное восприятие, у гептаподов – одновременное. Мы переживали события по очереди и понимали их взаимосвязь как причины и следствия. Они переживали все события одновременно и понимали лежащую в их основе цель. Цель минимизирования или максимизирования.

Мне вновь и вновь снится сон о твоей смерти. В нем я карабкаюсь на скалы – я, можешь себе представить? – а ты, трехлетняя, сидишь в подобии рюкзака за моей спиной. Мы всего в нескольких футах под уступом, на котором сможем отдохнуть, но ты не хочешь ждать, пока я заберусь на него. Ты начинаешь выбираться из рюкзака. Я приказываю тебе прекратить, но, конечно, ты меня не слушаешь. Я чувствую, как твой вес смещается с одной стороны рюкзака на другую, когда ты вылезаешь; затем чувствую твою левую ногу на плече, затем правую. Я кричу на тебя, но не могу высвободить руку, чтобы тебя схватить. Я вижу волнистый рисунок на подошвах твоих кроссовок, когда ты карабкаешься вверх, а потом вижу, как под ними смещается камень. Ты скользишь прямо мимо меня, а я не могу пошевелиться. Опускаю глаза и вижу, как ты исчезаешь далеко внизу.

Потом внезапно я оказываюсь в морге. Санитар откидывает простыню с твоего лица, и я вижу, что тебе двадцать пять.

– Ты в порядке?

Я сидела в постели; Гэри проснулся от моих движений.

– Да. Просто испугалась. Секунду не могла понять, где нахожусь.

– В следующий раз можем остаться у тебя, – сонно предложил он.

Я поцеловала его.

– Не волнуйся, здесь хорошо.

Мы свернулись клубком, моя спина у его груди, и снова заснули.

Когда тебе будет три, и мы будем взбираться по крутой винтовой лестнице, я буду особенно крепко держать тебя за руку. Ты выдернешь руку.

– Я могу сама, – скажешь ты и отодвинешься от меня, чтобы это доказать, а я вспомню тот сон.

В твоем детстве эта сцена повторится бессчетное число раз. Я почти верю, что благодаря твоей противоречивой натуре именно мои попытки защитить тебя приведут к тому, что ты полюбишь скалолазание: сначала «джунгли» на детской площадке, потом деревья в зеленой полосе вокруг нашего района, скалодромы в альпинистском клубе и, наконец, скалы в национальных парках.

Я закончила последнюю основу в предложении, положила мел и села за стол. Откинулась назад и оглядела написанное мной огромное предложение на гептаподе B, которое покрывало всю доску в моем кабинете. Оно включало несколько сложных клауз, и мне неплохо удалось их объединить.

Глядя на такие предложения, я понимала, почему гептаподы разработали семасиографическую систему письменности вроде гептапода B; она лучше подходила биологическому виду с одновременным восприятием. Для них речь была узким местом, поскольку требовала последовательного выстраивания слов. На письме же все отметки на странице были видны одновременно. Зачем надевать на письменность глоттографическую смирительную рубашку, требуя, чтобы она была такой же последовательной, как речь? Гептаподам бы это и в голову не пришло. Семасиографическое письмо естественным образом использовало преимущество двухмерности страницы; вместо того чтобы скупо выдавать морфемы по одной, оно сразу предлагало целый лист, заполненный ими.

И теперь, когда гептапод B познакомил меня с одновременным восприятием, я поняла логическое обоснование грамматики гептапода A: то, что моему последовательному сознанию казалось избыточно сложным, теперь выглядело попыткой придать гибкость ограниченной последовательной речи. В результате мне стало проще пользоваться гептаподом A, хотя он все равно был слабой заменой гептаподу B.

В дверь постучали, и Гэри просунул голову в кабинет.

– Полковник Вебер будет здесь с минуты на минуту.

Я поморщилась.

– Точно.

Вебер собирался участвовать в беседе с Трескуном и Фыркуном; мне предстояло исполнить роль переводчика, работа, которой я не училась и которую не любила.

Гэри зашел в кабинет и закрыл дверь. Вытащил меня из кресла и поцеловал.

– Пытаешься взбодрить меня перед его приходом? – улыбнулась я.

– Нет, пытаюсь взбодриться сам.

– Признайся, ведь тебя совершенно не интересовали разговоры с гептаподами. Ты взялся за этот проект, чтобы затащить меня в постель.

– Да ты меня насквозь видишь.

Я посмотрела ему в глаза и ответила:

– Даже не сомневайся.

Помню, тебе будет месяц, и я с трудом вылезу из постели, чтобы накормить тебя в два часа утра. В твоей детской будет стоять «младенческий запах» крема от опрелостей и тальковой присыпки, со слабыми аммиачными нотками, исходящими от ведра для подгузников в углу. Я склонюсь над твоей колыбелькой, подниму твое вопящее тельце и сяду в кресло-качалку.

Английское слово «infant», младенец, происходит от латинского «неспособный говорить», но одну вещь ты будешь говорить прекрасно. «Мне плохо», – будешь говорить ты, без устали и без раздумий. Признаюсь, меня восхищает твоя самоотдача: когда ты плачешь, ты превращаешься в воплощение негодования, и каждая жилка в твоем теле участвует в выражении этой эмоции. Забавно: когда ты спокойна, ты словно светишься изнутри, и если бы кто-нибудь нарисовал твой портрет в этот момент, я бы попросила добавить нимб. Но когда ты несчастна, ты превращаешься в клаксон для распространения звука и твоим портретом могла бы стать пожарная сирена.

На этой стадии жизни у тебя не будет ни прошлого, ни будущего; пока я не дам тебе грудь, ты не вспомнишь удовлетворения в прошлом и не будешь предвкушать облегчения в будущем. Как только ты начнешь есть, мир опрокинется и станет правильным. СЕЙЧАС – единственный момент, который ты будешь воспринимать; ты будешь жить в настоящем. Это состояние во многом достойно зависти.

Гептаподов нельзя назвать ни свободными, ни связанными в нашем понимании; они не действуют в соответствии со своей волей, но и не являются беспомощными автоматами. Способ восприятия гептаподов отличает не то, что их поступки совпадают с историческими событиями, а то, что их мотивы также совпадают с историческим замыслом. Они действуют, чтобы создавать будущее, осуществлять хронологию.

Свобода – не иллюзия; она совершенно реальна в контексте последовательного восприятия. В контексте одновременного восприятия свобода лишена смысла, но лишено его и принуждение; это всего лишь другой контекст, не менее и не более правомерный, чем первый. Как в знаменитой оптической иллюзии, изображении элегантной молодой женщины, чье лицо повернуто от зрителя, или старой карги с бородавкой на носу и уткнувшимся в грудь подбородком. Не существует «правильной» интерпретации, обе одинаково достоверны. Но нельзя увидеть обеих одновременно.

Сходным образом знание будущего было несовместимо со свободой воли. То, что позволяло мне проявлять свободу воли, также не давало мне знать будущее. И наоборот, теперь, зная будущее, я никогда не поступлю вопреки этому будущему, в том числе не расскажу никому о том, что мне известно: знающие будущее не говорят о нем. Читавшие Книгу времен никогда в этом не признаются.

Я включила видеомагнитофон и вставила кассету с разговором у зеркала в Форт-Уорте. Дипломатическое лицо вело беседу с гептаподами, а Бургарт выступал в качестве переводчика.

Дипломат описывал моральные верования людей, пытаясь заложить основы для концепции альтруизма. Я знала, что гептаподам известен результат разговора, однако они все равно с энтузиазмом в нем участвовали.

Если бы я могла описать это женщине, которая еще ничего не знает, она могла бы спросить: раз гептаподам уже известно все, что они когда-либо скажут или услышат, к чему вообще пользоваться языком? Логичный вопрос. Но язык предназначался не только для общения – он также был разновидностью действия. Согласно теории речевого акта, утверждения вроде «Вы под арестом», «Нарекаю это судно» и «Обещаю» являлись перформативными: говоривший мог выполнить действие, лишь произнеся слова. Для таких действий знание того, что будет сказано, ничего не меняло. Каждый на свадьбе ждал слов: «Объявляю вас мужем и женой», – но пока священник не произносил их, церемония не считалась совершенной. В перформативном языке произнесение было равносильно действию.

Для гептаподов весь язык был перформативным. Вместо того чтобы использовать его для уведомления, они использовали его для осуществления. Разумеется, гептаподы заранее знали, что будет сказано в любом разговоре, но чтобы их знание стало истинным, этот разговор требовалось провести.

– Сначала Златовласка попробовала кашу папы-медведя, но в ней было полно брюссельской капусты, которую она терпеть не могла.

Ты засмеешься.

– Нет, не так!

Мы будем сидеть рядышком на диване, держа на коленях дорогущую тонкую книжку в твердой обложке. Я продолжу читать:

– Потом Златовласка попробовала кашу мамы-медведя, но в ней было полно шпината, который она тоже терпеть не могла.

Ты положишь ладошку на страницу книги, чтобы прервать меня.

– Читай правильно!

– Я читаю только то, что здесь написано, – невинно отвечу я.

– Нет, неправда. В сказке совсем не так.

– Если ты уже все знаешь, зачем я тебе читаю?

– Потому что я хочу послушать!

Кондиционер в кабинете Вебера почти компенсировал необходимость с ним общаться.

– Они желают провести обмен, – объяснила я, – но это не торговля. Мы просто дадим им кое-что, а они дадут нам кое-что в ответ. Ни одна из сторон не скажет другой заранее, что собирается дать.

На лбу полковника Вебера появились слабые морщины.

– Хотите сказать, они желают обменяться подарками?

Я знала, что нужно ответить.

– Мы не должны считать это «подарками». Мы не знаем, вызывает ли этот обмен такие же ассоциации у гептаподов, как подарки – у нас.

– Мы можем… – Он запнулся в поисках верной формулировки. – …Можем намекнуть, какой подарок хотим?

– Сами они этого делать не будут. Я спросила, можем ли мы высказать просьбу, и они ответили, что да, но это не заставит их сказать, что они нам дадут.

Внезапно я вспомнила, что однокоренным словом с «перформативным» было «перформанс», которым можно описать ощущение от разговора, когда заранее знаешь, что будет сказано: это было похоже на представление.

– Но это повысит вероятность того, что они дадут нам то, о чем мы попросили? – поинтересовался полковник Вебер. Он в глаза не видел сценарий, однако его ответы в точности совпадали с нужными репликами.

– Понятия не имею, – сказала я. – Сомневаюсь, с учетом того, что это не их традиция.

– Если мы вручим подарок первыми, повлияет ли ценность нашего подарка на их подарок?

Он импровизировал, в то время как я долго готовилась к этому неповторимому шоу.

– Нет, – сказала я. – Насколько мы понимаем, ценность предметов обмена не имеет значения.

– Если бы только мои родственники считали так же, – криво усмехнулся Гэри.

Я смотрела, как полковник Вебер поворачивается к нему.

– Вы обнаружили что-то новое в ходе обсуждения физики? – спросил он, точно угадав момент.

– Если вы имеете в виду новую для человечества информацию, то нет, – ответил Гэри. – Гептаподы придерживаются установившегося порядка. Если мы показываем им что-то, они показывают нам свою формулировку, но не предлагают что-то свое и не отвечают на наши вопросы о том, что им известно.

Высказывание, бывшее спонтанным и непринужденным в контексте человеческой беседы, превратилось в ритуальный ответ в свете гептапода B.

Вебер нахмурился.

– Ну хорошо, посмотрим, что на это скажет Госдепартамент. Возможно, нам удастся организовать некую церемонию обмена дарами.

Подобно физическим событиям с их причинной и телеологической интерпретациями, каждое лингвистическое событие тоже имеет две интерпретации: передача информации и выполнение плана.

– Думаю, это хорошая идея, полковник, – сказала я.

Двусмысленность, которой почти никто не заметил. Семейная шутка. Не просите объяснять.

Я делаю успехи в гептаподе B, но знаю, что в действительности воспринимаю реальность не как гептапод. Мое сознание предназначено для человеческих, последовательных языков, и никакое погружение в инопланетный язык не сможет полностью изменить его. Я вижу мир как гибрид человека и гептапода.

Прежде чем я научилась думать на гептаподе B, мои воспоминания копились подобно столбику сигаретного пепла, отходы бесконечно слабого огонька моего сознания, отмечавшего последовательное настоящее. Когда я выучила гептапод B, новые воспоминания начали укладываться, словно огромные блоки, каждый из которых по продолжительности соответствовал годам, и хотя эти блоки ложились не по порядку и не последовательно, вскоре они составили пять десятилетий. На протяжении этого периода я буду знать гептапод B достаточно хорошо, чтобы думать на нем, начиная с бесед с Трескуном и Фыркуном и заканчивая моей смертью.

Обычно гептапод B влияет только на мою память: мое сознание плетется так же, как и прежде, мерцающий огонек едва теплится, и различие лишь в том, что пепельный столбик воспоминаний тянется как назад, так и вперед: настоящего горения не происходит. Но иногда гептапод B захватывает меня целиком, и я одновременно переживаю прошлое и будущее; мое сознание становится полувековым углем, тлеющим вне времени. В моменты таких озарений я воспринимаю эти полвека как одновременность. Этот период охватывает остаток моей жизни – и всю твою.

Я написала семаграммы для «процесс создать-конечную-точку включая-нас», имея в виду: «давайте приступим». Фыркун ответил утвердительно, и демонстрация началась. На втором экране, который установили гептаподы, появилась серия изображений, состоявших из уравнений и семаграмм; один из наших видеоэкранов тоже начал показывать изображения.

Это был второй «обмен подарками», на котором я присутствовала, всего восьмой по счету, и я знала, что он станет последним. В палатке у зеркала было полно людей; здесь присутствовал Бургарт из Форт-Уорта, а также Гэри и физик-ядерщик, различные биологи, антропологи, старшие военные чины и дипломаты. К счастью, воздух в палатке охлаждал кондиционер. Позже мы изучим записи изображений гептаподов, чтобы узнать, каков был их «подарок». Наш представлял собой наскальные рисунки из пещеры Ласко.

Мы все столпились возле второго экрана гептаподов, пытаясь уловить суть мелькавших изображений.

– Предварительные заключения? – спросил полковник Вебер.

– Это не возврат, – ответил Бургарт.

В ходе прошлого обмена гептаподы дали нам информацию о нас самих, которой мы снабдили их прежде. Госдепартамент пришел в ярость, но у нас не было причин считать это оскорблением: возможно, это лишь означало, что ценность данных действительно не играла роли в обменах. Нельзя было исключать, что гептаподы еще снабдят нас космическим двигателем, или холодным ядерным синтезом, или каким-то иным желанным чудом.

– Похоже на неорганическую химию, – сказал физик-ядерщик, показывая уравнение, прежде чем его сменила другая картинка.

Гэри кивнул.

– Возможно, это материаловедение, – согласился он.

– Быть может, мы наконец к чему-то пришли, – сказал полковник Вебер.

– Хочу еще картинки со зверюшками, – прошептала я тихо, чтобы услышал только Гэри, и по-детски надулась. Он улыбнулся и ткнул меня. Я действительно хотела, чтобы гептаподы прочитали очередную лекцию по ксенобиологии, как на двух прошлых обменах; судя по этим лекциям, люди были ближе к гептаподам, чем все другие виды, с которыми те сталкивались. Или еще одну лекцию по истории гептаподов: она пестрела видимыми нелогичными заключениями, но все равно была интересной. Я не хотела, чтобы гептаподы делились с нами новой технологией, потому что не желала видеть, что с ней могут сотворить наши правительства.

Во время обмена информацией я следила за Фыркуном, высматривая признаки нехарактерного поведения. Как обычно, он почти не двигался; я не видела никаких указаний на то, что вскоре случится.

Минуту спустя экран гептаподов погас, а еще через минуту наш тоже отключился. Гэри и большинство других ученых столпились вокруг крошечного видеоэкрана, на котором воспроизводилась презентация гептаподов. Я слышала, как они обсуждают необходимость вызвать специалиста по физике твердого тела.

Полковник Вебер повернулся.

– Вы двое, – сказал он, показав сначала на меня, затем на Бургарта, – договоритесь о времени и месте следующего обмена.

Потом проследовал за остальными к экрану.

– Сейчас, – откликнулась я. Спросила Бургарта: – Кто возьмет на себя честь, ты или я?

Я знала, что Бургарт так же хорошо выучил гептапод B, как и я.

– Это твое зеркало, – ответил он. – Действуй.

Я снова уселась за переговорный компьютер.

– Готова спорить, в аспирантуре тебе и в голову не приходило, что ты будешь работать армейским переводчиком.

– Это точно, – сказал он. – До сих пор не могу в это поверить.

Каждая наша фраза казалась отрепетированным разговором шпионов, которые встретились в людном месте, но держат прикрытие.

Я написала семаграммы для «место обмен-передача разговор включая-нас» с вопросительной модуляцией.

Фыркун написал ответ. Теперь мне пришла пора нахмуриться, а Бургарту – спросить:

– Что он имеет в виду?

Бургарт ни на мгновение не вышел из роли.

Я написала запрос на уточнение; ответ Фыркуна был прежним. Потом он выплыл из комнаты.

Этот акт нашей пьесы подошел к концу.

Полковник Вебер приблизился к нам.

– Что происходит? Куда он делся?

– Он сказал, что гептаподы уходят, – ответила я. – Не только он – все они.

– Позовите его назад. Спросите, что это значит.

– Э-э, не думаю, чтобы у Фыркуна был пейджер, – сказала я.

Изображение комнаты в зеркале исчезло столь внезапно, что мои глаза лишь секунду спустя поняли, что видят другую сторону палатки. Зеркало стало совершенно прозрачным. Беседа у экрана с записями стихла.

– Что за чертовщина тут творится?

Гэри обошел зеркало, дотронулся рукой до задней поверхности: я видела бледные овалы в местах, где кончики его пальцев соприкасались с ней.

– Полагаю, – сказал он, – мы только что стали свидетелями трансмутации на расстоянии.

Я услышала тяжелые шаги по сухой траве. В палатку ворвался запыхавшийся солдат с огромной рацией в руке.

– Полковник, сообщение из…

Вебер выхватил у него рацию.

Помню, каково будет наблюдать за тобой, когда тебе будет всего один день. Твой отец ненадолго отлучится в больничный кафетерий, ты будешь лежать в своей колыбельке, а я склонюсь над тобой.

После родов пройдет совсем мало времени, и я все еще буду чувствовать себя выжатой как лимон. Ты будешь казаться слишком маленькой, учитывая, какой огромной я ощущала себя во время беременности; клянусь, во мне хватило бы места для кого-то намного крупнее и крепче тебя. Твои ручки и ножки будут длинными и тонкими, еще лишенными пухлости. Твое личико будет красным и сморщенным, отекшие веки будут крепко сжаты – фаза гнома, предшествующая фазе ангелочка.

Я проведу пальцем по твоему животу, дивясь невероятной мягкости твоей кожи, гадая, поцарапает ли ее шелк, словно мешковина. Потом ты начнешь извиваться, изгибая тельце и по очереди толкая ножками, и я узнаю движение, которое множество раз ощущала, пока ты находилась внутри меня. Так вот на что это похоже.

Я воспряну духом при виде этого свидетельства уникальной связи между матерью и ребенком, этого доказательства, что я носила именно тебя. Я никогда прежде тебя не видела, но смогла бы узнать в море младенцев. Не эта. Нет, не она. Погодите, вон та.

Да, это она. Она моя.

Тот «обмен дарами» был нашей последней встречей с гептаподами. Внезапно по всему миру их зеркала стали прозрачными, а их корабли покинули орбиту. Последующий анализ зеркал установил, что они представляют собой пластины из кварцевого стекла, совершенно инертные. Информация последнего обмена описывала новый класс сверхпроводящих материалов, но, как позже выяснилось, повторяла результаты исследования, недавно проведенного в Японии; ничего нового для человечества.

Мы так и не узнали, почему гептаподы ушли, так же как и не узнали, почему они явились или почему сделали то, что сделали. Мое новое понимание не давало доступа к этой информации; предположительно, поведение гептаподов было объяснимо с последовательной точки зрения, но мы не нашли этого объяснения.

Я бы хотела смотреть на мир, как гептаподы, хотела бы чувствовать, как они. Тогда, возможно, мне бы удалось полностью погрузиться в неизбежность событий, а не бродить до конца жизни по линии их прибоя. Но этому не бывать. Я продолжу заниматься языками гептаподов, как и другие лингвисты из зеркальных команд, но никто из нас не продвинется дальше, чем мы успели продвинуться, когда гептаподы были здесь.

Работа с гептаподами изменила мою жизнь. Я встретила твоего отца и выучила гептапод B, и эти события позволили мне знать тебя сейчас, в залитом лунным светом внутреннем дворе. В конце концов, много лет спустя я останусь без твоего отца и без тебя. От этого момента у меня сохранится только язык гептаподов. Поэтому я слушаю внимательно и не упускаю ни одной детали.

С самого начала я знала свою цель и выбирала путь соответственно. Но к чему я направляюсь – к экстремуму радости или боли? Чего достигну – минимума или максимума?

Эти вопросы крутятся в моей голове, когда твой отец спрашивает:

– Хочешь завести ребенка?

И я улыбаюсь, и отвечаю: «Да», – и высвобождаюсь из его объятий, и, держась за руки, мы входим в дом, чтобы заняться любовью, чтобы сделать тебя.

Ад – это отсутствие Бога[28]

Это история человека по имени Нил Фиск, который возлюбил Господа. Главным в жизни Нила стало событие одновременно ужасное и обыденное: смерть его жены Сары. Когда она умерла, Нил не помнил себя от скорби – скорби, которая была мучительной не только по причине своей силы, но также потому, что скорбь эта оживляла и подчеркивала все прежние боли его жизни. Смерть Сары заставила Нила пересмотреть отношения с Богом – и подтолкнула к путешествию, которое изменило его навсегда.

Нил родился с патологией: его вывернутое наружу левое бедро было на несколько дюймов короче правого; по-научному это называлось «проксимальная локальная недостаточность бедра». Большинство людей, которых он встречал, считали это деянием Божьим, но мать Нила во время беременности не видела никаких явлений. Причиной его болезни было неправильное развитие конечности на шестой неделе внутриутробного развития, ничего больше. На самом деле, по мнению матери Нила – хотя вслух она никогда этого не говорила, – вина лежала на его сбежавшем отце, чьи деньги могли бы позволить корректирующую операцию.

В детстве Нил иногда гадал, действительно ли его наказал Господь, однако большую часть времени он винил в своем несчастье товарищей по школе. Их равнодушная жестокость, инстинктивное умение выявлять слабые места в эмоциональной броне жертвы, укрепление собственной дружбы за счет садизма – Нил полагал это проявлениями человеческой натуры, не Божественной. И хотя одноклассники часто упоминали Бога в своих насмешках, Нил вовсе не считал Его ответственным за их поступки.

Но хотя Нил не винил Господа, любви к Нему он тоже никогда не испытывал; ни воспитание, ни личные качества не побудили его обратиться к Богу за силой или облегчением страданий. Всевозможные испытания, с которыми он столкнулся, пока взрослел, были случайными либо имели человеческую природу, и Нил противостоял им при помощи человеческих средств. Он превратился во взрослого, который – подобно многим другим – считал Божественные деяния абстракцией, пока они не вторглись в его собственную жизнь. Ангелы являлись другим людям, и Нил слышал об этом только в выпусках вечерних новостей. Он жил совершенно обычно: работал управляющим в фешенебельном многоквартирном доме, собирал арендную плату и занимался ремонтом. На взгляд Нила, его жизнь вполне могла продолжаться, счастливо или нет, без вмешательства свыше.

Так он думал до смерти жены.

Это было ничем не примечательное явление, не слишком масштабное по сравнению с большинством, несущее благословение одним и бедствия другим. Ангел Нафанаил явился в центральном торговом районе города. Имели место четыре чудесных исцеления: удаление двух карцином, восстановление спинного мозга у паралитика и прозрение недавно ослепшего. Также имели место два чуда, не связанные с исцелением: курьерский фургон, водитель которого упал в обморок при виде ангела, остановился прежде, чем въехал на оживленный тротуар; еще одного мужчину при отбытии ангела пронзила стрела Небесного света, которая выжгла ему глаза, но укрепила веру.

Жена Нила Сара Фиск стала одной из восьми жертв. Ее порезало осколками стекла, когда ревущая стена огня выбила витрину кафе, в котором она обедала. Сара истекла кровью за несколько минут, а другие посетители кафе могли лишь слушать, как она кричит от боли и страха, и затем наблюдать вознесение ее души на Небеса.

Нафанаил прибыл без конкретного послания; прощальные слова ангела, прогремевшие над всем районом явления, были стандартными: «Узрите силу Господа». Души трех жертв из восьми были приняты в рай, пять были отвергнуты – лучший результат, чем предполагала статистика по смертям от всех возможных причин. Шестьдесят два человека обратились за медицинской помощью, повреждения разнились от легкого сотрясения до разрыва барабанной перепонки и ожогов, требовавших пересадки кожи. Общая сумма материального ущерба составила $8.1 миллиона, которые частные страховые компании отказались оплачивать, сославшись на причину бедствия. После явления множество людей истово уверовали в Господа, из благодарности или страха.

Увы, Нил Фиск был не из их числа.

* * *

После явления все свидетели обычно собираются и обсуждают, как это общее переживание изменило их жизни. Свидетели последнего явления Нафанаила тоже организовали групповые встречи, и члены семей погибших получили приглашения, поэтому Нил начал туда ходить. Встречи проводились раз в месяц в подвале большой церкви в центре города; там стояли ряды металлических складных стульев, а в задней части помещения располагался стол с кофе и пончиками. Каждый пришедший получал бейдж-наклейку, на которой маркером было написано его имя.

В ожидании начала встречи люди стояли, пили кофе и болтали. Большинство тех, с кем беседовал Нил, считали его ногу результатом явления, и ему приходилось объяснять, что он не свидетель, а супруг одной из погибших. Его это не слишком беспокоило: он привык говорить о своей ноге. Что его беспокоило, так это настроение встреч: рассказывая о своей реакции на явление, участники заявляли о новообретенной вере в Господа и пытались убедить понесших утрату, что им следует испытывать те же чувства.

Реакция Нила на подобные уговоры зависела от их источника. Если это был обычный свидетель, Нил испытывал легкое раздражение. Если чудом исцелившийся человек говорил ему возлюбить Господа, Нил подавлял желание удушить счастливчика. Но больше всего Нила встревожили слова мужчины по имени Тони Крейн: его жена тоже погибла во время явления, и теперь Крейн всем своим видом демонстрировал благоговейное раболепие. Приглушенным, слезливым голосом он объяснял, что примирился с участью слуги Божьего, и советовал Нилу поступить так же.

Нил не перестал ходить на встречи – ему казалось, что он должен делать это ради Сары, – однако нашел еще одну группу, более близкую его чувствам: группу поддержки для тех, кто потерял близких во время явления и теперь сердился на Бога. Они собирались раз в неделю в комнате в местном клубе и обсуждали печаль и ярость, кипевшие внутри.

Все члены группы в целом сочувствовали друг другу, несмотря на различное отношение к Богу. Некоторые из тех, кто прежде веровал, старались сохранить свою веру; другие без раздумий отказывались от нее. Некоторые из тех, кто не верил раньше, теперь считали свою позицию оправданной; другие столкнулись с почти невероятной задачей уверовать. К собственному ужасу, Нил понял, что принадлежит к последним.

Как всякий неверующий человек, Нил никогда не уделял много внимания тому, куда попадет его душа; он всегда полагал, что его ждет ад, и примирился с этим. Таково было положение вещей, да и в физическом смысле ад вряд ли окажется хуже смертного плана.

Это означало вечное отлучение от Господа, не больше и не меньше; сия истина была очевидна каждому, кто видел явления ада. Явления эти случались на регулярной основе: земля становилась прозрачной, и перед тобой, словно сквозь дыру в полу, открывался ад. Заблудшие души мало отличались от живых людей, их вечные тела напоминали смертные. С ними нельзя было общаться – отлучение от Господа означало, что они не видят смертный план, где проявляются Его деяния, – но пока явление длилось, ты мог слышать их разговоры, смех или плач, как будто они были живыми.

Люди по-разному реагировали на это. Верующие обычно возбуждались, не потому, что видели нечто пугающее, а потому, что им напоминали о возможной вечности за пределами Рая. Нил, напротив, не испытывал никаких чувств; на его взгляд, заблудшие души в целом были не более несчастливы, чем он, и их жизнь в аду была не хуже, чем его на смертном плане, а в некотором отношении даже лучше: вечные тела не страдают от врожденных аномалий.

Разумеется, все знали, что на Небесах несравнимо прекрасней, но Нилу они всегда казались слишком далекими, как богатство, или слава, или гламур. Такие люди, как он, после смерти отправлялись в ад, и Нил не видел смысла менять свою жизнь в надежде избегнуть этого. А поскольку прежде Бог не принимал никакого участия в его судьбе, он не боялся отлучения от Господа. Перспектива жизни без Божественного вмешательства, жизни в мире, где удачи и несчастья не были преднамеренными, не внушала ему ужаса.

Теперь Сара оказалась на Небесах, и ситуация изменилась. Больше всего на свете Нил хотел воссоединиться с ней, а единственным способом попасть на Небеса было возлюбить Господа всем сердцем.

* * *

Это история Нила, но чтобы рассказать ее правильно, нужно рассказать истории двух других людей, чьи жизни переплелись с его жизнью. Первая из них – Дженис Рейлли. То, что люди думали про Нила, на самом деле случилось с Дженис. На восьмом месяце беременности мать Дженис не справилась с управлением автомобилем и врезалась в телефонный столб во время внезапного града: ледяные глыбы сыпались с чистого неба и прыгали по дороге, словно шарики из гигантского шарикоподшипника. Женщина сидела в машине, испуганная, но целая и невредимая, когда увидела плывущие по небу серебристые языки пламени, впоследствии опознанные как ангел Бардиил. От этого зрелища она словно окаменела, но не настолько, чтобы не заметить странное чувство оседания в матке. Ультразвук показал, что у нерожденной Дженис Рейлли больше нет ног: похожие на ласты ступни крепились прямо к тазобедренным суставам.

Жизнь Дженис могла пойти по тому же пути, что и жизнь Нила, однако через два дня после ультразвука случилось следующее. Родители Дженис сидели за кухонным столом, плача и гадая, чем заслужили эту кару, когда им явилось видение: спасенные души четырех усопших родственников возникли перед ними, озарив кухню золотым сиянием. Спасенные не произнесли ни слова, но их блаженные улыбки внушали безмятежность. С этого мгновения Рейлли уверовали, что увечье дочери не было наказанием.

В результате Дженис выросла, воспринимая отсутствие ног как дар; родители объяснили, что Господь одарил ее особым предназначением, поскольку решил, что ей оно под силу, и Дженис поклялась, что не подведет Его. Без гордости и вызова она считала своим долгом демонстрировать другим, что ее увечье свидетельствует не о слабости, а о силе.

В детстве у нее не возникало проблем со школьными товарищами: когда ты красива, уверена в себе и харизматична – а Дженис была именно такой, – дети не обращают внимания на инвалидное кресло. Уже будучи подростком, она поняла, что в убеждении нуждались вовсе не ученики со здоровыми телами. Намного важнее было подать пример другим инвалидам, осененным Господом или нет, вне зависимости от того, где они жили. Дженис начала выступать на публике и рассказывать увечным, что они обладают силой, которой от них требует Господь.

Со временем она приобрела славу и последователей. Дженис зарабатывала на жизнь писательством и выступлениями и организовала некоммерческую организацию, призванную нести ее послание. Люди присылали ей письма с благодарностями за то, что она изменила их жизнь, и письма эти дарили Дженис чувство удовлетворения, какого Нил никогда не испытывал.

Такова была жизнь Дженис, пока она не стала свидетелем явления ангела Рашиила. Она открывала дверь своего дома, когда земля содрогнулась. Сначала Дженис подумала, что эти сотрясения имеют естественную причину – хотя данный район не был сейсмически активным, – и решила переждать в дверном проеме. Несколько секунд спустя она увидела серебристую вспышку в небе, поняла, что это ангел, и лишилась сознания.

Очнувшись, Дженис испытала самое большое удивление в своей жизни при виде двух ног, длинных, мускулистых и полностью дееспособных.

Впервые встав, Дженис была потрясена: она оказалась выше, чем ожидала. Сохранять равновесие на такой высоте без помощи рук было непросто, а одновременно ощущать подошвами ног землю – крайне странно. Спасатели, обнаружившие Дженис бесцельно бредущей по улице, решили, что у нее шок, но она – дивясь возможности смотреть им прямо в глаза, – объяснила случившееся.

Когда по явлению собрали статистику, возвращение ног Дженис посчитали благословением, и она испытывала смиренную благодарность за свою удачу. Лишь на первом собрании группы поддержки к благодарности начала примешиваться вина. Дженис познакомилась с двумя раковыми больными, которые видели явление Рашиила, решили, что вот-вот исцелятся, и были жестоко разочарованы. Дженис поняла, что гадает: почему ее удостоили благословением, а их – нет?

Родные и друзья Дженис сочли возвращение ног наградой за прекрасное исполнение задачи, которую возложил на нее Господь, однако такое толкование вызвало у Дженис новый вопрос. Хотел ли Бог, чтобы она остановилась? Конечно нет, проповеди были главным делом ее жизни, и бесчисленные люди нуждались в ее послании. Она должна была продолжить работу ради себя и других.

Ее сомнения усилились на первом выступлении после явления, перед недавно парализованными людьми в инвалидных колясках. Дженис произносила обычные вдохновенные слова, заверяя собравшихся, что у них хватит сил встретить ждущие впереди трудности. Потом у нее спросили, означает ли возвращение ног, что она выдержала испытание. Дженис не знала, что ответить: едва ли она могла пообещать, что однажды их увечья исчезнут. В действительности она поняла, что любой намек на вознаграждение можно растолковать как осуждение тех, кто остался инвалидом, а ей вовсе не хотелось этого. Она могла лишь сказать, что не знает, почему ее исцелили, однако такой ответ слушателей явно не устроил.

Дженис вернулась домой встревоженная. Она по-прежнему не сомневалась в своем послании, но, на взгляд публики, утратила главную причину, по которой ей верили. Как могла она вдохновлять других людей, которых коснулся Господь, видеть в своем увечье символ силы, если сама больше не была увечной?

Мог ли это быть вызов, проверка умения нести слово Божье? Господь явно усложнил ее задачу; быть может, возвращение ног являлось преградой, которую ей следовало преодолеть, точно так же как прежнее их изъятие.

Это толкование подвело Дженис на следующем выступлении. В зале собрались свидетели явления Нафанаила – ее часто приглашали выступать перед такими группами в надежде ободрить страдальцев. Вместо того чтобы замять проблему, Дженис начала с описания явления, которое недавно видела. Она объяснила, что хотя ее случай можно назвать благословением, на самом деле перед ней тоже стоял вызов: она тоже была вынуждена прибегать к ресурсам, которых прежде не касалась.

Слишком поздно Дженис поняла, что допустила ошибку. Мужчина с искалеченной ногой поднялся и спросил: неужели она всерьез считает, что возвращение ее ног сравнимо со смертью его жены? Неужели приравнивает свои муки к его страданиям?

Дженис тут же заверила его, что ни в коем случае, что она не в состоянии даже представить, какую боль он испытывает. Но, сказала она, Господь не посылает всем одно и то же испытание: каждый получает свое. Тяжесть испытания субъективна, и потому сравнить переживания двух разных людей невозможно. И точно так же, как те, чьи страдания кажутся сильнее, должны испытывать сочувствие к нему, он сам должен испытывать сочувствие к тем, чьи страдания кажутся не столь ужасными.

Мужчину это не впечатлило. Дженис одарили тем, что любой другой человек счел бы фантастическим благословением, – а она жалуется. Он демонстративно покинул собрание, не слушая попыток Дженис объясниться.

Разумеется, этим мужчиной был Нил Фиск. За свою жизнь он неоднократно слышал имя Дженис Рейлли, обычно от людей, которые считали его больную ногу знаком Божьим. Эти люди приводили ее в пример, говорили, что именно так следует реагировать на физическое увечье. Нил не отрицал, что полное отсутствие ног намного хуже деформированного бедра. К несчастью, ее жизненный подход казался ему настолько чуждым, что даже в лучшие времена он ничему не смог бы у нее научиться. Теперь, снедаемый скорбью и мучимый загадкой, почему ей достался дар, в котором она не нуждалась, Нил счел ее слова оскорбительными.

В последовавшие дни Дженис все чаще терзалась сомнениями, не в состоянии решить, что же означало возвращение ног. Проявляла ли она неблагодарность за этот дар? Был ли он одновременно и благословением, и испытанием? Возможно, он был наказанием, свидетельством того, что она плохо исполняла свой долг. Существовало много вариантов, и Дженис не знала, чему верить.

* * *

Еще один человек сыграл важную роль в истории Нила, хотя они встретились лишь в самом конце путешествия. Этого человека зовут Итан Мид.

Итан вырос в семье людей, которые верили, но не слишком истово. Его родители благодарили Господа за хорошее здоровье и материальное положение, однако не были свидетелями явлений или видений. Они просто думали, что – прямо или косвенно – обязаны своим благосостоянием Богу. Их вера никогда не подвергалась серьезному испытанию и могла не пережить его; их любовь к Господу основывалась на довольстве положением вещей.

Итан был не таким. С детства он не сомневался, что Господь предназначил ему особую миссию, и ждал знака, который открыл бы, в чем эта миссия заключалась. Он хотел бы стать проповедником, но ему нечего было рассказать пастве; смутные ожидания тут не годились. Он жаждал встречи с Божественным, жаждал откровения.

Он мог бы отправиться на святое место – по неизвестным причинам в таких местах явления ангелов случались на регулярной основе, – но ему казалось, что такой поступок будет слишком самонадеянным. Обычно святые места были последней надеждой отчаявшихся, искавших чудесного исцеления для искалеченного тела либо Небесного света для искалеченной души, а Итан не отчаялся. Он решил, что будет продолжать жить, как жил, и со временем ему все откроется. В ожидании этого откровения он делал что мог: устроился на работу библиотекарем, женился на женщине по имени Клэр, вырастил двух детей. И по-прежнему высматривал символы высшего предназначения.

Он подумал, что его час настал, когда увидел явление Рашиила – то самое, что в милях от Итана вернуло ноги Дженис Рейлли. Итан в одиночестве шагал к своему автомобилю в середине парковки, когда земля содрогнулась. Инстинкты подсказали ему, что это явление, и он преклонил колени, не чувствуя страха – только радость и благоговение от того, что вот-вот узнает свою миссию.

Минуту спустя земная дрожь прекратилась, и он огляделся, но не встал с колен. Лишь выждав еще несколько минут, Итан поднялся. Асфальт пересекала широкая извилистая трещина, начинавшаяся прямо перед ним и уходившая к улице. Трещина словно указывала направление, поэтому он пробежал вдоль нее несколько кварталов и наконец встретил других выживших, мужчину и женщину, которые вылезали из небольшого разлома, что разверзся у них под ногами. Итан вместе с ними дождался спасателей, которые отвезли их в убежище.

Итан посещал собрания группы поддержки и познакомился с другими свидетелями явления Рашиила. После нескольких встреч он заметил определенный шаблон. Разумеется, были те, кто пострадал, и те, кто исцелился. Но также были те, чьи жизни изменились в ином смысле: мужчина и женщина, которых он встретил, влюбились друг в друга и вскоре объявили о помолвке; женщина, которую придавило рухнувшей стеной, решила стать фельдшером «Скорой помощи» после того, как ее спасли. Бизнес-леди заключила договор, который спас ее от надвигавшегося банкротства; лишившийся дела бизнесмен увидел в этом знак, что ему следует изменить свою жизнь. Создавалось впечатление, что все, за исключением Итана, нашли способ истолковать случившееся.

Итан не получил очевидного порицания или благословения и не знал, что за послание ему предназначалось. Его жена Клэр предложила считать явление напоминанием о том, что ему следует ценить то, что он имеет, однако Итана это объяснение не удовлетворило. Он полагал, что каждое явление – вне зависимости от места – служило этой цели, а раз он лично стал свидетелем, значит, в этом был некий высший смысл. Его разум терзался мыслью, что он упустил свой шанс, что существовал некий другой свидетель, с которым он должен был встретиться, но не встретился. Это явление могло быть только знаком, которого он ждал так долго; он не мог проигнорировать его. Однако все это не раскрывало Итану, что же ему делать.

В конце концов он прибегнул к методу исключения: взял список всех свидетелей и вычеркнул тех, кто нашел четкое объяснение пережитому. Итан решил, что один из оставшихся и окажется тем человеком, чья судьба неким образом переплетена с его собственной. Среди смущенных или неуверенных отыщется тот, кого ему предназначалось встретить.

Когда он закончил, в списке осталось лишь одно имя: Дженис Рейлли.

* * *

На людях Нил, как и положено взрослому человеку, мог скрыть печаль, но стоило ему оказаться в своей квартире, как эмоциональные шлюзы распахивались. Осознание отсутствия Сары захлестывало его с головой, и он падал на пол и рыдал. Он сворачивался в клубок, сотрясаясь от истерических всхлипываний, слезы и сопли ручьями текли по его лицу, страдания накатывали огромными волнами, становясь все сильнее, настолько сильными, что он не мог больше их выносить, не думал даже, что такие страдания бывают. Минуты или часы спустя боль утихала, и он обессиленно забывался сном. А на следующее утро просыпался, чтобы встретить очередной день без Сары.

Старушка из дома Нила пыталась утешить его, говоря, что со временем боль ослабнет, и пусть он никогда не забудет свою жену, но хотя бы сможет двигаться дальше. Что однажды он встретит другую женщину, и обретет с ней счастье, и научится любить Господа, и, когда придет время, отправится на Небеса.

Намерения у этой женщины были самые добрые, но Нила ее слова не утешали. Отсутствие Сары казалось открытой раной, и мысль о том, что однажды он перестанет испытывать боль от ее утраты, была не чуждой, а просто непостижимой. Если бы самоубийство избавило его от страданий, он бы не раздумывая покончил с собой, однако это лишь разлучило бы его с Сарой навсегда.

Вопрос самоубийства регулярно поднимался на собраниях группы поддержки, и рано или поздно кто-нибудь непременно вспоминал Робин Пирсон, женщину, которая ходила на встречи за несколько месяцев до Нила. Муж Робин заболел раком желудка в ходе явления ангела Макатиила. Женщина целыми днями не покидала его больничную палату, но он внезапно умер, когда она уехала домой постирать белье. Присутствовавшая при этом медсестра сказала Робин, что его душа вознеслась на Небеса, поэтому она начала посещать собрания группы поддержки.

Много месяцев спустя Робин пришла на встречу, дрожа от ярости. Рядом с ее домом произошло явление ада, и она увидела мужа среди заблудших душ. Робин отправилась к медсестре, и та призналась, что солгала в надежде, что Робин научится любить Господа и, в отличие от мужа, спасется. На следующую встречу Робин не пришла, а потом группа узнала, что она покончила с собой, чтобы воссоединиться с мужем.

Никто не знал, каковы отношения Робин и ее мужа после смерти, однако успешные воссоединения случались. Некоторые пары действительно счастливо обретали друг друга посредством самоубийства. Группу поддержки посещали люди, спутники которых отправились в ад, и они говорили, что разрываются между желанием жить дальше и желанием воссоединиться с супругом. Нил находился в другой ситуации, но первой его реакцией на их рассказы была зависть: если бы Сара попала в ад, самоубийство решило бы все его проблемы.

Такова была постыдная правда: Нил понял, что если бы пришлось выбирать: он в аду, а Сара в раю или они вместе в аду, – он бы выбрал последнее. Предпочел бы, чтобы Сара была отлучена от Господа, а не от него. Он знал, что это эгоистично, но ничего не мог поделать со своими чувствами: Нил верил, что Сара в обоих случаях будет счастлива, однако сам он мог быть счастлив лишь вместе с ней.

Прежний опыт общения Нила с женщинами был печальным. Слишком часто он начинал заигрывать с девушкой в баре, а когда поднимался на ноги, она при виде его увечья мгновенно вспоминала, что ей пора. Однажды женщина, с которой он встречался несколько недель, разорвала отношения, объяснив, что хотя лично она не считает его ногу дефектом, но стоит им вместе появиться на публике, как окружающие начинают думать, что с ней что-то не так, раз она встречается с калекой. Ведь он понимает, что это несправедливо по отношению к ней?

Сара была первой женщиной, чье отношение ничуть не изменилось, на чьем лице при виде его ноги не мелькнула жалость, или ужас, или изумление. Хотя бы по этой причине Нил готов был влюбиться в нее; узнав все грани ее личности, он был окончательно покорен. А поскольку в ее обществе проявлялись его лучшие качества, она тоже в него влюбилась.

Нил удивился, когда Сара сказала ему, что она верующая. Ее вера никак не проявлялась – она не ходила в церковь, разделяя неприязнь Нила к поведению большинства прихожан, – но она испытывала молчаливую благодарность к Господу за жизнь. Сара никогда не пыталась обратить Нила, утверждая, что вера может исходить только изнутри и ниоткуда больше. Они редко обсуждали этот вопрос, и обычно Нил мог с легкостью вообразить, что их взгляды на Бога совпадают.

Но нельзя сказать, что вера Сары не оказала влияния на Нила. Напротив, Сара была самым лучшим аргументом за любовь к Господу. Если эта любовь сделала Сару такой, какая она есть, значит, в этой любви есть смысл. За годы супружеской жизни представления Нила о мире изменились в лучшую сторону, и, возможно, однажды он бы начал испытывать к Господу благодарность, если бы они с Сарой состарились вместе.

Смерть Сары лишила его этой конкретной возможности – но не возможности полюбить Бога. Нил мог бы увидеть в этом напоминание, что нельзя принимать будущие десятилетия жизни как данность. Мог бы содрогнуться, осознав, что, если бы они умерли вместе, его душа пропала бы и они были бы разлучены навсегда. Мог бы принять гибель Сары за звоночек, напоминающий возлюбить Господа, пока еще есть время.

Вместо этого Нил обиделся на Бога. Сара была величайшим благословением его жизни, а Бог ее отнял. И теперь он должен возлюбить Его за это? Похититель словно требовал любви в качестве выкупа за возвращение Сары. С покорностью Нил бы справился, но искренняя, чистосердечная любовь? Заплатить такой выкуп он не мог.

С этим парадоксом столкнулись несколько членов группы поддержки. Один из них, мужчина по имени Фил Соумс, справедливо заметил, что, если отнестись к этому как к условию, обязательно потерпишь неудачу. Нельзя возлюбить Господа ради достижения цели – нужно возлюбить Его исключительно ради Него самого. Если ты полюбишь Бога, чтобы встретиться с супругом, значит, это не будет истинной верой.

Женщина по имени Валери Томмасино заявила, что не стоит даже пытаться. Она читала книгу, опубликованную гуманистическим движением; его приверженцы считали, что неправильно любить Бога, который причиняет подобную боль, и призывали действовать в соответствии с собственными представлениями о морали, а не подчиняться кнуту и прянику. Эти люди после смерти попадали в ад, гордо бросая вызов Господу.

Нил тоже прочел брошюру гуманистического движения; больше всего ему запомнились цитаты падших ангелов. Явления падших ангелов случались нечасто и не приносили ни радости, ни вреда; эти ангелы действовали не по указанию Божьему, а просто проходили сквозь смертный план, направляясь по своим невообразимым делам. Когда они все-таки являлись, люди задавали ангелам вопросы: известны ли им намерения Господа? Почему они восстали? Падшие ангелы всегда отвечали одно и то же: Решайте сами. Мы приняли решение самостоятельно. Советуем вам поступить точно так же.

Последователи гуманистического движения тоже приняли решение самостоятельно, и если бы не Сара, Нил выбрал бы то же самое. Но он хотел вернуть ее, а единственный способ добиться этого заключался в том, чтобы найти повод возлюбить Господа.

В поисках основания для своей веры некоторые члены группы поддержки утешали себя тем, что их близкие не страдали, когда Господь забрал их, и умерли мгновенно. У Нила не было даже этого: осколки стекла нанесли Саре ужасные раны. Конечно, могло быть хуже. Сын-подросток одной пары попал в ловушку из-за пожара, причиной которого стало явление ангела, и получил тяжелые ожоги восьмидесяти процентов тела, прежде чем до него добрались спасатели. Его смерть была облегчением. По сравнению с ним Саре повезло, но не настолько, чтобы Нил возлюбил Господа.

Нил придумал только одну вещь, которая заставила бы его возблагодарить Господа: если бы Он позволил Саре явиться перед ним. Он испытал бы невероятное облегчение, просто увидев ее улыбку; никогда прежде ему не являлись спасенные души, и подобный опыт сейчас значил бы для него намного больше, чем прежде.

Однако видения не случались лишь потому, что человек нуждался в них, и к Нилу никто не пришел. Ему предстояло отыскать собственный путь к Господу.

На следующем собрании группы поддержки свидетелей явления Нафанаила Нил подошел к Бенни Васкезу, чьи глаза выжгло Небесным светом. Бенни посещал не все встречи – его приглашали выступать на других собраниях. Мало кто лишался глаз в ходе явления, поскольку Небесный свет проникал на смертный план лишь на короткие мгновения, когда ангел покидал Небеса или возвращался на Них; поэтому безглазые свидетели считались своего рода знаменитостями, и их звали в церкви выступать перед прихожанами.

Теперь Бенни был слепым, как земляной червь: у него не просто не было глаз и глазниц – на черепе не осталось даже места для них, и скулы примыкали прямо ко лбу. Свет, который сделал его душу настолько совершенной, насколько это возможно на смертном плане, также искалечил его тело; считалось, что это демонстрирует избыточность физических тел на Небесах. Используя оставшиеся возможности выражать чувства посредством лица, Бенни всегда щеголял блаженной, восторженной улыбкой.

Нил надеялся услышать от Бенни откровение, которое поможет ему возлюбить Господа. Бенни описывал Небесный свет как нечто невероятно прекрасное, зрелище столь величественное, что исчезали малейшие сомнения. Оно представляло неопровержимое доказательство того, что Бога нужно любить, объяснение, делавшее это очевидным, как 1+1 = 2. К несчастью, хотя Бенни мог провести множество аналогий с воздействием Небесного света, его слова не имели подобного эффекта. Верующих описания Бенни приводили в восторг; Нилу они казались разочаровывающе туманными. Поэтому он решил поискать совета в ином месте.

Прими тайну, сказал священник местной церкви. Если сможешь возлюбить Господа, даже не получив ответа на свои вопросы, тебе от этого будет только лучше.

Признай, что нуждаешься в Нем, предложила популярная книга духовных наставлений, которую приобрел Нил. Когда поймешь, что самодостаточность – это иллюзия, будешь готов.

Посвяти себя целиком и полностью, призвал проповедник из телевизора. Принятие мук есть доказательство твоей любви. Быть может, смирение не принесет облегчения в этой жизни, но противление лишь усугубит наказание.

Все эти стратегии помогли различным людям; каждая из них могла привести человека к вере. Однако усвоить их было нелегко, и для Нила они оказались невыполнимыми.

В конце концов Нил попытался поговорить с родителями Сары, и это свидетельствовало о степени его отчаяния: их отношения всегда были натянутыми. Родители любили Сару, но часто укоряли ее за то, что она недостаточно демонстрирует свою веру. Когда дочь вышла замуж за неверующего, они были потрясены. Со своей стороны, Сара всегда замечала в родителях излишнюю склонность судить других, и их неодобрение по отношению к Нилу только подкрепило ее мнение. Но теперь Нилу казалось, что у них есть что-то общее – ведь они вместе оплакивали утрату Сары, – и потому он приехал в их колониальный дом в пригороде, надеясь, что они помогут ему облегчить скорбь.

Как он заблуждался. Вместо сочувствия Нил получил обвинения в смерти Сары. Ее родители пришли к такому выводу за недели, прошедшие с похорон; они решили, что их дочь забрали, дабы оставить Нилу послание, и теперь они вынуждены страдать лишь потому, что он не верит в Бога. Теперь родители Сары не сомневались, что, несмотря на все его объяснения, увечная нога Нила действительно являлась знаком Божьим, и если бы он в связи с этим проявил достаточное смирение, Сара была бы жива.

Не следовало удивляться их реакции: люди часто придавали ноге Нила нравственное значение, хотя Бог не имел к этому никакого отношения. Теперь, когда его постигло несчастье, к которому Бог имел самое непосредственное отношение, кто-то неизбежно должен был предположить, что Нил это заслужил. По чистой случайности он услышал это утверждение в момент наибольшей уязвимости, когда оно могло произвести самый сильный эффект.

Нил не считал, что его свойственники правы, однако начал гадать, не следовало ли прислушаться к их мнению. Быть может, думал он, лучше жить в истории, где праведники получают вознаграждение, а грешники – наказание, даже если критерии праведности и греха ему недоступны, чем существовать в реальности, которая вообще лишена справедливости. Для этого пришлось бы примерить на себя роль грешника, так что эта ложь едва ли была утешительной, но она обладала одним преимуществом, которого оказалась лишена его собственная этика: поверив в нее, он воссоединится с Сарой.

Иногда даже плохой совет может направить человека по верному пути. Так обвинения родителей Сары наконец приблизили Нила к Богу.

* * *

Неоднократно во время проповеди у Дженис спрашивали, хотела бы она иметь ноги, – и всякий раз она честно отвечала: нет. Ее все устраивало. Иногда человек, задавший вопрос, отмечал, что она не знает, чего лишилась, и могла бы считать иначе, если бы родилась с ногами, а потом утратила их. С этим Дженис не спорила. Но могла, не покривив душой, сказать, что не чувствует себя ущербной, не завидует людям с ногами; отсутствие ног было частью ее личности. Она так и не обзавелась протезами, и если бы хирургическая операция могла обеспечить ее ногами, она бы отказалась. Дженис не приходило в голову, что Бог может вернуть ей ноги.

Одним из неожиданных побочных эффектов наличия ног стало повышенное внимание со стороны мужчин. Раньше ею интересовались в основном мужчины с патологической тягой к ампутантам либо комплексом святости; теперь всевозможные представители противоположного пола словно слетались к ней. Поэтому, заметив интерес Итана Мида, Дженис подумала, что он романтического свойства, и это было особенно неприятно, поскольку Мид явно состоял в браке.

Сначала Итан общался с Дженис на встречах группы поддержки, потом начал посещать ее выступления. Когда он предложил пообедать вместе, Дженис спросила, каковы его намерения, и он рассказал свою теорию. Он не знал, как именно связаны их судьбы: знал только, что эта связь существует. Дженис отнеслась к его словам скептически, но не стала с ходу отвергать его теорию. Итан признал, что у него нет ответов на ее вопросы, но был готов сделать что угодно, лишь бы помочь ей отыскать их. Дженис осторожно согласилась помочь ему в его поисках смысла, и он пообещал, что не станет обузой. Теперь они регулярно встречались и обсуждали значение явлений.

Тем временем жена Итана, Клэр, начала тревожиться. Итан заверил ее, что не испытывает к Дженис романтических чувств, однако это не успокоило Клэр. Она знала, что в чрезвычайных обстоятельствах между людьми может возникнуть связь, и боялась, что отношения Итана с Дженис – романтические или нет – станут угрозой их с Итаном браку.

Итан сказал Дженис, что как библиотекарь может провести для нее исследование. Никто из них прежде не слышал о том, чтобы Господь сначала оставил Свой знак на человеке, а потом убрал его. Итан искал примеры таких случаев в надежде, что они прольют свет на ситуацию, в которой оказалась Дженис. Отдельные люди на протяжении жизни несколько раз испытывали чудотворное исцеление, однако их болезни и увечья всегда имели естественную причину, а не Божественную. Согласно одному сообщению, мужчина, которого Господь ослепил за грехи, исправился и вновь начал видеть, но это считалось городской легендой.

Даже если бы в основе этой легенды лежало истинное зерно, ситуация Дженис была иной: она лишилась ног до своего рождения, а значит, это не могло быть наказанием. Быть может, увечье Дженис являлось наказанием за какой-то проступок ее матери или отца? И возвращение ног означало, что они наконец искупили свой грех и заслужили ей исцеление? Дженис в это не верила.

Если бы к ней явились усопшие родственники, у нее не осталось бы никаких сомнений. Но они не явились, и Дженис подозревала, что что-то не так, однако не верила, что это наказание. Возможно, произошла ошибка, и ей досталось исцеление, предназначавшееся кому-то другому; возможно, это проверка, чтобы узнать, как она отреагирует на слишком щедрый дар. В любом случае Дженис считала, что может сделать только одно: с величайшей благодарностью и смирением предложить вернуть дар. Для этого она решила отправиться в паломничество.

Паломники преодолевали огромные расстояния, чтобы посетить святые места и дождаться явления в надежде на чудесное исцеление. В большинстве мест можно было тщетно прождать явления всю жизнь, однако в святых местах ждать приходилось считаные месяцы, а иногда и недели. Паломники знали, что шансы на исцеление невелики; большинство тех, кому удавалось дождаться явления, не исцелялись. Но многие были счастливы просто увидеть ангела и, вернувшись домой, легче смирялись со своей участью, будь то смерть или жизнь с инвалидностью. И конечно, испытав явление, люди начинали ценить то, что имели: каждое явление обязательно приводило к немногочисленным жертвам.

Дженис охотно приняла бы любой исход. Если Господь решит забрать ее, она готова. Если Господь вновь лишит ее ног, она вернется к своим трудам. Если Господь сохранит ей ноги, она надеялась на прозрение, которое поможет ей с убеждением говорить о своем даре.

Однако еще сильнее Дженис надеялась, что этот дар заберут обратно и вручат тому, кто действительно в нем нуждается. Она никому не предложила отправиться вместе с ней в надежде получить чудо, которое она возвращает – это было бы слишком самонадеянно, – но в душе считала свое паломничество просьбой от лица истинно страждущих.

Решение Дженис смутило ее друзей и семью: им казалось, что она ставит под сомнение деяния Божьи. Слухи распространились, и она получила много писем от своих последователей, в которых те выражали смятение, недоумение и восхищение ее готовностью на такую жертву.

Что касается Итана, он полностью поддерживал решение Дженис и радовался за себя. Теперь он понял смысл явления Рашиила: пришло время действовать. Жена Итана Клэр бурно возражала против его отъезда, говоря, что он понятия не имеет, как долго будет отсутствовать, а она и дети тоже в нем нуждаются. Итану было горько уходить без ее согласия, но у него не было выбора. Он отправится в паломничество и во время следующего явления узнает, что задумал для него Господь.

* * *

Визит к родителям Сары заставил Нила вспомнить разговор с Бенни Васкезом. Нил не понял большую часть его слов, однако безоговорочность веры Бенни произвела на Нила впечатление. Не важно, какие невзгоды обрушатся на него в будущем: любовь Бенни к Господу никогда не померкнет, и после смерти он вознесется на Небеса. Этот факт открывал перед Нилом очень хрупкую возможность, столь неприглядную, что прежде он ее не рассматривал. Но чем сильнее он отчаивался, тем более целесообразной казалась эта возможность.

В каждом святом месте были пилигримы, которые искали не чудесного исцеления, а Небесного света. Повидавшие его после смерти всегда попадали на Небеса, вне зависимости от эгоистичности мотивов; некоторые желали избавиться от неопределенности и воссоединиться с возлюбленными, другие вели грешную жизнь, но хотели избегнуть расплаты.

В прошлом были некоторые сомнения по поводу того, действительно ли Небесный свет стирает все духовные преграды на пути к спасению. Конец спорам положил случай Барри Ларсена, серийного насильника и убийцы, который, пряча тело последней жертвы, стал свидетелем явления ангела и узрел Небесный свет. Во время казни душа Ларсена вознеслась прямиком на Небеса, к негодованию родственников его жертв. Священники попытались утешить их, говоря – без всяких на то доказательств, – что Небесный свет заставил Ларсена за мгновение испытать ужасные страдания, которых хватило бы на много жизней, однако эти слова мало кого успокоили.

Для Нила это была лазейка, ответ на аргумент Фила Соумса, единственная возможность любить Сару больше, чем Бога, и все равно воссоединиться с ней. Так он мог проявить эгоизм и все-таки попасть на Небеса. Другим это удавалось; возможно, удастся и ему. Пусть это несправедливо, но хотя бы предсказуемо.

Нил испытывал к этой идее подсознательное отвращение: все равно что промывка мозгов как средство от депрессии. Он не мог не думать, что это настолько изменит его личность, что он перестанет быть собой. Потом он вспомнил, что на Небесах каждый подвергался подобной трансформации: спасенные напоминали безглазого Бенни, разве что не имели тел. Это дало Нилу более четкое представление о том, к чему он стремился: станет ли он верующим в одно мгновение, узрев Небесный свет, или потратит на это всю свою жизнь, окончательное воссоединение с Сарой не вернет им смертных отношений. На Небесах оба они будут иными, и их любовь друг к другу будет смешана с любовью, которую все спасенные испытывали ко всему.

Это осознание не умерило стремления Нила воссоединиться с Сарой, а, напротив, обострило его желание: он понял, что награда будет одинакова вне зависимости от способа ее получения. Кратчайший путь вел в ту же самую точку, что и традиционный.

С другой стороны, поиски Небесного света были намного сложнее и опаснее обычного паломничества. Небесный свет появлялся, лишь когда ангел проникал на смертный план или покидал его, а поскольку невозможно было предсказать, где именно возникнет ангел, светоискатели устремлялись к ангелу после его прибытия и следовали за ним до самого ухода. Чтобы повысить шансы оказаться в узком луче Небесного света, они подбирались к ангелу как можно ближе, то есть в зависимости от ангела им приходилось держаться на краю воронки торнадо, волнового фронта ливневого паводка или растущей пропасти в земле. В ходе этих попыток намного больше светоискателей погибало, нежели добивалось цели.

Статистику по душам светоискателей-неудачников собрать было непросто в силу ограниченного числа свидетелей, однако имевшиеся цифры не радовали. В отличие от простых пилигримов, которые умирали, не дождавшись желанного исцеления, и примерно в половине случаев попадали на Небеса, каждый неудачливый светоискатель отправлялся в ад. Быть может, Небесного света искали лишь грешники, или смерть при таких обстоятельствах приравнивалась к самоубийству. В любом случае Нил понимал, что должен быть готов к последствиям подобного предприятия.

Все или ничего: этот подход казался Нилу одновременно жутким и заманчивым. Перспектива провести жизнь в попытках полюбить Бога сводила его с ума. Он мог потратить десятилетия – и потерпеть неудачу. Вполне вероятно, у него и не было этих десятилетий: как ему в последнее время часто напоминали, явления предупреждали позаботиться о душе, поскольку смерть могла наступить в любой момент. Он мог умереть завтра – и в таком случае ему не под силу возлюбить Господа традиционным способом.

Наверное, есть некая ирония в том, что Нил, который в прошлом не пошел по стопам Дженис Рейлли, обратил на нее внимание, когда ситуация изменилась. За завтраком он увидел в газете заметку о планах Дженис совершить паломничество и поначалу разозлился: сколько еще благословений требуется этой женщине? Поразмыслив, он решил, что если уж она, получив благословение, считает приемлемым искать помощи Господа в этом вопросе, почему бы и ему, пережившему страшное несчастье, не поступить точно так же? И это стало последней каплей.

* * *

Все святые места были негостеприимными: атолл в середине океана или склон горы на высоте 20000 футов. Место, куда отправился Нил, располагалось в пустыне: мили потрескавшейся грязи, тянувшейся до самого горизонта. Оно было необитаемым, но относительно легкодоступным, а потому популярным у паломников. Выглядело святое место как наглядный урок того, что случается при соприкосновении небесной и земной сфер: ландшафт прорезали лавовые потоки и глубокие разломы, тут и там зияли кратеры. Растительность была скудной и недолговечной; она появлялась, когда вода или вихри наносили слой почвы, и гибла при каждом следующем явлении.

Паломники селились по всему святому месту, возводили временные деревни из палаток и кемперов; каждый пытался угадать точку, где шансы увидеть ангела будут максимальными, а пострадать либо погибнуть в процессе – минимальными. Изогнутые стены из мешков с песком, построенные за долгие годы и подновляемые по мере необходимости, обеспечивали некоторую защиту. Местное отделение спасателей и пожарных следило за тем, чтобы машины могли проехать туда, где требовалась помощь. Паломники привозили еду и воду с собой либо покупали у торговцев по сумасшедшим ценам; каждый платил сбор за вывоз мусора.

Светоискатели непременно обзаводились внедорожниками, чтобы разъезжать по пересеченной местности вслед за ангелом. Те, кто мог себе это позволить, ездили в одиночку; другие собирались в группы по двое, трое или четверо. Нил не хотел быть пассажиром и зависеть от другого человека; не хотел он и брать на себя ответственность и везти кого-то еще. Возможно, это было его последнее деяние на Земле, и он чувствовал, что должен совершить его в одиночку. Похороны Сары истощили их сбережения, поэтому Нил продал все свое имущество, чтобы купить подходящий автомобиль, пикап с огромными рифлеными колесами и надежными амортизаторами.

Прибыв на место, Нил занялся тем же, чем занимались другие светоискатели: принялся кататься на своем пикапе, пытаясь изучить топографию. Во время одной из поездок по периметру он встретил Итана: его автомобиль заглох на обратном пути из ближайшего продуктового магазина, до которого было восемьдесят миль. Нил помог ему завести машину, а потом, по настоянию Итана, согласился пообедать с ним. Когда они вернулись в лагерь, Дженис не было – она ушла навестить паломников, живших через несколько палаток. Нил вежливо слушал, пока Итан, разогревая готовые блюда на пропановой горелке, описывал события, приведшие его в это святое место.

Когда Итан упомянул имя Дженис Рейлли, Нил не смог скрыть изумления. Ему не хотелось снова с ней разговаривать, и он тут же собрался уходить. Он объяснял озадаченному Итану, что забыл про назначенную встречу, когда вернулась Дженис.

При виде Нила она удивилась, но попросила его остаться. Итан сообщил, почему пригласил Нила на обед, а Дженис рассказала, как познакомилась с Нилом. Потом она спросила Нила, что привело его на святое место. Услышав, что он светоискатель, Итан с Дженис сразу попытались отговорить его. Возможно, это самоубийство, сказал Итан, а самоубийству всегда найдутся лучшие альтернативы. Небесный свет – не решение проблем, сказала Дженис; Господь хочет совсем иного. Нил натянуто поблагодарил их за заботу и ушел.

Недели ожидания Нил коротал, разъезжая по окрестностям; существовали карты, которые обновляли после каждого явления, однако они не могли заменить реальных выездов. Иногда он встречал светоискателя, явно разбиравшегося в бездорожье, и просил у него – подавляющее большинство светоискателей были мужчинами – совета по езде в той или иной местности. Некоторые повидали несколько явлений, но не добились успеха и не потерпели неудачи. Они с радостью делились рассказами о том, как лучше преследовать ангела, однако никогда не говорили о себе. Нилу их интонации казались странными, одновременно оптимистичными и безнадежными, и он гадал, кажется ли таким же со стороны.

Итан и Дженис коротали время, знакомясь с другими паломниками. Их реакция на ситуацию Дженис была смешанной: некоторые считали ее неблагодарной, другие – щедрой. Большинство находили историю Итана интересной, ведь он был из редких паломников, не искавших чудесного исцеления. Преимущественно здесь царило чувство товарищества, которое поддерживало людей во время долгого ожидания.

Нил ехал на своем пикапе, когда на юго-востоке появились темные облака и по радио сообщили о начале явления. Он остановился, чтобы вставить в уши затычки и надеть шлем; когда закончил, в небе уже были видны вспышки молний, и находившийся рядом с ангелом светоискатель сказал, что это Варахиил, который, судя по всему, движется точно на север. Нил в предвкушении свернул на восток и помчался на полной скорости.

Не было ни дождя, ни ветра, лишь темные облака, в которых сверкали молнии. Другие светоискатели обменивались по радио предположениями о направлении ангела и его скорости, а Нил ехал на северо-восток, чтобы опередить его. Сначала он оценивал расстояние до грозы по времени, которое проходило между вспышкой молнии и ударом грома, но вскоре молнии стали бить так часто, что он уже не мог соотнести вспышки с ударами.

Он увидел, как машины двух других светоискателей приблизились друг к другу и поехали параллельным курсом, направляясь на север по испещренной кратерами равнине, перепрыгивая через небольшие провалы и огибая крупные. Повсюду молнии били в землю, но их источник, судя по всему, находился к югу от Нила; ангел был прямо за ним и приближался.

Несмотря на затычки, рев оглушал. Нил чувствовал, как волосы на теле встают дыбом в наэлектризованном воздухе. Он то и дело смотрел в зеркало заднего вида, пытаясь выяснить, где находится ангел, и одновременно гадая, насколько близко нужно к нему подобраться.

Вспышки засветили сетчатку глаз Нила, и он с трудом различал новые молнии. Всматриваясь в ослепительное сияние в зеркале, он понял, что видит одну молнию, колеблющуюся, но непрерывную. Нил повернул зеркало с водительской стороны вверх и различил источник молнии, кипящую, извивающуюся массу языков огня, серебристую на фоне сумрачных облаков: это был ангел Варахиил.

И пока Нил сидел, парализованный зрелищем, его пикап въехал на острый выступ скалы и упал с него. Автомобиль врезался в булыжник, основной удар пришелся на левый передний угол, который смялся, как фольга. Нилу сломало обе ноги и повредило бедренную артерию. Теперь он медленно, но неумолимо истекал кровью.

Он не пытался шевелиться и не чувствовал физической боли, но откуда-то знал, что любое движение превратится в пытку. Очевидно, его зажало в пикапе, и, даже сумей он вылезти, преследовать Варахиила ему не удастся. Нил беспомощно смотрел, как гроза уходит все дальше.

Глядя на слабеющие молнии, Нил начал плакать. Его переполняли сожаление и презрение к себе, он проклинал себя за то, что вообразил, будто этот план может сработать. Он бы умолял о возможности все исправить, обещал бы провести остаток своих дней в попытках полюбить Господа, если выживет, но знал, что сделки не будет, и виноват в этом он один. Он извинился перед Сарой за упущенный шанс воссоединиться с ней, за то, что рискнул и проиграл, вместо того чтобы проявить осторожность. Он надеялся, что она поймет, что его вела любовь к ней, и простит мужа.

Сквозь слезы Нил увидел женщину, бежавшую к нему, и узнал Дженис Рейлли. Он понял, что его пикап потерпел аварию всего в сотне ярдов от их с Итаном лагеря. Но Дженис ничем не могла помочь: Нил чувствовал, как кровь покидает его тело, и знал, что не доживет до приезда спасателей. Ему показалось, будто Дженис зовет его, но звон в ушах мешал различить звуки. За ее спиной он видел Итана Мида, который тоже бежал к нему.

Потом была вспышка света – и Дженис рухнула как подкошенная. Сначала Нил подумал, что в нее ударила молния, затем осознал, что молнии больше не сверкают. Когда Дженис поднялась на ноги и Нил увидел ее лицо – дымящееся, лишенное черт, – он понял, что это был Небесный свет.

Он поднял голову, но увидел лишь облака; луч света погас. Господь словно дразнил его: не просто показал приз, за который Нил бессмысленно отдал свою жизнь, но вручил его тому, кто в нем не нуждался и даже не желал его. Господь уже потратил впустую на Дженис одно чудо – и теперь сделал это снова.

В это мгновение новый луч Небесного света пронзил пелену облаков и ударил в Нила, застрявшего в пикапе. Подобно тысячам инъекционных игл, свет пробил его плоть и поцарапал кости. Свет лишил его глаз, превратил в существо, которое не только никогда не было зрячим, но и не должно было видеть. И проделав это, свет открыл Нилу все причины, по которым следовало любить Бога.

Он полюбил Его так, как ни один человек не может любить другого. Эту любовь нельзя было назвать безусловной, поскольку само понятие «безусловный» подразумевало существование условий, а эта концепция теперь стала недоступна Нилу: каждое событие во Вселенной являлось недвусмысленной причиной любить Господа. Ни одно обстоятельство не могло быть преградой или помехой – лишь новой причиной для благодарности, поводом для любви. Нил думал о печали, которая подтолкнула его к самоубийственной небрежности, о боли и страхе, которые перед смертью испытала Сара, – и все равно любил Господа, не вопреки страданиям, но за них.

Он отверг прежний гнев, и неуверенность, и жажду ответов. Он был благодарен за боль, которую перенес, и каялся, что не сразу распознал в ней дар; он восторгался тем, что ему открыли его истинное предназначение. Он понимал, что жизнь есть незаслуженная щедрость, что даже праведники не достойны великолепия смертного плана.

Для него не осталось загадок, потому что он понял: все в жизни есть любовь, даже боль. Особенно боль.

Поэтому, когда несколько минут спустя Нил умер от потери крови, он действительно заслуживал спасения.

И Бог все равно отправил его в ад.

* * *

Итан видел все это. Видел, как Небесный свет изменил Нила и Дженис, и видел благочестивую любовь на их безглазых лицах. Видел, как небеса очистились, и засияло солнце. Он держал Нила за руку в ожидании спасателей, когда Нил умер, и видел, как душа Нила покинула тело и вознеслась к Небесам, чтобы спуститься в ад.

Дженис этого не видела – она уже лишилась глаз. Итан стал единственным свидетелем и понял, что именно это предназначил ему Господь: последовать за Дженис Рейлли и увидеть то, чего она увидеть не сможет.

Когда посчитали статистику по явлению Варахиила, оказалось, что всего погибли десять человек: шесть светоискателей и четыре обычных паломника. Девять паломников исцелились; Небесный свет узрели только Дженис и Нил. Неизвестно, сколько паломников сочли, что явление изменило их жизнь, однако Итан относил себя к их числу.

Вернувшись домой, Дженис снова начала проповедовать, но темы ее проповедей изменились. Она больше не говорит о том, что инвалиды способны победить свои увечья; теперь она рассказывает о невыносимой красоте Божьего творения. Многие из тех, кого она вдохновляла в прошлом, разочарованы и считают, что утратили духовного лидера. Когда Дженис говорила о силе, которой обладала как инвалид, ее послание было необычным, но теперь, лишившись глаз, она стала заурядной. Сокращение числа последователей не тревожит ее, поскольку она полностью убеждена в том, что проповедует.

Итан оставил работу и тоже стал проповедовать, чтобы поделиться своим опытом. Его жена Клэр не смогла смириться с новым призванием супруга и в конце концов бросила его, забрав детей, но Итана это не смутило. Рассказы о судьбе Нила Фиска собрали ему обширную паству. Он говорит людям, что после смерти их ждет не больше справедливости, чем на смертном плане, однако делает это не для того, чтобы они разочаровались в вере; напротив, он призывает их верить. Итан пытается объяснить, что нельзя любить Бога по заблуждению, что если ты хочешь любить Его, будь готов делать это, невзирая на Его намерения. Господь не справедлив, Господь не благ, Господь не милосерден – и понимание этого есть суть истинной веры.

Что до Нила, он не слышал ни одной проповеди Итана, но прекрасно понял бы их послание. Его заблудшая душа – олицетворение учения Итана.

Для большинства обитателей ад не слишком отличается от смертного плана; их главное наказание – сожаление, что при жизни они не успели полюбить Господа, и многие с легкостью его переносят. Однако для Нила ад ничуть не похож на смертный план. Его эфирное тело обладает нормальными ногами, но он их не замечает; его глаза вернулись, но он не может заставить себя поднять веки. Небесный свет подарил ему чувство присутствия Бога во всем, что есть на смертном плане, – и чувство Его отсутствия во всем, что есть в аду. Все, что Нил видит и слышит, все, к чему он прикасается, причиняет ему боль, и, в отличие от смертного плана, боль эта – не выражение любви Господа, а результат Его отсутствия. Нил страдает намного сильнее, чем при жизни, – и в ответ любит Бога.

Он по-прежнему любит Сару и продолжает скучать по ней; понимание того, как близко он подошел к воссоединению с женой, лишь усугубляет боль. Нил знает, что попал в ад не за свои поступки; знает, что на то не было ни причины, ни высшей цели. Это не умаляет его любви к Богу. Если бы существовала возможность попасть на Небеса, где его страдания закончились бы, он бы на это не надеялся: подобные желания больше его не посещают.

Нил понимает, что, лишившись присутствия Бога, лишился и Его ответной любви. Это тоже никак не влияет на чувства Нила, поскольку безусловная любовь ничего не требует в ответ, даже взаимности.

И хотя Нил провел много лет в аду, вне Божественного присутствия, он по-прежнему любит Господа. Такова природа истинной веры.

Примечания к рассказам

Вавилонская башня

Рассказ навеян разговором с другом, который упомянул некоторую версию мифа о Вавилонской башне, слышанную им в школе иврита. Я тогда знал только историю из Ветхого Завета, и на меня она особого впечатления не произвела. Но в новой, более сложной версии башня была такая высокая, что подниматься на нее надо было год, и если падал человек и разбивался, никто не горевал, но если падал кирпич, каменщики рыдали, поскольку на замену его нужен был целый год.

Исходная легенда говорит о последствиях вызова, брошенного Богу. Для меня же в этой сказке рисовался образ фантастического города в небе, напоминающего «Замок в Пиренеях» Маргитта. Меня захватила дерзость такого видения, и я стал рисовать себе картины жизни в таком городе.

Том Диш назвал этот рассказ «Вавилонская научная фантастика». Я не думал о нем в этом смысле, когда писал – вавилоняне достаточно знали астрономию и физику, чтобы воспринять эту историю как фантастику, – но я понял, что Том Диш имел в виду. Персонажи могут быть религиозными, но полагаются они на инженерные знания, а не на молитву. Ни одно божество на страницах не появляется; все, что происходит, может быть воспринято в чисто механистических терминах. Именно в этом смысле – вопреки явным различиям в космологии – вселенная в рассказе напоминает нашу.

Понимай

Это самый старый рассказ в этой книге, и он мог бы вообще никогда не появиться в печати, если бы не Спайдер Робинсон, один из моих инструкторов в «Кларионе». Рассказ набрал целую пачку отказов, когда я рассылал его впервые, но Спайдер меня подвигнул послать его снова, когда у меня в резюме уже значился «Кларион». Я кое-что переделал и отослал его, и на этот раз реакция была куда благожелательнее.

Зародышем истории послужило небрежное замечание, сделанное моим соседом по комнате в колледже: он тогда читал «Тошноту» Сартра, где главный герой во всем, что видит вокруг, находит только бессмыслицу. И мой сосед поинтересовался: каково это было бы – во всем находить смысл и порядок? Меня это навело на мысль о повышенном восприятии, что предполагало сверхинтеллект. Я стал думать о том, в какой момент количественные изменения – улучшенная память, более быстрое распознавание образа – дают качественную разницу, совершенно новую форму познания.

И еще я думал о возможности понять, как на самом деле работает наш разум. Некоторые люди уверены, что нам наш разум понять невозможно – они приводят аналогии вроде «никто не может увидеть собственное лицо своими глазами». Меня эти аналогии никогда не убеждали. Может оказаться, что мы действительно не можем понять собственный разум (при определенных значениях слов «понять» и «разум»), но, чтобы я с этим согласился, понадобятся аргументы куда более убедительные.

Деление на ноль

Есть знаменитая формула такого вида:

eiπ + 1 = 0

Когда я впервые увидел вывод этой формулы, у меня челюсть отвисла. Я попытаюсь объяснить почему.

Один из тех моментов литературного произведения, которые больше всего вызывают восхищение читателя, – это финал неожиданный, но неизбежный. Тем же характеризуется элегантность проекта: изобретательность, очень хитрая и в то же время кажущаяся совершенно естественной. Конечно, мы знаем, что здесь нет настоящей неизбежности, но людская изобретательность заставляет нас ее увидеть – временно.

Теперь вернемся к этой формуле. Она определенно удивительна: можно годами возиться с числами e, π и i, ставить их в самые разные контексты, но никогда не догадаться, что они связаны именно так. Но один раз увидев вывод формулы, вы ощутите, что равенство это поистине неизбежно, что только так и может быть. Это чувство благоговения, как от прикосновения абсолютной истины.

Доказательство, что математика противоречива и что вся ее поразительная красота – всего лишь иллюзия, будет, мне кажется, самым горьким, что может узнать в жизни человек.

72 буквы

Этот рассказ появился, когда я заметил связь между двумя идеями, которые раньше казались мне несвязанными. Первая из них – голем.

В самой, очевидно, известной истории голема рабби Лев из Праги оживляет глиняную статую, чтобы она защищала евреев от преследований. Оказывается, что эта история придумана совсем недавно, только в 1909 году. Истории, в которых голем используется как слуга для различных работ – с разной степенью успеха, – восходят к шестнадцатому веку, но это еще не самые старые упоминания о големе. В легендах, относящихся ко второму веку, раввины оживляют големов не для каких-нибудь практических целей, но чтобы показать владение искусством букв превращения; они хотят лучше узнать Бога, выполняя такие акты творения.

Все аспекты темы созидательной мощи языка уже где-нибудь обсуждались, и обсуждались людьми поумнее меня. Но что мне показалось особенно интересно в големах – это факт, что они традиционно не способны говорить. Поскольку голем создан посредством языка, это ограничение есть также ограничение на их размножение. Если бы голем был способен пользоваться речью, он был бы способен к самовоспроизводству, как машина фон Неймана.

Вторая идея, которую я тогда обдумывал, это был преформизм – теория, что организмы в полностью сформированном виде заключены в зародышевых клетках родителей. Сейчас проще всего отмахнуться от этой теории как от смехотворной, но в те времена в преформизме был глубокий смысл. Это была попытка решить проблему, как живые организмы повторяют себя в потомстве, – та самая проблема, которая вдохновила фон Неймана на создание своей машины. Когда я это понял, то выяснилось, что обе идеи интересуют меня по одной и той же причине, и мне пришлось о них написать.

Эволюция человеческой науки

Эта миниатюра была написана для британского научного журнала «Нейчур». В 2000 году в «Нейчур» был раздел с названием «Будущие»: каждую неделю новый автор предлагал краткий очерк развития науки в будущем тысячелетии. «Нейчур» – дальний родственник корпорации «Тор букс», и потому редактор «Будущих» д-р Генри Джи попросил Патрика Нильсена Хейдена предложить возможных авторов. Патрик любезно упомянул меня.

Поскольку вещи предстояло появиться в научном журнале, мне показалось вполне естественным написать ее о научном журнале. Я стал думать, как может выглядеть подобный журнал после появления сверхчеловеческого разума. Когда-то Вильям Гибсон сказал: «Будущее уже здесь, оно просто неравномерно распределено». Сейчас в мире есть люди, которые если и знают что-то о компьютерной революции, то как о чем-то происходящем с другими людьми и в других местах. Я считаю, что это останется верным относительно любой ожидающей нас технической революции. (И еще пара слов о заглавии: эта миниатюра сначала появилась под заглавием, выбранным редакторами «Нейчур». Я решил в этом издании восстановить первоначальное название.)

Тебе нравится, что ты видишь?

Как-то психологи провели эксперимент: оставили в аэропорту фальшивую анкету-заявление в колледж, будто бы забытую пассажиром. Ответы в анкете всегда были одни и те же, но фотографии якобы заявителей были разные. Оказалось, что люди охотнее пересылают анкеты тогда, когда заявитель обладает привлекательной внешностью. Вероятно, это неудивительно, зато хорошо иллюстрирует, насколько на нас влияет внешнее впечатление: привлекательные имеют преимущество даже в том случае, если мы с ними никогда не свидимся.

Но любая дискуссия о преимуществах красоты обычно сопровождается дискуссией о ее бремени. Я не сомневаюсь, что у красоты есть обратная сторона, но это как у всего на свете. Почему люди более сочувственно относятся к мысли об обременяющей красоте, чем к мысли об обременяющем богатстве? Да потому, что здесь снова сказывается волшебство красоты: даже при обсуждении ее теневых сторон она дает преимущество своим обладателям.

Я думаю, что физическая красота будет актуальной до тех пор, пока у нас есть тела и глаза. Но если станет когда-нибудь возможной каллиагнозия, я лично готов дать ей шанс.

История твоей жизни

Эта история выросла из моего интереса к вариационным принципам физики. Они мне казались захватывающими еще с тех пор, как я впервые о них узнал, но я не знал, как использовать их в рассказе, пока не увидел перформанс «Тайм флайз» «Когда ты будешь жив» – моноспектакль Пола Линке о битве его жены с раком груди. Мне пришло в голову использовать вариационные принципы физики, чтобы рассказать историю о реакции человека на неизбежное. Через несколько лет эта идея скомбинировалась с замечанием одной моей подруги о ее новорожденном ребенке и сформировала ядро сюжета.

Тем, кто интересуется физикой, я должен заметить, что идущее в рассказе обсуждение принципа минимального времени Ферма опускает все упоминания о его квантовомеханическом обосновании. Квантовомеханическая формулировка сама по себе интересна, но я предпочитаю классической версии метафорические возможности.

Что до идеи рассказа, самое, быть может, краткое ее резюме, которое мне приходилось видеть, дал Курт Воннегут на двадцать пятой годовщине «Бойни номер пять»: «Стивен Хокинг… решил, что мучительно, что мы не можем помнить будущее. Но для меня теперь помнить будущее – детская игра. Я знаю, что станет с моими беспомощными доверчивыми младенцами, потому что сейчас они уже большие. Я знаю, как кончат мои лучшие друзья, потому что так много из них теперь на пенсии или умерли… Стивену Хокингу и всем тем, кто моложе меня, я говорю: “Терпение. Будущее придет к вам и ляжет у ваших ног, как собака, которая знает и любит вас, кем бы вы ни были”».

Ад – это отсутствие Бога

Сначала я хотел написать рассказ об ангелах, посмотрев фильм «Пророчество» – триллер о сверхъестественном, написанный и поставленный Грегори Вайденом. Я долго пытался придумать рассказ, где действовали бы ангелы, но никак не мог найти сценарий, который бы мне нравился. Только когда я стал думать об ангелах как о явлениях ужасающей мощи, визит которых напоминает природную катастрофу, мне удалось продвинуться. (Быть может, я подсознательно думал об Энни Диллард. Впоследствии я вспомнил, что она когда-то писала насчет того, что, будь у людей больше веры, они бы при входе в церковь надевали мотоциклетные шлемы и пристегивались к скамьям.)

Мысль о природных катастрофах навела на мысль о страданиях невинных. Колоссальный поток религиозных советов сыплется на тех, кто страдает, и ясно, что нет единого ответа, который устроил бы всех: то, что утешает одного, кажется омерзительным другому. Вспомним, например, Книгу Иова.

Лично мне кажется утешительным в Книге Иова то, что в конце Бог вознаграждает Иова. Оставим в стороне вопрос, могут ли новые дети возместить потерю тех, что были, но почему вообще Бог восстановил состояние Иова? Зачем такой хеппи-энд? Одна из главных идей Книги Иова в том, что добродетель вознаграждается не всегда и с хорошими людьми случается плохое. Иов в конце с этим смиряется, проявляет добродетель – и за это вознаграждается. Не подрывает ли это сам смысл Книги?

Мне кажется, что Книге Иова не хватило смелости пойти до конца: если бы автор был по-настоящему привержен идее, что добродетель вознаграждается не всегда, не кончилась бы Книга тем, что Иов по-прежнему нищ, наг и бездомен?

Примечания

1

Tower of Babylon © Ted Chiang, 1990.

© Перевод. А. Комаринец, 2005.

2

Персидский залив.

3

Understand © Ted Chiang, 1991.

© Перевод. М.Б. Левин, 2005.

4

Позитронно-эмиссионная томография.

5

Из ничего (лат.).

6

Да будет слово (лат.).

7

Чистая доска (лат.).

8

Division by Zero © Ted Chiang, 1991.

© Перевод. А. Комаринец, 2005.

9

«Начала математики» (лат.).

10

Априори, заранее, до опыта (лат.).

11

Seventy-Two Letters © Ted Chiang, 2000.

© Перевод. А. Новиков, 2005.

12

Эон (греч. – век, эпоха) – отрезок времени, в течение которого образовалась эонетика, т.е. наиболее крупное подразделение стратиграфической школы, включающее несколько эр. – Примеч. ред.

13

Учение о наличии в половых клетках материальных структур, определяющих будущий организм; автором толкуется иначе, чем принято в нашей альтернативной вселенной. – Примеч. ред.

14

Первоначальная форма слова, его исходный вид. – Примеч. ред.

15

Метод определения положения геодезических пунктов с помощью систем смежно расположенных треугольников; в повести автор использует термины из естественных наук для объяснения лингвистических процессов в своем параллельном мире. – Примеч. ред.

16

Фертильность – способность зрелого организма производить потомство. – Примеч. ред.

17

Метод, предложенный французским врачом Ф. Месмером (в нашей реальности – вторая половина XVIII в.), согласно которому с помощью так называмого животного магнетизма можно врачевать болезни, изменять состояние организма. – Примеч. ред.

18

Самоназвание; здесь: самоименованное слово. – Примеч. ред.

19

Звучание, сохраняющееся после выключения источника звука. – Примеч. ред.

20

The Evolution of Human Science © Ted Chiang, 2000.

© Перевод. А. Комаринец, 2005.

21

Коллайдер – ускорительная установка на встречных пучках.

22

Liking What You See: A Documentary © Ted Chiang, 2002.

© Перевод. А. Комаринец, 2005.

23

Нарушение процессов узнавания звуков, предметов и т.д.

24

Аргумент, рассчитанный на чувства или предубеждения, а не на разум (лат.).

25

Как таковой (лат.).

26

Story of Your Life © Ted Chiang, 1998.

© Перевод. К. Егорова, 2016.

27

Амслен (от American Sign Language) – американский язык жестов.

28

Hell is Absence of Gold © Ted Chiang, 2001.

© Перевод. К. Егорова, 2016.

Content

Тед Чан
История твоей жизни (сборник)

Вавилонская башня

Понимай

Деление на ноль

1

1a

1b

2

2a

2b

3

3a

3b

4

4a

4b

5

5a

5b

6

6a

6b

7

7a

7b

8

8a

8b

9

9a = 9b

72 буквы

Эволюция человеческой науки

Тебе нравится, что ты видишь? Документальный фильм

История твоей жизни

Ад – это отсутствие Бога

Примечания к рассказам

Вавилонская башня

Понимай

Деление на ноль

72 буквы

Эволюция человеческой науки

Тебе нравится, что ты видишь?

История твоей жизни

Ад – это отсутствие Бога

Примечания